Рыцарь рассвета

Интерлюдия

Бегство от навязчивого внимания цивилизации не всегда требовало бросаться в объятия хаотичных, необузданных и опасных Пределов. Галактика достаточно велика и всё ещё не до конца изучена. Место найдётся для каждого и для тех, кто предпочитал скрываться от любопытных глаз, тоже. Существовали забытые маршруты, “слепые зоны” в сетях подпространственных маршрутов, целые планеты, случайно стертые из навигационных карт. Одним из таких мест был Тулан — покрытый океанами мир, затерявшийся среди роя спутников на орбите газового гиганта, который в каталогах значился лишь как Объект ТГ - 447.

Условия на Тулане были откровенно не гостеприимными: почти полное отсутствие суши, перманентные штормы и высокий уровень электромагнитных помех. Что, по всей видимости, и делало его идеальным для группы, которую в отчётах “Терома Инжиниринг” классифицировали как “религиозные фанатики”. Агент, оформлявший договор купли-продажи, не пытался вдаваться в подробности; его выводы базировались на личном контакте с представителем. Незнакомец был лыс, его кожа головы и лица была покрыта сложными шрамами, напоминающими письмена на давно забытом языке. Глаза закрывала плотная, чёрная повязка. Адепты этого культа добровольно подвергли себя ослеплению, считая физическое зрение помехой для “истинного Прорицания”.

Они называли себя “Храм Ясности” и были крайне радикальными представителями последователей Аспекта Прорицания. Формально их не объявляли отступниками, однако их методы вызывали такое общественное порицание, что любая попытка обосноваться на обитаемых мирах заканчивалась депортацией по настоянию местных властей. Лишь на Тулане, вдали от невежества обывателей и навязчивого внимания других аспекторов, они нашли убежище. Здесь они построили свой храм, который, представлял собой, скорее, образец утилитарной архитектуры, подчинённой суровой логике выживания, чем религиозным сооружением

Храм был врезан в один из немногих, но крупных скальных массивов планеты. Его внешние стены, отлитые из полимербетона с добавлением дорогого базальтового волокна, имели выраженный наклон, чтобы гигантские волны не обрушивались на них с полной силой. Никаких окон и единственный ангар, который почти не использовался по назначению. С высоты храм напоминал низкий, приземистый бункер, чьи очертания постоянно скрывались за клубами облаков и разрядами молний.

Жизнь здесь, от первого проблеска рассвета до последнего отблеска заката в свинцовых водах, была подчинена одному — пристальному созерцанию “многомерного, вечно меняющегося Лабиринта”. Под единственно верными, исполненными бездонной мудрости наставлениями Учителя, адепты погружались в непостижимые глубины Лабиринта, вглядываясь в бесконечное переплетение возможностей. Они надеялись уловить среди мириад мерцающих, вечно ускользающих нитей судьбы хоть один чёткий путь, одну незыблемую истину в бушующем океане вероятностей.

Каждое такое прозрение тут же с величайшей тщательностью заносилась в Хроники Грядущего. За долгие годы уединения в их библиотеке скопились тысячи информационных чипов и голо-падов — бесценные, хоть и понятные одним лишь им, сокровища.

В перерывах между этими изнурительными погружениями жизнь адептов была подчинена строгому порядку. Адепты высокого ранга уединялись в своих аскетичных кельях, чтобы в медитации восстановить силы и осмыслить увиденные обрывки видений. Всё хозяйство — от приготовления скудной пищи до ремонта техники — лежало на послушниках, тех, кто ещё познал погружение в Лабиринт, не совершил последний шаг и сохранял физическое зрение. Использование каких-либо конструктов здесь было категорически воспрещено. Машину можно взломать, в её коды можно внедриться, а адепты Храма Ясности к своим секретам относились с величайшим трепетом, предпочитая доверять их лишь живой, преданной и — что важнее всего — контролируемой плоти. Но самым суровым был запрет на глим-сеть. Любая попытка подключиться к ней считалась тягчайшим предательством. И единственным искуплением для нарушителя могла быть лишь смерть.

В ту ночь на храм обрушился шторм чудовищной силы. Казалось, сам бескрайний океан, покрывающий Тулан, пришёл в ярость и решил раз и навсегда смыть обитель прорицателей в бездну. Валы высотой с гору обрушивались на скалистый утёс, при ударе которых содрогалась сама скала, а ветер выл так, словно это кричала сама планета. Небо, пронзаемое молниями, на мгновения являло собой багровую вспорошуюся плоть, освещая бушующие волны, готовые поглотить всё живое.

В своей келье, освещённой трепетающим пламенем единственной свечи, адепт Дорокато медитировал. Ярость стихии за стенами была для него не более чем отзвуком иного, бренного мира, тающего у порога его сознания. Он погружался, устремляясь в глубины Лабиринта. Незримые потоки эмманы струились, подобно туману, заставляя очертания кельи расплываться и подрагивать, словно от зноя. Пламя свечи откликалось на их присутствие, рождая на стенах диковинные тени.

Но медитацию его прервали. Дверь его кельи с силой распахнулась, ударившись о каменную стену. На пороге, залитый глухим светом коридорных светильников, стоял брат Оретор. Он славился своей невозмутимостью, его сравнивали с утёсом, что веками противостоит океанскому прибою. Но сейчас… Даже не видя его лица, Дорокато ощутил исходящий от него вихрь страха и смятения. Грудь Оретора судорожно вздымалась, его лицо было мертвенно-бледным, а пот ручьями стекал со лба, пропитав чёрную повязку на глазах и заливая священные шрамы-письмена на его висках.

— Здравствуй, брат, — Дорокато чуть склонил голову, сохраняя спокойствие. — Почему ты нарушил мой покой? Случилось что-то?

— Случилось, брат! — выдохнул Оретор, и его голос сорвался на хрип. — У Учителя... видение. Мощное... Нам с трудом удаётся удерживать его! И... — он сделал резкий, прерывистый вдох, — он зовёт тебя.

— Так поспешим же! — воскликнул Дорокато, в один миг поднимаясь с пола. Потоки эмманы вокруг него рассеялись с тихим шелестом, будто испуганная стайка птиц. Он устремился к двери, покидая стены кельи, ещё минуту назад бывшие надежным убежищем, вдруг стали тесными и душными.

Мрачные, узкие коридоры храма были пусты. Стены поглощали свет редких светильников, превращая их в подобие блуждающих огоньков в подземелье. Отголоски бури просачивались сквозь толщу стен и камня низким гулом, заставляя вибрировать каменные плиты под ногами. Большинство адептов пребывали в медитативном сне, не ведая о буре, что бушевала не только снаружи, но и в самом сердце их пристанища. Лишь редкие послушники, закутанные в чёрные одеяния, молча скользили по коридорам, прижимаясь к стенам и почтительно склоняя головы, когда два адепта проносились мимо.

— Это должно было быть обычное прорицание, — голос Оретора то и дело срывался. — Но внезапно Учитель... его сознание словно... Трудно описать словами. Оно распахнулось. Будто врата. И тогда... тогда он начал кричать. Душераздирающий крик… И он падал. Падал всё глубже в Лабиринт. Глубже, чем кто-либо прежде осмеливался даже помыслить.

Оретор сглотнул, и его пальцы впились в складки робы.

— Всплеск эмманы... Он был... никогда такого не чувствовал… Братья Гист, С’ул, Рутуш и Хко-кирра... — его голос дрогнул, и он лишь покачал головой. — Пламя их жизней погасло.

Дорокато слушал, впитывая каждое слово, и холодная тяжесть скорби проникла в его душу. Внезапно оглушительный раскат грома, начавшийся где-то снаружи, прокатился по коридору. Но для обоих адептов это был не гром. Это был стон — будто сама реальность треснула. От этого гула задрожали стены, и с потолка посыпалась мелкая пыль. Дорокато был готов поклясться: за все годы, проведённые здесь, ни одна буря не обрушивалась на их обитель с такой слепой, всесокрушающей яростью.

“Не просто стихия... — пронеслось в его сознании с пугающей, абсолютной ясностью. — Это — отголосок. Эхо того, что видит Учитель. Я знал, что Вы не ошиблись с выбором этого мира, Учитель!”

Дорокато принадлежал к узкому кругу избранных — наряду с тем же Оретором, — кому дозволялось прикасаться к тайнам, сокрытым от рядовых братьев. Он знал, что луна была избрана для строительства храма отнюдь не случайно, не только для уединения. Тулан был одним из тех редких, проклятых и благословенных мест в галактике, где ткань реальности была тонка и в бесчисленных трещинах её Лабиринт проступал в наш мир. Постоянное пребывание здесь испытывало волю и разум адептов на прочность, ежедневно грозя безумием и гибелью, — но и видения, рождающиеся в этом мире, обладали пугающей, кристальной ясностью, недостижимой в иных местах.

И ещё одну тайну, которая беспокоила его больше других, хранил Дорокато: координаты этого места Храму Ясности предоставили отступники. Сделка, на которую пришлось пойти, навсегда покрыла их общину позором, став вопиющим нарушением Кодекса, почитаемого всеми аспекторами. Но они сознательно вкусили от этого горького плода, убедив себя, что их высшая цель оправдывает любое, даже такое средство.

И пока он думал об этом лифт, с противным скрежетом, погружался в нижние ярусы храма. Его движение казалось мучительно медленным, но когда до заветного уровня оставалось всего несколько десятков метров, Дорокато почувствовал, как аура вокруг изменилась. Воздух, словно загустел, наполнился дикими, необузданными вихрями эмманы, которые обжигали кожу ледяным холодом и выкручивали пространство в немыслимые спирали. Мощь их была столь чудовищна, что физически давила на сознание, вытесняя мысли и заставляя виски сжиматься в тисках. В изумлении Дорокато повернулся к Оретору, ища подтверждения своей страшной догадке.

— Учитель на пороге Опустошения, — Оретор едва сдерживал слёзы, а голос его был глух и безнадежен. — Как только пророчество будет явлено, Икута... выполнит свой долг.

Слова Оретора означали лишь одно: где-то там, верный брат Икута готов применить церемониальный импульсный пистолет и прервать путь наставника, не дав Опустошению осквернить и поглотить его великий разум.

— Да будет так, — вздохнул Дорокато, и, когда двери лифта с шипением разошлись, он, подчиняясь единому порыву, едва не сорвался в бег, стремясь успеть услышать последние слова Учителя.

Зал, носивший, по древнему обычаю последователей Аспекта Прорицания, имя “Чаша Откровений», был подлинным сердцем храма — грандиозным амфитеатром, созданным для одной-единственной цели: погружения в самые тёмные глубины Лабиринта.

Стены и купол, отлитые из бесценного ферлита и отполированные до зеркального блеска, отражали и бесконечно множили фигуры десятков адептов, выстроившихся вокруг центра. Воздух гудел от низкого, гортанного напева, что лился из их уст. Звуки древнего наречия, забытого галактикой, утерянного во мраке Эпохи Опустошения. И сквозь этот гул, видимая лишь познавшим Лабиринт, струилась к центру зала ослепительная река объединённых эмманических потоков. Её переливающиеся волны, пойманные и отражённые ферлитовыми зеркалами, создавали сияющий смерч, который отчаянно сдерживал нарастающую бурю в самом сердце Чаши, пытаясь отсрочить неизбежное.

В центре зала, в точке, где сходились все потоки эмманы, на коленях покоился Учитель. Тело его было искажено мукой: спина выгнута в неестественной, сокрушающей позвоночник судороге, а мышцы бились в конвульсиях, будто нечто разрывало его изнутри.

Дыхание Учителя было прерывистым. Священные шрамы, покрывавшие его голову, зияли, как свежие, пульсирующие раны, из которых сочилась кровь. Пространство вокруг него струилось маревами, а от тела исходили волны сокрушительной мощи, которые адепты, стоящие кругом, едва сдерживали объединённым усилием воли. А за его спиной высилась недвижная фигура Икуты, который держал импульсный пистолет и, застыв в ожидании последнего слова пророчества, готовился в миг прервать нить жизни Учителя.

Дорокато пробился к центру зала и рухнул на колени перед Учителем. Чужое сознание сдавило его разум стальными тисками, его собственный разум трещал по швам, не в силах противостоять той бушующей мощи, что исходила от наставника.

Внезапно голова старика изогнулась, повернувшись к Дорокато. Из перекошенных уст вырвался голос, который не мог принадлежать Учителю — низкий, рокочущий, властный.

— Сними повязку, — прошипел этот голос.

Дрожащими пальцами Дорокато подчинился, развязав узел на затылке. Ткань бесшумно соскользнула, обнажив пустые глазницы. И в этот миг... В глубине иссохших впадин вспыхнул свет — и он УВИДЕЛ.

Он увидел Чашу Откровений во всей её ослепительной красоте: сияющие ферлитовые стены пульсировали, искажая саму ткань реальности; братья адепты, чьи души медленно сливались в единое целое; потоки эмманы поднимающиеся на верхние уровни храма. И он увидел лицо Учителя — искажённое невыразимой мукой, но одновременно преображённое знанием.

Мисли Дорокато рассыпались в прах, едва успев родиться, а Учитель медленно, с торжественным ужасом, сбросил свою собственную повязку.

В его пустых глазницах горело пламя. И Дорокато не мог оторваться, загипнотизированный этим зрелищем. Он почувствовал, как иссохшие, но поразительно сильные руки Учителя легли на его плечи. И в тот же миг ослепительный огонь хлынул в него, испепеляя остатки его “я”, сжигая память, волю, саму душу. Он падал в Лабиринт, тонул в вечном океане поглощённый, перемолотый, растворённый в бесконечных коридорах вечности.

Сознание возвращалось к нему медленно, как прилив, накатывающий на пустой берег. Оно выплывало из абсолютного ничто — без веса, без формы, без памяти. Сначала явилась тьма. Плотная, бархатная пустота, поглощающая саму мысль о существовании. Затем, сквозь эту беспросветную завесу, начали пробиваться ощущения: далекий, знакомый холод каменного пола, впитывающий тепло тела; шероховатость поверхности под кончиками пальцев; тяжесть собственных конечностей.

Он открыл глаза.

Дорокато сидел, скрестив ноги, посреди своей кельи. Сводчатый потолок, знакомые трещины на стенах, тусклый свет свечи — ничего не изменилось. Все было на своих местах, до жути знакомым и обыденным.

“Сон? Видение?” — пронеслась в голове наивная мысль. Он покачал головой, отвергая глупую догадку и его ладонь сама потянулась к лицу. Пальцы дрогнули, наткнувшись на влажную, теплую кожу век. Глаза. Они были на месте. Целы и невредимы. Словно и не было того дня, когда он сам лишил себя их.

— Здесь всё иначе.

Тихий голос прозвучал так близко, что Дорокато вздрогнул и резко обернулся. В полушаге от него стоял мужчина в простых серых одеждах. Его лицо дышало спокойствием, но в пронзительных карих глазах мерцали отсветы энергии Лабиринта.

Инстинктивно Дорокато отпрянул, ударившись спиной о холодный камень стены. Не отрывая взгляда от незнакомца, он медленно поднялся, пальцы судорожно цепляясь за шероховатую поверхность стены. Сердце бешено стучало, когда его взгляд встретился с пронзительными глазами незнакомца.

— Не бойся, сын мой, — голос этого человека звучал удивительно мягко.

Дорокато вглядывался в черты лица, и вдруг…

— Учитель! — сорвался с его губ сдавленный крик. Ноги подкосились, и он рухнул на колени, охваченный благоговейным ужасом.

— Встань, — сказал Учитель. Легкий жест руки — и Дорокато поднялся, не в силах оторвать взгляд от преображенного наставника.

Учитель кивнул и приблизился к двери. Дверь бесшумно распахнулась, открывая путь в мерцающую темноту.

— Иди за мной. Времени мало.

Дорокато едва успел моргнуть, как привычный камень пола исчез у него из-под ног. Вместо него — обжигающий, живой холод, впившийся в босые ступни и заставивший его вздрогнуть всем телом. Под ним лежала бескрайняя равнина черного, словно обсидиан, льда, уходящая в свинцовую мглу горизонта. Он стоял босой, в одной лишь тонкой тунике, посреди безмолвного, застывшего океана, чья гладь была идеальна и пугающа.

Над ним повисло небо цвета расплавленного свинца, беззвездное и тяжелое. В его гуще мертвенным сиянием горели две маленькие, чуждые луны, отбрасывая на лед призрачные, искаженные тени. Воздух был густым и неподвижным, и от лютого мороза он не просто был холодным — он звенел, тонким, высоким звуком. И всё же Учитель стоял рядом невозмутимо, не обращая внимания на холод.

— Где… — хотел спросить Дорокато, но его голос дрогнул.

— Там, где и должны быть, — отозвался Учитель, глядя куда-то вдаль, за горизонт. — Внутри Лабиринта. А Лабиринт… вечен.

Учитель невозмутимо зашагал вперёд, и Дорокато, весь дрожа от пронизывающего до костей холода и сковывающего сердце страха, поплёлся следом.

Они шли бесконечно — или всего одно мгновение; само время здесь текло иначе, а быть может его здесь и вовсе не было. Дорокато в смятении водил по сторонам вернувшимися глазами, но его взору открывалось лишь одно: безжизненная, идеально ровная равнина чёрного льда, безжалостно уходящая к далекому горизонту.

Внезапно из гулких глубин донёсся оглушительный удар, от которого лёд под ногами затрещал и задрожал. Затем — ещё один, и ещё. Что-то чудовищное пыталось вырваться из-под толщи льда.

— Чт-что э-это? — выдохнул Дорокато, и его голос, искажённый страхом и стуком зубов, был лишь жалким шёпотом, затерявшимся в гулкой ледяной пустоте.

— Один из Незримых, — спокойно, не оборачиваясь, ответил Учитель, не сбавляя шаг. — Тех, что были изгнаны и навеки заточены в глубинных слоях Лабиринта.

В тот миг Дорокато с ужасом осознал, как глубоко они погрузились. Непостижимый, первобытный страх и внезапное любопытство, присущее всем аспекторам, сковали его тело, заставив замереть на месте. Он невольно уставился под ноги, в мутную, чёрную толщу, пытаясь разглядеть в черноте льда хоть намёк на очертания того, что билось внизу, на ту древнюю тьму, что пульсировала там. Но быстро пришёл в себя и продолжил следовать за наставником.

— Вот мы и пришли, — произнес Учитель, останавливаясь.

Дорокато застыл рядом, вглядываясь в безжизненную, ледяную пустыню. Ничего. Лишь бесконечная плоскость черного стекла, уходящая в свинцовую мглу.

И вдруг...

Оглушительный грохот. Удар и треск. Прямо перед ними лед вздыбился, прошитый молниями трещин, и с оглушительным скрежетом провалился вниз. Там, где только что была непоколебимая твердь, зияла бездна. И в её сердце, в самом чреве ледяного ада, бушевал водоворот эмманы.

— Ч-что?! Как?! Учитель, я…

— А теперь, сын мой, смотри! — рука наставника указала в самое сердце водоворота.

Дорокато помедлил, но повиновался. Его взгляд, ведомый волей наставника, устремился вглубь, в первозданный хаос — и он увидел вспышку. Свет мириадов звёзд. Эмману сковывающую всё живое во вселенной. Вечный Лабиринт жизни.

Он увидел, как из мрачных просторов Ореола Забвения выползали первые корабли вторжения. Он видел, как горели миры, обращенные в пепел под сенью багровых знамён Империума Семи. Он чувствовал, как триллионы разумов, сломленные невыразимым ужасом, бились и гибли, а те кто остались, склоняли колени перед Семёркой — теми, кто отринул Клятвы.

Он наблюдал, как эта чудовищная империя цвела на костях мертвых и пепле покорённых планет — и как она пала, разорванная изнутри вечно враждующими шаддари. Перед его глазами пронеслись столетия кровавой бойни: планеты, умирающие в огне орбитальных бомбардировок; целые рассы, стёртые с лица галактики; непокорённые, свободолюбивые Пределы, объяты беспощадным, кровавым, пожирающим всё вокруг пламенем бесконечной войны.

— Нет! НЕТ! — его собственный крик, полный первобытного, необузданного смятения и ужаса, вырвался из груди. Дорокато рухнул на колени, вцепившись пальцами в лицо в безумном, отчаянном порыве вырвать свои глаза, которыми он всё это увидел.

— Ты узрел лишь крупицу того, что мы зовём Эпохой Опустошения, сын мой, — Учитель не отводил взгляда от бушующего водоворота. — Много веков назад мерзость, именуемая шаддари, была низвергнута. Низвергнута Великой Жертвой тех, кто даровал нам ферлит и силу Аспектов. Шаддари были уничтожены. Истреблены как они, так и все те, кто осмелился последовать за ними. Их стёрли из истории, из самой памяти галактики, дабы это больше никогда… — его голос внезапно загрохотал, как штормы на Тулане, — СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ДОРОКАТО? ЭТО НЕ ДОЛЖНО ПОВТОРИТЬСЯ!

— Зачем?! — взмолился Дорокато, его пальцы впились в подол одежды Учителя. — Зачем обрекать меня на это знание?!

— Чтобы ты понял, сын мой. Понял, что на кону, — Учитель повернулся к нему, и его взгляд, пронзительный и неумолимый, встретился с взглядом ученика. Он протянул руку, указывая в пучину. — Смотри дальше. Ты должен пройти этот путь до конца.

Дорокато замотал головой в немом отчаянии. Он не хотел, не мог вынести больше — но воля Учителя была сильнее его страха. Собрав последние силы, он вновь обратил взор в клокочущую бездну.

И увидел грядущее…

Когда видение отпустило его, по щекам ручьями текли слезы, мгновенно замерзая. Он медленно поднялся, не чувствуя ни пронизывающего холода, ни бичующего его ветра, который пришёл с юга. Возведя глаза к свинцовому небу, он изгнал из груди крик, в котором было все его отчаяние, ужас и боль, — но ветер унес его, как пылинку, не удостоив даже эха. Обессиленный и раздавленный, он встретил взгляд Учителя, который приблизился и возложил руку на его плечо.

— Дорокато, сын мой, ты видел, что грядёт.

— Нет… это… нет..

— Тебе должен это остановить, Дорокато. Ты мой лучший ученик и на тебя я возлагаю эту ответственность

— Как я могу? Разве в моих силах остановить это?!— он с отвращением махнул рукой в сторону пропасти. — Вы же сами всё видели.

— Это в твоих силах, — отвечал Учитель, и бездонная печаль отразилась в его глазах. — Но цена будет велика.

— И какова же она?

— Ты станешь отступником, чье имя проклянут все остальные. Ты познаешь тьму глубин Лабиринта и принесешь в жертву всё, что ты есть, чтобы галактика не исчезла. Слушай внимательно, сын мой. Слушай и запоминай.

Когда сознание вернулось к Дорокато, его встретила гробовая тишина. Он поднялся, и ледяная пустота в груди сдавила сердце — неизбежная расплата за прикосновение к бездне Лабиринта. Он медленно обернулся, и хотя его глазницы были пусты, он знал. Чувствовал зияющую пустоту там, где прежде сияли ауры братьев, ныне был холод бездыханных тел, усеявших пол Чаши Откровений. Даже ферлитовые стены покрылись паутиной трещин и осыпались, не выдержав чудовищного эмманического всплеска. Он прошептал молитву за упокой их душ. Они встретили свой конец с достоинством.

На верхних уровнях царила та же мертвенная тишина. “Неужели сила всплеска коснулась всех?” — пронеслось в его сознании, пока он шагал по безмолвным коридорам, где лежали тела послушников и адептов. Повсюду — лишь бездыханные тела. Дорокато остался последним адептом Храма Ясности.

Сжимая в горле ком горькой утраты, он поднялся в кабинет Учителя. Нашел голо-пад с координатами и всей необходимой ему информацией, взял из потаенного тайника несколько древних артефактов и направился в ангар. Там его ждал корабль и металлический конструкт, единственной целью которого было доставить Дорокато к месту, где начнется его истинное обучение.

Покидая орбиту, он мысленно попытался представить очертания храма — места, что стало сироте с Орлина - 5 домом. Но в этот миг система самоуничтожения завершила обратный отсчет, и обитель, гонимых отовсюду, прорицателей обратилась в ослепительную вспышку чистого света.

Глубокий печальный вздох вырвался из его груди, и последние слова Учителя вторглись в его разум: “К тому времени ты должен быть готов, Дорокато… Планета Гиззаватна. Праздник Урха. Там, на песке арены… Запомни, сын мой, все они должны умереть”.

И пройдёт двадцать лет.

Небольшой, объятый океаном, спутник газового гиганта, безмолвный и забытый, привлёк алчный взгляд военной корпорации “Вепрь”. На Тулане выросли тренировочные центры, и самый крупный из них встал на том месте. где когда-то был храм. На пепле адептов Храма Ясности воздвигли тренировочный центр для элитных бойцов. Увы скоро по необъяснимой причине новобранцы начали медленно сходить с ума: их преследовали тени, шепот из вентиляции, а некоторые в припадке выжигали на своей коже странные символы и лишали себя глаз, бормоча о “ясности” и вечном Лабиринте.

А где-то в безднах подпространства к планете Гиззаватна движется старая, скрипучая транспортная баржа “Безразличие”. В её чреве, в трюмах, томятся невольники — живой товар для столичного мира, где в честь праздника Урха и восхождения царя Сагахата на престол, готовится грандиозное представление на самой большой арене в той части космоса. Целый год кровавых игрищ. Во славу Урха и нового царя.

В тесных клетках, чтобы заглушить голод и отчаяние, несчастные рассказывают истории — о потерянных домах, о несправедливости, о былой любви.

В одной из таких камер, прижавшись спиной к ледяной металлической стенке, сидит юноша. Он слушает чужие истории, стараясь не думать о той боли, что терзала его сердце. Скоро очередь дойдёт и до него. И он расскажет историю, эхо которой достигнет самых далёких уголков многострадальной галактики.

Пролог

Транспортную баржу "Безразличие" назвал так капитан Харло во время своего первого рейса на этом ржавом корыте. Он купил его взамен старой баржи, которая верно служила ему много лет, но не выдержала попадания торпеды. Пьяный от дешёвого пойла и неподъёмных долгов, он уставился в иллюминатор на клубящуюся пустоту подпространства. Этот искривлённый хаос, пожирающий свет и смысл, вырвал у него из груди лишь одно хриплое слово: "Безразличие".

Имя подошло как нельзя лучше. Оно стало не просто названием корабля, а суровой необходимостью для каждого члена экипажа — таким же обязательным качеством, как беспринципность и алчность. Ведь в трюмах "Безразличия" перевозили живой товар — рабов, и здесь было не место ни жалости, ни морали.

Трюмы корабля представляли собой город-тюрьму. Ячейки-камеры, будто в гигантском изуродованном улье, громоздились в три, а то и четыре яруса. В них томился, стонущий груз, приобретённый на шумных невольничьих рынках планет крайнего Простора.

В этом аду тесноты можно было увидеть мускулистых таргонейцев с пластинчатой каменной кожей, чьи массивные тела едва помещались в тесных клетках, заставляя их постоянно находиться в полусогнутом, неестественном состоянии. Рядом хрупкие, похожие на стрекоз зирри, безмолвно дрожали, прижимая к спине переливчатые крылья — теперь обломанные или туго связанные грубым шпагатом. Всё это время, не умолкали полные невыразимой печали песни мохнатых харбдиров на их гортанном, странном наречии — единственное, что охранники не могли у них отнять. И повсюду — люди. Их было больше всего, как и во всей галактике.

Весь трюм гудел, как раненый зверь. Уснуть здесь было почти невозможно. Воздух вибрировал от гортанных щелчков, шипения, мелодичных трелей, переходящих в стоны. Его разрывали глухие удары тел о прутья, сдавленные рыдания, скрежет зубов. Языки, на которых звучали проклятия и молитвы, были столь же разнообразны, как и сами расы, сливаясь в единый, неумолчный хор страдания и разбивающихся надежд.

В одной из таких, до тесноты забитых клеток, юноша по имени Арвер делал неглубокий вдох. Густой, тяжёлый воздух вползал в его лёгкие не освежающим потоком, а вязкой, почти осязаемой массой. Он был похож на бульон, сваренный из отчаяния и нечистот.

Сначала на язык ложилась химическая горечь дешёвого антисептика — едкого, ядовитого, разъедающего слизистую. Затем, словно сквозь эту плёнку, прорывался жуткий букет: сладковато-приторный дух гноящихся ран, пряный и кислый запах немытого за многие недели тела, металлический привкус крови, которая всё ещё сохла на полу камеры. И под всем этим — фундаментальная, утробная вонь: аммиачная резкость мочи, терпкая зловонность испражнений и едкий, обжигающий пот.

Этот воздух лип к коже, забивался в поры, въедался в волосы и одежду, становясь частью самого существа. Дышать им было актом насилия над собственным организмом. С каждым вдохом казалось, что внутри тебя оседает тонкий слой той самой фосфоресцирующей плесени, что мерцала в швах между пластинами.

Глаза, полые от голода и лишённые мысли — тёмные колодцы, в которых угас даже отблеск воли. Глаза, горящие такой чистой, концентрированной ненавистью, что они прожигали пространство, заставляя отводить взгляд. Глаза, остекленевшие от животного страха. И самое страшное — глаза совершенно пустые. Опустошённые безисходностью. Это были взгляды тех, кто уже смирился, кто уплыл так глубоко внутрь себя, что оставил снаружи лишь оболочку из плоти и костей — пустую скорлупу, терпеливо ожидающую, когда же наступит конец. В этих взглядах не было даже отчаяния. Только тихое, безропотное ожидание смерти.

В камере, рассчитанной на пятерых, теперь теснилось шестеро. Хотя начинался путь с десяти. Соседей у Арвера быстро убывало. Первый умер почти сразу. Второй с третьим что-то не поделили, когда погасли светильники; один забил другого голыми руками. Затем явились надсмотрщики и навсегда увели победителя. Четвёртый скончался сам — оказалось, был смертельно болен. Для первых дней игр рабов брали каких попало.

Тусклый свет, немногочисленных светильников, чахнущий от собственной бесполезности, сочился сквозь решётку. Он не освещал, а лишь разъедал пространство на фрагменты, играя с разумом. Сквозь этот колейдоскоп теней Арвер украдкой поглядывал на своих товарищей по несчастью.

Напротив, с поникшими от тяжести плечами, сидел тощий, как щепка, кселлорианец. Его голова была размером с человеческое предплечье. Кожа, подобно потрескавшейся коре древнего дерева, обтягивала костистый череп. Длинные шестипалые руки бессильно покоились на коленях. На лице, лишённом носа, выделялись огромные, бездонно-чёрные глаза, отчего лицо походило застывшую ритуальную маску. Но когда взгляд Арвера невольно встретился с его взглядом, то увидел глубокую и невозмутимую печаль.

Звали его Хэл’до’дек, но остальные обитатели камеры для удобства звали его просто Хэл. На общегалактическом он изъяснялся с причудливым, гортанным акцентом, иногда сопровождая речь мягкими, щёлкающими звуками.

Хэл, как он сам рассказал, был с пустынной планеты Китарн-Валл, где воду ценили выше золота, а честь — выше жизни. Он попал в рабство после того, как его народ поднялся, чтобы изгнать с родного мира алчную горнодобывающую корпорацию “Гео-Кластэр”. Сопротивление было жестоко подавлено наёмниками; особо активных деятелей, включая Хэла, сперва бросили в местную тюрьму, а затем, в тайне, отправили на невольничьи рынки. Так он и оказался на борту “Безразличия”.

Рядом с Хэлом, почти сливаясь с сумраком, сидела врилла по имени Оса. Её кожа, даже в тусклом свете, переливалась глубинным перламутром, а по голове и шее, вместо волос, струилась живая, дышащая масса тончайших ресничек, похожих на микроскопические щупальца. Она сидела в расслабленной, почти небрежной позе, и казалось, что её совершенно не тревожит участь рабыни, которую везли на Гиззаватну, чтобы там сгинуть на песке арены. Напротив, в её огромных, лишённых век глазах светилось странное спокойствие.

Оса, как она сама рассказала нагловатым, шелестящим голосом, исповедовала диковинную философию, которую редко встретишь в системах Простора. Учение это проповедовало полную покорность течению реки судьбы — что бы ни случилось, всё это лишь очередной виток великого потока её вод. Она следовала ему, когда впервые, будучи ещё юной, холодно и расчётливо отняла жизнь у соперницы, вскрыв ей горло острым шипом. Следовала ему, когда попала на пиратский рейдер “Жало Скверны”, и с тем же невозмутимым спокойствием грабила торговые корабли, убивала без разбора и продавала в рабство тех, кто выжил. Теперь, когда сама оказалась за решёткой, Оса лишь тихо шипела от слабого подобия смеха.

Рассказав о своей бурной жизни, она подытожила, поглаживая реснички: “Если суждено мне погибнуть на песке арены Гиззаватны — что ж, значит, такова судьба. Смерть в бою под взглядом тысяч — не самый плохой конец.”

Ей возразил сидящий рядом лектиниец, которого от человека отличал лишь синий, как сумеречное море, цвет кожи да яркие, янтарного цвета глаза, будто зажжённые изнутри. Звали его Гунрей, и говорил он слегка надменно, что было довольно необычно для этих стен.

— Смерть на играх в Гиззаватне нельзя назвать хорошим концом, — прошипел он, бросив взгляд, полный презрения, сначала на Осу, потом на остальных. — Там нет чести. Это скотобойня. Нас везут не для достойного смерти. А чтобы зрители, попивая свои напитки, могли поахать, как тупой скот режется в загоне.

Гунрей был родом с Лектинии — планеты, лежащей так далеко от Простора, что для большинства обитателей камеры её название было пустым звуком. Но Арвер кое-что слышал о ней. Лектиния уже сотни лет находилась под властью Безграничной Тримейской Империей, а значит, Гунрей был не абы кем, а полноправным имперским гражданином. Этот статус, однако, мало что значил в трюме "Безразличия".

Он не горел желанием рассказывать, как имперский подданный оказался так далеко от дома в трюме ржавого корыто, несущегося сквозь подпространство. Лишь однажды, сжав кулаки, он обмолвился:

— Коварство, из-за которого я здесь, не останется без расплаты. Гунрей Шарлан всегда возвращает долги! Всегда!

Четвёртым в их скорбной компании был шумный человек по имени Диш — вертлявый, с бегающими, словно у загнанного зверька, глазами и острым языком. Он болтал без умолку, заполняя тягостное молчание потоком слов о своих "великих авантюрах". Истории у него было много. И рассказывал он их с большой охотой, без интереса к тому, хотел ли кто-то их слушать.

Родом он был с окраины Кавионского Союза, но жизнь, по его словам, помотала его по всей галактике. Бывал во многих Пределах, но там, уверял Диш, воровать было скучно и опасно до тошноты.

— У каждого за пазухой либо пистолет, либо два, — говорил он, размахивая руками в тесноте камеры. — А что более вероятно — четыре, и все они умеют стрелять. Варвары. И все называют тебя фог'га. Я так и не понял, что это значит. Да и солидов у них — раз два и обчёлся. Воруй не воруй, а на хороший обед в приличном порту не наскребёшь. Не та публика для тонкой работы, понимаете? Там нужен не артист, а мясник с быстрой реакцией. А я, — он хлопал себя по груди, — художник!

В Свободных Мирах с их увлекающимися генетическими модификациями и избалованными аристократами было, по его словам, куда веселее. "Кошельки глубокие, головы — пустые, — усмехался он, и в его глазах вспыхивали огоньки былого азарта. — Идеальная почва для взращивания… щедрого урожая". Но тут же его лицо становилось серьёзным.

— Понимаете ли, у этих господ есть два фатальных недостатка: они патологически обидчивы и чертовски хорошо платят наёмникам. Соблазнишь чужую жену — а наутро уже половина Коллегии преследует тебя, а твоё имя ищет каждый инфопат. Пришлось покинуть и те края, причём в трюме у одной симпатичной охотницы за головами. Она влюбилась в меня, а я угнал её корабль. У нас был бурный роман, скажу я вам.

Визит в империю был короткий — продержался месяц, пока не понял, что имперские вербовщики, эти живые сортировочные машины, уже примеривают ему походные сапоги. "Славная ауксилия" с её сорокалетним сроком службы маячила на горизонте. Сбежал на первом же грузовом челноке, втиснувшись между ящиками с репликаторным пайком.

Оказавшись в Просторах, он вознамерился провернуть "дело века" — аферу, которая должна была покрыть все прошлые провалы. Но для стартового капитала, по старой, дурной привычке, занял немного деньжат у тех, у кого занимать категорически, принципиально, под страхом мучительной смерти не стоило.

— Ну и как, вернул? — спросил Гунрей, не глядя на него.

Диш лишь горько усмехнулся и показал на ржавые прутья вокруг.

— Как видишь, вернул. С процентами. И вот я здесь, — разводил он руками с театральным вздохом, — в обществе столь… разнообразном. Ну, а ты, друг, — обратился он к сидящему напротив темнокожему человеку, который весь путь проводил в молчании, закрыв глаза, — расскажи нам о себе. Уверен, твоя история не хуже остальных!

Тот, не меняя позы, медленно поднял веки. Его взгляд, мрачный и тяжёлый, обвёл соседей, будто взвешивая их на незримых весах — и найденная мера вызвала лишь тихую, почти презрительную жалость. Он был высок, широкоплеч, сложен как боевой конструкт; даже сидя в тесной камере, он казался гранитным утёсом среди щепок. Сделав глубокий, шумный вдох, он будто собирался изречь проповедь, но выдохнул лишь пару сухих слов:

— Нертах. Моё имя Нертах.

Затем он снова закрыл глаза и продолжил своё молчание.

Диш посмотрел на него, кивнул с преувеличенным пониманием и, усмехнувшись, изрёк:

— Да уж. Действительно, не хуже остальных!

— Уж получше твоей! — фыркнула Оса, её реснички взъерошились от раздражения.

— Это чем же?!

— Тем, что нам не пришлось её выслушивать от начала до конца!

— Твою же мы выслушали, — вздохнул Хэл, его чёрные глаза были полны усталости.

— Что не так с моей жизнью? Моя, по крайней мере, интересная!

— Это чем же? — Хэл повернул к ней своё деревянное лицо. — Грабежами и убийствами невинных?

— Ох, посмотрите на него! Нашёлся праведник! — Оса зашипела. — А скажи-ка мне, Хэл: сколько корпоратов вы убили, когда подняли свой "маленький бунт"? Десяток? Сотню? И чем кровь на твоих руках отличается от крови на моих?

Хэл резко отвернулся, уставившись в пол.

— То-то же! — усмехнулась врилла, обнажив ряды игольчатых зубов.

— Думаю, история нашего молчаливого товарища куда интереснее всех баек, что можно услышать от всех этих бедолаг, на этом проклятом корабле, — неожиданно произнёс Гунрей. Его янтарные глаза внимательно изучали Нертаха. — Вот её-то стоило бы послушать.

— Это почему же? — оживился Диш.

— Потому что тебе, вор, посчастливилось очутиться в присутствии одного из народов водден, — ответил Гунрей. — Ты бы это понял, если бы на самом деле посещал системы Пределов, а не просто болтал о них.

Диш, пойманный с поличным, выдавил из себя натянутую улыбку, делая вид, что не понимает, о чём речь. Затем, как и все остальные, изумлённо уставился на Нертаха. Не было в галактике места, где не слышали бы о многочисленных народах лучших воинов галактики.

Тот медленно открыл глаза и повернул к лектинийцу свою мощную голову.

— Как ты узнал? — прозвучал голос Нертаха, низкий и тяжёлый.

— Все уважающие себя аристократические дома в Тримейской Империи, которые могут себе это позволить, нанимают водден в качестве наставников боевых искусств, — ответил Гунрей, пожав плечами. — Из Вольных Легионов, конечно. Платят огромные деньги. Мой отец не был исключением. Наш наставник… он мало говорил о ваших обычаях, но мой младший брат жил этими историями. Обожал саги о величайших воинах галактики. Кое-что и я запомнил. Твой шрам… — Гунрей сделал едва уловимое движение подбородком. — Раньше там была татуировка. Знаки народа водден. Первый — имя народа. Второй — твой ранг, твоё место в иерархии. Третий… твой клан. Если я правильно помню, — он сделал паузу, — такой шрам появляется только по одной причине... Интересно, ты сам это сделал… или тебе помогли?

Лицо Нертаха оставалось невозмутимым. Он едва заметно кивнул и отвернулся, глядя перед собой.

— Я сам, — сказал он спустя долгую паузу, и его большой палец непроизвольно коснулся ровной, обезображенной кожи под глазом.

— Можно узнать… почему? — осторожно, с большой почтительностью, поинтересовался Диш, затаив дыхание.

— Я проиграл, — отчеканил водден. Он снова закрыл глаза, давая понять, что разговор окончен.

— Что за поражение может заставить водден стереть с лица свою честь и оказаться в трюме работорговца? — тихо произнёс Гунрей, обращаясь скорее к себе, чем к Нертаху.

Воцарилось молчание. Но оно продлилось недолго, потому что Диш обратился к последнему обитателю камеры:

— Ну, а ты, юноша? Как очутился в этой… столь достойной компании?

Арвер вздрогнул, поняв, что обращаются к нему. Все взгляды, кроме взгляда молчаливого водден, теперь были прикованы к нему. Он почесал тёмную копну волос на голове, чувствуя, что не может подобрать слов.

— М-моя и-история? — его голос прозвучал тихо и неуверенно.

— Угу! Как зовут? Что тебя привело в эти, — он окинул взглядом ржавые прутья и грязный пол, — царские апартаменты? Не стесняйся, рассказывай! Скоротаем время и, — в его животе предательски заурчало, — не будем слышать урчание наших животов!

— Когда уже жратву принесут?! — возмутилась Оса, и её собственный желудок отозвался тихим спазмом.

— Сомневаюсь, что нас ещё раз будут кормить, — мрачно заметил Гунрей, почесывая покрывшийся черной щетиной подбородок.

— Это почему? — Диш изумлённо уставился на него.

— Вы спали, пара надзирателей проходила мимо. Я услышал, как они говорили, что Гиззаватна уже близко и пусть нас там кормят, а они экономят на провизии. “Зачем тратить пайки на скот, который всё равно сдохнет?”

— Справедливости ради, эту жижу трудно назвать пищей, — проворчал Хэл, отрывая взгляд от пола. Он повернулся и сквозь прутья увидел, как в камере напротив один невольник с диким хрипом душил другого, а третий пытался их разнять.

— Ну, раз на Гиззаватне — значит, на Гиззаватне. Зато накормят перед смертью! — с показным равнодушием заключила Оса.

— Не надейся, — горько усмехнулся Гунрей, взглянув на неё. — Нас везут туда к самому открытию игр. Сразу с корабля — и прямо на песок арены. Голод, поверь мне, станет меньшей из наших бед.

— Нас ждёт бессмысленная смерть, — хмуро произнёс Хэл, не отрывая взгляда от камеры напротив, где один из невольников наконец обмяк в руках душителя, а третий отполз в угол, обхватив голову руками.

— А в смерти нет никакого смысла! — усмехнулся синекожий лектиниец. — Смерть — это просто конец. Тьма, пустота, забвение.

Все молчали. Даже Оса не нашла что шикнуть в ответ. Гунрей отвернулся, уставившись в стену, но его сжатые кулаки выдавали внутреннюю бурю. Хэл закрыл глаза, его деревянное лицо стало ещё более непроницаемым. Нертах не шелохнулся. Диш ворчал, что не отказался бы от хорошей отбивной и крепкого пива.

— М-меня зовут Арвер, — неуверенно произнёс юноша, переводя взгляд с одного лица на другое. — Моя история… она…она

— Ну, рассказывай уже! — нетерпеливо воскликнула Оса, махнув рукой так, что её перламутровые реснички на голове взметнулись. — А не то чую, этот, — она кивнула на Диша, — опять болтать начнёт, а от его голоса у меня уже голова трещит!

— Эй! — возмутился Диш, улыбаясь. — Нормальный у меня голос! Мелодичный, можно сказать! Женщинам нравится!

— Ну, хватит, — вздохнув, сказал лектиниец. В его голосе прозвучала неожиданная усталость. — Не торопите парнишку. Он вон как волнуется.

Арвер сделал глубокий вдох, собирая воедино разрозненные обрывки памяти, несущей болезненные воспоминания, полные потерь и горя.

— Я родом с Олуна. Это маленькая, никому не нужная планета на дальнем рубеже Простора…

Глава 1

Я родом с Олуна. Это маленькая, никому не нужная планета на самом дальнем рубеже Простора. Одно из тех забытых мест в галактике, до которого никому нет дела, пока на нём не найдётся чего-нибудь, что можно выгодно продать или просто отнять. Так и случилось несколько сотен лет назад, когда к безлюдной, скалистой пылинке посреди космоса причалили разведывательные корабли Корпоративного Союза Простора — того самого КСП, чьи инициалы, как шутят, есть на каждой второй банке консервов и на каждом третьем лазерном пистолете в этой части галактики. Они обнаружили в недрах Олуна крупные залежи актанита. Руда, конечно, не самая редкая, но её в недрах планеты было столько, что руководство КСП решило начать добычу. Во всех уголках планеты стали появляться гигантские шахтерские комплексы, а рядом с ними города.

В самом большом из таких городов-ульев и осел мой дед. Оно называлось Новая Надежда — название, от которого со временем у настоящих старожилов сводило скулы в ироничной усмешке. Потому что надежда, понятное дело, была исключительно на рост дивидендов акционеров КСП, а вовсе не для тех, кто в поту и пыли, под оглушительный, никогда несмолкающий рёв дробильных машин, добывал для них эту проклятую руду, из которой выплавляли актатнит.

Однако мой дедушка думал иначе. Он прилетел сюда ещё подростком, с планеты, название которой он никогда не упоминал. “Помойка!” — вспоминал он о своей родине. И по сравнению с его родным миром, эта шумная, гремящая клоака из стали, пара, нескольких десятков наречий и рас была для него настоящим раем. Для него Новая Надежда действительно была именно тем, что обещала. Он видел в тех, вздымающихся в небеса, трубах и, в забитых до отказа, казармах, надежду на будущее. И как он сам любил говорить, вера его не была напрасна, когда он встретил мою бабушку — такую же упрямую, как он сам. Они поженились и вскоре у них родился сын, которого назвали Темлер. Мой отец.

Он пошёл по стопам дедушки, как это делали почти все сыновья шахтёров в Новой Надежде. Он нисколечки не жалел о выборе профессии. Именно это ремесло привело его к моей маме. В тот день на нижних уровнях шахты произошёл инцидент — столкновение двух бригад из-за богатой жилы. Отец участвовал в той драке, и, по его преувеличенным байкам, драка была достойной легенд. Закончилось всё, когда прибыла охрана. Отца, с “набором славных ран”, как он выражался, доставили в лазарет. Там они с мамой и познакомились. Отец, рассказывая эту историю про драку (он обожал её пересказывать, с каждым разом добавляя всё больше героических подробностей), хвастался, как они “наваляли тем ребятам” и как, несмотря на раны, он продолжал биться бок о бок с товарищами. Но мама обмолвилась однажды:

— Никаких ран у тебя не было, Тем. Была одна ссадина на лбу, размером с ноготь. И когда я её обрабатывала, ты вёл себя как испуганный ребёнок, зажмуривал глаза и пищал от антисептика.

Мне только исполнилось тринадцать, когда отца не стало. Случилась авария на одном из участков. Шахтёры с чёрным юмором называли его “Спящим Драконом”. И в ту ночь дракон проснулся. И вздохнул. Это был чудовищный, внезапный выброс газа. Взрыв был такой силы, что земля под самим городом содрогнулась. Больше семи тысяч душ… Сгинуло в один миг. В пламени, в пыли, под тоннами обрушившейся породы. Ещё несколько тысяч вытащили искалеченными.

В городе объявили траур. По громкоговорителям, вмонтированным в каждую стену, целую неделю звучал монотонный, унылый гимн КСП, приспустили корпоративные флаги, которые всё равно никто не уважал. Спектакль скорби по утвержденному регламенту. А потом пришли юристы корпорации в дорогих костюмах и голо-падами в руках. Они выплатили “справедливые компенсации”» семьям погибших и пострадавших. По корпоративным расчётам, её должно было хватить на год. Если не есть ничего, кроме самого базового, безвкусного пайка. Это была цена, которую КСП назначило за жизнь моего отца и тысяч других.

Но никакая никакая сумма на счету не могла заменить тяжести его руки на моём плече, когда он возвращался домой и спрашивал о делах в школе. Не могла вернуть его житейской мудрости — тех простых, банальных фраз, которыми он учил меня и моего брата отличать честный поступок от удобного, а упрямство — от настоящей стойкости. Не могла воскресить его улыбку — ту особенную, светлую улыбку, которая появлялась только тогда, когда он брал на руки мою младшую сестрёнку. Он качал её, тихо напевая старую колыбельную, которой его когда-то убаюкивала бабушка. Ничто не могло заполнить ту зияющую, холодную пустоту, что поселилась в наших сердцах. Она стала неотъемлемой частью нашей семьи — немой, вечно ноющей раной. Раной, которую никогда не исцелить.

Время шло. Я рано осознал, что миру вокруг, с его циничным и полным наплевательством на наше горе, продолжал жить своей обычной, будничной жизнью. Дни сменялись ночами, грузовые квик-кары везли руду, шахтёры продолжали спускать в глубь планеты. Эта обыденность после смерти отца казалась почти оскорбительной — будто сама вселенная демонстративно показывала, что его уход не изменил ровным счётом ничего.

Маме пришлось оставить работу в лазарете. Весь груз забот о моих младших — брате Лине и сестрёнке Эмме — лёг на её хрупкие плечи. Иногда к нам приходили те, кто не мог позволить себе оплатить счёт в корпоративной больнице. Из доступной медицины на Олуне была, по сути, только надежда. Поэтому у нас часто были гости. Ожоги, простуда, старая боль в спине — мама делала, что могла. Она брала за это небольшую плату — едой, старой одеждой, иногда несколькими солидами. Это было немного, но мы и этому были рады. Однако это был риск. КСП не одобряло нелицензированную практику. Если бы узнали — штраф, который мы не смогли бы выплатить.

Я видел, как она выбивается из сил и... Пришлось оставить школу. Нужно было начинать искать работу. О шахте, конечно, я заикнулся. Все мужчины нашего квартала рано или поздно надевали респиратор и спускались в утробу планеты. Но ответ был предсказуем. “Нет, — категорически заявила мама. Перечить ей было невозможно. — Только не туда. Всё что угодно. Но только не шахта.”

Пришлось выкручиваться. Тринадцатилетнему парнишке на Олуне, если ты не наследник корпоративного клерка, выбор невелик. Я оббивал пороги каждой мастерской, каждой конторы, предлагая подмести пол, постоять с грузом, что угодно. Если бы за каждый отказ мне давали по солиду, то и работать не пришлось бы. Отчаяние начинало медленно, но верно закрадываться в мою душу. Но мне… к счастью повезло. Как потом говорила мама: “Боги, наверное, хоть раз смилостивились над нами”.

Работу мне предложил дядюшка Гугу — друг моего отца, а после его смерти что-то вроде нашего личного, очень ворчливого, вечно недовольного и грубоватого ангела-хранителя. Он очень обиделся, что я сразу к нему не обратился. В разговоре с мамой он сказал:

— Не боись, Теюна, у паренька руки, вроде, не из одного места растут. Пусть завтра утром приходит. Будет инструменты подавать да пыль смахивать. А там посмотрим. Авось и научится чему!

Гугулзанширн, или, как звали его абсолютно все — от мала до велика, — дядюшка Гугу, был типичным представителем расы длимба. Низкорослый, тучный, с мощным торсом и короткими, сильными конечностями, он по форме напоминал бочку, которая решила прилечь на бок и обзавестись парой рук. Его кожа имела землистый, серо-коричневый оттенок, а маленькие, пронзительные чёрные глаза всегда казались слегка недовольными.

Он тоже когда-то работал в шахте, на том же самом горизонте, что и мой отец. Пока на его участке не произошёл обвал. Гугу оказался погребён заживо под грудой породы. И именно мой отец, услышав приглушённые крики, не раздумывая ни секунды, бросился его откапывать. И с тех пор они стали друзьями.

После того случая Гугу навсегда оставил работу под землёй. Каким-то образом ему удалось выкупить крохотное здание на самой окраине Надежды. Там он открыл лавку по ремонту всякого технического хлама. Со временем дело его пошло в гору и крохотная лавочка превратилась в крупную мастерскую. Чем он только не промышлял! От починки дряхлых бытовых конструктов и юрких квик-каров до ворочания тяжеленных двигателей грузовых шаттлов и ковыряния в катализаторах подпространственного прыжка. Чтобы “лучше чувствовать железо”, как он часто говорил, он аугментировал себя — его левая рука от плеча и часть торса теперь были сплетением силовых полимерных мышц, титановых сервоприводов и инструментов для тонкой работы, скрытых под искусственной кожей.

Сначала я и правда только и делал, что подносил инструменты. Прибирался среди гор металлолома, который в мастерской Гугу имел свойство появляться, как плесень, — везде и сразу. И слушал. Слушал его бесконечную, виртуозную ругань на жадных корпоратов из КСП, на поставщиков-обманщиков, на клиентов, которые “хотят за мизер всё и сразу”.

Потом, спустя недели, Гугу, видя, что я не ленюсь, не ворую детали под видом уборки и что руки у меня действительно растут “откуда надо”, начал потихоньку обучать меня ремеслу. И одним из первых уроков для меня стал не использования турбо-паяльника, а поход на городскую свалку.

— И что мы здесь забыли? — спросил я, поправляя тяжелую холщовую сумку на плече и оглядывая бескрайние просторы свалки, раскинувшейся на самом краю города, у подножия скалистого откоса. Её трудно описать. Свалка она и есть свалка. Огромная, дурно пахнущая смесью ржавчины, гнилой органики и выхлопных газов, отнюдь не безлюдная, как могло показаться.

— Это, мой юный, несмышлёный ученик, место, полное сокровищ! — провозгласил дядюшка Гугу, разводя руками с сервоприводным шипением. — Чтобы починить что-то сломанное нужно сначала понять, из какого хлама оно вообще сделано. И где этот хлам можно найти. Иди. Смотри. Трогай. Нюхай, если надо. Принеси что-нибудь… интересное.

— Дядюшка Гугу, это просто городская свалка, — недоуменно пожал я плечами, глядя на груды покорёженного металла и непонятных органических отходов.

— Это ты видишь просто свалку, — отрезал он, тыча коротким пальцем мне в грудь. — А я вижу кучу очень хороших, иногда даже почти новых деталей, которые какие-то невежды выбросили на помойку! Здесь, Арвер, можно найти даже редкие узлы, за которые на рынке просят половину годового заработка шахтёра! Думаешь, я смог бы расширить своё дело, если бы всё покупал у этих жадных поставщиков и посредников из КСП? Эти скряги дерут с нас, честных трудяг, три шкуры за каждый предохранитель!

— Погоди, — сообразил я, — но ты же всегда говоришь клиентам, что все детали у тебя новые, от лучших поставщиков…

— Конечно, говорю! — фыркнул Гугу, как будто это было само собой разумеющимся. — Скажи я мирессе Рамиде, что тот стабилизатор антиграва, который я “заменил” в её квик-каре, был найден мной здесь и несколько подрихтован, — обрадовалась бы она этому?

Я немного подумал. Образ вечно недовольной, важной мирессы Рамиды, жены одного из мелких клерков КСП, встал перед глазами.

— Нет, — честно ответил я. — Думаю, она бы очень расстроилась и больше к тебе не пришла.

— Ну вот! — торжествующе воскликнул Гугу. — А ведь мы не хотим расстраивать наших уважаемых клиентов. А можно сделать так, чтобы клиенты не расстраивались, дядюшка Гугу не расстраивался из-за пустого кошелька, и даже заработал лишний солид! Все в выигрыше! Так что, — он решительно махнул своей механической рукой, — сейчас мы с тобой пойдём вон туда. — Он указал на самый дальний, хаотичный сектор свалки, куда сваливали крупногабаритный хлам и поломанную технику. — Подыщем пару генераторов, которые ещё подают признаки жизни, голо-пады обязательно проверим! Главное — не задерживаться надолго. Переплачивать Мусорщикам я желания не имею. И смотри под ноги — тут всякой гадости полно!

“Мусорщиками” называли банду, которая обосновалась на свалке. Они контролировали доступ к лучшим “месторождениям” — тем кучам, куда свозили относительно свежий, перспективный хлам с административного района или списанное, но не до конца убитое оборудование. За право покопаться в этих заветных зонах они брали почасовую плату. Не заплатишь — и тебя не просто вежливо попросят уйти. Твою добычу отнимут, а заодно “объяснят” правила поведения хорошим, запоминающимся пинком. Гугу не рисковал и исправно платил.

Дважды в неделю мы с ним отправлялись на свалку, и, со временем, эти вылазки пришлись мне по душе. И даже к запаху я быстро привык. Каждый раз, когда я, покопавшись в зловонных кучах, вытаскивал какую-нибудь замысловатую, неизвестную деталь, Гугу спешил рассказать, что же оказалось в моих руках.

“Видишь этот узел? — спрашивал он, ловко вращая в своих пальцах причудливый кусок металла, — Это от системы охлаждения старого плазменного резака марки “РУЗ”. Сняли с производства лет пятьдесят назад, но штука надёжная. Если почистить и заменить пару деталей, будет работать лучше многих новоделов”.

А если мне удавалось откопать что-то особенно редкое — скажем, почти целый, лишь слегка обгоревший квантовый чип от боевого конструкта, — то лицо Гугу расплывалось в широкой улыбке, которая занимала добрую часть его лица.

И после каждой такой находки, помимо обычной, оговоренной платы, в мою ладонь ложился один дополнительный солид. Я мчался домой и, едва переступив порог, вручал её матери. А она обнимала меня по голове и тихо говорила: “Спасибо, мой рыцарь рассвета”.

Прошло три года. Три года обучения под аккомпанемент бесконечного ворчания дядюшки Гугу. За это время я из мальчишки “принеси-подай” превратился в настоящего ученика. Я сам мог разобрать, понять неисправность и собрать обратно большую часть того хлама, что приносили в мастерскую.

Дважды в неделю мы с ним отправлялись на свалку, и со временем эти вылазки пришлись мне по душе. И однажды, раскапывая очередную груду “сокровищ”, я наткнулся на старый служебный конструкт. Полуразобранного, покрытого ржавчиной, с потухшими оптическими сенсорами. Я решил починить его, чтобы тот помогал маме по хозяйству.

Гугу, когда я притащил находку в мастерскую, лишь качал головой. “Занимайся, — бурчал он, возвращаясь к переборке топливного насоса. — Только чтобы не мешало основной работе. И чтобы этот кусок ржавчины не разнёс здесь всё, когда ты его включишь”.

Так я и поступил. После работы я ковырялся в конструкте, заменял сгоревшие контуры и другие детали. На всё ушли недели. И вот, наконец, в нашем квартире появился новый обитатель. Лин, увидев его неуклюже передвигающуюся коробчатую фигуру, сразу окрестил его Доком. Имя пристало.

Док, из-за своего примитивного интеллектуального узла, был созданием не столько полезным, сколько комичным. Он послушно выполнял простые команды — подмести пол, протереть пыль, принести что-нибудь лёгкое. Но делал это с таким постоянным, монотонным ворчанием — низким гудением и потрескиванием, — будто каждое действие было для него величайшей несправедливостью. “Убор-ка-на-чи-на-ет-ся… — гудел он, медленно шагая по комнате со щёткой. — Про-цесс-не-эф-фек-ти-вен… За-гряз-не-ние-об-нару-же-но-сно-ва…” Мама сначала озадаченно качала головой, не понимая зачем нужна эта ходячая коробка, а потом, глядя, как Док упрямо пытается загнать пыль под коврик, просто качала головой с улыбкой. Это был не идеальный помощник, но он стал настоящим членом семьи.

И вот в один из дней, мало чем отличавшийся от других, в мастерскую явился Каско Таги. Он был мелким корпоратом из низшего звена администрации КСП, тем, кого на Олуне с пренебрежительной усмешкой называли “бумажным шахтёром”. Он заходил к нам с завидной регулярностью — ровно раз в месяц, как по расписанию, — на починку своего постоянно ломающегося квик-кара.

