Русский бунт. Интервенция

Глава 1

Бывший начальник корпуса 1-й армии генерал Долгоруков удивленно присвистнул. И тут же честно себе признался – он недооценил полководческий дар Петра Федоровича. На него глазах разыгрывалась невероятная драма: два русских еле обученных полка в клочья разорвали три пруссопольские линии, составленные из пяти полков, и теперь добивали разбежавшиеся батальоны, за исключением одного полка, самого крайнего. Того, который планомерно выкашивали с безопасной дистанции пешие и конные егеря. Конечно, русским колоннам противостояли не ветераны, а фактически такие же рекруты, но зато с мощным офицерским и унтер-офицерским составом. Как знаток военного дела, Юрий Владимирович не мог не восхититься тактической новинкой. Он пошел служить к царю, выговорив жизнь сестре Александре. Это горе семьи, эта здоровенная бабища, похожая на египетского сфинкса, измывалась и собственноручно секла своих крестьян, за что была приговорена к карнифексу. Государь согласился сохранить ей жизнь и заключить навечно в Алексеевский монастырь, а генерал-поручик поклялся отплатить верной службой. Теперь же он был вынужден признать, что попал в достойную компанию, что его честь не так уж и пострадала, и пообещал себе не ударить в грязь лицом.

Как было предусмотрено разработанным накануне планом, центр русской армии отошел на свои позиции, как только фон Гудериан начал движение своих полков. Долгоруков справедливо опасался натиска на свой фланг и даже отсечения части полков от линий русской армии. Отход был совершен почти без потерь, поляков знатно потрепали. Теперь пришел черед действовать левому крылу, а центру – ждать итога реализации очередной задумки военного совета. Московский легион оставался недвижим, укрывшись за рогатками, а Оренбуржская бригада простуженного Коновалова двинется в обход через болото.

“Ох уж, эти рогатки… – недовольно поморщился Долгоруков. – Мы в Силистрии от них давно отказались, как от сковывающих наступательный порыв, а бывшая 2-я армия все по-старинке. Не орел Баннер, не тот генерал, который нужен такому грубому, но решительному мужику, как самозванец”.

Оренбуржцы в начале боя прятались за фашинами, поставленными на попа. Когда они начали движение, полякам могло показаться, что на болото надвигается стена из связок прутьев и хвороста. Эти туго скрученные длинные пучки полетели в жижу, образуя широкую гать размером с Невский проспект. И не таким уж непроходимым оказалось болото – вовсе не глубоким, без опасных бочагов и топей. По дороге из фашин смогли даже протащить легкие пушки.

— Вперед, в реку! – приказал побогравевший, постоянно перхающий Коновалов и, подавая пример своих солдатам, двинулся в ледяную воду.

За ним пошли офицеры, унтер-офицеры и, обгоняя бригадира, капральства, погрузившись в воду по грудь и держа в задранных вверх руках мушкеты и патронташи. Мокрые и окоченевшие, они выбрались на противоположный берег и, быстро построившись, бросились к Алфимово. Поляки настолько уверовали в неприступность позиции, что ограничились лишь легкими караулами. Оренбуржцы их легко опрокинули и растеклись по деревне, без жалости расправляясь со всеми встречными. Сплошной темно-серый поток в мокрых шинелях поднимался от реки. Усиленные упряжки выволакивали из воды пушки. Обслуга накинулась на них яростно, с матюгами, обихаживая, чтобы изготовить к стрельбе.

Богатый обоз достался солдатам почти без единого выстрела. С визгом разбегались бойкие маркитантки. Возчики прятались под возами и молили о пощаде. И в Алфимово вышла полная виктория – в захваченном штабе в руки Коновалова попались старик Чарторыйский с сыновьями и Радзивилл. Считай вся верхушка.

— Ваши шпаги, панове магнаты! – закричал бригадир, вбежав в избу.

Покачнулся, выкашливая легкие, с него ручьями текла вода, а от мокрой шинели в жарко натопленной по-черному избе валил пар. Бледные поляки сдавали шпаги, косясь на нацеленные в животы страшные русские штыки. Чарторыйский-старший схватился за грудь и, стеная, повалился на стол, заставленный бутылками с анжуйским и глиняными плошками с солеными огурцами.

— Кто-нибудь, помогите ему, – распорядился Коновалов.

Он вышел из избы, держа на вытянутой руке богато украшенные драгоценными каменьями шпаги, словно пучок надерганной на огороде морковки.

— Деревня наша! – радостно доложил командир 1-го полка.

— Что-то мне нехорошо, Костя. Бери на себя командование и выдвигай пушки в тыл батальонов Браницкого. Двигайтесь вдоль берега и сбивайте мосты. Никто не должен уйти. Где-то за дорогой, на этом берегу, должны стоять два русских кавалерийских полка – кирасиры и карабинеры. Отправь к ним парламентеров. Обязательно найдите ротмистра Шилинга и передайте ему одно слово: “Пора”.

— Понял! Все понял, Пармен Евстратыч! Все исполню – вы, главное, поправляйтесь. Вам бы на печь горячую отлежаться да пропотеть.

— Лечиться будем, когда ляха в бараний рог согнем.

Заговорили легкие пушки, посылая смертельные гостинцы в тыл людей Браницкого. Этим ребятам, имевшим за плечами годы войны с конфедератами и турками, сразу стало ясно, что дело швах, что нужно срочно уносить ноги. Но куда? Браницкий приказал развернуть артиллерию против Алфимово и сдвигать полки ближе к центру, стараясь не смешаться с толпившейся за линией из волонтерских батальонов потрепанной шляхетской конницей. Если бы в этот момент Московский легион начал атаку, правое крыло поляков было бы смято. Но Баннер предпочел отсиживаться за рогатками.

Конный разъезд оренбуржцев с превеликим трудом смог пробиться через дорогу, которую уже запрудили первые отступавшие в беспорядке ляхи. Добрались до места, где стояли кирасиры около своих здоровенных коней заграничных кровей, с тревогой наблюдая за происходящим за рекой. В этом месте Каспля расширялась. Десяток наскоро возведенных мостов внушали людям фон Гудериана надежду на спасение.

— Где ротмистр Шилинг?

—Туточки я, кто интересуется?

— Вам поклон из Смоленска, просили передать, что пора.

— Наконец-то! Седлайте коней, ребята!

К строящимся поэскадронно кирасирам подскакал Романус.

— Что происходит, ротмистр? Кто приказал?!

— Царь Петр Третий!

С этими словами Шилинг разрядил в голову командира Польского корпуса свой трофейный кавалерийский пистолет. Романус повалился на гриву своего белоснежного коня, присланного ему из Вены в подарок от императрицы Марии-Терезии. Благородное животное из Липице захрипело и помчалось прочь.

— Поджигай мосты, ребята! И генеральского коня ловите!

Деревянные настил занялись неохотно, нещадно дымя. Но это зрелище окончательно сломило пруссополяков. Бросали строй, бежали к Каспле, к озеру. Пруссаки, поляки – неважно. Бежали! Сбитого метким выстрелом егеря фон Гудериана собственные солдаты затоптали до смерти.

Долгоруков снова пошел в атаку. Уже не в каре, в полудивизионах.

— Стреляй, стреляй! В штыки!

Конница ляхов во главе с Огинским тут же бросилась отступать через реку и, смяв несерьезный заслон оренбуржцев, помчалась на юг, нахлестывая коней. Волонтерские полки продержались недолго. Рухнули на землю братья Костюшко, прибывшие из Франции на зов своего короля – один за другим, от романтики парижской да в смоленскую грязь.

Ах, если бы Баннер начал атаку! Если бы… Московский легион так и не стронулся с места, позволив Брагинскому прикрыть отступление центра через реку по восстановленному мосту, где погиб Сытин. Этот хвастун и дуэлянт неожиданно показал себя на высоте. Потерял под шквальным огнем половину своих солдат, но смог организованно отойти. И уже на другом берегу реки еще час отбивал атаки оренбуржцев и кирасиров Шилинга, позволив остаткам наголову разбитых поляков улепетывать в свою Речь Посполитую.

***

Победа полная. Сокрушительная. Такого разгрома поляки, да и пруссаки, давно не знали. Фон Гудериан мертв, коронный гетман Брагинский понес страшные потери, Огинский – в бегах. Остальные командиры в плену. Русская армия, моя народная армия, доказала свою силу. Не числом, а умением, тактикой, новыми идеями. И старой доброй русской массой, и штыком, когда надо. И, конечно, верностью. Те, кто мне присягнул, бились, как львы. А предатели… получили по заслугам.

Я получил свою порцию славы, когда построившиеся после битвы полки оглушительными, неуставными криками приветствовали меня, мчащегося вдоль шпалер войск на военном трофее – на белоснежном липицанере из венской императорской конюшни, прежде носившим предателя Романуса.

Не только конь нам достался. Толпа пленных, военных трофеев не счесть и вишенкой на славном торте “Виктория” группа магнатов, богатейшие люди Речи Посполиты. У меня на них злодейские планы. Захотят жить – пусть деляться неправедно нажитым. Я вез их в Петербург, где их ждали патентованные специалисты по отъему денег, Шешковский и Хлопуша. Последний, кстати, повинен в прибытии Августы. И как только его бабы уговорили? Его! Клейменого и крученого-перекрученного! Стартанул вместе с дамами в Питер сразу, как стало известно о победе над шведами под Выборгом.

Августа, Агата!.. Победитель жаждет женщину. Это то ли неписаный мужской закон, то ли концентрированный импульс, идущий откуда-то изнутри, в пещерном веке вложенный в альфа-самца, который превозмог, всех-всех победил и принес своей скво тушу бизона. Меня от воспоминаний о своем мини-гареме пробивало на дрожь, и хотелось не в поле на белоснежном красавце гарцевать, а соколом лететь на север, чтобы…

“Стоп! Хватит! – решил я, маша рукой кричащим солдатам. – Думаем о насущном, о государственных делах! Например, о том, что нужно снять с должности труса Баннера”.

***

Карета качалась и поскрипывала на поворотах. Меня в нее буквально запихнули бодигарды, напирая на проблемы с моей безопасностью. А я спорить не стал: верхом ехать – поотморозишь себе все на свете.

Обнаружился сей экипаж в городе Опочка. Между прочем, в столице Псковской губернии. Вот такие странности меня встречали на каждом шагу. Древний Псков есть, Псковская губерния есть, а столица в Опочке. Нет, пора и за местную реформу приниматься, и приводить страну к понятным и знакомым мне административным единицам. Иначе ум за разум зайдет. Вот только кому поручить?

Может, Долгорукову, который Крымский, а не полный тезка основателя Москвы? Мне от него письмо гофкурьер доставил. Хорошая такое письмо, проникновенное, хоть и с ошибками написанное. Настоящая исповедь. Не то чтобы я ему поверил безоговорочно, но резоны генерал-аншефа мне стали понятны. Между строк ясно читалось: я твой должник за то, что ты Романовых извел. Ну и славы хотел еще генерал – этого он тоже не скрывал.

Потянет ли он должность министра внутренних дел? Можно ли ему доверить столь ответственное дело? Тут и выборы, и развитие местного самоуправления, и полиция, которую я хочу преобразовать по аналогу со американской службой шерифов… Время покажет, что он за гусь лапчатый. В любом случае из Крыма его пока выдергивать нельзя – там ничто еще не закончилось. Вот разберется Суворов с ногаями, переброшу его в ханство с крымцами принципиально решать вопрос. Тогда можно будет Долгорукова вытянуть в Москву. А пока ограничусь маленьким водопадом наград: генерал-аншефу – звание генерал-фельдмаршала и почетное звание Крымский, его офицерам – ордена и повышения.

В списке для награждения из Крыма оказался один подполковник, который меня очень заинтересовал. Его я через одну ступеньку произвел в бригадиры и вызвал в Смоленск принимать родной Московский легион, гренадерским батальоном которого он в настоящее время командовал (1). Заменю им тюфяка Баннера – очень меня этот генерал-майор разочаровал. Долгоруков, который Юрий, пытался его оправдать: мол, рогатки действительно мешают наступать, а привычка к ним еще не изжита. Меня эти доводы не убедили. Мне потребны инициативные генералы, умеющие мыслить нестандартно, а не те, которые за уставами скрывают свою нерешительность.

Новый бригадир как раз из таких – из отчаянных. Мне все сказала его фамилия. Кутузов, Михаил Илларионович. Историческая фигура, такими не принято разбрасываться. Но согласится ли он присягнуть мне? Думаю, еще как согласится! Что я, не знаю, какой он законченный карьерист? В той истории, которую я уже бесповоротно стер, он Зубову, фавориту Екатерины, каждое утро кофе в постель подавал. Лично. Мне кофе в постель не нужно. Мне нужно поляков дожать. Так что приезжай, дорогой бригадир, и шагом марш на Варшаву!

Перед моим отъездом из армии, я с Подуровым все порешал, цели наметил, как и порядок их выполнения. Пополнить войска, поставить в строй раненых, и вперед, на Варшаву! Речь Посполитую будем примерно наказывать. Пусть хоть кто-то в Европе посмеет меня осудить! Нарушив все клятвы, разорвав полувековой давности договор о союзе, король объявил мне войну, а сейм поддержал. Короля и польскую монархию – на свалку истории, шляхетство со всеми его закидонами, вольницей и привилегиями – под крестьянский нож! Украинцы с белорусами начнут, а люд польский продолжит. Тут только спичку поднеси – так полыхнет, что моря не хватит пожар народной войны залить.

И пусть мне хоть слово скажут из Вены или Берлина. Отвечу по простому:

— Если бы Понятовский Львов осадил, ты, возлюбленная сестра моя, стерпела бы?

Это вопрос для Марии-Терезии. А для Старого Фрица такой:

— Польские полки под Кенигсбергом – как тебе такое, старый хрыч?

