Рыбари и виноградари. Книга 1

Книга I. . . Пролог. .

Почему мы не властны над ночными кошмарами? Бывают отважные люди, способные войти в горящую избу, остановить коня на скаку, побороться с медведем. Словом, погибнуть красиво. Но даже они хоть раз в жизни просыпались, вздрагивая от ужаса.

Анна не желала геройской смерти и была напугана, когда очнулась от тягучего страшного сна. Тело дрожало, волосы взмокли от липкого пота. Перед глазами стояло жуткое видение: огромный шампур, покрытый хлопьями сажи и крови, протыкал знакомое голое беззащитное тело. Звук, с которым ломались кости в разрываемой плоти, всплыл из глубин сновидения. «Крак-крак-крак». Кажется, она кричала. Но что? И кому? Сон ускользал, растворяясь как туман. Ощущение ужаса не проходило. Сжавшись в комок, боясь шевельнуться, Анна напряжённо вслушивалась в тишину комнаты. Она знала, что рядом притаилось нечто страшное и лишь ждёт её неосторожного движения. Любое безмолвие наполнено звуком. Бежит кровь, стучит пульс, гудит прибой в барабанных перепонках, как в морской раковине. С этим можно мириться. Это родное. Главное, нет ничего постороннего, чужого, пришедшего из другого, неведомого мира. Но почему так сводит мышцы живота, почему она вся — перетянутая струна, готовая лопнуть?

Враньё, что секс — основной инстинкт. Страх — правит человеком. Мы ежесекундно боимся за себя, за своих близких. Никакой оргазм не сведёт мышцы в такой дикой судороге.

Что это? Нет. Показалось. Тихо. Кажется, ничего не происходит. Может, обойдётся. Говорят, страх создан эволюцией, чтобы спасать во время опасности. Смертельно напуганный человек способен совершать действия за гранью возможностей. Домохозяйка, спасаясь от бешеной собаки, перепрыгнула двухметровый забор. Мировой рекорд! Но страх бывает разный. Существует жуткий, парализующий волю и действия. Тут эволюция ни при чём, ведь в большинстве случаев результатом становится смерть. Может быть, такой ужас приходит не из этого мира? Нечто из другой реальности хочет тебя убить. И душа знает, что можно только замереть и бояться, надеясь, что там, в потустороннем мире, передумают. Чаша сия минует.

Но нет. Она вздрогнула и вновь покрылась холодным потом. Похоже, не обошлось…

Совсем рядом явственно раздалось кошмарное «крак-крак». Закусив губу, она сдержала желание вскочить, закричать, броситься сломя голову куда-то в кромешную темноту спальни. То, что пряталось во мраке, только этого и ждало.

Надо перестать паниковать. Рома спит рядом. Она чувствовала тепло его тела, различала дыхание с так раздражающим рычащим храпом. «Давай рассуждать. Сейчас зловещий хруст не был похож на треск костей, скорее на стук по полу. Отбросим вариант, что это феи в хрустальных башмачках танцуют вальс. Вернёмся в реальность. Когда живёшь в бунгало среди джунглей, загадочные тревожные звуки означают одно: очередная ядовитая тварь из леса забралась через открытую балконную дверь». От ужаса перехватило дыхание. Она боялась шевельнуться, чтобы зверь не обнаружил добычу. Пусть уж лучше бросится на Рому. Будет знать, как беззаботно храпеть. Намордник в другой раз наденет.

Сколько раз она требовала закрывать окно на ночь, но натыкалась на баранье упрямство. Мол, надо наслаждаться свежим воздухом океана и ароматами тропического леса. Кретин, утверждающий, что только идиоты дышат воздухом кондиционеров с миллиардами бактерий. А она-то хороша! «Как скажешь, любимый». Решила, что не будет проявлять характер до свадьбы. Когда тебе уже сильно за тридцать, не стоит капризничать по пустякам.

Стук затих. Тишина с беззаботным мужским храпом казалась нелепой. Будто ты сидишь на электрическом стуле, а рядом сморкаются и чихают.

Три дня назад обнаружила в ванной паука размером с ладонь. У того было мохнатое тело, заросшее чёрными ворсинками, и скрюченные когтистые лапы, которыми зверь пытался дотянуться до её горла. Рома убил страшилище ботинком. Срочно вызванный сотрудник отеля на вопрос, является ли такой паук ядовитым, лишь потупил глаза, словно невинная девушка перед дотошным врачом.

«Крак-крак!» — донеслось с пола. Разум вновь захлестнула паника. Сердце бешено колотилось, холодный пот покрыл лоб и ладони. По животу и спине метались противные мурашки.

Наверняка это огромная змея с хищной пастью, полной ядовитых зубов. Почему она сама не сдохнет, отравившись? Хитрая. Наверное, прикидывает, как прыгнуть на беззащитную девушку, и нервно бьёт чешуйчатым хвостом. Хотя, хвостом бьют кошки и собаки. Делают ли это змеи, Анна не знала. Она попыталась глубже зарыться в спасительное одеяло и осторожно толкнула Романа. То страшное, что было на полу, похоже, услышало это движение. Стук вновь прекратился. Храп тоже затих, и от этого стало ещё страшнее.

— А? Что?

— Тихо. Там кто-то прячется, у журнального столика, — в ужасе прошептала Анна, борясь с подступающей истерикой.

Мужчина нащупал выключатель у изголовья кровати. Яркий свет на мгновение ослепил.

— Ничего нет, — привычно выговорил Роман. — Лишь труп горничной. Можно я закопаю её утром?

— Прекрати паясничать. Там точно что-то есть. Проверь, пожалуйста.

Мужчина, недовольно ворча, встал, надел тапки. И тут опять застучало, и что-то большое, размером с волейбольный мяч, шевельнулось в тени крышки стола.

Анна в ужасе закрыла глаза.

— Это краб, — услышала она. — Большой. Древесный, не морской. Такие живут в лесу.

Рома всегда поражал эрудицией. Ум — вот его главное достоинство. Как ей надоели тупые самцы, кичащиеся своими литыми бицепсами, трицепсами и клеточками пресса! Богатые толстячки тоже раздражали. У самой денег с избытком — таких дизайнеров, как она, в России единицы. А Роман был другим. Писатель-драматург. Забавно, когда у писателя имя Роман. Шесть книг уже вышло. Может, семь. Или пять. Немудрено, что от таких переживаний всё вылетело из головы.

Опять же, у будущего мужа прекрасная семья: папа — театральный режиссёр, мама — знаменитая актриса. Отличная партия. Хотя подчас потенциальный жених бесил изрядно. Особенно своим неуёмным желанием завести кучу детей. Надежды юношей питают. У неё были на этот счёт свои взгляды. Родительский инстинкт — обычная ловушка, которую подсунула коварная природа в наш мозг. Размножаться любой ценой требует сидящая в нас животная сущность. Любая нормальная здравомыслящая женщина знает, что беременность — это опасная болезнь, имеющая кучу осложнений. Намного страшнее, чем грипп. Зачем соглашаться на такое по доброй воле? Даже при благоприятном исходе уход за младенцем крадёт слишком много времени и сил. Жизнь коротка. Стоит ли тратить её, чтобы вырастить неблагодарных эгоистов, которые доставят больше проблем, чем все злодеи мира?

Анна открыла глаза. Теперь она разглядела за ножкой стола коричневое панцирное тело с выставленными колючими клешнями. Краб грозно щёлкал ими, и от этих движений шёл знакомый звук.

— Ну что, маленький, испугался? Обидела тебя тётя, — ласково разговаривал с ним Роман.

— Надо найти какую-нибудь палку. У нас есть щётка?

— Возьми вешалку из шкафа.

Роман вышел в прихожую, оставив её один на один с чудовищем, выглядывающим из своего укрытия.

Секунды тянулись, отсчитываемые щёлканьем разверстых клешней.

Наконец мужчина появился и вступил в борьбу с лесным зверем. Анна в ужасе зарылась в одеяло. Слышалось напряжённое дыхание и звонкий звук удара дерева о кость. На секунду привиделась жуткая картина, где восставшие из гробов скелеты остервенело бьют друг друга палками. Потом сражающая группа переместилась к балкону. Скрипнула штора.

— Всё. Я выкинул его наружу. Правда, он унёс вешалку.

Анна осторожно выглянула. Роман включил наружное освещение, и было видно, как по полированному настилу уличной веранды тащится краб с трофейной вешалкой.

Яркий свет не разогнал темноту ночи, а лишь отодвинул на несколько метров. Виднелась беседка у бассейна, диваны с мягкими разноцветными подушками.

«А вдруг сейчас там спит какое-нибудь чудовище из джунглей? Их королева. У неё тело пантеры, лапы паука, а глаза краба…» — с ужасом представила Анна.

Тьма стояла плотной стеной. За ней, в жутком мраке, из джунглей ползли тысячи новых тварей, чтобы броситься на ярко освещённый и такой беззащитный домик.

Где-то тревожно заухала птица, ей в ответ из джунглей истошно запричитали и зарыдали, истерично всхлипывая и подвывая. То ли хрип, то ли рык раздался со стороны бассейна. Ответом ему был противный лающий хохот.

— Немедленно закрой окно! — взвизгнула Анна, изо всех сил стараясь не представлять себе всех вопящих снаружи существ.

В этот раз мужчина не стал спорить. Он задвинул стеклянные витрины огромных окон и запахнул плотные занавески. Теперь в спальне стало безопасней.

— Давай спать.

— Зачем он приходил к нам? — растерянно спросила Анна.

— Может быть, он искал убежище от чего-то страшного, наступающего снаружи. Хотел предупредить об опасности… — пошутил Роман. Но по расширившимся глазам девушки понял, что шутка получилась неудачной.

Торшер в углу гасить не стали. Она долго не могла уснуть, пытаясь прогнать мерзкое ощущение, будто по телу ползает что-то щекотное и липкое, похожее на противных маленьких букашек. На всякий случай приняла обжигающе-горячий душ, тщательно продрав кожу жёсткой мочалкой. Лишь после этого воображаемые насекомые ушли, хотя теперь потревоженная кожа зудела. Пришлось вновь подниматься и мазаться кремом.

Разбудил запах кофе. Рома уже встал и вновь настежь распахнул окно. Анна подумала, что любое обычное утро на самом деле — неповторимое и единственное, и такого не было и уже никогда не будет. Но просыпаться не хотелось. Оживляющий поцелуй прекрасного принца не намечался. Рядом сновал лишь покрытый утренней щетиной, знакомый до боли мужчина.

В проспекте отеля было обещано, что «вас ждёт райское уединение среди романтического безмолвия тропиков». Наверное, текст писал глухой, поскольку шум вокруг стоял немыслимый. Как безумные, верещали птицы. Исступлённо пилили лес цикады. Иногда они дружно замолкали на минутный перекур. Потом вновь принимались за старое. С ними соревновались тысячи насекомых. Стрекотали, жужжали, скрипели, трещали. Далеко в джунглях лаяла заблудившаяся собака. Ветер недовольно шипел на пальмы, а потом вдруг осерчал и звонко отшлёпал их по тугим глянцевым листьям. Океанский прибой долбил будто японский барабанщик. Чайки изобретательно орали; по сравнению с ними хор мартовских котов напевал колыбельную.

Если любишь тишину и покой, домик на природе недопустим! После беспокойной ночи Анна чувствовала себя разбитой, а тут ещё утреннее солнце осторожно, словно опытный вуайерист, заглянуло в спальню. Сияющий любопытством взгляд бродил по спальне, набираясь дерзости, и наконец отважился коснуться щеки. Не получив отпора, всё смелее щекотал и ласкал обнажённую кожу шеи, затем попытался было скользнуть ниже. Но манёвр не прошёл. Девушка раздражённо отодвинулась:

— Задёрни шторы. Я не выспалась и провалялась бы до обеда в постели. Ещё сон кошмарный приснился.

— О чём?

— Ерунда. Тебя насадили на шампур и собирались поджарить.

— Хороший сон. Видимо, к барбекю на пляже. Пойдём купаться.

— Я устала.

— Мы же только проснулись.

— Я всю ночь воевала с чудовищами.

— Воевал я, — не согласился Роман. Потом решил всё же смягчить сказанное: — Но ты умело руководила сражением. Выпей кофе. Пойдём на пляж, поплаваем, тебе станет лучше.

Анна молчала, понимая, что не будет спорить. Пусть думает, что и после женитьбы всё будет так, как он скажет.

Деятельный характер будущего мужа не давал шанса на ленивую утреннюю негу. Но что-то в глубине разума отчётливо шепнуло ей, что именно сегодня надо повести себя ленивой дурой, захныкать и ни за что не выходить из спасительной постели. Словно чьи-то руки бережно, но крепко держали, не давая подняться. «Лежи! Никуда не ходи!» — требовало подсознание. Вновь по коже побежали мурашки. Вспомнила подругу, утверждавшую, что вселенная всё время разговаривает с нами и любое событие что-то означает. Даже укус комара. Сначала страшный паук, потом кошмарный сон. Жуткий краб, зачем-то притащившийся из леса. К чему бы это? Может, следует внять совету из недр разума? Хотя, если всё время следовать неведомым голосам, замуж не выйдешь никогда. Кому нужна сбрендившая дура…

Анна решительно сбросила наваждение и поднялась.

— Ну хорошо, сейчас буду готова. Думаю, на море приду в себя.

— Конечно, на воздухе тебе сразу станет лучше. Солнце, воздух и вода, — пропел Роман.

Анна поморщилась. Любимый пел скверно.

Прохладный душ и животворящий вкус кофе возродили интерес к жизни. На пляж идти уже хотелось. Действительно, не просыпать же такой замечательный день! Она подошла к окну.

Любителям аскетичных дам с мальчишеской фигурой Анна не понравилась бы. В её фигуре было много волнующих выпуклостей, чарующих ямочек и прочих плавных линий, ценимых знатоками другого типа женщин.

Солнце освещало её сзади, и неожиданно она показалась Роману ангелом, сияющим в ареоле слепящего света. Хотя кто-нибудь наверняка бы с ним не согласился. Вряд ли ангелы — голые невыспавшиеся брюнетки, имеющие шоколадную от загара кожу со следами от купальника.

Роман не принимал попытки близких очернить Анну. Мол, она старше, себе на уме и не ставит его ни в грош. Всё не так. Она красива, нежна, тонко чувствует его душу, обожает детей и животных.

— Любовь затмила тебе разум. Ты, как наркоман, не видишь правды, — говорила мама.

«Нет, — думал он, — любовь открыла моё сердце, изменила сознание. Как всякий влюблённый, я перестал быть махровым эгоистом».

— Пожалуй! Девочка из виноградника, возлюбленная Соломона… — задумчиво теребил подбородок папа, погружённый в заоблачные сферы драматургии. — Для влюблённого не имеют значения реальные черты предмета поклонения. Идеальный образ создаётся в душе. Анна может быть любой, но твоё счастье — от возможности дарить ей радость. В конце концов, для меня неважно, какой зритель сидит в зале. Творец радуется удовольствию, которое дарит другим.

Отец всегда переводил любой разговор на себя. Потом вспоминал, что Бог — тоже Творец. Можно сказать, они с Богом — сотоварищи по профессии. И дальше рассуждал от лица обоих: «Влюблённый человек подобен Всевышнему. Создатель любит всех — добрых и злых, красивых и уродливых. Однако всё проходит. Что будет, когда чувства угаснут? Солнце остынет, галактики разойдутся, Господь охладеет к своему творению…»

Роман прогнал воспоминания, любуясь подругой. Крона пальмы за окном качнулась от дуновения океанского бриза, и на мгновение его ослепил солнечный луч, прокравшийся сквозь узор листа. В глазах вспыхнула радуга, и показалось, что рядом с ангелоподобной Аней появились два херувима: маленькие девочки, Машенька и Олеська. Он мечтал о детях, а счастье — не такая уж недостижимая вещь. Вот приедут в Москву. Закатят свадьбу. Если завалиться в постель прямо сейчас, то об Олеське можно будет подумать безотлагательно. Хотя… лучше вечером. «Устроим романтический ужин при свечах… Закажем розового шампанского…» Роман улыбнулся своим мыслям. Писательская фантазия не желала уходить. Машенька будет младшей и, наверное, самой любимой. Болезненной и ласковой. Сколько бессонных ночей проведут они с бесконечными простудами! Он сочинит у её постели сотни сказок. И в какую же красавицу вырастет! Выйдет замуж за хорошего парня, который станет известным хирургом. Нарожает кучу очаровательных детишек — непоседливых, вечно путающихся под ногами внуков.

Олеська будет весёлая и бойкая, озорная хулиганка. Изведёт и родителей, и школьных учителей. Рано выйдет замуж. Сразу разведётся и, вернувшись в родительский дом, останется на всю жизнь.

Но тут произошло непонятное. Сердце сжалось от какого-то странного и страшного предчувствия, желудок исчез, образовав пустоту в животе. Где-то стучал пульс, словно бухающий барабан. Ему показалось, что в комнате стало холодно и тихо. Но это продолжалось пару секунд. Вновь за окном пели тропические птицы, а волны зноя от разгорающегося дня проникали в комнату сквозь распахнутое окно.

— Возьми фрукты, — попросил он, зябко поёживаясь и укладывая полотенца в пляжную сумку.

Дорога к уединённому заливу занимала минут двадцать. Бухта спряталась между скал в стороне от главного пляжа отеля. Большинство отдыхающих даже не знали о ней. Роман и Анна часто приходили сюда пораньше, пока идти было не жарко и редкие парочки, любившие, как и они, это дивное место, ещё завтракали.

Дорожка спускалась с холма сложным зигзагом, обходя крупные неизвестные деревья, обвитые разнообразными лианами. Среди них было несколько гигантов с персональными рощами из многочисленных побегов, спускавшихся от кроны и пустивших корни у земли.

На прямых участках по краю тропы росли группы молодых пальм. Между их ажурными листьями сновали розовые и жёлтые цветы, которые при ближайшем рассмотрении оказывались пичугами. Другие «цветы» — пурпурные, синие и дымчато-кремовые — заполняли поляны между деревьями. Но стоило отвести взгляд, и они начинали взбираться сначала на кусты, оттуда на деревья, а затем взлетали беззаботно порхающими бабочками и птицами.

Взгляду открывались дивные панорамы. Океан словно поднимался над островом, полукругом охватывая пространство. На изумрудной плоскости тёмные и светлые пятна гнались за бегущими облаками, будто компания расшалившихся псов за вальяжно планирующими альбатросами. Многочисленные яхты спешили на облюбованные участки океана, ничем не отличающиеся от соседских. Их вспененные следы рождали орнамент загадочной тайнописи. Там, где воды упирались в сияющее небо, возникала тайна ровной полосы горизонта, разделяющей наш мир пополам.

Романа неожиданно охватило чувство всеобъемлющего счастья. Ощущение было настолько острым, что, суеверно испугавшись, он подумал: «Вдруг кто-то недобрый на небесах подслушает и позавидует…»

Придя на место, расстелили полотенца у любимой пальмы, дававшей тень даже в полдень. Лагуна с белоснежным песком и лазурным океаном раскинулась почти правильным полукругом между двумя поросшими тропическим лесом скалами и выглядела как будто её только что создали. А они — первые люди на земле, и весь этот эдемский рай был тщательно подготовлен именно к моменту их появления. Даже гладкий, с замшевой поверхностью, песок был тщательно выглажен ночным приливом — никаких человеческих следов, никаких повреждений или царапин.

Утреннее солнце — снисходительно-ласковое. Оно искоса смотрит на крошек-людей, удивляясь, как быстро бежит время. Всего-то миллиард лет назад крохотная амёба зародилась в первозданном бульоне, и надо же — уже выросла и пришла загорать.

Анна плескалась на мелководье, прыгала в пушистые волны, теряющие силу у берега. Она категорически отказывалась забираться глубже, поскольку с детства боялась утонуть.

Роман плавал в одиночестве далеко за линией прибоя. Здесь огромные волны были пологими холмами. Тело невесомой пушинкой висело между небом и землёй, поднимаясь и опускаясь, как на огромных качелях. Он лёг на спину и отдался этому ласковому и непрерывному движению. Тёплые струи мягко массировали мышцы, кожа впитывала омолаживающую морскую соль, лёгкие наслаждались живительным воздухом. Лучше, чем в спа-салоне!

Вдруг что-то изменилось. Что-то стало не так. Он быстро огляделся вокруг, но не заметил ничего подозрительного.

Роман был отличным пловцом, и в океане доверял интуиции, даже если разум не подавал никаких тревожных сигналов. Это не раз выручало.

Вот и сейчас он быстро направился к берегу и, почувствовав под ногами песок, встал, всматриваясь в океан. Что же такое заставило его так стремительно выскочить из воды? Вроде бы всё было хорошо. Солнце, бухта, пляж. Но что-то говорило ему, что нет, всё нехорошо. И это «нехорошо» стремительно увеличивается.

— Всё в порядке, не волнуйся — ответил Роман, в то время как инстинкт кричал в его теле, что всё совсем не в порядке. Какое-то древнее сложное чувство овладело им; здесь не было ничего рассудочного, только дрожь от осознания того, что сейчас может произойти всё что угодно. Мир перестал быть знакомым, в мгновение он стал враждебно-безжалостным, управляемым чьей-то таинственной и непостижимой волей.

Роман сделал несколько шагов к Анне и вдруг понял, что вода стремительно уходит из-под ног, обнажая песчаное дно.

«Беги! — кричали клетки его тела. — Хватай Аню и беги!»

Но разум продолжал пытаться понять происходящее. Вдруг наступила тишина, странная и страшная. Прибой затих, птицы не пели. Мир замер в ожидании чего-то невероятного. Роман вновь взглянул на океан. Полоса песка перед волнами стремительно увеличивалась. Казалось, происходит гигантский и крайне быстрый отлив. Вот обнажилась скала, над которой он обычно плавал.

Анна, тоже почувствовав неладное, подошла к нему.

И тут разум, упрямо продолжавший анализировать ситуацию, исчез. Его место занял хронометр, который принялся чётко и неумолимо отсчитывать секунды.

«Один… Два… Три…» Мозг теперь принадлежал только инстинкту, который управлял телом и отдавал команды мышцам.

Не сговариваясь, они бросились на берег, даже не вспомнив об одежде, понимая, что та пара мгновений, которая потребуется, чтобы взять её, скоро очень пригодится.

«Шесть… Семь… Восемь…» Пересекли пляж, вбежали на пригорок, где начиналась дорожка.

Но инстинкт, уже уверенно командующий в мозгу, закричал, что сюда нельзя. В стороне, в нескольких метрах за кустами, начиналась почти отвесная тропа, уходящая в скалы.

Так же молча, ничего не обсуждая, полезли по тропе. Голые, босиком, они двигались как первобытные люди, управляемые неведомыми силами.

«Двадцать три… Двадцать четыре… Двадцать пять…»

Бухта была уже под ними, но тело продолжало упрямо стремиться вверх.

И тут они услышали шум, будто со стороны океана к ним двигался огромный локомотив.

Прошло меньше минуты, как в их размеренную жизнь ворвалось нечто невероятное, будто где-то на небесах нажали красную кнопку. И теперь они увидели, что было уготовано изобретательной судьбой.

Огромная стена воды с бешеной скоростью неслась из океана. Приближаясь к берегу, она вздымалась всё выше и выше. Океан постепенно вставал на дыбы, сворачиваясь в гигантскую трубу, катящуюся на остров.

Вот волна достигла берега и обрушилась на него всей своей необъятной массой. Пляж и пальмы исчезли. На их месте теперь бушевал безумный водоворот из поваленных деревьев, водорослей и песка. Расправившись с пляжем, вода устремилась вверх по склону, сминая и уничтожая всё на своём пути.

Анна и Роман упрямо лезли вверх, понимая, что каждый оставленный позади метр может спасти жизнь. Но, видимо, тот, кто играл с ними на небесах, не желал лёгкого окончания игры. Путь перегородил свежий обвал. Видно было, что он случился совсем недавно, может быть, этой ночью. Мелкие камни перекатились через тропу, но один, огромный, почти в человеческий рост, намертво закрыл проход. Роман не был тренированным тяжелоатлетом, но мгновенно приподнял Анну и закинул её на верхушку валуна. Он поразился, с какой лёгкостью это проделал. Казалось, женское тело не имело веса. Анна протянула сверху руку. Какая отважная! Не впадает в истерику, а действует. Если упереться ногой в эту выемку, можно будет влезть наверх.

В этот момент он почувствовал, как что-то коснулось его ног. Обернуться не успел. Месиво из колючих стволов, веток и мусора толкнуло в спину тяжестью многотонного грузовика. Он услышал хруст собственных костей. Огромный сломанный ствол пальмы своим острым концом легко проткнул мягкое тело насквозь.

Анна завизжала, страшно и дико. Ночной кошмар снился неспроста. Предупреждали! Надо было капризничать и валяться в кровати до обеда. Глядишь, выжили бы.

Роман умер не сразу. Нанизанный на огромный шампур, уже не испытывая боли, увидел двух ангелочков: Машеньку и Олеську. Они тянули к нему детские ручки и жалобно плакали по своей несостоявшейся судьбе.

Волна играючи подхватила его мёртвое тело и безжалостно потащила, раздирая об острые скалы. А затем, словно устыдившись своего поступка, схлынула вниз, забирая жертву с собой.

Анна с удивлением обнаружила, что жива. Чудовище-цунами не достало вершины камня, лишь обрызгало девушку голодной слюной. Она потерянно лежала в грязной луже, медленно подсыхающей под тропическим солнцем, разглядывая безразличное пронзительно-синее небо. Наступила реакция. Где-то под сердцем образовалась сосущая пустота. На душе было спокойно и даже беззаботно. Какие уж теперь заботы! Ну почему жизнь постоянно подсовывает гадкие сюрпризы? Ох, как не везёт с замужеством! Вот и очередного жениха корова языком слизнула. Мысль показалась смешной. Она засмеялась. Удивлённые чайки группой расселись на склоне и вдруг принялись подражать ей. От этого стало ещё смешнее. И вот уже будто толпа безумцев орала, давилась хохотом, всхлипывала вперемежку с подвыванием над осквернённой, грязной и изломанной бухтой, ещё недавно бывшей райским садом.

В тот день индонезийское цунами, обрушившееся на Таиланд, убило около трёхсот тысяч человек. Все новостные агентства мира обсуждали это событие целую неделю… Потом ещё полгода в прессе время от времени вспоминали о трагедии, и даже был снят фильм.

Проводить свой отпуск на яхте в открытом море — совсем не то, что гулять на коротком поводке у гида, осматривая достопримечательности.

*****************

Для Андрея и Ирины это было первое самостоятельное путешествие под парусом. Андрей выглядел настоящим морским волком: девяносто килограмм тренированных мышц, голова лысая и круглая, мощный обветренный нос, маленькие, вечно прищуренные глаза.

Он с детства рос вспыльчивым и неуправляемым. При рождении наорал на акушерку, и так и жил, взрываясь при первой возможности. Выражение «кроткие наследуют землю» было явно не про него. Отец Андрея, работавший по дипломатической линии в МИДе, понимал, что из сына вряд ли получится дипломат. Поэтому в четырнадцать лет он отдал его в мореходку, решая тем самым две задачи: хоть немного дисциплинировать подростка и открыть для него возможность заграничных вояжей. Во времена СССР моряки были одной из немногих каст, имеющих доступ за границу.

В училище Андрей научился пить водку и жестоко драться. Развал СССР застал его на одной из морских баз Владивостока в стадии глубокого депрессивного запоя. Собственно, это было нормальное, можно сказать, рабочее состояние большинства офицеров, живущих по философскому принципу «Я пью, значит, я существую». Но запои Андрея вошли в историю части золотым фондом. Ещё долго о них тоскливыми зимними вечерами старшие офицеры с гордостью рассказывали молодым курсантам.

Демобилизовавшись, не без помощи всесильного папы, Андрей уехал в Москву перекраивать судьбу на гражданский лад. Сначала новая жизнь не удавалась. Он быстро отгулял все заработанные на службе Отечеству деньги. В этот период лучшие московские клубы боролись за право выставить его за дверь, а несколько авиакомпаний включили в чёрный список пассажиров, которых не рекомендовалось допускать на борт. Но затем произошло неожиданное. Андрей никогда не рассказывал, почему в один день он бросил пить. Совсем. Трезвый и злой, он занял у отца приличную сумму денег и ушёл в бизнес, открыв туристическую компанию.

В фирме он установил практически военный порядок. Приучил сотрудников на все указания отвечать «Есть», не договариваться с клиентами на стороне и работать допоздна.

На первых порах очень пригодились международные связи отца. Дела шли в гору. Бог, неуклонно пекущийся о достойных, явно благоволил к нему. К 2005 году Андрей имел одну из лучших туристических компаний в Москве и открыл несколько филиалов по России. Работа отнимала много сил и нервов, которые он восстанавливал в спортзале, где и познакомился с Ириной — тренером по фитнесу.

Ира, высокая, стройная, с короткими рыжими волосами, выжимала лёжа семьдесят килограмм и не любила романтической чепухи. Когда в первый раз осталась ночевать в холостяцкой квартире Андрея, сказала:

— Только не больше трёх подходов. Я сегодня устала.

Она легко укротила Андрея с его необузданным характером, и впоследствии закономерно стала женой. Друзья считали, что он находится под каблуком у супруги, по её команде прыгает через обруч и слизывает кусочки сахара, которые кладут на нос. Он в ответ только посмеивался. Хищника приручить нельзя. Дрессировщик может запихивать свою голову в зубастую пасть лишь пока лев считает это забавным.

Свой первый совместный отпуск они провели в горах Тянь-Шаня. Потом был сплав по горной речушке Урала, где все чудом остались живы. И вот вторую неделю плыли на парусной яхте по Средиземному морю. Сегодня собирались к вечеру добраться до острова Понца, что в двадцати километрах от западного побережья Италии, напротив мыса Сан-Феличе-Черчео.

Погода полностью соответствовала прогнозу: на безоблачном небе вовсю жарило солнце. Дул устойчивый юго-западный ветер, они шли бейдевиндом плавными галсами, стараясь держать яхту максимально остро к ветру, что позволяло набрать приличную скорость.

— Хорошо идём! — крикнула Ира. — И ветер классный.

— Мне всегда хочется придушить козла, желающего попутного ветра. Сам бы попробовал при ветре в жопу поработать с парусами.

Мужчинам свойственно разговаривать с женщинами, думая о своём. Андрей вполуха слушал Иру, отмечая, что обстановка на море начала меняться. Ветер вдруг заленился. Только что бодро, до звона, надувал выбеленную ткань парусов, а тут вдруг утомлённо вильнул вбок, пытаясь уклониться от работы. Когда грот окончательно провис, хлопая от небольших дуновений, Андрей решил завести мотор. Паруса были убраны, и яхта поплыла прямым курсом.

«Сглазила, — подумал про жену. — Морская примета: женщина на судне — не к добру».

Тут и погода стала заметно портиться. С запада появились перистые облака. Андрей понимал, что прогнозирование погоды — это тоже наука, только очень неточная. Поэтому неожиданная перемена не удивила. Даже если бы сейчас пошёл дождь, это было бы не самое плохое. Самое плохое было намного хуже. Например, странная стена тумана, неожиданно появившаяся в полукилометре перед ними.

Ирина тоже с изумлением смотрела на загадочное природное явление.

— Может, не стоит туда влезать? Поплыли к материку, — предложила она.

— До пляжей Террачины ещё тридцать километров, а до уютного ресторана на острове осталось от силы два. Я голоден как пёс.

— Я бы тоже поела.

— Вот. Плывём прямо, тем более что навигатор не боится тумана.

На воде бывает, что, казалось бы, правильные решения приводят к неожиданным последствиям. Мы плохо знаем моря, они слишком стары. Цивилизации приходят и уходят, а моря остаются. Они снисходительно терпят снующие по нему кораблики, как старый волк относится к играющим под ногами щенкам. Но сколько неожиданных способов удивить наивных и самоуверенных младенцев таят они под своим покровом!

Яхта вошла в плотную стену тумана. Сразу стало темно, и липкая прохлада коснулась разгорячённых тел. Равномерно гудел двигатель. Кроме этого звука — вокруг ничего, лишь белая плотная вата, за которой могло прятаться всё что угодно. Реальный мир исчез, и, казалось, неведомые потусторонние существа таятся совсем рядом; они обступили лодку по периметру, пытаясь дотронуться своими холодными щупальцами до живых, тёплых людей. Хорошо знакомое море превратилось в безжизненное молоко, слегка дымящееся, словно в гигантской кастрюле, которую только что сняли с огня. Ничего не происходило. Только отвратительное ощущение, что они находятся в начале неведомых событий.

Ирина зябко поёжилась, накинула ветровку прямо на купальник и уселась перед светящимися экранами приборов, корректируя курс.

— На нас что-то движется с запада, — неожиданно сказала она.

— Корабль? — спросил Андрей.

— Нет. Радар не определяет это как корабль.

— Что тогда?

— А я знаю? Это большое. Метров сорок-пятьдесят.

— Ну, значит, всё-таки корабль, — с облегчением сказал Андрей. — Обойдём справа?

— Нет. Эта штука только что пошла направо. Может быть, они нас заметили и обходят.

— Около километра.

— Мы расходимся?

— Нет. Опять идёт на нас.

У обоих крепло убеждение, что то, что двигалось в плотной стене тумана, — крайне опасно. И что встречи избежать не удастся…

— Он что, поменял курс? — нарочито спокойно спросил Андрей, выгоняя из сознания призраков, пытающихся туда войти.

— Похоже, да.

— Странно. Хорошо, я ухожу влево.

Несколько минут тишины. Ровно гудящий мотор пытался успокоить взбудораженное сознание. Наконец Ирина сказала:

— Мне это всё не нравится. Эта штука опять меняет курс и идёт на нас, — в интонации её голоса прозвучал страх.

— Что за фигня? — начал заводиться Андрей. Беспокойство уверенно перерастало в тревогу. А там и до страха рукой подать. Андрей не любил трусов. И никогда бы не признался, что в глубине души боится моря. Наверняка есть пожарники, бледнеющие от запаха дыма, врачи, готовые упасть в обморок от вида крови, боксёры, боящиеся противника. Слабый человек в таких случаях ломается, а сильный лишь умножает силу.

В такие минуты в нём просыпалась отчаянная злость, душившая неуверенность и сомнения. Лучше быть вспыльчивым вулканом, чем дрожащей тварью.

Не зря говорят, что реальность отражает состояние души. Море тоже начало беситься. Только что вокруг них было неподвижное марево, но вдруг всё начало двигаться, покачиваться и трястись. Гигантскую кастрюлю, в которой они плыли, поставили на огонь, и содержимое стало закипать. Творилось что-то невероятное: все чувства Андрея орали, как обезумевшие болельщики на футбольном матче. Неожиданно белая пелена превратилась в хлопья, которые ветер, усиливающийся с каждой минутой, раскидал в стороны. Туман исчез, и вокруг вновь появилось море, но как отличалось оно от того, в котором они плыли всего десять минут назад! Тёмные тучи заволокли небо. Появилось волнение, к счастью, пока небольшое. Но ветер был теперь весьма ощутимый, и с каждой секундой продолжать свирепеть будто пёс, звереющий от своего лая. Хорошо, что они вовремя свернули паруса.

Но самым неприятным было то, что они наконец увидели загадочный объект менее чем в километре от яхты. Это был огромный, бешено крутящийся столб, своей вершиной касающийся туч. Тонны воды, вопреки всем законам тяготения, улетали в небо, словно кто-то включил огромный насос и решил перекачать вскипевшее море, которое было сейчас совершенно белого цвета. Волны раздирали свои пасти, откуда валила пена, как у эпилептического больного, бьющегося в судорогах и конвульсиях. В воздухе стоял непрерывный грохот, будто гигантские жернова перетряхивали и мололи сухие орехи. Всё вокруг ревело, завывало и бесилось, а яхта, вдруг ставшая крохотной и беззащитной, в ужасе взвизгивала металлическим стоном.

— Смерч! — закричала Ирина, хотя Андрею это было и так ясно.

— Я обойду его слева! — проорал он сквозь свист и вой ветра, который к этому времени разгулялся во всю мощь, неистово нападая на всё, что попадалось под руку.

Яростная потасовка между взбесившимся ветром и припадочным морем создавала обстановку сумасшедшего дома, где неожиданно отключился свет и буйные больные занервничали. А может быть, так празднуют Хэллоуин в аду…

Андрей добавил газу, и яхта, взлетая и проваливаясь на волнах, стала обходить двигающийся столб. Вибрирующая палуба, залитая белой жижей, то вставала на дыбы, то опрокидывалась под ноги.

Ирина вцепилась в поручни, изо всех сил удерживая себя за вторым штурвалом.

Скоро смерч оказался в стороне. Ещё через несколько томительных минут Андрей уже было вздохнул с облегчением. В глубине души он сдержанно, по-мужски поблагодарил Николая Чудотворца, покровителя моряков, за хорошую работу. Рассказать друзьям — не поверят.

Но тут столб опять двинулся в их сторону, словно живое существо, чующее добычу.

Андрей знал, что смерч не может их видеть, что он движется управляемый сложным сочетанием движений воздушных масс.

Пришла странная мысль, что кто-то на небесах решил сыграть с ними в смертельную рулетку. Надо угадать, куда двинется столб дальше. Влево — вправо. Красное — чёрное. Жизнь — смерть. Ошибка не допускается, второй попытки не дают. Шансы стремительно тают. Если выберет красное, то выпадет чёрное, а если чёрное, то выпадет красное. У стихии, так же, как в казино, всё рассчитано так, чтобы клиент проиграл. Выиграть можно только если владелец заведения не против.

Гадкое ощущение страха и беспомощности пыталось проскользнуть в мозг.

Пинка под зад мерзким лазутчикам — трусливым мыслям! Пришло время бесшабашного и отмороженного бешенства. Ничего не бояться, никого не просить, ничему не верить.

Он разъярённо оглядел смерч — и выбрал «зеро». Направил яхту прямо в пекло. Ирина в ужасе закрыла глаза. Но тут Андрей увидел, что, похоже, угадал: решение было правильным.

Смерч словно испугался бешеной ярости Андрея и стал уходить вправо, как хищник, заглянувший в глаза безумному охотнику. Дорога освобождалась. С каждой минутой расстояние между ними увеличивалось. Вот уже показались берега острова.

— Вот так, а ты боялась! — скалясь, прокричал Андрей то ли Ирине, то ли себе.

Вдруг он услышал, как она что-то сказала.

— Что? — переспросил Андрей. За грохотом бури он не расслышал её слова.

— Дело дрянь, — неожиданно охрипшим голосом повторила Ирина. — Оглянись, он опять развернулся и идёт за нами, — её голос предательски дрожал. Она нервно повела головой и плечами, и Андрей увидел, что она плачет. Он никогда бы не догадался, что Ирина способна на такую слабость, и теперь был напуган по-настоящему. Взглянув вокруг, он понял жуткое коварство стихии. В пылу манёвров они оказались в юго-западной части острова. Здесь берег щерился изломанными рёбрами скал, перед которыми таились коварные рифы. Бури, нападающие с юга, превратили камень в хаотичное нагромождение острых и крепких копий, шипов и лезвий, выступающих из воды в самых неожиданных местах. Всё, что было мягким и хрупким, давно раздроблено и безжалостно смыто.

Беглого взгляда достаточно, чтобы понять, как здесь опасно. Нет, скорее невероятно, чрезвычайно, смертельно опасно!

Смерч, как опытный охотник, выводящий добычу на засаду стрелков, загнал яхту в ловушку. Собственно, идти было некуда: кругом гибельные камни, появляющиеся и исчезающие в крутящихся волнах, словно зубы в открытой пасти моря.

А смерч подходил уже вплотную. Его основание было ещё в сотне метров, но сама вершина, расходившаяся грибной шляпкой, висела прямо над ними, превратив небо в чёрную пропасть.

«То, что мы до сих пор живы и невредимы, просто невозможно, — очумело подумал Андрей. — Везёт же дуракам».

