Рябинкина и дракон

Предисловие

Что любовь? Процесс химический,

Феромонов совпадение.

Я её неромантически

Запихаю в уравнение.

Измеряю миллиграммами

Ваши слюноотделения,

Не поэмами и драмами,

А таблицей менделеевой.

Пульс частит, зрачки огромные...

Это все физиология.

И движенья хромосомные -

Образец научной логики.

На стекле лабораторном

Расчленю любовь привычно,

Не получится - повторно,

А не сложится - так вычту.

Ни сложенье с вычитаньем,

Ни ньютоновский бином

Не избавят от страданья,

Если ты в кого влюблён.

Глава 1

- Мне ничего от тебя не нужно.

- Так не бывает.

- Точно, не бывает. Ты, как всегда, прав.

- Я так и думал. Осточертело уже – всегда быть правым… Так что?

- Что «что»?

- Не прикидывайся дурочкой, тебе не идёт... Что тебе от меня нужно? Я всё ещё много чего могу.

- Ммм… аттракцион невиданной щедрости… дай-ка подумать… А ты можешь быть?

- Кем?

- Просто быть. Быть, жить – кем, с кем, где … неважно. Лишь бы тебе было хорошо.

- И всё?

- И всё.

***

Он всегда хотел быть драконом. Драконы – они такие… Огромные. У них челюсти мощные, и зубы в два ряда. Глаза круглые под костистыми надбровьями – взгляд острый, зрачок вертикальный. Чешуя у драконов толстая-толстая, как черепица на крыше старинного дома. На животе и горле черепица поменьше, а на спине большая и плавно переходит в высокий колючий гребень. Начинается гребень рогами на голове, а заканчивается шипом на кончике хвоста. Хвост драконам очень нужен. Чтобы драться во время битвы и рулить во время полета. При полете крылья натягиваются воздухом туго-туго, упруго-упруго, и при каждом взмахе ветер поет в полых костях, что держат пергамент перепонок. У драконов горячее сердце. Настолько горячее, что полыхает огнем, и драконам приходится сбрасывать излишки. Они бывают разного цвета, и цвет определяет характер, темперамент и силу дракона. Он хочет быть белым.

У него тоже есть крылья. Только крылья эти его тяготят, и иногда он представляет, как с наслаждением вырывает их из плеч, и даже боль его не пугает. Он принципиально не использует их для полёта и везде ходит пешком. Эти крылья обманчивый атрибут призрачной свободы. Для него они хуже цепей. Он не спеша вышагивает по длинной аркаде, увитой плющом и еще какой-то зеленью. Куда торопиться? Где вы видели подчинённых, торопящихся к начальству на ковёр? Таких даже в Царствии Небесном не существует. К тому же он наперёд знает всё, что ему скажут. И даже знает - начальство помимо обычных своих нотаций приготовило для него какой-то не особо приятный сюрприз. Изгнание? Скорей всего. Временное, конечно. Куда ж они без него… Да и наглость свою он отмеряет точными дозами, которые на полноценное изгнание не тянут.

Рябинкина перебирает покрытый льдом тротуар мелкими шажками, чуть согнув колени и наклонившись вперёд. Так она прочитала вчера на одном полезном сайте – чтобы не грохнуться и чего-нибудь не сломать. Рябинкина знает, что она выглядит смешно, но ей плевать. Бочкообразное тельце на коротеньких толстых ножках, курносая круглая рожица а-ля «точка, точка, запятая», на высоте полтора метра беспорядочная копна волосёшек с вечно сползающими на глаза прядями. Рябинкина искренне себя ненавидит. Даже вот прямо сейчас – идет домой и ненавидит. За тельце, за ножки, за точку с запятой и особенно за полтора метра. Хотя нет, особенно за фамилию. В начальной школе на уроках пения вторым номером обязательной программы после унылого речитатива гамм шло хрестоматийное песнопение про родной край, навек любимый. Класс дружно оглядывался на краснеющую Рябинкину и с воодушевлением затягивал – То берёоооза, тооо рябиииина…, а близстоящие одноклассники одаривали тычками. Грррр…

