Ружья и голод. Книга первая: Храмовник

Пролог «Женщина. Мужчина. Ребенок»

В деревне в ста пятидесяти километрах от Холли–Сити стояли тишина и запустение. Оставшиеся жители собрались в церкви в немом ожидании. С огромной фрески за алтарем за ними наблюдал ангел, улыбаясь лучезарной улыбкой, от которой тем не менее тянуло необъяснимой неискренностью.

Она появилась в сопровождении вооруженного винтовкой мужчины в военной форме. На ее руках, хватая пальчиками воздух, покоился новорожденный ребенок. Она встала за кафедру, и крылья ангела на заднем плане, казалось, теперь росли из ее спины. По залу прошел испуганный ропот.

– Семь дней назад я стояла здесь, представ перед вами с благими намерениями и чистым сердцем. Я пыталась объяснить вам природу ваших душ, указать на греховность ваших мыслей и поступков. Но вы поносили меня. Называли меня сумасшедшей шлюхой, а моего сына безродным ублюдком. Семь дней назад я поведала вам ваше ближайшее будущее, а вы смеялись надо мной, называя безумной. И что же получилось в итоге? Я вижу ваши потерянные глаза, вижу ваши искалеченные тела и души, слышу ваши пустые, урчащие от боли желудки. Я отодвинула для вас Завесу, предупредила о конце вашего мирного существования, но вы отказались слушать. Вы возгордились тем, что носите ген бессмертия, и считали, что ужас и огонь не настигнет ваши жилища. Вы забыли, что всегда найдется кто-то, кто в темноте решит чиркнуть спичкой, а при свете задуть свечу.

Зал вновь наполнился беспокойным шептанием. Некоторые тыкали в женщину пальцем и что-то шептали на ухо соседу по скамье.

– Семь дней назад я объявила, что город, разросшийся до гигантских размеров, алчный и порочный, сгорит в пламени ядерного взрыва. Я сказала вам, что солдаты, на чью помощь и охрану вы так надеетесь, оберут вас до нитки и бросят на произвол судьбы, умирать без пищи и чистой воды. Я предупредила, что вы останетесь без поддержки своих бездушных машин и электричества, на которые вы так привыкли полагаться, и без которых стали беспомощнее дитя, что сейчас мирно спит в моих объятьях. И что вы тогда сделали? Вы прогнали меня. Вы побили мать с ребенком на руках. Оплевали и унизили. Но я не держу на вас обиды, потому что она есть часть природы всякого зла.

– Что нам с твоих предсказаний, если мы все равно ничего не смогли бы сделать? – выкрикнул пьяный мужчина с переднего ряда.

– Мои Пророчества – это ключ к новому миру, дитя мое. Слушай меня, и ты услышишь. Ты сказал, что вы ничего не могли сделать, но это не так. Вы могли поверить мне и уйти туда, где нет бед и невзгод, обрушившихся на вас. За эти семь дней не было бы убито и измучено столько людей, которых вы в исступлении и злобе обвинили во всех грехах. Не было бы смертей от внезапно ударивших морозов в ваших переставших отапливаться домах. Не было бы столько смертей от голода, настигшего вас, когда военные забрали у вас все до последней крохи. Вы были уверены в своей исключительности, непогрешимости и вседозволенности. И что я вижу теперь? Бессмертные, умирающие от голода!

Женщина развела руки в стороны и громко расхохоталась. Из зала донеслись ругательства. Несколько человек, хлопнув дверью, покинули церковь. Солдат проводил этих людей недобрым взглядом, внимательно вглядываясь в каждое лицо.

– Наделенные божественным провидением - даром вечной жизни, вы, приговоренные Создателем к величию и грандиозности ваших деяний, не исполнили его план. Вы стали жалкими, слабыми, загнанными в комфорт людишками. Вам было легче верить в ложь и несбыточные надежды, чем прозреть и увидеть истинную сущность ваших правителей. Они жирели и богатели, а вам, как бездомным собакам, бросали кость с ломящегося от угощений стола, и вы жадно ловили ее своими зубами и раболепно за это благодарили. Но скоро ваши мучения закончатся – так или иначе. Я видела это за Завесой и мне открылось грядущее. Великое и непостижимое для ваших умов.

– И что же может одна женщина, да еще с такой обузой, как малое дитя? – выкрикнул другой мужчина, в деловом костюме и очках с узкой оправой.

– Я могу все! – глаза женщины засверкали, отражая свет горящих в зале свечей. – И даже больше. А это дитя - ключ к излечению ваших душ. Он тот самый мессия, которого вы тысячелетиями ждали. Не те лжепророки, которым вы поклоняетесь, а истинный спаситель. Ему суждено вдохнуть жизнь в начавшее угасать человечество. В его жилах, так же, как и в моих, течет Первая Кровь.

Люди недоуменно поглядывали друг на друга. Некоторые несколько раз перекрестились.

– Оставьте ваши знамения! – воскликнула женщина. – Они бессмысленны, пусты и не значат ровным счетом ничего! Все ваши верования – наглая ложь. Ложь тех, кто вкладывал в нее щепотку праведности и намеки на справедливость, чтобы она казалась истиной. Все ваши книги о божественных деяниях фикция, спекуляция на человеческой психике. Никто из тех, кто их писал, не имел ни малейшего представления о Создателе и его планах.

– Как смеешь ты… – начал грузный мужчина в желтой рясе.

– Молчать! – взвизгнула женщина. – Ты, и такие как ты погрузили этот мир в хаос! Такие как ты несли отравленные ложью проповеди в невежественную толпу! Я уверена, что нет в этой деревне кого-то, кто богаче тебя, я права?

Люди с осуждением, а некоторые даже с отвращением уставились на священника. Тот смолк, и опустился назад на скамью.

– То-то же, – сквозь смех сказала женщина. – Ты и сам осознаешь всю мерзость и греховность ваших учений, просто еще не понял этого.

– И чего же ты хочешь от нас? – спросила девушка с длинной каштановой косой за спиной.

– О, на этот вопрос я отвечу, мое дитя. Я хочу от вас всего. Без остатка. Чтобы вы отринули прошлое, и стали на Путь, на котором вы оставите все, чем так трепетно дорожили, и не будете владеть ничем. И только тогда и лишь тогда вы сможете что-то обрести. Мне нужна от вас ваша Плоть. И ваша Кровь.

– И что это за Путь? – вновь спросила девушка.

– Истинный Путь. Или Путь Очищения. Смотря, что выберет каждый из вас.

– А что мы получим взамен? – подал голос пьяный мужчина.

– «Взамен»? - с презрением повторила женщина. — Вы привыкли, что нужно получать что-то взамен – деньги, власть, секс. Вы ничего не получите от меня взамен. Я одарю вас лишь тем, что вы осознаете себя на моем Пути, познаете то, что не могли познать через толстые стены ваших плоских умов, как и городов, возведенных для вас словно загоны для скота. Я дам вам только Путь. Или Очищение. Это, если тебе угодно, дитя мое, ты и получишь «взамен».

Священник опять подскочил со своего места и сотрясая в воздухе руками, обратился к присутствующим:

– Где гарантия, братья и сестры, что ее устами сейчас с нами говорит не Дьявол? Что он не посылает ей эти видения, чтобы запутать ее и нас? Речи этой женщины подрывают нашу веру и основы церкви! Это ли не происки Сатаны?!

– Я никогда не говорила с Дьяволом. Я ему не подруга, и он мне не друг. Дьявол никогда не вторгался в мою душу, и уж тем более, священник, он никогда не говорил моими устами, – со сталью в голосе произнесла женщина. – А теперь сядь на место и больше не говори ничего, если ты не хочешь узнать другую мою сторону. Я не позволю себя унижать, как ты позволил этой толпе унижать меня неделю назад. А ведь, казалось бы, ты должен проповедовать добро и сострадание! В тебе нет твоей же веры. Ты прикрываешься словами из своей книги, но ты ее даже толком ни разу и не прочитал, верно?

Глаза священника панически забегали. Он залился краской и медленно сел на место уже во второй раз.

– Добро. Сострадание. Милосердие. – продолжала женщина. – Пустые слова, когда людям дозволено творить то, что они хотят. Этому миру нужна железная воля и твердая цель, а не овечье блеянье!

– А что с этим солдатом? – мужчина в костюме указал на спутника женщины. – Его сослуживцы обрекли нас на медленную смерть, и он заслуживает такую же!

– Он увидел Истинный Путь в пламени и агонии. И теперь его душа чиста, как утренний воздух высоко в горах. Сейчас он заслуживает того, чтобы стоять подле меня и вершить благие деяния на этом Пути. Он сделал Выбор, и отдал свою Плоть и Кровь, целиком и без остатка.

Мужчина рядом с ней поправил ремень ружья на плече. В его глазах читалось что-то, что наводило не меньший страх и трепет, чем слова женщины.

– Вы говорите о всех людях, или только о бессмертных? – спросила пожилая женщина в грязном фиолетовом платье. – Среди нас таковых не мало.

– Пути это безразлично. Он впустит в себя любого, кто готов отдать ему себя. Или очистит любого, кто воспротивится. Для смертных у меня тоже есть план и свое место в новом мире. Я приведу любого, кто пойдет со мной, в земли на западе, которые я увидела за Завесой. Там, где нетронутые войной цветут поля и луга. Мы возделаем эту землю, не оскверняя ее работой бездушных машин, и возведем на ней неприступную твердыню, которая будет стоять там вечно. Спустя века вымирания, которые нам еще предстоит пережить, каждый дом вновь наполнится детским смехом. Мы облачимся в сияющие доспехи, как рыцари древности, и принесем огнем и мечом Очищение этому миру.

Зал разорвало от громких аплодисментов. Люди восхищенно рукоплескали в иступленном экстазе. Лишенные всякой надежды, они сегодня ухватились за новую, как за последнюю ниточку их существования. Лишь один священник не поддался общему настроению. Он обводил свою уже бывшую паству взглядом, полным ужаса и непонимания.

– Как же тебя зовут? – воскликнули из толпы.

– Мое имя сейчас не имеет никакого значения. Зовите меня просто Матерь.

– Но как же нам ступить на Путь, который ты укажешь? – спросил мужчина в костюме. – Мне от чего-то кажется, что мы как-то должны доказать тебе свою преданность.

– Мне нравится ход твоих мыслей, дитя мое, – с улыбкой произнесла женщина. – Ты все правильно понял. Я хочу, чтобы вы сейчас же разломали эти скамьи, сняли все помпезные шторы с окон, вырвали все картины со лживыми образами из рам, в которые их когда-то заключили, сложили все это в одну большую кучу, облили бензином и спалили эту церковь дотла.

Долго ей ждать не пришлось. Люди бросились со своих мест и начали громить церковь, в которой еще совсем недавно они молились по воскресеньям, исповедовались и целовали руки священнослужителям. Люди, словно актеры в каком-то фантасмагорическом представлении, с искаженными ненавистью лицами ломали, резали, били и крушили все, что попадалось под руку под строгим присмотром безмолвного режиссера.

– Остановитесь! – взревел священник. – Что вы делаете?! Взгляните на себя! Это же кощунство! Вы будете гореть за это в аду!

Люди не обращали на него никакого внимания. Он повернулся и медленно, выставив указательный палец вперед, двинулся в сторону женщины.

– Ты осквернительница священных мест, а не какая-то там Матерь, а твой ребенок не мессия, а демон, явившийся в это мир, чтобы поживиться душами на пепелище конца света! Твоя душа проклята, и ты решила заразить этим проклятьем остальных! Я этого не допущу! Именем Господа, я…

Выстрел прервал его речь. В полнейшей тишине было слышно, как солдат возвращает затвор в прежнее положение, а по полу с металлическим звяканьем катится гильза.

– Он сделал Выбор, – торжественно объявила женщина. – А теперь вы сделаете свой.

Люди, как ни в чем не бывало, продолжили свои бесчинства.

Женщина встретила взглядом мужчину в костюме и жестом подозвала его к себе. Тот с неуверенной походкой и тенью сомнения на лице засеменил в ее сторону.

– Скажи мне, дитя мое, помимо тех людей, что не пожелали меня слушать, кто-нибудь еще есть в деревне?

– Нет, все кто есть собрались сегодня здесь.

– Я тебя услышала. Возвращайся к остальным.

Мужчина кивнул. Женщина переложила вес ребенка на другую руку и направилась к выходу из церкви. Солдат, будто уже зная о ее намерении, без задержки двинулся за ней, а следом и люди толпой высыпали на улицу. За их спинами во всю занималось пожиранием всего, до чего может дотянуться, яркое желто-красное пламя. Его отсветы на стенах домов создавали фантастические, полные таинственности и странных действий картины.

– Где жилища заблудших душ, что не возжелали присоединиться к нам? — с плохо скрываемым гневом в голосе спросила женщина.

Жители деревни поочередно проводили ее в каждый дом, и выволокли оттуда их хозяев.

– Соорудите костры! – скомандовала женщина.

Через полчаса на окраине деревни было возведено шесть костров, которым скоро предстояло стать пепелищами. Ослушавшиеся женщину люди были привязаны к деревянным крестам, наспех сооруженным из досок, вырванных из ближайших изгородей.

– Во славу Пути, я отдаю ваши души священному огню Очищения! – возвестила толпе женщина. – Они сделали свой Выбор. Запомните, его сделает каждый, кто встанет на нашем Пути. Так или иначе... Кровью и Плотью!

Она поочередно подошла к каждой жертве и поднесла факел к охапкам слегка подгнившего сена, моментально вспыхнувшим, испуская сизую дымку.

Сквозь копоть едкого смога птицы, высоко парящие в небе и уносившие свои крылья подальше от зараженных и омертвевших руин Холли-Сити, наблюдали печальную картину, представшую их взору - озверевших людей, с благоговейным восхищением наблюдающих за чернеющими останками горящей церкви под аккомпанемент чудовищных мук людей, которые еще совсем недавно были их соседями, а, быть может, и чьими-то друзьями или родными.

Часть 1. Обретший. Глава 1. Утрата

В келье было душно и тревожно. В потемневшее от копоти керосиновой лампы окно едва пробивался свет растущей луны. Тени играли с сознанием в только им известные игры, стараясь то ли напугать, то ли удивить, то ли свести с ума обитателя комнаты. На стенах едва угадывались останки пожелтевших и потрескавшихся пластиковых коробов, скрывающих в своих чревах давно умершие электрические провода – остатки канувшей в небытие цивилизации машин и электричества.

Никто уже не помнит, когда и почему случилось то, что случилось. Час Смерти, Судный День, Вымирание… У этого печального для людей события много имен, но ни одно из них не выразит тот ужас и непонимание, произошедшие почти три века тому назад. И ни одно из них не отражает действительности, поскольку каждое звучит как что-то внезапное, стремительное, молниеносно ворвавшееся в жизни и погубившее все надежды и мечты человечества. Но процесс был запущен задолго до того, как человек перестал быть чем-то значимым в этом мире. Его не замечали многие десятилетия, а, возможно, и много дольше. Орден дал этому явлению свое простое и куда более точное название – Утрата.

Белфард сидел на своей койке, не в силах сомкнуть глаз. Монаху только что приснился очень странный сон, и после этого он уже не мог сомкнуть глаз.

Церемония должна была состояться утром, и Белфард должен был сделать Выбор. Этот Выбор определял, кем он станет и по какому Пути его направит дальнейшая судьба. Все вокруг приводило его в неудобство – колючее застиранное одеяло, твердая, набитая соломой подушка, ночная одежда, прилипающая к его спине от невыносимой духоты. И этот сон… После пробуждения он практически сразу же забыл большую его часть. Но это чувство чего-то знакомого, чего-то необъяснимо близкого. Эмоции никак не отпускали сердце Белфарда.

Тени, образованные союзом лампы и косых лучей луны, раздражали не меньше. Они плясали по стенам, показывали свои языки и неприличные жесты. Их танец казался Белфарду неприличным. Они словно совокуплялись здесь, при нем, не испытывая ни малейшего стыда.

«Черт бы побрал вас и ваши мерзкие проделки. Черт бы побрал меня за мысли, что вы во мне вызываете. Ученикам даже нельзя о таком думать. Это ересь». Он резко соскочил со своего ложа и принялся ходить из угла в угол.

Келья была небольшой – пять шагов в длину и примерно столько же в ширину. В нее въелся запах пота, плесени и почему-то сигаретного дыма. А ведь Белфард даже не курил. Он иногда думал, что этот запах ему мерещится только потому, что так пахнет источник его вечных бед и мучений, сопровождавший его все время обучения. Так пахнет этот старик…

Он шарил глазами в поисках того, что видел тысячи раз – оштукатуренные серые стены, крошечный столик из ореха, стеклянный графин с отколотой ручкой, и, конечно же, Знамение Матери, висевшее над кроватью. Оно было вырезано из дерева и представляло собой статуэтку, изображавшую женщину – Матерь, обнимающую свое Дитя. Каждый новоиспечённый монах должен был вырезать себе Знамение. Белфард ненавидел его. Лицо Матери ему казалось похотливым, а лицо ребенка, который получился намного больше и старше, чем должен быть, представляло гримасу отсталого кретина с идиотской улыбкой. Матерь обнимала Дитя не за плечи, как это описано в Своде, а как будто бы притягивала своими ладонями лицо ребенка-идиота для страстного поцелуя, что еще больше подчеркивалось ее полуоткрытым ртом и слегка прищуренными глазами. А может он хотела его укусить?

«Перестань об этом думать. Твои дурацкие мысли выдают грехи твоей души. Так мне здесь говорят. Я себе противен, черт бы меня побрал, и даже не могу понять почему! И черт бы побрал этот Выбор, который я должен сделать. Почему я вообще должен что-то выбирать?».

В дверь кельи едва слышно постучали. «Дерьмо! Кого нелегкая несет в такую ночь?! Они что, не знают, что мне предстоит утром!». Белфард осторожно подкрался к двери и прислушался. Ответом было полнейшее безмолвие. «Неужели мне почудилось, и эти проклятые тени и изваяния свели меня с ума?». В дверь снова постучали. Вернее, даже не постучали, а как будто поскреблись. Словно по ту сторону в дом просится нагулявшийся кот.

– Кто там? – спросил Белфард.

– Это капеллан Калавий, – донеслось из–за двери. – Не мог ли ты меня впустить? Не хотелось бы, чтобы кто-то доложил Храмовому Совету.

Белфард открыл засов и впустил ночного гостя. Он проскользнул в келью, быстро закрыл дверь и опустился на табурет.

– В Час Одиночества я не должен тебя беспокоить, но такова воля моего сердца, – сказал капеллан. – Я видел много братьев, что находились когда-то на твоем месте, и знаю, в какой шкуре тебе приходится вариться.

Высокий, сутулый и с коротко остриженной с проседью бородой, он смотрел прямо в глаза Белфарда. Про себя Белфард называл его старик, хотя едва ли их возраст был внешне различим. Седина, затронувшая его бороду и волосы, были следствием не старости, а пережитых душевных волнений. Лицо Калавия пыталось выразить дружелюбие, но в нем явно читалось беспокойство. И явное подозрение. Он снял с пояса ножны с клинком и отставил к стене.

«Он знает о моих мыслях. Он всегда видел во мне этот дефект. Дефект неверия. Дефект непонимания. Дефект безразличия. Сегодня утром он отправит меня не выбирать, а прямиком на костер».

Капеллан достал из кармана большой кожаный кисет и начал набивать трубку.

– Ты знаешь, зачем я здесь? – спросил Калавий.

– Нет, Учитель. – нехотя ответил Белфард.

– А знаешь ли ты, зачем здесь ты? – лицо Калавия выражало интерес.

– Я служу Матери и делу Ордена, – отчеканил монах.

– Эти слова я слышу каждый день, – со вздохом произнес капеллан. – Это наши слова. Я хочу услышать твои слова.

Белфард молчал, уставившись на клинок капеллана.

– Ты меня боишься, – проговорил капеллан. – Как и всякий, кто проходил обучение. Я был строг и непреклонен, но завтра ты станешь моим братом. Или не станешь…Выбор за тобой – Кровью или Плотью, но ты сделаешь его.

Белфард продолжал безмолвствовать.

– Твой страх понятен, но он лишний, ­– говорил Калавий, выпуская густые клубы дыма. – Я пришел поговорить как друг. Впервые. И только с тобой. До сегодняшнего дня я не оказывал никому такой услуги.

– Я ценю это, Учитель, – соврал Белфард. ­­– Но разве это не против правил.

– Против, ­– глаза капеллана сощурились. – И Свод прямо об этом говорит. Но он так же говорит, что в час нужды всякий брат придет на помощь другому брату. И поэтому я не вижу здесь противоречия. Но Храмовый Совет, конечно, будет иного мнения.

«Он знает. Знает о моих сомнениях. Он сожрет меня с потрохами и не оставит и намека на то, что я когда–то посмел осквернить своими мыслями эти стены».

– Ты необычный молодой человек, – продолжал Калавий. ­– Чрезвычайно необычный. Беспокойный. Непокорный. И в этом ты отличен от многих. Но я пришел тебя предостеречь. С самого первого дня я бил тебя за вольнодумство. Когда мы скрещивали деревянные мечи на тренировках, ты пытался нападать, а не защищаться, как это делали другие. И я снова тебя за это бил. Ты ходил по ночам, за что я тебя бил. Ел не в меру, за что я опять же тебя бил. Сколько раз я тебя за все это время бил, Белфард?

– Много. И всегда по делу, Учитель, – ответил монах.

– В этом то и есть проблема, – сделал вывод Калавий. –Откуда вдруг такая покладистость? Ты уже три месяца не нарушал наших уставов, ни с кем не дрался и держал язык за зубами. О чем ты думаешь?

«Он меня раскусил. Этот старый хитрый лис залез в мой амбар и передавил там всех кур».

Белфард опять взглянул на клинок Калавия. Капеллан уловил этот взгляд. Он всегда все видел и подмечал. Он годами сжигал и разил мечом еретиков. Для него не было угрозы, которую он не в состоянии был моментально пресечь.

– Я уже не так молод и быстр, – сокрушенно произнес капеллан. – Годы, знаешь ли, дают о себе знать.

«Кого ты обманываешь? Даже смерть побоялась бы к тебе подойти ближе, чем на два шага. Подлый старикан видит меня на сквозь и пытается спровоцировать. Стоит мне сделать хоть шаг, и он укоротит меня ровно наполовину».

– Я знаю тебя шестьдесят лет, Учитель, и ты ни на год не изменились, – отозвался Белфард.

– Вздор. Хоть и приятно это слышать, но все же это лесть. Она губит душу того, в чьи уста вложена, и вдвойне того, кто ее слышит.

– Прости, Учитель. Я ничего такого не хотел, ­­­– он боялся, что после этих слов последует наказание.

– Ты просто не подумал… – успокоил его Калавий. –Впрочем, я здесь не поэтому. Как я уже сказал, я прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь.

«А я думал Матерь вложила меч в твои мозолистые ладони, как только ты начал делать первые шаги».

– Я здесь для того, чтобы дать тебе последнее наставление. Это моя последняя проповедь, и самая важная. И моя первая за многие годы исповедь. Я не мог говорить об этом с тобой при всех, Белфард. Такие речи… Нежелательны… Да, это слово вполне подойдет. Нежелательны.

«Он пытается добиться признаний. Но я ничего не скажу. Он не подкупит меня этим дружелюбным тоном».

– Ты ведь родился уже после дней Утраты? – поинтересовался Калавий.

– Думаю, да, учитель, ­– ответил Белфард. –Точной даты никто не назовет, а сам я ничего не помню.

– Разумеется, разумеется… – на лице капеллана отразилась непонятная тень. – Увы, мне посчастливилось или не посчастливилось выйти на свет Божий в те дни, когда миру казалось, что никакой агонии сегодняшнего мира никогда не случится. Интернет и телевидение пестрили грандиозными заголовками о светлом будущем – колониях на других планетах, безопасных источниках энергии, высоком уровне здравоохранения и культуры человечества. Ты, конечно же, помнишь, что такое интернет и телевидение?

«Конечно же я помню, что такое интернет и телевидение. Также как газеты, журналы, радио и кино. Чрево лжи, языки Дьявола, голоса ереси. Вы ни на минуту не давали нам забыть об этом.

– Да, – коротко ответил Белфард.

Старик внимательно всматривался своими голубыми, пронзительными глазами в лицо Белфарда. Один из них был подернут молочного цвета бельмом – последствие многолетней борьбы с еретиками и иными. И в них вечно пылало пламя Очищения. Он мог сжечь человека одним взглядом, даже не возводя на костер.

– Обман. Ложь. Развращение умов и размягчение для мозга людей, – Калавий говорил эти слова с гневом. – Вот что представляли собой эти вещи. Они не давали людям увидеть суть, добраться до истины, осознать, в какую бездну на бешеной скорости летит этот мир. Они крали у людей последние зачатки критического мышления…

«Можно подумать, вы делаете что-то отличное от этого. Бесконечная муштра и правила для непонятно каких целей. Путь! Путь! Путь! Да что это дерьмо вообще значит».

– А меж тем молодые и старые, совсем еще дети умирали в бесконечных войнах, – продолжал капеллан. – И для каждой стороны эти войны казались победоносными. Короткими и бесчеловечно смертоносными. Смертные со смертными. Бессмертные со смертными. Я был в городе, где за пятнадцать минут сгорело девять миллионов человек. Я видел пепел и боль, страх и удивление на лицах тех мумий, что раньше были детьми и матерями, женами и мужьями, друзьями и соседями, богатыми и бездомными. Что тогда было толку от вечности жизни или от ее неминуемой конечности? Все они поджарились в этот ничтожно короткий промежуток времени. Много ли это для нас – пятнадцать минут? Возлечь с женщиной? Испражниться? Позавтракать? Кто-то за это время успел срезать розы в саду, а кто-то сгореть заживо вместе со всеми, кого ты знал. Такими страшными были эти войны. Но политики твердили с экранов, что это крайняя мера, необходимость на пути осуществления мечты и желаний каждого живущего – долгого мира. Ложного пути. А мир все не наступал. Младенец при рождении первым чувствовал запах пороха и кострищ, а не вкус материнского молока.

Но ничего страшного в этом нет, ведь правда? Их одиннадцать миллиардов, не будет лишним проредить стадо и очистить место для себя. Так они думали – власть имущие. В руках единиц было богатство и власть над сотнями миллионов. Эти войны казались договорными. Мой отец был боксером, не самым лучшим, но все же он многое мне рассказывал. В том числе о договорных боях. Упасть в третьем раунде, лечь в пятом. Для них эта была забава – смерть. И деньги. Они тогда не знали, что дети перестанут рождаться. Что чрева матерей будут вынашивать мертвых детей. А те, что рождались… Иные… Они уже не были людьми. Эти твари, эти мутанты могли издавать только вой и сеять смерть. Когда они рождались, их матери практически всегда умирали. А те, что оставались в живых, сходили с ума, увидев то, что они произвели на этот свет. Потом иные стали плодиться меж собой, и вот их стада по числу уже ничем не уступали здоровым людям.

Но куда хуже политиков и богачей были ученые. В своей еретической страсти познать все тайны Бога, углубиться туда, где есть только Дьявол и его деяния, они копали так долго и так жадно, что забыли к чему все это может привести. Даже те открытия, что, казалось бы, должны принести пользу, стать для человечества панацеей, несли лишь тьму и смерть. Лекарство от рака – будем продавать его по такой цене, что простые люди просто не смогут его себе позволить. Открыта новая планета с неисчерпаемыми запасами природных ресурсов – исчерпаем! Новый термоустойчивый экзоскелет – на фронт! Новый вид транспорта – на фронт! Новый источник энергии, что позволил бы питать мегаполисы столетиями – сделаем из него оружие, и, конечно же, на фронт! Наука и природа подарили нам долгую жизнь, чтобы мы наблюдали за падением рода людского, не в силах что-то изменить. Или скорее думали, что не можем ничего изменить.

Познание человека жестоко. Оно алчно и слепо. Это изъян, что Бог не искоренил в людях. Но я видел этот изъян. Его видела наша Матерь. В том сгоревшем городе, склонившись над искореженными трупами детей в школьном автобусе, я дал клятву, что истреблю источник этой заразы в душах людей. И ты дашь эту клятву – так или иначе ты послужишь нашей цели. Это цель – благо для всех нас. Эта цель – Истинный Путь, который согревает в своих объятьях Матерь. Этот цель – плод, что она убаюкивает в своих руках.

Белфард больше не смотрел на клинок капеллана. Он жадно всматривался в лицо старика, силясь угадать, что сейчас произошло. То, что он сейчас рассказал, было откровением. Или ловушкой? Белфарду порой казалось, что вместо сердца у Калавия был сгусток голубого пламени, которое не сжигало его только потому, что оно омывалось кипящей кровью. Но все же этот рассказ был странным. Он не значился ни в одном из его жизнеописаний, хранившихся в библиотеке Ордена.

Такая откровенность удивила Белфарда. Не смотря на свою подозрительность, он был уверен, что капеллан говорит правду. Белфард пытался представить себя на месте Учителя, представить, о чем он думал и какие чувства терзали его душу в тот момент. От этой мысли ему стало неприятно. В отличие от других монахов, его всегда одолевали сомнения. Его мысли касаемо учений Ордена были двойственны. И у него это плохо получалось скрывать, о чем сам капеллан только что напомнил. Но ему также всегда казалось странным, почему Учитель предпочел костру избиения. Многие были убиты и за меньшие проступки. Однажды он сказал одному из учеников, что Превосходительство ему противен, и что называть этого мерзкого жирдяя свиньей будет оскорблением для настоящей свиньи. Это, конечно же, услышал капеллан. В тот день Калавий отвел его и того, ученика, с которым говорил Белфард, во внутренний двор и побил обоих. И все, что он сказал тогда, это «Держи язык за зубами». Причем в это момент смотрел он вовсе не на Белфарда.

Почему тогда он не отправил его на костер? Такой грех карается Сводом анафемой и смертной казнью. Но Белфард остался невредим, не считая сломанного ребра и униженного самолюбия. Всю неделю тогда он боялся доноса Морана. Так звали монаха, которому Белфард имел неосторожность высказать свои мысли. К счастью, этого не произошло.

Все в Ордене знали о напряженных отношениях Превосходительства и капеллана Калавия. Конечно, они никогда не выражали ее открыто. Но это прослеживалось в том, что Калавий до сих пор был капелланом, а не капитаном-инквизиторием, и в том, что капеллан очень редко говорил на своих уроках о Превосходительстве, в отличие от других учителей, которые видели в нем новую мессию. Даже их слава разделяла их – первый сыскал славу благочестивого святого, второй – фанатика и убийцы. Однако кровь на руках была у обоих, и неизвестно еще, кто в ней запачкался больше. Кровью и Плотью – таков выбор – и оба выбрали кровь.

Калавий вытряхнул трубку в чашу на столике. Было видно, что он изучал реакцию Белфарда на происходящее. Страх, удивление и странное восхищение – вот что чувствовал капеллан. Они повисли в воздухе, ими разило от ученика. Оба это знали. Белфарду вдруг пришла в голову идея, что этот разговор напоминает ему партию в шахматы. И раздумывал, как подвинуть свою фигуру в следующий ход, чтобы ему не поставили мат. Но чувство опасности постепенно покидало его. Да, Калавий определенно имел мотивом своего визита допрос. Но в этот раз целью допроса было не признание вины, а изучение реакции собеседника.

«Старик здесь не за тем, чтобы вершить правосудие. Но тогда зачем?»

Калавий сидел, сдвинув брови. Он явно обдумывал то, что хочет сказать. Так в молчании они провели около минуты. Наконец капеллан продолжил:

– Убивать у людей в крови, Белфард, – капеллан смотрел куда–то в пустоту. – Так всегда было и будет. Умение сохранить жизнь – это может быть только в душе. Но это ничто по сравнению с умением эту жизнь отнять. Во имя высшей цели. Отринув все предрассудки, все человеческое. Мои грехи всегда будут со мной. До того, как я начал служить Матери, я сделал не мало ошибок. И еще больше после этого. В тебе есть то, чего ты пока не знаешь. Но знаю я, знает Превосходительство, но не знает Храмовый Совет.

– Я не понимаю, о чем вы? – удивился Белфард. – В Обители много достойных и куда более способных учеников, чем я.

– Способных – да. Достойных – возможно, – сказал Калавий. – Но ни у одного их них нет того, что есть у тебя.

– Что вы имеете в виду? – в голосе Белфарда звучало недоумение.

– Твоя кровь, Белфард. И твоя плоть, – загадочно ответил капеллан.

– Я не… – начал монах.

– Мне пора, – отрезал Калавий. – Час поздний, а завтра ты получишь ответ на многие из своих вопросов.

Капеллан растворился во тьме коридора, оставив Белфарда наедине со своими мыслями и сомнениями. И этот разговор их только помножил.

Глава 2. Слезы Матери

Выбор или Посвящение – последний этап, который проходят ученики перед посвящением. Всего этих этапов пять. Первые десять лет жизни монахов в Обители посвящены первому этапу – Откровению. В этот период ученики изучают Свод, жизнеописания духовников Ордена и другие священные книги. Все остальные книги и письмена, кроме тех, что содержатся в библиотеке, под запретом как источники ереси и инакомыслия.

Следующий этап – Заточение. Ученика, который проходит его, отправляют в катакомбы – естественные пещеры под Обителью, в которых выдолблены специальные кельи, похожие на камеры для заключенных. Здесь монахи под замком ровно один год проводят наедине с собой. Единственное занятие в это время – это чтение книг из библиотеки, подземного хранилища знаний и мудрости, всего около тысячи томов различной литературы. Здесь же содержится дневник Матери, который она начала вести в первые дни после Утраты и до самой своей смерти. Кроме того, в этот период ученики молятся и медитируют. Смысл этого обряда – максимальное единение с Матерью, поскольку именно под землей, под обломками здания, на нее снизошло Истинное Откровение и появился дар предвидения.

Третий этап – Страстность. После выхода из катакомб ученику дается три дня на отдых от мрака подземелья, полноценную еду и привыкание к дневному свету. На третий день монах должен возлечь с женщиной и попытаться зачать с ней дитя. Если женщина беременеет, что случается крайне редко, ученик берет ее в храмовые жены и девять месяцев он должен хранить и оберегать ее, а затем продолжить обучение. Если рождается мальчик, он остается с отцом в Обители и становится монахом. Если же на свет появилась девочка, она отправляется с матерью в Храм Матери. Чему учат и как готовят девочек, является тайной, в которую посвящены только Превосходительство и Храмовый Совет.

Затем монахов отправляют в Дом Страстей – башню левого крыла Обители. Если говорить проще – это пыточная. Здесь монахов обучают искусству допросов и дознаний, а также учат переносить боль и истязания. Это время символизирует муки, которые Матерь испытывала при рождении Дитя – первого живого ребенка, рожденного после начала Утраты. На этот этап выделяется еще три года жизни учеников

Воззвание – четвертый этап обучения монахов. Самый долгий период, в который учеников обучают ковать мечи и мастерить другое оружие и боеприпасы, в том числе ружья и пистолеты. На ристалищах ученики познают военное дело – искусство сражения на мечах, стрельбу из луков и огнестрельного оружия, рукопашный бой, теорию, стратегию и тактику ведения боевых действий. В этот же период монахов обучают возделывать сады и поля, строить временные жилища, что затем пригодиться в походах, ухаживать за лошадью и скотом. Машины и компьютеры запрещены Сводом, поэтому весь труд производится руками самих учеников. Также каждый ученик должен освоить одно из пяти искусств на выбор, чтобы затем передать свой опыт и знание другим монахам – живопись, поэзия, скульптура, музыка или архитектура. Этот период символизирует Воззвание Матери – начало ее борьбы с пороками этого мира, когда она созвала первый Храмовый Совет, собрала под своими знаменами первый легион храмовников и повела в первый Истинный Крестовый Поход, длившийся тридцать три года, и присоединивший к Храмовым Землям первых сателлитов, образовал таким образом Обитаемые Земли с метрополией в Обители – именно столько лет жизни ученика уходит на освоение данного этапа.

Последний же этап – Выбор – длится тринадцать лет. Все это время ученик проводит в походах с уже посвященными храмовниками и возвращается в Обитель, чтобы принять решение, которое определит его дальнейшую судьбу. Там он наблюдает за Очищением, а если проще за истреблением еретиков и иных. Самому монаху в битвах и казнях участвовать запрещено. Обучение, как правило, проводится на границе Обитаемых Земель, и глубоко в Пустоши учеников не отправляют. В походах ему также необходимо вырезать Знамение Матери, чтобы при возвращении представить его на изучение и оценку Превосходительству. Час Одиночества, который на самом деле длится пять дней и в который запрещено общаться с кем бы то ни было в Обители, монаху и предстоит сделать самый тяжелый в своей жизни Выбор – чем он жертвует для Ордена – Кровью или Плотью. Отказ сделать Выбор приведет любого ученика на костер.

Слезы Матери льются рекою,

Должен Выбор поход расколоть,

Матерь жертвует чистою Кровью,

У Дитя отбирают Плоть.

Смысл выбора достаточно прост. Выбор Крови определяет тебя в инквизиториев – храмовников, задача которых участвовать в крестовых походах против еретиков и иных, чьи деяния нарушают мир и гармонию нового мира, который строят Превосходительство и Храмовый Совет.

Выбор Плоти определяет тебя в преториев – стражей Обители и личной гвардии Превосходительства и Храмового Совета. Их задача – оберегать Обитель и территорию Храмовых Земель от нападения из вне, держать осаду, а также патрулировать помещения Храма Матери в ночное время.

Этот этап олицетворяет Выбор Матери – жертву, которую она принесла ради спасения своего легиона, разбитого в сражении с жестокими варварами Восточных Пустошей. Армия отступала, и, зная, что еретиками нужна только она и ее Дитя, Матерь приказывает командующим когортами – капитану-инквизиторию Логрену и капеллану Калавию – отходить без нее. Логрен впоследствии отказался от своего имени и нарек себя новым. Теперь все его знают как Превосходительство. А Калавий так и остался на прежнем месте, хотя легиона уже фактически не существовало. Он стал судьей и палачом священного огня Очищения. Участь же Матери и Дитя были не завидны – она была ранена в бедро и ей пришлось наблюдать, как еретики-каннибалы убивают и съедают Дитя (по хроникам ее сыну на тот момент было тридцать три года), после чего она сама истекает кровью и умирает. Отсюда и слова молитвы, которые определены в Выборе – Кровь Матери и Плоть Дитя, пожертвованные ими ради сохранения дела Ордена на Пути Очищения.

Весь период обучения занимает шестьдесят лет. И эти шестьдесят лет Белфард провел в тренировках, походах и молитвах. Он прошел тот же Путь, что прошла Матерь, но едва ли смог обрести ту же святость. Наоборот, он сделал его черствым и безучастным. Во время Воззвания он наблюдал совсем не то, о чем им твердили учителя. Дикие, жестокие и безмозглые дикари – вот характеристика жителей Пустошей, которую им давал Калавий и прочие. Да, они были дикими, жестокими и невежественными. Но они были живыми людьми, иногда абсолютно беспомощными. Преступлением многих было лишь то, что они жили на границах Обитаемых Земель. Хотя, разумеется, попадались и редкие ублюдки, чьими любимыми занятиями было жрать друг друга, грабить, убивать, насиловать и заниматься инцестом. Этих было абсолютно не жаль. Но вот другие…

Раньше продолжительность жизни людей была в среднем шестьдесят-семьдесят лет. Но с появлением гена Фокенау – названного в честь открывшего его ученого, который иначе называл его Геном Ассов – примерно за сорок лет до Утраты, треть населения планеты фактически стала бессмертной. Наверняка это неизвестно, поскольку это предположение строится лишь на том принципе, что ни один из обладателей данного гена с момента его открытия не умер естественной смертью. Видимо поэтому ученый называл его по-другому – Геном Асов – древних и могущественных богов северных земель, наделенных долголетием, но все же не бессмертием.

Печально то, что именно благодаря этому открытию и произошло тотальное перенаселение. Из-за чего начались ядерные войны, которые привели к бесплодию у большей части населения Земли. Природа всегда умела восстановить баланс, и в этот раз она сделала это руками самих людей.

«Да, пожалуй, в этом Калавий был прав», – с такими мыслями Белфард встречал утро.

Конечно же, он был носителем гена Фокенау, как и все монахи и храмовники Обители. Однако в сравнении с Превосходительством и Калавием, лично знавших Матерь, Белфард чувствовал себя на их фоне совсем еще мальчишкой.

В келью постучали. Белфард вздрогнул от неожиданности. Как и всякий раз, ожидая чего-то неприятного, его мозг отказывался объективно оценить время. Сон так и не посетил его в эту ночь, ограничившись лишь образами, всплывавшими на горизонте бокового зрения. Он не помнил, как они выглядели, но ничего приятного они не сулили.

Едва ли солнце справлялось лучше луны, пытаясь пробиться сквозь этот нагар на окне. Он заставил подняться свое окаменевшее тело и подойти к двери.

– Кто там? – спросил Белфард.

Ответом было молчание.

«Идиот, конечно же никто тебе не ответит».

Он открыл дверь и вгляделся в посетителей. Делаф и Скотти. Эти двое вечно, как испуганные щенки, таскались друг за другом. Они начали обучение позже Белфарда и проходили этап Воззвания. Судя по всему, сегодня была их очередь прислуживать в Обители. Делаф был высокий и худой как жердь, с длинными прямыми волосами, а его плоскими ладонями он мог бы обхватить себя вдоль талии, и его пальцы при этом еще оставались бы висеть в воздухе безвольными макаронинами. Скотти был широкий, коренастый, невысокого роста и коротко стрижен.

– Приветствую вас, братья. Да прибудет с нами Матерь и Дитя, – от голоса Белфарда несло нескрываемой иронией.

Оба практически одновременно кивнули. Они не заметили в словх Белфарда издевки. Белфард всегда пытался быть саркастичным, когда нервничал.

– Кровью и Плотью, – сказал Белфард с хитрой кривой улыбкой

По традиции нужно было повторить знамение, но обет молчания в Час Одиночества нарушать было нельзя. Делаф и Скотти переглянулись. Потом посмотрели на Белфарда своими щенячьими глазами. И снова переглянулись.

Белфард поднял подбородок и звучно захохотал.

– Чертовы идиоты, – сквозь смех выдавил он. – Ей богу, если бы вы не были такими милахами, я бы спустил вас с этой лестницы до самой трапезной.

Скотти насупился, а рот Делафа растянулся в идиотской улыбке.

– Я смотрю вы с дарами от самого Превосходительства. Как поживает Его Святейшество? О, прошу прощения, вам же не положено со мной говорить, – он уже сам начал уставать от этих шуток, но вид их озадаченных лиц приводил доставлял ему удовольствие.

«Какого хрена меня расперло на эти шутки?! Можно подумать, через час меня не будут терзать в Зале Выбора, а Его Святейшество не будет трясти меня за грудки, требуя сделать Выбор, пока я, как эти идиоты, буду стоять как истукан, не в силах вымолвить и слово».

Монахи продолжали пялиться на него, застыв на месте.

– Разрази вас гром, вы так и будете стоять?! – выкрикнул Белфард.

Оба резко подскочили, так, что Делаф едва не перевернул поднос с едой, а Скотти расплескал часть воды из кувшина с водой для умывания.

Белфард снова засмеялся.

– Одно слово, милейшие идиоты. Хотя нет… Получилось два слова!

Пока он корил себя за приступы неуместного веселья, двое гостей перепутали местами предметы, которые несли для посвящающегося – Делаф поставил поднос на пол, а Скотти кувшин на стол. Белфарда снова разобрал истерический смех.

– Вы ставите меня перед тяжелейшим Выбором, ребята! – взглянув на эту картину, произнес монах. – С одной стороны, мне хочется выбрать Кровь и поскорее уехать отсюда карать грешников и еретиков, чтобы не видеть ваши рожи. Возможно меня даже застрелят, и мне не придется сюда периодически возвращаться. Но с другой стороны, выбери я Плоть, останусь здесь с вами, чтобы тридцать лет, каждый день, с превеликим удовольствием, колотить вас… В любом случае, дайте мне одно обещание – чтобы я не выбрал, вы потом выберете обратное, и тогда нам всем будет спойненько-приспокойненько. А теперь сделайте одолжение, убирайтесь, а?

Обоих сдуло как ветром. На самом деле Белфард пользовался своим положением. Он был без пяти минут храмовник, а значит выше их по положению. Если бы он полез с ними в драку, то, скорее всего, они отделали бы его не хуже славного капеллана Калавия.

Он наспех умылся. На подносе лежало яблок, тарелка со сливочным маслом, кусок хлеба и ломтик отваренной говядины. К еде Белфард не притронулся.

В дверь снова постучали. Открыв дверь, Белфард обнаружил за ней Калавия и Морана. Ночное беспокойство Калавия как рукой сняло. Он был холоден и спокоен. Во взгляде читалось недовольство.

«Щенки пожаловались папе псу. Думаю, он их не слабо за это оттаскал их за хвосты. Оттаскал бы и меня, но сегодня я неприкосновенен».

В уголках губ Морана читалась ухмылка. С тех пор, как он, Калавий и Белфард разделили тайну о свиноподобности Превосходительства, она не сходила с его лица. Этот латентный шантаж раздражал Белфарда. Он всегда ненавидел Морана. Та фраза, которую он бросил ему в адрес Его Святейшества была связана только с тем, что Моран в тот день бесконечно зудел с соседом по скамье о величии и неповторимости Превосходительства. Белфард даже иногда думал, что недолюбливает Превосходительство только из-за него.

Моран, так же как и Белфард, направлялся на церемонию Посвящения. Он уже был облачен в серебряный доспех с гербом Ордена – Последней слезой Матери на фоне голубой розы. На плече отсутствовал знак фракции, к которой ты принадлежишь. Его наносили ювелиры уже после того, как ты сделал Выбор. На бедре висели инкрустированные топазами пустые ножны.

Они прошли по коридору и спустились по крутой лестнице на этаж, где проводились церемонии. Внизу их уже ждал командующий преториев Вар. По традиции, на церемонию посвящения учеников провожали капитаны обеих фракций, но поскольку капитан-инквизиторий Аргус был сейчас в походе на Северные пустоши, его подменял капеллан Калавий.

Рядом с Варом стоял его оруженосец. Левее возвышалась стойка для лат, на которой поблескивали доспехи Белфарда – его будущая кожа на всю оставшуюся жизнь. Он и раньше носил броню, когда был наблюдателем в походах, но она была легче и надевалась скорее как мера предосторожности, поскольку монахи в битвах не участвовали.

Оруженосец Вара – Бомо – снял со стойки доспех и начал облачение. Застегнув последние ремни и отдернув латы вниз, чтобы проверить их фиксацию, оруженосец, довольный своей работой, отошел в сторону. Белфард, в свою очередь, снял со стойки ремень, на котором были закреплены пустые ножны. В отличие от ножен Морана, цвета состаренной меди и украшенных прозрачно-голубыми камнями, ножны Белфарда были серебристыми, а красоту их венчали черные, словно бездна, агаты.

Вар и Калавий встали напротив посвящаемых. На плече Вара была выгравирована эмблема его фракции – крепостная стена, над которой восходит солнце. На стену была нанесена надпись «VISCERA». На доспехе Калавия значилось другое изображение – огненные языки, пожирающие голову язычника. На лбу язычника, открывшего рот в агоническом вопле, значилась надпись «SANGUIS». На груди справа у обоих был герб Ордена – Последняя слеза Матери.

Калавий взглянул на Вара. Тот кивнул и повернулся к Белфарду и Морану. Калавий начал речь.

– Час Одиночества окончен! – торжественно сказал капеллан. – Сегодня вы будете приняты в наши ряды и станете нашими братьями. Вот уже три столетия мы принимаем в наши ряды новых храмовников. Женщины, с которыми вы возлегли, дали потомство лишь одному из вас. Моран, твоя дочь жива и здорова в Храме Матери. Недавно она отметила свое совершеннолетие – тридцать три года – и в отличие от Дитя, продолжает жить. Благодари за это Матерь, ибо это ее жертва дает ей сегодня дышать!

– Я благодарю Матерь за ее дар и за ее жертву! – ответил Моран.

– Независимо от того, какой Выбор будет сделан, – продолжал Калавий, – Вы послужите нашему общему делу. Триста лет прошло, а реки крови продолжают литься, потому что мир не хочет меняться. Ему нужно Очищение, которое принесем мы. Кровью или Плотью – вот ваш Путь. Иной Выбор – путь трусости, невежества и могильных костей в пламени Очищения. Восславим же Матерь, даровавшую нам жизни своей жертвой!

«Кровью и плотью!» – эхом пронеслось по коридору.

Вар сделал шаг вперед.

– Идите за мной! – пролаял командным голосом командующий преториев. – Сейчас вы предстанете перед Храмовым Советом. Помните все, чему вас учили, и делайте и говорите только то, что вас просят.

Впятером они двинулись к высоким двухстворчатым дверям, обитым железными полосами – вход в Зал Выбора. Моран посмотрел в глаза Белфарда. Что-то в этом взгляде вызывало тревогу…

Глава 3. Кровью и Плотью

Зал Выбора представлял собой большую овальную комнату с круглыми мраморными колоннами по обеим сторонам. Зал располагался в северной башне правого крыла обители. Глубокий свод потолка был украшен изображением Матери, обнимающей Дитя. Вокруг них летали ангелы, играющие на различных инструментах – арфах, флейтах, скрипках и множестве других, названия которых Белфарду не были известны. Во время Воззвания он выбрал архитектуру, поскольку считал, что из всех видов искусств это будет наиболее практичным. Поэтому в музыкальных инструментах Белфард не особо разбирался.

У противоположной стены, на большом возвышении, стояло четыре кафедры. За ними стояли члены Храмового Совета, высшие храмовники, знавшие Матерь при жизни, гвардейцы ее легиона и личные стражи – преподобные Серафим, Касий, Матвей и Иона. Все они чем-то были похожи на Калавия. Высокие и слегка согбенные, с едва проступающими сединами, они напоминали титанов, держащих небесный свод. Их латы блестели, но на них были видны отметины былых сражений – глубокие царапины, вмятины, следы отрикошетивших пуль.

За их спинами представало во всей красе огромное окно с цветным витражом – слеза на фоне голубой розы. Начинался дождь – его капли назойливо стучались в окно с другой стороны.

В отличие от Вара и Калавия, на плечах их не было никаких знаков отличия, но была выгравирована одна единственная надпись «MATER». В зале стоял полумрак, и их лица были едва различимы.

Подле кафедр стояло три пьедестала. На центральном, чуть впереди, располагалась толстая книга в твердом голубом переплете – Свод. На пьедестале слева стоял кубок. На правом – чаша с виноградом.

– Приветствуем новоприбывших в Зале Выбора, – голос эхом расходился под сводом потолка. – Я, преподобный Серафим, именем всех членов Храмового Совета, властью, данной мне Матерью, ее Дитем и Сводом, объявляю церемонию Посвящения открытой. Назовите нам свои имена.

– Ученик Моран, – отозвался первый монах.

«Ублюдок и здесь хочет быть первым. Мало на ристалище я его хлестал палкой».

– Ученик Белфард, ­­– в голосе чувствовать раздражение.

– Моран и Белфард, за вас мне скажут ваши наставники, – преподобный Серафим взглянул на учителей. – Калавий, Вар, ответьте Совету, достойно ли ваши ученики прошли обучение и готовы ли стать на Путь?

– Достойно, преподобный, – ответил Вар.

– Достойно, – повторил Калавий, покосившись на Морана.

«Лукавишь, старик. У Вара, ясное дело, ко мне претензий нет, к битвам он меня приготовил достойно. Но вот твоя философия, капеллан, мне не всегда приходилась по вкусу. Вместо нее я ощущал вкус крови во рту, когда ты подкреплял свое слово более крепким аргументом».

– Что ж, тогда я не вижу повода откладывать церемонию. – продолжил Серафим. – Как вы знаете, наша Матерь и ее Дитя принесли великую жертву, чтобы наш Орден продолжил свое существование. Они давно отомщены, но это не значит, что мы должны предать забвению Путь, который нам указала Матерь. Перед вами два предмета: кубок с вином – символ крови Матери, пролитой за нас, и блюдо с пищей – символом плоти, отданной за нас. Свод, что рядом с ними, и Храмовый Совет будут свидетелями вашего Выбора. Вкусите то, что требует ваша душа и Выбор будет сделан. Каждый из вас покинет этот зал преторием или инквизиторием и поступит на службу досточтимых людей, что рядом с вами. Их слава, подвиги и жертвы послужат для вас надежным щитом и опорой.

«И что бы мы не выбрали, нас рано или поздно либо сожрут, либо выпустят всю кровь. И тогда мы тоже станем маленькими мучениками в ваших жизнеописаниях».

Только сейчас Белфард заметил, что Бомо держал за спиной небольшой мешок, затянутый золоченой веревкой. Он аккуратно извлек из него два золотых венца. Они были выполнены в виде дубовых ветвей, из которых выступали оленьи рога. Рога были украшены вставками из опалов, а дубовые листья были пронизаны янтарными прожилками.

Бомо раздал короны Вару и Калавию. Вар повернулся к Морану и водрузил венец ему на голову. То же самое проделал с головой Белфарда и Калавий.

Венец был тяжелым и неудобным. Он вонзался в лоб и виски, и, казалось, что в любой момент может свалиться с головы. Однако этого не происходило. Он был очень хорошо сбалансирован. Корона казалась Белфарду нелепой. Он едва сдержал улыбку, видя, как из головы Морана вдруг выросли сверкающие отростки. Но вовремя сдержался, понимая, что точно такие же рога сейчас торчали и из его головы.

– Первым выбирать пойдет ученик Моран! – объявил преподобный. – Кровью или Плотью!

– Кровью или Плотью! – эхом раздалось многоголосие присутствующих людей. Оно едва не оглушило Белфарда.

«Кто бы, мать его, сомневался. Он, наверное, сейчас восторженно обмочит штаны от того, что станет храмовником на минуту раньше меня».

Моран прошел через весь зал, осторожно взял Свод и, осенив его поцелуем, положил на место. Обойдя пьедестал, он встал перед двумя другими. Буквально на секунду он повернулся и одарил Белфарда ухмылкой.

Внутри Белфарда все закипело. «Выбирай осторожно, ублюдок, ведь то, что выберешь ты, выберу и я. И когда мы окажемся с тобой наедине, я случайно поставлю тебе подножку, и ты сломаешь свой хрупкий никчемный хребет».

К удивлению Белфарда, капеллан тоже заерзал на месте. На его лице отражалась плохо скрываемая злость.

«Это что-то интересное. Похоже, старина Мори имеет на одного врага больше, чем он думает».

Моран простоял секунд с десять, а потом двинулся к чаше с вином. Набрав побольше воздуха, он опрокинул ее одним залпом.

«Глотка ему оказалось мало. Не хочет, чтобы я испил из той же чаши. Но мне теперь не нужно мучиться с Выбором. Ты сделал его за меня. И существенно облегчил его. В походах будет намного проще отдать тебя на корм стервятникам. Говорят, они сейчас такие голодные, что сожрут даже такой кусок дерьма, как ты».

– Моран сделал свой Выбор! – с торжеством в голосе провозгласил Серфаим. – Теперь он – храмовник и инквизиторий. Встань же рука об руку со своим капелланом, дабы он вручил тебе инструмент Очищения. Теперь ты брат Ордена и будет вершить Очищение там, куда тебя направить Превосходительство и Храмовый Совет.

– Я служу Матери и делу Ордена, – отозвался Моран.

Он пересек зал в обратном направлении. Его шаг изменился. Неуверенной походки, которая сопровождала его во время начала его Посвящения, словно и не бывало. Сейчас Моран шел уверенно. Его шаг, сопровождаемый бряцаньем доспеха, устрашал и вызывал трепет. Храмовник завершил Путь, и теперь ноги крепко держали его на земле.

Моран протянул пустые ножны Калавию. Калавий молниеносно выхватил из своих лезвие клинка и вложил его в ножны Морана.

«Это не тот меч, что стоял у меня прошлой ночью в келье. Тот клинок был длиннее и проще. И от него несло смертью. Этот же выковали совсем недавно, и он еще не распробовал вкус крови.

– Очередь Белфарда! – преподобный указал на пьедесталы. – Сделай и ты свой Выбор. Помни, что Совет и сама Матерь сейчас смотрят на тебя, а Свод будет свидетельством его законности. Оставь свои грехи в прошлой жизни и прими Посвящение. Выбирай, во имя Крови и Пло…

– Сегодня этому монаху не придется делать Выбор, – донеслось до слуха присутствующих. – За него его сделала сама Матерь.

Из полутьмы зала, с невысокого балкона выступила фигура Превосходительства. Огромная и бесформенная. Ремни, что держали латы на его широкой груди, казалось, молили о пощаде и грозили в любом момент лопнуть, как истончившийся натянутый канат.

Однако в нем угадывались и признаки когда-то великого воина. Взгляд черных глаз был суров и неприступен. Белфард всегда думал, что при желании Его Святейшество может заставить признаться в ереси даже невиновного, лишь бы тот отвел этот взгляд. Лицо и руки были испещрены шрамами, а на левой руке отсутствовали два пальца. На поясе не было меча, однако за спиной висела исполинских размеров стальная секира.

Преподобный Серафим поднял голову, и, прищурившись, посмотрел в сторону балкона.

– При всем уважении, Его Святейшество не может нарушать церемонию, – удивленным голосом сказал преподобный. – Выбор всегда делает сам ученик, и никто не в праве выбирать за него.

– Все верно, преподобный, и я не посмел бы нарушать наши обычаи, если бы для этого не было веского повода, – ответил Превосходительство. – Но у меня есть то, что заставит всех присутствующих в этот раз изменить традициям.

– И что же это? – недоуменно спросил преподобный Серафим.

– Послание Матери, – с благоговением произнес Его Святейшество. – Ее Пророчество, которое я хранил три столетия. Последнее Пророчество.

По залу прошел возбужденный ропот. Преподобный Серафим поворачивал голову то вправо, то влево, в поисках поддержки и объяснений со стороны других членов Храмового Совета. Однако там он их не находил. Касий нахмурил брови и не моргая смотрел в сторону Превосходительства. Рука Матвея застыла в вопрошающем жесте, а Иона нервно постукивал себя ладонью по бедру, приняв выжидательную позу.

– Почему ни мне, ни остальным членам Совета ничего не известно об этом Пророчестве? – с недовольством спросил Серафим. – Все предсказания матери хранятся в библиотеке, и ни в одном из них не говорится о Посвящении в храмовники.

– Вам ничего неизвестно об этом Пророчестве только потому, что вам не нужно было о нем знать, – резко ответил Превосходительство. – Это Последнее Пророчество, и она поделилась им со мной тогда, когда наши когорты исчезали под наплывом орд безжалостных варваров. Матерь прочла мне Пророчество, а затем запечатала в этот конверт и велела никому о нем не рассказывать до сегодняшнего дня.

Он вытянул беспалую руку вперед. Она держала небольшой пожелтевший конверт. Белфард увидел, что на конверте есть надписи, но какие именно, разглядеть было невозможно. Конверт был скреплен печатью Матери – голубой розой.

На мгновение Превосходительство исчез, но через минуты он уже стоял позади членов Храмового Совета, войдя через потайную дверь.

«Просто удивительно, как этот боров смог так лихо сюда спуститься. Он даже не запыхался».

Превосходительство протянул конверт Серафиму. Тот с трепетом взял его и продемонстрировал другим членам Совета. Те сошли со своих мест и сбились в кучу вокруг него.

– Я также должен предупредить вас, – добавил Его Святейшество. – Что Матерь строго запретила вскрывать конверт всем, кроме того, о ком в нем идет речь.

– Что это значит? – воскликнул Матвей.

– Это значит, что Матерь, Пути которой мы поклялись служить, изъявила свое последнее желание, которое я с готовностью и смирением выполняю, – холодно отозвался Превосходительство. – Быть может, кто-то из присутствующих считает, что мои слова не являются правдой? Быть может, кто-то из вас считает, что в такой важный для наших будущих братьев день, я решил посмеяться над вами и выставить себя дураком?

Ответом была гробовая тишина.

«Его боятся, и есть за что».

– Что там написано? – спросил Касий.

– Не могу сказать, – ответил Превосходительство.

– Почему именно сегодня? – Иона буквально подскакивал на месте.

– На нем есть имя, – отрезал Его Святейшество. – Остальное понятно и так.

Совет был недоволен. До Белфарда и остальных доносились обрывки фраз и шепот преподобных.

– Без сомнения, это почерк Лиллит…

– Что это значит?..

– Почему он три века молчал, а теперь спокойно об этом заявляет. Кто как не мы достойны были знать об этом…

– Это позор. Он выставил нас незнающими вчерашний день глупцами!..

Превосходительство стоял в стороне, сложив руки на груди. Его взгляд все также внушал необъяснимую тревогу. Конечно же, он прекрасно слышал не самые лестные слова в свой адрес, но не подавал абсолютно никакого вида. Он производил впечатление человека, которому совершенно безразлично то, что происходит в паре метров от него.

Белфард ерзал на месте. Ему это не нравилось. Его мутило, и он не понимал, почему все еще находится здесь, а на скачет куда-нибудь на Золотце убивать еретиков во славу Матери. Моран не отрывал от него своих глаз. В них читалось удивление, страх и неприязнь. Все явно шло не по тому сценарию, который он представлял себе еще утром.

«Причем здесь треклятые Пророчества Матери и я? Я родился, как мне сказали, намного позже ее смерти и едва ли она представляла меня одним из своих пылающих мечей Очищения. Я читал другие ее Пророчества – в них одни намеки, недомолвки и ничего конкретного».

Действительно, за время своей жизни Матерь записала множество Пророчеств. Она предсказала свою смерть и смерть Дитя, восхождение Голодного Волка на трон язычников, Ночь Адового Пламени, в котором погибли миллионы жителей Холли-Сити, и много другого, что и по сей день пытаются расшифровать члены Храмового Совета.

– Здесь написано два слова – имя Матери… и еще одно, – наконец произнес Серафим.

Все члены Совета разом устремили взгляд на Белфарда.

«Что за дерьмо? Этого не может быть. Должно быть это какая-то шутка или очередная гадость, подстроенная Мораном».

Среди всех, кто находился в тот день в Зале Выбора, спокойствие сохраняли лишь двое – Его Святейшество и капеллан Калавий.

Глава 4. Истина и ложь

Несмотря на то, что на дворе стоял полдень, окна в комнате были плотно завешены красными драповыми шторами. Дождь почти закончился, и было слышно, как об деревянные карнизы с глухим звуком ударяются редкие капли.

Источником света в комнате служило пламя свечей, в изобилии расположенных в настенных канделябрах, и огонь камина.

«Он сумасшедший – зажигать камин в августе», – подумал Белфард, входя в обитель Превосходительства. В его голове еще стояли возмущенные вопли Серафима, когда Его Святейшество под руку выводил его из Зала Выбора.

Покои Его Святейшества были заставлены различной мебелью разного калибра – стеклянными журнальными столиками, металлическими этажерками, деревянными и пластиковыми тумбами, пуфами и прочей утварью.

«Похоже в свободное время, отдыхая от своих превосходительских дел, он вешает на дверь своей комнаты табличку «Магазин Господина Его Святейшества и Партнеры – все от готовальни до спального ложа. При предъявлении купона действуют скидка».

Боковую стену слева полностью занимал огромных размеров книжный шкаф, набитый всевозможными томами, свитками и фолиантами. Белфард заметил в этой коллекции парочку вполне себе запрещенных Храмовым Советом книг.

