Русский бунт. Кровавый год

Глава 1

В пакете от Баженова прибыла бомба. Ни больше ни меньше. У меня от древнего фолианта мороз по коже прошел. Эта тяжелая из-за переплета книга и древний свиток могли обрушить существующий мир. Перевернуть христианские практики, пошатнуть богословие, обрядность, ритуалы. Василий Иванович все подробно написал в сопроводительном письме. С цитатами и их толкованием. Весьма обстоятельными. Я даже удивился, насколько он оказался подкован в вопросах теологии.

Например, Петр, согласно найденной книге, утверждал, что не Понтий Пилат, а царь Ирод был главным судьей Иисуса. Последствия такого знания? Как минимум, еврейские погромы по всей Европе, ведь получается, что не римляне виновны в мучениях миссии, а иудейские элиты. Даже сам факт римского суда, упомянутого в Евангелии, теряет свою историчность. Мне только кровавой волны антисемитизма не хватало. Евреев-то в моем государстве резко прибавилось после присоединения Польши, и Овчинников докладывал о сложной ситуации в отношениях “жидов” с гайдамаками правобережья и казаками из сгинувшей Запорожской Сечи.

А этот пассаж “Сила моя, зачем покинула меня?” вместо “Боже Мой!”, как в в каноне! Иисус не человек, а бесплотный дух, на кресте он не чувствует боли. Его тело исчезает из гробницы без чудесного воскресения плоти. Сама идея Боговоплощения, догмат о Воскресении и связанные с ним праздники оказываются под большим сомнением. Да меня проклянут все церковники мира, решись я предать это огласке.

Или это фантастическое описание Воскресения. С неба сходят два гигантских ангела, чьи головы «простираются выше небосвода», а за ними из гробницы выходит «движущийся крест». Стражи видят, как Иисус покидает гробницу в сопровождении говорящего креста . Подобный мифологизм противоречит сдержанности канонических текстов. И откуда взялся Христос, если его тело исчезло из гробницы?

Дальше – больше. Иисус отвергает искупление через кровь: «Не жертвы Я ждал, но милосердия». Евхаристия трактуется лишь как «воспоминание» без пресуществления, то есть, жертвенную теологию и литургические практики следует кардинально менять, отказываться от священного причастия символичными телом и кровью Всевышнего. Вместо Тайной вечери описывается «трапеза равенства»: Иисус раздает хлеб *всем присутствующим*, включая женщин и детей, говоря: «Ешьте как братья, ибо Царство – в вашем единстве». Это отменило бы необходимость участия священников в таинстве причастия.

В видениях Петра Христос освобождает всех умерших, включая язычников и грешников: «Никто не остался в аду, ибо любовь победила». Учение о вечных муках объявляется людским вымыслом, а само понятие Ада исчезает, он не нужен.

Ну и вишенкой на торте выступает рассказ о Марии Магдалине, изображенной апостолом для апостолов. Петр называет ее единственной, кому Христос явился первым после Воскресения, доверив «тайное учение». Она обвиняет Петра в малодушии, а он признает ее духовный авторитет. Это реабилитировало бы роль женщин в церкви и оспорило монополию мужчин на священство (1).

Сказать, что я поражен – ничего не сказать. Мозг взорвался – вот, как можно описать мое состояние. Хорошо хоть министры, видя мое перекошенное лицо, от вопросов воздержались.

— Мне нужно срочно к патриарху. Где он?

— В здании Синода или в Лавре, – откликнулся Перфильев.

— Заканчивайте без меня, – хмуро буркнул я, упаковал обратно пакет и стремительно покинул комнату.

***

Святейший Владыка Платон, к счастью, нашелся в здании Синода, Его хоть и упразднили, но помещения Церковь сохранила за собой как место для канцелярии и официальных приемов высших иерархов православной церкви. У патриарха там был свой кабинет. В него-то меня и проводили.

Кажется, мне тут были не рады. Платон начал с неодобрительно-непочтительного “Явился не запылился” и вывалил на меня кучу претензий. И за потворство лютеранам, которые начали переселяться на Волгу и в украинские степи. И за слабую поддержку в борьбе с униатами в польской Украйне, вошедшей в состав Малороссийского гетманства. А больше всего он ругался на ситуацию со старообрядцами.

— Вот ты просил, государь, чтобы мы замирились. А с кем там договариваться? Раскольники, они на то и раскольники, что даже между собой собачатся, – жаловался Платон. – Поповцы, беспоповцы, куча сект, включая тех, кто “гари” практикует. В Москве два центра у них, Рогожская слобода и Преображенское кладбище. На первом – поповцы, и с ними еще можно общий язык найти. В вот вторые… Они же еще с прошлого века, с царя Петра, заявляют, что на землю пришел Антихрист, что Церковь осквернена и попала под его влияние, что традиция священничества прервана. На нас они смотрят, как на слуг дьявола. И тебя, ваше величество, таковым считают.

Я таких подробностей не знал, мне они откровенно не понравились, но не за этим я пришел к патриарху. В руках у меня предмет посильнее всех расколов вместе взятых.

— Ваше святейшество, не до этого сейчас. Прочтите!

Протянул Платону послание Баженова. Патриарх неохотно взял бумагу, начал читать. Глаза его расширились, а потом и вовсе округлились от ужаса.

— Дай! – он требовательно протянул руку к пакету, догадавшись, что в нем лежит Евангелие от Симона.

Я отрицательно покачал головой и даже убрал пакет подальше. Вдруг Святейший Владыка, позабыв о своей степенности и сане, бросится на меня в надежде отнять, а потом уничтожить “еретический” фолиант. Предсказать его реакцию, я не брался.

— Ты понимаешь, государь, что у тебя в руках?

— Конечно.

— Не отдашь?

— Нет.

— Прокляну! – неуверенно пригрозил он.

— За что? – удивленно спросил я.

— Ты можешь разрушить не только Церковь, но и саму веру.

— Могу, но делать этого не буду. Но и не смолчу о находке.

Выражение ужаса снова исказило лицо патриарха. Он оттолкнул от себя письмо Баженова с такой силой, будто оно было пропитано ядом. В иносказательном смысле так оно и было.

— Зачем?! Зачем трубить на весь мир о пятом Евангелии? Хочешь оправдать иудохристиан? Чтобы они возродили свои общины?

— Вот этого я не понял. Поясни, Владыка.

— Ну как же! Как там в письме было? “Горе тем, кто назвал Мои заповеди ветхими!” Это слова еврейского мессии. То, над чем Церковь трудилась полтора тысячелетия – старалась обходить молчанием еврейские корни Христа нашего, вседержителя – снова обнаружится с полной откровенностью.

Этот момент я в письме Баженова не уловил, у меня другим была занята голова.

— Если у тебя есть оружие, зачем его выбрасывать. Не лучше ли повесить до поры на стенку или убрать в кладовую? – убежденно сказал я Платону. – Главное, чтобы твои противники знали, что ты вооружен.

— Папу имеешь в виду? – хмыкнул патриарх.– Дорого бы я дал, чтобы увидеть его рожу, когда он узнает. Хранитель престола Петра! Какая ирония! Апостол-то, оказывается, иерархию осуждал. Вот вам и примат главного апостола.

— Именно так. “Не называйте никого учителем кроме Христа”, – процитировал я. – Для католической церкви это смертельно. Вместо Петра, символа папства, появится проповедник христианства снизу, для которого вопросы этики важнее ритуала.

— Думаешь, папа не узнает о подобном документе? Или у него нет ничего подобного?– криво улыбнулся Патриарх. – Он у тебя на каком языке?

— Комментарии? Иоанна Богослова. На латыни.

— Значит, копия. Могут оспорить. Еще во втором-третьем веке от Рождества Христова Вселенские церковные Соборы такие документы объявили фальшивкой.

— Еще бы. Они же выстраивали ортодоксию.

Платону моя реплика не понравилась. Он укоризненно покачал головой.

— В пакете есть еще старинный свиток на древнегреческом, – добавил я, окончательно испортив ему настроение.

Он скрипнул зубами.

— Тогда за твою жизнь не дам и гроша. Помнишь, сколько покушений было на Ивана Грозного? Теперь я вижу по-иному их причину. Наследник тебе нужен. Срочно. А лучше несколько.

Святейший что-то знает про Агату и Августу? Я напрягся.

— Я еще подумаю, как поступить.

— Подумаешь? Эх, шила в мешке не утаить. Сколько людей видело книгу?

Мы вернулись к главной теме разговора, к делам практическим. Отставив в сторону теологию.

— Я не знаю. Баженов не написал.

— Вот-вот! Разнесет молва, до старообрядцев докатится. А уж они-то своего не упустят. Особенно беспоповцы.