Раздался жуткий хруст. Это яхта, поднятая очередной волной, со всего маху села на острую скалу, легко пробившую прочную обшивку корпуса. В разверстую рану тут же хлынула вода, своим весом ещё больше осаживая судно.

И тут подошёл смерч, беснуясь, как обезумевший боксёр. Его кулаки молотили вокруг без разбора. В одно мгновение всё, что могло быть сломано, оказалось разнесено в щепки. Части яхты и всевозможные предметы словно нехотя расставались с палубой, улетая в неизвестность.

Ирина мёртвой хваткой вцепилась в поручни. Мышцы онемели, плечо пронзила острая боль. Потом отказала перегруженная кисть правой руки. Она почувствовала, как слабеющие пальцы скользят по мокрой стали.

Андрей увидел, как её лицо перечеркнуло полосой. Это какой-то металлический штырь с лёту, легко, будто стрела, воткнулся ей в щёку. Кровь струилась по коже вниз, за воротник куртки.

— Не надо!!! — страшно закричал Андрей. Кому орал, он и сам не мог бы сказать, но продолжал бессмысленно повторять эти слова, из последних сил удерживая бесполезный штурвал. Что-то покатилось по палубе. Придавленная нога хрустнула гадким звуком раздробленных костей, различимым даже в окружающем гвалте. Боль острыми клыками вцепилась в тело, раздирая его. Вихрь, уходящий в небо, тащил судёнышко вверх. Море, словно страстная любовница, обвивало и обволакивало, пыталось удержать в себе.

Раздался треск, потом ещё. Яхта разваливалась. Стихии наконец договорились и теперь вместе пожирали лодку и людей, из последних сил цепляющихся за её останки.

Андрей закричал, но из горла вырвался то ли всхлип, то ли протяжный хрип.

Затем наступила полная темнота. И лишь далеко-далеко светилась одинокая звезда, но до неё ещё надо было долететь…

А Ирина лишь удивилась, что нестерпимая боль исчезла. Ощущение было слишком быстрым, и всё кончилось до того, как она успела порадоваться.

Днём позднее по местному телевизионному каналу было сообщено, что смерч разрушил несколько домов у городка Террачина на западном побережье Италии, снёс рыбацкую деревню. Около десяти человек получили ранения. Двое русских туристов на яхте, арендованной в Хорватии, пропали без вести.

Фотография огромного водяного столба, уходящего из бушующего моря в небо, сделанная с пляжа, несколько лет висела за стеклом в будке спасателей, пугая впечатлительных туристок. Потом и она исчезла.

Совсем стемнело. Молодой месяц хвалился похудевшей талией. Озорные звёзды подмигивали, кокетничая напропалую.

Он отошёл от окна. Первый шаг отозвался в ступнях привычной болью. Следующие дались легче. Сбросить бы лет этак пятьдесят и поехать на вечеринку, плясать до утра, чувствуя ладонями, грудью, животом горячие, потные девичьи тела. Впрочем, они сейчас танцуют по-другому. Почти не касаясь друг друга. Каждый сам в себе. И сексом, наверное, так занимаются. По интернету.

Уселся в кресло, ощущая мягкое тепло, охватившее спину. Горничная беззвучно пододвинула столик с бокалом красного вина и тарелочкой мелко нарезанных фруктов.

— Спасибо, Лейла.

— Я сам. Иди, отдыхай.

— Доброй ночи, месье Базан.

Какой у неё тёплый голос, словно гладишь мех. Ласковый зверёк из далёкой саванны.

Лёгким нажатием пальца совершил будничное чудо: загорелся огнями чёрный квадрат экрана, и в комнате появилось ещё одно параллельное пространство. Там неземная блондинка томно облизала микрофон и запела, имитируя безумную страсть.

Она же неспособна любить. Хотя, если только деньги… Сколько таких прелестных созданий, влюблённых в его кошелёк, порхало здесь в разные годы…

Нажал кнопку. Программа поменялась.

Слава Богу, здесь не поют. Просторная студия в ослепительно-белых тонах. За массивным столом прячутся говорящие головы, вставленные в разноцветные рубашки. Умники, наслаждаются своей эрудицией, спорят, поддакивают, возражают, поучают. Лишь бы повысить свою самооценку и понизить вашу.

Чуть было не переключил канал, но тело само остановило руку. Палец соскользнул с кнопки и завис в неуверенности, слегка подрагивая. Лишь затем мозг переварил слова ведущего, безошибочно узнаваемого по развязной манере общения:

— Старость и смерть — неизбежный финал всего сущего. Но сегодня в студии человек, который даёт людям надежду на бессмертие. По крайней мере, на существенное продление жизни. Это так, доктор?

Ведущий — неприятен. Что этот красавец с целлулоидным лицом, которое миллионы домохозяек вспоминают, прикрыв глаза во время секса с мужем, знает о старости? Что он вообще знает, кроме актрис, которых тискает в гримёрной, и начальства, которое имеет его и тех же самых девиц?

— Мы способны продлить человеческую жизнь лет до ста двадцати. И это не предел. Не за горами рубеж в сто пятьдесят и даже триста лет.

Отвечавший привлёк внимание. Голос мягкий, но с той скрытой силой, которую хочется уважать. Надо надеть очки, чтобы разглядеть лицо… Опять камера вцепилась в кретина-телеведущего.

— Вам уже больше девяноста, но вы продолжаете делать тончайшие операции. Поделитесь секретом.

Интересно! Торопливо открыл бордовый кожаный футляр с очками, быстро нацепил, вглядываясь в экран. Неужели ему столько? Врут. А вдруг нет? Выглядит неплохо. Волосы совсем седые, мелкие частые морщины на лбу и вокруг глаз, но взгляд подвижный, словно у озорного ребёнка. Такой ещё и спляшет, пожалуй. Ага. Судя по надписи внизу экрана, доктор медицины Л. Нэйман, лауреат всех существующих наград, почётный член… Это понятно.

— Старость наступает от повреждений, накапливаемых в цепочках ДНК. Мы уже частично умеем чинить отдельные поломки.

— Когда наступит эра вечной жизни?

Почему ведущий перебивает? Зачем улыбается? Мерзкий тип, сошедший со страниц глянцевого журнала. Ему кажется, что жизнь и так вечна. Уж помолчал бы, что ли…

— Я отвечу неожиданно. Люди умирают совсем не от старости. Большинство гибнет по другим причинам. Уверен, со старостью мы совсем скоро справимся. Ведь в Библии говорится, что человек может жить до девятисот лет. Данные современной медицины это допускают. Наш организм способен на регенерацию и постоянное омолаживание. Надо только запустить эти процессы. Проблема в другом.

Кажется, ведущий растерян. Даже не перебивает. Неужели у них всё заранее не договорено? Но, действительно, диковинные вещи говорит этот неподвластный времени лауреат…

Он сделал крохотный глоток вина из пузатого бокала и аккуратно поставил на столик. Свет, идущий от телевизора, зажёг внутри жидкости рубиновое сияние. Розовые отблески шустрыми зайцами скакнули по коже рук, халату, прыгнули за кресло, оттуда к двери. И сейчас, возможно, уже мчались по коридорам.

Доктор Нейман в ином, параллельном, мире вдруг пристально взглянул сквозь стекло экрана. Показалось, что человек из телевизора видит эту комнату. Между их взглядами тонкой натянутой паутинкой возникла связь. Невесть где существующая студия оказалась соединённой с этой гостиной, будто переплелись разные вселенные.

Учёный отвёл взгляд. Паутинка лопнула.

— Проблема в том, что людей убивает не старость, а нелепая и преждевременная случайность, фатальный рок. В мире ежеминутно уходит из жизни чуть больше ста человек. И лишь четверть из них умирают от немощи или продолжительной болезни. В основном все гибнут от разного рода непредвиденных случайностей.

Не может быть! Никогда бы не подумал. Хотя, действительно: дочь — мышка-норушка, пампушка-хохотушка, единственная настоящая любовь — ушла так рано… Заплетала в волосы кукол разноцветные ленты, завязывала бантики. Склонит голову, улыбнётся: «Красиво?». Он и вправду не видел ничего прекраснее. Зачем вспоминать то, что даёт боль… Почему от всего, к чему прикасается память, щемит душу? Все умерли. Друзья, соседи. Даже Элвис Пресли…

Вновь пригубил вина. Подержал во рту. Кровь Христова — пейте её в воспоминание. Память обжигает. Жизнь стоит за спиной тысячами вариантов: если бы не ушёл, зачем обидел, почему поторопился, отчего разозлился, надо было ехать, следовало остаться, просить, разрешить, проверить, предусмотреть… У прошлого нет сослагательного наклонения. Нельзя ничего изменить, и тоска грызёт. А будущее? Шорох идущих мгновений — словно чужие шаги в пустом доме. С ужасом ждёшь их. Ближе. Ближе… Кто там? Тишина. Никто не знает, кто там. И что там. От этого тоже нерадостно. Можно выжечь и прошлое и будущее алкоголем, сексом, наркотиком. Тогда останется настоящее, с ноющей поясницей и слабеющими ногами.

Вот и доктор тоже полез за очками. Щиплет глаза дымка-слезинка. Всё-таки от возраста не убежишь. Достал из рукава листок. Словно фокусник. Собирается что-то читать.

— Каждую минуту два человека гибнут на войне или от рук убийц и террористов, и столько же совершает самоубийство. Плюс ещё троих уносят из жизни природные катаклизмы, а четверых — автомобильные катастрофы и производственные травмы. — Доктор оторвал взгляд от листка. — Эти смерти никак нельзя связать со старостью. — Вновь уткнулся в текст: — Ежеминутно двадцать человек умирает от голода, и столько же детей в возрасте до пяти лет гибнет вследствие самых неожиданных причин. А ещё десятки людей преждевременно уходят из жизни от гриппа, инфарктов, инсультов, рака, вызванного курением…

Ведущий наконец спрятал свою дурацкую улыбку. Наверняка курит, и теперь прикидывает, сколько ему осталось. И поделом. Кара за грехи предусмотрена Библией.

Мужчина поставил бокал. Поясница отозвалась застарелой болью. Тяжела ноша…

— Недостаточно одной медицины, чтобы дать человеку бессмертие или хотя бы существенно продлить жизнь. Нужно убрать злой рок, который методично и преждевременно убивает сотни миллионов здоровых людей. Положим, можно запретить курение, повысить иммунитет. Но как запретить землетрясения, цунами, ураганы, войны, смертоносные эпидемии и несчастные случаи?

И то верно. Ураган не отменишь. Протянул руку и взял несколько ломтиков манго. Терпкий кисло-сладкий вкус с оттенком хвои. Почему Лейла не срезает кожицу? Пусть оставляет нежную мякоть. Получается, что распространённое мнение, будто люди умирают от старости, ошибочно. Это — хорошая новость. За спиной насыщенная жизнь, но хотелось бы и дальше жить долго и счастливо. Отчего перестали делать удобные кресла? И книги печатают всё более мелким шрифтом. А инструкции на лекарствах — вообще невозможно прочесть. О-хо-хо. Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Люди умирают внезапно, со своими планами на завтрашний день, мечтами и надеждами. Судьба…

— Вы считаете, что дату смерти каждого человека определяет висящий над ним рок, судьба?

— Вы неправильно меня поняли. Судьба здесь ни при чем. Попробую пояснить на простом примере. Если бы цветок умел думать, он бы считал внезапной и преждевременной смертью момент, когда его срезали для букета. Но мы понимаем, что на то была воля садовника, которую несчастный цветок никогда не поймёт. Так и у людей. Думаю, их смерть в большинстве случаев связана с чьей-то непостижимой волей. И то, что семьдесят пять процентов людей умирает внезапно, лишь подтверждает это фантастическое предположение.

Эко куда повернул этот необычный доктор! Воля Всевышнего. Говорит как священнослужитель. Ему бы проповеди читать. Кстати, в воскресенье, кажется, разбиралась похожая притча… Память стала подводить… Сначала уронил листок с текстом псалмов. Потом лазил доставал из-под юбки соседки. Еле отдышался, пыльно там. Вспомнил! Пастор приводил слова Иисуса, как один трудяга собрал большой урожай и задумал построить новый амбар для зерна. Но в ту же ночь горемыка умер. Внезапно. Без видимой причины. Как и говорит этот доктор. В чём смысл такой несправедливости? Пастор объяснил: мол, человек не может знать, когда придёт смерть, лишь Бог решает, забрать или оставить жизнь. И не нам, грешным, лезть в планы Господа.

Вновь на экране серьёзное лицо ведущего:

— Итак, вы, учёный, считаете, что смерть от старости — исключение, а не правило. По-вашему, некая высшая сила создаёт для каждого из нас обстоятельства, ведущие к гибели, и любой несчастный случай подстроен на небесах? Тогда по какому принципу делается выбор, кого убить, а кого нет? Может быть, наказываются грешники?

А он неглуп. Когда не улыбается, выглядит вполне вменяемым. Интересный вопрос задал. Что же ответит наш доктор?

— Принцип неизвестен. Помните мой пример про растения сада? Лишь садовник знает, почему выдирает одно растение и оставляет другое. Нет ему дела до моральных качеств сорной травы. Может быть, побег, который был безжалостно удалён, в своей среде слыл праведником, а сохранённый росток известен распутством и бросал семена куда ни попадя. Садовнику нет дела до морального облика цветов и их оргий с пчёлами. Он руководствуется своими соображениями, которые растения никогда не постигнут.

Ну, всё! Вот что узнала наука на деньги налогоплательщиков! Праведник или грешник, молодой или старый, конец — непостижим. Мы знаем, что ничего не знаем. Как там в Евангелие: «Будут двое на поле: один берётся, а другой оставляется». Строчки из Библии сами всплыли в памяти. Это хорошо. Не такой уж склероз…

Камера вновь остановилась на поумневшем лице телеведущего. Похоже, собирается сказать что-то мудрое.

— Вы, доктор, нарисовали грустную картину и для верующих, и для атеистов.

— Всё не так пессимистично. Ежедневно умирает около ста шестидесяти тысяч людей, но и рождается триста шестьдесят тысяч. Так что баланс пока явно в пользу человечества…

Почему он остановился? Что-то недоговаривает. Молчит. Задумался.

Не отрывая взгляда от экрана, потянулся к тарелочке с фруктами.

— Видите ли… Меня самого путает один страшный вопрос. Что если непостижимая воля Всевышнего задумает выключить все человеческие жизни, одновременно и сразу? И произойти это может самым неожиданным образом…

От удивления поперхнулся. Фруктовый сок обжёг гортань и, кажется, попал в лёгкие. Надо лишь прокашляться. Но вздохнуть не удалось. Проклятый ломтик манго намертво закупорил трахею. Он слышал свой натужный, сдавленный хрип. Голова тяжёлела, наливаясь кровью и готовая лопнуть. Глаза вылезали из орбит, словно им вдруг стало тесно в черепе. Попытался вскочить, зацепился за подлокотник кресла и рухнул на ковёр. Столик опрокинулся, фрукты разлетелись яркими брызгами. У лица оказался поваленный бокал, чудом не разбитый. Кровавая жидкость вылилась, сразу окрасившись в чёрное вместе с окружающим миром. Спину прошила немыслимая боль. Тело дёргалось в конвульсиях, пальцы судорожно царапали безучастный ворс ковра. И тут что-то сдвинулось. Кусок проскочил в горло, царапая слизистую своей шкуркой, ставшей острой и шершавой. Он жадно вздохнул, ощущая, как живительный воздух проникает в лёгкие, насыщает кислородом кровь. Какое счастье! Просто дышать! Похоже, смерть, убралась восвояси, словно грозный пёс, которому скомандовали «Фу!». Кто-то на небесах решил, что этому старику ещё рано помирать?

Мужчина лежал на полу закрыв глаза и тихо повторял одну и ту же фразу, казавшуюся ему самому бессмысленной: «Почему, Господи?».

Об этом случае никто не узнал. Горничная Лейла удивилась, когда обнаружила пятно от вина на ковре. И молча выслушала указание впредь чистить фрукты от кожуры.

Часть 1. .

Глава 1

Лифт стремительно летел вверх. На семьдесят втором этаже двери открылись с тяжёлым выдохом, будто запыхавшись от подъёма. Максим быстро прошёл по пустому коридору, уходящему куда-то вдаль, и остановился у своего кабинета. Войдя, как всегда, задержался у огромного, во всю стену, окна. Он всё ещё не мог привыкнуть к ошеломляющей панораме.

Полюбовавшись видом, уселся в большое комфортное кресло за рабочим столом и прямо поверх стопки бумаг обнаружил красивую карточку пастельного цвета с золотыми вензелями и милыми, слегка розоватыми ангелочками. Такую обычно присылают как приглашение на свадьбу. Но Максим знал, что это — зов на ковёр к начальству. Причём явиться следует срочно, учитывая неординарный характер шефа.

Почти бегом Максим выскочил в коридор и через несколько мгновений тихо постучал в элегантную белоснежную дверь, украшенную скромной табличкой:

Руководство Администраций (РАЙ).

Начальник департамента.

Моисей

Начальник сидел, погрузившись в думы. Наконец он поднял глаза и невнятно пробормотал:

— Максим. Вот, садись. Что сказать я должен тебе? Послушай.

Максим знал, что начальник был не речист, вдобавок голос говорящего был слегка приглушён бородой. Поэтому он постарался сконцентрировать внимание.

— Решение получено, — возвестил начальник. — Теперь исполнять следует. Хорошая весть: тебе премию дают. Там сказали, что службой довольны. Да и весь отдел хвалили. Слава Богу! Щедр и милостив Господь! Многотерпелив и многомилостив! — Моисей возвёл глаза долу. Сообщив благую весть, он удовлетворённо смотрел в лицо Максима. Пауза затягивалась.

— Славно, — согласился с начальством Максим. — А в чём подвох? — спросил он, зная логику поступающих распоряжений. Обычно за жизнеутверждающей первой частью следовала вторая, значительно более проблемная.

— Перепись народов не понравилась, — подумав, продолжал начальник. — Много грешников, мало праведников, велико развращение человеков. Да и поступки у них, знаешь ли. Зверей убивают не ради пропитания, природу портят, — словно оправдываясь, произнёс он.

В комнате опять повисла пауза.

— И что? — осторожно спросил Максим, пытаясь заполнить наступившую тишину.

— И всё. Похоже, раскаялся Господь, что создал человека на Земле. Можно сказать, восскорбел в сердце Своём. Земля, говорит, наполнилась от них злодеяниями… — голос начальника окреп, словно он говорил на многолюдном собрании. Теперь он уже почти кричал: — Истребит Он с лица Земли всех, которых сотворил. А заодно и скотов, и гадов, и птиц небесных…

Неожиданно Моисей замолчал и задумался. Дума была явно горькая. Уже обычным, тихим и совсем неофициальным голосом он произнёс:

— Слушай, Максимушка. Он ведь и нас истребит. Зачем мы Ему без людей-то? Чего нас, бюрократов, держать?

Его грустные и умные глаза вопросительно смотрели куда-то в потолок, словно там должен был появиться ответ.

Максим сочувственно смотрел на шефа: «В сущности, он ведь очень стар. Просто невероятно стар. Наверное, мысль о смерти должна казаться ему непривычной…»

— Может, в отпуск отправит? Как думаешь?

— Вряд ли, — честно ответил Максим. — Если сильно восскорбел, то точно всех истребит.

— Надо, чтобы кто-то из ваших встал перед лицом Господа и возопил… пожалостнее. Мол, неужели погубишь праведного с нечестивым?.. И лбом об пол… И голову пеплом…

— Думаете, сработает?

— У Авраама получилось.

— Так то у Авраама. К нему особое отношение было. Да и не попасть сейчас к Самому на приём. Это же раньше, когда человечество было Его любимой игрушкой, вы, уважаемые, могли запросто говорить с Господом. А сейчас… Кто такой чести достоин? — задал риторический вопрос Максим.

Моисей горестно кивнул.

— Да. Времена изменились, — он яростно взбил бороду. — Думаю, всё равно, Он только ваших и послушает. Традиция, прецедент, опять же. Господь чтит прецедентное право, — с внутренним сомнением произнёс Моисей и продолжил, не давая мыслям скатиться в пессимизм: — Ну, иди, подумай. Выход должен быть. — тут он уже слегка воспрял духом и залихватски ввернул явно не каноническую фразу: — Где наша не пропадала!

— Только недолго думай…

Максим осторожно вышел. Прикрывая за собой дверь, услышал нежные и грустные звуки арфы. Все знали, что руководство любит этот инструмент и старшему звену не возбраняется наигрывать мелодии даже в рабочее время. Считалось, что это способствует концентрации.

Похоже, времени было в обрез. Как только Максим сел за свой стол, зазвонил телефон. Максим схватил трубку. Красивые белоснежные облака за окном его уже не радовали.

— Аналитический Департамент беспокоит, — прозвучал в трубке хорошо знакомый хриплый прокуренный голос. — АД то есть…

— Фёдор, ты, что ли? — на всякий случай спросил Максим.

— Я. Только новости у меня плохие. И первая, и вторая, и третья — всё одно и то же.

— Ну?..

— Хана человечеству, — мрачно объявил Фёдор. — Начальство сегодня на ковёр вызывало.

— Сердилось? — сочувственно уточнил Максим.

— Орало… — подтвердил Фёдор. — А потом сказало. «Всё, — сказало. — Хана. Достали», — сказало.

— Как? — опять не понял Максим.

— Пыхнуло огнём. И выгнало. Теперь душа горит, — продолжал страдающий Фёдор. — У тебя есть чем огонь залить?

Максим знал, что телефон могут прослушивать. Поэтому осторожно сказал:

— Вам к нам нельзя. Пропасть между нами великая установлена. Не подняться. Каждый день код у лифта меняют. Да и занят я сейчас. Книгу главную читаю, — многозначительно произнёс Максим.

— А какой стих? — быстро уточнил догадливый Фёдор.

— Глава два. Стих тридцать семь.

— Ага, — повеселел Фёдор. — Побежал грехи замаливать. Я быстро…

Трубку повесили.

И почти сразу телефон вновь зазвонил.

— Опять ты? Что непонятно? — возможно, даже слишком резко спросил Максим.

— Это сервисная служба, — проворковал нежный женский голос. — Департамент Чистилища. Нужен ваш отзыв по качеству уборки.

— Нормальная уборка… — начал было Максим.

— Это я, Мадлен. Слушай, Макс, у нас здесь такое творится… — вдруг зачастил женский голос. — Слух ходит…

Неожиданно связь прервалась. В трубке раздались короткие и тревожные гудки. Максим понял, что они звучат в такт ритму сердца.

Он проснулся. Трезвонил телефон. Его беспокойные звонки звучали продолжением сна. Наконец трель умокла.

Сон был живой и яркий. Максим сел на кровати и на всякий случай оглядел комнату, чтобы удостовериться, что в углу не затаился Фёдор, прибывший прямиком из своего Ада, то есть Аналитического Департамента.

Занавески чуть заметно колыхались в такт свежему дыханию, тянущему от окна. Он нащупал ногами мягкие тапки и, пройдя несколько неуклюжих со сна шагов, отдёрнул шторы. Вопреки прогнозу, погода обещала быть отличной. На лазурном небе ни тучки. Птицы спешно завершили утреннюю спевку и грянули что есть силы могучим хором: «С добрым утром тебя!» Бабочки, похожие на цветные фантики, чередовали плавное скольжение с резкими вывертами. Получалось замысловатое танго. Вежливые тени неслышно, словно английский дворецкий, вошли в комнату в такт движению тронутых лёгким ветром сосновых веток.

Максим прошлёпал в ванную.

Когда тебе уже за сорок, начинаешь внимательно вглядываться в своё отражение, ища изменения. Загорелое лицо, туманный спросонья взгляд, лёгкая седина в волосах, рельефные тренированные мышцы, плоский живот, ну, или почти плоский, если не смотреть в профиль. Перемены заключались в основном в отросшей за ночь щетине. Но это как раз вопрос решаемый. Своей внешностью он остался доволен.

В формуле «Возлюби ближнего как самого себя» Максим полагал вторую часть ключом к успеху. Многие себя не любят, постоянно недовольны, и даже когда всё хорошо, мечтают сбросить пару килограммов. Чувство неудовлетворённости собой обычно не исчезает с достижением нужного результата, а распространяется на соседа, родственников, знакомых. У ближних обнаруживаются тонны недостатков. Максим себе нравился и с чистой совестью применял заповедь ко всем остальным: людям, животным и растениям. Но, поскольку человечество было легче любить издалека, предпочитал одиночество.

Только нанёс ароматный гель для бритья на щёки, как телефон зазвонил вновь. Кто-то упорствовал в намерении до него дозвониться. Максим взял трубку, висевшую на стене.

Разговаривать с пеной на губах было неудобно. В зеркале он был похож на эпилептика, решившего вызвать себе скорую помощь.

— М-м-м? — сказал он, пытаясь одновременно протереть лицо.

— Не мычи, пожалуйста, — раздался знакомый голос Софии. — Петушок пропел давно.

— Это в ваших краях, — наконец смог внятно ответить Максим. — У нас ещё дрыхнет вовсю.

Она не стала спорить.

— Как спалось?

— Нормально, — соврал Максим, понимая, что София звонит совсем не для того, чтобы поинтересоваться качеством его сна.

— Я что звоню, — даже за тысячи километров чувствовалось, что она нервничает. — Тут совещание объявлено. Срочное. Мне только что звонили от дедушки Анри. Всех собирают к 19:00.

— Не говорят.

— Они сбрендили? За пару дней нельзя было сказать? У меня что, нет своих планов? — из ноздрей Максима возмущённо повалила пена для бритья.

— Видимо, нельзя. Самолёт в 12:10, посадочный талон на твоей почте. Целую и до встречи, — торопливо продолжила она. — Извини, Максим. Дел невпроворот. Вечером увидимся, поговорим.

— Пока-пока, — задумчиво ответил Максим, соображая, что делать в первую очередь. Во-первых, не дёргаться. Он не мальчик, чтобы сломя голову мчаться к дедушке, поманившему конфеткой. Конечно, лететь придётся, но без суеты и паники. Что у них там стряслось? Скорее всего, ничего хорошего.

Он неторопливо добрился. Тщательно почистил зубы. Десять движений от десны. Сверху, сбоку, внутри. Пригладил волосы колючей щёткой. Не понравилось. Слишком аккуратно. Взлохматил пятернёй. Так лучше.

Утренней йогой поступиться нельзя. Что бы там у них ни произошло. Заведённый распорядок сродни магическому ритуалу. Поставь иначе зубную щётку — где-то умрёт бабочка, а там и самолёт, не приведи Господи, упадёт… Всё успеется. «Суетный труженик лепит суетного бога», — говорится в Библии.

Облачившись в светлые шорты и майку и захватив свёрнутый в трубочку резиновый коврик, он сбежал по ступенькам особняка, белеющего в оправе сосновой рощи. Это его рукотворная вселенная, созданная умом и трудом. Красивая, добрая, безопасная. Здесь мир сомкнулся в прочную сферу, и Максим был её центром.

Прошёл по извилистым дорожкам, кивая, словно старым знакомым, золотистым стволам. Те в ответ приветливо шевельнули где-то в вышине пушистыми игольчатыми лапами, отчего сразу вкусно запахло воском и мёдом. Юная, озорная, стройная сосенка запустила в него шишкой. Уже больше восьмидесяти лет, а ведёт себя как дитя!

Птицы закончили славословие и теперь озабоченно обсуждали текущие проблемы. Вторая половина лета, птенцы давно покинули гнёзда, и пора думать о зимней эмиграции. Молодая белка, худая и подвижная, каждое утро ждала встречи. Наверное, была в него влюблена. Хвост, пушистый и прозрачный, как ёршик, занимал большую часть тела. Чистые аккуратные ушки венчали милую мордочку с чёрными бусинками восторженных глаз. Максим подмигнул симпатяге. От восторга та чуть не свалилась с ветки и тут же, смущённая, умчалась. Сверчки скороговоркой трещали, восторгались прекрасной погодой, сплетничали. Кузнечики, как обычно, целеустремлённо соревновались в прыжках. Синицы и малиновки неистово подбадривали спортсменов. Ворона, каркнув, строго предложила всем заткнуться: «Не видите, человеку надо сосредоточиться!»

Психиатр наверняка бы удовлетворённо хмыкнул. Но психиатры здесь не водились.

На своей любимой поляне, оборудованной настилом из шлифованных дубовых досок, Максим расстелил мягкий коврик и уселся в позу покоя, закрыв глаза. Трижды неторопливо пропел: «Ом-м-м…». Звук тянулся мягко, словно возникая сам собой на выдохе, и так же незаметно замирал. Вот так и Бог когда-то с выдохом сотворил этот мир. Насекомые старательно подпевали. Особенно усердствовал чёрный шмель, басивший, как дьякон в церкви. Через несколько секунд мозг привычно отключился. Теперь, когда разум перестал тарахтеть, как спортивный комментатор во время футбольного матча, всё изменилось, наполнилось глубокой тишиной, лишь подчёркиваемой галдящей реальностью.

Земля раздалась вширь и вдаль, любая травинка, каждый звук обрели своё главное предназначение: обрамлять безмятежный покой, возникший у него в голове. Предметы не слились в безликую массу, а, наоборот, обрели ещё большую индивидуальность, стали значимы.

Так мы сидим в театре. На сцене гремит хор, воспевая сражающихся героев, но в зале царит трепетное безмолвие. И зрители готовы шикнуть на невежду, негромким шорохом конфетного фантика нарушившего волшебную тишину.

Максим из туманного зала застывшего разума отрешённо наблюдал картину «Утро в лесу», правда, без резвящихся медведей.

Постепенно в плоть вплелись волны окружающей энергии, исходящей от воздуха, земли, деревьев и всего прочего, известного и неизвестного людям. Он поддался этой силе, слился с ней. Послушные мышцы гибко и мягко перетекали от одной позы к другой. Он превращался то в потягивающуюся собаку, то в раскрывшую крылья бабочку, то в готовую к броску змею. Становился деревом и посохом, мостом и ручьём, а в конце стал трупом. Многие полагают, что в позе «Шавасана» нужно просто лежать неподвижно с закрытыми глазами. Но приходится годами тренироваться совсем не для того, чтобы правильно выглядеть после смерти. Это одна из сложнейших асан, позволяющая достичь состояния глубокой медитации.

В этот момент к Максиму приходили неведомо откуда берущиеся знания. Проблема была лишь в том, что, с его точки зрения, часто информация предназначалась кому-то другому. Максим несколько раз видел чертежи странных подводных лодок и загадочных летательных аппаратов, а как-то узнал знакомую таблицу Менделеева. Во всех случаях, вернувшись в тело, он вежливо указывал Богу на его ошибку и просил уточнить адрес поступающей корреспонденции.

Сегодня потусторонние почтальоны не стучали в двери разума, писем не было. Максим одиноко висел во внутренней тишине. Он исчез и стал всем: ветром, щекочущим иголочки сосен, облачками, бегущими наперегонки по синему стадиону неба, землёй, солнцем, галактикой, Богом. А ещё он стал точкой, существовавшей где-то глубоко внутри. Эта никогда не дремлющая точка и пробудила его тело ровно через десять минут.

Максим сложил коврик и отправился завтракать.

Приятно, когда ритуал не нарушен. Душа довольна. Дух, наверное, тоже. Тело — вообще пылало от восторга.

По дороге зашёл в небольшой флигель, стоящий в парке. Там жил Володя, Владимир Иваныч, прежде работавший врачом-патологоанатомом в госпитале ФСБ. Выйдя на раннюю пенсию, он с удовольствием оставил романтику таинственных смертей. Молчаливый, высокий, жилистый и очень крепкий, выполнял функции охранника, шофёра, садовника, ремонтника и ещё бог знает кого. В домике у Володи вкусно пахло деревом, табаком, яблоками, свежим чесноком, складываясь в запах, который Максим определил для себя формулой «русский дух».

— Доброе утро. Погода, похоже, намечается классная. Как дела? Всё нормально. Вопросы есть? Вопросов нет, — Максим остановился, заметив, что разговаривает сам с собой.

Володя это тоже заметил. Отвечать было необязательно.

— Уезжаю в командировку. Буду готов через сорок пять минут. Отвезёшь меня в аэропорт.

Володя никогда не задавал вопросов, полагая, что всё необходимое для дела ему уже сказали. А лишняя информация лишь «умножает скорбь». Вот и сейчас лишь молча кивнул.

Максим не доверял поварам. Поварихам тем более. Поэтому завтрак готовил сам. Слегка подогрел свежее молоко, привезённое утром, и залил овсяные хлопья. Нарезал тонкими ломтиками мягкий сыр с бархатной белоснежной корочкой. Вежливо кашлянув, тостер выдал два кусочка ржаного поджаристого хлебушка. Кофемашина, ворча словно бабушка, приготовила ароматный капучино. Всё. Обед будет уже в Париже.

После завтрака Максим зашёл в уютную библиотеку, погружённую в обычную дремоту.

— Охраняйте дом без меня, — сказал неизвестно кому.

Словно в ответ, за окном закричала ворона, выдохнуло «ох-х-х…» кожаное кресло, легко скрипнул паркет. И стало тихо: дом горестно застыл, словно щенок, понимающий, что хозяин сейчас уедет и оставит его.

Надел светлые брюки и белую рубашку. Закатал рукава. Брать пиджак? Пожалуй, барону Анри всё равно, но баронесса… Лучше взять. Выбрал неформальный, светло-бежевый, с мелким, почти невидимым тёмно-серым ромбом. Такой сойдёт и за куртку.

Бросил в коричневую полётную сумку всегда готовую косметичку. Пару рубашек, бельё, побольше футболок. Во Франции сейчас жарко. Напоследок положил мягкие замшевые ботинки. Кто знает, что там случилось. Вдруг придётся задержаться? Как-то всё же неспокойно на душе.

Володя уже вывел машину из гаража.

До «Шереметьево» доедем быстро. В начале августа пробок в Москве почти нет. Все разъехались. Соберутся к первому сентября. Жёны, загоревшие на далёких морях. Дети, предвкушающие первую драку в школе. Пенсионеры, вернувшиеся с дач. Депутаты, бизнесмены…

Он подрёмывал на заднем сиденье, когда машина резко тормознула.

— Собачка дорогу перебегала, прямо под колёса бросилась. Жаль было давить глупую, — словно оправдываясь, пробормотал Володя.

Максим выглянул в окно. Убогой собачки давно и след простыл, зато был заметен необычного вида человек, голосующий с обочины: плотный мужчина в кителе майора с двумя десятками ярко сверкающих орденов и медалей. На могучей груди залихватски высовывалась потёртая тельняшка.

— Подожди-ка, — непонятно почему скомандовал Максим. И сам удивился, зачем сказал. Словно чёрт за язык дёрнул. Лицо знакомое? Нет, вроде бы. Загорелая обветренная кожа. Глаза чуть навыкате. Нос картошкой. Типичный вояка. «Никогда не заговаривай с незнакомцами», — учил классик. Но было поздно. Человек уже неспешно приблизился к остановившемуся джипу. Максим приспустил стекло.

— Ну, никто не берёт попутчика, — как давнему знакомому, объяснил мужчина.

Голос спокойный, без внутреннего напряжения или наглого нажима. Уехать, не сказав ни слова, теперь было бы странно. Взять и подвезти? Почему нет? Потому, что слишком много случайностей. Пёс решил покончить с собачьей жизнью и бросился под колёса. Редко кто станет давить невинное животное, обязательно притормозит и остановится. И рядом, будто по волшебству, обнаружится этот тип.

— Что случилось, майор?

— Праздник сегодня, день ВДВ. Слышали? Подвезите до Москвы хотя бы.

— В «Шереметьево». Аэропорт. Там друзей требуется встретить. Уже совсем опоздал…

Ещё одно совпадение. Максим не верил в случайности, но доверял случаю. Может ли встреча быть подстроена людьми? Наверное. Трассы, по которой мог бы ехать, всего две. Собаку выпустить — плёвое дело. Если бы шофёр не тормознул, впереди мог бы быть другой сюрприз. Но что-то в глубине мозга говорило, что это не так. Значит, очередная шутка мироздания, от которой не стоит отмахиваться. Максим привык использовать такие случаи как подсказки судьбы. Это приносило удачу.

— Повезло тебе, — безмятежно улыбаясь, сказал Максим. — Я тоже в аэропорт, думаю, через полчаса будем.

Майор проворно запрыгнул в машину. Мягко хлопнула тяжёлая дверь, и джип рванулся вперёд. К удивлению, от могучего тела нового пассажира не пахло ни водкой, ни потом. Тот уселся, словно медведь в тесноватой берлоге.

— Бизнесмен? — наконец уточнил попутчик, оглядывая роскошный кожаный салон.

— Нет.

— Ну, значит, комитетчик, — поставил диагноз майор.

— Вроде того, — не стал спорить Максим. — Тебя как зовут?

— Пётр. Апостол такой был у Иисуса. Помнишь?

— Помню.

— Ну, стало быть, память хорошая, — удовлетворённо произнёс майор. — А тебя как величать?

— Максим.

— Летишь куда?

— Во Францию. В командировку. Времени в обрез.

Вопросы у Петра были непредсказуемые. Но Максим, в общем-то, и ожидал таких.

— Должен. Разница во времени. Приземлюсь почти в то же время, что и взлечу.

— Тебя это не удивляет?

Опять странный вопрос. Попутчик больше не ёрзал, расслабленно держал руки ладонями вверх на коленях. Словно демонстрируя, что неопасен.

— Да нет, — честно ответил Максим. — Земля круглая, вращается…

— Что врут?

— Ты проверял, что она круглая? Тебе сказали, что какой-то мужик, Гагарин, видел Землю круглой из космоса. А ты знал Гагарина? Или ещё кого, из древних греков, кто утверждал, что Земля — шар?

— Интересно излагаешь, — сдержанно улыбнулся Максим. Он внимательно прислушивался к собеседнику, ища в словах скрытый смысл. Зачем-то же случай свёл их…

— Вот ты думаешь, что знаешь, почему горит свет в твоём доме или как работает телефон, компьютер или этот грёбаный телевизор. Ты так думаешь потому, что какой-то хрен сказал, что существует электрический ток, радиоволны и прочая фигня…

— Но они же действительно существуют.

— С какого перепугу ты это решил? Ты трогал электрон, смотрел в глаза фотону?

— Ну, я тебя тоже никогда не видел, однако ты здесь сидишь.

— Так ты меня видишь, вот я и сижу, — уточнил майор.

— Для тебя — нет. И ведь ты нормально жил без меня.

— Это точно, — усмехнулся Максим.

— Вот и люди неплохо жили без всяких фотонов. Мир был плоским. Солнце и звёзды вращались вокруг него. И всех это устраивало. Потом кто-то изменил мир. Сразу объявили, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца. — Майор замолчал, разглядывая что-то за окном.

— Ну… — подтолкнул его Максим. Кажется, разговор подходил к нужной точке.

— Вот и дочка моя, Светка, — грустно и вроде бы совсем невпопад продолжал майор. — Пока была маленькая и плоская, думала, что весь мир вокруг неё вертится. Теперь выросла. Столько приятных округлостей появилось, и выяснила, что миру на неё насрать. И вертеться надо самой, вокруг всех…

— Да. Подростком быть нелегко.

Они помолчали.

— А у тебя дети есть? — спросил майор.

— Нет.

— Что ж не завёл?

— Не с кем заводить.

— Да ладно. Парень ты видный. Богатый, похоже. Работа, поди, заедает…

— И работа тоже, — согласился Максим. — Так что ты говорил про Землю? Мол, сначала считали её плоской, потом круглой…

— Завтра мир опять поменяют, и нам объявят, что наша планета вообще не имеет формы, что это лишь один из миров в череде параллельных вселенных.

Максим напрягся. Нечаянный гость оказался слишком умным. Зачем подобрал? И что же там случилось, во Франции? И как этот странный человек со всем этим связан? Болтлив, однако, попутчик.