Обитель была больше кельи Белфарда примерно в пять раз. Все вокруг было завалено пергаментом, старыми газетами и дневниками. Ни одна поверхность мебели не была свободна, равно как и поверхность серого мраморного пола, так, что груды всей этой бумаги образовывали лабиринт – тропы для Превосходительства и его гостей в этом беспорядочном хаосе. Белфард ожидал здесь увидеть пустые блюда из-под пирожных и куриных окороков, но никак не груды литературных трудов и древние письмена.

Следом за Белфардом в комнату вошли Калавий и Превосходительство. Не смотря на всю свою грузность, на лице Его Святейшества не было и намека на испарину или одышку, несмотря на то, что они спустились на четыре лестничных пролета вниз. В который раз это удивило Белфарда.

Превосходительство указал на большой письменный стол из ольхи с косолапыми медными ножками. Все трое пробирались сквозь тонны различной макулатуры.

– Прошу, Белфард, присаживайся, – жестом пригласил Его Святейшество.

Белфард опустился в широкий стул с узкой мягкой спинкой. Только сейчас он заметил, что все еще вертит в руках рогатую корону, которую он не вернул одному из учителей, поскольку наречение в храмовники так и не состоялось. Она внезапно показалась ему очень знакомой. Белфард быстро бросил ее на стол, будто она была способна обжечь его руки.

– Ты голоден? Может быть воды? Или чего покрепче? – участливо обратился Превосходительство к Белфарду

– Что происходит и почему я здесь? – выпалил он в ответ.

– Всему свое время, мой господин, – остудил его пыл глава Ордена. – Всему свое время.

Калавий продолжал стоять, держась одной рукой за спинку стула, на котором сидел Белфард. Словно тот не хотел, чтобы Белфард смог сбежать. Он уловил переглядывания капеллана и Превосходительства, которые они пытались скрыть.

«Что эти двое задумали? Меня напрягает соседство с огнем и этими двоими. Как бы они не закинули мое тушку, как полено, в камин, если им не понравятся мои ответы на вопросы, которые обязательно последуют. Неужели Моран все-таки успел сделать какую-то гадость, из-за которой я сейчас здесь».

– Скажи мне, Белфард, что ты помнишь до того, как появился в этом замке? – начал Превосходительство.

– Ничего. Абсолютно, ­– честно ответил тот. – Меня нашел патруль преториев около восточного дозора, в одной одежде и без каких-либо документов.

– Ты помнишь этот момент? – с интересом спросил Превосходительство.

– Нет, об этом мне рассказали братья, – уверенно ответил Белфард. – Мое первое воспоминание здесь это лицо дока Хобла. Он определил, что я здоров, не имею мутаций, и что я обладатель гена бессмертия.

– Разумеется, – едва слышно произнес Его Святейшество.

– Что?

– Ничего. Продолжай.

– Продолжать особо нечего, – признался Белфард. – Меня переодели, подстригли, выдали одежду и отдали под опеку капеллана Калавия, которые первые два года меня иначе как дебилом не называл.

Превосходительство одарил Белфарда своим пронзительным взглядом.

– Дерзить ни к чему, здесь сейчас все твои друзья, – его голос тем не менее отдавал угрозой. – Видишь вон ту стопку бумаг слева? Это доносы на тебя, половина из которых вышли из-под пера твоего друга Морана, с которым ты имел честь сегодня проходить обряд Посвящения.

– Да я скорее подружусь с милой семейкой людоедов из Пустошей, чем с этим выродком, – выпалил Белфард.

– Который отныне твой брат, спину которого ты будешь прикрывать, даря Очищение всем тем, кто вздумал посягнуть на наш Путь, – гневно отозвался Калавий. – Твои речи лишь подтверждают слова, вложенные в каждый из доносов.

– Не горячись, капеллан, – спокойно возразил Превосходительство. – Белфард, ты кое-кого мне напоминаешь. И это говорит лишь о том, что многие вещи все еще остаются на своих местах.

В камине что-то громко щелкнуло с яркой вспышкой, осветив Калавия. Он не мигая смотрел в глаза Белфарда.

«Почему он смотрит на меня с таким страхом и ненавистью?».

– Вы назвали меня братом Морана, – Белфарду с трудом удалось отвести взгляд от капеллана. – Однако я не сделал Выбор, а значит не имею права, чтобы ко мне так обращались.

– Ты имеешь здесь больше прав, чем любой из храмовников в Обители, – с нажимом произнес Превосходительство. – Выбор за тебя сделала Матерь, а посвящать сегодня тебя буду лично я. Но для начала мы все вместе должны уладить некоторые неразрешенные дела. Сейчас ты будешь отвечать на мои вопросы и вопросы капеллана. И я прошу отвечать тебя точно и правдиво, чтобы мы затем поскорее смогли ответить уже на твои вопросы, коих, я думаю, за сегодняшнее утро накопилось не мало.

Превосходительство, как бы случайно, провел пальцем по стальной рукояти секиры, которую он перед этим вальяжно уложил перед собой на столе.

«А если мои ответы тебя не устроят, ты отрубишь мне башку, а тело скормишь самой злобной суке в псарне – так ты хотел закончить свою фразу».

– Итак, начнем по порядку, – продолжал Превосходительство. – в тот день, когда тебя нашли, Бомо вместе со своим капитаном направлялись в Восточный Дозор. Бомо явился ко мне с докладом и сообщил о находке. Поначалу капитан Вар хотел тебя прогнать или убить, но Бомо его остановил. Что-то в твоем взгляде, как он сказал мне во время доклада, заставило его погрузить тебя на лошадь и отправить в Обитель. Ты был в бреду, и как сказал Бомо, «молол какую-то околесицу о праве крови и днях возвращения».

– Как я уже сказал, я не помню…

– Просто слушай, – отрезал Его Святейшество. – Для Бомо эти слова были пустым звуком, но для нас с Калавием они были громом среди ясного неба. Мы их уже слышали, и они же написаны здесь.

Превосходительство слегка привстал и извлек из внутреннего кармана то самое письмо с Последним Пророчеством, которое Белфард видел сегодня утром издалека. Сейчас оно лежало на столе, и Белфард мог свободно прочитать буквы, что были выведены на конверте красивым размашистым почерком.

Он опустил свой взгляд на этот прямоугольник бумаги, и в тот самый момент мир ушел из-под его ног. Его словно подхватило течение реки, и, швыряя о камни, понесло на встречу бурлящему водопаду. Слова, что были написаны в правом верхнем углу, отныне и навсегда определяли судьбу Белфарда:

Для Белфарда,

С воззванием.

Лиллит

– Я не…

– И мы не, – с улыбкой перебил его Превосходительство. – Триста лет назад я не знал никакого Белфарда, ты понимаешь?

Капеллан Калавий, до этого не произнесший ни одного слова, нарушил молчание.

– Этим именем ты назвался преториям, что нашли тебя, прежде чем ты отключился.

– Преподобный Серафим сказал, что на конверте значится два имени, – вспомнил Белфард. – Одно, как теперь я выяснил мое, а второе, получается…

Превосходительство тяжело вздохнул.

– Да, настоящее имя Матери. Так ее звали, так ее называли ее приближенные. Так называли ее я и Калавий. Теперь этого имени уже нет, остался только Истинный Путь. Как нет теперь и моего прежнего имени. А сейчас оставь вопросы. Как я уже сказал, ты сможешь задать их позднее.

Его Святейшество протянул Белфарду небольшой нож для бумаг.

– Вскрой его и прочти, – тон голоса Превосходительства звучал возбужденно. – Мы с Калавием уже знаем, что там сказано.

Нож показался Белфарду тяжелым и неудобным, хотя на самом деле весил не больше шариковой ручки. В нос ударил едкий запах табачного дыма, постепенно обволакивающего комнату.

«Я не хочу знать, о чем там идет речь. Чтобы там ни было, оно не сулит ничего хорошего. А эта вонь из трубки старика делает только хуже – как тут мать твою сосредоточиться?!».

Тем не менее, под тяжелым взглядом черных глаз Его Святейшества Белфард подчинился приказу. Он сломал печать в виде розы и провел ножом вдоль верхней части конверта, стараясь не повредить содержимое.

Внутри лежал тонкий лист бумаги нежно-голубого цвет, сложенный вдвое. Белфард развернул его и начал читать про себя:

По праву крови, где убиты были

Дитя и Мать, и соль там ориентир,

Песок багровый, где тела остыли,

И берег, где свершился адский пир.

Найдешь ты камень с черною звездою

И Кровью его Первых окропишь,

Дитя и Мать, чьи кости под землею,

Ты к жизни из забвенья возвратишь.

Белфард трижды прочитал это послание. Послание для него. И эти строки для него ничего не значили. Он не понял ни единого слова.

«Эти чертовы пророчества всегда обо всем и ни о чем. Право крови. Соль. Черная звезда. Камень и кровь первых. Это какая-то несуразица. И я что, должен воскресить мертвых? Такому в Обители не учат. По всей видимости, перед смертью Матерь рехнулась и несла полный бред, не иначе».

Превосходительство и Калавий с надеждой и в тоже время со страхом на лицах смотрели на Белфарда.

«Сейчас я достану из задницы кролика, и публика поблагодарит меня за фокус! Они что, правда думают, что я хоть что-то понял из того, что написала Лиллит, и сейчас проясню их озадаченные головы? И чего они так боятся?»

– Что ты скажешь об этом? – наконец спросил Превосходительство.

– Скажу – ничего, – на лице Белфарда отражались раздражение и недоумение. – Я не понял ничего из того, что здесь написано.

– Любопытно, – только и сказал Превосходительство.

– Я бы сказал иначе, – язвительно ответил Белфард.

Калавий положил руку на плечо Белфарда и с загадочным тоном спросил:

– Скажи, тебя когда-нибудь посещали странные сны? Знамена с черным солнцем, озеро, женщина с черными волосами и татуировкой? Отвечай честно, я знаю, когда ты мне лжешь.

Белфард глубоко задумался. С тех самых пор, как он очутился в стенах Обители, его постоянно донимали кошмары, которые он затем не мог вспомнить. От них не помогали избавиться ни медитации, ни усталость после тренировок, ни микстуры дока Хобла.

«Что же там было?..».

Он всегда отчетливо помнил звон мечей, звуки пальбы и треск горящих поленьев в костре. Но что же он там видел?»

– Мне часто снятся сны о местах, где я никогда не был, – с усилием произнес Белфард. – Но я никогда не мог вспомнить деталей, после того как проснусь. Только звуки далекий сражений и волчий вой.

Калавий и Его Святейшество с облегчением посмотрели друг на друга.

– Это какой-то полнейший бред, – продолжил Белфард. – Причем здесь волчий вой?

Калавий вытряхивал трубку в камин. Он остановился в полудвижении и посмотрел на Белфарда горящими глазами, полными подозрения, а затем обратился к Превосходительству

– Голодный Волк, – коротко сказал он.

– Похоже на то, – ответил Превосходительство.

Белфард с искренним недоумением посмотрел на этих двоих, как на душевнобольных.

– Голодный Волк из одного из Пророчеств Матери? –он едва не засмеялся. – Злобный варвар, ублюдок с Геном Ассов, который сидит на троне из костей и черепов и якобы правит где-то там, далеко на востоке Пустошей? Это байка, которую любят рассказывать друг другу ученики вместо страшилок. Никто из ныне живущих никогда не видел этого Волка и его орд любителей человечины.

– Практически никто из ныне живущих, – сказал Калавий. – Это создание, эта тварь из глубин ада, прикидывавшаяся человеком, хотя у него больше общего со зверем, разбил четыре наших когорты и гвардию Матери. Мы потеряли все наши знамена и большую часть воинов. Легион практически перестал существовать. Орден по сей день не может оправиться от этого поражения. Это Голодный Волк пленил и убил Матерь и ее Дитя.

– Но почему этого нет в Своде и ни в одном другом из священных писаний? – удивился Белфард. – Свод говорит, что Матерь и Дитя были отомщены. Еретики перебиты или преданы огню все, а их остатки забились в норы глубоко на востоке Пустошей.

– Отомщены? – ответил Калавий. – Где же тогда гарнизоны на востоке? Мы едва успели уйти за наши стены. Да если бы Волк пожелал нас преследовать, не было бы сейчас никакого Ордена и Обители. Но Матерь была права, ее жертва остановила этого безумного еретика. Их были тысячи, а нас в конце похода едва набиралось семь сотен. Да этого все битвы происходили легко. Храмовники были прекрасно обучены и не боялись погибнуть в бою. Но кто совладает с такой чудовищной бурей? Волк объединил всех еретиков вплоть до самого побережья. Два года мы метались, гася очаги сопротивления в бесконечных битвах, но они каждый раз вспыхивали в новом месте. Приходилось отступать все дальше и дальше на запад под этим давлением. А в последнем сражении варвары хлынули все разом. Мы уложили их тысячи три, а они продолжали прибывать…

– Ты не понимаешь, что грозило бы нашему миру, расскажи мы правду, – Превосходительство воздел руки к небу. – Что мы должны были сказать крестьянам в Обитаемых Землях? Что нас разбили варвары и в любой момент могут нагрянуть к нашим воротам? Что бы мы сказали нашим сателлитам и их лордам, чьи земли объединены вокруг Храмовых Земель? Что мы не способны дать им защиту, которую они от нас ждали и которую мы им слепо обещали? Что мы спустя каких-то восемьдесят лет после основания Храмовых Земель терпим бедствие? Путь должен быть незыблем для них. Наши убеждения должны быть для них единственно верными. Началась бы паника, голод и смерть. Мы низвергли бы все в темные века, подавляя восстания, и тогда бы Голодный Волк окончательно победил, даже не начав новое наступление. Возможно, если бы Матерь и Дитя остались с нами, мы поступили бы иначе. Но у нас не было такого авторитета среди людей. Мы были орудиями Матери, а не голосом Пути, с помощью которого можно заглянуть в будущее. Мы поступили иначе – взяли Свод и дополнили его новыми главами, где рассказали о нашем славном, но горьком походе, где мы проиграли, но, собравшись с духом, скорбящие по Матери и ее Дитю, нанесли новый удар и разбили иных и еретиков. А затем ушли, ибо в этих землях нет ничего, кроме песка и смерти. Это истина для всех вот уже полтора века. И мы не потратили эти годы в пустую. Мы возводили новые, более крепкие и надежные стены и укрепления, обучали новобранцев в ряды храмовников, искали новых союзников на западе и севере и обращали их в свою веру, а тех, кто отказывался, истребляли, потому что знали, что рано или поздно они станут союзниками Волка из страха или жажды легкого богатства и абсолютной, порочной свободы. Но самое главное – мы ждали тебя, потому что Пророчество давало нам надежду на возвращение Матери. Представь, как воспрянет наш легион, если в битву их поведет она! Они пойдут за голубой розой хоть в самую Преисподнюю. Каждый день я зажигаю в камине огонь Очищения и молюсь, чтобы этот день настал.

– Есть еще кое-что, что беспокоит нас, – Калавий наконец опустился на соседний стул рядом с Белфардом. – Ген бессмертия… Как оказалось, не во всех он так чист, как мы думали. Да, он все еще дает его носителю долгую жизнь, но в последние десятилетия у некоторых начались… «изменения».

– Посмотри на меня, – обратился к Белфарду Превосходительство. – Ты когда-нибудь замечал меня за чрезмерностью в употреблении пищи? Разве похожа моя комната на покои чревоугодника? Несколько десятков лет назад я начал меняться. Эти мутации необратимы. Я прочитал все книги, какие были мне доступны. Все знания мира, что еще чудом сохранились, не дают ответ на вопрос, что со мной происходит и как от этого избавиться. Если мои прогнозы верны, то осталось мне совсем недолго.

И как только меня не станет, Храмовый Совет уже некому будет сдерживать.

Голос Превосходительства нарастал. Он хотел сказать что-то еще, но осекся в последний момент, взглянув на Калавия. Он продолжил, но его тон стал невыразительным, словно он читает по бумажке.

– Они были отличными солдатами, но абсолютно не знают, как устроен этот мир. Они предадут огню всех и вся из страха, что их власть рухнет, а мир вокруг них захлебнется в крови. Совет не понимает эластичности этого мира, его гибкости и непостоянства. И поэтому нам нужен ты. Только ты можешь вернуть Матерь и ее Дитя и остановить смуту, что витает у нас над головами.

Несколько минут Белфард молчал, переваривая то, что он только что услышал. Он заметил, что Калавий нервно поглаживает свою бороду. Обычно капеллан делал так, когда уличал Белфарда во лжи. Но сейчас он рассказал все как есть, не скрывая ни единого факта. В который раз происходящее показалось ему странным.

«Что-то здесь нечисто. Они мне что-то не договаривают. Это похоже на театр недосказанных слов и сбивающей с толку полуправды. Но кто в нем зритель, а кто актер?».

Наконец он произнес то, что годами хотел сказать в лицо Калавию и Превосходительству:

– Все, чему меня тут учили – ложь, – сокрушенно сказал Белфард. – И я думаю, что она далеко не последняя.

Глава 5. Триумвират

Они не возразили ему. Капеллан не начал его бить, хотя все в его поведении говорило о желании это сделать, а Превосходительство не вынес сметный приговор. Но Белфард понимал, что если дело хотя бы наполовину обстоит так, как они говорят, то нужно действовать. Не важно, насколько плох Орден и какие интриги плетутся внутри него. Не важно, что они скрывают от Белфарда и какие слова из тех, что были сказаны, являются правдой. Если варвары хлынут на территорию Обитаемых Земель, начнется резня. И одними силами храмовников эту бурю не остановить. Вполне возможно, что лишь одна Матерь имеет план, ведь только она видит будущее. Она не могла просто погибнуть и обречь дело всей своей жизни на неминуемую гибель. Поэтому нужно действовать и действовать быстро. Он понятия не имел, как можно кого-то поднять из мертвых, но Пророчество Матери уже не вызвали у него такого скепсиса. Надежда – за нее эти двое хватались, и теперь Белфарду приходилось хвататься за ту же соломинку. Он посмотрел сначала на Его Святейшество, затем на Калавия и задал вопрос:

– Скольких коснулись эти изменения?

– Меня, всего Храмового Совета и примерно трети храмовников – у каждого своего изменения – физиологические и психические, – ответил Превосходительство.

– Кто еще знает о том, о чем мы сейчас говорили?

– Полностью – только мы трое, – с уверенностью ответил глава Ордена. – Частично в это посвящен док Хобл – он тайно проводил для меня тесты у всех, кто живет в замке. Кое-что известно Бомо, но опять же – поверхностно. И разумеется Храмовый Совет что-то подозревает и проводит свое расследование.

– Вы сказали, что Матерь сделала Выбор за меня, – с размышлениями в голове сказал Белфард. – Так каков он? Если я должен отправиться в поход, мне лучше стать инквизиторием.

– Для тебя Матерь выбрала другое звание – особое. Я его протащил в Свод тогда же, когда мы его дополняли, – он указал на толстую книгу у себя на столе. – Совет не сможет этому препятствовать – ты станешь не просто инквизиторием, а трибуном в его составе.

– Я читал об этом в Своде, но пока этот титул никому еще не присваивали. И в Пророчестве об этом ничего не сказано, – в словах Белфарда звучало сомнение.

– Эту часть она передала мне на словах, поскольку тут вопрос скорее юридический, нежели духовный, – деловито ответил Превосходительство. – Назначать на такую должность могу только я. Она не дает особой власти над Советом, но все же делает тебя выше остальных храмовников, а также дает беспрепятственный проход в любую часть Обитаемых Земель и за их переделы. Трибун – это консул, который может отправиться в любую часть света по воле Превосходительства. Сейчас самое важное – скрыть истинную цель твоего путешествия.

– Разве Храмовый Совет не желает возвращения Матери так же, как и вы? – спросил монах.

– Боюсь, мой друг, они мне не поверят. – ответил Его Святейшество пустым голосом. – Они сделают все, чтобы доказать, что я сфальсифицировал Пророчество и обвинят меня в ереси.

– Совет подвержен тем же мутациям, что и другие с дефектным Геном Ассов, – спешно добавил Калавий. – Боюсь, отсутствие здравого смысла в действиях преподобных связано с этим. Когда–то они были достаточно мудры и не смели сходить с Пути.

– У нас нет времени для организации пышной церемонии для тебя, – торопливым голосом сказал Превосходительство. – К тому же это даст повод Храмовому Совету воспрепятствовать моему решению. Поэтому капеллан Калавий будет единственным свидетелем. Прочие узнают о твоем Выборе уже тогда, когда ты покинешь стены Обители. Поэтому волей, данною мне Матерью и Дитем, я объявляю тебя трибуном-инквизиторием. Прими титул и знак на свои доспехи. Я распоряжусь, чтобы гравировку сделали сегодня же. А завтра утром ты отправишься в путь. Ночевать будешь не в своей келье. Никто не должен знать о том, кем ты теперь стал, до завтрашнего утра.

– Есть еще один маленький, но очень важный нюанс, – с сарказмом произнес Белфард. – Я ни хрена не понял, что написано в этом письме.

– Тут мы с Калавием способны кое-что прояснить, – кивнул Его Святейшество. – Наш поход был сосредоточен в восточной части Пустошей, но легион уже второй год постепенно отступал на запад. Мы вновь собрали силы в единый кулак и двинулись вперед. В начале все шло хорошо. Многие еретики пали в многочисленных стычках, но особого сопротивления не было. Сейчас я понимаю, что нас просто заманивали в ловушку, все дальше завлекая на восток. Наша армия растянулась вдоль узкого ущелья, когда по нам ударили сверху и в тыл. Мы с трудом пробились из окружения назад. Гвардия Матери остался прикрывать отступление на небольшом песчаном холме. Сзади нас прикрывали скалы. Левым флангом командовал Калавий, правым я, в центре была Матерь и ее Дитя – Лиллит и Розалий. Две ночи и два дня мы отбивали набеги варваров. Патроны для ружей и револьверов давно закончились, и приходилось сражаться только сталью. Было еще одно орудие, но от перегрева его ствол разорвало, похоронив при этом трех братьев из орудийного расчета. Затем на поле боя появился он – Голодный Волк – верхом на черном коне он ворвался на наши укрепления и смял наш левый фланг. Глаза этого еретика пылали огнем ненависти. Золотые доспехи были залиты кровью храмовников. Он разил своим клинком так, словно мы были для него травой, а он садовником, лениво косящим ее поутру и попивая холодный чай. Варвары под его командованием воспряли духом и забыли о страхе. Теперь они боялись только его, и я понимаю почему. «Убейте всех, кто стоит на пути. Мне нужна только она!» Его приказы разносились по полю боя. Мы слышали их и кровь стыла в жилах. Знамена с черной звездой затмевали горизонт. Они навалились всем, что у них было.

Оставаться здесь дольше было нельзя. Когда в бою наступило короткое затишье, мы утроили взрыв и под прикрытием дыма и пыли отошли в низину. Мы изнывали от жажды и ран. Во время последнего приступа наших позиций меня ранили в левую руку, осколками взрыва бала иссечена вся грудь и лицо. Позже я понял, что на руке не хватает двух пальцев. У меня была лихорадка, и я едва стоял на ногах. Калавий был не многим лучше – он был несколько раз задет мечом, ранен в голову, а тело в нескольких местах было в ожогах.

Калавий заерзал. Ему не нравилось, что кто-то указал на его слабость и уязвимость. Он почему-то опять со злостью взглянул на Белфарда.

– К вечеру мы вышли к небольшому озеру, – продолжал Его Святейшество. – Мы обрадовались, но радость была не долгой – вода в озере оказалась соленой и зараженной. От нее шел достаточный фон, чтобы получить облучение. Нашу жажду она утолить не могла, ей нельзя было промыть раны. Мы ушли из этого проклятого места, и, как оказалось, прямо на встречу еретикам. Откуда у них были силы биться в этих условиях, я не представляю. Тогда Лиллит и приняла решение пожертвовать своей жизнью и жизнью Розалия. Я, конечно же, был против, как и Калавий. Нас осталось очень мало, но мы готовы были стоять насмерть. Однако мои слова не повлияли на ее решение. Она лишь сказала, что это еще не конец. Затем она позвала меня и Калавия в сторону, прочитала нам свое Последнее Пророчество, добавив, что ни одна душа больше не должна узнать об этом до появления «того, в чьих жилах течет Кровь Первых».

– Кровь Первых – что это значит? – спросил Белфард.

– Так мы называли кровь Матери и Дитя, – ответил Превосходительство. – Водой с каплей такой крови мы освящали покоренные земли, помазанники этой кровью – все лорды Обитаемых Земель. Это кровь видящих то, что скрыто для остальных – события прошлого и будущего.

Белфард краем глаза увидел, как капеллан как-то странно провел пальцами по губам, но не придал этому значения и задал следующий вопрос.

– Она осталась у вас?

– Нет, – с грустью ответил Калавий. – Последние запасы давно исчерпаны.

– Где же мне тогда ее взять?! – воскликнул Белфард.

– Мы не знаем, – холодно ответил капеллан.

Превосходительство утвердительно кивнул, подтвердив слова Калавия.

– Чудесная новость, – с иронией заметил монах. – …И соль там ориентир…Имеется в виду это соленое озеро?

– Без сомнения, – ответил Его Святейшество. – Мы так же пришли к этому выводу, – ответил на вопрос Калавий.

– Но откуда вы знаете, что Лиллит и Розалий погибли где-то там, ­– с интересом спросил Белфард.

– Мы оставили их неподалеку, когда ушли, – с печальным тоном ответил Превосходительство. – Ее и Розалия. Удивительно то, что она знала, что произойдет, но отказалась уходить, когда такая возможность была. Командовать легионом мог любой из нас. Но Лиллит всегда говорила, что ее Пророчества неизбежны, и это распространяется на любого, в том числе и на нее. Она даже не попыталась изменить будущее. Я и Калавий приняли такое ее решение.

Белфард заметил, как Калавий злобно сжал кулак на рукояти своего меча и слегка привстал со стула. Через мгновение он уже снова принял свой невозмутимый вид.

– То есть зная свою судьбу, она не пожелала что-то исправить? Но это же глупо! – от удивления Белфард едва не снес несколько стопок бумаг со стола Превосходительства.

– Поосторожней со словами, – предостерег его Превосходительство. – Непонимание трудных вещей не дает тебя права думать, что они глупые. И, пожалуйста, поосторожнее. Я систематизирую свой архив, чтобы не оставить его тому, кто меня сменит, в беспорядке, – недовольно пробурчал Превосходительство

– Хорошо, – в голове Белфарда постепенно начала складываться картина событий. – Вы оставили Матерь и Дитя там. Но почему вы уверены, что еретики не увели их куда-то еще, а в Пророчестве говорится о похожем месте?

Рот Калавия растянулся в жестокой улыбке. Так улыбается маньяк, перед тем как истерзать свою жертву.

– Потому что я умею спрашивать, – Калавий сделал вид, что непринужденно смахивает что-то с ладони. – Пару недель спустя, возвращаясь в Обитель, мы поймали лазутчика – одного из тех варваров, что принимал участие в битве. И он поведал мне, что случилось с Лиллит и Розалием. Тогда мы и узнали их окончательную судьбу. Эта тварь сначала была счастлива рассказать нам об этом. Но когда я начал задавать другие вопросы, его счастье сразу куда-то испарилось. Поверь мне, это то место.

«В этом, Калавий, я не сомневаюсь. Мои пальцы еще долго заживали во время Страстности. А говорить пришлось учиться заново. То, что ты делал ниже пояса, вообще лучше не вспоминать».

– Итак, мы знаем, что тебе нужно двинуться в Пустоши на востоке и пройти к соляному озеру, – быстро начал говорить Его Святейшество. – Камней там было много, но думаю не на всех будет отметина Голодного Волка. Дорога займет примерно шесть месяцев, если двигаться верхом.

– Как мне найти нужное место? Я был лишь на границе с Пустошами и так далеко никогда не забирался.

– Путь укажет Калавий. Он пойдет вместе с тобой, – глава Ордена указал рукой на капеллана.

«Какая чудесная и незабываемая перспектива – полгода находиться в дороге с человеком, который на протяжении шестидесяти лет имел своей задачей портить тебе жизнь. А его высокопарные нравоучения, должно быть, будут убаюкивать меня не хуже любой колыбельной песенки. Может они все же отрубят мне башку, и я спокойно встречу Матерь в Благоденствии?»

Благоденствие – рай для храмовников и всех тех, кто разделяет Путь – заслуживали за непоколебимость в следовании законам Свода и отвагу на Пути Очищения. Однако Белфард всегда знал, что если таковой и имеется, то Матерь точно не разделит с ним свои объятья. Он всегда был занозой в заднице учителей и редко обременял себя молитвами.

Тем временем Превосходительство продолжал:

– Кроме того, в вашем отряде будут еще двое. Оруженосец командующего Вара Бомо – ему я уже подобрал замену. Он храбрый воин и верный храмовник. К тому же, тот факт, что он увидел в тебе что-то необычное, не кажется мне случайным. Второй человек – Док Хобл, поскольку в пути вас может ждать множество опасностей, и услуги лекаря вам точно не помешают. Кроме того, он прекрасно владеет оружием. Дока в Обители подменит его ассистент.

– Зачем нам столько людей? – спросил новоиспеченный трибун. – И разве Храмовый Совет, Вар и Аргус не будут против, что я заберу с собой из замка лучших храмовников?

– Ты вправе выбирать любого, – ответил Превосходительство. – Такова привилегия трибуна. Это право не может оспорить даже Храмовый Совет. Если, конечно, кто-нибудь из преподобных не желает отправиться на костер. Я лишь даю тебе совет, с кем тебе лучше пойти. В Обители у нас не так много союзников, а люди, которых я тебе предложил – верны Ордену и посвящены в некоторые детали. Они уже готовы покинуть эти стены и отправиться с тобой. Но на конечном этапе путешествия ты и Калавий должны будете отправить их назад – как я уже сказал, наши истинные цели должны остаться в тайне.

Калавий коротко и с раздражением кивнул. Его начинал утомлять затянувшийся разговор. Раздался звон колокола, призывавшего монахов и храмовников в трапезную. Это значило, что на часах два часа после полудня.

– Командовать отрядом буду я? – Белфарду была приятна мысль, что полюса меняются, и теперь он будет указывать Калавию, когда можно спать, а когда ходить в кусты.

– Формально – да, – кивнул Превосходительство. – Но я очень настаиваю слушать советы капеллана Калавия. И рекомендую не сильно-то его злить. Наш друг бывает…Непримирим с некоторыми вещами.

«Последний раз, когда наш друг был непримирим, он в поселении на границе Обитаемых Земель зарубил шестнадцать человек, а еще двоим всадил пулю в спину, когда те начали в ужасе убегать, лишь за то, что они отказались ходить в деревенский храм Матери».

Калавий с холодом смотрел на Белфарда. Его взгляд, наполненный неотвратимостью в Пути Очищения, воплощал в себе всю суть Выбора Крови. Он был истинным инквизиторием, до которого капитану Аргусу было очень далеко. Белфарду пришла в голову мысль, что не с проста Калавий до сих пор простой капеллан, а не командующий когортами легиона храмовников, естественно помимо очевидного факта натянутых отношений с Его Святейшеством. Ему нравилась жестокость. Чувство власти над своей жертвой. Такие чувства люди всегда испытывают в одиночестве. Они оберегают их от остальных, поскольку по своей природе не хотят делиться с другими. А кому хочется показывать свой истинный облик на глазах у тысяч солдат, следящих за каждым твоим поступком? Нет, Белфарду конечно доводилось видеть, как капеллан командует людьми, и командует хорошо, воспламеняя в их сердцах отвагу. Но убийство… Убийство он всегда оставлял только для себя. Это был для Калавия личный, интимный момент.

Ощущал Белфард и другой холод – он исходил от ледяной стены между Превосходительством и Калавием. Не смотря на общность их планов, что-то в их отношениях, в манере обращения друг к другу, в том, как Калавий реагирует на некоторые слова Его Святейшества, говорило о неприязни друг другу. А может и о чем–то большем.

«Они говорят о расколе Ордена, но при этом сами готовы вгрызться друг другу в глотки. Оставь я их сейчас здесь на пару минут, и я услышу из-за двери лязг поцелуев меча и секиры».

– Решено! – торжественно воскликнул глава Ордена. – Сегодня мы втроем определили судьбу похода. Результат сегодняшнего триумвирата определит судьбу всего мира. Бойся обмана и искушения, Белфард. Приграничные части Пустоши, в которых ты проходил обучение, по сути своей относительно безопасны. Мы гасим там очаги сопротивления и не более того. Реальной угрозы в них давно нет. Но земли, где тебе предстоит побывать, отравлены отголосками старого мира. Машины, чьи искореженные останки напоминают нам, как слеп был человек, полагаясь не на свою волю, а отдавался только бесполезным страстям. Они дарили людям свободное время, и они же его забирали. Мертвые башни из стекла и метала, в которых люди продавали свои жизни в обмен на благополучие и покой. Книги, в которых нет ни слова правды, о людях и событиях, которых никогда не было. Люди полагались на написанное и в итоге шагнули в бездну.

Превосходительство встал, пересек комнату по одной из мраморных «тропинок» и оказался рядом с книжным шкафом. Он извлек оттуда книгу в черном перелете – небольшую, размером чуть больше ладони, но при этом довольно объемную.

Он развернул книгу так, чтобы Белфард и Калавий увидели название – «Вечный Завет. Евангелие от Сетрея».

Белфарду почудилось, что за соседним стулом зашипела змея. Но эти звуки каким-то образом умудрялся издавать капеллан. Он словно потемнел. Его глаза сверкали недобрым огнем, дыхание сильно участилось, а на скулах забегали желваки.

– Эта книга… – тихо начал говорить Превосходительство. с каждой фразой увеличивая громкость голоса, – Эта книга – один из самых опаснейших ядов на земле. Энергия, что исходит от нее, в тысячи раз опаснее любого излучения радиации. Ради этой книги люди забивали друг друга как скот тысячелетиями. Она похожа на наши священные писания. Но писали ее не святые, а сам Дьявол. В ней одни домыслы, грязь и смерть. Она проникала в умы людей, заставляя думать, что они делают праведные вещи. Но в итоге эта книга делала их алчными и недалекими, она убеждала их в том, что прочитавший ее стал чем-то особенным, но лишь становился еще одной головой в стаде безропотных овец. Эта книга про Бога, но в ней нет и слова правды о нем. Ее писали такие же политики, ученые и богачи своего времени, которые в наше время этот мир и уничтожили. На основе этой книги было написано множество прочих, будто ее одной было мало. Словно вирус, размножающийся и мутирующий, она постепенно покрывала весь мир и носителем этого вируса становился каждый. Путь Очищения – вот что нужно человечеству. И сегодня я покажу тебе на этом простом примере, как Очищение должно работать.

Он схватил книгу за переплет и швырнул ее в камин. Сухая и старая, она в мгновение вспыхнула.

Наступила долгая тишина. Превосходительство вернулся в свой стул. Он смотрел на руки, которыми только что совершил возмездие, но думал, казалось, о чем-то своем – далеком и известном только его душе. На лице Калавия читалось умиротворение. Он с удовольствием наблюдал, как пламя пожирало, корежило страницы древней книги, превращая ее в хрупкие почерневшие останки. Белфард наблюдал за ними двумя и думал, что он находится в цирке с сумасшедшими клоунами, где один старик театрально сжигает книги, а второй восхищенно на это смотрит и аплодирует.

Наконец Белфард решился заговорить. Ему было важно сказать то, что он сейчас хочет сказать. Сердца Белфарда бешено колотилось.

– Еще кое-что, Превосходительство.

Белфард гонял в голове эту мысль с той самой минуты, как узнал, что скоро ему придется покинуть Обитель.

– Я хочу увидеть Виви…

Глава 6. Виви

Август проливал свои серые слезы уже три дня. Мокрая от дождя трава чавкала под кованными подошвами сапог. Белфард шел мимо псарни в сторону конюшен. Там должны были ждать его спутники.

Собаки, как обычно, злобно рвались из своих клеток и надрывно лаяли. Они никогда не любили Белфарда. Эта нелюбовь была взаимна. Больше всего его ненавидела огромная сука по кличке Генриетта – помесь лайки и овчарки. В отличие от остальной свары, она провожала Белфарда молча, застыв в готовности стремительного прыжка, не сводя с него хищных бледно-голубых глаз.

В конюшне пахло свежим сеном и навозом. Этот запах умиротворял Белфарда. Здесь он проводил время, когда хотел успокоится и привести в порядок свои мысли. Белфард любил лошадей. И они отвечали ему взаимностью. Обычно, слыша лязг доспехов, лошади начинали беспокойно ржать. Но запах Белфарда был им знаком и они, на секунду вскинув голову, продолжили жевать из яслей овес.

Он прошел вдоль загонов и отворил ворота последнего. Рыжая кобыла подняла на него свои глубокие карие глаза. Она радостно пофыркала и подставила Белфарду свою морду. Белфард поводил ладонью по жесткой щетине.

– Привет, Золотце, – ласково произнес он. – Если у меня и есть еще на свете вторая любовь, то это несомненно ты.

Золотце подергала головой и опустила голову. Белфард взял щетку и начал чистить конскую гриву. На душе было противно, словно эта слякоть во внутреннем дворе проникала в самое сердце.

«Зачем я уговорил Превосходительство встретиться с ней. Последнему глотку воды я бы сейчас предпочел изнурительную жажду».

Свод четко определял отношения храмовников и женщин, что посещали их в период Страстности. Храмовник мог иметь женой только ту девушку, что смогла зачать ребенка. Если же этого не происходило, то ученик отрекался от связей с женщинами и давал обет безбрачия. Участь девушки, что разделила ложе с будущим храмовником, была похожей. Она навсегда определялась в монахини, так как в ее сосуд уже было совершено вторжение. В Страстность мужчины возлегали только с девственницами.

На зачатие давалась только одна попытка, и на то была причина. Ген Ассов имел генетическое превосходство над другими генами. Но при этом в нем имелся изъян, что и обуславливало его редкость. Наличие гена у мужчины и женщины давало стопроцентную вероятность зачатия. Если этого не происходило сразу, то иметь детей такая пара не может, независимо от смены партнера. То есть ты обладал либо абсолютной плодовитостью, либо полным бесплодием. Таким образом, природа людей с геном Фокенау коррелировалась самостоятельно. Иначе бессмертные за пару десятилетий после Утраты заполонили бы собой весь материк.

В ту ночь, когда в келью Белфарда привели девушку в длиннополом халате – ее единственной одежде, под которой ничего более не было – он не думал, что когда-нибудь сможет полюбить. Он был циником и фаталистом, его заботил только сегодняшний день и вчерашние мысли.

Невысокая, но стройная, с широкими бедрами, волосами цвета спелого каштана и большими глазами, словно вырезанными из скорлупы кедрового ореха, она была хороша собой. Конечно же, девы из Храма Матери не всегда были такими красивыми. Обычно доставалось то, что доставалось. Но Белфарду повезло. Но только на одну ночь. А затем на смену везению пришло проклятье, вызывающее лишь воспоминания и глухую тоску.

«Лучше бы мне тогда привели Генриетту. Да хоть самого капеллана Калавия. То, что они мне подсунули, невыносимо».

Золотце ткнулась своей мордой в лицо Белфарда. Она почувствовала его тоску. Он посмотрел в глаза лошади и ему стало еще хуже.

«Такие же выразительные и полные неподдельной доброты, как у нее».

Вивьена – так звали девушку, или как сам Белфард называл ее Виви – как ни странно, ответила ему взаимными чувствами. В них вспыхнул огонь, который суждено было погасить уже утром, так же спешно, как костер после ночного привала.

Тридцать шесть лет. Он не видел ее тридцать шесть лет. Но она по прежнему его любила. Он понял это сразу, как только увидел ее на рассвете. Нежная и легкая, она не была испорчена трудом и аскетизмом быта в Храме Матери. Перед ним стояла та же, источающая запах фруктов девушка, поджимавшая босые ноги на холодном полу кельи Белфарда. Их первая встреча была зимой, в канун Рождества Дитя, а последняя прошла под проливным августовским дождем.

Сегодня они встретились за стенами Обители, в Саду Слез. Не смотря на ливень, в сад проникали не все капали, а от огромного количества всеразличных цветов в нем было слегка душно. Пахло грушами и абрикосами. Виви ждала его под одним из деревьев у входа в сад. Даже черное одеяние монахини было неспособно скрыть ее красоту. Белфард представил ее обнаженной, и его бросило в жар.

Они медленно пошли на встречу друг к другу. Сначала не спешно, потом все быстрее. Так два фехтовальщика сходятся в поединке, выжить в котором суждено лишь одному из них. Страсть Белфарда и Виви была схожа со смертельным поединком. Они были готовы рвать друг на друге одежду, впиваться зубами в кожу и не оставить от партнера ничего, кроме воспоминаний и мыслей о том, что он больше никому и никогда не достанется.

Закончив свой смертельным танец, они лежали, приводя в порядок дыхание. Везде валялась одежда. Она была мокрой и грязной, как и они, но им было все равно. С момента встречи они не сказали друг другу не слова.

Первой заговорила Вивьена:

– Я думала, что никогда тебя больше не увижу, Белфард. Сегодня ночью ко мне явилась мать-настоятельница и сказала, что Превосходительство потребовал от меня быть на рассвете в саду. Ты хоть представляешь, как я удивилась, увидев тебя?

– Это моя награда за путь, что мне предстоит проделать уже сегодня, – с грустью в голосе произнес Белфард. – К полудню я уйду из Обители и, возможно…вероятно…уже никогда не вернусь.

Виви смотрела на него с беспокойством. Но не стала задавать вопросов.

– Ты нарушил мой покой, чтобы опять оставить наедине со своей печалью. Ты эгоист, Белфард, – он, тем не менее, не услышал нот обвинения в ее голосе.

– Я знаю, Виви. И самый худший из них.

– Я все равно рада, что мы встретились, – с улыбкой произнесла девушка. – Ничто в жизни так не ободряет, как вскрытие старых ран. Они ноют, причиняют боль, но в конченом итоге ты привыкаешь к ним, как к старым друзьям.

– Прости меня, Ви. Я не смог удержаться, – Белфард стыдливо спрятал глаза.

– Я понимаю, – попыталась успокоить его Виви. – Я бы тоже не смогла, будь у меня такой шанс… Ты пойдешь один?

– Нет, со мной будет Калавий и еще пара братьев из Ордена.

– Это хорошо, – с облегчением сказала Вивьена. – Слава Калавия доходит и до стен нашего храма. Он истинный воин Пути, и всегда оставался непобедим.

– Он оставался непобедим, потому что ублюдок умеет хорошо убивать, – язвительно отозвался Белфард, – Если найдется тот, кто убивает лучше, его победы закончатся.

– Ненависть ненадежный союзник, Белфард, – с укором сказала девушка. – Что дает это чувство, кроме самого себя?

– Оно позволяет выживать, – сердитым тоном ответил он.

– Выживать помогают вера и убеждения, а вовсе не ненависть. Я вижу, что за три десятка лет твоя душа так и не нашла тропинку, ведущую к Пути. Ты блуждаешь в сумерках, но рано или поздно Матерь укажет тебе дорогу, – сказала Виви, обняв ладонями его лицо.

– Она уже указала… – саркастично произнес Белфард. –Только нужно это больше ей, чем мне.

Вивьена начала гладить Белфарда по голове и тихо напевать мелодию:

Усталый сверчок, заходи за порог

Расскажи мне, что в поле творится?

Там трава и цветы, отблеск свежей росы

И туман, что стеною клубится…

– Все такая же смоль, а не волосы, – с улыбкой произнесла девушка. – Черны как ночь, и на них все еще не взошли звезды седины.

– Ты красиво поешь… И говоришь. Не то, что я – бездарный чурбан и бесчувственный рубака.

– Ты просто приносишь в этот мир прекрасное по-своему. Жаль, что ты этого не видишь, – ее голос звучал печально.

Около часа они лежали и говорили обо всем и ни о чем, и даже дождь на время перестал лить, чтобы не нарушать этот интимный момент. Потом Виви положила голову ну грудь Белфарда и сказала:

– Тебе пора…

На одно мгновение Белфард решил бросить все, схватить ее за руку и бежать, бежать куда глядят глаза! Но вовремя осознал, что слишком многое зависит от него. Кроме того, инквизитории всегда находили беглецов – рано или поздно. И кара их была неотвратима. Но он не желал такого для Виви.

– Да, мне пора, – сокрушенно ответил он.

Белфард вынул мысли из омута недавних воспоминаний.

«Пора седлать Золотце. Время покоя ушло, настал час огня и меча».

Пока Белфард снаряжал лошадь, снаружи стали доноситься звуки ругани. В конюшню, как пыхтящий локомотив, влетел Превосходительство. Следом семенил преподобный Серафим.

– Это право трибуна решать, кто с ним может идти! – яростно грохотал Его Святейшество.

– Это право никто не нарушает. Но и вы не в праве запретить нам отправить с ним своего человека, – парировал Серафим.

– Своего человека?! Здесь все были свои, преподобный, пока вы не начали плести свои интриги!

– Сейчас интригами пахнет ваша затея, Превосходительство. – отозвался Серафим. – Вы так и не назвали нам четкую цель этого похода.

– Их цель – нести огонь Очищения на Пути Матери, – отрезал Превосходительство. – Цель у нас одна, и она никогда не изменится!

– Вы прекрасно понимаете, о чем я, и игра словами здесь и сейчас неуместна, – преподобный недовольно покачал головой. – Вы властитель в Обители, но Храмовый Совет создан для того, чтобы ваша власть не стала культом одного человека.

– И именно поэтому вы влезаете в мои дела и приставляете к «моим людям» своих надсмотрщиков? – язвительно спросил Его Святейшество.

– Да, именно поэтому, – коротко ответил тот.

Серафиму очень повезло, что в этот раз Превосходительство решил выйти из покоев без оружия, иначе голова преподобного случайно оказалась бы в конском навозе. Превосходительство подошел в упор к Серафиму и вонзил в него свои вгляд. Было видно, что тот хотел сделать шаг назад, но вовремя сообразил, как бы это выглядело. Белфард увидел, как комок прошел по горлу преподобного.

Превосходительство еще с пару секунд попялился на Серафима, потом резко развернулся на каблуках и направился к Белфарду.

– Планы меняются, – сказал Его Святейшество. – С вами поедет еще один.

– Кто? – вскинул брови Белфард.

– Моран.

«Если и есть в мире книга, описывающая всех паразитов на земле, Моран в ней точно описан как самый навязчивый. Так этот клещ вцепился в мою мошонку и не отпускает ее уже шестьдесят проклятых лет!»

Превосходительство отвел Белфарда подальше и перешел на шепот.

– Он не должен знать цель вашего похода.

– Как же мы ее скроем, если этот ублюдок развесит свои уши? – удивился трибун. – Да он не будет спать, лишь бы не пропустить то, о чем мы говорим.

– Я не знаю, – отмахнулся Его Святейшество. – Придумай что–нибудь. Моран в мои планы не входил.

«Я уверен, что он не входил в планы самого Бога, но что-то в небесной канцелярии в тот день пошло не так, и кто–то решил погадить Мораном сверху».

– Что ж, буду импровизировать, – с иронией отозвался Белфард. – Может, случайно толкну его с обрыва, кто знает?

– Убийство брата без должных причин страшный грех, – строго ответил Превосходительство. – Такие шутки тут неуместны.

«Я шут, но сейчас я не шутил».

– Седлай лошадь и по пути загляни в арсенал, – уже в полный голос продолжил Превосходительство. – Запасись всем необходимым. Остальные уже там. Провизию в поход я также распорядился доставить туда же из кухни.

Белфард взял лошадь под узды и прошел мимо Серафима.

– От вольнодумства до ереси один шаг, трибун. Ты встал на сторону не того человека. Что-то здесь не так, и я уверен, ты тоже это почувствовал. Если ты захочешь что-то сказать, сообщи об этом Морану. Он найдет способ передать нам твои слова, – произнес он Белфарду в след.

«О, я обязательно сообщу Морану, чтобы тот шел на хрен».

За спиной трибуна возобновилась ругань.

Подойдя к арсеналу, он привязал Золотце к ограде. Здесь же мирно щипали траву еще четыре скакуна. Внутри его уже ждали. Калавий, Бомо и док Хобл были в полной экипировке. Моран стоял в стороне и смотрел в пол, пока капеллан буравил его своим взглядом, закусив кончик трубки во тру.

– Опаздываешь, – бросил капеллан.

Белфард его проигнорировал.

– А вот и наш трибун! – интендант Кребс всегда был в хорошем настроении. – Поздравляю и выражаю тебе свое почтение. Первый трибун в Ордене, кто бы мог подумать! Твои гостинцы на столе. Три десятка патронов для револьвера, столько же ружейных, собственно, сам револьвер и винтовка, и кое-что по мелочи – ружейная смазка, кремень, спички, табак, фляга с водой и тарелка с приборами. Веревка и котелок у вас общие, их уже забрал Бомо.

– Табак оставь себе, – Белфард покосился на капеллана, – Что на счет Золотца?

– Ваша мадам свежеподкована и накормлена под завязку, – шутливо ответил интендант. – По пути пропитание она себе добудет сама – луговых трав там в изобилии. Также кобылу осмотрел ветеринар. Не смотря на почтенный возраст, она здорова, бодра и весела. Как он выяснил последнее, лучше спросить у него. Шоры на стойке, старые, но надежные. Конская броня там же.

– Путь долгий, мы пойдем налегке, – трибун поводил ладонью в отрицательном жесте. – Не хочу, чтобы лошадь быстро утомлялась.

– Как будет угодно, – угодливо ответил Кребс. – Остальные тоже отказались.

Белфард повернулся к Морану. Его глаза бегали, как у голодного веснушчатого хорька, и выражали крайнее любопытство.

– Ты, – обратился к нему Белфард. – Любитель строчить жалобы. Отныне ты поступаешь под мое командование и будешь выполнять мои приказы.

– Я здесь по воле Храмового Совета и выполняю его приказы, – огрызнулся Моран.

– Скажи, капеллан, что Свод говорит об этой ситуации? – обратился к Калавию Белфард. – Должен ли инквизиторий подчиняться моим указаниям.

– Он должен подчиняться приказам любого из нас, поскольку все присутствующие выше него по званию или опыту. А еще потому что у него на губах молоко не обсохло, – с презрением сказал Калавий. – Отвечая конкретно на твой вопрос – да, он обязан подчиняться любому твоему приказу. Ты трибун, и Храмовый Совет не имеет над тобой власти.

Свои слова он подкрепил рукой, которая опустилась на рукоять меча для большей убедительности.

– Ты слышал, Моран? – издевательски произнес Белфард. – Если ты хочешь выполнять волю Храмового Совета, оставайся в замке и дальше им прислуживай. Я повторяю, будешь ли ты выполнять мои приказы или я сию секунду обвиню тебя в ереси и отправлю на костер?!

– Буду, – пробубнил Моран.

– Буду, что, инквизиторий? – нажал трибун.

– Я буду выполнять твои приказы, трибун, – громко и раздраженно ответил Моран.

– Вот и славненько! Всегда приятно поутру намылить кому-то шею. Это бодрит лучше горячего черного кофе, не правда ли? – сказал Белфард, потрепал Морана по плечу.

Бомо и Хобл прыснули от смеха.

– Если наш трибун закончил свои каламбуры, можем ли мы отправляться в путь? – прошипел Калавий.

– Разумеется, капеллан, разумеется, – с улыбкой ответил Белфард.

Когда ворота Обители с лязгом закрылись за их спинами, новоиспеченный трибун еще раз взглянул на крепость и ее высокие башни. Его посетила мысль, что если он когда-то сюда еще вернется, то будет уже совсем другим человеком

Глава 7. Иные

Бомо рысью вел своего гнедого коня впереди. Он был шатеном, среднего роста и крепкого телосложения. Кудрявые волосы пробивались у него из-под шлема. Следом ехал док Хобл на мышастой кобыле. Он имел карикатурную для врача внешность – длинный острый подбородок, продолговатое тело, круглые очки на крючковатом носу и пытливый взгляд. Следом за ним ехал Белфард на Золотце и Моран на пегом скакуне. Замыкал колонну капеллан Калавий на вороной лошади.

Они пересекали внешнее крепостное кольцо Обители. Дождь закончился, и на смену ему пришло палящее полуденное солнце. В паре километров слева от них, в пределах кольца, виднелся шпиль башни – Храм Матери. Справа, под глубоким скальным обрывом, несла свои неспокойные глубокие воды река Кордия. При виде башни на Белфарда опять начали накатывать тоска и тревога. Он отвернулся и постарался отогнать их от своего сердца.

Претории-стражники, завидев их издалека, сняли засов и открыли ворота. Когда путники проезжали мимо них, те с почтением кивнули.

Калавий притормозил своего коня и достал карту. Белфард подъехал к нему и начал вглядываться в знакомые очертания Храмовых Земель.

– Будем двигаться до сумерек, а затем устроим привал здесь, – капеллан указал на небольшой овраг, шириной примерно в пятнадцать метров. – А утром двинемся к Восточному Дозору. До него примерно два дня пути. Там через мост мы выйдем из Храмовых Земель.

– Лучше будет устроить привал здесь, – Белфард провел пальцем от оврага чуть правее. – Справа нас прикроет ущелье, по которому течет Кордия, а тыл – вот эта гряда. По левой стороне выставим дозорных.

– Такая осторожность в Храмовых Землях излишня, но мне нравится ход твоих мыслей, он нам пригодится, – капеллан согласно покивал, выпуская густые клубы дыма. – Хорошо, так и поступим.

Они двинулись дальше. Моран ехал чуть сзади, по правую руку Белфарда. Он разглядывал эмблему трибуна, выгравированную ночью – рука, указывающая на костер вдали.

Белфард повернулся к нему и раздраженно бросил:

– Встань в цепочку впереди меня и не нарушай строй. Ты меня напрягаешь.

Моран послушно встал впереди. Они скакали по дороге, пересекавшей широкую балку, испещренную оврагами и руслами пересохших рек. Если бы дорога отсутствовала, передвигаться верхом по ней было бы проблематично.

В воздухе стояло раскаленное марево. Путники обливались потом, то и дело отгоняя от себя мошкару. Запах травы и луговых цветов дурманил и клонил в сон.

Дорога пошла под уклон. Тишину нарушали стрекотание кузнечиков и бряцанье доспехов храмовников. Периодически из травы выскакивали и перебегали дорогу луговые собачки, напуганные нежданными гостями.

– Любопытные твари, эти суслики, – заговорил док Хобл. – С виду безобидные божьи твари. Милые, пушистые, пугливые. Но при этом переносят чуму, бруцеллез, туляремию и прочие нелицеприятные болезни. Как-то раз пара преториев отловила одного и решила сварить из него похлебку. Но видимо плохо ее приготовили. Как результат – два пациента с лептоспирозом со всеми вытекающими: воспаление печени, желтуха, сыпь и зуд, невозможность помочиться. Лечить пришлось долго и не факт, что потом болезнь не даст осложнений.

– К чему это, док? – спросил Белфард.

– Не ешьте сусликов, – мрачно заключил Хобл.

«Я и не думал их есть, пока ты не сказал. Зачем вообще жрать сусликов? Разве они съедобные? Интересно, а какие они на вкус…».

У Белфарда появилось желание прострелить одному из них голову и узнать. Но перспектива лопающегося мочевого пузыря и пожелтевших глаз заставили его передумать. Он провел рукой по коротко стриженному затылку и погрузился в другие мысли.

«Как мне обсуждать наши планы с Калавием, если этот идиот Моран будет все время как бельмо в глазу? Нужно придумать, как от него избавиться, и придумать поскорее».

В воздухе парил длиннокрылый орлан. Его тоскливый крик только усугублял тревогу. В отличие от храмовников, он был не прочь подкрепиться луговой собачкой.

Слева к Белфарду приблизился Калавий.

– Твои мысли выдают тебя. Перестань пялиться на Морана.

– Как мне о нем не думать? Этот змей умен и хитер. Рано или поздно он начнет о чем-то догадываться.

– Мы будем решать проблемы по мере их появления, – успокоил его капеллан. – Пока нам не о чем беспокоиться.

Моран вытянулся в седле и старательно прислушивался. Но дул попутный ветер и слова Белфарда и Калавия уносились вдаль.

«А старик весьма изобретателен. Он не мог об этом не подумать, когда заговорил со мной».

– Знаешь, когда-то на этих землях жили люди из старого мира, – сказал Калавий.

– Они жили везде. Их было так много, что в последние годы они буквально жили друг на друге.

– В этих краях все было несколько иначе. Мы не зря возвели здесь Обитель. Эти земли не были тронуты войной, но все же ее отголоски в конце концов добрались и сюда.

– О чем ты? – с интересом спросил трибун.

– Здесь раньше была небольшая фабрика по производству молока и говядины. Рядом с ней возвели небольшое поселение, где жили рабочие с фабрики и их семьи. Это место считалось глушью, ядерные бомбы падали где-то далеко, а здесь царили порядок и гармония. Все знали друг друга по именам, по выходным собирались семьями жарить стейки и играть в карты. Священник в воскресное утро читал проповеди и уверял людей, что скоро войны закончатся и наступит мир, что Бог не оставит их, праведных и кротких, в такие ужасные времена. Но этой идиллии в итоге наступил конец. Однажды сюда явилась армия, отобрала еду и другие припасы, закрыла фабрику, а всех мужчин, способных воевать, призвали на службу. Остались одни старики, женщины и дети. Рядом с поселением развернули военную базу, ввели комендантский час. Что могли сделать эти люди, лишившись своих покровителей? Начались голод и болезни. Когда-то процветающая деревня вымирала. Каждый день в чей-нибудь дом приходили похоронные сообщения с фронта о смерти близкого человека.

А в один из дней военные ушли. Они отступили, потому что начали проигрывать. И тогда пришла другая армия, недружественная. Взять тут уже было нечего. И они истребили оставшихся – закрыли их в амбаре, облили бензином и подожгли. И таких поселений и деревень было много. Даже слишком. Не все успели услышать призыв Матери.

Ты не находишь эту историю схожей с нашей? Мы нашли оплот своей веры, живем в мире, возделываем поля, плодимся, как можем, живем под солнцем, не затянутым клубами копоти от горящего топлива в утробах военных машин. Но что если в один из дней этому всему наступит конец? Придут убийцы, мародеры и насильники и в одночасье уничтожат то, что мы так любим?

Я говорю об этом, Белфард, не просто так. Я знаю, ты не разделяешь многие наши убеждения, но с одним ты не можешь не согласиться – закончи мы борьбу сейчас, сойдя с Пути Очищения, и история повторится. Мы вовсе не убийцы и завоеватели. Мы разим огнем и мечом еретиков, чтобы в один прекрасный день они не пришли в наши дома. Мы не ведем войн. Мы выживаем, упреждаем угрозы. Плоды войны – это смерть и разрушения, насилие и детоубийство, хаос и череда предательств. Война – это лишь ружья и голод, Белфард, ружья и голод. Подумай об этом, когда вновь решишь осудить наш Путь, когда решишь осудить меня за поступки, которые мне рано или поздно придется совершить.

С этими словами Калавий развернул лошадь и вернулся в хвост колонны.

«Вновь? Как-то странно прозвучало это вновь…».

Тем не менее, Белфард задумался над словами капеллана. Он смотрел на поле, по которому были рассыпаны цветы, и представлял детей, что когда-то носились по этим полям, жен, провожающий мужей на работу, и вечера, когда они все вместе собирались поужинать в доме, чтобы рассказать друг другу как прошел их день.

«Ружья и голод… Да уж, навел ты мраку. Как будто нельзя было обойтись без этих страшилок на ночь».

Впереди меж тем Бомо и Хобл завели спор. Белфарду сначала показалось, что они играют в слова. До него долетали обрывки их фраз: «Яйца?!» – «Сальмонеллез», «Молоко?!» – «Стафилококк», «Курица?!» – «Кампилобактериоз», «Свинина?!» – «Трихинеллез».

Белфарду была знакома ровно половина этих слов – те, что выкрикивал Бомо – но он примерно догадывался, о чем идет речь.

«Доктор-ипохондрик… Ну если это не ирония жизни, то я тогда даже не знаю, что можно назвать иронией».

– Что же мне тогда есть, чтобы не умереть от какой-нибудь чертовой заразы?! – ярился Бомо.

– Овощи. Фрукты. Коренья. Еще можно каши на воде, – деловито ответил док.

– Уж не думаешь ли ты, Хобл, что я козел, чтобы питаться подножным кормом? Я воин, мне положена миска тушеного мяса и кружка хорошего холодного пива!

– Панкреатит и цирроз печени, – пробубнил док.

– Что?!...

– Угомонись, Бомо. Это лишь значит, что любезный доктор отдаст нам часть своего пайка и тебе достанется больше, – с улыбкой крикнул Белфард.

Бомо сперва нахмурил брови, потом широкого открыл глаза и улыбнулся.

– И то правда! Док, я погорячился.

– Ничего, ничего, мой юный друг. Нервы, кстати, также могут вызывать ряд болезней. Например…

– Хватит, Хобл. Он снова краснеет как помидор. Ты, кстати, вроде бы ешь помидоры? Берегись Бомо, он сейчас тебя съест! – настроение Белфарда улучшалось, и он снова весело засмеялся.

Калавий хмуро воздел глаза к небу:

– И с этими людьми я должен нести огонь Очищения…

Дело шло к вечеру. Морщинистая балка сменилась спокойной равниной. То тут, то там поблескивали на солнце озерца, обильно поросшие камышом – дождливый климат этих краев способствовал накоплению на равнинах небольших водоемов, подкрепляемых также горными ручьями. Впереди замаячили ряды серо-зеленых отрогов.

– Вот камни, что должны прикрывать нашу спину, – обратился к Белфарду капеллан. – Еще пара часов, и мы будем на месте привала.

Белфард кивнул. Эти земли он знал хорошо – все что в пределах Храмовых Земель и вплоть до Восточного Дозора. Дальше он уже не так хорошо ориентировался.

Как и предсказывал Калавий, в сумерках они достигли нужного места. Путники спешились. Калавий пошел вдоль берега собирать топливо для костра. Бомо и Моран напоили из ручья и стреножили лошадей.

Ужинали кроликом, которого Калавий успел удачно подстрелить, и овсяным печеньем. Док Холб ковырял ножом найденные где-то неподалеку клубни неизвестного Белфарду растения, и ел их сырыми.

Ночлег устроили на плащах, укрывшись под ветвями плакучей ивы, метрах в десяти от обрыва. Первым в дозор вызвался капеллан. Белфард недолго поворочался и уснул.

В поле стоял уютный домик из красного кирпича. Внутри ужинала счастливая семья – черноволосый отец семейства, его стройная красавица жена и косолапый карапуз примерно двух лет. Они смеялись, о чем-то говорили и ели пастуший пирог. Жена периодически поглаживала мужа по плечу, а ребенка одаривала частыми поцелуями. Тот все время норовил стащить что-то со стола, а отец его шутливо поругивал. Неожиданно за окном раздался звук подъезжающей машины и быстрые шаги солдатских сапог. В дверь забарабанили. Отец семейства подскочил из-за стола и выхватил из небольшого комода револьвер…

– К бою! На нас напали! К бою, братья!

Белфард уже обнаружил в своих руках оружие – револьвер, точно такой же как во сне. Он перекатился на бок, уклоняясь от чего–то, что прилетело туда, где он только что спал. Он подскочил и огляделся.