— Если не можешь остановить, возглавь,– пожал я плечами.

— Пророк Осия говорил: “Кто сеет ветер, пожнет бурю”!

Я тяжело вздохнул. Что же делать?

Платон меня перекрестил.

— Ступай, государь. Да хранит тебя Господь. Мне же оставь думу тяжкую, мучительную. Может, что и придумаю, что тебе присоветовать. Ах, да, еще… Жди ходаков. Первыми твои иезуиты драгоценные прискачут. От них ничего не скроешь – везде своих шпиков имеют.

Об этом я тоже не подумал. На папу мне плевать, а вот высказанное патриархом соображение насчет общества Иисуса серьезно поколебало мою решимость обнародовать новость о пятом Евангелии. Мне с братьями Дальний Восток вместе осваивать, они мне в Польше и Пруссии активно помогают, шлют корабли один за другим со стратегическими товарами, везут порох, ружья... В тайных делах такое вертят, что другим не под силу. Одна польза от них. Ссориться никак нельзя. И что делать? Вот же задал мне Баженов задачку! Как Гордиев узел не разрубишь.

Одно хорошо: найдена все же не Либерия, как утверждал курьер, а ее часть. Сколько еще могло свалиться на мою голову знаний и печалей? И сколько их хранят те же архивы Ватикана? Неужели находятся люди, думающие, что мы знаем подлинную историю? Или все-таки то, что мы знаем, это то, что нам разрешили узнать? Если у папы в секретной комнате есть свой экземпляр Евангелия от Симона, его будет волновать не сама книга, а те знания, которыми я могу поделиться с миром. А если я не буду делиться? О находке знает Баженов и несколько строителей. Засекретить, взять подписки…

Я опять тяжело задумался. Куда ни кинь – везде клин.

Кто знает, что случилось бы, если я не скинул Катьку с трона, а рукопись была найдена? Утаила бы? Передала католикам в обмен на какие-нибудь картины или гипсовые копии статуй знаменитостей прошлого? Ответа уже не будет. Но факт остается фактом: если такая находка и случилась в той ветке истории, в которой прошла моя жизнь в старом теле, ее строго засекретили и от ученых утаили. Значит, и мне также стоит поступить, задушив на корню желание предложить депутатам присягнуть на новом Евангелии. Знает патриарх, узнают иезуиты и папа. Но все будут молчать.

***

В Питере – пекло. Хорошо хоть отсутствовал плавящийся асфальт, но в этих каменных джунглях все равно не продохнуть. В моем воспаленном мозгу, взбудораженным разговором с патриархом, вдруг родилось видение фонтанов Петергофа, дарящих прохладу. Вражеских флотов на Балтике нет, отчего не отправиться на природу на время проведения Земского собора? Я мог бы каждый день посещать заседания, мотаясь туда-сюда на гребной галере, если позволит погода. Ну, или на карете, если волнение на море сильное. Зато хоть высплюсь нормально, и моим девочкам будет приятно. Их заселить во Дворец, а самому устроиться в “Монплезире”. Уютный дворец Петра Великого, он мне всегда нравился. Опять же виды из окон на Финский залив, свежий морской ветер, водопровод и проточно-промывная канализация – красотища! Одним словом – козырная царская дача!

От мыслей о “Моем удовольствии” родилась новая идея.

— Коробицын! В Зимний не заезжаем. Остановитесь на набережной и сыщите мне шлюпку. До Кронверка хочу прокатиться. В секретный сарай перед Арсеналом.

На Кронверкском канале, разделявшим Петропавловку и Арсенал – сперва тыловую крепость невской цитадели, а потом хранилище всего ценного русской армии, включая артиллерийский парк, пороховые склады и даже медалей с орденами, – по моему приказу устроили временный эллинг, где проводилась установка “ракетниц” на гребные галеры. Снаряды, само собой, хранились в особом погребе Кронверка, поэтому и было выбрано это место, окруженное завесой особой секретности. Шпионов хватало, парочку прихватили на горячем, после интенсивного допроса Соколов-Хлопуша притопил их на реке. Работали они, что неудивительно, на англичан и голландцев. Ну эти всегда были активны на российском направлении, имеют тут агентуру не хуже, чем иезуиты…

Шлюпка нашлась сразу, и вот уже ветер раздувает мне кудри на невских просторах, жара на время отступила. Лепота! Река могуча и сурова, легкое волнение, шесть весел срывают барашки на волнах, ялик летит вперед, повинуясь идеально слаженной работе гребцов, а те, в свою очередь – команде рулевого, который увлеченно выкрикивает:

— Иии ррр-аз, иии ррр-аз!.. Навались!

Зашли в канал, обогнув Петропавловку. Часовые отдали честь, признав во мне своего государя.

— Суши весла! Шабаш!

Шлюпка ткнулась в грубо сколоченную пристань. Приняли швартовы. Я, проигнорировав протянутую руку матроса, сиганул на условный берег.

Быстро прошел посты охраны, заглянул в сарай и остался доволен увиденным. Галеру в районе носа перегораживал помост, выступавший справа и слева за бортами. На него устанавливали две половинные “ракетницы” так, чтобы выброс горящих пороховых газов ударял в воду, а не в гребцов. Служить на таком судне – истинный страх божий, но, как ни странно, недостатка в членах экипажа не было. Он комплектовался преимущественно из финнов, погнавшихся за длинным рублем – смертникам-”галерникам” я платил двойной оклад. Почему смертникам? Да потому, что снаряды были начинены напалмовой смесью, защищенной от камеры сгорания высушенным илом. Но сапропель не поможет, если в пороховой погреб галеры попадет хоть одно ядро. Случайная искра – и судно сгорит быстрее маленькой свечки. Люди предупреждены, на галерах одни добровольцы – видимо, деньги, они и в дремучих финских лесах деньги.

Пока уже готовые галеры тренируются в шхерах. Осталось только провести испытания в реальном бою, чтобы понять, у меня на руках появилось чудо-оружие для морских баталий или вытянул пустышку. На ком испытывать? Да, были англичане с миссией флага в Дании. Но пассивные, им явно не до объявления войны. Я делал ставку на французов. Балтика для них знакомый театр военных действий. Если с ними столкнемся, флот обязательно сюда заявится. И каперы. Френчи любят каперство, целый городок в Бретане на этом специализируется – Сен-Мало.

— Ваше Величество! Разрешите обратиться! – окликнул меня незнакомый молодой капитан-лейтенант.

Он зашел в эллинг вслед за мной. Прибыл тоже на шлюпке. Вежливо пропустил мой ялик, пришвартовался, когда я уже заходил в двери. Капитан галеры? Или просто интересуется новыми техниками морского боя?

— Разрешаю! Представьтесь!

— Каплей Ушаков, Федор Федорович! Ой, простите, я по-нашему…

— Я понял. Как служится, капитан-лейтенант? Корабль дали?

— Нет еще, Ваше Величество! По приказу Адмиралтейства скомандирован в Рыбинск для проводки каравана с лесом, годным для строительства кораблей, с нижних волжских губерний до Петербурга. А так хочется с морем не расставаться… Оттого и осмелился обратиться.

— Новыми галерами любуетесь?

— Восхищен! Для Балтики мощнейшее оружие. Кораблям из-за мелей быстро маневрировать не выйдет. Галеры подкрались и – хрясь! Накрыли издали супостата. А что кучно ракеты не ложатся, то для нас не беда, а скорее в радость. Из-за разброса может получиться вражескую колонну накрыть, если сбоку подобраться.

— Продумывали тактику боя с применением ракет?

— Признаться баловался на досуге. Схемы чертил…

— Назначен командиром флотилии ракетных галер! Патент получишь в Адмиралтействе! Только чур свой флаг будешь нести на обычной галере.

Ушаков замер в восторге. Открывал и закрывал рот, не решаясь разразиться потоком благодарностей.

Я хлопнул его по плечу и вышел из эллинга. Ушаков – глыба каких поискать, и не дело такого флотского командира за строевым лесом гонять. Это он удачно в эллинг зашел.

— Теперь домой! – приказал матросам на шлюпке.

Быстрый бросок через Неву, экипаж с шиком подвел катер к причалу.

Легко выпрыгнул из шлюпки и, отмахнувшись от кареты, быстро зашагал пешком к ближайшему входу. Часовые в суконных шлемах встали на караул – Никитин оставил один единственный батальон муромцев для моей охраны. Первому встречному лакею бросил на ходу:

— Царевну Августу и фрейлину Курагину – ко мне в кабинет!

Почиталин, уже успевший вернуться на рабочее место из Разумовского дворца, с тревогой на меня посмотрел, когда я пересекал приемную.

