Русский Криптонец.

ПРОЛОГ

В тот день я собирался починить калитку.

Ничего особенного: верхнюю петлю повело, нижняя держалась на честном слове, а саму створку приходилось приподнимать коленом. Зимой я говорил себе, что до весны дотерпит. Весной ждал, когда подсохнет земля. Земля высохла. Теперь мешала бензопила.

С ней я возился третью неделю.

— Ты её ремонтируешь или воспитываешь? — спросила Нина по телефону.

Телефон лежал на верстаке, прислонённый к банке с шайбами. Дочка научила меня включать громкую связь. Полезное изобретение: обе руки свободны, а собеседник при желании может услышать всё, что ты думаешь о сорванной резьбе.

— Не отвлекай, — сказал я.

— Значит, воспитываешь.

Я снял очки, протёр их краем рубашки и посмотрел на разобранную пилу. Без кожуха и рукоятки она напоминала животное, которое я зачем-то согласился лечить.

— Новую купить — ума много не надо.

— А старую три недели собирать?

— Зато будет работать.

— Пап, ты и про телевизор так говорил.

Телевизор я действительно не починил. Но там была другая история: хорошие детали перестали выпускать, плохие присылали под видом хороших, а один деятель из Самары продал мне плату с таким лицом, будто лично вынул её из космического корабля.

Объяснять это Нине было бесполезно.

— Ты зачем звонила?

На другом конце стало тихо.

Не совсем тихо: у неё на кухне работала вытяжка, что-то звякнуло. Я представил, как она стоит возле плиты, зажав телефон плечом. Именно так делала Клава. И именно за это я всю жизнь обеих ругал.

— Просто так, пап.

— Просто так люди по часу не названивают.

— Мы две минуты разговариваем.

— Я образно.

— Понятно.

Я положил отвёртку.

Умный человек в этот момент сказал бы что-нибудь человеческое. Спросил бы, как она спала. Или почему голос у неё усталый. Или хотя бы признался, что телефон всё утро держал рядом с собой, хотя обычно оставлял в доме.

Но умный человек и я — это не всегда одно и то же.

— В воскресенье приедете?

— Если у Серёжи получится с машиной. Петя обещал отдельно добраться.

— Пусть не гонит. В прошлый раз прилетел, как пожарный.

— Он на автобусе был.

— Значит, автобус гонит.

Нина засмеялась. Я тоже усмехнулся, чтобы она услышала.

Вот так у нас и получалось: сначала я ставил поперёк разговора забор, потом искал, где в нём оставить калитку.

— Тебе привезти чего-нибудь?

— Не надо.

— Молоко?

— Есть.

— Пап, я в прошлый раз видела, какое у тебя «есть».

— Ещё не скисло.

— Ладно. Привезу.

Я хотел возразить, но махнул рукой. Всё равно не увидит.

Из дома донеслись голоса телевизора. Диктор уверенно сообщал о вещах, на которые я никак не мог повлиять. За окном сарая шевелилась яблоневая ветка. Несколько лепестков прилипли к стеклу снаружи.

Май выдался тёплый.

В семьдесят восемь начинаешь замечать, хороший ли выдался май. В двадцать тебе всё равно: впереди их ещё навалом. В сорок некогда. В шестьдесят кажется, что некогда по-прежнему.

А потом вдруг выясняется, что можно полдня просидеть перед разобранной бензопилой и запомнить из этого дня не проклятый карбюратор, а то, как ветер переворачивал листья на яблоне.

— Ты таблетки выпил? — спросила Нина.

— Выпил.

— Точно?

— Нина.

— Что — Нина?

— Не маленький.

Она опять замолчала.

Я посмотрел на телефон. На чёрном стекле отражалась полоска окна и мой подбородок — серый, щетинистый, чужой какой-то.

— Выпил, — повторил я уже спокойнее.

На этот раз я не соврал.

Про давление соврал вчера. Про то, что сплю нормально, врал всю зиму. Про то, что помощь не нужна, — последние десять лет, с тех пор как похоронил Клаву.

У человека, который большую часть жизни работал руками, есть одна неприятная привычка: он путает самостоятельность с обязанностью всё делать одному.

— Хорошо, — сказала дочка. — Я вечером ещё позвоню.

— Чего звонить-то? Я никуда не денусь.

Эту фразу я потом вспоминал часто.

Не потому, что в ней было предчувствие. Никакого предчувствия не было. Обычная дурацкая фраза, которую люди говорят, когда уверены, что вечер им уже принадлежит.

Мы попрощались.

Я ещё немного смотрел на потухший экран, потом взял отвёртку.

В сарае пахло машинным маслом, сухой древесиной и табаком. Под потолком висели старые лыжи. К стене была прислонена дверь, которую я собирался пустить на полки. На гвозде возле входа болтался Клавин фартук.

Когда-то она заходила сюда прополоть рассаду, которую мы держали у окна. Потом рассады не стало, а фартук остался.

Я не считал себя сентиментальным человеком. Просто гвоздь был на месте, и фартук никому не мешал.

За забором остановился велосипед.

— Петрович!

Я вздохнул.

— Чего?

В дверях появился соседский мальчишка, Димка. Лет одиннадцать, худой, с вечно ободранными коленками. В руках он держал заднее колесо от какого-то китайского недоразумения.

— Тут вот.

— Вижу, что тут.

Он протянул колесо.

Ось ходила из стороны в сторону. Гайку затянули криво, подшипник уже успел пожевать посадочное место.

— Кто собирал?

— Мы.

— Это я понял. Кто именно из вашей академии наук?

Димка переступил с ноги на ногу.

Я хотел сказать, чтобы приходил завтра. Или позвал отца. Или хотя бы научился отличать гаечный ключ от пассатижей, прежде чем заниматься сложными механическими системами.

Вместо этого взял колесо.

— Оставляй. После обеда гляну.

— А сегодня можно?

— Я что сказал?

Мальчишка расплылся в улыбке.

— Спасибо, Петрович!

— Иди уже. И велосипед не бросай у ворот — кто-нибудь навернётся.

Он умчался. Я поставил колесо возле верстака и вернулся к пиле.

Сердце прихватило минут через десять.

Сначала — ничего страшного. Тяжесть под грудиной, будто кто-то положил туда тёплый кирпич. Я выпрямился, подышал. Отпустило.

— Старый дурень, — сказал я себе.

Неясно было, кого именно имею в виду: сердце или его владельца.

Таблетки лежали в доме. Семьдесят шагов от сарая до кухни. Я сделал пять.

На шестом в груди лопнул трос.

Боль пришла не острая, а огромная. Она заняла меня целиком — от зубов до пяток. Воздух стал густым, пол качнулся. Я ухватился за край верстака и вместе с ним медленно опустился на колени.

Банка с шайбами упала. Металл рассыпался по доскам, звеня мелко и деловито.

Я видел каждую шайбу.

Вот эта — с ржавчиной по краю. Вот эта — сточенная. Вот маленькая пружинная, которую искал неделю назад.

Странно, что мозг выбирает в последнюю минуту.

Не Клаву. Не Нину. Не внука. Шайбы.

Потом всё-таки пришли и они.

Клава стояла на кухне в синем халате, молодая, сердитая, и говорила, что я опять притащил домой грязь с объекта. Нина сидела на моих плечах, держась за волосы. Петька показывал мне журнал с человеком в красном плаще и доказывал, что тот может сдвинуть планету.

— Если сдвинет, — сказал тогда я, — кто обратно ставить будет?

Внук засмеялся. Ему было восемь.

Я хотел услышать этот смех ещё раз.

Наверное, поэтому пополз к телефону.

Он лежал на верстаке экраном вверх. До него оставалось меньше метра. В молодости я проходил с рюкзаком по сорок километров, тянул кабель в мерзлоте, таскал раненого напарника из-под рухнувшей фермы. А тут метр оказался целой страной.

Я дотянулся до ножки верстака.

Телефон завибрировал.

На экране высветилось: «НИНА».

Я засмеялся бы, если бы мог.

Она обещала вечером. Но, видимо, знала меня лучше, чем я думал.

Пальцы скребнули по доскам. Телефон был близко. Невыносимо близко.

Я хотел сказать ей, что молоко можно не везти.

Что калитку починю завтра.

Что не всё должен делать один.

Что люблю её, хотя всю жизнь выражал это ремонтом табуреток, мешками картошки и советами, которых никто не просил.

Ничего не успел.

Сердце остановилось без торжественности. Просто перестало.

Боль исчезла.

А я — нет.

Меня выдернуло из тела резко, как заклинивший гвоздь из доски. Сарай отдалился. Я увидел себя сверху: старик в клетчатой рубашке лежит возле верстака, одной рукой тянется к телефону. Нелепо. Неприбранно. Недоделанно.

Телефон продолжал звонить.

Я попытался вернуться. Нырнул вниз, к собственной груди, приказал рукам двигаться. Ничего. Между мной и телом уже возникла прозрачная, непреодолимая толща.

Потом сарай исчез.

Не погас — растянулся в тонкую линию и лопнул.

Вокруг была тьма, но не пустая. Через неё шли течения света, огненные нити, обрывки голосов. Я слышал детский плач, грохот заводского цеха, незнакомую речь и далёкий женский крик. На мгновение рядом возникла красная звезда. Вокруг неё рушился мир: башни тонули в огне, материки раскалывались, небо было забито кораблями.

Кто-то держал младенца.

Высокий мужчина в тёмной одежде прижимал ладонь к прозрачному кокону. Женщина рядом плакала молча, не отрывая взгляда от маленького лица.

— Кал-Эл, — сказала она.

Я не знал языка, но понял имя.

Мужчина коснулся панели. Кокон закрылся. За стенами сооружения что-то взорвалось.

И тогда ребёнок открыл глаза.

Я увидел самого себя — не лицо, не тело, а какое-то голое, растерянное присутствие. Между нами не было ни секунды, ни расстояния. Только два существа, которых вытолкнули из умирающих миров.

Корабль рванулся вверх.

Меня потянуло за ним.

Я сопротивлялся. Ругался. Звал Нину, Клаву, любого, кто мог услышать. Световые течения скрутили меня, протащили через холод, жар и беззвучный рёв пространства.

Последнее, что я увидел от прежней жизни, — сарай и мигающий экран телефона.

Первое, что почувствовал в новой, — тесноту.

Тело младенца спало в жидкости. Его сердце билось быстро и ровно. Рядом работали неизвестные машины, подавая питание и воздух. Я был внутри этого тела и одновременно не помещался в нём. Семьдесят восемь лет памяти пытались улечься в мозгу, который ещё не научился различать собственные пальцы.

Хотел закричать — не смог.

Хотел открыть глаза — веки не подчинились.

Оставалось слушать.

За оболочкой корабля гудела бездна. Время потеряло смысл. Иногда тело просыпалось, и тогда приходил голод. Машина кормила его. Иногда вокруг вспыхивали звёзды, хотя глаза оставались закрыты. Я видел их каким-то другим зрением — как белые точки давления на внутренней стороне черепа.

Память ребёнка была не памятью, а россыпью ощущений: голос матери, ладонь отца, красное солнце, запах металла после грозы. Эти осколки смешивались с моими — с Клавиным смехом, гудком смены, запахом мокрого цемента.

Я боялся раствориться.

Каждый раз повторял про себя:

Сидоров Иван Петрович. Родился в тысяча девятьсот сорок шестом. Жена Клавдия Андреевна. Дочь Нина. Внук Пётр. Электромонтажник, потом мастер, потом прораб. В армии — сапёрная рота. Любил крепкий чай. Не любил пустые разговоры. Калитка осталась непочиненной.

Последнее почему-то помогало лучше всего.

Потом корабль начал падать.

Меня вдавило в мягкую оболочку. Вокруг завыли механизмы. Сквозь закрытые глаза полился жёлтый свет — не такой, как у красной звезды. Он пронизал тело и зажёг каждую клетку.

Младенец проснулся.

И вместе с ним проснулся я.

Земля ударила снизу.

Корпус выдержал, грунт — нет. Раздался треск, потом грохот осыпающейся почвы. Машины одна за другой замолчали. Кокон раскрылся.

Холодный воздух обжёг кожу.

Я заорал.

Надо мной было звёздное небо. Знакомое — и совершенно чужое. Я не мог определить созвездия: детские глаза расплывались слезами, разум тонул в шуме новых ощущений.

Где-то далеко лаяла собака. Ещё дальше работал двигатель. Под землёй шевелились черви. Трава вокруг кратера сияла сложной сетью жилок.

А сверху на меня лился свет Солнца, хотя само оно находилось за горизонтом.

Я чувствовал его как печь за стеной.

Вдалеке затормозила машина.

Хлопнули двери. Послышались шаги — мужские, тяжёлые, и женские, быстрые. Два сердца стучали всё громче.

— Джонатан, сюда!

Женщина спустилась в воронку первой. Рыжеватые волосы выбились из-под платка, колени платья сразу испачкались в земле. Увидев меня, она остановилась.

На её лице было столько невозможного счастья, что я забыл закричать.

Мужчина в рабочей куртке подошёл сзади. Он смотрел то на корабль, то на ребёнка и явно пытался решить, что из увиденного опаснее.

— Марта, не трогай. Мы не знаем…

Она уже протянула руки.

— Он замёрз.

— Он свалился с неба.

— И замёрз.

Этим спор закончился.

Она подняла меня. Я оказался прижат к её груди, услышал сердце — быстрое, неровное — и почувствовал запах муки, мыла и ветра.

В прежней жизни я считал, что некоторые вещи мужчина должен переносить молча. С возрастом список таких вещей только рос. Но тело младенца не признавало мужских правил.

Я заревел и вцепился в неё обеими руками.

— Тише, — прошептала женщина. — Тише, маленький. Теперь ты не один.

Она сказала это ребёнку.

Ответил ей старик, который не успел взять трубку.

Без слов, конечно.

Я просто прижался сильнее.

ГЛАВА 1

Моё второе детство началось с преступления.

Ночью Джонатан Кент вернулся к воронке, обвязал корабль цепью и вытащил трактором. Марта держала меня в кабине пикапа и каждые полминуты проверяла, дышу ли я. Я дышал исправно, хотя временами хотелось перестать — главным образом из-за пелёнок.

Корабль оказался небольшим, чёрным, гладким, без швов. Цепь соскальзывала, трактор буксовал. Джонатан ругался вполголоса, чтобы Марта не слышала, а я слышал каждое слово через два закрытых стекла и урчание дизеля.

Когда железная цепь лопнула, её конец полетел в кабину трактора.

Я увидел это раньше, чем произошло.

Не в смысле предчувствия. Просто мир вдруг замедлился. Звенья изгибались в воздухе, вращаясь; на каждом блестела роса. Джонатан ещё не успел повернуть голову.

Я дёрнулся.

Кабина пикапа жалобно скрипнула. В следующее мгновение цепь ударила по крыше трактора, срезала фару и ушла в землю.

Джонатан замер.

Марта вскрикнула.

А я обнаружил, что мои пальцы насквозь продавили стальную пряжку ремня, которым была закреплена корзина.

Пришлось зареветь.

Это оказалось универсальным способом отвлечь взрослых. Марта бросилась ко мне, Джонатан выбрался из кабины, ощупывая голову. Пряжку никто не заметил.

К рассвету корабль спрятали в дальнем сарае под брезентом и старыми досками. Воронку засыпали. Пикап отмыли. Джонатан проехал трактором по полю, имитируя обычную работу, хотя обычные фермеры редко пашут кругами вокруг места падения космического аппарата.

В доме начался семейный совет.

Меня положили в плетёную корзину на кухонном столе. Я смотрел на потолочный вентилятор и слушал.

— Нужно вызвать шерифа, — сказал Джонатан.

— И что ты ему скажешь?

— Правду.

— Что мы нашли ребёнка в машине, упавшей с неба?

— Именно это и скажу.

— Тогда ребёнка заберут.

— Марта…

— Заберут, Джонатан. Сначала в больницу. Потом приедут люди из правительства. Они разрежут эту машину, а если не поймут её — начнут изучать его.

Я мысленно одобрил женщину. Советская жизнь научила меня двум полезным вещам: читать между строк газетных передовиц и не попадаться государственным учреждениям в необычном состоянии.

Джонатан ходил по кухне. Половицы отзывались на каждый шаг. Он был крупный, но двигался осторожно, словно боялся разбудить сам дом.

— Мы не можем просто оставить его, — сказал он. — Люди спросят, откуда взялся младенец.

— Скажем, усыновили.

— За одну ночь?

— Оформим бумаги.

— Каким образом?

Марта посмотрела на него так, что стало ясно: способ будет найден независимо от его согласия.

— Эбигейл Уитмор работает в окружной службе, — сказала она. — Я помогала ей, когда у Томми была пневмония. Она знает, сколько лет мы ждём ребёнка.

— Это подделка документов.

— Это семья.

Он остановился.

В прежней жизни я видел немало споров, где обе стороны считали себя правыми. Обычно побеждал тот, у кого громче голос или выше должность. Марта не повысила голоса ни разу.

И всё же победила.

Джонатан подошёл к корзине. Его лицо нависло надо мной — загорелое, усталое, с царапиной на щеке от сорвавшейся цепи.

— А если он опасен?

Я постарался выглядеть безобидно.

Это трудно, когда ты старик в теле младенца и ещё не освоил мимику. Получилось выражение человека, который подозревает собеседника в хищении цветного металла.

Джонатан нахмурился.

Марта засмеялась впервые за ночь.

— Посмотри, — сказала она. — У него твой характер.

— Вот этого я и боюсь.

Он протянул палец. Я обхватил его ладонью.

Держал осторожно. Очень осторожно.

Под кожей чувствовались кости, сухожилия, пульс. Я уже знал, что могу сломать дерево. Человеческий палец казался хрупким, как пустая соломинка.

Джонатан не отдёрнул руку.

— Сильный парень, — сказал он.

Я отпустил.

— Видишь? — Марта поправила одеяло. — Он понимает.

— Новорождённые не понимают речь.

«Ты бы удивился», — подумал я.

Меня назвали Кларком Джозефом Кентом.

Имя выбрала Марта — в честь своей девичьей фамилии. Джозефом звали отца Джонатана. Моё мнение не спросили, хотя я пытался выразить его довольно громко.

Первые недели стали испытанием, которого я не пожелал бы даже начальнику треста, укравшему наши премиальные.

У младенца нет власти над собственным расписанием. Тело требовало есть каждые несколько часов, засыпало посреди важных размышлений и производило биологические последствия с поразительной регулярностью. Особенно унизительным было то, что я заранее понимал происходящее, но физически ничего не мог сделать.

Марта переносила всё спокойно.

Она разговаривала со мной, когда кормила из бутылочки. Рассказывала о ферме, соседях, погоде, о том, как долго они с Джонатаном пытались завести детей. Иногда замолкала и просто смотрела.

В такие минуты я закрывал глаза.

Не из стыда. Мне казалось, что я обманываю её. Она видела сына — чистого, нового, нуждающегося в ней. А внутри сидел чужой старик, у которого уже была мать, жена, дочь и целая жизнь.

Однажды ночью она задремала в кресле, держа меня на руках. Я услышал, как во сне она произнесла:

— Мой мальчик.

Что-то внутри меня дрогнуло.

Не память Ивана Петровича. Не ощущения Кал-Эла. Что-то третье, только начинавшееся.

Я позволил себе уснуть у неё на груди.

С Джонатаном было сложнее.

Он любил действия, которые можно измерить: вспаханное поле, починенный двигатель, оплаченный счёт. Ребёнок, прилетевший с неба, не укладывался ни в одну ведомость. Первое время он смотрел на меня настороженно. Проверял замки на сарае. Дважды переставлял корабль. Вёл записи о моём весе и температуре, пряча тетрадь в мастерской.

Я не обижался. Осторожность — не худшее мужское качество.

Через месяц случилась гроза.

Марта ушла в погреб за банками. Джонатан чинил проводку в коридоре. Я лежал в колыбели у окна и наблюдал, как молния распарывает небо.

Ударило в старый клён возле дома.

Ствол раскололся. Огромная ветка полетела на крышу. Я услышал треск стропил и крик Марты снизу.

Тело среагировало раньше разума.

Я взлетел.

Не высоко — на полметра над колыбелью. Одеяло осталось внизу. Несколько секунд я висел в воздухе, дрыгая ногами, потом мягко опустился.

В дверях стоял Джонатан.

В руке у него была отвёртка.

Мы смотрели друг на друга.

— Марта! — позвал он.

Я заорал.

Не помогло.

Они закрыли шторы и ещё час ставили опыты. Точнее, Джонатан ставил, Марта возмущалась, а я саботировал.

Меня поднимали над матрасом и отпускали. Я падал как обычный ребёнок. Подносили деревянный кубик — я не ломал. Звенели колокольчиком за стеной — делал вид, что не слышу.

— Может, тебе показалось? — спросила Марта.

— Я видел его над колыбелью.

— Во время молнии.

— Молния не поднимает детей.

— Ты уверен?

Он посмотрел на неё.

— Нет, — признался наконец.

Опасность миновала.

Но той ночью я понял: скрываться придётся не только от властей. От людей, которые спасли меня, — тоже.

Это решение продержалось до утра.

Джонатан пошёл убирать ветви. Расколотый клён придавил часть крыши над кладовой. Он установил лестницу, поднялся с пилой и принялся отпиливать сучья. Дерево лежало под напряжением. Я видел это сквозь стену — волокна, готовые разжаться.

Хотел предупредить, но мог только мычать.

Сук лопнул.

Лестница ушла в сторону. Джонатан упал с высоты второго этажа.

Я оказался под ним.

Как — не понял. Только что лежал в корзине на кухне, в следующее мгновение стоял босыми ногами в мокрой траве и держал взрослого мужчину на вытянутых младенческих руках.

Время вернулось.

Джонатан посмотрел вниз.

Я посмотрел вверх.

Пила упала рядом, забрызгав нас грязью.

— Кларк? — произнёс он.

«Иван, — хотелось ответить. — Но сейчас не существенно».

Я осторожно опустил его на землю и сел.

Марта выбежала из дома. Увидела мужа, меня, разбитое окно, через которое я, видимо, прошёл, не открывая рамы.

Никто не сказал ни слова.

Джонатан поднял меня. На этот раз его руки не дрожали.

Он прижал меня к груди, крепко и неловко.

— Спасибо, сынок, — прошептал он.

Слово ударило сильнее, чем падение корабля.

Я вспомнил своего отца — сурового, молчаливого, вернувшегося с войны с двумя пальцами на левой руке. Он никогда не называл меня сынком. Только Ваней, Иваном, иногда оболтусом. Но однажды, когда я вытащил соседскую девочку из проруби, он положил ладонь мне на плечо и сказал: «Правильно сделал».

Этого хватило на всю жизнь.

Теперь жизнь была другая.

Я вцепился в куртку Джонатана и впервые подумал, что, возможно, чужими эти руки останутся недолго.

Вечером он забил разбитое окно фанерой.

— Придётся научить его осторожности, — сказал он Марте.

— Сначала научим ходить.

— Судя по сегодняшнему, этот этап он намерен пропустить.

Я лежал у печки и делал вид, что сплю.

За стеной шумел дождь. Корабль молчал под брезентом. Где-то в другой стране телефон, наверное, уже перестал звонить.

Я не знал, сколько прошло времени там. Не знал, нашли ли меня. Не знал, плакала ли Нина.

И впервые испугался не того, что умер.

Испугался, что начинаю жить дальше.

К двум годам я научился говорить и сразу пожалел об этом.

Младенческое тело развивалось быстро, но язык долго оставался неповоротливым. Мысли шли взрослые, слова выходили короткие. Это создавало опасное несоответствие.

— Каша, — говорил я, имея в виду: «Марта, овсяная крупа переварена, а избыток сахара в детском рационе сомнителен».

— Ещё каши? — радовалась она.

И накладывала добавку.

Первым осмысленным словом стало «мама».

Получилось случайно. Марта несла корзину с бельём, зацепилась за край коврика и начала падать. Я подхватил корзину, но не успел скрыть движение. Она села на пол, глядя на меня.

— Ты снова меня спас, — сказала тихо.

Я хотел ответить: «Ничего особенного».

Вышло:

— Ма-ма.

Она заплакала.

Я сидел рядом, держал корзину одной рукой и чувствовал себя последней сволочью.

Потому что помнил другую маму. Анну Степановну, сухонькую женщину с больными ногами. Помнил, как она умерла в районной больнице, пока я находился на объекте в Тюмени и убеждал себя, что успею приехать через неделю.

Не успел.

Слово «мама» всегда принадлежало ей.

Но Марта стояла на коленях, прижав меня к себе, и повторяла:

— Скажи ещё. Пожалуйста.

— Мама, — сказал я.

На этот раз сознательно.

Внутри ничего не разрушилось. Мир не наказал меня за предательство. Одно слово просто стало шире и вместило двух женщин.

С «папой» было труднее.

Джонатан не просил. Он вообще относился к моему ускоренному развитию с деловитым беспокойством. Установил засовы выше. Убрал инструменты в закрытый шкаф. Сделал мне деревянные кубики толщиной с кирпич и каждый вечер проверял их на трещины.

Я ломал примерно один в неделю.

Не нарочно. Сила росла быстрее, чем способность её дозировать. Ложки гнулись. Дверные ручки оставались в ладони. Однажды я чихнул и снёс со стола всю посуду.

После этого Джонатан начал учить меня дышать.

— Медленно, — говорил он, сидя напротив на полу. — Сначала набери воздух. Потом выпусти. Не весь разом.

«Я дышал семьдесят восемь лет», — думал я.

И послушно повторял.

Он придумал упражнения. Перекладывать яйца из одной корзины в другую. Держать бумажный стаканчик, не сминая. Гладить котёнка одним пальцем. Последнее оказалось сложнее всего: котёнок двигался непредсказуемо и норовил укусить.

— Нельзя жить, всё время боясь собственного прикосновения, — сказал Джонатан.

Я посмотрел на него.

Иногда он произносил простую фразу, а она попадала в место, о существовании которого я не подозревал.

Мне действительно было страшно.

Не силы. Себя.

Я видел, насколько хрупки люди. Кожа, мышцы, кости — тонкие оболочки вокруг влажного, пульсирующего механизма. Когда Марта брала меня на руки, я слышал движение крови в её сосудах. Когда Джонатан смеялся, видел старый перелом ребра. Любое неосторожное объятие могло стать последним.

Поэтому я не обнимал первым.

Не тянулся к ним. Не вис на шее. Не прыгал на кровать по утрам. Вёл себя как воспитанный маленький старик, чем приводил Марту в восторг и тревожил Джонатана.

— Дети должны шалить, — сказал он однажды.

— Он спокойный.

— Он слишком спокойный.

— Ты жалуешься?

— Я думаю.

— Вот это и опасно.

Я сидел под кухонным столом и собирал деревянную железную дорогу. Из соседней комнаты видел их сквозь стену.

Способности проявлялись не сразу. Сначала слух. Потом зрение. Сила. Скорость. Иногда я просыпался под потолком и осторожно спускался, цепляясь пальцами за обои.

Хуже всего было зрение сквозь предметы.

Оно включалось без предупреждения. Стены становились прозрачными, кожа исчезала, оставляя кости и органы. Мир превращался в нагромождение внутренних устройств. Я закрывал глаза, но продолжал видеть.

Первый приступ случился за завтраком.

Я посмотрел на Марту — и увидел её сердце. Красное, живое, сокращающееся в темноте грудной клетки. Рядом мерцали лёгкие. По сосудам шла кровь.

Я закричал и перевернул стол.

Джонатан прибежал из двора. Марта пыталась меня удержать, но я вырывался, боясь прикоснуться.

— Что с ним?

— Не знаю!

Я забился в угол и закрыл лицо руками.

Перед глазами плыли скелеты моих родителей.

Тогда я впервые сказал целую фразу:

— Не хочу видеть.

Они замерли.

Джонатан опустился рядом, не приближаясь.

— Что ты видишь, Кларк?

Я не мог объяснить. Слов не хватало, а взрослую речь пришлось бы объяснять отдельно.

— Внутри.

Он посмотрел на Марту.

— Нас?

Я кивнул.

— Больно?

— Страшно.

Джонатан протянул руку ладонью вверх.

— Тогда смотри на неё.

— Вижу кости.

Голос Марты дрогнул, но она не ушла.

— А если закроешь глаза?

— Всё равно.

— Смотри дальше, — сказал Джонатан. — Что ещё?

Я всмотрелся. Кости. Сухожилия. Ток крови. А глубже — слабые электрические импульсы нервов. Тепло. Движение.

— Сердце.

— Оно бьётся?

— Да.

— Значит, я жив. Марта жива. Ты жив. Это не страшное, сынок. Это то, как мы устроены.

Он впервые назвал меня так после падения с крыши.

Зрение постепенно вернулось к обычному. На ладони Джонатана проступили мозоли, царапина и прилипшая соломинка.

Я подполз и положил свою руку поверх его.

— Папа, — сказал я.

Он отвернулся, будто хотел проверить окно.

Марта снова заплакала. В этом доме вообще подозрительно часто плакали из-за моего словарного запаса.

После того утра начались уроки.

Мы не называли их уроками. Джонатан говорил: «Пойдём прогуляемся». Марта собирала корзину с едой. Мы уходили на дальнее поле, за кукурузу, где нас не было видно с дороги.

Там стоял старый амбар, давно перекошенный ветрами. Джонатан разрешал мне поднимать брёвна, бегать вдоль оврага, пробовать прыгать.

Первый прыжок закончился в соседнем округе.

Я оттолкнулся совсем слегка. Земля провалилась, воздух ударил в лицо. Поля понеслись внизу зелёными квадратами. Я успел подумать, что летаю, после чего врезался в силосную башню фермы Макдугалов.

Башня устояла. Я — тоже. А вот кукурузное зерно высыпалось наружу.

Вернулся через минуту, весь в пыли.

Джонатан стоял возле воронки, оставленной моими ногами.

— Ну? — спросил он.

— Далеко.

— Насколько?

— До Макдугалов.

Он снял кепку и почесал затылок.

— Башню ты?

— Она старая.

— Понятно.

Вечером он поехал к Макдугалам и помогал чинить башню, объяснив разрушение локальным порывом ветра. Я сидел в машине и испытывал знакомое чувство. В первой жизни оно появлялось, когда бригада исправляла чужой брак в выходной.

— Виноват, — сказал я на обратном пути.

Джонатан держал руль обеими руками.

— Виноват не тот, кто ошибся. Виноват тот, кто понял и не исправил.

— Мы исправили.

— Значит, запомни и живи дальше.

Простой совет. Сам я следовал ему редко.

Ночами меня преследовала прежняя жизнь.

Во сне я снова стоял в сарае. Телефон звонил, но ноги не двигались. Иногда трубку брала Нина.

— Папа? — говорила она. — Ты куда делся?

Я просыпался и обнаруживал Марту возле кровати.

— Плохой сон?

— Да.

— Расскажешь?

— Не могу.

Она принимала это за детское неумение. На самом деле я не знал, с чего начать.

«Мама, до тебя у меня была другая дочь. Она старше тебя. Где-то в мире, который, возможно, существует прямо сейчас, она хоронит меня. А я лежу в твоём доме и учусь не ломать ложки».

Такие признания требуют подходящего момента.

Он не наступал.

В три года я увидел своё отражение и впервые узнал лицо.

Не Ивана Петровича. Тот смотрел с фотографий в памяти: тяжёлые веки, нос с горбинкой, седая щетина. В зеркале стоял черноволосый мальчик с синими глазами.

— Кто это? — спросила Марта, расчёсывая меня.

Правильный ответ был очевиден.

Но внутри поднялась паника.

Если скажу «Кларк», куда денется Иван? Если назову себя Иваном, что делать с мальчиком, который любит Марту, ждёт шагов Джонатана и знает каждую доску в этом доме?

— Не знаю, — ответил я.

Марта перестала расчёсывать.

— Это ты.

— Я кто?

Она подумала, принимая вопрос всерьёз.

— Ты Кларк Кент. Наш сын. Мальчик, который любит яблочный пирог, боится грозы и прячет морковь под салфеткой.

— Не боюсь грозы.

— Конечно.

— И морковь не прячу.

Она подняла салфетку. Под ней лежали три кружочка.

Я нахмурился.

— Это доказательство слабое.

Марта рассмеялась и поцеловала меня в макушку.

В тот день я впервые назвал отражение Кларком.

Иван никуда не исчез.

Просто у меня стало три имени.

Иван — человек, которого я помнил.

Кал-Эл — ребёнок из огненного мира, которого почти не знал.

Кларк — мальчик, которым становился.

Я ещё не понимал, что однажды придётся выбрать не имя, а ответ на вопрос: кто из них имеет право решать за остальных.

ГЛАВА 2

До пяти лет я считал корабль гробом.

Не потому, что боялся его. Наоборот, меня тянуло к дальнему сараю так, как тянет к закрытой двери в собственном доме. Но стоило приблизиться, в голове вспыхивали красное небо, лицо плачущей женщины и ощущение гибнущего мира.

Джонатан держал сарай запертым.

Ключ висел у него на шее под рубашкой. Ещё один он спрятал в жестяной банке на верхней полке мастерской. Я знал это с трёх лет. Мог пройти сквозь стену, сорвать замок или посмотреть внутрь сквозь доски.

Не делал.

Воспитание — это когда человек не совершает поступок не потому, что не может, а потому, что ему доверяют.

Однажды доверие пошатнулось.

В Смолвиль приехали люди из федеральной службы.

Чёрная машина остановилась возле почты. Из неё вышли мужчина и женщина в одинаковых серых костюмах. Они показывали жителям фотографии ночного неба и спрашивали о метеоре, упавшем пять лет назад.

Я услышал разговор за три квартала.

Мы с Мартой выбирали яблоки в лавке Уолтера Хейла. Она спорила о цене, я сидел на ящике и изображал скучающего ребёнка. В действительности слушал агента, беседовавшего с шерифом.

— Спутник зафиксировал энергетический выброс, — сказал мужчина.

— Пять лет назад вы спутник потеряли, а теперь вспомнили?

— Рассекречены новые данные.

— У нас в ту ночь был метеоритный дождь. Половина округа видела.

— Кто сообщал о падении?

— Никто.

— Значит, либо объект разрушился в атмосфере, либо кто-то его нашёл.

Марта положила яблоко в корзину.

Я сжал край ящика. Дерево затрещало.

Она посмотрела на мои пальцы.

— Кларк, — сказала негромко.

Я отпустил.

Дома Джонатан уже знал. Сосед позвонил ему из закусочной.

Мы закрыли шторы. Корабль решили перенести ночью в старый колодец на северном поле.

— Они могут наблюдать, — сказал я.

Оба родителя замерли.

Я говорил полными фразами давно, но старался соответствовать возрасту. В тревоге забыл.

— Кто может наблюдать? — спросил Джонатан.

— Люди в серых костюмах.

— Откуда ты о них знаешь?

— Слышал.

— В лавке?

— У шерифа.

Расстояние между лавкой и участком было около километра.

Джонатан медленно сел.

— Ты слышишь так далеко?

— Дальше.

— Насколько?

Я прислушался. На шоссе меняли колесо. В школе хлопнула дверь. На элеваторе пересыпалось зерно. За десятки километров прошёл поезд.

— Не знаю.

Марта опустилась рядом.

— Почему ты не говорил?

«Потому что привык скрывать от близких всё, что может их напугать. Потому что однажды уже прожил жизнь, в которой молчание казалось надёжнее честности. Потому что боюсь, что вы увидите во мне не сына, а то, что лежит под брезентом».

— Вы не спрашивали, — сказал я.

Ответ был детский и подлый.

Джонатан встал.

— Сегодня никуда не идём. Корабль останется на месте.

— Но агенты…

— Сначала разберёмся с тобой.

Он никогда раньше не говорил таким тоном.

Меня охватила злость. Старая, взрослая злость человека, которого пытаются контролировать люди моложе него. Я вскочил.

— Со мной разбираться не надо!

В окнах задрожали стёкла.

Марта побледнела.

Я услышал, как ускорились их сердца.

И замолчал.

Джонатан подошёл вплотную. Ему пришлось смотреть вниз, но впервые я почувствовал себя выше.

— В этом доме, — сказал он, — мы не кричим силой.

— Я просто сказал.

— Нет. Ты ударил голосом. Потому что знал: мы не сможем ответить так же.

Мне стало жарко.

— Не хотел.

— Верю. Но это случилось.

Он не отступил. Хрупкий человек стоял перед существом, способным пробить стену, и требовал отвечать за тон.

Я опустил голову.

— Извините.

— Не за громкость, — сказал он. — За то, что скрывал.

Тут я снова разозлился.

— А вы корабль скрываете!

Тишина стала тяжёлой.

Марта закрыла глаза.

Джонатан посмотрел в сторону дальнего сарая.

— Он прав, — сказала она.

— Ему пять.

— И он прав.

Вечером мы втроём пошли к кораблю.

Джонатан снял ключ с шеи. Замок открылся с сухим щелчком. Внутри пахло пылью, сеном и металлом. Под брезентом угадывалась вытянутая форма.

Я остановился у порога.

— Боишься? — спросила Марта.

— Нет.

— Кларк.

— Да.

Джонатан стянул брезент.

Чёрная поверхность корабля была такой же гладкой, как в ночь падения. Пыль к ней не приставала. На боку мерцал знак — угловатая фигура, похожая на щит с вытянутой буквой.

Когда я подошёл, знак вспыхнул.

Из глубины корпуса донёсся низкий гул.

Родители отступили. Я — нет.

Часть стены растаяла, открывая небольшую нишу. Внутри лежал кристалл, прозрачный, с красной жилкой.

Я коснулся его.

Сарай исчез.

Вокруг вырос зал с высокими сводами. За прозрачными окнами стоял город — белые башни под красным солнцем. Передо мной появились мужчина и женщина из видения.

Они были световыми изображениями, но казались живыми.

Женщина заговорила. Я не знал слов и одновременно понимал каждое.

— Наш сын. Если ты слышишь нас, Криптона больше нет.

Мужчина продолжил:

— Твоё имя Кал-Эл. Ты последний из дома Эл. Мы отправили тебя к миру, где жёлтая звезда даст тебе силу, какой не имел ни один из наших людей.

— Не один, — прошептала женщина. — Никогда не думай, что ты один.

Я хотел спросить, почему тогда они остались. Почему не построили больше кораблей. Почему отправили младенца, нагрузив его последним целым миром.

Изображения не слышали.

— Люди Земли будут отличаться от нас, — сказал мужчина. — Они могут испугаться тебя. Но в них есть способность к величию. Ты станешь мостом.

Слова были красивые.

Слишком красивые.

Я прожил достаточно, чтобы настороженно относиться к людям, которые назначают других мостами. По мостам ходят. Иногда танки.

— Ты понесёшь надежду Криптона, — сказал отец.

— А если не хочу? — спросил я.

Запись продолжалась.

Город за окнами содрогнулся. В небе раскололась луна. Женщина смотрела прямо на меня, будто всё-таки видела.

— Мы любим тебя, Кал.

Свет погас.

Я снова стоял в сарае. Рука лежала на кристалле. Марта держала меня за плечо.

— Что ты увидел? — спросил Джонатан.

Я пересказал.

Он долго молчал.

— Значит, Кал-Эл, — произнёс наконец.

Имя прозвучало из его уст чужим.

— Я Кларк.

— Конечно.

Но в его голосе было сомнение. Не во мне — в собственном праве так считать.

Марта опустилась передо мной.

— Они дали тебе жизнь. Мы дали тебе дом. Одно не отменяет другого.

— Они сказали, что я должен стать мостом.

— Ты никому ничего не должен за то, что родился.

Эта фраза освободила во мне что-то, затянутое с самой смерти.

В первой жизни слово «должен» сопровождало меня везде. Должен стране, семье, бригаде, детям, памяти умерших. Большая часть долгов была настоящей. Но некоторые я придумывал сам, потому что без них не понимал, зачем живу.

— А сила? — спросил я. — Если она есть, я должен использовать?

Джонатан присел рядом.

— Молоток должен забивать гвозди?

— Для этого сделан.

— А если гвоздь не нужен?

— Тогда лежит в ящике.

— Вот и сила пусть лежит, пока не поймёшь, для чего она нужна.

— Люди могут погибнуть, пока я думаю.

— Могут. А если действовать не думая — погибнут из-за тебя.

Я посмотрел на корабль.

В чёрной поверхности отражался маленький мальчик между мужчиной и женщиной.

Не мост. Не последняя надежда. Не чудо с неба.

Их сын.

Мы перенесли корабль в подземное помещение, которое Джонатан выкопал под сараем. Работали втроём. Я поднимал балки, он рассчитывал крепления, Марта носила воду и командовала обоими.

Федеральные агенты приехали на следующий день.

Мужчину звали Харрис, женщину — Вейл. Они сидели на нашей кухне, пили кофе и задавали вопросы.

Я играл на полу деревянным трактором.

— В ночь семнадцатого мая вы наблюдали необычные явления? — спросила Вейл.

— Грозу, — сказал Джонатан.

— По метеосводкам грозы не было.

— Значит, зарницы.

— Вы выходили из дома?

— Проверял скот.

— Ваш пикап видели на северной дороге.

Марта поставила пирог на стол.

— Мы ездили к врачу.

— Ночью?

— Я тогда ждала ребёнка.

Агент посмотрела на меня.

— Но Кларк усыновлён.

— Я сказала, что ждала. Не что была беременна.

Харрис улыбнулся, но глаза остались холодными.

— Откуда вы его усыновили?

Марта назвала приют. Документы были настоящими настолько, насколько это возможно для мальчика, упавшего из космоса.

Я слушал сердца агентов. Харрис был спокоен. Вейл нервничала, когда смотрела на меня.

Потом увидел у неё под пиджаком прибор. Маленькая коробка с мигающим индикатором. Она реагировала на неизвестное излучение — стрелка двигалась, когда женщина поворачивалась ко мне.

Корабль находился под свинцовой обшивкой в сарае. Значит, прибор чувствовал меня.

Я встал и пошёл к Марте.

Индикатор поднялся.

Вейл заметила.

Я споткнулся и опрокинул кофейник на её колени.

Она вскочила. Прибор выпал. Я наступил на него.

— Кларк! — воскликнула Марта.

Под ботинком хрустнуло.

Я заплакал — убедительно, с обидой и соплями. В пять лет организм предоставляет богатый реквизит.

Вейл выругалась. Харрис помогал вытирать кофе. Джонатан поднял сломанный прибор.

— Дорогая штука?

— Не игрушка, — отрезала агент.

— Простите, — сказал я.

Она посмотрела на меня так, словно поняла.

Через час они уехали.

Джонатан дождался, когда машина скроется, и повернулся ко мне.

— Ты сделал это нарочно.

— Да.

— Почему?

Я объяснил.

Он ходил по кухне, потирая подбородок.

— Ты защитил нас, — сказала Марта.

— И солгал, — ответил он.

— Они пришли забрать его.

— Мы этого не знаем.

— Знаем достаточно.

Я молчал.

В первой жизни я без труда разделял ложь на полезную и вредную. Здесь граница оказалась сложнее.

Джонатан сел напротив.

— Иногда, чтобы защитить семью, приходится скрывать правду. Но если привыкнешь решать за людей, что им можно знать, станешь похож на тех, кого боишься.

— Что надо было сделать?

— Не знаю.

— Тогда почему ругаешь?

— Потому что ты должен понимать цену даже правильного поступка.

Он взял обломки прибора и убрал в коробку.

— И потому что кофе был горячий.

Я посмотрел на дверь, за которой исчезли агенты.

Вейл уехала с подозрением. Харрис — с улыбкой. Корабль остался скрыт. Семья — цела.

Мы выиграли первый бой.

Только тогда я ещё не знал, что женщина в сером костюме сохранит кусок разбитого датчика. И что много лет спустя он попадёт на стол к человеку, который не верил ни в случайности, ни в чудеса.

Его звали Александр Лютор.

Но пока он был таким же мальчиком, как я.

Почти.

В шесть лет я впервые понял, что взрослая память не делает человека взрослым.

Она только даёт ему больше способов ошибаться.

Дело было в июле. Жара стояла такая, что кукуруза на поле шуршала сухо, будто кто-то перелистывал бесконечную книгу. Джонатан ремонтировал насос у дальнего колодца. Марта варила персиковое варенье и время от времени выставляла меня из кухни, потому что я таскал пенку прямо из миски.

Мне нравилась эта жизнь. Признаваться в этом самому себе было неловко.

Я ведь помнил другую: Клаву, Нину, заводскую проходную, первую получку, запах мокрого цемента, очередь за колбасой, Петькин смех. Всё это не исчезло. Но воспоминания начинали вести себя как фотографии в старом альбоме: лица оставались знакомыми, а прикоснуться к ним было нельзя.

Зато Марта была здесь. Она сердилась, когда я приходил с поля грязный, смеялась, когда я пытался чинить кухонный комбайн, и целовала меня в макушку, не спрашивая, сколько жизней я успел прожить.

Джонатан тоже был здесь. Он никогда не называл меня чудом. Только сыном.

В тот день он взял меня с собой к Хаббардам. Их старый амбар перекосило после весеннего паводка, и соседи собирались поставить новые подпорки. В Смолвиле такие работы редко делали в одиночку. Не потому, что люди были добрее, чем в других местах. Просто все понимали: сегодня падает чужой амбар, завтра — твоя крыша.

Я таскал короткие доски, старательно изображая усилие.

Это оказалось отдельным искусством. Поднять брус весом в центнер мне было легче, чем чашку. Но шестилетний ребёнок, который носит брёвна одной рукой, привлекает нездоровое внимание. Поэтому приходилось краснеть, пыхтеть и время от времени ронять конец доски на землю.

— Не надрывайся, Кларк, — сказал мистер Хаббард.

— Я могу.

— Каждый может, пока спина не скажет обратное.

«Моя спина, дед, может выдержать ваш амбар вместе с участком», — подумал я.

Вслух сказал:

— Да, сэр.

Рядом работал его внук Томми — на год старше меня, белобрысый, веснушчатый и любопытный, как сорока. Он всё время задавал вопросы.

Почему я не хожу в садик? Почему у меня никогда не бывает синяков? Почему я не боюсь залезать на крышу? Почему однажды поднял мешок зерна, который не смог сдвинуть он?