— Ты, Пётр, философ.

— А то… — подтвердил тот, подмигнув. И уверенно продолжил: — Человечество сначала лупило друг друга палками и мечами, потом автомат Калашникова придумали, скоро лазерами начнём пулять. Под сложный мир подгоняется сложная наука. Когда мир был прост, говорили, что материя состоит из атомов.

Сидит тихо. Опасности не чувствуется. Только заходит как-то совсем издалека. От царя Гороха. Впрочем, время есть, пусть излагает свою теорию…

— Потом техника стала другой. Сказали, что атомы — ерунда. Вот элементарные частицы — это да. Мудрёные слова придумали. Антивещество обнаружили, мать его. Дыры чёрные, всё в себя засасывающие… — Пётр задумался. Потом опять вроде невпопад сказал: — Засосёт такая дыра нашего брата — всё, считай, кранты. Ох, попили моей кровушки эти дыры чёрные. Только из одной выберешься, опять ведь тянет туда, ох, тянет…

Максим подумал, что он, кажется, понимает извилистый путь мысли собеседника. Поэтому не стал уточнять.

Тот продолжал:

— А сейчас цивилизация словно взбесилась. Техника появляется такая мудрёная, что учёные не успевают теории новые придумывать. Прикинь, только Эйнштейн объявил о теории относительности, а уже нет, говорят, устарело. Придумали квантовую теорию, которая перевернула всё вверх тормашками. Там получается, что без тебя нет меня, «без наблюдателя нет объекта наблюдения». А что это значит? — строго спросил майор, в упор глядя на собеседника.

— Ну, например, что без человека нет Бога, — ответил Максим. Кажется, становилось горячо. Судьба готовилась сообщить что-то важное. Вот-вот…

— Ну, ты на лету схватываешь. Круто… — похвалил майор.

Возникла пауза. Тихо шипели шины по ленте убегающего назад шоссе. Впереди машин почти не было, асфальт потел в ожидании жаркого полудня, воздух дрожал над дорогой, и казалось, что шоссе покрыто водой.

— Так и это уже устарело, — продолжал Пётр. — Теперь появилась теория голографической вселенной, когда всё является всем, и каждая частица знает всё о космосе в целом, и для космоса одинаково важны прыщик у меня на… носу и взрыв солнца. И, наконец, не к ночи будь помянута, появилась теория струн, о которой лучше вообще не рассуждать всуе.

— Интересно рассказываешь, — немного наигранно восхитился Максим, решивший поддержать разговор. Может быть, так скорее проявится суть. — Я тоже думаю, что наука запуталась. Тогда остаётся религия. По мне так история непорочного зачатия реалистичнее, чем идея квантовой механики, что кот в чёрном ящике наполовину жив, а наполовину мёртв.

Теперь майор внимательно слушал. В глазах его появилось весёлое удовлетворение, словно именно такой реакции он ждал от собеседника.

— Наука утверждает, что пятнадцать миллиардов лет назад из ничего возник взрыв, который сначала тоже был ничем, потом это ничто преобразовалось в фотоны, а потом — в материю, а потом — в живую материю, а та совершено случайно стала мыслить и создала эту теорию. Чем эта идея лучше или хуже утверждения Библии, что «вначале сотворил Бог небо и землю»?

За окном было уже Ленинградское шоссе. Оставалось минут семь. Если мироздание, судьба или удача решили сообщить что-либо — самое время.

— А по мне, и наука, и религия морочат голову, — не спешил майор.

— Что, у тебя есть какая-то иная теория? Коварные инопланетяне, наверное! — Максим неожиданно заскучал. Вдруг всё же глупая случайность? Никакого смысла в этой встрече нет, просто эрудированный и болтливый попался майор.

Однако ответ вновь заставил прислушаться.

— Вот представь. Ты — Бог. И создал ты что-то вроде компьютерной игры, где много разных персонажей, а декорация — планета Земля. Сначала Господь играл в простейшую цивилизацию. Люди бродили по пустыне, воевали, строили города. Потом надоело. Решил игру усложнить. Дал нам порох, машины, компьютеры, оружие всякое…

Руки майора вздрогнули, и пальцы слегка сжались.

Максим почти неуловимым движением быстро опустил подлокотник, барьером отделивший его от собеседника, и повёл шеей, разминая застывшие мышцы.

Пётр с пониманием раскрыл ладони и невозмутимо продолжал:

— Как компьютерный персонаж может объяснить, почему у него вместо меча в арсенале появилась лазерная пушка? Он же не чувствует, что эта пушка просто появилась из ничего, нажатием клавиши Игрока.

— Да он может вообще не задуматься об этом, — смиренно предположил Максим. Теперь он был готов к потасовке. Если что…

— Так большинство и не задумывается. А для тех, кто всё же думает, в Игре есть «учёные». Им дают команду: «Фас! Объясняйте». Те и стараются.

— Ну почему, — возразил Максим. — Мы знаем, откуда появляется новая техника. Японцы многое разработали, Билл Гейтс что-то придумал, — он вдруг сам почувствовал, как неубедительно звучат его слова.

— Ты сам-то понял, чего сказал? — весело спросил майор. — Японцы, Билл Гейтс… Это просто слова. На самом деле никто не знает и не задаётся вопросом, откуда появились компьютеры, мобильные телефоны и спутниковая связь. А может, их просто «вбросили» в нашу цивилизацию через мозги какого-нибудь Билла? Кто-то нашептал ему в разум, как тому же Менделееву? В школе проходили…

Максим не выпускал из виду рук Петра. Тот по-прежнему держал ладони открытыми, не двигал ими и даже не пытался жестикулировать.

— Вот у нас в армии появляется техника, которая просто не может быть создана в нашей стране. Мы ведь мобильник или планшетник не можем сделать. Что там мобильник — один нормальный отечественный легковой автомобиль, чтобы втереть мозги президенту, — и то не смогли.

— И что, ты первый об этом догадался? Или у вас вся рота такая? — серьёзно спросил Максим.

— Думаю, есть люди, которые это хорошо знают. Очень хорошо, поскольку они созданы Главным Игроком для прикрытия самого факта Игры. Они — «другие». Не такие, как мы. Мы — просто фишки, управляемые простейшими программами. Вот я, например. Родился в семье военных в богом забытом гарнизонном городке. Всю жизнь воевал. Умею стрелять, пить и драться. И ты думаешь, у меня в жизни был выбор?

Максим понимал, что вопрос риторический, и молча слушал.

— А те имеют более сложные программы. Свобода выбора есть, наверное. Ими и управляет кто-то сверху напрямую.

— Бог, что ли? — не удержался и спросил Максим.

— Нет. У Него есть свои личные персонажи: Иисус Христос, например. Поэтому и называют его «живое воплощение Бога — Сын Божий».

— Понятно, — кивнул Максим, которому действительно было понятно. — Эти, «другие», что делают?

— Их функция — подгонять мир под Игру и вешать нам лапшу на уши. Это они придумывают науку, телешоу, политику и всё остальное. Это они дают команду «Фас!» учёным, политикам, телевизионщикам.

— Теория заговора? — вновь уточнил Максим, скорее на всякий случай.

— Не, — серьёзно ответил Пётр. — Теория заговора предполагает заговор людей. А это — просто дымовая завеса, которую создаёт Бог в наших мозгах. Руками своих людей, разумеется… Как думаешь, я прав?

Пётр смотрел на Максима с простецким выражением в больших, круглых и слегка навыкате, глазах.

Ох как непрост этот вояка. Он почувствовал, что согласиться сейчас с Петром было бы неправильно, и поэтому неопределённо пожал плечами.

Они подъехали к аэропорту.

— Вот, успел, даже ещё минут десять запаса, — констатировал Пётр.

Странно. Просто болтал человек. Вселенная так ничего и не сообщила. Или всё же информация была, но он не услышал?

— Ну, бывай, майор. Приятно было познакомиться, — пожал руку Максим. — Ты после аэропорта куда?

— В парк Горького. Подерёмся, в фонтане искупаемся. Праздник! ВДВ! Какой у меня выбор! Едрёныть! И тебе удачной командировки. Ты береги там себя… А лучше вообще не улетай. Поехали со мной водку пить, целее будешь.

Вот! Его предупредили. Холодок скользнул по позвоночнику. Ну и что это значит? Взорвут самолёт? Но кто? Спецслужбы, террористы, дедушка Анри? Да и зачем? Хотели бы убить, давно попытались бы. В конце концов, дали же благополучно доехать.

Пётр козырнул и быстро пошёл к зданию аэровокзала. Максим ошеломлённо смотрел вслед.

Впрочем, времени на обдумывание уже не было. Удача не подведёт. Надо лишь быть осторожнее.

Посадка прошла без происшествий.

Уже в самолёте попытался проанализировать события нескольких последних часов. Странный сон. Ещё более загадочный «Гарри Пётр» в тельняшке. Да вдобавок таинственное совещание, ради которого надо мчаться через полсвета. «Всё чудесатее и чудесатее», — говорила девочка Алиса в Волшебной Стране. Похоже, что-то произошло, и перемены многих всполошили. Люди привычно страшатся неизвестных событий. А зря. Изменчивость — свойство этой вселенной. В мире нет ничего вечного, кроме нас…

Глава 2

Максиму лететь три часа сорок минут до Парижа. Потом ещё почти полтора часа до Бордо местным рейсом. У автора есть время рассказать о своём герое.

В 1966 году произошло два события, в которых мир опрометчиво не разглядел того значения, которого они заслуживали. Впервые в США чёрный американец Роберт Уивер был назначен министром правительства. Никто не мог ожидать, что через сорок два года в Белый дом сядет чернокожий президент. Но было ещё одно, не менее важное явление, также с трудно прогнозируемыми последствиями. В московском роддоме родился младенец, которого нарекли в честь деда Максимом.

В событиях, которые нас окружают, трудно выделить то, что даст самый значимый в истории результат. Невозможно определить во вьющейся мошкаре комара, который укусит. Как выделить из играющих детей того, кто станет Гитлером, Эйнштейном или Серафимом Саровским? Никогда неизвестно, что станет главным через десятки, и тем более сотни лет. Поэтому летописцы не заметили Иисуса Христа. Лишь Иосиф Флавий посвятил малоизвестному проповеднику пару строчек.

В 1966 году самым значимым событием казалась война США во Вьетнаме. Тёплым июльским утром мрачные бомбардировщики где-то в далёкой Азии сбрасывали свой смертоносный груз над полыхающими джунглями.

В это же время академик Максим Иванович Михайлов самолично нёс по тихой утренней московской улице голубой свёрток с орущим комочком новой жизни. Дед держал внука с такой молчаливой гордостью, словно сам родил, и не выпускал ребёнка из рук, пока семья ехала из роддома на чёрной служебной «Чайке».

Первая неделя была для Максимки тяжёлой. Живот пучило, а поскольку ничего кроме маминого молока не ел, то покусывал нежную грудь, призывая тщательнее следить за качеством продукта. Мама плакала, но тайком норовила съесть колбасу и шпроты.

Между тем Китай неожиданно обвинил не только Америку, но и СССР в намерениях захватить коммунистический Вьетнам. В Советском союзе обиделись, выслали всех китайских студентов, и отношения стран подошли к крайней черте.

В семье Михайловых больше других возился с новорождённым дед. Купал, рассказывал сказки, качал кроватку, когда внук орал как резаный.

Любовь, так же, как и ненависть, заразна. Стоило деду съездить в служебную командировку во Францию, как президент страны Шарль де Голль неожиданно тепло отозвался о Советском Союзе, который посетил с дружеским визитом, после чего предложил распустить блок НАТО и убрать военные базы со своей территории.

Расстановка сил в мире в одночасье поменялась.

Время неумолимо делало своё дело — бежало. Подросшему Максимке полюбилось одиночество, когда можно было не торопясь мазать кроватку какашками. Он с упоением водил пятернёй по простыням, изучая результат.

А в далёком коммунистическом Китае размазывали по стенке собственную интеллигенцию. Ведь перед большой войной необходимо приучить людей ко вкусу крови.

Уже в три года Максим был уверен, что дедушка работает волшебником. Во-первых, у того была белая борода, мягкая и шелковистая на ощупь. Во-вторых, вокруг деда всегда творились чудеса. Нет, конечно, его называли академиком, генералом и ещё какими-то неизвестными для ребёнка званиями, но мальчик твёрдо знал, что это маскировка.

Как у всякого чародея, у деда было собственное заколдованное королевство, где жила их семья. Королевство гордо располагалось в центре Москвы, прячась от шумных улиц за высоким бетонным забором. Здесь, в тени вековых лип и тополей, стояло два старинных особняка. В первом, простом двухэтажном деревянном здании, они жили. Во втором, одноэтажном белокаменном доме с колоннами и окнами из разноцветного стекла, работал дед — великий советский учёный и маг.

Чтобы выйти на обычную шумную улицу Москвы, нужно было пройти через тесную будку, где сидели строгие охранники с одинаковыми пустыми глазами, похожие на деревянных солдат Урфина Джюса. Мир из-за забора сюда не впускали. Поэтому друзей у маленького Макса не было. Семь лет, до самой школы, он не знал, что можно гонять в футбол, играть с другими детьми или даже драться с мальчишками. Но от этого не грустил, поскольку тоска приходит лишь с утратой. А в его жизни потерь пока не было.

Единственным другом мальчика был дед. Всю жизнь, вспоминая его, младший Максим чувствовал, как внутри грудной клетки появляется тёплая волна, пробегает по позвоночнику и уходит куда-то в мозг, заставляя закрыть глаза и вновь ощутить себя маленьким мальчиком, с восторгом внимающим великому волшебнику.

Был ли тот добрым? Пожалуй, если не злить. Скорее, он был разным — иногда строгим, иногда ласковым, но всегда непостижимым и знающим тайны, неведомые всем остальным. Он рано научил Максима читать и сам подбирал ему книги. А сказки даже придумывал специально для внука. Например, такую:

«Жил-был волшебник, которого звали Бог. Однажды он решил пойти в кино. Но ничего не было: ни фильмов, ни кинотеатров, ни актёров. Даже Земли не было. И сотворил Бог небо и землю. Потом людей. И стали они делать для него кино. Писатели придумывали небылицы, актёры играли роли, кинооператоры снимали».

— Кто такие кинопираты? — спрашивал Максим, удивлённый незнакомым словом.

— Это очень ленивые художники, — объяснял дед. — Для них придумали машину, которая сама рисует всё, что видит.

— Всё-всё? — уточнял поражённый глубиной чужой лени Максим.

— Всё, — подтверждал дед. — Потом эти рисунки складывают вместе и быстро показывают. Получается кино.

Дед рисовал в блокноте смешных пляшущих человечков, а потом начинал быстро пролистывать страницы, и казалось, что фигурка сама двигает ножками и ручками.

— Волшебство… — понимал Максим, а дед продолжал свой рассказ:

«Скоро люди научились делать кино очень хорошо. Богу нравилось. Фильмы становились всё интереснее. Люди уже не могли жить без выдуманных ими сказок, где принцы и разбойники были настолько настоящими, что начинали жить своей жизнью. В нарисованном мире жили вымышленные персонажи и тоже сочиняли истории. В итоге всё запуталось…»

Максим не всё понимал в этих сказках, но ему нравилось вслушиваться в неторопливую речь, сжимать сильную руку, покрытую выпуклыми тёмными венами, похожими на древесные корни. На ладони деда было множество морщин, они шевелились вместе с движением пальцев, образовывая узоры и даже буквы. Отчётливо виделась большая «М». Дед обещал, что со временем и у него появится такая же буква, ведь он тоже Максим Михайлов, но пока ладошки внука были розовыми и гладкими.

В «Дом с волшебными окнами» — так они с дедом называли особняк, где работал академик Михайлов, — Максим первый раз попал, когда ему исполнилось четыре года.

Это было мечтой, ожившей сказкой. Сколько раз, засыпая, он видел, как в далёкой темноте за стволами старых тополей сияют сказочные окна, словно узоры в калейдоскопе.

И вот вспотевшая от волнения ладошка — в твёрдой сухой руке деда. Часовой у входа кивнул. Дверь, похожая на ворота, распахнулась. Огромная прихожая ослепила ярким светом. С неба спускались тысячи сияющих льдинок. Но самое удивительное было прямо перед ними — волшебная лестница. Ступеньки шли среди перил, похожих на раскидистое чудо-дерево. Тополя в палисаднике на улице были прямыми и росли вверх. Но это дерево стелилось вдоль ступенек, а ветки и листья были жёсткими и блестящими. Дед останавливался, объяснял, показывал, разрешал трогать и разглядывать. Среди бронзовой листвы прятались добрый единорог со злым драконом, ворчливые жар-птицы, смешные белки, бабочки, неизвестные звери с козлиными телами и головами страшных старцев. Мальчик мог бы играть здесь целый день, но лестница кончилась, и они вошли в красивый зал, где висело множество картин. Дед принялся рассказывать о том, что на них нарисовано. Было так интересно, что в тот день они не пошли дальше. Но постепенно дом открывал мальчику свои тайны. Максиму казалось, что картины живые, и стоит отвернуться, как нарисованные люди начнут шевелиться, словно в кино. Поэтому он становился боком, делая вид, что смотрит в другую строну, и в тот момент, когда краем глаза замечал движение, резко оборачивался. Но фигуры успевали замереть. Хотя их взгляды становились строже: нельзя вести себя так неприлично! Макс показывал язык, строил рожи, но те лишь выкатывали возмущённые глаза. Однако была одна картина, перед которой он никогда не кривлялся. Маленькая девочка в розовом воздушном платье смотрела на Максима, приложив палец к губам, как будто бы просила хранить тайну, известную только им двоим. «Никому не расскажу, что ты живая», — обещал мальчик.

Часто дед с внуком ездили в цирк животных «Уголок Дурова». Максима Ивановича там хорошо знали и встречали как званого гостя. Они пили чай с шоколадными конфетами и ходили в разные комнаты, смотреть на забавных зверушек, которые вели себя как люди. В одно из таких посещений на мальчика надели странную и неудобную шапку, похожую на кастрюлю с проводами. Внутри плохо пахло, и было жарко. Но тут дед сказал: «Попробуй командовать той крысой. Её зовут Гитлер. Представь, что она твой солдатик». Белая крыска сидела в клетке напротив, быстро шевелила забавной усатой мордочкой, и на голове у неё красовалась такая же кастрюля, только крохотная, игрушечная. Какой-то шутник пририсовал на симпатичной умной мордочке, прямо под розовым носиком, чёрные усы. «Шагом марш! Стой! Налево! Направо!» — командовал малыш, и крыса послушно подчинялась. Взрослые хохотали, поздравляли друг друга, пожимали руки, словно наступил праздник. Смеялся и Максим, которому нравился послушный Гитлер. По случаю неведомого праздника мальчику подарили учёную кошку с мохнатой рыжей шерстью и печальными синими глазами. На розовом ошейнике золотыми буквами было написано: «Маруся».

— Она умеет говорить, — улыбнулся дед.

— Почему же молчит? — не поверил внук.

— Ждёт, — непонятно ответил дед.

Нельзя сказать, что маленький Максим полюбил загадочную Маруську. Скорее относился к ней насторожённо, словно в бездонных небесных зрачках скрывалась жуткая тайна. Кошка постоянно тренировалась, тянула лапы, выгибалась дугой — наверное, на тот случай, если когда-нибудь возьмут в цирк. Ох, не доверял он ей. И, как оказалось, не зря.

Однажды произошло нечто ужасное. Возможно, он мог умереть или, что ещё хуже, сойти с ума, став весёлым коротышкой, катающимся на трёхколёсном велосипеде в Солнечном Городе всю оставшуюся жизнь.

И, как часто бывает с ключевыми событиями, детали и подробности забылись. Произошедшее вспоминалось как туманное отражение зыбкого сна. Он много раз пытался восстановить в памяти тот день, но видел лишь эпизоды.

Была весна. Листья тополей только раздирали свои оковы, и липкие почки устилали землю. Он помнил, что играл с Маруськой в саду, щекотал ей пятки, но та не смеялась, а потом вдруг как-то странно мяукнула, словно поперхнувшись в конце, отчего получилось не «мяу», а «м-я-а-к-с». Она сказала «Макс», вдруг понял Максим. Как и обещал дед, кошка заговорила. Та кивнула головой, соглашаясь с догадкой, и вдруг аккуратно прикусила зубами его штаны и потащила за собой. Мальчик зачарованно поднялся и сразу увидел деда с мамой, направлявшихся к «Дому с волшебными окнами». Туда было запрещено ходить одному, но, ведомый Маруськой, он прошмыгнул внутрь, понимая, что сегодня особый день и правила можно нарушить. Потом кошка привела в одну из комнат. Там было пусто, лишь стояло мягкое кресло, будто приготовленное именно для них.

Он забрался на сиденье, Маруська вспрыгнула следом. Максим уткнулся в тёплую мягкую шерсть и вроде бы даже задремал, убаюканный появившимся невесть откуда сладким и дурманящим запахом, совсем непохожим на горьковатый запах тополей.

Внезапно он проснулся от резкой боли в правой руке. Он заплакал, обнаружив, что какое-то чудовище, покрытое колючей, жёсткой и длинной шерстью, пытается его съесть.

Для своего шестилетнего возраста Максимка был храбрым. В его пока ещё маленькой жизни было лишь две вещи, которых он по-настоящему боялся.

Первая — пылесос. Этот завывающий шланг, похожий на змею, гонялся за ним, пытаясь засосать в свою ненасытную утробу, а потом, затаившись, подкарауливал в кладовке.

Вторая, не менее кошмарная, — рисунок шляпы из книжки «Маленький принц», которая на самом деле была удавом, съевшим слона. Максим не видел в этом ничего забавного. Он представлял несчастного слона, но ещё ужаснее была доля удава, живот которого превратился в жуткий вспученный мешок. Только дети могут понять ужас, когда тебя пучит слоном. Этот кошмар приходил к нему во время болезни. Когда температура на градуснике переходила критическую отметку, после которой мама клала ему на лоб мокрые салфетки, откуда-то из красного тумана на него наваливался живот удава, который страшно пыхтел (ведь ему было тоже несладко) и пытался раздавить Максима, не давая дышать.

«Живот…» — в отчаянии стонал он, пытаясь объяснить маме суть проблемы, но та в ужасе считала, что у ребёнка болит живот.

Вас не сажали на горшок при высокой температуре с сопящим удавом на голове? Тогда вы не знаете жизни.

Сейчас на него обрушились оба кошмара.

У страшилища не было глаз, только острые, как иголки, зубы, а за ними — мрачная чёрная дыра, куда затягивало, словно в пылесос. Укусив за руку, откуда сразу обильно потекла кровь, незнакомый зверь отодвинулся, словно примериваясь, куда вцепиться на этот раз. Жуткая морда загадочного чудовища начала увеличиваться. Она сделалась размером с мальчика, шерсть исчезла, и теперь это была огромная шляпа, внутри которой бесновался пылесос. Но на самом деле это был удав, съевший слона, в пасти которого плясал язык, похожий на гофрированный шланг. Серая и бесформенная масса медленно и неумолимо вдавливала мальчика в кресло, не давая вырваться.

Он задыхался, пытался вопить. Но крика не получалось, из горла выходило лишь бессильное бульканье. И вдруг он увидел завязший в гадкой серой плоти знакомый розовый ошейник с золотистой надписью «Маруся».

«Это не чудовище, это же моя кошка!» — умирая, сообразил Максим. И, может быть, это невероятное, невозможное осознание спасло его. Кошка не пылесос, и тем более не удав. На мгновение он пришёл в себя и вырвался из объятий монстра.

Некогда было смотреть по сторонам. Он побежал, со всхлипом втягивая воздух и крича изо всей мочи: «Мама!! Мама!!!». Страшно преображённая кошка, завывая, мчалась за ним. Максим влетел в незнакомую комнату, размазывая по щекам слёзы. Там мамы не оказалось, а стояла чужая раздетая тётя, словно её только что собрались купать, но ванночки рядом не было. Зато кругом горели свечи — наверное, ей было холодно. Сильно пахло какими-то цветами. Потом вдруг стало темно, и он упал. Кто-то пронзительно заорал:

— Перекройте газ! Проветрите помещение! — раздался голос деда.

Но мальчик уже ничего не видел, он вместе с удавом, пылесосом, Маруськой и всем окружающим оказался проглочен безжалостной шляпой. Внутри было абсолютно темно. Где-то далеко нежный женский голос шептал незнакомые слова.

Потом он долго болел. Обмороки сменялись жуткой рвотой. Тогда живот выворачивало наизнанку, словно тело стремилось избавиться от чего-то инородного, проникшего внутрь. Дед часами сидел у его постели, поил волшебным сладким киселём и, когда мальчику становилось совсем плохо, ложился рядом, обнимая своими сильными руками. Часто приходили врачи, похожие на ангелов в своих белых халатах.

Детские ночные кошмары изменились. Удав, обожравшийся слоном, наконец уполз. Появился другой, часто повторяющийся и противный сон: он сидел в белом тумане на берегу реки и бамбуковой удочкой одну за другой доставал из воды белёсых сонных рыб. Мальчик складывал их кучей и знал, что за спиной стоит кто-то, наблюдая за монотонной рыбалкой. Мёрзли и зудели пальцы, исколотые об острую чешую. Иногда невидимый надзиратель брал добычу. Максим видел лишь руку, одетую в медицинские резиновые перчатки, и острый кухонный нож, который мягко вспарывал серебристое брюхо. Наружу вываливались розовые кишки, похожие на шланги от капельниц. Было страшно, но он знал, что оборачиваться нельзя. Тихий голос сзади повторял: «Со мной пойдут лучшие из рыбарей».

Максим скорее ощущал, чем видел, что на берегу в серебристом тумане с удочками сидело много народу. Он угадывал смутные силуэты, но знал, что там и дети, и взрослые, и мужчины, и женщины. И возьмут лишь лучших. От этого становилось тревожно: вдруг он не справится, окажется недостоин? Берут отличников, а двоечников и в школу не примут. Так и будешь сидеть никчёмным малышом, не вырастешь, не женишься, не станешь пионером.

Просыпался с головной болью. В затылке стучало, перекатывалось и рычало грозное «р-р-рыбар-р-ри». В упор глядели нечеловеческие глаза с узкой чёрной полосой зрачка. «Р-р-р-р» — звук шёл от кошки. Та норовила забраться на постель во время сна. Глаза в глаза, дыхание в дыхание. Ох и недобрый был у неё взгляд! Мальчик просил убрать животное, но, когда просыпался, вновь обнаруживал, что ничего не изменилось. Кошмар тянулся, как надоевшая до слёз овсяная каша.

Как проникала кошка в закрытую детскую комнату? Почему не заболела, надышавшись ядовитого газа в доме с волшебными окнами? Заколдованная, что ли?

Однажды он понял страшную истину. Маруська сама была ведьма. Попытался скинуть фурию, но сил не хватило. Из мягких лапок выросли острые когти, которыми та прочно вцепилась в одеяло, не давая себя сбросить. Ужас наполнил тело, как дым комнату — ни вздохнуть, ни закричать. Он бился, стряхивая кошку, как мерзкое, прилипшее к одеялу чудовище. Наконец та лёгким движением спрыгнула и исчезла. Ещё несколько минут мальчик лежал, приходя в себя.

Теперь он твёрдо знал, кто виноват в кошмарном происшествии. Конечно, коварная Маруська, злая ведьма, заманила в запретный дом, где шли опыты. Он помнил её страшный оскал, острые зубы, шипящее дыхание. В сказках зло всегда бывало наказано. А добро побеждало, потому что оно сильное. На то оно и добро.

Лето он пропустил, лёжа в ставшей уже ненавистной постели. Картины мести чередой носились в воспалённом мозгу. Когда ему стало лучше и разрешили выходить в сад, землю устилали скрюченные жёлтые и бурые листья. Они кружились в воздухе, словно бумажные самолётики. К тому времени хитроумный план наказания злой колдуньи созрел до мелочей.

У угла дома под трубой стояла бочка, наполнявшаяся дождевой водой. Сейчас она была почти полной. Вечером Максим стащил из кладовой мешок из-под картошки, положил туда кирпич и большой кусок докторской колбасы, припасённой с завтрака. Заманить Маруську в ловушку оказалось просто.

Кошка с неохотой залезла в мешок, но манящий запах колбасы пересилил опасения. Быстро схватив лакомство, она попыталась выскочить наружу, но было поздно. Мальчик стянул края кулька приготовленной верёвкой и, с трудом подняв ношу, опустил в бочку. Мгновенье казалось, что ничего не происходит, потом поверхность вскипела. Кошка билась, наверное, целую минуту. Мальчик стоял и смотрел, тяжело дыша, ведь после болезни он был ещё слаб. Наружу выплеснулись ручейки, тёмными подтёками, словно кровью, окрашивая проржавевший металл. И всё затихло. Максим понял, что вместе с водой вылетела жизнь кошки. В бочке, как в пыльном зеркале, отражалось лишь хмурое небо и кусок жёлтой стены.

Он победил, и от правильности поступка почувствовал радость. Жаль, что рядом не было деда, который наверняка одобрил бы его храбрость.

Максим Иванович появился вечером, как обычно, зайдя в спальню.

— Кошка не виновата, — тихо сказал, заглядывая в глаза внука. — Она лишь выполнила мой приказ и привела тебя в нужное место. Не следует наказывать исполнителей.

Максим не удивился, что тот знает о происшедшем. На то он и волшебник.

— Наша Маруська была заколдованной ведьмой. Но я оказался сильнее, — попытался объяснить мальчик и вдруг осознал слова деда. — Ты приказал ей убить меня?

— Не убить, а лишь привести.

— Но это то же самое. Я же чуть не умер, — от возбуждения попытался встать, откинул одеяло, но наткнулся на твёрдую руку.

— Хочешь, завтра утопим меня, — невесело улыбнулся дед. — Хотя бочка понадобится побольше.

Максим опешил, соображая, почему признание деда не вызывает в нём гнева. Наоборот, он вдруг ощутил тоскливый стыд за бессмысленное, жестокое убийство. Оказывается, некоторые поступки нельзя исправить. Даже если извинишься. Мёртвая Маруська уже никогда не простит. Вдруг стало противно-спокойно, будто внутри что-то перегорело.

Казалось, дед понял его чувства.

— Не трави себе душу. В жизни ещё будет много и плохого, и хорошего. Так уж мы устроены: переступаем с добра на зло, будто шагаем. Левой-правой. Хороший поступок — и сразу плохой. Так и живём…

Но Максиму стало ещё хуже от этих слов. Хотелось зарыться в подушку, спрятаться от всех и умереть. И остаться мёртвым на всю жизнь.

— Зачем ты это сделал? Решил избавиться от любимого внука? — в голосе звучал упрёк, но скорее по инерции.

— Ну что ты. Я хотел, чтобы ты изменился. Стал другим. Сильным, умным и неуязвимым. Потому, что очень люблю тебя, — Максим Иванович бережно поправил одеяло и прижал внука к себе.

Мальчик попытался оттолкнуться, но был ещё слишком слаб, и только тяжело дышал в объятиях старика.

— Я теперь сильный? — с горечью спросил Максим, у которого от привычной болезненной слабости кружилась голова.

— Подожди. Пока ты червячок, но станешь бабочкой. В таких делах без жертвы не обойтись.

— Непонятно, — выдохнул мальчик.

— Это нормально. Всё в жизни, что кажется понятным, на самом деле совсем иное. Когда живёшь в темноте, будь готов к тому, что на свету всё станет другим. Только настоящий волшебник знает: то, что ночью видится каретой, днём обернётся тыквой. И наоборот. То, что мы считаем мусором, на свету окажется драгоценностями.

— Весь этот мир спрятан в темноте. Здесь всё искажено. Когда уверен, что видишь истину, скорее всего, ты ошибаешься. Разве плоха идея сделать всех счастливыми и довольными?

— Конечно, нет.

— Только сделали мы это по-дьявольски: убили и посадили всех недовольных, — Максим Иванович закрыл глаза, словно прислушивался к чему-то, и губы дёрнулись, как от внезапной боли.

Но внука сейчас занимало другое.

— Значит, когда я думаю, что ты меня любишь, это неправда? — Максим неожиданно осознал, что его разум вдруг стал необычно большим. Словно распахнулись створки закрытых дверей. Теперь он значительно лучше понимал мудрёные слова деда.

— Любовь неподвластна темноте. Она сама — как горящий фонарик в твоей руке, — дед остановился, подыскивая слова, и открыл глаза.

Максим вдруг увидел, что тот очень стар. И ему трудно говорить. А глубокие складки на лице — это не просто морщины. В них история жизни. Как сказал дед, за хорошим поступком следует плохой. Получается морщинка. Сколько же их? Неужели он тоже топил кошек? А может, даже и людей? Сейчас роскошная борода не казалась белой, а была лежалая, спутанная, тусклая. В глубоко запавших глазницах светилась ночь.

Внук просто обнял сухую ладонь и прижался к ней щекой, а когда поднял взгляд, увидел, что глаза деда непривычно влажно блестят россыпью мерцающих звёздочек.

— Дедушка, почему мне так грустно?

— Грустинка пришла.

— Снился сон странный. Там я рыбу ловил.

— Это хороший сон. Мы ещё сходим на рыбалку. Вот поправишься совсем. Я озеро знаю под Москвой, там и порыбачим. Костерок разведём. Палатку поставим. Ты, поди, не ел картошечку, печённую в углях? С солью?

Дед удивлённо посмотрел на внука:

— Из сна. Там дядька один так сказал.

— Какой дядька?

— Не видел. Тот сзади стоял.

Дед закрыл глаза. Помолчал, нежно погладил горячую голову внука.

— Давным-давно жил человек, которого звали Иисус Христос. Как то встретил он рыбарей — так в старину рыбаков называли — и сказал им: «Следуйте за мной». Те бросили всё и стали его учениками. Потом их назвали апостолами.

Максим вспомнил резиновые перчатки на руках незнакомца. И острый нож. Лезвие было длинное. Оно струилось серебристой лентой всё дальше и дальше, над костром с пляшущими угольками, сквозь рой светлячков-искр, в тёмный лес, где ветер тихо пел свою колыбельную песню послушным деревьям, кустам, травинкам… Глаза слипались.

— Спи, — хрипловато проговорил дед, разбудив задремавшего внука. — Утро вечера мудрёнее. Грустинка ушла?

— Нет.

— Ну, значит, во сне уйдёт. — Он побледнел и провёл рукой по лбу.

— Что-то мне нездоровится. Пойду прилягу.

Вновь погладил по голове и поцеловал в лоб, оставив ощущение, словно к коже прикоснулись тёплым влажным полотенцем.

Максим не мог заснуть, лежал и горько беззвучно плакал, сам не зная, почему.

В эту ночь дед умер.

На рабочем столе осталась последняя, очень короткая сказка, которую тот написал для внука за несколько часов до смерти. Почерк не был похож на обычный, ровный и чёткий. Буквы плясали, строки ползли вниз, словно руки дрожали и не слушались. На белом листке было написано:

Однажды собрались Воины Света и отправились на битву с силами Тьмы.

Долго длилось сражение, но добро, как и должно, победило зло.

Усталые, возвращались Воины добра домой; одежды почернели от грязи и крови.

Пришли, а люди не узнают их, кричат: «Прочь, силы сатанинские!»

С грустью убили неразумных людей, чтобы не путали добро со злом.

Хотели как лучше, получилось как всегда. Не воюй ни на чьей стороне. Ни белых, ни красных. Следуй за Луной. Она найдёт тебя!

Максим не был на похоронах. У него поднялась температура, и мальчика оставили дома. Он глотал солёные слёзы, тёр кулаками воспалённые мокрые глаза, но твёрдо знал, что дед не умер, а лишь живёт теперь в другой, волшебной, стране. Может быть, там больше света и меньше тьмы…

Он спрятал под подушку записку деда и много раз перечитывал. Почему Луна? Наверное, деду было совсем плохо.

Скоро бумага истрепалась в клочья.

Потом пришли перемены. «Дом с волшебными окнами» обнесли забором, и отец объяснил Максиму, что теперь там будет музей. Проходную перед домом убрали, исчезли и два вечно хмурых деревянных солдата, которых домработница Нюша называла «Тюха и Матюха, да Колупай с братом».

А уже осенью Максим пошёл в школу. Он не испытывал страха перед новым миром, не боялся других детей, незнакомых правил общения. Это было неудивительно, поскольку подросток просто не знал безжалостной реальности, обожающей кушать белых и пушистых пришельцев из тёплых маминых гнёзд. Но произошло невероятное. Мир принял его — наверное, потому, что мальчик не был «белым и пушистым». Он был иным — неизвестно, опасным или нет, словно дельфин, выпущенный в океан из вольера, где вырос. Рыбы резвились сами по себе, акулы наблюдали, киты не встречались. Появились новые друзья-приятели. Как правило, те были заводилами в своих компаниях. В тени их авторитета Максим оказался под надёжной защитой. А уже через полгода парень и сам освоил правила игры. Акулы определились: этого трогать не надо. Почему? Об этом следовало бы спросить самих акул, но вряд ли те смогли бы объяснить.

Максиму не хватало деда и его волшебной реальности. Как-то пришло в голову, что окружающая жизнь похожа на поездку в вагоне метро. Кто-то занял лучшие места, а другие теснятся в толпе; один читает, другой спит, а он стоит у двери, готовый выйти. Потому что знает, что есть другой мир — просторный, светлый и сказочный. Там мраморные полы, хрустальные люстры и витражные волшебные стёкла, словно из детского калейдоскопа. Поезд тормозит у станции, дверь вот-вот откроется. Он уже не в толпе, но и не на перроне.

Он — свой среди чужих. Чужой среди своих. Иной. Он пока червячок, но станет бабочкой, как и обещал дед.

От таких мыслей становилось одиноко. Максим любил своих папу и маму, но и они принадлежали к обычному миру, где жили простые люди. Папа работал профессором в медицинском институте, и ничего, кроме «ферментов, ускоряющих клеточный метаболизм», его не интересовало. Иногда его охватывала беспричинная яростная раздражительность. В такие минуты этот обычно тихий и вежливый человек начинал громко кричать, ругать Максима, маму, весь этот проклятый мир, погрязший в ханжеском невежестве. И хотя отец никогда не шлёпал его, мальчик чрезвычайно боялся этих вспышек.

Став старше, он понял, что отец орал не на них с мамой, а на что-то в окружающей жизни, раздражающее и пугающее. Ощущение собственной слабости и бессилия выводило этого человека из себя. Но гнев отталкивал в сторону разум, и доставалось тем, кто был рядом.

Мама работала на кафедре вместе с отцом. Она была очень красива, и Максим гордился её красотой перед сверстниками, ощущая почти взрослое мужское чувство причастности к владению прекрасной женщиной. Но как он ненавидел те страшные минуты, когда родители ссорились: лучшие люди на земле вдруг начинали кричать друг на друга, выдвигая всевозможные обвинения. Постепенно мама всё больше погружалась в мир успокоительных таблеток. Максим замечал, что, выпив «лекарство», она переставала реагировать на окружающих, а со слабой блуждающей улыбкой сидела в кресле и смотрела фигурное катание или фильмы «про любовь». Позже, когда на телевидении появились трехсотсерийные романтические фильмы, она уже не расставалась с их героями и совсем ушла в далёкий мир сладких грёз.

Скрываясь от грозного папы и не замечаемый погрязшей в мечтах мамой, Максим забирался в домашний кабинет деда, сохранившийся почти нетронутым и наверняка бывший волшебным. Кроме понятного запаха кожи и бумаги, там всегда пахло свежими цветами сирени и горьковатым ароматом первых листьев. Загадочным образом тополиный пух иногда оказывался в кабинете даже зимой. Тогда Нюша, третий раз за день протирая мокрой тряпкой пол, ворчала: «Ишь, опять Голбечник мусорит». Она никогда не отвечала на вопрос, кто этот таинственный «Голбечник», лишь поджимала губы и выкатывала глаза, словно партизанка на допросе, всем видом показывая, что умрёт, но секрета не выдаст.

