Рябиновая сказка для непокорной царевны

Глава 1. Царское дело

Холодный зелёный огонь расплескался по стылому небу причудливыми узорами. Его всполохи извилисто волновались над бескрайними снегами Каерского царства. Северяне верили, что это пляшут духи предков. Они глядели в студёные небеса с любовью, покуда дыхание замерзало в воздухе.

Царевна Вельмира их любви не разделяла. В её родной Благоде суровые зимы случались не столь часто, оттого мороз щипал её щёки без всякой жалости, как бы она ни куталась в меха. Вельмира впервые забралась столь далеко на север. Наверняка летом здесь славно, но сейчас всё раздражало царевну на землях, столь непохожих на её родину. И пожаловаться было некому.

Отец, брат и младшая сестра ехали впереди на других санях, а её, как требовали традиции, везли отдельно, словно особо почётную ношу, завёрнутую в соболя. Вельмиру нисколько то не огорчало. Напротив, ей не хотелось никого видеть. Особенно деспотичного отца и противную сестрицу, из-за которой всё и началось. Хорошо, что она едет отдельно. Иначе наговорила бы им такого, о чём наверняка после пожалела.

Выносливые, резвые кони мчались по широкой дороге, задорно звеня бубенцами. Мимо мелькали укрытые снежными шапками ёлки, сизо-голубые и пахнущие морозом.

Час не был поздним, но стемнело рано, оттого Вельмире и чудилось, что наступила глубокая ночь. Царевна не боялась ни разбойников, ни лесных чудищ, потому как знала: в здравом уме к ним никто не сунется.

Свиту царя Афрона сопровождали две дюжины лучших благодских воителей, а на границе Каерского царства их торжественно встретила дружина царевича Эгиля, младшего сына царя Кресимира. Так что ехали они с размахом, будто на войну шли. Бояться с такой ратью было ничего. Другое дело мороз и неизвестность. Будущее, которого царевна Вельмира страшилась пуще прочего.

В Скуру они прибыли затемно. Промчались по ярко освещённым улицам Каерского стольного града. Простой люд с любопытством высыпал из домов, чтобы первыми поглазеть на гостей. В окнах высоких, двухэтажных изб горел свет, из труб клубами поднимался дым и пахло вокруг чем-то чужим и незнакомым.

Всё в Скуре не понравилось царевне сразу: бревенчатые дома, одежда жителей, их говор и смех. Даже лившаяся с постоялых дворов музыка. Всё казалось таким чуждым, что хотел повернуть обратно немедля. Да отец бы не позволил. Потому он сам и поехал, чтобы дочь глупостей не натворила. Что ни говори, а купец свой товар знает всегда. Именно товаром Вельмира себя и ощущала.

Миновали распахнутые ворота царского дворца и въехали в просторный двор, освещённый жаровнями и факелами. На высоких ступенях их уже торжественно встречал царь Кресимир со старшим сыном и своими боярами и воеводами. Началась суета.

Вельмира окинула придирчивым взором царские хоромы и разочарованно подумала, что дворец вовсе не похож на дворец, а лишь на добротный терем из тяжёлых брёвен и серого камня. Ясное дело, терем этот даже в темноте выглядел громадным, раскидистым и многоэтажным, но до папенькиного дворца из красного камня в Благоде недотягивал. Северяне! Что с них взять с такими-то суровыми зимами? Всяко протопить деревянный сруб легче, чем сплошной хладный камень.

Подоспели слуги, а с ними и царевич Деян. Младший братец помог Вельмире выпутаться из мехов и встать с саней.

— Как ты? — шепнул Деян, шмыгая замёрзшим красным носом.

Вельмира ответила ему тяжёлым взглядом и не проронила ни слова.

Как раз в эту минуту с нею поравнялся отец, царь Афрон, облачённый в чёрную лисью шубу. За его плечом пряталась кроткая Забава, «любимая» сестрица и виновница всех бед.

Отец обратил острое лицо на старшую дочь и, едва разомкнув губы, сурово велел:

— Не привередничай. Молчи, чтоб ни звуку от тебя.

Вельмира возразить не успела, потому как отец тут же отвернулся, чтобы приветствием ответить на радушный приём царя Кресимира, которые уже шёл к ним со всей своею свитой.

— Добро пожаловать, дорогие гости! — голос каерского владыки звучал густо и зычно, под стать облику. — Хорошо ли добрались?

Царь Кресимир превосходил ростом её отца-батюшку, да и в плечах был шире. Настоящий северянин с окладистой бородой, некогда русой, а теперь уж совсем седой, и густыми волосами, заплетёнными у висков в косицы с серебряными зажимами, на которых красовались руны. Нос у него был орлиный, брови кустистые и нависающие, а глаза — острые, серые, но улыбка такая добрая, какую от царя мало кто ожидать станет. Тем более от того, кто прежде был прославленным витязем и даже теперь свою удаль почти не растерял.

Одет царь был по-северному: в меха, кожу и шерсть с чеканными украшениями. На пряжках, ножнах, наручах — сплошь Перуновы обереги. Хоть прямо сейчас на войну против нечисти или кочевников — всё едино. Только разве вместо шлема на челе — потемневший царский обруч.

Он окинул цепким взглядом гостей и на миг остановился на Вельмире — царевне в белых мехах и круглой шапке, из-под которой на грудь ниспадала толстая светло-русая коса.

— Сносно, — без подробностей молвил батюшка, который в шубе и шапке, отделанной багряной парчой более напоминал купца, нежели царя или тем паче воина. — Благодарим за приглашение, Кресимир. Давно не бывал в твоих краях.

Несмотря на то что Кресимир воевал, а Афрон, напротив, за меч едва ли брался в жизни, люди считали наиболее жестоким и суровым именно царя Большой Благоды.

Цари продолжили обмен любезностями, покуда вокруг них с фонарями и факелами собрались люди, чтоб осветить встречу. И чем больше они говорили, тем больше их беседа напоминала Вельмире простое деревенское навязывание, когда сватают невесту, а не наоборот.

Оттого царевна не выдержала и дёрнула плечом. Жест её от царя Афрона не укрылся, хоть тот даже головы не повернул. Отец мигом прервал поток пустословия и молвил:

— Познакомься: мой младший сын Деян, — он указал на стоящего по левую руку братца-отрока, быстроглазого и весёлого, без следов бороды на лице. — И дочки мои любимые: Вельмира и Забава.

Сестрица, обряженная в рыжий беличий мех, поклонилась царю Кресимиру со всем почтением, поскольку знала, что иначе у неё судьба не сложится так, как ей того хочется. Но Вельмира едва шевельнула подбородком, и будто бы даже ещё выше его задрала вместо поклона.

Но Каерский царь улыбался всем одинаково, а на выходку старшей царевны внимания не обратил.

— Как же, как же, — добродушно протянул он. — Знаем мы уж твою умницу Забавушку и готовы привечать её, как родную, любезный Афрон.

— Обождём с этим, — отец выразительно вскинул брови. Мол, не до того сейчас.

— Моего младшего сына Эгиля ты тоже уже знаешь, — Кресимир кивнул на царевича.

Тот был высоким, удалым и ещё не успевшим заматереть юным воителем с короткой гречишной бородой, которая более напоминала очень густую щетину, нежели полноценную бороду. Одевался юный царевич под стать своему батюшке, только ещё и кольчужную рубашку не позабыл. Его шапка чуть сползла на одно ухо, и волосы вихрами выбивались наружу. Пышущий здоровьем и жаждой ратных подвигов, улыбчивый и громкий, царевич Эгиль два месяца назад прибыл в Благоду с целой толпой сватов — самых родовитых и уважаемых мужей Скуры. На беду Вельмире. И на радость Забаве, которая насмотреться не могла в ярко-голубые льдинки Эгилевых глаз. Но самой Вельмире до него дела не было. Её куда больше заинтересовал тот, кто стоял по правую руку от каерского царя.

Этот витязь ростом превосходил Кресимира, но лицом походил на него. Русоволосый и голубоглазый, как Эгиль, но старше, да и с короткой бородою побогаче, посеребрённой инеем от дыхания. Шапку он не надел, несмотря на мороз. Ограничился плащом с мехом поверх княжеского одеяния — богатого по меркам северян (и более похожего на доспехи, по мнению Вельмиры). Держался он строго, поджав губы. И глядел острым, соколиным взглядом, будто никому не доверял. Или, быть может, просто волновался? Ежели подобным людям вообще знакомо волнение.

Едва Вельмира встретилась с ним глазами, как он тотчас отвернулся, будто она его не интересовала вовсе.

— А это мой старший сын и наследник, Ингвар, — царь Кресимир от души хлопнул витязя по плечу, но тот даже не пошатнулся. — И коли мы со знакомством покончили, прошу в мой дом. Отогреетесь с дороги, а там и поговорим. Сам-то я против того, чтобы дела с порога обсуждать, но, зная тебя, Афрон, лучше не тянуть.

Кресимир засмеялся раскатистым, грудным смехом, жестом приглашая отца следовать за ним. К удивлению Вельмиры, её родитель тоже усмехнулся.

— Твоя правда. Идём, — согласился он.

Цари пошли внутрь терема и слуги распахнули перед ними тяжёлые резные двери. На ходу Кресимир называл своих воевод и сотников, а те с почтением кланялись желанным гостям. За царями шли царевны и царевичи. Забава бросила было робкий взгляд на Эгиля, чтоб пойти с ним, но Вельмира опередила сестру и, взяв её под руку, последовала за отцом. Идти подле кого-то из отпрысков Кресимира ей вовсе не хотелось. Прочие члены их свиты потянулись за ними неторопливым хвостом. Все знали: спешить некуда, за царским столом всем места хватит.

В хоромах было тепло и светло, играла музыка, а едой пахло так вкусно, что невольно побежали слюнки. С мороза ужасно хотелось съесть что-нибудь погорячее.

Их провели через сени в небольшой зал, где слуги забрали верхнюю одежду, которую понесли в отведённые для гостей комнаты. Самих же благодцев пригласили в медовый зал — просторное длинное помещение в два этажа высотой.

Массивные резные колонны поддерживали купол крыши. С их поверхностей скалились диковинные звери: львы с рыбьими хвостами, медведи с оленьими рогами, волки с крыльями да птицы Ирия всех видов.

На полу — шкуры. На стенах — длинная вереница раскрашенных круглых щитов, все с эмблемами царских воинств и присягнувших родов. А вкруг помещения — столы, ломящиеся от яств. И в центре — длинный открытый очаг, дым от которого тянется к отверстию в крыше. Музыка звучит, а слуги снуют, стремясь рассадить дорогих гостей поскорее.

Тепло, уютно и сладостно находиться в таком месте не только озябшему путнику, но и любому человеку во всякое время года. Честь быть принятым у царя Скуры.

Вельмире отвели место за главным царским столом промеж её батюшки и брата. За Деяном усадили Забаву. Кресимир с сыновьями сел по другую руку от Афронова семейства. С ними устроились его племянники — сплошь могучие богатыри, шумные и приветливые. Но Вельмира и не подумала запомнить их имён, покуда Кресимир называл их.

Царевна, облачённая в белое, голубое и красное старалась держаться чинно. С мороза щёки её пылали румянцем, а кожу щипало. Но Вельмира не показывала ни усталости, ни презрения к северным обычаям.

Она поглядывала на каерцев, занимавших почётные места за столами. Мужчин здесь собралось куда больше, чем женщин. Мало кто из них казался грузным или просто излишне толстым. Даже в дряхлых стариках с длинными косами серебряных бород угадывалась былая удаль. Не говоря уже о молодых дружинниках царя, подобных богатырям. Будто других мужей в Каерском царстве не водилось. Даже их праздничные кафтаны кроем и украшениями напомнили воинские одеяния. Даром что ни при ком не было оружия — не положено на пир являться с мечом или ножом, дабы не оскорбить хозяина.

Под стать им были и женщины — крепкие и выносливые. Даже самые пышные фигуры не казались обрюзгшими. Головы у всех замужних родовитых женщин были обёрнуты белыми платками, завязанными за шеей, а богатые венцы были украшены височными кольцами и ряснами из бусин. Незамужние девицы и женщины попроще носили косы, очелья поперёк лба и расшитые ленты. Платья из парчи и набивного сукна с расклешенными клиновидными рукавами были оторочены мехами, а из-под них выглядывали белоснежные рукава, облегающие холёные руки до самых кистей. Под музыку девицы и молодые женщины собрались в хоровод и потекли в танце по центру зала, вокруг пышущего очага. Они смеялись и пели, радуя глаз.

Слуги разливали мёд и подкладывали кушанья, стремясь угодить Афроновой свите. Но отец всё больше вёл беседы с Кресимиром, мало уделяя времени еде. Он с особым интересом расспрашивал, как ведут себя урдинские кочевники на границе, покуда лежит снег.

Зазвучали первые тосты. Пили за гостей, хозяев и богов. Пили за удачные союзы и процветание двух царств. По кругу. Вельмира тоже поднимала усыпанную рубинами чашу, но каждый раз лишь немного пригубляла. Не хватало ещё напиться в чертогах каерского царя.

— Я предлагал Южным Княжествам и Теверску объединиться и пойти на урдинских дикарей всем вместе, едва снега сойдут, но все сидят, поджав хвост, как псы, которые ждут, пока волки сожрут всех овец и уберутся восвояси, — насмешливо сетовал Кресимир.

— Хан Джахсаар теперь наверняка ожидает нападения. А с заключением союза промеж нами эти дикари ждать станут втройне. И подготовятся, помяни моё слово, — проворчал отец. — Вдоль границ отправят соглядатаев. Наладят заставы и гуляй-города. Но в степь не пустят.

— А кто сказал, что мы пойдём степью? — Кресимир хитро улыбнулся в усы.

Царь Афрон опустил кубок и повернулся к нему.

— Морем хочешь?

— И не просто морем, а через Алтын Улус.

— А кораблей столько где возьмём? Надо быстро подойти и войска переправить. Наших судов не хватит. У Доволи большой флот, но разве ж они продадут его за дёшево?

— Зачем же надеяться на одни только чужие суда, если можем построить собственные? — Кресимир прищурился, отчего в уголках его глаз пролегли гусиные лапки глубоких, тёплых морщин. — Быстроходные ладьи — вот что нам нужно.

Отец неспешно пригладил бороду. В его очах Вельмира приметила недобрый огонёк, знакомый с детства.

— Излагай, — коротко промолвил он на полтона тише.

Кресимир подался к нему:

— С меня верфи и лес, Афрон, а с тебя — золото.

Они погрузились в беседу, соприкасаясь плечами. То и дело вскидывали кубки, чтоб снова выпить. Потом закусывали жирным, горячим мясом. Разговор промеж ними так и закипел.

Деян, быстро объевшись, зевал в кулак. Забава всё краснела да бросала украдкой взгляды на царевича Эгиля, который отвечал ей тем же, позабыв о всяких приличиях. Даже улыбался ей одной без стеснения. В беседе он участия почти не принимал. Зато в разговор отцов включился царевич Ингвар, которого политика, кажется, занимала куда более остального.

Вельмира же быстро согрелась, наелась душистых пирогов и теперь жалела, что не может уйти спать. Она не находила себе места от скуки. А ещё её ужасно раздражало то, как заглядывались на неё мужчины. Она ловила на себе их долгие взгляды, замечала улыбки и перешёптывания.