И все! Крыть нечем! Утрутся и по своей шакальей привычке тут же начнут выторговывать себе сладкие косточки: венской ханже Краков подавай, Фридриху – Данциг. Да забирайте, не жалко! На склонности к хомячеству у моих ближайших соседей построен мой расчет. Но и на осторожности.

— Ты сразу не спеши на Варшаву, – предупредил я Подурова. – Мне еще со Швецией нужно разобраться, и Прибалтику к ногтю прижать. Да и не дело зимой воевать, поморозим войска. Постарайся в Орше Понятовского захватить, а если не получится, большими силами в Речь Посполитую пока не лезь. Дождемся весны. Пусть армия отдохнет после большого перехода: четыреста верст с гаком отмахать – это не шутка.

— А чем я войска кормить буду? – задал мне мой главнокомандующий резонный вопрос.

— Во-первых, мы взяли богатый польский обоз. На первое время хватит. А во-вторых, пока готовишься – посылай команды фуражиров. Армии у Станислава уже нет, можно заходить в польские земли малыми силами. Как у казаков принято – загонной сетью. Только наша цель – не полон, а зерно, продукты. Потрошить будем магнатов, крестьян не трогать. Наоборот, им землю поможем захватить и поделить. А склады в богатых поместьях на Волыни, в Умани и в ближайших к нам воеводствах гребем подчистую. И на возы. Санный путь встанет – повезем это зерно по всей России. Особливо в пострадавшие от войны районы. Иначе зиму не переживем: мне народ нужно накормить.

— А ценности?

— Все, что найдете – забирайте. Дорогую посуду, мебель… И не только стулья да шкафы, но и картины, скульптуры, книги старинные, породистых лошадей… Все то, что в крестьянском хозяйстве без надобности. А то я знаю этих пейзан – нагребут до кучи все, что под руку подвернется… Нет, мы магнатов так распотрошим, что с сумой пойдут по шляхам побираться!

— До Волыни далече мне будет.

— А Овчинников тебе на что? Крымский корпус, считай, уже наш. Нависать над Румянцевым нет нужды. Наш главный кавалерист сейчас где, в Киеве? Вот пусть и выдвигается. И начнет прямо с Белой Церкви, со староства Брагинского. Он заслужил, пся крев, чтобы его от души пощипали… И еще зимние вещи! Нам в папахи и полушубки нужно всю армию одеть. Особенно легион Зарубина. У меня на него большие планы…

Вот такой наказ получил от меня Подуров перед отъездом.

***

Скрипела карета, качалась. Мысли путались, перескакивали с третьего на десятое. За запотевшим окошком рассвело, и рассеянный свет позволил наконец взяться за корреспонденцию, которую отложил на потом.

Быстро проглядел отчет Перфильева. Ничего экстраординарного, но проблем у канцлера все больше и больше. Тут ведь как? Ухватился за конец ниточки – и поползло, одно за другое цепляясь. Ничего, дай бог, разгребем.

А вот “секретное мнение” Безбородко. Вечно у этих дипломатов все изподвыподверта. Назвал бы документ, как Афанасий Петрович, доклад, отчет или еще как. Так нет, нужно обязательно выпендриться. Мнение, понимаешь, да еще секретное…

Прочитал.

Новости не то чтоб напрягли, но и особо не порадовали. Неспокойно в Европе, тучи сгущаются. Насторожил один абзац. Министр доложил, что в Петербург прибыл сеньор Фарнезе с персоной, пожелавшей остаться неизвестной. Даже лицо скрывала эта загадочная личность за капюшоном сутаны. И по ощущениям Безбородко, это инкогнито не с Фарнезе прибыл, а Фарнезе с ним. То есть ко мне на встречу заявился очень серьезный волк из иезуитской стаи. Если бы не знал, что Черный Папа сидит в римской тюрьме, предположил бы, что именно он в гости зашел на чаек. Видимо, кто-то из его замов. И предстоят нам переговоры непростые, но крайне важные. Так что скорее в Петербург! Дела дальневосточные, китайские тоже не след из виду выпускать…

Под днищем кареты что-то хрустнуло, ее подкинуло, я впечатался головой в крышу и выпустил из рук “секретное мнение”. Треск, вопли снаружи с облучка и от охраны – задний угол кузова резко осел. Не иначе как колесо потеряли. Вот вам и прокатился с комфортом! Дороги и дураки, дураки и дороги – как же мне с вами справиться?

(1) Московский легион в описываемое время был разделен на две части. Отдельные батальоны, включая гренадерский с М.И. Кутузовым во главе, находились в Крыму.

Глава 2

Желтый лондонский туман, воняющий угольным дымом и нечистотами, не без успеха проникал в плотно закрытое окно в кабинет графа Саффолка, Секретаря Северного департамента при кабинете премьер-министра лорда Норта. Его ведомство, конкурент Южного, уже больше двухсот лет занималось делами Нидерландов, германских государств, а также России (1). Именно по этой причине сэр Ховард выслушивал отчет Джекинса, успевшего выехать из Петербурга морским путем до того, как лед сковал Финский залив.

Английский политик и дипломат сидел в кресле у горевшего камина вполоборота от докладчика, стоявшего навытяжку. Саффолк не предложил ему присесть – не из вредности, так было принято.

— Наверное, соскучились по дымам отечества, Джордж? Я же от них так устал! Когда правительство соблаговолит подарить нам достойный дом и перестанет держать нас в арендованных помещениях, в которых дует изо всех щелей этой лондонской взвесью, по недоразумению названной воздухом?!

— Если бы вам, сэр, довелось переночевать в русской курной избе, вы бы переменили точку зрения.

Граф покатал на языке варварское слово “curnaia”, как сухой боб, скривился и уточнил, о чем идет речь.Он был любопытен от природы, ценил новые впечатления и обожал путешествия. В его расспросах о России не было обычной светской любезности – подлинный живой интерес.

— Это означает “протопленое по-черному помещение”, – вежливо пояснил посланец лорда Норта в далекую Московию.

— Бог мой, какая дикость! Надеюсь, в дворцах, где вас принимали, все обстояло иначе?

— Вполне цивилизованно, сэр, даже с избытком. Русские зимой топят очень жарко.

— А как они справляются с морозами, выходя на улицу?

— Шубы, русские меха. Но не подумайте, что на мягкой рухляди можно хорошо сэкономить. Мне за шубу пришлось выложить три тысячи фунтов стерлингов. Наш министр сокрушался, что на гостином дворе при закупки зимней потребности посольства издержали более сорока тысяч фунтов стерлингов.

— Недешевая жизнь, однако, в Петербурге.

— Сейчас все очень подорожало, сэр. Война с османами, смута… Русские даже ввели у себя бумажные деньги, зачем-то привязав их к меди, а не к золоту или серебру. Я вам покажу.

Джекинс протянул начальнику русскую ассигнацию номиналом в 25 рублей. Сэр Саффолк изумленно вздернул брови, не решаясь касаться этого жалкого клочка бумаги.

— Что за примитив! Это не банкноты, а обычные расписки – никакого сравнения с нашей купюрой в десять фунтов. Их же легко подделать!

— Уже, сэр. Умельцы легко превращают цифру 25 в 75. Новый финансист русского царя, – сэр Джордж с трудом выговорил фамилию Бесписьменного, – собирается отменить 75-тирублевую ассигнацию.

— Умное решение в таких обстоятельствах. Но мало что меняющее. Я вижу хорошие возможности для финансовых спекуляцией при наличии параллельных денег в стране.

— Я указал на этот момент в докладе для лорда Норта.

Оба собеседника от души рассмеялись как два великолепно понимающих друг друга партнера. Вслух ничего не нужно говорить – и так понятно, что будут отданы соответствующие приказы и поручения английским купцам, торгующим с Московией.

— Что с вашим отдельным заданием, Джорджи? – спросил граф, переходя на доверительный тон. – Удалось что-то выяснить?

—О, да! Перспективы ошеломительные. У русских новые золотые прииски на Урале, и о “серебришке” они не догадываются. Используют тяжелые крупинки вместо дроби.

Столь презренным словом когда-то окрестили испанцы платину, не подозревая о ее истинной ценности. Четверть века назад испанский же исследователь де Ульоа доказал, что речь идет или о новом металле, или о белом золоте. Финансовый мир насторожился, но проблема была в том, что Мадрид категорически отказывался завозить платину в Европу, предпочитая даже топить ее в океане (2). Британский деловой мир искал независимые источники поставок, и Джекинсу было поручено разузнать о русских перспективах. Смута очень мешала, но и она открывала некоторые возможности. Смерть Екатерины и утверждение на троне маркиза де Пугачев превратила грани возможного в конуры осуществимого.

— То есть мы можем попытаться организовать скупку платины по дешевке?

— Именно так, сэр, именно так.

Саффолк вскочил и возбужденно потер руки. Он всегда принимал решения на основе практических соображений, не без оснований гордясь своими аналитическими способностями. Вот почему он задал следующий вопрос, не удосужившись присесть, а напротив, подойдя к Джекинсу ближе, чтобы смотреть ему прямо в глаза.

— Что царь Петр, он человек дела или очередной сотрясать основ, после которого остается лишь пепел?

— С ним можно делать бизнес, сэр. Он человек, твердо стоящий на земле. От него поступили более чем конкретные запросы. Я поостерегся пока выдвигать встречные требования и промолчал про платину, решив сперва посоветоваться с вами.

— Скажите мне, Джордж, как нам реагировать на казни аристократов? Вы должны понимать, для многих в Лондоне эта тема весьма болезненна, – 12-й граф Саффолк многозначительно постучал себя по желтому, тусклого оттенка жилету в районе левой стороны груди, напоминая собеседнику, где бьется сердце Великой Британии.

Джекинс равнодушно пожал плечами.

— Сколько мы знаем московитов, они все время кого-то казнят. Иван Грозный, царь Питер Великий… Последней постаралась Анна Иоанновна. Допускаю, что массовые казни царя Петра Федоровича – лишь дань национальной традиции. Что поделать? Варварство пустило слишком глубокие корни в этих схизматиках.

Национальные традиции сэр Ховард уважал, о чем неоднократно заявлял с трибуны Парламента. Объяснение посланника его удовлетворило. Тем более, что ему нравился наметившийся вектор европейской политики – такой, что можно и закрыть глаза на некоторые издержки, всегда следующие за государственным переворотом. Лес рубят – щепки летят!

— Поступающая к нам по политическим каналам информация внушает серьезный оптимизм. Петр Феодорович бьет по полякам и шведам, а ойкают наши давние соперники с другого берега Канала. Если он еще смог бы отпинать тещу французского короля, Марию-Терезию, это было бы великолепно. Тогда Парижу станет не до нас, и Людовик XVI не полезет в нашу свару с американскими колониями, где дела идут все хуже и хуже.

—Так все плохо, сэр?

— Увы. Я уже начал переговоры с Гессеном о найме полков для американской экспедиции.

Джордж мысленно присвистнул.

— Дозволено ли мне будет задать вопрос, сэр?

Граф благосклонно кивнул и отправился к своему месту в кресле у камина.

— Почему русские военно-морские флаги развиваются почти у Лондонского моста в районе доков?

— Это эскадра контр-адмирала Грейга. Тяжелое плавание в Бискайском заливе потребовало серьезных восстановительных работ.

— Но, сэр! Для этого существует Портсмут!

Граф Саффолк усмехнулся и уставился в камин, будто желал найти приемлемый ответ в игре пламени.

— Портсмут занят под погрузку экспедиционных войск… – сделал паузу он и, поколебавшись, продолжил. – К черту! Все равно вы вскоре и сами поймете. Мы загнали сюда корабли Грейга, чтобы они подольше не появились на Балтике. Ни к чему, чтобы они оказались втянуты в подобие гражданской войны в России. Пусть там все успокоится. Этим мы окажем услугу царю, о чем вы ему сообщите, когда вернетесь в Россию, чтобы договориться о закупках платины.

Джекинс обрадованно закивал и добавил:

— Полагаю, что проблема еще и в деньгах. Грейгу нечем платить за ремонт.

— Вы, как всегда, прозорливы. Мы можем себе позволить столь расточительную выходку, как предложить царю рассчитаться с нами “серебришком”.

Собеседники дружно засмеялись. В который раз. Они были так уверены в несокрушимости своего положения. В силе и мощи Британской империи, которой они служили. В великих возможностях, которые открывало владычество над морями. Ничто, казалось, не могло омрачить их настроения.

До первых выстрелов в английских солдат в американских штатах оставались считанные недели.

***

Двухдечник “Святой великомученик Исидор”, сильнейший линейный корабль русского флота, совершенно терялся в лесу мачт доброй сотни торговцев, набившихся в Доки Сюррея в районе Сити. Как и линейные «Александр Невский», «Жён Мироносиц», «Дмитрий Донской» и два фрегата, «Павел» и «Наталия», входившие в пятую эскадру. Этой дивизии русского флота все время не везло. Она прибыла в Средиземное море к моменту заключения мира с османами и славы не сыскала. Вице-адмирал Елманов отправил ее домой, на Балтику, как единственную эскадру, не требующую серьезного ремонта – и снова неудача. Ноябрь не лучшее время для плавания в Заливе – шторм в Бискае так сильно повредил такелаж, что пришлось просить англичан о помощи. Сунулись в Портсмут, но комендант порта в довольно бестактной форме выпихнул русских в Темзу. Пришли в Лондонские доки – все верфи заняты. “Ждите своей очереди”.

Ждали, куда деваться? Торговцы отбывали и прибывали, зарабатывая деньги своим владельцам, – эскадра медленно, но верно разлагалась. Эль и крепкие напитки никогда не заканчивались в пабах Доклендс, где грубая матросня накачивалась, дралась и спорила из-за женщин с бесчисленной армией портовых рабочих. Число пострадавших на берегу русских моряков, а то и сбежавших росло день ото дня, несмотря на суровые наказания на баке. И некуда деться: время упущено, Балтику в ее восточной части уже сковал лед.

