Рыбари и Виноградари. Книга II. В начале перемен

Краткое содержание первой книги

В начале, а это было давным-давно, сотворил Бог небо и Землю. Что привело к следующей логической цепочке: в райском саду появился мужчина и, естественно, к нему зашла женщина. Похулиганили, как водится, и обоих выгнали взашей. Потом попытались утопить, но было поздно. Человечество уверенно обживало планету, превращая её в свалку мусора.

Терпение Многотерпеливого иссякло, о чём была сделана утечка информации через доверенных пророков. Красочный Конец Света был назначен на 2013 год. Вы спросите, чем этот год отличался от других? Да ничем. Наболело!

Но буквально за пару месяцев до срока некий барон (а для своих дедушка Анри), полагавший себя ответственным за вверенную ему планету, решил предотвратить апокалипсис. Почему Анри так решил? Отвечу честно. Не знаю.

В итоге группе из четырех суперагентов, которым было всё равно чем заняться (ведь платили повременно), поручили побороться с апокалипсисом. Предприятие имело слабую надежду на успех, поскольку явление мало изучено, а воспоминания очевидцев не заслуживают доверия. С другой стороны, были и плюсы. Если Конец Света случится, отчитываться будет не перед кем. А если всё обойдётся — значит, молодцы!

Герои принялись куролесить по планете и неплохо проводили время, влезая во всевозможные заварушки. Приключения случались странные, ведь и компания была непростая. Вы спросите, был ли у них план? Лишь отчасти. Зачем иметь осмысленную программу действий, когда само существование человечества потеряло всякий смысл.

Представлю героев читателю.

Максим Михайлов — экстрасенс, обладающий огромными способностями, только непонятно в какой области. Достоверно известно, что парню неестественно везло, что могло быть просто счастливой случайностью.

Ольга Меретова — по характеру и по сути ведьма. Но очень сильная... Хотя и дала женскую слабину по отношению к странному персонажу, каким-то чудом затесавшемуся в эту компанию: скульптору Андрею. Казалось бы, обычный человек, но появился в нужное время в правильном месте. А может быть, наоборот, зря подвернулся там, где не надо.

Вадим — экстрасенс и колдун. Был монахом, потом стал наёмным убийцей. Обычное дело.

София Берзон — самая загадочная участница проекта. Компьютерный гений, страдающая шизофренией и оттого видящая себя Богиней, окружённой ангелами и демонами. В дебрях своих галлюцинаций она запутала себя, автора и читателей.

В конце предыдущей книги автору окончательно изменила логика, поэтому он сделал несколько финалов, из которых следовало…

Вариант 1: герои всё же умудрились связаться с небесами. Оказалось, что мироздание управлялось сложной системой, упакованной внутри множества миров, надетых друг на друга, как русские матрёшки. Появление великолепной четвёрки внесло разлад в стройную бюрократическую организацию как ангелов, так и демонов. Кого-то разозлило, других воодушевило, третьих подвигло бросить работу, чтобы понаблюдать, что получится в итоге. В общем, в управляющей компании возникли сбои, что привлекло внимание самого Творца. Всемилостивый оказался милостив, и всё обошлось. По крайней мере, так казалось на первый взгляд.

Вариант на второй взгляд: ничего не обошлось. Наоборот. Апокалипсис наступил еще злее (хотя куда уж…).

Вариант 3. София и вправду оказалась Богиней. Это давало автору возможность продолжить книгу, что он и сделал.

ПРОЛОГ. Таинственная экспедиция. (I век от Рождества Христова)

Всё вокруг нас не то, чем кажется. Земля не плоская. Солнце — не огненный шар в небе. Даже когда уютно спим, мы не в покое, а вращаемся, кувыркаемся и мчимся вместе с планетой неведомо куда с невообразимой скоростью в четыре с половиной миллиона километров в час. И нас не укачивает. Почти...

У каждого народа есть тысячи рассказов о чудесах, которые сыплются как из мешка, только тронь. Часть этих историй забраковали, оставив те, которым договорились верить. В разные эпохи вера кардинально менялась. Долгое время женщина не считалась человеком, а беременность возникала от простуды. И это всех устраивало.

Так что мы живём в «договорной» реальности, оформленной в виде свода наук, морали и правил. Одним из параграфов такого соглашения является «историческая правда».

События, о которых пойдёт речь ниже, случились две тысячи лет назад, и если кто-либо из участников остался жив, то он давно умер. Тогда Средиземное море называлось Римским озером, что с бесхитростной прямотой говорило о необъятной мощи Великой империи. Это у крохотных стран лужа попадает в разряд «великих водоёмов». А у больших — океан кажется прудом.

Редкое повествование начинается со своего начала. Истоки реки всегда сокрыты в мелких ручейках. Только рассказчику ведомо, в каком месте слабый поток стал в его глазах полноводной рекой и когда невзрачное сделалось достойным описания.

Наша история тронулась вместе с кораблём, поспешно отплывшим из порта Яффы в 69 году от Рождества Христова.

На борту вместе со взрослыми с неизвестной миссией были отправлены два десятка детей. Среди которых оказался Марк. Он весьма радовался тому, что бегает по палубе, вместо того чтобы шляться по улицам бродячей собакой и изводить приёмных родителей.

Суровый папа Яков и его ворчливая жена Эсфирь утверждали, что только за грехи достался им этот оболтус. Наверное, попали они к Господу в чёрный список — сразу после прелюбодеев. Расставание прошло без горьких слёз и надежды на новую встречу. «Начинаешь жизнь заново. Не бери в дорогу свои обиды. Когда нас уже не будет, помяни хоть разок в сердце своём», — напутствовала Эсфирь.

Парню исполнилось девять лет, и он считался мужчиной. Через четыре года сможет взять жену. Легендарный царь Соломон тоже начинал с первой женщины, но потом, говорят, вошёл во вкус.

Быть взрослым непросто. Огромное количество вопросов не имело ответов, правда и кривда запутаны, словно веревки рыболовных сетей. Мир кишел загадками. И главная тайна была в цели их путешествия. Иногда он думал, что, сумей выведать, для чего и куда они плывут, всё встало бы на свои места. Пока же он мог лишь надеяться, что планы капитана Елисея не предусматривали утопить спутников.

На корабле всё не так, как на суше. Ночи темнее, вода мокрее. Ветер могуч, а кусок тверди под ногами скачет, как взбесившийся конь.

Море было живым и обладало нервным характером, хуже, чем у папы Якова. Даже при хорошей погоде оно волновалось. А уж стоило чему-то не заладиться, принималось бушевать и громыхать благим матом. Оно ощущало корабль, как пёс чувствует блоху, пробирающуюся по коже. Встряхивалось, дёргалось, кусалось.

Крысы, жившие на борту, страдали. Люди терпели.

В первый день дети восторженно скакали по палубе, становились на голову и визжали от счастья. Восторг переполнял. Никто из них никогда не видел такой огромной подрагивающей глади воды, прозрачной, заполненной солнечными бликами, выводками рыб, водорослями. Потрясающе! Колоссально! Невероятно!

Но вскоре радость потухла. Мир вокруг лениво раскачивался, горизонт поднимался то одним, то другим краем. Скудная еда болталась в желудках вместе с кораблём, нутро выворачивало наизнанку.

Через пару мучительных дней они освоились. Выяснилось, что человек способен жить даже на качелях очень долго, пока не помрёт.

Дети делились на две категории. В первую входила «малышня» — крепыши чёрных и рыжих мастей, без видимых гендерных различий, в возрасте пяти-шести лет. Их нестриженые волосы свалялись комьями разноцветной шерсти. Лица лоснились от пота. Вторую, малочисленную группу составляли «уже большие».

Среди старших выделялся Наум, задиристый, подвижный парень с короткими кучерявыми волосами и лицом, где металась беспокойная злость. Раньше он жил в Иерушалаиме, водил дружбу с базарными ворами, чем страшно гордился.

Паренёк не был рослым, как Марк, но в нем чувствовалась мощная притягательность. Дети беспрекословно ему подчинялись, несмотря на смутное понимание, что неминуемо будут втянуты в неприятности.

Очень скоро Наум утвердил своё главенствующее положение.

Раздал тычки младшим, предъявил острый, как бритва, нож старшим и принялся командовать. Марка не трогал, лишь дурашливо улыбался уголками приподнятых губ, но было понятно, что не стоит истолковывать эту ухмылку как знак дружелюбия.

Вскоре стычка всё же произошла.

— Эй, Марк, — беззлобно бросил Наум. — Это мать нарядила тебя в дорогу в такие тряпки? Круто!

Кто-то преданно хихикнул, дожидаясь реакции.

— Отвяжись!

— Так ты молчун, выходит.

Наум по-хозяйски положил руку на плечо. И заговорил дружелюбно, как старый приятель:

— Нет, правда. Не обижайся. Говно на тебе надето. Чисто нищий у стены.

Смешки стали громче.

Марк резко сбросил руку. Они стояли лицом к лицу. Наум продолжал улыбаться.

— Хорош причиндалами меряться! — раздался властный голос. — Здесь самый большой штырь только у одного человека, у меня. Знаете, кто я?

Кто ж не знал Фому бен Захария, начальника воинов? Благочестивый человек. Если надо кого-то прикончить, не хитрил, не лукавил, как какой-нибудь злодей. А брал меч и делал свое дело. Иногда его посещали приступы необъяснимой ярости, и все прятались в трюме, даже гребцы. Вот кто представлял наибольшую опасность из всех возможных ужасов.

— Все разборки только по моей команде. Иначе располосую шкуру, как гиену. Ну-ка отошли друг от друга.

Марк не был удовлетворён исходом стычки, но спорить с Фомой не хотелось. У того были равнодушные глаза убийцы, верёвки мышц пучками сплетались под дублёной кожей, а мускулы на руках и шее ходили ходуном.

Марк медленно отодвинулся. Наум сделал лишь крохотный, почти незаметный шажок. Получалось, что он победил.

Фома добавил:

— Теперь будете каждый день учиться бою. Там и поквитаетесь.

Воин не соврал. Каждый день терзал детей, даже девчонок, занятиями, показывая свои смертоносные приёмы.

— Человеческое тело уязвимо, — учил Фома. — Убивать легко, не требуется рубить мечом изо всех сил, как делают римляне. Повредить сухожилия, выколоть глаз, разрезать шею можно почти без усилий. И следует работать двумя мечами с обоих рук одновременно. Тогда и защита невозможна. Секрет в быстроте и точности.

На палубе были укреплены большие соломенные куклы с нарисованными человеческими лицами. Дети по тысяче раз тыкали клинками синхронно в глаза и пах манекенов.

Марк подумал, что когда-нибудь и сам станет великим воином. И люди будут прятать взгляд при встрече с ним.

Пока же он осваивал новые приёмы драки, совсем не похожие на знакомые уличные уловки. Его партнёром на тренировках стал Илья, худой, но крепкий парень. Стычек с Наумом больше не происходило. Они словно не замечали друг друга.

Постепенно мальчик осваивал морскую премудрость. Он уже знал, если забросить сеть за борт, то останешься без сети. Чтобы завязать морской узел, достаточно аккуратно смотать веревку, положить на палубу и отвернуться. Узел, да не один, завяжется сам. Он выяснил, если зазеваешься, парус может дать крепкий подзатыльник. Еще он понял, что моряки делятся на оптимистов и пессимистов. Первые считают, если плыть всё время прямо, рано или поздно найдёшь землю. Вторые полагают, что земли вообще не существует.

Когда вытягивали сети, он со взрослыми разбирал улов и смотрел на диковинных рыб. Многие, наиболее хищные, отчаянно бились, пытались зацепить острыми шипами-плавниками. Но были и такие, которые изумлённо глядели на рыболовов вытаращенными немигающими глазами. Возможно, думали, что попали в загробный мир и перед ними боги. Марк сжимал скользкое тело рыбины и испытывал наслаждение от своего господства над тварями морскими. Волен убить, но может помиловать и бросить за борт в родную стихию.

«Так и нас когда-нибудь внезапно вытащат на тот свет!» — объяснял Фома.

Спали гурьбой. У каждого был клочок палубы под спиной, исполнявший роль личной каюты. Волны осторожно стучались в борта, просились в гости. Им в такт устало двигались весла гребцов. Блестящие точки звёзд лишь подчёркивали непроглядность тьмы. Свет имеет конец, лишь тьма бесконечна.

Ночь будоражила воображение, открывала глаза правде, которую днём прятали пелены разума. Тогда на свет божий выходили чудовища.

Бесконечное количество звуков говорило, что рядом кто-то подкрадывается, прячется, всплывает из неведомых морских глубин. Море назойливо шептало, причмокивало. Иногда наступало загадочное мгновение полной тишины, тогда казалось, что безмолвие громче всякого шума. Малыши вскрикивали — им снились кошмары.

Днём власть таинственного убывала опадающей волной. Но Марку виделось, как в потаённых углах шевелились тени. Раз заметил тощий локоть цвета земли и когтистую ладонь. И очень надеялся, что эта рука к чему-то крепилась. Лучше иметь дело с целым чудовищем, чем с его ожившей частью.

Сзади за кораблём тащился кит, когда-то сожравший пророка Иону. Кит был скрытным — заметив чужой взгляд, сразу нырял, оставляя за кормой пенный след.

Однажды выяснилось, что пропала одна из девочек. Сказали, что упала за борт. Но дети знали, её утащил монстр, живущий в бездонной пучине под кораблём. Маленький Ави рассказал, что видел, как ночью из моря выбралось что-то тёмное и прошмыгнуло над палубой, разглядывая спящих.

— Это Тиамат, — уверенно заявил Наум. — Женщина-гидра с семью головами. Не красавица. У нее львиные клыки, крокодиловые челюсти, крылья летучей мыши, лапы ящерицы, когти орла, тело питона. Подкараулим её ночью?

Желающих не наблюдалось.

— Трусы. — Наум вытащил свой нож и воткнул в палубу.

— Потусторонних чудовищ не убьёшь такой чикалкой, — возразил Марк. Не то что бы он так считал, но наблюдать самоуверенное превосходство Наума не было сил.

— А вот и запросто.

— А вот и нет.

Маленький Ави всхлипнул:

— Нас всех утащат и съедят.

Дети загалдели, стараясь перекричать друг друга, чтобы заглушить ужас, поднимающийся из сердца.

Фома появился, как всегда, неожиданно:

— Что за балаган?

— Ави видел чудовище на палубе.

— Все драконы живут внутри нас, — непонятно сказал воин. — И в этом смысл….

Он умолк.

— Смысл чего?

— Жизни. Расходитесь.

На следующий день Фома проводил занятие по рукопашному бою. Он разбил парней по парам с примерно равными силами. Марк оказался вместе с Наумом. Драка оказалась короткой. Марк легко опрокинул противника и всем весом упал сверху. Оказалось, что тот совсем не силён. Мальчишки изумлённо выдохнули. Наум еще несколько долгих секунд лежал на полу, потом тяжело поднялся, стреляя злым взглядом. Когда он встал, рядом не оказалось обычной свиты. Приятели почему-то отодвинулись в сторону. Парень стоял в пустоте, маленький, окружённый всеобщим разочарованием. Потом вдруг развернулся и молнией метнулся в трюм.

— Ничего, — сказал Фома. — Пусть побудет один. Поражения нужны не меньше, чем победы. А ты, Марк, не зазнавайся. Удача переменчива.

Так и получилось, хотя, скорее всего, Фома имел в виду другое. После полудня погода испортилась. Солнце померкло среди ясного дня. Простуженным волком выл шквальный ветер, чёрные лапы туч протянулись к кораблю. Громовые раскаты дробили небосвод, и простор моря превратился в мрачную холмистую долину, на которой вырос огненный лес молний.

— Привяжите себя верёвками, — скомандовал Елисей.

Корабль вставал на дыбы. Небо принялось стегать плетьми дождя. Тёмные волны нависали над кормой, окатывали палубу бурными потоками. Каскады воды неслись сверху, сбоку, снизу. Моряки впали в безумие. Гребцы поникли от великого страха и молились. Капитан требовал забить ему глотку якорем.

Марк еле успел обмотать себя и мачту куском каната, как из громадного вала появился Левиафан, морской дракон, похожий на разъяренного папу Якова. Из ноздрей валил пар, как из кипящего котла, между зубов плясали искры.

Неожиданно спасительная верёвка лопнула и упала к ногам. Мгновение монстр оглядывал палубу, потом схватил беззащитного парня зубами и потащил за собой в море. Мальчик вцепился в деревянный брус. Пальцы сорвались. Что-то ударило по голове. Разгорячённой кожей почувствовал холодную воду, которая мгновенно ворвалась в нос и рот. Судорожно пытался сделать вдох, но глотал лишь пену. Тело билось в конвульсиях. Яростный поток понёс его по реке, текущей из одной бездны в другую.

Вдруг понял, что может обойтись без дыхания. Открыл глаза и увидел себя в странном, ярко освещенном трюме, среди десятков людей, тесно прижатых друг к другу. Факелов и светильников не наблюдалось, и источник света оставался загадкой. Все вокруг выглядели на удивление сухими. Это посреди бушующего моря! Вдобавок они праздно стояли, без вёсел, канатов и вёдер в руках. Ни капитана Елисея, ни команды не видно. Даже страшный шторм пропал. Хотя всё вокруг негромко гудело, стучало и мелко дрожало.

Люди были одеты крайне необычно, даже непристойно. Многие женщины казались нагими ниже пояса, лишь обмазаны слоем разноцветной смолы. Другие прикрыты короткими хитонами. Щеголяют голыми ногами и бедрами, как танцовщицы-блудницы. На мужчинах варварская одежда — тесные шальвары и короткие рубахи. Похожи на базарных комедиантов, один нелепей другого!

Вдоль борта стояли скамьи, где, не поднимая глаз от плоских камней в руках, сидели люди. Может быть, перед ним учёные книжники, зачем-то рядящиеся в актёров?

За их спинами стена была странная, блестящая и гладкая. В ней не только отражались Марк и люди вокруг, но было видно насквозь то, что снаружи. Мальчик похолодел от ужаса. Там, в глубине тёмного пространства, различались спутанные внутренности огромного чудовища. Жилы, цвета сажи, грязные вены, по которым наверняка текла чёрная кровь.

Марк очумело соображал. Левиафан проглотил его. Он умер, и так выглядит Шеол, обитель мёртвых. В пользу гипотезы говорил воздух — безжизненный эфир. Вокруг не пахло ни морской свежестью, ни песком пустыни, ни ароматом травы. Даже у толпы отсутствовал человеческий дух, запах пота, дыхания, одежды.

Но тут он сообразил, что органы Левиафана за стеной стремительно несутся назад. Потом понял, это он с окружающими людьми мчится вперёд. Но такой огромной скорости просто не может существовать. Хотя птицы же летают быстро. Получалось, что он стоит внутри прозрачной птицы, которая стрелой несётся сквозь тело монстра. Бывает же такое! Очуметь!

Хотя мудрый ребе Йоханан говорил, что Бог непознаваем и непостижим. Может учудить всё что угодно. Тысяча мудрецов сломают головы от удивления. Вот и создал такой чудной загробный мир, что не знаешь, страшиться или хохотать.

Вокруг должны быть неприкаянные души грешников. Но почему не видно костров, кипящей смолы, не слышно плача и скрежета зубовного? Выходит, врут про смертные ужасы.

Тут раздался лязгающий скрежет и что-то невидимое толкнуло в спину. Он пошатнулся, соседние тела удержали от падения. Птица замедлила свой полет и остановилась. Снаружи мерещился сказочный чертог. Пол и стены выложены мрамором и самоцветами, колонны уходят ввысь, сияют диковинные светильники. Вот теперь Марк испугался. Вдруг покажется Всевышний и спросит что-нибудь? И придётся рассказывать о своих бесчисленных грехах.

Неведомо откуда раздался зычный глас, монотонно прорекший слова на чужом языке. Со змеиным шипением бока птицы треснули и разошлись. Люди поспешно рванулись во дворец. Торопились предстать перед грозным судом. Может, первым обещана поблажка? Марк пробкой вылетел наружу…

И захрипел, давясь и кашляя, выплёвывая солёную воду. Хоромы исчезли, он лежал на палубе. Вокруг знакомые лица.

— Слава Милосердному. Жив! А думали, захлебнулся, — услышал довольные голоса.

Кто-то сердобольно предложил кружку воды.

— Молодец! — похвалил Фома. — Господь бережёт тех, кто сам себя сохраняет. И помогает тем, кто сам умеет себя беречь.

— Я был в Шеоле, — сообщил Марк.

— И как там?

— Жить можно. Блудниц навалом.

Он старался вспомнить детали загробного видения. Но оно таяло зыбким туманом.

Шторм умчался, захватив разодранные в клочья тучи. Недосчитались троих подростков и одного взрослого.

После бури стихии словно устыдились своего поведения. Тихий попутный ветер помогал гребцам. Море угомонилось, стало спокойно и бесконечно, как после дней Потопа.

Разнообразия пейзажа за бортом не наблюдалось, на западе, востоке, севере, и даже юге — только вода. Однако скука отсутствовала. Море не воспринимало мореплавателей как гостей и не позволяло праздно сидеть и считать волны. Для стихии они были сезонными рабочими, которых надо постоянно занимать. Да и капитан Елисей не любил лодырей. Он видел бездельников даже сквозь палубу и толщу воды. Праздношатающиеся рыбы нервно улепётывали от его взгляда. Поэтому в свободное время каждый драил палубу. На корабле движется все вокруг, кроме судна. А так уж заведено у мореходов, всё, что не движется, надо мыть.

Как-то Марк скрёб настил у мачты и вдруг вспомнил, как во время шторма спасательная верёвка соскользнула в самый неподходящий момент. Он же прочно затянул петли. Словно по наитию провёл пальцами по дереву там, где был узел, и вдруг обнаружил след от ножа. Так вот что случилось. Наум не простил поражения. Им всегда будет тесно рядом. И с этим надо что-то делать.

Вот уже несколько месяцев сорок весел и два паруса настойчиво тащили хрупкую игрушку стихий по необъятной, качающейся и трясущейся массе воды. Ночь меняла день по традиции, заведённой с тех пор, как Творец отделил свет от тьмы, а судно непостижимым образом всё еще оставалось цело.

Время течёт для всех, добрых и злых, сильных и слабых. Его не трогают людские страдания. Оно безразлично, как свет солнца, шелест ветра, рокот волн. Отрешённо, даже равнодушно, подобно Богу. Лишь иногда бросает взгляд на крохотное судёнышко, настырно пробирающееся неведомо куда.

Путешествие уже всем надоело. Устали от скудности рациона и пространства, непрерывной качки, непредсказуемости моря, жути пучины под килем. Хорошо бы домой. Хорошо бы хоть куда, только на сушу.

Марк в молитвах настойчиво просил у Господа наконец доплыть до неведомой цели. У любой дороги должен быть конец. Разве у море нет края? Может быть, на небесах давно плюнули на них, растёрли и забыли?

Как-то он спросил об этом у мудрого учителя ребе Йоханана. Тот не ответил, лишь почесал седую бороду, посмотрел на одинокое белое облако и негромко произнёс:

— Вот! Уже и ребёнок спрашивает.

Наконец появились островки суши.

Миновали первый, где жили варвары, одетые в звериные шкуры. Из-за расстояния было трудно оценить их рост, но, скорее всего, великаны. Они грозили с берега дубинами и кидали в корабль камни. Что их так разозлило? Может, не терпели любопытных и думали, что с корабля подглядывают. Скорее просто ярились от безделья. Ветер сносил их бешеные крики, оставляя только краткие вопли, словно мужики топтали орущих чаек.

Проплыли мимо скалистых берегов неведомой земли, где утёсы гримасничали жуткими рожами с глазами-пещерами. Зубастые пасти изрыгали пену и пытались схватить судно. Несколько бесноватых скал сиганули в воду и поплыли вдогонку. Выскочили рядом с бортом, шипя и отфыркиваясь. Марк запустил в них ведром, которое те сразу сожрали. А корабль успел проскочить мимо. Обошлось.

— Сдурел, что ли?! — похвалил мальчика капитан.

Потом долго блуждали в стране туманов, где не видно ни зги. Среди призрачного сумрака звучали странные голоса. Они стонали, подвывали, рыдали. Иногда издали кто-то рычал.

— Морской дьявол! Порву на щупальца осьминога! — ласково отзывался Фома, стуча по зубам кончиком меча.

Наконец морок рассеялся и перед глазами показался остров. На берегу валялись груды белёсых костей.

— Пусть Бог то и то со мной сделает, если это не земля мёртвых, — заявил капитан.

Видимо, был прав, поскольку Господь не сотворил с ним ничего из перечисленного.

Однажды пристали к острову, где жили женщины-ведьмы. Мужская часть экипажа была зачарована и исчезла. Сказали на часок, получилось на три дня. Даже гребцы. Колдовство! На корабле остались лишь дети и старый ребе Йоханан, который большую часть времени спал в тенёчке.

После поражения Наума негласное лидерство перешло к Марку. Он чувствовал взрослую ответственность, которая впилась в затылок острой колючкой.

Первый день прошёл спокойно, лишь малыши привычно жаловались на ночные страхи. На второй неожиданно появилось течение, которое поволокло корабль, несмотря на якорь. Марк не имел морского опыта, но понимал, что надо что-то делать. И быстро — судно тянуло на рифы. Вдруг с якорем что-то случилось? Надо поднять, осмотреть и, если всё хорошо, опустить вновь. Может быть, ляжет удачнее.

— Помогай! — крикнул он Илье.

Вдвоём они крутили тяжелый барабан, но проклятая верёвка соскальзывала и наматывалась петлями. Вставили фиксатор, и тяжелая медная рогатина повисла над водой, недовольно раскачиваясь. Повреждений не видно, грозные лапы целы. Можно вновь опускать да побыстрее. Принялись поспешно распутывать канат, как вдруг Марк увидел тень, возникшую за спиной. Взглянул через плечо. К нему крался Наум с ножом в руке. Он даже не успел распрямиться, лишь заметил что ноги врага уже топчут разложенную бухту. Мозг еще только пытался осмыслить ситуацию, но руки уверено выбили фиксирующий штырь. Якорь со стоном рухнул вниз. Петля схватила стопу Наума, и тот тряпичной куклой полетел следом. Голова глухо ударилась о кромку борта. Тело нелепо перелетело ограждение, в воде что-то булькнуло и стало тихо.

Все очумело глядели на Марка.

— Это был несчастный случай! — вдруг выпалил Илья. И принялся быстро смывать тряпкой сукровицу с дерева, словно стирал что-то в своей памяти. В воздухе повисло несказанное.

Корабль дёрнуло, дрейф прекратился. Якорь уверено застрял в кораллах.

В голове у Марка звучал удар черепа Наума о борт. Так лопается перезрелый гранат, если его раздавить ногой. Подумал, что профессия Фомы совсем не простая: убивать людей — трудная работа.

— Да, ужасная случайность, — сказал Марк. Холодный пот струился по телу, словно его окатили водой. Волосы прилипли ко лбу. — Никто не ожидал.

— Да уж…

Взрослые вернулись лишь на следующий день, усталые, смущенные и довольные одновременно. Прятали глаза, как волки, задравшие стадо.

— Отплываем, пока мозги не вытекли! Мачту мне в глотку! — командовал Елисей.

— Задницы у них крепки и могучи, двумя руками не обхватишь, — делились страшными переживаниями матросы.

Узнав о несчастном случае, Фома пристально посмотрел на Марка:

— Палец тебе в рот лучше не совать. Верно?

Мальчик промолчал, отвёл глаза. Ему казалось, что с плеч снялся тяжёлый груз. Без Наума пространство корабля сильно увеличилось. Слишком тесно было им вдвоём. Но разве объяснишь это словами?

Дни бежали. Дневной свет сдавал вахту ночи, та уходила, рассказав свои сказки.

Однажды ночью море вдруг зажглось странным жемчужным сиянием. Вода кишела светящимися созданиями. Вёсла лучились призрачным огнём. Марк подумал, что это неспроста. Завтра они увидят край мира.

Уже с утра он вглядывался туда, где небо касалось воды, и к обеду разглядел тёмную полосу, нарушающую симметрию горизонта. Взглянув на напряженные лица моряков, понял, так и есть, впереди — таинственная цель их путешествия.

— Нарбонская Галлия, дикие края, — подтвердил капитан. — Слава Всевышнему, мы доплыли!

К вечеру полоса заполнила собой пространство от края до края, поднялась туманными горами в неведомой дали. Взрослые и дети были возбуждены. Обсуждение предстоящего скоро исчерпало себя и теперь топталось на месте вместе с кораблем, который, несмотря на усилия гребцов, казалось, тоже застыл одинокой точкой среди бесконечной плоскости.

Время — вредное, как дрянная девчонка. Стоит случиться чему-то хорошему, минуты летят птицей. Но когда изнываешь от ожидания, часы ползут черепахой.

Солнце ложилось неохотно. Оно низко склонилось над чёрной полоской, рассматривая её почти вплотную. От увиденного покраснело и спряталось. Ночь расползалась по палубе.

Марк не мог уснуть. Он сидел у мачты и грыз ногти, которые скоро кончились. Мысли метались в голове рыбкой, попавшей в сеть. Тонкое лезвие луны, похожее на кривой кинжал, то появлялось, то пряталось за серебристыми тенями облаков. Он улёгся на обычное место, закрыл глаза и вглядывался в пульсирующее переплетение чёрных узоров, из которых состояла темнота. Волны разговаривали между собой. Они говорили о новой земле, о тайнах, которые предстояло раскрыть.

Он не удивился, когда пришёл Наум. Лоб у того был сплющен, а беззубый рот разевался кровавой щелью. От этого голова казалась переваренным красно-коричневым бобом.

Мертвец приветливо улыбнулся:

— Ты меня подловил.