— Больше ничего особо срочного, государь, не поступало, – сообщил мне, предупреждая мой вопрос.

Кивнул ему на ходу, заскочил в кабинет, завертел головой в поисках места, куда убрать пакет из Москвы. Взгляд остановился на “секретной кладовой”, двусторчатом шкафе. Распахнул дверцу с изысканным маркетри в виде целого цветочного букета из искусно подобранных кусочков драгоценного дерева, начал копаться на полках в надежде обнаружить подходящее для пакета место. Тесемки, кружева, целый ящик драгоценных табакерок. Зачем мне столько табакерок? Сам не пользуюсь, надо их раздарить…

Черт, подарки! Я не привез из Польши подарки для девчонок. Кажется, Агата боялась конкуренции прекрасных паненок. Что бы им отсюда выдать?

Я перебирал кружева, плохо понимая, на чем остановить свой выбор. Так меня и застали мои чаровницы – подмышкой тяжелый пакет, а в руке бабские причиндалы. Не впорхнули как раньше, а вплыли в кабинет как павы, присели в глубоком книксене. Не бросились мне на шею, не зацеловали-затискали. Что это с ними? И лица все еще припухшие, глазки красные. Опять рыдали?

— Ваше Величество! Какое счастье, что вы вернулись! И с победой! – высказалась Августа от двери, а Агата потупила глаза и замерла как статуя. – Празднование вашей виктории над пруссками будет? – поинтересовалась царевна.

— Не до того сейчас, – буркнул я.

Торопливо запихнув пук с кружевами обратно в шкаф, я забросил туда же пакет, прикрыл створку и, приблизившись к девушкам, распахнул объятья. Они не сдвинулись с места.

— Что с вами? Будто и не рады мне…

Агата всхлипнула и бросилась вперед. Обвила руками, прижалась всем телом, я почувствовал от него легкую дрожь. Августа осталась на месте, лишь сердито поджала губы. Что-то явно случилось. Будем разбираться.

— Когда я вернулся из-под Смоленска, меня встречали куда горячее. Что с вами? – повторил я свой вопрос. – Почему в трауре?

— Не было приказа Вашего Величества! – отчеканила Августа. Ее русский все лучше и лучше.

Я по доброму усмехнулся.

— Приказываю произвести смену гардероба и придать себе вид, подобающий первым дамам Империи, встречающим победителя! Шкаф видите? Полчаса на разграбление! Только пакет не трогать!

Августа скользнула мимо меня, обходя по дуге, и направилась к шкафу. Агата все так же висела на моей шее и тихо зашептала мне прямо в ухо:

— Боже, я так скучала! Ты не представляешь, как! Ночи спать не могла, вся извертелась на кровати. Сил уж не было терпеть!

Ее дрожь усилилась и передалась мне. Почувствовал, как поднялось возбуждение – стремительно, требуя немедленной разрядки. Руки стиснули приятные выпуклости Агаты, а те, что спереди, так волнительно впечатались в мое тело. Какие-то они… большие? Позже разберемся, на ощупь.

Августа уже перебирала тесемки и ленты, не обращая внимания на наши с фрейлиной обнимашки.

— Жарко в Петербурге. Хочу с вами в Петергоф переехать, – решил я порадовать девушек своей идеей.

— Бросишь нас там одних, как всегда? – отозвалась Августа.

Агата ответила иначе – все также шепотом и на ухо:

— Сначала в постель!

Ее реакция меня порадовала гораздо больше. Прежде за ней не замечалась склонность к интимной откровенности.

— Что, черт возьми, случилось?! Августа, что за обидки на пустом месте?! – повысил я голос.

Она задрожала, выронила из рук кусочки тканей. Они упали на пол в беспорядке, а девушка закрыла лицо руками и затряслась в рыданиях. Переход к слезам был столь стремителен, столь не подходил к обстоятельствам нашей встречи, что я растерялся.

Августа вдруг бросилась вон из комнаты. Агата расцепила объятья и поспешила вслед за подругой, на прощание жарко чмокнув меня в щеку чуть выше бороды, не сказав ни слова и не удосужившись объясниться.

Накажу! Обеих накажу!

(1) Приведенные цитаты и рассказ о Евангелии от Симона – это не наша авторская выдумка. Они основаны на фрагменте “Евангелия от Петра”, на свитке, найденном в 1886 г. в Ахмиме рядом с гностическими кодексами. Современный радиоуглеродный анализ подтвердил его древность, но споры о подлинности апокрифа продолжаются десятилетиями.

НЕ ЗАБУДЬТЕ ДОБАВИТЬ НОВЫЙ ТОМ В БИБЛИОТЕКИ - ПРОДА УЖЕ СКОРО!

Глава 2

Я настолько обалдел от случившийся в кабинете сцены, что принялся собирать раскиданные по полу кружева и ленты. Мысли метались в поисках разгадки. Вдруг я застыл, как статуя, сжав в кулаке драгоценную ткань, украшенную расписными медальонами. Эта внезапная истерика Августы, этот проснувшийся сексуальный аппетит Агаты, ее грудь, прибавившая в размере… Да они обе беременны! Платья свободные, без корсетов…

— Ваня! Ваня!

Вбежавший в кабинет Почиталин пораженно уставился на меня, тискающего в руках кружева.

— Быстро разыщи мне Максимову! И из шкафа забери пакет – ну тот, из Москвы, ты понял?

Секретарь понятливо кивнул.

— Максимова должна быть во Дворце. Она обычно в это время к царевне приезжает.

— Зачем? Не знаешь? – мои подозрения резко прибавили градус.

— У женщин свои секреты, государь, – развел руками Ваня.

— Сейчас мы их раскусим, – грозно пообещал я. – Значит, так! Максимову сюда, пакет в самое охраняемое хранилище. Приставить дополнительную охрану.

— Будет исполнено, Ваше Величество!

Почиталин вытянулся, щелкнул каблуками, забрал пакет из шкафа и отбыл выполнять указания.

Я задумался. Если мои подозрения верны, ситуация явно покинула гавань трезвых размышлений и спокойной жизни. Меня ждет зона повышенной турбулентности, не говоря уже о сопутствующих женских капризах, вроде неистребимого ночного желания селедки или соленых огурцов или слез, обид и истерик без причины и повода.

Начнем с Августы. В то, что она носит под сердцем ребенка от почившего Павла, никто не поверит. Все сроки прошли. Значит, бастард? Не могу же я жениться на вдове своего сына? Или могу?

“Жениться? – я продолжал мять в руках ни в чем не повинное кружево и удивляться самому себе. – Как-то мне раньше не приходила в голову такая идея. А Агата? Не могу же я взять в жены сразу обеих. Чай не падишах какой, гаремом не обзавелся. Ситуация… Что-то многовато потрясений для одного дня”.

А с другой стороны, если отбросить нормальное мужское недоверие к институту брака, мне наследник нужен кровь из носу. Буквально несколько часов назад мне об этом патриарх толковал. Конечно, начнутся бешеные интриги, появятся новые придворные партии, засуетятся посланники… Зато если удачно родят обе, будет запасной наследник. А по нынешним временам, это уже немало.

И я буду отцом!

Это еще недоказанное утверждение вдруг открылось мне в полной ясности, словно распахнулись окна-двери и в кабинет ворвалось летнее солнце, осветив каждый закоулок. Ребенок, дети! Мальчики, девочки… Я почувствовал внезапный прилив гордости. Все-таки от природы не убежишь. Она заложила в нас механизм продолжателей рода – испугаться ответственности может только юнец, поставленный подругой в известность о браке по залету. Мне же чего бояться? Думать надо, как все устроить, радоваться надо, а сбегать в туман – это не мой размерчик.

— Государь, Максимова! – оторвал меня от размышлений голос Почиталина.

— Зови!

Вошла Мария – такая же бледная и с заплаканными глазами, как и мои девушки. Сговорились они что ли? Тоже беременная??

— Что с моими женщинами, Маша? Говори все, как есть.

— У обеих пятый месяц, – просто ответила мне Максимова, сразу догадавшись, о чем спрашиваю и вознеся меня на вершину гордости и счастья.

Я возликовал, но тут же забеспокоился.

— Отчего ты такая напряженная? У кого-то из них беременность опасно протекает? Кто? Августа? Агата?

— Все с ними хорошо. У Августы чуть хуже, ее мутит сильно. А Агата, с ней все хорошо. Бедра широкие, роды не должны пройти с осложнениями.

— Но я же вижу, что тебя что-то сильно беспокоит! – надавил я. – Глаза заплаканы, сама не своя, взор прячешь. В чем дело? Сама непраздна? Так радоваться надо!