Крик принадлежал Калавию. Он вскидывал ружье, быстро целился и стрелял. Пока Белфард несся в его сторону, он услышал три выстрела. Столько же трупов лежало в тридцати метрах от Калавия.

Белфард схватил из костра головню и осветил территорию вокруг них.

«Мутанты! Здесь?! Это невозможно!».

На них двигалось примерно три десятка людей. Как казалось людей. Присмотревшись, Белфард увидел характерные черты иных – разъехавшиеся в разные стороны пустые глаза, черное блестящее от соплей отверстие на месте носа, перекошенные рты с редкими острыми зубами, серая, покрытая струпьями кожа. Улюлюкая и держа в руках – кто в двух, кто в трех, а кто вообще в одной единственной – разномастное оружие, они двигались без какой-либо тактики, сбившись в несколько небольших куч. Над головой Белфарда просвистело самодельное копье.

«Теперь понятно, чем ублюдки чуть не уложили меня во сне».

Капеллан и трибун начали пальбу – Белфард из пистолета, а Калавий из ружья. Гильзы быстро покрыли траву вокруг них. Через десять секунд к ним присоединились док Хобл и Бомо. Они стояли спина к спине и брали направление соседнего стрелка, когда тот перезаряжался.

– Лошади! Следи за лошадьми, Моран, черт тебя дери! – верещал Калавий. Тот словно был в ступоре. Он держал меч в оцепеневших руках, не в силах двинуться с места.

– Бомо, помоги ему! – крикнул Белфард.

Бомо послушно кивнул и покинул строй. Док, капеллан и трибун перестроились в треугольник.

– Обходят слева, – коротко произнес Калавий.

Белфард зарядил последние патроны в барабан. Все вокруг было усеяно трупами мутантов. Они проредили их примерно на три четверти. Боковым зрением Белфард заметил движение.

– Уже обошли. Мечи к бою.

Ночной воздух рассек звон стали – храмовники достали из ножен клинки.

– Руби головы, коли, убивай! – боевой клич Калавия заставлял стынуть кровь в жилах. – За Матерь! Кровью и Плотью!

Огонь костра, отражавшийся в его поврежденном бельмом правом глазе, создавал образ мифического циклопа, грозного и смертоносного исполина, рвущего на части беспомощных героев древности, посмевших явиться в его логово за сокровищами.

Через мгновение все было кончено. Белфард устало опустился на покрасневшую и липкую от крови траву. Повсюду были части тел убитых – уродливые головы, конечности, вывороченные из животов органы.

В воздухе все еще рассеивался дым от сгоревшего пороха. Капеллан ходил меж павших иных и методично добивал тех, кто еще подавал признаки жизни. Док Хобл протирал очки краем плаща. В стороне Бомо тряс Морана за грудки:

– Идиот! Мы чуть не лишились источника передвижения из–за тебя! Да что с тобой не так!

– Я не знаю, что случилось. Я впал в ступор. Прости, – мямлил Моран.

Бомо с отвращением плюнул ему под ноги, развернулся на каблуках и быстрым шагом направился к Калавию.

«Это не то же самое, что жульничать во время тренировок, Моран, не так ли? Здесь твои уловки не сработают. Здесь за тебя некому заступиться. Здесь нет дерева и резины – только огонь и сталь».

Белфард встал с земли, вернул меч в ножны и направился туда, где беседовали Бомо и Калавий.

– Откуда в Храмовых Землях взялись иные? – вопрос Белфарда был адресован капеллану.

– Я не знаю. Но непременно спрошу у храмовников в Восточном Дозоре. Эти твари не оскверняли наши земли уже много веков.

– Этот парень погубит все дело, – кивнул в сторону Морана Бомо, – Кто прикроет мне спину, если вас не будет рядом?

– Пока мы еще живы, дружок. Не нужно нас так рано хоронить, – Белфард также посмотрел на Морана, сидевшего под раскидистой ивой и обнимавшего свои колени. – Впрочем, я тебя прекрасно понимаю…

Глава 8. Колыбель

Остаток ночи никто из них не сомкнул глаз. Исход боя был закономерным. Кто эти твари против огня Очищения. Дети. Дети…

Эта мысль на давала Белфарду покоя. Иные хотели крови, сомнения это не вызывало. Слепые, хищные, лишенные чувств мутанты. Но ночной бой не выходил у него из головы.

Бой на мечах казался ему преступлением. Они уже не люди и лишены практически всего человеческого. Но все же… Иные бросались на них, словно мотыльки на огонь. Без раздумий, без осознания того, с кем они сражаются. Почему же в их глазах был страх? Легко стрелять издалека, но враг познается тогда, когда ты видишь свет в его глазах, мысли в его взгляде. Взгляде глупом и наивном. И, вместе с тем, жестоком и напуганном одновременно.

Белфард напоил кровью свой меч. Четверо пали от его меча. Но было ли это честно? Легко ли убивать детей взрослому мужчине? Легко ли лишить жизни того, кто не ведает того, что он живет?

«Мы веками убиваем их. Кто-нибудь вообще с ними говорил? Может они бросаются на нас также, как собака бросается на медведя. Не различая форм, размеров и угрозы для своей жизни. Если дать ребенку палку и сказать ударить другого, разве осознает он, что причинит кому-то боль? Для него это игра, развлечение, любопытное познание мира и не больше. Разве стоит наказывать дитя за то, что ты не в состоянии ему объяснить? Может быть стоит не вынимать из ножен меч, а поговорить с ними ласково, как мать воркует с грудничком?».

Белфард понимал, насколько его мысли наивны. Мысли тревожные. Крамольные. Но, как казалось Белфарду, вполне человечные.

Четверо. Взмах меча и уродливая голова покидает шею. Парировал и снова нанес удар. Косоглазое существо, схватившись за живот, падает. «Мау ма ма. По-ль-но». Третий заходит со спины – шаг назад, выпад, кровь хлынула из раненого горла. И этот упал замертво. Четвертый замешкался. Ростом ниже собратьев на две головы, с полинявшей макушкой. В руке сделанная из какого-то мусора заточка. Он оглядывается. Ищет друзей по забаве и не находит. Поворачивает голову. Рот открыт в иступленном удивлении и страхе. Шаг, затем еще один. Белфард оскальзывается на пропитанной кровью траве, но сохраняет равновесие. Круговое, опоясывающее движение поперек груди, и он падает. «Аааа, мау ма ма!!!». Ему больно. Из глаз текут слезы. Он умирает.

«Это не варвары из Пустошей, а больные недомерки. Половина из них умерла бы от болезней, не дойдя до Обители».

В пылу боя они казались чем-то страшным и невообразимо жестоким. Он видел происходящее, но мозг, напоенный адреналином, не давал ему осознания картинки. Только вспышки и кровь. Когда же утренние лучи солнца озарили их безжизненные лица, эти бедные, обделенные физическим несовершенством создания, вызывали у Белфарда жалость.

«Раньше я видел их истребление издалека. Тогда бедные твари вызывали у меня отвращение. Сейчас же их уничтожение не вызывает у меня ничего, кроме чувства стыда».

Калавий набивал трубку, сидя на высоком большом камне. Смрад, начавший исходить от тел иных, его совсем не беспокоил.

– Хорошо, что я послушал тебя вчера. Если бы они напали с нескольких сторон, мы бы сегодня, возможно, не досчитались кого-нибудь из братьев.

«Если бы мы не досчитались Морана, я бы не сильно оплакивал такую утрату».

– Что же эти маленькие ублюдки забыли на поле боя? Это было легче, чем подстрелить несчастного суслика, – сказал Белфард, отмахиваясь от дыма из трубки.

– Эти маленькие ублюдки инструмент в руках нашего врага. Их было три десятка, а представь три тысячи, – отозвался капеллан

– Три тысячи глупых уродцев, которые могут только орать и тыкать своими зубочистками, не глядя куда?

– Три тысячи мерзких созданий, разрывающих твоего брата на куски, такое ты можешь представить? Тебе что, жаль их?

Белфард промолчал.

– Жалость – чувство чистое и бесполезное. Не будь слеп там, где глаза нужно держать широко открытыми.

– Как они смогли пройти мимо Восточного Дозора? Нас было четверо, Моран, конечно же, не в счет – а там храмовников целый гарнизон, не меньше полусотни.

– Это похоже на разведку боем. Они как-то сумели обойти братьев на востоке. Иных оправданий для них я не вижу. Меня не покидало чувство, что за нами кто-то наблюдает.

– Седлаем лошадей и двигаемся дальше, пока не появилось больше сюрпризов. Все равно мы не узнаем истинного положения дел, пока не достигнем Восточного Дозора, – слова Белфарда почти терялись в шуме речного потока.

Калавий подозрительно осмотрел горизонт и кивнул.

Моран и Бомо копали яму. Док Хобл посвистывал и следил за процессом.

– Яма должна быть не меньше метра в глубину. Не хватало нам чумы на Храмовых Землях, – напутствовал док.

Белфард посмотрел на свое отражение в ручье. Он был весь в крови, грязи и пороховой копоти. Его кожа была словно покрыта черно–коричневой коркой. Белки зеленых глаз были покрасневшими. Он не выспался и был раздражен.

– Заканчиваем, – коротко приказал Белфард. – Похороны окончены. Вряд ли эти несчастные твари стали бы оказывать нам такую честь.

– Разумеется нет. Они охотней предпочли бы употребить нас в похлебке. Или сырыми. Их кулинарных книг за время странствий я не встречал. – сказал Хобл и продолжил насвистывать мелодию знакомой детской песенки.

Прячьте кукол и друзей,

Скройтесь сами поскорей,

Или найденных ребят

Монстры живенько съедят.

Бомо и Моран наспех засыпали яму землей. Белфард заметил, что у Морана рассечена губа.

«Видимо, старик решил расцеловать после боя нашего «храброго» вояку, но слегка перестарался».

Через час они собрали свои пожитки и двинулись дальше на восток. Лошади весело фыркали и будто бы не заметили ночного потрясения. Расстановка цепочки изменилась. Теперь впереди шел Моран, за ним Бомо и док Хобл. Белфард и Калавий шли рядом.

– Я хочу все время видеть тебя впереди, иквизиторий Моран, – сказал перед отъездом Калавий. – И в случае, если на нас нападут, уже ты будешь сражаться один, а мы посмотрим, как ты возвращаешь себе честь храмовника.

Следующие два дня прошли без стычек. Однообразный зеленый пейзаж понемногу стал надоедать, и казалось, что путники движутся по кругу. Всю это время Моран старательно пытался выслужиться. Он дважды ловил в силки мелкую дичь и приносил в лагерь с видом мальца, который на прошлой неделе получил в школе плохие отметки, а теперь старательно пытался загладить вину другим способом, убираясь в своей комнате и принося утром к постели родителей неприглядного вида завтрак. Силки, ловушки и прочие хитрые приспособления всегда хорошо ему удавались. Все, что сделано не силой, а хитростью было для него простым занятием. Поэтому во время обучения ему так хорошо давались химия и геометрия.

Все два дня стояла невыносимая жара. Спасением от нее было лишь то, что они шли вдоль Кордии, питаемой горными ручьями, и жажда не особо кого-то мучила.

– Скоро доедем до того, что осталось от крупной фермы, – Калавий указал на карте местность, где она, по его мнению, располагалась. – Люди из дозора и инквизитории обычно объезжают ее стороной по дороге в низине. Но весной во время паводка дорогу размыло и верхом там не проехать. А ферма на холме, и вода туда не добралась. Сразу за ней будет мост, на котором несет службу Восточный Дозор.

Капеллан жестком указал куда-то вперед, где вдалеке были видны очертания деревянных зданий. Примерно через час они добрались до фермы. Она представляла собой большой амбар, выкрашенный некогда в красный цвет, несколько сараев и дом хозяев участка – когда-то он был двухэтажным. Судя по всему, снаряд, упавший здесь далекие годы назад, начисто снес всю левую половину второго этажа. Из покореженных стен щетиной торчали останки медных водопроводных труб и проводов, слева от здания прямо на земле лежала почерневшая ванна. Во дворе стоял наполовину просевший в землю трактор и ржавый остов автомобиля.

– Не вздумайте близко подходить или прикасаться к этим железкам. Они все еще могут фонить, – предостерег Калавий.

– Капеллан, док, проверьте амбар и сараи. Мы с Бомо обследуем дом. Моран, сторожи лошадей и прикрывай нас с улицы. Не хочу, чтобы мне выстрелили в спину очередные засранцы, – Раздав приказы и на прощание погладив по морде Золотце, Белфард проверил остатки патронов в барабане револьвера – их было четыре – и жестом указал Бомо двигаться за ним.

В доме было пыльно и грязно. Обломки штукатурки хрустели под ногами. Они медленно, наводя оружие из-за каждого угла, осмотрели кухню, одну из спален и вошли в гостиную, совмещенную со столовой. Обеденный стол был сервирован к ужину. Серебряные блюда и бокалы были расставлены для четверых. В центре стола были разбросаны осколки от бутылки шампанского.

«Что за повод был у людей, живших здесь, в столь грозные времена? Игристое белое и сейчас большая удача, а во время войны вообще дефицитный товар. Кому-то пришлось сильно постараться и изрядно потратиться, чтобы устроить пышное торжество».

На полу, рядом со стульями, они увидели два уже успевших побелеть скелета в лохмотьях, которые когда-то были одеждой. Сверху, поперек тел лежала изъеденная гнилью деревянная балка. Мужчина и женщина, судя по одежде. Еще один труп мужчины сидел на диване напротив разбитого телевизора. В костлявой руке покоился пульт дистанционного управления. Смерть застала их прямо во время праздника.

Осмотрев первый этаж, Бомо и Белфард двинулись по лестнице на второй. На стене вдоль ступеней были развешены покосившиеся фотографии в металлических рамках. Изображения давно выцвели. Это производило на Белфарда большее впечатление, чем трупы внизу. От них несло куда большей утратой. Он представил, как в этих рамках когда-то хранились групповые семейные фото с улыбающимися людьми. Фото какого-нибудь любимца, вроде собаки или кота с бубенчиком на шее. Свадебное фото, где молодожены запечатлены под аркой из белых пышных цветов, обрамляющей алтарь для венчания. Фото с тортом, свечами и воздушными шарами. Фото стариков – мужа и жены – с пледами на коленях, держащиеся за руки. Там могло быть что угодно, олицетворяющее радость и жизнь. Они были как могилы для людей, запечатленных на них. Белфард невольно снял шлем с головы.

На втором этаже сохранились только детская. На полу перед входом лежал еще один скелет в обрывках вечернего платья. Рядом лежала книга с картинками – сказки для детей.

«Стоило узнать у Превосходительства, как поступить с детскими потешками, найденными в дороге. Может нужно растопить камин внизу и театрально сжечь их как источник ереси?».

Обои с желтыми звездами в детской давно отошли от стен и висели на стенах как беспомощные конечности инвалида. В углу, рядом с когда-то синим комодом на коврике лежали игрушки – кукла, большой полосатый мяч, множество погремушек, трещоток, мягких львов, медведей, тигров и прочий зоопарк. На столике, который служил для пеленания ребенка, стояла искусно вырезанная из дерева музыкальная шкатулка. Бомо взял ее в руки и откинул крышку. Мелодия, когда-то красивая и умиротворяющая, сейчас зазвучала как дуэт из скрипа несмазанного колеса телеги и крика кошки, которой кто-то наступил на голову. Преторий резко захлопнул крышку назад и виновато посмотрел на Белфарда. Он ответил ему кислой язвительной улыбкой.

У стены, под окном, стояла белая колыбель со встроенным маятником для укачивания. Белфард увидел в ней край маленького свертка из бледно-розового сукна. И тут же понял, в честь кого было организовано это торжество. Из двадцати семей, пытавшихся завести детей в те времена, лишь одной это удавалось, и это еще не значило, что ребенок появится на свет здоровым и без мутаций. Найти шампанское в честь такого события уже не казалось чем-то экстраординарным. В этой комнате погибли двое – мать и ее маленькая дочь. К горлу Белфарда подступила тошнота. На душе появилось гадкое горькое чувство. Таких чувств ему еще не доводилось испытывать.

– Здесь чисто, – охрипшим голосом обратился он к Бомо. – И с меня хватит этого дома.

Выходя из детской, он увидел, как Бомо попытался незаметно смахнуть с грязной щеки слезы.

Глава 9. Восточный Дозор

Белфард и Бомо спустились с покосившегося крыльца дома. Калавий и док Хобл уже ждали их во дворе.

– Ты бледен. Что–то случилось? – обратился док к Белфарду.

– Случилось. Дерьмо с этим миром случилось. И продолжает случаться, – бросил он в ответ и быстро зашагал прочь в сторону лошадей.

Проходя мимо амбара, он обернулся. Калавий и Хобл что-то обсуждали с Бомо. Капеллан с пониманием покачал головой и обернулся в ту сторону, куда шел Белфард.

Моран угощал яблоком Сатурна – своего пегого коня.

– Не утомился, дружок? Удалось подстрелить парочку мутантов? – язвительно спросил у него Белфард.

Моран в ответ злобно насупился, сделал шаг вперед и сжал кулаки.

– Ты действительно хочешь рискнуть? – Белфард стремительным движением вскинул револьвер. Моран замер на месте и тоже круто выхватил свой револьвер из кобуры.

– А ну не смейте, – Калавий пересекал двор быстрыми широкими шагами. – Или клянусь Матерью, я приговорю вас обоих к сожжению!

– Не приговоришь, капеллан, – Белфард не сводил глаз с Морана. – Здесь главный я.

– Да будь ты хоть самим Превосходительством, убийство брата – это ересь и карается смертью! Немедленно опусти оружие, или я достану свое. И мы оба знаем, как это закончится.

Моран опустил пистолет. Белфард посмотрел на капеллана, потом на Морана, а затем опять на капеллана. Он вернул револьвер в кобуру и примирительно развел ладони в стороны.

– Он кинулся первым. Я бы совсем чуть-чуть стрельнул ему в ногу, но убивать бы не стал. Так, для профилактики дисциплины.

– Это детский сад, а не поведение командира. А что на счет дисциплины – если я, Моран, еще хоть раз увижу, что ты целишься в кого-то из братьев без причины, разговаривать не стану, а сразу убью на месте. Ты меня понял?

Моран утвердительно кивнул.

– Я задал вопрос. Ты-меня-понял? – последнюю фразу капеллан произнес, выделяя каждое слово.

– Да, капеллан Калавий, я вас понял. Это было поступком, не достойным храмовника и инквизитория.

– Многовато недостойных поступков за пару дней от одного человека. Не заставляй меня учить тебя снова. Этот процесс долгий, вдумчивый и болезненный.

– Да, капеллан.

– Вот и славно. Пора ехать, скоро стемнеет. Не будем заставлять нервничать наших братьев из Восточного Дозора, крадясь в темноте.

Всадники взобрались на вершину холма, и их взору предстал Восточный Дозор. Он представлял собой мост над Кордией, по обеим сторонам которого были возведены двухбашенные бастионы с опускаемыми решетчатыми вратами. Командиром дозора был сержант преториев Содден. Покои Соддена и офицеров располагались в западном бастионе со стороны Храмовых Земель. Гарнизон Дозора располагался в восточном бастионе на другой стороне моста. Также противоположный берег был укреплен двумя капонирами с орудийными и пулеметными амбразурами.

На расстоянии пятидесяти метров от западного бастиона путников окликнули со стены.

– Кто идет? Назовитесь! – окликнули их с вала.

– Трибун Белфард со своим отрядом. У меня приказ Превосходительства. Пропустите!

Никто не ответил. Секунд с десять ничего не происходило, затем внешние железные ворота с лязгом начали подниматься. Отряд прошел сквозь них, и ворота за их спинами начали опускаться обратно. Они оказались в небольшом коридоре меж двух врат. Вдруг деревянная дверь слева отворилась и к ним вышел рослый преторий с окровавленной повязкой на глазу в сопровождении трех воинов. Рослый храмовник уставил свой уже единственный серый глаз на Белфарда. Затем его взгляд опустился и сосредоточился на эмблеме трибуна.

– Значит этот день настал, и Его Святейшество назначил трибуна, – мрачно произнес он. – Мое почтение. Очень странные времена он выбрал для такой миссии.

– Почему странные времена? – Калавий вышел вперед. – Что здесь произошло, Содден?

– Капеллан Калавий, мой старый друг! Во славу Матери, такие люди как ты нам пригодились бы неделю назад. Прости, я тебя не приметил. Без чертового глаза приходится заново учиться видеть.

– К этому привыкаешь, поверь, – усмехнулся Калавий и указал пальцем на свой правый глаз. – Ты не ответил на вопрос.

– Давайте поднимемся на стену, и ты сам все увидишь.

Подниматься пришлось по длинной винтовой каменной лестнице. Взбираться по ней в такую жару было невыносимо. Бомо снял шлем и начал вытирать платком промокший от пота лоб. Содден неодобрительно поцокал языком:

– Вы, храмовники из Обители, слишком там разнеживаетесь. Нужно почаще выходить за переделы замка и хоть иногда слазить с лошади.

– Как можно проделать пешком путь в латах, с мечом и ружьем на перевес? – возмутился Бомо.

– Броня храмовников, – ответил Содден. – это чудо кузнечного дела наших братьев. Броня рыцарей в темные века ковалась из стали и весила тридцать килограммов вместе со шлемом. Наша броня – это сплав пяти разных металлов – магния, лития, алюминия, скандия и титана. Ее пластины легкие, как перышко, и прочные, как камень. Будь она из бумаги, весила бы тяжелее. Наши мечи делают из этого же сплава. На нее грех жаловаться, преторий.

– Я не жаловался. Я лишь хотел сказать…

– Довольно. Бомо немного погорячился и совсем не хотел оскорбить мастерство наших братьев в изготовлении оружия, – прервал спор Белфард.

– Бомо? – добродушно отозвался сержант. – Новый оруженосец Вара? Старый лис говорил о тебе, когда был здесь около полугода назад.

– Да, я уже год с небольшим оруженосец командующего, – гордо ответил Бомо. – До этого в основном нес службу за внешним кольцом крепости и далеко меня не посылали.

– Если Вар тебя упомянул, значит он считает тебя достойным братом. Он мой большой приятель, а друг моего друга мой друг.

Бомо зашелся краской. Ему была приятна и одновременно неудобна похвала такого ветерана, как Содден.

Наконец они закончили восхождение. С высоты бастиона перед ними предстала вся долина.

– Смотри, трибун, – полушепотом сказал сержант. –И подумай, стоит ли свеч ваша с Превосходительством затея.

С высоты Белфард увидел то, что они не могли заметить, заходя со стороны западного берега.

Стены бастиона и капониров на противоположной стороне были испещрены черными опалинами. Трава была взрыта глубокими воронками, всюду вокруг укреплений были разбросаны стрелянные гильзы. На берегу он заметил несколько участков свежевскопанной земли – один огромный, в отдалении, и семь совсем небольших, с воткнутыми в них мечами, прямо у стен Дозора. Могилы.

– Кто осмелился напасть на ваши укрепления?! – воскликнул Калавий. – Это же самоубийство.

– Самоубийство, – подтвердил Содден. – Ублюдки это и сделали – самоубились. Впрочем, любой орешек можно расколоть, будь у тебя достаточно воинов и времени на подготовку. Воинов – а не дебилов, что сюда пришли. Впрочем, их хватило, чтобы отправить к Матери нескольких братьев.

– Иные? – догадался капеллан.

– Они самые.

– Некоторых вы все же пропустили. Мы перебили чуть больше трех десятков два дня тому назад, – Калавий указал рукой себе за спину.

– Три десятка! – Содден захохотал. – Да вы там размялись, я смотрю. А мы вот уложили сотен девять.

– Девять сотен?! – бельмо в глазу капеллана засверкало. – Почему никто из лордов Обитаемых Земель, через которые они прошли, не подал сигнал?!

– Они не проходили через земли лордов. Их там никто не видел и ничего о них не слышал.

– Как же такое возможно? – лицо Калавия выражало гнев и полнейшее недоумение.

– Они приплыли на больших плотах с севера. Мои разведчики нашли их после того, как мы отбили атаку. Они спешились выше по течению, а потом ударили по нам.

– Это какая-то бессмыслица, – Белфард тер свои виски, закрыв глаза. – Если ублюдки сплавлялись по реке, почему сошли не с западной стороны реки, а с восточной, где вы их встретили? Я уже молчу про то, что у этих уродов не хватило бы мозгов даже на то, чтобы построить шалаш из веток, чтобы укрыться от дождя, не то что плот.

– Правильные вопросы, трибун, – отозвался Содден. – И я тоже себе их задал. Слишком уж организована была эта атака. Иные каким-то чудом умудрились обойти и взорвать стену одного из капониров, где погибло семь наших братьев. Видимо, в этой же суматохе несколько десятков мутантов смогли переплыть реку, а затем встретить вас. В противном случае мы бы их никак не пропустили. И вместе с тем, меня удивила и полная бессмысленность такого приступа. Девять сотен иных – это не угроза для наших стен. Да и при всей скудности ума, иные никогда бы не подошли так близко – они боятся этих бастионов как огня. У меня сложилось впечатление, что кто-то нас прощупывал, Калавий, и очень тщательно прощупывал.

– Да, меня посетило такое же чувство во время битвы, когда они напали на наш лагерь, – кивнул капеллан. – Определенно, кто-то управлял их действиями издалека. Да еще и успел натаскать иных на простые манипуляции с плотами и взрывчаткой.

– Да уж, очень тревожные новости. – отозвался Содден. – Я уже дал распоряжение усилить укрепления и запросил из Обители подкрепление для усиления гарнизона.

– Едва ли ты получишь помощь, – возразил Калавий. – Храмовый Совет заимел привычку использовать братьев в качестве инструмента политического влияния, а не как оружие Очищения. Для них сейчас каждый человек на счету.

Белфард заметил, как Моран опустил глаза и начал нервно теребить пальцы на руках.

– Ну что ж, у меня тут еще есть пятьдесят семь крепких ребят, не считая офицеров. А запасов хватит, чтобы выдержать девять месяцев осады. Волей Матери или без нее, нас нельзя просто так взять и смыть как песочный замок прибрежной волной. Кстати, ты и твои люди, Калавий, здорово бы увеличили наши шансы.

– Это не мои люди, а люди трибуна. И у нас важная миссия. Намного важнее, чем возможная оборона Восточного Дозора, ты уж извини, Содден.

– И где же дипломатия будет эффективней, чем свет огня Очищения? – спросил Содден.

– В Восточных Пустошах. И дипломатия в наши дни слово совсем уж условное.

Содден недоуменно уставился на капеллана. Он несколько раз открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать. Затем он повернул голову на Белфарда и гневно произнес:

– Вы рехнулись?! Я не знаю, что задумал ты и Превосходительство, и пусть прямо здесь и сейчас наш любезный капеллан-инквизиторий приговорит меня к сожжению на костре за святотатство в адрес Его Святейшества, но я еще раз повторяю – вы оба рехнулись?!

– Успокойся, сержант, – капеллан поднял ладонь в знак дружелюбия. – Это решение не Белфарда, а Превосходительства, которое мы приняли вместе.

– Значит ты тоже рехнулся! Тебе напомнить, что случилось три сотни лет назад, когда мы туда влезли, как мальчишка с палкой в улей? Два года метаний и бессмысленных потерь! Я уже молчу по то, что нас предал тот, на кого мы все надеялись.

На лице Соддена появилось выражение, говорившее о том, что он наговорил лишнего. Моран вскинул голову и начал внимательно прислушиваться.

– Не здесь и не сейчас, – прошипел Калавий. – Это разговор не для всех ушей.

Содден отступил. Его лицо выражало стыд за сказанные слова.

– Прости, капеллан. Просто моя память еще не остыла после тех событий. Ответь же мне тогда на другой вопрос – зачем лезть туда, где ничего хорошего вас не ждет. Или ты думаешь эти варвары пойдут на мир с нами? О, Матерь, если такое случится, я в тот же день сниму свои доспехи и отрекусь от Ордена. Мне не нужны в союзники одичавшие убийцы!

– Перестань, Содден. Мы оба знаем, что заводить союзы с еретиками из Восточных Пустошей дело бесчестное и бессмысленное.

– Тогда во имя Матери, зачем нелегкая вас туда понесла? – удивился сержант.

– Я не могу ответить на этот вопрос, Содден. Могу лишь сказать, что это связано с Последним Пророчеством.

На лице Соддена мгновенно отразилась понимание и какая-то тень безысходности.

– Тогда я понимаю. Если такой Путь определила Матерь, мне нечего возразить, – обреченно произнес он.

Моран, как ядовитая змея, незаметно для всех подполз к Калавию и Соддену практически вплотную и внимательно слушал каждое слово. Даже капеллан не сразу смог его обнаружить.

– Если ты сию же секунду не отойдешь туда, где ты стоял, – Калавий говорил это медленно и тихо, но так, что каждое его слово источало реальную угрозу. – Я возьму тебя за шиворот и скину с крепостной стены на голые скалы, Моран.

– Храмовый Совет поручил мне… – начал говорить тот, но не успел закончить фразу.

Капеллан быстрым движением схватил его за горло и подтащил к самому краю так, что тело Морана касалось земли одними пятками.

«Давай же, старик, сделай меня чуточку счастливее. Рождество Дитя еще не скоро, но я готов принять такой подарок заранее. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!»

Секунд десять капеллан подержал Морана в вохдухе. Его глаза горели голубым пламенем так, что воздух, казалось, нагрелся вокруг него. Затем он притянул его к себе и отшвырнул в сторону.

– Именем Матери и Дитя, это было последнее предупреждение, Моран. Не послушаешь меня снова, и меня уже ничто не остановит.

Морана трясло. Он тяжело кашлял, хватая ртом воздух. Белфарду даже стало его немного жаль.

«Проделай капеллан такой трюк со мной, и я непременно бы обделался».

– Моран, спустись вниз и попроси наших братьев, чтобы нам подали ужин и приготовили постели, – к своему удивлению, Белфард ощутил в своем голосе нотки снисхождения. – Надеюсь, вы не возражаете, Сержант?

– Разумеется, – дружелюбно ответил Содден. – Мы всегда рады принять странствующих братьев из Обители. Принимать же в наших стенах трибуна честь для нас, что будет обязательно отмечено в анналах Восточного Дозора.

Моран с трудом поднялся с места, и под неодобрительным взглядом Калавия, скрылся на лестничном пролете.

– Чудная компания у вас собралась, как я погляжу, – иронично произнес Содден. – Я распоряжусь, чтобы вам пополнили вашу провизию и боеприпасы. Также, если пожелаете, я могу сменить ваших лошадей.

– Благодарю, не нужно, – протараторил Белфард. – Золотце ничуть не устала, и я скорее двинусь в путь на каракатице, чем на другой лошади.

– Золотце? – сержант расплылся в улыбке. – Та прекрасная рыжая кобыла с длинной гривой? Я видел, как ты пустил ее с холма рысью. Природная иноходь очень редкое и ценное качество. Такую кобылу и я бы не упускал из виду. Впрочем, я успел разглядеть и других. Хорошие кони. Если давать им вовремя отдохнуть, они сослужат вам верную службу.

– Благодарю, – ответил Калавий. – В Обители объезжают лучших лошадей в Обитаемых Землях.

– Кстати, насчет Обитаемых Земель, – Содден нахмурился. – Не мне тебе рассказывать, какой путь вам предстоит, но все же просвещу остальных и освежу память тебе. Перейдя реку, вы войдете в земли Альвсгорота. Их лорд Ольф Оттсон. Оттсон добрый друг Ордена и верный союзник. Там у вас не возникнет проблем. А вот Питти Железнорукий, правитель Галфагеста – вечный смутьян и подонок. Здесь нужно будет вести себя осторожней.

– В Галфагесте стоит гарнизон Ордена. Местного коменданта Гая я хорошо знаю, он нам поможет, – ответил Калавий.

– Пусть так. Как бы то ни было, это все же Обитаемые Земли. Они сателлиты Ордена, и там живут цивилизованные люди. К тому же, в этих землях хорошие дороги, и путь не займет больше месяца. Но затем… Затем вы войдете в преисподнюю. Приграничные Западные Пустоши, наполненные останками военных машин и безумными племенами язычников, живущими в глубоких норах. Но это лишь гостиная ада, где ты, Калавий, так успешно любил кошмарить еретиков. Но Восточные Пустоши. И Холли-Сити… Там нет ничего святого, даже огонь Очищения едва тлеет в этих краях. Смерть, ужас, железо, голые камни и песчаные дюны, которым не видно конца и края – вот что вас там ждет.

Капеллан мрачно слушал Соддена, периодически кивая головой в знак согласия.

«Чудная выйдет поездочка. Если Матерь и Дитя каким-то чудом воскреснут, обязательно спрошу их, где можно достать самую действенную мазь от геморроя, который я непременно себе наживу».

– Кстати, а что насчет запроса подкрепления из Альвсгорота? – спросил Бомо. – Вряд тамошние братья откажут нам в помощи.

– Я отправил туда человека пять дней назад с предупреждением и просьбой о помощи. – ответил сержант. – Но пока вестей оттуда не было. Кроме того, они побоятся, что еретики двинутся не на Храмовые Земли, а прямиком на них. Их задача оберегать Альвсгорот, а не удерживать Восточный Дозор. Но Оттсон может подумать иначе, и отправить сюда своих солдат. Тогда храмовникам ничего не останется, как пойти за ними. Орден оберегает мир на землях сателлитов, но не является основой их обороны. Без людей Оттсона их нахождение за стенами станет бессмысленным.

Небо меж тем понемногу начало приобретать черно-фиолетовый оттенок. Последние лучи уходящего солнца уступали место загорающимся одна за другой звездам.

– Эта ночь будет мрачной и безлунной, – произнес Содден. – Давайте спустимся и вместе отужинаем. Через пару месяцев вы забудете, что такое нормальная еда.

Глава 10. Всадники в ночи

Трапезная офицеров Восточного Дозора представляла собой небольшую квадратную комнату, освещенную факелами и керосиновыми лампами. Аскетичный облик помещения олицетворял весь быт солдатской службы. Деревянный широкий стул с деревянными же стульями. Серая каменная кладка стен и бетонный пол с облинявшим ковром из шкуры медведя у камина. Два сквозных окна – одно выходило в сторону Храмовых Земель, откуда пришли путники, другое – в сторону восточного бастиона, чтобы в случае чего не проморгать сигнальный огонь, зажженный гарнизоном дозора в случае атаки. Из картины в медной раме с патиной блаженно улыбалось Дитя, заключенное в объятья своей Матери.

Ужин был скромным – отварной картофель, сладкие лепешки и небольшой котелок с похлебкой из какого-то мяса, где бульон не обладал достаточной наваристостью. Док Хобл с подозрением косился на содержимое котелка.

«Матерь, только бы не долбанная луговая собачка. Если я подхвачу этот боруце…бруцеле…в общем эту дрянь, док всю оставшуюся дорогу будет нудить о том, как он был прав».

– Прошу прощение за такой неказистый ужин. – с нотками стыда говорил Содден. – Обычно в конце лета еды в изобилии, но в этом году был неурожай, и Альвсгорот не смог достойно пополнить наши припасы. Обитель в последнее время тоже не слишком-то нас балует. Муки и картофеля у нас предостаточно, но вот с мясом выходит беда. Готовим то, что удалось добыть на охоте, но последнюю неделю не рисковали – каждый брат на счету в такие времена, а выслеживать добычу порой приходится не один день. Ешьте, доктор, не стесняйтесь.

– Благодарю, – сухо ответил Хобл, но к мясу естественно не притронулся, делая вид, что перебирает свои склянки и мензурки в небольшом чемоданчике.

Калавий задумчиво крутил стакан в руке, а затем обратился к Белфарду.

– Знаешь ли ты, что раньше люди старого мира перед трапезой молились? Они считали праведным поступком благодарить высшие силы за еду. А знаешь ли ты, почему мы так не делаем? Молитва обладает силой, сакральным смыслом. Она направлена на единение с Матерью и Дитем, она сводит вас в этот момент в единую точку времени и пространства. В ней ты можешь вести беседу о жизни и смерти, ненависти и любви. Люде же старого мира считали нужным благодарить Бога за все то, что у них есть. Но можно ли благодарить его за все то, чего ты достиг сам. Бог не дает людям пищу или другие блага. Он дает людям дар жизни, а в остальном человек полагается на себя. Они же молитву облекли в культ поклонения вещам – и не важно каким – еда, машины, одежда, крыша над головой. Такие суждения низменны и не единят с высшими материями. Мы лишь благодарим Матерь за цель – Истинный Путь, и инструмент, чтобы достичь этой цели – Очищение. В молитве же мы выражаем только одну мысль и одно чувство – любовь к Дитя и его Матери, и ко всему тому, где есть эта любовь. Подумай над этим.

Калавий смотрел на Белфарда, словно ожидая чего-то. Его взгляд был полон интереса и подозрительности.

Белфард меж тем озадачился этой тирадой и не обращал на него никакого внимания. Едва ли он испытывал любовь к Матери. И точно не испытывал любовь к вещам. Но одну любовь он испытывал точно. И ради нее он готов был на любую молитву.

Калавий тем временем как ни в чем не бывало продолжил беседу с присутствующими, периодически прикладываясь к трубке. Но все же со стороны можно было увидеть, как он незаметно следит за Белфардом.

– Как вышло, что ты лишился глаза? – обратился капеллан к сержанту.

– Хотел бы я ответить, отважный капеллан, что это результат героического порыва в сражении с грозным противником. Но это, скорее, станет байкой для желторотиков.

– И все же, мы бы послушали, – с любопытством подался вперед Бомо.

– Один уродец очень удачно кинул камень, – краснея протараторил Содден.

Трапезная наполнилась громким гоготом Калавия, Бомо и Белфарда. Содден, с секунду похмурившись присоединился к смеху. Улыбаясь, Белфард случайно обвел взглядом стол.

– Где Моран? – с удивлением произнес он.

– Он выскользнул отсюда примерно полчаса назад. Не переживай, никуда он не денется, – спокойно ответил на его вопрос Калавий.

«Мне не нравится, когда засранец вот так пропадает. От него всегда нужно ждать беды».

Застолье начало подходить к концу. Содден был прав, в небе царило безлуние. Тьму за окном разрезали лишь огни, горящие вдоль моста и на стенах восточного бастиона. Спутники уже хотели отправиться в постели, когда в трапезную на всех парах влетел желтоволосый покрасневший преторий.

– Огни! – возвестил он. – Огни на реке, выше по течению.

– Разрази меня Матерь, опять!? – сержант резко вскочил из–за стола. – Значит они все-таки прощупывали нашу оборону. К оружию, мать вашу, весь гарнизон в боевую готовность! Кто дежурный офицер в восточном бастионе?

– Капрал Ленц, сержант!

– Вели ему внимательно следить за горизонтом. И пусть отправит ко мне два десятка своих людей на лошадях. Я отправлюсь с ними вдоль реки и узнаю, что в этот раз задумал противник.

– Видимо, нам все же придется задержаться, – в глазах капеллана вновь загорелся недобрый огонь. – Свод гласит, что сейчас наш долг помочь братьям и принести еретикам Очищение. Мы отправимся с вами. Белфард, ты останешься в бастионе. Ты сейчас важнее любого из нас.

– Чтобы вся слава вновь досталась тебе, Калавий? Ты возможно забыл, но я здесь трибун. И я не против ночной прогулки.

Капеллан обреченно вздохнул, но не ответил. Содден же хрипло хмыкнул и одобрительно потрепал Белфарда по плечу.

Холодный ночной ветер свистел в ушах. Всадники гнали лошадей галопом в полном мраке. Белфард боялся, что в этой кромешной тьме Золотце сломает ногу в какой-нибудь яме, но они хотели подойти к врагу незаметно, и потому не зажигали керосиновых фонарей, привязанных к седлам. Вдали были видны мечущиеся огоньки. Противник высаживался на западный берег.

– В этот раз твари решили ударить не в лоб, – Белфард услышал голос Соддена где-то справа. – Если мы сейчас их не угомоним, они обойдут нас и уйдут в Храмовые Земли или атакуют в тыл, где укрепления Дозора слабее.

Огоньки быстро приближались. Казавшиеся издалека роем беспокойных светлячков они начали приобретать очертания колеблющихся на воздухе факелов.

– Судя по всему, не меньше полусотни. Хотя в этой черноте ни хрена точно не разберешь, – вновь раздался голос сержанта.

Внезапно они услышали, как тишину разорвал звуки выстрелов, а потом к этим звукам прибавился звон клинков. Капеллан, ехавший впереди, закричал:

– Кто с ними сражается? Содден, там кто-то из твоих бойцов?

– Все бойцы сейчас здесь с нами и за нашими спинами, – крикнул в ответ сержант. – Это не наши. Зажгите фонари, они все равно уже нас услышали.

В островке высокой травы люди в бледно-зеленых кирасах и с изогнутыми клинками окружали одинокую фигуру. Подле нее лежали, уткнувшись лицами в землю, два бездыханных тела и труп лошади. В воздухе стоял едкий запах сгоревшего пороха.

– Моран! – воскликнул Бомо.

Моран водил клинком из стороны в сторону, медленно ступая назад. Из-под плечевой пластины сочилась кровь, которая в кривом свете фонарей казалась черной как смола. Окружавшие его воины со смуглыми лицами злорадно ухмылялись. В азарте охотников, загнавших свою жертву в угол, они не заметили наступающих. Широким клином всадники вонзились в их строй, неся ужас и смерть. Головы полетели в стороны, кони громко и беспокойно ржали, с земли поднялся столб пыли. Так лесной пожар, с протяжным гулом и треском, врывается в сосновый бор, корежа и снося на своем пути почерневшие стволы деревьев. Успевшие выжить после первого налета еретики, около десятка, успели взобраться на невысокой песчаный обрыв и открыть стрельбу из винтовок. Лошадь одного из храмовников с хрипом повалилась на песок. Еще двоих выстрелы выбили из седел. От берега к отступившим с ревом двинулось подкрепление. Всадники сделали большую дугу, обойдя обрыв, и ударили им во фланг.

– Лейте их кровь, рубите их плоть. Убейте их всех! – голос Калавия вибрировал над полем брани как колокольный набат.

Варвары вновь отступили и укрылись за двумя острыми каменными глыбами.

– Спешивайтесь и хватайте фонари! – приказал Содден. – Мы потеряли преимущество верхом. Придется добивать их на земле!

Белфард соскочил с лошади и хлопнул ее крупу. Золотце припустила галопом вниз по течению.

– Хобл, помоги раненым. И найди Морана!

Хобл кивнул, и, пальнув из ружья не целясь, направился назад. Держа меч в левой руке, а револьвер в правой, Белфард ринулся с остальными в атаку. Он трижды выстрелил. Пули не достигли цели, с искрами отскочив от камней.

«Палить бесполезно. Эти милые ребята там хорошо засели. Будем действовать по старинке».

Он отправил пистолет в кобуру и, обхватив клинок поудобнее. Они вместе с Бомо и группой храмовников из Восточного Дозора обошли камни справа. Тоже самое проделали Калавий с Содденом с другой стороны.

Еретики в зеленых кирасах расставили остатки сил за глыбами в два фланга, образовав что-то вроде неполного каре, двумя сторонами которого были камни и русло реки. Белфард ринулся в строй противника и первым же движением меча рассек лицо одному из них. Дважды, по груди и плечу, чиркнули пули, выпущенные из ружей варваров.

«Не зря Содден похвалил эту броню. Не зная уязвимых мест, ее невозможно так просто поразить. В противном случае во мне отверстий было бы уже больше, чем в гнилом дуршлаге».

Меч Белфарда работал безотказно. Двоих он уложил на землю практически одновременно, обливаясь горячим бурым фонтаном крови. Внезапно он почувствовал глухой удар по шлему. Белфард инстинктивно развернулся и ударил нападавшего рукоятью в весок, после чего приземлился на лопатки. В голове зазвенело, во рту появился металлический привкус. Шум боя теперь доносился до его ушей приглушенно, словно из-за двери. Белфард отчаянно пытался вновь сфокусировать зрение в одной точке. Он огляделся, пытаясь разобрать во вспышках факелов и фонарей обстановку. Еретики дрогнули и пятились к воде.

«Матерь! Матерь! Матерь!», – откуда-то доносился рев Калавия.

«Если старик и дальше будет так орать, он лишит меня работы и своими воплями сам поднимет ее из могилы».

Вдруг он понял, какую цель преследуют отходящие варвары. Во вспышках света он уловил несколько остроносых лодок, подплывающих к берегу. Такие же уже были пришвартованы первой группой высадившихся еретиков. Они надеялись на это подкрепление.

Белфард с усилием поднялся на ноги и попытался разыскать глазами Калавия. Тот сражался рядом с Бомо уже в нескольких метрах от него. Капеллан заметил Белфарда и воскликнул:

– Хвала Матери, ты жив! Я потерял тебя из виду.

Белфард не слышал его. Он активными жестами начал указывать в сторону берега и закричал:

– Лодки! Бросайте в них фонари, или сейчас прибудет новая порция ублюдков!

Калавию понадобилось меньше секунды, чтобы понять происходящее. Он взял свой фонарь и с силой швырнул его в одну из лодок, обрушив на головы ее пассажиров огонь и смерть. Та вспыхнула как спичка. Обезумевшие от боли еретики как горящие головни начали метаться из стороны в сторону, бросаясь в воду. Пожарище осветило побережье как полуденное солнце, и остальные лодки – их было еще двенадцать – предстали перед храмовниками как на ладони.

– Делайте то же самое! – в исступлении прорычал Содден. – Все, у кого есть в руках фонари, цельтесь в них и жгите!

Летящие фонари как каскад звездопада устремились в варваров. Для них все было кончено. Запах паленых волос и жаренного мяса ударил в нос Белфарда. Вопли горящих заживо людей слились в единую симфонию боли и ужаса. Белфард посмотрел на Калавия и ему стало не по себе. Капеллан стоял как вкопанный, опустив уставший уже от крови меч, и завороженно наблюдал. Как художник наблюдает за закатом. Как собака смотрит в глаза хозяина. Как Виви смотрела на Белфарда. С любовью… И страстью. Подплывающих к берегу, обезображенных и истерзанных пламенем людей Калавий не удостаивал стали, а топил кованными подошвами сапог как щенков.

Храмовники добивали выживших. Двоих успели захватили в плен невридимыми, и они стояли на коленях у ног Соддена. Он вел допрос.

– Сколько вас, чумазых ублюдков, прибыло сюда.

Еретики молчали. Содден не спеша обошел их по кругу и взял камень с земли.

– Кто-нибудь из вас заговорит. И кому-то будет больно. А кому-то очень больно.

Еретики продолжали молчать. Сержант устало улыбнулся и быстрым движением обрушил камень на голову одного их еретиков. Тот упал замертво, забрызгав кровью и мозгами своего товарища.

– Этому было просто больно, – ласково обратился ко второму Содден. – Догадываешься к чему я веду?

Варвар с вызовом смотрел на сержанта. Но было видно, как тряслись его руки и нервно дергался один глаз.

«Сейчас этот несчастный говнюк все расскажет. Иначе никогда не бывает».

– Сегодня я потерял девять братьев. Двое ранены. Я устал и очень зол. Поэтому не медли с ответом – сколько вас здесь и зачем вы пришли?

Смуглый пленник оскалился в злобной улыбке:

– Вас сдохнет намного больше, церковная свинья, и все вы отправитесь к своей святой суке прямиком в ад. Нас тысячи на том берегу и ваши пушки в каменных гробах нас не остановят.

– Ты, верно, думаешь, что, оскорбляя Орден и Матерь, заставишь меня так быстро заткнуть твой поганый рот? Значит вам, тварям, больше не на чем плавать, поскольку мы пожгли ваши гнилые посудины, и вы пойдете на штурм с востока. И сейчас твои дружки наблюдают за фейерверком, оставшимся от вашего жалкого флота, с другого берега.

Еретика затрясло от гнева. Он понял, что наговорил лишнего. Внезапно он схватил с песка острый камень и поднес его к своему горлу, но его руку остановил удар Калавия. Варвар упал плашмя и схватился за окровавленный нос.

– О, ты умрешь не так, – ласково прощебетал Содден. – Нам еще о многом предстоит от тебя узнать. Я же сказал, что кому-то будет больно, а кому-то очень больно. Больно уже было. А наш любезный капеллан покажет тебе, что такое немыслимые муки…

Глава 11. Разум природы

– Он знал не много… – Калавий вошел в кабинет сержанта спустя два часа после окончания битвы.

Волосы взмокли от пота, на лице тень усталости и удовлетворения. Он повесил шлем на клык кабана, чья голова покоилась на стене при входе, и спешно пройдя через всю комнату, опустился в широкое ободранное кресло. Поля его плаща оставляли за собой густые бурые разводы.

– Атака планируется с востока, как мы и предположили. Они ждут того, кто будет командовать их армией. И еще «вулканы, изрыгающие пламя» и «большую железную телегу с рычагами», чтобы это прости нашу Матерь не значило. Его речь мешалась с незнакомыми мне словами. Этим тварям давно пора выучить человеческий язык, чтобы понятно изъясняться, а не лаять как псам. Точное время они не знают. Но удар будет нанесен скоро.

В кабинете Соддена, помимо него самого, находились капрал Ленц, адъютант сержанта Фергилий, Белфард и Бомо.

– Значит нужно готовиться к бою, – заключил Содден. – Переместите все мелкие орудия с западного бастиона, а также оружие и боеприпасы в восточный. Территорию на той стороне освещать всю ночь. Если хотя бы один еретик покажет свой нос из леса, немедленно объявляйте тревогу.

Военный совет длился около часа. После все присутствующие, кроме Соддена и Ленца, которые продолжили обсуждать «некоторые нюансы», отправились в офицерские покои придать тело сну.

Руки Белфарда тряслись от остатков прилившего в кровь адреналина и отсутствия нормального сна вот уже вторую ночь. Все то время, что длилось обсуждение, он молчал и был в мрачном настроении. На совете, как самому старшему по званию, ему поручили руководить обороной крепости.

«За последние несколько дней меня пытались убить дважды. И этих попыток, думается мне, будет еще не мало. Если это сделают не еретики, то точно попытается Моран. А если я провалю командование обороной, то сам застрелюсь от стыда».

Моран. Он уже спал на соседней койке офицерской казармы. Броня покоилась в прикроватном сундуке, плечо и шея забинтованы.

«Что этот несчастный ублюдок пытался доказать? Трусость проявляется не только в делах и поступках, но и в мыслях. И я знаю, Моран, что ты боишься».

Сознание Белфарда еще долго боролось со сном, обуреваемое разными мыслями и тревогами. В конце концов его глаза сомкнулись.

Покореженный бомбой дом с крыльцом как древнее приведение пугал пустыми и мертвыми оконными проемами. Он медленно поднимался по лестнице на второй этаж. Фоторамки на стенах обрели своих жителей: Превосходительство верхом на Золотце; Калавий входит в реку, наполненную кровью; Бомо в золотых доспехах обнимает огромного суслика. Перед последним фото он остановился. Волчий оскал, запечатленный вблизи. Страшный и такой близкий одновременно.

Он вошел в детскую. Спиной к нему в свете луны стояла женщина. Она что-то держала в руках. Он едва слышно подкрался к ней и коснулся плеча. Женщина обернулась.

«Виви!», – воскликнул Белфард и попытался ее обнять.

Но в его грудь уперлось что-то холодное и твердое. Он опустил глаза, и увидел в руках Вивьены розовый сверток.

«Кто там?», – Виви промолчала.

Дрожащей рукой он сдвинул край сукна и вгляделся в непроглядную темноту там, где должен был быть младенец. Она поглощала его, Белфард все глубже и глубже вяз в ней, не в силах пошевелиться. «Ты еще исполнишь свое предназначение. Кровь Первых прольется, и мир станет прежним», – громогласно доносилось из пустоты.

Белфард резко сел в кровати. Утренний свет солнца пробивался сквозь отороченную черным бархатом занавеску.

«Мало мне дерьма наяву. Теперь еще эти кошмары не дают покоя в постели. Если так продолжится и дальше, я точно рехнусь, как говорит Содден».

Он встал с кровати и вышел из казармы. На стене ему коротко кивнул часовой преторий с черными лощеными усами. Утренняя прохлада постепенно приводила Белфарда в чувство. Он взглянул на линию реки, и его взору предстала неприятная картина. Вдали к берегу неспокойные волны Кордии продолжали прибивать к берегу черные останки лодок и обгоревшие тела. В воздухе над ними планировали свой пир хриплые стервятники.

– Не спится, – Белфард услышал за спиной голос Бомо.

Тот был помят и еще слегка навеселе. Прошлой ночью, когда они легли спать, Белфард заметил, как Бомо незаметно ото всех тихонько напивается.

«Не я один буду теперь всю жизнь преследоваться призраками прошлого».

– Я хочу кое-что у тебя спросить, Белфард. Только ответь мне честно и не смейся над моим вопросом. Мне важно знать, что ты думаешь. Итак, скажи одну вещь – что не так с этим миром? Почему люди, обладая безграничной властью над мирозданием, допустили то, что случилось? Когда мы уже сложим оружие и начнем жить в нормальном мире?

«Три вопроса, дружок, и самых сложных, что я когда-либо слышал. Почему он спрашивает меня, а не Калавия? У того всегда найдется ответ для пытливого ума».

С минуту Белфард задумался, а потом начал говорить. Говорить много. Горячо и жестикулируя. После он сам удивился, что его так понесло.

– Нормальной мире? – начал Белфард, вскинув брови. – Нормальном для кого? Для тебя? Для меня? Для солнца, что светит над нашими головами или рыбы, что плещется там внизу? Этот мир никогда не будет нормальным, покуда в нем обитают люди, потому что только они задают такие вопросы, причиной которых и являются. Скажи, ты любишь историю?

– Я изучал ее во время обучения, но особо не вникал, – ответил Бомо, с интересом смотря в глаза Белфарда

– А моим любимым предметом была история. История – это летопись человеческих ошибок и пороков. Мир начал рушиться с тех пор, как природа по невнимательности наделила людей разумом. Из благих побуждений или нет, но человек начал думать. А мысли всегда в итоге заводят не туда, куда нужно. И превосходство разума над миром стало противно природе. Я даже не уверен, что мы вообще были изначально ей запланированы. Все под этим небом сбалансировано, подчинено общим законам, но не человек. Он инороден, безобразен, жесток и эгоистичен. Даже благие намерения оборачивались слезами и кровью. Из них состоит течение человеческого бытия.

И вот в двадцатом столетии эгоизм и тяга ко вседозволенности практически стерли всю жизнь на земле. Копаясь в молекулах и элементарных частицах, как черви копаются в свином дерьме, человек обнаружил, что атом может делиться. И наступил конец всему. Два континента, Нордика и Союз Колоний, два сильнейших противоборствующих политических полюса, практически одновременно сделали страшное открытие – ядерный кошмар, испепеливший миллиарды людей. Каждая сторона считала себя правой, но не смотря на разность взглядов – либеральных, демократических, коммунистических, монархических, правых или левых – оба континента в итоге погрязли в авторитарной стагнации. Для нас это вполне закономерно, ведь толпа всегда будет искать лидера, и никогда, не смотря на все убеждения в контролируемости таких лидеров, не могла ими управлять. Только подумай, что судьбы миллиардов решила кучка жадных до денег и славы бюрократов. Один импульс, одна вспышка, и вот уже властители природы, непоколебимые в своей философии и праведности, копошатся в грязи в стараниях выжить. Они не хоронят мертвых, не возделывают что-то новое, не делают нужных выводов. И вот природа разума и разум природы вновь стоят друг на против друга, стремясь изничтожить друг друга. Но природа всегда побеждает. И в то же время она всегда справедлива. Ей не противно ничто живое, плавающее и летающее, ходящее и ползающее. Не смотря на дни Утраты, она дает нам последний шанс – гены, что дают вечную жизнь. Гены избранных, чья стезя возродить человечество, восстановить баланс, некогда нарушенных людьми прошлого.

А теперь скажи мне ты, Бомо, являясь избранными, помеченными Геном Ассов, перестали мы убивать друг друга? Уважать и беречь окружающую нас красоту? Возлюбили ли друг друга? Или просто получили Свод как источник забытья от всех проблем? Эти вопросы будут ответами на твои.

Бомо стоял, слегка покачиваясь и всматриваясь в рассветную даль. Было видно, что его еще слегка мутило, но взгляд оставался осознанным. Впервые Белфард увидел глубину и искренность этого взгляда. Мрачные тени отражались на его поросшем щетиной лице. Белфард подумал, что ни он один иногда непримирим с этим миром. Но Бомо уже сдался обстоятельствам жизни, а Белфард в силу своего характера не мог этого сделать. Но оба были жертвами постоянного внутреннего беспокойся и тоски. И это сейчас объединяло их, как ничто другое. Белфард осознал, что может увидеть в человеке друга. И эта появляющаяся привязанность к кому-то, кроме Вивьены, пугала его.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, Белфард, – тихо произнес Бомо. – И в кое в чем даже согласен с тобой. Но есть вещи, которые некоторые люди… Некий капеллан могут сочти за ересь.

– И это лишь подтверждает мои слова, – с грустью произнес Белфард.

Бомо закрыл глаза, выставил лицо навстречу ветру и с печалью в голосе пропел:

На войне, где печали и горести,

Не погибни, любимый, не сгинь,

Не поддайся бессмысленной гордости

И геройство без толку отринь.

Уходя с моим сердцем в странствие,

Чье призванье нелепый конец,

Вспомни дни с безмятежными танцами

И со свадьбы цветочный венец

Оба, казалось молчали вечность. Каждый думал о чем-то своем, но их мысли во многом были схожи. Солнце, меж тем, поднялось над горизонтом уже на две ладони. Оно было уже не таким теплым и ласковым, как в июле. Август заканчивал свои дни на календаре и уступал место новой поре. В погоде ощущались перемены, и кожу начинал морозить первый холодок наступающей осени.

Тишину нарушил призывная мелодия, расходившаяся далеко за пределы Восточного Дозора. Трубили подъем. Белфард и Бомо спустились назад в казарму. Войдя в помещение, они увидели сидящего на табурете рядом с кроватью Морана Калавия.

Моран был слегка бледен, но в остальном рана никак себя не показывала. Он был бодр и без труда вел беседу.

– … Пойми, что Путь не складывается только из слепого геройства, – капеллан склонился над Мораном, держа руку на его плече. – Твое желание доказать нам свою отвагу едва не погубило твою жизнь. В чем был бы смысл, если бы тебя там убили? Твой долг прикрывать спину братьев и защищать жителей Обитаемый Земель. А ты едва понапрасну не сгинул, пытаясь доказать, что не являешься трусом. Да еще и погубил Сатурна. Скакуны из Обители редкие и особые животные. Он верно служил бы тебе еще много лет, не будь ты столь глуп и безрассуден. Думаешь, мне не бывает страшно? Но наша задача куда важнее любых страхов и обид. Она выше личных интересов и борьбы за лидерство.

– А в чем заключается цель? – пытливо спросил Моран. – Я понятия не имею куда и зачем мы идем.

– Наша цель – Очищение. А большего тебе знать не нужно. И чем дольше продлится твоя бессмертная жизнь, тем больше еретиков падет от твоей руки. Ты в армии Матери и на войне, а на войне приказы не обсуждают. Быть может, настанет время, и я открою тебе истинный замысел, скрытый от посторонних глаз. Но только тогда, когда ты отринешь свои личные мотивы. И как только ты это сделаешь, возможно тебе уже не станет важна сама цель, а только Путь, само движение к ней. Я вижу, что ты начал меняться в лучшую сторону, пытаясь вести себя достойно звания храмовника. Но желания доказать кому-то свою правоту не делает тебя инквизиторием. Бросаться на командира с оружием и обсуждать приказ неприемлемо для Ордена. Подумай об этом.

– Я подумаю, капеллан, – тихо произнес Моран и задумчиво посмотрел на Белфарда. Тот сделал вид, что не замечает этот взгляд.

«Подумай над этим, Моран. Подумай. Ему плевать на тебя и твою душевные муки. Для него мы все инструменты. И если в твою упрямую башку не придет просветление, которого так ждет наш бравый капеллан, он уже не будет столь обходителен с тобой. Ты увидишь в его взгляде всепоглощающий огонь и наслаждение, с каким он объясняет своим врагам смысл Очищения по-другому».

– Приведите себя в порядок и отправляйтесь на завтрак в трапезную, – Калавий встал со стула и повесил меч на пояс. – Трибун, на пару слов.

Капеллан отвел Белфарда в сторону и, набивая трубку новой порцией табака, с беспокойством в голосе шепотом заговорил.

– Что-то тут нечисто. Как так вышло, что оглашение Последнего Пророчества сошлось в одном времени с активизацией еретиков и иных? Это не похоже на совпадение. Триста лет они не предпринимали никаких значительных действий, грабя и убивая только на границах Обитаемых Земель. Думается мне, что дело не обошлось без происков нашего старого врага.

– Голодный Волк?! – удивленно воскликнул Белфард.

– Тише! Может быть да, а может и нет, – Калавий снова направил на Белфарда этот странный выжидательный и подозрительный взгляд. – Не хотелось бы, чтобы это было действительно так. Но похоже на то… Очень похоже. От всей этой истории дурно пахнет. Нам сейчас как никогда нужно держаться вместе и выполнить нашу миссию. Это важнее политических интриг и личной неприязни, Белфард. Это важнее тебя, чтобы ты не задумал.

«Чтобы я не задумал? Да о чем он, мать его, все время толкует?!».

– Как враг смог разгадать наши планы? – отвлекся от размышлений Белфард. – Никто, кроме нашего триумвирата, не знает об истинной цели похода.

– У стен есть уши. А Превосходительство не всесилен. Мне кажется, что в Обители завелся предатель, а может и не один. Не думай, что их никогда не было раньше. Столько бед может нанести один единственный, едва заслужит доверие. Орден сейчас слаб и расколот. Но поддаваться излишней подозрительности лишь на руку нашему врагу, верно?

«Это что, опять допрос? Неужели стражник на стене подслушал мой разговор с Бомо и доложил старику?».

– Что же мы будем делать? ­­– сказал, стараясь сделать невиновный вид, Белфард.

– Следовать Пути и указаниям из Последнего Пророчества. Эта цель неизменна. Но пока еретики засели в Моргортском лесу, нам не пройти, а других дорог я не знаю. Они прибыли сюда по реке, но мы плыть против течения не сможем. А чтобы плыть в другую сторону и обогнуть материк, нужно что-то посерьезней обычной лодки. К тому же там мы попадем в самое сердце земель варваров и незамеченными пройти не сможем.

– Значит, мы примем бой вместе дозорными?

– Да, мы примем бой. Иного решения я не вижу, да и вряд ли оно есть. Повернуть назад мы не можем.

– Природа разума опять возобладает над разумом природы…

– Что? – Калавий, ловя каждую эмоцию Белфарда, пытался понять смысл последней фразы.

– Ничего. Так, мысли в слух.

– Лишние мысли ослабляют веру, ведут к беспокойству души и сбивают с Пути. Не поддавайся слабостям, которые сегодня ночью чуть не стоили жизни одному из наших братьев.

– Что не сильно бы меня расстроило, – ответил Белфард, с изумлением обнаружив, что уже не очень-то верит в свои слова. – Идем завтракать, а то мой желудок начинает выпрыгивать из глотки. Поговорим после.

По потемневшему лицу Калавия было видно, что поговорят они еще обязательно.

