Русский мотор

Пролог

Наше время.

— Второй раз покупать раздатку не буду. И коробку тоже. Вы уж как-нибудь без этого.

Я вопросительно приподнял бровь.

Владелец внедорожника положил передо мной папку заказ-нарядов. Сумму на последнем листе так усердно обвели ручкой, что ее трудно было не заметить. Я раскрыл папку, но он придержал страницу и заглянул мне в лицо:

— Вы — Андрей Лебедев?

— Да. Давайте посмотрим, что с машиной.

В этой мастерской я как-то уже помогал восстанавливать старый двигатель. Мне хотелось договориться о постоянной работе, в дальнем боксе стояли еще две машины под чехлами. Разъезжать по вызовам с инструментом в багажнике порядком надоело, да и для своих ребят хорошо бы найти тепленькое место. Начальник пока был занят.

— Что-что? По прямой нормально, — продолжил владелец. — На скорости тоже. Во дворе разворачиваюсь — дергается, будто колеса тормозят. Мне сказали, раздатка. Поменяли. Два дня поездил, опять началось. Вот предлагают снова искать причину. Я так до конца года могу им деньги возить. Надоело…

Он говорил будто нарочито громко, поглядывая на дверь начальника. Я уточнил, что еще меняли, и придвинул к себе остальные листы. Владелец принялся перечислять работы. Тем временем за стеклом приемки молодой механик поставил ноутбук на тележку и протянул кабель в салон.

— Паша с вами ездил? — спросил я, прочитав имя на его нашивке.

— Ездил. Спросите, он знает.

Этот Паша встретил нас у полноприводного «БМВ» и сразу предупредил, что компьютер ошибок не находит. Раздаточная коробка передавала усилие двигателя к передним и задним колесам, ее уже заменили, а машина продолжала дергаться. Парень еще раз хотел проверить настройки.

— Успеем, — сказал я. — Покажи сначала, как она упирается. Сядь за руль, а я рядом пройдусь.

Он оглянулся на тележку, потом убрал кабель с порога. Пока выгонял машину, я повесил мокрую куртку в приемке и вышел. За воротами хватало места для разворота, на ровном асфальте стояли лужи, с крыши пристройки капало за шиворот. Владелец хотел объяснить, где именно надо повернуть, но Паша уже опустил стекло и, сдерживая раздражение, согласно махнул головой.

На первой дуге внедорожник вел себя вполне нормально. Паша довернул руль, и кузов качнуло. Он чуть добавил газу, из-под заднего колеса донесся скрип. Я поднял ладонь, попросил остановиться, затем попросил пройти тот же поворот задним ходом. Машина снова дернулась. Владелец стоял у ворот, обеими руками сжимая папку, и смотрел на меня с мрачным выраением лица.

— Ясно, — сказал я. — Еще немного прямо прокати, Паш. Теперь глуши.

У переднего колеса пришлось присесть. В колене заболело, и я опираясь рукой о крыло, заглянул под крыло. Пятьдесят два года. С машиной разобраться могу, а с собственным коленом все никак, годы летят. Паша вышел из салона, подождал, пока я поднимусь, и хотел что-то спросить, но я уже пошел к заднему колесу.

Спереди шины были почти новые. Сзади протектор изрядно стерся, да и рисунок отличался. Я прочел надписи на боковинах, вернулся вперед и сверил еще раз. Производитель тот же, размер совпадает, однако модель другая.

— Передние давно меняли?

— В конце августа, — ответил владелец. — Одну порезал. Купил две, как положено.

— А задние с тех пор, как машину взяли?

Он кивнул и посмотрел на колеса. Паша присел у переднего колеса, ткнул пальцем в обозначение размера.

— Я давление проверял. Здесь все по табличке. По размеру тоже подходят.

— Надпись одинаковая, а за один оборот шины могут проходить разное расстояние. Эти новые, те стерлись; еще и модели разные. Полный привод пытается связать передние и задние колеса, а они все время тянут с разной скоростью. В повороте это особенно заметно.

— А раздатка тут ни при чем? — спросил владелец.

— Пока не знаю. Сперва уберем разницу в колесах, потом будем смотреть.

— Так они же до замены раздатки стояли, — возразил Паша и тут же нахмурился. — Подождите. С жалобой он когда к нам приехал?

— В нарядах посмотри. И замену шин найди.

Паша забрал папку. Владелец проводил его взглядом и устало потер лицо.

— Мне еще комплект покупать?

— Сначала найдем, на чем проверить. Поставим подходящие колеса, проедем здесь же. Цену за работу, с проверкой результата, вам сообщат. Если дело будет в другом, буду искать дальше. Время до вечера есть?

— Сегодня уже никуда не поеду. Только сначала цену называйте. Я больше сюрпризов не хочу.

Мы пожали руки. Первую жалобу, как выяснил Паша, записали через неделю после замены передних шин. В приемке владельцу назвали стоимость проверки и отдельно — цену комплекта, если после пробы он захочет оставить его себе. Мужчина переспросил, входит ли работа в указанную сумму, и согласился. Начальник разрешил взять со склада подходящий комплект; мы проверили его и загнали машину на подъемник. Снятые колеса я попросил оставить рядом для промера.

Телефон завибрировал, пока поднимали машину. Написал Михалыч, токарь из моего бывшего цеха: «Андрей, привет. Опять место сменил. Ты своих не собираешь? Если что, имей в виду».

После закрытия моего цеха Михалыч дважды менял работу. Написал ему про здешние заказы и стер: еще не договорился, а уже людей собираю. Так я и в прежнем цехе до последнего обещал, что выправимся. Отправил: «Вечером наберу. Помню про тебя».

У себя в конторе я мог по звуку определить, на каком станке он стоит. Недавно попалось объявление об аренде нашего помещения: те же окна, колонна возле входа, светлый прямоугольник на полу, где был тяжелый токарный. Теперь там склад. Я увеличил тогда фотографию, долго разглядывал пол возле колонны и закрыл объявление, даже цену не посмотрев.

Окружности шин действительно различались. Мы записали промеры, поставили проверочный комплект и повторили прежние развороты, в том числе задним ходом. Рывки исчезли. Я уступил место владельцу; тот почти бегом подошел к двери.

Он проверял дольше нас. На третьем круге Паша хотел его окликнуть, но я придержал парня за локоть. Пусть убедится. Владелец нас не замечал: останавливался, снова трогался и с каждым разом поворачивал все резче. Наконец заглушил двигатель, посидел еще немного и вышел.

— Сделайте, чтобы так и осталось. Что там надо с этими колесами, я оплачу. А про старую раздатку… — Он посмотрел на Пашу. — Ее хоть не выбросили?

Паша открыл рот, но не успел ответить: из приемки подошел начальник. Они отошли к стойке разбираться с бумагами, и парень остался рядом со мной. Уши у него покраснели; он уставился на снятые колеса, потом зло пнул комок ветоши.

— Давление мерили, размер сверяли. И все равно полезли раздатку снимать. Я бы сейчас еще полдня в настройках сидел.

— Запиши, что подтвердили. На прежнем комплекте рывки есть, на этом при тех же проездах исчезли.

— Получается, старую зря поменяли?

— Я ее не видел, Паш. Давай за то, что сам проверил буду отвечать.

Он вздохнул и отправился оформлять результат. Начальник разрешил владельцу оставить проверочный комплект. Деньги пришли сразу; на прощание мужчина пожал мне руку и извинился за резкий разговор утром.

— После таких счетов я бы еще и выражения употреблял, — сказал я.

— Я употреблял. До вашего приезда.

Мы улыбнулись друг другу.

Редко, конечно, бывает что так быстро находится простой ответ на тяжелые вопросы. Да и в целом, с опытом проще. Тот же Пашка мог сразу прийти к тем же выводам, что и я, если бы был поопытнее. А он в раздатку сразу полез. Эх, зелень…

Паша убрал ноутбук и спросил про экипаж в дальнем боксе: я ли избавил его мотор от перегрева? Дверь конторы пока была закрыта, и я повел парня смотреть.

Летом машину разобрали до рамы, теперь она стояла на колесах, с обтянутым сиденьем и установленными тягами. Захотелось проехать хоть до ворот. Сначала, впрочем, я заглянул под мотор — сухо. В прошлый приезд дважды переделывали уплотнение.

На полке нашел старый патрубок охлаждения, короткую соединительную трубку, и подал Паше. Он заглянул внутрь.

— Тут вставка. Зачем так заузили?

— Под шланг подогнали, который удалось найти. А насоса здесь нет, горячая вода сама поднимается к радиатору. Такой проход оставили — под нагрузкой закипал.

Мы тогда неделю разбирались по фотографиям и старым описаниям, как вода ходила первоначально. Нужную деталь изготовили за полдня. Паша переспросил про срок, и я кивнул:

— Железо быстро сделали.

В бокс заглянул начальник.

— Андрей, пойдем. По остальным машинам надо поговорить.

В конторе начальник открыл фотографии и сметы. За восстановление трех машин владельцы внесли аванс. Слесари успели снять часть деталей, но до моторов толком не добрались: одного приглашенного мастера ждали, другой согласился только на отдельную работу. Начальник поморщился, отодвинул бумаги и посмотрел на меня.

— Возьмешь все? Осмотр, люди, детали, испытания. Мне надо понимать, с кого спрашивать. И хозяевам сказать, когда они машины получат. У меня текучка бешенная, людей толковых нет.

Хотелось сразу согласиться. Я придвинул первую смету, вытянул под столом больную ногу и спросил, что он наобещал владельцам. Названные сроки мне не понравились, пришлось внимательней прочитать перечень работ.

— По двум придется переносить. По этой сначала посмотрю мотор. И двоих своих хочу позвать.

— Сразу двоих?

— Токаря и слесаря. Одного при необходимости перекинем на другие заказы, но мне надо знать, что я могу на него рассчитывать.

Начальник пересчитал строки с изготовлением деталей. Я молчал. Очень хотелось уступить, сказать, что обойдусь одним помощником. Перед закрытием своего цеха я тоже все пытался обойтись.

— Двоих, — сказал он наконец. — На эти заказы. Дальше посмотрим.

Мы записали оплату и составили новый график. Начальник при мне позвонил владельцам двух машин, объяснил задержку и согласовал перенос. Один потребовал прислать перечень оставшихся работ, второй долго выговаривал ему за прежние обещания. По третьей машине срок предстояло уточнить после осмотра двигателя; с нее и решили начать. У дальнего окна он разрешил поставить мой верстак. Я уже видел там Михалыча: будет ворчать, что свет падает не с той стороны, а сам за полчаса все переставит.

У ворот было тихо. Я вышел под козырек и записал голосом: «Есть работа, Михалыч. Старые машины восстанавливать. Поговорили насчет отдельного места, тебя со слесарем могу позвать. Давай после смены созвонимся? Подробности расскажу. Во сколько свободен будешь?»

Отправил и остался под козырьком. Вечером можно встретиться, поесть, расспросить, почему он опять ушел. У меня наконец-то было что предложить ему.

Михалыч быстро ответил: «После семи. Жду». Я написал, что наберу, и убрал телефон.

Я все еще улыбался, когда встретил Пашу в проходе. Сказал ему, что, похоже, будем работать вместе, и парень сходу спросил, с какой машины начнем. Я показал на соседний бокс, но рассказать подробнее не успел: начальник позвал на испытательный участок, где как раз готовили запуск.

Испытательный стенд стоял в отдельном боксе: на тяжелой раме двигатель соединяли с нагрузочным устройством, чтобы проверить его в работе. Возле рамы заканчивали уборку; рабочий откатил тележку к проходу. Мы остановились у бетонного простенка, за которым находился пульт. Сетчатое ограждение сбоку еще не закрыли. Молодой работник присел возле открытого приводного вала — стального стержня, передававшего вращение от двигателя к стенду. Подбирал что-то с пола. От человека у пульта его скрывал корпус установки; я же стоял почти рядом.

— Погоди, человек еще… — начал я, поворачиваясь к пульту, но вал уже вращался. Над шумом кто-то крикнул, работник стал подниматься. Я бросился к нему, собираясь отвести за простенок, и в этот миг возле установки резко застучало. После первого удара боковой кожух нагрузочного устройства выгнуло наружу. Я схватил парня поперек груди и толкнул в проход, за бетонный угол. Он упал на колено и обернулся ко мне. Я еще видел его лицо, когда что-то тяжелое ударило меня в грудь.

Воздух сразу вышибло. Я пытался ухватиться за край простенка и выговорить, чтобы выключили привод, но не смог поднять руку. Меня завалило набок, перед глазами потемнело.

Меня дернуло за правую руку. Серый рукав попал краем под ремень, ткань стянулась вокруг запястья, и я инстинктивно рванул ее от боли. Кто-то сжал мое плечо, а бородатый мастер возле локтя уже тянул рычаг. Я вскинул голову в поисках выключателя: высокие окна, валы под потолком, открытые ремни к станкам.

— Не тяни! — крикнули справа. — Переводи, скорей!

Я подался к станку, свободной рукой уперся в стойку и оцепенел. Под вроде как моим рукавом белела молодая кисть, до вращающегося шкива оставалось два пальца.

Глава 1

18 января 1895 года. Петербург. Завод Ладогина на Большой Колтовской улице, дом на Большой Зелениной.

— Останови машину! — крикнул я, упираясь каблуками в пол. Локоть я прижал к боку, но ткань уже резала запястье. Бородатый мастер перевел ремень рычагом, другой рукой разомкнул контакт у двигателя. Молодой человек справа перехватил меня выше локтя и дернул. Под мышкой затрещал шов, я упал на ноги, а клочок рукава протащило между ремнем и шкивом. Маховик еще проворачивался, когда мы отодвинулись от станины.

Я сел прямо на полу и прижал руку к животу. Попробовал согнуть большой палец, затем остальные. Вроде все двигались. Сжал кулак, разжал и снова сжал, пока молодой человек над моей головой ругался.

— Воды принесите! Чистой! Миша, ты что стоишь? — Он опустился рядом, взял меня за предплечье и осторожно повернул руку. — Коля, ну посмотри ты на меня. Головой не ударился?

— Нет. Пусти, я сам.

Голос был незнакомый и молодой.

Стоп. Какой еще Коля? Ладно, потом.

Я расстегнул ворот и провел ладонью по груди. Ни крови, ни боли. Даже старого шрама не нашел. Для человека, которого только что убило возле стенда, состояние было неожиданно приличное.

Последним я видел парня за бетонным простенком. Успел ли он отползти? Человек, который стоял рядом разворачивал принесенное полотно и просил не мешать ему перевязать мне руку.

Я вдруг «вспомнил», как его зовут: Аркадий Ракитин. Мы приятели, он часто заходит ко мне. Откуда я это знал, объяснить себе не мог. Мы никогда не встречались. Начала болеть голова, аж до рези в глазах.

— Спасибо, Аркадий, — сказал я. — Дай минуту посидеть.

— Хоть десять. Я бы тебя еще привязал для верности. Павел Фомич, как же вы за ним не досмотрели?

— Велел отойти, — ответил мастер. — Думал, отошел.

Он держал обрывок моего рукава. За его спиной тянулся кирпичный цех с высокими окнами, по потолку шли валы, к станкам спускались ремни. Такой токарный я видел на старой фотографии: ступенчатый шкив, открытые шестерни. За ним стоял какой-то человек, который отложил резец и смотрел на нас.

Аркадий слишком туго завязал ткань. Я попросил ослабить, и он начал возиться с узлом. На запястье содрало кожу, но пальцами я шевелил, кисть поворачивалась. Пока он перевязывал, я машинально потянулся к карману за телефоном и нащупал цепочку часов. Вытащил тяжелые серебряные часы, посмотрел на них и убрал обратно.

Странно. Часы шли. Удобная вещь: позвонить никому нельзя, зато с точностью знаешь, сколько времени с ума сходишь.

— Николай, — негромко сказал мастер, — Савва Ефимович через три часа будет. Послать к нему? Отказаться?

Пришлось поднять голову. Он всерьез ждал ответа, с обрывком рубахи в руке. Аркадий сердито спросил, неужели нельзя оставить меня в покое, но мастер не ушел.

— Последнюю отсрочку уже дали. Люди до ночи собирали. Сегодня рассчитывали получить.

За спиной перестали шептаться мастера. Смотрели на меня. Этот взгляд я знал слишком хорошо: так ждали в моем цехе в тот момент, когда я выйду с ответом про деньги. Передо мной стояли чужие люди, а стыд был прежний. Странно. Кажется, я повторяюсь.

— Какую машину сдаем? — спросил я и поднялся, держась здоровой рукой за край станины.

Выпрямился я без давно привычной боли в пояснице. Только сейчас я осознал, что тело у меня другое. Колени не заболели. Я даже задержался, ожидая, что сейчас придется согнуться обратно. Аркадий поддерживал меня за спину, пока я рассматривал небольшой двигатель, соединенный ремнем с динамо-машиной. На деревянном щите возле стены рядами висели лампы.

— Эту, — ответил мастер. — Отцовскую. Савве Ефимовичу Панову обещали, заведующему складом Елисеевых. Для освещения.

Двигатель крутил динамо-машину, та вырабатывала ток. Лампы заменяли на пробе будущий склад: чем больше зажжем, тем тяжелее мотору. Здесь, по крайней мере, я понимал, что от меня требуется.

Фамилию мастера я тоже «вспомнил»: Корнеев. Заодно «вспомнил» дорогу в контору и ключ под выступом дверной коробки. Я повернулся туда.

— Принесите условия приемки. И расскажите, что с ней происходит. Только с самого начала, Павел Фомич.

— Ты опять туда? — Аркадий поймал меня за локоть, когда я направился к мотору.

— Он остановлен. Я посмотрю с этой стороны.

Он отпустил меня и сам встал возле ремня. Я дождался, пока мастер отойдет от шкива, и только тогда приблизился к мотору.

Корнеев снял ремень с моторного шкива, ученик убрал с рамы забытый ключ. К нам подошел токарь с карандашом и сложенным листком.

— Степан, записи покажи, — попросил мастер.

Я взял лист здоровой рукой. Токарь отметил несколько проб: сколько работали, когда начинались перебои, сколько ламп включали. Внизу стояло: «Глухов». Цифры я разобрал, это радует. Но в глаза бросались странные буквы, вроде и русские, но что-то было не то. Очень неприятная мысль пробежала на краю сознания. Я отмахнулся от нее, не хотелось верить во все это.

— Поначалу идет как надобно, — объяснил Корнеев. — Потом пропускать начинает. Постоишь, поправишь — опять ровно. Топливо проверили, подачу тоже. Контакты чистили.

Я присел перед небольшим одноцилиндровым мотором, рассчитанным примерно на три лошадиные силы. Похожие мы восстанавливали. Здесь краска на станине была свежая, кромки гаек почти не сбиты. У Корнеева на пальцах еще оставались следы сборки.

Мне досталась машина до всех ремонтов, новехонькая. В другой день я бы обрадовался. Но хотелось сперва убедиться, что не лежу без сознания возле стенда.

Контактный механизм снаружи казался исправным. Он задавал момент искры, от которой в цилиндре загоралась смесь топлива с воздухом. Пропадет ток — рабочий ход пропущен, двигатель дернется; под нагрузкой может и заглохнуть. Я попросил медленно провернуть двигатель, удерживая зажигание выключенным, и проследил за движением рычажка. В крайнем положении короткий провод натянулся возле заделки. Глухов остановил маховик, затем по моей просьбе повернул чуть дальше.

— Назад немного. Вот здесь подержите.

Я тронул провод левой рукой. У самого крепления он перегибался каждый раз в одном месте. При ремонте старых двигателей я уже встречал такое: оболочка цела, а медные жилы внутри переломаны. Попробуй несколько раз согнуть проволоку на одном месте — сломается. Здесь ее сгибала сама машина, сотни раз за минуту. Пока провод неподвижен, обломанные концы соприкасаются, пошевелишь — ток то проходит, то нет.

— Павел Фомич, освободите этот конец. И скобу надо перенести, здесь ему тесно.

— Он с самого начала так выставлен. — Корнеев наклонился, но за инструментом не пошел. — Проверяли, ток проходит.

— Пока стоит, проходит. Посмотрите, как натягивается. Ему двигаться некуда.

Глухов еще раз медленно повернул маховик. Мастер придержал провод возле заделки, выругался себе под нос и сел на корточки. Освободил конец, снял изоляцию. Возле крепления часть жил уже переломилась.

— Конец переделаем, — сказал Корнеев. — Степан, скобу другую подай.

— Сделаю сейчас. Подальше от ремня поставим.

Я отодвинулся, чтобы не мешать. Глухов подогнал скобу, Корнеев заново заделал исправный конец. Теперь при полном ходе рычажка оставалась свободная петля. Миша убрал инструмент с рамы, и я дождался, пока он отойдет.

— Проверим с теми же лампами и дольше, чем в прошлый раз. Пропусков быть не должно. Потом остановим и снова пустим.

— Сначала сами, — сказал Корнеев. — При Савве Ефимовиче все повторим. По его условиям.

Он задержал на мне взгляд. Аркадий отодвинул табурет подальше от двигателя и показал на него. Я сел, положив перевязанную руку на колено.

Корнеев вернул ремень на шкивы и запустил мотор. Когда включили лампы, я проследил за проводом, затем посмотрел на Глухова, токарь сверял время с часами и делал пометки. Прошел срок, на котором раньше отмечали перебои. Мы выждали еще, остановили исправно работающий мотор и повторили запуск. Я оперся спиной о стену.

Этот Панов приехал в назначенный час. Невысокий, в сильно застегнутом пальто, с красным от мороза лицом, он спросил, что у меня с рукой, затем снял перчатку и поздоровался. Прошел к установке, сверил лист с условиями и спросил Корнеева, сколько уже работает мотор.

Покупатель попросил начать проверку. Сам выбрал положенные лампы и назначил время остановки. Корнеев перезапустил прогретый мотор, я все это время сидел возле стены. Панова интересовали доставка и монтаж. Значит, все устраивает, это радовало. Я сверился с условиями: сто восемьдесят рублей полагалось получить после заводской пробы, оставшиеся сто двадцать — после установки и проверки освещения на складе. Уточнил у Панова, все ли там готово к нашему приезду. Он подтвердил: помещение освободили, провода уже развели, машину ждут.

После нового запуска он не ходил вокруг машины, мы стояли рядом у лампового щита. Рабочие иногда поглядывали в нашу сторону, а когда Панов сказал, что принимает мотор, Корнеев сразу послал Мишу за счетоводом.

Счетовод Лаптев принес бумаги, принял от Панова сто восемьдесят рублей и выдал расписку. Покупатель стал надевать перчатки. На столе лежала ведомость жалованья, Лаптев придерживал ее ладонью, ожидая меня.

— Сколько выдаем?

— Как условились, восемьдесят. Текущее и часть прежнего. — Он приподнял ведомость. — Люди уже знают.

Я согласился, Корнеев по одному позвал рабочих, и Лаптев принялся отсчитывать. Один попросил часть суммы мелочью, обещал детям купить гостинцев, теперь успеет купить по дороге. Глухов долго пересчитывал свое, спрятал деньги во внутренний карман и только тогда улыбнулся Корнееву. Мише деньги завернули в бумагу, он осторожно сложил ее и сунул за пазуху.

Странно все это. У меня еще чесалось запястье под полотном, я не знал даже нынешнего года, но ведомость подписывал уже своим новым именем. Подпись получилась знакомая и быстрая, пришлось несколько секунд смотреть на нее, прежде чем вернуть перо.

Во дворе посыльный Панова переминался возле небольшого ящика. Корнеев объяснил, что внутри лежит отремонтированный механизм складских весов. Его собирались отправить вместе с партией железных скоб для того же склада, но последние скобы еще подгоняли в цехе. Панову обещали, что подвода выйдет через четверть часа, и он велел посыльному дождаться общей отправки. Аркадий спросил, долго ли тот стоит. Человек ответил, что с утра, и подул в ладони, зажав рукавицы под мышкой.

Через открытую дверь был виден наш мотор. Представил его на раме с колесами. Слишком тяжелый для хорошего экипажа, придется облегчать, иначе половину сил потратит на перевозку самого себя. Но такие машины я разбирал и собирал. Знал, с чего начать.

Посыльный переступил с ноги на ногу. Я вдруг захотел сам довезти его ящик. На машине, которую построю здесь. Не восстанавливать чужую, через сто лет после ее рождения, а выкатить свою из этих ворот. Я уже прикидывал, как закрепить двигатель, и с трудом оторвался от него, когда Аркадий потянул меня к воротам.

— Опять к машине собрался? — спросил Аркадий, заметив, куда я смотрю. — Иди домой, Коля. — он посмотрел на мою руку, — Елизавета меня вместе с тобой выставит, если увидит эту перевязку.

Аркадий помог мне надеть пальто. До Большой Зелениной шли через Корпусную, он предлагал взять извозчика, но мне хотелось пройтись. Снег скрипел под каблуками. Я перешагнул через высокий накат у ворот и поймал себя на том, что в теле появилась такая легкость, такая сила. В низком окне отразился молодой человек с темными волосами. Я задержал шаг, и Аркадий повернулся ко мне.

— Дурно?

— Нет. Все в порядке.

Он убрал руку, которой собирался меня поддержать, и стал рассказывать, как долго сегодня искал меня на заводе. Я слушал вполуха. Николаю Ладогину было двадцать три; возраст я «вспомнил» так же уверенно, как поворот к дому. А вот лица его родителей вспоминались с трудом. Отец умер в конце прошлого года, мать — раньше. На похоронах отца Николай стоял рядом с сестрой. Я еще пытался разглядеть ее в том «воспоминании», когда за дверью послышались шаги.

Елизавета посмотрела сперва на мою руку, потом на Аркадия. Из прихожей она нас почти сразу повела в столовую, усадила меня возле окна и приказным тоном потребовала показать повязку. Аркадий начал с того, что ничего страшного не случилось, но она уже развязывала узел.

— Ты опять привел его в таком виде?

— На сей раз твой брат решил…

Она резко подняла голову. Аркадий осекся, снял пальто и повесил на спинку стула.

— Рукав затянуло. Я успел оттащить. Все.

Елизавета молча сняла ткань. Когда край прилип к ссадине, я невольно отдернул кисть, и она сразу остановилась, попросила воды. Пальцы у нее дрожали. Я придержал ткань здоровой рукой и подождал, пока она размочит край.

— Вот так удобнее? — спросил я. — Не спеши. Спасибо, Лиза.

Она посмотрела на меня, все еще держа мокрое полотно, затем отвела глаза и закончила перевязку.

Когда она придвинула тарелку щей, я вдруг проголодался так, что едва дождался ложки. Аркадий уселся напротив и тоже потянулся к хлебу. Елизавета отодвинула от него газету, чтобы не испачкал, и я увидел дату: «18 января 1895 года».