Затем её мысли перескакивают на сегодняшнее занятие, и по лицу ползёт улыбка. Ругают часто детей детдомовских, мол, привыкли только брать, не умеют жить в социуме. Она же их всех любит, и они отвечают тем же. С ними интересно, а самое главное – им всё равно, как она выглядит. Рябинкина хихикает себе под нос, вспоминая разноцветную мордашку четырёхлетнего Коляна. Он залез под стол и лизал акварельные медовые краски. Думал, она не заметит. Хорошо, что теперь, наученная опытом, она держит в отдельной коробке восковые прямоугольники немецких мелков. Мелки покусаны со всех сторон. Уж очень ароматные – никто не удержался, чтобы не попробовать.

Одна нога резко уезжает куда-то в сторону, до боли натягивая паховые связки. Ледяная корка, покрытая тонким слоем снега, стремительно начинает опрокидываться. Заполошное «ах!» запирается где-то в горле ужасом неминуемого свидания башки с земной твердью.

- Осторожнее надо быть, - неизвестно, что пугает Рябинкину больше – мужской голос, прозвучавший над ухом, или мужская же рука, подхватившая её под спину и прервавшая приземление рябинкинского тельца. «Ах!» наконец вырывается на волю. Вырывается на волю и Рябинкина. Чтобы тут же уехать по льду другой ногой. Та же рука перехватывает её лапки, которыми она машет, пытаясь уцепиться за воздух.

- Ну что же вы… Я же просил вас быть осторожнее, - голос глубокий и… нет, не бархатный – кашемировый, с приятно царапающей шерстяной ноткой на дне. Голос не внушает опасений, и Рябинкина решается открыть крепко зажмуренные глаза. Долговязый, почему-то босой, замотан в какой-то длинный балахон. Кришнаит? Так у них балахоны вроде как оранжевые… Ой-мааа… что это у него за спиной-то? Рюкзак? Нет. Что-то очень подозрительно похожее на крылья. Крылья???

Глава 2

Они пьют чай в маленькой рябинкинской комнате. У сидящего напротив Рябинкиной парня приятные черты округлого лица, серые глаза, твёрдый волевой подборок и по-девчачьи розовые полные губы. Старенькие джинсы из нижнего ящика комода едва доходят до середины икр, на ногах невесть откуда взявшиеся в том же комоде самовязаные толстые носки. Огромные, но ему как раз по ноге. Хламида уже крутится в стиралке. На торс напялена рубашка задом наперёд, застегнутая только на верхнюю пуговицу и пару нижних. В отверстии между ними – крылья. Хотите верьте, хотите нет. Растут прямо из лопаток. Рябинкина только что трогала их, когда краснея и стесняясь близости мужского тела, застегивала рубашку на длинной узкой сильной спине. Белые, сложенные внахлёст, они достают почти до колен и небрежно стянуты где-то посредине широким ремнём.

- Так ты учёный, что ли? – неловко спрашивает Рябинкина, вспомнив, что она вроде как хозяйка и должна занимать гостя, которого совершенно неожиданно привела к себе домой. Испугалась, что замёрзнет? Или всё-таки из-за крыльев?

- Математик. А ты художница, что ли? – он обводит взглядом стены комнаты. Там, среди постеров, открыток и детских рисунков, пришпиленных кнопками, попадаются небольшие холсты – масло, темпера, на них пейзажи и ещё какие-то фантастические звери. Он поднимается и подходит ближе – рассмотреть. Рябинкина, съёжившись, утыкается лицом в свою кружку. Она не любит, когда обсуждают её рисунки. Будто в душу лезут. И неважно – хвалят или критикуют.

- Любишь драконов?

