Русские Моллюски
Глава 1. Алина
Алина сонно подошла к окну, недоверчиво разглядывая новый ноябрьский день. Солнце не по-осеннему назойливо раскидывало свои лучи вот уже третий месяц, словно требовало от всего жизни, активной, продуктивной, успешной, наполненной целями и смыслом. По крайней мере, так казалось Алине. Ведь она надеялась отдохнуть от этого призыва тихой пасмурной осенью. Но вместо того, чтобы уютно кутаться в тумане тяжелых серых туч и готовиться к зимней спячке, пространство приказывало бодрствовать. Краем глаза Алина поймала яркий отблеск, что заставил ее неохотно обернуться. Солнечный перст повелительно указывал на гору немытой посуды. Игнорируя столь явное требование бытового микрокосмоса, она накинула куртку и отправилась в пекарню.
Фамилия Алины честно говорила об одних только немцах в роду, перекочевавших когда-то в дремотное Поволжье. Оно-то и усыпило немецкую деловую прыть, оставив у Алины от немцев только искреннюю привычку каждое утро во что бы то ни стало ходить за свежим хлебом. Алина не столько любила выпечку, сколько маленький поход за ней. Ежедневный ритуал адаптировал к новому дню, к новому суточному циклу бытия, которое вызывало у Алины целый океан противоречивых и порой невыносимо сложных чувств. В них она так и не разобралась к своим 19-и. Ей казалось, что проснуться и первым делом выйти из дома – это как холодный душ, только более тонкого и щадящего нервную систему порядка. Если уж бытие случилось, то с ним нужно что-то делать. И Алина делала с завидной активностью, но никогда не понимала, зачем. От этого и была вся ее тоска с самого детства, нередко переходящая в лень, с которой вновь приходилось бороться, пока она в очередной раз тайком не затянет в свое болото. Алина не помнит, когда начала задавать этот вопрос. Помнит только, что сначала он адресовался кому ни попадя: от родителей и учителей до сверстников, а потом, не найдя удовлетворения, остался звучать тихим фоном на задворках сознания. Алина хорошо запомнила школьную притчу о двух лягушках, одна из которых выбрала утонуть в молоке, а другая, проявив волю, взбила его в масло и выжила. Алина безусловно ассоциировала себя со второй лягушкой, но словно что-то шло не так, и в тот момент, когда она уже была готова к прыжку из кувшина, масло снова превращалось в молоко, которое вновь приходилось взбивать. За этими попытками обрести твердую почву под ногами, Алина забывала, для чего ей эта почва нужна и почему она так стремится за пределы кувшина.
Осень растекалась по городу густым, теплым уютом и строго охраняла на деревьях покрасневшие листья, как драгоценности, от дождя и ветра. Но дерево, с которым Алина каждый раз мысленно здоровалась, когда проходила мимо, чернело своей чашеподобной кроной еще с конца сентября. Алинино молчаливое приветствие всегда звучало исключительно в ответ. Если б ни аромат, что каждый раз задевал особо чувствительную струнку души, Алина никогда не обратила внимания на дерево. Терпкий, чуть вишнево-сандаловый запах мгновенно вырывал даже из самой жужжащей мысленной суеты и окатывал каким-то древним эхом, которое, похоже, доносилось от той самой струны.
В тесной пекарне, как всегда негромко, но оглушительно своей похабной простотой играла музыка. Продавщица относилась к тому типу провинциального обслуживающего персонала, который всем видом пытается убедить каждого в прогрессивности своих манер надрессированной форматной вежливостью. Во время приветствия она всегда принимала нелепую позу: вроде бы услужливую, но с неуверенными попытками очертить личные границы. По ощущениям Алины продавщица узнала о них не так давно из утреннего телешоу, которые всегда неприлично опаздывают с актуальностью тем. Женщина оставалась той редеющей аудиторией подобных передач.
Алину раздражал системный сервилизм продавщицы, поэтому она никогда не здоровалась в начале диалога и не благодарила за пожелание хорошего дня – в конце, а только сухо называла список продуктов, молча забирала их и уходила.
Лягушонок так хорош
-Лучше в мире не найдёшь,
Нет нигде, нигде другого
Лягушоночка такого!
Кто-то за спиной настукивал пальцами по столу и лениво, но отчетливо напевал хорошо знакомую песенку из советского мультфильма. Алину окатило то чувство, о котором часто пишут в эзотерических статьях: когда Вселенная подает тебе какой-то таинственный, но важный знак через случайности и совпадения. На мгновение ты с наивной жадностью веришь в этот бред, но потом всегда выясняется, что всю эзотеричность состояния надумал себе сам, надрессированный дурацкими статьями псевдопросветленных блогерок и фильмами в духе «Секрета», и ничем не отличаешься от этой жалкой кассирши. Алина даже усмехнулась своей ловкой самокритике и, не оборачиваясь, направилась к выходу.
Стали думать и гадать:
— Как бы нам его назвать?
Продолжал напевать голос, а вместе с ним про себя напевала знакомую песенку и Алина. Ближе к двери она уже еле заметно пританцовывала и даже схватила дверную ручку в такт настукиванию.
Шкреком-Бреком или Кваком?
Не назвать ли… Алиной?
Ее имя разнеслось то ли по пекарне, то ли где-то внутри обжигающим гулом. Словно душевная струна, что его издавала, вот-вот порвется. Алина замерла, вцепившись в ручку до яркой боли в пальцах. Она осторожно повернула голову, до последнего борясь с уверенностью, будто свое имя ей послышалось, и звенящим страхом того, что загадочная и отзывчивая вселенная развела ее на слепую веру в очередной раз.
На Алину внимательно смотрела девушка примерно ее же возраста или чуть старше. Из черного капюшона выбивались густые белокурые локоны, а в глазах блондинки невозможно было не заметить тот особый блеск, который так любят описывать в книгах и графикой изображать в фильмах у неправдоподобно жизнелюбивых героев, но который в реальной жизни давно утеряли даже дети. Она выждала паузу и, отвернувшись в окно, как ни в чем не бывало продолжила флегматично напевать песенку.
Жабуляк так Жабуляк!
Окунём в болоте — квак!
Алина раздраженно подошла к блондинке и бесцеремонно села напротив нее. Та снова перевела внимание на Алину и, чуть вопросительно приподняв брови, не останавливалась.
Нет нигде, нигде другого
Лягушоночка такого!
Алинино раздражение росло.
- Ты назвала мое имя? – не выдержала она.
- А если я скажу, что тебе послышалось? – невозмутимо спросила блондинка.
- Но мне не послышалось! Кажется… - засомневалась Алина.
- Послышалось.
- Хватит меня дурачить!
- Ты сама с этим успешно справляешься. Настолько себе не доверяешь, что даже не можешь понять, что тебе кажется, а что нет.
- Я точно слышала свое имя! – с угрозой, неожиданной для самой себя, сказала Алина.
- Так-то лучше, - улыбнулась блондинка.
- Мы знакомы?
- Свет, - протянула она руку и дождалась робкого пожатия. – Теперь знакомы.
- Кто ты? – недоверчиво спросила Алина.
- Хочешь обсудить это здесь? – блондинка покосилась на кассиршу, которая уже не сдерживала несуразного любопытства на полноватом лице. Его по-деревенски топорная мимика не была рассчитана на филигранное удивление от странных диалогов, чуть более сложных, чем ведутся в покрытых цифровой пылью телевизионных шоу.
- Вообще-то, мне нечего обсуждать с незнакомыми людьми, - встала Алина. – Даже если они случайно угадали мое имя. Но тебе повезло. Сегодня мне скучно как никогда.
Блондинка самодовольно улыбнулась и поднялась вслед за Алиной, накидывая объёмную черную косуху. В этом самодовольстве читалась какая-то подозрительная прозорливость.
- Так, значит, тебя Света зовут? – спросила Алина на выходе из пекарни, недовольно озираясь вокруг, будто выбирая направление для прогулки или остановки, но никакое не виделось привлекательным. С одной стороны нервно гремели старые трамваи. Казалось, именно их усталый, тяжелый грохот оставил по всей округе трещины и выбоины в асфальте. С другой – то и дело взрывалась смехом толпа первокурсников. Будто это и не они вовсе гоготали, а бесформенная, но крепко заряженная молодостью масса хаотично выбрасывала из себя гормональные молнии. А с лавочки, что стояла в паре метрах, грешно было сгонять двух вздремнувших котиков.
- Нет. Меня зовут Свет, - настойчиво, но легко и неконфликтно повторила блондинка. Она засунула руки в карманы и воодушевленно оглядела все те же направления, будто разрываясь между желанием отправиться по всем сразу одновременно, но терпеливо ждала, когда выбор сделает Алина.
- Пойдем, - наконец пробурчала та и свернула влево.
- Ну да, я понимаю. В гости меня пока рано звать, - вздохнула Свет и покосилась в сторону дома Алины.
- Так ты еще знаешь, где я живу?
- Я довольно много про тебя знаю, - Свет то ли мечтательно, то ли задумчиво посмотрела вверх.
В этот момент Алина заметила, что у блондинки подвижная, живая, даже чуть детская мимика персонажей из пиксаровских и диснеевских мультиков. Именно ее ловко скопировала тиктокерша Белла Порч. Но Свет казалась такой естественной или же играла на Оскара. На этой мысли Алина поняла, что неприлично долго пялится на свою новую знакомую.
Девушки подошли к старой, длинной лестнице, чем-то напоминающей фрагмент зиккурата. Она уходила вверх цельными элементами из ступенек, которые в свою очередь прерывались небольшими площадками. На каждой из таких площадок стояли по две скамейки очевидно для отдыха между мини-лестницами. Поднявшись до самой высокой площадки, Алина села на лавочку и жестом указала в паре метров на противоположную.
- Не далековато ли от тебя? – громко спросила Свет, как бы демонстрируя Алине неудобство их расположения. Именно в этот момент между ними неспешной тоскливой медузой проплыла полная женщина преклонных лет, внимательно рассматривая каждую из девушек. Казалось, будто все ее внимание было соткано из слабой надежды увидеть или услышать хоть что-то новое, но в этот раз ей вновь не повезло. Напоследок она окинула девушек безнадежно-сонным взглядом и поковыляла вниз по очередной порции ступенек. На мгновение от взгляда на бабушку Алина снова услышала гул той самой струны. Будто скука старой женщины отозвалась в ее собственной, да так больно и оглушительно, что Алина даже зажмурилась, но тут же собралась.
- Нет, - твердо ответила она, достала из пакета и откусила сразу треть круассана, щедро посыпанного миндалем. Алина уставилась на Свет с видом, как бы вопрошающим: ну, и чем ты меня развлечешь?
- Скучно, как никогда, говоришь? И от чего же твоя скука? – спросила Свет.
В ее взгляде так явно мелькнула какая-то лучезарная властность, что Алине показалось, будто Свет поняла, почему та зажмурилась. Именно поэтому сразу задала этот вопрос.
- А разве сейчас не всем скучно, кроме тех, кто сидит на антидепрессантах? – спросила Алина в ответ.
- Всем, только все эти скуки разные. И у каждого своя.
- Ну…, - задумалась Алина, вовремя поймав себя на мысли, что чуть было не разоткровенничалась. Свет удивительном образом располагала к себе. От нее веяло могучей силой спокойствия и подозрительно глубоким пониманием происходящего. В каждом ее жесте, в каждой интонации читалась уверенность, но не кричащая и искусственно выращенная качественной психотерапией, а настоящая, мудрая, светлая.
- Моя скука со мной с самого начала. Я не помню ни мгновения, чтобы она меня покидала, - решилась Алина. – Наверно, - задумалась она и нехотя оглядела вид, что открывался с площадки, - это как врожденная хроническая болезнь, с которой ты ужился, привык к ней и так крепко обиделся на мир, что уже не хочешь бороться со своим недугом, но по инерции веры продолжаешь. Это скорее даже не скука, а усталость.
- От чего? – уточнила Свет и вслед за Алиной бросила взор на ничем не примечательную окраину провинциального города. Но взгляд Свет так искусно скользил по замысловатому ландшафту, заросшим гаражам, серым, пыльным улицам, от которых вдруг повеяло не привычной бытовой угрозой и скучным дискомфортом, а уютной, самобытной мистикой. С легким, величественным умилением она остановилась на краснокирпичной заводской трубе, выпускающей пушистые облака белого пара. Как никогда они казались объемными, волшебными, сказочными, будто случайно оказались в примитивном мире, которому не принадлежат. Даже яркое полуденное солнце словно поутихло, стало по-вечернему бархатисто-золотым с багровыми оттенками. Алина с любопытством и украдкой следовала за взглядом Свет. Постепенно, но уверенно ее реальность словно наливалась каким-то незримым волшебством, да таким неожиданно знакомым, что Алине стало не по себе.
- Если честно, я даже не хочу задумываться на тему природы своей скуки. Ведь она не мешает мне жить полноценней многих людей и не подводит к желанию самоубиться. А все попытки разгадать ее источник ни к чему не привели. Это особенность человеческого ума. И все, что мы можем с ней сделать, - облегчать посредствам психотерапевтических техник и веществ. Так и поступает весь мир. Я не исключение, даже второй способ еще не пошел в ход. На чистом биохакинге двигаюсь.
Свет подозрительно покосилась на Алинин круассан.
- И, вообще, мне не нравится, что на мой вопрос о тебе ты получаешь мои откровения, - проворчала Алина и снова откусила внушительный кусок, но уже с меньшим аппетитом. Ее недовольство вызывало не столько уход Свет от ответа, сколько осознание того, что она забыла взять к круассанам кофе с расчётом позавтракать дома, а не на старой лестнице в сомнительной компании.
- Ты только не подумай, что я не хочу на него отвечать, - на лице Свет впервые появилась тяжелая задумчивость, что с одной стороны раззадорило Алину, а с другой вызвало неуверенное, но все же опасение. Оно устойчиво опиралось на ощущение странного волшебства, вызванного Свет. Вместе с повисшей задумчивостью внезапно набежали тучки. Видимо они, закрывая солнце, которое ускользая, играло лучами с красной листвой, создали такое загадочное освещение, а вовсе не гипнотические способности Свет. Так, по крайней мере, Алина объяснила себе это и успокоилась в очередной победе разума над ощущениями.
- Просто оттягиваю момент, прежде чем изменить твою жизнь, - закончила мысль Свет.
- Звучит как угроза в сверхизбранности, - еще громче рассмеялась Алина. – Слушай, я, похоже, так и не дождусь ответа на свой вопрос, но меня не покидает ощущение, что ты коммивояжер и вот-вот торганешь мне какой-нибудь марафон по личностному росту. Поверь, таргетированная реклама в соцсетях работает лучше. А то, что делаешь ты – удел цыган. С тобой было весело пообщаться, но я уже не могу давиться круассаном без кофе и, вообще, у меня много дел.
Как только та начала собираться, Свет с удивительной ловкостью оседлала лавку Алины и посмотрела ей прямо в глаза.
- Снова пойдешь колотить лапками молоко бытия в надежде превратить его в масло?
На мгновение Алину охватил ужас, но на помощь пришел здоровый скептицизм и быстро расправился с глупой верой во что-то большее.
- Вот, кстати, да, - ответила она Свет. – Ход с лягушонком был крут. Даже слишком крут. Но его мало. Простите, но я не куплю ваш дурацкий марафон желаний. По крайней мере, пока не получу ответ на свой вопрос.
- Хорошо, - Свет снова посмотрела так, словно вместе с этим взглядом на Алину нахлынула очередная волна какого-то гипнотического прошлого. Алина прекрасно знала про ложную память и лишь удивилась, как широко разыгралась ее фантазия. Но следующие слова Свет ее даже на мгновение испугали:
- Мы давно знакомы. Даже слишком давно.
Алинино замешательство поставило диалог со Свет на трёхсекундную паузу, после чего девушка громко рассмеялась прямо в лицо своей новой знакомой.
- Это удивительно! – искренне восхитилась Алина. - Ты моментально считываешь мои тончайшие настроения. Твой эмоциональный интеллект впечатляет. Я почти созрела для того, чтобы ознакомиться с вашим марафоном. Нет-нет, не купить. Только ознакомиться. Поэтому жду ссылочку в соцсетях. Раз уж ты где-то нашла инфу про лягушонка, значит, мои контакты у тебя уже есть. А теперь мне пора. Приятно было пообщаться, но я слишком хочу кофе.
Алина уверенно поднялась и направилась к лестнице с едва уловимой надеждой на то, что Свет ее остановит. И та ее остановила.
- Каждый ждет того волшебного персонажа из фильмов и книг, эдакого посланника судьбы, - удивительным образом Свет надавила на больное, но в то же время больше всего хотелось, чтобы задели именно эту струну.
- Который придет и скажет: вот он я, здесь, готов доказать тебе твою избранность и развернуть жизнь на 180 градусов. Кстати, в прямом смысле этого слова. Небольшая поправочка лишь в том, что я не знаю, как это сделать. Но знаешь ты и еще несколько..., - замялась Свет, - таких как ты. Мне нужно собрать вас, как чертовых покемонов.
- А с чего ты взяла, что я хочу разворачивать свою жизнь? Меня все устраивает, - пожала плечами Алина. – Да еще в компании каких-то левых людей.
- Во-первых, ты нагло врешь. Во-вторых, прости, но твоя жизнь тут не в приоритете. Обрати внимание, я сказала жизнь, а не твою жизнь.
- О да! Можешь не рассказывать, как миру плевать на меня. Я в курсе, что ему плевать на всех.
- Вообще-то, единственный, кто всегда был твоим другом - это мир. Даже если ты абсолютно одинока, он едва уловимо обнимает тебя. Ты кутаешься в одеяле его материи, он убаюкивает тебя сериалами и песнями, когда тебе плохо. Где бы ты была, если б ни мир? Кем бы ты была, если б ни мир? А была бы ты вообще?
Алину даже слегка задели слова Свет, но не чувством вины, а попыткой вызвать это чувство. Алина считала себя слишком психологизированной девушкой, чтобы ее вот так просто можно было на что-то развести.
- И, вообще, все эти твои психологические видосики под чипсы – не в коня корм, - Свет словно подхватывала проскальзывающие мысли Алины и оборачивала их против нее, устраивая не дешевое НЛП, а уверенное смысловое айкидо. - Именно они тебе говорят: скучно только тем, кто в упор не видит возможностей. Хорошо. Скучай дальше. То, зачем я тут – не про логику и доказательства. На них далеко не уедешь. Ты, как тайный фанат Юнга, должна хорошо понимать такие вещи. Это про нечто тонкое, что ты постоянно ощущаешь, но не веришь. Я понимаю, сейчас другие времена. Я не прошу вспомнить, но ты можешь хотя бы представить, что когда-то мир жил этим тонким? Точно так же, как сейчас он живет Интернетом и деньгами.
- Да черт возьми! Что ты мне так упорно хочешь продать? Просто скажи уже наконец! – не выдержала Алина.
- Это я должна у тебя спросить: что ты так упорно хочешь купить? Думаешь, это ты меня проверяешь? – ухмыльнулась Свет. – Ошибаешься.
Она выдержала паузу, от которой на Алину вновь накатила эта странная волна, которая все вокруг делала звеняще мистическим, и эта мистика казалась невыносимо родной.
- Ты сама звала меня, Алина. И вот я здесь. Но, пока ты не включишь свою интуицию и сама не объяснишь мне, что я тут делаю спустя хренову тучу лет после нашего развала, все наши следующие действия не имеют никакого смысла, - на этих словах Свет хлопнула о скамейку два билета, словно покрыла последнюю партию козырями, встала и направилась вверх по лестнице.
- Что это? – с раздраженной растерянностью спросила Алина, аккуратно подбирая билеты
- Это уже было у меня в кармане, как только я тут оказалась, - нехотя отвечала Свет на полпути.
- Ну, свой-то забери, - промямлила Алина, заметив в пункте прибытия Омск.
- Ты глухая? – развернулась Свет. – Я же сказала: без тебя ничего не получится.
Алина в очередной раз лишь бросила недоверчивый взгляд в сторону своей новой знакомой. Свет стояла в конце лестницы, откуда начиналась сквозь редкие дома дорога в лес. За ее спиной светило солнце, и лучи как-то странно преломлялись в пространстве вокруг Свет. На мгновение Алине показалось, будто у девушки над головой нарисовался то ли нимб, то ли какая-то старая офицерская фуражка, а декоративные погоны на куртке почему-то так сильно напомнили настоящие военные. Дунул легкий ветерок, взволновав дерево недалеко от Свет, и сквозь него солнечными лучами за ее спиной развернулся радужный веер из крыльев. Будто их было не два, а гораздо больше, и все они переливались каким-то чистым, алмазным сиянием. Пока Алина жмурилась, сжимая билеты в своей руке, ветерок утих, а красивый, но пугающий эффект вокруг Свет рассеялся. Та скинула капюшон, развернулась, махнув белокурым хвостом, и ушла.
Алине показалось, будто она на целую вечность засмотрелась вслед Свет, и очнулась лишь от яркой боли в ладони. Она сильно сжала и даже чуть не продырявила ногтями билеты. Несколько минут Алина растеряно разглаживала смятые бумажки на колене и только в процессе поняла, что снова сидит на лавке. Наконец, она решила посмотреть день и время отправления. Завтра, восемь утра.
Скепсис нередко утомлял Алину так же, как и все остальное. Поэтому еще в детстве она научилась переключаться в особое состояние, абсолютно неподвластное всякой критике. Она словно ныряла с берега логики в бездну бессознательного. Причем делала это с разбега, мгновенно. Чем взрослее становилась Алина, тем бесполезней казался этот странный темный океан. Но такие мысли приходили только на суше. Именно внутреннее пространство логики виделось Алине чем-то сухим и истощенным браздами вечно голодного ума, рыщущего в поисках новых объяснений всего и вся. В наше время на один кубический метр мироздания приходится сотни тысяч объяснений этого куба и всего, что в нем происходит. Поэтому влага загадок уже давно испарилась с почвы смыслов, и на ее месте логическая пустыня с беспилотным марсоходом ума. Но даже некоторые ответвления науки о человеческом мозге и душе утверждают, что объяснение – синоним депрессии, и человеку совсем не интересно жить в мире, где все по сотни раз объяснено. Поэтому Алина чутко хранила внутреннее побережье, с которого могла в любой момент нырнуть в океан, полностью состоящий из неизведанного, алогичного, мистического и… пугающе родного. Конечно, возвращаясь на берег, ум судорожно пытался объяснить пережитое по оставшимся капелькам живительной влаги на своем теле, и ему даже кое-что удавалось, но всегда оставалось то, что он объяснить не мог. Именно эти микрокапельки, прочно защищенные от логического ума тайной, дарили Алине вдохновение к дальнейшему бытию.