Каско тратил львиную долю своих денег на дорогие, кричащие костюмы с логотипами модных брендов с миров Кавионского союза или Империи, на обеды в дорогих ресторанах и парикмахера, а на транспорт оставлял жалкие гроши. Его квик-кар был дешёвой, распространённой моделью, напичканной ненадёжной электроникой и собранной из самых бюджетных комплектующих. Он ломался с завидным постоянством — то отказывала система антиграва, то глючила навигация, то замыкало что-то в силовой проводке. Каждый визит Каско был для нас маленьким театром одного актёра: он влетал в мастерскую с видом человека, чьё время стоит дороже всех ресурсов галактики, требовал “починить эту груду ржавчины вчера”, а потом торговался за каждый солид, как будто мы были виноваты во всех его бедах.

Я тогда занимался его квик-каром, заглядывая под капот с диагностическим сканером, и лишь краем уха слушал их беседу у прилавка.

— Слушай, Гугу, у тебя выпить есть? — спросил Каско, потирая виски. Его обычная напускная важность куда-то испарилась, оставив на лице лишь усталое напряжение.

Гугу, глядя какой-то спортивный матч на своём голо-паде, медленно поднял на него взгляд.

— Не ослышался ли я, монсор Таги? Вы в элитный нужник ходите и просите меня налить вам выпить? Вот так неожиданность! Того и гляди завтра введут восьмичасовой рабочий день! — он рассмеялся, откладывая голо-пад. — Выпить у меня есть, да только понравится ли такому ценителю дорогих напитков пойло обычных работяг? — в его голосе звучала едкая ирония.

— Ну, хватит уже, — махнул рукой Каско. — Налей лучше.

Гугу, пожав плечами, достал из-под прилавка невзрачную бутылку без этикетки и налил в не слишком чистый стаканчик мутноватой жидкости. Каско, не глядя, залпом опрокинул её в рот — и тут же выплюнул.

— Что это?! Что ты мне налил, урод?! — хрипел он, хватаясь за горло. — Горло горит!

— Длимбанское пиво, что же ещё, — невозмутимо ответил Гугу, наблюдая за его мучениями. — Крепкое, но нежное, без химических добавок.

— Нежное?! — прохрипел Каско.

— Не умеете вы, люди, ценить хорошую выпивку! Только и знаете, что виски лакать! — Гугу покачал головой. — Длимбанское пиво надо пить маленькими глотками. Вкус раскрывается постепенно. Сперва — огонь, потом — глубина, потом — нежное послевкусие, будто ты проглотил кусок горного хрусталя.

Каско, отдышавшись, с недоверием посмотрел на стакан, потом на Гугу. Судя по всему, жгучая волна отступила, сменившись странным, сложным теплом. Он осторожно, уже крохотным глотком, сделал ещё один подход. И, кажется, начал распознавать в этом вареве, что Гугу варил в своём подвальчике из бог весть каких ингредиентов, нечто, что можно употреблять и не бояться ослепнуть или сойти с ума.

Корпорат пил теперь медленно, задумчиво уставившись на полку за прилавком. Там стояли “сувениры”, которые Гугу безуспешно пытался впарить случайным клиентам, — странные артефакты, найденные на свалке: скрученный кусок металла, похожий на абстрактную скульптуру, какая-то древняя, непонятная деталь от неизвестного механизма.

— Что-то на вас совсем лица нет, монсор Таги, — произнёс Гугу, и его широкое, слегка сплюснутое лицо расплылось в ехидной улыбке. — Что, акции КСП упали? Или ваш квартальный бонус урезали?

— Если бы всё было так просто, — хмуро ответил Каско, опустив глаза к жидкости в стакане. — Кадровые перестановки.

— Тебя что, уволили?! — с притворным ужасом воскликнул Гугу, хлопая себя по лбу. — Ох, монсор Таги, не стоит так убиваться по этому поводу! Хотите житейский совет! На шахте всегда есть свободные вакансии! Есть у меня один знакомый, он вам вмиг место подыщет… может, и не начальником, конечно, но породу долбить — работа честная!

— Никто меня не увольнял, идиот! — рявкнул Каско, но в его голосе не было настоящей злости, только раздражение и усталость.

— А… кого уволили? — понизил голос Гугу, наклонившись через прилавок.

— Разве я сказал, что кого-то увольняют? — Каско нервно оглянулся, хотя в мастерской, кроме нас, никого не было. — Никого не увольняют… пока что. — Он снова сделал глоток и опустил голос до напряжённого, почти не слышного шёпота. — Ходят слухи, что Мастера-Управляющего скоро сменят.

“Мастером-Управляющим” называли чиновника, поставленного руководством КСП управлять всей планетой Олун. Смена такого руководителя редко бывала мирной бюрократической процедурой. Обычно она означала чистки, новые жёсткие квоты, пересмотр контрактов и волну увольнений “неблагонадёжных”.

— Это старика Норгуса-то? — фыркнул Гугу, не веря своим ушам. — Он здесь уже лет сто сидит! Неужто кто-то наконец-то прозрел и понял, что старый гадёныш тратит корпоративный бюджет на генетические терапии и омолаживающие процедуры, а не на улучшение вентиляции в шахтах? Чем он начальство не устроил? Руды мало гонит?

— А в том-то и дело, что все квоты из года в год не просто выполняются, а перевыполняются! — нервно поправил его Каско. — Отгрузки актанитовой руды только за этот квартал увеличились на семьдесят процентов! Грузить не успеваем!. Условия жизни на планете с каждым годом улучшаются и…

— Условия жизни?! — Гугу раскатисто рассмеялся. — На Олуне?! Улучшаются?! Ты слышишь это, Арвер?!

Я отвлёкся от клубка проводов и, не глядя, отмахнулся.

— Слышал-слышал!

— Если чьи-то условия жизни и улучшились, — прошипел Гугу, — то только корпоратов!

— Думай что хочешь, Гугу! — отмахнулся Каско. — Суть не в этом! Суть в том, что Норгус состоит во фракции финансового директора Элпины!

— Это ещё кто такая? — нахмурился Гугу, на мгновение сбитый с толку.

— Политикой интересоваться надо, деревенщина! — с раздражением выпалил Каско. — Элпина влиятельная фигура в Совете директоров!

Гугу присвистнул.

— Большая шишка!

— Большая! — с странным, почти лихорадочным блеском в глазах согласился Каско. — И очень, очень влиятельная!

Он сделал ещё один глоток длимбанского пива, уже привыкнув к вкусу и продолжил

— В КСП назревают перемены, Гугу. Большие. Очень большие перемены. И помяни мои слова. — Он ткнул пальцем в стойку. — Эти перемены затронут нас всех. Каждого. От старика Норгуса до последнего грузчика в порту.

Дальше я не слушал, взял наушники и, пока занимался квик-каром, слушал музыку.

А следующий рабочий день, после визита Коско, оказался коротким. Гугу объявил, что уходит на ежегодное собрание длимбанской диаспоры Олуна. Трудолюбивых длимбанцев на планете было предостаточно — их ценили за выносливость, — и раз в год они, со всей округи, стекались в Новую Надежду. Формально — чтобы обсудить дела общины, помочь своим, уладить споры. Гугу же говорил, что большинство приходит туда вовсе не для высоких материй. “Чтобы как следует напиться, — ворчал он, начищая свои ботинки. — Посплетничать, кто кого обвёл вокруг пальца. Пожаловаться на корпоратов. И заключить выгодную сделку, пока голова ещё более-менее соображает”.

А Гугу ехал с ещё одной, личной целью — найти себе новую жену. Он был трижды женат, и каждый раз это заканчивалось громким скандалом и разводом, но непреклонный оптимизм (или упрямство) дядюшки Гугу не позволял ему опускать руки. “Четвёртая — обязательно будет ангелом!” — заявлял он. А я, радуясь короткому дню, прыгнул на свой старенький, но верный квик-байк и отправился домой.

Я двигался по проспекту Единения — центральной артерии Новой Надежды, широченной, но вечно забитой до отказа. С двух сторон тянулись серые, гигантские здания административного района КСП. Чуть дальше я свернул на Рудную улицу — полную противоположность проспекту. Узкую, извилистую, словно её прокладывали между уже стоявшими зданиями наугад. Она была застроена тесными, высокими жилыми блоками, которые, скученные вместе, напоминали гигантские лестницы. Промчавшись мимо, я нырнул под гулкий свод космопорта. Над головой, заглушая всё, ревели двигатели взлетающих или заходящих на посадку джастаков — коренастых грузовых кораблей, набитых актанитовой рудой. Вынырнув с другой стороны, я выехал на Кольцевую развязку — вечный ад транспортного узла. Здесь в клубке ржавых эстакад и разметки, толклись перегруженные, потрёпанные квик-кары и неуклюжие, многоногие грузовики-муловозы, перевозившие контейнеры с породой и даже транспорт на колёсах.

Ловко лавируя между ними, я наконец взял курс в сторону нашего квартала — 34-й Жилой Сектор. Но для нас, его обитателей, у него было другое, куда более точное название — “Пыльное Гнездо”. И мой квик-байк, бесшумно скользя над землёй, понёс меня домой.

34-й Жилой Сектор был одним из самых старых в Новой Надежде. Улицы здесь были узкие, извилистые,больше похожие на каньоны, пробитые между высоченными, однотипными жилыми блоками. Эти гигантские коробки были слеплены из прессованного реголита и промышленного шлака. Все они давно утонули под многослойным палимпсестом уличного искусства. Стены испещрены граффити — от примитивных меток банд до сложных, полных скрытого смысла муралов. Между ними — яркие, неумелые детские рисунки, выцветшие, обтрепанные объявления о найме на временную работу или продаже каких-нибудь жалких пожитков. И повсюду — ругательства, проклятия, крики души, нацарапанные ножом или выжженные плазменной зажигалкой на десятках языков.

Там бок о бок жили те, чьим потом и кровью добывалось богатство Олуна. Из магазинчика, как обычно, выкатывался, скорее вываливался, массивный скарнх по имени Ег. Он напоминал оживший валун, покрытый грубой, зернистой кожей, с мощным торсом и непропорционально большими, как кувалды, руками, свисающими почти до земли. Рядом с ним, почти теряясь в его грозной тени, семенила зильта — хрупкое, изящное существо с кожей, гладкой и тёмной, как вулканическое стекло, и огромными, совершенно белыми глазами.

На одном из балконов третьего этажа, свесив длинные, гибкие, словно лианы, конечности, невозмутимо курила трубку эклара Шимия. Её чешуйчатая кожа переливалась всеми оттенками синего — от цвета грозового неба до глубокого индиго, и почти казалось частью граффити, покрывающих стены.

А у общей, вечно подтекающей колонки с водой, двое гроннов — низкорослых, коренастых гуманоидов, чьи силуэты напоминали сбитые пни, — что-то горячо обсуждали. Мощные рогообразные наросты на их лбах покачивались в такт речи, а руки, больше похожие на лопаты, размахивали в воздухе, подкрепляя аргументы на их гортанном, хриплом наречии.

И, конечно же, повсюду были люди. Куда же без них? Они толпились у лотков с едой, выходили из подъездов, громко перекликались с балконов. Их было больше всех — молодых, старых, уставших, ещё полных надежд.

Знаете, не знаю почему, но лучше всего мне запомнился запах. Аромат жареных грибных лепёшек со стоянки квик-каров. Сладковато-пряный, почти одурманивающий аромат приготовленных кихни — этих огромных, размером с ногу взрослого человека, насекомых, чьё мясо, если его правильно замариновать и обжарить на углях, таяло во рту. Едкий, маслянистый дым от вечно перегревающегося общественного генератора в конце улицы. Терпкий, сладковатый дух шихны. Шихна — это напиток, который варила миресса Окнира и которое могли пить без последствий только представители нескольких рас — все остальные впадали в кому.

Это было тесное, шумное, небогатое место, где ссорились и мирились, рождались и умирали, делились последним куском хлеба и воровали друг у друга. «Пыльное Гнездо» не было раем, но оно было домом.

Мы жили на втором этаже одного из жилых блоков “Пыльного Гнезда”. Наша квартирка была обставлена более чем скромно, но она была очень просторна. По меркам нашего квартала это считалось настоящей, почти непозволительной роскошью.

На пороге меня встречал Док. Он стоял в небольшой, узкой прихожей, слегка наклонив свой угловатый, коробчатый корпус в своеобразном поклоне. Его пара круглых оптических сенсоров мигнули знакомым тусклым жёлтым светом, фокусируясь на мне.

— Ар-вер об-нару-жен. При-вет-ству-ю. О-б-е-д у-ж-е го-то-в, — проскрипел он своим монотонным, лишённым всяких эмоций голосом.

Я улыбнулся, похлопав его по “плечу” — холодной, слегка пружинящей металлической пластине, под которой скрывалась сложная система деталей и проводов.

— Привет, Док. Спасибо, — с неподдельной теплотой отозвался я, начиная снимать ботинки. — Ты как?

— Но-р-ма-ль-но! — ответил конструкт, и в его голосе, как мне всегда казалось, проскальзывала тень раздражения. — Со-би-ра-ю-сь вы-но-си-ть му-со-р. За-да-ча не из п-р-о-с-тых.

— Молодец! — одобрительно кивнул я ему, повесил куртку и прошёл на кухню.

Зайдя на кухню, я застал маму, которая кормила Эмму кашей из местных грибов и безвкусного, но питательного синтетического белкового концентрата. На столе уже дымилась большая кастрюля. А на стуле, качаясь и болтая ногами в тёплых, но уже порядком поношенных носках, сидела Эмма. Моя четырёхлетняя сестрёнка, вся в маминых тёмных, непослушных, как её характер, кудряшках, с огромными яркими голубыми глазами и с самыми капризно надутыми на свете губами.

— Не хочу эту кашу! — заявила она, бросая вызов всему миру одним своим исполненным праведного гнева видом. — Надоела она! Скучная! Хочу кофету!

Мама, не отворачиваясь от плиты, где что-то ещё шипело на сковороде, убрала с лица вьющийся чёрный локон влажной от пара рукой и ответила привычной фразой:

— Сперва каша, потом сладкое, солнышко. Иначе не вырастешь большой и сильной.

Эмма хотела было начать затяжной спор с приведением неоспоримых, с её точки зрения, аргументов, но мама одним строгим, материнским взглядом заставила её замолчать. Сестра насупилась, как маленькая грозовая туча, и с глубочайшим отвращением принялась вяло ковырять ложкой в своей тарелке.

— Арвер, ты как раз вовремя! — обернулась ко мне мама, и её лицо, только что строгое, смягчилось, озарившись тёплой улыбкой. Она подошла и чмокнула меня в лоб, оставив влажное, пахнущее специями пятнышко. — Садись, поешь. Пока горячая.

— Я не голоден, — ответил я, делая вид, что не замечаю пытливого взгляда Эммы, и, встав на цыпочки, достал с верхней полки заветную стеклянную банку, где притаились конфеты.

Эмма, увидев это, чуть не перевернула стул от негодования.

— А почему ему можно?! — завопила она, тыча в меня обличающим, дрожащим от возмущения пальчиком. — Это нечестно! Я тоже хочу!

— Арвер! Не дразни сестру! — слегка пожурила мама, но в её голосе не было особого энтузиазма. — А ты, юная леди, давай-ка лучше ешь, а то и правда не получишь конфет.

Угроза, произнесённая спокойным тоном, подействовала безотказно. Эмма тут же притихла, испуганно скосив глаза на маму, и, надувшись ещё сильнее, принялась уплетать кашу с таким яростным усердием, будто от скорости поедания зависела судьба всей галактики.

— Ты чего так рано? — спросила мама, накладывая себе порцию каши и садясь напротив.

Я прожевал конфету, и пока сладость медленно таяла на языке, заглушая пресный вкус уличной пыли, начал рассказывать ей про ежегодное собрание длимбанской диаспоры, на которое отправился Гугу.

Но рассказ мой прервался звонком моего коммуникатора. Я поднёс его к уху, успев лишь издать неопределённое “Слушаю?”, как в ответ услышал невнятное, торопливое бормотание, из которого чётко вычленились только знакомые, полные раздражения упрёки: “…Мастерская закрыта, и где ты вообще шляешься, Арвер?!”

— И тебе привет, Юлма! — вздохнул я, моментально узнав голос своей подруги. — Я уже дома. Освободился раньше. А что случилось?

В ответ я получил целое полотно сбивчивых, проглатываемых слов, из которых важным было только одно: “Срочно… нужно… смотровая площадка… сейчас же”.

— Мам, мне нужно забирать Лина со школы? — спросил я, убирая коммуникатор от уха, пока Юлма всё ещё что-то тараторила.

“Тётушка Теюна! Отпустите его, пожалуйста! Срочно нужно!” — тут же послышалось из коммуникатора.

Мама, услышав этот голос, вздохнула и, повысив голос, чтобы её было слышно, ответила:

— Я отпущу его, Юлма, если ты пообещаешь, что вы не будете портить общественный транспорт своими “художествами”!

Это она напомнила о том случае, когда Юлма втянула всю нашу компанию в “украшение” преображение корпоративного транспорта неоновыми граффити, закончившееся общественными работами.

“Обещаю!” — тут же, без малейшего зазрения совести, вырвалось из динамика. — “Обещаю, что в этот раз нас точно не поймают!”

Мама закатила глаза, потом посмотрела на меня. В её взгляде читалась смесь усталости, понимания и тёплой, материнской снисходительности.

— Ладно. Мы с Эммой как раз собирались на рынок и зайдём за ним. Ступай. А то, зная Юлму, она покоя не даст, пока своего не добьётся. Только смотри…

— Вернусь дотемна и не буду лезть в неприятности! Честное слово! — торопливо перебил я её, целуя в щёку, и выскочил за дверь. Из кухни тут же донёсся негодующий визг Эммы, которая теперь уже требовала немедленно, сию секунду, свою законную конфету. Дверь захлопнулась, отсекая домашний шум, и я стремглав бросился вниз по лестнице, предвкушая встречу с друзьями и очередную очередную авантюру Юлмы.

Глава 2

Старая смотровая площадка находилась на самом краю 34-го жилого сектора — там, где городские блоки резко обрывались, уступая место заброшенным территориям и пустым улицам. Когда-то, на заре колонизации, оттуда, должно быть, инженеры и начальники наблюдали, как вгрызаются в скальную породу первые буры и как вырастают скелеты обогатительных фабрик.

Площадка представляла собой обычный бетонный пятачок: когда-то ровный, а теперь покрытый паутиной глубоких трещин. Из этих трещин, вопреки всему, пробивалась жёсткая серая трава — олунский упрямец, сорняк, который, казалось, не боялся ничего и мог расти даже в самых суровых условиях. Ограждение давно сгнило у основания, покосилось и опасно нависало над краем площадки. Значительная его часть и вовсе исчезла — то ли была срезана на металлолом, то ли просто обрушилась вниз, на головы жителей постоянно расширяющегося города.

Посредине стояла массивная, обветшалая каменная тумба — пьедестал, на котором когда-то возвышался памятник первым инженерам-первопроходцам КСП, тем, кто «снова возжёг свет цивилизации на Олуне». Но лет двести назад, во время масштабных беспорядков, когда шахтёры нескольких городов поднялись против непосильных норм, толпа здесь свалила фигуру корпоративного «героя». А тумба так и осталась.

Её поверхность была покрыта надписями: их нацарапывали гвоздями и ножами, выжигали плазменными зажигалками несколько поколений подростков из Пыльного Гнезда. Тут были имена, признания в любви, угрозы врагам, философские изречения, похабные рисунки — вся невысказанная боль, злость и надежда жителей нашего сектора. Были здесь и наши с друзьями отметины. Отсюда, забравшись на неё, мы смотрели на мир, лежавший у наших ног, и на тот, что простирался далеко за горизонтом.

Мой родной мир был жестоким, но в нём было нечто прекрасное. Он был уникален в своей суровой, безжалостной, истинно олунской красоте, которую могли оценить далеко не все. За городом, за его вечно гудящими трубами и унылыми жилыми блоками, начиналась бескрайняя серая скалистая равнина — вся в глубоких трещинах, извилистых оврагах и хаотичной россыпи острых камней, торчащих из земли.

Повсюду — кристаллы. Небольшие, размером с детскую ладонь, и настоящие гиганты, достигающие трёх метров и более: полупрозрачные, они прорывались из недр наружу. Днём они лишь тускло поблёскивали, отражая скупой свет солнца. Но с наступлением ночи… С наступлением ночи они освещали всю равнину. Одни — призрачным бледно-голубым, другие — таинственным сиреневым, третьи — ядовито-изумрудным зелёным.

Когда я был ребёнком, мне казалось, будто это звёзды с небес упали. Но в народе их прозвали «слёзами планеты» — вечными, холодными слезами по чему-то утраченному.

А на самом горизонте — горы. Застывшие исполины. Острые, как клыки гигантского зверя, вонзённые в небо. Они были угольно-чёрными, но когда заходило солнце, отливали глубоким фиолетовым.

Странно, но, вспоминая об этом, я вдруг понял, что никогда там не был. Но, пожалуй, я отвлёкся.

Днём, в отличие от вечерних и ночных часов, когда здесь собиралась вся окрестная молодёжь, площадка пустовала. Стоило мне остановить байк, как ко мне сразу же подбежала Юлма, хлопнула меня по плечу с такой силой, что я чуть не слетел с седла, и воскликнула:

— Ну чего ты так долго?! Я уже думала, ты по дороге в какую-нибудь историю влип!

Я знал Юлму ещё с малых лет. И с малых лет она была бунтаркой — энергичной, взбалмошной, острой на язык до той самой ранящей прямоты, которая либо навсегда отталкивает людей, либо накрепко привязывает к ней. А ещё она обладала невероятным талантом находить неприятности. Притягивала их к себе, как магнит.

Всё это отражалось в её короткой причёске, выкрашенной в ядовито-рыжий цвет и торчащей во все стороны, будто её только что ударило током. В стремительной манере говорить, когда предложения вылетали одно за другим, не давая опомниться. В её одежде — всегда яркой, всегда с каким-нибудь вызывающим принтом, странным головным убором или несочетаемыми элементами, которые на ней, почему-то, смотрелись уместно.

Даже её квик-байк, припаркованный у той самой тумбы, был своего рода манифестом. Весь он был расписан неоновыми граффити, сюжеты которых менялись в зависимости от её настроения. К раме были приварены нелепые безделушки: болтающаяся цепь невесть откуда, несколько поблёскивающих в пыли голографических наклеек, крошечная фигурка какого-то монстра.

— Нет, Юлма! Это ты у нас главный специалист по влипанию в истории! — парировал я, снимая шлем. — Привет, Нирм!

Нирм — ещё один мой друг. Он сидел на своём квик-байке и ответил мне приветливым кивком. Был на год старше меня и состоял в банде "Мусорщиков". Познакомились мы с ним в один из тех дней, когда я отправился на городскую свалку в одиночку. Дядюшка Гугу заранее договорился с бандой, что я могу приходить и без него — за это было уплачено отдельно. Но Нирм, тогда ещё новичок, об этой договорённости не знал и решил преподать "наглому нарушителю" суровый урок.

Да только я не собирался давать себя в обиду. Завязалась драка. В пылу я схватил лежавший рядом обрубок ржавой трубы и огрел его… туда, где у обычного человека должна была быть челюсть.

Нижняя часть лица Нирма отсутствовала. Вместо неё был архаичный, но сложный дыхательный имплант — решётка, закрывавшая механизм, превращавший каждый вдох в скрипучий звук. Мой удар пришёлся прямо по этой решётке и задел механизм. Нирм упал, начав хрипеть и задыхаться.

Я испугался. Бросился к нему. Судорожно вспоминая уроки Гугу по "ремонту всего подряд", кое-как сумел сбросить предохранительный фиксатор и перезапустить заклинивший имплант.

Так мы и познакомились. С тех пор дружили.

А ещё Нирм был тайно, безнадёжно — и очевидно для всех, кроме абсолютно слепой к таким вещам Юлмы — в неё влюблён.

— Так что случилось?! — нетерпеливо спросил я, оглядывая их обоих. — К чему такая срочность?

— Едь за мной — и сам всё увидишь! — скомандовала Юлма, ловко запрыгивая на свой байк.

— И куда, собственно, мы направляемся? — уточнил я, уже чувствуя знакомое щемящее предвкушение одной из тех авантюр, в которые она нас постоянно втягивала.

— В Пасть, — хмуро ответил Нирм. По его защитной позе и потухшему взгляду было видно, что ехать он никуда не хотел, но раз уж ехала Юлма — альтернативы не было, и он покорно следовал за ней, как хвост за кометой. — Там нас ждут. Зитирия и Гогн.

— В Пасти? И что они там забыли? — искренне удивился я. "Пастью" называли гигантскую зияющую трещину в скальном плато, расположенную километрах в тридцати к югу от города. Место было мрачное, безжизненное, лишённое даже скудной растительности и, по всеобщему мнению, абсолютно бесполезное. — Там же ничего нет!

— Все так и думают, — таинственно протянула Юлма, уже натягивая шлем с неоновой полосой. — Но Гогн кое-что нашёл!

Она с силой дёрнула ручку ускорения, и её байк взревел.

— Вы даже не представляете! — её голос прозвучал уже из-под опущенного визора, и яркий комок неоновых красок, шипя антигравом, сорвался с места, поднимая клубы пыли.

Мы с Нирмом переглянулись. Он медленно, устало пожал плечами. В этом жесте читалось всё то же привычное: "Она снова втягивает нас в какую-то авантюру. Мы об этом пожалеем… но мы же поедем, да?"

Я в ответ сделал то же самое — с лёгкой усмешкой. Два вздоха, почти синхронных, — и наши байки, приглушённо урча, помчались вслед за нашей подругой.

Усыпанную кристаллами равнину мы пересекли быстро, почти не снижая скорости. Но прежде чем достичь Пасти, нам предстояло пересечь другое чудо Олуна — Огненный Лес.

Деревья там были непохожи на обычные. Серо-стальные стволы, толщиной с целую башню жилого блока и покрытые глубокими бороздами, вздымались к небу. А раскидистые кроны… Они напоминали яростные языки пламени. Цвет их был густым, ядовито-оранжевым, и они закрывали собой огромные пространства, отбрасывая на землю прохладную тень, в которой даже в самый зной царила прохлада.

Самым удивительным был их симбиоз с кристаллами. Те врастали прямо в стволы и ветви, образуя корку и наросты. Каждое дерево было оплетено этими сверкающими наростами. И по ночам, как и кристаллы равнины, весь лес превращался в одно сияющее чудо. Когда видишь это впервые — дух захватывает.

Правда, с лесом были связаны и мрачные слухи. Поговаривали, что в его глубине обитают призраки: души погибших в шахтах, не нашедшие покоя; древние духи самой планеты; или даже призраки расы, населявшей Олун задолго до прибытия сюда КСП. Я, сколько ни бывал в том лесу, никаких призраков не видел.

Байк Юлмы лихо петлял между торчащими из земли кристаллами и обходил одинокие низкорослые деревца-первопроходцы, пытавшиеся укорениться на краю Огненного Леса. В наушниках, встроенных в наши шлемы и настроенных на общий канал связи, звучал её беззаботный, заразительный смех и подначки:

— Да что вы там плетётесь?! — кричала она, и в её голосе слышался необузданный восторг от скорости и свободы. — Чего так медленно?! Или вы боитесь, что ваша рухлядь, которую вы зовёте квик-байками, посыпется?!

Её слова сопровождались ещё одним раскатом смеха. Я невольно улыбнулся и прибавил скорость, стараясь не отставать.

А за лесом нас ждала Пасть. Место это получило своё название не просто так. Это была глубокая, зияющая рана на лице планеты — шрам длиной в несколько десятков километров и такой ширины, что противоположный край в ясный день терялся из виду, скрываясь за горизонтом. Края этой колоссальной пропасти были неровными, изломанными, и на снимках из космоса она отдалённо напоминала гигантскую ухмыляющуюся пасть — отсюда и мрачное прозвище.

Когда впереди появилась тёмная полоса обрыва, Юлма резко сбросила скорость, и её байк, шипя, замедлился. Она круто свернула и взяла курс вдоль самого края пропасти, заставив моё сердце на миг застыть.

— Куда она? — крикнул я Нирму по связи, но в ответ услышал лишь тяжёлое, механическое дыхание в наушниках. А потом — тихо, почти шёпотом: "Куда она — туда и мы".

Остановились мы у массивного скального выступа, который, подобно гигантскому каменному козырьку, нависал над самым обрывом. Рядом, в тени этого выступа, притаился проход, позволяющий спуститься вниз. Это была широкая зигзагообразная полка, вырубленная в скале много лет назад. По ней когда-то спускались первые исследователи или геологи КСП, но, не обнаружив ничего прибыльного, работы прекратили. С тех пор путь вниз был заброшен.

— Туда?! — кивнул я на спуск. — Ты уверена?

Юлма кивнула.

— Выглядит не очень безопасно, — подметил Нирм.

— Там есть где проехать! — уверенно перебила Юлма, не обращая внимания на наши опасения. Она достала из кармана куртки голопад, активировала его — и на экране возникла очень подробная карта пропасти с промаркированным зигзагообразным маршрутом, уходившим вглубь. Карта содержала отметки уровня опасности и зон магнитных помех. — Гогн прислал! Он и Зитирия уже внизу. Всё безопасно!

Она посмотрела на нас, а потом добавила, понизив голос до необычно серьёзного, предупреждающего тона:

— Только, чур, медленно и аккуратно. И антиграв поубавьте до минимума! — жестом она велела нам переключиться. — Гогн говорит: чем глубже, тем сильнее магнитные аномалии. Может неожиданно закрутить и швырнуть в сторону.

— Швырнуть в сторону?! — хмыкнул я, покачав головой. — И это по-твоему "безопасно"?

— Ой, да ладно тебе, Арвер! Неужто боишься?! — фыркнула она, и в её голосе зазвучали нотки дерзкого вызова. — Мне напомнить, как ловко ты ушёл от погони тех наёмников КСП, перепрыгнув через движущийся состав монорельса? Тогда-то ты не заботился о безопасности!

— Я прекрасно помню! — парировал я. — А ещё я помню, из-за чьей именно "гениальной шутки" они за мной погнались, крича, что пристрелят!

Юлма лишь хмыкнула, сделав вид, что не расслышала, и, махнув рукой, дёрнула ручку ускорения.

— Не отставайте! — донеслось в наушниках.

Благодаря карте Гогна спуск не занял много времени, и вскоре мы оказались на массивной платформе. Она выступала из скалы гигантским карнизом, расположенным на полпути ко дну пропасти.

Мы двигались осторожно. Несмотря на то что площадка была шириной с доброе шоссе, инстинкт заставлял нас прижиматься к скале, оставляя бездонный провал по левую руку. И совсем скоро я заметил вдали пещеру — а у входа мерцала небольшая лампа и стояли два припаркованных байка: тяжёлый, нагруженный дополнительными кофрами "грузовик" Гогна и стремительный, низкий байк Зитирии, похожий на затаившуюся хищную рыбу.

Мы заглушили двигатели. Юлма сняла шлем, и её огненно-рыжие волосы вспыхнули ярким пятном на фоне серого камня. Спрыгнув на землю, она достала из бокового кофра свой фонарь.

— Прибыли! — бросила она.

Яркий луч вспорол густую темноту пещеры, вырывая из небытия неровные своды и заставляя заплясать миллиарды пылинок. Она обернулась к нам — в свете отражённого луча её глаза лихорадочно блестели.

— Доставайте фонари и за мной! — скомандовала она и, не дожидаясь ответа, решительно шагнула в зев пещеры.

Мы двинулись следом. Поначалу путь ничем не удивлял — пещера как пещера: низкие своды, со стен которых лениво сочилась сырость, и неровный пол, усыпанный острым щебнем. Но чем глубже мы забирались, тем сильнее менялась пещера. Уже через пару минут мы вышли в туннель. Проход представлял собой идеальный цилиндр — казалось, его выжгли в породе колоссальным лазером или прошили гигантским промышленным буром.

— Интересно, — негромко произнёс я. Мой голос в этом тоннеле приобрёл странный, глухой отзвук. — Это осталось с тех времён, когда КСП исследовали Пасть?

— А есть ли на Олуне хоть одна щель, куда корпораты не сунули свой нос? — прохрипел сзади Нирм.

Тоннель резко оборвался, выведя нас в просторный зал. Это было помещение размером с хороший гараж — здесь легко поместились бы пара квик-каров. В ближайшем к выходу углу стояли две фигуры. Гогн, сидя на корточках, сосредоточенно копался в сплетении проводов генератора, который упрямо отказывался запускаться. Его сестра Зитирия подсвечивала ему сверху, нетерпеливо подгоняя брата ворчанием.

— Ну, сколько ещё?!

— Погоди! — отвечал ей брат.

Глядя на них, трудно было поверить в их кровное родство. Гогн был настоящей глыбой — широкоплечим, основательным, словно высеченный из актанита. Работая техником-разнорабочим на городской электростанции, он привык к тяжёлому труду, однако под маской простого работяги скрывался пытливый ум исследователя. Гогн обожал историю. Эту страсть ему привил дед — учёный, изучавший прошлое нашей планеты. Тот работал в городском музее, по крупицам собирая свидетельства о цивилизации, населявшей Олун задолго до прибытия КСП. Гогн считал себя продолжателем дела своего дедушки и всё свободное время посвящал помощи музею.

Зитирия же была его полной противоположностью. Невысокая, худая, она обожала ворчать по всяким мелочам и вела разгульный образ жизни. Родные в шутку называли её "профессиональной бездельницей" — что отчасти было правдой. Она нигде не работала, а на жизнь зарабатывала нелегальными ночными гонками на квик-байках. Ей едва исполнилось восемнадцать, а она уже заслужила репутацию одной из самых безрассудных и талантливых гонщиц Новой Надежды.

— Ну, впечатляет? — Юлма крутанулась на пятках, полоснув по нашим с Нирмом лицам ослепительным лучом фонаря.

Нирм неопределённо пожал плечами. Я же медленно обошёл зал, светя фонарём по углам.

— Гогн, Зитирия, где мы? Это что, какой-то забытый бункер?

— Спрашивай этого безумного археолога, — Зитирия кивнула на брата, лениво перебирая свои косички. — Он откопал в дедовских закромах старый инфо-чип. Наверное, думал, что старик оставил нам карту сокровищ.

— А это и есть сокровище, Зит! — отозвался Гогн, не отвлекаясь от переплетения кабелей в генераторе. — Сейчас… ещё один зажим… Готово!

Он выпрямился, тяжело дыша, и с торжествующим видом нажал кнопку на панели управления.

— Да будет свет, — негромко произнёс он.

Спустя мгновение несколько больших ламп, расставленных по полу, наполнили комнату ярким светом.

Когда глаза наконец привыкли к резкому белому сиянию, я щёлкнул тумблером, выключая фонарь. Первое, что меня поразило, — это то, что помещение имело форму идеального прямоугольника, настолько безупречно правильного, что даже становилось как-то неуютно.

Тем временем Юлма подошла к стене слева от входа и принялась водить по ней кончиками пальцев.

— Что это за закорючки? — весело бросила она через плечо.

Я присмотрелся и увидел, что стена была покрыта какими-то письменами. Тогда они меня не заинтересовали, но я отметил, что выполнены они были очень аккуратно — словно работала рука каллиграфа.

— Это не закорючки, Юлма! — отозвался Гогн и подошёл к ней, кивнув на надписи. — Это иероглифическое письмо. Сложнейшая система знаков.

— О-о, неужели?! — Юлма закивала с преувеличенно серьёзным видом, хотя по её глазам было ясно: для неё это всё равно оставалось просто красивыми закорючками.

— Это очень древний язык, — пояснил Гогн, вздохнув так тяжко, словно был школьным учителем, объясняющим тему безнадёжным прогульщикам. — Дед потратил полжизни на его изучение.

— Но так и не вычитал рецепт идеального пива! — хмыкнула Зитирия, небрежно прислонившись к стене.

Гогн смерил сестру укоризненным взглядом.

— Он так и не смог их расшифровать. Дедушка считал, что это один из языков, безвозвратно утерянных в хаосе Эпохи Опустошения. Он пытался выбить у КСП гранты на исследования… Но корпоратам плевать на то, что нельзя переплавить в солиды.

Он на мгновение замолчал.

— Дедушка писал в исторические коллегии Кавиона, даже в архивную комиссию Империи отправлял запросы. Никто не ответил.

— Олун — это захолустье даже по меркам Простора, — отрезала Зитирия, рассматривая свои ногти. — До нас никому нет дела, братец. Смирись.

С этим утверждением было трудно спорить.

— А это… что? — спросил Нирм.

Мы разом обернулись. Он стоял у дальней стены, рассматривая её с живым интересом. Если боковые стены — по обе стороны от входа — были высечены прямо в скальной породе, то дальняя, напротив входа, представляла собой монолит, отлитый из матового, почти чёрного металла.

Поверхность этой металлической стены тоже была покрыта резьбой, но это были не письмена. В самом центре, сплотившись плечом к плечу, стояли воины самых разных рас. Детальность, с которой их изобразили, поражала: я мог разглядеть каждое лицо — и клянусь, они выглядели почти как живые.

Все они были облачены в странную броню — нелепый на первый взгляд симбиоз тяжёлых пластин и лёгких, словно струящихся мантий. У одних в руках было оружие, которому нашлось бы место разве что в музее: мечи с клинками причудливых форм, ножи и длинные копья. У других же с ладоней срывались вырезанные в металле зигзаги молний и яростные языки пламени. Несколько фигур и вовсе парили над землёй.

А вокруг этих воинов замыкалось кольцо орды чудовищ: чешуйчатые твари с изломанными конечностями, шипастые гиганты, колоссальные спруты, тянущие к центру свои извивающиеся щупальца, поджарые шестилапые кошки, застывшие в смертоносном прыжке, и даже драконы.

За спинами монстров, заполняя почти всё оставшееся пространство стены, расстилалось бесконечное море безликих воинов, закованных в броню. А позади этой армии, словно возвышаясь над ней, были изображены семь размытых фигур.

— А вот об этом в записях деда я ничего не нашёл, — ответил Гогн, подходя к металлическому монолиту. — А это странно… Он обожал такие штуки.

Нирм молча стянул потрёпанную перчатку и приложил ладонь к тёмному металлу.

— Тёплая, — сухо сказал он.

Гогн нахмурился и положил свою ладонь на стену.

— И правда…

Я ещё раз огляделся вокруг и перевёл взгляд на друзей, желая кое-что прояснить.

— Это всё безумно занимательно. Но что дальше?

— Как что?! — Юлма подскочила ко мне. — Следи за мыслью: вот здесь поставим диван и пару кресел. Большой холодильник. В центре — массивный стол с голопроектором, выведем сюда сигнал глим-сети, будем смотреть галактический чемпионат… Нам нужно просто немного обустроить это место — и у нас наконец-то появится свой уголок!

— Мы же вечность искали место для нашей шайки, — вздохнула Зитирия, подходя к брату и тоже касаясь стены. — Действительно тёплая… Про это место не знает ни одна живая душа, Арвер, — она оглянулась и взглянула на меня. — Здесь мы сами себе хозяева.

— Добираться сюда — то ещё удовольствие, — ворчал я. — Это не совсем безопасно.

— Да брось ты! — Юлма отмахнулась. — Это в сто раз безопаснее нашего прошлого убежища. И уж точно круче!

Она намекала на ту заброшенную лачугу, из которой нас выставили пару месяцев назад. Спорить с кучкой отморозков, у которых на четверых было три ствола и полное отсутствие совести, мы тогда не стали.

— И отсюда нас точно никто не прогонит, — уверенно добавил Гогн, проводя рукой по резьбе на стене.

— Ну? Не будь занудой, Арвер! — Юлма комично насупилась и скрестила руки на груди, ожидая моего ответа.

Я глубоко вздохнул, понимая, что проигрываю в этом споре. Ещё раз обведя взглядом стены, я покачал головой.

— Работы здесь — непочатый край. Нам понадобится более мощный генератор, кабели, чтобы протянуть свет через всю пещеру…

— Вот это другой разговор! — Юлма просияла и хлопнула меня по плечу. Затем подошла к остальным и прижала ладонь к одной из тех семи размытых фигур.

— Разве металл не должен быть холодным? — на секунду нахмурилась она, но тут же беззаботно тряхнула рыжей головой:

— А, впрочем, какая разница! Сим провозглашаю это место нашим!

— Сим провозглашаем это место нашим! — нестройным хором отозвались остальные, и их голоса гулко раскатились по залу.

— Ладно, новосёлы, — Гогн деловито потер руки. — Часть вещей я уже привёз, так что кончайте любоваться искусством и помогите с разгрузкой. А ещё… — он заговорщицки понизил голос, — мать передала целый пакет своих фирменных бутербродов.

Гогн с сестрой первыми направились к выходу. Нирм, тихо хрипя имплантом, последовал за ними. Юлма уже собиралась идти следом, но внезапно притормозила. Она подошла ко мне и кивнула на тёмный металл стены.

— Теперь ты, Арвер. Коснись её. И скажи: "Сим провозглашаю это место нашим!"

— Да брось, Юлма, зачем? — я недоуменно вскинул брови.

— На удачу! Не спорь, давай!

Она легонько подтолкнула меня в спину и, не дожидаясь ответа, скрылась в тёмном зеве тоннеля. Я остался один. Скептически покачав головой, я всё же подошёл к стене, решив, что от дурацкого ритуала хуже не будет.

Ещё раз окинув взглядом застывшую армию, я неохотно произнёс:

— Сим провозглашаю это место нашим!

Но едва кончики моих пальцев коснулись металла, как меня буквально обожгло холодом. Ощущение было такое, словно я погрузил руку в охладительную жидкость катализатора прыжка. Я резко отдернул кисть, но ледяная волна не исчезла. Она едкой пульсацией поползла от кончиков пальцев вверх по руке, проникая под кожу — к самым костям.

— Какого… — выдохнул я, пятясь назад и лихорадочно растирая онемевшую ладонь. — И это, по-вашему, "тёплая"?

Я бросил на стену подозрительный взгляд. Ладонь горела от холода, кожа на ней неестественно побледнела. Проворчав что-то о том, что надо идти, пока не съели все бутерброды, я развернулся к выходу. Но у самого порога остановился.

Я услышал странный звук.

Это было нечто среднее между звоном лопнувшей металлической струны и треском льда на замёрзшем озере — тонкий, кристаллический, от которого почему-то заныли зубы. Я замер, обернулся и вгляделся в покрытые письменами стены, ожидая, что звук повторится. Но ничего не произошло.

Решив, что мне просто показалось, я тряхнул головой и поспешил за остальными.

Глава 3

И вот наконец у нас появилась собственная берлога — пусть и у чёрта на куличках, в самом дальнем углу промзоны, но это было наше место. По-настоящему. Там мы болтали до хрипоты, слушали громкую музыку и строили планы, которые со стороны казались безумием. Там мы могли прятаться от всего: от назойливых глаз, от правил и от вездесущей службы безопасности КСП.

Так уж вышло, что Юлма снова вляпалась в неприятности. Она умудрилась украсить стену одного из центральных банков выразительным граффити. На нём было подробно изображено, куда именно банкиры со своими дружками-корпоратами могут отправиться со всеми своими кредитными ставками и акциями. Работа была талантливая, язвительная и совершенно нелегальная.

Ненадолго там затаилась и Зитирия. За ней увязалась парочка наёмников, которых нанял какой-то обиженный предприниматель, поставивший крупную сумму на её поражение в гонке. Он проиграл, а Зитирия, вопреки его ожиданиям, взяла первый приз. К счастью, головорезы оказались неглупыми: они быстро смекнули, что за спиной у нашей гонщицы стоят влиятельные люди, чьи кошельки здорово толстели с каждой её победой. Связываться с такими — себе дороже. Так что от Зитирии они отстали довольно быстро.

И наступило затишье. Целых два месяца, которые по меркам нашей жизни можно было считать идиллическими. Я почти не вылезал из мастерской дядюшки Гугу. После большой аварии на кольцевой трассе работы у него было невпроворот: чинить, перебирать, восстанавливать квик-кары и байки. Вскоре после уроков к нам стал захаживать мой младший брат Лин.

Дядюшка Гугу мальчишку не прогнал. Напротив — он был рад. Ещё бы: появился бесплатный подсобный работник! Лин тут же получил “лёгкие” задания: стереть пыль со стеллажей, подать инструмен, принести из подвала катушку обмотки или резак

Однажды Гугу сунул Лину в руки коробку с бесформенной грудой деталек — старый терморегулятор от сервомотора, разобранный на части.

— Вот, — буркнул он, блеснув хитрой ухмылкой. — Собери как было. Только смотри, чтобы ничего не взорвалось.

Через сорок минут Лин молча подошёл и поставил собранный узел на верстак рядом с локтем Гугу. Тот взял его, повертел в жилистых руках и посмотрел на моего брата, который, как бы между прочим, добавил:

— В третьем узле была треснувшая керамическая втулка. Я заменил её на композитную — из обрезков в том ящике, что “на выброс”. Покатит. Но ненадолго. Нужно заказывать оригинал.

Дядюшка Гугу долго смотрел то на собранный механизм, то на серьёзное лицо мальчишки, то снова на механизм. В его глазах мелькало нечто большее, чем удивление. Потом он, как сам любил говорить, “пораскинул своими длимбанскими мозгами” и понял окончательно: перед ним не просто талантливый мальчишка. Перед ним — будущий технопат, самородок, который он просто не мог упустить. Он решил начать обучать Лина. И началось оно, как и полагается, с похода на свалку.

И всё бы, наверное, так и продолжалось: размеренные дни в мастерской, наши посиделки в берлоге, мелкие шалости и большие мечты. Но наступил тот самый день…

Утром я заявился в мастерскую, но получил неожиданный выходной. Вернее, дядюшка Гугу лично его мне предоставил, хотя и в весьма своеобразной форме. Он провёл ночь в хмельном угаре, и теперь от него разило перегаром, способным свалить с ног даже самых стойких. Сам длимбанец, сварливый и покрасневший, сидел, уткнувшись лбом в холодный металл верстака.

— Гугу, ты как? — осторожно поинтересовался я, едва переступив порог.

В ответ послышалось лишь невнятное бормотание, из которого я различил только: “…проваливайте, пока я вас не пристрелил…”

Я счёл это исчерпывающим и весьма недвусмысленным руководством к действию. Предложение взять выходной было принято безоговорочно.

Вернувшись домой, я наскоро собрал с собой провизии и, крикнув матери, что задержусь до вечера, уже было направился к выходу. Но в полутемном коридоре мою дорогу преградила маленькая, но решительная фигура.

— Лин? А ты чего не в школе?

— Так сегодня дистанционный день! Задание прислали по глим-сети, — бодро отрапортовал брат, и в его тёмных, по-взрослому серьёзных глазах мелькнула хитрая искорка. — Я уже всё сделал!

Он протянул мне свой школьный голо-пад. На экране мерцало зелёное подтверждение: “Работа загружена в систему. Ожидайте оценки”.

— Молодец, — улыбнулся я, автоматически потрепав его по стриженым тёмным волосам.

Но Лин не уходил. Он стоял и смотрел на меня пристально, с таким видом, будто решал сложнейшую техническую задачу.

— Что такое? — спросил я, чувствуя подвох.

Вместо ответа он кивком указал на приоткрытую дверь гостиной, откуда доносился привычный спор.

— Я-в-с-ё у-б-ра-л! — размеренно, по слогам, парировал голос Дока. — Б-у-м-аж-ки о-т кон-ф-е-т по-я-ви-ли-сь у-же по-с-ле мо-е-й о-чи-ст-ки.

И словно в подтверждение его слов, из комнаты выскользнула Эмма, с виноватым шуршанием пряча за спиной руку с липкой от карамели обёрткой.

Лин наклонился ко мне, взволнованно дыша.

— Возьми меня с собой, — прошептал он.

— С собой? Куда? — я сделал вид, что не понимаю.

— Ну, Арвер! — в его шёпоте прорвалось нетерпение. — Юлма всё рассказала! Про ваше тайное логово! Я хочу посмотреть!

— Юлма ЧТО?! — я прошипел, мысленно уже составляя список неприятных вопросов для нашей художницы.

— Да! И она сказала, что у вас там есть вирт-капсула Зитирии! А вчера как раз вышла новая часть “Аспекта Правосудия”!

— Это фильм?

Брат оживился, его глаза загорелись тем самым фанатичным блеском, который возникает только при разговоре о самом важном.

— Это игра! Легендарная серия! Про аспектора Унелона! В новой части ему придётся объединиться со своим заклятым врагом — имперским аспектором Тацитом! И можно играть за обоих!

— Неужели? — я не смог сдержать улыбки, глядя на его воодушевление.

— Да! Игр, где можно за имперца играть, почти нет! Ну пожалуйста, Арвер! У меня ни одной плохой оценки! И в мастерской буду помогать с твоей работой.

Я скрестил руки на груди, изображая сомнение.

— Прости, Лин, но капсула — собственность Зитирии. Она на ней тренируется.

— Знаю! — он торжествующе улыбнулся. — Поэтому я уже спросил у неё разрешения! Можешь сам позвонить и проверить!

— Хитрец… Допустим. А игра-то у тебя есть?

— Купил!

— Ты КУПИЛ? — я приподнял бровь. — Откуда финансы? Гугу тебе зарплату выдал? Не верю.

— Откладывал, — честно признался Лин, потупив взгляд. — Из тех солидов, что мама даёт на школьные завтраки…

Я тяжело вздохнул, мысленно взвешивая риски. В этот момент из гостиной донёсся очередной взрыв материнского негодования, адресованный и Эмме, и нсчастному конструкту.

— Если мама узнает, что я повёз тебя в Пасть, нам обоим несдобровать. Особенно мне. Ты понимаешь?

— Понимаю, — кивнул Лин, и в его взгляде появилась непоколебимая, взрослая решимость. — Но она не узнает. Я молчок!.

Он сжал ладони в кулачки, и его лицо выразило такую безоговорочную, щемящую надежду, что моё сопротивление рухнуло.

— Ладно! — сдался я. — Но это между нами. Маме говорим, что идём помогать Гугу. И ты делаешь всё, что я скажу, без споров. Понял?

— Так точно! — Лин мгновенно выпрямился по стойке “смирно”, и сдержанная, но безудержная радость осветила всё его лицо.

— Тогда беги собираться. И свой шлем не забудь!

— Ура! — сорвалось у него громче, чем следовало. Он тут же испуганно прикрыл рот ладонью и, пригнувшись, стремительно юркнул в свою комнату, словно диверсант, получивший долгожданное задание.

Это был первый раз, когда мой младший брат увидел Пасть собственными глазами — и, кажется, на мгновение перестал дышать. Он замер и не сводил глаз с бездны, где обрыв казался краем света. Я молча подошёл и положил руку ему на плечо, слегка оттягивая назад — от края.

— Ну как? Впечатляет?

— Угу… — выдохнул он, кивнув, но не отрывая взгляда от пропасти. В его голосе была не детская восторженность, а почти благоговейный ужас, смешанный с любопытством.

— Мне тоже было лет десять, когда папа впервые привёз меня сюда, — тихо сказал я, глядя туда же. — Я тогда умолял его разрешить подойти к самому краю… Хотел увидеть, что там, внизу.

Лин наконец повернул ко мне лицо. Глаза блестели.

— И он разрешил?

— Конечно, нет, — я улыбнулся, вспоминая отца. — Получил подзатыльник и был отправлен ждать у байка. Так что и тебе не разрешаю. Слышишь?

Лин вздохнул с таким драматическим разочарованием, что я едва сдержал смех. Но через секунду его внимание снова приковала бездна.

— Знаю, оторваться невозможно, — сказал я, слегка подталкивая его к байку. — Но шевелись! Или ты уже забыл, зачем мы сюда приехали? “Аспект Правосудия” ведь ждёт. Какая там часть вышла… шестая?

— Пятая! — тут же выпалил Лин, резко оборачиваясь, как будто его оскорбили.

— Точно, пятая, — сдавленно фыркнул я и запустил двигатель. — Ну тогда поехали, аспектор.

На плато мы спустились быстро, но для Лина это, видимо, длилось вечность. Он вертел головой, разглядывая всё вокруг. Когда мы остановились у входа в пещеру, он спрыгнул с байка ещё до того, как заглох мотор, и поспешил к чёрному зеву в скале. Я не стал его останавливать, лишь снял шлем и медленно пошёл следом.

И вот он уже на пороге, заглядывает внутрь, в темноту. Когда я подошёл ближе пещера вспыхнула. Загорелись светодиодные ленты, проложенные вдоль потолка, зажглась пара фонарей на стенах пещеры.

Лин широко раскрыл глаза.

— Автоматика! — выдавил он, с любопытством оглядываясь.

Я кивнул, похлопав по компактному контроллеру у себя на поясе.

— Датчик движения. Подойдёшь достаточно близко — и свет сам загорится. Удобно, когда руки заняты.

Техническая часть обустройства нашей берлоги легла на наши с Гогном плечи. Потратив уйму времени и литры кофе, мы сумели организовать хорошее энергоснабжение. Нирм добыл на свалке приличный генератор — старый, видавший виды, но с рабочи сердечником. Нам с Гогном пришлось доводить генератор до ума, но усилия того стоили: теперь и в пещере, и в самом зале было отличное освещение.

Мы прошли через пещеру, но когда она сузилась в туннель, Лин резко остановился.

— Это не природное, — пробормотал он, проводя ладонью по неожиданно гладкой, почти отполированной стене. — Здесь работала техника или… что-то подобное.

Я только кивнул, гордясь его наблюдательностью.

А войдя в главный зал, брат замер на пороге, и несколько минут простоял с беззвучно разинутым ртом. Неудивительно. Даже спустя недели я всё ещё ловил себя на том, что оглядываю это место довольный проделанной нами работой.

За художественное оформление нашего логова отвечали Зитирия с Юлмой. Получилось… ну, абсолютно в стиле Юлмы. Сначала она, вдохновленная любовью к нашему родному городу, вознамерилась раскрасить стены — прямо поверх многовековых письмен и символов. Когда Гогн увидел первые пробные мазки неоново-салатовой краской на камне… Мы честно думали, что у него случится припадок. В итоге, после бурных дебатов, был найден компромисс: мы натянули на стены прочные, почти чёрные полотна из плотного искусственного шёлка. А вот на них Юлма могла реализовать свои творческие задумки.

Она изобразила холодный, багровый рассвет над силуэтами Новой Надежды и призрачными очертаниями шахтного комплекса. Но город на её полотне был не тем, каким мы его знали. Он был яростным, живым, наполненным движением и лишённым вездесущих логотипов КСП. Это был город-мечта, город-надежда, каким его видела Юлма.

В центре зала, под импровизированным куполом из тех же тканей, стоял массивный стол. В его центр был вделан голопроектор, мерцающий мягким синим дежурным светом. Рядом я встроил простой компьютер. Собрал его сам из деталей найденных на свалке. Его мощность и надёжность можно было описать коротко: он работал. Чего ещё нужно?

У боковой стены стоял большой диван-переросток и пара креселя. В углу, рядом с диваном, ютился холодильник — старый, вечно гудящий, но безотказный “Холод-7”. Внутри хранились два контейнера с настоящей, домашней едой от наших мам и целая гора питательных батончиков “Вулкан” — странная страсть Зитирии. Она их обожала, и никто не понимал почему. Их производили где-то в Пределах из ингредиентов, о которых благоразумнее было бы не знать, но находились те, кого это нисколько не смущало.

И, конечно, вирт-капсула. Мы с Нирмом потратили целый день, спуская эту махину к пещере. Точнее, ругался и потел я, а Нирм молча, с каменным лицом, нёс основную тяжесть, лишь изредка хрипло подавая команды. Капсула была нужна Зитирии. В ней она готовилась к тому, что называла “главным событием этого года”: Гонке Великого Кольца.

Эта гонка на квик-байках, проводимая раз в два года, была событием привлекавшим внимание всей планеты. На неё съезжались лучшие пилоты со всех краёв Олуна. Зитирия была самой молодой участницей. Два года назад она участвовала в этой гонке впервые и заняла неслыханное четвёртое место. Хотя, по её горячим уверениям, первое было бы её, если бы не коварный манёвр того выскочки Сиппака Шестирукого.

Пока её верный байк готовили и модифицировали в одной из мастерских, Зитирия целиком ушла в виртуальные тренировки. Она заучивала каждый сантиметр трассы, каждый коварный поворот, каждый обманчивый уклон. Маршрут Великого Кольца был легендарен не только сложностью, но и опасностью. За годы проведения гонок он забрал немало жизней. Один только участок под названием “Каньон Костяных Пауков” чего стоил — узкий проход между острыми скальными иглами, внезапные камнепады, да ещё и местная фауна, представленная стаями плотоядных пауков-скорпионоидов, которые не прочь были разнообразить свой рацион свежим мясом неудачливого гонщика.

Металлическая стена тоже не избежала “вдохновения” Юлмы. Её тоже накрыли тканью, но на этой стене она решила увековечить нашу пятёрку. Правда, моего портрета там ещё не было. Дело в том, что как только Юлма с энтузиазмом взялась за краски, чтобы изобразить меня во всей красе, Зитирия попросила срочно придумать дизайн для её обновлённого байка. И Юлма, конечно же, бросила всё. Так что на стене в итоге красовались только четверо: она сама в развевающемся плаще, Зитирия в позе победительницы на фоне виртуальной трассы, задумчивый Гогн с книгой и титанический Нирм, словно одержавший победу генерал. Смотреть на это было одновременно до слёз смешно и почему-то невыносимо трогательно.

Впрочем, я старался не смотреть в ту сторону и держался от монолита подальше. Потому что каждый раз, стоило мне приблизиться, как я начинал слышать тот самый кристаллический звон. Иногда к нему примешивался едва уловимый треск, будто лопался лёд, покрывший озеро.

В конце концов я не выдержал и поделился этим с остальными.

— Ты точно не переработал в мастерской? — пожала плечами Юлма, прислушиваясь к тишине. — Я ничего, кроме гула холодильника, не слышу.

— И я, — подтвердил Гогн, скептически щурясь. — Скорее всего, это классический синдром подземелья. Где-то читал: у особо впечатлительных, когда они долго находятся глубоко под землёй, могут возникать акустические галлюцинации. Ничего сверхъестественного. Всё объяснимо с точки зрения нейрофизиологии большинства разумных рас галактики.

— Корпораты в эту категорию не входят! — фыркнула Юлма, хихикнув. — У них вместо нейронов — банковские счета и котировки акций.

Зитирия лишь хмыкнула, не отрываясь от схемы трассы на голопанели, и махнула рукой — мол, ерунда, не отвлекай.

Лишь Нирм, помолчав непривычно долго, тихо произнёс, глядя куда-то сквозь стену:

— Я тоже… ничего не слышу. Но… Как ты его назвал? Монолит? Есть в этой груде металла что-то… неспокойное.

После этого я и старался держаться от той стены как можно дальше. А если вдруг слышал навязчивый звон — просто стискивал зубы и делал вид, что слишком занят, чтобы обращать на него внимание.

— Вот это техника! — восторженно воскликнул Лин, оторвавшись от созерцания художество Юлмы и подскочив к капсуле.

С виду она напоминала синхро-кресло, в котором инфопаты погружаются в глим-сеть, — та же обтекаемая, слегка вытянутая сфера из матового металлопластика, но более компактная и без лишних деталей. Верхняя половина откидывалась на бесшумных петлях, открывая доступ внутрь, — туда нужно было забираться, как в кокон.

— Куда круче, чем в нашем клубе! — продолжал он, уже водя ладонью по гладкой, прохладной обшивке. — Там такие древние коробки, что Инго говорит: “Перед загрузкой ещё молитву прочитать хочется, чтобы не ударило током!”

Он, конечно, сравнивал её с теми потрёпанными капсулами в игровом клубе, куда они с одноклассниками ходили по выходным. А Инго был другом моего брата.

— Вот станешь технопатом — и соберёшь себе такую, а, может, даже лучше! — подбодрил я его.

— Не хочу быть технопатом! — мгновенно возразил Лин, уже обходя капсулу кругом, изучая поверхность. Он ловко распахнул люк, забрался внутрь и тут же застучал по сенсорной панели управления, запуская систему и настраивая её под свой игровой профиль. — Когда вырасту, стану аспектором! Как Унелон. Или как Тацит. Отправлюсь в Тримейскую Империю!

— Аспектором? — я не смог сдержать тёплой улыбки, глядя, как он увлечённо копается в настройках. — Конечно, станешь, братишка. Самым сильным из них. Но слышал, там отбор крайне строгий. Нужно учиться как следует.