— Сам нарвался.

— Не спорю. Ты оказался круче, чем казалось…

Похвала была приятна.

А сплющенная голова продолжала:

— Первый раз самый трудный. Но привыкаешь быстро. Такова жизнь.

Подошёл Фома, одетый в мохнатые шкуры волков. На голове красовалась странная шапка с рогами.

— Времена меняются. Наш Бог устал, размяк. Молодым — дорогу. Сын сменит отца. Ух, пойдёт веселье! Все умоются кровью. Вот и ты пригодишься.

— Я? — удивился Марк.

— Будешь стократ лучше меня. Много чего совершишь.

Стало весело, хотелось смеяться и прыгать. Он почувствовал, что может взлететь. И не ошибся. Парил над землёй на высоте человеческого роста. Рядом в воздухе распластался Наум:

— Радуйся и веселись. Никто ни за что не в ответе.

Марк вдруг засомневался:

— Никто?

— Только дьявол. Он козни чинит. Враг! На него всё и спишется.

Голова перестала быть похожей на человеческую. Мутные глаза раскрылись и оказались горящими пропастями. Там пылали костры, раздавались крики.

— Это ты? — закричал Марк. Он не мог отвезти взгляда от этих древних, неотвратимо знакомых глаз.

— Ну-ну. Спокойной ночи, приятель.

Утренний туман еще стоял над морем. В висках больно стучал пульс. Все уже собрались на палубе, заспанные дети, взбудораженные взрослые. Где-то в глубине просыпались рыбы.

Приблизившаяся земля выглядела подозрительно. Перед глазами лишь дюны, затянутые можжевельником и вереском, за которыми виднелась болотистая равнина, покрытая водой и высокими травами.

Марк никогда не видел таких густых и шумных зарослей, которые явно что-то замышляли. Говорят, в болотах живут гигантские белые черви, способные мгновенно сожрать человека. А ночью летают демоны с перепончатыми крыльями летучих мышей.

В родной пустыне все живое пряталось от убийственного солнца, сидело культурно и тихо, дожидаясь прохладной ночи. Здесь же жизнь бесновалась и лезла из каждой трещинки в почве. И при этом вопила что есть мочи. Тысячи неведомых существ стрекотали так громко, что их разноголосый хор прорывался сквозь изрядно надоевший шёпот моря. Огромные чайки орали взбесившимися котами, им вторили жаворонки, крачки и прочие знакомые и незнакомые пичуги. Они очумело носились над заводями, плотно забитыми копьями тростника.

Корабль обогнул покатый мыс со скрюченными пиниями. Морской ветер вдавливал их в землю, гнул, ломал, но они лишь делали вид, что кланяются, как старики при виде римского патруля.

Из-за чащи выглянула чёрная сморщенная морда зверя, он усмехнулся и проворно юркнул в густую тень.

Капитан приказал рулевому направить корабль внутрь залива.

Парус спустили, гребцы налегли на весла, и корабль медленно двинулся вглубь.

— Там люди, — негромко сказал Фома.

Но все уже увидели убогие деревянные хижины, несколько лодок и подобие весьма хлипкого причала, где стояли существа, одетых в серые балахоны и издалека похожие на крыс. Они сбились в группы и настороженно поворачивали заросшие морды навстречу пришельцам.

— Бросаем якорь, — распорядился Елисей.

Марк понимал, что капитану виднее, как вести дела. Однако люди-крысы не нравились. Колдуны? Варвары? Пираты? Все варианты не предвещали ничего хорошего.

Внезапно наступила удивительная тишина. Птицы замолкли, кузнечики перестали трещать, даже ветер и волны вдруг стали беззвучны. Лишь трепетала натянутая жилка где-то в возбуждённом сознании.

— Похоже, их много, — тихо сказал кто-то из мореходов.

— Не больше двух десятков, — пренебрежительно заметил Фома.

— Да, но сотни могут прятаться в камышах…

— Без боя мы этого не узнаем.

— Никаких сражений, — резко оборвал их капитан. — Мы приехали с миром. И скажем об этом. Высадимся вдвоём и без оружия.

В крохотную шлюпку Елисей сел вместе с Фомой.

— Можно я тоже с вами? — спросил Марк, которого кто-то невидимый, скорее всего бес, потянул за язык.

— А что, хорошая идея взять с собой кого-нибудь из детей, — неожиданно согласился капитан. — С ребёнком мы произведем более благоприятное впечатление. Марк, начнётся заваруха — бросайся в воду и плыви к кораблю. А ты улыбайся, — повернулся он к напарнику.

Лодка, повинуясь мощным рукам, через минуту ткнулась в хлипкий причал.

Елисей и Фома мгновенно оказались на мостках. Их движения были мягкими и быстрыми, как у горных леопардов. Марк попытался так же уверено запрыгнуть на настил. Получилось плохо. После трёх месяцев корабельной жизни суша раскачивалась и норовила удрать.

Встречавшие настороженно смотрели на гостей. Они мало походили на людей. Все в грязных балахонах, неопрятные бороды закрывали лицо до самых глаз. Спутанные космы прятали лоб. Видны лишь массивные бурые носы с ноздрями, из которых яростно росли густые усы. Сходство с крысами было очевидным.

Определив, что его команда на месте, Елисей откашлялся и произнёс самое простое на родном арамейском:

— Мир вам!

Незнакомцы изумленно застыли, потом сгрудились в кучу и о чём-то темпераментно посовещались. Затем вперед выступил самый мохнатый, видимо вожак.

— Мир вам, — на таком же арамейском ответил он.

Вот это да! Встретить соотечественников в далекой неведомой стране — это чудо. Или колдовство… Марк знал, что хороший маг способен запудрить мозги.

Однако капитан радостно засмеялся:

— Свои!

«А может быть, действительно повезло? — подумал мальчик. — Как говорят, иногда уйти от судьбы — не судьба».

К этому моменту на причале появились еще люди. Несколько мрачных женщин осторожно вели под руки древнюю седую старуху. Та ковыляла, опираясь на клюку, вырезанную из ствола пинии. Из-под капюшона плаща вылезали спадающие на лоб седые волосы. Её худое лицо походило на череп, обмазанный жёлтой потрескавшейся грязью, как пустыня, выжженная солнцем и ветром. Человеческими казались лишь глаза, два глубоких тёмных колодца.

«Ведьма из горных пещер, — понял Марк. — И она здесь главная».

Подойдя почти вплотную, колдунья остановилась, подняла подслеповатые глаза и внимательно оглядела гостей, а возможно, и обнюхала их.

Наконец понимающе заявила:

— Посланы убить нас?

Обращённые к новоприбывшим глаза злобно сверкнули. Её лицо отражало непреклонное жестокое упрямство.

Марк лихорадочно соображал. Вряд ли они тащились сюда через полмира, чтобы уничтожить группу грызунов. Однако в голосе ведьмы звучала уверенность. Может быть, местные употребляют напитки, от которых безвозвратно дуреют. Вдобавок обрастают шерстью. Говорят, есть такие.

Неожиданно на причале появился согбенный старикашка и утробным голосом прокудахтал:

— Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет!

Старушка качнула головой, двое крепких мужчин подхватили вещуна и проворно оттащили с глаз долой.

Капитан немного подождал на случай продолжения сцены, наконец повторил свою коронную фразу:

— Мир вам. Меня зовут Елисей, сын Тимофея.

— Сара. Просто Сара.

Елисей, словно объясняя несмышлёным детям, произнес медленно, почти по слогам, так, чтобы эта странная женщина наверняка поняла:

— Мы такие же, как вы, правоверные, соблюдаем закон и заповеди…

— Мы тоже, — недобро согласилась Сара, сжав остатки высушенных временем губ. — Но римляне распяли нашего учителя.

— Сочувствую.

— Наш учитель был Мессия — посланник Бога.

«Точно сумасшедшие, — понял Марк. — И всё же ненормальные психи лучше, чем нормальные колдуны».

— Как его имя? — невозмутимо выяснял капитан.

— Иешуа из Назарета. — В глазах женщины читалась агрессия.

Имя распятого учителя ничего не говорило. Похоже, и Елисей пребывал в недоумении. Поэтому проговорил еще медленнее, тщательно подбирая слова, словно вытягивая их по одному из ведра:

— Разделяю ваше горе. Возможно, ваш учитель был не только Мессия, но даже и Сын Божий. Но ни я, ни мои спутники никак не причастны к его кончине. Сейчас идёт война с Римом. Мы, спасая детей, отплыли в конце мая. Шестидесятитысячное войско осадило Магдалу.

— С нами была Мария из Магдалы, — равнодушно продолжила старуха. — Она ушла на север. Говорят, умерла несколько лет назад.

— Сейчас, наверное, и Иерушалаим уже пал.

— Сбылось пророчество, — удовлетворённо произнесла Сара. — Учитель предрёк, что Великий город и Храм будут разрушены и не останется камня на камне.

Её спутники согласно закивали бородами.

Марк заметил, что Фома тискает оружие под плащом. В трудных ситуациях привык думать не мозгами, а мечом.

Понятно, что старая Сара тронулась на своей вере, но главное, она не ведьма. Было бы так, они бы уже лежали одурманенные и крепко связанные. Значит, Бог действительно привёл их к своим, пусть и со странностями. И нет нужды затевать потасовку.

Похоже, и капитан был того же мнения. Он успокаивающим движением положил руку на плечо соратника и миролюбиво произнёс:

— К сожалению, это очень точное пророчество.

— А его распяли… Сына Бога, — задумчиво повторила старуха. — И не поверили, что Он воскрес на третий день…

— Я верю, — покладисто подтвердил Елисей. — Воскрес, отлично себя чувствует и сидит рядышком со Всевышним.

Сарказм проскользнул мимо Сары, не задев её.

Женщина лишь кивнула:

— Одесную Отца.

— Несомненно.

Все замерли, поскольку было понятно, что единодушие между собеседниками — весьма хрупкого свойства. А уйти по возможности целыми хотелось не только гостям, но и хозяевам.

Марк подумал, что всё закончится хорошо. Если волосок, на котором всё висит, из бороды Бога, то за его крепость можно не волноваться.

Ангел или бес вновь толкнули под локоток. Мальчик вдруг ощутил тоску этой старухи. Всевышний забрал её кумира на небеса, как когда-то отнял его родителей. Быть постоянно покинутыми — удел людей. Он коснулся морщинистой руки старой женщины и погладил её. Та вздрогнула, словно обожглась. Но руку не отдёрнула. Лишь перевела взгляд на подростка. Её подслеповатые глаза были мутными. Казалась, она смотрела в далёкую точку, где видела что-то непостижимое. Возможно, своего Учителя, сидящего на облаке.

— Как тебя зовут?

— Марк.

— У Учителя был ученик с таким именем.

Мальчик продолжал гладить сухие тощие пальцы.

Воцарилось молчание, которое можно было бы назвать тревожным. Тишина казалась плотной, как глина. Все ожидали, куда свернёт мысль старой женщины. С берега взмыли птицы, не желая быть впутанными в историю. Сплющенные тени лужами застыли под ногами. Густые заросли вглядывались в людей непроницаемым загадочным взглядом.

Лицо старухи было спокойно, лишь губы слегка шевелились, словно она беседовала со своим неведомым кумиром. Наконец произнесла:

— Сказано в Писании: наступят времена. Они наступили! Мы примем вас ради детей, — кивнула Сара новоприбывшим, развернулась и заковыляла прочь.

— Молодец, — шепнул капитан мальчику.

Ветерок крутился вокруг и вдруг взлохматил волосы, будто приласкал.

Марк и сам понимал, что вышло неплохо. Вдруг подумал, что искусство ладить с незнакомыми племенами ему еще не раз пригодится в жизни. И почувствовал покой, как старик, который наконец добрёл до дома. Неожиданно зевнул — и понял, что очень устал. Земля раскачивалась и убаюкивала, как когда-то море.

Теперь всем казались нелепыми первоначальные опасения.

Удивительно, как одна старая и больная женщина заставила уважать себя. Вот уж точно, у страха глаза велики. И подслеповаты. Эти люди не представляли опасности.

Население деревни оказалось небольшим, даже если считать с лошадьми и курами. Жители считали себя родными распятого на кресте Иешуа из Назарета. На самом деле так, седьмая вода на киселе.

Они чудом доплыли сюда на утлой лодке тридцать лет назад, поскольку были уверены, что на родине все жаждут их крови. Во время путешествия почти треть погибла от голода и жажды.

Человек силён и одновременно слаб своей верой. Так могуч и в то же время беспомощен костерок. Дай пламени разойтись, и оно способно воспламенить лес, сжечь города. Но плесни ведро воды, и остаётся лишь кучка золы.

Даже маленький Марк понимал, что этим людям нельзя рассказать правду о том, что никому сейчас не до них. И что смерть их учителя неизвестна в стране, где идёт жестокая война и сотни людей ежедневно умирают в страшных мучениях, распятые на римских крестах. Удивительно, но и жителей деревни тема войны занимала мало. Усталые, потрёпанные, жившие в вечной тревоге и спавшие в ночных страхах, они посвятили свою жизнь битве за веру.

Поскольку много лет бороться было не с кем, прибывшие были восприняты с энтузиазмом. Их просвещали, наставляли, вразумляли. Те не сопротивлялись, так как на первых порах не поняли принципиальных отличий нового учения. Но были рады вступать в беседы. Сомнения вызывал лишь факт, что Учитель был сыном непорочной девы. Что ж! Истина не всегда основана на житейском опыте.

Говорили, что в первый же вечер Сара святыми молитвами изгнала духов зла из новоприбывших. Никто не спорил, и очищенные от скверны гости принялись обустраивать новую жизнь.

Марку новые места не нравились. Деревня стояла на острове, окруженном солёными заводями и болотами. За ними начиналась неизведанная земля. Полчища комаров кусали, как собаки. Всё вокруг выражало тупое недружелюбие, презрительно булькали донные газы, злобно причитали хоронившиеся в густой траве чудовища, сверкали кровяными пузырями странные болотные кусты с мясистыми стеблями цвета свежего мяса.

Дома, похожие на сараи, торчали как попало. Они были сложены из камня с единственной целью — дать защиту от ветра и дождя, и никто не заморачивался красотой. Эти лачуги запирали небо низкими потолками, в клочья резали море крохотными оконцами, а солнце подменяли чадящими светильникам.

Единственная улица умудрялась несколько раз терять направление, словно заблудившийся путник. Сначала шла на север, потом вдруг раздумывала и меняла направление на запад. Здесь, постояв в нерешительности и образовав городскую площадь, неуклюжим зигзагом двигалась на юго-запад и вновь возвращалась к морю, чтобы там и утопиться.

На площади стояло необычное здание, его крышу образовывала перевёрнутая лодка, а стены были сложены из морского мусора — выбеленных временем стволов и веток вперемешку с камнями. Это сооружение было местным храмом, посвященным Иешуа Назаретянину.

Разум прихожан очень условно можно было назвать нормальным, что сразу становилось понятным, если заглянуть внутрь. Вместо алтаря стоял большой деревянный крест, орудие убийства. У основания лежал мешок с иссохшими человеческими костями двух Марий, умерших двадцать лет назад, — тётки Учителя и матери одного из его учеников. Сара была их служанкой и со смертью хозяев заметно повысила свой статус. Служба в церкви проходила, мягко говоря, странно. После молитвы выпивали глоток вина, который Сара превращала в кровь ребе Иешуа. Закусывали его же плотью. Жуть!

Жили аборигены грязно. Очаги топили сушёным навозом, от запаха глаза ело. Мужчины ходили с длинными немытыми колтунами и свалявшимися бородёнками. Одежда источала вонь несусветную. С подветренной стороны лучше не заходить.

На первых порах хозяева радушно помогали гостям обустраиваться, поскольку ощутили, что живут богато на фоне пришельцев, не имеющих крова над головой. Чтобы быть счастливым, человеку нужна самая малость — чтобы другой жил хуже.

Лишь когда у гостей появились добротные и чистые дома, коренные жители оказались разочарованы.

Марк подружился с местными детьми, среди которых была Рона. Бывают такие девочки, что даже удивительно. У неё были округлые щёчки, озорные тёмные глаза, а на голове примостился смерч из спутанных косм. Если помыть, получились бы чёрные как смоль волосы. Дралась не хуже парня. Кто хоть раз в жизни хватал за хвост бешеного коня, никогда не рискнул бы дёрнуть её за косички. По сложившейся моде она носила с собой увесистую палку, и каждый понимал, что обидеть девочку легко, убежать будет трудно.

Марку нравилось глазеть на её сильные ноги. Пытался просто смотреть, но получалось только глазеть.

Говорят, новое место меняет судьбу. Далёкая родина осталась детскими воспоминаниями, начиналась юность. За ней туманным миражом маячило загадочное взрослое будущее.

Каждый день сдвигал жизненный путь в сторону. Словно однажды на развилке дорог он свернул на тропу без указателя. И не понял этого, ведь дорожная пыль под ногами неизменна. Нет разницы между одним метром пути и следующим. Но любой шаг делает прошлым то, что остаётся позади. А то, что приближается, становится настоящим.

Вроде бы всё было так же, как вчера, только не так. Птицы пели на другом языке. Облака поменяли форму. По-иному пахли цветы. Взрослые стали меньше ростом, ведь он сам заметно вытянулся.

Суровый капитан Елисей, казалось, подобрел, сделал щедрый подарок храму в виде большого сундука, обтянутого кожей.

— Туда можно положить мощи ваших святых — предложил он. — Негоже им покоиться в простом мешке. Сундук наполовину заполнен пеплом жертвенных животных, это будет отгонять злых духов и предохранять от тления.

Дарёному коню в зубы не смотрят, даже если это не конь. Дар не изучали, а положили в него мешок со святыми костями и поставили перед крестом.

В тот вечер Марк наконец прикоснулся к разгадке тайны их путешествия. Мальчик стоял за хлипким сараем, притулившимся рядом с церковью. Красноватые сумерки тонули в болотах. С моря ползла прозрачная мгла. Вдруг из дверей храма вышли капитан с Фомой и остановились неподалёку. Они были примерно одного роста, но капитан казался шире.

Уже первая фраза заставила плотнее прижаться к стене, слиться с ней, стать невидимым. Говорил Фома:

— Я всё думаю. Неужели этот проклятый сундук стоит наших усилий? Елисей, что там? Обещал рассказать по прибытию. Так давай говори.

Интересно, про какой сундук идёт речь? И тут же догадался. Тот, который стоит в церкви. Мальчик понимал, что вряд ли бы разговор продолжался при слушателе. Укрытие надёжно скрывала его маленькое тело, но дуло именно с этой стороны. Вдруг капитан, как пёс, учует запах шпиона? А дослушать ох как хотелось.

— Всегда торопишь события…

Порывистый ветер унёс часть слов. Марку казалось, что его уши стоят торчком, как у зверя.

— Нет! Ты скажи! Почему я, солдат, сижу нянькой при малышне.

— Не забывай, эти дети — горстка семени нашего народа.

— Они скоро вырастут, а я постарею. Что от меня останется? В этих местах нет памяти, здесь не умирали наши предки. Так и буду неприкаянной тенью. Может, мы уже все мертвецы среди этих болот. Понимаешь?

— Совладай с собой. От прошлого не уйти, оно с нами, где бы мы ни оказались.

Ветер напал на кучу мусора, закрутил, зашепелявил: «Чуш-ш-шь шобач-ч-ч-чья!»

Капитан прислушался, что-то сказал. Наконец шум умолк, и Марк расслышал:

— …важнее войны, которую мы неминуемо проиграем. И не злись, Фома. Сам знаешь, я прав.

— Правда-кривда! Ты мне про сундук говори.

— Мы спасаем главную реликвию Храма.

«Шубу-у-у хочу-у-у-у…» — просвистел отчаянный порыв между сараев.

Елисей понизил голос, и дуновение унесло с собой разгадку тайны.

«Шубу-у-у шиииить…» — ныл ветерок. Он хрустнул сухими ветками и вдруг затих, лишь поскуливая: «Хоч-ч-чу-у-у-у…»

Фома изумлённо воскликнул:

— Да ладно! Понятно, почему ты сказал, что там зола жертвенных животных.

Вдруг наступило тишина. Природа смолкла и с любопытством слушала капитана:

— Не буду лукавить, точно не знаю. Отправлено десять кораблей в разные точки земли. На девяти из них везут фальшивку, пустышку. И лишь один сундук настоящий.

Где-то хлопнула дверь. Женский голос ворчливо бранился:

— Где шлялся? Ужин остыл, я — вскипела!

Фома оглянулся. Никого. Тьма сгустилась. Хищное облако принялось глотать первые звёзды. Цикады трещали колыбельные. Совы вылетели на охоту, разыскивая запоздалых мышей. Начиналась суетливая жизнь ночи. Болота шуршали, курлыкали, перекликались.

— Как бы там ни было, — продолжал капитан, — наши дети растут. Девчонки скоро начнут рожать. Жизнь упорна, как сорная трава. Пробьётся даже через камень. Через две тысячи двести лет, как и написано в Писании, людей призовут к ответу. И тогда настоящий сундук сам откроется миру.

«Лапша-а-а-а на уши-и-и-и…» — сделал вывод ветер.

Казалось, Фома был того же мнения.

— От твоих ответов вопросы множатся, как дерево, на котором из каждой ветки тянутся новые.

— Ты прав. Говорю то, чего не знаю, и хочу сказать то, о чём не должен ведать, а познав, не смогу нашептать другому…

— Подожду, когда твоя запутанная мудрость наполнит меня.

Собеседники медленно отошли.

Мальчик выдохнул и осторожно принялся отступать назад. Юркнул в щель между лачугами, вылез с другой стороны и нос к носу столкнулся с Фомой.

— Чего бродишь, парень?

В голосе отсутствовала материнская нежность.

Марк с наигранной застенчивостью отвёл глаза в сторону:

— Здесь Рона живёт…

— А, дела сердечные. Ну-ну.

Фома огляделся и пошёл дальше, что-то ворча под нос.

Марк понимал: тяжело человеку, привыкшему убивать людей сотнями, впустую коптить небо. Скучно. Не приведи Господи такую судьбу.

Подслушанный разговор вдохновил. Осталось только проверить содержимое таинственного сундука.

Жизнь всегда идёт навстречу. Если человек ждёт трагедии, он её испытает. Искатель приключений огребёт в полной мере. Ищущий и алчущий правды прозреет. Стучащему отворят. Всё тайное станет явным. Всё явное запутается. Говоря попросту: всяк просящий получит, и сразу, и вдогонку, и во веки веков. Аминь.

Марк пошёл на дело ночью, под утро, когда рассвет только-только забрезжил. В это время деревня спала. Трава сверкала росой. Ночь пахла мятой, мёдом и лавандой. Болота шептались со звёздами.

Вежливо поздоровался с изумлённой собакой, которая неизвестно зачем сидела на улице. Та махнула кончиком хвоста, радуясь, что не одна встала в такую рань. В деревне двери не запирали, чужие не водились.

Внутри церкви было совершенно темно. Запасливо припасённый факел отбрасывал пляшущие тени, отчего крест в центре алтаря засветился. Его контуры зыбко менялись, сдвигались, но форма оставалась неизменной: две перекладины, предназначенные убить человека максимально мучительно. Здесь знали, как хранить память о страданиях Учителя, не дать себе забыть о его боли, беречь в себе этот источник веры, пить его каплю за каплей, как истекающую из тела кровь.

Он вставил факел в скобу и сел перед сундуком. Тот оказался не заперт. Аккуратно открыл крышку, ощутив запах потустороннего мира. Сверху лежал мешок с мощами святых. Марк аккуратно вынул его и заглянул внутрь. Там ничего не было, лишь кусок ветхой ткани. Мальчик поднял его очень аккуратно. Почему-то вдруг стало очень страшно. Под тканью земля или песок. «Зола», — вспомнил он. Значит, реликвия спрятана внутри. Он не мог себя заставить опустить руку в золу. Что-то незнакомое в мозгу твердило, что этого делать нельзя.

В открытую дверь показался первый отблеск зари. Скоро все проснутся. Он встал и прошел вдоль стен. Нашёл ровную веточку и аккуратно ткнул внутрь серой поверхности. Ветка легко прошла до дна. Ничего. Ткнул смелей. Вновь ничего. Перемешал. Пусто. Поднявшаяся пыль попала в нос. Он громко чихнул, смертельно испугавшись этого звука. Быстро загладил рукой золу, положил тряпку, сверху мешок и закрыл крышку. Схватил факел, выскочил наружу. Воздух светился тусклым серебром. Утренний туман полз от моря. В тумане дома то и дело меняли форму, да еще ухмылялись при этом.

Пёс, терпеливо ждавший у входа, заговорщицки подмигнул. Марк неопределённо пожал плечами.

Деревня еще спала. В комнате, насыщенной запахами десятков тел, прокрался к своему ложу. Рядом лежал Илья. Он пошевелился и что-то сонно прошептал. Проснулся? Нет, спит. Проклятая зола чесалась в носу и скрипела на зубах. Выпил воды из стоящего неподалёку кувшина. Голова вдруг закружилась. Лёг, ощущая, как знакомая комната вертится то быстрее, то медленнее. Как холодно. Озноб охватил тело, забрался внутрь живота. Заболел? Он укутался в жалкие тряпки, служившие одеялом. И тут же согрелся, так что испарина выступила на лбу. Незаметно задремал. Разбудили доносившиеся с улицы первые звуки жизни посёлка. Приподнялся и сел. Рядом просыпались парни, тянулись, кашляли, сворачивали ложе. Голова не болела. Возможно, как и говорил Елисей, сундук был подставным. Пустышка, фальшивка, наживка для охотников за сокровищами. А настоящая реликвия уплыла на одном из других девяти кораблей.

Сара умерла в конце года. Перед смертью она вызвала к себе мальчика. Умирающая лежала на низкой скамье, закутанная в меховое покрывало, стоившее жизни кроличьей деревне.

Она с трудом разжала высохшие губы и чуть слышно прошептала:

— Женись на Роне. Ваши правнуки станут королями.

— Какой страны? — попытался уточнить Марк.

Ответом было молчание. У мёртвых нет времени на пустые разговоры. Её лицо окаменело, а глаза застыли, разглядывая новые места, куда спешила душа. Возможно, она уже была рядом со своим Учителем и не хотела отвлекаться на пустяки.

Сару отнесли в пещеру на материк с великими почестями, как святую. Её руки — на всех, и всех — на ней. Похороны мальчику понравились. Красиво пели незнакомые гимны. Женщины рыдали. Слёзы делали мокрые дорожки на смуглых лицах. Мужчины хмуро прятали глаза. Тело Сары было запелёнато в белую ткань, на глазах лежали монеты, которые она отдаст перевозчику в страну мёртвых. Много горьких складок пересекало лоб, подбородок, щеки. Эти линии рассказывали о пережитых страданиях, потерях, беде. Словно рисунок, нарисованный смертью. Теперь люди делали копии в своих сердцах.

Возвращались на остров вечером. Шли по красноватой тропе, тонко перемолотой копытами. Погода испортилась. Ветер разошёлся не на шутку. По небу ползли черные тучи, похожие на большую семью чудовищных бегемотов. Они раздувались то ли от злости, то ли от важности и грозились вот-вот лопнуть промозглой хлябью небесной. Кусты, пленённые корнями, отчаянно махали ветками и рвались в полёт. Туда, где высоко парили отважные птицы. Болота излучали свой собственный свет, не зависящий ни от умирающего отблеска солнца, ни от сияния луны. Где-то далеко шумело море и скорбно рыдали чайки. Ночь просыпалась, шептала, вскрикивала, кряхтела.

Утро началось с мыслей о Роне. Последние слова Сары запали в память. Идея жениться на хорошенькой пухляшке показалась здравой, тем более что в деревне не было давки от невест, а имевшиеся были одна костлявей другой.

В глубинах разума появилось новое незнакомое чувство, которое пробудилось, поздоровалось и уверенно расползлось по телу. Ощущения были приятны. Он решил, что всегда будет просыпаться именно так. И не ошибся. Впереди ждали дни, каждый лучше вчерашнего и гораздо лучше позавчерашнего.

Он заново открывал мир, используя для этого тысячи способов, которые, как полагал, сам и выдумал. Оказалось, человеческое тело жаждет нежных касаний в большей степени, чем ударов и тычков. Что за таинственная сила таится на кончиках пальцев? Почему шёпот может взрывать мозг, не меньше чем крик? Что заставляет губы обжигать друг друга, даже при ледяном ветре? Какое колдовство, сокрытое в девичьей коже, заставляет разум трепетать лютневой струной? По какой причине обычные беседы становятся наслаждением?

Если разделить между ними двумя всё, что он знал раньше, смысл событий менялся. Морское путешествие перестало быть детским приключением. Отражённое от глаз девушки, оно выглядело другим, полным загадочного смысла и мистических знаков. Рассказы о родных краях стали легендами о битвах с римскими воинами, каждый из которых был чудовищем. Он самолично расправился с десятком Голиафов и остановился лишь, когда те закончились.

Рона ахала:

— Ну ты даёшь! Храбрый, как царь Давид!

— Я не умею играть на арфе, — скромно признавался Марк.

— Всё равно. Великий воин!

— Да, — согласился мальчик. — Когда-нибудь я отомщу врагам, захватившим нашу страну.

— Ты?

— Обещаю. Не я, так мои дети или внуки.

— Обалдеть!

Сама они ничего, кроме своей деревни, не видела. Но, несмотря на это, верила, что существует иной мир, наполненный царями, мучениками, книжниками, фарисеями и даже музыкантами. Эта вера не покоилась на могучем каменном основании, как у принято у великих, но произрастала из трепетного девичьего сердца и была не слабее убеждённости ветхозаветных пророков.