Стеллажи с бесчисленными книгами закрывали почти всё пространство стен. Лишь над письменным столом из коричневого дуба оставалось свободное место со старыми фотографиями в бурых от времени деревянных рамках. Максим подставлял маленькую лесенку и доставал с полок очередной загадочный фолиант, с трепетом листал пожелтевшие страницы с рисунками животных, географическими картами или чертежами незнакомых устройств и механизмов. Он был уверен, что здесь спрятаны книги по колдовству с заклинаниями на все случаи жизни.

Сколько хороших дел можно было бы совершить! Например, превратить в жаб пару придурков. А ещё наколдовать сто порций мороженого, или ананасового компота…

Но чародейских книг не находилось. Как узнать, волшебная это книга или нет? Он пытался вчитываться в содержание. Рисунки были хоть как-то узнаваемы, но смысл текста ускользал. Скорее всего, книги были заколдованы.

Скоро Максим привык делать уроки в кабинете деда, а после третьего класса родители молчаливо отдали комнату сыну. С годами слова в книгах стали яснее, и отдельные фрагменты — понятнее. Он укладывался на огромном кожаном диване из тёмного резного дерева с массивной вертикальной спинкой и пытался постигнуть первую фразу в толстенном томе с многообещающим названием «Тайная Доктрина»: «С появлением в Англии теософической литературы стало обычным называть это учение „Эзотерическим Буддизмом“». Через полчаса отчаянных попыток продраться сквозь дебри непонятных терминов Максим засыпал, придавленный тяжёлой книгой. Тогда знакомые с детства фотографии на стенах оживали. Иногда он слышал голос деда, который словно объяснял ему что-то. Обычно он не помнил этих снов, но, когда просыпался, вдруг оказывалось, что загадочные фрагменты текста делались понятными, ну, или почти понятными. Кожа дивана осторожно скрипела, боясь потревожить тонкую нить догадок, появлявшихся в голове. Таинственный цветочный запах успокаивал нетерпеливый разум, шепча: «Не торопись. Всякому овощу своё время. Ты и так быстро учишься».

В тринадцать лет он уже знал, кто были все эти люди на выцветших карточках в кабинете. Вот на фото дед что-то изучает на огромной карте, разложенной на столе. А рядом — Николай Рерих. Его книги будоражили Максима непонятными названиями: «Священный дозор», «Врата в будущее», «Цветы Мории». Там было написано: «Не опоздайте с изучением психической энергии. Не опоздайте с применением её». Что это значило? Слова тревожили. Может быть, время уже упущено? Что за карту они рассматривают? Схему маршрута в сказочную страну Шамбалу, которую столько лет искала Гималайская экспедиция? Нашли ли? Из «Дневников» Рериха это было непонятно.

На другом снимке дед и В. Бехтерев стоят в лаборатории. За их спинами — научные приборы, угадываемые по стрелкам, шкалам и цифрам на передних панелях. Подпись гласит: «Профессора В. Бехтерев и М. Михайлов проводят опыты по изучению мозга и психической деятельности человека». Профессора внимательно смотрят в объектив, словно изучают психическую деятельность снимавшего их фотографа. Но в голове мальчика звучали сухие строки лабораторных отчётов: «Электроды погружались в живой мозг неизлечимо больных пациентов. На них подавали электрические разряды и изучали реакции тела. Пациенты не страдали, поскольку мозг не имеет болевых окончаний». Что же обнаружили они там, в глубинах человеческого разума?

А вот на этой старой карточке деда почти не узнать, он закутан в меховую шубу и что-то показывает вытянутой к горизонту рукой другому такому же меховому человеку. И лишь подпись под фото проясняет, что это «Г. Седов и М. Михайлов в экспедиции на Новую Землю. 1910 г.». К тому времени Максим уже прочитал фантастические романы Обручева.

Может быть, в Антарктике действительно затерян вулканический остров с горячими источниками, где живы доисторические динозавры?

Рядом, на соседнем фото, тоже экспедиция, но люди на снимках не в шубах, а в кожаных плащах; на заднем плане видны лошади. «В. Вернадский и М. Михайлов. Урал в 1911 г.». Максим, конечно, не понял теорий Вернадского, читая машинописные статьи, переплетённые в отдельную брошюру, но одна идея потрясла его воображение: «Земля — разумный живой организм». Неужели планета мыслит, испытывает радость, ощущает страдание? Рада ли она людям, протыкающих её шахтами? Больно ли ей, когда лесорубы пилят деревья? Если у человека выкачивать кровь, он умрёт. Но люди непрерывно качают нефть, добывают уголь и минералы. Что будет, если Земля закричит от горя, заболеет?

Когда люди болеют, у них поднимается температура. Выдержит ли наша цивилизация горячку и лихорадку целой планеты?

Другой снимок Максим помнил с детства, потому что полагал, что на нём изображён писатель Горький. Но теперь-то он знал, что это совсем не «буревестник революции», а неизвестный участник калужской группы «Вестник знания». Зато в первом ряду на траве сидят рядом неизменный профессор М. Михайлов и ещё молодой Константин Циолковский, утверждавший, что во вселенной есть множество других разумных существ.

Конечно, всё это было интересно, но Максим искал другое. Где колдовские книги с рубиновым кристаллом на обложке? Где рецепты волшебных зелий?

Новая идея пришла внезапно. Наверняка в комнате есть тайник. День за днём, разделив кабинет на квадраты, он метр за метром обыскивал пол и стены. Он вытаскивал книги и простукивал пространство за ними, прощупал каждую паркетину, исследовал плинтус.

6 ноября 1979 года, в канун всенародного праздника Октябрьской Революции, утомлённый поисками, он вновь задремал на любимом диване и проснулся, как обычно, ощущая в сознании туманные обрывки сновидений. За окном монотонно барабанил дождь. Завтра на демонстрации все вымокнут до нитки. Почему в ноябре праздник Октября? Каждый раз после сна в кабинете он замечал, что привычные вещи вдруг требуют объяснений. И вдруг его осенило. Как он мог не видеть того, что было совсем на поверхности? Диван — волшебный. И тайник должен быть внутри. Максим бросился ощупывать резные завитушки, украшавшие массивную спинку и подлокотники. Наконец обнаружил, что сердцевина резного деревянного цветка нажимается, как кнопка. На несколько секунд мальчик замер. Мозг вскипел от радости. Сейчас главное не спугнуть удачу. Кнопка должна открывать тайник с колдовской книгой, волшебной палочкой и кто знает чем ещё, а не быть просто отломившейся и чудом державшейся деталью узора. Он нажал ещё раз. Ничего не происходило. Тогда, повинуясь какому-то наитию, нажал и одновременно повернул деревянный цветок. Раздался щелчок и скрежет. Откуда-то сбоку выскочила перепуганная мышь и бросилась наутёк. Но Максим не смотрел на неё, он с восторгом рассматривал открывшуюся дверцу в боковой панели.

Вот он, вожделенный тайник, хранящий тайны колдовства и могущества. Сердце колотилось, как барабан на параде. Впору маршировать. С трепетом заглянул в манящую темноту потайного ящика. Внутри лежало две папки и потёртая тетрадь, на которой почерком деда было написано: «Сказки для внука».

В тёмной-тёмной комнате жила-была прекрасная Принцесса. В этой комнате не было окон, электрических лампочек или света свечей, однако, живя в полной темноте, Принцесса не испытывала страха, ведь она давно привыкла к такой жизни.

— Ты прекрасна, у тебя голубые волосы, — говорил один волшебный камень.

— И великолепное золотое парчовое платье, — добавлял другой.

Принцесса иногда даже рыдала от счастья, слушая слова своих бриллиантов.

— Как я вас люблю! — от всей души восклицала она.

И хотя жилось Принцессе неплохо, часто она грустила о большом солнечном мире, находящемся снаружи её комнаты. Она слышала, что там светит яркое жёлтое солнце, кругом изумрудная трава, синее небо и кристальные озёра.

Иногда она молилась Богу, прося его показать всю эту красоту.

Однажды во время особо жаркой молитвы дверь в тёмную комнату отворилась, и в луче яркого света (принцесса никогда не видела ничего подобного) появился Волшебник. Может быть, это был даже прекрасный принц, ведь он весь светился, а его волосы, казалось, были посыпаны серебром. Он нежно взял Принцессу за руку, и они вышли на улицу.

С трудом открыв глаза от слепящего света, Принцесса вскрикнула от восхищения — вокруг всё было именно так, как она представляла. Они стояли на изумрудной поляне перед озером с хрустальной гладью, а высоко над ними, в пронзительно-синем небе, светило ярко-жёлтое солнце.

«Боже! — воскликнула Принцесса. — Как это великолепно!»

Принцессе очень нравилась её новая жизнь. Она бегала по изумрудной траве, играла с солнечными зайчиками, и даже забыла о своём любимом мешке с бриллиантами.

Но как-то, когда жёлтое солнце скрылось за набежавшей тучкой, она уселась под деревом и развязала мешок. И — о боже, что это?

В мешке вместо великолепных сверкающих камней лежали обычные придорожные камешки, кусочки битого стекла и даже комки крепкой высохшей глины.

В ужасе Принцесса горько заплакала.

— Не плачь, — услышала она голоса своих ненастоящих бриллиантов. — Это не мы такие некрасивые. На самом деле это неправильный мир, куда тебя затащил твой Волшебник. Посмотри вокруг внимательно.

Принцесса оглянулась. И вдруг она увидела, что трава, на которой сидела, совсем не изумрудная. А просто зелёная. И состоит из множества некрасивых травинок. Некоторые были даже поломаны и какого-то бурого, пожухлого цвета. Принцесса в ужасе провела по траве рукой и увидела, что снизу просвечивает грязная земля. Она даже испачкала свои красивые пальцы, когда коснулась её.

По-новому взглянув на окружающий мир, Принцесса вдруг поняла, что и небо, и солнце имеют вполне заметные изъяны: здесь не хватает синевы, там хромает форма…

Да и озеро оказалось совсем не хрустальным. В нём была налита простая и даже немного мутная вода, в которой она увидела своё отражение. Кошмар!

Она обнаружила не Принцессу с голубыми волосами в золотом парчовом платье, а обычную девушку в джинсовом костюме. Это было ужасно…

Волшебник нашёл горько рыдающую Принцессу на берегу озера.

— Ты совсем не прекрасный принц! — плача, закричала несчастная. — Во всех сказках принцы женятся на Принцессах.

— Ты права, — грустно ответил принц. — Ведь моя работа — вытаскивать прекрасных принцесс из тёмных комнат, и их так много, что я не могу на всех жениться.

— Ты и не волшебник!

— И здесь ты права, — ещё более грустно отвечал разоблачённый Волшебник.

В его руке неожиданно, как будто из воздуха, появился огромный носовой платок. Им он промокнул Принцессе глаза и вытер нос.

Затем ещё раз махнул рукой, и на траве появилось блюдо с фруктами и хрустальный бокал с какой-то тёмной жидкостью.

— Это отравленное вино, — обречённо произнесла Принцесса, удивляясь своей проницательности и тому, что было совсем не страшно.

— Это валериана… — сказал Волшебник.

После того как девушка выпила и поела, ей стало немного легче.

— Что ты сделал со мной? — спросила она Волшебника (будем по-прежнему называть его так). Где мои голубые волосы и золотое парчовое платье?

— Твои волосы лучше голубых, — тихо ответил Волшебник. — Они русые и золотятся на солнце. А в этом джинсовом костюме ты очень мила.

— А что случилось с моими прекрасными бриллиантами?! — вскричала Принцесса.

— Прости меня. Настоящих бриллиантов очень мало. И именно поэтому они такие дорогие, — ещё более грустно сказал Волшебник…

Принцесса не до конца поняла его слова, и почему-то ей стало от этого ещё грустнее.

Неожиданно из-за холма раздались громкие звуки, будто кто-то быстро барабанил в ржавое корыто, и появился удивительный человек. Он сидел на огромном хромированном мотоцикле, в чёрных кожаных сапогах, кожаных брюках и кожаной безрукавке, на которой белым готическим шрифтом было написано слово «Негодяй».

Человек на мотоцикле остановился рядом и громко закричал:

— Приветствую, моя красавица! Я давно искал тебя. Бросай своего фальшивого принца и поехали со мной.

— А ты кто? — спросила Принцесса.

— Я — Негодяй, — ответил незнакомец. — Я буду бить, обижать и унижать тебя. Я запру тебя в тёмной комнате. И там будешь плакать, жалея, что ты, такая прекрасная, в таком красивом парчовом платье и с целым мешком великолепных брильянтов, вынуждена жить с таким негодяем, как я. Поехали скорее! Время уходит.

Принцесса испуганно взглянула на ненастоящего Волшебника с его мало понятными речами и насквозь фальшивым (как она теперь понимала) миром. Разве может быть настоящим мир, где она не принцесса, а обычная девушка? Стараясь не глядеть в глаза Волшебнику она быстро сбегала за своим мешочком бриллиантов и, счастливая, взобралась на огромный мотоцикл, крепко прижавшись к сильной спине нового друга.

Мотоцикл вновь страшно зарычал, выпустив тучу вонючего дыма, и Принцесса с Негодяем уехали.

Говорят, что Негодяй полностью сдержал свои обещания. Он запер Принцессу в страшной тёмной комнате, где она и прожила всю свою жизнь. Но, умирая, старая, больная и некрасивая женщина, лежащая в лохмотьях в грязной кровати, продолжала считать себя прекрасной принцессой с голубыми волосами и золотым парчовым платьем. И была по-своему счастлива…

А Волшебник продолжал жить в своём прекрасном мире, который он создал для людей. Но как же мало людей там было! Большинство предпочитало возвращаться в тёмные комнаты своих иллюзий и наслаждаться придумываемыми небылицами.

Так получались: «Былины о Великом Вожде», «Повести об отважных революционерах», «Басни о светлом будущем».

Или наша «Сказка о прекрасной Принцессе»…

Максим сразу понял, что здесь нет никаких заклинаний. Конечно, он хотел почитать истории, которые придумал для него дед. Но это успеется, посмотрит потом. Сейчас надо найти секреты колдовства. Главное, не суетиться, чтобы не испортить что-нибудь волшебное. Он нарочито неторопливо развязал красные тесёмки следующей папки. Внутри лежали обычные машинописные документы. От застоялого запаха картона и бумаги хотелось чихать. Осторожно перевернул первый лист и замер, разглядывая грозный штамп «Секретно». Буквы плясали перед глазами. «За выдающиеся заслуги перед Советской Родиной… оставить академику Михайлову М.И. два родовых особняка в центре Москвы…». Внизу подпись: «СТАЛИН».

Так. Это не то. В школе сказали, что Сталин сажал людей в тюрьму и сделал «культ личности», что, конечно, недопустимо для коммуниста. Посмотрим следующий лист? Сердце вновь ёкнуло. Теперь печать гласила «Строго секретно».

«…Для охраны бесценной художественной коллекции прикомандировать четырёх сотрудников НКВД в распоряжение академика М.И. Михайлова».

Вообще не то. Что здесь секретного? Все видели часовых на старой проходной. Те совсем не секретно охраняли выход на улицу. И вход охраняли.

Перевернул бумагу. Опять «Строго секретно».

«…совместно с биофизической лабораторией Московского Политехнического института (зав. тов. Барченко А.) организовать лабораторию паранормальных явлений и психофизического воздействия (зав. академик Михайлов М.)». Подпись: «Начальник Особого Отдела ВЧК-ОГПУ Глеб Бокия».

Что такое «паранормальные явления»? Может быть, раздетая женщина в круге из горящих свечей? Или когда родной дед травит любимого внука с помощью чокнутой кошки? Это было уже интереснее. Запахло колдовством. Однако последние бумаги в папке разочаровали. Опять ничего не значащие «секретные» письма из «Института мозга» от В. Бехтерева и «Института крови» от А. Богданова.

Не так-то просто найти тайные заклинания. Сердито хромая, по коридору прошла Нюша. Дождался, пока стихли шаги.

Нераскрытой оставалась последняя папка. С золотой тесёмкой!

Осторожно развязал тугой бантик и, не открыв обложку полностью, заглянул внутрь. Так делал папа, когда играл с друзьями-докторами в преферанс на деньги. Он чуть-чуть сдвигал сложенные стопкой карты и разглядывал лишь крохотный уголок. Чтобы не спугнуть удачу.

Секунду Максим тупо разглядывал столбцы цифр. Ничего! Цифры, цифры. Несколько графиков. Опять цифры. Если здесь и были заклинания, то надёжно зашифрованные. Нормальному человеку не понять. От разочарования мальчик чуть не заплакал.

Он довольно тщательно перечитал сказки. Они были написаны простым языком, хотя смысл по большей части ускользал. И ни слова о колдовстве.

Может быть, паранормальные явления и есть магия? Забрезжила догадка. «Дед проводил опыты с волшебным газом, способным изменить человека, сделать его всемогущим. Кажется, перед смертью он говорил, что из червячка я превращусь в бабочку. Может, мы с кошкой нанюхались и стали такой ненормальной парой, — подумал Максим. — Кошка трагически погибла, а я нет. И теперь начну превращаться в волшебника, могучего и страшного! Ого-го-го!»

Надо попробовать, не появилась ли в нём сила. Максим пробежал на кухню, где Нюша жарила котлеты, подскочил сзади и попытался приподнять грузную домработницу.

— Ох ты, батюшки! — завопила Нюша, уронив фарш на пол. — Совсем спятил? Девку тебе пора завести.

Похоже, силы в нём не прибавилось. Разочарованный, Максим убрался восвояси и, лёжа на любимом диване, пришёл к выводу, что жизнь — странная штука, где всё происходит вопреки нормальной логике. Видимо, дед-чародей не пользовался волшебной палочкой и не имел колдовских книг. Его волшебство было особым, тайным и невидимым для посторонних — паранормальным. Что бы это ни означало!

В «Энциклопедии Брокгауза и Эфрона» загадочного слова не обнаружилось. Там была только «паранойя» — «состояние извращённого ума. Характерная форма помешательства под названием первичного сумасшествия». Пришлось обратиться к отцу, хотя лишний раз беспокоить вспыльчивого родителя было всё равно что таракану выйти на Нюшину разделочную доску, просто чтобы поздороваться. Но иногда приходится рисковать.

— Где ты вычитал такое? — отец отложил газету и с непонятной тревогой уставился на сына.

— В книге, у деда в кабинете.

— Уже не помню. Слово просто непонятное. Запомнилось почему-то. А что?

Максим врал складно, не краснея.

Но отец успокоился. Строгие глаза, вооружённые старомодными очками с круглыми стёклами, расслабились. Похоже, грозы удалось избежать. Чёрная туча подозрения ушла.

— Параномальное — то, что наука пока не в состоянии объяснить. То, что за гранью нормы.

— Гипноз?

— Нет. Гипноз уже нашёл свою нишу в лечебной практике психиатров. Так всё же, в какой книге ты это прочитал?

Грозовое облако возвращалось. Максим понял, что пора улепётывать.

— Кажется, в «Капитале» Маркса. В школе задавали.

Отец потерял несколько драгоценных секунд, прикидывая, где у классика могла бы встретиться подобная ссылка, а когда поднял глаза, сына уже не было.

Полученная информация показалась важной. Сверяясь с томиками фантастики, Максим составил список способностей, пока не изученных наукой:

— левитация, возможность полёта, как у Ариэль в романе Беляева;

— человек-амфибия, способность дышать в воде;

— путешествия во времени».

Список оказался коротким. И ни в одном из пунктов он пока не преуспел.

Осень оказалась на редкость дождливой. Солнце простудилось и сидело на больничном, не выходя на работу. Облака застилали небо слоями. В верхнем — неподвижная серая плоскость, в нижнем — чёрные, спутанные комки дождевых туч. Дачники заколачивали двери на зиму, закрывали деревянными щитами окна, чтобы лихой народ не баловал в опустевших домах. Казалось, Подмосковье готовится к войне.

Поддавшись общим настроениям, отец с сыном съездили в Малаховку, походили по сырому, холодному, опустевшему деревянному домику, крашенному зелёной военной краской. Отключили воду и электричество, вычистили холодильник, оставив его открытым. Забрали отсыревшие одеяла и подушки. Максим взял несколько забытых книг.

Обратно ехали уже поздно. Максим дремал на заднем сиденье, как вдруг автомобиль остановился. Двигатель заглох с предсмертным вздохом. Отец раз за разом пытался завести, но слышался лишь противный скрежет стартера. Профессор Дмитрий Максимович Михайлов ненавидел внезапные поломки. Не любил ужасную российскую погоду, дождь, ветер, бестолковых автомехаников, их тупое неумение работать, отсутствие горячего ужина, холодные бутерброды с жирной колбасой, грязные руки, пустое шоссе, чёрта, дьявола, мать их обоих… Объяснив всё это сыну, он вышел на шоссе и поднял руку, пытаясь остановить редкие машины, проезжающие мимо. Бесполезно. Кто будет останавливаться ночью?

Наконец отец решился, отчаянно засучил рукава коричневого пиджака и открыл капот. Галстука не снял. Профессор носил этот важный атрибут власти на работе и дома. Не надевал только на пижаму. Максим понимал: галстук вроде меча у рыцаря — у кого он есть, тот и главный. Не случайно оба предмета одной формы.

— Выкручу свечу, посмотрю, есть ли искра. Заведи стартёр, когда крикну.

Максим молча взял ключи и сел на водительское место. Он плохо представлял, что тот сможет сделать, кроме как посмотреть. Перспектива провести ночь в холодном автомобиле с пышущим яростью папой не радовала.

Прошло немного времени. Явление профессора из недр мотора было неожиданным.

— В рот компот! — орал он страшным голосом. — Ключ, собака, сорвался! Не подходит!

Отец замолк, облизывая палец, ободранный псом-ключом.

Дальше Дмитрий Максимович рассказал правду об устройстве мира, подверг сомнению родословную свечей зажигания. Затем досталось тучам, проклятой сырости, ненормальной стране, автоинспекторам, которые попрятались в норы, вместо того чтобы патрулировать шоссе. Мальчик вздрагивал от слов, как от ударов. Где-то внутри возникали кровавые следы, которые ещё не скоро зарубцуются. Криком можно разбить бокал. Что если и мир взорвётся, как лампочка, и осколков уже не соберёшь?

Наконец Дмитрий Максимович устал. Наступившая тишина показалась ещё страшнее, и перепуганный насмерть ребёнок отчаянно повернул ключ, надеясь на спасительное чудо. Машина с первого раза послушно завелась. Отец изумлённо уставился на сына:

— По щучьему велению? — подозрительно переспросил он, потом торопливо добавил: — Быстро перелезай на своё место, пока не заглохла. Да постригись наконец! Зарос весь, ходишь как хиппи.

Они поехали. Максиму было приятно видеть убегающие назад тени тёмных деревьев. Он старался сидеть тихо, исчезнуть, слиться с сиденьем, чтобы вновь не разозлить отца. Мотор ровно урчал. Дождь заканчивался. На западе тучи расползались, словно ветхая ткань; между лохмотьями виднелось небо. Оно было багровым. Дворники укоризненно метались туда-сюда, словно не одобряли ничего из происходящего. «Так-так, так-так, всё вокруг один бардак», — истерично скрипели они.

— Ты похож на деда, — вдруг устало произнёс отец. — Вокруг него тоже постоянно происходила всякая чертовщина.

Максим ничего не говорил, не будучи уверенным, что приступ прошёл. Папа отходил так же быстро, как и взрывался, надо было только выдержать паузу. Давясь, мальчик проглатывал вопросы и слова, как в детстве манную кашу. Наконец любопытство пересилило.

— Он же был военный, учёный, — Максим понял, что пришло время разобраться в запутанных вопросах семейной истории. — Почему же тогда «чертовщина»?

— Придворный чародей Сталина, — невесело усмехнулся отец, словно ждал этого вопроса.

— Ф-ф-ф-ф… — тот тяжело выдохнул, показывая, как трудно объяснять некоторые вещи подростку. — Многие правители любили играть с магией. Они окружали себя кучей чародеев и алхимиков. Кровь лилась рекой, ведь колдовства не существует без убийств. Чужие страдания питали их силу, а страдания целых народов кормили потусторонние сущности, которые, как они думали, стояли за ними. Это кончалось катастрофами и опустошающими войнами.

— Сталин был такой? — спросил Максим.

— И Сталин, и Гитлер. Они считали себя великими магами. И миллионы погибли за их бредовые идеи.

— При чём здесь дед?

— У Сталина было целое управление, занимавшееся исследованиями в потусторонних областях. Многие известные учёные и экстрасенсы вроде Мессинга волей или неволей помогали ему в этом. Другие, вроде твоего деда, координировали эту работу и ставили магию на службу государству.

— Магия на службе государства! — Максим был потрясён. — Разве такое возможно?

Отец замолчал. Видно было, с каким трудом он старался говорить спокойно. И наконец продолжил:

— Об этом не пишут в учебниках, но красная звезда на флаге — это древний мистический символ. А ещё на первом гербе молот и серп были переплетены с волшебным рыцарским мечом. Ты слышал про Александра Богданова?

— Нет, — соврал Максим, не желая рассказывать о папках из тайника деда.

— Этот человек был идеологом революции и создал новый оккультный орден большевиков, где каждый должен причаститься кровью своего товарища.

Богданов считал, что истоки такого обряда завещал Христос апостолам на Тайной вечере, когда предложил испить своей крови. Просто церковь его слова не поняла и исказила, решив, что сладкое вино вкуснее.

— Так поступают вампиры в книжках, — нерешительно заметил Максим.

— Ты про кого? Про Богданова или Христа? — строго спросил отец. Помолчав, он продолжал, с удовольствием давая волю раздражению: — Не люблю дилетантских суждений. Как ты можешь делать выводы по одной фразе из моего рассказа? Хочешь что-то понять — читай Библию, читай труды Богданова, тогда и поговорим.

Максим молчал, не решаясь что-либо сказать. Любое слово могло спровоцировать новую вспышку гнева. Отец тем временем продолжал — похоже, разговор зацепил что-то в его душе, и остановиться он уже не мог:

— Большевики вели себя как типичная религиозная секта и прежде всего уничтожили своих конкурентов — церковь, затем ввели революционные песнопения взамен церковных гимнов, создали собственные святые писания из сочинений Маркса, Энгельса, а потом и Ленина.

— Он не выпячивал себя. Всегда был в тени. Он не был членом реввоенсовета или ЦИКа. После революции тихо возглавил созданный им загадочный «Институт крови». Там проводились исследования по продлению жизни за счёт вливания молодой крови в тела стариков.

— Он получил «эликсир молодости»?

— Так волшебство существует или нет?

— Кто знает. Всегда существовали отдельные люди, о которых другие говорили, что они чародеи. Мне однозначно не нравятся времена, когда колдовство делается государственной программой. Ни церковь, ни тем более магия не должны быть придворными слугами.

— Почему? — спросил Максим.

— Слишком дорого это обходится человечеству. И, боюсь… — отец замялся.

Пауза затягивалась. Ночь уже вступила в свои права, и свет встречных фар слепил широко открытые глаза Максима.

Кроваво-красное небо над дорогой быстро темнело, словно из него тоже выпускали кровь.

— Почему ты не договорил? — тихо спросил мальчик.

— Мне кажется, вновь наступают времена, когда магия начинает быть государственной. Вновь спецслужбы интересуются работами Рериха, Гурджиева, Блаватской. Опять выплывают копии древних манускриптов с печатью «Для служебного пользования». Из гробов встают кровопийцы с холодным сердцем, горячими от чужой крови руками и чистым от совести разумом. Или их дети…

— Но ведь учёные должны помогать своей стране? Тем более если они волшебники, — пытался понять мальчик. Он уже совсем запутался и чувствовал себя фокусником, который достал из шляпы не кролика, а тигра, и теперь ошеломлённо пытается понять, что с этим делать: кланяться залу или бежать.

— Учёный не должен быть генералом КГБ. Патриотизм и тем более религиозность способны оправдать всё что угодно. Твой дед наверняка убедил бы Бога создать дьявола, — отец язвительно скривился. — Сначала просто чтобы «посмотреть, что получится», а потом успокоил бы Создателя, что «всё удалось на благо людям и во Славу Божью», и вручил бы орден.

Идеи гуманиста Вернадского помогли сделать ядерное оружие, а романтик Циолковский подсказал, как можно отправить бомбу в другое полушарие. Кстати, твой любимый «Уголок Дурова» — одна из первых советских лабораторий по созданию биологического оружия в виде животных, подчиняющихся дистанционным командам.

Отец мрачно замолчал — возможно, он уже жалел, что слишком разоткровенничался с сыном. Максим тоже сидел молча.

Беседа давно вышла за рамки его понимания. Он размышлял не о загадочных большевиках и вампирах, не о дьяволе и Боге с орденом, он думал об отце: «Интересно, когда я вырасту, стану ли я таким же взрывающимся по пустякам и готовым наорать на своих детей?» И, конечно, пришёл к выводу, что нет, не станет.

«Ш-ш-ш…» — шуршали шины по шоссе убаюкивающую песню дороги.

«Р-р-р…» — ритмично рыча, подпевал им мотор.

Максим задремал.

Домой приехали поздно. Ужина не было, поскольку на мерцающем голубом экране происходили невероятные события: рабыня Изаура в этот вечер расставалась с доном Педро.

— Вдали от вас я умру! — обещал Педро.

Мама, тихо улыбаясь, заворожённо смотрела в телевизор. Кажется, она даже не дышала.

Максим, впрочем, и не хотел есть. Поэтому он не стал дослушивать темпераментный диспут отца с открытым холодильником («Приходит муж домой, а в холодильнике нет даже любовника!..»). У себя в комнате он быстро разделся, залез в тёплую пижаму и нырнул под одеяло. Слишком много новой информации. Мысли переполняли голову, словно вскипающее молоко — кастрюлю.

Было трудно представить деда злым колдуном. Он был уверен, что отец неправ в своих рассуждениях. Пусть Сталин плохой, но дед-то однозначно был хорошим, добрым. Слова отца лишь подтвердили догадку, что дед был не просто волшебником, а ещё и секретным учёным, создававшим мощь нашей страны перед лицом всяких гитлеров.

С этой успокоительной мыслью мальчик уснул, заодно решив завтра прочитать Библию, чтобы отец никогда не считал его глупым дилетантом.

Утро следующего дня началось с появления смущённого папы, который требовал чуда. Машина опять не завелась, и он опаздывал на работу. Мальчик взял ключи, но второй раз фокус не удался. Почему-то отец не стал, по обыкновению, ругаться, а вроде бы даже обрадовался и поехал на такси.

Библия, имевшаяся в кабинете деда, оказалась объёмной и непонятной книгой. Но Максим упрямо и методично взялся за её изучение. Сначала она показалась ему написанной на каком-то иностранном языке, и смысл ускользал полностью. Потом заметил первый положительный эффект: Святое Писание отлично помогало от бессонницы. Но уже через пару месяцев с удивлением обнаружил, что понимает прочитанное. Теперь Книга казалась сборником занимательных исторических рассказов. Но вскоре он догадался, что за словами прячется что-то иное. Так за нотными значками скрыта музыка. Иногда чувствовал ускользающую тайну. Словно что-то неведомое прикасалось к сердцу, или мозгу, а может быть, к коже. Но ощущения были слишком смутными. Однако интерес возрос. Вдруг это и есть та волшебная книга, которую он так долго искал?

Он решил больше не обсуждать с отцом спорные вопросы биографии деда, а тот, похоже, тоже не очень рвался продолжать сложную тему. В логике отца Максим обнаружил существенную прореху. Большевики не могли руководить дедом. Во всех книжках короли подчинялись волшебникам. Кто же захочет превратиться в мерзкую жабу? Дед был чародеем задолго до Сталина, и даже до Октябрьской революции, пережил две войны и умер на тридцать лет позже, чем Вождь народов. Великого мага никто не смог бы заставить совершать плохие поступки. Для себя Максим решил, что станет, как дед, могучим добрым волшебником и будет работать на благо своей страны. Наверное, Леонид Ильич Брежнев лично вручает таким людям награды! Максим был не против красивых блестящих орденов, с ними можно было бы ходить в школу или даже на работу.

Случай с машиной показал, что дед сказал правду. Пусть это было пока единственное чудо, но способность к волшебству скоро проявится. Бабочки не сразу появляются из гусениц. Всему своё время. Время разбрасывать камни, и время их собирать, как сказано в Библии. Надо только подождать. В одной из сказок деда он прочитал: «Время — как коварный зверь. Ступает чуть слышно, идёт незаметно и не любит, когда его убивают». Поэтому надо готовить себя уже сейчас. Учиться лучше всех, тренировать мозг и тело. И следить, чтобы никто не догадался… Последнее правило показалось ему важным, хотя не смог бы объяснить, почему.

Максим стал делать по утрам зарядку и записался на самбо. Он тщательно сжигал черновики домашних работ и записывал телефоны одноклассников без имён и фамилий.

К восьмому классу действительно стал одним из лучших учеников, и преподаватели закрывали глаза на некоторые странности отличника. Например, он подписывал сочинения псевдонимом «Денисов» и протирал парту, когда выходил из класса. На самом деле Максим стирал отпечатки пальцев.

Незаметно детство, которые многие считают лучшим периодом в жизни, сменилось юностью. Которую другие, не менее справедливо, полагают самым замечательным возрастом. Взросление подкралось с неотвратимостью смены времён года. Словно где-то повернули переключатель, и жар охватил мироздание: текут ручьи, орут коты, весна идёт, весне дорогу. В нём проснулись невиданные силы, те, что заставляют непримечательную ветку покрываться яркими цветами, благоухать, сыпать пыльцу, втирать байки пчёлам.

В десятом классе начались любовные романы. Максим чувствовал, что в девушках спрятана магия, собственно, они и созданы из волшебства. Чего стоило необъяснимое могущество даже над самыми сильными и агрессивными одноклассниками. Почему их взгляд смущает, будто ты уже совершил что-то постыдное? Почему они вроде бы прячут свои тела, но так, что одновременно выставляют напоказ? Открыв первую тайну, натыкаешься на другую. Словно идёшь по коридору с бесчисленными закрытыми дверями и, приоткрыв одну, обнаруживаешь, что вновь попал в тот же коридор. А ещё он подумал, что женщины сговорились и разделили великую тайну между собой; каждой достался лишь фрагмент, кусочек, и, лишь овладев всеми, можно сложить мозаику. Возможно, здесь прячется секрет ненасытного мужского влечения. Может быть, поэтому в Библии о связи мужчины с женщиной говорится: «Он вошёл, открыл и познал…», словно речь идёт о жгучей загадке или великом открытии. В этом следовало разобраться, и будущий великий волшебник переквалифицировался в Дон Жуана.

Одноклассницам он нравился — возможно, помогали магические способности. Изучение прекрасного пола затянулось и вместе с ним поступило в физтех. Там в одном из залов висел портрет его деда. Как здорово, если бы и его портрет красовался рядом! Хорошо быть секретным физиком, академиком и гордостью государства, пользоваться любовью партии, правительства и нежных дам. Листая учебник Льва Ландау, он поставил задачу потеснить уважаемого научного мэтра с пьедестала главного ловеласа среди учёных.

Институт пролетал незаметно. Максим учился хорошо, почти не прикладывая к этому усилий. На первом курсе уже отлично справлялся с самыми сложными пуговицами женского гардероба. И слыл авторитетом у своих многочисленных последователей в студенческой среде. Хотя большинство единомышленников к этой теме добавляли серьёзные исследования сочетаемости различных спиртных напитков. Особенно тщательно изучался коктейль из смеси портвейна и пива.

Преподаватели, в свою очередь, стремились завладеть сердцами студентов. Их томила идея привить тягу к знаниям, наполнить лохматые головы чудесными идеями, смелыми теориями и выпустить в мир, ожидающий пополнения гениев. На лекциях декан с упоением излагал озарения, посещавшие его ночами. Но большинство дремало, в глубине спящей души стыдясь своего несовершенства. Трудно внимать великому, если лёг под утро. Конфликт интересов постепенно сглаживался взаимным привыканием. Затем наступила фаза привязанности, сменившаяся со временем тихой любовью. Студенты и не догадывались, что при финальном распределении глаза суровых профессоров будут блестеть нечаянной слезой.

К последнему курсу Максим понял, что изучение женщин более-менее завершено. Тайны ушли одна за другой, загадки нашли ответы. Параллельно закончил штудирование Библии и решил взяться за «Бхагавадгиту» и Коран. Тут, словно по волшебству, подвернулась секта, называвшаяся «Кружком изотерических исследований», под руководством крепкого мужчины, похожего на Карла Маркса из-за бурной растительности, окружающей горящие расчётливым безумием глаза. В эзотерическом кружке он впервые увидел стопку затёртых машинописных листов высотою в метр, на первом из которых было написано непонятное слово «Зогар». Максима захватил текст в силу его абсолютной непостижимости и загадочности. Он читал с восторгом, упиваясь полным непониманием сущности происходящего. Это было круто.

«Братьев» в секте было мало. В основном «сёстры» — разведённые оккультные барышни в возрасте тридцати пяти — сорока лет, которые с восторгом восприняли появление Максима. От них он познал поэзию Серебряного века:

Ангелы опальные,

Блеска погребальные

Грустные, безбольные

Отзвуки невольные,

Взоры полусонные,

Дымкой окаймлённые

То мои несмелые,

Сладко-онемелые,

Лёгкие цветы.

К поэзии прилагался изысканный тантрический секс и лёгкая гонорея.

К счастью, у мамы нашлась хорошая подруга, известный врач, специализировавшаяся по любовным недугам.

«Студент без триппера — что корабль без шкипера», — жизнерадостно сообщила она, всаживая болезненный укол в ягодицу.

«Изнемогает плоть моя…» — со стоном изрёк Максим, разглядывая своего поникшего «отца тысяч».

Когда он учился на последнем курсе, всех арестовали — и «Карла Маркса», и оккультных дам, и Максима. Следователем оказался весёлый молодой человек, который с ходу предложил парню два варианта. Первый — заниматься духовным просветлением сидя в тюрьме. Второй, предложенный из уважения к его заслуженному деду, — сотрудничать с органами.

Максим испытывал чувство унижения от того, что испугался не на шутку.

Этот развязный тип, сидевший напротив, был так уверен в своей прозорливости и считал себя столь невероятно умным… Трудно было придумать что-нибудь более нелепое, чем грубая вербовка человека, который всю жизнь готовил себя к секретной работе.

От сознания неуместности происходящего было досадно до крайности. Совсем не так он представлял себе вступление в ряды защитников государства. Где фанфары и хвалебные речи? Где скупые слёзы восхищения родителей? Где зависть друзей?

Следователь принял его размышления за сомнения и принялся с юмором описывать детали тантрических секс-практик, принятых в тюрьме.

Но Максим уже не боялся. Он молча подписал предложенный документ. Не хотелось расстраивать следователя, но он запомнил его фамилию, и когда-нибудь растопчет весельчака. Максим не чувствовал себя злопамятным, просто память хорошая, да злой в папу. «От смеха болит сердце», — говаривал мудрый царь Соломон. Наверное, про тех, кто смеялся не над клоунами, а над царями и магами.

Институт он закончил с красным дипломом и без судимости.

В результате был направлен в секретный НИИ. Работа оказалась скучной, а неприятнее всего были частые командировки на отдалённые полигоны, где осуществлялись испытания новой техники.

Там была лишь тусклая пустота. Нет, сначала военные заводы казались кипящими деятельностью людскими муравейниками. Кумачовые транспаранты, улыбчивый директор, сверкающая новой краской техника, увлечённые своей работой энтузиасты. Но через несколько часов вдруг становилось ясно, что всё на самом деле не так.

В детстве они с дедом ездили смотреть Бородинскую панораму. В первый момент мальчику показалось, что они оказались в поле, где кипит сражение. Максим крепко схватил за руку деда, чтобы не потеряться. Но затем стало понятно, что на самом деле они стоят в совсем небольшом зале, а люди, пушки, лошади и даже само поле с далёким лесом — лишь рисунок на картоне. А потом они прошли за кулисы. Там была лишь серая стена, уходящая по кругу, пыльные деревянные подпорки и много грязных проводов.