Её обсуждали, будто кобылу на ярмарочном торге. Рассматривали благодское платье, чересчур лёгкое для северного края, и голые руки в полупрозрачных рукавах, собранных фонариком к широким расшитым манжетам. Из такой же воздушной ткани было и покрывало на голове Вельмиры, которое удерживал тонкий золотой венец с бриллиантами. Ей покрыли чело сразу, как сняли шапку, но всё равно лежащую на груди косу видели все. Так сделали специально, дабы не оставить сомнений: царевна Вельмира без изъянов, не крива, не горбата и не плешива, никакими недугами не страдает, морозов не боится. Женщины шептались и обсуждали её богатый, необычный наряд, а мужчины — её саму.

Впрочем, стоило Вельмире пересечься взорами с кем-либо, будь то старец, витязь или иная женщина, ей тотчас отвечали почтительным наклоном головы. Словно бы старшая царевна из Большой Благоды интересовала всех каерцев, кроме царевича Ингвара. Тот к её присутствию за столом оставался столь же равнодушен, как и она к нему. А ведь видел её впервые. Мог хотя бы притвориться, что девица ему понравилась. Жених ещё! Грубиян. Какой из него жених?

За грохотом посуды, смехом, голосами и музыкой Вельмира потеряла нить царской беседы. Вдобавок голову морочил сон. Царевна рассеянно подумала, что хорошо бы поскорее удалиться в опочивальню, а все вопросы обсудить поутру, чтоб по-людски вышло, а не как батюшка любит — в лоб и с ходу. Ежели казнить, то на месте. Ежели награждать, то тем, что под рукою.

Вельмира уже собиралась подговорить братца Деяна, чтоб тот попросил отца отпустить их отдыхать, как вдруг до неё донёсся обрывок разговора.

— Значит, завтра их и оженим, — заявил царь Афрон, и всякий сон тотчас схлынул. — Что тянуть? Я тороплюсь вернуться, пока дороги не замело окончательно. В Благоде нынче мой старший сын Бреслав заправляет. Он умён, но молод ещё. Горяч. Да и негоже царю слишком долго на своей земле отсутствовать.

Царевна обомлела от родительских речей так, что не могла слова вымолвить. Ей не верилось, что батюшка настолько спешит домой, что готов скинуть чужим людям родное дитя, едва приехав. Хорошо, маменька этого не слышала. Уж она бы возмутилась.

Но Вельмира перечить отцу прилюдно не посмела. Лишь шумно вздохнула в надежде привлечь отцовское внимание.

Царь Афрон повернул к ней голову, но едва удостоил взглядом. Его больше обеспокоила Забава, которая продолжала строить глазки царевичу Эгилю, разомлевшему от её внимания.

— А ну, прекратили! — сердито цыкнул он, хмуря тёмные брови. — Ваша очередь по весне, как три месяца пройдут. Не селяне всё же, чтоб скопом жениться. Ведите себя благопристойно.

Кресимир раскатисто засмеялся. Улыбнулись и царевичи, а Эгиль положил руку на сердце и склонил вихрастую голову, прося прощения у Афрона.

— Виноват, батюшка. Не серчай, — вымолвил он с покорностью, чем несколько умерил Афронов гнев. Тот только отмахнулся.

Забава спрятала лицо в ладошках и уткнулась в плечо брата, не зная, куда деваться от смущения. Деян весело улыбнулся и приобнял сестрицу, словно бы от сурового родителя и докучливого жениха разом прятал.

Цари ударили по рукам. Сговор закрепили. Своё царское дело сделали. Снова подняли тост, на сей раз за жениха Ингвара и невесту его.

Но Вельмира восседала горделивым изваянием, накрепко стиснув челюсти. Она не проронила ни звука. Не ела более и не пила. На ненавистного наследника Скуры не глядела (как и он на неё). В мыслях Вельмира проклинала дела государственные, кочевников, северян, сестрицу Забаву с её Эгилем, лютую зиму и особенно — нелюбого Ингвара, который нравился ей всё меньше с каждой минутой.

Знала ведь с самого начала, что это не смотрины и не сватовство. Что всё решено уж пару месяцев как. Но отчего-то на душе сделалось тоскливо и страшно. Не думала Вельмира, что её свадьба случится так скоро. Но деваться некуда. Пусть и не о том мечтала с малых лет, пока няньки да мамки рассказывали ей сказки. В них говорилось о любви, которая всё преодолевает, и ни слова не было о свадьбе по сговору.

Хорошо хоть не в день свадьбы их друг другу показали. И на том спасибо.

Глава 2. С пылу, с жару, с банного пожару

Баню для невесты до венца натопили жарко и рано. На улице расплескался непроглядный синий сумрак, оттого Вельмире чудилось, что с заручин миновало всего несколько часов.

Она едва сомкнула глаза и забылась беспокойным сном на чужом ложе в отведённой для них с сестрой комнате, как их уже пришли будить. Под обрядовые песни Вельмиру подняли с постели и повели в баню по хрустящему снегу через промёрзший внутренний двор. Царевна не противилась, но и говорить ни с кем не желала. Оставалась сонлива и безучастна.

Вокруг сновали жрицы, чернавки и девушки из её собственной свиты, но Вельмира краем глаза следила лишь за Забавой. Сестрица держалась неподалёку, будто страшилась бросить её одну в столь важный день.

В бане было душно и так влажно, что волосы немедля прилипли ко лбу, а на коже выступил пот. Душистые, кучерявые клубы пара терпко пахли травами и мёдом.

Невесту раздели и провели под белы рученьки, чтобы усадить на застеленную чистым полотном скамью, где уже дожидались новый берёзовый веник и душистое мыло — подарки жениха, на которые Вельмира едва взглянула.

Одна из жриц, дряхлая и сухая, но, судя по всему, самая уважаемая в Скуре старица, склонилась к её уху, чтобы нашептать благословение. Она сулила Вельмире долгую жизнь, счастье в супружестве, верность мужа и обязательную плодовитость, покуда остальные девицы распевали обрядовые песни, суетясь вокруг. В них подруги прощались с царевной, которая сегодня умирала для девичьих радостей и становилась солидной мужней женой с иными обязанностями — в другую жизнь переходила. Будет ей не до прежнего беззаботного веселья.

Кто-то плакал. Кто-то радостно смеялся. Но Вельмира лишь вскользь подумала о том, что не чувствовала ничего, даже малейшего трепета. Не было того волнительного предвкушения перед пышной царской свадьбой, которая ей столько грезилась.

В бане стоял стойкий запах сырости, горьких замоченных трав и мыла. Только и всего. Какое уж тут торжественное волнение?

Царевну парили, омывали, намыливали, омывали и снова парили без счёту, сколько раз. Бережно промыли и расчесали длинные волосы — всё с заговорённой водой и особым гребнем. Вельмира послушно сносила всё, высматривая знакомые лица вокруг, которые то выплывали из клубов пара, то растворялись в нём.

Она разомлела и смирилась со своей участью, как ей чудилось. Но когда затянули очередную песнь о любви до гроба, на глаза навернулись слёзы, и царевна поджала дрожащие губы. Наверное, виной тому стал чужой плач — на свадьбах всегда кто-то плачет так, будто невесту взаправду хоронят, а не отдают в чужой дом. Неведомо зачем так убиваться. Оттого Вельмире сделалось горько. Жениха своего она не знала, потому ни проблеска счастья не испытывала. А ведь так грезила о прекрасном богатыре, так мечтала выйти замуж по большой любви, как в сказках.

Старшая дочка царя Афрона сквозь сливочный пар отыскала глазами сестру. Та сидела на лавке с другими девушками и пела, розовая лицом и счастливо сверкающая очами, будто это её выдавали замуж. От досады сердце Вельмиры ёкнуло. Ещё бы Забаве не радоваться! Их с Эгилем черёд будущей весной. Отцы и о них уже заручились. Только у них любовь, а у Вельмиры… одна горечь.

На её влажное тело натянули широкую новую рубаху, которая тотчас прилипла к коже. Рубаха та была мужской и такой огромной, что царевна не сразу вспомнила про северный обычай и только нахмурилась, а старая жрица, заметив недовольное выражение лица, нашептала ей ласково:

— Эту рубаху, твоим девичьим потом напитанную, на следующий день должно исподним надеть мужу, чтоб любовь ваша с Ингваром сделалась крепче.

Любовь. Какая такая любовь?

Да и чужую потную тряпицу на себя вздевать — невелика радость.

Вельмира только скрипнула зубами, да голову склонила, но ничего не сказала. Не хватало ещё перед чужими людьми оскандалиться.

Пропели песню. Рубаху сняли и унесли, а её саму облачили во всё чистое, завернули в меха и бегом повели через двор завтракать в жарко натопленный чертог, где в украшенной лентами и гроздями рябины комнате уже накрыли стол с пирогами и пивом для всей её свиты.

На улице морозец защипал щёки. Вельмира вскинула голову, закутанную в пуховые платки и шали и приметила розовое солнце, позолотившее своим светом снег во дворе. Полюбоваться ей не дали, чтоб не застудилась. Повлекли в терем. А там уж с новыми песнями — к столу.

Кусок едва лез в горло. На заговорённые коврижки не хотелось глядеть, а пиво будто отдавало кислым. Она едва пригубила всё, что ей дали, лишь бы удержать внутри незамысловатую еду, да не обидеть жриц, что были к ней добры.

После трапезы Вельмиру начали готовить к венчанию. Жениху полагалось забрать невесту из отчего дома, но покуда они уже прибыли под его крышу, решено было ограничиться тем, что царевич с отцом и братом торжественно явятся в гостевые комнаты.

Наряжали царевну жрицы и замужние тётушки Ингвара. Одна из них казалась совсем молодой, но глядела на Вельмиру столь пристально, будто насквозь все её сомнения видела. Словно читала в ней болезненное разочарование, но ничего никому не говорила. Из разговоров Вельмира поняла, что та женщина была женой одного из племянников царя — воеводы с птичьим именем, которого царевна не запомнила. Она бережно заплела невесте красивую косу на благодский манер и надела ей на шею бусы из ягод рябины, а потом вкрадчиво прошептала на ухо:

— Защити, рябина-матушка, как мать родная защитит. Преумножи род, как рябина свои ягодки множит. И в мороз красна. И в жару сильна. И в нужде изобильна. Защити, не подведи.

Вельмира вскинула голову и оглянулась, но женщина уже отошла, уступая место следующей, которая подошла со своими пожеланиями и молитвой. Но царевна будто не слышала, настолько смутили её слова жениховой тётушки. То были не простые пожелания или обрядовая песня, а настоящий заговор, пусть и от чистого сердца сказанный. Колдовство, которое в Каерском царстве всячески порицалось. Всё, что не было от богов и жрецов — осуждалось северянами. Но вряд ли ту женщину это сильно волновало.

Уже на пороге она оглянулась через плечо, чтобы вскользь улыбнуться невесте, и выйти прочь из комнаты.

Этот жест лишил Вельмиру хрупкого покоя. Лёгкое непослушание, которое заставило сомнения в душе заполыхать втройне.

Она едва дотерпела, пока её нарядили в красивое благодское одеяние с киноварной нижней юбкой, лазурным верхним платьем и белой пеной кружевных рукавов и вышивок. Лёгкое, не по погоде летнее, но именно такое, в каком все благодские царевны выходили замуж.

Стук в двери заставил пение стихнуть, и женщины расступились, кланяясь царю Афрону.

Батюшка явился один. В руках он нёс усыпанный бриллиантами венец и алую, как кровь, накидку на меху.

— Оставьте нас. Я отцовское напутствие дать намереваюсь, — сухим, скрипучим голосом повелел он, и все участницы предсвадебного действа, включая почтенных жриц, послушно потекли прочь.

Вышла и Забава, мазнув по сестре растерянным взглядом. Наверняка тоже хотела что-то ей сказать напоследок, да возможности не представилось. А Вельмира и слушать её не желала.

Афрон бросил красную накидку на раскрытый сундук с прочими вещами и подошёл к старшей дочери с венцом в руках. Нарядно одетый, в начищенных до блеска яловых сапогах и со сдержанной улыбкой на устах, он показался Вельмире невероятно счастливым в эту минуту.

— Ну, готова? — голос, вопреки облику, прозвучал недовольно.

— А ты оставил мне выбор, батюшка? — царевна вскинула изящные брови. — Женихово семейство уже вено за меня выплатило? А приданое моё они внимательно пересчитали?

— Не твоего ума дело, — Афрон скривился. — Будь покорна и благодарна, что тебя вообще взяли, с твоим-то характером.

— Вся в тебя, батюшка.

— Вся в меня. Увы.

Он потянулся к дочери и надел на её чело венец, а следующим раздражённым жестом снял с шеи рябиновые бусы, которые никак не вязались с царским нарядом, и уронил багряную нитку под стол.

Тут Вельмира и вцепилась в отцовскую руку, повиснув мёртвой хваткой.

— Ты чего это, дурёха? В бане перегрелась? — Царь Афрон тряхнул локтем.

— Батюшка, смилуйся, — горячо зашептала ему в лицо Вельмира, безумно сверкая очами. — Не отдавай меня, умоляю!

Афрон оттолкнул дочь. Его бледные щёки тотчас пошли красными пятнами.

— А ну, прекрати, пока за дверьми не услышали, — сердито процедил он и пошёл на неё, заставляя пятиться. — Слушай меня внимательно, Вельмира. Ты прикусишь дерзкий язык и будешь молчать. Станешь покорной женой царевичу, любящей невесткой Кресимиру и мудрой царицей-матушкой северянам, как твой срок придёт. А вздумаешь меня опозорить и не покоришься, отдам тебя хану Джахсаару взамен сестры твоей примирения ради. Но учти: коли не покоришься, ты мертва для меня тогда.

Вельмира прижала ладони к губам, чтоб не разрыдаться. Гордость не позволяла ни слезинки уронить перед деспотичным отцом. Она знала — рыдания его не проймут, а разозлят только, поэтому лишь прошептала:

— Батюшка, за что же это всё мне?

Афрон отошёл к столу, чтобы плеснуть себе пива в пустой кубок и залпом осушить его. Движения его были остры и сердиты.

— А за всё, — ворчал он. — За мать твою, которая вместо того, чтоб, как нормальная царица при муже находиться в столице, предпочла жить у беспокойного моря в Русе. За то, что она вас всех испортила своими ядовитыми речами. За то, что я вам позволял от неё не вылезать, оттого и отпустил по глупости сестру твою к ней прошлой весной. Потому она к урдинским дикарям в руки и попала.

Нрав у царя Афрона был непростой. Невыносимый порою. Оттого матушка не всегда с ним мирилась, а с годами всё больше времени проводила на северном побережье в городе Руса, где стоял её терем. Там было тихо, благолепно и славно. Вельмира матушку любила и гостила у неё с удовольствием, но Забава — та вообще души в маменькином жилище не чаяла. Оттого и ездила к ней без конца. И попала в беду во время последней своей поездки в минувшем году.

— Не моя вина, что так вышло, — всхлипнула Вельмира. — И что на отряд кочевники напали. И что мужчин всех убили, а женщин угнали.

Афрон стукнул кубком о стол так, что вся посуда со звоном подскочила, а царевна вздрогнула и умолкла.

— Цыц! — отец свирепо сверкнул глазами.

Видать, вспомнил, как перепугался, когда ему доложили о случившемся.