Максимова тяжело вздохнула. Набрала полную грудь воздуха, но вместо слов жалобно всхлипнула. Она вытащила из кружевного рукава скрученные листки и молча протянула их мне.

Я пробежал их глазами и почувствовал, как подкосились ноги. Говорят, Бог любит Троицу. Небеса сегодня трижды решили потрясти меня до основания. Никогда уже мой мир не будет прежним. Никогда.

Передо мной лежало письмо Ожешко, в котором мой генерал, вхожий в самый ближний круг, обласканный, не раз награжденный, боевой офицер, контуженный при штурме Кенигсберга, предлагал своей невесте сбежать из Петербурга и даже из самой России. Он отпросился из своей дивизии на лечение в Ригу. Звал Машу туда. Иностранных купеческих судов в порту на Западной Двине хватало. Скрытно отплыть на одном из них труда не составляло.

— Почему? – спросил я внезапно севшим голосом.

Максимова мгновение поколебалась. По ее выражению лица я понял, что сюрпризы на сегодня не закончились. Она правильно поняла мой вопрос: я спрашивал не о причинах ее признания, а о мотивах для побега у Анджея.

Мария внезапно приняла решение. Побледнев еще больше, она вынула из рукава новый листок – гораздо тоньше, на рисовой бумаге и заполненный непонятными знаками. Шифрованное послание! Боже, Ожешко – шпион! Тот самый! О котором мне говорил Шешковский. На всякий случай решил удостовериться.

— Кому предназначалась эта бумага?

Максимова склонила голову, стиснула руки, крепко переплетя пальцы.

— Маша, ничего не бойся. Ты поступила правильно, придя ко мне.

— Я догадалась. Эта бумажка, – она бросила презрительный взгляд на шифровку, – была запечатана в маленький конверт. И Анджей попросил передать его жене французского посланника, которая меня посещает по вопросам женского здоровья. Но столь сильно было мое потрясение после предложения побега, что я вскрыла конверт и все поняла…

Она задохнулась в рыданиях. Я подошел и нежно ее обнял. Осторожно усадил на стул. Поглаживая по голове, не спрашивая, а утверждая, сказал:

— Ты, пройдя с нами весь путь от начала до конца, не смогла предать. Не смогла быть просто женщиной, невестой, любимой. На тебе раненые, медицинские учреждения, прививки, помощь отцу… Люди молятся на Марию заступницу, женщины надеются на твою помощь…

— А любовь, Петя? Как же любовь? Предала человека, с которым обручилась. Которому сердце свое обещала… Ты же его не пощадишь, да?

Пришел мой черед застонать, опустить руки с машулиных плеч. Казнить Ожешко? Втащить его молодое крепкое тело на эшафот, сунуть под нож “карачуна”... Его?! Боевого генерала, героя “шлюзового кровопуска”, мирного взятия Петербурга и яростного штурма редутов у Бранденбургских ворот?! Нашего боевого товарища? Друга Чики и многих других?

— Кончилась, Петя, моя жизнь, кончилась, – Маша началась раскачиваться из стороны в сторону, стоило ослабнуть моей хватке. – В монастырь уйду. Стану Христовой невестой.

Я припомнил, что Мария всегда была без ума от стихов. Мне на ум пришли строчки Брюсова:

— “На поле жизненного боя, где Рок влечет нас, как самум, душа возжаждала покоя, молитв и одиноких дум!”

— Да, да! – подхватила Максимова. – Я задыхаюсь!

Снова обхватил ее за плечи, прижал к себе. В глазах неприятно щипало. Пересилил себя, собрал волю в кулак, хотя хотелось выть, рвать, крушить.

— Ты мне это брось, сестрица! Придумала себе монашество! А о людях ты вспомнила? О тех, кто нуждается в твоей помощи?

Мария резко вскочила, отбросив мои руки.

— Я не вспомнила? Я?! Да только ради них я жизнь свою под твой карнифакс бросила. Прости, Петя, но не о тебе я думала, когда письмо то проклятущее раскрыла. А о тех, кто в заботе еженошной нужду имеет.

— Машенька, прекрати истерику, и так на душе тошно, – устало ответил я. – Вот что тебе скажу: боль твоя, она и моя. В трудах ее только выйдет преодолеть. Не будет у тебя свадьбы – оно, может, и к лучшему. Хочу Царскосельский дворец преогромный превратить в Дом ветерана. Где увечному или старому вояке найдется и крыша над головой, и должное уважение к годам, войне отданным, к наградам, и к здоровью, на той войне потерянному. Искал главноначальника над сим нужным державе учреждением. И вот дождался. Заберешь под свое крыло.

Масимова стрельнула в меня глазами – не кокетливо, нет. С надеждой. Предложение мое пробило в ее закипевшем мозгу маленькую брешь, заставило мысли переключиться с разрешения на созидание. На одно-два удара сердца отвлекло от терзавшей ее боли.

Но ненадолго.

— Петя, скажи ты мне, как на духу. Что ты с Анджеем сотворишь?

***

Зал собраний, ротонда, вместил пятьсот тридцать три депутата Собора. Шум, говор, запахи – тут тебе и дорогой французский парфюм, и крестьянские опорши, и купеческое сукно. Лица разные – надменные, испуганные, любопытные, решительные. Сидели вперемешку, я запретил рассаживаться по бывшим сословиям.

Вошел Патриарх Платон со свитой. В белом клобуке, с крестом. Лицо у него всё ещё печальное, никак не может переварить историю с 5-м евангелием.

— Во имя Отца и Сына и Святаго Духа… – разнесся его голос под куполом.

Начался молебен. Долгий, торжественный. Дымок кадила плыл по залу, смешиваясь с мирскими запахами. Склонялись головы наряженных и в парчовые кафтаны, и в домотканые зипуны. Молились. О чем? Каждый о своём. О спасении души, о земле, о богатстве, о конце смуты… Я же молился о том, чтобы хватило у меня сил и разума эту махину сдвинуть с места, чтобы не потонула Россия в крови и хаосе. А еще просил Господа, чтобы все удачно прошло с Августой и Агатой. Роды через 4 месяца, разговор с дамами был тяжелый, много слез было пролито. Каждая девушка мечтает о замужестве, о семье… А у меня что? Недогарем какой-то выходит. Дал много невнятных обещаний, и на этом пока все закончилось.

Когда Платон закончил, наступила тишина. Я вышел на небольшое возвышение, где стояла трибуна. На мне был простой мундир, без лишних украшений, но на голове – Шапка Мономаха, а на шее солдатский Егорий.

— Депутаты Земского Собрания! — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и слышно было в каждом углу. — Благословением Господним, молитвами Святейшего Патриарха и волей народа русского, мы собрались здесь, чтобы заложить основы новой державы! Довольно крови, довольно смуты, довольно рабства! Я отменил крепостное право – тепереча каждый человек на Руси волен! Земля принадлежит тем, кто её обрабатывает! Подати снижены, налоги справедливы! В воинском наборе даны великие послабления. Но свобода – это не только воля, это и ответственность! Ответственность перед Богом, перед Отечеством, перед ближним!

Я сделал паузу, оглядел лица. Вот тут-то самое главное.

— Чтобы свобода наша была не дикой вольницей, а прочной основой для будущего России, нам нужна… Конституция! Закон, которому будут подчиняться все – и царь, и простой муж! Закон, который определит права и обязанности, который защитит каждого от произвола и беззакония! На этом Соборе мы должны принять этот Закон! Он станет щитом нашей свободы, мечом справедливости! Он определит, как мы будем жить дальше – как избирать власть, как судить, как управлять! Не я один, не кучка вельмож, а вы, избранники народа, вы должны принять этот Закон! В ваших руках – будущее России! Голосуйте! Обсуждайте! Спорьте! Но примите его! Примите Конституцию!

Закончил. Шум, одобрительные возгласы, где-то – ропот несогласия. Я спустился с возвышения.

Началась процедура выборов председателя. По регламенту – самый старший из присутствующих в высоком чине. Выдвинули самого верного мне аристократа, князя Щербатова Юрия Андреевича. Старого, почтенного вельможу, не замеченного в интригах, известного своей честностью. Поднялся он на трибуну, поправил мундир.

— Прошу простить, — произнес он тихо, но уверенно. — Я уже не князь. Волей Государя я теперь простой гражданин. Но служить России готов в любом звании. Раз уж выбрали председателем, то давайте начинать.

Щербатов, уже просто Юрий Андреевич, тяжело вздохнул, оглядел зал, огладил короткую белую, как лунь, бороду.

— Объявляю первое заседание Земского Собрания открытым! — Голос его прозвучал весомо. — Предлагаю…

Я не стал слушать, что он предлагает – дальше будут процедурные вопросы. Счетная комиссия и прочее. Мое дело здесь было сделано. Теперь начнется большая игра.