— Учусь! — буркнул он из капсулы, уже надевая нейрошлем. — И буду учиться. А сейчас… — он обернулся, — …сейчас мне предстоит объединиться с Тацитом, чтобы остановить пиратов из Вихря Бездны!

Я рассмеялся, похлопал по внешней обшивке капсулы.

— Тогда удачи тебе, воин!. Только помни про время. Через два часа — выходи, глаза отдохнут.

— Ага! — прозвучало уже немного приглушённо, и верхняя полусфера плавно, с тихим шипением пневматики, опустилась, полностью скрыв его от внешнего мира. Через секунду по корпусу побежали мягкие голубые огоньки — пошла загрузка.

Я отступил на шаг, дав ему погрузиться в виртуальные просторы, и почувствовал странную смесь гордости, нежности и лёгкой тревоги. Потом обернулся и взглядом обвёл наш уголок свободы. Гул холодильника, мерцание голо-проектора, тихое жужжание капсулы. И далеко за спиной, на краю восприятия, едва уловимый, будто дразнящий, кристаллический звон из-под тёмного шёлка. Я вздохнул, помассировал виски и достал из рюкзака термос с чаем..

Пока Лин был погружён в свой “Аспект Правосудия”, я попытался заняться своими делами. Я тогда решился обновить свой квик-байк и отпив чаю, включил проектор.

Посреди зала медленно вращалась полноразмерная голограмма моего байка — призрачная, синеватая каркасная модель, с выделенными цветом узлами. Красным светились изношенные детали, жёлтым — приемлимые, зелёным — те редкие детали, что ещё держались. Я ходил вокруг, будто вокруг пациента на операционном столе, делая пометки в голо-паде.

Потом, не знаю на что я наделся, зашёл на корпоративный каталог КСП — и тут же вышел из него с тихим проклятием, бросив голо-пад на диван. Цены на новые детали были не просто заоблачными — они были насмешкой. Проще было продать старый, добавить стоимость моей почки и купить новый — благо, спрос на биоматериал в медкорпорациях был стабильным.

Оставался единственный доступный путь — свалка. Вечная, всепоглощающая, щедрая на дары. Я уже мысленно составлял список, прикидывая, сколько времени и сил уйдёт на поиски, торг и последующую установку, как вновь услышал его.

Тот самый звон. Будто кто-то провёл влажным пальцем по хрустальному бокалу где-то в метре от моего уха. Тонкий, ледяной, пронизывающий. Я резко встряхнул головой. “Не сейчас”, — мысленно приказал себе. Попытался сосредоточиться на голограмме, снова взял голо-пад, нашёл каталог с квик-байками. Но звон не уходил. Он исходил из монолита, назойливый и непрекращающийся. Я достал из кармана наушники, впихнул их в уши и включил музыку — старый, гулкий запил италлуварийских гитар, способный заглушить даже рёв реактивного двигателя.

Обычно музыка помогала. Но в тот раз — нет. Этот звенящий треск проникал сквозь грохот гитар, ввинчивался прямо в мой череп. Я не знаю, сколько это длилось. Минута? Час?

В какой-то момент я устал терпеть. Я резко дёрнулся, сорвал наушники, подошёл к злополучной занавеске и, не раздумывая, рванул её в сторону.

И на мгновение — или мне только показалось? — изображение на стене ожило. Воины в центре композиции воспрянули, приняли боевые стойки, а чудовища и воины, окружающие их бросились в атаку. Я отпрянул, сердце ёкнуло, и я чуть не споткнулся о складку ковра на полу.

Занавеска, выскользнув из моей ослабевшей руки, медленно опустилась обратно, снова скрывая монолит. И тогда мой взгляд упал на портреты друзей, нанесённые поверх ткани. Мне показалось — нет, я почти был уверен — что они повернули головы. И смотрят прямо на меня. С таким… безмолвным укором.

А звон… звон становился громче, заполняя мою голову.

Я схватился за голову, вжав ладони в уши. Бесполезно. Теперь звон исходил изнутри, вытесняя всё на свете: воспоминания, планы на байк, имена друзей, семью, собственное имя. Мне кажется, я закричал: “Хватит!”

Точно не помню. Но я помню боль. Голова раскалывалась — не тупой болью мигрени, а острым, режущим ощущением, будто мой череп стал хрупким стеклом, а внутри него нарастало давление этого звука, стремясь вырваться наружу вместе с моим сознанием.

И тогда… я не знаю, что мной двигало. Отчаяние? Жажда, чтобы это прекратилось любой ценой? Или что-то иное, тёмное и любопытное, прячущееся в глубине души?.. Я снова подошёл к стене. Медленно. Снова взялся за край тяжёлого полотна. Откинул его.

И коснулся металла.

Удар холода был мгновенным и всепоглощающим. Это был холод льда или зимнего ветра. Это был абсолютный, космический холод вакуума, холод смерти звёзд. Он пронзил ладонь, взметнулся по руке, сжёг лёгкие, остановил сердце на долю секунды. Мне показалось, что кровь в жилах застыла, а каждую клетку тела проткнули тончайшей иглой. Даже сейчас, спустя время, я порой просыпаюсь от того, что чувствую этот холод где-то внутри, в костях. Не знаю почему. Он просто… остался.

Поверхность металла была настолько холодна, что это причиняло физическую боль, но я не отнял руку. Наоборот — прижал ладонь сильнее. И, честно говоря… я думаю, что не смог бы оторваться, даже если бы захотел. Что-то держало меня там. Цеплялось. И вдруг — всё прекратилось. И звон… звон наконец прекратился. Воцарилась оглушительная, ледяная тишина.

Звон исчез. Вместе с ним в никуда ушёл и всепроникающий ледяной холод, оставив после себя лишь призрачное, ноющее воспоминание в костях. Я медленно убрал руку от стены. Ладонь неровно дрожала, отдавая странным, колющим онемением до самого локтя. Я сжал пальцы в тугой кулак, пытаясь заглушить эту предательскую дрожь, и поднял взгляд на монолит.

Фигуры вырезанные на стене снова были просто фигурами. Наваждение рассеялось. Разум прояснился, будто после долгого обморока… но в глубине сознания осталось стойкое, тревожное ощущение — будто мир сдвинулся на полшага в сторону, и теперь всё стоит чуть криво. Что-то было не так.

“Что это было?” — спрашивал я себя, прижимая кулак ко лбу. Мысли вернулись к спокойному, логичному голосу Гогна, рассуждавшему о “синдроме подземелья”. Может, он и прав? Думал я, пытаясь ухватиться за это рациональное объяснение. Может, глубина Пасти, давление скал и недостаток правильного воздуха сводили меня с ума? Я так увлёкся этими жалкими самооправданиями, что не сразу осознал тишину. Холодильник не гудел, не было монотонного треска голограммы, но я слышал голоса.

Сначала они доносились издалека — приглушённые, словно из-за толстой двери, переплетаясь с лёгким, механическим гулом, которого раньше не было. Я не мог разобрать ни слов, ни даже языка, но звуки явно приближались. Чьи-то шаги, спокойный разговор. Первой мыслью было: ребята вернулись. Наверное, Зитирия, Юлма… Я обернулся, чтобы встретить их взглядом, приготовив саркастическое замечание насчёт моей “галлюцинации”.

Но вместо знакомого хаоса нашего подземного зала, раскрашенных занавесок и парящей голограммы передо мной оказался длинный, безупречно чистый коридор. Стены были сложены из светлых, отполированных до зеркального блеска плит. Потолок был высоким, а где-то вдалеке мерцали голографические указатели с незнакомыми.

Я замер в полном недоумении. Сделал шаг назад, но спина моя не коснулась монолита и тут же провалился в пустоту. Вместо этого я споткнулся, потерял равновесие и больно ударился копчиком о гладкий, холодный пол из того же светлого материала, что и стены.

Подняв глаза, я увидел их. Две фигуры, идущие по коридору прямо на меня. Сперва я решил, что это люди — просто очень высокие, в странной униформе. Но я ошибся

Обе были женщинами. Ростом, на две, если не три головы выше самого высокого человека, которого я видел. Их силуэты были стройными, почти хрупкими, но, почему-то, я был уверен, что хрупкость эта была обманчива. Лица… они напоминали человеческие, но черты были вытянуты, утончённо заострены, скулы высокие, подбородки острые. Глаза — раскосые, без видимых белков, заполненные густым, светящимся кроваво-алым цветом. Кожа… Она была пепельно-серой и мерцала, будто под ней медленно текли тысячи микроскопических частиц света.

Их длинные, почти до пояса волосы были заплетены в невероятно сложные, архитектурные причёски — части кос вздымались вверх, как короны, а затем ниспадались тяжёлыми, идеальными жгутами. И… клянусь всем, что мне было дорого — они шевелились. Медленно, едва уловимо, но независимо от поворотов головы хозяек. Словно это были не косы, а связки спящих змей.

Они были вооружены. За их спинами висели странные ружья с плавно изогнутыми стволами и без видимых прицелов, а у тонких поясов поблёскивали длинные, кривые, как когти, кинжалы. Одеты они были в плотный, облегающий, органический комбинезон, переливающийся тёмно-синим и фиолетовым. Когда одна из них что-то сказала, вторая со смешком дружески толкнула её в плечо — и в месте удара ткань мгновенно изменила структуру, затвердев и потемнев на мгновение.

Их язык был полон щелкающих и свистящих звуков и речи их я не понимал. Но едва я подумал об этом, как в голове будто щёлкнуло. Я стал их понимать.

— Я была уверена, что они проигнорируют наш запрос, — говорила та, что толкнула подругу. — А они уже здесь!

— Угу! — отозвалась вторая. — Большинство из них… представь себе — люди! Такие маленькие и… хрупкие. Так странно выглядят!

— Главное, чтобы они знали, что делают, и помогли нам! — с лёгкой досадой парировала первая.

Они приближались. Я вскочил на ноги, озираясь по сторонам в панике — но в этом идеальном, светлом коридоре не было укрытий. Не придумав ничего лучше, я просто замер на месте и зажмурился.

Они прошли мимо.

Буквально в сантиметрах от меня.

Не взглянули. Не замедлили шаг. Словно я был невидим. Словно меня там и не было.

Глава 4

Признаюсь вам, я был напуган. До дрожи в коленях, до противного, холодного пота, выступившего на спине. В горле пересохло так, словно я наглотался пыли со свалки. Я вскочил и смотрел, как они удаляются, даже не взглянув в мою сторону.

Как только они скрылись за поворотом, страх погнал мои ноги вперёд. Я бросился бежать. Только и слышал стук своих ботинок по полу и глухой, пульсирующий звон — то ли кровь стучала, то ли проклятое эхо того кристального треска всё ещё впивалось в мозг, не желая отпускать.

Но, завернув за угол, я резко остановился, едва не поскользнувшись на гладкой поверхности.

Куда я вообще бегу? Где я?

Секунду стоял, согнувшись, уперев ладони в колени, пытаясь отдышаться и унять дрожь в ногах. Прислушался. Где-то вдали слышался приглушённый гул. Я выпрямился и двинулся дальше — медленнее, осторожнее, стараясь держаться ближе к стене, как нашкодивший домашний питомец.

И снова шаги. Много шагов.

Я обернулся. Из-за поворота, откуда я только что прибежал, вышли четверо. Или пятеро — я точно не помню. Те же высокие, неестественно стройные фигуры в мерцающих комбинезонах. Те же алые, светящиеся глаза, устремлённые куда-то сквозь меня. Они шли молча, прямо на меня.

Я замер, замешкавшись на бесконечно долгое мгновение. А потом снова побежал.

Петлял коридорами, такими одинаковыми, что они сливались в один бесконечный лабиринт. Впереди показались ещё двое. Я свернул в боковой проход, надеясь, что он выведет куда-то, где можно спрятаться. И тут — прямо навстречу, из-за следующего поворота, вышли трое. Слишком поздно я их заметил, слишком быстро бежал. Понимал, что вот-вот столкнусь с ними.

И… ничего. Я просто пробежал сквозь них.

На одно мгновение кожу пронзило тысячей мелких иголочек — не больно, а скорее странно, как если бы провёл рукой над работающим генератором. И в голову ворвались… мысли. Чужие.

Обрывки фраз, эмоций, впечатлений.

“…теперь мы не проиграем…”

“…её величество будет довольна…”

Или мне показалось?

Я растерялся. Споткнулся на ровном месте, потерял равновесие и рухнул на пол — больно ударившись локтем и коленом. Шипя от боли, поднял голову.

Они уже прошли мимо. И тогда до меня дошло. Для них я — пустота. Воздух. Призрак. Невидимка. Меня не существует. Либо всё, что я вижу — сложный, невозможный сон, затянувшийся кошмар наяву. Либо… монолит что-то сотворил со мной, когда я к нему прикоснулся.

Я с трудом поднялся, потирая ушибленный локоть и думая, что для сна как-то слишком сильно болит локоть. Затем пошёл дальше.

Не знаю, сколько я бродил по коридорам. Время словно потеряло смысл — может, прошло несколько минут, а может, несколько часов. Я перестал обращать внимание на боль в ушибленном локте, на усталость в ногах. Всё, что у меня осталось — это желание найти выход. Любой выход.

Иногда я всё ещё вздрагивал, завидев вдалеке силуэты тех незнакомых существ. Они попадались то поодиночке, то группами — патрули, наверное. Я уже не шарахался от них, не пытался убежать. Просто ждал когда они пройдут мимо и уступал им дорогу, хотя этого и не требовалось.

Когда же коридоры кончились, я оказался в огромном зале. Там, стройными рядами, уходящими в темноту, стояли боевые конструкты. Их были десятки. Может быть, сотни. Каждый конструкт был размером с большой грузовик и напоминали гигантских хищных пауков, выкованных из чёрного металла. Восемь сегментированных лап, каждая толщиной с моё бедро, подгибались под массивным корпусом, заканчиваясь трёхпалыми захватами. Центральный корпус — массивный, слегка приподнятый над переплетением лап — напоминал панцирь какого-то насекомого, только увеличенный в сотни раз. Поверхность корпуса была не гладкой, а покрытой сложным рельефом: рёбра жёсткости, вентиляционные решётки, панели доступа. Спина каждого конструкта была усеяна самыми разными выступами. Одни — явно крепления для оружия: массивные пилоны с чёткими разъёмами, куда могли крепиться плазменные пушки или ракетные кассеты. Другие выступы походили на антенны и складные крылья-стабилизаторы, сейчас сложенные вдоль корпуса, как надкрылья у жука. Третьи и вовсе оставались для меня загадкой — сенсоры, генераторы защитного поля, не знаю.

На “голове” — если вообще можно назвать головой переднюю часть корпуса — не было, понятных мне, оптических сенсоров. Вместо них в броню была глубоко утоплена узкая линза-визор, покрытая тонкой мутноватой плёнкой.

Я решил не задерживаться. Сделал шаг назад, осторожно, стараясь не шуметь, хотя кто бы меня услышал? И вдруг остановился, вспомнив, что я уже видел такие конструкты.

Точнее — я видел один такой конструкт. В городском музее. Тот был в ужасном состоянии: половина лап отсутствовала, корпус был изъеден коррозией, а панцирь — пробит в нескольких местах. Гогн тогда, помню, хвастался: “Этот откопала группа в которой был мой дед!”

Я постоял ещё немного, глядя на стальные громадины. Потом двинулся дальше.

Вскоре вереница длинных, однообразных коридоров привела меня в ещё одно большое помещение. Оно напоминало церемониальный зал — или, может быть, святилище. Круглое, с высокими стенами из полированного белого камня. Потолок уходил далеко вверх, плавно изгибаясь и образуя купол. И под самым куполом, в центре этого каменного неба, парила голограмма.

А ещё там были люди.

Первый — старик в строгой, тёмно-серой офицерской форме, расшитой по воротнику и обшлагам тусклыми металлическими нитями, складывающимися в сложные, геральдические узлы. Его лицо было изрезано глубокими морщинами — особенно заметными вокруг глаз и вокруг плотно сжатого рта. Коротко стриженные волосы отливали густой, благородной сединой, в которой когда-то, видимо, был каштановый или русый оттенок. Он стоял, слегка опираясь на массивную трость с потускневшим, но всё ещё внушительным набалдашником, выполненным в виде хищной птицы, сжимающей в когтях камень. Его взгляд скользил по стенам зала с выражением скуки, граничащей с презрением. В осанке чувствовалась старая, въевшаяся в кости выправка. Напомнил мне одного наёмника, который часто посещал мастерскую. Дядюшка Гугу говорил, что такие люди даже умирают стоя. Но сквозь эту броню проглядывала смертельная усталость. Не физическая, а душевная.

Второй стоял чуть поодаль, ближе к центру зала, почти под парящей голограммой. В отличие от офицера, он был закутан в широкий, бесформенный плащ с глубоким капюшоном, полностью скрывающим черты лица. Но он сделал шаг вперёд, и одним плавным движением откинул капюшон назад.

Лицо его было удивительно молодым. Гладкая, без единой морщинки кожа, правильные, почти идеальные черты — такие лица бывают у тех, кто не скупясь тратит состояния на генетические терапии или родился под счастливой звездой. Ему можно было дать двадцать пять стандартных лет, может, чуть больше. Но волосы, стянутые в низкий, строгий хвост на затылке, были абсолютно седыми. Не благородно-седая прядь, а чистый, белый, как свежевыпавший снег, цвет.

А глаза… Я не знаю, как это объяснить. Они светились. В глубине зрачков, в радужке, горел слабый, но отчётливый внутренний свет — холодный, голубовато-серебристый.

Он поднял голову к куполу, и я, почему-то, снова посмотрел туда.

То, что я сначала принял голограмму или сложную проекцию, оказалось роем крошечных конструктов. Они были микроскопическими — каждый размером с ноготь мизинца, не больше — и парили в воздухе под куполом, сливаясь, распадаясь, переплетаясь в сложнейшие узоры.

Картины сменяли одна другую с головокружительной быстротой. Рой выстроился в спираль — символ, похожий на те иероглифы, что были высечены на стенах в нашей пещере. Затем фигуры перетекли, перестроились, и сложились в объёмную, вращающуюся звёздную карту. А потом конструкты на долю секунды собрались в лицо — женское, с такими же алыми, светящимися глазами, как у существ в коридорах. Оно мелькнуло и исчезло, едва успев возникнуть, растворившись в новой, абстрактной композиции.

Я продолжал завороженно смотреть на новые фигуры, но эти двое вдруг начали говорить.

— Что-то ты совсем скис, Войценорро, — сказал тот, что был в плаще, не глядя на старика. Его голос эхом разнёсся по залу.

Старый офицер дёрнул уголком рта.

— Скучаю по дому, — ответил он угрюмо, почти нехотя. Голос у него был низкий, прокуренный, с хрипотцой.

— Зачем тогда отправился на переговоры? — в голосе беловолосого сквозила лёгкая насмешка.

— Чтобы быть тебе бельмом на глазу, Кородин.

Кородин ухмыльнулся, взглянув на старика.

— Пока что плохо у тебя получается, друг мой. — Он сделал паузу, поднимая глаза к арке. — Ну а если серьёзно?

Старик тяжело вздохнул.

— Меня попросили присутствовать на переговорах. — Он поморщился, словно само слово "переговоры" было ему противно. — Чтобы я оценил обстановку, посмотрел на наших… союзников, — он кивнул в сторону входа в зал, откуда я пришёл, — и поделился с Советом своим мнением. Согласился лишь потому, что мне пообещали за это долгожданный покой.

— Отставка? Ты всё-таки решил уйти? — Кородин посмотрел на Войценорро, склонил голову набок, и его светящиеся глаза блеснули. — Большая потеря для флота…

— Они прекрасно справятся и без меня. — В голосе старика не было ложной скромности, только констатация факта. — В галактике полно толковых офицеров. Молодых. Голодных до приключений и славы.

— Но Великий Лорд-адмирал Войценорро Лид'го Каррен — всего один, — мягко возразил Кородин и расправил плащ, закидывая его за плечи одним грациозным движением. Под тканью открылась лёгкая, облегающая броня — не громоздкие плиты, какие носят пехотинцы в фильмах про корпоративные войны, а тонкие пластины, переливающиеся тёмным серебром. И на поясе, пристёгнутый к специальному магнитному креплению, висел меч.

Я моргнул, проверяя, не показалось ли. Меч. Какой прок от меча?

— Сомневаюсь, что найдутся те, кто сможет превзойти тебя, — продолжил Кородин.

— Моё время прошло, Кородин, — глухо отозвался Лорд-адмирал. Он тяжело вздохнул, и этот вздох сделал его морщины ещё глубже.

В этот момент в зал вошли трое.

Двое были вооружены — те самые высокие существа с пепельной кожей и алыми глазами, которых я уже видел в коридорах. Но третий… третий был одет иначе.

На нём была какая-то церемониальная роба — тяжёлая, расшитая золотыми и серебряными нитями, с высоким воротником, закрывающим шею. Он жестом, полным властной грации, приказал сопровождавшим остаться у входа и направился к центру зала.

— Простите, что заставил вас ждать, — произнёс красноглазый в мантии, слегка склоняя голову в приветственном жесте.

Потом его взгляд упал на опирающегося на трость Лорд-адмирала, и в алых глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство.

— Почему вам не принесли стул? Я же велел позаботиться о гостях!. — Он сделал знак одному из охранников у дверей.

— Не стоит, министр Тко'Л'клак. — отмахнулся старик. — Я вдоволь насиделся на переговорах.

— И, насколько мне известно, они были более чем успешны. Кавионский Союз окажет поддержку Доминиону Йетха. Наша благодарность не будет знать границ, Лорд-адмирал, — говорил министр.

Йетха.

Это слово, словно отразилось в моей голове. Я посмотрел на министра Тко'Л'клака. И вдруг я понял: так называлась их раса. Йетха. Это знание просто возникло в голове, словно всегда там было и ждало своего часа.

— Да, переговоры были успешны. Однако позвольте спросить, — перебил его Войценорро, — как всё это понимать? Меня пригласили в музей освоения космоса, Кородин наверняка валял дурака и шатался по тавернам, но нас почему-то похищают и мы оказываемся в вашей крепости. — Он обвёл рукой зал с высоким куполом и танцующим роем конструктов. — Мне бы очень хотелось знать, в чём причина? И, желательно, без дипломатических экивоков.

Кородин шагнул вперёд, вставая чуть ближе к старику — то ли защищая, то ли успокаивая.

— Остынь, Войценорро. Дай министру всё объяснить. Уверен, у него есть достойная причина так… вежливо похищать нас, даже не забрав оружия.

Министр Тко'Л'клак перевёл взгляд с одного на другого, и в его алых глазах мелькнула признательность.

— Вы правы, мастер Кородин. У меня есть на то причины. И как только их изложу, то поймёте, почему я вынужден был прибегнуть к подобным… уловкам.

Министр Тко'Л'клак сделал паузу, собираясь с мыслями. Глядя на его лицо я подумал, что он был похож на посыльного сообщающего плохие новости.

— Как вам известно, Доминион и наши соседи уже более десяти стандартных лет подвергаются варварским, разрушительным нападениям так называемого союза пиратов. Нападения их дерзки, внезапны и крайне кровопролитны. Значительная часть звёздных систем у границ Простора Шим разграблена и сожжена. — Он поморщился, сделав паузу. — Союз свой пираты назвали… — ещё одна пауза, полная отвращения, — Империя Пустоты.

Я уже собрался уходить, опасаясь, что если всё это связано с монолитом, то он может меня поглотить или причинить иной вред. Сделал шаг к выходу.

И вдруг услышал слова, которые заставили меня остановиться.

— У нас есть основания полагать, что за пиратами стоит враг.

Враг. Враг. Враг. Враг. Враг. Эхом звучало в моей голове, а во рту появился горький, металлический привкус желчи. И вместе с ним пришла волна страха. Но он был не моим.

Я резко обернулся и увидел, как Кородин с Войценорро переглянулись. Страх, который я чувствовал, исходил от них. От обоих. Я каким-то непостижимым образом ощутил его.

— Врага больше нет, — голос Войценорро прозвучал глухо. Старый адмирал крепко сжал свою трость. — Они все сгинули. А если бы кому-то и удалось уцелеть, то они, — он кивнул в сторону Кородина, — почувствовали бы.

Кородин молчал. Его светящиеся глаза не мигая смотрели на министра.

— Прошло пятьдесят лет, министр Тко'Л'клак, — произнёс он наконец. — Потоки эмманы чисты, и Лабиринт пребывает в покое.

Он склонил голову, разглядывая министра.

— Но предположим, вы не ошибаетесь. — Кородин сделал шаг вперёд, и его ладонь легла на рукоять меча — не угрожающе, а скорее машинально. — Враг всегда был коварен, я не спорю. И кто-то мог избежать своей участи, в чём я сомневаюсь. Но почему вам понадобилось похищать нас, чтобы рассказать это? Почему нельзя было сообщить на переговорах, в присутствии наших послов и вашей королевы?

Тко'Л'клак помрачнел так, что даже его пепельная кожа, казалось, посерела ещё больше. Алые глаза потускнели.

— Причина есть, мастер Кородин. — Он горько вздохнул. — Враг проник в королевский двор. И возможно… — министр запнулся, словно произносить это вслух было выше его сил. — Возможно, влияет на королеву.

Войценорро медленно, очень медленно перевёл взгляд на Кородина. В глазах старого адмирала была тревога, тревога за то как отреагирует на это Кородин.

Я всё же решил уйти. Развернулся к выходу, но не сделал и шага. Потому что в проходе стояло Оно. Первой мыслью было, что кто-то безумный скрестил кошку с ящерицей, но это сравнение было слишком слабым, слишком примитивным для того, что я видел.

Размером оно было с меня — может, чуть меньше в холке, но длиннее за счёт вытянутого, гибкого тела. Шерсть? Чешуя? И то, и другое одновременно — тёмная, переливчатая, с металлическим отливом, она плотно облегала мускулистое тело монстра.

Четыре хвоста. Длинные, гибкие, каждый толщиной с мою руку у основания, они извивались за спиной существа независимо друг от друга. И на концах каждого хвоста когти. Изогнутые, острые, похожие на лезвия.

Голова была повёрнута в мою сторону. Ноздри раздувались, словно улавливая запах. Оно смотрело прямо на меня и готовилось броситься ко мне. Я понял это по тому, как расширились янтарные зрачки, как напряглись мышцы под переливчатой шкурой, как четыре хвоста взметнулись вверх, разводя свои смертоносные лезвия в стороны.

Оно бросилось на меня. Я закричал и..

И…

И проснулся.

Я лежал на диване, широко распахнув глаза, и смотрел в каменный потолок пещеры. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, пытаясь проложить себе путь наружу. Несколько глубоких, судорожных вдохов — и я резко сел, едва не свалившись на пол.

Я был в нашей пещере. Холодильник уныло гудел в углу, исполняя свою вечную, монотонную песню, творчество Юлмы на стенах, продолжающая работать вирт-капсула.

— Решил вздремнуть?!

Голос заставив вздрогнуть. Я и увидел Зитирию, жующую обожаемый ей питательный батончик “Вулкан”. Она стояла у стола, склонив голову набок, и рассматривала голограмму моего квик-байка, которая медленно вращалась в воздухе, подсвечивая её лицо своим мерцанием.

— Я бы тоже устала, глядя на это, — она кивнула в сторону голограммы, где красным горели изношенные узлы, и хмыкнула. — Твой байк — это ходячий некролог.

Я смотрел на неё и не мог произнести ни слова. Я был рад её видеть.

— Это был просто сон? — прошептал я наконец. Голос прозвучал хрипло. — Скажи мне, это был просто сон?

Зитирия оторвалась от голограммы и посмотрела на меня уже внимательнее. В её глазах мелькнуло беспокойство.

— Эй, ты чего? — она сделала шаг ко мне. — Ты что мои батончики ел? Нормально всё?

Я хотел ответить, что да, нормально, что всё в порядке, что просто переутомился. Но слова застряли в горле, когда мой взгляд упал на монолит скрытый за занавесом.

— Арвер? — Зитирия тронула меня за плечо. — Ты пугаешь меня. Что случилось?

Я перевёл на неё взгляд.

— Ничего, — выдохнул я, заставляя себя улыбнуться. — Просто… странный сон. Очень странный сон.

***

Свет в трюме погас и невольники оказались в темноте.

— Уже отбой? Как быстро летит время, — философски вздохнул Хэл'до'дек.

Диш вдруг рассмеялся — громко, заразительно, будто и не в трюме работорговческого судна находился, а за столом в компании друзей.

— Ну и выдумщик же ты! — сквозь смех выдавил он, хлопая себя по колену. — Тебе бы книги писать! Я бы купил! Честное слово, купил бы!

— Твои басни не лучше, — фыркнула Оса, и даже в темноте Арвер увидел, как блеснули её острые зубы в хищной усмешке. Она потянулась, разминая затёкшие мышцы.

— Басни? — Диш изобразил глубочайшую обиду, скрестив руки на груди. — Дорогуша, я ничего не выдумал! Моя история — чистая правда! Каждое слово! Ну, почти каждое…

— Как скажешь! — Оса закатила глаза. — Ты, конечно, ничегошеньки в своей истории не выдумал! А этот синий, — она кивнула в сторону Гунрея, чей силуэт смутно угадывался а темноте, — наверняка родственник самого императора. Просто отдыхает в рабстве от дворцовых интриг и аристократических будней.

— А было бы неплохо оказаться родственником его величества! — весело подхватил Диш. — Дворец, слуги, богатство… Эх, мечты, мечты.

— А я бы хотела выпить! — тоскливо вздохнула Оса. — Да чего-нибудь покрепче. Чтобы внутри согрело и мозги отключились.

В темноте раздался тихий, задумчивый голос Гунрея:

— Боюсь, родственные узы с императором для некоторых заканчивались… плохо.

— Неужели? Это почему? — Диш наклонился вперёд.

— Десять лет назад его величество приказал убить своего брата и всю его семью, — спокойно ответил Гунрей. — Включая детей.

Повисла тяжёлая пауза.

— Да, — угрюмо усмехнулся Диш. — Семья — штука сложная. Помню, я как-то…

— Только не это! — простонала Оса.

Они ещё некоторое время препирались вполголоса, но постепенно спор угас, сменившись тяжёлой, гнетущей тишиной. Люди и нелюди в соседних камерах ворочались, вздыхали, кто-то тихо плакал, кто-то бормотал молитвы неизвестным богам.

Все устроились спать. Тесная камера плохо располагала к отдыху. Но выбора не было, и вскоре тяжёлое, прерывистое дыхание спящих смешалось с шумом корабельных систем и далёкими голосами из других камер. Трюм не становился тише — он просто менял тональность.

Арвер не спал.

Он сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку перед собой.

— А ты занятный.

Голос прозвучал так неожиданно, что Арвер дёрнулся, ударившись затылком о стену. Он замер, прислушиваясь. Соседи по камере спали.

— Слышишь меня, Арвер? Тебя так зовут?

Он вздрогнул уже осознанно, поворачивая голову к стене, за которой находилась соседняя камера. Голос принадлежал женщине — в этом не было сомнений. Но говорила она так… слишком беззаботно для невольницы, которую везут на убой.

— Простите? — хрипло выдавил Арвер, не зная, стоит ли вообще отвечать.

— Говорю, занятный ты, юноша, — повторила женщина. Арвер вдруг подумал, что она улыбается. Странной, тёплой улыбкой, которая совсем не вязалась с обстановкой. — У Леди Судьбы причудливый юмор, ты не находишь? Кто бы мог подумать, что из всех мест в галактике, из всех миллиардов душ я найду кого-то столь… занятного именно здесь.

Арвер молчал, не зная, что ответить.

— Я тебя сразу подметила, как только тебя мимо моей камеры провели, — продолжила женщина, и теперь Арверу показалось, что он слышит, как она покачивает головой, разглядывая его сквозь стены. — Ты словно сверхновая посреди тьмы, юноша.

— Н-не понимаю вас, — выдавил Арвер.

— Хроникум, — произнесла женщина. — Та стена из металла в вашей пещере. С монстрами и Семёркой. Ты её монолитом называл. Это очень опасный артефакт. И не каждому он открывает свои тайны. Да и те, кому эти тайны открываются, редко выживают, чтобы о них рассказать.

Она замолчала, когда мимо прошли надзиратели.

— Но да ладно! — голос женщины вдруг снова стал беззаботным, почти весёлым. — Я вот что спросить хотела. Ты чувствуешь? Я права?

— Ч-то? — Арвер сглотнул комок в горле.

— Здесь особенно тяжело, да? Такое количество живых существ… Для неопытного это особенно невыносимо, — продолжила женщина, и в её голосе появились понимающие нотки. — Ты пытаешься заглушить их. Но не получается, а если и получается то возвращается звон? Верно?

— Да… — выдавил Арвер, и это слово вырвалось почти против воли. — Откуда вы знаете?

— Лабиринт зовёт тебя… Молодец, Арвер. Ты держишься достойно. Не каждый способен выдержать это… Уж я знаю. Это тяжело, — мягко сказала женщина. — Особенно для того, кто не обучен, не готов. Тебе не помешает немного покоя. А поэтому…

Арвер вдруг ощутил странное покалывание в области затылка — лёгкое, приятное, разливающееся теплом по шее и плечам. Веки налились свинцовой тяжестью, мысли замедлились, поплыли, как масляные пятна по воде.

Он хотел что-то сказать. Хотел спросить, кто она, попросить помощи или хотя бы объяснений.

Но вместо этого он просто закрыл глаза и провалился в глубокий, чёрный, абсолютно пустой сон без сновидений.

Последнее, что он услышал перед тем, как сознание погасло — тихий, ласковый голос из-за стены:

— Спи, сверхновая. У нас ещё будет время поговорить.

Глава 5

Звёздные системы на границах Кавионского Союза много лет наслаждались размеренной жизнью периферии. Тихая, предсказуемая, почти забытая центром жизнь — это было благословение для местных: быть достаточно далёким, чтобы сохранять автономию, но достаточно близким, чтобы в случае настоящей беды рассчитывать на защиту и помощь. Но всё изменилось с появлением тревожных новостей из соседнего государства.

Там обнаружили нечто, что учёные мужи называли Кочующим Коконом. Мрачное наследие Эпохи Опустошения — тех тёмных веков, когда изобретатели, освобождённые от всяких моральных оков, создавали оружие массового уничтожения с пугающим, почти маниакальным усердием и частотой. Единственным ограничением для них была лишь собственная фантазия.

Кочующие Коконы представляли собой гигантские космические объекты, дрейфующие в подпространстве. Они редко приближались к обитаемым мирам, но когда это происходило, последствия были катастрофическими. Кокон падал на планету и разбившись выпускал наружу рой плотоядных насекомых. Твари растекались по поверхности, пожирая всё живое, и уже через несколько дней начинали эволюционировать. Стремительно, хаотично, противоестественно. Из безликой массы рождались существа, которыми на некоторых мирах тысячи лет пугали детей перед сном. Сколько таких коконов бороздило подпространоство и где они появятся знала только Леди Судьба.

Один такой кокон внезапно появился у густонаселённой планеты в пространстве государства называемого Независимыми Звёздными Системами. Второй вынырнул из подпространства в одной из пограничных систем Кавионского Союза. И тоже упал на обитаемый мир.

Это известие глубоко встревожило молодого аспектора Гирна. Он сидел в гостиной арендованного, им и его товарищами, дома, уставившись в голо-пад с угрюмым выражением лица. Пальцы автоматически листали сводки с мест обеих катастроф.

— Мы должны быть там, — тихо сказал он, читая очередное сообщение с количеством жертв. Репортаж с места событий. Изображение разрушенного города. Целый город, погребённый под волной чуждой биомассы. — Сражаться на передовой!

— Там и без тебя помощников хватает!

Низкорослый приниец, по имени Фукрон, сидел в глубоком кресле напротив, полностью поглощённый своим занятием. В его руках мелькали разноцветные фрукты, описывая в воздухе сложные, завораживающие траектории. Ловил он их с лёгкостью, достойной циркового артиста.

— На твой век хватит сражений, салага! — добавил он, поймав очередной фрукт и тут же отправив его в полёт. — И брось ты этот голо-пад — толку от этих сводок, только сердце рвать. Лучше посмотри, как я умею!

Гирн вздохнул, с усилием оторвал взгляд от экрана и положил устройство на стол. С укоризной, в которой смешивались раздражение и искреннее недоумение, он посмотрел на собеседника.

— Неужели тебе совсем безразлично? Столько смертей! Тысячи гибнут каждый день! А ты…

— Я верю в силу наших братьев и сестёр по оружию! — Фукрон на мгновение прервал жонглирование, чтобы театрально прижать руку к груди. — Они справятся. Всего-то один кокон! Ну, два.

Фукрон, как и большинство представителей своей расы, говорил слегка грубоватым, хрипловатым голосом — сказывалось особое строение голосовых связок. Сами принийцы были крайне миролюбивы, что удивительным образом контрастировало с их внешностью. Глядя на них, в это было трудно поверить. Коренастые, плотные, с широкими плечами и мощными руками, покрытыми короткой жёсткой шерстью, они казались рождёнными для боя. Самый высокий из них едва доставал до груди среднего человека — но выглядел при этом так, будто мог эту грудь одним ударом проломить. На деле же принийцы славились не боевой доблестью, а удивительным мастерством кораблестроителей. Войн они избегали с поразительным упорством, ровно до тех пор пока кто-то не начинал угрожать их родной планете.

— Всего-то?! — голос Гирна сорвался на фальцет. Он резко поднялся, сжимая кулаки. — Ты говоришь — “всего-то”?!

— Всех не спасти, — философски пожал плечами Фукрон, продолжив жонглировать. Эта фраза в его устах звучала не жестоко, а скорее как констатация неизбежного закона вселенной. Он ловко поймал все фрукты разом, сложил их в вазу, стоявшую на столике, и с неожиданной для его комплекции грацией поднялся. — Пойду, вздремну. Скажите когда вернётся Кло!

Он неспешно покинул гостиную.

— Как он может быть таким безразличным?! — пробормотал Гирн, провожая старшего товарища взглядом. — Как?

— Он не безразличен, — раздался спокойный, чуть ленивый голос со стороны дивана. — Просто за сотню лет повидал всякого.

Гирн обернулся.

Там, расслабленно откинувшись на подушки, возлежала Шаана. Чёрные как смоль волосы разметались по подушке, огромные глаза смотрели на Гирна с лёгкой, чуть насмешливой теплотой.

Неестественно красива — это было первое, что приходило в голову при взгляде на неё. Прохладная, утончённая аристократка из Свободных Миров, каких показывают в светских хрониках. Именно за благокровную её и принимали, когда видели впервые. Но Гирн знал правду: она родилась на мрачном промышленном мире, среди химических отходов и вечной пыли, и к знати не имела ровным счётом никакого отношения. Вся её аристократичность была следствием генетических терапий и природной красоты.

— Ты тоже так считаешь? — спросил Гирн, садясь обратно. Гнев уходил, сменяясь привычной тревогой. — Что мы должны ничего не делать?

— Я считаю, — Шаана чуть приподнялась на локте, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на грусть, — что каждый должен заниматься своим делом.

Гирн молчал, переваривая её слова. За окнами зажигались вечерние огни.

— Я просто… — начал он, но Шаана его перебила:

— Я знаю. Ты хочешь быть там, где страдают невинные. Где нужна помощь, — мягко произнесла Шаана. Она вздохнула и откинулась обратно на подушки, устремив взгляд в потолок, где играли тени от вечерних огней за окном. — Все мы хотим. Но то, что мы делаем…

— Во имя благополучия и безопасности всех жителей Кавионского Союза, — перебил Гирн, с сарказмом, почти с горечью процитировав первые слова клятвы аспектора. Он сжал кулаки, потом разжал, пытаясь унять раздражение. — Знаю я, знаю… Но мы здесь уже месяц. Целый месяц! И никаких следов этого Нилла. Ни единой зацепки.

Шаана чуть повернула голову, взглянув на него с лёгкой, понимающей улыбкой. В её огромных глазах плясали отблески огней.

— Разве ж это много?! — раздался вдруг знакомый, полный оптимизма голос от двери.

Гирн вздрогнул и резко обернулся. В проёме гостиной стоял Кло Торн — его наставник, с безупречной осанкой и лицом, пересеченное шрамом, тайну происхождения которого знал только он. Он скинул с плеч тяжёлое пальто и небрежно бросил его на ближайший стул. Пальто упало. Он поднял и его с той же небрежностью бросил на другой.

Кло довольно кивнул, проходя вглубь комнаты и опускаясь в кресло напротив Гирна.

— Помню, в твои годы мы с моим наставником два года провели под прикрытием, работая рыболовами на Титане-90, — улыбаясь произнёс он, вспоминая старые деньки своей молодости и глядя прямо в глаза молодому аспектору.

Гирн широко раскрыл глаза. Титан-90… Об этой планете он слышал. Все ценители хорошей еды слышали о ней. Знаменитый на всю галактику мир, целиком покрытый лазурным океаном, кишащим жизнью. Очень опасной жизнью, которая так и норовит слопать любого, кто там окажется. Главное сокровище той планеты — гигантские креветки — нежнейший деликатес, который подавали во всех приличных ресторанах галактики.

Была только одна проблема: эти самые креветки достигали размеров приличного звездолёта. И они, мягко говоря, не желали становиться чьим-то ужином. Агрессивные, быстрые, сильные, они считались одной из главных опасностей планеты.

— Два года? — переспросил Гирн, не веря своим ушам. — На Титане-90? Рыболовами?

— Вот это было настоящее испытание тела и духа, — с видимым удовольствием подтвердил Кло, откидываясь на спинку кресла. — А мы всего лишь месяц притворяемся торговцами. И, между прочим, не так уж безрезультатно.

— Появилась зацепка? — Шаана мгновенно оживилась, отбрасывая с лица расслабленное выражение.Она плавно поднялась с дивана, поправляя разметавшиеся чёрные волосы.

— Ещё какая! Где Фукрон и Иллиция?

— Старый ворчун решил вздремнуть, — фыркнула Шаана. — Ну а наша льдинка, как обычно, — она кивнула в сторону двери, ведущей в подвал, — тренируется.

***

“Паутина” считается одним из базовых, очень архаичных приемов, который знал любой аспектор, посвятившего себя одной из многочисленных школ Аспекта Битвы. Суть приёма обманчиво проста: аспектор окружает себя невидимыми нитями эмманы, создавая вокруг собственную паутину. Каждая нить — продолжение воли, каждое колебание — предупреждение.

Именно этот приём применила Иллиция. Она заполнила всё помещение этими незримыми нитями — они протянулись от стены к стене, от пола к потолку, пересекаясь под разными углами, создавая сложнейшую паутину, которую могла видеть только она. Затем Иллиция сорвала с шеи узкую чёрную ленту и туго завязала глаза. Зрение — последнее, что ей сейчас требовалось. Зрение обманывает. Паутина — никогда.

Она сосредоточилась, призывая на свою сторону Лабиринт — ту изнанку реальности, откуда аспекторы черпают эмману. Дрожь пробежала по каждой нити, по каждой эммана-струне, которую она соткала своей волей. Иллиция чувствовала всё: лёгкое дыхание вентиляции, вибрацию шагов Кло на лестнице, тепло работающих приборов в углу, даже медленное движение пыли в воздухе. Пару насекомых, случайно залетевших в подвал. И — резкие, грубые колебания сразу в трёх точках паутины.

Перед Иллицией стояли три человекообразных боевых конструкта, они замерли в полумраке подвала. Из рук каждого торчали лезвия с плазменным острием, сенсоры горели тускло-красным, сервоприводы жужжали в режиме ожидания. Они были настроены на единственный режим — уничтожение. И целью была Иллиция.

— Нападайте! — приказала она, активируя их

Атака конструктов была стремительной, а удары сыпались почти синхронно, но Иллиция ловко уворачивалась, реагируя на малейшие колебания нитей. Конструкты продолжали колоть и рубить. Снова и снова их тяжёлые, усиленные сервоприводами конечности рассекали воздух в миллиметрах от её тела. Иллиция уворачивалась легко, с грацией танцовщицы.

Пальцы правой руки сжались в кулак, в котором она накапливала эмману сжимая её в небольшой шарик, пока нити Паутины пели ей о каждом движении врагов. Рассекающий взмах — лезвие едва коснулось её золотистых волос. Иллиция уклонилась и в то же мгновение выбросила руку вперёд. Ладонь раскрылась, высвобождая сжатую эмману глухой, невидимой вспышкой.

Удар пришёлся в грудь ближайшему конструкту. Металл прогнулся, взвыли сервоприводы, и машина, высекая искры, отлетела в сторону и врезалась в стену подвала. От столкновения с бетоном из её корпуса брызнул сноп искр, конечности дёрнулись в последней судороге и затихли.

Двое оставшихся даже не замедлились, продолжая атаковать. Иллиция снова уклонилась, снова собрала эмману в кулаке, снова ударила. Второй конструкт разделил участь первого.

С последним Иллиция могла бы покончить тем же способом, но в ней появилось желание проверить то, над чем она работала все последние недели в этом подвале.

Продолжая уворачиваться от града ударов последнего конструкта, Иллиция начала наполнять эмманой саму Паутину. Нити, и без того чувствительные к малейшим колебаниям, загудели от переполняющей их силы.

Когда конструкт в очередной раз бросился в атаку, его конечности коснулись нитей, и он замедлился. Совсем немного, но замедлился. Этого Иллиции хватило, чтобы выхватить из ножен ферлитовый меч.

Клинок взметнулся в воздух, и она влила в него всю эмману, что ещё оставалась в её распоряжении. Ферлит раскалился добела, температура внутри клинка поднялась до тысяч градусов, но внешний слой, укреплённый её волей, держал форму, не позволяя металлу расплавиться.

Рассекающий удар. Конструкт распался на две половины, осыпая пол подвала градом искр и фонтаном технической жидкости, прежде чем рухнуть вниз грудой бесполезного металлолома.

Иллиция опустила меч, позволяя ему остыть. Она вдохнула — глубоко, ровно — и выдохнула, убирая клинок в ножны точным, отточенным движением. Затем сняла повязку с глаз, и свет подвала ударил в зрачки, возвращая мир к обычным краскам.

Она услышала аплодисменты. Одинокие, неторопливые хлопки, раздавшиеся откуда-то сверху, у лестницы. Иллиция обернулась и встретилась взглядом с улыбающимся Кло. Её, седеющий, наставник стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на неё довольно улыбаясь.

— Очень эффектно! — заявил Кло Торн, подходя ближе и аккуратно перешагивая через разбросанные по полу обломки. — Однако замечу, что слишком ресурсозатратно. Ты потратила уйму эмманы на то, чтобы замедлить его на каких-то пару секунд. В реальном бою это может обойтись очень дорого.

— В бою каждая секунда дорога, — парировала Иллиция, проведя ладонью по коротким светлым волосам, убирая пряди с лица.

— Это верно! — Кло кивнул, признавая её правоту, но не спеша сдавать позиции. — Но это если ты сражаешься с простым противником. — Он сделал паузу, взглянув на свою подопечную. — Будь это аспектор, он бы сразу разгадал твой трюк. И мог бы использовать это против тебя. Поддаться ощутить, что ты выжгла почти всю эмману и контратаковать

Она задумалась, затем коротко кивнула, соглашаясь.

Кло между тем подошёл вплотную к разрубленному конструкту, чьи половинки всё ещё слабо искрили, и с интересом присел на корточки, разглядывая внутренности.

— Кстати, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, — где ты их достала? Такие модели на улице не валяются.

— Купила, — пожала плечами Иллиция, стягивая с ближайшего стула чистое полотенце и промокая вспотевшее лицо.

Кло резко выпрямился и обернулся, в его глазах мелькнуло недоверие, быстро сменившееся тревогой.

— Купила? — переспросил он, выделяя слово осуждающей интонацией. — Это на какие такие деньги, позволь узнать? Надеюсь это деньги не нашего скромного бюджета?

— Надежда умирает последней, — невозмутимо ответила Иллиция, вешая полотенце обратно на спинку стула. Её изумрудные глаза смотрели на наставника, а на лице не было даже намёка на эмоции.

Кло замер на мгновение. Потом до него дошло.

— Иллиция… Я обещал Сандрии… я клятвенно обещал, что не буду раздувать бюджет этой операции! — Он схватился за переносицу, массируя точку между бровями. — Сколько они стоили? — глухо спросил он, кивая на останки трёх конструктов, теперь украшавших подвал металлоломом.

— Дешевая модель. Всего две тысячи солидов, — спокойно ответила Иллиция, скрестив руки на груди и вставая рядом с наставником.

— За троих? — Кло удивлённо вскинул бровь. — Хм, а ты молодец, хорошая цена за такие…

— Каждый, — закончила Иллиция, даже не меняя интонации.

У Кло опустились плечи. Он снова посмотрел на разбросанные останки, потом на Иллицию, потом снова на останки. Шесть тысяч солидов. Шесть тысяч солидов за три груды металлолома.

— Если ты не хотел раздувать бюджет, то не стоило позволять Шаане скупать все платья, которые она видит в витринах. Она потратила больше на один свой шкаф, чем я на этих троих.

Кло открыл рот, закрыл, снова открыл. Ни одного внятного аргумента в голову не пришло. Потому что она была права. Тринадцатое пекло, она была абсолютно права.

— Да… — выдохнул он наконец, поморщившись. — Тринадцатое пекло… Сандрия точно меня убьёт.

Он замолчал, продолжая смотреть на останки конструктов, и перед его мысленным взором уже появилась пугающая картина: холодный кабинет, безупречно чистый стол, а напротив — Сандрия с её ледяным, пронизывающим взглядом. Он уже слышал её ровный, лишённый эмоций голос, задающий вопросы о каждой цифре в отчёте, о каждом потраченном солиде.

— Убьёт и даже не поморщится, — закончил он мрачно и перевёл взгляд на Иллицию. — Слушай, а почему ты не тренируешься с Гирном? Тренировки укрепляют командный дух.

Лицо Иллиции оставалось бесстрастным, но в изумрудных глазах мелькнула едва уловимая тень усталости.

— Он слишком много отвлекается, — ответила она холодно.

— На что? — искренне удивился Кло, приподнимая бровь. Гирн был старательным, дисциплинированным, пусть и излишне эмоциональным порой. Но чтобы отвлекаться на тренировке?

Иллиция посмотрела на него в упор.

— На меня, — сказала она.

Кло моргнул. Потом ещё раз. И вдруг до него дошло.

Шаана славилась своей красотой, но Иллиция... Её аристократическое происхождение читалось в каждой черте утончённого лица. Высокий благородный лоб, безупречной формы, обрамлённый лёгкими прядями светлых волос цвета расплавленного золота, которые сейчас, после боя, слегка растрепались и прилипли к вискам, но даже в этом беспорядке оставались прекрасными. Высокие скулы очерчены с той утончённостью, что бывает лишь у представителей древних родов, веками практикующих генетические терапии и модификации. Изумрудные глаза были полны той врождённой гордости и достоинства с которой смотрят на других с высока, а губы сжаты с той сдержанностью, что свойственна людям, с детства приученным контролировать свои эмоции, не позволять им выплескиваться наружу, какой бы силы ни был бушующий внутри шторм. Тонкая, изящная шея, прямая спина, гордая посадка головы — всё кричало о благокровии, о веках экспериментов для создания идеального человека, идеального аспектора.

Она была красива. Не той крикливой, вызывающей красотой, что бросается в глаза с первого взгляда и требует немедленного внимания, а красотой глубокой, холодной, совершенной — как древняя статуя, как дорогой клинок, только что сошедший с рук мастера-оружейника или редкий драгоценный камень, который можно разглядывать часами, находя всё новые грани.

И Кло вдруг с острой, почти болезненной ясностью осознал, каково приходится бедному Гирну. Девятнадцатилетний мальчишка, полный идеалов, гормонов и романтических иллюзий, вынужденный проводить часы на тренировках, в замкнутом пространстве, рядом с этим воплощением ледяного совершенства.

Кло вздохнул, покачал головой и негромко хмыкнул.

— Бедный парень, — сказал он почти сочувственно. — Совсем ему не повезло.

Иллиция не ответила. Только чуть склонила голову — жест, который мог означать что угодно: от согласия до полного безразличия. А скорее всего — и то и другое сразу.

— Ладно, будет тренироваться с Фукроном

— Ты ведь не тренировки пришёл обсуждать. Появилась зацепка? По глазам вижу.

Кло моргнул, потом расплылся в довольной ухмылке.

— От тебя ничего не скроешь, да? Ты права, — кивнул Кло, сразу становясь серьёзнее. — Есть зацепка. И хорошая. Приводи себя в порядок и поднимайся наверх. — Он махнул рукой в сторону лестницы.

Обсуждение проходило в обеденном зале, где единственным аккомпанементом служило сосредоточенное чавканье Фукрона, с аппетитом поглощающего свой поздний ужин. Остальные к ужину не притронулись, и лишь Шаана позволила себе бокал вина, о стоимости напитка Кло не хотел даже думать, чтобы лишний раз не огорчаться. Он водрузил на стол небольшой голопроектор, и через мгновение над поверхностью вспыхнула и замерцала голограмма. Изображение сложилось в лицо мужчины средних лет с настолько отталкивающей внешностью, что у Фукрона чуть было не пропал аппетит. Кривая, ехидная ухмылка, казалось, была навеки впечатана в его лицо, придавая всему облику выражение наглости и превосходства, от которого у нормального человека сжимались кулаки. Надпись под изображением гласила: “Йормак Нилл”.

Вглядываясь в это лицо, Иллиция в который раз попыталась понять, что могло толкнуть некогда уважаемого аспектора на низменный путь предательства и беззакония. Что происходит в голове человека, который, имея всё — статус, силу, уважение, — решает обменять это на сомнительную “свободу”, душевную гниль и постоянный страх перед законом? Ответа она не находила.

Йормак Нилл когда-то был одним из них и состоял в Кавионском Аспекторате и считался, по слухам, довольно перспективным адептом Аспекта Битвы. Но, поддавшись искушению лёгкой наживы, решил, что его способности принесут больше выгоды, если использовать их по ту сторону закона.

В пространстве Кавионского Союза и некоторых соседних государств его разыскивали за совершение целого ряда тяжких преступлений. В досье значились убийства, грабежи, похищения и десятки эпизодов, которые юстициары до сих пор не могли доказать.

Около десяти лет назад Йормак Нилл сбежал и объявился в Пределах. Там, в этом криминальном раю, он сумел найти себе применение.Инфопатам Аспектората удалось выяснить, что Йормак предложил свои услуги одной из инфамий. Там его способности аспектора, пусть и искажённые отсутствием моральных ограничений, пришлись как нельзя кстати. Много лет он служил им в качестве наёмника, выполняя самую грязную и опасную работу, и, судя по всему, преуспел в этом настолько, что дорос до весьма высокого положения.

Но Леди Судьба — дама капризная. По какой-то причине, о которой оставалось только гадать, руководство инфамии неожиданно назначило награду за его голову. Десятки лучших охотников знаменитой Коллегии бросились по его следу, и Пределы, ещё вчера казавшиеся безопасным убежищем, в одночасье превратились для Йормака Нилла в гигантскую ловушку.

Он был вынужден бежать. Вернулся в Кавионский Союз. Затаился на некоторое время, но трудно отказаться от старых привычек. Объявился в звёздной системе Хавра. Не один — во главе целой банды отморозков. И принялся за старое.

Дабы изловить опасного преступника Аспекторат отправил за ним отряд юстициаров. Возглавил его арк-аспектор Кло Торн. В отряд вошли двое его учеников: Иллиция и Гирн. А также двое опытных аспекторов, давно зарекомендовавших себя в деле: Шаана и Фукрон.

Однако погоня за Йормак осложнялась одним обстоятельством, которое делало невозможным прямое вмешательство: у беглого преступника имелся могущественный покровитель. Кто-то, обладавший достаточным влиянием в системе Хавра, чтобы прикрывать его деятельность, снабжать ресурсами и, что самое важное, своевременно предупреждать о приближении опасности. Этот неизвестный “доброжелатель” имел длинные руки и, судя по всему, хорошие финансовые возможности — любая попытка местных властей напасть на след банды проваливалась.

Именно поэтому Иллиции с товарищами пришлось прибыть в систему под видом торговцев и выуживать информацию по крупицам, не прибегая к услугам инфопатов.

— Итак, нам удалось выяснить, в какую дыру заполз Нилл, — начал Кло.

Голограмма над столом сменилась: теперь над ними парило изображение планеты на окраине системы — неприметного, тусклого мира, окружённого массивным астероидным кольцом.

Кло ткнул пальцем в одну из точек в кольце, и она ярко засветилась. Изображение снова сменилось, приближаясь, пока над столом не завис астероид с врезанным в его поверхность комплексом.

— Старая шахта, — пояснил Кло, обводя рукой голограмму. — Косплекс давно заброшен, даже местные о нём забыли. Вот там-то Йормак и сидит. Со всей своей шайкой.

— Откуда информация? — прогудел Фукрон, хватаясь за кусок мяса. Он откусил внушительную часть, и жирный сок потек по его подбородку, но приниец не обратил на это внимания.

— От тех, кому не нравится “покровитель” нашего молодца Йормака, — ответил он, скрестив руки на груди. — Пришлось поиграть в местную политику. Немного дипломатического красноречия, — он изящно повёл рукой, — капелька моего природного обаяния, щепотка шантажа для убедительности и твёрдое обещание оставить этого самого “покровителя” местным властям, когда мы закончим.

Шаана одобрительно хмыкнула.

— Что там с обороной? — Фукрон, не церемонясь, ткнул вилкой прямо в парящую голограмму базы. — Известно сколько их там засело? Какое вооружение?

Кло пожал плечами, и этот жест сказал больше любых слов.

— Сложно сказать, — признал он. — Внешняя оборона… Автоматические турели, системы ПВО — стандартный набор для тех, кто не хочет незваных гостей. Но что внутри… — он покачал головой. — Придётся работать вслепую. Как обычно…

Фукрон прожевал мясо, проглотил и, не вытирая губ, предложил своё решение любой проблемы:

— Так может это… — он обвёл вилкой вокруг голограммы, — вызовем флот и сравняем там всё с землёй. Один хороший залп — и никаких проблем. Быстро и надёжно.

— Быстро и надёжно, — эхом отозвалась Шаана.

Кло отверг эту идею.

— Там могут быть заложники, Фукрон. Мы точно знаем, что, во время своего последнего нападения, Йормак взял в заложники высокопоставленных чиновников из местных. А ещё их семьи, — терпеливо объяснил он, стараясь не обращать внимания на то, как приниец вгрызается в очередной кусок мяса. — Я не хочу рисковать невинными. И ещё: нам нужно взять Нилла живым и по возможности невредимым. Он много чего интересного может нам рассказать.

— Но, наставник, нас же всего пятеро! — Гирн переводил взгляд с одного члена отряда на другого, словно пытаясь пересчитать их заново, надеясь, что ошибся в подсчётах.

— Учитывая аппетит Фукрона, его можно посчитать за десятерых! — Шаана лениво покачивала бокал с тёмно-рубиновым вином, наслаждаясь тем, как играет свет в гранях хрусталя. На её губах играла довольная улыбка, когда она наблюдала за тем, как приниец поперхнулся и закашлялся.

Кло позволил себе короткую усмешку.

— Мы будем не одни. Местные власти выделили нам поддержку. Не спрашивай, как мне удалось их уговорить — скажем так, у них накопилось немало причин желать, чтобы Йормак Нилл исчез из их системы, — ответил он и добавил:

— А ещё мне передали план шахты.

Голограмма на столом сменилась на трёхмерную схему комплекса.

— Есть у меня одна идея, как нам сделать всё это быстро и без лишних жертв, — сказал Кло и изложил свой план.

Глава 6

Значительную часть своей преступной карьеры Гостош пиратствовал в бравой команде капитана Наруна, о котором ходило много насмешливых баек. Тот был из редкой породы везучих неудачников: умудрялся находить добычу там, где, по всем расчётам, её быть не могло, но столь же виртуозно упускал её в последний момент. Команда кое-как сводила концы с концами, перебиваясь мелкими налётами на грузовые баржи, обдирая редкие транспортники и довольствуясь тем, что удавалось урвать до того, как удача в очередной раз показывала спину и улепётывала на край галактики. Денег едва хватало на починку корабля да на дешёвое пойло, которое глушило горечь бесконечной полосы невезения.

Но, как это часто бывает, и без того редкая любовь Сестры Удачи иссякла окончательно и бесповоротно. Во время очередного абордажа капитан словил пару выстрелов из плазменного ружья. Большую часть команды повязали, и Гостош, стиснутый в тесной клетке тюремного транспорта, уже мысленно прощался с вольной жизнью и мечтами купить ферму. Ему светили долгие годы в тюремных рудниках, откуда выбраться можно было только в мешке для трупов.