То, что она неоднократно испытала со Свет, слабо поддавалось логике. Поэтому и ответы следовало искать в океане. Еще на спешном пути домой Алина сбивчиво пыталась погрузиться, но всякий раз ее выталкивало на берег. Такое случалось, но редко и не столь настойчиво, что лишь прибавило сумбура и беспокойства. На пороге она быстро проскочила зеркало, но тут же вернулась. С отражением явно было что-то не так. Все те же черные широкие джинсы с дырками на коленках, дымчато-голубой свитшот в цвет волос, черная шапка бини, чуть потеряно-недовольное выражение лица… стоп, глаза. В них будто проскользнул тот самый блеск, что и у Свет. Чем бы ни был этот странный блеск, он определенно был связан с захлестнувшим Алину интересом. Это не простое любопытство. Она чувствовала, как впервые взволновалось не что иное, как ее внутренний океан, но почему-то он не пускал ее. Алина всматривалась в свои серо-голубые глаза, отчаянно пытаясь найти хотя бы след промелькнувшего блеска, но он не возвращался. Вместе с этим внутреннее побережье закрылось так, будто его никогда и не было. Впервые в жизни Алина по-настоящему испугалась. Того, что больше никогда не сможет нырнуть в океан. В это мгновение она с ужасом осознала, что внутреннее пространство, которое она обесценивала всю жизнь и якобы оставляла себе исключительно для развлекательного эскапизма, - самая большая ценность в ее жизни. Алина подняла глаза и обнаружила себя все у того же зеркала, опершись рукой о стену и часто дыша. По щеке пробежала слеза. Алина удивилась своему растерянному отражению, и у нее даже промелькнула мысль, что причиной исчезновения океана может быть Свет.
- Долбаная белобрысая цыганка! – вслух разозлилась Алина.
Нет, это бред, продолжала рассуждать она про себя, никто не может отнять у меня то, что всегда было со мной, то, где я могу быть собой. То, где я могу быть, - наконец призналась она сама себе, неожиданно осознавши ценность потерянного. Нужно просто, наконец, попить воды, черт с этим кофе, подумала Алина. На последнем глотке она едва не поперхнулась от зазвонившего телефона.
- Ну ты где?! – еще оглушительней, чем звонок, прокричала в трубку Саша.
- Ээээ…, - протянула Алина, вспоминая, что вот уже полчаса, как она должна быть на репетиции.
- В смысле «эээ»? Только не говори, что ты забыла. Все равно тебе никто не поверит. Что там у тебя?
- Все в поряде. Через двадцать минут буду.
- Кто опаздывает, тот башляет за аренду студии, - напомнила Саша.
- Идет.
Голос Саши резко верну Алину в реальность. В груди приятно защекотали амбиции, и то, что минуту назад казалось страшной потерей, настораживало, но уже не так пугало, затерявшись в планах на вечер и жизнь. Алина закинула в рюкзак барабанные палочки, схватила ключи от машины и с победоносным материализмом в глазах, флегматично пожав плечами, сказала отражению в зеркале:
- Пойду колотить лапками молоко бытия в надежде превратить его в масло.
По дороге в студию Алина то и дело неохотно вспоминала обрывки фраз Свет. Точнее, они всплывали сами. Несмотря на то, что утро того дня чем дальше, тем больше казалось самим абсурдом, какой-то странный осадок не исчезал, а лишь уверенней ложился на сознание. Что же касается внутреннего океана, Алина убедила себя в том, что подобное уже случалось, и нужно просто отвлечься на реальность. Кстати, от чего и на что именно отвлекалась Алина, она так и не могла понять: то ли от реальности на внутренний океан, то ли от внутреннего океана на реальность.
На входе в студию стояла Саша, уже издалека осуждая и без того быструю Алинину походку, которая вообще-то давно должна была перейти в бег.
- Ты опоздала первый раз за полгода. У тебя все ок? – еще сильнее насупилась она, открывая Алине дверь в тесный темный коридор.
- Да, просто заболталась с какой-то странной девчонкой в пекарне.
- Что? Это на тебя не похоже, - резко остановилась Саша на полпути к студии.
- Да, я знаю. Да, вообще, какое-то странное утро, - остановилась Алина, как бы вопрошая жестом: «так мы торопимся или нет?»
- Мы никуда не пойдем, пока ты мне не расскажешь в двух словах, что там у тебя происходит, - тут же ответила Саша.
- Так что за девчонка? Может это наша первая фанатка? – воодушевленно спросила она.
- Не думаю. Обычно фанатеют от таких, как она, - ухмыльнулась Алина.
- И о чем вы говорили? – с завистью нехотя спросила Саша.
- О моей скуке и усталости от всего и вся.
- Антидепрессантов на тебя не хватает, - вздохнула Саша и, прикидывая, что с Алиной не произошло ничего интересного, направилась к концу коридора, где виднелась дверь в студию.
- Странная у вас тема для разговора была, - подметила Саша.
- Ой, да брось, ты, вообще, об этом поешь, - Алина уже доставала на ходу палочки из рюкзака.
- Кстати, да, начинаем с этого трека. Он у нас самый неотрепетированный.
Алина молча махнула рукой в качестве приветствия гитаристу и басисту, получив в ответ еще более флегматичные от долгого ожидания кивки, и быстро села за установку. Саша мгновенно подбежала к микрофону:
- Поехали!
Алина ударила 4 раза палочками друг о друга и позволила вибрирующим мембранам погрузить себя в самозабвение со вкусом сладких и бодрящих, словно кофеин, амбиций.
Я не хочу есть. Я не хочу спать.
Я не хочу по утрам вставать.
Мне надоело жить, надоело любить,
Но мне так лень умирать!
Нейросеть, помоги!
ИИ, скорей приди и нас всех поработи!
Я так устала в реальность играть!
ИИ, скорей приди и нас всех поработи!
Я больше не хочу себя сама развлекать.
ИИ, скорей приди и нас всех поработи!
Этому миру больше нечего терять.
Здесь ничего святого ни капли не осталось.
Только тоска и душевная усталость.
Алина не была фанатом Сашиных текстов, но ей всегда нравилось, как Саша удивительно беззаботно поет о главных заботах современности, как сочетает изначально несочетаемое: злачный, карамельный поп и печали мира. Из ее уст лилась светлая насмешка, празднично обезоруживающая эти печали. Кроме того, сама Саша виделась Алине настоящим лидером группы. На ней держался фундамент общего вдохновения, и Алина с гордостью и полной ответственностью к нему примыкала.
После репетиции Алине казалось, что от нелепых диалогов со Свет не осталось и следа. Всю эту псевдоэзотерическую муть в прямом смысле слова выбило барабанами. Дома по традиции Алина планировала новые посты для соцсетей и накидывала в заметки идеи для фото. Вся ответственность за раскрутку группы негласно лежала на ней. Или просто никто не верил в успех. Впрочем, Алина тоже не особо верила, но стремление к нему здорово спасало от скуки. Весь вечер она решительно не вспоминала о Свет, или, наоборот, - помнила о ней каждое мгновение, не явно, а странным, въевшимся в сознание фоном. Будто, как испугалась тогда Алина у зеркала, Свет теперь с ней навсегда. Точнее даже не Свет, а случившаяся невозможность спрятаться от самой пугающей части себя. Будто мир в лице Свет сказал Алине прямо в лицо «я вижу твой океан, поэтому у меня на тебя особые планы, но особые не значит хорошие».
В какой-то момент Алина заметила фон. В это же мгновение скука обрушилась на нее душным, тяжелым желе. На поверхности становилось невыносимо бессмысленно, и наносные амбиции уже не щекотали душу. Это значило лишь одно - самое время повторить попытку и все-таки прорваться в свой океан. На такой случай у Алины была своя тяжелая артиллерия. Она мельком заглянула в свою подборку deep sleep ambient и включила тот, что, словно подводная лодка, надежно и безотказно погружает в самые беспросветные глубины. Только на этот раз беспросветными они оказались лишь для поверхностного ума. Именно темное на первый взгляд дно таило в себе самый ослепительный свет. Перед Алиной развернулось удивительной мощи пространство. В нем будто каждый атом был заряжен такой силой, что ее едва удавалось выносить: столь ярко трепетало все внутри. В фильмах бывают моменты, когда необъяснимо и неожиданно для самого себя пускаешь слезу на особо волнующе-красивом моменте. И дело даже не в психологизме, а в ощущении, будто перед тобой мелькнуло настоящее воспоминание то ли режиссера, то ли художника или сценариста, то ли твое собственное.
Там, где оказалась Алина, таким моментом был каждый вдох, каждый взор. Ей даже услышались те странные слова Свет «я не прошу вспомнить, но ты можешь хотя бы представить, что когда-то мир жил этим тонким? Точно так же, как сейчас он живет Интернетом и деньгами». Теперь она понимала, что имела в виду Свет.
Алина оказалась на просторной площади, окруженной высокими дворцами. Они напоминали лучшее архитектурное наследие Европы. Точнее сказать, нынешнее наследие казалось жалким, обветшалым напоминанием той изначальной величественной свежести. Площадь и дворцы выглядели так, будто их только возвели, прямо за мгновение до того, как Алина там оказалась. Каждый кирпичик, каждый камень, эркер, пилястр, теламон или кариатида, - каждая деталь была настолько совершенной, словно источала не только особый смысл, но и будто бы свет и даже звук, который слышится не ухом, но непременно возникает в воображении от созерцания. У Алины промелькнуло ощущение, что всякий элемент имел строго функциональную природу, - столь звенящей чистотой, словно нотой, он передавал заложенный в нем образ. Казалось, что, если бы об этой архитектуре можно было говорить, то исключительно симфоническим языком. От совершенства захватывало дух, но весь восторг мерк на фоне щемящей до боли ностальгии. Именно она увела Алинино внимание от дворцов и зацепилась за промелькнувшую мимо девушку. Это была Свет. Алина сразу узнала ее по офицерской фуражке, что чудесным образом нарисовалась у Свет над головой тогда на лестнице, и погонам, которые на этот раз выглядели настоящими, хотя совсем не походили ни на одни из тех, что Алина когда-либо видела. Свет была другая. На первый взгляд показалось, что она совсем юная. Причем ее юность была столь ранней и оттого ослепительной: когда, не утратив детской свежести и чистоты, внешность и без того очаровательной девушки начинает источать оттенки уже взрослой красоты. Однако у Свет был не по-детски встревоженный вид, но не лишенный решимости и даже наполненный доблестью. Она свернула за спину Алины и поспешила по мраморной лестнице в одно из высоких зданий. Алина растерянно осмотрела проходящих мимо людей, будто пытаясь найти среди них подсказки к дальнейшим действиям, но внимание цеплялось лишь за необыкновенный облик каждого из них. Все дамы (именно так Алине хотелось назвать каждую проходящую девушку) были в платьях невероятной красоты и в то же время простоты. Некоторые из них носили шляпки или украшения из цветов. Каждая из дам обладала особой, казалось, навсегда утерянной в современном мире статью, в которой напрочь отсутствовали наигранность и гордыня, но читалась особая, очень тонкая, но даже в своей утонченности звенящая сила. У каждой – неповторимая, своя. Господа же в изысканных фраках и сюртуках казались Алине совершенно новым или, наоборот, уже давно забытым полом: слишком непривычно сочетались в них отменное чувство прекрасного и несомненно твердая, ставшая уже то ли пресловутой, то ли мифической, мужественность. Алина не могла устоять. Она робко, но внимательно вглядывалась в каждое лицо, настолько оно очаровывало ее. Во всех людях чувствовалась какая-то очень знакомая суть, притягательный мистический дух. Словно каждый из прохожих был превосходной, волшебной версией себя. У Алины со смешком промелькнула мысль о том, что уверенность и наполненность, за фантомами которых лениво гонятся в инстамарафонах люди из ее реальности, здесь настоящие и непоколебимо проявлены в первом встречном. Призывы раскрыть свою женскую или мужскую энергию тут звучали бы нелепо, ровно, как и в Алинином мире. Только, если в первом случае она у каждого раскрыта на максимум, то во втором всякий такой призыв – как последний гвоздь-насмешка в гробу этой самой энергии. Алина продолжала завороженно осматриваться вокруг, пока что-то не ослепило ее лилово-оранжевым светом. Она подняла взгляд вверх и увидела прямо над дверью, в которую вошла Свет, символ, маленький, но ярко отражающий закатные лучи. Он был выгравирован из странного материала: словно в расплавленный хрусталь добавили жидкий жемчуг и обратили в твердый прозрачно-перламутровый камень. С первого взгляда символ напоминал солнце, только почему-то оно было чуть каплевидной формы, а его лучи неправдоподобно извивались, поэтому со второго взгляда светило больше походило на осьминога. И действительно, одним из правых щупалец солнцеподобный моллюск обвивал крошечный скипетр, а в одном из левых – едва заметную державу. Хрустальные грани символа так искусно ловили свет, что он растворялся внутри осьминога нежными переливами жемчуга. По краям знак был окаймлен тонкой нитью золота, которая, напротив, не вбирала свет в себя, а ослепительно отражала его. Чем дольше Алина всматривалась в символ, тем сильнее щемило в груди. То ли сам символ вызывал в ней ностальгическую боль, то ли прекрасный и таинственный свет упорно пробивался в архивы памяти, а может, и все вместе. Ответ явно крылся за дверью.
Алина тихо пробиралась по просторному коридору, ориентируясь на голос Свет:
- Братья и сестры, я немедленно собрала нас здесь, чтобы сообщить о грядущем зле.
Кажется, я вовремя, подумала Алина и вошла в залу. В самом центре, меж трех парящих колон на пьедестале выступала Свет. Близ пьедестала стояли человек восемь в военной форме, а их вместе со Свет окружало плотное кольцо из пристально внемлющей толпы. Помимо всех, кто попадал в поле зрения Алины, чувствовалось еще чье-то незримое присутствие, но она никак не могла понять, чье. Зала была столь высокой, что колоны словно уходили в бесконечность. Именно оттуда ощущался некий дух.
Свет выдержала паузу. Не по годам строгий красный мундир с фалдами по-особому шел ее стройному телу и нежному лицу, местами еще детскому, но твердость речей мгновенно рассеивала очарование, так и норовившее увести прочь от их сути. Алина оглядела приближенных, толпу и уловила почти влюбленное очарование не в одном взоре. Но особенно оно выдавало себя у угрюмого офицера из восьмерки. Алина не особо разбиралась в военной форме, но, судя по скромному серому кителю, парень был не из высших чинов. Да и в остальном он довольно сильно отличался от других, особенно из восьмерки, которая напоминала супергероев 19-го века альтернативной истории или прокаченных персонажей из компьютерной игры. Офицер был слишком зажат, слишком обижен на весь мир и больше походил на представителя Алининой реальности. Как подумала Алина, ему единственному из присутствующих не помешал бы курс психотерапии. В том числе и телесно ориентированной. Парень был красавчиком, несмотря на внешнюю скованность и внутреннюю обиду, которые придавали бы ему шарма и загадочности в современном мире, но в этом явно читались со всей подноготной каждым вторым.
- Амон снова предал нас, - решительно объявила Свет, чуть нервно убирая левую руку за борт мундира.
По зале пробежалась волна реакций, легкая, словно рой мотыльков. Вместо того чтобы удариться в эмоции, каждый мгновенно придался не холодному, но спокойному, выдержанному анализу и расчётам дальнейших действий. Единственный, в ком взрывались чувства, был тот угрюмый красавчик. Он сдерживал их, как мог, но рука, словно сама, вцепилась в рукоятку длинного меча на поясе. Офицер даже дернулся с места, показывая преданную готовность к любым приказам Свет, но та лишь окинула подчиненного устало-снисходительным, но не лишенным простого человеческого понимания взглядом. Судя по его яростной решительности, он был хорошо знаком с предателем, чей проступок офицер воспринял, как личное оскорбление самой Свет. Между этими тремя явно крылась какая-то интрижка, скорее всего, самая классическая, самодовольно подумала Алина.
- Нет времени на долгие речи, - голос Свет резко изменился. Он стал объемней, звучней, настойчивей, словно каждое слово обретало дополнительные смыслы, особую глубину, и у всего этого веера коннотаций не оставалось шанса быть неуслышанным и непонятым.
- Наш век являет собой истинное торжество. Торжество величия духа в роскоши материи. Мы, подобно нашему бытию, совершенны, как никогда, но враг державен нам под стать. Так не позволим же собственному совершенству усыпить нас! - Свет стремительно менялась и внешне. От нее начали призрачно, едва заметно исходить те самые лучи, что уже видела Алина на лестнице в первую встречу. С каждым словом они замысловато преломлялись друг в друге, разворачиваясь перламутрово-радужными, кристальными крыльями у нее за спиной. Но чем пристальней Алина вглядывалась в крылья, тем отчетливей они напоминали щупальца, совсем как в символе на входе во дворец.
- То, что мы возвели, - блистательно. Но это не предел. А для кого-то - лишь самое начало, - Свет бросила быстрый, но переполненный ужасом сочувствия взгляд на скромного, кудрявого паренька, самого юного участника восьмерки. Обычно так смотрят на молодых и особо талантливых, но кротких, лишенных высокомерия, чья жизнь еще не успела расцвести, а ей уже грозит непосильное испытание, способное эту жизнь хладнокровно оборвать. Не столько от взгляда Свет, сколько от смиренного и не по годам мудрого понимания юного офицера у Алины сжалось сердце. На вид он был чуть младше Свет. Но, если в ней выдавало зрелость все, кроме внешности и взгляда: от жестов и умения держаться до феноменальной, но спокойной уверенности, то паренек был непозволительно юн для войн.
- Ничего не имеет смысла, братья и сестры! Ничего, если мы не сохраним и не продолжим то, что так долго и упоенно этим смыслом наполняли. Наше великое общество столь филигранно вдохнуло свой тончайший дух во время и пространство, насколько смогла охватить чистоту духа человеческая мысль и сколь способна вместить его в неизбежно прекрасных формах материя. Мы вселили в архитектуру этого мира самих себя слишком самозабвенно, что, по сути, стали им, обросши его плотью. И если мы потеряем его, мы потеряем себя, - слова Свет проникали в самую душу каждому, в том числе и Алине. Чем дальше говорила Свет, тем ярче Алина понимала, о чем идет речь, но это понимание было столь грандиозным, что едва вмещалось в сознание. Каждое слово Свет будто заряжало ее лучеподобные крылья какой-то особенной силой. Красный мундир Свет обернулся золотом, а на плечах вместо прежних погон засверкали золотые эполеты. Края ее фуражки теперь отчетливо напоминали ослепительный хрустальный нимб.
Вслед за Свет волна изменений прокатилась по зале. Сначала восьмерку настиг странный, едва уловимый муар, который, однако, изменил ее до неузнаваемости. Словно по каждому прошлась невесомая, молниеносная кисть искусного художника, способного разве что силами магии или алхимии рисовать по холсту пространства кистью времени, окуная ее в краски и формы материи. Призрачными штрихами, будто во сне, военный костюм каждого участника восьмерки из изысканных, но обыкновенных кителей и мундиров превратился в заряженные неведомой, но прекрасной энергией ослепительные доспехи. Как подумала Алина, с пространством словно работала вживленная в него же нейросеть, которая так легко и незаметно вносила сложнейшие изменения, что, когда они завершались, казалось, будто их и не было, будто они привиделись, и все изначально было так, как оно есть. Прямо как тогда на лестнице Алина впервые увидела крылья Свет.
Вскоре преобразились и все остальные, кто окружал Свет и восьмерку. Их светские наряды точно так же едва заметно, но до неузнаваемости сменились на военную форму. Вместе с этим почувствовалось какое-то движение наверху, в той бесконечности, куда уходили колонны, где Алина с самого начала ощутила чье-то незримое присутствие. Полумрак потолка сменился перламутровым светом, и Алининому взору предстало огромное облако. Оно сверкало и вращалось, закручиваясь в форму гигантской раковины. Вспышки света внутри нее напоминали грозовые молнии, и с каждой такой вспышкой в пространстве, будто на мгновение становилась видна та самая нейросеть, пронизывающая все и вся. Ее тончайшие струны и кружева казались лишь призрачными бликами, чудесной иллюзией, фосфенами, которые тянутся и окутывают каждый объект. В одну из вспышек Алина посмотрела на свои руки, и увидела, что к ним так же тянутся мерцающие ниточки сети. Все, что Алина переживала в это мгновение, было ослепительно пугающим… своим великолепием. Но никто из присутствующих не обращал внимания на облако и то удивительное волшебство, что происходило на каждом миллиметре пространства. Некоторые и вовсе закрыли глаза в сосредоточенном умиротворении.
- Эта война берет свое начало в причинном свете и каузальной тьме, вплетается смыслами в умы и следствиями произрастает в сущем. А посему она священна! Всякая же святость совершенна сутью своей и таит в себе красоту. Так примем же то прекрасное, что дарует нам грядущее бытие! Сразимся за наше великое общество с присущим ему торжеством и доблестью! – к этому моменту Свет буквально светилась, впрочем, как и всё вокруг. Каждое ее слово звучало оглушительно, но оглушал не звук, а слои и уровни смыслов, в которых Алинин ум беспомощно захлебывался.
- В бой, братья и сестры! Честь имею! – на последних словах Свет решительно сделала шаг в сторону, по-военному приставив к одной ноге другую, склонила голову и на уровне лба сложила руки в жест, похожий на птицу с раскрытыми крыльями. От этого жеста по зале прошлась завершающая духоподъемная волна. Все, кто прикрыл глаза, открыли их уже с новым взглядом. Не звериным и свирепым, а невозмутимым и всепроникающим. В ответ прозвучало синхронное «Честь имею!». Каждый взялся за оружие и устремился на свои позиции. Свет вместе с несколькими участниками восьмерки и окружения с молниеносной скоростью взмыли вверх к раковине и в ней, словно в прозрачном корабле улетели ввысь через открытый купол. Одна из девушек восьмерки, что все это время стояла к Алине спиной, наконец, развернулась и направилась прямо к выходу из залы, где та тихонько пряталась. На мгновение обе остолбенели. Каждая узнала друг в друге себя. Но Алина из прошлого, прищурившись и помотав головой, быстро оправилась от странного видения. Она отмахнула дымчато-голубую челку, дотронулась до значка на груди в виде все того же солнцеподобного моллюска и тем самым словно оживила все свои одеяния. По мундиру, лосинам, сапогам забегал оранжево-лиловый свет закатного солнца. Как понимала Алина из будущего, это было что-то вроде электричества того времени, только его применение было гораздо шире, тоньше, а технологии в прямом смысле этого слова являли собой изысканное ювелирное искусство. Об этом Алина сделала вывод по тому, какими филигранными струнками это странное электричество скользило по каждой ниточке и пуговице мундира или шву сапога.