***

Вернулся в кабинет во дворце. Достал лист бумаги, перо. Нужно было набросать схему. Понять, кто есть кто в этом новом зверинце. Начертил круг – Земское Собрание. Внутри – секторы. Фракции.

Самая, пожалуй, заметная и крикливая – бывшая дворянская. Хотя теперь и они, как Щербатов, кто отказался от титула, кто просто смирился. Но суть их осталась. Они потеряли главное – крепостное право, землю. Часть перебежала ко мне из-за страха, часть – из расчета. Но большинство меня опасается. Лидером их, неформальным, вижу Михаила Щербатова. Тот самый историк, племянник председателя. Голова варит, язык подвешен. Пламенный оратор. Что ему нужно? Сохранить хоть остатки привилегий? Вернуть утраченное? Сомневаюсь. Скорее – найти себе место в новой системе. И он достаточно умен, чтобы понять: в открытую против меня не пойдешь. Будет интриговать. И искать союзников.

Кто его союзники? Первыми на ум приходят депутаты от национальных окраин. Прибалты – бюргеры, черпающие свою силу, свою независимость в прежних привилегиях ганзейских городов, и остзейские бароны, что меня просто возненавидели после указа о вольности и кто уцелел после кенигсбергского штурма. Они потеряли свои латифундии, где немцы властвовали над эстами и латышами. Поляки и литвины, небольшая часть малороссов – шляхта, что тоже цеплялась за права свои и власть над белорусско-украинскими хлопами. Финны, шведы – после победы под Выборгом и смерти Густава они, казалось, притихли, но их представители в Собрании будут отстаивать свои интересы, свою автономию. Сможет ли Щербатов собрать их всех под свое крыло? Возможно. У них общая боль – боль потери прежнего статуса, прежней власти. Общий страх перед новым, непонятным порядком.

Назовем их условно «Партия старого мира». В нее входит и более умеренное крыло. Те, кто, как, например, бывший граф Ефимовский, уже нашли себя в обновленной России. С ними, надеюсь, и Румянцев-Задунайский, и Долгоруков-Крымский, и Суворов, и еще многие тысячи армейских и флотских офицеров, чиновников и прочих бюрократов. Да, они многое потеряли, но многое и приобрели. И еще приобретут, коль станут служить не за страх, а за совесть. Ефимовский, вон, долго болел после “гостей” у Орлова, поправился и рвется в работу, на печи не лежит. В дворянской “партии” депутатов к его голосу прислушиваются.

Самая многочисленная фракция – крестьянская. Их представители, избранные от деревень, от волостей. Простые люди. Чего им нужно? Земля! Узаконить результаты Черного передела – это главное. Чтобы то, что взяли, теперь по закону стало их. Льготы на пользование лесом, водой – это тоже жизненно важно. Налоговые послабления для пострадавших от голода районов – я же знаю, как им тяжело пришлось, сам видел. И… что-то новое. Кто их лидер? Называли два имени. Николай Куропаткин – тот самый одноногий унтер, доросший до корпусного командира, которому Кулибин протез сделал. Или Болотов, Андрей Тимофеевич? Хоть и бывший дворянин, но всей душой с крестьянами, агроном. Видимо, пошли от его уездов депутаты, его и выдвинули. Неважно, кто лидер. Главное – их требования. Они про земное, про насущное. Про хлеб. Про жизнь. Назовем их «Партия Земли».

Третья сила – купеческая. Хотя это неправильное название. Они – и разночинцы, и торговцы, и промышленники-мануфактуристы. Новые люди. Не все из них богаты, но все предприимчивы. Им нужна торговля, нужны рынки. Кяхта – это их мечта, путь в Китай, к богатству. Промышленность – заводы стоят, работать некому. Нужны рабочие руки, нужны законы, регулирующие труд. Трудовое законодательство, вот как это называется в будущем. Финансовая реформа – им нужны устойчивые деньги, банки, кредиты. Частная золотодобыча в Сибири – тоже их интерес. Богатеть хотят. Понятно. Их лидеры – Андрей Родионович Баташов, промышленник с Урала, хваткий мужик. И Лазарев, армянин. Они про деньги, про дело. Про прогресс, но по-своему. Назовем их «Партия Дела».

Три фракции. Три силы. Они будут спорить, будут торговаться. Будут пытаться протащить свои интересы. Землю, торговлю, привилегии. Всё это важно, конечно. Но все эти вопросы потом, в Думе, в Сенате будут решать. Постепенно. Не сейчас…

Сейчас самое главное, чтобы проголосовали за Конституцию. За мой Закон. Закон, который скрепит эту новую Россию, не даст ей развалиться под напором старых обид и новых амбиций. Закон, который даст мне власть, чтобы вести страну вперед. Вот что по-настоящему важно. Вот что стоит на кону.

***

Взяли Ожешко в Риге тихо и незаметно. Тут же на корабль и в Кронштадт.

Следствие длилось недолго, дольше пришлось ждать членов военного трибунала – я решил, что нашего товарища будут судить сами поляки-офицеры. Те самые первые 44 человека, которые перешли на мою сторону под Оренбургом и число которых сократилось до 38 – Чеснов Курш, первый предатель, где-то тайно захоронен, несколько человек сбежали или погибли в боях. Остальные верой и правдой мне служили, кто-то более успешно, кто-то менее. Росли в чинах и званиях, с каждой военной кампанией ширился на груди орденский иконостас. На суд смогли прибыть двадцать два офицера, часть из них была с красными бантами депутатов Земского собрания, а часть прибыла прямо из действующей армии. Самый именитый среди них, бывший поручик конфедератов и правая рука Крылова, генерал-майор Казимир Чекальский возглавил трибунал. Обвинителем вызвался Жолкевский, уже восстановленный в звании, активно добивавшийся успехов на политическом поприще и уже успевший блеснуть на трибуне в Разумовском дворце.

Почему я так решил, зачем отдал судьбу арестованного Ожешко в руки соотечественников? Немного по-иезуитски, да? Тут все просто, как дважды два. Дело не только в том, что предатель – наш старый боевой товарищ, наверное, самый заслуженный из всех поляков, и уже в силу этих обстоятельств имеет право на особое отношение. Для меня важнее другое – хотел, чтобы доверие ко мне Привислинского края и его лучших представителей ничем не омрачилось. Вплоть до того, что готов на оправдательный приговор.

Оправдания не случилось.

Анджей запираться не стал и вывалил все в подробностях. И про свои мотивы, и про то, как все вышло. Собственно, началось его падение с прибытия в Петербург. Сперва подкатили местные поляки, потом нарисовался французский посланник маркиз де Жуиньи и секретарь посольства шевалье де Корберон. И те, и другие давили на больную мозоль – на печальную участь шляхетства, к которому Ожешко принадлежал, чьи идеалы разделял всеми фибрами души.

Генерал-майор Чекальский не выдержал и, позабыв о своей роли, от которой требовалась беспристрастность, громко сказал:

— Пан Анджей, я не понимаю… Ужель ты в ум взять не мог, какую страшную участь уготовили наши вольности польской державе? У тебя что, толкового комиссара в дивизии не было? Прибыл в нашу армию “Центр” с юга вместе с генерал-поручиком Суворовым комиссар 1-го ранга Николай Смирнов, умница каких поискать, самородок и полиглот. Сколько у нас было разговоров, на многое он нам глаза открыл. В том числе про то, что давно у горла панства людский нож замер – того гляди в дело пустят. И как можно было помогать тем, кто нашу родину стал рвать на части?

— Я с французами связался, а с пруссаками сражался.

Тут уж я не удержался, вставил пару слов от себя:

— С пруссаками сражался, а помогал австрийцам! Мы вообще сперва думали, что против нас действует цесарский агент. А как взяли тебя, поняли: Париж твоей информацией, кроме военно-технических секретов, активно делился с Веной. И на ней австрияки строили свои военные планы. Вот так вот!

— Да что там толковать! Анджей! – зарычал Жолкевский. – Ты бы сперва с нами поговорил по душам. Я-то документы о разделе Речи Посполитой внимательно изучил. Спасибо пану министру Безбородко, предоставил возможность. Чтоб ты знал: Вена и Берлин навязали Петербургу этот раздел. Вот, кто враг Речи Посполитой, а не русские!

— С пруссаками он сражался… – вдруг встрепенулся молодой поляк из заводской дивизии. – Я-то в Кенигсберге был, все видел своими глазами. Ты, генерал, Чике Зарубину позавидовал, успехам его. На стенах редута у Бранденбургских ворот славы искал. Был приказ провести отвлекающую атаку, а ты… погнал нас на решительный штурм. Сколько опытнейших бойцов-южноуральцев положили. Зачем?