- Угу, - «И этот туда же… Все одно и то же говорят…»

- Драконы – само совершенство. Удивительное изящество при таком весе и внешней неповоротливости. А скорость? Ты знаешь, какую они развивают скорость?

- Какую? – она заинтересованно вскидывает голову, ей вдруг начинает казаться, что он не просто болтает, а точно знает, о чем говорит.

- От 147 до 228 кэмэ в час. В зависимости от веса, возраста и размаха крыльев. За пять секунд развивают скорость до 98 кэмэ в час. Кое-кто утверждает, что до 105. Но я делал расчёты с учётом данных, полученных от 242 драконов разного веса и возраста, так что 98 максимум, и дело даже не в объеме статистических данных, хотя в моё распоряжение их предоставили в наиболее полном виде, а в том, что строение драконового скелета таково, что... Думаешь – вру? – он резко поворачивается к ней и испытующе смотрит исподлобья. Рябинкина от неожиданности чуть не сваливается со стула, но взгляд не отводит.

- Врёшь? Нееее… Вот с этими штуками на спине? Вряд ли. А что, это нынче всем учёным такие выдают?

- Нет, не всем. Только самым выдающимся и талантливым и при определённых обстоятельствах.

- Бонус к Нобелевке? - К чему? Ах, это… Нет, Нобелевку я получить не успел, хотя мог бы. Знания, мне открывшиеся, давали возможность управлять вселенными – планетами, звёздами. Но таааам… знаешь – всё очень предсказуемо и скучно. Слишком точно, без сучка и задоринки, вписывается в открытые мною формулы. Как в начальной физике – подставляй себе время и скорость, чтобы узнать расстояние…Что ты так смотришь? Расстояние ровно скорости, помноженной на время. Забыла? Или не знала?

Она мотает головой:

- Не знала. Не знала, что сегодня в дурке день открытых дверей.

- Дай мне мою одежду – мне её нельзя терять, униформа всё-таки – и я пойду уже, пожалуй. Спасибо за хлеб, за соль, дорогая хозяюшка.

- Аха. Щазззз. Два шага от парадной – и дурка тебе точно обеспечена. Или – о, ещё круче! – обезьянник. На выбор. Но крылышки тебе и там, и там обломают с радостью.

- Я бы их в этой радости поддержал, - кашемир из ласково-щекочущего становится тоскливо-шершавым.

- А что так? Ремнём связал, смотрю… Не пользуешься? А я думала, все люди летать мечтают, - она делает нарочито-серьезную мордашку и пафосно декламирует: - Отчего люди не летают? Отчего люди не летают так, как птицы?! ну и прочее бла, бла, бла…

- Так-то ж люди, - он возвращается за стол, кладет на него руки, сжав их в замок. – Я – не человек.

Рябинкина кивает:

- Я знаю. Ты – ангел.

- Тебя это не удивляет?

- Не удивляет. Меня удивляет, что ты тут делаешь.

- Ты ж сама меня позвала. И вот это как раз удивляет – незнакомого мужика с крыльями притащила домой на ночь глядя …

- Что ж тут удивительного? Человекам помогать надо. Ну, и не человекам тоже. Это даже ёжику понятно.

Скептически хмыкает:

- Ёжику, значит? Ёжику, может, и понятно, а людям – не всем.

- А мне не понятно, что ты тут, на земле, делаешь? Изгнали?

- Угадала. Изгнали. Временно. Любят у нас это в качестве меры, такскзать, пресечения. Дабы подчинённые не выпендривались, и пред начальством вид имели лихой и придурковатый. А поскольку работник я ценный, но зело дерзок - то, как доведу кое-кого до белого каления, так меня в изгнание. На пару месяцев. Дескать, не ценишь ты, дружок, амброзии небесной, так черпани по полной земной грязи. Как-то так.

- А чем ценный? Зачем им там…ну, в раю… математики?