— Я в совершенном отчаянии, дорогой граф! Мы смогли своими силами привести в порядок четыре из шести кораблей эскадры. Закупили нужные материалы у частных подрядчиков, подготовили к походу. И все! Деньги закончились!

Грейг стоял у скошенного окна своей адмиральской каюты и всем своим видом изображал вселенскую скорбь. Даже его георгиевский крест, казалось, не гордо висел на черно-оранжевой ленте, а болтался на середине груди. Взгляд контр-адмирала был направлен не на собеседника, а на облепивших “Исидора” “остиндийцев”, на которых шла активная подготовка в плаванию. Бесили! Как же хотелось бравому шотландцу их сжечь! Точно также, как он лично сжег брандерами в Чесменской бухте турецкий флот.

Роман Воронцов оторвался от дегустации средиземноморских деликатесов из капитанского погреба. Он прибыл в Лондон разведать обстановку, оставив дочь в Париже, где все уже было на мази. Катя развила кипучую деятельность среди парижских радикалов, основала свой салон, удачно подгадав момент: знаменитый салон мадам Жоффрен доживал последние дни, старушка серьезно болела, а ее дочь не жаловала энциклопедистов (3). Центр интеллектуальной жизни Парижа переместился в дом боярыни-рюс, как окрестили Екатерину Дашкову острые языки аристократов. Сие мероприятие щедро субсидировалось из России.

— Царь Петр не оставит моряков своей заботой. Я решу вам этот вопрос. В крайнем случае, возьму займ у лондонских банкиров.

Грейг резко развернулся. Всплеснул руками.

— У вас есть такие полномочия?! Неужели? Знали бы вы, Роман Илларионович, в каком двусмысленном положении я оказался. Капитаны не бросили мне ни слова упрека, но в их молчании я слышу намек на мое шотландское происхождение.

— Вы обесцениваете свои заслуги, контр-адмирал. Россия никогда не забудет вашего подвига! И ваш русский безупречен! – польстил собеседнику граф по-французски.

Алексей Самуилович действительно прекрасно говорил по-русски, освоил его за считанные месяцы. И не только язык, но и повадки русского барина. Его белый мундир с зелеными обшлагами и отворотами и зеленый камзол были щедро украшены золотым шитьем, не уступая в роскоши и изысканности кафтану графа.

— Расскажите мне, что происходит в России. До нас доходят весьма противоречивые слухи, а в середине лета мы перестали получать даже указания из Петербурга. Все знают, что в стране случилось большое несчастье, что династия пресеклась, что на престоле новый царь. Но кто он – самозванец? Узурпатор? Вице-адмирал Елманов отправил меня в помощь Кронштадту, а я его так подвел!

Воронцов охотно откликнулся на предложение, даже предложил позвать офицеров. Просторная каюта заполнилась моряками. Все слушали графа, затаив дыхание. Его версия событий в России не то чтобы поразила, но взволновала. Особенно известия о судьбе южной армии, коварстве шведов и предательстве поляков. Но призыв Воронцова принять как есть воцарение Петра III не вызвало энтузиазма. На борту эскадры было немало крепостных, прислуживавшим морским офицерам, своим господам.

В свое очередь, Грейг рассказал Воронцову о состоянии дел в эскадрах, оставшихся в Архипелаге. Оно было удручающим. Три линейных корабля, включая героический “Не тронь меня!”, пришлось разобрать на дрова. Для ремонта остальных требовалось не менее полугода и килевание, а также до 300 палубных и до 15 тысяч обшивочных досок, достать которые можно было только в Ливорно. Фрегаты «Слава», «Наталья» и «Архипелаг», а также множество зафрахтованных торговых судов челночными рейсами, пока позволяла навигация, перевозили в Россию греческих переселенцев и пиратов-арнаутов.

— Насколько я осведомлен, – поведал по секрету Грейг, – Елманов намерен ввести в Черное море как можно больше кораблей. С такой просьбой к нему обратился наместник Румянцев в начале осени. Единственное, что останавливает вице-адмирала, – это отсутствие надежной якорной стоянки и базы для зимовки. Генерал-аншеф Долгоруков обещал заключить с крымским ханом договор аренды Ахтиярской бухты. Там уже возводятся укрепления…

Граф Воронцов покинул гостеприимных моряков в смешанных чувствах. Судя по сухому прощанию капитана 1-го ранга, командира “Исидора” Сурмина, далеко не все моряки готовы принять перемены в России.

“Пожалуй, я пока воздержусь решать финансовые проблемы нашего флота в Лондоне”, – к такому выводу пришел Роман Илларионович.

***

Без меня меня женили!

А что мне еще могло прийти в голову, когда по возвращении в Петербург я узнал, что у меня завелась ни много ни мало… фаворитка! Таковой назначили Агату Львовну Курагину!

Кто назначил? Вот тут непонятно. То ли молва народная, то ли некие силы бывшего двора, прячущиеся пока в тени.

Об этом мне поведал Жан, пока помогал переодеваться с дороги. А ему – Антошка, бывший камердинер Павла, отбивавший чечетку каблуками своих башмаков, чтобы занять место возле моей персоны. Как ни странно, мой французик не возражал, объемы Зимнего его пугали. И среди придворной челяди он себя чувствовал белой вороной.

— Господин Шешковский месье Антуана проверили, возражений не имеется.

— Да погоди ты со своим Антошкой! Ты мне толком расскажи, что тут такого стряслось, что все на ушах стоят. Дворец не узнать: кареты у входа, в коридорах суета…

— Царевна Наталья Алексеевна прием в вашу честь готовят. И гостей изволят принимать. Также и мадемуазель Курагина. У нее теперь в покоях аншлаг. Посетители с прошениями, подарки, цветы посыльные доставляют…

Я почесал в затылке.

— Ничего не понимаю. Какие покои с подарками? Разве Курагина не со всеми фрейлинами поселилась?

— Ваше Величество, как же можно? – Жан закатил глаза – так обычно слуги намекают, что хозяин-то того, недоумок каких поискать. – В ее положении?! А вдруг вы соизволите ее навестить? Да и где ей давать частные аудиенции?

— Так, стоп! Куда въехала Августа? В свои бывшие комнаты?

— Никак нет. В них теперь обитает мадемуазель Агата. А царевна заняла покои бывшей императрицы.

Вот это я понимаю! Вот это сквоттинг высшей пробы! Самовольное занятие жилых помещений наипервейшего разряда во всей Империи! Ну я им сейчас устрою!

— Жан! Твой Антошка далеко?

— Ожидает решения своей судьбы под дверью, – невинно разъяснил француз.

Его настойчивость и эта наигранная простота со всей ясностью мне подсказывали, что Жану хорошо так позолотили ручку за протекцию. Ну-да и черт с ним! Как ни меняй порядки в империи, все равно старые неписанные законы пока берут свое.

— Пусть этот претендент на мой ночной горшок мухой метнется к обеим красавицам и сообщит, что я немедленно их жду в своем кабинете! Немедленно!

— Как прикажите!

Жан исчез, а я, недовольно бурча себе под нос, отправился в кабинет посмотреть бумаги, пока жду Августу с Агатой. В запасе не меньше получаса. Ни на секунду не поверю, что уложатся за меньшее время. Прическу поправить, надушиться, срочно поменять ленту или бантик, который вдруг разонравился…

Разодетый в новую ливрею Жан торжественно меня сопровождал и сдал с рук на руки Почиталину.

— Что нового, Ваня? Есть что интересное?

— Рад видеть, Ваше Величество, в добром здравии и с венком победителя!

Я нервно вздрогнул. И этот туда же! Что с людьми чертоги императорские творят! Дезинфекцию что ли назначить? Атмосфера здесь что ли заразная? Скоро в ноги падать начнут.

— Ваня! Брось ты эти политесы! Я все тот же Петр Федорович! Не мы ли с тобой мерзли зимой под одним тулупом в оренбуржских степях?

Почиталин смутился.

— Принцесса Августа…

Остановил его резким взмахом руки. Теперь понятно, откуда ветер дует.

— Доклад!

— Наиболее интересной, – моментально подобрался Почиталин, – нахожу корреспонденцию от московских архитекторов.

— Давай!

Я заинтересовался не на шутку посланием, изучив которое остался очень доволен присланными эскизами. В восторге, так правильнее! Когда взял в руки эскиз Баженова с изображением моего будущего дворца, аж крякнул от удовольствия. Хочу, хочу, хочу! Узнаваемые строгие пропорции дома Пашкова. И неузнаваемые – дворец венчал воздушный бельведер со словно парящими парными колоннами, с круговой галереей, переходящей в широкую обзорную площадку. Наверняка, вид с нее на Москву будет потрясающим (4).

Не разочаровал и проект нового здания Московского Университета от Казакова. Тут как раз без неожиданностей. Все узнаваемо, разве что несколько путала точка обзора, выбранная для эскиза – противоположный зданию берег Неглинки.

“Одобряю!” – размашисто начертал я на обоих проектах и принялся составлять записку Безписьменному, чтобы выдал архитекторам достойную премию. Ну и включил траты в бюджет. Вот бы чем заняться в первую очередь на досуге. Впереди у меня война, а она пожирала деньги… стремительно! Сейчас меня спасали военные трофеи, плюс уральское золото. А дальше? Чиновникам и армии плати, порох и ружья покупай, а теперь еще на бюджете гирей повиснут все эти роскошные дворцы!

Я оглядел бывший рабочий кабинет Екатерины, словно примеряясь, что бы такого продать.

Стены украшены гобеленами с видами Петербурга и портретами предшественников – Петра Великого и Елизаветы Петровны. В центре – два стола с изящными изгибами, соединённые между собой. На одном – стопки бумаг: доклады правительства, проекты указов. Вторая часть стола – для письма. Стоит массивная малахитовая чернильница, большое пресс-папье. В углу — этажерка с книгами: Монтескьё, трактаты по праву, стихи Державина. Над полками висит карта империи. Вот ее то я точно снимать не буду – полезно втыкать булавки в новые территории, напоминать себе, чем заняться в приоритете.

Особое место занимает «кладовая» – шкаф с драгоценными тканями для подарков и мелочами вроде лент для фрейлин. Тут ничего не разграблено, все как было при Екатерине. Надо бы своим мамзелям отдать – вроде как подарки привез, может, и поверят.

На стене – портрет кисти Рокотова: профиль, напоминающий античные камеи. Рядом эскиз Левицкого, где изображена жрица Правосудия, бросающей мак в огонь – символ жертвенного служения. Наверное, тоже оставлю.

— А вот и мы! – раздалось с порога, и в кабинет впорхнули Августа с Агатой, не удосужившись спросить разрешения войти.

Они бросились мне на шею и засыпали поцелуями, не дав подняться из кресла. Моя решимость устроить им выволочку исчезла без следа.

— Наш победитель! Наш герой! Мы так соскучились! Завтра же праздник! Ликование! Фейерверки и триумфальная арка в огнях! Ночь наша! Только посмей уклониться!

Я, весь обслюнявленный, по-идиотски хлопал глазами, не пытаясь даже вставить хоть слово. Лишь осторожно тискал за талию чертовок, которые, похоже, уже победили. Ибо мои руки уже сползли ниже талии и прихватили приятные округлости чуть пониже.

Когда первые восторги схлынули, все же собрался с духом и обрушил свой гнев на головы своевольниц. Ну как гнев? Так, на минималках. Скорее даже раздражение.

— Сперва вопрос к тебе, Августа? Кто разрешил переезд?

— Петя! Что за странный вопрос? Ты понимаешь мое положение?

— ?

— Вообще-то, я теперь хозяйка твоего двора!

— Поясни!

— Прекрати сверкать глазами! Мне нисколечко не страшно. Я высшая на данный момент дама в империи по своему статусу. И пока ты не женился, обязанности хозяйки дома нести мне. Увы, это мой крест! И я к этому готова!

Августа в лицах изобразила трудности несения креста. Судя по шикарному платью (это так одеваются в третий квартал траурного года?!), бриллиантам в ушах и на груди трудности ее ждут серьезные.

Черт побери, а ведь она права! Хотя... В Москве упустила свой шанс, будучи ошеломленной и напуганной происходящим. Да и не перед кем там было блистать. А сейчас, попав в привычную среду обитания, немедленно взяла быка за рога. И хрен ее теперь остановишь. В монастырь отправить? А за что? Может в госпиталь санитаркой? Великие княгини не чурались… Но ведь не пойдет! С характером. А скандал мне сейчас совсем не нужен. Послы, дипломатия, высшие чиновники…

— Ты сам требовал от меня, чтобы я занялась чем-то полезным! – Августа наклонилась ко мне, показала полукружья груди в декольте.

Знает, чертовка, чем бить. Почти нокдаун. И ведь бьет меня моим же оружием! Переселенческий вопрос, как говорил один классик – он “архиважный”.

— Кто мне обещал назначить министром?!

— Эээ…

И, правда, обещал. Хорошо не подумав. Как представлю реакцию Перфильева на женщину в его Правительстве…

Откашлялся. Встал в полный рост.

— Августа! Твоя идея стать хозяйкой Зимнего правильная и достойна награды!

Царевна исполнила книксен и, гордо вздернув голову, потребовала:

— Нам нужно многое обсудить! Бюджет, расписание приемов и балов, как будем проводить парадные обеды…

— Не гони лошадей, невестушка! У меня война, забыла?

— Ты отправишься в Польшу, – не спросила, а констатировала Агата и со вздохом добавила. – Польки такие красавицы!

Я постарался как можно суровее на нее взглянуть.

— Теперь с тобой. Что за новости?! Какая еще фаворитка?!

Княжна мило покраснела и пискнула:

— Это не моя идея! Это все принцесса Августа! Я не хотела, Петербург меня пугает…

— А что не так?! – взъярилась царевна и даже подбоченилась. – Все привыкли к фаворитизму. Между прочим, такая персона есть важная часть государства. Значительное лицо! Во Франции мадам Помпадур даже вела собственную политику!