Скоро они совсем затерялись в каком-то особом пространстве, полном только им понятных слов и улыбок. Вдвоём они укрывались в одиночестве в своём спящем селении на периферии цивилизации, но мечтали оказаться в самом центре огромного, неведомого блистающего мира.

Однажды сидели на краю болота и любовались видом гуся, который неторопливо выбирался на бережок. Птица остановилась и подозрительно осмотрела подростков. С перьев капала вода. В голову Марка лениво пришла мысль, которая через несколько столетий станет пословицей.

Именно в этот момент, без всякого логического перехода, он решился поведать подруге тайну:

— Я вхожу в особый отряд, посланный спасти главную реликвию Храма.

— Невероятно.

— Владею всеми видами оружия и могу голыми руками убить человека… — Марк вспомнил Наума. И понял, что говорит чистую правду.

Рона уважительно посмотрела на друга:

— А что такое «главная реликвия»?

— Тайна! Никто не знает. Но что-то очень важное.

— Может, каменные скрижали? — проявила эрудицию девочка. — Или золотые кубки?

— Капитан сказал, что эта вещь спрятана в сундуке, который стоит в вашей церкви.

Девочка заинтересовано присвистнула:

— Ничего себе! И ты молчал. Неужели не посмотрел, что внутри?

— Пытался. Но слишком хорошо спрятано. Нашёл только золу да кости.

— Значит, плохо глядел.

— Я воин, а не сыщик. Если голову кому свернуть, так с радостью. А по сундукам рыскать не горазд.

Её тёмные колдовские глаза вспыхнули.

— Сокрытое ищут не руками, а сердцем.

Девочка действительно умела искать потерянные вещи. Селяне отзывались о магических способностях Роны более приземлённо: «Задницей чует».

Марк не стал спорить:

— Хочешь, сходим вместе? Только ерунда всё это. Надёжно спрятали.

— Давай вместе проверим. А? — Прижалась, обняла.

В голове опять появились не те мысли. Он чувствовал запах её кожи. Принюхался. В глубине души завопил проснувшийся бык. Тело перестало слушаться мозга.

— Почему ты молчишь?

Он поёжился:

— Если бы не ваше женское любопытство, жили бы в раю. Ну хорошо, хорошо.

Новый поход состоялся ночью. Вновь хмурились тучи, пряча любопытные глаза звёзд. Опять встретили собаку, страдающую бессонницей. Темнота в церкви шептала: «Уходите, пока целы».

Даже отважная подруга притихла, крепко держа локоть приятеля:

— Жуть берёт.

— Точно. Святое место. — Марк привычно открыл сундук, достал мешок с костями, поднял знакомую тряпку. — Всё! Ничего нет, только зола.

Девочка решилась. Она опустила руки в серый порошок и пошарила на дне. Потом вынула покрытые пылью ладони и вдруг лизнула пальцы.

— Ты чего? — спросил Марк.

— Только зола, — повторила Рона. — Странно.

— Я же говорил! Пошли отсюда скорее.

Быстро закрыли сундук и выскользнули из церкви. Ветер вырвал из рук дверь и сам захлопнул её. Холодный воздух ворвался в лёгкие, обжёг, ошеломил. Подростки настороженно оглянулись.

Тьма вокруг сливалась в черноту болота. Лишь безжизненный свет луны рождал смутно угадываемые тени, неотделимые друг от друга.

— Положи свою палку на землю, — попросил Марк. — Ненадолго. Хочу кое-что сказать.

— Обзовёшь меня глупой козой? — подозрительно поинтересовалась Рона.

— Нет.

— Тупой коровой?

Спорить с ней было всё равно что пинать морскую волну.

— Мне пора жениться, — начал издалека Марк.

— Так женись, кто тебе не даёт?

— Ты.

— Просишь плохо.

— Будешь моей женой?

Он не знал реакции и на всякий случай отодвинулся.

Казалось, Рона не была удивлена. Её глаза отразили непростую работу мысли, после чего она просто сказала:

— Конечно.

И аккуратно отшвырнула упавшую дубинку носком ботинка подальше в грязь.

Марку показалось, что рядом приземлилось парочка ангелов. Наверное, собирались спеть что-нибудь подходящее.

— Только попробуй тогда обозвать меня.

Ангелы испарились. Марк молчал. Мгновения щекотали кожу лапками присосавшегося комара.

Рона тоже застыла, словно увидела за плечом приятеля что-то удивительное. Потом медленно, будто повторяя чужие слова, произнесла:

— Мы станем мужем и женой. У нас будет много детей.

— Да, — сказал Марк.

— Наши дети вырастут королями новых земель.

— Наверняка. Они придут с севера и уничтожат Великий Рим.

— А мы будем жить долго и счастливо.

— Очень долго, — кивнул Марк.

— Пока не надоест?

Марк кивнул. Он знал, что всё так и будет.

У судьбы в рукаве спрятаны самые невероятные события. Большинство людей в жизни идут по заданному обстоятельствами коридору, не любят крутых поворотов, не пытаются что-то изменить. Время от времени видят преграды, на которых написано: «Не входить. Только для богатых». Бывают таблички «Только для очень умных» или «Только для очень способных». Даже есть надпись «Только не для тебя». Многие проходит мимо, сконфуженно улыбаясь или пожав плечами. Лишь единицы смело открывают дверь, и она оказывается незапертой. Хотя, возможно, чья-то всевышняя рука незаметно повернула ключ.

***

На юге современного Прованса есть местечко Сент-Мари-де-ла-Мер, названное в честь трёх святых Марий, приплывших сюда две тысячи лет назад на утлой лодке. Легенда рассказывает, что с ними была служанка Сара. Ежегодно в конце мая здесь устраивают праздник святой Сары. Из городской церкви выносят большой, красочно расписанный сундук со святыми мощами и несут к морю, предъявляя волнам бережно хранимую реликвию.

Но существуют слухи, о которых шепчут при закрытых дверях, выгнав любопытную кошку и опасливо озираясь по сторонам. О чём они?

У великого китайского философа с труднопроизносимым именем, которое забылось, были чудные слова, вылетевшие из памяти. Но эти строки сейчас было бы крайне уместно процитировать. Смысл их в том, что не будем забегать вперед.

День, который человечество пережило. (27 февраля 2013 г., последняя аудиенция папы Бенедикта XVI в Ватикане)

Люди делятся на тех, кто рубит голову, кому рубят голову, и прочих, которые за этим наблюдают. Телевизор и Интернет сделали категорию зрителей весьма многочисленной. А факт личного присутствия остался для избранных. Однако, если бы кто-нибудь принялся распространять билеты на безопасную трибуну, где можно было бы посмотреть Конец Света, человечество явилось бы поголовно.

Событие, ради которого двухсот тысячная толпа собралась на площади Святого Петра в Ватикане, было многообещающим. Суровые пророчества надежды не оставляли.

Последний раз добровольное отречение папы от престола случилось шестьсот лет назад, и все немного отвыкли. В тот раз небесные силы отложили ожидаемое светопреставление, лишь чума сожрала треть Европы. Вдобавок Столетняя война и неистовая Жанна д’Арк добили мужчин с крепким иммунитетом. А уцелевших женщин с хорошей генетикой, но сомнительной репутацией вымели поганой метлой костры инквизиции. Человечество чудом уцелело, пройдя по тонкому канату над адской пропастью.

Но уповать на бесконечное милосердие небес по меньшей мере наивно. Вот почему многие пришли с ночи, надеясь, что наконец увидят яркий Конец Света. Погибать, как говорится, с музыкой.

Энтузиасты изрядно утомились. Но готовы были терпеть неудобства и дальше, ведь их страдания не шли ни в какое сравнение с разочарованием тех, кто сюда не попал. Между телами возникали токи отталкивания и притяжения. Связи, по которым текла энергия, давно спутались и переплелись, где-то контакты нарушились, и там искрило. Воодушевление проигрывало усталости. Отчего в разум тайком пробиралась претензия к апостолу Павлу, утверждавшему, что дух сильнее плоти.

Время шло, словно все стояли у разверстой могилы, родственники, священник, гробовщики, а покойник, ради которого все собрались, нагло опаздывал.

Роберто утомился и стоял скорее по привычке. Островок его тела — крохотная твердь в океане людей. На дне, как водоросли, колыхались тысячи брюк, юбок и ряс. Поверхность блестела разноцветными шапками, загорелыми лысинами и шевелюрами всевозможных оттенков. Лёгкий тремор возвышающихся частей указывал, что люди непрерывно переступали и подпрыгивали, словно чудаки-болгары, танцующие на углях.

Утомлению надоело бороться с возбуждением. Им на смену явилось раздражение и принялось бурчать. «Заткнись! — велел Роберто кому-то внутри себя. Но тот не унимался: — Ты — идиот. Был, есть и будешь тупым неудачником…».

Ярость тёмным облаком опустилась в его измученный мозг. Голова пылала. Мысли хищными пчелами впивались в тело. Казалось, на него опрокинули улей и он облеплен злобными крохотными монстрами. Десяток сидело на плечах, их острые жала протыкали сведенные болью мышцы. Хотелось бить их ладонями, размазать в липкую желтовато-зеленую массу. Другие твари кусали поясницу. Но то, что грызло мозг, было опаснее всего. Оно требовало не просто убить всех вокруг, но уничтожить основу всего сущего и жрущего. Хорошо бы рвануть сквозь толпу, сбивая всех на своем пути, чтобы люди отлетали кеглями, мялись тряпичными куклами, трещали по швам.

Наверное, извращённое мироздание наслаждается этой галдящей толпой. У всех свои причуды. Но как отмыть разум от вида, запаха, голосов людей? Он не желает, чтобы эта зараза проникала в мозг через глаза, уши, ноздри. Если бы было можно раздвинуть черепные кости и поскрести пемзой воспаленную желеобразную субстанцию. Как больно! Ядовитая реальность переполняет его череп, как забродившее тесто кастрюлю. И с этим надо что-то делать! Даже придурковатый психиатр, у которого он был вчера, с этим согласен. Этот доктор больной на всю голову, но безвредный. Пусть живёт… до поры.

Потёр виски и затылок руками. Надо успокоиться. По совету врача сделал десять глубоких вдохов. Выдохи короткие. Теперь, наоборот, быстрый вдох, длинный протяжный выдох. Что-то там, в дебрях разума, принялось разгонять проклятых пчел. Внутри сознания он слышал монотонные шлепки, это лопались гадкие насекомые, пищали, повизгивали. Острая боль затихла, но теперь в черепной коробке всё дрожало и ныло. Если проломить костяной свод и погладить мягкий беззащитный мозг, как напуганного птенца. Успокоить нежными, ласковыми прикосновениями. Маленький мой, не бойся, мы вместе, всё будет хорошо. Птенец притихнет, доверчиво прильнёт дрожащим тельцем.

Вяло улыбнулся соседям. Устали? Потерпите. Недолго осталось. Скоро вас сотрут в порошок.

Интересно, как начнётся конец света. Авторитетные пророчества древности противоречивы. Пророки нарочно лукавили, зарабатывая себе на хлеб с маслом. Путали показания. У одних программа была коротка и безжалостна. Мол, ждите и чистосердечно кайтесь. За вами придут, и даже смены белья и еды не потребуется. Будет «плач и скрежет зубовный». Другие давали расплывчатую надежду неким «праведникам», одновременно уточняя, что праведен лишь Бог.

Вновь потёр виски, отгоняя оживающих в голове пчёл.

Конец Света и Апокалипсис разные вещи. Первое понятие — мгновенное. Мир выключат, как, уходя, гасят свет в комнате. Только что стоял в толпе, разглядывая праздную архитектуру, и вдруг окажешься на облаке с радугой через плечо или в темноте, освещаемой раскалённой сковородой под задницей. Кому как повезёт. Но в обоих случаях это — милосердный финал.

А вот Апокалипсис тянется долго. Каждый из семи ангелов должен натешиться народными мучениями. Богословская литература ссылается на обугленную кожу, спекающуюся кровь, болезненные укусы саранчи и скорпионов. Люди будут искать смерти и не найдут её. Можно было бы сэкономить уйму времени и сил, если бы не родиться.

В мозгу вновь зажужжало, но на этот раз не пчёлы. Невидимый мотор запустил голову вращаться. На ее месте теперь была юла, которая постепенно ускоряла ход. Площадь послушно закружилась вслед. Колонны зданий превратились в лапы гигантской многоножки, собор округлился беременным куполом, толпа поплыла искажёнными формами кривого зеркала.

Роберто закрыл глаза. Неужели началось?! Но нет, происходящее — выходки собственного разума. Главное, чтобы юла резко не остановилась, тогда упадёт он.

Рот знакомо наполнился сладкой слюной. Почему кровь имеет привкус железа? Он сглатывал заполнявшую рот липкую жидкость и ждал, когда вращение замедлится. В мозгу заскрипели тормоза. Мир остановился. Слава богу, это случилось без резких толчков.

Роберто знал, Апокалипсис уже идёт, и это не кровавая жатва Средневековья. И даже не мясорубка мировых войн и революций. Тогда счёт шёл на миллионы. Теперь — на миллиарды.

Нельзя сказать, что людское стадо не предупредили. Нет! Мероприятие было объявлено заранее, а план выложен для всеобщего ознакомления в календарях древнего народа майя. Тысячу лет назад жрецы поглядели на небо, туманное от скоплений звёзд, потом перевели задумчивый взгляд на дымящиеся свежей кровью человеческие внутренности под ногами. Всё было ясно как божий день. Даже самому бестолковому. Конец Света запланирован на рубеже конца 2012-го — начала 2013 годов.

В толпе Роберто чувствовал себя в безопасности. Возбуждение, кипятившее его мозг, терялось в чувствах других, как чёрный скорпион среди гнилых веток. Это успокаивало. Но одновременно он испытывал отвращение от близости чужих тел, их нечаянных или злонамеренных прикосновений, шепота разверстых ртов, духа усталой плоти. К счастью, тошнотворные запахи разбавлялись по-февральски свежим и пронизанным солнцем воздухом. Гул голосов приглушал плотный капюшон, предусмотрительно надвинутый на голову.

Но как спрятаться от гудящих в голове мыслей тысяч людей, которые, подобно вампирам, сосали силы у соседа, чтобы подпитать себя? Одни медленно и тщательно пережёвывали размышления. Другие с неприличной поспешностью тасовали образы, как картёжник колоду карт. Кто-то бесконечно обгладывал одну-единственную думу, точно пёс выбеленную кость. Хотя у некоторых мозг не работал вовсе. Особенно в этом преуспели девы неопределённого возраста, которые, сложив руки перед грудью, благочестиво молились. Их размеренно-монотонный шёпот висел в воздухе невидимыми, но назойливыми облачками, которые дрейфовали к небесному престолу и скребли пятки ангелам.

Он перенёс тяжесть с одной ноги на другую. Закон тяготения требовал опоры. Уперся спиной в немецкого паломника. Тот был отчаянно толст, но не собирался останавливаться на достигнутом и поедал огромный гамбургер. Соус из майонеза, слюней, фарша и салата облепил рубец губ. Круглая мясистая голова с плоским лицом, приплюснутым носом и бесцветными бровями делала мужчину похожим на большой палец, упакованный в синюю куртку. Толстяк размахивал плакатом «Отче! Не оставляй детей своих!». Когда транспарант задирался в небеса, могучий бок потенциального сироты ускользал, переставая быть удобной подпоркой.

Роберто уговаривал себя не злиться. Полные идиоты, которые по причине кретинизма не убивают, не лгут, почитают отца и мать и даже не домогаются жены ближнего, всё равно толпами отправятся в адский костёр.

Пока никто не обращал на Роберто внимания. Простая бежевая куртка, бесхитростное лицо и аккуратная стрижка хорошо маскировали его среди остального человечества. Безмятежную улыбку многие принимали за признак глупости. А отсутствие агрессии радовало собеседника возможностью лёгкой победы. Проблема была в глазах. Если он забывался и терял контроль, что случалось время от времени, во взгляде исчезало добродушно-туповатое выражение, и они начинали светиться кровавыми отблесками костра. И тот, кто случайно перехватывал этот взгляд, спешил посмотреть в сторону, чтобы не впустить в свой разум призраков ночи, которые будут грызть и теребить всю оставшуюся жизнь.

Он отодвинулся от толстяка, расстроенного неудачными попытками выколоть глаза соседям своим плакатом. Тот почувствовал свободу и принялся приплясывать на месте, разминая слежавшийся жир. Впопыхах наступил Роберто на ногу и принялся многословно извиняться.

«Бог простит», — ответил Роберто, пряча глаза. Прощение — эгоистичная вещь. Она делает лучше того, кто прощает, но ничему не учит прощённого.

Подумал, что происходящее похоже на спектакль. Сцена оформлена как площадь, уходящая в мрак позади колонн. Вместо софитов — ослепляющее зимнее солнце. Сейчас невидимый режиссёр скомандует, и кардиналы, толпящиеся на ступеньках собора, спляшут зажигательный чарльстон царя Ирода из мюзикла про Иисуса:

So, you are the Christ.

You’re the great Jesus Christ.

Prove to me that you’re divine;

Change my water into wine.

И толпа подпоёт разноголосым хором:

So, you are the Christ.

You’re the great Jesus Christ.

Prove to me that you’re no fool;

Walk across my swimming pool.

Он сделал несколько танцевальных движений, чтобы согреться. Но, заметив удивлённые взгляды, остановился и, чтобы успокоить соседей, вскинул руки в немой молитве. Здесь многие так делали. И попросил: «Господи, покажи им фокус, сожги дотла весь этот проклятый мир!»

Как же всем страшно и любопытно. Даже тем, кто не отваживается себе в этом признаться. Упиваются тоской и страхом в ожидании неминуемых событий. Так смотрит стадо, которое собрали на забой. Носы подёргиваются, ушки на макушке. «Паси овец моих», — велел Иисус первому папе церкви Петру. Вот и допаслись. Всех под нож!

Боятся! Всего: одиночества, смерти, боли, страданий… Целая планета, утонувшая в страхе и погрязшая в несчастьях. Кто-то спасается в барах и церквах, другие в социальных сетях. Каждый наблюдает за соседом в телевизоре и Интернете и раздражается, если у того проблем меньше, а счастья чуть больше. Вот собрались в толпу на корпоративный «Страшный суд». На миру и смерть красна. Замёрзли? Согреетесь в джакузи с кипящей смолой.

Распахнул зимнюю куртку, откинул капюшон. Вопреки угрозам метеорологов погода стояла отличная. В самый раз для Конца Света. Так уж устроен этот мир: всё хорошее приходит, только чтобы сгинуть.

Удивительно, но в огромной толпе никто не говорил ни о политике, ни о футболе. Обсуждали предсказание Святого Малахии, жившего в одиннадцатом веке и имевшего доверительные отношения с Духом Святым. Провидец составил список пап, бывших и будущих, и утверждал, что количество понтификов небесконечно и Конец Света совпадёт с уходом сто одиннадцатого и вступлением в должность сто двенадцатого. В длинном списке Малахии имена не были названы, но дано короткое описание каждого из ста двенадцати. Все признавали феноменально точное соответствие. Число 112 совпадало с единым телефоном службы спасения, что указывало на наличие чувства юмора у небесных сил.

Дураки обожают совпадения — им кажется, что они что-то угадали и с небес поздравят и выдадут приз. Уходящий папа был сто одиннадцатый. Новый будет сто двенадцатый. Итак, время пришло. Пора всем в буквальном смысле отдавать Богу душу.

Неожиданно рядом раздались крики. Худая и костлявая пожилая женщина в чёрной рясе, надетой прямо на скелет, грозно потрясала воздетыми руками, указывая в сторону собора Святого Петра:

— Грядёт! Огонь небесный сожжёт великий город! И вот! Уже молнии падают на собор Святого Петра. Святые отцы гибнут!

Люди пытались отодвинуться от брызжущих слюней, опасаясь, что вслед дама выплюнет и все зубы. Кто-то стал показывать осведомлённость, получая свою долю странного удовольствия, как человек, непрерывно расчёсывающий зудящий укус.

— В Библии сказано!

— Не может быть.

— Точно. Перед Концом Света начнётся война в Сирии.

— Какой ужас, она уже идёт!

— Отключили дьявольский адронный коллайдер.

— Кто?

— Ясно кто. Учёные-масоны. Испугались! Не поздно ли?

— Читали, огромный астероид пролетел рядом с Землёй? Чудом не зацепил.

— Где же пролетел? Он грохнулся в России. Название города еще такое странное, Чель-Ябинск.

— Так то другой. Второй подряд. Третий будет последним.

— Ничего так не бодрит, как в башку метеорит!

— Зря шутите, сеньор. Всё это не к добру.

— Точно!

— Воистину!

Роберто ощущал, как части мозаики складывались в узор. Точнее, в кошмарный триптих Босха, который он видел в бельгийском музее. На картине в сияющем свете сидел грозный Судья в окружении ангелов, а внизу на площади толпились люди, похожие на зверей или звери — вылитые люди. Эту толпу окружали неведомые механизмы, с помощью которых жуткие твари их терзали.

Всё как сейчас. Судья и ангелы прятались в сиянии низкого зимнего солнца. Зато отлично просматривались кровавые головы кардиналов. Почему они носят такие шапки? Предвидят, что на том свете с них сдерут скальпы? И взрежут животы так, что раны будут похожи на их алые пояса на чёрных рясах? Кто знает? Может быть, так и будет. Религия туманна и расплывчата. Возможно, только сам Иисус Христос понимал суть своего учения. Но унёс эту тайну с собой на крест. Если уж Богу досталась мученическая смерть, что говорить о его праведных слугах.

Грозный Суд будет безжалостным. Понимают ли это остальные или надеются сделать фото и предъявить его как доказательство дружбы с небесными чинами: «Ваша честь, взгляните, вот я, а вот семь ангелов Апокалипсиса. Да, мы близко знакомы. Зачтётся???»

Ноги гудели не на шутку, да и спина стала побаливать. Папа всё не появлялся… Но вокруг начало происходить невероятное, словно какая-то чужая сила уже взялась управлять событиями, выстраивая их в цепочку.

Люди в толпе превращались в зверей. Удивительно, что немногие, кто оставался человеком, не замечали перемен. Вот мужчина рядом вдруг стал ежом в вязаной шапке. Щетинистые, покрытые колючками щёки и брови оставляли открытыми лишь крохотное место, где рядом с бугристым носом в глубоком прищуре прятались чёрные как угли глаза. Он тяжело дышал, будто только что пробежал стометровку.

Страшно залаял человек-гиена, рядом взвыла женщина-лиса с острыми мелкими зубами. Вокруг скалились жуткие морды диких зверей. Кабаны, гигантские рыбы, крысы, насекомые. Разверстые пасти, капающая слюна, глаза навыкате, зловонное дыхание.

Все они одержимы. Наш мир окончательно захвачен. Вокруг нет ничего, чему стоило бы доверять, лишь призраки, обман и иллюзия. И злом, как вирусом, заражено почти всё человечество. Иммунитет лишь у единиц.

Неожиданно в толпе зашевелились, пропускали вперёд тощего и долговязого орангутанга с человеческим детёнышем на руках. Роберто вжался в соседа, освобождая проход. Зачем Господь наказал невинного ребёнка, дав ему родиться в этом мире?

Детство — страшная пора жизни среди издевательств сверстников и учителей, бесконечных хворей и несправедливых наказаний. Именно тогда ты понимаешь, что попал в ад, который здесь, на земле, а не где-то в мифическом ином мире. Что имел в виду Иисус, который сказал: «Будьте как дети»? Может быть, посланец Божий этим не благословил, а проклял всё человечество?

Роберто догадался об этом слишком рано, когда новогодние ёлки были большими, а игрушки — волшебными. Воспоминания царапали душу хуже разъярённой кошки.

В тот страшный день он играл со своим плюшевым медвежонком. Постепенно возня перешла в нешуточную борьбу, ведь Панакота (так звали медведя) был рослым, почти до плеча Роберто.

Неожиданно в комнату вошел отец. Он только что вернулся с работы и был необычно мрачен.

— Папа, папа. Посмотри, как мы боксируем.

— Разве так надо? Хочешь, покажу?

— Конечно.

И тут папа ударил медвежонка. Это был страшный удар, короткий и злой. Панакота отлетел к стене, и его голова с выпученными бусинками-глазками оторвалась. А отец молча вышел из комнаты, тяжело ступая и горбясь, словно только что совершил страшное убийство.

Мальчик в ужасе обнял своего медведя, приставил голову на место. Но там, где была шея, теперь торчали ошметки войлока и ваты. Один глаз вылетел и повис на тонкой нитке. Мама застала сына, прижимающего изувеченную голову друга к обрубку туловища. Он не плакал, просто с ужасом показал ей на то, что минуту назад было медведем.

Женщина вздохнула:

— У папы был тяжёлый день. Я пришью Панакотику голову, и он станет как новый.

Голос у мамы был усталый и спокойный. Она не понимала, что близкий друг погиб, а убитые не оживают. Как не воскресли бабушка с дедушкой. Он хотел расплакаться, но не смог. Слёз не было. Оттолкнул мамину руку, взял искалеченные части медведя и вышел из дома.

Он закопал Панакоту под большой сосной в мягкий песок, щедро смешанный с сосновыми иголками. Густая крона надёжно защищала могилку от дождя. Сверху подгрёб холмик, который получился золотого цвета, как шкурка друга. Погладил ладонью тёплую почву, ощущая пальцами тело умершего. Сверху на руку упало несколько капель янтарной смолы. А может быть, мёда. А возможно, это были слёзы дерева.

И вдруг услышал тяжёлый удар колокола где-то глубоко внутри своего мозга. Боль, возникшая в голове, спустилась чёрным комком по шее, задержалась в сердце так, что он не мог вздохнуть. А затем вдруг провалилась в живот. Штаны стали мокрыми и горячими, запахло какой-то кислятиной. Понял, что описался, как маленький ребёнок. Но это постыдное действие принесло освобождение, и наконец он заплакал.

В эту ночь ему приснился кошмар, где любимых маму с папой подменили. Настоящих украл высокий худой незнакомец. Он завернул тела в плед, который лежал в гостиной на диване, и унёс. А новые лишь выглядели похоже, но на самом деле были демонами, призванными не выпускать ребёнка из преисподней окружающего мира.

Он проснулся от своего крика. Долго лежал в мокрой от пота постели. Боялся встать, потому, что понял: сон был правдой. Реальность разлетелась на мелкие осколки. И её уже нельзя было ни склеить, ни пришить. Ничего не исправить. К старому возврата нет.

— Где наш плед? — закричал он в ужасе.

— Отдала в чистку, — пряча глаза, сказала мама. — Что ты так волнуешься?

Он мгновенно повзрослел и понял, что находится далеко, за тридевять земель от своих родных родителей, старого дома, города, планеты. Вокруг чужой, неизвестный мир. Это странное пространство замаскировали под хорошо знакомую комнату. Но он понимал, что здесь всё бутафорское, нарисованное кистью в его воспалённом разуме. Твёрдый пол под ногами мог в любой момент превратиться в затягивающую трясину. Стены — оползти, как тающие свечи. Женщина и мужчина перед ним были куклами в театральных одеждах, которым нельзя доверять.

Краем глаза ловил хитрый и недобрый прищур глаз «отца», когда тот думал, что сын смотрит в другую сторону. «Мама» торопливо запахивала халат, пряча от сына чужое тело, способное выдать правду. По вечерам слышал, как «родители» шептались в своей спальне, обсуждая неведомые планы. Иногда они тихо смеялись, что пугало еще больше.

Мальчик догадался: чтобы вернуть маму с папой, надо убить пришельцев. Маленький и слабый, он не смог этого сделать, хотя отчаянно попытался. Мужчина вырвал из детской руки кухонный тесак и зверски орал на испуганного, захлёбывающе­гося от слёз ребёнка, забившегося под стол. Женщина делала страшные глаза и злобно шипела. Чтобы не сойти с ума, он прятался и спал в чулане, положив на кровать муляж, свёрнутый из старых штанов и рубашек. В тёплые дни ложился под сосной у могилы Панакоты. Только там было безопасно. Но злобные твари раз за разом находили его и вели в ненавистный дом.

Сначала наказывали, потом стали таскать к врачам. Те были тоже демоны, раздевали догола, тыкали в беззащитное тельце острыми иголками, травили горьким пойлом.

Как Роберто всё это вынес, не свихнулся, не умер от страха, беспомощности и боли! Представьте час непрерывного ужаса рядом с коварными чудовищами. А если это не час, а долгие годы? Со временем он научился прятаться, быть тихим и незаметным. Делать вид, что не догадывается о произошедшей подмене. Похоже, бесов удалось провести. Они поверили, что тихий и вежливый ребёнок теперь у них в лапах.

Словно святыни, он хранил старые фотографии настоящих папы и мамы. А еще полустёртое фото, где он вместе с Панакотой строили индейский вигвам. Он целовал блестящие клочки картона, как верующий иконы.

Тщетно надеяться, что болезненные воспоминания умирают, они прорываются в настоящее прыщами на лице подростка. Прошлое не исчезает, оно лишь затаивается в глубинах мутных вод подсознания и ждёт своего часа, как притаившийся в заводи крокодил.

Человек невероятно живуч. Пережив ужасные годы, Роберто получил паспорт, уехал в другой город и вычеркнул фальшивых родителей из своей жизни навсегда. Но кошмар остался, а его масштабы неизмеримо увеличились. Страной и большинством её жителей владели демоны, как евангельским стадом свиней. Но некому было отправить их в бездну. Враги побеждали. С каждым днем мир менялся все заметнее. Словно огромный маховик перемен раскручивался с пугающей неотвратимостью.

Как-то Роберто взглянул на небо и обнаружил, что звёзд стало меньше. Намного меньше. Он помнил ночное небо своего детства. Тысячи, миллионы светящихся точек. Почему другие люди этого не видят? Или не хотят замечать.