Но у Леди Судьбы, как известно, на каждого обитателя галактики свои планы. На корабль, который доставлял Гостоша и других горемык в место не столь отдалённое, напали. Это был Йормак со своей бандой. Он предложил им выбор: остаться умирать на корабле или присоединиться к его банде. Никто не отказался. Вот так Гостош и нашёл себе новое пристанище, и новых друзей.

Позже, когда до него дошло, что Йормак — из этих самых колдунов-аспекторов, он удивился и поначалу даже испугался. Однако, пораскинув мозгами, Гостош пришёл к выводу, что это даже к лучшему. Работать на такого человека — большой шанс. И он решительно ухватился за него. За время, проведённое в банде беглого аспектора, Гостош поднялся куда выше, чем мог мечтать, сидя в трюме у того горе-капитана. Деньги текли рекой, приключения сменяли друг друга, и каждый удачный рейд приближал его к заветной цели — уйти на покой, купить маленькую ферму на окраине Кавионского Союза и забыть о том, что такое рисковать собственной шкурой.

Но был один нюанс, который не давал Гостошу покоя, как и многим в банде. Йормак был аспектором, а значит, рано или поздно за ним явятся другие аспекторы. Он надеялся, что сможет распрощаться с бандой, прежде чем это произойдёт. Но когда по базе разнёсся вой сирены, когда турели на подступах к астероиду заговорили протяжным рокотом, а в панике перебивающие друг друга голоса в эфире закричали о приближении противника, Гостош понял, что, скорее всего, не видать ему ни покоя, ни фермы.

Заняв позиции в одном из коридоров, ведущем к камерам с заложниками, Гостош отдал приказ активировать маломощные генераторы, встроенные в тяжёлые пояса. Экраны на пряжках засветились тускло-синим, и он на мгновение задержал взгляд на индикаторах: заряда хватит минут на двадцать активного боя. Это если не будет прямых попаданий. Затем он оглядел свой небольшой отряд.

Впереди стоял Руз. Он держал в руках огнемёт, направленный в конец коридора, а взгляд его был прикован к экрану сенсора, прикреплённому к оружию. На дисплее мерцала лишь одна точка, обозначавшая чужака, который стремительно приближался к их позиции, прокладывая путь через позиции их товарищей. Позади него, метрах в пяти, двое заняли оборону за наспех сооружёнными укрытиями. Тяжёлые, набитые каким-то хламом контейнеры громоздились друг на друге, образуя не слишком надёжное, но хоть какое-то укрытие. Один из сидящих за контейнерами то и дело выглядывал поверх импровизированной баррикады, другой сосредоточенно перебирал энергетические ячейки.

Сам Гостош стоял рядом с ними, прижимаясь плечом к баррикаде, и беспокойно вглядывался в конец коридора.

— Руз, — позвал Гостош, стараясь, не думать о том, кем могла быть эта точка. — Ты уверен, что сканер не врёт? Может, сбой? Не может же одиночка…

Руз, не оборачиваясь, только мотнул головой. Его палец, лежащий на спусковом крючке огнемёта, чуть заметно дрогнул.

— Сканер в норме, командир, — ответил он сипло.

Гостош сглотнул. В горле пересохло. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ладони вспотели, и рукоять лазерного пистолета стала скользкой.

— Если это аспектор, — подал голос один из тех, кто сидел за ящиками, — нам крышка!

— Заткнись, — рявкнул Гостош, но в его собственном голосе не было той уверенности, с которой он хотел бы это произнести.

А точка на сканере тем временем стремительно приближалась. В наушнике Гостош слышал обрывки криков и ругань, быстро сменявшиеся тишиной. А потом точка замерла. На повороте в коридор, где они заняли оборону. Руз вскинул огнемёт, готовый залить всё перед собой стеной пламени в ту же секунду, как из-за угла покажется хоть что-то.

И вдруг странный, глухой хлопок. Дрожащая волна пронеслась по стенам коридора. Лёгкая вибрация, от которой заломило зубы и зачесалось где-то глубоко в ушах. Гостош моргнул, не понимая, что произошло, а в следующее мгновение Руз уже не стоял на ногах. Его оторвало от пола и швырнуло назад, словно невидимая рука схватила здоровенного мужика и с размаху приложила о баррикаду. Контейнеры жалобно хрустнули, и Руз застонал и сполз на пол, выронив огнемёт.

Гостош открыл рот, чтобы выкрикнуть приказы, но новая волна ударила в баррикаду. Контейнеры разметало в разные стороны. Один из бойцов, сидевших за ними, отлетел к стене и затих, второй покатился по полу, пытаясь ухватиться за скользкий металл, но получил по голове контейнером и перестал шевелиться.

Гостош и сам ударился о стену и услышал, как что-то противно затрещало на поясе, и понял: щита больше нет. Генератор выгорел.

Он поднял голову и посмотрел в конец коридора. Там кто-то был. Гостош не мог разобрать толком — зрение двоилось после удара, перед глазами плыли цветные пятна. Он вскочил. Ноги слушались плохо, в голове гудело, но он вскинул пистолет и выстрелил. Раз, второй, третий. Всё мимо. Это он так плохо стреляет или… или тот увернулся?

Через мгновение серебряная фигура оказалась рядом. Удар в грудь. Он почувствовал, как ноги отрываются от пола, как тело описывает короткую дугу и в полёте, за какую-то долю секунды, отчётливо услышал хруст собственных рёбер. Ломались они легко, с противным влажным треском, и боль пришла сразу — ослепительная, захлёстывающая сознание. Холодный пол. Темнота.

Иллиция огляделась по сторонам, оглядывая результаты короткой стычки. Кло велел ей по возможности не убивать, а просто вывести противников из строя и оставить их местным, которые помогали им в этой операции. Она старалась не сильно их калечить, но в пылу боя это не всегда получалось.

Воспользовавшись короткой передышкой она погрузилась в Лабиринт и ощутила, что количество эмманы в броне слегка просело после прорыва через позиции противника. Несколько раз в неё попали. И один раз в шлем. Ничего критичного, но лучше восстановить баланс. Иллиция сосредоточилась на мгновение, призывая новые потоки из Лабиринта, и броня отозвалась лёгкой вибрацией. Эммана наполнила каждый сегмент, каждый сустав, делая её одновременно необычайно лёгкой, несмотря на внушительные размеры, и крайне крепкой. Закончив, она шагнула вперёд, перешагнула через Гостоша и поспешила дальше.

Коридоры комплекса тянулись бесконечной чередой, тускло освещённые аварийными лампами, которые мигали в такт отдалённым взрывам. Отряды, предоставленные местными властями, делали свою работу хорошо, позволив аспекторам действовать более свободно. Где-то на верхних уровнях всё ещё шёл бой — глухие удары, вибрация, проходящая сквозь стены, и обрывки команд по общей частоте. Иллиция двигалась быстро, слушая словесную перепалку своих товарищей.

— …двадцать, говорю тебе! — голосил Фукрон. — Ты просто завидуешь! Это тебе не винишко, с важным видом, попивать!

— Не знала, что ты умеешь считать до двадцати! — парировала Шаана.

Они не упускали шанса начать какой-нибудь спор — даже во время боя находили поводы. И эта операция не стала исключением. Они спорили уже десять минут о том, кто больше врагов одолеет. Кло же попросил их сосредоточиться и сообщил, что они с Гирном преследуют Йормака, который, поняв, кто именно явился по его душу, пытался сбежать. Иллиция получила задание освободить заложников, которых держали в самой глубине комплекса, в изолированном блоке, куда она и спешила.

Она почти добралась до цели, когда, миновав очередной поворот, оказалась в просторном помещении, заставленном всяким хламом. И в ту же секунду загрохотали автоматические турели. Град пуль и лазеров обрушился на неё со всех сторон, оплавляя и высекая искры из стен и пола. Иллиция инстинктивно вскинула руки, прикрывая голову. Ферлит, усиленный её волей, выдержал бы и не такое — пули даже не оставляли вмятин, только противно звенели, рикошетя в разные стороны, а жар лазеров угасал едва коснувшись ферлита. Но за гулом стрельбы она не услышала, как у ног упала граната. Взрыв гулким эхом ударил по ушам, но Иллиция успела сгруппироваться. Доспех принял на себя весь удар, но её всё же толкнуло в сторону, к стене. Она на долю секунды замешкалась. Однако враг использовал эту долю секунды.

Краем глаза она увидела, как тень метнулась к ней и, искрящийся эмманической энергией, меч, клинок которого метил ей в шею. Иллиция уклонилась. Клинок просвистел над ней, оставив на металлической стене расплавленную борозду. В ту же секунду её правая рука сжалась в кулак, концентрируя эмману. Она ударила, высвобождая силу одним резким, хлёстким движением.

Сгусток энергии врезался в грудь противника, оттолкнув его, но тот сгруппировался, сделал ловкий кувырок и, приземлившись на ноги, тут же принял боевую стойку.

— Неплохо! — раздался дрожащий помехами, хриплый, низкий голос. — Так и знал, что за заложниками кто-то из ваших, обязательно, придёт. Всегда хотел сразиться с аспектором из Кавиона.

Иллиця обнажила свой меч, вливая в него эмману, разогревая клинок до бела. Её изумрудные глаза, скрытые под визором шлема, сузились, оценивая противника. Лицо скрыто под металлической маской в виде звериной морды. Высокий, жилистый, в лёгкой, не сковывающей движений броне, покрытой редкими ферлитовыми пластинами.

Сомнений быть не могло. Перед ней аспектор.

— Наставник говорил, что вы умелы и опасны! Вот сейчас и проверим! — выкрикнул он, бросаясь в атаку.

Раз, другой, третий — они обменялись серией ударов, быстрых и сильных. Но это была лишь разминка, проверка навыков. Она заметила, что двигался он так, словно одна его нога была тяжелее другой, а ещё почувствовала знакомый запах гниения и стальной привкус во рту. "Неужели?.." — подумала она, с легкостью отбивая удары.

— Кстати, хорошая броня! — не унимался безымянный аспектор, делая выпад и тут же отскакивая назад. — Она мне очень пригодится! Не волнуйся, я буду о ней заботиться!

Он нанёс несколько ударов — уже всерьёз, вкладывая в них силу и злость. Клинки, сталкиваясь, высекали искры энергии, разбрасывая их по полу короткими ослепительными вспышками.

Иллиция парировала выпад, разворачивая запястье так, что меч противника соскользнул в сторону, оставляя глубокую царапину на наплечнике. Она ответила серией из трёх быстрых ударов — в голову, в корпус, в ногу. Противник отпрыгнул, но последний удар всё же задел бедро. "Протез! Так я и думала!" — думала она, ожидая ответной атаки.

— Вот это да! — выдохнул он, глядя на повреждённый протез. — Хорошо! Очень хорошо!

Он закружился вокруг неё, словно хищник, выискивающий слабое место. Меч в его руках двигался странно — рывками, с паузами, но каждый выпад был точен и смертоносен. Иллиция заметила, что он постоянно перекачивал эмману из своего тела в меч и обратно.

Техника наполнения организма потоками эмманы была известна всем аспекторам без исключения. Её использовали адепты разных Аспектов и для разных целей. Адепты Исцеления могли таким образом лечить даже очень тяжелые ранения и болезни, адепты Аспекта Битвы — усиливать свой организм, становиться быстрее и сильнее. Но делали они это только перед битвой, так как подобные практики забирали много сил. И уж точно не перенаправляли эмману из себя в оружие.

— Сегодня ты умрешь! — прорычал он, нападая.

Иллиция сделала вид, что ошиблась. Корпус чуть сместился, меч пошёл по чуть более широкой дуге — на долю секунды, на неуловимый миг, создавая идеальную брешь в защите. Противник, ослеплённый уверенностью в победе, клюнул. Он наполнил меч всеё эммано, что в нём была, желая пробить броню, и направил меч в открывшуюся брешь, но Иллиция внезапно увернулась, ударяя в ответ.

Клинок вошёл ему в грудь, пробивая ферлитовую пластину с отвратительным хрустом рвущегося металла и плоти. Противник застыл на мгновение, не веря, что это произошло. Из-под маски хлынула кровь, смешанная с пеной и гноем.

— Лабиринт вечен… — только и смог прохрипеть он.

Иллиция резким движением выдернула клинок, и тело врага качнулось вперёд, теряя опору. В ту же секунду её левая рука, уже наполненная сжатой эмманой, ударила его в грудь, отшвырнув назад. Он пролетел через всю комнату, прежде чем врезаться в стену и сползти по ней, оставляя на металле тёмный кровавый след.

Сделав глубокий вдох, она опустила взгляд на клинок, где шипела вражеская кровь, стремительно испаряясь. Убрав меч в ножны, она хотела было проверить свою догадку, но решила отложить это и поспешила к заложникам.

Короткий коридор, ещё один поворот — и она оказалась перед рядом камер, тускло освещённых редкими лампами.

Увидев её, пленники испуганно прижались к стенам клеток. Они ютились в тесных камерах. Люди разных возрастов и, судя по одежде, разного достатка. Кто-то тихо всхлипывал, кто-то сжимался в комок, стараясь стать невидимым, а одна женщина, пожилая, с седыми волосами, смотрела на неё с такой надеждой, что у любого другого сжалось бы сердце.

Иллиция лишь скользнула по ним равнодушным взглядом.

— Скоро вас освободят, — бросила она коротко, холодно, даже не пытаясь придать голосу тепла. — Ждите.

Затем, не сказав ни слова, она развернулась и вышла, решив, что заложники никуда не денуться, а сама вернулась к трупу таинственного аспектора. Тело так и лежало у стены, распластанное, с неестественно вывернутой рукой. Иллиция приблизилась, намереваясь вызвать Кло и доложить обстановку, но прежде решила убедиться. Она присела на корточки рядом с мертвецом и сняла с него маску.

То, что скрывалось под маской, заставило бы нормального человека отшатнуться в ужасе. Лицо мертвеца почти полностью сгнило: кожа слезла лоскутами, обнажая тёмные, высохшие мышцы и местами проглядывающую кость черепа. От трупа тянуло сладковатым запахом разложения, смешанным с каким-то металлическим замахом.

Глазницы зияли пустотой; вместо глаз в них тускло поблескивали оптические импланты. Говорил он, судя по всему, с помощью речевого импланта — тонкая пластина виднелась в горле, соединённая проводами с позвоночником.

Иллиция даже не поморщилась — она видела и не такое. Жажда пожирала своих носителей медленно, но неумолимо, превращая их в полуразложившиеся ходячие трупы ещё при жизни.

— Неудивительно, что ему постоянно приходилось переливать эмману. Она убивала его и в то же время поддерживала в нём жизнь, — произнесла она, кивнув сама себе, и, активировав коммуникатор, сообщила Кло и остальным: — Я нашла заложников.

— Молодец, Иллиция! — голос Кло звучал бодро, даже весело. Где-то на фоне слышались шаги и приглушённые голоса.

— А мы схватили Йормака! — ворвался в эфир взволнованный голос Гирна. — Не так уж он и силён оказался! Наставник его легко одолел.

— Не стоит недооценивать противника, Гирн, — наставительно заметил Кло. — А ты, Иллиция, оставайся на месте. Сейчас пришлю к тебе местных — они позаботятся о заложниках, выведут их и…

— Я столкнулась с аспектором, — перебила она, одновременно стягивая с брони мёртвецы ферлитовые пластины. — Я его устранила.

В эфире повисла короткая пауза.

— Зря только мы спорили, — протянула Шаана с деланным вздохом. — Ты нас уделала, льдинка. Слышишь, Фукрон? Наша ледяная принцесса аспектора положила! Эй?! Ну чего ты там возишься с этим компьютером?!

— НЕ МЕШАЙ! — донёсся приглушённый рык принийца, явно занятого чем-то крайне важным.

— Ты не ранена? — Гирн, как всегда, влез с неуместной заботой.

Иллиция не ответила. Она методично складывала пластины рядом с трупом. Его меч, пусть и уже почти выжженный от частого использования, положила рядом.

— Аспектор?! — Кло присвистнул, и в его голосе снова зазвучали весёлые нотки. — Вот так неожиданность! Эй, Йормак! — Раздался звук пинка, потом злобный выкрик. — У тебя что, ученик появился? Или это просто наёмник?

— Пошёл ты, Торн! — прохрипел тот.

— Ничего страшного, Йормак! — Кло явно наслаждался моментом. — Ты, видать, пока в Пределах был, совсем позабыл, на что способны наши адепты Аспекта Разума! Они всё из тебя вытянут.

— Не думаю, что этот был учеником Йормака, — вмешалась Иллиция, заканчивая с трофеями. Она поднялась. — Он был поражён Жаждой.

— Вот как… — протянул Кло. Веселье в его голосе угасло, словно и не было его. — Ты и с такими дружбу водишь? — обратился он к Йормаку. — Это ты зря.

— Эй, Кло, — раздался вдруг голос Фукрона, и даже сквозь динамик было слышно, что приниец чем-то встревожен. — Подойди-ка сюда. Я тут кое-что нашёл... Тебе стоит это увидеть.

Голос его был непривычно мрачен.

***

Прошло всего пару дней с тех пор, как они с победой вернулись в, успевший надоесть, арендованный особняк, но чувства торжества не было. Шаана стояла у высокого окна, выходящего в запущенный сад. Вечернее солнце золотило верхушки деревьев, но она не смотрела на них — её взгляд был прикован к бокалу в руке. Рубиновое вино мерцало в косых лучах, переливаясь тёмным огнём, но Шаана так и не сделала ни глотка.

Гирн нервно расхаживал по гостиной — от двери к окну, от окна к дивану, снова к двери. Его шаги гулко отдавались в тишине, и с каждым новым кругом раздражение молодого аспектора становилось всё нарастало. Он то сжимал кулаки, то запускал пальцы в волосы, то останавливался на мгновение, словно собираясь что-то сказать, но тут же срывался с места и продолжал мерить шагами комнату. Его бесило неведение.

Иллиция, в отличие от него, была само спокойствие. Она сидела в глубоком кресле, откинув голову на мягкую спинку и, прикрыв глаза, снова и снова прокручивала в памяти столкновение с безымянным аспектором. Анализировала, оценивала, искала ошибки и возможности улучшить своё мастерство.

Фукрон и Кло отсутствовали. Уехали по делам — решать вопросы с местными властями и, что куда важнее, отчитаться перед строгим начальством. Сандрия была очень требовательна и никому не давала спуску.

— Шаана! — Гирн наконец остановился посреди комнаты, уперев руки в бока. — Может, расскажешь нам, что происходит? Что такого вы нашли на том компьютере, что все ходят сами не свои? Думаю, мы с заслуживаем знать правду. Пусть мы и ходим в учениках, — говорил он, взглянув на Иллицию, в очередной раз, ловя себя на мысли о том, что так и не понял, почему она всё ещё ученица, — но мы много раз доказали, что на нас можно положиться.

Шаана медленно обернулась. Взгляд её тёмных глаз скользнул по Гирну, задержался на мгновение. Потом она поднесла бокал к губам и сделала наконец глоток.

— Что мы нашли… — начала она негромко, всё ещё глядя куда-то в сторону. — Это был личный компьютер Йормака. Он, оказывается, вёл очень хорошую отчётность своих дел. А ещё там были записи разговоров. Много записей. Этот проходимец записывал все свои разговоры со своими клиентами и подельниками. На всякий случай. Одна из таких записей нас заинтересовала. Точнее тот с кем он вёл переговоры.

— И с кем он говорил? — Гирн наморщил лоб, не понимая.

Шаана отошла от окна и грациозно опустилась на диван, закинув ногу на ногу. Платье чуть приподнялось, открывая стройные бёдра, и Гирн, бросив невольный взгляд, тут же покраснел и поспешно уставился в пол. Шаана сделала вид, что не заметила, но в уголках ёё губ мелькнула снисходительная улыбка.

— Я думаю, ты слышал это имя. Хазда.

Молодой аспектор задумался.

— Хазда… Постой! Хазда? Тот самый Хазда? Но… этого не может быть! Он же мёртв уже лет двадцать пять! — Гирн замотал головой, отказываясь верить.

— Не мёртв, а пропал без вести, — поправила Шаана. — Тело так и не было найдено.

— А кто такой этот Хазда? — спросила Иллиция, не открывая глаз.

Гирн, только что опустившийся на диван, снова вскочил и уставился на неё с таким видом, будто она спросила, кто такой император или что такое вода.

— Ты… ты не слышала о Хазде? — переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее, почти детское удивление. — Совсем-совсем?

Иллиция покачала головой.

— Нет.

— Хазда — серийный убийца. Своего рода легенда, страшная сказка, — рассказывал Гирн, стараясь, чтобы голос звучал весомо и значительно. Он даже встал в позу, заложив руки за спину, словно на экзамене. — На его счету более двухсот жертв. И это только те случаи, которые удалось доказать. Реальное число, скорее всего, гораздо выше. Прежде чем… поддаться Жажде, он был одним из нас.

— Ещё одно пятно на нашей репутации, — мрачно добавила Шаана, поставив бокал на тумбочку и скрестив руки на груди. — Хазда когда-то был очень перспективным аспектором. Талантливым, сильным, подающим надежды. Но ему захотелось большего. Больше силы. Он начал изучать запрещённые практики, погружаться в Лабиринт всё глубже и глубже. И, чего следовало ожидать, поддался Жажде.

Она сделала паузу.

— И сгнить бы ему, как и всем, кто познал Жажду, — продолжила Шаана, и голос её стал жёстче, — но он нашёл способ обуздать её. Не победить, нет — просто направить в другое русло. Он начал убивать. Использовал свои силы для охоты на всех кто попадался, и чем больше убивал, тем изощрённее становились его методы. Не щадил никого. Ни женщин, ни стариков, ни детей. Аспекторат послал за ним лучших юстициаров. Но ему удалось скрыться.

— Он оставлял послания на местах преступлений. Дразнил юстициаров, насмехался, — подхватил Гирн.

— А потом у него появились последователи, — вздыхая, проговорила Шаана.

— Тот аспектор… отступник, которого я убила. — Иллиция открыла глаза и посмотрела на Шаану.

— Верно. Его корабль нашли в ангаре комплекса. Кло с Фукроном сами его обыскали и нашли достаточно доказательств того, кому именно он служил. Впрочем и записи его беседы с Йормаком было достаточно.

Дверь гостиной скрипнула, и вошёл Кло. Выглядел он усталым. За ним, чуть поодаль, маячил Фукрон, хмурый и сосредоточенный.

— А ещё мы нашли зашифрованный канал связи, — сказал Кло, проходя в центр комнаты. — С его помощью смогли определить место. Туда уже отправился арк-аспектор Крамил со своей командой, а мы с вами… — он обвёл взглядом собравшихся, — мы ему поможем.

— Мы!? — выдохнул Гирн. Он уже представлял, как будет рассказывать всем о том, что участвовал в поимке самого Хазды — так, словно легендарный убийца уже сидит в цепях у его ног.

— Да! Так что собирайтесь. Вылетаем по готовности. Времени у нас не так уж и много.

— И куда мы летим? — равнодушно спросила Иллиция.

— Планета Гиззаватна!

Глава 7

Арвер проснулся. Открыл глаза и несколько мгновений лежал неподвижно, пытаясь сориентироваться в пространстве. Взволнованные голоса заключённых, доносящиеся из соседних камер, смешивались с протяжным, леденящим душу скрежетом, от которого, казалось, вибрировало всё вокруг. Транспортная баржа "Безразличие" стонала так, будто готова была разломиться пополам прямо сейчас, оставив их всех умирать в всепоглощающей пустоте космоса.

Арвер встряхнул головой, часто моргая, пытаясь сбросить остатки сна, которые липкой паутиной всё ещё тянулись к нему из подсознания. Соседи по камере уже проснулись и теперь оживлённо переговаривались, пытаясь понять, что происходит.

— Неужто прилетели? — Диш сонно почёсывал затылок. — Плохо дело…

— Мы точно покинули подпространство, — отозвалась Оса, прислушиваясь к затихающему эху скрежета. — Только эта рухлядь как-то подозрительно затрещала. Не помню, чтобы при нормальном выходе из подпространства такие звуки были. Скорее уж при аварийном.

— И что, по-твоему, произошла авария? — спросил Хэл.

— Сложно сказать, — Оса беззаботно пожала плечами.

— Надеюсь, нас не выбросило куда-нибудь не туда, — помрачнел Хэл. — Не хотелось бы оказаться где-то… неизвестно где. Лучше погибнуть на арене, чем от голода в камере.

— Если и выбросило, то… — Оса зевнула, демонстративно прикрывая рот ладонью, — предлагаю расслабиться и отдаться течению судьбы. Всё равно мы уже ничего не изменим.

— Был у меня один знакомый, который тоже полагался на судьбу, — Диш обвёл взглядом каждого в камере. — И знаете что? Прожил он не долго. Судьба оказалась той ещё стервой.

— Зато ему не нужно больше слушать твою болтовню! — фыркнула врилла, оскалившись.

Пока Диш с Осой обменивались колкостями, Арвер вдруг понял, что усталость, что камнем лежала на плечах все эти дни, исчезла бесследно. Словно её и не было. В голове прояснилось и он чувствовал себя так, будто проспал не несколько часов в тесной вонючей камере, а как минимум сутки на мягкой постели в нормальном доме, с чистыми простынями и подушкой.

“Неужели это она сделала?” — подумал он, невольно поворачивая голову к стене, за которой находилась соседняя камера. Та женщина… Неужели она каким-то образом помогла ему восстановиться? И если да, то как?

Гунрей внимательно наблюдал за Арвером. Синекожий лектиниец несколько раз бросил взгляд на ту же стену. Он слышал разговор мальчишки с той, кто была в соседней камере, и ему стало крайне любопытно, кем является та особа. У него была одна догадка, но он не спешил с выводами.

— Что было дальше? — обратился он к Арверу.

— П-простите? — пробормотал юноша, отвлекаясь от своих мыслей и глядя на лектинийца.

— Расскажи, что было дальше. — Гунрей сделал паузу, взглянув на стену, за которой находилась таинственная женщина. — Выдумка твой рассказ или нет — это лучше, чем слушать этих двоих, — он мотнул головой в сторону Диша с Осой, которые продолжали свою перепалку. перейдя к остроумным оскорблениям.

— Мне тоже интересно. Рассказывай! — внезапно сказал Нертах. Это была не просьба. Это был приказ. Но в нём, как ни странно, не чувствовалось агрессии или угрозы.

Нертах заговорил настолько внезапно, что даже Диш с Осой мгновенно замолчали и уставились на воддена. Его массивная фигура занимала добрую часть камеры, и в этом тесном пространстве он казался ещё более огромным и пугающим. Настоящая гора мышц и спокойной силы.

— Я бы на твоём месте рассказала, — Оса красноречиво покосилась на внушительную фигуру воддена.

— Угу, — энергично закивал Диш, с заметной опаской поглядывая на Нертаха. — Я тоже не против послушать! — добавил он и, понизив голос до шёпота, который, впрочем, был слышен всем в камере, прошептал: — А то боюсь, он нас всех здесь передушит просто от скуки. И глазом не моргнёт.

Арвер обвёл взглядом лица своих соседей.

— Л-ладно, — пожал он плечами и продолжил свой рассказ.

***

Что было дальше?

Жизнь текла своим чередом, как будто ничего не произошло. Всё вернулось на круги своя. Но я решил на некоторое время воздержаться от посещений пещеры. Решил, что лучше держаться подальше хотя бы некоторое время. Вот только не знал, как объяснить всё друзьям и ссылался на занятость в мастерской или какую-то ерунду. И первые пару дней после того, что случилось в пещере, всё было нормально. Но потом я стал плохо спать.

Не знаю почему. На работу приходилось ходить не выспавшимся и с жуткой головной болью. Хорошего мало, но появилась ещё одна причина не посещать пещеру. Друзьям сказал, что приболел.

И вот в одно такое хмурое для меня утро, с гудящей от боли головой, дядюшка Гугу отправил меня в городской музей. У них там сломались конструкты, которые хитрый длимбанец втюхал им не так давно, да ещё и гарантию дал. Это при том, что единственное, что можно было гарантировать в этой сделке — то, что механизмы обязательно сломаются. Потому что собирали мы их из деталей, найденных на всё той же свалке.

Починка не заняла много времени. Мелочи, которые я исправил за полчаса. Вот только объяснять причины поломки через месяц после покупки было не так уж и просто. Сотрудник музея, пожилой мужчина с глазами фанатика своего дела, сверлил меня взглядом, пока я копался в недрах конструкта. Когда пришло время отчитываться о причинах поломки, я растерялся, но потом вспомнил уроки дядюшки Гугу.

А научился я у него не только чинить всякое, но и выкручиваться из подобных ситуаций. Хотя до его мастерства в этом деле мне было расти и расти — старый длимбанец мог запудрить мозги кому угодно Я же только начинал постигать эту тонкую науку.

Я выдумал какую-то чушь про магнитные поля, про скачки напряжения, про то, что схемы конструктов чувствительны к устаревшим коммуникациям музея. Говорил уверенно, размахивал голо-падом, тыкал пальцем в схемы. К счастью, этого хватило. Смотритель кивал и, кажется, даже не особо вникал.

— Ладно, — сказал он наконец, и я выдохнул. — Но если ещё раз сломаются, буду требовать замены.

— Обязательно передам мастеру Гугу, — пообещал я с самой честной улыбкой, на которую был способен.

Когда я собрался возвращаться в мастерскую, у меня, вдруг, появилась одна мысль: раз уж я здесь, почему бы не взглянуть на один экспонат? На остатки конструкта из видения. Я пошёл в большой выставочный зал, посвящённый древнейшей истории Олуна. Он занимал едва ли не половину первого этажа и был заполнен самыми разными экспонатами. А под потолком медленно вращалась огромная голограмма, изображающая ключевые исторические события нашей планеты и всего Простора.

Я нашёл конструкт в дальнем углу зала, почти у самой стены. Он стоял на невысоком постаменте с табличкой: не трогать. И пусть конструкт был в ужасном состоянии я сразу узнал в нём те самые машины, которые видел блуждая по коридорам дворца йетха.

Простоял перед ним минуты две, может, чуть дольше, просто глядя и пытаясь понять зачем вообще я сюда пришёл. Собрался уходить, но поднял голову и посмотрел на голограмму, парящую под потолком.

Изображение как раз сменилось. Над залом развернулась большая звёздная карта Простора. Всё как обычно, если бы не одно “но”. Подписана карта была как “Простор Шим”.

— Простор Шим, — прошептал я, вспоминая слова того министра из видения.

Рядом со мной стоял сотрудник музея уткнувшись в свой голо-пад и что-то сосредоточенно изучал. Я окликнул его:

— Скажите, а почему здесь, — я указал на карту, — написано Простор Шим?

Он поднял голову, взглянул на меня, потом перевёл взгляд на карту.

— Это старая карта. И старое название Простора, — ответил он сухо, но без нежелания объяснять. — Когда-то здесь были распространены так называемые Законы Шим. Сложно сказать, что именно представляли собой эти законы — историки до сих пор спорят, — но есть предположение, что они регулировали торговые отношения и космические путешествия между мирами. Нечто вроде современного межзвёздного права. Когда Законы Шим утратили свою силу, слово “Шим” из названия убрали.

Он сделал паузу и набрал что-то на своём голо-паде. На карте замигала яркая точка.

— Вот, кстати, — продолжил он, указывая на неё. — Наш Олун. Когда-то наша планета называлась иначе — Тесхо'Олун'Та. Со временем название сократилось, упростилось, трансформировалось.

— Ясно. Спасибо.

— Пожалуйста, — кивнул сотрудник и уже собрался отойти, но я остановил его:

— Простите, а можно ещё вопрос?

— Да, конечно.

Я помедлил секунду.

— А известно что-нибудь про Доминион Йетха и Империю Пустоты?

Тот удивлённо вскинул брови. Похоже, не каждый день посетители спрашивали о таком. Он снова уткнулся в голо-пад.

— Про Империю Пустоты ничего нет, — произнёс он наконец, чуть разочарованно, — а вот Доминион…

Он изменил масштаб карты, и я увидел, как рядом с Простором проявилась ещё одна область, подсвеченная другим цветом. Надпись гласила: “Доминион Йетха”. Территория была куда больше, чем сам Простор. Сотни звёздных систем.

— Йетха были довольно воинственной расой, — пояснил сотрудник, водя пальцем по границам Доминиона. — И как видите, завоевали много миров. Но государство их давно исчезло — о причинах почти ничего не известно. Войны, внутренние распри… Историки продолжают выдвигать теории.

Он сделал паузу.

— Сами йетха, однако, пережили Эпоху Опустошения. Живут они очень обособленно, замкнуто. Свой родной мир не покидают и не очень рады гостям. Хотите ещё что-то узнать?

— Нет. Спасибо.

— Обращайтесь, — кивнул сотрудник и удалился по своим музейным делам.

Вернувшись вечером домой, я застал маму за работой. Она принимала какую-то женщину из соседнего дома. Та частенько захаживала к нам с жалобами на давление или радикулит.

Я хотел тихонько прошмыгнуть в свою комнату, чтобы не мешать, как вдруг из-за угла выпорхнула Эмма. Младшая сестра, облачённая в белый халат, который был велик размера на три, с важным видом стояла посреди коридора, подбоченившись. На голове у неё красовался налобный фонарь.

Увидев меня, она с максимально серьёзным выражением лица заявила:

— Я теперь доктор! Маме помогаю!

Я едва сдержал улыбку, глядя на это серьёзное личико.

— У ю-но-й г-осп-о-жи н-е-т ли-це-н-зии н-а вра-че-б-н-у-ю пр-ак-ти-ку! — заявил стоящий рядом Док, жужжа сервоприводами.

— Ошибаешься, Док! — возразил я со всей серьёзностью. — Она самый настоящий доктор. Лучший в Новой Надежде!

Эмма довольно кивнула и, развернувшись, засеменила в комнату, где мама осматривала пациентку. Я проводил её взглядом и, улыбнувшись, направился к себе.

По дороге домой я размышлял о том, что узнал в музее, и понял: пожалуй, следовало спросить про Кородина и того старого адмирала. Поэтому я решил, перед сном, сам поискать информацию в глим-сети. Устроившись на кровати, я включил голо-пад и принялся за поиск.

О Кородине я так ничего и не нашёл. Может, инфопат смог бы найти что-то в более глубоких слоях глим-сети, но... Инфопаты берут бешеные деньги за свои услуги. А я скорее купил бы себе новый квик-байк, чем накопил нужную сумму.

Но с адмиралом повезло. Тысячи результатов. Я даже растерялся, глядя на бесконечный список. Книги, монографии, статьи, научные разборы, биографические очерки. Войценорро оказался более чем знаменит.

Оказалось, что он был великим флотоводцем древности. Одним из самых знаменитых. Написал много трактатов по военному делу. Их до сих пор изучают в военных академиях по всей галактике. Я тогда подумал: неужели это и правда был он? Неужели я видел легенду? Видел прошлое?

Почитав немного об адмирале, я лег спасть.

Утром, едва я успел продрать глаза после очередной бессонной ночи, полной беспокойных снов, позвонил Нирм.

— Привет! Ну ты как там?

— Уже лучше! — ответил я, хотя голова трещала от боли и жутко хотелось спать.

— Это хорошо! Помощь твоя нужна! После работы подъезжай в берлогу. Вечером привезу двери. Как раз те, что мы хотели. Наконец-то поставим, чтобы абы кто не шастал. Гогн тоже вечером подъедет.

Возвращаться в пещеру совсем не хотелось.

— Хорошо. Вечером буду, — сказал я, зевая.

Нирм коротко попрощался и отключился, а я ещё несколько секунд сидел на кровати, глядя в одну точку думая о том, что делать, если опять начнёт звенеть в голове.

Перед тем как ехать в мастерскую, я забежал на кухню. Мама готовила завтрак. Она стояла у плиты, ловко переворачивая лепёшки на сковороде, и при моём появлении обернулась с тёплой улыбкой.

— Утречко! — сказала она, но, вглядевшись в моё лицо, тут же нахмурилась. — Ты не заболел?

— Нет-нет, мам, — отмахнулся я, стараясь улыбнуться как можно естественнее. — Просто плохо спал. Сны дурацкие снились.

— Уверен? — Она продолжала сверлить меня взглядом, и я знал этот взгляд — мама всегда чувствовала, когда что-то не так.

— Всё хорошо, правда, — я подошёл и чмокнул её в щёку, надеясь, что этот жест разрядит обстановку. — Не волнуйся ты так. Где мои бутерброды?

— Эмма, ты там управилась, помощница моя?! — крикнула мама в сторону стола, не сводя с меня подозрительного взгляда.

Моя младшая сестра стояла у стола, на небольшой табуретке, сосредоточенно укладывая последний бутерброд в пищевой контейнер. Язык высунут от усердия, бровки нахмурены — она явно относилась к своей миссии с максимальной серьёзностью.

— Заканчиваю! — отрапортовала она и, водрузив последний кусочек хлеба с синтетической колбасой на вершину аккуратной горки, закрыла контейнер крышкой. — Держи!

Она протянула мне контейнер. Я принял его с преувеличенной торжественностью.

— Спасибо, Эмма.

Она довольно кивнула и тут же спрыгнула с табуретки, подбежав к маме с требованием:

— Конфету!

— Только после завтрака, — строго, но с улыбкой ответила мама, отвлекаясь от плиты, чтобы потрепать сестру по голове.

Выйдя из кухни и едва не столкнулся с Доком. Конструкт сосредоточенно пытался вытирать пыль с комода, но делал это с такой неловкостью, что скорее размазывал пыль, чем убирал её. Руки двигались несинхронно, тряпка то и дело выскальзывала, и он застывал на мгновение, словно перезагружаясь.

Я покачал головой, глядя на это представление. Подумал, что надо бы обновить программное обеспечение. И вдруг — всего на одно мгновение, на долю секунды, — я услышал, до боли знакомый, звон. Тонкий, ледяной, пронзительный. Он возник будто прямо в голове и тут же исчез.

Я вздрогнул, оглянулся по сторонам, прислушиваясь. Ничего. Только Док шуршит тряпкой, да из кухни доносится голос Эммы. Решил, что просто показалось.

После работы, по пути к Пасти, я проезжал через Огненный лес. Старался не уснуть и отвлечься, громко слушая музыку в наушниках и, то и дело, зевая. И старался убедить себя, что утренний звон мне просто почудился… как вдруг снова услышал его. Но в этот раз резкий и оглушающий. Голова и без того жутко болела, но в тот момент вспыхнула пронзительной болью.

От неожиданности я дёрнул руль, резко затормозил и едва не свалился на землю. Остановился, стащил шлем, вытащил из ушей наушники. Звон, как и дома, прекратился так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь противное гудение в ушах, пульсирующую боль в висках и пронзительное чувство тревоги.

— Твою ж... — выдохнул я, только и сумев выругаться.

Я постоял секунду, приходя в себя. Потом глубоко вздохнул и снова натянул шлем, уже собираясь продолжить путь. Но чувство тревоги не отпускало. Наоборот, оно становилось сильнее, разрасталось внутри, сжимая грудь холодными пальцами.

Не могу найти подходящих слов, чтобы описать то, что ощутил в ту секунду. Какое-то жуткое осознание, что ты не один. Что кто-то смотрит на тебя в упор из-за сплетения ветвей, из тени между стволами, из самой глубины леса.

Я обернулся обернуться и я увидел причину своей тревоги. Там было оно. То существо из видения. Клянусь, оно стояло метрах в двадцати от меня. Я видел четыре хвоста и как приоткрылась пасть, обнажая ряды острых зубов. Я замер, не в силах пошевелиться, не в силах даже закричать.

Моргнул.

И оно исчезло.

Растворилось в воздухе, словно его и не было. Я завертел головой, вглядываясь в лес. Никого.

— Показалось! — успокаивал я себя, пытаясь унять дрожь в руках. Ну конечно показалось. Просто галлюцинация, просто недосып, просто нервы. Игра теней.

***

Гогн ждал меня у спуска в Пасть. Он стоял у своего байка, уткнув нос в голопад. Когда я подъехал, он кивнул, а, увидев моё лицо, вскинул брови.

— Ну и видок у тебя, Арвер, — сказал он вместо приветствия. — Ты что, призрака в Огненном лесу увидел?

“Можно и так сказать!” — подумал я, а сам ответил, стараясь, чтобы голос звучал как можно более непринуждённо:

— Всё хорошо!

Получалось, судя по выражению лица Гогна, не очень. Я с опаской покосился на спуск к берлоге, зная, что меня там ждёт непрерывный звон в голове.

— Правда, всё нормально. Всё ещё немного болею. Работы в мастерской много, да и не выспался я совсем. А где Нирм? Я думал, он уже здесь.

— Скоро будет, — Гогн кивнул куда-то в сторону Новой Надежды. — Он у своих квик-кар взял и везёт дверцу нашу. Не думал, что на свалке найдётся целая гермодверь.

Он убрал голо-пад начал доставать из боковых кофров своего байка какие-то инструменты.

— Это ещё зачем? — полюбопытствовал я, радуясь, что разговор уходит к чему-то не связанному со мной.

— Говорю же: целая гермодверь, — Гогн хмыкнул, блеснув глазами. — Целая. Понимаешь?

— Целая? — удивился я искренне. Найти целую гермодверь на свалке — настоящая удача. Впрочем, чего только не найдёшь на свалке, если хорошо поискать.

— Угу! — Гогн довольно кивнул и махнул рукой в сторону инструментов. — Придётся её здесь разобрать, а внизу, в пещере, соберём заново. А то мы её даже втроём вниз не дотащим — тяжёлая, зараза. А там уже будем думать, как её установить, чтобы и надёжно, и чтобы открывалась-закрывалась как надо.

Когда же рядом с нами остановился Нирм за рулём того, что можно было назвать квик-каром лишь с очень большой натяжкой, мы с Гогном переглянулись, удивлённые увиденным чудом техники. Как эта рухлядь вообще способна передвигаться? И каким чудом она не развалилась по пути сюда? Большая тайна. Машина представляла собой причудливый гибрид запчастей от трёх разных моделей, скреплённых, судя по всему, исключительно божественной волей и упрямством механика.

Нирм, заметив выражение наших лиц, ответил сухой фразой, которая, видимо, должна была всё объяснить:

— Самый надёжный аппарат на всём Олуне. Другого такого не найти.

Он хлопнул дверцей — и я готов поклясться, что у квик-кара что-то отвалилось. Судя по звуку, это было что-то металлическое и, скорее всего, важное. Нирм тоже услышал, но сделал вид, что ничего не произошло.

— Надеюсь, мне не придётся это чинить, — пробормотал я, кивая в сторону многострадального транспортного средства.

Ответом мне было красноречивое молчание Нирма, сопровождаемое его хриплым дыханием через имплант.

Разборка гермодвери заняла больше времени, чем мы планировали. Кое-как, ругаясь сквозь зубы, мы раскрутили крепления, сняли створки, разобрали каркас и электронику на транспортабельные части. Вскоре мы уже тащили детали вниз, в нашу пещеру.

В голове начало звенеть ещё до того, как мы спустились на плато. И с каждым шагом звон становился всё громче, и сильнее давил на голову. Но я старался не обращать внимания. Сначала у меня это получалось.

Когда мы уложили все детали, Гогн с Нирмом уселись на диване, затеяв оживлённый спор о предстоящей гонке и размере ставок. Я же нашёл в холодильнике какой-то перекус, примостился за столом и, жуя безвкусный бутерброд, то и дело поглядывал на монолит за занавеской. Голоса моих друзей отдалялись, теряли чёткость, превращались в невнятный шум на заднем плане. А кристаллический треск рос, заполняя собой всё моё сознание.

Кажется, Нирм меня позвал. Я обернулся, увидел, как они смотрят в мою сторону, но я их уже не слышал. Я вообще себя не контролировал. Ноги сами понесли меня вперёд. Я подошёл к стене. Остановился перед занавеской. Поднял глаза и увидел наши портреты, нарисованные Юлмой. Потом отодвинул её.

Почувствовал, как кто-то коснулся моего плеча, но я, никак не отреагировав, коснулся стены. И мир исчез.

Глава 8

Очутился я посреди бушующего вихря. Кромешная тьма кружилась вокруг, сжималась, пыталась раздавить, но постепенно отступала под натиском вспышек света. Каждая вспышка была словно окно, в котором я видел обрывки разных событий.

Передо мной предстал разрушенный город. На его руинах, среди дымящихся обломков и стен, чёрных от пожарищ, солдаты йетха сражались друг с другом. Мелькали яростные, алые глаза, грохотало оружие, кричали умирающиу и что-то жутко, пронзительно выло, перекрывая даже взрывы.

Следующая вспышка. Кородин. Он вёл солдат сквозь лес, объятый пламенем. Деревья ярко горели, осыпаясь искрами, всё затянутом дымом, но солдаты — судя по всему, это были люди — невозмутимо шли вперёд.

Ещё одна вспышка. Космическая станция. Огромная, раскалывающаяся на части, окружённая десятками кораблей, ведущих по ней огонь.

А потом вихрь исчез. Вспышки погасли, тьма рассеялась, и я оказался посреди узкой улицы, затерянной в лабиринте высоких, тесно прижатых друг к другу зданий.

Народу было столько, что, если бы они не проходили сквозь меня, как сквозь туман, меня бы просто затоптали. Толпа текла сплошным потоком — разноцветная, шумная, бесконечная. Я поспешил отойти в сторону, прижимаясь к стене ближайшего здания, чтобы не мешать этому шествию.

Пробежав немного вперёд, нырнул в первую же попавшуюся дверь и оказался в закусочной. Большой, просторной, с высокими потолками и десятком столиков, за которыми сидели посетители. Пахло пряностями, жареным мясом и ещё чем-то сладковатым, терпким, совсем мне незнакомым.

Я стоял рядом со стеной у входа, переводя дух, и наблюдал за бесконечной толпой на улице. Этот живой поток состоял в основном из йетха. Я сразу их узнал. Но были и другие существа, которых я никогда прежде не видел. Низкорослые, коренастые, с четырьмя руками и лицами, больше напоминающими звериные морды. Высокие, стройные, с бледной, почти прозрачной кожей и неестественно длинными конечностями. И множество других.

Мне следовало бы испугаться. Но вместо страха я чувствовал только глухую, тягучую досаду. И злость. Злость на себя, на свою слабость, на то, что коснулся стены. Радоваться было нечему, но… Зато в голове больше не звенело.

— И чего ты так долго?

Услышал я и резко обернулся.

В глубине закусочной, за столиком у дальней стены, сидел старик. Невзрачный, серый, неприметный — такого можно было разглядывать целую минуту и тут же забыть, как он выглядит. Обычное лицо, обычная одежда… но глаза — его глаза светились и были устремлены прямо на меня.

Я уже открыл рот, чтобы ответить, хотя с трудом понимал, как вообще могу здесь с кем-то разговаривать. Но в этот момент в закусочную вошёл Кородин.

Его взгляд скользнул по залу, на мгновение задержался на мне — я мог поклясться, что он смотрит прямо в мои глаза, — но нет, взгляд прошёл мимо, к столику, где ждал старик.

— На улицах не протолкнуться, — с лёгким раздражением, сказал Кородин, пожимая плечами и пробираясь между столиками. Он отодвинул стул и сел. — Я уж думал, не найду тебя.

Они пожали руки с той особой искренностью, которая бывает только у старых друзей. Кородин огляделся по сторонам.

— Колоритное заведение, Ук, — протянул он. — Не королевский дворец, но уютно. А человеческую еду здесь подают? — Он с любопытством окинул взглядом соседние столы, где местные посетители поглощали что-то парящее, остро пахнущее и совершенно несъедобное на вид.

— Нет, — усмехнулся Ук. Его лицо, до этого казавшееся совершенно бесцветным, вдруг ожило; в глазах заплясали весёлые огоньки. — Но пойло здесь забористое. Советую попробовать. Эти йетха знают толк в выпивке.

Кородин поморщился.

— Пожалуй, воздержусь. Не хочу ослепнуть.

— Зря, — философски заметил Ук и, поднеся к губам небольшой стаканчик, опрокинул его одним движением. Ни единого мускула не дрогнуло на его лице — только глаза прищурились от удовольствия. — Лишаешь себя удовольствия. Это сущий нектар!

— Охотно верю, дружище. Но если мы с тобой не явимся во дворец, Алкемона устроит нам обоим такое, что этот нектар покажется водой из лужи.

— Ой, ну её! — Ук отмахнулся с таким видом, словно речь шла о надоедливом насекомом. — Не люблю я все эти церемонии! И ты, между прочим, тоже! Просто делаешь вид, что это не так, а у меня хватает смелости сказать это вслух!

— Да? — Кородин подался вперёд. — Почему же Алкемоне не скажешь?

Ук поморщился, и на лице его появилось выражение, которое я бы назвал смесью страха и уважения.

— Я мне хоть уже и за триста, но я ещё не выжил из ума, — проворчал он, подзывая жестом хозяина заведения. — Мало ли что эта ведьма удумает сделать. Давай-ка лучше выпьем, — не унимался старик. — За здоровье нашей дорогой колдуньи. За то, чтобы она не заметила нашего отсутствия. И за победу!

Кородин сделал глубокий вдох и поддавшись уговорам, всё же согласился. Сделал глоток из небольшого стаканчика. Лицо его исказилось, но он мужественно проглотил содержимое.

— Это ужасно, — выдохнул он, и Ук расхохотался.

Внезапно стены закусочной задрожали. Слабый, едва уловимый гул, нарастая с пугающей быстротой, превратился в оглушительный рёв. Я невольно пригнулся. Над улицами пронеслось нечто на огромной скорости. Звук так же стремительно удалился, растворившись где-то за городской чертой, а вслед ему с улицы донёсся восторженный гул толпы.

— Низко полетел, — хмыкнул Ук, глядя на потолок, с которого посыпалась мелкая пыль старой штукатурки. — Видать, к дождю.

— Надеюсь, это не нас с тобой ищут, — отозвался Кородин, провожая взглядом кусок побелки, упавший прямо на соседний столик. Сидевшие там йетхf недовольно зашипели, отряхивая одежду.

Ук помолчал, крутя в пальцах пустой стаканчик. Лицо его вдруг стало серьёзным, даже мрачным.

— Я вообще не понимаю, зачем всё это было/ Да, мы помогли найти заговорщиков. Разбили и этих пиратов. Но, — он поднял светящиеся глаза на Кородина, — никаких следов врага мы так и не обнаружили. И знаешь, Кородин, я начинаю думать, что вся эта история о том, что за заговорщиками стоял враг, — не более чем ловкий трюк.

Он сделал паузу.

— А мы купились, как только появилась хоть малейшая опасность их возвращения. И все получили то, что хотели. С нашей помощью йетха разобрались со своими проблемами. Доминион усилил свою влияние на соседние звёздные системы. Королева избавилась от политических противников, укрепив свою власть. А Кавионский Союз получил надёжного торгового партнёра. — Он криво улыбнулся. — Политика, чтоб её за ногу!

— К чему ты клонишь, Ук? — Кородин отодвинул стаканчик и подался вперёд, опираясь локтями о стол.

— К тому, Кородин, что мне не нравится, как глубоко мы увязли во всём этом.

— Ук, мы должны были убедиться. И ты это прекрасно понимаешь. А что касается политики… — Он развёл руками. — Нам от неё никуда не деться. Даже если нас использовали… пусть. Но лучше так, чем позволить врагу…

— Да знаю я! — Ук отмахнулся и чуть не сбил со стола бутылку. — Большая ответственность и всё такое! Знаю! — Он снова наполнил свой стакан и выпил. Когда заговорил, голос его стал горьким и печальным. — Устал я, Кородин.

Лицо старика помрачнело, морщины залегли глубже, плечи поникли.

— Время моё подходит к концу, — тихо сказал он. — И, признаюсь, я только и жду этого. Но всё чаще я спрашиваю себя, что с нами стало? Такова была воля Лабиринта? И, если да, то не слишком ли велика цена победы?

— Ук, я знаю, что… — начал Кородин, но старик поднял руку, останавливая его.

— Даже не начинай, — улыбнулся он. — Знаю, что ты скажешь. Но не нужно. Я надеюсь аспекторам на плечи которых мы возложим ответственность за галактику не придётся делать такой тяжкий выбо! — Он поднял стакан, глядя сквозь мутное стекло на лицо Кородина. — Давай-ка, Кородин, лучше ещё выпьем и прогуляемся.

Они ещё выпили и, расплатившись с хозяином, вышли на улицу. Я стоял у стены, лихорадочно соображая, что делать дальше. В прошлый раз я выбрался из видения, когда рядом был Кородин. Значит, лучше не выпускать его из виду.

Я зашагал следом.

Кородин и Ук шли впереди; их фигуры то и дело скрывались в пестроте толпы, и мне приходилось ускорять шаг, проходя сквозь поток жителей. Они продолжали о чём-то говорить. Ук размахивал руками, Кородин кивал в ответ, но из-за шума я почти ничего не слышал. Да и, если честно, не особенно старался слушать. Шёл за ними, вертя головой по сторонам, потому что мне было интересно посмотреть на город.

Улица встретила меня стеной звуков. Смех, крики, обрывки песен на незнакомых языках. Где-то играли на странных инструментах, издававших протяжные, вибрирующие звуки, где-то в переулке смеялись дети. Один йетха со слезами на глазах обнимал свою жену, рядом бегали их дети, напевая весёлые песни, старики сидели в тени, наблюдая за праздником с тихой улыбкой. А из окон верхних этажей счастливые жители сыпали лепестки, переливающиеся оттенками фиолетового и золотого.

Я поднял голову, рассматривая здания, как вдруг, над улицей снова пронеслось что-то на большой скорости и я увидел небо. А в небе корабли.

Их было столько, что у меня перехватило дыхание. Никогда прежде я не видел столько кораблей. Они заполняли всё пространство от горизонта до горизонта — большие и маленькие, медлительные и стремительные. Одни висели неподвижно, словно приклеенные к небесной тверди, другие плавно скользили по своим маршрутам, третьи мелькали между ними, оставляя за собой едва заметные шлейфы.

Несколько судов, тяжёлых и массивных, с тускло поблёскивающей бронёй, зависли прямо над городом. Военные. Орудийные башни угадывались даже на такой высоте. А между ними, как рой насекомых, носились мелкие. Они вписывали в небе немыслимые петли, иногда опускались так низко, что казалось, вот-вот заденут шпили многочисленных городских башен, и тут же взмывали вверх, теряясь среди больших кораблей.

А Кородин и Ук уже скрылись где-то впереди, и я, спохватившись, поспешил за ними, то и дело поглядывая на небо.

Через какое-то время мы вышли на большую площадь. Она простиралась широко и свободно, окружённая вереницей зданий. Архитектура йетха была странной — я даже не знаю, как её описать. Угловатая, очень плавная и в то же время суровая. И повсюду статуи. Высокие, тонкие, с алыми камнями вместо глаз.

Народу здесь было не меньше, чем на улицах. Все наслаждались праздником: прогуливались, останавливались у фонтанов, рассматривали памятники, смеялись, переговаривались. Я заметил среди них и людей — в основном военных, судя по строгой одежде. Они держались группами, не смешиваясь с местными, но улыбались, кивали, принимали угощение из рук улыбающихся йетха.

Из громкоговорителей, расставленных по углам площади, монотонно и торжественно провозглашали о великой победе. Голос был женским, властным, и немного нахальным. Я разобрал лишь отдельные слова: “заговорщики”, “предатели”, “Империя Пустоты повержена”. Толпа встречала эти объявления одобрительным гулом.

Ук внезапно остановился. Он стоял, прищурившись, и глядел в сторону, откуда доносился голос из динамиков.

— Почему Империя Пустоты? — спросил он, поворачиваясь к Кородину. — Что за странное название для союза пиратов? Нет бы там “Отрезатели Голов”, “Разрушители” или “Союз потрошителей”. Ну хоть что-то, что соответствовало бы.

Кородин усмехнулся краем губ, собираясь ответить, но лицо его изменилось. Улыбка исчезла, взгляд стал жёстким, внимательным. Ук тоже нахмурился. Плечи его напряглись.

Они начали вертеть головами, словно искали кого-то в толпе.

— Там! — резко выдохнул старик, указывая куда-то в сторону.

Я проследил за его рукой. Женщина-йетха, ничем не примечательная, в простом светлом платье, прогуливалась по площади вместе с двумя детьми. Она держала младшего за руку, старший шёл чуть впереди, задрав голову к небу и показывая на корабли.

Сперва я не понимал, что так привлекло внимание обоих, но потом присмотрелся.

В груди женщины была дыра. Она не была сквозной — скорее напоминала чёрное пятно, сгусток тьмы внутри неё самой. Я тогда почему-то подумал, что это была пустота. Не знаю почему, но в голове возникло именно это слово. И от одного взгляда на эту пустоту меня начало тошнить.

— Мы назвались так потому, — раздался голос совсем рядом, — что нет в наших душах ничего, кроме пустоты.

Я обернулся. Рядом с Кородином и Уком стоял человек. Бледный, с белыми, почти прозрачными волосами, с глазами, в которых не было ни зрачков, ни радужки — только тусклая, мутная белизна. Он улыбался, но в этой улыбке не было ничего доброго и человеческого.

А потом та женщина закричала.

Я увидел, как пустота внутри неё росла, разрывая плоть, прорываясь наружу. Она билась в судорогах, корчилась, изгибалась, и все вокруг шарахались от неё, не понимая, что происходит. А из дыры в её груди начали выползать щупальца. Прозрачные, почти незаметные. Сперва они двигались медленно, а потом — разом, единым порывом — метнулись во все стороны.

Щупальца летели по площади, пронзая толпу, и каждое касание было смертельным. Женщины, мужчины, дети — все, кого они достигали, падали замертво, даже не успев вскрикнуть. Лица их застывали в удивлении, глаза остекленели. И только когда всё было кончено, щупальца втянулись обратно в дыру — так же резко, как и вырвались наружу.

На площади не осталось никого живого. Только Кородин, Ук и тот бледный человек стояли на ногах.

Женщина продолжала кричать. Крик становился всё громче, всё пронзительнее, нарастая до такой степени, что у меня заложило уши.

А потом тело её исчезло в ослепительной вспышке света. Я зажмурился, а когда смог наконец открыть глаза, на том месте, где только что стояла женщина, висела чёрная сфера. Размером с мою голову, не больше. Некоторое время сфера просто парила в воздухе. А потом резко сжалась — с отвратительным, влажным чавкающим звуком, от которого меня замутило.

Хлопок. Такой, будто хлопнули дверью. Только дверью размером с целый мир.

Здания вокруг площади исчезли. Я даже не понял этого сначала — просто моргнул, и их не стало. Там, где ещё секунду назад высились причудливые строения йетха, где стояли древние статуи с алыми камнями вместо глаз, — теперь была ровная, гладкая поверхность, словно кто-то провёл гигантской тряпкой, стирая с лица земли всё, что там было. Несколько кварталов города просто исчезли.

А Кородин и Ук сражались с тем бледным человеком. В руках Кородина появилось копьё. Мне показалось, что он выхватил его из воздуха. Длинное, острое, с наконечником, пульсирующим холодным голубым огнём. Он пронзил им бледного человека, и на мгновение всё замерло.

Что-то взорвалось.

Я аж подпрыгнул на месте, инстинктивно вжав голову в плечи. Один из кораблей, висевших над городом, вспыхнул яркой звездой, разваливаясь на части, и горящие осколки посыпались вниз, падая на город. А потом второй. И третий. Огненные шары распускались в небе один за другим, и каждый новый взрыв сотрясал землю сильнее предыдущего. Пылающие исполины из металла падали.

Я видел, как один из них рухнул где-то на окраине. Земля содрогнулась, и я услышал… Сотни, тысячи голосов, слившихся в один протяжный, бесконечный стон.

А потом перед глазами яркая вспышка света и я снова оказался посреди тёмного вихря. Он выл и кружил вокруг меня, яростный, неистовый. Но спустя мгновение вихрь стал затихать. Снова появились вспышки событий. Они были уже не такими яркими, как прежде, скорее тусклыми, болезненно-жёлтыми, и в каждой из них я видел, как погибал этот город.