Младшую кроткую Забавушку он любил пуще всех детей. Баловал и холил. Ни в чём ей не отказывал. Оттого чуть умом не повредился, как узнал, что драгоценная дочь попала в плен к урдинцам. Кто же мог вообразить, что кочевники обнаглеют и совершат налёт, да заберутся столь далеко от границ?

— Счастье, что Эгилева дружина в разведку пошла и на тот отряд наткнулась, когда кочевники в степь воротились, — понизив голосом, зашипел он. — Счастье, что никто твою сестру обидеть не успел, а вздумали Джахсаару царевну подарить. И счастье, что Забава оказалась мудрее тебя, дура ты избалованная!

Вельмира зажмурилась, как от удара. Гнев и отчаяние клокотали в душе, пока отец молвил без всякой жалости.

Царевич Эгиль, как в сказке, спас кроткую козочку Забаву и увёз в Скуру, где они провели с месяц друг подле друга, пока отцы обменивались новостями, а царевна приходила в себя. Да так удачно пришла, что они с Эгилем влюбились без памяти. Пожениться захотели. Эгиль её руки просил. Умолял прям-таки. Царь Кресимир дал добро. Да вот беда: вперёд старшего брата и наследника жениться Эгилю нельзя. Но и тут хитрая и сладкоречивая Забавушка нашлась, что ответить. Это она, негодяйка, предложила сосватать Ингвара и Вельмиру. Якобы всё ради крепкого союза Каерского царства и Большой Благоды против кочевников Баш Урды. И отцы согласились. А саму Вельмиру спросить никто и не подумал.

— Забава, — начала было невеста, но Афрон перебил её.

— Забава хотела, как лучше, чтобы сестру царицей сделать, а та, неблагодарная, и без того всех женихов отвадила своим мерзким норовом, — изрёк он с нажимом.

— Вся в папеньку, — огрызнулась Вельмира.

— Поговори у меня, — фыркнул отец, гневно зыркнув в её сторону, а затем холодно добавил: — Или под венец с Ингваром, или к хану в гарем, чтоб новой войны с кочевниками по весне не было. Выбирай.

Никто ей выбора не оставил. Тут и говорить нечего.

Поэтому багряную свадебную накидку она надела сама, не дожидаясь отцовской милости. Говорить с ним Вельмире более не хотелось, равно как и просить о чём-то. В эту минуту она отчётливо поняла матушку, не желающую жить подле Афрона настолько сильно, что в своей изобретательности царица придумывала сотни благовидных предлогов, чтобы подольше оставаться в Русе, в тихом и светлом тереме на другом конце Большой Благоды.

Под ногой смялось что-то мягкое, раздавленное неосторожным шагом. Это рябиновые бусы лопнули под сапогом яркими яхонтовыми брызгами.

Вельмира не обратила внимания. Она вытерла подошву о ковёр в тот момент, когда в дверь снова постучали.

Братец Деян явился расцеловать сестру, а заодно сообщить, что жених уже идёт за невестой. К свадьбе всё готово.

Царь Афрон пересилил себя и подошёл. Он подвинул сына плечом и запечатлел быстрый поцелуй на лбу старшей дочери.

— Вот тебе моё благословение, Вельмира, — речь родителя звучала по-прежнему сурово, но без прежнего раздражения, что вполне полагалось принять за Афронову ласку. — Научись мудрости и терпению, а тогда и счастлива будешь, потому как ты более не под моей крышей. В новом доме твои капризы сносить никто не станет. Особенно муж твой не обязан терпеть жену, которая его жизнь отравляет. Помни о долге, как царевна Благоды пред своим народом, который ты защищаешь этим браком. И о долге, как будущая царица Скуры, пред родом мужа, коему даёшь кровь свою и детей. Моих внуков, что сядут на трон Кресимиров однажды.

— Обнадёживают твои слова, батюшка, — сердито прошептала царевна, но под его гневным взглядом поджала губы и более ничего не сказала.

Да и не успела бы, потому как в дверь робко постучали в очередной раз. Вошла Забава. Милая, кроткая и всеми любимая Забавушка, очаровавшая Эгиля, его венценосного отца и всех, кого встречала на пути, своим ласковым нравом, добрым сердцем и острым умом. Именно такие девицы в сказах всегда получали лучшего жениха, влиятельных покровителей и богатое приданое… и более всего раздражали Вельмиру.

— Папенька, все уж собрались, — медовым голоском сообщила Забава. — Звать?

— Зови, — повелел Афрон, становясь подле старшей дочери.

Младшая царевна распахнула двери, приглашая войти сначала отцовых людей. Те прошествовали в комнату, набившись порядком. Отцовские бояре, кмети, жрицы, слуги, воеводы и сам царь Афрон с детьми — все заняли половину помещения строго по чину. Тогда пригласили войти жениха.

Но первым на правах дружки объявился Эгиль. Царевич, разодетый в калиновый кафтан, расшитый золотом и украшенный меховым воротником, поприветствовал невесту и её родителя низким поклоном и снял шапку со всем почтением.

— Всё ли готово к свадьбе? — вопрошал он с улыбкой, а сам скосил глаза на зардевшуюся Забаву.

— Готово, — ответил царь Афрон.

— А невеста готова? — не унимался Эгиль.

— Готова.

— А место, где молодые почивать будут, готово? — Вельмире почудилось, что несносный царевич подмигнул ей.

— Готово, — тон отца оставался бесстрастным, словно он сам хотел поскорее завершить эту часть свадьбы.

— Тогда и жених наш готов, — возвестил Эгиль, отступая в сторону.

Где-то в коридорах торжественно прогудел рог, будто на битву созывал.

Грянули тяжёлые шаги, от которых терем сотрясся, как от грома. Зазвенел металл в одеяниях северян. И в конце коридора показался старший царевич в сопровождении отца, сватов и празднично разодетой дружины. Все высокие, статные и блистающие, они прогрохотали уверенной поступью прямо в комнату невесты.

В помещении стало совсем уж тесно от обилия народу. Шорох тканей и мехов, металлический звон и перешёптывания наполнили чертог взволнованным, тревожным шуршанием, от которого по спине побежали мурашки.

Царевич Ингвар выступил вперёд. Поклонился царю Афрону и своей невесте и будто впервые обратил на неё взор.

Час, проведённый в бане, давно миновал, но Вельмире почудилось, что её кожа по-прежнему пылала. Высокий и широкоплечий Ингвар в сверкающих северных доспехах и кумачовом плаще с густым мехом на плечах выглядел суровым витязем. Лицо, напряжённое и серьёзное, показалось Вельмире ужасно хмурым, но голубые глаза глядели без неприязни, а будто бы даже, напротив, теплее, чем накануне.

— Здрав будь, царь Афрон, — этим густым, властным голосом можно было отправлять войска в бой.

— И тебе не хворать, царевич, — сдержанно ответил батюшка, а сам взял Вельмиру за руку.

Ладонь отца была сухой и тёплой, не в пример похолодевшим пальцам дочери.

— Отдаёшь за меня царевну Вельмиру, как условились? — вопрошал Ингвар, а сам шагнул ближе и протянул раскрытую пятерню.

Сердце несчастной невесты забилось в груди напуганной пташкой, когда она в немом отчаянии царапнула отцовскую ладонь ногтями, но не посмела проронить ни звука.

В повисшей тишине царь Афрон ответил одно слово:

— Отдаю.

И без колебаний вложил руку дочери в ладонь наследника Каерского царства.

Глава 3. Веселым пирком, да и за свадебку

Остро пахло морозом. В воздухе сахарной дымкой таяло дыхание. А над каерским стольным градом к бескрайней промёрзшей синеве из труб тут и там вился душистый дым. И в капищах хрустальным перезвоном перекликались колокола. Народ уже с утра праздновал свадьбу наследника так щедро и громко, будто это в каждом доме гуляли собственные свадьбы.

Жених с невестой рука об руку возглавляли шествие. Народ высыпал на улицы, чтобы полюбоваться на них. Дети бежали следом, размахивая зажатыми в руках леденцами на палочках — красные и золотистые петушки блестели на солнце. Девушки пели. Парни от души клали земные поклоны. Под громкие пожелания счастья их то и дело осыпали зерном всю дорогу, и Вельмиру радовало лишь одно — Ингвар знал, куда идти.

Царевич шёл с гордо поднятой головой, лучезарно улыбаясь жителям. Он двигался не слишком медленно, но и не быстро, чтобы невеста не утомилась.

Вельмиру закутали в меха так, что едва можно было разглядеть лицо, чтоб она не замёрзла по дороге. Но скорее бы царевна вспотела, потому что идти пришлось далеко. Улицу для шествия расчистили, но всё равно её сапожки то и дело увязали или поскальзывались. Если бы не Ингвар с его твёрдой рукой, она бы наверняка давно растянулась где-нибудь по пути. Но Вельмира упрямо не глядела на него вовсе. Её волновало лишь, далеко ли идти, и озябнут ли ноги вперёд взмокшей спины.

Обряды, связанные с водой, в Скуре особенно почитали. Оттого свадебная процессия под ритуальные песнопения направлялась в священную рощу за городские стены.

Там среди благословенных древ и каменных руин заброшенных святилищ белым оком лежало озеро, скованное толстой ледяной коркой. По его берегам росли стройные рябины. Они роняли кумачовые ягоды на искрящийся снег, торжественно, празднично и немного пугающе.

Жениха и невесту вывели на лёд, к маленькой проруби у берега под особо раскидистой рябиной. Прорубь по краю обложили белыми полотнами, на которых алым были вышиты руны, а возле неё уже ожидала жрица Лады — сухощавая немолодая женщина с седыми, как иней, волосами, облачённая в калиновые одеяния.

Все прочие жрецы и гости цепочкой растянулись по берегу озера под неусыпными взглядами вооружённой царской дружины, которая даже в праздник бдительно следила за порядком.

Здесь у освящённой воды под изгоняющей всякое зло рябиной их и обвенчали.

Здесь жрица прочла заговоры и умыла молодых ледяной водой из поруби.

Здесь напоила из одного кубка горячим отваром.

Здесь выслушала их клятвы друг другу, покуда они стояли лицом к лицу, взявшись за руки.

Здесь они обменялись толстыми золотыми кольцами с обережными знаками, покуда с дерева в студёную воду падали красные ягоды.

Здесь и поцеловались в первый раз на глазах у всех собравшихся под последнее благословение во имя Лады, богини любви и домашнего очага.

Ингвар медленно склонился к Вельмире с лицом серьёзным и донельзя сосредоточенным. Царевна подняла на него широко распахнутые глаза, будто впервые увидела. Словно бы только теперь осознала, что всё — свершилось — пути домой более для неё нет.

Она приметила капли холодной воды, блестящие в его короткой светлой бороде, покрасневшую кожу высоких скул и ледяную, северную синеву очей.

Вероятно, царевич прочёл в глазах Вельмиры испуг, потому как в последний миг нахмурил густые брови.

А потом Ингвар поцеловал её, застывшую, точно ледяное изваяние. Его обветренные губы были жестки и прохладны, но поцеловал Вельмиру он очень осторожно. Прижался к устам долго и бережно, а после отстранился. И обнял. Заключил в кольцо рук без всякой к тому надобности, покуда толпа ликовала.

Вельмира очутилась не просто в объятиях: на несколько ударов сердца царевич укрыл её от всех своим тёплым плащом и незаметно стёр с её покрасневших, горящих на морозе щёк остатки умывальной воды мягкой перчаткой. Будто бы она сама бы не догадалась исподтишка сделать этого, чтобы не мёрзнуть по дороге назад.

На обратном пути, к счастью, их ожидали сани, укрытые мехами и запряжённые белоснежными лошадьми. Ингвар усадил в них Вельмиру и сел сам. Ещё несколько других саней, стоявших вереницей следом, предназначались для царей, их детей и ближайшего окружения. Прочие возвращались на царский свадебный пир пешком или же на собственных лошадях.

Заржали кони. Зазвенели бубенцы. И под скрип полозьев о снег и радостные песни свадебная процессия двинулась в обратный путь.

Вельмира подняла пылающее лицо к пронзительно-синим небесам и прикрыла глаза. Сквозь трепещущие ресницы рвалось солнце и билось призрачной радугой. После студёной воды и пылких переживаний кожу щипало. Дыхание стеснило грудь до боли так, что ей не хотелось даже глядеть на своего постылого мужа.

А вокруг расплескалась вся возможная краса ликующего северного города. Сверкали на солнце маковки куполов и разноцветные витражи окон, вспыхивали яркие коньки крыш, и колокольному перезвону вторило пение на улицах, покуда молодых встречала вся Скура. Но Вельмира будто не замечала ничего, кроме собственной досады.

Когда муж снимал её с саней у ступеней царского дворца, царевна едва взглянула на него. Кажется, это показное безразличие от души позабавило Ингвара. Он отчётливо усмехнулся, а когда Вельмира стрельнула негодующим взглядом, тотчас придал лицу нарочито серьёзное выражение.

Царевна сердито повела плечами, но ничего не сказала. Её бы воля, она бы, кроме свадебных клятв, этому человеку в жизни ни словечка бы не вымолвила. А как на ступенях Ингвар подхватил её на руки, чтобы перенести через порог, так вообще дара речи лишилась. Каждое прикосновение мужа к ней вызывало странное оцепенение, граничащее с испугом.

Свадебный пир накрыли втрое пышнее, чем для встречи гостей накануне. Выставленные вкруг медового зала столы ломились от угощений, челядь сновала с новыми блюдами и пузатыми кувшинами с вином и пивом, а на открытом огне в центре чертога запекался молодой бычок. Тушу поворачивали на вертеле, и душистый жир с шипением капал на угли. Пахло свежей сдобой, сырами, соленьями, сладкой брагой, печёным луком и жареным мясом. И всюду блестели красные грозди рябины, которыми украсили чертог.

Музыканты уже вовсю старались развлекать гостей развесёлыми песнями. Но с появлением молодых всякая музыка стихла, и к ним вышел царь Кресимир собственной персоной. Он специально поехал короткой дорогой верхом, чтоб успеть наперёд сына с женой, и выглядел при этом счастливым не по годам. Царь встретил их хлебом и отцовским благословением.

— Добро пожаловать, дети мои. Пусть дом ваш будет полной чашей, а любовь не ведает конца, — завершил свою торжественную речь Кресимир.

Он расцеловал сына и новоиспечённую дочь. Подал им чашу с мёдом и хлеб.

Подоспели свахи из числа замужних родственниц Ингвара. Замельтешили развесёлые, смеющиеся лица. Молодых разделили на несколько шагов, но только лишь, чтобы снять с них верхнюю одежду, а невестин венец убрать и покрыть её голову кружевным платком, а сверху надеть другой венец — богатый, тяжёлый и по-северному украшенный рубинами и изумрудами, вплетёнными в сложную вязь рунических узоров. Головной убор замужней женщины. С бусами-ряснами из багряных яхонтов и жемчуга, которые сбегали от висков до плеч тяжёлыми, звенящими нитями.

Вельмира мечтала, чтоб обряд повивания совершала её собственная матушка. Чтоб это она сменила её ажурный девичий убор на замужний. Да только мама ни за что бы с отцом в такую даль не поехала, и винить её за то Вельмира не смела. Знала, тогда бы без скандала точно не обошлось. И досталось бы именно матушке. Так что уж пускай лучше так, чужими руками да в чужой дом отдана.