На последний вопрос я ответил, что мешок лежал удачно.

— Как это — удачно?

— Ручка сверху была.

— У мешка нет ручки.

— Значит, показалось.

Томми посмотрел на меня с уважением. Логика его не убедила, зато уверенность произвела впечатление.

К полудню мужчины подняли стену домкратами. Под неё нужно было завести дубовую балку. Джонатан стоял у лебёдки, мистер Хаббард направлял трос, остальные толкали опору.

Я сидел в тени грузовика и пил лимонад.

Трос лопнул без предупреждения.

Для обычного человека это был бы хлопок, движение и катастрофа. Для меня мир растянулся.

Я увидел, как отдельные проволоки расходятся одна за другой. Как конец троса сворачивается стальной змеёй. Как стена амбара сначала едва заметно наклоняется, потом начинает падать. Под ней стояли Джонатан и Томми.

До них было двадцать семь шагов.

Я мог преодолеть это расстояние быстрее, чем кто-либо успел бы моргнуть.

Но вокруг находились девять человек.

Если я спасу их открыто, тайна закончится.

Эта мысль заняла меньше тысячной доли секунды. Но я успел рассмотреть её со всех сторон, как бракованную деталь.

Секрет. Агенты. Лаборатория. Марта плачет. Джонатан в наручниках. Меня режут, измеряют, пытаются понять.

Потом Томми поднял голову.

Балка падала прямо на него.

Я оказался рядом раньше, чем понял, что двинулся.

Одной рукой оттолкнул мальчишку. Второй поймал край стены. Доски ударили по ладони и остановились.

Вес был смешным. Труднее оказалось не поднять стену целиком.

Я согнул колени, закричал и позволил конструкции опуститься на плечи так, будто она придавила меня.

— Помогите!

Люди застыли.

— Кларк! — рявкнул Джонатан.

Он бросился ко мне. За ним остальные. Вместе они подхватили край стены. Я постепенно ослаблял руку, позволяя им принять вес.

Томми сидел в пыли, размазывая кровь из разбитого носа.

Когда стену закрепили временными стойками, Джонатан опустился передо мной на колени.

— Где болит?

— Нигде.

— Не ври.

Он ощупал мои плечи, руки, спину. Я старательно морщился там, где, по моим представлениям, должен был чувствовать боль.

— Он поймал её, — сказал Томми.

Все повернулись.

— Кларк поймал стену. Одной рукой.

— Ты головой ударился, — ответил мистер Хаббард.

— Я видел!

— Он толкнул тебя, — сказал Джонатан. — Стена легла на старую стойку. Кларк оказался в зазоре.

Говорил он спокойно, но сердце билось тяжело.

Хаббард посмотрел на расколотую стойку. Потом на меня.

— Везучий парень.

— Очень, — ответил Джонатан.

Домой мы ехали молча.

Пыль тянулась за пикапом длинным жёлтым хвостом. Я сидел рядом и ждал выговора.

— Надо было оставить его? — спросил я наконец.

Джонатан резко затормозил у обочины.

Я качнулся вперёд, хотя мог бы остаться неподвижным.

— Никогда так не говори.

— Но ты сердишься.

— Я испугался.

— Что меня увидели?

— Что тебя убило.

Я хотел напомнить, что стена не могла причинить мне вреда. Он знал это не хуже меня. Но страх редко интересуется расчётами.

Джонатан вышел из машины. Я последовал за ним.

Мы стояли среди высокой травы. Над дорогой дрожал горячий воздух.

— Послушай, — сказал он. — Я не знаю, на что ты способен. Не знаю, откуда ты и зачем оказался у нас. Но знаю другое: если рядом человек умирает, а ты можешь помочь, нельзя отворачиваться из-за страха.

— Тогда почему мы всё скрываем?

— Потому что помочь одному и отдать тебя всем — не одно и то же.

— Удобно.

Он нахмурился.

— Что?

— Правила меняются, когда выгодно.

В первой жизни я сказал бы это взрослому мужчине прямо в глаза и приготовился спорить до хрипоты. В новой прозвучал тонкий детский голос. Но слова остались моими.

Джонатан долго смотрел на меня.

— Да, — сказал он. — Иногда меняются. Мир не инструкция к трактору. В нём нет страницы, где написано, что делать во всех случаях.

— Тогда как решать?

Он сорвал травинку, покрутил в пальцах.

— Дай себе три секунды.

— Я за три секунды могу обежать округ.

— Вот потому тебе особенно нужны эти три секунды. Первая — понять, кому грозит опасность. Вторая — решить, чем ты рискуешь. Третья — выбрать так, чтобы потом мог смотреть в зеркало.

— А если времени нет?

— Тогда выбирай человека.

Он положил ладонь мне на плечо.

— Но не привыкай считать себя единственным, кто может выбирать.

Эту последнюю фразу я тогда не понял.

Понимание пришло много лет спустя, когда над Метрополисом висел чужой корабль, а генерал Зод предлагал мне решить судьбу человечества.

Но правило трёх секунд осталось со мной с того дня.

Иногда оно спасало людей.

Иногда — меня.

А иногда трёх секунд оказывалось недостаточно.

Глава 3

Первый день в школе я встретил без восторга.

В прежней жизни я уже отсидел за партой десять лет, потом техникум, потом курсы мастеров, потом бесконечные собрания, где взрослые люди часами обсуждали то, что можно было решить двумя звонками и одним ключом на семнадцать.

Повторять таблицу сложения казалось издевательством.

— Ты должен общаться со сверстниками, — сказала Марта.

— Зачем?

— Потому что ты ребёнок.

— Формально.

Она поставила передо мной тарелку с овсянкой.

— Кларк.

В её голосе прозвучало то самое предупреждение, после которого в любой семье мудрый мужчина перестаёт рассуждать о формальностях.

— Хорошо.

Школьный автобус оказался жёлтым гремящим сундуком, набитым голосами, запахами и сердцебиениями. До этого я редко находился рядом с таким количеством детей. Взрослый слух ещё можно было разложить по полочкам: разговор, дыхание, шаги. Детский мир не поддавался классификации. Кто-то кричал, кто-то жевал, кто-то стучал карандашом, кто-то шептал секрет так громко, что слышал водитель.

Я сел у окна и сосредоточился на шуме двигателя.

Рядом плюхнулась девочка с двумя косичками.

— Ты Кларк Кент.

Это прозвучало не как вопрос.

— Да.

— Я Лана Лэнг. Моя тётя говорит, тебя нашли в приюте.

— Твоя тётя много говорит.

Лана моргнула, потом улыбнулась.

— А ты странный.

— Мне сообщали.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Как?

— Как мой дедушка.

Я отвернулся к окну.

Вот ведь наблюдательная.

На первом уроке миссис Уитакер попросила нарисовать семью. Дети взялись за цветные карандаши. Я сидел перед чистым листом.

Можно было нарисовать Марту и Джонатана. Нужно было. Они были моей семьёй.

Но рука помнила другое окно, другую кухню, Клаву в домашнем халате, Нину с бантом, Петьку на коленях.

Я нарисовал два дома.

Один — ферму с красным амбаром. Второй — маленький серый дом с яблоней и покосившейся калиткой.

— А это что? — спросила миссис Уитакер.

— Дом.

— Где он находится?

Я не знал, существовал ли ещё тот дом. Не знал даже, был ли мой прежний мир прошлым этой Земли или совершенно другой реальностью. На карте за спиной учительницы Советского Союза уже не было. В этой Америке год отличался от того, в котором я умер. Газеты рассказывали о политиках и войнах, знакомых мне лишь отчасти. История шла похожей дорогой, но не моей.

— Далеко, — сказал я.

— Там живут родственники?

— Жили.

Она положила руку мне на плечо.

Я услышал, как изменилось её сердце. Жалость.

Мне стало стыдно, хотя я не соврал.

На перемене рисунок увидел Уитни Фордман. Он был старше, крупнее и уже освоил главный школьный талант — выбирать тех, кто не даст сдачи.

— Кент нарисовал две мамы, — объявил он.

— Два дома, — поправил я.

— Потому что настоящий ему не принадлежит.

Он выхватил лист.

Я мог забрать его прежде, чем пальцы Уитни сомкнулись. Мог сломать карандаш, парту и, при желании, школьный фундамент.

Но вокруг были дети.

Три секунды.

Опасности нет. Риск раскрытия высокий. Выбор — терпеть.

Уитни поднял рисунок над головой.

— Эй, приютский, какая из мам тебя выбросила?

Я ударил его.

Не сильно. По моим меркам.

Он перелетел через две парты и врезался в шкаф.

Класс замолчал.

Уитни сполз на пол, хватая воздух. Дверца шкафа треснула.

Миссис Уитакер прибежала из коридора.

Через час мы сидели в кабинете директора. Уитни приложили лёд к плечу. Его отец требовал вызвать шерифа. Марта держала меня за руку. Джонатан стоял у стены и молчал.

— Он ударил моего сына так, что тот пролетел через комнату!

— Я споткнулся, — буркнул Уитни.

Все посмотрели на него.

— Что?

— Он толкнул. Я зацепился за стул.

Уитни не защищал меня. Он защищал себя. Признаться, что тебя швырнул первоклассник, было страшнее, чем соврать взрослым.

Нас отпустили после долгой беседы.

В машине Марта спросила:

— Что он сказал?

— Неважно.

— Для тебя было важно.

Я смотрел в окно.

— Он сказал, что настоящая мать меня выбросила.

Марта вздрогнула.

Джонатан крепче сжал руль.

— Я не знаю, кто меня родил, — продолжил я. — Может, так и было.

— Нет, — сказал Джонатан.

— Откуда знаешь?

— Потому что тебя отправили в корабле через звёзды. На нём не было оружия. Только одеяло и символ. Кто бы это ни сделал, он хотел, чтобы ты жил.

— Или хотел избавиться.

Марта повернулась ко мне.

— Не говори так.

— Почему? Вы же сами не знаете.

Она отвернулась. Я услышал, как участилось её дыхание.

И понял, что ударил второй раз. На этот раз точнее.

Вечером я нашёл её в комнате, где хранились мои детские вещи. Марта складывала рубашки, из которых я вырос. Она всегда собиралась отдать их в церковь, но каждый раз оставляла ещё на месяц.

— Прости, — сказал я.

Она не ответила.

Я сел на кровать.

— Я не хотел.

— Хотел. Просто не подумал, что мне будет больно.

Взрослая память подсказывала десятки правильных слов. Ни одно не подходило.

— У меня была мама, — произнёс я.

Марта замерла.

Я никогда не рассказывал им подробно. Говорил, что помню другую жизнь, но от вопросов уходил. Мне казалось, эти воспоминания принадлежат только мне. Последнее, что осталось от людей, которых я потерял.

— Её звали Анна, — сказал я. — Она умерла давно. Когда я был... когда Иван был молодым. Потом была жена. Клава. Дочка Нина. Внук Петя.

Марта медленно села рядом.

— Ты скучаешь по ним?

— Каждый день.

Она взяла меня за руку.

— Поэтому ты не называешь меня мамой?

Я открыл рот и не нашёл ответа.

До этого момента я был уверен, что причина в возрасте. Нелепо семидесятилетнему мужику называть мамой женщину моложе себя. Но правда оказалась проще и неприятнее: мне казалось, что одно слово предаст другое.

Будто любовь — место на полке. Поставишь новую фотографию — старая упадёт.

— Я не хочу их забыть, — сказал я.

— Тебе не нужно.

— А если забуду голос?

— Тогда рассказывай мне. Я буду помнить вместе с тобой.

Я посмотрел на неё.

Марта плакала тихо, без всхлипов. Не от ревности к мёртвым. От того, что шестилетний мальчик нёс внутри целое кладбище и никого туда не пускал.

— Мама, — сказал я.

Слово далось тяжело.

Она обняла меня.

Я мог слышать её сердце. Мог различить движение крови в сосудах, сокращение мышц, воздух в лёгких. Но впервые не анализировал.

Просто обнял в ответ.

На следующий день я извинился перед Уитни.

Он буркнул, что сам виноват. Мы не стали друзьями, но больше он не трогал мои рисунки.

А два дома Марта вставила в рамку.

Он долго висел в коридоре фермы.

С годами карандаш выцвел. Бумага пожелтела. Но оба дома остались.

И однажды я понял: между ними никогда не было границы.

Способности появлялись не по расписанию.

Сила была со мной почти с рождения. Слух и зрение — тоже, хотя долго я не умел ими управлять. Скорость пришла постепенно. В семь лет я впервые обогнал грузовик, а потом полчаса искал способ вернуться домой так, чтобы никто не заметил моего отсутствия.

Хуже всего оказался огонь.

Мне было восемь. В школе устроили конкурс научных проектов. Я собрал модель ветряного насоса из жестянок, проволоки и старого моторчика. Конструкция работала лучше магазинных наборов, потому что магазинные наборы проектировали люди, которым не приходилось чинить настоящие насосы в степи.

Первое место отдали Билли Рэндаллу. Его отец купил готовый вулкан, куда нужно было насыпать соду и налить уксус.

— У Билли зрелищнее, — объяснила миссис Уитакер.

— Зато моя установка делает полезную работу.

— Конкурс должен вдохновлять детей.

— На что? На покупку коробок?

Она устало посмотрела на меня.

— Кларк, иногда участие важнее победы.

— Это обычно говорят тем, кому не дали победить.

Лана прыснула за соседним столом.

После уроков Билли подошёл к моему проекту.

— Мой вулкан лучше.

— Твой отец умеет читать инструкцию. Поздравляю семью.

Он толкнул модель. Лопасти погнулись.

Я почувствовал, как в голове что-то нагрелось.

Мир покраснел.

Из глаз вырвались два тонких луча. Они прожгли край стола, стену и металлический шкаф. Бумаги внутри вспыхнули.

Дети закричали.

Я зажмурился, но огонь продолжал литься сквозь веки. Повернул голову вниз — линолеум задымился.

Паника усилила жар.

Кто-то дёрнул пожарную тревогу. С потолка хлынула вода. Она испарялась прежде, чем касалась моего лица.

Я опустился на колени и закрыл глаза руками.

— Кларк! — крикнула Лана.

Она была рядом.

— Уйди!

— Посмотри на меня!

— Не могу!

— Тогда слушай!

Её голос дрожал, но не отступал.

— Считай. Мама говорит, когда страшно, надо считать.

— До скольких?

— Не знаю! До десяти!

Я стал считать.

Не числа — удары её сердца.

Первый. Второй. Третий.

Потом сердце Марты за несколько миль от школы. Джонатан на поле. Корова в соседнем хлеву. Мышь под полом. Тысячи ритмов.

Я выбрал один — Ланин.

К десятому удару жар ослаб.

Я открыл глаза.

В классе стоял пар. Стена была прожжена насквозь. Через отверстие виднелась школьная парковка.

Лана смотрела на меня.

— Это был... провод, — сказала она.

— Какой провод?

— Замкнуло. В стене.

— Лучи вышли из моих глаз.

— Я знаю.

— Ты никому не скажешь?

Она подумала.

— А ты починишь мой велосипед?

— Это шантаж.

— Что такое шантаж?

— Когда человек требует плату за молчание.

— Тогда да.

Пожарные решили, что причиной стало короткое замыкание в старой проводке. Школу закрыли на неделю. Мой проект сгорел. Билли получил ожог на руке, потому что пытался спасти свой вулкан.

Дома Джонатан оборудовал в подвале тренировочную комнату. Стены обшил листами металла, за ними уложил кирпич и мешки с песком.

— Не поможет, — сказал я.

— Знаю. Но соседям будет сложнее увидеть дыру.

Мы начали тренироваться каждое утро.

Сначала я не мог вызвать лучи намеренно. Потом не мог остановить. Жар реагировал на злость, стыд, страх. Особенно на стыд.

Джонатан ставил передо мной старые банки.

— Представь, что хочешь их нагреть.

— Представляю.

— Ничего.

— Потому что я не злюсь на банки.

— А ты разозлись.

— На банки?

— Они ржавые.

— Веская причина.

Через месяц я научился подогревать воду в кружке. Через два — резать стальной лист. Через полгода мог зажечь спичку, не обуглив пальцы Марты, которая держала её в трёх шагах.

Она настояла на этом упражнении.

— Это безумие, — сказал Джонатан.

— Он должен знать, что способен остановиться.

— А если не способен?

— Тогда лучше выяснить сейчас.

Я смотрел на спичку между её пальцами и боялся сильнее, чем когда-либо прежде.

Огонь вышел тонкой ниткой. Сера вспыхнула.

Марта улыбнулась.

— Видишь?

Я отвернулся и прожёг стену.

— Почти, — сказал Джонатан.

Позже Лана привезла велосипед. Цепь слетала, тормоз тёр об обод.

Я починил всё за двадцать минут.

— Теперь мы квиты? — спросил я.

Она покачала головой.

— Ты спас меня от огня.

— Это я устроил огонь.

— Всё равно спас.

Она села на велосипед, проехала круг по двору.

— У тебя глаза краснеют, когда врёшь, — сказала она.

— Неправда.

— Вот сейчас покраснели.

Я поверил и прикрыл лицо. Лана рассмеялась.

Так она стала первым человеком вне семьи, которому я доверил тайну.

Не всю. О другой жизни я не рассказал. Сказать девочке, что внутри её одноклассника живёт старик, казалось чрезмерным даже по меркам Смолвиля.

Но про силу она знала.

И знание это однажды едва её не убило.

Глава 4

Метеоритный дождь прошёл над округом в ту ночь, когда упал мой корабль.

Большинство камней ушло глубоко в землю. Некоторые нашли фермеры и поставили на полки как сувениры. Несколько продали коллекционерам. Один использовали в школьном кабинете геологии.

Он был размером с кулак, тёмный снаружи и зелёный на сколе.

В девять лет я вошёл в класс и впервые почувствовал боль нового тела.

Она началась с тошноты. Потом ноги стали ватными. Сердце сбилось, будто мотор, в который налили воду. Я схватился за парту, но пальцы не удержали край.

— Кларк? — Лана вскочила.

Я упал.

Камень лежал в стеклянной коробке у доски.

Внутри него двигался зелёный свет.

Миссис Уитакер вызвала медсестру. Меня отнесли в кабинет, но чем дальше от класса, тем легче становилось. Через двадцать минут я уже мог сидеть.

— Давление нормальное, — сказала медсестра. — Температуры нет.

— Уберите камень, — прошептал я Лане.

Она поняла сразу.

На перемене разбила стекло мячом и спрятала образец в свинцовый контейнер из лаборатории. Боль исчезла.

После уроков мы вынесли камень за город. Лана держала коробку, я шёл в двадцати шагах и всё равно чувствовал слабость.

— Куда его?

— В реку нельзя. Кто-нибудь найдёт.

— Закопаем.

— Его уже один раз выкопали.

Мы решили отнести контейнер в старую шахту возле Крейтерс-Филд. Шахта была закрыта после обвала. Люди туда не ходили.

План был неплохой для двух детей. Именно поэтому всё пошло наперекосяк.

На полпути нас увидел Уитни.

— Что несёте?

— Домашнее задание, — сказала Лана.

— В железной коробке?

— Ты бы своё тоже запирал. Чтобы не убежало.

Он пошёл за нами.

Мы ускорились. Уитни не отставал. У входа в шахту Лана попыталась закрыть дверь, но он схватил контейнер.

Крышка открылась.

Зелёный свет ударил мне в лицо.

Я упал на колени.

— Кларк! — Лана бросилась ко мне.

— Не подходи к нему! — крикнул я.

Уитни смотрел на камень.

— Это метеорит из школы.

— Закрой!

— Почему?

Я не мог ответить. Кожа горела. Вены проступили тёмными линиями. Впервые сила уходила из меня не постепенно, а хлынула наружу.

Уитни сделал шаг ближе.

— Это из-за него?

Лана ударила его палкой по руке. Контейнер выпал и покатился в шахту.

Камень остался у входа.

Уитни толкнул Лану. Она отлетела к ограждению. Старые доски треснули, и девочка исчезла в провале.

Я услышал крик, удар, осыпающийся камень.

Уитни застыл.

— Я не хотел.

Я пополз к краю. Каждый метр от зелёного камня возвращал часть сил, но слишком медленно.

Внизу Лана держалась за ржавую балку. Под ней чернела шахта.

— Кларк!

— Держись.

— Очень полезный совет!

Балка скрипнула.

Я прыгнул.

Обычно тело слушалось мысли. Теперь я падал как обычный мальчик. Успел схватить Лану за запястье и другой рукой — за выступ.

Наш общий вес тянул вниз. Пальцы скользили по влажному камню.

Наверху Уитни плакал.

— Помоги! — крикнул я.

— Как?

— Убери зелёный камень в коробку!

— Я не могу!

— Можешь. Он тебя не кусает.

Уитни подполз к метеориту, завернул его в куртку и засунул в контейнер. Когда крышка захлопнулась, во мне словно открыли кран.

Сила вернулась болезненным ударом.

Я поднял Лану одной рукой и вытолкнул к краю. Потом выбрался сам.

Мы трое сидели у шахты, покрытые пылью.

Уитни смотрел на меня.

— Ты... не человек.

— Он Кларк, — сказала Лана.

— Я видел его руку. Там были чёрные вены.

— Ты ударился головой.

— Не ударился!

Я открыл контейнер на секунду. Боль вернулась. Закрыл.

— Это вещество меня отравляет, — сказал я. — Почему — не знаю.

— Ты поднял Лану одной рукой.

— Адреналин.

— Хватит врать!

Он вскочил.

— Я расскажу отцу. Шерифу. Всем.

Три секунды.

Опасность — тайна. Риск — семья. Выбор...

Я мог запугать его. Мог догнать, если побежит. Мог взять за плечо и сжать ровно настолько, чтобы он запомнил.

В первой жизни я видел людей, которые начинали с «во благо». Начальник закрывал глаза на кражу материалов ради плана. Милиционер бил задержанного ради признания. Директор врал рабочим ради предприятия. Каждый раз причина казалась разумной.

Я отступил.

— Рассказывай.

Лана повернулась ко мне.

— Ты с ума сошёл?

— Возможно.

Уитни тоже не ожидал.

— Я всё расскажу.

— Хорошо.

— Тебя заберут.

— Может быть.

Он посмотрел на шахту, откуда я его помощью вытащил Лану. Потом на контейнер.

— Я не толкал её специально.

— Знаю.

— Ты скажешь моему отцу?

— Если расскажешь ты.

— А если нет?

— Тогда это останется между нами.

Уитни долго молчал.

— Никто не поверит, — сказал он наконец.

— Наверное.

— И Лана ударила меня первой.

— Палкой, — уточнила она. — И могу ещё.

Он ушёл.

Мы спрятали контейнер в глубокой трещине, завалили камнями и отметили место на карте.

Дома я рассказал всё родителям.

Джонатан побледнел, когда услышал про метеорит.

— Значит, у тебя есть слабость.

— У всех есть.

— Не такая.

Он хотел забрать камень, но я убедил оставить его под землёй. Перевозить было опаснее.

Марта осматривала мои руки. Следы исчезли, но она всё равно держала их, словно боялась, что почернеют снова.

— Ты мог умереть.

— Уже умирал. Не понравилось.

Она не улыбнулась.

— Не шути так.

В ту ночь мне приснился сарай.

Я лежал на земляном полу и не мог дотянуться до таблеток. Только вместо Клавиного фартука на стене висел красный детский плащ. За дверью кто-то звал меня Кларком, а я не мог вспомнить, кто такой Иван.

Проснулся до рассвета.

Спустился на кухню. Джонатан сидел у окна с чашкой кофе.

— Тоже не спится? — спросил он.

Я сел напротив.

— Если этот камень может меня убить, значит, где-то есть ещё.

— Наверняка.

— И кто-нибудь найдёт.

— Возможно.

— Надо собрать все.

— Нельзя собрать всё опасное на свете.

— Если могу...

— Нет.

Он сказал это жёстко.

— Почему?

— Потому что тогда вся твоя жизнь станет подготовкой к следующей угрозе. Ты перестанешь жить сегодня.

— Разумная подготовка спасает жизнь.

— А постоянный страх её съедает.

Я посмотрел на его руки вокруг кружки. На правой ладони был свежий порез от проволоки. Кожа заживала медленно, по-человечески.

— Тебе легко говорить.

— Нет. Мне страшно каждый день.

— Из-за меня?

— За тебя.

Он отпил кофе.

— Но страх — плохой хозяин. Пусть сидит на заднем сиденье, если уж забрался. За руль не пускай.

На улице светало.

Первые лучи коснулись окна, и клетки наполнились теплом. После зелёной боли солнечная энергия ощущалась почти счастьем.

Я понял, что могу умереть второй раз.

И вместе с этим впервые по-настоящему захотел жить.

Не закончить задачу. Не исполнить предназначение. Не оправдать чужую жертву.

Просто жить.

На ферме. С родителями. С Ланой, которая шантажировала меня велосипедом. С Уитни, который, возможно, однажды перестанет быть болваном.

Первый полёт случился из-за кошки.

Её звали Генерал. Имя придумал Джонатан, потому что животное считало ферму своей военной базой, людей — обслуживающим персоналом, а мышей — вражескими диверсантами.

Генерал забралась на силосную башню и три часа орала оттуда, требуя немедленной эвакуации.

— Слезет, — сказал Джонатан.

— Она уже охрипла.

— Полезешь — привыкнет.

— Я быстро.

— Кларк.

— Никто не увидит.

Он посмотрел на меня поверх газеты.

— Вот именно это ты говоришь перед каждой неприятностью.

Я вышел во двор, якобы чтобы покормить кур. Через минуту стоял на крыше силоса.

Генерал сидела на краю и смотрела с презрением.

— Иди сюда.

Она попятилась.

— Я тебя спасаю, неблагодарная.

Кошка прыгнула.

Я бросился за ней.

Схватил в воздухе и приготовился удариться о землю. Высота была небольшой; мне ничего не грозило. Генерал, правда, могла пострадать.

До земли оставалось десять метров.

Потом девять.

Потом снова десять.

Я завис.

Не на верёвке. Не на крыше. Просто в воздухе, обнимая разъярённую кошку.

Генерал оценила ситуацию, полоснула меня когтями и вырвалась. Упала в сено, фыркнула и убежала.

Я остался наверху.

— Вот это уже интересно, — сказал я.

Попробовал подняться. Ничего. Опуститься — тоже. Тело покачивалось, как поплавок.

Джонатан вышел из дома.

— Я же сказал...

Он увидел меня и замолчал.

— Ветка, — предположил я.

— В воздухе?

— Прозрачная.

— Спускайся.

— Хорошая идея. Осталось понять как.

Он поставил лестницу. До меня не хватало двух метров.

— Думай вниз, — сказал Джонатан.

— Я думаю.

— Сильнее.

— Если сильнее, провалюсь в Китай.

Марта вышла с корзиной белья. Посмотрела вверх. Поставила корзину.

— Джонатан, почему наш сын висит над двором?

— Кошку спасал.

— А кошка где?

— Спаслась.

Марта закрыла лицо руками. Плечи её задрожали. Я решил, что она плачет, но она смеялась.

В итоге меня сняли верёвкой. Джонатан забросил петлю, я ухватился и позволил подтянуть себя к башне.

После этого начались новые тренировки.

Полёт не подчинялся мышцам. Нельзя было оттолкнуться или взмахнуть руками. Нужно было изменить представление о собственном весе. Перестать считать землю обязательным направлением.

Для человека, всю жизнь уважавшего силу тяжести, задача оказалась почти философской.

Я прыгал с крыши амбара. Падал в сено. Прыгал снова. Иногда зависал на секунду, иногда улетал боком и врезался в дерево.

— Расслабься, — советовала Марта.

— Очень легко расслабиться, когда летишь лбом в дуб.

— Дубу хуже.

Джонатан запретил тренироваться днём. Мы выезжали ночью к пустым полям. Он светил фарами, Марта сидела на капоте с термосом, а я пытался подняться выше телефонных столбов.

Первый управляемый полёт длился четырнадцать секунд.

Я поднялся метров на двадцать. Увидел ферму сверху: свет в кухонном окне, серебряную крышу амбара, дороги между полями. Мир стал тихим и простым.

Потом испугался высоты и упал.

Земля треснула.

— Четырнадцать секунд, — сказал Джонатан, заглядывая в яму.

— Тринадцать с половиной.

— Не придирайся.

Через год я мог летать над облаками.

Там было холодно. Воздух разреженный, звуки земли исчезали. Солнце казалось ближе, хотя я понимал, насколько смешна эта иллюзия.

Наверху я впервые почувствовал свободу нового тела.

На земле каждое движение требовало контроля. Не хлопнуть дверью слишком сильно. Не пожать руку до хруста. Не повернуть голову на чужой шёпот за квартал. Не смотреть сквозь стены. Не бежать, когда можно идти.

В небе сдерживаться было не нужно.

Я разгонялся, и воздух превращался в стену, потом уступал. Облака рвались вокруг белыми лентами. Сердце не уставало. Лёгкие могли не дышать долго. Я смеялся, хотя звук оставался позади.

Но каждый раз возвращался до рассвета.

Однажды увидел снизу свет фар. Машина сорвалась с моста в реку.

Внутри были женщина и ребёнок.

Три секунды.

Я нырнул.

Вода сомкнулась над головой. Дверь заклинило. Женщина билась, пытаясь отстегнуть ремень. Ребёнок уже потерял сознание.

Я вырвал крышу, поднял машину и вынес на берег.

Женщина кашляла, обнимая сына. Она видела меня — мокрого мальчишку в домашней куртке, который держал автомобиль над головой.

— Кто ты?

Я поставил машину.

— Мимо проходил.

И улетел.

На следующий день газета написала о «неизвестном спасателе». Женщина утверждала, что это был ангел. Шериф решил, что шок повлиял на память. На крыше машины остались отпечатки детских пальцев.

Джонатан положил газету передо мной.

— Осторожнее.

— Они бы утонули.

— Я не говорю, что ты поступил неправильно.

— Тогда что?

— Каждый раз, когда используешь силу, мир получает вопрос. Однажды вопросов станет слишком много.

— И что тогда?

Он посмотрел в окно.

— Тогда тебе придётся ответить.

Я сложил газету.

На фотографии женщина держала спасённого мальчика. Он смотрел в камеру серьёзно, будто уже понимал цену случайной ночи.

Мне хотелось верить, что ответ будет простым.

Я ещё не знал, что самые опасные люди не боятся неизвестного.

Они хотят им владеть.

И один такой человек уже нашёл в старом государственном архиве отчёт агента Вейл о разбитом приборе на ферме Кентов.

Его фамилия была Лютор.

На этот раз не Александр.

Лайонел.

Глава 5

Лекс Лютор приехал в Смолвиль в чёрном автомобиле, который стоил дороже половины нашей фермы.

Мне было двенадцать.

Он был на год старше и уже носил костюм так, будто родился на совете директоров. Рыжие волосы аккуратно зачёсаны, подбородок поднят, взгляд цепкий. Рядом с ним взрослые начинали говорить осторожнее, хотя он оставался худым подростком.

Лекс вышел у заправки и оглядел город без презрения. Это меня удивило. Богатые люди часто смотрят на маленькие города как на грязь под ботинком. Он смотрел как на механизм, который собирался разобрать.

Мы познакомились у мастерской Нелла Поттера.

Я привёз деталь от комбайна. Лекс стоял рядом с открытым капотом своей машины. Водитель разговаривал по телефону, механик чесал затылок.

— Топливный насос, — сказал я.

Механик повернулся.

— Что?

— Насос перегрелся. Машина новая, но фильтр забит. Наверное, заправились на трассе.

Лекс посмотрел на меня.

— Ты автомеханик?

— Фермер.

— Тебе лет двенадцать.

— Тракторы не спрашивают паспорт.

Механик проверил. Я оказался прав.

Лекс подошёл ближе.

— Кларк Кент?

— Мы знакомы?

— Нет. Но в городе мало людей твоего возраста, которые разговаривают как пенсионеры.

Я насторожился.

— Собираешь сплетни?

— Информацию.

— Одно и то же, если платить людям.

Он улыбнулся.

— Отец купил завод удобрений на окраине. Я буду жить здесь некоторое время.

— Сочувствую.

— Мне или городу?

— Посмотрим.

Лекс рассмеялся. Не вежливо — по-настоящему.

В тот же вечер Джонатан запретил мне приближаться к Люторам.

— Лайонел Лютор разорил три семейных хозяйства в Небраске, — сказал он. — Скупил землю после того, как его компания загрязнила воду. Доказать ничего не смогли.

— Сын не отвечает за отца.

— Я не сказал, что отвечает.

— Но запретил общаться.

— Потому что богатые мальчики редко приезжают в мастерские случайно.

Я вспомнил, как Лекс назвал меня по имени.

— Он собирал информацию.

— Вот и пусть собирает без твоей помощи.

Через неделю Лекс пришёл на ферму.

Пешком.

Марта пригласила его на обед раньше, чем Джонатан успел открыть рот. За столом Лекс был безупречно вежлив. Похвалил пирог, спросил о посевной, предложил купить новый насос для колодца в обмен на консультацию по местным почвам.

— Мы не консультанты, — сказал Джонатан.

— Вы знаете землю лучше тех, кому отец платит.

— Тогда пусть платит вам.

— Он не любит ответы, которые не совпадают с планами.

В голосе Лекса появилась тень.

Марта сменила тему.

После обеда я показал ему сарай. Не тот отсек, где был корабль, разумеется. Мастерскую.

Лекс рассматривал инструменты.

— Всё старое.

— Всё работает.

— Отец выбрасывает вещи раньше, чем они ломаются.

— Поэтому не знает, как они устроены.

Он поднял модель моста, которую я делал для школы.

— Неплохо.

— Неплохо — это когда не рухнуло. Этот выдержит в шесть раз больше расчётной нагрузки.

— Проверял?

— Конечно.

— Как?

Я вспомнил, как вставал на него ногой.

— Грузами.

Он провёл пальцем по соединению.

— Ты сделал лишние распорки.

— Они распределяют ударную нагрузку.

— В задании её нет.

— Удар не читает задания.

Лекс посмотрел на меня с тем выражением, которое потом стало знакомым: интерес, за которым сразу начинался расчёт.

— Ты думаешь не как ребёнок.

— А ты?

— Я никогда им не был.

Эта фраза могла показаться хвастовством. Но я услышал правду.

Лайонел воспитывал сына как наследника и соперника одновременно. Лекс знал стоимость акций, правила переговоров и способы скрывать страх. Но не знал, каково сидеть на крыльце и слушать, как отец чинит косилку.

Мы были похожи больше, чем мне хотелось.

Оба жили с чужим возрастом внутри.

Только мне прошлое досталось памятью. Ему — ожиданиями.

— Хочешь увидеть завод? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты хочешь, чтобы я захотел.

— А если я просто ищу друга?

— Тогда зачем собирал обо мне информацию?

Он поставил мост на место.

— Потому что друзья опаснее врагов. О врагах хотя бы знаешь заранее.

— Плохой способ дружить.

— Другого не учили.

В дверях появился Джонатан.

— Лекс, твой водитель приехал.

Уезжая, тот протянул мне визитную карточку.

— Если передумаешь.

На карточке был личный номер.

Я выбросил её в мусор.

Ночью достал обратно.

Не потому, что поверил Лексу.

Потому что хотел понять.

Любопытство — ещё одна слабость, о которой не предупреждал зелёный камень.

Завод ЛюторКорп пах аммиаком, горячим металлом и деньгами.

Деньги, если кто не знает, тоже пахнут. Новая краска, кондиционированный воздух, дорогая кожа, кофе из аппарата, который стоит как корова. И ещё — страх людей потерять место.

Лекс провёл меня через охрану без вопросов.

— Отец в Метрополисе, — сказал он. — Иначе ты бы не вошёл.

— Обнадёживает.

Мы поднялись на галерею над цехом. Внизу двигались конвейеры, рабочие в защитных масках следили за датчиками. Я видел сквозь корпуса труб и замечал коррозию там, где её не должны были заметить ещё несколько месяцев.

— Третий клапан на восточной линии течёт, — сказал я.

Лекс остановился.

— Отсюда не видно клапанов.

— Слышно.

— Что именно?

— Свист.

Он прислушался. Обычный человек ничего не услышал бы за грохотом оборудования.

— Проверим.

Инженер сначала возражал. Потом открыл кожух и обнаружил утечку.

Лекс не сказал ни слова до конца экскурсии.

В лаборатории он показал мне образцы минералов, найденных после метеоритного дождя. Я почувствовал зелёный камень раньше, чем увидел контейнер.

Слабость накатила мгновенно.

Я отступил.

— Что случилось? — спросил Лекс.

— Запах.

— Здесь фильтрация.

— Всё равно.

Он смотрел слишком внимательно.

В стеклянном шкафу лежал зелёный осколок размером с монету. Контейнер не был свинцовым.

— Метеорит, — сказал Лекс. — Необычная кристаллическая решётка. Выделяет неизвестное излучение.

— Опасное?

— Для бактерий — да. Для людей пока нет.

«Для людей», — отметил я.

— Зачем изучаете?

— Потому что это вещество не должно существовать по земным законам.

— Много вещей не спрашивают разрешения у законов.

— Законы — описание. Если исключение существует, описание неполно.

Он подошёл к шкафу. Я отступил ещё на шаг.

— Тебе действительно плохо?

— Аммиак.

— Его здесь нет.

Сердце Лекса ускорилось. Не от тревоги. От возбуждения.

Я решил уйти.

В этот момент завыла сирена.

Красные лампы замигали. По громкой связи объявили разгерметизацию на восточной линии.

Тот самый клапан.

Рабочие побежали к выходам. Автоматика должна была перекрыть подачу, но один привод не сработал. Облако газа начало заполнять цех.

Лекс подбежал к окну.

— Там люди.

— Система тушения?

— В этом секторе ремонт.

Он схватил аварийную маску.

— Куда?

— Открою ручной затвор.

— Ты ничего не сможешь.

— Тогда предложи лучше.

Я посмотрел на зелёный камень. Он отнимал силу, но расстояние до шкафа было небольшим. Цех находился двумя этажами ниже.

Три секунды.

Я разбил окно и прыгнул.

Лекс крикнул моё имя.

Падение заняло меньше секунды. Я проломил металлический настил, перекрыл трубу рукой и вырвал повреждённый участок. Газ ударил в лицо. На человека концентрация подействовала бы смертельно. Меня только обожгло.

Двое рабочих лежали без сознания. Я вынес их к выходу. Вернулся за третьим.

Сила уходила. Зелёное излучение проникало через перекрытия. Каждый прыжок давался тяжелее.

Последний рабочий оказался прижат балкой. Я поднял её, но колени подогнулись.

— Давай, — сказал сам себе. — Старый, ты и не такие смены вытаскивал.

Балка сдвинулась. Я вынес человека.

У внешней двери меня встретил Лекс.

Он снял маску.

— Как ты это сделал?

— Аварийный выброс. Все перепутали.

— Я видел, как ты прыгнул через стекло.

— Упал.

— Два этажа.

— Повезло.

— Ты поднял балку.

— Рычаг.

— Кларк.

За его спиной приближались спасатели.

Я схватил Лекса за пиджак и притянул.

— Если расскажешь, твой отец получит не чудо, а скандал. Почему система не перекрыла подачу? Почему ремонтировали пожаротушение во время работы линии? Почему подросток оказался в лаборатории без допуска?

Он замер.

— Ты мне угрожаешь?

— Объясняю взаимную выгоду.

— Тебе двенадцать.

— А тебе тринадцать. Не мешает же приводить гостей на опасный объект.

Лекс улыбнулся.

— Хорошо. Никто ничего не видел.

— И метеорит уберёшь в свинец.

— Почему?

— Излучение. У меня голова разболелась.

— Ты знаешь, что такое свинцовая защита?

— Читал.

— Конечно.

Мы заключили первую сделку.

Лекс сдержал слово. В официальном отчёте спасение рабочих приписали аварийной бригаде. Нарушения устранили. Семьи пострадавших получили компенсации.

Но зелёный образец он не уничтожил.

И с того дня начал проверять меня.

Случайно ронял тяжёлые предметы. Приглашал туда, где стояли скрытые камеры. Рассказывал выдуманные истории, чтобы увидеть, замечу ли ложь. Однажды подстроил аварию велосипеда на мосту — не опасную, но достаточно убедительную.

Я каждый раз делал вид, что ничего не умею.

Он каждый раз делал вид, что верит.

Так началась наша дружба.

И наша война.

Глава 6

Лана узнала о Лексе и решила, что он мне не нравится.

— Ты всё время о нём говоришь.

— Потому что он всё время что-то затевает.

— Значит, нравится.

— Странная логика.

— Ты и про насос всё время говорил, когда не мог починить.

— Лекс не насос.

— Хуже. Насос хотя бы полезный.

Мы сидели у озера. Мне было тринадцать, ей — четырнадцать. Подростковое тело менялось слишком быстро даже для криптонца. Я вырос на двадцать сантиметров за год. Голос то становился басом, то срывался. Сила прыгала вместе с гормонами. Иногда я просыпался над кроватью и ударялся о потолок.

Лана бросала камни в воду.

— Он спрашивал обо мне.

— Что именно?

— Когда мы познакомились. Были ли у тебя странности в детстве. Болел ли ты.

— Что ответила?

— Что ты зануда.

— Спасибо.

— И что в семь лет боялся кур.

— Я не боялся. Оценивал агрессивное поведение стаи.

— Петух загнал тебя на крышу.

— Я сохранял легенду.

Она улыбнулась, потом стала серьёзной.

— Кларк, он опасный.

— Знаю.

— Тогда почему общаешься?

Я посмотрел на воду.

Потому что Лекс был первым человеком моего возраста, с которым можно было говорить о сложных вещах. Он читал историю, философию, физику. Понимал цену власти. Не верил простым ответам. Рядом с ним я иногда забывал изображать ребёнка.

И ещё потому, что видел в нём развилку.

Лекс пока не был злодеем. Он мог унизить человека, но потом оплатить лечение его ребёнка. Мог солгать ради проверки и рискнуть собой ради рабочего. Он ненавидел отца, но повторял его методы. Искал правду, но хотел владеть ею.

Мне казалось, я способен подтолкнуть его в другую сторону.

Семидесятивосьмилетний опыт внушал самоуверенность: я прожил достаточно, чтобы разбираться в людях.

Это была одна из самых опасных моих иллюзий.

— Он одинок, — сказал я.

— И поэтому ему можно следить за тобой?

— Нет.

— Но ты разрешаешь.

— Я контролирую.

Лана фыркнула.

— Мужчины всегда так говорят перед тем, как всё ломается.

— Твоя тётя учит?

— Жизнь.

Она бросила очередной камень. Тот отскочил пять раз.

— Ты ей не всё рассказываешь, — сказала она.

— Кому?

— Марте.

— Всё необходимое.

— А Лексу?

— Тем более.

— А мне?

Я не ответил.

Лана повернулась.

— Иногда ты смотришь так, будто нас уже нет.

Сердце у меня сбилось.

— Что это значит?

— Будто вспоминаешь нас заранее.

Она попала точнее любого зелёного камня.

Я мог рассказать. Про Ивана. Про смерть. Про дочь, которая была старше Марты. Про жену, чей голос забывал. Про страх однажды проснуться и не вспомнить собственное имя.

Но если скажу, Лана перестанет видеть во мне мальчика. Возможно, начнёт бояться. Возможно, пожалеет.

— У меня бывают странные сны, — произнёс я.

Это была правда.

Не вся.

— Вот, — сказала она. — Опять.

— Что?

— Две правды. Одну говоришь, другую прячешь.

— У каждого есть секреты.

— Секрет — это когда не рассказываешь. А ты строишь из половинок целую картину и заставляешь людей поверить.

Я разозлился.

— Ты пользуешься моей тайной сколько лет? Приходишь, когда нужно что-то починить. Просишь слетать за потерявшейся собакой. А теперь читаешь нравоучения?

Она побледнела.

— Я никогда не просила тебя летать за собакой.

Я вспомнил. Действительно. Сам предложил.

— Неважно.

— Очень важно.

Она встала.

— Лекс тебя не портит, Кларк. Он просто показывает, какой ты уже есть.

Лана ушла.

Я остался у озера.

В прежней жизни Клава умела заканчивать споры похожим образом: называла одну простую вещь, против которой не находилось красивых аргументов, и уходила поливать помидоры.

Я сидел до темноты.

Потом услышал крик.

Лана была на дороге. Грузовик занесло на повороте. Прицеп шёл боком прямо на неё.

Я оказался рядом мгновенно. Схватил её и поднялся в воздух. Прицеп пронёсся под нами, снёс ограждение и перевернулся.

Лана прижалась ко мне.

Мы зависли над деревьями.

— Поставь меня, — сказала она.

Я опустился на поле.

— Ты цела?

— Да.

— Тогда почему дрожишь?

— Потому что чуть не умерла. И потому что ты держишь меня в пяти метрах над землёй, когда нервничаешь.

Я посмотрел вниз. Мы действительно ещё не приземлились.

Опустился.

Водитель грузовика выбрался сам. Я вызвал помощь и вернулся к Лане.

— Прости, — сказал я.

— За спасение?

— За озеро.

Она долго молчала.

— Я... тоже прости. Не должна была давить.

— Должна.

— Расскажешь вторую правду?

— Однажды.

— Это обещание?

— Да.

Я сдержал его только через много лет.

В тот вечер мы впервые поцеловались.

Неловко, коротко, на обочине возле перевёрнутого грузовика, пока вдали выли сирены.

После она отступила и сказала:

— Ты целуешься как дедушка.

— Откуда ты знаешь, как целуется твой дедушка?

— Фу, Кларк.

Она засмеялась.

Я тоже.

Но внутри снова появился страх.

Не зелёный, не острый.

Обычный человеческий страх потерять то, что стало дорогим.

И именно он вскоре заставил меня совершить первую по-настоящему большую ошибку.

В пятнадцать лет я решил, что могу спасать людей тайно.

План казался разумным. Ночью я летал над Канзасом, слушал полицейские частоты и вмешивался там, где никто не успевал меня рассмотреть. Выталкивал машины из-под поездов. Тушил пожары дыханием. Оставлял грабителей связанными фонарными столбами.