— Мы не во Франции. И копировать худшие образцы предыдущего правления не имею никакого желания, – огрызнулся я, чувствуя, что мои доводы звучат слабовато — Потом у мадам Помпадур не было отца, который покушался на Людовика.

Агата вспыхнула, уже была готова выдать что-то резкое. Но Августа схватила ее за руку, сказала:

— Прежде всего, Ваше Величество, вы одинокий мужчина. И было бы странно, если рядом с вами не появилась бы женщина. И какую участь вы ей уготовили? Тайной содержанки? Или можно решить все цивилизованно, как принято в просвещенных странах?

— И чем ты нынче занимаешься, важное лицо государства? – с усмешкой поинтересовался я у красной как рак Агаты.

— Ко мне ходят люди со всякого рода прошениями. Получить место при дворе. Облегчить участь родственника, попавшего в ссылку. Пристроить детей на службу. Хлопочут о пенсиях, о потерянных имениях. Иногда просто хотят завязать знакомство. Приглашают к себе в дом. Расспрашивают о том, что всех ждет. Дипломаты пристают с вопросами о политике.

— Вы уже до послов добрались?! – ужаснулся я.

— Какие к нам претензии?! – тут же вмешалась Августа. – Так принято!

— Так принято, так принято… – передразнил я ее. – Много воли взяли! Накажу!

— О, мы этого так ждем! Накажи нас, государь!

Они снова на мне повисли.

Шах и мат, царь-батюшка! Увы и ах, мужчины побеждают на поле брани, а женщины в альковах и в дворцах. Так принято! Тьфу…

“Впрочем… – задумался я,– в идее фаворитки что-то есть”.

Вдруг меня прошиб холодный пот. А что будет, если Агата залетит? Почему только Агата? И Августа!

Я обнял девушек и незаметно пошарил рукой, пытаясь понять, не потолстели ли они.

“Нужно попросить Максимову их осмотреть. Обязательно”.

(1) В 1782 г. Северный и Южный Департаменты были объединены, и появился знаменитый Форин Офис.

(2) Платина легко вступает в соединение с золотом. Поскольку считалась бросовым металлом, ее активно применяли фальшивомонетчики. Поэтому до 1778 г. испанская корона всеми путями пыталась ограничить поставки платины в Европу.

(3) Салоны Парижа сыграли важную роль в подготовке Французской революции. Но два важнейших – салоны мадам Жоффрен и Жюли Леспинас – прекратили свое существование к 1776 г. Единственное исключение – салон мадам Анн-Катрин Гельвитус, просуществовавший до взятия Бастилии. Но он находился в пригороде, в отличии от придуманного нами салона боярыни-рюс.

(4) Деревянный бельведер на доме Пашкова сгорел в пожаре во время оккупации Москвы Наполеоном. Восстановлен в каменном виде и в несколько отличном от первоначального.

Глава 3

Я поднимался по лестнице в неприметном доме на задворках здания Сената, чтобы встретиться с загадочной персоной, которую привез сеньор Фарнезе. И дом, и прислуга принадлежали Тайной экспедиции. Мой давнишний знакомый иезуит сразу по прибытии в Петербург попросил о строжайших мерах изоляции и не возражал, чтобы ею занимался Шешковский. Так что в моей безопасности можно не сомневаться, если только человек-маска не накинется на меня с каминной кочергой. Все остальное, что можно было бы использовать как оружие, давно изъято. Даже тщательный обыск провели на предмет обнаружения флакончика с ядом. И осмотрели перстни на предмет скрытых игл. Все было чисто. И покорность моих гостей однозначно свидетельствовала: мне демонстрируют самую высокую лояльность. Хитрые иезуиты знали, как растопить лед моего недоверия и начать переговоры в куда более доброжелательной атмосфере, чем та, в какой протекала моя первая беседа с Фарнезе.

Мне было чем ответить, шел не с пустыми руками, – с подарком. С хорошей волчьей шубой, неприметной, как любят иезуиты, и теплой. Впрочем, захотят соболя – будет им и соболь. Если придем к взаимоприемлемому договору. Чтобы он состоялся, я нес с собой тяжелый портфель с бумагами.

Все не так просто, как я нарисовал итальянцу. Пока готовился к встрече, выяснил, что мое предложение насчет Амура – в некотором смысле, шкура неубитого медведя (или волка, ха-ха!). Принадлежность левого берега Амура России документами, которые мне предоставили сотрудники азиатской экспедиции МИД, не подтвердилась. Нерчинский договор, будь он неладен, заключенный под жерлами маньчжурских пушек (1). И последующее пограничное разграничение. Была у меня мысль схитрить, сослаться на неоднозначность трактовок переводов, предъявить, в конце концов, на коленке сварганенную фальшивку… Ан нет, не выйдет! Тексты договоров на сложных переговорах в 1689 году составляли… иезуиты. Брали от наших взятки мехами, а играли против нас. Так что мне предстоит выкручиваться, если я хочу и впредь иметь дело с Орденом Иисуса. И у меня есть план, как выйти из трудного положения.

Вошел в зал без стука, без предупреждения – как хозяин, которым собственно и являюсь. Загадочный незнакомец меня ждал с открытым лицом, откинув капюшон. Стоял около камина, грея спину в тепле его очага. При моем появлении низко поклонился. Но я успел заметить землистый цвет его худого лица и мягкие черты коренного южанина-средиземноморца. А ведь ему должно быть чертовски холодно!

— Я принес вам подарок, – сообщил я по-немецки, и иезуит принял сверток, дав понять, что языковых сложностей в общении не будет, – Шубу с царского плеча. У нас так принято. Возьмите и укройтесь без церемоний. Каминного жара вам явно недостаточно, чтобы согреться.

— Холод темницы, кажется, навечно впился в мои кости, и его не изгнать даже солнцем благословенной Флоренции, моей родины. Благодарю за подарок, Ваше Величество, и разрешите представиться. Генерал ордена иезуитов, Лоренцо Риччи.

Черный папа?! Я удивленно вздернул брови, ничуть не рисуясь. Иезуит остался доволен моей реакцией. С явным удовольствием взял шубу и накинул на плечи. Позволил себе легкой улыбкой обозначить удовольствие от подарка.

— Присядем? – изобразил я радушного хозяина.

— С преогромным удовольствием. Уместно ли мне предложить вам, государь, горячего вина?

Я покрутил головой в поисках чайника. Риччи, мягко улыбаясь, продемонстрировал мне искусство глинтвейнщика. Плеснул из бутылки красного вина в оловянную кружку и сунул в нее раскаленную в камине кочергу, предварительно сыпанув немного специй. Зашипело. В воздухе разлился резкий винный запах и тонкие нотки корицы, гвоздики и померанца. Так быстро и ловко все проделал, что я не успел испугаться горяченного железа в его руках.

Кочерга вернулась в камин. Риччи разлил ароматное вино по небольшим толстым глиняным кружкам и, не говоря ни слова, протянул одну из них мне. Свою демонстративно пригубил первым.

Мне нравилось его спокойная уверенность. Вся его манера держаться, не суетная, деловая, говорила об одном: ему привычны встречи на высшем уровне, его не смутить ни королевским, ни императорским титулом. Я решил воздержаться от вопросов об обстоятельствах его освобождения; захочет– сам расскажет.

— С чего начнем?

— На усмотрение вашего величества.

— Тогда – с моих вопросов. Почему вы здесь? Нет, я понимаю, что ваша цель – прийти к соглашению, что не может меня не радовать. Особенно после некоторых недоразумений под Казанью, попытки моего отравления… – я сделал паузу, в надежде услышать оправдания, но их не было. Черный Папа спокойно смотрел мне в глаза. – Почему изменились ваши мотивы?

— Суть вопроса понятна, – кивнул Риччи. – Попробую объяснить, хотя это непросто. Я увидел в вас правильного Государя! Вы опираетесь на Церковь. В отличие монархов Европы, непонимающих, что творят. Куда они ведут свои государства! Какого монстра пробуждают. Бездуховность под флагом просвещения. Аморальность под лозунгом “гламурного века”. Отрицание веры как принцип познания! Будто одно противоречит другому. Будто мы, иезуиты, веками не несли в народы образование! Наше падение – это не частный вопрос крушения смысла жизни членов братства. Это знак, первый шаг заката христианской цивилизации.

Пока он говорил, его голос окреп. Он словно пророчил будущее, и я его хорошо понимал. Как ни грустно это сознавать, но будущий упадок Европы прописан между строк в трудах энциклопедистов. Но с другой стороны, подобные речи, уверен, выдавали в эфир и какие-нибудь тамплиеры перед своим крушением, розенкрейцеры с иллюминатами. Ладно, послушаем дальше.

— Вы же, – продолжил генерал, – даете миру шанс, создаете оазис духовности. Ваш указ о веротерпимости, он вселяет надежду на мирное сосуществование разных религий. Быть может, он даже покончит с войнами за веру. Иллюзия? Кто знает? Но это куда лучше новой волны реформации, которая ждет Европу. Языческие обряды под защитой штыка? Мерзкие секты? Деисты, ретуалисты, вроде масонов, безбожники…

Риччи задохнулся от волнения и отпил из кружки горячего вина. Я воспользовался паузой, чтобы вставить слово:

— По-моему, вы переоцениваете значение моего указа. Я даже не знаю рецепта, как преодолеть раскол нашей церкви.

— Вы, по крайней мере, пытаетесь. Что-то получится, что-то нет. Мы, иезуиты, никогда не были догматиками, за что и пострадали если вспомнить наш провал в Китае. Но об этом чуть позже. Сейчас же я просто излагаю свое видение ситуации.

— Мне предстоит война с католическими странами. Вас это не оттолкнет? Не заставит отказаться от наших соглашений?

— Польша! – презрительно бросил генерал. – Мы воспитали ее аристократию, и она нас предала. Поделом ей! Тем более, как я понимаю, в случае, если вы решите расширить границы на запад, мы сможем восстановить свои миссии на законной основе.

— Вне всяких сомнений! – кивнул я. – Но только в случае лояльности и помощи. Наше соглашение придется подтвержать каждый год. Вы это понимаете?

— Вне всяких сомнений, – повторил за мной Риччи. – В нас вы найдете верных друзей. Караван наших судов с несколькими тысячами штуцеров со всей Европы, а также с селитрой и другими запрошенными вами грузами готов отплыть к Архангельску, как только позволит навигация. Наши разведки в Европе показали хороший результат совместной работы, и она не прервется.

— Благодарю за помощь, оказанную в Москве вашим человеком при задержании убийцы подосланного Разумовским, – Черный Папа склонил голову, показав, что благодарность принята. Я же не мог не задать другой важный вопрос. – А мои контакты с масонами? Они вас не смущают?

Риччи тонко засмеялся.

— Прошу меня простить за откровенность, но я уже не сомневаюсь в вашей гениальности. Уверен: масоны для вас – лишь полезные идиоты. Но тссс… Я ничего не говорил.

— А себя вы к идиотам не причисляете? – заострил я тему.

— Причисляем! – огорошил меня иезуит. – Мы же приходим в чистое поле, пашем, сеем, а взошедшие ростки собирают те, кто понял, что наши услуги больше не нужны. Идиоты! Мы идиоты!

— В вас говорит крушение надежды.

— Нет. Я говорю о нашей миссии на Земле и об оценке ее теми, кто судит нас по себе.

Я глотнул вина, покатал чашу между ладоней. Откровенность Риччи требовала осмысления. Иезуитам палец в рот не клади – хитрецы каких поискать. Даже чистой правдой могут так запутать, что не разберешь, верить или нет.

— Как я понял вашу сложную конструкцию, вы готовы прийти, создать и уйти, если так сложатся обстоятельства. Мне этого не нужно. Изгонять вас в мои планы не входит, – решил уточнить формулировку.

— Люди смертны.

— Увы. Но вы готовы рискнуть.

— Да!

— Тогда перейдем к делам практическим.

Я встал и выложил на стол кипу документов. О них пахло архивной пылью и веяло энергией людей, канувших в прошлое, но пытавшихся привести этот мир в подобие порядка. Не только от древних печатей, но и от самих текстов, на которых остались и жирные следы от пальцев чжурчжэней, и капельки чьей-то не то крови, не то случайно пролитого вина. И от неровных строчек, выведенных рукой дрожащего от волнения или страха писца.

— Это договора и протоколы разграничительных комиссий с картами и примечаниями, – указал я на выложенную кипу бумаг. – Говорим на чистоту! Амур нам не принадлежит! Ни левый, ни правый берег.

— Я знаю, – кивнул генерал, не скрывая удовольствия от моей честности.

— Вы осведомлены об этом из отчетов португальца Тормаса Перейры и француза Жана Франсуа Жербильона – членов вашего Ордена, сделавших все, чтобы русские, осажденные маньчжурами в Нерчинске, заключили крайне невыгодный для них договор, но с удовольствием принявшие от тех же русских меха в качестве взятки.

— Ваш подарок – отличная шуба – после этих этих слов… Вы умеете шутить, Ваше величество, – улыбнулся главный иезуит, ничуть не смущенный коварством своих предшественников. Он его одобрял!

— Дальнейшая история амурского разграничения, полагаю, скрыта от вас, ибо папа сделал все, чтобы разрушить миссионерскую деятельность в Китае. Его испугала конкуренция с конфуцианством.

Сеньор Лоренцо отсалютовал мне кружкой.

— Вы великолепно осведомлены о делах вашего восточного соседа.

— Увы, не так, как хотелось бы. Итак, дальнейшие переговоры уже этого столетия. Они, вопреки изначального намерения, не только не улучшили нашу границу – они ее ухудшили, сдвинув ее дальше к северу и создав некую амурскую дугу на левом берегу, хотя Амур как граница между двумя империями – это прекрасный водораздел.