От этих мыслей в носу защипало, но плакать царевна себе не позволила. Она Афронова дочка, а не безродная селянка. Потому ни слезинки не проронила. Вместо этого поблагодарила суетящихся вокруг женщин и сама подала руку свёкру.

Царь лично отвёл молодых к главному столу, где усадил на устланную медвежьей шкурой лавку по правую руку от себя.

К тому времени в медовый зал подтянулись прочие гости. Началась суета. Зазвучала музыка. Кто-то рассаживался, а кто-то толкался, чтоб поздравить молодых в первых рядах. Но то всё были чужие Вельмире люди.

Она всё высматривала собственную семью, но первыми приметила могучего воеводу-князя и его жену. Ту самую быстроглазую молодую женщину с лисьей улыбкой и ямочками на щеках, что утру нашептала Вельмире заклятие на ухо и надела на шею рябиновые бусы. Царевна хотела бы расспросить ту женщину, но в суматохе ей удалось разобрать лишь её имя, пока Ингвар обнимал их.

— Дядя Хаук, тётушка Идана, — ласково приговаривал царевич, благодаря родных за поздравления.

Но к невесте им подойти не удалось. Их опередил царь Афрон с детьми.

Подлетевшая Забава, розовощёкая и покрытая снежинками с мороза, повисла на Вельмире и принялась зацеловывать её так рьяно, будто и не было промеж ними ссоры.

— Милая! Милая, родная моя сестрица! — восклицала между поцелуями сияющая счастьем Забава. — Пусть слюбится у вас! Пусть всё у вас сложится! Будьте же счастливы с Ингваром, пусть вас добрые боги благословят и уберегут от всех напастей!

Но Вельмира даже бровью не повела. Отстранила сестру твёрдо, но деликатно, а сама коротко молвила:

— Уберегут.

Слишком зла она была, чтоб простить немедленно. Слишком болело внутри, чтоб согласиться с тем, что недалёкая, восторженная Забава всей душой желала ей наилучшей доли.

Вспомнила мельком, как в детстве отдавала большеглазой сестрёнке самых красивых кукол и самые яркие бусы. Как вплетала в косицы атласные ленты и рассказывала сказки на ночь, когда матушка в очередной раз уезжала в Русу на долгие месяцы, чтоб только поменьше видеть отца. Но ничего не замечала Забавушка — слишком добрая и ласковая, чтобы таить обиды. Вот и теперь словно ничего не поменялось. Забава плакала от счастья, не заметив холодности сестры, и обнимала Ингвара, осыпая его сердечными пожеланиями.

Вельмира скрипнула зубами, отворачиваясь от постылой «кровинушки». Пусть себе возвращается в Благоду. Пусть думает, что поступила верно, а по весне выскочит замуж за царевича Эгиля, поселится в каком-нибудь богатом княжеском городе Каерского царства и будет счастлива, не ведая, что натворила. Как сломала жизнь старшей сестре.

Царевна подняла взор и встретилась взглядами с отцом.

Царь Афрон глядел пристально, будто наизусть знал мысли дочери. Он едва заметно качнул головой, мол, смотри, не опозорь меня своими выходками. Но на людях, конечно, ничего не сказал. Только сдержанно обнял Вельмиру, положил ладонь на её затылок, привлекая голову дочери к себе на плечо и шепнул:

— Мои поздравления молодым.

«Продал меня, батюшка. За Перуновы северные войска продал. За военный союз со Скурой. И за счастье любимой младшей дочери. Счастлив ли? Доволен ли?» — вопрошали гневные очи царевны.

Но разве же царя Афрона чужие беды беспокоили? Никогда и ни чьи, кроме собственных. Оттого лицо его не выражало ничего сверх привычной желчной серьёзности. Ни к чему иного ждать.

— Благодарю, батюшка, — бесцветно ответила Вельмира, а сама уже обратила внимание на Деяна.

Младшему брату досталась вся её любовь, на какую царевна вообще оказалась способна. Даже тёплая улыбка. Впрочем, весьма мимолётная.

За Деяном объявился разудалый Эгиль, который посмел на радостях назвать Вельмиру сестрой, а сам глаз не сводил с Забавы. Наверняка весь день воображал на месте жениха и невесты их двоих.

Потекли прочие гости. Они поздравляли и дарили подарки. Поднимали тосты. Пировали. Пели. На все лады хвалили молодых и их родителей.

Спустя пару часов приволокли медведя. Не настоящего, конечно. Ряженого. Тот рычал, пугал девиц и малышню, а ещё всеми силами отгонял нежить. Тоже ряженую, призванную украсть невесту и насолить жениху.

Ко второй перемене блюд цари основательно приняли на грудь и сидели рядышком, со смехом обсуждая дела, ставшие теперь для них семейными. Вернее, раскатисто хохотал один лишь Кресимир, а вот Афрон ухмылялся да посмеивался в усы, полностью довольный беседой.

Вельмира украдкой вздыхала. К еде она едва притронулась. Пила и того меньше. От запахов и переживаний ей сделалось нехорошо, поэтому кусок в горло не лез.

Благо постылый муж не донимал её, как прочие мужья своих жён на свадьбах. Ингвар поцеловал её при всех лишь однажды, когда того на радостях потребовал подвыпивший царь Кресимир. Всех назойливых гостей он взял на себя.

Смеялся Ингвар громко и открыто, совсем как его отец. Мужчин обнимал крепко и стучал по спине так, что у тех в груди отзывалось эхом. Страшим женщинам целовал руки, младшим отвечал наклоном головы или скромным объятием. Поднимал тосты, но на хмельное не налегал. Ненавязчиво приглядывал за Вельмирой, следил, что она ела, подзывал слуг, чтобы ей меняли тарелку, когда видел, что еда на ней не вызывала у жены аппетита, или подливали вино. Однако не старался ни обнять, ни взять за руку.

К сумеркам люди набрались изрядно. Благопристойные песни незаметно сменились на песни озорные и весьма определённого содержания. Они призывали молодых поскорее уединиться и продолжить род со всем усердием. Впрочем, как и все последовавшие тосты и шутки.

— Пусть детей будет, как горошин в стручке!

— Тридевять ржаных снопов уже сложены для молодых первым ложем!

— До утра вам не спать!

— Постелить в подклети, а сторожат пусть кмети!

— Первенец к осени народится!

— За удалого царевича, за Ингварова сынка!

Вельмира старалась не слушать, чтоб не краснеть. Но Ингвара все озорные пожелания и наставления лишь веселили. Царевич смеялся. Поднимал кубок. Отвечал шуткой на шутку. Особенно, когда те звучали от его друзей из дружины.

Царевна не помнила за каерцами никаких особенно варварских свадебных обычаев. Спать на ржаных снопах в первую ночь укладывали разве что в деревнях. Да и невестину кровь на севере поутру не спрашивали, считая всё это делом сугубо личным и теперь уж семейным. Вельмиру предупредили, что в опочивальню их проводят в третью смену блюд, а пир продолжится до зари. Муж должен расплести ей косу, а она — снять ему сапоги в знак покорности. Последнее ужасно злило её. Покоряться она не желала так отчаянно, что нутро жгло от гнева. И чем темнее становилось за окнами, тем сильнее.

Шутка ли, когда объявили третью смену блюд, в ушах у несчастной молодой жены зашумело от ужаса. Если бы не рука Ингвара, она вряд ли поднялась с лавки вообще. Зашумели вокруг песни. Заплескались разноцветные юбки и шали девушек в хороводе. Кмети застучали кулаками по столам, провожая своего царевича.

Вельмира гордо вздёрнула подбородок. Она не разбиралась перед собой ничего. Услышала голоса сестры и брата, но лиц не разглядела. Она бы не удивилась, если бы на следующий день узнала, что отец уже увёз их домой — так торопился поскорее воротиться к собственному престолу.

Шумные, захмелевшие дружинники во главе с Эгилем проводили молодых на царскую половину на втором этаже. Так что ни в какой холодный подклет их не повели, как бы ни требовали гости. Младший царевич на правах дружки лично распахнул двери опочивальни, но внутрь не пошёл. Пропустил молодых вперёд, шепнул Ингвару нечто, что вызвало сдержанный смешок, а после запер за ними двери на ключ и крикнул:

— Утром выпущу, не страшитесь. Ломать не придётся.

— Потеряешь ключ, чинить двери сам будешь, — ответил ему Ингвар.

В коридоре загоготали. Затем загремели удаляющиеся шаги. Стеречь у порога тоже никто не стал, хвала богам.

Снопы, правда, были. Но не вместо ложа.

Просто кто-то расставил по углам несколько ржаных снопов и щедро украсил чертог гроздями рябины и прочими отгоняющими нечистую силу травами.

Вельмира прошлась по жарко натопленной комнате, разглядывая обстановку. Ей подумалось, что вряд ли это была спальня старшего царевича. Слишком уж мало личных вещей, которые говорили бы о том, что это его хоромы. Да и кровать такая огромная, какая одинокому мужчине вряд ли нужна.

Ложе для них застелили медвежьими шкурами, а сверху накрыли молочно-белой простынёй. Это показалось царевне совершенно по-каерски, равно как и большой очаг с оленьими рогами над ним. Всё напоминало ей о том, где она оказалась: потемневшие потолочные балки, узоры на полу, украшения из резного дерева, шкуры повсюду, тяжёлая мебель, треск огня на пропитанных маслом поленьях, бесконечная рябина и запах… горьковатый, чуждый дух хвойного леса, начищенного металла и промёрзшего меха.

Вельмира остановилась подле очага, чтобы протянуть к огню хладные руки. Краем глаза она увидела, как её муж снимает верхнюю одежду. Звеня пряжками и шурша ремнями, избавляется от парадного доспеха и наручей. Неспешно. И с явным облегчением.

Он даже издал довольный кряхтящий звук, когда положил нагрудник на крышку сундука в изножье кровати.

— О чём задумалась, Вельмира Афроновна? — кажется, это был первый раз, когда Ингвар обратился к ней по имени. Низкий голос царевича прозвучал весело и чуть хрипловато.

— Твоя ли это комната, Ингвар Кресимирович? — копируя интонацию, ответила она.

— Не моя. Моя меньше и подле отцовской дальше по коридору. Эту нам с тобой выделили в спешке. Сюда даже наши вещи перенести не успели. Всё так быстро состряпали, — Ингвар усмехнулся. — Но ежели она тебе не по нраву, выберем другую, как всё успокоится после торжества.

Вельмира промолчала. Она совсем отворотилась к огню. Смотрела, как заворожённая, на то, как тонкая линия жара мерцает на поленьях, обращая их чёрными углями, покуда огонь жадно лижет жалобно потрескивающие головешки.

Муж подошёл сзади. Очень осторожно и неторопливо он снял с неё тяжёлый венец и отнёс на стол у окна, где лежал гребень и зеркальце. Затем возвратился, чтобы снять покрывающий её голову платок. Сложил его и оставил на том же столе. А после возвратился к ней в третий раз. Вельмира лица его не видела, слышала лишь шаги, да скрип сапог, которые должна была снять с него, но была уверена, что Ингвар принёс гребень, чтобы расчесать её волосы.

То, что творилось у неё на душе в эту минуту, царевна не могла передать словами, но всяко не томительное счастье, которое грезилось ей в девичьих мечтаниях.

Поэтому едва царевич коснулся её косы, Вельмира порывисто обернулась и хмуро отрезала:

— Нет.

Глава 4. Кто хочет жениться, тому и ночь не спится

— Что нет? — улыбка у Ингвара была растерянная. Царевич глянул на гребень в руке. — Не тот взял? Иль иное что перепутал? — он усмехнулся шире и веселее. Почесал в затылке свободной рукой. — Ты скажи, что не так. Я же впервые женюсь.

Но Вельмира только попятилась. Она окинула горделивым взором смущённого царевича: вроде и недурен собой, а всё не то. Ненастоящее всё, исподволь случившееся.

Ингвар стоял пред ней в нижней рубахе с расшитым воротом и нарядных портах, заправленных в скрипучие новенькие сапоги. Без мехов и доспехов, чуть лохматый после раздевания, он выглядел будто проще, не столь царственным. Даром, что мускулы под рубахой играли, а плечи шириной мало уступали плечам в латах. Ладонь, на которой лежал расписной гребень, была крупной и мозолистой от оружия. На безымянном пальце поблёскивало обручальное кольцо. Да глаза синевой притягивали. Но не божество, не богатырь из легенды. Просто тренированный витязь царской крови.

На снегу такой смог бы спать, а потом три ночи скакать в седле и не устать, чтоб совершить славный подвиг? Вряд ли.

— Нет! — упрямо повторила Вельмира и скрестила руки на груди. — Всё не то!

Она поджала губы, а Ингвар отчего-то подбоченился, глядя на неё, и басовито расхохотался.

Вельмира пошла вокруг комнаты. Царевич не сводил с неё развесёлого взгляда, который злил ещё больше. Потому что ничего смешного она в своей беде не видела.

— Что тебе не то, жёнушка моя любезная? — он утёр выступившие слёзы.

— Я не того хотела! Не о том мечтала! — сообщила Вельмира звенящим от досады голосом.

Сказанное вслух, оно почудилось ей ужасно глупым, а из-за насмешливого взгляда Ингвара так и вовсе сделалось не по себе, хоть плачь.

— А как ты хотела? — постылый муж свёл вместе густые брови.

Он повертел в руке гребешок, будто не знал, куда теперь девать его за ненадобностью, поэтому положил на полку над камином.

— Неважно уж, — буркнула Вельмира, остановившись подле стола, на котором сверкал её новенький венец «мужней жены». Без него голова казалась лёгкой.

— Да нет. Рассказывай. Спешить нам некуда, — Ингвар развёл руками, будто напоминал, что в комнате они заперты до самого утра.

Ему бы разозлиться на непокорную жёнку, которая в первые же минуты наедине показала скверный характер без стеснения, а он лишь посмеивался. Это выводило из себя ещё более.

Царевна горделиво задрала нос.

— Я хотела, чтобы всё у меня сложилось, как в сказке, — пылкое признание сорвалось с дрожащих губ. — Хотела, чтоб любовь у меня была так… любовь! Настоящая любовь, которая всё превозмогает! Чтоб раз и на всю жизнь! А не вот это всё, — она ткнула пальцем сначала в него самого, а потом в венец на столе и в запертую дверь, за которой осталась вся её прежняя жизнь, а с нею и разбитые грёзы. Оттого последнее она едва ли не выплюнула с презрением: — По сговору.

Вельмире подумалось, что наверняка она показалась Ингвару в эту минуту ужасно избалованной и капризной, но ей-то было безразлично.

Однако царевич улыбался всё так же широко и непринуждённо. Пригладил растрепавшиеся светлые волосы, запустив в них пятерню. Прошёлся по комнате, чтоб плеснуть себе в стакан разбавленного водой вина из кувшина. Глотнул, облизал в задумчивости губы. Затем снова глянул на неё пронзительно-насмешливым взглядом.

— Ты же сама приехала. И сама брачные клятвы дала. Никто тебя не неволил, поди.

— Не неволил? — Вельмира в возмущении всплеснула руками. — Думаешь, батюшка мой спрашивал, чего я хочу, когда с твоим отцом сговаривался? Думаешь, сестрица Забава моим мнением интересовалась, когда ради собственного счастья с твоим братцем о моём даже не вспомнила?

Ингвар усмехнулся. Выпил ещё.