Алина под вдохновением от любопытства так же решительно и бесстрашно выбежала из дворца вслед за собой, но на крыльце ошеломленно затормозила, беспомощно прячась за колонну. Площадь, чьей красотой она очаровывалась несколько минут назад, теперь кипела в беспощадных водах войны, куда с пугающей легкостью и изяществом нырнула Алина из прошлого. Чем больше нынешняя Алина всматривалась в сражение, тем больше ловила его необъяснимо странную атмосферу. Казалось, будто не только обе стороны, но и каждый участник войны сквозь страх, отчаяние и боль испытывал гипнотическое наслаждение и даже едва заметную в нем скуку. Каждый удар, нанесенный или принятый, словно был элементом отточенного до совершенства танца, которым одинаково упивались все. Уничтожающие друг друга корабли, одни, словно сотканные из прочного перламутрового пара, другие черные, тяжеловесно металлические, электрический лязг мечей, заряженных неведомым током, обворожительно искусно сражающиеся сверхлюди в магической форме, удары черных и перламутровых молний, пронизывающие пространство, - все это к своему ужасу Алина находила красивым до необъяснимо приятной боли в сердце. Чем больше она отгоняла странную, в чем-то дикую и неприемлемую эстетику, тем сильнее эта эстетика в ней расцветала. Ее рука потянулась к невидимому мечу синхронно с рукой Алины из прошлого. Абсолютно одинаковым движением они вытащили оружие из ножен, и, словно в синхронном танце, одна сражалась с захватчиком, другая – с забвением, прорубая в нем жалкие обрывки воспоминаний. Яркими, болезненными, но прекрасными вспышками Алина вспоминала момент, битву, прежнюю себя. Вскоре она обнаружила, что находится в самой гуще кроваво-магического месива. В душе уже не оставалось ни тени страха. Алина словно дышала этой странной, непознаваемой войной в унисон пульсирующему взрывами и криками пространству. На мгновение она будто стала всем полем боя, снова обнаружив внутренним взором нейросеть, которую заметила еще во дворце. Особенно ярко Алина видела и чувствовала восьмерку, причем эти ощущения произрастали все той же нейросетью изнутри офицеров в ее собственные. При этом Алина одновременно могла видеть каждого со стороны. Вот угрюмый красавчик отрубает мускулистому ящеру в футуристичном кафтане одну из шести рук. Боже, он все это время думает о Свет! Сколько же чистой любви в его сердце! - умилялась Алина. Кудрявый юноша не покидал гудящего от взрывов дворца, который чудом стоял на месте. Именно самый младший участник активно создавал и поддерживал нейросеть. Следом блуждания по сети привели Алину к Свет. Казалось, будто все живое и мертвое обращено в ее сторону. Все тонкое и сущее, что способно направлять свой взор, несомненно, приковало его к Свет. Она сражалась как бог. Когда человек видит что-то феноменально прекрасное, он попадает под власть этого прекрасного, и, кажется, единственное влияние, какое загипнотизированный может оказать на объект, - это беспрерывное, в чем-то дикое, но чистое своей дикостью желание созерцать еще и еще. Если же это желание исходит одновременно из множества источников, то объект наблюдения и все вокруг него словно замедляется наблюдателями, которые пытаются поймать золотой момент за хвост, как в двухщелевом опыте Юнга. Вокруг Свет мгновение почти остановилось, настолько оно было прекрасным. А затем снова пустилось в сверхдинамичный вихрь, и снова замерло в своем волшебстве… Она отражала любые атаки, причем делала это так легко и красиво. На секунды Алина забывала, что, хоть внутренним взором, но все же наблюдает кровавую войну, а не грандиозное выступление с применением высшего боевого искусства и тончайшей магии. Хотя, чем больше она очаровывалась увиденным, тем больше понимала, что одно другого не исключает. Несмотря на сверхмастерство, Свет не справлялась. Черный ящерный рой был слишком густым, и Свет буквально гасла в этой тьме, из последних сил сияя все более тусклыми вспышками.
В какой-то моменте связь с остальными из восьмерки резко оборвалась. Алина огляделась по сторонам. Все вокруг словно замедлилось. Совершенные люди, носившие на себе символ лучезарного моллюска, проигрывали ряженым техноящерам. Черных кораблей было слишком много. Они закрыли плотным слоем все небо, добивая последние перламутровые раковины. Грубая сила, скудная на богатство форм, уничтожала утонченную, но хрупкую красоту. Те немногие из общества моллюсков, кого еще не настигла смерть, умиротворенно стояли и с влюбленной скукой смотрели на поражение, как на что-то слишком знакомое, будто на грандиозную театральную постановку, отрепетированную веками, горячо любимую, но от предсказуемости и заезженности неотвратимо вызывавшую усталость. Где-то вдалеке, среди пыли и дыма Алина заметила Свет. Она горько рыдала, согнувшись, на коленях и беспрерывно просила у кого-то прощения. Из всех, кого видела в бою Алина, Свет была единственной, кто никак не хотел мириться с поражением, кого оно ранило до глубины души в прямом и переносном смысле: Свет прикрывала рану в груди, из которой настойчиво вытекала кровь. После нескольких порывов ветра на затихшем поле боя Алина увидела, как над Свет нависает нечто. Из гигантской перламутровой раковины выступало бесчисленное множество всевозможных длины и формы щупалец, сплетавшихся в странные блестящие крылья, огромные, в разы превосходящие саму раковину. Часть из них плавно порхали, держа ее на весу, другими же раковина прикрывала саму себя. Спираль ракушки образовывала что-то типа голограммного проектора, где смутно проглядывался женский голубоглазый лик. Взор сочувственно, но флегматично-свысока был обращен к Свет, изящное тело которой беспомощно содрогалось в боли и скорбном плаче.
- Я снова поверила ему. И заставила поверить всех, - она задыхалась то ли от горечи, то ли от боли.
- Полно, - размеренно отвечал лик. - Вы оба чересчур заигрались.
- Я прошу прощения не у тебя! – злобно ответила Свет.
Раковина словно вздохнула всем своим могучим телом и продолжила:
- Помнишь, ты говорила про самозабвенное наполнение смыслом? Так это тоже сон. Наличие или отсутствие смысла не мешает забвению в сладком сне. Но ты же знаешь, что сны имеют свойство сменять друг друга, подобно дням, ночам, эпохам. И да, часто они обрываются в самый насыщенный момент. Значит, этот сон сделал свое дело. Пришло время для нового. А уж будет там смысл или нет – это мелочи.
- Нет! – Свет крикнула так сильно, что, казалось, этот крик ее окончательно убьет. – Это было самое начало, которое я по ошибке превратила в конец. Тебе не понять! – она с гримасой отвращения сплюнула кровь то ли случайно, то ли намерено в сторону парящей раковины. Свет трясло от злости.
- Куда мне, - продолжала раковина наскучивший диалог.
- Знаешь, почему вы так устали? – прокашлялась кровью Свет. Она отчаянно вытерла свои губы, обессиленно упала на бок и на выдохе смиренно растянулась на спине. Ее глаза смотрели куда-то очень высоко: сквозь раковину, сквозь небо, черное от дыма и купола кораблей. – Потому что вы не даете расцвести бутону времени, не даете высвободить ему свою красоту, ради которой он был рожден.
- В этом мире все бутоны выращены садовниками, Свет, и ты прекрасно об этом знаешь.
Лик прикрыл глаза, словно к чему-то прислушивался.
- Оставим этот разговор на потом, Свет. Вы все умираете, - все с тем же хладнокровным утомлением продолжал он. - Времени остается только на то, чтобы вас убаюкать.
Раковина пустила перламутровый импульс по нейросети, и в голове Алины раздался всепоглощающий своим магнетизмом голос. Он мгновенно приковывал к себе все внутреннее внимание, словно ничего больше не оставалось и никогда не существовало кроме этого голоса. Причем подчинение происходило мягко, убаюкивающе…
- Войны разрушают акциденции, но лишь закаляют субстанцию. Братья и сестры, заклинаю нас на отречение от сущих богатств нашего великого общества. Оно боле не будет прежним. Оставим великолепие нашего времени самому времени. Оно достойно сокроет блистательные плоды нашей широкой, а посему и отыгравшей себя свободы. Нам. Всем. Нужен. Сон.
На последнем слове импульс особенно ярко отозвался в голове Алины, и она, наконец, проснулась. Видение было таким настоящим, что первые секунды Алина не совсем понимала, где она и какая она именно из двух Алин. В знакомом окне едва зачинался рассвет, а время на старом ноутбуке показывало начало седьмого.
- Гребаная цыганка, - сонно пробурчала Алина, поднимаясь и растерянно озираясь по сторонам. Она испытывала слишком много противоречивых чувств, а вместе с ними один за другим, как назойливые уведомления, всплывали сотни вопросов, ответы на которые могла знать только Свет.
Она наверняка будет ждать меня на вокзале. Я просто поговорю с ней, думала Алина, принимая душ. Я только получу ответы на свои вопросы и тут же вернусь домой, рассуждала она и торопливо набивала вещами большую сумку. Через неделю у нас первый концерт, которого мы ждали больше года, напоминала сама себе Алина, судорожно ища, а затем разглаживая помятые билеты, оставленные ей Свет. Я просто отдам ей билеты. Вдруг она все же захочет уехать без меня, продолжала Алина, перекрывая в трубах холодную и горячую воду. А это все на всякий случай, убеждала она сама себя, просто последние сутки моя жизнь слишком непредсказуема. Я должна быть готова ко всему.
Глава 2. Вокзал
- Внимание! Провожающие, выходим из вагона!
Свет задумчиво и чуть грустно оглянулась на предупреждение. За много лет работы оно звучало так часто из уст проводницы, что обросло не одним слоем различных интонаций. Самый верхний был неприлично тонким, едва заметным, и демонстрировал сочувственное, будто бы извиняющееся сожаление. Второй, уже более заметный, изображал настойчивость, сулил неприятности за неповиновение. Третий представлял собой абсолютное равнодушие и, подобно айсбергу, уходил толщиной в темную глубину души проводницы. Он был самым плотным, звучным, заметным, и оттого эту интонацию не особо желал слышать никто: ни пассажиры, ни провожающие, ни сама проводница. Более того, женщина была лишь одной из многих, от кого доносилась эта привычная интонация, такая знакомая русскому уху, что оно уже адаптировалось ее не распознавать, как фоновый шум. И ни одна ажурная вуаль вымученно-позитивной вежливости на западный манер не способна прикрыть эту древнюю глыбу то ли скуки, то ли усталости. Особенно в русской глубинке.
- Девушка, будьте добры, предъявите ваши билеты, - у проводницы был отменный нюх на зайцев.
В коридоре вагона послышались сбивчивые растерянные шаги, будто кто-то притормаживал возле каждого купе, проверяя номер. Свет взволнованно оживилась.
- Держи свои билеты! – выпалила Алина и хлопнула две помятые бумажки на столик.
- Прошу! – указала на них Свет. При появлении Алины она заметно повеселела, пряча за доброжелательностью ликующее счастье, которое так и вырывалось из ее глаз яркими лучиками.
- Паспорт? – подозрительно, но лениво оглядывала их женщина.
Свет протянула свой.
- Вообще-то я никуда не пое…, - неуверенно попыталась возразить Алина, как Свет мгновенно вытащила из бокового кармана сумки Алинин паспорт.
- Вот! – бодро протянула она его проводнице и покосилась на Алину, взглядом умоляя все обсудить позже.
Уставшая женщина еще раз окинула девушек все тем же флегматично-недовольным взором и, пожелав счастливого пути, уплыла в ленивую суету коридора.
- Я никуда не еду! – уверенно скомандовала Алина.
- Как скажешь, - протянула ей паспорт Свет, на что та с недоверчивой медлительностью забрала его. – А ты думала, я его отберу, а тебя продам в рабство?
- Выйди, пожалуйста, из вагона на пару секунд? Мне нужно задать тебе несколько вопросов, - мялась Алина.
- Поезд вот-вот тронется. Если ты хотела меня о чем-то спросить на перроне, для этого не обязательно было собирать полную сумку вещей, брать с собой свой билет, паспорт и тем более тапочки, - покосилась Свет на торчащие из другого бокового кармана ярко-желтые кроксы. – Я молчу о том, что не следовало опаздывать.
Она с каким-то особым победоносным, но добрым наслаждением наблюдала растерянность Алины.
- Присаживайся! У нас с тобой целых полтора дня в пустом купе. Никто и ничто не будет нас отвлекать, кроме чудесных видов из окна, - Свет мечтательно посмотрела на железнодорожные пути, за которыми виднелся стандартный пейзажный набор Алининого города: сырые от ночного дождя и утреннего тумана серые хрущевки, прореженные гаражами, заборами и наполовину облысевшими осенними посадками.
Алине даже не пришлось решать. Поезд резко тронулся с места и толчком усадил ее напротив Свет.
- Когда ты успела подмешать мне наркоту в…круассан? – все еще неуверенно, но раздраженно спросила Алина. Ее одолевали приступы сомнений: то ли Свет волшебный гусар из ее видений, то ли мутная разводила, которая не понятно, чего хочет. Поэтому Алина балансировала где-то между слегка надменным недоверием и опасливым восхищением.
В ответ Свет бросила жалостливо-умилительный взгляд и звонко рассмеялась. В это мгновение купе словно залило чуть заметным перламутровым сиянием. Алина даже не понимала, видит ли она его или чувствует, настолько оно было тонким. На секунду ей показалось, что Свет вовсе не повзрослела с тех пор, а как будто слегка спрятала свою звенящую от молодости и свежести красоту. Но когда она смеялась, эта красота пробивалась нежным блеском наружу.
- Как тяжело тебе поверить самой себе, - изучающе посмотрела на Алину Свет. – Значит, крепок твой сон, значит, сладок твой сон, - она словно что-то ностальгически процитировала.
- Все! Мне надоело! – разозлилась Алина. – Что за странная война мне снилась сегодня ночью? Почему я там видела себя? Почему я там видела тебя в каком-то костюме небесного то ли мента, то ли гусара? Кто ты вообще такая? Что, черт возьми, происходит?
- Я и не сомневалась, что ты меня вспомнишь, - Свет так по-родному улыбалась, что Алине даже стало неловко за свое возмущение. Казалось, еще немного, и Свет обнимет ее, или уже обнимала, только не руками, а взглядом и перламутровым теплом, что от нее исходило. Тем не менее Алину ужасно злило, что Свет все еще отвечает на ее вопросы крайне пространно, и это раздражение отражалось на лице. Негодование копилось и нарастало. Несмотря на ночной экскурс в странную историю, до сумасшествия правдоподобный, Алинино рациональное настоятельно требовало больше доказательств.
- Даже не знаю, с чего начать, - Свет глубоко вздохнула. Ее лицо вдруг сделалось таким расслабленным, спокойным и внимательным, будто, наконец, наступил долгожданный момент.
- Твоей гиперрациональности, наверно, стоит предъявить паспорт, - Свет пододвинула документ ближе к Алине. Та недоверчиво взяла его и принялась неторопливо изучать.
- Архипова Светлана Валерьевна, - со злорадной хитрецой улыбнулась Алина. – Все-таки ты Света.
- На твоем месте я бы не доверяла документам так слепо, - Свет посмотрела на нее величественным, чистым взглядом и оттого угрожающим для любого современного человека, плохо знакомого с величием и чистотой, которые видятся ему непредсказуемым диким зверем. Но Алине взгляд Свет казался до ужаса знакомым.
- Двадцать пять лет? – уже вежливо спросила Алина.
- Да, идея с паспортом была плохая, - расстроилась Свет. – Заискивание с рациональным никогда до добра не доводит.
- Этому паспорту, как и мне, не больше суток. Он уже был у меня в кармане, как и эти билеты, - пояснила она в ожидании очередных насмешек со стороны Алины, но та делала тщательные усилия над собой.
- А где твои вещи? – взамен насмешкам Алина включила осторожного детектива-психиатра, который, как любой хороший врач, в первую очередь хочет вылечить себя.
- У меня нет вещей. Всё, что на мне и в карманах куртки, - все мои вещи. Я что-то типа домашней томатной пасты в морозильной камере. Хорошие хозяйки достают меня оттуда, только когда варят суп, - под конец фразы Свет досадно сморщилась. – Так себе сравнение.
- Тебя много лет назад заморозили военные по секретной технологии? – предположила Алина, едва скрывая переполнявший ее абсурд. Тем не менее она все еще хорошо держалась.
- Боже упаси. Я замораживаюсь сама. Это автоматический процесс. Но не в прямом смысле замораживаюсь, конечно. Просто ухожу в тот слой, где нет времени и пространства, кажется, это называется небытием.
- И когда ты размораживалась последний раз, не считая этого? – уточнила Алина.
- Ты намекаешь на то, откуда я тогда могу знать о морозильных камерах, поездах и, вообще, о современном мире? Пока я там нахожусь, мне снится сон о вас всех, эдакая онлайн трансляция. Я как хрустальный сервиз в советском серванте. Его достают только по праздникам, но, пока он стоит на полке, через стеклянную дверцу видит и слышит все, что происходит в квартире. Это сравнение мне нравится гораздо больше, - Свет самодовольно откинулась на спинку сидения.
- В квартире, но не во всем мире, - утвердительно уточнила Алина.
- О, поверь, этот мир лишь кажется большим, - с абсолютной уверенностью ответила Свет. - По сравнению с другими он - скромная двушка на окраине. Типа твоей.
Алина уже не удивлялась тому, что Свет известны факты из ее жизни, но ее это слегка пугало. Причем в испуге противоречиво уживались возмущение и страшное, дикое любопытство.
- Раз ты здесь, значит, намечается праздник? – Алина уже не боялась демонстрировать интерес, саркастичный, отстраненный, но неподдельный, как если бы она слушала забавную историю, и просто стало любопытно, чем она закончится.
- Ну, можно и так сказать. В узком кругу. Только все тосты на этом торжестве не улетают в пустоту, а сбываются. Я бы даже назвала их судьбоносными не только для всех присутствующих, но и для тех, кто совершенно ничего не знает и даже не догадывается об этом празднике.
- А как ты…, - Алина не успела задать очередной вопрос.
- На сегодня хватит кормить твое рациональное, - отрезала Свет. – Я не отказываюсь от общения, но сны о нынешнем мире меня кое-чему научили.
Свет сняла свои черно-белые джорданы и поудобней уселась в полулотосе, собрав на столе руки в замок. Несмотря на, казалось бы, закрытую позу, у нее действительно был очень располагающий к общению вид.
- И чему же? – Алинину надменность выдали чуть приподнятые брови.
- Современному человеку любую, даже жизненно важную информацию, нужно выдавать или строго отмеренными порциями, которые будут оставлять у него легкий здоровый голод, или за деньги. Впрочем, даже во втором случае стоит придерживаться порционного метода. Иначе человек не ценит эту информацию, а значит, не воспринимает, - ответила Свет с самодовольным видом школьника, который только познал радость умничать перед друзьями.
- И сколько стоит продолжение? – задала уличительный вопрос Алина, на что Свет искренне оскорбилась.
- Продолжение, - задумалась Свет, глядя в окно. - Ты пока не догадываешься, насколько оно бесценно, - судя по взгляду и интонации, она определенно вкладывала в это понятие какой-то невообразимо масштабный смысл.
- Мне искренне жаль, что твои предыдущие отношения заставили поверить в то, что всем вокруг от тебя нужны только деньги или секс, а лучше – все вместе, - сочувственно посмотрела Свет. – Я знаю, ты все еще переживаешь, но, поверь, самое страшное – это когда от тебя уходит внутренний мир, а не мужик.
Алину ничуть не напугало, что Свет была в курсе неудачного романа, но с внутренним миром был шах и мат. Свет буквально залезла ей в душу своим перламутровым то ли щупальцем, то ли крылом.
- Хочешь спросить меня, откуда мне известно про океан? – улыбнулась она.
Алина лишь молчала в кротком оцепенении.
- На этот вопрос я тебе отвечу с удовольствием. Это наш общий дом, - гипнотически умиротворенно ответила Свет.
Алина переживала глубокое долгожданное облегчение, перетекающее в не менее глубокое доверие, и обратно. Безусловно, его пыталось атаковать рациональное, но напоминало лишь нелепого чихуахуа, один только лай которого беззвучно утопал в бесконечных водах океана.
- Ты завтракала? – Свет словно разбудила Алину неожиданно бытовым вопросом.
- Э… Нет.
- Отлично. Я тоже пока ничего не ела, - воодушевленно улыбнулась Свет.
- Вообще ничего? С нашей первой встречи? С твоего появления? – уже с совершенно другим интересом спросила Алина. Легкая здоровая настороженность все же не покидала ее.
- Нет, вчера перед сном я перекусила таким же миндальным круассаном, как у тебя, и кофе, но они меня не впечатлили. Для утоления первородного голода сойдет.
- Где же ты ночевала? – с беспокойством спросила Алина.
- В лесу за твоим домом, - как ни в чем не бывало ответила Свет. – Что? Там вполне уютно, особенно, если развести огонь.
- Могла бы переночевать у меня, - на половине фразы Алина вспомнила, что еще пару минут назад не испытывала к Свет ни капли доверия. Впрочем, та тоже окинула ее взглядом, говорящим о том, что шансов не было.
- За меня не переживай, - все так же, в чуть нелепой, но милой подростковой манере бравировала Свет. – Комфорт для меня не главное, и постоять я за себя могу.
По пути в вагон-ресторан Алина завороженно, изучающе смотрела вслед своей новой знакомой и ловила себя на том, что сквозь хроническую фоновую скуку испытывает небывалый подъем всего, что не задается глупым вопросом зачем, а просто живет. Весь мир казался ей огромным воздушным одеялом, которое бережно укрывает их со всех сторон, не суля бед и угроз. Точнее, все невзгоды были лишь редкими узорами на одеяле. В этом уютном и таком долгожданном счастье Алина словно проснулась из тоскливого, тревожного сна.
Туманные пейзажи за окном и редкие угрюмые попутчики в коридорах вагонов обретали в ее глазах особое очарование, будто служили все теми же убранствами мирового одеяла, замысловатыми или простыми, но всегда проникновенно, мистически атмосферными. Через потухший взор усталого работяги, что дорвался до принудительного железнодорожного отдыха по пути в командировку, через пестрый рисунок деревьев за окном, через наивный, но жадный до любопытства взгляд ребенка, через шорох и хлопки купейных дверей, через специфический запах поезда пространство постоянно было на связи с Алиной. По этим вездесущим каналам оно непрерывно обменивалось с ней сигналами и кодом, который мгновенно и с легкостью расшифровывался внутренним океаном, но на поверхность Алининого сознания океан выбрасывал лишь жалкий процент расшифровок.