Сначала родители ничего не знали.

Я возвращался до рассвета, делал вид, что спал, потом шёл в школу. Усталости тело почти не чувствовало. Солнце восполняло силы.

За месяц я спас двадцать семь человек.

На двадцать восьмом всё пошло не так.

В Уичито вооружённый мужчина захватил магазин. Внутри находились продавец и беременная женщина. Полиция окружила здание. Я услышал переговоры за сотню километров.

Прилетел за секунды.

Стрелок стоял у окна. Я прошёл сквозь заднюю стену, вырвал оружие и связал его металлической стойкой.

Просто.

Только я не заметил второго человека в подсобке.

Он испугался грохота и выстрелил.

Пуля отскочила от моей спины и попала в продавца.

Рана была тяжёлой. Я прижал ладонь, остановил кровь, отнёс его к медикам. Он выжил, но потерял селезёнку.

Второй преступник тоже был ранен рикошетом.

Полиция видела только размытую фигуру.

Я вернулся домой и сел в сарае.

На рубашке была чужая кровь.

Джонатан нашёл меня до рассвета.

— Чья?

Я рассказал.

Он слушал молча.

— Я спас заложников, — закончил я. — Если бы не вмешался, могло быть хуже.

— Могло.

— Тогда почему ты так смотришь?

— Потому что ты ищешь оправдание раньше, чем понял ошибку.

— Я не знал о втором.

— Именно.

— Я не могу знать всё.

— Именно.

Он сел на перевёрнутое ведро.

— Полиция тренировалась для таких случаев. У них был план, командир, медики. Ты ворвался один.

— Пока они планировали, люди могли погибнуть.

— Могли. А из-за тебя человек получил пулю.

— Он жив.

— Не благодаря твоему плану. Благодаря удаче и врачам.

Я вскочил.

— Значит, ничего не делать?

— Значит, помощь — это не всегда влететь первым.

— Ты сам говорил выбирать человека!

— И не считать себя единственным, кто может выбирать. Ты услышал половину.

Я отвернулся.

— Двадцать семь раз всё получилось.

— Поэтому двадцать восьмой раз ты перестал проверять.

Он был прав. И я ненавидел его за это несколько минут.

— Ты не понимаешь, — сказал я. — Я слышу их.

— Кого?

— Всех.

Я открыл слух.

Город за городом. Плач ребёнка. Сирена. Ссора. Стекло разбилось. Сердце остановилось в больнице. Женщина звала помощь на пустой дороге. Мужчина кашлял в дыму. Тысячи голосов.

— Я слышу, когда кто-то умирает, — прошептал я. — И должен решить, к кому лететь.

Джонатан побледнел.

— Выключи.

— Не могу.

— Можешь. Ты учился.

— Если выключу, кто-то погибнет.

— Если не выключишь, сойдёшь с ума.

— Это их не спасёт.

Он подошёл и взял меня за плечи.

— Кларк, посмотри на меня.

Я видел его сердце. Маленький участок ткани сокращался неровно. Тогда я впервые заметил слабость левого желудочка.

— Тебе к врачу, — сказал я.

— Что?

— Сердце. Там...

— Не уходи от разговора.

— Я серьёзно.

— И я.

Он встряхнул меня, хотя с таким же успехом мог встряхивать амбар.

— Ты не обязан спасти всех.

— Тогда зачем мне эта сила?

— Не знаю! — крикнул он. — И никто не знает. Может, никакого «зачем» нет. Может, ты просто мой сын, которому выпала невозможная ноша. Но если сделаешь из неё долг перед каждым человеком на Земле, у тебя не останется жизни.

— У меня уже была жизнь.

Слова вырвались сами.

Джонатан отпустил меня.

— Вот как.

— Я не это имел в виду.

— Именно это.

Он ушёл.

Утром Марта нашла меня на крыше амбара.

— Он не хочет меня видеть.

— Хочет. Просто тоже умеет говорить глупости и потом молчать из принципа.

— Я сказал правду.

— Какую из двух?

Ланина формулировка из её уст ударила сильнее.

— Иван уже прожил жизнь, — сказал я. — Семья, работа, дети. Кларку досталось продолжение.

— А мы кто? Дополнительный срок?

— Нет.

— Тогда перестань разговаривать о себе как о двух людях, когда тебе удобно.

Я посмотрел на ладони. Большие, подростковые. Не старческие. Не младенческие. Мои.

— Я не знаю, кто я.

Марта села рядом.

— Это нормально в пятнадцать.

— Мне девяносто три.

— Тогда немного задержался.

Я рассмеялся, хотя не хотел.

Она положила голову мне на плечо.

— Ты Иван. Ты Кларк. Возможно, есть третье имя. Всё это правда. Но выбирать, кем быть сейчас, всё равно тебе.

— А если выберу неправильно?

— Выберешь. Не один раз.

— Утешила.

— Я мать. Не рекламный агент.

Вечером я извинился перед Джонатаном.

Он извинился тоже — за крик, не за смысл.

Мы разработали правила.

Я вмешиваюсь, если опасность непосредственная и помощи больше нет. Сначала оцениваю ситуацию. Не действую из самолюбия. Не превращаю спасение в тайную привычку. После каждого случая рассказываю родителям.

Правила были несовершенны.

Но впервые сила перестала быть только моей.

Мы делили ответственность.

Это оказалось важнее любого ограничения.

Через несколько дней Джонатан сходил к врачу. Ему назначили лекарства и наблюдение.

Я решил, что теперь контролирую опасность.

Ошибка номер два.

Сердце человека — не насос, который достаточно вовремя разобрать.

И судьба не уважает графики обслуживания.

Глава 7

К шестнадцати годам я научился падать убедительно.

Это было сложнее, чем кажется. Человек падает всем телом: пугается раньше, чем теряет равновесие, выбрасывает руки, напрягает шею, инстинктивно бережёт лицо. Моё тело ничего не боялось. Пол для него был не угрозой, а разновидностью горизонтальной поверхности. Поэтому первые попытки выглядели так, будто манекен решил прилечь.

Джонатан тренировался со мной в сарае.

— Расслабь плечи, — говорил он и толкал меня ладонью.

Я делал шаг назад, цеплялся пяткой за доску и валился на расстеленное сено.

— Слишком медленно.

— Быстрее доски проломлю.

— Не проломишь, если перестанешь всё рассчитывать.

— Очень мудрый совет человеку, который может случайно снести сарай.

Он усмехался и снова толкал.

Марта наблюдала из дверей, скрестив руки.

— Два взрослых мужчины учатся падать. Хорошо, что соседи этого не видят.

— Один взрослый, — поправил я.

— Один взрослый мужчина и один шестнадцатилетний умник, которому завтра в школу.

Спорить с ней было бесполезно. В первой жизни я знал женщин, способных одним взглядом остановить пьяную бригаду. Марта принадлежала к той же породе, только не повышала голоса.

Необходимость изображать обычного подростка стала особенно важной после случая с автобусом.

Мы возвращались с районных соревнований. Я не участвовал: тренер давно перестал уговаривать меня записаться в футбольную команду, потому что при слове «спорт» я принимал вид человека, которому предлагают добровольно разгружать цемент. Сидел у окна, читал учебник истории и слушал, как водитель ругается на коробку передач.

Дождь начался за Элк-Крик. Вода шла стеной, дворники едва справлялись. Автобус качнуло на размытой обочине. Водитель вывернул руль, заднюю ось понесло, и машина легла боком, поползла к оврагу.

Внутри заорали.

Время для меня растянулось.

Я видел каждую каплю на стекле. Видел, как лопается ремень на сумке девочки впереди. Слышал, как у водителя сбивается сердце. За окном приближался край оврага, за ним — камни и речка, раздувшаяся после ливня.

Можно было удержать автобус.

Нельзя было сделать это незаметно.

Я просунул ступни под сиденье, упёрся ладонью в стенку и нажал.

Металл простонал. Автобус остановился так резко, будто зацепился за невидимый крюк. Кого-то бросило вперёд. Треснуло стекло. Водитель ударился лбом о руль.

А я сразу отпустил.

Машина ещё немного сползла и замерла, увязнув колёсами в грязи.

Несколько секунд никто не говорил. Потом начался плач, ругань и перекличка.

— Всем сидеть! — крикнул я раньше учителя.

Голос прозвучал не по-подростковому. Я исправился, добавив растерянности:

— Наверное… лучше не двигаться.

Из автобуса выбирались через заднюю дверь. Я помогал, стараясь делать вид, что тяжело. Последней вышла Лана Лэнг. На щеке у неё была кровь от мелкого пореза.

— Ты удержал автобус, — сказала она.

— Что?

— Я видела. Ты упёрся, и он остановился.

— Автобус весит несколько тонн.

— Я знаю.

— Значит, не мог.

Она смотрела на меня долго, под дождём, прижимая ладонь к щеке.

— Ты всегда отвечаешь не на тот вопрос, Кларк.

После этого она начала наблюдать.

Лана была не похожа на школьных красавиц из старых фильмов. В ней не было привычки входить в комнату так, будто все должны замолчать. Она слушала больше, чем говорила, и замечала вещи, мимо которых проходили другие. Её родители погибли, когда она была маленькой; воспитывала её тётя Нелл. О потере Лана не рассказывала, но я узнавал её по мелочам: по тому, как она задерживалась возле семейных фотографий Кентов, как никогда не шутила о смерти и как заранее прощалась даже после обычного вечера.

С человеком, уже похоронившим одну жизнь, такое трудно не заметить.

Через неделю она подкараулила меня за спортзалом.

— Покажи.

— Что?

— Что ты умеешь.

— Я умею плохо играть в баскетбол и хорошо чинить сельхозтехнику.

— Врёшь ты тоже плохо.

— Неправда. Я много тренировался.

Она не улыбнулась.

— Я никому не скажу.

В прошлой жизни подобные слова произносили перед тем, как рассказать всему цеху. Но Лана говорила искренне. Сердце у неё билось быстро, ровно. Не страх — решимость.

— Тебе показалось.

— А если я подойду к краю водонапорной башни и прыгну?

Я посмотрел на неё.

— Это шантаж.

— Значит, ты успеешь поймать.

— А если нет?

Теперь она улыбнулась — грустно, почти виновато.

— Ты уже ответил.

Она ушла, оставив меня у кирпичной стены с неприятным ощущением, что шестнадцатилетняя девочка обыграла старого прораба в два хода.

Я рассказал родителям.

Джонатан выслушал и спросил:

— Доверяешь ей?

— Не знаю.

— Тогда не говори.

— Это нечестно.

— Честность не означает обязанность отдавать каждому ключи от дома.

Марта была осторожнее.

— Если будешь всегда один, тайна сохранится, сказала она.

— Но что сохранится от тебя?

Вопрос мне не понравился.

С возрастом тело требовало от меня всё больше притворства. Я сутулился, носил очки, заранее продумывал каждое движение. На уроках физкультуры запаздывал на старте, на контрольных намеренно допускал ошибки, если предмет казался мне слишком простым. Я жил с постоянным тормозом, будто ехал на грузовике по гололёду.

Иногда хотелось отпустить педаль.

По ночам я уходил в поля. Сначала бегал. Потом позволял ногам отрываться от земли. Полёт уже не был случайным падением вверх. Я чувствовал воздушные потоки, давление, солнечное тепло, накопленное в мышцах. Поднимался выше элеваторов, выше облаков, но всякий раз возвращался до рассвета.

С высоты Смолвиль казался игрушечным. Светились окна, по шоссе ползли фары, на ферме Кентов горела лампа над крыльцом.

Марта оставляла её для меня.

Однажды ночью я услышал выстрел.

Звук пришёл со стороны старого зернового склада. За ним — ещё два. Потом крик.

Я оказался там через несколько секунд.

У склада стоял фургон. Трое мужчин выносили мешки с удобрениями и канистры с химикатами. Четвёртый держал сторожа на коленях, приставив ствол к затылку.

Я мог обезоружить их раньше, чем кто-нибудь моргнёт.

Но вспомнил правила.

Оценить ситуацию. Не действовать из самолюбия. Помощи больше нет.

Ближайшая полиция была в восьми минутах. Сторож мог прожить меньше одной.

Я спустился за силосной башней, натянул капюшон толстовки и вышел на свет.

— Отпустите его.

Все повернулись.

— Ты кто такой? — спросил человек с пистолетом.

— Сосед.

— Иди домой, сосед.

— Сначала отпустите.

Он выстрелил.

Пуля ударила в грудь и сплющилась. Боли не было, но я отступил, чтобы изобразить воздействие. Ошибка. Мужчина решил, что попал, и выстрелил снова.

За его спиной сторож дёрнулся.

Я разозлился.

На уверенность стрелявшего, что ему позволено оборвать чужую жизнь, потому что в руке кусок металла.

В следующий миг пистолет оказался у меня. Я сжал ствол. Сталь потекла между пальцами.

Тишина стала густой.

— На землю, — сказал я.

Они легли.

Все, кроме одного. Молодой парень у фургона схватил монтировку и бросился на меня. Я перехватил удар, но не рассчитал движение. Его развернуло, и он влетел плечом в кузов.

Хруст я услышал раньше крика.

Сломана ключица. Возможно, два ребра.

Я стоял с монтировкой в руке и смотрел, как он корчится в грязи.

В первой жизни я видел производственные травмы. Знал, как один неверный рывок превращает здорового мужика в инвалида. Тогда виноваты были трос, спешка, начальство. Сейчас — я.

Полицию я вызвал с телефона склада и исчез до её приезда.

Дома Джонатан ждал в кухне.

— Кто пострадал?

Он не спросил, где я был. Услышал по радио.

— Один из грабителей. Ключица, рёбра.

— Мог убить?

— Да.

Я сел напротив.

— Он напал.

— Знаю.

— С оружием.

— Знаю.

— Я спас человека.

— Знаю.

Его спокойствие раздражало сильнее обвинений.

— Тогда что тебе не нравится?

— Тебе самому что не нравится?

Я посмотрел на ладони.

Монтировка оставила на коже серый след. Только след.

— Я разозлился.

— Вот с этим и разбирайся.

— Легко говорить.

— Конечно. Я слабее тебя примерно во столько раз, сколько ты сильнее муравья. Мне приходится жить, не боясь раздавить соседа, когда чихну.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

Он наклонился вперёд.

— Кларк, человек, которого нельзя ударить, быстро может решить, что ему всё позволено. Не потому, что он плохой. Потому, что мир перестаёт отвечать ему болью.

Эти слова я запомнил.

Через день шериф объявил о неизвестном спасителе. Сторож рассказывал журналистам о «призраке в капюшоне». Грабители молчали. Парень со сломанной ключицей утверждал, что его ударил грузовик.

Лана нашла меня в библиотеке.

Положила на стол газету.

— Сосед, значит?

— В Канзасе все соседи.

Она села напротив.

— Ты спас мистера Хопкинса.

— Кто-то спас.

— И травмировал человека.

Я поднял глаза.

— Осуждаешь?

— Нет. Спрашиваю, как ты.

Никто, кроме родителей, не задавал этот вопрос.

— Плохо.

— Хорошо.

— Странная реакция.

— Если бы тебе было всё равно, я бы испугалась.

Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь.

Я мог слышать кровь в её пальцах. Чувствовать тепло каждого участка кожи. Мог одним неосторожным движением сломать ей кисть.

В тот день я впервые рассказал правду человеку вне семьи.

Не всю. Про Ивана Петровича, смерть и другую Землю я промолчал. Сказал про корабль, силу, слух и полёт. Лана слушала без единого восклицания.

Потом спросила:

— Ты инопланетянин?

— Технически.

— А практически?

— Практически завтра контрольная по химии.

Она рассмеялась.

Напряжение отпустило.

— Покажешь полёт?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты можешь упасть.

— Ты поймаешь.

— Ты удивительно доверчивая для человека, который шантажировал меня водонапорной башней.

— Я не собиралась прыгать.

— Я знаю. Слышал сердце.

Она помолчала.

— Это ужасно невежливо.

— Поэтому стараюсь не слушать.

Вечером я поднял её над кукурузными полями.

Совсем невысоко. Держал обеими руками и летел медленнее трактора. Она сначала вцепилась в мою куртку, потом осмелела и посмотрела вниз.

Под нами качались тёмные поля. На горизонте лежал закат. Воздух пах дождём.

— Ты можешь улететь куда угодно, — прошептала она.

— Могу.

— Почему остаёшься?

Я посмотрел на огонёк над крыльцом фермы.

— Потому что «куда угодно» — не место.

Она прижалась ближе.

Я думал, что прожил достаточно, чтобы не растеряться от девичьей близости. Оказалось, тело имеет собственное мнение. Сердце ударило так сильно, что Лана почувствовала.

— А говорил, контролируешь.

— Не всё.

Второй поцелуй произошёл в воздухе над полем, и ничего мудрого я о нём сказать не могу.

Только то, что в девяносто четыре года можно снова стать шестнадцатилетним дураком.

И это не худшее из чудес.

Глава 8

Александр Лютор вернулся в мою жизнь на автомобиле, который стоил дороже половины Смолвиля.

Я чинил ограждение возле южного пастбища. Джонатан уехал за запчастями, Марта была в городе. День стоял душный; гроза собиралась за горизонтом, но не решалась подойти.

Мотор я услышал за три мили.

Ровная работа, мощная, ухоженная. Машина неслась слишком быстро для сельской дороги. Я выпрямился и посмотрел сквозь посадку.

Серебристый спортивный автомобиль вошёл в поворот, зацепил гравий, потерял сцепление. Водитель вывернул руль. Машину развернуло, она пробила ограждение и полетела к реке.

Я оказался у моста прежде неё.

Автомобиль ударился о воду крышей. Река была глубже обычного. Машина погружалась, течение тянуло её к опорам старой переправы.

Я нырнул.

За рулём сидел молодой мужчина — лет двадцати, без волос, с рассечённой бровью. Ремень заклинило. Он бил по стеклу металлическим фонарём, но вода уже доходила до груди.

Я оторвал дверь.

Под водой это выглядело особенно нелепо: дорогой немецкий металл сложился, как крышка консервной банки. Водителя выдернуло течением. Я поймал его, разорвал ремень и вынес на берег.

Он не дышал.

Я вспомнил курсы первой помощи, пройденные ещё в той жизни, и занятия в школе. Надавливать на грудь своей силой было нельзя. Пришлось использовать два пальца.

После третьего цикла он закашлялся и выплюнул воду.

Я успел отойти на несколько шагов и сделал вид, что тоже едва держусь на ногах.

Он открыл глаза.

Серые. Очень внимательные.

— Ты вытащил меня?

— Дверь открылась от удара.

Он посмотрел на реку. Автомобиль лежал под водой. Оторванную дверь течение выбросило на отмель в пятидесяти метрах.

— Конечно, — сказал он.

Он не поблагодарил сразу. Сел, ощупал рёбра, проверил карманы. Нашёл водонепроницаемый телефон и позвонил.

— Вертолёт. Координаты получите по сигналу. И врача.

Говорил он спокойно, будто заказывал ужин.

Потом посмотрел на меня.

— Как тебя зовут?

— Кларк Кент.

Его рука с телефоном замерла.

— Кларк?

Что-то в его голосе заставило меня присмотреться внимательнее.

Серые глаза. Чуть приподнятый подбородок. Взгляд, в котором интерес всегда соседствовал с расчётом. Семь лет назад над этими глазами были аккуратно зачёсанные рыжие волосы, а сам он был худым тринадцатилетним подростком, носившим костюм так, будто родился на совете директоров.

Я не видел его с того дня, когда Лайонел Лютор внезапно увёз сына из Смолвиля по каким-то семейным делам.

— Лекс?

Он улыбнулся.

На лице Лекса улыбка по-прежнему выглядела инструментом, а не выражением чувства.

— Всё-таки узнал.

— В последний раз у тебя были волосы.

— А тебе было двенадцать.

— Это менее заметное изменение.

— Не уверен.

Его взгляд медленно опустился к моим рукам, потом переместился на оторванную дверь автомобиля.

— Столько лет прошло, — произнёс он, — а ты всё так же плохо лжёшь.

— Дверь действительно открылась.

— Разумеется. Так же, как балка на заводе сдвинулась при помощи рычага, которого никто не видел.

Я замолчал.

Он помнил.

Конечно, он помнил.

— Ты тогда никому не рассказал, — сказал я.

— У нашей сделки не было срока действия.

— Люторы обычно любят мелкий шрифт.

— Тебе повезло. Тогда я ещё не обзавёлся юристами.

— Ты в тринадцать лет говорил как один из них.

— Это было семейное.

Он попытался подняться. Ноги дрожали, хотя голос оставался ровным. Я протянул руку, но Лекс не принял её и встал самостоятельно.

— Ты исчез, — сказал я.

— Отец увёз меня.

— На столько лет?

— У моей семьи даже простые дела имеют привычку затягиваться.

— Можно было позвонить.

— Я звонил. Первые две недели.

Я нахмурился.

— Мне никто не звонил.

— Значит, отец контролировал не только мои поездки.

— Номер с твоей визитки перестал работать.

— Его сменили на следующий день после отъезда.

Он сказал это равнодушно, но сердце забилось немного быстрее.

Лекс умел скрывать чувства ещё в тринадцать.

— Можно было вернуться, — сказал я.

— Мне было тринадцать, Кларк.

Ответ прозвучал просто, без оправданий.

Я ничего не сказал.

Где-то вдалеке появился стрёкот вертолётных лопастей.

— Значит, теперь вернулся? — спросил я.

— Похоже на то.

Я посмотрел на реку.

— Эффектно.

— Я надеялся произвести впечатление.

— Ты уничтожил ограждение.

— Я куплю новое.

— Вот теперь я тебя узнаю.

Лекс усмехнулся.

— А ты изменился.

— Ты уже говорил.

— Тогда я имел в виду внешность.

— А сейчас?

Он снова посмотрел на дверь, которую я вырвал из автомобиля.

— Сейчас я ещё не решил.

— Даже после того, как я спас тебе жизнь?

— Особенно после этого.

Вертолёт приближался.

Лекс смотрел не на него, а на следы у воды. На глубоко продавленную землю, где я оттолкнулся. На дверь автомобиля. На мои почти сухие ботинки.

Но теперь я заметил это вовремя.

— Ты всё ещё проверяешь меня, — сказал я.

— Собираю информацию.

— Сплетни.

— Только если платить людям.

Я невольно улыбнулся.

— Ты быстро сохнешь, — заметил он.

— Канзасская жара.

— Семь лет прошло, а отговорки не улучшились.

— Зато способности остались.

Я произнёс это тихо, чтобы шум приближающегося вертолёта заглушил слова.

Лекс посмотрел мне в глаза.

— Я заметил.

Гроза наконец дошла до нас. Первая капля упала ему на щёку.

— Ты никому не скажешь? — спросил я.

— Ты спас мне жизнь, Кларк Кент.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

Врачи появились через несколько минут.

Перед тем как подняться в вертолёт, Лекс остановился и оглянулся.

— Мы ещё увидимся.

— В прошлый раз после этих слов ты исчез.

— На этот раз отец не решает, где мне жить.

— Уверен?

Улыбка Лекса стала холоднее.

— Скоро узнаем.

Через два дня на ферму привезли новый пикап.

Красный, полноприводный, с лентой на капоте. Джонатан обошёл его три раза, затем потребовал от водителя увезти обратно.

— Это подарок мистера Лютора, — объяснил тот.

— Тогда передайте мистеру Лютору, что мой сын не продаётся.

— Пап, — сказал я.

— И спасение жизни тоже.

Марта потрогала кожаное сиденье.

— Хорошая машина.

Джонатан посмотрел на неё.

— Я просто констатирую.

Пикап увезли.

На следующий день приехал сам Лекс — уже на чёрном седане и с пластырем над бровью.

Он вышел из машины, остановился перед крыльцом и посмотрел на Джонатана.

— Давно не виделись, мистер Кент.

— Недостаточно давно, раз вы всё ещё пытаетесь купить моего сына.

— Я оскорбил вас?

— Нет. Попытались заплатить.

— Благодарность и плата — разные вещи.

— Для того, кто отдаёт, может быть. Для того, кто берёт, разница стирается быстро.

Они стояли у крыльца, два упрямых человека из разных миров. Лекс был моложе Джонатана почти вдвое, но разговаривал с привычкой хозяина. Джонатан держал руки в карманах рабочей куртки и выглядел бедным фермером. Однако хозяином здесь был он.

— Когда тебе было тринадцать, ты пришёл сюда пешком, — сказал Джонатан. — Это производило лучшее впечатление.

— Тогда у меня не было своей машины.

— Теперь одной снова нет.

Лекс взглянул на меня.

— Кларк рассказал?

— Шериф рассказал. Кларк только объяснил, почему половина нашего ограждения лежит в реке.

— Я возмещу ущерб.

— Ограждение мы починим сами.

— Мистер Кент, ваш сын спас мне жизнь.

— И теперь вы хотите сделать его своим должником.

— Я хочу его отблагодарить.

— Тогда скажите спасибо.

Лекс выдержал паузу.

Потом повернулся ко мне.

— Спасибо, Кларк.

— Не за что.

— Теперь мы закончили с этой частью? — спросил Лекс у Джонатана.

— С пикапом — да.

— Тогда позвольте предложить помощь иначе. Ваш кредит в банке просрочен.

Лицо Джонатана окаменело.

Я услышал, как ускорилось его сердце.

— Вы проверяли наши счета?

— Моя компания собирается снова запустить завод. Я изучаю местную экономику.

— Вы снова изучали нас.

— Ваш сын спас мне жизнь. Любопытство естественно.

— Нет, мистер Лютор. Естественно постучать в дверь и спросить, как поживает человек, которого не видел столько лет. А лезть в его долги — это воспитание другое.

Лекс выдержал взгляд Джонатана.

— Вы правы. Я перешёл границу. Прошу прощения.

Я не ожидал.

Джонатан тоже.

— Чашку кофе примете? — спросила Марта из дверей, спасая мужскую гордость от дальнейшего столкновения.

Лекс посмотрел на неё и впервые за весь разговор заметно смягчился.

— Здравствуйте, миссис Кент.

— Здравствуй, Лекс. В последний раз ты называл меня Мартой.

— В последний раз мне было тринадцать.

— А сейчас ты прислал моему сыну машину с лентой.

— Полагаю, это означает, что мне снова следует называть вас миссис Кент.

Марта улыбнулась.

— Заходи. Кофе остывает.

Лекс остался на ужин.

Он ел жаркое с осторожностью человека, привыкшего к блюдам, названия которых надо объяснять. Потом взял добавку.

Марта этим была покорена больше, чем его извинением.

— Значит, хотя бы вкус у тебя не испортился, — сказала она.

— Некоторые вещи не нуждаются в улучшении.

— Запишите дату, — сказал я. — Лекс Лютор признал, что не всё нужно менять.

— Не преувеличивай. Я говорил только о жарком.

Разговор шёл о засухе, ценах на зерно и старом заводе удобрений, который «ЛюторКорп» собиралась вновь запустить возле Смолвиля.

— Рабочие места, — сказал Лекс. — Новая дорога. Налоговые поступления.

— И отходы, — ответил Джонатан.

— Современная система очистки.

— Так говорят до первой проверки.

— Вы считаете всех промышленников преступниками?

— Нет. Только тех, кто присылает юриста раньше инженера.

Лекс усмехнулся.

Я наблюдал за ним. Он был умён, но не только книжной быстротой. Умел перестраиваться. Не сердился на прямой отпор — запоминал его.

В детстве он делал то же самое.

Только теперь научился лучше скрывать момент, когда менял тактику.

— Ваш отец тоже вернулся в Смолвиль? — спросила Марта.

— Нет. Он в Метрополисе.

— Значит, семейные дела наконец закончились? — спросил я.

Лекс взглянул на меня.

— В нашей семье они не заканчиваются. В лучшем случае переходят в другую стадию.

— Он по-прежнему руководит компанией? — спросила Марта.

— Он руководит всем, до чего может дотянуться.

— А завод твой? — спросил я.

— Мой проект.

— Значит, возможность доказать ему что-то.

За столом стало тихо.

Лекс посмотрел на меня с новым интересом.

— Ты всегда препарируешь гостей за ужином?

— Только тех, кто пропадает, а потом проверяет наши счета.

Марта пнула меня под столом. Я почувствовал удар, но изобразил реакцию.

— Ты всё ещё это делаешь, — заметил Лекс.

— Что?

— Притворяешься, что тебе больно.

Джонатан перевёл взгляд с него на меня.

— О чём он?

— Ни о чём, — одновременно ответили мы.

Лекс усмехнулся и вернулся к еде.

Позже мы вышли к сараю.

— Твой отец меня по-прежнему ненавидит, — сказал Лекс.

— Он тебя не ненавидит.

— Это редко мешает ненависти.

— Он не доверяет твоей фамилии. И помнит, что произошло на заводе.

— Я устранил нарушения.

— После того как трое рабочих едва не погибли.

— Я выплатил компенсации.

— Это не отменяет случившегося.

— Нет. Но я исправил то, что мог.

Мы несколько секунд шли молча.

— А ты? — спросил Лекс.

— Что я?

— Ты мне доверяешь?

Я пожал плечами.

— Ты исчез, утопил машину, прислал пикап, полез в банковские записи моей семьи, приехал извиниться и съел три порции маминого жаркого. Картина противоречивая.

— Я не исчезал по своей воле.

— Но и не вернулся.

— Мне было тринадцать.

— Потом четырнадцать. Пятнадцать. Шестнадцать.

Лекс остановился.

— Отец отправил меня сначала в Метрополис, потом в Европу. Телефон сменили. Письма проверяли. Людей, с которыми я общался, выбирал не я.

— Я не получил ни одного письма.

— Значит, он их перехватывал.

— Ты быстро сдаёшься.

— А ты быстро судишь.

В его глазах мелькнуло раздражение.

Настоящее, не разыгранное.

— Ты думаешь, я мог просто выйти из дома и приехать сюда?

— Ты Лекс Лютор.

— Тогда я был ребёнком Лайонела Лютора. Это разные вещи.

Я вспомнил тринадцатилетнего мальчишку, который говорил, что никогда не был ребёнком.

Тогда эта фраза показалась мне признанием.

Теперь — приговором.

— Ладно, — сказал я.

— Что «ладно»?

— Допустим, я тебе верю.

— Только допустим?

— Не порти момент.

Лекс некоторое время смотрел на меня, а потом кивнул.

— Мне говорили, что в Смолвиле скучно.

— Тебя обманули.

Мы остановились возле старого трактора. Лекс провёл рукой по капоту.

— Он всё ещё работает?

— Конечно.

— Его давно следовало заменить.

— Мы уже спорили об этом.

— Я надеялся, что за столько лет ты поумнел.

— А я надеялся, что ты перестанешь пытаться заменить всё старое.

— Всё можно улучшить.

— Не всё, что новое, лучше.

— Так говорят люди, которым новое не по карману.

— А люди, которым по карману всё, часто не знают цены ничему.

Он рассмеялся — впервые искренне.

Так же, как тот раз у мастерской Нелла Поттера.

— Пожалуй, мы снова подружимся, Кларк.

— Ты всегда объявляешь решения за двоих?

— Обычно за большее количество.

— Ничего не изменилось.

— Ты только что вырвал дверь из тонущей машины и сделал вид, что это случайность. Я бы поспорил.

Перед отъездом он протянул мне визитку.

Я посмотрел на неё, но брать не стал.

— Серьёзно?

— Если понадобится помощь.

— В прошлый раз я выбросил твою визитку в мусор.

— А ночью достал обратно.

Я посмотрел на него.

— Откуда ты знаешь?

— На следующий день ты позвонил и пришёл на завод. Вывод был очевиден.

— Опять собираешь информацию?

— Некоторые привычки не меняются.

— В этом и проблема.

— Это не долг, Кларк.

— А что?

— Инвестиция в интересного человека.

— Ещё хуже.

Визитку я всё же взял.

Джонатан видел из окна.

— Будь осторожен, — сказал он вечером.

— Я его знаю.

— Именно поэтому и говорю.

— Он сохранил мою тайну.

— Он сохранил вопрос, на который не получил ответа.

— Это почти одно и то же.

— Нет, сын. Совсем не одно и то же.

Я убрал визитку в карман.

— Он не враг.

— Пока нет.

— Ты судишь по его отцу.

— Я сужу по тому, как он смотрит.

— Как?

Джонатан задумался.

— Будто мир — закрытый механизм, а у него не хватает отвёртки.

Я подумал, что именно поэтому Лекс мне интересен.

В прошлом мы оба оказались рядом с механизмом, которого не понимали.

Только я боялся его сломать.

А Лекс хотел разобрать.

Теперь он вернулся в Смолвиль.

Наша дружба начиналась во второй раз.

И наша война — тоже..

Лекс поселился в поместье за городом, принадлежавшем его семье. Местные называли здание замком, хотя архитектурно это была смесь европейской усадьбы, банковского холла и дурного вкуса человека, который хотел купить себе предков.

Впервые я приехал туда чинить мотоцикл.

Лекс позвонил на домашний номер и попросил совета. Его механики не могли найти причину перебоев в старом «Нортоне», который принадлежал матери. Джонатан не хотел меня отпускать.

— У него есть специалисты.

— Значит, специалисты плохие.

— Или это повод затащить тебя в лабораторию.

— Пап, если он попытается, я выйду через стену.

— Именно этого я и боюсь.

Марта сказала, что запрет только усилит моё любопытство. Джонатан ответил, что любопытство однажды убило кошку. Я напомнил: кошку погубило отсутствие техники безопасности, а любопытство помогло установить причину.

В итоге он дал мне свой набор ключей и велел вернуться к десяти.

Лекс встретил лично.

— Не ожидал, что отпустят.

— Мне тоже шестнадцать, а не шесть.

— Судя по твоим родителям, разница условная.

Мотоцикл стоял в гараже среди автомобилей, каждый из которых мог прокормить ферму несколько лет. Я прошёл мимо них к старой английской машине.

— Карбюратор чистили? — спросил я.

— Дважды.

— Зажигание?

— Проверяли.

— Кто?

— Лучший механик в Метрополисе.

— Соболезную.

Проблему я нашёл через двадцать минут: трещина в изоляции провода, почти незаметная, проявлявшаяся после нагрева.

— Ты даже не использовал приборы, — сказал Лекс.

— Использовал глаза.

Слишком поздно понял, как прозвучало.

— Хорошие глаза.

— Хороший опыт.

— Откуда у школьника опыт со старым британским мотоциклом?

— Книги.

— В книгах не пишут, как пахнет пробитая изоляция.

Я вытер руки ветошью.

— Ты пригласил меня ремонтировать или допрашивать?

— Совмещаю приятное с полезным.

Мы завели двигатель. Мотор заработал ровно. На лице Лекса появилось выражение, которого я раньше не видел: облегчение.

— Мать ездила на нём до моей болезни, — сказал он.

— Какой болезни?

Он коснулся голой головы.

— В детстве я попал под воздействие метеоритного дождя. Потерял волосы. Врачи не смогли объяснить остальное.

— Остальное?

— Иммунная система изменилась. Метаболизм. Память стала почти абсолютной. Иногда я думаю, что в тот день умер не только мой волосяной покров.

— А кто ещё?

— Ребёнок, который верил отцу.

Он сказал это ровно. Но сердце ускорилось.

Я знал о метеоритах. Зелёные обломки моего мира лежали в окрестностях после падения корабля. Рядом с ними мне становилось плохо: слабость, тошнота, боль, будто клетки теряли связь с солнцем. Родителям я рассказал после первого случая. Мы обходили заражённые участки.

Лекс был изменён тем же веществом, которое могло меня убить.

Связь показалась дурным знаком.

— Поедем, — сказал он.

— Куда?

— Испытаем ремонт.

— У меня нет шлема.

— У меня есть два.

— И прав на мотоцикл у меня нет.

— Это Канзас, Кларк. Здесь права заменяет отсутствие свидетелей.

Я должен был отказаться.

Вместо этого сел сзади.

Лекс вёл быстро, но хорошо. Мы проехали по пустым дорогам, поднялись на холм. Оттуда был виден весь Смолвиль: элеваторы, церковь, школа, пятна ферм.

— Отец отправил меня сюда наказать, — сказал он, сняв шлем. — Завод провалится — докажет мою несостоятельность. Преуспеет — заберёт заслугу.

— Удобная система.

— У Лайонела все системы удобны для Лайонела.

— Можно не играть.

— Ты серьёзно?

— Вполне.

— Отказаться от компании?

— Если игра устроена так, что победитель заранее назначен, переверни стол.

Лекс смотрел на город.

— Легко говорить человеку, у которого отец — хороший.

Я почувствовал раздражение.

— Думаешь, хорошего отца не страшно разочаровать?

— Он всё равно простит.

— Именно поэтому страшно.

Он повернулся ко мне.

— Ты боишься разочаровать Джонатана?

— Каждый день.

— Чем?

Ответ был слишком большим.

— Собой.

Мы просидели на холме до темноты. Говорили о власти, семье и будущем. Лекс мечтал изменить мир через технологии. Я говорил, что мир не механизм. Он возражал: всё, что подчиняется причинам, можно понять и улучшить.

— А человек? — спросил я.

— Особенно человек.

— Опасная мысль.

— Почему?

— Потому что следующий шаг — решить, какой человек правильный.

— А ты не решаешь? Когда спасаешь одного и проходишь мимо другого?

Я резко посмотрел на него.

Лекс улыбался.

— Газеты, Кларк. Таинственный силач появляется рядом со Смолвилем. Ты спас меня там, где никто не мог успеть.

Воздух стал холоднее.

— Что ты хочешь?

— Правду.

— Зачем?

— Потому что невозможное существует, а мне всю жизнь говорили, что невозможность — просто недостаток данных.

Я слышал его сердце. Он был возбуждён, но не напуган.

— Допустим, ты прав. Что дальше?

— Изучу.

— Меня?

— Я сказал «невозможное».

— Разницы не вижу.

— Потому что привык бояться.

— Потому что знаю людей.

— А я, по-твоему, не человек?

Вопрос прозвучал тише.

В нём было больше, чем вызов. Лекс спрашивал, способен ли я доверить ему тайну. Может быть, впервые в жизни кто-то ставил доверие к нему выше выгоды.

Я не ответил.

Он надел шлем.

Обратно мы ехали молча.

У фермы Лекс сказал:

— Я не стану искать доказательства.

— Почему?

— Хочу, чтобы ты когда-нибудь рассказал сам.

— А если не расскажу?

— Тогда буду считать, что ошибся.

Он лгал.

Не полностью. В тот момент он действительно хотел сдержаться. Но любопытство уже работало внутри, как кислота.

Следующие месяцы стали странным временем.

Мы дружили.

Лекс приезжал на ферму, помогал Джонатану с документами по экологической экспертизе завода, спорил с ним до хрипоты. Марта кормила его. Лана относилась настороженно, но постепенно привыкла. Я бывал в поместье, читал книги из огромной библиотеки, изучал материалы по астрономии, физике и истории метеоритного дождя.

Лекс не задавал прямых вопросов.

Зато устраивал маленькие проверки.

Однажды уронил возле меня тяжёлую статуэтку — я позволил ей разбиться. В другой раз резко затормозил на машине, наблюдая, двинусь ли по инерции. Я двинулся. Пригласил на фехтование и следил за реакцией. Я проиграл, получив удовольствие от необходимости не просто поддаваться, а делать это правдоподобно.

— Ты учишься слишком быстро, — сказал он.

— А ты плохо скрываешь тесты.

— Значит, мы оба развлекаемся.

Иногда я забывал, что он опасен.

Он мог быть щедрым без расчёта. Оплатил операцию сыну рабочего, хотя компания не несла ответственности. Закрыл участок завода после того, как Джонатан показал риск для грунтовых вод. Выслушивал идеи инженеров, которых Лайонел считал расходным материалом.

Но стоило встретить препятствие, в нём просыпался другой человек.

Когда городской совет отказал в разрешении на расширение, Лекс за ночь нашёл налоговые нарушения у двух членов совета. Утром решение пересмотрели.

— Они были коррумпированы, — сказал он.

— Возможно.

— Ты защищаешь их?

— Нет. Спрашиваю, почему нарушения появились в нужный момент.

— Потому что раньше не искал.

— Вот это и пугает.

Он не понимал. Для него знание было оружием, а не ответственностью.

Я тоже не понимал многого.

Например, что дружба не делает человека безопасным. Она лишь даёт ему больше способов причинить боль.

Первый настоящий конфликт между нами начался с исчезновения коров.

У трёх фермеров возле старой шахты пропал скот. Животных находили через несколько дней — мёртвыми, без видимых ран, с необычными ожогами внутри. Шериф списал всё на отравление. Лекс прислал специалистов.

Джонатан попросил меня не вмешиваться.

— Там метеориты.

— Поэтому и надо проверить.

— Поэтому тебе надо держаться подальше.

— Люди могут погибнуть.

— А если погибнешь ты?

Марта стояла у раковины, не оборачиваясь. Я видел, как она сжимает полотенце.

— Я буду осторожен.

— Это не защита, — сказал Джонатан. — Это слово, которое произносят перед глупостью.

Ночью я всё равно пошёл.

Оставил записку. Глупость от этого не стала меньше, но приобрела административное оформление.

Шахта была заброшена после метеоритного дождя. Вход закрывали доски и предупреждающие знаки. Под землёй я услышал генераторы, шаги, голоса.

Лекс уже был там.

Он оборудовал лабораторию в старой выработке. Люди в защитных костюмах помещали зелёные камни в контейнеры. На столах лежали образцы тканей животных.

Я наблюдал сквозь породу с безопасного расстояния.

— Энергетический выход растёт, — сказал инженер. — Но биологический эффект непредсказуем.

— Поэтому мы здесь, — ответил Лекс.

— Испытания на животных не санкционированы.

— Животные погибли от природного воздействия. Мы исследуем причину.

— Три коровы случайно зашли в герметичную камеру?

Лекс молчал.

У меня внутри что-то оборвалось.

Я вошёл через служебный тоннель, отключил камеры коротким импульсом теплового зрения и появился в лаборатории.

— Отпусти людей, — сказал я.

Лекс не удивился.

Только посмотрел на часы.

— Быстрее, чем ожидал.

— Ты знал, что приду.

— Надеялся.

Инженеры отступили. Охрана потянулась к оружию.

— Выйдите, — приказал Лекс.

— Сэр…

— Все.

Когда мы остались одни, он подошёл к контейнеру.

Даже через защитный металл я чувствовал слабость. Колени стали мягкими. Под кожей разлился холод.

Лекс заметил.

— Значит, связь есть.

— Ты убивал животных, чтобы проверить гипотезу обо мне.

— Животные уже были заражены.

— Инженер сказал другое.

— Две коровы погибли в контролируемом опыте. Это позволило предотвратить распространение вещества.

— Ты слышишь себя?

— Прекрасно. А ты слышишь? За несколько месяцев рядом с тобой произошло семь невозможных спасений. Люди видели согнутую сталь, следы ладоней на кузове, движение быстрее камеры. Ты лгал мне каждый день.

— Я ничего тебе не должен.

— Я считал нас друзьями.

— Друзей не заманивают в шахту с ядом.

Его лицо дрогнуло.

— Я не знал, что вещество опасно для тебя.

— Но хотел узнать.

— Да!

Крик ударил по бетонным стенам.

— Хотел. Потому что однажды нечто с неба изменило меня, убило мою мать медленнее, чем врачи готовы признать, и превратило отца в ещё более одержимого человека. Потому что ты появился из ниоткуда и делаешь вид, что законы природы — семейная собственность Кентов. Потому что если существует сила, способная остановить войну, вылечить болезни, вывести человечество к звёздам, прятать её в сарае — преступление.

— Я не вещь.

— Я знаю.

— Нет. Если бы знал, спросил бы.

— Ты бы ответил?

Я молчал.

— Вот именно.

Боль усиливалась. В контейнере было больше камня, чем я предполагал. Перед глазами поплыли тёмные пятна.

Лекс шагнул ко мне.

— Что с тобой?

— Открой… внешний шлюз. Вывези контейнер.

Он понял сразу.

Не позвал охрану. Не воспользовался слабостью. Бросился к панели, ввёл код. Манипулятор поднял контейнер и повёз по рельсу к изолированной шахте. Створки закрылись.

Через минуту я смог дышать.

Сел у стены.

Лекс опустился напротив.

— Я не хотел причинить тебе вред.

— Но причинил.

— Да.

— Коровам хотел?

Он отвёл взгляд.

— Я разрешил опыт.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Несколько секунд мы слышали только вентиляцию.

— Что ты такое? — спросил он.

— Человек.

— Человек не рвёт дверь автомобиля под водой.

— Значит, придётся расширить определение.

— Ты с метеоритами прилетел?

— Возможно.

— Ты не знаешь?

— Корабль есть. Инструкции потерялись.

Он коротко рассмеялся.

— Космический корабль.

— Говори тише.

— Где он?

Я посмотрел на него.

— Нет.

— После всего?

— Именно после всего.

Он встал.

— Тогда уходи.

— Закрой лабораторию.

— Нет.

— Лекс.

— Я прекращу опыты на животных. Усилю защиту. Но исследование продолжу.

— Этот камень опасен.

— Поэтому его нельзя оставлять в земле.

В этом он был прав. И от этого становилось хуже.

Я вышел из шахты пешком. Лететь не мог ещё несколько часов.

У входа ждал Джонатан.

Он стоял возле пикапа, скрестив руки.

— Записку прочитал? — спросил я.

— Очень помогла. Особенно фраза «не волнуйтесь».

— Я выяснил, что происходит.

— Стоило того?

Я оглянулся на шахту.

— Не знаю.

Дома мы говорили до рассвета. Я рассказал всё, включая корабль, который упомянул Лексу.

Джонатан был зол, но не из-за непослушания.

— Ты хотел ему доверять, — сказал он. — Поэтому замечал хорошее и объяснял плохое.

— Он вывез камень, когда понял.

— Это хорошо.

— И прекратит опыты на животных.

— Тоже хорошо.

— Почему тогда ты говоришь так, будто он чудовище?