— Она сказала, что ты хорошая, но к тебе подход надобно найти, а я и не поверил. Подумал, у такой голубушки, как Эгилева Забава, и сестрица не хуже окажется, — царевич показал на неё пустым стаканом. — А тебе про меня не поведала ничего?

Может, и поведала. Но Вельмира слушать тогда не пожелала. Кричала на сестру так, что едва не осипла. Вроде та молвила, что старший царевич — славный да пригожий. Да и всё. Больше про Эгиля рассказывала, не умолкала. И сияла при этом так, что от зависти у Вельмиры желчь пошла. Ни на какие оскорбления Забава не повелась. Ни на что зла не затаила и не обиделась.

— Ничего, — хмуро изрекла царевна.

— И что же нам делать с тобою теперь, жена моя любезная? — Ингвар будто издевался над нею своим душевным расположением.

Он покрутил в руке пустой стакан и со стуком поставил его на стол.

Вельмира вздрогнула. Попятилась, когда царевич пошёл к ней.

— Не знаю, но я на такое не согласна.

— Раньше думать надо было. До того, как под венец со мной пошла.

Её пятки упёрлись о сундук в изножье. Юбкой Вельмира задела сложенные доспехи, и те с грохотом и звоном посыпались на пол. Но Ингвар будто не заметил. Остановился, нависнув над пышущей гневом царевной. Заскользил взглядом по раскрасневшемуся лицу. Снова усмехнулся, обнажая в полуулыбке ровные белые зубы. Его взор остановился на её приоткрытых губах.

Вельмира стиснула кулаки, впиваясь ногтями в кожу ладоней до боли.

— Если возьмёшь, то только силой, — выпалила она в лицо мужа.

В ответ на её негодование Ингвар упёрся руками в бока, запрокинул голову и от души расхохотался, а, отсмеявшись, изрёк примирительно:

— Силой царевичу брать царевну, а мужу — жену негоже. Потому ерунды не говори.

Вельмира медленно моргнула. Подумала, что ей послышалось. Или что муженёк попросту насмехается. И так её это изумило, что царевна открыла рот, а ни слова вымолвить не смогла.

Но Ингвар задумался на пару минут, а после лишь пожал плечами и негромко произнёс:

— Хорошо. Будь по-твоему, раз уж ты отцовским приказам подчинилась и чужое благо впереди своего поставила.

Вельмира захлопнула рот, словно рыба.

Ничьё благо она впереди своего ставить вовсе не собиралась: ни сестрицы, ни отца, ни даже собственного царства. Просто… так сложилось. Ей гордость не позволила закатывать истерики и выставлять себя в дурном свете, точно она чернь какая. Но Ингвар, видимо, истолковал её поведение иначе.

— Что именно ты хочешь, чтобы всё было, как в сказке про любовь? — продолжал царевич. — Быть может, тогда твои мечты исполнятся моими силами, и ты перестанешь чувствовать себя обманутой и несчастной?

Его искренние слова без тени насмешки заставили Вельмиру погрузиться в размышления.

Царевна принялась ходить по комнате. Она то останавливалась, уже готовая что-то сказать, то вдруг передумывала и продолжала в задумчивости мерить чертог шагами, постукивая по нижней губе пальчиком.

Всё это время Ингвар в терпеливом ожидании наблюдал за ней, присев на край ложа.

Наконец, взгляд Вельмиры упал на его опрокинутый нарядный доспех, и её осенило. Да так, что она едва не споткнулась на ровном месте.

— В легендах богатыря всегда испытывают, — просияла она. — Он проходит три сложных испытания, а после в награду получает желанную невесту!

Ингвар с недоверием прищурился.

— И я должен будут выполнить три твоих задания? — он чуть наклонил голову набок.

— Именно так, — Вельмира снисходительно кивнула, а в душе порадовалась своей смекалке.

— И тогда ты будешь довольна?

— Верно.

— И станешь моей?

— Да, — согласилась царевна.

В последнем она сильно сомневалась. Ведь сказок она знала так много, что и не счесть, а испытания могла придумать царевичу такие, с какими он бы ни в жизни не справился.

— По рукам! — Ингвар хлопнул себя ладонями по коленям, поднимаясь с ложа. — Поразмысли хорошенько, Вельмира Афроновна. А пока давай-ка спать. Сама знаешь, как в сказках сказано: утро вечера мудренее.

С этими словами он снял с постели простыню и бросил её на пол, а после стащил и медвежьи шкуры, чтобы сложить у очага подобие ложа.

— Ты спи на кровати, а я лягу здесь, чтоб не стеснять тебя. Не бойся. Не трону. Уговор есть уговор.

Он стянул через голову праздничную рубаху, и Вельмира невольно бросила украдкой взгляд на его широкую, мускулистую спину. Сам скинул сапоги. Натянул другую чистую рубаху — ту самую ритуальную, в которую невесту кутали поутру после бани.

Царевна отвернулась. Кое-как она расстегнула верхнее платье и с трудом высвободилась из него без посторонней помощи. Вельмира ни за что бы не стала просить Игнвара, но он в её сторону даже не глядел. Пыхтя, она осталась в одном нижнем платье, стянула сапожки и юркнула под пуховое покрывало. Постель пахла чистотой и морозом, будто бельё только внесли с улицы.

Вельмира натянула одеяло до самого носа. Она выглянула, опасливо наблюдая за мужем, и увидела, как тот зачем-то взял со стола с угощениями тонкий ножик и проколол указательный палец на левой руке, а после щедро вытер кровь о ту самую простыню, которой прежде была покрыта постель.

— Это ещё зачем? — сердито спросила царевна. Она прекрасно понимала, зачем, и уши вспыхнули огнём от смущения. — Мне сказали, в Скуре никто поутру про девичью кровь не спрашивает.

Ингвар со вздохом скомкал замаранную простыню и бросил у постели.

— Не спрашивает, — он коротко глянул на Вельмиру среди перин и подушек. — Но это не значит, что никто не полюбопытствует. Ты всё же царевна. Да не абы какая, а самого царя Афрона дочка. Не будем давать челяди повод для ненужных пересудов? Нам такое ни к чему.

Вельмира тотчас прикусила язык. Об этом она как-то не подумала. Хорошо, Ингвару на ум пришло.

Царевич погасил свечи и устроился на шкурах у огня, отвернувшись спиной к кровати.

— Доброй ночи.

— Доброй, — буркнула она, глубже зарываясь в одеяла.

Да только всю ночь глаз толком не сомкнула.

Всё ей было не так: и кровать неудобная, и перины слишком мягкие, и запахи чужие, и мужчина в одной с ней комнате. Ингвар, правда, спал как убитый. Даже посапывал. Видать, за день утомился так, что сил не осталось. Оно и к лучшему. Не хватало ещё от каждого его движения вздрагивать.

До первых петухов Вельмира размышляла. Она припомнила все сказки, какие слышала. Старалась воскресить в памяти самые редкие и старые истории, такие, которые лишь единицы ведали. Царевна со всем тщанием придумывала испытания для царевича Ингвара. Она твёрдо решила поставить перед ним столь трудные задачи, какие попросту невыполнимы без божественного вмешательства, без чародейства или иных чудес. Вельмира прекрасно понимала: каерцы магию не жалуют, а любое колдовство всячески осуждают, считая делом богомерзким. Потому царевна не сомневалась, что у постылого мужа ничего не выйдет, если она не прогадает с поручениями. А тогда можно будет извернуться, сыграть на том, что испытания он-де не выполнил, потому она свободна. Уж если хитромудрая Забава смогла придумать, как своё счастье обрести, значит, и она не пропадёт. Чем она глупее?

К утру Вельмира уверилась в своих планах окончательно. Даже успокоилась и задремала ненадолго.

Проснулась она от грохота и гогота за дверью. То дружки жениха явились отпирать их опочивальню ни свет ни заря.

Заспанный Ингвар встал со шкур у очага и поплёлся встречать братца и остальных. Но на порог никого не пустил. Отнял ключ и проворчал:

— Нечего жену мою пугать своими опухшими рожами. Ступайте. К трапезе явимся.

На все насмешки о первой ночи царевич ответил улыбкой и собственными язвительными шутками, от которых у Вельмиры запылали уши, а после запер дверь изнутри, спровадив друзей.

Ингвар бросил на неё взгляд, но ничего не сказал, улыбнулся только. Пошёл к умывальнику и сам плеснул на руку водицы. Умыл лицо и шею, смочил затылок, да так и повернулся к ней, прижав к загривку мокрую руку. Вода катилась по его лицу и бороде, когда он весело спросил:

— Ну что, Вельмира Афронова? Придумала первое задание, чтоб меня испытать?

Царевна хитро смежила веки и ответила без колебаний:

— Придумала.

Глава 5. Не испытав, не узнаешь

— Говорят, в Ирии, в саду у самой Лады, растёт особый дуб. Листья у него серебряные, а жёлуди — золотые, — Вельмира уселась на постели повыше и с важным видом велела постылому мужу: — Достань мне те жёлуди.

То ли она выглядела не слишком убедительно средь перин и подушек (растрёпанная, сонная и в одном нижнем платье), то ли сказала что-то не то. Только в ответ на её приказание Ингвар засмеялся.

Вельмира насупилась и одеяло повыше натянула.

Глупый Кресимиров сынок! Поди и не знает подобных вещей вовсе.

— На что тебе те жёлуди? — весело спросил царевич и подмигнул ей озорно. — Волшебного порося откормить к осени задумала?

— Это уж я решу, на что мне жёлуди, — Вельмира вздёрнула нос и принялась сердито расплетать косу. — Твоё дело достать, а коли не можешь, так и скажи сразу. Не пытайся, ежели в себе не уверен.

Она прищурилась, а потом подарила Ингвару такую ехидную улыбочку, что он вмиг перестал потешаться над ней.

— Востра на язык жена у меня, — он покачал головой, а потом махнул рукой. Будто вспомнил о чём-то. — Ладно уж. Будут тебе волшебные жёлуди. — Царевич скользнул по ней взглядом. — Пойду я к себе, чтоб не стеснять тебя, царевна. А тебе прислугу кликну. За трапезой увидимся. Кто спросит, отвечай, что всё хорошо. Чем меньше народу про наш уговор знает, тем лучше выйдет сказка.

Ингвар усмехнулся. Надел сапоги и вышел, оставив Вельмиру одну в опочивальне.

Едва дверь за ним закрылась, царевна с облегчением выдохнула и рухнула обратно на подушки. Она прикрыла глаза, довольная своей смекалкой и красноречием. Но сердце так и стучало в груди. Так и гремело, взволнованное случившемся. А перед внутренним взором стоял Ингвар с его открытой улыбкой, которая так раздражала, что сил никаких нет.

Вельмира заставила себя выбраться из постели, скинуть вчерашнее нижнее платье и облачиться в чистую рубаху до пят. Она успела расчесать волосы и принялась умываться как раз, когда явились чернавки с горячей водой, чистыми нарядами, полотенцами и ушатом для купания.

Девушки помогли Вельмире помыться и нарядиться. Вопросов никто не задавал, но краем глаза царевна заметила, что ночную простыню, которую Ингвар измарал кровью, девушки унесли почти сразу, радостно перешёптываясь промеж собой.

К счастью, тётушки, жрицы и служанки рангом повыше пришли уже после того, как царевну облачили в красивое киноварное платье с искристым отливом, расшитое золотыми цветами и украшенное гранатовыми россыпями по вороту, подолу и манжетам. На ножки надели мягкие червонные сапожки. Волосы заплели в две косы, как и положено замужней женщине. Голову покрыли тонким, словно кружевная пенка, покрывалом, а сверху надели венец ещё краше и богаче, чем свадебный: усыпанный рубинами и янтарём. В уши вдели рубиновые серьги, а шею и пальцы украсили кровавыми гранатами и медовыми янтарями. На тонкий стан повязали расшитый пояс с золочёными кистями. И когда Вельмира заглянула в принесённое для неё большое зеркало, то взора отвести не смогла. Была она чарующе красива, величава и богата, точно царица. Нельзя не залюбоваться.

Поэтому в медовый зал Вельмира прошествовала гордой походкой в сопровождении своей щебечущей свиты, состоящей теперь из каерских женщин да нескольких верных прислужниц, которых отец позволил ей забрать с собой из Благоды.

Но уже у самого зала их нагнала другая свита: царевич Ингвар с шумными дружками из дружины присоединились к ним со всею радостью тех, кто празднует второй день свадьбы и вряд ли скоро успокоятся.

Ингвар, хитро улыбающийся и весьма собою довольный, взял Вельмиру за руку и самолично провёл в зал к царскому столу, где уже сидели отцы, браться, сестрица и родня мужа.

На ходу Ингвар склонился к уху царевны и прошептал:

— Кабы сударушка улыбнулась, была бы она ещё краше, чем есть сейчас.

Но Вельмира, к шуткам вовсе не склонная, только сердито зыркнула на него и негромко отозвалась:

— Краше уж некуда.

Ингвара нарядили на загляденье и совсем под стать ей. Никаких парадных лат и тяжёлых доспехов поутру. А украшенный меховым воротником кафтан был пошит из той же искристой киноварной ткани, что её платье. Только вышивка на нём красовалась мужская, а каменьев вовсе не было.

Наверняка вместе они производили дивное впечатление, потому как встретили их рукоплесканиями и поздравлениями (будто накануне не хватило). А сестрица Забава подлетела и повисла у Вельмиры на шее с поцелуями, а сама шепнула:

— Мы после обеда уезжаем. Батюшка пожелал. Сказал, раз всё хорошо, то и тянуть незачем. Путь дальний, а на улице всё холоднее.

Старшая царевна только кивнула, на сестру едва взглянув. Будто и дела ей не было. Но на душе заскребли кошки. Снова сделалось пусто и горько, будто её предали самые близкие люди без зазрения совести.

Да и пусть себе едут, коли отцу невтерпёж. Она и сама со всем управится.

Сели за стол. Приступили к трапезе, которая напоминала продолжение вчерашнего пира. Даже музыканты играли.

Молодым, разумеется, подавали всевозможные ритуальные блюда, сулящие долголетие, плодовитость и любовь до гроба. Вельмира заставила себя поесть. Даже не из-за чувства голода, а протеста ради: пусть безжалостный отец и несносная сестрица уверуют в то, что у неё всё замечательно настолько, что даже аппетит не испортился. Пускай уезжают обратно в Благоду.

Домой.

Без неё.

Горло внезапно сдавило, и Вельмира поскорее потянулась к кубку с тёплым компотом, чтобы запить. Но едва она осушила его и опустила, как увидела перед своей тарелкой маленький свёрток — расшитый платок из тончайшего сливочного шёлка.

— Что это? — вполголоса спросила царевна, обращаясь к Ингвару.

Тот хмыкнул.

— Разверни.

Вельмира недоверчиво смежила веки, и муж весело шепнул:

— Не страшись. Не укусит.

— Глупости, я не страшусь вовсе, — она сердито качнула головой, и бусы-рясны на венце мягко застучали друг о друга. Вельмира двумя пальчиками откинула краешек платка. — Просто я…

Когда золотое сияние озарило её лицо, царевна осеклась. Её очи распахнулись широко и изумлённо.

Внутри платка лежало три крупных золотых жёлудя, и мягкий свет от них исходил, как от маленьких свечек. Все три жёлудя выглядели в точности, как только что снятые с живого дуба, а не как рукотворные драгоценности.

— Что это? — Вельмира спешно запахнула платок обратно, пока никто за столом не заметил этого глупого озорства. — Насмешничать вздумал?