— Тогда что же мы обсуждаем? Где собственно предмет для нашего договора?

Риччи веселился. Он давно догадался, что у меня есть туз в рукаве.

— Вы слышали о Даурии? О стране неисчислимых богатств?

— О ней говорят, – резко посерьезнел генерал. – Есть неточные карты. Скорее наброски, созданные с чужих слов. Некая земля, лежащая за Амуром, куда китайцы так и не смогли проникнуть из-за твердой позиции Цинов, запретивших даже переселение китайцев в приамурье на правом берегу.

— Далеко на севере, в стране Якутия, сидел сто с лишним лет назад любопытный воевода. Он тоже прослышал истории об этом необыкновенном крае. И отправил на юг казаков. Они дошли до большой реки, до ее устья. И создали карту страны Даурия. Это была великая тайна. Когда заключали Нерчинский договор, наши послы знали о ней и специально настояли, что вопрос пограничного разграничения этой земли нужно отложить до составления точных карт. Логично, если учесть, что они сидели в осаде. Территория между реками Уде и Амуром так и осталась за рамками договора.

Я бессовестно врал. Были и воевода Головин, и якутские казаки. Вот только до моря они не дошли, потопили на порогах порох и свинец, вступили в жестокую схватку с местными князьцами, понесли большие потери и не рискнули выполнить задание начальника. В России в подробностях не знали об устье Амура.

А может, и не врал. Существовала другая версия, согласно которой экспедиция письменного головы Василия Пояркова, “проведывание неясачной землицы”, добралась и до Амура, и проплыла по Охотскому морю от его устья. Но вот беда: документов о ней, о плавании в амурском лимане мне предоставить не смогли. Что-то могло сохраниться в Якутской приказной избе или в московских архивах. Но карт точно не было.

И все же в злосчастном Нерчинском договоре действительно существовала лазейка для того, чтобы побороться за Даурию. Ни Петр, ни, тем более, его наследники этой возможностью не воспользовались. Я же планировал исправить эту ошибку. В том числе, с помощью иезуитов.

А Риччи… Он слушал меня, ловя каждое слово. Будто я рассказывал историю новых конкистадоров, которым выпало совершить невероятное и сверхмалыми силами завоевать целый континент. И подготовить приход иезуитов – своих более педантичных последователей и первопроходцев. Сеньор Лоренцо, словно воочию, уже видел, как в окружении сопок и диких кочевников вырастают иезуитские миссии.

Я продолжал соблазнять:

— Даурия прекрасна. Жирная земля, богатейшие недра, реки, полные ценной рыбы. К моменту вашего появления на этой земле там будет стоять русский форт под моим красным флагом!

— Как это возможно?! – вскричал Риччи. Былая выдержка его оставила лишь на секунду, но он тут же взял себя в руки, прокрутил возможные варианты в голове. –.Вы отправите туда свои корабли впереди нас? Те, что сейчас застряли в Портсмуте?

Я не торопился с ответом. Он ждал.

— Признаюсь откровенно, у меня была такая мысль. Но по зрелому рассуждению, я пришел к выводу, что так поступать неправильно. Люди не пешки. Заранее предвижу ваши контраргументы: присяга, приказ, военно-морские силы для того и созданы, чтобы бороздить океаны во славу своей страны… Но нет! Прежде мой флот должен присягнуть именно мне, а моряки – принять взвешенное решение в соответствии с нашими новыми законами, служить им далее на хрупкой скорлупке, где их положение хуже каторжников, или покинуть корабли.

Черный Папа в дискуссию вступать не стал. Принял мою позицию, как она есть, и уточнил:

— Получается, нам навстречу выйдет экспедиция по суше.

— Вы не успеете добраться до нужного места в навигацию текущего года. Речь о следующей. Когда вы появитесь, вы найдете моих людей здесь!

Я вытащил заранее подготовленную карту – не древнюю, а созданную по моим подсказкам – и ткнул в нужную точку. Сеньор Лоренцо впился в пергамент таким взглядом, будто перед ним, как минимум, ключи от храма Господнего. Он судорожно сглотнул.

— Почему на карте перед континентом изображен остров?

— Потому что это Сахалин, и этой действительно остров. Он отделен от материка проливом, проходимым для кораблей. Я назвал его Татарским.

— Вы там были!

— Нет. Но название – в моей власти. Вы понимаете, какой секрет я вам только что открыл? Англичане и французы попытаются открыть его с юга и не преуспеют. И будут трубить на весь мир, что вход в реку заперт мелями. А вы уже будете там, в устье…

Риччи будто меня не слышал. Его глаза были прикованы к карте, а пальцы жадно теребили край пергамента.

— Генерал, очнитесь! Эта карта для вас! Нет смысла пытаться ее запомнить.

— Что от нас потребуется?

— Я еще не услышал нужного слова.

—Да! Да, да, да!!!

***

Атаман Лысов мне не нравился, я ему не доверял, и не без оснований. Но стоит ли мне вести себя, как девушке из будущего, которая, глядя на себя в зеркало и решив, что ее не устраивает нос, бежит к пластическому хирургу? Отрезать мешающее проще простого, но искусство правителя – найти, как применить неправильный “нос”, сыграть сданными картами, а не менять их все время на новые из колоды.

Дмитрий хитер и коварен. Качества, плохо подходящие, по моему разумению, сибирскому губернатору, но незаменимы для… переговоров с маньчжурами и китайцами. Он даже немного на них похож – низкорослый, с козлиной бородой и неярко выраженными раскосыми глазами.

Лысов амбициозен, он рвался к самостоятельности, интриговал – я спровадил его подальше на Восток от греха подальше. Теперь у меня есть что ему предложить, есть чем сыграть на тонких струнках его черной души. Хочешь, атаман, славы Ермака и Хабарова? Хочешь, чтобы имя твое веками в песнях звучало? Так ступай и добудь себе Имя!

В конце концов, в настоящую минуту Лысов должен двигаться от Кяхты к Нерчинску с традиционным зимним объездом Сибирской губернии. То есть, даже в географическом смысле он единственный из моих людей ближе к нужной мне точке – к устью Амура, куда кровь из носа нужно вытолкнуть большую Даурскую экспедицию.

Расстояние между Нерчинском и устьем Амура по моим прикидкам выходило в полторы тысячи верст. По сибирским меркам – рукой подать. Но это по прямой, и не все так, увы, просто: горные речки, хребты, бездорожье или водный путь без разрешения по китайской территории – какой выбрать маршрут, решать атаману, но экспедиция обещала быть трудной.

Деньги на нее у Лысова под рукой, к концу зимы в Кяхте скопится огромная сумма. Пошлины с китайских купцов составляли треть всех поступлений от таможни Российской империи. Обороты русско-китайской торговли немалые, хоть и снизились из-за смуты. Больше двух миллионов рублей.

Есть и нужные специалисты. В Нерчинске давно работала экспедиция, занимавшаяся картографической съемкой и исследованиями реки Хилок. Прямой продолжатель дел знаменитой Второй Камчатской экспедиции, она окажет бесценную помощь в изучении возможностей судоходства по Амуру, сухопутных путей будущей Даурской губернии или Приамурского края (2).

Инструкции… И письма! Мне нужно найти такие слова, такие доводы, чтобы атаман мне не запорол своей самодеятельностью эту важнейшую экспедицию. Я оттачивал и оттачивал формулировки, советуясь со многими, вплоть, до князя Щербатова.

Нравился мне этот старичок, я его часто приглашал к себе во Дворец. Поручил ему нарисовать герб и знамя будущей Даурской губернии. Заодно поинтересовался его мнением насчет планируемого торжества по случаю победы при Каспле – я решил использовать князя в качестве лакмусовой бумажки, чтобы ненароком не зазвездиться.

— Фейерверк, парад у триумфальной арки, награждения отличившихся – как думаешь, князь, палку не перегнул?

— Как можно, государь! Славу русского оружия не токмо можно, но нужно всячески поддерживать! Ты ж палить праздничными огнями собрался для героев, а не для своей фаворитки!

Подколол?

Изменился старинушка – мундир свежий, в глазах молодой блеск, спина уже не горбится. С Перфильевым спелся, работает по его заданиям, списки награжденных сводит воедино, всю плешь мне проел насчет организации Инвалидного Дома по типу французского. Дело это важное и срочное. Только по-другому назову. Дом ветеранов! Так оно красивше звучит. Кому только его припоручить? Максимовой? Она в предсвадебных хлопотах после обручения с Ожешко. Торжество наметили на лето…

Итак, письмо и инструкция Лысову. Второй день над ними бился вместе с Почиталиным. Задергал Безбородко и всех чиновников, до коих дела китайские и сибирской губернии отношение имели.

— Ваня! Прочти мне вслух, что мы там записали для Дмитрия насчет состояния Подсолнечной империи (3)?

Секретарь откашлялся, стал зачитывать с листа:

— “Империя Цин сейчас не та, что в момент заключения Нерчинского договора, чжурчжени сильно поддались китайскому влиянию и погрязли во взятках и разврате. Айсиньгёро Хунли, шестой маньчжурский государь маньчжурской династии Цин, правит уже сорок лет под девизом «Цяньлун», «Непоколебимое и славное». Он еще бодр и полон планов на завоевание окрестных земель. К счастью, его не интересует Даурия, а амурское правобережье искусственно ограждено от китайских переселенцев. Левобережье все также остается для Цинов неизвестной землей. Если встретишь там китайских торговцев, расправляйся с ними безжалостно, никто и слова не скажет – они есть контрабандисты и преступники по законам соседней с нами империей.

С маньчжурами действуй лаской и подкупом. Трать серебро и меха щедро. Чем дольше нашу крепость “не заметят”, тем легче потом будет договориться. Если сможешь какой-нибудь договор о чем угодно с маньчжурским наместником заключить, то нам будет в радость. Пущай потом этого чиновника богдыхан казнит, зато мы с бумажкой останемся. Войны избегай всячески, помни о важности торговли в Кяхте, а придут корабли иезуитов, устрой чжурчженям демонстрацию, показав им дальность орудий наших союзников и их силу. Если трижды задумаются, стоит ли с нами воевать, тож в нашу пользу”.

— Так, давай-ка слово “искусственно” поменяем на “законом”, иначе Лысов не поймет. Теперь прочти кусок про взаимоотношения с местным населением.

Ваня нашел нужный отрывок и снова принялся читать вслух:

— “Дауров обижать не смей! Не следуй дурному примеру атамана Ярофея Хабарова и не забывай, что его свои же товарищи в цепях привезли московскому царю, понеже своими злодействами и притеснениями он не токмо казаков мучил, но и ясачный народ обижал. Действуй лаской, от ясака освободи на десять лет, а прибудут иезуиты, во всем им помогай. Головой мне отвечаешь за них! Реченым иезуитам миссионерской их работе не препятствуй, но и веру православную держи крепко среди своих людей. Сии кондиции чти свято!”

— Это нормально получилось, – я задумался, пытаясь сообразить, что упустил. – Вот еще добавь: “Захотят дауры на правый берег уйти, им не мешай. Вернутся, пашню не бросят. А ежели увидят милосердие наше и помощь бескорыстную в лечении, а также честную торговлю, станут нам верными подданными. Не о барыше мечтаю, а о том, чтобы встать крепкой ногой на берегу Тихого океана. Тебе ж от того будет слава и почет, и награда великая от меня”. Записал?

— Да, государь.

Я хрустнул позвонками, распрямляя спину. Потер покрасневшие глаза.

— Устал. Надо перерыв сделать. Еще бумаги остались на подпись?

— Указ о назначении генерала Овчинникова гетманом всея Малой Руси.

— Давай подпишу.

Почиталин протянул рукописный, с красивыми завитушками, указ. Я поставил размашистую подпись.

(1) Нерчинский договор 1689 года и русские, и китайцы считают невыгодным и унизительным. Заключался он в странных условиях – во время осады маньчжурами Нерчинского острога. В перерывах между заседаниями шли бои. В итоге, появился документ, по которому русские оставляли албазинское воеводство, сохранив за собой левый берег верховьев Амура. Пограничное разграничение огромной территории, к востоку от будущего Хабаровска, было отложено на потом. Деятельность разграничительных комиссий первой половины XVIII века, этого края не коснулась. К этому вопросу вернулись после экспедиций А. Гаврилова 1846 и Г. Невельского 1849 гг. Последний доказал, что в Амур возможен проход судов

(2) Секретная Нерчинская экспедиция планировала сплавиться по Амуру в 1755 г. и готовилась дипмиссия в Пекин, чтобы договориться о свободе судоходства. Но предательство одного каторжника-перебежчика, который наболтал китайцам сказки о целях похода, похоронило этот план.

(3) Так в русских документах того времени называли Поднебесную империю Цин, причем с маленькой буквы.

Глава 4

Киев – не захолустный Тамбов, состоявший из одной улицы и деревянных домов, и не полковые городки с казармами на границе со Степью. Мать городов русских, выкупленная у поляков за огромные деньжищи. Когда Овчинникову с высотки верстах в пяти от переправы открылся вид на древнюю славянскую столицу, панорама была поистине великолепна. Возвышенность, на которой расположен новый город, крепость на правом берегу Днепра, позолоченные церковные купола – бравого генерала проняло до слез.

Дальше – больше. Его встречали как наипервейшую персону, он даже в какой-то момент украдкой глянул назад – вдруг в толпе следовавших за ним всадников затесался кто-то очень важный? Нет, значительного лица не нашлось, одна родненькая казацкая оголтелая босота с такими же, как у атамана, вытянутыми от удивления физиями. Так ведь было чему удивляться! Вдоль Андреевского спуска, по которому цокали копыта разномастных лошадей, и далее выстроился почетный караул из киевских мещан и купцов с торжественными лицами, с ружьями в руках и знаками их обществ на груди. От Печорской крепости до Мариинского дворца толпились девицы в малороссийских кафтанах, числом не менее трехсот и почему-то с корабликами на голове. В кавалькаду полетели цветы и конфекты. Звонили колокола. Архиереи в полном составе ждали на ступенях храма, а по бокам стояли лучшие люди города в шубах. При виде приближающегося Овчинникова шубы полетели на землю, даже со знатных особ женского пола. Андрей Афанасьевич в какой-то момент решил, что над ним потешаются. Но нет, все было всерьез, хоть и с налетом балагана.