А оглядеться стоило. Изменился климат. Изнуряющая жара захватывает Европу каждое лето. У моря возник запах жареных котлет. В магазинах появились продукты, отмеченные как биологически чистые. А все остальные? Отравлены пестицидами, антибиотиками и консервантами.

Он мог обсудить происходящее только с единственным другом, Лучано Сорелли. Тот был хорошим хирургом, при этом умудрился сохранить детскую любознательность по отношению к окружающему миру. Изучил чёртову уйму всяческой научной белиберды и любил порассуждать в обнимку с бутылочкой кьянти. По пятницам они допоздна сидели в пиццерии у Пабло. Их разговоры были интересны обоим и наполнены значительностью, как и должно быть у друзей:

— Человеческое тело — симбиоз микроорганизмов, воды и белковых клеток, — утверждал Лучано. — Измени любой из компонентов — и человек либо умрёт, либо мутирует и станет другим.

— Поясни.

— Знаешь, сколько всевозможных существ, живёт внутри нас?

— Наверное, много.

— Не просто много. В десятки раз больше твоих «собственных» клеток.

— Подожди, а если убрать этих многочисленных микробов, что останется?

— Труп. Без микроорганизмов и вирусов мы не выживем.

— Так. Ещё и вирусы. Они тут причём?

— О вирусах толком ничего не известно, другая форма жизни на грани между живым существом и информационной программой. Но именно они влияют на генный код клеток, и, возможно, именно они создали разум.

Роберто чувствовал, как мысли друга бульдозером вспарывают сложившуюся реальность. Открывают внутренней пласт правды, спрятанный за коркой общего невежества.

Лучано поднял свой бокал, тщательно вглядываясь во что-то, видимое только ему и выпил:

— За последние пятьдесят лет симбиоз внутри нашего организма полностью разрушен.

Роберто чувствовал, какой властью обладают слова друга.

— Ну и ну! Ты не преувеличиваешь?

— Давай по порядку. Антибиотики частично убили, частично отравили полезные бактерии. Остались лишь микробы-наркоманы, сдуревшие от лекарств и химии.

— Давно догадываюсь, что моим кишечником командуют психи.

— Это естественно. Поколение пердунов заселяет планету. Но и это не самое страшное.

— Что может быть хуже?

— Знаешь, восемьдесят процентов массы клеток, составляет вода?

— Слышал.

— Японский учёный Эмото Массару доказал, что обычная вода — живое существо, имеющее память и эмоции. Но её заперли в тюрьму ядовитых пластиковых бутылок. Может быть, она кричит, молит о помощи? А может быть, давно умерла. И люди пьют мёртвую жидкость, насыщенную отравой. Какой уж тут симбиоз?

Роберто с сомнением посмотрел на свой стакан с минеральной. Подумал и сделал глоток из бокала с вином.

— И самое паршивое. На наши клетки напали новые, неубиваемые вирусы и принялись что-то менять в генах. Мы уже не совсем мы. Будто в организм человека внедрилось что-то иное и постепенно захватывает его.

— Думаешь, внутрь к человеку подселили «чужого» из фильма ужасов?

— Похоже. В людских телах идёт невидимая война. Отсюда всплеск аутоиммунных заболеваний, когда организм борется сам с собой.

— Да, все сейчас умирают от рака.

— Человек уже потерял большинство отпущенных ему природой свойств. Даже дети не делаются естественным путём.

— Чёрт возьми. Ты не преувеличиваешь?

— Люди из пробирок — уже реальность. Их число растёт в геометрической прогрессии. Думаю, через десять лет обычное зачатие будет считаться неприличным.

— Но секс останется?

Они задумчиво посмотрели на округлый зад молоденькой официантки. Она почувствовала их внимание, обернулась, одарила улыбкой.

— Я не пророк. Но вот что странно. Нам стали внушать, что пол — вопрос психологический. Ребёнок сами вправе выбирать, кем он хочет называться, мальчиком или девочкой. Гендерные различия второстепенны. Однополые браки скоро станут нормой.

— Как думаешь, куда мы катимся?

— Возникает новое человечество.

Роберто чувствовал, как в мозгу загадочный механизм лихорадочно сортировал услышанное, связывал обрывки фактов, додумывал недосказанное. Лучано — очень умный человек. И отмахнуться от того, что он рассказал, было нельзя.

Действительно, медленно и осторожно происходят перемены. И если кто-то их заметит, то назовёт эволюцией.

Он не знал, что творится в душе других людей, но ему самому было тошно. Увернуться от изменённого мира было нельзя, как невозможно выйти сухим из воды. Словно ты приехал в город твоего детства, а вместо знакомых домиков в окружении тенистых садов видишь небоскрёбы и улицы, закатанные в асфальт.

Когда-то он любил ходить в театры. А сейчас? Он бежал из оперы, где актёры визжали и орали свои арии, словно их резали. Аккомпанементом служил звук ножовки по металлу.

Искусство стало иным. В музеях выставлены новые шедевры: горы мусора, бесформенная мазня, человеческие экскременты, замазанные чёрной краской холсты.

Музыка, что случилось с ней? Мелодию заменила скороговорка клоунов, корчащих из себя прожжённых жизнью бандитов.

Вроде бы всё складывалось само собой, но кто-то же раскрутил этот маховик перемен. И продолжал подталкивать его лёгким, чуть заметным касанием. Вопросы громоздились, стоило лишь оглядеться вокруг.

Он хорошо помнил тот день, когда ясно осознал, что творится. Двадцать пятое декабря — Рождество.

В этот день две тысячи лет назад Христос пришёл в наш мир. Обновлённый Бог Нового Завета. Это дало начало современной эре, другому летоисчислению, словно была пройдена пограничная веха цивилизации.

Может быть, и в наши дни человечество проходит новый рубеж, и от этого всё в мире меняется.

Мироздание — проявление небесного в материальном мире. Похоже, следующий всесильный владыка пришёл на смену старому. Где-то на небесах происходит вселенский переворот. Возможно, так уже было в истории. Скорее всего, уже много раз. И цивилизации сменяли друг друга.

Каждому этапу такой космической революции предшествовали смутные времена. Сначала на старого Бога и его мироздание нападала команда захватчиков — демонов-разрушителей. Они ломали взгляды, мораль, даже физические законы, и в конце концов убивали старый мир, чтобы поставить нового Правителя.

Он понял, что глобальная война уже идёт. Возможно, это началось во времена его детства, а может быть, и раньше. Теперь повсюду интервенты, которые завербовали почти всех.

Приняв такое положение вещей, задал себе вопрос: на чьей он стороне? Ведь новый Бог не лучше или хуже старого. Иноземные завоеватели зачастую не страшнее собственных диктаторов. Для большинства людей победитель всегда прав. И рано или поздно в нём найдут неисчислимую кучу достоинств. Тем более что на словах новый Всевышний всегда продолжает линию прежнего. Христос сказал, что пришёл с миром, тих, как агнец, и исполнит волю Ветхозаветного Отца. Но как-то незаметно слово «мир» исправили на «меч», призвали к Крестовым походам, разожгли костры Средневековья и напоследок объявили народ, приближенный к себе Отцом, порождением Сатаны. Темны законы небес, и не ему, Роберто, их судить.

Не то чтобы он испытывал борьбу с совестью или верой. Нет. Просто сделал свой личный выбор из житейских соображений: «Богов на переправе не меняют» и «Старый друг лучше новых двух».

Встав на одну из сторон, он ясно увидел свой путь, его опасности и скрытые знаки. У родного, привычного Господа лишь один выход — стереть предателей и оккупантов одновременно и разом. Если, конечно, удастся. А это война, апокалипсис и Конец Света, как и предсказано пророками древности. И здесь каждый преданный человек на счету. Это осознание вдохнуло смысл в его жизнь. Теперь он знал, что будет, словно смотрел фильм с угаданным сюжетом.

Роберто быстро научился распознавать демонов. Те имели чёрное пятно вокруг головы, оно втягивало, уничтожало окружающий свет. В их глазах плясали дьявольские искры, речь была туманна, слова лживы, движения суетны.

Первого врага он убил, когда тот сидел на лавочке в парке, делая вид, что разглядывает редких прохожих. Нож легко вошёл в спину. Бес долго хрипел, потом затих.

Он принялся бороться с оккупантами неустанно, день за днём. Как же много их было и становилось всё больше. На место одного мёртвого приходили тысячи живых. Он явно не справлялся со своей миссией. Но вступать в ряды разнообразных террористов не хотел. Те не отличали демонов от людей, у них был свой противник. Роберто был уверен, что их цели не совпадают.

Почему нет помощи от Церкви? Задумавшись об этом, он вдруг испугался. А если и Церковь уже давно в руках врагов и переворот вот-вот случится?

Когда заговорили об отречении папы Римского, он понял, час пробил. Это Конец Света, старого света.

От размышлений оторвали всеобщий гул, хрип и звериное рычание.

Наконец началась аудиенция. Где-то далеко, за спинами людей, Бенедикт XVI начал свою речь, его голос разносился по площади, усиленный стократно.

Роберто привстал на цыпочки. Между тем папа не торопился делиться откровениями по поводу возникших неприятностей, а степенно рассказывал о своих отношениях с работодателем:

— Господь вел меня. Он был рядом со мной, я ежедневно чувствовал Его присутствие.

Роберто заметил недалеко две плотные фигуры в тёмных очках. Наверняка полицейские агенты. Их легко распознать по тупым, самодовольным лицам и гладко выбритым щекам, похожим на кожу баклажанов. Неужели они не видят страшной трансформации толпы? Лишь упиваются собственной значимостью. Овощи, одним словом.

В голове зазвучало на мотив детской песенки:

Баклажаны, кабачки

Носят тёмные очки,

Целый день торчат в спортзале

Настоящие качки…

Краем уха уловил слова, где папа хвалил свою святость:

— Я чувствовал себя подобно святому Петру и апостолам... — Затем осторожно покритиковал Бога: — Казалось, что Господь уснул.

Сделал паузу — возможно, ждал восторга толпы. Но никто не впал в неистовство.

Не дождавшись восхищения, решил разъяснить некоторые вопросы собственности:

— Тем не менее я всегда знал, что Господь в лодке, что лодка Церкви не моя, не наша, но Его.

Роберто скривился. Любой грех может быть прощен. Но как быть с тем, что вроде бы грехом не является: ханжеская религиозность, благочестие, ставшее привычкой? Многие священники, как коты учёные, прикованы к дереву веры, которое позволяет им ходить по кругу то налево, то направо и рассказывать сказки да байки.

Папа продолжил речь традиционно:

— Бог любит нас!

Кого это нас? Людей или маскирующихся под них демонов?

Любите врагов ваших! Призыв устарел. Убейте врагов ваших! Вот лозунг момента.

Может ли комар выпить кровь собрата? Может ли пчела ужалить сестру? Может ли паук заманить в паутину родственника? Человек всё может стократ, потому что образ и подобие Всевышнего, а Ему дозволено всё. Ибо Бог неисповедим, ни перед кем не исповедуется и творит что угодно.

Бенедикт VI закончил свою исповедь, взошёл в белый «мерседес» с открытым верхом и массивными рамами. Машина медленно двигалась среди проходов в толпе, словно на сафари. На кого идёт охота? На зверей или людей? «Ловец человеческих душ», — сказано в Евангелии. Человеческих! Значит, бесов не трогает. Потому, что свой среди своих. А трофеи сдаются не богу, а дьяволу.

С каждым мгновением автомобиль приближался всё ближе. Вокруг плотным кругом шли «кабачки» в тёмных костюмах, а на заднем сиденье примостился какой-то прыткий кардинал, на случай, если бы папа решился на побег.

Понтифик был уже совсем близко, его глаза на мгновение встретились со взглядом Роберто. Какая-то странная связь возникла между ними, их разумы замкнулись, как две включённые вместе батарейки. В глазах папы мелькнуло удивление. Он механически осенил Роберто крестным знамением, и автомобиль двинулся дальше.

Вдруг Роберто ощутил боль в затылке, даже попытался повернуться, чтобы понять, кто его стукнул. Услышал звук, будто удар по медному колоколу. Почувствовал, как внутри черепа стронулись, задевая друг друга, неизвестные пружины. И грохот, и гром, и звон. От боли и ужаса непроизвольно вскинул руки, закрыл ладонями глаза, как маленький ребёнок, спасающийся от кошмара, выползающего из-под кровати. Началось! Вот как приходит Конец Света!!!

Темнота под холодными ладонями была липкой и душной. Там, за пределами спасительной слепоты, мир гас, солнце и звёзды сыпались с небес, ангелы трубили последнюю весть. Внутренним зрением он видел, как нечисть выходила из мрака в поисках добычи. Пауки с человеческими лицами на коленчатых лапах вырастали там, где только что были колонны зданий. Крыши и купола превращались в крабов, закованных в броню с острыми шипами. Юркие черти, скользкие, чёрные, со свиными копытами и крысиными хвостами, накидывали на толпу ловчую сеть. Что-то липкое коснулось его головы. Защищаясь, он инстинктивно вскинул руку и открыл глаза.

Людей в толпе уже не было. Их сожрали звери. Они скалили кровавые морды. Многочисленные гиены, похожие на облезлых собак, прятали свирепые глаза и подбирались ближе, чтобы броситься на него, Роберто. Хрипели свиньи с выпученными зрачками и жесткой щетиной вокруг плоского носа. Огромные питоны свивались в клубки в попытке удушить самих себя. Волки, лисы, слоны, гигантские черепахи, буйволы. Море страшных тел шевелилось, как черви в банке рыболова. Они рычали и стонали, из мерзких пастей капала мутная пена.

И тут гонг в мозгу ударил второй раз. Мрак вновь окутал разум.

Господи, что это?

Из темноты на него смотрели стеклянные глазки медвежонка Панакоты.

— Ты сумасшедший, — улыбаясь, молвил плюшевый медведь, задумчиво потирая лапой за ухом. — Вокруг тебя обычный мир и простые люди, состоящие из воды и углерода, как я из ваты и ткани. И нет в них никаких бесов. Нет страшного бога-захватчика. Все они живут лишь у тебя в башке!

— Какое чудо, ты жив! — обрадовался Роберто.

— Вообще-то меня нет. С кем ты дискуссируешь? С игрушкой из далёкого детства, сидящей в твоем мозгу? Ну не больной ли???

Во взгляде Панакоты появилось строгое выражение пси­хиатра.

Вдруг мир вновь вспыхнул красками. Вокруг стояли люди. Аудиенция окончилась. Папа уехал, и толпа рассеивалась.

Оглянулся, разыскивая глазами знакомого человека-ежа. Тот обнаружился рядом, но был заурядным, некрасивым и небритым мужчиной. Роберто отчаянно крутил головой, пытаясь найти в толпе бесов. Но те исчезли.

Жители покидали площадь. Золотистый воздух потемнел, наполнился вишнёвыми и розовыми красками. Чувствовалось, что скоро он станет бордовым и наступит вечер. Стремительно холодало. Части тела жались друг к другу, чтобы унять дрожь. Кожа съёживалась, пытаясь согреться. Голоса превращалась в далёкий рокот, который то усиливался, то ослабевал, будто тысячи комаров спешили на ночное пиршество. Однако затянувшийся день не собирался заканчиваться.

Роберто стоял, ошеломлённо глядя вокруг. Чувствовал себя как оживший мертвец, которому страшно мешали гробовые пелены, да и гроб тоже. Что произошло? Неужели он просто сумасшедший? В мозгу упали пыльные стены. И оказалось, что быть здоровым намного страшнее, чем больным. Свет хуже тьмы.

«Чур меня!» Он скрестил пальцы. Хотелось молиться, но готов ли слушать его, маньяка-убийцу, Великий Бог? Скривит губы, разочарованно свернёт на сторону нос и раздражённо молвит: «Отвали! Не знаю тебя».

И будет прав. Как объяснить, что убивал из любви к Нему? Мускул над правым веком противно задёргался, сердце трепыхалось придавленным воробушком. Если бы рядом было несколько бутылок холодного пива и друг Лучано… Он бы сказал что-нибудь мудрое, и они бы выпили спасительную, усыпляющую мозг жидкость.

Можно ли исправить злодейство? Одно-единственное? Как воскресить сотни невинно загубленных жизней? Убитые ждут его, как крабы в ведре. Схватят, утянут, не отпустят. Будут вечно драть и царапать. Показалось, что его руки и ноги сами по себе, отдельны от туловища. Оторваны и беспомощны и не пришить обратно, как и голову медвежонка. Они с Панакотой уже никогда не встретятся в тёплом песке, наполненном мягкой хвоей, под большой сосной.

Но простил же Иисус кающемуся разбойнику! Может быть, время еще есть, если каждым новым днём, каждой минутой, секундой спасать свою проклятую душу. Делать чёрную работу в доме престарелых. Кормить обездоленных. Утешать обиженных. Тогда, может быть, и удастся что-то изменить?

Но тут Роберто вздрогнул от новой страшной мысли. Вдруг Великая Битва только что случилась. «Наши» проиграли — и прежний мир погиб. Растаял, как дым погашенной свечи. Вокруг новая вселенная другого, неизвестного бога. Люди не замечают разницы, как не видят перемен от смены одного президента на другого. И бежать некуда. Выхода нет!

Как быстро темнеет. А если всё не так? Может быть, сгорел не старый мир, а погас он, Роберто. После смерти мозг работает какое-то время. На самом деле темнеющая картина площади — последние видения умирающего разума. Просветлённым сознанием понял, что Конец Света и есть смерть, приходящая индивидуально. Она делает каждого великомучеником, распинает на кресте, смачивает губы уксусом. Ангелы трубят, и оказываешься на невидимом пороге, за которым у каждого свой ад или рай. Что там? Вдруг обломки мира склеятся, как по волшебству, и вновь увидишь знакомую площадь и продолжишь привычное существование. Дьявольский обман в том, что жизнь, к которой мы так привыкли и за которую так цепляемся, и есть ад. И жить с этим придётся ой как долго…

***

В психиатрической клинике Рима есть пациент по имени Роберто. Доктора отзываются о нем как о тихом, учтивом пациенте. Он уверен, что давно мёртв и живет в потустороннем мире, где лучше быть вежливым со всеми. Возможно, это просто совпадение.

часть 1. Анри. . Глава 1. В которой мы узнаём, как барон Анри выполнил невероятный и давно задуманный план.

Суббота — особый день. Хотя бы потому, что идёт после пятничного вечера, который лучше не поминать всуе. Многие усердно расслабляются в конце рабочей недели, и суббота исчезает из памяти. А зря! «Помни день субботний», — строго вырублено на каменных скрижалях.

Если же забраться в дебри теологии, то, пролистав тысячу-другую трактатов, легко найти подтверждение уникальности субботы. Святые утверждают, что в этот день общаются с небесами, поскольку там приёмные часы. Не будем сомневаться в их правоте — не могут рассказывать небылицы уважаемые люди.

19 октября 2013 в замке барона Анри Вальмонта субботний вечер начинался обманчиво спокойно и даже приятно. Мироздание готовилось к ужину, а хозяин был весел и любезен. Он с улыбкой посмотрел на жену и пожелал доброго вечера великомученикам-мошкам, целенаправленно сжигающим себя в пламени свечей.

Бывает, ощущение блаженства приходит к людям без причины. Вроде бы не происходит ничего особенного, но душа радуется. Это небеса прислали неожиданный подарок в виде счастья — маленького, хрупкого. И самое время насторожиться. Ведь миг, когда потусторонний посыльный вручает красиво упакованную посылку, быстротечен. Как только розовые обёртки спадут, обнаружится выставленный счёт, требующий немедленной оплаты.

Ах, это совсем не бесплатно? И платежи уже просрочены? И каждую секунду набегают проценты… Подождать нельзя? Хотя бы пару дней! Понятно. Держите кредитную карту банка жизни и здоровья…

Кто эти божьи банкиры, безжалостно считающие проценты на проценты нашей боли и страданий? Берущие в заклад жизни наших близких и любимых. Дающие аванс в виде юности и отбирающие надежды неминуемой старостью. Это они придумали купюры в виде дней, мелкие монетки из минут, секунд и часов. Неправда, что время берёт своё. На самом деле оно берёт чужое, и это чужое — наше.

Принято думать, что небеса милосердны, полны неземного сострадания и обожают подопечное человечество. Уверовав в эти идеи, многие порхают, наслаждаясь льющимся неведомо откуда тёплым светом, летят к нему, бьются в восторге, требуют, чтобы их очистили от грехов. И… сгорают в мучениях, недоумевая, что же случилось и почему так больно.

Анри не походил на остальное человечество, был изобретательно, даже жульнически честен и никогда не утверждал, что главное — делать добро, а любовь правит миром. Он хорошо знал цену счастливого мгновенья — на то есть высшая воля. Сейчас небеса желают, чтобы барон думал, что спас мир от апокалипсиса. А хорошее настроение — премия.

Приходилось быть довольным. Куда деться? Ангелы умело включили в мозгу зоны удовольствия, теребили струны тщеславия, шептали льстивую хвалу.

Но в глубине разума он знал, всё — враньё. Зарплата выплачена не полностью. По прикидкам, небеса еще остались должны. Главное, никакого спасения мира не было и в помине. Анри выручал мир примерно раз в два года. Он понимал, что вся эта кипучая деятельность абсолютно бессмысленна. Впрочем, как и всё остальное в мироздании.

Барон тщательно прятал от потусторонних наблюдателей клочок самостоятельного мироощущения. Когда надо, изображал восторг, в иные моменты послушно грустил. Пусть полагают, что он полностью под контролем.

На самом деле интрига только начиналась. Ближайшие часы прояснят операцию, которую Анри готовил последние четверть века, неслыханную и невиданную во вселенной. Он закинул удочку с наживкой на самого Господа Бога, и, похоже, тот попался. Теперь надо только незаметно и осторожно подтягивать. Быть естественным в навязанных чувствах. Даже по-человечески глупым. Не маскировать кипящую от возбуждения кровь. Пусть думают, что горд настолько, что царапает носом потолок. Следовало подыграть, подурачить тех, кто дурачит его. И барон решил отметить свой день рождения.

На самом деле никто не помнит, как и когда появился на свет. Все знают об этом с чужих слов. Барон же доверял только себе. И тут возникала неувязка. Он забыл, когда родился — слишком давно это было. Особенно сбивали с толку древние манускрипты с дарственными автографами. Вот и Евангелия подписаны «От Матфея», «От Марка»… Поэтому Анри праздновал своё рождество в подходящие для этого дни, иногда несколько раз в год.

Он подмигнул жене, с интересом наблюдавшей за мужем.

Мироздание, как всегда, не успевало за резвой мыслью барона, поэтому принялось отыгрывать подсунутую версию.

За окном в его честь грянул гром. Тут же, стараясь успеть вовремя, яркими вспышками отсалютовали молнии. Фейерверк продолжался долго. Переполненные восторгом небеса решили в полной мере излить душу. Лишь мгновение было тихо, затем торопливо и подобострастно зашептал дождь, постепенно набирая силу и входя в раж: «Сила и слава!»

«Многая лета!» — булькали вспухающие лужи.

«Троекратное ура!» — по-военному четко хрустнули половицы пола.

«Поздравляю, — тихо сказала Селин Вальмонт, — кажется, все завершилось отлично, мир спасён и ты доволен».

Барон знал, на самом деле апокалипсис — дело решённое. И сейчас потусторонние силы валяют дурака, с присущим юмором ждут момент, чтобы обрушить эту нежданную, как они полагали, новость на Анри. Обычно они устраивают подобные спектакли на пике ощущения счастья, чтобы огорошить как следует.

Ещё Анри догадывался, что с Концом Света всё не так просто. Лишь низшие чины потустороннего мира полагали, что грядущий Страшный суд даст много работы с возможностью доказать собственную значимость. Они будут судить и миловать, выслушивать и объяснять, предъявлять свою неподкупность и объективность.

Высшие чины, напротив, опасались проблем. И очень больших. Никто достоверно не знал, что у Главного на уме. Где Всесильный намерен остановиться и на чём сердце успокоится. Конечно, в принципе все не против. Но кроме принципов существует практика жизни. Уничтожь человечество, и что останется? Без людей вселенная невообразимо скучна. Не станет милашки Сью в короткой юбке, с ногами до самой попки, не будет жареных цыплят, ветчины, фейерверков, карнавалов, гей-парадов и купания десантников в фонтанах. Не будет пьяных ловеласов и трезвых циников. Исчезнут «женщины трудной судьбы», что означает — не станет женщин вообще. Бесповоротно и навсегда. Сгорят книги, развеются в прах картины, сгниёт рыба в суши-барах. Стоит ли уничтожать то, что создавалось целую неделю и долгое время эксплуатировалось? Что потом? Вопрос не праздный.

Если Конец Света будет полным, то вместе с человечеством сгинет и вся управляющая система. Зачем нужны ад, рай и прочие небесные сферы? Сотрут не только людей, но и ангелов, и демонов, и всех-всех. И вновь Всемогущий и Непостижимый останется один на один, Сам с Собой. Как и было до начала веков.

Тем более что Главный никому не рассказывал о своих планах. А спросить боялись, поскольку любопытство могло быть расценено как несогласие. Вот и жили в твердокаменных замках веры на хлипком болоте слухов.

Анри был готов изображать простака. Но лучше носить маску шута, чем быть им в действительности.

Довольный собою, решил не стирать счастливую улыбку с лица. Похожий на ухмыляющегося волка, он позвонил в колокольчик.

Явление дворецкого оказалось сродни чуду: мгновенье назад пространство рядом со столом было пусто, и вдруг в нем появился он, в строгом чёрном костюме, со внимательно-ожидающем выражением в глубоко спрятанных глазах. Возможно, обычный человек перекрестился бы и принюхался, нет ли от пришельца запаха серы. Но нормальные люди здесь давно не водились.

— Рад, что вы нашли время зайти. Мы уж думали, не дождёмся, — добродушно заметил Анри

— Виноват.

Анри улыбнулся. Ему нравилось, когда люди были не прочь принести искреннее покаяние. И всё окружение барона это тоже знало. Даже горничные привыкли по пятницам писать «чистосердечные признания». Поэтому коммуникационных проблем не возникало.

Такова жизнь. За неведением шагает грех, за ним тянется покаяние и держит за руку прощение, а там и смерть дышит в затылок, вновь обнимаясь с неведением. Как весел твой хоровод, Господи!

Барон шумно вздохнул:

— Если вас не затруднит, зайдите в конюшню, скажите Роджеру, что утром прогулка. И конюха пусть разбудит.

— Конечно. Что-то ещё?

— У меня сегодня день рождения…

— Поздравляю, месье.

— Будьте любезны, попросите накрыть в парадной столовой на семерых.

Селин удивлённо взглянула на мужа:

— Думала, что наши друзья собираются уезжать.

— Уверен, они задержатся. Молодежь часто меняет свои планы. То им кажется так, то этак… Пока ждём, принесите нам еще бутылку шампанского, будьте любезны.

Человек в чёрном понимающе кивнул и подхватил с энтузиазмом, маскирующим беспокойство:

— Великий день потребует особого меню. Поговорю с поваром, что можно успеть сделать…

Селин поддержала мужа:

— Уж постарайтесь. Похоже, вечер будет богат сюрпри­зами…

— Возможно, на кухне успеют сделать праздничный торт…

Анри с нежностью думал о коне Роджере. Неправда, что собака — древнейший друг человека. Он точно знал, что — лошадь, просто учёные не нашли свидетельств. Коты вообще новички в этой семье, их одомашнили каких-то семь тысяч лет назад. Разве это срок для настоящей дружбы.

— Торт может быть тяжеловат для вечерней трапезы, — с сомнением произнесла Селин. — Ох уж эти пиршества! Моя диета не предполагает плотных блюд вечером.

Дворецкий понимающе кивнул:

— Попрошу повара не засовывать внутрь карлика-сарацина. Неловко получилось, когда в прошлый раз месье разрубил торт мечом.

Силин удивленно подняла глаза:

— Я говорю о калориях…

— Весь стол был испорчен, — согласился дворецкий

— У Роджера в генах заложена вся вековая история нашей цивилизации, — вдруг поддержал беседу барон. Он решил пояснить для тех, кто забыл: — Его прапрадед участвовал в походах Александра.

— Разумеется, — согласился дворецкий, который знал историю коня лучше, чем собственную биографию.

— Обойдёмся без торта, — гнула свою линию баронесса. — Шампанское, свечи, фрукты. Как романтично! Сколько в этом любви. — Она мечтательно закрыла глаза и негромко пропела: — L’amour… Только любовь. Зачем нам еда?

— La mort? — не расслышал дворецкий, но тут же горячо поддержал хозяйку: — Еда — это смерть.

— Крайне рад, что мы так хорошо понимаем друг друга, — подвел итог Анри.

Барон вдруг принюхался. Пахло цветами, розами, жасмином, ночными фиалками, лилиями. Всё шло по плану. Победно взглянул на жену. Та отрицательно мотнула головой, по-своему истолковав мысли мужа.

— Нет, это не мои духи. Действительно чудный запах. Может быть, с улицы? Наверное, дождь смыл пыльцу с цветов, как опытный парфюмер, перемешал и составил новый аромат в честь твоего дня рождения.

— Принесите большой букет белых хризантем, пожалуйста. — Мысли барона скакнули в новом направлении. Он любил простые цветы, без сложностей и лукавства, как это заведено у орхидей и ирисов.

Дворецкий растаял так же стремительно, как и появился. И вновь это никого не удивило.

Тяжёлые капли стучали по листьям и плитам веранды. Внезапно дробь сбилась, словно барабанщики разом уронили палочки.

— Происходит что-то очень странное, — неожиданно сказала Селин. Её глаза с изумлением смотрели в пространство, поглощённые зрелищем, видимым только ей.