Глава 12. Бог войны

– Фергилий, вели разгружать подводы на склад. Ленц, пулеметные ленты и снаряды отправляйте сразу в казематы под укреплениями. Проверь готовность орудий капониров и восточного бастиона. Почему так мало? – Содден раздраженно взглянул на низкорослого храмовника с тонкими, почти женскими чертами лица.

– Это все, что смог собрать Превосходительство с южных и северных земель. Могло бы быть больше, но Храмовый Совет считает, что защита Храмовых Земель сейчас является приоритетной задачей, – ответил Маркус, преторий из Обители. Белфард часто видел его в замке, поскольку тот входил в состав личной гвардии Его Святейшества.

– Три сотни, мать их! Как мне оборонять дозор с тремя сотнями?! Они что, не знают, где сейчас передовая? Этих ублюдков по меньшей мере четыре с половиной тысячи, и это только тех, что мы смогли посчитать вчера. Неизвестно, сколько еще их прибудет. А они дают мне три сотни. Триста шестьдесят, если считать тех, кто сейчас в гарнизоне. Если они нас перебьют, Обитель окружат со всех сторон. Она не в столь выгодном положении, как наши укрепления, и отступить у них уже не получится.

– Больше не будет, – Маркус развел руки. – Если бы инквизитории из Альвсгорота смогли нам помочь, мы бы удвоили шансы. Тамошний гарнизон состоит из пяти сотен человек.

– Им не прорвать блокаду, – Калавий натирал маслом свою трубку. – К тому же, нельзя оставлять земли восточных сателлитов. Еретики могут развернуться, и ударить уже по ним, а воины Альвсгорота в основном смертны, и не так хорошо обучены. Наши братья нужны там не меньше, чем здесь. Мы убивали и больше, Содден, нужно укрепить свой дух и вспомнить о Пути, что нам предназначен.

– Если Путь – это тропа, ведущая в могилу, то тогда да, мы выбрали верное направление, – проворчал Содден. – Мы лишь однажды бились с таким перевесом, и ты помнишь, чем это закончилось.

– Мы тогда сражались в пустыне, – капеллан закончил с трубкой и начал набивать ее табаком. – На чужой территории, без каких-либо стен и практически без орудий. Сейчас все иначе.

– Надеюсь, Матерь тебя сейчас слышит и соглашается с тобой, – Содден раздраженно смахнул со стола хлебные крошки, оставшиеся после обеда. – Потому как мне вся эта затея не внушает доверия. Начался сентябрь, Калавий, а это время дождей, сильных ветров и густых утренних туманов. Если они не совсем идиоты, то атакуют под покровом мглы или бури.

– И мы убьем их всех, – спокойно ответил капеллан. – И подарим им свое Очищение.

Содден в злобе прищурил оставшийся глаз и сплюнул на пол.

– Умирать будут мои люди, Калавий! Но в твоей душе не осталось таких понятий как дружба или сострадание… Фергилий, за мной. Меня начинает утомлять общество сумасшедших.

Он пулей вылетел из трапезной. Фергилий семенил за ним след в след.

– А ведь в чем-то он прав, – Белфард ковырял вилкой в зубах, откинувшись на спинку стула. – Три с половиной сотни едва ли выдержат приступ, если он начнется неожиданно.

– Орден всегда на страже мира и Очищения. Нас невозможно застать врасплох. Неверие не должно быть чертой трибуна, Белфард, подумай на этим.

«Как меня достало твое «подумай над этим»! Думать и слепо верить в невозможное – это разные вещи. Я не пони, чтобы с восторгом ржать, когда на него взгромождают переросшую детину на ярмарке».

Они уже неделю томились в ожидании. Из леса и на реке с севера периодически доносились звуки голосов, говорящих на другом языке, и лязг металла. Последнее особенно настораживало. Откуда еретики получали подкрепления, тоже было не ясно, поскольку попыток высадить десант на западном берегу дозорные больше не фиксировали.

Сентябрь мыл мокрым и холодным. Теплее становилось только ближе к обеду, а по ночам уже во всю ударяли заморозки. Калавий и Содден все это время безостановочно спорили. Нет, сержант не был паникером или трусом, он всегда готов исполнить свой долг независимо от обстоятельств и личного мнения. Но отсутствие достойного подкрепления и постоянный фанатичный оптимизм капеллана его раздражали и приводили в гнев. Впрочем, очень скоро гнев Соддена сконцентрировался на Белфарде.

– … Я сказал, минируйте опоры, – Белфард и Содден стояли по разным сторонам широкого стола, уперев в него кулаки и уткнувшись друг в друга лицами практически в упор. – Это приказ, сержант!

– Да ты, парень, рехнулся. Ты хочешь взорвать мост, который служил Храмовым Землям опорой и щитом веками?! Что, если мы его взорвем, а придут другие и наладят переправу, об этом ты подумал? И кто дал тебе право командовать здесь?

– Это право дает ему Свод, – Калавий, до этого молчавший, подал голос из кресла в дальнем углу кабинета. – Здесь его звание и титул выше любого из нас.

– Я не буду терпеть безумства, даже если они будут исходить из уст Его Святейшества!

– Если варвары прорвутся, этот мост станет для храмовников не щитом, а могилой! Так мы хотя бы сможем их сдержать и дождаться подкреплений. Неужели этому не обучены старые вояки? – Белфард ткнул пальцем в грудь сержанта.

– Старых вояк не учат воевать спиной к врагу. Мы отступим только тогда, когда иной надежды уже не будет.

– И все же, если надежда угаснет, мы его взорвем. Отдайте своим людям приказ!

Калавий встал из кресла и медленно двинулся в сторону Соддена. Он как бы случайно положил руку на рукоять меча, но глаза беспристрастного арбитра выдавали его. И он был готов судить, если что-то пойдет не так.

Сержант это заметил и сделал шаг назад.

– Будь по-твоему, мальчишка! – гневно воскликнул Содден, – Меня радует только то, что я не буду иметь к этому никакого отношения. А теперь убирайтесь, оба. Это пока еще мой кабинет.

Калавий и Белфард спускались по широкой лестнице вниз, к воротам восточного бастиона.

– Я хочу, чтобы ты знал, Белфард – я поддерживаю это решение. Глупо надеяться на слепое везение. Некоторые храмовники иногда привязываются к определенным вещам и не видят очевидного. А вещи не правят этим миром, помнишь? Не суди сержанта строго, он здесь провел практически всю жизнь.

– И видимо, желает ее здесь закончить. Нужно проверить степень готовности обороны на восточных подступах. Я направляюсь туда.

– Не могу составить тебе компанию. У меня еще осталось несколько нерешенных дел. Встретимся за ужином.

Белфард прошел вдоль длинного моста с зубчатыми ограждениями. Подойдя к решетчатым воротам, он несколько раз дернул их обеими руками.

«Крепкие. И железо почти не тронуто ржавчиной. Чтобы здесь прорваться, придется сильно постараться». Со стены бастиона его окликнул часовой.

– Открой ворота, преторий, – приказал Белфард. – Это трибун с инспекцией.

Решетки послушно поднялись вверх.

Соддену нужно было отдать должное. Оборона была подготовлена как по учебнику. Патронов и снарядов в казематах, соединяющих капониры между собой и бастионом, хватило бы для ведения наступательной войны не меньше, чем на три-четыре дня. Орудия источали смертоносный блеск и щетинились во фланги, пулеметы смазаны, воины выспавшиеся и хорошо накормлены. Капонир Н1 и Н2, словно зарыв головы в песок, выглядывали своими амбразурами над поверхностью.

«Если нам суждено здесь умереть, то это обойдется противнику дорогой ценой. Хотя возможно ублюдки вообще не разбираются в жизненном ценообразовании».

Белфард уже собирался покинуть капонир Н2 через бронированную дверь, когда краем глаза заметил знакомое лицо. Бомо разбирал на крохотном металлическом столике ружье. Забота об оружии является долгом любого служителя Ордена, что прямо указано в Своде. Тщательно и внимательно. Тщательно и внимательно. И еще раз. И еще. Так твердили во время обучения и это засело в подкорке каждого храмовника.

– Ты чистишь треклятое ружье третий раз за день, – подначил Белфард. – Оно не станет стрелять точнее, если ты будешь обращаться с ним как с капризным ребенком.

– Иных детей у меня нет, – засмеялся Бомо. – А винтовка скорее мне как жена. Я ей верен и исполняю свой мужний долг так часто, как велит мне клятва венчания.

Оба засмеялись, просто и непринужденно.

– Бомо… Это же марка виски. Твои родители любили пригубить один-другой стаканчик?

– Конечно, нет, – с грустью ответил Бомо. – Это прозвище дали мне братья за пристрастие к выпивке. Моя настоящее имя Элерод. А своих родителей я никогда не знал. Они погибли до того, как во мне могли остаться хоть какие–то воспоминания о них.

– Ну что ж, Элерод… Это имя мне по душе. Так я и буду тебя отныне называть.

– Как угодно, трибун.

– Я ничего не вижу сквозь этот проклятый туман, – Белфард щурился, силясь разглядеть силуэты во мгле. – Ты хоть что–то можешь разобрать в этом молоке?

– Когда подводят глаза, слушай свои уши, – Элерод шутливо прислонил ладонь к ушной раковине.

Бом-бом-бом… Из леса донесся нарастающий бой барабана.

– Поздравляю, Элерод, – мрачно сказал Белфард. – Кажется, ты только что призвал демонов.

– Это не смешно, Белфард. Похоже, началось…

Из глубины капонира к ним стрелой летел капрал Ленц.

– В казематы, трибун! – с одышкой прокричал он. – Еретики сейчас начнут обстрел!

Его слова тут же подтвердила канонада пушечных выстрелов из леса. Капонир начал сотрясаться от ударов снарядов. Братья Ордена тут же открыли ответную стрельбу из всех пяти орудий капонира. На пол покатились отстрелянные стаканы из откатывавшихся после выстрела пушек, боеприпасы непрерывно подавались из глубин казематов по узкому лифту. Не смотря на во всю работающую систему вентиляции, во рту появился горький привкус пороховых газов. В воздух поднялась седая бетонная пыль. Орудийная прислуга практически не разговаривала, молча и слаженно выполняя свою механическую работу. Впрочем, их голоса все равно бы терялись в бесконечной какофонии артиллерийской дуэли.

– Живо, Элерод! Мы здесь ничем не поможем, а если будем просто стоять, то кто-нибудь из нас схватит контузию или того хуже. И надень хренов шлем!

Они спустились в утробу укреплений. Люди сновали туда-сюда и вооружались. В лицо и грудь летели осколки штукатурки. Все вокруг вибрировало так, что сводило челюсть. Наверху, вслед за капониром Н2, вступили в бой капонир Н1 и восточный бастион. Белфард, хорошенько выругался, едва не запнувшись о ящик для патронов, полностью вычищенный за несколько секунд после начала атаки. Он схватил за плечо пробегающего мимо гигантских размеров претория:

– Как мне попасть в бастион? – голос Белфарда после бомбежки срывался на крик, потому что он едва себя слышал.

– Путь на стену завалило, – донесся из глубин шлема рычащий бас воина. – Отсюда туда не пройти, сукины дети нарушили все коммуникации. Попробуйте пройти через капонир Н1.

– Белфард, скорее туда, – нервно сказал Элерод. – Я не желаю быть здесь похороненным заживо.

Они побежали по широкому коридору, освещенному моргающими электрическими лампами. Белфард удивился такой роскоши. Да и Орден не был сторонником частого использования технологий прошлого. Электричеством обеспечивались только заводы по производству оружия и боеприпасов в силу трудности и массовости такого производства.

«Похоже, Содден хорошо подстраховал себя в тайне от Храмового Совета и Его Святейшества. Теперь я понимаю, откуда запах бензина – старый дьявол установил здесь аварийный генератор».

Они приближались ко второму капониру. Внезапно Элерод остановился.

– Белфард, стой! Ты слышишь, как наверху стреляют из пушек?

– Нет, – озадаченно ответил Белфард.

– Вот именно. В Н1 что-то не так, они перестали вести огонь.

Действительно, в капонире над ними стояла подозрительная тишина. Было слышно только пулеметный огонь, укрепление вело бой в неполную силу.

– Давай потихоньку, – в полголоса сказал Белфард, поднимаясь по лестнице. – И приготовь оружие.

– Дважды меня просить не нужно, – ответил Элерод, освобождая в след за Белфардом револьвер из кобуры.

Они подошли вплотную к двери. Пулемет замолчал. Элерод толкнул дверь, и в коридор ворвался едкий дым. В другом конце капонира бушевал пожар. В стене слева, в десяти метрах, зиял огромный пролом.

– Эти ублюдки подготовились на славу, – мрачно произнес Белфард. – Они ударили чем-то тяжелым, такого мы не ожидали.

Повсюду лежали трупы храмовников. Весь пол был залит кровью. Рядом с пулеметным расчетом погибал последний защитник капонира. Кисти рук у него были начисто оторваны, и он невидящим взглядом смотрел куда-то вверх. Элерод подбежал к нему и проверил пульс.

– Мертв. Эти еретики поплатятся за то, что сделали.

– Тихо! Или поплатиться придется нам. Встанем по обеим сторонам от пробоины. Уверен, они сейчас будут здесь.

– А что, если мы откроем огонь из этой пушки? – в голосе Бомо прозвучала надежда.

– Лифт заклинило, а я не вижу здесь ни одного снаряда. К тому же, артиллерист из меня получился бы не лучше, чем из лошади канатоходец. Да и у тебя, думаю, с этим дела обстоят не лучше.

Они бесшумно подобрались к пролому. Дым съедал легкие, и они с трудом сдерживались, чтобы не сорваться на громкий кашель. За стеной перед проломом лежало с два десятка мертвых варваров. В руках одного из убитых Белфард заметил тротиловую шашку.

«Похоже, точно такой же сделали дыру в стене». Он осторожно выглянул из-за укрытия. Восточный бастион и соседний капонир тоже молчали. На подступах к мосту толстым слоем лежали раскуроченные тела атакующих. Здесь побывала сама смерть. Артиллерия методично и безжалостно перемолола сотни, а может и тысячи человеческих жизней. И еще раз доказала свою славу, полученную в бесчисленных войнах за бессмысленные идеи.

– Они отправили их сюда, как пушечное мясо, – усмехнулся Белфард. – Но их план сработал – не смотря на подготовку и уйму снарядов, похоже мы отстрелялись. Сейчас пойдет вторая волна. Будь готов.

Действительно, за деревьями вдали началась возня. На землю спустились сумерки, и в купе с проливным дождем и ледяным ветром ничего внятного в радиусе ста метров разглядеть было практически невозможно. Стояла мертвая тишина. Защитники восточного дозора, так же, как и Белфард и Элерод, замерли в ожидании. Внезапно воздух рассек рев заведенного мотора.

«Это что еще, мать их, за напасть…».

Белфард взглянул на Элерода по ту сторону пробоины. Похоже, такая же мысль посетила и его голову.

Глава 13. Она

– Приготовься, – шепотом произнес Белфард. – Они уже близко.

Впереди из сумрака выплыла железная громада, издыхающая едкие клубы дизельных выхлопов. Башня направлена в сторону капонира Н2, в небольшом отверстии передней части машины из стороны в сторону гулял ствол пулемета. В поеденном в некоторых местах корпусе было видно два старых следа от пробития брони. Траки издавали истошный металлический лязг, сминая под собой небольшие камни, деревья и тела павших. Башня по обеим сторонам была увенчана пятиконечной звездой, недавно нанесенной черной краской.

«Танк! Где эти уроды достали работающий танк?! Они все сгорели в пламени войн прошлого. Как вообще возможно, что эти дикари смогли починить и завести такую махину?!».

Под прикрытием машины, пригнувшись к земле, семенили солдаты в зеленых кирасах. Из соседнего капонира и стены на них обрушился ружейный огонь. Пушки сделали по танку несколько залпов, но бить в лоб этому зверю было бесполезно – снаряды просто с визгом чиркали по броне и рикошетили. Еретики, прикрывавшиеся боевой машиной, уверенно шли со стороны капонира, в котором, как они думали, никого в живых уже не осталось. Но там их ждал неприятный сюрприз – Белфард и Элерод. Они открыли стрельбу с неприкрытого для врага фланга, мгновенно уложив четверых человек. Чернобородый варвар в золотых доспехах, судя по всему один из капитанов, вставил пальцы в рот и громко свистнул, указав в их сторону. Белфард и Элерод юркнули в укрытие за секунду до того, как на них обрушился град пуль.

– Сейчас они попытаются взять нас тепленькими, – Белфард заряжал в барабан новую порцию патронов. – У нас преимущество в этом узком проходе, но они попытаются взять числом. А если эта чертова железяка повернет на нас голову, мы даже глаза закрыть не успеем. Но пока защитники Дозора не истратили остаток боезапаса, об этом, думаю, пока переживать рано. Готов?

Элерод молча кивнул, поглаживая пальцами гравированный приклад винтовки. Как только огонь на подавление стих, в пролом с дикими воплями залетело двое бесстрашных еретиков, которые через секунду стали мертвыми бесстрашными еретиками, остановленными в грудь точными одиночными выстрелами. Минуты через три Белфард и Элерод уже сложили небольшую пирамиду из трупов.

– Я почти пустой, – крикнул Элерод, быстро вскинув ружье за укрытие и произведя еще один выстрел. – Все, отстрелялся.

– Возьми мое, – Белфард бросил через пробоину свою винтовку. – Там патрона три. И у меня в барабане еще два. Стреляем мы неплохо, значит сделаем при хорошем раскладе еще пятерых блаженных идиотов. А дальше придется по старинке.

Еще через минуту патроны закончились. Плечо и грудь Белфарда ныли, туда несколько раз прилетели вражеские пули, но броня справилась на отлично.

«Хорошо, что эти кретины не знают, что можно стрелять еще и в голову. Не смотря на наши страшные рожи, пули они отражать не умеют».

Элерод выглядел еще хуже. Один из еретиков умудрился воспользоваться паузой во время перезарядки и подошел к нему вплотную, нанеся удар кривым клинком. Белфард успел его уложить, но теперь лицо и шея Элерода были покрыты кровавой запекшейся коркой. Противник истолковал тишину верно, и тут же в укрепление ворвалось с десяток воинов. Храмовники выплясывали пируэты, делая выпады и уклоняясь, коля и рубя свежую человеческую плоть. Трибун и преторий с уже привыкшими к дыму от пожара за их спинами глазами, устроили несчастным настоящую кровавую бойню. Те опомниться не успели, как Элерод вынимал меч из глазницы последнего дерзнувшего войти в укрепление еретика.

«Кровью и Плотью… Во истину, здесь мы принесли Матери все ее безумные жертвы».

– Я насчитал тридцать человек убитыми и ранеными, – Элерод, тяжело дыша, сполз по стене для передышки. – Мы славно потрудились, брат, но боюсь надолго нас не хватит, и отходить нам уже некуда.

На небо вышла прогуляться полная луна, кое-как наконец осветив это непроглядное безумие. В ее лучах лица мертвых светились инфернальным светом. Они были похожи на изломанные и подтаявшие восковые фигуры с застывшим по воле скульптора выражением ужаса и боли в потухнувших и затянутых саваном посмертной пленки глазах. Луне было безразлично, что происходит внизу. Она плавала в бассейне звезд, отлитая из серебра и солнечного света. Ей было все равно на мертвых и живых, камни и деревья, реки и пустыни. Она лишь освещала их своим призрачным сиянием, забавы ради создавая иллюзию смены форм и пропорций. Ей было плевать не чьи-то обиды, разногласия и призывы. Она правила там, где время и судьба были не властны над ней. Луна представляла собой то, чем мнит себя в своем эгоизме каждый человек, и чем он не является. Во всей ужасной картине, происходившей сегодня ночью, лишь она была искренней, настоящей и поистине бессмертной. Люди внизу продолжали копошиться, убивая друг друга сотнями и тысячами, а она смеялась над ними. Ей была безразлична судьба тех, чьи дни были сочтены в момент появления, и была абсолютно права.

Пожар из дальнего конца капонира постепенно приближался к их ногам. Его дыхание сыграло неплохую службу, создавая для Белфарда и Элерода дымовую завесу, но теперь он очевидно угрожал им гибелью, вынуждая либо оставаться на месте и сгинуть в адских муках от жара ненасытного пламени, либо выйти из капонира и тут же налететь на ураган пуль, который любезно подготовили для них озлобленные еретики.

– Выхода нет, Белфард, – устало сказал Бомо. – Я не хочу умирать, как трус, прячась здесь.

– Я вообще умирать не собираюсь. И почему с тех пор, как я покинул стены Обители, мне постоянно приходится оказываться в каком–то беспросветном дерьме, – Белфард лихорадочно обвел взглядом поле боя за укреплением. – Вон там – видишь большую воронку? Если будем быстро бежать, сможем укрыться там. Главное, чтобы нас не решили пострелять в темноте как зайцев свои же.

В суматохе они не заметили, как залпы защитников затихли и перестали отвлекать на себя медленно ползущий в сторону ворот танк. Белфард успел сделать лишь один шаг в сторону предполагаемого укрытия. Последнее, что он осознал перед тем, как отключиться, это вырывающиеся языки синего пламени из жерла пушки металлического урчащего гиганта, успевшего развернуть башню в их сторону, стенающий рев пролетающего в полуметре над ним снаряда, и Элерода, бегущего впереди и держащего тротиловую шашку в руке высоко над головой с шипящим и искрящимся шнуром.

Она поглаживала его по щеке тыльной стороной своей ладони. Эти прикосновения были теплыми и приятными. Кожа мягкая и гладкая как шелк. Перед глазами сжимаются и разжимаются маленькие кулачки. Он пытается ухватить ее за нос, лежа не ее груди, но никак не может его нащупать. Вокруг сыро и темно. Она периодически чиркает зажигалкой, и ее лицо освещается в лучах слабого пламени. Тонкие и в то же время жесткие черты лица. Темные как вечность пространства глубокого космоса волосы, присыпанные белой как снег пылью. Глаза – два блестящих мориона. Черные. Хмурые. Бесконечные. Из рассеченной нижней губы струится кровь.

– Не бойся, сынок, мы здесь не умрем. Я увидела сны, которые станут явью. Тебе суждены дела великие и ужасные. И эти руины не станут нашей могилой.

Что Она говорит? Я не понимаю ее слов, но мне приятно. Голос такой ласковый и спокойный. Он колышется и звенит как золотой колокольчик на ветру.

– Скоро, очень скоро этот мир и его порядки исчезнут так же, как исчезают грехи в священном пламени новой жизни. И мы станем в ряды избранных, чьи дни не принято считать тоскливо и обреченно. Нам уготована вечность в объятьях, из которых я тебя никогда не отпущу.

О чем же Она все время болтает? Я хочу есть. Он предлагает мне поесть?

– Тише, тише, дорогой, я поняла. Сердце матери всегда знает, что хочет ее дитя. Там еще осталось немного, но не торопись.

Он жадно впился в ее грудь. Теплое молоко медленно растекалось по его крошечному тельцу. Ее голос изменился. Он стал мелодичным и высоким. Она пела.

Спи, дитя, на свет летя

Там щебечут херувимы.

Спи, дитя, на сны глядя,

С мамой сны все невредимы.

Веки начали наполняться блаженной тяжестью. Он уходил туда, где нет боли, жестокости и бомб, летящих с неба.

Глаза Белфарда распахнулись. Над ним, склонив свой крючковатый нос, хлопотал док Хобл.

– Слава Матери, ты очнулся, трибун! Калавий грозился отсечь мои, между прочим полезные и профессиональные руки, если ты не оклемаешься, – с обидой в голосе пробурчал Хобл.

– Где я? Что произошло? – слабым голосом отозвался Белфард

– Ты в восточном бастионе, – раздался будто издалека голос капеллана. – Мы с доком принесли тебя сюда, как только Бомо уничтожил это безобразное железное чудовище. Не думал, что еще когда–то увижу их.

– Элерод… – промычал Белфард. Перед глазами все плыло, и его сильно тошнило.

– Кто? – переспросил Калавий.

– Элерод. Он был со мной, когда я вырубился.

– Ты про Бомо? Так и думал, что это имя не может быть настоящим. После того, что он сегодня для нас сделал, я готов называть его хоть верховным преторием Ордена.

– Я бы предпочел то имя, что назвал Белфард, – Элерод появился в поле зрения трибуна справа. – После той заварушки, что мы с ним пережили, оно станет для меня талисманом.

– Элерод, так Элерод, – усталым голосом произнес Калавий. – Если твое забытое имя действительно талисман, самое время им вновь воспользоваться.

– Еретики не прорвались? – Белфард попытался привстать с постели, но ослепляющая головная боль уложила его обратно.

– Не прорвались. Пока не прорвались. Это вопрос времени. Они воспользовались этим богомерзким оружием из прошлого, лишь доказав свою мрачную славу, но он дало свои плоды. Еретики протаранили им восточные ворота. Мы завалили проход камнями, но надолго это их не сдержит. Все боеприпасы, кроме пары ящиков с патронами, мы израсходовали. Больше половины просто сгорело в казематах. Они били чем-то тяжелым. Это не простые пушки, а сверхтяжелая артиллерия. Твари все тщательно спланировали, и уже очень давно. И были хорошо осведомлены. Даже слишком хорошо. – Белфарду показалось, что Калавий опять как-то странно на него смотрит. ­­­– Откуда они могли знать толщину стен укреплений и расположение коммуникаций под землей? Кто-то им помог. Кто-то, кто хорошо знает Орден и его членов. Как я уже говорил, эта история все больше и больше начинает дурно пахнуть.

– Сколько людей еще в строю? – спросил Белфард.

– Около ста человек. Гарнизоны капониров практически полностью уничтожены. Убита большая часть офицеров, включая Ленца и Фергилия. Маркус, командовавший в Н1, пропал без вести. Думаю, его тоже нет в живых. Удалось вывести только вас и еще с десяток человек.

– А сколько людей осталось у варваров? Мы их тоже здорово потрепали.

– Точно не знаю, – задумчиво ответил Калавий. – Сейчас все стихло, похоже они готовятся к решающему штурму. Перед рассветом Содден отправил на разведку двух человек. Они уже должны были вернуться.

– Вернулись, – Белфард услышал, как сержант чеканным шагом приблизился к остальным. – И с плохими новостями. В лесу готовят атаку около тысячи человек. Все в плачевном состоянии после ночной атаки. Они выдохлись и исчерпали ресурсы. Но сил взять укрепления без адекватной обороны им хватит.

– Мы с Белфардом вдвоем уложили около тридцати еретиков, – заметил Элерод. – Сто человек против десяти сотен не такой уж плохой расклад.

– Из этой сотни половина раненых, в том числе ваш трибун. Треть тяжело, они не смогут держать меч или винтовку в руках. А те, что боеспособны, устали и изрядно деморализованы. Они будут стоять на смерть, но героическая смерть стимул похуже, чем славная победа. Все оружие и остатки боеприпасов я велел перенести на стену восточного бастиона. Белфард был прав, когда приказал минировать мост. Как бы горько это не звучало, но позиции скорее всего придется сдать и уходить в глубь Храмовых Земель.

Сержант взглянул на трибуна и обратился к Хоблу:

– Раны серьезные? Он сможет вернуться в строй?

– Незначительные, – ответил док. – Пара неглубоких ран на спине от осколков, которые я уже успел извлечь, и легкое сотрясение мозга. Ген Фокенау дает ускоренную регенерацию, и в купе с препаратами, что я ему ввел, Белфард будет стоять на ногах уже через пару часов.

– Ваша забота радует меня, сержант, но не нужно проявлять излишней нежности, – с иронией отозвался Белфард. – Все мы совершаем ошибки, и этого не нужно стыдиться.

– И тем не менее, не я герой сегодняшней битвы. Вы с этим парнем наделали шуму в наших рядах, – Содден кивнул в сторону Элерода. ­– Мои люди теперь хотят идти только за тобой.

– И он поведет их, – с торжественным тоном произнес Калавий. – Трибун, что доказал свой титул отвагой и честью – это символ, что освятит им тропу к Пути Очищения. А враг в ужасе будет трепетать, завидев его на поле брани.

«Смотри, не загордись своим бывшим учеником, старик, потому что твой символ Пути Очищения вот-вот блеванет от боли в развороченной башке и той дряни, что вколол мне док».

Хобл как будто прочитал его мысли.

– Довольно! Пациенту нужен отдых и покой, – с важным ученым видом произнес док. – Посещения разрешены не ранее, чем через два часа.

Калавий молча кивнул и жестом дал понять остальным, что пора уходить. Через минуту Белфард наслаждался тишиной. Внезапно перед ним всплыл образ, который привиделся ему, когда он был без сознания.

«Это всего лишь сон. Причуды больного подсознания», – подумал он перед тем, как опять погрузиться в медикаментозное безликое небытие. Ему по какой-то причине очень хотелось в это верить.

Глава 14. Павшие и воскресшие

Доспехи дрожали от дребезжания мелких назойливых капель дождя. Солнце окутала утренняя дымка непогоды. Монотонный шум дождя периодически нарушался молитвенным шепотом оставшихся защитников Дозора. Воины не сводили глаз с узких бойниц крепостной стены. Восточный бастион был готов к своей последней битве.

Белфард смотрел на опушку Моргортского леса. Шеренги варваров стояли в прокисшей от воды земле, изрядно вспаханной артиллерией. Пятнадцать минут назад они произвели вялый обстрел укреплений из пушек, не возымевший большого успеха. Ряды еретиков щетинились осадными лестницами. За спинами атакующих стояла груженая телега, укрытая брезентом.

– Судя по всему, у них кончились снаряды для орудий, – голос Соддена, обходящего строй, был спокоен и тверд. – Иначе вместо холодного душа мы бы сейчас принимали грязевые ванны. Не подпускайте к стене лестницы. Если будет нужно, сожжем их к чертям – керосина и бензина у нас еще в избытке, в отличие от патронов. И поосторожнее с зажигательной смесью, если кто-то выронит бутылку, мы сами заживо прожаримся. Эти ублюдки думают, что с нами покончено. Но почему же тогда мы стоим на месте, а они до сих пор собираются с духом? Да потому, что им до усрачки страшно, вот почему! Потому что вчера двести наших воинов пали, чтобы отправить на тот свет четыре тысячи еретиков. Если не это Очищение, то что тогда можно назвать таковым?! Вчера мы оборонялись, а сегодня мы будем мстить. За Ленца и Фергилия, Маркуса и Линдена, Гоханда и Эстеда, за всех храмовников, отдавших жизни во имя Пути и защиты мира! Они это знают. И им страшно. Сегодня, во славу Матери и Дитя, во имя всех братьев, не увидевших рассвета, убейте их! Убейте их всех!

– Мы убьем их всех! Во славу Матери и Дитя! – громогласно разнесся по стене голос защитников.

Лес шумел и двигался от шквалистого ветра. В нос бил едкий запах гари, пота и крови. Внизу все еще догорали останки развороченного взрывом танка.

– Разведчики явно просчитались, – в полголоса обратился Элерод к Белфарду. – Их здесь не меньше полутора тысяч. Нас же шестьдесят три человека. Похоже, к полудню мы все отправимся в Благоденствие.

– Вчера я слышал ровно то же самое, – ответил Белфард. – Но посмотри, мы с тобой еще стоим здесь и коптим небо своими побитыми тушками.

– Вчера нас едва не убили. Мне просто повезло… Я хочу кое–что тебе сказать, Белфард.

– Я весь внимание.

– Это было честью сражаться бок о бок с тобой, – торжественно произнес Бомо.

– Давай обойдемся без этих бравурных речей. От твоей телячьей наивности, ей Богу, становится неловко.

– Ничто не заставит тебя быть хоть чуточку не засранцем, – с улыбкой ответил Элерод. – Этим ты мне и нравишься. Знаешь, я тебе завидую.

– Завидуешь мне? Лучше уж позавидуй конскому хвосту, что обмахивает задницу от мух.

– Чуточку серьезней. Я знаю, что перед походом ты встретился с той девушкой из Храма Матери.

Белфард молчал. Ему не хотелось думать, что больше он никогда не почувствует нежных прикосновений и поцелую горячих губ Вивьены.

– Ты ее любишь? – Лицо Элерода было полно серьезности.

– А тебе есть какое-то дело? – раздраженно ответил Белфард

– Значит любишь. А раз она после стольких лет решилась на встречу с тобой, то и она тебя любит. Это величайший дар, который может дать жизнь, Белфард.

– Тебе-то откуда знать?

– И мне довелось когда-то полюбить. Но те чувства давно прошли.

– У меня есть чувство, что если я не спрошу подробностей, ты от меня не отвяжешься. Так что произошло?

– Много всего. Но если коротко, когда любишь, нельзя требовать любви взамен, потому что как только ты ее получишь, то неизбежно потеряешь. Если мы каким-то чудом выживем, когда-нибудь, возможно, ты услышишь всю историю.

– Жду с нетерпением, – язвительно ответил Белфард. Элерод в ответ лишь печально улыбнулся.

Со стороны леса послышался бой барабанов. Ряды еретиков расступились, пропуская вперед высокого всадника в золотых доспехах. Его шлем венчали длинные красные перья. Он не спеша двинулся в сторону бастиона, держа в руке белый флаг.

– Как только он подойдет на расстояние выстрела, снимите его, – послышался голос Калавия.

– Нет! – Белфард повернулся в сторону капеллана. – Я хочу его выслушать.

– Это бессмысленно. Ты услышишь лишь издевательские насмешки и требование сдать крепость.

– И все же я с ним поговорю. – твердо сказал Белфард. – Я трибун и командую этой обороной.

– Как пожелаешь, – со плохо скрываемыми гневом и тревогой в голосе ответил Калавий.

«Что это нашло на старика? Он будто бы чего-то испугался. Уж не думает ли он, что один безоружный человек представляет для меня какую-то опасность».

Всадник тем временем приблизился к стене. В мареве дождя его лица не было видно. Он заговорил приятным высоким голосом практически без акцента:

– Кто из вас будет говорить со мной?

«Женщина! Они что, отправляют на войну женщин?! Даже для Ордена это был бы уже перебор!».

– Я трибун Ордена, и говорить с тобой буду я, – ответил с вала вышедший вперед Белфард.

– Мне безразлично, кто ты. Правом, данным мне Волчьим Воем, я требую сдачи ваших позиций. В обмен я могу гарантировать пленным жизнь.

– Гарантировать жизнь?! – Белфард громко рассмеялся. – Все мы знаем, как вы относитесь к тем, кто попал в ваши лапы. Спасибо, мы не хотим, чтобы нас пытали, жестоко убили, а затем обглодали наши кости.

– Ложь, что вы сеете в ваших рядах, к нам не относится, – с нескрываемым отвращением произнесла воительница. – Это вы пришли в наши земли убивать и насаждать нам своих лжебогов. Бог правит убеждениями, а дьявол делами. А от ваших дел смердит жаждой крови и власти.

– Мы пришли дать вам Путь и место в этом мире. Вы выбрали Очищение и смерть, – гневно выкрикнул капеллан.

– Успокойся, Калавий! – гневно кинул ему Белфард. – Этим ты ничего не добьешься.

– Калавий? – с презрением спросила всадница. – Садист и убийца, чье призвание только причинять боль и страдания? И ты еще смеешь говорить нам, кто мы такие, имея в рядах этого палача под маской святости?

– Мы не сдадим бастион, – проигнорировал ее речь Белфард. – Возвращайся к своей своре и передай им это. Сегодня мы убьем всех вас, чего бы это не стоило.

– Громкие слова, – с иронией ответила девушка. – Мы, вопреки вашим лживым призывам, не варвары, поэтому спрошу – это окончательный ответ? Незачем сегодня умирать кому-то еще.

– Окончательный, подруга.

– Как пожелаешь, – спокойно ответил всадница. – У тебя знакомый голос. Мы встречались на поле боя?

– Я зарубил многих из вас. Перестрелял еще больше. Прости, если мы и встречались, времени знакомиться не было.

– Так или иначе, сегодня все это закончится. И никто не сможет оплакать вас, кроме этого дождя.

– Жду тебя с нетерпением. Правом, данным мне моей кобылой, тебя я найду и убью лично, несмотря на то, что ты женщина.

Всадница, не ответив, молча развернула коня и направилась назад на свои позиции. Белфард проводил ее взглядом, а затем направился к Соддену.

– Все готово к подрыву? – голос Белфарда звучал возбужденно.

– Еще бы, – ответил Содден. – Шнуры проложены, детонатор установлен сразу за стеной бастиона. Взрывчатки там хватит, чтобы воды Кордии закипели до самых Пустошей. У нас будет ровно одна минута, чтобы убраться с моста.

– Очень хорошо, – с удовлетворением подытожил Белфард. – Если дойдет до дела, отправьте эту пустынную елейноблеющую козочку с дружками рассмотреть поближе кратеры на Луне. Но только когда я скажу, не раньше!

С опушки леса вновь донесся бой барабана. Волна варваров, утопая в грязи, двинулась вперед.

– Ружья на изготовку! – скомандовал Белфард. – Ждите приказа!

Из бойниц, как иглы дикобразов, выступили стволы винтовок. Варвары с ревом пробежали между пустых капониров.

– Огонь! – прорычал трибун.

Еретики из переднего края как тряпичные куклы повалились на землю. Тут же раздались ответные выстрелы. Преторий слева от Белфарда схватился за горло и упал вниз со стены. Ураганная стрельба с обеих сторон мгновенно наполнила воздух клубами порохового дыма. Через минуту защитники Дозора отстреляли весь боезапас.

– Калавий, подпусти их ближе! – проорал Белфард. – Дальше сам знаешь, что делать.

Калавий удовлетворительно кивнул. В глазах капеллана в который раз загорелся старый-добрый безумный огонь. На стену с грохотом опустилось несколько осадных лестниц.

– Придайте их огню, братья! Очистите их души от ереси! – проревел Калавий, и вниз полетели бутылки с зажигательной смесью.

Пламя охватило штурмующих. Лестницы с треском начали падать им на головы.

– Отлично! Мы убили до хрена ублюдков, так держать! – Белфард вскинул свой меч вверх. – Сейчас начнется старая добрая резня. Рассредоточьтесь по позициям и не мешайте друг другу. Старайтесь выбить их до того, как они слезут с лестниц.

Огонь внизу постепенно погас от влаги дождя. На черный камень стены вновь обрушились осадные лестницы.

– К бою, братья! Обнажить клинки! – голос Калавия звучал как раскаты грома. – Сбросьте их вниз! Убейте их всех во имя Матери!

Над небом Восточного Дозора одной октавой зазвенели вынимаемые из ножен мечи. Они засверкали в лучах восходящего солнца, неожиданно пробившегося сквозь тучи, отбрасывая в стороны ослепительные вспышки.

Началась последняя битва Восточного Дозора. Металл о металл. Сталь о плоть. С обеих сторон стены сыпались тела убитых. Кольчужные перчатки разбивали черепа, мечи разрубали кости, пальцы сжимались на горле врага. Храмовники секли еретиков, взбирающихся на стену, как на конвейере. Но под напором превосходящего числа все больше варваров оказывалось на бастионе. В тесноте, дыме и мешанине людей было невозможно понять, где друг, а где противник.

– Так держать, парни! – верещал Содден. – Остудите их пыл! Пусть потом трижды подумают, прежде чем сунуть хрен в улей!

Храмовники, претории и инквизитории, несли потери, но их было не сравнить с вражескими. Здесь, на стене, не смотря на раны и усталость, у них было преимущество.

«Что-то здесь не так. Зачем лезть на рожон всем скопом, когда проще пересечь реку и окружить нас? Нам не хватит сил воевать на два фронта».

Белфард ударил в грудь одного из еретиков, смяв его зеленую кирасу, как лист бумаги. Тот судорожно начал хватать воздух, захлебываясь в крови. Трибун воспользовался паузой и взглянул вниз, пытаясь рассмотреть очертания в копоти и смоге. Внезапно он увидел то, чего так боялся. Телега, что они видели раньше, неслась к ним на всех порах. Возница, хлеща плетью обезумевшую лошадь, гнал ее вперед на верную смерть в сторону укреплений.

«Ублюдки нас перехитрили…»

– Они хотят расчистить проход! Сейчас бастион взлетит на воздух! – закричал Белфард капеллану. – Все со стены! Быстро все вниз!

Храмовники спешно начали отходить на крутую лестницу, ведущую на мост, пытаясь отбиться от еретиков, успевших взобраться по лестницам на укрепление. Варвары не хотели их так просто отпускать. Они знали, что уже не успеют уйти и через пару мгновений погибнут вместе с заклятыми врагами, но готовы были пойти на эту жертву.

На встречу еретикам, убивающим братьев в спины, двинулся сержант. Держа в руках два меча, он вошел в ряды противника, как нож в масло, снося головы и отрубая конечности.

– Вниз, братья! – с победоносным торжеством кричал он. – Я заберу их столько, что даже в Благоденствии мне не сразу найдут достойную койку!

– Это безумие, Содден! – Белфард пытался прорваться к нему, по поток отступающих с бастиона сносил его назад. – Ты погибнешь!

Сержант его не слышал. Старый вояка дарил шанс на жизнь своим солдатам, умирая за них. Еретики дали по нему залп из винтовок, но он даже не пошатнулся, продолжая перемалывать их как в мясорубке одного за другим.

Белфарда кто-то поднял под руки и понес вниз по лестнице. Он брыкался и пытался вырваться, но руки, державшие его, вцепились мертвой хваткой. Его бросили на землю, и он приземлился задницей на холодную брусчатку моста.

– Командуй-чертовой-обороной, трибун! – по слогам процедил Калавий. – Если тебя убьют, мы проиграем, еще не начав. Он выбрал свой Путь, а у тебя он свой!

За спиной капеллана тяжело дышал Моран. По всей видимости, он помогал капеллану остудить пыл Белфарда.

– Какого хрена ты… – начал говорить Белфард, но не успел закончить фразу. Ему показалось, что случилось землетрясение. Целые камни, бревна и беспомощные тела храмовников и еретиков взмыли вверх, а затем обрушились на землю. С земли поднялся столб пыли. В ушах раздался монотонный надоедливый писк. Восточный бастион перестал существовать, погребя под собой десятки людей и его главного защитника. За завесой пыли слышались приближающие шаги армии еретиков.

– Все, кто еще жив, ко мне! Перегруппироваться! Элерод, быстро пересчитай тех, кто пока остался в строю! У нас пара минут, не больше, прежде чем рассеется пыль, и они будут здесь.

Глаза Элерода быстро забегали, ведя счет.

– Тридцать один, – подытожил он.

– Дерьмо! Все к западному бастиону! Элерод, Хобл, ко мне! Седлайте лошадей, прикроем им спины. Калавий, иди с остальными и прими командование Дозором. Моран, отправляйся вместе с ним. Как только я нажму не детонатор, будь готов нас встретить. Наверняка кто-то из этих недоносков устремится за нами.

– Я не дам тебе так рисковать жизнью, трибун! Я не дам тебе снова оставить нас! – гневно закричал Калавий. – Здесь останусь я, а ты уходи!

– Да о чем это ты все время твердишь?! Это приказ, капеллан! Ты не можешь противиться моим распоряжениям, так гласит Свод.

Калавий пронзил его своим холодным, проникающим взглядом. Было видно, как внутри него идет борьба. Он постоял несколько секунд, но затем подчинился, жестом приказывая оставшимся двигаться за ним. Белфард проводил их взглядом до того момента, пока отступающие не оказались у западного бастиона. На руинах, тем временем, показалось шесть фигур еретиков в золотых доспехах верхом на лошадях. Среди них Белфард разглядел ту самую женщину, с которой вел недавние переговоры.

«А вот, и ты, дорогая! Как я и обещал, мы встретились».

С востока донесся протяжный гулкий звук. Он был похож на крик лося, ищущего самку в лесной чаще.

– Это горн Альвсгорота! – торжественно закричал Хобл. – Наши братья все же решили нам помочь!

Всадница на незнакомом языке отдала какой-то приказ необъятному воину из своей свиты. Тот кивнул и галопом помчался в сторону нового неприятеля, откуда уже доносились звуки битвы. Белфард оглянулся на детонатор позади себя, а затем ударил в стремена и пустил Золотце в атаку. Варвары ринулись им на встречу. Элерод сошелся с двумя всадниками, Хобл проделал то же самое. Белфард скрестил клинки с воительницей.

Эти еретики сражались не как остальные. В поединке с храмовниками они держались на равных. Белфард наносил удары, но неизменно получал отпор. Краем глаза он заметил, что Хобл сражается уже на земле. Элерод лежал на спине без сознания, отправив перед этим на тот свет одного из варваров. Его лошадь, встав на дыбы, не подпускала к нему второго соперника. С другой стороны моста, ослушавшись его приказа, на всех порах гнал своего вороного коня Калавий.

«Упрямый старик… А эти ублюдки особенные. Они держат меч в руках так, будто бы их этому обучал Орден».

Высокая всадница тем временем ударом наотмашь сбила с головы Белфарда шлем. Внезапно она выставила ладонь перед собой.

– Стойте! – возбужденно выкрикнула она.

Ее солдаты остановились и прекратили атаковать. Хобл водил мечом из стороны в сторону, озадаченно поглядывая на Белфарда.

– Что случилось, еретичка? Решили сдаться? – с усмешкой произнес трибун.

– Ты жив, Белфард! Как это возможно?! Мы думали, они тебя убили или ты сгинул в песках, – воскликнула всадница в ответ.

– Откуда ты знаешь мое имя? – удивленно спросил трибун. – Я не называл тебе его.

– Я отвечу тебе, если ты назовешь мое, – ответила женщина и сняла свой шлем.

Перед ним предстала красивая девушка с веснушками и правильными чертами лица. Длинные рыжие волосы цвета осенней листвы водопадом спадали на ее плечи, в ухе висела серьга с искрящимся изумрудом.

–Хельда… – глухим голосом выдохнул Белфард. Его разум оказался между молотом и наковальней, в голове пронеслось немыслимое количество образов.

Сзади раздался голос Калавия:

– Что бы тебе не сказала эта сука, в ее устах будет лишь ложь!

– Ложь… Ты говоришь, ложь. Я все вспомнил, старик… – теперь уже взгляд Белфарда метал огненные молнии.

В глазах Калавия не осталось и тени доброжелательности. Он вынул из ножен меч и направился в сторону Белфарда. Хельда нацелила на него ружье и прицелилась. То же самое сделали ее воины.

– Ни шагу дальше, палач! – с презрением произнесла она.

Калавий остановился, пронизывая своим пламенным взглядом присутствующих. Его трясло от гнева. Белфард соскочил с лошади и подошел к детонатору. Док Хобл ошарашенно смотрел то на одного, то на другого, не в силах понять происходящего.

– Друзья, тут, наверное, выходит какое-то недоразумение… – начал говорить он.

– Здесь нет недоразумений, – остановил его Белфард. – Я не желаю тебе зла, док, и очень советую вернуться к своим на западный бастион. Сейчас здесь будет небольшая заварушка и сведение старых счетов, к которым ты отношения не имеешь, и надеюсь, иметь не станешь.

– К своим? – озадаченно переспросил Хобл. – Что значит к своим?

Белфард промолчал.

– О чем ты говоришь, трибун? – тихо, с нарастающей угрозой сказал Калавий. – Эти еретики затуманили твой рассудок. Ты не представляешь, на что эти твари способны. То, что ты сейчас делаешь, пахнет изменой, и карается сожжением на костре. Ты же не хочешь снова наделать ошибок?

– Ты ничего мне не сделаешь, старик. Она нужна вам, моя кровь нужна вам, и без меня ваш план рухнет как карточный домик.

– Что же ты сделаешь, Белфард? Уйдешь с варварами в их дикие земли? Убьешь меня?

– Нет, я дам тебе шанс… – голос Белфарда звенел, каждое слово источало угрозу. – Несмотря на то, что вы опять умудрились испачкать мои руки в крови невиновных. Но если ты не успеешь унести с моста свою фанатичную задницу, то уже я придам твое тело костру. Варвары, которых я знаю, живут по ту сторону реки.

Белфард еще раз с презрением и вызовом взглянул в лицо Калавия и опустил до конца рукоятку детонатора.

Глава 15. «В ожидании варваров»

Караван гвардейцев двигался сквозь раскаленный полуденным солнцем песок. Повсюду из него показывали себя новому миру следы былого кошмара – одинокие, голые стены пустых, сметенных в мгновение ока кирпичных зданий, останки уничтоженной боевой техники, покореженные металлические балки некогда возвышавшихся над землей небоскребов, куски побелевшего на солнце потрескавшегося асфальта. Мертвые свидетельства гордыни падших людей. Обезображенные, неузнаваемые последствия ядерной алчности. Кровавой политики. Безжалостной тирании. И чудовищные горы мусора – стекло, пластик, гниющая бумага с давно пропавшими с ее страниц словами. Словами, полными надежд, мечтаний, призывов и пустых обещаниями.

Впереди показался ржавый дорожный указатель. На облупившейся зеленой краске еще можно было разглядеть буквы на нескольких табличках: «Добро пожаловать в Пеккатум – город ученых и исследователей», «Холли-Сити – 150 километров» (знак указывал на запад), «Беллум-Таун – 80 километров, «Побережье Фолсентского моря – 201 километр (оба знака указывали на восток).

Впереди, оторвавшись от остальных, ехала стройная женщина в серебряном легком доспехе. За спиной развивался легкий сиреневый плащ. Черные волосы собраны в хвост. Одной рукой она держит узды, а другой прикрывает глаза от слепящего света солнца. На запястье можно было разглядеть татуировку в виде голубой розы. Лиллит. Она словно не ехала верхом, а плыла как ладья по спокойной глади прозрачного озера. Лиллит была в плохом настроении, и тихо напевала под нос грустную песню:

Звездой холодной был твой лик,

Ты сон, в котором ждет печаль,

Без стука в сердце ты проник,

Но в собственном хранил лишь сталь

Розалий ехал позади нее. Он ненавидел этот песок, этих людей и этот бессмысленный поход. Его раздражала постоянная жара и жизнь в седле. Сзади доносились голоса Калавия и Логрена, но он делал вид, что ничего не слышит.

– Не моя вина, Калавий, что она выбрала меня, – говорил широкоплечий и мускулистый Логрен. – Ты холодный и жесткий человек, чье призвание месть и кровь. Ты мой друг, но даже я иногда не понимаю, откуда в тебе такой фанатизм.

– Твоя вина проявит себя тогда, Логрен, когда ты усомнишься в своей верности и бросишь ее в минуту нужды. И ты потерял право называть меня другом, когда подло предал.

– Ты сам себя предал. Ее сердце хрупкое и нежное, оно хочет любви, а не слепого повиновения.

– Ее сердце – Огонь Очищения! А ты сентиментальный идиот, если веришь в другое. Там было место только для одного человека, и это не я и не ты.

– Пусть так. Но со мной ей спокойней.

– Если ей спокойней в компании малодушного интригана, чья цель – это власть и положение в Ордене, то тогда у меня не было шанса с самого начала. Даже сейчас, когда она приказала нам идти впереди легиона, не смотря на всю опасность этой затеи, ты не посмел ей возразить. Ты трус, Логрен, и всегда им останешься.

– Поосторожней, капеллан, – Логрен повернул свои голову в сторону секиры, висевшей за спиной. – В тебе говорит злость и обида.

– А ты попробуй, Логрен. То, что ты капитан-инквизиторий, не делает тебя выше Свода. Попробуешь напасть, и я отправлю тебя на костер, а она ничего не возразит, потому что знает, что я буду прав.

– Попомни мои слова, твоя гордость оставит тебя в капелланах надолго.

– Ты опять путаешь гордость с достоинством. А знаешь в чем их отличие? Гордость – низменное чувство, которым трус прикрывает свои страхи, и которое помогает ему обманывать самого себя. Это тропа, ведущая в никуда. Достоинство же позволяет сохранить в душе благие помыслы и не сворачивать с Истинного Пути. Да быть мне капелланом хоть вечно, если я буду жить с достоинством.

– Говоришь, как всегда, красиво и витиевато. Но твои слова не вернут ее.

– Ваши слова все больше и больше вызывают у меня желание поубивать вас к чертям собачьим, – Розалий остановил лошадь и со сверкающим презрением взглядом взглянул на обоих. – Вам хватает наглости делить мою мать за моей спиной? Да вы оба вызвали бы у нее отвращение, услышь она вас. Из-за таких как вы мы таскаемся по этой пустыне годами. Путь. Очищение. Любовь. Еще хоть слово, черт вас дери, и я ласково укокошу вас обоих, и вы знаете, что это не составит труда.

Логрен стыдливо опустил голову. Калавий же смотрел прямо на него своими голубыми пронзающими душу глазами.

– Ты что-то хочешь возразить?

– Нет, Дитя, что может простой служитель Пути противопоставить твоему слову истины. Я лишь боюсь, что однажды ты можешь запутаться, и кому, как ни мне, направить тебя советом и наставлением.

– Опять это дерьмо… Вы меня утомили, вояки хреновы. Ваш удел быть гончими, цель которых – преследовать и убивать.

Розалий ударил в стремена и умчался вперед, догоняя Лиллит. Она продолжала тянуть свою печальную песню:

Себе покой не нахожу,

Ты мой алтарь опустошил.

Тебе я больше не скажу,

Что никогда ты не любил.

– Что мы здесь делаем, мама? Здесь нет ничего, кроме песка и несчастных, чьи невзгоды мы лишь умножаем.

– Мы показываем этим несчастным Истинный Путь, – Лиллит все еще была где-то далеко, в глубинах своих воспоминаний, и отвечала отстраненным голосом. – Их невзгоды закончатся лишь тогда, когда они услышат наши молитвы.

– Они молятся лишь о дожде и укрытии от заражения. Неужели нужно идти в такие дикие, Богом забытые земли, чтобы что-то кому-то доказать?

– Ты не понимаешь, Розалий, – Лиллит внимательно на него посмотрела. – Этот мир канул в пучину войн и раздора только потому, что в нем было слишком много мнений. А мнение всегда должно быть только одно.

– Твое мнение, – раздраженно кинул Розалий.

– Наше мнение. Только оно истинно и праведно. Ты родился тогда, когда никакой надежды у человечества не оставалось. Но я дала им надежду. Ты даешь им надежду. Наша Кровь дает им надежду. Мы избраны Богом, и всегда будем зрить то, что сокрыто от глаз других. Наши последователи будут сопровождать нас на Пути в своих вечных жизнях. Ген бессмертных – это дар, который Господь преподнес тем, кто будет жить и населять эту землю в будущем. А мы будем стоять над ними.

– Почему мы, мама? Чем мы лучше остальных? Жить вечно на руинах в страхе, что когда-нибудь все равно наступит конец? То, что ты называешь благословением, мама, я называю проклятьем. Они празднуют мой день рождения так, будто я какой-то мессия! Все это ненормально! Я годами шел за тобой, внимал твоим речам, убивал во имя твоего дела рядом с настоящими убийцами и садистами. Но вот, спустя десятилетия, я не верю тебе. Все, что мы делаем, это насилие и ложь. Ты все время говоришь о Боге, но мы предаем огню любое священное писание или книгу, где упоминается любой из богов.

– В этих священных писаниях нет ни слова правды о Боге. Эти книги написаны властолюбивыми гордецами с целью устрашить любого, кто восстанет против их власти.

– А разве мы не делаем то же самое? Разве твой Свод чем-то отличается от этих книг?

– В Своде нет глупых баек и пустых суеверий. Свод – это руководство к действию, и ничего больше. В нем заповеди, чье призвание остановить безумие и гниение человеческой души. Я обладаю даром Пророчества, и все мои предсказания всегда сбывались. Это доказательство божественности моего Пути. А если ты думаешь, что убивать людей, которые отказываются верить в истину – это грех, то ты глубоко ошибаешься. Сейчас ты испытываешь к ним жалость, но пройдут века, и они вновь начнут погружать мир в бесконечный хаос. И однажды придут с огнем и мечом уже к нам домой, в наши земли, что мы с таким трудом сохранили и объединили. Утрата лишь доказала отношение Бога к этим людям. Они взойдут на наш Путь или примут Очищение. Я не испытываю к ним ни капли жалости, если они выбирают второе. И дам напутствие, как истреблять их с особой жестокостью. Я буду для них самой жестокостью. Я буду для них самой смертью! Возьми пример с капеллана, Розалий, он отринул все предрассудки старого мира и сейчас цель перед ним всегда проста и прозрачна.

– Он отринул все человеческое, кроме влечения по отношению к тебе. Ты для них не икона, а кусок плоти, источающий похоть. И я устал от имени, каким ты нарекла меня как какой-то сияющий впереди символ! Я видел письма, отец хотел назвать меня Белфардом, и я хочу носить это имя!

Лиллит повернулась и со всей силы влепила Розалию пощечину, так, что тот едва удержался на лошади.

– Не смей больше никогда упоминать его в моем присутствии! Этот человек потерял право называть себя отцом и мужем, когда ушел на войну, на которой и сгинул, вместо того, чтобы заботиться о беременной женщине, чье дитя она носит под сердцем! Осторожнее, Розалий. Дети дополняют смысл жизни матери, но не замещают его собой полностью. Твои слова, постоянно наполненные неверием и сквернословием, не изменят мою точку зрения. Я иду по тропе истинного Пути, и ты пойдешь со мной, рядом или подле меня, решать тебе! Я видела будущее, Розалий, и любой его вариант приведет тебя к исполнению своего предназначения. Хочешь ты того или нет, но тебе суждены великие дела и трон, с которого ты будешь править всем и каждым.

Лиллит пришпорила коня и унеслась вперед. За ней тут же юркнули Калавий и Логрен. Из-под копыт лошадей дробью летел песок, поднимая столбы серой пыли. Розалий остался стоять там, где она его оставила. Он окончательно понял, что у него совершенно другой путь.

****

Ночное небо над небольшим городом, обнесенным крепостной стеной, было освещено заревом костров. Вопли корчившихся в муках людей, чью плоть пожирал огонь, разносились на многие километры, распугивая скорпионов в черных блестящих панцирях, вышедших на охоту. Сегодня добычей живились существа иного рода, более опасные и жестокие. Существа, наделенные разумом. Легион храмовников вступил в город, перебив немногочисленный гарнизон защитников. Те, кому не повезло погибнуть от стали или ружейного выстрела, оглушали своей последней чудовищной песней тишину остывших песков.

Калавий курсировал вдоль строя пленных жителей, стоявших на коленях.

– Те, кто посмел поднять свой меч против спасительницы ваших душ и ее Дитя, только что сгинули в пламени Очищения на ваших глазах. Они не воспользовались величайшим даром, что дает нам наша Матерь. Горит и ваша церковь, куда вы ходили припадать на колени перед своими ложными пророками. Но вам повезло больше. У вас есть Выбор. Вы послужите ее делу на Пути истинном, праведном и справедливом, отдав свою плоть в ее объятия. Те же из вас, кто воспротивится ее воле и воле Господа, заплатят своей грешной кровью как эти еретики. Она вскипит в ваших жилах, и в последний миг вы пожалеете, что выбрали ад мук здесь и по ту сторону жизни вместо того, чтобы ступить в золотые врата Благоденствия.

Люди дрожали и плакали. Их глаза были опущены вниз. Им было страшно. Они были в ужасе. В ужасе перед облаченным в серебряные доспехи сутулым воином с окровавленным клинком в руке, отправляющем их близких на костер. Но еще больший ужас в них вызывала женщина, восседавшая на балконе дома убитого бургомистра в короне с оленьими рогами. Она наблюдала за городской площадью холодным взглядом, медленно осушая граненый золотой кубок.

Розалий стоял позади Лиллит в такой же короне, скрыв лицо обеими ладонями, не в силах смотреть на происходящее. Из его глаз текли редкие слезы, которые он старательно пытался скрыть. Он знал, что будет дальше. Так было всегда. И тошнота, неизменно подступавшая к горлу в такие моменты, уже понемногу давала о себе знать, выворачивая желудок наизнанку. Его тошнило от запаха расплавленных волос и горящей человеческой плоти. Его тошнило от того, что красивая черноволосая женщина, пившая сейчас персиковое вино из погреба хозяина дома, его родная мать. Его тошнило от того, что его руки сейчас в той же крови, что и руки Калавия, унижавшего и насмехающегося сейчас над мирными горожанами внизу.

Варвары. Бездушные язычники, людоеды, грабители, убийцы и насильники. Такое описание было у жителей Обитаемых Земель для обитателей Пустошей. И таковые их тоже населяли, особенно в районах, зараженных радиацией, которые Орден предпочитал обстреливать издалека длинноствольными пушками. Но кто сейчас стоял на коленях, в грязи и лужах крови, на холодной гранитной плитке площади? У этих людей не было желтых, кривых и редких зубов, торчащих из нечеловеческих пастей и желавших с наслаждением пережевать человеческое мясо. Они не были одеты в вонючее тряпье и вооружены допотопным оружием, сделанным из кусков древнего железа, камней или человеческих костей. Они не спаривались на глазах своих соплеменников в окружении мерзкого гоготания и паров самогона, выходящего из их пьяных глоток. Они просто были выдернуты из постелей в своих домах среди ночи и выстроены, как больной скот на вивисекцию. Они роняли слезы. Обнимали детей и супругов. Молились и прощались со своими близкими. Им было страшно, но они не утратили своей гордости и не поступились своими убеждениями. Они оплакивали не только павших, но и храм, чьи деревянные балки и доски с голодным шипением пожирал, подкормленный керосином, огненный смерч.

– Так или иначе, вы сделаете Выбор, – доносился презрительный голос капеллана. – Вы, в силу своей глупости и невежественности, обманутые лживыми верованиями, не в состоянии понять, что можете сегодня обрести. Ваши соплеменники были такими же упрямыми. Но мой священный долг, которым меня обременяет Свод, призывает попытаться объяснить смысл Пути.

Кто, по вашему неразумному мнению жил в той церкви на горе? Невиим? Эльмаси? Наби? Все эти так называемые пророки никогда не существовали. Иначе где доказательства? Сможет ли кто-нибудь из вас предоставить мне хоть какой-то документ, письмо или манускрипт? Вы верите в сказки, бездарно написанные мифы, которые подкармливают ваши желания и пороки. Но у меня есть доказательство. Точнее их два. Два человека, что возвышаются сегодня над нами. Я их вижу. Я их слышу. Я с ними говорю. Матерь и Дитя, чьим взорам открыты двери в прошлое и будущее. Мать, что предсказала сегодняшний день. И ее сын, которому во снах каждый день являются свидетельства животного, алчного прошлого людей. Они поделились со мной знаниями, недоступными для простых смертных. Они истинные пророки. Они ваше будущее или погибель.

Калавий указал распростертой ладонью на балкон. Лиллит торжественно встала со стула и наградила присутствующих хмурым взглядом своих морионовых глаз. Розалий же старался спрятаться в тени. Он мечтал провалиться сквозь землю, а не находиться здесь. Ему было неприятно, что его только что объявили спасителем или палачом – смотря как закончится сегодняшняя ночь. Но Розалию был известен исход.

– Те из вас, кто носит в себе Ген Ассов, бессмертную кровь, как ее еще называют, пройдет обучение и вступит в ряды Ордена храмовников, воинов истинного знания. Смертные продолжат жить в мире, платя налоги и обеспечивая метрополию продуктами и сырьем. Выбирайте, грешники, ибо Путь только один. Подумайте хорошо, ибо Выбор за вами – жизнь, что дарует вам Матерь, или смерть, что с большим удовольствием дарую вам я. Кто готов сойти с тропы мрака и обмана, шаг вперед.