Глава 3

Неправда, что суицидники не попадают в рай. Попадают. Но не все. Только самые выдающиеся и талантливые и при определённых обстоятельствах. Вернее сказать – их туда забирают. Конечно, эти самые могли бы жить и жить, и применять на земле свои способности и таланты, но если решают уйти – это их выбор. И останавливать никто не будет - дадут следовать своему выбору. Вот только в Царствии Небесном не принято просто так разбрасываться теми ресурсами, что выдаются каждой душе при рождении. И ежели кому отмерено по полной, то будь добр – отработай. На том ли свете, на этом ли…

Ему суждено было стать гением математического анализа. С младых, буквально таки, ногтей он постиг величие математической Науки. С восторгом и трепетом душевным осознал тот факт, что подчиняет Она себе всё в этом мире – движение планет, физические процессы, химические реакции, политику, экономику, военные действия, поэзию, музыку, человеческие отношения. Всё. Абсолютно всё можно было описать формулами и цифрами. Вычислять эти формулы и закономерности было величайшим наслаждением. Ни секс, ни власть, ни деньги не давали такого наслаждения, потому что тоже подчинялись Науке. В какой-то миг он понял – ещё немного, и он сможет управлять вселенными. Но предвкушая этот процесс, он оставил его на потом, как гурман постепенно, смакуя, растягивает удовольствие, поглощая блюдо за блюдом, оставив напоследок восхитительнейший десерт. Расщёлкав, как орешки, все другие науки, перешёл он к познанию науки человеческих взаимоотношений. Это было посложнее…

- И в итоге оказалось, что человек ни фига не венец творения и не царь природы. Когда Владыка сказал – создаю тебя по образу и подобию своему, он льстил. Льстил человеку, давая ему шанс подняться до своего уровня. Ну и себе немного, как творцу... И эта лесть Владыки сыграла с людьми злую шутку, ибо появились неточности и допущения, которые, как известно, искажают результат. Любую эмоцию можно описать формулой. Любое противоречие в итоге оказывается вполне логичным. У любого следствия есть свои причины. И вот тогда становится очевидным, насколько лживы и неискренни люди. В зависимости от того, сколько в каждом тех неточностей и допущений. Математика настолько кристально честная вещь, что выявляет как под лупой всё ничтожество рода человеческого. Это правда. Противная, но от этого правдой она быть не перестаёт. А самое главное – она никому не нужна. Ни Владыке, потому что тогда ему придётся признать свою ошибку, ни, сопссно, самим его творениям. И знаешь, что я тогда с ней сделал, с этой правдой? Я её убил.

- Это как? – в миг, когда произнесенный шёпотом вопрос повисает в напряженной тишине комнаты, Рябинкина уже знает страшный ответ.

- Я убил себя. Спрыгнул с крыши. Всегда мечтал научиться летать, - он крутит головой, невесело усмехаясь и раздражённо дёргая плечом. – Вот теперь хожу с этими. Именно хожу. Мешают, сволочи, но летать… нет уж, увольте. Бойтесь мечт, ибо имеют свойство сбываться.

- Они что – бутафорские?

- Да нет. Самые настоящие.

- Красивые…

- Красивые? Пффф… Мне их не надо, понимаешь? Такие – не надо. Я раб этих крыльев, раб своего гения. В последний момент спасли, навесили вот это, заставили служить. Управляющий вселенной! А? Как тебе? Пропади оно всё пропадом…

- Почему ты мне это рассказываешь?

- Потому что на утро ты это забудешь… Всё, произошедшее сегодняшним вечером, покажется тебе сном. Потому что людям проще признать что-то, что не укладывается в рамки их сознания, как не имеющее место быть, чем поверить собственным органам чувств. Ибо то, что они называют мозгом, выносится ими за скобки, в то время как вот это, - он стучит кулаком по грудной клетке, - должно быть первичнее вот этого, - костяшками пальцев по лбу. – Людям вредно думать. А чувствовать они так и не научились.