Раздался оглушительный грохот, Вселенная за окном разверзлась извилистой огненной трещиной. Загляни в неё — и увидишь много интересного. Изливающее восторг мироздание пролилось воистину библейским ливнем. Ветер ритмично бросал в окна волны дождя, и казалось, что в рамы стучится море. Потоки воды пытались разбить стекло. Если такая погода установится дней на сорок, без ковчега не обойтись. От новых ударов грома закладывало уши.

Барон потряс головой, словно дикий конь. Он даже привстал в восторге. Последнее движение — и рыба в сачке!

Дверь распахнулась. Божественный аромат заполнил комнату. На пороге возникла светоносная женщина. Возникший сквозняк вольно трепал её белоснежное платье, чудом не тронутое дождём. Золотистый нимб, похожий на всклокоченную копну волос, окружал голову. От гостьи явственно исходило сияние, достаточно яркое, чтобы читать в темноте, если использовать её в качестве торшера. Барон прищурился и разглядел то, что и ожидал увидеть: перед ним была София.

— Я посланец Господа! — громогласно объявила девушка. — Пожалуй, Я есмь Сущий, — уточнила она после секундного раздумья.

Анри удовлетворённо опустился в кресло. Все его чувства орали, как демонстранты на митинге. Для подавления лишних эмоций были необходимы решительные полицейские меры. Барон шумно выдохнул и залпом выпил бокал коньяка. Разум окатило водомётом. Скандалисты в мозгу заткнулись.

Появление истекающих водой новоявленных апостолов в лице Максима, Ольги, Вадима и Андрея лишь добавило сумятицу. От прибывших на паркете расползались лужи. Судя по обилию влаги, ног у каждого было куда больше двух. Они скромно теснились за спиной Софии, выглядывая из-за её плеча.

— Шли под зонтиком? — Селин сразу обратила внимание на неувязку законов природы в лице сухой девушки.

— Капли дождя не касаются её, — восторженно сообщил Максим.

Он протянул руку, хотел погладить золотые волосы, но вдруг смущенно отдернул. Наверное, вспомнил табель о рангах.

Барон загляделся на неистовую Софию. Великолепна! Божественно красива! Именно так и должно явиться Мессии. Как там было предсказано?

«Наступят тяжелые времена, бедствия, войны, землетрясения. Умножатся беззакония… И придет Мессия на облаках небесных».

— Извините за любопытство, но почему не верхом на огненном облаке? — уточнил барон.

София пожала плечами вместе с очередным громовым раскатом. Витражные стёкла зазвенели. Металлический рыцарь в углу лязгнул забралом и наверняка прикусил бы язык, будь тот в наличии.

В тишине, возникшей после удара грома, было слышно, как шло время, громко топая вместе со стрелками часов. Из окошка над циферблатом молча выпрыгнула кукушка — наверное, хотела спросить, который час. И так же мгновенно скрылась, от греха.

Лишь Анри не дрогнул. Он понимал логику божественного явления. Всевышний не баловал паству разнообразием эффектов, обычно предпочитая что-нибудь горящее: пылающий куст, молнию от края и до края, огненный столб...

Дизайн ада — типичный пример, к чему может привести чрезмерная угодливость вкусам начальства.

Барон любовался девушкой. Хороша!

Давным-давно сработала программа наблюдения за новорожденными. Ему доложили о девочке, которая имела необычно сильный контакт с потусторонним миром. В старину такую связь называли одержимостью, подозревая, что человеческим телом пользуются потусторонние сущности, будто костюмом в гардеробе. Но мало кто догадывался, насколько часто распространено это явление.

Подселение в чужой мозг — любимый досуг мироздания. Никто не задумывался о происхождении слова «телевизор»? Типичный юмор ангелов и демонов, ведь каждый из них «визионер в теле» простых людей. Телевизор лишь жалкое подобие.

Барон и сам умел проникать в посторонний разум. Прекрасный досуг, круче наркотиков или секса.

Каждый день небожители устраивались удобно с тарелочкой воздушной манны и смотрели глазами людей «сериалы» о войнах и любви. Привычка — враг сострадания. Многие люди любят триллеры. Но не чувствуют панику девчушки, забредшей на кладбище. Не испытывают безнадёжный ужас жертвы в лапах насильника. Не ощущают болезненные удары в смертельном поединке.

Вот и небесный зритель большей частью равнодушен к людским проблемам.

Главное в этом вопросе — уровень подселения. Барон почему-то был уверен, что разум и тело Софии использовал тот, кто был в Иисусе. Так верит рыбак, глядя на согнувшийся пополам спиннинг, что на другом конце лески самая большая в мире рыба.

Он бережно оберегал и пестовал девушку с детства. По-своему любил. Став взрослой, она была приглашена на работу в святая святых. Анри не торопил события. Каждому серьёзному плану предшествует долгая подготовка, похожая на поиски прохода по минному полю. В конце концов София возглавила группу, задачей которой было встретиться с Богом, который прятался в ней самой. По существу, команда и её яркие метания по планете были наживкой. Чем сильнее бьётся и мелькает блесна, тем вероятнее, что её схватят. Так и получилось.

Он спрашивал себя: испытывает ли религиозный экстаз? И пришёл к выводу, что скорее нет.

Только юных менеджеров страшит и одновременно манит встреча с президентом компании. Они опасаются плохо выглядеть в глазах начальства, показаться неяркими и даже туповатыми. А вдруг великий босс поручит что-то неимоверно сложное, задаст каверзный вопрос, накричит, выгонит взашей? С опытом приходит понимание, что обычно начальство не оправдывает восторженных ожиданий. Главный выглядит буднично, не преисполнен мудрости, не изрекает фраз, которыми хочется руководствоваться всю оставшуюся жизнь. Он чешет ладони, подкашливает, косит на бёдра секретарши.

Думаете, первое, что узнало человечество от Всевышнего, было нечто вечное и неизмеримо мудрое? Как бы не так. «Обувь сними!» — услышал пророк Моисей. Видимо, пустыню, где происходила встреча, только что помыли.

Анри жил долго и уже привык. Апокалипсис не входил в его планы. Он не был согласен, что со временем жизнь приедается. Господь, говорят, тоже немолод.

Лукавое время давно пыталось закончить спринтерскую часть жизни барона и перейти на спортивный шаг, а иногда даже прогуляться вальяжной, размеренной поступью. Но Анри тут же пришпоривал ленивые мгновения, стрелки часов вздрагивали и пускались бодрым аллюром. Он ненавидел скучные дни, равно как требования жены не надевать сапоги на пижаму и принимать каждый день душ.

Не доверял занудным официальным костюмам и белым рубашкам, предполагая, что накрахмаленный воротничок до добра не доведёт.

Зато ему нравились события, ежедневные, ежеминутные, когда зигзаги судьбы требовали усилий, чтобы не вылететь из седла. Давно понял, что мироздание играет человечеством, как шахматными фигурами. И находил особое удовольствие в том, что сам играл с потусторонней реальностью. Было интересно пришпорить небеса, которые уверены, что давно оседлали его.

Вот долгожданная встреча с Господом. И не после смерти, что неудивительно, а сейчас, в реальности. Тайная вечеря. И шерсть на спине не встаёт дыбом ни от восторга, ни от страха.

— Будьте любезны, принесите шампанское! — кивнул барон дворецкому.

— И фруктов, — добавила Селин.

Её глаза, как объектив камеры, изучали Бога, будто собиралась купить. Наверное, она представляла Всевышнего несколько иначе, как и большинство людей, которые за сотни веков даже пересчитали волоски в гипотетической бороде. Как бы они отреагировали на Софию, её гладкие щечки, розовые губки и круглую попку? Предпочли бы старца с охапкой молний в сжатой длани?

Вошедшие бесцеремонно усаживались, сразу стало влажно, шумно и тесно, словно на Ноевом ковчеге.

Барон попытался представить себе обстановку на загруженном под завязку судне, где каждой твари по паре. Воображения хватило лишь на первую сотню, во главе которой гарцевала пара гнедых.

София уверенно заняла место во главе стола, рассеянно осмотрела интерьер и задумчиво произнесла:

— Эта комната похожа на… комнату.

— Так и есть, не стесняйтесь, будьте как дома, — ответил Анри, проследив за безучастным взглядом женщины.

— Выключите мобильные телефоны, — прозвучал Божественный приказ.

— Это-то зачем? — удивилась Ольга.

— Блажь. Неисповедим Господь, то есть Я. И батарейки выньте.

Никто больше не спорил.

После небольшой суеты вокруг стола София вновь заговорила:

— Зачем искали встречи со Мной?

Барону не понравился странный голос гостьи. Он был ровный и бесстрастный, наполненный глубоким, тупым безразличием. Примерно так звучало бы телефонное сообщение: «Разум абонента находится в недоступной зоне».

Казалось, что звук исходил не только из слабо шевелившихся губ Софии, отголоски звучали повсюду, эхом отражались от стен, каждого предмета в комнате и даже от разумов всех присутствующих.

Анри поёжился, мурашки ползли по спине. Везде ощущались надзирающие глаза, сотни невидимых любопытных призраков втиснулись в пространство замка.

Стало совсем тесно, и мебель вежливо сжалась, освобождая место. Может быть, съёжилась от страха? Даже крышка стола покрылась гусиной кожей.

Мёртвый голос Бога гипнотизировал. Отрешённое оцепенение легло на плечи, навалилась тяжелая дрёма. Вадим обмяк в своём кресле. Селин сжала у подбородка побелевшие кисти. Неукротимая Ольга застыла в каменном полубодрствовании.

Неожиданно Максим тихо произнёс:

— Мы не хотим исчезать! Отмени апокалипсис. — Он остановился, не сводя глаз с такого знакомого тела молодой женщины, и вдруг продолжил, что-то вспомнив: — Пожалуйста…

Каждое слово пыталось порвать невидимую паутину, опутавшую их разумы.

София равнодушно посмотрела на Максима:

— Вы, люди, были задуманы как встречное сознание с новыми ощущениями, неизведанными вкусами… Что же вы принесли? Добавили в меня то, что сами называете «дьявол». Ваше совокупный разум, желания и наслаждения таковы, что теперь ощущаю тяжелое похмелье. Чувствую себя алкоголиком, проснувшимся утром. Внутри меня сидит отрава, и этот яд — вы, люди. С понедельника начну новую жизнь. Здоровое мироздание и никакого человечества.

София бесстрастно сидела, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Кажется, она даже не мигала.

Наконец, когда барон подумал, что продолжения уже не будет, речь зазвучала вновь:

— Изначально вы были наполнены Моим светом. Но превратили его в тьму своей злобой, гневом, завистью, жаждой убийства. И новый, ранее не известный мрак заполнил мироздание. Если свет, который в вас — тьма, то какова же тьма?

Слова ложились, как кирпичи под рукою каменщика. Фразы складывались в ровные ряды, образовывали глухие стены, запирали слушателей, как замурованных узников.

— В основе Моей Вселенной лежит принцип равновесия. Противоположности уравновешивают друг друга, создают гармонию. Притяжение и отталкивание, плюс и минус, жизнь и смерть… Человек тоже состоит наполовину из добра, наполовину из зла. Если расщеплённый атом даёт ядерный взрыв, какой поток смертоносной энергии возникает, когда вы разрушаете собственную душу?

«Дело дрянь», — вяло подумал барон.

Мёртвый голос умолк. Пауза вновь оказалась долгой. Тишина зевала чуть слышимым хрустом челюстей. Дождь слюняво целовал окна, как старый маньяк юную деву.

София пребывала в неподвижности, потом ожила, как кукла, которую вновь завели, и произнесла:

— Вижу, что ваш разум слаб. Не понимаете слов Моих. Не можете вместить.

— Виноваты, — безразлично согласился Анри, вспоминая покаянные речи своего персонала.

— Хорошо! То есть плохо! Скажу проще. У Максима был дед, который писал умные притчи. Слушайте, может быть, так поймёте мудрость Сущего.

Неожиданно в голове барона зазвучал хрипловатый баритон старого академика. Он увидел, как Максим сонно прошептал:

— Это же голос деда.

— Тишина, а то выгоню всех прочь! — гневно сказала София.

Барон понял, что все слышат этот голос, который неторопливо произносил, словно читал текст:

Сказка о качелях

Один добрый человек не имел детей, но любил их. Вот и построил качели. Простое бревно, лежащее на перекладине. Красиво раскрасил в яркие краски. Пусть дети радуются.

Первым пришёл хороший мальчик Пётр. Он слушался маму, умел читать и сам умывался. Сел на край бревна, и сидел до тех пор, пока плохой мальчик Павел не взгромоздился на противоположную строну. Павел не слушал маму, обижал котят и плевал себе под ноги. Но качаться оказалось весело. То один взлетал к небесам, то другой. Но вот Павел, который очень не любил хороших мальчиков, потому что они зануды и плаксы, спрыгнул с качелей, когда Пётр был на самом верху. Хороший мальчик грохнулся и с ожидаемым воплем помчался домой. Павел принялся хохотать, от восторга хлопая себя по коленкам. Минуту смеялся, две, десять… Потом вдруг понял, что смеяться расхотелось, а играть не с кем.

Он отправился к Петру. И предложил:

— Пошли качаться. Больше не буду тебя обижать.

И они пошли. Но отбитая задница у Петра побаливала. И теперь он спрыгнул с качелей в самый неподходящий момент. Павел грохнулся, но реветь не стал, а отлупил приятеля.

Несколько дней качели стояли брошенные.

Однажды добрый человек сидел на краешке бревна и с грустью думал, почему никто не играет на его качелях.

Тут подошли Пётр и Павел.

— Почему вы не качаетесь вместе?

— Потому что Павел драчун и плохой мальчик, — сказал Пётр.

— Он сам плакса и пакостник, — возразил Павел.

И оба спросили:

— Вот вы — добрый человек. Кто из нас больше достоин качелей?

Задумался добрый человек и наконец сказал:

— Моим качелям всё равно, кто на них сидит. Плохой или хороший, добрый или злой. Моим качелям нужно только равновесие.

Но дети не поняли ответ.

— У вас неправильные качели, — сказали они и ушли.

Поскольку никто больше не катался, доброму человеку пришлось снять своё бревно и распилить его на доски.

Сказка закончилась, голос замолк, Некоторое время слышался шорох, как от завершающейся записи. Хотелось укрыться одеялом, лечь на бок и смотреть тяжёлый сон дальше. Барон изо всех сил будил себя.

Вновь на неподвижно застывшем лице Софии начали шевелиться губы.

— Вы сломали равновесие. Одна часть внутри вас жаждет уничтожить другую. Половина мира хочет, чтобы исчезли иноверцы, другие желают истребить религиозных фанатиков. Одни ненавидят богатых, другие терпеть не могут голытьбу. Премудрые презирают дураков, тех тошнит от умников. Восемь тысяч лет Каин убивает Авеля. Раньше брат просто душил брата, а сейчас использует ракеты и танки. Все жаждут побоища, но это и есть апокалипсис. Это вы создаёте Конец Света своими желаниями. Вы просите — и дано будет.

Гроза за окном стихла, перестали сверкать вспышки молний, словно где-то в небесах перестали баловаться выключателем. С наружи лишь монотонно шелестел дождь шаркающими шагами подкрадывающейся армии. Когда на дворе ненастно, в доме должно казаться теплее и уютнее. Но в комнате похолодало и сгустился мрак, тепло и свет затягивались невидимым сквозняком сквозь плотно запертые окна во тьму внешнюю. Да и дышать стало трудно, будто из помещения незаметно выкачивали воздух. Люди стеснились вокруг стола. Возникло впечатление, что за спиной комната раздвинулась, ушла в бесконечность, туда, где шумели тёмные деревья, изгрызенные непогодой.

Неожиданно тревожно зазвучали монотонные гудки охранной сигнализации. Змеиный шорох раздался со стороны окон, это опускались бронированные жалюзи. Их мышиный серый цвет затянул комнату в безжизненную внутренность сейфа. Где-то лязгали стальные засовы. Звуки исчезали, оставались снаружи. Дом ожил и хищным зверем разминал мышцы, готовясь сожрать любого незваного пришельца. Ловушка захлопнулась, но кто кого поймал — непонятно.

Андрей, как спросонья, нервно вскочил. Остальные заторможенно повернулись к барону. Их глаза были мутными, рыбьими. Так смотрит человек, находящийся под гипнозом. Вадим зевнул, все послушно повторили.

Безмятежным и ярким оставалось только сияние вокруг божества.

Что происходит? Лучшие маги мироздания сладко дремлют, а на замок только что напали. Анри наклонился к селектору, там разнообразно подмигивали красные кнопки.

Секретарь появился мгновенно:

— Что случилось?

— Выясняем. Пока непонятно.

София поморщилась:

— Успокойтесь. Ложная тревога. Ваши компьютеры ненадёжны, но много о себе воображают. Выключите их все!

— И систему охраны?

— Всё. Маловеры! Пока Я с вами, волос с головы не упадёт без Моего ведома.

Барон поспешно кивнул секретарю:

— Исполняйте, отключите!

— Совсем?

— Полностью!

События развивались странно. Успокаивало, что, кроме компьютеров, замок охраняли старые добрые колдовские ловушки. И их никому не обойти. А электроника — так, модная игрушка.

С тихим шелестом поднялись жалюзи. Мерцающий красными огнями селектор мгновенно умер, и назойливые гудки сигнализации прекратились.

Все сидели слегка ошарашенные, вспоминая, о чём шла беседа.

Барон почувствовал, что обуявшее его оцепенение отступило. Наверное, мозг мобилизовался во время тревоги. Бывает, что неприятное событие помогает. А то бы так и клевал носом до самого Конца Света. Нельзя терять нить разговора.

София безжизненным жестом поправила волосы:

— Надоели ваши страхи, вражда, ненависть, кровавые помыслы, предательство. Если буду ждать, пока на земле прекратятся войны, боюсь, не доживу.

Неожиданно она улыбнулась. Улыбка походила на гримасу, уголки губ растянулись, обнажились зубы.

Барон не торопился со словами — следовало пробудить сознание остальных. Сбросить охватившее всех колдовское наваждение и правильно направить русло беседы. У Максима было неплохое начало.

Анри попытался проникнуть в разум сотрудника. Наткнулся на преграду. Поискал прореху в защите и наконец нашёл крохотную, едва заметную щёлку. Здесь тонкой нитью наружу шла эмоциональная связь с Софией. Микроскопическая слабина, но туда можно было пролезть. Внутри мозга царствовал безмятежный полумрак, тихо сопели дремлющие думы. Нашёл нужную мысль, разбудил и легонько подтолкнул к выходу.

Максим слегка встрепенулся и, спотыкаясь, будто читая по бумажке, произнёс:

— Очень по-человечески — чуть что не так, сразу под нож.

Лишённая эмоциональной окраски фраза никого не зацепила, а сразу сгинула под столом.

Однако божество сочло нужным ответить:

— Апокалипсис — это очистка и перезагрузка системы. Человеческая история намного больше, чем вы представляете. Такие события уже случались… Пока дерево плодоносит, за ним ухаживают. Перестало — срубают и бросают в огонь. Потом сажают новое.

Барон по-прежнему молчал. Его разум ожил и сконфуженно извинился за минутную слабость.

Показалось, что все предметы в комнате — мебель, шторы, люстра — осторожно прислушиваются к разговору. Изнутри рыцарских доспехов, дрожа от возбуждения, вылезла наружу вековая пыль.

— Вам же было сказано: «Не заботьтесь о завтрашнем дне». Завтра Я наложу руку Мою на этот мир, и он мгновенно перестанет существовать. Больно не будет! Раз — и готово. — В её глазах милосердия было не больше, чем во взгляде акулы.

Теперь барон аккуратно вполз в сознание Ольги, чтобы разбудить и спровоцировать на лёгкое хулиганство.

Раньше та бы завелась с полоборота, но сейчас Ольга лишь вяло заметила:

— Цинично стирать нас, как надоевшую компьютерную игрушку.

— Не зли Господа Бога твоего. Вы — моя мысль, выдумка. Если бы персонажи книги не разрешали автору закончить ее, в библиотеке стоял бы один-единственный том.

Барон вновь мысленно подтолкнул Ольгу, она широко открыла глаза, покраснела и вдруг прикрыла веки, откинувшись спиной на кресло. Показалось, что тихо захрапела.

Где-то вдалеке вновь отчаянно завыл сигнал тревоги.

Барон почувствовал, как сердце резко качнуло волну крови и та грозным цунами промчалась по организму, покалывая кожу.

Где-то под потолком хрюкнуло, и всех окатил холодный душ. Он продолжался короткое мгновение. Только чтобы взбодрить, но не промочить насквозь. Все вскочили, ожидая полновесного водопада. Человек всегда готов к худшему. Но в данном случае потопа не случилось, лишь распахнулась дверь и вбежал секретарь:

— Не волнуйтесь. Это пожар.

— Что?!

— В смысле пожарная сигнализация. Она работает, хотя полностью отключена, как вы велели. Даже обесточена.

— Где-то горит?

— Нет. Всё в порядке. Никаких возгораний. Слава богу!

— Спасибо, — отреагировала София. — Чертовщина какая-то у вас в замке творится, барон.

— Виноват.

Механический вой захлебнулся и смолк, словно его ударили.

Селин молча поправляла причёску. Откуда-то появились махровые салфетки. Женщины принялись отряхивать платья, вытирать руки и лица. Все будто проснулись после тяжёлого сна. Обычная суета выглядела победой над колдовским наваждением.

Странно. Две тревоги подряд не могут быть случайными. Или могут? Кто-то или что-то пытается вмешаться. Вряд ли это люди. Тогда что? Если взять просто факты. Их усыпили и сразу разбудили. А может быть, не так. Сначала одна сила одурманила, а другая — спасла, вытащила из гипнотического забытья.

Вадим подошёл к окну. Похоже, ничего подозрительного не обнаружил и вернулся на место. Ольга стояла, покачиваясь и перенося вес с носков на пятки. Она раздражённо смотрела на невозмутимо сияющую Софию. Андрей принялся резво протирать стол и стулья.

Анри почувствовал, как беспричинное возбуждение охватило мозг. Энергия переполняла. Тело дрожало от нетерпения. Без тремора остался только нос. Хотелось что-то сделать, резкое и незабываемое. Например, вскочить на стол и сплясать вприсядку. Говорят, русские так часто поступают. Стоп! Это не его собственные мысли. Кто-то манипулирует его сознанием. Не стоит плясать под чужую дуду. Он полностью закрыл свой разум. О такую защиту даже носорог расшиб бы голову. Но, к удивлению, лихорадка уменьшилась лишь слегка.

Вадим нервно барабанил пальцами по столу. Ольга закончила покачиваться, и от её неподвижности стало жутковато. Может быть, их разум тоже кипятят.

Анри хлопнул в ладони и заявил:

— «Помни про обеды», — сказано в Библии. Пройдём в столовую и продолжим разговор за едой и бокалом шампанского. И ничего не говорите!

Максим слишком решительно кивнул:

— В Библии сказано «Помни про обеты», но поужинать — отличная идея. Голоден как волк.

Ольга вдруг заговорила:

— Не тупите. Мы — бараны, которых ведут на забой, по дороге угощая сеном.

Барон решительно загородил собой Софию:

— Стоп! Настоятельно прошу всех успокоиться. Сначала еда! Потом бурные эмоции.

Влез в мозг Ольги. Там бушевал яростный смерч.

«Нас всех накачивают энергией и агрессией, — понял Анри. — С одной стороны, это намного лучше, чем состояние дремоты. С другой — можно перегнуть палку и натворить невесть чего. Напасть на Бога, например. Есть мысли, которые опасно даже думать».

Божество усадили во главе стола. Величественный, как архангел, дворецкий лично принёс шампанское и гигантское блюдо с фруктами. Те лежали огромной горой и выглядели крайне торжественно, словно понимали невероятную сущность момента и были счастливы, что приглашены. Матово-зелёные, будто покрытые воском, гроздья винограда надулись от важности. Тронь — и они лопнут сочным и сладким. Румяные щечки яблок раскраснелись от смущения. Бананы изогнулись в вежливом поклоне. Ломтики арбуза слепили пурпурным огнём своей разверстой плоти, требовали внимания, звали к наслаждению. Только настоящий ценитель поймёт их чистоту, свежесть. Дыни наглотались солнца и подражали своим оранжевым сиянием небесному покровителю.

«Осознают ли они, что приглашены только для того, чтобы быть съеденными? — раздражённо думал Анри. — Весь мир постоянно играет в моржа, плотника и устриц. И парадокс в том, что устрицы тоже считают себя любимым творением Божьим».

— Благослови Господи трапезу сию, — привычной скороговоркой произнёс Анри.

— Благословляю, — отозвалась София.

Барон поднял бокал с шампанским:

— Прошу внимания. За долгожданную встречу!

— Для человечества это похороны! — рявкнула Ольга.

— За упокой наших душ, — поддержал барон.

София кивнула:

— Аминь!

Шампанское щипало нёбо. Анри оглядел присутствующих. Похоже, все они были на взводе. Ничего себе новость, завтра всех сотрут. Никто не испытывал восторга.

Анри не так уж любил людей. Но он столько времени и сил потратил на сохранение цивилизации, что теперь ощущал себя мальчиком, построившим на песке замок, на который вот-вот безжалостно наступят.

Барон вновь подтолкнул мысль Максима. Но тот и так был готов. Обычно дипломатичный, сейчас рвался в бой:

— Мы ждали другого бога. Избавителя, а не убийцу.

София осталась равнодушной:

— Иногда ожидания бывают неоправданны.

Максим не думал останавливаться:

— Не нравится кровавая история? Извини, всё идёт по воле твоей. Придумай иное. Что-то креативное: прилетят инопланетяне, возникнет искусственный разум…

— Плохая идея, — неожиданно жёстко сказала богиня. — Блаженны нищие духом, ибо говорят избитые мысли как откровение. Это ничего не поменяет в ваших мозгах. Будете так же лупить друг друга лазерами и ядерными бомбами. Новых кумиров им подавай. Нельзя служить разным господам, ибо одному станете усердствовать, а о другом не радеть. Инопланетяне, виртуальный интеллект… Не наливают вино новое в мехи старые.

Неожиданно свет мигнул. В воздухе на мгновение возникли яркие точки, как помехи на телевизионной картинке. Но может быть, это только привиделось. Хотя гости переглянулись. Значит, все видели. И впрямь чертовщина.

А что ты хотел? Заманил в гости Всевышнего, не удивляйся чудесам.

Божество негромко выругалось. Комната вновь стала обычной, хотя что-то неуловимо изменилось. Вмешательство неведомой силы оставило след. Так бывает: смотришь на спокойную реку, и вдруг в глубине почудилось движение огромного существа. И вроде ничего нет, но привычная чёткость бытия сломана.

Анри показалось, что в потемневших зрачках Софии мелькнуло раздражение, а уголки губ скривились. Она стала живее реагировать на окружающее, в лице появилась мимика. Может быть, мозг девушки адаптировался под высшее сознание?

Неожиданно Андрей прервал размышления Анри. Он вскочил, выдал неожиданное коленце, хлопнул ладонями по груди и разухабисто напел:

К нам, как только рассвело,

Приземлилось НЛО.

С виду вроде неказисто,

Но всех девок увезло.

Анри улыбнулся. Загадочное воздействие, видимо, зацепило всех. Вот и пошёл парень в пляс. Ох уж эти русские…

Ольга, с покрасневшим от гнева лицом, не желала участвовать в веселье.

— Нет, твою мать, не нравятся инопланетяне! Давай сделаем прикольнее. Почему бы Тебе вновь не прийти в этот мир и на личном опыте не оценить прелесть страданий и наслаждений? Вдруг боли окажется слишком много, а счастья — мизерно мало? Может, у тебя и щелкнет что-то в божественной голове.

Барон Анри внимательно следил за выражением лица Софии. Та сфокусировала взгляд на грубиянке, хотела что-то сказать, потом вдруг передумала и прикрыла глаза, пряча какую-то мысль. Затем произнесла:

— Всякий гневающийся напрасно будет ввергнут в геенну огненную. Я не шучу…

Возникла пауза.

Андрей закончил пляску и приблизился к Божеству:

— Мадам, мы с вами где-то уже встречались? Помните?

— Я помню всё.

— Вы мне понравились. Какая женщина! Богиня! Обещали не уничтожать людей.

Андрей галантно ухватил безжизненную длань Софии и прикоснулся к ней губами.

Высшее существо задумалось — наверное, вспоминало встречу. И наконец тихо произнесло:

— Славный мальчуган!

Барон с интересом оглядел девяностокилограммового мальчугана, но ничего не сказал. У каждого свои вкусы.

Между тем София лизнула и откусила банан самым не светским образом.

— Вкусно! Вы хорошо готовите, — похвалила она Анри.

— Да. Бананы мне удаются, — согласился он.

— Я питаю к человечеству что-то вроде… — Божество принялось обдумывать, что же оно питает, и наконец сказало: — Любви!

Все, даже Ольга, молчали, наблюдая за процессом поглощения фрукта.

Наконец прорвало и Вадима.

— Всевышнее слово надо держать. По-любому. За язык никто не тянул.

София подавилась, откашлялась и воссияла накалом сильнее прежнего.

— Я слушаю и понимаю, что горечь слов ваших искренняя. Ситуация сейчас сложилась непростая. Сразу не объяснишь, да вы и не поймёте.

И вдруг запнулась, замолчала.

Барон неожиданно обиделся. Разговаривает с нами, как с несмышлёнышами. А кто создал весь этот бардак? Ошибка на ошибке и погоняет нелепостью. Потому что наспех делалось. Торопились успеть к выходным, за шесть дней уложиться. Вот мироздание и вышло такое странное.

Решил поделиться претензиями:

— Зачем в этом мире столько страдания?

— Да! — зарычала Ольга.

— Вот именно, — поддержал Максим.