Я подвинул газету, прочел дату еще раз. Для меня только что был октябрь, я договаривался встретиться с Михалычем после семи. Он ждал звонка. Я положил ложку, потер здоровой ладонью щеку и только после вопроса Елизаветы снова принялся есть.

— Остыло? Подогреть?

— Нет, все хорошо, просто задумался.

Тысяча восемьсот девяносто пятый. Я снова посмотрел на дату. В мире уже ездил четырехколесный «Бенц-Вело» — его выпускали с прошлого года. До него Бенц сделал «Викторию», а еще раньше свой трехколесный экипаж. Я знал эти машины по реставрационным альбомам: высокие колеса, открытые передачи, мощности меньше, чем у нынешней газонокосилки. Только нынешних газонокосилок еще не было, а покупатели у Бенца были.

Первый русский бензиновый автомобиль покажут в Нижнем Новгороде в 1896-м. Яковлев и Фрезе. Две фамилии под фотографией, которую я когда-то увеличивал, пытаясь разглядеть крепление. Да, были у меня в заказах и такие — для реставрации. Да уж, Яковлев и Фрезе…

До их выезда оставалось немногим больше года. А ведь я мог успеть и раньше. При этом, мог обогнать само время… Эдакая мечта идиота.

Аркадий подвинул ко мне хлеб. Я очнулся, взял ломоть. Осторожнее, Андрей. В твоем распоряжении пока непонятная тебе биография, не спались.

Лиза села рядом. Аркадий рассказывал про утреннюю пробу, упомянул, что рабочим выдали деньги. Тут Лиза улыбнулась, правда совсем немного, и спросила, удалось ли получить все обещанное. Я ответил, что за этот этап получили, про дальнейшие расчеты еще надо было поговорить с Лаптевым. Еще в конторе я попросил его принести книги к нам домой, когда закончит выдачу.

Счетовод пришел, когда мы сидели за столом. Я освободил место для бумаг, заводские и домашние Лаптев положил в сторону. Я прочел выписку из завещания: завод отец оставил Николаю. Ага, значит, я недавно вступил в наследство, ясно. Купленный отцом дом на Большой Зелениной принадлежал нам с сестрой поровну. К домашним бумагам Лаптев приложил расчет по закладной.

— Это от заводского долга? — уточнил я.

— Нет, по дому отдельная закладная. — Лаптев достал другой лист. — А здесь расчеты с Буровым. За прежние поставки и работы осталось шестьсот рублей. Первого февраля надо внести сто, остальные платежи ниже расписаны.

Я записал для себя ближайшие платежи. Из сегодняшних ста восьмидесяти рабочие получили восемьдесят. Еще сорок надо отложить за уголь и по дому. Свободными оставались шестьдесят. До первого взноса Бурову было две недели. Сотню для него еще предстояло заработать.

— Ты потом опять на завод? — спросил Аркадий.

— Сегодня, наверное, уже хватит.

— Тогда завтра поедем смотреть перевоз по льду. Говорят, вагоны сами бегают, без лошадей. Я хотел тебя еще утром позвать, но ты предпочел сам в ремень влезть.

— Во сколько?

— К десяти заеду. — Он отставил чашку. — Только сначала удостоверюсь, что ты способен встать утром ради этого удовольствия.

— Заезжай. Если просплю, разбудишь.

Елизавета открыто улыбнулась и сказала, что запасной воротничок лежит в верхнем ящике, опять искать по всему дому не надо. Аркадий заверил ее, что лично проследит за моим видом. Я слушал их и доедал щи. Завтра можно выйти в этот город, посмотреть на Неву, проехать в вагоне по льду. Никогда не думал, что еще буду вот так сидеть за столом и ради прогулки ждать утра.

Лаптев принялся собирать бумаги, оставив на столе расписку. Уже завязывая тесемки папки, передал поручение торговца:

— По станку завтра передача. Григорий Буров велел напомнить, чтобы проход освободили.

Я взял расписку. В ней стоял номер токарного станка, были перечислены принадлежности и указана сумма задатка — пятьдесят рублей. Подпись Николая Ладогина была очень похожа на ту, которой я сегодня расписался под ведомостью.

— Этот станок продан?

— Так вы же сами распорядились. — Лаптев удивленно посмотрел на меня. — И деньги получили. Буров завтра с утра забирает.

— Если задаток вернуть, можно оставить станок?

— Если только с согласия покупателя. — Лаптев показал строку в договоре. — Он вправе получить покупку. С заводским долгом эта продажа не связана.

Я прочел условия до конца. Для возврата понадобятся пятьдесят рублей, почти все, чем я сейчас мог распорядиться.

Ага, я тут собирался обогнать Бенца. А Бенц, надо полагать, об этом еще не знал и спокойно пользовался своим токарным станком.

— Где Павел Фомич?

— Во дворе, — ответил Лаптев. — Принес еще бумаги, ждет, когда я выйду.

Я отодвинул тарелку и поднялся. Аркадий тоже встал, но я попросил его остаться: сейчас надо было поговорить с мастером. Лаптеву сказал идти с нами, взяв бумаги. Елизавета промолчала и подала мне пальто, придержала рукав, чтобы я не зацепил повязку. Я поблагодарил ее и взял со стола расписку.

Корнеев выслушал меня у крыльца, спросил, как рука, и пошел рядом. На заводе Глухов уже накрывал станок мешковиной. Увидев нас, остановился. Я узнал станину по утреннему взгляду через цех и попросил пока не закрывать.

На столике лежала начатая деталь для второго двигателя.

— Этот кому обещали? — спросил я.

— Пока никому, — ответил Корнеев. — Отец ваш две одинаковые машины заложил, чтобы детали разом делать. Первую Панов взял, а на вторую покупателя еще не нашли.

Корнеев показал, что еще предстояло сделать, достал из ящика две другие заготовки. После вывоза станка их придется отдавать на сторону, оплачивать и ждать очереди. В незаконченный мотор уже вложили деньги, а для продажи его надо было довести хотя бы до испытаний. Я положил здоровую ладонь на суппорт — тяжелую подвижную часть, которая вела резец вдоль вращающейся заготовки. Для экипажа мне тоже понадобятся валы и втулки. Здесь я мог прийти с чертежом к Глухову и договориться о работе хоть сейчас.

— Какие еще заказы на нем делать собирались? — спросил я. — И что у Бурова срочного? Вы с его мастерами общаетесь?

Корнеев перечислил наши заказы. Про Бурова ответил Глухов: у того ждут четыре бронзовые втулки для складского привода, а подходящий станок занят. Втулка — сменная трубка вокруг вращающегося вала, сотрется, вал начнет болтаться и разбивать крепление. Работа небольшая, но заказчик без нее стоит.

— К двадцать первому требует, — добавил токарь. — Буровский мастер говорил: хозяева уже пригрозили все починки другому отдать, если опять задержат. У них там работы на целый год. Меня сегодня спрашивали, не перейду ли. У них после этой починки и другие будут.

Он говорил, глядя на станок. Я вспомнил фотографию своего бывшего цеха и убрал руку с железа. Станок сам по себе людей не удержит.

— Так закрывать, Николай?

— Пока оставь.

За воротами стояли подводы. Буров приехал посмотреть, как выносить станок, один из его людей мерил проход, второй разговаривал с Глуховым через дверь. Сам торговец встретил меня во дворе, снял рукавицу и поздравил с удачной приемкой.

— Слышал, Панов доволен. Хороший покупатель. Теперь и мои пусть проход посмотрят. Велите им не мешать.

— Зайдемте в контору, Григорий. Поговорим о станке.

Он посмотрел на мою перевязанную руку, затем на Корнеева. Я открыл контору и попросил Лаптева принести оставшиеся деньги. Да, удачно я вернулся на работу.

Буров вошел последним. Пока счетовод отпирал кассу, я разложил расписку, из отсчитанных денег отделил пятьдесят рублей.

— Хочу отменить продажу. Задаток возвращаю.

Буров не смотрел на деньги. Достал из внутреннего кармана собственный экземпляр договора, развернул и пригладил ладонью.

— Хороший у вас нынче день, Николай. А к вечеру, гляжу, опять без денег останетесь.

Я положил деньги рядом с распиской. После возврата у меня останется десять свободных рублей. Буров даже не придвинул билеты к себе.

— Станок я уже купил, Николай. Людей нанял, подводы приготовил. — Он развернул ко мне договор. — Пятьдесят рублей можете забрать.

Глава 2

19–20 января 1895 года. Петербург.

— А втулки к двадцать первому вам на чем сделают? — спросил я.

Буров посмотрел на дверь, за которой оставался Глухов.

— Предлагаете мне поработать на моем станке?

— Предлагаю получить четыре втулки в срок. Пока этот вывезете, поставите у себя, привод наладите — заказчик уже придет за готовыми.

— Придет, — согласился он. — А вы мой станок пока у себя подержите. Удобно придумали.

Я подвинул к нему пятьдесят рублей.

— Продажу отменяем. Втулки делаем из вашей бронзы, за работу не берем. Вывоз вы оплатили, это покроем своей работой.

— Отменять незачем, — ответил Буров. — Пусть станок до двадцать первого здесь постоит. Выточите втулки, потом заберу и их, и станок. За работу заплачу.

— А я после этого свои детали к вам повезу? — Я показал на лист Корнеева. — Пока Глухов занят вашими втулками, наши лежат. Я согласен их отложить, если станок останется заводу.

Буров посмотрел на деньги, затем снова на меня.

— От заработка отказываетесь?

— Мне на этом станке и дальше зарабатывать надо. Если продажу оставляем в силе, до вывоза будем точить свое.

Он убрал ладонь с договора и некоторое время разглядывал мою перевязку. Я ждал. Без станка пришлось бы искать другую мастерскую и платить за каждую деталь. Уступать ради одной оплаченной работы я не собирался.

Буров позвал своего мастера и велел принести рисунок с размерами. Пока они разворачивали лист, я вышел за Корнеевым. Глухов вошел вместе с ним, снял шапку и встал у самого края стола.

— Успеем? — спросил я.

Токарь склонился над рисунком, пальцем проследил размеры. Буров хотел что-то пояснить; Глухов поднял ладонь, не отрывая глаз от бумаги. В конторе стало тихо.

— Полтора дня, — сказал он. — Если бронза без раковин.

— Значит, послезавтра к вечеру, — уточнил Корнеев. — А наши детали пока в сторону.

Я попросил Лаптева сверить сроки по остальным заказам. Там еще успевали, а незаконченный мотор придется отложить. Корнеев повернул рисунок обратной стороной и расписал работу по втулкам. Уместить между ними хоть что-нибудь для двигателя не получалось.

— Отложим, — сказал я.

Буров подозвал своего мастера ближе. Они негромко переговорили о втулках и о том, когда заказчик ждет их у себя. Мастер покачал головой: позже нельзя. Только после этого Буров придвинул чернильницу.

— Бронзу привезут утром. Втулки принимаю двадцать первого с утра. Если заготовка плоха, сразу ко мне, а не в последний вечер. Теперь пишите.

Отмену продажи станка и обязательство изготовить втулки записали. Лаптев читал вслух, я сверял оба экземпляра. На словах о сроке еще раз посмотрел на Глухова. Тот кивнул.

— До утра деньги у вас, — сказал Буров. — Привезут бронзу, посмотрим, что привезли, тогда и подпишем.

Когда он ушел, Корнеев еще раз взглянул на расчет.

— Сегодня спасаем станок. Завтра что?

Я хмыкнул. Удивительно, сколько можно за один вечер узнать о собственном предприятии, если утром его собираются вывезти.

Наутро бронзу приняли, и Буров снова сел напротив кассы. За дверью возчики переговаривались с грузчиками: те все-таки приехали, с катками и цепью. Торговец протянул руку к деньгам.

— Сначала подпишите, — сказал я, придерживая билеты ладонью.

Он усмехнулся, подписал оба экземпляра и распоряжение своим людям, станок с принадлежностями оставить. Я прочел, расписался и убрал руку. Буров пересчитал деньги, из шестидесяти рублей у Лаптева осталось десять.

— Со сложной работой все равно ко мне придете. Ваш отец обращался.

— Если понадобится конечно обращусь. Цену заранее узнаю.

— А долг? Помните?

— Первого февраля сто рублей. Помню.

Он застегнул пальто. Договор об отмене продажи лежал передо мной, но Буров не спешил уходить. Дождался, пока я уберу его в папку, и только тогда надел рукавицы.

Во дворе стоял Аркадий. Завидев Бурова, он снял шапку и с учтивостью поздоровался. Приятель промолчал, пока торговец садился в сани. Грузчики вынесли из прохода катки, уложили их рядом с ломами и цепью. Больше нечего было грузить.

— Я зашел узнать, сколько здесь еще твоего, — сказал Аркадий, когда сани тронулись. — До десяти бы не высидел.

— Все на месте. Деньги и ближайшие полтора дня у Бурова.

— Мде, весело у тебя. Заеду, как условились. Ты хоть позавтракай.

В цехе Глухов закреплял бронзовую заготовку для Бурова. Нашу отложил в ящик. За воротами перекликались возчики, когда с детали пошла первая стружка. Я остался рядом, дождался, пока он остановит подачу для промера, и спросил, когда посмотреть готовую деталь.

— К обеду, — ответил он. — Теперь уж сделаем.

— Первую, — уточнил Корнеев. — Все четыре — завтра к вечеру, как считали.

Я вздохнул и согласно махнул головой.

В конторе Лаптев разложил оставшиеся деньги. Из десяти свободных рублей пришлось отложить на перевозку установки и мелкие расходы по монтажу. Деньги за уголь и по дому лежали отдельно, их я пересчитывать не стал.

— После приемки еще сто двадцать получите, — напомнил Лаптев. — Восемьдесят из них завтра понадобятся за металл, который уже привезли. Сорок — на следующую выдачу рабочим.

Я записал обе суммы рядом с ожидаемым платежом. Потратить его уже успели, хотя мотор еще стоял у нас.

Корнеев принес список того, что надо взять для установки, и мы прошли его вместе, вплоть до крепежа для ламп.

— Машину и принадлежности отправим сегодня, — сказал мастер. — Завтра с утра поеду ставить и соединять. Вы к какому часу будете?

— К пробе успею. Если что понадобится раньше, пришлите.

К десяти Аркадий вернулся. Я допил чай, запер контору и натянул перчатки. Правую пришлось надевать осторожно, придерживая край повязки. Лиза отыскала мне эту исправную пару взамен прежней, которую велела выбросить.

У спуска на Неву Аркадий потянул меня за рукав. За толпой виднелись рельсы: от приподнятого конца пути они полого уходили к середине реки. Провода я напрасно искал. Вагон съезжал под уклон и дальше катился по инерции. В памяти сразу появился электрический трамвай на льду, а здесь до него еще не дошло. Хорошо, что я не успел прочесть Аркадию лекцию об этом.

По берегу шли люди, останавливались, возвращались к перилам. Двое извозчиков бранились с третьим, тот тоже оставил сани и собрался прокатиться.

— Погляжу, чем вас с хлеба сгоняют, — оправдывался он, подтягивая кушак.

— Погляди. Еще сам их за свои деньги покорми!

Мальчишка протиснулся вперед и пошел к рельсам. Пожилой мужчина ухватил его за ворот и оттащил.

— А кто его тянет? — спросил мальчишка.

— Без тебя разберутся. Стой здесь.

Вагон приближался, люди подавались ему навстречу. Я загляделся и чуть не пропустил, как человек с корзиной потребовал уступить дорогу. Отступил, оглянулся на берег. Петербург вокруг казался почти невероятным, я мерз, толкался вместе со всеми и старался занять место поближе к вагону. Я старался не думать о своем попадании в этот мир. Мозги будто намеренно переключались на заводские проблемы каждый раз, как я только задумывался о XXI веке.

От лошадей у спуска тянуло теплом и пахло шерстью, полозья скрипели на снегу. На миг захотелось достать телефон и снять это. Я даже полез в карман, но там была цепочка часов.

— Вера! — У ступеньки Аркадий выпрямился и снял шапку. — Прошу пожаловать. Мы с Николаем все приготовили к вашему приезду.

Молодая женщина в темной шляпке обернулась. Одну руку она держала в муфте, другой приподнимала подол, чтобы он не касался снега.

— Тогда в следующий раз приготовьте ступеньку пониже. Здравствуйте, Николай.

Она протянула мне руку. Я помог ей подняться левой, перевязанную правую придержал. Пока Аркадий устраивался с билетами, она спросила, как поживает Лиза. Ответил я без запинки, хотя лица этой женщины прежде не видел и даже имени до оклика Аркадия не знал.

— Все собираюсь к ней заглянуть, — сказала она. — Передайте, что ленты я отложила. Пусть не торопится в другом месте покупать.

Аркадий вернулся к нам, и я уступил Вере место у окна. Когда вагон тронулся, она крепко ухватилась за поручень, посмотрела на собственную руку и засмеялась. Я улыбнулся ей в ответ. Пассажиры возле входа еще препирались, кто кому наступил на ногу, а Вера уже наклонилась к окошку.

— Едет! Аркадий, садитесь же. Вы мне весь берег загородили.

— Я берегу вас от сквозняка.

— Благодарю, но я в шубе.

Он устроился рядом со мной. За окном проплывали люди, оборачиваясь вслед. Вагон набрал ход, колеса мерно стучали на стыках. Я еще разглядывал путь, когда Вера повернулась ко мне:

— Вам, должно быть, совсем не привычно так ехать. Вы ведь знаете, как это устроено. Что вы сейчас чувствуете?

— Что щеки замерзли. Особенно левая.

Она посмотрела на щель у окна и рассмеялась.

— А я думала, вы начнете объяснять.

— Могу и объяснить. Только после чая: с замерзшим лицом получается уж слишком учено.

— Тогда после. Посмотрите лучше на этого.

Знакомый мальчишка бежал рядом с вагоном, увязая в снегу возле рельсов. Мужчина со спуска кричал ему, чтобы вернулся. Мальчишка махнул рукой, пробежал еще немного и остановился, уперев ладони в колени.

— Его бы к нам посадить, — сказала Вера. — Все равно ведь догонять будет.

У противоположного берега пассажиры принялись вставать еще до остановки. Я первым спустился на снег и подал Вере руку. В прошлой жизни пришлось бы сползать по ступенькам, придерживаясь за поручень. Сейчас даже не оглянулся на них.

— Довольно кататься, — сказал Аркадий, оглядев берег. — Предлагаю место, где подают горячий чай.

— Уже? — Вера посмотрела на вагон. — А я бы еще проехала. Только теперь с той стороны сяду.

— Прокатимся, — сказал я и купил еще три билета.

На этот раз мы с Верой устроились рядом. Аркадий сел напротив и некоторое время разглядывал берег с таким усердием, что я уже ждал замечания. Он выдержал почти до середины реки.

— Вижу, мое предложение окончательно забыто.

— Чай никуда не денется, — сказала Вера. — Вы лучше расскажите Николаю, как весь первый акт просидели в театре не на своем месте.

— Мне его указали.

— И вы еще уверяли пришедшую даму, что она ошиблась.

Аркадий принялся объяснять, почему дама явилась после начала. Вера то соглашалась, то поправляла его, я слушал и задавал вопросы. Пришлось признаться, что давно нигде не бывал. На вопрос, что посмотреть, они ответили одновременно, назвали разные спектакли и опять заспорили.

У выхода я замешкался, пропуская пассажиров. Вера стояла на снегу, раскрасневшаяся, и поправляла муфту. Она обернулась ко мне, дождалась, пока подойду.

— Завтра загляните в магазин. Оба. Я вам хоть покажу, что такое настоящие перчатки. Эти у вас годятся только из окна Невой любоваться.

— Завтра у Панова принимают свет, — сказал я. — Освобожусь — зайду.

— Приходите после. Расскажете, как приняли.

Потом мы все-таки пошли чай пить. Аркадий жаловался, что у него отмерзли пальцы, и Вера подвинула к нему чайник. Я грел ладони о стакан, слушал их и старался запомнить, как пройти к ее магазину. Уходить пришлось мне, Корнеев ждал на заводе перед отправкой груза. Вера посмотрела на часы и сразу встала, хотя свою чашку еще не допила.

На следующий день на складе Елисеевых я застал Панова у приемного стола. Над ним уже горели лампы. Корнеев вышел из отдельного помещения, где поставили двигатель с динамо-машиной, позвал меня посмотреть установку.

Выхлоп отвели наружу. К смазке и регулировкам можно было подступиться, не перешагивая через ремень. Все лампы, предусмотренные в условиях, включили разом; мотор работал так же ровно, как на заводе. После прогрева Корнеев по моей просьбе остановил его и повторил пуск.

Когда мы вернулись к приемному столу, служащий как раз поднес накладную поближе к лампе, потом опустил ее обратно на доски. Наклонился, прочел нижнюю строку и провел по ней пальцем.

— Вот тут у них еще место записано, Савва Ефимович. Четырнадцатое.

У дверей еще раз пересчитали ящики, нашли последний за большой тарой. Служащий пометил в накладной и взял следующую. Подсвечник с огарком отодвинули на край стола, освобождая место под бумаги.

Панов дождался, пока приняли партию, затем позвал нас в контору. Сверил условия, расспросил Корнеева об уходе за мотором и подписал приемку. Оставшиеся сто двадцать рублей я получил под расписку и убрал во внутренний карман, чтобы отвезти Лаптеву.

— Своего при машине пока оставите? — спросил Панов. — Я рабочего приставил, будет запускать и за маслом смотреть. Корнеев ему показывал, только одному пока боязно.

— Павел Фомич с ним еще позанимается. Пусть сам запустит, остановит, все проверит. Пока не научится, мы его не оставим. По нашей работе обращайтесь ко мне.

— Тогда заодно с нашим ремонтным мастером познакомьтесь. Он сегодня здесь, хотел про запасные части спросить.

Панов открыл соседнюю дверь. В небольшой комнате стояли верстак с тисками, шкафчик и табурет. Механик складывал в ящик инструмент. На двери висела дощечка с названием торгового дома Бурова.

— Это у вас Буров помещение снимает? — спросил я, остановившись возле дощечки.

— Комната наша, — ответил Панов. — И верстак наш, и тиски. Его здесь мастер с инструментом. Несколько складов обслуживает, сюда чаще прочих заезжает.

На шкафчике лежали завернутые в бумагу запасные части. Механик взял одну из них, убрал в ящик к инструменту и потянулся за пальто.

— Ключ от комнаты у вас? — спросил я.

— У меня, — ответил механик. — И вечером иной раз вызывают.

— И новый двигатель тоже через вас чинить будут?

— Да, на обычный ремонт у нас соглашение, — ответил Панов. — За то, что мастер наготове, платим отдельно. Сделал работу — подает счет; части заменил — тоже записывает. Когда что новое покупаю, сам решаю, у кого брать. Как у вас взял.

— Вы только скажите, какие части при себе иметь, — попросил механик. — А то вызовут, я приеду, а нужного нет. Опять ехать.

Корнеев предложил записать, что стоит приготовить, и вместе с механиком вернулся к мотору. Там их ждал рабочий, назначенный следить за установкой. Корнеев велел ему готовить машину к пуску, а сам остался рядом. Механик тем временем спросил о перебоях на заводской пробе. Мастер рассказал про провод и сколько времени его искали.

Я задержался у двери и спросил Панова, давно ли они так условились.

— С осени. Удобно, когда знаешь, кому послать. Бывает, ждем, он ведь один. Только где я другого найду?

Во дворе двое рабочих переносили пустую тару. Я вспомнил замерзшего посыльного у наших ворот и спросил, дождался ли он тогда подводы со своим маленьким ящиком. Панов поморщился.

— К вечеру довезли. Весы полдня стояли, партию взвесить не могли. Я у вас перед отъездом спросил, скоро ли отправка. Сказали — вот-вот, я и велел подождать. Надо было сразу отдельно посылать.

— Сколько он весил?

— Пуд с небольшим. Двое переносили. Почему спрашиваете?

По прикидке Панова, от нашего завода до склада было около четырех верст. Я перевел в привычные меры: чуть больше четырех километров, ящик — примерно восемнадцать килограммов. Механизм уже починили, оставалось только довезти. Но ради общей подводы посыльного продержали до вечера, а на складе не могли закончить приемку.

— Такой можно было бы отдельно забрать, — сказал я. — Легким моторным экипажем. Когда большой воз еще грузят.

— Можно и на извозчике. После этих весов я так и распорядился: срочную починку отправлять отдельно. А вашему экипажу за поездку тоже платить придется.

Я посмотрел на сани у ворот. Панов уже нашел способ обходиться без ожидания общей подводы, и машины для этого ему не понадобилось. Мне еще предстояло доказать, что моя повезет дешевле или сделает больше рейсов. Пока я не мог назвать даже собственных расходов.

— Первый выезд хочу сделать в этом году, — сказал я. — С небольшим грузом. Если привезу сюда ящик, посмотрите?

— Привезете — посмотрю. Только назовите заранее час. Мне здесь люди нужны к определенному времени.

Он провел меня в тарную мастерскую. Она занимала отдельное здание через двор от склада; тянуть сюда ременную передачу от осветительной установки было бы слишком хлопотно. У сверлильного станка рабочий закреплял доску; его помощник ждал команды, взявшись за рукоять привода. Когда начали сверлить, помощник закрутил ее, переступая с ноги на ногу. Панов показал, где можно поставить двигатель и пустить от него ремень, спросил, возьмемся ли.

Я вспомнил недоделанный мотор в нашем цехе. Покупатель для него, возможно, стоял рядом, но обещать, что машина подойдет, до осмотра приводов я не собирался. Расспросил рабочего о станках, о том, как долго на каждом работают и какие включают одновременно.

— У нас второй двигатель начат, такой же, как у вас на освещении. Завтра с Корнеевым посмотрим, хватит ли его на вашу работу. Если подойдет, посчитаю, во что обойдется вместе с установкой.

— К полудню приезжайте, — сказал Панов. — Только сначала расчет принесите. Тогда и условимся.

В записной книжке я отвел будущему экипажу отдельную страницу: вес ящика, четыре версты, потерянные полдня. На предыдущей записал станки тарной мастерской, порядок работы и время завтрашнего осмотра. Панов прочел, прибавил одну забытую операцию и вернул карандаш.

К Вере мы с Аркадием пришли под вечер. По дороге он расспрашивал, удалось ли получить деньги. Я ответил, что удалось, и попросил обойтись без поздравлений на всю улицу. Приятель тут же перешел на торжественный шепот, от которого оглянулась проходившая женщина.