В ответ Ингвар поцокал языком.

— Обижаешь, Вельмира Афронова, — он подался к ней так, что их головы слегка соприкоснулись, и прошептал, будто секретом делился: — Это жёлуди из Ирия. С того самого дуба, о котором ты говорила.

Царевна повернулась к нему и гневно фыркнула:

— Час всего прошёл! Лгать вздумал?!

Она поймала себя на том, что говорила с ним вовсе не как с царевичем или мужем, а чересчур непочтительно, поэтому тотчас язык прикусила.

Но Ингвар едва ли обратил внимание.

— Эти жёлуди подарил каерскому воинству сам Перун многие лета назад, — спокойно пояснил он. — Они в нашей сокровищнице веками валялись. С места на место перекладывались. Ты не сказала, что жёлуди должны быть сняты с дуба мною лично, потому условие я выполнил. Получи то, что просила, царевна.

Её лицо перекосило от возмущения так сильно, что Ингвар тихо засмеялся. С довольным видом он утёр усы и пригладил бороду.

— Не гляди так, будто дыру прожечь надумала. Лучше придумай второе задание, — он потянулся к ней и мельком поцеловал в висок. — Иль хватит с тебя?

— Вот уж нет! — Вельмира отпрянула.

Если начистоту, царевна не ожидала, что Ингвар справится с поручением. Обманом или нет, но жёлуди она получила.

Вельмира снова приподняла двумя пальчиками край платка и взглянула на мерцающие плоды, которые никуда не исчезли. Божественной магии в них чувствовалось так много, что колдуном быть не нужно, чтоб уловить, какой вокруг них тёплый и густой воздух.

— Тогда не гневайся, — Ингвар подмигнул ей и возвратился к трапезе как ни в чём не бывало.

Это вывело царевну из себя пуще прежнего. Да так сильно, что захотелось задать ему совсем уж невыполнимое испытание.

— Хочу, чтобы равных мне ни среди царевен, ни среди цариц не нашлось в Яви, — Вельмира горделиво задрала нос и негромко повелела: — Достань мне венец самой богини Лады, какой она носила на собственном челе.

— Это второе задание? — уточнил Ингвар.

— Да.

— Будь по-твоему.

Чересчур быстро он согласился. Даже бровью не повёл. И Вельмире это ужасно не понравилось. Она хотела было спросить, уж не задумал ли он очередной хитрости, как вышло с желудями, но вовремя сдержалась. На них начали обращать внимание, а к их разговору — прислушивались. Не хотелось, чтобы кто-то прознал про историю с испытаниями для царевича, особенно её отец. Да и Вельмира сильно сомневалась, что у Ингвара в сокровищнице завалялся венец богини. Она решила вести себя тихо, пока гости из Благоды не уедут.

Царевна свернула платочек с желудями и спрятала его в рукав. Волшебные плоды приятно согревали кожу даже сквозь ткань. Зачем они ей, Вельмира ещё не решила. Она вообще не рассчитывала их получить. Даже не знала, расстраиваться или радоваться такому подарку.

После трапезы свадебные гуляния продолжились. Покуда челядь готовила медовый зал к очередным возлияниям, празднование плавно перетекло во двор. Там разожгли костры и устроили забавы: от весёлых игр и хороводов до кулачных боёв для мужчин. Вельмира позволила другим нарядным девушкам увлечь себя в танце. Сестрица Забава так и льнула к ней, словно старалась поговорить по душам перед прощанием. Но у Вельмиры к тому не было никакого желания. Она всё ещё хранила обиду, а с сестрой на людях держалась приветливо, но не более того.

Затем гуляющие возвратились в медовый зал к обеду. К ним присоединились жрецы, воеводы и прочие важные гости. Некоторые лица царевна видела накануне. Но как бы многолюдно, сытно и весело ни праздновали их свадьбу, мыслями она поминутно возвращалась к своей семье, которая покидала гуляние в самом его разгаре. Когда царь Афрон поднялся, чтобы озвучить последний тост за молодых, внутри у Вельмиры всё обмерло.

Она улыбалась отцу, а сама чувствовала, как перехватывает горло, как сдавливает дыхание, а на душе нарастает страх. Осознание: вот он, момент перед расставанием. Сейчас все выпьют, а потом она останется одна в чужом краю.

Большая, тёплая ладонь Ингвара нашла её ледяную ладошку под столом и слегка сжала, отчего Вельмира вздрогнула.

Не понимая, что происходит, она обратила взор на мужа и поняла, что едва различает его: непрошеные слёзы застили глаза. Ингвар улыбнулся ей ласково и участливо. Это привело Вельмиру в чувства. Она украдкой вытерла очи, чтобы не разреветься, и подарила царевичу мимолётную улыбку в благодарность, что помог ей встретить разлуку с семьёй с достоинством.

Выпили за молодых весело и громко. А затем по велению царя Кресимира выпили снова, ещё веселее, уже за союз с Большой Благодой и благополучное возвращение царя Афрона и его людей домой.

Провожать дорогих гостей в путь-дорогу вышли все. Долго обнимались и целовались. Затем усадили в сани и укутали в меха, снарядив всем необходимым. Царевич Эгиль с дружиной вызвался провожать благодцев до границы. Не мог он отпустить возлюбленную невесту так запросто. Цари возражать не стали. Поэтому из Скуры отбыл не менее большой отряд, чем приехал. А едва звон бубенцов стих за городскими воротами, свадебные гуляния продолжились. Но Вельмира попросила постылого мужа отпустить её в опочивальню немного отдохнуть. Ингвар согласился, и царевна вместе с двумя служанками удалилась в отведённый для молодых чертог.

Вещей там прибавилось. В комнату перенесли её сундуки, лари с подарками, а ещё некоторые вещи Ингвара и нужные в обиходе мелочи, которых прежде недоставало. Медвежьи шкуры убрали с постели и сложили их на одном из сундуков, а ложе застелили красивыми покрывалами из нежных кроличьих шубок. Теперь опочивальня приобрела вид более обжитый и уютный.

Вельмира удовольствием сняла тяжёлый венец и скинула сапожки. Девушки переодели царевну в киноварное платье легче и проще, а затем уговорили развлечь её разбором подарков. В первом ларе оказались шелка и парча, во втором — чаши из шлифованной бирюзы. А вот что было в третьем, узнать не успели, потому как после вежливого стука в собственную дверь заявился царевич Ингвар. К счастью, один.

— Оставьте нас, — повелел он мягко, но уверенно.

Девицы понимающе захихикали и разулыбались, принялись спешно кланяться попеременно то Ингвару, то Вельмире, а затем, опустив очи в пол, ускользнули прочь так быстро, словно их ветром сдуло.

Царевна, которая на заявившегося мужа даже не посмотрела, продолжила разбирать сундуки и ларцы. Его появление её мало обеспокоило.

— Думал, ты вздремнуть решила, — Ингвар обошёл её кругом. — А ты подношения смотришь. Что-нибудь интересное нашла?

— Пока нет, — Вельмира извлекла на свет длиннющую жёлтую рубаху, которую непонятно, кому из них подарили.

— А я тебе тоже кое-что принёс, — с привычной уже весёлостью заявил царевич. — Вот. Погляди.

Только теперь она удостоила его взглядом и заметила в руках свёрток молочного бархата, расшитый искрящейся серебряной нитью.

Вельмира фыркнула и скрестила руки на груди.

— Только не говори, что это венец самой матушки Лады. Я ни в жизни не поверю. — Она выгнула одну бровь красивой, насмешливой дугой. — Не деревенская дурочка. Да и жёлуди мог заколдовать. Мало ли у тебя где-то припрятан знакомый… колдун. Или, скажем, тётушка-колдунья.

Царевна мельком глянула на шкатулку, в которой закрыла драгоценные жёлуди. На самом деле, она была уверена, что те настоящие, поэтому и укрыла их от посторонних глаз. Оттого даже своим служанкам не показала. Мало ли что им в голову взбредёт.

Вместо ответа Игнвар подмигнул ей и медленно развернул ткань.

Свечи в комнате померкли, а пламень в очаге будто потемнел.

Так ярко засияли белые, как звёзды, каменья в тонком ажурном головном уборе. Золото в нём было совсем светлым, едва желтоватым. Оно сверкало, словно зеркало без изъянов. Свечение от камней билось радугой, меняя цвета, точно живое. Оно казалось таким лучистым, что весь прочий свет сделался тусклым. И Вельмире почудилось, что она слышит едва различимый звон, исходящий от украшения.

Её отец был знаменитым на весь мир любителем диковинок. Чего в его хранилище только не было! Даже одно время живая Жар-Птица водилась. Однако ничего подобного среди его сокровищ Вельмира не встречала, но цену заколдованным вещам знала. Батюшка всех своих детей научил отличать настоящие ценности от самых искусных подделок.

Зрелище так поразило царевну, что она лишилась дара речи. Просто глядела на предмет, гадая, что за царица прежде носила его.

Ингвар не мучил её догадками слишком уж долго. Едва он понял, что Вельмира поражена не на шутку, поведал следующее:

— Однажды в юности мой прадед, тогда ещё совсем молодой царь, спас от морского змия прекрасную девушку. В бой он ринулся со всем пылом, покуда прочие витязи оробели. Схватка была страшной. От ядовитой крови чудища море на побережье стало красным. Мой прадед одержал победу. А спасённая им красавица оказалась богиней Ладой. Та в благодарность спросила, что он желает, и молодой царь попросил у неё венец для своей возлюбленной. Лада отдала ему свой. С ним мой прадед попросил руки моей прабабушки, особы гордой и неприступной. Им же и короновал её, когда она стала его женой. А после его берегли в нашей семье. Его по очереди хранили моя бабушка и покойная матушка. Думаю, твоя просьба — это знак высших сил. Венец моих матерей будто сам к тебе попросился, Вельмира Афроновна. Прими его. Он твой по праву.

Ингвар улыбнулся ей до невозможности ласково. Он глядел на неё с такой нежностью, будто этого момента и ждал всю свою жизнь.

Но Вельмира только шарахнулась от него.

— Нет! — Она замотала головой и замахала руками. — Нет же! Неправда! Никаких высших сил! Это я сама задание придумывала! Сама! Или это кто-то мне обманом на ухо нашептал? Твоих рук дело, признавайся?

Царевич засмеялся, а прекрасный венец, который так смущал его жену, отложил на кровать.

— Вовсе нет, — он спокойно пожал могучими плечами. — Ты сама такой дар пожелала. И жёлуди тоже.

— Наваждение, — буркнула Вельмира. — Колдовство.

Она с недоверием покосилась на венец, который вмиг оказался центром комнаты.

Царевна попыталась вспомнить все свои рассуждения накануне ночью. Все те сказки, которые перебирала в памяти. Она ведь силилась выбирать самые редкие. Такие, в которых даже имён не сохранилось. Будто случайно услышанные былички. Как так совпало, что ей на ум пришли именно те, какие в Скуре были ближе не придумаешь? Неужто правда божественное провидение вмешалось? Да быть не могло такого! Скорее уж это та Ингварова тётка-колдунья ему подсобила, которая в день свадьбы на Вельмиру заговорённые бусы нацепить пыталась. Видать, это она её и околдовала. Как там тётку звали? Идана, кажется?

— Это не только венец матушки Лады, — терпеливо улыбаясь, молвил царевич. — Это моей матери-царицы любимая безделица, которую она за всю жизнь раз или два надевала — так сильно берегла. Отец разрешил его взять и передать тебе. Сказал, это память о любимой жене, так пусть же он видит его на тебе чаще, чтоб ему о ней вспоминалось.

Венец был прекрасен. Носить такое украшение, несомненно, большая честь. Даже будь он не от самой богини, а просто от покойной матери мужа.

Но Вельмира снова мотнула головой, отгоняя навязчивое наваждение.

— Это всё обман, — возмутилась она и принялась нервными шагами мерить комнату. — Ты всё это не сам добыл!

— Как же не сам? — Ингвар изумлённо заморгал. — Сам! Условия твои выполнил. Принёс то, о чём ты попросила. Разве нет?

— Жёлуди и венец достал не ты, а твои предки! — не унималась Вельмира. — А у тебя они просто где-то завалялись! — Она ткнула в него пальцем, проходя мимо. — Так не бывает! Мне словно мысли о них навязали! Словно помогал тебе кто-то!

Царевич задумчиво почесал в затылке. Он наблюдал за ней с таким выражением лица, будто и вправду в толк не мог взять, что именно капризную жену не устраивало.

Вельмира обессиленно плюхнулась на кровать возле венца.

— Это всё не то. — Она со стоном накрыла украшение, чтобы спрятать сияние, от которого уже резало глаза. Глянула снизу вверх на озадаченного Ингвара. — Ты должен выполнить невыполнимое самолично, понимаешь? Своими руками. Только так можно доказать свою любовь.

— Какую такую любовь можно подобными глупостями доказать? — добродушно спросил царевич. — Откуда эти мысли вообще? Тоже из сказок?

Откровенная насмешка вывела Вельмиру из себя окончательно.

Она вскочила на ноги и выпалила ему в лицо, багровея от гнева:

— Да! Потому что я желаю, чтобы было у меня всё, как в сказке! В такой, где ради любви совершаются красивые подвиги! В которой побеждают чудовищ и разрушают проклятия! Исполняют то, что исполнить нельзя! А у нас с тобою всё не так! И ты не такой! А мне этой свадьбы по сговору не надобно было! Я ведь об ином мечтала!

Что именно задело Ингвара за живое, Вельмира понять не успела, слишком уж увлеклась собственным горем. Но вдруг прежняя его весёлость пропала. Когда лицо царевича вдруг сделалось серьёзным, а улыбка растаяла, царевна тотчас осеклась.

Она думала, что Ингвара оскорбило её нежелание принимать столь ценный подарок. Или что она обозвала его «не таким». Или что свадьбы с ним ей вовсе не надобно было. Но царевич вновь нашёлся, чем её удивить.

— Подвигов искать не нужно, они сами тебя находят, когда совсем их не желаешь, — сказал он, чуть подавшись к Вельмире, даже от света её заслонил так, что тень упала на царевну, и после яркого света венца эта тень чудилась непроглядной, а очи Ингвара — синими, как лёд. — Оттого в царской сокровищнице в Скуре какого добра только не хранится. И всё оно добыто этими самыми подвигами, страшными и кровавыми.

Царевна приоткрыла губы, чтобы ответить, но ни слова вымолвить не смогла, глядя в сосредоточенное, обветренное лицо мужа-северянина. Впервые она заметила пару тонких шрамов в русой бороде и ещё один у виска. Различила то, как он хмурит густые брови, и как шевелит губами, когда говорит: уверенно и будто жёстко, как с малых лет привыкший к ратным походам человек. В меру удалой. В меру весёлый. В меру грозный.

Подле него она казалась рябинкой супротив молодого дуба: он с годами станет только выше и сильнее, а она разве что закучерявится да вширь раздастся.

— В сказках твоих часто всё гораздо радужнее, чем на самом деле, — продолжал он. — Говорят «бился он со змием три дня и три ночи и поборол-таки его», а ты представь, каково это — сражаться с чудовищем за свою жизнь долгие часы, когда уж меча поднять сил не остаётся, — Ингвар скривил уста в полуулыбке. — Или заканчивают на «и жили долго и счастливо» знаешь, почему?

— Потому что счастливы люди, а в чужом счастье ничего интересного нет, — тонким голосом ответила Вельмира.