Жуткое зрелище. Корабли падали с небес, вспыхивая яркими столбами пламени. Черные сферы появлялись в толпе, а потом стирали целые кварталы один за другим. А тот город... Знаете, мне казалось, что Новая Надежда — большой город, но тот был колоссальных размеров. И его не стало. Я смотрел на дымящиеся районы, уходящие за горизонт, на бесконечные улицы, превратившиеся в братские могилы. Небо затянуло чернотой. Света не было. Только пожары освещали руины, бросая на них багровые, пляшущие тени.

И по этим руинам брёл Кородин.

Он был изранен, одежда превратилась в лохмотья, лицо покрыто копотью и кровью. Он спотыкался о камни, и его губы шевелились, повторяя одно и то же: “О Лабиринт… О Лабиринт, дай мне спасти хоть кого-то…”

Он услышал плач. Сначала замер, прислушиваясь, а потом бросился туда, откуда доносился этот слабый, надрывный звук. Начал разгребать камни и металл голыми руками. Он резал ладони об острые края, обжигал их, касаясь раскалённых кусков металла, но не останавливался.

Я подбежал к этой вспышке света, думая, что, может быть, смогу попасть туда и помочь. Но вихрь ударил меня, отбросив назад. Я упал, и чертыхнулся понимая, что помочь я ничем не могу. А когда встал, увидел, что ему удалось достать тельце. Ребёнок. Маленький, с пепельной кожей и алыми глазами, которые смотрели в никуда.

Он опоздал.

Кородин опустился на колени, положил тельце на землю бережно, как самое драгоценное сокровище. Он смотрел на него и плакал. Губы его шевелились, но я уже не слышал слов. Потом он поднялся и побрёл дальше, пытаясь спасти хоть кого-то.

Вихрь усилился. Тьма сжалась вокруг, разрывая меня на части, разбрасывая по крупицам, и я чувствовал, как сознание тает, как мир вокруг распадается на осколки.

Я проснулся.

Открыл глаза, увидел знакомый свод нашей пещеры и напуганное лицо Юлмы.

— Он очнулся! — закричала она. — Эй, он пришёл в себя!

Глава 9

О том, что происходило, пока я пребывал в беспамятстве, мне рассказали друзья. Нирм и Гогн, по их собственным словам, “не на шутку перепугались”, когда я рухнул на пол. Они перенесли меня на диван и пытались привести меня в чувство, а Юлма с Зитирией, бросив все дела, спешили к Пасти. К тому времени, как они добрались до пещеры, я всё ещё был без сознания. По словам Юлмы, выглядел я так, будто просто сплю, но разбудить меня не могли. В таком состоянии я пробыл целый час, а может, и чуть больше. Когда более-менее пришёл в себя, всё им рассказал.

— Значит, ты просто коснулся стены? — спросила Юлма. Она стояла на почтительном расстоянии от монолита, вцепившись пальцами в локоть, и разглядывала изображения на стене.

Я кивнул.

— Понятия не имею, как это работает, но да, просто коснулся.

Нирм, выслушав мой рассказ, подошёл к стене. Шагнул вперёд решительно, игнорируя Юлму, которая попыталась его остановить, выставив руку:

— Эй!

Но он всё равно коснулся металла. Ничего не произошло.

— Тёплая, — тихо сказал он, оборачиваясь. — Просто тёплая.

Нирм отошёл, пожав плечами, но я заметил, как он украдкой вытер ладонь о штанину.

— Это точно не синдром подземелья, — сказала Зитирия. Она устроилась на краю стола, лениво жуя батончик. Заметив, как мы разом поморщились — запах у этих “энергетических пайков” был на любителя, — она невозмутимо протянула упаковку в нашу сторону.

— Будете?

Мы дружно отказались. Зитирия пожала плечами и, взглянув на меня, спросила:

— И как ты только не сошёл с ума после увиденного?

— Сам не знаю. Когда… был там, всё казалось таким реальным, а теперь это похоже на сон. Кошмарный сон, — ответил я.

— А этот звон в голове? — Юлма присела рядом со мной на диван и положила руку на плечо. — Ты слышишь его сейчас?

Я опустил взгляд. Под ногами лежал старый, вытертый коврик. Я смотрел на него и прислушивался к себе. Звон никуда не делся. Он тихо вибрировал где-то в затылке.

— Да, — ответил я. — Но не так сильно, как раньше.

Я поднял голову и кивнул в сторону стены.

— Чем скорее я уеду отсюда подальше, тем быстрее он прекратится.

Гогн стоял у стены, заложив руки за спину, и изучал монолит с выражением, хорошо мне знакомым. Таким взглядом он обычно обследовал особо сложную технику, пытаясь понять её устройство и принцип работы. Но сейчас в его глазах читалось не только любопытство, но и благоговение.

— Но что это такое? — задумчиво протянул он, не оборачиваясь. — Ты говоришь, оно показывает тебе прошлое?

— Полагаю, что да. По крайней мере, мне так кажется.

— Если это так… — Гогн резко обернулся. В его взгляде вспыхнул огонь научного интереса. — Тогда это невероятно!

— Ты серьёзно?! — Зитирия с укоризной посмотрела на брата.

Гогн виновато улыбнулся, потирая затылок.

— Прости, Арвер. Я не хотел. Просто… — он снова посмотрел на стену. — Просто это грандиозное открытие! Такой артефакт требует тщательного исследования! Нужно его тщательно изучить, понять, как он взаимодействует с тобой и почему.

— Только не надо сюда твоих башковитых дружков тащить! — поморщилась Зитирия.

— Согласен, — коротко бросил Нирм.

— Не волнуйтесь! — Гогн улыбнулся. — Я сам этим займусь.

Он подошёл к стене и, без колебаний, коснулся металла. Он приложил ладонь к древним изображениям чудовищ. Постоял секунду, потом убрал руку и пожал плечами.

— Ничего, — сказал он с явным разочарованием.

Юлма поднялась с дивана и подошла к Гогну. Остановившись рядом, она тоже уставилась на стену.

— Но что это такое? — спросила она. — Кто оставил это здесь? И зачем?

— Верные вопросы, Юлма. Очень важные вопросы. И мы вместе найдём на них ответы!

Он медленно прошёлся вдоль стены, останавливаясь то у семи фигур по краям, то у воинов в самом центре.

— На это уйдёт время, — продолжил он. — Может, много времени. Но благодаря Арверу у меня есть зацепка. Есть отправная точка. А это уже половина дела.

Он обернулся к нам. На его лице сияла улыбка, настолько искренняя, что я невольно ответил ему тем же.

— Нужно будет попросить на работе пару выходных!

— Вот увидите, возьмёт отпуск! — хмыкнула Зитирия, доставая из холодильника очередной батончик.

— А что? — Гогн ничуть не смутился. — Хорошая идея!

— Сам что думаешь обо всём этом? — спросил Нирм, и я почувствовал на себе взгляды друзей.

Я помолчал, собираясь с мыслями.

— Хочу домой, — сказал я. — Поужинать и хорошенько выспаться. Завтра на работу.

Юлма мгновенно оказалась рядом.

— Мы тебя проводим!

— Не надо. Я сам.

Они переглянулись. Мне был слишком хорошо знаком этот взгляд. Все мои возражения были бесполезны.

— Я серьёзно, — попробовал я ещё раз. — Со мной всё будет хорошо. Правда.

— Мы тебя проводим, — повторила Зитирия тоном. Она взяла со стола шлем, сунула в карман остатки батончика. — Не спорь.

Я не стал спорить.

Стоило нам отъехать от Пасти на пару километров, как звон прекратился. Я обрадовался, конечно, хоть и заметил, что удалились мы довольно далеко. А когда мы въехали в Огненный Лес, я нервно поглядывал по сторонам, ожидая увидеть четырёххвостую тварь.

Обратно в Новую Надежду мы добрались быстро. Друзья проводили меня до самого порога.

— Позвони, если что, — сказала Зитирия, натягивая шлем.

— Мы рядом, — добавила Юлма.

Гогн молча кивнул.

Нирм же хмуро смотрел на свой квик-кар, который внезапно заглох. Мы все пытались его завести, пока Нирм стоял рядом и молчал.

— А можно я его раскрашу? — вдруг спросила Юлма, когда двигатель наконец чихнул и заработал. — Чтобы он не выглядел так… ну… — она покрутила рукой в воздухе, подбирая слово, — …неброско.

— Нет, — твёрдо отрезал Нирм. — Те, у кого я его одолжил, не оценят твой талант.

— Зря! — хихикнула Юлма.

Когда они уезжали, я смотрел им вслед и думал о том, как мне повезло. Как хорошо, что они есть. Как хорошо, что мы есть друг у друга.

В ту ночь я спал без сновидений. Крепко и спокойно. Утром меня едва удалось разбудить. Я проспал на целый час дольше обычного, поэтому в мастерскую пришлось бежать, на ходу дожёвывая бутерброд, который сунула мне в руку мама и мчаться по улицам города, нарушая правила.

Дядюшка Гугу встретил меня у входа. Он посмотрел на часы, затем на меня, и снова на часы. Я уже приготовился к порции ворчания, но он только махнул рукой и буркнул:

— Молодёжь!

***

С того случая прошло две недели. Зитирия почти не ночевала дома, всё своё время посвящая подготовке к гонке. Если мы и видели её, то лишь мельком — усталую и с батончиком в зубах. “В этот раз я всех порву”, — повторяла она.

Юлма же всецело отдалась росписи байка Зитирии, подойдя к делу с присущей ей творческой одержимостью. “Когда все увидят моё творение, — заявляла она, — я стану знаменитой на весь Олун”. Впрочем, количество её художеств на улицах Новой Надежды и без того уже сделало её знаменитой. Особенно среди тех, кому приходилось счищать эти творения с улиц города.

Гогн и вправду взял отпуск. Его сестра лишь хмыкнула: “Я же говорила”. Всё свободное время он проводил за изучением монолита. Параллельно они с Нирмом устанавливали гермодверь. Я предложил помочь, но они отговаривали меня. Однако я настоял на своём и работал вместе с ними.

В пещере в голове вновь начинало звенеть. Но не сильно. Так, едва уловимо — словно насекомое жужжит над ухом, которое лень прихлопнуть, потому что знаешь: всё равно промахнёшься. Я старался не обращать на это внимания.

Но обратил внимание на кое-что другое.

С каждым днём расстояние от монолита, на котором я начинал слышать звон, становилось всё больше. Граница неумолимо отодвигалась. Сначала это были окрестности Пасти, потом в Огненном Лесу, потом окраины Новой Надежды.

А потом… Это случилось…

Случилось вечером. Обычным, ничем не примечательным вечером. Пока мама готовила ужин, мы собрались в гостиной. Эмма играла с куклами — рассаживала их на диване и читала нотации, словно заправский педагог. Лин устроился перед большим экраном, с упоением смотрел репортаж о кавионских аспекторах. Диктор вещал пафосным голосом об очередном предотвращённом теракте, спасённых сотнях жизней и том, что они вообще — молодцы, орден им на шею и премию.

Я сидел на полу, скрестив ноги, и мастерил что-то... Не помню уже что. Какую-то ерунду, механическую безделушку для клиента дядюшки Гугу. И вдруг услышал этот проклятый звон.

Я отреагировал спокойно. Лишь тихо выругался. Эмма тут же отвлеклась от кукол, насупилась и сурово сдвинула брови:

— Не ругайся, братик!

— Хорошо-хорошо, — улыбнулся я, чувствуя, как улыбка выходит натянутой и виноватой. — Прости.

Зато в мыслях я ругался долго и с чувством, перебирая всю известную мне брань.

Я попытался продолжить работать. Решил не обращать внимания, хотел даже взять наушники и включить музыку, но когда направился за ними в комнату, заметил кое-что ещё.

Сквозь ставший “почти родным” кристальный треск будто просачивалось нечто иное. Какая-то пульсация. Сначала я подумал, что показалось. Но нет.

Я вернулся в гостиную, уселся на пол и просто закрыл глаза. Прислушался.

Пульсаций было несколько. Не знаю, как это правильно объяснить, подходящих слов не найти, но я чувствовал это. Они отличались друг от друга. Каким-то образом, даже сквозь проклятое гудение, я мог их различить. Как разные голоса в хоре. Как разные инструменты в оркестре. И инструментов этих было ровно три.

Раздался звонок в дверь. Док засеменил в прихожую, на ходу бормоча что-то о нехватке времени на уборку. Дверь открылась, и из коридора донёсся голос Юлмы.

— Привет! А Арвер дома?

Она влетела в гостиную, сжимая в руках голо-пад. Она прибежала показать мне варианты покраски квик-байка Зитирии. Финальные варианты, пояснила она. Их осталось три, и она никак не могла выбрать, поэтому решила посоветоваться с каждым из нас. Сперва зашла за моим советом.

— Смотри, — говорила она, тыча в экран. — Вот этот — яркий, агрессивный, подчёркивает характер Зитирии. Этот — более плавный, элегантный, но не скучноват ли он? А этот — вообще безумие, но мне кажется, что переборщила с зелёным. Что думаешь?

Она говорила что-то ещё, но я не слушал. Некоторое время я просто смотрел на неё. Потому что когда Юлма переступила порог квартиры, пульсаций стало четыре.

— Что? — спросила она, заметив мой взгляд. — Что-то не так? Все плохие?

— Нет, — сказал я, вырывая себя из оцепенения. — Всё нормально. Просто… — Я указал пальцем на первый попавшийся эскиз, даже не разглядев его как следует. — Этот. Мне нравится этот.

Юлма посмотрела на экран, потом на меня и прищурилась.

— Уверен?

— Абсолютно.

Она улыбнулась, поцеловала меня в щёку на прощание и поспешила на поиски Нирма. Док проводил её до двери и снова отправился в свой угол — продолжать вытирать пыль.

Пульсаций стало три.

Я ещё немного посидел на полу, собираясь с мыслями. Взглянул на брата и сестру. Затем закрыл глаза и понял: я чувствую их присутствие. Даже не открывая их, я смог бы их найти. Они были словно… единственные звёзды на ночном небе. Наконец, я поднялся и направился на кухню — выпить воды.

Мама стояла у плиты, помешивая суп. Услышав шаги, она обернулась и улыбнулась.

— Скоро будем ужинать. Голодный?

— Ага, — кивнул я, наливая стакан воды. — Мам…

— Что?

— Ничего. — Я поставил стакан на стол. Закрыл глаза. Почувствовал пульсацию матери. Открыл глаза. — Просто… всё хорошо.

Она внимательно посмотрела на меня, но ничего не сказала. Только кивнула и снова повернулась к плите.

Утром, едва я открыл глаза, меня встретил уже знакомый звон в голове. Но теперь к нему примешивались эти пульсации. Я лежал, прислушиваясь и подмечая их различия. Одна — ровная, спокойная, с лёгким, едва уловимым мерцанием. Мама. Вторая — быстрая, живая, с какими-то весёлыми, скачущими нотками. Эмма. Третья — чуть более размеренная, с устойчивым ритмом, в котором чувствовалась сосредоточенность. Лин.

Это было странно. Пугающе. И почему-то... правильно.

За завтраком я сидел, уткнувшись взглядом в тарелку, и просто слушал. Слушал, как пульсации переплетаются, накладываются друг на друга, иногда совпадают в унисон, иногда расходятся. Мама переживала из-за счетов за жильё — её пульсация ускорилась, стала тревожной. Эмма спорила, что не хочет кашу — её пульсация вспыхивала и гасла. Лин был сосредоточен на очередных новостях про аспекторов: его пульсация походила на весёлый музыкальный марш.

Собравшись, я вышел из дома. У подъезда на скамейке сидел сосед, старик Верн. Я окликнул его:

— Доброе утро, дедушка Верн!

Он обернулся, и я сразу ощутил его пульсацию. Прерывистую, сбивчивую, с мелкими, колючими всплесками. Будто внутри него что-то застряло и мешало биться ровно. Мы поздоровались, и он, чуть помедлив, пожаловался:

— Холодильник, понимаешь, сломался. Опять этот хлам… Новый нынче не купишь, да и ремонт обойдётся…

Я слушал его пульсацию и вдруг понял, как ему стыдно просить. Как ему больно от того, что единственный сын уже шесть лет не навещает его и даже не звонит.

— Дедушка Верн, я вечером загляну, — сказал я. — Посмотрю. Может, что-то несложное. Не волнуйтесь. Деньги не возьму.

Он замер. Его пульсация дрогнула — и вдруг выровнялась. Стала спокойной.

— Сынок, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. — Спасибо тебе. Я… спасибо.

Я кивнул, не найдя слов для ответа, и пошёл дальше.

На улице мимо меня пронеслась шумная ватага детей — человек пять или шесть, с рюкзаками, криками и визгом. Они спешили в школу, и их пульсации были чистыми, ослепительно яркими. Они перекрывали друг друга, сталкивались, разбегались, и в этом хаосе было столько жизни, что я невольно улыбнулся.

По пути в мастерскую я поймал себя на том, что прислушиваюсь к каждому, кто оказывается рядом. На одном из перекрёстков я остановился возле дорогого квик-кара. Блестящего, нового — таких в нашей части города почти не бывает. За рулём сидел мужчина в строгом костюме. Корпорат, сразу видно. Его пульсация была сосредоточенной и очень холодной. Мне стало по-настоящему неуютно стоять рядом.

А потом он активировал коммуникатор. Кто-то ответил, и его лицо вдруг изменилось: жёсткие черты смягчились, уголки губ дрогнули. Он улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которую надевают для клиентов или начальства, а настоящей.

— Конечно, куплю, доченька, — говорил он. — Самый большой. С фруктами, как ты любишь. Обещаю.

Его пульсация дрогнула. Холодная, плотная оболочка треснула, и из неё хлынуло тепло. Оно длилось всего несколько мгновений, пока он разговаривал с дочкой, а потом он отключил коммуникатор, и пульсация снова сжалась, вернулась в прежние границы.

К тому времени, как я добрался до мастерской, дядюшка Гугу уже был занят. В дальнем углу, разбирал какой-то двигатель. Он даже не обернулся, когда я вошёл.

Мне стало любопытно: а какая пульсация у него? Я задержался у порога, прислушался. Пульсация Гугу была такой же, как и он сам: грубоватая, практичная, но где-то в самой глубине — тёплая. По-своему добрая. С глубоким, чётким ритмом. Как работающий двигатель.

— Чего встал? — донеслось из угла. — Иди работай!

Работать оказалось сложновато. Я постоянно отвлекался на пульсации клиентов, стоило им переступить порог.

Сначала заглянул мужик нахального вида — у него сломался грузовой квик-кар. Его пульсация была нервной, дёрганой, с мелкими колючими всплесками. Он переживал из-за срочного заказа, боялся не успеть, опасался потерять деньги из-за задержки.

Потом пришла женщина. Ей требовалось починить квик-кар, который давно пора было отправить на свалку. Её пульсация казалась усталой, с долгими, плавными волнами. Она жаловалась, что нужно ехать к сыну в другой город, а антигравы в машине барахлят.

— Сделаем, — сказал я.

Она улыбнулась, и её пульсация стала чуть светлее.

К концу дня я понял, что вымотался. И от работы, и от пульсаций клиентов. Гугу, который весь день занимался своими делами, под вечер вдруг бросил:

— Ты сегодня какой-то не такой. Что случилось?

Я поднял голову.

— Ничего, — сказал я. — Просто не выспался.

Он хмыкнул, но не стал допытываться. Только бросил:

— Иди домой.

Вечером, когда я уже поужинал и раздумывал, чем занять себя, пришло сообщение от Гогна:

“Появились первые результаты. Ты не против приехать в пещеру?”

***

У входа в пещеру меня встретила установленная гермодверь. Стоило мне приблизиться, как её створка с тихим шипением скользнула в сторону.

Гогн стоял у стола и, словно учитель, готовящийся к уроку, настраивал голографический проектор. Он даже не сразу заметил меня. Юлма с Нирмом сидели на диване: она хвасталась тем, что у неё появились заказчики, ценящие её творчество, он молча слушал и кивал. Зитирия устроилась в кресле, вытянув ноги, и громко зевала.

Гермодверь за моей спиной закрылась. Я всех поприветствовал и медленно направился к холодильнику, делая вид, что хочу пить. На самом деле я прислушивался к их пульсациям.

Пульсация Гогна напоминала его самого: упорядоченная, методичная, с чётким аналитическим ритмом. Она то ускорялась, то замедлялась, но всегда возвращалась к спокойному, уверенному темпу.

Пульсация Зитирии напоминала рев квик-байка перед стартом: нервная, импульсивная, с резкими всплесками и внезапными провалами. А у Нирма она была спокойной, с гармоничным ритмом, в котором чувствовалась недюжинная сила. Но когда он взглянул в сторону Юлмы, я ощутил, как в его поле появляется особая теплота — мягкое, бережное свечение.

Пульсация Юлмы напоминала фейерверк: безрассудная, бунтарская, взбалмошная, наполненная искромётной творческой энергией. Она вспыхивала яркими огнями, рассыпаясь хаотичными узорами. И всё же в ней чувствовалась особая теплота к Нирму.

Я обернулся, взглянул на них обоих и улыбнулся, подумав, что из них получится хорошая пара.

— Ну вот все и на месте, — начал Гогн, наблюдая за тем, как я устраиваюсь в кресле. — Можем приступать.

— Удиви нас, — зевнула Зитирия. Она ерзала в кресле, не в силах найти удобное положение.

— Начну с того, что мне так и не удалось узнать, что это такое. — Он указал на монолит, скрытый за занавеской. — Я поднял все записи дедушки, искал информацию в доступной нам глим-сети, перерыл социальные площадки, базы данных, архивы любительских исторических обществ. Ничего. Абсолютно. Ни одного упоминания, ни одного похожего артефакта, ни даже намёка на что-то подобное. — Он помолчал. — Хотел было сделать снимок и отправить кому-то более подкованному в подобных вопросах…

Мы разом уставились на него.

— Но я решил этого не делать, — поспешил он нас успокоить, поднимая ладони в примирительном жесте. — Решил, что сначала нужно разобраться самим, а уж потом… — он кашлянул, — в общем, результат не самый хороший.

Он подошёл к стене, откинул занавеску и коснулся монолита. Ничего не произошло. Он пожал плечами и отошёл.

— Интересно, сколько раз он трогал эту штуку? — хихикнула Юлма.

Мы с Нирмом тихо засмеялись

— И ради этого ты нас собрал? — саркастически хмыкнула Зитирия. — Чтобы сказать, что ничего не нашёл?

— Кое-что всё же нашёл. Это догадка, но… — он почесал затылок. — Начнём с того, что Арвер предположил, что артефакт показывает прошлое. Так вот: я думаю, он прав.

Он включил проектор, и над столом загорелась голограмма.

— Арвер, узнаёшь?

— Министр Тко'Л'клак! — воскликнул я, узнав йетха из видений. — Но как? Откуда?

— Не стоит недооценивать любителей истории, — Гогн улыбнулся. — В галактике хватает энтузиастов…

— Зануд! — фыркнула Зитирия.

— Знатоков своего дела! — поправил её Гогн с достоинством. — Увлекающихся этой важнейшей наукой! И в частности историей Доминиона Йетха. Я пообщался с парочкой из них, и они поделились кое-какими материалами. Например, информацией о том, что Доминион был монархическим государством и исчез где-то ближе к концу Эпохи Опустошения.

— А, что такое Эпоха Опустошения? — спросила Юлма.

Гогн посмотрел на неё с таким видом, будто она спросила, почему на Олуне кристаллы из земли лезут.

— Серьёзно? Ты не знаешь? — Он перевёл взгляд на меня, на Нирма, на Зитирию. — А вы?

Мы покачали головами.

— Это же элементарно! — Гогн оживился, глаза его загорелись. — Сейчас расскажу!

— Ну, сейчас начнётся! — простонала Зитирия.

— Итак, какой сейчас год? — спросил Гогн, обводя нас взглядом.

— Семь тысяч восемьсот восемьдесят третий год после… — Юлма сделала паузу и задумалась. — После Эпохи Опустошения!

— Именно! Галактическое летоисчисление ведётся с того дня, когда было объявлено о конце той мрачной эпохи. Хотя некоторые всё ещё спорят, заявляя, что нужно прибавить ещё пятьсот лет. Другие говорят, что отнять. Но суть не в этом. Сама Эпоха Опустошения, или галактический коллапс, как её ещё называют, — это время страшного кризиса, охватившего всю галактику и длившегося несколько тысяч лет. Тёмные века галактической истории. Время войн и раздора, когда рушились империи, угасали цивилизации, а на их руинах расцветали новые, чтобы тоже исчезнуть.

— Ну, то есть ничего не изменилось, — мрачно заметил Нирм.

— Как бы не так, — Гогн покачал головой. — Из источников времён Старой глим-сети известно, что в самые мрачные из тех времён даже космические путешествия почти прекратились. Системы затихали одна за другой, торговые пути запустели, целые миры оказывались отрезанными от остальной галактики на сотни, а то и тысячи лет. Исчезло более сотни разумных рас. — Он сделал паузу и добавил тише: — Насильственным путём.

— Гогн, — сказала его сестра, — давай ближе к делу. А то у меня времени не так уж много.

— Да-да, — спохватился он. — Так вот, Доминион Йетха!

Изображение на голограмме сменилось. Теперь над столом парило лицо женщины-йетха — гордое, властное, с алыми глазами, в которых застыло холодное высокомерие.

— Перед вами последняя королева Доминиона, — продолжил свою лекцию Гогн. — Инк'Ла'Галатка Шестая. Других изображений её высочества не сохранилось и известно о ней немного, да и то, что известно, не так интересно, как её кончина.

Он посмотрел на меня.

— Дело в том, что королева погибла во время атаки на планету, которая служила одной из королевских резиденций. Судя по тому, что известно об этом событии… это была трагедия планетарного масштаба. Думаю, свидетелем этого события ты и стал, Арвер.

Он переключил голограмму, и вновь над столом возникло лицо министра.

— Так вот, вернёмся к Тко'Л'клаку. Трагедия, в которой погибла королева, унесла жизни семьи министра. И он был одним из тех, кто возглавил поход возмездия против пиратов, виновных в той атаке. Погиб Тко'Л'клак во время осады планеты, где эти пираты организвали свою базу. А планета та называлась… Тесхо'Олун'Та! — воскликнул он, обводя нас взглядом.

Мы переглянулись. Юлма недоумённо пожала плечами:

— Почему ты так смотришь? Мы должны знать, где это?

— Гогн говорит о нашей планете, — сказал я. — В прошлом у неё было другое название.

И тут меня осенило. Я вскочил с кресла, едва не опрокинув его.

— Конструкт! — выкрикнул я. — Конструкт в музее! Вот откуда он взялся!

Гогн кивнул.

— Да! Ещё мой дедушка предполагал, что на Олуне в давние времена отгремело крупное сражение. И, благодаря артефакту, мы нашли одного из участников того сражения. Доминион Йетха. Войска йетха наверняка высаживались на планету! Но это ещё не всё.

Он коснулся проектора, и над столом появилось новое лицо. Морщинистое, сильно вытянутое, с тремя глазами, расположенными на разной высоте. Кожа напоминала серую, высохшую древесину, покрытую глубокими складками.

— Перед вами молодой адмирал Кавионского флота Тимгалат Эвриншада! — провозгласил Гогн.

— Этот-то молодой?! — Зитирия кивнула на голограмму.

Гогн вздохнул.

— Адмирал был представителем расы диджар. С возрастом морщины у них разглаживаются. Так вот, этот адмирал в своих мемуарах коротко описывал одну из своих первых военных кампаний. Кампания была направлена против некоего пиратского союза, название которого осталось неизвестным, но он указал планету, где была одержана решительная победа над этими пиратами.

— Олун, — задумчиво произнёс Нирм.

— Да! И есть одна книжонка безымянного автора, в которой, пусть и скупо, но чуть более подробно описана эта кампания. Так вот, там говорится, что в штабе адмирала Эвриншада был некий советник, который, по мнению автора, на самом деле возглавлял всю операцию.

Голограмма снова сменилась. Над столом появилось лицо, которое я сразу узнал.

— Великий лорд-адмирал Войценорро Лид'го Каррен, — представил его Гогн. — Один из знаменитых двадцати четырёх великих адмиралов, а по мнению некоторых — и вовсе величайший.

— Какое волевое лицо! — воскликнула Юлма, приближаясь к столу и всматриваясь в черты старого адмирала. — Надо будет его нарисовать! Именно таким, как здесь — усталым, но несгибаемым. Может, даже добавлю корабли на задний план… или покорённые им планеты…

— А что по поводу Кородина? — спросил я. — Ты нашёл что-нибудь о нём? О том, кем он был?

Гогн покачал головой.

— Ничего, Арвер. Вообще ничего. Я искал и этого Ука, и всех, кого ты упоминал. Но судя по тому, что ты нам описал… ну, эти щупальца и прочее… я могу предположить, кем мог быть этот Кородин. И это, возможно, прольёт свет на то, что это такое. — Он кивнул в сторону монолита. — Я думаю, Арвер… — Гогн посмотрел на меня. — …что Кородин был одним из древних аспекторов.

— Колдун?! Я слышала, они колдуны! — воскликнула Юлма, с опаской глядя в сторону монолита.

— Ну, определённые способности у них есть, но это не главное. Если Кородин был аспектором… мы ничего о нём не найдём. Даже если очень захотим.

— Почему? — спросил я.

Гогн заложил руки за спину и принялся медленно расхаживать вдоль стола.

— Причин две. Первая. Все, о ком мы говорили сейчас, жили на закате Эпохи Опустошения. А приблизительно в это время окончательно рухнула Старая глим-сеть.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Для поиска информации в глубинах Старой глим-сети нужен очень умелый, храбрый и отчаянный инфопат. Таких, знаете ли, раз-два и обчёлся. На Олуне есть такой и работает он на КСП. Найти другого… Они берут за свои услуги очень большие деньги.

— Сколько? — спросила Юлма.

— Думаю, можно будет купить Олун, — задумчиво ответил Нирм

Юлма присвистнула.

— Вторая причина в том, — продолжал Гогн, — что аспекторы очень бережно охраняют свои тайны. И не любят, когда посторонние копаются в их прошлом.

Глава 10

На следующее утро я проснулся, лежал в кровати, смотрел в потолок и невольно прислушивался к тем тихим, размеренным ритмам, что пульсировали в соседних комнатах. Эмма ещё спала. Лин уже проснулся. Мама, с утра пораньше, возилась на кухне.

Звон, конечно, никуда не делся. Он висел в голове, на фоне, как музыка, которую никто не выключил. Но я заметил кое-что: стоило мне сосредоточиться на пульсациях родных, как звон становился тише. Не исчезал, нет, но отступал, будто я правильно настроил приёмник, и помехи начали пропадать.

Я проверял это по дороге на работу. Прислушивался к прохожим, к их ритмам, к тем особенным, неповторимым вибрациям, которые отличали одного от другого. И каждый раз, когда мне удавалось сосредоточиться, звон становился тише. Мне казалось, что я нащупал какой-то важный принцип: если буду внимательнее, если научусь правильно сосредоточивать своё восприятие, то смогу и вовсе избавиться от надоевшего гудения в голове. А может, и не избавиться, но хотя бы сделать его не таким надоедливым. Не таким всепоглощающим.

Однако в мастерской я сосредоточиться на работе. Гугу с утра был не в духе — ворчал на всех и вся, ругался с заказчиками по коммуникатору, даже чайник, кажется, поставил и забыл о нём. Сказывалось похмелье.

Но стоило появиться клиентам, как я всё равно на время отвлекался. Прислушивался к пульсациям каждого, кто переступал порог мастерской. Кто-то нервничал, кто-то торопился, кто-то был спокоен и уверен в себе. Я чинил, паял, крутил, и руки работали сами собой, пока мысли блуждали где-то между звоном, заглядывание в чужие сердца и желанием разобраться в происходящем со мной.

Так прошёл день. Обычный, почти скучный. Я успел разобрать три антиграва, заменить кучу фильтров и обсудить с Гугу проект по созданию самогонного аппарата.

— Для общественных нужд! — сказал длимбанец отвечая на мой немой вопрос.

А под вечер в мастерскую заглянул мой брат.

Я услышал его ещё за несколько мгновений до того, как он открыл дверь. И я, сам не зная зачем, крикнул:

— Гугу, там Лин пришёл!

Тот поднял взгляд, увидел, что в мастерской только я да он, а потом удивлённо посмотрел на меня. Только тогда, кажется, до меня дошло: я сказал это прежде, чем брат вошёл в мастерскую.

Дверь открылась, и на пороге появился Лин — в новой куртке, с рюкзаком за плечами, с растрёпанными волосами. Гугу бросил на меня прищуренный взгляд.

— Ты что, провидцем заделался?! — усмехнулся он. — Может, скажешь, в чьи акции мне вложиться? Или, на кого в гонке поставить?

— На Зитирию! — ответил я, стараясь улыбнуться как можно естественнее, и вернулся к работе.

— Да? Ну посмотрим. — Гугу задумчиво почесал подбородок. Потом он повернулся к Лину, который уже рассматривал какой-то замысловатый конструкт, который принесли на починку. — Ну как поживает наш юный технопат?

— Здравствуйте, дядюшка Гугу! Всё хорошо!

— Ну вот и отлично! Потому что у меня для тебя есть задание! — Гугу махнул рукой, приглашая брата следовать за ним, и повёл его в дальний угол мастерской, где на верстаке лежали детали. Детали эти были от дорогого квик-кара, который стоял в мастерской и ждал очереди на ремонт. А рядом с оригинальными деталями, аккуратно разложенными на чистой тряпице, лежали другие — похожие, но явно со свалки. Как любил говорить Гугу, “экономичный вариант”.

Длимбанец указал на детали и сказал:

— Задание такое: подумай, как сделать так, чтобы эти, — он кивнул на “экономичные” экземпляры, — нельзя было отличить от этих. — Он кивнул на оригиналы.

Лин посмотрел на детали, потом на Гугу.

— Зачем? Зачем выдавать плохие детали за хорошие? Это же обман.

Гугу долго смотрел на него, а потом вздохнул, сел на табурет и принялся учить жизни.

— Понимаешь, парень, — сказал он, излагая очередную житейскую мудрость, — владелец этого квик-кара уже давно обманут. Обманут в тот самый момент, когда заплатил такие деньги за такую плохую модель. А мы… мы просто помогаем ему не чувствовать себя дураком.

У Лина было такое выражение лица словно, Гугу только что в двух словах объяснил как собрать катализатор прыжка и нарушить несколько законов физики.

Позже мы с братом закончили свои дела и ждали конца смены, пока Гугу пытался всучить клиенту, пришедшему за своим байком, какие-то дополнительные услуги. Я наблюдал за этой беседой и мне стало жаль клиента. Гугу так его обработал, что тот купил весь пакет услуг. Лин сидел рядом на ящике с инструментами и уставился в голо-пад.

Я бросил взгляд на экран — там снова показывали аспекторов. Братишка смотрел как заворожённый.

— Опять кого-то спасли? — спросил я, кивнув на голо-пад.

Лин взглянул на меня и кивнув, ответил:

— Да! Спасли! Представляешь, пираты захватили корабль, но когда поняли, что им не удастся сбежать, некоторые из них решили схитрить. Прикинулись пассажирами! А этот аспектор, — он ткнул пальцем в экран, где показывали какого-то мужчину неизвестной мне расы в строгом костюме, — смог отличить их от заложников. Всех до единого.

— И как у него это получилось? Неужто аспекторы и правда колдуны?

— Нет же. Просто они способны чувствовать других. Понимаешь? Они чувствуют живых существ. Даже в играх про аспекторов есть эта способность! Ты видишь как противники… ну… пульсируют.

— Пульсируют? Это как? — я в изумлении уставился на брата.

— Да! А ты сам поиграй! Игра у вас в вирт-капсуле!

— Может быть и поиграю… — сказала я и хотел ещё что-то спросить, но вдруг ощутил чужую пульсацию. Она ворвалась в сознание внезапно. Резкая, напряжённая, с какими-то колючими, тревожными всплесками. Я даже поморщился — настолько она отличалась от всего, что я чувствовал раньше.

В мастерскую вошёл знакомый наёмник КСП. Тайкус Гивери. Высокий, поджарый, с лицом, изрезанным мелкими шрамами, и холодными, цепкими глазами. Форма на нём сидела безупречно, а на поясе поблёскивало стандартное табельное оружие.

Тайкус иногда захаживал к дядюшке Гугу, чтобы обслужить свой квик-байк. Не потому, что не доверял сервисам КСП — скорее потому, что нравилось ему болтать с хитрым длимбанцем. Гивери по неизвестной мне причине считал Гугу вполне честным и заслуживающим доверия, а это было редким и почти трогательным заблуждением.

Мы с братом взялись за квик-байк наёмника и я тем временем прислушивался к пульсации Тайкуса. Она билась тревожно, неровно, с какими-то глухими, тяжёлыми волнами, которые накатывали и отступали. Что-то его грызло. Я пока работал и то и дело поглядывал в сторону, где Гугу беседовал с наёмником.

— Что-то ты, Тайкус, совсем кислый? — ухмыльнулся Гугу, наливая себе чай.

Тайкус хмыкнул. И в этом звуке смешались и усталость, и раздражение.

— Гугу, я наёмник, работающий на корпоратов. Кислая рожа — часть униформы. — Потом помолчал и добавил тише: — Слушай, у тебя тут случайно не найдётся чего-нибудь выпить?

— Чай, — пожал плечами Гугу.

— А покрепче?

Гугу посмотрел на Тайкуса долгим, внимательным взглядом, затем усмехнулся и полез под прилавок. Сперва появилась бутылка, потом металлическая кружка звякнула. Гугу налил щедро, почти до краёв.

— О, видать, совсем дела плохи, — сказал он. — Ну давай, рассказывай. Что стряслось? Вам урезали зарплату? Надеюсь. Может, поднимут зарплату шахтёрам!

Тайкус взял кружку, поднёс к губам, но пить не стал. Подержал, глядя на мутную жидкость, затем посмотрел на длимбанца.

— Мечтай, — буркнул он.

Он помолчал, о чём-то думая. Пульсация его стала ещё тревожнее, ещё тяжелее.

— Нас переводят, — сказал он наконец. — С Новой Надежды в Горный. На усиление.

Гугу присвистнул, почесал затылок.

— Погоди! Так это ваших братьев каждые два года гоняют. Из-за гонок! Чего расстраиваться? Горный — неплохое место. Курорт, можно сказать. Ну, подышите через фильтры денёк-другой!

— Да, но… Весь гарнизон переводят. Весь, Гугу.

***

Вернувшись домой, я заметил, что мне передалась тревога наёмника. Она засела в груди тяжёлым комком, и я никак не мог от неё избавиться, хотя и не понимал, почему слова Тайкуса так меня встревожили. Просто появилось нехорошее предчувствие.

Я решил не зацикливаться. Взял голо-пад, устроился на кровати и углубился в глим-сеть — искать информацию об аспекторах. К моему удивлению, информации было много, и в то же время всё, что удалось почерпнуть, умещалось в нескольких скупых строчках.

Их немного. Аспекторов этих. Не сотни тысяч, как мне казалось, а всего около шестнадцати тысяч. И это на всю галактику. Не знаю правда это или нет, но… И это при том, что в Кавионском союзе свои аспекторы, в Тримейской Империи — свои, даже в Мааркийских республиках был аж целый десяток. А ещё все только и спорят об источнике их “сверхъестественных” сил. Одни говорят — колдовство. Другие утверждают, что это просто технологии, настолько продвинутые, что выглядят как магия. Третьи пожимают плечами и советуют не совать свой нос, куда не следует. В общем, поиски мои ни к чему не привели.

А потом, где-то за неделю до начала Гонки Великого Кольца, я снова спустился в нашу пещеру. Застал там Гогна. И, честно говоря, мне показалось, будто он жил там всё это время. Он сидел за столом, склонившись над кипой книг, окружённый голограммами, схемами, какими-то древними картами. Поздоровался с ним, а он и не заметил.

Там была и Юлма. Она, склонив голову набок, рассматривала занавеску, закрывающую монолит. Увидев, что я сел на диван, она плюхнулась рядом, и сказала:

— Беда!

— Что случилось?

— Всё ещё не знаю, как тебя изобразить, — сказала она, кивнув в сторону занавески. — Вот с байком Зитирии… Там сразу столько идей, столько вдохновения! Цвет, форма, динамика — всё само собой сложилось. Кстати, байк уже уже на покраске! Эт будет нечто! — воскликнула она и посмотрела на меня. — А тебя… не знаю. Не знаю. Не могу ухватить суть.

Я удивился. Честно говоря, я думал, у неё другие заботы.

— Почему бы просто не нарисовать моё лицо? — пожал я плечами.

Юлма посмотрела на меня так, будто я предложил ей открутить болт отверткой.

— Я художница! — сказала она с таким напором, что я даже отодвинулся. — Просто нарисовать и конструкт может, а я творю! Я должна передать характер, душу, внутренний мир. А в тебе… — она замялась, подбирая слова, — в тебе столько всего намешалось, что я не знаю, с какой стороны подступиться.

Она взглянула на Гогна, который даже не поднял головы, и добавила тише:

— Он почти не спал. Сидит тут сутками. А сегодня… представляешь? Даже взял из холодильника эти жуткие батончики, — Юлма вздрогнула от отвращения.

— Врёшь! — я не поверил. Гогн называл излюбленное лакомство своей сестры “химическим оружием массового поражения”.

— Ах, если бы! — Юлма закатила глаза. — Взял и съел. Целый. Дожевал и даже не поморщился. Жуть какая! Меня чуть не вырвало. Может, из-за этого вдохновение никак не приходит? — спросила она, глядя на меня. — Или может, мне тоже съесть этот батончик? Как думаешь?

— Думаю, что это не самая лучшая идея. Волосы выпадут. Уверен!

— Всё бестолку! — внезапно воскликнул Гогн, хлопнув ладонью по столу. Книги с тихим шелестом сползли набок, и одна из них, самая тяжёлая, едва не рухнула на пол.

Он сидел, уставившись на одну из голограмм. А потом начал барабанить пальцами по столу. Нервно, резко, отрывисто. Барабанил и бормотал что-то себе под нос, но я разобрал только отдельные слова: “ну не может же быть”, “должно же быть что-то”, “где искать?”.

— Не верю… — ворчал он, вставая с места и направляясь к холодильнику. Он открыл его, постоял, разглядывая содержимое, потом достал один из батончиков “Вулкан”.

Раскрыл упаковку и начал его есть.

Я, глядя на это, сказал:

— Жуть какая.

— Я же говорила, — кивнула Юлма.

— Теперь понимаю, что чувствовал дедушка, когда изучал это место, — Гогн откусил ещё раз, прожевал, глядя в одну точку, а потом обвёл взглядом пещеру. — Я просто не знаю, что ещё мне делать. Я перерыл всё, до чего смог добраться. А толку? Ноль.

Он опустил руку с батончиком и с грустью уставился на занавеску за которой скрывался монолит..

— Выкинуть эту дрянь, — сказал я, указав на батончик. — Она тебе точно не поможет. Может, мозги разъедать начнёт.

Гогн опустил взгляд на остатки химического ужаса в своей руке, и его лицо резко изменилось. Сначала непонимание, потом отвращение, потом — осознание того, что он только что сделал. Брезгливость скривила его губы.

Он тут же швырнул батончик в мусорное ведро, и тот упал с глухим, влажным стуком. Гогн смотрел на ведро с таким выражением, будто оно было осквернено навеки.

— Нужно будет и ведро выбросить, — пробормотал он. — И помыть руки. И, может быть, язык… — он поёжился.

Мы с Юлмой переглянулись.

— Зитирии об этом ни слова, — строго сказал Гогн, глядя на нас. — И вообще никому не говорите. Не было ничего. Вы меня поняли?

Мы кивнули. И в ту же секунду Юлма отправила сообщение его сестре..

— Ты — зло, — сказал Гогн, догадавшись кому она пишет.

— Знаю, — Юлма улыбнулась.

— Ладно, — он вздохнул, провёл рукой по лицу. — Пойду, помою руки.

Он вернулся, вытирая руки тряпкой, и молча опустился в кресло. Некоторое время сидел, откинув голову на спинку, и смотрел в потолок.

— Я просто не знаю, что уже делать, — сказал он. — Всё перепробовал. — Он помолчал, почесал затылок. — Я уже подумывал, может, как-то связаться с аспекторами, отправить сообщение в Союз или Империю. Может, они помогли бы. Если эта штука как-то связана с ними, то…

— Только имперцев с кавионцами нам здесь не хватало, — фыркнула Юлма, скрестив руки на груди. — Уж лучше идиоты из КСП, чем эти ваши “пекторы»”!

— Аспекторы, — поправил её Гогн.

— Какая разница! — она махнула рукой.

Гогн вздохнул.

— Просто будь у меня больше данных, — сказал он медленно, — тогда бы я… — Он замолчал, и его взгляд, до этого блуждающий по потолку, вдруг обратился на меня. Пульсация его дрогнула — и в ней, среди усталости и раздражения, вдруг вспыхнуло что-то новое. Надежда.

Я встретил его взгляд и понял, что он задумал, ещё до того, как он открыл рот.

— НЕТ! — сказал я, вскакивая с дивана так резко, что Юлма вздрогнула. — Даже не думай.

— А почему нет, Арвер? — Гогн развёл руками. — В прошлые разы ничего плохого не случилось. Ты терял сознание, да, но каждый раз приходил в себя.

— Нет-нет, — я попятился. — Даже не проси. Я не хочу снова туда. Слышишь? Не хочу.

— Да не переживай ты так, — Гогн встал и подошёл ко мне, положил руку на плечо. Голос его был мягким, обманчиво успокаивающим. — Мы же будем рядом. Юлма, я, Нирм скоро подъедет. Ничего с тобой не случится.

— Легко тебе говорить, Гогн, — я отстранился, отошёл к дивану, сел, сжал голову руками.

— Дружище, я бы с радостью с тобой поменялся. Честно. Но я не могу.

Юлма, которая до этого молчала, переводила взгляд с меня на Гогна и обратно, наконец не выдержала.

— О чём вы вообще?! — воскликнула она, вставая с дивана.

Я поднял голову, посмотрел на неё.

— Он хочет, чтобы я снова коснулся стены, — сказал я.

— Да брось ты, Арвер, — Гогн сделал шаг ко мне. — Неужели у тебя ни разу не возникало желания снова коснуться монолита? Хотя бы из любопытства? Самую малость?

Я поднялся с дивана. Звон в голове усилился, пульсации Гогна и Юлмы сплелись в тугой, давящий узел.

— Нет, Гогн, не возникало, — сказал я. — Не интересует меня история. Не интересуют меня эти древние тайны, мёртвые миры и аспекторы. Я хочу жить своей жизнью. Понятно?

Я направился к выходу, но Гогн не отставал.

— Но монолит выбрал тебя. Тебя, Арвер. Ты никогда не задумывался, почему?

Я остановился. Не обернулся.

— Разве тебе не интересно? — продолжал Гогн. — Разве ты не хочешь узнать причину? Разобраться в том, что с тобой происходит, хочешь ведь?

— Он избранный! — вдруг заявила Юлма, и в её голосе зазвенели весёлые, озорные нотки. — Наш Арвер — избранный! Спаситель галактики! Герой, которого мы заслужили! И в котором всегда нуждались! Он обретёт силу богов и освободит Олун от гнёта проклятой КСП!

Мы с Гогном уставились на неё. Она засмеялась. Звонко, заразительно, и её смех разнёсся по пещере, отражаясь от стен, переплетаясь с гулом холодильника и звоном в голове. Но вдруг смех оборвался. Юлма оглянулась на занавеску, глядя на то место, где я должен был быть и мой портрет, и на её лице было такое выражение… Я не знал, как его назвать. Озарение. Вдохновение.

— Я знаю, как тебя изображу! — воскликнула она, подбегая к занавеске и хватая её за край. — Я знаю!

— Очень рад за тебя, — буркнул я.

— А знаешь, Арвер, — Юлма обернулась ко мне, и в её глазах горел тот самый огонь, который всегда появлялся, когда она собиралась впутать нас и себя в неприятности, — я на стороне Гогна.

— Даже Юлма меня поддерживает! — воскликнул Гогн. — Погоди, ты серьёзно? — он изумлённо смотрел на неё.

— А почему бы и нет? — Она отодвинула занавеску. — Это ведь своего рода приключение. А я люблю приключения. Приключения вдохновляют! Так что, Арвер, не будь трусишкой и занудой! Вперёд!

— Я не трус! И не зануда!

— Мы будем рядом, — Гогн подошёл, хлопнул меня по плечу и подтолкнул к стене.

Я стоял посреди пещеры, глядя на монолит, и понимал, что проиграл. Не потому, что они меня убедили. А потому, что в глубине души я и сам хотел этого. Хотел знать. Хотел понять. Хотел, чтобы всё произошедшее, наконец обрёло смысл.

— Ладно, — сказал я, делая шаг вперёд. — Но уложите меня на диван. И не дай Юлме нарисовать на моём лице что-нибудь, пока я в отключке.

— Обещаю, — серьёзно сказал Гогн.

— Не обещаю, — хмыкнула Юлма.

Я подошёл к стене. Вдохнул. Выдохнул. Звон в голове стал громче, настойчивее, будто монолит звал меня, торопил, требовал. Я поднял руку, коснулся холодного металла. Холод. Темнота.

Глава 11

Я очутился в длинном, невероятно просторном коридоре. Потолки терялись где-то на высоте десяти, а может, и пятнадцати метров, уходя вверх плавными, сводчатыми линиями и создавая ощущение, будто я находился внутри огромного змея. Было очень светло и, в то же время, холодно.

Я быстро огляделся. Ни души. Куда идти — непонятно. Уже хотел двинуться наугад, как вдруг уловил далёкое эхо голосов. Прислушался, повернул голову, и определив направление, откуда он доносился, я пошёл туда.

Мои шаги гулко отдавались в пустом коридоре, хотя совершенно не понимал, как это возможно. Если это всё просто видение и меня там вовсе нет, то почему я слышал эхо своих шагов? Как всё это устроено? Если это послание, то в чём его суть? И почему именно мне суждено было получить его?

Размышляя об этом, я шёл к источнику звука, минуя несколько комнат и залов. Комнаты стояли пустые — лишь пыль повсюду да сквозняк. Залы — огромные, с колоннами, с лепниной на потолках, с фресками, осыпавшимися и покрытыми паутиной трещин. Подумал, что нахожусь в каком-то дворце или храме. Всё вокруг выглядело красиво и торжественно, но приходило в упадок.

По пути мне не встретилось ни души. Лишь несколько конструктов, но и те были отключены. Они стояли в нишах, застыв у стен. Металлические тела покрывал слой пыли, конечности безжизненно свисали.

А голоса становились громче. И вскоре я добрался до места, откуда они доносились. Остановился у двустворчатых дверей. Они были слегка приоткрыты. Я уже шагнул к ним, чтобы проскользнуть внутрь, как вдруг поднял взгляд — и замер.

На них было изображено то же самое. Та же сцена, что и на монолите. Те же фигуры: воины в центре, чудовища, наступающие на них, а за чудовищами — армия солдат и семь фигур.

Двери покрывал странный материал, похожий на… не знаю, как описать… на золотой бархат. Тяжёлая, переливающаяся ткань. А сами воины в центре и все остальные были вышиты красными нитями. Нити эти переливались всеми оттенками багрянца — от тёмного, почти чёрного, до яркого, кроваво-алого. Постояв немного, я приоткрыл дверь шире и вошёл. За дверью была просторная комната, куда более простая, чем всё, что я видел до этого. Только тёмные стены да скудная мебель.

Внутри было семеро, и они о чём-то спорили.

Увидев первого, я подумал, что это дядюшка Гугу. Естественно я обознался. Это был длимбанец, только кожа чуть светлее. Он был в боевой броне, и выглядело это нелепо, но в то же время смеяться не хотелось. Лицо его покрывали шрамы, а глаза… они были отнюдь не чёрными, как у Гугу. Они светились. Холодным, голубовато-серебристым светом, который я уже видел в глазах Кородина.

Чуть поодаль возвышался настоящий гигант. Я даже не сразу понял, как он там помещается — рост его, наверное, достигал трёх метров, а плечи были такими широкими, что, казалось, занимали половину комнаты. Не знаю, к какой расе он принадлежал. Никогда не видел таких. Массивный, мускулистый, с кожей красноватого оттенка и глубоко посаженными глазами, которые горели голубым пламенем, куда ярче, чем остальных. Рядом с ним, прислонённый к стене, стоял молот. Двуручный, под стать его размерам. И, клянусь, по металлу то и дело пробегали молнии.

В центре зала стояла высокая женщина в белом одеянии. Сначала я подумал, что она человек — форма головы, фигура, жесты, — но, присмотревшись, понял: это не так. Она… я не знаю, как объяснить. Словно насекомое, принявшее облик человека. Движения её были слишком рваными, голова поворачивалась чуть быстрее, чем следовало, а глаза — большие, без белков — смотрели на мир с каким-то холодным, изучающим интересом. И, всё же, они тоже светились.

А остальные четверо были людьми.

Две женщины — близняшки. Лица, фигуры, позы — всё одинаковое. Единственное, что их отличало, — цвет волос. У одной волосы были светлые, почти белые, у другой — тёмные, как плохое машинное масло. Они стояли рядом, слегка касаясь плечами, смотрели, горящими глазами, в одну точку, и на их лицах застыло одинаковое выражение — спокойное, почти отстранённое.

Третий — мужчина, стоявший чуть поодаль от близняшек. Он постоянно подбрасывал монету. Та взлетала, замирала в воздухе на мгновение, падала в ладонь — и снова взлетала.

А четвёртым был Кородин.

Он сидел на стуле в дальнем углу, склонив голову набок, и смотрел в пустоту. Белые волосы распущены, лицо — усталое, с синими кругами вокруг глаз.

— Итак-к, тепер-рь, к-когда вы пер-рестали спор-рить… — женщина в центре резко повернула голову. — …может, позволите мне пр-родолжить?

Голос её был странным, не знаю как передать её манеру речи.

Она переводила взгляд с гиганта на мужчину с монеткой и обратно. Те ответили короткими кивками, не произнося ни слова.

— Благодар-рю.

Она взмахнула рукой, и рядом с ней загорелась голограмма. Планета, вокруг которой, как рой разъярённых насекомых, кишели космические корабли.

— Вр-раг соср-редоточил силы вок-к-р-руг планеты Тесхо'Олун'Та. По пр-редвар-рительным отчётам, их силы насчитывают пр-риблизительно четыр-ре сотни к-кор-раблей.

— Собрали всю падаль Простора Шим, — длимбанец присвистнул, и его светящиеся глаза сузились. — Империя… Чтоб их… Пустоты… Интересно, что они пообещали?

Он сплюнул на пол, и я заметил, как близняшки одновременно поморщились.

— Р-разведка так-кже сообщила, что среди к-кораблей есть неск-колько особо интер-ресных эк-кземпляр-ров. — Женщина взмахнула рукой, и рядом с планетой возникли изображения четырёх кораблей.

Они были огромными, покрытыми орудийными башнями и формой напоминающими ромб.

— Остатк-ки флота Того, Что Пр-риумножает Яр-рость, — продолжала женщина. — Судя по их сигнатур-рам, они участвовали в битве за К-керим.

Гигант качнул головой.

— Семьдесят лет прошло с той битвы… — проговорил он медленно. — Неужто кому-то удалось сбежать из стой мясорубки?

— Корабли сильно повреждены, — длимбанец подошёл ближе к голограмме, разглядывая изображения. — Думаю, их восстановили как могли. Они — тени. Но опасные тени. Хорошо, что у нас есть Войценорро.

Он повернулся к женщине.

— Какие ещё сюрпризы нас ждут?

Изображение сменилось. Планета исчезла, корабли исчезли, и в центре комнаты завис гигантский объект продолговатой формы. Хотя, пожалуй, даже кораблём назвать это было сложно. Он напоминал гигантскую пушку.

— Пожиратель Миров… — прошептал длимбанец. — Это плохо. Очень плохо.

— Они хорошо подготовились, — сказал мужчина с монеткой. Монетка взлетела в воздух, сверкнула, упала в ладонь. — Лучше, чем мы думали.

— Мы должны покончить с ними, прежде чем они применят Пожиратель Миров! — воскликнул длимбанец.

— Раз и навсегда покончить с ними! — добавил гигант, вторя ему.

— Мы не знаем, сколько их уцелело, — одновременно произнесли близняшки, и их голоса слились в один, как у одного существа. — А нас осталось семеро.

— Этого более чем достаточно! — Гигант выпрямился во весь рост, и его голова почти упёрлась в потолок. — Более чем!

— Всё началось с Семерых, — раздался голос из угла.

Кородин поднял голову, и его светящиеся глаза обвели комнату — медленно, внимательно, останавливаясь на каждом. Я почувствовал, как его взгляд скользнул по мне, но не задержался. Конечно. Меня там не было.

— На семерых и закончится, — он вздохнул.

— Пришло время завершить начатое нашими братьями и сёстрами, — сказал гигант.

Комната задрожала, а затем и сама реальность начала расползаться по швам. Голоса, комнаты, лица — всё смешалось, поплыло, потекло, и я, как и в прошлый раз, очутился посреди тёмного вихря.

Он выл и кружился вокруг меня, и в его чёрной, пульсирующей глубине мелькали вспышки событий. Сотни кораблей сошлись в битве над моей родной планетой. Вспышка. Олун. Поверхность планеты полыхала и содрогалась от грохота орудий, от ударов с орбиты.

Битва охватила всю планету На земле, в небе, под землёй. Казалось, не осталось на Олуне места, где не лилась бы кровь, где не взрывались бы снаряды, где не гибли бы солдаты. Я видел, как яркий луч ударил в землю. И в тот миг я вдруг подумал: “Это так появилась Пасть?”

А вихрь кружил, выл, нёс меня невесть куда, но вскоре начал утихать. Сначала он замедлил вращение, потом начал оседать, как утренний туман. И когда исчез совсем, я понял, что стою в чём-то липком, мерзком и холодном.

Я опустил взгляд. Под ногами растекалась лужа чёрной слизи, сочащейся из ран огромного монстра, лежавшего рядом. Шестирукий. С шипастым хвостом. С головой, похожей на череп, обтянутый истлевшей плотью. Тварь занимала добрую часть мрачного помещения, в центре которого я оказался.

Сперва я подумал: может, это какая-то неизвестная раса — галактика велика, всякое бывает. Но, присмотревшись, убедился: существо было каким-то неестественным. Мутантом. Словно выращенным в лаборатории.

Я поёжился, отступил на шаг и услышал грохот. Звук доносился из коридора, ведущего куда-то вглубь..

Я двинулся туда. Впрочем, ноги сами несли вперёд, будто знали дорогу. Коридор оказался узким, тёмным, с давящим низким потолком. Стены покрывали царапины — глубокие, широкие. Вскоре коридор оборвался, и я вышел в огромный зал. Он напоминал пещеру — такой же тёмный, сырой, где-то капала вода, — но созданный руками.

Повсюду лежали трупы эти монстров. Одни с крыльями, другие в панцирях, иные без глаз, но с огромными, лопатообразными челюстями. Они лежали вперемешку — разорванные, рассечённые, раздавленные. Их кровь — чёрная, густая, зловонная — заливала пол, покрывала стены, достигая даже потолка.

А в центре этого скопища трупов стоял Кородин.

Он вырвал копьё из тела какой-то шипастой твари, и та рухнула к его ногам с глухим, влажным стуком. Кородин опустился на одно колено, опершись на древко своего оружия. Присмотревшись, я заметил, что копьё было сделано полностью из металла, а острие отдавало серебром и слегка светилось голубоватым светом.

Голова Кородина была опущена, плечи тяжело вздымались. Я видел, как он прижимает ладонь к ране в боку — кровь сочилась между пальцев.

Он поморщился. Глаза вспыхнули ярче прежнего, и из-под ладони, закрывавшей рану, повалил дым, смешанный со светом. Короткий миг. Он убрал руку. Кровь больше не текла.

Кородин поднялся. Медленно, тяжело, опираясь на копьё, словно на посох. Выпрямился, оглядел зал и двинулся дальше. Я последовал за ним.

Пока он шёл вперёд, на него то и дело набрасывались чудовища. Они выскакивали из боковых коридоров, падали с потолка, выползали из трещин в стенах — самые разные, жуткие твари. Шестирукие, четырёхглазые, с клешнями, с хвостами, с пастями, полными игл. Из каждой схватки Кородин выходил победителем. Его копьё мелькало в воздухе, рассекая плоть, дробя кости, отбрасывая врагов к стенам. Однако, избежать ран ему не удавалось, и каждый раз, как выдавалась минутка, ему приходилось исцелять себя.