Анри понимал, что останавливаться не стоит, поэтому не стал дожидаться ответа, а сразу привёл пример:

— Мы испытываем боль с первых секунд рождения и умираем в мучениях. Кто придумал садистский механизм родов?

Барон на секунду остановился, оставляя паузу для чистосердечного признания. Такового не последовало. Лишь Ольга высказалась:

— Чистый тупизм!

Неожиданно продолжил Вадим:

— У людей тела бракованные.

— Это почему? — возмутилось божество. Оно тоже заметно теряла безмятежность духа.

Вадим принялся пояснять:

— Плоть слаба. Казалось бы, получили её в уважаемой фирме.

Максим уточнил:

— В вашей фирме, Владыка.

Вадим не дал себя перебить:

— В сопроводительных документах сказано: «По наивысшему образу и подобию». Так, дешёвая подделка, выходит.

— Вы совсем сдурели? — спросила София.

— Нет! Он дело говорит, — кипятился Максим. — Наша кожа уязвима, царапается, повреждается при даже незначительных ударах. При изменении температуры организм ломается. Износ деталей необратим.

Теперь они говорили почти в унисон:

— Где компенсация и замена частей по гарантии?

Барон чувствовал нездоровый зуд в мозгу. Слова рвались наружу, как пар из кастрюли. Удержать невозможно, иначе крышку снесёт. Решил хоть не хамить.

— Пора исправлять ошибки. Поменяйте настройки мироздания. Опустите рычажок страдания и поднимите наслаждение. Чтобы мы выбирали не между слабой и сильной болью, а между большим и умеренным счастьем.

— Барон, вы в своём уме? Понимаете, кого учите?

— Со всем уважением просто прошу! — Барону было уже всё равно.

Ольга разжала сомкнутые губы:

— Если постоянно мучить своего ребёнка, он вырастет уродом. Любуйся на творение. Оно достойно создателя.

Вадим кивнул:

— Всякий в ответе за тех, кого создал.

— Мир наш — дерьмо! — резала правду-матку Ольга.

Божественный лобик нахмурился. София схватила банан и принялась нервно жевать вместе с кожурой.

— А я не согласен. Есть ложка варенья, — отважно возразил подруге Андрей. Он нежно погладил прядь волос богини. — Кое-что в этом мире устроено хорошо, секс, например.

Божество взглянуло изумлённо и строго молвило:

— Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодей.

— Точно! Мы двуполые. — В голосе Андрея звучал неподдельный энтузиазм. — Прелюбодеяние — отлично придумано! Класс! Душевное спасибо!

— Ты забавный. Блаженны чистые сердцем, ибо не понимают, что говорят. Секс… — София задумалась. Потом сжала руки перед грудью, переплетя пальцы, и вновь заговорила: — Пришлось лично изобрести эту забавную штуку.

— Здорово получилось! — похвалил Андрей.

— Спасибо… Сначала рай показался пресным. Адам с Евой были похожи на дебилов. Слонялись, не зная, чем заняться. Адам ныл, приставал к Еве, любит ли она его. «А что делать?» — философски отвечала Ева. Пришлось добавить интриги, остроты, эротики.

— Всё равно дерьмо! — возразила Ольга. — Это надо же так исхитриться придумать, чтобы в восторге лизать… — Она остановилась и кивнула на злополучный банан. Перевела взгляд на Андрея: — А ты, сексуальный маньяк, заткнись и сядь. Целее будешь.

В минуту просветления барон понял, что они здорово перегнули палку. Божественное терпение небесконечно. Что с ними со всеми творится? Чьи чары превратили их в стадо обезумевших мартышек? Хватит криков и жалоб, пора подсунуть начальству виноватого. И поделикатнее:

— Возможно, в дурном характере человечества виноваты ангелы и демоны. Они проигрывают в нас свои болезненные фантазии. Учат плохому…

Андрей сразу перебил:

— Вмешиваются в жизнь. Устраивают войны. Ужасы любят, чтобы сначала любовь, а потом все погибли. Да и подглядывают без конца. Тут лежу, а меня по заднице кто-то гладит. Оборачиваюсь — никого!

София оживилась, словно услышала то, что хотела:

— Знаю, браконьерствуют мои ангелы, черти такие. Интриги плетут. Заговоры. А черти, те вообще предали и продали всё что можно. Патриотизма ни на грош.

— Вот-вот, — верноподданнически поддержал Анри, чувствуя, что версия нерадивых слуг приятна Божественному сознанию. — Они во всём виноваты. С чужого голоса поют… Враги… Агенты влияния… Повременим с апокалипсисом? — тихо спросил он.

— Нет, — жёстко сказала София. — Не повременим.

— А!!! — вдруг заорала Ольга, вскинув согнутые пальца к лицу. — Получи, фашист, гранату!

«Всё! — подумал барон. — Доигрались!»

Тут свет вновь явственно мигнул, потом еще раз. В воздухе возникла рябь, и комната сгинула в чернильной мгле. Лишь голова и плечи Софии излучали слабое сияние. В этом тусклом свете фигуры присутствующих казались зыбким отражением в мёртвой ночной воде. Предметы, как и сама комната, растаяли. В бесконечном море тьмы не было ни границ, ни начала. И там что-то происходило, сдвигались вселенные, рушились громады. Губительная или, наоборот, животворящая сила скручивала нечто неведомое в ещё более непостижимое. Наяву таких явлений не встретишь, скорее в тягучем ночном кошмаре.

Что произошло? Терпение божества лопнуло и конец уже наступил? Анри не испытывал страха, просто ждал, что будет дальше.

Внезапно света стало больше. Там, где раньше существовал стол, возникло медленно вращающееся изображение рождественской ёлочки. Её шарики, игрушки и мишура блестели густыми бархатистыми огоньками. Некоторые весело подмигивали. Барону почудилась в этом мерцании скрытая насмешка.

Явственно раздалось ёмкое ругательство, произнесённое хриплым от ярости женским голосом, явно не принадлежавшим жене. Разум поспешно списал хулиганство на Ольгу, чтобы не впасть в богохульство.

Словно в ответ, в воздухе засветились выплывшие из ниоткуда огненные строки:

Отметьте крестом фразу, с которой вы согласны:

* Цивилизацию уничтожат инопланетяне.

* Людей поработят злые роботы.

* Все вымрут от глобальной пандемии.

* Грянет апокалипсис.

* Затрудняюсь ответить.

Теперь можно было различить, как губы Софии шевельнулись.

— Чёрт! Дьявол! Кто это делает?

Барон бросил взгляд на притихших сотрудников. Было понятно, что шутников среди них не наблюдалось.

— Извините, но это не мы.

Анри недоумевал. Неужели может происходить что-то неподконтрольное самому Господу? Хотя в Библии немало странных строк, где Бог изумляется происходящему, будто турист на фейерверке в Сен-Тропе.

В мироздании — сплошные загадки, а когда пытаешься разгадать одну, возникает десяток новых. А тому, кто разгадает все, не уцелеть.

Между тем руки Божества внезапно пришли в движение, пальцы принялись перебирать что-то невидимое, будто пряжу или паутину.

Слова в воздухе погасли, но появились новые:

«Система заражена вирусом….»

Буквы окрасились в кроваво-красный цвет и тревожно замигали.

Затем появилась новая надпись:

«Программа совершила недопустимую операцию и будет закрыта».

Изображение вспыхнуло и исчезло вместе с рождественской ёлкой. Тьма пропала, и возник свет. Вокруг вновь были знакомые стены столовой. Чудны дела…

Неожиданно барон почувствовал, что возбуждение, кипятившее его мозг, исчезло. Кто-то играет с ними, как с тряпичными марионетками. И противостоять этой силе почти не удаётся. Кто же это? Явно не божество, находящееся в Софии. Оно и само в растерянности.

Всевышний задумчиво хмурил девичий лобик:

— Как же всё запуталось!

Максим смущенно смотрел на девушку. Наверное, его тоже отпустило:

— Извините, похоже, мы тут были слегка не в себе.

— Это понятно. Особенно впечатляла Ольга. Готова была броситься на меня.

Ольга неопределённо пожала плечами.

София знакомым жестом убрала прядь со лба:

— Проблема на проблеме. Надо разбираться. Посмотрю, что можно сделать. Даю отсрочку на тридцать три года!

Анри замер, молясь, чтобы никто, даже Андрей, не спугнул возникшую тишину.

— Почему на тридцать три? — спросил Вадим.

— Потом поймёте.

Анри подумал, что отсрочка, конечно, хорошо, но вряд ли что-то изменит в Божественных планах за столь короткий срок. Скорее всего, накажут каких-нибудь небесных «стрелочников». А потом, через три десятка лет, с чистой совестью уничтожат и человечество. До кучи.

Но у барона был припрятан джокер в рукаве. Анри надеялся, что даже Богу неизвестен его план. Однако события последнего часа сильно поколебали его уверенность в собственной изворотливости. Тот, кто успешно манипулировал разумами всех участников встречи, мог преподнести еще много сюрпризов. Их ловко превратили в послушных кукол и натравили на Бога. Но, так или иначе, апокалипсис отсрочен, пусть на время.

Удивительно складываются разрозненные части мозаики. Что ж… Он попытается спутать все карты мирозданию. А там посмотрим. Кто победит, тот и прав — главный принцип любой реальности.

Неожиданно София перестала светиться. В её глазах вдруг появилась изумление, она открыла и закрыла веки и сбивчиво произнесла:

— Что происходит? Где я?

Барон опешил. Пойманная рыбища вдруг сорвалась с крючка.

Глава 2.. В которой читателя забрасывает. в 13-й век от Рождества Христова

Сложность исторических повествований в том, что автору необходимо опираться либо на документы, либо на свидетельства очевидцев. Рискуя навлечь справедливое недоверие читателя, автор сознаётся, что рассказ о юношеских годах барона Анри Вальмонта основан только на показаниях единственного свидетеля — его самого.

Анри казалось, что чем глубже его память погружалась в прошлое, тем туманнее и расплывчатее становились события. Он уже не мог достоверно сказать, что было на самом деле, а что пришло из снов или прочитанных книг.

Как-то вспомнил, что участвовал в боях гладиаторов, но тут же догадался, что видел это в фильме. Другой раз привиделось, что гулял с голой женщиной по имени Ева в роскошном саду среди диких зверей и встретил огромного питона. Но сообразил, что когда-то чудил с красавицей нудистской в зоопарке.

Всем известно, насколько коварна память. Можно подумать, что какой-то неуёмный графоман-историк, свивший гнездо глубоко в дебрях нашего разума, без конца переписывает картину прошлого. Психологи считают, что достоверность далёких воспоминаний зачастую менее сорока процентов. А очень далёких? С ними вообще все загадочно непонятно. Отчего родственники зачастую спорят о минувших событиях, выдавая совершенно разные версии происшедшего? Почему пожилые люди рассказывают невероятные истории о своей юности? Неужели все они лжецы?

Мы опутаны узами прошлого, но немалая доля узелков на памяти — фальшивые. Как доказать, что смутные образы принадлежат нам, а не внедрены в мозг из другого, неведомого источника, ведь воспоминания создают личность.

Врачи утверждают, что женщины, ненавидящие мужчин, обычно помнят, как отец насиловал маму, пытался убить. Более чем в половине случаев выясняется, что это лишь кошмарная иллюзия.

Любые свойства нашей души возникли не на пустом месте.

Существует гипотеза, что лживые воспоминания возникают, когда человеку требуется укрепить сложившиеся убеждения. Например, если вас раздражают толстые люди с рыжей шевелюрой, то где-то в мозгу прячется история про плотного рыжего парня, который обижал вас в детстве. И совсем не факт, что это правда.

Впору написать на лбу каждого: «Осторожно, память! Остерегайтесь подделки!».

Барон Анри Вальмонт честно признавал, что первые воспоминания, в подлинности которых он был более-менее уверен, относились к далёким временам, когда работал подмастерьем у булочника в крохотном городке на берегу реки Эро. Сдавленный берегами поток спешил на свидание с морем. Их любовная встреча была в паре километров от этих мест. Там воды томно разливались в болотистую пойму, которую страстно ласкали встречные волны.

Дома из чёрного вулканического камня кучковались вокруг собора первомученика Стефана. Святому досталась убедительно лютая смерть, его забили камнями. Возможно, поэтому собор был мрачен и хмур, а огромная башня грозила каждому своим указующим перстом. Никаких легкомысленных орнаментов не украшало её чёрных стен. Далеко вверху виднелись квадратные зубья, молча вгрызающиеся в небо.

Жилища вокруг такие же простые и суровые. Каждый дом являл собой крохотную крепость с минимальным количеством окон. Здесь жили местная знать и богатые торговцы. Если пройти чуть дальше по залитой нечистотами улочке, за площадь городского рынка, попадёшь в кварталы мастеровых. Там дома норовили тесно прижаться к соседу, словно боялись находиться так далеко от собора. За ними хаотичной россыпью теснились одноэтажные лачуги рыбаков, крытые соломой или деревянной дранкой. Ближе к побережью дома совсем теряли облик жилища и превращались в скособоченные хибары, заросшие тростником и бурьяном. Будто какой-то чародей заколдовал постройки, разрушая их по мере приближения к морю до состояния мусора, который щедро покрывал прибрежную зону. Там гнили кучи водорослей, рыбьи и птичьи скелеты, белые от морской соли куски древесины, спутанные обрывки рыбацких сетей. Первая линия у пляжа, так ценимая в наши дни, в те далекие времена была необитаема. Здесь хозяйничало лишь безжалостное солнце со своим дружком — разбойником ветром. Рыбаки не держали в этих гиблых местах свои судёнышки, предпочитая речные причалы, вдали от непредсказуемой ярости волн.

Набережная у собора была заставлена лодками самых разнообразных размеров. К ним вели деревянные мостки, неумолимо тонущие в лживой поверхности берега. В погожие дни он казался крепким. Но стоило пойти дождю, превращался в хлипкое болото, сопливо текущее грязными ручьями в реку.

Много позже Анри Вальмонт идентифицировал город как Агд, а времена, к которым относились первые воспоминания, уверенно зачислил к началу 13-го века. Автор умывает руки и не берётся комментировать эти исторические изыскания. В конце концов, барону виднее.

Анри утверждал, что уже совсем недавно ездил в этот город, бродил по его средневековым улицам и даже обнаружил ресторан на месте булочной, где он днями напролёт раскатывал тесто под присмотром хозяина, старого Бертрана.

Теперь это была нормандская криперия с сарацинскими галетами из гречишной муки. Весёлая хозяйка показалась похожей на Агнессу, жену Бертрана, юное тело которой он месил почти каждую ночь.

От щемящих воспоминаний что-то внутри разума распахнуло книгу жизни на нужной странице. Там расплывчатым пятном колыхалась полуистлевшая гравюра. Но вот чёткость рисунка увеличилась, появились краски и припомнилось, как давным-давно сидел на пустынном берегу реки почти напротив собора.

Судя по назойливому стремлению комаров к телесному контакту, весна была в разгаре. И всё живое стремилось изведать новых ощущений. Люди влюблялись, животные ревели от страсти, природа одевалась в лучшие наряды. И даже безжизненные соляные болота вокруг напитались дождевой водой и втирали байки длинноногим цаплям, мол, вокруг прелестные озёра.

Со стороны реки доносились всплески. Это голодная рыба хватала неосторожных мошек, которые липли к мутному от ряски зеркалу, любуясь собой.

В те далекие времена люди не знали часов. Подсказкой служил лишь соборный колокол. Вот и сейчас он пробудился, угрюмо отбил «вечерню» и скончался.

Темнело. Солнце пряталось в неведомые пещеры среди слоистых облаков, похожих на прибрежные скалы, сплошь изъеденные голодным морем. В глубинах небесных нор горели закатные костры. Там грелись ангелы, готовясь к ночному дежурству, а может быть, демоны жарили грешников для поздней трапезы.

Ночь осторожно коснулась кожи своими холодными и влажными пальцами. Анри поежился. Близилось время проводить колдовской ритуал. Парень не считал себя злобным, но наличие старика Бертрана очень мешало. Папаше давно пора было откинуться. На небесах, поди, заждались. А доходную булочную, милашку жену и всё такое — оставить тому, кто помоложе. Можно было, конечно, решить вопрос ударом дубины, но перспектива быть повешенным на городской площади ломала план на корню. Оставалось колдовство. Знатоки рекомендовали сделать из навоза куклу, поместить внутрь волосы врага. Затем высушить, проткнуть прутьями можжевельника и сжечь. В течение недели недруг умрет от неведомой болезни. Анри знал, что это ерунда. Бла-бла-бла… По секрету выведал: «В куклу надо добавить землю с могилы убийцы и, главное, капнуть слезу Девы Марии». Всё уже имелось, а флакон со слезой вот-вот должна принести милашка Агнесса. Купила у чернокнижника, которого безуспешно разыскивали стражники, чтобы поместить в костёр. Все знали его лавку, кроме слуг закона. Наверняка сокрыта заклинаниями.

По небу разлили тёмно-красную кровавую лужу, медленно высыхающую и меняющую цвет до чёрного. От небесных пещер потянулись перекрученные щупальца туч. Показалась, что небесная твердь покрылась кровавыми рубцами от побоев.

Он поёжился, поскольку не понаслышке знал, что такое хороший удар палкой. Больнее других лупил священник. Умело били за воровство каменщики, которые бесконечно ремонтировали недавно построенный собор. По сравнению с ними оплеухи теряющего силы хозяина почти не чувствовались, но были нескончаемой обидой.

Агнесса всеми силами компенсировала грубость мужа. Он не мог описать её красоту. Но мужским инстинктом понимал, что именно такой должна быть женщина — мягкой и нежной, с приятными округлостями и пряным духом.

Анри выбрал безопасное место. Через реку шпионам втихаря не переплыть. Опасными оставались соляные болота за спиной, с отмелями, густо покрытыми изуродованным от ветра тамариском. Там скрывались разбойники, пираты и иные лихие люди, которые сами не жаждали нечаянных встреч.

Колокол на башне мрачно выдохнул, как бык, истомившийся по корове. Небо послушно и окончательно потемнело. Тихо шепталась вода, от неё шёл запах рыбы и мокрого тряпья. В глубине отчаянно булькнуло, в прибрежной ряске послышалась возня. Проснулась речная нечисть… или водяная крыса решила поужинать.

На всякий случай перекрестился, хотя не все потусторонние силы, особенно русалки и нимфы, боятся имени Господа.

Лягушки устроили оргию и только разошлись любовными трелями и руладами, как вдруг, поперхнувшись, замолкли. Вряд ли устыдились, просто цапли вышли на ночную охоту.

Над водой у противоположного берега появился огонёк факела, три раза качнулся условным сигналом и погас. Агнесса спешила к любимому. Послышались осторожные всплески вёсел. Но почему в лодке мелькнуло несколько теней? Или обманчивый свет наводит страх? Луна нарочно пудрит мозги, играет в прятки с тучами.

Глухо раздался удар борта о берег. Заскрипело, стукнуло и стихло.

Затаился. Вдруг в лодке стражники или ревнивый муж нанял злодеев расквитаться с прелюбодеем.

— Это я, — негромко раздался знакомый женский голос. — Анри! Ты где?

— Ты не одна? — окликнул осторожно.

Ответа не было.

— Агнесса!

Вновь тишина, лишь неистово закричала с болот ночная птица. Странно. Где-то в мозгу отчётливо звучал сигнал тревоги. Хрустнула ветка. Он присел, чтобы не маячить в зарослях. Осторожно вжался в землю и медленно пополз назад, пытаясь не баламутить тростник. Сердце колотилось о пятки, требуя вскочить и бежать. Вдруг почувствовал, как чужая сильная нога вдавила спину в землю.

— Заткни рот, раб божий.

Мужской голос был незнакомым, мягким и вкрадчивым. Так зачастую разговаривают безумно вспыльчивые люди, готовые взорваться как затаившийся вулкан.

— Отпусти. Яйца раздавишь.

— Анри, любимый, всё хорошо. Со мной брат Арнольд.

Агнесса обхватила его голову мягкими руками. Сразу запахло свежим хлебом.

Давящая тяжесть исчезла. Он сел. Ни черта не видно. Какой такой брат Арнольд? Не помнил, чтобы у девушки были братья.

Луна, прятавшаяся за облаком, наконец явилась. В её обманчивом свете обнаружился незнакомец в тёмном плаще монаха. Лицо скрывалось в недрах капюшона.

Анри поднялся. Мужчина был рослым, даже выше, чем он сам.

— Готов ли слушать с подобающим смирением?

— Да кто ты такой? Чего вылупился?

Он попытался столкнуть незнакомца с дороги, но наткнулся на крепкое острое плечо. Сильная рука сжала горло. Пальцы умело сдавили кадык. Еще чуть-чуть — и кранты.

— Агнесса, пойди посиди в лодке, — прозвучал приказ. В голосе чувствовалось право власти.

Девушка без возражений шмыгнула в темноту, напоследок успокаивающе коснувшись пальцами плеча.

Убийственные пальцы разжались. Анри тяжело закашлял.

— Если побежишь, клянусь Господом, убью, и даму твою заодно… — Человек говорил беззлобно, но уверенно.

Он приблизился вплотную. Лицо в глубине капюшона светилось ядовитой медузой в тёмной воде.

Негромкий голос завораживал:

— Я инквизитор Святой Церкви. Слушай с трепетом, пока я не взялся за дело всерьёз.

Анри от ужаса мгновенно вспотел, будто кожу полили липкой смолой. Тело не слушалось, точно связанное крепкими верёвками. Показалось, что чувствует едкую гарь. Может быть, он уже привязан к столбу в сердцевине костра?

— Велика сила Господа, — удовлетворенно произнес незнакомец. — Сотрёт он с лица земли всякого колдуна, еретика, чернокнижника, прелюбодея. — Остановился, словно задумался, продолжать перечисление или уже достаточно. Потом резко закончил: — Всякого, одним словом. — Вновь замолчал и добавил: — Страшишься, раб божий?

Анри попытался что-то сказать, но во рту стоял ком. Получилось лишь судорожно кивнуть.

— Это хорошо, — смилостивился жуткий брат Арнольд. — Страх Божий следует вбивать в голову. Топором.

Инквизитор крепко взял его руку с судорожно сжатой в кулак злополучной куклой. Ладонь сама разжалась.

— Колдун? Ворожбу творишь! — Инквизитор распалился и вдруг заговорил яростным речитативом: — Тех, которые осквернились, стал жечь огнём, ибо семенем блуда начертали имя его. Серп свой на землю поверг и обрезал гроздья и пожрал неугодных… — Он остановился. Перевёл дыхание и с удовлетворением закончил: — Кто имеет уши, тот их и лишится.

Анри трясло. От страха он не понял ни одного слова. Смысл речи ускользал, будто его и не было, оставляя за собой лишь панику. Сердце билось о частокол рёбер узником, трясущим тюремную решётку. Попытался оправдаться:

— Нет, нет! Это… Сирота я, ага. Вкалываю за жратву у булочника…

Сам понимал, как нелепо звучат слова, но не знал, что делать. Бежать бесполезно — почва предательская. Рытвины, камни, лужи и кочки сидели в ночной засаде и только ждали неосторожную ступню.

В глубине чёрного капюшона явственно проблёскивала заповедь: «И даже не пытайся…». Не стоило лезть на рожон, что бы это ни значило — слишком уж уверенным и сильным выглядел пришелец.

Инквизитор возопил шипящим полушёпотом. При этом он покачивал головой, словно змея перед ошалевшей от страха мышью:

— Весь город погряз в ереси. Сжечь, как траву сорную!!! Все-е-е-е-ех!!!!

Анри сжался, спрятал голову. Слова били так, что казалось, кровь брызгала из ушей мелкой пеной. Намедни видел, как колесовали вора на площади. Голого мужика распяли на колесе и били железными палками, ломая кости. Сукровица выступала сквозь кожу, и тело вдруг стало ярко-бордовым, словно окаянного опустили в краску.

— Катары, все катары! Равно, что антихристы. Понастроили синагоги сатаны. Отпали от веры христианской.

Почувствовал, что от страха уже не слышит слов, но в этот момент собеседник вдруг остановился.

Схватил за плечи и тряханул, как кот мышь:

— Эй, возвращайся. Рано богу душу отдавать. Слышишь меня?

Слабо кивнул.

Собеседник вдруг заговорил обычным голосом:

— Выбирай, парень, судьбу: либо поутру в костёр, либо Святой Церкви помогать, врагов веры, подлых катаров, ловить. И себя спасешь, смоешь с души злодеяния. Вижу, не пропал ты для Господа, хоть проник в тебя яд дьявольский…

Инквизитор остановился.

Тяжело переступил с ноги на ногу, ещё ближе наклонился и произнёс уже совсем по-дружески:

— Агнесса верно рекла, есть в тебе добродетели скрытые, о которых сам не ведаешь. В конце концов, любой грех можно предать забвению, чем ниже человек пал, тем легче душу его спасти.

Анри плохо понимал, о чём идёт речь. Однако сообразил, что убивать его пока не собираются. Среди слов собеседника услышал знакомое имя. Поэтому сбивчиво пояснил:

— Присох я. Запал на неё.

— На кого? Церковь Святую?

— Нет, Агнессу… Хотя на церковь, конечно, тоже. И на вас, святой отец… — попытался поцеловать руку инквизитора, но ткнулся губами лишь в жесткую ткань.

— Катаров ненавидишь?

— А то! Всем сердцем…. Клянусь. — Он торопливо перекрестился. — А кто они? Во что верят, твари?

Инквизитор задумался. Где-то над болотами завыли полуночные духи. В городе залаяли давно потерявшие иллюзии псы. Наконец собеседник заговорил:

— Думать не смей об их вере, иначе дьявол войдёт в сердце. Они соблазнят своей ересью даже ангелов господних. Уж очень складно умеют говорить, не отличишь от добрых христиан.

— Ага! А можно распознать гадов?

— Конечно. Порок делает их злобными, клеймо Каиново на лицах их, взгляд лжив, шаг мелок, дыхание зловонно.

Нельзя сказать, чтобы дух, исходящий от собеседника, благоухал свежестью. Но, видно, запахи тоже бывают разные, и крепкий дух святого человека воистину торжествен и непобедим.

— Знаю такого каталу… — Анри говорил торопливо, стараясь успеть, пока собеседник вновь не принялся орать страшные речи.

— Катара, — мягко поправил инквизитор.

— Да, да. Допетрил. Муж Агнессы точно из них: чёрные патлы, острый нос, слезящиеся глаза, хромает, тля….

— Молодец, ты умён и понятлив. — Голос инквизитора вдруг стал почти нежен.

Анри почувствовал, что кожу щекочет, будто от ласки. Он не помнил, чтобы в жизни кто-либо его хвалил. Даже волосы на голове приятно зудели.

Брат Арнольд продолжал, понизив голос до доверительного шёпота:

— Будь настороже. Еретики маскируются так, что не отличишь от добрых христиан, а сами жгут посевы, наводят ураганы, приносят болезни, ничего не боятся и ни с кем не считаются. Они повсюду — дворяне, врачи, купцы, рыбаки и крестьяне.

— Господи помилуй, — воскликнул поражённый Анри.

— И ныне, и присно, — поддержал инквизитор. — Завтра

уеду по делам. Вернусь через месяц. Ты мне назовешь всех еретиков в городе. Запишу, как есть, со слов гражданина и доброго христианина. Список пошлём самому папе Григорию.

— Самому! — воскликнул пораженный Анри. — А если ошибусь, впарю фуфло. Не силён ведь я в вопросах учёных…

— Не ошибается тот, кто трудится. Твоя простота, которую ты называешь отсутствием учёности, сродни честности и прямодушию. Сказано: «И последние станут первыми». А еще сказано: «Блаженны нищие духом». Право же, есть в тебе подобие древней доблести.

Анри приосанился. Без сомнения, мудрые вещи говорил этот монах. Вернее не скажешь. Как же добр сей великий человек!

А тот продолжал:

— Господь Всемогущий наведёт тебя на правильный путь. Он знает, как отделить своих от чужих.

— Офигенно! А что с гадами будет? Того?

Инквизитор на секунду замешкался. Потом спохватился, воздел руки горе и заорал, вновь входя в раж:

— Меч и костёр ждут нечестивцев! Покончим с сатанинским племенем!! Ожидает их плач и скрежет зубовный!!! Напитаем трупами озеро огненное!!!!

— Я въехал, ага! — поспешно вскричал Анри, опасаясь нового пика ярости собеседника.

Но тот вдруг мгновенно успокоился и по-деловому, словно разъясняя рецепт хлеба, добавил:

— Отскребём земли французские от примесей поганых. Кровь дьявольскую сольём. Промоем святой водой. Семя новое, доброе, положим… — Хитро улыбнулся: — Не бойся. Верных оставим. Остальных в печь, в очистительный огонь. Серьезное дело тебе поручаю.

Анри молча кивнул. Он вдруг ощутил незнакомое чувство причастности к могучим силам — и земным, и небесным. Перестал быть ничтожным и слабым, коего каждый обидеть может. Он запросто даст отпор своим обидчикам, поквитается со всеми…

Увлекшись мечтами, не сразу понял, что собеседник втолковывал:

— А куклу эту смрадную выброси. Утопи в болоте. Твой список вернее колдовских заговоров отправит в ад всех недругов. Пойдём к твоей красавице, отвезёшь меня на тот берег.

— Замётано! Всегда к услугам.

Вспоминая эти события, барон Анри Вальмонт не чувствовал стыда. С волками жить — серую шкуру носить, по-волчьи выть и зубами клацать. Тут уж не до жалости к невинно убиенным овечкам. Катары — не катары, стары и не стары, тары-бары-растабары.