Но Ингвар только головой покачал.

— Потому что людям не надобно видеть, что там дальше происходит, за закрытыми дверьми. Когда, к примеру, муж-князь от излишней сытости спивается и жену свою колотит. Или она умирает в родовой горячке, а он сходит с ума и в чёрную магию ударяется, чтоб вернуть её. А то и просто один от другого блудить начинает, хоть сказка про них была краше не придумаешь, а любовь такая, что и пером не описать.

— Тебя послушать, всякие сказки дурные, — насупилась Вельмира.

— Не всякие, но многие. — Ингвар задумчиво наклонил голову, наблюдая за ней. — Вот, допустим, какая твоя любимая сказка?

Что-то промеж ними вмиг изменилось. Напряжение улетучилось столь же внезапно, как и возникло. От вопроса Ингвара царевна сама едва не засияла, как волшебный венец.

— Хочешь, чтобы я тебе её рассказала? — переспросила она, стараясь скрыть волнение в голосе.

Ингвар медленно кивнул.

И Вельмира тотчас схватила его за руку и потянула за собой. На ходу она сгребла с сундука свободной рукой медвежьи шкуры и потащила к очагу.

— Идём.

— Куда? — Не понял Ингвар.

Он спешно подхватил волочащиеся шкуры, чтобы помочь ей.

— Как куда? Слушать сказку, Ингвар Кресимирович, — царевна искоса глянула на него. — А чтобы её слушать, нужно правильно сесть.

Ингвар усмехнулся, но возражать не стал. Вместе они постелили шкуры у огня и удобно устроились на них друг напротив друга. Царевич даже кафтан снял, чтоб тот не мешал «правильно» сидеть.

— Готов? — Вельмира с важным видом выпрямила спину. — Тогда слушай.

Глава 6. Любимая сказка Вельмиры

— Давным-давно жила на свете одна девушка. Звали её Мила, — торжественным тоном начала Вельмира.

Ей с трудом удавалось скрыть волнение в голосе — так сильно хотелось рассказать Ингвару свою любимую сказку, чтобы он понял всё, как нужно. Чтоб её саму лучше понял. Отчего-то это сделалось ужасно важным.

Царевич сидел напротив, скрестив ноги. Он облокотился о правое колено и подпёр подбородок кулаком. На губах играла лёгкая улыбка, а очи задорно блестели, но вся поза говорила о том, насколько внимательно Ингвар слушал.

В очаге жарко потрескивал огонь, и тепло от него накатывало приятными волнами. Оно согревало каждую жилку, каждую косточку, прогоняя прочь всякое напряжение.

— Матушка у Милы была женщиной доброй, но умерла рано, — с чувством продолжала царевна. Она говорила неспешно и выразительно, стараясь создать верное настроение. — Отец женился второй раз. Он взял хозяйственную вдовицу с дочерью одного с Милой возраста. Думал, женщина станет доброй матерью для его собственной дочки, а девочки вырастут сёстрами-подружками. Но всё сложилось иначе, — Вельмира выдержала короткую паузу. — Мачеха оказалась злой, жадной и завистливой бабой. Соседей невзлюбила, всех друзей мужа отвадила, а падчерицу вовсе возненавидела. Она старалась скинуть на безропотную Милу всю самую чёрную и тяжёлую работу. Любила она только свою ленивую дочурку, которая спала до полудня да нитку в иголку вдеть не умела, и никто её работать не заставлял. Всё за неё делала Мила.

— А что же отец? — вклинился вдруг Ингвар. — Почему дочку не защищал от нападок второй жены? Неужто не видел, как его кровиночку обижают?

Вельмира сердито свела брови.

— Не перебивай. Отец всё видел, да только мачеха хитрее была. Выставляла всё так, будто о Миле заботится, а та отвечает чёрной неблагодарностью.

Ингвар хотел сказать что-то ещё, но Вельмира так гневливо на него глянула, что он закрыл рот и поднял руки, будто сдавался на её милость.

— И вот однажды зимой отец уехал на ярмарку в соседнюю деревню, а мачеха с девушками осталась дома. Мила пряла у окна, а сводная сестрица на печи дремала. И помешали её отдыху звуки чужой работы, разнылась она, что спать не дают. Тогда мачеха выгнала Милу во двор вместе с пряжей и веретеном. Села девушка на край колодца, стала прясть. Но от холода пальцы быстро онемели. Мила уронила веретено прямо в колодец!

На последней фразе царевна хлопнула в ладоши, и Ингвар непроизвольно вздрогнул.

— Разозлилась на Милу мачеха. Да так, что приказала прыгнуть за веретеном прямо в студёную воду.

— И дурочка прыгнула? — Ингвар криво усмехнулся.

— Прыгнула, — Вельмира обиженно вздёрнула нос. — А что ей оставалось? Прыгнула Мила в колодец, а попала в царство облаков, где жила сама Матушка Стужа.

Ингвар громко ахнул и выпучил глаза, изображая изумление.

Вельмира стукнула его по плечу.

— Если ты будешь насмешничать, я рассказывать не стану, — пригрозила она.

— Прости, — царевич виновато понурился и напустил на себя серьёзный вид. — Больше слова не скажу. Обещаю. Так что дальше-то было? Матушка Стужа приютила бедняжку Милу?

Царевна скрестила руки на груди и губы поджала так, словно не хотела ничего говорить, да только и минуты не продержалась. Потому что дальше начиналось самое интересное.

— Нет. Сначала Матушка Стужа вздумала испытать гостью, — важным тоном сообщила Вельмира, будто в этих испытаниях и крылся весь смысл истории. — Сначала она велела Миле испечь пироги, затем — заштопать рубаху, а потом — вытряхнуть перину. Со всеми задачами справилась девушка, и грозная Матушка Стужа приняла её к себе в терем на службу. Сердце у той оказалось доброе. Всю зиму наблюдала она за Милой. А девушка трудилась усердно и ни на что не жаловалась. Потому как в доме Матушки ей жилось даже лучше и спокойнее, чем под отцовской крышей. Всё Миле нравилось, а особенно — трясти перину, потому как каждый раз, когда она это делала в облачном царстве, в мире людей шёл снег, нежный, как лебяжий пух. Но чем дольше Мила смотрела на земли внизу, тем сильнее тосковала. И едва наступила весна, Матушка Стужа сказала своей трудолюбивой работнице, что той при ней более оставаться нельзя, нужно возвращаться, но в беде она девушку не бросит. Матушка открыла волшебную дверь в мир людей, и едва Мила прошла через неё, как очутилась в воротах родительского дома. Платье на ней было золотым, а у ног стоял сундук с самоцветами, сверху которых лежало то самое оброненное в колодец веретено, вот только теперь сделалось оно золотым.

Вельмира победоносно улыбнулась и завершила свой рассказ следующим:

— Отец не мог нарадоваться, а мачеха испугалась и подобрела к Миле, даже не стала мешать её счастью, когда к падчерице завидный жених посватался. А когда Мила вышла замуж и покинула родную избу, то открыла мачехе секрет о том, где она побывала и как нажила богатство. Так что едва по осени ударили первые морозы, мачеха заставила свою дочку-лентяйку бросить в колодец веретено и толкнула её следом. Только работать та не смогла вовсе, и Матушка Стужа выгнала никчёмную помощницу с пустыми руками, а вдогонку ещё и смолой вместо злата окатила. Конец.

Царевна умолкла. На её устах сияла победоносная улыбка.

Но Ингвар молчал. Да и вид имел, скорее, мрачный, нежели радостно-взволнованный.

Вельмира тоже посмурнела и на всякий случай пояснила:

— Трудолюбие и терпение Милы принесли плоды. Она обрела счастливый финал, богатство и достойного супруга. А её ленивая сводная сестра не получила ничего, что тоже закономерно. — А потом она спросила: — Или начнёшь снова твердить, что в жизни всё не так?

Постылый муж покачал головой. Отвернулся к огню так, что Вельмира пару минут созерцала его мужественный профиль, пока он размышлял. Будто решал, говорить или не нужно.

— У нас на севере тоже есть похожая сказка, только рассказывают её несколько иначе, — наконец признался Ингвар, обратив взор на Вельмиру, и та в очередной раз подивилась тому, насколько глубока синева его ледяных очей. — В нашем разночтении девица прыгнула в колодец за веретеном сама, испугавшись гнева мачехи. Понимала, что не выберется, а всё равно решила, что убиться лучше, чем жить так, как она жила, в постоянном страхе. Девушка утонула и попала в Навь к Моране — полноправной богине смерти и зимы в те дни. Морана тогда была несчастлива в собственном браке и озлоблена на всех вокруг. Она жестоко мучила девушку сложными заданиями от скуки, но однажды сжалилась и подарила ей покой. Не было никаких богатств. И никакого жениха со свадьбой тоже не случилось. Потому что богиня смерти к счастию сама склонности не имела. Однако в благодарность за работу Морана вернула родным девушки то веретено из колодца, сделав его золотым. Это был немой упрёк нерадивому отцу, подлой мачехе и глупой сводной сестре за то, что втроём они сгубили невинную душу, заставив кинуться её в колодец за никчёмным веретеном. И с тех пор избавиться они от него не могли, кому бы ни продавали, где бы ни закапывали или ни прятали. Веретено всегда возвращалось к ним до тех пор, пока все трое не повредились умом и не утопились в том же колодце сами.

Вельмира насупилась. Такой конец ей не нравился совершенно.

— Не слыхала о подобном, — нехотя промолвила она. — Наверняка местная басня. Тот придумал, кто хотел, чтобы всё страшно завершилось.

Ингвар вздохнул.

— Да уж скорее наоборот твою сказку рассказывали люди, кто правдивую историю предпочли отрицать. Или попросту позабыли её, — он миролюбиво улыбнулся и добавил, не сводя с Вельмиры пристального взора. — То золотое веретено, которого касалась сама Морана, обладало слишком большой властью, потому князь забрал его и передал царю много веков назад, и оно до сих пор хранится в сокровищнице Скуры.

Царевна вскочила на ноги так быстро, будто взвившееся над костром пламя.

— Врёшь ты всё! — вспылила она. — Я ни единому твоему слову не верю!

Ингвар улыбнулся шире и без обиды спокойно возразил:

— Недостатков у меня хватает, но лжецом я никогда не был, добрая моя сударушка.

«Сударушку» от возмущения так и перекосило. Взметнув косами, Вельмира быстрыми шагами принялась мерить комнату, словно она в ловушке оказалась. Её щёки запылали.

— Не серчай, — Ингвар поднялся, и царевна налетела на него. Ему пришлось удержать её от падения, положив ладони на талию, но Вельмира тотчас вырвалась. — Хочешь, покажу тебе то веретено в нашей сокровищнице? Убедишься, что я правду говорю.

— А идём да посмотрим! — с вызовом бросила она ему в лицо.

Вельмира наспех влезла в сапоги, сама покрыла голову и надела венец, а сверху на плечи накинула расшитую накидку, покуда Ингвар натягивал сброшенный кафтан. Вместе они вышли в коридор, где царевич приказал ожидавшим там слугам за ними не ходить.

Он захватил зажжённый фонарь и за руку повёл жену по коридорам и лестницам, удаляясь всё больше от жилого крыла в ту часть терема, где жила дружина. Вместе они спустились по неприметной лестнице вниз так глубоко, что Вельмира почувствовала прохладу. Так она поняла, что они под землёй, и ей отчего-то вдруг сделалось не по себе. Вряд ли Ингвар мог запереть капризную жену в темнице, но мало ли что у него на уме?

Проходы сделались узки и холодны. В сумраке пахло пылью и ржавчиной. Кое-где встречалась паутина, но её было немного. Будто даже за этой частью дворца хорошо ухаживали.

Царевна усиленно запоминала дорогу, считала ступени и повороты коридоров, покуда они не дошли до громоздкой двери с потайным механизмом.

Закованное в железо дерево потемнело до черноты, а металлический узор матовой меди напоминал древесные ветви и листья. Ингвар подёргал за одни части рисунка и надавил на другие, и вдруг внутри защёлкал механизм, а затем, точно по волшебству, замок открылся.

— Добро пожаловать в наше родовое хранилище, — Ингвар навалился плечом на дверь, и та медленно отворилась. — Но помни: трогать ничего нельзя без дозволения моего батюшки, потому как внутри хранятся вещи настолько страшные и опасные, что наиболее надёжное место для них здесь — в царстве, где всякое колдовство под строгим запретом.

От его слов Вельмире сделалось не по себе. Но едва они переступили порог, дыхание у царевны вовсе перехватило.

Чего здесь только не было! Не одни лишь сундуки да ларцы с драгоценностями, а всевозможная утварь, оружие и доспехи. Зеркала, посуда, одежда, мечи, щиты, копья, гребни, венцы, мётлы… — глаза разбегались! Даже расколотое корыто имелось, прислонённое в углу к большой расписной кадке. И одного взгляда на эти вещи хватало, чтобы понять: они непростые. От густого чародейства воздух едва не искрил. Даже темно внутри вопреки ожиданиям не было, потому как некоторые зачарованные предметы источали сияние.

Ингвар двинулся по узким проходам между сундуками, столами, стойками и подставками. Вельмиру он снова повёл за руку.

— Скатерть-самобранка, сапоги-скороходы, говорящее зеркальце. — Царевич показывал фонарём на попадающиеся на пути вещи. — Зачарованный меч, который сразит любого врага, но в руках нового человека лишь однажды, а все прочие битвы проиграет. Одноразовое оружие, можно сказать, — он усмехнулся, а потом радостно встрепенулся. — О! А вот в той кружке с крышкой никогда не переводится пиво, но сколько ни пей, не напьёшься. Однажды коварная княгиня растворила в этой кружке яд. Её муж выпил, отравился и умер, но поскольку в посудине пива не убавилось, никто не смог доказать, что это она его отравила, а не кто-то другой. Так что княгине всё с рук и сошло.

Ингвар засмеялся, а Вельмира помрачнела.

— Сразу видно, какие сказки тебе в детстве нравились, — проворчала она.

— Мне всякие нравились, — возразил царевич. — Но более всего я любил рассказы отца и дядек про их военные походы против урдинцев. Да где же это веретено? А, вот оно! Погляди!

Он воздел фонарь над столом, на котором среди прочих предметов на красной бархатной подушке блестело оно — золотое веретено с острым, точно игла концом и красивым витым утолщением в широкой его части.

Вельмира застыла на месте. Она смотрела на веретено, точно заворожённая. Взгляда оторвать не могла от его блестящей, будто подёрнутой инеем поверхности. Ей хотелось бы в очередной раз обвинить Ингвара в том, что он лжёт, и веретено ненастоящее. Иль не из той сказки про Матушку Стужу. Или ещё что. Но язык будто к нёбу прирос, а от волнения закололо пальцы.

Царевич обошёл Вельмиру со спины и встал за её плечом. Он наклонился к её уху и с ласковой насмешкой вкрадчиво произнёс:

— Что же ты обомлела, Вельмира Афроновна? Раз решилась своего мужа извести, придумай что позаковыристее, чем детские басенки. Последняя задача осталась, а потом ты моя. А в слащавые девичьи сказки не верь. Правды там меньше, чем рыбы в лесу.

Царевна порывисто развернулась к нему лицом. Сжала губы в сердитую линию, чтоб сдержать рвущееся наружу негодование. Но Ингвар улыбался ей с такой беззлобной ласкою, что все остроты как-то позабылись.