Отстояли службу, поехали в голубой нарядный дворец, где отныне атаману предстояло жить. Ему, помимо армейских забот, спихнули Малороссийское генерал-губернаторство, и что с этим делать, Овчинников не знал. Подсуропил, государь, знатно, расхлебывай теперь!

По прибытии во дворец получил возможность лицезреть все руководство города и губернии за малым исключением в виде особо упрямых. Атамана дружно заверили, что все как один за истинного царя, что службу готовы нести исправно и честно, что присягнуть жаждут не сходя вот с этого места и лично, и от лица вверенных им казенных и гражданских учреждений…

— А что, дворяне есть? – постарался напустить на себя грозный вид новый генерал-губернатор.

— Да ниии… – напевно ответствовали киевляне в больших чинах. – Уси мы разночинного сословия. У нас и косичек нема.

Пригляделся Андрей Афанасьевич и признал: парики есть, косички отсутствуют.

— Пожалуйте отобедать, чем Бог послал!

Банкетировали Овчинникова два дня и две ночи, а на третий успокоились и вернулись к прежнему дремотному состоянию, пресытившись впечатлениями. К неспешным прогулкам по Крещатику с важным видом, если погоды дозволяли. К ежедневным визитам к знакомым – столь многочисленным, что и остаться отобедать ну никак не находилось времени. К карточными играм в приличной компании, в которую непонятным образом затесались братья Зановичи из Далмации, приговоренные за мошенничество к смертной казни в Венеции. К застольям богатых купцов, на которых подавали на огромнейших блюдах целые туши говяд, поросей, вареников разных в лоханях, горы дичи, яиц, пирогов, подносимых без всякого порядка, некстати и в таком множестве, что самые отважные желудки могли оконфузиться…

Овчинникову оставалось лишь умилиться от сего благолепия и удивляться. Все города на пути его армии – и Тула, и Орел, и Харьков, и Полтава, и Батурин – после счастливого окончания стояния на Оке стелились к ее ногам как опавшие осенние листья, будто пытались соответствовать времени года. Но Киев всех переплюнул своим показным радушием и глубинным безразличием к происходящему в стране. Андрей Афанасьевич покрутил головой, попытался вникнуть, пораспросить, убедился, что все прекрасно работает и без него и занялся привычным делом – тренировкой войск.

Взбодриться вышло, когда пришел приказ пощипать Белую Церковь и ближайшее Правобережье вместе с известием о победе при Каспле. Претерпевая стужу и мокроту, казачки смотылялись до владений пана Браницкого и знатно его очистили. Заскрипели волы, влекомые волами, доверху наполненные зерном и парижскими безделушками, до которых коронный гетман был особо охоч. Овчинников вернулся в Киев, где его ждал прибывший в гости Румянцев, а призрак колиивщины скользнул из небытия и загулял по степям украинским, удаляясь все дальше и дальше на запад. Позднее случившееся назовуть волынско-галицкой резней.

Заднепровский наместник в Киев примчался не просто так, горилки попить да борща отведать. Война с Польшей, неожиданная, не ко времени и абсолютно глупая для Варшавы требовала от хозяев юга Российской Империи согласования действий. Была у Петра Александровича и задняя думка, но с ней он не спешил. Подходящий момент настал, когда разомлевший от обильного застолья Овчинников разоткровенничался и спросил прямодушно в лоб:

— Не зазорно тебе, генерал-фельдмаршал, со мной горилку трескать?

— А что не так?

— Ты вона кака птица, а я…

— А что ты? Особенный? Сидишь, почитай, в гетманском дворце. А кто гетманом раньше был? Сын пастуха, а брат его – певчим в хоре. А ты из каких будешь? Небось, старшинский сынок? Депутатом от Яицкого войска, слышал, тебе выбирали не раз. Целой армией назначен командовать, хоть и с чином тебя прокатили. Так что ты для меня компания без урона чести. Все, успокоился?

— Дай я тебе поцелую! – полез обниматься Овчинников.

Троекратно облобызались.

— Можа, чо надо, сосед?

— Отдай мне Елисаветградскую крепость.

— Как же я можу? Без царского указу?

— Можешь! Ты пойми, – Румянцев не лукавил и говорил то, что на сердце, – спать не могу по ночам. У меня в крепости Александршанц гигантские ценности хранятся. Страшно мне за них – а вдруг война! Впрочем, она уже началась, а как оно все дале пойдет, то не моего ума дело. Отдай Елисаветград! Мне его государь обещал, ежели выполню один его урок. Выполню! Непременно. Уже и людишек послал, чтоб искали то, что поручено.

— Боязно! Петр Федорович крутехонек, когда осерчает.

Румянцев с досады хватанул рюмку анисовой, хотя алкоголь не любил и предпочитал кислые щи. К ним его приохотил покойный Потемкин.

В окна давила декабрьская безлунная ночь, когда Киев проснулся от пушечной пальбы.

— Что за диво? – всполошили генералы, оставив недопитые рюмки.

В провинциальном городе нет секретов, там все узнается тотчас – вплоть до секретных указов или важнейших назначений. Или о том, что Овчинникову доставлена гетманская булава.

Сначала в Киеве никто не понял его назначения гетманом. Какой, к бису, гетман без Гетманщины, если осталась Малороссийская губерния? Все решили, что сие есть царева блажь – захотелось Петру Федоровичу потрафить своему ближнику и прислал ему булаву. Не будет теперь генерал-губернатора, а будет гетман, а губернию на Гетманщину обратно менять не станут. Ну, царь, ну, бывает…

Как прознали про указ, с ночи принялись палить пушки, а церкви откликнулись благовестом. На следующий день в соборе – отслужили торжественную заутреню, причем евангелие читали сразу на четырех языках – греческом, латинском, русском и французском – и… отметили важное событие небанально. Церемонией открытия приказа общественного призрения, которая закончилась несколько неожиданным образом: дан был обед для 24 убогих старцев, а потом каждому из них выдано пристойное платье, обувь и по целковому. А под занавес дня театральное представление – был показан сочиненный для сего случая торжественный пролог. Ну и, конечно, бал. Куда ж без него?

В общем, разгулялась фантазия провинциального чиновничества и лучших людей город на полную катушку. Но очень скоро только дураки не догадались, что все не так просто…

— Может, на радостях все ж отдашь Елисаветград? – подкатил к растерянному Овчинникову хитрый генерал-фельдмаршал.

Гетман Малой Руси скомкал приказ, доставленный вместе с указом о назначении, и обреченно махнул рукой:

— Да забирай ты к лешему свою крепость! У меня тепереча об ином голова болит. Отправляюся под свою руку земли украинские приводит аж до цесарской границы!

Через два дня сорокатысячное войско двинулось в Умань, чтобы далее проследовать в Тульчин и сделать богатейшего магната Станислава Щастного Потоцкого глубоко несчастливым. Словно стремительно расходящийся в стороны степной пожар, понесся огненный вал народного гнева параллельно с маршрутом движения овчинниковских полков.

***

Весной 1774 года, когда война с турком была еще в разгаре, напал хан Девлет-Герей, претендент на крымский престол, с большим войском на небольшой отряд донцов у реки Калалах в ставропольских степях. На каждого казака приходилось полтора десятка врагов – татар, черкесов, некрасовцев и даже арабов.

— Донцы! Положим головы в честном бою за край наших отцов, за православную веру, за наших братий, за матушку-царицу – за всё, что есть на свете святого и драгоценного для русского чувства! – закричал молоденький полковник и повел своих людей в безнадежный бой.

Несколько часов шла битва, а русские еще держались. Когда число убитым приблизилось к седьмому десятку и была отбита восьмая по счету атака, неожиданно подоспела помощь – крохотный отряд из трехсот человек. Но казаки воспряли духом и яростно атаковали. Крымцы дрогнули, отступили, и тут им в тыл ударила картечь. Это примчали гусары подполковника Бухвостова. Было татар видимо-невидимо, а стало много-много мертвых.

За сей выдающийся подвиг жалована была казачьему полковнику, всего полных двадцати годков, большая золотая медаль в полтора вершка. Звали этого героя, у которого еле-еле пробились усики, Матвей Платов. Многие черкесские князья желали теперь стать его кунаками – за Кубанью царил культ рыцарства, и столь доблестный уорк, как Матвей, не мог не превратиться в кумира (1). Даже несмотря на то, что сражался на стороне врага.

— Что тебе говорят твои дружки-черкесы? – спросил Суворов у молодого полковника в синем чекмене, напряженно вглядываясь в противоположный берег мелевшей большой реки.

За рекой, в урочище Керменчик, в 12 верстах от места впадения Лабы в Кубань, скрывались остатки объединенной ногайской орды. После предательского нападения людей Шехин-Герея на пьяных мурз и старейшин ногаи пытались отомстить. Дважды штурмовали Ейск, но не преуспели, устрашенные картечным огнем. Суворову удалось навязать им решающее сражение на реке Ея. Его астраханцы и регулярная кавалерия наголову разбила степняков. Уцелевшие бежали за Кубань, в земли черкесов, в надежде, что сюда не дотянется карающая рука Сувор-бейлербея. Но у того был приказ от государя: или присяга царю и переселение в оренбургские степи, или никакой пощады вечным терзателям русских южных пределов. Ногаи сами выбрали свою участь.

— Князья адыгов вмешиваться не станут, – уверенно ответил Платов.

— Это хорошо! – кивнул генерал-поручик. – Атакуем, когда в ногайском стане начнется утренний намаз.

Стоявший рядом Николай Смирнов, бригадный комиссар в ранге генерал-майора, делал карандашом зарисовки неведомого края с постепенно возвышающейся грядой Кавказского хребта. Ее вот-вот должны окутать снега, закрыв перевалы, ведущие к Черному морю. Древние непроходимые леса покрывали все предгорье – лишь обширные плоскости непосредственно за Кубанью позволяли пасти стада откочевавшим сюда на лето степнякам. В лесной чаще им делать было нечего, это была земля племен натухайцев, темиргоевцев и шапсугов – отважных воинов, живших одним разбоем и работорговлей.

— Красотища! – не мог не восхититься комиссар. – Александр Васильевич! Спросить хотел. Вы в приказе по деташементу написали: “Войскам отдыха нет до решительного поражения, истребления или плена неприятеля. Если он не близко, то искать везде, пули беречь, работать холодным оружием”. Не слишком ли жестоко?

Суворов передернул плечами и тряхнул всклокоченной гривой.

— Вот вы, Николай Трофимович, образованный человек, столько всего знаете, а важное упустили. Как-то раз, лет сто назад, один европейский путешественник присутствовал при возвращении татар и ногаев из набега. И знаете, что он воскликнул? – Смирнов покачал головой. – “Да остались ли еще люди в том краю, куда ходил за полоном крымский хан?!” Веками нас терзали эти ненавистные людоловы. Сколько на их руках крови, изломанных судеб, разлученных семей!

Бригадный комиссар давно уже не был мальчиком-идеалистом Коленькой, мечтавшим о красотах Италии. Повидал немало и сердце свое если не ожесточил, то точно закалил.

— Я вас понял, генерал-поручик! Именно так я и прикажу своим подчиненным комиссарам настраивать солдат на бой.

На рассвете, когда над рекой еще клубился наползавший от кубанских топей туман, войска начали переправу. Продрогшие и мокрые солдаты быстро обувались, строились в колонны, чертыхаясь, если у кого подмокла патронная сумка. Вдали послышались крики муэдзинов, созывавших правоверных на молитву. Им вторили свистки капралов. Эту новацию Петра Федоровича Суворов оценил на пять с плюсом и уже внедрил в своих батальонах. Лишь одна царская идея ему не нравилась – приказ офицерам держаться позади строя. Генерал-поручик считал, что только личным примером можно заставить людей идти на смертный бой.

Фыркали лошади, вынося на левый берег Кубани, своих седоков и вытягивая пушки. Кавалерия занимала отведенные ей в строю места. Верстах в десяти вверх по течению переправлялись иррегуляры – башкиры и калмыки. Они должны были выйти к Лабе напротив Керменчика и не допустить бегства орды.

Суворов перекрестился.

— С богом!

Войско двинулось в поход скорым шагом. Оно торопилось раз и навсегда разобраться с ногаями – не только отомстить, но и навсегда уничтожить древнего врага.

Когда урусы набросились на ногайский стан, степняки поняли, что пришла их последняя битва. Оставив в юртах вместе с рабами женщин, детей и стариков, уже не способных держать оружие, мужчины и юноши бросились в бой с отчаянием обреченных. Все понимали, что бежать некуда, что в зимних кавказских лесах ждет только смерть или рабские цепи у черкесов.

Бой длился до темна, и лишь ближе к полуночи ногаи стали отступать, открыв урусам дорогу к становищам. Среди юрт и овечьих кошар, при лунном свете продолжались разрозненные схватки. Солдаты Суворова не щадили никого, особенно когда обнаружили часть полона, уведенного с летним набегом. Женский плач, детские крики, стоны раненых, горящие кибитки, дикие вопли испуганных верблюдов, блеяние мечущихся овец, звон стали, свистки капралов, сигналы горнистов, ржание лошадей, отрывистые команды, свист картечи – все смешалось в дикой какофонии этого апофеоза войны (2).