Проснувшись поутру, она действительно забывает. Как очутилась в кровати, и когда он ушёл. Кажется, вот только что сидели, разговаривали – он рассказывает все эти невероятные вещи, и она почему-то верит… верит каждому слову. Не может врать человек, пусть даже он и ангел, когда у него такие глаза. Рябинкина сидит в своей постели и смеётся. Смеётся над своей наивностью – ведь в какой-то момент она вдруг позволила себе думать, что он останется. Смех вытесняется паникой – где он сейчас, что с ним…

А представь, что мы летим по небу.

Никого - лишь облака кругом.

Накормлю тебя амброзией как хлебом,

Напою нектаром - молоком.

Хочешь, крылья я твои разглажу?

И лопаток мрамор разомну,

Там, где крылья крепятся, помажу,

Из аптечки детский крем возьму.

Ты устал, измучился - я знаю.

Не такой, как все, и нрав - не мёд.

Всяк, кто хочет, крылья рвёт-сминает.

Кто не ангел, тот ведь не поймет.

Нарастить бы шкуру толстым слоем

Ровно метр – в бога душу мать!

Чтобы весом центнер иль поболе.

Только как потом с такой летать,

Крыльями ловить небес широты,

Забираясь выше, до черты…

Жизнь, она ведь, знаешь, не полеты,

А свобода падать с высоты.

Глава 4

Она находит его через месяц. Сначала ждёт зачем-то несколько дней – потом она долго корила себя за то, что замешкалась. Никогда никого ни о чём не просившая – не из-за гордыни, а неумения напрягать других своими проблемами – она звонит бывшему однокласснику Андрюхе Никитину, почему-то имеющему смешную кличку Барабулька, которая не отлипает от него даже сейчас, когда он уже капитан полиции и работает в следственном отделе. Барабульку годы службы приучили ничему не удивляться, и он, выслушав её сбивчивый рассказ, записывает приметы – о крыльях она благоразумно умалчивает – и обещает держать в курсе дела.

Подумав, Рябинкина подключает заведующую детским домом, у той есть знакомые в местном психдиспансере - ведь в детдоме всякие детки, что уж скрывать. Ну и конечно, закадычную подружку. Ирка успешная бизнес-леди, у неё красавец-муж и милый сынишка, которого она водит к Рябинкиной в изостудию. Ирка постоянно ругает Рябинкину за неумение устроиться в жизни, но всегда готова выслушать и, что особенно ценно, сразу начинает действовать.

- И ты даже в постель его не затащила? – первым делом спрашивает подруга.

- Ирааааа… Ну какая постель? Мы просто разговаривали.

- Разговаривали они! - всплескивает руками Ирка – ну чисто деревенская бабка! – Ты его приютила, накормила, мог бы хоть из благодарности тебя трахнуть.

- Вот что ты такое несёшь! – Рябинкина начинает сердиться. – Не хочу я так… из благодарности…

- Ну и дура! Удовольствие бы получила. Много его у тебя в жизни? И вообще – плюнь и разотри, сдался он тебе!

- Я должна его найти. А если он в беду попал? Я ж сама ему и напророчила.

И вот, спустя три бесконечные, вытянувшие всю душу, недели - звонок от Барабульки. Запинаясь и неловко извиняясь, бравый полицейский капитан сообщает ей, что тот, кого она ищет, действительно в дурке. И в плохом состоянии.