— Такова наша реальность, — сказал дед загадочную фразу.

В командировках Максиму показалось, что он понял эти слова.

Каким-то другим зрением он видел, что промышленные гиганты — лишь заброшенные свалки с грудой металлолома. Цветные краски давно сбежали из этих унылых мест, и мир мерещился одноцветным. Всё казалось плоским и нарисованным карандашом. Жизнь отсутствовала. Во рту ощущался сухой вкус пыльного картона. Эта бесцветная атмосфера высасывала силу. Тела людей таяли, будто их стирали ластиком, и чудилось, что он один, а все давно ушли по случаю затянувшегося на годы обеденного перерыва. В пустых цехах что-то гулко ухало и шумело. Монотонно вращались огромные колёса — возможно, их просто забыли выключить. Где-то струилась вода. Казалось, что вокруг суровый потусторонний ландшафт, всплывший из тяжёлого сна. Звуки, хотя и были громкими, усыпляли, а точнее, не будили. Хотелось зябко перевернуться на другой бок и плотнее закутаться в одеяло.

Туземец-проводник с лицом директора вёл московскую комиссию по цехам и монотонной скороговоркой вещал о трудовых былинных подвигах. Чудилось, как от стенда «Ударники производства» беззвучно отделялись призраки передовиков. Они убегали куда-то вдаль, наверное, чтобы догнать и перегнать Запад и победить время, превратив «пятилетку» в три года. А может, просто убегали…

За стеной невнятно слышались безнадёжные стоны, и зубовный скрежет мающихся душ, и плач аккомпанирующей им гитары.

— Самодеятельность репетирует… — объяснял директор. — Гордость района!

Максиму казалось, что он существует в крохотном лучике света, который отбрасывает его тело, затерянное в этом тусклом мире. Там, куда падал отблеск, карандашный рисунок раскрашивался, и вновь казалось, что завод живой. Но за пределами света царила тьма.

«Что-то неладное творится с моей страной, — ловил он неожиданную мысль. — Словно исчезла некая одушевляющая энергия, подпитывающая реальность. „Дух Святой“ ушёл», — вдруг подумал он, и от этой мысли стало страшно. Колесо крутилось, но белка давно умерла.

Максим чувствовал себя усталым. Огонёк, живущий внутри него, требовал подпитки, словно костёр — свежих дров. Тогда он говорил, что «отойдёт на минутку», и быстро шёл в сторону высокого бетонного забора, покрытого рядами колючей проволоки, свешивающейся вниз, словно оплывающие свечи на картинах Дали. В заборе зияли многочисленные дыры. Максим выбирал ту, где сновало меньше потусторонних теней. Задержав взгляд, он видел, что это рабочие, растаскивающие что-то с территории завода, словно трудолюбивые муравьи. Их лица были серьёзны и сосредоточены, они искренне считали, что день, когда ничего не украдено, прожит зря.

Он протискивался в узкий лаз, стараясь не зацепиться за торчащую ржавую арматуру. Снаружи мир вновь вспыхивал красками.

«Может быть, это со мной что-то не в порядке?» — вновь появлялась странная мысль.

За забором млела под солнцем берёзовая роща с зелёной бархатной и тёплой травой, неторопливо текла речка.

Как приятно было вновь чувствовать жизнь, просыпаясь от кошмарного сна! Странно, но при этом он всегда начинал безудержно зевать. Челюсти сводило, мышцы шеи ныли, как перетруженные верёвки. Он ложился на высоком берегу, уставившись в бездну неба. С облаками лениво проплывали мысли: «Бездна — это то, что не имеет дна. Не имеет… Нищий… Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное». Тело автономно всасывало энергию с жадностью комара, выбравшегося из недр пылесоса, куда его коварно затянули.

Через час, повинуясь долгу, он вновь пролезал в дыру забора, возвращаясь в туманное сновидение.

Цех по-прежнему был пуст. Своих не наблюдалось, словно он вернулся на поле боя, а фронт ушёл. Но Максим знал, куда идти. В конце тёмного тоннеля-коридора всегда светилось окошко парткома. Там заседал штаб. Ведь запуск новой техники редко удавался с первого раза. Аккуратно прикрыв за собой дверь, Максим садился на свободное место, наливал в заботливо подвинутый стакан шипучий «Боржоми». Казалось, его отсутствия не замечали, словно он был тенью. «Может быть, и другие тоже находятся в этом жутком потустороннем состоянии», — думал он. Совещание шло по раз и навсегда заведённому сценарию:

— Виноват. Я докладывал. Смежники подвели. Пётр Степаныч в курсе…

— Строго наказать!

— А что скажет наша наука?

— М-м-м-м-м-м-м-м, это если не интерполировать… — мямлил заведующий центральной лабораторией. Остатки волос на его голове сиротливо жались друг к другу, пытаясь прикрыть расползающуюся плешь.

— М-м-м-м-м-м-м-м, в среднем…

— Понятно. Когда исправите?

— Завтра.

Прибегали чудо-молодцы, в основном говорившие на старославянском и поэтому старавшиеся молчать.

— Ето. Будем стараться! Ага…

— В ночную смену чтоб пахали.

— Дык… На…

— На!!!

Через пару дней происходил повторный запуск. Если что-то опять не ладилось, начинался очередной «разбор полётов». Иногда ситуация растягивалась на неделю-другую. Момент счастья наступал, когда можно было поставить подпись под актом успешной приёмки, выпить сто грамм и ехать домой. Каждую поездку Максим мечтал, чтобы испытания скорее закончились.

Однако и в Москве он стал замечать, что мир вокруг потихонечку терял яркость, угасал, съёживался и тускнел. Максим даже сходил к окулисту, проверил зрение. Всё было нормально, но реальность вокруг продолжала обесцвечиваться. Отдельные люди стали уже совсем серыми, но многие ещё держались. Вокруг цветных людей существовали островки ярких красок. Поэтому в институте одни помещения казались раскрашенными, там кипела работа. Но всё больше становилось серых комнат, где уныло двигались безликие тени сотрудников, которым было неинтересно вкалывать, говорить и даже жить.

Серые зоны Максим обходил стороной, поскольку чувствовал, что те выкачивают энергию. С каждым днём их становилось больше.

Одной из ярких цветных зон был вроде бы обычный кабинет недалеко от парткома. На двери отсутствовала табличка. Повинуясь подписанному в студенческие годы грозному обязательству, Максим регулярно раз в неделю открывал неприметную дверь. Там обитал капитан КГБ, товарищ Снегирёв. Его внешность соответствовала фамилии. Среднего роста, подвижный и плотный, рано лысеющий шатен с красноватой пушистой грудкой, выглядывающей из вечно расстёгнутых верхних пуговиц рубашки. Крохотный нос не был приплюснутым, а острым клювиком выделялся на округлом лице с яркими весёлыми глазами. На его плечи зачастую была накинута лёгкая тёмно-синяя куртка, концы которой свисали словно сложенные крылья. Тогда Максиму казалось, что в кабинете хозяйничает симпатичный снегирь, который угощал гостя вкусным чаем с ванильными сухариками. Капитан знал сотни анекдотов и умело вставлял их в беседу, отчего та превращалась в дружеский весёлый стёб. Практически юмористическую программу. От этого всё происходящее казалось несерьёзным.

Нет, не так представлял Максим работу суперагента. Не хватало многозначительных долгих взглядов, сдержанных слов, фотографий, пришпиленных к чёрной доске. Даже карты мира с разноцветными флажками не наблюдалось.

Капитан ни разу не приговорил хриплым полушёпотом: «В Сингапуре собираются главари преступных синдикатов. На острове Пхукет тебя ждёт яхта с радисткой Кэт…».

Максим был согласен поменять Сингапур на Ялту, а волнующую азиатку Кэт в бикини — на крашеную блондинку Катю в глухом чешском купальнике. Но даже этого не предлагалось.

Хотя в целом жаловаться было грех. Со Снегирёвым было весело, пусть мир и спасал кто-то другой.

— Мир надо спасать, — пряча улыбку, сказал капитан практически хрипловатым полушёпотом. Видя удивлённые глаза Максима, пояснил: — Ракетную установку «Мир», имею в виду. Ерунда какая-то творится в вашем заведении. Новая техника с блеском проходит испытания. Кое-кто получает ордена. Но при первых же боевых учениях выясняется, что всё работает не совсем так, как ожидалось. Ракеты непредсказуемо летят в разные стороны… Из окружения выходить удобно, но в остальных случаях — не очень…

Максим оторопело молчал.

А капитан Снегирёв продолжал:

— Тут простые граждане звонили в ракетную часть. Темпераментно кричали в трубку: «Мы насчёт школы!!!» — «Вы не туда попали», — вежливо отвечали военные. «Это вы не туда попали!» — резонно возмущались люди.

Максим улыбнулся.

— Реальная история. Хорошо, в школе никого не было. Только сторож погиб, — невесело закончил капитан, отхлебнув горячего чаю.

— Я-то что могу сделать? На испытаниях же действительно всё работает нормально. Может, кто-то портит аппаратуру после? Шпион? — потрясённый масштабом задачи, Максим был готов немедленно приступить к выполнению операции.

Капитан цепко взглянул исподлобья.

— Может, и шпион, а скорее, электроника хреновая. После первого раза вылетает. Говорят, раньше вместо всей электроники будильник ставили. Надёжно работало. Вот я и хочу твоё мнение. Где у ваших установок слабые места. Наверняка какую-нибудь микросхему делает, гад, не помыв руки, с мечтой о перекуре. Найди, Максим, врага. А мы уж скрасим суке досуг, — проникновенно закончил товарищ Снегирёв.

Очередное испытание прошло как обычно. Отлично прошло. И потом опять была авария. Максим честно пытался понять возможную причину. Он переговорил со всеми членами комиссии, появились кое-какие идеи, которые следовало бы ещё проверить.

Последнее испытание, завершившееся, как всегда, благополучно, показалось Максиму странным. Он не мог определить, что было не так, но чувствовал, что «не так» было всё.

Он знал: что-то должно случиться, и, когда событие произошло, внутренне был уже готов. Всё началось с очередного сна, где была рыбалка, но вместо рыбы он вытащил змею, которая пыталась укусить его. Проснувшись, подумал, что сон неспроста. Когда вышел к своей машине, собираясь ехать на работу, и увидел двух крепких парней, поджидающих его, понял, что не ошибся. Хотя радости от своей проницательности не испытал. Встречающие предъявили красные удостоверения и вежливо, но настойчиво попросили сесть в «Волгу».

— Я арестован? — на всякий случай поинтересовался Максим.

— Вам всё объяснят, — уклончиво ответили те.

В машине Максим тоскливо анализировал сон: «Змея вроде бы не укусила. Может, обойдётся».

Проехали Лубянку и остановились у отеля «Метрополь».

Затем Максима провели в какой-то номер. По напряжённым лицам сопровождающих и их отстранённому молчанию Максим понял, что встреча будет необычной.

В шикарном гостиничном люксе за кокетливым столом от румынского гарнитура сидел массивный человек в светло-сером костюме. Коротко стриженные волосы, заурядное одутловатое лицо, узкие губы и насмешливо-внимательный взгляд умных и жёстких глаз. На секунду человек отвёл глаза, усаживаясь поудобнее в массивном кресле, которое всё равно было ему мало. И вновь перевёл взгляд на Максима. Он был похож на режиссёра, приготовившегося к премьерному прогону спектакля. С одной стороны, рутина, но вдруг чем-нибудь да удивят.

— Садись, — он кивнул на кресло.

— Добрый день, — неуверенно ответил Максим.

Во время долгой и неприятной паузы человек продолжал разглядывать Максима словно некий причудливый образец под микроскопом. Изучив атомы и молекулы грешного тела, прищуренные внимательные глаза обыскали одежду собеседника. Наконец, словно приняв какое-то решение, протянул руку и представился:

— Генерал Дмитриев, Игнатий Петрович.

Рукопожатие было крепким, можно сказать, беспощадным.

В этой силе чувствовалось ещё столько запаса, что от мысли, что он может увеличить давление пальцев, кисть сразу заныла. Наверное, она уже представляла себя упакованной в капсулу из гипса.

— Максим, из колена Михайловых.

— Наслышан.

Каждое слово ложилось в тревожную пустоту.

Максим не мог уловить настрой собеседника. В нём не было ни дружелюбия, ни враждебности. И это пугало, как всякое непонятное. В щемящей тишине слышно было, как пролетела муха. Она опрометчиво уселась на стол и тоже с интересом уставилась на Максима. Раздался шлепок; генерал задумчиво посмотрел на свою ладонь.

— Шпиона поймал, — невозмутимо, то ли утверждая, то ли спрашивая, сказал он. Затем оторвал у мухи крылья и, стряхнув чёрненькое тельце в пепельницу, поднял глаза.

— Так я докладывал, в испытаниях участвует много разных людей, и есть ненадёжные электронные узлы…

— Попугай, — подсказал Максим, решив, что, поскольку генерал больной на всю голову, не стоит ему перечить.

— Те, которых я пугаю, долго не живут, — не согласился собеседник.

Максим запутался.

— Видишь, какая штука интересная получается, — Игнатий Петрович вынул из пепельницы мёртвое насекомое и тщательно принялся отрывать ножки, укладывая их в ряд на чистый листок бумаги. — Муха по полю пошла, муха денежку нашла, а потом та муха получила в ухо, — приговаривал он, обращаясь к столу. Повторно с увлечением переложил оторванные лапки, образовав из них треугольник. Потом вдруг резко щёлкнул по кучке ногтем и сказал:

— Весь сыр-бор из-за тебя был. Ты разбойник, ты злодей, ты тот самый Бармалей.

Максим опешил. Ему показалось, что в номере душно. От неожиданности сердце подскочило, как циркач на батуте, и, ударившись о свод черепа, рухнуло вниз. Глаза генерала неприятно жгли кожу. Он почувствовал, как струйки пота катятся по затылку за воротник светлой рубашки. Мысли в голове носились как муравьи в горящем муравейнике. Почему-то он подумал, что рубашку придётся стирать; кстати, и хлеба надо купить, с утра собирался. Потом сообразил, что думает совсем не о том. Кажется, у Достоевского описано: когда осуждённого ведут на казнь, в голову лезет всякая ерунда. Обувь трёт, на лице палача гадкая бородавка. Все мысли мелкие, и жалко тратить на них драгоценные мгновения. Неожиданно на охваченный пожаром муравейник вылили ведро воды: «Если бы хотели арестовать, не привели бы к генералу», — сообразил он. Тревога не ушла, но паника исчезла.

— Вы думаете, что я латинский шпион?

— Почему латинский? — удивился генерал.

— Дед рассказывал, что в тридцать седьмом за знание латыни в обвинениях писали такую формулировку.

Максим неслучайно упомянул деда. А вдруг его собеседник забыл или не знал о его великом родственнике?

— Внучка у меня, четыре года, всё требует: «Почитай, дедушка, сказку». Вот они ко мне и прилипли, — он заговорил каким-то простым, домашним голосом, отчего сразу стал совсем не страшным. — Непростая вещь эти сказки. Особый мир. Тщательно подобранные, выверенные слова: «Карабас-Барабас», — медленно выговорил генерал. — Прямо заклинание какое-то.

Неожиданно Максиму показалось, что в комнате стало темнее, да и холодом повеяло. Генерал был очень странный.

— А старые народные заговоры — там вообще жуть. Сам посуди: «Алфёна! Тугай! Лефтихий! Абракумлятум!.. И крови младенца, и шкурку жабью, и дюжину крысьих хвостиков, да полчаса отварить. Добавить настой полыни пополам с лебедой. Взболтать, но не смешивать…», — генерал прикрыл глаза, словно рассказывал изысканный кулинарный рецепт.

«Господи! Да он безумец, — вдруг подумал Максим. — Может, просто придуривается? Сам нормальный, а манера разговаривать такая. Или ещё круче: нормальный псих, прикидывающийся сбрендившим безумцем».

Он попробовал поискать ответ в лице собеседника, но лучше бы этого не делал. Точно почувствовав его взгляд, Игнатий Петрович открыл глаза и произнёс:

— Мы тут проверку сделали своеобразную. Тебя щупали. Приборы, которые принимала ваша комиссия, были испорчены моими сотрудниками. Они просто не могли работать, по определению. Представляешь, как все удивились, когда сломанные образцы включились и отлично пахали всё время, пока ты находился рядом. Когда ты ушёл, всё встало, как у директора на секретаршу. Можешь это объяснить? — душевно спросил генерал.

Максим растерялся, никак не ожидая такого поворота.

— Нет, — наконец честно признался.

— А я могу…

Повисла томительная пауза.

«Сейчас опять стихи начнёт читать», — догадался Максим. Он почти угадал.

— По щучьему велению, по моему хотению, — заявил безумный генерал. Он вопросительно посмотрел на Максима, словно экзаменатор, дожидающийся от бестолкового студента правильного ответа на произнесённую подсказку. Не дождавшись оного, досадливо мотнул головой и продолжил: — Ты — «везунчик», который умеет заставить окружающую реальность прогнуться под себя. Наверное, хотел, чтобы испытания прошли быстро и успешно? Домой хотел?

Максим молчал. Сейчас наилучшей стратегией было попытаться понять, что происходит. Уж слишком странно оборачивалась ситуация.

— Мы прокрутили всю твою жизнь — тебе всегда неправдоподобно везло. Думаю, если бы я сейчас выстрелил в тебя, оружие дало бы осечку.

— Будете проверять? — неуверенно пошутил Максим.

— Уже проверили, — устало сказал генерал. — Мы много чего узнали, прежде чем состоялся этот разговор. Уж поверь.

Максим подумал, что решение касательно его судьбы принято.

— Не пробовал играть в казино? — спросил генерал.

— Нет.

— Давай сейчас попробуем, — неожиданно предложил тот. Достал обычный игральный кубик. — Если у меня сейчас пять раз подряд выпадет шестёрка, завтра тебя назначат заместителем директора НИИ.

Кубик с лёгким стуком покатился.

Максим замер. До него постепенно доходил невероятный смысл происходящего. «Может, это розыгрыш или психологический тест? Но зачем генералу разыгрывать комедию? Интересно, он обманет, если выпадет шестёрка, или действительно сяду в начальственное кресло? Это легко выяснить: пусть будет шестёрка».

Кубик как заговорённый послушно остановился шестёркой вверх.

— Вот! — удовлетворённо хохотнул Игнатий Петрович. — Осталось четыре раза.

Шестёрка послушно выпала ещё четыре раза. Максим сидел, вытирая пот со лба, удивлённый не менее кубика.

— Теперь ты начальник. Хочешь получить Государственную премию?

Максим ошалело молчал.

— Давай играть дальше. Жалко, карт нет. Сбросились бы по маленькой. Ну, ещё пять раз, но «тройку», например.

Тройка выпала только четыре раза.

— Тоже неплохо. Видимо, устал. Получишь Премию Ленинского комсомола, — усмехнулся генерал.

«Как это у меня получается? — разум взрывался, перебирая возможные варианты происходящего. — В столе магнит, меня гипнотизируют, наркотики подсунули, но ведь ничего не пил». Догадка, локтями расталкивая дурацкие мысли, уже пробиралась наружу его мозга и остановилась, ожидая слов генерала, чтобы в последний момент крикнуть: «Ну вот, я же знала!»

— Вот это и будем изучать. У меня в отделе. Мы специализируемся на экстрасенсах. Знаешь, что это такое?

Максим выдохнул. Он всё понял. Слова генерала, словно магические «Сезам, откройся!», распахнули потаённую пещеру его разума. Там были ответы.

— Конечно, у меня дед занимался этими вопросами, — Максим уже вполне контролировал ситуацию.

— Да знаю я, — согласился генерал. — Великий человек был твой дед. Думаю, а не взять ли внука в свой отдел. Пойдёшь?

Максим понял, что на этот вопрос можно не отвечать, всё уже решено. Но для порядка сказал:

— Конечно.

«Так вот какой дар достался мне по наследству».

Восторг смешивался с разочарованием. Расслабившиеся после безумного напряжения нервы провисли, и мысли путались в них, как матросы в оборванных снастях после шторма. У великого волшебника получился внук-везунчик. Гора родила мышь, у великана родился мальчик-с-пальчик, у лебедя — гадкий утёнок, у козы — семеро козлят. Хотя, козлята здесь ни при чём.

«Соберись! — скомандовал он себе. — На самом деле всё отлично. Я тоже волшебник, хотя и другой, не такой, как дед. Зато в жизни везло. И пусть всё получалось не от великого ума, а от простого везения. Какая разница. Главное — результат. Знакомые билеты попадались на экзаменах, и получал пятёрки. Вот и сегодня оказался в нужном месте в нужное время с нужным человеком — ив двадцать пять лет стану заместителем директора НИИ. Зарплата, водитель, секретарша… А может, я вообще перехожу работать в другое ведомство. Интересно, есть у них звание „полковник-экстрасенс“, чтобы на погонах три больших звезды и маленький православный крестик сбоку, а на голове — чёрная остроконечная шляпа вместо фуражки?..»

— Везение — это огромная сила, — словно прочитал его мысли генерал. — Лишний ум умножает скорбь, а против «удачи» интеллект бессилен.

— Это из «Экклезиаста»? — спросил Максим.

— Наверняка, — ответил генерал и продолжал: — Пока продолжай работать в своём НИИ.

— Вы же сказали, что я перехожу к вам, — не понял Максим.

— Да, но об этом никто не должен знать.

Выходя из кабинета, Максим был слегка разочарован. Он ещё не понимал, почему его оставили в родном НИИ. И лишь спустя годы узнал, что только благодаря этому осторожному решению генерала остался жив. Ему опять повезло.

Через неделю действительно был назначен заместителем директора, и ещё через полгода получил Премию комсомола. Игнатий Петрович слово сдержал.

Однажды в повторяющемся сне про загадочную рыбалку возник новый сюжет. Сначала Максим, как обычно, ловил рыб, и кто-то невидимый сзади вспарывал им брюхо. Гора дымящихся внутренностей ложилась у ног. Скоро кровавые потроха достигли колен, и ногам стало горячо. И тут Максим увидел, что тот, кто всегда стоял за спиной, продвинулся вперёд и знакомым голосом произнёс: «Надо заканчивать ловлю. Есть у нас немного рыбки и семь хлебов. Пора кормить народ». Перед ним стоял дед, молодой и здоровый, и улыбался весело и озорно, словно капитан Снегирёв. Резиновый фартук, высокие сапоги и руки в медицинских перчатках искрились от крови, смешанной с чешуёй. Блестящие частички прилипли к лицу и застряли в волосах, и он был словно осыпан сияющей пудрой, как новогодняя игрушка. Разглядев лучезарного деда, Максим тоже засмеялся. Теперь они вместе покатывались от хохота и не могли остановиться.

Проснулся в отличном расположении духа. Как и обещал дед, бабочка вылезла из кокона и теперь расправляла крылья.

У всех жизнь полна поворотов. Так уж устроено. Только что тебя почитали царём — и вдруг прибивают к кресту. И лишь у очень везучих людей зигзаги судьбы относительно плавные. Во всяком случае, их не выбрасывает на обочину с перспективой нескольких кувырков и безжалостного столкновения с массивной преградой.

У Максима такой поворот происходил в щадящем режиме. Вроде бы совсем ерунда — сначала изменились сны. Вместо бесконечной рыбалки стал сниться странный мир, где жил вроде бы он, но в то же время не совсем, а другой человек, которого тоже звали Максим. Это было трудно объяснить. Словно подглядывал за собой же, но живущим в потустороннем мире, населённом библейскими персонажами и ангелами. Другой Максим ходил на работу в загадочный офис, располагавшийся в огромном здании размерами с хорошую страну — сотни этажей вверх и сотни этажей вниз, под землю. Над входом висела огромная, в несколько этажей, вывеска — «Администрации управления мирами (А.У.М.)». Тысячи отделов (администраций) и миллионы сотрудников управляли реальностью нашей Земли, координировали движение истории, прогресса, войн и технических открытий.

«РАЙ», или «Руководство администраций», занималось общей стратегией. Его сотрудники доносили указания, поступающие «сверху», от кого-то Главного, до отделов, разработчиков реальных ситуаций. Главного никто не видел, но считалось, что это — Бог. «РАЙ» занимал верхние этажи бесконечного офиса, где руководил пророк Моисей, считавшийся у мужской части персонала либералом, а у женской — просто душкой. Работы было не много, и все мечтали попасть сюда.

«Аналитический департамент» — «АД» — занимался анализом событий в нашем мире. Для этого сотрудникам приходилось в режиме реального времени просматривать всё происходящее на Земле. Они были похожи на кинокритиков, бесконечно смотрящих в тёмном зале документальные ленты. Хотя некоторые, вуайеристы по характеру, были весьма довольны. Отдел был перегружен делами. В силу своей специфики, требующей тёмных помещений, он был расположен в нескольких сотнях подземных этажей. Начальник, Вельзевул, имел отвратительный характер, и по форме, и по сути был чистый дьявол. Поэтому в отделе было трудно работать.

В свободное время жили и развлекались как хотели. Это и являлось зарплатой. Небесный Максим, например, проживал в уединённом замке на скале над морем. Пил вино, читал книги. Здесь можно было выбрать не только изданные сочинения, но и все истории, рассказы или стихи, когда-либо просто придуманные людьми за много тысячелетий. Время от времени к нему в гости заходили красивые барышни из отдела дизайна реальности. Они занимались изысканным сексом и обычно оставались довольны друг другом.

Его приятель Фёдор, работавший в «АДу», любил весёлые компании, простых девчонок и выпивку. Вечера проводил в шумном баре, где всего этого было в избытке. Но «норму» знал и старался строго соблюдать — 330 грамм водки. До критической отметки был нормальный человек, но после Фёдор начинал читать стихи Бродского и Губермана, декламировал часами, громко, с выражением, иногда умудряясь всплакнуть от особенно удачной строчки. Затем от перевозбуждения падал и засыпал. Это происходило в диапазоне от 330 до 470 грамм. Далее была недопустимая красная зона. Максим лишь раз видел, что происходило за её загадочным порогом. Фёдор перешёл на стихи малоизвестного революционного пролетарского поэта Демьяна Бедного, требовал сдать зерно для голодающих Поволжья. Продразвёрстка закончилась некрасивой дракой, в которой Фёдору выбили два зуба.

О жизни руководства было известно мало, только слухи и сплетни. Говорили, что над руководством есть ещё много высших существ. О тех, от греха, даже и не сплетничали.

Утверждали, что когда-то сообщение между отделами было свободным, и все проводили большую часть времени, заходя друг к другу в гости, распивая чаи или просто болтали. Это сказывалось на качестве работы, и начальство установило запрет на бесцельное шатание. Каждый отдел получил коды, которые менялись ежедневно, и лифты поднимались на требуемый этаж только после введения трёх секретных цифр.

О своих сумасшедших снах Максим никому не рассказывал. Тем более что толку от этих снов не было никакого. Максим реальный и Максим из сна никак не взаимодействовали. Казалось, что он просто смотрит фантастический фильм.

Сотрудничество же с генералом развивалось.

Часто в институт приезжали молчаливые крепкие ребята и везли в подмосковный дом отдыха, охраняемый как военный объект. Там с Максимом беседовали вежливые люди в белых халатах, предлагали решить всевозможные задачи и тесты.

Постоянное отсутствие в рабочее время почему-то не замечалось. У него появился толковый помощник, Николай Владимирович, который отлично справлялся с производственными вопросами. Возможно, даже намного лучше.

Максиму нравилась такая двойная жизнь. Он воспринимал мир спецслужб как яркую романтическую сказку. Пусть, кроме доброй Василисы Премудрой, там водились Соловьи-разбойники и даже Кощей Бессмертный, но это-то и интересно.

19 августа 1991 года в СССР случился государственный переворот. В шесть часов утра средства массовой информации объявили о введении в стране чрезвычайного положения, о неспособности президента Горбачёва выполнять свои функции по состоянию здоровья и о переходе всей полноты власти в руки Государственного комитета по чрезвычайному положению (ГКЧП).

Страна вздрогнула. Каждый решал для себя, что лучше: вампиры или зомби. Хрен редьки не слаще. Искуплённым кровью крови не жалко. Народ, имеющий пословицу «Бьёт — значит, любит», привычно ждал ночных арестов, грабежей и погромов, а совсем не демократии по западному образцу. Звуки балета «Лебединое озеро», появившиеся сразу после утренних новостей, действовали словно электрический сигнал на собаку Павлова. Все ждали открытия магазинов, чтобы броситься запасаться солью, спичками и крупой.

Утром Максиму позвонили. К этому моменту он уже успел напугать себя грядущим славным будущим.

Снимая трубку, искал глазами пакет, куда можно будет положить смену чистого белья, хлеба, чая и чего там у них ещё разрешено брать с собой в казённый дом. Официальный голос, явно из нерядового секретариата, предупредил: «Сейчас с вами будут говорить». На всякий случай Максим ждал стоя.

— Взвейтесь кострами, синие ночи, — по-отечески прозвучал низкий баритон Игнатия Петровича.

Максим живо представил костры с корчащимися телами еретиков. Папа Иннокентий III дал лучший рецепт ведения гражданской войны: «Убивайте всех, Господь отличит своих от чужих». Кровью омывали душу — душ для души. Тела жгли — пламя для плоти. Что было, то и сейчас есть. Возможно, поэт, большевик-ленинец, писавший этот пионерский гимн, имел в виду такие костры.

Генерал на другом конце провода словно услышал мысли Максима:

— Дрожишь? Зря. Ты пока не волнуйся. Специалисты вроде тебя нужны любой власти. Так что, как бы ситуация ни повернулась, тебя она не коснётся.

— Да я, в общем-то, ещё и не начал волноваться. Информации же пока толком нет, — начал было Максим.

— Ну и хорошо. Так что — выпей водки. Мы победим.

Максим промолчал, решив не уточнять, кто такие «мы». Любопытство кошку сгубило, а жену Лота закатало в соль.

— Кстати, — продолжал баритон, — есть работа по специальности. Надо в этой суматохе выкинуть семёрку на кубике, даже если её там нет. Вот это я понимаю, прогнуть судьбу. Если финал будет успешным, получишь орден «За удачу на пожаре». Пригодится.

Максим молчал, прикидывая, что не слышал о таком ордене, но он не успевал за резвой мыслью генерала.

— Ты ведь не хочешь гражданской войны? И я не хочу. Но многие жаждут. Там человека надо одного привезти с юга. Я хочу посадить тебя в самолёт, чтобы в полёте ничего не случилось. Взрыва какого, вынужденной посадки и прочей незапланированной ситуации. Привези его в Москву в целости и сохранности. Пришлю за тобой комсомолку. Она даст все инструкции. Слушай её, девочка способная. Позвонит, скажет, что от «деда».

Максим ощущал, что безумие Игнатия Петровича заразительно. И в этом был его гений. Искусство лидера заключается в способности свить смерч из индивидуальных безумий участников команды. Тем самым сделав всех единосущными. Затем лишь остаётся направить получившуюся силу в требуемое место.

«Чужая воля мнёт мой разум. Да будет воля твоя», — Максим понимал, что собеседник не ждёт от него ни возражения, ни согласия.

— Самое время вписать себя в историю. Водки лучше потом выпей, когда вернёшься. Ну, давай, успехов. — На том конце повесили трубку.

«Его слова кусают, будто змей, который, желая погубить, обещал: будете как Боги…» Максим занервничал. Он понимал, что каким-то образом попал в переплетение сложных политических взаимосвязей, и любое неосторожное движение может толкнуть костяшку домино.

Ожидание звонка от таинственной комсомолки превратилось в пытку. Сначала убивал время, смотря путаные новости и транслируемый большую часть времени балет. Кликуши по телевизору пугали, требовали и честно признавали. «Гнать, держать, зависеть…» Другие обличали и звали до последней капли крови. «Видеть, слышать, ненавидеть…» И все дружно призывали: «А ещё страдать, терпеть…»

«Доколе?» — зло думал Максим.

Во всём происходящем была какая-то странная нелогичность. В Москву вошли войска. Танки толкали спешащие на работу «Жигули». У Белого дома простые москвичи по зову сердца и Егора Гайдара строили баррикады, несмотря на объявленное чрезвычайное положение и комендантский час. Им никто не мешал, не арестовывал. Армия и спецслужбы себя не проявляли, при том что все полагали: бойня вот-вот начнётся.

Московский быт приобрёл новую окраску. Жёны под музыку из балета «Щелкунчик» готовили ужин (котлеты с жареной картошкой), а мужья, истомлённые скукой брежневского застоя, тусовались на баррикадах у Белого дома. В этом была определённая тревожная романтика, вроде походов в горы и песен у ночных костров для шестидесятников.

Труднее всего приходилось политикам. В связи с полной неразберихой они путались в своих привязанностях и постоянно дрейфовали из лагеря в лагерь. Ни минуты покоя.

Сообщали, что президент Горбачёв находится в резиденции Форос в Крыму, где то ли отдыхает, то ли болеет. Эта информация показалась Максиму совсем нелепой: «С таким же успехом могли бы известить, что он улетел со стаей гусей на юг, подобно Нильсу». Несколько раз звонил телефон, но это были лишь взволнованные знакомые, пытавшиеся выяснить, что происходит и когда начнутся аресты. Тревожно позвонила мама, которая обнаружила, что очередная серия «Рабыни Изауры» не вышла в эфир. Как такое могло случиться? Они там что, совсем? Максим, как мог, успокоил.

На второй день томительного ожидания Макс выключил надоевший телевизор и принялся листать знакомую с детства книгу «Легенды и мифы древней Греции». Потом решил взяться за первоисточники и, начав с Гомера, отправился в путешествие с хитроумным Одиссеем. Почему-то древние греки успокаивали. Он заснул с томиком Аполлония Родосского, убаюканный изрядной долей коньяка и мерным плеском волн под вёслами аргонавтов.

Знакомый мир исчез, и его место заняла страшная потусторонняя галлюцинация. Он стоял привязанный к мачте плотными, царапающими тело канатами. Вокруг вились истошно вопящие сирены. Как назло, забыл вставить предусмотрительно заготовленные затычки для ушей и теперь безнадёжно держал их в крепко связанных руках. Корабль трясло и бросало, словно безумный великан взялся укачивать беспомощного малютку. Тело коченело под пронизывающим ветром и ледяными волнами. Вкрадчивый голос генерала Дмитриева прорёк из спустившегося к палубе иссиня-чёрного облака: «Привезёшь мне золотое руно — выйду за тебя замуж…»

Утро 21 августа выдалось паршивым. Кружилась голова, першило в горле.

«Похоже, подхватил грипп, — обречённо подумал Максим. — Не к добру был сон».

В чёрном списке лиц, которых не хотелось бы увидеть в сновидении, Игнатий Петрович стоял сразу после дьявола. Максим понимал, что больничный не поможет. Даже если он сейчас умрёт, загадочная комсомолка потащит хладный труп с собой.

Перетряхивая аптечку в поисках настойки календулы, которую мама считала лучшим средством от любой ангины, понял, что именно сейчас раздастся тот самый телефонный звонок. И поэтому совсем не удивился, услышав однообразную трель. Собрать рассыпанную горсть лекарств и одновременно поспешить к телефону удалось плохо. Уронил ртутный градусник и с ужасом смотрел на серебристую каплю, угрожающе шевелившуюся на полу.

Всё шло наперекосяк. В голове всплыли слова приятеля, работающего врачом на скорой помощи: «Ртуть — невероятно ядовитое вещество. У человека, вдыхающего её пары, вскоре откажет печень, почки и наступит мучительная смерть. Поэтому, если градусник разбился, надо немедленно покинуть помещение, а дом сжечь». Телефон трезвонил как сумасшедший. Мучительный спазм сжал виски. Что делать? Осторожно обойдя зловещую серебристую каплю, словно ядовитую кобру, Максим снял раскалённую трубку. Его «Алло» прозвучало хриплым, надтреснутым басом.

— Это Максим Михайлов? — осторожно спросил женский голос.

— Да… — интимным шёпотом ответил Максим, чувствуя, что воспалённое горло не позволяет говорить иначе.

— Пьёшь? — понимающе сказали на другом конце провода.

— Ангина.

Собеседница задумалась.

— Я от деда, племянница из Ростова, — наконец пояснила она. — Через час заеду.

Час прошёл кошмарно. Максим осторожно собрал ртуть мокрой тряпкой, стараясь не делать вдохов и по возможности не дышать вообще. Затем трижды протёр пол бумажными салфетками. Заметил, что руки трясутся, и понял, что знобит. Похоже, поднялась температура, но измерить её было нечем. Он заставил себя сложить ядовитую тряпку и ошмётки салфеток в целлофановый пакет и отнести в мусорный контейнер на улицу. Вернувшись, долго тыкал ледяным ключом в окоченелый замок и, наконец, дрожащий от холода, лёг в кровать, накрывшись с головой ватным одеялом. Через минуту в дверь позвонили.

«Комсомолка» оказалась молодой, высокой, спортивной шатенкой и выглядела бы довольно симпатично, если бы перестала вибрировать, раздваиваться и зловеще скалить зубы, делаясь похожей на сирен из ночного кошмара. «Возможно, в её задании есть пункт пристрелить меня в финале», — устало подумал Макс, затем спрятал эту мысль в тёмном чулане своего подсознания. Дверь запер, ключ съел, поперхнувшись от боли. Горло саднило всё больше. Было так плохо, что он подумал, что теперь уже всё равно.

— Марина, — представилась она. — Паршиво выглядишь. — Приложила ладонь к его лбу. — Ого, тридцать девять, похоже, есть. Ничего, горе не беда. Сейчас тебя поправим. И канареечка снова запоёт.

Марина метнулась на кухню. Вернулась со стаканом воды и горстью незнакомых таблеток. Он послушно принял лекарство и тупо глядел на толпу деятельных Марин, скачущих по его квартире. Они вели себя так, словно знали его тысячу лет, и разговаривали голосом то ли матери, то ли жены, которая развелась с ним, чтобы усыновить. «Мать» нашла большую спортивную сумку и положила туда термос с горячим чаем, «жена» добавила несколько пар трусов, тёплые носки и кофту, закрыла окна на кухне и выключила газ.

— Далеко едем? На сколько дней? — прохрипел забытый в сторонке Максим, обращаясь к обеим дамам.

— Думаю, завтра вернёмся. Летим на юг, в Форос.

У Максима кружилась голова, перед глазами мелькало бушующее море, разорванные паруса, братья-аргонавты, бешеные сирены, грозные скалы. Загадочное греческое слово «Форос» будило в нём ассоциации с чем-то недавно увиденным или прочитанным.

— Экспедиция за золотым руном? — устало кивнул он, пытаясь прогнать навалившуюся на плечи тяжесть. Голова отказывалась работать.

Марина сочувственно посмотрела на вялого напарника:

— Ну, за руном, так за руном. Зевс приказал взять тебя как талисман. Вот твои документы.

Развернул непослушными пальцами протянутый ею паспорт и служебное удостоверение на имя Денисова Максима Михайловича, майора ГЭТУ КГБ.

«Неужели Ясон и аргонавты служили в КГБ? — бредил разум. — Вот и древние греки туда же… Денисов Максим — это же мой школьный псевдоним», — вдруг вспомнил он. Реальность путалась, вплеталась в воспалённое сознание.

Потом была поездка на обычных «Жигулях» по предвоенной Москве, мимо колонн бронетехники, мимо военных постов и заслонов. Голова немного прояснилась. Наверное, действовали таблетки. Погода для августа оказалась довольно холодная. Сквозь пелену то проглядывало унылое солнце, то принимался накрапывать ещё более унылый дождь. Всё вокруг виделось каким-то серым, словно сошедшим с чёрно-белой фотографии, пылившейся в старом шкафу. Бесцветными были лица солдат, плотно сидевших в грузовиках с брезентовыми крышами и с каким-то обречённым безразличием выглядывающих оттуда. Серыми были случайные прохожие. Мокрый асфальт, мрачные дома. Город затих и затаился, со страхом ожидая развития событий.