— Не говорю. Чудовище проще. Его можно ненавидеть и не сомневаться. Лекс — человек. Он способен сделать правильное по неправильной причине и ужасное — ради правильной цели.

— Как все мы.

— Да. Только у него денег больше.

Я не разговаривал с Лексом три месяца.

Он действительно закрыл подземную лабораторию. Опубликовал данные о заражении почвы, оплатил очистку и компенсации фермерам. В отчёте не было опытов на животных и упоминания обо мне.

Потом пришла посылка.

Внутри лежал свинцовый контейнер размером со спичечный коробок и записка:

«Малый образец. На случай, если однажды тебе понадобится доказать себе, что ты не бог. Большие запасы вывезены в защищённое хранилище. Координаты прилагаются. Л.»

Джонатан хотел выбросить образец в космос.

— Он прав, — сказал я.

— В чём?

— Мне нужна слабость.

— Зачем?

— Чтобы помнить предел.

— Для этого есть совесть.

— Совесть иногда молчит.

Мы спрятали контейнер в бетонном тайнике далеко от дома.

С Лексом я встретился на холме, где мы впервые разговаривали.

— Я был неправ, — сказал он.

— В чём именно?

— В методах.

— А в отношении ко мне?

— Ты хочешь, чтобы я пообещал никогда не искать ответы.

— Хочу, чтобы ты видел во мне не ответ.

Он долго молчал.

— Постараюсь.

— Плохое обещание.

— Единственное честное.

Мы пожали руки.

Дружба продолжилась.

Но теперь между ладонями всегда лежал зелёный камень, даже когда его не было рядом.

Глава 9.

Последний школьный год прошёл под знаком ожидания.

Все вокруг спрашивали, куда я поступаю. Учителя предлагали университеты. Тренер в последний раз обещал спортивную стипендию. Лекс готов был оплатить любое образование, что я счёл ещё одной формой покупки. Джонатан говорил, что ферма всегда будет домом, но не должна стать клеткой. Марта собирала буклеты колледжей и делала вид, что не плачет над каждым.

Я не знал, чего хочу.

В первой жизни выбор профессии был прост. После армии пошёл на стройку, потому что нужны были руки и платили надбавку. Потом техникум, бригадирство, семья, объекты. Жизнь складывалась не по плану, а по наличию материалов.

Теперь материалов было слишком много.

Я мог изучать медицину и видеть болезнь внутри тела. Мог стать инженером. Мог летать к другим планетам. Мог спасать людей каждый день.

И мог разрушить их жизни одним неверным решением.

Лана собиралась учиться в Метрополисе на журналиста.

— Поехали вместе, — сказала она.

Мы сидели на крыше амбара. Снизу доносился голос Джонатана: он ругался с насосом. Закат окрашивал поля медью.

— Ты хочешь, чтобы я стал журналистом?

— Я хочу, чтобы ты уехал из Смолвиля до того, как превратишься в местную легенду о летающем ремонтнике.

— Полезная легенда.

— Кларк, ты боишься выбрать, поэтому называешь страх ответственностью.

— Все сегодня решили препарировать меня?

— Значит, материал созрел.

Она опустила голову мне на плечо.

Наши отношения оставались странными. Мы были ближе друзей, но будущее обсуждали осторожно. Лана знала, что я могу однажды уйти туда, куда она не последует. Я знал, что не имею права просить ждать.

— Я не хочу всю жизнь прятаться, — сказал я.

— Тогда не прячься.

— И выйти на площадь? Добрый вечер, я пришелец, просьба не стрелять?

— Ты опять делаешь вид, что есть только крайности.

Эта привычка раздражала меня именно потому, что она была права.

На выпускной вечер я идти не хотел. Марта настояла.

— У тебя должна быть хотя бы одна фотография, на которой ты выглядишь как обычный юноша.

— Я не обычный.

— На фотографии плохо видно.

Она сама подшила костюм. Джонатан одолжил галстук, который носил на нашей церемонии усыновления. Лана пришла в синем платье. Когда я увидел её у крыльца, весь опыт двух жизней куда-то исчез.

— Закрой рот, — посоветовал Джонатан. — Мухи налетят.

В школьном зале играла музыка. Бумажные звёзды висели под потолком. Подростки делали вид, что умеют танцевать. Я двигался осторожно, боясь наступить Лане на ногу.

— Ты держишь меня так, будто я фарфоровая, — сказала она.

— Ты хрупкая.

— По сравнению с тобой — бронепоезд хрупкий.

— Бронепоезда плохо танцуют.

— А ты, значит, хорошо?

— Я инженер широкого профиля.

Она рассмеялась и положила руки мне на шею.

В тот момент я услышал далёкий удар.

За двадцать миль, на шоссе, бензовоз столкнулся с автобусом. Металл рвался. Люди кричали. Пламя уже шло к цистерне.

Я замер.

Лана поняла.

— Иди.

— Сейчас?

— Именно сейчас.

— А если заметят?

— Я скажу, что тебя стошнило от пунша.

— Очень достойная легенда.

— Кларк.

В её глазах не было обиды. Только грусть человека, который заранее знал: в танце нас всегда будет трое — она, я и чей-то крик о помощи.

Я поцеловал её и вышел через служебную дверь.

Бензовоз взорвался, когда я подлетал.

Я закрыл собой автобус, принял огненную волну и вынес машину с дороги. Внутри было двадцать три человека. Двое тяжело ранены, остальные живы. Водитель бензовоза оказался зажат в кабине. Я разорвал металл и вытащил его за секунды до второго взрыва.

На этот раз свидетелей были десятки.

Камеры телефонов уже существовали, хотя снимали плохо. Люди видели силуэт в огне. Кто-то записал, как я поднял автобус.

Я исчез в облаках, но тайна дала трещину.

Вернулся через сорок минут. Костюм сгорел, кроме фрагментов ткани. Пришлось пробраться в раздевалку, найти спортивную форму и появиться в зале с легендой о разлитом пунше.

— Тебя стошнило вместе с одеждой? — спросил Пит Росс.

— Сложная химическая реакция.

Лана подошла, взяла меня за руку.

— Все живы?

— Да.

Она закрыла глаза от облегчения.

Мы вышли на пустое футбольное поле. Музыка звучала из здания приглушённо. Над трибунами горели прожекторы.

— Запись уже в новостях, — сказала она. — Лица не видно.

— Пока.

— Ты жалеешь?

— Нет.

Ответ пришёл сразу.

И это многое решило.

— Я поеду в Метрополис, — сказал я.

— Со мной?

— Сначала путешествовать. Хочу понять мир, прежде чем решу, как ему помогать. Потом — да, возможно, Метрополис.

Она кивнула.

— Мы расстаёмся?

Слова прозвучали спокойно, но сердце её сбилось.

— Не хочу лгать. Я не знаю, когда вернусь и кем.

— Тогда расстаёмся честно.

— Прости.

— Не за что. Ты не принадлежишь мне.

— А ты мне.

— Именно.

Она поцеловала меня последним школьным поцелуем.

Потом мы вернулись в зал и танцевали до конца вечера.

Без обещаний.

Утром фотографии показали двух обычных выпускников: девушку в синем платье и высокого парня в спортивных штанах под пиджаком.

Марта всё равно поставила снимок на камин.

Через месяц я получил аттестат.

Через два — нашёл под сараем дверь в прошлое.

Корабль заговорил, когда мне исполнилось восемнадцать.

До этого он оставался молчаливой загадкой. Небольшая капсула из материала, который не брали земные инструменты. Внутри — гладкие поверхности, углубление для младенца, несколько непонятных символов. Джонатан спрятал её под сараем, построив ложный пол и свинцовую оболочку.

В то утро я ремонтировал культиватор. Луч солнца прошёл через щель в досках и упал на металлический ключ, найденный внутри капсулы. Тот вспыхнул синим.

Пол задрожал.

Из-под досок донёсся низкий звук, похожий на удар далёкого колокола.

Я позвал родителей.

Мы открыли тайник. Корабль светился по швам. Ключ поднялся из моей ладони и вошёл в углубление на панели.

Над капсулой возник человек.

Высокий, с тёмными волосами и лицом, в котором я неожиданно узнал собственные черты. Не Кента. Другие — более резкие, чужие.

Марта сжала руку Джонатана.

Голограмма заговорила на незнакомом языке.

Я понял каждое слово.

— Кал-Эл, сын мой. Если ты слышишь это послание, Криптон погиб, а наш выбор подарил тебе жизнь.

Во мне стало пусто.

Кал-Эл.

Имя не удивило. Оно словно всегда лежало где-то под памятью.

— Меня зовут Джор-Эл. Твою мать — Лара Лор-Ван. Мы отправили тебя к жёлтой звезде планеты Земля. Её излучение изменит твоё тело, даст способности, которыми наш народ не обладал. Ты станешь мостом между мирами — памятью о погибшем и надеждой живого.

За фигурой возникла планета. Красная, покрытая сияющими городами. Потом её поверхность треснула.

Я видел гибель мира.

Не как кино. Корабль передавал данные прямо в нервную систему: миллиарды голосов, землетрясения, рушащиеся башни, красное солнце за пеплом. На короткое мгновение я почувствовал страх Лары, её руки, закрывающие крышку капсулы. Услышал, как Джор-Эл говорит, что любит сына, который никогда его не вспомнит.

Я упал на колени.

Джонатан шагнул ко мне, но энергетическое поле отбросило его.

— Кларк! — крикнула Марта.

Перед глазами сменялись знания: язык, история, карта звёзд, биология моего тела. Криптониты — фрагменты ядра планеты, изменённые взрывом. Зелёное излучение разрушало клетки. Красное подавляло накопление солнечной энергии. Свинец блокировал спектр.

Корабль показывал и ограничения. Сила зависела от запаса энергии. Долгое отсутствие солнца ослабляло. Полёт требовал концентрации. Слух мог быть перегружен. Я был чрезвычайно прочен, но не неуязвим.

Наконец изображение Джор-Эла вернулось.

— Ты не обязан стать тем, кем мы тебя представляли. Нас уже нет. Живые не должны быть рабами мёртвых. Выбирай сам.

Голограмма погасла.

Я лежал на земле, прижимая ладони к вискам.

Марта первой вошла в круг. Поле исчезло. Она опустилась рядом и обняла меня.

— Кал-Эл, — прошептала.

— Не называй так.

Слова вырвались резко.

Она отстранилась.

Я сразу пожалел.

— Прости. Я… не знаю.

Джонатан сел на край тайника.

— Значит, теперь знаем, откуда ты.

— Знаем название могилы.

— И имена родителей.

— Которые решили за меня всё.

— Они решили спасти младенца.

— И сделать мостом между мирами.

— Последняя часть была пожеланием.

— Ты защищаешь их?

— Я защищаю двух людей, которые положили ребёнка в корабль и смотрели, как он улетает, потому что другого шанса не было.

Он говорил негромко. Я услышал боль за словами.

Джонатан представлял себя на месте Джор-Эла.

И я тоже.

Всю жизнь я считал первую смерть несправедливой случайностью, а вторую жизнь — нелепым подарком. Теперь оказалось, что эта жизнь началась с чужого конца. Кал-Эл был не пустым телом, куда случайно попал Иван. Он был ребёнком, сыном, последней надеждой людей, которых я никогда не знал.

Возник страшный вопрос: что стало бы с ним без меня?

Была ли у младенца собственная душа? Занял ли я чужое место? Спас его или вытеснил?

Ответа корабль не дал.

Я вышел из сарая и взлетел.

Поднимался, пока воздух не стал тонким, небо — чёрным, а Земля не изогнулась подо мной. Солнце било в лицо. Внизу лежала голубая планета, маленькая и беззащитная.

Где-то далеко вращались обломки Криптона.

А ещё дальше — моя первая Земля, если она вообще существовала в этой вселенной.

Я закричал.

В вакууме звук не распространился. Но тело почувствовало вибрацию, и этого хватило.

Я кричал за Ивана, который умер, не починив калитку. За Кал-Эла, который не получил собственной памяти. За Лару и Джор-Эла. За Клаву. За две семьи, разделённые звёздами и смертью.

Когда вернулся, родители сидели на крыльце.

Марта держала три кружки чая.

— Остыл, — сказала она.

— Ничего.

Я сел между ними.

— У меня было две семьи до вас.

— Да, — ответил Джонатан.

— Вы не злитесь?

— На мёртвых?

— На меня.

Марта взяла мою руку.

— Любовь не очередь, Кларк. Чтобы принять новых людей, не надо выталкивать прежних.

Я смотрел на поле.

— Кал-Эл — тоже я.

Сказать это оказалось трудно.

— Похоже, — сказал Джонатан.

— И Иван.

— Куда же он денется.

— И Кларк.

Марта улыбнулась сквозь слёзы.

— Особенно Кларк.

Корабль передал координаты аванпоста на севере. Через неделю мы поехали втроём.

Не полетели. Джонатан сказал, что семейные поездки совершаются на машине, с бутербродами и остановками возле подозрительных придорожных достопримечательностей.

Это был его способ не позволить космосу забрать сына слишком быстро.

До канадской границы мы ехали трое суток.

Джонатан принципиально отказался позволить мне нести пикап по воздуху. Он заявил, что после такого путешествия подвеску придётся менять целиком, а семейные воспоминания нельзя получить за сорок минут на высоте десяти километров.

— Кроме того, — добавил он, — твоя мать упаковала еды на небольшой военный поход. Если мы не съедим хотя бы половину, она воспримет это как личное оскорбление.

Марта, сидевшая рядом, не возразила.

В дороге я впервые увидел Америку не сверху и не через школьные карты. За окнами менялись поля, города, заправки, мотели, леса. Люди везде торопились по собственным причинам, и ни один не подозревал, что в старом пикапе среди термосов и бутербродов едет существо с погибшей планеты.

В первой жизни я путешествовал мало. Армия, целина, стройки, командировки — это не путешествия. Там человека перевозят между задачами. Он смотрит на чужой край и думает, где достать цемент, кто украл кабель и почему начальство опять прислало кран без стрелы.

Теперь задачи тоже хватало, но Джонатан останавливался у каждой нелепой достопримечательности. Мы увидели самый большой клубок бечёвки, музей сельскохозяйственных орудий и кафе, где хозяин уверял, что подаёт лучший в мире яблочный пирог.

— Врёт, — сказала Марта после первого куска.

— Конечно, — ответил Джонатан. — Но старается.

Я наблюдал за ними и понимал, что поездка нужна не только мне. Родители прощались с прежней жизнью, хотя ещё не знали, что именно изменится.

По ночам мы останавливались в мотелях. Я лежал на отдельной кровати и слушал дыхание за стеной. Сердце Джонатана работало неровно. Лекарства помогали, но не исправляли всё. Иногда удар запаздывал, и во мне мгновенно сжималась пружина.

Я мог слышать беду заранее.

Не мог запретить ей случиться.

На третье утро дорога ушла в белую пустоту. Снег лежал между тёмными елями, небо опустилось низко, и даже мой слух глох в мягкой толще холода.

Координаты привели нас к месту, где не было ничего, кроме ледника.

— Приехали, — сказал я.

Джонатан посмотрел вокруг.

— Навигатор у твоих родителей был с характером.

Я вышел из машины. Под снегом, льдом и сотнями метров камня слышался низкий гул. Не звук — ритм, который отзывался в костях.

Марта натянула шапку до бровей.

— Ты уверен?

— Нет.

— Хорошо. Значит, говоришь честно.

Вход открылся, когда я коснулся ледяной стены. Синий свет пробежал под ладонью, и целая гора разошлась без грохота. За ней возник коридор, гладкий и чёрный.

Джонатан достал фонарь.

— Пап, там светло.

— Фонарь лишним не бывает.

Он пошёл первым.

Я мог выдержать падение спутника. Он — нет. Но в тот момент именно Джонатан шагнул в неизвестность впереди меня, будто это был его сарай и там всего лишь перегорела лампа.

Коридор привёл в огромный зал. Изо льда выступали колонны незнакомого металла. В центре находилась площадка, похожая на раскрытую ладонь.

Я встал на неё.

Мир вспыхнул.

Перед нами возник мужчина в длинной тёмной одежде. Высокий, с резкими чертами лица и глазами, в которых я сразу узнал собственное одиночество.

— Кал-Эл, — произнёс он.

Марта схватила меня за руку.

Фигура посмотрела на неё, потом на Джонатана.

— Я — Джор-Эл. То, что вы видите, является сохранённой моделью моего сознания.

— То есть записью? — спросил Джонатан.

— Большим, чем запись. Меньшим, чем человеком.

— Удобный ответ.

Джор-Эл повернулся ко мне.

— Ты достиг зрелости. Теперь наследие Криптона принадлежит тебе.

— Подождите, — сказал я. — Сначала объясните, почему внутри вашего сына находится память другого человека.

Голограмма замерла.

Впервые совершенная машина выглядела растерянной.

— Повтори.

Я рассказал всё. Сарай. Инфаркт. Переход. Рождение. Две памяти, хотя криптонская пока проявлялась только обрывками ощущений.

Свет вокруг Джор-Эла изменился.

— Криптонская наука допускала сохранение разума, но не переселение из иной реальности. Возможно, в момент разрушения планеты двигатель корабля открыл переход через область пространства, где причинность нестабильна. Твоё сознание оказалось совместимо с формирующейся нейронной системой Кал-Эла.

— Совместимо, — повторил я. — Будто деталь со склада подобрали.

— Я не могу определить, был ли разум моего сына до объединения самостоятельным.

Вот и всё.

Я надеялся, что космический отец выдаст справку, поставит печать и избавит меня от вины. Вместо этого получил честное «не знаю».

— Зато я знаю, — сказала Марта.

Мы посмотрели на неё.

— Как бы это ни произошло, ребёнок, которого я держала, был жив. Он смотрел на меня. Боялся. Сердился. Учился доверять. Никакой пустоты там не было.

— Это ничего не доказывает, — сказал я.

— Материнство редко что-то доказывает. Оно просто не оставляет сомнений.

Джор-Эл изучал её лицо.

— Ты приняла его, не зная природы.

— Я знала достаточно. Ему было холодно.

Голограмма склонила голову.

В этом жесте было больше человеческого, чем во всей его безупречной речи.

А потом началось обучение.

Крепость показывала мне Криптон — не мёртвую картинку, а целый мир. Красное солнце, тяжёлое небо, города, выросшие из кристаллов. Людей, считавших себя вершиной разумной жизни. Совет, который спорил о формулировках, пока ядро планеты разрушалось.

Я смотрел и узнавал знакомое.

Не архитектуру и не технологии. Самоуверенность системы, где каждый отвечает только за свой участок и потому никто не отвечает за итог.

— Мы могли спастись, — сказал Джор-Эл. — Но предпочли считать невозможным всё, что угрожало привычному порядку.

— Такое бывает, — ответил я.

Он показал мне генерала Зода. Военного, пытавшегося захватить власть, чтобы насильно эвакуировать избранных. Джор-Эл остановил его. Совет заключил Зода и сторонников в Фантомную зону.

— Вы оба хотели спасти Криптон, — заметил я.

— Его метод уничтожил бы то, что он называл спасением.

— А ваш метод не спас почти никого.

В зале стало тихо.

Джонатан кашлянул, но не вмешался.

— Ты судишь меня, — сказал Джор-Эл.

— Нет. Пытаюсь понять. Судить мёртвых удобно — ответить не могут.

— Я отвечаю.

— Вы — модель.

Он принял удар спокойно.

Мы говорили много часов. О Криптоне. О Земле. О моём теле. О пределах силы.

Выяснилось, что жёлтое солнце накапливает энергию в клетках, но запас не бесконечен. Сильные нагрузки истощают его. Ранения возможны, если воздействие превосходит способность тканей восстанавливаться. Криптонит нарушает клеточный обмен, заставляя тело отравлять само себя. Магия и некоторые виды экзотической энергии обходят естественную прочность. В вакууме я могу находиться долго, но не бесконечно. Без солнечного излучения ослабеваю.

— Значит, не бог, — подвёл итог Джонатан.

— Я никогда так не думал.

— Ты — нет. Другие подумают.

Крепость создала для меня одежду. Синий материал облегал тело, красный плащ крепился к плечам, на груди сиял знак рода Эл.

Я посмотрел на отражение.

— Чересчур нарядно.

— Символ должен быть видим, — сказал Джор-Эл.

— На стройке за такой плащ прораб снял бы премию. Зацепится за арматуру.

Марта обошла меня кругом.

— Нужны изменения.

— Мой народ использовал эту форму веками.

— Ваш народ погиб, — мягко заметила она. — А костюм носить моему сыну.

Джор-Эл снова замолчал.

Мне начинало нравиться знакомство моих родителей.

Мы пробыли в крепости два дня. Джонатан изучал системы так, словно собирался составить ведомость неисправностей. Марта расспрашивала Джор-Эла о Ларе — не о научных достижениях, а о том, какую музыку она любила, чего боялась и как держала младенца.

Голограмма отвечала всё менее машинно.

Перед отъездом Джор-Эл вызвал изображение Лары. Она стояла рядом с ним, положив руку на капсулу.

— Если ты видишь это, — сказала запись, — значит, мы не смогли быть с тобой. Не позволяй нашей смерти стать долгом, который ты обязан выплачивать всю жизнь. Живи не вместо нас. Живи для себя.

Я отвернулся.

Марта не стала обнимать меня сразу. Подождала, пока я сам протяну руку.

В обратную дорогу мы отправились молча.

На первой заправке Джонатан купил открытку с изображением огромного лося.

— Зачем? — спросил я.

— Семейная поездка без бессмысленного сувенира не считается.

Открытка потом много лет стояла на полке в моей комнате.

Рядом с кристаллом погибшей планеты.

Две памяти. Два дома. Один нелепый лось.

Наверное, так и выглядит настоящая жизнь: великое в ней никогда не лежит отдельно от смешного.

Глава 10

Лекс встретил известие о моём отъезде в университет так, будто я нарушил договор, которого никогда не подписывал.

— Метрополис? — переспросил он. — Ты мог поступить в Массачусетский технологический. В Калтех. В любое место.

— Могу и в Метрополис.

— На журналистику.

— Да.

Он стоял у окна кабинета. За стеклом садовник подстригал кусты с точностью хирурга. Поместье Люторов за несколько лет стало ещё богаче и ещё менее жилым.

— Ты разбираешься в механике лучше половины инженеров моей компании, — сказал Лекс. — Видишь закономерности, которые другим приходится моделировать неделями. И хочешь писать заметки о муниципальных слушаниях.

— Люди важнее машин.

— Журналистика не про людей. Она про внимание. Кто управляет вниманием, тот управляет людьми.

— Поэтому и стоит научиться.

Он усмехнулся.

Мы давно перестали притворяться обычными друзьями. Между нами продолжалась партия, правила которой менялись после каждого хода. Лекс знал, что я скрываю нечто большое. Я знал, что он собирает доказательства. При этом мы действительно нравились друг другу — насколько два подозрительных человека способны на дружбу.

Он показывал мне лаборатории, спрашивал мнение, спорил о политике и человеческой природе. Я чинил его мотоциклы и иногда вытаскивал из одиночества. Каждый из нас видел во втором возможность стать лучше.

И угрозу.

— Отец предлагает мне руководство исследовательским подразделением, — сказал Лекс.

— Тебе девятнадцать.

— Он назначал людей глупее и старше.

— Это не ответ.

— Я справлюсь.

— Верю. Вопрос — зачем тебе это.

Лекс налил воду, хотя обычно при мне пил дорогой виски, демонстрируя независимость от возраста и закона.

— Чтобы больше никогда не просить у него разрешения.

— Власть, полученная от отца, не делает тебя независимым от отца.

Стакан остановился у его губ.

— Ты иногда говоришь как пенсионер.

— Сельское воспитание.

— Джонатан Кент не мог вложить в тебя половину этих мыслей.

— Почему?

— Потому что он хороший человек. Хорошие люди редко так ясно понимают устройство власти.

Я почувствовал раздражение.

— Ты путаешь доброту с глупостью.

— А ты идеализируешь его.

— Возможно.

— Тебя это не тревожит?

— Нет. Родителям положено быть для детей немного лучше, чем они есть.

Он поставил стакан.

— Мой отец не оставляет такой возможности.

В тот же вечер я впервые встретил Лайонела Лютора.

Он приехал без предупреждения. Вошёл в кабинет так, будто здание и воздух внутри принадлежали ему. Высокий, ухоженный, с гривой волос и улыбкой человека, заранее оценившего стоимость собеседника.

— Кларк Кент, — произнёс он. — Знаменитый фермерский философ.

— Просто Кларк.

Он пожал мне руку. Давление было рассчитано: немного сильнее вежливого, чтобы проверить реакцию. Я ответил ровно.

— Лекс много о тебе рассказывал.

— Сомневаюсь.

Лайонел рассмеялся.

— Правильно сомневаешься. Мой сын бережёт секреты. Особенно чужие.

Лекс не шевельнулся, но его пульс ускорился.

За ужином Лайонел расспрашивал меня о семье. Вопросы звучали любезно и складывались в допрос. Доход фермы. Здоровье Джонатана. История усыновления. Школьные результаты. Почему я отказался от спорта. Почему возле Смолвиля так много странных происшествий.

Я отвечал просто и местами честно.

Лгать профессиональному манипулятору лучше всего правдой, из которой вынули один важный элемент.

— Ваш сын необыкновенно предан вам, — сказал Лайонел.

— Мы друзья.

— Дружба — преданность без юридических гарантий.

— Вы всё измеряете договорами?

— Только то, что не хочу потерять.

— И помогает?

Улыбка стала тоньше.

Лекс смотрел в тарелку.

Я понял, почему он строит мир как лабораторию. В лаборатории переменные подчиняются исследователю. Отец научил его, что любовь — это рычаг, доверие — уязвимость, а неизвестность должна быть куплена, разобрана или уничтожена.

После ужина Лайонел попросил показать ферму Кентов. Якобы интересовался землёй для нового проекта.

— Нет, — сказал я.

Лекс поднял взгляд.

Лайонел будто не расслышал.

— Простите?

— Моя семья не продаёт землю.

— Я не предлагал купить.

— Тогда вам незачем её смотреть.

В комнате стало холоднее, хотя температура не изменилась.

— Уверенность — полезное качество, молодой человек. Пока не превращается в самонадеянность.

— То же можно сказать о любопытстве.

Он ушёл довольный.

Это тревожило больше, чем злость.

— Зачем ты его провоцировал? — спросил Лекс.

— Он провоцировал тебя. Я просто испортил ему удовольствие.

— Ты не понимаешь, с кем связался.

— Понимаю лучше, чем ты думаешь.

— Нет. Ты вырос среди людей, которые любят тебя без условий. Из-за этого считаешь, что внутри каждого есть граница, которую он не перейдёт.

— А ты считаешь, что границ нет.

— Есть. Их устанавливает тот, у кого больше силы.

— Вот поэтому тебе нельзя отдавать слишком много.

Он побледнел.

Я пожалел о словах сразу, но не взял их обратно.

— Боишься меня, Кларк?

— Иногда.

— Спасибо за честность.

— А ты меня?

Лекс посмотрел прямо.

— Постоянно.

Мы расстались без рукопожатия.

Через неделю на ферме нашли устройство наблюдения. Маленький передатчик был спрятан в трансформаторе у дороги. Земная техника, дорогая и профессиональная.

Я принёс его Джонатану.

— Лютор? — спросил он.

— Лайонел. Возможно, Лекс.

— Разница есть?

— Пока есть.

Мы не уничтожили передатчик. Я изменил его так, чтобы он показывал обычную жизнь: расход электричества, работу техники, перемещения трёх людей. Ничего невозможного.

Потом поставил второй датчик — собственный — и проследил, куда уходил сигнал.

Он привёл к фургону за городской чертой. Внутри сидели двое мужчин. Один фотографировал ферму, другой просматривал архивы усыновлений.

Я мог ворваться, согнуть оружие и объяснить правила соседского поведения.

Вместо этого позвонил Лексу.

— Твой отец следит за моей семьёй.

Пауза длилась два удара его сердца.

— Откуда ты знаешь?

— Это не тот вопрос.

— Я разберусь.

— Сегодня.

— Ты мне угрожаешь?

— Предупреждаю. Если люди не уедут до вечера, я передам сведения шерифу и журналистам. Вместе с документами о незаконном доступе к базам.

— У тебя есть документы?

— Теперь есть.

Я услышал, как он медленно выдохнул.

— Ты взломал оборудование?

— Я фермер. У нас всё само ломается.

Фургон уехал через два часа.

На следующий день Лекс приехал один.

Мы стояли возле забора, который когда-то чинили вместе.

— Я не знал, — сказал он.

Я слушал сердце. Он говорил правду.

— Теперь знаешь.

— Отец считает, что ты связан с аномалиями.

— А ты?

— Я считаю, что случайностей вокруг тебя статистически слишком много.

— И поэтому допустимо следить за моей матерью?

— Нет.

— Но исследования продолжаешь.

— Да.

Честность была почти оскорбительной.

— Почему?

— Потому что если в мире существует нечто, способное нарушить все известные законы, человечество должно это понимать.

— Человечество или ты?

— Сначала я. Потом, возможно, человечество.

— Вот в этом вся проблема.

Он протянул папку. Внутри были фотографии зелёного минерала, результаты анализов, карты падения метеоритов.

— Камень выделяет энергию, которую мы не можем классифицировать. Он влияет на биологические ткани. Несколько образцов украдены из лаборатории отца.

Тошнота поднялась раньше, чем я увидел снимок.

— Зачем показываешь?

— Потому что украли не для продажи. Кто-то собирает устройство.

— И ты хочешь помощи.

— Да.

— Человека, которого исследуешь без согласия.

— Друга, которому не хочу позволить умереть из-за моей ошибки.

Мы смотрели друг на друга.

У Лекса было много недостатков. Трусость к ним не относилась. Он понимал, что признался почти во всём, и всё равно приехал.

— Кто украл?

— Доктор Роланд Фрай. Физик. Отец закрыл его проект после аварии. Фрай считает, что камень способен открыть стабильный энергетический портал.

— Куда?

— Этого он не знает.

— Тогда особенно умно.

Мы нашли Фрая в заброшенном зернохранилище. Он собрал кольцевую установку из генераторов, магнитов и криптонского материала. Когда мы вошли, система уже работала.

Зелёный свет ударил мне в грудь.

Я упал.

Боль была не похожа на обычную. Каждая клетка словно вспоминала гибель Криптона и пыталась повторить её. Воздух стал тяжёлым. Сердце сбилось. Кожа покрылась потом.

Лекс увидел.

Всё, что я скрывал годами, раскрылось в одном движении: невозможный Кларк Кент оказался беспомощен рядом с невозможным камнем.

Фрай поднял пистолет.

Лекс бросился на него.

Они сцепились возле панели. Выстрел ушёл в потолок. Установка завыла. В центре кольца появилась чёрная трещина.

Я не мог встать.

Лекс мог убежать.

Вместо этого он сорвал с крепления контейнер с минералом. Перчатки начали дымиться. Он закричал, но потащил контейнер к аварийному отсеку.

— Лекс! Влево! — прохрипел я.

Он поверил мгновенно.

Я собрал остаток силы, ударил тепловым зрением в соединение и обрушил металлическую ферму между нами и установкой. Лекс затолкнул контейнер за свинцовую перегородку.

Боль ослабла.

Я поднялся и удержал кольцо, которое складывалось внутрь себя. Металл резал ладони. Портал тянул воздух, доски, осколки.

Фрай повис на краю площадки.

Я мог выбрать установку или человека.

Выбрал человека.

Отпустил кольцо, схватил Фрая и Лекса и вынес их наружу за секунду до взрыва.

Зернохранилище исчезло в столбе синего света.

Мы лежали в поле. Лекс тяжело дышал. Его руки были обожжены.

Фрай плакал и повторял, что почти получилось.

— Почти — любимое слово людей, после которых другие разгребают обломки, — сказал я.

Лекс посмотрел на меня.

Он видел скорость. Силу. Лучи из глаз. Уязвимость к камню.

Я ждал вопроса.

— Ты спас его, — произнёс он.

— Да.

— Он пытался убить нас.

— Да.

— Почему?

— Потому что мог.

— Это не причина.

— Для меня — причина.

Сирены приближались.

Лекс сел.

— Отец узнает.

— Ты расскажешь?

Он посмотрел на обожжённые ладони.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда он превратит тебя в актив или угрозу. А я ещё не решил, кто ты для меня.

— Я решил.

— И кто?

— Человек, который сегодня рисковал жизнью, чтобы убрать камень.

На мгновение в его лице появился мальчик, которым он мог бы остаться.

Потом приехали машины.

Официальная версия говорила об аварии нелегального генератора. Лекс оплатил лечение Фрая и заставил его подписать столько бумаг, что даже воспоминания, вероятно, стали собственностью компании.

Мы сохранили тайну.

Но равновесие изменилось.

Раньше Лекс подозревал.

Теперь он знал.

А человек, знающий тайну, получает над ней власть, даже если обещает не пользоваться.

Лекс держал слово почти год.

Ни вопросов о моих способностях. Ни приборов на ферме. Ни попыток взять образцы. Он даже уничтожил часть архивов отца, связанных со Смолвилем.

Я знал об этом, потому что проверял.

Доверие между подозрительными людьми устроено странно: каждый старается доказать честность, тайно наблюдая за честностью другого.

Мы поступили в разные университеты. Я изучал журналистику и политическую историю в Метрополисе, но каждые выходные возвращался домой. Лекс вошёл в компанию отца и быстро превратил исследовательское подразделение в собственное государство.

Иногда мы встречались.

Он говорил о чистой энергии, медицине, проектах для бедных районов. Я видел, что часть планов искренняя. Видел и другое: камеры, закрытые этажи, образцы криптонита в свинцовых сейфах.

— Для защиты, — объяснил он, когда я спросил прямо.

— От меня?

— От любого существа с подобными возможностями.

— Ты знаешь ещё кого-то?

— Пока нет.

— Значит, от меня.

— Кларк, ты можешь разрушить город за час.

— Могу.

Он не ожидал согласия.

— И тебя это не пугает?

— Каждый день.

— Тогда почему наличие страховки оскорбляет?

— Потому что страховка находится в руках человека, который считает себя вправе решать за всех.

— А твоя сила находится в руках человека, который тоже решает за всех, когда вмешиваться.

Удар попал точно.

Я спасал людей тайно. Пожары, аварии, обвалы. Иногда за ночь — десятки. Выбирал, куда успеть, а куда нет. О моих решениях никто не знал. Никто не голосовал. Никто не назначал меня.

Разница между нами существовала, но объяснить её одним предложением я не мог.

— Я не строю клетку для тебя, — сказал Лекс. — Я строю дверь, которую можно закрыть, если однажды ты перестанешь быть собой.

— Кто будет держать ключ?

— Тот, кому хватит воли.

— То есть ты.

— Если больше некому.

Мы разошлись опять.

В это время Лоис Лейн впервые появилась в моей жизни — пока только именем под статьёй.

Она расследовала нарушения техники безопасности на объектах «ЛюторКорп». Статья была резкой, точной и местами несправедливой. Я написал ей письмо с поправками. Она ответила через два часа: «Если знаете больше, перестаньте умничать из Канзаса и пришлите документы».

Я прислал.

Через неделю вышло продолжение. Лоис исправила ошибки, сослалась на анонимного специалиста и раскопала схему подставных подрядчиков.

Лекс позвонил мне ночью.

— Это ты помог Лейн?

— Почему решил?

— Она внезапно начала понимать разницу между усталостным разрушением и плохой сваркой. В мире есть три журналиста, которым это интересно, и один из них живёт на ферме.

— Нарушения были реальными.

— Их создал подрядчик, которого мы уже увольняли.

— После публикации.

— За день до.

— Тогда тебе нечего бояться.

— Дело не в страхе. Ты мог позвонить мне.

— И получить внутреннее расследование с внутренними выводами.

— Ты выбрал публичный удар.

— Я выбрал, чтобы рабочие не падали с лесов.

Он отключился.

Через месяц Лайонел узнал мою тайну.

Не всю. Достаточно.

Фрай сохранил резервную запись эксперимента. Лайонел нашёл её, увидел нечеловеческую скорость и приказал установить наблюдение. На этот раз не за фермой — за мной в Метрополисе.

Я заметил слежку, но слишком поздно понял цель.

Они не пытались снять мои способности. Они изучали людей, к которым я возвращался.

Марту.

Джонатана.

Лекса.

Лайонел пригласил Джонатана на встречу, представившись инвестором, готовым погасить долги фермы. Отец никому не сказал и поехал один.

Я узнал, когда услышал его пикап на шоссе в непривычное время.

Встреча проходила на старом элеваторе. Лайонел стоял среди пустых силосов в дорогом пальто. Рядом — охрана и металлический чемодан.

Я слушал с расстояния.

— Ваш сын необычен, мистер Кент.

— Каждый родитель так думает.

— Не каждый сын появляется после метеоритного дождя.

Сердце Джонатана пропустило удар.

— Не понимаю.

— Я предлагаю сделку. Долги исчезают. Ферма переходит в фонд и остаётся вашей пожизненно. Кларк получает место в лучшем университете и защиту от государственных структур.

— В обмен?

— На сотрудничество.

— Над ним?

— С ним.

— Вы разницы не знаете.

Лайонел открыл чемодан.

Внутри лежал криптонит.

Я почувствовал его за километр. Колени ослабли, зрение поплыло.

Лайонол знал радиус воздействия.

Он использовал камень не против меня, а как доказательство, что контролирует разговор.

— Позовите Кларка, — сказал он. — Мы обсудим будущее цивилизованно.

Джонатан посмотрел прямо в камеру наблюдения. Он не мог знать, где я, но будто видел.

— Сын, если слышишь, не подходи.

Охранники переглянулись.

— Трогательно, — произнёс Лайонел.

— Вы думаете, сила делает его опасным. Ошибаетесь. Опасным человека делает убеждение, что остальные — вещи. Это про вас, не про него.

— И всё же он придёт.

Да.

Я уже шёл.

Не летел: рядом с минералом сил не хватало. Каждый шаг становился тяжелее. В голове стучало. Я видел сквозь стены чемодан и рассчитывал, как закрыть его, не приблизившись.

Джонатан продолжал говорить, выигрывая время.

— Лекс знает?

Улыбка Лайонела исчезла на долю секунды.

— Мой сын слишком эмоционально вовлечён.

— Значит, не знает.

— Это не имеет значения.

— Для вас — может быть.

Я набрал номер Лекса.

Он ответил сразу.

— Твой отец держит Джонатана на элеваторе. У него зелёный камень.

Тишина.

— Где?

Я назвал адрес.

— Не входи, — сказал Лекс.

— Уже здесь.

— Кларк, послушай. Чемодан оснащён датчиком пульса. Если отец потеряет сознание или отпустит ручку, крышка откроется полностью.

— Откуда знаешь?

— Потому что систему сделал мой отдел.

Предательство обожгло сильнее криптонита.

— Для защиты, — прошептал я.

— Да. Но не так. Я еду.

Внутри элеватора Джонатан вдруг схватился за грудь.

Его сердце сбилось.

Лайонел шагнул к нему — не из сочувствия, а чтобы удержать.

Чемодан качнулся.

Я пробил стену.

Криптонит ударил волной. Кожа будто загорелась изнутри. Охрана открыла огонь. Пули теперь пробивали меня неглубоко, но каждая оставляла горячую рану.

Я двигался медленно.

Джонатан лежал на коленях. Лайонел держал ручку чемодана.

— Закройте, — сказал я.

— Наконец-то.

— Ему нужен врач.

— Сначала договоримся.

Я услышал, как в сердце отца возникла электрическая буря.

Времени не осталось.

Тепловым зрением я расплавил крепление балки над чемоданом. Металл рухнул между нами, выбил кейс из руки Лайонела и захлопнул крышку. Излучение ослабло.

Я метнулся к Джонатану.

Лайонел крикнул охране, но я уже вынес отца наружу.

Снег — первый в том году — падал на его лицо.

— Пап.

Он не дышал.

Я начал массаж сердца. Осторожно. Слишком осторожно. Потом сильнее. Слушал, как кровь движется под моими руками. Искал ритм. Считал секунды.

— Давай. Ты же упрямый. Давай.

Я мог расколоть гору.

Не мог приказать одной мышце сокращаться.

Прилетел в больницу, держа его так бережно, будто нёс огонь на ветру. Врачи работали сорок семь минут.

Я слышал каждое слово за дверью.

Слышал разряд дефибриллятора.

Слышал, как один врач сказал другому: «Ещё раз».

Слышал тишину после последней попытки.

Марта приехала с Лексом.

Она увидела моё лицо и остановилась.

Я хотел сказать, что сделал всё.

Но это было неправдой.

Я мог вмешаться раньше. Мог уничтожить исследования. Мог заставить Лекса прекратить работу. Мог следить за отцом постоянно. Мог не отправлять документы Лоис, не злить Люторов, не дружить с Лексом, не существовать.

Список возможностей бесконечен, когда результат уже нельзя изменить.

— Он умер, — сказал я.

Марта закрыла глаза.

Лекс стоял за ней. На его пальто таял снег.

— Кларк, я не знал, что отец...

Я оказался рядом прежде, чем понял, что двигаюсь. Прижал его к стене. Ноги Лекса оторвались от пола.

Его сердце колотилось.

Одно движение — и виноватых станет меньше на одного.

— Система твоя, — сказал я.

— Да.

— Камень твой.

— Да.

— Ты обещал.

— Я обещал не отдавать тайну. Я не отдавал. Отец украл разработки.

— Потому что ты их создал.

— Да.

Он не оправдывался.

Это бесило сильнее.

— Кларк, — произнесла Марта.

Тихо. Без приказа.

Я отпустил Лекса.

Он сполз по стене и остался сидеть.

Марта подошла ко мне. Я ждал объятий, но она ударила ладонью по груди.

— Не смей, — сказала она. — Не смей превращать смерть твоего отца в разрешение стать тем, кем он боялся тебя увидеть.

Я плакал.

Не как старик. Не как пришелец. Как сын.

Лекс ушёл до рассвета.

Джонатана похоронили через четыре дня на маленьком кладбище возле церкви. Пришёл весь Смолвиль. Люди рассказывали истории: как он чинил крышу вдове, как вытаскивал телёнка из канавы, как спорил на собрании, как однажды проехал двадцать миль, чтобы вернуть лишние пять долларов кассиру.

Ни одного подвига.

Целая жизнь.

У могилы я услышал тысячи звуков: ветер, кашель, шорох одежды, далёкие машины. Но искал один ритм, которого больше не было.

После похорон Лекс стоял у дороги.

— Мой отец исчез, — сказал он. — Я найду его.

— Не ради меня.

— Ради себя.

— Это хотя бы честно.

Он протянул мне флешку.

— Все данные проекта. Я закрыл лабораторию.

— Копии?

— Уничтожены.

Я слушал сердце.

Он верил в сказанное. Но я уже знал: человек может говорить правду и всё равно ошибаться.

— Мы закончили, — сказал я.

Лекс кивнул.

— Да.

Потом посмотрел на могилу.

— Он был лучше моего отца.

— Он был лучше нас обоих.

Я ушёл.

В ту ночь сидел в сарае. На верстаке лежали инструменты Джонатана. Каждый находился на своём месте, кроме ключа на три четверти — он оставил его в тракторе.

Я принёс ключ, протёр и положил в ящик.

Потом увидел на стене список дел его почерком.

Починить насос.

Проверить северный забор.

Заказать семена.

Позвонить Кларку.

Последний пункт был зачёркнут.

Он позвонил мне утром в день смерти. Я не ответил — сидел на лекции. Решил перезвонить вечером.

Телефон сохранил голосовое сообщение.

«Сын, ничего срочного. Мать просила напомнить про воскресенье. И ещё... я тут думал насчёт нашего разговора. Ты не обязан выбирать одну жизнь. Хороший дом не тот, из которого не уходят. Хороший — тот, куда можно вернуться. Ладно. Позвони, когда освободишься».

Я прослушал запись один раз.

Потом ещё.

И ещё.

Солнце взошло, прошло над крышей и опустилось к западу. Я не двигался.

Марта вошла вечером и поставила рядом тарелку.

— Я не успел, — сказал я.

— Никто не успевает.

— Я мог спасти.

— Возможно.

Я ждал, что она возразит. Она не стала.

— Если бы следил за ним каждую секунду...

— Он не согласился бы жить под надзором.

— Был бы жив.

— А ты был бы его сыном или тюремщиком?

Я сжал кулаки.

— Какая разница, если он мёртв?

— Есть разница.

Марта села на табурет Джонатана.

— Твой отец знал о сердце. Знал о риске. И всё равно поехал один, потому что хотел защитить тебя. Это был его выбор. Глупый, упрямый, любящий выбор. Ты не имеешь права отнимать у него ответственность даже теперь.

— Значит, виноват он?

— Значит, жизнь сложнее виноватых.

Я смотрел на инструменты.

— Что мне делать?

— Сегодня — поесть. Завтра — починить насос. Потом решишь остальное.

Так я и сделал.

Не потому, что насос имел значение.

Потому что горе — огромная, бесформенная работа. Если не разбить её на маленькие задачи, она раздавит.

Я починил насос.

Проверил северный забор.

Заказал семена.

А пункт «позвонить Кларку» не зачеркнул.

Он уже был выполнен.

Просто я слишком поздно это понял.

Глава 11

Через неделю после смерти Джонатана я услышал, как на северном поле рвётся приводной ремень комбайна.

Стоял в кухне, мыл тарелку и вдруг различил знакомый хлопок, короткий визг металла и ругань мистера Тэлбота за четыре мили от фермы. Тело приготовилось сорваться с места раньше, чем разум понял, что происходит.

Я остался у раковины.

Вода текла между пальцами. Тарелка была фарфоровой, с синим ободком. Марта купила набор на распродаже двадцать лет назад. Одна тарелка разбилась, когда мне исполнилось семь; другая треснула прошлой зимой. Я знал каждую царапину на глазури.

Комбайн на дальнем поле заглох.

Тэлбот снова выругался и полез за инструментом.

Я мог оказаться рядом через секунду. Мог заменить ремень, не снимая защитного кожуха, и вернуться раньше, чем вода в раковине успела остыть.

Но я остался.

После похорон мне стало страшно помогать.