Над входом висела вывеска: «В. Соколова. Галантерея». В магазине было тепло. За прилавком лежали перчатки, стояли коробки с воротничками, из приоткрытого ящика виднелись мотки тесьмы. Вера заканчивала с покупательницей и знаком попросила подождать. Я снял шапку, расстегнул пальто; на усах Аркадия таяли крупинки инея.

Когда покупательница ушла, Вера повернулась к нам.

— Ну как, Николай? Хватило вчера двух поездок? Или потом вернулись и катались без нас?

Это она меня кадрит? Хм, а мы тоже могём вообще-то.

— Я бы еще прокатился с вами. Когда вы сможете?

Я собирался ответить шуткой, но получилось так, что спросил всерьез. Вера придержала крышку коробки, потом закрыла и отодвинула.

— Послезавтра могу уйти пораньше. Если погода будет хорошая.

Аркадий занялся разглядыванием перчаток. Я согласился, а Вера уже достала другой ящик.

— А теперь покажите, что вы на себя надели. С перчатками я уже знакома. Воротничок вам Лиза выбирала?

— Она достала из ящика, я надел.

— Воротничок тесен. Вы его то и дело поправляете. Вот, посмотрите такой.

Она разложила передо мной два воротничка, показала, чем отличаются. Я выбрал тот, в котором шея оставалась свободной. Снял правую перчатку, расплатился. На повязке у запястья разошелся узел.

— А это еще что? — спросила Вера.

— Рукав у мотора зацепился, — сказал Аркадий. — Я до сих пор не знаю, как успел его оттащить.

— Не надо, — попросил я.

Он все-таки рассказал, как затянуло рукав. Вера отложила покупку, выдвинула ящик и выбрала белую полотняную тесемку.

— Дайте. Я только снаружи закреплю, а дома Лиза перевяжет. Вы опять во что-нибудь полезли?

— Нет, сегодня только смотрел.

Она обвела тесемку поверх повязки, затянула узел у края, проверила, не туго ли. Я пошевелил кистью. Аркадий на сей раз промолчал. Вера вернула мне руку и взялась за бумагу, в которую собиралась завернуть воротничок.

— Чуть не забыла про Розена. Вы к нему собираетесь?

Ух ты! А он-то тут при чем? Как так?

— Он что-то передавал? — спросил я, убирая сдачу в кошелек.

— Просил завтра не опаздывать. Заходил за тесьмой, велел напомнить, если увижу вас или Елизавету. На камни покупатель нашелся, утром придет смотреть. А сам Розен сегодня по делам уехал, мастерскую рано закрыл.

Аркадий перестал вертеть перчатку. Я все никак не мог вспомнить что там с Розеном.

— Коля, ты все-таки оставил у него брошь?

— Ту самую? — уточнила Вера и, не дождавшись ответа, продолжила: — Он будет продавать камни отдельно. Вы ведь так распорядились?

Я так и стоял с кошельком в руке. Ни броши, ни Розена вспомнить не удалось.

— Завтра начнет разбирать? — спросил я.

— Утром. Он уже откладывал. Николай, Лиза знает?

— Сегодня с ней поговорю. Скажите, где его найти.

Вера с Аркадием переглянулись. Кажется, моя «дырка» в памяти их смущает.

Вера назвала адрес, Аркадий подтвердил, что знает дорогу. Я записал его рядом с часом осмотра тарной мастерской. Я застегнул пальто прежде, чем Вера успела перевязать сверток.

— Я помню эту вещь у вашей матушки, — сказала она, подавая покупку. — Очень прошу, поговорите с Елизаветой сегодня.

— Поговорю. Спасибо, что сказали.

Аркадий проводил меня до дома. У крыльца я попросил его зайти за нами с сестрой к восьми и поехать к Розену вместе. Приятель согласился, пожелал доброй ночи и постоял, пока я отпирал дверь. Что-то тут не чисто, опекает, будто я маленький.

Елизавета сидела в столовой. Возле нее лежали ножницы и сложенное полотно. Я положил покупку на край стола, передал привет от Веры, затем назвал Розена.

— Ты сам все решил, — сказала она, не поднимая головы.

— Завтра он собирается разобрать брошь. Ты знала про срок?

Она положила ножницы на стол. Посмотрела на меня, встала и вышла. Я остался возле ее стула, не снимая пальто. Рядом с ножницами лежал еще один чистый кусок полотна, приготовленный для моей руки.

Лиза вернулась с рисунком и сложенным вдвое листком. На плотной бумаге были обведены камни, дужка застежки, рядом брошь изображалась с оборотной стороны.

— Вот его расписка, — сказала она. — Ты мне оставил, чтобы не потерялась.

Я развернул лист. Розен принял брошь на продажу и выдал Николаю тридцать рублей вперед, в счет будущей выручки. До утра двадцать первого можно было вернуть деньги и забрать вещь целиком. После этого он получал разрешение вынуть камни и продать их отдельно, а оправу пустить в лом. Внизу стояли две подписи. Одну из них я уже успел повторить на заводских бумагах.

Значит, для отмены продажи нужны тридцать рублей. Теперь хотя бы было понятно, о чем завтра говорить с ювелиром.

Сестра положила рисунок на стол и показала ногтем маленький прямоугольник возле шарнира.

— Здесь крышка. Помнишь?

Я наклонился ближе. Смутно представил себе, как она открывается. Что под ней, вспомнить не смог.

— Под ней миниатюра, — сказала Лиза. — Камни он вынет, оправу отдаст в лом. Я просила тебя хотя бы принести брошь домой и открыть. Ты говорил с ним, чтобы миниатюру сохранил?

Ответить было нечего. Я снял пальто, повесил на спинку стула.

— Во сколько он открывает?

— В девять.

— Поедем раньше. Аркадий будет у нас, он дорогу знает.

— Ты с Розеном еще на прошлой неделе обещал договориться.

Обещал это другой Николай, я не мог ей такое объяснить. Лиза стояла у стола, придерживая рисунок за край.

— Завтра поедешь со мной. В восемь выйдем.

Она села и придвинула к себе мою руку. Узел, завязанный Верой, поддался. Лиза спросила, где взял тесьму. Я ответил и рассказал, как мы ездили вчера по льду, говорил, пока она меняла полотно. Про Веру сестра переспросила, но улыбаться не стала.

Деньги за установку я отложил с копией расписки для Лаптева. Из этих ста двадцати восемьдесят завтра уходили поставщику металла, сорок — рабочим. Личные пересчитал, добавил к ним мелочь из ящика стола. Набралось шесть рублей. Я положил их возле рисунка. Не хватало двадцати четырех. Пришлось даже отодвинуть заводские деньги: слишком легко было взять нужную сумму и пообещать себе, что успею ее вернуть. Михалыч однажды уже слышал от меня, что жалованье будет немного позднее, Корнееву я такого не собирался говорить.

Перед сном заглянул в столовую. Лиза все еще сидела над рисунком, хотя лампу уже убавила. Когда я вошел, она поднялась и положила лист рядом с моими перчатками.

— Я возьму, — сказала она. — Покажу ему крышку, если он опять скажет, что в оправе ничего стоящего.

Я отодвинул перчатки, расправил лист. Лиза задержалась в дверях.

— В восемь, Коля. Я буду одета.

— Поедем, — ответил я.

— Ты и в прошлый раз так сказал.

Она закрыла дверь. Я снял часы, разложил цепочку рядом с шестью рублями. Подержал тяжелый серебряный корпус на ладони, повернул к свету. Сколько за них дадут, я не знал. Утром предложу Розену вместе с деньгами; если не согласится купить, попрошу принять в залог и дать мне время вернуть остальное.

Я завернул часы с цепочкой в платок и положил возле кошелька. Лизе пока ничего говорить не стал. Она и без того слишком часто слышала, что завтра все уладится.

Эх, Коля, ты, видать, заврался, а мне разгребать…

Глава 3

21-23 января 1895 года. Петербург.

— Камни я еще не вынимал. Вы как раз вовремя.

Розен сказал это Лизе. Со мной он поздоровался как-то небрежно и продолжил раскладывать инструмент. Возле его локтя лежал потертый футляр, сестра положила рядом свой рисунок, расправила загнувшийся угол. Аркадий остался у двери, держа под мышкой шапку. Он пришел за нами ровно к восьми, но Лиза была готова за полчаса до его прихода.

— Яков Ильич, — начал я, — я хочу оставить брошь в семье. Сколько надо вернуть?

Мастер отложил пинцет, снял очки и некоторое время смотрел на меня. Потом достал книгу с закладкой, развернул к себе.

— Тридцать рублей вы получили в счет продажи. Здесь ваша подпись. О разборе вы просили сами. Вы обещали рассчитаться, я ждал. После последнего нашего разговора ждать больше не собирался.

Он показал мне запись. Я прочел сумму и подпись, которую за эти дни успел выучить. Все сходилось с распиской, которую вчера принесла Лиза.

— Я подтверждаю. Сейчас у меня шесть рублей. Возьмите их в счет долга и дайте еще немного времени.

Розен поправил очки, однако за деньгами не потянулся.

— И вы снова скажете мне, что я торгуюсь из-за пустяков?

Лиза стояла рядом, прижав пальцы к краю стола. Вспомнить тот разговор я не мог. Розен ждал ответа, и я заставил себя посмотреть ему в лицо.

— Простите. Я обещал вернуть деньги, а вместо этого наговорил вам лишнего.

Розен ждал. Я положил рядом с шестью рублями часы и цепочку.

— За них сколько дадите?

Розен осмотрел клейма, открыл крышку, послушал ход. Я разбирался в двигателях, которые еще не успели изобрести, и не мог прикинуть цену того, что носил в кармане.

— Сорок один с цепью. Больше не дам.

— После этих шести за брошь останется двадцать четыре?

— И два за починку. Крепление погнуто, я еще в прошлый раз показывал.

Лиза смотрела на часы.

— Они отцовские, Коля.

Я задержал цепочку пальцем. На крышке виднелась потертость у самого края; до этой минуты я на нее не обращал внимания. Лиза протянула руку, провела по серебру и отступила от стола. Я посмотрел на ее рисунок возле футляра. Вчера планировал вернуть брошь, даже не спросив, чьи часы собираюсь продать. Что за ужасная ситуация у этой семьи?

— Берите, — сказал я Розену. — И запишите, что за брошь мы больше не должны.

Мастер помедлил, затем придвинул книгу. Шесть рублей он записал, часы с цепочкой оценил отдельно. Из сорока одного вычел оставшийся долг и починку, отсчитал мне пятнадцать рублей сдачи. Я проверил запись до конца, подписался. Никакого срока для выкупа на листе не было. Часы теперь принадлежали Розену, и он мог продать их хоть сегодня. Но мысленно я дал зарок вернуть их в семью. Удастся ли?

Лиза подала Розену рисунок. Когда мастер отвернулся к шкафу, она нащупала мою здоровую руку и сжала пальцы. Я не успел ответить: она уже отпустила.

— Пожалуйста, откройте ее. Я хочу посмотреть, что под крышкой.

Розен вынул брошь и положил на замшу. Вокруг небольшого овала шли камни, сбоку лежал золотой листок. Он слегка нажал на него и сразу отпустил.

— Вот что я вам показывал, Николай. Здесь уже пытались поддеть.

На нижнем краю оправы белела свежая отметина. Листок стоял вкось, при нажатии цеплялся за крышку. Розен придержал его тонким инструментом и показал погнутую ось — крошечный стерженек, вокруг которого поворачивался листок.

— Согнули. Попробуете сильнее нажать — вот здесь сомнете. Потом придется оправу править.

— Новую ось делать?

— Эту ставить обратно я бы не стал. Потому и нужна починка.

Он повернул брошь, показывая крепление с другой стороны. Сумму мы уже записали.

— После полудня смогу заняться, — добавил Розен. — Сначала другой заказ закончу. Его вчера обещал отдать.

— Заготовку привезем, — предложил я. — Скажите, сколько оставить на подгонку. И держалку сделаем, чтобы вам эту мелочь удобнее было закрепить.

Розен посмотрел на перевязанное запястье.

— Самому за станок вам рано. Заготовку приготовьте с длинным концом, губки у держалки сделайте гладкие. Закреплю между ними и пригоню.

— Понимаю. Сделаю, как скажете.

Лиза уже вытащила карандаш. Перевернула рисунок, набросала крепление в увеличенном виде. Когда мастер хотел взять у нее лист, она придержала бумагу и попросила еще раз повернуть брошь.

— Ось здесь ниже. Если провести по этой линии, листок до края не дойдет. Посмотрите, Яков Ильич.

Мастер наклонился над ее плечом, указал концом пинцета место соединения. Лиза стерла короткий штрих, провела заново. Еще минуту назад она спрашивала почти шепотом; теперь отодвинула мою руку с рисунка и потребовала не заслонять окно. Розен подписал размеры и объяснил, какую заготовку ему привезти.

На завод мы поехали втроем. Втулки Бурова уже увезли: его мастер проверил все четыре и оставил расписку. Корнеев положил ее в конторе так, чтобы я заметил с порога. Можно было вернуться к нашим деталям.

Я передал Лаптеву деньги, полученные за освещение, вместе с копией расписки. Он пересчитал сто двадцать рублей, отделил плату поставщику металла и придвинул к себе ведомость жалованья. Я еще раз посмотрел на деньги, с которыми вчера собирался ехать к ювелиру, и вышел в цех.

Рисунок отнес Глухову; пока он готовил заготовку, мы с Аркадием подобрали две пластинки для держалки. Приятель придерживал их у тисков и интересовался, выдадут ли ему жалованье. Лиза пообещала нарисовать благодарность, затем проверила размеры и завернула готовое в бумагу.

Корнеев подошел, когда мы уже собирались уходить. Под мышкой у него была папка, в руке — складная мерка.

— К Панову пора, Николай. Вы к полудню обещали.

— Помню. Что с расчетом?

Он развернул лист. Предварительную цену двигателя Лаптев уже вывел; возле расходов на установку оставались пометки Корнеева. Нужно было проверить крепления, длину ремня, прикинуть работу на месте.

Я повернулся к сестре.

— Вы с Аркадием отвезете детали? Я приеду к Розену после склада.

Лиза прижала сверток к папке.

— Мы подождем. Я хочу посмотреть, как он будет делать.

— А я хочу посмотреть, как вы будете смотреть, — сказал Аркадий. — За утро уже столько умею, что домой уходить жалко.

Я проводил их до ворот. Лиза устроилась в санях, положив сверток на колени, а мы с Корнеевым поехали к Елисеевым.

К полудню были на месте. Панов вышел из конторы с нашим предварительным расчетом, который я передал через служащего, и повел в тарную мастерскую.

— Здесь у вас за передачу еще не посчитано?

— Сейчас промерим, — ответил Корнеев. — Вчера только на глаз смотрели.

Панов положил лист на подоконник и попросил рабочего показать оба станка. Корнеев осмотрел привод, проверил, куда можно поставить двигатель, несколько раз приложил мерку. Я записывал за ним, сверялся с перечнем операций. Рабочий объяснял, какие доски идут на маленькие ящики, какие — на большие; мастер расспросил, часто ли оба станка нужны одновременно.

Вчера мне казалось, что осталось поставить мотор возле стены и накинуть ремень. Теперь Корнеев показал, где потребуется другое крепление, а где придется переставить часть привода, иначе к станку будет неудобно подходить. Я внес это в записи. Панов следил за карандашом.

— Вы мне всю цену принесите, Николай. Вместе с этим, — он постучал по строке установки. — Чтобы после не оказалось, что еще за что-то надо платить.

— Послезавтра утром привезу окончательную смету. И срок, когда сможем пустить.

— Хорошо. Тогда и поговорим.

Он забрал предварительный лист, сложил пополам. Заказа нам пока не давали. На обратном пути я спросил Корнеева, что осталось по самому двигателю. Он перечислил детали, затем добавил сборку и пробу. Я хотел назвать срок покороче, но вспомнил, как мы два дня назад ждали, когда прогретая машина снова начнет пропускать.

— Давайте вечером еще раз по работам пройдем, — сказал я. — До испытания ему ничего не обещаем.

Корнеев согласился. У поворота к заводу я отпустил его и поехал к Розену.

Аркадий сидел возле двери с газетой на коленях. Лиза стояла у верстака; свою папку она пристроила на свободный стул. Мастер уже осмотрел привезенные детали и теперь подтягивал винт держалки.

— Успели? — спросила сестра.

— Успели.

Розен указал мне на место сбоку, откуда я не заслонял свет, и придвинул лампу.

Мастер понемногу опиливал конец заготовки, вынимал, примерял, закреплял снова. Когда новая ось была готова, он поддержал листок, чуть прижал крышку и осторожно извлек старую. Я следил за его пальцами и больше не советовал.

Листок на новом креплении двигался свободно. Розен нажал на него, приподнял крышку и подвинул брошь к Лизе. Она сняла вторую перчатку, взяла украшение обеими руками и поднесла ближе к окну.

Под крышкой была миниатюра: мужская ладонь и женская рука, положенная на нее. Я различил светлый край манжеты, тонкий ободок кольца. Лиза долго смотрела, потом повернула брошь и тронула старую царапину сверху, возле листка.

— Эту могу убрать, — сказал Розен. — Неглубокая.

— Оставьте. Это я сделала. Нажимала на листок маминой шпилькой, она и соскользнула. Мама потом прятала брошь, чтобы я опять к ней не полезла.

Лиза улыбнулась, все еще держа украшение у окна. Я ждал, пока она сама его вернет. Розен проверил крышку и вложил брошь в футляр. Лиза положила на него ладонь.

— Можно забрать?

— Конечно, — ответил мастер. — Мы все записали.

Она убрала футляр в сумочку. Я хотел сказать что-нибудь про часы, но не стал. Сестра и так видела, чем я заплатил.

До магазина Веры решили пройтись. Аркадий шагал впереди, оглядывался у переходов. Лиза убрала папку под мышку и взяла меня под руку с левой стороны.

— Отец подарил ее маме после той ссоры, — сказала она. — Я маленькая была, подробностей не знала. Помню, как они за столом друг с другом не разговаривали. Потом отец принес коробочку. Мама велела мне выйти, а я в дверях задержалась. Когда вернулась, они уже рядом сидели. Мне брошь потом показывали. Я любила нажимать на листок: нажмешь — откроется, закроешь — опять целый цветок. А эти руки внутри мне совсем не нравились. Я все спрашивала, почему людей целиком не нарисовали.

У дверей магазина она остановилась:

— Можно сделать, чтобы открывалось одним пальцем? Легче, чем у мамы. И чтобы само не отщелкивалось при носке.

— Можно попробовать. Ты хочешь такую же?

— У меня есть рисунки.

У Веры она раскрыла папку, едва освободился край прилавка. Я успел сказать, что брошь едет домой, но сестра уже раскладывала листы. На одном лепестки стерли столько раз, что бумага истончилась. Лиза прижала его другими рисунками и стала показывать, какая часть должна подниматься.

Вера задержалась возле шиповника: пять простых лепестков, несколько листьев возле застежки. Повернула бумагу, приложила к своему платью.

— Если здесь откроется, изображение будет видно издали?

— Если крышку до конца поднять. А можно только немного, к себе.

— Мне бы так и хотелось. Иногда нужно показать...

— Тогда вот здесь удобнее придерживать. — Лиза подставила палец под нарисованный лепесток. — Посмотрите, если повернуть чуть боком…

Вера наклонила лист, и обе некоторое время рассматривали его. Я хотел спросить о толщине будущей оправы, но дождался, пока они закончат примерять бумагу.

В магазин вошла женщина с корзинкой и передала от Розена просьбу заменить узкую тесьму: для футляров нужна была пошире. Вера поздоровалась с ней, назвала Федосьей и попросила минутку подождать. Та поставила корзинку, заглянула через ее плечо.

— Вы примеряете на темном платье? Дайте сюда.

Она достала из корзинки сверток, выбрала кусок светлого кружева и разложила под рисунком. Лиза сначала хотела поправить край, потом отступила вместе с Верой. Теперь и я мог представить этот цветок возле воротника. Без кружева рассматривал только соединения да размер крышки.

— Вот эти два, — сказала Вера, отложив шиповник и маленький бутон. — Сделаете образцы, покажу своим покупательницам. По рисункам мне начнут не то заказывать.

— Можно же сначала из простого металла? — спросила Лиза.

— Для примерки можно. Чтобы хоть приложить к платью.

Аркадий тем временем забрал оставшиеся листы и разложил перед собой. Выбрал самый пышный цветок, с тяжелыми наружными лепестками.

— Этот дарят даме, когда сильно виноваты, — объявил он. — А вот этот, маленький, подойдет той, которая еще не узнала...

Лиза засмеялась и отобрала большой рисунок.

— Этот для высокого воротника. У него ножка длиннее, видишь? А ты сразу...

— Я из предосторожности.

Она стала объяснять, как закрепить цветок, чтобы не отвисал. Аркадий придержал край листа, пока она дорисовывала застежку. Федосья забрала кружево и ушла с выбранной тесьмой. Вера обслужила другую покупательницу и вернулась к рисункам.

Мы задержались до сумерек. На обратном пути Лиза объясняла, почему передумала делать у шиповника зубчатый край. У дома замолчала, достала футляр и осторожно понесла его обеими руками. Я постоял в прихожей, прежде чем пойти за ней.

На другой день я открыл для нее пустую комнату при заводе. С улицы сюда вела отдельная дверь; возле широкого окна хватало места для рабочего стола. Пока здесь стояли два стула, у стены лежали ненужные доски. Я перенес их к выходу, чтобы Лиза могла пройти и посмотреть все как следует.

Лаптев явился с карандашом и небольшим листком. Стол можно было взять из конторы, стулья тоже найдутся. Для начала требовались замок, полки и кое-какой инструмент. Счетовод записывал, прикидывал расходы. Я попросил посчитать только необходимое: денег после нынешних выплат едва хватало на заводскую работу.

Розен зашел по нашей просьбе ненадолго. Подвинул стул к окну, сел и повернул к свету лист с мелким рисунком.

— Рисовать, примерять, собирать мелкие части здесь можно. Пайку пока оставьте у меня. И камни закреплять буду я. Вам сперва на простом металле руку набить надо. За работу условимся отдельно.

Лиза кивнула и спросила, сможет ли приходить смотреть. Мастер согласился, но велел заранее предупреждать: если ему принесут срочную починку, объяснять будет некогда.

Лиза пододвинула один стул к стене, взяла папку и прошла от двери к окну. На обратном пути остановилась.

— Здесь полку не надо, женщина в широкой юбке заденет край. Листы посыпятся.

Лаптев вычеркнул пометку, спросил, где она хочет держать образцы. Лиза показала простенок. Аркадий достал складную мерку и записал ширину простенка на обороте старого конверта.

— Сюда зеркало. Примерять без зеркала никто не станет. Узнаю, нет ли подержанного. Только раму с золочеными завитками не обещаю.

Розен улыбнулся и напомнил, что прежде зеркала нужны вещи. Лиза согласилась, но еще раз подошла к стене, встала боком, подняла руку к воротнику. Лаптев попросил дождаться его подсчета, и день, когда будем готовить комнату, мы пока не назначили.

После обеда я зашел за Верой, как условились позавчера. На этот раз она сама купила билеты. Про рисунки Лизы мы заговорили за чаем; в вагоне Вера показывала знакомые ей дома на берегу. Я проводил ее обратно до магазина. У дверей мы еще постояли, хотя у меня подмерзали уши.

Вечером мы с Корнеевым и Лаптевым закончили смету для Панова. В нее вошли двигатель, передача, доставка и установка. Корнеев сверял строки с перечнем оставшихся работ, Лаптев заново складывал суммы. Я попросил вписать, когда можно будет принять машину на заводе.

— Двадцать четвертого, — сказал мастер. — Если завтра на пробе ничего не вылезет, к вечеру будет готова.

— Завтра уже пустите?

— Соберем и пустим. А на двадцать четвертое оставим проверку под нагрузкой.

Я посмотрел на дату, потом на подпись Корнеева возле списка деталей. Для себя хотелось считать мотор почти готовым. Покупателю предстояло показать исправную машину, и между этими двумя вещами у меня в прошлой жизни порой проходили недели.

Утром двадцать третьего я отодвинул домашний стол и разложил на полу склеенные листы. Начертил в полный размер место водителя, оси колес и площадку под небольшой груз. Пока за линии отвечали карандаш и несколько книг: бумага норовила свернуться.

Встал внутрь, примерил, где окажутся ноги. Руль-баранку рисовать не стал. На первых машинах обходились рычагом; его можно здесь сделать. Сперва машина должна нормально поворачивать и останавливаться, а красоту я уже однажды видел на закрашенном патрубке.

За границей работали Бенц, Даймлер, французы. В прошлом году прошел пробег Париж — Руан; машины с двигателями Даймлера уже доказывали пригодность на дороге. Конкурировать предстояло с людьми, которые умели строить автомобили, а не с каретниками, забывшими придумать мотор.

Зато я знал, как много сил потом съест ремонт первых машин. Сломалась небольшая часть — экипаж бесполезен, пока мастер выточит новую. Если я сделаю машину, которую можно быстро вернуть в работу здесь, в Петербурге, у нее будет шанс даже рядом с привозной.

В книжке записал два срока. Осенью этого года — собственный выезд. Весной следующего — первый оплаченный груз. И отдельно, с нажимом: «До нижегородской выставки». Яковлев и Фрезе не собирались ждать, пока я расплачусь со всеми долгами.

Я представлял подпись под фотографией: «Первый русский бензиновый автомобиль. Завод Ладогина». Потом перевернул лист со сметой и принялся считать. Фотографа пока можно было не звать.

Под целью записал ближайшее дело: мотор для тарной мастерской Елисеевых. Из платы за него предстояло покрыть оставшиеся расходы, выдать жалованье и отложить сто рублей Бурову к первому февраля. На экипаж мог пойти только остаток. Если покупатель найдется, удачную машину можно будет повторить для другого хозяина, а часть заработанного понемногу откладывать на собственные опыты.

Я еще подсчитывал, сколько времени уйдет на изготовление деталей для экипажа, когда Лиза вошла с папкой. Следом принесли от Лаптева лист расходов по комнате.

— Начнем готовить ее на этой неделе, — предложил я. — Стол перенесем. Остальное понемногу.

Лиза положила папку на стул, некоторое время возилась с застежкой, затем достала сложенный лист.

— Коля, я завтра выхожу на работу.

Я отложил карандаш.

— Куда?

— К Бурову. На две недели, на пробу. Вот, прочти.

Я едва не спросил, почему она не посоветовалась. Успел вспомнить, что ее брат совсем недавно распорядился материнской брошью. Советов у Лизы, видно, было вдоволь, дохода не было.

Я прочел имя Бурова и посмотрел на сестру.

— Что ты у него будешь делать?