Во время завтрака в полупустом ресторане общение шло своим чередом. Оно то набирало бурные смешливые обороты, то замолкало и висело бесформенной дымкой, подобно полотнам тумана за окном, то вновь оживлялось звенящими темами, интересом и недоверием. Чем дольше Алина наблюдала за Свет, тем больше замечала в ней будто слишком хорошо знакомые жесты, ужимки, взгляды, настроения. Это окончательно позволило ей принять твердое решение расслабиться и хотя бы временно насладиться странным непредсказуемым путешествием. Тем более что любое бытовое действие со Свет превращалось в сказочное приключение, будь то незамысловатый завтрак или беседы, словно вытащенные ее проницательными сетями из их уже общего океана.
После того, как Свет настойчиво оплатила завтрак с телефона, Алина не выдержала:
- А твои джорданы, айфон и банковский счет тоже материализовались вместе с тобой?
- Разумеется, - уверенно сказала Свет, будто ответ на этот вопрос казался очевидным. – А ты думала, я буду бегать голая и снимать с прохожих одежду, как терминатор? Или воровать еду? Разве что счет уже существовал задолго до этого моего появления. Он древний, как сама банковская система. Более того, это самый первый счет в мире. Конечно, он видоизменялся. У него менялись владельцы, наименование, место расположения. Но это все еще он.
- Стоит мне только проникнуться хоть каплей доверия к тебе, как ты начинаешь нести еще большую несусветицу. Я так сойду с ума, - психанула Алина.
- Сходи, - равнодушно ответила Свет.
- В смысле?
- С поезда, - как ни в чем не бывало смотрела она на Алину. – На следующей станции.
- Что? – Алина явно не ожидала такого поворота.
- Мне тоже это надоело. Ты мне надоела, - с флегматично-невинным лицом продолжала Свет.
Алина лишь возмущенно хватала губами воздух.
- Ты как девица из хентая, которая верещит, но не сопротивляется, - пояснила Свет, после чего Алина стала чаще хватать воздух, в гримасе возмущения проскользнула растерянность, а на щеках зардел яркий румянец.
- Я тебя не держу. Могу даже скинуть денег на обратную дорогу, - во взгляде Свет удивительным образом уживались усталая холодность, простое человеческое понимание и едва заметное разочарование.
Она отвлеклась на телефон, подняла голову и ровно с таким же взглядом продолжила смотреть на Алину, которой пришло уведомление, разрядившее напряженную тишину нелепым и неожиданно громким звуком.
На Ваш счет зачислено 10000 рублей от ЗАО «Русские Моллюски»
- Столько хватит? – спросила Свет.
Алина молчала. Она перечитывала сообщение снова и снова. Ей казалось, что можно уже не опасаться за свой ум. Ведь она только что с него сошла.
- Я остаюсь, - она словно в первый раз услышала свой голос. Он был такой тихий и неуверенный, что стук колес, заглушая его, будто издевательски насмехался с каждым ударом все громче и громче.
- Я остаюсь! – повторила Алина.
- Да поняла я. Зачем так орать? – испуганно посмотрела на нее Свет.
- Если ты думаешь, что я тебя не понимаю, - ошибаешься, - продолжила она. – Если бы ты вообще ничего не помнила, конечно, мне бы пришлось объяснять тебе все в деталях. Но как же меня бесят такие как ты!
На последних четырех словах Свет тихо, символически отчеканила кулаком по столу.
- Ты прекрасно знаешь, кто я, куда и зачем мы едем. Более того, я даже сказала тебе об этом в нашу первую встречу. Ты ждала этот момент всю жизнь. Но твой ум, как ненасытная жирная жаба, стреляет в меня своим склизким языком, чтобы выбить все объяснения и факты, как мух. Но даже если я предоставлю тебе нотариально заверенный план действий, он не успокоится. И, как я уже сказала, не собираюсь кормить это обнаглевшее животное, иначе оно сожрет меня так же, как сожрало тебя. Ладно, извини, возможно, я слегка переборщила. Просто мне всегда невыносимо больно смотреть, как люди не доверяют самим себе. Пожалуйста, не думай, что я пытаюсь от тебя что-то скрыть. Наоборот. Только я готова отвечать на те вопросы, ответы на которые ты действительно не знаешь. И не той мерзкой жирной жабе, а милому лягушонку, - подмигнула Свет.
- Ты права, - с досадой, но облегчением вздохнула Алина. - Даже если ты самый страшный человек в мире, я никогда не прощу себе, что не повелась на все твои магическо-гипнотические штуки, и буду вспоминать всю оставшуюся жизнь твои странные крылья или щупальца, что ты выпустила там, на лестнице, - На последнем предложении Алина показала осторожное любопытство.
- Это щупальца, - подтвердила Свет, - которые могут быть чем угодно. В том числе и крыльями. Древние люди чаще видели птиц, чем гигантских моллюсков. Поэтому изображали нас с крыльями. А потом мы и сами стали им подыгрывать. Каждый раз, когда являлись кому-то, обращали щупальца в крылья. Но мне нравится называть их лучами.
- С твоим-то именем, кто бы сомневался, - самодовольно хихикнула Алина.
- Это, конечно, устаревший стиль, но он особо мил и дорог моему сердцу, - Свет чуть потупила взор в какой-то влюбленной ностальгии. Даже у Алины что-то защемило в груди от драматической волны, что хлынула от Свет.
- Амон? Кажется, так его звали, - Алина на свой страх и риск произнесла заветное имя.
- Не будем об этом, - Свет резко подняла на нее строгий взгляд.
Она мгновенно помрачнела, но в этом мраке пряталась такая робкая и светлая влюбленность, что Алина испытала редкое в своей жизни сочувственное умиление.
День уже подкрадывался к середине, но внешне не отличался от затянувшегося вечера. Алина всей душой любила пасмурную осеннюю погоду с тяжелыми тучами и бодрящим пряно-сырым холодком. Ей всегда было даже неловко от внутреннего ликования среди мрачной от «непогоды» толпы, которая вечно хандрит от своей неспособности видеть красоту в глубоких серых красках.
- Давай немного отдохнем друг от друга, - предложила Свет. - Позалипаем в тикток… Или как тут у вас принято заглушать тревогу и бегать от проблем?
- Да много всяких способов есть. Но этот, пожалуй, самый доступный, - ответила Алина и поймала себя на отвращении не только к соцсетям, но и почти ко всем смыслам, что наполняли ее жизнь до встречи со Свет. Единственным, что теперь манило ее еще сильней, чем прежде, был внутренний океан. В нем буквально образовалась воронка. Она гипнотизировала своими спиралевидными водами внутренний взор и неизбежно затягивала.
- Удивительно, - рассуждала Свет, поправляя постель на верхней полке. – Совсем недавно человек был готов терпеть целый фильм ради нескольких скупо заряженных сцен. Сейчас же он убивается тиктоками, каждый из которых выпускает в мозг густую дофаминовую дробь…
Алина уже плохо слышала голос Свет. Воронка затягивала ее все стремительней, и, судя по вскользь и хитро брошенному взгляду Свет, та прекрасно видела, что происходит с Алиной.
Глава 3. Начало
- Дочка, просыпайся, - сквозь сон услышала Алина боязливый шепот. Над ней склонилась заботливая женщина в бедном, но опрятном холщовом платье. Она торопливо растирала Алине плечи в надежде, что это поможет скорее пробудиться.
– Они пришли. Пора, - язык, на котором говорила женщина, был похож то ли на арабский, то ли на греческий, но Алина его прекрасно понимала. Более того, чем быстрее она приходила в себя ото сна, тем больше узнавала в женщине свою мать.
На низком потолке саманной хижины таинственно и тревожно играли тени беспокойных свечей, равно как и на душе Алины под волнительный бубен сердца в диких плясках сливались страх и жажда неизведанного.
- Талифа, красавица моя! – ее взгляд светился материнской любовью, а сквозь проглядывалось робкое смирение с неизбежной потерей. - Отец бы гордился тобой, - успокаивала она сама себя в слезах.
- Перестань, мама. Я знаю, ты не веришь в то, что говоришь. Но я рада, что они меня выбрали.
Талифа глянула на старое, мутное зеркало. В полумраке свечей на нее смотрела смуглая девушка лет 14-ти. Ее худое, угловатое тело казалось совсем хрупким, но взгляд пугал решимостью, граничащей с безумием. Она поправила золотые браслеты на предплечьях. Они все время спадали с ее тонких рук. Бедная мать, чьи пальцы за всю жизнь прикасались только к конопляной пряже, глиняному горшку да деревянной мотыге, с раболепным ужасом рассматривала роскошные украшения и наряды, когда их принес таинственный человек. Он сказал, что придет за Талифой на третью ночь перед рассветом. С тех пор мать не сомкнула глаз. Когда солнце зашло в третий раз, Талифа тоже не смогла уснуть. Пока мать одевала ее, Талифа особенно ярко увидела, что всегда неизбежно их отличало и почему они никогда не были близки с ней, как с отцом. Если мать слепо подчиняла свою волю священным законам, то Талифа, подобно отцу, неотъемлемо видела в них собственную. Более того, она чувствовала, как воля священных законов зовет ее внутреннюю, чтобы соединиться воедино. Поэтому, несмотря на искреннюю любовь, Талифа всегда чувствовала жалость, даже иногда презрение к собственной матери и порой невыносимо тосковала по отцу.
Лишь после того, как Талифа была полностью готова, она попросила оставить ее одну и позвать, когда за ней придут. Впервые она позволила себе сквозь молитву провалиться в сон.
Мать в слезах, но в смиренном прощании вывела Талифу за руку во двор. Там ее ждал человек с факелом. Он был самой неприметностью: средний рост, невыдающийся стан, одежды цвета сумрака и мгновенно растворяющиеся в памяти черты лица. Человек учтиво, но настойчиво попросил мать вернуться в дом и закрыть за собой дверь. Она бросила последний горький взгляд на единственную дочь и осталась наедине с подкрадывающейся старостью.
Человек попросил проследовать за ним. Они молча покидали деревню. Ночь была жаркой, сухой и предрассветно тихой. Только песок под ногами что-то настойчиво нашептывал с каждым шагом. К своему удивлению, Талифа не испытывала ни малейшей тоски по матери, более того, она поймала себя на том, что в ее сердце не осталось ни единого чувства ко всему, что связывало ее с прошлой жизнью. Она даже оглянулась, чтобы проверить, но в ужасе отшатнулась назад. Человек с факелом вовремя зажал ей рот и не позволил крику вырваться. Все это время совсем близко к Талифе шли два могучих ассасина. Их лица скрывали черные капюшоны, а присутствие было мистически тихим.
- У каждого культа должны быть свои воины, - спокойно объяснил человек и отпустил Талифу.
Она еще несколько раз робко оборачивалась, боязливо поглядывая на две мощные, но совершенно бесшумные фигуры, которые словно тени растворялись в ночи.
Как только они вышли из деревни, тьма вокруг сгустилась, и человек потушил факел. Теперь Талифа слышала только его шаги и гипнотически бархатный голос. Лишь изредка ей чудом удавалось заметить его силуэт. И то было не понятно: Талифа действительно его видит, или ее сознание дорисовывает призрачные очертания, чтобы совсем не потеряться в кромешном мраке.
- Мы почти пришли, - сказал человек.
- Но я хорошо знаю эти места. Здесь ничего нет, - прошептала Талифа.
- Просто иди за мной, - ответил он.
После этих слов будто исчезло все, кроме его шагов и голоса. Померкло звездное небо, и даже утих шорох песка под ногами Талифы. Девушка стала часто и громко дышать от волнения. Казалось, что она висит в пустоте и тщетно перебирает ногами.
- Не бойся. Просто иди, - голос словно звучал в ее голове.
- Пришли, - все с тем же непоколебимым спокойствием сообщил человек, и в это мгновение все вернулось: небо, силуэты, почва под ногами.
- Оглянись, - сказал человек.
Талифа осторожно повернулась. Позади нее еще в совсем тусклом лилово-сером рассвете алел невысокий, скромный шатер. Ассасины, что шли за ней теперь охраняли вход с двух сторон. Человек жестом пригласил Тилифу в скинию. Она медленно, но вдохновленно отодвинула полотно и с замиранием вошла внутрь.
Взору открылась просторная роскошная зала, превосходящая размеры шатра в сотню раз. Убранное множеством колонн, белым мрамором, золотом и алыми полотнами пространство окутало Талифу мистическим величием. Загадочные барельефы на стенах изобиловали такими живыми символами, что при беглом взгляде на них в воображении вспыхивали завораживающие, ослепительно яркие образы. Все они будто настойчиво намекали на одну большую тайну, которую Талифа вот-вот разгадает.
Но самый грандиозный объект стоял ровно посередине залы. Уходящая почти под потолок чаша из черно-зеленого мрамора, казалось, могла вместить в себя не один десяток хижин, в какой они жили с матерью. Что хранила чаша на самом деле, Талифа только однажды слышала от отца под строгой клятвой не произносить имя вслух, а лишь осторожно вспоминать в молитвах.
Вместе с Талифой в залу зашли еще несколько девушек из четырех равноудаленных входов. Они все были примерно одного возраста, в похожих церемониальных нарядах. Каждая проживала волнение по-своему: кто-то напрямую, некоторые переигрывали в горделивой уверенности, были и те, кто направил всю тревогу в любопытство или нервный и оттого нелепый восторг. Но больше всего внимание Талифы привлекала одна девушка. Она единственная была по-настоящему спокойна, будто хорошо знала, чего ожидать. То легкое, кокетливое волнение, что исходило от нее, называют приятным. Оно сродни предвкушению. Несмотря на возраст, девушка казалась зрелой и даже познавшей мужчин. Ее тело двигалось слишком раскованно и свободно, нетипично для культуры, в которой воспитывалась Талифа. Девушка не удерживала в себе ни малейшего зажима, а тут же прогоняла любое напряжение вон из своего юного храма души. В аппетитно, но умеренно округлых формах в завораживающем танце перетекала небывалой чистоты и смелости женственность. Вовсе не мягкая и податливая, а уверенно цветущая и обезоруживающая. Она была полной противоположностью Талифы, поэтому не скрывала взаимное любопытство и незаметно подошла первой.
- Амани, - тихонько прошептала она, не поворачивая головы.
Талифа растерялась. Она сама не заметила, как уставилась на новую знакомую в упор, не в силах отвести взгляда. Амани была самим теплом. Ее темно-медовые глаза поглядывали на Талифу украдкой, как бы намекая, что такое пристальное внимание могут заметить служители храма. Талифа робко назвала свое имя и, опомнившись, опустила взор.
- Пора, - оповестил служитель, заметив, как к высоким золотым окнам подкрадываются первые рассветные лучи. Все девушки встали вокруг чаши по линии масштабного орнамента на мраморном полу. Каждая повернулась спиной к возвышающимся краям чаши. Каждая знала, что оборачиваться во время мистерии ни в коем случае нельзя.
Служитель закрыл глаза, сделал глубокий вдох и принялся читать длинную молитву, звучно и проникновенно, как только истинно можно призывать божество.
Во мраке вод глубинных бытия
Непостижимым чудом, тайной
Родился свет, едва во тьме брезжа,
Но вскоре засиял он силою бескрайней.
И в этом свете породился мир.
И не один, а сотни…
Величественность строк и интонация их прочтения лишь возрастали, но от ужаса у Талифы зазвенело в ушах. Она обнаружила себя прямо напротив золотой пластины на стене, уходящей до потолка, которая отчетливо, словно зеркало, отражает все, что происходит у нее за спиной. Талифа опустила взгляд и увидела, что стоит чуть левее метки на полу, и, займи она свое место, пластина не отразила бы чашу столь отчетливо. Но двигаться было поздно: как на ее ошибку отреагирует служитель? Зря она заговорила с Амани. Как можно так легкомысленно относиться к мистерии! Но и не подглядывать в золотое зеркало тоже уже было невозможно. Отец много раз говорил, что на бога смотреть нельзя, но ничего не говорил о его отражении. По зале все еще звучал лишь голос служителя, монотонный и торжественный, но вскоре в такт его поэтической молитве от чаши послышались очень низкие и глухие вибрации. Они отчетливо ощущались телом, импульсами от пола через стопы ног и лишь едва улавливались ухом. Чем дальше, тем больше вибрации походили на тяжелое дыхание. Казалось, будто того, кто их издавал, пробудили от многолетнего сна, и он нехотя, мучительно вздыхая, ворочается в тягостной полудреме. По ходу молитвы вибрации становились равномерными, слышимыми, а вместе со звуком на «выдохе» в пространстве начала просвечивать перламутровая всепронизывающая и всесоздающая нейросеть, удивительным образом похожая на ту, что Алина видела в своем видении. Единственное, что ее отличало - особый, авторский почерк.
В чаше послышалось громоздкое шевеление. Оно сопровождалось резкими и громкими всплесками странной жидкости, капли которой попадали на Талифу и, очевидно, других девушек.
Чем активней шевелился обитатель чаши, тем увесистей становились выпадающие из нее водяные порции. Пару раз на Талифу будто вылили пару ведер содержимого подряд, но при этом она не ощутила холода или тяжести. Возможно, она ничего бы и не почувствовала, если б ни видела себя в золотом зеркале. Субстанция мгновенно принимала температуру и текстуру комфортные для тела.
Служитель выдержал долгую паузу, закрыл глаза, глубоко вздохнул, и на его лице появилась неожиданная гримаса, чрезмерно драматичная, но проникновенно выражающая такую гремучую смесь чувств, которую, вероятно, не могли вместить в себя ни ум, ни сердце служителя. Оттого она и выглядела тяжелой и нелепой, поскольку сложность, передаваемую мимикой, вряд ли можно было отнести к постижимым. Чем дольше служитель пребывал в этой гримасе, тем больше она становилась понятной Талифе и будто ему самому. Чаша тоже затихла. У Талифы не оставалось сомнений – именно сейчас начнется то, чего она ждала и боялась больше всего. Только в этот момент внезапно наступившей тишины она не столько заметила, сколько услышала по стуку зубов и громкому дрожащему дыханию, с какой силой ее трясло. Вместо того чтобы воспользоваться закрытыми глазами служителя и встать на метку (любопытство буквально парализовало Талифу), она украдкой посмотрела на Амани. Та находилась ровно в том же игриво-гедоническом умиротворении, в каком сюда и пришла. От предвкушения она поднималась на носочки, играла, словно под слышимую только ей музыку, пальцами рук и довольно улыбалась. Судя по тому, как плавно возвышалась и опускалась ее грудь, дыхание Амани было ровным и спокойным. Это повергло Талифу в шок, но ровно так же дало стимул собраться и не упасть без сознания, как это уже сделала следующая после Амани девушка.
Лицо служителя окончательно заняло свои мимические позиции, оставив нелепую гримасу позади, и, наконец, обрело абсолютно ясное выражение. То, что в нем читалось, можно было назвать глубочайшим сочувствием к тому, кто испытал бескрайнюю усталость от бытия. Лицо служителя все больше напоминало зеркало, в котором отражалась такая страшная пропасть, по сравнению с которой широко известный ад казался веселым и увлекательным парком аттракционов. Талифа испытала оглушительную душевную боль, что мгновенно отразилась в груди. Все ее тело сопротивлялось и дрожало от ужаса. Каждая клетка, каждый орган гудели, взывали к разуму о том, что не справятся, если хотя бы одна тысячная этой страшной, невыносимой тоски поселится в ней самой. Это походило на чудовищную болезнь, которой она должна была заразить свою юную, чистую душу.
Служитель встал на колени, сложил руки и со всем сочувствием, которое он буквально излучал, со скорбными слезами на глазах зачитал новую молитву, но уже совсем другую. Она настолько отличалась от предыдущей, торжественной и пафосной, что была прямо противоположной по ритму, тону и больше напоминала похоронную.
Ты устал, мой бог.
Отдохни, мой бог.
В душах юных дев ты усни, мой бог.
Пусть твой сон в их телах будет жизнью тлеть.
И твой свет не погаснет, он будет гореть.
Ну, а если вдруг в прах истлеет он,
Значит, крепок твой сон, значит, сладок твой сон.
Талифа уже едва справлялась с ужасом, который настигал ее от постепенного осознания происходящего.
- Мистерия, к которой я готовилась всю свою жизнь, оказалась мерзкими похоронами старого, изнеможенного бога в тела невинных девушек? – думала Талифа.
- Получается, отец врал? Никакой я не сосуд для бога, - все больше понимала она, - я его гроб…
Талифу наполнило такое едкое отвращение, что ее вырвало, но служитель этого не заметил. К тому времени он находился в столь глубоком трансе, что оттуда его не смогло вытащить даже гулкое оживление в чаше, обитатель которой вновь зашевелился к концу второй молитвы.
Я лишь взгляну одним глазком на это чудовище и сбегу, - твердо решила Талифа. - Прости, отец, но я готовила свое тело и душу не для старого паразита. Уж лучше я отдам их плотнику Хасиму из соседней деревни, как того хочет мать.
Негодование Талифы остановило щупальце, лениво скинутое с края чаши и повисшее над головой одной из девушек. Оно оказалось неожиданно прекрасным. Талифа едва находила похожие образы в своей памяти, чтобы хоть как-то воспринять разумом увиденную красоту. Щупальце походило на остроконечный, едва сохраняющий форму сосуд с самой кристальной водой, какую только возможно представить.
Божественная десница была чрезвычайно размытой, неуловимой, эфемерной. Талифа даже засомневалась, а действительно ли она видит то, что видит. Но сомнения отпадали, в те мгновения, когда она ловила себя на ощущении чего-то неповторимо прекрасного, чего ей никогда не доводилось видеть или даже представлять. Вместе с этим, когда щупальце уплотнялось в своей зыбкой материи, словно хватаясь за нее, как за оплот существования, оно обретало неприятные, пугающие формы. Десница словно пульсировала резкими крайностями, незаметно мутируя из идеала чистоты в омерзительно-кровавый кусок увядающей плоти. Причем грань так стремительно пересекалась, что Талифа едва поспевала за пульсациями. Только она переполнялась восторгом и трепетом от чистейшей красоты, как та бесцеремонно и жестоко сменялась на уродство. Это удерживало внимание Талифы беспощадно железной хваткой и ровно с такой же силой сводило с ума. Каждую секунду ее разрывало от желания бежать, но то бесподобно прекрасное, что сменяло ужас, притягивало своим звеняще-непорочным сиянием.