Машина выскочила на кольцевую, потом на Щёлковское шоссе. Марина вела уверенно, держа руль левой рукой. Вдоль дороги замелькали деревенские хибары. Максим прикорнул в уголке, стараясь согреться, но мороз проникал в него. Вновь появился озноб, тело трясло. Ледяные щупальца обвили ноги, пробрались к голове и затылку, проползли за воротник рубашки, отбирая последнее тепло у позвоночника. Он дрожал от их липких прикосновений; мышцы и кожа, ощерившаяся мерзкими мурашками, вибрировали, и не было возможности остановить эту тряску непослушного и словно чужого тела. Чтобы не лязгать зубами, пришлось крепко сжать челюсти.

На незнакомом аэродроме их ждали. Машина подъехала к небольшому самолёту, стоящему на лётном поле.

Взошли герои на корабль, сели по трое на каждую лавку.

Милость Афины, покровительство Геры были с Ясоном,

Но иные могучие боги смерти героям желали.

Боги взирали на них, словно чего ожидая…

Максим почувствовал, что его усаживают, укутывая в невесть откуда взявшееся жёсткое и колючее шерстяное одеяло. На грани сознания виделись аргонавты, почему-то одетые в пятнистую камуфляжную форму цвета лишайника.

Как птица, нёсся вперёд небесный корабль.

Сверкали волны облаков, будто море.

Розовым светом красил крылья его лучезарный Гелиос.

Внимали командам Марины герои,

словно стадо послушное — звукам свирели.

Все бы уже утонули…

Проснулся от сильного толчка, с которым «Арго» причалил к гавани. Ветер и волны смирили свой грозный рёв. Пахнуло свежестью травы и цветов — тем неповторимым и хорошо узнаваемым запахом, которым земля встречает мореходов. Местные жители в сопровождении нескольких шестируких великанов встречали прибывших в чёрных колесницах, куда Максим был бережно перенесён другом Гераклом. Вновь отправились в путь аргонавты.

В дороге случилось просветление. Сначала он обнаружил, что совершенно взмок от испарины. Озноб прошёл, теперь стало жарко. Он сидел в чёрном джипе зажатый между Мариной и хмурым спецназовцем. И вдруг сообразил, что такое «Форос». «Господи, куда же я вляпался!»

Истекающий потом Максим осознал, что желания всегда сбываются, хотя часто совсем не так, как хотелось. Да и не вовремя. Вот и сейчас: он едет освобождать президента и спасать мир. Всё как мечтал. Но какой-то шутник на небесах расплавил ему мозг высокой температурой, превратив тело в беспомощную тряпичную куклу. Поэтому и роль такая странная — талисман, вроде плюшевого мишки, которого Марина за лапу тащит по лестнице, а он бьётся башкой о ступеньки. Бух, бух, бух. Выдержал бы череп Джеймса Бонда такое испытание?

Последние пару километров ехали по дороге со свежеуложенным асфальтом и остановились у массивных ворот. Глядя на забор, увитый стальной колючкой, подумал, что древние греки до такого не догадались, а проволоку с шипами изобрели уже в Средневековье монахи, как аналог тернового венца. После недолгой проверки документов (всех чужестранцев здесь почитали бродягами) въехали на территорию. Мрамор, античные вазы, кипарисовая аллея, священная роща.

Здесь, в чудо-дворце, зачарованный празднествами и пирами, томится в пышных чертогах пленённый правитель, храня от недругов золотое руно. Максима вновь начало трясти. В разум грубо постучали, и после третьего удара дверь упала. Ворвался знакомый древнегреческий поэт, сменивший тогу на маскировочный халат. В воздетых руках он держал автомат и громко орал, так, что эхо металось внутри черепной коробки:

Но предчувствовала Марина-Медея опасность великую, героям грозившую.

Не могла найти покоя и шептала тайные заклинания.

Так и есть. Явился страшный дракон, изрыгая пламя.

«Стоять!» — приказал он голосом громогласным…

На дорожке появилась группа неприятельских воинов в доспехах кевларовых, с автоматами.

«Угодили в засаду», — с ужасом понял Максим.

«Кулачный бой!» — вопил в мозгу поэт.

Призвала Марина могучего бога-покровителя в укреплённую на плече рацию. Герои схватились за оружие и выскочили из колесниц, разворачиваясь в цепь. Приготовились воины. Назревала схватка великая, кровавая, беспощадная.

«Сейчас кто-то первый ударит врага, и начнётся бойня, о которой напишет свою поэму летописец прикормленный», — с обречённым безразличием думал Максим.

Время застыло, словно рассматривая то, что ещё не произошло, и размышляя, какой из вариантов следующего мгновения оно примет.

И замерли боги на высоком Олимпе.

Кто поможет героям?

Гибель грозит аргонавтам.

— Дай мне руку, — услышал Максим слова Марины.

Взмолилась она о помощи.

Сжала неистово рукою трепещущей палец героя.

Словно дитя, ухватила за лапу своего медвежонка.

Внезапно чудо случилось:

Ветер поднялся от моря.

Голос раздался, топот.

Появился муж быстроногий и отдал короткий приказ.

Успокоились воины, опустили мечи.

Боги смирили сердца нападавших.

Узнали они, что с братьями чуть не схватились.

Радовались аргонавты, что избежали опасности страшной.

Как стрелы, мчались колесницы, минуя засаду.

Что за удача! Слава богам!

— Нам повезло. Один-ноль в твою пользу, — улыбнулась Марина-Медея.

Максим бредил и спорил с Богом. Во рту стоял привкус крови — возможно, он прикусил губу.

«Господи! Почему люди так безжалостно истребляют друг друга и всегда готовы убить, причинить боль, унизить? Говорят, всё в руках Божьих, и мало кто осознаёт, что Ты действуешь нашими руками. Получается, что мы — Твоё самое страшное орудие. Может быть, Тебе нравятся убийства, и кровавые жертвенные ритуалы древности действительно ублажали Тебя? Ты постоянно ставишь человека в такую ситуацию, когда ему кажется, что кроме насилия нет иного выхода. Солдат обязан убивать. А маньяк, режущий в парке женщину? Ведь это Ты вскипятил его мозг до такого состояния! Муж убивает жену, с которой прожил десяток лет, религиозный фанатик взрывает себя на автобусной остановке. Они что, с детства мечтали о таком? Обычно в суде адвокат бьёт на жалость, объясняя, что подзащитного привело к черте трудное детство, плохое окружение, психическая болезнь, но ведь это всё по воле Твоей. Ты, управляя нашим разумом и телом, ставишь нас в ситуацию, когда убийство кажется единственным возможным логичным поступком. И при этом даёшь заповедь „Не убий“? Типичная подстава. Мы, созданные Тобой нервными и психически неустойчивыми, действуя по воле Твоей, оказываемся виноватыми перед Тобой же. Так в древности на флоте матросов в отсутствие скоропортящейся воды поили ромом, но наказывали за пьянство.

Взгляни на созданную Тобой вселенную. „Звериная жестокость“ — вот её главная характеристика. Животные без жалости поедают друг друга. Для многих из них нормально, когда родители жрут детёнышей, а те — родителей. Даже трава полевая войной завоёвывает чужие территории, уничтожая более слабые виды. А в космосе „чёрные дыры“, словно циничные рейдеры, захватывают ближайшие звёзды. Энтропия и смерть непрерывно сражаются с жизнью.

Если человек есть Твой образ и подобие, то почему Тебя считают добрым и милосердным? Разве мы такие? Есть какая-то несостыковка. Либо мы не образ и подобие, либо в Тебе присутствует любовь и ревность, злоба и доброта, жестокость и милосердие.

Занятый горячим диспутом, Максим пропустил момент, когда подъехали воины к широким ступеням, ведущим в величественный дворец Форосский. Самое время совершить подвиг, но парню было не до геройства. Перед глазами плыли вертикальные полосы тёмно-красного цвета. Они спускались со лба и неровными размытыми струями обтекали глаза, отчего окружающее казалось размытым. Туманная реальность вздрагивала, повинуясь тяжёлому ритму глухого барабана, методично ухающего где-то вдали.

«Это мой пульс», — прислушивался к ударам Максим, не замечая, как его выгружают из машины.

Он провёл остаток дня в закрытой комнате, похожей на обычный номер дешёвой гостиницы. Призрачная женщина в бесцветном халате сделала укол. Почти весь день спал, просыпаясь только чтобы выпить лекарство и сменить мокрую майку. Во сне он мужественно сражался с птицами, покрытыми медными перьями, потом ослепительно-сияющий небесный посланец запоздало доставил письменный ответ на его претензии Богу. Читать Максим не стал, к тому времени он пролез в смрадную пещеру, где в кромешной темноте срубил чью-то некстати подвернувшуюся голову.

Через несколько часов проснулся, чувствуя себя значительно лучше. Горло не болело, кровавый туман в голове рассеялся. Неистовый античный поэт собрал свои листки и нехотя убрался из разума.

Максим подошёл к единственному окну, за которым был виден парк с куском лестницы, обрамлённой белой балюстрадой. Кое-где стояли деревянные скамьи с чугунными ножками. Рядом виднелись странные тёмные, почти чёрные, вазы с мясистыми багровыми, словно облитыми кровью, цветами. Тени были ещё короткими, но полдень уже миновал, и темнота притаилась и ждала, когда слабеющее солнце покатится в тартарары, а она вырастет, напьётся силы и пойдёт на штурм дома и всех в нём живущих, чтобы потом слиться с громадой черноты, ведущей свою армию из-за гор. С улицы пахло терпким хвойным можжевёловым ароматом, заглушавшим даже запахи моря. Окно пришлось прикрыть, поскольку стремительно влетевший с улицы голодный комар впился в запястье. Механически поскрёб руку, где волдырём пух укус. От этого зуд усиливался, но хотелось чесать ещё больше, раздирая кожу ногтями. Удовольствие и страдание всегда рядом, не сразу отличишь одно от другого.

Телевизор не работал, по экрану бежала лишь белая рябь.

Вновь появившаяся медсестра сделала укол и напоила пряным горячим отваром.

Поздним вечером зашла Марина с затуманенными от забот очами, но в голосе звучало торжество.

— Выглядишь значительно лучше. Это хорошо. Всё идёт по плану. Скоро полетим обратно, — удовлетворённо сообщила она.

Внутри разума Максима царило полное единодушие: здравый смысл, отмороженная храбрость и отчаянная трусость сошлись во мнении, что домой следует лететь как можно скорее.

— Я у тебя посижу минуту, — сказала Марина. Она присела к столу, быстро пробежала глазами страничку с машинописным текстом. Сделала несколько правок.

— Летопись пишешь? — скорее для формы спросил Максим. Слова давались с трудом. Оказывается, для того, чтобы шевелить губами и языком, требуются силы.

— Вроде того. Текст речи… — задумчиво ответила та. — Всё неплохо…

С уходом Марины вновь пришло беспокойство. Вокруг дома зажглись фонари, высвечивая ближайшее пространство, но дальше под деревьями — сплошной мрак. Разум рождал чудовищ. Казалось, что в кромешной тьме кто-то затаился и вглядывается через прицел ружья на хорошо видимую в освещенной комнате цель.

Он задёрнул шторы и, повалившись в мокрую от пота кровать, задремал.

Во сне бухающий барабаном пульс вновь вернулся в мозг. С ним зашёл и знакомый поэт, с порога прорёкший:

Негодным стал корабль «Арго».

Чары на нём колдовские.

Надо Ясону запомнить:

Падёт корма корабля и похоронит в обломках героев.

Максим метался в постели. Коварные властители плели хитроумные заговоры. С грохотом рушился взорванный «Арго».

— Вставай со своего ложа. На сборы три минуты. Всё отлично. Летим домой.

Максим пытался понять, что он видит: сон или реальность. По ряду косвенных признаков решил, что проснулся. Его вновь знобило, хотя, конечно, всё было не так остро, как утром. Спешно собираясь, пытался вспомнить нечто очень важное. Воспоминание ускользало. Кипящий разум метался, выхватывал случайные мысли, спешно отбрасывал их в сторону, выбирал новые и с отчаянием понимал, что гора ненужного мусора уже давно похоронила то, что надо найти.

Некогда было медлить. Спешно расселись по чёрным машинам и одинокой колонной помчались по пустынному шоссе. Фары высекали тоннель в беспросветном мраке. Сбоку скалы прикрывали звёздное небо, отчего казалось ещё темнее.

Марина шепнула:

— Декорация идеально соответствует сюжету. Ночь. Освобождённый президент. Группа сподвижников. Впечатлительные барышни будут падать в обморок. Неплохо бы ещё погоню, но обойдёмся без неё. Целее будем. Взрывы и диверсии нам ни к чему.

Искомый фрагмент недавнего сна вспыхнул в мозгу Максима.

— Нам надо сменить самолёт, — быстро выпалил он. — Ни наш, ни президентский не годятся…

Марина очень внимательно посмотрела ему в глаза и, ничего не спрашивая, поднесла к губам рацию. После короткого разговора кивнула.

— Самолёт сменят.

Максим был рад, что девушка не стала ничего уточнять. Не объяснять же ей бред про греческого поэта. Тем более что теперь, после того как всё решилось, он не был уверен в своей правоте.

Через час они оказались в знакомом аэропорту. Его вместе с Мариной первыми отвели в заднюю часть обычного «ТУ-134», где отдыхали после подвигов братья-аргонавты. Марина опять превратилась в деятельный смерч и отдавала приказы, одновременно говоря с кем-то по рации. В иллюминатор он видел, как охранники помогали нескольким женщинам выйти из машины. За ними показались две девочки, лиц которых не было видно из-за широких мужских спин. Но Максим был уверен, что это семья президента. В отдельной машине подъехал сам Горбачёв. Он улыбался, словно видел вокруг что-то забавное.

Рядом с Мариной вился какой-то тип, похожий на известного кинорежиссёра, но без своей обычной вальяжности и гламурной расслабленности. А может, это и был он?

— Не похожи они на беженцев. Дайте ему свитер какой-нибудь вязаный и синяки под глазами нарисуйте. Человек же из плена возвращается, не с курорта. Да и девчонок как-нибудь пожалостнее изобразите.

— Понял, упустил, — тряс головой «режиссёр». — Закутаем в плед, типа холодно, а надеть в спешке было нечего.

— Хорошо, — согласилась Марина. — А эту сестрёнку-хохотушку вообще из кадра уберите. Испортит всё…

Максим видел, что Марина напряжена, хотя, казалось, всё шло неплохо.

— Ждёшь проблем?

— Конечно. Когда задействовано столько политических сил, трудно обойтись без неожиданностей. Обычно большинство гениально придуманных операций срывалось из-за нелепой случайности. Поэтому твоё везение необходимо.

«Что такое везение? — подумал Максим. — Может быть, из каждого момента времени, в котором мы находимся, веером расходятся вероятности того, что будет дальше? Там есть и благополучный исход, и самый неблагоприятный. Можно сказать, будущее соткано из этих нитей, а удача — когда ты выбираешь желаемый вариант развития событий. Но кому даётся право вытащить свою единственную нить из этой плотно сплетённой пряжи? И что происходит с оставшейся частью? Она самоуничтожается, распадаясь, как распускается вязаный свитер, из которого выдёргивают нитки? Или остаётся где-то в параллельной реальности, где другой „везунчик“ выбирает свой шанс? Может быть, право выбрать свой вариант будущего даётся „избранным“?»

Максим вспомнил евангельскую притчу о «званых» и «избранных», и вновь захотелось подискутировать с Богом. Сейчас он уловил в этой истории совершенно новый смысл. Иисус говорил, что приглашённые Богом «званые» на пир не явились, потому что у каждого нашлась уважительная причина не идти. Но ведь эти события в их жизни были даны им именно свыше. Кто-то в этот день женился, другой оформлял купленную землю. Получается, что Бог пригласил «званых», заведомо зная, что они не придут. А пришли другие, «избранные». «Много званых, но мало избранных». Всегда считалось, что воля «избранных» была — прийти на пир. Но ведь они называются «избранные», а не «принявшие приглашение». Не могли они не явиться, поскольку давно не ели, и не может голодный пропустить обед. Получается, что всё было подстроено. «Званых» позвали, но создали условия, чтобы те не пришли. А «избранных» выбрали по неведомому принципу, совсем не из лучших, а может быть, даже случайно. Тогда зачем нужны «званые»? Может быть, только для того, чтобы создать у «избранных» иллюзию свободы воли?

— Я тебя поэтому первым посадила в самолёт, — продолжала Марина. — Вдруг случай задержал бы тебя по дороге, а все бы оказались запертыми в этой консервной банке-ловушке. Лучше, когда ты рядом. Твоё везение хранит. Давай палец!

— Кто-нибудь ещё здесь знает обо мне? — осторожно спросил Максим.

— Конечно, нет. Только я.

Самолёт пошёл на разгон. Марина сжала его руку. Максим подумал, что зачастую проблемы случаются сразу после взлёта. Похоже, Марина тоже думала об этом:

— Если в нас ухнут какой-нибудь долбаной ракетой или взорвётся бомба, спрятанная в багажном отсеке, скорее всего, мы этого даже не заметим. Раз, мгновение темноты — и нас нет. Может, наоборот: чья-нибудь оторванная голова будет секунд десять падать вниз, таращить выпученные глаза и недоумевать, почему всё вертится. Дурацкое состояние, когда остаётся надеяться лишь на твою удачу.

Странно, но слова Марины действовали успокаивающе. Максим понимал, что она тоже боится. И сознание этого прибавляло ему храбрости. Если он избран, то ничего не должно случиться. Бог уже столько с ним возился, что нет смысла убивать. Хотя… Что если внутри Бога борются разные силы? Одни считают, что он, Максим, — то что надо, а другим он не нравится. И они готовы убить его, чтобы найти другого избранного на свято место. Своего, по протекции. Такой пример есть в Библии, когда Бог поручает Моисею, убедить фараона отпустить народ израильский из египетского плена. Не простое задание! Любому понятно, что предприятие чревато неприятностями. Но что поделать, и бедолага, отринув сомнения, тащится к фараону. Но ночью неожиданно приходит сам Господь, чтобы убить своего посланника. Почему? За что? А далее еще непонятнее. Жена Моисея Сепфора странным магическим обрядом убедила Всевышнего оставить мужа в живых. Казалось бы, бред, что-то здесь не сходится, но противоречие исчезает, если допустить, что внутри Бога интригуют многочисленные небесные кланы.

Вскоре прибыли в родную гавань «Внуково-2». Самолёт осторожно подрулил к площадке, где, как по волшебству, оказались прожектора многочисленных съёмочных групп.

По трапу спустился усталый Горбачёв в стареньком домашнем свитере. Сзади — заплаканная жена с одной из внучек, укутанной в плед. Душераздирающее зрелище.

Максим с Мариной вышли, когда встреча закончилась и главные действующие лица разъехались.

Всё прошло на удивление гладко. Окончен был подвиг. Повезло. Да и чувствовал он себя, на удивление, почти здоровым. Более того, несмотря на глубокую ночь, мир вокруг снова был цветным, насыщенным жизнью. Словно всё вокруг — аэропорт, беззвёздное небо, пустынное шоссе, спящую страну — подключили к новой батарейке.

Дома он оказался под утро. Было темно, ночь ещё не покинула Москву. Спать не мог.

Болезнь, вплетённая в стрессовую ситуацию, казалось, что-то изменила внутри него. И хотя физически он чувствовал себя вполне сносно, душа маялась, расслабление не приходило.

«Странный был грипп, однодневный. Вдруг президент не должен был прилететь? Несчастный случай, внезапный инфаркт, авиакатастрофа, в конце концов. И кто-то могучий на небесах уже утвердил такое развитие событий. И, чтобы не путался под ногами со своим везением, наслал грипп. Однако безумная воля генерала Дмитриева затянула „избранного“ в центр событий. В результате ситуация сложилась по-иному. Получается, что планы Бога могут быть изменены?» — думал Максим, шалея от собственных мыслей.

Эгоистичная воля случайно «избранного» поворачивает историю так же произвольно, как игральный кубик выбрасывает неожиданную комбинацию. Может быть, «избранные» и служат этой цели — двигать игру Бога по неожиданному сценарию? Господь получает наслаждение от непредсказуемости собственного сюжета. В этом и заключается феномен отдельных личностей в истории человечества.

Тысячи, а может, миллионы «избранных», словно игральные кости или стрелки вращающейся рулетки, произвольным образом всё время направляют движение Игры вперёд. Вот он, Максим, провернул вариант, когда президент целый и невредимый вернулся в Москву. Сейчас кто-то другой, неведомый, такой же случайно «избранный», определяет, что произойдёт с Россией дальше: гражданская война, репрессии, новая революция, демократическое присоединение к США или распад советской империи на автономные княжества. А там — следующий выбор. И так до бесконечности. «Интересно придумано», — искренне восхитился Максим то ли своей версии, то ли гениальности Божьего плана.

Пытаясь унять нервное возбуждение, он выпил целую бутылку водки в одиночку перед выключенным телевизором. Алкоголь не брал, поскольку пришла новая крамольная мысль: «Кто задумывался над простым вопросом: что первично? Жестокая бесконечная Игра, идущая по воле творений Господа, или Бог, создавший эту Игру?

Если принять невероятную мысль, что мы, люди, творим Игру, где существует бесконечная вселенная и даже сам Всемогущий Господь, то, чтобы получить „доброго“ Бога и милосердную вселенную, нам самим следует стать добрее и милосерднее. Кажется, святой Серафим Саровский сказал: „Меняйся сам, и мир изменится“. Неужели святой подразумевал, что мы можем менять Бога? Что если Господь развивает себя нашими руками?..»

Максим сидел трезвый и смотрел на мёртвый экран. Неожиданно краем сознания где-то сбоку он ощутил движение света. Словно кто-то зажёг и быстро выключил торшер. Потом вдруг по комнате пробежал яркий луч, и вдруг этих лучей стало много. Мир взорвался беззвучной вспышкой и волшебным образом преобразился. Максим с изумлением огляделся вокруг.

Комната перестала быть помещением с набором мебели и вещей. Предметы распались на крохотные светящиеся частицы, каждая из которых имела сложную и совершенную форму, похожую на разнообразные снежинки, которые дети вырезают из цветной бумаги. Только насколько великолепнее было то, что он видел сейчас. Дух захватывало от красоты узоров разнообразных кристаллов, сияющих радужными переливами ярких и чистых цветов. Кристаллы переплетались своими лучами и выступами, образуя тонкую кружевную ткань. «Эта ткань и есть материя нашего мира», — понял Максим. Каждая молекула, каждый атом были тем единичным мазком кисти, лёгким касанием гениального Творца, совокупность которых складывалась в общую картину мироздания. Точки вибрировали, словно крылья нежных бабочек на солнце, и от этого весь мир дышал, и было неоспоримо ясно, что каждый элемент здесь — живой, что материя не бывает мёртвой, что вся она пропитана животворящим духом.

Максим поднёс к глазам ладонь и увидел, как сияет, переливаясь искрами, его кожа; под ней ярким рубиновым потоком текла кровь, омывая радужную палитру клеток мышц.

Это продолжалось несколько мгновений, но даже когда сияние исчезло и комната вновь приобрела привычный вид, новые ощущения не ушли. Что-то произошло в сознании. Будто кто-то раздвинул тяжёлые пыльные шторы с окон разума. Окружающая вселенная перестала быть загадочной, огромной и чужой. Это был его мир, за который он, Максим, нёс персональную ответственность. И теперь не имело смысла предъявлять претензии Богу на несправедливость и несовершенство этого мира. Словно повзрослевший ребёнок, он вдруг понял, что родители ждут от него не детских капризных требований и подростковой критики, а соучастия в повседневных делах семьи. Он с восторгом осознал всей душой, всей внутренней крепостью, всем сердцем своим, что Всемогущий Бог и он, Максим, — одна семья, одна сущность. И одно не существует без другого, и всё заключено во всём.

И показалось, что он слышит далёкий знакомый шёпот, словно слабое дуновение лёгкого ветерка: «Сие есть сын мой возлюбленный. В нём моё благоволение…»

Глава 3

Разница во времени между странами иногда создаёт парадоксальные ситуации.

В то время, когда Максим заканчивал завтрак, барон Анри Вальмонт ещё не знал, что вечером у него большой приём, точнее, совещание, на которое соберутся гости со всего мира.

Ранним утром он произвёл конный объезд ровных километровых виноградных рядов, выстроившихся будто солдаты перед военачальником. Нарушители строя отсутствовали, количество листьев соответствовало уставному, ягоды имели правильный окрас. Удовлетворённый, коротко отсалютовал построению и, вернувшись в замок, как всегда, появился в спальне баронессы верхом. У каждого есть вполне позволительные привычки, которые постороннему могут показаться странными. Средневековые лестницы зачастую вместо ступеней имели лишь выступающие рёбра, чтобы копыта не скользили. То есть допускалась возможность после конной прогулки заскочить поприветствовать заспавшуюся жену. В древние славные времена так поступали многие.

Но баронесса Селин не была согласна с этим. Мало того, что ей приходилось мириться с грубостью, вспыльчивостью и невоспитанностью мужа, но терпеть это ещё и от лошади, имевшей такой же необузданный характер, она не собиралась.

Барон утверждал, что появление в спальне жены конным — вековой обычай их рода.

Традиции, конечно, — дело святое, но каждое утро было невыносимо просыпаться под грохот сносимой с петель двери, видеть восторженные глаза хозяина и коня, терпеть забрызганные грязью копыта и сапоги на чистых коврах, слышать их одинаковый смех, точнее ржание. А запах…

Сегодня она встретила сладкую парочку проснувшаяся, умытая, полностью одетая и категорически настроенная хотя бы временно покончить с вековым безобразием. Само мироздание было на её стороне. Информация, полученная ранним утром, говорила, что во вселенной явно не всё в порядке. Если муж займётся возникшими проблемами, то хоть на время оставит близких в покое. Какие же тут скачки в спальне жены, когда мир ждёт, чтобы его спасли? «И наступят времена добрые, когда можно будет блаженно выспаться, не страшась опустошителя лютого и гласа неурочного…»

— Тебе обзвонились, — строго сказала она Анри.

Традиции были смяты, предки с ужасом перевернулись в гробах, вековые обычаи умерли. Конь споткнулся. Барон с удивлением взглянул на жену. Потом легко для своего возраста спрыгнул с лошади.

— Иди, подожди меня в саду, — шепнул он коню.

Тот кивнул и задумчиво вышел, понимая, что происходит нечто неординарное. Но всё же не удержался и в дверях неодобрительно фыркнул, показав своё отношение к изменению заведённого уклада.

— Что случилось, дорогая? — спросил Анри, дружески погладив руку баронессы. Даже сквозь грубую перчатку он чувствовал нежную шелковистость её кожи.

Баронесса привычно достала из туалетного столика заживляющую мазь и, смазав новую царапину на руке, сказала:

— Такое бывало, — невозмутимо заявил Анри, стягивая с рук перчатки. — Вспомни хотя бы Всемирный потоп, и это, как его… — барон запнулся, мучительно вспоминая следующий пример.

— Ну?.. — не облегчила ему задачу баронесса.

— Ну, это. Что-то вылетело из головы. Память…

— Другого примера нет, — заявила Селин. — Тот случай был единственным. Более того, Сам обещал, что подобного более не повторится.

— «…Не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его; и не буду больше поражать всего живого…» — процитировал Анри слова из Библии. Похоже, память к нему вернулась.

— Верно, — одобрила точность цитаты Селин. — Но, похоже, Всемогущий передумал. И получается, что у человечества серьёзные проблемы.

Барон задумался. Он почесал заросший жёсткой щетиной подбородок.

— Дела так плохи?

— Хуже не бывает, — подтвердила Селин. — Тебе надо срочно бриться, потом мыться. И — мне страшно даже подумать об этом — тебе следует постричься, причесаться и надеть костюм.

— Господи! — простонал барон.

— Не поминай Его всуе. Сейчас это не поможет. Я лично окроплю тебя туалетной водой. К вечеру соберутся гости. Все уже едут.

Барон тоскливо подошёл к окну спальни и выглянул в парк, залитый розовым светом восходящего солнца. В глазах его стояли слёзы. Рассвет был красив. Конечно, не так, как вчера, но чувствовалось, что солнце старалось.

— Рожер тебя подождёт, — поняла его невысказанную мысль Селин. — В стойле. Боюсь, у тебя в ближайшее время будет слишком много дел.

Анри склонил голову, опустился на одно колено и поцеловал руку Селин.

— Если бы ты благоволила пронести чашу сию мимо меня… — грустно молвил он. Затем решительно поднялся и двинулся к выходу, разрывая на груди рубаху. — Веди меня в ванную. В руки твои предаю дух мой…

Селин с нежностью смотрела на мужа. Он был красив. Годы совсем не портили его сильное тело, волевое лицо. Они лишь украсили кожу мелкой вязью таинственных иероглифов. Кто-то сказал бы, что это просто морщины. Но Селин понимала, что так скажет лишь глупец, который вдобавок заявит, что белое облако, окружающее голову барона, — просто копна растрёпанных седых волос.

Она вздохнула и вызвала секретаря.

— Вечером у нас приём. Проследите, чтобы барон выглядел должным образом. Гости начнут собираться к семи. Ужин должен быть человек на пятьдесят. Меню утвердите у меня.

— Конечно, мадам, — почтительно произнёс тот, понимая чутьём вышколенного референта, что хозяйка хочет добавить что-то ещё.

Пауза затягивалась. Наконец баронесса нарочито небрежно произнесла:

— И дайте Рожеру чего-нибудь вкусненького. Он любит гренки с солью. Шепните, что от меня… — она слегка покраснела, а возможно, это рассветные лучи так окрасили её лицо.

— Конечно, мадам, — повторил секретарь и поспешно вышел.

«Ближайшие несколько часов обещают быть суетными», — подумал он.

Но даже умный и проницательный секретарь ошибался. Грядущие события нельзя было определить таким заурядным словом. Сюда подходило бы что-нибудь более мрачное и патетическое. Да и вообще, речь шла не о часах, а, скорее, о вечности…

После полудня стали собираться приглашённые.

Максим не любил приезжать в числе первых. Атмосфера вежливых разговоров, вызванная необходимостью убить пару часов, утомляла. К тому же кое-кто из гостей умел проникать в чужие мысли, что требовало постоянного самоконтроля.

К шести часам вечера он сменил два самолёта на арендованную в аэропорту Бордо машину. Ещё через полчаса оказался на подъезде к заросшему лесом холму. Юго-запад Франции, райские места. Многие считают, что всё вокруг быстро меняется, но только не здесь. Вообще-то мир не так уж склонен к переменам, особенно человек. В библейские времена страдали, боялись, завидовали, вожделели. Что изменилось? Образование и доступ к интернету? Но и в Средневековье подростки целыми днями заворожённо слушали заезжих менестрелей и любовались казнями на площадях. Живое аутодафе, да ещё в реальном времени, круче ролика про драку на гей-параде.

Поля, холмы, виноградники, дорога с многовековыми платанами существовали здесь всегда. Цивилизация проявилась лишь в том, что аллею заасфальтировали. Без этой инородной чёрной полосы определить эпоху было бы невозможно. Появись сейчас средневековые всадники, зыбкая реальность не моргнула бы глазом.

Максим свернул на обочину у огромного пня. Здесь в ряду деревьев был просвет, похожий на пустоту выпавшего зуба. Вокруг неподвижно застыли огромные платаны с неестественно гладкими светло-зелёными стволами в бурых пятнах, будто в подсохшей крови. В тени жара всё равно ощущалась. Он открыл дверь машины, вдохнул воздух, пахучий и густой, словно вино, напоённый запахом сотен трав и цветов, разомлевших на солнце. Слабый ветерок внёс сюда тонкий оттенок недалёкого моря и разогретой сосновой смолы. Клетки тела восторженно избавлялись от синтетической атмосферы самолётных кондиционеров.

Максим вышел из машины и присел на пень, стараясь ни о чём не думать, просто впитывая окружающий пейзаж, звуки и запахи. Он пропустил сквозь пальцы жёсткую метёлку густо-зелёной травы. Смял её, ощутив клейкий сок. Вдохнул пряный аромат, похожий на маринад к мясу.

Далеко на вершине холма чёрным размытым пятном среди янтарных стволов и тёмно-зелёных крон угадывались башни замка. Отблески вечернего солнца вспыхивали на далёких окнах и каменной слюде черепицы.

Посидев минут пятнадцать, просветлённый духом, с сожалением вновь забрался в машину. Скоро дорога упёрлась в высокие металлические ворота. Максим кивнул видеокамере. Тяжёлые створки неторопливо и беззвучно распахнулись. Асфальт сменился гравием.

Обыденный мир с идеалистическим пейзажем французской провинции остался позади. Вокруг темнел мрачный дубовый бор, заросший подлеском из колючего вечнозелёного кустарника с мелкими и острыми, как бритва, листьями. Прогуляться по такому лесу можно было бы разве что в латах. В чащобе истерично взвыл незнакомый зверь; совсем рядом захрустели сучья. Максим поднял стёкла и порадовался, что никакая тварь снаружи не заберётся. Мощные дубы нависали над машиной, разглядывали гостя, что-то шептали, протягивая корявые лапы.

Неожиданно на ветровое стекло упал бурый лист, похожий на высохшую ладонь с растопыренными пальцами и засохшими скрюченными когтями. Царапнув по стеклу, неохотно соскользнул.

Через сотню метров показалась первая скульптура. Мраморный пёс размером с человека застыл в неустойчивом равновесии, готовый к нападению. Он был укреплён на массивном обломке скалы, опасно торчавшей над дорогой. Зверь безмолвно скалился, демонстрируя острые клыки. Максим ждал этого появления, но, как всегда, возникло неприятное чувство, будто монстр может грохнуться как раз в тот момент, когда будешь проезжать мимо. Правил безопасности здесь явно не соблюдали. Максим подмигнул. Чудовище не ответило. Каменные глаза смотрели строго.

За очередным поворотом мрачные заскорузлые дубы расступились, в просветах между листьями появились золотые пятна сосен. Чуть посветлело. Здесь подлеска почти не было, поэтому в глаза бросались обвалы огромных камней и острые куски вздыбленной породы, сквозь которые непонятно каким чудом прорастали деревья.

Машина медленно поднималась на холм, минуя один поворот за другим. На каждом зигзаге стояла новая скульптура собаки. Они были разные, но везде неистовый скульптор мастерски передал посетителю ощущение грозящей опасности.

Проезжая пятую, Максим заметил ворону, которая с истошным воплем пролетела перед машиной и уселась на голову пса, словно говоря: «Полюбуйся, кто к нам пожаловал». Замерев, каменный пёс и живая ворона недоброжелательно уставились на Максима.

«Фу!», — мысленно скомандовал он обеим на всякий случай.

Впереди показалась высокая, сложенная из замшелых валунов крепостная стена.

Максим помнил, как в свой первый приезд с удивлением обнаружил, что в какой-то момент дорога пошла вниз, и он вновь оказался у подножия холма, в месте, откуда начал своё путешествие. Чтобы проехать дальше, нужно знать секрет.

Притормозил, ища глазами шестую скульптуру. Очередная псина сидела у ног угрюмой каменной девушки, явно злоупотреблявшей бодибилдингом. Одной мускулистой рукой спортсменка придерживала зверя, а другой, бугрящейся бицепсами, подзывала гостя. Возможно, скульптор увидел этот характерный жест, сопровождаемый зловещим «Сюда иди!», ночью в трущобах Марселя.

Здесь надо было аккуратно съехать на обочину, обогнув брутальную барышню сзади. В зарослях ежевики начинался невидимый с дороги тоннель. Максим проехал сквозь крепостную стену, потревожив спокойствие спящих лиан. И оказался в ухоженном парке с живописными группами кипарисов и обширными зелёными лужайками, где гуляли мраморные нимфы. По мере приближения к замку нимф становилось больше, словно они жались к родным стенам, опасаясь забираться далеко от дома.

Наконец машина, недовольно вздрагивая на неровных булыжниках, преодолела каменный мост надо рвом, где в тёмной, покрытой зелёной ряской воде кипела неведомая жизнь, давая о себе знать рябью и громкими всплесками. За мостом начиналась парковка, присыпанная красным толчёным гравием. Макс отдал ключи охраннику и пошёл к воротам, ведущим во внутренний двор. Он хорошо знал, куда идти.

Замок издалека производил гнетущее впечатление, но вблизи он выглядел ещё более зловеще. Жилище — это одежда, подогнанная под фигуру владельца. В данном случае зависимость была бесспорной.

Множество башен и башенок возвышались повсюду. Они пристально оглядывали местность своими многочисленными амбразурами, тайными окнами и узкими тёмными смотровыми щелями, ясно давая понять, что любой незваный пришелец будет немедленно обнаружен и уничтожен.

Каждый, кто подступал к этим огромным зубчатым стенам, понимал, какой он маленький и ничтожный, и что у него совсем нет грозных башен и колючих решёток. Тот, кто отваживался задирать голову, обнаруживал немигающие взгляды каменных горгулий с огромными разверстыми челюстями. Когда-то сквозь эти жуткие пасти лилась кипящая смола, а тысячи разящих стрел летели из каждой неприметной щели.

Максим знал, что грозная сила замка не осталась в прошлом и строение защищено надёжней многих современных военных объектов. А кипящая смола и зазубренные стрелы, вырвать которые из тела невозможно, — лишь милые детские шалости по сравнению с последствиями изуверской жестокости современных ловушек.

Из посторонних увидеть замок могла бы только птица. Хотя вряд ли она поделилась бы с кем-нибудь своими наблюдениями. Впрочем, кто их знает, этих птиц…

Пройдя внутренний двор, Максим кивнул охране, стоящей у главного входа, и повернул в боковую арку, ведущую в сад. За готической балюстрадой виднелась площадка. Там слышался смех, доносились обрывки разговора. Несколько каменных ступеней — и он оказался в толпе на открытой террасе, соединённой со столовой огромными дверями, распахнутыми по случаю хорошей погоды.

Большинство гостей были Максиму хорошо известны. В толпе сразу заметил баронессу Селин Вальмонт, в элегантном вечернем платье, с гроздью серебристого жемчуга на шее, и возвышавшегося над всеми барона, одетого в чёрный смокинг с орденом Почётного легиона в петлице.

— Добрался-таки, я уже думал, что тебя, наконец, пристрелили в дороге, — Анри хлопнул Максима по спине так, что позвоночник хрустнул.

Голос гремел даже среди шума толпы; барон стоял, гордо выпятив грудь, потряхивая седой гривой и слегка раздувая ноздри. Глубокие морщины иссекали готическое лицо, отчего хозяин был похож на ухмыляющуюся горгулью. Сходство с аналогичными особями на стенах замка уводило мысль в запутанные дебри. Его безумие было весьма поверхностным и носило скорее имиджевый характер. За всем этим театральным образом скрывался острый ум, несгибаемая воля и ещё много чего острого и несгибаемого, так что смертельно порезаться об этого человека ничего не стоило.

— Я рад вас видеть, — вежливо ответил Максим, пожав руку барону и прикоснувшись губами к гладкой коже пальцев баронессы.

Глядя на эту эффектную женщину, каждый понимал, как должна выглядеть аристократка, род которой идёт сразу от грехопадения Адама.

— София тебя уже искала, — негромко сказала та. — Она где-то там, — баронесса кивнула в сторону парка.

— Ты не знаешь, какие есть праздники второго августа? — поинтересовался Анри. — Годовщину образования ООН отмечать скучно.

— В России сегодня день ВДВ, — вспомнил Максим утреннего попутчика.

— «Ве-Де-Ва» — какой-нибудь языческий праздник? Со странными ритуалами и безумствами… — оживился барон.

— Вроде того. Все напиваются и купаются в фонтанах и бассейнах. Радуются и веселятся, яко мзда ожидает изрядная.