— Рисунок броши. В галантерейном отделении принимают заказы на украшения, потом отдают мастерам. Он показал мне альбом, велел выбрать цветок и переделать. Покупательнице готовый рисунок не нравится.

— Давно договорилась?

— Я ходила еще семнадцатого, со своими рисунками. О пробе договорились до того, как ты предложил комнату. Вчера вечером прислали письменные условия. Вот они.

Я прочел соглашение. За две недели работы ей полагалось десять рублей. Лиза должна была приготовить рисунок в натуральную величину, сделать бумажный образец для примерки и внести исправления. Пробную вещь по ее рисунку изготовлял мастер, который выполнял заказы торгового дома. Материал и его работу оплачивал Буров.

Работать следовало у него. На обороте было записано, когда приходить и у кого спрашивать покупательницу.

— А если она и твой цветок забракует?

— Переделаю. За эти две недели мне все равно заплатят. Я спросила.

Сестра показала строку, которую до меня уже подчеркнула карандашом. Я перечитал. Платили ей за работу над рисунком и образцом; продажа готового украшения в условии об оплате не упоминалась.

— Он знает, что ты хочешь открыть свое дело?

— Я сказала, что хочу делать украшения по собственным рисункам. Он ответил, что сперва надо хоть один цветок довести до готовой вещи. За эти две недели и попробую. Мастер покажет, что у меня на бумаге можно сделать, а что придется переделывать.

— А наша комната?

Она посмотрела на лист Лаптева, затем села напротив меня.

— Я хочу ее. Только у меня до сих пор все на бумаге. Вера выбрала два рисунка, а покупательницы могут выбрать третий. Или скажут, что такого им совсем не надо. Чтобы это узнать, надо сначала сделать образцы. У Бурова материал уже есть, мастер есть. Я хоть услышу, что говорит покупательница, и получу за работу деньги.

На полях она карандашом записала вопросы: о материале, о возвращении рисунков, о времени примерок. Возле двух стояли короткие ответы. Я еще раз прочел их, придерживая лист за угол.

— Какие рисунки у него останутся?

— Тот, который он оплачивает, и исправления к нему. Свои я только показывала. Мне их вернули.

— А после этих двух недель? — спросил я.

— Хочу сделать свои образцы. Если ты все еще дашь мне комнату.

— Дам.

Она ждала продолжения. Я потер переносицу.

— И сердиться не стану. По крайней мере, постараюсь.

— Ты уже сердишься.

— На Бурова. Он слишком вовремя предложил работу.

— Я сама к нему пришла, Коля. Еще до того, как ты занялся моей комнатой.

Я кивнул. Она только что об этом сказала, а я все равно смотрел на имя Бурова чаще, чем на условия. Лиза нашла того, кто собирался заплатить за ее работу. Я пока предложил ей стол и комнату, которую еще надо было привести в порядок.

Она потянулась к папке. Ремешок опять выскочил из застежки: крепление на углу разболталось, прижимная лапка отогнулась. Я взял папку, попросил придержать листы и достал из ящика небольшие плоскогубцы.

— Не погни рисунки, — сказала Лиза.

— Держи с этой стороны. Вот теперь закрой.

Она застегнула ремешок, потянула, открыла снова. Мы уложили листы по размеру; шиповник сестра оставила дома, отдельно от тех, что готовила для Бурова. Я подал ей соглашение.

— За комнату с Лаптевым сам договорюсь. Начнешь, когда будешь готова.

Лиза поблагодарила. Я спросил, какой рисунок ей дали.

— А это кто будет? — Она указала на мой чертеж на полу. — Великан?

Я посмотрел на сиденье. Нарисовал с запасом, как привык для своего прежнего тела.

— Водитель. Очень важный.

— Тогда ему места хватит. Больше никому.

Она присела рядом, приложила мерку и показала, сколько можно убрать. Первую полезную поправку в русский автомобиль внесли еще до завтрака. Потом мы вернулись к ее папке: Лиза объяснила, что заказчица просила изменить. Цветок в альбоме был почти плоским, а та хотела приподнятые лепестки. Лиза нарисовала вид сбоку и теперь пыталась понять, насколько они будут выступать над оправой.

Я подал ей карандаш, который откатился под край моего чертежа. Сестра поправила линию, посмотрела на нее, стерла половину. Я уже хотел предложить свое, но она подняла ладонь.

— Подожди. Сейчас сама попробую.

После завтрака я убрал смету для Панова в папку вместе с рисунком передачи. По дороге на склад оставил у Аркадия записку. Просил узнать, не продает ли кто старые экипажные колеса с осью. Заказать новые я пока не мог, а без настоящих размеров ступиц мой чертеж оставался гаданием.

Ровный стук двигателя был слышен еще во дворе Елисеевых. Я велел остановиться ближе к тарной мастерской, расплатился и пошел к двери. В прошлый раз здесь работали с перерывами: помощник ждал возле ручного привода, пока приготовят доску. Теперь в окне мелькал ремень.

В отделенном перегородкой углу стоял небольшой привозной мотор; выхлопную трубу вывели наружу. От него вращался станочный привод. Рабочий подавал сверло, отводил его, ослаблял крепление и снимал готовую деталь. Сбоку лежала уже порядочная стопка просверленных дощечек. Механик Бурова следил за установкой и что-то отвечал складскому работнику.

Панов заметил меня и подошел поздороваться.

— Как раз в работе посмотрите. Мы с утра пробуем.

— Уже купили?

— Пока нет. Григорий привез на пробу. Его мастер передал, что нам здесь нужно, у них такая машина готовая нашлась.

Я снял перчатки, положил на подоконник. Буров стоял у второго станка, смотрел, как рабочий прикладывает к заготовке размеченную рейку. Увидев меня, кивнул и подошел.

— Доброе утро, Николай. Как рука?

— Заживает. Давно пустили?

— До вашего приезда две партии успели. Сейчас третью начинают.

Панов попросил показать остановку и пуск. Механик предупредил рабочего, дождался, пока тот отведет сверло, и остановил двигатель. Буров отступил, чтобы мне было видно. После короткой паузы машину запустили вновь; рабочий поправил доску и продолжил.

— А принадлежности где держать? — спросил он. — Ключи опять по разным ящикам разнесут.

Буров предложил пройти к ремонтной комнате. Мы пересекли двор и вошли в склад. Механик потянулся за связкой, но торговец достал свой ключ, открыл дверь и вынул из шкафа плоский ящик с отделениями. Внутри лежали принадлежности к новому мотору, рядом на полке — запасные части.

— Мастер отметит, что взял и что вернул, — сказал он. — Если надо будет что заменить, пошлете ему, как обычно.

Ключ торговец убрал в карман. Утром к нему придет Лиза. Здесь его механик уже объяснял рабочему, что брать самому, а за чем посылать в торговый дом.

Когда мы вернулись через двор, у тарной мастерской как раз готовили подводу. Рабочий сдвинул готовую стопку к проходу и вернулся за оставшимися досками. Я попросил его показать всю операцию с самого начала.

— Сверлим тут, потом тут, — объяснил он. — Кончили — на другой размер переставляем. Эти сегодня раньше отдадим.

— А где чаще задерживаетесь? Кроме того, что раньше привод вручную крутили.

Он постучал пальцем по зажиму.

— Вот пока каждую поставишь. Отмерь, подвинь, притяни. Отверстие быстро. Потом опять с начала. На другой ящик доски пойдут — все заново размерять.

Я попросил продолжать. Своих часов уже не было; следил по настенным, сколько он занят сверлением, сколько разметкой и закреплением. Он закончил одну дощечку, взял следующую. Еще раз приложил рейку, поставил черту, передвинул заготовку. Сверло за это время висело над пустым местом.

Позавчера мы с Корнеевым мерили передачу и считали, что придется переделать под наш двигатель. Я расспрашивал, какие станки работают вместе и какую нагрузку дадут мотору. Сейчас двигатель уже стоял, исправно крутил привод, а рабочий все так же возился с каждой доской.

— Все одной ширины? — спросил я.

— В этой партии — да. Вон те уже пошире. Под каждый ящик свое.

Я записал размеры, попросил показать остальные операции. Панов не торопил; Буров разговаривал с механиком возле двигателя. Рабочий провел меня от стопки досок до готовых деталей, показал инструмент, сменные планки для разметки.

У дверей Панов спросил, привез ли я окончательное предложение.

— Привез. Двигатель, передача, доставка и установка — все здесь.

Я раскрыл папку, подал смету. Панов посмотрел итоговую сумму, потом перевел палец на перечень работ.

— А когда ваша машина будет готова?

— На завтра назначили заводскую пробу под нагрузкой. Корнеев сейчас занимается сборкой. Если испытание пройдет как надо, сможем отправлять двадцать пятого.

— Мне бы самому посмотреть.

— Приезжайте. Только сначала мы проверим. Я пришлю, когда можно будет принимать.

Панов сложил лист, но не вернул.

— Это у меня оставьте.

— Конечно. Когда будете окончательно покупать?

— Двадцать пятого хочу решить. Если есть что показать, приезжайте до полудня.

Я посмотрел на работающий двигатель, потом на записи о зажиме. До сих пор собирался показать Панову почти такую же машину, какую он уже получил на пробу. Даже с установкой Буров успел раньше.

— Приеду. А экипаж до снега хочу вывести на пробу. К вашей перевозке вернемся, когда смогу показать дело.

Панов кивнул и посмотрел на мои записи.

— Вот это мне сейчас и нужно. С перевозкой после поговорим.

Рабочий принес размеченную доску, чтобы я проверил записанное расстояние. Я сверился, поправил одну цифру. Он все еще держал заготовку и ждал, пока я уберу книжку.

— А ваша машина чем лучше будет? — спросил он. — Эта-то сверлит хорошо.

Я посмотрел на его зажим, на рейку, которую он придерживал вместе с доской.

— Хочу, чтобы ты меньше времени на установку тратил. Подготовить бы упор под ваши размеры. Проверю, как сделать.

Объяснил проще: закрепим на столе боковую планку и упор под конец доски. Заготовку каждый раз придвигаешь к ним, и отверстие оказывается в одном месте. Для второго отверстия надо предусмотреть другое положение упора, тоже заранее выставленное. Линейка понадобится при настройке партии, а не для каждой дощечки.

Рабочий положил доску на стол, придвинул к ней ребром разметочную рейку.

— Примерно вот так?

— Примерно. Только закрепить надо, чтобы от толчка не съезжало. И подумать, как саму доску быстрее зажимать.

Он попробовал поставить заготовку еще раз, затем убрал рейку.

— Тогда приходите с утра. Сами всю партию и посмотрите.

Он унес доску к станку. Я дописал размеры зажима и захлопнул книжку. Начатый на заводе мотор съедал материал и рабочие дни. Из-за втулок Бурова мы потеряли полторы смены; теперь оставалось закончить сборку, испытать и получить деньги. Во всех моих прикидках после испытания почему-то сразу стояла продажа.

Панов проводил взглядом рабочего.

— Этот ваш упор с привозным двигателем тоже годится?

— Годится.

— Тогда его я могу купить у вас. А мотор зачем мне ваш брать?

Вот и как ему объяснить?

Глава 4

24 января-2 февраля 1895 года. Петербург.

Наутро я заново свёл смету, вычеркнув всё, без чего можно было обойтись. Цена вышла ниже. Уступить ещё немного — и у завода останется красивая запись о продаже, а денег на следующую работу уже не будет.

У Панова двигатель крутил станок, мастер Бурова приезжал чинить всё, что требовало починки. Отказываться от заведённого порядка ради моего знакомства с будущим никто не собирался. Правда, ремонтник обслуживал несколько складов. Случись поломка, пока он занят в другом месте, — здесь придётся остановиться и ждать. За устранение пустяковой неисправности возьмут немного, только люди до приезда мастера просидят без дела. Я отложил смету и потянулся за чистым листом.

К полудню расчёты пришлось прервать. Лиза забыла дома папку и просила занести по дороге на завод. Аркадий увязался со мной: хотел посмотреть, где она теперь работает.

— Этот листок шиповника я не уберу. Посмотрите, что тогда останется.

Я задержался в дверях с её папкой под мышкой. Сестра закрыла пальцем часть рисунка, повернула лист к Розену и ждала, пока тот рассмотрит.

В художественном отделении торгового дома ей отвели стол у окна. На нём уже лежали карандаши, бумажные обрезки и три рисунка шиповника. Папка пришлась кстати: Лиза выхватила ещё один лист, поблагодарила меня и снова обратилась к ювелиру.

— Здесь я уже пробовала. Совсем плоский цветок получается.

Я успел подумать, что спорят из-за пустяка. Тут же припомнил, как сам однажды два часа ругался из-за головки болта, портившей вид отреставрированного мотора, и придержал язык.

— Приподнять можно, — ответил Розен. — Только под ним пружинка будет. На неё место оставьте. И палец должен поместиться.

На обороте он прочертил короткую линию, показал, докуда дойдёт крепление. Федосья приложила край бумажного образца к тонкому лоскуту и потянула поперёк.

— Тут цеплять станет. Такой край на серебре оставите — нитку вытянет.

Лиза наклонилась над тканью. На рисунке крышка почти не отличалась от соседних лепестков; я сам отыскал её лишь по маленькой стрелке. Сестра не раз меняла очертания, стараясь спрятать разрез. Теперь взялась за новый лист, но Розен остановил её:

— Погодите рисовать. Два варианта уже есть. Давайте примерим.

Федосья вырезала цветки по контуру. Аркадий снял со стены небольшое зеркало и встал перед Лизой. Она приколола первый образец у воротника, показала, как станет открывать крышку, и поморщилась: в отражении рука загородила половину лица.

— Ты на месте стой, — сказал Аркадий. — Ко мне повернись. Будто показать хочешь, что там внутри.

Он чуть отвёл зеркало. Лиза повторила движение и вытащила булавку.

— Открывать надо с другой стороны. Дайте карандаш.

На новом рисунке она перенесла крепление. Федосья придержала бумагу на платье; теперь до крышки можно было добраться сбоку, не задирая локоть к подбородку.

— Вот так. А лист останется приподнятым.

Розен придвинул рисунок и попросил немного расширить основание лепестка. Лиза сразу поправила. Я присел на краешек свободного стула. Собирался всего лишь занести папку, а теперь хотелось досмотреть, на чём они сойдутся.

Буров вошёл, когда сравнивали оба рисунка. Поздоровался, взял со стола исправленный лист.

— Первый рисунок пока отложите. Для Анны Сергеевны Корсаковой приготовим ваш цветок. Она спрашивала про оправу к своей миниатюре.

— Серебряный? — уточнила Лиза.

— Да. Часть платы за пробу получите на показе.

С Розеном они условились закончить ко второму февраля. Готовую миниатюру Корсакова уже оставила в торговом доме, цветок делали под её размер. Буров велел договориться о показе у заказчицы дома и вернул лист сестре.

Лиза ещё раз провела пальцем по сгибу бумажного лепестка.

— Яков Ильич, а если она вот здесь нажмёт? Сбоку?

Розен показал, где край будет опираться на оправу.

— Приготовлю механизм — сами всё проверите. До второго успеем.

Я предложил сестре вечером прогуляться. Она покачала головой: хотела закончить рисунок, пока все поправки в памяти. Попросила передать дома, что задержится, и опять взялась за карандаш.

По дороге Аркадий всё возвращался к примерке. Показывал ладонью, как Лиза повернула цветок перед зеркалом, вспоминал, что листок следовало чуть опустить. Я ждал обычного замечания о поклонниках или драгоценном подарке, а он продолжал толковать, с какой стороны удобнее открывать крышку.

На углу разошлись. Ему предстояло разыскивать шкаф и зеркало для нашей комнаты, мне — садиться за расчёт моторной поставки. Вечером мы с Корнеевым испытали двигатель под нагрузкой. Работал ровно.

К полудню двадцать пятого новый расчёт лежал у Панова на столе. Мы с Корнеевым закончили его ночью. Двигатель и установку я оставил по прежней цене, добавил запасной контактный прибор и обучение складского человека. Упор вписал отдельной строкой: его можно было купить без двигателя.

Панов прочёл всё дважды.

— За запас я заплачу. А мой человек сам его поставит?

— Если получится то, что я задумал. Пока обещать не могу.

Я развернул чертёж. Целиком менять предстояло небольшой прибор с рычажком, контактами и проводом. От него зависело, в какой миг в цилиндре появится искра. Крепление и внутренние размеры требовалось выдержать одинаковыми у всех экземпляров, чтобы покупателю не пришлось заниматься пригонкой возле остановленного двигателя.

— Словно лампу сменить? — спросил Панов.

— Возни больше. Зато искать, где пропал ток, вашему человеку не придётся: снимет весь прибор, поставит исправный. Причину будем искать мы, пока у вас идёт работа.

— Сколько запасных покупать?

— Один. Три привезу на выбор, чтобы вы убедились: подходит любой. Остальные у нас останутся.

Панов провёл ногтем по смете.

— За оставшиеся у вас отдельно платить не стану. Я сегодня покупать собирался. Теперь сколько ждать?

— Несколько дней на пробу. Не получится — сразу скажу.

Он достал предложение Бурова. Тот ещё при установке согласился оставить пробный мотор до восьмого февраля за плату, которую зачтёт при покупке. Мастерская продолжит работать. Панов оставил мой расчёт у себя и разрешил привезти проверенный образец.

— Дальше восьмого тянуть не стану. Сами убедитесь — приезжайте. Посмотрим, на какой день назначить.

На обратном пути я прикидывал, сколько выручим за законченные починки. Сто рублей Бурову нужно было отдать через неделю, а с продажей мотора придётся повременить.

На заводе Корнеев распределял работу на ближайшие дни. Я положил перед ним расчёт расходов по художественной комнате и спросил, кто сможет подсобить. Глухову сперва следовало закончить обещанную починку. Отпускать его на мебель мастер отказался ещё до того, как я успел попросить.

— Пусть заканчивает, — согласился я. — Стол сами перенесём. Для полок кого дадите?

Корнеев назвал двух человек, у которых завтра освобождалось несколько часов. Условились о времени. Я попросил записать эту работу отдельно: за устройство комнаты тоже следовало платить.

На следующий день, к приезду Аркадия, стол уже стоял у окна. Приятель доставил шкаф с потёртой дверцей и большое зеркало, закутанное в одеяло. В отведённую сумму уложился. С перевозчиком ещё рядился во дворе, пока я помогал вносить шкаф.

Лиза пришла с Федосьей. Они подвинули стол ближе к окну: так лучше различались следы инструмента на металле. Сестра сразу разложила рисунки. Я принёс из конторы ровную доску под бумагу и оставил с краю.

За Верой сходил в магазин. Она отобрала лоскуты для примерок, прихватила ткань на занавеску и пошла со мной. В комнате первым делом подошла к окну, расправила отрез и протянула мне.

— Подержите повыше. Нет, угол тоже. Свет оставьте, я хочу только край прикрыть.

Она отошла к двери. Я стоял, подняв руки; рубашка уже выбилась из-под жилета. Вера посмотрела на окно, потом на меня и вернулась поправить складку.

— Совсем немного осталось. Потерпите.

— Я терплю. Только если так и решите оставить, придётся здесь кормить.

Она улыбнулась и подхватила ткань, давая мне опустить затёкшую руку. Лиза спросила, можно ли сделать занавеску съёмной: для работы нужен весь свет. Вера показала, где пришить петли.

С улицы окликнули Аркадия. У ворот остановились сани, двое приятелей махали ему рукавицами. Он высунулся в окно. Я расслышал, что о катании договорились заранее и теперь ждут только его.

Ракитин обернулся к комнате. Перевозчик дожидался в дверях, держа шапку в руках. Зеркало ещё стояло у стены, а крепления лежали на верхней перекладине шкафа — там Аркадий оставил их, развернув свёрток.

— Ты езжай, — сказал я. — Закончу.

Он помедлил у окна, затем махнул приятелям:

— Без меня сегодня! Не успеваю.

Расплатился с перевозчиком и вернулся к зеркалу. Проверил место, попросил меня придержать раму. Снаружи ещё что-то крикнули. Аркадий ответил не оборачиваясь. Лиза убрала папку, отодвинула стул, освобождая нам проход.

Чай она принесла, когда мы уже проверяли крепление. Поставила стакан возле Аркадия и подождала, пока он спустится. Тот обхватил стакан ладонями, спросил, ровно ли висит зеркало.

— Ровно. Спасибо тебе. Попей, пока горячий.

Он взглянул на Лизу, потом на зеркало. Собрался что-то сказать, но лишь отпил чаю и попросил её ещё раз отойти к двери: проверит, целиком ли видно платье.

Через несколько дней Корнеев принёс первый запасной контактный прибор. Корпус с рычажком и двумя крепёжными винтами умещался на ладони.

— Пока без подгонки не сядет. Смотрите.

Он приложил прибор к основанию. Корпус чуть качнулся.

— Напильником поправлю — будет годен. А следующий опять подгонять придётся. Сперва приспособление надо довести.

Мне нужны были одинаковые детали, которые чужой механик сумеет поставить без корнеевской пригонки. О взаимозаменяемости здесь знали и без меня. Оставалось добиться её на наших станках и уложиться в наши средства.

С Глуховым выбрали опорные поверхности корпуса, изготовили мерку для проверки. Корпус устанавливали между упорами и притягивали к основанию винтами. Я следил, чтобы коротким ключом можно было подлезть к обоим: не разбирать же складскому человеку полмашины ради такой мелочи.

— Будет удобно, — сказал Корнеев. — Только удобство тоже изготовить надо.

Вечером он принёс подсчёт рабочих часов. Я вычеркнул инструмент, который собирался купить для себя. На образцы хватало, на красивый набор ключей — уже нет.

Первого февраля Лаптев отвёз Бурову сто рублей, собранные из платы за законченные починки. На опыты с экипажем отложить пока ничего не удалось. Двигатель работал со своим прибором, запасные ещё собирали. Готовый образец крепления я забрал для Панова. Вечером второго собирались поставить запасной прибор и впервые пустить с ним мотор. Хотелось сначала заручиться согласием покупателя, а затем доводить весь набор под окончательные условия.

Второго февраля мы с Аркадием приехали к Корсаковой. Буров устроил показ у неё дома. Розен привёз футляр, Лиза — рисунки и ткань для примерки. Перед дверью сестра попросила посмотреть, не перекосился ли воротничок. Я поправил самый край. Она поблагодарила и ещё раз проверила, при мастере ли футляр.

Анна Сергеевна приняла нас в небольшой гостиной. Буров представил Лизу, объяснил, что брошь изготовлена по её рисунку, и попросил Розена открыть футляр. На тёмной подкладке лежал серебряный цветок. После бумажных образцов он казался совсем небольшим; приподнятый листок я узнал сразу.

Лиза поднесла брошь заказчице и нажала на листок. Когда крышка открылась, Корсакова взяла цветок за края, повернула к свету. С миниатюры смотрела серьёзная женщина в тёмном платье, с убранными волосами.

— Здесь она ещё совсем молодая, — сказала Анна Сергеевна. — Мы тогда часто виделись.

Она попросила показать, как закрыть цветок, попробовала сама. Розен подождал, пока она откроет его снова.

— С кузиной мы давно не разговариваем, — добавила Корсакова, разглядывая миниатюру.

Лиза показала, как приподнять крышку совсем немного. Анна Сергеевна заглянула внутрь, закрыла цветок и попросила зеркало. Аркадий взял небольшое со столика, придержал перед ней. Сестра помогла приколоть брошь, поправила её на платье и убрала руки.

Корсакова повернулась к окну, нажала на листок. На этот раз никто не подсказывал. Она открыла цветок, задержала крышку пальцем и улыбнулась своему отражению.

— Оставьте этот. Переделывать ничего не надо.

Пока Буров записывал покупку и принимал деньги, Лиза не сводила глаз с броши. Анна Сергеевна уже расспрашивала Розена о застёжке и уходе за серебром, поглаживала край лепестка. Пришлось тронуть сестру за локоть: она загородила проход и не замечала служанку с подносом.

В передней Буров выдал ей часть оговорённой платы за пробу — за законченный рисунок. Остальное получит в установленный день. Лиза пересчитала деньги, спрятала в маленький кошелёк и бережно свернула рисунок.

— Ей удобно открывать, — сказала она мне на крыльце.

— Я видел.

— И лист оставили.

Мы проводили её с Розеном к саням. Мне хотелось отвезти сестру домой и за чаем послушать, что она скажет о заказчице. Но в коробке лежал образец контактного прибора, а Аркадий уже спрашивал, к какому часу нас ждут на складе.

Панова застали возле тарной мастерской. Я показал ему образец и попросил позвать человека, которому предстоит ухаживать за нашим мотором, если его выберут. Пришёл складской механик, следивший за станками. Приезжий мастер Бурова в это время занимался двигателем.

Я поставил образец на привезённое основание, дал механику ключ, показал крепление. Тот перевернул прибор, проследил за проводом и спросил, понадобится ли после замены выставлять контакты.

— В готовом наборе они будут выставлены заранее. Сняли прибор, поставили другой, подсоединили провод. Сегодня вечером впервые пустим мотор с запасным. Если потребуется что-нибудь изменить, до поставки переделаем.

— А испорченный куда?

— Нам в починку. Пока мы с ним возимся, у вас стоит запасной.

Механик попробовал подлезть ключом к винту, нашёл место для второй руки. Я расспросил, что ему обычно приходится снимать самому, сколько ждёт помощи, когда без приезжего мастера не обойтись. Он ответил, затем ещё раз повертел образец и попросил показать, как размыкаются контакты.

Панов выслушал нас и подал мне крышку коробки.

— Хорошо. Теперь хочу всё в работе увидеть. Мотор, ваш ящик, моего человека возле него. Одного образца мало.

— Восьмого февраля. Двигатель с набором привезём за несколько дней до показа, чтобы ваш человек успел с ним поработать.

— О доставке накануне известите, место освободим. А смотреть будем восьмого с утра.

Аркадий сразу принялся выяснять, где ворота, как подъехать и разгрузиться. Складской служащий повёл его осматривать помещение. Я уже укладывал прибор, когда вошёл Буров. Он приехал проверить, как идёт пробная работа. Панов рассказал о назначенном дне.

— Поставим рядом, — согласился торговец. — Пусть обе машины по очереди одну работу делают.

— Так и рассчитываю.

Буров заглянул в открытую коробку.

— А запасной прибор пусть выбирает механик Саввы Ефимовича. Любой из тех, что привезёте. Вы ему подавать не станете.

— Согласен. Сначала научим порядку замены, потом сам выберет и поставит.

Панова это устроило. Вернувшийся Аркадий назвал место разгрузки и взялся договориться о подводе. Я записал час, к которому нас будут ждать.