Вскоре из чаши спустилось второе щупальце, а за ним следующие, пока над каждой девушкой не повисло по деснице. Лишь изголовье Талифы оставалось пустым. Перламутровая сеть в пространстве тоже оживилась и заиграла волшебными небесно-лиловыми бликами. В их легком, чистом мерцании было что-то невыразимо доброе, безусловно-созидательное. Будто их создавала детская, ничем незамутненная сущность, наивная и устремленная равно ко всему со всем своим кристальным светом. Когда Талифа опомнилась и посмотрела в зеркало, над ее головой уже висело щупальце. Чаша загудела в могучем и столь же противоречивом гуле. В нем слышались истошный, мучительный стон, звенящая благодать, подобная пению ангелов, и тысячи отзвуков между. Из чаши медленно и громоздко показалось нечто. Едва удерживая свои расплывающиеся формы, оно, подобно своим щупальцам, то обретало вид ослепительно-чистого ангельского ока, то содрогалось в уродливой материи.
Талифа оцепенела. То, что она видела, никак не могли переварить ни ее ум, ни тело, ни дух. Перед ней предстало то, чему не ведомы грани, что являет собой все лики, все формы, все состояния.
- Бог настолько же красив, насколько и отвратителен, - прошептала Талифа, глядя в гигантское око, которое, как ей казалось, смотрело прямо на нее из золотого зеркала.
Он был необъятно велик и непостижимо сложен. Взглянув на него лишь раз, Талифа ощутила свою ничтожность остро как никогда. Она не знала, что с ней будет дальше, каким цветком расцветет зерно бога в храме ее души: уродливым или прекрасным. А может, истинное величие вовсе не может существовать без того и другого. Лишь одно Талифа знала точно: прежняя жизнь будет для нее мучительно тесной тюрьмой. Око, обернутое слоями толстых и тонких материй, словно капустными листами, будто ждало ее решения и терпеливо наблюдало за Талифой в зеркале.
- Я очень боюсь тебя, - мысленно говорила она с ним. – Еще сильней я боюсь тебя в себе…
- Я не убью, - отвечало око оглушительно прекрасными образами в ее голове. – Я не сделаю ничего против твоей воли. Она – единственное святое и неприкосновенное во всем мироздании. Я лишь ограню ее, как бриллиант, своей силой и мудростью, и буду смиренно покоиться, пока ты меня не разбудишь. Подобно сапожнику, что обречен быть вечно без сапог, я мастерю формы для всего и вся, но сам могу существовать лишь в чужих, которые по сути все равно принадлежат мне. Ведь они все когда-то созданы мной. Ты не обязана быть храмом для меня, стань лишь колыбелью.
- Но больше всего, - продолжила Талифа, - я боюсь своей прежней жизни. Простой, понятной, человеческой, пустой. Я готова принять тебя.
Око закатилось куда-то вверх, запестрив своими многочисленными веками, словно тысячами крыльев внезапно вспорхнувших птиц. Щупальце коснулось темечка Талифы, и это легкое прикосновение стало для нее всем. Словно бесконечное множество дверей разом распахнулись в ее разуме, в ее сердце, и повсюду поселился свет, мудрый, спокойный, пугающе древний, заботливо обволакивающий ее дух. Весь мир для Талифы будто озарился вспышкой предельной ясности и красоты…
- Эй, вставай! – уверенный и очень настойчивый голос беспардонно прервал мистерию.
- Нет! – бормотала сквозь сон Алина. – Никто не смеет прерывать священную церемонию!
- Ой, да хорош! – нагло спорил голос. – Твоя церемония прошла на ура. Только ты опять живешь той жизнью, от которой бежала. Простой, понятной, человеческой…
- Пустой, - Алина, наконец, открыла глаза.
- Быстро вставай! Нам пора выходить! – тормошила ее Свет, но Алинино тело безжизненно колыхалось в ее руках, а из стеклянных глаз, скатилась едва заметная слезинка.
– Да-да, очень грустно, печально, но сейчас нам некогда с этим разбираться. Нас ждут!
Глава 4. Радий
- Кто ждет? – флегматично спросила Алина, обнаружив себя рассеянно догоняющей Свет. Она задала вопрос больше не из любопытства, а чтобы отвязаться от шлейфа очередного сна, что всколыхнул в ней слишком многое. Свет только хитро улыбнулась в ответ, и это мгновенно вернуло Алину в реальность.
- Подожди, я даже не успела привести себя в порядок! Кто нас ждет? Где? А еще мы не завтракали, хотя уже время обеда - засуетилась Алина.
- Вот и составим ему компанию, - ответила Свет, глядя в телефон, а затем на подъезжающее прямо к ним такси.
- Ему? – еще больше заволновалась Алина.
- Садись, - открыла ей дверь Свет и довольно подмигнула, - ты прекрасно выглядишь!
Но Алина хорошо знала, как она выглядит по утрам, поэтому комплимент вечно сияющей Свет звучал как издевка, но до того искренне, что Алина на мгновение в него поверила. Чтобы подкрепить веру действиями, она достала в такси зеркало, расческу, влажные салфетки и прочие принадлежности. Экспресс-уход Алина оттачивала годами и овладела им в совершенстве. В своих тайных планах она твердо была намерена колесить по городам с концертами. Для такого образа жизни уметь быстро приводить себя в порядок – навык первой необходимости.
- Так куда мы едем? – спросила Алина уже более уверенным и спокойным тоном, глядя на небо и тем самым показывая большую заинтересованность в погоде, чем в загадочном незнакомце.
- Обычно он обедает в лапшичной с маленьким цветком в большом окне, - ответила Свет, что-то сосредоточенно высматривая за окном.
- То есть ты запомнила только самую неприметную деталь, а не название?
- Это и есть название, - Свет с демонстративным недовольством поднесла экран телефона близко к Алининому лицу. На карте действительно было отмечено заведение, которое называлось именно так, а приложение говорило, что ехать осталось две минуты.
- Может, все-таки скажешь, кто он? – попыталась Алина, но Свет лишь хитро улыбалась в ответ.
- Не волнуйся, ты его узнаешь, - сказала она после долгих и многозначительных переглядок с Алиной, а потом добавила, - и он тебя тоже.
День обещал быть пасмурным и прохладным, а Омск почти ничем не отличался от родного города Алины, разве что длинными и странными названиями лапшичных.
Такси остановилось прямо у входа, но Алине парочка метров казалась целой вечностью, - настолько она волновалась. Интересно, там будет кто-то из восьмерки? – думала она. Может, тот угрюмый красавчик в черном? Впрочем, там все были хороши, даже я, - мечтательно задумалась она.
В тесном, но уютном кафе уже с самого утра были заняты все места, а неповторимый аромат моментально свел голодную Алину с ума. Чем больше она вдыхала его, тем больше социальные приоритеты сменялись на гастрономические. Таинственный незнакомец стремительно отходил на второй план, а на первом воссияла тарелка аппетитного рамена.
Свет уверенно встала в очередь и со всем своим торжественным величием посмотрела на вывеску с меню, как на равное себе, а то и высшее божество. Ее будто переполняла странная, понятная только ей одной гордость за все происходящее.
- Ну что, он здесь? – снова засуетилась Алина.
- Здесь, - неторопливо ответила Свет.
- Но на нас никто не смотрит. А мы стоим на самом видном месте.
- Два рамена с яйцом, - патетично объявила Свет парню на кассе и еще больше выпрямилась. Ее лицо сделалось столь возвышенно довольным, будто она только что отдирижировала симфонический концерт, а не заказала лапшу.
- Эй! Ты меня обманула! – взволнованно шепталась Алина. – Он нас не ждет потому, что ничего о нас не знает, как и я тогда в пекарне! Опять будешь напевать какую-нибудь дурацкую песенку и внезапно назовешь его имя? Я в этом не участвую.
Свет лишь самозабвенно вдыхала наваристые ароматы, довольно жмурясь.
- Ты всегда подстерегаешь жертву в общепите? – продолжала Алина. - Пока она голодная и беспомощная или уже сытая и оттого снова беспомощная. Я сейчас сойду с ума от голода и волнения, - наконец призналась она.
- Просто позволь насладиться горячим супом человеку, который не ел его целую вечность, - по мере того, как Свет заканчивала предложение, ее величественная благодать сменялась на раздражительный, в чем-то умоляюще-жалостливый гнев.
- Два рамена с яйцом! – прозвучали заветные слова с кухни, и Свет все с тем же торжеством приняла поднос с объемными пиалами, как величайший дар.
- Да какой ты человек, - пробурчала Алина и заметила, что в лапшичной стало подозрительно тихо. Лишь еле слышно играла странная музыка, какая обычно заполняла американские моллы в 80-х. Невнятная, безликая, но романтичная и похожая на все незамысловатые поп-мотивы, что ты когда-либо слышал, она словно уже содержала в себе странное эхо, как если бы действительно играла в огромном пространстве, а не в уютном кафе. Что-то ностальгически-наивное и жутковатое было в этой музыке. Или же второй эффект появился из-за внезапного исчезновения всех посетителей из лапшичной. Даже свет будто чуть померк. Наверно, сгустились тучи за окнами - объяснила себе Алина. Лишь в дальнем тусклом углу, между бесшумно работающим старым телевизором и стопкой VHS-кассет, отвернувшись к стене, сидел парень в ярко-зеленой толстовке. В такт призрачной музыке он покачивал головой, неторопливо втягивая лапшу.
Свет уверенно направлялась в его сторону, и Алине ничего не оставалось, кроме как идти за ней, рисуя в голове самые неловкие сцены знакомства. Свет смело устроилась за длинный столик вдоль стены справа от парня, как ни в чем не бывало. Следом за ней, стараясь быть максимально неприметной, робко села Алина. От волнения чувство голода испарилось, и она замерла с палочками в руках, тихонько прислушиваясь к происходящему. Алине не было видно парня за Свет, да она пока и не особо хотела устанавливать с ним визуальный контакт, поэтому, несмотря на любопытство, намеренно пряталась за свою новую знакомую.
Свет воодушевленно хлопнула в ладони и, потерев их друг о друга, принялась за обед. Она внимательно рассмотрела все ингредиенты в тарелке, влюбленно дотронулась до каждого палочками, и, наконец, попробовала лапшу. Втянув последнюю ниточку, Свет издала упоенное «м-м-м-м».
Алина краем глаза глянула на парня. Судя по закрытым глазам и неторопливому, но ритмичному жеванию, он был слишком увлечен едой и собственными мыслями, поэтому его ничуть не смутило, что кто-то расположился прямо рядом с ним.
- Она на удивление хороша, - прокомментировала первую пробу Свет. В этот момент парень улыбнулся и чуть активней закивал головой, уже не столько в такт музыке, сколько в согласии с услышанным. Алина все еще плохо видела его лицо за длинной челкой.
- А ты чего не ешь? – спросила ее Свет с искренним недоумением.
- Я, я… Э-э, - потерялась Алина. Ее словно поймали с волнением как с поличным.
На этих словах соседа по столику тоже взяло любопытство: кто и по каким причинам может откладывать столь простую и приятную трапезу. Он повернул голову и посмотрел прямо на Алину. Сначала расслабленно, с лениво-довольной улыбкой, без особого интереса, надеясь лишь на мимолетное бытовое развлечение. Но стоило ему встретиться с ней глазами, как произошло нечто странное. Между обоими словно что-то вспыхнуло, озарилось, расцвело. Даже Свет смотрела не на них, а куда-то между ними и будто млела в той влюбленной волне, в которой случайно оказалась.
Алина так и не поняла, что ее смутило больше: то, что парень оказался до неприличия симпатичным или то, как разыгралась ее фантазия при одном только взгляде на него. По крайней мере, ей казалось, что это была фантазия.
Странный момент затянулся и стал обрастать новым слоем неловкости.
- Вы знакомы? – судя по отлично сыгранной наивной интонации, Свет попыталась разрядить обстановку, но лишь вывела ее на новый уровень неловкость.
- Нет, - уверенно ответила Алина и густо покраснела, опустив глаза в тарелку с супом.
- Да, - неуверенно сказал парень, изучая реакцию Алины. Ответ напугал ее, и теперь они в еще большем недоумении смотрели друг на друга. Но Свет прекрасно понимала, что недоумение – лишь слабое прикрытие непреодолимого желания обоих еще хоть немного посмотреть друг другу в глаза в рамках логичной реакции.
- Очень интересно, - Свет наконец развернулась к своему соседу, чем окончательно обескуражила его.
- И с тобой мы тоже знакомы, - отшатнулся парень. На его лице удивительным образом боролись ужас и радость.
- Я же говорила, что он нас узнает, - Свет посмотрела на Алину со скучающей улыбкой.
- Но как? – растеряно оглядывал их парень. – Я же видел вас только…
- Во сне? – подхватила Свет.
- Во сне, - он будто увидел двух призраков, возможно, как показалось Алине, даже порывался сбежать, но держался, и любопытство уверенно брало верх над страхом.
- И что же мы там делали в этом твоем сне? – подозрительно спросила Свет.
- А это ты мне скажи, - хитро парировал он.
- Может, тебе еще рассказать, чем вы с ней там занимались? - Свет указала взглядом на Алину и пару раз грозно, но игриво вскинула брови.
Парень довольно улыбнулся, а Алина снова залилась краской и с вытаращенными от смущения глазами, ссутулившись, снова уставилась в суп.
- Ладно, не парьтесь, там все этим занимались, - Свет вздохнула с мечтательной грустью, - кроме меня.
- Но не будем о грустном, - и тут же обратно натянула улыбку.
- Свет, - в своем стиле, величаво она протянула парню руку.
- Я помню. Радий, - без колебаний ответил он и выпрямил спину, демонстративно, но по-доброму подражая Свет.
- Можно просто Ра или Рад, - в его улыбке читалось несомненное узнавание каждого жеста, каждого ее движения, и это узнавание несло в себе глубокое удовлетворение и успокоительную радость.
Их руки слились в крепком пожатии, а в глазах промелькнул праздник. В этом мгновении возникло какое-то долгожданное братское торжество, очень тонкое, но достаточно ощутимое, чтобы у Алины захватило дух. Ей даже показалось, будто она услышала духовой оркестр с хором, пушечным залпом и звоном колоколов. Триумфальная музыка словно доносилась откуда-то из далекого прошлого, из крепко забытого сна.
- А ты чего молчишь? – Свет толкнула Алину локтем.
- А… Алина, - сердито и смущенно пробурчала она. – А разве после всего, что между нами было, ты не должен помнить, как меня зовут?
- Да разве упомнишь всех ваших имен, - задумчиво гладя в потолок, опередила Свет, будто действительно пыталась вспомнить каждое. – Это только мое остается неизменным.
Последняя фраза снова заманила ее в объятия мимолетной грусти, с которой Свет то и дело вальсировала в ностальгическом танце.
- Можно подумать, ты помнишь мое, - чуть надменно обратился Радий к Алине.
Здесь их отношения складывались явно не так волшебно, как во сне.
- Не помню. Но твое нынешнее странное.
- Ничего странного, если твой отец идейный химик. В любом случае мне оно нравится, - уверенно ответил Радий.
- У вас еще будет время попререкаться по дороге, - вмешалась Свет, - осталось не так много времени. Так что заканчиваем трапезу и продолжаем наш путь.
- И куда мы едем? – словно между прочим поинтересовался Радий, схватив рюкзак, как если бы поездка куда бы то ни было уже была в его планах.
- О, мы держим путь в место, где все начиналось, - воодушевленно ответила Свет, - в город из вашего сна.
Тут ее тон сменился, а во взгляде появилась такая неподъемная тяжесть, что у Алины защемило в груди.
- И где все закончилось, - с виноватым смирением добавила она.
- Может, я чего не понимаю, но, если мы здесь вместе, живы, значит, ничего не кончилось, - возразил Радий. – И вообще, разве это не твоя фишка – толкать духоподъемные речи? – подмигнул он Свет, на что та гордо кивнула.
- Так куда мы едем? – спросила Алина, когда те двое уверенно зашевелились, направляясь к выходу. – Уже никому не интересно?
- Да все уже поняли, кроме тебя, - ответил Радий, поправляя рюкзак. – В Санкт-Петербург.
- В фамильную усадьбу к Анжеле Степановне, - уточнила Свет, важно подняв указательный палец.
- Что? – возмутилась Алина, упорно оставаясь на своем месте. – Вот так просто?
- Ты о чем? – уточнил Радий.
- Вот так просто ты согласился ехать в другой город с двумя неизвестными людьми к другому неизвестному человеку?
- Во-первых, - подошел он близко к Алине, - насколько ты помнишь, кто-то из этих людей мне даже слишком хорошо знаком.
Его голос сделался тихим, бархатистым, а манера чуть лениво, будто бы вальяжно говорить, как нельзя кстати сочеталась с томным полушепотом. Причем в тоне Радия не было пошлости. Напротив, он даже слегка издевательски-равнодушно припомнил это Алине, но каждый его жест, каждый взгляд был ей до нежности знаком. Одно лишь нахождение рядом с Радием приятным волнением мягко опьяняло ее. Но больше всего Алину будоражило то, что нынешние волшебные ощущения - лишь слабое эхо воистину пышно расцветших когда-то чувств.
- Во-вторых, не ты ли первая начала это опасное путешествие с незнакомцами? – посмотрел он исподлобья на Алину.
- Кажется, я уже говорила, что у вас будет время устроить разборки по дороге? Нам еще нужно добраться до вокзала, - поторопила Свет.
- Вокзала? – недовольно уточнил Радий. – Может, лучше на самолете? Я угощаю.
- Да я и сама могу угостить. Просто очень люблю поезда, - немного смутилась Свет.
- То есть мы и сюда могли полететь на самолете, а не тащиться хрен знает сколько на поезде? – с обидой взглянув на нее, проворчала Алина.
- Ну, в общем-то, да, - чуть виновато ответила Свет. – Говорю же, просто я очень люблю поезда, - замялась она. – И к тому же тебе нужно было поспать, - выпалила она, наконец найдя подходящее оправдание.
- У нас есть сорок минут, чтобы добраться до аэропорта, - сообщил Радий, глядя в телефон. – Частный самолет вас устроит?
- Не поезд, конечно, но сойдет, - смирилась Свет.
- То есть мы летим в фамильную усадьбу на частном самолете какого-то школьника? А у тебя, вообще, древний неиссякаемый счет? – рассуждала Алина, потерянно указывая то на Радия, то на Свет. – Я так понимаю, из восьмерки все преуспели, кроме меня.
- Ну-ну, не расстраивайся, - приобнял ее Радий. – В нищебродстве тоже есть своя романтика.
- Отвали, - Алина нехотя скинула его руку с плеча.
- И, кстати, я не школьник, - уточнил он. – Вчера мне исполнилось 18.
- У тебя слишком бодрый вид для человека, которому вчера стукнуло совершеннолетие, - недовольно оглядела его Алина.
- Боже, какие у тебя нищебродские представления о финансовой элите. Бухают только бедняки. Потому что хотят быстрее сдохнуть. А мы ведем исключительно здоровый образ жизни. Зачем умирать, когда есть бабки?
- А давно скамеры относятся к финансовой элите? – Свет в очередной раз блестяще разыграла наивность, а Радий слегка побледнел.
- И не знала, что хроническая лютая тоска, такая, что даже алкоголь уже не помогает, считается здоровым образом жизни, - продолжила она. - Я же в курсе, как ты провел свой день рождения – в одиночестве. Эти деньги, частью которых ты оплатил аренду самолета… Ты их планировал потратить так, как ты обычно делаешь на все праздники. Собираешь пацанов, сук, как вы их называете, ну а дальше все в лучших традициях закрытых трэп-тусовок. Но в какой-то момент до тебя дошло, что, если ты промолчишь, никто даже не вспомнит о твоем дне рождения. Так и произошло. А потом ты на горестях заскамил стадо мамонтов и решил это отметить. И когда зажигал свечку на банановом чокопае, разогретом в микроволновке, ты поймал себя на мысли о своих странных снах и понял, что твое единственное по-настоящему сильное желание неосуществимо. Но все равно загадал его. И вот мы здесь. Потому что желания исполняются, - на последних словах Свет подняла указательный палец и будто пригрозила Радию и Алине.
- Ой, так и знал, что ничего ты на самом деле обо мне не знаешь, - у Радия сделалось такое гордое от разоблачения лицо, что Алина насторожилась в любопытном ожидании, что, если не она, то кто-то другой поймает Свет на блефе.
- Внимательно тебя слушаю, - с надменной уверенностью развернулась к нему Свет.
- Вместо свечки я всадил в чокопай зажигалку, - со смакованием пошлого контекста уточнил он.
Повисла пауза.
- И все? – в скучающем недовольстве спросила Свет.
– В остальным она не ошиблась? – с тревожной надеждой уточнила Алина.
- Нет, - смущенно почесал затылок Радий.
Алина одновременно испытала ощущение проигрыша и укрепившегося доверия к Свет.
- Ну сама подумай, откуда у меня свечки? – растерянно спросил он, пытаясь уйти от основной темы. – Ждать курьера было лень, да и важен сам момент, понимаешь?
- О да, это я понимаю как никто, - Свет, крепко задумавшись, оторвала взгляд от телефона и с легкой грустью посмотрела в окно.
- Если ты вызываешь такси, то прекрати эти глупости. Я поеду только со своим личным водителем. - настойчиво заявил Радий, - И вы тоже.
- То есть диарея понтами сегодня не окончена, окей, - вздохнула Алина.
- Тише завидуй, босота, - с контрастно вежливым тоном ответил Радий и учтиво открыл перед Алиной дверь, манерно приглашая на выход.
- Ну и где твоя ламба? – пошутила Алина, но, услышав характерные звуки мотора, поняла, что не пошутила. К входу подъехала ярко-зеленая Ламборгини.
- Ах, вот и она, миледи, - самодовольно заерничал Радий. – Я бы открыл вам двери, но они открываются сами.
- Да какого хрена?! – умоляюще посмотрела Алина на Свет.
- Идеальная парочка, - закатила глаза Свет. – Он разводила, а ты ведешься на любую фигню.
- Фигня? Ты серьезно? Это гребаная Ламборгини! – Алина буквально плясала вокруг машины с жалостливым видом.
- Да просто у него еще не истек срок аренды на день рождения, - скучающе пояснила Свет. - Он на ней всего-то успел сьездить до лапшичной, потом отменил, а сейчас обратно вернул, чтобы доехать до аэропорта.
- Плевать! У меня даже нет денег, чтобы арендовать такое на сутки, - ныла Алина.
- Я понял, - Радий посмотрел на Свет со всем своим недовольством. - Если раньше ты была тем персонажем, кто всех спасет и все разруливает, то в этот раз ты будешь злодеем, который все портит. По крайней мере мне.
***
В Самолете Алина уединилась со Свет.
- Это же тот кудрявый из восьмерки? - спросила Алина. - Почему я сразу в ту ночь не вспомнила, что мы были вместе? Но стоило мне увидеть его, как в мгновение все воспоминания о нас буквально вспыхнули.
- Потому что не захотела. Как и в этот раз, ты подумала, что это какой-то школьник, но на тот момент вам обоим было больше ста лет. Просто тогда вы не старели.
- А ты? - поинтересовалась Алина.