- Это… ну… в общем…уфффф… допрашивали его и... ну, перестарались слегка, чё с них взять, с долбо…хмм… он какую-то хрень нёс, документов нету, они дурку и вызвали, а там… короче, добавили…

Рябинкина бросает трубку, не дослушав. На иркиной машине они привозят его к Рябинкиной домой. Где-то поднажал Барабулька, заглаживая вину сослуживцев, кого-то по знакомству упросила заведующая детдомом, Ирка сунула кое-что в карман дежурному врачу, и им выдали беспамятное тело, замотанное в одеяло, с подозрительными бурыми пятнами на спине. Свалив его ничком на кровать, Рябинкина осторожно ножницами распластывает старенькую одеялковую байку и зажимает ладонью рот – не вскрик, какой-то звериный вой пытается выплеснуться из неё при виде этой спины. Крыльев нет. Вместо них зияют две кровавые раны – с красной воспаленной кожей вокруг, они сочатся сукровицей и гноем. По всему телу гематомы и кровоподтёки, бланш на пол-лица, один глаз не открывается, на выбритой налысо голове – две огромные шишки. Красавец, короче, каких поискать…

Взяв себя в руки, Рябинкина находит в своей аптечке перекись и марлевые салфетки, осторожно, но уверенно начинает обрабатывать раны. Ирка свистящим шёпотом даёт советы и уговаривает вызвать врача.

- Не надо врача. Всё будет нормально, - вдруг раздаётся приглушённый подушкой голос, хриплый, как солдатское сукно.

- Я регенерирую. Только на это время потребуется.

Ирка, подпрыгнув и сделав страшные глаза, уносится по своим делам. А Рябинкина остаётся ухаживать за регенерирующим постояльцем. Уже на следующее утро он делает попытку встать с постели, не давая подскочившей Рябинкиной помочь себе:

- Сам. Всё сам.

И, покачиваясь из стороны в сторону, бредёт до туалета по длинному коридору коммуналки, не забыв поздороваться с соседкой. Только руки висят как плети. И хорошо, что в их квартире никто не страдает избыточным любопытством. Проходит день за днём. Рябинкина рысью несётся по вечерам домой, стараясь не задерживаться после занятий. Первое время она приносит из магазина какие-то продукты – картошку, макароны, сосиски, кефир, пока однажды её не встречают умопомрачительные ароматы еды.

- Это что? – спрашивает она при виде изысканного ужина, разложенного по её простецким тарелкам.

- Итальянская кухня. Сам готовил.

- Сааам? Больно же руками двигать.

- Терпимо.

- А продукты откуда?

Он загадочно крутит в воздухе рукой - мол, не задавай лишних вопросов

Глава 5

Теперь каждый вечер у них кухня народов мира и долгие разговоры обо всём на свете. Вы даже не представляете – сколько всего интересного может рассказать управляющий вселенной! Но почему-то с особым воодушевлением он говорит о драконах. Об их анатомии и образе жизни, чем питаются, какие имеют привычки и как играют в брачные игры. Его послушать, так вовсе не люди, и уж, конечно, не ангелы – при этом он пренебрежительно закатывает глаза – являются тем самым венцом творения. Ибо первый дракон, в отличие от человека, был создан не скоря-быстря, лишь бы уложится в отведенный под сотворение мира шестидневный срок – сплошной дедлайн, какая уж там точность расчётов, а на седьмой день, когда Владыка, отдыхая от трудов праведных, посвятил этот день не праздному безделью, а творческому хобби. Для души, такскзать, для сердца.

Засыпая в углу комнаты на раскладушке, купленной когда-то для гостей – кровать, несмотря на возражения, осталась во владении пострадавшего – она начинает видеть драконов во сне. Особенно часто ей снится парочка – большой белый и маленький зелёный. Незаметно заканчивается зима.

- А что ты будешь делать, когда он уйдет? Ведь он уйдет же! – трагически вопрошает по телефону Ирка. Она с мужем и сыном за границей на отдыхе. Но держит руку на пульсе рябинкинской жизни. Рябинкина не знает. Что-нибудь будет. Будет жить, как раньше, делов-то. Но что так, как раньше, не получится, Рябинкина понимает в тот вечер, когда после ужина он говорит:

- Мне пора. Закончился срок изгнания, и падшего ангела снова требуют наверх.