Дома Лиза раскладывала рисунки. Я ещё раз поздравил её с первым заработком и рассказал о восьмом февраля. Сестра сразу спросила, можно ли приехать.

— Можно. Аркадий место найдёт.

Приятель кивнул. Дальше я слушал их вполуха: хотелось поскорее вернуться на завод.

Корнеев остановил двигатель, отключил зажигание. Я снял прежний прибор и поставил запасной. Корпус сел между упорами, винты затянулись без усилия.

— Теперь посмотрим, когда контакты разойдутся, — сказал мастер.

Он зажал между ними полоску бумаги и медленно повернул маховик — тяжёлое колесо на валу двигателя. Контакты разомкнулись, бумага выпала. До нужной метки маховик ещё не дошёл: с этим прибором искра возникала бы раньше положенного.

Я вернул прежний. С ним полоска выпала у метки.

— Рычажок подвести, — сказал Глухов. — Ключ дайте.

Корнеев подал ключ. Я вновь поставил запасной прибор, Глухов отрегулировал рычажок. При следующей проверке бумага выпала точно у метки.

Тогда я снял этот же прибор и установил заново, не трогая регулировку. Корнеев опять повернул маховик в рабочую сторону. Полоска выпала раньше.

Я ослабил винты. Корпус можно было чуть повернуть между упорами. После затяжки он сидел прочно, однако при повторной установке занимал немного другое положение.

— Упоры надо поправить, — сказал я. — Иначе после каждой замены придётся заново выставлять контакты. Завтра с утра переделаем.

— Завтра у Степана чужой вал, — напомнил Корнеев. — Срок уже назван. Его хозяину переносить будете или Панову?

Глава 5

3-6 февраля 1895 года. Петербург.

— Разрешите всё-таки посмотреть, откуда вы размер взяли, — сказал Глухов.

Токарь говорил подчёркнуто вежливо. Я разложил перед ним чертёж, отыскал нужное место и почти сразу понял, на что он укажет.

Размер корпуса я отсчитал от обработанной боковой грани, а расстояние между упорами на основании оставил прежним. Старый прибор пригоняли по месту; у новых между корпусом и упорами оставался зазор, позволявший при затяжке чуть повернуть прибор. Вместе с ним смещался рычажок, и контакты размыкались то раньше, то позже положенного.

— Моя ошибка.

— Теперь понятно. А то с меня за крепление спрашивают. Корпуса-то по вашим размерам сделаны.

Корнеев предложил переделать упоры на основании под новые корпуса, чтобы при затяжке прибор всякий раз занимал одно и то же положение. К проверочной мерке следовало добавить подвижный упор: он нажмёт на рычажок так же, как привод двигателя. Тогда момент размыкания можно будет выставить заранее, ещё до установки. Я исправил расстояние между упорами и попросил Глухова проверить остальные размеры.

К полудню зашёл хозяин вала — узнать, когда забирать починку. С заводом он работал ещё при отце и, миновав контору, направился прямиком к токарному. Вал лежал возле станка. Даже вчерашняя меловая разметка осталась нетронутой.

Я перехватил заказчика и проводил в контору. Корнеев уже разузнал, кто поблизости возьмётся за срочную работу. Теперь предстояло объяснить, почему вал повезут в другую мастерскую.

— Мою работу отложили, чужую заканчиваете? — спросил посетитель.

— Свою переделываем. Ошиблись. Вашего срока не сорву, доплачивать не придётся. Отвезём и заберём сами.

Он снял шапку, пригладил примятые волосы.

— Отец ваш хоть накануне предупреждал.

Я извинился. Заказчик попросил адрес мастерской, старательно записал и ушёл. Следующую починку он вполне мог отвезти туда сам, не заглядывая к нам.

На стороне за срочную работу взяли на восемь рублей больше, чем за неё полагалось нашему заводу. Разницу я велел отнести на моторную поставку. Корнеев записал и поднял голову:

— За переделку людям тоже начислим.

— Начислим.

На будущую выручку я уже мысленно закупал железо для экипажа. Пришлось вычеркнуть часть покупки и вернуться к Глухову: тот ждал помощи с разметкой. До вечера я подавал инструмент, записывал промеры и придерживал детали, когда просили. Новых сроков больше никому не называл. Вал отдали вовремя — заказчик прислал за ним своего человека.

К вечеру третьего мы несколько раз переставили два прибора на переделанном креплении. Оба срабатывали как надо, заново выставлять контакты не пришлось. Четвёртого до обеда закончили остальные и проверили все четыре: один для двигателя, три — на выбор покупателю. Корнеев записал результаты и убрал мерку на полку.

Когда мастер отложил ключ, Миша принёс ящик с двумя гнёздами: для запасного прибора и для снятого неисправного. Один из проверенных уложил внутрь, два других оставил на чистой тряпке. Ключ сунул под корпус и захлопнул крышку.

— Умещается.

— А теперь достань ключ. Представь, что мотор остановился, у станка ждут работу, а тебе надо поскорее заменить прибор.

Миша открыл ящик, переложил корпус в свободное гнездо и лишь тогда добрался до ключа. Повертел его, примерил поверх прибора. Потом передвинул перегородку, выгородив у стенки узкое отделение. Теперь инструмент вынимался первым.

Корнеев велел ученику самому заменить прибор на остановленном двигателе, следуя записи. Возле нижнего винта Миша замешкался: ключ пришлось перевернуть. Тут же сделал пометку на полях. Я потянулся помочь, но встретил взгляд мастера и убрал руку. Ученик закончил сам.

— Порядок поправь и перепиши начисто, — сказал Корнеев. — Заказчику отдавать.

— Черновик можно мне оставить?

— Зачем он тебе? — спросил я.

— Матушке покажу. — Миша разгладил лист ладонью. — Она спрашивает, чему здесь учусь.

— Оставь, конечно. Только сперва исправь.

Он внёс поправку, переписал порядок замены набело, а черновик спрятал во внутренний карман, подальше от стружки.

До обеда успели испытать двигатель под нагрузкой: он вращал сверлильный станок и точило — каменный круг для заточки инструмента. После прогрева сменили прибор. На горячем моторе тот сел так же, как на холодном; регулировать контакты не понадобилось. Миша уложил запасной в ящик, два других завернул отдельно. Из этих трёх покупатель выберет один, остальные увезём обратно.

На краю верстака лежало приспособление Глухова. При восстановлении старых автомобилей мне случалось неделями возиться с единственной уцелевшей деталью: вымерять износ, разбираться, что переделали до нас. Здесь по нашим размерам уже изготовили следующие корпуса. Я стёр масло с основания приспособления и вернул его токарю.

— Убери вместе с чертежом. Пригодится.

— Уже место отвёл. Миша туда больше ничего не положит.

Со складом мы условились на четвёртое, после обеда. Едва Корнеев подтвердил готовность набора, Аркадий занялся перевозкой. Панов разрешил оставить двигатель в мастерской до сравнения; восьмого повезём только людей.

Я приехал к назначенному часу. Наш мотор уже стоял на отведённом месте. Аркадий отправился за оставшимися принадлежностями, складской механик развязывал ящик. Панов задержался на другом складе, ждать его не стали.

— Который доставать? — спросил механик.

— Пока оставьте ящик. Научимся на том, что стоит: снимем и вернём обратно. Остальные пригодятся на приёмке.

Я коротко показал порядок, отдал ключ. Механик принялся за дело, заглядывая в запись. Прежде чем поставить прибор, протёр основание.

— Соринка попадёт — перекосит?

— Да. Потому и держите ящик закрытым.

Он взялся за крепление, затем примерил к ключу трубку, чтобы сильнее затянуть.

— Не надо. Короткой рукояти хватит. С трубкой перетянете.

Механик усмехнулся, убрал трубку и дописал строку. Во второй раз я уже молчал. Возле провода так и подмывало подсказать, но я прикусил язык. Механик сам проверил, свободно ли тот уложен, и запустил двигатель.

Постоял, прислушиваясь, затем поднял брови: и это всё? Я кивнул.

— Осенью бы нам такой запас. На другом складе из-за контакта полдня простояли. Я там тогда подменял. Работы невпроворот, люди ждут, мастер на третьем адресе.

— Долго ехал?

— Как обещали, так и приехал. Только до его приезда мы руками вертели.

Ремонтник Бурова вошёл, когда мы убирали инструмент. Поздоровался со складским механиком, положил на табурет свёрток. Про осеннюю остановку он знал.

— Прибор со склада торгового дома везли, — пояснил он. — Я тогда другой мотор разбирал. Бросить его тоже нельзя было.

— У нас к вечеру всё нагнали, — ответил механик. — А руки потом болели.

Ремонтник отнёс свёрток в соседнюю комнату. Я спросил его, можно ли заказать у торгового дома запасной прибор к каждой машине.

— Можно. Только платить за него надо сразу. Иному хозяину дешевле нас дождаться.

И то верно. Панов держал упаковщиков и возчиков, каждый лишний час простоя обходился ему в деньги. Другой покупатель мог за запас и не заплатить. Придётся считать для каждого.

Ремонтник взял нужный инструмент и вернулся к работе. Складской механик положил свою запись возле двигателя, а ключ убрал в новое отделение ящика.

— Восьмого любой брать? — Он указал на три образца, разложенные для осмотра.

— Любой.

— Хорошо. Который на моторе стоит, я уже запомнил.

Ему пора было возвращаться к станкам. Я попросил оставить здесь ящик и завёрнутые образцы до приёмки, затем позвал рабочего, с которым говорил о дощечках.

Наш упор Глухов изготовил между двумя станочными работами: планку с переставным ограничителем под длину заготовки. Мы закрепили её на сверлильном столе. Рабочий придвинул доску до упора, просверлил, взял следующую. На третьей по привычке потянулся за линейкой, посмотрел на неё и положил обратно.

К приходу Панова на столе уже накопилась стопка готовых деталей. Он велел сменить размер. Упор переставили и начали другую партию. Мотор по-прежнему работал буровский.

— Это беру, — сказал Савва Ефимович. — Отдельно, как вы и предлагали.

Я выписал счёт на шесть рублей. Первую вещь собственного замысла продал к машине соперника.

Аркадий вернулся на завод позже меня. Принёс бумаги, стянул перчатки и разложил на конторском столе план помещения. Правый рукав промок почти до локтя.

— Ты где купался?

— Ящик с заснеженных саней снимал. Прижал к себе, пока грузчик за другой край брался. Всё довезли. С прежним перевозчиком больше не связывайся.

Первый возчик запросил сверх условленного. Аркадий через знакомых отыскал другого и сам проследил за погрузкой. Теперь предъявил расписку.

— Спасибо, выручил. — Я пересчитал возвращённые деньги и убрал вместе с бумагой. — Сними сюртук, просушить надо.

Он повесил сюртук возле печки и снова склонился над планом. В мастерской обмерил проходы, выяснил, куда уберут тару, где разместятся работники. Приглашённым отвёл место у стены.

Лиза зашла после работы. Поставила папку на свободный стул, заглянула ему через плечо.

— Оттуда ничего не увидим. Коля перед мотором встанет и всё закроет.

— С другой стороны проход.

Они передвинули места для гостей, проверили, куда открывается дверь. Сестра перечертила край плана.

— У тебя люди и ящики одинаковыми кружочками. Как различать?

— Ящики меньше разговаривают.

— Тогда тебя подпишем отдельно.

Аркадий подточил ей карандаш и посмотрел на меня.

— Веру пригласишь?

— Спрошу, сможет ли оставить магазин.

— Федосья тоже хотела посмотреть, — сказала Лиза. — Если отпустят. Только к двери её не ставьте: она на сквозняке весь день мёрзнуть не станет.

Она отвела ещё одно место. Аркадий наклонился рассмотреть, и я отодвинул чернильницу, чтобы опять не задел локтем.

— А ты в том платье будешь? — спросил он. — К которому цветок примеряли?

Карандаш остановился. Лиза подняла голову.

— Решу, когда закончим всё это важнейшее устройство.

— Тогда давай закончим. Здесь ещё один проход остался.

Она посмотрела на него, улыбнулась и продолжила чертить. Я забрал расчёт перевозки и оставил их за столом. Уже уходя, услышал, как Лиза велела Аркадию проверить сюртук: домой в мокром ехать нельзя.

На следующий день, в воскресенье, я зашёл к Корнееву. Мастер сам предложил встретиться дома, обсудить обучение складского механика и дальнейшую работу. Дверь открыла его дочь с ребёнком на руках. Узнала меня и попросила не шуметь: только укачала.

Корнеев сидел возле небольшой кроватки со снятым бортом. Инструмент разложил рядом, на табурете. При моём появлении собрался встать.

— Сидите, Павел Фомич. Давайте придержу.

Он показал, куда поставить руку, попросил прижать соединение. Я опустился на колено. В передней зашуршало платье; дочь мастера прошла мимо с ребёнком и остановилась у стола.

— Всё ещё возишься?

— Сейчас. Разболталось здесь. Ещё одна рука понадобилась.

Я держал борт, пока он подгонял соединение. Рассказал о занятии: что механик спрашивал про затяжку, где сверялся с записью, как во второй раз запустил мотор без моей помощи. Корнеев выслушал, попробовал крепление.

— Сколько времени с ним провели?

Я назвал. Мастер уточнил, сколько занял мой показ, сколько человек работал сам. Пришлось припоминать по порядку.

— В другой раз раньше дайте ему ключ. Пока смотрит — кажется, всё запомнил. Сам возьмётся — сразу вопросы. Запись у себя оставил?

— Возле мотора положил. Завтра перепишет начисто.

Корнеев кивнул и попросил отпустить борт. Покачал, потянул на себя. Затем убрал инструмент и постелил обратно постель. Дочь подошла проверить, провела ладонью по краю. Ребёнок шевельнулся во сне у неё на плече.

— Чаю останетесь?

Я посмотрел на Корнеева. Тот уже освобождал второй табурет.

За чаем заговорили о моём экипаже. Мастер помнил названный срок: первый выезд до осенней распутицы. Спросил, за что я собираюсь взяться после нынешней поставки.

— Раму уже начертил. Хочу прикинуть передачу на колёса. Отдельно соберём, попробуем здесь.

— Кто делать будет?

— Сперва сам. Понадобится станок — попрошу Степана.

— У Степана работа по срокам. Что из неё отложим?

Я принялся прикидывать вслух. За нашими корпусами у Глухова шёл следующий заказ. По моторной поставке оставались показ и, если сговоримся, окончательная установка. Для рамы ещё требовались материал и расчёт. Корнеев слушал, помешивая чай.

— По вечерам токаря оставлять не хочу. И платить придётся за лишние часы. Начну с чертежа передачи. К тому времени увидим, какие заказы поступят.

— А если хорошие?

За занавеской сонно вскрикнул ребёнок. Корнеев сразу повернул голову.

Я помолчал. Перечисляя работы, уже собирался попросить Глухова заняться экипажем в первый свободный день. Только в ближайшей очереди такого дня не находилось.

— Часть времени всё равно оставлю под экипаж. Заранее посчитаем, сколько можем себе позволить, и запишем в очередь.

Корнеев поставил стакан. Дочь позвала его посмотреть, ровно ли стоит кроватка. Он ответил, что сейчас подойдёт, и снова повернулся ко мне.

— Тогда до обещаний покупателю вместе посчитаем. Мне знать надо, чем люди будут заняты.

— Вместе, — согласился я и допил чай.

Шестого февраля Панов пригласил меня на склад. Просил окончательную смету, со всеми принадлежностями и работами. Я взял расчёт Лаптева, сверил с первой записью. Приспособление изготовили, труд мастеров оплатили; расходы ещё укладывались в объявленную сумму, но после переделок заработок сократился.

Буров уже сидел у Панова. Перед ним лежало предложение торгового дома. Савва Ефимович подвинул лист ко мне: просил посмотреть, правильно ли он понял разницу между поставками.

Я прочёл первую строку, затем итог. Привозной мотор с подключением стоил ровно столько же, сколько наша машина со сменным набором и обучением.

— Здесь всё до пуска?

— Всё, что записано, — ответил Буров. — Доставка, установка, проверка на здешних станках. Обслуживать будем прежним порядком.

— Запасные приборы?

Он указал отдельную строку. Приобрести их в собственность склада можно было за дополнительную плату. Выезды ремонтника и выполненные работы по-прежнему оплачивались по действующему соглашению. Мастер торгового дома уже обслуживал здешние установки, складской человек знал, к кому обращаться.

Я положил рядом свою смету. Прежде двигатель с установкой у Бурова обходился дороже. Теперь торговец уступил ровно столько, чтобы внизу обеих бумаг стояла одинаковая сумма.

— Это окончательная цена? — спросил Панов.

— Для вашего хозяйства — окончательная. На машине уступлю. С остальным мы здесь давно работаем. — Буров повернулся ко мне. — А вы свою сумму сохраняете? Приспособление изготовили, людям заплатили. В расчёте всё осталось?

— Всё. Набор закончен. Складской механик сам снял прибор, поставил обратно и запустил двигатель.

— При вас?

— Сперва показал ему. Второй раз работал сам, по своей записи.

— Восьмого так же и посмотрим. — Панов перелистнул смету до перечня принадлежностей. — Сначала обычная работа, на обеих машинах. После — обслуживание. Запасной выбирает мой механик.

Я подтвердил. Буров тоже согласился. Савва Ефимович оставил обе бумаги у себя и попросил передать мастерам, чтобы к утру восьмого всё приготовили: задерживать работу ради показа дольше условленного он не намеревался.

Из конторы Буров вышел первым. Я задержался у стола, ещё раз пересчитал собственный итог. Новую скидку давать было почти не из чего. Восемь рублей доплатили за чужую починку, часть заработка ушла на переделку крепления. Сбавлю цену — снова отложу опыты с экипажем.

Панов не торопил.

— Подумайте до восьмого. Цена у него теперь хорошая.

Наш ящик стоял возле двигателя. Под крышкой лежала запись складского механика; последнюю строку он обвёл дважды: «Перед пуском проверить провод». За спиной рабочий прижал доску к моему упору. Привозной мотор тянул ровно.

Бурова я встретил во дворе. Он уже устроился в санях, но велел возчику погодить и подвинулся, освобождая край сиденья.

— Не сговорились о цене?

— Свою оставил.

— Правильно. Сперва моё предложение послушайте. Я сам вашу машину возьму.

Я остался стоять. Буров назвал сумму; пришлось раскрыть книжку и свериться с расчётом. Почти ровно столько, сколько я потратил на изготовление. От ожидаемой прибыли не оставалось ничего.

— С запасным прибором и ящиком, — добавил он. — Как Панову предлагали. Два остальных образца себе оставите.

— А вам зачем?

— Продать. Есть кому. Завтра заплачу, завтра велю забрать. Савве Ефимовичу сами скажете, что восьмого вашей машины на показе не будет.

— За починкой потом к нам обратитесь?

— Понадобится ваша работа — закажу и заплачу. Срок назовёте. Тут мы с вами уже научились.

Я провёл большим пальцем по краю книжки. Даже удачный показ восьмого ещё не означал продажи: мотор вполне мог вернуться на завод. Буров предлагал возместить затраченное уже завтра.

— До утра подумайте, — сказал он. — Вы же за Елизаветой приедете. Тогда и ответите.

Хотелось отказать немедленно, чтобы он не вообразил, будто загнал меня в угол. Я уже открыл рот, но вместо ответа достал карандаш и записал предложенную цену.

Уважаемые Читатели! Очень прошу нажать на такой значок ❤

Это лучший способ показать автору интерес к этой истории. Спасибо! В - лучшие!

Глава 6

7-8 февраля 1895 года, Петербург.

— Так что насчёт машины, Николай? — спросил Буров. — Надумали?

Я ещё не успел снять перчатки. Лиза сидела возле стола, положив папку на колени, перед ней на тёмной ткани лежал бумажный шиповник, по которому делали брошь Корсаковой. Услышав вопрос, сестра перестала перебирать листы.

Вчера вечером я ещё раз свёл расходы. За предложенную Буровым сумму почти всё затраченное вернулось бы в кассу. Можно было приниматься за следующие заказы, не опасаясь, что законченный мотор останется без покупателя. Только заработка от всей этой возни не получалось, а на собственный экипаж опять нечего было отложить.

— Завтра покажу Савве Ефимовичу, как условились, не стану до испытаний продавать.

Буров придержал пальцем угол бумажного цветка.

— А если он привозную возьмёт?

— Буду искать другого покупателя.

— Дело ваше. — Он отнял руку от образца и откинулся на спинку стула. — Тогда завтра и посмотрим.

Я сел рядом с Лизой. Она подвинула папку, освобождая мне место у стола, и вновь обратилась к торговцу. Я приехал за ней к окончательному расчёту: две недели пробы закончились, оставалось сдать оплаченные рисунки и забрать личные вещи. Однако Буров её не торопился отпускать.

— За следующие две недели заплачу те же десять рублей, — предложил он. — Подготовьте ещё два рисунка к этому цветку. Покрупнее и поменьше. Бумагу и всё необходимое выдадим.

Он повернул шиповник приподнятым листком к сестре.

— Анна Сергеевна показала покупку знакомым. Уже спрашивали, можно ли заказать подобную. Образец у нас есть, механизм господин Розен довёл. Хорошая вещь получилась, стоит продолжить.

Лиза раскрыла папку.

— У меня другой рисунок приготовлен. Для обыкновенного платья, чтобы каждый день носить.

На листе была небольшая брошь в виде изогнутой ленты. Один конец закруглялся и чуть приподнимался над основанием, ниже Лиза наметила иглу и крючок, которым её надо было удерживать. Весь рисунок укладывался под двумя пальцами.

Я видел его дома. Сестра долго приноравливала бумажную полоску к воротнику, то укорачивала, то снова наращивала край. Хотела сделать украшение, которое женщина сумеет приколоть без чьей-либо помощи и не зацепит рукавом при неловком движении.

Буров попросил придвинуть лист.

— Это потом. Сейчас цветы спрашивают. Здесь мы уже знаем, что предложить покупательнице.

— Я хотела бы попробовать эту вещь.

— Попробуйте. Только на ближайшие две недели мне нужны рисунки цветов. За них и предлагаю плату.

Лиза достала маленький бумажный образец, подержала на раскрытой ладони и убрала обратно.

— У меня сегодня первая примерка. Если возьмусь ещё и за ваши рисунки, придётся снова откладывать.

— Одну примерку устроим, — сказал Буров. — Отпущу, когда понадобится.

— Спасибо. Но я хочу сама принимать заказы. Не знаю ещё, сколько времени на них уйдёт, а обещать работу и потом отпрашиваться не хочу.

Торговец помолчал, разглядывая рисунок.

— Как знаете. Передумаете — приходите. Только для начала поинтересуйтесь, осталось ли для вас место.

— Хорошо. Благодарю вас.

Буров отсчитал остаток вознаграждения. Часть Лиза получила после показа у Корсаковой, сверила сумму, расписалась и отложила рисунки, оплаченные торговым домом. Свои наброски собрала и проверила, не осталось ли чего под тканями. Буров попросил передать Розену, что тот может зайти со счётом за работу.

Ювелир ждал в соседней комнате. Выслушал Лизу, взял бумаги и отправился к торговцу. Федосья тем временем помогала сестре сворачивать лоскуты для примерок.

— Вы мне заблаговременно день называйте, — сказала она. — Надо, чтобы с Дуней посидели. А то утром зовут, и собирайся как хочешь.

— Сегодня после обеда, как условились. Вера приведёт даму к двум. На следующие примерки я с вами договорюсь.

— Так лучше. До двух успею.

Розен вернулся, убирая деньги во внутренний карман. Сестра спросила, сможет ли он приехать вместе с Федосьей. Мастер подтвердил: к началу примерки будет у нас, рисунок крепления на месте посмотрит.

На улице Лиза остановилась застегнуть перчатку. Прижала папку локтем, несколько раз промахнулась пуговицей мимо петли и досадливо вздохнула. Я забрал у неё рисунки.

— Он ведь разумно предложил, — сказала сестра.

— Да.

— Цветок понравился, можно делать следующие. И деньги были бы наверняка.

Я подождал, пока она справится с перчаткой.

— Ты потому сомневаешься?

— Немного. — Лиза оглянулась на дверь торгового дома. — Пока у него работала, всё думала: вот закончу, тогда займусь своими вещами. Теперь ещё две недели, потом, может быть, ещё. А Вера уже даму пригласила. Я сама просила.

— Тогда поедем готовиться.

Сестра потянулась за папкой, но я донёс её до саней. Помог Лизе устроиться, полостью укрыл колени. Возчик подобрал вожжи; у поворота пришлось пропустить подводу с дровами, и мы несколько минут простояли, слушая, как переговариваются возчики.

— А если она спросит цену рисунка, мне сразу говорить? — спросила Лиза.

— Скажи, когда условитесь, что именно ей нужно. Два рубля, как считала вчера.

— Я помню сумму.

— Тогда и называй. Только объясни, что за изготовление оплата идет дополниельная.

За помощь на примерке Лиза условилась дать Федосье полтинник. Плату за предварительный осмотр Розен не просил: если дама закажет брошь, делать её надо ему. Стоимость серебра и мастерской работы он обещал подсчитать после итогового рисунка.

Сестра достала бумажный образец и принялась разглаживать ногтем загнувшийся край. Я придерживал раскрытую папку, чтобы листы не выдуло из-под клапана. Когда сани тронулись, Лиза быстро всё убрала.

В комнате при заводе Аркадий возился с дверью: проверял, не задевает ли она половицу. Увидев нас, посторонился и придержал створку.

Печку уже протопили. У окна стоял стол с ровной доской для рисунков, на подоконнике лежали ножницы и несколько отточенных карандашей. Зеркало вытерли, в нижнем углу виднелся влажный след тряпки.

Лиза сняла шляпку и сразу занялась столом. Переложила свои листы, освободила место возле окна и попросила меня убрать моторные расчёты, здесь будут раскладывать образцы.

Я отнёс бумаги в контору. Вернувшись, застал сестру перед зеркалом. Она приколола бумажную брошь к платью и пробовала взяться за неё одной рукой. В отражении заметила меня и опустила локоть.

— Слишком высоко. Здесь неудобно.

Переставила булавку, отошла и повернулась боком. Аркадий только собрался что-то посоветовать, как Лиза подняла руку, не отрывая глаз от зеркала. Он послушно умолк и пошёл ставить стулья.

К двум приехали Розен с Федосьей. Мастерица разложила лоскуты, ювелир уселся поближе к свету и попросил карандаш. Лиза раскрыла перед ним папку.

Веру с покупательницей встретил Аркадий. Помог снять верхнее платье, проводил к нам. Дама была невысокая, с круглым лицом и привычкой чуть прищуриваться, прежде чем что-то сказать. Серое шерстяное платье у груди было собрано в небольшие складки. Она сперва осмотрела зеркало, затем рисунки на столе и лишь после этого села.