До этого страх был простым: заметят, поймают, причинят вред семье. Теперь он изменился. Я понял, что могу услышать беду и не успеть. Могу сделать всё правильно, а человек всё равно умрёт. Могу быть сильнее локомотива и бесполезнее таблетки, забытой в кармане.

В первой жизни после смерти Клавы я перестал заходить в больницы. Говорил, что не люблю запах. На самом деле не переносил места, где человеческое тело честно признаётся, что оно временное.

Теперь таким местом стал весь мир.

Марта вошла, поставила на стол корзину с бельём и посмотрела на меня.

— Ты уже десять минут моешь одну тарелку.

— Отмокает.

— От чего?

— От жизни.

Она забрала тарелку, вытерла полотенцем и поставила в шкаф.

— Тэлбот сломался, — сказал я.

— Он часто ломается.

— Комбайн.

— Комбайн тоже.

— Я мог бы помочь.

— Мог бы.

— Но не помог.

Марта подняла корзину.

— Значит, сегодня мистер Тэлбот научится менять ремень самостоятельно.

— А если бы там был пожар?

— Тогда ты бы решил.

— А если решил бы неправильно?

Она вздохнула.

— Кларк, твой отец не оставил тебе инструкцию на каждый случай.

— Он любил инструкции.

— Он любил списки. Инструкции никогда не читал.

Это было правдой. Джонатан сначала собирал механизм по памяти, потом находил лишнюю деталь и только после этого открывал руководство.

Я улыбнулся. Улыбка вышла болезненной, но настоящей.

Марта ушла развешивать бельё. Я выключил воду.

На ферме всё продолжало требовать рук. Смерть хозяина не освобождает коров от голода, забор — от гниения, крышу — от дождя. Первые дни соседи помогали: привозили еду, чинили технику, молча работали. Потом вернулись к своим делам, как и должны были.

Я остался вместо Джонатана.

И очень быстро понял, что заменить человека выполнением его обязанностей невозможно.

Я мог один поднять трактор и поменять колесо. Но не знал, у какого поставщика отец заказывал семена в долг. Мог услышать больную корову через три стены, но не умел успокоить её так, как он — ладонью на лбу и тихим бессмысленным разговором. Мог за день вспахать округу, но не понимал, почему сосед заходил вечером «одолжить ключ», хотя ключ у него был свой.

Люди приходили не за инструментом. Они приходили посидеть там, где ещё оставался Джонатан.

Я начал оставлять дверь сарая открытой.

Первым зашёл шериф Паркер. Принёс две бутылки пива, вспомнил, что мне нельзя пить, и обе выпил сам. Рассказал, как они с Джонатаном в девятом классе угнали школьный автобус и поехали на рыбалку. Автобус застрял в грязи, и будущий шериф плакал, а будущий фермер всю ночь подкладывал под колёса доски.

— Он никому не рассказал, что это была моя идея, — сказал Паркер. — Взял половину вины. Хотя мог свалить всё на меня.

— Почему половину?

— Потому что святого из него не делай. Завёл автобус он.

Потом пришла миссис Уилкинс с банкой варенья и рассказала, что Джонатан каждую зиму чистил снег перед домом её матери. Мистер Тэлбот принёс тот самый порванный ремень и сообщил, что отец однажды дал ему денег, когда банк отказал в кредите. Никто об этом не знал, включая Марту.

Я слушал.

В памяти первой жизни похороны были собранием историй, которые люди почему-то берегли до момента, когда адресат уже не мог их услышать. Тогда это злило. Теперь я понял: живому человеку мы рассказываем о его недостатках, потому что надеемся исправить. О достоинствах говорим после смерти, когда исправлять поздно и можно наконец признаться, как много он значил.

Лекс не приходил.

Он звонил каждый день. Я не отвечал.

На восьмой день на ферму приехала грузовая машина. В кузове стоял новый насос, генератор и комплект деталей для трактора. Водитель передал накладную: всё оплачено фондом Лютор.

Я отправил машину обратно.

Через час позвонил Лекс.

На этот раз ответил.

— Ты предпочитаешь гордость исправному оборудованию? — спросил он без приветствия.

— Предпочитаю не принимать подарки с прикреплёнными нитками.

— Ниток нет.

— У тебя всё с нитками.

— Это помощь Марте.

— Помоги ей, оставив нас в покое.

Он замолчал. Я слышал его дыхание и далёкий звук клавиатуры. Лекс умел работать даже во время ссор.

— Ты считаешь меня виновным.

— Ты нарушил обещание.

— Я пытался найти способ защитить тебя.

— От кого?

— От мира, который однажды узнает.

— Ты косвенно, виноват в смерте моего отца.

— Я не знал, что он поедет туда.

— Потому что не спросил. Ты вообще редко спрашиваешь людей. Ты вычисляешь, что для них лучше.

— А ты? — голос стал холоднее. — Сколько раз ты тайно вмешивался в чужие жизни? Сколько решений принял за людей, потому что слышал больше, видел дальше и мог действовать быстрее?

Я сжал телефон.

Он попал точно.

— Разница в том, что я потом не называю это научным методом.

— Нет, Кларк. Разница только в масштабе ресурсов.

— Не приезжай.

— Я хотел присутствовать на поминальной службе.

— Не приезжай.

— Хорошо.

Он отключился.

Через несколько минут пришло сообщение: «Оборудование будет храниться на складе. Если Марта попросит, ей отдадут без условий».

Я удалил сообщение.

Ночью восстановил его из корзины.

Горе не делает человека последовательным.

Через месяц я вернулся в университет. Марта настояла.

— Ферма не развалится, — сказала она.

— Я могу учиться дистанционно.

— Можешь. И постепенно превратишься в привидение, которое чинит заборы.

— Полезное привидение.

— Твой отец хотел, чтобы ты жил.

— Он много чего хотел.

— Включая то, чтобы ты не спорил с матерью.

— Не припомню такого.

Она собрала мне еду, проверила одежду и заставила взять старую куртку Джонатана. Та была коротка в рукавах, но я не возражал.

В кампусе люди встречали меня осторожно. Одни обнимали. Другие произносили подготовленные слова. Третьи переходили на другую сторону коридора, потому что не знали, что сказать.

Лучше всех поступила Лана.

Она села рядом на ступенях общежития, вручила кофе и сорок минут молчала.

— Спасибо, — сказал я.

— За кофе?

— За отсутствие мудрости.

— Я приготовила несколько фраз. Все звучали отвратительно.

— Правильный выбор.

Она посмотрела на старую куртку.

— Его?

— Да.

— Тебе мала.

— Знаю.

— Поэтому носишь?

— Наверное.

Лана кивнула.

— Лекс приезжал ко мне.

Я напрягся.

— Зачем?

— Хотел узнать, как с тобой говорить.

— И что ты посоветовала?

— Не говорить.

— Разумно.

— Он выглядел ужасно.

— Его проблема.

Она не стала защищать его. Это раздражало сильнее, чем защита.

— Ты думаешь, я несправедлив?

— Думаю, ты злишься на него, на себя, на Джонатана, на сердце, на Бога и на устройство вселенной. Лекс — единственный из списка, кого можно ударить.

— Я не собираюсь его бить.

— Именно поэтому продолжаешь мысленно.

Я выпил кофе.

— Ты тоже решила стать психологом?

— Нет. Психологи берут деньги.

В тот вечер впервые после похорон я вышел на ночной патруль.

Не потому, что услышал крик. Просто поднялся над городом и слушал. Машины шуршали по мокрым улицам. В квартирах спорили, смеялись, смотрели телевизор. Скорая везла женщину с приступом. Полицейские преследовали угнанный автомобиль. На окраине плакал ребёнок.

Мир был полон бед, которые не требовали меня.

И нескольких, которые требовали.

На шоссе перевернулась цистерна с кислотой. Я опустился за лесополосой, закрыл лицо шарфом и удержал бак, пока пожарные вытаскивали водителя. Сделал ровно то, что было нужно. Не больше.

Один пожарный заметил меня.

— Эй! Кто там?

Я исчез.

Вернувшись, записал происшествие в тетрадь. Джонатан предложил вести журнал после истории с поездом. Дата, место, опасность, решение, последствия, ошибки.

В графе «ошибки» написал: «Ушёл, не убедившись, что водитель дышит самостоятельно».

Потом вернулся к больнице и проверил.

Водитель жив.

Но впервые я понял, что помощь не обязана искупать прошлое. Ей достаточно уменьшить сегодняшнюю беду.

Этой ночью я снова начал жить.

Не много.

Ровно на одну строчку в тетради.

Весной я приехал домой чинить крышу амбара.

Крыша могла простоять ещё лет пять. Марта это знала. Я тоже. Но на чердаке лежала новая пачка черепицы, купленная Джонатаном, и нам обоим требовалось завершить хотя бы одно дело, которое он начал.

Я работал обычным молотком. Не потому, что не мог забить гвоздь пальцем. Звук инструмента успокаивал.

Марта подавала черепицу снизу.

— Ты неправильно кладёшь, — сказала она.

— Тридцать лет строил.

— В другой стране и другой жизни.

— Законы воды одинаковые.

— Джонатан начинал справа.

— Джонатан оставил половину крыши кривой.

— Не говори плохо о покойном.

— Ты первая начала.

Она улыбнулась.

К полудню приехал мистер Тэлбот. Привёз лимонад, поднялся на лестницу, посмотрел на мою работу и сообщил, что Джонатан действительно клал бы справа. Я предложил ему спуститься, пока гравитация остаётся его другом.

Потом появился шериф, затем пастор, затем трое соседей. К вечеру крыша превратилась в общественное мероприятие. Люди мешали работать, спорили о нахлёсте, съели все бутерброды и закончили на час позже, чем закончил бы я один.

Это был хороший день.

После ужина Марта достала из шкафа деревянную коробку.

— Он хотел отдать тебе на выпускной.

Внутри лежали часы. Старые механические «Гамильтон», с потёртым ремешком. Я видел их на руке Джонатана в день, когда он нашёл меня. Потом часы сломались и много лет хранились в ящике.

Теперь они тикали.

— Починил, — сказала Марта. — Сам. Месяца три мучился.

На внутренней стороне крышки была гравировка: «Кларку. Сила — это то, что ты удержал. Отец».

Я надел часы.

Ремешок оказался коротким. Пришлось переставить пряжку на последнее отверстие.

— Он боялся, что фраза получилась слишком умной, — сказала Марта.

— Для него — да.

— Кларк.

— Я любя.

Часы отставали на семь секунд в сутки. Я мог слышать, как зубцы анкерного колеса цепляют вилку. Мог бы изготовить детали точнее любого станка.

Не стал.

Человеческая вещь имеет право на человеческую неточность.

На следующий день мы поехали в банк. Ферма была заложена. Джонатан скрывал размер долга, чтобы не тревожить нас. После медицинских счетов и провального урожая сумма стала опасной.

Управляющий мистер Бэйлс говорил мягко, но смысл был жёстким: либо новый график платежей с высоким процентом, либо продажа части земли.

— Сколько у нас времени? — спросила Марта.

— Девяносто дней.

Я смотрел на папку. Проблему можно было решить десятком способов. Найти золото. Поднять затонувшее сокровище. Сжать уголь в алмазы — если легенды о моих возможностях верны. Ограбить преступников. Выиграть в лотерею, подсмотрев результат.

Каждый способ был быстрым.

Каждый превращал силу в деньги.

— Я заработаю, — сказал я.

Бэйлс посмотрел на меня.

— Молодой человек, сумма...

— Я слышал.

Вышли на улицу.

— Нет, — сказала Марта.

— Что «нет»?

— Ты не бросишь учёбу.

— Возьму академический отпуск.

— Нет.

— Это моя ферма.

— Наша.

— Поэтому я должен помочь.

— Помочь — не значит похоронить собственную жизнь в земле рядом с отцом.

— Он бы сделал так для меня.

— И был бы неправ.

Я остановился.

— Легко говорить, когда другого выхода нет.

— Выход есть. Продадим южный участок.

— Это лучшая земля.

— Земля не семья.

Для человека, прожившего с Джонатаном тридцать лет, это прозвучало почти кощунственно.

— Я найду деньги честно.

— Как?

Я не ответил.

Через два дня Лекс узнал о долге.

Не от меня. Банк принадлежал группе, связанной с одной из компаний его отца. Вечером он приехал на ферму.

Я встретил у ворот.

— Уезжай.

— Выслушай предложение.

— Нет.

— Я покупаю долг у банка. Процент нулевой. Срок не ограничен.

— Нет.

— Марта останется в доме.

— Цена?

— Никакой.

— Лекс.

Он отвёл взгляд.

— Разреши исследовать корабль.

— Вот она.

— Не изъять. Не повредить. Только совместная работа. Ты контролируешь каждый этап.

— Нет.

— Ты отказываешься ради принципа, который сформулировал человек, желавший сохранить ферму.

— Не прикрывайся им.

— Я пытаюсь исправить то, что произошло.

— Некоторые вещи не исправляются.

— Тогда что мне делать?

Вопрос прозвучал почти так же, как мой в сарае.

Я посмотрел на него внимательнее. Лекс похудел. Под глазами лежали тени. На пальцах — след от ожога. Он действительно уничтожил лабораторию: я проверил. Но данные могли сохраниться в его памяти, а от неё он отказаться не умел.

— Жить с этим, — сказал я. — И не повторять.

— Ты умеешь прощать всех, кроме меня?

— Я не обязан прощать по графику.

— Нет. Но однажды тебе придётся решить, наказываешь ты меня или защищаешь себя.

Он ушёл.

Марта слушала из дома.

— Надо было согласиться? — спросил я.

— Ты спрашиваешь как сын или как хозяин фермы?

— Разница?

— Сын хочет сохранить отцовское. Хозяин должен решить, что можно удержать, не сломав остальное.

Мы продали южный участок.

Покупателем оказалась молодая семья из Оклахомы. Они привезли двух детей и старый трактор. Джонатан одобрил бы, хотя торговался бы до ночи.

Когда оформляли бумаги, я чувствовал себя предателем. Потом увидел, как младшая девочка бегает по полю, и понял: земля не исчезла. Просто стала частью другой семьи.

Из выручки погасили долг и оставили деньги на семена.

Я вернулся к учёбе.

Часы Джонатана продолжали отставать.

Каждый вечер я переводил их на семь секунд вперёд.

Так отец учил меня отпускать — маленькими дозами, по семь секунд в сутки.

Глава 12

Меня нашли в университете.

После лекции профессор попросил задержаться. В аудитории сидел мужчина лет пятидесяти в сером костюме. Волосы короткие, лицо незапоминающееся, руки военного — широкие, с ровно подстриженными ногтями.

— Мистер Кент, — сказал он. — Полковник Сэмюэл Лейн.

Фамилия ничего мне не сказала.

— Армия набирает журналистов?

— Иногда армия разговаривает с талантливыми студентами.

— Я учусь на социологии и журналистике. Ни то ни другое не взрывается.

— Вы удивитесь.

Профессор вышел. Сердце у него колотилось. Полковник остался спокойным.

— Где вы были четырнадцатого марта в двадцать два сорок?

— В общежитии.

— Свидетели?

— Сосед. Если не спал.

— На шоссе семьдесят четыре неизвестный человек предотвратил утечку кислоты. Пожарный описал мужчину вашего роста.

— В Канзасе много высоких мужчин.

— Этот двигался необычно быстро.

— Тогда, вероятно, спортсмен.

Он положил фотографию. Размытый силуэт возле цистерны. Узнать невозможно. Но куртка была моя.

— Вы интересуетесь чрезвычайными происшествиями, — продолжил Лейн. — Несколько раз оказывались рядом.

— Будущий журналист.

— Вы также связаны с Александром Лютором.

— Это преступление?

— Пока нет.

Слово «пока» было выбрано сознательно.

— Чего вы хотите?

— Понять, представляете ли вы угрозу.

— Я студент, который не сдаёт вовремя эссе.

— Люди редко бывают только теми, кем представляются.

Он встал.

— Приходите завтра по этому адресу. Добровольно.

Визитка содержала номер здания на военной базе.

— А если нет?

— Тогда я продолжу искать ответы без вашей помощи.

Он ушёл.

Я позвонил Марте.

— Не ходи, — сказала она.

— Если откажусь, усилю подозрения.

— А если пойдёшь, окажешься там, где двери рассчитаны на обычных людей, а охрана — на необычных.

— Меня не удержат.

— Именно это и напугает их.

Я связался с кораблём. Тот проанализировал имя. Полковник Лейн руководил подразделением, изучавшим внеземные угрозы. Имел доступ к архивам метеоритного дождя и расследованию агента Вейл.

Старый датчик вернулся.

Его фрагмент действительно попал в военную лабораторию, а потом исчез. Подозревали ЛюторКорп.

— Лекс, — сказал я вслух.

Позвонил ему впервые после похорон.

— Кларк.

Он ответил сразу.

— Ты украл военный датчик?

Пауза длилась меньше секунды.

— Формулировка юридически спорная.

— Верни.

— Он уже не существует.

— Данные?

— У меня.

— Из-за них Лейн пришёл ко мне.

— Я знаю.

— Откуда?

— Слежу за его перемещениями.

— За ним или за мной?

— За угрозами тебе.

Я закрыл глаза.

— Удали данные.

— Нет.

— Ты обещал.

— Обещал уничтожить информацию эксперимента. Датчик появился раньше и доказывает, что правительство искало тебя с детства.

— Это не оправдание.

— Это страховка.

— От чего?

— Если тебя задержат, информация о незаконной программе станет публичной.

— Ты шантажируешь армию моим существованием.

— Я защищаю друга доступными средствами.

— Я больше не твой друг.

Он помолчал.

— Это не отменяет обязанности.

— Обязанность ты придумал сам.

— Как и ты свою.

Я отключился.

На базу всё-таки поехал.

Не в одиночку. Взял адвоката университета, пожилую женщину по имени Рут Мендес, которая всю дорогу рассказывала, как ненавидит военных допросчиков.

— Они думают, что слово «добровольно» отменяет бетон и оружие, — сказала она. — Ничего не подписывай. Воду пей только из запечатанной бутылки. На вопросы о здоровье не отвечай.

— Почему о здоровье?

— Потому что правительство любит начинать с заботы.

Нас провели в белую комнату. Стол, три стула, зеркало, камера. Полковник Лейн пришёл с врачом.

— Адвокат не был необходим, — сказал он.

— Поэтому я здесь, — ответила Мендес.

Они задавали вопросы о детстве, усыновлении, метеоритном дожде, Лексе. Я отвечал правдой там, где она не раскрывала главного. Ложь утомляет. Полуправда — ещё сильнее.

Врач предложил обследование.

Мендес рассмеялась.

— Мой клиент не участвует в опытах.

— Обычный анализ крови.

— Тогда сдайте свою.

Лейн наблюдал.

— Мистер Кент, вы боитесь игл?

— Разумный человек боится тех, кто задаёт этот вопрос в комнате без окон.

Полковник почти улыбнулся.

Потом включил запись. Голос агента Вейл, сделанную много лет назад.

«Ребёнок Кентов демонстрировал осознанное уклонение. Прибор реагировал на его приближение. Случайное разрушение маловероятно».

Я помнил женщину. Серый костюм, горячий кофе, прибор под ботинком.

— Мне было пять, — сказал я.

— Именно.

— Вы считаете, пятилетний ребёнок обманул федеральных агентов?

— Я считаю, иногда дети — не дети.

Слова коснулись того, чего он знать не мог.

Иван внутри меня замер.

— Что вы имеете в виду?

Лейн вынул ещё одну фотографию. Обломок металла с символом Криптона.

— Это нашли в кратере неподалёку от фермы. Материал не земного происхождения.

Мендес перестала улыбаться.

— Интервью закончено.

— Мистер Кент может уйти, — сказал полковник. — Но вопрос останется. Если существует кто-то способный остановить поезд, поднять цистерну и исчезнуть, я должен знать его намерения.

Я встал.

— Допустим, такой человек существует. Что вы сделаете?

— Попытаюсь установить контакт.

— А потом?

— Зависит от контакта.

— Посадите в белую комнату?

— Если он позволит.

— А если нет?

Лейн посмотрел прямо.

— Буду готовиться к худшему.

На улице Мендес закурила, хотя до этого утверждала, что бросила.

— Хочешь рассказать, что происходит?

— Нет.

— Отлично. Тогда профессиональный совет: никогда больше не приходи добровольно туда, откуда можешь выйти только потому, что тебе разрешили.

— Я мог выйти в любом случае.

Она посмотрела на меня.

— Вот этого, сынок, при военных не говори.

Через неделю фотография обломка исчезла из архива базы. Вместе с отчётами Вейл.

Лекс прислал одно сообщение: «Теперь у них только подозрения».

Я ответил: «А у тебя — украденные данные».

Он написал: «Да».

Честность не примирила нас.

Но я понял важное: Лекс перестал притворяться, будто границ не нарушает. Он видел их и сознательно переступал, когда считал необходимым.

Опасный человек отличается от безумца тем, что может объяснить каждое действие.

Лекс объяснял безупречно.

После выпуска я вернулся в Смолвиль на полгода.

Официально — помочь Марте. На деле не знал, куда идти.

Мне предлагали стажировки в газетах Канзас-Сити, Чикаго и Метрополиса. Последняя пришла после статьи о незаконных захоронениях химических отходов ЛюторКорп. Статья не называла Лекса, но он понял.

«Хорошая работа», — написал он.

Я не ответил.

Дом без Джонатана изменился не сразу. Сначала казалось, что он вышел в поле. Потом предметы начали терять назначение. Его куртка висела у двери, хотя никто не надевал. Кружка стояла на верхней полке. В спальне осталась книга с заложенной страницей.

Пустота — это не отсутствие человека. Это присутствие всех мест, где он должен быть.

Я работал на ферме, писал статьи для местной газеты и по ночам летал по Среднему Западу. Радиостанции сообщали о загадочных спасениях. Свидетели описывали то ангела, то чудовище, то «огромного парня в красной куртке».

Красную куртку пришлось выбросить.

Однажды спасённая женщина схватила меня за рукав и не отпустила.

Её машина ушла под лёд. Я вытащил женщину и двух детей. Пока ждали спасателей, она дрожала, прижав сыновей.

— Кто вы? — спросила.

Лицо было закрыто капюшоном.

— Просто проезжал.

— По озеру?

— Короткая дорога.

Она засмеялась истерически, потом заплакала.

— Я должна знать, кого благодарить.

— Благодарите тех, кто научил детей пристёгиваться.

— Подождите.

Я исчез прежде, чем она договорила.

Вечером увидел сюжет. Женщина рассказывала о спасителе, который не назвал имени. Младший мальчик нарисовал человека в синем с красным плащом — плащ придумал сам, потому что «герою нужен».

Марта смотрела вместе со мной.

— Дети понимают рекламу, — сказала она.

— Мне не нужен плащ.

— Ты каждую неделю портишь одежду.

— Это аргумент против одежды вообще.

— Для тебя, возможно.

Она достала папку с рисунками костюмов.

— Ты давно это готовишь?

— С того дня, как ты вернулся без третьей куртки.

Эскизы были практичными: тёмно-синий материал, красные сапоги, плащ, символ с корабля на груди.

— Нет.

— Почему?

— Выглядит театрально.

— Человек, который ловит самолёты, уже немного театр.

— Я не ловил самолёт.

— Пока.

Я взял эскиз.

— Знак Криптона никто не поймёт.

— Ты поймёшь.

— Он принадлежал семье Кал-Эла.

— Значит, тебе.

— Я не готов.

Марта убрала папку без спора.

— Тогда сначала реши, зачем выходишь к людям.

— Чтобы помогать.

— Помогать можно анонимно. Ты уже делаешь. Но если однажды останешься перед камерами, люди увидят не поступок, а неизвестное существо. Им понадобится лицо и причина не бояться.

— Костюм даст причину?

— Нет. Ты дашь. Костюм позволит смотреть.

Я ходил с этой мыслью неделю.

Потом в городе пропала девочка.

Её звали Эми Роуэн. Девять лет. Ушла после школы, домой не пришла. Шериф поднял добровольцев. Лес прочёсывали до ночи.

Я мог найти её за минуты — и не находил.

Слушал сердца, но лес был полон животных и людей. Звал по имени, летал над деревьями, смотрел сквозь землю. Ничего.

К утру понял, что ищу не там.

В школьном рюкзаке Эми нашли библиотечную книгу о поездах. На полях она обвела фотографию старого депо. Я помчался туда.

Девочка лежала в дренажной трубе под разрушенной платформой. Упала, сломала ногу и потеряла сознание от холода. Сердце билось слабо.

Я согрел её дыханием, осторожно вынес и передал врачам в километре от депо, оставшись в тени.

Она выжила.

На следующий день шериф пришёл к нам.

— Кто-то нашёл девочку до нас, — сказал он. — Следов нет. Только вмятины на стальной трубе.

Я молчал.

Паркер посмотрел на Марту, потом на меня.

— Джонатан однажды сказал: если в городе появится чудо, лучше сначала спросить, хочет ли оно быть найденным.

— И что вы сделали? — спросил я.

— Не спрашиваю.

Он поднялся.

— Но тому, кто помог, передай: прятаться можно от благодарности. От ответственности — нет.

После его ухода я достал папку Марты.

— Плащ короче, — сказал я. — И символ не такой большой.

Она не улыбнулась. Просто достала рулетку.

— Встань прямо.

— Я стою.

— Ты привык сутулиться.

Я расправил плечи.

В зеркале появился человек, которого я не узнавал. Молодой, высокий, сильный. Не Иван. Не робкий Кларк из школы. Не призрак Джонатана.

Кто-то третий.

Или все трое сразу.

— С чего начать? — спросила Марта.

— С ткани, которую я не порву.

— Корабль может создать.

— Нет. Земная работа.

— Почему?

Я вспомнил Клавин фартук в старом сарае, руки Марты, часы Джонатана.

— Потому что это должен сделать человек.

Мы начали шить.

Глава 13

В Метрополис я приехал на автобусе.

Мог долететь за несколько минут, но билет уже купил, чемодан был тяжёлым для окружающих, а Марта сказала, что взрослые сыновья обязаны хотя бы иногда уезжать нормально — с объятиями у станции и забытым пакетом еды.

Автобус шёл девять часов. Сосед храпел. Ребёнок через проход пинал спинку. Водитель дважды останавливался из-за перегрева.

Я был счастлив.

Большие перемены должны происходить медленно, иначе душа не успевает за телом.

Метрополис встретил стеклом, гудками и запахом реки. Небоскрёбы поднимались так высоко, что обычный человек вынужден был задирать голову. Я видел их сверху ещё раньше, но снизу город выглядел убедительнее.

Здание «Дейли Планет» венчал огромный глобус. Конструкция была инженерно сомнительной и поэтому прекрасной.

На собеседование я пришёл в старом костюме Джонатана, переделанном Мартой. Пиджак сидел хорошо. Брюки слегка коротки.

Секретарь отправила ждать возле кабинета главного редактора.

Через пять минут дверь распахнулась, и оттуда вышла женщина с папкой под мышкой, телефоном у уха и выражением человека, который уже победил, но ещё не объяснил противнику.

Она врезалась в меня.

Папка раскрылась. Бумаги разлетелись.

— Прекрасно, — сказала женщина. — В здании три тысячи квадратных метров пола, и вы выбрали мои два.

— Простите.

Я собрал листы раньше, чем они коснулись пола, но заставил себя двигаться медленнее и один уронил повторно.

Она заметила.

— Вы всегда так странно притворяетесь неловким?

— Только на собеседованиях.

— Тогда вы либо гений, либо идиот.

— Надеюсь, выбор делает редактор.

Она забрала бумаги.

— Лоис Лейн.

Фамилия заставила вспомнить белую комнату.

— Кларк Кент.

— Канзас?

— Видно?

— На вас костюм, который голосовал бы за кукурузные субсидии.

— Он принадлежал фермеру.

Она на мгновение стала серьёзной.

— Хороший был фермер?

— Лучший.

— Тогда костюм прощён.

Из кабинета рявкнули:

— Лейн! Ты уволена, если не принесёшь подтверждение к шести!

— Видите? — сказала она. — Здесь очень ценят сотрудников.

И ушла.

Перри Уайт оказался крупным мужчиной с голосом заводского гудка. Он читал мою статью о захоронениях отходов, но не собирался показывать впечатление.

— Местная история, — сказал он.

— Компания федерального уровня.

— Мало документов.

— Достаточно для проверки.

— Нет комментария второй стороны.

— ЛюторКорп отказалась.

— Значит, надо было добиться.

— Поэтому я здесь.

Он посмотрел поверх очков.

— Самоуверенно.

— Отчаянно.

— Это полезнее.

Уайт бросил мне лист.

— На набережной спор о сносе старого жилого дома. Застройщик говорит — аварийный. Жильцы говорят — их выживают. Ты говоришь?

— Когда срок?

— Полчаса назад.

— Адрес?

Он назвал.

Я выбежал, намеренно воспользовался лифтом и потерял четыре минуты. Потом понял, что не знаю города, сел не на тот автобус и потерял ещё десять.

В первой жизни я строил дома. Поэтому на месте сразу увидел: трещины в стенах свежие, но фундамент держался. Кто-то повредил несущие перегородки изнутри, чтобы признать здание аварийным.

Жильцы кричали. Представитель компании говорил о безопасности. Рабочие готовили ограждение.

Лоис стояла возле подвала и спорила с полицейским.

— Вы следите за мной? — спросила, увидев меня.

— Редактор послал.

— На мою историю?

— На дом.

— Это моя история.

— Дом не знает.

Она прищурилась.

— Спускайтесь.

В подвале пахло сыростью и свежим цементом. Лоис показала фотографии: два дня назад стены были целы. Ночью камеры отключились. Охранник получил крупный перевод.

— Застройщик принадлежит дочерней фирме ЛюторКорп, — сказала она.

— Конечно.

— Вы знакомы с Лютором?

— Немного.

— Ваша статья стоила ему контракта.

— Контракт стоил ему контракта.

— Мне начинаешь нравиться, Канзас.

Наверху раздался треск.

Я услышал раньше неё: перегородка смещалась. Рабочие запустили тяжёлую машину возле ослабленного участка. Дом должен был «случайно» начать разрушаться и доказать необходимость сноса.

— Выводите людей, — сказал я.

— Почему?

Потолок дрогнул.

Лоис побледнела.

Мы побежали. На лестнице сверху посыпалась штукатурка. Я придержал балку одной рукой, сделав вид, что упёрся плечом.

— Быстрее!

Она выбралась. Я остался.

Несущая стена складывалась. В доме находилось сорок семь человек. Если удержу открыто, увидят. Если не удержу — погибнут.

Три секунды.

Я сорвал пиджак, обмотал лицо рубашкой и пробил перекрытие. Поднялся через этажи, поддерживая центральную балку, пока люди выбегали. Кто-то снимал на телефон. На записи остался тёмный силуэт среди пыли.

Когда здание опустело, я поставил временные опоры из стальных балок и исчез.

Вернулся через переулок без рубашки и пиджака.

Лоис встретила у ограждения.

— Где вы были?

— Потерял одежду.

— Я вижу.

— Зацепилась.

— В подвале?

Она посмотрела на мои руки. Ни царапины.

— Там был кто-то ещё.

— Наверное.

— Он удержал дом.

— Невозможно.

— Ненавижу это слово.

Перри получил две статьи: мою — о намеренном повреждении конструкции, и Лоис — о неизвестном спасителе. Он объединил их, поставил на первую полосу и подписал двумя фамилиями.

— Я работаю одна, — заявила Лоис.

— Теперь нет, — сказал Уайт.

— Он потерял рубашку на первом задании.

— И нашёл документы.

— Документы нашла я.

— А он понял, что они значат.

Так я получил работу.

Вечером стоял в дешёвой съёмной квартире. Матрас, стол, два стула, окно на кирпичную стену. На кровати лежал свёрток от Марты.

Костюм.

Она закончила без примерки. Синий материал был соткан из земных волокон с добавлением нитей, созданных кораблём. Красный плащ. Символ на груди — знак дома Эл, вписанный в форму, похожую на щит.

В записке: «Людям понадобится не только спасение. Им понадобится надежда. И не спорь насчёт плаща».

Я надел костюм.

Он сидел идеально.

В зеркале был не маскарадный герой. Был человек, который наконец перестал прятать плечи.

Внизу завыла сирена.

Я подошёл к окну.

На другом конце города горела высотка.

До этого я всегда искал тёмный переулок, шарф, капюшон. Теперь открыл окно.

Часы Джонатана тикали под наручем.

— Ну что, Петрович, — сказал я отражению. — Вторая смена.

И шагнул наружу.

Падать с тридцать второго этажа оказалось проще, чем войти в горящее здание через парадную дверь.

Дверей, собственно, уже не было. Вестибюль превратился в печь, стекло осыпалось на улицу расплавленными каплями, а лестничная клетка тянула пламя вверх, как дымоход. Я завис перед фасадом, впервые в жизни одетый не для маскировки, а для того, чтобы меня видели.

Внизу кричали люди.

Не мне — вообще. Толпа ещё не понимала, что мужчина в синем костюме действительно висит в воздухе. Одни показывали пальцами, другие снимали, третьи продолжали смотреть на окна, где за копотью мелькали силуэты.

Я слышал сто семьдесят три сердцебиения внутри здания. Большинство спускались. Шестеро застряли в лифте. Один пожарный лежал на двадцать восьмом этаже под балкой. На тридцать втором плакал ребёнок, а рядом женщина пыталась открыть окно стулом.

Сначала ребёнок.

Я пробил стекло плечом, но вошёл медленно. Ударная волна могла добить людей быстрее огня.

Женщина отшатнулась. Лицо у неё было чёрным от сажи, волосы обгорели с одной стороны.

— Не бойтесь.

Фраза прозвучала глупо. Перед ней стоял незнакомец без маски, в плаще, посреди пожара, и предлагал не бояться.

— Кто вы?

— Сейчас неважно.

Я завернул ребёнка в занавеску, прижал к груди и подал женщине руку.

— Закройте глаза. Дышите через ткань.

— Мы упадём.

— Нет.

Она поверила не сразу. Пришлось ждать две секунды, пока человек примет решение отдать жизнь незнакомцу. Потом её пальцы сжали моё запястье.

Мы вышли в окно.

Она закричала.

Я опустил их на крышу соседнего дома, где уже стояли пожарные. Не задерживаясь, вернулся. Вытащил людей из лифта, раздвинув двери и подняв кабину. Нашёл пожарного. Перекрыл газовую магистраль. Заморозил разрушенный стояк дыханием, хотя от резкого перепада температуры бетон пошёл трещинами. Пришлось держать перекрытия, пока расчёты выводили последних жильцов.

Сила решала каждую отдельную задачу. Но задач было слишком много, и они мешали друг другу. Если вырвать балку — рухнет этаж. Если погасить пламя одним выдохом — пар обварит людей. Если вынести всех по одному — потеряем время.

Я впервые понял разницу между спасением и ремонтом. У механизма нет паники. Болт не меняет направление, потому что услышал взрыв. Стена не хватает тебя за шею. Огонь не спрашивает, спасёшь ли сначала его дочь.

На двадцать шестом этаже мужчина отказался уходить без собаки.

— Она под кроватью!

— Выходите.

— Без неё не пойду!

В первой жизни я назвал бы его идиотом. Во второй полез под кровать.

Собака вцепилась мне в руку. Зубы не пробили кожу, но челюсть заклинило от страха. Я вынес обоих.

Последней осталась пожилая женщина в ванной. Она сидела в мокром халате и держала фотографию мужа.

— Молодой человек, — сказала она, когда я сорвал дверь. — Там на кухне чайник.

— Пусть сгорит.

— Он подарок.

— Куплю новый.

— Такой уже не делают.

Пришлось забрать чайник.

Когда мы опустились на улицу, толпа расступилась. На несколько секунд стало странно тихо. Только сирены, треск пожара и далёкий гул вертолёта.

Пожилая женщина взяла чайник, осмотрела вмятину и покачала головой.

— Ручку испортили.

— Простите.

— Ничего. Муж тоже всё ронял.

Она коснулась символа у меня на груди.

— Это буква?

— Семейный знак.

— Хорошая семья?

Я посмотрел на часы под наручем.

— Лучшая.

Толпа ожила. Вопросы полетели со всех сторон.

— Как вас зовут?

— Вы человек?

— Вы военный?

— Это реклама?

— Вы можете летать?

Последний вопрос задал мальчик лет семи. Он стоял за полицейским ограждением в пижаме и тапочках.

— Похоже на то, — ответил я.

Мальчик улыбнулся.

И в этот момент я услышал Лоис.

— Эй! Синий!

Она пробивалась через пожарных, держа диктофон над головой. На щеке у неё была полоса копоти, пиджак порван, глаза сияли так, как сияют у охотника при виде следа неизвестного зверя.

— Лоис Лейн, «Дейли Планет». Одно заявление!

Я мог улететь. Наверное, должен был.

Вместо этого завис в двух метрах над землёй.

— Одно.

— Зачем вы это делаете?

Не кто я. Не откуда. Не насколько силён.

Зачем.

Я посмотрел на людей, которых только что вынес. На пожарных, продолжавших работать. На женщину с ребёнком. На старуху с помятым чайником.

— Потому что мог помочь.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Я поднялся.

— Подождите! Как вас называть?

У Марты был знак надежды. У Джонатана — часы. У Ивана Петровича — привычка выходить на вторую смену. У Кал-Эла — наследство погибшего мира. У Кларка Кента — работа в газете и женщина, которая уже ненавидела отсутствие точных формулировок.

Имя должно было вместить всё это.

Я не придумал.

Улетел без ответа.

Наутро «Дейли Планет» вышла с заголовком: «СВЕРХЧЕЛОВЕК НАД МЕТРОПОЛИСОМ».

Перри счёл его длинным и заменил на «СУПЕРМЕН».

— Ужасно, — сказал я, глядя на первую полосу.

Лоис поставила кофе на мой стол.

— Завидуете?

— Чему?

— Что он появился в ваш первый рабочий день и забрал всё внимание.

— Очень невоспитанно с его стороны.

— Вы видели его близко?

— Издалека.

— Врёте.

— Почему?

— У вас опалены волосы на затылке.

Я коснулся головы.

Она улыбнулась.

— Добро пожаловать в «Планету», Кент. Здесь ложь живёт недолго.

Я подумал о Лексе.

О корабле.

О двух жизнях.

— Буду иметь в виду.

Глава 14

Лоис искала Супермена так, будто он задолжал ей деньги.

За три дня она поговорила со всеми спасёнными, двумя пожарными расчётами, диспетчерами, владельцем высотки, изготовителем ткани для театральных плащей и профессором физики, который двадцать минут объяснял невозможность полёта без реактивной тяги.

— Значит, он нарушает закон сохранения импульса, — сказала она, вернувшись.

— Возможно, использует неизвестный принцип.

— Это научный способ сказать «понятия не имею».

— Да.

Она положила передо мной фотографии. На большинстве — синее пятно. На одной я держал балку, и лицо закрывал дым. На другой профиль был виден достаточно чётко.

Я поправил очки.

— Красивый мужчина.

Лоис посмотрела сначала на снимок, потом на меня.

— У вас похожий подбородок.

Сердце пропустило удар.

— Подбородки вообще ограничены анатомией.

— И рост.

— Высоких людей много.

— И плечи.

Я сгорбился.

— У меня нет таких плеч.

Она фыркнула и унесла фотографии.

Я понял: маскировка, работавшая в школе, в редакции долго не продержится. Лоис замечала не только лицо. Она запоминала походку, интонации, паузы перед ответом. Слышала ложь без сверхспособностей.

Нужно было дать ей правду, которая скроет другую правду.

Вечером я появился на крыше «Планеты» в костюме.

Лоис сидела возле вентиляционной шахты с термосом.

— Опоздали на сорок семь минут, — сказала она.

— Мы договаривались?

— Нет. Но если человек хочет поговорить с журналистом, он выбирает самое высокое здание, связанное с газетой. Я решила проверить.

— И часто ждёте неизвестных мужчин на крышах?

— Только тех, кто носит плащ.

Она включила диктофон.

— Можно?

— Можно.

— Имя.

— Кал-Эл.

— Национальность?

— Сложно.

— Попробуйте.

Я сел на край крыши. Лоис не отступила, хотя ветер трепал волосы и до тротуара было двести метров.

— Я родился не на Земле.

Её палец замер над блокнотом.

— Повторите.

— Моя планета называлась Криптон. Она погибла. Родители отправили меня сюда младенцем.

— Вы пришелец.

— Если формально.

— А неформально?

— Вырос в Канзасе.

— Канзас, — повторила она, и я понял, что сделал ошибку.

— Это большой штат.

— Не настолько.

— Вы обещали одно интервью, не обыск.

— Я ничего не обещала.

Она задавала вопросы быстро: возраст, пределы сил, цель, отношение к правительству, религии, армии, законам. На часть я отвечал. На часть — нет. Когда спросила, могу ли читать мысли, сказал правду.

— Нет.

— Но слышите сердцебиение?

— Да.

— Значит, определяете ложь?

— Иногда.

— Это вторжение в частную жизнь.

— Я стараюсь не слушать.

— Стараетесь?

— Представьте, что живёте в доме с тонкими стенами. Можно подслушивать соседей. Можно включить музыку.

— А что для вас музыка?

— Всё остальное.

Она на секунду стала серьёзной.

— Тяжело?

Вот вопрос, которого я не ожидал.

— Иногда.

— Почему появились сейчас?

— Я помогал и раньше.

— Значит, слухи о спасениях в Канзасе...

— Без комментариев.

— Вы знаете Кларка Кента?

Я повернул голову.

— Новичка?

— Он был в доме на Салливан-стрит. Исчез перед появлением неизвестного спасателя. Сегодня отсутствует в редакции, пока вы сидите здесь.

— Возможно, я попросил его уйти.

— Зачем?

— Он мешал.

— Очень похоже на Кента.

Я едва не улыбнулся.

— Что вы о нём думаете? — спросила она.

— Кажется надёжным.

— Вы знакомы три дня.

— Некоторые люди понятны быстро.

— Он врёт мне.

— Все что-нибудь скрывают.

— А вы?

Я посмотрел на город.

— Особенно я.

Лоис выключила диктофон.

— Не для печати. Вы опасны?

— Да.

Она ожидала отрицания.

— Насколько?

— Не знаю.

— И всё равно решили действовать самостоятельно.

— Если загорится ваш дом, вы предпочтёте, чтобы я ждал разрешения?

— Нет. Но после пожара хочу понимать, кто летает над моей головой.

— Справедливо.

— Правительство знает?

— Скоро узнает.

— Лекс Лютор знает?

Сердце моё ускорилось.

Она заметила по лицу.

— Значит, знакомы.

— Почему спросили?

— Его компания купила остатки высотки через подставную фирму через девять часов после пожара. Его люди собирали образцы там, где вы касались металла.

Лекс не изменился. Мир только стал больше, а лаборатория — дороже.

— Будьте осторожны с ним.

— Это угроза?

— Совет.

— От пришельца в плаще?

— От человека, который его знает.

— Насколько близко?

Я встал.

— Интервью окончено.

— Кал-Эл!

Она произнесла имя правильно. Корабль научил её через мой голос.

Я обернулся.

— Вы считаете себя человеком?

Внизу город дышал миллионами сердец. Где-то ругались супруги. Где-то ребёнок просыпался от кошмара. Повар закрывал ресторан. Врач сообщал семье плохие новости. В подземке музыкант играл на саксофоне, не попадая в ноты.

— Да.

— Почему?

— Потому что это не биология.

Улетая, я услышал, как она сказала в диктофон:

— Заголовок: «Человек не с Земли».

Статья вышла утром.

Она не указала Канзас. Не написала о моей связи с Лексом. Не упомянула Кларка.

Оставила себе три нити.

В благодарность я принёс ей кофе.

— Подкуп? — спросила она.

— Мирное соглашение.

— Сахара нет.

— Вы пьёте без сахара.

Она подняла взгляд.

— Откуда знаете?

— Наблюдательность.

— Конечно, Кент.

Она отпила.

— Слишком горячий.

— Простите.

— А Супермен знал бы точную температуру.

Я разлил кофе на документы.

Иногда лучшая маскировка — искренняя паника.

Лекс пригласил меня на открытие башни ЛюторКорп.

Приглашение пришло в редакцию на плотной бумаге. Внизу от руки: «Кларк, миру тесно без наших старых споров».

Лоис заглянула через плечо.

— Вы знакомы?

— Учились в одном городе.

— Вы говорили, он опасен.

— Я говорил?

— Не мне.

Мы посмотрели друг на друга.

Она первая отвела глаза.

— Беру вас с собой.

— Меня пригласили.

— Тем более.

Башня поднялась над Метрополисом зелёным стеклянным лезвием. На верхних этажах облака отражались так, будто здание прорезало небо. Лекс встречал гостей лично — без волос, в белом костюме, уверенный, спокойный. Шрамы от зелёного излучения давно исчезли, но в его организме остались изменения. Я слышал редкие сбои клеточного ритма, которых земной врач не заметил бы.

Он пожал мне руку.

— Кларк Кент. Ты всё-таки выбрал газету.

— Газета выбрала меня.

— Лоис Лейн, — представилась Лоис сама. — Вы скупили место пожара.

— Добрый вечер и вам.

— Зачем?

— Исследование новых материалов.

— Материалов или отпечатков пальцев?

Лекс улыбнулся.

— Теперь понимаю, почему Перри прячет вас от конкурентов.

— Он пытается спрятать конкурентов от меня.

Лекс повёл нас по лабораториям. Демонстрировал энергетические панели, протезы, системы очистки воды. Всё работало. Всё могло принести пользу. В этом заключалась главная трудность с ним: он не был человеком, который только строит оружие в подвале и смеётся над миром. Он лечил болезни, создавал рабочие места, финансировал школы. И одновременно собирал каждую улику о существе, которое не мог контролировать.

В центральной лаборатории стоял обломок балки с высотки.

— Необычная деформация, — сказал Лекс. — Металл смят пальцами.

Лоис приблизилась.

— Откуда знаете, что пальцами?

— Рисунок давления.

— Хотите найти Супермена?

— Хочу понять.

— Это разные вещи?