Рябинкина растерянно молчит. До неё вдруг доходит, что это действительно всё – и больше ничего не будет. Ни разговоров, ни почти что семейных ужинов, ни такого, как оказалось, совершенно необходимого для жизни чувства быть нужной кому-то, о ком-то заботиться. И жизнь без него прежней не будет. Слёзы предательски вскипают на глазах. Тогда он обнимает ладонями её щёки, стирая капли кончиками больших пальцев. Его руки начинают ласково оглаживать волосы, плечи, шею. Она прижимает одну к своему лицу, ловя губами длинные пальцы, и шепчет куда-то в широкую ладонь:

- Не хочу я так… из благодарности…

И тут же забывает свои слова. Потому что рука проскальзывает в волосы, захватывает их в кулак, запрокидывая ей голову, и горячие твёрдые губы заставляют заткнуться. «Надо же, а на вид такие пухлые, мягкие…» пролетает последняя мысль в кружащейся пустоте головы. И некогда даже подумать о невероятности происходящего, и невозможно уже контролировать собственное тело, которое в миг забывает о своей неидеальности и немодельности, выгибаясь навстречу прикосновениям, плавясь под ними. Пальцы, губы, жаркие толчки – вот что на данный момент управляет её вселенной…

- Давно хотел тебя спросить – зачем ты это делала?

- Что именно?

- Спасала меня. Зачем?

- Глупо же, да?

- Нет, не глупо. Но и смысла не имело. Я бы всё равно выжил. Погано было бы мне, конечно, но и помереть, как положено, я не могу по условиям моего существования. Не думаю, что ты этого не осознавала. Тогда зачем? Чего хотела добиться?

Она молчит. Её не обижают его слова. Потому что она понимает, что он и вправду не понимает. И она не знает, как ему объяснить.

- Мне ничего от тебя не нужно.

- Так не бывает.

- Точно, не бывает. Ты, как всегда, прав.

- Я так и думал. Осточертело уже – всегда быть правым… Так что?

- Что «что»?

- Не прикидывайся дурочкой, тебе не идёт... Что тебе от меня нужно? Я всё ещё много чего могу.

- Ммм… аттракцион невиданной щедрости… дай-ка подумать… А ты можешь быть?

- Кем?

- Просто быть. Быть, жить – кем, с кем, где … неважно. Лишь бы тебе было хорошо.

- И всё?

- И всё.

Снова тишина.

- Тогда и я спрошу – а ты зачем?

- Что именно?

- Ну… вот это, - она медленно проводит рукой по его обнажённому телу - гладкая кожа, упругие мышцы.

- Зачем?

- Тебе было хорошо?

- Да.

- Значит, для этого.

- И всё?

- И всё.

Глава 6

Рябинкина хочет попрощаться с ним, когда он будет уходить, но как-то вдруг неожиданно засыпает, убаюканная движением руки, нежно перебирающей волосы. Когда она просыпается, в комнате уже никого нет. На столе обрывок плотной пожелтевшей бумаги, на ней витиеватым почерком написано чернилами – Не жди меня. Но не забывай. Рядом белое перо с испачканным кончиком. Она не плачет. И вовсе не страдает, как думает всё знающая Ирка. Живёт как раньше – ведёт занятия в изостудии и детском доме, вечером ужинает картошкой или макаронами с сосиской, спит без снов. Только сама она теперь не рисует. Ни пейзажи, ни драконов.

Потом Рябинкина заболевает. После недели с высокой температурой у неё «заклинивает» спину. Болит каждый позвонок, ломит между лопаток, невозможно ни согнуться, ни повернуться. «Остеохондроз», - уверенно говорит врач. И назначает уколы, физиотерапию, массаж и ЛФК. Боль со временем отпускает, но ходит теперь Рябинкина как-то скрючившись, руки не поднимаются выше плеч. Врач только недоумённо качает головой. И ненависть к собственной внешности становиться более чем обоснованной. Так, в мучениях телесных, проходит весна, и подступает лето.