Толпа пленных молчала. Никто из присутствующих не шелохнулся. Многие с вызовом подняли глаза. Они сделали свой Выбор. Внезапно беловолосая девочка-подросток с разбитым носом схватил с земли камень и бросилась на капеллана. Через секунду ее голова разлетелась как переспевший арбуз, на который обрушилась лошадиная подкова. Она рухнула на землю, а ее кулаки продолжали судорожно сжиматься и разжиматься. Раздался надрывный детский плач. Инквизиторий, стоявший на стене, опустил ружье, из ствола которого выходила струйка сизого дыма.

– Однажды, мама, они объединятся и дадут нам отпор, – тихо сказал Розалий.

– Улей проще уничтожить, если все пчелы внутри. – холодно ответила Лиллит.

– Да, но это мы сейчас вторглись в их улей и нарушаем покой королевы, тыча в нее палкой.

Лиллит не удостоила его ответом.

– Ничего другого я от вас, варваров, и не ожидал, – с отвращением произнес Калавий. – Кажется, это отребье было дочерью вашего вождя? Что ж, она выбрала преисподнюю, как и ее отец. Как и вы все.

Он поднял голову и вопросительно посмотрел на Лиллит. Она встала, сложила руки за спиной, и, вздернув подбородок, начала говорить:

– Все так, как мне и явилось в видении. Вы слабы и неспособны ступить на Истинный Путь…

– Мама, так нельзя! – воскликнул Розалий. – Посмотри, там внизу совсем дитя, оно еще сосет материнскую грудь!

– Которое впитало с грудным молоком грехи своей матери и виновно с того момента, как явилось из ее чрева, – ответила Лиллит, а затем опять громко обратилась к Калавию. – Капеллан, одарите их души огнем Очищения…

****

Розалий бежал, запинаясь и падая о красные кирпичи, вывалившиеся из разрушенной кладки. Он пробирался сквозь огромный цех древнего завода, наполненного мертвыми механизмами и станками, некогда производившими смертоносные ракеты и бомбы. Сквозь огромное окно с проржавевшей железной рамой в нескольких километрах от завода были видны факелы преследователей.

Дозиметр на сапоге зашкаливая трещал. Защитные пластины в кожаном респираторе запотели, и Розалий в полумраке разваленного помещения едва видел перед собой. С ладони капала густая кровь. Он порезался о стекло, когда взбирался на кучу хлама перед входом в цех. Рана саднила, в висках стучала барабанная дробь.

«Калавий… Сучья старая гончая взяла мой след и нагоняет меня как загнанного кролика. Ублюдков слишком много, я не справлюсь с ними один. Если мне сейчас же в голову не придет охренительная идея, они либо меня схватят и казнят на месте, либо я схвачу большую дозу и все равно сдохну в диких корчах».

Он начал взбираться на металлические ступени и не заметил наверху две фигуры в старых противогазах, направивших на него винтовки.

– Кто это тут у нас, Хельда? Никак грязный церковник, отбившийся от своей летучей банды грабителей и убийц? – приторно ласковым и прокуренным голосом с сильным акцентом заговорил толстяк с огромным заплатанным рюкзаком за спиной.

– Сейчас мы это узнаем, Бранд. Кто ты и сколько вас здесь еще? – этот голос был поприятнее и принадлежал высокой женщине с солдатской выправкой.

Розалий выставил раскрытые ладони вперед. Кровь крупными каплями начала барабанить о железные ступени. От одышки, вызванной бегом, он с трудом мог говорить.

– Я здесь один. – осторожно ответил Розалий.

– И что же ты тут забыл, приятель? – спросил тот, кого назвали Брандом.

– Мое имя Ро… Моя имя Белфард, приятель. Я перебежчик и пришел сражаться за вас…

****

Белфард стоял на высоком желто-буром бархане и поглядывал на солнце, пытаясь определить время. По бокам от него стояли двое. Слева – пухлотелый Бранд с пышными русыми усами и зажатой в золотых зубах самокруткой. За спиной у него висела внушительных размеров торба. Справа – высокая и красивая Хельда в золотом доспехе и с белым развивающимся стягом в руке.

– Уже четыре часа, – произнес Белфард. – Где их черти носят?

– Может эту суку укусила гремучая змея и она померла по дороге? – шутливо ответил Бранд и, подражая змее, зашипел, качаясь из стороны в сторону. – Клянусь Богом, случись такое, я бы взял эту змею к себе в дом еще одной женой и любил бы больше остальных. Может она наконец подарит мне сына, дери эту Утрату во все щели.

– Полегче, Бранд, – устало проговорила Хельда. – Она все-таки его мать.

– Дык кто ж спорит? Моя мамка вот, например, была страшней горгульи и ругалась как последняя уличная девка. Что ж мне ее теперь описать как лесную нимфу?

– Заткнись уже, приятель, – с их первой встречи с Брандом два года назад они стали всегда так обращаться друг к другу. – Лучше скажи, на какой хрен ты вечно таскаешь с собой эту долбаную сумку? У тебя в ней что, карлик–юморист, что подкидывает тебе эти кислые шуточки?

– У меня в ней то, что надо. Вот попадешь жопой в жилище краснобрюхих муравьев, кто тебе даст мазь, чтобы ты там же концы не отдал, пытаясь расчесать ее о камни? Твой приятель Бранд. А коли с похмелья будешь страдать, кто тебя отходит и даст эликсир старины Рорега? Твой приятель Бранд. А если…

– Хватит, – прервала его Хельда. – Они все же явились.

Вдалеке, размытые в раскаленном воздухе пустыни, двигались верхом три фигуры, сверкая на солнце своей серебряной броней. За спиной у человека справа также развевался белый флаг. Они быстро приближались. Белфард со спутниками спустились с бархана и стали их ждать в тени мертвого раскидистого тополя.

– Мне вот все интересно, приятель, – спросил Бранд. – Почему Черная Звезда?

– Потому что это звучит и выглядит пафосно и круто. Увидел как-то в одной книге по астрономии.

– А правда, что во снах ты видишь то, что произошло когда-то очень давно?

– Давно и совсем недавно. И не только во снах. Но как определить, что я вижу правду, если ее некому подтвердить. Но мать была в этом уверена, а она редко ошибается. Никогда, если уж совсем начистоту.

Через пару минут всадники остановились метрах в тридцати от них, спешились и подошли пешком. Лиллит, Калавий и Логрен.

«Не стоило даже сомневаться, что она пойдет сама и возьмет с собой своих любовников».

– Здравствуй, Розалий, – с холодным дребезжанием в голосе начала Лиллит. – Или лучше называть тебя Голодный Волк?

– Называй меня, Белфард, мама, как желал мой отец, – ответил он, с наслаждением осознавая, что сейчас отвесить ему пощечину у нее не получится. – А это прозвище мне придумали твои солдаты. Ем я вполне достаточно для этой скудной земли. Меня здесь называют Волчий Принц, если так тебе угодно.

– Принц… – с презрением прошипела Лиллит. – Ты мог бы стать властелином мира, а не принцем одичавших варваров – стоит лишь протянуть руку. Я вижу, ты выбрал своим знаменем Черную Звезду. Хочешь, чтобы она поглотила в себя все деяния, что мы с тобой старательно осуществляли, и мир вновь погряз во мраке невежества и бессмысленного, обреченного на вымирание существования?

– Моих друзей, а не одичавших варваров, если тебе не сложно. А наши деяния я вспоминаю как страшный сон, наполненный твоим безумием и жаждой крови невиновных. Закончим обмен любезностями. Я объединил под знаменами, как ты заметила, Черной Звезды, все свободные города Восточной Пустоши. Сколько солдат осталось в твоем легионе, мама, две тысячи? Три? Сколько еще храмовников ты погубишь в своем бессмысленном крестовом походе? Я собрал за своей спиной десять тысяч воинов, пеших и всадников, и поверь, потратил эти годы, чтобы обучить их противостоять вашей тактике.

– Как тебе живется в шкуре предателя, – процедил сквозь зубы Калавий, метая глазами в Белфарда огненные стрелы. – Как тебе живется с осознанием того, что муки и жертвы твоей Матери во имя общего блага ты готов сейчас пустить по ветру, как прах неизвестного бродяги? Как тебе живется с тем, что ты оскверняешь ересью Первую Кровь, что течет в твоих жилах?

– Мне легче живется с осознанием того, что очень скоро я сотру с лица земли вашу шайку сектантов, пытаясь хотя бы частично смыть с рук ту кровь, в которой вы их омыли на пару с моей матерью. Знаешь, Калавий, иные, которых ты так старательно изничтожаешь, конечно уродливы и глупы. Но видя неописуемое ни на одном языке этой планеты уродство, что ты прячешь у себя внутри, лишенный всяких человеческих чувств и эмоций, меня пробирает куда большее отвращение.

Калавия затрясло от гнева. Он выхватил свой меч и сделал шаг в сторону Белфарда. Бранд и Хельда тут же достали свои изогнутые клинки и загородили Белфарда. Тот даже не шелохнулся.

– Ты попробуй, старик. – с шипением произнес Белфард. – Мы оба знаем, чем это кончится.

Лиллит, казалось, вообще здесь не присутствовала. Она смотрела куда-то вдаль, совершенно не интересуясь происходящим.

– Ты, грязный ублюдок, еретик… – выплевывал слова капеллан.

Логрен тревожно взглянул на Лиллит, а потом схватил Калавия за плечо.

– Прекрати, Калавий, ты что, забыл, кого сейчас оскорбляешь? – Калавий с отвращением смахнул руку Логрена с плеча. – Лиллит, может стоит обсудить перемирие? Если в Обитаемых Землях узнают, что здесь произошло, если до Обители дойдет слух об этом, в Ордене произойдет раскол.

– Трус, – громко прошипел Калавий.

– Не дойдет..., – как будто откуда-то издалека произнесла Лиллит. – Я видела будущее, и знаю, что будет завтра и еще многие столетия спустя. Мне лишь хотелось взглянуть в глаза сына последний раз в жизни. В этой жизни.

Белфарду не понравилось, как она это сказала. Этим тоном она всегда изрекала свои пророчества, которые неизбежно потом подтверждались. От мысли, что он после смерти встретит ее в загробной мире, его передернуло.

– Мы две стороны одной сути, Розалий, – его имя она произнесла нарочито с нажимом. – Две противоположности, составляющих единое целое. Начало и конец. Альфа и Омега. Как я всегда тебе говорила, сынок, ты исполнишь свое предназначение.

– Я надеюсь, что в этот раз ты ошибаешься, мама, – печально сказал Белфард. – Мы начнем наступление завтра. Громко и понятно, а не как принято у вас – устраивать резню, пока люди мирно спят.

– Да будет так, – ответила Лиллит, развернулась и поплыла назад к лошадям. Логрен сразу же отправился следом. Калавий еще несколько секунд испепелял взглядом своих прищуренных голубых глаз Белфарда, а затем также развернулся и ушел прочь.

****

– Она схвачена? – Белфард пытался успокоить собаку, которая безостановочно лаяла на него из телеги.

– Да. Мы заперли ее в клетке за лагерем. Хочет говорить с тобой, – Хельда отмывала руки, на которых почерневшей коркой застыла грязь и кровь, в небольшом ручье посреди затоптанного солдатскими сапогами пустынного оазиса.

– Подождет. Да замолчи ты, наконец, чертова псина! Чем я тебе так не угодил?! ­– Белфард бросил попытки усмирить собаку и повернулся к Хельде. – Что с Калавием и Логреном?

– Ушли с остатками своего легиона. Я успела укротить конечность тому верзиле с топором. Палача, к сожалению, я потерял в суматохе битвы.

– Я стрелял в него, – с усилием, пытаясь вспомнить события двухчасовой давности, говорил Белфард. – Кажется, попал в голову. Но не убил. Во всяком случае, уйти он смог. Возможно, сдохнет по дороге.

– Я отправила авангард преследовать их. Возможно, мы еще свершим над ними справедливый суд и воздадим по заслугам.

– Нет. Пошли гонца и вели им остановиться. Крови пролито довольно, а если они успеют уйти за бастионы на мосту, ее будет еще больше.

– Как пожелаешь, принц, – ответила Хельда.

Она всегда был немногословна и исполнительна, а разговорам чаще предпочитал молчание. Но что-то в Белфарде заставляло ее чувствовать себя свободно, и она могла часами болтать с ним обо всем на свете.

Хельда, в свою очередь, также нравилась Белфарду. Человек слова. Человек дела. Со всей душой и помыслами наружу. Он редко видел в ней женщину, но как воина, друга и соратника ценил выше остальных.

– Пойду узнаю, что она хочет, – обреченно сказал Белфард. – Наверняка опять попытается впустить свой яд в мое сознание. Раньше у нее это отлично получалось.

Он оставил Хельду и двинулся сквозь лагерь. Солдаты отдыхали после битвы. Стоны раненых и умирающих доносились до Белфарда сквозь толстые стены мыслей. Он проходил мимо воинов в зеленых кирасах, которые учтиво склоняли перед ним головы. Кто-то приветствовал его, пытаясь изобразить волчий вой. Ему это не нравилось. Люди и раньше преклонялись перед ним. Или им приходилось отдать жизнь за свою непокорность. Белфарду стоило большого труда, чтобы добиться почета и уважения среди этих странных, часто мрачных, но полных юмора и непосредственности людей. Они уважали свободу, даже чужую. Они веками жили на безжизненных, продуваемых со всех сторон песками и горячими ветрами землях, но не смели нарушить границ других людей. Раньше они вели торговлю с западными властителями, но потом туда явился Орден и загнал местных лордов под свою пяту.

На окраине лагеря, как и сказала Хельда, рядом с наспех вырытой выгребной ямой, стояла большая деревянная клеть. Внутри сидела женщина, раненная в ногу и укрытая одеялом. Она стояла на коленях, оперев лоб на одну из жердей клетки. Белфарду показалось, что она уже не дышит. Он испугался. Не смотря на ее безумие и ужасы, что она творила на его глазах, он все еще любил ее. Она была его матерью очень долгие годы и оставалась ей по сей день.

– Ты пришел, Розалий, – Белфард вздрогнул от неожиданности. – Не бойся, я пока еще жива.

Она всегда знала о том, что у него в голове. Лиллит обладала особенной, мистической проницательностью. Это черта во многом и способствовала тому, что вокруг нее образовалось столько верных последователей.

– Я больше не ношу это имя и просил меня так не называть. Что тебе нужно, мама? Еды? Может быть, воды? Я распоряжусь, чтобы у тебя все было.

– Стоит ли вкушать пищу телу, чьи процессы скоро остановит смерть?

– Тогда зачем я здесь? – раздраженно спросил Белфард. – Нам больше не о чем говорить. Своими устами ты вынуждала меня сеять насилие и смерть, и больше я не желаю слышать ни слова.

– Я позвала тебя не за этим. Мне хотелось бы попросить тебя о последней услуге. Считай это последней волей приговоренного к смерти заключенного.

– Я тебя слушаю, – настороженно ответил Белфард.

– Позволь мне еще раз прикоснуться к твоей щеке, почувствовать тепло твоих рук. Ты сможешь это сделать для меня?

Белфард неуверенно посмотрел на нее, но затем подошел ближе и опустился на колени рядом с матерью. Она погладила его по щеке, нежно, едва касаясь, как в детстве. Затем притянула ладонь Белфарда к своему лицу и закрыв глаза, терлась о нее уже своей щекой.

Спустя какое-то мгновение она поцеловала его руку и произнесла:

– Я люблю тебя, Розалий, – что-то в голосе матери насторожило его. – Но ты исполнишь свое предназначение, я видела это за Завесой так же ясно, как сейчас тебя.

Он не успел вовремя отдернуть руку. Лиллит вцепилась в нее зубами, прокусив кожу. Белфард отскочил и посмотрел на место укуса. Из небольших ран выступила кровь и что-то светло-серое.

– Что ты сделала?! – взревел он.

– То, чему суждено было случиться. Этот яд убьет меня, а тебя очистит от той скверны, что совратила твое сердце. Но поверь мне, мы с тобой обязательно еще встретимся. По праву крови настанет мое возвращение, и я вновь вознесусь.

Глаза Лиллит закатились. Тело свело судорогой. Изо рта пошла густая желтая пена. Через секунду душа покинула ее тело.

Сознание Белфарда начало уноситься. Мир со скоростью полета звезды, упавшей с неба, начал отодвигаться от него.

****

– Где я? Сколько уже брожу по этим землям?

Сознание то исчезало, то вновь возвращалось. Разум был разбит на куски. Его черепки вонзались в мозг, пытаясь его реанимировать, пытаясь заставить хоть что-то вспомнить. Но это вызывало только приступы тупой боли.

Два дня назад он переплыл какую-то реку. Солдаты в крепости его не заметили, не смотря на всю осторожность. Он отчего-то знал, как и где их обойти. Но почему? И куда и зачем он идет? Там его дом? Одни вопросы, ни одного ответа. У него осталось лишь одно воспоминание, знание, которое не давало ему сойти с ума.

– Стой где стоишь! – донесся приказ из-за деревьев. – Зачем пришел в Храмовые Земли?

Перед его глазами предстало две фигуры, облаченные в ослепительные серебряные доспехи со странным символом – слезой на фоне голубого цветка.

– Храмовые Земли? Я не знаю… – его язык заплетался.

– Кто ты? – требовательно выкрикнул мужчина с кудрявыми волосами.

– Я не помню.

– Что это значит? Отвечай!

– Я… Я не знаю.

– Оставь, его, Бомо, он, похоже, сумасшедший. Дай ему пинка или пристрели, мне все равно. В любом случае, ему не место на этой священной земле, – второй воин был низкого роста с грубыми чертами лица.

– Как тебя зовут? – не унимался тот, которого назвали Бомо.

– Белфард. Кажется, так, Белфард. И по праву крови она заставит меня вернуть ее. Она никогда не ошибается.

Глаза обоих округлились.

– Все, как сказал Превосходительство, командующий Вар. Мы давно его ждали, – протараторил Бомо.

– А ты не врешь нам, бродяга? – глаза Вара были сощурены в сомнении.

– Я не знаю, – в который раз ответил Белфард.

– Черт, с него никакого толку! Ладно, Бомо, покажи его доку и оповести Его Святейшество.

Большие кованные ворота открылись. Белфард вошел в Обитель. Первый раз за последние тридцать лет. Но он об этом еще не знал.

Глава 16. Старые друзья

Галера рассекала воды Кордии, разгоняя перед собой влажную туманную дымку. Течение реки здесь было сильным, и гребцы отдыхали на своих постах. Белфард дремал на палубе и проснулся, когда запах горящей сигареты потревожил его ноздри. Он открыл глаза и увидел стоящего над ним с прищуренными глазами Бранда.

– Может объяснишь мне, приятель, куда ты пропал на целых полвека и какого хрена делал на том мосту? – спросил Бранд и глубоко затянулся.

– Спокойно, Бранд, я думаю, что сейчас принц все нам объяснит, – не глядя на них, произнесла Хельда, выстругивавшая перочинным ножом из куска дерева нечто похожее на кота или лису.

– Да, приятель, объясни, почему вчера ты вновь стоял среди церковников, убивая своих же солдат? – порывом ветра его самокрутку выбило из рук. – Ах ты ж жопа одноглазого мутанта!

Белфард тяжело вздохнул.

– Так просто не объяснишь, – произнес он.

– А ты не торопись, приятель, у нас теперь уйма времени, после того как ваши фанатики перебили большую часть нашей армии. – недовольно проворчал Бранд.

– Они не мои фанатики. – устало возразил Белфард. – Если тебе интересно, последнее, что я помню, перед тем как снова оказаться в Храмовых Землях, эта лицо моей матери.

– Бранд подумал, что она смогла убедить тебя вернуться назад, – она смотрела на Белфарда с нескрываемой радостью. –Я в это не верила. Во-первых, потому что ты ушел один, а она осталась лежать там мертвой, а во-вторых, потому что я тебя слишком хорошо знаю.

– Что с ней стало после моего исчезновения? ­– этот вопрос начал мучить его с тех пор, как он увидел старых друзей. – Я слышал разные ужасы в Обители, и, разумеется, все это было ложью.

– А что могло с ней стать? – Хельда посмотрела на Белфарда, вскинув брови. ­– Мы отвезли ее подальше от лагеря в солончаки, и глубоко закопали в землю. Особо конечно никто не горевал, но мы же не дикари, поэтому провели обряд погребения как положено. А что, по их мнению, мы могли еще сделать с трупом, тем более женщины?

– Много чего, – усмехнулся Белфард. – Нам говорили, что после того, как вы ее убили, то несколько раз надругались над телом, возили ее голые останки по поселениям на всеобщее обозрение, а потом воздели ее голову на пику и взгромоздили на крепостную стену в столице. А меня перед этим разорвали на куски и сожрали у нее на глазах.

– Охренеть! – воскликнул Бранд. – Слышь, Хельда, а как это мы сами до такого не додумались? У церковников вон какая фантазия, а у нас мозгов хватило только на человеческие похороны заклятого врага.

– Орден какой он есть, – сухо ответила на его слова Хельда. – Но ты не ответил на вопрос, Белфард – куда ты в тот день исчез?

– Я и сам точно не скажу, – Белфард напряг память, пытаясь восстановить нахлынувшие на него воспоминания. – Мать меня отравила тем же ядом, что и себя, но я каким-то образом выжил. Она знала такие трюки, это меня не удивляет. После того, как яд попал в мои жилы, я потерял рассудок и скитался несколько дней по Пустошам, а потом мое больное сознание видимо решило, что мне пора возвращаться домой, и определила моим домом Храмовые Земли. В общем-то, в какой-то мере это логично – я провел большую часть своей жизни в Обители.

– Видимо твой воспаленный мозг все же работал как надо, когда речь зашла о побеге, – Хельда отбросила незаконченную фигурку в сторону. – Мы отправили за тобой людей во все концы Ульвирлэндира и дальше вплоть до Галфагеста, но не нашли и следа.

– Мать знала, что так будет, – мрачно сказал Белфард. – Она скрыла это Пророчество от меня. В Обители меня шестьдесят лет кормили ложью и сказками, муштруя каждый день как новобранца. Это при том, что некоторых из моих учителей я сам многому научил. Дрянь, которой мать меня отравила, была очень эффективной, но во мне всегда что-то противилось, но я не находил этому логического объяснения.

По палубе то и дело ходили солдаты, с любопытством уставив на Белфарда свои миндалевидные глаза.

– Я едва узнала тебя, Белфард… – Хельда пристально разглядывала Белфарда. – Если бы не глаза, то точно бы не узнала. Ты был… симпатичнее. Что с твоим лицом, почему оно другое?

– Не знаю, – Белфард вдруг осознал, что он и сам иногда не узнавал себя в зеркале. – Может, яд как-то изменил меня, а может по дороге в Обитель я где-то схватил сильную дозу радиации и произошла какая-то мутация. Но я готов тебе поверить, ведь никто в Обители меня не узнал, кроме Превосходительства и Калавия, которые, естественно, скрыли это от меня, чтобы воплотить в жизнь Последнее Пророчество.

– Кстати насчет него, – Бранд накручивал ус на свой пухлый палец. – Что в этом треклятом Пророчестве сказано, ты не сможешь нас просветить, приятель?

– Могу, приятель, – Белфард с любопытством взглянул на него. – Но сперва ответь на мой вопрос – откуда вам-то о нем известно?

– А то самое интересное, – ответила Хельда. – Я получила послание от патруля на границе с Галфагестом – мы все еще ведем с ними тайную торговлю, не смотря на запреты Ордена. Его передал загадочный путник, скрывавший свое лицо. Не из наших, но и на церковника похож не был. Он не назвал имени и цели своей миссии, а только просил передать письмо «самому главному варвару». Поскольку должность «самого главного варвара» в твое отсутствие занимаю я, то сочла необходимым это письмо прочитать. Надеюсь, ты не против.

Хельда грациозно подскочила с перил и сделала шутливый реверанс. Палубу тут же наполнил хохот солдат.

– Да уж… – шутливо сказала Хельда. – Правитель из меня так себе. Над тобой бы они так не смеялись. Но да ладно, вернемся к Пророчеству. В конверте было письмо в несколько строк и краткое описание человека.

Бранд засунул руку в свой необъятный рюкзак, вынул оттуда помятый и заляпанный чем-то вроде томатного соуса лист бумаги, и протянул его Белфарду. Он развернул бумагу и начал читать.

«Срочно! Командующему ордами варваров в Пустошах!

Предупреждаю вас о том, что скоро может сбыться Последнее Пророчество Матери, которое сведет нас всех в могилы. Согласно нему, некий человек должен явиться на место ее захоронения, и вновь вдохнуть в ее тело жизнь. Как и каким образом он это сделает, мне неизвестно. Приметы: среднее телосложение, крепкий, волосы черные и коротко стрижены, глаза зеленые, при встрече может вести себя вызывающе и по-хамски. Через четыре дня ему сообщат о его миссии, еще примерно через три он будет в Восточном Дозоре.

Умоляю, остановите его! Поверьте, это в моих интересах ровно настолько же, сколько и в ваших. Понимаю, что у вас нет оснований мне доверять, но я очень рискую, передавая вам это письмо. Чем раньше этот человек перестанет дышать, тем скорее мы сможем спать спокойно.

С уважением и надеждой, О.И.Р.»

– Не слишком-то содержательное описание? – усмехнулась Хельда. – Но вот последняя примета прямо в точку. Когда я услышала тебя со стены, сразу поняла, что ты тот человек, о котором идет речь.

– О.И.Р.? – Белфард нахмурил брови. – Кто это может быть?

– Понятия не имеем, – ответила Хельда. – Но глупо было бы проигнорировать это послание. Мы только начали восстанавливать прежний уклад жизни после разорений, учиненных Орденом. К тому же надежные источники на границе уверили нас, что церковники не планируют ловушку и гарнизон на мосту не усиливался.

– Такая бумага используется в Обители, – Белфард поднял лист на свет и указал на нижний правый угол листка. – Видите знак? Эта роза – символ Ордена.

– Разрази меня пустынный ишак! – воскликнул Бранд. – И как мы этого не заметили?!

– В любом случае, это странная и тревожная новость, – задумчиво произнес Белфард. – Я не знаю в Храмовых Землях никого, кто стал бы вам помогать…

Течение понемногу начало ослабевать, и гребцы дружно сели на весла, подбадривая себя песней:

Греби веселей, весла не жалей – йо-хо!

Мозоли забудь, быстрей будет путь – ю-ху!

Как буду в порту, там девку найду – я-ху-ху!

Напьюсь до чертей, вторую налей – ё-хо-хо!

– Значит вы явились к Восточному Дозору, что меня укокошить. Не слишком-то у вас получилось. Кто разработал план нападения?

– В основном я, – смущенно ответила Хельда. – По тем данным, что ты успел нам рассказать об особенностях фортификации Дозора. Я пыталась вспомнить все основы военной тактики, которым ты меня учил.

– Плохо ты меня слушала, – ответил Белфард, однако в его голосе не было злости. – Хотя пара вещей меня удивила. Кто придумал прощупать позиции с помощью иных?

– Это придумал я, – ответил Бранд. – Помнишь сражение со второй когортой возле горы Альен? Мы тогда по ночи едва не нарвались на подготовленную для нас засаду, но планы церковников обломало стадо иных? Они как идиоты начали палить из пушек и раскрыли себя. В общем та заварушка и натолкнула меня на эту идею.

– Идея конечно изобретательная, – с холодным голосом ответил Белфард. – Но они все же люди, какие есть. Нельзя использовать их как пушечное мясо.

– Да они ведь… – начал Бранд.

– Прекрати, – остановила его Хельда. – Ты прекрасно знаешь, почему он прав. Мне эта идея тоже была не по душе, но пойми, Белфард, у нас была неделя, чтобы спланировать все, а тебе пришлось собирать свою армию два года. Я хваталась за любую возможность.

– Ладно, допустим несчастные ублюдки умерли не напрасно, – продолжил Белфард. – Но где вы взяли гребаный танк? Танк! Не припомню, чтобы в Пустошах их продавали в лавках торговцев. И чем вы по нам били? У меня мозги чуть из ушей не вытекли, а крепость разваливалась на куски, как пряничный домик.

– Тебя долго не было, – Бранд гордо постучал себя в грудь. – И я за это время кое над чем покумекал и начал потихоньку восстанавливать интересные древние штуки по найденным чертежам. Вот прибудем назад, и я тебе такое покажу, жопа заулыбается.

– Охотно верю. А что с самим штурмом? – вновь обратился к Хельде Белфард. – Неужели тебе было не жалко солдат. Мы же отстреливали их как в тире.

– Мы не смогли организованно ударить всеми силами, – сокрушенно ответила она. – Время поджимало. Поэтому авангард с большим риском я отправила по реке, чтобы ударить сходу, а если не получится, велела дождаться подхода основных сил, и уже единым кулаком нанести удар. С ходу взять укрепления не получилось, церковники перебили половину солдат на берегу во время десантирования. А основные силы, обходя Альвсгорот, сильно растянулись. Хотя на танк и артиллерию были большие надежды. Знаешь, если бы обороной Дозора командовал кто-то другой, мы бы взяли бастион до подхода подкреплений Ордена. В этом есть и твоя вина, принц. К тому же цель остановить человека на пути к свершению Пророчества мы все же достигли, не так ли?

Белфард осознал, что еще вчера, находясь в сетях обмана и интриг, ему приходилось лишать жизни своих соратников. Он понял, что Хельда не зря его сейчас пристыдила.

– Черт, ладно, твоя правда, – он заметил, как лицо Хельды расплывается в улыбке. – Вы сделали все, что могли, и не мне после всех дней осады, в которые я пролил кровь невинных людей, судить вас.

– Не извиняйся, принц, – без тени обвинения ответила Хельда. – Лучше укажи нам, как раньше, более удобный и правильный путь.

«Теперь я, как моя мать, должен направлять людей на какой-то путь. Но я даже не знаю, на какой тропе сейчас нахожусь сам, и куда приведу их».

– Удобных путей уже не будет, – обреченно прошептал он.

Солнечные лучи постепенно начали растапливать облака густого тумана. Несколько солдат неподалеку играли в карты, громко смеясь и бранясь на своем родном языке. Кое-какие слова Белфард начал вспоминать, и ни одно из них не было приличным.

– Скажи мне еще вот что, приятель, – Бранд закуривал очередную самокрутку, отплевывая попавший в рот табак. – Зачем ты припер на борт этого полумертвого церковника? Я еще могу понять, что ты заставил нас впихнуть в трюм твою лошадь – кобыла ладная, мне бы тоже было жалко оставить такую Ордену. Но во имя какого святого пердежа ты взял и его? Да он же перережет нам глотки ночью, если очухается.

– Элерод не такой, как остальные храмовники. – Белфард вспомнил его лицо в то утро на стене Дозора. – Он другой. В нем есть… сострадание. Мне думается, что я смогу уговорить его перейти на нашу сторону. К тому же он пьет, почти как ты, Бранд, а ты жрешь самогон так, что стыдно почему-то становится мне. Ей Богу, предлагать старухе в усмерть пьяным, в чем мать родила, вспомнить какого это – седлать лучшего жеребца в королевском стойле – ну это прямо мерзко, чего уж там…

– А может я влюбился, чурбан?! – возмущенно воскликнул Бранд. – Если не знаешь, как быть очаровательным и сладострастным ловеласом, то и не хрен меня учить!

Наступила секундная пауза, а потом все трое засмеялись, сложившись пополам, как в былые времена.

– Ладно, хрен с ним собачий, с твоим Элеродом, – смахивая слезы, сказал Бранд. – Но что делать с другим? Его тоже изволишь передрессировать?

«Моран… Я забыл про этого несчастного козла Морана».

После того, как Калавий бежал, спасаясь от взрыва, Моран прыгнул с моста в воду, желая догнать отступавшего с остатками воинов Пустошей Белфарда, и ударился головой о камни. По неведомой для Белфарда причине, он приказал солдатам выловить его и запереть в трюме.

– Этого не передрессируешь… – ответил Белфард. – Впрочем, эта сраная жизнь не перестает меня удивлять.

Галера тем временем начала пересекать крутые пороги Кордии, и разговор прервался, так как собеседникам пришлось держаться изо всех, чтобы не свалиться за борт. Через пару минут воды улеглись, и тряска прекратилась. Белфарда внезапно озарило.

– Те солончаки, на которых вы похоронили маму – там было озеро и камни?

Хельда и Бранд удивленно вскинули брови и переглянулись.

– Да, были, – ответила Хельда. – Откуда тебе это известно?

Белфард пересказал разговор с Превосходительством и Калавием в утро Посвящения, а затем повторил слово в слово Последнее Пророчество

– Весьма поэтично, – заметил Бранд. – Но нихрена не понятно. Верней понятно, приятель, но не все. В нем говорится о твоей смерти и костях в земле. Но кто же тогда стоит передо мной, такой красивый?

– Тут как раз все просто, – пояснил Белфард. – Для мамы как ее соратник я умер, и она даже сумела забрать в могилу, можно сказать, какую-то часть меня, лишив меня разума и воспоминаний. Кроме того, напиши она все прямо, и в Обитаемый Землях узнали бы, что я предатель. Бунт среди всех сателлитов Ордену вряд ли бы удалось подавить. А вот что насчет камня с черной звездою?

– Обычный надгробный камень, – ответила Хельда. – Мы поставили его на ее могилу, а сверху начертали твой символ. Все-таки ты был ее сыном. Кроме того, Черная Звезда теперь в наших землях священна, а осквернение мест, где ее можно встретить, является строжайшим табу. Ты был правителем и сидел на троне в Ульвирвиги, и твои подданные, думая, что ты погиб, оплакали тебя, а таким образом оказали тебе дань уважения.

Пустошами земли к востоку от Обитаемых Земель называли храмовники. Жители же, населявшие эти земли, называли свою страну Ульвирлэндир. Столица этого края находилась практически на побережье океана и называлась Ульвирвиги

– Значит, вы сможете показать мне это место? – спросил Белфард

– Конечно, да, – с ужасом ответила Хельда. – Но не думаешь же ты…

– Ее Пророчества всегда сбываются. Всегда. Так или иначе, это произойдет, и не важно, какими путями судьба меня туда занесет. Лучше я сделаю это по своей воле. Мы узнаем у мамы о ее планах, а затем свершим над ней справедливый суд. Или отправим обратно в небытие, если она воспротивится, – эти слова напомнили Белфарду его темное прошлое, и его передернуло. – Но сначала я попрошу вас о не менее странной услуге.

– Все, что угодно, приятель, все что угодно, – иронично пропел Бранд.

– Сколько людей у вас осталось? – Белфард обвел взглядом солдат на палубе.

– У тебя осталось, – заметила Хельда. – Чуть больше двух сотен. А что?

– Этого даже много для такой затеи…, – задумчиво произнес Белфард. – Я хочу, чтобы через пару километров мы высадились у скал на западном берегу.

– Но ведь там же Храмовые Земли! – воскликнула Хельда.

– Да. Именно туда мне и нужно, – невозмутимо произнес уже бывший храмовник.

Глава 17. Полное погружение

– Из всех девок! Из всех прекрасных, пышногрудых, длинноногих, с золотой кожей девок Ульвирлэндира ты выбрал церковную монашку! – возмущенно пыхтел, взбираясь по лестнице Бранд. – Что у нее такого между ног? Райские кущи?!

– Потише, Бранд, – Белфард шел впереди, обнажив меч. – Ты же не хочешь, чтобы нас услышали.

– Да пусть хоть сам дьявол меня услышит! – отозвался Бранд. – Раз уж я сунул хрен на сковородку, пробираясь через логово злейшего из врагов, изволь ответить на мой вопрос!

– Он просто расстроен, что мы не взяли его сумку, – весело прошептала Хельда. – Она гремит так, будто в ней обезьяна играет на тарелках.

– Да угомонитесь вы уже! – прошипел Белфард. – Я уже сказал тебе, что люблю эту женщину. Какое объяснение, мать твою, ты еще от меня хочешь услышать?!

– Мог бы сразу полюбить медведицу при муже, – пробурчал Бранд себе под нос, но больше спорить не стал.

Храм Матери был намного меньше Обители, но был не менее мрачен, чем замок храмовников. Каменная лестница с широкими ступенями вела из подвала на этаж, где как думал Белфард, были спальни служительниц храма.

– Как ты узнал об этом проходе из пещеры на берегу? – спросила Хельда.

Всю дорогу она вела себя тихо, находясь в печальных раздумьях. Хельда старалась сделать вид, что ничего не происходит, но Белфард заметил перемену в ее настроении. Он сослался на усталость после битвы или качку на воде, и не стал ее допытывать.

– Мама часто пользовалась этим проходом, когда хотела скрыть свое отсутствие, – ответил на вопрос Белфард. – О нем не знал никто, кроме нее самой и пары монахинь служанок. Даже гвардия не имела о нем представления. Я как-то ночью проследил за ней, чтобы узнать, к кому на этот раз она отправилась за порцией любовных похождений.

– Но сама она в этом храме не жила? – продолжила с расспросами Хельда.

– Верно, – кивнул Белфард. – Она жила в поместье при Храме Матери, в которое мы недавно вошли через тоннель. А оно уже соединено тайным проходом в храм.

– К чему все эти фокусы, приятель? – спросил Бранд. – Разве она не обладала в Храмовых Землях безграничной властью?

– Можно сказать и так, – Белфарду было неприятно вновь говорить о матери. – Но свой образ она опорочить не могла. Это бы разрушило всю легенду и ее утопию об идеальном мире.

– Сложные вы люди, – сказала Хельда. – У нас, если ты хочешь править, то заявляешь о своих намерениях быть правителем и побеждаешь противника в честной схватке, если конечно получится. И никто уже твою власть осудить не может, что бы ты не делал. Только смерть или другой претендент на трон могут лишить этого права.

– Лучше не напоминай, – Белфард закатил глаза. – Мы подходим, всем быть тихо. Храм охраняют претории, поэтому нужно быть начеку. Последнее, чего они ждут, это противника внутри этих стен, но если поднимем шум, через пару минут сюда сбегутся все храмовники с округи. Держите оружие наготове. Револьверы и ружья на крайний случай, в схватке справляйтесь железом!

Люди позади Белфарда кивнули. Помимо Хельды и Бранда он взял с собой еще троих лучших солдат. Большее количество людей вызвало бы много шума и увеличивало шансы быть обнаруженными.

– Как мы узнаем, какая из комнат ее? – нехотя спросила Хельда.

– Спросим у настоятельницы Клареты, – ответил Белфард, указав в дальний конец коридора.

Настоятельница убирала лишний свет, задувая свечи в канделябрах на стенах. Она была очень тучной, с огромной грудью и ехидным круглым лицом, на котором при свете огня поблескивали усики. Белфард за время обучения видел ее несколько раз, и чувства она у него вызывала примерзейшие.

– Как же на нее шьют одежду! – шепотом воскликнул Бранд.

– Чья бы корова мычала, – уколола его Хельда. Бранд обиженно надулся.

– Так, охраны я не вижу, – сказал Белфард, высунувшись из-за угла. – Видимо, патрулируют другой этаж. Все за мной. И ни слова, а то с вашим акцентом я сам с трудом понимаю эту околесицу. Говорить буду я.

– Ну прости, что мы не умеет сладко блеять, как кровавые ангелочки в небесах, – пробурчал Бранд.

Они вышли в коридор и едва слышно подобрались к настоятельнице. От ее тела исходил такой жар, будто они вплотную подошли к раскаленной печи.

– Приветствую вас, настоятельница Кларета! – громко воскликнул Белфард.

Та подпрыгнула на месте и нервно икнула.

– Кто здесь?! – силясь разглядеть лица нарушителей в полумраке коридора вскрикнула Кларета.

– Трибун Белфард, – на его лице сияла широкая улыбка. – Как поживаете, душа моя?

– Трибун? Но до нас дошли тревожные слухи о… несчастье, что случилось в Восточном Дозоре, – ее глаза перебегали с одного незваного гостя на другого.

– О, глупость и вздор, – с той же улыбкой уверил ее Белфард. – Дезинформация врага.

– Что вы здесь делаете? – пухлые щеки настоятельницы начали понемногу краснеть. – Мужчинам нельзя находиться здесь! Исключение составляют только стражники. И почему ваши спутники так странно одеты?

Она медленно потянула огромную руку к свистку на шее. Белфард нежно остановил ее прикосновением ладони.

– А я как раз к ним с инспекцией, – пытаясь изобразить искренность, ответил Белфард. – Так сказать, с полным погружением. Мои люди оделись как дикари из Пустошей, чтобы все было более натуралистично и правдоподобно. Как вам, по мне вполне похожи?

Белфард указал рукой на спутников, а Хельда, не сдержавшись, тихонько прыснула в кулак.

– Видите, какое происходит безобразие?! Подобрались к вам, как разбойники в ночи, а стражей даже и не запахло. Я непременно доложу о случившемся командующему Вару! Не сомневайтесь, сестра, санкции в отношении провинившихся будут более чем строгими.

Кларета таращила на него глаза, напряженно пытаясь сообразить, что вообще сейчас происходит. Смысл слов Белфарда, по всей видимости, до нее тоже не особо доходил.

– Не подскажите ли, любезная настоятельница, – елейным голосом продолжал Белфард. – Где келья почтенной сестры Вивьены?

– Зачем она вам? – удивленным голосом спросила настоятельница храма.

– Ну право, вы видимо не в курсе, как производится следствие и дознание! – голосом полным фальшивого недоумения воскликнул Белфард. – Нам нужен еще один свидетель. Ведь, как вы знаете, один свидетель не вызывает столько доверия, сколько два. Так где ее покои?

Кларета указала жирным пальцем на вторую дверь справа от них.

– Очень хорошо! – удовлетворенно сказал он. – Мои спутники пока возьмут вас под свою опеку, а я побеседую с сестрой Вивьеной.

Уже бывший трибун двинулся в сторону кельи. Остальные тем временем со всех сторон обступили настоятельницу. Белфард тихо открыл дверь и вошел внутрь. Каштановые волосы были разбросаны по подушке. Виви мирно спала на боку под толстым шерстяным одеялом, высунув из-под него одну ножку. Белфард слегка сдвинул одеяло и понял, что она полностью обнаженная. К животу подступила горячая волна возбуждения.

«Не здесь, кретин! Нашел время думать о девичьих прелестях!».

– Виви, – тихо прошептал он ей на ухо. – Проснись.

Глаза цвета ореховых скорлупок распахнулись. Пару секунд в них приходило осознание происходящего, пытавшееся смахнуть глубокий сон. Затем они начали расширяться, ее дыхание быстро участилось.

– Белфард! – воскликнула она.

– Тсссс, не так громко, Виви, – прошептал Белфард

– Что ты здесь делаешь? – Вивьена кинулась ему на шею.

– Я приехал за тобой, – сказал он, ответив на объятья. – Нам пора.

– Пора? Куда…

За спиной Белфарда раздался протяжный звук свистка, а затем глухой удар.

– Дерьмо!

Он высунулся из дверей. Настоятельница лежала на полу с распростертыми в стороны руками.

– Что вы, мать вашу, натворили! – взревел Белфард. – Вы что, ее убили?!

– Господь с тобой, приятель! – воскликнул Бранд. – Эта дура свистнула, а потом побежала и со всей мочи влетела в стену. Она сама вырубилась, клянусь!

– И за каким хреном я вас с ней оставил, если вы не смогли выполнить такую простейшую задачу! – Белфард вернулся в келью и быстро проговорил. – Виви, быстро одевайся, времени нет. Я объясню все позже.

Хельда с любопытством попыталась заглянуть в комнату. Белфард с размахом ее захлопнул. Виви быстро накинула на себя черное тонкое одеяние и легкие сандалии.

– Скорее, идем, – поторопил ее Белфард.

Они вышли в коридор. Хельда и Бранд с л уставились на Вивьену. Бранд с любопытством, а Хельда с плохо скрываемым недовольством.

– Теперь я понимаю, о чем ты говорил, приятель, – сказал Бранд. – Беру свои слова обратно. Она не хуже той кобылы, что сейчас в трюме на галере. И во много раз прекрасней тех женщин, что мне довелось увидеть за свою жизнь.

– Кто руководит твоим извращенным языком! – обрушилась на него Хельда. – Сравнил девушку с лошадью!

Сверху донеслось бряцанье доспехов.

– Хватит болтать! – крикнул Белфард. – Скорее вниз!

Они прыгнули обратно в лестничный пролет, и Белфард внезапно налетел на одного из двух преториев, спускавшихся вниз. Храмовник с недоумением перевел глаза с лица Белфарда на его броню, а затем на обнаженный меч.

– Что за… – вырвалось у него.

Белфард со всего размаха влепил ему кулаком по лицу, и он кубарем покатился вниз по лестнице.

– Это тот предатель! – взревел второй и устремился обратно наверх. – Тревога! Тревога! В храме еретики!

Хельда бросилась за ним, но Белфард отдернул ее за плечо.

– Без толку, – сказал он. – Они все равно уже поднял всех на уши.

Спускаясь вниз, они пробежали мимо стражника, вырубленного Белфардом. Он уже начал приходить в себя и тихо мычал, держась обеими руками за голову. Бранд вынул из кобуры пистолет и прицелился.

– Отставить! – взревел Белфард. – Кто мы по-твоему? Убийцы, явившиеся в ночи?! Он еще не скоро придет в себя и не представляет никакой угрозы!

– Я подумал…– замялся Бранд.

– Неважно, – прервал его Белфард. – Не стойте на месте, мать вашу, за нами же погоня в конце концов!

В тишине ночи громогласно раздался звук колокольного набата. Вся Обитель была поднята по тревоге. Из окна одного из лестничных пролетов Белфард заметил всадников, направлявшихся в сторону Храма Матери, держа перед собой факелы.

«Опять, твою мать! Когда же я перестану бегать и убегать, и спокойно заживу в каком-нибудь уютном домике с розовой штукатуркой на стенах, а рядом будет хлопотать Ви, подавая мне холодный чай и печенье с шоколадной крошкой после обеда. Я его так не люблю, но, клянусь Богом, буду есть, потому что это так радует ее! А затем, глубоким вечером, когда солнце давно зашло за горизонт, мы будем сидеть на лавочке во дворике и смотреть на звезды, укрывшись пледом. Где мой сраный плед? Я что его не заслужил?!».

Тем не менее, позади себя они не слышали новых шагов. Внезапность сыграла свою роль, как и предполагал Белфард. Они спустились в подвал, открыли потайной люк, замаскированный под одну из каменных плит и спустились в узкий лаз, уходивший до самой пещеры. Там их должна была ждать галера. Хельда отдала ее капитану приказ немедленно уходить, если они не вернутся через три часа. Времени оставалось не так много. Белфард представил перекошенное от гнева лицо Калавия, когда он узнает об этой истории. Это его порадовало. Но затем он подумал, что этот гнев обязательно найдет виновного в случившемся. И радость мгновенно испарилась.

Пещера приветливо мигнула им сталактитами, заблестевшими от факелов в руках беглецов. Галера стояла в небольшой заводи грота. Белфард достал из сапога узкий, с позолоченной ручкой кинжал, и на всякий случай заблокировал им засов деревянной дверцы, ведущей в тоннель. Он годами хранил этот нож в тайне от всех в Обители, поскольку монахам запрещалось носить любое оружие, и гадал ночами, когда у него уже кончится терпение и он загонит это лезвие в белесый глаз капеллана. Теперь он оставлял кинжал здесь – символ его бунтарства. И в тоже время символ смирения перед Орденом, потому как Белфарду так и не хватило смелости пустить его в дело.

Капитан – хриплый старик с загорелой грубой кожей и трубкой во рту по имени Луги – уже готовил команду к отплытию, но, увидев ночных беглецов, картинно нахмурился, однако в уголках его губ можно было без труда прочитать улыбку.

– Отдать якорь и полный вперед! – выкрикнул Белфард, едва все ступили на палубу.

– Все на весла! Как только выйдем из бухты, паруса по ветру! – прорычал капитан и солдаты, а сейчас по совместительству и матросы, засуетились, занимая свои посты. – Стоит ли опасаться преследования?

– Орден не держит флот рядом с этими берегами. Эти скалы считаются непреступными, – ответил Белфард.

Тяжелая посудина, кивая носом, вернулась в русло реки. Здесь Кордия сильно расширялась, постепенно впадая в воды океана.

– Белфард? – Виви дрожала в своем легком одеянии. – Мы можем поговорить наедине.

– Спуститесь в трюм, в каюту капитана, – подмигнул им Бранд. – У старого ворчуна сейчас полно работы. В море в это время года неспокойно. И скоро, думается, неспокойно станет и в его постели.

– Ну что ты за человек… – раздраженно промолвила Хельда и, ни на кого не глядя, быстрым шагом направилась к себе.

Белфард повел Виви за руку. Его сердце билось так, что казалось, выпрыгнет прямо из глотки. В аскетичной каюте капитана пахло деревом, табаком и перегаром. Кровать была не заправлена, вещи на столе и полках находились в полном беспорядке.

– Да уж, неказисто, – сказал шутливо Белфард. – Я не так представлял наше воссоединение…

– Белфард, что произошло с тобой? – прервала его Виви. – Нам в храме про тебя рассказывали страшные вещи, и теперь я понимаю почему. Ты правда связался с варварами и предал Орден?

– Я его предал уже очень давно, – устало ответил бывший храмовник. – Присядь, и ты узнаешь всю историю целиком, без обмана, лжи и интриг, что питают Храмовые Земли.

Виви сидела на кровати, а Белфард на старом деревянном сундуке напротив. Его рассказ длился долго. Так долго, что Белфарду показалось, что он говорит уже целую вечность. Вивьена слушала внимательно и часто переспрашивала. По ее лицу было видно, что она испытывает сильнейшее потрясение. Ее взгляд становился все более напуганным, а под конец всей истории в глазах стояли слезы.

Во рту у Белфарда все пересохло. Он с любопытством смотрел на ее лицо и боялся. Что, если она не захочет такой жизни с ним? Что, если она ему не поверит? Что, если останется верна Ордену и попросит немедленно вернуть ее назад, несмотря ни на что? Он так был занят воплощением своей мечты, что совсем забыл подумать о желаниях Виви. Он выкрал ее среди ночи, выдернул из привычной ей среды, в которой она, в отличие от него, была в согласии сама с собой.

Наступило долгое молчание. Глаза Вивьены смотрели куда-то в пустоту. Наконец Белфард не выдержал, и нарушил тишину.

– Виви?

– Белфард, получается, что ты и есть то самое Дитя? – ошарашенно спросила она.

– Получается, что так, – с нотками грусти ответил Белфард. – Но ребенком я себя при ней никогда не чувствовал.

Вивьена печальным взглядом смотрела прямо ему в глаза.

– Ты ненавидишь меня за то, что я сделал? – сокрушенно спросил Белфард.

– Ненавижу ли я тебя за то, что ты ворвался в мою комнату среди ночи, почти голую унес меня прочь, не спросив разрешения, – голос Виви становился все громче и тверже. – Ненавижу ли я тебя за то, что ты разрушил все мое представление о мире, вере и свободе?.. Да я тебя за это обожаю!

Она разорвала шелковую нитку, удерживавшую на шее образ Матери и Дитя, и с отвращением отшвырнула его в сторону. Затем она продолжила.

– Я десятки лет мучилась тем, что мир может быть только черным и белым, и таким безрадостным. Что приходиться жить в дали от любимого человека, не зная, жив ли он еще. Что приходится жить по правилам, которые наказывают меня и заставляют стыдиться того, что я не могу выносить ребенка, будто в этом есть моя вина. Когда я узнала, что ты предал Орден, я ничуть не удивилась. Твоя душа всегда металась в незаконченных очертаниях света и тьмы. И я думала, что в конце концов, не выдержав всех обид и тягот жизни, ты выбрал тьму. Я бы не удивилась даже, что ты в итоге полюбишь другую, ведь наша любовь здесь, в Обитаемых Землях, опасна и преступна. И я смогла бы тебя простить, ведь мне знакомы подобные муки. Но как оказалось, ты выбрал не тьму, а нечто иное, правильное, справедливое. И сделал этот выбор дважды. Не плотью, и не кровью, а сердцем. И за это я люблю тебя еще больше.

Она встала с кровати, села Белфарду на колени, я страстно его поцеловала. Этот поцелуй, как ураган, унес все их мысли прочь. Белфарду показалось, что этот поцелуй длился целую жизнь, а может быть и дольше. Они словно взмыли к самим небесам, касаясь самых ярких звезд, а затем стремительно рухнули вниз, как альбатрос над водой, заприметивший себе добычу. Поцелуй согрел их сердца, а затем и постель капитана, которая теперь не казалось такой неуютной.

Эпилог 1 Другой путь, иная дорога

Галера медленно огибала полуостров Рефур Андлит, двигаясь вдоль восточного побережья материка. Высоко в небе кружили чайки, вода была неспокойна и то и дело подбрасывала судно вверх.

Белфард и Виви стояли, оперившись о перила фальшборта, и держались за руки. Утром Белфард попросил капитана найти для Виви теплую одежду, но тот пробурчал в ответ, что его корабль — это не лавка женских штучек, и что баба на корабле вообще примета плохая. Тем не менее, через пятнадцать минут он кинул ему в руки темно-синее платье из плотной ткани, отороченное теплым собольим меховым воротником. «Жены моей, да простит Бог ее несчастную душу. Померла уже лет пятнадцать как. Должно подойти, если церковные фифы изволят носит такую безвкусицу», – хрипло протараторил Луги и быстро ушел.

Пронзающий северо-западный ветер нес за собой предвестие скорой зимы. Не пройдет и месяца, как Кордию, которая осталась уже далеко позади, скуют первые хрупкие льды. Белфард любил лишь два состояния погоды – летний зной и зимнюю стужу. Для него они были всегда конкретными и неизменными. Осень и весна же всегда вызывали у него тревогу. Капризные и непостоянные лики погоды не давали определенности и хоть какой-то конкретики на завтрашний день. В воздухе стояли признаки перемен, а Белфард не любил перемены. Никогда не знаешь, к чему они в конечном итоге приведут.

– Ты не замерз? – Виви с беспокойством взглянула на Белфарда.

– В храмовничьей броне практически никогда не жарко и не холодно, – ответил Белфард. – Если отринуть тот ужас и ненависть, что она внушает в сердца людей на востоке, она мне кажется вполне удобной и надежной. Но эти знаки и символы на ней я непременно уничтожу, как только предстанет такая возможность.

– О чем ты думаешь? ­­– Виви с интересом всматривалась в лицо Белфарда.

– Я думаю я том, что виноват перед тобой, несмотря на то, что ты мне сказала ночью, – с грустью ответил он. – Я подвергаю твою жизнь большой опасности. Это уже не говоря о трудности предстоящего пути и новом мире, который тебе предстоит узнать.

– Тебе не за что себя винить, Белфард, – Виви положила свою руку на грудь Белфарда. – Этот путь намного лучше, чем тот, которому нам велели следовать. Я думала, что хотя бы живу праведной жизнью. Но как оказалось, история о твоей матери и тебе оказались ложью. Вы, разумеется, люди удивительные и необычные. Тот дар, что вам послал Господь свыше, я думаю, еще сыграет свою роль в грядущих событиях. Но то, что она заставляли тебя делать… Лиллит… После всего, что я узнала, я скорее умру, чем вернусь к прежней жизни.

– Не заставляла, Виви, а убеждала, – сокрушенно произнес Белфард. – Эти слова похожи, но между ними большая пропасть. Мы все – легион Ордена – делали это по собственной воле. Мама лишь подталкивала нас к тем порокам, которыми и так были наполнены наши сердца. Дьявол искушает, но не руководит твоими действиями. Так же, как и Бог. Это основа мироздания. Основа материй добра и зла. Такой порядок вещей определяет их разделенность, и в то же время единство. Никто ведь не говорит, что человек может выбрать между плохим или хорошим только один раз за жизнь. Я тому яркий и печальный пример.

– И этот выбор говорит о том, какой ты в итоге человек, Белфард, – пыталась успокоить его Вивьена. – Ты можешь проклинать себя за дела, ушедшие в далекое прошлое, но фактом остается то, что ты хороший человек. И за это я тебя люблю.

– Может быть ты и права. Но то, что для других дела ушедшего прошлого, для меня остается сегодняшней реальностью, – он отвернулся он нее и сделал вид, что разглядывает далекий горизонт. – Мой дар не дает мне ничего забыть. Да еще и заставляет переживать воспоминания людей, которых я даже никогда не знал. Знаешь, с тех пор, как ко мне начали возвращаться воспоминания, он стал усиливаться. Но я пока не могу его контролировать, образы приходят ко мне помимо моей воли.

– Ты просто недостаточно в себе уверен. Но я тебе помогу, – Виви обвела глазами палубу и ее взгляд остановился на капитане, беспрестанно что-то каркавшем со своего невысокого мостика, – Луги. Расскажи мне о нем.

– Я не… – начал Белфард.

– Все ты можешь! – прервала его Виви. – Не думай, а просто расскажи. Представь, что он новая книга, которую нужно открыть и прочесть. Пока ты будешь пытаться разглядеть слова сквозь толстую непроницаемую обложку, ничего не выйдет. Попробуй. И сделай. Мне очень интересно.

Белфард посмотрел в ее большие, искренние глаза и не смог отказать. Он взглянул на старого капитана и попытался сосредоточиться. Разум неистово противился, но прикосновения Виви, положившей ему руку на грудь, придавали ему уверенности. Внезапно образы начали приходить один за другим. Он видел все как сквозь толстое мутное стекло, искажавшее черты предметов за ним. Белфард словно находился во сне, как раньше, но осознавал этот сон как сторонний наблюдатель, и в то же время как активный участник.

– Я сбросил Завесу, – отстраненным и пустым голосом начал он. – Так это называла мама, когда заглядывала в будущее. Я вижу его рождение под красной крышей дома с круглой кирпичной печью. Он смертен. В нем нет нужного гена. Его мать первый раз дает ему попробовать грудь, и через теплое со сладким привкусом молоко в него вдыхается его недолгая жизнь. Я вижу, как он еще совсем ребенком бегает вдоль берега, кидает веточки в воду и смеется от восторга. Вода его завораживает. Она словно говорит с ним и зовет в свои объятья. Он уже тогда начинает мечтать о том, как выйдет в море. Будущий капитан начинает жить с одними заветными мыслями о нем. Я вижу, как он уговаривает худого мужчину в брезентовом плаще взять его на рыбацкую лодку помощником. Тот долго спорит и ругается, но в итоге соглашается. Его сердце наполнено новым, возносящим его душу в небеса, чувством. Оно почти побеждает в нем жажду бороздить бесконечные и беспокойные океаны. Стройная молодая девушка с темными, блестящими в лучах прибрежного солнца волосами, и со смехом, как у звенящих колокольчиков. Да, колокольчиков, он это называл так. Ее жизнь тоже конечна. Я вижу, как он приводит ее домой к матери, а затем как он с ней очень сильно ссорится. Невеста ей не понравилась, потому что он не хочет брать еще кого-то в жены, кроме нее. Он говорит, что любит эту девушку, и что другие ему не понадобятся. Капитан хлопает дверью хижины и навсегда ее покидает. Я вижу их свадьбу на широкой большой лодке. Они двое, священник в полинявшей сутане и еще пара человек. Его друзья. Она сирота, у нее никого нет, поэтому на ее свадьбу никто не пришел. Он огорчен, что мать не пришла на церемонию. Его жизнь проходит так быстро, что я не успеваю ухватить все события. Он счастлив и горд, что у него такая большая и любящая семья, которой у него никогда не было. Затем все обрывается. Я вижу, как он оплакивает сначала мать, а спустя годы жену и детей. Их забрала одна и та же хворь, от которой нет лекарства. Я вижу, с какой невыразимой печалью он выходит в море каждый раз, когда знает, что на берегу его больше никто не ждет. Он жалеет, что болезнь не забрала и его. Каждый день он рискует в надежде, что однажды снова сможет увидеть близких людей. И вижу что-то еще… Что-то плохое…

– С ним случилось что еще? – Виви завороженно смотрела на Белфарда.

– Не случилось… Странно… – Белфард с трудом выходил из состояния транса. – Я просмотрел его жизнь до сегодняшнего дня, и все события в ней были как на ладони. Но это чувство… Боли, страха и облегчения. Этого нет в его прошлом. Очень странно.

– Так ты не просто видишь прошлое людей, но и переживаешь их чувства, – взгляд Виви наполнился печалью.

– Да, – утвердительно кивнул Белфард. – Я словно проживаю эту жизнь рядом с ними. И за них. Сложно объяснить.

Вивьена заключила его в крепкие объятья и заплакала.

– Это ужасно, Белфард, переживать чужую боль, – сквозь слезы сказала она. – Но вместе с тем прекрасно, ведь жизнь иногда становится удивительной и наполнена столькими радостными и печальными событиями. В этом ее смысл. Мне иногда кажется, что бессмертие обесценивает ее значимость. Мы забываем, что это за дар – жизнь, и воспринимаем ее как данность. Знаешь, ты ведь можешь помогать людям, лечить их душевные раны, ведь кто, как не ты, может их так глубоко понять? Вот это твой путь. Истинный путь. А не та кровавая дорога, по которой тебя направляла твоя мать.

Впереди на горизонте замаячила черная хмурая стена, в клубах которой то и дело мерцали вспышки. Небо затянула белесая мгла. На гребнях неспокойных волн забурлила беспокойная пена. Воздух наполнился свежестью и тревогой. Крик чаек внезапно исчез, и мертвую тишину нарушал только скрип дерева раскачивающейся на воде галеры.

– Шторм!!! – закричал один из матросов. – Прямо по курсу.

– Так готовьтесь, чтоб вас! – рыкнул Луги. – Первый раз что ли?!

Команда носилась по палубе, убирая паруса и привязывая веревками то, что могло быть утрачено в море. Капитан корабля, несмотря на то, что был смертным и уже в преклонном возрасте, сгорбившись рычал и метал в них молнии, как древний бог морей и океанов.

– Куда же ты, именем всех богов, смотрел! – верещал он на матроса, следившего за горизонтом. – Мне что, нельзя отойти поссать, чтобы вы не учудили очередную гнусность на моем корабле?! И чем я вас учу, щенки, если вы все равно не слушаете! Да это должно быть в крови у каждой грязной крысы в Ульвирвиги! А ты просмотрел банальный шторм средь бела дня?!

Бранд и Хельда склонились над огромной бочкой, служившей им сейчас столом, и вглядывались в карту.

– Белфард, Вивьена! – окликнул их Бранд. – Подойдите поближе, обсудим наши планы, пока нас не разбило об острые прибрежные скалы, мать их! Скоро я начну все заблевывать остатками завтрака, а в таком состоянии пытаться выговорить хоть слово не очень-то удобно.

Виви вытерла слезы о плащ Белфарда, и они подошли к столу. Хельда все это время незаметно поглядывала на них. Когда они подошли, она наградила Виви холодным взглядом.

– Как только обогнем полуостров, – сосредоточенно начала говорить Хельда, водя по карте пальцем. – Мы зайдем в этот старый порт. Там оставим корабль и пойдем пешком. Мы же будем на территории плодородных и не тронутых радиацией земель Ульвирлэндир. Один день пути, и окажемся в столице. Главное сейчас держать юго-восточный курс.

– Это что, древние пушки? – прервал ее Белфард, любопытно глядя на одно из черных корабельных орудий.

– Ну да, пушки, – рассеяно ответила Хельда.

– И что, в случае чего мы будем сражаться пушками? – Белфард смотрел на Бранда и Хельду как на сумасшедших. – Теми, что стреляют ядрами? Да вы рехнулись! Я думал они стоят на палубе как какое–то антикварное украшение.