— Понимание всегда предшествует выбору.

Я слышал знакомую интонацию. Так он говорил в шахте.

— А после понимания? — спросил я.

— Решим, можно ли доверять.

— Кто решит?

Лекс посмотрел на меня.

— Люди.

— Или ты?

На мгновение исчезли башня, журналисты, камеры. Остались два подростка у зелёной породы.

— Ты изменился, Кларк.

— Все меняются.

— Не все исчезают на годы, возвращаются одновременно с богом в плаще и задают вопросы от его имени.

Лоис замерла.

Я заставил сердце сохранять ритм.

— Намекаешь, что я Супермен?

— Нет. Ты слишком неуклюж.

Лекс рассмеялся. Гости поддержали. Лоис — нет.

Позже он отвёл меня в кабинет. Стены прозрачные, город внизу. На столе лежал маленький кусок зелёного минерала в свинцовом контейнере.

Я почувствовал его прежде, чем увидел. Слабость пришла волной. Кожа стала холодной.

Лекс закрыл крышку.

— Прости. Проверка.

— Чего?

— У тебя лицо побледнело.

— Высота.

— Ты летал на самолёте.

— Там были стены.

Он подошёл к окну.

— В детстве я думал, что сила освобождает. Потом понял: сила только увеличивает число клеток. Отец был пленником империи, которую построил. Я — пленник вопросов. Этот пришелец будет пленником ожиданий.

— Может, он просто хочет помогать.

— Никто «просто» не хочет помогать. Люди хотят благодарности, власти, искупления, любви. Даже святые получают награду после смерти.

— А если он ничего не требует?

— Тогда особенно опасен. Человека без потребностей нельзя убедить, купить или остановить.

— Может, с ним надо разговаривать.

— Поэтому ты здесь.

Я повернулся.

— Что?

— Он говорил о Канзасе. Ты из Канзаса. Появился в городе одновременно. Был рядом при двух первых случаях. Не он — это ясно. Но, возможно, посредник.

— И чего хочешь?

— Передай ему приглашение.

— Допустим, я не знаю как.

— Тогда выкинь бумагу.

Он протянул карточку с координатами.

— Нейтральное место. Без оружия.

— У тебя нет нейтральных мест.

— У него тоже.

Я взял карточку.

— Почему не обратиться публично?

— Потому что толпа превращает разговор в спектакль. А я хочу услышать ответ.

— На какой вопрос?

Лекс посмотрел на город.

— Кто дал ему право?

Вечером Супермен прилетел по координатам.

Заброшенный аэродром. Лекс стоял один посреди взлётной полосы. Он действительно не взял видимого оружия. Под землёй находились датчики, камеры, спектрометры и контейнер с криптонитом на дистанционном замке.

Я видел всё.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Ты хотел поговорить.

— Кларк передал?

— Да.

Он изучал лицо. Я изменил осанку и голос, но перед ним маска была тоньше.

— Вы доверяете ему?

— Да.

— Почему?

— Он хороший человек.

— Категорично.

— Я знаю его всю жизнь.

Лекс почти улыбнулся.

— Вот как.

Я понял ошибку поздно.

— Он рассказывал о тебе.

— Надеюсь, не всё.

Мы говорили час. О законе. О границах вмешательства. О войнах, диктатурах, преступности, катастрофах. Лекс задавал вопросы, на которые не существовало чистых ответов.

— Если можешь остановить войну за минуту, но не делаешь, отвечаешь за погибших?

— Если остановлю силой, кто даст мне право определить победителя?

— Значит, позволишь детям умереть ради юридической скромности?

— Буду спасать детей.

— А солдат?

— И солдат.

— С обеих сторон?

— Да.

— И война продолжится.

— Возможно.

— Бесполезное милосердие.

— Человеку, которого вытащили из-под огня, оно не кажется бесполезным.

— Ты мыслишь как пожарный.

— Хорошая профессия.

— Пожарный не спрашивает, кто поджёг дом.

— После пожара спросит следователь.

— А если следователь куплен?

— Тогда нужен журналист.

Лекс рассмеялся.

— Кларк действительно тебе нравится.

— Да.

Он подошёл ближе.

— А мне ты доверяешь?

— Нет.

— Честно.

— Ты хотел честности.

— Я хотел измерить её предел.

Подземный замок открылся. Криптонит поднялся в автоматическом держателе.

Боль согнула меня. Я упал на колено.

Лекс наблюдал. Не торжествовал — записывал.

— Значит, минерал действует.

Я поднял взгляд.

— Ты обещал без оружия.

— Это образец.

— Закрой.

— Сначала ответ: что удержит тебя, если однажды решишь, что люди недостойны свободы?

— Сейчас — только моё слово.

— Недостаточно.

— Другого не будет.

Он убрал минерал.

Силы возвращались медленно. Я встал.

Мог схватить его. Разрушить лабораторию. Уничтожить криптонит.

Но не сделал.

— Проверка закончена, — сказал Лекс.

— Наша дружба тоже.

На его лице что-то дрогнуло.

— С Кларком или со мной?

Я улетел.

Вопрос остался на полосе.

Глава 15

Через неделю все радиоприёмники Земли заговорили на неизвестном языке.

Это произошло в полдень по Метрополису. Телефоны погасли. Экраны стали чёрными. Потом появился символ, похожий на знак дома Эл, только рассечённый вертикальной линией.

Голос прозвучал одновременно везде.

Я понял его без перевода.

«Кал-Эл. Последний сын дома Эл. Ты скрываешься среди низшей цивилизации. Выйди и признай власть генерала Зода. У тебя один оборот планеты».

В редакции стало тихо.

Джимми медленно опустил камеру.

— Подождите… это ведь про Супермена, да? Кал-Эл — это же его настоящее имя?

Я не ответил сразу. Экран перед нами уже погас, но у меня всё ещё звенел в ушах чужой голос.

— Похоже на то, — сказал я.

— «Похоже»? — Джимми нервно усмехнулся.

— Как будто каждый день инопланетный генерал захватывает все радиостанции на планете и вызывает его на дуэль.

Лоис скрестила руки на груди и посмотрела на чёрный экран.

— Он не вызывает его на дуэль. Он хочет, чтобы Супермен вышел сам. На глазах у всех.

— А если не выйдет?

— Тогда у нас, видимо, останется меньше суток, чтобы это выяснить.

Дверь кабинета Перри открылась. Он остановился на пороге, окинул взглядом притихший зал и нахмурился.

— Кто-нибудь записал передачу?

— Записала, — сказала Лоис. — Но я бы сначала выяснила, что именно он имел в виду под «одним оборотом планеты».

Перри посмотрел на настенные часы.

— Прекрасно. Значит, у нас дедлайн длиной в сутки. И, судя по всему, впервые он касается не только завтрашней газеты.

— Все работают. Лейн — связь с военными. Кент — всё, что найдёшь о символе. Олсен — улица. Не повторяем слово «вторжение», пока кто-нибудь официально не вторгнется.

За окнами уже начиналась паника.

Я ушёл на лестничную клетку, прикрыл за собой тяжёлую дверь и набрал Марту.

— Мам?

— Я видела передачу, — отозвалась она.

Голос у неё был ровным, и от этого мне стало только хуже.

— Я еду домой.

— Не едешь. Летишь. И не спорь со мной, Кларк.

К тому времени, как я добрался до фермы, корабль уже проснулся. В сарае горел холодный голубоватый свет, а перед ним стояла проекция Джор-Эла.

— Зод выжил, — сказал я.

— Он не мог умереть, — ответил Джор-Эл.

— Его и его сторонников отправили в Фантомную зону ещё до гибели Криптона. Когда планета погибла, тюрьма разрушилась вместе с ней.

— И теперь он здесь. Отлично.

— Я провёл рукой по лицу.

— Чего он хочет?

Проекция посмотрела на меня так, словно ответ был очевиден.

— Кодекс восстановления.

— Это должно мне что-то говорить?

— Он сохранён в твоих клетках. С его помощью можно возродить криптонский народ.Я замер.— В моих… клетках?

— Ты несёшь генетическое наследие всех домов Криптона, Кал-Эл. Всё, что Зод считает будущим своего народа, находится в тебе.

Марта до этого молчала. Теперь она скрестила руки на груди и шагнула ближе.

— Давайте без красивых слов. Чтобы забрать этот Кодекс, ему придётся убить моего сына?

Джор-Эл помедлил. Совсем недолго — но достаточно, чтобы ответ прозвучал раньше слов.

— Такая вероятность высока.

— Тогда нет.

— Мам…

— Что — «мам»? Она повернулась ко мне.

— Он прилетает сюда, объявляет охоту на тебя, а ты уже ищешь способ облегчить ему работу?

— Он угрожает всей планете. Я не могу просто спрятаться на ферме.

— Я и не прошу тебя прятаться. Я спрашиваю: ты правда собираешься ему довериться?

— Я собираюсь поговорить.

Марта горько усмехнулась. — Как с Лексом?

Я поморщился. — Надеюсь, немного лучше.

Джор-Эл заговорил снова, и в сарае развернулась схема чужого корабля.

— Зод располагает средствами, способными изменить Землю до неузнаваемости: устройством терраформирования, гравитационным оружием и армией выращенных солдат.

— Но на Земле они не будут такими, как ты? — спросила Марта.

— Не сразу. Ваша атмосфера вызовет у них боль. Их чувства окажутся перегружены. Однако под светом жёлтого солнца они адаптируются.Я посмотрел на медленно вращающуюся схему.

— Значит, времени у нас меньше, чем кажется.

— Сколько их?

Джор-Эл повернул ко мне лицо.

— На корабле Зода находятся двенадцать воинов, не считая экипажа.

Двенадцать. Двенадцать существ, которые со временем могут стать такими же сильными, как я.

В прошлой жизни я боялся инфаркта, долгов и зимы без отопления. Теперь к списку добавились инопланетная армия и корабль, способный стереть планету с лица земли.

— И у меня есть хоть какое-то преимущество?— Есть, — ответил Джор-Эл. — Ты всю жизнь находился под светом жёлтого солнца. Твоё тело накопило энергию; ты научился справляться со своими чувствами. Для них всё это будет новым.

— Значит, действовать надо быстро, пока они не адаптировались.

— Кларк, — тихо сказала Марта.

Я обернулся к ней.

— Я не говорю, что собираюсь их убивать.

— Я знаю. — Она подошла ближе и поправила край моего плаща, будто я не летел навстречу армии, а уходил утром в школу.

— Но ты уже решил, что отправишься один против двенадцати.

— У меня нет выбора.

— Выбор есть всегда. Просто иногда ни один из них тебе не нравится.

Я хотел возразить, но она снова заговорила:

— Ты вернёшься.

— Постараюсь.

Марта покачала головой.— Нет. Я сказала не это.

Я посмотрел ей в глаза. — Вернусь.

Только после этого она отпустила плащ.

На орбите висел чёрный корабль длиной в несколько километров. Его поверхность не отражала свет — она будто вырезана из звёздного неба целый кусок темноты. Я летел к нему один.

Меня впустили.

Внутри гравитация была тяжелее земной. Воздух пах металлом и чем-то знакомым — как корабль в сарае, только древнее. Солдаты носили броню с закрытыми шлемами. Без фильтров земная атмосфера ещё мучила их.

Зод ждал меня в зале управления.

Высокий, седой на висках, в безупречно подогнанной броне. Он выглядел как человек, который слишком давно заменил сомнения приказами — и успел убедить себя, что это одно и то же.

— Кал-Эл.

— Генерал.

Зод задержал взгляд на эмблеме на моей груди.

— Ты всё ещё носишь знак дома, который обрёк Криптон на гибель.

— Криптон обрекли на гибель те, кто слышал предупреждения моего отца и решил ничего не менять.

Его глаза чуть сузились. — Ты говоришь его словами.

— Я слышал запись. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, кто хотя бы пытался спасти планету.

— Нет, Кал-Эл. — Зод сделал шаг ко мне. — Ты ничего не понял. Ты не криптонец.

— Я родился на Криптоне.

— Родиться — не значит принадлежать. Тебя вырастили среди животных, которые тратят жизнь на страх, голод и размножение.

Перед глазами вдруг всплыли лица: женщина с чайником у горящего дома, пожарные, вытаскивавшие людей из дыма, Лоис, отец.

— Осторожнее с формулировками, генерал. Вы сейчас говорите о моей семье. Зод помолчал, словно решил, стоит ли считать это дерзостью или болезнью. Затем жестом включил голограмму. В воздухе развернулись камеры зарождения — ряды пустых капсул, уходящие в темноту.

— Кодекс хранится в тебе. С его помощью мы вернём наш народ. Земля станет новым Криптоном, а её солнце даст нам силу, о которой прежние поколения могли только мечтать.

— А люди?

— Временная биологическая масса.

— Здесь живут восемь миллиардов человек.

— Восемь миллиардов случайностей против целого народа. Ты правда ставишь их выше собственных братьев и сестёр, которые ещё могут родиться?

— Я ставлю живых выше тех, кого вы хотите создать на чужих могилах.

— Сентиментальность дома Эл.

— Нет. Простая арифметика.

Зод подошёл почти вплотную. — Земля сформировала тебя неправильно. Ты умеешь видеть отдельные лица, отдельные истории — и потому не способен понять, что цивилизация всегда требует жертв.

— Обычно так говорит человек, который уже решил, кем будут эти жертвы. И почему-то это всегда кто-то другой.

На мгновение его лицо осталось неподвижным. Потом Зод ударил. Он ещё не успел полностью освоиться с земной силой, но броня усилила удар. Меня отбросило через зал; я врезался в стену, и металл прогнулся вокруг плеча.

Я поднялся.

— Переговоры окончены?

— Они не начинались.

Солдаты окружили. Я слышал, как их сердца мучительно приспосабливаются к солнечной энергии. У одного началось кровотечение из носа. Другая — Фаора — снимала шлем, желая испытать воздух.

Я мог атаковать сейчас, пока они слабы.

Но на корабле были не только солдаты. Из нижнего отсека доносились человеческие голоса — приглушённые, сбивчивые. Я различил троих. Астронавты. Живые. Испуганные. Мой взгляд невольно скользнул к палубе. Зод заметил это сразу.

— Ты их слышишь.

— Отпусти их.

— Они нужны нам для изучения. Эта планета должна быть понятна, прежде чем станет нашей.

— Они не образцы.

— Для тебя — нет. Для меня это источник сведений.

Я шагнул к нему. — Отпусти их. Сейчас.

Зод чуть наклонил голову. — Иначе что?

Я посмотрел на палубу под ногами.

— Тогда я заберу их сам.

Удар расколол металл. Я пробил палубу и рухнул в нижний отсек. В этот миг началась первая война между двумя моими мирами. Когда перед тобой противник, равный тебе по силе, сама сила перестаёт быть ответом. Она становится вопросом: что ты готов с ней сделать?

Сколько выдержит корпус? Что за стеной? Куда полетит обломок? Кто находится под нами? Каждый удар Зода мог разгерметизировать отсек с пленными. Каждый мой удар — сбросить корабль с орбиты.

Я не мог позволить себе ярость.

Они могли.

Фаора первой догнала меня в шахте лифта. Её движения были точными, военными. Она била не туда, где я находился, а туда, куда должен был уйти. Первый локоть попал в висок. Второй — в горло. Третий я поймал.

— Вы быстро учитесь, — сказал я.

— Мы созданы для этого.

Я сжал её запястье и почувствовал, как броня перераспределяет давление. Не сломал. Развернул и бросил вверх, через четыре палубы.

Двое солдат открыли огонь. Лучи были не похожи на земное оружие: они нарушали молекулярные связи. Костюм выдержал секунду, потом кожа начала гореть.

Я закрыл собой дверь пленных.

— Назад! — крикнул им.

Астронавты смотрели как на кошмар.

Я вырвал из стены пластину, использовал как щит и пошёл на стрелков. В тесном коридоре преимущество численности исчезло. Ударил первого в грудь ровно настолько, чтобы сломать броню, не рёбра. Второго прижал к потолку.

— Где спасательные капсулы?

Он плюнул кровью.

— Предатель.

Тревога сменила тональность. Корабль начал снижение.

Зод запускал двигатель мира.

На Земле в Индийском океане поднялся второй аппарат. Два луча должны были изменить гравитацию и атмосферу, раздавив существующую биосферу.

— Лоис, — прошептал один астронавт.

— Что?

— Журналистка. Они забрали её с военной базы. Она была в соседнем отсеке.

Конечно. Если на Землю прилетят убийцы из космоса, Лоис найдёт способ попасть к ним в плен раньше армии.

Я услышал её сердце тремя палубами ниже.

— Кларк? — сказала Лоис, когда я пробил стену.

Не Супермен.

Кларк.

Я замер.

Она была пристёгнута к креслу. На лбу кровь, в руке криптонский ключ.

— Я освободил Лоис и астронавтов.

Джор-Эл уже открыл капсулу; внутри зажглись мягкие огни, и по стенам пробежали строки криптонских символов.

— Автопилот доставит вас на Землю, — сказал он.

Лоис не сдвинулась с места. Она смотрела только на меня.

— А ты?

— Остановлю двигатель.

— Кларк, там армия.

— Не вся армия. И, судя по тому, как они разговаривают друг с другом, командная работа у них тоже не сильная сторона.

— Кларк. Она произнесла моё имя тихо, но я услышал в нём всё сразу: догадку, злость — и страх, который она пыталась не показать.— Это ты, да?

Я не ответил.

Лоис коротко выдохнула и шагнула к люку.

— Ты всё это время был рядом. Писал статьи, приносил мне кофе, исчезал в самый неподходящий момент…

— Лоис, если я останусь объяснять, двигатель не остановится.

— А если ты пойдёшь туда один, можешь не вернуться.

Я задержал взгляд на её лице. — Я обещал тебе интервью. Не объяснение.

На секунду показалось, что она сейчас ударит меня. Вместо этого Лоис схватилась за край люка.

— Тогда вернись и дай его мне. Полностью. Без вранья.

— Договорились.

Я закрыл люк. Капсула отделилась от корабля и ушла в сторону Земли, маленькой точкой среди звёзд.

— Неплохая речь, — произнёс женский голос у меня за спиной.

Я обернулся. Фаора стояла в проходе.

На этот раз без шлема. Глаза красные от перегрузки, дыхание сбито. Она слышала Землю — миллиарды голосов одновременно. Я помнил этот ад.

— Сосредоточься на одном звуке, — сказал я.

Фаора ударила меня в челюсть.

— Выбери сердцебиение. Любое. Всё остальное просто отодвинь.

Второй удар отбросил меня к стене.

— Я не нуждаюсь в твоей помощи.

— Отлично. Тогда продолжай слышать сразу весь мир и делать вид, что это делает тебя сильнее.

Она пошла на меня снова. Я отступал, позволяя ей теснить меня к внешней стене. Когда за спиной осталась только переборка, я ударил по панели аварийного шлюза. Воздух рванулся наружу. Фаору потянуло к разлому; я успел схватить её за руку. Внизу, за её плечом, висела Земля — голубая, огромная и до странного беззащитная.

— Отпусти, — сказала она.

— Зачем?

— Потому что я твой враг.

— Это не приговор. И не единственное, кем ты можешь быть.

На миг она перестала вырываться. Посмотрела вниз — не на цель, не на территорию для завоевания, а на живую планету без голоса Зода, без приказов и строя.Потом ударила меня свободной рукой.

Я разжал пальцы, но тут же направил её падение к верхним слоям атмосферы, где броня должна была удержать её от гибели. Сам я вернулся к двигателю.

Зод ждал в разорённом отсеке.

— Ты спас её.

— Да.

— Она снова попытается тебя убить.

— Возможно. Но это не повод решать за неё, кем она останется.

Зод усмехнулся без веселья.

— Вот она, слабость дома Эл: вы принимаете милосердие за стратегию.

— Нет. Вы просто привыкли называть жестокость эффективностью.

— Криптон погиб из-за колебаний твоего отца.

— Криптон погиб раньше взрыва. В тот день, когда ваш мир решил, что назначение человека важнее его выбора.

Его лицо дрогнуло. Зод сорвал с себя броню. Под ней оказался чёрный костюм, плотно облегавший тело; солнечная энергия уже меняла его, наполняла мышцы силой. Через пробоину в корпусе ворвался земной воздух.

Зод вдохнул — и закричал. Слишком много звуков. Слишком много запахов. Слишком яркий свет.

Я мог ударить первым. Вместо этого сказал:— Найди один голос.

Зод замер. Среди шума он нашёл мой. А потом бросился на него. Мы пробили корпус и вышли в космос. Летать Зод ещё не умел, но учился прямо в бою: отталкивался от обшивки корабля, ловил инерцию, обращал каждый срыв в новый рывок. Я уводил его от Земли, пока он не понял, что именно я делаю.

Тогда он ударил в сторону планеты. Мы вошли в атмосферу над Канзасом. Разумеется. Все дороги в моей жизни почему-то вели к ферме.

Глава 16

Зод упал в кукурузное поле в трёх километрах от дома Кентов.

Я — в амбар соседей.

Когда выбрался, половина крыши лежала на тракторе, коровы разбегались, а мистер Хадсон стоял у колодца с ружьём.

— Кларк?

Я поправил плащ. На мне был костюм. Очков не было.

— Потом объясню.

— Ты Супермен?

— К сожалению, название прижилось.

Зод поднялся над полем, тень пробежала по траве.

— Уводите семью в подвал.

— А амбар?

— Починю.

— Ты с детства обещаешь.

Он наконец опустил ружьё.

Я встретил Зода над дорогой. Столкновение разорвало асфальт. Мы прокатились через поле, оставив траншею. Он был сильнее, чем на корабле, с каждой минутой впитывал солнце. Но не умел останавливаться. Его удары имели мощь, но не меру.

Я использовал это. Отступал, заставлял промахиваться, направлял в пустые участки. Один раз он пробил водонапорную башню. Я поймал резервуар до падения, и Зод ударил меня вместе с ним.

Вода обрушилась на город.

Сирена завыла.

Люди выбегали из домов, снимая на телефоны.

— Они смотрят, — сказал Зод.

— Ждут, кто станет хозяином.

— Они ждут, когда мы перестанем ломать их город.

— Слабые всегда ищут хозяина.

— Вы плохо знаете фермеров.

Он схватил школьный автобус и поднял над головой. Металл заскрипел. Я услышал плач дети внутри.

Зод ещё не умел различать сердца сквозь металл — или не хотел.

— Поставь.

Автобус дрогнул в его руках.

— Заставь.

Я увидел Лану за рулём. После колледжа она вернулась преподавателем.

Она прижимала ладонь к стеклу — не в страхе, в ожидании. Смотрела прямо на меня. Как тогда, на выпускном.

Три секунды.

Если атакую Зода, он бросит автобус. Если схвачу автобус, ударит. Можно ослепить. Можно сломать руки. Можно убить.

Я поднялся выше.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Даю тебе победить.

Зод нахмурился.

— Все видят, что сильнее ты. Брось автобус — и они будут бояться. Но никогда не признают. Спаси — и поймут, что ты подчинился их ценностям.

— Манипуляция.

— Выбор.

Он швырнул автобус.

Я поймал.

Зод ударил сверху. Мы вместе рухнули. Я повернул корпус, принял удар спиной и удержал машину. Земля провалилась под ногами.

Дверь автобуса открылась.

— Выводи! — крикнул я Лане.

Она повела детей. Зод бил снова и снова. Каждый удар проходил через меня в землю. Рёбра трещали и заживали. Зрение темнело.

Последний ребёнок выбрался.

Я отпустил автобус и поймал кулак Зода.

— Теперь моя очередь.

Ударил его вверх. Догнал в воздухе. Ещё удар — в сторону пустыни. Мы пересекли штат за минуты.

Но двигатель мира уже работал. Небо потемнело. Гравитационные волны прошли по планете. В Метрополисе здания начали складываться. В Индийском океане поднялись километровые волны.

Сигнал от корабля Джор-Эла резанул по ушам.— Фантомный привод готов, — голос Лоис дрогнул.

— Но двигателей два. Один в Метрополисе. Второй — в океане.

Я не мог быть в двух местах.

Впервые мир требовал не силы, а доверия.

Я сжал передатчик так, что металл хрустнул.

— Лоис, — сказал я. — Запускайте без меня.

— Там зона поражения пол-Метрополиса.

— Рассчитайте.

— Мы журналисты, Кларк, не математики.

— Рядом Гамильтон. Он считает быстрее, чем паникует.

— Он говорит, шанс сорок процентов.

— Для наших планов неплохо.

— А океанский аппарат?

— Возьму.

— Зод?

Он летел ко мне, лицо искажено яростью.

— Тоже.

Я встретил его лоб в лоб, перехватил и потащил к Индийскому океану.

Он бил по спине — каждый удар гудел в костюме.

Я держал. Скорость росла. Материки мелькнули внизу, как карты.

Двигатель висел над водой, посылая луч в ядро Земли. Пространство вокруг стало тяжёлым, воздух гудел. Меня потянуло вниз, кости ныли.

Зод вырвался.

— Ты уничтожишь наследие Криптона!

— Криптон — не машина.

— Это наш последний шанс!

— Нет. Я — последний шанс. И я выбираю иначе.

Я понял смысл своих слов уже после того, как произнёс. Если кодекс действительно во мне, народ можно было вернуть другим способом. Не сегодня. Не ценой Земли.

Зод услышал надежду и возненавидел сильнее.

Мы дрались внутри гравитационного поля. Каждый шаг требовал усилий. Солнечная энергия уходила. Кровь выступила на губах. Зод тоже слабел, но его ярость не зависела от света.

Я добрался до корпуса двигателя и увидел силовые линии. Разрушить снаружи — вызвать взрыв. Нужно разорвать центральную связь.

Зод вцепился сзади.

— Ты не инженер!

— Тридцать восемь лет на стройках.

— Что?

— Длинная история.

Я направил тепловое зрение в узел, одновременно заморозил соседние каналы дыханием. Металл закричал. Зод пытался оттащить. Я уперся ногами в корпус, мышцы горели. Узел лопнул. Двигатель начал складываться внутрь, как бумага в огне.

— Вверх! — крикнул я.

Зод не послушал. Пытался удержать машину, как будто мог руками спасти мёртвую планету. Я схватил его за плащ и вынес за мгновение до коллапса.

Взрыв поднял стену воды высотой с небоскрёб.

Я раскрутился, создавая встречный вихрь, дробя волну на тысячи брызг. Она всё равно пошла к берегам, но потеряла большую часть силы — до побережья дошла лишь крупная зыбь.

В Метрополисе открылся фантомный портал. Корабль Зода потянуло внутрь, как пыль в вакуум. Солдаты, находившиеся на Земле, поднялись в воздух и последовали за ним. Фаора пролетела рядом. На секунду наши взгляды встретились. Она не попросила помощи. Я не мог её дать. Портал закрылся с глухим хлопком, оставив после себя лишь дрожь в воздухе.

Остались мы с Зодом. Он висел над океаном, глядя на пустое небо, где секунду назад был его корабль.

— Ты отнял у меня народ.

— Я спас этот.

— Тогда я отниму его у тебя.

Он рванул к Метрополису, разрезая воздух, как нож. Я последовал. Война ещё не закончилась.

Метрополис выглядел так, будто по нему прошёл невидимый молот. Стекло хрустело под ногами, пожары ползли по фасадам, а в тишине между взрывами было слышно, как где-то плачет ребёнок

Центральные кварталы были разрушены. Гравитационный луч вдавил улицы, смял мосты, расколол фундамент башни ЛюторКорп. Пыль закрывала солнце. Тысячи людей оказались под завалами.

Зод слышал их теперь.

Все голоса сразу.

Он остановился над городом, схватившись за голову. Вокруг гудели сирены, крики, стекла звенели от ударной волны.

— Замолчи! — закричал он.

— Выбери один звук.

— Они кричат.

— Потому что им больно.

— Я знаю!

Тепловой луч вырвался из его глаз и разрезал фасад, как бумагу. Я сбил Зода в сторону плечом. Луч ушёл в небо, оставив за собой шлейф дыма.

— Контролируй.

— Не приказывай мне!

Мы рухнули на вокзал. Под стеклянной крышей находились сотни людей — кто-то застыл в ужасе, кто-то пытался бежать. Я уводил удары вверх, но Зод понял ограничение. Он начал целиться в толпу.

Приходилось закрывать собой каждый луч. Кожа обгорала, костюм рвался, пахло палёной тканью и кровью. Люди бежали, давя друг друга, кто-то падал, кто-то звал на помощь.

— Ты не можешь защищать всех, — сказал он, целясь в группу детей.

— Знаю.

— Тогда выбери достойных.

— Не тебе решать.

— И не тебе.

Он был прав. Я не мог выбрать. Поэтому пытался спасти каждого, кто оказывался рядом, заранее зная поражение.

Зод схватил меня за плащ и протащил через стену музея. Экспонаты разлетелись. Каменная статуя упала на охранника. Я поймал её, Зод ударил в спину.

Мир стал серым.

Когда зрение вернулось, генерал стоял над семьёй, прижатой к углу. Глаза наливались красным. Луч собирался повернуться к ним.

Я держал его шею. Он был сильнее. Медленно поворачивал голову.

— Уходите! — крикнул я людям.

Они не могли. Стена справа, обломки слева.

— Остановись.

— Никогда.

— Я не хочу убивать.

— Тогда они умрут.

Это не был философский спор. Не было третьего устройства, тайного выхода, спасительной речи. Только его шея в моих руках, луч, движущийся к ребёнку, и три секунды, которых не существовало.

Я рванул.

Хруст оказался тихим. Зод обмяк. Луч погас.

Я опустил тело.

Семья выбралась, не глядя на меня. Или глядя слишком внимательно.

Я стоял на коленях среди обломков и держал последнего взрослого криптонца, которого знал.

Он хотел уничтожить Землю. Убить людей. Не оставив выбора.

Все эти фразы были правдой.

Ни одна не помогала. Я закричал.

На этот раз звук услышал весь вокзал.

Потом началась работа.

Некогда было горевать. Под городом оставались живые. Я поднимал плиты, прокладывал тоннели, носил раненых. Пожарные перестали пугаться и начали командовать.

— Сюда!

— Держи балку!

— Медленнее!

— Там газ!

Я слушался.

Самый сильный человек на планете стал инструментом в руках тех, кто знал, что делать. Это спасло больше жизней, чем любая драка.

Лоис нашла меня только через шесть часов. Я так и сидел на бетонном обломке возле полевого госпиталя — насквозь пропитанный пылью и свернувшейся кровью. По большей части чужой.

Она опустилась рядом на корточки и протянула мне бутылку воды.

— Напиться сможешь?

— Не знаю, — горло пересохло так, что голос прозвучал как хрип.

Я забрал бутылку и сделал несколько жадных глотков, совсем не чувствуя вкуса.

— Зод? — тихо спросила она, всматриваясь в моё лицо.

— Мёртв.

— Ты…

— Я, — перебил я её.

Лоис не отпрянула. Она опустилась на бетон совсем рядом, упёрлась локтями в колени и уставилась на разрушенную улицу.

— Он собирался убить тех людей.

— Да.

— У тебя не было другого выхода.

— Не было, — эхом отозвался я, глядя на свои дрожащие ладони.

— И тебе от этого ничуть не легче.

Я медленно повернул к ней голову. В её глазах не было страха — только глухая, понимающая боль.

— Нет, — ответил я.

Она не стала доказывать, что всё обошлось и я поступил правильно. Не стала произносить правильных слов, которые сейчас звучали бы фальшиво. Лоис просто сидела рядом, разделяя со мной эту оглушительную тишину.

Не прошло и минуты, как к нам, задыхаясь, подбежал пожарный в закопчённой каске:

— Супермен! Там, под завалами торгового центра… запеленговали пустоту!

Я тяжелым движением поднялся на ноги.

Пальцы Лоис мгновенно касаются моего рукава:

— Кларк…

Это прозвучало слишком тихо, слишком личное. И в тот же миг вокруг защёлкали затворы: нас обступили операторы и репортёры с объективами наперевес.

Я замёрз на месте.

Лоис сориентировалась мгновенно. Она резко отдёрнула руку, шагнула назад и чеканно, во весь голос произнесла:

— Кларк Кент просил передать, если я вас найду… Ваша мать жива! На ферме есть разрушения, но с ней всё в порядке.

— Спасибо, — выдохнул я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— И ещё одно, — Лоис посмотрела мне прямо в глаза, и в её тоне прорезалась знакомая, твёрдая нотка. — Он сказал: сначала люди. А вина — потом.

«Сначала люди. Потом вина». Это были слова Джонатана.

Я молча кивнул ей, оттолкнулся от земли и рванул вверх, к развалинам торгового центра.

Спасательная операция затянулась на трое суток. Трое суток без сна, в грохоте техники и под крики людей.

Только на четвёртый день я вернулся в Смолвиль.

Мама стояла возле покосившегося, полуразрушенного амбара. В её руке был старый тяжелый молоток.

— Я обещал соседу… обещал Хадсону помочь с крышей, — тихо сказал я, останавливаясь у забора.

Марта даже не обернулась, разглядывая выбитую стену.

— Сначала наш, Кларк.

— Ты как? Ты в порядке?

Она наконец повернулась, окинула меня долгим материнским взглядом и едва заметно улыбнулась уголками губ:

— Нет. Совсем не в порядке. Но цела.

Я подошёл и осторожно, боясь не рассчитать силу, обнял её за плечи. Мама прижала меня к себе — крепко, до хруста в костях, как умеет только она.

— Я убил его, мама, — уткнувшись ей в плечо, прошептал я.

— Знаю, милый. Я знаю.

— Он… он был последним. Последним криптонцем.

— Не последним, — мягко качнула головой она.

— Что?

Марта отстранилась и приложила огрубевшую ладонь к моей груди, прямо поверх потускневшего символа.

— Ты здесь.

— Я не знаю… не знаю, достоин ли я вообще ходить по этой земле после того, что сделал.

— Достоинство не получают по наследству, Кларк, — ответила она тихо, но так твёрдо, что у меня перехватило дыхание. — И не привозят с погибших планет. Его подтверждают каждый день.

Мы долго стояли среди обломков нашего детства, слушая, как ветер шумит в сухой траве канзасских полей.

Потом мама вздохнула, повернулась и протянула мне второй молоток:

— Крыша сама себя не соберёт. Работаем.

Я мог бы поднять весь этот амбар одной рукой. Мог бы собрать его за секунду. Но мы не стали этого делать. Мы методично разбирали завал доска за доской. Сортировали целые брусья, молча вытаскивали клещами ржавые гвозди, аккуратно складывали пригодное дерево в стопки.

Медленно.

Шаг за шагом.

По-человечески.

Глава 17

Мир спорил обо мне, не замолкая ни на минуту.

Одни наперебой называли меня спасителем, явившимся с небес. Другие — хладнокровным убийцей и угрозой всему живому. Третьи громогласно требовали, чтобы я немедленно явился с отчётом — в суд, на заседание Организации Объединённых Наций, в Пентагон или хотя бы на вечернее телевизионное шоу для поднятия рейтингов. Религиозные лидеры наперебой объясняли моё существование каждый на свой лад, вписывая меня в древние пророчества. Учёные требовали образцы моей ткани и крови для исследований. А политики с трибун обещали гражданам надёжную защиту от меня — правда, средствами, которых у них не было и в помине.

Я тем временем просто вывозил строительный мусор.

Разрушенный Метрополис строго разделили на секторы и зоны. В каждой без перерыва работали спасательные и строительные бригады. Я приходил туда без предупреждения, без фанфар, и просто спрашивал начальника участка, чем могу помочь. В первые дни все вокруг замирали, бросали работу и рвались фотографироваться. Потом привыкли. Напряжение спало, и прорабы начали обыденно ругаться, если я ставил бетонные балки не туда, куда нужно.

— Не геройствуй ты! — рявкнул прораб Альварес, вытирая рукавом засаленной куртки пыль со лба. — Подними левый край. На два дюйма поднял, говорю!

— Так? — я осторожно сдвинул многотонную швеллерную балку вверх.

— Это четыре! Ты меня без лицензии оставишь или парней завалишь?

— Извините, — пробормотал я, аккуратно опустив конструкцию ниже.

Альварес сдвинул каску на затылок, окинул меня строгим взглядом и качнул головой:

— М-да. Супермен, блин… А глазомер — точь-в-точь как у моего зятя-криворучки.

Мне искренне понравился Альварес.

А Лоис тем временем писала про восстановление города — глубоко, честно, вытаскивая на свет то, про что остальные предпочитали молчать. Нашла подрядчиков, которые безбожно завышали цены на строительные материалы в разгар беды. Раскрыла изящную схему «ЛюторКорп»: компания бесплатно поставляла в разрушенные районы тяжёлую технику и оборудование, но взамен по-тихому оформляла на себя права на городскую инфраструктуру.

— Он просто наживается на этой катастрофе, — сказала она, с досадой бросая распечатки документов на стол.

— И одновременно действительно помогает, — тихо возразил я.

— Ты всё ещё пытаешься его защищать? — Лоис вскинула на меня взгляд, полный удивления и усталости.

Мы сидели в моей крошечной квартире. Впервые она вошла сюда, зная обо мне всю правду. Мои очки в роговой оправе молча лежали на столе. А костюм висел за дверью — прямо рядом с дешёвой, потертой курткой, которую я купил на распродаже.

— Не защищаю, — я покачал головой. — Пытаюсь быть точным.

— Он ведь подверг тебя воздействию криптонита, — тихо, но твёрдо произнесла она, скрестив руки на груди.

— Откуда ты…

— Ты бредил, — перебила Лоис. — В полевом госпитале.

— Я был там? — я нахмурился, пытаясь восстановить в памяти те провалы.

— Ровно семь минут. Потом ты услышал очередной обвал на окраине и просто улетел.

— И… что я говорил?

— По-русски, — она пристально посмотрела мне в глаза.

Я замер, так и не донеся чашку до губ.

— Ты… знаешь русский?

— Теперь знаю несколько выражений, — уголок её губ дрогнул, но взгляд остался серьёзным. — Правда, большинство из них нельзя печатать в «Дейли Планет».

Я медленно опустил голову и закрыл лицо ладонями, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного холода.

— Лоис…

— Кто такой Петрович, Кларк?

Вот и пришёл момент той самой третьей правды, которую я обещал себе не раскрывать никому и никогда.

И я рассказал.

Не всё сразу — слова давались с трудом, подцеплялись одно за другое, как заржавевшие звенья цепи. Я начал с того старого сарая в глухой деревне, с троения бензопилы в руках, с резкой, ослепляющей боли в груди, когда остановилось сердце. Потом — липкая смерть, полная темнота и неожиданный вспыхнувший свет, в котором орал новорождённый младенец. Клава. Дочка Нина. Прожитая до самого остатка чужая — или моя? — жизнь размером в век. Память уставшего старика, запертая в теле младенца с чужой, погибшей планеты.

Лоис не перебивала. Впервые с нашего знакомства она слушала молча, даже не делая пометки в блокноте, едва дыша.

Когда я закончил, за окном уже затеплился бледный городской рассвет.

— Значит… сколько тебе на самом деле? — наконец тихо спросила она, разрывая затянувшуюся тишину.

— Биологически — двадцать два, — я тяжело вздохнул. — А по памяти… под сотню.

— Отвратительно, — выдохнула Лоис, потёрла переносицу и качнула головой.

— Что именно?

— Я просто не могу решить, кто передо мной — зелёный пацан или пенсионный дедушка с завалинки.

— Я предпочитаю, чтобы ты называла меня Кларком, — с лёгкой кривой ухмылкой ответил я.

— А Иван?

— Тоже я. Часть меня, которую уже не вырезать.

Лоис поднялась с места, отошла к окну и долго смотрела на пробуждающийся, туманный Метрополис.

— Ты уверен, что всё это — реальные воспоминания, а не какая-нибудь криптонская нейросимуляция, запущенная кораблем при перелёте? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет.

— Уверен, что та, твоя прежняя Земля вообще существовала?

— Нет.

— Уверен, что не занял место настоящего Кал-Эла? Что ты не подменил собой чью-то душу?

— Нет, — тихо отозвался я, встречая её отражение в стекле.

— Чёртово множество неизвестных для человека, который умеет слышать через стены и видеть сквозь металл, — с горечью произнесла она.

— Именно так.

Она медленно повернулась ко мне.

— Почему рассказал? — она всё ещё внимательно вглядывалась в моё лицо.

— Ты всё равно докопалась бы, — ответил я, опустив глаза. — Это лишь вопрос времени.

— Лесть, Кент.

— И я просто устал, — тихо признался я. — Устал бесконечно делить себя на части.

Лоис помолчала, потом протянула руку, взяла со стола мои очки в толстой роговой оправе и нацепила на себя. Обычные стёкла без диоптрий чуть бликовали в свете лампы.

— Маскировка, прямо скажем, ужасная.

— Работает ведь.

— Только потому, что люди не смотрят, — она качнула головой. — Они видят то, что хотят видеть. Это не потому, что ты такой уж гениальный конспиратор.

— Вполне себе результат.

Она сняла очки и аккуратно положила их обратно.

— Я не буду об этом публиковать.

— Я не просил тебя молчать, Лоис.

— Знаю, — коротко отрезала она. — Именно поэтому и не опубликую.

— Но ты журналист.

— А ты — мой источник. У источников есть право на безопасность. На защиту имени.

— Даже если источник — инопланетная угроза с противоположного конца галереи?

— В журналистском кодексе про прописку ничего не написано, — сухо парировала она.

Мы снова замолчали. В полутёмной квартире слышно было только, как за окном гудят редкие ночные машины.

— Ты убил Зода, — сказала Лоис, опершись подбородком на руку. — И сейчас ты боишься не того, что тебя осудит весь этот чертов мир. Ты боишься, что тебе самому станет легче.

Она попала точно в цель. Без промаха.

— Мне уже стало, — выдохнул я.

— Потому что он больше никого не убьёт.

— Да.

— Это не делает тебя чудовищем, Кларк.

— А что сделает?

— День, когда ты перестанешь задавать себе этот вопрос.

Я невольно опустил взгляд на старые карманные часы Джонатана, лежащие на тумбочке.

— Он… сказал бы что-то очень похожее.

— Умный был человек.

— Да. Очень.

Лоис ушла только утром, когда улицы Метрополиса уже заполнялись туманом. У самой двери она остановилась и обернулась:

— На работу опоздаешь, Кент.

— Я могу долететь до редакции за треть секунды.

— Супермен может, — она строго вскинула бровь. — Кларк — нет.

Пришлось идти на остановку и ехать на автобусе.

В этом и заключается вся ирония двойной жизни: сначала ты спасаешь планету на скоростях быстрее света, а потом двадцать минут толкаешься в душной пробке, потому что твоя коллега назубок знает расписание городского транспорта.

Через три дня Конгресс США официально назначил слушания по вопросу «Внеземной угрозы и национальной безопасности».

Меня пригласили официально. Повестку доставили прямо в редакцию «Дейли Планет», словно у Супермена был здесь свой почтовый ящик. Перри Уайт долго крутил в руках плотный конверт с правительственным гербом, потом поправил подтяжки, посмотрел на меня поверх очков и хмыкнул:

— Удивительно, Кент. Как часто правительственная почта ошибается адресом и оказывается именно на твоём столе.

— Совпадение, шеф.

— Ну разумеется, — хрипло отозвался Перри.

Он всё знал. Может, и не владел всеми фактами, но этого и не требовалось. Хороший главный редактор всегда видит пробелы — и в газетном тексте, и в людях.

— Если вдруг случайно встретишь этого парня в плаще… передай ему: костюмчик у него ничего так. Но эксклюзивное интервью он отдает только «Планете». Понял?

— Передам, мистер Уайт.

В Капитолий я вошёл через парадные главные двери. В строгом тёмном костюме, при галстуке. Не стал приземляться на крышу в образе мессии. Я встал в общую очередь и шагнул под рамку металлоискателя. Она тут же оглушительно зазвенела — сработал стальной корпус часов Джонатана.

Охранник на досмотре поднял глаза, узнал меня и мгновенно побледнел.

— Снять? — тихо спросил я, касаясь ремешка.

— Н-нет, сэр… — замялся он.

— Они металлические. Правила для всех.

— Проходите, сэр. Пожалуйста.

В зале заседаний было не протолкнуться. Сенаторы, генералы из Пентагона, ведущие учёные, семьи погибших во время битвы за Метрополис. А за их спинами — стройные ряды телекамер, транслировавших процесс на весь мир.

Лекс Лютор восседал в ряду приглашённых экспертов. Он демонстративно не смотрел в мою сторону — ровно до того момента, пока меня не вызвали к трибуне для присяги.

— Вы клянётесь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды?

— Да.

— Под каким именем вы даёте присягу? — задала вопрос председатель комиссии, сенатор Финч.

— Кал-Эл.

— Человеческое имя у вас есть?

— Есть.

— Вы назовёте его комиссии?

— Нет.

— Почему граждане этой страны должны доверять существу, которое скрывает свою настоящую личность?

— Вы не должны мне доверять, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Доверие рождается из поступков. И легко исчезает после ошибок.

— Вы признаёте факт убийства генерала Зода?

— Да.

По высокому залу с куполом прошёл тяжелый, гулкий ропот. Камеры защёлкали с удвоенной силой.

— Вы сожалеете о содеянном?

— Каждый день.

— Если бы вы могли вернуться назад… вы повторили бы это?

Я боковым зрением увидел в углу зала плачущую женщину. Вспомнил ту самую семью на разрушенном вокзале, зажатую в углу перед огненным взглядом Зода.

— Если обстоятельства будут теми же… да.

Мать одного из погибших в Метрополисе не выдержала и вскочила с места:

— А как же мой сын?! Где вы были, когда упал мост на Пятой улице?! Где вы были?!

Охрана суетливо дёрнулась к ней, но я поднял руку, останавливая их.

— Как его звали? — тихо спросил я.

— Майкл! Его звали Майкл!

— Я не успел к Майклу, — честно сказал я, и каждое слово давалось с трудом, словно весило тонну.

— Но вы же спасли других! — закричала она со слезами. — Почему их?! Почему вы выбрали их?!

— Потому что я оказался ближе.

Она бессильно опустилась на кресло и закрыла лицо руками, зарыдав.