— Это нам подходит. А наряды? Есть что-то специальное? Повязки из травы или прозрачные туники…

— Туники есть, только не прозрачные, а полосатые. Морские тельняшки сгодятся, — серьёзно поддержал Максим.

— А что пьют? — уточнил Анри.

— Водку, лучше русскую.

Барон что-то шепнул подбежавшему лёгкой иноходью секретарю. Тот мгновенно ускакал.

— Ты — молодец, — хозяин вновь одобрительно хлопнул по спине Максима, но в этот раз тот сумел сгруппироваться, смиренно выразив непротивление насилию словами:

— Ещё успеешь потрепать парня, — обратилась Селин к мужу, притормаживая пылкие попытки того продолжить наносить увечья гостю. — Человек устал с дороги и наверняка хочет поговорить с Софией.

Максим понял намёк, раскланялся и двинулся в указанном направлении. Прихватил бокал шампанского с подноса ближайшего официанта и шёл среди знакомой толпы, кивая мужчинам, прикасаясь скулой к нежным щёчкам дам и стараясь думать только о погоде.

Тепло раскланялся с восточным мультимиллиардером Измаилом Хасифом, владельцем нефтяных скважин, самолётов и танкеров. Измаил выглядел как Джеймс Бонд, злоупотребляющий загаром и маскирующийся под арабского шейха: элегантная рубаха-джалабея полностью закрывала тело, белоснежная куфия обрамляла голову.

Рядом стояла чета знаменитых американских врачей. Он — великий хирург. Жгучий брюнет с тонким породистым лицом, похожий на театрального Мефистофеля. Демонический взгляд проникал вглубь любого тела, оказавшегося рядом. И сразу видел, что следовало бы отрезать. Это знание добавляло в улыбку долю снисходительного сострадания.

Жена — знаменитый гинеколог. Максим даже не пытался представить, о чём думала она, глядя на случайного собеседника.

Поздоровались. Обнялись. Недавно Максим был на свадьбе их дочери. Поэтому первый вопрос был о молодых: всё ли у них хорошо? Естественно, всё было великолепно. Кто бы сомневался.

Популярный итальянский министр Бенедикто Стефаньоли хлопнул Максима по плечу. Эксцентричность того граничила с хулиганством и шутовством. Интернет пестрил скандальными роликами, газеты публиковали разоблачительные статьи. Около десятка судебных процессов постоянно были связаны с его именем. Но тот всегда выходил сухим из воды, лишь укрепляя свой рейтинг, питаемый поддержкой простых граждан.

Максим знал, что скандалы вокруг Стефаньоли тщательно срежиссированы им самим. Политики — те же блондинки. Сколько ума требуется, чтобы выглядеть настолько изобретательно-глупыми и изощрённо-пошлыми! И всё ради любви миллионов. Никто не знал, каков он на самом деле. И правильно. Политик, пытающийся показать своё истинное лицо, похож на эксгибициониста в парке. Ничего, кроме гнева общественности и ужаса юных школьниц, он не получит.

Наконец, выбравшись из толпы, у балюстрады он заметил Софию.

— Максим, — выдохнула та. — Как я рада тебя видеть. Все старательно делают вид, что ничего не происходит. Но мне страшно… И предчувствия очень плохие…

— Всё будет хорошо, — соврал Максим. Он был совершенно в этом не уверен. Поэтому собрался угнездиться у куста ароматных роз, где можно было ни о чём не думать, просто стоять и нюхать.

В этот момент раздался звук охотничьего рожка. Это означало, что собранию пора плавно переместиться в обеденный зал.

Комната со столом размером с небольшое государство выглядела величественно. Солнце было ещё высоко, и стрельчатые двери, ведущие в сад, оставили открытыми. Оттуда доносились обычные звуки тёплого вечера — трели птиц, стрёкот и жужжание насекомых.

Противоположную от сада стену занимал камин гигантских размеров. Там во весь рост, наверное, могли бы встать человек двадцать, а если потесниться, то и все пятьдесят. В центре из стволов деревьев, распиленных на двухметровые брёвна, была сложена поленница, которая сейчас не горела, но вполне подошла бы, чтобы хорошо поджарить компанию ведьм. Сбоку лежал запас таких же брёвен, на случай, если чертовок окажется больше, чем планировалось. Над кострищем на массивных балках были укреплены вертела, и это наводило на мысль, что всё же речь идёт не о ведьмах, а скорее о тушах ягнят, оленей или кабанов.

Снаружи сооружение было щедро облеплено отрубленными головками ангелочков и древних философов.

Свободные от камина стены зала украшали мрачные фигуры древних богов. Они высовывались в самых разнообразных местах, имели малосимпатичные, можно сказать, зверские лица и, неодобрительно хмурясь, поглядывали на гостей.

В углах прикорнули муляжи рыцарей в металлических доспехах. Делали вид, что им совершенно неинтересно происходящее за столом.

Приглашённые расселись, вдыхая аромат, имевший, несомненно, съедобную природу и доносившийся из соседнего помещения. Когда дверь приоткрывалась, виднелись снующие официанты в белоснежных мундирах с крайне озабоченными лицами.

Барон, восседавший на троне во главе стола, поднялся. Первые слова были традиционны:

— Я пригласил вас сюда, чтобы сообщить пренеприятное известие.

Максим подумал, что не исключено, что тот читал Гоголя. И это совсем не удивляло.

Анри Вальмонт буднично продолжал:

— Объявлен Апокалипсис.

— По телевизору? — ахнул кто-то.

— Человеческой цивилизации пришёл конец…

Глава 4

В 1992 году россияне проснулись в другой стране. Теперь вместо сияющего коммунизма за недосягаемым горизонтом у каждого появилась конкретная цель — почти рядом. Только протяни руку. И рук тянулось много, целый лес требовательных, жадных, изголодавшихся по благам. Одни начали отталкивать других. Веселье и ликование быстро перешло в массовое побоище. Каждый формировал потребности и по способности воевал за них. Кто-то тянулся к металлургическому заводу, а кто-то — к импортному холодильнику. Одни пытались получить в собственность целые регионы, другим хватало малогабаритной квартиры.

Максим видел, как новая энергия заполняла бесцветную реальность целой страны, выжатой досуха за семьдесят пять лет. Всё стало ярким, как на экранах импортных телевизоров, появившихся в каждой семье. Отвыкших от бурных эмоций россиян затянуло в неистовые миры боевиков и триллеров.

Для многих поступившей из космоса энергии оказалось с избытком. Они перегорали, как лампочки от высокого напряжения. Жизнь била ключом, до крови. В стране шла невидимая война. Сколько народу гибло ежедневно в бандитских разборках, от поддельной водки или просто от нервной перегрузки — сказать не мог никто.

Впрочем, Максима всё происходящее почти не касалось. Оберегаемый везучей судьбой, он жил словно в другом измерении, вроде бы скрылся из грешного суетного мира в чистой пустыне, но там поджидали могучий, лукавый и сумасшедший генерал со своей верной Мариной. Те крепко взяли его в ежовые рукавицы и безжалостно воспитывали большого мальчика, подсовывая всевозможные дьявольские испытания.

Марина стала персональной Мэри Поппинс в чине майора. У этой молодой девушки были утомлённые жизнью глаза, как у стариков на картинах Рембрандта. Там светилась тысячелетняя мудрость, усталость и безразличие. Он боялся этих глаз, но в них хотелось смотреть. То, что Максим ощущал к своей наставнице, было похоже на Стокгольмский синдром — так психиатры называют чувство болезненной привязанности, которое испытывают заложники к захватившим их террористам, когда сознание жертвы, спасаясь от психологических ран, вспарывает реальность, удаляя из неё опасность, как хирург вырезает смертельную опухоль. После чего мучитель кажется несчастным человеком, жаждущим своей доли счастья и блуждающим по жизни с болью, спрятанной в сердце.

Говорили, что Марина — любовница генерала. Как не сочувствовать несчастной, взвалившей на себя такое страшное бремя? Сострадание — это шаг к дружбе или полшага к любви. Мы любим то, чему сочувствуем. Или думаем, что любим…

Между тем, «несчастная» девушка не давала покоя. С утра — пробежка и двухчасовая йога. Потом — поездка в институт, где можно было немного отдохнуть, а вечером — опять в спортзал. Домой Макс приползал только чтобы завалиться спать. В конце недели был запланирован подвиг с сопутствующими сюрпризами. По словам Марины, в выходные «тренировали удачу», и то, что происходило, показывало, как далеко они все зашли в своём безумии.

Максим не мог понять, почему соглашался на все мучения, которые готовили ему неистовая Марина с коварным Дмитриевым. Единственное, чем он мог оправдать свою сговорчивость, — тем, что вряд ли кто-нибудь в мире жил так интересно. Может быть, самым острым наслаждением в жизни является возможность рисковать ею.

В пятницу вечером он приезжал в ставший родным санаторий. Теперь к нему не прикрепляли датчиков вежливые люди в белых халатах, а просто вкусно кормили, давали отдохнуть и выспаться. Сон приходил, избавляя от недельной усталости. Утром в субботу появлялась деятельная Марина, и начиналось безумное приключение, приготовленное неистощимым на сюрпризы генералом.

Однажды Максим проснулся в незнакомом месте, которое оказалось просторной клеткой. Похоже, в вечерний чай подсыпали сильное снотворное. Напротив лежал лев, притворяясь спящим. Судя по острому запаху, зверь был настоящим. Лев поднял огромную, утопающую в густой гриве, небритую и потёртую морду, будто уже который день предавался запойному пьянству, и с печальным недоумением взглянул на пришельца. Бесцеремонное вторжение незваного гостя в священное пространство клетки удивляло, и, похоже, царь джунглей тоже ждал, чтобы его ущипнули.

Максим вспомнил, как вчера Марина упоминала экскурсию в «Уголок Дурова», но представлял это по-другому.

Сообразив, где находится, принялся успокаивать себя предположением, что животное подчиняется мысленным командам дрессировщика, и, скорее всего, большой опасности нет.

Между тем зверь перевёл взгляд на руки посетителя.

«Ищет хлыст или дары», — догадался Максим.

Не обнаружив ни первого, ни второго, лев медленно и значительно приподнялся. Его глаза обшаривали человека тяжёлым, гнетущим взором. Дыхание окрасилось хриплым басом. Мышцы лениво вздувались и перекатывались под золотистой, словно замшевой шкурой. Ощупывающий взгляд вдруг стал отрешённо-меланхоличным и даже мечтательным.

«Представляет грядущую кровавую трапезу и хочет посмаковать восхитительный момент, — с ужасом пытался читать мысли животного Максим. — А может быть, он сыт? Обожрался настолько, что не способен съесть ни кусочка», — пришла в голову спасительная идея.

Лев отрицательно мотнул головой и принялся неторопливо обходить жертву по кругу.

В левом углу была видна дверца. Но как далеко она оказалась! Рядом медленно и исступлённо колотил бубен. «Это моё сердце», — понял Максим.

Он вспомнил мышку Гитлера из своего детства. Лев, кажется, собирался прыгать.

— Стоять! — что есть мочи заорал Максим. — Налево марш!

Лев от удивления присел.

— Налево, сука! — орал ему обезумевший парень.

В глазах животного показалась паника. Бедолага поднял лапу, заслоняясь от психа, оккупировавшего его клетку, и, кажется, зажмурился. Максим сделал шаг вперёд.

— В глаза смотреть! — строго приказал он.

Зверь прятал взгляд, видимо, не желая видеть страшное чудовище, бесновавшееся перед ним.

Спасительная дверца была совсем рядом. «Вдруг она заперта?» Но раздумывать было некогда. Максим пнул несчастное животное, отчего лев расслабленно повалился на спину, притворившись трупом. Обойдя труса, победитель открыл дверцу. Слава Богу! Засов оказался отодвинут.

Прежде чем ступить наружу, Максим обернулся и угрожающе произнёс:

Мученическая улыбка опустилась на чело зверя.

Марина стояла в темноте в паре метров от клетки, с интересом наблюдая за происходящим.

— Это было круто! — восхитилась она.

— Лев, наверное, зомбирован и запуган дрессировкой, — мужественно предположил Максим.

— Не знаю, — сказала Марина, — его только привезли. Сказали, что дикий.

Максим очумело посмотрел на девушку.

— А если бы он меня съел? Ты что, стояла бы и смотрела?

— Конечно, нет. Я бы визжала, — ответила та. — Но ты здорово напугал льва. Пожалуй, он теперь станет вегетарианцем.

Максиму показалось, что её улыбка несколько наиграна. И она лишь делает вид, что стоять безоружным и со всех сторон окружённым голодными львами — пустяковое дело. «Марина была совсем не уверена в благополучном исходе испытания», — вдруг пришла догадка.

«И был Он в пустыне, искушаемый Сатаной, и был со зверями. И ангелы помогали Ему», — вдруг вспомнил Максим строки Евангелия. И стало приятно и одновременно страшно. Теперь, когда напряжение ушло, с плеч будто сняли тяжёлый плащ. Он стоял чуть пошатываясь, а Марина неожиданно обняла и поцеловала в щёку, словно давая лекарство. Максим вдруг подумал, что у неё хрупкие плечи и нежные руки, и даже хотел погладить по волосам, но вовремя вспомнил, что девушка запросто бьёт его в тренировочных поединках.

Зима, словно неугомонная туристка, путешествовала по земному шару; вот она пересекла экватор и, наконец, добралась до России. Утреннюю пробежку заменили лыжи.

Как-то Марина предупредила, что в выходные они поедут кататься в горы.

По её нарочито небрежному тону и убегающему взгляду Максим понял, что испытание будет нешуточным.

В Сочи они прилетели обычным самолётом, а там пересели на вертолёт, который через час выгрузил одинокого лыжника на заснеженную вершину, вылизанную холодным шершавым языком ветра. От этой ласки всё живое здесь давно погибло. Вокруг виднелись хребты со стёртыми и покрытыми белым налётом клыками. Морозный воздух, насыщенный снежной пылью, обжигал лёгкие. Редкие снежинки, словно разведчики грядущей бури, осторожно крутились в воздухе. Марина не выходила, лишь крикнула:

— Я жду тебя внизу! С горячим обедом. Долго не задерживайся, обещали снегопад!

Вертолёт начал улетать. Максим запустил в него тяжёлой ледяной глыбой, пытаясь сбить. Не попал. Холодное мутное солнце равнодушно подглядывало из-за облаков. Долина внизу казалась ямкой, оставленной ложкой в банке скисшей сметаны.

«И возвёл его дьявол на весьма высокую гору», — вспомнились строки Евангелия.

Макс обречённо поискал участок склона, по которому можно было бы проехать. Скат недобро горбился буграми чёрных каменных мышц. Сначала всё шло неплохо. Довольно быстро спустившись с открытой вершины, он оказался перед армией мрачных елей, стоявших плотными шеренгами. Здесь снег был глубже, и быстро ехать не удавалось. Подоспел обещанный снегопад. Ветер горстями швырял в лицо холодный ледяной пух причудливых снежных птиц. Видимость снизилась до пары метров. Двигаться приходилось очень осторожно, поскольку стволы деревьев неожиданно выскакивали из-за белёсого кисейного занавеса, готовые к беспощадному поединку.

«Если чего-нибудь сломаю, неважно что — себя или лыжи, — выбраться отсюда самостоятельно уже не удастся». Он не давал панике охватить сознание, но страх вместе с холодом медленно пробирался под одежду.

«Обалдели они там все, что ли?» Это было уже слишком даже для сдвинутой психики его наставников. «Если благополучно спущусь, то прибью Марину, ударюсь в бега, спрячусь за Уралом, найду затерянную деревушку староверов, заведу семью… По утрам буду пить парное молоко…» Желудок заурчал. Максим вспомнил, что с утра не ел. Вот-вот. Марину он не просто убьёт, но ещё и съест.

Через час лес кончился. Куда ехать, было непонятно. В воздухе висела плотная завеса. Максим притормозил, прикидывая направление: «Кажется, летели с юга, но где здесь юг…»

Остановился он вовремя, потому что под правой палкой, похоже, была пустота.

Не хватало ещё свалиться в пропасть. Осторожно присел, стараясь не делать резких движений, но вдруг снежный наст под ним сдвинулся и рухнул вниз. Максим не успел вспомнить всю свою жизнь, на память пришёл лишь факт рождения из материнского чрева. Падение было коротким. Наверное, меньше метра. Но теперь он боялся шевелиться, чувствуя неустойчивость опоры.

«Спокойно, пока ничего не произошло, всё ещё хорошо, — уговаривал он себя, но сердце предательски трепетало. — Кажется, приехал, — зло подумал он. — И где она, хвалёная удача?»

Удача явилась незамедлительно. Снегопад внезапно прекратился. Вслед за последней снежинкой появился пейзаж.

«Как красиво!» — Максим задохнулся то ли от восторга, то ли от морозной снежной пыли, но скорее всего, от страха, поскольку обнаружил себя сидящим на краю заснеженного обрыва, как озябшая сосулька на карнизе. Если бы небо не расчистилось, неминуемо свалился бы в пропасть. До низа, кажется, было метров двести. Попытался аккуратно забраться наверх, но от первого же движения снежный покров осел вместе с человеком ещё на пару метров. Неожиданно он успокоился.

«Если ты сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам своим заповедую спасти тебя», — всплыли слова Евангелия.

Максим легонько подпружинил ногами, будто собирался подпрыгнуть, но тяжёлый слежавшийся наст вновь сполз вниз. Надежда ожила, кокетливо улыбнувшись ему. Он принялся легонько подпрыгивать, сдвигая послушный снег. За этим интересным занятием провёл почти час.

«Ничего сложного», — подумал Максим, когда увидел, что пологий склон близко. Удача засмеялась: «Не искушай Господа Бога твоего». Снежная стена ухнула вниз вместе с лыжником, мягко пролетевшим в пушистом коконе оставшийся десяток метров.

Ещё через полчаса испытание закончилось.

— Только не бей меня, — восторженно заявила Марина, протягивая ему тарелку с горячим бифштексом.

— Отойди от меня, сатана, — то ли серьёзно, то ли в шутку буркнул Максим.

— Цел? — встревоженно спросила она, впиваясь беспокойным взглядом.

Максиму показалось, что её нижняя губа чуть заметно дрогнула.

— Нормально, — он подумал, что вряд ли в глазах девушки блеснула слеза, скорее всего, тают снежинки на пушистых, словно поседевших, ресницах.

— Ты изменился… — Марина отвернулась. Там, сзади, куда она смотрела, наверное, было что-то очень интересное.

Через полгода таких приключений герой действительно изменился — заметно окреп, и теперь напарнице с трудом удавалось лупить заматеревшего ученика на тренировках по рукопашному бою. Но главное, он поверил в свою удачу и был абсолютно убеждён, что с ним ничего не может случиться. Если бы генерал велел прыгать с самолёта без парашюта, наверное, сделал бы и это.

Теперь к учёбе добавились и «теоретические» занятия. Поскольку свободного времени уже не было, пришлось потеснить работу.

В институте полагали, что молодой перспективный заместитель директора встречается с симпатичной девушкой из околоправительственных кругов. Эта легенда позволяла Максиму уезжать на «свидания» в рабочее время. Верный Николай Владимирович надёжно прикрывал тылы.

Максим не знал, что ему больше нравилось: безумие выходных или волшебная сказка будней, когда он посещал особый зал Ленинской библиотеки. Там командовал странный библиотекарь, похожий на всклокоченного сердитого домового в трёпаном джемпере. В холодные дни костюм дополнялся жёлтым шарфом, так что казалось, что на шее у того сидит питон. «Домовой» Вадим Михайлович, ворча и чмокая губами, выдавал одинаковые чёрные кожаные папки с грифом «Строго секретно». Все любят тайны, но Максим не мог понять, почему вместе с переводами древних оккультных трактатов, сборниками магических заклинаний, текстами по теософии и каббале секретными оказались обычная «Бхагавадгита», Тора и Коран. Тяга к волшебству сидела в нём как стрелка компаса, всегда указывающая в одном направлении, и сейчас ему казалось, что он вновь попал в детство и в очередной раз ищет на дедовых полках сборник заклинаний, дающий власть над миром. Однако сейчас чародейские книги оказались совсем другими, словно их заново переписали понятным языком. Максим впитывал реки информации, которые попадали в тихие омуты мозга; ночами там что-то отфильтровывалось и оседало на дно твёрдым остатком. Разрозненные образы слагались в систему. В итоге он осознал невероятные вещи — например, что обычная для большинства людей иллюзия причастности к религиозной жизни равносильна первому классу в математической школе. А существует ещё алгебра и тригонометрия. А там… Господи, что будет, когда он доберётся до высшей математики!

За окном занимались привычной арифметикой: отнимали и делили. Здесь математика была высшей настолько, что, овладев ею, делить и отнимать не требовалось. У Бога было всего в избытке, и требовалось лишь правильно попросить. Всё богатство мира, безграничная власть, прекрасные женщины, по идее, должны были приходить сами. Как в сказке: «По щучьему велению, по моему хотению…»

«И молитва, и заклинание, и любая колдовская формула — лишь телефонный аппарат прямой связи с секретариатом Бога, — думал Максим. — Все они устроены по одному принципу. В начале как бы указан номер отдела, куда мы направляем просьбу, затем челобитная, а в конце „С уважением…“ Всё как в жизни. Чтобы тебе вежливо ответили, надо лишь соблюдать правила духовного „этикета“.»

Зачастую увлечённый Максим забывал поесть, но голодное тело взывало. Тогда на ум приходили образы, связанные с едой.

В ресторане можно кушать комплексный обед, но можно сделать и индивидуальный заказ, который специально приготовит повар. Наверное, то, что мы называем «судьбой», — и есть такой комплексный обед. И большинство людей, получив его, лишь горестно вздыхают — мол, «от судьбы не уйдёшь» или «из двух зол выбирают меньшее». Магия позволяет не выбирать из любезно предоставляемого жизнью списка зол, а заказывать себе нечто особенное и потому вкусное. У хорошего повара много блюд, а у всемогущего Бога — бесконечное количество сценариев жизни. С помощью волшебства каждый вправе жить здоровым и богатым, а не бедным и больным.

«Кстати, и сытым быть неплохо», — напоминало тело.

Максим ронял слюну на древний манускрипт.

Заметив, что посетитель взалкал, сердобольный Вадим Михайлович приносил из буфета кофе и бутерброды. Наверное, он считал, что чародеев, даже начинающих, не следует морить голодом. Могут невзначай съесть…

«Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим от Бога», — слабо отнекивался он от угощения.

Пока довольное тело впитывало протеин, беспокойные мысли продолжали вечеринку.

Почему большинство людей не занимаются духовными практиками и не заказывают себе индивидуальную жизнь? Почему, получив свою комплексную судьбу, стараются отобрать блюдо у соседа? Можно забраться на вершину жизненного успеха не ползя по отвесным скалам, изо всех сил цепляясь ногтями и попутно ещё отталкивая других людей, а спокойно поднявшись на вертолёте в белом, незапятнанном чужой кровью костюме. Странно, что другие этого не понимают… Почему? Может быть, просто не могут? Физически не могут, как не способно животное составить меню своего ужина и передать хозяину в красивом конверте: «Щедрому и Милостивому Иван Ивановичу от его возлюбленного Шарика». Голодный пёс способен лишь отобрать еду у слабого. Именно это происходит сейчас в стране. Но почему одни могут, а другие нет?

В древнем каббалистическом трактате Максим прочитал, что человеческих душ было создано лишь около двух миллионов! Может быть, это ответ? Людей-то — семь миллиардов. Человек без божественной души — лишь разумное животное.

— Получается, что у большинства людей души нет? — попытался уточнить он у «домового».

Библиотекарь задумался. Достал из-под стола начатую бутылку коньяка и налил себе и Максиму в аккуратно протёртые свитером стопки.

— Пей, — сказал он. — Иначе не постигнешь.

После третьей рюмки Максим созрел для принятия откровений.

— Божественная душа есть у каждого, — веско говорил «домовой», закусывая шарфом. — У некоторых она спит. У кого-то просыпается и теребит, орёт и плачет. Ну как дитя малое. Дети-то есть?

— Я не женат пока, — отвечал Максим.

— Не вижу логики. В огороде бузина, а в Киеве — дядька. Я же про детей, а не про жену, — удивлялся Вадим Михайлович и продолжал: — Ну, в общем, плачет душа, спать не даёт. Требует ухода, пищи специальной. Не колбасы копчёной, а духовного молока. Пищи духовной. Плохо делается человеку, беспокойно, с душой-то… Поэтому многие так и живут. Бездетно, бездуховно. Поживёт, поживёт — да и умрёт, не открыв в себе частицу Бога.

— Но человечество быстро множится. Что же, Бог постоянно создаёт новые души, или плодятся старые?

— Выпей ещё, — советовал «домовой», а потом разъяснял: — Наши души — частички тела Бога. Клетки. Он растёт, и нас становится больше…

Максим был не всегда согласен с парадоксальной логикой «домового», но старался не злоупотреблять вопросами, понимая, что иначе сопьётся.

С Мариной они занимались «практической магией». Он уже многое умел, хотя кое-что не удавалось. Например, почти год Марина учила его созданию своего энергетического двойника. Это умение высоко ценилось руководством, поскольку носило прикладной характер. Действительно, полезно иметь сотрудника, способного силой мысли проникнуть на любой охраняемый объект или услышать разговор, ведущийся за тысячи километров.

Сначала всё казалось просто. Максим быстро научился впадать в медитативный транс, повторяя однообразную молитву-мантру. Он уже мог отделять сознание от тела и наблюдать за собой, будучи в глубокой медитации. Хотя со стороны выглядел как-то глуповато. Мужик, сидящий в позе лотоса в чёрной майке и чёрных облегающих спортивных трусах, с закрытыми глазами и молитвенно сложенными мускулистыми волосатыми руками, выглядел глубоким кретином, снятым с соревнования по причине полного идиотизма.

Обычно на этом этапе мысли Максима ускользали, и отождествить себя с бесплотным духом, парящим где-то под потолком, не удавалось. Марину бестолковость ученика раздражала.

— Природа не терпит козлов, на них вешают грехи мира и побивают камнями, — говорила она, вновь и вновь заставляя Макса часами сидеть в полной неподвижности.

Иногда что-то получалось. Но оказалось, что требуемое состояние подобно чёрной кошке в тёмной комнате: трудно найти, но ещё труднее удержать.

Видимо, на каком-то этапе Марина оказалась довольна промежуточным результатом.

И однажды она принесла с собой кальян.

— Это должно существенно облегчить задачу. Совершенно волшебный состав!

И Максим неожиданно узнал запах, тот самый, из дома деда, с таинственной женщиной в круге свечей. Говорят, что наш мозг лучше всего помнит именно запахи. День, когда шестилетний Максим чуть не умер, мгновенно всплыл в его памяти. Голова разболелась, словно сдавленная обручем.

— Что это за вещество? — спросил он.

— Это совсем новое психотропное средство.

— В советские времена с ним не работали? — пронзила мозг Максима неожиданная догадка.

— В 70-е годы и у нас, и в Штатах пытались создавать, как это тогда называли, «сенситивных двойников», но стимулирующий экстрасенсорные способности препарат был несовершенен; большей частью мозг испытуемых погибал, не выдерживая нагрузки.

Максим понял ещё одну загадочную страничку своего детства. Но легче не стало. Голова разболелась ещё больше. Возможно, поэтому в тот вечер ничего не удалось. Да и впоследствии запах вызывал в памяти детский шок и блокировал мозг.

Впрочем, постепенно стало удаваться отделять своё сознание от тела и хоть как-то управлять им. Хотя результат был слаб и нестабилен. Если бы о его «успехах» узнал Сталин, он бы неодобрительно хмыкнул.

Внешне их специфические отношения напоминали дружбу, хотя Максим подозревал, что дружелюбие Марины, вопреки отстранённой холодности генерала Дмитриева, — лишь веками отработанная схема: «добрый» и «злой» следователь, Милосердный Бог и бессердечный дьявол.

Иногда мерещилось, что между ним и девушкой скачут искры привязанности. Пока они лишь жалят, но могут и разжечь в сердцах пламя. Что получится в результате: согревающий костёр или разрушающий пожар? С искры началась вселенная, но ею же она и закончится.

Он уже отважно подумывал о сложном романе, где в роли Отелло был бы страшно подумать кто. Словно уловив эту мысль, Марина нашла для него невероятно красивую и покладистую секретаршу.

Тайной стороной жизни Максима, о которой он никому не рассказывал, оставались загадочные сны. Про себя он называл их «снами о райской жизни». Работа в «небесном» офисе напоминала службу в научно-исследовательском институте. Совещания, планы, собрания и даже своя стенгазета «У нас в Раю».

Как-то начальствующий Моисей поручил написать заметку на тему «Сотворение мира». Вызвал Максима и прорёк:

— Вот, народ приходит ко мне с вопросами. Мол, разъясни, что написано в Пятикнижии.

— Логично, — согласился Максим. — Кто, как не автор, даст правильный комментарий.

— Измучил себя я, разъяснять между теми и другими уставы Божьи и Законы Его. Уже и шесть дней творения просят разъяснить. Что непонятно?

— Всё непонятно, — честно признался Максим.

Моисей вздохнул.

— Будешь ты для народа посредником. Почитай текст. Подумай. Изложи своими словами. Просто и коротко. Как сам поймёшь…

У Максима получились стихи «Сотворение мира» (из книги Максима, не вошедшей в Пятикнижие Моисеево).

Я был один… Я просто был…

Чтобы скуку разогнать,

Решил Себе тебя создать.

Ты — безвидна и пуста.

Ты — невинна и чиста.

Я тебя наполнил Мною,

Все укромные места.

Великий взрыв, дающий жизнь,

К утру произошёл.

Мне было очень хорошо.

День первый отошёл.

Утром следующего дня

Восхищаешь ты Меня.

Светом вся озарена.

День второй прошёл

Тоже хорошо.

Мы наполнены любовью.

Я был один, теперь нас двое.

Раз за разом, вновь и вновь,

Я отдаю тебе любовь.

Третий день прошёл

Четвёртый день настал,

Я от тебя чуть-чуть устал.

Ведь про них не забывал.

Чтоб не утомлять Себя,

Отделяю ночь от дня.

День же — только для Меня.

Пятый день прошёл

В целом хорошо.

Утром узнаю Я новость,

Что теперь нас будет трое,

А всего-то день шестой.

Во как хорошо…

Утром седьмого дня

Благословил тебя.

А Я пошёл…

Моисей прочитал стихи два раза. Потом поднял на Максима умные и усталые глаза:

— Это сатира? — спросил он.

— Моё понимание сюжета, — ответил Максим, удивляясь своей храбрости и живо представляя, что, возможно, уже завтра придётся работать в другом департаменте, вместе с другом Фёдором.

— Нехорошо ты это делаешь, — задумчиво молвил Моисей.

— Что нехорошо? — уточнил Максим.

— Стихи — барахло. Иди работай.

Больше Максим не получал заданий написать что-либо в газету. И в другой отдел переведён не был. Чему был искренне рад.

В реальном же мире один сумасшедший год сменился другим. Как всегда, спецслужбы отчаянно боролись за сферы влияния. Эта борьба борьбы с борьбой стала особенно беспощадной, тем более что внешний враг временно потерялся. Кто-то стрелялся или прыгал в окно, кто-то стремительно богател. Шальные деньги быстро вывозились за рубеж, в западные банки. Но «табачок» был врозь. В одном уважаемом английском банке лежали деньги одной спецслужбы. В другом, не менее уважаемом, швейцарском, — другой.

В стране была полная разруха.

Странно, но на фоне всеобщих громких разоблачений никто не задался вопросом: а на чём же делались состояния в тот момент? Ведь нефть, газ, металл и прочее появилось значительно позднее, по мере подъёма экономики.

Однажды Максим оказался втянут в загадочную историю, которая приоткрыла дверку в таинственный мир, в который, возможно, лучше было бы и не соваться.

— Срочно надо увидеться. Лучше у тебя дома.

— Соскучилась? — спросил Максим, заметив заинтересованный взгляд Николая Владимировича.

— Ага, — не возражала Марина. — Даже трусики не надела, горю вся, аж пылаю.

— Сейчас приеду, — опешил Максим от темпераментной речи подруги. «А вдруг? — прокралась игривая мысль, расталкивая скептичных соседей. — Попытка не пытка! Хотя, в данном случае, это не факт».

Но Максима уже научили ничего не бояться. Похоть — отважное чувство, не выстраивающее логических цепочек с трусливым вопросом в конце: «А что будет потом?» Херувимы в душе не пели, они замерли, охваченные вожделением. Струны лопнули. Наверное, искры, пляшущие между ними, наконец столкнулись, и костёр вспыхнул. Цепи порваны, предохранители сгорели. Он заставит Марину кричать от наслаждения, сломает её броню, вытащит живую девушку из застёгнутого на все пуговицы кителя. «Мы тоже умеем мучить, и силы во мне не меньше, чем у вас всех вместе взятых…» В нём проснулось что-то цыганское: выдав неожиданное коленце, Максим хлопнул себя ладонями по бёдрам и выскочил из кабинета, напевая про страстные чёрные очи, сводившие с ума.

Мысли путались. Приехав домой, поспешно застелил посудомойку, запихнул грязную посуду в кровать, тщательно побрился расчёской и даже успел принять душ. Последнее пришлось делать быстро, так, что это походило на обряд крещения. На журнальный стол прыгнула сияющая золотистой фольгой бутылка шампанского с двумя рассыпающими звёздный свет фужерами, а из прикроватной тумбочки томно звала коробка презервативов.

Дверной звонок грубо прервал тонкую нить смелых фантазий.

— У нас боевое задание, — объявила Марина с порога. Она вдруг остановилась, внимательно вглядываясь своими древними волшебными глазами в лицо напарника, его мокрые волосы и романтично горящие глаза.

Максим испугался, что она улыбнётся, словно нанося жалящий удар в челюсть. И этим в очередной раз возьмёт верх, без усилий, а так, играючи.

Но когда Марина заговорила, её лицо прикрыла лёгкая тень боли, словно страдала сейчас именно она:

— Извини. Похоже, я неудачно пошутила, — произнесла тихо и грустно. — Я не нужна тебе. Всё это позади. Летом не помнят о первых ландышах, а рвут розы.

Трудно постичь женскую логику. Максим не уловил, о чём она говорит, но ориентировался на интонацию и понял, что секса не будет. И они не поругаются. Можно сделать вид, что ничего не происходит, и даже не разыгрывать замешательство. Он ждал Офелию, а пришла сестрица Алёнушка, предупредить братца Иванушку, чтобы не был козлом. Максим безмолвствовал, смотря в пол и заслоняя спиной предательское шампанское.

Иногда лучший ответ — это молчание. Тогда вроде как будто ничего и не было.

— Времени в обрез. Торопилась. Чуть каблук не сломала. Пришла бы сейчас хромая, в одной туфле. А тут ты, такой печальный, как айсберг… Бобик в гостях у Барбоса. А потом бы явился дедушка и выдрал нас плёткой, — она невесело улыбнулась.

Максим тоже усмехнулся. Намёк был понятен. Оказывается, костёр не вспыхнул, а, наоборот, остывал тлеющими искрами.

— Мы должны куда-то поехать? — соображал Максим, прикидывая, в какой Форос они сейчас рванут.

— Нет, — Марина быстро прошла в комнату. — Помоги.

Она буднично убрала злополучную бутылку и сдвинула журнальный столик, освобождая центр.

— Сегодня будет встреча наших «смежников» с американскими. На высшем уровне. Необходимо услышать, о чём они говорят. Мы будем наблюдать за всем из твоей квартиры. Мысленно. Не зря же я тебя столько учила.

— Ты имеешь в виду, создадим сенситивных двойников? — сообразил Максим.

— Ага. Не понимаю, какой от тебя будет прок, но генерал настаивал, чтобы ты участвовал.

— Где будет встреча?

— В Швейцарии, в Монтрё, такой райский городок на берегу Женевского озера. Поскольку будем в медитации долго, надо улечься удобно. Всё, хватит болтать, время не ждёт. Можешь надеть пижаму, я не буду подглядывать…

— Батюшка сказал «в Рай», значит, в рай, — грустно молвил остывший напарник.

Они постелили одеяла на пол, положили подушки под голову и колени, накрылись тёплыми пледами. В йоговской «позе трупа» можно находиться несколько часов практически в бессознательном состоянии.

Максим не стал надевать пижамку, лишь снял жёсткий ремень с брюк. Он привычно дал команду телу на расслабление. Горячая волна охватила ступни, ноги, спину, голову. Глаза провалились в недра черепа и там удобно перевернулись и улеглись. Ритм дыхания замедлился.

И вдруг понял, что всё идёт не так.

Он увидел себя не под потолком комнаты, а в кабинете небесного офиса, разглядывающим знакомую карточку с ангелочками, на которой рукой шефа был написан совсем не библейский короткий приказ: «Дуй ко мне!» Максим понял, что спит.

Он не мог проснуться или изменить ситуацию. Мог только пассивно наблюдать.

Между тем небесный Максим резво побежал в кабинет начальника.

Моисей был деятельно-кипуч.

— Радуйся! — коротко приветствовал он сотрудника.

— Величит душа моя Господа! — смиренно ответствовал Максим.

— Боевое задание у тебя, — возвестил шеф, руками поправляя бороду. — Вижу я страдания народа российского, знаю скорби его.

Он заглянул в лежащий на столе белоснежный свиток, по слогам прочитал: «ваучеризация», «приватизация», «неучтённая наличка» и, не к ночи будет помянуто, «крышевание бизнеса». Начальник строго взглянул на Максима, словно тот был виноват во всём вышеперечисленном.

— Хочу избавить я лучших сынов от угнетения, коим угнетают их, и от гибели в неправедной братоубийственной войне.

— Что, там уже и война идёт? — смиренно спросил Максим.

— Пока нет. Но Вельзевул пытается её устроить. Говорит, что приказ на это имеет. Сверху, — Моисей кивнул на потолок. — Врёт, наверное…

— Может, не врёт? — предположил Максим.

— Неисповедимы пути Господа, — уклончиво согласился начальник. — Вот я и хочу разобраться. Для этого встречусь с Господом и спрошу Его о судьбе народа.

— С самим Господом?! — восхитился Максим.

— Ну, не с самим, — замялся шеф, — ас Ангелом Его. Но Вельзевул не должен знать об этих переговорах. Ты будешь рядом со мной и, если заметишь вражьего соглядатая… — Моисей задумался и наконец сформулировал: —…действуй по обстоятельствам.

— Это официальное распоряжение? — осторожно уточнил Максим.

— Всё, — бросил начальник поспешно. — Некогда говорить. Мы пред очами Его!..

Максим вдруг обнаружил, что стены кабинета исчезли. Теперь они стояли в ухоженном парке на берегу озера. Вокруг цвели красные, розовые, белые и синие цветы. Дорожки из светлой плитки петляли среди ухоженных клумб. Неожиданно куст перед ними полыхнул ярким пламенем. Ветки и листочки покрылись огненными языками, которые весело плясали. Отчего куст стал похожим на новогоднюю ёлку, увешанную гирляндами и бенгальскими огнями. Сияние ослепляло.

— О Господи! — вырвалось у Максима. Он воочию увидел, как выглядело библейское чудо «неопалимой купины», и, честно признаться, зрелище впечатляло.

Моисей, несмотря на возраст, проворно пал на колени. Вокруг огня метался белоснежный голубь, пытаясь не опалить крылья от нестерпимого жара.

— Говори! — раздался громкий глас из недр пылающих.

— Восхвалю Господа, всей душой, всей крепостью, всем сердцем своим… — зачастил было Моисей.

— Три минуты у тебя, — прервал куст.

— Дозволь вывести лучших сынов из земли российской в земли, текущие молоком и мёдом.

— В Израиль, что ли? — донеслось из недр пламени. В голосе явственно звучало сомнение.

— В Европу и Америку, ну, и в Израиль тоже.