Вера представила Елизавету, сестра подала лист.

— Здесь брошь в настоящую величину. Можно сразу посмотреть, как она будет на платье. Вы к этому хотите?

— К этому. Я в нём ещё и в гости хожу. Не потеряется такая маленькая? Может быть, сделать побольше?

Лиза достала два бумажных образца и положила рядом на ладонь. У большого изгиб был шире, приподнятый конец сильнее выдавался в сторону. Дама выбрала его и показала, куда приколоть.

Федосья подошла с булавкой. Придержала складку, закрепила бумагу и отступила. Я сидел возле двери, отсюда было видно, что широкий образец почти закрывает отделку у воротника.

Покупательница поднялась к зеркалу, повернулась вполоборота и поправила подбородком высокий край воротника. Пальцем отвела бумажный завиток.

— Нет, первый мне больше нравился. Этот тяжеловат. Но чтобы было заметно, когда войду.

— А что вам в маленьком понравилось? — Лиза сняла большой образец и приложила другой. — Вот этот загнутый край?

— Да, этот заворот. У большого совсем другой.

Сестра попросила подождать и вернулась к столу. Несколько мгновений разглядывала оба образца, затем на чистом клочке бумаги повторила маленькую брошь, чуть приподняв закруглённый конец. Федосья вырезала её по карандашной линии.

Розен придвинул рисунок, перевернул и отметил на обороте положение иглы.

— Крепление поместится здесь, после изготовления надо будет ещё на ткани попробовать. Сейчас мы размер смотрим.

Новый образец прикололи на прежнее место. Дама подошла к зеркалу, потом отступила на два шага, приглядываясь к отражению издали. На этот раз бумага не заслоняла складку, а приподнятый край был хорошо виден на тёмной шерсти.

— Вот этот оставьте, такой буду носить.

Лиза перевела взгляд на Розена и, дождавшись его согласного жеста, взяла лист для записей.

— Я подготовлю окончательный рисунок. За него два рубля. Изготовление Яков Ильич посчитает, когда мы всё с вами утвердим.

— А если серебро дорого выйдет?

— Тогда заказывать брошь не обязательно. Рисунок же останется у вас.

Дама ещё раз тронула бумажный край.

— Хорошо. Рисунок сделайте. К пятнице сможете?

— Смогу.

— Известите меня через магазин Веры. Я зайду, посмотрим.

Федосья записала, какая ткань на платье и где выбрано место для броши. Розен попросил снять ещё одну мерку, чтобы игла с оборотной стороны не пришлась на толстую складку. Лиза тут же добавила её на полях.

Пока покупательница надевала перчатки, в передней послышался голос Аркадия. Пришла знакомая Веры: они условились вместе пройти в магазин выбирать кружево.

— Сейчас освободятся, — говорил Ракитин. — Позвольте сюда, здесь теплее. Шляпку можно не снимать.

Он отступил от двери, пропуская нашу покупательницу. Лиза проводила её до выхода и вернулась с листком, на котором были записаны мерки и пожелания. Положила посередине стола, остальные бумаги отодвинула.

Вера ушла со знакомой, пообещав позже заглянуть, если мы задержимся. Розен остался, хотел ещё раз обсудить с Лизой крепление.

— Ну как? — Аркадий принёс освободившийся стул.

Лиза посмотрела на свой листок.

— К пятнице надо закончить.

— Это я слышал.

Она улыбнулась и отодвинула папку, освобождая место.

— Сядь. Чаю хочешь?

— Хочу. Только скажи куда, а то опять кому-нибудь помешаю.

Лиза фыркнула и указала рядом с собой, потянувшись за стаканами.

— Ты жалеешь, что тогда на катание не поехал?

Аркадий оглянулся на зеркало.

— Теперь-то я знаю, для чего такую раму тащил. Она всё отходила от него, отходила. Я уж думал, в дверь упрётся.

— Надо платье целиком видеть.

Она налила ему чай, пододвинула блюдце. Ракитин придержал её рукав, чтобы не задел стакан, и убрал локти со стола.

Я пересел подальше от двери. Лиза с Розеном склонились над рисунком: ювелир показывал, сколько оставить под крючок, а сестра прикидывала, где за него удобнее будет взяться. Федосья вынула из-под моей руки забытый лоскут, сложила с остальными. Аркадий устроил чашку на подоконнике и подал Лизе линейку, до которой она не могла дотянуться.

А ведь недавно мы с Лаптевым спорили куда поставить полку.

Позднее мы заглянули в магазин Веры, когда Розен закончил замечания. По дороге Лиза дважды раскрывала папку и просила подержать, пока она поправит линию. Возле витрины Аркадий забрал у неё карандаш.

— Сначала дойдём, а то сейчас кто-нибудь толкнёт — всю работу испортишь.

За прилавком Вера складывала отрезанное кружево. Знакомая уже ушла, и в магазине, кроме нас, никого не было.

Лиза принялась рассказывать о примерке, показывала, какой изгиб выбрали и что посоветовал Розен. Я положил папку на край прилавка и стянул перчатку. Вера прервала сестру:

— Николай, покажите руку.

— С ней всё хорошо.

— Я про бельё.

Она отвела рукав сюртука. На манжете, там, где к ней прилегала повязка, обтрепался край. Несколько ниток торчало наружу.

— К завтрашнему дню нужна другая пара.

— Обойдусь. У меня сейчас каждый расход…

Вера выдвинула ящик.

— Какая вам нравится?

На прилавке оказались две пары съёмных полотняных манжет. У одной край был шире, с заметной строчкой, другая выглядела проще. Вера приложила их по очереди к моей руке. Я вздохнул и нехотя указал на простую.

— Эта.

— Хорошо. Вечером пришлю.

Я полез во внутренний карман, но она накрыла манжеты обёрточной бумагой.

— Я хочу подарить. Завтра у вас показ. Посмотрите утром в зеркало, прежде чем бежать к машине.

— Посмотрю. Спасибо.

В непривычно дурацкое положение она меня поставила, надо будет что-то придумать как отблагодарить даму за добро. Руку из кармана я нехотя убрал. Вера разгладила бумагу, подвернула край и взялась за тесёмку. Мне захотелось сказать ей что-нибудь ещё, но Лиза как раз спросила, придёт ли она завтра к нам после сравнения.

— Как только закончат, — пояснила сестра. — Пообедаем вместе. Я дома предупрежу, велю блинов напечь.

Аркадий оживился:

— К блинам непременно надо хорошей икры. Мне на днях подавали…

— За тобой тост, — перебила Лиза. — С обедом управимся.

— Один?

Лиза закатила глаза. Аркадий отступил от прилавка, поправил жилет и обратился к нам так, словно гости уже расселись за столом:

— Господа, будущие владельцы необыкновенных экипажей…

Лиза протянула ему пустую коробку, которую Вера отодвинула, доставая манжеты.

— Вот тебе кафедра. Только ничего не зацепи.

Аркадий поставил коробку на прилавок и попробовал опереться на неё ладонями. Крышка прогнулась, он торопливо выпрямился.

— Недостаточно прочно для такого обращения.

Вера рассмеялась и забрала коробку.

— Сохраните речь до завтра. Сначала послушаем мастеров.

Я спросил, что ей самой хочется увидеть на показе. Она уложила свёрток с манжетами в небольшую коробочку и не сразу ответила.

— Машину я видела. Хочу послушать вас. Как будете рассказывать. Вы говорите с таким задором, заслушаешься...

Я собирался отговориться: рассказывать там почти нечего, главное покажем в работе. Но Вера смотрела на меня, дожидаясь ответа, и я вдруг представил, как и что буду объяснять ей возле двигателя — причем, чтобы поняла и не заскучала.

— А где вы станете?

— Аркадий обещал присмотреть место. Увидите.

Она улыбнулась и закрыла коробочку. Я поправил рукав, хотя потёртая манжета теперь была скрыта. Лиза продолжала обсуждать завтрашний обед.

На завод мы с Аркадием вернулись под вечер. Проверили, кому подать сани, кто доберётся сам, во сколько должны приехать рабочие. Двигатель и запасные приборы находились у Панова. Глухов убирал общий инструмент, приспособление для изготовления корпусов вместе с чертежом лежало на отдельной полке.

— На складе по списку всё есть, — доложил Миша. — Сам проверил.

— И ключ?

— В своём отделении. Сразу достаётся.

Корнеев назвал час, к которому надо за ним заехать, затем надел пальто. Я проводил его до выхода и задержался у ворот. Можно было ещё раз съездить на склад, открыть ящик, потрогать крепления. Только всё это уже проверили, причём без моего участия.

Я вернулся за бумагами, запер контору и пошёл домой.

Лиза стояла перед зеркалом в том платье, к которому примеряла первый бумажный цветок. Повернулась боком и попросила посмотреть, ровно ли лежит воротник. Я поправил небольшую складку и отступил.

— Так лучше. Завтра наденешь?

Она ещё раз оглядела себя и провела ладонью по юбке. Потом кивнула и улыбнулась.

Коробочка Веры лежала на столе, возле приготовленного белья. Я открыл её, вынул манжеты. Лиза заглянула через моё плечо.

— Она просила передать, чтобы ты утром вспомнил про зеркало.

— Да-да, вспомню.

Я снял старую манжету, прикрепил новую. Чистый накрахмаленный край выступал из-под рукава ровно настолько, насколько Вера показывала в магазине. Что-то слишком много Веры в моей жизни, да и сам слишком много внимания ей уделяю.

Лиза потребовала вторую: проверить, одинаково ли сидят. Пришлось встать посреди комнаты и протянуть руки. Сестра обошла меня с тем же вниманием, с каким днём осматривала бумажную брошь на платье покупательницы. Я засмеялся.

— Что? — спросила она.

— Ничего. Проверяй.

Она расправила край рукава, отступила и осталась довольна. Я убрал манжеты обратно в коробочку и положил рядом с чистой сорочкой, чтобы не искать утром.

Хотелось приехать пораньше и застать Веру до начала. Хотя бы поздороваться без спешки. Да что такое, снова про нее думаю. Может это не мое, это все тело Коли?

Утром восьмого я заехал за Корнеевым. Мастер вышел вовремя, со свёртком под мышкой. Усаживаясь, он придержал полу пальто, чтобы не попала под полоз. Всю дорогу мы обсуждали показ. Я спросил, не хочет ли он ещё раз объяснить механику порядок замены.

— Вчера справился, — ответил Корнеев. — Пусть теперь и делает. Вы над душой у него только не стойте.

У ворот склада Аркадий помогал пожилой даме выбраться из саней. Подал руку, дождался, пока она поправит подол, и проводил к двери тарной мастерской. Затем вернулся за следующими гостями.

Работнику с ящиком он показал оставленный проход. Двое приглашённых посторонились, человек пронёс груз, никого не задев. Я придержал дверь Корнееву.

Возле входа отвели место для верхней одежды. Аркадий помогал Лизе снять пальто. Сестра поправила воротник платья, он начал объяснять, куда ей пройти, но осёкся на половине фразы.

— Там господин ждёт, — сказала Лиза, указав в сторону двери. — Я дорогу знаю.

Ракитин оглянулся и поспешил навстречу задержавшемуся гостю. Сестра проводила его взглядом, затем пошла к отведённым местам.

Оба двигателя стояли у наружной стены. Отработанные газы отвели по трубам во двор. Между моторами и станками находился приводной вал — через него вращение передавалось дальше, к сверлу и точильному кругу. Сейчас вал соединялся ремнём с машиной Бурова. Наш ремень, заранее подогнанный по длине, пока лежал в стороне.

Корнеев с приезжим мастером приготовили всё загодя. После остановки одной машины надо было снять её приводной ремень и надеть другой. Станки, на которых выполняли работу, оставались те же. Передачи подобрали так, чтобы при обычных оборотах каждого двигателя сверло вращалось с одинаковой скоростью.

Возле верстака стояли две равные стопки дощечек из одной партии. Панов сказал отобрать их заранее.

Складской механик расставлял принадлежности возле нашего мотора. В ящике лежал запасной контактный прибор — небольшой съёмный механизм, от которого зависело, вовремя ли появится искра в цилиндре. Ещё два проверенных экземпляра были отдельно завёрнуты. На испытании механик должен был сам выбрать любой из трёх, установить вместо стоявшего на двигателе и без нашей помощи пустить машину.

Он поздоровался и показал запись. Положил её рядом с ящиком, прижав угол ключом.

— Чтобы не искать, — пояснил он.

Глухов пришёл с Михаилом. Токарь кивнул мне из прохода, ученик пристроился возле стены, стараясь видеть и двигатель, и сверлильный станок. Мы с Корнеевым осмотрели крепления, после чего мастер отошёл к своим.

Веру я заметил рядом с Лизой. Федосья устроилась чуть дальше от входа, где не тянуло от двери. Я подошёл поздороваться.

— Посмотрел, — с легкой ухмылкой, сказал я Вере вполголоса.

— Вижу, - красивая все же у нее улыбка.

Она сняла одну перчатку, поправила пальцем край моего рукава и отняла руку. Я хотел спросить, давно ли приехала, но Панов уже просил гостей пройти к отведённым местам.

Народу было немного, однако мастерская оставалась рабочей, вдоль стен стояла тара, у станков лежали заготовки. Приглашённых разместили так, чтобы они не мешали переносить доски и подходить к двигателям. Аркадий остался возле двери, пропустил ремонтника Бурова и проверил, не загородил ли кто-то проход.

Торговец поздоровался с нами и встал возле своей машины.

Панов озвучил порядок: сверление подготовленной партии, работа на точиле, остановка и повторный пуск. Затем каждый поставщик покажет уход за двигателем и объяснит, что делать при неисправности. Савва Ефимович попросил гостей не приближаться к ремням и подождать с вопросами до остановки.

— С моей начнём? — предложил Буров. — Всё приготовлено.

Я согласился.

Ремонтник проверил смазку и подачу топлива, оглядел привод. Двигатель пустили. Ремень натянулся, вал начал вращаться, над мерным стуком мотора послышалось негромкое шуршание передачи.

Панов подозвал складского служащего, сказал записать время. Рабочий занял место у сверлильного станка, придвинул дощечку к нашему упору и зажал её, взялся за рычаг подачи.

Сверло опустилось. По его канавкам пошла светлая стружка, на доске вокруг отверстия набрался небольшой ворох. Я следил за рабочим: он действовал без нарочитой осторожности. Двигатель работал как надо.

Закончив первое отверстие, рабочий поднял сверло, переставил доску и просверлил второе. Затем ослабил зажим, снял готовую деталь и взял следующую. Размечать её уже не надо было: положение задавал упор.

Я невольно задержал на нём взгляд. За эту планку с ограничителем нам заплатили шесть рублей. Сейчас она исправно помогала показывать товар Бурова.

Когда партия была готова, Панов подошёл к столу. Служащий отметил время, рабочий передал одну дощечку покупателю. Савва Ефимович совместил её с другой, проверяя, совпадают ли отверстия, и положил обе к остальным.

Для перехода к точилу двигатель остановили. Ремонтник дождался, пока замрут вал и шкивы, снял ремень сверлильного станка и надел заранее приготовленный ремень точила.

После нового пуска рабочий приложил режущую кромку инструмента к вращающемуся кругу. Раздался протяжный шорох. Он немного изменил наклон, провёл вдоль кромки и отвёл инструмент, чтобы проверить заточку.

Буров стоял сбоку, не загораживая машину гостям. Своему мастеру ничего не подсказывал. Тот и без него знал свое дело.

Один из приглашённых наклонился к соседу и одобрительно что-то шепнул. Панов дождался, пока рабочий закончит. Наточенный инструмент положили на свободный край стола.

— Ещё раз остановите, — попросил Савва Ефимович.

Ремонтник заглушил двигатель. Пока точильный круг замедлялся, Панов расспрашивал о ежедневном уходе. Мастер показал, куда подавать масло, за чем следить перед пуском и какие неполадки складской человек сможет устранить собственными силами.

Когда круг остановился, ремень сняли и вернули привод сверлильного станка. Двигатель пустили вновь. Рабочий взял ещё одну заготовку, закрепил возле упора.

— Если понадобится ваш мастер, откуда его ждать? — спросил пожилой гость.

Буров указал через окно на складское здание по другую сторону двора.

— Там у нас ремонтная комната. Запас держим на месте, остальное доставим из торгового дома. Мастер обслуживает несколько складов. Заявку передадите в контору, оттуда его направят.

— А если занят?

— Закончит срочные дела и приедет. С Саввой Ефимовичем у нас установлен порядок, не первый месяц работаем.

Панов подтвердил. Буров говорил без тревоги в голосе, в нынешнем соглашении покупателя многое устраивало, и ему нечего было скрывать.

Еще один приглашённый поинтересовался ценой двигателя с установкой. Торговец назвал ту же сумму, которая стояла в моём предложении.

— С пуском на месте? — уточнил гость.

— С установкой, пуском и проверкой на ваших станках. Если будет нужда в переделке привода, сначала осмотрим и посчитаем. Точную цену без этого не назову.

Он объяснил, как оплачиваются дальнейшие выезды и ремонт. Запасные приборы, которые покупатель пожелает заполучить, нужно будет приобретать за дополнительную плату.

Аркадий перестал переговариваться с сидевшими возле него дамами. Вера держала перчатку за край и внимательно слушала торговца.

Я ещё раз посмотрел на двигатель. Приди я сюда с одним обещанием сделать такую же машину дешевле, разговор можно было бы сейчас же и закончить. Буров уже уступил в цене, мотор исправно работал, мастер был толковый. Покупатель знал их обоих и привык к сложившимся деловым обычаям.

Рабочий закончил отверстие, поднял сверло и вынул доску. Панов сравнил её с первой, затем приказал остановить двигатель. Некоторое время мы ждали, пока прекратится движение.

Савва Ефимович положил заготовки рядом и повернулся ко мне:

— Теперь вашу машину, Николай. Сначала ту же работу. После посмотрим замену прибора — как условились, моими руками.

Он жестом указал складскому механику.

Я расстегнул манжеты, бережно убрал их во внутренний карман сюртука. Аркадий подошёл принять одежду, я поблагодарил его и подвернул рукава сорочки. Эх, а нервишки-то пошаливают, да-а-а...

Корнеев с ремонтником сменили приводной ремень. Глухов проверил, всё ли готово у станка, и отступил к стене.

Складской механик открыл наш ящик. Положил короткий ключ возле своей записи, развернул два запасных прибора и выставил их рядом с третьим. Потом посмотрел на меня.

— Сейчас выбирать?

— После. Пока пустим двигатель.

Я подошёл к машине. Механик посторонился, оставив памятку возле ящика. Когда дойдёт до замены, мне придётся отойти.

Глава 7

8 февраля 1895 года, Петербург.

Первую дощечку, просверленную на буровской машине, Панов оставил перед собой. В отверстии торчала тонкая щепка, Савва Ефимович выломал её ногтем и перевёл взгляд на нас.

Глухов закончил у передачи и отступил. Я оглядел пол возле маховика, проверил, не забыли ли на раме инструмент. Корнеев стоял сбоку, откуда были видны и двигатель, и ремень, уходивший к общему валу под потолком. От этого вала вращение передавалось станкам. Теперь их надо было пустить от нашего мотора.

Я запустил двигатель и отступил от рамы. Мотор заработал, натянулся ремень, над головами послышалось размеренное похлопывание на верхнем шкиве. Рабочий у сверлильного станка взял дощечку из второй стопки, придвинул к упору и закрепил. Дерево было то же, из одной партии, сверло и станок — тоже. Савва Ефимович заранее позаботился, чтобы никто потом не ссылался на разницу в работе.

Я махнул рабочему, тот нажал на подачу. Из-под сверла посыпалась светлая стружка, запахло свежей сосной. Корнеев следил за ремнём, я прислушивался к мотору, а Панов смотрел на руки станочника. Закончив две детали, рабочий отложил их.

— Продолжайте, — сказал Савва Ефимович после непродолжительного осмотра.

Я перестал следить, сколько дощечек осталось в стопке. При каждом новом нажиме невольно напрягался, хотя эту нагрузку мы уже давали на заводе. Там можно было остановить машину, обругать себя и начать сначала, но не здесь. Тут возле двери стояла Вера, за ней Лиза с Аркадием, чуть дальше Буров разговаривал вполголоса со своим ремонтником.

Когда рабочий снял последнюю деталь, приказчик Панова сверился с часами и сделал пометку.

— Почти вровень, Савва Ефимович.

Для перехода к точилу мотор остановили. Глухов дождался, пока замрёт передача, и переставил ремень. После пуска рабочий приложил приготовленный инструмент к камню и, отведя, осмотрел кромку. Закончив заточку, снова остановили двигатель и выждали, пока круг замрёт. Тогда Глухов вернул ремень к сверлильному станку, и после пуска рабочий просверлил ещё одну дощечку.

Панов положил её перед собой и подошёл к нашему ящику.

— Теперь замену. На котором учились? — спросил он складского механика.

— На том, что стоит. Снимал и ставил обратно.

— Ну, выбирайте другой.

На столе лежали три запасных прибора. Один мы вынули из ящика, два других развернули тут же, перед показом. Механик взял тот, что лежал на краю обёрточной ткани.

— Этот раньше ставили?

— Я — нет. Его на заводе проверяли.

Я подтвердил и отошёл к Корнееву. Буров придвинулся, не заступая механику дорогу. Возле машины остался один человек.

Он остановил двигатель, дождался, пока окончательно остановится маховик, отключил зажигание и придвинул к себе записи. Бумага была сложена вчетверо, механик расправил её ладонью, прижал край ключом и прочёл начало. Потом снял провод с контактного прибора и принялся выворачивать крепления.

Возле нижнего винта задержался. Я подался вперёд, но он сам перевернул ключ, перехватил поудобнее и продолжил. Корнеев даже не посмотрел в мою сторону.

Снятый прибор механик положил на чистую тряпку. Протёр основание, установил выбранный корпус и прижал его к упорам. От этих выступов зависело, точно ли встанет прибор на прежнее место. Ведь он управлял зажиганием: искра должна была появляться в нужный момент, иначе мотор начинал перебиваться. Мы столько возились с размерами, чтобы складскому человеку не приходилось искать правильное положение и что-то подтачивать у остановленной машины.

Механик затянул винты, попробовал рукой корпус, тот не качался. Он заглянул в запись, присоединил провод, медленно провернул маховик, наблюдая за рычажком. Провод нигде не цеплялся и не натягивался.

Ремонтник Бурова наклонился, разглядывая крепление. Механик убрал инструмент, оглядел раму, включил зажигание и пустил двигатель.

Рабочий вернулся к станку. При нажиме на сверло обороты чуть снизились, затем выровнялись. Я дослушал мотор до конца отверстия и только тогда заметил, как сильно сжимал пальцы за спиной. Рабочий вынул дощечку, смахнул стружку с фартука и поднял глаза на Панова.

Миша толкнул Глухова локтем и тут же отдёрнул руку. Ключ лежал в узком отделении ящика, механик ни разу не полез за ним под запасной корпус. Токарь проследил за взглядом ученика и едва заметно кивнул.

Савва Ефимович велел остановить машину. Пока затихала передача, кто-то у двери негромко заговорил, теперь стало слышно каждое слово. Механик начал складывать записи.

— Оставьте её здесь, — сказал Панов. — С этой заменой справитесь. А если испортится в другом месте?

— Тогда нас позовёте, — ответил я. — Если дело в этом приборе, поставите исправный и продолжите работу, а если что-нибудь другое откажет — надо разбираться.

— Понятно. Запасной у меня один остаётся?

— Один, как в смете. Два других увезём.

Савва Ефимович повернулся к Бурову:

— Посчитайте и вы с одним. Чтобы лежал здесь и механик мог заменить его без вашего человека.

Буров развернул предложение, разгладил сгиб.

— Прибор закажем. Наш мастер подготовит его к этой машине, проверит и покажет вашему человеку, как переставлять.

— После этого при каждой замене звать вас не надо?

— Если только переставить подготовленный прибор — не надо. Но сперва его надо получить.

— А из вашего запаса?

— Он на несколько установок. Отдам вам — придётся заказывать себе. На цене это не скажется.

Он дописал стоимость прибора и работы, затем вычел плату за пробное пользование машиной: при покупке эти деньги шли в зачёт. Точную дату поставки запасного обещал назвать после подтверждения заказа. Панов проверил и положил рядом мою смету. Даже с учётом уплаченного поставка Бурова выходила дороже.

Я ждал новой уступки. Торговец посмотрел на оба листа, убрал карандаш и отодвинул бумагу.

— За эту сумму поставлю, Савва Ефимович. Меньше не возьмусь.

Панов ещё раз обошёл наш мотор. Спросил механика, нужно ли повторить занятие. Тот покачал головой:

— Порядок записан.

— Запись не теряйте, — сказал Савва Ефимович и повернулся ко мне. — Принимаем, Николай. Машину, запасной и обучение, как условились. Пойдёмте оформлять.

Корнеев протянул руку. Я крепко сжал её.

— Хорошо сработали, Павел Фомич.

— И человек у них толковый. Не торопился, ничего не пропустил.

Складской механик уже укладывал снятый исправный прибор в ящик. Он и останется запасным; свободное гнездо рядом предназначалось для неисправного, когда дело дойдёт до него. Миша помог расправить подкладку, затем принялся заворачивать два наших образца. Я поблагодарил механика. Перед рукопожатием тот старательно вытер ладонь о фартук.

В конторе ещё раз перечислили, что получает покупатель. Я проследил, чтобы в бумаге стояли один запасной прибор, ящик с инструментом и обучение. Оставалось оговорить окончательную установку.

На время показа двигатель надёжно закрепили на деревянной раме. Теперь его надо переставить на постоянное место и выверить передачу, чтобы ремень шёл без перекоса. Корнеев сверился с планом помещения.

— После смены сделаем. К утру можно работать.

— Сегодня до конца дня пусть привозной крутит, — распорядился Панов. — Посреди работы не дам переставлять.

Буров согласился оставить своего ремонтника до остановки мастерской. За нынешний день пользование его машиной было уже оплачено, утром он пришлёт людей и вывезет её. Срок нашей установки внесли в бумагу. Я дочитал условия, подписал и пересчитал полученные деньги.

Оба двигателя мы доводили по отцовским заделам. Но за этим заказом я ходил сам, сам обещал замену без подгонки, ошибся в размерах еще и оплатил переделку. Теперь Панов принял машину на предложенных мной условиях. Я промокнул подпись, сложил свой экземпляр и убрал вместе с деньгами во внутренний карман сюртука, который принёс Аркадий.

У двери я оттёр пальцы, опустил рукава и достал манжеты. На одной долго не мог попасть застёжкой в петлю, нервничал. Аркадий придерживал сюртук и терпеливо ждал, пока я справлюсь.