Бои и преследование, добивание или пленение выживших продолжалось еще два дня. На третий в разоренную истерзанную стоянку поверженных ногаев начали съезжаться черкесы. Они выменивали рабов на коней, хорошие клинки, орехи, свежие фрукты и бочонки с медом. Принцип мусульманского братства с ними не работал, адыгские племена в большинстве своем исповедовали язычество, поклоняясь дубам, хотя среди них и встречались хаджи, обмотавшие белой или зеленой тканью свои высокие папахи.

— Матвей! – окликнул Платова генерал-поручик. – Передай черкесским вождям, что жду на переговоры.

Князья заинтересовались не столько предметом для обсуждения, сколько возможностью лично поглядеть на прославленного маленького шайтана на гнедом коне, как они прозвали Суворова.

— Я не хочу с вами воевать, прославленные воины!

Собравшиеся сидели, поджав ноги, в генеральском походном шатре. Их оружие, по черкесскому обычаю, было развешано на решетчатых стенах генеральской кибитки, превращенную в походную кунацкую. Их угощали водкой и плиточным калмыцким чаем. Другого угощения князья попросили не подавать.

— Мы бы не отказались помериться с тобой силой! – улыбнулся старик в роскошной панцире древней работы, удивительно подвижный для своих лет. – Но ты только что принял тяжелый бой, генерал. Бесчестно сейчас сражаться с тобой.

— Я хочу предложить вам другое. Великий набег! Слава о нем заживет в ваших сказаниях и песнях.

— Мы слушаем тебя очень внимательно.

— Южный берег Крыма. Я пособлю вам переправиться на другой берег Керченского пролива. Флот наш поможет. И вы пройдете железной метлой по татарским аулам, возьмете богатую добычу и вернетесь по льду, когда замерзнет пролив.

Князья задумались, не ведая, что Суворов выполнял четкий наказ государя. Им самим хотелось отомстить крымскому хану за долгие годы унижения, за требования подчинения. Но вдруг это ловушка?

— Я понимаю ваши сомнения, дорогие гости. Но возьмите в рассуждение: крымцы больше не под защитой султана. И мы им не помощники, ибо не хотят нашего покровительства.

— Куда же мы столько мусульман продадим? – спросил самый наивный и прямодушный князь. – Ногаев вон сколько! Хотя добыча обещает быть знатной.

Все закивали, показывая, что почти согласны.

— Я потому и предложил вам прогуляться вдоль южного берега, а не в степной части. Крымцы-южане лицом как славяне. Сколько у них матерей из ясырок? Не счесть! А степные татары больше похожи на ногаев. Их можно не трогать.

— А ваша крепость в Керчи?

— Даю слово, что не умыслил зла супротив вас, честью солдата своею клянусь! Да будет каждый из вас свидетелем! Мой царь поручил мне вас обласкать и сделать нашим хорошим союзником. Кабардинские князья услышали его просьбу и уже отправили посольство в далекую Москву.

Кабардинцев адыги очень уважали. И их коней, и одежду, и кодекс “Уорк хабзе”. Кабардинец был эталоном, на которого равнялись. Упоминание об их посольстве к царю решило дело.

— Мы принимаем твое предложение шайтан-генерал!

Через несколько недель Суворов мог наблюдать, как серебряный поток сверкающих доспехов, блестящих на зимнем солнце шлемов, под разноцветными значками, устремился на многочисленные длинные черкесские гребные лодки и арендованные турецкие кочермы, капитанам которых хорошо заплатили. Южный берег Крыма ждала страшная участь.

(1) Уорком черкесы называли свободного воина, не дворянина, почитавшего рыцарский кодекс “Уорк хабзе”. Статус уорка был довольно высок. Известны случаи, когда им доверяли командование большими отрядами.

(2) Во избежание обвинения нас в разжигании национальной розни, укажем, что описали реальную историю, случившуюся 1 октября 1783 года. Этот день у ногайцев принято считать днем национального траура, а в определенных кругах – днем бесчестия А.В. Суворова. Не оправдывая и не осуждая случившееся, напомним, что ногаи не были белыми и пушистыми зайчиками и сами призвали русское отмщение на свои головы.

Глава 5

Чику ждал Кронштадт, и Чика влюбился.

Удалого атамана настигла стрела Амура, как всегда, нежданно-негаданная.

К своим сорока как-то не вышло подумать о зазнобе с его-то бунтарством. По дороге на Волхов изведал Чика наслаждение любить и быть любимым разрумяненными вадайскими девками, славившимися на всю Россию своим темпераментом. Все не то! И вдруг приключилось! Случаем налетел он на петербурхском проспекте на обидчиков девы юной, чернобровой. Какие-то ухари тянули из возка визжащую молодку. А рожи-то злодейские. А дева-то свежа и румяна, и волосом удалась. Взыграло в Зарубине казацкое лыцарство – пошла гулять плеть по загривкам!

— Чо ржете, як кони,а ну подсобляй! – гаркнул атаман своему эскорту.

Тут-то и вышла полная виктория.

Потом Чика узнал, что “ухари” были людьми Шешковского, крутившего очередные петельки своей паутины. А дева оказалась дочкой покойного сенатора родом не то из греков, не то из сербов. Кто их там разберет, балканцев?

Перед Иванычем потом повинился, не без насмешки в глазах. Перед девой вдруг захотелось пройтись гоголем. С чего бы? Да больно смешливая попалась, а глаз огнем горит, а в мотне от ее бесового хохоточка вдруг стало тесно.

Решил навестить.

Денщик полдня драил шпоры, пуговицы и пряжки и вслух проклинал всю женскую братию, что сбивают с пути истинного справного казака. Зарубин посмеивался, скрывая растерянность: кто знает этих столичных мамзелей, чего их душеньке угодно?

— Ты ей башмаки с пряжками подари, – посоветовал сосед по комнате, Сенька Пименов, которого Зарубин выбрал в свои сожители как геройского и серьезного офицера. Не жить же одному в казарме? – Я, когда в армию-то уходил, своей Аленке пообещал: вернусь с башмаками!

— Молод еще мне советовать! – огрызнулся Зарубин, но зарубку в памяти сделал.

Вот только вышла промашка, как ему показалось. Когда он прибыл по нужному адресу, прижимая сверток с ботиночками из Гостиного двора, когда увидел дом с колоннами, где проживала несравненная Анастасья Леонидовна… Рухнул сверток в первый столичный снежок, и на сердце рубец пошел наискось, как от удара драгунской саблей.

Покачался на каблуках, царапая звездчатыми колесиками мостовую… Не в тот двор ты, Ванюша, заглянул!

— А вы к нам, господин генерал? А мы вас заждались! Все очи проглядели, в окошке дырочку надышивая, – выкатилась из дверей в зимнюю мерзлость дворовая девка-хохотушка без тулупа. – Пакетик ваш? Что ж вы такой неловкий, в снежок-то его обронивши. Пожалуйте внутрь!

Растерявшийся Чика, не зная, куда себя девать, позволил втащить свою фигуру в парадную. И понеслось… Он на голых баб мраморных в нишах пялится, а с него епанчу стаскивают. Он на светильники уставился в виде арапов черных в золотых тюрбанах, а ему уже в руки башмаки купленные суют, будь они неладны!

—В залу, в залу проходьте, – толкают пятившегося назад Чику.

Так его, упирающегося всеми костями, и занесли на Голгофу. А там… Мама дорогая, ороди меня обратно! Барыня стоит – вся из себя гренадер первой роты первого полка лейб-гвардии, пусть земля ей будет пухом

Улыбнулась, будто заглушку из жерла полковой пушки долой!

— А мы вас ждали! За дочку гран мерси! – присела, будто на коня бросится хочет, стремян не замечая. – Вдовая сенаторша я буду, Дарья Лукинишна, урожденная Трепыхалина.

Чика совсем оробел и сверток с ботиночками выставил как багинет.

— О, какая прелесть! – заохала почтенная вдовица, и Чика понял, что вляпался по полной.

Полшажка сдал назад, еще…

В светлый зал, залитый скупым питерским солнцем, явилась Она, чернобровая смешинка, вся в рюшах и девичьей прелести.

Зарубин замер.

Дальнейшее в голове отложилось плохо, ибо его утащили отобедать по-домашнему. Пока он путался в вилках с ножами и обливал от волнения горячительными жидкостями лосины на ляжках, пока ему что-то пытались рассказать из семейных преданий, пока он костерил самого себя почем свет, что поперся в такую засаду, хуже во стократ, что шведы под Выборгом… Пока…

— Иван Никифорович! Вы заезжайте по-простому, без гонцов и визиток, – напутствовала его госпожа сенаторша на прощание.

Несчастный (или счастливый?) командир легиона собственного имени по простоте души ничего не понял. А меж тем все открылось бы ему сразу, спроси он Шешковского. Вся его разбойничья сущность, видная опытному глазу, весь его атаманский кураж ровным счетом ничего не значили в глазах Дарьи Лукинишны. Сановный Петербург для себя уже все решил. Что ей, что многим другим пенсионным вдовцам до грубых нравов понаехавших генералов из простых казаков, когда сажень дров раньше стоила рупь двадцать, а нонче за два не найти? Можно подумать, их мужья или тести из благородных. Да вся высших рангов рать столичная не пойми какого корня! Муж-то девицы Трепыхалиной и вовсе из семьи торговцев салом И что?! Семейство богатое, на Невском свои дома. А муж вознесся в чины, момент ухватив. А она, дочка столбового дворянина и торгашка по мужу, вознеслась вместе с ним! А сейчас, когда отменили дворянские привилегии, да думать о спеси иль об ухватках столичных? Церемонии, политес? В другой раз. А сейчас пришел дочери черед на Олимп забраться, а матушке – клювом не щелкать, как глупой сороке.

Бравый Зарубин, ни бога, ни черта не боявшийся, сам не понял. как его силками обложили. Его бы тещу будущую – да в создающийся Генштаб! Похож на конокрада чаемый зятек? Да вы ослепли! Ладно важный орден на груди – орденоносней видали! А кто за плечом царя стоит во время парадных приемов?!

Все-все про будущего зятя повыяснила Дарья Лукинишна. И про его статус при дворе, куда он заходит, дверь ногой открывая. И про его жалкое существование в офицерских квартирах Измайловского лейб-гвардейского полка, в коих проживает совместно с другим офицером нижнего чина. А должен уже дворец свой иметь, как любимец государя! Ничего не могут в жизни добиться эти бывшие обер-офицеры! Так что – за дело, помогай господь!

Чику тянули и тянули в дом сенаторши. А он не сильно сопротивлялся. Радость от встреч с ненаглядной Анастасьей Леонидовной перевешивала все доводы рассудка. Ему уже позволялось многое как другу семьи. В том числе, посидеть с объектом его страсти в малой приемной в присутствии лишь одной приживалки.

Заехав в очередной раз в дом зазнобы, Зарубин застал ее в слезах.

— Что, барышня, с вами случилось, отчего печаль в глазках?

— Письмо получила от московской подружки.

— И что пишет?

Настя уже знала, что ее кавалер грамотностью не блистал. Маменька научили на грубости и несуразности генерала внимания не обращать, а более смотреть на большую медаль, на коей отбито резцом “За взятие Петербурга”, сиречь, за спасение всего, чем живет сановная столица, и семейство Колерджи, в частности.

— Подружка моя страдает, Иван Никифорович! Дайте я вам прочту, дабы прониклись вы всем ужасом ее положения.

Чика кивнул, не имея, правда, никакого желания слушать сопли и стенания, и не ошибся. “Невеста” всхлипнула и с выражением принялась зачитывать:

“Можно ли ту беду описать, что со мной приключилась? Ребеленов злоба на нас не умалилась со смертью папеньки, а больше умножается. Велено было в три дня собираться, да многого с собой не брать. Лишь для себя и всяких нужд разну мелочь, манжеты кружевные, чулки, платки шелковые, платье черное, в чем ходила по папеньке, да шубу, а боле запретили. Боже мой, какое это их правосудие!

Не дали время попрощаться. Да и с кем? Кто руку помощи подаст? Сродников потеряла навечно, и честь, и богатство, и отчий дом. Кавалерий лишилась, бриллиантов и жемчугов лишь малую горсть сохранила и табакерку золотую, подарок государыни. Хорошо хоть повезли на нас на общий кошт, казна моя уж больно истончала. Раба моя, воспитательница, и та богаче меня, сунула мне в дорогу все, что было ею нажито, 60 рублей. Все дорогу даю волю глазам и плачу, сколько хочу. Так и ехала три недели вся заплакана.

А как не плакать? Другой раз в пути приходилось стать в поле на ночевку. Поутру, как постелю сниму, мокро, иногда и башмаки полны воды. Или особливую квартиру в иной деревне нам отведут в сарае, где сено складывают. Для услуг никого не разрешили брать, так и ехала одна-одинешенька. Варвар, глядя на это жалкое позорище, умилосердился бы.

Во власти аспидов меня мучить и уязвлять мое тело. Бог сподобил, добралась жива до назначенного нашей партии маленького пустого местечка, где с нуждою иметь можно пропитание. Лишь молитва меня спасает. Отец мой Небесный предвидел во мне, что я поползновенна ко всякому злу, окаянна и многогрешна, не с благодарением принимала и всячески роптала на Бога, не вменяла себе в милость, но в наказание, но Он, яко Отец милостивый, терпел моему безумию и творил волю Свою во мне. Буде имя Господня благословенно отныне и до века! Пресвятая Владычица Богородица, не остави в страшный час смертный! Одной надеждою ныне живу, что возвращусь в прежнее свое состояние”.

Анастасья вздохнула и с надеждой уставилась на “жениха”. Чика изобразил вселенскую скорбь. Его так и тянула выдать, как говорил легионный комиссар: “платья, шелка и бриллианты? Да вы не ох…?!” Отчего-то письмо “несчастной” навеяло воспоминание, как он прыгал по льдинам Волги, как распирал кураж от кружащей за спиной старухи с косой…

Он сглотнул и сжал кулаки. И спросил, сердцем замирая:

— Анастасья Леонидовна! Не угодно ли вам мне составит компанию на рождественском балу у Императора?