Наконец мы вышли в коридор. Он был пустым, тёмным и вёл к проходу, откуда лился тусклый свет. Кородин остановился и некоторое время внимательно туда смотрел. Попытался связаться с кем-то, но связи не было. Он вздохнул и поспешил туда. Я последовал за ним.

Коридор привёл нас в небольшое помещение, где не было ничего, кроме ламп на потолке. Там, под их светом, на полу сидел человек.

Он был изуродован. Гнойные нарывы покрывали его лицо, руки, шею. Кожа была серой и местами отваливалась кусками, обнажая гниющую плоть. Он поднял голову, взглянул на Кородина и улыбнулся. Улыбка его была страшной — губы потрескались, из уголков рта сочилась кровь.

— Мастер Кородин, — сказал он. Голос его был слабым, с присвистом, будто каждое слово давалось ему с трудом. — Я ждал тебя. Надеюсь, ты оценил моё гостеприимство.

Он кашлянул, и изо рта полетели кровавые брызги и какая-то жижа.

— Не обращай внимания. Вот, что бывает, — он указал на своё лицо, — когда удается пережить взрыв вирусной бомбы. Но ко всему привыкаешь.

Он начал кашлять и выхаркивать сгустки крови.

— Ты уж прости, что не могу встать. Слишком много я взял из Лабиринта… Ноги перестали слушаться…

Кородин молча осмотрелся.

— Здесь никого нет, кроме меня, — продолжал человек, и его улыбка стала шире. — Мои творения ты перебил. Они, конечно, ничто по сравнению с Незримыми. Бледная тень творений Семи. Впрочем, они послушны, исполнительны, и их не нужно укрощать. Ты, мастер Кородин, не знаешь, кто я, но…

Кородин подался вперёд — резко, быстро. Я не успел моргнуть, как копьё уже пронзило грудь человека. Тот даже не вскрикнул. Только улыбнулся шире.

Кородин вынул копьё. Из раны сочилась кровь — густая, тёмная, с желтоватыми пятнами гноя. Поморщившись, он совершил какое-то движение, и копьё внезапно нагрелось, испаряя кровь, оставшуюся на оружии, но не обжигало руки Кородина. Затем он развернулся, собираясь уходить, но вдруг остановился. Склонил голову, словно прислушиваясь к чему-то.

Я тогда подумал: уж не к пульсациям ли?

Лицо его изменилось. Побледнело. Глаза расширились, и в них появился какой-то непередаваемый ужас. Страх, который ожидаешь увидеть в глазах тех, кто боится за своих близких.

Он резко обернулся, вонзил копьё в каменный пол и подошёл к человеку. Удивительно, но он всё ещё был жив. Дышал. Улыбался. Кородин схватил его за ворот, поднял и закричал:

— Что ты сделал?!

Голос его был преисполнен гнева, страха и отчаяния. Настоящего, всепоглощающего отчаяния.

Человек рассмеялся — хрипло, страшно, захлёбываясь кровью.

— Ты… ты будешь жить, Кородин. — Он с трудом выталкивал слова из своего горла. — Эта база достаточно глубока, чтобы ты смог выжить. Но вот они… — Он поднял сочащиеся кровью глаза к потолку. Где-то там, наверху, продолжалось сражение. — Они… Моё тело хранит в себе тот вирус. Не трудно было воспроизвести его.

Кородин смотрел на него. Смотрел долго, не отводя взгляд от жутких глаз того человека, и я увидел, как по его щекам стекают слёзы.

— Ты ничего не сможешь с этим сделать, Кородин. Ты бессилен!

Я поднял глаза к потолку и что-то почувствовал в тот миг. Наверху что-то происходило. Что-то страшное. Что-то непоправимое.

Человек рассмеялся снова. Громче. Безумнее.

— Отчаяние, Кородин! Познай его во всём его великолепии! — выкрикнул он. — Чувствуешь, Кородин? Чувствуешь? Это месть! Месть! Знай, Кородин! Пусть я и последний, но.. Однажды… Однажды, Кородин, мы вернёмся, и галактика снова будет наша!

Кородин молчал. Бросил человека на пол. Подошёл к копью, вытер слёзы, выпрямился. Когда он повернулся, в глазах его не было ни боли, ни страха. Только решимость.

— Я — Зидранаг! Я — Тот, Что Приносит Отчаяние! Я — шаддари! — кричал обезображенный безумец и смеялся.

А потом смех его затих, глаза мои открылись и я увидел знакомый потолок нашей пещеры. Вернулся назад в реальность.

Я рассказал всё друзьям. Гогн внимательно слушал, сидя за столом и подперев подбородок кулаком. Он старался не упустить ни одной детали, и я видел, как его пальцы то и дело тянутся к голо-паду, чтобы сделать пометку.

— Жаль, — сказал он, когда я закончил, и в голосе его прозвучало искреннее разочарование. — Я надеялся, что ты увидишь больше… — Он вздохнул. — Впрочем, я попробую поработать с тем, что есть. Может, найду что-то.

Нирм, который к моменту моего пробуждения уже прибыл, слушал мой рассказ, сидя на краю дивана, и то и дело поглядывал на монолит. Юлма старалась держаться ближе к гермодвери и делала вид, что не смотрит на меня. Она переминалась с ноги на ногу, косилась в мою сторону и тут же отводила взгляд.

Я заметил это. Как не заметить? Она вела себя так, будто только что стащила печенье.

Я посмотрел на Гогна.

— Всё-таки нарисовала? — спросил я устало, без надежды на желаемый ответ.

Гогн вздохнул, отложил голо-пад и развёл руками.

— Я пытался её остановить, — сказал он, и в голосе его звучало такое искреннее сожаление, что я почти ему поверил.

— Тебе идут усы, — сказал Нирм, пожимая плечами.

Я медленно повернулся к Юлме. Она стояла у двери, раз за разом нажимая на кнопку открытия двери, и гермодверь вдруг стала казаться ей слишком медленной.

— А ну стой! — крикнул я, вскакивая с дивана.

Юлма взвизгнула, дождалась, пока дверь откроется настолько, чтобы можно было протиснуться, и выскользнула наружу. Я бросился за ней, но голова закружилась, и мне пришлось остановиться, ухватившись за стену.

— Ты ещё вернёшься! — крикнул я вслед, но ответом мне был только удаляющийся смех и топот ног.

Я постоял, держась за стену, дождался, пока головокружение пройдёт, и вернулся к дивану.

— Усы, говоришь? — спросил я, опускаясь на диван.

— И брови, — серьёзно ответил Нирм. — Очень густые.

Когда я вернулся домой, то понял, что сильно устал. Я рано лёг спать, и сон пришёл быстро, легко, без сновидений.

Выспался. Проснулся полным сил, с ясной головой и лёгкостью в теле, которой не чувствовал уже много дней. Вот только стоило мне обрадоваться. как в голове тут же загудело. Громче, настойчивее, чем обычно. И пульсации… их было не три, как раньше, а гораздо больше. Десятки. Они переплетались, накладывались друг на друга. Многие из них я узнал сразу. Это были наши соседи. Те, кто жил в соседних квартирах. Теперь я чувствовал и их.

Подумав, что хуже быть не может, я встал и пошёл в ванную, чтобы умыться. Когда я взглянул на свои руки, то сперва подумал, что ещё не совсем проснулся.

Вокруг них было что-то. Вокруг меня было что-то. Я был словно покрыт чем-то прозрачным — тонкой, мерцающей плёнкой, которая слегка пульсировала. Я поднёс руки к лицу, повертел ими, пытаясь понять, что это. Плёнка двигалась вместе со мной, облегала пальцы, запястья, поднималась выше, к локтям, к плечам. Я был окутан ею, словно был в коконе.

***

— Знаете, а я даже начинаю верить в его историю, — сказал Диш. — Безумие какое-то, но… — Он пожал плечами.

— И ты что же, всех нас чувствуешь? — Оса нахмурилась, глядя на Арвера.

Юноша опустил взгляд на свои руки, увидел ауру, окружающую его тело.

— Да, — сказал он, поднимая глаза. — Хотите верьте, хотите нет, но я чувствую пульсации каждого, кто здесь, в трюме. Каждого, кто сидит в соседних камерах.

“Каждого…” — подумал он и к нему вдруг пришло осознание. Он резко повернулся в сторону соседней камеры.

— А вы не знаете, сколько… Сколько там, в соседней камере? — спросил он.

— Откуда ж нам знать! — пожал плечами Диш.

Гунрей вдруг подсел к Арверу, стукнул локтем по стене и обратился к соседям:

— Эй, соседи, слышите меня? Не подскажете, сколько вас там?

— Так они тебе и ответят, — фыркнула Оса, закатывая глаза.

Однако спустя мгновение из-за стены раздался голос. Хриплый, усталый, принадлежавший явно пожилому человеку.

— Пятеро. Я. Женщина с двумя детьми. И… и ещё одна женщина.

— Эй, а чего у вас там так просторно? — полюбопытствовал Диш.

— С нами было ещё четверо, — ответил тот же голос. — Но они… они пытались обидеть женщин и… и умерли.

— Туда им и дорога, — сказал Хэл.

Арвер отвёл взгляд от стены и уставился на пол. В голове звенело, пульсации всех невольников переплетались, накладывались друг на друга, но он сосредоточился на тех, кто был за стеной.

“Как же их может быть пятеро? — думал он. — Я чувствую только четверых!”

“Молодец, Арвер!”

Арвер вздрогнул. Голос той женщины. Он резко поднял голову, посмотрел на соседей по камере. Никто не отреагировал.

"Они не слышат её? Почему? — подумал Арвер. — Неужели, я один её слышу?"

"Да!" — радостно ответила она. — "Для такого общения нужно очень долго настраиваться на чужой разум. А на тебя было очень сложно настроиться!"

"Нет! — Арвер замотал головой. — Нет! Нет! Это невозможно!"

Гунрей посмотрел на него, потом в сторону соседней камеры и едва заметно улыбнулся.

"Невозможно? — голос в голове стал спокойнее, мягче. — После всего, что тебе показал хроникум, ты считаешь что-то невозможным, Арвер?"

"Но… как? — продолжал он не верить. — Как ты можешь говорить со мной? И почему я тебя не чувствую?"

"Не чувствуешь, потому что куда сложнее почувствовать того, кто не хочет быть обнаруженным. Ну а насчёт общения… Лабиринт связывает нас, Арвер, — ответила женщина. — Связывает таких, как мы. Он позволяет общаться нам без слов."

Арвер замер.

"Что значит — таких, как мы?"

"Мысленное общение — это одна из способностей Аспекта Разума. Её, Арвер, используют аспекторы."

Глава 12

Весь путь до Гиззаватны Иллиция посвятила изнурительным тренировкам. Значительную часть времени она проводила в грузовом отсеке, который наспех переоборудовали в спортивный зал — насколько это вообще было возможно на арендуемом корабле.

По просьбе Кло она провела несколько спаррингов с Гирном. Тот выходил на поединки, полный решимости если не победить, то хотя бы показать себя. Но, как и прежде, постоянно отвлекался. Взгляд его то и дело скользил по фигуре Иллиции, задерживался на изгибах и красивом лице. Он терял концентрацию, пропускал атаки — и, конечно, проигрывал. Каждый раз.

Он отшучивался, пожимая плечами с деланной беспечностью:

— Тебе просто везёт. И вообще, я поддавался.

Иллиция реагировала на это без эмоций. Но после очередной шутки она отказалась от тренировок с ним.

— Совместные тренировки имеют смысл, когда из них можно извлечь пользу. От спаррингов с Гирном пользы я не извлекаю. Только теряю время, — сказала она Кло.

Гирн вынужден был снова тренироваться с Фукроном. А принц был только рад надавать парню поучительных тумаков.

После тренировки Иллиция запиралась в своей каюте и оставшееся время до сна посвящала погружениям в Лабиринт. Она приглушала свет, затем вставала на колени в центре каюты, выпрямляла спину, расправляла плечи. Ладони она клала на колени, развернув вверх. Глаза закрывала.

Вдох. Выдох.

Иллиция равномерно распределяла эмману по своему телу. В этом не было острой необходимости — короткие погружения в Лабиринт не требовали особой подготовки, но Иллиция всегда предпочитала погружаться глубже, чем другие. В сложные слои Лабиринта. К тому же одно лишь касание границ Лабиринта било по организму страшным холодом. Чем глубже было погружение, тем сильнее становился удар. Эммана в теле минимизировала этот эффект. Холод пронизывал её, оставляя лишь ощущение лёгкой прохлады.

А потом всё исчезло. Не было ничего — только она и всепоглощающий водоворот энергии, бушующий вокруг. Она падала в этот водоворот, погружаясь всё глубже и глубже. Свободное падение, в ходе которого сознание постепенно растворялось в пульсе всей вселенной.

Достигнув нужного слоя, она открывала глаза, но не было никакой каюты. Не было никакого корабля, не было космоса, не было ничего. Только она. И Путь.

Путь, по которому прошли сильнейшие. И Путь, с которого сбились иные. Путь, который то и дело разветвлялся, уводя в стороны, заманивая обманчивыми поворотами, казавшимися единственно правильными, но способными привести в тупик. Путь, который то и дело преграждали стены, заставляющие свернуть в сторону, обойти их — лишь для того, чтобы сбиться с Пути.

Иллиция стояла в начале Пути, и перед ней раскинулись бесконечные коридоры, залы, лестницы, тупики. Она сосредоточилась. Очистила свой разум от всего, что мешало: от эмоций, тревог, желаний, от воспоминаний, которые цеплялись за сознание липкой паутиной, от всего мирского, низменного, ничтожного. Есть только она и Лабиринт.

Путь изменился. Стены расступились, развилки исчезли, осталась только одна дорога — прямая, яркая, уходящая в бесконечность из тьмы и звёзд.

Она сделала первый шаг. Самый сложный. Но с каждым новым шагом становилось легче, однако Иллиция не теряла бдительности. Лёгкость — это лишь иллюзия. Лабиринт одурманивает, убаюкивает, создаёт ощущение безопасности. Малейшая ошибка — и он сломает её. Заставит забыть, кто она, где она, зачем пришла. Останется только тьма и бесконечное блуждание по бесчисленным вариантам Пути, из которых нет выхода. Она исчезнет. Станет Опустошённой.

Но очередное погружение прервала дрожь выходящего из подпространства корабля, а через несколько мгновений по внутренней связи прозвучал голос Кло.

— Дорогие монсоры и мирессы! Спасибо, что воспользовались услугами транспортной компании “Торн и Партнёры”. Желаем вам приятно провести время на Гиззаватне!

Иллиция открыла глаза. Первое, что она увидела, — тусклый свет каюты, знакомые очертания стола и кресла. Она медленно выдохнула, возвращаясь из глубин Лабиринта в реальность. Её тело было переполнено эмманой — каждая клетка пульсировала, мышцы горели, голова чуть кружилась от непривычной полноты силы. Секунду она сидела неподвижно, привыкая к тяжести собственного тела, потом рассеяла энергию — и напряжение ушло, оставив после себя лишь лёгкую, приятную истому.

Поднявшись на мостик, Иллиция застала Кло за разговором. Голограмма арк-аспектора Крамила парила рядом с ним — крупный мужчина с массивной челюстью и цепкими глазами, которые сейчас, впрочем, старательно изображали приветливость рыночного торговца.

— Рад, что вы добрались вовремя, друг мой, — говорил Крамил, стараясь звучать как можно более естественно. — Рад, что вы успели до начала игр.

— Небольша задержка на транспортном колодце. Сами понимаете! Но уверен, наши звери блестяще выступят на арене! Таких здесь точно не видели — ответил Кло. — Мы собрали лучшие экземпляры с самых опасных миров Пределов.

— Замечательно, друг мой! Замечательно! — Крамил одобрительно кивнул, и его улыбка стала чуть шире, но холоднее. — Кстати, Ионесса просила передать вам привет и всего самого лучшего. К сожалению, она не смогла прибыть на Гиззаватну. Корпоративные дела отвлекли её. Сами понимаете!

Иллиция заметила, как Кло нахмурился. Это длилось не больше секунды — короткий, почти неуловимый рывок мышц. Впрочем, он тут же взял себя в руки, и на лице его снова застыла доброжелательная, чуть усталая улыбка человека, который занимается честным, хоть и непростым бизнесом.

— Я понимаю! — сказал он. — Свяжусь с ней, как только будет возможность.

— Тогда буду ждать вас! — Крамил развёл руками, изображая радушие. — Как и обещал, я забронировал вам номера в одной из лучших гостиниц города. Вид на арену открывается великолепный!

— Благодарю, друг мой! — Кло чуть склонил голову. — Как только уладим все дела с таможней, сразу отправимся туда.

— Всего доброго! — Крамил улыбнулся. Голограмма мигнула и погасла.

На мостике повисла тишина. Фукрон, до этого работавший с голо-падом, поднял голову.

— Видать вляпались мы! — буркнул он.

Гирн вопросительно вскинул брови, и Шаана объяснила ему, что имя “Ионесса” — это кодовая фраза, обозначающая осложнения, грозящие сорвать всю операцию.

Кло хмыкнул, пожал плечами и ответил принийцу:

— Не припомню, чтобы с отступниками было легко!

Он повернулся к звёздной карте, где Гиззаватна пульсировала красным, и добавил:

— Всё у нас получится! Готовьте наших зверей.

Приземлившись в порту Тунсуна — единственного города на планете, — команда столкнулась с серьёзным противником — местной таможней.

Кло пришлось применить всё своё актёрское мастерство, рассказывая о кризисе галактической экономики, о трудностях транзита, о неподъёмных пошлинах, которые душат честных торговцев, о том, что его компания и так на грани разорения, а тут ещё и эти проверки.

Таможенник — низкорослый, суетливый человечек с вечно обеспокоенным лицом — пытался вставить слово, но Кло не давал. Он сыпал цифрами, датами, фамилиями, названиями компаний и параграфами законов, и с каждой минутой лицо служащего становилось всё более растерянным, а потом — обречённым. В конце концов он махнул рукой, поставил печать и ушёл, бормоча что-то о “этой неблагодарной работе”.

Фукрон и Гирн следили за выгрузкой клеток со зверьми. Клетки опускали на платформу, и Гирн, глядя на томящихся там животных, испытывал противоречивые чувства. Хищники были жуткими — многолапые, многоногие, с клыками и когтями, с панцирями и щупальцами. Некоторые бились об энергетические барьеры, некоторые лежали неподвижно, некоторые издавали такие звуки, что хотелось заткнуть уши.

— Жалко их, — тихо сказал Гирн.

— Жалко? — хмыкнул Фукрон. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на клетки без всякого интереса. — Ты бы лучше пожалел тех бедолаг, которых выгонят на арену, а эти твари будут их жрать на потеху толпе.

Шаана изображала молчаливую помощницу Кло, которая то и дело поглядывала в голо-пад, делая вид, что просматривает какие-то биржевые сводки.

А вот Иллиции досталась роль, необычная для неё. Она изображала укротительницу чудовищ. Для этого пришлось с головы до ног закутаться в причудливую смесь лохмотьев и брони. Толстая, грубая ткань, сшитая кое-как, а поверх неё — пластины из дешёвого, но прочного металла, которые едва ли могли защитить от хищных челюстей и когтей.

Так как её внешность, мягко говоря, не соответствовала образу укротителя чудовищ, а укротители, по общему убеждению, должны быть грубыми, с лицами, изрезанными шрамами, и руками, способными свернуть шею любому зверю голыми руками, то её лицо скрывала маска.

Однако, пусть внешне она и не походила на укротительницу, звери чувствовали, что она опасна. Стоило ей подойти к клеткам тех зверей, кто бушевал сильнее других, как животные тут же успокаивались.

Когда все дела в порту были закончены, отряд разделился. Кло и Шаана направились в гостиницу на встречу с арк-апектором Крамилом. Фукрон остался на корабле, а Иллиция с Гирном сопровождали клетки со зверьми, которые погрузили на грузовые квик-кары. Гирн арендовал двухместный квик-кар, и они с Иллицией последовали за колонной грузовиков, сопроводив зверей до большого комплекса, где держали животных для предстоящих игр на арене.

— И всё же не понимаю, почему всё так? — недоумевал Гирн, ведя квик-кар по вечерним улицам города, когда они возвращались в порт. — Бесит! Хазда ведь преступник. Да ещё драудит! Местный царёк со своими аспекторами должен нам помогать!

— Ты и сам знаешь, почему это невозможно, — скупо ответила Иллиция, прикрыв глаза.

Планета Гиззаватна была частью царства Ситтира, которым правил недавно взошедший на престол царь Сагахата. Хотя государство это, по меркам галактики, и небольшое (всего пять звёздных систем), оно тем не менее занимало важное место в торговой системе этой части галактики. В системах Ситтры находились транспортные колодцы, необходимые для длительных космических путешествий, а потому с Ситтрой предпочитали дружить даже те, кто обычно не дружил ни с кем.

Когда дело касалось аспекторов, особенно в случаях поимки опасных отступников вроде Хазды, эту проблему пытались решить в первую очередь дипломатическими методами. Обращались к государственным аспекторам, если таковые имелись, или к правительству с просьбой о взаимодействии в поимке опасного преступника. В Ситтре были свои аспекторы, которые относились к поражённым Жаждой, или, как их ещё называли, драудитам, так же, как и везде, — с ненавистью и презрением, — и достаточно было бы обратиться напрямую. Но уже двадцать лет как правительства Кавионского союза и Ситтры разорвали дипломатические отношения. А аспекторы обоих государств давно разошлись в своих идеологических взглядах на многие вопросы.

— Знаю, но… — вздохнул Гирн. — Нас ведь учили, что когда-то мы были едины. Один Аспекторат на всю галактику. А что теперь? Каждый сам за себя!

Так бы он и продолжал жаловаться, да только с ними связался Кло и попросил всех собраться на корабле. По его голосу Иллиция поняла, что дела совсем плохи.

— Итак, у меня две новости. Одна хорошая и одна плохая. С какой начать? — Кло обвёл взглядом собравшихся на мостике.

— А есть такая, в которой Хазда сдаётся сам и мы улетаем отсюда? — устало спросил Фукрон. — Не нравится мне эта планета…

— Было бы неплохо, дружище, — Кло натянуто улыбнулся. — Но нет.

— Тогда давай с хорошей, — буркнул приниец.

— Хорошо! — Кло хлопнул ладонями. — Хорошая новость заключается в том, что Хазда и его последователи здесь. На Гиззаватне. А плохая новость… — Кло включил проектор, и на мостике появилась голограмма.

Двое.

Первый — очень высокий, худой, с длинными седыми волосами, которые падали на плечи, и в роскошном наряде. Второй был низкорослым — едва доставал первому до пояса. Представитель расы хакшу, похожий на кота, только ходил на двух ногах. Шерсть его была чёрной, гладкой, глаза — жёлтыми, с вертикальными зрачками. Он носил лёгкую броню из ферлита, и на поясе у него висело два коротких, изогнутых кинжала.

— Хазда, — прошипел Фукрон, узнав в хакшу отступника. — А рядом кто?

— А рядом Нинулиума Дит, — ответила Шаана, сделав глоток вина. — Аристократ. Хазда, оказывается, вполне официально находится у него на службе.

— То есть… — Гирн запнулся. — То есть как на службе? С каких пор на службу берут отступников-драудитов?

— С тех пор как в Ситтире случилась гражданская война, после которой в царстве осталось семеро аспекторов. Местные законы по поводу некоторых не самых приятных практик стали менее жёсткими, — пояснила Шаана.

— Судя по тому, что удалось узнать Крамилу, этот Нинулиума и без того был весьма влиятелен, но когда на его службе появился Хазда, его позиции стали ещё крепче, — говорил Кло Торн, расхаживая вокруг голограммы. — Он единственный, помимо царя, на службе у которого аж два аспектора. — По местным законам аристократу, имеющему ранг, как у Нинулиумы, запрещено брать в услужение больше чем двоих, но, как мы знаем…

— У Хазды есть последователи, — продолжил мысль Фукрон, нахмурившись. — Мы знаем, сколько?

— Как минимум трое. Крамил установил слежку за особняком, где сейчас живёт Хазда. Его последователи изображают слуг, однако Крамил предполагает, что это новые ученики, которых ещё не сожрала Жажда, а те, кто уже долго следует за пушистым выродком, не покидают особняка. Сколько их, мы не знаем, — ответил Кло.

— И что мы будем делать? — недоумевал Гирн.

— То же, зачем мы сюда прилетели. Схватим выродка. Но времени у нас не так уж и много, нужно успеть до начала игр. Мы с Крамилом уже разрабатываем план. Пока без деталей, но, думаю, общими силами мы справимся, — ответил Кло, окинув уверенным взглядом свою команду.

Следующие несколько дней, пока шла подготовка плана по задержанию Хазды, Иллиция снова посвящала всё свободное время тренировкам. Она просыпалась затемно, уходила в грузовой отсек и гоняла себя до изнеможения, пока мышцы не начинали гореть, а лёгкие — отказываться дышать. Прервать тренировку пришлось, чтобы выслушать план, подготовленный Кло и Крамилом.

Собрались на мостике. Кло стоял у проектора, водил пальцем по голограмме, объяснял, показывал, жестикулировал, раскрывая детали нападения на особняк.

— План, конечно, хорош. Но риск большой. Если что-то пойдёт не так… — сказала Шаана после недолгих раздумий.

— Обязательно что-то пойдёт не так, — хмыкнул Фукрон.

Гирн заявил, что готов к любым трудностям ради восстановления справедливости и поимки Хазды.

— План рискованный. Но выполнимый, — сказала Иллиция и посмотрела на Кло. — Если мы будем действовать чётко и без ошибок.

Немного позже наставник заглянул к Иллиции в каюту. Она медитировала, но при его появлении открыла глаза.

— Составишь мне компанию? — спросил он. — Хочу по рынку прогуляться. Жду у квик-кара! — Улыбнулся он и ушёл.

Иллиция вздохнула, глядя на наряд укротительницы зверей, который лежал на тумбочке в углу и который ей порядком надоел, но что поделаешь.

Рынок Тунсуна располагался на главной площади города, вымощенной крупными каменными плитами, и занимал добрых две трети её пространства. Народу было не протолкнуться, и приходилось пробиваться сквозь людской поток. Торговали в основном местными угощениями — жареным мясом на палочках, приторными сладостями, местными фруктами, которые выглядели весьма аппетитно. Сувенирами — безделушками, амулетами, статуэтками, которые изображали одно и то же существо. Урха. Божества, в честь которого раз в десять лет проводили праздник. Пузатого, с головой зверя, с четырьмя руками, сжимающими символы власти, богатства и плодородия. А ещё одеждой — прилавков с ней было больше, чем других, и покупателей у них было куда больше. Считалось, что наряд, купленный в праздничные дни, будет приносить удачу во всех делах.

— Столько народу, — сказал Кло, оглядывая толпу. — С каждым днём всё больше. Оказывается, на праздник сюда слетаются со всех планет царства. Говорят, этот праздник — самый большой за всю историю. — Он обернулся и взглянул на арену, видневшуюся даже отсюда, с рынка, — огромную, каменную, с высокими стенами и башнями. — Большая арена.

— Видала и побольше, — пожала плечами Иллиция, и бронепластины на её плечах звякнули.

Кло усмехнулся, взял с прилавка яркий плод, повертел в руках.

— Полагаю, народ стекается сюда в таком количестве отнюдь не ради почитания божества, — сказал он, возвращая плод на место и беря другой.

— Кровавые зрелища всегда были и будут популярны, — ответила Иллиция. Она взяла плод, понюхала — сладкий, приторный запах, — и вернула на место. — Народ хочет хлеба и зрелищ. И если хлеба много, то зрелищ требуют ещё больше.

Кло посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, потом вздохнул.

— Понимаю, — сказал он.

Они прошли ещё немного, и Кло остановился у ещё одно прилавка с фруктами — там, где лежали самые спелые, самые ароматные плоды. Выбрал два, сунул один в карман, другое протянул Иллиции. Она взяла, не поблагодарив.

— У меня будет к тебе просьба, — сказал он, и в его голосе появились нотки, которых Иллиция не слышала давно. Беспокойство. — Присмотри за Гирном.

Иллиция подняла бровь.

— Я в его способностях не сомневаюсь, — продолжал Кло, разглядывая плод в своей руке. — Но сама знаешь, какой он. Ему хочется доказать, что он чего-то стоит. Может начать геройствовать и…

— И совершит глупость, — закончила Иллиция.

— Именно. — Торн кивнул. — Присмотришь за ним?

Иллиция помолчала, глядя на арену, что высилась за рядами прилавков, потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Присмотрю.

Купив ещё пару сувениров, они возвращались к квик-кару, как вдруг дорогу им преградил невысокий человек в странных, слишком ярких одеждах. Он улыбался — такими улыбками улыбаются торговцы на рынке, которые только и ждут, как надуть недалёкого покупателя.

— Простите великодушно, вы случайно не монсор Баугром?

Кло, услышав своё “имя”, сложил руки за спиной, и Иллиция почувствовала, как эммана начала накапливаться в его кулаках.

— Зависит от того, кто спрашивает! — Торн приветливо улыбнулся, и в голосе его зазвучали нотки добродушного, чуть рассеянного торговца.

— Прошу простить меня! — незнакомец развёл руками, изображая раскаяние. — Я лишь слуга своего господина. Он видел зверей, которых вы привезли, и пожелал, чтобы я отыскал вас!

“Лжец”, — подумала Иллиция. Ей не нужно было использовать свои аспекторские способности, чтобы это определить. Всё в его облике кричало о подделке: слишком прямая спина для слуги, слишком уверенный взгляд для того, кто привык прислуживать. К тому же она ощутила ещё десятерых — те скрывались в толпе, смотрели прямо на них. Не аспекторы, но наверняка вооружены. Страха в них не было, только уверенность и решимость.

Кло и сам их почувствовал. Он бросил взгляд на Иллицию — короткий, быстрый, — и подмигнул. Жест, который мог показаться случайным, но она знала его значение: пока ничего не предпринимай.

— Ваш господин хочет приобрести зверей? — спросил Кло, и его голос зазвучал ещё более добродушно, ещё более рассеянно. — Боюсь, что мы не можем помочь вашему господину. Мы всё продали устроителям игр.

— Прошу простить меня, монсор Баугром! — незнакомец снова фальшиво улыбнулся. — Вы не так поняли! Мой господин не хочет у вас ничего покупать. Он желает продать вам зверя.

Кло удивлённо поднял брови.

— Продать?

— Один интересный экземпляр, — слуга сделал паузу. — Очень опасный хищник. Господин уверен, что он вас заинтересует!

Торн нахмурился, рассматривая лицо “слуги”. Долго, внимательно, с таким выражением, будто решал, стоит ли игра свеч. А потом вдруг вскинул руки, расправил плечи и улыбнулся — широко, радушно, словно встретил старого друга.

— Тогда ведите нас к своему господину! — воскликнул он. — Вы же не против, чтобы Урия сопроводила меня? — Он кивнул на Иллицию. — Она большой специалист в укрощении хищников. Если зверь действительно интересный, Урия сразу это определит.

Слуга бросил взгляд на закутанную в лохмотья фигуру. Его глаза на мгновение задержались на маске, на броне. Засомневался. Но лишь на секунду. Потом снова улыбнулся — такой же фальшивой, такой же приторной улыбкой — и кивнул.

— Прошу за мной! Мой господин здесь недалеко. Он как раз собирается обедать и будет рад, если вы присоединитесь!

— А мы как раз проголодались! — весело сказал Кло, поправляя воротник. — Ведите!

Глава 13

Место, куда их привели, оказалось одной из тех неприметных забегаловок, которые гости планеты находят редко, а если каким-то чудом и забредают сюда, то надолго не задерживаются. Обшарпанные стены фасада, казалось, помнили несколько прошедших веков — штукатурка осыпалась, обнажая грубый камень, вывески давно не было, о ней напоминали лишь ржавые крепления на стене. Едва заметная дверь скрывалась в глубине переулка, где ароматы готовящейся пищи мешались с запахом мусора, сваленного прямо у порога.

Провожатый — тот самый “слуга” — шёл впереди, не оборачиваясь. Десять вооружённых фигур, сопровождавших их от самого рынка, теперь рассредоточились по углам, затаившись в тенях соседних зданий.

Приблизившись к невзрачной забегаловке, Иллиция переглянулась с наставником. Он тоже почувствовал. Внутри был аспектор.

— Прошу вас, — “слуга” низко поклонился, распахивая перед ними дверь.

Внутри оказалось тесно и темно. Единственным источником освещения служили дешёвые светильники на стенах. Они мерцали тусклым, болезненно-жёлтым светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени, превращавшие помещение в подобие пещеры.

За одним из столов, накрытых старыми скатертями, сидел единственный посетитель. Мужчина с кожей цвета древесного угля. Откинувшись на спинку стула, он смотрел на вошедших с ленивым, скучающим интересом.

Иллиция в сердцах усмехнулась и почувствовала к незнакомцу определённую долю уважения. Количество эмманы, которым он окружил себя, впечатляло. Он не прятал свою силу — он демонстрировал её. Но, как расценила Иллиция, не в качестве угрозы. Скорее, как вежливый жест. Своего рода дружелюбное приветствие от равного к равному. Он знал, кто они такие. И сообщал об этом.

— Проходите. Присаживайтесь, — голос его был низким, спокойным, с лёгкой хрипотцой. — Еду вот-вот подадут. Надеюсь, вы не побрезгуете простой пищей.

— Вовсе нет! — Кло натянуто улыбнулся, оглядываясь по сторонам. Оценивал обстановку. — Местная кухня очень колоритная. Но что-то здесь пустовато…

— Не люблю суету и шум, — мужчина указал на стулья у стола. Жест был властным, но без грубости — скорее, привычка человека, привыкшего, чтобы его слушались. Его алые глаза на мгновение задержались на Иллиции.

Она ощутила лёгкое прикосновение к своему сознанию. На одно мгновение ей захотелось ответить любезностью на любезность — показать свою силу, обозначить границы. Но она сдержалась.

Кло тем временем сел за стол, с деланной непринуждённостью опершись локтями о грязную скатерть. Иллиция встала чуть позади него, скрестив руки на груди.

Тут же появился человек с подносом. Низкорослый, суетливый, с лицом, изрезанным морщинами. Он быстро расставил на столе керамические миски и кувшины, откланялся и поспешил удалиться, не поднимая глаз.

— Рагу из хисны, — незнакомец кивнул на миску, из которой поднимался пар. — Обитают на юге планеты. Мясо у них нежное и очень сочное. Попробуйте.

— Выглядит аппетитно! — Кло улыбнулся и, не колеблясь, принялся за еду. Он ел с неподдельным удовольствием.

— А вы? — незнакомец посмотрел на Иллицию.

— Вы уж простите, — Кло проглотил кусок и поспешил ответить. — Урия родом с одной из очень диких планет Пределов. Там очень своеобразные обычаи, связанные с приёмом пищи. Трапеза с чужаками для неё… скажем так, требует особого ритуала.

Он улыбнулся, развёл руками — извиняющийся, мягкий жест.

— И уж не сочтите за грубость. Мы очень рады приглашению и вкусной еде… Из кого, говорите, это рагу?

— Хисна, — спокойно повторил мужчина.

— Да-да, — Кло кивнул, вытирая губы салфеткой. — Так вот, не обессудьте, но хотелось бы знать, с кем мы имеем честь говорить.

Мужчина посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом чуть склонил голову.

— Гиссата. Арк-аспектор и советник Его Возвышенного Царственного Величества Сагахаты Второго. — Губы его изогнулись в лёгкой улыбке. — Впрочем, вы и так это знаете, монсор Торн.

Кло прокашлялся, сделав вид, что поперхнулся. Затем взял себя в руки, улыбнулся и, как ни в чём не бывало, продолжил есть.

Гиссата наблюдал за ним с любопытством.

— А вы не похожи на сентиментального человека, — заметил Кло, отодвигая пустую миску. Рагу из хисны было съедено до последней капли; он промочил горло напитком — кисловатым, терпким, с лёгким дымным привкусом. Местное пойло, каких на Гиззаватне подавали десятки. Ничего особенного, но вкус не отталкивал.

— Простите? — Гиссата приподнял бровь.

— Рагу из хисны. Это еда бедноты, — Кло отставил кружку и посмотрел на собеседника в упор. Не вызывающе, скорее — изучающе. — Вы, советник, родились здесь, в этом городе. И отнюдь не в семье благородных кровей. Значительную часть своего детства вы провели в страшной нищете. И выбрались из неё благодаря тому, что в вас обнаружились задатки аспектора. Думаю я, что вы захаживаете в подобные места из чувства непонятной мне ностальгии.

Гиссата молчал.

— В годы моей молодости рагу из хисны было пределом мечтаний, — сказал он, отведя взгляд в сторону.

Он щёлкнул пальцами. Откуда-то из-за перегородки, затянутой грязной тканью, бесшумно выскользнул человек. В руках он нёс бутылку. На подносе рядом с бутылкой стояли три бокала. Слуга поставил поднос на стол, бесшумно удалился. Гиссата сам откупорил бутылку — пробка вышла с мягким, бархатистым хлопком — и разлил вино. Тёмно-рубиновая жидкость тяжело потекла в бокалы.

Он передал один бокал Кло. Тот принял с благодарным кивком, но пить не стал — только подержал, вдохнул аромат. Гиссата взглянул на Иллицию. Она вежливым жестом — чуть заметным движением ладони — отказалась.

— Позвольте полюбопытствовать, монсор Торн, как прошло ваше детство? — спросил он, возвращая взгляд к разгглядывающему вино аспектору.

Кло пригубил вино. Помедлил, давая себе время оценить вкус — терпкий, насыщенный, с долгим, тёплым послевкусием. Потом ответил:

— На заводе.

Он поставил бокал на стол, провёл пальцем по ободку.

— Родился я на промышленном мире. Не скажу, на каком — не люблю вспоминать. Там не было ничего, кроме заводов. Вся планета — это сплошной завод. И единственным способом хоть что-то заработать было идти работать на один из них. Даже если тебе всего пять лет. — Он усмехнулся, горько, без веселья. — Но скажу откровенно, советник: сомневаюсь, что смог бы снова есть ту баланду, что нам давали. Жидкая, серая, безвкусная. В ней даже паразиты не заводились. Но мы ели. Потому что выбора не было.

Он замолчал, взял бокал, сделал ещё глоток.

— Но вы ведь пригласили нас не для того, чтобы вспоминать детство, так ведь?

Гиссата кивнул.

— Вы правы, монсор Торн. Пригласил я вас потому, что считаю: мы с вами столкнулись с общей проблемой. Проблемой, которую и вы, и мы хотели бы решить как можно скорее. И у этой проблемы есть имя. Хазда.

Кло медленно поставил бокал на стол.

— А “мы” — это вы и… — спросил он.

— Его Величество, — спокойно ответил Гиссата.

— Вот как? — Кло чуть приподнял бровь. — Позвольте тогда полюбопытствовать. Если ваш правитель считает Хазду проблемой, то… Власть царя, насколько я понимаю, безгранична. И мне кажется, хватило бы одного слова, одного намёка, чтобы этот вопрос решился сам собой. Почему же тогда…

Гиссата посмотрел на него долгим, выразительным взглядом.

Кло прочитал этот взгляд. И произнёс слово, которое всё объясняло:

— Политика…

— Да, — кивнул советник. — Политика. Его Величество не может пойти против Нинулиумы. Даже зная, что у того на службе куда больше аспекторов, чем положено по закону. Даже зная, что они — драудиты.

Он поднял бокал, сделал глоток, помолчал.

— Нинулиума и его род крайне могущественны. У них много сторонников — особенно в среде военных. Те видят в Хазде и его последователях возможность расширить границы государства. Присоединить новые миры. А ещё Нинулиума может претендовать на трон. Любая попытка пойти против него открыто может быть расценена как акт тирании и вылиться в новую гражданскую войну. А допустить это — значит дать повод соседям. И они не упустят шанса. Наша страна будет разорвана на части. Поэтому действовать открыто мы не можем. Как не можем и позволить вам совершить задуманное. В других обстоятельствах мы, быть может, и закрыли бы на это глаза. Но сейчас… сейчас знать может решить, что за этим стоит Его Величество. И расценить вашу авантюру, как всё тот же акт тирании. А знать тиранов не любит.

— Значит, вы знаете?

— О ваших планах напасть на особняк, где живёт драудит? — Гиссата чуть склонил голову. — Знаю. Мои люди давно следят за Хаздой и Нинулиумой. И были весьма удивлены, обнаружив, что кто-то ещё интересуется ими. — Он сделал паузу. — Тем более удивились, узнав, что эти “кто-то” — какие-то торговцы-иномирцы.

— А Хазда знает? — Кло отставил бокал и подался вперёд, сцепив пальцы в замок.

— Ещё нет, — ответил Гиссата, опуская взгляд на вино в бокале. Тёмно-рубиновая жидкость мерцала в тусклом свете светильников, отбрасывая блики на его лицо. — Но у Нинулиумы достаточно шпионов и инфопатов. Если я смог узнать, кто вы такие, то и он наверняка узнает. Вопрос времени. И когда он узнает — он использует эту информацию. Его Величество будет вынужден принять меры. Чтобы убедить знать, что не помогает вам. А Нинулиума сильнее укрепит свои позиции.

Кло вздохнул. Он понимал, о каких мерах шла речь.

— Ну и что вы предлагаете, советник? Как же мы будем решать нашу с вами проблему?

— Решение есть, монсор Торн. Игры. И песок арены.

— Не понимаю… — Кло нахмурился.

— Его Величество — большой любитель истории. Особый интерес он проявляет к Ферлитовым войнам. А потому одним из открывающих игры представлений он решил воссоздать на арене Битву Четырёх Генералов. Возможно, вы слышали о ней?

Кло кивнул. Слышал. Кто не слышал?

— Одним из участников той битвы был аспектор из нашей прекрасной Ситтиры, — продолжал Гиссата. — Генерал Туштарта. Его-то и изобразит Хазда на играх.

Кло замер, обдумывая услышанное. Иллиция, стоявшая за его спиной, чуть подалась вперёд.

— Постойте… Вы предлагаете нам принять участие? — Торн не пытался скрывать скептический тон своего голоса.

— Именно, — кивнул советник. — На арене сойдутся четыре аспектора. Каждый сам за себя. И у каждого в подчинении — своя армия. Приблизительно из сотни бойцов.

— И Хазда согласился на участие? — удивился Кло. В его голове уже вертелись все возможные варианты того, что может пойти не так, и большинство из них заканчивались кровавой кашей на песке.

— Да, — Гиссата сделал глоток вина, наслаждаясь вкусом. — Благодаря импровизации Его Величества. А как известно, порой подобные спонтанные решения куда лучше самых продуманных планов. Дело в том, что на празднованиях с официальным визитом присутствуют аспекторы из Братства Мальтиар. Как вам наверняка известно, они часто отправляют молодых адептов на подобные игры. Учат их…

— Убивать без зазрения совести, — перебил Кло, и в его голосе прозвучал гнев и презрение к адептам братства. Помолчал. Потом криво усмехнулся. — Простите.

Гиссата не обиделся. Только кивнул.

— А ещё есть странствующий аспект-рыцарь Истерий. Он уже много лет путешествует по галактике в поисках достойного противника. Отчаянный тип, сумасбродный. Но сильный. Очень сильный.

Он отодвинул бокал, сложил руки на столе.

— Когда я сообщил Его Величеству о вас, он и предложил двору воссоздать Битву Четырёх Генералов. А когда дело дошло до того, кто возьмёт на себя роль Туштарта, Его Величество сказал: нет никого более достойного во всей Ситтире, чем Нинулиума. И только он заслуживает эту честь — выставить бойца на играх. Хазда, к всеобщему удивлению, сам вызвался. Нинулиума был против, но отказаться от чести не мог. Это бросило бы тень на него. И остановить Хазду он уже не мог. Впрочем, поразмыслив, Нинулиума, видимо, решил: если Хазда выйдет победителем — это только на пользу. Если же погибнет… — он развёл руками, — что ж, Нинулиума оставит себе его последователей.

— И как вы представите двору внезапное появление аспекторов из Кавионского Союза? — поинтересовался Кло.

— Очень просто, — Гиссата улыбнулся. — Его Величество давно хотел возродить отношения с Союзом. Ради торговли в первую очередь. И вы, монсор Торн, с вашими товарищами, — он чуть склонил голову, — прибыли сюда не охотиться на отступников драудитов. Вы — посланники доброй воли. Кавион решил проявить уважение к народу Ситтиры, приняв участие в играх. Это знаменует восстановление дипломатических отношений и торговых связей. Благоприятный поворот в отношениях наших держав, не думаете?

Кло посмотрел на советника долгим, тяжёлым взглядом. План ему не нравился, но судя по всему его просто ставили перед фактом. Если они хотят сватить Хазду, то придется сыграть в игру.

— Вот как… — Торн взял бокал, поднёс к губам, но не сделал глотка. Поставил обратно. — У нас есть время подумать?

Гиссата понимающе кивнул.

— Есть, — сказал он. — Но времени мало, монсор Торн.

— Разумеется, времени никогда не хватает.

— Битва Четырёх Генералов… Седьмая Ферлитовая… — внезапно заговорила Иллиция. — Эту бойню предпочитают называть Иевианской трагедией.

Гиссата посмотрел на неё.

— Да, — сказал он. — Трагедия. Но бой будет лишь до первой крови. Правила есть правила.

Он сделал паузу, взял бокал, поднёс к губам.

— Однако на арене всякое случается, — добавил он, глядя поверх бокала. — И первая кровь порой льётся из отсечённой головы.

Возвращаясь на рынок, где они оставили квик-кар, Кло не проронил ни слова. Частично — потому что за ними следили. Частично — потому что он думал. Глубоко, напряжённо, перебирая в голове все детали разговора с Гиссатой.

Иллиция шла рядом, на полшага позади, и молчала.

Вскоре слежка прекратилась, а они сели в квик-кар. Кло забрался на пассажирское сиденье, доверив руль Иллиции.

— У меня плохое предчувствие, Иллиция, — сказал он наконец.

— Так всегда бывает, когда в деле замешана большая политика, — сухо ответила она, сворачивая на главную улицу. Квик-кар мягко перестроился в поток.

Кло понимающе кивнул. Политика. Это слово объясняло всё. И ничего.

— Сама-то ты что обо всём этом думаешь?

Иллиция выждала мгновение, прежде чем ответить.

— Наша цель — Хазда. Остальное не имеет значения.

Кло усмехнулся — невесело, понимающе.

— И не поспоришь, — вздохнул он и закрыл глаза, откидывая голову на подголовник.

В салоне повисла тишина, нарушаемая лишь мерным гулом двигателя да антигравитаторов.

Кло открыл глаза. Посмотрел в боковое окно на проплывающие мимо дома.

— Как только Крамил сообщит об этом начальству, — сказал он, — хочет он того или нет, его заставят пойти на сделку.

Иллиция плавно повернула руль, обогнув аварию на дороге — два грузовых квик-кара столкнулись на перекрёстке, их водители орали друг на друга, размахивая руками.

— Разве мы не собирались брать его живым? — спросила она, возвращаясь в свой ряд.

Кло покачал головой.

— Как только на горизонте замаячит выгода доступа к транспортным колодцам Ситтиры, Хазда уже не будет нужен нам живым. — Он помолчал. — Родственникам жертв сообщат, что преступник, пусть его и не судили, получил заслуженное наказание. И все будут довольны.

— Если это так, — Иллиция бросила быстрый взгляд на наставника, — то почему ты не доволен?

Кло посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. На свою ученицу, которая уже давно должна была бы быть полноправным аспектором.

— Потому что… не знаю. — сказал он, отворачиваясь. — Может, мы и вправду перестали быть теми, кто…

Он вдруг рассмеялся — искренне, горько, немного печально.

— Говорю совсем как Тайса… — сказал он тихо, задумавшись о чём-то своём.

Иллиция снова взглянула на наставника, затем перевела взгляд на дорогу.

— Кто это? — спросила она.

— Прости, что ты сказала? — Кло встрепенулся, будто очнувшись ото сна. — Я что-то задумался…

— Тайса. Кто это?

— Ах… старая история. — Кло отвернулся к окну. — Она была арк-аспектором. Сильной, мудрой... Но разочаровалась. В аспекторах, в Кодексе, в Кавионском Союзе. В политике. В многом другом. Она утверждала, что мы давно забыли, кто мы есть и для чего нам даны наши силы. Она ушла в добровольное изгнание. С тех пор никто её не видел.

Он замолчал, и они проехали ещё несколько кварталов в тишине.

— Интересно, где она сейчас? — прошептал Кло Торн, вспоминая старую подругу.

Глава 14

“Аспектор? Я?”

Арвер смотрел на свои руки, на мерцающую ауру и не мог поверить. Как такое возможно?

"Да! — в голосе женщины прозвучало непонятное Арверу веселье. — Ты, само собой, не избранный и не герой древних пророчеств. Но и обычным юношей тебя уж точно не назвать."

Она сделала паузу.

"Обычно Лабиринт взывает к тем, кто способен услышать его зов, в очень раннем возрасте. Таких детей находят, обучают, они становятся аспекторами. Но с тобой всё немного иначе."

"Иначе?"

"У тебя всегда была связь с Лабиринтом, Арвер. Но слишком хрупкая, чтобы проявиться. Слишком слабая, чтобы ты мог услышать зов. И, вероятнее всего, ты бы никогда не открыл в себе никаких способностей, если бы ты с друзьями не очутился в той пещере. Если бы не…"

"Монолит!" — догадался Арвер.

"В точку! Хроникум, как называют этот артефакт зануды из Аспекта Разума. — Она хмыкнула. — Я представляю их лица, когда они узнают, что есть некто, кто проник в него, вернулся живым и в своём уме. Они будут в восторге. И в ужасе одновременно."

Она помолчала.

"Твои внезапно обретённые способности — это результат контакта с артефактом."

"Но как?"

"Как бы тебе объяснить, — она вздохнула. — Видишь ли... Хроникум — это такая штука, взаимодействовать с которой могут только аспекторы. И... Если простыми словами, когда ты впервые коснулся Хроникума, он отозвался на твою связь с Лабиринтом. А твоя связь, пусть и была хрупкой, как паутинка, для такого могущественного артефакта оказалась более чем достаточной. Затем, видимо, артефакт сделал эту связь сильнее. Крепче. Он усилил её! И с каждым мгновением, проведённым рядом с Хроникумом, с каждым разом, когда ты касался ферлита, связь становилась всё крепче. В итоге стали проявляться базовые способности аспектора. Ты начал чувствовать живых существ вокруг. И, поверь мне, тебе ещё очень повезло, что только разумных! У одного моего знакомого связь была настолько крепка, что он чувствовал даже насекомых! Чуть с ума не сошёл!"

"Но зачем?"

"Чтобы выполнить миссию, заложенную в него Древним. А все Хроникумы создал могущественный Древний! Никто иной, как тот самый Кородин!"

"Что?! Кородин?!" — Арвер чуть было не выкрикнул это вслух.

"Да. Предполагают, что он заложил в Хроникумы некое послание для аспекторов. И ты, Арвер, первый за тысячи лет, кто его получил! Какая ирония... Веками самые могущественные аспекторы галактики рисковали всем, чтобы разгадать загадки древних. У Леди Судьбы и правда есть чувство юмора! Какой-то мальчишка нашёл шестой Хроникум и смог приоткрыть завесу тайны..."

Она хихикнула и Арвер не понял, что в этом такого смешного.

"Так или иначе, Хроникум продолжил укреплять твою связь, и проявилась ещё одна способность. Ты увидел своё излучение эмманы."

"И-излучение?" — Арвер нахмурился, глядя плёнку вокруг рук.

"Аура, — пояснила женщина. — Та, что окутывает тебя. Если у тебя будет хороший наставник… — Она замолчала. — Но об этом пока рано думать. Сначала бы выбраться отсюда."

"Выбраться... Постойте! Постойте! Вы аспектор!!!" — вдруг осознал Арвер.

"А как ты догадался? — Она рассмеялась, но быстро успокоилась. — Да, ты всё правильно понял, я аспектор! Зови меня Тайса! И ты не поверишь, но на моей родной планете имя моё тоже означает „рассвет". Какое совпадение! Рада знакомству, Арвер!”

Корпус транспортной баржи “Безразличие” вдруг содрогнулся. А следом прокатилась вибрация, которую почувствовали все невольники.

— Что это?! — Диш вздрогнул.

— Мы прыгнули в подпространство! — сообщила Оса, широко зевая. — Так что недолго нам придётся терпеть твою рожу!

— А что не так с моей рожей?! — Диш возмущённо выпрямился. — Чтоб ты знала, женщины меня обожают! Говорят, что я красавчик!

— Как скажешь! — фыркнула врилла.

— Ты что, мне не веришь? Она что, мне не верит? — Диш повернулся к Гунрею, ища поддержки.

— Я не верю, — не открывая глаз, заявил Нертах. Это было бы похоже на шутку, но водден не шутил

Оса начала хохотать. Громко, заливисто, почти истерично, привлекая внимание невольников из соседних камер. Те оглядывались, пытаясь понять, как вообще можно смеяться, находясь здесь.

— Что смешного?! — Диш обратился ко всем своим сокамерникам, обводя их возмущённым взглядом. И правда, теперь улыбались все. Только Нертах оставался серьёзным. А Арвер и вовсе не слышал о чём говорили сокамерники.

— Ой да ну вас! — Диш махнул рукой, поняв, что поддержки ему не дождаться. Но придумал как выкрутиться. — Эй, Арвер! Что там дальше было?!

Оса вдруг прекратила смеяться. Посмотрела на Диша долгим, изучающим взглядом. А потом она снова начала хохотать, приговаривая сквозь смех что-то про дамского угодника.

Арвер вздрогнул, отвлекаясь от беседы с Тайсой. Он моргнул, огляделся, будто только что проснулся, и поднял взгляд на Диша.

— П-простите, что? — голос его звучал глухо, рассеянно.

— Ну, что там твой монолит, — Диш злобно покосился на Осу, которая всё никак не унималась, и добавил: — Дальше-то что было?

“Продолжай свой рассказ, Арвер. Я тоже послушаю.” — услышал он голос Тайсы.

— Хорошо! — вслух сказал Арвер, оглянулся на стену за которой сидела Тайса, сделал глубокий вдох и продолжил.

***

Настал день, которого мы с друзьями так ждали. Пришло время Гонки Великого Кольца.

На месте старта, где ещё совсем недавно был пустырь, за считанные недели выросли гигантские трибуны. Металлические конструкции вздымались ярусами, пестря голограммами: огромные, мерцающие изображения гонщиков мелькали над головами зрителей, озаряя толпу разноцветными бликами. Рядом сияли эмблемы спонсоров, главным из которых, конечно, был КСП. Куда же без них — их логотипы виднелись буквально везде, от флагов до мусорных урн и на комбинезонах каждого пилота.

Каждый раз, когда над трибунами появлялось изображение нового участника, голос диктора, усиленный динамиками, начинал рассказывать о гонщике: о достижениях, победах, поражениях, о квик-байке, на котором тот будет соревноваться. Имя каждого вызывало новый всплеск эмоций — кто-то свистел, кто-то аплодировал, кто-то шипел от злости.

Едва возвели трибуны, как вокруг них, почти мгновенно, вырос стихийный рынок. Палатки и лотки возникли так быстро, словно всегда там и были. Наёмники КСП по давней традиции, не стали разгонять этот базар. Они лишь лениво наблюдали, а торговцы заплатили в качестве сбора по символическому солиду.

Неподалёку от рыночной суматохи, чуть в стороне от главных трибун, раскинулся шумный парк развлечений. Карусели, аттракционы, тиры, виртуальные капсулы — чего там только не было! Динамики на столбах транслировали весёлую, навязчивую музыку, которая то и дело перебивалась рекламой корпораций, объявлениями об акциях, скидках и предложениями начать карьеру шахтёра.

Именно там я гулял с братом и сестрой перед началом гонок. Лин вертел головой во все стороны, его глаза разбегались от обилия впечатлений, и он постоянно указывал на аттракционы, желая прокатиться. А Эмма то и дело дёргала меня за рукав, тыкая пальцем в очередного продавца сладостей или игрушек — её взгляд загорался каждый раз, когда она видела что-то блестящее или яркое.

— Арвер, смотри! — восклицала она звонким голосом, подпрыгивая на месте. — Давай купим!

Мама сначала наотрез отказывалась отпускать их. Но Лин и Эмма объединили усилия, обещая вести себя хорошо, не отходить от меня ни на шаг. Их поддержала Юлма с таким воодушевлением, что даже мама не устояла.

А друзья разбрелись кто где. Юлма была вместе с Зитирией, поддерживая её перед началом гонок. Нирм проводил время со своими товарищами из “Мусорщиков”. Он обещал присоединиться к нам позже, когда начнётся гонка.

Гогн же решил прогуляться вместе с нами по парку. Он шёл рядом, делая вид, что просто хочет скоротать время перед стартом, но я быстро понял, зачем он на самом деле увязался за нами.

— Арвер, ну прошу тебя! Выслушай! — уговаривал меня он, пока Лин с Эммой катались на карусели. Одержимость Гогна идеей разгадать тайну видений из монолита вызывала уважение и пугала одновременно.

— Я уверен, что разгадка скрыта в этих видения! — продолжал он, положив руку мне на плечо. — И знаешь, Арвер, есть у меня чувство, что мы на пороге чего-то большого. Очень большого.

Я слушал его лишь краем уха, потому что вокруг меня пульсировали десятки, а может, и сотни сознаний… Слишком много. Они были повсюду — вспышки радости, разочарования, лихорадочное возбуждение, нетерпеливое предвкушение. Я не знал, как заглушить этот гул. Они давили на виски, мешали собирать мысли в кучу, вызывали тупую, ноющую боль. Лишь когда я сосредоточил всё своё внимание на чистых, ярких пульсациях брата и сестры, катающихся на карусели, стало хоть немного легче. Их души были как маяки в этом шторме.

— Ты ведь не отстанешь? — спросил я, вздыхая.

Гогн улыбнулся и пожал плечами.

— А сам-то как думаешь?

Я покачал головой.

— Ладно. После гонок.

Гогн хлопнул меня по спине — дружески, сильно. Я отвлекся на мгновение и снова утонул в океане чужих сознаний

Незадолго до старта гонки мы заняли свои места на трибунах. Нирм, Гогн и мой брат сидели по правую руку от меня. Нирм, как обычно, сохранял невозмутимость, скрестив руки на груди и хрипло дышал через свой имплант. Гогн, напротив, был особенно говорлив, стараясь за болтовнёй скрыть, что сильно переживал за сестру.

— Сиппак Шестирукий, — говорил он, кивая на экран, где мелькнуло лицо главного фаворита — огромного существа с шестью конечностями. — Сложно будет его победить… Но сестрёнка моя верит в победу. И я тоже!

— Одной веры недостаточно, — хмуро произнёс Нирм, не отрывая взгляда от трассы.

— Она не забыла про ритуалы! — пожал плечами Гогн.

— Хорошо! — серьёзно кивнул Нирм. — Это важно.

Дело в том, что все, кто занимается гонками, от механиков до пилотов, невероятно суеверны. Они прибегают к подобным вещам перед важными заездами.

— Верю, что Леди Судьба и Сестра Удача на её стороне! — воскликнул Лин.

Я кивнул, соглашаясь с ними.

Слева от меня сидели Эмма и Юлма.

— Смотри, смотри! Видишь? Это моя работа! — говорила Юлма, тыкая пальцем в квик-байк Зитирии.

Результат её трудов превзошёл все ожидания. Чёрный матовый корпус с кроваво-красными всполохами, выглядел так, будто был готов сорваться с места и разорвать другие байки на части.

— Чёрный и красный. Я назвала этот стиль “Пламя Яростного Сердца”, — с гордостью произнесла Юлма. — Смотри, как переливается на солнце! Краска термочувствительная, нагревается от двигателя и меняет оттенок.

— Красиво! — захлопала в ладоши моя сестра, широко улыбаясь. — Зитирия обязательно победит!

Я же пытался не сохранить ясность ума. Ощущал себя внутри гигантского музыкального терминала, из которого одновременно звучали все загруженные в память песни — каждый на максимальной громкости.

Зажмурился, пытаясь отгородиться, возвести стену между собой и этим гулом. Но пульсации проходили сквозь неё, как сквозь пустоту. И видимо переборщил. Старался так усердно, что в голове снова появился тот кристальный звон. Он начал ввинчиваться в сознание, переплетаться с чужими эмоциями, усиливать их, и всё вокруг смешалось в сплошную, невыносимую какофонию.