Я не мог предложить этой женщине утешительный высший смысл. У меня его не было. Только голая, жестокая правда.

— Простите меня, — добавил я.

Слушания продолжались больше пяти часов. Меня допрашивали обо всём: о моих физических слабостях, о потенциальном оружии, о верности флагу США, о гражданстве и даже о возможности биологического размножения с людьми. Последний вопрос заставил смущённо переглянуться даже ко всему привыкших сенаторов.

Затем слово предоставили Лексу Лютору.

— Главная проблема заключаются вовсе не в текущих намерениях Супермена, — произнёс Лекс, выходя к трибуне со своей безупречной, хищной улыбкой. — Проблема — в полном отсутствии механизма ответственности. Сегодня он благожелателен к нам. Завтра его настроение изменится. Суверенное государство не может строить свою безопасность на личных качествах одного-единственного человека.

— Вы предлагаете создать против него оружие, мистер Лютор? — уточнила сенатор Финч.

— Я предлагаю дать человечеству возможность защититься.

С этими словами Лекс щелчком пальца открыл небольшой металлический кейс. Внутри лежал зеленоватый, фосфоресцирующий минерал.

Криптонит.

Тяжёлая волна тошноты и острой, жгучей боли мгновенно прошила моё тело. Я сжал кулаки и удержался на ногах только благодаря тому, что контейнер был частично экранирован свинцом.

— Этот минерал из глубин океана напрямую воздействует на его физиологию, — продолжал Лекс, наслаждаясь моментом. — И компания «ЛюторКорп» готова передать найденные образцы под международный контроль.

Ложь.

Не абсолютная, но изощрённая. Он передаст государству лишь малую часть, а основной массив оставит себе.

Я мог бы прямо сейчас разоблачить его. Рассказать про Смолвиль, про тайные раскопки в шахте, про его незаконные эксперименты. Но тогда мне пришлось бы сдать ферму, сдать Марту и память о Джонатане.

— Вы знали о существовании этого минерала? — обратилась ко мне Финч.

— Да, — ответил я, преодолевая одышку.

— Почему вы не сообщили правительству?

— Потому что этот минерал смертельно опасен не только для меня. При длительном контакте и без защиты он вызывает тяжелейшие мутации и лучевые болезни у обычных людей.

Лекс медленно повернул голову в мою сторону:

— У вас есть доказательства этих голословных утверждений?

— Твои личные медицинские анализы, Лекс. Те самые, что ты сдавал после поездки в Смолвиль.

Это был мой первый открытый, прямой удар.

Лютор на секунду побледнел. Его безупречная выдержка дала трещину.

— Я… не совсем понимаю, о чём вы.

— Всё ты прекрасно понимаешь.

Камеры мгновенно развернулись в сторону Лютора.

Я сухо, без эмоций рассказала собранию о заводе «ЛюторКорп», об открытой разработке шахты и о больных животных на соседних фермах. Я не назвал своего имени и не упомянул Смолвиль напрямую — но этого и не потребовалось. Пока шли слушания, Лоис уже пустила в печать готовое расследование. Статья вышла на сайте «Дейли Планет» ровно три минуты назад.

Лекс понял это по тому, как засуетились его помощники, судорожно разглядывающие экраны смартфонов.

— Это месть, — процедил он сквозь зубы, глядя на меня с лютой ненавистью.

— Это ответственность, — отрезал я.

— Ты публично разглашаешь мои частные медицинские данные!

— Я не передавал твои анализы прессе. Я лишь сообщил общественности о биологическом риске, который ты намеренно скрыл от своих же рабочих.

— Это пустые слова без документальных доказательств!

— Тогда открой архивы «ЛюторКорп». Прямо сейчас.

Мы смотрели друг на друга через весь огромный зал.

Он хотел, чтобы мир панически боялся меня. Но в итоге я сделал так, что мир с подозрением уставился на него.

Это была чистая победа.

И где-то глубоко внутри — в том самом углу души, где всё ещё жил упрямый старик Иван Петрович, — мне эта победа чертовски понравилась. И от этого чувства стало по-настоящему жутко.

Когда слушания закончились и зал начал пустеть, я увидел у самого выхода мать Майкла. Она стояла у колонны и ждала.

Я медленно подошёл к ней.

— Не надо… — тихо прошептала она, поднимая заплаканные глаза. — Не надо ничего говорить.

— Я просто хотел узнать о нём, — ответил я. — Каким он был?

Она тяжело вздохнула и посмотрела на меня с немым вопросом:

— Зачем это вам?

— Чтобы помнить.

Она долго всматривалась в моё лицо — словно пыталась разглядеть под неземной внешностью хоть что-то понятное, человеческое.

Потом её дрожащие пальцы достали из сумочки потертый кошелёк, а из него — небольшую, чуть замятую по углам фотографию. С карточки открыто и немного смущённо улыбался молодой парень в ярко-жёлтой куртке парамедика.

— Он возвращался за женщиной, — тихо сказала она, не сводя глаз со снимка. — Все бежали наружу, к выходу… а он развернулся и пошёл обратно в задымлённый пролёт.

— Значит, он спасал человека, — произнёс я, чувствуя, как тяжело сжимается горло.

— И погиб, — её голос треснул, но в нём уже не было агрессии. Только выжигающая изнутри, глухая пустота.

— Да.

— Как по-вашему… это было правильно? — она подняла на меня глаза, полные слез. — Стоила ли чья-то жизнь — его жизни?

— Я не знаю, — честно ответил я, встретив её взгляд. — Правда не знаю.

Она молча убрала фотографию обратно в кошелёк, аккуратно застегнула сумочку и слабо качнула головой.

— Хороший ответ, — выдохнула она. — Фальшивый герой наговорил бы мне правильных глупостей. А вы ответили как человек.

Она повернулась и медленно пошла прочь, затерявшись в коридорах здания.

Я вышел на высокие, залитые солнцем ступени Капитолия.

Внизу, у подножия огромного здания, кипело настоящее море людей. Сотни журналистов наперебой выкрикивали вопросы в микрофоны, вспышки фотокамер слепили нехуже молний. Одни в толпе размахивали плакатами, скандировали проклятия и требовали немедленно взять меня под стражу. Другие, напротив, тянули руки и выкрикивали слова благодарности. Плотные шеренги полицейских с трудом удерживали этот бурлящий, готовый взорваться поток.

Я не стал сразу взмывать в небо, улетая от этих криков и тяжёлых взглядов.

Я медленно спустился по широкой лестнице и пошёл прямо сквозь толпу. Без охраны, без вспышек силы, просто шаг за шагом.

Они имели полное право видеть меня вблизи. Не как мифического бога на экранах телевизоров, а здесь, рядом — из плоти, крови и ткани. Они имели право бояться. Имели право не доверять тому, кто способен уничтожать города.

Моя абсолютная сила не отменяла их человеческого права на страх.

Она лишь обязывала меня встать рядом и выдержать этот страх до самого конца.

Глава 18

Крепость на крайнем севере благополучно пережила войну.

Я прилетел туда сразу после изнурительных слушаний в Конгрессе — больше всего на свете мне хотелось оглушительной, абсолютной тишины. Но тишина здесь оказалась обманчивой. Внутри ледяных сводов полупрозрачные кристаллы хранили в себе всё, что осталось от Криптона: сгинувшие города, древнюю музыку, величественные научные архивы и бесконечные списки родословных. Миллиарды голосов, навсегда запечатанных в цифровых записях. Огромная мёртвая цивилизация, аккуратно разложенная по каталогам и полочкам.

Бесплотный силуэт Джор-Эла соткался из голубоватого света в самом центре главного зала.

— Ты уничтожил генерала Зода, — произнёс он своим обычным, лишённым эмоциональных оттенков голосом.

— Он не оставил мне выбора, — тяжело выдохнул я.

— Выбор существует всегда, Кал-Эл.

Я резко повернулся к нему, сжав кулаки.

— Удобно говорить о выборе, когда ты уже мёртв.

— Я не осуждаю тебя, — отозвался голографический фантом. — Лишь фиксирую свершившийся факт.

— Он был последним взрослым криптонцем, — тихо, но с нажимом сказал я. — Последним, кто помнил наш настоящий дом.

— Возможно, отдельные колонии в дальних секторах сохранились.

Я замер, не веря ушам:

— Что? Почему ты не сказал мне об этом раньше?!

— Мои данные неполны и требуют астрономического подтверждения.

Я не сдержался и наотмашь ударил по кристаллической консоли управления. По прочной прозрачной поверхности с сухим, звонким треском побежала паутина глубоких трещин.

— Ты всё время выдаёшь мне правду скупыми порциями! — рявкнул я.

— Так работает естественный процесс обучения.

— Так работает хладнокровная манипуляция.

Призрачная проекция Джор-Эла медленно опустила взгляд на повреждённую консоль, а затем снова подняла свои светящиеся глаза на меня:

— Иван Петрович Сидоров обладал выраженным недоверием к социальным институтам и авторитетам.

Я застыл на месте, чувствуя, как в груди всё мгновенно обрывается от ледяного холода.

— Ты… ты знаешь это имя?

— Твой разум содержит две тесно интегрированные структуры памяти, — всё так же бесстрастно ответил голографический аватар. — Сразу после первичной активации систем корабль провёл глубокий нейронный анализ твоей личности.

— И почему ты молчал все эти годы?!

— Ты не спрашивал меня об этом напрямую.

Я нервно, горько рассмеялся, качая головой. Мерзкая, чисто машинальная привычка искусственного интеллекта — дотошно отвечать на точную формулировку вопроса, абсолютно игнорируя человеческую боль.

— Кал-Эл был жив до моего появления? — спросил я, глотая сухой комок в горле.

— Младенческий мозг обладал базовой личностной матрицей, — всё так же бесстрастно отозвался искин.

— Я… уничтожил её? — тихо выдохнул я.

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Твоя нынешняя личность содержит непрерывные нейронные реакции обеих матриц. Произошло не вытеснение одной души другой, а их полное соединение.

Я тяжело опустился на холодный кристаллический выступ.

— Объясни проще. Без вашей криптонской терминологии.

— Иван не занял тело Кал-Эла, вытеснив ребёнка. А Кал-Эл не поглотил личность Ивана. В момент этого синтеза возник новый человек. Тот, кем ты являешься прямо сейчас.

— Кларк, — выдохнул я в полутьму зала.

— Да.

Годы разъедающего страха и мучительных сомнений не исчезли в один миг. Но они наконец получили чёткую, понятную форму.

— Почему это вообще произошло? — спросил я, поднимая взгляд на светящиеся кристаллы.

— Не знаю.

— Отлично, — я горько ухмыльнулся, качнув головой.

— Возможна аномальная квантовая связь между вселенными в момент смерти Криптона и твоей биологической смерти на Земле. Возможен осознанный замысел неизвестной силы. Возможна чистая, ничем не обусловленная случайность.

— Наконец-то честный ответ.

Я поднялся и блуждал по гулким, полупрозрачным залам. В глубине архивов я нашёл запись Лары. На экране она стояла прямо перед спасательной капсулой за считанные секунды до запуска и, едва сдерживая слёзы, тихо говорила с плачущим младенцем:

«Кал, ты не будешь помнить нас. Возможно, в этом кроется милосердие. Но знай: мы отпускаем тебя не потому, что любим меньше. А потому, что любим больше, чем наш собственный страх».

Я прослушал много раз.

Потом я наткнулся на глубоко спрятанные архивные материалы о Генетическом Кодексе. Он действительно был полностью встроен в мою ДНК — буквально в каждую клетку. Но самое главное: его извлечение вовсе не требовало моей смерти, как упрямо утверждал Зод. Джор-Эл заранее разработал безопасный способ считывания и копирования информации через кристаллическую матрицу.

— Значит… Криптон всё-таки можно вернуть? — тихо спросил я у мерцающего воздуха.

— Генетически — да, — отозвался искин. — Культурно — вопрос остаётся открытым.

— Но только не на Земле, — твёрдо отрезал я.

— В галактике существуют и другие миры, вполне пригодные для биологической жизни.

Передо мной на мгновение открылось грандиозное будущее — то самое, которое Зод в своей слепой, отчаянной ярости так и не сумел разглядеть. Новые криптонцы. Не выведенные из инкубаторов под строго заданные функции и касты, а рождённые свободно, с правом выбора собственной судьбы. Народ без жестокой иерархии. Новый Криптон, способный учиться на кровавых ошибках погибшего прошлого.

Но кто… кто даст мне право создавать целую цивилизацию?

Опять это проклятое слово — «право».

Какая бы дорога ни открывалась перед моей абсолютной силой, она неизбежно упиралась в этот один-единственный вопрос.

Я решительным жестом свернул голографический архив.

— Не сейчас, — выдохнул я.

— Почему? — спросил бесстрастный голос Джор-Эла.

— Потому что я всё ещё не научился отвечать за одного себя, — сказал я, глядя на гаснущие кристаллы. — Мне пока слишком рано становиться отцом целого народа.

На выходе из Крепости, прямо посреди бесконечной ледяной пустыни, меня ждал сюрприз.

У огромного хрустального артефакта входа, утопая в сугробах, стояла Лоис. Укутанная в огромный, явно не по размеру ярко-красный пуховик, она вслух и отборно ругалась на собачий мороз, пытаясь скрюченными от холода пальцами разжечь маленькую походную горелку.

Я на секунду замер от изумления.

— Как… как ты вообще меня нашла?!

Лоис подняла голову, вытерла иней с ресниц и смерила меня свирепым, замерзающим взглядом:

— Сначала отследила старый чартерный самолёт, на котором вы с Кентами ездили на север много лет назад. Потом засекла мелкие спутниковые аномалии в этом секторе. Ну а под конец… — она с третьей попытки выбила искру из зажигалки, — просто украла снегоход у канадских метеорологов.

— Украла? — я недоверчиво изогнул бровь.

— Одолжила. Без лишней бюрократической волокиты, — фыркнула она, с трудом отламывая ледышку с воротника.

— И ты перемахнула через всю ледяную пустыню ради эксклюзивного интервью?

— Ради тебя, идиот, — она отрегулировала горелку и наконец подняла на меня глаза.

Я молчал, чувствуя, как тёплая волна сжимает горло.

— После этих дурацких слушаний ты просто испарился, — продолжила Лоис, пряча зябнущие руки в глубокие карманы. — Я звонила Марте. Она сказала, что когда мужчины вашей семьи страдают или не могут разобраться с собой, они уходят куда-нибудь подальше и пытаются что-нибудь починить. На ферме всё починено, амбар стоит. Значит, ты улетел сюда.

— Сомнительная логика.

— Зато сработала.

Я заставил тяжелую кристаллическую створку разойтись и провёл её внутрь. Показал ей настоящие глубины Криптона. Джор-Эл соткался из света и поприветствовал её с ледяной вежливостью — как «носителя ключа». Лоис без остановки задавала вопросы целых три часа, то и дело вытаскивая блокнот, пока вдруг неожиданно не замерла возле мерцающей проекции Лары.

— Твоя мать очень красивая, — тихо произнесла она, всматриваясь в светящийся силуэт.

— Да, — отозвался я.

— Обе.

— Да, обе, — повторил я, вспомнив усталые, добрые глаза Марты.

Мы уселись прямо на холодные кристаллы возле огромной прозрачной стены. За ней в чернильном арктическом небе медленно танцевало, переливаясь зелёным и фиолетовым, полярное сияние.

— Я узнал кое-что важное, — тихо заговорил я, глядя на всполохи света. — Я никого не вытеснял. Кал-Эл не умер во мне.

— Поздравляю, — Лоис слегка подтолкнула меня плечом. — Теперь у тебя на один огромный экзистенциальный кошмар меньше.

— В запасе ещё несколько осталось.

— Ничего. Будем разбирать по очереди.

— Мы? — я повернулся к ней.

Она посмотрела на меня — строго, прямо и без тени сомнения:

— Не заставляй меня повторять очевидное, Кент.

Я мог бы прислушаться, настроить слух и услышать, как бешено и часто стучит её сердце под несколькими слоями тёплой одежды. Но я не стал этого делать.

Иногда высшее уважение к человеку — это добровольно отказаться от информации, которую ты можешь получить без спроса.

Она протянула руку и накрыла своей ладонью мои пальцы.

И Крепость Одиночества впервые за все эти годы перестала быть местом только для одного.

После того инопланетного вторжения весь мир замер в ужасе, каждый день ожидая очередного конца света.

Но конец света всё не приходил.

Зато пришли обычные, будничные человеческие беды: разрушительное наводнение в Луизиане, мощное землетрясение в Турции, выжигающий всё вокруг пожар на нефтяной платформе, страшное обрушение шахты. Я летал повсюду, где только мог помочь, и каждый раз лоб в лоб сталкивался с одной и той же горькой истиной: суперсила идеальна для первых пяти минут катастрофы — и почти бесполезна для следующих долгих месяцев.

Ты можешь выхватить человека из ледяной бурлящей воды. Но ты не можешь одним красивым полётом вернуть ему разрушенный дом, сгоревшую работу, утраченные документы и спокойный сон без ночных кошмаров.

Поэтому я начал оставаться. Надолго, уже после того, как уезжали съёмочные группы с телекамерами.

Я вручную разгружал фуры со строительными материалами. Вместе с рабочими возводил временное жильё. Часами слушал инженеров, вникая в чертежи. А иногда просто сидел на руинах рядом с теми, кого уже невозможно было спасти.

В глубокой шахте под Пенсильванией завалило двадцать горняков. Я пробился к ним сквозь торосы породы всего за час, но высокая концентрация метана в забое не позволяла использовать ни тепловое зрение, ни тяжелую технику — малейшая искра вызвала бы колоссальный взрыв. Пришлось укреплять обрушившийся тоннель вручную — миллиметр за миллиметром, удерживая свод собственными плечами.

Старший бригады, смуглый, закопчённый Том Ривз, почти сразу узнал меня сквозь пылевую завесу:

— Мой дед тоже был шахтёром, — сказал я, забивая очередную крепежную стойку.

— На Криптоне? — хмыкнул он, утирая пот со лба.

— В России.

— Ты… чего, русский, что ли?

— Длинная история, Том.

— У нас тут воздуха осталось от силы часов на шесть, — Ривз поправил каску. — Так что времени у нас полно, рассказывай.

И я рассказал. Сокращённо, без криптонских подробностей, простую человеческую правду. Том хохотал так густо и надрывно, что заходился в кашле:

— Значит, великий Супермен — это на самом деле старый советский коммунист?

— Бывший строитель, — поправил я его.

— Ещё хуже, — с оскалом ухмыльнулся он.

Мы вывели из этой подземной ловушки девятнадцать человек.

Двадцатый умер за полчаса до моего прихода.

Его звали Артур Белл. Я навсегда запомнил это имя.

Мой внутренний поминальный список неумолимо рос: Майкл с моста, Артур из шахты, маленькая девочка Софи, которую я не успел подхватить, пожарный Рамирес, чей крик о помощи я заглушил заблокированным в ушах грохотом взрыва…

Лоис, глядя, как я снова выписываю эти имена в блокнот, тихо сказала, что это нездорово.

— Если я начну забывать эти имена, Лоис… я неизбежно начну считать только спасённых, — тихо сказал я, перебирая листки в блокноте.

— А если ты будешь помнит каждого погибшего, ты просто перестанешь жить, Кларк, — её голос прозвучал жёстко, но без капли злости.

— Я не имею права забывать.

— Имеешь, — отрезала она, упираясь руками в край кухонного стола. — Именно поэтому ты и помогаешь людям как человек, а не как расчетливая машина.

Мы спорили на уютной кухне у Марты. Мама в это время молча раскатывала тесто для яблочного пирога и старательно не вмешивалась в наш разговор — ровно до того момента, пока Лоис с досадой не вздохнула и не обозвала меня упрямым ослом.

— Это у него наследственное, милочка, — не сдержав лёгкой улыбки, отозвалась Марта, выкладывая начинку на противень.

— С чьей стороны? — тут же переключилась на неё Лоис.

— Со всех трёх, — не задумываясь, ответила мама.

Лоис быстро обжилась на ферме. Она спала в моей старой детской комнате под самой крышей, искренне смеялась над нелепыми школьными фотографиями на полке и в конце концов откопала в письменном столе мою давнюю тетрадь — ту самую, где я с детства записывал правила управления своей силой.

На первой же странице, выводя букву за буквой неровным детским почерком, я когда-то вывел: «Не ломать. Не показывать. Сначала думать».

А на самой последней странице, совсем свежими чернилами, стояла взрослая строчка, приписанная уже после смерти отца: «Не путать любовь с контролем».

Лоис медленно прочла обе записи, провела пальцем по бумаге и тихо закрыла тетрадь.

— Хорошая книга.

— Короткая, — вздохнул я.

— Самые лучшие правила всегда короткие, Кларк. Нарушать их всё равно чертовски трудно.

В воскресенье с самого утра к нам на ферму съехались соседи — помогать чинить разрушенный во время нападения амбар. Они давно обо всём догадывались. Да что там — к тому моменту уже почти весь Смолвиль знал мою тайну. И при этом ни одна живая душа не проронила ни слова ни заезжим журналистам, ни городским зевакам.

Старик мистер Хадсон первым выгрузил из пикапа ровные сухие доски.

— Вот, держи, Кларк. За тот старый амбар у меня перед вашей семьёй должок, — басом сказал он, вытирая пыльные руки о фартук.

— Мистер Хадсон, я ведь могу восстановить всё до последнего гвоздя буквально за минуту, — тихо напомнил я ему.

Старик хмыкнул и посмотрел на меня с лёгким укором:

— Можешь. Но тогда на кой чёрт мы все сюда приехали? Нам что, делать больше нечего?

И мы работали всем городом. Весь день. Я принципиально носил обычные доски всего по две штуки на плече — хотя шутя мог бы поднять целый грузовик. Лана с азартом прибивала боковую обшивку. Пит Росс, который давно выучился на адвоката, громко и всерьёз спорил со строительной инструкцией. А местный шериф привёз в канистре холодный домашний лимонад и раздавал его уставшим людям.

Лоис сидела на крыльце и внимательно наблюдала за этой стройкой.

— Они защищают тебя, — тихо сказала она вечером, когда стук молотков наконец затих.

— Да.

— Но почему, Кларк?

— Потому что я — один из них.

— Ты прилетел с другой планеты, из глубин космоса!

— В Смолвиле это куда менее важно, чем привычка вовремя возвращать одолженный инструмент, — улыбнулся я.

Лоис тепло улыбнулась в ответ.

Когда последняя стропилина встала на место и новая крыша была полностью готова, Марта поднялась на стремянку и повесила над входной дверью старую деревянную табличку, которую когда-то вырезал отец: «Хорошая работа держится не на гвоздях. На людях».

Я раньше считал фразу сентиментальной.

Теперь понимал буквально.

Лекс полностью исчез из публичной жизни почти на два месяца.

При этом компания «ЛюторКорп» продолжала работать как часы. Пострадавшую в ходе битвы Башню Лютора восстановили едва ли не быстрее всех остальных разрушенных зданий в центре города. Совет директоров на все расспросы журналистов уверенно заявлял, что их основатель временно ушёл в тень и полностью ушёл в «масштабные гуманитарные и экологические проекты».

Лоис не поверила ни единому слову.

— Он что-то строит, — убеждённо повторяла она, разглядывая финансовые отчёты компании.

— Лекс всегда что-то строит, — пожал плечами я. — Это его привычное состояние.

— После таких публичных порку люди вроде Лютора не уходят на отдых, Кент, — качнула головой она. — Они просто меняют само определение победы.

И она оказалась права.

Мы вышли на подпольную подземную лабораторию, спрятанную глубоко под заброшенным заводом «ЛюторКорп» в Смолвиле. Туда по-тихому свозили ключевые обломки корабля Зода, смятую криптонскую броню, уцелевшие приборы и тела двух погибших солдат-криптонцев, чьи останки достали из завалов после закрытия портала.

Лекс заполучил всё это абсолютно легально — через секретные военные контракты с Пентагоном.

Я проник внутрь ночью, уже в костюме Супермена. Лоис клятвенно обещала остаться снаружи — следить за обстановкой из неприметного фургона. Ровно через пять минут я услышал подозрительный шорох в вентиляционном коробе прямо над своей головой.

— Я же сказал тебе ждать в машине, — тихо произнёс я, глядя снизу вверх на решётку.

— Ты мне не начальник, Кент, — с лёгким пыхтением отозвалась из темноты Лоис, спрыгивая на металлическую техническую площадку.

— Внизу может быть криптонит.

— Именно поэтому рядом с тобой должен быть хотя бы один человек, который не валится с ног от каждого зелёного булыжника.

Железная логика. И отчаянно раздражает.

Сама лаборатория выглядела абсолютно пустой — ни одного живого охранника или учёного. Только автоматизированные медицинские системы тихо гудели, продолжая заложенные в программу эксперименты.

В самом центре огромного зала возвышалась цилиндрическая барокамера с искусственной атмосферой и питательным раствором. А внутри неё росло тело.

Моё тело.

Но не точная копия. Кожа была болезненно-бледной, пропорции мышц и скелета искажены, словно ломаные, а глаза плотно закрыты. Клетки криптонца, грубо переплетённые с человеческой ДНК и постоянно облучаемые слабым потоком криптонита прямо внутри автоклава.

— Он… он делает тебя, — еле слышно прошептала Лоис, поднеся ладонь к губам.

— Нет, — тихо отозвался я, всматриваясь в дышащего в растворе двойника. — Он пытается сделать оружие, способное меня уничтожить.

В этот момент на бронированном стекле капсулы вспыхнула зеленоватая надпись системного монитора:

«ПРОЕКТ МЕТАЛЛО. СТАДИЯ 4».

В соседнем, герметично закрытом отсеке на титановом операционном столе лежал человек. Точнее, то, что от него осталось.

Джон Корбен — бывший сержант, тяжело раненный во время битвы за Метрополис. Почти все его внутренние органы были заменены массивной, ещё неокрашенной механикой. А прямо в центре вскрытой грудной клетки, вместо сердца, пульсировал ярко-зелёным светом обнажённый криптонитовый сердечник.

Корбен медленно открыл глаза. Его зрачки, искажённые цифровыми линзами, сфокусировались на мне.

— Супермен… — его голос прозвучал из встроенного динамика — хриплый, металлический, полный глухой ненависти.

В ту же секунду автоматическая система безопасности с шипением выпустила из потолочных форсунок зеленоватый аэрозоль. Легкие мгновенно обожгло пламенем. Мои колени подкосились, и я рухнул на бетонный пол, беспомощно глотая воздух.

Корбен тяжело поднялся со стола, с треском вырывая из собственного тела припаянные кабели и датчики системы жизнеобеспечения.

— Он был прав… Он сказал, что это ты во всём виноват.

— Кто? — выдохнул я, пытаясь поднять голову.

— Лютор, — Корбен шаг за шагом приближался ко мне, тяжело гудя сервоприводами. — Ты привёл этих тварей на нашу Землю. Из-за тебя… из-за тебя весь мой отряд сгорел заживо!

Я сжал зубы, преодолевая дикую боль:

— Зод пришёл за мной, Джон… Это правда. Я не стану лгать.

Лоис сориентировалась за долю секунды. Схватив со стеллажа тяжёлое свинцовое покрывало, используемое для защиты при радиационных тестах, она метнула его прямо в Корбена. Плотная ткань с глухим стуком накрыла его вскрытую грудь, перекрывая зелёный свет.

Жгучая боль в моих жилах тут же спала. Я рванулся вперёд и сбил Корбена с ног, прижав его к полу. Но я не мог ударить в полную силу — под этой грубой стальной бронёй всё ещё бились остатки человеческого тела и жил живой человеческий мозг.

— Джон, послушай меня! — крикнул я, удерживая его металлические манипуляторы. — Тебя просто используют!

— Я согласился сам! Я доброволец! — прорычал он, пытаясь вырваться.

— Тебе хоть кто-нибудь рассказал обо всех рисках этой операции?!

— Мне дали шанс снова ходить! — выкрикнул он с отчаянием.

Одним мощным рывком Корбен сдёрнул с себя свинцовое покрывало. Открытый криптонитовый модуль вспыхнул с удвоенной силой, заливая отсек мертвенным зелёным светом. Моё тело снова сковал паралич, я рухнул навзничь, теряя сознание от боли.

Но Лоис уже стояла у панели управления. Она наотмашь ударила по красной кнопке экстренной пожарной безопасности.

Из потолочных раструбов с рёвом вырвалась густая, липкая белая пена. Она плотным слоем облепила реактор Корбена и заляпала оптические датчики на его лице.

Киборг на секунду ослеп, судорожно пытаясь смахнуть пену с линз.

Этой секунды мне хватило. Преодолевая тошноту, я рванулся вперёд, запустил пальцы в раскалённый стальной отсек его груди, вырвал пульсирующий криптонитовый модуль вместе с проводами и с размаху швырнул его в стоявший неподалёку тяжёлый свинцовый контейнер.

Крышка автоматического сейфа со звоном захлопнулась.

Машина обмякла.

— Без ядра он умрёт, — тихо произнесла Лоис, указывая на гаснущие индикаторы на груди киборга.

Система жизнеобеспечения Корбена мгновенно дала сбой: механическое дыхание замедлилось, а мониторы пульса заверещали о критической остановке сердца.

Пришлось быстро достать из свинцового сейфа криптонитовый модуль. Преодолевая подступающую тошноту, я обернул его часть тяжелым защитным кожухом, отсекая прямой поток излучения, и вставил обратно в стальной отсек его груди.

Индикаторы снова зажглись ровным светом. Джон Корбен тяжело вздрогнул и медленно пришёл в сознание, сфокусировав на мне помутневший взгляд.

— Почему?.. — прохрипел он через динамик. — Зачем ты это сделал?

— Потому что ты человек, Джон, — тихо ответил я, помогая ему удержаться на кушетке.

— Я же… я только что пытался тебя убить.

— Это ничего не отменяет.

Вдруг по всему периметру подземной лаборатории со щелчком включились настенные мониторы. На экранах соткалось изображение Лекса Лютора — он сидел в своём кабинете, безупречно причёсанный, с бокалом воды в руке.

— Поздравляю, Кал-Эл, — произнёс Лекс с холодной, торжествующей улыбкой. — Ты только что блестяще подтвердил мою рабочую гипотезу.

— Какую ещё гипотезу, Лекс? — я поднял голову к ближайшей камере.

— Что даже осознавая смертельную угрозу для собственной жизни, ты не способен уничтожить человека, — ответил Лютор, пригубив воду. — А значит, живой человеческий оператор в качестве оружия против тебя в сотни раз эффективнее любой автоматической системы.

— Скажи мне честно, — я шагнул ближе к экрану. — Ты действительно искал способ защитить этот мир или просто пытался любой ценой победить меня?

Лютор на секунду замер, и его взгляд стал абсолютно ледяным:

— Для меня между этими двумя понятиями разницы больше нет.

С этими словами Лекс нажал клавишу на пульте перед собой и запустил экстренную перегрузку центрального модуля базы.

Экраны мгновенно пошли белыми полосами и погасли. По стенам лаборатории побежали сильные вибрации, с потолка с оглушительным грохотом сыпалась крошка и цементные плиты. Перегруженный реактор в глубине комплекса завыл на ультразвуковой частоте.

Я подхватил Лоис одной рукой, а второй сгреб тяжелое металлическое тело Корбена, и за долю секунды до того, как всю лабораторию похоронил под собой многотонный завал, вырвался сквозь толщу земли на свежий ночной воздух.

Расследование Лоис вышло в «Дейли Планет» не просто одной статьей, а громкой серией разоблачительных материалов.

Пентагон и правительство первые несколько дней привычно пытались всё отрицать, списывая подпольный комплекс на фейки и технологический шпионаж. Но под давящим весом неопровержимых документов, снимков и показаний самого Корбена власти были вынуждены официально начать расследование.

Все государственные контракты «ЛюторКорп» были мгновенно заморожены. А через неделю совет директоров компании на экстренном заседании официально отстранил Лекса Лютора от руководства его собственной корпорацией.

Он потерял всё: башенное здание, власть над компанией, безупречную публичную репутацию. Но только не свободу.

Все ключевые документы и секретные директивы по «Проекту Металло» оказались подписаны подставными заместителями и вице-президентами подразделений. Ни одного прямого приказа с личной подписью Лютора следователи из ФБР так и не нашли.

Через неделю в мой почтовый ящик в редакции легло плотное белое письмо без обратного адреса.

«Ты снова спас человека и искренне назвал это своей победой. Я потерял подземную лабораторию, зато получил точный, исчерпывающий ответ. Так кто из нас двоих на самом деле выиграл?»

Я сожёг конверт прямо в руках — тонкие алые тончайшие лучи теплового зрения за секунду превратили бумагу в невесомую сажу. Потом аккуратно собрал весь пепел до последнего мелкого катышка и выбросил в мусоропровод.

В той моей, первой жизни Клава часто повторяла: «Если уж решил окончательно забыть письмо — никогда не храни его пепел».

Первый год, последовавший за инопланетным вторжением, оказался самым длинным в моей жизни. И — одновременно — самым обычным.

Я изо дня в день работал в «Дейли Планет». Писал об изворотливой чиновничьей коррупции, о полуразрушенных сельских школах, о трещащих по швам мостах и о простых людях, которых никто и никогда вокруг не замечал. Иногда моя статья действительно помогала подтолкнуть заседателей и меняла закон. Но куда чаще — просто вызывала короткий шум на неделю, который быстро затихал под ворохом новых новостей. Я учился постепенно принимать ограниченность печатного слова — точно так же, как учился принимать ограниченность собственной абсолютной силы.

Лоис окончательно стала моим постоянным напарником по расследованиям. Формально — потому что Перри Уайт искренне верил, будто мой тихий, смирный вид и очки в роговой оправе хоть как-то удерживают её от безумных идей и проникновения на закрытые вооружённые объекты.

На практике же всё проистекало с точностью до наоборот: я просто со вздохом проникал туда вслед за ней.

Мы постоянно ссорились — о заголовках, о пределе допустимого риска и о праве публики знать всю правду до последнего слова. Она язвительно называла меня дедом и старым брюзгой, а я в ответ величал её бедствием местного значения.

А однажды она просто поцеловала меня в лифте.

Это произошло в самом конце выматывающего тридцатичасового расследования. От нас обоих пахло остывшим дешёвым кофе, проливным дождём и сухой типографской краской. Старый лифт «Дейли Планет», дернувшись, застрял прямо между четырнадцатым и пятнадцатым этажами.

— Я могу починить, — тихо сказал я, занося руку над панелью управления.

— Не надо, Кент, — остановила меня Лоис.

— Почему?

— Потому что ты постоянно пытаешься что-то чинить.

— И что в этом плохого?

— Иногда этот момент не сломан. Его не надо чинить.

Она шагнула ко мне, осторожно сняла с меня очки и поцеловала.

Я прожил на свете больше века — в двух разных мирах, в двух совершенно разных жизнях — но так и не смог подобрать ни одного умного ответа.

Лифт с гудением тронулся сам собой.

Двери распахнулись прямо перед Перри Уайтом, стоявшим на этаже с чашкой в руках. Он молча посмотрел на нас, потом на мои очки, всё ещё зажатые в пальцах Лоис, вздохнул и качнул головой:

— Если это ваш новый передовой метод газетной редактуры, я даже знать ничего не хочу. Быстро по рабочим местам.

Мы мгновенно разошлись по разным углам редакции.

Позже, уже вечером, сидя на пожарной лестнице над шумным, зажигающим огни Метрополисом, Лоис тихо спросила:

— Тебе хоть понравилось? — тихо спросила она, поправляя выбившийся локон.

— Я… анализирую, — честно ответил я, все ещё пытаясь уложить происходящее в голове.

— Неправильный ответ, Кент, — хмыкнула Лоис.

Я притянул её к себе и поцеловал снова — медленно и твёрдо.

— А вот это — правильный.

Марта приняла нашу новость с удивительным, почти олимпийским спокойствием.

— Наконец-то, — с лёгким вздохом выдохнула она, разливая свежий чай по большим кружкам.

— Ты… знала? — удивлённо переспросил я, замерев у стола.

— Кларк, милый, она смотрела на тебя абсолютно так же, как ты смотришь на наш старый неисправный трактор в сарае.

— И это… романтично?

— Для нашей семьи — очень, — с прямой материнской ухмылкой ответила мама.

Осенью мы поставили новый памятник Джонатану. На старом, скромном камне были выбиты только имя и даты. На новом мы добавили снизу всего одну строчку: «Муж, отец, фермер».

Я остался у его могилы один, когда тёплое вечернее солнце уже опустилось за бескрайние канзасские холмы.

— Всё получается совсем неидеально, пап, — тихо прошептал я в остывающую сухую тишину. — Очень неидеально.

Ответа не было. Только тёплый вечерний ветер тихо шевелил выгоревшую траву на кургане, да вдали, на краю отцовского поля, мерно стрекотали сверчки.

— Люди боятся, пап, — тихо продолжал я, глядя на выбитые в граните буквы. — И Лекс не остановится. Ему недостаточно просто победить, ему нужно доказать миру свою правду. А я… я убил человека. Пусть не совсем человека и не совсем…

Я замолчал, проглатывая тяжелый комок в горле.

— Видишь, опять оправдываюсь.

Я медленно положил ладонь на шероховатый, нагретый за день камень.

— Но я стараюсь удерживать. Как ты говорил.

Солнце окончательно опускалось за бескрайние канзасские холмы. Его алая, животворящая энергия проникала глубоко под кожу, натягивая каждую жилу, но впервые за долгие годы я думал вовсе не о силе и не о её пределах. Вечерний свет ровно лежал на сухом поле, превращая поднимающуюся пыль в жидкое золотое марево, и отдавал последнее тепло под моей ладонью.

Человек под этим солнцем не обязан становиться богом.

Можно просто остаться сыном.

Я поднялся с колен и побрёл к дому. На ферме жизнь кипела своим чередом. Марта и Лоис накрывали стол на открытой веранде. Из распахнутого окна кухни доносился живой, шутливый спор о рецепте яблочного пирога: мама мягко настаивала на корице, а Лоис с чисто журналистским упрямством доказывала, что правильная выпечка требует строгости.

В сарае лежала недоделанная калитка — уже не кристаллическая, не криптонская, а наша, абсолютно земная. Тяжёлую петлю повело от ударной волны ещё во время той битвы за Метрополис, и с тех пор она не закрывалась плотно.

Я зашёл в полумрак сарая и взял из старого ящика гаечный ключ.

Шаги на крыльце были тонкими, лёгкими. Лоис подошла к дверям, оперлась плечом о косяк и сложила руки на груди:

— Ужин, Кент.

— Пять минут, — не оборачиваясь, отозвался я, примериваясь к ржавой гайке.

— Ты говорил так час назад.

— Правда, осталось совсем немного.

Она тихо качнула головой, подошла ближе и встала почти вплотную.

— Знаешь, чем обычно заканчиваются истории о мужчинах, которые обещают сначала закончить ремонт?

Я замер. В глубине моей памяти — той, прежней, вековой, где остался холодный гараж, старые советские улицы и запах машинного масла, — мгновенно всплыл далёкий май. Старая, буйно цветущая яблоня во дворе, заклинившая бензопила и бесконечно долгий, тяжелый телефонный разговор с Ниной, которая так и не дождалась.

— Знаю, — тихо сказал я, опустив руки и встретив её тёплый, понимающий взгляд.

Я медленно положил гаечный ключ обратно на верстак.

Калитка вполне могла подождать. В конце концов, у нас теперь было главное — время.

Мы вошли в уютное тепло дома.

Глава 19

А за сотни миль от нас, в Готэме, ночной дождь пах совсем иначе, чем в Метрополисе. В нём не было речного озона и синевы — только сырой асфальт, остывающий бетон и застоявшаяся гарь великого промышленного города.

Человек в тяжёлом чёрном плаще стоял у панорамного окна на крыше высотки и молча смотрел на вспышки сотен мониторов. На одном из экранов в бесконечном повторе шла запись битвы: Супермен с хрустом ломал шею генералу Зоду. На соседнем дисплее тот же Супермен на руках выносил из объятого пламенем дома испуганных детей, удерживая второй рукой рушащееся перекрытие. На третьем — в строгом тёмном костюме давал показания перед сенаторами в Капитолии.

Нейросеть Бэткомпьютера в фоновом режиме непрерывно сопоставляла пропорции лиц, геометрию скул и рисунок сетчатки.

Кларк Кент. Вероятность биометрического совпадения — девяносто семь целых и четыре десятых процента.

Человек в маске приблизил старую, пожелтевшую фотографию, сделанную на маленьком кладбище в Канзасе. Похороны Джонатана Кента. Среди немногих гостей — юный Александр Лютор в сопровождении охраны. Чуть в стороне — сутулый молодой Кларк. А на заднем плане, у самого края кадра — развороченная земля и обугленные деревья, оставшиеся после первой активированной криптонской технологии.

Он одним кликом зашифровал и сохранил файл в глубокий архив.

На массивном металлическом столе рядом с пультом стоял маленький, тяжёлый свинцовый контейнер. Крышка была слегка сдвинута, и из щели пробивалось едва заметное, болезненное зелёное свечение.

— Альфред, — произнёс человек в темноту, не поворачивая головы.

В крошечном микродинамике в ухе откликнулся сухой, ироничный голос пожилого дворецкого:

— Да, сэр?

— Если существо, способное в одиночку уничтожить целый континент, добровольно выбирает по выходным чинить старые деревянные амбары… что это говорит о нём?

В наушнике на секунду повисла пауза, после чего Альфред спокойно отозвался:

— Это говорит о том, сэр, что у него идеально расставлены жизненные приоритеты. Ну или о том, что у него крайне сложные, запутанные отношения со своим покойным отцом.

Человек в плаще едва заметно улыбнулся кончиками губ.

— Подготовь полный план наблюдения.

— План личного знакомства нами пока не рассматривается? — уточняюще спросил Альфред.

— Пока нет.

— Разумеется, сэр.

На другом конце страны Лекс Лютор сидел в абсолютно пустом, обесточенном кабинете. Без своей знаменитой башни, без власти над компанией, без армады телохранителей.

Перед ним на стене были хаотично расклеены десятки распечатанных фотографий: Кларк Кент, Супермен в небе, обломки корабля из Смолвиля, скромная могила Джонатана.

Лекс медленно, тонким красным маркером проводил между ними прямые линии.

Канзас.

Пожар.

Лоис Лэйн.

Слушания в Конгрессе.

Русские термины и специфические слова, проскочившие в его медицинском отчёте из шахты.

В самом центре этой импровизированной паутины он крупными буквами вывел одно имя:

КЛАРК КЕНТ.

А затем медленно, с особым нажимом, перечеркнул имя жирной крестообразной линией.

Не потому, что усомнился в своей догадке или отказался от этой версии.

А потому, что главная истина, предъявленная миру слишком рано, мгновенно перестаёт быть смертельным оружием.

На столе зазвонил незарегистрированный спутниковый телефон. Лекс снял трубку.

— Господин Лютор, совет директоров готов начать переговоры о вашем официальном возвращении в состав правления, — раздался сухой голос его бывшего секретаря.

— Пусть ждут, — отрезал Лекс.

— У нас есть ещё кое-что, сэр… Внешние сканеры зафиксировали слабый закодированный сигнал из глубокого космоса. Это криптонский источник.

Лютор медленно поднял голову, и его глаза блеснули хищным азартом.

— Расшифровка есть?

— Пока только одно повторяющееся слово. Похоже на собственное имя.

— Какое?

— Брейниак.

Лекс молча поломал маркер в пальцах и впервые за эти месяцы искренне, удовлетворенно улыбнулся.

А у нас на ферме в Канзасе я проснулся среди ночи от далёкого, едва уловимого вибрационного сигнала. Сигнала, которого на этой планете больше никто не способен был услышать.

Я тихо, чтобы не разбудить Лоис, поднялся с кровати и вышел на крыльцо. Ночь была абсолютно ясной, прохладной и глубокой. Наверху, в моей старой комнате, тихо и ровно дышала во сне Лоис. На кухне Марта снова оставила гореть дежурный мягкий свет.

Далеко-далеко среди миллиарда холодных звёзд медленно двигалась едва заметная точка.

Очень далеко.

Очень медленно.

Я мог бы в одну секунду сорваться с места, разбить звуковой барьер, подняться за пределы атмосферы и полететь ей навстречу, чтобы принять этот удар первым.

Но я не полетел.

До рассеивающегося канзасского рассвета оставалось ещё добрых два часа. А утром мне нужно было отсечь все дела и отвезти Марту к плановому врачу в город, дописать важную статью для «Планеты» и всё-таки окончательно починить проклятую петлю на калитке.

Вселенная подождёт. У неё много времени.

Я опустился на деревянные ступени крыльца и просто слушал, как дышит Земля: как шумный ночной ветер гуляет в высоких стеблях кукурузы, как умиротворённо поскрипывает от отдыха наш старый дом, как отсчитывают секунды старые карманные часы на моём запястье.

Тик.

Так.

В той моей, первой человеческой жизни мне всегда казалось, будто смерть — это страшная трагедия, которая обрывает главную работу человека прямо на полуслове.

Теперь, прожив две жизни под разными небесами, я знал наверняка: никакая настоящая работа никогда не заканчивается полностью. Один человек устало кладёт тяжелый инструмент на верстак. Другой — пришедший след в след — поднимает его и продолжает дело.

А иногда… иногда это оказывается один и тот же человек.

Просто живущий под другим солнцем.

Утро наступало медленно, умывая росой канзасские холмы.

Холодный металл ключа привычно лёг в ладонь. В этом не было никакой магии, никакого сверхчеловеческого величия — просто ржавые петли, старые болты и честная работа. Утренний воздух пах сырой землёй, согретой первой зарёй, и в этом запахе сливались воедино и далёкие, занесённые снегом степи прошлой жизни, и бескрайние канзасские поля, и даже чистая, звенящая тишина криптонских льдов.

Я аккуратно сдёрнул перекошенную калитку с петель и прислонил её к деревянной стене сарая.

С веранды донёсся тихий звон посуды — Марта уже поставила чайник на плиту. Из распахнутого окна второго этажа донёсся лёгкий шорох: Лоис потянулась во сне, встречая первый тёплый солнечный луч.