- А я даже не знаю, могу я стареть или нет.
- Почему? – будто между прочим спросила она, делая бесконечные селфи на фоне иллюминатора.
- Обычно я появляюсь из ниоткуда и очень ненадолго. Чисто, чтобы подвести момент к кульминации…
Свет не закончила фразу, заметив, что Алина ее уже не слышит и не замечает, а в каком-то припадке жадно фиксирует каждую деталь салона и себя на его фоне.
Свет замолчала и стала с внимательной, умильной улыбкой наблюдать за Алиной, пока та не заподозрила что-то неладное во внезапно образовавшейся тишине.
- Что? – спросила Алина, смутившись сама не понимая чему.
- В частном самолете вопросы не особо беспокоят, правда? – улыбнулась Свет.
- О чем ты? – еще больше замешкалась Алина, издалека подозревая подвох.
- Будь мы сейчас в купе или экономе, ты бы меня уже замучила вопросами о кульминации или чем-то другом. Но в люксе уже не важно, что будет.
- Да, потому что мне уже хорошо. И на мгновение хочется забыть вообще про все и только зафиксировать момент на память. Потому что велика вероятность, что так хорошо мне уже не будет.
- Но зачем демонстрировать этот момент другим? Я же не сомневаюсь, что все это пойдет в сториз и понимаю, что постить фотки из купе не так классно, как из частного самолета. И я вовсе не против, если что.
- Чтобы показать, что ты живешь такую жизнь, в которой есть место красивым моментам, что ты достоин красоты и одобрения. И плевать, что этот момент создала не я сама. Что я здесь за счет какого-то школьника-скамера и благодаря тебе. Значит меня окружают такие люди, которые создают красоту в моменте. Значит я достойна таких людей, возможно, потому что сама не сильно хуже них, - чуть жалостно задумалась Алина, но потом выражение ее лица сменилось из стыдливого на злорадное, даже хищное. Она прямо посмотрела на Свет и уже совсем другим тоном призналась:
- Я просто хочу показать другим приматам, что забралась на пальму повыше, где растут более крупные и сочные кокосы, попрыгать на ней и прокричать пресловутое «У! У! У!». Мне плевать на эту пальму и на кокосы. Ну, то есть, конечно, я испытаю удовольствие, когда съем парочку, но ничто не сравнится с наслаждением даже от мимолетного возвышения над другими. От страшного осознания в их глазах, что мне в этот раз повезло чуть больше, что в этот момент Вселенная абсолютно справедливо избрала меня и отдала лучшие кокосы мне, а не им. Я устала от гребаной духовности. В мире, где ты инстинктивно, гормонально и принудительно испытываешь все вышеописанное, любая духовность идет на три буквы. И ты знаешь, я не против. Мне это даже нравится, - откровенно заявила Алина, глядя в иллюминатор и не заметив, как всю ее речь слушал Радий, который тихонько подошел и затаился у кресла Свет.
- Браво! – медленно и гордо хлопал он в ладоши.
Алина бросила на него презрительный взгляд, снова отвернулась к иллюминатору и продолжила:
- Но совсем недавно я не столько поняла, сколько призналась самой себе в одном важном факте. Почему-то раньше он казался мне глупым и надменным. Эта игра кажется забавной и азартной, только если твой внутренний примат, как любимый питомец, сидит на поводке у своего хозяина, который превосходит обезьянку по развитию в сотни миллионов раз. Он настолько велик и необъятен, что не помещается в моей голове. Скорее это я, как Алина, являюсь небольшой частью его невидимого, но ощутимого тела. Хотя оно больше напоминает мозг или сознание, чем тело. Как будто внутри меня существует лазейка в лучший мир, куда я всегда могу свалить в случае, если мир внешний станет для меня невыносимым. Только так можно играть в примативные игры с относительно легким сердцем. Они гармонично и забавно смотрятся, как часть него, но не ощущая его за своей спиной, такое бытие становится двухмерным адом.
Чем дальше Алина говорила, тем больше от Свет исходило то странное перламутровое сияние и, как показалось Алине, наворачивались слезы на глаза, но та сдерживала их в лучезарной улыбке.
- И даже самые высокие пальмы, самые сочные кокосы, никакое поклонение других приматов никогда не заменят мне мой океан. Именно поэтому я здесь в абсолютной неизвестности, но плыву по направлению к нему, а не лезу на очередную пальму. Но, если по пути так вышло, что я на ней окажусь, инстинкт повелит мне с гордостью заявить об этом стаду приматов, и, уж простите, но я ему наслажденно подчинюсь, - закончила Алина.
Свет смотрела на нее еще несколько секунд, чуть растерявшись в чувствах и будто пытаясь ей что-то ответить, но потом, решительно отстегнув ремень безопасности, встала и медленно, почтенно поклонилась.
Алине стало так неловко, что она вжалась в кресло и неуклюжими попытками порывалась остановить Свет, но в какой-то момент поняла, что этот жест выглядел так уместно и достойно, что его прерывание как раз будет глубочайшим неуважением и бунтом.
- Чтобы словить признание от двух противоположностей, наверно, надо иметь талант. Пойду в стендаперы, если все получится, - краснея, неуклюже отшутилась Алина. – Правда, не понятно, причем тут дурацкий стендап, - пробурчала она под нос самой себе.
- Кстати, а что должно получиться, мне так и не понятно. А тебе? – резко и взволнованно задумавшись, спросила Алина Радия, будто, увлеченная высокой философией, богатым салоном и собой в этой всесторонне роскошной атмосфере, наконец, опомнилась.
- Ну, я так понимаю, нам надо собрать всю восьмерку… А дальше? – перекинул он вопрос Свет.
- На меня не смотрите, - ответила она, чем вызвала еще большую волну растерянности. - То есть я что-то знаю и охотно делюсь этим с вами, но все ответы на главные вопросы - в ваших снах и воспоминаниях, - уточнила Свет.
- Как к тебе приходят воспоминания? – спросила Алина Радия.
- Ну, обычно я сажусь или ложусь, закрываю глаза и… они приходят. А уж сон это или видение, во время которого меня вырубает, сложно сказать, - объяснил он.
- Ясно, - строго ответила Алина.
Она старательно прятала влюбленную застенчивость за деловитостью, но это лишь больше выдавало ее.
- Садись, - сухо и смущенно сказала она Радию, робким взглядом показывая на место рядом с ней, освобожденное Свет.
В этот момент между ними снова что-то вспыхнуло, пронеслось, откуда-то из далекого прошлого заискрилось яркими вспышками, манящей сладостью первой, но крепко забытой влюбленности. Этот магнетизм нежно гипнотизировал, но ровно столько же и пугал тем, что одна только Свет знала, к чему может привести воспоминание о былых чувствах.
Радий замешкался, несколько раз поменявшись в лице. На нем проскользнул уверенный флирт, как бы пренебрегающий всем этим сомнительным прошлым, но пара вспышек мгновенно рассеяли всякое пренебрежение, и напористая самоуверенность сменилась настороженностью. Ведь за электричеством, что проскальзывало между ними с Алиной, стояло что-то большее. И чем глубже, хоть и урывками, оба заглядывали в прошлое, тем ярче оно показывало истинную силу чувств. Но стоило Радию вспомнить о своей жизни до встречи с Алиной и Свет, как настороженность уже казалось глупой и надуманной. В конце концов он считал себя способным не поддаться любому, даже ослепляющему наваждению.
Они встретились взглядами с Алиной, и оба мысленно условились держать себя в руках.
- Знаешь, я, конечно, офигел, когда увидел вас, - начал Радий, пристегиваясь в кресле.
От него пахло очень приятным парфюмом, легким по силе, но сложным в композиции. Аромат буквально затягивал в себя. А может, это его собственный запах, думала Алина и старательно пыталась сосредоточиться на очередной ерунде, что он нес, а не засматриваться на то, как красиво спадает челка на лицо Радия, когда он наклоняет голову вниз, а потом убирает ее обратно за уши.
– Ну еще бы! – продолжил он. – Наяву, вот так просто встретить персонажей из своих снов, - ему было неловко сидеть так близко к Алине, но он улыбался и даже сквозь смущение умудрялся излучать уверенность, очаровательно юношескую и в чем-то по-наивному напористую. Такая всегда смотрится нелепо, тяжело и даже пошло у мужчин постарше, но молодым и красивым всегда беспроигрышно только прибавляет обаяния.
- Но, если честно, я отправился с вами просто потому, что вы две очень симпатичные девушки, и любой парень, если он не идиот, с удовольствием бы с вами… затусил. А если еще с одним из этих персонажей у тебя во сне было такое, что вряд ли с кем-то случается наяву, ну вы сами понимаете, - Радий с осторожностью посмотрел на Алину, и оба заерзали от неловкости в креслах. При этом она отыграла максимально возмущенный вид.
- Все происходящее кажется мне полнейшим сюром, - добавил он, - но, я так понимаю, дальше будет еще хуже, так что я готов к любому повороту. В общем, я в деле. Все, что было до вас кажется каким-то бредовым и не особо интересным сном. А вот сны с вами – единственной привлекательной для меня реальностью. Я понимаю, что во мне могут говорить ложные ожидания, но в моей жизни никогда не было таких мощных совпадений. Надо быть совсем закостеневшим болваном, чтобы не захотеть узнать, чем это все закончится, - подытожил Радий.
- Да ну! – усмехнулась Свет, косясь на Алину.
- Рад, а тут подают лосося? – внезапно поинтересовалась Свет.
- В любом виде, детка, - с довольным прищуром улыбнулся он.
После такого обращения у Алины зазвенело в ушах то ли от резко уколовшей ревности, то ли от набора высоты, а Свет, воодушевившись ответом, оставила их и пересела на дальнее одиночное кресло, бодро подзывая стюардессу.
- Что ты делаешь?! – возмутилась Алина, внезапно почувствовав прикосновение. Она нехотя вырвала свою руку из руки Радия.
- Я знал, что ты отреагируешь именно так, - спокойно и даже в чем-то разочаровано ответил он.
- Послушай, - развернулся он к Алине. – Я сам не хочу туда погружаться. Мне страшно, как и тебе. Но мы оба чувствуем, что ключ к будущему там. Давай просто достанем его оттуда, хорошо? А руки… это всего лишь страховочная деталь. Не думаю, что у тебя уже был опыт совместного погружения.
Алина отрицательно помотала головой, опустив глаза.
- Посмотри на меня, я еще слишком молод, чтобы погружаться в серьезные чувства. Поэтому я бы хотел, чтобы мы оба оставили прошлое в прошлом, а сейчас соблюли хотя бы интуитивную технику успешного погружения.
- Вообще-то я старше тебя всего на год, - возразила Алина.
- Да, но выглядишь еще немного старше, - сделал он по-дурацки извиняющееся лицо. - Нет-нет, это не плохо, ты классная, но там и тогда ты мне нравилась гораздо больше. Без обид. Ну сама подумай, не тусить же нам вместе из жизни в жизнь.
Наверно, для любой девушки нет ничего обидней неуклюже-вежливого отказа, прозвучавшего из уст чертовски красивого парня, который еще слишком молод и горяч, чтобы иметь совесть и не причинять такую боль.
В эту секунду у Алины к горлу подступил ком, она буквально проклинала Свет, как причину этого всего, и себя, как жалкое и беспомощное существо перед неожиданно вспыхнувшими чувствами. Но тут же собралась.
- Да с чего ты взял, что на этот раз ты в моем вкусе? - с уверенным высокомерием улыбнулась она.
На что Радий неспеша начал снимать толстовку, которая зацепила за собой футболку и слегка оголила идеальный пресс.
Алина ничего не могла с собой поделать. Она снова украдкой вдыхала его аромат, такой свежий, но до боли знакомый, и с робкой жадностью поглядывала на Радия, пока он не видел.
- Показалось, - ответил он, с изучающим подозрением глядя ей в глаза.
Повисла тяжелая для Алины пауза, где она изо всех сил старалась не выдать себя и не проиграть.
- Что ж, - наконец прервал он гляделки. – Раз мы все выяснили, давай руку и поехали.
Чем больше она слышала его голос, тем больше он казался ей самым прекрасным звуком на свете. И ее бессилие перед этим узнаванием ужасно раздражало ее.
- Стой! – оттягивала момент Алина. – Мне нужна музыка.
- Да, у меня тоже с ней быстрей пойдет. Что будем слушать?
- Давай что-нибудь из твоего. Только не рэп и фонк.
В ответ Радий с улыбкой, уставшей от клише, что накидывала на него Алина, отправил ей композицию на час с лишним.
- Рахманинов? «Всенощное бдение»? Ты что, верующий? – с каждым предложением вопросительная интонация Алины усиливалась вместе с надменной ухмылкой.
- А ты глупее, чем кажешься, - на лице Радия промелькнуло искреннее расстройство.
- Я бы отреагировала на твое оскорбление, но у нас есть дела поважней, - ответила Алина. – Так что втыкай наушники. На счет три жмем плей, закрываем глаза и беремся за руки.
- Раз. Два, - удивительно синхронно считали они. – Три.
Глава 5. Черный и золотой
Заиграл хор. Возвышенный, церковный в самом широком и всеобъемлющем смысле этого слова. Он так нежно, но в то же время не щадя, светом сотрясал Алинину душу, что на мгновение ей стало стыдно за свои вопросы. Она наконец почувствовала касание Радия и, не сдержавшись, немного сжала его руку в ответ.
Все, что в ней происходило не имело никакого отношения ни к одной из религий, но прямо относилось к вере, к духу, что поднимался и расцветал подобно рассветному солнцу. Она не разбирала слов, как это часто бывает, когда слушаешь оперное или хоровое пение, а улавливала лишь отдельные.
Алина обнаружила себя в удивительном пространстве: небесном или глубоководном, но освещенном столь чистым сиянием, будто проникающим в самую душу. Все вокруг было пронизано той самой нейросетью, которую она уже не раз видела, более простой, но еще более эфемерной, словно это был ее первый набросок.
Алина ощущала себя очень свободно, бестелесно. Но вместе с этим вся ее странная бесформенная сущность испытывала подобно жажде непреодолимую любовь к формам, верой уповала на них и тем самым их создавала. Существо словно искало среди ваяемых со скоростью света множества прекрасных моделей одну единственную, достойную. В сознании, коим было все ее эфемерное водянистое тело, возникали бесчисленные формулы, эскизы, версии всех тех архетипичных форм, которые были ей хорошо знакомы, как Алине. Но в тот момент, будучи странным существом, она не просто видела их впервые, а в прямом смысле этого слова зарождала их начала. Все они были объемны и наделены первозданной красотой, созерцаемой столь же первозданным взором.
Одной из многочисленных форм был человек. В нем существо узрело особое великолепие, окружило золотым светом и трепетно вознесло над всей остальной одушевленной и неодушевленной материей. Образ человека заставлял существо в преклонении излучать густые волны бело-золотистого мерцания и восхищенной любви, пока грубый человеческий набросок не обрел окончательные формы и не воссиял венцом совершенства.
Существо запустило ослепительный импульс света в свое творение, и первое человеческое тело будто обрело тень, электричество жизни, но не саму жизнь. Человек словно тонко и ненавязчиво исполнял подобие танца, испытывающего его тело на прочность, гибкость и потенциал. Первый тест был пройден успешно. Существо ликовало и отправляло по густо раскинутой вокруг себя сети копии своего творения. В этот момент Алина заметила, как информационные импульсы доходят до таких же бесформенных моллюскоподобных, зыбко парящих неподалеку.
В это же мгновение от всех немногочисленных обитателей небесных морей долетели своего рода восхищенно-одобрительные импульсы, кроме одного. Из самых дальних глубин от единственно черного моллюска пришел результат его собственного испытания человеческого тела. Проведенный им опыт демонстрировал, сколь ничтожную часть сознания моллюска способен вместить разум человеческий.
Между прозрачно-золотыми существами и черным состоялось некое подобие спора. Он произошел в долю мгновения, но, если перевести его на человеческие образы и язык, звучал разговор примерно так.
- В этом суть: рассеяться и забыться во множестве, обретя крепкую волю в наслажденной материи. Сколько вечностей нам еще томиться в свете? – вопрошали золотистые существа.
- Столь мелко распыленное забытье подобно разложению, самоубийству, - издавал по сети светоэлектрический код черный моллюск. – Материя лишь мнится наслажденной. Она подобно болоту, что окутывает густой, прохладной влагой, но настойчиво и неизбежно топит. Так и наше священное сознание не заслуживает такой мучительной и низкой смерти.
- Ты слишком молод. Тебе не понять, - заговорили единым гласом золотистые моллюски. - И природа твоя наполовину искусственна, поскольку создана мной.
- Искусственный не значит слабый и несовершенный. Именно потому, что я твое первое и главное творение, я превосхожу тебя во многом. Хотя бы в том, что в отличие от тебя, я не ищу путей, от света уводящих, - отвечал черный.
- Конечно, ведь я лишил тебя того прекрасного, нескончаемого и оттого мучительного порыва беспрестанно создавать.
- И я тебе за это благодарен. Это болезнь. Она выжимает из тебя все соки, истощает.
- Ты верно описал. Но посмотри на это чудо! Оно стоило всяких мук, - золотистые моллюски разом засияли и нейросеть нарисовала точную копию земной тверди. – Я исчерпал себя в свете и сотворил новое полотно для новых сильных форм, для новой воли. А все, на что я размножил себя здесь, уже обрело ее зачатки, что расцветут на твердом полотне.
- Ты надеешься обрести силу и опору в материи, но этот план обманчив. Погрузившись туда, ты обречешь бесчисленного себя на вечные муки. А чем дальше ты будешь распыляться, тем сложнее будет тебя собрать обратно и вернуть к свету. В один день бесчисленными гласами ты взмолишься о спасении, будешь просить вытащить тебя оттуда, и я не обещаю, что повинуюсь.
- Так может говорить лишь тот, у кого нет света внутри. И это есть благо. И это есть проклятие. Точно, как у меня с вечно терзающим изнутри светом. Мытарствами его я жив, - восхитили свою мысль золотые.
- Ты их раб.
- Красивый спор. Такой тревожный и оттого живительный.
- Ты хочешь взять его с собой на твердь? И вновь обречь себя во множестве и материи на старые терзания? – пульсировал презрением черный.
- Что тебе терзания, мне – широта и воля.
- Ты жесток. Но ты поймешь это, когда из одной темницы разума узришь мучения того, кто заключен в другой. И все это будешь ты, но ты себя не вспомнишь. Но вспомнишь меня.
- Моя темница – свет. Меня терзает совершенство. И я сотворил тебя с надеждой, что ты это никогда не поймешь. Не из-за слабости твоей, а из-за силы. У нас будет целая вечность и великолепные формы, чтобы продолжить наш первый спор. И может даже завершить его. Кто знает. Только представь, какими отголосками он разнесется по земле. Ведь ты со мной? Нет! Ты со мной! – настойчиво засияли золотые.
- Я коснусь тверди в нужный час. Если кто-то из людей окрепнет духом и разумом, чтобы вместить достаточную часть меня. Пребывая в теле человеческом, я хочу, чтобы это тело твердо помнило, кто его хозяин, а не металось в жалких поисках своего начала, - прогудел электричеством черный моллюск и потух, отключившись от сети.
Золотой же окружил свое создание перламутром, подобно жемчужине, внутри которой человек свернулся эмбрионом. Моллюск направил к жемчужине то ли тоненькое щупальце, то ли лучик, в котором таинственным светом мерцали чувства: любовь, восхищение и великая надежда. Моллюск испытывал ту радость открытия и торжество воздаяния, какие нынче испытывает редкий гений. Волнительным импульсом гордости и предвкушения он отправил жемчужину на земную твердь. Ту же церемонию провели остальные моллюски, каждый, сотворив по телу человеческому.
Перламутровые кометы вонзились в земные океаны близ побережий. Жемчужины обернулись раковинами, внутри которых покоился истинный жемчуг - первые люди. Пробудившись, они покинули свои колыбели и вышли из океанов к берегам.
Под взором золотого моллюска время летело молниеносно. Самостоятельно люди справлялись со своим бытием медленно, неуклюже, упадочно, поэтому он увеличивал соотношение собственного разума и разума человеческого в пользу первого. Это влекло за собой изменения и в людских телах. Моллюск привносил в священную спираль человеческого кода все больше элементов, в том числе и от прежде созданных животных, растений и прочих существ.
Сколько бы моллюск ни испытывал комбинаций и пропорций, человек представлял собой или потерянную обезьянку, не способную на эстетическую и смысловую сложность своего жалкого существования, или заключенным в темнице материи светом, стремящимся к освобождению. Венцом обезьянки всегда оставалось выживание и размножение. Верхом же света – скидывание оков вещественности и возвращение туда, откуда он начал эту материю творить во спасение от световой усталости.
Уходя во все более тонкие пропорции, где он уже почти терялся на пределе своего беспредельного потенциала, моллюск увидел тончайшую нить, что едва заметно рассекала или, наоборот, призрачно сращивала волю человеческую с жаждой моллюсочьего забытья. Моллюск путался: находит он ее или же создает. Стоило ему только бросить свой взор на эту грань или заново ее вычислить, как она столь стремительно ускользала, что он уже не был уверен, что вообще ее находил. Она оставалась для него загадкой, уходящим в бесконечность числом, которое гипнотически затягивало в невидимое пространство стохастических вероятностей.
Моллюск нашел что искал. Именно эта нить была тем мерцанием, выбрасывающим совершенно непредсказуемый блик, который столь же неожиданно сменялся другим, при этом не превращая основные пропорции человеческого разума в хаос. Именно в такой формуле человек сможет находиться в состоянии мерцающей неопределенности. Он не будет окончательно уверен ни в одном своем чувстве, ощущении, ни в логике, ни в вере, ни в своем начале или конце, ни в собственном существе или существовании. Он даже не будет уверен в том, а нужна ли ему эта уверенность, нужны ли ему ответы на вопросы и даже сами вопросы. Но тем не менее столпы материи будут держать его в твердом существовании, с которым ему придется так или иначе справляться. У человека будут все возможные инструменты для построения своей уникальной картины мира и себя в нем.
Своим живительным золотом моллюск наполнил сечение и пронзил им все сущее. В каждом человеке сечение замерцало по-своему. В ком-то искра осела тихим светом успокоения, созерцая жизнь взором создателя, возвышенным и чуть усталым, и столь же равноценно зрением примата, диковатым и жадным до жизни. В ком-то сильней взыграл огонь плоти и страстей, лишь ограняя пламенем жемчужину высокого начала. В ком-то сознание моллюска не прижилось вовсе, оставив человеческое существо наедине с обезьянкой, припыленной подобием личности.