Я перевёл взгляд на свои ладони. Мне вдруг показалось, что тонкая, мерцающая плёнка вокруг них начала пульсировать в такт этому безумию. Она отзывалась на каждый всплеск эмоций вокруг, разгораясь то тускло-серым, то болезненно-красным. Я так увлёкся наблюдением за этим свечением, так погрузился в болезненное самокопание, в бесконечные “почему”, что совершенно не заметил, как наступила тишина.

А потом…

Рёв трибун. Десятки тысяч глоток закричали, завыли, засвистели одновременно. Пульсации взмыли вверх — резкая, колючая волна радости, восторга, азарта, — и моя голова чуть не взорвалась от этого всплеска. Виски сжало тисками, в глазах потемнело.

Я поднял глаза, сквозь слёзы боли глядя на то, как квик-байки сорвались с места. Двигатели взвыли, оставляя за собой шлейфы, раскалённого воздуха. Началась гонка.

Долгое время я следил за соревнованием, болея за Зитирию. Она шла в первой десятке, уверенно держалась в группе лидеров. Каждый её обгон, каждый рискованный манёвр отзывался во мне всплеском радости, который на миг заглушал назойливый шум в голове. Какое-то время это даже помогало. Потом я стал думать о всяком. Перебирал все возможные темы. И когда добрался до политики я понял, что хватит. Только голова сильней болеть стала.

И я пришёл к простому, отчаянному выводу: лучше вообще ни о чём не думать. Плотно закрыл глаза. Даже дышать стал ровнее, глубже. Наверное это можно назвать неловкой медитацией по звуки толпы. Вдох… пауза… Выдох… Вдох… пауза… Выдох… Я гнал от себя все мысли, как надоедливых, жужжащих насекомых: прочь, прочь, не мешайте. Так сказать, очистил разум от всякого лишнего.

И знаете… сработало.

Кристальный звон, терзавший виски, начал затихать. Пульсации чужих сознаний постепенно становились тише — сначала те, что были дальше, потом ближние, потом и вовсе исчезли, растворились, словно их и не было.

“Неужели тишина?” — подумал я с осторожной надеждой.

Вокруг не было ничего. Ни гула толпы, ни голоса диктора, ни рёва двигателей. Только тишина.

А потом меня ударил холод.

Он пронзил каждую клетку тела, от кончиков пальцев до самой макушки, ледяной иглой войдя в позвоночник. Этот холод был знакомым — тот самый ледяной укус, что я почувствовал, когда впервые коснулся монолита. Однако продлилось это недолго. Тут же сменившись чем-то иным.

Я словно куда-то падал. Нет — не падал. Я... я летел.

Стремительно, неудержимо, вверх. Сквозь облака, сквозь атмосферу, сквозь небо, прямо к звёздам. Внутри меня разрасталось одурманивающее, непередаваемое ощущение свободы и лёгкости. Никогда прежде я не чувствовал ничего подобного. Будто я мог возвыситься, стать чем-то большим, преобразиться, стать кем-то другим. И, поднимаясь всё выше и выше, я всё больше испытывал наслаждение от скорости, от восторга, от этого безумного, пьянящего чувства, что нет преград. Нет границ. Нет ничего, что могло бы меня остановить. Никто не мог меня остановить.

Во мне словно разгорелась Жажда. Всепоглощающий голод. Жажда большего. Жажда всего. Новый квик-байк, самый быстрый в галактике. Собственная мастерская — не пыльный угол дядюшки Гугу, а своё дело, своё имя. Лучшая жизнь для моей семьи. И счастье для друзей. Власть над своей жизнью. Над Новой Надеждой. Над Олуном. Над всем. Сегодня. Сию минуту. Немедленно. И плевать на всё.

Жажда эта словно заполняла меня изнутри и мне хотелось раствориться в ней, стать ею, забыть, кто я есть. Отдать себя этому чувству целиком. Невероятное ощущение. Я не хотел, чтобы это прекращалось.

А потом меня словно что-то дёрнуло.

Резко, больно, грубо. Словно за шиворот схватило и отбросило назад. Я ощутил угрозу. Что-то неправильное. Что-то жуткое.

Я открыл глаза и не поверил тому, что вижу. Мир вокруг застыл, словно кто-то нажал на паузу, остановив время.

Мои друзья, брат с сестрой, зрители вокруг — тысячи лиц, застывших в гримасах восторга, крика, смеха. Дроны в небе висели неподвижно. Огромные голоэкраны показывали один и тот же кадр.

Я растерянно оглядывался, ничего не понимая, и вдруг краем глаза заметил движение. Тёмное пятно. Оно было там. На трассе. Рядом с застывшим квик-байком Зитирии, пересекающим финишную линию. Оно шевелилось.

Оно сидело на земле, склонив свою хищную морду набок, и смотрело прямо на меня. Четыре мощных хвоста лениво водили по земле.

Монстр из видений.

Я не мог пошевелиться. Не мог отвести взгляд. И мы смотрели друг на друга целую вечность, а может мгновение. Не знаю.

А потом соно взмахнуло хвостом. Он взметнулся в воздух, описав идеальную дугу, и когтём отсёк голову Зитирии.

Сил не было даже пошевелиться. Крик застрял в горле комом. А существо уже сорвалось с места и побежало ко мне.

Оно двигалось с неестественной, пугающей грацией, перетекая от одного застывшего тела к другому. Когти на мощных лапах вонзались в тела зрителей, оставляя глубокие раны, из которых кровь не текла — она застывала в воздухе рубиновыми каплями. Существо взбиралось на трибуны, оставляя за собой дорожку из застывших брызг.

А я сидел и смотрел, как смерть приближается. Не мог сдвинуться с места. Не мог закричать. Не мог даже моргнуть. И вот я уже видел не только янтарные зрачки, в которых отражался мой ужас, но и когти, которые тянулись к моему горлу, чтобы порвать его одним движением.

— Арвер!

Услышав своё имя, я резко открыл глаза, судорожно глотнув воздух. Передо мной было раскрасневшееся, радостное лицо Гогна. Он тряс меня за плечо, пальцы вцепились в ткань куртки.

— Ты что, уснул?! — закричал он и отпустив моё плечо указал на трассу.

И тут на меня обрушилась реальность.

Толпа вокруг ревела. Все, в едином порыве, кричали, свистели, пели, топали ногами. Трибуны ходили ходуном от вибрации.

Я поднял глаза, моргая, пытаясь сфокусировать взгляд, который всё ещё искал янтарные зрачки монстра. Потом взглянул на голоэкран. На экране Зитирию показывали крупным планом. Она стояла у своего квик-байка, раскинула руки, принимая овации. Она улыбалась. Она победила.

Руки мои дрожали, как и аура вокруг них. Мелкая, противная дрожь бегала по пальцам, выдавая пережитый ужас. Я сжал их в кулаки.

— Всё нормально! Всё нормально! Просто сон! Просто сон! — бормотал я сквозь зубы, стараясь не думать о том, как мне вообще удалось уснуть на переполненных, грохочущих трибунах. Разве это возможно? Или это было не сон?

Эмма вдруг дёрнула меня за рукав.

— Арвер, подними меня! — попросила она, протягивая руки вверх. — Хочу видеть лучше!

Я машинально встал. Подхватил её руками и удивился тому, как легко мне это удалось. Она не была пушинкой, но сейчас казалась невесомой. Или это я вдруг стал сильней? Я посадил её на плечи, уверенно придерживая за ноги. Она громко смеялась и выкрикивала имя Зитирии, энергично махая рукой в сторону экрана.

Я выдавил из себя улыбку, но сам всё ещё думал о том монстре. И почему-то, был уверен, что, если бы не Гогн, я бы погиб.

Глава 15

Отпраздновав с нами свою победу, Зитирия растворилась в водовороте свалившейся на неё славы. Она раздавала автографы, давала бесконечные интервью, подписывала спонсорские контракты. Выяснилось, что история уличной гонщицы, которая добилась такого успеха вопреки всему, вдохновляет тех кому повезло меньше и отвлекает от мыслей потребовать от корпоратов чуть более справедливую оплату труда. Всем хотелось верить, что и у них есть шанс. Что жизнь не всегда перемалывает маленьких людей.

А потому главным спонсором Зитирии стал Корпоративный Союз Простора. Логотипы КСП теперь были везде: на комбинезоне, на шлеме, даже на квик-байке.

Это вызвало большую досаду у Юлмы.

— Ты серьёзно? — возмущалась она тогда. — Это же КСП! Проклятые корпораты!

— Я знаю, Юлма и всё прекрасно понимаю — ответила Зитирия. — Но это мой шанс!

Юлма долго дулась, ходила по нашей берлоге, бормоча что-то про “продажных корпоратов”. Но потом подошла к Зитирии, крепко обняла её и пожелала удачи. Потому что, хоть и недолюбливала Юлма корпоратов, считая их источником всех бед галактики, она всё равно была рада за нашу гонщицу. Как и все мы.

Но более всех радовался дядюшка Гугу.

Он прислушался к моему совету и поставил на победу Зитирии. Поставил много.

— А я знал, что у девчонки всё получится! — говорил он, потирая руки и довольно скалясь. — Я в ней сразу талант разглядел! Чутьё у меня, Арвер! Учись, пока я жив!

— Угу! Учусь, Гугу, учусь… — кивал я качая головой и улыбаясь.

И в благодарность, вместо того чтобы… ну, не знаю, повысить мне зарплату или выплатить премию, он дал мне недельный отпуск.

— Отдохни, парень, — сказал он, хлопнув меня по плечу.

Впрочем, отпуск был такой редкостью, что и этому я был рад.

О том, что случилось на гонках, я старался не думать. Однако не мог я не заметить перемен в себе. После того случая аура вокруг моих рук стала заметнее. И чувствовал я себя немного иначе. Я был куда бодрее, чем обычно. Если бы не отпуск мог бы работать две смены.

Чувства мои обострились непривычно сильно. Вкус и запах еды стали ярче. Мой слух обострился: я слышал всё, что происходит в нашей квартире. И видел я лучше. Хотя спустя пару дней всё это прошло.

Не стал я в этом всё сильно разбираться. Просто смирился, надеясь, что, возможно, всё это прекратится само собой.

Гогн практически сразу начал напоминать мне о моём обещании. Едва прошло пару дней после гонки, как он уже осаждал меня сообщениями — сначала вежливыми, потом настойчивыми, потом откровенно назойливыми. “Ну когда?”, “Ты обещал!” и так далее. Я решил, что не стоит откладывать неизбежное, и назначил день.

А когда тот день настал, я созвонился с Нирмом. Он ответил не сразу. Голос у него был непривычно напряжённый, и в паузах между фразами я слышал какой-то странный шум, похожий на работу тяжёлой техники.

— Встретимся на нашем месте, — сказал он и отключился.

Ждал он меня на смотровой площадке, припарковав свой квик-байк возле старого пьедестала. Я остановился рядом, заглушил двигатель и сразу заметил раны на его хмуром лице: ссадины, свежий синяк под глазом и кое-как зашитую рассечённую бровь.

— Ты что, не в тот район забрёл? — спросил я, кивая на его травмы.

Нирм молчал несколько секунд, глядя куда-то поверх моей головы. Потом он коснулся дыхательного импланта, заменяющего ему челюсть — на котором, как мне показалось, прибавилось царапин — и сказал чуть более скрипучим голосом, чем обычно:

— На свалку пока не ходи. И Гугу это передай.

— Ладно. — Я слез с байка, подошёл ближе. — А случилось-то что?

— Акримы к нам полезли. Хотят свалку себе забрать. — Он коснулся брови, поморщившись. — Мы с ними справимся. Но пока что там очень неспокойно.

Акримы считались одной из самых крупных банд отморозков в окрестностях Новой Надежды, которые промышляли грабежом и вымогательством. Они давно поглядывали на свалку, но раньше у них не хватало наглости сунуться к “Мусорщикам”. Но, видимо, что-то изменилось.

— Понял. — Я помолчал, обдумывая услышанное. — Слушай, Нирм, может…

— Арвер, — он посмотрел на меня, — не волнуйся. Со мной всё будет в порядке. Но, если Юлма спросит об этом, — он показал на ссадины, — скажи, что это я с квик-байка упал. Неудачно приземлился.

Я невольно усмехнулся.

— Я-то скажу, — ответил я. — Но поверит ли она?

Нирм покачал головой, соглашаясь со мной, и мы направились к Пасти.

Гогн ждал нас внутри пещеры, у входа в наше убежище.

— Что случилось? — спросил он, вглядываясь в ссадины на лице Нирма.

Тот быстро ему всё объяснил. Гогн выслушал, нахмурился и сказал:

— Ладно, как скажешь. Но не поверит Юлма. Ты главное береги себя. И мы, в случае чего, поможем, чем сможем.

Затем мы перекусили, пока смотрели очередное интервью с Зитирией. Она проводила экскурсию по гаражу, где обновляли её квик-байк и отвечала на вопросы журналистки. Она рассказывала, в очередной раз, повторяла историю о том, как ей удалось победить, о мотивации, о тренировках, о дизайне своего байка и о той, кто этот дизайн создал.

— А вот и наша художница, — хмыкнул Гогн, указывая на экран.

На экране появилась Юлма. Она стояла у байка и, ничуть не стесняясь камер, рассказывала о процессе кропотливого поиска нужного дизайна. Она жестикулировала, размахивала руками и перебивала журналистку, когда та пыталась вставить хоть слово.

Интервью кончилось, и начались новости. Диктор — серьёзный мужчина в строгом костюме — начал рассказывать о ситуации в ближайших к нам системах. О том, что участились нападения пиратов на торговые корабли и космические станции. Но КСП делает всё возможное для обеспечения безопасности.

Гогн, потеряв интерес к новостям, начал выпытывать у Нирма подробности стычки с бандой Акримов. Я тоже был не против послушать — история про то, как ”Мусорщики” отстаивают свою свалку, была куда интереснее сухих новостей. Но кое-что тогда привлекло моё внимание.

Диктор сообщал, что часть кораблей флота КСП, которые охраняли Олун, отправят в соседнюю систему для помощи в борьбе с теми пиратами. В Просторе, конечно, водятся пираты и работорговцы, хотя и и не сказать, что много. Я и не помню, чтобы они появлялись в нашей системе или соседних. Вот мне тогда это показалось странным. А сейчас, вспоминая всё произошедшее, я думаю, что если это не было совпадением. Что если…

От новостей меня отвлёк Гогн, сказав:

— Может, пора? — он кивнул в сторону монолита, скрытого занавеской.

— Знаешь, Гогн, я вот тут подумал…

— Иди давай! Ты обещал!

Я улыбнулся, вздохнул и подошёл к стене. Отодвинул ткань.

— Ну ладно, приступим, — сказал я и прикоснулся к холодной стене.

Я моргнул — и мир вокруг растворился. Одно мгновение и я снове перенёсся в другое место.

Теперь это был грузовой трюм. Там царил полумрак, но его хватало, чтобы разглядеть, что внутри было пусто. И шага не успел сделать, как вдруг заскрипел металл. Тяжёлая рампа, ведущая наружу, с протяжным, болезненным скрипом опустилась, и в глаза мне ударил яркий, слепящий свет. Едва глаза успели привыкнуть, моргая и слезясь, как я обнаружил, что уже стою снаружи.

Я находился недалеко от корабля, на широкой поляне, покрытой яркими розовыми цветами. Они колыхались на лёгком ветру. Но ветер, срывая их лепестки, не уносил их прочь. Лепестки кружились в воздухе медленно, плавно, застывая в причудливых пируэтах, словно воздух здесь был густым, как прозрачный гель. Пахло сладко, приторно, словно гниющими фруктами.

А впереди, на краю поляны, начинался лес. Высокий, мрачный. Все деревья были наклонены в одну сторону, словно их погнуло неистовым ветром.

Позади себя я услышал шаги и обернулся. По рампе спускался Кородин. Он был один. И выглядел гораздо старше, чем когда я видел его в прошлый раз. Он прошёл мимо и направился к лесу. Я последовал за ним.

В лесу, и без того выглядевшем странно, стало ещё страннее. Не было ветра и каких-либо звуков. Изогнутые деревья были высажены идеально ровными рядами, словно наёмники КСП марширующие по площадям городов в честь оснований колонии на Олуне. Когда Кородин проходил мимо, стволы деревьев начинали шевелиться, словно пытались выровняться, распрямиться перед ним, чувствуя его волю. Когда же лес остался позади, мы прошли ещё немного по мягкой траве и вышли на вершину холма.

Оттуда открывался вид на гигантскую равнину внизу. Сначала мне показалось, что это площадка из чёрного камня. На ней ничего не было. Просто плита. Огромная, многокилометровая, квадратная гладь. Когда мы подошли ближе, я понял, что ошибся. Это был не камень. Это был металл. Тот же самый, из которого был сделан монолит в нашей пещере.

Я коснулся плиты и сразу отдёрнул руку, ощутив чудовищный холод, а Кородин шагнул на плиту, и под его ногой пробежала рябь. Как круги на воде от брошенного камня. Поверхность дрогнула, словно была жидкой. Он сделал следующий шаг — и снова волна, расходившаяся вокруг его стопы. Я помедлил. Шагнул осторожно и последовал за ним.

Долго мы шли по этой бесконечной глади. Кородин молчал, а я оглядывался по сторонам, опасаясь внезапного появления той твари с четырьмя хвостами. Когда же Кородин остановился, я понял, что мы оказались в самом центре этой гигантской плиты.

Он вскинул руку, и из ниоткуда, в его ладони материализовалось копьё. Кородин крутанул древко в руке и резко, с силой, вонзил сияющее острие в плиту.

Вся площадка задрожала и начала гудеть. Сначала тихо, потом всё громче и громче. Заскрипел, застонал, завыл. А потом плита начала светиться. Из-под поверхности, из самой глубины материала, пробивалось сияние. Сначала тусклое, робкое, потом всё ярче и ярче, пока не поглотило всё вокруг. Вот уже не стало ни неба, ни земли. Только свет. Океана чистого света. Белый, ослепительный, всепроникающий.

Кородин вытащил копьё.

Свет исчез. А вместе с ним исчезла и площадка. Под ногами была голая земля. Кородин стоял, тяжело дыша, опираясь на копьё. Я видел, как он весь дрожит. Он пошатнулся. Колени подогнулись, и он рухнул на землю, едва удержав оружие в руке, чтобы оно не упало вместе с ним.

Я подбежал к нему, протянул руку, чтобы помочь, но остановился. Вспомнил, где я. Вспомнил, что был лишь наблюдателем в чужом воспоминании.

Кородин кашлял. На землю упали аллые сгустки крови. Он дышал тяжело, хрипло, каждый вдох давался ему тяжело. Это длилось несколько минут. Казалось, он отдал часть своей жизни этому ритуалу или что это вообще было. И всё же он поднялся. Опёрся на копьё, медленно, с трудом, превозмогая боль, поднялся на дрожащих ногах. Оружие растворилось в воздухе. Кородин, кашляя и понурив голову, пошёл обратно к кораблю.

Он странствовал. Посещал планеты, где находились такие же чёрные плиты, и проделывал с ними то же самое. Планета за планетой. Я следовал за ним словно бесплотная тень, наблюдая, как Кородин исполняет то, что, наверное, считал своим долгом. Иногда он посещал и другие миры. Мрачные места… Мёртвые миры, где не было ничего, кроме руин. Кородин молча бродил среди них. Иногда он останавливался, смотрел на сожжённые города, на вросшие в землю остовы рухнувших кораблей — гигантские скелеты техники, которую кто-то уничтожил давным-давно. И проклинал себя. Не за что. А ещё он снова и снова повторял:

— Простите… простите меня…

Для меня всё это длилось лишь несколько мгновений. Но его путешествие растянулось на долгие годы. И с каждым годом ему становилось всё хуже. Кородин старел, слабел, и каждый следующий удар копья давался ему тяжелее предыдущего. И выглядел он так, словно его пожирала неизлечимая болезнь, высасывающая из него жизнь. Но он не останавливался. Не мог остановиться. Это было важнее жизни. Важнее всего.

Так всё и продолжалось, пока он не прибыл на планету, которая, как мне показалось, называлась Шерна. По крайней мере, именно это название возникло у меня в голове. Там была такая же плита, как и на других планетах.

Корабль он посадил неподалёку, и, шатаясь, спустился по рампе. Он шёл медленно, останавливаясь через каждые несколько шагов, чтобы перевести дух, опереться о колено. Лицо его было серым, как пепел, кожа обтянула череп, глаза почти не светились и ввалились, губы потрескались до крови. Он выглядел так, будто смерть уже держала его за руку, сжимая пальцы всё крепче.

Он ступил на площадку, но она никак не отреагировала на его шаги. Он поднял руку, и копьё появилось из пустоты. Но если раньше он держал его так, словно оно ничего не весило, то сейчас Кородин едва удерживал оружие в руке, волоча наконечник по плите. Добравшись до центра площадки, он дрожащими руками занёс оружие для удара. Копьё опустилось и… просто ударилось о металл. Звякнуло — жалко, беспомощно, — и упало. А рядом рухнул Кородин. Он упал на колени, потом на бок, и лежал, хватая ртом воздух и кашляя кровью.

Я же подошёл ближе к копью. Не знаю почему. Что-то заставило меня это сделать, и я смог наконец рассмотреть оружие как следует. Оно было словно вылито из цельного куска металла. Поверхность покрывали маленькие символы, похожие на те, что выгравированы на стенах нашей пещеры. Они вились по всей длине древка, перетекали на наконечник, который больше не светился.

А потом появился вихрь.

Он возник из ниоткуда и закружившись вокруг меня чёрной воронкой, сорвал меня с места, унося куда-то. Время устремилось вперёд. Кородин продолжал своё путешествие. Годы его скитаний промелькнули перед моими глазами. Годы, за которые он постарел так, что его было не узнать вовсе. Годы, за которые его имя, как и имена его товарищей, успело стать мифом. Легендой. Сказкой, которую рассказывают детям перед сном, не веря в её правдивость.

А потом вихрь утих. Так же внезапно, как и начался. Тьма рассеялась, и я оказался в месте, которое было мне очень хорошо знакомо.

Я стоял у края Пасти. Не успел даже удивиться толком, как услышал шаги позади. Это был Кородин, но я не сразу узнал его. На голове его не осталось волос — только редкие седые пучки, которые трепал ветер. Лицо было изрыто глубокими морщинами, а глаза и вовсе погасли. Они были тусклыми, серыми, безжизненными, как равнины Олуна. Он шёл ко мне, опираясь на копьё как на посох.

Он подошёл, остановился рядом. Он заглянул в пропасть, а потом вдруг повернулся ко мне. Посмотрел мне в глаза. И заговорил.

— Раз ты здесь, значит время испытания пришло. Лабиринт вечен и неделим и всё же… Не следует спешить.

Он перевёл взгляд на пропасть,.

— Путь начинается с Истины. Признай, где ты есть сейчас. Возьми нить Порядка, сделай первый шаг. Не обнажай меч Справедливости без нужды. Держи весы Баланса крепко.

Он замолчал на мгновение, и его потухшие глаза поднялись к небу.

— Слушай внимательно Гармонию стен. Помни о Взаимности каждого шага. И храни Праведность сердца до самого конца.

— Ч-что?! — только и смог выдавить я. Голос предательски дрогнул.

— Лабиринт вечен… — Ответил он и, медленно повернув голову, кивком указал на что-то за моей спиной.

Я обернулся…

Оно стояло там. Чудовище с четырьмя хвостами. Я не успел даже вскрикнуть. Оно бросилось на меня. Удар — и я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Как я падаю в Пасть. Ветер засвистел в ушах, скалы мелькали размытыми тенями. Мой крик эхом отбивался от стен, удаляясь, становясь всё тише.

К счастью, падал я недолго.

Тьма резко сменилась светом. Я проснулся. Резко, судорожно вдохнув, словно вынырнул из воды. Лежал на диване в нашей пещере, уставившись в знакомый каменный потолок.

Глава 16

— Хочешь сказать, что он говорил с тобой?! — Гогн буквально метался по пещере, шагая из угла в угол. Он то и дело подходил к монолиту, касался его поверхности кончиками пальцев, словно проверяя реальность камня, и снова отходил.

— Да… Возможно… Я не знаю, — отвечал я, сидя на диване и механически жуя бутерброд, который уже не имел вкуса. Мыслями я всё ещё падал в ту бесконечную пропасть, чувствуя холод ветра на лице.

— Уму непостижимо! Просто непостижимо! Поразительно! — Гогн не унимался. Он остановился напротив меня, широко раскрыв глаза, в которых горел лихорадочный огонь исследователя. — Зацепиться, конечно, не за что, кроме названия той планеты. Как ты её назвал?

— Шерна.

— Шерна… — повторил Гогн, будто пробуя его на зуб. — Шерна. Запомню. А другие планеты, которые он посетил… Их названий ты не знаешь?

— Нет, — покачал я головой, чувствуя, как усталость медленно, но верно овладевает мной, наливая тяжестью конечности.

— Интересно… — Гогн задумчиво почесал затылок, и его взгляд снова потянулся к стене. — Видимо, остальные были не так важны, раз монолит не раскрыл их названия. Или же…

Он не договорил.

— Пора это заканчивать, — внезапно сказал Нирм.

Мы оба повернулись к нему. Он стоял у монолита, рассматривая древние изображения на его поверхности. Но я чувствовал исходящую от него тревогу.

— Что значит “заканчивать”?! — возмутился Гогн. Он даже сделал шаг к Нирму, вставая между ним и камнем. — Мы на пороге величайшего открытия!

— Мы не знаем, с чем имеем дело, — спокойно, но твёрдо ответил Нирм. — И какие у всего этого могут быть последствия для него. — Он кивнул в мою сторону. — Если что-то пойдёт не так? Что, если он не вернётся оттуда? Что, если он вощем станет? Что тогда делать будем?

— Овощем?! — В тот момент я впервые допустил мысль, что такое действительно возможно.

Гогн открыл рот, но слов не нашёл. Аргументы разбились о суровую реальность.

— Не горю желанием стать овощем… — тихо сказал я.

— Мы не знаем, что это такое, — продолжал Нирм, не повышая голоса. — Не знаем, откуда оно взялось и зачем оно здесь. Лучше остановиться, пока не поздно.

— Остановиться… — Гогн вздохнул, и плечи его поникли.

— Сделаем перерыв, — предложил я, всё ещё взвешивая в уме вероятность превращения в беспомощное растение. — Я отдохну, а там посмотрим, что будет дальше.

Гогн посмотрел на меня, потом на Нирма, снова на меня. Борьба между любопытством и здравым смыслом читалась на его лице.

— Ладно, отдыхай, — наконец сдался он. — А я пока попробую узнать, что это за планета такая — Шерна. Сообщу, если будет что-то интересное.

Он повернулся к монолиту, провёл рукой по его холодной поверхности, словно прощаясь, а потом уселся за стол, утыкаясь в голо-пад.

Я встал с дивана, потянулся, разминая затёкшие мышцы, и сказал друзьям:

— Я домой. И правда стоит отдохнуть.

Следующие дни прошли спокойно. Удивительно спокойно.

К большому количеству пульсаций я потихоньку привык. Они больше не раздражали, не давили на сознание тяжёлым грузом. Я просто слышал их, как слышишь шум дождя за окном — он есть, пусть не заканчивается, но ты не замечаешь его, пока не прислушаешься специально. Главное, что в голове не звенело. А без звона я чувствовал себя почти нормальным.

Даже перестал обращать внимание на ауру вокруг себя. Можно сказать, что жил обычной жизнью, как раньше.

Вставал утром. Завтракал с семьёй, слушая, как Эмма выпрашивает у мамы конфеты, изобретая всё новые и новые аргументы: “Я сегодня не буду капризничать!”, “Я помогу Доку пыль вытирать!”, “Мама, ну пожалуйста!”

Мама вздыхала, улыбалась уголками глаз и говорила, что сперва завтрак.

Лин рассказывал об очередной победе обожаемых им аспекторов. Они, по его словам, снова кого-то спасли, где-то навели порядок, и вообще: “Если бы не они, галактика бы давно сгинула”.

С друзьями тогда виделся мало. Ну, с Зитирией — оно понятно, она отправилась в турне по планете. Нирм помогал своим в борьбе с Акримами, чем сильно волновал Юлму, которая, естественно, обо всё прознала. Гогн же проводил дни и ночи, погружённый в свои исследования. А сама Юлма… Она внезапно для всех, и для неё самой, стала получать заказы. К ней обращались, чтобы украсить квик-кар или байк, а порой и целую стену на каком-нибудь доме или торговой лавке. Исходи эти заказы от КСП, она бы ни за что за них не взялась, но это были простые жители Новой Надежды.

— Я становлюсь знаменитой! — сказала она нам с Нирмом, когда выпала свободная минутка и мы смогли встретиться.

— Ты всегда была знаменитой, — ответил я. — Просто теперь за это платят. Ты не вандалишь собственность КСП и за нами не гонятся их наёмники.

Нашлось время заняться небольшой починкой Дока. Конструкт в последнее время стал всё чаще сбоить — то терял равновесие, то и вовсе замирал на месте, будто забывал, зачем его включили. Мама жаловалась, что он “задумывается” прямо посреди уборки, и приходится ждать, пока он очнётся. Я пообещал маме, что взгляну.

Установил его рядом со своим столом, отключил и принялся разбирать. Копался во внутренностях Дока, заменяя один из модулей равновесия, когда задел ногой стол. Какая-то деталь покатилась по поверхности, добралась до края и упала.

Я даже внимания особого не обратил. Но вдруг, не глядя, протянул руку и поймал её в тот самый миг, когда она пролетела половину расстояния до пола.

Я замер. Уставился на свою ладонь. Аура вокруг неё дрожала, словно рябь на воде от брошенного камня. А внутри появилось странное, приятное чувство удовлетворения. Словно я долго работал над двигателем квик-байка, мучился с ним, искал неисправность, а потом вдруг нашёл её — и починил. Я положил деталь на стол и продолжил работу, стараясь не думать о том, как мне удалось так быстро среагировать.

— Ну что, Док, — сказал я, устанавливая последнюю панель. — Давай попробуем включить тебя.

Конструкт моргнул оптическими сенсорами, пару раз качнулся вперёд-назад, проверяя равновесие, и замер. Потом медленно поднял руку, словно проверяя, слушается ли она его.

— Вес-с-сё хо-ро-шо, — проскрипел он. — Спа-си-бо!

— Всегда пожалуйста, — ответил я, улыбнувшись.

А затем мой отпуск закончился, и я вернулся к работе в мастерской, слушая бухтёж Гугу о повышении налогов и слишком дотошных клиентах, которым видите-ли не нравится, когда в их квик-каре оказываются детали сомнительного качества.

В первый же день, ближе к концу рабочего дня, со мной связалась Зитирия.

— Арвер!

— Рад тебя слышать, Зитирия! Ты уже вернулась?

— Да! И сегодня вечером бросай все дела! — весело говорила она, и её голос звенел энергией. — Вечером в нашей берлоге! Остальным я уже сообщила! Я по вам ужасно соскучилась. Столько нужно всего рассказать!

— Понял! — ответил я, мысленно убеждая себя, чтобы не случилось, не приближаться к монолиту.

— Я такой вкуснятины привезу! — воскликнула она и отключилась.

— Надеюсь, это новая партия батончиков… — пробормотал я себе под нос.

Но прежде чем ехать в пещеру, я решил заглянуть к Юлме, чтобы поехать к Пасти вместе. Она заканчивала украшать стену одной закусочной, что притулилась в узком, заваленным всяким хламомо переулке Новой Надежды, недалеко от мастерской Гугу. Хозяином её был Грюк, крупный, бородатый мужчина, который лично готовил все блюда. Юлма изобразила его в своей неподражаемой манере — как мифического героя, который, окружённый сиянием, держит поднос с дымящимся блюдом, словно спасительный дар для всех жителей Новой Надежды. Вокруг него вились золотые спирали, напоминающие пламя или ореол, и сам он выглядел таким величественным, что я долго старался сдержать смех.

Сам переулок был тихим, заведение тогда пустовало — хозяин проводил ремонт, и на двери висела табличка “Закрыто”. Рядом со мной, прислонившись к стене стоял Нирм.

— Ну что думаете? — спросила Юлма, отступая на шаг и оглядывая своё творение.

Я подошёл ближе, оценивая работу.

— А Грюк видел это? — спросил я, кивая на стену.

— Само собой! — Юлма гордо вскинула голову. — Он сам попросил изобразить его в таком виде. Знаю, немного пафосно, но…

— Немного?! Ну, как там говорят, клиент всегда прав, — удивился я.

— Ты где это услышал? — Юлма прищурилась, и в её голосе прозвучала насмешка. — Смотри, если Гугу узнает, тебе мало не покажется!

— Это точно! — я улыбнулся, ведь подобные идеи шли вразрез с философией Гугу

Она рассмеялась, потом обернулась к стене и вздохнула, вытирая испачканные краской руки о комбинезон.

— У меня ещё пять таких заказов. Я деньги откладываю на новый байк.

— Странно выглядит, — вдруг сказал Нирм, пожав плечами.

— Что значит “странно”?! — возмутилась Юлма, резко поворачиваясь к нему. — Это искусство! Ты ничего не понимаешь!

— Я понимаю в том, что вижу, — спокойно ответил Нирм. — А вижу я мужика с подносом, который светится, как лампочка.

Пока Юлма пыталась объяснить Нирму что-то про искусство, про свет и тени, я вдруг ощутил что-то. Три пульсации — резкие, агрессивные, напитанные злобой. Они были совсем рядом и становились всё ближе.

Я повернул голову туда, где заканчивался переулок и начиналась улица. Из-за угла вышли трое. Люди. Высокие, коренастые, одетые в какие-то обноски, покрытые пятнами машинного масла. Лица их были перевязаны кусками грубой ткани так, что были видны одни только глаза — узкие щели, полные ненависти.

Когда нас разделяло не более двух десятков шагов, они вдруг достали ножи.

— Нирм! — закричал я.

Он увидел их, но его реакция была спокойной, пугающе спокойной.

— Юлма, беги! — сказал он.

— Но… — она попыталась возразить, застыв на месте и переводя взгляд с Нирма на троицу.

— Беги! Сейчас же! — велел он, давая понять, что не время сейчас спорить.

Юлма бросила быстрый взгляд на незнакомцев, потом на нас, и, не говоря ни слова, развернулась и побежала, стуча ботинками по асфальту.

Нирм направился к тем троим. Проходя мимо меня, он бросил коротко, не оборачиваясь:

— Ты тоже уходи. Это не твоё дело.

Он говорил спокойно, глядя на приближающихся людей, и в его пульсации не было ни страха, ни сомнения. Только холодная решимость. Я смотрел на него и не мог понять, откуда в нём столько спокойствия. Мне бы так.

Стыдно в этом признаваться, но мне было очень страшно. Сердце колотилось где-то в горле, ладони я сжал в кулаки, чтобы руки не дрожали. Но разве мог я бросить друга? Разве мог я уйти, зная, что он остаётся один против троих?

— Это кто? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Акримы, — ответил Нирм.

Первый из троицы бросился на Нирма с глухим, звериным рыком, вскинув нож. Нирм перехватил его руку на полпути и в ту же секунду нанёс удар в шею. Тот пошатнулся, но Нирм не дал ему упасть. Он схватил его за голову, приложил лбом к переносице. Кровь хлынула на повязку, заливая ткань, и друг мой, воспользовавшись этим, толкнул его в стену. На картине Юлмы появились алые краски, смешиваясь с золотом. Двое оставшихся не стали повторять ошибку своего товарища. Они бросились на Нирма одновременно.

Но тут уж я не стал стоять и смотреть.

Я врезался во второго с разбегу, повалив его на землю. Удача была на моей стороне — он выронил нож. Он отбивался. Удары его были неуклюжими, отчаянными, но от того не менее болезненными. Он сбросил меня с себя и потянулся к ножу, но я отбил его ногой в сторону. Однако акрим успел вскочить, схватить какую-то доску с земли и приложить меня со всей силы.

Удар пришёлся на плечо. Дерево с треском разлетелось на куски, и я почувствовал, как воздух вышибло из лёгких. Затем кулак — в челюсть. Ещё удар — в ухо. Мир поплыл, краски смешались, и я понял, что если не соберусь, то меня просто убьют. Но собраться не получалось. Хоть и мог я постоять за себя, но боец из меня никудышный.

Так бы и продолжал он меня бить, но на помощь подоспел Нирм. Я видел только краем глаза, как он повалил моего мучителя на землю и и хорошенько приложил того головой об асфальт. Мне же, меж тем, удалось подняться. Шатаясь, прижимая руку к ноющему плечу, я заметил движение. Тот, кого Нирм обезвредил первым, уже поднялся. Сорвал с головы ткань, обнажив лицо, искажённое гневом и кровью. Он двинулся на Нирма, хотел в спину его ударить.

Я не мог нормально стоять на ногах, но хотел помешать. Сделал шаг, другой и…

Бутылка прилетела в голову того акрима. Мужчина пошатнулся, из рассечённой брови хлынула кровь, и он рухнул на колени, а затем и на землю, не в силах подняться. Я обернулся. Юлма стояла в нескольких шагах от нас, широко раскрыв глаза, и её рука всё ещё была вытянута вперёд. Она перевела взгляд с лежавшего на земле акрима на свою ладонь и вдруг провела рукой по своей огненно-рыжей копне волос. Улыбнулась — но улыбка тут же исчезла, сменившись гримасой ужаса.

— Нирм! — закричала она.

Я оглянулся. Нирм сцепился с последним акримом, который всё ещё мог стоять на ногах — схватив его за горло, сжимая пальцы так, что тот хрипел и сипел. Но… Одна рука акрима была прижата к животу моего друга — и из-под неё уже сочилась кровь. Я видел, как он вытаскивает нож. Как заносит его для следующего удара.

И в тот момент что-то щёлкнуло в моей голове. Что-то изменилось. Тело моё словно налилось силой. Боль пропала. Время словно замедлилось. Ноги сами сорвались с места. Я даже не понял, как это произошло — мгновение назад я стоял в стороне, а в следующее уже был рядом. Я схватил его запястье — за секунду до того, как нож вонзился бы в грудь Нирма. Сжал так, как никогда в жизни не сжимал ничего. Пальцы его хрустнули, он закричал — пронзительно, дико, роняя оружие.

Я схватил его обеими руками за плечи, рванул на себя, подальше от Нирма, и с силой швырнул в сторону. Он пролетел добрых метра три. Упал, попытался подняться, но я не дал ему. Подошёл, схватил за грудки — и ударил. С такой силой, что он оторвался от земли и рухнул в нескольких шагах, судорожно хватая ртом воздух.

А я стоял на месте, не веря в то, что только что сделал. Смотрел на акрима, который затих, но вроде бы всё ещё дышал, потом взглянул на свои руки.

— Арвер, помоги мне! — окликнула меня Юлма, которая подбежала к Нирму.

Я подошёл, помогая ему встать. Он пытался делать вид, что всё в порядке, но получалось у него не очень.

— Просто царапина, — прохрипел он. Имплант так сильно исказил его голос, что я едва различил его слова.

Но мы-то видели, что это была не царапина. Тёмное пятно расползалось по его куртке.

— Тебе нужно в больницу! — дрожащим голосом сказала Юлма.

— Никакой больницы, — тут же возразил Нирм.

Он был прав в больнице помимо лишних расспросов его ждал внушительный счёт, который он бы низачто не смог бы оплатить.

— Обопрись на меня, — велел я.

— Что будем делать? — по голосу Юлмы я понял, что ей всё сильнее овладевает паника.

— Есть идея, — ответил я ей.

Когда мама открыла дверь, я увидел, как изменилось её лицо. На мгновение она застыла, и я почувствовал всплеск её эмоции. Изумление, тревогу и ужас. Но она взяла себя в руки и она просто отступила в сторону, пропуская нас.

— Входите.

— Тётушка Теюна, спасите его, пожалуйста! — взмолилась Юлма. Слёзы дрожали на её ресницах, готовые вот-вот сорваться, и она едва сдерживала их.

Мама быстро окинула меня взглядом. Видимо, убедившись, что со мной всё более-менее в норме, я почувствовал, как волна её беспокойства немного отступила. Затем она перевела взгляд на Нирма. Взглянув на темное пятно, расползающееся по его куртке, она поморщилась.

— Мама… А что это с дядей Нирмом? — раздался из глубины коридора тонкий, испуганный голос.

Эмма стояла в дверях своей комнаты, сжимая в руках потрёпанную игрушку, и смотрела на нас широко раскрытыми глазами. На шум вышел и Лин. Он молчал, но я видел, как напряглись его плечи.

— Лин, — обернулась к нему мама. — Отведи сестру в её комнату и будь с ней там. Не выходите, пока я не позову.

— Но… — начала было Эмма, но мой брат уже взял её за руку.

— Пойдём, — сказал он тихо, и я почувствовал гордость за него в этот момент. Он был очень ответственнен. — Пойдём, Эмма.

Он увёл её, и я слышал, как за ними мягко щёлкнул замок двери.

— Так, ведите его, — мама указала на дверь в комнату, где она обычно принимала пациентов. Мы с Юлмой помогли Нирму дойти, усадили его на кушетку. Я заметил, как дёрнулся его глаз, как он поморщился, когда садился.

— Ложись, — сказала мама, и Нирм подчинился без возражений. Он был бледен, но держался он молодцом. — Арвер, свет сюда, — она уже снимала с него куртку, разрезая ткань ножницами. Я подошёл, поднес лампу ближе, освещая рану.

— Глубоко, — констатировала мама, осмотрев повреждение. — Но тебе очень повезло, что ничего важного не задето. Жить будешь. Что ж, сейчас подлатаем тебя.

— Ну вот, говорил же, что царапина, — хрипло хмыкнул Нирм. Уверен, будь у него настоящая челюсть, он бы улыбнулся.

— Арвер, подай мои инструменты и вон ту коробку с препаратами!

Я сделал всё как она сказала, а потом мама начала обрабатывать рану. Нам с Юлмой она велела выйти.

— Подождите в коридоре.

Я повернулся, чтобы уйти, но Юлма не двинулась с места. Она стояла белая как полотно, глядя на Нирма.

— Я останусь, — сказала она.

Мама посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом, оценивая её готовность. Потом кивнула.

— Ладно, — сказала она. — Подсобишь. Подержи вот это.

А потом она взглянула на меня. В её глазах читалась усталость и материнская тревога.

— А ты пойди умойся.

Я кивнул, чувствуя себя немного потерянным и вышел из комнаты. Коридор был пуст и тих. Эмма и Лин сидели в своей комнате, я слышал их пульсации — быстрые, испуганные, но уже успокаивающиеся, словно ритм сердца после бега.

Я пошёл в ванную. Включил воду. Подставил лицо под ледяную струю. Вода обожгла кожу, смывая грязь, пот и кровь. Какое-то время я просто стоял так, слушая шум воды, пытаясь смыть вместе с грязью и воспоминания.

Потом я выключил воду и поднял голову. Посмотрел в зеркало. Оглядел ссадины да пару синяков на лице, которые уже начинали наливаться цветом. Потом посмотрел на свои руки. Аура вокруг них ярко светилась, как никогда прежде. Всё моё тело было переполнено… я не знаю, как описать. Могущество. Сила. Не найду подходящих слов.

Перед глазами встал момент, когда мой кулак коснулся груди акрима и он упал. Хруст костей. Его искажённое болью лицо. Враг повержен… И я чувствовал восторг. Восторг от победы. От внезапной, пугающей мысли о том, насколько жалок был тот человек, когда лежал на земле. И… и мне хотелось ещё. Больше. Куда больше.

Это было неправильно. Я знал это. Всё внутри меня кричало об этом, но её заглушал тихий, этот сладкий голос силы. Эта жажда! Я не мог отрицать, что мне понравилось. Понравилось чувствовать эту власть. И я испугался. Отошёл от зеркала и прошептал своему отражению:

— Что со мной происходит?

Глава 17

Пока мама занималась раной Нирма, я связался с Гогном и Зитирией. Они сказали, что приедут в течение часа, а я, убрав коммуниктор, побрёл на кухню. Налил себе чай из старого заварника, который помнил ещё мои детские годы, и сел за стол.

Чай давно остыл. Я поднял кружку, посмотрел на тёмную поверхность жидкости, в которой смутно отражалось моё собственное лицо. Поставил обратно. Пить хотелось, но куда больше я хотел привести мысли в порядок. Они роились, кусались, не давая сосредоточиться.

Потом на кухню пришла мама. Она вытирала руки о старое, выцветшее полотенце, и я заметил на нём свежие бурые пятна. Следы крови. Она выглядела усталой, но относительно спокойной.

— Как он? — Я вскочил со стула так резко, что чуть не опрокинул кружку. Чай плеснулся на стол. — С ним всё хорошо?

— Успокойся, Арвер, — мама бросила полотенце в мусорное ведро. Она подошла ближе. От неё пахло антисептиком. — Я сделала всё, что было в моих силах. Он потерял много крови, но оклемается. Медицинский стимулятор сделает своё дело. Хотела дать ему седативное, чтобы уснул, но он отказался. Юлма осталась с ним. Она упрямая, как я в молодости. — Мама чуть улыбнулась, но улыбка быстро исчезла. — А вот ты… Давай-ка я тебя осмотрю получше.

— Всё нормально, — попытался отмахнуться я, но она посмотрела на меня таким взглядом, что я тут же умолк.

— Ну и видок у тебя, — сказала она, и в голосе её не было осуждения, только усталая, тёплая забота. Она вышла из кухни и вернулась через минуту с лекарствами. — Садись. Ну, рассказывай, что случилось? — спросила она, указывая мне на стул и доставая антисептик.

Я рассказал ей, что произошло. Но, само собой, упустил некоторые детали. Не хотел слишком волновать. Иногда я прерывал рассказ, потому что вздрагивал, когда мама касалась ссадин на моём лице, и она на мгновение задерживала руку, давая мне время прийти в себя, приговаривая, что настоящий рыцарь не морщится от такой мелочи.

— Прости, что устроил этот переполох, — виновато сказал я, не решаясь смотреть матери в глаза. — И что заставил тебя волноваться.

Мама посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом. Я чувствовал в ней множество эмоций, но страх ушёл.

— Прости, — повторил я тише.

— Простить? — Мама наклонила голову, и её рука мягко коснулась моего плеча. — За что мне тебя прощать? За то, что ты помог своим друзьям? За то, что поступил так, как велело тебе сердце?

— Так… Ты не злишься?

— Злюсь ли я? — Она вздохнула, и шумно выдохнула. — Ещё бы! Да я просто в бешенстве! Конечно, я злюсь, Арвер! Но не на тебя. И не на Нирма. А на тех, кто напал на вас. На тех, кто посмел поднять руку на моего сына.

Она замолчала, опустила взгляд, и уголки её губ дрогнули.

— Ты пошёл в отца. Настоящий рыцарь рассвета.

— Мам, — сказал я, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Мне уже не десять лет.

— Помнится, когда ты был маленьким, то, прямо как Лин, хотел быть героем, — её голос стал мягче, словно она говорила с тем маленьким мальчиком, который жил в её воспоминаниях. — Помнишь?

— Наверное… — пробормотал я. И если честно не помню об этом.

— Оставайся таким, сынок, — мама сжала мою руку, глядя мне прямо в глаза. В её взгляде была мольба и надежда. — И всегда следуй зову своего сердца. Всегда.

Она отпустила мою руку, взяла ватку и снова принялась обрабатывать ссадину на моей скуле.

Закончив обрабатывать мои раны, она сказала, что пойдёт посмотрит, как там Лин с Эммой. Но прежде чем она ушла, я сказал:

— Мам, спасибо.

Она подошла ко мне, поцеловала в лоб, потрепала меня за волосы, как в детстве, и ушла. А я остался сидеть ещё минуту, а затем пошёл проведать Нирма.

Он лежал на кушетке для маминых пациентов. Бледный, измождённый, но в сознании. Однако я чувствовал: он держится из последних сил, чтобы не провалиться в спасительный сон. Дыхание его улучшилось и он больше не хрипел через импланты. Рядом с ним, словно беспокойная тень, металась Юлма. Она перечисляла способы расправы, которые, как ей казалось, должны были бы настигнуть всех акримов. Голос её звучал то гневно, то испуганно, без остановки, сбивчиво. Она говорила слишком много, слишком быстро — скорее всего, стараясь заглушить собственное беспокойство из-за произошедшего. Нирм ничего не отвечал. Он просто лежал неподвижно и наблюдал за ней, влюблённым взглядом.

Спустя время приехали Гогн и Зитирия. Я вкратце пересказал им произошедшее. Гогн, слушая, то и дело хмурился, потирая подбородок, а Зитирия сразу вспыхнула праведным гневом.

— Я могу использовать свои новые связи, — заявила она, скрестив руки на груди.

Нирм ответил на это спокойно, но твёрдо.

— Не стоит вмешиваться, — сказал он. — Ни тебе, Зитирия. Ни всем вам.

Когда же Гогн попытался выяснить, почему акримы напали именно на Нирма — ведь тот, хоть и принадлежал к Мусорщикам, не занимал там высокого поста. Признаюсь, мне тоже было это интересно. Нирм долго не отвечал. Полагаю он метался между дружбой с нами и долгом перед Мусорщиками. Я видел, как он что-то обдумывал, а потом сказал:

— Нам лучше не появляться в пещере. И вообще держаться подальше от Пасти. Пока всё не утихнет.

Это лишь сильнее разожгло наше любопытство, но Нирм больше ничего не добавил. Он закрыл глаза.

— Я устал, — прошептал он. — Хочу немного поспать.

Через минуту его дыхание выровнялось — он уснул.

Зитирия и Гогн уехали вскоре после этого. Перед уходом Зитирия взяла с меня слово, что я буду сообщать им о любых изменениях. Юлма осталась ночевать у нас. Так и закончился тот день.

Наутро за Нирмом пришли его товарищи из его банды. Трое грозно выглядящих человек. Они стояли в коридоре и, если честно, это был единственный раз, когда я видел настолько вежливых Мусорщиков. Не помню, их всего разговора с мамой, но помню ни предлагали деньги и хорошую сумма. Но мама отказалась

Один из них, высокий с шрамом через всю щеку сказал ей:

— Если вам когда-нибудь понадобится помощь… любая… мы не откажем.

Потом мама сделала Нирму свежую повязку, убедилась, что температура в норме. Он ушёл, поддерживаемый товарищами. Юлма хотела последовать за ним, но он остановил её взглядом. Он был против. Юлма немного повозмущалась, кусая губы, глядя ему в спину, но вскоре успокоилась, поникла и пошла к себе домой, шаркая ногами.

Ну, а я… На работу не пошёл. Мама сама позвонила дядюшке Гугу. Тот, узнав о случившемся, без лишних вопросов дал мне ещё одну неделю отпуска. Узнав, что он расщедрился на оплачиваемый отпуск, я невольно подумал, что, наверное, где-то взорвалась звезда — или даже две. Его внезапное великодушие казалось почти тревожным знаком. Гугу не был благотворителем. Но я не собирался отказываться.

Прошло несколько дней, и я начал понимать, что лучше бы был в мастерской. Среди инструментов и шума двигателей, потому что мне не давали покоя мысли о том, что случилось. Я снова и снова прокручивал в голове каждое мгновение. Ощущение власти. Пытался вспомнить то чувство силы, которое пронзило меня тогда. Я хотел почувствовать это снова. Не для того, чтобы избить кого-то, нет. А чтобы… Не знаю. Чтобы убедиться, что это было реально. Чтобы удовлетворить эту странную жажду, что разгоралась во мне.

А она становилась всё более навязчивой. Она прорастала в мыслях, как торчащие из земли кристаллы за городом, проникала в сны, всплывала в тех мгновениях, когда я оставался наедине с собой. Я пытался заглушить её работой по дому, починкой техники для соседей, разговорами с мамой, проводя время с братом и сестрой. Но жажда не уходила. И с каждым мгновением становилась сильнее. Требовательнее.

Именно тогда Гогн предложил встретиться.

“Я узнал кое-что о планете Шерна, — писал он. — Хочу поделиться.”

“Встретимся завтра”, — ответил я.

— В Глим-сети какой-то достоверной информации про планету Шерна нет, — рассказывал Гогн, пока я возился со своим квик-байком.

Мы собрались возле моего дома,. Я, сидя на корточках у байка, пытался отсоединить антиграв, который начал барахлить.

— Кроме той, что планета с таким же названием очень часто упоминается в мифах многих рас, — продолжил Гогн, присаживаясь на ящик рядом.

Я протянул руку, не отрываясь от детали, попросив ключ. Гогн, порывшись в ящике с инструментами, подал его мне. Юлма была с нами. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, прижав коммуникатор к уху. Она оживлённо говорила с Нирмом, иногда бросая короткие, беспокойные взгляды в нашу сторону.

— Так вот есть одна древняя поэма под названием “Сокрушение Последних Звёзд”. Небольшая часть её посвящена поискам Шерны. В ней рассказывается о принцессе, отец которой хотел выдать её замуж за знатного вельможу, но она не желала идти под венец с тем кого выберет отец. И тогда она обратилась за помощью к колдунье, которую в поэме называют Повелительницей Лжи.

Я хмыкнул, продолжая возиться с байком, откручивая упрямый болт. Гогн усмехнулся в ответ и продолжил:

— Нашла к кому обратиться, верно? Эта колдунья посоветовала принцессе объявить на все звёзды, что она выйдет замуж только за того, кто отыщет планету Шерна и привезёт оттуда особый цветок. Говорили, он рос исключительно там. И нашёлся смельчак — знаменитый военачальник, который, как выяснилось позже, был слугой той самой Повелительницы Лжи.

— И чем всё закончилось? — спросил я, вытирая руки от масла.

— Он привёз цветок, женился на принцессе, а потом убил её и всю царскую семью, — спокойно ответил Гогн, пожимая плечами. — Обычно у таких историй должна быть какая-то мораль, но я не нашёл.

— Полагаю, что не стоит верить колдунье, которую зовут Повелительница Лжи, — предположил я.

Юлма, убрав коммуникатор, подошла к нам. Лицо её просветлело.

— Нирм привет передаёт, — сказала она, улыбаясь, но в уголках глаз ещё таилась тревога. — И просил сообщить, что с акримами уже очень скоро всё будет “улажено методом агрессивной дипломатии”. Его слова.

— Надеюсь, это не означает, что он снова полезет в драку, — вздохнул Гогн, вставая и скрещивая руки на груди. — Так, о чём это я? Ах, да! Что вам известно про Сианджагеда?

Мы с Юлмой переглянулись и покачали головами. Имя ничего нам не говорило.

— Сианджагед, или просто Сиандж, — начал Гогн. — Это знаменитый пират, живший примерно три-четыре тысячи лет назад. Похоже, он был тем ещё бедствием для галактики, потому что о нём сложили множество легенд. Одна из них рассказывает, как он и его команда искали сокровище. Но чтобы добраться до него, нужно было найти карту, котрую разделили на части и спрятали в разных концах галактик. И одна из этих частей находилась на планете Шерна, которую в этой истории называют ещё и Миром Иллюзий. Там, на Шерне, пиратам пришлось столкнуться с иллюзиями, порождёнными самой планетой. Они с трудом, но нашли часть карты и убрались оттуда. Живыми.

— А сокровище нашли? — спросила Юлма.

— Не знаю, — признался он, разведя руками. — Я не читал дальше. Но есть ещё одна легенда. Об одном короле, который отправился на нашу родимую Шерну в поисках вечной жизни. Он верил, что там скрыт источник, способный даровать бессмертие. Он отправился туда с целой армией. Когда же они высадились на планету, то обнаружили лишь одинокого отшельника, которого звали Скульптор Лиц. Его подвергли пыткам, пытаясь разузнать, где же таинственный источник бессмертия. И он рассказал. Да только предупредил, что цена этого бессмертия будет высока.

— И какова цена? — спросил я, наконец отсоединив антиграв. Металл глухо стукнул о землю.

— Жажда! — весело ответил Гогн.

От его ответа у меня внутри аж похолодело всё. А он продолжал:

— Король тот и вправду получил бессмертие, как и самые приближённые его слуги. Но ценой ей стала жажда пожирать себе подобных. Вернулся этот король к себе на родину и стал тираном настолько страшным, что, лишь бы уничтожить его самого да его последователей, на многих планетах королевства пришлось сжечь атмосферы.

— Сжечь? А остальные жители?! Они же не виноваты! — возмущалась Юлма, глядя на Гогна.

— Легенда говорит, что короля нужно было уничтожить любой ценой. Даже такой.

— Жуть! — подытожила Юлма, передёрнув плечами.

— И какой вывод можно сделать из всех этих сказок? — спросил я, принявшись разбирать уже сам антиграв.

— Вывод… — Гогн снова присел рядом со мной. — Дедушка говорил, что миф — это в первую очередь память. Пусть искажённая, порой до такой степени, что и не понять, память о чём это, но всё же память. И раз об этой планете сохранилось столько историй, то значит, с ней действительно было связано что-то такое, что сохранилось в памяти. И ведь не в памяти одного народа, многих рас. Ты говорил, что в видении следовал за Кородином, но только название этой планеты всплыло в твоём сознании. Почему? Что монолит хотел тебе показать?

Я задумался над его словами.

— Кроме той гигантской плиты я ничего такого там не видел, — ответил я наконец.

Тогда Гогн спросил:

— А координаты планеты ты видел? Может, карту систем или транспортных колодцев? Звёздное небо?

— Нет, — ответил я Гогну. — Большая часть перемещений были мгновенны. Если какие-то карты и были, то я их не помню.

— Жаль! — Гогн искренне расстроился, и плечи его поникли, словно у ребёнка, у которого отняли игрушку. — Очень жаль! Координаты очень бы помогли.

— Чем бы они тебе помогли?! — Юлма насмешливо хлопнула его по плечу. — Неужто полетел бы?! Зачем?! Сокровища искать?

— А почему бы и нет! — Гогн вскинул голову. — Взял бы и полетел! Открыл бы эту планету для всей галактики!

— Это на какие деньги?! — Юлма прищурилась, уперев руки в бока. — Что-то не припомню, чтобы у тебя был свой корабль! Или ты планируешь лететь на квик-байке?

— Занял бы у своей любимой сестры! — парировал Гогн, ухмыляясь. — Или чего уж там, взял бы кредит у КСП!

Юлма посмотрела на него, моргнула, а потом рассмеялась — звонко, искренне, запрокинув голову. Даже я невольно улыбнулся.

— Что?! — пожимал Гогн плечами. — Да после такого открытия, как легендарная Шерна, я бы всё вмиг разбогател!

Так и продолжали они эту перепалку, пока я возился с квик-байком. А уже на следующее утро я проснулся с неприятной ломотой в мышцах, словно после тяжёлой физической работы. Подумал, что, наверное, заболеваю — тело ныло, голова была тяжёлой. Я встал, поворчал немного на собственную слабость и побрёл в ванную.

Наша квартира уже жила своей жизнью. Мама хлопотала на кухне, оттуда доносился запах жареных лепёшек. Лин собирался в школу, застёгивая куртку на ходу, Док вытирал пыль и желал моему брату удачи на уроках, а Эмма отказывалась вставать с постели, заявляя из-под одеяла, что ещё не выспалась и что не встанет пока мама не пообещает ей конфету после завтрака.

Я умылся ледяной водой, струи обожгли кожу, помогая немного облегчить тяжесть в голове. Вытер лицо грубым полотенцем и взглянул на свои руки. Аура вокруг них само собой больше не светилась. И силы в руках не было. От этого мне стало очень тоскливо. И из-за тоски этой ещё сильнее разгорелась жажда. Я жаждал, чтобы сила эта вернулась.

Я взглянул на себя в зеркало, покачал головой, отвернулся, собираясь уйти, но у двери остановился. Сердце вдруг заколотилось. Холод пробежал по спине.

Я медленно обернулся.

Моё отражение в зеркале стояло неподвижно. Я моргнул — оно не моргнуло. Я сделал шаг — оно осталось на месте. Я смотрел на него, и оно смотрело на меня — но не повторяло моих движений. Оно просто стояло, склонив голову набок, и жутко улыбалось. Улыбка была слишком широкой, неестественной, обнажая слишком много зубов.

А потом я не знаю, что произошло. Мир перед глазами смазался, словно визор в шлеме запотел. Цвета стали размытые, звуки исчезли.