Сначала Рябинкина его не замечает. Но однажды, присев во дворе отдохнуть и как-то вдруг позабыв об окостеневшей шее, она вскидывает голову вверх и видит глубокую небесную голубизну с белыми мазками облаков, будто небрежно нанесёнными широкой щетинковой кистью. Ей до щекотки в кончиках пальцев снова хочется рисовать. Боком-боком, маленьким упрямым крабом, Рябинкина ползёт по парадной лестнице вверх – за картоном и красками, потом вниз – во двор, на ту самую скамейку, с которой увиделся тот кусочек неба. Она, ухватив первоначальный цвет небосвода и положение облаков, рисует, не поднимая головы, и потому не замечает, как один, другой, третий раз её накрывает какая-то тень. Тень мешает рисовать, и Рябинкина, скроив недовольную рожицу, отрывается посмотреть – что там.

Так чётко и явственно, что это не может быть галлюцинацией, она видит, как посверкивая на солнце чешуёй, над ней величественно проплывает белый дракон. Сделав круг, растворяется в облаках. Боль в спину, руки и шею вдруг возвращается с удвоенной силой, и она едва помнит, как вернулась домой. Помогла соседка. Приезжает скорая и увозит Рябинкину в больницу. В больнице становится ещё хуже. Ей кажется, она сходит с ума от боли. Слышит шорох крыльев и как ночью кто-то дёргает решётку на окне её палаты на пятом этаже. А на утро на металле обнаруживаются глубокие царапины. Почему-то её это не пугает – наоборот, прорываясь сквозь пелену боли, она всё время чего-то ждёт, хотя и было же сказано – не жди. Ко всему прочему начинается зуд по всей коже, и совершенно невозможно спать. Но как-то под утро её накрывает мягким кашемиром – Потерпи ещё совсем чуть-чуть. И она проваливается в спасительный сон.

И сон этот такой удивительный, что Рябинкина сразу, с самых первых его мгновений, решает, что она ни за что не будет просыпаться. Во сне у неё бочкообразное тельце, короткие толстые ножки, круглая голова с курносым носом и маленькими глазками. И это более чем прекрасно, потому что идёт в комплекте с парой широких кожистых крыльев, зелёной чешуёй и костистым гребнем от головы до кончика хвоста. Хвост, соответственно, тоже прилагается. И всё это ей очень и очень нравится. Она качается на лапах, даже пробует попрыгать. На удивление, это получается легко и грациозно. Расправив крылья, осторожно старается взлететь. И это у неё тоже получается! Будь она прежней Рябинкиной, то верещала бы сейчас от восторга как минимум в верхней части четвёртой октавы. Она на ходу приноравливается делать крыльями взмахи нужной силы и амплитуды и ловить воздушные потоки. Только с одним, очень коварным и налетевшем непонятно откуда, ей не удаётся справиться. Она чувствует, как её начинает закручивать, ещё чуть-чуть – и сорвётся в штопор…

- Осторожнее надо быть, - и широкое белое крыло подталкивает её в нужном направлении

Послесловие

- Драконы – это не миф и не сказка. Это другая вселенная. Даже не так – дракон сам себе вселенная. Все эти истории, которые придумали люди, про драконов, охраняющих несметные сокровища – правда. Только сокровища эти - не золото, не брильянты. Это люди думают, что ценнее этого нет ничего. Есть – свобода. Это когда у тебя есть возможность просто быть. Люди живут, друг за друга цепляясь. Баш на баш, дашь на дашь. Они опутаны этими взаимосвязями как сетью. Люди плетут эти сети, потому что без них они не люди.

- А кто?

- Драконы. Люди потому и люди, что боятся быть драконами.

***

Драконы – это произведение огненной силы и суммы двух результатов - массы, умноженной на скорость, и мощности, возведенной в степень воздушного потока. После знака "равно" – неистовая свобода. Не бойтесь мечт, ибо имеют свойство сбываться.