— Теперь похож на хозяина, — заметил он, помогая мне одеться.

Глухов подошёл с Мишей. Я поблагодарил токаря за корпуса, ученика — за ящик и запись. Миша прижимал к боку свёрток с двумя приборами и всё поглядывал на дверь мастерской.

— Ключ сразу достал, — сказал он. — А ране пришлось бы прибор вынимать.

— Так и следующие делай, — ответил Глухов.

Аркадий отдал мне расписки за извоз. Я вернул ему потраченное, бумаги убрал к расчёту по мотору. Попросил сохранить план помещения.

— Будешь ещё такой показ устраивать?

— Если найдётся что показывать.

— К следующему пусть хоть сама ездит. Пока этот мотор довезли, я с возницей наговорился на неделю вперёд.

Лиза рассмеялась, Вера протянула мне руку:

— Поздравляю.

— Спасибо, что приехали.

Она поправила край манжеты, едва коснувшись запястья. Я улыбнулся ей и, отвечая подошедшему гостю, не сразу выпустил её пальцы. Эх, Коля, все же это тело тебя подводит.

Во дворе пришлось посторониться: двое работников несли между нами пустой ящик. У стены стояли сани, лошадь дотягивалась губами до соломы, выбившейся из-под сиденья. Пока Аркадий усаживал дам, Буров говорил со своим ремонтником. Тот спросил, что делать с очередной складской починкой.

— Всё по-прежнему, — ответил торговец и указал через двор, на главное складское здание. — Из комнаты ничего не убирайте. Увозим только мотор.

У ворот он задержал Корнеева. Они отошли, пропуская сани, я расслышал начало разговора:

— Хорошо приготовлено, Павел Фомич. Сборку вы вели?

Мастер ответил. Следующего вопроса я уже не разобрал: Лиза попросила подать край полости. Я укрыл ей ноги и придержал борт, пока садилась Вера. Обедать условились у нас, мне ещё надо было заехать на завод.

Лаптев сверил полученное со сметой и разложил расписки. В расходах по мотору уже стояли и переделка корпусов, и восемь рублей, которые пришлось доплатить за срочную починку вала на стороне. Он добавил извоз, отложил на вечернюю установку и расчёт с людьми за неё. Затем проверил, что остаётся на ближайшее жалованье и материалы под принятые заказы.

Я молча ждал, пока он закончит. Счётовод ещё раз сложил суммы, провёл ногтем по краю листа и показал остаток.

На весь экипаж его не хватало и близко. Но можно было купить металл для первых пробных деталей и подготовить место, где испытывать будущий двигатель. До сих пор эти покупки я вычёркивал из каждой новой прикидки.

Мы с Корнеевым просмотрели перечень. Я оставил пруток для небольших валиков и полосу на крепления; всё, без чего пока можно было обойтись, отложил. Мастер проверил размеры и назвал две подготовительные работы, которые Глухов успеет сделать после нынешней починки.

— Больше сегодня не дам. Ему ещё на склад ехать.

— Хватит. Остальное распишем до начала.

Лаптев завёл отдельный лист для опытов с экипажем. Мы записали первую покупку и условились учитывать здесь же работу людей, чтобы потом она не затерялась среди обычных починок. Я подписал заказ и отправил посыльного с деньгами к поставщику.

В мастерской Глухов заканчивал деталь. Дождавшись, пока он остановит станок, я показал угол возле испытательного места. У стены теснились пустые ящики, под ними скопились обрезки. Токарь осмотрел проход, сказал Мише разобрать дерево и только потом браться за остальное, в нижнем ящике лежали нужные принадлежности.

Я задержался, прикидывая, как поставить основание и откуда удобнее всего подходить к мотору. Впервые за эти недели можно было подобрать ему место и заплатить за заготовки. Хотелось расчистить весь угол, развернуть чертёж на верстаке и начать размечать. Глухов, однако, вернулся к станку, мне пришлось отойти, чтобы не мешать.

Корнеев ждал в конторе возле раскрытой книги.

— Николай, о моём деле поговорим?

Я сел напротив. Мастер снял шапку и положил на колени, расправив примятый край.

— Сегодняшнюю поставку я вёл. Следующие тоже вести буду, с заказчиками объясняться. Хотелось бы заранее знать, что мне за это причитается сверх жалованья. Дома спрашивают, на что рассчитывать, а я всякий раз жду, чем дело кончится.

— За заведование работами положим прибавку. С законченных заказов оговорим долю прибыли.

— С каких заказов?

— С починок и моторных поставок, за которые отвечаете. Дополнительно расходы по ним посчитаем. Опыты с экипажем вашу уже заработанную часть уменьшать не будут.

Он попросил позвать Лаптева. Счётовод вернулся с чистым листом; мы отметили, что следует выяснить по предыдущим заказам, и условились завтра к девяти собраться втроём. Называть долю до того, как увидим заработок за обычную неделю, я не хотел. Корнеев и сам не торопил.

— Вот это ещё, — сказал он, вынимая сложенный лист.

Условия были выписаны заранее. На последней строке я задержался: деньги, работников и станки для опытов с экипажем предполагалось отпускать лишь с общего согласия.

— Каждый раз спрашивать, можно ли дать Глухову новую деталь?

— Каждый раз понимать, сколько он у меня проработает. Я ведь отвечаю за сроки.

Корнеев разложил очередь починок. Напротив фамилий заказчиков стояли даты, возле двух работ он сделал короткие пометки.

— Вот здесь вал обещан. Здесь втулки. Потом станок освободится, можно следующую починку взять. А вы скажете — подождём с починкой, будем экипаж делать. Мне с чего долю получать?

— На опыты заранее отведём часы. Хоть на неделю вперёд. В эти часы я распоряжаюсь станком, и под новый заказ вы их уже не обещаете. Принятые сроки не трогаем.

— А если не закончите опыта в эти часы?

— Отложу до следующего раза. Или вместе найдём, куда передвинуть. Самовольно снимать людей с работы не буду.

Мастер провёл большим пальцем по краю бумаги.

— На следующую неделю вы попросите больше времени.

— Возможно.

— А я не соглашусь. Заказы есть, с них платят. Что тогда?

Я посмотрел на копию покупки, которую только что отправил поставщику. Первая партия металла ещё даже не приехала, а Корнеев уже спрашивал, что будем делать, когда свободных часов и вовсе не останется.

— Тогда придётся решать, сколько новых починок брать. Обещать, абы что, я не могу. Дойдёт до сборки — понадобится больше. Решение о том, чем заниматься заводу, я оставлю за собой.

— Вы сейчас говорите: часы согласуем. А потом работы мне убавите своим решением.

— Не убавлю, от новых заказов, возможно, придётся отказываться.

Он помолчал. Лаптев опустил перо.

— Так мне и надо знать, на что жить, — сказал Корнеев. — Прибавку вы положите, за неё спасибо. Только считать её надо с этим в уме.

Я ожидал, что мы будем торговаться о доле. Мастер хотел понять, сколько получит, когда я начну всерьёз занимать людей экипажем. После недавней истории с валом отделаться обещанием всё устроить было бы стыдно.

— Посчитаем и такую неделю, — сказал я. — Когда починок возьмём меньше. Но право остановить сами опыты я вам не отдам.

— До утра подумаем, Николай. С цифрами легче разговаривать.

Он сложил лист. Я попросил оставить очередь заказов: хотелось самому прикинуть часы вместе с Лаптевым. Корнеев согласился зайти за бумагами вечером, по дороге на склад, и ушёл к Глухову.

В первой моей прикидке нашлась досадная ошибка. Два часа после одной из починок я отвёл на опыты, забыв, что токарю ещё надо закончить работу с другой стороны детали. Лаптев указал на запись мастера, и свободное время пришлось сократить. Я переписал расчёт и взял оба листа домой.

Обед задержали из-за меня. Ещё в передней запахло горячим маслом, Лиза попросила оставить бумаги и вымыть руки, пока блины не остыли. Аркадий уже сидел за столом, проныра. Вера рассматривала рисунок броши — серебряной ленты с приподнятым концом.

Сестра подала мне лист. Изгиб стал отчётливее, а на отдельном рисунке оборотной стороны были показаны игла и крючок, за который она должна цепляться. Возле них стояли замечания Розена.

— Успела до выезда?

— Утром поправила. Теперь Яков Ильич посмотрит, и можно нести заказчице. К пятнице успеем.

Я задержал лист у окна, представил свет на выгнутом серебре.

— Хорошо. На платье будет виден весь изгиб.

Лиза довольно улыбнулась и убрала рисунок подальше от посуды. Аркадий дождался, пока я сяду, затем поднял бокал:

— За людей, которые сумели довезти до показа даже неподвижную машину.

— Помнится, ты вчера другое начало готовил, — напомнила сестра.

— Просто не знал, чем всё кончится.

Он потянулся чокнуться со мной, потом с Верой. Лиза попросила передать блюдо; на этом речь закончилась. Я привстал помочь, но Вера придержала мой рукав.

— Сядьте уже. Всё подадут. И рядом со мной пока свободно.

Она спросила, хватило ли полученного на расчёт с работниками. Я рассказал, что деньги Лаптеву передал, жалованье отложено, на вечерний монтаж тоже оставили. И металл для первых деталей экипажа уже заказан. Про разговор с Корнеевым за столом не хотелось говорить.

Вера пододвинула мне блюдце. Я переложил на него блин и спросил:

— Ну что, стоило приходить? Вы ведь хотели послушать, как я перед людьми говорю.

— Вы почти всё время молчали. Я уж боялась, сами пойдёте за тем человеком все там крутить-вертеть.

— Чуть не пошёл, да.

— Видела. В следующий раз поведу вас в театр. Хочу на «Женитьбу Бальзаминова». Узнаю, когда дают.

— Пойдёмте.

— Тогда я выберу день и сообщу.

Аркадий, услышав название, принялся вспоминать, кто играл Бальзаминова, но Лиза спросила, где он нашёл зеркало для её комнаты, и они заговорили между собой. Вера наклонилась ко мне:

— А на своём экипаже куда поедете? Кроме склада. Вы всё про груз.

— Сперва его отвезу. А потом выберем вместе. Куда вам хочется?

— Подумаю. Только место рядом с вами оставьте.

Я кивнул. Аркадий, как оказалось, слышал и это.

— Постойте, а остальные куда? Я тоже покататься рассчитывал.

Лиза отыскала среди рисунков лист с пробными линиями и перевернула. Набросала колёса, над ними сиденье. Аркадий попросил пошире: иначе он будет мешать Вере локтем. Сестра дорисовала скамью почти до края бумаги и протянула мне.

— Вот. Чтобы все поместились.

Скамья далеко выдавалась назад, за колёса. Я представил, как Аркадий усядется на самый конец и передок приподнимется вместе с нашими ногами, и рассмеялся. Лиза потянулась отнять рисунок, но я сложил лист.

— Оставь. Когда начнут проситься в пассажиры, буду показывать.

После обеда ещё сидели за чаем, когда принесли письмо. Посыльный ждал ответа, и я вышел в переднюю. На бланке стояли адрес завода — Большая Спасская, 28 — и вчерашнее число. Внизу была подпись: Е.А. Яковлев.

Я перечитал её. Не может быть. Евгений Александрович. Тот самый, который вместе с Фрезе построит автомобиль для нижегородской выставки 1896 года. Я знал эту машину, рассматривал её устройство, а теперь стоял с письмом от одного из её создателей. До выставки оставалось больше года.

Яковлев напоминал о работе, которую заказывал нашему заводу ещё при отце, и спрашивал, возьмёмся ли мы за новое приспособление для соосной обработки и за контрольные калибры. Предлагал приехать, посмотреть чертёж, после чего назвать цену и срок.

Речь шла о точной станочной работе. Отверстия, через которые проходит один вал, нужно расположить строго на общей оси, иначе его будет перекашивать и зажимать. Для этого и нужно приспособление, готовые размеры надо было проверять калибрами — металлическими мерками. Насколько сложными, из письма не понять. Прежде чем соглашаться, надо увидеть чертёж и обсудить его с Глуховым и Корнеевым.

Посыльный переступил у двери, держа шапку обеими руками.

— Передайте Евгению Александровичу: благодарю, утром пришлю ответ, когда смогу подъехать.

Проводив его, я ещё немного постоял в передней. Хотелось сейчас же взять рисунок экипажа и ехать на Большую Спасскую. Увидеть двигатель Яковлева, расспросить о его работе, понять, далеко ли он продвинулся. В комнате Аркадий что-то рассказывал, звякнула чашка. Я убрал письмо и вернулся к столу.

— Ещё работу предлагают, — ответил на вопрос Лизы. — Надо съездить, посмотреть.

Корнеев пришёл под вечер, когда Аркадий помогал сестре убрать рисунки. Поздоровался, от чая отказался: на складе скоро заканчивали смену, ему надо было поспеть к перестановке двигателя. Я проводил мастера к столу, на котором оставил расчёты, и достал его очередь заказов.

— На девять всё в силе, — сказал он. — Сначала к вам приду.

Я поднял голову. Корнеев принял бумаги, но прятать не стал.

— Буров сегодня звал поговорить. Хочет отдельную ремонтную мастерскую устроить. Предлагает участие. Работы с тех складов, где уже служат его люди.

— Какое участие?

— Пока не знаю. Ему мастер нужен, чтобы всё вести. Завтра скажет условия.

Из соседней комнаты донёсся голос Аркадия, Лиза ответила и засмеялась. Я придвинул счёт опытных расходов, освободил перед собой место.

— Уже решились?

— Решил выслушать. После нашего разговора поеду. А нынешнюю установку сегодня закончим, тут не беспокойтесь.

Я достал письмо Яковлева и положил рядом с очередью. Корнеев заметил подпись, попросил прочесть. Пробежал начало, задержался на перечне работ.

— Сначала чертёж посмотрим, — сказал я. — Цену и срок я не обещал.

Мастер кивнул, но письма не отдал. Ещё раз взглянул на расчёт, где я исправил свободные часы токаря, и положил оба листа рядом.

— А если возьмёмся, кто за эту работу отвечать будет, Николай? И последнее слово у кого останется?

Да, вопросец, однако.

Глава 8

Петербург. Февраль 1895 года.

К девяти утра окно конторы затянуло инеем. Сквозь оставшийся посередине просвет виднелись ворота и спина дворника: тот скалывал натоптанный за вчерашний день лёд. В мастерской уже работали. Когда открывалась дверь, до нас доносились перестук привода и протяжный скрежет резца.

Лаптев придвинул к Корнееву счётную книгу.

— Здесь, после всех расходов, осталось двадцать восемь рублей. При предложенных условиях вам причиталось бы два восемьдесят. Пятнадцать рублей за заведование идут отдельно, ежемесячно, сверх прежнего жалованья.

Я предложил мастеру десятую часть чистой прибыли от обычных заказов. Теперь мы проверяли на законченных починках, сколько он получил бы за свою работу. Получалось неплохо — пока я не отвёл часть времени на будущий экипаж. Пришлось вычеркнуть два возможных заказа, и заработок заметно убавился.

Корнеев потёр переносицу, снова надел очки.

— Так лучше, да. Считать надо и такую неделю. А то на бумаге у нас и починки сданы, и машина строится, и токарь в двух местах поспевает.

— Поэтому часы на опыты будем записывать. Жалованье за них пойдёт в мои опытные расходы. Из вашей доли вычитать его нельзя.

Лаптев подтвердил, что так и заведёт учёт. Мастер ещё раз проверил суммы; мои округления в большую сторону ему не понравились, и две строки пришлось переписать.

— Цифирь я понял, — сказал он наконец. — Дайте мне всё это с собой. Дома спокойно посмотрю, без вашего стука.

Он кивнул на стену: за ней как раз принялись что-то править молотком.

Я отдал выписку. Корнеев вложил её в сложенный лист со своими условиями. Последнюю строку — о том, что людей, станки и деньги на опыты можно отпускать лишь с общего согласия, — он оставил без изменений.

В тот же день я отправил ответ Яковлеву. Поблагодарил за приглашение и написал, что приеду с главным мастером: посмотрим работу, после чего сможем назвать цену и срок. Встречу нам назначили на двадцатое февраля.

А вечером девятого меня ждали в театре.

Вера передала через Аркадия записку: сегодня давали «Женитьбу Бальзаминова». Внизу, под часом начала, она приписала: «Приезжайте заранее. Хочется ещё и поговорить».

Я убрал записку в карман.

Перед уходом заглянул к Глухову. Тот выслушал меня, не выпуская из рук детали, и указал на соседний верстак.

— Там всё приготовлено. Павел Фомич объяснил, что закончить сегодня. Если не примут с первого раза, переделаем, а вас всё равно уж не догонишь.

— Постараюсь уехать достаточно далеко.

Токарь усмехнулся и вернулся к станку. Я ещё постоял у дверей, прикидывая, не забыл ли чего-нибудь, потом одёрнул сюртук и отправился одеваться.

Извозчик довез до Невского. Перед нами тянулась вереница саней; лошади переступали по сбитому снегу, поворачивая головы от близких фонарей. Возле перехода мальчишка с газетами под мышкой выкрикивал «Петербургский листок». Одну руку он прятал за пазуху, другой ловко выдёргивал номера из пачки и подавал прямо в проезжавшие сани.

Шла Масленица. Уличный торговец, укрывшись от ветра возле ворот, отпускал горячее питьё; над его посудой клубился пар. Кто-то громко окликнул знакомых, за нашими санями зазвенели бубенцы. Извозчик недовольно повернулся, однако посторонился.

Я узнал Александринский театр когда мы выехали к площади. Знакомая колоннада, колесница над фасадом, тёмная фигура Екатерины за оградой сада. Здесь я уже не старался угадать, какое здание потом снесут и что появится на его месте. Просто смотрел на знакомый угол Петербурга, к которому со всех сторон съезжались кареты и сани.

Возле подъезда пришлось подождать. Лакей помогал даме выбраться из закрытой кареты; она придерживала меховую накидку, пока второй слуга укладывал под ноги ступеньку. Извозчик покосился на меня, явно собираясь объяснить, что долго стоять здесь ему не позволят.

Я расплатился и пошёл пешком.

Под колёсами и полозьями снег потемнел, у самого входа его посыпали песком. Швейцар распахнул дверь, пропуская сразу нескольких посетителей. В лицо пахнуло духами. За спиной ещё окликали кучера, а впереди, в освещённом вестибюле, уже шуршали юбки, звякали шпоры и говорили вполголоса.

Сдав пальто, я провёл ладонью по волосам. В высоком зеркале мелькнул молодой человек в тёмном сюртуке — до нелепости сосредоточенный. Будто приехал не на комедию, а принимать сложный заказ.

Я усмехнулся отражению и пошёл наверх.

На лестнице пришлось пропустить двух дам. Одна придерживала подол, другая, не оборачиваясь, продолжала рассказ о каком-то визите. По стене скользили их тени; за раскрытыми дверями фойе отражались в зеркалах огни, позолота и движущаяся толпа.

— Николай!

Вера меня первой заметила. Она стояла возле окна, разговаривая со знакомой, и, увидев меня, чуть отступила, освобождая место рядом. По ее виду ясно, что ждали здесь именно меня.

Я подошёл, поклонился её собеседнице.

В лавке я привык видеть Веру в строгом тёмном платье. При свете ламп ткань отливала глубоким вишнёвым цветом; у горла белела узкая полоска кружева. Каштановые волосы были подняты, бархатная лента удерживала непослушную прядь возле виска. Когда Вера повернулась ко мне, я заметил маленькую серьгу, скрытую волосами.

— Как хорошо, что вы успели. Аркадий пугал меня вашими утренними расчётами. Сказал, там у вас конец света без счётной книги не наступит.

— До конца света не досидел. Остальное оставил Павлу Фомичу.

Вера довольно улыбнулась и представила меня знакомой. Та вскоре ушла к мужу, а мы остались у окна.

Мне нравилось, с какой простотой Вера включала меня в свой вечер. Не приходилось придумывать повод задержаться или гадать, не мешаю ли. Она рассказывала о спектакле, который хотела посмотреть, спрашивала, знакома ли мне пьеса, и время от времени поглядывала на вход.

Аркадий появился почти перед звонком.

— Все здесь! — обрадовался он. — Кроме меня, как я понимаю.

— Вы это довольно верно заметили, — сказала Вера.

Он принял упрёк с поклоном, затем спросил про Лизу. Я напомнил: завтра сестре нужно отнести заказчице рисунок, а сегодня к ней обещал заглянуть Розен.

— Знаю, знаю. Думал, вдруг управилась.

Он сказал это достаточно небрежно, но к дверям нет-нет, но приглядывался.

В зал мы вошли вместе с последними гулявшими. После фойе он показался огромным. Один над другим поднимались ярусы лож, по пунцовому бархату тянулась золочёная резьба. Внизу, между рядами кресел, ещё пробирались запоздавшие зрители. Кто-то искал знакомых через бинокль; в одной из лож дама поправляла причёску, пользуясь маленьким зеркальцем.

Я уступил Вере место и сел рядом.

До сих пор театр для меня был прежде всего знакомым фасадом. Я разглядывал зал снизу вверх, стараясь не слишком задирать голову. Над балконом виднелись лица, плечи людей тесно придвинуты друг к другу; ближе к сцене публика рассаживалась неторопливо, с поклонами и короткими разговорами через проход.

Свет убавили. Последние реплики в зале стихли, занавес пошёл вверх.

Бальзаминова я помнил в исполнении Вицина и первые минуты невольно ждал знакомого голоса. Здешний актёр был совсем другим: он так старательно приосанивался и придавал лицу достоинство, что стоило кому-нибудь обратиться к нему неожиданно — вся важность пропадала. Вера засмеялась, прикрыв рот программкой, и я поймал себя на том, что смотрю уже на неё.

Она заметила это и легонько толкнула меня локтем: дескать, смотрите туда, самое смешное пропустите.

К середине действия я перестал сравнивать. Актёры говорили свободно, слышно было даже негромкую реплику; смех то пробегал по отдельным рядам, то разом подхватывался всем залом. Впереди сидел седой господин с суровым затылком. Он долго сохранял неподвижность, а потом вдруг так затрясся от беззвучного хохота, что жена озабоченно наклонилась к нему.

В антракте я высказал Вере сомнение: одна из актрис уж слишком переигрывала.

— Ничуть, — возразила она. — Вы бы послушали, как у меня порой выбирают ленту. Точ-в-точь как та актриса.

Аркадий тут же вызвался отыскать хозяйку.

— Вам только повод дай, — заметила Вера и взяла меня под руку. — Пойдёмте немного пройдёмся, пока он не взялся за дело.

Я шёл рядом, слушал её и с удовольствием замечал, что никакого особенного разговора от меня не требуется. Можно было смеяться, возражать, рассматривать людей — и почти не думать ни о чем.

После спектакля у гардероба стало тесно. Аркадий отправился разыскивать знакомого, с которым условился ужинать, а мы остались чуть в стороне от толпы.

Вера вдруг отвела подбородок, приподняла брови и произнесла той самой интонацией «той актрисы», о которой мы спорили:

— Любезный, мою соболью шубу. И поторопитесь, я совершенно иззябла.

Я почтительно наклонил голову.

— Сударыня, без номерка никак не могу.

— Ещё чего! Я должна помнить ваши номера? Принесите все шубы, я укажу.

Тут я не выдержал. Вера, довольная успехом, потребовала не дышать на мех и осведомилась, отчего до сих пор не поданы её лошади. Проходивший мимо господин обернулся; она немедленно сделала серьёзное лицо и только потом, наклонившись ко мне, призналась:

— А собольей шубы у меня отродясь не было.

Я ещё смеялся, когда она заметила загнувшийся край моего воротника.

— Постойте. Вы так всю дорогу просидели?

Она придержала сорочку и осторожно расправила жёсткий краешек под сюртуком. Пальцы коснулись шеи. Я чувствовал прохладное прикосновение, видел у самого лица её склонённую голову и внезапно перестал слышать разговоры вокруг.

Воротник уже лежал ровно, а Вера всё ещё не отнимала руки.

Я поднял ладонь, собираясь накрыть её пальцы. Она взглянула на меня.

— Так удобнее? — спросила тихо.

Аркадий вернулся с номерками в руке.

— Нас ждут. Зотов уже велел…

Он осёкся, перевёл взгляд с Веры на меня и договорил чуть иным тоном:

— Велел подать сани.

Вера отступила на полшага, разгладила перчатку.

— Сейчас мы оденемся.

Через полчаса, в ресторане на Невском, нас усадили возле стены, под большим зеркалом. Между столиками мелькали половые с тяжёлыми подносами. У входа пожилой посетитель сердился, что дует, и всякий раз оглядывался, когда открывалась дверь; в глубине зала негромко звенела посуда.

После мороза приятно было протянуть руки над тёплой тарелкой. От кухни вкусо пахло рыбой и маслом, на белой скатерти поблёскивали приборы.

Леонид Павлович Зотов, знакомый Аркадия, оказался плотным, гладко выбритым господином с внимательными глазами. Он разговаривал неторопливо, однако стоило заговорить о моторах — подался вперёд, забыв о меню. Такой же фанатик, как и я.

На вчерашнем показе он был, но не успел ко мне подойти. Сейчас расспрашивал без стеснения: сколько нужно учиться управлению, найдётся ли в Петербурге человек, который сумеет ухаживать за машиной, и правда ли, что заграничные экипажи можно пускать без особенных приготовлений.

Последнее пришлось слегка уточнить.

Зотов выслушал и покачал головой.

— Это меня и останавливает. Купить-то я готов. Но представьте: выезжаю на Невский, машина встаёт. Вокруг собирается народ, знакомые непременно оказываются тут как тут, а я стою и не знаю, за какую рукоятку взяться. На следующий день весь круг будет осведомлён о моей прогулке.

Аркадий заверил его, что в таком случае сам сядет рядом.

— Благодарю. Значит, известие будет ещё быстрее распространяться.

Мы засмеялись. Я рассказал, что пока собираюсь строить небольшой грузовой экипаж. Хотелось сперва разобраться с машиной, которая возит поклажу по определённому делу: тут легче проверить, на что она годится и сколько стоит работа.

Зотов слушал учтиво, но я видел, что ящики его совершенно не занимают.

Вера отложила вилку.

— Леонид Павлович, а кого вы первым повезли бы, когда обзаведётесь экипажем?

Он ответил без раздумий:

— Сестру. Хотя она уже объявила всё предприятие безрассудством. Сама непременно захочет ехать, но сперва заставит меня объехать квартал и вернуться невредимым.

— Она лошадей любит?