Они знали меня под разными именами. Но главное было вовсе не в том, как меня называют другие. Главное заключалось в том, что ни одно из этих имён больше не разрывало меня изнутри.

Иван давным-давно выучил цену человеческой жизни и научился терпению.

Кал-Эл сохранил память и свет погибшего дома.

Супермен держит этот мир на плечах, когда людям не на кого больше опереться.

А Кларк Кент просто чинит калитку в шесть утра, потому что его семье нужен исправный дом.

Я вытер испачканные маслом пальцы о ветошь, посмотрел на поднимающееся над горизонтом алое солнце и слабо улыбнулся.

День обещал быть длинным. И чертовски хорошим.

Часы Джонатана тикали громче звёзд.

Я сидел на ступенях крыльца, слушал, как в доме дышат две женщины, которых любил, и смотрел на точку, ползущую между созвездиями. Она двигалась слишком ровно для кометы, слишком медленно для метеора и слишком целеустремлённо для чего-либо природного.

В первой жизни я бы решил, что это спутник. Потом выругал бы телевизионщиков за молчание и пошёл спать. Во второй жизни я знал: если из глубокого космоса приходит сигнал на мёртвом языке и называет себя по имени, сон придётся отложить.

— Брейниак, — произнёс я тихо.

Слово легло на язык холодной железкой.

Криптонский корабль под сараем отозвался едва слышным гулом. Не звук даже — дрожь в костях, словно где-то под землёй включили огромный трансформатор. Сигнал шёл не только с неба. Он уже касался корабля. Перебирал его системы, щупал замки, искал вход.

Я мог взлететь. Мог за несколько минут выйти за атмосферу, встретить незваного гостя и выяснить, с чем он пожаловал.

Мог — не значит должен.

Однажды я уже бросился навстречу угрозе, уверенный, что сила позволяет исправить любую ошибку. После этого на кладбище Смолвиля появилась могила Джонатана Кента.

Я поднялся и пошёл к сараю.

В сарае пахло сеном, маслом и старым деревом. Под досками пола дремал корабль, принёсший меня на Землю. Я отодвинул верстак, нашёл скрытый рычаг и спустился вниз.

Кристаллы на стенах зажглись сами. Синее сияние выхватило из темноты гладкие рёбра корпуса, кресло, в котором когда-то лежал младенец Кал-Эл, и центральную консоль. Над ней мерцал знак дома Элов.

— Покажи источник.

Воздух собрался в карту звёздного неба. Зелёная точка горела возле края проекции.

— Расстояние.

Корабль ответил голосом, похожим на голос моего родного отца с Криптона и всё же им не являвшимся:

— Одиннадцать целых восемь десятых светового года.

Я нахмурился.

Точка, которую я видел глазами, находилась гораздо ближе.

— Тогда что над Землёй?

Карта изменилась. Вокруг планеты проступила сеть тончайших линий. Они охватывали спутники, наземные станции, подводные кабели, военные радары, гражданские серверы. Пока мы спали, нечто незримое опутывало наш мир.

— Разведывательные узлы, — сказал корабль. — Самовоспроизводящиеся. Неорганическая матрица. Системная принадлежность подтверждена.

— Брейниак?

— Да.

— Цель?

На этот раз пауза длилась дольше.

— Сбор.

— Чего?

— Всего.

На консоли вспыхнули изображения исчезнувших миров. Города под чужими солнцами. Башни, леса, моря, лица существ, которых больше не было во вселенной. Каждая картина сжималась, превращалась в светящуюся точку и исчезала внутри зелёной геометрической решётки.

Я понял не сразу.

Не хотел понимать.

— Он уничтожает планеты?

— Формулировка неточна, — ответил корабль. — Он сохраняет уникальное и устраняет избыточное.

Внутри меня шевельнулась старая, знакомая злость. Так иной начальник говорил о людях: не уволить, а оптимизировать; не закрыть посёлок, а сократить нерентабельную инфраструктуру. Чем страшнее поступок, тем чище для него находили слово.

— Значит, уничтожает.

— Да.

Зелёные линии вокруг Земли стали ярче.

Наверху скрипнула половица. Через несколько секунд в люке показалась Лоис. На ней была моя рубашка, волосы торчали в разные стороны, а в руке она держала тяжёлый фонарь, хотя свет здесь никогда не требовался.

— Я проснулась, а тебя нет, — сказала она. — Потом услышала, как сарай разговаривает на языке мёртвой планеты. Обычное утро в Канзасе.

— Ещё даже не утро.

— Для журналиста утро начинается, когда появляется причина не спать.

Мы стояли посреди подвала сарая, и зеленый призрачный свет проекции медленно гас, оставляя на сетчатке глаза тонкие алые полосы.

— Если его машины уже прощупывают атмосферу, у нас меньше времени, чем я думал, — сказал я, сжав пальцы и отключая кристаллический модуль.

Проекция окончательно распалась на тысячи мелких искр. Подвал снова погрузился в привычные, домашние запахи: сухое канзасское сено, остывший бетон, машинное масло и сырая земля. Вверху, сквозь тонкие щели в деревянном полу сарая, уже пробивались первые лучи света.

Лоис забрала у меня тяжелый фонарь, кликнула выключателем, направляя луч в угол, и присела на старый ящик из-под папиных инструментов.

— Выкладывай всё, Кент, — тихо произнесла она. — Без метафор про бабочек, коллекционеров и мёртвые планеты. Что именно делает этот твой Брейниак, когда находит новую цивилизацию?

— Он не завоёвывает, — я прислонился спиной к массивной несущей балочной опоре. — Ему не нужны территории, руда, рабы или политическое влияние. Ему нужна информация в её абсолютной, завершённой форме. Он выбирает один ключевой центр — крупный город, главный архив, ценнейший узел науки или культуры. Запечатывает его в квантовое поле, буквально вырезает из реальности вместе со всеми жителями… а всё остальное на планете превращает в стерильную пыль.

Лоис замерла. Её пальцы крепче сжали металлический корпус фонаря.

— Чтобы информация больше не менялась, — медленно проговорила она, мгновенно уловив жуткую, извращённую логику. — Если цивилизация продолжит жить, она неизбежно создаст что-то новое. И его «коллекция» перестанет быть полной.

— Именно. Живое постоянно развивается, ошибается, строится заново. Для него любое развитие — это просто шум, искажающий идеальный каталог.

— Чертовски аккуратный, рациональный маньяк, — выдохнула она, поджимая ноги и обнимая колени. — И Лекс Лютор получил сигнал от одного из его аванпостов.

— Или сам случайно перехватил его, когда искал способ дотянуться до меня. Лекс хотел найти оружие против Супермена, а нашёл сущность, которая считает нас всех неликвидным мусором.

Лоис поднялась с ящика, подошла ко мне вплотную и ненадолго уткнулась лбом в моё плечо. Я ощутил её тепло, её ровное, хотя и слегка учащённое дыхание. В этот момент она была вовсе не бесстрашным расследователем, штурмующим генеральские кабинеты, а просто женщиной, которая до смерти боится за свой дом и за человека рядом.

— Ты не сможешь удержать всю планету в одиночку, Кларк, — тихо произнесла она прямо в ткань моей куртки. — Даже с твоими плечами.

— Я знаю, — ответил я, бережно обнимая её и уткнувшись подбородком в её тёмные, растрёпанные волосы. — Но я могу начать с того, с чего должен начать нормальный человек. Отвезу Марту на осмотр, сдам материал в номер, а потом мы вместе найдём Лютора. До того, как он решит, что с этой штукой в космосе можно вести переговоры.

Она молча кивнула, отстранилась и посмотрела мне прямо в глаза — с той самой упрямой, ироничной улыбкой Лэйн, с которой она привычно шагала навстречу любой опасности.

— Идёт. Но кофе на кухне варю я. И если ты снова попытаешься незаметно подмешать мне цикорий под видом арабики — я напишу на тебя разгромную колонку в вечерний выпуск.

— Это был старый советский рецепт, — попробовал оправдаться я. — Полезно для давления.

— У меня отличные сосуды, Кент. Особенно когда ты рядом и не пытаешься улететь на бой с инопланетянами до завтрака.

Мы поднялись по деревянной лестнице наверх.

Небо на востоке уже наливалось бледным, прозрачным золотосто-розовым светом. В густых кронах яблонь запели первые птицы. В доме мягко щелкнул выключатель — Марта уже встала и по давней привычке зажгла свет над кухонным столом.

Мир за пределами нашей фермы медленно двигался навстречу очередной катастрофе. Но здесь, на канзасской земле, утро начиналось точно так же, как начиналось последние пятьдесят лет. И в этой неспешной, обычной человеческой рутине было столько бытовой силы, сколько никакой космический разум не смог бы запечатать в свои стеклянные банки.

Марта поставила на стол пирог и объявила, что конец света не является уважительной причиной уходить без завтрака.

— Это не конец света, — сказал я.

— Ты всегда так говоришь перед концом света.

Лоис фыркнула в кружку.

Марта выглядела спокойной. Слишком спокойной. Она выслушала короткое объяснение и только спросила, успею ли я отвезти её к врачу. В половине десятого мы должны были быть в окружной клинике: после зимы у неё стало скакать давление, а я, разумеется, превратился в худший сорт взрослого сына — тот, который умеет слышать сердцебиение за три квартала и потому считает себя вправе командовать чужим расписанием.

— Я отвезу, — сказал я.

— На машине.

— Мам, это три секунды лета.

— И три дня причёска дыбом. Мы едем на «Форде», Кларк.

— Зато без пробок.

— На машине!

Спорить с этим тоном было бессмысленно. Его не брали ни криптонские технологии, ни генеральские приказы, ни сыновнее обаяние, которого у меня, по мнению Лоис, всё равно не имелось.

Я доел пирог, вышел во двор, чтобы отремонтировать воротину амбара.

Петли оказались хуже, чем выглядели. Верхнюю следовало менять целиком, нижнюю можно было оживить. Я разложил инструмент на старой газете. Лоис стояла рядом с чашкой кофе и смотрела, как я счищаю ржавчину.

— Ты серьёзно? Прямо сейчас? — спросила она, не сводя с меня глаз.

— Я обещал.

— Кларк, там в космосе…

— Если планета разлетится, воротина никому не помешает, — перебил я.

— А если выживет — маме не придётся подпирать её коленом.

— Потрясающая расстановка приоритетов.

— Обычная. Рабочая.

Она присела на перевёрнутое ведро.

— Ты боишься, — сказала она. Это был не вопрос.

Напильник с визгом скользнул по металлу.

— Боюсь.

— Без твоих обычных «есть основания для беспокойства»?

— Я перестал использовать формулировки из отчётов.

— С каких пор?

— С тех пор, как понял, что от них не перестаёт трясти.

Она не улыбнулась. Только сжала кружку чуть сильнее.

После Зода я научился говорить о страхе, но так и не научился делать это вовремя. Во мне по-прежнему жил Иван Петрович — старый заводской костяк, привыкший считать любую жалобу разновидностью производственного брака. Но рядом теперь была женщина, способная без лишних слов разобрать моё молчание на детали и составить точную опись всего недостающего.

— Я боюсь не его, — сказал я. — Я боюсь того, что сделаю, когда он доберётся до вас.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Ты назвал настоящую причину.

Она поставила чашку на землю.

— А теперь услышь мою. Я боюсь, что ты опять решишь всё один. Не потому, что не доверяешь мне. А потому, что считаешь защиту работой, которую обязан выполнить собственными руками.

— А разве нет?

— Нет. Это отношения, Кларк. Не должностная инструкция.

Из дома вышла Марта в светлом пальто и с сумочкой.

— Вы закончили утреннюю семейную терапию или мне ещё погулять?

— Закончили, — сказала Лоис.

— Не закончили, — отозвался я одновременно с ней.

Марта оглядела снятую дверь амбара.

— Прекрасно. Теперь у нас вообще нет двери.

— Через час будет.

— Через час мы должны быть у врача.

Я посмотрел на часы Джонатана.

До приёма оставалось сорок семь минут.

— Успеем.

На сварку ушло шесть минут. На грунтовку — четыре. Краску пришлось сушить дыханием, очень осторожно, чтобы не снести сарай. Через двенадцать минут дверь висела ровно и открывалась одним пальцем.

Марта проверила дважды.

— Слишком хорошо, — сказала она. — Соседи будут завидовать.

Мы выехали на старом пикапе Джонатана. Лоис осталась на ферме работать с данными корабля: криптонская система не пускала её глубоко, зато охотно показывала сведения, если запрос формулировал я. Поэтому я два часа записывал для неё команды на бумажных карточках. Машина, способная пересечь галактику, подчинялась клочкам картона из кухонного ящика. Отец бы оценил.

На полпути к городу радио зашипело.

Сначала исчезла музыка. Потом голос ведущего растянулся, словно плёнку зажевало в магнитофоне. Из динамиков донёсся ровный, синтетический тон.

— Кал-Эл.

Марта медленно повернула голову ко мне.

— Это не радио?

— Уже нет.

— Кал-Эл, — повторил голос. — Последний автономный носитель Криптона. Подтверди статус.

Я остановил машину у обочины.

— Статус человека, который едет с матерью к врачу.

— Ответ нерелевантен.

— Другого пока не будет.

Марта положила ладонь мне на запястье.

Голос продолжил:

— Твоя биологическая матрица содержит повреждённый культурный архив. Обнаружены наложенные воспоминания неизвестной цивилизации. Требуется извлечение.

В салоне форда стало холодно.

— Мои воспоминания извлечению не подлежат.

— Всё знание подлежит сохранению.

— Без согласия владельца это называется воровством.

— Владение знанием — логическая ошибка органических форм.

— А уничтожение владельца после копирования — убийством.

Пауза.

— Эмоциональная классификация не имеет значения.

— Для убитого имеет.

Динамики щёлкнули. Музыка вернулась с середины припева.

Марта всё ещё держала меня за руку.

— Он знает про Ивана?

— Похоже.

— И хочет забрать его память?

Я снова вывел пикап на дорогу.

— Пусть в очередь становится.

Произнесено было бодро. Почти весело.

Но всю оставшуюся дорогу я слышал, как моё второе сердце — человеческая память, не видимая никаким рентгеном, — стучит где-то глубоко внутри.

Брейниак пришёл не только за Землёй.

Он пришёл за мной.

Мы въехали на парковку окружной клиники за пятнадцать минут до назначенного времени. Старое одноэтажное здание из красного кирпича пахло мылом, сухими травами и дезинфекцией — простым, привычным запахом человеческих болезней, тревог и тихих надежд.

Двигатель «Форда» заглох с тяжелым, металлическим вздохом.

Марта аккуратно расправила пальто, выудила из сумочки талончик к врачу и на секунду замерла, глядя на меня:

— Ты со мной зайдёшь?

— Лучше на крыльце подожду, мам. Доктор Уэбб опять начнёт переживать за моё давление, если услышит через стетоскоп, как у меня мотор работает.

— Смотри у меня, — она сжала мою ладонь чуть сильнее. — Не улети никуда, пока мне рецепт выписывают.

— Не улечу.

Она поднялась по деревянным ступеням, и тяжелая дверь клиники закрылась за её спиной.

Я остался сидеть на вскопанной скамейке под старым кленом. Осень разгоралась, тепло утреннего солнца согревало плечи, а в тишине канзасского городка я физически чувствовал, как далеко за пределами атмосферы сканеры чужого корабля перебирают байты информации, прощупывая каждый квадратный метр планеты.

В той, первой жизни я помнил одного заводского архивариуса. Он тоже бесконечно собирал карточки, систематизировал, подшивал папки, считая, что держит в руках порядок. А потом весь его идеальный архив сгорел за пять минут от банального замыкания в старом щитке.

Знание, извлечённое из жизни и запертое в стеклянную банку, ничего не стоит. Память — это не каталог. Память — это боль, опыт, любовь и ржавая калитка, которую ты чинишь руками, чтобы родным людям жилось чуть проще.

Телефон в кармане куртки суховато завибрировал. На экране горело: Лоис.

— Кент, — её голос в динамике звучал сжато, сфокусированно, без тени утренней иронии. — Корабль пустил меня дальше, чем мы рассчитывали. Твои карточки сработали. У нас проблемы.

— Брейниак уже выходил на связь, — спокойно ответил я, глядя, как по улице проезжает жёлтый школьный автобус. — Прямо через радио в пикапе.

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Он засёк аномалию твоей структуры? Твои две жизни?

— Да. Считает это повреждением архива. Хочет извлечь и стереть.

— И что намерена делать твоя вторая жизнь, Кларк?

— То же, что и первая, — сказал я. — Сначала дождаться маму от врача. А потом мы вместе найдем Лютора и закроем этот вопрос.

Глава 20

В клинике всё оказалось скучно, а скука в медицинском учреждении — хороший результат.

Врач велел Марте меньше солить еду, больше гулять и не волноваться. Последний совет он дал женщине, чей сын регулярно ловил падающие самолёты. Марта выслушала с вежливым лицом и пообещала постараться.

На стоянке я заметил чёрный седан.

Он стоял через два ряда, двигатель заглушён. За рулём никого. Номера зарегистрированы на компанию из Делавэра — она существовала четыре месяца, юридический адрес совпадал с почтовым ящиком, а сигнализация работала на частоте, которую гражданским системам не продавали.

Раньше я прошёл бы мимо.

Теперь постучал по крыше указательным пальцем.

Внутри щёлкнул динамик.

— Вы поцарапаете краску, — сказал незнакомый голос.

— Вы следите за моей матерью?

— За вами.

— И это должно меня успокоить?

Задняя дверь открылась сама.

Марта вздохнула.

— Только не ломай машину. Она дорогая.

— Мам, откуда ты знаешь?

— Дешёвые машины так подозрительно не выглядят.

В салоне сидел мужчина примерно моего возраста. Чёрные волосы, светлая кожа, тёмный костюм. Он казался неподвижным, но я чувствовал напряжение в каждой мышце. На коленях лежала трость — внутри клинок, электрошокер и газовый заряд.

На нём не было маски. Она ему и не требовалась. Лицо Брюса Уэйна знали даже те, кто не читал деловых новостей. Миллиардер, наследник, любимец благотворительных вечеров и светской хроники. Человек, которого фотографировали чаще, чем некоторых президентов.

Я видел другое: старые переломы, рубцы, уплотнения на костяшках, недосып, пульс бойца перед схваткой.

— Мистер Кент, — сказал он.

— Мистер Уэйн.

— Миссис Кент.

Марта заглянула внутрь.

— Вы тот молодой человек, который прислал деньги школе после торнадо?

На долю секунды он растерялся.

— Фонд Уэйна участвовал в восстановлении.

— Спасибо. Кларк, не груби человеку.

— Он за нами следит.

— Значит, пусть объяснит зачем.

Она села на переднее пассажирское сиденье, словно мы встретили знакомого у супермаркета. Мне ничего не оставалось, кроме как устроиться сзади напротив хозяина машины.

— Вы знали, кто я, ещё до того, как открыли дверь, — сказал Уэйн.

— И вы тоже.

— Я знал вашу гражданскую личность.

— А я — вашу рабочую.

Его пульс не изменился. Хороший контроль.

— И на основании чего?

— Перелом третьей пястной кости сросся плохо. Шрам под левым ребром от лезвия необычной формы. Следы кевларовой пыли в манжете. И вы приехали из Готэма ночью, хотя официальный самолёт Брюса Уэйна стоит в аэропорту Метрополиса со вчерашнего дня.

Марта повернулась к нам.

— Вы оба собираетесь говорить загадками?

— Ваш сын считает, что я Бэтмен, — сказал Уэйн.

— А вы?

— Считаю, что он Супермен.

— Тогда разобрались. Что дальше?

Я посмотрел на неё.

— Тебя это вообще не удивляет?

— Кларк, после космического генерала у меня снизились требования к сюрпризам.

Уэйн едва заметно опустил взгляд. Возможно, так он прятал улыбку.

На экране между сиденьями появилась карта Земли. Та же сеть, которую показал корабль, но менее подробная.

— За последние девять часов неизвестная система проникла в семнадцать военных сетей, шестьдесят два научных центра, крупнейшие библиотеки и архивы, — сказал он. — Ничего не украдено в привычном смысле. Данные остались на месте. Их скопировали.

— Он составляет каталог.

— Кто — «он»?

— Брейниак.

— Имя из сигнала?

Я кивнул.

— Машинный разум. Называет себя хранителем цивилизаций. Забирает один образец — остальное уничтожает.

— Зачем?

— Чтобы образец оставался уникальным.

Уэйн смотрел на карту.

— Коллекционер.

— Да.

— У коллекционеров есть критерии отбора.

— И хранилища, — добавил я.

Мы впервые посмотрели друг на друга не как двое, выясняющих, кто кого разоблачил, а как двое над одной поломкой.

— Я нашёл один из узлов, — сказал он. — Под Метрополисским музеем естественной истории. Он подключился к хранилищу метеоритов.

— Криптонит.

— Почему не уничтожили узел?

— Хотел сначала понять, что он ищет.

— А если узел передаст ему оружие против вас?

— Уже передал.

Я почувствовал, как в груди поднимается горячая волна.

Марта обернулась и посмотрела прямо на меня.

— Сначала слушай.

Я сжал зубы.

Уэйн продолжил:

— Узел защищён неизвестным полем. Силовой подход может уничтожить музей и квартал вокруг. Мне нужен доступ к вашему кораблю и всё, что он знает об этой технологии.

— Нет.

— Кларк, — сказала Марта.

— Он следил за нами. Вычислил тебя. Привёл неизвестную машину к криптониту и теперь хочет в корабль.

— Верно, — сказал Уэйн.

Такая прямота раздражала сильнее оправданий.

— И вы ожидаете доверия?

— Нет. Ожидаю рационального сотрудничества.

— Люди, которые говорят «рациональное сотрудничество», обычно уже приготовили наручники.

— Для вас наручники пришлось бы проектировать отдельно.

— У вас есть проект?

Он промолчал.

Ответ получился исчерпывающим.

Марта открыла дверь.

— Хорошо. Поедем на ферму.

— Мам.

— Что?

— Это мой корабль.

Она посмотрела на меня тем самым взглядом, от которого в детстве хотелось немедленно вспомнить все проступки за неделю.

— Он стоял в моём сарае тридцать лет. Не спорь о собственности с женщиной, которая платила налог на землю.

Уэйн вышел из машины.

— Я последую за вами.

— Нет, — сказал я. — Поедете с нами.

— Почему?

— Хочу видеть ваши руки.

— Разумно.

Марта вручила ему ключи от пикапа.

— Тогда поведёте. Кларк нервничает и превышает скорость.

Так Бэтмен впервые оказался за рулём отцовского «Форда», а Супермен сидел рядом и объяснял, что третья передача включается с характером.

Если во вселенной и существовал высший замысел, чувство юмора у него было скверное.

Брюс осматривал корабль четыре часа.

Он ничего не трогал без разрешения, задавал короткие вопросы и запоминал ответы с первого раза. В обычном человеке подобное поведение вызвало бы уважение. В нём — подозрение: слишком уж старательно он показывал, что умеет соблюдать границы.

Лоис приехала из Метрополиса к обеду и застала нас возле консоли.

— Так, — сказала она, увидев Брюса. — Либо я сильно недоспала, либо плейбой года изучает космический корабль в сарае моей свекрови.

— Мы не женаты, — напомнил я.

— Тогда потенциальной свекрови.

— Лоис.

— Что? Угроза из космоса не отменяет терминологическую точность.

Она протянула Брюсу руку.

— Лоис Лейн. Я пишу про миллиардеров, которые тайно нарушают закон.

— Брюс Уэйн. Я читаю газеты, которые проигрывают иски за клевету.

— Мы ни одного не проиграли.

— Именно поэтому читаю.

Они пожали руки и мгновенно друг другу не понравились. Это я понял без суперслуха.

Корабль воспроизвёл схему поля вокруг разведывательного узла. Оно не отражало энергию, а распределяла её по соседней матрице. Удар по устройству принимало всё здание. Попытка расплавить его тепловым зрением нагрела бы стены, перекрытия и людей внутри.

— Значит, надо отключить поле изнутри, — сказала Лоис.

— Внутрь не попасть, — ответил Брюс. — Оболочка герметична.

— Любая герметичная оболочка имеет технологический шов.

Я посмотрел на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Три месяца встречаюсь с человеком, который разговаривает как инструкция к бетономешалке.

Брюс вывел на экран увеличенное изображение узла.

— Шов есть. Ширина — меньше микрона.

— Я вижу меньше.

— Сможете провести воздействие точно по линии?

— Смотря какое.

Корабль предложил импульс, нарушающий фазовую синхронизацию. Для его создания требовались два источника: один внутри поля, другой снаружи. Внешним мог быть корабль. Внутренним — я, если сумею пропустить импульс через собственное тело.

— Последствия? — спросила Лоис.

— Неизвестны, — ответил корабль.

— Мне нравится, как инопланетная техника формулирует «может взорваться».

— Я пойду один, — сказал я.

— Нет, — одновременно ответили Брюс и Лоис.

Марта, разливавшая чай наверху, крикнула:

— Послушай людей!

Я поднял голову.

— Ты подслушиваешь?

— Ты говоришь под моим сараем!

В музей мы отправились вечером.

Официально здание закрыли из-за утечки газа. Неофициально Брюс каким-то образом добился, чтобы полиция оцепила квартал, пожарные держались на безопасном расстоянии, а камеры наблюдения показывали пустые коридоры. Я не спрашивал как. Некоторые ремёсла лучше не разбирать при первой встрече.

Он появился уже в костюме.

Плащ, броня, маска с короткими ушами. Вблизи всё выглядело не театрально, а функционально. Каждый участок защищал, скрывал или помогал двигаться. Даже силуэт был инструментом: человеческий мозг видел не мужчину в броне, а нечто большое и хищное.

— Мрачновато, — заметил я.

— Красный плащ практичнее?

— Его с воздуха видно.

— Именно.

Мы вошли через служебный тоннель. Лоис осталась в передвижном пункте связи через дорогу. Она спорила, но на этот раз согласилась: поле могло взаимодействовать с нервной системой, а защитить её было нечем.

Узел находился в подземном хранилище.

Зелёный шар размером с человеческую голову висел над контейнером с криптонитом. Вокруг него воздух казался густым. Я почувствовал слабость ещё за двумя стенами — не ту резкую боль, которая выворачивает мышцы, а медленное истощение, будто кто-то открыл кран и выпускал из меня солнечное тепло.

— Состояние? — спросил Бэтмен.

— Рабочее.

— Это не медицинский термин.

— А вы не врач.

— Семьдесят два удара. Было сорок восемь.

— Следите за моим пульсом?

— С момента знакомства.

— Романтично, — сказала Лоис в наушнике.

Мы остановились у двери хранилища. Электронный замок не отвечал. Бэтмен достал тонкий инструмент, но я уже видел механизм насквозь.

— Третий контакт справа, потом два левых одновременно.

— Если вы всё видите, почему носите очки?

— Потому что люди не любят, когда коллега читает документы через папку.

Замок щёлкнул.

Внутри узел повернулся к нам.

На его поверхности открылся глаз.

Не объектив. Именно глаз — зелёная радужка, чёрный зрачок, сеть сосудов. Машина выбрала органическую форму намеренно, чтобы вызвать реакцию.

— Кал-Эл, — произнесла она. — И Брюс Уэйн.

Бэтмен не шелохнулся.

— Маскировочные конструкции примитивны, — продолжил узел. — Личности определены по походке, сердечному ритму и микроповреждениям тканей.

— Теперь ты понимаешь, каково это, — сказал я.

— Сосредоточьтесь, — ответил Бэтмен.

Глаз моргнул.

На стенах вспыхнули изображения. Смолвиль. Ферма. Марта у окна. Лоис в редакции. Могила Джонатана.

— Культурный носитель Кал-Эл демонстрирует аномальную привязанность к локальным единицам, — сказал узел. — Они будут сохранены для повышения качества извлечения.

— Попробуй к ним приблизиться.

Криптонит под шаром вспыхнул.

Я упал на одно колено.

Боль пришла сразу — белая, чистая. Сосуды будто наполнили битым стеклом. Бэтмен метнул заряд. Взрыв ушёл в поле, стены содрогнулись, с потолка посыпалась пыль.

— Я предупреждал, — сказал узел.

— Не ты один, — прохрипел я.

Бэтмен оказался рядом, вколол что-то в плечо.

— Стимулятор. Двадцать секунд.

— Без разрешения?

— Подадите жалобу позже.

Сила вернулась не полностью, но я смог встать.

Корабль на ферме начал передавать импульс. Я почувствовал его на границе атмосферы — нить холодного света, направленная через сотни километров прямо в моё тело.

Нужно было коснуться узла.

Между нами — три метра и поле, превращавшее любое усилие в разрушение здания.

Я шагнул медленно.

Первый шаг расколол плитку.

Второй заставил погаснуть свет.

На третьем я перестал толкать поле и позволил ему толкать меня. Поддался, как поддаются тяжёлой двери, чтобы поймать момент возврата. Поле перераспределяло силу волнами. Между волнами оставалась доля секунды.

Когда-то на стройке мы ставили многотонную балку краном с разбитым тормозом. Машинист ловил раскачивание, а я орал снизу, когда отпускать. Если бороться с инерцией, балка снесла бы колонну. Если принять её ритм — вставала в паз.

Я поймал ритм.

Шаг.

Пауза.

Шаг.

Пауза.

Рука коснулась шара.

Импульс прошёл через меня.

На мгновение я увидел миллиарды строк чужого кода, города под стеклом, мёртвые языки, оцифрованные крики. А среди них — Криптон. Не запись. Не изображение.

Город.

Настоящий город, уменьшенный и заключённый в прозрачный сосуд.

Кандор.

Там двигались люди.

Мои люди.

Узел лопнул без звука.

Поле исчезло. Бэтмен успел поймать контейнер с криптонитом прежде, чем тот упал.

Я стоял среди зелёных осколков и смотрел в пустоту.

— Кларк? — позвала Лоис.

— Он не уничтожил весь Криптон, — сказал я.

— Что ты увидел?

— Он забрал город.

В разбитом корпусе узла что-то пискнуло.

На полу возникла проекция лица: зелёная кожа, три светящихся диска на лбу, глаза без тепла.

— Образец установил контакт с архивом, — произнесло лицо. — Эмоциональная ценность подтверждена.

— Кандор жив?

— Кандор сохранён.

— Верни его.

— Прибудет сборщик. Подготовь Землю к классификации.

Проекция погасла.

Бэтмен закрыл криптонит в свинцовый контейнер.

— Это была ловушка, — сказал он.

Я смотрел на осколки.

— Да.

— Он хотел, чтобы вы увидели город.

— Да.

— Зачем?

Ответила Лоис:

— Чтобы Кларк захотел подняться к нему сам.

Она была права.

И это было хуже всего.

Глава 21

На следующий день Лекс Лютор вернул себе компанию.

Он сделал это в одиннадцать утра, пока мы обсуждали инопланетное вторжение на летучке отдела городских новостей.

Экран в редакции показывал прямую трансляцию. Лекс стоял на ступенях суда в тёмном пальто, бледный, гладко выбритый и спокойный. За его спиной адвокаты улыбались так, словно правосудие только что подтвердило существование добра, а не недостаток доказательств.

— Все обвинения против моего клиента сняты, — говорил один из них. — Совет директоров «ЛексКорп» единогласно восстановил господина Лютора в должности.

— Единогласно, — повторила Лоис. — После того как двое несогласных внезапно продали акции, а третий уехал лечить нервы в страну без соглашения об экстрадиции.

Перри Уайт стоял у стола, жевал незажжённую сигару и мрачнел с каждой секундой.

— У нас есть подтверждение?

— Есть совпадения.

— Совпадения публикуют в колонке гороскопов. Мне нужны документы.

— Я найду.

— Найдёшь — получишь полосу. До тех пор пишешь про музей.

— Про утечку газа, которой не было?

— Про ограбление, при котором ничего не украли.

— А зелёный инопланетный шар?

— Если принесёшь его в редакцию, дам две полосы.

Перри ушёл в кабинет.

Лоис бросила блокнот на стол.

— Иногда я думаю, что он питается нашим раздражением.

— Зато экономит на обедах.

На экране Лекс начал говорить.

— Метрополис пережил нападение существ, чья мощь превосходит возможности любой отдельной страны. Мы обязаны задать вопрос: может ли человечество доверить свою безопасность одному неизвестному пришельцу?

Редакция притихла.

Я поправил очки.

— Наше спасение не должно зависеть от доброй воли того, кто не избран, не подотчётен и неуязвим для закона, — продолжил Лекс. — «ЛексКорп» создаст глобальную систему планетарной защиты. Не против Супермена. Для человечества.

— Вот же гад, — сказал кто-то у копировального аппарата.

— Формально он прав, — заметил Рон Труппа.

Лоис повернулась.

— В какой части? Где частная корпорация объявляет себя армией планеты?

— В части про неподотчётность.

Несколько человек посмотрели на меня, будто скромный репортёр Кларк Кент должен был иметь мнение о Супермене.

— Любая сила нуждается в ограничениях, — сказал я.

Лоис прищурилась.

— Но ограничения и клетка — не одно и то же.

Телефон на моём столе завибрировал.

Неизвестный номер.

Сообщение состояло из фотографии: мы с Брюсом возле музея, снятые сквозь стену в инфракрасном диапазоне. Под снимком одна строка:

«Он собирает нас быстрее, чем мы собираем его».

Я показал Лоис.

— Уэйн?

— Похоже.

— Он мог подписаться.

— Люди в масках экономят на вежливости.

На экране позади Лекса развернули эмблему новой программы: щит, охватывающий земной шар. В центре щита я заметил узор из трёх кругов.

Такой же был на лбу Брейниака.

— Увеличь, — сказал я.

Лоис сделала снимок экрана и приблизила знак.

Три круга. Между ними — тонкие линии криптонской письменности.

— Лекс знает, — сказала она.

— Или думает, что знает.

Телефон зазвонил снова. На этот раз звонил сам Лютор.

— Кларк, — произнёс он тепло, когда я ответил. — Надеюсь, я не оторвал тебя от статьи обо мне.

— Пока только от заголовка.

— Позволь предложить вариант: «Человек возвращает людям будущее».

— Длинновато. И слово «возвращает» предполагает, что вы его забирали.

Он рассмеялся.

— Я скучал по нашим разговорам.

— Я — нет.

— Ложь тебе всё ещё не идёт. Приходи сегодня вечером. Один. У меня есть кое-что, что ты захочешь увидеть.

— Если это ещё один зелёный камень, оставьте себе.

Пауза была короткой, но я её услышал.

— Значит, ты уже встретился с посланником.

— С каким посланником?

— Вот теперь ложь прозвучала лучше. Восемь часов, верхний этаж башни. И передай нашему общему знакомому в плаще: сканировать здание бесполезно.

Связь оборвалась.

Лоис смотрела на меня.

— Один не пойдёшь.

— Он потребовал.

— Лекс требовал много чего. В основном право совершать преступления без свидетелей.

— Если он связан с Брейниаком, мне нужно понять как.

— Нам нужно.

Я снял очки и потёр переносицу.

— Лоис, он знает достаточно, чтобы связать Кларка со всем этим.

— Он давно знает достаточно. Просто не публикует, потому что тайна полезнее разоблачения.

— Тем более тебе нельзя рядом со мной.

— Поздно. Я рядом.

Она произнесла это без пафоса. Как факт, не требующий обсуждения.

За окном над Метрополисом поднималась башня «ЛексКорп». На вершине сияла новая эмблема защиты человечества.

Я видел сквозь стекло десятки этажей, лаборатории, серверы, оружейные отсеки. Но верхний этаж закрывало поле, которого вчера там не было.

Внутри поля двигалась человеческая фигура.

Сердце билось редко и неровно.

В груди у человека горел зелёный свет.

В восемь вечера башня Лекса сияла так, будто вокруг неё уже наступило будущее, а весь остальной город по недосмотру остался в настоящем.

Я вошёл через главный холл.

Не прилетел на крышу, не прожёг стену взглядом и не спустился по шахте лифта. Иногда самый неожиданный поступок для сверхчеловека — воспользоваться дверью.

Охрана меня ждала. Молодой человек в безупречном костюме забрал телефон, попросил пройти через рамку и старательно не посмотрел на мои очки. Рамка пискнула.

— Ремень, — предположил он.

— Или пряжка.

— Снимите, пожалуйста.

Я снял ремень. Рамка пискнула снова.

Охранник побледнел. Под пиджаком у него участился пульс.

— Пломба, — подсказал я.

— У вас металлическая пломба?

— Стоматология в Канзасе суровая.

Он хотел вызвать старшего, но в наушнике что-то сказали. Молодой человек отступил, вернул мне ремень и показал на лифт.

Лоис осталась через дорогу в фургоне телевизионщиков, который Перри одолжил нам после десятиминутного разговора, состоявшего в основном из крика. По официальной версии мы готовили материал о возвращении Лекса. По неофициальной — Перри хотел первым узнать, какая часть города взорвётся.

В пуговицу моей рубашки был встроен передатчик. Устройство собрал человек из Готэма и передал через Альфреда. Откуда знал о встрече — не объяснил. Я не любил, когда посторонние следили за мной. Ещё меньше я любил признавать, что на этот раз слежка могла пригодиться.

Лифт поднялся без кнопок. Сорок этажей, шестьдесят, восемьдесят. Давление в шахте изменилось. На уровне девяносто второго этажа сигнал от Лоис исчез.

— Кларк? — успела сказать она. — Если ты меня слышишь, не геройст...

Тишина.

Двери открылись.

Верхний этаж — круглый зал без перегородок. Стеклянные стены показывали Метрополис целиком: река, мосты, огни южных кварталов, красные точки самолётов. В центре стоял Лекс.

Без галстука. Рукава закатаны. В одной руке бокал воды.

Рядом с ним находился мужчина, которого я видел сквозь защитное поле. Высокий, широкоплечий, с военной выправкой. Половина лица была человеческой: светлые волосы, серый глаз, старый шрам у подбородка. Вторую половину закрывала серебристая пластина. Под прозрачной секцией груди пульсировал зелёный кристалл.

Криптонит.

Боль пришла не сразу. Сперва во рту появился металлический привкус. Потом колени стали мягкими, будто из них вынули крепёж. Я остановился у лифта и заставил себя дышать ровно.

— Джон Корбен, — представил Лекс. — Бывший морской пехотинец. Корреспондент. Патриот. И, к сожалению, жертва событий, связанных с твоим летающим другом.

— Я знаю его статьи.

Человеческий глаз Корбена сузился.

— А я знаю твои.

Голос у него звучал с металлическим призвуком, но злость была настоящей.

— Вы писали хорошо, — сказал я. — До того как начали подгонять факты под вывод.

— А ты умеешь хамить для деревенского мальчика.

— В деревнях этому учат раньше алгебры.

Лекс поставил бокал.

— Господа, я пригласил вас не для литературной дискуссии.

— Тогда зачем?

Он подошёл ближе. Защитное поле между мной и кристаллом стало тоньше, и боль в костях усилилась.

— Потому что Брейниак вступил со мной в контакт семь месяцев назад. Не сегодня, не после сигнала над Канзасом. Семь месяцев. Он предложил знания. Я предложил доступ к ограниченным массивам человеческой истории.

— Продали ему библиотечный билет?

— Показал, что мы не стадо приматов.

— Для этого вы выбрали не лучший способ.

— Я выбрал единственный способ говорить с существом, которое каталогизировало тысячи миров.

Он коснулся панели. Над полом возникла карта Земли. Синие линии опоясали планету, сходясь в Метрополисе.

— Он ищет тебя, Кал-Эл.

В зале стало тихо.

Я смотрел на карту. Не на Лекса. Не на Корбена.

— Ошиблись адресом.

— Ты всегда был плохим лжецом. Даже в Смолвиле.

Лекс произнёс это спокойно. Без победной улыбки, без театральной паузы. Именно поэтому слова ударили сильнее.

— Не понимаю, о чём вы.

— Понимаешь. И я не собираюсь разоблачать тебя. Пока. Мне нужен Супермен, а Кларк Кент оказался удобным способом пригласить его без разрушения фасада.

Корбен повернул голову к Лексу.

— Ты сказал, он посредник.

— Я сказал, что мистер Кент приведёт нас к нему.

— Лекс, — произнёс я, — выключите поле и уберите камень.

— Почему? Тебе плохо?

— Мне надоело притворяться, что у нас деловая встреча.

Я снял очки.

Мир слегка качнулся. Сердце било тяжело, с перебоями. Я сложил очки и убрал их в карман.

Корбен отступил на полшага.

— Нет, — сказал он.

Лекс не шелохнулся.

— Да.

Корбен посмотрел на свои металлические руки, потом на зелёный свет в груди.

— Ты знал.

— Разумеется.

— Ты превратил меня в оружие против репортёра?

— Я спас тебе жизнь и дал цель.

— Цель выбирает человек. Оружию её назначают.

Я почувствовал, как меняется частота защитного поля. Зелёный кристалл вспыхнул ярче.

Я упал на одно колено.

Кожа на руках посерела. Каждый вдох царапал лёгкие. В прошлой жизни я однажды попал под выброс аммиака на холодильной установке. Тогда было похоже — организм ещё работает, а внутри уже понимаешь, что воздух больше не твой союзник.

— Останови, — сказал Корбен.

— Мы должны проверить пределы, — ответил Лекс. — Это необходимо для защиты человечества.

— Я сказал: останови.

Металлическая рука сомкнулась на пульте. Пластик хрустнул. Поле мигнуло.

В этот момент стеклянная стена взорвалась внутрь.

Чёрная фигура прошла сквозь осколки на тросе, ударилась сапогами о пол и метнула три матовых диска. Первый перерезал кабель питания. Второй вонзился в генератор поля. Третий лопнул облаком густого белого дыма.

— Поздно, — хрипло сказал человек в маске. — Он уже внутри системы.

Погас свет.

Я услышал, как Лекс бросился к резервной панели. Корбен развернулся к незнакомцу. Механизмы в его плечах взвыли.

— Стоять!

Из груди Корбена вырвался зелёный луч.

Человек в маске ушёл в сторону раньше выстрела. Луч прожёг дым, расплавил часть пола и ушёл в ночное небо.

Я заставил себя подняться.

— Выключи реактор! — крикнул я Корбену.

— Не могу!

На его человеческой половине лица появился страх. Металлическая рука схватилась за грудь, но пальцы не слушались.

— Он взял управление!

В стекле, экранах, полированном металле и даже в лужице воды из разбитого бокала появилось одно лицо.

Три зелёных точки, соединённые линиями.

— Кал-Эл, — произнёс Брейниак голосом всех динамиков сразу. — Последний незарегистрированный образец Криптона обнаружен.

— Я не образец.

— Типичная ошибка самонаблюдающейся системы.

Корбен шагнул ко мне. Суставы двигались рывками. Он боролся с собственным телом, но чужая воля была сильнее.

Человек в маске бросил мне маленький цилиндр.

— Свинцовая пена. В корпус реактора.

Я поймал цилиндр. Пальцы почти не чувствовали металла.

— Очень вовремя объяснил.

— Импровизируй.

— Вот этого я и боялся.

Корбен ударил.

Кулак попал мне в грудь. Я отлетел к лифтовым дверям, смял их и оказался в шахте. Тросы рванулись. Кабина этажом ниже пошла вниз.

Я ухватился за край проёма и увидел, как цифры над дверью побежали: 92, 91, 90.

В кабине были люди.

Боль можно терпеть. Особенно когда выбора нет.

Я прыгнул вниз.

Догнал кабину на уровне восемьдесят седьмого этажа, врезался плечом в крышу и схватил оборванные тросы. Ладони скользнули. Кожа лопнула. Внизу темнела шахта.

— Спокойно! — крикнул я пассажирам. — Техническая остановка!

Кто-то закричал ещё громче.

Я упёрся ногами в стены и замедлил падение. Металл под подошвами сминался. На восемьдесят третьем этаже кабина остановилась с таким ударом, что внутри сработали подушки безопасности.

— Выходите через двери! Не толкайтесь!

Сверху донёсся грохот.

Корбен спускался за мной, пробивая перекрытия.

Человек в маске появился в шахте, расправив жёсткий плащ.

— Люди эвакуированы, — сказал он.

— Ты всегда разговариваешь так, будто читаешь протокол?

— Только с теми, кто шутит при внутреннем кровотечении.

Он бросил мне свинцовый цилиндр.

— Первый ты потерял.

— Не потерял. Отложил.

Потолок кабины проломился. Рука Корбена потянулась к моей шее.

Я нырнул в сторону. Маска ударила его разрядом в висок. На долю секунды управление нарушилось.

Этого хватило.

Я вдавил цилиндр в прозрачную секцию груди и нажал кнопку.

Серая масса вспенилась, заполняя корпус вокруг кристалла. Зелёное сияние померкло. Боль отступила не сразу, но мир перестал расползаться по краям.

Корбен рухнул на крышу кабины.

— Он... всё ещё здесь, — выговорил он. — В моей голове.

— Держись за свой голос, — сказал я. — Говори что-нибудь.

— Что?

— Имя. Где родился. Что ел на завтрак. Всё, что твоё.

— Джон... Джон Корбен. Филадельфия. Кофе. Чёрный.

— Дальше.

— Морская пехота. Четвёртый батальон. У меня сестра в Огайо. Она ненавидит, когда я звоню после полуночи.

Чужое напряжение в его теле ослабло.

Сверху прогремел голос Лекса:

— Нам нужно вернуться! Серверы содержат данные контакта!

Человек в маске посмотрел вверх.

— Серверы уже не ваши.

Башня вздрогнула.

За стеклом всех этажей одновременно вспыхнул зелёный свет. Огни складывались в символ Брейниака.

— Процесс отбора начат, — сообщил город голосом тысяч телефонов. — Локальная цивилизация признана информационно-избыточной.

— Это что значит? — спросил Корбен.

Человек в маске ответил:

— Что он собирается оставить один город.

— А остальные?

Я услышал, как по всему Метрополису отключаются светофоры, останавливаются поезда, захлопываются электронные двери больниц.

— Остальные ему не нужны.