И вот я уже сидел за рулём квик-байка, мчась по каменистой равнине. Я резко затормозил, едва не врезавшись в торчащий из земли кристалл. Когда байк остановился я некоторое время сидел вцепившись в руль, боясь пошевелиться. Наконец-то пришёл в себя, слез с байка, снял шлем и огляделся. Солнце стояло высоко. Взглянул на время, была уже вторая половина дня.

Я посмотрел на байк паривший над землёй. Он был на ходу. Хотя, хоть я и собрал байк, но вчерашний ремонт я не закончил! Наверное, я доделал его утром, но клянусь всеми звёздами, я не помнил этого.

Я снова оглянулся по сторонам, пытаясь понять, где я вообще. Вдали угадывались очертания Огненного Леса. Уже тогда догадывался, куда я направлялся. К Пасти. К той проклятой стене!

Постояв ещё немного, собирая мысли в кучу, я сел на квик-байк и помчался обратно в Новую Надежду.

Увидев, что я вернулся мама спросила:

— Ну как прогулка?

Я выдавил из себя что-то невнятное, не помня когда я вообще решил отправиться на прогулу, и весь оставшийся день просидел дома. Старался не приближаться к зеркалам. А вечером, когда набрался смелости и глянул в зеркало в коридоре — никаких жутких отражений.

На следующее утро я проснулся бодрым. Ломота прошла. Быстро умылся, естественно, не взглянув в сторону зеркала. Я решил пораньше закончить отпуск и выйти на работу. Надоело дома сидеть.

Но на полпути дорогу перегородила пробка. Крупная авария заблокировала дорогу в сторону мастерской Гугу. Пока стояли я слушал какое-то музыкальное шоу, барабанил пальцами по рулю, как вдруг оно прервалось на новости. Сообщали о небольшой аварии на шахте, о неполадках на городской электростанции и предупреждали о возможных перебоях с энергией по всему городу.

Я нахмурился. Достал коммуникатор и набрал Гогна. Хотел спросить насчёт энергии.

— Чушь собачья, — ответил он. — На станции всё в порядке. Понятия не имею, кто распускает эти слухи. Ладно, я дальше работать, а то начальник опять орать будет.

Мы попрощались, и я продолжил ждать, когда пробка начнёт хотя бы немного двигаться. Рядом стоял квик-кар с тонированными стёклами. Я рассеянно взглянул на своё отражение в стекле.

Это повторилось.

Моё отражение указало на меня пальцем, подняло визор шлема. Затем оно прищурилось. И улыблось.

А потом — хлоп…

И я оказался в пещере, стоя у монолита. Я не успел даже попытаться подумать, что же произошло, как вдруг услышал позади себя протяжный, визжащий скрежет металла. Я обернулся.

Зверь с четырьмя хвостами стоял у гермодвери. Один из хвостов нервно бил по полу, другой царапал дверь и оставляя глубокие борозды. Монстр зарычал и медленно двинулся на меня.

Я попятился, и остановился, уперевшись в холодную гладь монолита. Бежать было некуда. И вдруг моя рука провалилась внутрь стены.

Я попытался её вытащить, дёрнул назад, но рука уже была по локоть в монолите. И сам он стал похож на густую жижу, в которой словно был кто-то и держал меня. Я дёргался, пытался освободиться, но чем больше я сопротивлялся, тем глубже погружался в стену.

Меня пронзил такой холод, которого я прежде не чувствовал, а взгляд мой метался от монолита к зверю. Я закричал. Не от боли — от отчаяния. Я чувствовал, как холод заполняет лёгкие, как тьма смыкается вокруг. Последнее, что я видел — приближающиеся янтарные глаза, полные безразличия.

Сперва я подумал, что умер. Что вот оно — забвение. Что труп мой навеки останется внутри монолита, застывший в этой стене.

Но я вдруг очнулся.

Я бежал. Бежал по широкому, бесконечному коридору. Я был бос. Гладкий камень под ногами был прохладным, почти скользким, и слышал я только шлепки своих стоп да собственное хриплое дыхание.

Я бежал, сам не зная, от чего и куда. В одно мгновение мне казалось, что я бегу не больше минуты, в другое — что бегу всю жизнь, что ноги мои стерты в кровь, а сердце вот-вот остановится.

Иногда коридор разветвлялся, и я останавливался, пытаясь уловить хоть какой-то знак, указывающий путь. Но приходилось идти наугад, сворачивая то направо, то налево, надеясь, что однажды выберусь. Но каждый новый поворот приводил меня в тупик. Белая стена вырастала перед лицом, и я разворачивался. Это повторялось. Снова и снова.

В конце концов я так устал бежать, что, обессилев, упал. Я ударился ладонями о холодный камень, едва успев выставить руки перед собой. Перевернулся на спину и замер, чувствуя, как всё моё тело дрожит и ломается. Воздух тяжело вырывался из груди, сердце колотилось, а пот заливал глаза, щипал их.

Я смотрел вверх, ожидая увидеть потолок.

Но не было никакого потолка.

Вместо него простиралось сияющее пространство, где гуляли потоки ветра. И, хотите верьте, хотите нет, я мог видеть эти потоки. Какие-том совсем тонкие, словно нити. Другие огромные, словно реки. Они светились, как тогда аура вокруг меня, но куда ярче и глядя на них я сам хотел стать ветром. Исчезнуть. Раствориться в пустоте.

А дальше небо… Нет! Не небо! Вместо неба Лабиринт.

Огромный… Вечный…

А потом я услышал шаги.

Кто-то подошёл ко мне. Тень нависла над моим лицом, закрывая сияние сверху. Я зажмурился, а когда открыл глаза и присмотрелся, то смог различить знакомые черты лица.

Глаза. Жуткую улыбку, обнажившуюся неестественно большое, для обычного человека, количество зубов. И лицо…

Это был я сам.

— Ну привет, Арвер — сказало мне моё отражение шипящим, леденящим душу голосом.

Глава 18

— Арвер! Арвер! Арвер!

Имя моё звучало из его уст странно. Слишком правильно. Слишком жутко. Мой двойник покачал головой, глядя на меня с насмешливой заботой. Будто он действительно беспокоился обо мне. Будто мы были старыми друзьями, встретившимися после долгой разлуки.

— Что-то ты совсем не в себе! — продолжил он. — Что случилось? Плохой сон? Или, может быть, ты наконец проснулся?

Я испугался. Ужас пронзил меня ледяной иглой войдя в позвоночник. Я, не отрывая от него взгляда, попятился. Ладони заскребли по холодному камню, когда я попытался отползти дальше. Но тело слушалось плохо. Моё собственное лицо смотрело на меня сверху вниз и улыбалось. Улыбкой широкой, неправильной.

— В чём дело? — продолжил тот, делая шаг ко мне. Он наклонил голову набок, и шея его хрустнула неестественно громко. — Неужто ты испугался? Неужто меня?

Он рассмеялся. Звук этого смеха отозвался эхом в бесконечном пространстве извилистых коридоров, отскочил от стен, вернулся искажённым, многослойным. Словно смеялся не один человек, а несколько. Словно вторили ему другие голоса.

— Так и будешь сидеть на полу? — спросил он, склоняясь чуть ниже. — Бояться себя же? Как ребёнок, который увидел собственное отражение в тёмном окне?

— Что?.. Что ты такое?! — выкрикнул я. Голос сорвался, превратившись в хриплый гарканье. Я вжался спиной в стену и смотрел на своё жуткое отражение, не в силах отвести взгляд. Не в силах даже моргнуть.

— Обижаешь, Арвер! — он возмущённо развёл руками. — Ну что значит “что ты такое”? Что за глупый вопрос? Взгляни на меня! Я уж точно не дядюшка Гугу!

Он снова рассмеялся.

— Взгляни на меня повнимательней, дружище! — потребовал он.

Он улыбнулся. Шире. Ещё шире. Обнажив жуткое количество зубов. Рядов было больше, чем должно быть. Улыбка растягивалась, и я понял, что она не остановится. Что она может растягиваться бесконечно, пока не расколет лицо пополам.

Он хлопнул себя ладонью по груди. Звук получился пустым. Глухим. Будто внутри него не было ничего. Ни органов. Ни костей. Ни бьющегося сердца. Только оболочка. Тонкая плёнка, натянутая на пустоту, которая научилась говорить моим голосом.

— Я — это ты, Арвер, — говорил он, и голос его стал тише, словно он делился страшным секретом. — Или, точнее, ты — это я. Не важно. Мы одно целое. Две стороны одной монеты, которая слишком долго лежала одной стороной вверх.

Он сделал паузу. Наклонился ближе. Я чувствовал холод, исходящий от него.

— Я та часть, что всегда была с тобой, — продолжил он. — Спящая. Ждущая. Терпеливая. Та, что шептала тебе в моменты слабости. Та, что давала силу, когда ты этого не осознавал. Та, что проснулась, когда ты...

Он оглянулся вокруг. Медленно. Его глаза блеснули отражением сияющего лабиринта над нами. Бесконечная паутина коридоров, парящая в вышине.

— ...коснулся монолита.

Он сделал ещё шаг. Теперь он возвышался надо мной. Тень его накрыла меня целиком, погрузила в полумрак. Его глаза — мои собственные глаза — смотрели на меня с пугающим пониманием.

— Не бойся, Арвер. Мы же друзья. Мы всегда были друзьями. Я рад, что нам выпал шанс познакомиться. Наконец-то.

Он протянул руку. Пальцы были длинными. Слишком длинными. На один сустав больше, чем нужно.

Я не взял её.

Он не обиделся. Убрал руку. Улыбнулся.

А потом резко обернулся.

Движение было таким внезапным, что я вздрогнул. Взгляд его впился в вереницу переплетающихся коридоров лабиринта, сияющего над нами высоко в небе этого странного места.

— Плохо дело, — в голосе его проскользнула нотка, похожая на страх. — Кажется, эта падаль учуяла нас. Нам пора, Арвер.

Он не стал ждать ответа. Развернулся на пятках и зашагал вглубь следующего коридора.

— Что?! — Я всё ещё сидел на полу. Ноги стали тяжёлыми, отказывались слушаться, будто приросли к камню. — Я не понимаю…

Двойник остановился. Обернулся. Тень от его фигуры вытянулась ко мне.

— Ты что, забыл про здоровенную пасть и четыре хвоста? — спросил он. — Вставай давай. Нужно уходить.

— Но…

— Прежде эта тварь не могла тебя достать, — отрезал он. —. А здесь… — он обвёл рукой сияющее пространство. — Здесь ты для неё лакомый кусочек. Здесь ты уязвим. И она это знает.

Он помолчал. Посмотрел на меня сверху вниз.

— Так что вставай, Арвер. За мной. Если хочешь жить. Или оставайся здесь. Тебе решать.

Он пошёл дальше. Я остался один.

Сначала я просто сидел. Смотрел в пустой коридор, туда, где только что стояла фигура с моим лицом. Мозг отказывался верить в происходящее. Мысли путались, цеплялись друг за друга, рассыпались. Я попытался подняться. Руки дрожали так сильно, что я едва смог опереться на ладони. Колени подогнулись дважды, прежде чем мне удалось выпрямиться.

И тогда я услышал.

Звук доносился откуда-то издалека, из глубин этого лабиринта. Скрежет. Лезвия на концах четырёх хвостов. И он приближался.

Сначала я не поверил своим ушам. Решил, что это игра воображения. Но страх заставил тело действовать прежде, чем разум успел осознать опасность. Ноги подогнулись и выпрямились сами. Я вскочил. Воздух вырвался из лёгких коротким, хриплым всхлипом. Но я не последовал за своим двойником. Что-то внутри меня — возможно, остатки здравого смысла, а может, инстинкт самосохранения, — заставило выбрать другой путь.

Я побежал.

Босые ноги шлёпали по холодному камню. Каждый удар подошвы отдавался болью в пятках. Я не знал, куда бегу. Не знал, есть ли вообще куда бежать. Но ноги несли меня вперёд, и я не мог их остановить. Не мог заставить себя оглянуться. Не мог.

Коридоры мелькали передо мной. Одинаковые. Бесконечные. Каждый тупик, каждый поворот выглядел как предыдущий. Мне начало казаться, что я бегу по кругу. Что пространство заворачивается само на себя, и я обречён бежать вечно, пока ноги не откажут, пока сердце не лопнет. Или пока чудовище меня не настигнет

А оно не отставало.

Я слышал его за спиной. Топот лап. И что-то ещё… Вибрирующий звук, похожий на рычание, но не совсем рычание. Не знаю как описать. Скорее, гул. Гул чего-то непостижимого и голодного.

Мельком оглянулся. Всего на секунду.

И увидел.

Чёрную тень, танцующую на стенах. Она была огромной. Неправильной. Тень извивалась, пульсировала. Она была быстра. Она догоняла.

Я ускорился. Насколько мог. Тело протестовало, горело огнём. Мир сузился до коридора и звука собственных шагов.

Не останавливайся. Беги. Просто беги.

Я повторял это себе. Снова и снова.

Не останавливайся. Не оглядывайся. Не останавливайся.

Камень под ногами стал скользик скользким, и один раз я едва не упал, поскользнувшись на влажной поверхности. Но я удержался. Удержался и побежал дальше.

Тень была всё ближе. Я чувствовал, как что-то огромное, тёмное и голодное дышит мне в затылок.

Но усталость брала своё.

Я спотыкался. Падал. Но снова поднимался. Снова бежал. Чувствуя, как страх подстёгивает меня, хлещет, как кнутом, не давая остановиться. Не давая сдаться.

Пока наконец силы покинули меня окончательно.

Я упал. Распластался на камне, лицом вниз, чувствуя щекой холодную гладь пола. Я перевернулся на спину и лежал, глядя вверх, туда, где вместо неба простирался бесконечный Лабиринт. Его коридоры изгибались, пересекались, уходили в бесконечность.

Я не мог даже пошевелиться. Не мог поднять руку.

В тот момент я думал о родных. О маме, которая ждёт меня дома с ужином. О Лине, который расскажет мне очередную историю про аспекторов. Об Эмме, которая потребует конфет. И о своих друзьях..

Я думал о них. И думал о том, что они никогда не узнают, где я. Что со мной случилось. Что я просто исчез. Растворился в монолите. Как будто меня и не было.

Глаза защипало. Не от пота.

И вдруг чьи-то руки схватили меня за плечи. И резко, рывком, поставили на ноги. Мир качнулся, поплыл, и я едва не рухнул обратно.

— Чего разлёгся?! — услышал я голос. Полный злости. Полный паники. — Если оно сожрёт тебя, то и я сгину! Понимаешь?! Мы связаны!

Передо мной стоял мой двойник. Лицо его было искажено. Не страхом, нет. Яростью.

— Сказал же тебе — за мной иди! — прорычал он, стискивая мои плечи. — Сказал! А ты что?! Если на свою жизнь плевать, то подумай о жизнях своих близких! Подумай о них, Арвер!

Я распахнул глаза. Внутри меня всё похолодело.

— Что?! Что ты сказал?! — я попытался вырваться из его хватки, дёрнулся, но он держал крепко. Пальцы двойника были как тиски. — При чём тут моя семья?! Говори! Что ты знаешь?!

Где-то рядом раздался глухой удар. Тяжёлый. Мощный. Будто тварь навалилась на стену всем своим весом. Стены задрожали. А затем последовало рычание. Оно было близко. Очень близко.

Мой двойник отпустил меня. Развернулся. Указал в сторону приближающегося монстра.

— Сначала разберёмся с этим! — крикнул он. — За мной! Сейчас!

Он побежал. И в этот раз я побежал за ним. Выбора не оставалось.

Я потерял счёт времени.

Не знаю, долго ли мы бежали. Минуты? Часы? Может, вечность. Время там ощущалось странно.. Я помню только коридоры, которые, внезапно, закончились.

Просто исчезли. Словно их кто-то взял и стёр.

Мы выбежали на огромное открытое пространство. Невообразимых размеров площадь простиралась во все стороны. Вымощенная тёмным камнем, она уходила вдаль до самого горизонта. Я остановился, парализованный масштабом. Но двойник подтолкнул меня в спину и мы побежали дальше.

Только когда лабиринт позади стал лишь тонкой линией на горизонте, бледной царапиной, я обернулся.

Из его недр вырвалась фигура чудовища. Оно бежало за нами. И расстояние между ним и нами всё сокращалось.

— Смотри! — крикнул двойник, указывая вперёд.

Впереди, посреди бесконечной площади, было небольшое возвышение. Постамент. И на нём что-то стояло. Тонкое. Прямое.

Сначала мне показалось, что это какой-то шест. Обломок колонны или алтаря. Но когда мы приблизились я разглядел. Это было копьё. Вонзённое в камень.

Я сразу узнал его. Одного взгляда было достаточно.

Копьё Кородина.

— Хватай его! — закричал двойник. — Хватай, пока не поздно!

Я остановился. Смотрел на него. Смотрел на копьё. Смотрел на свои руки. Они дрожали, пустые, бесполезные.

Двойник уже стоял в нескольких шагах от меня, развернувшись лицом к приближающейся твари. В руке его блестел кривой нож. Не знаю, где он его взял.

— Ну чего встал?! — рявкнул он, оглядываясь на меня. — Быстрее! Или хочешь голыми руками с ним сражаться?!

— Но… — начал я. — Я не...

— Ну же!

— Я не умею! — выкрикнул я, и в голосе моём было отчаяние.

Двойник иронично хмыкнул.

— Да неужели?! — он повернулся ко мне. — Правда? Расскажешь это, когда оно будет тебя жрать! Расскажешь это маме! Расскажешь Лину и Эмме! Они будут очень рады услышать!

Я взглянул на приближающегося монстра. Между нами оставалось не больше сотни шагов. Может, больше.

Мне действительно нужно было оружие.

Я вбежал на постамент. Три ступени. Камень холодный под босыми ногами. Схватился за копьё обеими руками.

Холод и жар пронзили ладони одновременно. Боль была невыносимой. Я хотел отпустить оружие, отдёрнуть руки, закричать. Но ладони не разжались. Они сжали сталь крепче, словно прилипли к ней. Словно копьё само схватило меня.

Я почувствовал, как металл пульсирует в моих руках. И в тот же миг увидел ещё одну ладонь, лежащую поверх моей.

Я поднял глаза.

Кородин стоял передо мной. Старый. Седой. С потухшими глазами, в которых, однако, горел последний, упрямый огонь. Он держал копьё вместе со мной. Его пальцы лежали поверх моих. И его голос прозвучал в моей голове:

— Путь начинается с Истины.

Он отпустил копьё. И исчез.Только холод и жар остались. Смешались в один поток, один поток силы, который хлынул по рукам, по плечам, по всему телу.

Я потянул оружие на себя. Сперва оно не поддалось. Будто вросло в камень. Потянул ещё раз. Сильнее. Яростнее. И всё же вытащил его. Копьё вышло из камня, и наконечник вспыхнул голубым светом, ярким, как звезда.

И тогда всё вокруг задрожало.

Земля под ногами содрогнулась. Постамент начал трескаться. Площадь пошла волнами, как поверхность воды, в которую бросили камень. Лабиринт на горизонте дрогнул и покрывающий всё небо, задрожал и загудел .

Сквозь грохот я услышал крик своего двойника.

Обернулся. Увидел, что тот лежал на земле, держась за живот. Между пальцами его сочилась тёмная жидкость. Не кровь. Что-то другое. Что-то, что было его жизнью. А монстр уже бежал на меня. Зверь прыгнул. Тело его вытянулось в воздухе, как натянутая тетива. Пасть распахнулась. Когти блеснули. Он нацелился на мою грудь. На моё сердце.

Даже не знаю, что в тот миг произошло. Кажется, я выставил копьё вперёд. Просто направил на чудовище. Оно вошло в тело твари легко. Будто она была бестелесна. Будто я проткнул дым. Тень. Иллюзию. Крови не было. Но она завыла. Вой был страшным. Громким. Таким, что из ушей бы кровь полилась. Он смешался с грохотом разрушения, с треском камня, с гулом распадающегося мира.

Она попыталась достать меня хвостом. Лезвие просвистело в сантиметре от моего лица. Я увернулся, едва не выпустив оружие. Пальцы скользнули по стальному древку, но я удержал оружие.

Зверь извивался. Дёргался. Пытался достать меня лапами, хвостами. Но его тело начало стремительно таять. Растворяться в воздухе. Края его размывались, становились прозрачными. Чёрная плоть превращалась в пепел. В пыль. В ничто. Через несколько мгновений от него не осталось и следа.

Я стоял. Всё ещё сжимая копьё. Руки дрожали. Ноги дрожали. Всё тело дрожало. Я смотрел на пустоту, где только что был этот жуткий зверь, преследовавший меня всё это время.

Мой двойник медленно поднялся. Вытирая тёмную жидкость с губ тыльной стороной ладони. Посмотрел на меня. На копьё в моих руках. На пустоту, что осталась от монстра.

И усмехнулся. Кривой, усталой усмешкой.

— А ты говорил, что не умеешь, — сказал он.

Мне бы обратить внимание на то, что за живот двойник уже не держался. Что раны там никакой не было. Что он стоял прямо, уверенно, без малейшего следа боли на лице.

Но в тот момент я мог думать только о семье.

— Моя семья… — выдохнул я, опираясь на копьё. — Им что-то угрожает? Что с ними?

— Кто?! — мой двойник склонил голову набок. — Ах да! Семья…

Он замолчал. Посмотрел на меня. И пожал плечами.

— Понятия не имею, что с ними, — добавил он и кончиком кинжала почесал затылок. Улыбнулся. И его улыбка… Зубы, казалось, множились. Обнажая всё новые ряды. Всё больше и больше.

— Видишь ли… — он сделал шаг ко мне. — Я солгал. Не знаю, что там с твоей семьёй. Может, всё в порядке. Может, нет. Мне всё равно. Мне нужно было как-то привести тебя сюда. Заставить бежать. Заставить взять копьё. Разобраться со зверем. — Он сделал ещё шаг, начав, играючи, подбрасывать кинжал. — Ты ведь у нас герой, Арвер.А как заставить героя совершать глупости? Как загнать его в ловушку? Упомяни родных. Друзей. Любовь. И всякий герой становится предсказуем. Упомянул семью… И ты сразу побежал за мной. Туда, куда нужно было мне. Видишь ли, убить тварь, защищающую монолит, можно только этим копьём. К сожалению, я не могу его коснуться… Пока… Вот я и подумал: почему бы не устранить угрозу, прежде чем занять твоё место?

— Что?..

— Да-да, — он коротко пожал плечами. — Ты не ослышался, Арвер. Занять твоё место. Буду с тобой предельно честен. Ведь нужно быть честным с самим собой, неправда ли?

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами было не больше пары шагов.

— Я, Арвер, стану тобой. Потому что я лучше тебя во всём. Во всём, что ты когда-либо хотел. Во всём, что ты боялся. Потому что лишь я в силах вершить дела великие! Не ты.

Он раскинул руки.

— Я есть амбиция! Я есть стремление! Я есть Жажда! Всего и вся! Я — то, чем ты мог бы стать, но никогда не станешь. Потому что ты слаб. Потому что ты боишься. А я не боюсь ничего!

Он бросился на меня.

Я едва успел поднять копьё, чтобы отразить удар ножа. Лезвие кинжала ударило о древко. Двойник усмехнулся и продолжал наступать. Удар за ударом. Я лишь отмахивался, шатаясь и отступая под его напором.

А вокруг нас всё трещало и грохотало. Всё вокруг рушилось. По площади ползли трещины, открывая бездну. Камень крошился под ногами, и куски его падали вниз, в черноту. Каждый удар заставлял меня отступать всё дальше. А он наседал. Не давая передышки. Не давая вздохнуть.

— Думаешь, оружие Кородина защитит тебя, Арвер? — смеялся он, нанося удар за ударом. Кинжал свистел у моего лица. У плеча. У горла. — Думаешь, ты одолеешь меня? Меня! Себя самого! Лучшую версию себя!

Мы остановились на краю пропасти. Такой похожей на Пасть.

— Ты так любишь свою семью, Арвер, — говорил мой двойник. — Знаешь, что я первым делом сделаю, когда выберусь? Когда стану тобой?

Он занёс кинжал. И рубанул. Целясь мне в горло.

Только чудом я увернулся.

— Вернусь в Новую Надежду, — он снова нанёс удар, вынуждая меня защищаться копьём. — И перебью твою поганую семейку. Перережу им всем глотки…

Удар. Я отступил. Ещё удар. Ещё шаг назад.

— Нет-нет! Мальчишку выброшу из окна! Пусть летит! Пусть разобьётся! Сестрёнку твою задушу! Медленно! А мать… Мать заставлю на всё это смотреть!

— Заткнись! — закричал я, переполненный злобой и отчаянием.

Я взмахнул копьём. Не думая. Не целясь. Просто взмахнул, вложив в удар всю ярость, весь страх, всю боль. И оно с силой ударило его в плечо. Заставило пошатнуться. А затем я уколол его. В грудь.

Копьё вошло в него, пронзив насквозь. Наконечник вышел из спины.

Мы застыли. Глядя друг на друга. Его руки опали. Кинжал дрогнул в пальцах. Из его рта полилась чёрная, густая жидкость.

Но он лишь громко рассмеялся.

Шагнул ко мне. Всё ещё смеясь. Насаживаясь на копьё глубже. Я только и мог, что смотреть, как древко пронзает его насквозь. Как он идёт ко мне. Как смеётся.

А потом вспышка боли.

Он ударил меня. Кинжал вошёл в живот. Глубоко. По самую рукоять. Я закричал, чувствовал, как лезвие разрывает плоть. Как раздвигает внутренности. Копьё исчезло из моих рук. Растворилось в воздухе.

Я оттолкнул своего двойника. Он упал на спину. Продолжая смеяться. Хрипя. Плюясь чёрной жидкостью.

Я коснулся раны. Пальцы наткнулись на рукоять кинжала. Попытался вытащить его. Дёрнул. Но лезвие начало плавиться. Растворяться. Обратилось зловонным гноем. Проникая сквозь рану, в моё тело. В мышцы. В кровь.

— Никуда ты от меня не денешься, Арвер! — прорычал мой двойник. — Я часть тебя! Я всегда был частью тебя! Ты не можешь от меня избавиться!

Край пропасти, где мы бились, треснул. Камень раскололся под ногами. И мы оба рухнули. В пропасть. В бесконечную темноту.

Я падал. Тьма обнимала меня со всех сторон. Я чувствовал, как скверна проникает в меня. В моё тело. В мой разум. В каждую клетку. Она расползалась внутри, как яд, как инфекция.

И слышал его смех. Далёкий. Удаляющийся. Но не стихающий. Никогда не стихающий.

А потом…

Я очнулся.

Я был в нашей пещере.

Лежал рядом с этим проклятым монолитом и первым, что я увидел, распахнув глаза, был знакомый потолок и ткань, что закрывала стены.

А потом тело пронзили тысячи игл. Одновременно. В каждую клетку. В каждый нерв. Боль быстро прошла и я попытался приподняться. Сделал вдох, но вместо воздуха в горло хлынула тошнота. Меня вырвало. Горечь заполнила рот, обожгла горло, выплеснулась на пол. Я закашлялся, захлебнулся, чуть не упал лицом в собственную рвоту. Ухватился за край полотно Юлмы, что закрывала монолит, чтобы не упасть и сорвал её, уронив на пол.

Голова раскалывалась. Пульсирующая боль сжимала виски тисками. Я пытался унять её. Дышать ровнее. Вдох. Выдох. Вдох. Кажется, получилось. Боль чуть отступила. Но на её место пришло другое.

Пульсации.

Точнее, не совсем они. Не те чужие сознания, которые я чувствовал раньше. Это было эхо. Эхо пульсаций. Тысяч пульсаций. Может, десятков тысяч. Оно настигало меня волнами. Одна за одной.. Эхо пережитого ужаса. Страх. Боль. Сожаление. Отчаяние. Всё смешалось в единое целое, в густой, вязкий ком, который давил на меня. В глазах появились слёзы и начало двоиться. Стены пещеры качнулись, наклонились, поплыли куда-то вбок.

На ногах я едва мог стоять. Колени подгибались. Пол уходил из-под ног. Я кое-как дополз до дивана и чудом взобрался на него, приложив столько усилий, словно это был не диван, а гора.

Некоторое время я просто лежал. Глядя в потолок. Считая трещины. Пытаясь прийти в себя. Медленно, очень медленно, боль начала отступать. Пульсации становились тише, глуше, дальше. Эхо ужаса растворялось в тишине пещеры.

Когда я наконец почувствовал, что могу двигаться, что тело снова слушается, я проверил живот. Никаких ран. Никакого шрама.

Я облегчённо закрыл глаза. Выдохнул. Очередное видение насланное монолитом.

Хотел вот так и лежать. Час. День. Вечность. Просто лежать и не думать. Не вспоминать. Не чувствовать.

Но спохватился.

Не знал, сколько времени прошло. Час? День? Неделя? Мама могла начать переживать. Нужно было сообщить ей. Но коммуникатора у меня не было. Я похлопал по карманам. Пусто. Оглядел пещеру. Не нашёл

Решил связаться с друзьями через глим-сеть. Подошёл к столу. Включил компьютер. Проектор мигнул, загорелся, и я увидел голограмму с сообщением об ошибке:

“Соединение с планетарной глим-сетью отсутствует. Повторите попытку позже”.

Я остолбенел. Смотрел на экран. Смотрел на эти слова. Меня они сразу встревожили. Энергии в пещере хватало. Передатчик работал в нормальном режиме. Я и дня не помню, чтобы КСП глим-сеть отключали. Не было такого. Даже когда шахтёры забастовки устраивали глим-сеть продолжала работать. У нас даже поговорка ходила: “Глим-сеть, как надежда, умирает последней”.

Я ещё немного побыл в пещере. Посидел. Подышал. Попытался собрать мысли в кучу. А потом, прихрамывая, направился к выходу. Кое-как доковылял до своего квик-байка, висящего на антигравах у входа в пещеру. Сел в седло. Руки дрожали на руле. Попытался вспомнить, как я вообще там оказался и где мой коммуникатор. И клянусь всеми звёздами, я вообще не помнил, как оказался в пещере. Не помнил, как доехал. В памяти была чёрная дыра. Провал.

Когда я выехал из Пасти и на полной скорости направлялся к Новой Надежде, ночь уже опустилась на Олун. А я думал о маме. О том, как она, наверное, волнуется. И пытался придумать хоть какую-то убедительную историю. Что сказать. Как объяснить. Где я был. Почему не отвечал на звонки.

Где-то на полпути к Огненному лесу я заметил движение в небе.

Тёмный силуэт. Стремительно снижающийся. Слишком стремительно. Это был транспортный челнок. Небольшой, грузовой, с характерными обводами корпуса. Он летел низко. Слишком низко. И его двигатели работали с надрывным воем, с хрипом, с надрывом, будто задыхались.Я остановил байк.

Челнок вдруг начал терять высоту. Гораздо быстрее, чем следовало при обычной посадке. Его корпус наклонился. Траектория стала неровной, рваной. Из-под левого крыла вырвалась струя дыма. И я понял: он не садился. Он падал.

Я проследил за ним взглядом, пока он не скрылся за холмом. Вспышка.

Мне нужно было спешить домой.Но что-то внутри меня не позволило просто проехать мимо. Вдруг там нужна помощь? Вдруг кто-то ранен и не может выбраться сам?

Я развернул байк. Поехал к месту падения.

Пока я двигался в сторону холма, заметил ещё один челнок. Он был чуть больше первого. Тяжелее. И тоже направлялся к месту крушения. Я нахмурился. Но не придал этому значения. Тогда не придал.

Когда я поднялся на холм, увидел рухнувший транспортник. Он лежал на земле, вспахав борозду в каменистой почве, и был охвачен пламенем. Огонь лизал обшивку, жрал металл, тянулся к небу оранжевыми языками. В свете пожара я разглядел около десятка выживших. Они стояли неподалёку, сбившись в кучу. Напуганные. Растерянные. Некоторые держались за ушибленные конечности. Некоторые просто стояли, глядя на огонь, не в силах пошевелиться.

Второй челнок уже приземлился рядом. Двигатели его ещё выли, когда из него быстрым шагом выбежали люди. А может, и не люди. Не помню точно. В темноте, в свете пожара, трудно было разглядеть. Все они были вооружены. Они наставили оружие на пассажиров упавшего челнока. Кричали. Отдавали приказы. Тащили людей к своему судну. За руки. За шиворот. Как скот.

Я замер. Сидел на байке. Не в силах пошевелиться. Не понимая, что происходит.

Это не было спасением. Это был захват.

Один из незнакомцев повернулся. Указал в мою сторону. Я увидел, как его оружие качнулось. Как ствол нашёл меня.

А потом они начали стрелять.

Над головой протрещал лазерный луч. Оранжевый. Не долго думая, я выкрутил ручку скорости до конца и помчался в сторону Огненного леса. Байк взвыл, а за спиной раздался рёв двигателей. Я обернулся. Увидел, как челнок поднялся в воздух. Полетел за мной. Стремительно сокращая расстояние.

Я уже видел лес впереди, но когда я снова обернулся, то заметил, как в том месте, где было крыло челнока, вспыхнул яркий огонёк. Маленький. Почти незаметный на фоне ночного неба.

Спустя пару секунд рядом со мной в землю ударил энергетический луч. Я почувствовал, как байк подо мной дёрнулся. Антигравы взвизгнули. Меня выбросило из седла. Байк разлетелся на куски. А я покатился по земле, больно ударяясь о камни, о твёрдую, равнодушную землю. Кувырок. Ещё кувырок. Ещё. Пока не остановился, стукнувшись головой о что-то твёрдое.

Тьма.

Думаю, я потерял сознание…

***

— Если честно, я плохо помню, что было дальше, — продолжал свой рассказ Арвер. Он смахивал с щеки слезу, которая оставляла за собой влажный след на покрытой пылью коже.

Арвер сидел глядя на собственные ладони. На бледную ауру, которая мерцала вокруг них.

— Мне постоянно снились кошмары, — продолжил он. — Как мой двойник убивает всех моих близких. Маму. Лина. Эмму. Одного за другим. С улыбкой. А иногда… иногда это делал я. Сам. Своими руками. И не мог остановиться.

Он замолчал. Сглотнул.

— Помню только, что иногда просыпался. На мгновение. И слышал стоны. Крики. Пульсации. Чужую боль, чужой страх, чужое отчаяние. Всё смешалось в один гул. А потом снова проваливался в сон. В кошмары. В себя пришёл только когда нас доставили на какую-то станцию. Там я слышал обрывки разговоров невольников. Из них понял, что на Олун напали. Видимо, работорговцы. Раз уж я здесь. Потом меня продали, как и остальных. Так и очутился на этом корабле. Вот и вся моя история.

— Да уж! — Диш почесал затылок, и его лицо исказила гримаса, в которой смешались сочувствие и неловкость. Та самая гримаса, которая бывает у людей, когда они не знают, что сказать. — Тебе не позавидуешь, парень. А ещё говорят, что Пределы — самое опасное место в галактике. Видать, и в Просторе не всё так гладко.

Он покачал головой. Вздохнул. Посмотрел на Арвера с чем-то похожим на жалость.

— Не теряй надежду, Арвер, — начал было Хэл. Попытка утешить. — Уверен, что близким твоим удалось… Что они… Что всё будет…

— Не давай ему напрасную надежду! — резко перебила его Оса.

Хэл замолчал, подавившись словами. Оса фыркнула, обнажив зубы.

— Это только сделает больнее, — продолжила она. — Надежда — это яд. Медленный. Сладкий. И убивает дольше всех.

— По-твоему, лучше просто смириться?! — парировал Хэл. — Просто лечь и ждать смерти?!

— Да! — спокойно ответила Оса, глядя на него в упор. — Именно так. Смириться. Принять. Надежда — это роскошь для тех, у кого есть шанс. А у нас его нет. Нас ждёт арена и смерть.

Корабль внезапно задрожал. Глухой, тяжёлый толчок прошёл по корпусу, по полу, по стенам. Заставил всех в камерах замолчать. Где-то далеко, за переборками, заскулила сирена.

— Что произошло? — Диш поёжился, прислушиваясь к сирене. — Опять авария?

— Мы прилетели, — ответил Гунрей, задумчиво поглядывая на стену за которой сидела соседняя камера.

А Оса перевела взгляд на Арвера. В её глазах не было ни капли жестокости. Ни злорадства.

— Если родные мальчишки уцелели, то судьба им улыбнулась, — сказала она, пожимая плечами. — Если же нет… То ты скоро с ними встретишься.

Арвер не ответил. И не хотел отвечать.

Тогда-то в его голове прозвучал голос.

“Тебя коснулась Жажда. Это плохо… Да ещё как коснулась… И как ты только не опустошил себя? Повезло тебе, Арвер. Даже не представляешь, как сильно!”

Арвер вздрогнул. Он покосился на стену, за которой была соседняя камера.

“Что?!” — мысленно спросил он.

“Потом объясню. Сейчас не время для наставлений. Надзиратели уже идут сюда. Я чувствую их. Береги силы, Арвер. И не бойся. Ничего не бойся. Я найду тебя. Обещаю”.

“Найдёте? Я не понимаю…”

“Не думай об этом. А что касается твоих родных”, — голос Тайсы стал мягким, сочувствующим, — “то знай: если у нас получится выбраться, я помогу тебе вернуться на Олун и узнать об их судьбе. Клянусь”.

Тайса замолчала. А через мгновение в коридоре послышались тяжёлые шаги. Металлический лязг. Голоса. Надзиратели. Они начали переговариваться, обсуждая выгрузку невольников. С какой камеры им начать.

— Ну вот мы и на месте, — Оса взглянула на надзирателей. Потом поочерёдно посмотрела на каждого из сокамерников. — Гиззаватна. Добро пожаловать. Сколько там преисподний? Тринадцать? Можете сами выбрать.

Она усмехнулась.

— Не могу сказать, что была рада такой компании, — посмотрела на Диша. — Особенно твоей!

— Пошла ты, врилла! — Диш ответил ей неприличным жестом, и в голосе его не было злобы. Только усталость.

Глава 19

— Это неправильно, — ворчал Гирн, расхаживая по гостиной из угла в угол. Пол под ногами поскрипывал, словно тоже выражал недовольство. — Неправильно!

— Не ты ли всем жаловался на то, что мы вынуждены действовать скрытно? — Шаана стояла у окна, любуясь видом на город. В её руке поблёскивал бокал с дорогим вином, которое подавали в этой гостинице для дипломатов. — Ну вот! — она обвела бокалом гостиную, демонстрируя результат. — Теперь мы свита посла. Сотрудничаем с местными, чтобы достать Хазду. Ты-то уж точно должен быть доволен.

— Да, но… Всё должно быть не так! — Гирн резко развернулся, и его лицо исказила гримаса отвращения, затем продолжил расхаживать по комнате. — Участие в этих кровавых игрищах… Варварство! Битва Четырёх Генералов! Ха! Неужели есть те, кто видит в той бойне что-то достойное?! А этот Гиссата? Он объединился с нами только потому, что ему это выгодно. Не более того.

— В каждой работе есть свои издержки, нюансы… Называй как хочешь, Гирн, — Шаана пожала плечами и отвернулась к окну. — Порой приходится идти на компромиссы.

— В борьбе со злом не должно быть компромиссов! — воскликнул Гирн, резко останавливаясь. — Не должно!

— Вот это ты выдал! — хмыкнул Фукрон, дремавший в кресле. Он приоткрыл один глаз и посмотрел на молодого аспектора с ленивым любопытством. — И что ты предлагаешь?

Гирн открыл рот, собираясь ответить, но слова застряли в горле. Он посмотрел на принийца, потом на Шаану, потом снова на Фукрона. В его глазах отразилась растерянность, которая приходит, когда идеалы сталкиваются с реальностью. Он не знал, что сказать. В его понимании всё было просто: нужно быть честными, открытыми, идти напролом. Но реальность оказывалась сложнее, запутаннее, и это раздражало его больше всего. Он отвернулся и снова принялся мерить гостиную шагами, ещё быстрее, чем прежде.

— Не знаю! — наконец ответил он, взмахнув руками. — Но уж точно не согласился бы стать наёмным убийцей! Нас купили за доступ к транспортным колодцам! Это не правосудие! Если этот царь так хотел избавиться от Хазды, почему бы просто не нанять Братство Мальтиар? Они же и так здесь.

— Может, сядешь? — предложила Шаана, не оборачиваясь. Она устала от его метаний.

— Не хочу, — буркнул Гирн.

— Как хочешь, — она сделала глоток вина и вздохнула. — Молодость. Максимализм. Всё или ничего. Я помню, когда сама была такой. Но всё куда сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Она замолчала. За окном проплыл рекламный дрон, на миг осветив гостиную голубым светом.

— Шаана права, — вступила в разговор Иллиция, до этого задумчиво читавшая что-то в голо-паде. Она сидела на диване у стены, сложив ногу на ногу, и её пальцы медленно скользили по экрану, перелистывая страницы. — Всё гораздо сложнее. И причина далеко не только в Хазде.

— Не понимаю… — Гирн уставился на неё, замерев на месте.

— Разговор с Гиссатой насторожил Кло, и он обратился в РУКС, — сказала Иллиция, отрываясь от голо-пада. — Разведывательное управление доложило, что Братство здесь с официальным визитом. А аристократ, которому служит Хазда, поспособствовал этому.

— Этот… Нинулиума? — уточнил Фукрон.

— Да, — кивнула Иллиция. — Они в гостях, а какими бы ни были мальтиари, законы гостеприимства они чтят. К тому же царская администрация ведёт переговоры с Братством по поводу открытия их школы на одной из планет царства.

— Школу?! — Гирн не верил своим ушам. — И чему эти психопаты будут обучать?

— Братство не только промышляет убийствами, — пояснил Фукрон, почёсывая подбородок. — За отдельную плату они обучают различные спецподразделения. Царская гвардия, натренированная мальтиари… Хорошее приобретение. Очень хорошее. И дорогое

— Царя действительно интересует гвардия, но они ведут переговоры не только по поводу гвардии, — продолжила Иллиция. — Когда мы говорили с Гиссатой, он упомянул, что Нинулиуму поддерживают военные. Так вот, военные настаивают и на армейских спецподразделениях.

— Экспансия?! — Гирн даже поперхнулся. — У них же здесь недавно гражданская война закончилась! Какая экспансия?!

— Верно мыслишь! — поддержал его Фукрон.

— Разведке удалось выяснить, что после окончания гражданской войны в царстве большие проблемы с финансами. Население очень недовольно. Кое-где уже начались бунты. И теперь… Одна часть государственных элит, в лице Нинулиумы, хочет поправить ситуацию за счёт завоеваний. Другая фракция, в лице Гиссаты и царской администрации, воевать не стремится и хочет торговать. Сам же царь хочет избежать войны, но в случае, если чаша весов склонится в сторону фракции милитаристов, у него не будет выбора, — ответила Иллиция

— И тут неожиданно появляемся мы, — Шаана глотнула вина и села на диван рядом с ученицей Кло. — У царя появился шанс ударить по Нинулиуме и заполучить торговлю с Кавионским Союзом.

— Политика… — начал понимать Гирн, и в его голосе прозвучала горечь. Он стоял, глядя в пол, и пытался переварить услышанное. — Но Хазда… он же… монстр. Драудит!

— Как и сказала Иллиция, дело не в нём, — Шаана откинулась на спинку дивана и посмотрела на Гирна с той смесью терпения и усталости. — Незадолго до нашего прибытия царская администрация налаживала контакты с Тримейской Империей. Для нашего правительства куда важнее не допустить Империю к транспортным колодцам Ситтиры, чем правосудие и борьба с, так называемым, злом.

— Так называемым?! — возмутился молодой аспектор.

Она усмехнулась, сделала ещё один глоток и добавила:

— Правильно это или нет… Зло… Добро… — она пожала плечами. — Всё зависит от точки зрения.

— Да уж! Всё это пованивает, сами знаете чем! — важно качал головой Фукрон, скрещивая руки на груди.

— А ты не пробовал мыться? — сказала Шаана, сохраняя серьёзное лицо.

Приниец юмора не оценил. Его лицо вытянулось, брови сдвинулись к переносице, и он собирался было ответить что-то резкое, но в этот момент дверь гостиной открылась, и вернулся Кло.

— Что за шум, а драки нет? — Кло вошёл в гостиную, иронично улыбаясь, прекрасно понимая, что Шаана снова принялась за старое.

— Да так, обсуждаем насущное, — Шаана ехидно улыбнулась принийцу. Она перевела взгляд на Торна. — Как прошла встреча с послом?.

— Ворчит, — Кло подошёл к окну и заложил руки за спину, глядя на город, который простирался внизу. — Старик Гиацин много шишек набил в кавионской политике. Хитрый, проницательный! Настоящий плут. Как и все политики. Однако терпеть не может спешки. А наше дело не требует отлагательств. — Он помолчал, разглядывая что-то на улице, и добавил, не оборачиваясь: — А ещё Крамил выдвинул мою кандидатуру для участия в играх.

Фукрон резко повернулся к товарищу.

— С чего это вдруг? Он же сам собирался!

— Крамил со своей командой теперь в свите посла. Будет его охранять, — Кло наконец оторвался от окна и посмотрел на принийца. — Так что остаёмся мы!

— Опять вся слава тебе! — Фукрон нахмурился и махнул рукой от негодования

Торн пожал плечами.

— Нет на арене никакой славы… — Кло помрачнел на мгновение, а потом повернулся к своей команде и улыбнулся. — А ещё мы все приглашены на приём. Поедим за царским столом и встретимся с врагом лицом к лицу.

— Хазда будет там? — возмущённо воскликнул Гирн.

— Да, — Кло стал серьёзен, кивнул и велел ученику. — А потому держи себя в руках, Гирн.

— Я вас не подведу!

Арк-аспектор посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Он помолчал немного, потом снова улыбнулся — и добавил:

— Так что собирайтесь. Нам нужно приодеться к приёму.

— Ну наконец-то! — выдохнула Шаана, поднимаясь с дивана. Она потянулась. — Мне подсказали тут отличный магазин! Там есть платья, которые идеально подойдут для такого мероприятия.

— Шаана, наш бюджет ограничен, — поспешил остудить её пыл Кло. Он уже представлял, как она вернётся с двумя новыми нарядами и счётом, который заставит Сандрию лично явиться на Гиззаватну, чтобы выяснить, кто именно выпотрошил операционный фонд.

Она закатила глаза с таким выражением, будто он только что предложил ей явиться на приём в бумажном мешке.

— На какие только жертвы не пойдёшь ради спокойствия галактики! — вздохнула она. — Ладно. Буду ждать вас внизу.

Она ушла. Фукрон заявил, что он за рулём, и тоже вышел, ворча себе под нос что-то о том, что Шаана его доведёт. Гирн молча последовал за ними.

Иллиция проводила их взглядом и, когда дверь за ними закрылась, спросила наставника:

— Так значит, ты выйдешь на арену?

Кло кивнул. Он отошёл от окна и опустился в кресло, которое только что освободил Фукрон.

— Да. Вот уж не думал, что снова придётся сражаться под рёв толпы. — Он поднял руку и коснулся шрама на лице. Он на мгновение придался воспоминаниям, а затем посмотрел на Иллицию. — Полагаю, что Гиссата обратился к инфопатам, и те разузнали обо мне всякого. Крамил сказал, что советник обратился к нашему послу, а Гиацин надавил на Крамила.

— Хазда. Ты собираешься его убить?

— Если получится ранить его, то возьмём живым. Люди Гиссаты помогут нам доставить драудита на посольский корабль. Если же ситуация выйдет из-под контроля, то я его убью, — ответил Кло Торн.

— Ясно, — кивнула его ученица, а потом задумалась, отведя взгляд. Она молчала несколько секунд. — Не понимаю, почему он до сих пор не сбежал. Когда Хазда согласился участвовать в играх, он не знал о нас. А теперь он наверняка всё понимает. Зачем оставаться здесь?

— А куда ему деваться? — Кло пожал плечами. — Он под постоянным наблюдением людей Гиссаты. Да и этому Нинулиуме мало выгоды, если драудит мигнёт с Гиззаватны. Если Хазда сбежит, то аристократишка окажется в очень щепетильной ситуации. Он опозорит царя, а для местных это большой проступок. Проступок, за который придётся платить.

Иллиция выслушала его и, удовлетворённая объяснением наставника, кивнула.

— Ладно, давай догоним их, — Торн кивнул на двери. — А то Шаана устанет ждать и пойдёт тратить наш и без того скромный бюджет.

***

Гиссата стоял в своём кабинете у большого окна, из которого открывался вид на город. Кабинет был просторным, но не кричаще роскошным. Тёмные панели из полированного дерева, массивный стол, несколько кресел и всё. Одежда переминающегося с ноги на ногу секретаря, который стоял у стола, бросая быстрые взгляды то на голо-пад, то на спину своего господина, стоила куда больше, чем всё убранство кабинета.

— Безопасность превыше всего, — сказал Гиссата, не поворачиваясь к секретарю. — Удвойте охрану на всех уровнях. Инфопаты пусть неустанно следят за происходящим в глим-сети, особенно в Старой её части.

Секретарь кивал, быстро перебирая пальцами по сенсорному экрану голо-пада. Он добавлял пункт за пунктом, и список дел, который уже давно перевалил за сотню, становился всё длиннее. Строчки бежали вверх, сменяя друг друга, и секретарь время от времени стирал выступивший на лбу пот.

— И позаботьтесь об угощениях, — добавил Гиссата. — Кавионский посол оказывается обожает сладкое и ему пришлась по вкусу наша кухня. Пусть повара организуют для него пышный десерт. Что-нибудь такое, что запомнится надолго.

— Будет исполнено, мой господин.

Когда со всеми указаниями было покончено, секретарь откланялся и быстро вышел, оставив Гиссату наедине со своими мыслями. Гиссата закрыл глаза, и воспоминания снова нахлынули сами собой. Случалось это всё чаще и чаще. Он видел себя ребёнком, пробирающимся по тёмным переулкам в поисках еды. Живот скручивало от голода так, что перед глазами плыли пятна. Редкая возможность перекусить остатками рагу из хисны была для него благословением. Он помнил вкус того рагу до сих пор. Помнил, как давился, глотая слишком быстро, боясь, что кто-то отнимет. А ещё он помнил злость. Ту злость, что горит в сердце огнём. Ту, что заставляет сжимать кулаки и обещать себе: когда-нибудь всё будет иначе. Когда-нибудь он больше не будет голодным. Когда-нибудь он заставит этих выскочек заплатить за каждый день унижений.

Гиссата открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они больше не были руками мальчишки из трущоб. Теперь это были руки советника царя и могучего аспектора. Он сжал их в кулаки, потом медленно разжал, глядя, как двигаются сухожилия под чёрной кожей. Память о прошлом жила в этих руках, в каждой линии на ладонях.

Он вспомнил, как впервые услышал зов Лабиринта, как ощутил холод. Он помнил, как его схватил охранник, как начал бить его. Помнил, как руки наполнились эмманой, как они сомкнулись на шее несчастного охранника магазина, в который они с товарищами пробрались. Помнил, как тот хрипел, как бился, как затих.

Их всех поймали. Товарищей его, разумеется, казнили. Быстро и без лишних церемоний. А ему сохранили жизнь. Забрали с улицы. Обучили. Дали силу. Дали цель.

А потом перед глазами пронеслись долгие три года гражданской войны. В Ситтире и раньше случались династические кризисы, но этот вылился в чудовищную войну, которая едва не разорвала царство на части.

Он потерял бы всё… Они все потеряли бы всё… Если бы не…

Гиссата прогнал эти мысли. Вспоминать войну всё равно что заниматься самобичеванием: толку никакого, а душевных сил уходит столько, что потом неделю ходишь как выжатый. Он постоял у окна ещё немного, глядя на Тунсун, который жил своей жизнью а затем отвернулся и покинул кабинет.

Коридоры царской резиденции, по которым он шёл, были тихи и безлюдны. Доступ в эту часть дворца был только у него и у Его Величества. Слишком ценен был тот, кто здесь обитал. Миновав несколько коридоров, он остановился у неприметной двери. Некоторое время смотрел на дверь и приложил ладонь к сенсорной панели справа от неё. Дверь бесшумно отъехала в сторону.

За ней была комната. Ничего примечательного: простая постель, старая мебель, несколько полок с книгами. На полу, скрестив ноги, сидел человек. Человек необычный. Человек, благодаря которому Гиссата возвысился, человек, благодаря которому удалось остановить гражданскую войну в Ситтире.

— Здравствуйте, господин советник, — сказал обитатель комнаты.

Его глазные импланты блеснули красными огоньками.

— Здравствуй, Дорокато, — с равной степенью уважения и настороженности ответил Гиссата.

Шёл второй год гражданской войны в Ситтире. Планета Куссаран, за которую развернулось одно из важнейших сражений всей войны, запомнилась Гиссате тяжёлыми боями в поясе астероидов, окружающих планету. Каждый оборонительный пост, каждый шахтный комплекс на астероидах приходилось брать штурмом. Во время одной из таких операций Гиссата чуть было не погиб. Отряд попал в засаду в одном из штреков. Он помнил, как упал, как кровь заливала глаза, как кто-то тащил его по камню, приговаривая что-то неразборчивое. Этим кем-то оказался раб. Тощий, сгорбленный, с ужасными глазными имплантами. Его звали Дорокато.

Он оказался аспектором. Один и последователей Аспекта Прорицания. Видел он будущее и прорицания его были точны. Они сбывались. Одно за другим. Поразительные способности Дорокато помогли Гиссате возвыситься, а затем и перевернуть ход войны, позволив законному наследнику занять престол.

Теперь они шли по пустым коридорам царской резиденции и беседовали, почти как старые друзья.

— Мне жаль, что тебе приходится терпеть эти оковы, Дорокато, — сказал советник, кивнув на рабский ошейник и браслеты на руках прорицателя. — Эта мера предосторожности. Его Величество ещё не до конца доверяет тебе.

— Сомневаясь, он проявляет мудрость, — спокойно ответил прорицатель. — Немало последователей Аспекта Прорицания использовали наш священный дар для своей выгоды и манипуляций. Я понимаю и склоняюсь перед волей Его Величества.

Гиссата молчал. Он не привык слышать от аспекторов такое смирение. Обычно они были гордыми, исполнение дерзости и храбрости. Или, по крайней мере, казались такими. Дорокато был другим.

— Признаюсь, я и сам сомневался, что аспекторы из Кавиона появятся, — сказал советник после паузы.

— Мой учитель говорил, что к пророчествам надо прислушиваться, а не полагаться на них.

— Аспекторы здесь. Хазда и Нинулиума падут. И более того, Кавионский Союз принял наши условия. Всё как ты и предсказывал.

— Думаю, господин советник, вы согласитесь, что не нужно быть пророком, чтобы предугадать реакцию кавионских политиков, — Дорокато бросил короткий взгляд на советника и устало улыбнулся.

Гиссата понимающе кивнул.

— Стоило лишь сделать вид, что мы ведём переговоры с тримейцами, как они уже готовы принять едва ли не все наши условия. Даже стерпят школу Братства Мальтиар! Я был уверен, что они упрутся. Но нет. Проглотили.

Он покачал головой, будто всё ещё не мог поверить в такую удачу.

— Как только мы подпишем договор с Союзом, — продолжил Гиссата, — Его Величество дарует тебе полную свободу и возможность создать свою школу.

— Передайте Его Величеству мою признательность и благодарность за проявленное ко мне великодушие, — прорицатель почтительно склонил голову.

— Это меньшее из того, что ты заслуживаешь, Дорокато, — Гиссата повернулся к нему. — Если ты и дальше будешь так же верно служить Ситтире, то, пусть я и не пророк, но будущее твоё я вижу ясно. И великое оно.

— Благодарю вас, господин советник, — Дорокато потительно поклонился.

Они продолжили гулять по коридорам, беседуя, как о будущем, так и прошлом. Наконец они вошли в просторный зал для приёма гостей. Стены украшали картины. Они остановились у одной из них. На полотне была изображена одна из битв Седьмой Ферлитовой Войны. Битва Четырёх Генералов. Художник постарался на славу. Чудовищное сражение. Пылающий лес, падающие корабли, силуэты воинов, схлестнувшихся в смертельной схватке, а в центре фигура генерала Туштарты, последнего великого аспектора Ситтиры. Он был изображён в героической позе, с мечом, поднятым над головой.

— Считается, что генерал Туштарта перед тем, как отправиться на эту битву, обратился к прорицателям. И те предвидели его гибель, — говорил советник, не отрывая взгляда от картины. — И всё же он принял бой. Покорился судьбе. Предположу, что это миф, созданный, чтобы подчеркнуть его героизм. — Оне отвёл взгляд от картины. Взглянул на другую, где была изображена армия той, ещё великой, Ситтиры. — Мой наставник был верным последователем Аспекта Битвы, но и азам Прорицания я учился. Помогает предугадывать действия противника. И всё же… — он повернулся к Дорокато. — Скажи мне, как последователь Прорицания, ты тоже считаешь, что всё во вселенной предопределено Лабиринтом?

Дорокато задумался, потом ответил:.

— Это большое заблуждение, господин советник.

— Неужели? — Гиссата бросил на него короткий взгляд и снова обратился к картине. — Я всегда думал, что предугадывая удар своего противника я сталкиваюсь с, так называемой… Предрешённой Волей Лабиринта.

— Всё предопределено… — Дорокато иронично улыбнулся. — Эта идея давно устарела. Если бы всё было предопределено, я бы держался как можно дальше от той станции, на которую напали работорговцы. Такого будущего я для себя не видел. Впрочем, все прорицатели ошибаются. И я не исключение. Лабиринт лишь показывает бесчисленные варианты будущего. События малые и великие. Мириады мерцающих, вечно ускользающих нитей судьбы. Разобраться в них куда сложнее, чем может показаться. Будущее зависит от нас самих. И в то же время мы бессильны перед злым роком обстоятельств от нас не зависящих. Замкнутый круг.

Он подошёл ближе, встал рядом с изображением Биты Четырёх Генералов, глядя на генерала Туштарту.

— В тот день, когда вы высадились на астероид, я созерцал Лабиринт и видел множество вариантов развития событий. В большинстве из них я погибал. Как и все рабы, что там были. Но были и те, где мне удавалось выжить. Моё будущее зависело от вашего. Если выживете вы, выживу и я. Но если бы ваш корабль подбили до того, как вы высадились на астероид? Что тогда? Беги я чуть медленнее и не успей к вам вовремя… Что тогда? Где та граница, где заканчивается мой выбор и начинается пресловутая Воля Лабиринта? Порой мне кажется, что будущее… Это игра в карты. Зависит оно лишь от везения и того, как хорошо мы умеем мухлевать.

— Интересная мысль, Дорокато, — задумчиво произнёс Гиссата. Он знал, что Дорокато не драудит, но предполагал, что прорицатель из той породы отступников, которые гораздо опаснее. И полагал, что, прознай о нём юстициары из Кавионского Аспектората или имперские инквизиторы, то убили бы не только прорицателя, но и его самого, плюнув на всякую дипломатию. — Рад, что ты нашёл в себе силы бежать со всех ног, Дорокато, — весело хмыкнул Гиссата.

— Я тоже, — кивнул прорицатель. Он помолчал, глядя на картину, а затем вдруг спросил: — Кто будет сражаться с Хаздой?

— Кло Торн, — ответил Гиссата. — Выступления на арене ему не в новинку. И он силён.

Он почувствовал, как вокруг Дорокато заворочались потоки эмманы. Лицо прорицателя окаменело. Он погрузился в Лабиринт. Гиссата не стал мешать.

Когда потоки эмманы утихли, Дорокато вновь обратил лицо к картине.

— В этом сражении участвовали генерал Туштарта из Ситтиры, генерал Лафтрадион из Тремейской Империи, генерал Мхет-Паш из ныне рухнувшего королевства Шигс и генерал Вейлекс из Кавионского Союза, — заговорил он. — Мало кто знает, что генерал Вейлекс погиб в первые часы битвы. Во время высадки на планету. Десантный челнок сбили. А каким бы сильным ни был аспектор, гравитация всегда сильнее.

Он повернулся к советнику.

— Кло Торн не должен выходить против Хазды. Для того чтобы воплотить в жизнь нужную вам вероятность будущего, Хазда должен умереть, но не от руки Торна. В ином случае… Большой бедой это чревато.

Гиссата безоговорочно доверял словам прорицателя, но встревожился от его слов.

— Тогда кто?

Дорокато снова посмотрел на картину.

— Когда Вейлекс погиб, командование на себя взяла Орда Вейлекс, — сказал он тихо. — Его дочь.