В течение долгого месяца он составлял перечень врагов рода христианского. Поскольку грамоте обучен не был, помещал в мешок предметы, говорившие об имени. Первым в мешок отправился засохший сухарь — ненавистный пекарь Бертран. За ним огрызок кожаного ремня, каким перепоясывались солдаты, — это был стражник, однажды жестоко избивший его. К ним добавился кусок тряпки — торговец одеждой. Затем гвоздь — подмастерье у каменщика.

Когда мешок был наполовину полон, случай свёл его с настоящими катарами. Возможно, в обычной жизни они никогда бы не встретились, но так уж устроен мир. Мы всегда находим то, о чём непрестанно думаем. Жена, подозревающая мужа, рано или поздно обнаружит измену. Скрягу, до судорог боящегося потерять деньги, обокрадут. Труса — напугают.

Незнакомые мужчина и женщина, бедно одетые в монашеские, а может быть, крестьянские рубахи, покупали рыбу на базарной площади. Торговцы почтительно здоровались, хотя те были довольно обычной наружности. Их руки натруженно оттягивали корзины, уже плотно забитые всякой снедью. Женщина устало поставила ношу на грязную, вонючую мостовую, а мужчина упрямо держал, слегка скособочившись от тяжести. Анри удивило, что тётка Аглая, обычно не дающая спуску клиентам своими грубыми шутками, сейчас уважительно и даже подобострастно говорила с явно небогатыми покупателями.

— Кто такие? — спросил он, когда те отошли.

— Святые люди, катары, — Она вытерла потный лоб и по-свойски подмигнула: — Тебе еще не обмотали веревку вокруг шеи, блудодей нахальный?

Анри понимал, что та ничего особенного не имела в виду. Просто в её понимании слова «блудодей» и «мужчина» были нераздельно слиты, как чешуя и рыба. И отделить одно от другого можно было только ножом после смерти.

— Клянусь святым Стефаном, ты, Аглая, та ещё шалава. Каждый кобель на базаре подтвердит, и не по одному разу.

Торговка огладила могучие бока. Улыбнулась. Любовно потрепала шары-груди и добавила со свойственной ей природной нежностью:

— Чего надо?

— Никогда не зырил катаров. Кто такие?

— Ты покупать пришёл или языком чесать? Найдём твоему языку ладное занятие. А то каштаны, поди, с утра трещат, блудодей горемычный.

— Отвянь, Аглая. Лучше скажи про этих.

— Этими надо баб радовать. Чего в штаны прятать.

— Они и вправду святые? — гнул свою линию Анри.

Аглая вдруг перестала скалиться. Задумалась. Наконец сказала:

— Встретить их — добрый знак, поэтому и называют их «добрые люди». В городе не живут. У горы община.

— До хрена их там?

— Да не больше, чем у тебя прыщей на лице, — вновь развеселилась торговка. — Или у меня морщин на заду. Хочешь, посчитаем?

— Погодь, Аглая. На работу пора, тесто месить…

— Ага. Смотри, замесит тебе Бертран по самые потроха.

— Тьфу тебе, тля…

Анри уже услышал всё, что хотел. Пусть эта потаскуха думает, что катаров в городе нет. Он-то знает, что они повсюду. И даже среди торговцев на рынке. В тот же день он добавил рыбий хвост в заветный мешок. Впредь не станет дура называть его блудодеем. Святая Церковь дала ему, скромному подмастерью, право решать, кто преступник. Бог не даст ошибиться. Раз нужно очистить страну от дьявольской скверны, кто он такой, чтобы задумываться над промыслом Божьим.

Очень скоро мешок оказался забит до краёв. Он уже подумывал начать новый, как в городе вновь объявился брат Арнольд.

Миндаль, персики и вишни отцвели. Весенние ароматы медленно, но верно сменялись летней городской вонью. Одуряюще благоухали нечистоты, их выплёскивали из ночных горшков прямо на улицы. Крепко разили разлагающиеся рыбьи потроха. Даже освежающий морской ветер был насыщен прибрежными ароматами гниющих завалов водорослей и трупов обитателей глубин.

Новая встреча состоялась в городской церкви. На явку он явился с тяжёлым мешком, полным чужих грехов, и верой в собственную значимость.

Инквизитор провёл в крохотную комнату и с интересом смотрел на содержимое, которое Анри вытряхнул на пол.

— Желаешь продать? — Брат Арнольд ткнул в красовавшийся сверху одинокий ботинок с оторванной подошвой.

Анри принялся с воодушевлением объяснил:

— Это сапожник Франсуа. Редкий злыдень, ага. Живёт в доме с прикольной красной дверью. На площади Моряков. У него еще башмак деревянный висит у входа. Болтается, как хрен на привязи. Наверняка из катар.

— А это кто? — Инквизитор брезгливо указал пальцем на рыбий хвост.

— Торговка Аглая. На рынке топчется. Большей блудницы мир не видел.

— А это?

— Врачеватель. Большая шишка, ага. Чернокнижник и иудей. Живёт рядом, за углом. Я покажу.

— Иудей, говоришь? Хорошо. Племя это Христа распяло.

По мере изучения содержания лицо инквизитора менялось. Исчезли глубокие морщины в уголках губ. Прищуренные глаза приоткрылись. И вдруг он улыбнулся. Анри подумал, что эта улыбка несла любовь, а тех, кто так не считал, сначала ожидала боль и лишь потом — любовь.

— Господь велел спасать заблудших, и если потребуется, содрать грехи вместе с кожей.

Скрестив руки на груди, брат Арнольд покачивал головой в такт своим словам и в сочетании с лёгким перемещением с пятки на носок был похож на змею, завораживающую добычу.

Анри чувствовал воодушевление. Сердце билось сильно и часто, пульс отдавался в висках, будто только что вбежал на колокольню.

— Так-так, — продолжил инквизитор. — А ты, оказывается, молодец. Давай с божьей помощью всё это запишем.

Он уселся за стол и принялся писать под диктовку Анри, сверяясь с предметами в мешке.

Вскорости закончил, положил перо, закинул руки за голову.

— Пятьдесят семь человек. Негусто, но и не плохо.

Дальнейшие события перемешались в памяти в неразборчивую бурую кашу или перетёртый суп. Кое-где плавали гренки ярких всплесков воспоминаний. Вот в город вошли солдаты. Кажется, они не очень сверялись со списком Анри, а крушили тех, кто попадался под горячую руку по принципу: «Убивай всех, Господь отличит своих от чужих».

Прихлопнули и ненавистного Бертрана. Брат Арнольд лично подвёл счастливого Анри к знакомому дому с деревянным кренделем над входом и сказал:

— Теперь ты — хозяин. Кто был никем — тот стал всем.

Булочная пострадала. Входная дверь оказалась сорвана, внутри царил беспорядок. Пол усыпан мукой, отчего ярко-красная лужа вокруг лежащего тела молодой женщины казалось особенно яркой. Мёртвая Агнесса лежала, запрокинув разбитое лицо. Её открытый рот был заполнен спекшейся бурой пеной, отчего казалось, что большей части зубов нет. Одежда разорвана в клочья. Между бесстыдно раскинутых бёдер виднелось кровавое месиво. Видимо, прежде чем убить, солдаты долго насиловали юное тело. Анри вдруг понял, что один глаз девушки открыт.

И тут память сыграла одну из своих злобных и коварных штучек. Она сохранила ему именно то, что бы он бы с удовольствием забыл: мутный, остекленелый, застывший в незримой муке взгляд.

Смерть Агнессы что-то сломала в разуме Анри. Он судорожно бродил по пустому дому, искал верёвку, чтобы повеситься в амбаре. Нашёл, но вдруг передумал и решил прикончить брата Арнольда. Схватил топор и хотел было бежать на улицу. Но тут в голову пришла новая идея: «Поднять в городе смуту великую. Объединиться с катарами и пойти войной на север». Сидел обдумывал кровавые планы вместе с бутылкой крепкой настойки. В итоге с трудом забрался на второй этаж собственной булочной и упал в хмельном забытьи.

Разбудил гробовщик, который заходил в каждый дом, смиренно интересуясь, не найдётся ли работа. Анри знал тайник, где Бертран хранил деньги, поэтому благословил пришедшего монетой и двумя трупами. Тот ушёл, воодушевлённый, славя господа.

Искушенный читатель согласится, что бывают люди, которые спокойно воспринимают гибель любимых. Наверняка Генрих Восьмой не посыпал голову пеплом по поводу смерти очередной жены. Привычка притупляет горе. Для Анри ситуация была внове. Он был в обиде на весь поганый мир, бессердечных инквизиторов, скотов-солдат, неведомых катар, на бога и чёрта. Когда жизнь видится в мрачном свете, хочется довести её до полного кошмара, чтобы сказать себе: «Я так и знал!»

Из глубокой депрессии не так уж много выходов.

Некоторые начинают писать стихи и изводят друзей чтением сочинений. Молитвы окружающих находят ответ, и к поэту приходит смерть, страшная, лютая, что всем остальным кажется справедливым. На похоронах злорадно читают самые ненавистные отрывки из поэм усопшего.

Другие спасаются в беспамятстве алкоголизма. Как и в предыдущем варианте, близкие редко бывают в восторге. Даже особенно яркие подвиги не находят понимания. Все вздыхают с облегчением, когда пьяница покидает этот мир, однако с удовольствием выпьют чарку за упокой души.

Третьи вышибают клин клином. Это самый кардинальный способ. Когда склеить разбитое сердце нельзя, его можно заморозить бессердечием, безрассудством, безжалостностью. В этом случае легко прослыть героем, вызвать восторг толпы почитателей. А со смертью обрести славу, честь и поклонение.

Анри прошёл все этапы. Делился горем с местными трубадурами, которые с удовольствием пили на его деньги и учили стихосложению:

Ни жив ни мертв я. Не грызет

Меня болезнь, а грудь болит.

Любовь — единый мой оплот,

Но от меня сей жребий скрыт…

Страдать от любви и от «скрытого жребия» судьбы было приятно. Слова были складными, отсутствовали привычные «ага», «тля» да «блудодей поганый». Культура не фуфло подзаборное, не пропьёшь!

Довольно скоро Анри вместе с друзьями заблудился между тяжёлыми чарками коварного сладкого вина. Поэты спотыкались, падали и, наконец, свалились в тёмные канавы в глубинах разума. В этой смрадной черноте он провёл вечность, а может быть, лишь несколько лет.

Вынырнув, узнал, что разорён. Булочная не приносила дохода. Горожане, словно сговорившись, не покупали у него хлеб.

— Знаете, этот человек донёс инквизиции на лучших людей города?

— Погубил Бертрана и его жену.

— Говорят, лично зарезал нескольких человек.

— Двенадцать, если быть точным.

— Трём младенцам размозжил голову ударом о камень.

— Слышали, он продолжает доносить и лично пытает свои жертвы.

— Ужасный человек!

— Изверг!

— Дьявол!

Анри понял, что дела плохи, только когда обнаружил, что друзья-трубадуры разбежались, деньги кончились, в бывшей булочной хозяйничали только крысы, которые тщетно искали последнюю корочку.

Он совершенно опустился, ходил в лохмотьях и клянчил монету, чтобы купить вина.

Однажды узнал, что славный король Людовик объявил новый Крестовый поход против еретиков-катар.

Невозможно не любить монарха! Он столько сделал для народа! И только вредительство проклятых вероотступников мешает ему осыпать благодеяниями любого из своих подданных. Буквально каждого. Как только с врагами будет покончено, начнётся новая жизнь. Говорят, что в армию берут по рекомендации святых отцов инквизиторов. Особо отличившихся воинов жалуют дворянством. Золото отберут у слуг дьявола и разделят между всеми. Кто был ничем, тот станет всем!

Анри украл у соседей штаны без дыр и решил пойти в солдаты, разбогатеть, получить дворянство и, чем чёрт не шутит, жениться, наконец.

Рекомендацию в армию ему дал приемник Арнольда, поскольку самого инквизитора зарезали в Авиньоне.

История делала шаг за шагом, неумолимо, размеренно, целеустремлённо. Так идёт маньяк за убегающей жертвой.

Память сгребала события, словно торговец монеты. Всё в один кошель, в единую кучу. Золото зажато среди меди и серебра и припрятано в тайном месте.

Лица друзей и врагов были одинаковы: грязные бороды, спутанные волосы, сальными прядями торчащие из-под головных кольчуг. Наверняка там были еще пронзительные глаза, рты с обветренными бурыми губами, носы немалых размеров, но всё это дорисовывал разум, а не память.

Обречённые города и деревни выглядели одинаково. Так похожи приговорённые к смерти. Лавки заколочены, улицы пусты. Хищные собаки рылись в отбросах. При виде солдат они с надеждой поднимали морды, словно знали, что скоро свежего мяса на улицах будет навалом. Мужчин убивали буднично. Коротким ударом меча или копья. Силы берегли для женщин. Их ловили, как квохчущих куриц. Среди солдат бытовало мнение, если жертву придушить, обмякшее тело приятнее использовать. Но были и такие, кто предпочитал взрезать живот и горло, чтобы погрузиться в горячее кровяное мясо.

Дамы быстро поняли, если тебя не режут, а только насилуют — это счастье. И такого хорошего человека следует благодарить от души. Сколько тёплых тел держал он в своих объятьях? Их губы шептали, бёдра укачивали. Они гасили ярость, чтобы дать освобождение. Сколь особенна женщина, сколь благословенна любовь!

Почему жители не сопротивлялись? Зачем показывали христианские иконы? Что толку объяснять солдату, что ты добрый христианин? У воина нет времени вникать и беседовать. Пока ты слушаешь, однополчане нагружают кибитки добром. Твой друг, а не ты, наслаждается дочкой собеседника.

Время — деньги. Время — наслаждение. Убей, и пусть на небесах радуются пополнению праведников и наказывают грешников. У ангелов своя работа, а у воинов — своя.

Убийства пьянили лучше вина. Запой битв закрывал сознание, будто дрёма глаза.

Во сне можно делать всё что заблагорассудится, быть кем угодно. В сновидениях время идёт иначе. Там другие люди, иная реальность. Просыпаешься — и ничего не помнишь. И не мучают угрызения совести, что бы ни натворил. Вот почему мы так любим спать.

То ли наяву, то ли в затянувшемся кошмаре вспоминались костры с корчащимися еретиками. Их однообразный визг боли сливался в унылый боевой клич мертвецов, идущих в ад.

Война то заканчивалась, то начиналась вновь.

Но чем ближе события подходили к самой страшной и загадочной странице его жизни, тем яснее виделись детали. Будто мутное зеркало памяти кто-то протирал.

Осада Монсегюра, главной катарской цитадели, началась летом 1243 года. Днём яростное солнце не давало разглядеть бастион на вершине скалы. Стены, башни тонули в этом сиянии, превращая грозный замок в крохотную соринку в глазу, от которой текли слёзы. Хотелось выскрести проклятую вместе с глазами. Хорошо разглядеть крепость можно было утром и вечером.

У подножия теснились сосны. Они качали кронами, перешептывались, будто тоже собрались идти на приступ, но не решались. Да и куда — дальше начиналась отвесная скала. Почти вертикальные стены выглядели абсолютно неприступными. Лишь южный склон допускал возможность подъёма, но на этом пути катары построили чёртову уйму укреплений, башен и рвов. Антихристы, одним словом.

Армия короля была огромна. Анри никогда не видел столько людей. Гору окружили и принялись строить дома для долгой осады.

Места оказались поганые. Колдуны катары призвали нечистых духов для защиты крепости. Ночами слышался страшный вой, и утром находили солдат с перерезанным когтями горлом. Рыцари говорили, что лазутчики спускались сверху, но простые солдаты знали — потусторонняя нечисть таится среди скал.

Всех пугала магическая Белая дама, которой поклонялись нечестивцы. Время от времени её замечали светлыми ночами. Такая встреча не сулила ничего хорошего. Вспыхивали эпидемии, сходили с ума лошади. Шептали, что таинственная женщина заколдовала ветер, который принёс тучи комаров и мух. Таких огромных, что бросали тень на землю. Зачем только Господь создал этих летучих тварей? Волдыри от укусов плохо заживали. Язвы гноились. У солдат начался кровавый понос.

Рыцари распорядились закапывать нечистоты, которыми был завален лес. Холода прогнали мошкару, но пришёл ледяной ветер с гор.

Тот февраль был жуткий, как смерть, промозглый, наполненный могильным холодом от безжалостных ветров и внезапных дождей. В такую погоду помирать кажется естественным. Сначала покойников жгли на кострах, а когда трупов стало совсем много, стали сбрасывать в горную реку.

Армия таяла без боёв от массового дезертирства. Анри уже подумывал послать к дьяволу эту почётную королевскую службу и тихим вечером отвалить в тёплые приморские долины. Но бдительные рыцари расставили посты, беглецов вешали.

Всё проходит. Закончилась жуткая зима. Осаждённые попытались прорвать оборону. Армия, уставшая от безделья, с восторгом вступила в сражение и легко его выиграла, отбросив врагов обратно на вершину. Тем самым доказав, что сто бойцов против одного — сила.

Бог, который всегда на стороне достойных, надоумил обстреливать крепость дохлыми, разлагающимися крысами. У еретиков началась эпидемия, и цитадель сдалась. Выход осаждённых из крепости был назначен на 16 марта в три часа пополудни.

Однако Анри не видел этой славной картины. Накануне пришлось отправиться в дозор к отвесной восточной скале, где у подножия в мрачном ущелье бесился горный ручей. Отряд не был велик: один рыцарь и пятеро опытных, искушенных в боях солдат. Двинулись после полудня. Как приятно было выбраться из опостылевшего за бесконечную зиму лагеря, пропахшего кострами и горелым мясом, телами сотен грязных людей.

По каменистой горной тропе ехали молча. Весеннее солнце, как юная особа, испытывало свою нарождающуюся силу. Опытные горы снисходительно принимали касание жарких лучей и наработанно отвечали напевами птиц и насекомых. От этого флирта воздух дрожал. Пригретый склон благоухал терпким запахом возбуждённого самца.

Мелкие дубы да сосны, больше похожие на спутанные кусты, почти не давали защиты от зноя. Первые дикие цветы пестрым ковром лежали вокруг: желтые, розовые, сиреневые, красные. Над ними возвышались фиолетовые ирисы да белоснежные стрелки дикого чеснока.

Время замедлило бег, как утомленный скороход. Анри снял головную кольчугу. Лучше получить мгновенную смерть от стрелы спрятавшегося в кустах лазутчика, чем заживо вариться в течение многих часов.

В ущелье добрались к вечеру. Солнце закончило свои игры и сбежало за гору. Сразу стало прохладно и сыро. Внизу в густой вечерней тени слышалось ворчание потока. На поляне их ждала хижина, сложенная из камней. В центре единственной комнаты — очаг.

Пока развели огонь, наступила ночь, и сразу пришли звуки. Тёмные горы стонали и кряхтели. Ручей ругался, как трактирщик. Деревья шептали пророчества.

Ночь хитра. Иглы звезд впрыскивают порок в человеческое тело. Капля за каплей в мозг проникают зависть, жажда убийства и похоть. А злодейка ночь смеётся криками сов. Боятся ли звери темноты? Страшатся ли птицы высоты? Пугает ли солдата смерть?

Воины осторожно, бесшумными тенями разбрелись по постам. Храбрость — одно из самых плохих свойств, поскольку снижает шансы на выживание почти до нуля. Опытные бойцы отважно заставляют себя быть трусами. Кто не корчит из себя отчаянных смельчаков, доживает до преклонных лет. А старых героев сорвиголов не бывает никогда.

Анри сидел на камне, который быстро отдавал накопленное за день тепло. Сбоку послышался слабый треск. Насторожился. Тишина. Пискнула мышь. Закричала сова.

Неожиданно пришли странные мысли. Подумал, что ночное небо — чёрный занавес, закрывший яркое солнце. Звёзды — дыры от стрел, попавших в небо. Луна — прореха от ядра катапульты. И не существует ни луны, ни звёзд, а люди почитают дыры за светила. Подумал, что он с тысячами солдат просто пустые места, в которые светят искры вождей. Когда-то брат Арнольд создавал из него доносчика. Теперь рыцари делают солдата. Кто же будет его следующим светилом и кем окажется он, Анри, тогда?

А может быть, именно сейчас, когда он что-то понял, придёт смерть? Но страха не было. Совсем. Может быть, потому, что пустое место не может погибнуть, ведь его и так нет.

Анри чувствовал восторг ожидания событий. Нервы вибрировали, как во время любовной схватки.

Луна спряталась за облако, и стало совсем темно.

Вдруг услышал чей-то вскрик. Сомнений не было — человеческий. Звук возник внезапно, разорвав стонущую разноголосую перекличку ручья, зверей и ветра. Ладонь уверенно стиснула рукоятку меча. Он хищным пауком застыл, неподвижно слившись с камнем. Вдали послышался чей-то зов… и вновь крик, переходящий в стон. Сомнений не было, в ночи шёл бой.

Лязгнуло оружие, раздались яростные проклятия. Он увидел перед собой чуть заметное движение сгустка черноты. Подавшись вперёд, наугад махнул мечом, но сразу получил ответный удар. Предательская тьма подвела. Левое плечо мгновенно онемело. Не обращая внимания на боль, присел, скользнул в сторону и, развернувшись широкой дугой, рубанул там, где у нападавшего должны были бы быть ноги. Удар достиг цели. Хрястнули кости, закричал человек. Анри прыгнул на звук и воткнул кинжал в дёргающееся тело. Сразу откатился в сторону. Враг мог быть не один.

И тут мозг взорвался от страшного грохота, и наступила темнота….

Очнулся от боли — в голове, в теле, везде. Приоткрыл веки. Свет. Видимо, уже день. Перед лицом грязная, давно не мытая земля, кишащая букашками. Скучающий жук неодобрительно уставился, шевельнул иголками усов: «Валяются тут всякие поперёк дороги». Потом развернулся и неторопливо уполз.

Анри попытался приподняться. Глаза подслеповато щурились. Наконец встал, заваливаясь на левый бок, где плетью весела повреждённая рука. Несколько тел валялось вокруг. Живых не наблюдалось.

Опираясь на меч, как на трость, дотащился до домика. У дверей в смертельном объятии лежали два сцепившихся трупа. Они воткнули в горло друг друга кинжалы, и даже без осмотра было видно, что безнадёжно мертвы.

В хижине оказалось пусто. Костёр еще слабо тлел. С трудом стащил кольчугу. К счастью, глубоких ран не обнаружил. Корчась от боли, ощупал плечо. Снаружи всё цело, и лишь Богу известно, что внутри. Голова гудела. Чем же его так треснули?

Выпил воды. Почувствовал себя лучше. Похоже, для него всё обошлось, а ушибы заживут.

В течение часа он облазил окрестные камни, обнаружил восемь трупов. Пять своих и три чужих.

Уже возвращаясь, заметил следы крови, ведущие к скале. Сделал несколько шагов и увидел человека, вжавшегося в небольшую выемку. Его голова была запрокинута, глаза закрыты. Незнакомец застывшими руками сжимал перед грудью кожаный мешок.

Сердце Анри заколотилось. Он понял, что чувствует себя совсем неплохо, во всяком случае, по сравнению с лежавшим перед ним. Уверенно воткнул меч в шею неподвижного тела. Бережёного Бог бережёт. Кровь не брызнула, лишь окрасила кончик меча. Значит, тот уже давно мёртв.

Мешок!

Анри слышал о несметных богатствах катаров, только притворявшихся бедными. Наверняка лазутчики спустились с отвесной скалы, чтобы спрятать золото.

Сердце бешено колотилось. Теперь он ликовал. Господь отдаёт ему в руки неслыханное богатство, и свидетелей нет. Даже пары слитков хватит, чтобы немерено разбогатеть. Он потянул сверток из рук мертвеца. Тот оказался неожиданно лёгким.

Конечно, зачем тащить тяжёлый металл, там наверняка брильянты и рубины.

Узел не поддавался, разрезал кинжалом и высыпал содержимое. Сразу вывалилась бронзовая фляга. Потом упало несколько плотно перевязанных свитков.

И всё?

Анри обшарил пустой мешок.

Ничего!

Он развернул один из свитков. Чёрт его знает. Письмена какие-то.

Разочарование было ужасным. Вновь болью отозвалась голова, заломило плечо.

Что мы делаем в горе? Пьём вино.

А когда рады? Тоже пьём.

Но сейчас был явно первый случай.

Он отвернул плотную крышку медной фляги, запрокинул голову и сделал глубокий глоток. И тут же сплюнул. В рот попала какая-то гадость, то ли пыль, то ли песок, то ли пепел. От мысли, что он съел чей-то прах, пришла тошнота. В горле щипало, язык зудел. Анри побрёл к хижине, разыскал бутыль с водой и долго глотал, пытаясь смыть гадкий вкус во рту.

Вдруг почувствовал, что боль ушла, будто смытая питьём. Тело стало лёгким, Анри помахал руками, как крыльями, но, к удивлению, не взлетел. Мысли исчезли. Звенящая пустота в голове наполнилась музыкой, где-то рядом оглушительно громко играли на лютне. Стены хибары растаяли, он оказался в сияющем дворце. Ослепительный пол блистал ярче жемчуга. Розовые колонны прятались в вышине. Молочные облака клубились вокруг. Вместо солнечных лучей воздух пронизывали нити серебра, и, возможно, звук исходил от них. Цветочный запах дурманил. Вдруг прямо перед ним появилась женщина невероятной красоты; золотые волосы короной окружали голову, белоснежные одеяния окутывали тело.

Анри слышал про таинственную Белую даму. Но сейчас не испугался, не предположил, что смертный час пробил, потому что не мог размышлять. Сознание лишь фиксировало окружающее, не выдавая никаких эмоций. И наверное, это было хорошо, поскольку вслед за «дамой» из облака вышла страшная чёрная тварь со звериной головой, огненными глазами, острыми клыками, торчащими из пасти. Демон приветливо помахал мохнатой лапой с огромными, похожими на ножи, когтями.

«Это сам сатана!» — сообразил Анри. Он чувствовал, как мозги со скрипом начинают работать. Попытался поднять меч, но тяжесть навалилась на тело. Хотел перекреститься, руки не слушались. Тягучая липкая слюна текла в уголках губ, не было сил стереть её. Пот заливал глаза. В ушах грохотала неотвязная лютня. Но теперь к ней добавилось множество звуков: рокот ручья, писк миллионов москитов, шорох потревоженной ветром листвы. Он бы, наверное, упал, если бы не потусторонняя пара. Они подхватили под руки и не дали свалиться.

— Держись, — сказала Белая дама. — Мужественный рыцарь следует за судьбой, превозмогая боль от ран.

— Иди, — прорычал демон. — Возьми эту суму и следуй за нами.

Анри нащупал кинжал, но враг легко перехватил движение.

— Без глупостей, — прорычала тварь. — Ты не сможешь меня убить. Делай что говорят!

Сияющий дворец растаял, оставив лишь жутких пришельцев. Под ногами вновь ощущались коварные камни горной тропы. Лёгкость в теле исчезла, на смену пришла гадкая слабость. Анри чувствовал себя совсем плохо. Невесомый катарский мешок казался набитым железом. Он с трудом сделал первый шаг. Затем следующий. Показалось, что давящая тело тяжесть стала меньше.

Он не знал, сколько времени шёл — минуту или вечность.

Порой слышал разговор, который вели между собой странные попутчики. Почти ничего не понимал. Слова казались незнакомыми. Белая дама называла своего страшного друга Асмодеем. Они обсуждали правила какой-то игры, а может быть, сражения. Иногда они спорили неизвестно над чем. Иногда смеялись непонятно чему.

Мозг Анри погружали то в ледяную воду, то в кипяток. Когда бросало в жар, едкий пот стекал со лба в глаза. Он не успевал вытереть, как холод пронизывал насквозь. Лихорадочная дрожь озноба трепала леденеющее тело. Дыхание делалось прерывистым, и надо было схватить хоть немного воздуха в пересохшую гортань.

Грохот в ушах сменялся нежной музыкой, переходящей в мерзкий скрежет. Мир вокруг закрыли колеблющиеся покрывала. Сквозь прорехи он видел холмы и леса, солнечный день или ночную тьму. Ощущал то лёгкость, то смертельную усталость, то воодушевление, то панику. Иногда всемогущество, затем ничтожность, губительную слабость и сразу великую силу. Толкни гору, и она упадёт. Только проверять свою мощь и пихать клыкастого спутника не хотелось.

Анри пришла в голову мысль, довольно складно объясняющая ситуацию: его убили в ночном бою, и вокруг лишь картина потустороннего мира.

В человеческом разуме есть спасительный механизм, который отбрасывает все, что человек не может постигнуть. Мозг лишь фиксировал события, оставив анализ до лучших времён.

Краем сознания он отмечал, что где-то в недрах его существа просыпались новые чувства. Он увидел, что у гор есть форма, а у окружающего пейзажа — цвет. Он никогда не подозревал, что краски неба имеют столько оттенков. И тени не черные, а фиолетовые, синие, темно-бордовые. Он поразился звуку, исходящему из окружающего мира, и понял, что это музыка, с которой не сравнятся жалкие песни бывших друзей-трубадуров.

На рассвете он осознал красоту гаснущих звезд на седеющем небе, а затем впервые испытал восторг от расцветающего дня. И в какой-то момент понял, что все вокруг подчинено некому замыслу, идее, словно сражение, имеющее четкий план главнокомандующего. Додумать эту мысль не успел, поскольку перед глазами появились очертания крепостной стены, за которой маячила одинокая башня.

Через мост над глубоким рвом прошли к воротам. Демон уверенно врезал когтистой лапой по обитой кованым железом калитке.

Пока ждали, мир вокруг успел несколько раз поменять свою сущность, обернувшись то светлым и воздушным, то злобным, сплющивающим тело и кости.

Наконец дверь распахнулась.