Ожешко окончательно сник.

— Прошу… Казните меня. Казните как предателя, но не как труса. Как военного. Не виселица, не карнифакс. Расстрел. Умоляю!

Ему пошли навстречу. Приговор был единогласным: казни достоин, но за подвиги великие пойти навстречу и лишить жизни расстрельной командой в кронштадтском рву.

Малиновое солнце зависло над горизонтом, раскрашивая мир странными красками. Бывшего генерал-майора в расстегнутом мундире без орденов вывели к месту казни. Он шел уверенно и спокойно, смирившийся со своей участью. Быть может, даже мечтавший о смерти. Сам встал к кирпичной стенке. Попросил не завязывать ему глаза, не сковывать руки.

Члены трибунала разобрали ружья и по одному патрону. Построились в шеренгу. Такую честь они решили оказать своему товарищу. Я от них не отставал. Встал сбоку, чтобы командовать. Обнажил саблю.

— Не стоит, Ваше Величество! Сам буду приказы отдавать! – твердым тоном выкрикнул Ожешко. – Последняя воля моя: передайте мадемуазель Максимовой, что я очень виноват перед ней. Что прошу прощения, что подвел, что предал нашу любовь!

Он распахнул на груди мундир, открыв белую рубаху.

— Капральство! Под курок! Капральство, пальба будет! Заряжай в ружье! – офицеры заработали шомполами. – Капральство! Целься прямо в сердце! Пли!!!

Раздался залп. Ожешко упал. Раздался общий вздох, полустон.

Я развернулся и двинулся на вал освежить огнем горевшее лицо прохладным балтийским ветерком. Где-то вдали, на материковом берегу, в Петергофе, у самой, наверное, кромки воды стояла Максимова и ждала известия. Страшного, такого, которое перечеркнет навсегда ее жизнь, превратит в “вечную невесту”. Где найти слова, чтобы вернуть ее к жизни? Чтобы продолжить свою столь нужную людям работу. В том же Доме ветеранов, под который я уже выделил Царскосельский дворец со всеми его флигелями и строениями.

— Ваше величество! На горизонте появилась эскадра под британским флагом! – оторвал меня от тяжких думок голос дежурного морского офицера.

Англичане? Эти-то что тут позабыли? Вот все как всегда! Не успел я подумать, что ничей флот нас не побеспокоит в Монплезире, только-только перевез туда взбалмошно-капризную Августу и сексуально озабоченную Агату, и нате вам! Чужие корабли на фоне странного розового неба.

Глава 3

Большие, в красных рамах черно-лаковыми панно с миниатюрной живописью, выполненной в китайском стиле, притягивали взгляд Джорджа Дженкинса помимо его воли. Он нет-нет да косился на них, а также на фарфоровые восточные безделушки на полочках-консолях. Что это? Мечты о дальних странах или мысли дельца, положившего глаз на новые источники богатства? Великая Британия не в силах справиться со своей алчностью и уже мечтает о богатствах Китая? Одной Индии, которую она еще не завоевала, ей мало?

Я принимал личного посланника Фредерика Норта, английского премьера, в Лаковой комнате Монплезира. Джордж прибыл на одном из кораблей эскадры под Юнионом Джеком, подошедшей к Кронштадту и запросившей стоянку. Визит дружбы, а не демонстрация силы. Разве что намек на нее.

Лондон был в восторге. Лондон пребывал в экстазе от появления на континенте парламентской монархии, да еще способной не только себя защитить, но и соперникам островного спрута дать укорот. Лондон надеялся взять неожиданно восставшего сухопутного гиганта под свой контроль, превратить в марионетку, в послушного исполнителя своей воли. Раньше они, гордые бритты, не понимали, с кем имеют дело, видели во мне загадочную фигуру, опасного ниспровергателя основ. Но стоило мне с трибуны Разумовского дворца добровольно отречься от абсолютизма, как на Даунинг-стрит возбудились и отправили Дженкинса учить меня демократии. Не больше и не меньше. Этакие торговцы политической франшизой. И, как ни странно, ситуативные союзники.

— Я уполномочен заявить, Ваше Величество, что Ройал Нэви придет вам на помощь в случае военного конфликта с Францией. Давно пора покончить с этим абсолютистским пережитком средневековья, с диктатом королей и католической церкви.

Серьезное заявление. Я принял его не моргнув взглядом, лишь согласно кивнул. Как и тогда, когда Дженкинс принялся рассуждать о необходимости создать политические партии, аналог британских тори и вигов. “Не учи ученого, а учи копченого!” – так и тянуло меня ответить, но я лишь улыбался и качал головой как китайский фарфоровый болванчик, внутренне насмехаясь над собеседником. Партий он захотел вместе со своими хозяевами! Ага-ага, вам нужны продажные политики, которые начнут на и за ваше золотишко действовать в ваших интересах. Плавали, знаем.

Нет, партии будут. Они уже начали складываться на Соборе. Но это не будет система а-ля “либералы-консерваторы”. Россия слишком сложная страна, чтобы свести ее к двум переменным.

— Наша эскадра флага уже посетила Данию, – продолжал заливаться соловьем посол. – И если раньше, мы посылали ее из-за опасений нарушений судоходства в Балтийском море, то теперь…

Дженкинс продолжал плести словесные кружева, а я все пытался вспомнить, кто из британских шишек выдал на голубом глазу: у нас нет постоянных союзников, у нас есть только постоянные интересы.

Говоришь, флот придет нам на помощь…

— Искренне благодарен за протянутую руку дружбы. Было бы неплохо подкрепить ее возвратом моих кораблей, отчего-то застрявших в Лондоне.

Дженкинс на секунду завис, выбитый из колеи моими словами. Все ясно.

— У вас, Джордж, нет полномочий решить этот вопрос?

— Эээ… – промычал он в ответ. Англичанин ждал от меня бурного проявления восторга, а не резкого перехода к торгу с оттенком обвинений в нечестной игре. – Насколько мне известно… Есть какие-то финансовые проблемы… Сэр Норт не исключал возможности выкупить ваши корабли… Взаимовыгодная сделка…

Он мялся и пыжился, как лавочник, пойманный за руку на обвесе.

— Мистер Дженкинс. Доведите до сведения вашего правительства, что Мои – я специально выделил это слово, – корабли нужны на Балтике, причем как можно скорее. Продавать я их не собираюсь. Как и полностью полагаться на британский флот в вопросах защиты нашего побережья. Нахожу это недальновидным, при всем моем уважении к Ройал Нэви.

— Ваше Величество, вашими устами речет сама Мудрость! Конечно, Российская Империя нуждается в сильном флоте на Балтике, – Дженкинс справился с замешательством и начал выражаться более логично. Даже умудрился намекнуть на то, где Лондон готов видеть наш флот, а где нет. – Я приложу все усилия, чтобы решить эту небольшую проблему.

— Нечего там решать! Назовите сумму за ремонт и причал и отпускайте корабли. Я отправлю в Лондон людей.

— Безусловно, Ваше Величество. Вы в своем праве. Мы можем даже захватить ваших капитанов по пути домой…

— Сами доберутся, – буркнул я недипломатично. – Знаю я этих моряков. Зайдут по дороге в чужой порт и зависнут в нем, пока весь ром не выпьют.

Дженкинс засмеялся, посчитав мои слова грубой шуткой. Но я вовсе не шутил. Будто я не знаю уловок “лимонников”.

— Раз уж мы заговорили о деньгах, государь, позволю высказать обеспокоенность кабинета Его Величества короля Георга Третьего заметным спадом в торговле между нашими странами. Основные позиции, закрепленные в торговом договоре 1734-го и подтвержденного в 1766-м, вероятно, нуждаются в корректировке.

— Новый договор, безусловно, нужен. Как и признание Лондоном наших территориальных приобретений.

— Это очень сложный вопрос, Ваше Величество…

— Ничего сложного не вижу. Вам показать документы о том, что Австрия и Франция признали Восточную Пруссию русской территорией?

Дженкинс удивленно вытаращился на меня. Услышанное не укладывалось в его голове.

— Расслабьтесь, Джордж. Я говорю не о сегодняшнем дне, а о годах Семилетней войны. Тогда Париж уклонился от прямого ответа, но сообщил, что предоставляет решать этот вопрос Вене. А Мария-Терезия дала свое согласие.

Ну что, съел?