— После одной истории с горячей парой — не особенно. Ходить любит, только быстро устаёт. Вот я и думаю: заехал бы за ней, покатались, погуляли, отвёз домой. Если, конечно, сумею доставить её обратно тем же способом.

Дальше разговор пошёл иначе. Оказалось, сестре неудобно забираться на высокую подножку; держаться за чужую руку она не любит, а ветер в лицо переносит плохо. Зотов вступился за неё, когда Аркадий пошутил о количестве требований, и принялся объяснять, как устроен подъезд к её дому.

Я спросил про ворота и место, где он держал бы машину. Вера — про сиденье и укрытие от непогоды. Зотов отвечал с явным удовольствием, будто мы собирались ехать завтра.

Я запоминал. Одно дело — человек, которому понравился двигатель. Совсем другое — этот воображаемый выезд, ради которого он готов потратиться и терпеть первые неудобства. Нужно только понять, какие именно неудобства он согласится потерпеть.

За соседним столом женщина сняла с платья серебряное украшение и положила спутнице на ладонь.

— У Бурова брала. Здесь ещё открывается, поглядите.

Я повернул голову.

Приподнятый зубчатый листок, округлые лепестки, знакомый изгиб стебля. Женщина нажала на листок, и серебряная крышка откинулась вбок, открывая маленький портрет.

Да-а-а, дела-а-а. Лизин бутон.

Портрет был другой, и сама вещь, вероятно, другая. Но я помнил бумажный цветок у сестры в руках, её недовольство первым креплением, примерки перед зеркалом. Видел, как она придерживала лепесток ногтем, объясняя Розену, куда должна отойти крышка.

Хотелось сказать: это нарисовала моя сестра, Елизавета Ладогина.

Женщины между тем обсуждали, к какому платью больше подходит серебро. Покупательница снова приколола бутон, поправила ткань у застёжки и повернулась к подошедшему половому.

Я остался сидеть. Врываться с представлением художницы в незнакомым людям было нелепо. Покупательница назвала то имя, которое знала: у Бурова ей показали вещь, там и продали.

Вера проследила за моим взглядом.

— Это работа Лизы?

— Да. Самая первая.

— Надо ей рассказать. Представляю, как она обрадуется.

Я кивнул. Обязательно расскажу: её цветок носят, показывают знакомым, любуются им. Но вместе с этой приятной новостью придётся передать и то, что в городе запомнили вывеску, под которой он появился.

Двадцатого февраля мы с Корнеевым приехали на Большую Спасскую.

У ворот предприятия Яковлева разгружали полосовое железо. Рабочие стаскивали его с саней вдвоём, подхватывая за концы; возчик удерживал лошадь, которая всякий раз вздрагивала от лязга. Во дворе снег почернел от угольной крошки. Через приоткрытую дверь мастерской тянуло теплом и горелым маслом.

Я задержался возле вывески.

В моем прошлом-будущем фамилию Яковлева я видел в описаниях первого русского автомобиля. Вот, приехал к нему со сметой и складным аршином. Очень хотелось сразу пройти к двигателям и рассмотреть всё, до чего допустят.

Корнеев тронул меня за локоть.

— Николай, пойдёмте. Нас к часу звали, ещё опоздаем у самых дверей.

Евгений Александрович принял нас в небольшой конторе. На столе лежали письма и раскрытый чертёж; угол листа придерживала тяжёлая металлическая деталь. Яковлев расспросил о станках, о людях, затем вспомнил февральский показ.

— Мне говорили, вы дали складскому механику самому заменить прибор. Без подсказки справился?

Я подтвердил. Изготовитель одобрительно кивнул, отложил карандаш и повёл нас в мастерскую.

Под потолком вращался длинный приводной вал. От него к станкам спускались широкие кожаные ремни; возле одного рабочий наклонился над деталью, и мы подождали, пока он закончит проход и остановит станок. Перекрикиваться здесь было трудно.

Мастер Яковлева положил перед нами отливку, похожую на широкую низкую скобу. На общем основании стояли две опоры, а в каждой виднелось круглое отверстие с жёлтым бронзовым ободком.

Эти бронзовые втулки были короткими толстостенными трубками. Внутри них должен был вращаться стальной вал. Бронза принимала на себя трение; когда втулка изнашивалась, её можно было заменить, сохранив остальную деталь.

Мастер взял гладкий валик, пропустил его через первую втулку и попробовал ввести во вторую. Конец упёрся в край.

— Эту пришлось отложить, надо исправить. Глазом почти не видно, а вал не идёт.

Оба отверстия должны были лежать точно друг против друга. Если одно смещалось, вал перекашивало: он туго вращался, тёр бронзу краем и грелся.

Чтобы отверстия совпали, их надо было обработать, не трогая закреплённую деталь. Длинный стержень с резцом мог пройти через обе втулки и снять лишний металл изнутри. Но существующий прижим загораживал ему дорогу.

Мастер показал это на станке. Обработав первую втулку, он вынужден был ослаблять крепление, переносить прижим и снова выставлять деталь.

— Вот на этом теряем время. Чуть сдвинулось — начинай проверять заново.

Я обошёл стол, присел, посмотрел снизу.

— Сделаем отдельное основание с упорами. Деталь будет вставать на одно и то же место. А держать её станем здесь, за наружную лапу. Тогда проход останется свободным и обе втулки обработаем, ничего не переставляя.

Я набросал крепление. Корнеев посмотрел на рисунок, потом приложил ключ к тому месту, где у меня стояла гайка.

Ключ упёрся в ребро отливки.

— Сюда-то руку подведёте. А повернуть чем?

Пришлось отнести гайку наружу и изменить прижимную планку. Мастер Яковлева принёс обрезок подходящей толщины; мы подложили его, проверили, куда пройдёт инструмент и за что можно взяться при снятии детали.

Теперь получалось.

К приспособлению нужны калибры — стальные мерки для проверки готовых отверстий. Одни должны были входить во втулку, другие, чуть толще, — уже не проходить. Так рабочий сразу увидит, верен ли размер, не снимая каждый раз подробных измерений.

Мы с Корнеевым разобрали чертежи, прикинули материал и время. На цене сошлись в восемьдесят рублей; половину Яковлев выдавал вперёд.

— Привозите шестого марта, к утру, — сказал он. — Посмотрим на нескольких деталях. Порядок покажете, а работать будет мой мастер. Если всё идёт как условились, тогда и рассчитаемся. Есть у меня и другие подобные работы, но сперва с этой управимся.

Меня это устраивало. Жаль не получилось поговорить обстоятельнее с ним, но я думаю, что успеется. Когда сделаем заказ, он совсем по другому будет вести беседу. Поэтому я тешил себя тем, что еще успею поговорить с ним.

На обратном пути Корнеев ещё раз попросил смету.

— Основание придётся тоже начисто проходить. Вот здесь время добавьте.

Я дописал расход. Очень вовремя взял мастера с собой. О будущем русского автомобилестроения я знал немало, а гайку в первом наброске затянуть было нечем.

На нашем заводе чертежи отдали Глухову. Тот разложил их на верстаке, придавил угол бруском и подозвал Мишу.

— Из этого прутка отрежешь два куска. Длину сейчас отмечу. Потом сходишь к слесарям, узнаешь, что у них с планкой. Да ещё в кладовой посмотри кругляк потолще, под мерки. Найдёшь — не режь сразу, принеси мне. И старое крепление со стола пока не убирай…

Пока я разбирал остальные бумаги, Миша успел выполнить первое поручение. Затем подхватил заготовки и направился к слесарям.

Корнеев перехватил его у прохода.

— Это куда несёшь?

Ученик начал объяснять, запутался и оглянулся на Глухова.

— Вы сказали, после этих — к планке. А толстый пруток тогда сюда или тоже к ним?

— Сюда, я же тебе…

— Степан, погоди, — остановил токаря Корнеев. — Ты уже всю работу наперёд видишь, а он первый раз за неё взялся. Отрезал — пусть покажет. Потом скажешь следующее. Остальное запиши, чтобы самому по два раза не вспоминать.

Глухов поворчал. Так и работали, обычный рабочий процесс.

Мне эта возня была хорошо знакома по цеху из моей жизни. Но здесь я за последние недели привык уходить с завода, не стараясь по три раза проверить каждое поручение. В театр успел, с Лизой вечерами сидел, чертежи спокойно разбирал. А Корнеев всё это время помнил, кому достаточно кивнуть и кого придётся остановить у дверей.

Через два дня заглянул Аркадий. Он договорился познакомить меня с хозяином загородного дома, которому нужен был небольшой двигатель. Объяснил, где тот живёт, когда бывает дома, и записал предложенную мною пятницу.

На этом дело закончилось, но приятель не спешил уходить. Сидел в расстёгнутом пальто, мял снятую перчатку.

— Коля, ещё одно. Неприятная история вышла, хочу сам тебе сказать.

Я отложил бумаги.

— Проигрался я. Сначала немного, потом решил вернуть… В общем, двести шестьдесят рублей.

Он произнёс эту сумму, глядя на стол. Я помолчал, пусть договорит.

За карточным столом Аркадий расплатился — пришлось занять. Проценты надо только вносить ежемесячно, а сам долг вернуть к июню следующего года.

— До этого тянуть не собираюсь, — добавил он поспешно. — Просили помочь с продажей двух лошадей. Найду покупателя, получу за хлопоты. Есть и другие знакомства, можно что-нибудь устроить.

— Ты на этот заработок уже условился или только надеешься?

Аркадий провёл перчаткой по колену.

— Надеюсь. Но не совсем без оснований. А если не выйдет, своего коня продам. За него предлагали, на долг хватит.

Уверенность прозвучала натянуто. С конём ему явно не хотелось расставаться.

— Тогда пока ищешь покупателей, к картам не садись. Иначе в следующий раз может и коня не хватить.

— Знаю, Коля. Уже знаю.

Я не стал продолжать. Он и без меня достаточно ясно представлял, каким дураком оказался, когда решил отыграться.

У двери Аркадий задержался.

— Лизе пока не говори. Да и вообще… пусть между нами останется.

— Останется.

Он кивнул, спрятал наконец перчатки и ушёл.

Я посмотрел на незаконченный расчёт. Только что мы торговались сами с собой из-за нескольких рублей на металл, а Аркадий умудрился спустить двести шестьдесят. Хотелось догнать его и надавать по шее.

На следующий день я отвёз Панову записи по запасным частям.

В складском дворе разгружали ящики. Работники проходили цепочкой от саней к дверям, подталкивая друг друга плечом. На снегу валялась мокрая пакля, пахло лошадьми. Меня попросили подождать возле ремонтной комнаты: Савва Ефимович задерживался в конторе.

За открытой дверью знакомый работник Бурова сидел у стола. Перед ним лежали несколько разобранных механизмов, с привязанной биркой.

Я узнал одну деталь и решил, что её сняли с мотора, участвовавшего в нашем показе.

— Нет, это с другой площадки, — поправил ремонтник. — Там ещё вчера просили. А эти две привезли сегодня утром.

Он показал записи на бирках и снова взялся за инструмент.

Вошёл складской смотритель. Ремонтник передал ему ведомость, объяснил, что заберут завтра, затем сложил новые пружины и мелкие детали в шкаф.

— Это запас торгового дома, — предупредил он, заметив, что смотритель потянулся к оставшейся коробке. — Снятое с ваших машин всё на столе, по местам.

Шкаф он запер. Ключ вернулся на его связку, где уже висел ключ от самой ремонтной комнаты.

Смотритель позвал меня к Панову, а я ещё на мгновение задержался у порога.

На показе у нас стояли рядом два двигателя, и покупатель выбрал мой. Здесь обслуживали сразу несколько складов. За мастером посылали из конторы, запасные части держали под рукой, работу сдавали по ведомости. Февральская покупка прибавила к этому хозяйству ещё один мотор. Всё остальное продолжало действовать так, как устроил Буров.

Для собственного опыта мы взяли малый двигатель из отцовского задела. Два законченных мотора уже работали у заказчика; этот оставался в виде обработанных частей и незавершённой сборки. Глухов доводил его понемногу, в часы, которые Корнеев заранее отвёл на подготовку испытания.

Теперь мотор стоял на прочном основании возле окна. Трубу для отработанных газов вывели наружу. Сбоку темнело тяжёлое колесо — маховик, помогавший двигателю вращаться ровнее, без резких рывков после каждой вспышки в цилиндре.

Рядом, чуть повыше, установили открытый водяной бак.

Внутри работающего двигателя было жарко: смесь вспыхивала снова и снова, нагревая металл. Поэтому цилиндр окружала полая оболочка, заполненная водой, — водяная рубашка. Вода забирала тепло у чугуна и по верхней трубке поднималась в бак. Снизу на её место поступала более прохладная.

На складе запас воды можно было держать большой. При надобности рабочий приносил ещё ведро. Но весь этот запас будущему экипажу пришлось бы на себе везти.

Я попросил налить только столько, сколько пока отводил на охлаждение в расчёте машины.

Корнеев заглянул в бак, потом посмотрел на меня.

— С таким запасом далеко не уедете. Чего его жалеть? Поставим бак побольше и сразу избавимся от лишних хлопот.

— Давайте сначала попробуем как я предлагаю.

У стены стоял ящик с железными обрезками — около пяти пудов, столько я пока рассчитывал возить полезного груза. Попросил Мишу принести два полных ведра воды и убрать из ящика равный им вес.

Железа пришлось вынуть немало.

— Почти треть поклажи, — сказал я. — Двигателю ведь всё равно, что тащить: товар или воду. А мы прибавили только воду, без самого бака.

Корнеев присел возле ящика, потрогал оставшиеся обрезки.

— Согласен, много. Только без охлаждения он и этого не увезёт.

— Вот и проверим, что с ним будет на обычной развозке.

Я заранее записал порядок испытания. Сперва мотор долго работает под нагрузкой, как в дороге. Потом воображаемый экипаж подъезжает ко двору: стоит перед закрытыми воротами, а двигатель ещё работает вхолостую. Затем его глушат на время разгрузки, снова пускают и отправляются дальше.

Всё это мы собирались на месте проделать.

Вместо колёс и груза двигатель должен был преодолевать сопротивление тормоза. Деревянные колодки охватывали вращавшийся шкив: прижмёшь сильнее — крутить труднее, отпустишь — легче. Сам тормоз остужали отдельной струйкой воды, чтобы колодки не перегревались. На экипаже это устройство было не нужно, оно служило только для испытания.

Корнеев прочёл мои пометки на полях.

— «После ожидания вода почти не остынет… горячий пуск хуже первого… потребуется перерыв». Вы уж заранее всё расписали.

— Порядок, не минуты. Сколько протянет именно этот мотор, ещё не знаю.

Глухов занялся двигателем, Миша взял карандаш. Ему поручили следить за временем и записывать показания термометра, опущенного в воду.

Первый пуск прошёл легко. Маховик набрал ход, деревянные колодки зашуршали по шкиву. Глухов понемногу прибавил нагрузку, прислушался и отступил на своё место.

Мотор работал ровно. Столбик термометра поднимался, но медленно. Через некоторое время Корнеев подошёл, посмотрел на запись и кивнул мне.

— Пока идёт хорошо. На такой работе походил бы ещё.

Я согласился и попросил перейти к следующему действию.

Тормоз отпустили. Теперь мотор крутился почти без усилия — мы будто остановились перед воротами. Глухов убавил ход.

Температура немного снизилась. Потом почти перестала меняться.

Миша наклонился к термометру, сверил деления и записал новую цифру. До этого он ожидал, что вода за время отдыха заметно остынет; по его лицу было видно, что результат его озадачил.

Мы заглушили двигатель и выждали ещё.

При новом пуске Глухову пришлось повозиться. Мотор схватывал, пропускал вспышки, снова схватывал. Токарь поправил подачу топлива и только тогда добился ровной работы.

Вернули нагрузку.

Теперь до прежней температуры вода дошла гораздо быстрее. Весь запас уже был горячим, охлаждать цилиндр ему становилось всё труднее. Из верхней трубки потянулись пузырьки; Миша поднял на меня глаза.

— Ещё прибавилось.

Я посмотрел на термометр.

— Хватит. Останавливайте, Степан Трофимович.

Глухов снял нагрузку и заглушил мотор. В наступившей тишине отчётливо заскрежетал напильник у соседнего верстака.

Корнеев взял лист с записями. Провёл пальцем от первого пуска ко второму, затем сверился с тем, что я написал до начала.

— Отдохнуть-то мы ему дали, — проговорил он. — А толку почти нет.

— Для человека десять минут постоять — уже передышка. Этому надо остыть. На следующем дворе снова пришлось бы ждать или просить холодной воды.

Я узнавал знакомое поведение ранних машин. В прежней жизни с ним давно научились считаться: знали, сколько брать воды, как пускать горячий двигатель, когда дать ему постоять. Владельцу восстановленного автомобиля могли простить лишние полчаса перед красивым выездом. Заказчик, ожидающий товар, вряд ли оценил бы наши затруднения с тем же сочувствием.

Пока мотор остывал, я развернул чистый лист.

Наверху нарисовал небольшую водяную коробку, под ней — такую же, а между ними ряд тонких трубок с промежутками. Горячая вода должна была поступать в верхнюю коробку, спускаться по трубкам, остывая на воздухе, и возвращаться к двигателю снизу.

Я рисовал простейший трубчатый радиатор.

В большом баке вода отдавала тепло воздуху лишь через наружные стенки. Если разделить её между множеством тонких трубок, охлаждаемая поверхность получится гораздо больше. Значит, можно будет обойтись меньшим запасом воды.

Корнеев наклонился над листом.

— Тут паять придётся. И проходы узкие.

— Подберём. Сделаем слишком узко — вода станет плохо ходить. Раздвинем трубки чересчур — охладитель выйдет огромный. Между ними должен свободно проходить воздух.

— Пока едете — пройдёт. А у закрытых ворот?

Я перевёл карандаш к промежуткам между трубками.

— Это тоже проверим. На один обдув от движения рассчитывать нельзя. Сперва надо понять, сколько тепла сумеет отдать такой образец.

Готовых размеров у меня не было. Устройство я представлял хорошо, но подобрать его к этому двигателю предстояло здесь, с доступной медью, нашими мастерами и настоящей пайкой, которая могла потечь.

Глухов дождался, пока мы закончим, и попробовал остывший мотор. Тот пустился без прежнего упрямства.

Миша записал, сколько пришлось ждать.

— Теперь о работе, — сказал Корнеев, возвращаясь к рисунку. — Сколько времени на эту штуку выделяете? Пайка, крепление, сборка — это всё люди.

— На первый образец тридцать рабочих часов, вместе со сборкой. Распишем, кто сколько занят. Пробовать будем после приёмки у Яковлева.

Глухов подошёл ближе.

— Основание здесь зря прямо к столу рисуете. Надо отдельную рамку. Подводящие трубки отвернули, четыре болта отдали — сняли весь охладитель. Следующий на те же места поставим, стол разбирать не придётся.

Я подвинул к нему карандаш.

— Покажите, как удобнее. Павел Фомич, крепление тоже включим в расчёт.

Токарь опёрся ладонью о верстак и стал дорисовывать рамку. Корнеев смотрел через его плечо, время от времени уточняя, откуда подвести ключ.

Я отступил, освобождая им место.

Обсудить окончательные условия Корнеев пригласил меня домой.

— Тут всё равно до темноты просидим. А нас ужина ждут. Бумаги возьмёте с собой, после еды и разберём.

В прихожей пахло сушившейся одеждой и грибными щами. Возле взрослых сапог стояли маленькие валенки, а поперёк прохода лежал деревянный возок с перекошенным колесом.

Павел Фомич поднял игрушку и позвал внука.

Мальчик выскочил из комнаты, увидел меня и прижался к дверному косяку. Следом вышла его мать. Я узнал женщину, которую прежде видел с засыпающим ребёнком на руках.

— Поздоровайся, — велела она. — Николай Андреевич к нам в гости пришёл.

Мальчик пробормотал приветствие и забрал у деда возок.

В комнате уже накрыли стол. Жена Корнеева подвинула мне стул; дочь убрала со спинки недошитое платье и сложила его возле окна. На её указательном пальце виднелись мелкие следы игольных уколов.

За ужином Павел Фомич ел с хорошим аппетитом, успевая следить, чтобы внук не опрокинул чашку. Когда мальчик потянулся через стол за хлебом, дед молча придержал его за пояс и придвинул блюдо поближе.

Про завод сразу не заговорили. Сначала выслушали историю сломанного колеса. Потом дочь пожаловалась, что заказчица передумала насчёт отделки платья, а получить его всё равно хочет утром.

— За переделку заплатит? — спросил Корнеев.

— За ленту. Работу мы сразу оговорили.

— Другую работу оговаривали. Теперь же снова распарывать.

— Знаю я, — ответила дочь без раздражения. — Только она ко мне ещё двух знакомых прислала. Не хочу из-за этой ленты ссориться.

Мастер покачал головой, но спорить не стал.

После ужина жена передвинула лампу, чтобы дочери было светлее шить. Мы с Павлом Фомичом заняли свободный край стола. Он тщательно расправил мои листы, достал очки.

Прибавка за заведование и десятая доля чистого заработка от обычных заказов его устраивали. Отдельный учёт опытных расходов — тоже. Я закреплял запас денег на ближайшее жалованье и на материалы для уже принятых работ: этих средств автомобильное дело касаться не должно.

Корнеев дочитал и положил рядом своё условие.

— Здесь всё разумно, Николай. Но эту строку я всё-таки прошу оставить. Деньги, людей и станки на опыты отдаём только вдвоём решив.

— Даже когда запас на жалованье и принятые заказы цел?

— Даже тогда. Вот вы закончили починки, заработали. Часть отложили, остальное пустили в машину. А на следующий месяц мне опять надо набирать работу, чтобы жалованье обеспечить. Людей же вы уже заняли. Я с заказчиком условлюсь, начну очередь составлять — и снова к вам спрашивать, когда мне токаря вернут.

В другом конце стола дочь Корнеева вывернула платье и принялась распарывать шов. Мальчик устроился рядом с ней на полу.

Павел Фомич проследил за моим взглядом.

— Я дочери за комнату доплачиваю. Шитьё то есть, то нет, а за жильё каждый месяц вынь да положь. Мне хочется знать, что и через полгода работа будет. Я ведь не против вашей машины. Но если она год денег просить станет, чем мы это время жить будем?

Я понимал его опасения. Больше того, понимал, почему пятнадцать рублей прибавки не снимают вопроса.

— Поэтому и предлагаю сначала обеспечить обычную работу. Но обещать, что все свободные деньги останутся в починках, я не могу. Будем зарабатывать — стану строить экипаж. Мне для этого и мастерская нужна.

Корнеев отложил условия и достал очередь на март.

— Давайте тогда на ней посмотрим.

До шестого числа мы заканчивали оснастку для Яковлева. Рядом стояли принятые ремонты. После приёмки я отвёл время на первый охладитель.

Мастер ткнул пальцем в эту запись.

— Допустим, коробка потекла. Разобрали, перепаяли, опять собрали. Тридцать часов кончилось, а вы ещё ни разу как следует не пустили. Мне в это время приносят вал. Обычная починка, платят сразу. Глухов может за неё взяться, но вам он тоже нужен. Вы хотите ещё день на охладитель, я хочу взять заказ. Как поступаем?

Я придвинул лист к себе.

Вопрос был неприятный именно потому, что всё выглядело совершенно обыкновенно. Никаких исключительных обстоятельств. Так и случится: одно не получится, другое принесут, а станок один.

— Принятых сроков я не стану срывать, — сказал я. — Людей без вашего ведома снимать тоже. Но если приходится выбирать между новым ремонтом и продолжением опыта, последнее решение оставлю за собой.

Корнеев посмотрел на меня поверх очков. Я, честно говоря, уже устал по второму кругу с ним спорить, но такой он человек, а я дорожил им. Другого такого толкового не найдешь.

— То есть остановить я могу, пока вы не пришли. А потом всё равно продолжим, если вы так решите.

— Если сохранены деньги на обязательные расходы и мы не подводим тех, кому уже обещали работу, — да.

Он снял очки и долго протирал стекло краем платка.

Мне хотелось найти ещё какое-нибудь условие, которое устроило бы нас обоих. Однако у нас было шестнадцать человек. Те же токарь и слесарь делали заказы покупателей и мои опытные детали. Можно было разнести расходы по разным книгам, но ещё одного Глухова от этого не появилось бы. На отдельные станки и новых людей денег пока не было.

— Покажете, что Буров предложил? — спросил я.

Павел Фомич встал, достал из ящика письмо.

На сгибах бумага уже залоснилась.

Буров предлагал участие в отдельной ремонтной мастерской. Торговый дом обеспечивал её работой с тех площадок, которые уже обслуживал. Корнеев должен был вести производство и получать долю дохода. Деньги и люди оставались в знакомом деле: ремонтировали, изготовляли запасные части, брались за новые починки.

Я вспомнил комнату у Панова, бирки на разобранных механизмах, запас в запертом шкафу. Всё это уже работало.

Ответ Буров просил дать до конца марта. Перейти можно было после выполнения нынешних обязательств.

Я дочитал письмо и положил его перед мастером.

— Вы ему пока ничего не обещали?

— Обещал ответить в срок. Больше ничего.

Меня досада взяла. Корнеев был нужен мне именно сейчас, когда наконец появилась возможность заняться машиной. Но требовать, чтобы он вместе со мной рисковал семейным заработком, я не мог.

— Тогда попробуем март по нашему расчёту, — предложил я. — Каждую неделю будем сверять, что получилось с заказами и опытами. Прибавку за заведование получите уже за февраль. Долю по мартовским работам тоже посчитаем, как написано, независимо от того, сойдёмся мы потом или нет.

Корнеев снова взял очередь, просмотрел даты.

— Сверять будем втроём, с Лаптевым. И не в последний день месяца, когда уж ничего не поправишь.

— Согласен. Давайте сразу назначим дни.

Мы сделали пометки, отдельно записали, что март отрабатываем на пробных условиях, и оба расписались. Большой вопрос остался нерешённым, зато ближайшие работы теперь были определены.

Когда я поднялся из-за стола, внук Корнеева уже перестал меня дичиться. Он подошёл с возком, заглянул на рисунки.

— Дедушка говорит, у вас машина будет. Без лошади поедет.

— Будет. Только сначала надо её доделать.

Мальчик посмотрел на деда, потом снова на меня.

— А посмотреть можно?

— Как поедет, обязательно позову. Приходи с дедушкой.

Он ухватил Корнеева за рукав, желая немедленно получить согласие. Павел Фомич улыбнулся, потрепал его по волосам и предложил ему проводить меня к двери.

Я забрал свой экземпляр бумаг. Мастер аккуратно сложил оставшиеся листы и убрал их вместе с письмом Бурова.

Он так и не зачеркнул строку об общем согласии.