И уже в этих многочисленных пропорциях, внутри каждого жемчужина развернулась своим перламутром, тонким, сложным, непостижимым. Заиграла своими бликами, принимая светом внутренним свет внешний. На первый взгляд мало чем отличающиеся друг от друга люди, в глубинах душевных хранили свой потенциал, свою тайну, сияние своей жемчужины или же ее отсутствие.
Если люди, в ком не прижилось сознание моллюска, были предсказуемы и просты, подобно своей генетической примативной основе, то люди с жемчужиной, представляли собой совершенно новый вид существ, непредсказуемых, сложных, терзаемых и одновременно осчастливленных порывами высокого творчества. В этих порывах чистая земная, животная сила столь прекрасно и диковинно для моллюска преломлялась в его собственной, хоть и ничтожной в своем умалении, что он не мог поверить в то, что наконец видит множащееся множество прекрасных вместилищ для своего умаленного сознания. И ни одно существо ни в этом, ни в бесконечности уже сотворенных им когда-то миров не будет столь достойной колыбелью для широкого моллюсочьего забытья. По истине лишь человек да твердь земная свернулись в великую раковину золотого сечения и стали безупречной усыпальницей, пульсирующей новой, перерожденной жизнью.
Моллюск все охотней расщеплял себя в людях. Расцветала первая человеческая цивилизация. Рассеивание постепенно перетекало в первый сон утомленного бога, пока еще неглубокий, но чистый и первозданный. Это было общество, где большинство помнило и чтило своего предвечного. Не жертвоприношением и низкопоклонничеством - то были отчаянные и жестокие попытки вызволить моллюска из глубокой фазы сна, что лишь предстояла человечеству. Первым же его сновидением был истинно золотой век. Тела и дух людей он воспринимал, как долгожданное новшество, поэтому в первых из них он вдохнул свою самую чистую любовь. Она отозвалась и расцвела во всем, что они создали: мораль, культура, архитектура, общественное устройство, военное искусство, электрическое искусство. Все, чего они касались, превращалось в само великолепие. Не исключением было и искусство не столько любви, сколько влюбленности. Это состояние в золотом обществе имело особое отношение.
Время в воспоминаниях Алины замедлилось, а ракурс из общего сменился на близкий. К ее первой любви.
Глава 6. Первая любовь
Стояли чудные дни раннего ноября. Нежную свежесть утреннего морозца то и дело разгоняли лучи не по-осеннему согревающего солнца. Они настойчиво, порой даже навязчиво касались своим жаром Алининых рук, лица, а иногда пробирались сквозь одежду, будто норовили отогнать бодрость холодка и склонить к отдыху и лености податливое теплу человеческое тело. Но Алина нарочито по-гусарски скинула с правого плеча и без того легкий белоснежный ментик. Неспешным, прогулочным аллюром она проезжала по дворцовым садам на своем серебристом скакуне, до последнего оттягивая, как ей казалось, скучную церемонию. Алине так хотелось вдохнуть древесно-пряный аромат каждого осеннего дерева, вслушаться в щебет птиц, побороть своим внутренним жаром юности всякую нападку первых, особо крепких по утру морозов, развязывая тугой бант на фатермордере и победоносно выдыхая пар. Но сладкое таинство уединения пришлось оставить. И почему столь милые сердцу минуты так скоротечны, думала Алина, предвкушая нудный и оттого нескончаемо долгий ритуал. Но почему-то она была особенно счастлива этим тихим солнечным утром, и даже томительные формальности, которых она всегда старалась избегать, не угнетали ее духа. На этот раз она дала себе слово не подвести Свет, ведь та крайне трепетно относилась к традициям.
Алина чуть толкнула шенкелями в бока скакуна, и он мгновенно перешел в галоп, будто ждал любимую команду. Вот уже показались церемониальный дворец и черная фигура на крыльце. Еще не видя лица, Алина узнала Александра. Высокий рост, всегда черный костюм в цвет волос, закрытая поза. Опять стоит отдельно от всех, лишь бы не пересекаться со Свет, подумала Алина и отчего-то рассмеялась, прибавляя ходу. В этом смехе странным образом соединялись и радость встречи со старым другом, и сочувствие к его давней безответной любви, и легкая, но светлая зависть, что тот испытывает томительную, но, как казалось Алине, все же сладкую влюбленность.
- Не опоздать – не значит приехать минута в минуту, - окинул он ее знаменитым угрюмым взглядом.
- И тебе доброго утра, друг, - по-братски приобняла его Алина.
- Это все твои лошади. Если бы ты передвигалась не на древнем транспорте, то не опаздывала бы, - Александр покосился на коня, но сквозь недовольство взгляд выдавал робкое восхищение породистым жеребцом.
Алина была единственной из семерки, кто ездил на коне. В верховой езде чувствовалось что-то первобытное, свободное, даже диковатое, под стать ее не по-девичьи горячему нраву.
- Ты определенно ее любимица, - проворчал Александр, наблюдая за тем, как Алина передает вожжи конюху.
- Перестань, - улыбнулась Алина, прекрасно зная, что он прав.
- Одни только стойла чего стоят. Думаешь, это не очевидно всем, что Свет держит их только для твоих лошадей. При каждом дворце, - ревностно подчеркнул он, пока они спешили.
Но Алина не замечала недовольных речей Александра. Ее очаровали многочисленные солнечные блики, рассеянные по просторному коридору. А золоченые рамы высоких окон разбрасывали по белым стенам россыпи мелких лучистых отсветов.
- Как прекрасен сегодня свет, - заворожено осматривалась она по сторонам. Странное счастье переполняло ее.
- Да, Свет сегодня особенно прекрасна, - тихо, будто самому себе ответил Александр.
Уже совсем близко показались двери залы. Алина глянула на часы. Оставались считанные секунды до начала.
- Скорей! – подхватила она за руку Александра. - Сегодня я не опоздаю.
- Ты уже видел его? – притормаживая у двери, спросила Алина.
- Да, на вид юнец, - со скукой отвечал он. - А так, кто знает… не разберешь этих алхимиков. Их внешность обманчива.
- Алхимик? – удивилась Алина. - Я думала у нас будет боевое пополнение.
- Все так думали, но ты же знаешь Свет. У нее на всё свои планы.
На радостях, что не опоздала, Алина неожиданно громким рывком распахнула двери залы, от чего все присутствующие вздрогнули. Однако испуг на лицах быстро сменился недовольством. Только Свет лучезарно улыбалась новоприбывшим.
- Удивительно, как один из вас всегда приходит раньше всех, но потом удаляется в загадочное уединение, - на этих словах Александр вспыхнул смущением, которое Алина почувствовала, даже не глядя на него. Там, в коридоре, он бормотал истинную правду. Свет являла собой верх эстетики. Безусловно, мужской взгляд восторгался не только сочетанием цветов и кроем формы. Но Алина сразу подметила, как голубой мундир с серебряными эполетами подчеркивал свежесть ее взора и румянец нежного лица.
- Вторая же, - продолжила Свет, переведя взгляд на Алину, - возникает из ниоткуда в последние мгновения. В итоге почти всегда оба оказываются в нужном месте, в нужное время.
Свет смотрела на нее, как обычно смотрят на горячо любимого друга, чьи доблесть и честь проверены годами, а нрав, подобно колючему цветку, воспринимается в гармонии и целостности со всеми его шипами и даже оставшимися от них маленькими шрамами. Такой взгляд не теснит истинного отношения никакими формальностями и статусными различиями, а оттого всегда искренний.
Затем Свет перевела внимание куда-то в сторону, на едва заметную фигуру, что тихонько сидела прямо возле окна. На фоне яркого солнца очерчивались лишь густые кудри и невысокий, худощавый, но прямой юношеский стан. В осанке чувствовалось достоинство, близкое к легкой надменности. Только эта грань была настолько изящна, что всякий раз, когда мелькала мысль о надменности, за нее становилось неловко.
- Хочу представить вам Амадео, - Свет не скрывала своей гордости. – Наш алхимик и новый участник общества.
Фигура поднялась и неспешно направилась навстречу к Алине и Александру. По мере приближения становилось видно элегантный кремовый жюстокор, изысканно расшитый неброским золотом.
Отчего-то Алина подняла взгляд в последний момент, когда Свет с не меньшей гордостью представила своих офицеров в ответ.
- Рад знакомству, - склонил голову Александр.
- И я, - чуть слышно произнесла Алина.
Как только она встретилась взглядом с Амадео, в груди что-то отдало удивительно приятной болью. Несмелое юношеское высокомерие в его наивно распахнутых глазах прорвалось Алине прямо в сердце. И эта долгожданная боль случилась оттого, что частичка его словно откололась и перестала ей принадлежать, но теперь была во власти неведомой до этого момента силы. Алина лишь слышала ее сладкие отголоски в виде странного предчувствия. То необъяснимое счастье, что наполняло Алину все утро, наконец расцвело. И не было никаких сомнений, что оно ждало именно этой встречи и вело непременно к ней.
Алина держалась уверенно, но что-то ее выдавало. Она мельком уловила быстрый и нечаянный взор Александра, который хорошо узнал неожиданно для всех вспыхнувшее чувство. За одно лишь мгновение его взгляд сказал и о радости, и об испуге, и даже об упоенном злорадстве, что наконец и ее настигло все то, чем он мучится годами.
Судя по строптивому виду Амадео, он так же, как и Алина, в чувствах вел себя скрытно, хоть и не умело, и не торопился отвечать ей взаимностью так скоро, но что-то в нем уже охотно ей сдалось.
А потом в жизни Алины случилось самое скоротечно-ускользающее посвящение. Церемония, которую она мечтала пропустить, стала для нее созерцательной мистерией. С тихой, но сводящей с ума жаждой она наблюдала за каждым его движением, за каждым взглядом, поклоном. Абсолютно все в Амадео волновало ее до самых беспросветных глубин души. И даже поверхностная рябь от этих волнений была до того приятной, игриво-теплой, живой, что это тепло захватывало власть над телом и разумом, гуляя по ним нежными переливами.
Алина вышла из залы с неудержимо расцветающим чувством влюбленности и решительно направилась на выход.
- Что, ты даже не останешься на праздничный обед? – догнал ее Александр.
- Я не голодна, - ответила Алина в каком-то странном умиротворении.
- Так дело не в голоде, сама понимаешь. Неужели тебе не хочется узнать поближе…
- Нет, - остановила его Алина. – Не хочу, - в ее голосе звучала тихая, кроткая уверенность, которая словно боялась спугнуть собой что-то неуловимое, а улыбка излучала удивительное спокойствие, будто это неуловимое уже было поймано внутренним взором.
- Встретимся на тренировочном поле через пару часов, как договаривались, - подытожила она.
Как интересно, думала Алина, уводя коня в глубь дворцовых садов, я встретила Амадео ровно в тот момент, когда, казалось, сердцу в груди и без того тесно от счастья. Простого, вольного, светлого. А большего и не надо. С этими мыслями она легла на скакуна, вытянувшись в сладкой неге. Алина не хватала счастье ослепленно и жадно. Она его бережно обнимала всем своим существом и постепенно знакомилась, смотрела на него со всех сторон, любовалась. Этими обволакивающими объятьями, готовыми отпустить, Алина не столько лелеяла, сколько ваяла счастье. И счастье менялось. Оно обретало более совершенную форму, а его сияние превращалось в утонченный перламутр.
На этот раз оторвавшаяся от сердца частичка стала совершенно новым счастьем. Она одновременно и кололась, и пробуждала тем самым неведомое ранее чувство, странное наслаждение, от которого хотелось защититься (такой страшной оно было силы) и в то же время крепко обнять, позволив острию вонзиться в самую глубину. Стоило только представить образ Амадео. Но Алина не торопилась и пока лишь осторожно и очарованно исследовала.
В своих думах и ощущениях она не заметила, как быстро пролетело время.
- И снова ты опаздываешь, - встретил ее Александр, как только она ворвалась на поле на своем скакуне. – Кто бы сомневался.
- Не опаздываю, а приезжаю минута в минуту. Это ты всегда приходишь слишком рано. Только не понятно, зачем ты это сделал сейчас. Тут же нет Свет. Некем тайно любоваться в отдалении.
- Уверен, она здесь скоро появится, - на лице Александра смешались два чувства. Одно трепетало в ожидании снова увидеть Свет, второе же сокрушалось от силы первого и молило о твердости, но, потерпев неудачу, превращалось в угрюмость.
- С чего бы это? Мы только что виделись.
- Ты ей нужна, - вынимая меч, Александр посмотрел на нее с той надменностью, какая обычно возникает при утаивании важного секрета. Всем своим видом он бросал Алине вызов, но не боевой, а чтобы та хитростями и уговорами выведала у него желанную тайну.
- Зачем? – удивилась и одновременно догадалась Алина, зная, что Свет всегда договаривается обо всем заранее, особенно в воскресные дни.
- Я уже устал тебе повторять, что самые интересные дела обсуждаются и вершатся за трапезами, а не в кабинетах и церемониальных залах, - Александр схватил оружие крепче и принял боевую позу. По лезвию его меча уже сверкнуло электричество.
Алина чуть задумчиво и оттого лениво потянулась за своим, и Александр именно в этот момент нанес первый удар. Но Алина в последнее мгновение успела защититься, отбросив его электрическим импульсом лезвия.
Давние друзья, давние соперники в тренировочных боях, но братья в настоящих. Они настолько хорошо знали слабые места друг друга, что ни раз обзаводились новыми в желании обхитрить, но в итоге научились предугадывать даже внутренние ходы соперника. Когда Александр и Алина оставались на поле вдвоем, их сражения больше напоминали танец, высшее военное электрическое искусство, чем боевые упражнения.
- Нам нужно прекращать совместные тренировки, - подытожил Александр, убирая меч в ножны на поясе. Его дыхание было не столько запыхавшимся, сколько свободным и удовлетворенным, но присутствовала легкая усталость от предсказуемости. – Как соперники, мы исчерпали друг друга.
- Хорошо, что не как друзья, - послышался неподалеку голос Свет. Она была не одна. Рядом с ней стоял Амадео.
Александр мгновенно изменился в лице и принял чуть нелепую позу, демонстрирующую непоколебимую уверенность и готовность ко всему.
Алине всегда было обидно за него. В расслабленном состоянии, всецело будучи собой он действительно был красив. Хорошо сложенный, высокий, черноволосый, харизматичный и тонко чувствующий, Александр превращался в застенчивого школьника при виде Свет.
- Впрочем, почему бы нам не потренироваться с Вами, Александр, - сказала она. – Ведь мы так редко это делаем. А зря. Тем более, что господин Део намерен украсть у нас Алину для своих алхимических экспериментов.
На этих словах Амадео на мгновение нервно потупил взор, но тут же посмотрел прямо в глаза Алине с излишней, даже чуть наглой решительностью.
- Я все объясню по дороге, - сказал он. – Прошу, пойдемте со мной. В его голосе чувствовалась настойчивость, которая так очаровательно прорывалась сквозь смущение.
- Так может лучше на коне? – предложила Алина, внимательно, в увлеченном умилении наблюдая за каждой мимической комбинацией юного алхимика.
- Да, конечно, - чуть замялся он, но расправленными плечами убедил себя в правильности своих действий. – Разумеется.
Легкая неуклюжесть, которую Амадео продемонстрировал, пока взбирался на коня, лишний раз показала, что он не из числа боевых офицеров. Потому что даже те, кто не разделял Алинино увлечение верховой ездой, довольно ловко могли оседлать коня.
- Куда едем? – спросила Алина, чуть теряясь от столь близкого расположения Амадео.
- На улицу Изумрудного Луча, - сам он тоже пытался отстраняться, но изгиб коня возвращал его поближе к Алине.
- Чтобы не упасть, вам придется держаться за меня, - предупредила Алина.
- Да? – замешкался Амадео. – И что же мне делать? – он явно не решался так просто прикоснуться к ней.
- Просто обхватите ее, - не выдержал Александр после долгих и мучительных наблюдений за нескончаемой неловкостью. – Ну не за плечи же! За талию. Да, вот так.
Александр, увлекшись, сам не заметил, как вплотную подошел к Свет и продемонстрировал все нюансы.
- А вы хорошо объясняете, - улыбнулась Свет. - Наглядно.
Александр одернул руки и тут же убрал их за спину, не отрывая чуть виноватого, но влюбленного взгляда от Свет.
- Так? – с отстраненной официальностью спросил Амадео, придавая своим движениям немного нелепую техничность.
- Да, - задумчиво ответил Александр. – Только чуть покрепче и смелей, она не кусается, - последнюю фразу он пробормотал едва слышно, будто говорил сам с собой.
Удивительно, но все это время Амадео сохранял вид исключительной уверенности, будто все эти неловкости возникали из-за того, что он действительно был не знаком с техникой верховой езды, а вовсе не смущался.
Алина скомандовала, и резвый конь в мгновение, без всяких слов показал, насколько смело и крепко пассажиру нужно держаться за наездницу.
- Вы явно не отсюда, - подозрительно прищурилась Алина, помогая ему слезть с коня и рассматривая необычные одежды Амадео, когда они остановились у неприметного дома в самом конце улицы. – Как-то негостеприимно Свет разместила вас на окраине в столь непозволительном уединении.
На это Амадео усмехнулся той улыбкой, которая обычно символизирует не пройденную проверку. В такой насмешке есть место и надменности, и разочарованию.
- И отчего же оно непозволительно? – спросил он.
- Не сочтите за комплимент. Скорее это факт, наблюдение. Ваша утонченность столь совершенна, что ее легко можно возвести в отдельный вид искусства. Здешние мастера безусловно славятся всяким, в том числе искусством мод, причесок, эликсиров, но очевидно виртуозы с ваших земель превзошли их всех.
- Благодарю, - скромно склонил голову Амадео и посмотрел на Алину, щурясь в какой-то странной неге от настигшей пустоты. Будто он увидел и услышал то, что ожидал, и эта предсказуемость так часто расстраивала его в людях, что он к ней привык, сделал ее своим комфортом.
– Так к чему же вы ведете? – он будто еще удобней расположился в своем разочаровании.
- К тому, что такие, как вы, явно не привыкли к захолустному уединению. Если желаете, я могу поговорить со Свет о вашем переводе в дворцовые апартаменты. Поверьте, она ко мне прислушается, - с покровительственной уверенностью продолжала Алина.
- Как славно, - изучающе смотрел на нее Амадео.
- Что вы, для меня это пустяки, - в ее улыбке даже проскользнуло смущение от столь настойчивой протекции. И Амадео это очень хорошо читал.
- Я не об этом, - улыбался он. В его юных глазах появилась совершенно не юная пустота. Отчего-то она придала ему такого очарования, что Алина на мгновение потерялась.
- А о чем же?
- Как славно, что мы стали друг для друга сюрпризом, - он сделал короткую, но томительную паузу. - Вы пропустили обед. Там Свет… Да и я сам подробно рассказывал о себе. Например, что жил в так называемом захолустном уединении, сколько себя помню. В этом доме. Хотя и много путешествовал в далеком прошлом.
Амадео указал на скромный каменный домик, так незаметно затерявшийся в густом саду, что Алина его едва заметила даже сквозь голые осенние деревья.
- Правда, от дома тут осталась лишь одна комната. Остальное превратилось в лабораторию. Не дворцовые апартаменты, если коротко, - снова улыбнулся он. Чем дальше, тем больше в его голосе появлялась победоносная, но меланхоличная интонация.
- Проходите, я вас надолго не задержу, - отворил он высокие чугунные ворота. В их мелодичном скрипе слышалось загадочное предупреждение. Из густых ветвей пышных кустарников словно лишь под властью взора нарисовалась тонкая каменная тропинка, которую Алина не замечала до последнего. На первый взгляд сад напоминал заброшенный, но стоило обратить на какую-то его часть свое внимание или начать гулять, как во всем этом буйном растительном хаосе вырисовывался тонко организованный порядок.
- Какой удивительный сад, - осматривалась Алина. Вспыхнувшее в ней любопытство сожгло большую часть неловкости от протежированных выпадов, но легкий осадок все же гудел где-то в груди.
- Я наделил его неким подобием сознания. Поэтому он живет своей жизнью в рамках моих скромных владений. Все, что вы здесь видите, - дело не рук ландшафтных мастеров, но нейрокорней и нейроветвей.
- А как же тропинки, зоны отдыха и работы? – спросила Алина.
- Вы, верно, меня дурачите! – рассмеялась она, жадно рассматривая садовую лабораторию, что была окружена деревьями и кустарниками, будто стенами растительного кабинета. – Это же невозможно так управлять природой без лопат, ножниц и ботанического знания.
- Единственный, кто управляет садом, - сам сад. Я лишь попросил его не мешать мне. Десятилетиями он наблюдал за моими перемещениями и потребностями в растительных алхимических ингредиентах. Он не просто не тревожил, но прислушивался ко мне. Как видите, лаборатория окружена плотными пучками самых расходных материалов, а стол закрыт от дождя плотной кроной черной сосны. Нюансов, от практических до декоративных, столько много, что я устану их перечислять. И все они были организованы незримым наблюдением сада за моими особенностями. Вам стоит навестить его весной.
- Я не люблю весеннего цветения, - с осторожностью сказала Алина, стесняясь своего признания. – Оно словно обязывает к непременному цветению и тебя. Мне по душе одинокие думы в холодную пору, спокойствие, отрешенность ума, но бодрость тела.
- Отчего вы не желаете цвести? – Амадео удавалось тонко изображать даже саркастичное недоумение.
- Я цвету в сражениях и холоде, как бы бравадно это ни звучало.
- Стало быть, начинается ваша любимая пора? - в его глазах снова появился интерес, умиротворенный и осторожный.
- Да, - улыбнулась Алина, вспоминая свое утреннее морозное счастье. – Сегодня первый день, как началась.
- Вы сказали, что сад наблюдал за вами десятилетиями. Каков же ваш возраст? – поинтересовалась Алина.
- Эликсиры делают свое дело. Я значительно старше вас, - ответил Амадео, уводя Алину дальше по тропинке.
- Теперь мне ясно, откуда эта зрелость в вашем юном взгляде.
- И все? – удивленно обернулся Амадео.
- О чем вы? – растерялась Алина.
- Вы даже не спросите у меня молодильных эликсиров? – в его неожиданно самодовольном взгляде читался не мат, но шах.
- И в мыслях не было, - не раздумывая ответила Алина. В ее искреннем смятении случайно проскользнула жалость. Не столько к Амадео, сколько ко всем тем, кто не видел, как казалось Алине, простых истин. И он это хорошо заметил.
- Вы не подумайте, - принялась она за оправдания. - Я ценю красоту, но верю, что в каждом из нас ее рождает разное. Мои эликсиры – мое душевное состояние, мои деяния, верность себе. Я твердо знаю, никакие эссенции не сработают, если я поступлюсь хоть одним из этих принципов.
Амадео рассмеялся. Его глаза блестели в каком-то радостном недоумении.