— Пятьдесят миллионов лучших сынов. Учёных, музыкантов, писателей.

— Много. Тридцати хватит. И дщерей красивых не забудь, — в голосе появилась неожиданная эмоциональность. — Генофонд надо сохранить, — разъяснил куст свои чувства. — И золото в этот раз пусть не вывозят. Нечего разорять страну…

— Благодарю, Господи, — Моисей проворно воздел руки. Чувствовалось, что он не рассчитывал на такую удачу. — А с войной можно повременить?

Максим понял, что шеф куёт железо, пока оно, можно сказать, пылает.

— Повремените, — согласился куст и мгновенно погас.

Сияние пропало, от этого вокруг всё как-то потемнело, словно наступили сумерки, и Максим вдруг заметил тёмную фигуру, появившуюся откуда-то сбоку, со стороны берега озера. Складки бесформенного балахона продолжались чем-то длинным, похожим на ребристый хвост рептилии.

«Змей!» — догадался Максим. Думать было некогда. Он быстро метнул пару молний в лазутчика и, упав на землю, стремительно перекатился в сторону, ожидая ответа.

— Сдурел, что ли? — раздался возмущённый голос.

Максим поднял голову и встретился взглядом с пожилым ангелом, из ноздрей которого от возмущения валил пар.

— Нет, ну развели хулиганов! Даже в райских кущах проходу от вас нет! Какой гад куст поджёг? — ангел сорвался на крик.

Максим опешил. Теперь стало понятно, что тот, кого он принял за змея, был местным садовником, тащившим пожарный брандспойт. В подтверждение догадки из сопла хлынула вода. Мстительный ангел щедро окатил ледяной струёй лежащего у его ног Максима, а лишь потом принялся заливать тлеющие ветки.

Мокрый и злой как чёрт Максим вновь оказался в кабинете небесной канцелярии.

Только теперь он был не единственным посетителем. Напротив благообразного Моисея сидел неприятный тип в чёрном костюме — Вельзевул. На плече начальника «АДа» сидел белоснежный голубь.

Начальство неодобрительно взглянуло на промокшего Максима. Голубь что-то проворковал на ухо хозяину. Тот недобро усмехнулся.

— Дошло до меня, уважаемый патриарх, что интриги вы тут плетёте разные. С Ангелом Господним в частном порядке встречаетесь… — Вельзевул говорил негромко, но каждое слово звучало весомо и зловеще.

Моисей настороженно глядел то на грозного посетителя, то на Максима.

— Почему так думаешь, уважаемый? — наконец спросил он.

— Вот, Марианна всё сама видела, — Вельзевул пощекотал горлышко голубки. Та довольно закурлыкала.

Только сейчас Максим понял, кто на самом деле был соглядатаем на тайной встрече. Получается, что он позорно провалил задание…

— Сын человеческий, выйди пока, — излишне ласково произнёс Моисей.

Сконфуженный, Максим вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь, и… проснулся.

Он перевернулся на бок и взглянул на Марину. Та лежала совершенным прахом и, кажется, даже не дышала. Она очнулась только через два часа. Сдвинула тяжёлую надгробную плиту и выбралась на поверхность.

— Да, чудны дела твои, Господи, — негромко произнесла, механически стряхивая неизвестно откуда взявшееся на одеяле пёрышко.

— Я, если честно, всё проспал, — признался Максим, не желая рассказывать о чудном сне. Он украдкой разглядывал странное перо. «Не поймёшь, то ли просто из подушки выпало, то ли голубиное», — подумал он, а вслух сказал:

— Что ты видела?

Марина молчала.

— Что случилось? Ты не говоришь уже две минуты.

— Думаю.

— Ужас. Теперь я по-настоящему напуган.

— Не паясничай. Похоже, узнала нечто очень необычное.

— Так о чём шла беседа? — осторожно спросил Максим, боясь, что уже знает ответ.

— Это как раз не самое главное. Тут всё просто — наши торгуют мозгами и телами. Есть программа по «продаже» российских специалистов за рубеж. Вывозятся учёные, инженеры, просто толковые люди. Для этого им специально создают трудности здесь, но не препятствуют с отъездом туда. Кроме толковых мужчин, вывозят красивых и здоровых женщин. Для этого устраиваются всевозможные модельные агентства. Средняя стоимость одного человека — пять тысяч долларов. Как ты думаешь, о каком количестве людей идёт речь?

— Тридцать миллионов, — мрачно предположил Максим.

— Молодец, угадал, — Марина подозрительно посмотрела на собеседника, но, победив сомнения, продолжала: — Программа действует с 87 года и предусматривает вывоз в Америку, Европу и Израиль около тридцати миллионов человек за пять лет. Теперь умножь пять тысяч на тридцать миллионов, и ты поймёшь, о каких деньгах идёт речь. Это больше нынешнего бюджета страны…

— Главное — кто это организует? Ведь процесс идёт не в интересах какой-то отдельной страны, а в интересах человечества в целом. Мозги и генофонд! Кто-то заинтересован в его бережном сохранении. И у кого-то есть такие деньги…

— И кто это? — Максим опустил глаза, поскольку знал правильный ответ. Но подруга оказалась весьма проницательна:

— Ну, первая версия — Господь Бог. У Него деньги есть. Вторая версия — более реалистичная. Существует единая международная организация, которая руководит всеми спецслужбами. Очень могучая структура. И средств немерено. Хотя вторая версия не противоречит первой.

Максим задумался. Получалось, что «теория заговора» верна, но совсем не так, как думалось многим. Если верить сну, главными «заговорщиками» оказались потусторонние силы во главе с Богом, что давно утверждали мировые религии.

— Выходит, что церковь всегда была права: Бог «присматривает» за человечеством, как мама за ребёнком.

Марина кивнула:

— Наверное. В последнее время произошло слияние военных и религиозных исследований на эту тему. Ко мне попали материалы Всемирной конференции по исследованию будущего, которая проходила в Ватикане в 1973 году. Американский доктор Джон Калхун предсказал вымирание людей на Западе в ближайшие пятьдесят лет. Его работа первоначально была секретной и финансировалась НАСА, но сенсационные выводы попали в прессу.

— Мрачный прогноз.

— Знаешь какие животные наиболее близки человеку по складу ума и социальному поведению? — вроде бы невпопад спросила Марина.

— Наверное, обезьяны.

— Не угадал. Учёные считают, что крысы. Поэтому на этих зверушках часто ставятся опыты. Так вот, Джон Калхун провёл эксперимент над огромной популяцией крыс, получивший название «Вселенная-25». Он создал для них просторное помещение, где могли бы счастливо жить около трёх тысяч грызунов. Там была хорошая еда, чистая вода, много места, комфортная температура, безопасность.

— Этакий крысиный рай, — усмехнулся Максим.

— Именно. Поэтому, когда туда поместили первые четыре пары, они начали стремительно размножаться. Секс стал любимым занятием райских обитателей.

Довольно скоро в этой вселенной жило уже около шестисот особей. Приятным сюрпризом стало увеличение продолжительности жизни почти на двадцать процентов. Но тут начались фантастические неожиданности. Взрослые крысы начали агрессивно вести себя по отношению к молодёжи, постепенно переходя от морального давления к откусыванию хвостов. Появились «отверженные», которые жили в стороне хулиганствующими бандами. Их вылазки встречали жестокий отпор общества. Тогда стратегия подрастающего поколения изменилась. Теперь они старались не конфликтовать. Для этого жили тихо, изолированно, дистанцируясь от окружающих и не привлекая внимания старших. Исследователи называли таких крыс «красивыми», поскольку те выглядели очень симпатично: хорошо упитанные, ухоженные, с гладкой блестящей шёрсткой. Но при этом «красивые» перестали спариваться, а жили, наслаждаясь собой и своим внутренним миром. Они ели, пили, вылизывали себя, но не желали реальных половых контактов. И с каждым днём таких нарциссов-индивидуалистов становилось всё больше.

Рост мышиной вселенной прекратился. Нарциссирующие самцы и уединившиеся в уютных дальних норках самки потеряли желание и социальную способность спариваться. Общество рухнуло. Рай превратился в ад — все крысы умерли. Учёный повторял свой опыт многократно, но результат был одинаков: на опредёленном этапе за взрывом активности следовал период агрессии и насилия, затем равнодушное счастье, падение рождаемости и самоуничтожение. В итоге вся популяция гибла.

— Удивительно.

— Сейчас во многих западных странах похожая ситуация. Комфортная жизнь. Избыток еды и питья. Нет опасностей. Выросла продолжительность жизни. И наблюдается загадочное уменьшение рождаемости. Всё, как в эксперименте «Вселенная-25». Женщины не хотят рожать, мужчины не желают заводить семью. Получается, что для сохранения цивилизации в такие страны нужно привозить эмигрантов из неблагополучных регионов. Здоровых и умных.

— Вполне возможно. Кстати, не только из России. Если эта гипотеза верна, в ближайшее время в Африке и арабском мире вспыхнут свои «перестройки», и поток активных эмигрантов направят в умирающую Европу. Об этом можно подумать, но сразу забыть…

В тот день они не обсуждали этот вопрос. И на следующий день тоже, поскольку у Максима был «выпускной экзамен». По просьбе Марины, он оформил отпуск и был готов ко всему.

Как всегда, то, что произошло, было далеко за рамками его ожиданий.

— Ты поедешь на войну, — заявила Марина.

— Настоящую?

— Вполне.

Максиму стало обидно, что фантазия Дмитриева всегда превосходила его предположения. Он быстро попытался прикинуть горячие точки планеты.

— Югославия? — наконец молвил он.

— Сербия, — подтвердила Марина, — хотя было мнение, что Сомали подошло бы лучше.

— Что-то мне страшно.

— Это нормально. Боятся все, но храбрый человек может преодолеть свой страх, а трус — нет.

Через два дня Максим оказался в маленькой деревушке, состоящей из трёх десятков покосившихся домиков с выгоревшими ставнями и миниатюрной церквушкой, среди оливковых и кипарисовых рощ. Идеалистически пейзаж не выглядел. Всё вокруг было пропитано тревогой. Жители отводили взгляды, надрывно лаяли собаки. Даже козы, бродившие вдоль каменистой дороги, смотрели настороженно раскосыми жёлтыми глазами.

Он угодил в разношёрстную компанию головорезов, среди которых были не только сербы, но и двое русских, француз, немец, и даже неизвестно как попавший к ним американский чёрный здоровяк, похожий на героя боевиков.

«Всего двенадцать — великолепная дюжина великого Учителя».

Лачуга, где он ночевал с напарником, русским пареньком Володей, была очень стара: стены из нетёсаного камня, соломенная крыша, очаг с открытым огнём, давший приют чудовищному чайнику. Ночами дом стонал от ветра, задувавшего в прогнившую солому, раздражался сухим, хрустящим старческим кашлем. Но ещё хуже были внезапные громкие удары и щелчки, будто от простреливающих суставов. Тогда Максим в ужасе просыпался, нащупывая рукой автомат, доверчивым щенком прикорнувший рядом, и лежал, тревожно вслушиваясь в темноту, наполненную шорохами, гулкими вздохами, посвистом.

Он толком не понял, на чьей стороне они сражались. В них стреляли. Они стреляли. Если ты не убиваешь, значит, убьют тебя. Многому приходилось учиться с нуля. Институтская военная подготовка оказалась никчёмной. Там не ждёшь пули в спину от безобидного крестьянина. Не вслушиваешься в ночные шорохи, ожидая гранату в окно. Да и стрелять по живому человеку — совсем не то, что пулять по мишени. Оказалось, он совсем не готов убивать. Слава Богу, поначалу бои заключались в вялой перестрелке, когда абстрактный противник угадывался лишь по далёким выстрелам. Но потом война неумолимо приблизилась. Его вырвало, когда увидел, как напарнику Володьке оторвало ногу миной-ловушкой. Несколько секунд тот неистово кричал — удивительно, что люди способны так сильно орать. Ужас сковал Максима, обернув в липкие объятья, словно в мокрую простыню. Он не мог дышать, судорожно подавившись воздухом. Следующие два дня — то ли от постоянного страха, то ли от местной инфекции — желудок отказывался принимать еду. Пил только виски, глуша разум алкоголем.

Пожалуй, никогда в жизни он столько не молился, ежеминутно, ежесекундно. Молился Богу и ненавидел Дмитриева с Мариной.

Страх прошёл однажды ночью, когда на их спящую деревню напали. Тишина взорвалась хаосом беспорядочных звуков. Через окно Максим выпрыгнул во двор из мгновенно вспыхнувшего дома. Каменная крошка скрипела на зубах. Вокруг метались тени обезумевших людей. Крики, вопли, мат на всех языках. Где свои, где чужие, понять невозможно. В темноте Максим зацепился ногой за какой-то кабель, свалился, оказался в мокрой вонючей канаве. Рядом над головой взорвалась граната. Осколки просвистели тысячами пчёл. Одна ужалила в плечо. Больно не было. Не знал, ранен ли, а если да, то насколько серьёзно. Он ничего не мог сделать.

Захватившая мозг паника вдруг схлынула, как отступившая волна. Там, за волной, оказалась спокойная темнота безразличия к смерти. Теперь он мог соображать. Вспомнил, что где-то рядом был крохотный каменный мост. Змеёй прополз по канаве и втиснул тело в прохладную нишу с твёрдым намерением защищать убежище от кого бы то ни было.

Трудно сказать, сколько времени просидел, выставив автомат в стрекочущую очередями и сверкающую белыми сполохами темноту. Минуту или час? Неожиданно услышал топот многочисленных ног: к нему бежали люди. Они были уже совсем рядом. Ничего не видно. Не думая, нажал на спусковой крючок и начал поливать пространство перед собой очередь за очередью, очень надеясь, что не лупит по своим.

Ночной бой закончился так же неожиданно, как и начался. Зажглись фонари, послышались знакомые голоса. Максим выбрался из убежища. В ручье валялось несколько тел, похожих на сброшенные в канаву грязные мешки с картошкой. С облегчением Максим понял, что это чужие.

В этом бою он приобрёл авторитет, и главное, остался цел, если не считать лёгкой царапины на предплечье.

Вторую половину месяца было легче. Человек может приспособиться ко всему.

За день перед отправкой домой появилось подкрепление. Среди группы новых парней Максим увидел знакомое лицо. Сразу узнал следователя, который вербовал его в студенческие годы. А тот, похоже, не разглядел в загорелом наёмнике интеллигентного мальчика из профессорской семьи. Сколько таких юнцов в своё время он ломал об колено!

После ужина беседа всё же состоялась. За столом уже никого не было, лишь следователь угрюмо курил, уставившись на пепельницу, сделанную из куска мины, так, словно хотел выжечь её взглядом.

— Не узнаёшь меня? — спросил Максим, подсаживаясь рядом.

Тот поднял хмурый взгляд. Но вдруг глаза удивлённо расширились:

— А, сектант? Вот уже не думал тебя здесь встретить, — казалось, он не знал, как себя вести, хотя в словах сквозило послевкусие насмешки.

Максим молчал, испытывая глубинное удовлетворение. Теперь следователь был на его территории, и весь свой развязный сарказм мог засунуть в глубокое тёмное место.

— Какими судьбами? — спросил Максим, наслаждаясь ситуацией, как щенок, превратившийся в грозного пса и решивший поквитаться с обижавшим в детстве котом.

— Братьев-славян приехал защищать, — в голосе собеседника чувствовалась неуверенность. Сейчас он не казался значительным, а был весь какой-то потерянный и притихший. На скулах набухли желваки, словно он очень медленно пытался прожевать новую мысль, вязкую и жёсткую. Слишком привык быть уверенным в своей силе, точнее, всемогуществе организации, которую, как думал, олицетворяет. И вдруг понял: поддержки за спиной нет, никто не защитит. Попытавшись собрать остатки мужества, произнёс:

— Нормально, — ответил Максим.

В голове у него звенело. Разум понемногу закипал, в пене раздражения бешено крутилась мысль: «Вот кто во всём виноват!» Максим не пытался анализировать, почему так решил. Но мысль нравилась. Он вынул тяжёлый десантный нож и принялся рисовать на столе что-то острым кончиком. В комнате повисла тишина, прерываемая противным скрипом лезвия. Казалось, между ними натянуты нити, только у Максима они собраны в кулак, а у человека напротив воткнуты острыми крючками в кожу.

В глазах собеседника рядом с растерянностью появился страх. Теперь Максим чувствовал к нему только презрение. Он бы сидел ещё долго, рисуя таинственные узоры страшным лезвием и наслаждаясь презрением как доказательством своего превосходства, как вдруг его что-то словно толкнуло под руку.

«Немедленно уходи! — услышал он голос своей удачи. — Быстрее!!!» После безумных тренировок, придуманных генералом, Максим научился хорошо чувствовать эти подсказки и подчинялся не раздумывая. Быстро поднялся и, не попрощавшись («Сейчас этот хлыщ не стоит внимания»), почти бегом выскочил наружу. «Быстрее, бегом», — гнало его везение. Максим побежал. Сзади раздался знакомый завывающий звук летящей мины. Обернулся и, падая на землю, успел увидеть, как хибара с грохотом превратилась в стремительно расцветающий бутон из смеси камней, дерева и стекла. Где-то среди этого мусора розовыми отблесками затесались куски человеческой плоти. Взрывная волна хлопком прошла над землёй, и вновь стало тихо.

Он не винил себя за смерть следователя, тому просто не повезло. Вдвоём они бы не успели выскочить, потеряв драгоценные мгновения на объяснение необъяснимого.

На следующий день Максим уехал; его война закончилась. Влез в вертолёт с чугунной сковородкой в руке, на которую уселся. «Бережёного Бог бережёт!» Нет ничего хуже, чем в последний момент получить случайную пулю снизу. Пилот не улыбнулся, он давно привык к странностям опытных бойцов и понимал, что раз те до сих пор живы, это не придурь. Дураки долго не живут.

Чувствуя задницей холодный металл, Максим смотрел на проплывающие снизу горы в кудрявых завитках пышной растительности, похожие на макушки албанских пареньков, разглядывающих что-то под ногами. Солнечные лучи смешивались с дыханием растений и, отражаясь от камней лёгкой дымкой, укутывали спящие долинки. От этого пейзаж казался видением, тайной, пещерой Али-Бабы, внезапно открытой случайному путнику расступившимися горами. Петли ручьёв смеялись на солнце. Деревья, склонившись над водой, разделяли их на бусинки, а затем складывали в ожерелья из мелкого жемчуга. Бесчисленные озерки лежали сияющими бриллиантами в оправе золотого песка. Сокровищам не было дела до ползающих крохотных букашек-людей с их ничтожными заботами, страхами, злобой, войной.

На скалистой площадке глиняной статуэткой показался затерянный монастырь, словно отставленный кем-то в сторону, на подставку, подальше от людских глаз. Поблекшие от времени кресты упрямыми перстами тянулись к вертолёту, наставляя словами Писания: «Показал ему Искуситель всю красоту царств мира и сказал: всё это дам Тебе».

Родина встретила новым путчем. Опять в Москве были войска. Но теперь многое изменилось. Очень многое.

Новому руководству надо было решать сугубо прагматические задачи. Малопонятные эзотерические программы понимания не встречали. Финансирование закрывали, люди уходили. Отдел генерала Дмитриева расформировали. Кажется, никто этого не заметил. Особая секретность этому весьма способствовала.

Марина исчезла, в один день и без всяких объяснений. Вместе с ней пропали и все остальные из таинственного экстрасенсорного управления. Включая самого генерала. Иногда Максим думал: а не приснилось ли ему всё произошедшее?

Однажды он обнаружил в своём почтовом ящике конверт с коротким обратным адресом: «На деревню, Д.». Письмо начиналось стихами, и Максим сразу понял, от кого оно.

Земную жизнь пройдя за половину

Прости, забрал с собой Марину…

Потом ещё несколько торопливых строк прозой: «Вся информация о тебе стёрта. Поменяй работу. И живи… Везунчик».

Внизу стояла подпись: «Дед, ученик твоего Деда».

На следующий день Максим уволился. Ветер перемен сметал прошлое в кучу, которую быстро убирали метлой новые, молодые коммерсанты. Он занялся бизнесом. Учитывая благоприобретённые способности, побеждать в финансовых боях было несложно. Прилично заработав, закрыл свои фирмы, купил шикарный особняк на Рублёвке и уехал путешествовать в качестве корреспондента популярного журнала.

Связь с прежними событиями таяла, и через несколько лет Максиму стало казаться, что вселенная поглощена своими делами, спецслужбы забыли о нём, а мир совсем не плох, лишь слегка скучноват.

Жизнь похожа на паутину. Находящемуся внутри кажется, что вокруг хаотичная путаница нитей судьбы, которые оплетают самым произвольным образом. И только со стороны видно, что эта хаотичность имеет строгий узор, созданный по замыслу того, кто притаился в углу, и с интересом наблюдает за нашими движениями в липкой трясине, совершаемыми в соответствии с полной свободой выбора.

Прошлое не исчезает, а зачастую, как паук, таится и терпеливо ждёт своего момента.

Летним утром 2005 года Максим оказался в аэропорту острова Миконос, откуда собирался лететь на Санторини. И далее, куда душа потянет. Статья о греческих курортах — отличный повод для путешествий.

Пять дней на Миконосе прошли в поисках интенсивной ночной жизни, которую обещали туристам все путеводители. Утверждалось, что остров — настоящий сумасшедший дом, где толпами бродят техасские миллионеры, магараджи, новорусские олигархи, итальянские и французские плейбои, знаменитые артисты, известные кутюрье, топ-модели, политические деятели, звёзды эстрады… Уф-ф-ф… Редактор журнала, где Максим работал, осилил этот список до конца. Затем потребовал красочного репортажа.

Описать великолепную ночную жизнь трудно, если она отсутствует.

Максим обошёл все бары, пляжи и дискотеки. Ничего интересного обнаружить не удалось. Вместе с ним по тому же маршруту бродили толпы страждущих, пытавшихся найти нечто экстраординарное. Возможно, это движение в итоге и создавало большую тусовку, о которой рассказывали путеводители.

Единственное, что Максиму понравилось, — пеликаны, которые опекали тот или иной рыбный ресторан. Группами они собирались к открытию кухни и ломились в дверь. Получив еду, покидали пост до следующего вечера.

Люди у стойки регистрации в аэропорту были похожи на возбуждённых пеликанов, которым рыбы не досталось. Толпа напирала, возмущалась, требовала. Мужчины грозно щёлкали челюстями. Всё потому, что полёт на остров Санторини по техническим причинам откладывался на неопределённый срок. Маленький самолётик, курсирующий между островами, летал раз в неделю: получалось, что следующего рейса следует ожидать лишь через семь дней.

— Попробуйте взять билет на паром.

Взвинченная толпа ярилась. Слышались выкрики:

— Она издевается. Сегодня штормит. Уболтает вусмерть.

Максима укачивало даже в колыбели. Возникло неприятное ощущение, что с удачей что-то случилось. Вдруг она заблудилась и сейчас выспрашивает дорогу у редких прохожих, которые недобро глядят, прикидывая, как присвоить чужое добро? Перспектива остаться здесь ещё на неделю не радовала. Скучно.

Внезапно он почувствовал в происходящем какую-то замаскированную целесообразность. Вдруг всё к лучшему? Ведь удача всегда исправно приходила в нужный момент. Наверняка и сейчас события стоят наготове, ожидая лишь выстрела из стартового пистолета.

Он не слишком удивился, когда появился незнакомый мужчина:

— Доброе утро. Вы Максим Михайлов?

Несмотря на уличную жару, незнакомец был одет в тёмный костюм со светлой рубашкой. Слишком аккуратный, слишком белая рубашка, чересчур невыразительное лицо и пронзительно пустые глаза. В каждом выверенном движении читалась безукоризненная вежливость и некая отстранённость от происходящего. Обычно так выглядят шофёры или охранники, облик которых передаёт легко прочитываемый сигнал: «Я есть посланник Сильнейшего, идущего за мной».

— Здравствуйте, — осторожно ответил Максим, который не любил, когда незнакомые люди проявляли осведомлённость в его делах.

— Баронесса Селин Вальмонт приглашает вас на борт частного самолёта, который через час летит на Санторини, — благовествовал посланник.

— Чем заслужил такую честь? — искренне удивился Максим.

— Это вы спросите у неё. Я провожу вас.

В голову галдящей толпой полезли доводы, почему не следует идти. Хрупкое детское воспоминание в коротких штанишках и полосатой моряцкой маечке, теснимое взрослыми мыслями, громко и отчаянно вскрикнуло: «Мама предупреждала: не слушать чужих мужчин, особенно если в руке у них шоколадное мороженое». Другие рассудительно бубнили: «Разберут на органы. Похитят. Арестуют. Съедят…»

Максим оглядел незнакомца. Шоколадного мороженого не наблюдалось. Так что мамин завет не нарушался.

Блаженны алчущие и жаждущие приключений на свою голову… Тем более что везение — вещь нерациональная, не внимающая расчётливым доводам, имеющая свою логику, пусть даже сумасшедшую. Пытаться понять её бессмысленно. Остаётся поверить, что удача примчалась строго ко времени, топчется и ждёт ответа.

— Я иду за вами, — сказал Максим с беззаботной улыбкой, наверняка вызвав у приглашавшего убеждение, что перед ним идиот.

Формальности заняли несколько минут, и вскоре он оказался в опьяняюще роскошном салоне лайнера. Внутренняя отделка напоминала старинный английский кабинет. Панели из резного дуба, ковры на полу, картины на стенах. Сводчатый потолок в стиле позднего Средневековья был удачно вписан дизайнером в естественную форму корпуса.

В салоне стояли мягкие кожаные кресла. В одном из них сидела красивая женщина того типа, о котором говорят: «не имеет возраста». Ей могло быть и тридцать лет, и, с таким же успехом, пятьдесят. Безупречно правильные черты лица, ровная, слегка загорелая кожа, светлые, гладко уложенные волосы, косметики не видно, хотя наверняка есть. Костюм защитного цвета из мягкой ткани, похожей на замшу.

Баронесса внимательно смотрела на Максима, словно инвентаризируя его. Она сидела в полутени, что подчёркивало её красоту, убирая лишние детали и давая свободу воображению дорисовывать то, что ему нравилось. Охранник топтался рядом как влюблённый пёс, готовый завилять хвостиком от единственного приветливого взгляда.

— Здравствуйте, месье Михайлов, давно хотела с вами познакомиться, — заговорила баронесса по-французски и изящным движением указала на кресло напротив.

Голос был негромкий, мягкий и музыкальный, но Максим сразу почувствовал, какая невероятная сила исходит от собеседницы. Он неплохо говорил по-французски, а вот с этикетом были пробелы. Надо поцеловать руку, или достаточно просто поздороваться? Времени на размышления не было, поэтому остановился на втором.

— Здравствуйте, мадам, — он постарался придать голосу светскую учтивость. — Просто из любопытства: откуда вам известно моё имя?

— Я много знаю о вас. Бокал вина?

— С удовольствием.

— Красного, пожалуй.

На столике перед ними появились огромные пузатые бокалы. Охранник обладал многими талантами. Превратившись в сомелье, сноровисто откупорил бутылку с блёклой этикеткой и бережно разлил нечто густое и бордовое.

— У мужа виноградники в Бордо. Сорт — «Мерло». Знатоками весьма высоко ценится.

«Наверняка вино невероятно дорогое и эксклюзивное. Надеюсь, пригласила не для того, чтобы продать?» — думал Максим, чувствуя знакомый зуд грядущих приключений. Ему давно наскучил продолжительный обеденный перерыв, тянувшийся в жизни. Уже несколько лет в окружающем мире всё было слишком буднично, предсказуемо, и он ждал этой встречи. Не верил в невероятные случайности и знал, что это знакомство изменит скучноватую повседневность. Было немного страшно. И очень этого хотелось. Осторожно сделал глоток.

— В продажу не поступает. Только для друзей.

Попытался вспомнить, когда успел попасть в число друзей баронессы Селин Вальмонт.

Самолёт пошёл на взлёт. Подъём был совсем незаметен. Жидкость в бокалах даже не качнулась. Мотор гудел негромко и ровно.

— Вкус действительно великолепный.

— Вы тоже летите на Санторини?.. — то ли спросила, то ли констатировала баронесса.

Промолчал, замысловатым движением рук изобразил согласие с этим утверждением. Вино мягкой волной прокатилось по телу, нежно погладило желудок и мягким вкрадчивым шёпотом обратилось к мозгу: «Вот оно, начинается. Наводила о тебе справки». Его бокал, словно по волшебству, оказался вновь наполненным.

Баронесса пригубила кровавую жидкость, продолжая препарировать собеседника взглядом.

— Закаты Санторини считаются красивейшими в мире. Одно из самых мистических мест планеты, — немного загадочно сказала она.

— Невероятно! — нельзя сказать, что Максим был сильно впечатлён, но чувствовал, что именно такая реплика сейчас уместна.

Он сидел неподвижно, но мысли возбуждённо скакали. «Ну, давай, удиви меня. Скинь с самолёта! Позови льва, пантеру, удава, наконец!»

Мадам улыбнулась.

— Три с половиной тысячи лет назад была крупнейшая в истории катастрофа. Вулкан взорвался, и остров провалился в тартарары.

Одна часть Максима вела светскую беседу, другая украдкой разглядывала собеседницу, как котик, пытающийся незаметно съесть хозяйское печенье. Красивые у неё туфли. И ноги. Помнится, один принц увлекался примеркой хрустальной туфельки на сотни женских ступней. Фетишист. Может быть, его мечтой было работать в магазине женской обуви?

Женщины — знатоки мужских слабостей. Баронесса передвинула ноги в тень, отчего те стали ещё краше.

Максим подумал, что следует сказать что-нибудь умное:

— Об этом катаклизме упомянуто в Ветхом Завете: «И была густая тьма. И вода превратилась в кровь. И пепел в небе».

Он чувствовал себя уверенно на благодатной почве Святых Писаний. На обычных женщин это производило впечатление. Но сейчас был явно другой случай.

— Вы правы. События, описанные в книге «Исход», вызваны извержением вулкана Санторина, — подтвердила баронесса. — Гигантская волна цунами, прокатившаяся по Средиземноморью, на двадцать минут обнажила дно Красного моря, и Моисей успел провести два миллиона человек. Затем пучина захлопнулась, поглотив войско египтян.

Максим внимал. Красивая аристократка оказалась эрудированной.

— Утверждают, что Санторини — та самая загадочная Атлантида. Раскопки сейчас ведутся. Это вообще отдельная история, полная тайн и загадок. Вам надо обязательно посетить археологическую зону.

Максим решил вернуться к более романтической теме, а то беседа стала напоминать урок истории.

— Красота закатов тоже имеет какое-нибудь невероятное объяснение?

— Здесь — чистая физика. Остров похож на разбитую и перевёрнутую чашу, у которой нет дна. Центр вулкана провалился в бездну, а периметр остался, образовав современный Санторини. На месте бывшего кратера возникло внутреннее море с тёплой водой и небольшим островком нового кратера. Смешивание воздушных потоков создаёт невероятный эффект для лучей заходящего солнца.

Максиму было трудно сидеть спокойно. Он взвинтил себя ожиданием приключения, и адреналин в крови бушевал, как в девятибалльный шторм. А разговор по-прежнему тянулся жевательной резинкой. Похоже, начался урок физики.

Он было заскучал, но вдруг понял, что нечто странное уже происходит. Он не может просчитать или понять женщину. Она отвечала на невысказанные мысли и говорила необычные вещи. Максим не увлекался детективами, поскольку по первым страницам угадывал убийцу. Когда смотрел фильм, мог вычислить, что будет в следующей сцене. Сейчас не мог предугадать будущей фразы собеседницы. Стало интересно. О чём заговорит дальше? Сменит тему?

— Говорят, если закрыть глаза, вкус вина меняется.

Максим прикрыл глаза и сделал глоток. Действительно, ощутил что-то новое. Но не только во вкусе. Казалось, какие-то забытые воспоминания вклинивались в его мозг. Нежный голос, женщина в круге свечей. Дурманящий запах. Не может быть…

— Ну как?

— Интересно, — Максим по-прежнему не открывал глаза, пытаясь поймать ускользающие ощущения. Краем сознания слышал неспешные слова баронессы:

— Органы чувств — лишь крохотное окошко к познанию мира. Информация приходит множеством других путей. Уже несколько лет в России один молодой врач учит слепых людей видеть окружающее. И оказалось, что те способны делать это лучше зрячих, различая даже спрятанные за преградой предметы.

— Удивительно, — он отвечал автоматически. И вдруг сообразил, что напротив, за спиной женщины, висит знакомая картина из далёкого детства. Осторожно приоткрыл веки. Так и есть. На холсте маленькая девочка в розовом воздушном платье приложила палец к губам, как будто бы просила хранить тайну.

— Органы чувств перебивают друг друга, как спорщики во время диспута. Когда мы хотим сосредоточиться, то закрываем глаза и уходим в тихую комнату. Верно! Это та самая картина! Выкупила у Московского музея.

Похоже, она закончила изучение Максима и выглядела удовлетворённой, словно врач, нашедший подтверждение своему диагнозу.

Поставила бокал на стол.

— Я действительно много знаю о вас. Наверное, почти всё. Знаю, как вы работали в спецотделе КГБ. Знаю ваши способности. Знаю всё о вашем выдающемся деде, даже то, что, наверное, неизвестно никому. Знаю о случае, когда вы в возрасте пяти лет наглотались газа, стимулирующего экстрасенсорные способности.

Знаю о Марине. Кстати, скажу то, что неизвестно тебе. Она погибла в 1997 году. Вместе с генералом Дмитриевым, который перед этим уничтожил всю информацию о Максиме Михайлове в архивах спецслужб. Он был другом и учеником твоего деда и обещал тому сберечь внука…

Мир вокруг застыл, как будто кто-то взял и сжал его в ладонях. Прошлое ворвалось в мозг, как вода в пробоину подводной лодки. Секунду назад здесь было буднично и спокойно. Сейчас всё перевернуло бушующей стихией, безжалостно и мощно сметающей остатки прежней безмятежности.

— Как они погибли? — наконец спросил он.

— Автокатастрофа, которую организовали ваши паучки. Одна банка стала для них слишком тесной. Выпей коньяку, — почти приказала она.

Максим послушно выпил из появившегося невесть откуда бокала с золотистым напитком. Залпом. Горло обожгло.

— На самом деле, мы уже давно работаем вместе, — продолжала баронесса. Это по моему заданию ты ездил в Форос.

Максим уже ничему не удивлялся, даже тому, что к нему обращаются на «ты».

— Теперь спроси, почему я тебе всё это рассказываю.

— Почему? — согласно кивнул головой Максим.

— Я хочу пригласить тебя на работу.

Мысли в голове Максима помчались с лихорадочной скоростью, словно участвовали в странных соревнованиях, где вслед за спортсменами стартовали гончие псы. Нельзя сказать, что он был сильно удивлён. Эта сцена разыгрывалась испокон веков. Иисус Христос встретил Симона и Андрея. Те тащили сети из моря, поскольку «были рыбари». И сказал им: «Идите за мной».

— Что за работа? — Максим пришёл в себя и тихо процитировал Библию: — «И рече има Иисус: приидита вслед мене, и сотворю вас быти ловца человеком».

— Вот именно. И ты в полной мере сможешь применить свои необычные способности. И платить будут очень хорошо.

«Поверить не могу, что я сейчас соглашусь», — подумал Максим.

— Бессмысленно спрашивать, к какой разведке вы принадлежите? — всё же уточнил он.

— Я не принадлежу к разведке, как, впрочем, и к любым другим спецслужбам. Я сама их назначаю. Всех…

Невероятный ответ не показался ему бредовым. Был уверен, что баронесса говорит правду и, казалось, понимает, о чём идёт речь. Может быть, не он сам, а другой Максим, из сна, затаившийся где-то внутри мозга.

— И сколько мне будут платить? — поинтересовался скорее потому, что надо было что-то сказать. «Кто даёт ответ, не выслушав, тому стыд и тот глуп…» — говаривал царь Соломон.

— Десять миллионов евро ежемесячно, — буднично ответила мадам Вальмонт.

— Вы это серьёзно?

— Почему всегда задают один и тот же вопрос? — засмеялась баронесса. Теперь её смех прозвучал по-настоящему весело и задорно.

— Наверное, потому, что сумма большая, — ответил Максим, которому пока не было смешно.

— Я могу перечислить вам аванс. Сейчас. На ваш офшорный счёт.

Баронесса молча кивнула стоящему за спиной мужчине. Тот поспешно вышел из салона.

Если бы он не согласился на загадочную работу, был бы похожий кивок, и его бы уже упаковывали в целлофан.

— Вы сделали правильный выбор, — подтвердила его мысли мадам. — Тем более, уверена, что это та работа, о которой вы мечтали. Уже давно.

Посланник вновь появился в салоне. Обмен кивками продолжился.

— На вашем счету пять миллионов, — сообщила баронесса. — Проверите?

Максим был уверен, что всё именно так, как она говорит. Поэтому решил хоть что-то сделать не так, как делают все…

— Не сомневаюсь, что всё хорошо. Посмотрю потом, в гостинице. Я понимаю, что зачислен и служба началась… Так в чём мои обязанности?

— Одна из моих сотрудниц — кстати, вам предстоит работать вместе, — получила информацию, что в ближайшее время на острове Санторини будет катастрофа. Возможно, планетарного масштаба.

В груди что-то ёкнуло. Давно бы так. Пощекочем удачу за ушком. Он чувствовал себя как наркоман, наконец-то получивший вожделенную дозу после долгого воздержания. Требовалось усилие, чтобы говорить спокойно. И не вскочить, не сплясать вприсядку, не расцеловать, не подраться с охранником.

— Вновь взорвётся вулкан?

— Вряд ли. Сейсмологи говорят, что нет никаких тревожных данных.

— В том-то и дело, что ничего. Ракетных баз нет, атомных электростанций тоже. Пляжи, рестораны, гостиницы, археологические раскопки — вроде бы нет ничего страшного.

— Может быть, террористы?

— Может быть. Эта линия отрабатывается другими людьми. Но я почти уверена, что дело не в этом.

— Какая вероятность, что информация верная? — уточнил Максим.

— Примерно девяносто пять процентов.

— Вы вдвоём с напарницей должны найти этот потенциально опасный объект и нейтрализовать причину катастрофы.

— Что за напарница?

— Хорошая девушка, красивая, умная. Тебе понравится. Я познакомлю вас сегодня вечером. Для романтики — на закате. Будут сюрпризы.

— Где мы встретимся?

— Я пришлю приглашение с адресом в отель.

Тут Максим вспомнил, что ещё кое-что не уточнил.

— Скорее всего, погибнете во время катастрофы. Сожалею… — серьёзно сказала баронесса.

— Когда она должна произойти? — подумал, что, возможно, продешевил с зарплатой.

— Послезавтра, — ответила Селин Вальмонт так доброжелательно и спокойно, как другие говорят «Добро пожаловать».

Самолёт разворачивался над аэропортом. Солнце, ворвавшись в иллюминаторы, залило салон неземным сиянием. Невидимые ангелы тонко трубили длинную напряжённую ноту.

Максим осознал, что впервые за последние несколько лет ему стало интересно жить. И перед ним новый мир. Словно расступилось море, пропустило и сомкнулось позади, смывая всё, что было раньше. На новом берегу Моисей оказался в пустыне, взошёл на гору и получил заповеди. А прошедший искушения Иисус спустился с горы, вышел из пустыни и обрёл крест. По всему миру в эту секунду тысячи новорождённых покинули материнские тела, крича от радости, а может быть, от горя. Как узнать, что приготовила своим любимцам милосердная судьба? Землю, текущую молоком и мёдом, или распятие?

И вдруг он вздрогнул от внезапного прозрения. Селена — так называют Луну, по имени древнегреческой богини. Селин Вальмонт. «Следуй за Луной. Она найдёт тебя!» — было написано в предсмертной записке деда.

— Я нашла тебя, — просто сказала баронесса.

Конец ознакомительного фрагмента