— О, это многое меняет и делает вашу позицию на Конгрессе значительно весомее. Но остальная часть Пруссии, Швеция…

Я не стал объяснять англичанину, что мне плевать как на Конгресс в целом, так и на мнение любой державы, в частности. Что мое, то мое. Что с бою взято – то свято. Хочешь оспорить, приди и возьми. Не можешь? Проваливай! Галантный век породил наплевательское отношение к государственным границам, у всех без исключение рыльце в пушку. Один Фридрих натворил столько всякого… Так что не надо мне тут заливать про то, что можно, а что нельзя.

— Что хочет мой брат, король Георг? – спросил я напрямик.

Дженкинс не скрыл удовольствия от моей прямоты и последовал моему примеру.

— Неприкосновенность Ганновера, курфюрстом которого является наш король, в случае распада Священной Римской империи и гарантии безопасности для Дании.

Ладно. От обещал никто не обнищал.

— Принято! – отрубил я и добавил со значением. – Но только в том случае, если я не увижу брауншвейгские полки или датские корабли в стане моих врагов.

— Мы приложим все усилия, чтобы этого не случилось. Вы предполагаете скорые военные действия в Центральной Европе?

— Сами полезут! Поспешите с вывозом нанятых гессенцев.

— Благодарю за совет.

— У нас есть еще нерешенные проблемы?

Англичанин замялся.

— Ну же, Джордж, не смущайтесь. Говорите все, как есть. Как принято у старых друзей.

— Вы, безусловно, правы, Ваше Величество. Британия была, есть и будет другом великой северной державы. Нас очень волнует сокращение поставок зерна, леса, пеньки и металлов из России. Биржа в Петербурге простаивает…

Каким “другом” является Великобритания, мне рассказывать не надо. До появления “гадящей англичанки” ждать совсем недолго. Веры вам, “лаймы” ни на грош. Так что держим порох сухим, но на публику улыбаемся и машем!

— Я сперва накормлю свой народ, а уж потом стану продавать хлеб. Если останется. Все остальные позиции, о которых вы упомянули, напрямую связаны с военным строительством.

— Это весьма прискорбно. В таком случае можно поискать новые источники для выгодного товарообмена. Я слышал, что ваши золотые прииски на Урале весьма прибыльны. Мы бы хотели в них поучаствовать. Есть некие отходы добычи. Мы могли бы их выкупать…

Я громко засмеялся, снова поставив в тупик англичанина. Достал из кармана новехонький золотой полуимпериал и бросил его на стол. Монета зазвенела, покатилась, достигла руки Дженкинса. Он ее прихлопнул ладонью, подхватил, повертел перед глазами. Вопросительно на меня посмотрел.

— Платина. “Гнилое серебришко” – так, кажется ее прозвали глупцы. Его вы собрались искать в уральских отвалах? Опоздали. Хотите покупать, берите наши золотые монеты. Платина в них.

Мистер Джордж странно всхрипнул и снова уставился на монету, будто надеясь разглядеть в ней добавку.

— Я не понимаю…

— Что тут непонятного? Достойного применения платине еще не придумали, но цена на нее растет и скоро сравняется с золотом. Зачем мне ее копить в сундуках, если есть возможность использовать с толком? Пройдут столетия – нумизматы будут восхищаться редкой монетой с моим профилем.

— Вы повторили уловку европейских фальшивомонетчиков, – помимо воли вырвалось у Дженкинса.

— Я?! Тот, кто чеканит собственную монету, не может быть виновным в этом страшном преступлении. Дружище Джордж, я просто использую все доступные мне средства. Эффективность – вот залог моих успехов.

Не дипломат, а хромая утка. У посланника английского премьера не нашлось слов, чтобы достойно мне ответить.

***

Семь маршалов Франции, пять герцогов и два графа, прибыли в отель де Бриенн на улице Сен-Доминик. Кареты подъехали точно к назначенному часу вместе с министром иностранных дел де Верженном, только что вернувшимся из Кракова. Почтенные господа прошли в кабинет военного министра графа де Сен-Жермена на секретное совещание. Собравшиеся ждали последнего гостя – государственного секретаря по делам военно-морского флота Антуана де Сартина. Этого человека следовало уважать и бояться. Бывший генерал-лейтенант полиции Парижа, он, казалось, знал все и обо всех. Сеть его агентуры раскинулась не только в Европе, но и в Индии и обеих Америках. По его подзаконным судебным повесткам, letters de cachet, в Бастилию и замок Венсен было отправлено народу больше, чем при любом другом правительстве прекрасной Франции. Поэтому маршалы не позволили себе ни тени намека на неудовольствие от ожидания. Завели светский разговор, избегая служебных вопросов. Пили кофе, поздравляли хозяина кабинета с производством его в маршалы. Он отвечал им тем же – все лишь весной обзавелись маршальскими жезлами, за исключением герцога де Дюрфора, уже 20 лет носившего высший армейский чин.

Граф де Сен-Жермен являлся также фельдмаршалом Дании. Он совсем недавно прибыл в Париж по приглашению короля, чтобы заняться серьезным реформированием армии. Одно из его первых начинаний – открытие военных школ – встретило полное одобрение общества (1). Но не с этим нововведением все связывали его назначение. Военно-технические секреты русских, их внедрение и разработка методов противодействия – вот, что ему было поручено. Тем более что он являлся единственным действующим генералом, который скрестил свою шпагу с полками Петра III, пусть даже и ограничился небольшой перестрелкой (2).

О военном министре еще в Дании ходила молва, что он хотел всё упростить, всё сократить и никогда не сталкиваться с препятствиями, главным из которых являлось засилье в офицерском составе “голубой крови”. В этом смысле он был похож на де Сартина, столь же активно пытавшегося реформировать флот и столь же часто сталкивающегося с сопротивлением аристократов.

Распахнулась дверь, в кабинет стремительно вошел морской министр, как всегда, уверенный в себе и напористый. Маршалы вежливо его поприветствовали, де Верженн ласково улыбнулся.

— Я попросил вас, господа, собраться, чтобы сообщить пренеприятное известие – мой главный агент в России исчез. Шевалье де Корберон в Петербурге потерял его следы.

Раздался общий разочарованный вздох. Первоклассная информация, поступавшая из России от шпиона де Сартина, имела своим следствием не только важные политические решения, но и техническое перевооружение армии и флота.

— Это весьма печальная новость, – выразил общее мнение герцог Эммануэль-Фелисите де Дюрфор, как старший по годам выслуги маршал. – Кто знает, что еще выдумает этот странный русский царь?

— Самозванец. Мы теперь называем его самозванцем или маркизом де Пугачевым, – поправил герцога де Верженн. – Поведайте мне, что удалось использовать из того, что мы узнали от нашего человека в Петербурге до его пропажи.

Военный министр не стал противиться. Начал перечислять, загибая пальцы:

— Пули для нарезных винтовок и усовершенствованный шомпол для штуцера, новая гаубица, шрапнельные трубки – здесь мы добились значительного прогресса. С воздушным шаром сложнее, но два брата из Аннона по фамилии Монгольфье, управляющие обойной фабрикой, предложили использовать свою продукцию, чтобы создать подобные аэростаты. Надеюсь, у них получится. Есть проблема с бомбами. Секрет зажигательной смеси, которую агент назвал “напалмом”, нашим химикам раскусить не удалось. Как и инженерам – конструкцию пусковой установки ракет. Применение длинных палок в качестве средства управления полетом показало отвратительный результат. То ли агент что-то не знает, то ли не понял, с чем имеет дело. Мы так надеялись на новые разъяснения.

Де Сартин тяжело вздохнул. Как морского министра, русские ракеты его пугали до чертиков. Видения сгорающего флота стало его ночным кошмаром. Начнут ли русские ставить ракеты на свои корабли – вот, что его больше всего волновало.

— Мы с вами в схожем положении, граф, – пожаловался он военному министру. – Утешает только одно: имеем прототип 24-фунтовой морской пушки с увеличенной дальностью. Вот только время… Мы чертовски отстаем от русских. Они активно меняют орудия на своем флоте.

— Аналогично, – вздохнул де Сен-Жермен. – Нам нужен год, чтобы хотя бы частично перевооружить армию. Из Европы исчезли штуцера. Кто-то их активно скупает…

— Иезуиты. Это их работа в пользу самозванца, – тут же отозвался морской министр.

Его осведомленности никто не удивился. У всех на устах была история с личной просьбой Марии-Терезии к де Сартину. Она попросила его арестовать во Франции одного вора. Он любезно написал ей в ответ, что интересующий ее человек находится не во Франции, а в Вене по такому-то адресу. Вор был пойман.

— Проклятые святоши! – процедил герцог де Дюрфор. – Мы изгнали их из Франции, помогли испанцам поступить также, теперь они прячутся во владениях маркиза, и вот они решили нам отплатить.