Привратник был багров лицом и находился в состоянии непрерывного гнева. Густые брови хмурились, губы сжаты в тонкую линию. Тяжелая челюсть пухла желваками. Ноздри большого носа раздувались тревожно и шумно.

Он собирался сказать что-то резкое, но, увидев спутников Анри, прикусил язык и застыл в ступоре, тараща глаза, словно его только что стукнули по голове.

— Где он? — пролаял Асмодей.

Почти мгновенно лицо привратника приобрело услужливость. Дверь распахнулась с писклявым всхлипом.

Замок не поражал роскошью. Было понятно, что былое величие осталось в прошлом. Сейчас он тихо умирал, полный старческих недугов и болезней.

Ощущался неприятный тухловато-прогорклый запах, наводивший на мысль о тлене и неизбежной кончине всего сущего. Возможно, помещение давно не убирали, и где-то в углу сдохла крыса. Свет факелов был тусклый и по-стариковски сосредоточенный на себе. Он не позволял разглядывать окружающее, а требовал лишь внимания к своим дрожащим языкам пламени.

Поэтому человек, появившийся в конце темного зала, стал заметен, когда подошел достаточно близко. Он был низок ростом, длинноволос и очень бледен.

— Вы принесли? — спросил он умоляющим и даже униженным голосом.

— Просите и получите. Там родословная с подписью королевы Бланки Кастильской. Документ, подтверждающий твое право на царствование, — мрачно ответил Асмодей. — Передай ему мешок! — приказал он Анри.

— Что? — не понял тот, пребывая в состоянии глубокой и счастливой прострации. В этот момент он был невесомым и слегка подпрыгивал, что-то напевая.

— Отдай ему свою ношу, — терпеливо, словно ребёнку, объяснила Белая дама. — Но сначала развяжи узел и забери флягу. Тебе предстоит отнести её весьма далеко, а суму с пергаментом отдай нашему достопочтенному другу.

Рука незнакомца застыла в воздухе. Потом он осторожно взял мешок, словно тот был полон змей.

— А где чаша Святого Грааля? — капризно спросил мужчина.

— Зачем она тебе? — оскалился демон.

— Вы же обещали…

Дама поморщилась:

— Все хотят выпить воды живой из колодца вечной жизни, но бокал один…

— Очередь! — рявкнул Асмодей.

Незнакомец вздрогнул.

— Не расстраивайтесь, милый друг. Святой Грааль — лишь легенда, созданная христианами. В жизни всё иначе. Видишь эту грязную флягу — вот настоящий Святой Грааль.

— Там кровь Христа?

— Нет, совершенно другая субстанция. Тебе совершенно не нужная.

Эту часть беседы Анри понял. Вспомнил гадкое ощущение праха, который он проглотил. Не похоже на кровь Спасителя. Правду говорит его спутница.

Глаза мужчины недоверчиво рыскали, губы капризно кривились. Хотел что-то сказать, но тут взглянул на лицо Асмодея, осветившееся колеблющимся светом факелов, и решил отказаться от своего намерения. В его смущенной улыбке было признание вины.

Белая дама участливо приблизилась к нему, заботливо положила руку на плечо:

— Я знала твоего деда. Мы не принесли ему счастья.

В её тихом голосе явственно послышалось пророчество.

— Все молитвы находят ответ. Стучащему отворят. Просящему дадут. Но не бесплатно. Чем ценнее даяние, тем выше оплата. Боюсь, что царство будет стоить тебе слишком дорого.

— Я расплачусь.

— Конечно, счёт придёт вскоре, — фыркнул Асмодей и добавил: — Нам нужны лошадь, повозка и корзинка провианта.

Незнакомец тихо отдал приказ и не стал их задерживать — наверное, в одиночестве хотел разглядеть приобретённое сокровище.

Повозка оказалась барахло. Одинокая кляча, запряженная в кибитку с дырявым тентом, была погружена в глубокие депрессивные раздумья.

— Мы вновь куда-то отправляемся? — спросил Анри

— Недалеко, всего пять дней пути. Флягу спрятал?

Анри кивнул.

Конь покачал головой, явно сомневаясь в реалистичности указанного времени похода.

Асмодей уселся на козлы. Дама довольно сильно толкнула Анри в мягкое место, практически закинула его внутрь и протянула толстое одеяло:

— Укутайся и поспи. Будет холодно.

— Он станет королём? — вспомнил Анри странного незнакомца.

— Попытается, но не успеет. Бедолаге отрубят голову.

Асмодей повернулся и довольно оскалился:

— У неё услуги дороже, чем у меня. Берёт святостью, а поскольку таковая отсутствует, то страданием. Которое, как известно, очищает. В этом и подвох. — Он захохотал и добавил: — Взяли моду молиться без конца. Некоторые умудряются за весь мир клянчить, грехи людские замаливать. Святыми себя почитают. Вот и достаётся им по самое не балуй. Так что лучше не проси ничего у небес. Целее будешь…

Белая дама махнула рукой, словно отгоняла надоедливую муху:

— Спи, утро ночи мудренее.

Засыпая, он подумал, что священники дурят голову. Даже самый честный и великодушный купец продаёт свой товар за деньги. Всякое дело должно приносить доход. Вот и молитвы. Угодны ли они небесам? Конечно, в этом их ремесло. Придётся ли платить за исполнение просьб? А куда деться… Всевышние силы небескорыстны.

Сновидения были путаные. Видел себя в чудесном саду в окружении добрых зверей. Кто он? Где? Над головой пылали багрянцем розовые живые горы. Их дыхание расходилось зыбкими кольцами по земле. Вдох и выдох, тяжёлый ритм медленных движений пространства. Тихий шёпот чужих голосов, круживших вокруг его головы, как лесная мошкара.

Много, очень много лет спустя он услышит их вновь.

Анри очнулся оттого, что мир трясся и больно бил по всем частям тела, которым и так досталось. Вспомнил туманные видения. Что это? Рай? Но почему нет людей? Может быть, все другие попали в ад. Тоскливо без компании.

Всё внутри ныло, болело и непрерывно жаловалось. Что-то нещадно давило в рёбра. Порывшись, он обнаружил за поясом медную флягу. Переложил проклятую поудобнее. Он подумал, что все невероятные события начались с её находки. Может, выкинуть незаметно?

— Даже не думай об этом. Волна притворяется мягкой, но цунами рушит города, — тихо сказала Белая дама.

Она сидела рядом, лицо казалось розовым, какими бывают белоснежные облака, окрашенные рассветным солнцем.

Асмодей громоздился на месте возничего, методично и равнодушно дёргал поводья невидимой отсюда лошади.

Утренний туман обесцвечивал пейзаж. Солнце робко послало несколько слабых лучей, но те завязли и потерялись где-то на полдороге. Горы исчезли, грунтовая дорога велась среди пустошей, заросших кустарником. Растительность выглядела плотной стеной серой субстанции. Темная равнина хранила в себе какую-то тайну, холодную и чуждую. Она чутко ждала весеннего тепла и была похожа на беременную женщину, прислушивающуюся к чему-то внутри своего тела. И не было ей дела ни до людей с их крохотными заботами, ни до богов с их непонятными играми.

Анри вновь погрузился в дремоту. Разбудили голоса.

— Он устал, и ему нужно поесть. — Голос был тихим и невесомым, так говорила Белая дама.

— Что ты все о мирском? Давай о вечном. — Асмодей говорил, как лаял, хрипло и натужно.

— Хорошо. Ты вечно забываешь, что люди без еды умирают.

Демон остановил повозку. Развязал куль с лепешками. Анри принес воды из журчащего неподалеку ручья. Ел один, торопливо и жадно жевал, запивая холодной водой. Спутники молча наблюдали. Так пастух смотрит на пасущуюся корову. Довольно скоро двинулись дальше.

Солнце наконец-то набралось силы и принялось стирать мутные завесы с дороги и кустарника. Туман расползался. Победная улыбка света становилась все ярче, мир вспыхнул яркими цветами маков и ирисов.

Дорога спустилась к пустоши с красноватыми соляными озерами. Там бродили длинноногие цапли и нелепые фламинго. Их длинная шея, опущенная в воду, казалась третьей ногой.

Наконец появилась первая деревня. Пустая, брошенная, сожжённая. Вдалеке слышались многоголосый лай, хохот, визг. Скоро источник странных звуков стал понятен. Сразу за деревней начиналась пустошь, покрытая грязными кочками, сплошь облепленными орущими птицами. Кочки шевелились и стонали. Анри понял, что это люди. Наверное, жители пытались убежать и были зарублены всадниками. Обрубки и фрагменты людей пытались жить. Обращали навстречу повозке то, что раньше было лицами, а теперь походило на смятые лопнувшие томаты. Они пытались ползти, но только слепо шевелились на месте. Так суетливо толкутся волны в котле из скал или копошатся раздавленные пауки. Чайки стонали и метались вокруг, не желая отдавать добычу. И были в их крике яростная злость и безнадежная жалоба. На что они злились? И кому жаловались?

Много раз Анри видел такие сцены и воспринимал их совершенно равнодушно. Во время войны каждый казался трупом, лишь временно обременённым жизнью. Но сейчас он вдруг испытал неприятное чувство гадливости. Отвернулся и заметил заинтересованный взгляд Белой дамы. Она изучала его, будто редкое животное. И от этого взгляда на душу ложилась тоска, ворочалась, укладывалась поудобнее и давила на грудь, вцеплялась в сердце загнутыми, как у кошки, когтями.

Асмодей обернулся. Неодобрительно взглянул на Анри и проговорил:

— Точка, точка, два крючочка. Тело — как навоза бочка. Носик, ротик, оборот. Червякам на бутерброд.

Анри вдруг стало очень обидно, словно демон только что больно ударил его. «Дьявол он есть, враг рода человеческого», — мысленно дал сдачу обидчику.

Но легче не стало. На весь мир будто накинули липкую серую паутину, и хотелось стряхнуть её с себя, вытереть смрадную грязь. Он и вправду провел ладонью по лбу, но паутина от этого только размазалась, превратилась в клейкую массу, как от раздавленного, напитанного кровью клопа.

Стенающим останкам людей уже нельзя было помочь. И от этого делалось ещё гаже. Если бы ему дали силу, он забросал бы эту страшную пустошь камнями, чтобы не видеть, похоронить зверя, кусавшего его сердце.

Он чувствовал, как в его душе что-то умирало больно, мучительно. Но так же больно и мучительно рождалось нечто новое.

Повозка дрожала и подскакивала, стряхивая с себя воспоминания об увиденном. Провисшие махины облаков цепляли деревья на холмах.

Сначала Анри пытался рассуждать, куда они едут, зачем и почему потусторонним сущностям взбрело в голову перемещаться в трясущейся, скрипучей повозке. Пытался прислушиваться к разговорам дамы и демона, которые, казалось, не обращали на него внимания. Они выглядели совершенно довольными и вели себя так, словно получали удовольствие от всего происходящего.

К тому моменту в мозгу Анри появилось много новых слов и понятий. В конце концов он пришел к выводу, что его спутники похожи на туристов, хотя совершенно не понимал, что означает это слово. Может быть, это величественные животные, которые неторопливой поступью пересекают африканские саванны. Впрочем, что такое африканские саванны, он тоже не знал.

К вечеру погода установилась паршивая. К счастью, ветер был настолько сильным, что сдувал дождь, и хотя туча стояла над головой, лило где-то у соседней горы. Мимо пролетали ветки, песок и прямые тонкие палки. Одна воткнулась в основание повозки и оказалась стрелой. Анри понял, что по ним стреляют. Повозка остановилась. Из кустов выскочили несколько солдат:

— Кто такие? Катары!

Асмодей тяжело слез в места возничего, сейчас он был похож на обычного мужика в изношенной одежде и грязных рваных сапогах.

— Мы цыгане, — миролюбиво объяснил он.

— Кто?

— Странники Божии. Сами не местные, путешествуем из Испании.

— Что везете?

— Мать больную к доктору в Сент-Мари-де-ла-Мер, там много наших.

Солдат влез в кибитку, брезгливо сторонясь древней старухи, в которую обернулась Белая дама, порылся в тряпье и, не найдя ничего стоящего, угрюмо буркнул:

— Проезжайте, раз цыгане.

Кибитка потащилась прочь.

«Кто такие цыгане?» — спросил Анри.

Старуха вдруг ожила и, глядя на Анри молодыми задорными глазами, задумчиво произнесла:

— Ветер гоняет золотую пыльцу по дорогам. Как её поймать? Скользит между пальцев, скрипит на зубах. Сегодня здесь, завтра там. — Потом, видя, что он не понял, пояснила: — Опасно быть местными. Местных приказано убивать, а путешествующих не трогают. Вот жители и говорят, мол, они странники — цыгане.

Над землей стелился дым от сожженных деревень и разграбленных городов. Иногда с обочины раздавались булькающие стоны, доносившиеся от окровавленных останков, когда-то бывших людьми.

Одичавшие собаки вступали в шайки волков и лис и радовались легкой поживе. Они были уверены, что райские времена уже наступили — еды навалом.

Цыган по дороге становилось все больше. Все они говорили на хорошем южном наречии, все были похожи на местных, но дружно утверждали, что только что приехали в страну.

На прямой вопрос: «Вы цыгане?» — они говорили: «А что делать?» И трудно было понять, что скрывается за этой фразой. Многое объясняли не слова, а паузы между ними.

Люди — стадные существа. Им кажется, что в толпе безопасно, ведь у смерти есть выбор и она подступит к соседу первому. Они словно чувствовали силу, исходящую от Асмодея, и воодушевлённо отправлялись вслед.

Со временем образовался целый табор из повозок и просто бредущих людей. Все с пониманием относились к новым соотечественникам и советовали новичкам приобрести кожаные куртки, широкие пояса и шляпы. Мол, так одеваются все пришельцы. Среди новоявленных цыган обнаружилось немало иудеев, широкополые колпаки которых были единогласно приняты за образец традиционного цыганского головного убора. Женщин закутали в разноцветные платки, и, хотя такая одежда была крайне неудобной, никто не жаловался. Иногда представителям разных конфессий приходится жить Бог о Бог.

Анри подумал, что коренных жителей Юга убивают, как расплодившихся кроликов, и это названо «святым походом за истинную веру».

Однажды — кажется, это было на третий день путешествия, — Белая дама угостила оборванную малышню, бегающую вокруг повозок. В её руках будто из воздуха появились хлебцы. Она кидала их детям со словами:

— Слабые птенцы выпадают из гнёзд. Сильных ждёт небо.

Люди подозрительно смотрели на щедрую особу. Почему она кормит чужих? В такие смутные времена доброта хуже воровства.

Анри уже немного привык к странным речам спутницы. Она тыкала в глаза своей мудростью. И вдруг он неожиданно для себя спросил:

— Как стать сильным?

Дама решительно выбросила остатки хлеба и повернулась к Анри:

— Куколка превращается в бабочку. Семя делается ростком. Ученик задаёт вопросы старому учителю... — помолчала и добавила: — Расскажу тебе сказку. В ней будет много непонятных слов, но ты слушай, понимание придет потом.

— Только говори попроще, — проворчал Асмодей.

Дама кивнула:

Сказка о человеке, которому пришлось много учиться

В одной бедной деревне жил мальчик и появился демон.

Жил, как все, трудно и впроголодь. Но однажды он нашел флягу с колдовским порошком. Если смешивать с водой, можно было получить волшебный напиток. Мальчик этого не знал. Но случайно выпил зелье. И появился демон.

— Я, что ли?— захохотал Асмодей.

— Закрой пасть. Это сказка, — ответила Белая дама и продолжала…

— Говори, — прорычал Демон, — я исполню все твои желания.

— Хочу много жареного мяса, — сказал мальчик.

Он никогда не ел досыта, а мясо пробовал лишь два раза в жизни.

Появилась дымящаяся гора аппетитных жареных кусков. Дух шел такой, что слюни сами капали изо рта.

Целый день мальчик ел, а к вечеру заболел. Живот сводило так, что не мог разогнуться. Наконец поправился. Только вспомнил о демоне, и тот снова появился. Мальчик был умным, поэтому не стал требовать еще жареного мяса, а спросил:

— Почему моё желание оказалось таким плохим?

— Ты не знаешь, что надо просить, — честно ответил демон, потому что в нашей сказке он был на редкость порядочный.

— А что надо?

— Сначала наберись знаний, чтобы понимать, что тебе действительно требуется.

— Хорошо. Хочу быть умным.

— Тогда тебе надо знать латынь, математику, философию…

— Стой, — осадил честного демона мальчик. — Что за слова ты сейчас произносишь?

— Хочешь узнать?

— Конечно!

И сразу попал мальчик в ученики к известному мудрецу. Через полгода умел уже неплохо считать и писать. И решил, что поумнел. Вновь вызвал демона:

— Хочу коня с дорогой сбруей, много денег и быть сильнее всех в деревне.

На следующий день восторженная толпа сельчан взирала на парня, который ехал на великолепном скакуне в город, чтобы купить самые лучшие товары.

Возвращение было не столь триумфальным. Лихие разбойники подстерегли на дороге, отобрали коня, деньги. Чудом что не убили.

— Что опять не так? — спросил он демона.

— На всякую силу есть другая сила, — загадочно ответил тот.

— Опять не понял, о чем это ты, — захныкал парень, потирая разбитый глаз.

— Желания должны быть детализированы в соответствии с возрастом, социальным статусом и физическими возможностями, — бубнил демон.

— Перестань говорить непонятные слова.

— А ты учись, умней.

— Хорошо, — согласился парень.

Через много лет он выучился математике и медицине. И многое узнал.

Демон появился как раз вовремя. Очередное желание было обдумано и приготовлено:

— Хочу десять красавиц, искусных в любви. — Он прикинул свои физические возможности и уточнил: — Пожалуй, лучше четыре. Еще хочу замок, слуг и сто мешков золотых монет. — Подумал немного, вспомнил лупивших его разбойников и вновь уточнил: — Нет, лишь один мешок.

Счастье было недолгим. Искусные в любви красавицы оказались редкими стервами. Спали с кем не попадя. Вместе со слугами украли мешок с золотом и сбежали. Король потребовал уплатить налог, а когда узнал, что денег нет, отобрал замок.

— Всё опять получилось плохо, — обратился юноша с претензией к демону.

— А что ты хочешь, — возразил демон, — ты паршивый любовник, не умеешь правильно вести себя с женщинами. Хотя бы «Камасутру» изучил, я уж не говорю о тантрическом сексе… С деньгами тоже не знаешь как обращаться. Почему не вложил их в выгодное дело? Имел бы высокий депозит с постоянной процентной ставкой. Или вложил бы в доходные дома…

— Стоп, — заорал юноша. — На каком языке ты сейчас говоришь?

— Учись, — огрызнулся демон.

Прошло еще много лет. Юноша стал мужчиной, изучил множество наук, женился сам, без помощи демона, на дочке богатого торговца, тот дал хорошее приданое. Молодые построили дом. И вскоре у них уже было трое детей. И все бы ничего, но заела тоска однажды. Вызвал демона.

— Чего грустный?

— Вот тоска. Пеленки, быт… Для чего я вообще живу? В чем смысл?

Демон понимающе склонил голову:

— Ты — отражение Творца. Ты — развитие Бога. Ты — наблюдатель. Как в квантовой физике, без наблюдателя нет объекта. Знаешь парадокс Шредингера?

— Остановись! — заорал человек. — Почему с каждым разом ты говоришь все непонятнее? У меня есть простое желание: хочу быть счастливым. Выполняй!!!

Но демон лишь упрямо качнул головой:

— Привязался я к тебе за эти годы. Не хочу гадостей делать. Вот сам посуди — станешь пить сладкое вино, курить заморское зелье и будешь счастливым до краев.

— Не хочу зелья.

— А вот еще вариант: упал с коня, башкой о камень, и сидишь в кресле со счастливой улыбкой.

— Перестань! Хочу семейного счастья!!!

— А тоска? — напомнил Демон.

— Без тоски.

— Чтобы в душе не было тоски, ее надо наполнить духовной мудростью, творчеством и любовью. Изучай Тору, Библию, Коран, Бхагавадгиту, Махабхарату…

— Остановись, — закричал человек. — И сгинь! — устало добавил он.

Мужчина состарился. Его жизнь была сложной и интересной, были удачи и промахи, счастье и горе, случались и болезни. Но всю жизнь он учился, овладевая знаниями. Он стал известным мудрецом, алхимиком, много путешествовал, организовывал экспедиции. И в весьма преклонном возрасте, когда правнуков оказалось больше трех десятков, тихо умер во сне.

И оказался пред Божьим престолом. Рядом с лучезарной фигурой Всевышнего примостился знакомый демон, чего-то нашептывая в Господнее ухо. Наконец демон выпрямился и заявил:

— Доволен Господь твоей жизнью. Говори любое желание, и оно будет исполнено.

Задумался человек, а потом вдруг преисполнился храбрости и спросил решительно:

— Хочу узнать тайну мироздания. Для чего Бог создал все это? Зачем мы Ему?

Опять шепнул демон что-то на ухо Великому. Господь милостиво взглянул сияющим взором и ответил:

— Й!

— Чего? — не понял человек.

— Х! — сказал Бог.

— Как-как?

— Вф! — объяснил Бог слегка раздраженно.

— Простите, что Вы сказали?

Бог прикрыл глаза и тихо выдохнул:

— Х-х-х-х….

Растерялся человек, умоляюще взглянул на демона, тот вдруг помрачнел лицом и рявкнул:

— Не понимаешь?

— Нет.

— Иди учись!

И родился на Земле младенец, которому еще предстояло узнать много разной премудрости.

— Отличная сказка! — захохотал Асмодей низким клокочущим рыком.

Анри лежал, обдумывая историю. Многие слова действительно были непонятны. Но скрытый смысл тонкой змеёй вползал в мозг.

Перемены в нем продолжались, но теперь они не трогали тело, которое перестало лихорадить. Сейчас трепетал разум. Иногда он терял начало мысли. Знакомые слова переставали что-то значить, а всплывали новые названия, о которых он понятия не имел. Он уже догадался, что виной этих перемен был неизвестный порошок в загадочной фляге. И ломал голову, чем все это может закончиться.

Цыганский табор, образовавшийся из беженцев, уже содержал сотни повозок. Шум и гвалт стоял невероятный. Хотя никто не орал и каждый говорил негромко.

Депрессивный конь оказался прав. Поход растянулся на долгие две недели.

Появление процессии около крохотной приморской деревеньки Сент-Мари-де-ла-Мер можно было назвать триумфальным. Жители с ужасом глядели на приближающийся караван, гадая, что ожидать от пришельцев. Наверное, никогда в жизни они не видели столько народу.

Судя по отсутствию пожарищ и разрушенных домов, королевские войска со святой целью сюда еще не добрались.

Передняя повозка с Асмодеем на козлах остановилась. Некоторое время с обоих сторон прибывали все новые участники встречи. И наконец появились все. К счастью для истории, в тринадцатом веке собрания происходили без президиума, повестки дня и регламента. Поэтому слово взял Асмодей, как обладатель наиболее луженой глотки.

— Приветствую вас, братья цыгане, — заявил он.

Установилась тишина. Братья безмолвствовали, обремененные дурными предчувствиями. Наконец из толпы горожан вышел высокий, загорелый человек, похожий то ли на моряка, то ли на разбойника.

— Мы не цыгане, мы добрые христиане, — объявил он.

Чувствовалось, что жители не хотели быть обведенными вокруг пальца, что бы это ни значило.

Голос Асмодея прогремел, словно глас небесный. Он четко и внятно объяснил толпе, что рано или поздно суровые воины короля доберутся все-таки до этих болотистых мест, обремененные приказом убивать всех коренных жителей. Не тронут лишь приезжих, странников, путешествующих… цыган, одним словом.

— Значит, кто мы? — закончил он свою зажигательную речь.

Предводитель нервно задвигал руками, почесал локоть и подбородок. Затем размял кисти и переплел пальцы. На помощь из толпы ему выскочил кто-то маленький и начал что-то быстро втолковывать. Наконец предводитель неуверенно произнес:

— Так и мы, наверное, цыгане….

И сразу все догадались, сообразили, зашумели, перебивая друг друга. Молчали лишь изумленные кошки, которые неслышными тенями покинули площадь. Не в пример им бездомные собаки остались, виляли тощими задами и выбирали новых хозяев.

Бывают ситуации настолько неожиданные и мучительные, что в них лучше не застревать.

Следующие дни были заполнены устройством новых поселенцев. В течение месяца город разросся втрое.

Центром деревни была церковь, посвященная девам Мариям, выходящим из моря. Никто не помнил, как это было. Человеческой памяти не хватало для тех далеких событий. Но все знали, что когда-то давным-давно сюда приплыл корабль с близкими самого Иисуса Христа. Знание всегда властвует над памятью, ему не нужны мелочные доказательства, авторитетные источники. Знание самодостаточно и сродни вере. История о появлении трёх дам в компании с кучей библейских персонажей могла бы составить новое Евангелие. Сами посудите, Мария Магдалина, а ещё Мария Соломея — тетка Христа. И вдобавок третья Мария, прозвание которой забылось, но доподлинно известно, что она мать двух апостолов. Многие чувствовали силу магического числа. Бог Троицу любит. Хотя никто не знал почему.

Храм на площади был неопровержимым столпом великого события, символом веры. Никто не ведал, когда он появился. Человек рождался и умирал, а святилище стояло. Его ремонтировали, достраивали, и никакая человеческая память не имела над ним власти. Таким же непоколебимым свидетельством древности был обитый кожей сундук с прахом и мощами святых женщин, история которого также терялась в бесконечности времени. В полумраке алтаря висела картина, изображавшая прибытие лодки, а рядом иконы с лучезарными ликами. Человек мог не помнить черты лица своей умершей бабки, но как выглядели девы, пришедшие из моря, он знал наверняка.

Тайные переговоры Асмодея с местным священником неожиданно оживили память святого отца. На воскресной службе он произнёс блестящую проповедь о том, что у трёх Марий была служанка-целительница Сара, цыганка, пришедшая из Египта. Призовём же, братья и сестры, её милость и покровительство!

Прихожане восприняли новость с энтузиазмом. Статую темнокожей заступницы изготовили в рекордные сроки. Неожиданно были откопаны несколько почерневших от времени костей. Экспертная комиссия во главе с Асмодеем неопровержимо признала их остатками добродетельной Сары. Народ возрадовался. Истинная вера не требует объяснений и доказательств. Иначе это не вера, а умозрительное любомудрие, которое есть грех. Новые мощи пополнили коллекцию знаменитого сундука, почитание которого росло день ото дня.

Люди осознали, как глубока история их рода, уходящая к Сотворению мира. Так у невзрачного виноградного куста корни растут глубже, чем у могучего дуба.

Природа радовалась наступлению лета. Люди ликовали, ведь войска короля так и не дошли до деревни. Все понимали, что чудесным спасением обязаны заступничеству новой покровительницы.

К концу мая назначили праздник обретённой святой. И ныне, и присно, и во веки веков.

Двадцать четвертого мая наступил великий день. Статую Сары, украшенную венками и лентами, вынесли на свет божий и торжественным походом отправились к морю. Там прокатили на лодке, управляемой почётными горожанами.

В самый разгар торжества Анри, ведомый своими неизменными спутниками, вошел в пустую церковь и высыпал остатки таинственного порошка в сундук с прахом трёх Марий. Асмодей забрал пустую флягу, без усилий сжал её, превратив в комок, и выбросил вон.

— Всё, — сказал он. — Миссия выполнена.

— И обычная смола может стать драгоценным янтарём, — отозвалась Белая дама.

— А?

— Ты молодец, — перевёл демон.

Анри была приятна похвала. Он только собрался улыбнуться, как вдруг окружающее исчезло и помещение заполнилось извивающимися крошечными существами, то ли феями, то ли цветами, исполнявшими какой-то жуткий замысловатый танец. Они спускались сверху плотной завесой, которая светилась и сияла золотисто-бронзовым светом.

— Что это? — закричал Анри. — Я ослеп?

— Нет, раз ты это видишь, с тобой всё в порядке. Даже слишком… — ответил Асмодей. — Не поверишь, но так уж устроен мир. На самом деле ничего, кроме этой каши, не существует.

Белая дама вновь поведала очередную мудрость:

— Это первородные буквы. Они создают в твоём разуме реальность.

— Какие? — удивился Анри. — Французские?

— Ребёнок складывает цветные кубики. Перед ним тайна, — эхом отозвался тихий голос Белой дамы.

— А?

Асмодей привычно принялся объяснять:

— Собери мозг в кулак. На земле нет этих букв, хотя языки всех народов произошли от них. Въезжаешь?

Анри отрицательно качнул головой, как тупой конь. Страх ушёл, но ощущение, будто его заколдовали, не проходило. И это не радовало.

— Люди не умеют словами менять реальность. Лишь маги используют волшебные заклинания из первородных символов, — вновь запутала всё Белая дама.

— Я неграмотный.

— Жизнь длинна. Вода течёт в океан, чтобы стать облаком. У тебя будет время учиться. Когда-нибудь будешь писать страницы в книге мироздания.

— Стихи умею сочинять, — без воодушевления сообщил Анри. — Хотите, прочту...

— Боже упаси! — заорал демон.

Постепенно сияющий занавес начал таять. И Анри вновь стоял в сумрачном помещении церкви. Из окон падали тусклые полосы света. Горели свечи, пахло ладаном.

Ему вдруг стало грустно и очень одиноко. Нет, раньше он тоже бывал один, но всегда понимал, что часть многих, что рядом другие солдаты, или горожане, или просто люди, которые воюют, убивая друг друга. И в этом нет ничего ужасного, ведь общее количество таких же, как он, всевозможных Анри, от этого не убывает.

Но сейчас ему стало страшно. Он оказался единственным. Других не существовало. Рядом находились только демон и дама. И таинственные буквы. И это был его новый мир.