***

— Батальоны! К церемониальному маршу…! Шагом арш! – командовал генерал-майор Зарубин Рождественским парадом.

Войска – Чикин легион, сводный батальон из прибывших на награждение героев битвы при Каспле и конные егеря Петрова – прошествовали мимо Дворца и остановились у иордани. Началось освящение знамен, в том числе, выделявшегося среди прочих своим необычным крестом на белом фоне штандарта знаменитого 2-го батальона 1-го егерского полка, которым командовал георгиевский кавалер Арсений Пименов. По завершению святой процедуры егерям поднесли по кружке горячего сбитня. и они прямо от стен дворца двинулись в направлении Кронштадта. Завтра им предстояла непростая операция. Конногвардейцы остались патрулировать улицы, муромцы как стояли в оцеплении, так и стояли, а будущие кавалеры солдатского Егория потянулись в зал, где должна была состояться церемония.

С ней все пошло не так, как я задумал. Не успел я вызвать первого, как меня остановил Перфильев.

— Общим решением офицерского корпуса армии, сражавшейся с ляхами, повелено мне, Государь, наградить тебя первым солдатским крестом! Дабы и значение особливое сему орденскому знаку придать, и отметить твою храбрость во время битвы! Не токмо план ты придумал победоносный, но и с небес храбро руководил войсками. Заслужил! Солдатский Егорий – награда знатная. Ее и любому офицеру носить в почет выйдет, и генералу, и даже тебе, царь-батюшка! Прими и носи с честью!

Весь зал заорал, заулюкал, застучал ногами. Кто-то принялся аплодировать.

Я махнул рукой, соглашаясь. Чувствуя ком в горле, наклонил голову. Афанасий Петрович ловко накинул ленту. Поправил простенький крест.

— Служу царю и Отечеству! – гаркнул я, почувствовал некоторую нелепость своего ответа, но поправляться не стал.

***

Полонез – это вам не брейк-данс, учиться недолго. Запомни главные фигуры, спину держи ровно, подбородок повыше, на лице сохраняй важное выражение, ступай степенно и слушай подсказки Агаты – в грязь лицом не ударишь. Вышло вроде достойно, но весьма утомительно: расхаживать по залу 30 минут – так себе удовольствие.

Завершив свой выход и сорвав аплодисменты, уселся за столик – единственный в зале, поставленный для меня, Августы и Агаты. Все остальные вынуждены были стоять, но нисколько об этом не жалели. Гости были в маскарадных костюмах. Я изображал персидского вельможу, Агата – шамаханскую царицу, а Августа – греческую не то музу, не то нимфу, и костюмчик себе выбрала на грани приличия. Сестра английского посланника Гертруда Гаррис не сводила с нее удивленного взгляда, и будь ее воля, наверное устроила бы царевне выволочку.

Гости мужского пола шпорами не звенели. Категорически было запрещено появляться на балу в сапогах. Тем, кто пытался, все быстренько объясняли крепкие парни в ливреях и выставляли их в те залы, где были накрыты закуски в буфетах и установлены рождественские ряды. Этакий спецназ из лакеев – есть, как оказалось, и такой. Что еще входит в их обязанности? Надо бы у Шешковского узнать.

При Екатерине рождественский бал был иным. На него допускались лишь персоны первых четырех табельных рангов. У меня же все было попроще. И подобных чиновников и генералов по пальцам пересчитать, и демократизм – наше все. В Зимнем дворце толпилось множество народу, раньше и не мечтавшего сюда попасть. И награжденные, и купцы важные, много кто заявился. Но хочешь танцевать, изволь быть в башмаках. Вон Чика лихо отплясывает с какой-то девицей кадриль. Когда успел сапоги поменять?

Закончив танец Зарубин провел свою даму к высокой мадам, которая не преминула в него вцепиться. Чика оглянулся с видом обреченного. Чтобы его выручить, поманил рукой. Почему-то он не обрадовался. Шел ко мне с таким выражением на лице, будто я его позвал, чтобы отчитать.

— Чего хмурый такой? Не слышал разве приказ Августы, чтоб на балу все веселились и грустных рож не корчили?

— Башмаки жмут. Это ж не обувь, а пытка какая-то, – честно признался победитель шведов.

— С размером не угадал?

— Если бы… Дарья Лукинишна присоветовали выбрать размер поменьше, чтоб большую ногу всем не показывать. Принято так при дворе, сказали.

— Вот чудак ты человек! Глупости всякие слушаешь. Без ног останешься, а тебе скоро в бой.

— Лучше уж в бой, чем на эту Голгофу! – кивнул Зарубин на зеркала, в которых отражались сходящиеся в английском танце пары и блестящий паркет. Зеркала были так искусно расставлены, что зал казался больше и светлее.

— Антошка! – окликнул я своего камердинера. – Отведи господина генерала в мои комнаты и подбери его башмаки поудобнее.

— Ты мой спаситель, Государь!

Мой слуга утащил Чику переодеваться, а я развернулся лицом к залу. Там гости устроили большой круг, связав длинную ленту, и началась игра “рукобивка”. Девушки громко взвизгивали, получив по ладошкам, кавалеры мужественно терпели и улыбались.

Смотрел я на это веселие, на этих манерных людей, знатоков танцевальной науки и тихо закипал. Система “свой-чужой” начала ощутимо давать сбой. На хрена мне этот бал? Большевики, когда власть захватили, маскарадов не устраивали. Правда, и Ленин себя царем не назначил. Он с товарищами все с чистого листа начал, а у меня так не вышло. Шапку Мономаха на голову водрузил – изволь соответствовать. Но и держать себя в рамках мне никто запретить не может. Придворная жизнь? Вот и не угадали! Хватит мне одной фаворитки, и так большая уступка с моей стороны. Августе пора губу закатать, а то, видишь, размечталась: игры, переодевания, парадный обед в хрустальном шатре, фаршированный черте чем поросенок, вплоть до оливок с анчоусами… Хорошо хоть пора уже двигать на военный совет, который я специально назначил на сегодняшнюю ночь, чтобы был предлог отсюда сбежать.

***

Я уже давно знал о трагедии в Орше. О том, как ворвавшаяся в город шляхетская кавалерия набросилась на охранявших короля нашебуржцев и многих порубила, застав на улицах в патрулях. Потом был тяжелый бой, попытка Огинского вывезти Станислава, во время которой Понятовский был тяжело ранен.

Нашебуржцев было жалко, короля нисколечко. Если б он отдал богу душу, на на секунду бы не огорчился. Мне его смерть многое бы облегчила. Поэтому спроси прямо с порога:

— Новости есть из Варшавы?

Все собравшиеся отрицательно покачали головой.

— Тогда приступим к нашим баранам.

Канцлер удивленно вздернул брови, но переспрашивать не стал. Сам догадался, чего я хочу.

Поскольку Подуров и Крылов находились при армии, докладывал Перфильев, которому помогал Почиталин.

— Как ты, царь-батюшка, повелел, решено было упростить систему устроения всей армии, приведя ее к единообразию и убрав путаницу, навроде легионов и бригад. Самая большое соединение – это армия. В нее входят корпуса, дале дивизии, полки, батальоны, роты, взводы и капральства. Поменяли мы и табель воинский. Теперь армией должен командовать полный генерал или генерал-аншеф. Корпусом – генерал-поручик. Дивизией – генерал-майор, полком – полковник, батальоном – майор, ротой – капитан, взводом – поручик. Для исполнения нужных обязанностей по полкам и батальонам оставлены подпоручики и прапорщики. Для знамен – подпрапорщики. Больше никаких секунд- и премьер- майоров и бригадиров. Само собой остались в штате комиссары. Они показали себя очень хорошо.

Я задумался насчет самый высших званий. Два генерал-фельдмаршала есть, но они, почитай, не при военных делах. Не пора ли звание маршала ввести? По крайней мере, полными генералами уже следует сделать Подурова и Овчинникова, а Крылова минимум генерал-поручиком.

— Чика обидится, – вдруг влез Почиталин.

— С чего б ему обижаться? – удивился я. – Развернем его легион в дивизию. Он как раз подходящего звания.

— Тогда Ожешко дуться станет.

— Не станет! Он у нас военный комендант Санкт-Петербурга, а не девочка-припевочка. Должность почетная и очень ответственная.

Перфильев вздохнул, пошуршал бумагами.

— Предстоит нам большая работа всех офицеров переаттестовывать.

— Зато потом будет проще, с теми же выплатами, к примеру. Да и не твоего ума это дело, Афанасий Петрович. Министерство обороны нам на что? Что, кстати, с военной коллегией и Адмиралтейством?

— Коллегия давно уже влилась в министерство, а флотские хосты крутят.

— Да им и командовать некем. Жду я больших трудностей с набором экипажей. Разбегуться матросики, кто пять лет прослужил. Чем их заманивать теперь на корабли? Это не солдаты, ать-два, их долго учить надо.

— Так, может, найдется желающие? – предположил Почиталин.– Не до конца же жизни.

— Это – да, – согласился я. – Будем тех, кто по призыву прибывает, писать в моряки.

На совете присутствовали помощники Подурова и Крылова, оба в звании полковника. Им было предоставлено слово, когда закончили с общими вопросами.

— Диспозицию и роспись по всему войску имеем такую. Самая большая часть у нас в центре под командованием Подурова общей численностью 75 тысяч человек. Ей присвоена цифра один.…

— Вот и назовем ее 1-я армия “Центр”.

— Слушаюсь! Состоит эта армия из следующих корпусов. Долгоруковский с дислокацией в Полоцке (22 тысячи), Крылова – в Витебске (29 тысяч), и в Смоленске создан Резервный корпус, на который предлагаем поставить Куропаткина. Он командовал прорывом линии пруссополяков, его бывший Крестьянский полк станет основной корпуса. Сейчас там 24 тысячи, но Тимофей Иванович задумал довести его до тысяч 35 за счет навербованных. Много народу по призыву пошло после нашей победы, особливо из Белой Руси. Вот и будет Куропаткин призывников готовить. Ну и поддержит в случае надобности оба передовых корпуса.

Докладчик держался уверенно и все показал на большой карте.

— Толково! Мне нравится. Можно национальные полки собрать.

— Так и хотели: Западнославянский, польский и другие.

— До ста тысяч нужно “Центр” довести. Ему главная роль отводится в кампании 1775 года.

Я был почти на 100% уверен, что весной-летом мне придется не только добивать Польшу, но и воевать с Фридрихом. Просто потому, что кормить стопятидесятитысячную армию банально нечем – страна разорена гражданской войной. Значит, надо идти вперед и захватывать хлебные магазины противника. А Старый Фриц на месте не усидит. Рванет мне навстречу. И хорошо, если только в Польше. Но может и Прибалтику для удара выбрать.

— Слушаюсь! Все передам, – уверил меня помощник Подурова.

Я встал и прошелся вокруг стола, не отводя глаз от карты.

— Я вот что не пойму. У Румянцева в бывшей 1-й армии было только пехотных 38 полков. Куда подевались все солдаты?

Тут же взял слово помощник Крылова:

— Всего по выходу из Силистрии армия насчитывала 70 000 человек. В пехоте убыль штатного состава составляла 40-60%, в кавалерии – 30-40%, лошадей – 40-50%. Нами восполнение этой убыли проводилось за счет расформирования полков из новобранцев, проходивших обучение в подмосковный лагерях, за исключение Оренбуржской дивизии. Численность пехотных полков доведена до 80%, в кавалерии до 90%. Ветераны научат новобранцев трудной солдатской науке, а вчерашние мужички, добровольно влившиеся в ряды армии, объяснят “южанам”, что да как нынче в России.

Я одобрительно кивнул.

Докладчик поклонился и продолжил:

— Следует не забывать и о том, что полк мог быть представлен одним-двумя батальонами, остальные на квартирах. В реальных боевых действиях участвовало еще меньше – много нестроевых, извозчики, понтонеры, полковые лекари и прочие. В корпусе погибшего генерала Вейсмана было всего пять тысяч человек.

— Службу полковых лекарей нужно всячески развивать. Максимов справляется? Я не допущу более таких потерь из-за заразы, как случилось в Силистрии у Румянцева.

Обратился снова к помощнику Подурова:

— Что у нас с Овчинниковым? С другими соединениями?

— У Андрея Афанасьевича сорок тысяч войска. Дислоцировалось в Киеве, но нынче движется в сторону Волыни.

— Как бы он Львов не захватил ненароком, – хохотнул я, но полковник моей шутки не понял.

— Весь маршрут движения 2-й армии тщательно продуман. Границу с Австрией приказано не нарушать.

— Ага! То есть, вторая – это Овчинников. Назовем ее “Юго-запад”. А третья есть?

— Никак нет. Остальное – отдельные корпуса и деташементы. У Румянцева корпус половинного состава, десять тысяч. У генерал-поручика Суворова, когда он переправиться в Крым и объединиться с войсками генерал-аншефа, образуется полнокровный корпус, чуть меньше 20 тысяч солдат. Имеем также на северо-западе отряд, дотягивающий до корпуса, если считать муромцев, легион Зарубина, заводские полки Ожешко, конных егерей Петрова и прибывшую кавалерию из бывших 1-й и 2-й армий. Еще преображенцы просились на свои старые квартиры, но мы пока не решились без вашего приказа.

— Нет! – удивил я собравшихся. – На базе этого корпуса будем разворачивать полноценную армию. Оружия здесь много. Пусть пополнение из внутренних губерний направляют сюда, а не в Смоленск. Назовем эту армию 3-й, “Север”.

— На Швецию ее нацелим? – предположил полковник и не угадал.

— Другая задача у нее будет. А Швеция…– я пренебрежительно махнул рукой. – С ней и Зарубин справится. Полукорпусом.

— Так он же на Кронштадт пошел!

— Там и поднатореет, – загадочно ответил я.