– Как это не парадоксально, Белфард, но мы утратили все технологии постройки железных кораблей, когда этот мир превратился в долбаный пепел, – ответил ему Бранд. – А те знания, что еще остались, мы пытаемся почерпнуть из музеев и библиотек, которые твои добрые друзья церковники так старательно уничтожают. Интересно то, что там много описаний и чертежей древних механизмов, в том числе корабельных пушек, которые тебя так возмутили. А вот новейшие технологии последних лет старого мира там практически нигде не упоминаются. Некогда им было, знаешь ли, заниматься наукой и историей во благо будущих поколений. Они были заняты тем, что метали ядерные головни друг в друга. Да и кому в наше время придет в голову идея тратить столько железа на постройку кораблей? Ты хоть знаешь, приятель, сколько на это дерьмо уходило железа? Дохрена и еще немного! Как эти долбаные утюги в пятьдесят тысяч тон металла, заклепок и прочего дерьма держались на воде, для меня остается большой загадкой. Это лучше спросить у капитана, это по его части. Так вот, современные орудия на нашу галерку не установить, она сразу уйдет на дно под их тяжестью. И мы отправимся вместе с ней кормить рыб. Поэтому выплавляются старые добрые пушки.

Корабль все больше начинало подкидывать на неспокойных валах моря. Гуляющий ветер порывами нес по палубе все то, что мог с нее поднять. С неба посыпались холодные капли дождя. Буря усиливалась.

– А что за пределами Ульвирлэндира? – спросила Виви, посильнее завернувшись в меховой воротник. – Он ведь не граничит с Обитаемыми Землями.

– Пустыня. Смерть. Голод. Бесконечный голод, от которого люди сходят с ума и творят немыслимые вещи, – с металлическим голосом ответила Хельда. – Эти земли мы называем Свидйорд. Мы пытались помочь тамошним жителям, которые окончательно не обезумели – стали учить их терраформации, начали строить города и дороги. В общем, расширять границы нашего государства мирным путем. Но ваша Матерь устроила свою фанатичную интервенцию, удобрив пески не удобрениями, а кровью. И наш план сошел на нет. Мы и сами пострадали после крестовых походов, и до сих пор восстанавливаем разрушенные войной приграничные территории. Поверь мне, церковница, тебе не хотелось бы там побывать.

– И, во имя святого осла, надеюсь не побываем! – сказал Бранд. – Ты чего такая злая? Тебя оса в зад ужалила? А что до твоего рассказа, так тебя послушать, Хельда, так все наше путешествие, несмотря на то, что мы не войдем на раскаленные до бела пески Свидйорда, окажется легкой прогулкой. Будь это так, мы бы подошли к Храмовым Землям этим же путем, а не с севера.

– Стоит ждать сюрпризов? – спросил у него Белфард.

– Стоит, приятель. Один вот сейчас движется прямо на нас, – Бранд указал в сторону приближающейся черной громады шторма. – Но это полбеды. А может даже и меньше по сравнению с тем, о чем я тебе скажу. В этих водах господствуют силы куда как страшнее, подлее и опаснее.

– Во имя всего святого, о ком или о чем ты сейчас талдычишь?! – Белфарда раздражала напускная загадочность в словах Бранда. – Говори уже, черт бы тебя побрал!

– Пираты, – коротко ответил Хельда за него. – В этих водах много пиратов. Есть те, с которыми договориться можно, а есть те, с кем лучше никогда в жизни не сталкиваться. Ордену бы такие понравились, они как раз вписываются в их каноничный образ еретиков и отъявленных мерзавцев. Признаться честно, мы тоже называем некоторых людей варварами, если язык их вообще повернется назвать людьми.

– Это уж точно! – подтвердил его слова Бранд. – Убийства, грабежи и работорговля – это меньшие из их грехов. Среди пиратов есть, конечно, и приятные личности, вроде Тотара. Они достаточно цивилизованы, чтобы не трогать суда и не совершать набеги на земли Ульвирлэндира. В основном занимаются торговлей и разграблениями небольших поселений Обитаемых Земель на западе. Это у Тотара мы купили эту дырявую посудину и лодки, чтобы побыстрее прибыть к Восточному Дозору и которые вы так любезно спалили. Наш флот изрядно потрепался в прошлом году, когда на побережье внезапно налетел ураган. Большинство кораблей еще на ремонте. Один крупный и вовсе затонул. Тотар как раз в то же время, в которое мы получили предупреждение о тебе, отдавал свое тело в жертву вину и доступным женщинам в одном из кабаков Ульвирвиги. Если увидишь в море черную чайку на голубом фоне, то знай, что это наши друзья.

– А если я увижу три красных черепа на зеленом фоне? – спросил Белфард и указал налево от борта галеры.

– Да что б меня черти оприходовали вилами! – воскликнул Бранд. – Умеешь ты, приятель, притягивать неприятности, да не одну, а все разом! Это как раз одни из тех самых «нехороших» пиратов.

– Луги! – взревела Хельда. – Слева по борту, на два часа!

– Вижу, – сварливо проворчал капитан и сурово посмотрел вниз на команду. – И чего мы стоим, дети портовых куртизанок?! Булки в руки и за работу! Готовьте пушки, заряжайте ружья, мечи на пояс! Мне что, опять всему учить вас, сосунки? Молитесь Богу, чтобы они вас всех поубивали, потому что если это сделают не они, то старина Луги точно пооткручивает вам яйца!

Белфард схватил со стола ножны с клинком и повесил на пояс. Меч, приятно постукивающий по бедру, всегда придавал ему уверенности, а рукоять в сжатой руке наполняла его сердце радостью и отвагой.

«Другой путь. Иная дорога. Пока что на этой дороге меня поджидают только направленные мне в лицо стволы ружей. Уж что-что, мама, но не смотря на сраный кошмар, в который превратилась моя жизнь на долгие годы, твой Путь был весьма короче и проще».

– Виви, тебе лучше спуститься в трюм, – обратился он к Виви. – Здесь сейчас начнется старая добрая заварушка.

– Я не оставлю тебя снова, – возразила она.

– Перестань, – Белфард погладил ее по щеке. – Это забава. Легкое дело. Не успеешь опомниться, как услышишь треск их ломающейся посудины, уходящей под воду. К тому же, кто утешит Золотце в трюме? Она, знаешь, лошадь, и плавать ну совсем не привыкла. Ты уж подбодри ее там, что ли.

– Ты никогда не умел врать, Белфард, – сокрушенно ответила Вивьена. – Хорошо, я сделаю, как ты просишь. Только умоляю тебя, останься в живых.

Не погибни, любимый, не сгинь… Белфард вдруг вспомнил песню, которую так грустно пропел Элерод на стене бастиона.

«Другой путь. Иная дорога. Пока что на этой дороге меня поджидают только направленные мне в лицо стволы ружей. Уж что что, мама, но не смотря на сраный кошмар, в который превратилась моя жизнь на долгие годы, твой Путь был весьма короче и проще».

Вивьен укрылась в трюме. Трое друзей тем временем внимательно следили за кораблем с зеленым флагом и черными парусами. Он шел им наперерез, вдоль грозового фронта, не боясь пучины, в которую мог угодить. Белфард и его спутники оказались между молотом и наковальней.

Часть 2. Отринувший. Глава 1. Город святых

Сбитый самолет, рыча глохнущим двигателем, заложив широкую дугу, рухнул где-то за городом. Черный след дыма постепенно расползался в сером небе, как капля крови в стакане молока. Лейтенант Калавий шел вдоль развалин домов в поисках уцелевших. Его роту расквартировали в Холли-Сити в прошлом месяце, и он не мог вспомнить и дня без методичных бомбежек врага. Силам Нордики было плевать, на что обрушивать двадцатикилограммовых жужжащих убийц. Их армия трижды пыталась взять город штурмом, но каждый раз вторая танковая армия и четвертая гвардейская бригада Союза Колоний отражали атаки, неся потери. Недавно бригаду усилили тяжелой артиллерией и дополнительными зенитными батареями.

«Когда-нибудь им надоест терять людей, и они применят самое страшное оружие. В чем смысл войны, если за солдата все может решить одно нажатие кнопки? Мы все равно уже защищаем не город, а руины».

Его семья не жила в этой части города. Калавий благодарил за это Господа. Союз Колоний отступал со своих территорий вот уже два месяца подряд под натиском врага, превращавшего их города в ядерный пепел, но ответные меры пока не предпринимались. Лейтенанту просто негде было оставить свою семью. Деревни, в которой они жили, больше не существовало. Эвакуировать гражданских тоже было некуда – Нордика начала наступление со всех направлений, и безопасного места уже нельзя было найти. Мирным жителям было куда проще держаться военных, которые хоть как-то могли их защитить, вместо того, чтобы сидеть по домам, и ждать, пока их дверь выбьют солдаты противника или за окном не осветит заревом все вокруг ядерная вспышка.

Пока Союз Колоний пытался наладить дипломатию, Нордика в тайне готовила победоносный план вторжения. И сейчас он реализовывался на все сто процентов. Не смотря на всеобщую демобилизацию и усиление прибрежной обороны, они проморгали операцию, стоившую им половины страны.

Калавий периодически останавливался и прислушивался. Из-под завалов признаков жизни никто не подавал. Вот если бы у него была поисковая собака… Но все живое в городе давно уже съели, и собаки не были исключением. В Холли-Сити бушевал страшный голод. Улицы были заполнены трупами умерших от нехватки пищи людей. Тела медленно разлагались, но никто их не торопился убирать. Солдаты были вымотаны постоянными сражениями, а жителям города уже было безразлично на мертвых под ногами.

Лейтенант вызвался добровольцем. Каждое утро полковник Эйбли на построении предлагал солдатам вступить в отряды миротворцев и помочь гражданским. Большинству было уже наплевать, они мечтали о сне и отдыхе от постоянных выстрелов и взрывов. Но Калавий никогда не отказывался от этой работы. Он считал, что если люди перестанут друг другу помогать в трудные времена, то этот мир рухнет еще быстрее.

Сегодня из его роты больше никто не пожелал присоединиться к миротворцам. Да и само определение «миротворец» давно уже перестало нести в себе хоть какой-то смысл. Ими называли тех, кто в свободное от боев время помогал сохранять порядок в городах. Но такого времени становилось все меньше. Если ты уходил из части, значит оставался без сна и скудной еды. Если ты не солдат – значит ты дезертир. Если ты не рабочий – значит не помогаешь фронту, а значит ты шпион и предатель. Понятия «друг» и «враг» перестали иметь четкую границу.

Но Калавий думал иначе. Его отец был священником в небольшой мартилийской церкви и учил его возлюбить любого, кто пересек порог твоего дома. Лейтенант свято верил, что Бог не оставит их и, в конечном счете, этот ужас когда-нибудь закончится, и мир станет прежним. Он окончательно убедился в этом, когда Сэлвия подарила ему сына. В дни Утраты для него это стало благим знамением, и потому он считал любую жизнь бесценной. Разумеется, врага он не щадил. Лейтенант был прекрасным стрелком и отлично управлялся с саблей. Калавию не хотелось кого-то убивать, но когда на чаше весов расположены жизни невинных и виновных, он всегда выбирал первых.

Лейтенант старательно заглядывал под каждый камень, каждый обломок, лежащий на его пути. Бомбежка была страшной, и от многоэтажных зданий осталась лишь груда покореженного бетона и стали. И все же, Господь милостив к тем, кто стремится к праведной жизни. Не смотря на всю порочность и алчность этого некогда великого мегаполиса, Калавий верил, что чистые душой люди еще пока ступали по его улицам и заслуживали спасения.

Внезапно до его ушей донесся едва слышный шорох. Он резко развернулся на утомленных ногах и двинулся в сторону тихого звука.

– Здесь кто-нибудь есть? – крикнул он. – Меня зовут лейтенант Калавий! Если кто–нибудь меня слышит, отзовитесь!

Ответом была полнейшая тишина. Но чутье редко его подводило. Калавий всегда обладал природной проницательностью, и замечал в людях и вещах то, что старательно пыталось скрыться от его взгляда.

– Кто-нибудь, отзовитесь! – вновь крикнул он. – Если не можете говорить, подайте сигнал, и я вас вытащу!

Сначала ему показалось, что это галлюцинации, вызванные голодом и усталостью.

«Этого не может быть! Я просто не в себе и соскучился по семье. Люди, что под завалами, мертвы, и я уже ничем не смогу им помочь».

Звук повторился. Слабый детский плач доносился откуда-то снизу. Калавий бросился на землю, выхватил саперную лопатку из-за спины и начал лихорадочно копать.

«Потерпи, малыш, еще немного, и я тебя спасу. Только не сдавайся».

Ребенок под завалами, услышав звон ударов лопаты, постоянно встречавшей куски железа и кирпича, начала плакать громче.

– Потерпи, дружок! – крикнул он. – Сейчас дядя тебя вытащит! Я уже совсем рядом.

Калавий чувствовал, что ребенок совсем близко. Глубина, под которой малыша пыталась похоронить авиационная бомба, была совсем небольшой, еще немного, и он его увидит.

Земля резко осыпалась в какую-то полость. Калавий едва не угодил в яму вслед за обвалом. Поднялась пыль, и он закашлялся. Лейтенант прикрыл глаза и начал размахивать ладонью, пытаясь ее рассеять. В черноте провала ничего не было видно.

«Судя по всему подвал или прачечная. Ему повезло, что он оказался здесь во время взрыва».

Калавий достал фонарик и посветил в темноту. Оттуда на него смотрели два огромных зеленых глаза.

«Мальчик, совсем как мой, может даже младше!».

Ребенок покоился на руках темноволосой женщины, которая была без сознания. Калавий закинул винтовку подальше за плечо и аккуратно вытащил мальчика. Он не заплакал и пристально смотрел на лейтенанта.

– Какой ты хорошенький, – ласково сказал Калавий. – Уверен, мы с тобой обязательно подружимся. Подожди немного, я помогу твоей маме.

Он достал из рюкзака одеяло, расстелил его на земле рядом с провалом и уложил туда ребенка. Затем вернулся к полости и обхватив за голову женщину, вытащил на свет и ее. Калавий внимательно ее осмотрел. Не считая ссадин и разбитой губы, он не увидел явных повреждений.

Женщина тихонько замычала.

– Подождите, мэм, сейчас я дам вам воды, – Калавий снял с пояса флягу, быстро скрутил крышку и поднес ее ко рту женщины.

«Красивая. Но в ней притягивает что-то совсем другое».

Женщина приложилась губами к фляге и понемногу начала оживать. Калавий держал ее за шею, чтобы та не захлебнулась. Внезапно она открыла глаза. Черные как сама темнота в беззвездную зимнюю ночь.

– А вот и ты, – тихо прошептала она. – Наконец-то.

– Мэм, как вы себя чувствуете? – женщина не ответила. – Вы что–нибудь помните?

– Я помню все, – загадочно ответила она. – Я помню, что было, и помню, что будет. И я помню тебя.

– Мы знакомы? – удивился Калавий.

– Ты со мной нет, – ответила женщина. – А я всегда тебя знала, но сегодня увидела воочию в первый раз.

«Похоже, у нее бред. Возможно поврежден мозг или что-то в этом роде. Нужно срочно увезти ее в госпиталь».

– Мой сын… – начала женщина.

– Ах да, черт, – заторопился лейтенант. – С ним все в порядке. Чудный малыш, он спас вам жизнь. Где отец мальчика?

– Его отец мертв. И он ему не нужен! – со злостью выпалила она. – Этот ребенок спасет все жизни, когда наступит его время, и малодушные в его стане ему будут не нужны.

Лейтенанта удивила такая реакция. Ему показалось, что ей абсолютно безразлична гибель ее мужа и отца грудного малыша. Калавий даже подумал, что он, возможно, мертв для нее вовсе не в буквальном смысле. Он с тревогой смотрел в ее глаза, и решил списать все это на последствия шока.

– Я соболезную, мэм, – попытался поддержать ее Калавий.

– Не стоит, – бесцветным голосом ответила женщина.

Калавий бережно поднял ребенка и вложил его в ее руки. Она, не стесняясь, достала грудь и подтянула к ней голову ребенка. Малыш жадно в нее вцепился. Лейтенант залился краской и отвернулся.

– Здесь нет ничего такого, что тебя должно смущать, капеллан, – сказала женщина. – Это момент единения матери и дитя, и нет на свете ничего прекраснее, чем он.

«Капеллан? Как странно она меня назвала. Ей действительно нужен врач, да и ребенка осмотреть не помешало бы».

– Мэм, вы здесь живете? – спросил Калавий. – У вас есть семья, кто–нибудь из близких, кому можно сообщить о том, что с вами произошло?

– Мой дом везде, – ответила женщина. – Что до близких, то они сейчас все рядом со мной.

– О ком вы, мэм? – удивился лейтенант. – Здесь только ваш сын.

– О тебе, Калавий, ты, как и мое дитя, близкий моему сердцу человек, – женщина пристально смотрела на него своими черными блестящими глазами. Они были похожи на два мориона, которые когда-то давно в детстве лейтенант видел в музее геологии.

– Откуда вы знаете мое имя? – завороженно спросил Калавий.

– Я знаю многое, – ее взгляд был исполнен печали. – О тебе, твоем прошлом и твоем будущем, а также о твоем прошлом, которое ты считаешь будущим, и о будущем, которое ты считаешь прошлым. Скоро ты будешь страдать, но это очистит твою душу от ложных представлений о мире. И в этот день твои враги с благоговейным трепетом падут перед твоими ногами. Твое тело – оружие. Твои мысли – само знание. Твое сердце – безжалостное пламя Очищения.

Небо рассек оглушающий гул пролетающих самолетов. Калавий подскочил и резко вскинул винтовку вверх. С пару секунд он смотрел в прицел, а потом также быстро ее опустил.

– Не беспокойтесь, мэм, это свои, – обратился он к женщине. – Наша армия контратакует на востоке.

– Скоро от этих армий ничего не останется. – сказала женщина. – Ваши правители, метаясь в отчаянье, разверзнут бездушные жерла ракетных шахт, и погрузят этот мир в ядерное небытие, отбросив остатки человечества в темные века.

– Они не на столько глупы, мэм, – попытался уверить ее лейтенант. – К тому же, шансы у нас еще есть. Союз Колоний вполне боеспособен.

– Союз Колоний, – с отвращением произнесла женщина. – Эти союзы, что так старательно пытались создать политики, и обрекли мир на долгую смерть. Разве можно объединить людей с разными взглядами в одну общность? Это невозможно. Точка зрения должна быть только одна. Путь может быть только один.

Калавий с жалостью на нее посмотрел. Он видел солдат, которые под градом пуль и снарядов сходили с ума, и в бреду говорили странные, а порой ужасные вещи. Она, конечно, была не похожа на них, источая какую-то неосязаемую силу и уверенность, но ее слова не имели никакого смысла.

«Бедное дитя. Если его мама срочно не придет в себя, он станет сиротой и без этих бесконечных бомбежек».

– Вас должен осмотреть доктор, – ласково сказал он. – Я оставил здесь неподалеку машину. Она нас мигом домчит до места.

– Машины… – голос женщины опять наполнился нотками презрения. – Они сжигают нефть, из-за которой в том числе ведутся эти войны. А чтобы вести эти войны, им нужна нефть. Эти союзы и никчемные государства, мнящие себя независимыми, сами загнали себя в замкнутый круг. Но это не на долго. Скоро в их мертвых железных телах угаснет жизнь, которую некому будет питать.

Ребенок на руках женщина оторвался от груди и с любопытством изучал лейтенанта. Не смотря на мрачный кошмар заточения под толщей обломков, случившийся с таким крохотным созданием, он не проронил и слезинки. Мальчик улыбался искренней детской улыбкой незнакомому человеку, который только что стал его спасителем, не понимая трагедии людского величия вокруг себя. Картина из палитры сотен и тысяч искалеченных людей, бездыханно разбросанных на улице словно куклы, брошенные заигравшейся девочкой с бантиками в волосах, его абсолютно не пугала. Малыш еще не осознавал, в каком мире ему пришлось появиться на свет.

– Не мы начали эту войну, – возразил лейтенант. – Это Нордика начала вторжение.

– Как же ты наивен, капеллан, – произнесла женщина. – Они все виновны. И все должны очиститься. Но не ты. Ты особенный. В тебе есть то, чего другие боятся и чем восхищаются.

Откуда-то с востока начали доноситься звуки ожесточенного боя. Он был настолько сильным, что даже сюда, минуя многие километры, доходила дрожь земли.

– Уже началось, – не обратив никакого внимания на этот гвалт, продолжила женщина. – Скоро, Калавий, ты лишишься жены и ребенка, звания и смысла жизни. Но затем ты обретешь куда как больше. Ты обретешь Истинный Путь, неся за собой пламя Очищения.

Калавия словно поразила молния. Он подскочил к женщине и схватил ее за плечи. В его глазах вспыхнул огонь гнева.

– Откуда вы знаете про мою семью?! – закричал он. – Кто вы вообще такая?!

– Я – Матерь. И уже начинаю тебя узнавать, – удовлетворенно ответила она. – Ты примешь Кровь Первых и станешь бессмертным.

– Я и так бессмертен, – успокоившись, усмехнулся Калавий. – Во мне есть ген Фокенау, как и во многих других. Что мне или им даст эта кровь?

– Я говорю об истинном бессмертии, – ответила женщина. – О бессмертии души.

Она подняла руки и возвела их ладонями вверх. От нее исходила непонятная Калавию незримая волна. Он ее чувствовал. И ему стало приятно.

– Оглянись вокруг? Похоже, что смерть может кого-то здесь обойти? Ген бессмертных не делает тебя неуязвимым. Я же дарую тебе вечную жизнь в Благоденствии, где будет после смерти блаженствовать твоя душа.

– Я верю в Бога, – сказал Калавий. – И спасение может даровать только он.

– Ты веришь в Бога не так, как нужно, – невозмутимо ответила женщина. – И полагаешься на лживые убеждения, в которых нет и крупицы истины о Боге. Но я тебе покажу.

Она провела пальцем по окровавленной губе, а затем поднесла ее ко рту Калавия. В его глазах все потемнело и мир вокруг начал быстро вращаться.

Он увидел, как Вселенная яркой вспышкой появляется из одной точки, освещая миллиардами звезд все сущее, а затем обратно сжимается в эту точку. Пред ним засверкали серебряные доспехи, огромные крепостные башни и голубое пламя на острие меча. Он вошел в золотые ворота и почувствовал невероятное, пронизывающее его душу блаженство и спокойствие.

Калавий отпрянул, опрокинув свое тело назад с глухим ударом. Он лежал на земле и тяжело дышал. Его голова разрывалась от жгучей боли, и он с трудом смог встать. Женщина пристально на него смотрела. В ее морионовых глазах читалось торжество.

– Что это было?! – воскликнул Калавий.

– Путь, – коротка ответила женщина.

– Как тебя зовут? – он со страхом и восхищением взирал на нее, не в силах отвести взгляд.

– Мое имя Лиллит, – сказала она. – Но скоро оно уже ничего не будет значить.

Глава 2. Длань архангела

Женщина с ребенком спали на заднем сидении армейского внедорожника. Калавий прикрыл их одеялом и старался ехать медленнее, чтобы не тревожить их покой.

«Не было в мире большего ужаса, чем тот, что сейчас твориться. Неужели Утрата не заставила их объединиться? Как можно на пороге вымирания убивать друг друга, вместо того, чтобы попытаться восстановить остатки прежней жизни. Это безумие. Неужели у Господа был именно такой план для нас?».

Тревожные мысли лейтенанта прервал появившийся впереди КПП. Он подъехал к шлагбауму и посмотрел на часового. Тот храпел в небольшой будке, уткнувшись лицом во вчерашнюю газету. Она пестрила тревожными заголовками. Самый большой в верхней центральной части титульного листа гласил:

«Нордика в наступлении! Всё побережье охвачено пламенем ядерного безумия! К оружию!»

Ниже было напечатано оглавление с более мелкими названиями статей. Часть из них караульный закрыл распростертой ладонью, но кое-что Калавию удалось прочесть:

«Почему Правительство не отвечает на угрозу оружием врага? Ответим на странице 4.»

«Фронт ищет добровольцев! О том, какие преимущества дает вам и вашим семьям служба в армии, узнаете на странице 7.»

«Жизнь под землей. Расскажем, как укрыться от ядерного взрыва на странице 10.»

«Противорадиационные противогазы и костюмы! Корпорация «Сиёда индастриал групп» реализует защитную экипировку для населения по низким ценам! Купон и информация на странице 19.»

– Капрал! – Калавий потормошил по плечу часового. – Капрал, проснитесь!

Солдат подскочил и схватился за винтовку. Он едва воспринимал происходящее сквозь притупленный сном разум.

– Стой, кто идет! – выпалил солдат, вспомнив устав.

– Ты немного опоздал с этим, – добродушно ответил Калавий. – Если бы тут был враг, он не стал бы тебя будить. Вернее, разбудил бы и сразу перерезал глотку, чтобы ты в панике не поднял шум. Присмотрись, сынок, не видишь знаки отличия?

Солдат полусонными глазами рассмотрел Калавия. Когда до него начало доходить, кто перед ним стоит, он округлил глаза, вытянулся по стойке смирно и отдал честь.

– Виноват, лейтенант, сэр! – начал он чеканить армейским басом. – Пропустить вас?

– Будь так добр, капрал, – ответил Калавий. – И лучше больше не спи и дождись смены караула. Если это увидит полковник Эйбли, тебя отдадут под трибунал. Подумай над этим.

– Да, сэр! Спасибо, сэр! – капрал заглянул внутрь автомобиля. – А кто это с вами?

– Эту женщину с ребенком я вытащил сегодня из-под завалов, – ответил лейтенант. – Хочу, чтобы ее посмотрел наш доктор.

Капрал еще раз отдал честь и поднял полосатый шлагбаум. В зеркало заднего вида лейтенант увидел, как солдат снова сел на свое место и уснул.

В лазарете было полно раненых. Их стоны наполняли помещение симфонией боли и отчаяния. Многие, очевидно, умирали, и в приступах бреда и паники звали матерей, жен или детей. Пластиковые баки на входе были переполнены вскрытыми стеклянными ампулами, использованными шприцами и окровавленными бинтами. Доктор Шварцбейгер носился от койки к койке и давал краткие указание медсестрам. Калавий провел женщину с ребенком к небольшому столу с кипой бумаг.

– Подождите здесь, – сказал он. – Я позову на помощь и вернусь.

Женщина ничего не ответила. Ее мысли словно был не здесь, и она никак не реагировала на происходящее. Лейтенант быстрым шагом направился к доктору, стоявшему сейчас у кровати рядового, лишившегося обеих нижних конечностей.

– Морфин, сестра, и побольше, – напутствовал Шварцбейгер, а затем уже шепотом добавил. – Ему уже ничем не помочь. У нас не осталось крови для переливания. Позаботьтесь о тех, кто еще подает надежду.

Медсестра тяжело вздохнула, и, так, чтобы пациент ничего не увидел, поставила мелом небольшой крест на стене позади койки.

– Доктор, можно вас на минуту отвлечь, – обратился к Шварцбейгеру Калавий. – У меня там гражданские – женщина и маленький мальчик. Они чудом спаслись после ночной бомбардировки. Не могли бы вы их осмотреть?

Доктор посмотрел на Калавия уставшими красными глазами. Его руки слегка тряслись, а тело едва заметно раскачивалось из стороны в сторону. Судя по всему, он практически не спал уже несколько суток.

– Ведите, лейтенант, – коротко сказал доктор. – Сестра, идите за мной, поможете мне с ребенком.

Пока доктор светил фонариком в глаза Лиллит, медсестра положила ребенка на кушетку и ощупывала маленькие ручки и ножки.

– Похоже, все в порядке, – обратилась она к Шварцбейгеру. – Небольшое обезвоживание, но в целом он здоров.

– У меня тоже самое. Дайте им раствор гидровита, ребенку уменьшите концентрацию по весу, – доктор отвернулся от пациентов и обратился к Калавию. – Похоже, они здоровы, лейтенант. Еще могу чем–то помочь?

– Благодарю, док, больше ничего не нужно, – ответил Калавий.

Шварцбейгер его даже не дослушал, кинувшись в дальний конец лазарета на леденящие кровь вопли. Медсестра побежала вслед за ним.

– Держите его ноги! Быстро, вставьте что-нибудь в рот, пока он не откусил себе язык! – донеслись команды доктора до Калавия.

– Здесь пахнет смертью и безысходностью. Скоро так будет повсюду, – с невидящими глазами произнесла Лиллит. – А потом станет еще хуже.

– Это война, а на войне люди умирают, – сухо ответил Калавий.

– О, я рада, что ты это понимаешь, – с улыбкой отозвалась женщина.

На выходе из лазарета они встретили полковника Эйбли. В его глазах отражалась явная тревога. Он разглядывал карту и чертил на ней что-то коротким тупым карандашом.

– Лейтенант, – нервно сказал он, завидев Калавия. – Я весь день вас ищу. Вижу, ваши поиски все же увенчались успехом.

Он указал на Лиллит, державшую на руках мальчика. Она даже не удостоила его взглядом, с презрением осматривая базу военных. Он был набит ящиками с оружием, патронами и амуницией. Несколько танков завели урчащие двигатели и в клубах дыма двинулись в сторону города.

– В любом случае, лейтенант, ты знаешь правила, – продолжил полковник. – Все гражданские, чьи дома были разрушены, размещаются в палаточном лагере для беженцев.

– Но дорога туда постоянно подвергается налетам вражеской авиации, – воскликнул Калавий. – По ней даже перестали возить грузы с гуманитарной помощью из-за большого риска. Да и до лагеря отсюда километров тридцать. Уставшая и измученная женщина с ребенком на руках не доберется туда пешком.

– И что же я могу сделать, Калавий? – возразил Эйбли. – Здесь ничуть не безопаснее, а еды нам самим не хватает. Дай им один паек и отпусти. Скоро в городе начнется большая заварушка, им в любом случае нужно уходить.

– О чем вы? – с интересом спросил лейтенант. – Противник отбил наше контрнаступление?

– Отбил – мягко сказано, – ответил полковник. – Они разбили нас в пух и прах. Тысячи пленных, еще больше убитых. Мы потеряли три четверти эскадрилий и практически все танки. Машины, что в расположении нашей базы, последние. Я уже отправил их на подступы к городу. Думаю, к вечеру силы Нордики будут здесь.

– Но нас слишком мало, чтобы отразить атаку объединенных сил, – Калавий не верил в то, что сейчас услышал. – Нам ведь уже направили подкрепления?

– Никаких подкреплений больше не будет, – сокрушенно ответил Эйбли. – Армия маршала Кострица всеми силами удерживает врага на юге, на западе Нордика теснит остатки сил генерала Монтэ в глубь страны. Генерал восточного фронта Стаут убит сегодня во время контратаки, командование принял я. Нам никто не поможет, Калавий. Боюсь, если не пойти на решительные меры, мы проиграем войну.

Лейтенант заметил, как глаза женщины заблестели. Она торжественно улыбалась и вообще выглядела сейчас как сумасшедшая. Калавий вновь повернулся к полковнику и задал вопрос, ответ на который он уже предполагал и боялся его услышать.

– О каких крайних мерах вы говорите? – осторожно спросил он. – В городе моя жена и сын. Нужно эвакуировать население.

– Его уже эвакуируют, – ответил со странными нотками в голосе Эйбли. – Не волнуйся, мы позаботимся о твоей семье.

– Что вы задумали? – еще раз с тревогой спросил Калавий. – Нужно отступать, пока не поздно. Прикажите солдатам прикрывать отход, пока гражданских выводят из города.

– Уже поздно, – полковник словно говорил сам с собой. – Отступать некуда… Столица уничтожена, Правительство укрылось в бункерах. Да, пора… Твои слова меня окончательно убедили… Ждать больше нельзя…

Было видно, как полковника начала бить тихая паника. Он поднял взгляд на лейтенанта, и словно проснувшись от мимолетной дремоты, обреченно сказал:

– Я запускаю протокол Архангел. Это заставит их отступить.

– Да вы сошли с ума! – воскликнул Калавий. – Как только мы запустим ракеты, они ответят тем же. Вы уничтожите в ядерном пламени все, что создало человечество за годы своей истории…

Полковник жестом приказал ему замолчать. По его лицу было видно, что решение он уже принял, и берет на себя полную ответственность за его реализацию. Лейтенант заметил, как потемнело и постарело его лицо. Это было лицо обреченного человека, берущего на себя самый страшный грех, какой только может взять на себя человек. Он снял фуражку и бросил ее на землю.

– Если тебе угодно, Калавий, можешь отвезти эту женщину и ее малыша в лагерь беженцев, – сказал полковник, указывая на Лиллит. – Ты можешь уходить. Все равно один солдат в этой войне уже ничего не значит.

Лейтенант с ужасом смотрел на него. Ему хотелось думать, что это какая-то жестокая шутка, розыгрыш, который сейчас раскроется. Но полковник больше ничего не говорил и выжидательно смотрел на Калавия.

«Этого не может быть… Это абсурд… Это невозможно! Нет, я просто обезумел и вижу страшный сон, после которого проснусь в холодном поту».

Лиллит выглядела так, будто ей абсолютно все равно. Полковник только что предложил превратить оставшийся мир в загрязненный радиацией ядерный пепел. Остальные континенты уже были уничтожены этой чудовищной, неконтролируемой силой, унесшей миллиарды человеческих жизней, к которой Союз Колоний имел прямое отношение. Но женщина была спокойна. В ее глазах не было ни тени страха или паники. Она стояла на месте, и поглаживала по розовой щеке копошащегося в одеяле мальчика.

– Но ведь там осталась моя семья! – вновь закричал Калавий. – Жена и такой же маленький, как этот ребенок, сын!

– О них позаботятся, лейтенант, – как робот вновь ответил Эйбли. – Не стоит об этом переживать.

– Он лжет, – с металлом в голосе нарушила свое молчание Лиллит. – Ты ведь это чувствуешь, не так ли?

Она сверкнула глазами и безумно расхохоталась. Ребенок на руках заплакал. Калавию казалось, что он находится в какой-то другой, ненормальной реальности. В каком-то театре фантасмагорий, где актеры проговаривают пространные, не имеющие смысла реплики.

Солдаты сновали мимо них и отправляли боеприпасы в кузова грузовиков. Офицеры, руководившие переброской сил, вели себя уверенно и четко отдавали приказы.

«Они не знают! Они еще ничего не знают! Нужно предупредить всех, пока не поздно!».

– Бегите! – закричал Калавий. – Спасайтесь! Вы умрете там зря, они хотят выпустить по армии Нордики ядерные ракеты!

Солдаты остановились, как вкопанные. Они с недоумением смотрели на лейтенанта. Калавий бросил взгляд на полковника, ожидая ареста, но тот с безразличным видом смотрел на своих бойцов.

– Это правда, полковник? – выкрикнул кто–то из солдат. – По городу нанесут ядерный удар?

– Да, – бесцветным голосом сказал Эйбли. – Послушайте совет лейтенанта и убирайтесь подальше.

Полковник попятился к дверям бункера, расположенного на территории базы. Тяжелая металлическая дверь в полметра толщиной была открыта. К Эйбли присоединилось еще два офицера.

– У вас ровно один час, – сказал Эйбли, скрываясь за дверями подземного укрепления. – Поторопитесь…

Солдаты бросились к нему, но было уже поздно. Механический зубчатый засов с ноющим скрежетом закрылся изнутри.

– Мне нужно спасти семью! – с возбуждением сказал Калавий женщине. – Оставайтесь с малышом здесь, я вернусь за вами.

– Тебе их не спасти, – холодно ответила Лиллит. – Я видела это за Завесой. Но можешь попытаться, чтобы убедиться в истинности моих слов. Сегодня жителей Холли–Сити ждет Очищение. Ты уже не вернешься оттуда.

Калавий не обратил на ее слова никакого внимания. Ей, казалось, было также наплевать на его реакцию. Лейтенант быстро накинул защитный костюм, прихватил из ящика с амуницией три противогаза и бросился к одному из грузовиков. Солдаты в это время лихорадочно носились по базе, раскладывая в карманы и сумки скудные остатки запасов еды, воды и патронов. Группа из шести человек закладывала взрывчатку у дверей бункера. За ними находился командный пункт, в котором можно было ввести коды для запуска ракет.

«Они напрасно стараются. Эти двери способны выдержать двадцать килотонн ядерного урагана, обрушившегося на них».

Грузовик несся по грунтовке во всю мощь своего хриплого старого двигателя. Слух об атаке дошел до передовой. Деморализованная армия в полном беспорядке, без какой-либо координации действий, покидала позиции. Боевые машины и артиллерия бросались на рубежах обороны в полной сохранности. В воздухе высоко над горизонтом Калавий вновь увидел бомбардировщики. Но теперь они были вражескими. Зенитные пушки молчали, город был предоставлен на растерзание врагу. Авиация ковровым ударом атаковала центр города. Огромный стодвадцатиэтажный небоскреб в квартале биржевых брокеров рухнул, погребя под тоннами стекла, бетона и стали сотни других строений.

Лейтенант заехал в город на встречу столбам поднявшейся пыли. На въезде в него был расположен эвакуационный пункт. Оттуда доносилась стрельба. Калавий остановил грузовик и, пригнув спину, подобрался по ближе. Его взору предстала неприятная картина. Гражданские были набиты в автобус. Четверо солдат и молодой офицер, спрятавшись за обломками водонапорной башни, отстреливались от толпы мародеров. Многие из них были одеты в военную форму. Люди из автобуса в ужасе смотрели, как погибают их последние защитники. Калавий вскинул винтовку и застрелил двоих атакующих. Они его заметили, и открыли ответный шквальный огонь. Лейтенант припал к земле, не в силах поднять голову, чтобы ее сразу же не снесло шальной пулей.

– В городе еще остались не эвакуированные гражданские? – попытался он докричаться до обороняющихся. – Мое имя лейтенант Калавий!

– Пара школьных автобусов еще оставалась возле здания ратуши, – крикнул в ответ офицер. – Мы вообще никого не смогли вывезти, кроме этих – в город во всю пробивались нордики. Скорее всего, их пленили или они мертвы.

Внезапно за спинами мародеров появился танк с опознавательными знаками армии Нордики. Он беспорядочно начал стрелять из пулемета, убивая все живое на своем пути. Вражеская армия взяла город… Башня танка развернулась в сторону автобуса. От залпа орудия его сначала отбросило на несколько метров назад, а потом автобус вспыхнул как спичка. Все пассажиры, так же как и солдаты, защищавшие автобус, погибли в течении нескольких секунд. Мародеры кинулись в рассыпную.

За спиной Калавий услышал странный, закладывающий уши, гул. Он развернулся и устремил взгляд туда, откуда, как казалось, доносился источник шума. В поле в нескольких километрах от города из скрытых под землей военно-стратегических коммуникаций вылетело несколько ракет, направивших свои остроносые головы в разные стороны. Одна, сделав в воздухе крутой крюк, двинулась в сторону города.

«Ну вот и все, Сэлвия», – успел подумать лейтенант, после того, как надел противогаз.

Яркая вспышка с восточной стороны города едва не ослепила Калавия, а затем ударная волна бросила его в стену одно из домов, и он отключился. Протокол Архангел – последняя конвульсия потерявшего надежду Союза Колоний – стер с лица земли большую часть человечества, а голоса, десятилетиями наполнявшие мир лживой пропагандой в средствах массовой информации, смолкли навечно.

Глава 3. Огонь Очищения

Они умерли. Их тела были обезображены, но он без труда их узнал. Тела расплавились так, что превратились в единый сгусток, волосы на головах и одежде сгорели и превратились в стекшие липкие пятна на полу автобуса. Тридцать пять трупов, в основном дети. Некоторые даже не успели сделать свой первый шаг. Как его сын. Такой крошечный. Белокурый как мама и голубоглазый как папа.

«Как же его звали. Не помню…».

Перекошенные рты с потемневшими зубами открыты в предсмертной агонии и удивлении. Едва ли они успели понять, что произошло, едва ли вообще смогли осознать, что погибли. Калавий кричал. Кричал так, что звон в ушах от его воплей стоял в них до сих пор. Глаза покраснели, кожа стала хрупкой и грубой, как старая бумага, приобретя цвет спелого апельсина. Он практически ослеп. Дозиметр истошно предупреждал его об опасности, но ему было плевать. Его тело не имело значение. Он умер вместе с ними, свалился в кипящую бездну ядерного пожарища.

«Но почему я не помню их имен? Моя семья… Она вообще была у меня? Может быть я в преисподней, и это мое личное наказание, мои персональные муки на ближайшую вечность?».

Лиллит нашла его на полу автобуса. Калавий умирал и был счастлив, что это произойдет так скоро. Но она не отпустила его. Она вырвала его из объятий безликого немого стража, провожающего заблудшие души на другой берег. Калавий чувствовал на запястье его холодные пальцы, ощущал на щеках могильное дыхание, но не сопротивлялся. Его несло по спокойному течению сквозь границы реальности, туда, где не было войны и голода, оружия и смерти. Внезапно ему в голову пришла странная мысль, заставившая его остановиться.

«Что мне там делать? Покой не даст моей душе блаженства, о котором все так мечтают. У меня не осталось ничего, кроме желания убивать».

Именно в этот момент его и нашла Лиллит. Она разжала цепкие пальцы стража, и волны первобытной, неостановимой энергии растворили его тело в бесформенную массу, унесшуюся куда-то прочь. Калавий окунулся в пустоту ее черных глаз и утонул там. Но там не было мрака и холода. Лишь огонь. Все ядерные взрывы, которые когда-либо прогремели под уставшим от зарева пожаров небом, не могли сравниться с его ослепительным светом и обжигающим теплом. Это пламя было таким чистым. Настоящим. Первозданным.

Лиллит вынесла его из призрачной пустоши Холли-Сити. До конца времен в ветрах, что проносятся сквозь его почерневшие мертвые улицы, можно будет услышать стоны миллионов погубленных душ, соединившихся в единую симфонию страха и боли, от которой в венах случайно забредшего в эти проклятые края путника станет мгновенно остывать кровь. Калавий был высоким и крепким мужчиной, но она несла его на плечах как старый пустой манекен. Он словно высох, как пожелтевшая трава в холодное осеннее утро, вместе со всеми чувствами и мыслями, и состарился на миллионы лет. Он рассыпался на тысячи мелких глиняных черепков, которые уже невозможно было собрать в первоначальную форму, задуманную скульптором.

«Я умер и заново родился. Из чрева губительного опустошения вышло нечто новое, незнакомое мне раньше».

Она несла его прочь от руин некогда центра всего мира, где в одном месте сконцентрировались все достижения человеческого разума. На Лиллит не было даже намека на какую-то защиту от радиации. Пламя, бушевавшее в ее сердце, казалось, поглощало всё излучение, витавшее в воздухе. Его природа, его суть были властны над любой губительной стихией.

Лиллит нашла для них укрытие вдали от города. Они забились в древнюю пещеру, на стенах которой были начертаны изображения людей, живших здесь многие тысячелетия назад. Эти образы, неаккуратно выведенные потускневшей белой краской на холодном камне, носились перед глазами Калавия как в сумасшедшем калейдоскопе. Копья и стрелы, немыслимых размеров древние животные, бешенные языческие танцы и священные костры, горящие в непроглядной ночи. Эти костры завораживали его и призывали нести им верную службу.

Иногда за пределами пещеры был слышен дождь. Он нес вместе с собой смертоносные радиоактивные осадки, мгновенно убивавшие все, чему не посчастливилось оказаться под его тяжелой влагой. Дозиметр, валявшийся где-то на земле, в эти моменты неустанно пытался предупредить об угрозе. Стрелка на его табло безостановочно билась о границу шкалы измерений, словно обезумевший мотылек, обнаруживший перед собой свет электрической лампы, и создавала раздражающее монотонно барабанящее щелканье.

Лиллит вскармливала их обоих. Дитя – молоком из небольшой, но безупречной груди, Калавия – кровью, дарившей ему невероятные видения и сны. Она прокалывала палец тонкой серебряной иглой и прислоняла к его губам. Ребенок и мужчина лежали у нее на коленях, а она наполняла их тела горячим потоком жизни, своей кровью и плотью.

Кровь Лиллит дарила разуму Калавия невообразимые картинки. Он видел миллиарды далеких звезд и галактик, ослепительные, невообразимых размеров туманности, черные дыры, поглощающие все, что встречается вблизи их горизонтов, в своем пугающем и загадочном безмолвии. И в каждом из этих видений он чувствовал прикосновения Лиллит. Она оберегала покой Калавия и залечивала его раны, совершенно забыв о себе.

«Она ничего не ест и не пьет. Ей не нужен свежий воздух, чтобы дышать, и солнечный свет, чтобы видеть. Она сама суть. Она богиня».

Иногда Лиллит пела им колыбельную, и пещера наполнялась приятной тягучей мелодией.

Спи, дитя, на свет летя

Там щебечут херувимы.

Спи, дитя, на сны глядя,

С мамой сны все невредимы.

Однажды ночью к Калавию вернулся сохранившийся осколок его сознания, и они начали говорить.

– Моя семья мертва, – горько, в полубреду, прошептал он. – Я не смог их спасти.

– Их души уже спасены, – ответила Лиллит. – Рано или поздно все исчезает в огне Очищения. Мы погибаем, чтобы когда-нибудь возродиться вновь. Ничто в мире не теряется в пустоте.

Калавий с трудом смог немного привстать и пытался разглядеть в черноте пещеры ее лицо.

– Но как же бессмертные? – спросил Калавий. – Ведь их жизнь уже не является конечной.

– Когда-нибудь ты узнаешь, что это не так, – возразила она. – Ты так молод, но то потрясение, что тебе пришлось пережить, сделало из тебя старика. Тело может быть не затронуто временем, но душа в нем постепенно умирает. Рано или поздно ей требуется перерождение. Скоро и твоя душа угаснет, а затем воскреснет в голубом пламени Очищения, наполнившись новыми материями.

Смысл слов Лиллит показался Калавию одновременно непонятным и знакомым.

– А что происходит, когда тело умирает? – его шепот эхом разносился по каменному своду жилища первобытных людей.

– Душа попадает в Благоденствие, где правит величайшая во Вселенной сущность, – вибрирующим голосом произнесла Лиллит.

– Бог? – в голосе Калавия появилось возбуждение. – Он все-таки существует?

– Разумеется он существует! – возмущенно ответила Лиллит. – Как можно думать иначе? Неужели ты думаешь, что такое мелкое и беспомощное создание, как человек, мнящий себя центром всего мира, мог появиться сам по себе? Души людей постоянно находились в поиске Создателя, и всегда оказывались в сетях обмана тех, кто пользовался плодами их искренней наивности.

Калавий затаил дыхание. Вопрос, который он хотел задать ей, вызывал у него неистовые страх и возбуждение.

– Ты – Бог? – наконец решился спросить он.

Лиллит громко засмеялась. Ее смех звучал как звон церковного колокола, вызывающий в сердцах людей неудержимое торжество и трепет. Мальчик в шерстяном свертке на ее коленях недовольно зашевелился.

– Нет, – сквозь смех отметила она. – Он создал меня также, как и тебя, но облачил в несколько разные сущности. Бог – единственное во Вселенной, что всегда будет вечным. Моя жизнь, как и жизнь всего прочего, имеет свои границы.

– А что с Дьволом? – спросил Калавий. – Если есть Бог, должен быть и Дьявол.

– Можно и так сказать… – странным голосом отозвалась она.

Лиллит говорила так, будто она обычный человек. Однако Калавий чувствовал, что ей доступны невероятная сила и сокрытые знания, которые обычным умом практически невозможно постичь.

Этот разговор продолжался очень долго, может быть целую вечность. Время застыло на месте, чтобы дать возможность открыться всем сокрытым истинам.

– Ты упомянула о Благоденствии… – в голове Калавия роились тысячи мыслей и вопросов. – Там рай?

– Рай – иллюзия, придуманная людьми, – разражено ответила Лиллит. – Цветущие сады, ниспадающие в бесконечность голубые водопады, искушенные Дьяволом и отвергнутые Богом Эр и Эса – все это чушь! Выдумки больного воображения, желание человека доказать себе, что он является чем–то особенным в мироздании.

– Что же тогда в Благоденствии? – с недоумением спросил Калавий.

– Ничего, – ровным голосом ответила она. – Войдя в его врата, ты не обнаружишь там ничего, кроме спокойствия и безмолвия. Ты даже не сможешь обнаружить в его глубинах самого себя. Там нет света и тьмы, жары и холода, звуков и запахов, ветра, деревьев и цветов. Там царство абсолютного и бесконечного ничего.

– Но как же заслуженная награда за праведную жизнь? – он не мог осознать сказанное Лиллит. – В чем же тогда смысл?

– Награда, смысл… – фыркнула Лиллит. – Очень скоро ты перестанешь оперировать столь низшими матерями. В Благоденствии тебя нет, понимаешь? Не нужно беспокоиться о жизни после смерти, потому что ни того, ни другого нет в его пределах. Ты просто сливаешься с вечностью, в которой нет ничего личного и определенного.

Калавий понял, насколько наивными и бессмысленными были его былые убеждения. Его сознание постепенно менялось в метаморфозах нового, истинного восприятия вещей. Отец Калавия проповедовал своей пастве бескорыстную любовь, но что толку от любви, основанной на глупых и порочных заблуждениях? Неся свою религию в массы, он не осознавал, какое преступление совершает. Калавий возненавидел его за это, и с этой минуты позабыл лицо отца навсегда.

– Как ты назвала мальчика? – внезапно он почувствовал, что это вопрос очень важен. – Я ни разу не слышал его имя.

– Розалий, – с любовью ответила Лиллит. Калавий почувствовал, как на ее лице появилась улыбка. – Я назвала его в честь лепестков цветка, что проявляются в языках голубого пламени Очищения. Я вскормила вас обоих в одном месте и в одно время, и это не случайно. Теперь я также твоя Матерь, а скоро стану ей для многих. Судьба мальчика и твоя отныне связаны навечно, капеллан. Я видела это за Завесой. Розалию суждено исполнить то, что закончит муки этого мира. Войны, голод, Утрата – все это ничто перед событиями, что грядут в будущем. В нем течет Кровь Первых. Он – само воплощение Очищения.

Калавию с трудом верилось, что большеглазый малыш, которого он недавно извлек из завалов обрушенного здания, когда-то будет вершить судьбу всего человечества. Но от него исходила та же волна необъяснимой энергии, что и от матери, пусть и намного слабее.

– Ты странно меня назвала, – отвлекся он от этих мыслей. – Сейчас, и тогда в городе. Капелланом.

– Теперь это твое звание, – ответила Лиллит. – В Ордене, что я создам. Ты будешь мне в этом помогать. Я объяснила тебе суть Истинного Пути и Пути Очищения. Ты объяснишь это своим будущим братьям и всем, кому предстоит сделать Выбор. Тем, кто не захочет присоединиться к нам на тропе Пути, ты подаришь огонь Очищения. Калавий, в тебе есть то, чего нет у других – ты видишь суть людей, их потаенные мысли и убеждения. На Путь можно ступить, только выразив искреннее желание, впустив его внутрь себя, в свое сердце. Но в природе людей искренность занимает не первое место, а ты будешь способен точно определить, кто готов пополнить наши ряды. Это необходимо, ведь я не всегда смогу находиться рядом.

Калавий понял, что он уже впустил Путь в свое сердце. Постепенно боль в его груди ослабевала, а вскоре и вовсе исчезла. Он помнил события своего прошлого, но теперь этот отрезок жизни принадлежал другому человеку, который погиб в пламени ядерного взрыва, уничтожившего Холли-Сити. Он был готов сокрушить любого, кто встанет на пути Лиллит. Истинном Пути. Ее кровь теперь бурлила и в его жилах.

– Все то, что я тебе здесь показала и рассказала, – загадочно произнесла Лиллит. – Останется только между нами. Ты никогда и никому об этом не расскажешь. Мы дадим людям Путь, но всех аспектов его существования и роли во Вселенной им знать не нужно. Ты передашь им только то, что я тебе велю. Будешь вести себя так, как я тебе велю. И будешь лгать, если я тебе велю. Весь замысел того, что предстает для меня за Завесой, в любом случае пока не доступен для твоего понимания. Ты меня услышал?

– Да… Матерь… – изрек бывший солдат. Он был готов на все, что она скажет, и лишних вопросов задавать не собирался.

Калавию казалось, что они говорят очень долго и безостановочно, однако это было не так. Он очень часто терял сознание и погружался в глубокие, беспокойные сновидения. А некоторые вопросы и вовсе не задавал наяву. Периодически в пещеру заглядывали уродливые твари. Слепые, искалеченные мутанты с любопытством и желанием найти пропитание ступали в ее пределы, но через мгновение с испуганным визгом уносили свои ноги прочь.

Лиллит то говорила легко и спокойно, то весело смеялась, а иногда впадала в истерический гнев. Она была непостоянна, как капризная погода в мае, когда теплым лучам солнца на смену приходил внезапно налетевший ураган, окутывающий небо черными тучами и освещая его яркими белыми вспышками молний. А порой Калавию казалось, что с ним говорит вовсе не человек, а совершенно иная сущность.

Так прошло два дня. На утро третьего, когда холодные и несущие смерть ливни окончательно прекратились, Калавий неожиданно пришел в себя. Но это уже был совсем другой человек.

Они вышли из пещеры. Стройная черноволосая женщина с пронзительными морионовыми глазами. Мальчик на ее руках с редким темным пушком на голове, которой он активно крутил из стороны в сторону. И голубоглазый, слегка поседевший мужчина в военной форме с кожаным ремнем от ружья, перекинутым через плечо.

– Куда мы двинемся? – спросил мужчина голосом, полным решимости.

– Туда, куда нам указывает Путь, капеллан, – ответила женщина, окинув таинственным взглядом омертвевшие окрестности.

Глава 4. Старик

Капеллан неспешно раскуривал длинную бриаровую трубку тонкой работы. Его взору представала почти достроенная башня левого крыла Обители. Когда-то давно, в прошлой жизни, он очень увлекался основами фортификации древних людей. Можно даже сказать, что это было его страстью. Именно поэтому он активно участвовал в проектировании замка. А для этой башни у него были особые планы.

До его слуха доносились звуки кипящей работы – глухие удары молотков, вой пил, терзавших свежие сосновые доски, стоны веревок нагруженных камнем лебедок. Пахло луговыми травами, первыми весенними цветами и утренней росой, поблескивающей в лучах солнца. В кроне молодого тополя, под которым сидел Калавий, щебетали проснувшиеся после прохладной майской ночи белогрудые пташки.

Капеллан пускал плотные, густые облака табачного дыма. Его мысли были на подъеме, он воплощал в жизнь то, что должно было стать твердыней непогрешимой твердой воли, символом единого, верного Истинному Пути братства, вездесущей праведности и неотвратимости воли Матери. Калавий обретал в такие моменты тот редкий покой, который иначе был доступен ему только во время Очищения.

«Отсюда, из этой Обители, мы начнем свое победоносное восхождение. Перед нашей твердой поступью склонится все человечество, а еретические, богомерзкие властители подчинятся или сгинут под железными каблуками сапог храмовников».

На коленях Калавия лежала увесистая стопка исписанных мелким неаккуратным почерком листов бумаги. Его взгляд упал на первую страницу, и он невольно в который раз ее перечитал:

1.1. Единственный способ сохранить наши души и род человеческий от вымирания – принять Истинный Путь. Одна вера в Бога бесполезна и не дает спасения. Лишь приняв Истинный Путь и отринув все пороки и ложные верования, вы сможете распахнуть перед собой врата Благоденствия.

1.2. Отриньте сомнения – только Матерь и Дитя получили откровение о нашем прошлом и будущем, и только они знают, как вознести наши души в чертоги Благоденствия. Их слова – это слова Божьи, их видения – это Божья знамения.

1.3. Истинный Путь – есть Путь Очищения. Только очистив землю от всех пороков прежней цивилизации, которые привели человечество на грань вымирания, и от людей, что вновь хотят множить эти пороки на руинах старого мира, можно обрести единение с природой и Богом.

1.4. Принять Истинный Путь – значит стать инструментом возрождения человечества. Лишь те потомки будут населять землю, чьи предки встали на этот Путь. Остальных ждет ничего, кроме огня Очищения.

1.5. Орден – это армия Матери. Он призван охранять мир для праведных и сеять смерть среди грешников. Лишь сам человек может сделать Выбор и определить, чем станет для него сталь и огонь в руках братьев – надежной защитой или страшной погибелью. Никому не избежать Выбора, ибо…

Фраза в конце листа обрывалась. Капеллан сложил стопку в большую кожаную папку и, закрыв глаза, провел рукой по подбородку. Густая щетина была грубой и густой. Он подумывал отрастить бороду, чтобы частое бритье не отвлекало его от более важных дел. А эти дела стали занимать почти все время капеллана.

К Обители каждый день стекалось все больше страждущих. Многие из них отчаянно искали теплой пищи, уютного крова и защиты от варваров и мародеров, наводнивших континент. Большинство этих людей капеллан ненавидел. Эти трусливые, малодушные твари не понимали величия и монументальности того, что здесь созидалось. В силу своих убеждений и по наставлению Матери, Калавий пытался объяснить им Путь и предназначение человека, ступившего на его тропу. Это не было елейными проповедями, которые так старательно и горячо вливал в уши своей паствы его отец. Нет, речь Калавия звучала как требование, а для некоторых и как приговор. Многие, услышав его слова, противились или пытались уйти. И тогда капеллан дарил им Очищение. Но были и другие. Разбитые, потерянные люди с искалеченными душами. Они потеряли всякую обозримую жизненную цель и смысл дальнейшего существования. Такие странники приходили в Обитель в надежде найти успокоение, новый ориентир, пока окончательно не сгнили изнутри. Эти несчастные обретали Путь беспрекословно, отвергая свое прошлое, и полностью отдавали себя в услужение Матери и Ордену. Их боль была Калавию знакома, и в них он видел своих будущих братьев, которые так же, как и он, познают истину и отринут все, что ранее отравляло их разум.

Калавий посмотрел в сторону глубокой пропасти с бурлящей рекой внизу, откуда всегда приносились холодные и влажные ветра. Фигура в белом развевающемся платье стояла на самом краю. Она казалась абсолютно недвижимой, словно была еще одним одиноким камнем, из которого вытесали скульптуру стройной женщины. Затем она медленно, славно секундная стрелка на часах, развернулась и пошла в сторону капеллана.

Капеллан ждал ее, как восхождения солнца на рассвете – долгого, играющего все новыми красками, но неизбежного. Лиллит подплыла к нему как лебедь в озере всей этой буйной весенней зелени, и капеллан растворился во взгляде ее черных, как бездна, глаз.

– Не лучшая из привычек, – указала она на его трубку. – Бессмертному она едва ли повредит, но этот запах не красит такой чистый и свежий воздух.

– Да, я пристрастился, – стыдливо ответил Калавий. – Но эта штука позволяет сосредоточиться.

– И на чем же так сосредоточен, мой верный капеллан? – с улыбкой спросила Лиллит.

– Я закончил его! – торжественно ответил капеллан. – Свод готов.

Он достал из папки свой многодневный труд и положил на траву перед ее ногами. Лиллит несколько секунд с интересом смотрела в его глаза, а затем изящно наклонилась и подхватила листы. Она читала, как казалось Калавию, целую вечность, и ее лицо не выражало абсолютно ничего – ни восторга, ни любопытства, ни радости и ни гнева. Наконец она вручила стопку обратно капеллану.

– Я постарался выразить в нем все те чувства и мысли, которые пришли ко мне тогда в пещере, – не дождавшись ее реакции произнес Калавий. – Заповеди этой книги станут надежным учением и руководством к действию для всех храмовников и простых людей на Истинном Пути.

– Все это не важно, – бесцветным голосом ответила она. – Но тебе видней. Твой опыт в военном деле и талант воодушевлять людей и вести их в бой я не подвергаю сомнению. Хотя эти пять этапов… Там слишком много меня и слишком много вообще всего. Разве монахам нужно шестьдесят лет, чтобы начать нести огонь Очищения?

– Эти шестьдесят лет сделают из них лучшее и надежнейшее оружие на свете, – возразил Калавий. – Безотказное, верное, смертоносное. К тому же, нам понадобится примерно столько же времени, чтобы начать вторжение на земли еретиков. Сейчас мы не готовы, еще даже не возведены крепкие стены вокруг Храмовых Земель. Нам придется пока укрепиться здесь и спокойно обучить наш легион храмовников. Они станут не просто солдатами – для того, чтобы научить их держать оружие и ездить верхом, хватит и года. Инквизитории и претории должны понять саму суть Очищения, избавиться от всех предрассудков и ненужной жалости. Нам когда-нибудь придется творить поистине страшные вещи, а без должного понимания они восстанут против нас. А давать твою кровь каждому мы не можем.

Последняя фраза прозвучала с плохо скрываемой ревностью. Это было откровение лишь для него, и он ни с кем не хотел делиться этими знаниями. К тому же, Лиллит сама запретила капеллану рассказывать о своих видениях и их разговоре.

Женщина тем временем задумчиво разглядывала строящуюся Обитель. Крепость была поистине монументальной и при полной готовности могла растворить в пену любую, даже самую грозную волну атаки.

– Слишком мрачно, – подытожила Лиллит. – Моя душа не сможет ютиться в этих холодных каменных стенах.

– Ты можешь остаться жить в нашем доме, – с улыбкой сказал Калавий. – К тому же твое соседство с Храмом Матери имеет свои неоспоримые плюсы.

Ему захотелось взять Лиллит за руку, но она, уловив его порыв, быстро убрала ее за спину.

«Ты должен быть счастлив от того, что она ответила тебе своими объятьями и поцелуями. Такое простое и низменное чувство как любовь ничто для той силы, что бушует в ней. Эти надежды бессмысленны, выкинь их из головы».

– Розалий как один из будущих командующих нашего легиона тоже должен пройти обучение, – попытался заполнить неловкую паузу Калавий. – Он обязан быть примером для остальных.

– Он никому ничем не обязан, капеллан, – с холодом ответила Лиллит. – Скоро ты увидишь, мой друг, что Первая Кровь уже делает его совершенным. Ему не нужны учителя. Они сами в не таком уже далеком будущем, что я вижу за Завесой, найдут, чему у него поучиться. И ты в том числе…

****

В этом году зима выдалась теплой, но богатой на осадки. Почти каждую ночь на Храмовые Земли опускалась снежная пыль, которая как сахарная пудра покрывала землю, чтобы к обеду исчезнуть, испарившись на солнце. Калавия такая погода совсем не устраивала. Он любил закалять будущих храмовников в разных условиях, а январь для этого подходил лучше всего. Трескучая стужа, считал он, укрепляет не только тело, но и стойкость духа.

Мальчик танцевал с мечом так, будто родился с ним в руках. В свои семнадцать лет он был выше по мастерству любого из Обители. Калавий и Розалий кружили вокруг друг друга и скрещивали сталь на ристалище. Несколько учеников благоговейно наблюдали за их боем. От противников валил горячий пар, а тонкий слой выпавшего накануне девственно белого снега под их ногами местами превратился в грязное месиво.

– Ну что же ты поддаешься, старик? – подначивал его Розалий. – Неужели та слава, что витает вокруг тебя, это надутый пузырь, который вот-вот лопнет?

Капеллан несколько раз был абсолютно уверен в своих выпадах, но Розалий каждый раз непринужденно отмахивался от них, как от назойливой мухи.