— Я не понимаю, – проворчал престарелый герцог д`Аркур. – Вы постоянно так рассуждаете, будто мы вот-вот вступим в войну с московитами.

— А разве это не очевидно? – усмехнулся де Верженн, а министры согласно кивнули. – Британцы уже сделали ставку на Пугачева. Он станет их сторожевым псом в Европе. Если совсем недавно мы готовились воспользоваться волнениями в американских колониях, чтобы получить реванш за унижения Семилетней войны, то теперь вынуждены не спускать глаз с Востока.

— Какие новости из Кракова, господин министр? – спросил де Сен-Жермен.

Де Верженн поделился с высоким собранием своим бессмысленным пребыванием на берегах Вислы. Большинство маршалов с удивлением для себя восприняли его рассказ. С удивлением потому, что они не понимали, что плохого в бесконечной череде увеселений. Все они, несмотря на почтенный возраст, на свои шестьдесят плюс, считали такое времяпрепровождение весьма достойным.

Министры обменялись понимающими и разочарованными взглядами – эта семерка аристократов, эта обуза, мало чем могла помочь. Но приходилось считаться с ее общественным положением и влиянием при дворе, помалкивать тогда, когда хотелось цыкнуть.

— Нам нужно дипломатическое решение, несмотря на активную военную подготовку, – терпеливо, как маленьким, объяснил де Сартин. – Франция совершенно не готова к войне. Все вы должны помнить весеннюю “мучную войну”. Войска еле справились. Словно кто-то дирижировал из-за ширмы. Теперь появились какие-то странные слухи о новом 5-м Евангелии. Мой преемник на посту генерал-лейтенанта полиции Парижа гоняется за антиклерикалами повсюду – не сказал бы, что с большим успехом. Большая война нам не только не по карману, но и чревата народными бунтами.

Неожиданно вмешался герцог Шарль де Фитц-Джеймс, больше всех среди присутствующих успевший повоевать в Семилетнюю войну.

— Вы, граф, – с легким укором сказал он де Верженну, – напрасно спрятали в дальний ящик своего секретера старую идею Шуазеля. Можно ведь воевать чужими руками. Неужели турки позабыли, как русские их размазали в пыли?

— А это мысль! – загудели синхронно маршалы.

— Кто бы объяснил это королю? – грустно ответил министр иностранных дел. – Он стремится избавиться от расходов, а партия реванша в Диване без нашего золота задавлена партией мира.

— О, граф, вы признанный знаток восточного мира и все-все понимаете, как крутятся колесики османской политики, – любезно отметил герцог Шарль и решительно махнул рукой. – Мы все вместе пойдем к королю и уговорим его!

Министры радостно переглянулись. Оказывается, можно извлечь пользу от этих старых пердунов, которых произвели в маршалы, чтобы не путались под ногами, пока идут судьбоносные реформы.

— Это было бы прекрасно, господа маршалы – тут же заявил де Сен-Жермен.

***

Папские апартаменты на третьем этаже Апостольского Дворца плохо оберегали от июльской римской жары. Спасения не было нигде, даже в личных покоях, не говоря уже о саде на крыши. Там дышать было нечем – Тибр обмелел, зловоние от реки накрыло древний город. Так хотелось удрать в Кастель-Гандольфо, укрыться в тени садов, окружавших летнюю виллу. Не отпускали дела – преимущественно семейные. Ставший в феврале папой Пием VI Джованни Анджело Браски активно занимался возрождением к жизни своего обедневшего аристократического рода.

Непотизм не мешал ему ловко маневрировать между двумя партиями католического мира – реформаторами и зелантами. Последних называли ревностными, и они постепенно набирали силу. Папа даже был готов ради них освободить Лоренцо Риччи, но узнал, что его предшественник, Клемент XIV, уже все в тайне провернул перед своей смертью. Пий VI переключился на идеологию – его секретарь готовил энциклику “Inscrutabile divinae sapientiae”, осуждающую Просвещение. Чтобы заткнуть рот реформаторам, папа публично осудил казнокрадство в Папской области.

Жарко!

Джованни не знал, куда приткнуться. Тонзура не спасала. Пот стекал с почти лысой головы на тонкую полоску волос надо лбом, ее приходилось промокать батистовым платком. Ему физически становилось нехорошо при одной только мысли, что на аудиенцию придется надеть красную шляпу с золотистыми кисточками и моццетту из красного атласа поверх белых одежд.

— Ваше святейшество! – раздался голос секретаря из-за закрытой двери. – Прибыло письмо от вашего нунция в Петербурге, Джованни Аркети.

Официально епископ Халкедонский Аркети являлся нунцием не в ортодоксальной России, где к папским посланникам относились с настороженностью и пренебрежением, а в бывшей Речи Посполитой. Появление большого числа католиков, подданных русского царя, потребовало немедленных действий. Формально нунций отправился в Петербург на переговоры об образовании Могилевского архиепископства. Неформально ему было поручено прозондировать почву на предмет перспектив католической церкви в свете Указа о веротерпимости. Папе в данную минуту меньше всего хотелось заниматься делами, но долг пастыря и хранителя престола святого Петра, его наместника на Земле возобладал.

— Сунь под дверь, – отозвался Пий VI, не желавший надевать ни туфли, ни хоть что-то поверх ночной рубашки.

Письмо появилось.

Постанывая и проклиная жару, папа добрел до двери, поднял с пола письмо. Распечатал, нашел уголок, где небольшой лучик света пробивался за плотно закрытые шторы.

Вчитался.

Письмо выскользнуло из его рук, как только он добрался до последних строчек, и беззвучно спланировало на бесценный персидский ковер. Пухлое лицо папы исказила болезненная гримаса. Жара была немедленно забыта. Мысли заскакали как перепуганные зайчики, застигнутые взбешенным огородником за поеданием капусты.

Снова появился он, тайный апокриф от апостола Петра. На этот раз в Московии, да еще в руках человека, которого Пий VI считал угрозой всему католическому миру. Этот Петр III – не реформатор, как его великий дед. Он ниспровергатель тронов, начавший с протестантов, но кто знает, когда в его амбициозных дойдет дело до столпов христианской веры, до его главных твердынь. До Австрии, Франции и Испании. Его военные успехи поражают. Блистательная победа над Фридрихом, казалось бы, должна была воодушевить Ватикан, но она его напугала.

Нунций написал, что тщетно добивался аудиенции. Что пытался даже действовать через патриарха схизматиков. Бесполезно. Царь ясно дал понять: встречи не будет, а Аркети не самый желанный гость в Петербурге.

Что он задумал, этот восточный варвар? Понимает ли он, какое оружие попало в его руки? Как он им воспользуется? Нунций ничего узнать не смог, даже соджержание древнего манискрипта.

Для папы же он не был тайной. В первые дни после его избрания хранитель архивов по традиции информировал о пергаментах, которая церковь столетиями бережно укрывала от посторонних глаз из-за содержащегося в них запретного знания. К ним относились Евангелия от Фомы, Марка, Марии Магдалины и Петра, книги Еноха, а также ряд шокирующих записей о странных явлениях, встречах и пророчествах. Апокриф от апостола Симона был опасен прежде всего тем, что разрушал канонический образ союза между Петром и Павлом, выставляя первого яростным критиком стяжательства второго. Очень удобная коллизия для реформаторов и убийственная для зелантов. И смертельная для папского престола.

Джованни покосился на окно, выходящее на площадь Санкти Петри. Ему не требовалось отдернуть штору, чтобы посмотреть на одну из главных скульптурных композиций у подножия ступеней, ведущих в базилику. Он помнил все ее детали. Там стояли статуи Святого Петра и Павла работы Паоло Такконе и Мино дель Реаме. Духовные союзники – вот какой образ создал Ватикан для двух самых важных апостолов. Опровергни этот союз – рухнет вся конструкция, а католический мир расколят распри между “петринами” и “павлинистами”.

Что делать, на кого опереться?

На Австрию надежды мало, несмотря на религиозность Марии-Терезии. Ее сын и соправитель заражен идеями Просвещения. Остаются лишь Париж и Мадрид. Людовик XVI, объединившись с Карлом II, могли бы обратиться к папе с предложением крестового похода против угрозы католической вере в лице монарха России. Пий VI их поддержит и заставит князей Священной римской империи, включая его императора, объединиться.

Он накинул халат и позвал в комнату секретаря.

(1) В открытых де Сен-Жерменом военных школах учился юный Бонапарт – в Бриеннской (1779–1784) и в Парижской (1784–1785).

(2) Де Сен-Жермен командовал датской армией в 27000 человек, которая выступила против русских полков из-за спора вокруг Шлезвиг-Гольштейна. Военные действие закончились, не успев тольком начаться из-за свержения Петра III.