— Придумаю. Будь спокоен, — горделиво заверила она.

Ингвар позволил Вельмире ещё немного оглядеться в сокровищнице, чтоб утолить её любопытство. Царевна признала многие занятные вещицы из тех историй, что очень любила. Она старалась сохранить в памяти как можно больше сказочных сокровищ, чтобы потом случайно не задать испытание, с ними связанное.

А ещё Вельмира умышленно запомнила другую важную деталь: как именно открывалась сокровищница.

Глава 7. Не зная броду

Вельмире не спалось.

Впечатлительная девичья душа растревожилась пуще прежнего. Даже задремать не удавалось. Она ворочалась на огромном ложе среди перин, размышляла и слушала сопение Ингвара. Царевич вновь устроился на шкурах у очага. Спал он так крепко, что Вельмиру разбирала зависть. Впрочем, его присутствие в опочивальне не пугало и не раздражало, как прежде. Напротив, девушке было отрадно, что царевич оставался подле неё. Кажется, дурным человеком Ингвар не оказался, вопреки всем опасениям, пусть и подшучивал над нею то и дело.

В какой-то момент Вельмиру даже посетила мысль отказаться от испытаний (всё равно, кроме них двоих, никто не знал об уговоре) и принять этот брак, как полагается по закону. Царевич был хорош собой и благороден — это глупо отрицать. Ей становилось волнительно, когда он глядит на неё или брал за руку. И то волнение было приятным. Наверняка любая другая девушка сочла бы за счастье оказаться на её месте и уж точно не прогнала бы его спать на коврик у огня, что в первую ночь, что во вторую. А он добродушно принял её девичьи капризы с пониманием.

Но сомневалась царевна недолго. Она вспомнила о том, как Ингвар отзывался о её любимых сказках, столь значимых для неё, и прежнее упрямство тотчас взяло верх над прочими доводами. Возвратилось и раздражение. А к нему прибавилось желание доказать постылому мужу свою правоту: в хороших сказках любви, доброты и правды гораздо больше, чем крови и несправедливости.

Вельмира приподнялась на локте и бросила на Ингвара сердитый взгляд. Царевич спал, повернувшись спиною к кровати. Так, что его лица она не видела, только часть заросшей щеки да ухо.

— Индюк, — обиженно прошептала она. — Поучать вздумал меня, царевну, дочку Афронову, который о заколдованных сокровищах знает поболее всех каерцев, вместе взятых.

Ингвар шумно вздохнул во сне, и Вельмира умолкла, закусив губу. Прислушалась, замерла. Но царевич продолжал мирно и безмятежно спать. До возмущения жены ему не было дела ни во сне, ни наяву.

Ночь тянулась бесконечно, а с нею и размышления. Будто царевна своим невольным бдением охраняла сон мужа. Ей на ум никак не шло подходящее испытание, достаточно сложное и при этом такое, какое нельзя выполнить, просто заглянув в сокровищницу. Вельмира силилась припомнить всё, что там видела, но вдруг осознала, что успела изучить далеко не всё. Она не заглядывала в закрытые сундуки, к примеру.

Нет, загадывать испытание, не будучи уверенной в собственном успехе, более нельзя.

Убедившись, что Ингвар не просыпается, Вельмира тихонько выскользнула из постели, обулась, закуталась в тёплый плащ и на цыпочках прокралась мимо спящего царевича.

На ходу она глянула на его умиротворённое лицо и чуть приоткрытые губы. Ингвар выглядел таким спокойным, будто и вправду доверял жене, несмотря ни на что.

От возникшего чувства стыда Вельмира отмахнулась.

Она бесшумно приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы прошмыгнула в сумрачный коридор.

Стражи возле супружеской опочивальни не оказалось. По дворцу парами ходили дозорные, охраняя покой спящих. Они носили в руках масляные фонари, свет которых было видно издалека, равно как и слышно их шаги в тяжёлых сапогах. Это помогло Вельмире незамеченной пробраться до нужной лестницы. Там она сняла со стены едва тлеющий светильник, прибавила фитиль, а как огонёк разгорелся, поспешила в подвалы.

Дорогу в сокровищницу она запомнила. Правда, дважды приходилось вернуться, чтобы убедиться, что она не заплутала. Но времени было немного, оттого царевна очень спешила. От волнения её ноги дрожали. Вельмира выдохнула с облегчением, лишь когда заветная дверь оказалась перед ней. Её пальцы запорхали над потайными замками столь ловко, словно она всю жизнь отпирала колдовские механизмы. Наконец, дверь открылась. Вельмира навалилась на неё всем телом и с огромным трудом приоткрыла тяжеленную створку. Её вес чуть ли не сделался самым непреодолимым из всех препятствий. Вельмира была девицей нежной и тонкой, поэтому ей хватило узкой щели, чтобы протиснуться в сокровищницу.

Там всё лежало на тех же местах, что и во время их визита с Ингваром днём. Царевна медленно двинулась по узким проходам, разглядывая диковинки. Она то и дело останавливалась, чтобы заглянуть в незапертые ларцы и сундуки. Запертые она открыть не пыталась, даже если ключ лежал рядом. Знала: безобидные вещи не замыкают, а нечто опасное она у Ингвара не попросит, даже ради испытания.

— Батюшка мой, большой любитель всякой всячины подобного рода, пылинки сдувает со своих игрушек, а здесь эти вещи просто без дела свалены, позабытые да пылью толстым слоем укрытые, — удивлялась она вслух.

Она сразу отринула несколько вариантов заданий с дальними путешествиями за краткий срок, потому что приметила сапоги-скороходы и летучий ковёр, скреплённый толстой цепью.

Отказалась от поиска золотого куриного яичка, коих здесь нашла штук пять.

Решила не просить божественных сокровищ и драгоценностей, потому что запертых дорогих шкатулок обнаружила бесчисленное множество.

Подумала, что требовать голову какого-нибудь чудища тоже не станет, раз колдовских мечей, копий, секир и луков с сияющими тетивами хватало. Да и рисковать головою Ингвара как-то расхотелось. Негоже царство без наследника оставлять. Эгиль, конечно, удалец-молодец, но одного взгляда на братьев-царевичей хватит, чтоб понять, что Ингвар мудрее и подходит для трона лучше. Потому без ратных подвигов. Тут он прав. Напрасные битвы искать ни к чему.

Диковинного зверя он тоже ей достанет без труда. Да к чему ей какая-нибудь Жар-птица или златогривый конь? Говорящий котик, который сказки сказывает, — другое дело. Но что, если и такой котик начнёт её поучать да любимые истории перевирать? Нет уж! Не нужно такого счастья и даром.

Вельмира водрузила светильник на сундук и стояла, уперев руки в бока. Она крутила головой и думала. И чем больше размышляла, тем крепче понимала, что сама себя загнала в ловушку.

С таким арсеналом заколдованного добра муж с чем угодно управится, не моргнув и глазом. А потом на место положит так, что и не подумает на него никто в целом свете.

— Может, заставить Ингвара Кресимировича за ночь мне хрустальный дворец построить? — усмехнулась Вельмира. — Что-то я волшебных рубанков и молотков не вижу. Правда, вон топор какой-то валяется. Да мало ли, к чему он пригоден? — Она вздохнула. — Нет. Жить в прозрачных палатах я не хочу. Мало того что на виду у всех, так ещё и холодно. А зимы в Скуре долгие.

По правде сказать, она уже и в подвале порядком замёрзла. Думала уходить ни с чем, а Ингвару сказать, что ей ещё день-другой над новым испытанием поразмыслить нужно. Но тут взгляд Вельмиры упал на то самое золотое веретено, которое лежало на бархатной подушечке среди зеркал, гребней, вязальных спиц, клубков, ложек, плошек, поварёшек и прочей зачарованной утвари.

Настроение испортилось окончательно, а уголки губ сами поползли вниз.

Вельмира подошла ближе, глядя на драгоценное веретено, как на прокисшую капусту.

— Эх, Ингвар, испортил ты мою любимую сказку, — расстроенно пробормотала она. — Всю, как есть, испортил. Всю её красоту своими словами поломал.

Ей не хотелось верить в то, что Мила (если и вправду звали её так) утонула в ледяном колодце. Умерла юной в мучениях. Никак это не походило на счастливую сказку. Но выглядело куда более правдивым, чем путешествие в царство облаков к Матушке Стуже.

— А, может, и сказки никакой и не было вовсе, — пробормотала царевна. — И веретено это просто золотая безделица, только и всего.

Вельмира медленно протянула к нему руку и коснулась холодной поверхности, подальше от кончика иглы (просто на всякий случай подальше). Металл на ощупь был самым обычным, а накануне ей чудились иниевые узоры на нём. Показалось впотьмах, наверное.

Тогда она взяла веретено и поднесла к лицу, чтобы получше рассмотреть. Царевне показалось, что пока она поворачивала вещицу, зеркально-гладкая поверхность переменилась, пошла молочной паутинкой, которая поползла от острия к её пальцам, точно живой морозный узор. Девушка прищурилась, с интересом следя за тем, как он растёт, извивается и меняется. Значит, не почудилось. Теперь даже её дыхание срывалось с губ кучерявыми клубами, а воздух будто заледенел.

— Вельмира, не тронь! — прогрохотал Ингвар, который открыл дверь шире и объявился на пороге сокровищницы с фонарём в руке, в одной нательной рубахе и портах, кое-как заткнутых в сапоги. Дышал он часто, а очи сверкали гневом.

Заледеневший металл обжёг холодом её руку. Царевна, отвлёкшись на Ингвара, упустила момент, когда колдовской иней добрался до кожи.

От неожиданности Вельмира испугалась так, что выронила веретено.

Со звоном оно упало на каменный пол.

И разбилось.

Разлетелось на мелкие, как пыль, белые осколки, которые брызнули в стороны, точно веретено не золотое было, а изо льда.

Царевна в испуге отшатнулась, а подлетевший к ней Ингвар схватил её за локоть и дёрнул на себя, оттаскивая от разбившегося предмета подальше.

Но ничего не произошло. Вельмира не обратилась ледяной статуей. Не умерла на месте. Даже дурно себя не почувствовала.

Какое-то время они с Ингваром просто неподвижно стояли, глядя на то, как ледяная пыль обращается лужицей воды прямо на глазах.

А потом повернулись друг к другу. На лицах обоих читался испуг. Впрочем, в нахмуренных бровях царевича угадывался ещё и гнев. Он явно не на шутку разозлился на непокорную жену.

— Сказал же, не трогай заколдованные дурные вещи, они недаром здесь заперты, — с досадой процедил он и, наконец, отпустил её локоть.

— Я не специально. Так вышло, — пролепетала Вельмира.

— Не могла до утра подождать? Или меня разбудить, если не терпелось? — он поморщился. Огляделся по сторонам в поисках других разрушений. — Зачем ты вообще сюда одна пошла? Да ещё тайком и среди ночи.

— Я не хотела, чтобы меня увидели, — она взяла себя в руки и горделиво задрала нос. — Если бы не ты, я бы ничего не разбила. Это ты виноват. Напугал меня.

— Я? — Ингвар едва не задохнулся от возмущения. — Да ты хоть понимаешь, что из-за всей это твоей сумасшедшей любви к сказочкам всё могло плохо закончиться?

— Но ведь не закончилось? — Вельмира невозмутимо пожала плечами. — Я цела. Веретено оказалось фальшивкой, как видишь.

— Я не об этом, — он развёл руками, демонстрируя всё, что было вокруг. — Забыла, где ты и кто такая?

— Я…

— …дочь царя Афрона, — в один голос произнесли оба.

Вельмира прижала к губам ладонь в испуге. Её очи округлились, когда она поняла, о чём царевич говорил.

— Именно, — отчеканил Ингвар. — Застань тебя здесь кто посторонний, сразу бы сказал, что Афрон тебя специально подослал, чтобы выкрасть что-то или секреты все наши разведать. Тогда была бы беда. Конец союзу. Конец всему. Даже могло дойти до войны. Мой отец бы разозлился, а твой — оскорбился…

— Я ничего не крала, — перебила Вельмира. — И никогда не собиралась красть! Я даже про это место ничего не знала, пока ты мне сам не показал.

От волнения голова закружилась.

Ингвар был прав. Всё выглядело именно так, как он сказал. С самого начала. Даже всю эту игру с испытаниями можно было расценить, как продуманную попытку всё разузнать и попасть в сокровищницу.

Но Ингвар ответил спокойнее, глядя ей прямо в глаза:

— Я знаю. Поэтому пришёл один сразу, как обнаружил твой побег. А ещё потому, что о тебе подумал в первую очередь, а уж после о скандале промеж царствами, — он окинул Вельмиру цепким взглядом, а потом сгрёб её похолодевшую ладошку своей большой рукой и потянул к выходу. — Идём. Пока нас не хватились. Рассвет скоро.

Царевич забрал их светильники и запер за ними сокровищницу.

В угрюмом молчании он провёл Вельмиру в их комнату окольными путями и укромными коридорами для слуг. Всю дорогу Ингвар оставался мрачным, а дух перевёл, лишь когда дверь тёплой опочивальни закрылась за ними.

Царевна же дрожала сначала от страха, а потом от усталости. Ей сделалось ужасно совестно. Даже объясниться захотелось. Но едва она открыла рот, Ингвар опередил её.

— Больше не смей ходить туда, поняла меня? — строго приказал он. — Я тебе запрещаю.

— Ты не смеешь мне ничего запрещать, — Вельмира скрестила руки на груди и вскинула подбородок. Весь стыд мигом улетучился. — Я царевна!

— Ты - жена моя, — Ингвар навис над ней и в грудь себя кулаком несколько раз ударил. — А я - твой муж! По всем законам ты обязана меня слушаться, а не носом своим капризным вертеть, несносная!

От возмущения Вельмира едва чувств не лишилась. Она с вызовом подалась навстречу Ингвару и без всякого страха выпалила прямо ему в лицо:

— Да лучше бы то веретено меня в лёд превратило, чем век доживать твоей женой!

— Да я! — взревел было царевич, но быстро взял себя в руки. Он захлопнул рот так, что на скулах от ярости желваки заходили. Вдохнул носом глубоко, а потом выдохнул, и только тогда процедил сердито и возмущённо: — Да лучше бы я тогда Забаве сказал, что уже кому-то обещался, да и женился на первой встречной девушке на следующий же день. Пускай бы Эгиль с Забавой счастливы были и не ждали со свадьбой до весны. А мне не пришлось бы на тебе жениться. А так заработал себе… царскую занозу.

Оскорблённая Вельмира топнула ногой.

Ингвар опасно сузил очи и скрестил руки на груди, повторяя её позу. Они стояли нос к носу, сверля друг друга взглядами.

— Каерский дикарь, — прошипела Вельмира.

— Благодская язва, — в тон ей ответил Ингвар.

Их жгучая перебранка завершилась столь же быстро, как и началась. Оба умолкли, изменившись в лице.

Во дворце по-прежнему царила звонкая, ночная тишина, и в этой тишине отчётливо раздался мерный, шелестящий треск со стороны окон.

Ингвар и Вельмира одновременно повернулись на звук и увидели, как по стёклам стремительно растекаются густые морозные узоры, будто живое серебро ткало своё ледяное кружево. Но не прошло и минуты, как треск утонул в ином нарастающем звуке: снаружи завыл ветер.

Разыгралась непроглядная метель.