– Ну, право, ты совсем не стараешься, – с хохотом выкрикнул мальчик. – Мне льстит, что ты пытаешься быть со мной таким милашкой, но может стоит попробовать меня убить? Не бойся мать, у тебя все равно не выйдет. Давай еще раз, но теперь представь, что я грязный улюлюкающий еретик с дебильной рожей.

Калавий уже начал чувствовать боль в мышцах, а на лице мальчика не отражалось и тени усталости. Он с каждым днем чувствовал, как в Розалии крепнет и увеличивается его сила. Капеллан испытывал чувства, схожие с теми, что он ощущал когда-то давно в пещере – первобытный страх и обжигающий трепет в сердце. Но что-то в той энергии, что исходила от сына Лиллит, было иным. Она вызывала в людях неистовый огонь и необъяснимое восхищение. Она была холодна как лед, и прекрасна, как зимний закат, после которого наступал пробирающий до костей вездесущий мороз, настигавший любого, кто не успел найти укрытие.

Розалий был совсем другой стихией. Он был всегда весел и при любом удобном случае обращал любую ситуацию в шутку. От него волнами исходили уют и тепло летнего вечера и пробуждающая прохлада чистого озера в лесной глуши. Люди рядом с ним также испытывали огромный подъем, но он умиротворял их и дарил безмерное спокойствие. Калавию это не нравилось. Он преклонялся перед ним, как и перед его матерью, потому что они оба были нечто большим, чем простой человек. Но сейчас капеллану нужен был пожирающий плоть костер, а не успокаивающий кровь камин в углу одинокой маленькой хижины. Трескучие и изрыгающие жар поленья, а не тлеющий и убаюкивающий веки уголь.

Розалий поймал Калавия в момент, когда он слишком выдвинул корпус вперед. Мальчик нырнул под меч капеллана и схватил за горло.

– Может быть, тогда поцелуемся? Давай, ты будешь у меня первы… – он внезапно осекся на полуслове.

Глаза Розалия расширились и помутнели, он выпустил из рук меч и ослабил хватку. Казалось, что он смотрит куда сквозь эту реальность, позабыв о том, где сейчас находится и что происходит. Калавий воспользовался моментом. Он отбросил руку Розалия и повалил на землю, приставив острие меча в сантиметре от его лица.

– Ты… – выдавил из себя мальчик. – Твое прошлое… Твоя судьба… Мне очень жаль их. И тебя. Ты испытал немыслимые муки, и твоя душа никогда уже не станет прежней. В ней практически не осталось света, лишь дым и поглощающее все вокруг пламя.

По щекам Розалия текли слезы. Капеллан убрал оружие и помог ему встать. Он не хотел встречаться с ним взглядом, не хотел вспоминать то, что уже давно забыто.

«Теперь я – оружие, теперь я – само возмездие. Отныне для меня есть только Путь Очищения. А все остальное теперь совершенно неважно».

– Ты вел себя слишком уверенно, Дитя, и отвлекся, – сказал Калавий, проигнорировав слова мальчика. – Даже такие безобразные и никчемные существа как иные могут нести смертельную угрозу, если повести себя слишком самонадеянно. Подумай над этим.

Калавий открыл калитку и вышел за пределы ристалища. Он с трудом смог восстановить дыхание, пытаясь наполнить легкие холодным свежим воздухом и горьким сизым дымом из трубки. Розалий, казалось, уже забыл о случившемся, и весело переговаривался с учениками, что наблюдали за тренировкой. Капеллан направился в их сторону.

– Здесь идет урок, а не пьяная гулянка, – с испепеляющим огнем в глазах промолвил Калавий, обратившись к ученикам. – Простите, мой господин, ваша помощь была для нас большой честью. Что до вас – сегодня вы узнаете, что бывает с теми, кто не проявляет уважения к Пути Очищения. Разойтись!

Уходя по вытоптанной в свежем снегу дороге назад в Обитель, капеллан заметил, с каким отвращением и жалостью на него смотрел Розалий.

****

Они сидели в трапезной и ужинали жареной уткой и свежими, только что собранными с полей, фруктами и овощами. Калавий сидел чуть дальше и наблюдал, как Лиллит беседует с Логреном – мускулистым, широкоплечим и не обделенным мужской красотой инквизиторием.

Когда-то он был его другом. Капеллан и Лиллит нашли его через несколько дней после того, как Холли-Сити превратился в пепел. Такой же солдат и офицер, как и Калавий, он быстро снискал доверие Матери. Логрен был хитер, а его дар убеждения и дипломатии очень долго помогали ему в продвижении по карьерной лестнице в армии Союза Колоний. Именно эти способности так высоко оценила Лиллит. И ему опять удалось занять более высокое положение в Ордене, чем у Калавия.

Поначалу капеллану казалось, что у них с Логреном много общего. Но с годами он осознал, что это человек с двойным дном. Логрен свято верил в их дело и полностью встал на Истинный Путь. В противном случае Калавий давно отправил бы его на костер. Но вместе с тем он был искусным интриганом. Логрен быстро смекнул, что Храмовый Совет — это не та дорога, на которой он добьется уважения Лиллит. Смотреть, как он вершит возмездие над грешниками и еретиками в качестве капитана инквизиториев – вот что ее по-настоящему восхищало. И теперь она отодвинула Калавия на задний план, а на его место поставила Логрена. И это касалось не только дел Ордена…

«Я был глуп, что доверился этой подлой твари. Он каким-то образом смог обвести меня вокруг пальца, и отобрал у меня все, что я когда-то построил. А теперь, за неделю до нашего крестового похода, его назначают командовать основными силами Легиона. Легиона, который я обучил и вооружил, который я направил на Путь Очищения! Но отныне он больше никогда меня не обманет, это я могу гарантировать. Теперь я всегда буду готов, Логрен».

Калавий взглянул на противоположный конец стола и увидел лицо Розалия. От признаков юнца ни осталось и следа. Он стал мужчиной, сильным и искусным воином. Но для капеллана Розалий до сих пор оставался тем беспомощным ребенком, которого он спас из-под завалов в Холли-Сити. Сын Лиллит сидел, сжав кулаки, и с нескрываемой ненавистью смотрел на Логрена.

«Мальчик презирает нас обоих. Его можно понять, Лиллит его мать. Но что-то в нем не так. Я чувствую в его сердце сомнение. Нужно поговорить с ней об этом, пока не поздно».

Лиллит и Логрен тем временем, учтиво прощаясь с присутствующими храмовниками, встали и направились к выходу из трапезной. Калавий заметил, как инквизиторий незаметно коснулся ее руки.

«Когда-нибудь, Логрен, когда-нибудь ты познаешь, какие невообразимые муки может испытать человек, вставший у меня на Пути…».

****

«Он стоит в своих золотых доспехах с этой шлюхой и жирдяем, и насмехается над нами. Насмехается над ней. Господи, когда же ее перестанут окружать не те люди?!».

Солнце раскалило песок так, что даже лошади поднимали свои ноги, чтобы не обжечься от его жара. Калавий обливался потом и безумно устал. Ему хотелось нести в мир огонь Очищения, а не стоять здесь, в окружении людей, большинство из которых его более чем заслуживали, не в силах что-то сделать.

Лиллит разговаривала с Розалием спокойно. Он предал ее, но казалось, что этот факт нисколько ее не смущает. Голодный Волк – вот чем теперь был тот, кто по заверениям Лиллит должен был стать спасителем этого мира. Они уже два года безуспешно пытались разбить армию варваров Розалия и схватить его, и каждый раз терпели горькое поражение. В этих забытых Богом Пустошах их легион таял как снег на подошвах сапог, которые поставили у дверей, войдя в дом.

Розалий насмехался над ними. Он насмехался над Матерью. Насмехался над Путем, что она дала им. Внутри капеллана все кипело. Он убил бы его сразу, как только увидел, но Лиллит запретила ему это делать. Она верила в то, что ее сын еще исполнит свое священное предназначение. Вера Калавия на этот счет была не так убедительна, но дар Лиллит был сложнооспорим. Когда-то он любил Розалия, а теперь искренне ненавидел его за предательство, и вместе с тем ненавидел себя за то, что когда-то его любил. Он дал этому мальчику жизнь, вытащив его тогда из-под завалов, и вот чем тот отплатил ему за спасение.

Эти слова, эта ересь, что вылетали из уст Розалия, поднимали в капеллане волну негодования и желания закончить разговоры, испепелив источник всех своих проблем. В какой-то момент Калавий не выдержал и схватился за меч. Угрожая оружием, он высказал все, что думал о предателе. Капеллан видел, какой ужас вызвал его поступок у Логрена, и это доставило ему огромное удовольствие.

– Ты попробуй, старик, – услышал Калавий в ответ на свою тираду. – Мы оба знаем, чем это кончится.

«Старик… Он видит меня насквозь. Внешне я почти не постарел, но то, что внутри – мертвое и отвратительное. В этом он абсолютно прав».

Переговоры, как и предполагал Калавий, ни к чему не привели. Разве можно о чем-то договориться с варварами? А, главное, для чего? Только Очищение спасет их души. Но по лицу Лиллит он видел, что и она не собиралась заключать какое-то перемирие. Только Логрен тешил себя надеждой, что сможет унести свои ноги невредимыми с этих проклятых земель.

Спутники капеллана развернулись и ушли. Но капеллан еще с минуту стоял на месте. Он смотрел в глаза Розалия, и пытался найти там хоть что-то, о чем говорила Лиллит. Но его проницательному взору сейчас представал отступник, не мучивший себя сомнениями и угрызениями совести. Волна чистой энергии, исходившей от него, пугала Калавия. Он знал, что, если Розалий пойдет до конца, его сможет остановить только мать. А, быть может, и у нее не хватит на это сил.

Капеллан еще раз бросил на сына своей богини взгляд, полный огня и ужаса, который он внушал своим врагам, а затем пошел вслед за Лиллит и Логреном. Всю дорогу назад Калавия не покидало ощущение, что незримые нити судьбы, объединявшие его и Розалия, до сих пор прочны и еще сыграют свою роль в этой истории, какой бы она не была.

****

Дым от трубки Калавия постепенно обволакивал собой все пространство кельи. На кровати напротив него лежал человек без сознания и с незнакомым лицом. Он тяжело дышал, его тело сотрясала безостановочная лихорадка, а на лице танцевали загадочные тени, отбрасываемые одиноким огарком свечи.

Сила, что когда-то била из этого человека непрерывным ключом, едва теплилась в нем. Но капеллан ее сразу ощутил. Вкус крови Лиллит заставлял чувствовать эту энергию.

«Где же твои золотые доспехи и гордый, полный непокорности взгляд? Что с тобой произошло?».

Ничто сейчас не мешало Калавию убить его. Капеллан раздумывал над этим первые несколько минут. Но Последнее Пророчество связывало его руки. Розалий был нужен ему. Она была нужна ему. Орден, который он с такой скрупулезной заботой создавал, погрязал в пороках интриг и борьбы за власть. Логрен успел подмять под себя практически всех братьев и Храмовый Совет.

Калавий знал, что и Превосходительство желает смерти сына Лиллит. Приход Матери означал бы конец его власти. Капеллан представил, как она смеется, едва услышав этот нелепый титул, каким нарек себя ее бывший капитан, и на душе стало приятно. Но Логрен всегда был трусом. Он знал, что пророчества Лиллит сбывались всегда, и знал, что с ним будет, если он попытается пройти против нее.

«Белфард… Розалий был непобедим. Но Белфард… Ты слаб и уязвим. И очень скоро познаешь, что значит по-настоящему идти дорогой Истинного Пути».

Дверь захлопнулась, и человек, лежавший на кровати, открыл глаза и закашлялся от табачного смога. Он понятия не имел, кто он и где находится…

Глава 5. Пыль, камни и пепел

Калавий смотрел на то, что осталось от укреплений Восточного Дозора, и не верил своим глазам. Личная гордость капеллана, несокрушимая твердыня, первый и самый важный рубеж обороны Храмовых Земель превратился в груду камней. Взрыв разрушил опоры моста так, что его разлетевшиеся во все стороны останки, практически полностью перекрыв русло реки, изменили ее бурное течение. То, что не смогла разрушить взрывчатка, сейчас пожиралось алчным багровым огнем.

Ему едва удалось спастись. В ушах до сих пор стоял впивающийся в мозг острыми иголками звон, рот был набит пылью и мелкой бетонной крошкой. Даже табачный дым длинной трубки капеллана не мог заглушить этот сухой и горький привкус на языке. Один из осколков рассек капеллану бровь, и кровь все никак не останавливалась.

«Зачем я послушал Логрена?! Нужно было везти его на восток в цепях, как какого-нибудь зверя. Но теперь он осознал себя, и все уже будет не так, как прежде».

Когда Калавий стоял там, напротив сына Лиллит, он почувствовал волну силы, которая так долго дремала в глубинах поврежденного сознания Розалия. Она едва не сбила капеллана с ног, таким мощным было ее воздействие. Стены разума, что были возведены против воли его хозяина, рухнули в одночасье. Калавий никогда прежде не чувствовал от Розалия такого безудержного выброса энергии. Она копилась в нем шестьдесят лет, и теперь выплеснулась одним фронтом, который едва не свел капеллана с ума. Он даже сперва подумал, что взрыв прогремел раньше времени, но затем осознал, что ударная волна исходит вовсе не от заложенного в основании моста динамита. Первая Кровь, что долгие годы укрепляла Калавия рядом с Лиллит, теперь оказалась его слабостью. Этот побочный эффект мог запросто его уничтожить. Капеллан испугался такой неожиданно возникшей зависимости.

Теперь Калавий окончательно осознал, что Розалий носил имя Дитя не просто так. Он, как и его мать, был воплощенным в теле богом. Именно так казалось капеллану после их последнего разговора.

«Такая сверхъестественная власть над природой могла принадлежать только высшему существу. Если бы Орден знал, что сейчас представляет из себя Розалий, едва ли кто-то из братьев захотел бы выступить против него. Нужно действовать быстро, иначе он сметет нас, стоит ему только обратить себя в нашу сторону».

За рекой еще были слышны отголоски боя. Гарнизон Альвсгорота истреблял на том берегу остатки армии еретиков. Звон мечей уже смолк, и были слышны только редкие выстрелы. Они добивали выживших. Уцелевшие храмовники у западного бастиона с грустью в голосе тянули песню:

А Ольфи храмовник

С истерзанной плотью

От ружей еретиков пал.

Солнце стояло высоко в небе. Утро сечи ушло, как ушли из жизни многие из братьев Ордена. Дождь превратил окрестности в одну сплошную грязную лужу, но сейчас стояла прекрасная погода, которая стеснительно пыталась окрасить в яркие краски все это неприглядное месиво. Калавий заметил, что с того берега им активно машет один из храмовников Альвсгорота. Он что-то кричал, но на таком расстоянии его слова невозможно было различить. Затем двое других храмовников приволокли из-за его спины лодку, и они втроем начали пересекать Кордию, усиленно присев на весла.

Калавий встречал лодку в скверном настроении. Док Хобл стоял рядом с отсутствующим лицом. Похоже, он не мог до конца понять, что недавно произошло, и стоял в полном оцепенении. Капеллан нервничал. Он не знал, как объяснить плывущим к ним храмовникам то, что сейчас произошло. Но затем Калавий начал размышлять, и нужная идея пришла в его голову.

«Надо как-то на время избавиться от храмовников Альвсгорота, пока они не поговорили с остальными… Других важных свидетелей, кроме Хобла, здесь сейчас нет. Нашу перепалку слышали еще двое, остальные видели издалека лишь то, что трибун Ордена взорвал мост и бежал, но кто он и зачем это сделал, они не знают. Это уже хорошо… Розалий по каким-то только Богу известным причинам похитил Элерода. И куда, во имя Матери, подевался Моран?! В любом случае, как только в Обители узнают о предательстве трибуна, нам конец».

– Ни слова, Хобл, – процедил капеллан, едва шевеля губами. – Ни единой фразы, если я не попрошу.

Хобл рассеяно кивнул. Тем временем старший из братьев, что прибыли на лодке, ступил на берег и подошел к капеллану.

– Капрал Невий, гарнизон Ордена в Альвсгароте, – начал он чеканить в солдатской манере. – Прибыли вам в подмогу. С кем я говорю?

Невий несколько секунд вглядывался в запачканное грязью и кровью лицо Калавия, а затем его глаза расширились, и он вытянулся на месте как струна.

– Ка… Капеллан Калавий! – воскликнул капрал, – Это большая честь для нас! Я не видел тебя со времен обучения уже очень давно.

Калавий его узнал. Невий был одним из самых способных его учеников. Особенно усердно он старался в Доме Страстей, где в совершенстве овладел искусством допроса.

– Расслабься, Невий, – устало сказал капеллан. – Оставим эти приветствия, я устал и очень зол.

– Разумеется, капеллан, разумеется, – Невий выставил ладони вперед. – Но все-таки объясните мне, что произошло? Когда моя конница начала крушить варваров, мост Восточного Дозора был невредим. Это еретики так постарались?

Калавий повернул голову на дока Хобла и посмотрел на него испепеляющим взглядом. Тот все еще был в ступоре, и с трудом понимал, где сейчас находится. Убедившись, что док не ляпнет лишнего, он уже знал, какой ответ дать Невию.

– И да, и нет, – с холодом произнес капеллан. – Нас предали.

– Что?! – воскликнул капрал. – Как же это могло произойти в рядах Ордена?

– Это еще предстоит выяснить, – ответил Калавий. – Не волнуйся, капрал, мы обязательно это выясним.

– Нам тоже надо будет что-то сообщить Храмовому Совету, – горячо отозвался Невий. – Но я пока не до конца разобрался. Кто предатель? И где избранный Превосходительством трибун? Мне хотелось бы лично с ним поговорить.

«Как они так скоро смогли об этом узнать? Нужно отдать должное шпионам преподобных, их умение работать оперативно даже немного восхищает».

– Предателем оказался один из людей Соддена, – соврал капеллан. – Он убил трибуна и ускользнул с горсткой варваров на север, откуда пришли их лодки. Кто именно, я не знаю. В пылу сражения некогда было разбираться, я видел все издалека.

Хобл вскинул брови. Он уже хотел что-то сказать, но вовремя одумался, увидев глаза Калавия. Но это не осталось незамеченным для Невия. Капрал, подобно капеллану, обладал способностью замечать в людях любые перемены.

– Что с твоим человеком? – подозрительно спросил он. – Возможно, он хочет чем-то дополнить твои слова?

– Это контузия, – невозмутимо отозвался капеллан. – Он практически ничего не соображает.

По лицу капрала было видно, что этот ответ его не убедил. Ищейка почуяла неладное и взяла теплый след. Однако давить больше Невий не стал. Внутри себя Калавий усмехнулся. Одно из главных правил дознания, которое он передавал ученикам, гласило, что, если обвиняемый слишком умен или хитер, не стоит повторять вопрос сразу же, иначе тот сможет распознать ловушку. Нужно поймать оппонента на другой мелкой лжи, а уже затем, когда его защита рухнула, задать свой главный вопрос.

– А где сержант Содден? – перевел тему разговора капрал. – Не взирая на предательство одного дозорного и уничтожение моста, его люди держались с большой честью. Мы видели горы изуродованных тел еретиков, когда подоспели к подступам Восточного Дозора. Самая прекрасная на свете картина! Мне бы искренне хотелось пожать сержанту руку, он воспитал достойных защитников Храмовых Земель.

– Пал, – с горечью в голосе ответил Калавий. – Он героически сдерживал варваров в восточном бастионе, пока гарнизон Дозора отступал за мост. Взрыв, который вы, должно быть слышали, когда приближались, возвестил Благоденствие о его гибели. Он теперь похоронен под камнями крепости, которую так ревностно защищал.

– Да, мы его слышали, – Невий снял свой шлем и опустил глаза. – Во истину, его жертва олицетворяет весь смысл Истинного Пути! Он словно Матерь отдал себя на заклание волкам, чтобы невинные смогли жить дальше и воспевать его подвиг. Эта новость вдвойне меня опечаливает. Орден потерял двух лучших своих братьев – в один день сложили голову трибун инквизитроиев и командующий Восточным Дозором.

Мирное журчание вод Кордии нарушили душераздирающие крики. Капеллан вскинул голову и увидел, как над горизонтом вздымается несколько черных столбов дыма. Орден вершил свое дело, подарив самым неудачливым из варваров огонь Очищения. Сердце Калавия забилось быстрее. Ему хотелось быть там, на том берегу, и лично руководить процессом. Ничто бы сейчас так не порадовало его, как шипение лопающейся от жара кожи и мольбы о быстрой смерти еретиков, поглощаемых священным пламенем. Невий уловил его настроение.

– Прекрасней картины мертвых варваров может быть только вид их извивающихся тел на костре, верно, капеллан? – на лице капрала при этом была добродушная улыбка, словно они говорили о погоде за окном. – Но не переживай, Калавий, я хорошо запомнил твои уроки. Парочку мы оставили в живых и допросим с особым пристрастием. Мы непременно узнаем, с какой целью эти подонки обрушились на стены Дозора как обезумевшие мотыльки на яркий свет фонаря.

– Не сомневаюсь, – довольно произнес Калавий. – Я бы и сам не отказался спросить их об этом.

– Так что тебе мешает? – изумился Невий. – Варвары бросили несколько лодок, так любезно предоставив нам транспорт. Стоит только пересечь Кордию, и пленники станут вашими. Я бы с удовольствием вновь увидел мастера в деле.

Калавий вполне был готов согласиться. Его сердце страстно желало находиться сейчас на восточном берегу и вершить правосудие во имя Пути Очищения. Но затем он вспомнил, чем ему грозит сейчас хотя бы одна минута промедления.

«Сейчас не время и не место. Если немедленно не предпринять какие-то шаги, Храмовый Совет узнает о нашем маленьком заговоре, и уже завтра я займу место этих еретиков в объятьях языков пламени».

– Мне бы очень этого хотелось, – с печалью ответил капеллан. – Но у меня сейчас есть дела намного важнее этих. Как, впрочем, и у тебя.

С северо-востока подул сильный ветер. Он разносил пепел догорающих костров и кое-что еще. Воздух внезапно наполнился смрадом мертвых тел, гниющих на солнце. Этот тошнотворный запах бил в нос так, что хотелось зарыть голову глубоко в землю. Только стервятники, похоже, восприняли его как приятный аромат, зазывающий гостей к пышному столу.

– Предатель со своей шайкой все еще где-то бродит в этих окрестностях, – продолжил Калавий. – Если сейчас не организовать поиски, он может уйти. Я поручаю это дело тебе. Немедленно возвращайся назад и собери отряд лучших храмовников для его поимки.

– Мне кажется, капеллан, – Невий сощурил глаза в подозрении, – Что вы хотите от меня избавиться? Но я, конечно же, ошибаюсь. Разве может что-то от нас скрывать капеллан Обители, достойнейший из достойнейших нашего Ордена?

Глаза капеллана наполнились гневным, истребляющим все живое заревом огня. Он наклонил свою голову на бок, сделал один небольшой шаг, приблизившись к капралу вплотную, и, как обычно, водрузил руку на рукоять меча.

– Кто сейчас перед тобой стоит, Невий? – голос Калавия вибрировал от неприкрытой угрозы. – Кто я, по-твоему? Грязный слепой мутант, припадающий к земле в Пустошах? Или, быть может, ты считаешь, что я одна из этих тварей, помеченных Черной Звездой? Может быть ты думаешь, что это я взорвал мост и позволил остаткам еретиков уйти от огня Очищения? В чем конкретно ты хочешь меня обвинить, капрал? Хорошо подумай над тем, что хочешь сейчас сказать.

От этих слов Невий растерялся. Он испуганно посмотрел на своих спутников, но те лишь отвернулись от него и сделали вид, что им интересно разглядывать свои сапоги и песок под ногами. От Калавия, конечно, не исходило такой мощной волны, как от Лиллит или Розалия, но в такие моменты воздух вокруг него раскалялся до предела, выжигая весь доступный кислород.

Капрал виновато опустил глаза. Невий был хорош в своем деле, но для капеллана Калавия он был не ровней. Храмовник их Альвсгорота, как провинившийся ребенок, стоял перед ним не в силах сойти с места.

– Я прошу прощения, капеллан, – тихо пробубнил он. – Я не имел ввиду ничего такого. Мне жаль, что мои слова показались тебе оскорбительными.

– На этот раз я спущу это тебе с рук, – победно произнес Калавий. – Но на будущее – перед тем, как обвинять в чем-то другого человека, взвесь все доказательства и аргументы, отбросив при этом любые эмоции и предвзятость. А самое главное – не забывай, кто стоит перед тобой. Никогда не знаешь, когда твои обвинения подпишут тебе же смертный приговор. Подумай над этим. А теперь не заставляй меня ждать еще, и, будь любезен, выполни мой приказ.

– Да, капеллан! – отозвался Невий и велел своим людям грузиться в лодку.

Ложный след, по которому он направил капрала, давал ему небольшую фору. Уже через пару минут, прихватив с собой дока Хобла, Калавий на всех парах гнал своего вороного коня обратно в Обитель.

Глава 6. Deus vult!

Калавий быстро отчеканивал шаги в полумраке настенных канделябров. Звук ударов металлических набоек о твердый камень разносился по всему коридору. Доспехи капеллана были в грязи и пятнах засохшей крови. Сразу после битвы он безостановочно гнал свою лошадь почти сутки и едва не загнал ее до смерти.

Калавий нашел нужную дверь и, не церемонясь, без стука влетел в покои Превосходительства.

– Твой жалкий триумвират развалился, – начал свою тираду капеллан. – Он опять нас предал!

Он кричал почти час. Превосходительство все это время невозмутимо на него смотрел и не сказал ни слова.

– Кто теперь защитит Лиллит, когда он вернет ее к жизни?! – кинул капеллан срывающимся на крик возгласом и замолчал.

Превосходительство взял со стола лист бумаги, окунул перо в чернила и начал что-то размашисто писать.

– Что ты делаешь, Логрен?! – возмутился Калавий. – Ты слышал, что я тебе только что сказал?!

– Да, и очень отчетливо, – ответил Его Святейшество. – И впредь прошу больше не напоминать мне это имя. Оно больше мне не принадлежит. Присядь, но только пожалей мою мебель – отряхни с доспехов эту грязь.

Калавий не шелохнулся. Он сверлил Превосходительство своим жгучим, полным огня взглядом.

– Ты все тот же интриган и трус, Логрен! – проигнорировал его капеллан. – Что нам теперь делать?! Весь план пошел под откос!

– Поосторожней со словами, капеллан. Не нам судить о видениях Лиллит, – отозвался Превосходительство. – Если это случилось, то значит так было нужно. Нам же предстоит сейчас действовать очень осторожно и быстро. Пора воплотить в жизнь то, чего мы так долго избегали.

Глаза Калавия округлились. Он с ужасом посмотрел на Превосходительство, потом на лист бумаги, по которому тот быстро водил пером, а затем опять на него.

– Это должно было стать крайней мерой! – воскликнул капеллан. – Если этот план сработает, назад дороги уже не будет.

– Ты знаешь, что это необходимо, – Превосходительство приподнялся в кресле с узкой спинкой, не отрывал взгляд от бумаги в его руке. – Если сейчас это не сделать, то завтра мы с тобой уже не увидим дневного света. Скоро обо всем доложат Храмовому Совету, и наши жизни перестанут иметь хоть какую-то цену.

Он положил листок, взял со стола пресс-папье и с силой надавил им на бумагу. Через несколько секунд письмо уже аккуратно было запечатано в конверт и скреплено печатью.

– Все подготовлено, – сказал Его Святейшество. – Я давно ждал этот день и обо всем позаботился.

– И какую роль ты отделил мне во всей этой истории? – с презрением спросил Калавий.

– Самую важную, мой друг, самую важную, – ответил Превосходительство. – Розалию еще предстоит проделать долгий и опасный путь, времени пока предостаточно.

– Что будет, когда он ее найдет? – капеллан нервно поглаживал бороду. – Едва ли у нее получится убедить сына лучше, чем в прошлый раз.

– Это не наша забота, – Превосходительство сел обратно в кресло и устало потирал виски. – Видеть будущее дано только Лиллит, а наши размышления могут лишь привести нас к еще большим заблуждениям. Когда Розалий появился на нашем пороге, я думал, что теперь он изменился, что в этом и заключается ее план. Но он опять сделал иной выбор. Матерь не сочла нужным нас об этом предупредить, а значит знала, что нам не стоит показывать все переменные в этом уравнении. Слишком многое может повлиять на ее замысел, если о его содержании будет знать кто-то еще.

– И как мы его остановим, Логрен? – язвительно заметил Калавий. – Скоро его сила вернется к нему, и одним лишь оружием его будет не остановить. Так было в прошлый раз, и будет в этот. Стоит ему только вернуться к своей шайке еретиков, главарей которой он уже отыскал, и храмовники вновь начнут трепетать перед именем Голодного Волка. Тогда мы смогли их обмануть, сказав всем, что Розалия нет в наших рядах, потому что он выполняет другую важную миссию. Никто не узнал в нем лидера варваров, и в сердцах братьев сын Лиллит остается мучеником. Но тогда она была с нами и точно знала, что делать. А что теперь будем делать мы, Логрен?

– Нельзя аргументировать одними лишь ретроспективами, – возразил Его Святейшество. – Прошлое осталось в прошлом. У Лиллит был план тогда, значит есть и сейчас, и не нам его обсуждать. Сейчас нужно решать более острые проблемы.

В дверь покоев постучали. Превосходительство пригласил гостя внутрь. Худой, низкого роста человек в черном капюшоне и легкой броне без каких-либо признаков, указывающих на членство или положение в Ордене, бесшумно приблизился к собеседникам. Он не понравился Калавию. Человек, который скрывает лицо, может скрывать гораздо большее, чем свою личность. Капеллан всегда смотрел сквозь плоть человека, прямо в его душу, но для этого ему нужно было видеть глаза того, с кем он вел разговор. То, как расширяются зрачки, в какую сторону отводится взгляд, как часто смыкаются веки – все это было важными подсказками для Калавия, когда он проводил допросы. Из уст лжеца может литься любой мед, но это были тщетные усилия, когда над ним возвышался капеллан.

Таинственный гость едва заметным движением наклонил голову в знак почтения. Превосходительство жестом руки пригласил его на стул. Незнакомец медленно опустился на сидение, поправив узкий длинный кинжал на поясе.

– Сколько братьев из гарнизона Обители встанет под наши знамена? – задал вопрос Его Святейшество человеку в капюшоне.

– Четыре сотни преториев и примерно столько же инквизиториев, – ответил гость. – Больше половины. Когда все начнется, остальные будут спать и едва ли смогут нам воспрепятствовать.

Его голос напомнил капеллану шипение ядовитой змеи в высокой траве. Он растягивал свою речь, делая короткие паузы после каждой фразы, а предложения заканчивал с акцентом на последнее слово. Калавий едва смог разобрать эту странную речь. Ему также показалось, что он разобрал едва различимый акцент.

– Кто этот человек? – громко спросил капеллан. – И почему он скрывает свое лицо? Назовись, кто бы ты не был, и покажи свое лицо!

– Спокойно, капеллан, – прервал его Превосходительство. – Это наш друг, не раз выполнявший для меня… особые поручения.

«Наемник. Убийца. Эти подлые твари любят оказывать свои услуги на территориях северных и восточных сателлитов. Будь моя воля, и вся их свора корчилась бы в муках на кострах во имя огня Очищения».

Калавий никогда не марал руки, связываясь с такими личностями. Не смотря на свой жестокий и непримиримый нрав, он предпочитал идти на противника в открытую, обнажив меч и высоко подняв голову, тем самым доказывая врагам, что Истинный Путь и сама Матерь оберегают его в свершении любых деяний, даже самых отчаянных и кровавых. Но Превосходительство не брезговал пользоваться такими сомнительными услугами. Не раз доходили сведения, как главари еретиков, пытавшихся объединить силы и совершать набеги в приграничных Пустошах, и лидеры мятежников, мутивших воду в городах сателлитов, внезапно исчезали, не дождавшись возмездия Ордена.

К тому же, не смотря на власть метрополии, полностью контролировать жизнь на подчиненных территориях было просто невозможно, поэтому они изобиловали наличием различных соблазнов и пороков, недоступных на территории Храмовых Земель. Организованная преступность, проституция, черный рынок, подпольные бои – вот лишь малая часть того, что можно было встретить в границах Обитаемых Землях.

– Его имя Ферзь, – продолжил Его Святейшество. – Не беспокойся, капеллан, ему можно доверять.

– Ферзь? – с отвращением повторил Калавий. – Едва ли человек, скрывающий свое имя, заслуживает доверия.

– Анонимность – условие нашей профессии, – шипящим голосом произнес наемник. – Это необходимость является издержкой профессии.

– Твоя профессия – это подлость и трусость, – капеллан одарил гостя горящими ненавистью глазами. – Вы скрываетесь в тенях и наносите удар тогда, когда ваша жертва повернется к вам спиной.

– И делаем это весьма профессионально, – Калавий почувствовал, как рот наемника расплылся в гадкой улыбке.

Калавий шагнул в его сторону. Его рука крепко сжала рукоять меча.

– Во имя Матери, остановись! – закричал Превосходительство. – Ты что хочешь нас всех погубить?!

– Если такова цена сохранения моей чести, то я готов пойти на такую жертву, – холодно ответил Калавий.

– И что потом? – Его Святейшество вытянулся вперед, опираясь локтями на стол. – Кто спасет Лиллит от праведного гнева ее сына? Последний раз, когда она осталась с ним наедине, он отправил ее прямиком в Благоденствие.

Капеллан отступил. Он знал, что Превосходительство прав. Инструменты, которыми тот планировал пользоваться, вызывали у Калавия гнев и отвращение, но он не видел иного выхода. Носиться по Пустошам в поисках Розалия, не имея поддержки Ордена, было бессмысленно. Калавий сел на стул и начал с мрачным лицом набивать трубку.

– Твоя взяла, Логрен, – сокрушенно сказал капеллан. – Надеюсь, она хотела именно этого.

Превосходительство хлопнул в ладоши, а затем развел руки в стороны.

– Матерь оставила Орден на наши с тобой поруки, Калавий – торжественно произнес он. – Она хотела, чтобы мы сами принимали важные решения, а значит на то была ее воля. А ее воля – это замысел самого Бога.

****

Ночь была тихой и прохладной. Ударили первые морозы, и, казалось, сама природа застыла, готовясь на время отдаться зимнему сну. Любой, кто мог оказаться сегодня под чистым, полным ярких звезд небом, поддался бы этому умиротворяющему действу. Но люди, находившиеся в этот момент под крышей Обители, о спокойствии могли только мечтать.

Четыре фигуры стояли сейчас на коленях в величественном чертоге Зала Выбора. На их головы были надеты толстые черные мешки, а руки связаны за спиной. За ними стояло несколько храмовников, положивших лезвия мечей на плечи пленников, не давая хоть малейшей возможности совершить побег. Чуть дальше, взгромоздившись в позе лотоса на одну из кафедр преподобных, чернотой своего капюшона их обозревал Ферзь.

Калавий прошелся вдоль пленников и поочередно снял мешки. Они щурили глаза, пытавшиеся привыкнуть к тусклому свету свечей. Их лица были хорошо знакомы капеллану. Храмовый Совет. Преподобные Серафим, Касий, Матвей и Иона. Бывшие братья по оружию, а ныне члены высшего органа управления в Ордене, со страхом и недоумением смотрели в его глаза.

«Это неправильно. Несправедливо. Никто из них не заслужил такой участи. Если бы они не погрязли в интригах, никому бы сегодня не пришлось стоять на каменном полу этого священного места. А теперь мы оскверняем его своими междоусобицами».

– Что происходит?! – заверещал Серафим. – По какому праву вы похитили нас из постелей и согнали сюда как скот?!

Из тени дальнего конца Зала Выбора возникла грузная фигура Его Святейшества.

– Вы обвиняетесь в измене, – громко начал свою речь Превосходительство. – В измене бессмертной крови и Истинному Пути. Ересь, что пропитала ваши души, привела вас сегодня на этот суд.

– Измена? Ересь? Что ты несешь?! – преподобного Серафима трясло от гнева. – Измена – это то, что вы сейчас делаете. Арестовать их!

Храмовники, стоявшие в зале, никак не отреагировали. В глазах преподобных появилась паника. Иона попытался встать, но тут же получил удар в висок от одного из инквизиториев.

– У меня есть свидетельства порочности ваших тел, – продолжил Превосходительство, играя на публику. – Приведите дока Хобла.

Двери зала распахнулись. Док вошел под охраной двух преториев с обнаженными клинками. На них сверкала отблесками зажженных огней свежая кровь. Вслед за ними в помещение начали стекаться храмовники, созванные сюда в полном составе по приказу Его Святейшества.

«Все же дело дошло до братоубийства. Кто-то решил поступить по совести, а не по приказу».

Лицо Хобла выражало страх и недоумение. Претории подталкивали его вперед, пока они двигались в сторону обвиняемых.

– Зачитай нам заключение, док, – приказал Его Святейшество.

Хобл трясущимися руками поднес лист бумаги к крючковатому носу, обрамленному очками. Он смотрел на заключение и по его лицу было видно, как его пугает написанное.

– Прочти текст! – с нажимом повторил Превосходительство.

– «Результат генетической экспертизы, – хриплым голосом начал док. – Исследуемые материалы: преподобный Серафим – образец крови, преподобный Касий – образец крови, преподобный Матвей – образец крови, преподобный Иона – образец крови. Исследование проведено по запросу Его Святейшества на основании доносов нескольких преториев Обители. Образцы крови проверялись на чистоту и активность Гена Фокенау. Заключение: в ходе исследования установлено, что генетический материал образцов №1, 2, 3 и 4 содержит следы необратимых мутаций. Носители поврежденного гена имеют психические и физиологические отклонения и могут представлять опасность для окружающих…

«Он использовал эту ложь уже дважды. Она отлично сработала на потерявшем память Розалии, а теперь еще раз сыграет на руку Логрену».

– … На основании вышеизложенного рекомендуется немедленное отстранение от занимаемых должностей и приведение в исполнение смертного приговора путем Очищения», – Хобл закончил читать и обратился к Превосходительству. – Но мне хотелось бы добавить, что есть ряд аспектов…

– Достаточно, док! – прервал его Превосходительство. – Благодарю за верную службу, ты свободен.

Охранники взяли Хобла за плечи и вытолкали из Зала Выбора.

– Эти генетические дефекты привели к тому, что члены Храмового Совета изменили делу Ордена, – холодным голосом сказал Превосходительство. – Сведения, что поступили мне вчера днем от верных братьев, имена которых я не буду здесь называть в силу сохранения тайны их личности и безопасности, содержат информацию о том, что они готовили заговор с целью убить меня, достопочтенного капеллана Калавия, а также всех храмовников, что нас поддержат.

«Уверен, ты убедил их в святости и необходимости этой лжи. Ни один из братьев, узнав твои истинные мотивы, не осквернил бы этот замок, основываясь на этих небылицах».

– Что это за бред?! – закричал Кассий. – Все эти доказательства сфабрикованы, мы не имеем к этому никакого отношения.

– Нет, вы имеете, – с улыбкой произнес Его Святейшество. – Вы годами отравляли Орден своими решениями. Вы на десятилетия спрятались в Обители, упивались своей властью и препятствовали организации новых походов в земли еретиков во имя Очищения. Ваше преступление – ересь, а ваш приговор – костер.

Калавий вышел вперед и с металлическим лязгом вынул из ножен меч.

– Я не позволю осквернить этим приговором священные стены Зала Выбора! – прокричал капеллан. – Пусть они подверглись ереси, но когда-то они были верными братьями и храбрыми воинами. Они не заслужили такой смерти, как какие-то дикие бешенные собаки из Пустошей!

Превосходительно посмотрел по сторонам. Он не ожидал, что Калавий в последний момент решится выступить против него.

– И что же ты предлагаешь, капеллан? – со злобой спросил он.

– Если сегодня этим людям суждено умереть… – голос Калавия был полон горести, но вместе с тем и решимости, – Я сам приведу приговор в исполнение. Сталью, как заслуживает любой из нас.

«Если мне приходится вершить такое, то надеюсь, что на это действительно есть воля Господа».

Капеллан подходил к преподобным по очереди и лишал их жизни. Их головы одна за другой покатились по черному мрамору Зала Выбора. Впервые после того, как он покинул объятые ядерным безумием улицы Холли-Сити, он не хотел держать в руках оружие.

Глава 7. Кровь на снегу

Еще три дня после переворота у стен Обители горели костры. Как выяснилось, немало храмовников было не согласно со свержением и казнью Храмового Совета. Калавий отказался принимать участие в сожжениях братьев, поэтому всем процессом руководил лично Его Святейшество.

Для Ордена наступили темные времена. За всеми братьями велась тайная слежка, постоянно проводились допросы. Превосходительство, как и любой другой мятежник, боялся, что сам окажется на месте преподобных, если не будет вести себя осторожно. Его единоличная власть пока была слишком шаткой. Тем не менее, большая часть братьев поддержала его меры, и даже активно участвовала в гонениях смутьянов.

Так прошло два месяца, пока в Храмовые Земли не пришла ранняя зима. Жизнь в Обители постепенно приходила к прежнему укладу. Капеллан много работал, готовя новых монахов к обряду Посвящения. Орден понес существенные потери во время казней отступников и атаки варваров на Восточный Дозор, поэтому их ряды нужно было каким-то образом восполнять в короткий срок. В связи с этим многим монахам сократили время этапа Выбора и вызвали из походов.

На юге Обитаемых Земель, в Ветрее – столице еще одного сателлита Обители Ветрии – по приказу Его Святейшества на верфях строился флот. События в Восточном Дозоре показали, что несколько дозорных кораблей в южных и западных морях неспособны обеспечить достойную береговую оборону. Ветрея как нельзя лучше подходила для таких целей. Окрестные леса города-порта были источником отличной корабельной древесины, а мягкий климат позволял строить суда круглый год.

На востоке, чуть выше руин Восточного Дозора, ускоренным темпом возводилась временная переправа. Для ее возведения Его Святейшество призвал рабочих и инженеров со всех уголков севера и юга Обитаемых Земель.

Калавию не нравилось, что некоторые монахи едва опалили руки огнем Очищения, пробыв за пределами Храмовых Земель всего три-четыре года. Он считал, что именно в период походов будущие храмовники окончательно обретают Истинный Путь и становятся верными делу Ордену. Однако, когда с восточных территорий Обитаемых Земель пришли тревожные новости, даже капеллану пришлось признать необходимость таких перемен.

О бунте в Галфагесте им сообщил один из инквизиториев, сумевший прорваться из окружения. Питти Железнорукий, воспользовавшись смутой в Ордене, решил, что настало время отделиться от метрополии и обрести независимость. Он собрал несколько сотен солдат и осадил крепость храмовников в центре столицы, однако наскоком ему это сделать не удалось, и большая часть братьев, ведя уличные бои, смогла покинуть город и укрыться в горах на севере Галфагии.

Легион лихорадочно стали пополнять новобранцами. Новоиспеченные претории и инквизитории готовились к походу на восток для подавления мятежа. Калавий вместе с Превосходительством занимался подготовкой войск, однако был не в восторге от этой затеи. Вот и сегодня вечером, когда ударили очередные трескучие морозы, между ними в покоях главы Ордена возник жаркий спор.

– Вести легион в поход зимой – это безумие, Логрен! – распалялся Калавий. – До Галфагии путь не близкий. Не все смогут выдержать холода, а про возможность фуража я вообще молчу.

– Отбрось сомнения, капеллан, – спокойно ответил Превосходительство. – Их и так стало слишком много в эти печальные дни. И будь любезен, не называй меня этим именем.

– Да назовись ты как угодно, Логрен, это не меняет положения вещей, ­­– гневно отозвался Калавий. – Мы потеряем больше людей по дороге, чем при подавлении бунта.

– Ты можешь распаляться здесь сколько угодно, – Его Святейшество не отрывал глаз от учетной книги. – Но прекрасно понимаешь, что такая спешка оправдана.

Конечно, капеллан это прекрасно понимал. Он знал, чем для них грозит потеря Галфагийского сателлита, и к какой катастрофе это могло привести. Земли лорда Питти Железнорукого были прослойкой, отделявшей Обитаемые Земли от дикой Восточной Пустоши. Если варвары решат начать марш против Ордена, Железнорукий их обязательно пропустит, и единственное сопротивление, которое они встретят на своем пути в Храмовые Земли, будет гарнизон Альвсгорота. Альвия, в отличии от Галфагии, не имеет никакого выгодного стратегического положения, естественных укрытий и преград. Раньше можно было надеяться на Восточный Дозор, но теперь он уничтожен, а работы по его восстановлению можно будет начать не раньше весны.

– Ну хорошо, Логрен, – сокрушенно сказал капеллан. – Придется за наши ошибки теперь расплачиваться кровью братьев. Что с провизией и боеприпасами?

Превосходительство молча обвел нужную строку в учетной книге и показал Калавию.

– А что насчет теплой одежды? – не унимался капеллан. – Не будут же воинов согревать одни доспехи? При всей их универсальности и удобстве, на сильные морозы они не рассчитаны.

Его Святейшество вновь обвел нужную строчку.

– Вижу, ты обо всем позаботился, Логрен, – с презрительной усмешкой сказал капеллан. – У меня иногда складывается ощущение, что ты уже очень давно готовился к этой войне.

– Всегда нужно готовиться к войне, – со сталью в голосе ответил Превосходительство. ­– Везде и со всеми. В друзьях усматривать потенциальных врагов, а во врагах будущих союзников.

– Да, мне знакомы твои методы, – с презрением ответил капеллан. ­– Осторожность – вот главное правило ведения дел с тобой.

– Рад, что ты это понимаешь, ­­– слова звучали спокойно, но Калавий уловил в них нотки угрозы.

Капеллан сделал вид, что этого не заметил. Он подошел к окну и отодвинул плотную занавеску, впустив в покои немного света. На улице во всю валил снег, который, опускаясь большими белыми хлопьями, практически сразу таял, коснувшись земли. Пока, не смотря на ощутимый холод, температура воздуха не давала ему улечься надолго, поэтому повсюду стояли грязь и слякоть.

– Но вернемся к нашим планам, – продолжил Его Святейшество. – Восемь когорт пехоты уже сформировано, еще две конных на подходе. Через пару недель легион будет полностью укомплектован. Ему в помощь будет предоставлено шестнадцать мелких орудий и две гаубицы. Победа такими силами нам обеспечена, и этот жалкий мятеж будет задушен еще в зародыше.

– Это при условии, что пушки не завязнут в этой распутице, а половина легиона не замерзнет насмерть, – мрачно заметил Калавий.

– Воины согреются, когда зажгут в Галфагесте костры для предателей во имя Пути Очищения, капеллан, – парировал Его Святейшество. – К тому же, думаю за две недели погода уляжется, и дороги затвердеют.

Калавий представил пламя, пожирающее человеческую плоть, и ему стало тепло на душе. Не смотря на свою осторожность и строптивость, мысль о скором походе и разгроме мятежников его безумно воодушевляла.

С улицы донесся громкий возглас. Капеллан взглянул во двор. Молодой храмовник держался за лицо. Тонкое белое покрывало уже успевшего выпасть снега окрасилось в алые тона, создавая четкий контраст. Отчего-то эта картина показалась Калавию дурным знаком.

«Не время думать о плохом. Наконец-то я отвлекусь от этих грязных интриг и займусь делом, для которого меня создал Господь. То, что ждет еретиков в Галфагии, ужаснуло бы даже его».

Со стороны внутреннего двора периодически доносился звон мечей. По приказу капеллана количество тренировок в Обители увеличили втрое, поэтому стрельбище и ристалище с раннего утра и до позднего вечера были заполнены новобранцами, делавшими перерывы только на еду и сон.

– А что делать с Розалием, пока мы ведем здесь гражданскую войну? ­– спросил капеллан.

– Я думаю, эти события так или иначе связаны, ­­– ответил Превосходительство. – К тому же, что сейчас мы можем сделать? Не хотелось бы, что Лиллит, вернувшись, увидела, как метрополия Храмовых Земель трещит по швам. Кроме того, моим шпионам пока не поступали сведения о возвращении Голодного Волка на трон еретиков.

– У тебя есть шпионы и там? – усмехнулся капеллан.

– У меня есть шпионы везде, – ответил Его Святейшество. – Если бы мятежники не раскрыли их ячейку в Галфагии, то и сегодня не пришлось вести эти ненужные споры.

– Почему же ты не подошлешь к Железнорукому одного из своих убийц? – спросил Калавий.

– О, я пытался, и не раз! – с досадой воскликнул глава Ордена. – Но Питти оказался очень хитер. Даже слишком.

Капеллан сразу вспомнил худую фигуру Ферзя в темном балахоне. Он представил, как наемник крадется в ночи, держа свой тонкий кинжал в руках.

«Надеюсь, что одним из этих убийц была эта мерзкая тварь. При всех грехах Питти, я бы с удовольствием пожал ему руку перед сожжением, если бы тот водрузил голову Ферзя на пику».

– Кто поведет легион в бой? – поинтересовался Калавий. – Кого ты назначил командующим?

– Кто, как не прославленный капеллан Калавий укажет воинам Путь Очищения! – нарочито торжественно произнес Превосходительство. – Командовать легионом будешь ты.

Калавий удивился. Раньше у него не появилось бы и капли сомнения, что такое решение будет принято в его пользу. Но после всех разногласий с Его Святейшеством он был уверен, что тот отодвинет его на задний план, боясь, что его слава подорвет авторитет главы Ордена, и назначит Вара или Аргуса.

– А как Аргус отнесется к такому назначению? – спросил капеллан. ­­– Все же он командует инквизиториями, а не я.

– Я уверен, что ты достойнее всех справишься с поставленной задачей, – тоном, не терпящим возражений, ответил Превосходительство. – Убей их всех.

Капеллан вышел во внутренний двор. Храмовники прервали тренировку и выстроились перед ним в ровные шеренги. Он обвел их пронзительным взглядом своих голубых глаз, а затем достал кисет и неспешно начал набивать трубку.

«Как много достойных воинов, готовых нести огонь Очищения! Надеюсь, я иду в эти проклятые земли не зря, и мне тоже достанется хотя бы пара-тройка еретиков, с которыми я вдоволь позабавлюсь».

Все это время новобранцы легиона стояли, не шелохнувшись и не издав и звука. Калавий прошел вдоль строя, внимательно изучая лицо каждого храмовника. Затем он встал на деревянный ящик, набитый патронами, прибавив роста своей и без того высокой фигуре.

– Скоро мы выступим для подавления мятежа, – начал свою речь капеллан со сверкающими безумным пламенем глазами, – Матерь и Дитя десятилетиями объединяли земли вокруг Обители, чтобы мы сегодня с вами жили в мире и процветании. Но до сих пор находятся те, кто, отринув Истинный Путь и Свод, поддаются страстям и порокам, погубившим человечество. Они наплевали на прошлое и вновь хотят обратить этот мир в чрево хаоса и безмерной гордыни. Они позабыли, как люди, такие же как они, не взирая на печальные дни Утраты, погрузили эти земли в преисподнюю, устроив на костях планеты ядерное пепелище. Они наплевали на миллиарды невинных жертв. Они наплевали, что почва, по которой мы с ними ходим, наполнена трупами несчастных, которым некому было указать Путь. Они наплевали на Орден, посчитав его сегодня слабым и уязвимым. Скоро нам предстоит доказать обратное…

Калавий видел, как лица его братьев наполняются отвагой и решимостью. Многие поднимали вверх руки со сжатыми кулаками в знак поддержки его слов. Капеллан был в своей среде, в своей стихии. Именно эти качества обнаружила Лиллит когда-то в наивном солдате, воевавшим за неосуществимые цели.

– Скоро наши клинки и ружья возвестят весь мир о том, что мы пришли вершить справедливый суд на Пути Очищения. Они узнают, что бессмертие нам дает не только Ген Асов, но и наша слава, которое вознесется до самых золотых врат Благоденствия! Никогда еще за всю историю Ордена мы не объединялись в такую огромную, страшную и непобедимую силу. Я хочу, чтобы вы убили их всех! А тех, кому не посчастливилось остаться в живых, предали огню во славу Матери!

Еще долго после того, как капеллан покинул воинов, в Обители были слышны их возгласы ликования. Спустя шестнадцать дней, ранним утром, когда с неба на землю опустились крепкие заморозки, а декабрь замер в ожидании Рождества Дитя, капеллан вместе с Варом и Аргусом вывели легион из замка и повели его в восточные земли.

Глава 8. В последних объятьях

Земли Альвии на многие километры были усеяны окоченевшими трупами людей и лошадей. Сотни храмовников сдались непогоде без боя, встретив бесславный конец в снежном плену. Сейчас легиону приходилось жечь костры не ради Очищения, а чтобы не умереть от лютой стужи.

Они без потерь пересекли Кордию через наведенную переправу, и Калавию начало казаться, что Бог смилостивится над ними и позволит спокойно завершить этот и без того тяжелый путь. Пять тысяч храмовников вышли из Храмовых Земель, чтобы сеять ужас и панику в рядах мятежников Галфагеста. Но ужас и паника решили встретить их раньше и обратились против них самих. Сначала юго-восточный ветер, дувший откуда-то с побережья океана, принес утром легкий снег. После этого заметно потеплело, и братья бодрым маршем пробирались вглубь Альвии. Но спустя два дня снег пошел с новой силой. Начался буран, а затем и снежная буря. Вьюга завывала, как одинокая волчица, ревностно охраняющая свое логово с молодым потомством и несущая смерть всякому, кто посмеет ступить на ее территории. В порывистых вихрях, обжигающих кожу дочерна, невозможно было хоть что-то разглядеть. Капеллан приказал воинам выстроиться цепью и ориентироваться на впереди идущего брата. Так они шли всю ночь, в кромешной тьме и под ударами разбушевавшейся, потерявшей всякий контроль стихии. От усталости люди просто ложились и засыпали, обретя долгожданный вечный сон. Одежда под доспехами становилась влажной от пота. От воинов валил пар, который оседал на броне и превращался в голубую хрустящую корку.

Наступление каждого нового дня для Ордена оказывалось безрадостным. Огромное количество храмовников замерло или пропало без вести, обретя в этих землях холодные ледяные могилы. Природа в который раз доказала, что бессмертие для нее – это детская забава, которой тешат себя люди, а вот смерть ­– дело обычное и неотвратимое. Откапывая по утрам из-под сугробов мертвецов в надежде найти хоть кого-то, кто подает признаки жизни, храмовники очень часто находили их сбившимися в кучу небольшими группами. Они обнимались в надежде согреться, и так и застывали в этих позах, накрепко примерзнув друг к другу.

На седьмой день стужа и снег отступили, чтобы передать эстафету новой напасти. Голод вступил в свои законные владения, унося в первую очередь жизни заболевших и обессиливших. Во время пурги они потеряли два обоза с провиантом из трех, и теперь паек, рассчитанный на четыре недели пути, приходилось сильно экономить. Дневную норму воину приходилось делить еще с двумя товарищами.

Наконец, легион, или то, что от него осталось, оказался всего в десяти километрах от Альвсгорота. Калавий отправил вперед разведчиков, чтобы те проверили возможность прохода войск по заваленной многодневными осадками дороге и предупредили стражников в городе о приближении когорт из Обители, а воинам тем временем дал отдохнуть перед решающим броском. Он стоял, опираясь на толстый ствол старого могучего вяза у окраины леса и пытался раскурить трубку с отсыревшим табаком. Рядом с ним стоял Вар, обеспокоенно обводивший взглядом лагерь.

– Чем мы так разгневали Бога? – сокрушался он. – Таких сильных метелей не было в этих землях уже лет тридцать, но именно в год, когда Железнорукий решил устроить свой вероломный бунт, на нас обрушились все муки небесные.

– Не так должны встречать смерть братья Ордена, – ответил капеллан. – Но не нам судить о замыслах божьих. Нужно радоваться тому, что мы все еще живы.

– Я надеюсь, что нам пришлось пройти такой адский путь не просто так, – с досадой сказал Вар. – Эти потери просто чудовищны.

– Поверь мне, Вар, за всю историю человеческих войн непогода и голод уносили куда больше жизней, чем все вражеские пули и клинки, – Калавию наконец удалось зажечь трубку, и он с удовольствием затянулся. – Кстати на счет потерь – доложи, какими силами мы располагаем на сегодня.

– Силами… – язвительно произнес командующий преториев, – Едва ли сейчас их можно назвать силой.

– Ты удивишься, Вар, на что они способны даже после всего того, что им уже пришлось перенести, – с холодом сказал капеллан. – Никогда не сомневайся в силе Ордена. Многие сомневались, и теперь, когда я начинаю о них вспоминать, я непременно начинаю фразу со слова «многие» – если ты понимаешь, о чем я. Подумай над этим.

– Очень хочется в это верить, ­– нехотя отозвался Вар. – Но цифры все же не обманешь. Из десяти когорт, что покинули Храмовые Земли, пятая вообще перестала существовать, во второй и девятой самые большие потери – личного состава осталось примерно двести-двести пятьдесят человек, а в остальных боеспособных воинов сейчас где-то семьдесят пять-восемьдесят процентов. Относительно малой кровью откупилась восьмая когорта ­– они шли впереди остальных и успели миновать пик бури, там замерзли или пропали без вести всего шестнадцать человек. Также потеряна половина лошадей, без мяса которых мы бы точно умерли от голода, и шесть пушек, в том числе одна гаубица.

– Итак, что мы имеем, – подытожил Калавий. – Примерно три тысячи братьев, пятьсот из которых можно посадить в седло, и двенадцать орудий. Не так уж и плохо.

– Но людям нужен отдых… И многим нужна медицинская помощь, ­­­– лицо Вара выглядело обеспокоенным. – Воины измотаны, капеллан, и пока мы не восстановим силы, ни о каком дальнейшем продвижении не может быть и речи.

– Не нужно думать, что я хочу окончательно замучить свой легион, – устало сказал Калавий. – Разумеется, я это понимаю. Скоро мы прибудем в Альвсгорот, и, думаю, Ольф Оттсон не откажет нам в помощи.

Снег весело искрился в лучах близко висящего солнца. Он казался мирным и безмятежным, словно позабыв, что еще совсем недавно тихо убивал сотни людей, хороня их под собой заживо. День медленно приближался к полудню. Ветви деревьев в лесу беспощадно терзал налетающий порывами ветер. Внезапно на белом зимнем полотне вдалеке появилось две черных точки. Через мгновение они приняли очертания всадников. Разведчики возвращались в лагерь с новостями. Им на встречу вышел капитан Аргус, жестами показывая, чтобы они скакали к нему. Всадники спешились и коротко переговорили с капитаном, после чего тот направился в сторону Вара и Калавия.

– Мои инквизитории принесли нерадостные вести, – лающим голосом отрапортовал Аргус. – К городу подступает армия мятежников. Скорее всего из Галфагии, но точно сказать невозможно. Альвийский патруль увидел их издалека и сразу дал деру. К вечеру противник будет у столицы.

– Во имя Матери, разве мало нам того, что уже выпало на нашу долю! ­– воскликнул Вар.

– Если поторопимся, успеем встретить их раньше, – решительно сказал капеллан. – Атакуем кавалерией прямо на марше.

Аргус недовольно посмотрел на Калавия. Ему не нравилось, что капеллана поставили над ним. Однако он всегда был верен Истинному Пути и Своду, который обязывал его подчиняться любому приказу Его Святейшества, а потому в открытую никогда не возражал, ограничиваясь лишь многозначительными взглядами. Вар же воодушевленно принял назначение Калавия, однако в силу своего характера постоянно вступал с ним в споры. Капеллан не мог определить, что из этих двух зол его раздражает больше, но в верности и исполнительности обоих не сомневался.

Калавий, Вар и пятьсот всадников с развевающимися плащами за спинами рванули с места стоянки, безжалостно подгоняя лошадей. Остальные воины легиона под командованием Аргуса двинулись следом за ними, и должны были защищать стены Альвсгорота в случае неудачи Калавия.

Холодные потоки воздуха били Калавия по лицу. Боясь обморожения, он плотно укутал его шерстяным платком. Капеллан видел, как почерневшая кожа вместе с мясом буквально сваливалась с костей у несчастных, стоило им подойти ближе к костру, и не хотел повторить их участь. Но в душе Калавий ликовал.

«Наконец-то, слава Матери, я смогу принести кому-то огонь Очищения! Три недели скитаний во льдах и сугробах не прошли напрасно. А если мне будет суждено умереть, то я паду в битве, а не замерзну насмерть, как бездомная собака».

Через час храмовники галопом обходили город, минуя западные врата. Стражники со стен встретили их ликованием и ободряющими выкриками. Из-под копыт лошадей пластами отлетал свалявшийся снег, от них валил пар, а ноздри от тяжелого дыхания широко раздувались. Обойдя город, они перешли на рысь, давая животным немного отдохнуть. Калавий повернул голову и посмотрел назад. Им на подмогу мчалось примерно две сотни всадников, вышедших из Альвсгорота. В одном из них капеллан приметил знакомую фигуру Невия. Они нагнали конницу Калавия, и капрал поравнялся с ним.

– Рад новой встрече, капеллан! – Невий широко улыбался, но Калавий уловил в уголках его губ нотки ехидства. – Не так много времени прошло с нашего последнего разговора, а кто бы тогда мог подумать?

– Нет времени обмениваться любезностями, – неприветливо ответил капеллан. – Мы прошли через адские муки, чтобы прийти вам на помощь.

– И мы высоко это ценим, – ответил Невий. – И потому решили, что недурно будет к вам присоединиться.

– Правильно решили, – Калавий всматривался вдаль. – Почему людей ведешь в бой ты, а не Церул?

– Пять дней назад его убили во время обхода улиц. Двое пьяных подонков – местный и торговец из Гальфагии. Месть Ордена уже свершилась – оба были преданы огню Очищения. Скорее всего, меня назначат на место павшего Церула, – Невий пытался изобразить в голосе печаль, но были очевидно, что он рад будущему повышению.

– Сколько мятежников обнаружили патрульные альвийцы? – уточнил Калавий.

– Говорят, около трех тысяч, – отозвался капрал. – Все пешие. Думаю, они уже подходят к озеру.

– К какому из них? – спросил капеллан. – В этих краях их не мало.

– К самому ближайшему от города, – Невий указал на северо-восток.

– Значит Холь, – уверенно сказал Калавий. – Это озеро глубокое и неспокойное. Оно не промерзает зимой до конца.

– Все верно, капеллан, – удивленно произнес капрал. – Вы хорошо знаете географию этих мест. Лед там действительно довольно тонкий.

– Я завоевал эти земли, – сухо бросил Калавий. – И хорошо их помню.

Холь находился в широкой низине, окруженной небольшими взгорьями. Это озеро в силу своих больших размеров обеспечивало жителей города в летнее время свежей рыбой и раками, которыя плодились там в изобилии. Сейчас его глядь затянула тонкая десятисантиметровая корка льда. Мятежники уже успели пройти мимо озера и двигались в сторону Альвсгорота. Их армия представляла собой разношерстную толпу, вооруженную чем угодно – от выкованных в кузнях и предназначенных для войны мечей до обычных крестьянских орудий труда вроде вил и серпов. Они шли без четкой организации, растягивая свои ряды. На подводах лошади везли две мелких пушки. Мятежники вели себя вальяжно, словно шли грабить очередную деревню. Они даже не смотрели по сторонам.

«Эти оборванцы не похожи на воинов Питти Железнорукого. Это не армия, а какой-то сброд. Я сражался с галфагийцами, и лучших воинов, не считая братьев Ордена, в Обитаемых Землях не встречал».

– Это что еще за напасть? – со смехом спросил Невий. – В жизни не видел более жалкого зрелища.

– Это не те бунтовщики, по чью душу идет наш легион, – капеллан оценивал предполагаемое место сражения с небольшой возвышенности. – Не регулярная войска Галфагии, а толпа крестьян, вооружившихся тем, что было под рукой. Возможно, альвийцы. Недоумки решили, что это отличная идея – последовать примеру Железнорукого и взять то, что им не принадлежит.

Мятежники наконец заметили всадников. Они спешно начали строиться в ряды. Передние шеренги выставили вилы и копья, пушки выкатили на передний край. В ста-ста пятидесяти метрах за их спинами стояло закованное в лед озеро, которое взбунтовавшиеся альвийцы, судя по всему, хотели использовать как прикрытие своего тыла, совсем при этом позабыв про фланги. Калавий довольно улыбнулся. Ими явно командовал человек без опыта, абсолютно не разбирающийся в тактике ведения боя.

«Вот вы и совершили свою самую главную ошибку… Жаль, что множество сильных и храбрых братьев Ордена встретили свой бесславный конец во мгле убийственной метели, а эти твари сегодня примут более достойную смерть».

– Всем строиться в боевые порядки! – дал распоряжение капеллан. – Невий, веди свою кавалерию на левый фланг, Вар ­– на правый. Я пойду в центре атаки. Думаю, объяснять, что делать, мне не нужно?

Невий и Вар утвердительно кивнули. Командующий преториев насупился и был серьезен. Капрал гарнизона Альвсгорота стоял с лицом человека, который вышел на приятную прогулку, с его лица не сходила блаженная улыбка.

– Тогда убейте их всех, – коротко приказал Калавий.

Воины Ордена пустили лошадей в галоп широким обратным клином, и врезались в ряды противника. Бунтовщики успели произвести два орудийных выстрела, но оба ушли высоко в молоко. Кровь окрасила снег в багровые тона, и первые мятежники оказались в цепких объятьях смерти. Сегодня Вару на деле предстояло убедиться в словах капеллана – он никогда больше не сомневался в силе Ордена.

«Во славу Матери, это будет славная резня…», ­– подумал Калавий перед тем как отдаться пламени Очищения.

Глава 9. Страсти Альвсгорота

Конница возвращалась в город. К седлам нескольких хрипящих лошадей были привязаны пленные мятежники. Их кожа была истерзана о твердый наст снега и приобрела неестественный оттенок. Они не кричали, а только с очумелыми глазами смотрели по сторонам. Калавий ехал впереди. Его настроение заметно улучшилось – битва, если таковой можно было назвать это избиение, прошла четко по его сценарию. Он раз за разом прокручивал в голове недавние события.

Когда кавалерия обступила бунтовщиков с обоих флангов, всадники начали методичное истребление пеших необученных крестьян. Их армия таяла как кусок сливочного масла на раскаленной сковороде. В толчее обезумевшей толпы невозможно было нанести удар, они давили друг друга и медленно отступали к Холю. Кони превращали в месиво изуродованные трупы, тела мятежников, незащищенные ничем, кроме примитивно выкованных доспехов, перерубались мечами Ордена на части, словно это были не люди, а мягкие парафиновые свечи. Не прошло и двух минут, как мятежники дрогнули и, подставив спины под удар, всей массой бросилась на тонкий лед озера. В след беглецам, сбившимся в одну огромную кучу, со свистом летели пули, выпущенные из ружей и револьверов храмовников. Они падали, как свежескошенная трава под натиском раскачивающейся маятником огненной косы.

В запале боя некоторые всадники попытались преследовать отступающих, но капеллан жестком приказал им остановиться. А дальше для мятежников начался кромешный ад. Под весом тысяч бегущих в отчаянном драпе людей, серый как дымка лед сначала пошел трещинами, а затем с глухим стоном лопнул, разверзнув глубокие студеные воды.

Случайному путнику, проходящему мимо по торговым путям Альвии, могла предстать необычная и жестокая картина: берег озера в полном молчании, с ликующими злорадными улыбками на лицах, обступили зрители, облаченные в искрящуюся серебром броню. Их взору предстало грандиозное кровавое представление, наполняющее низину какофонией предсмертных криков. Холь бурлил как кипящий котел. Соскальзывающие кубарем в воду мятежники в последней надежде хватались руками за острые края сломанных льдин и глубоко разрезали о них ладони. Оказавшись в обжигающей холодом жидкости, они в немой панике топили своих товарищей, и вместе с ними уходили на дно. Кровь несчастных, пытавшихся выплыть из этой чудовищной свалки, замерзала в жилах за несколько минут, превращая тела в твердые как камень белые статуи. Местами из-под затвердевшей корки озера были слышны замедляющиеся удары ног и кулаков. А затем все разом стихло. Холь стал кладбищем для всех, кто осмелился побеспокоить его покой.

– Впечатляющая победа, капеллан! – воскликнул Невий. – Во истину, ваша слава в каждом уголке Обитаемых Земель заслужена.

– Иногда и вода может обжигать, как огонь, – удовлетворенно произнес Калавий. – И сегодня этот огонь одарил еретиков Очищением…

Воспоминания капеллана прервал голос, донесшийся справа от него.

– Зачем мы тащим в город эти куски мяса? – спросил Невий. – Едва ли они смогут теперь заговорить.

– Они не должны говорить, они должны гореть, – с презрением ответил Калавий. – Жители города сегодня увидят, что бывает с теми, кто пытается нарушить их покой.

«И что бывает с теми, кому в голову придет идея поднять еще один мятеж».

– Знаете, я допросил дозорных в день нашей последней встречи, – с хищным лицом вдруг проговорил Невий. – Они мне рассказали удивительную историю. После поисков по следу предателя, которые ничего не дали, я вернулся в Восточный Дозор и детально побеседовал со всеми братьями, а затем сразу же отправил свой отчет в Обитель. Но, как я вижу, там во всем разобрались и в ваших действиях вины не установили. Судя по всему, я просто не был осведомлен о некоторых планах Его Святейшества и сделал поспешные выводы.

– Которые от тебя и не требовалось делать, – с холодом ответил капеллан. – Мне казалось, что я тогда это доступно тебе разъяснил, но видимо ты плохо слушал.

– Чего больше не повториться, – с ехидной улыбкой отозвался капрал. – Вы и Превосходительство вершите дела, недоступные для понимания обычного инквизитория.

Калавий не счел нужным реагировать на его слова и ударил в стремена, оставив Невия с его подозрениями позади.

Жители Альвсгорота встретили воинов Ордена овациями. Они бросали к ногам всадников цветочные венки и воздевали руки к небу. Капеллан заметил, что многие улыбки на лицах были фальшивыми. Судя по всему, лорд Оттсон согнал их сюда насильно.

«Да, устрашение здесь явно пойдет на пользу. Пока в Галфагии бушует бунт, их умы будут наполнены мечтами о бессмысленной свободе».

Город был столицей сателлита и важным торговым узлом к востоку от Обители. В нем формировались караваны, расползавшиеся во все уголки Обитаемых Земель. Природа Альвии была богата горами и крупными смешанными лесами, в которых в изобилии обитали дикие звери. Здесь добывались меха и рога, орехи и ягоды, драгоценные и полудрагоценные металлы и камни. Клинки и броня для Ордена ковались из сырья, поставляемого из Альвсгрота. Каждое лето плодородные поля засеивались рожью, пшеницей и другими зерновыми культурами. До экспансии Ордена в столице не было надежных укреплений, но после подчинения Альвии метрополии Храмовых Земель, братья занялись ее основательной фортификацией. Уютные двухэтажные домики из белого кирпича с голубыми крышами и узкие улочки, мощенные синей и темно-зеленой плиткой, были обнесены высокой стеной с твердой каменной кладкой и крепостной артиллерией.

Лорд Альвии в сопровождении капитана Аргуса, успевшего ввести в столицу поредевшие когорты, встречал братьев Ордена на городской площади. На ней уже заготавливались места для будущих кострищ. Оттсон хорошо знал вкусы капеллана.

– Приветствую тебя в нашем славном городе, Калавий! ­– лорд изящно протянул капеллану руку, но тот проигнорировал этот жест. – Я решил, что после долгого путешествия тебя взбодрит зрелище сгорающих в пламени пленников, коих, как я и был уверен, ты привел с собой.

– Очищение не должно бодрить, Ольф, – холодно ответил капеллан. – Оно единит нас с Матерью и Богом.

– Конечно, это я и имел в виду, – Оттсон подобострастно склонил голову.

Пленных с сине-фиолетовой кожей отвязали от седельных луг и бросили на землю. Некоторые махали руками и бормотали что-то под нос. Их разум объяли предсмертные галлюцинации. Один из мятежников начал громко кричать и раздеваться, другой ломал ногти о цветную плитку площади, пытаясь выкопать себе яму. Ресницы бунтовщиков были покрыты густым белым инеем, а у носа и рта наросли молочного цвета сосульки.

Солдаты Альвсгорота, облаченные в легкую броню небесно-голубого цвета с рисунком черного древа на груди, сгребли их в одну кучу и повели к месту казни. Они привязали мятежников к столбам и посмотрели на своего лорда.

– Не окажете ли честь, капеллан, – обратился Оттсон к Калавию.

– Одарите их души огнем Очищения…

****

– Питти Железнорукий безумец, но не глупец, – высоким певучим голосом говорил Оттсон. – Жители Галфагии не такие, как наши. Да вы и сами в этом вчера убедились – воины из альвийцев неважные. Другое дело галфагийцы. Даже Ордену пришлось изрядно попотеть, чтобы направить их на Истинный Путь.

Лорд Альвии сидел, осанисто расположившись на высоком мягком диване небесного цвета. Одна нога была аккуратно закинута на другую, руки с ухоженными ногтями сложены на остром колене. Каждый его жест был замедлен и вальяжен, словно он дирижировал оркестром, исполняющим медленный и тягучий вальс. Длинная лебединая шея поворачивала маленькую голову с серыми как пепел волосами, собранными в сзади в тугой пучок. Лицо с подернутыми полусонными веками глазами и напомаженными губами, между которых сверкали белоснежные зубы, выражало блаженный интерес.

Его вид вызывал у Калавия отвращение. Главное, что должно беспокоить мужчину, это то, как на нем сидит доспех и достаточно ли наточен его меч. Он должен быть прост в быту и непривередлив в вещах – таково было мнение капеллана. А облик Оттсона внушал впечатление не властителя крупной и богатой провинции, а дорогой ветрийской проститутки, обслуживающей клиентов в лощеных будуарах.

Калавий и лорд Альфсгорота беседовали в пышной комнате, заставленной дорогой мебелью и всевозможными фигурками, статуэтками и вазами. Оттсон морщил нос от дыма, выпускаемого из трубки капеллана, но предпочитал вежливо молчать. Калавия всегда удивляло то, что люди, не терпящие запаха тлеющего табака, не просят его прекратить это занятие. Он был человеком с тяжелым характером, но всегда уважал пространство других людей. Но позиция капеллана была четкой – если у тебя есть язык, который ты боишься пустить в ход, то не удивляйся, что все идет не так, как тебе того хочется.

– Да призови он в помощники хоть самого Дьявола и всю армию преисподней, – раздраженно отозвался Калавий. – Мы все равно призовем его к ответу за отступничество от Истинного Пути.

– О, в отваге и доблести братьев Ордена я нисколько не сомневаюсь, – примирительно сказал Оттсон. – Но идти на такого грозного врага, не восстановив силы, может дорого стоить. Кроме того, вы все равно не сможете продолжить свой поход.

– И что меня остановит, Ольф? – с вызовом спросил капеллан.

– Капризы ветреной природы, – с печальной улыбкой ответил лорд Альфсгорота. – С гор сошла лавина и похоронила под собой все дороги, ведущие в Галфагию. Раньше наступления весны проход на восток закрыт.

– Черт бы побрал эту зиму! ­– воскликнул Калавий. – Мои воины только распробовали вкус крови, а теперь должны разнеживаться в этом городе еще два месяца!

– Сомневаюсь, капеллан, что вы дадите им расслабиться, – с нежным наигранным смехом сказал Оттсон. – Но могу гарантировать, что вы ни в чем не будете нуждаться. Жители Альвсгорота с большой радостью примут за своими стенами храбрых братьев Ордена, спасших их от растерзания обезумевшей черни.

– Да, я заметил… – с усмешкой ответил Калавий, вспомнив лица людей у восточных ворот.

****

До наступления весны капеллан безостановочно занимался муштрой храмовников. Почти каждый день он выступал перед строем воинов с речами о важности следования Истинному Пути и неотвратимой силе огня Очищения.

К концу января холода отступили, и температура воздуха стала более щадящей. Зная, что столица наполнена морем всевозможных соблазнов – от крепкой выпивки до доступных женщин, развращающих дух братьев Ордена – Калавий приказал Оттсону выдать ему теплые походные палатки и развернул лагерь у стен города. Лишь после ежедневного нытья Вара о том, что воины от скуки и усталости скоро полезут прямо через стены, капеллан разрешил им посещать Альвсгорот раз в неделю для отдыха, предупредив, что, если до него дойдут слухи о непотребном поведении кого-то из храмовников, они отправятся прямиком на костер.

Дважды Калавий получал сообщения от Превосходительства, которые он посылал, воспользовавшись каналами наемников, с требованием как можно скорее выступить на Галфагест, и каждый раз капеллан отвечал ему, что если Его Святейшество знает иной способ растопить тонны снега, нанесенные лавиной, кроме весеннего солнечного света, то он готов его выслушать.

Наконец, в середине марта легион был готов выступить. Он пополнился тремя сотнями храмовников из гарнизона Альвсгорота, который в данный момент вполне можно было ослабить в виду важности предстоящей кампании, а также двумя полными когортами из Храмовых Земель, сформированными за это время Превосходительством. Артиллерия также была усилена на одну крупную и четыре мелких единицы. Оттсон, в свою очередь, предложил в помощь две сотни своих солдат, и Калавий нехотя согласился принять их в свою армию, определив в резервы. Таким образом, численность легиона была практически полностью восстановлена.

Через месяц обновленная и отдохнувшая армия храмовников, конных и пеших, изнемогая от зноя лучей высоко висящего в небе темно-оранжевого солнца, подошли к Галфагесту. По пути им пару раз встречались мелкие очаги сопротивления, которые тут же безжалостно перемалывались воспарявшими духом воинами легиона.

Капеллан остановил войска и вышел вперед, изучая внимательным взглядом оплот врага. Здесь, под грязно-серыми стенами мятежного города, судьба Калавия круто развернулась и его прежней жизни наступил конец.

Глава 10. Калавий у ворот

Галфагия – суровый край, наполненный сменяющими друг друга голыми пустынями и полупустынями, местами еще источающими смертельную радиацию ­– находилась на приграничных восточных рубежах обороны Обитаемых Земель. Галфагест основали бывшие солдаты и офицеры, которые несли службу на территории самой крупной военной базы Союза Колоний. После ядерной войны, уничтожившей последние государства, здесь оставались заброшенные склады с оружием и боеприпасами, которые за века пришли практически в полную негодность. Вдоль дороги на Галфагест сотнями ржавели танки, самолеты, автомобили и прочая военная техника. Топливо для их заправки уже никто не производил, и они медленно гнили на жаре или растаскивались на металлолом. Но самой страшной тайной, сокрытой под горячими песками Галфагии, являлись пусковые шахты стратегических наступательных ракет, точное расположение которых было утрачено вместе со смертью всего высшего командного состава Союза.

Во времена экспансии Ордена галфагийцы оказали отчаянное сопротивление. Они были обучены военному делу и организовали плотную оборону на подступах к столице. Потомки военных даже смогли пустить в бой две бронемашины, с трудом уничтоженные орудиями храмовников. В конце концов, сопротивление было сломлено, а последовавший вслед за этим гнев Ордена привел к истреблению почти половины галфагийцев, которые к тому же в своем большинстве оказались смертными. Столицу практически полностью сравняла с землей артиллерия. С тех пор, не смотря на подчинение этих земель Истинному Пути, обитатели Галфагии тайно ненавидели храмовников, и несколько раз в год гарнизон в столице подвергался атакам радикалов.

Когда к Гафагесту подошел обливающийся потом легион Ордена, мятежники на стенах очень удивились. Они не ожидали, что на подавление восстания отправят целую армию, однако сохраняли спокойствие и воинственный настрой. Калавий с белым стягом подошел к глубокому, наполненному мутной густой водой, крепостному рву, и осмотрел крепостной вал. Солдаты Галфагии, что сейчас смотрели на него сверху, в отличие от других воинов Обитаемых Земель доспехи не носили и облачались в мундиры светло-песочного цвета. Тело защищали старые армейские бронежилеты и каски.

Капеллана сопровождали Вар, Аргус и Невий, который принял командование альвийской конной когортой. Небольшие металлические ворота города открылись, и им навстречу вышел Питти Железнорукий в компании десяти солдат. Он представлял собой огромную двухметровую громадину, обросшую мышцами и густыми черными волосами. Грубые черты лица напоминали капеллану изображения древних пещерных людей на страницах книг в библиотеке Обители. Несчастная лошадь, на которой он восседал, едва могла переставлять копыта.

– С чем пожаловали, церковники? – утробным басом спросил Питти. – Забирайте остатки своих ублюдков, забившихся в горные пещеры, и убирайтесь туда, откуда пришли.

– Ты, наверное, позабыл, что я сделал с жителями этих земель в прошлый раз, – с угрозой ответил Калавий. – Прикажи своим людям немедленно сдать город, и я проявлю милосердие настолько, насколько это возможно.

Железнорукий с лютой ненавистью посмотрел на капеллана, а потом вытянул вперед левую руку. Кисть на ней полностью отсутствовала, а на ее месте покоился матово-черный металлический протез, прикрепленный к предплечью широкими кожаными ремнями и спицами. Благодаря этой особенности лорд Питти и получил свое прозвище. И все знали, кто его этой особенностью наградил – сейчас этот человек стоял у ворот Галфагеста и требовал немедленной капитуляции.

– Милосердие… Разве твои уста способны выговорить такое слово, как «милосердие»?! – с гневом прокричал Железнорукий. – Галфагест ничего не забыл! Эта память не дала нам превратиться в безвольных болванчиков, как это сделали остальные трусливые прихвостни вашей кровожадной империи. Но ветер перемен уже подул с востока, и скоро он превратится в ураган, который низвергнет вашу мерзкую секту прямиком в ад. Огромная волна сопротивления смоет вас в океан, как смыла с лица земли безобразные бастионы Восточного Дозора!

Тон, с которым мятежный лорд произнес последние предложения, сильно не понравился капеллану. Питти знал, что если воины легиона прорвутся на улицы города, как это случилось в прошлый раз, когда Калавий также руководил штурмом, там начнется настоящая кровавая резня. Но при этом в голосе Железнорукого звучали злорадство и вполне уверенная надежда.

– Все, кто безрассудно дерзнул атаковать укрепления Восточного Дозора, были перебиты как бешенные собаки. Я присутствовал там лично и одарил Очищением не один десяток еретиков, – тихим голосом ответил капеллан, а затем предостерег. – Хочешь, чтобы твои подданные подверглись такой же участи? Дважды я просить не стану, Питти. Если сдадитесь сейчас, я отправлю на костер только тебя и зачинщиков мятежа. А если ты и дальше будешь упорствовать, я снова смешаю этот город с землей и грязью, а всех его жителей голыми прогоню через столицы Обитаемых Земель и устрою показательные казни. Будь благоразумен, как ваши соседи из Альвии. Их лорд принял Истинный Путь, и его люди живут в мире и процветании.

– Не говори мне про эту сладкоголосую принцессу, восседающую на пуховых подушках, – сквозь смех ответил Питти. – Я больше чем уверен, что Оттсон с трудом нащупывает хрен между ног по утрам, если он вообще у него есть. Зато смотри, что можем показать мы!

Мятежники на стене с дружным гоготом спустили штаны и продемонстрировали Калавию свои мужские признаки.

– В любом случае, – с довольной ухмылкой продолжил мятежный лорд. – Ты не сможешь подвести свои пушки на расстояние выстрела, палач.

– Это еще почему? – удивился капеллан. – Мы установим орудия на один из этих высоких холмов, и их дальности стрельбы хватит, чтобы превратить эти толстые стены в пыль за несколько часов. Снарядов жалеть не будем, не сомневайся.

– Дерзай, палач! – сказал Питти и вновь громко захохотал. – Они станут прекрасной мишенью для нашего нового оружия.

Он поднял свою гигантскую, как пудовая гиря, руку и совершил круговое движение указательным пальцем. Солдаты на стене зашевелились. Калавий поднял глаза вверх, и его сердце упало вниз. Скинув широкий зеленый брезент, мятежники подтвердили силу аргументов Железнорукого – трехметровый ужас, испещренный проводами и светящийся яркими синими лампами. Импульсный разрядник – экспериментальное оружие возмездия Союза Колоний, которое должно было стать спасением для гибнущей армии, но не успевшее уйти в массовое производство, сейчас предстало перед взором капеллана.

Калавий в годы службы был наслышан о том, какое воздействие импульсный разрядник оказывает на противника. От его залпов боевая техника, попавшая под сгусток чистой энергии, плавилась за несколько секунд как свечной воск, а люди буквально выворачивались наизнанку, его не останавливали толстые стены и крепкая броня. В мирное время применение этого оружия было под строжайшим запретом международных конвенций как негуманное, но, когда занавес зыбких договоренностей спал, и началась тотальная война, Союз Спасения вернулся к старым разработкам.

Железнорукий получал удовольствие от вида изменившегося лица капеллана. Мятежники на стенах издевательски смеялись и тыкали в Калавия пальцами.

«Все наши усилия будут бесполезны. Это безбожное орудие способно превратить когорту в сгустки плоти за десять секунд».

– Убирайтесь, – повторил Питти. – И, так уж и быть, я проявлю к вам милосердие. В отличие от тебя, палач, мы не убиваем людей ради извращенного удовольствия и устрашения.

****

Калавий со спутниками возвращались к войскам. Легион уже был выстроен, готовый в любой момент начать штурм.

– Когда начнем атаку? – воодушевленно начал Невий.

– Атаку? ­­– со злобой переспросил Аргус. – Ты что, ослеп и не видел то, что они водрузили на стену?

– А что это было? ­– удивился капрал. – Какая-то игрушка, призванная привести нас в ужас и панику. Они, наверное, даже не знают, как ей пользоваться.

Капеллан с презрением посмотрел на Невия. Он родился во времена, когда жар ядерного пламени стал для людей ночной страшилкой. При всей своей хитрости и уме, он не видел настоящей войны, и мнил себя непобедимым воином, блестяще завершающим любую схватку. Если бы легионом командовал Невий, он самонадеянно отправил бы воинов на убой.

– Это игрушка – смерть, – холодно сказал Калавий. – И судя по тому, что она была запитана электричеством, мятежники прекрасно разобрались, как из нее стрелять.

На желтые пески постепенно начали опускаться вечерние тени. Пустыня стремительно начала остывать, и в воздухе чувствовалось заметное похолодание. Ночью в этих землях легко можно было получить серьезное переохлаждение, если вовремя не найти укрытие.

– И что же нам делать? – лицо Вара выглядело потерянным. – Мы же не можем развернуться и пойти назад.

– Не можем, ­– согласился капеллан. – Если мы это сделаем, ересь Галфагии расползется по всем Обитаемым Землям. Но меня больше беспокоит не бунт, а импульсная пушка. Если от идей независимости мятежники перейдут к мыслям о завоеваниях, даже стены Обители не устоят перед таким грозным оружием. Нужно что-то срочно предпринять.

– И какими же будут наши дальнейшие шаги? – в лающем голосе Аргуса прослеживались нотки страха.

– Пока не знаю, – честно признался Калавий. – Отводите когорты за холмы и организуйте лагерь.

****

Сквозь сон Калавий почувствовал, что в его шатре что-то изменилось. Создавалось ощущение, что в нем появилось нечто влажное, скользкое и холодное. В пустыне водилось много змей и скорпионов, но они боялись заползать в палатку капеллана. Здесь же было что-то другое, источающее гораздо большую опасность. Калавий резко подскочил с койки и направил клинок в лицо названному гостю. Он прятался от лучей керосиновой лампы в густой тени.

«Ферзь… Так вот что за тварь заползла ко мне в ночи».

– Кто позволил тебе заходить в мою палатку? – с угрозой процедил капеллан. – Где часовые?

– С ними все в порядке, господин, – прошипел наемник шипящим, растягивающим слова голосом. – Меня сложно… обнаружить. Но вам, я вижу, это не составило труда даже во сне.

­– Ты источаешь страх и мерзость, – злобно отозвался Калавий. – Для меня в этом нет ничего нового.

Низкая фигура выплыла из темноты. Ферзь по-прежнему скрывал лицо под плотной тканью балахона. В руках он держал аккуратно подписанное письмо, скрепленное печатью Ордена.

– У меня для вас послание Его Святейшества, – сказал он и протянул конверт.

Калавий быстро пробежался глазами по письму. В нем не было ничего нового ­– пожелания скорой победы и требования как можно скорее подавить мятеж и свершить возмездие над предателями.

– Передай Логрену, что мятежники смогли запустить импульсный излучатель, – сказал капеллан и швырнул письмо обратно наемнику. – Идти на приступ без учета этого обстоятельства – самоубийство. Я думаю над новым планом.

– Не беспокойтесь об этом, господин, – шипение Ферзя громко разносилось в пространстве полупустой палатки. – Нужные сведения нами уже получены и отправлены в Обитель. Если вы не возражаете, я могу предложить выход из сложившейся ситуации.

– Выход? – с сомнением ответил Калавий. – Да что ты смыслишь в тонкостях ведения войны? Такие, как ты, убивают лишь тогда, когда им ничего не угрожает, и прячутся тогда, когда другие погибают.

– Господин совершенно прав, ­– невозмутимо отозвался наемник. ­– Но мы знаем ходы и лазейки, где воинская доблесть совершенно не нужна.

Капеллан склонил голову и отчаянно пытался разглядеть лицо под капюшоном, но смог увидеть только кончик кривого носа. Ферзь медленно постукивал длинными пальцами по блестящим ножнам кинжала.

– Если ты хочешь что-то сказать, то говори, – раздраженно сказал Калавий. – Или убирайся в ту нору, из которой приполз.

– Тогда слушайте внимательно, – удовлетворенно начал наемник. – Город стоит на руинах падших людей. Под землей они любили прятать оружие и укрываться от бомб, летящих им на головы с неба. Там сложная, разветвленная сеть коммуникаций, расходящихся под песками всей Галфагии и за ее пределы. Большинство из проходов уже давно разрушено, некоторые заражены радиацией, но мы, тем не менее, смогли разобраться в этом запутанном лабиринте и использовать их для своих целей.

Калавий начал понимать, к чему ведет Ферзь. Он прекрасно помнил, как газеты пестрили заголовками о грандиозном строительстве подземных укреплений, недоступных для обычного оружия врага. Но Нордика воспользовалась оружием куда более разрушительных и губительных масштабов. Теперь капеллану стало понятно, как наемники умудрялись неожиданно оказываться у тебя под носом и так же быстро исчезать.

– И один из таких проходов ведет под стены города? – высказал свою догадку Калавий.

– Вы очень проницательны, господин, – букву «с» в последнем слове он растянул на несколько секунд. – Я смогу провести небольшой отряд в Галфагест, где вы сможете устроить диверсию.

– Как я и сказал, одна мерзость и трусость… – с ненавистью отозвался капеллан.

Тем не менее, он понимал, что иного выхода у легиона просто нет. Нужно было действовать быстро, иначе жертвами, принесенными храмовниками в смертельной пурге на дорогах Альвии, дело не ограничится.

****

Тусклый свет факела освещал темноту старого пыльного коридора, затянутого паутиной. Ферзь не обманул капеллана. За лагерем, у подошвы песчаного холма, наемник без труда нащупал цепь в темноте, дернув за которую, можно было открыть толстый металлический люк. Отсветы от огня отражались в мертвых электрических лампах, развешанных вдоль потолка тоннеля. Вдоль стен стояли пустые металлические ящики и шкафы, полностью вычищенные кем-то многие годы назад. В воздухе стоял запах плесени и экскрементов снующих туда-сюда огромных черных крыс.

Примерно через полчаса отряд из шести человек, включающий Калавия, Невия, Ферзя и трех его людей очутился на одной из улиц Галфагеста, примыкающих к крепостной стене. Глаза Невия были красными и мокрыми от слез, он всю дорогу безостановочно чихал. Капеллан тоже чувствовал себя неуютно – чтобы не создавать шум, ему и капралу пришлось снять с себя громоздкую и гремящую металлическими пластинами броню. Калавий вдруг понял, что не выходил без нее из своей кельи в Обители уже много десятков лет.

Отряд бесшумно пробрался по крепостной лестнице, прилегающей к стене. Под брезентом капеллан заметил то, что им было нужно – огни излучателя померкли, сейчас он был отключен от питания. Рядом стояло трое часовых. Ферзь и двое его людей тихими паучьими шагами подкрались к несчастным и быстрыми движениями оборвали их жизни, перерезав глотки кинжалами.

Калавий достал из сумки два термитных заряда, припасенных им на особый случай, и присоединил один к металлическому лафету, а другой к самой пушке.

– Как только я зажгу запал, ­– прошептал капеллан, – Свет от огня обнаружит нас. Нужно будет быстро вернуться назад.

– Такой необходимости нет, господин, – довольно отозвался Ферзь. – Мы уже подумали о пути отхода.

Один из его людей бросил черную кожаную сумку на выбеленную солнцем каменную кладку стены и вытянул оттуда несколько длинных толстых веревок с острыми металлическими крюками на концах.

– Ты издеваешься?! – возмутился Калавий. – Я что, похож на акробата?

– Как только вы запустите фейерверк, солдаты, что сейчас патрулируют город, навалятся на нас все сразу. Другой дороги назад не будет, если господин, конечно, не хочет прыгать со стены, ­– Ферзь посмотрел вниз и капеллану наконец удалось разглядеть его лицо, которое привело его в неописуемое отвращение.

В широких глазницах горели мутные, налитые кровью глаза. Рот перекошен на бок, вместо ушей черные отверстия, кожа на щеках и шее висит беспомощными серыми лоскутами. Синие вены ритмично пульсировали на абсолютно лысой голове. Когда наемник говорил последнюю фразу, он с каким-то хищным злорадством облизнул губы, обнажив острые, кривые зубы.

«Мутант. Жертва излучения чудовищной силы, унесшей миллиарды жизней. Как он вообще еще жив?!».

Ферзь вдруг понял, что Калавий увидел его лицо. Он плотнее прикрыл лицо балахоном и отвернулся.

– Радиация, ­– донеслось шипение из недр балахона. – Иногда одна простая ошибка может очень дорого стоить.

Со стороны города донеслись приближающиеся веселые голоса. Похоже, сейчас должна была произойти смена караула.

– Время не ждет, господин! – возбужденно прошептал наемник и закрепил крюки канатов в отверстиях амбразур. – Поторопитесь!

Калавий активировал заряды и бросился к веревке. Взрывчатка громко зашипела, выплевывая яркие оранжевые сгустки расплавленного металла. Буквально через пару секунд в столице заверещала сирена и по улицам застучали каблуки солдатских сапог.

Спускаясь вниз, капеллан дважды едва не сорвался. Он никогда никому не говорил, что боится высоты, но сейчас это отражалось на его лице. Страх, так давно не посещавший его сердце, приводил конечности в оцепенение, и Калавию с трудом удалось разбудить в себе голос разума. Он вспомнил, как приятен трескучий огонь свежезаженного костра, истребляющего своим жаром плоть еретика, и после этого смог взять тело под прежний контроль.

Когда ноги капеллана оказались на земле, его все еще била мелкая дрожь. Он тяжело дышал, лоб был покрыт мелкой холодной испариной. Калавий почувствовал прикосновение легкой шершавой ладони на своем плече.

– Мерзкие и трусливые дела закончены, – вкрадчиво прошептал на ухо Ферзь. – Остались только славные и великие…

Глава 11. Меч и кинжал

Артиллерия, утопленная в глубокий окоп на холме, уже сутки безостановочно перестреливалась с защитниками Галфагеста. Большинство домов в столице было разрушено, но крепостные валы пока выдерживали выстрелы мелких орудий легиона. Шесть часов назад в городе начал бушевать пожар, который жители и солдаты, судя по всему, никак не могли потушить. Капеллану не нравилось, что приходится тратить время и снаряды для подавления вражеского сопротивления, но план совершить повторную диверсию для открытия городских ворот провалился – мятежники обнаружили проход, стоивший им потери импульсного излучателя, и завалили его взрывом.

На военном совете, помимо Калавия, присутствовали Вар, Аргус, Невий и Ферзь, которого Превосходительство тайно назначил своим представителем при командовании легионом. Капеллан боялся, что этот мерзкий тип будет совать свой нос в его планы по захвату рубежей обороны города, однако наемник тихо сидел в углу и отмалчивался.

Перед советом на широком раскладном столе лежала карта, испещренная разноцветными флажками и стрелками, которая была составлена на основании данных скрытых наблюдений и сведений, предоставленных наемниками.

– Штурм назначаю на ранее утро завтрашнего дня, – говорил Калавий, подкрепляя свои слова периодическими указаниями на карту. – В шесть часов под прикрытием темноты пять когорт атакуют стены у главных ворот. Как только воины приступят к осаде, уже рассветет, и действиями войск руководить будет намного удобнее. Их атаке будет предшествовать обстрел из тяжелых орудий, которые по плану должны будут разрушить часть вала, засыпать ров и создать достаточный пролом для прохода войск. Дальше храмовники должны будут открыть ворота и впустить кавалерию на улицы города. Как только конница окажется в городе, можно будет праздновать победу. Остатки мятежников, скорее всего, укроются в центре города, вот в этой крепости, которую раньше занимал гарнизон Ордена. Думаю, руководить обороной Питти будет оттуда же, для таких целей это наиболее удобная позиция. Я лично возглавлю атаку пешими воинами. Ты, Вар, примешь функции руководителя штаба, и в случае нужды введешь резервы. Аргус, возглавишь первую конную когорту. Ты, Невий, вторую. Если все пройдет особых без осложнений, с Божьей помощью завтра к полудню мы овладеем Галфагестом.

– Не слишком очевидно мы будем действовать? – своим лающим голосом спросил Аргус. – Тут все как по учебнику, но там тоже сидят не дураки.

– На этот счет не переживай, – успокоил его Калавий. – Во-первых, в городе среди жителей сейчас паника, улицы пожирает огонь, а после уничтожения излучателя их боевой дух заметно упал. А во-вторых, наш скользкий друг, что прячется в тени, подготовил для Железнорукого небольшой сюрприз, верно?

Ферзь медленно кивнул головой, как всегда скрытой под черным балахоном. Капеллан вдруг вспомнил, как выглядит лицо наемника, и его непроизвольно передернуло. Калавий с облегчением отвел от него свой взгляд, и вновь сосредоточился на остальных членах совета.

– Что с Гаем и его гарнизоном? – спросил Вар. – Они лучше знают эти улицы, и могли бы существенно облегчить некоторые задачи.

– Я отправил в Акутнийские горы человека с посланием о нашем прибытии, – сказал капеллан и указал рукой куда-то на север. – Пока ни он, ни комендант не объявлялись. В этих горах много пещер, поиски могут занять долгое время.

– Надеюсь, что Гай и его воины все же успеют нас поддержать, – с надеждой гаркнул Аргус. – Думаю, ему очень хотелось бы отомстить мятежникам за их предательство огнем.

– Ждать мы его не станем, – отрезал Калавий, – Передайте мои распоряжения в войска. Пусть воины отдохнут и хорошо выспятся. Завтра их наградой станет огонь Очищения.

В пять утра крупнокалиберные дальнобойные гаубицы начали крушить крепостную стену рядом с небольшими сводчатыми деревянными воротами, углубленными между бастионами, и образовали пролом шириной около пяти метров. Камни из разрушенной стены засыпали крепостной ров, выплеснув наружу потоки грязной застоявшейся воды и образовав импровизированный мост. За пятнадцать минут до атаки основных сил центр города превратился в огромную воронку – Ферзь со своими людьми сумели незаметно взобраться на стену и взорвать склады с боеприпасами. Взрыв уничтожил все в радиусе двухсот метров и обрушил часть укреплений внутренней крепости.

«Пока все идет по плану… Хотя я не ожидал, что убийца сможет осуществить задуманное. Нужно отдать этой твари должное, иногда он бывает полезен».

Каппелан выстроил свои когорты в шеренги. Он выхватил меч из ножен и обратился к воинам.

– Жители этого города сделали свой Выбор. Сегодня, с первыми лучами солнца, мы подвергнем Галфагест Очищению. Никакой жалости. Никакой пощады. Убейте их всех! За Дитя! За Матерь!

После этих слов Калавий с горящими глазами первым ринулся в бой. Волна храмовников, с криком повторяя последние слова капеллана, двинулась вслед за ним. Их встретил шквальный ружейный и орудийный огонь. За спинами оставался шлейф израненных и изуродованных людей и трупов. Мелкая артиллерия легиона на холме открыла огонь на подавление, немного сбив темп стрельбы обороняющихся. По доспеху капеллана несколько раз чиркнули пули, а от разорвавшегося рядом снаряда он практически перестал слышать левым ухом.

Крепостная стена, окружавшая город, представляла собой правильный пятиугольник, острый нос которого сейчас выступал на встречу атакующим. На вершине каждого угла были возведены бастионы, оснащенные пушечными батареями, способными вести стрельбу во всех направлениях. На куртинах между бастионами расположились стрелки.

Когда капеллан с храмовниками ворвался на обломки вала, неся защитникам города мечами и револьверами мгновенную смерть, он увидел улицы города, объятые густым черным дымом. На холодных песках, залитых кровью, он успел потерять около половины всех воинов. Из ближайших домов по ним открыли стрельбу, и он едва успел припасть к земле.

– Откройте ворота и зачистите стену! ­– закричал капеллан, – И подожгите эти дома, нужно выкурить крыс из их нор!

Храмовники, с большими потерями перебив мятежников у ворот, смогли открыть тяжелый засов. В воздух, искрясь, взмыла красная сигнальная ракета. На валах началась паника. Увидев конницу, с огромной скоростью несущуюся с противоположных друг другу песчаных холмов двумя рассредоточенными корпусами, защитники дрогнули и посыпались с укреплений, отступая к центру столицы.

Через минуту кавалерия, как рой саранчи, ворвалась в Галфагест и начала истреблять все живое на своем пути. Из окон подожженных домов, ломая руки и ноги, выпрыгивали охваченные пламенем люди. Все вокруг наполнилось звуками предсмертных криков, визгом пролетающих в разные стороны пуль и топотом копыт, выбивающих искры из каменной брусчатки. С первоначальных огневых позиций на улицы подвели легкую артиллерию, которая разносила в клочья жилые дома, увидев хоть малейший намек на движение. Гаубицы с дальних рубежей залпами разбирали на части внутреннюю крепость. Вар ввел в бой оставшиеся резервы и вместе с ними вошел в город.

– Невий! Аргус! – всадники на хрипящих лошадях подлетели к Калавию. – Обойдите отступающих с флангов. Они не должны добраться до центра города и закрепиться там, встав у нас как кость в горле.

Командиры молча кивнули и умчались, жестами приказав своим людям следовать за ними. Храмовники, захватившие бастионы, развернули пушки и открыли огонь осколочными снарядами по отходящим бунтовщикам.

– Вар, давай за мной по центру! Поможем коннице загнать их в ловушку, – сказал Калавий, взбираясь на подведенную ему лошадь.

Небо тем временем обволокли черные тяжелые тучи. Подул прохладный ветер, воздух стал свежим и наэлектризовался. На землю начали падать, разлетаясь в разные стороны, крупные осадки.

– Черт бы побрал эту погоду! – воскликнул скачущий рядом Вар. – Только дождя тут нам не хватало!

– Это не дождь, – с удивлением ответил капеллан.

По камню улиц и крышам с грохотом начали ударяться куски белоснежного льда размером с абрикосовую косточку. Попадая в пепелища, они поднимали едкую завесу дыма, сквозь которую тяжело было хоть что-то разобрать. На город опустился мрак, создававший впечатление, что началось солнечное затмение.

– Град, твою мать! – закричал сквозь весь этот шум Вар. – В пустыне! Весной! Град! Природа окончательно рехнулась!

Под бомбардировкой стихии они медленно продавливали мятежников вперед. На улицах и в проулках горстками лежали трупы людей – солдат и мирных жителей. На капеллана смотрели пустыми глазами лица мужчин, женщин и детей. Гнев Ордена, как он и обещал Железнорукому, не щадил никого. Калавий вдруг вспомнил ядерный кошмар Холли-Сити и подумал, что не иди он сейчас по Пути Очищения, ему бы даже стало жаль этих людей. Он быстро встряхнул головой и отогнал от себя эти мысли.

«Они отказались от величайшего дара, который преподнесла им Лиллит. Грехи и пороки привели этих несчастных к гибели, а не клинки храмовников».

Пятившиеся мятежники внезапно остановились. Корпуса Невия и Аргуса замкнули кольцо вокруг отступающих. Калавий жестом приказал воинам опустить мечи. Мятежники бросали на них взгляды, полные ненависти и страха. Они поняли, что обречены, но их дух храмовникам до конца сломить не удалось. Капеллан удивился их поведению. Обычно в такие моменты противник бросал оружие и молил о пощаде. Но не в этот раз. Калавий огляделся и увидел в толпе солдат источник их храбрости – галфагийцы защищали остатки испуганных гражданских.

«Медведицу не остановит даже несколько ружейных выстрелов, когда она защищает свое потомство. Они умрут, но не дадут их на растерзание Ордена».

Калавий выдвинулся вперед и, не спеша, прямо на лошади неспешно начал раскуривать трубку. С фальшиво скучающим лицом он бросил бунтовщикам:

– Сдавайтесь! Бросайте оружие, и мы казним только каждого десятого солдата, а этих людей не тронем.

Офицер мятежников вышел вперед и плюнул ему под ноги. Капеллан вздохнул, вытряхнул трубку на землю и жестом приказал храмовникам возобновить атаку. Через несколько мгновений резня кончилась. Она напомнила Калавию избиение альвийских крестьян на берегу Холя. Остатки галфагийцев все же решили бросить клинки на брусчатку. Обезумевшие от ужаса происходящего мирные жители прижались к стене одного из домов.

– Сожгите гражданских на глазах их защитников, – с презрением приказал капеллан. – Пусть они осознают, какой выбор сделали за этих людей.

Он пришпорил лошадь в сторону останков внутренней крепости, на единственной сохранившейся стене которой уже развивалось знамя Ордена. За спиной Калавий услышал громкие женские мольбы, треск ломаемых досок и глухие удары кованных сапог храмовников, которыми они угомонили солдат, пытавшихся воспрепятствовать казни.

На вершине крепости, в окружении трупов храмовников и мятежников, опустившись на колени стоял Питти Железнорукий. К его шее, шириной со ствол молодого дуба, был приставлен длинный кинжал Ферзя, черный протез левой руки валялся рядом в луже остывшей крови. Невий и еще несколько братьев стояли рядом и встречали глазами поднимающегося по ступеням капеллана.

Калавий вплотную подошел к мятежному лорду и бросил на него взгляд, полный злорадства и отвращения. Упавшие недавно градины растаяли в мелкие лужицы и постепенно испарялись на начавшем раскаляться солнце. Тучи сдуло так же быстро, как они и появились.

– Вот и закончился твой жалкий мятеж, Питти, – с презренной улыбкой сказал капеллан. – Разве можно теперь сомневаться в Истинном Пути, если все твои усилия, вся та мощь, которую ты здесь сосредоточил, рухнула за каких-то пару дней?

– Ты не понимаешь, палач… – утробным басом ответил Железнорукий. – Мы – капля в море, в котором все церковники скоро захлебнутся. Если бы ты не использовал такие грязные методы, подослав сюда этого подлого мелкого скорпиона, галфагийцы бы выстояли до прихода настоящей, великой силы, а ваша церковная армия уже драпала бы назад в свои земли, едва увидев знамена с Черной Звездой.

– Заткнись, ублюдок! – процедил Калавий. – Что тебе известно?! Лучше отвечай, и отвечай быстро. Иначе я выжгу глаза каждому мужчине, женщине и ребенку в этом городе, чтобы они как можно ближе рассмотрели огонь Очищения, который до последнего отказывались видеть.

– Думаешь нас запугать? – с издевательской улыбкой ответил Питти. – Но это в твоем голосе я слышу страх. Однако, если хочешь, я отвечу тебе только одно – Голодный Волк вернулся и уже занял свой трон на востоке. Скоро вы все умрете. Принц передавит Орден как тарак…

Договорить Железнорукий не успел. Ферзь быстро провел по его горлу кинжалом от уха до уха, и мятежный лорд, извергая фонтаны алой крови, громко рухнул на землю.

– Зачем ты это сделал?! – гневно вскрикнул капеллан. – Кто дал тебе, мерзкой твари, право на это?!

– Об этом никто не должен узнать… – растягивающим слова голосом ответил Ферзь.

– Не тебе принимать такие решения, убийца, – с отвращением сказал Калавий. – Невий, арестуйте эту змею и бросьте в самую глубокую яму!

Капрал, так же, как и другие храмовники, не сдвинулся с места. Капеллан удивленно взглянул на них. Братья достали из ножен мечи и приблизились к Калавию.

– Что происходит?! Выполняйте приказ! – взорвался Калавий. – Или я отправлю вас всех на костер!

– Вы больше не в праве отдавать приказы, капеллан, – с язвительной ухмылкой отозвался Невий. – Ты отлучен от Обители и приговорен к смерти.

– Кто отдал это распоряжение? – спросил Калавий, прекрасно зная ответ на этот вопрос.

– Его Святейшество, – торжественно произнес капрал. – Сегодня ночью мы получили от него это письмо.

Невий сунул руку под грудную пластину, достал сложенный в четыре части лист бумаги и протянул капеллану. Калавий узнал знакомый нежно-голубой цвет и розу в нижнем углу. Он развернул листок и прочел содержимое:

Сержант Невий!

До меня дошли печальные сведения – капеллан Калавий, чьи подвиги никогда не будут нами забыты, подвергся тем же ужасным мутациям, что и члены Храмового Совета. Его недуг привел к размножению в его сердце отравляющей сознание ереси. Мы провели расследование по твоему доносу и пришли к тому же выводу – он вместе с трибуном Белфардом предал нас, организовав диверсию и уничтожение укреплений Восточного Дозора. Вполне возможно, что Калавий, как и трибун, хочет присоединиться к варварам.

Я поручаю тебе, как верному брату Ордена, в чьей лояльности невозможно усомниться, захватить капеллана и придать его публичному суду и огню Очищения. Необходимо совершить правосудие после подавления мятежа, чтобы не сеять панику и сомнения в легионе.

Командование армией я передаю капитану-инквизиторию Аргусу. Он должен приступить к выполнению своих обязанностей сразу же после казни.

С наилучшими пожеланиями, Его Святейшество Обители Храмовых Земель.

– Сержант… Ты умеешь добиваться своего, Невий, – с иронией сказал капеллан. – Но уж ты должен понимать всю абсурдность происходящего. Что до остального... Аргус тупоголовый вояка, но не круглый идиот. Он никогда не поверит в тот бред, что здесь написан.

– Капитана здесь нет, – с воодушевлением ответил Невий. – К тому же, ты видишь письмо. Это бумага из Обители и почерк Превосходительства. На конверте есть печать Ордена. Все это не должно вызывать у Аргуса хоть капли сомнений.

– И что ты сделаешь, сержант? – в голосе капеллана зазвучала угроза, и он выхватил меч, на котором уже начала застывать галфагийская кровь. – Думаешь, что сможете справиться со мной вчетвером?

– Достаточно будет одного, – внезапно услышал Калавий прямо за своим плечом.

В этот раз он не успел обнаружить наемника, подкравшегося сзади. Капеллан был так занят перепалкой с альвийским храмовником, что упустил Ферзя из виду. Он учил монахов никогда не упускать противника из виду, но сам же совершил эту роковую ошибку.

Все произошло слишком быстро. Краем зрения Калавий увидел кинжал, направленный себе в живот и резко отпрянул, широко взмахнув мечом, а уже спустя секунду почувствовал жгучую боль. Реакция капеллана уберегла его от мгновенной смерти, но все же лезвие успело его настичь, проникнув между пластинами брони. Он провел ладонью по спине, и она мгновенно окрасилась в багровый цвет. Калавий тяжело выдохнул и припал на одно колено.

Весь мир вокруг капеллана заплясал алыми пятнами. Сквозь белесую муть, что стояла перед его глазами, он разглядел лицо Ферзя. Меч Калавия не ранил наемника, но сбил с него плотный капюшон. Кривой рот был распахнут в широкой уродливой улыбке, а налитые кровью глаза источали извращенное удовольствие.

– Однажды Логрен может захотеть продать и твою жизнь, Невий, – просипел Калавий, – Как думаешь, во сколько эта тварь ее оценит?

– Все души покупаются и продаются, – злорадно прошипел Ферзь, – Моя цена – это звон золота в кармане, твоя – количество костров, на которых корчатся настигнутые тобой жертвы. Все мы, по сути, одинаковы.

Капеллан уже ничего не смог ответить. Невий подошел вплотную к Калавию вплотную и наклонился к его уху.

– Я помню ту честь, которую ты оказал Храмовому Совету, – прошептал он, – Я выполню волю Превосходительства, потому что так велит мне Путь Очищения. Но гореть на костре, как какой-то грязный язычник, ты не должен, и позор не затмит мрачной тенью последние секунды твоей жизни. Прощай, капеллан.

Ферзь, оскалив кривые зубы, занес свою ногу и ударил Калавия в грудь. Когда безвольное тело капеллана, летящее с крепостной стены, приближалось к земле, он подумал, что бояться в этой жизни стоило вовсе не высоты.

Эпилог 2 Тот же путь, та же дорога

В нос бил резкий сладковатый запах мертвой плоти. Стервятник бил клювом в пластину на груди, отчаянно пытаясь достать заветное содержимое доспеха. Кожа потрескалась и болела от раскаленных лучей солнца. Он попытался согнать с себя надоедливую тяжелую птицу, но тело его не слушалось.

«Что со мной? Почему я ничего не вижу?».

Тишина. Абсолютная. Воздух такой горячий, что обжигает горло. Внутри тела все пересохло. Оно нуждалось хоть в какой-то влаге, которой не было в этих землях на многие километры вокруг. Дозиметр на ноге равномерно отстукивал быстрый такт.

«Шлем! Где мой шлем?!».

Ноги ныли от тупой, накатывающей боли. Периодически он проваливался в сон, даривший ему короткий покой. Бесконечный космос, в котором с бешеной скоростью вращаются всевозможные светила. Родильная палата и тепло маленького тела с пучками белокурых волос на голове. Отсветы голубого пламени в абсолютной пустоте. Ее лицо, с такими завораживающими, полными вселенской истины хмурыми морионовыми глазами. Цветочный аромат длинных черных волос. И запах табака. Его горький, убаюкивающий вкус на языке.

«Где моя трубка? Я хочу вдохнуть хоть немного дыма».

Сильные руки подхватили его и вырвали из приятных оков сновидений. Он лежал на узких носилках, которые куда-то быстро несли. Голоса доносились до него приглушенно, словно он находился глубоко под толщей воды.

– Капеллан? Ты слышишь меня, капеллан? – откуда-то издалека доносился тревожный хрипловатый голос.

– Он едва живой, – второй голос был нервным и чем-то обеспокоенным, – Зачем мы его подобрали?

– Затем, что я так приказал, – строго ответил хриплый голос. – Калавий, черт возьми, дай мне знать, что сможешь выкарабкаться!

Он попытался открыть рот и громко закричать. Но вместо этого у него получилось слабое мычание.

– Он начал реагировать, – отозвался нервный голос, – Что он будет делать, если выживет? Его положение сейчас просто катастрофическое. И наше станет таким же, если мы продолжим ему помогать.

– Что ему делать, он решит сам! – прикрикнул хриплый голос. – И перестань паниковать! Или ты забыл, что дышишь сейчас только благодаря Калавию?!

– Я ничего не забыл, – ответил нервный голос. – Но хотелось бы дышать и дальше.

Жара неожиданно исчезла. Его положили на прохладный пол. Пахло сыростью и плесенью. Как в глубоком темном погребе. Он сразу узнал этот запах – точно такой же был тогда в пещере с Лиллит.

– Промой его раны и лицо, – приказал хриплый голос. – И дай воды.

Он почувствовал на губах прикосновение холодного металла. Жидкость медленно разливалась по телу и постепенно в него начала возвращаться жизнь. Кто-то провел мокрой тканью по лицу и груди. Когда очередь дошла до ног, в них вспыхнула новая волна боли.

Он широко открыл голубые глаза, один из которых был подернут молочной дымкой. Кровь и грязь, запекшиеся на лице и скреплявшие собой ресницы и веки, исчезли, и он в полутьме пещеры попытался разглядеть своих спасителей. Ему с трудом удалось сфокусировать зрение и узнал людей, сидевших рядом с ним на голых камнях. Бывшие ученики…

Сержант-инквизиторий и комендант галфагийского гарнизона Гай радостно подскочил и положил ладонь на его плечо. Его помощник капрал Муммий обреченно вздохнул. Видимо, он надеялся, что человек на полу уже никогда не очнется.

– Капеллан, хвала Господу, ты очнулся! – воскликнул Гай. – Скажи хоть что-нибудь!

– Где моя трубка? – слабо отозвался Калавий.

– Ее при тебе не было, – рассеяно ответил сержант. – Я бы ее не пропустил – бриаровая, красивая и редкая. Ты всегда курил ее, я запомнил, как она выглядела.

Сержант пошарил по сумке, висевшей на плече и достал оттуда небольшую пошарпанную трубку из вишни. Гай быстро ее раскурил и протянул капеллану.

– Вот, возьми мою, – смущенно сказал он. – Всегда пытался тебе подражать, но выглядел с ней нелепо.

– Спасибо, – Калавий взял трубку и глубоко, с огромным удовольствием, затянулся. – Что с ногами?

– Открытый перелом обеих конечностей, – сухо отозвался Муммий, – Я вправил кости на место и наложил шины. Не понимаю, как ты смог выжить, разбившись с такой высоты. Я бы констатировал такую смерть, даже не прощупывая пульс. И это я молчу про колотое ранение в спину и долгое воздействие радиации.

Муммий был любимым учеником дока Хобла. Его талантам пророчили большое будущее, но он отказался служить в Обители и подал рапорт на перевод в «самые дикие земли, какие только можно представить». Капрал объяснял свой поступок тем, что в Галфагии его навыки пригодятся куда больше, чем в Обители, где в основном нужно было зашивать раны монахам, которым досталось на тренировках, и выдавать микстуры от кашля и гастрита. Калавий также ознакомился с его прошением, и посчитал эту идею глупой, но возражать не стал. Он подумал, что такая сердобольность в Храмовых Землях может только навредить.

– Видимо также подумал и Невий, избавляясь от моего тела… – ответил капеллан, – Меня не так-то просто убить. Многие пытались. И все сгорели в огне Очищения.

«Даже для меня звучит неубедительно. Такие раны никто не в состоянии пережить. Это кровь Лиллит спасла меня».

Капеллан множество раз оказывался на грани жизни и смерти. Но даже выстрел в голову от Розалия не лишил его жизни. Конечно, он не считал себя неуязвимым, но тот факт, что Матерь передала ему вместе со своей кровью нечеловеческую живучесть, для Калавия был вне всяких сомнений.

– Как вы меня нашли? – обратился капеллан к Гаю.

– Ну, не сказать, что это было легко, – ответил сержант. –Когда твой посланник передал нам новости, что под стенами города встал легион, мы сразу же отправились на подмогу. Но спуститься с Акутнийских гор дело не быстрое. Когда мы подоспели к городу, все уже было кончено. Там-то мы и узнали, что с тобой произошло. Твое тело выгрузили вместе с трупами мятежников на границе с Пустошами. На самом деле, мы приехали, чтобы достойно тебя похоронить. Никто из нас не ожидал, что ты окажешься жив.

– Вы слишком рискуете, Муммий прав, – устало произнес Калавий. – Мне вынесли приговор и теперь для вас я должен быть предателем и врагом.

Муммий отвел глаза в сторону. Он знал, что капеллан прав. Гай же с серьезным видом взглянул в глаза Калавия.

– Неужели ты думаешь, что кто-то в здравом уме в это поверит? У братьев появились сомнения еще в тот момент, когда был уничтожен Храмовый Совет. Тогда многие храмовники погибли, не веря в их предательство. А история с тобой только укрепит убеждения в том, что Его Святейшество начинает сходить с ума в жажде укрепить свою власть.

– Ты не забыл, что к казни Храмового Совета я имел прямое отношение? – со вздохом сказал капеллан.

– Все мы попали в сети одного большого обмана, – возразил Гай. – К тому же, ты пошел против Превосходительства и позволил преподобным умереть достойно. А его речи о мутациях и ереси пахнут полным безумием.

– Ну вообще-то в них есть доля правды, – отозвался Калавий. – Док Хобл действительно проверял кровь храмовников в Обители.

Муммий оживился и с интересом подсел ближе. Мелкая капель с потолка пещеры застучала по его плечу, но он никак на это не отреагировал. Научное любопытство в нем взяло верх, и Муммий сейчас игнорировал любые раздражители, в том числе факт предательства капеллана.

– Были основания? Какие-то предпосылки? Изменения в поведении подопытных? – затараторил капрал.

– Помедленнее, – усмехнулся Калавий. – Если коротко, Превосходительство ни с то ни с сего начал без причины очень быстро толстеть. Он заказал у Хобла исследование, которое показало изменения в Гене Асов. Логрен тайно попросил его сделать тесты другим храмовникам, и выяснилось, что мутациям подвержено не мало братьев в Обители.

– Невероятно! – воскликнул Муммий. – Это многое объясняет!

– Я бы назвал это многими другими словами, – гневно сказал сержант. – Пока на ум пришло самое подходящее – подлость!

В пещере постепенно начало темнеть. На пустыню за ее пределами медленно опускался весенний вечер. В небе были слышны крики ночных крылатых хищников, высматривающих скудную живность, поимевшую неосторожность высунуться из своей норы. Калавий постоянно прикладывался к фляге. Его била мелкая лихорадка, а боль в ногах все больше усиливалась.

Капрал и сержант молча сидели и украдкой наблюдали за измученным капелланом. Калавий никогда не понимал, за что Гай так ему благодарен. Во время этапа Выбора он вывел в поход этих двоих, чтобы прочесать Пустоши у самой границы. Капеллан не стал заводить их далеко, поскольку для неокончивших обучение монахов это было потенциально опасно. Когда отряд возвращался обратно в Галфагию, на них неожиданно вышло стадо иных. Калавий один уложил там десять с лишним мутантов, пока монахи пряталась за его спиной. Для капеллана это было пустяковым делом, но ученики были под большим впечатлением. Муммия после вида изрубленных на куски иных вырвало, а вот Гай смотрел на Калавия с восхищением, и до сегодняшнего дня капеллан оставался для него другом и примером для подражания.

– Вы понимаете, что находиться рядом со мной для вас значит отправиться на костер, если о нашем разговоре станет известно? – спросил капеллан. – Я уже молчу про то, что вы узнали про грязные тайны Ордена, о которых вообще никому не следует знать?

– Мы соберем людей и поднимем восстание! – горячо воскликнул Гай. – Ты не представляешь, сколько братьев может встать под твои знамена.

– Я не начну гражданскую войну в Обитаемых Землях, – возразил Калавий. – Во всяком случае, не сейчас. На трон еретиков в Восточных Пустошах вновь взошел их вожак. Если я сейчас не потороплюсь, потом уже будет слишком поздно.

Муммий испуганно посмотрел на капеллана, не веря своим ушам. На лице Гая отражался не меньший страх.

– Ты ведь говоришь ни о нем? – с трепетным полушепотом спросил сержант.

– Да, я говорю о нем, – спокойно ответил капеллан. – Голодный Волк вернулся в столицу варваров и очень скоро, по словам Питии Железнорукого, он придет по наши души.

– Эта новость чудовищна! Мы не сможем защитить Обитаемые Земли, когда в Ордене назревает раскол! – Гай нервно потеребил волосы, – Если все так, как ты рассказываешь, и Голодный Волк все еще жив, нужно свергнуть Его Святейшество как можно скорее. Сомнения, что созрели в сердцах братьев, нужно обратить в нашу сторону, пока еретики не обратили их в свою.

– И что же он должен сделать? – возразил ему Муммий. –Личность капеллана слишком известна, и это не говоря про его особые приметы. Он не сможет скрываться от инквизиториев долго, куда бы не пошел.

– Я не вернусь в Обитаемые Земли в ближайшее время, – в голове капеллана начал складываться план действий,.– Меня ждет другая дорога, куда более сложная и опасная. Но только на ней я смогу вернуть Ордену надежду на будущее. Даже если мы прольем кровь своих товарищей, и я убью Логрена, Голодного Волка это не остановит. Он не простой человек, если вообще им является. Поверь, я знаю, о чем говорю.

– И куда же ты пойдешь? – удивленно спросил Гай. – Что это за дорога, о которой я не знаю?

– Дорога всегда может быть только одна – Путь Очищения, – голос Калавия вибрировал в широком пространстве пещеры. – Как только я окрепну, то отправлюсь на восток и, если Господь будет на моей стороне, я верну Ордену и Храмовым Землям их истинную хозяйку…

Через месяц перед взором капеллана предстала мертвая долина, с которой начинались территории Восточных Пустошей. Он перешел вброд неглубокие мутные воды реки Индалуар, по руслу которой проходила условная граница между Обитаемыми Землями и владениями варваров. Капеллан слез с коня, которого вчера вечером к подножью гор ему тайно привел Гай, и присел на большой валун. Он вынул из ножен свой меч, чтобы как всегда убедиться в его безупречной надежности. Сталь была острее ослепительного края взошедшей ночью звезды и призывно играла на солнце. Неожиданно вишневая трубка, подаренная сержантом, выплюнула сноп горящих искр. Она не нравилась Калавию, но другой ему было уже не достать.

Утро было мрачным и безветренным. В Пустоши вот-вот должно было вернуться лето, а это значило, что ничего, кроме жары и смерти они подарить не могли. Редкие дожди, что шли здесь, не успевали впитаться в затвердевшую высохшую почву. Даже ночами здесь было невыносимо душно. Желтый диск солнца напоминал раскаленную добела сковороду, а линию горизонта не нарушало ничего, кроме каменей и одиноких лысых кустарников. Но погода и пейзажи не интересовали Калавия. Он обрел новую цель, и теперь его душа всецело стремилась к ее исполнению. Капеллан отлично помнил дорогу, по которой шестьдесят с лишним лет назад ему пришлось отводить свой легион, спасая его от полного истребления. Дорогу, по которой ему теперь предстояло вернуться к её могиле.

Калавий встал и направился назад к своему вороному коню. Испугавшись его движения, из тени валуна в рассыпную бросились маленькие черные скорпионы в блестящих панцирях. Капеллан взглянул на бледное, безрадостное небо. Щуря глаза, он силился разглядеть в нем то, что невозможно было увидеть. Где-то там, за величественными золотыми вратами, в абсолютном вакууме чертогов Благоденствия его ждала Лиллит.