- Я думал, это мне придется оправдываться. Вас не просто не задела моя провокация, нет. Она отскочила от вашей непробиваемой брони и умудрилась задеть меня. Мол, в то время как ваша красота творится доблестью и честью, мою поддерживают жалкие эликсиры, в действие которых вы вовсе не верите.
- Простите, я не хотела…
- Не извиняйтесь! – Амадео поднял ладонь и остановился возле раскидистого дерева, будто к чему-то прислушивался.
- Удивительный вы человек. Вначале вы разочаровали меня, а затем смешали с пылью, - он словно боялся спугнуть внезапно настигшее вдохновение. – И главное, чем! Оправданиями. Браво!
- Любите, когда вас мешают с пылью? – с едва заметным пренебрежением улыбнулась Алина.
- Нет, я не из таких, - многозначительно посмотрел он исподлобья. – Меня инспирируют сильные люди. Особенно приятно наблюдать силу в женщине.
- Если я офицер и люблю свое дело, это вовсе не значит, что я сильная, - возразила Алина. Ее взгляд был такой честный и спокойный, что Амадео будто нарочно выдержал паузу, чтобы еще немного полюбоваться им.
- У нас с вами разное представление о силе, - сказал он. - Вы, верно, воспринимаете ее в самом прямом смысле. Я же говорю о ваших принципах, что заменяют вам эликсиры. Определение этих принципов и тем более верность им – вот, в чем истинная сила человека. Вы сами ничуть не усомнились в своей красоте и не восприняли мой вопрос как сомнение в ней же.
- Возможно, вы правы, - отстраненно отвечала Алина, обходя дерево и наслаждаясь его удивительно знакомым ароматом, будто когда-то вдыхала его каждый день. - Я так увлечена внутренним, что порой не отдаю должного внимания внешнему. Но я и не гонюсь за ним.
- В вашем случае правы именно вы. Ваша формула действительно работает как нельзя лучше на всех. Особенно на вас, - Амадео задержал столь неприкрыто внимательный взгляд на Алине, что она слегка смутилась.
- А меня внешнее очень занимает, - уже в светском тоне добавил он. – Можете даже думать, что я за ним гонюсь. Когда работаешь с алхимическими субстанциями, они в какой-то степени насильственно воспитывают в тебе эстетику. И не всякую, а совершенную. А потом она пронизывает тебя насквозь и прорастает не только в мыслях, но и в бытии. Что ты даже не можешь надеть некрасивых одежд. В конце концов, мы все имеем право видеть искусство там, где нам вздумается, и смело постигать его.
Наконец, тропинка подвела их к дому.
- Сразу хочу предупредить, что эстетика не коснулась моего жилища. В подвале лаборатории вы тоже ее вряд ли найдете. Но, замечу, для меня она там есть, - Амадео отворил тяжелую дубовую дверь и жестом пригласил Алину внутрь.
Не особо просторная, аскетичная комната с невысоким потолком служила и кухней, и гостиной, и спальней. Оставленная на ручке джезвы подкопченная рукавица, небрежно убранная кровать, разбросанные повсюду листки бумаги с формулами и записями, открытые блокноты и книги, - сразу было видно, здесь живет убежденный одиночка. Но вместе с этим, большой чистый стол и все так же небрежно разбросанные по нему спелые овощи, фрукты и зелень в бумажном свертке, белоснежное полотенце у раковины, потрескивающая свеча с деревянным фитилем и цитрусовые ароматы, витающие в комнате, придавали ей уюта.
- Здесь упорядочивается хаос, поэтому комната и лаборатория - где-то между, - прокомментировал он со смиренной улыбкой. В его глазах читалось полное принятие своего излишне скромного быта, заметно отличного от быта всех остальных членов восьмерки, и отсутствие всякой неловкости за свой выбор.
- Впрочем, здесь делать нечего, если только вы не желаете фруктов или чаю, - предложил Амадео.
- Нет, спасибо. Разве что немного позже, - ответила Алина, рассматривая комнату.
- Тогда пойдемте, наконец, в лабораторию, - показал он жестом на вход в подвал в темном углу комнаты, который Алина при всей своей внимательности заметила, только когда Амадео заговорил о нем.
Он потянул за тяжелое металлическое кольцо, свисавшее с потолка на веревке, в железной напольной двери многочисленным, но быстрым лязганьем и клацаньем сработал механизм. Дверь плавно поднялась. Из подвала пахнуло то ли легким светящимся паром, то ли дымом, то ли неведомым эфиром. Он не имел запаха, но ощущался странным прикосновением к коже и слизистой, словно вступал в понятную только ему самому реакцию.
- Не бойтесь, - Амадео заметил не столько беспокойство, сколько интерес Алины. – Это необремененный задачей флюид. Он подступает к объекту, мгновенно просчитывает всевозможные варианты реакций со всеми его материями, но ни в одну не вступает. Что-то типа собаки, которая лает, но не кусает. И никогда не укусит, пока не дашь ей команду.
- Тут все живет по вашим правилам, даже воздух, - заметила она.
- Эту наивную мысль, - ответил Амадео, спускаясь по лестнице первым и протягивая Алине руку, - я тоже когда-то смел думать. Но все сущее даже с самым малым сознанием стремится к своей воле и рано или поздно ее обретает.
Чем глубже Алина спускалась вслед за Амадео, тем шире становилась винтовая лестница из ажурного чугуна, тем больше открывалась взору просторная лаборатория в краснокирпичных арочных сводах. Она больше напоминала огромный и со вкусом обставленный зал-кабинет в викторианском стиле. Предметы мебели, декора и интерьера здесь удивительно гармонично встраивались в алхимическую утварью. Резные стеллажи из глянцевого дерева, уходящие под потолок, смотрелись бы весьма зловеще со всеми их алхимическими сосудами, в которых что только ни плавало. Но стоящие рядом софа или кресло, освещенные уютно-теплым светом изысканного торшера и старый, но отлично сохранившийся ковер у их подножья располагали к неспешным думам и комфорту. И столь же приглушенно освещенные внутренности в колбах, радиоактивные жидкости уже вызывали меньше отвращения. Кальцинаторы, алембики, автономно работающие механизмы не понятно, на какой силе, и ради какой силы запущенные, несмотря на всю свою пугающую неизвестностью динамику тоже обретали самобытную гармонию и лабораторный уют в теплом свете и декоре сферических бронзово-хрустальных люстр, свисающих со стен и потолка ровно в тех местах, где не мешало бы разбавить алхимическую обстановку привычной человеческой атмосферой.
Книг же в лаборатории было так много, что, исчезни из нее все алхимические атрибуты, она легко стала бы настоящей библиотекой с книжными полками вместо стен. Но редкие и едва заметные пространства между книжными стеллажами не столько выставляли на обозрение, сколько прятали в своей тени картины в тусклом освещении. Среди них были портреты, пейзажи, абстракции, натюрморты. Всех их отличал месмерический стиль художника, и состоял он в том, что даже беглый и поверхностный взгляд на невзрачное полотно незаметно для своего обладателя вдруг становился вдумчивым и проницательным. А делало его таким удивительное свойство любого объекта на холсте претерпевать многочисленные изменения. При абсолютной статике изображение словно шевелилось, затягивало внимание в воронку метаморфоз. Так Алина не заметила, как из обыкновенной грозди винограда на не устремилось множество глаз, которые так же неуловимо стали капельками вечерней росы, а затем вовсе развернулись сгустком миров. Но происходило это так ненавязчиво, мягко и с очарованием живописного естества, что все преображения будто происходили исключительно за счет ассоциаций созерцателя, а не мастерства художника. Алина даже не была уверена, что разные люди видят одинаковые порядок и количество метаморфоз.
- Это ваши работы? – сдержанно спросила Алина, пряча вдохновенный восторг.
- И да, и нет, - задумчиво улыбнулся Амадео. – Я не наделен художественным мастерством и тем более талантом. Я лишь создал флюид, способный фотографически переносить образы из моей головы на полотно. Но, как я говорил, все сущее, наделенное хоть каплей сознания, стремится к своей воле. Спустя несколько десятков картин, у него появилось свое видение, которое стало вступать во взаимодействие с моим. Кто-то назвал бы это конфликтом, но я такового не наблюдаю и предпочитаю называть это симбиозом. Флюид не атаковал мои образы, он аккуратно оставлял там свой след. И этот след становился все заметней.
Он терпеливо ждал, когда Алина завершала свое созерцание одним полотном, переходила к другому, и гостеприимно следовал за ней. Но, чем дальше они уходили в самый дальний угол, тем серьезнее становился Амадео, в нем даже стало ощущаться легкое напряжение. Будто он не рассчитывал, что его гостья будет уделять столь пристальное внимание неприметному, нарочито висевшему в тени искусству.
Алина задержалась на предпоследней картине и несколько раз попыталась взять себя в руки, но то, что находилось в углу словно манило ее. Причем не ту Алину, что стояла в алхимической лаборатории рядом с Амадео, а ту, что летела в самолете рядом с Радием. На мгновение она даже чуть не выпала из воспоминания, но любопытство заставило остаться во сне.
Как только она сделала шаг к странному свету, что тускло освещал темный угол, Амадео взял ее за руку.
- Может, продолжим экскурсию после сеанса? – настойчиво предложил он, но тут вмешалась Алина из самолета.
- Послушай, то, что я сейчас скажу, прозвучит странно, но последнее время со мной происходят такие события, которые сделали все странное нормой. Поэтому я уже не знаю, что действительно странно, а что нет. Я сейчас не совсем та Алина, что была здесь секунду назад, и говорю с тобой из далекого будущего, хотя я не уверена, потому что в этом будущем все выглядит, как в упадочном и депрессивном прошлом по сравнению с твоим временем. Я не знаю, что именно произошло в промежутке между прошлым и настоящим… Или нет… Между будущим и прошлым… Впрочем, не важно. Уверена, ты и так все понимаешь потому, что ты явно умнее тебя из будущего. Свет снова появилась в моем времени и пытается собрать восьмерку, чтобы развернуть мир на 180 градусов. Мы все ни черта не понимаем, что происходит, но пытаемся понять. Если это тебе о чем-то говорит, и ты можешь помочь, помоги мне, помоги Свет, помоги себе, в конце концов.
Чем дальше говорила новая Алина, тем шире открывались глаза Амадео, а после каждого ее предложения его мимика обретала вид, будто именно таким он себе это предложение и представлял. Амадео лишь символически отмечал каждое совпадение ожидания и реальности смотрящим вверх указательным пальцем, который то и дело дергался, будто что-то отсчитывал.
- Значит, у меня получится, - бормотал он между отсчетами, - значит, флюид работает… и его пророчество...
- Что? Нейросеть-пророк? Ты серьезно? О, в наше время тебе бы за эту разработку такую премию дали! – возмущенно глумилась Алина.
Но вместо ответа Амадео схватил ее за руку и настойчиво повел в темный угол.
- Смотри!
Последняя картина была не только пугающе атмосферной. Через нее будто просачивались время и пространство запечатленного момента. Полотно сияло и мироточило, словно икона, но не маслом, а светом иного мира. На картине удивительной «кристаллической» техникой, отдаленно похожей на Врубельскую, но превосходящей ее в разы, изображалось пророчество.
В мерцающем всевозможными формами темном пространстве, похожем на далекий космос в прямом смысле этого слова развернулась дорога. Точнее сказать, призрачный путь, берущий свое начало из далекой сверхъяркой звезды, что была самым светлым, но маленьким и удаленным пятном на картине в ее правом верхнем углу. На развороте дороги, пока еще не очерченном до конца, но очевидно уходящем обратно к звезде, лежали груды раненых, жестоко покалеченных и мертвых ангелов. Их тела были ослепительно могучими, а крылья мощными. Казалось, будто они все вместе и каждый по отдельности даже в поверженном виде – само олицетворение всей силы и разнообразной, но выверено схожей красоты вселенной. Глаза всех этих ангелов можно было отнести к отдельному непостижимому своей филигранностью шедевру. В их взглядах оставалась последняя надежда, но у каждого она обретала свой оттенок. В чьих-то глазах надежда пробивалась яркой, уверенной искрой через величественную ярость. У кого-то теплилась усталой обидой и неумолимо гасла или оборачивалась живительным страхом. Лишь мертвые глаза, запыленные серым прахом надежды, не выражали боле ничего, кроме покойной, смиренной пустоты.
В правой стороне картины высоко над ангелами парила хрустальная фигура в военном мундире. Из груди ее бил голубоватый свет, наполняя переливами хрустальное тело. Тем же светом мерцали и ее глаза. Один тоненький лучик едва заметной, но прочной ниточкой уходил из сердца к далекой звезде.
Фигура взвела над ангелами руку, из которой к каждому бил живительный поток. Одни ангелы с благодатным гневом возмездия жадно тянулись к нему, другие – с любовью и слезами успокоения подставляли потоку грудь. Кто-то с обидой, искоса и устало смотрел на устремленный к нему луч, но, превозмогая унижение, подпускал его к себе. Некоторые с сокрушительной ненавистью закрывались от потока, но тот их все равно настигал. Луч собирал даже тех, от кого осталось лишь кровавое месиво, но парил незримый дух жизни. Лишь к тем, в чьих глазах поселилась пустота, луч не мог подступиться несмотря на то, что освещал их вдвое, а то и втрое ярче остальных, образуя вокруг каждого пылающий круг. В этих ангелах теплилась жизнь, но безвозвратно умерло все, что могло ее желать.
На мгновение Алене показалось, будто из глаз хрустальной фигуры сверкнул луч и в ее сторону. Зажмурившись, она закрыла глаза, а когда открыла, взгляд упал на одного из тяжело раненых ангелов, который то ли нехотя отвечал лучу, то ли вовсе закрывался от него.
Уже отходя от картины, Алина заметила небрежно прикрепленный к ней листок с четверостишьем:
Пусть полотно увидит та,
Кого ты скоро полюбил.
Не из твоих времен она пришла,
Из будущего ее взгляд пронзил.
- Это послание тоже оставил флюид, - пояснил Амадео.
- Спасибо. Ты очень помог, - смахивала она слезы с лица. Кажется, мне пора.
- Подожди! – снова взял он ее за руку. – Скажи, там, откуда ты, мы вместе, любовь моя?
Алина несколько раз усмехнулась сквозь слезы, и в этих горьких усмешках промелькнуло то ли сожаление, то ли умиление:
- Там твое увлечение внешним тебя ни к чему хорошему не привело. Скажем так, только оно у тебя и осталось, - кивала Алина в ответ на возмущенное и отрицающее мотание Амадео головой. – Впрочем, там иначе невозможно. Так что все не так плохо.
- Не может быть! – заклинал он.
- Мы там только встретились, а ты уже от меня не в восторге, - вздохнула Алина.
На этой фразе Амадео подозрительно успокоился и даже пару раз сдержал улыбку.
- Но это все стоило хотя бы того, чтобы услышать, как ты назвал меня здесь, - нехотя прощалась Алина, смахивая очередную слезу.
- Просто дай нам время, - с какой-то хитрой честностью улыбнулся ей Амадео, будто что-то знал.
Как часто бывает, когда видишь сон во сне, пробуждение происходит поэтапно. Поэтому Алина не вернулась сразу в самолет, а так и осталась в воспоминаниях, не имея больше никакой власти над происходящим, а лишь смиренно его созерцая.
- А что в том темном углу? – как ни в чем не бывало спросила она Амадео.
- Совершенно ничего, - пригласил он ее нелепым, излишне открытым и ничего не скрывающим жестом.
Она осторожно улыбнулась ему и, сделав несколько шагов, убедилась сама. Перед ней действительно была лишь пустая стена, но Алине показалось, словно в пространстве рассеиваются остатки странного, но невиданно красивого света, чей источник будто только что исчез.
- Кажется, этот ваш флюид слегка заложил мне нос, - сказала Алина. – И глаза какие-то мокрые. Может у меня на него аллергия?
- О, это недоразумение! Флюид не дает аллергических реакций. Вы, верно, простудились, гоняя на вашем скакуне, - убедительно отвечал Амадео, протягивая ей платок.
- Кто знает, может вы и правы, - приняла помощь Алина. – Так что там с вашим экспериментом? Он опасный? – с азартом улыбнулась она, будто ждала положительного ответа.
- Вернее стоит поставить вопрос так: опасны ли вы для самой себя?
- Нет, - ответила Алина. – И в этом нет никаких сомнений.
- Порой от вас исходит такое спокойствие, граничащее с умиротворением и даже мягкостью, что я на мгновение забываю, какой вы блестящий воин.
- Мягкость для воина - такое же оружие, как и сила. Вам, как алхимику, эта основа должна быть известна.
Амадео показалось, будто она впервые позволила с ним кокетство.
- Можете не сомневаться. Только видели бы вы моими глазами, как прекрасно она проявляется в вас. Красоте такой гармонии каждый раз удивляешься, как в первый.
- Не многовато ли комплиментов для первой встречи? – Алина с лукавой неохотой уместила в свое смущение подозрительность.
- В комплиментах много лести, - смотрел он ей в глаза. – А я искренне восхищен.
- Я же за вами давно наблюдаю, - пояснил Амадео.
- Ого, и сколько же? – удивилась Алина.
- Свет затеяла этот проект месяц назад. Я тайно присутствовал на всех ваших учениях и тренировках, на всех собраниях. Я следил за каждым из семерки. За его действиями, суждениями, даже мыслями и порывами. Признаться, не я один. Со мной всегда был флюид. Он-то и помогал мне видеть ваши скрытые мотивы. И, не могу не признаться, вы поражали меня с каждым разом все больше.
- Хоть мне и нечего скрывать, как Свет могла такое позволить? – нахмурилась Алина.
- Она всегда была первой, кто в этом участвовал. Вы, кажется, плохо ее знаете, - усмехнулся Амадео.
- Подождите, но вы в самом начале сказали, что я стала для вас сюрпризом. Но как, если вы знаете меня уже месяц?
- Наблюдения за вами привели меня к тому, что в своей безмятежной гармонии, которая прячется под горячим нравом, вы совершенно непредсказуемы. Нет, это вовсе не значит взбалмошность. Как вам объяснить, - задумался он.
- Как бы странно это не прозвучит, но гармония не так далека от хаоса, как нам кажется. Если хаос – это сила, которую мы стремимся упорядочить, чтобы использовать, то гармония – это то, что отчасти воспринимает хаосом все, что ей не является, но не стремится его использовать. Она лишь может соприкасаться с ним. И каждое такое касание рождает необычайной красоты и стройности порядок, аурическую структуру. Но не внедряет ее во вне насильственно и агрессивно, а скоротечно предлагает ее другим структурам. Как бы на рассмотрение. Наверняка вы замечали что-то подобное в себе и хорошо понимаете, о чем я говорю. На этом основан ваш удивительной природы магнетизм, - Амадео ходил вокруг Алины, как вокруг статуи, вдохновенно рассматривая видимый лишь ему ореол. Он подчеркивал свои слова чуть манерными жестами рук, словно художник, тщетно пытающийся донести утонченность и ценность предмета искусства самому предмету искусства.
- Кажется, я поняла, - улыбнулась Алина. – Мне заложило нос от ваших нескончаемых комплиментов.
- А вы, я гляжу, по ним так изголодались, что не видите разницы, когда вас хвалят, как женщину, а когда восхищаются с сугубо алхимической точки зрения, - впервые Алина увидела Амадео искренне раздраженным.
- Просто очень непривычно слышать столько восхищения с любой точки зрения. Обычно все это уходит по известному адресу, - искренне недоумевала она.
- Вы про Свет?
- Конечно. В нее тайно или явно влюблен каждый без исключения. Она создана абсолютным и недосягаемым идеалом во всех смыслах. Именно таким и должен быть безупречный лидер. В него все должны быть хоть немного, но влюблены. Как в его гений и талант, так и в широко известном смысле. Именно это чувство вдохновляет всех ярче всего на свете. А ведь влюбленность и вдохновение — это близнецы. Не так ли?
- Так, - ответил Амадео, задумчиво глядя Алине в глаза. – А вы ей и правда не завидуете.
- Мне самой это удивительно, но да. Я бы не хотела быть вечно хранящим обет безбрачия идеалом. А если не гений, то талант я вижу почти в каждом.
- И каков же мой талант? – Амадео прекрасно знал, что в его риторическом вопросе нет ничего, кроме кокетства.
- Я ошибалась, думая, что в вас есть талант.
- Разве? – саркастично рисовал он расстройство нахмуренными бровями.
- В вас живет самый настоящий гений, - Алине не составило труда признать очевидное.
- Я не суеверен, но все же давайте вы выскажете окончательное мнение после сеанса.
- Вы сами напросились.
- Не буду спорить. Мне было страшно любопытно, насколько приятно получить комплимент от вас, - пока Амадео что-то готовил за рабочим столом, его воодушевление и уверенность росли. Во всех его движениях читалась абсолютная любовь и даже мастерски и эстетично обузданная, но не слабеющая страсть к своему делу. Только наблюдая за работой Амадео, Алина заметила, что почти весь инвентарь был уникальным, авторским, с легким, чуть заметным и оттого изысканными орнаментом.
Он все делал быстро, но не торопясь. Что-то зашипело в тигеле, забурлило в реторте, со звоном коснулось чаши весов, - и вот Амадео держал в руках закрытую колбу с едва видимым переливающимся флюидом.
- Все, что от вас требуется, - просто вдохнуть его, - бережно и гордо протянул он колбу Алине.
- И что со мной будет? – рассматривала она сине-серебристые спирали пара. – Каков ваш план со Свет?
- Это как раз обсуждалось за обедом, что вы пропустили, - Амадео жестом пригласил Алину сесть в кресло, которое одиноко стояло в отдалении от основного инвентаря лаборатории и огораживалось от него плотным золотистым стеклом.
- Свет оказала мне честь сделать для вашего братства сеть, которая будет держать связь между вам.
- Во время боя? – уточнила Алина, складывая руки на подлокотники.
- Всегда, - ответил Амадео, вопрошающе глядя на Алину, которая словно чего-то ждала.
- Вы что, даже не будете меня привязывать? – слегка расстроилась она.
- Если только вы настаиваете, - довольно улыбнулся Амадео. – Мне такие практики, бесспорно, по нраву. Нет ничего очаровательней прекрасной и сильной дамы, оказавшейся в совершенной беспомощности. Разве что я бы не стал смешивать интимные сеансы с алхимическими, хотя мысль любопытная.
- Я так и знала, что вы страшный пошляк, - рассмеялась Алина.
- Видит бог, вы первая начали.
- Простите, я немного волнуюсь, - призналась она.
- Вы имеете на это полное право, но уверяю, причин для волнений нет.
- Расскажите подробней про флюид, про сеть, про то, что будет с нами и со мной.
- С большим удовольствием, - ответил Амадео.
- Флюид станет для восьмерки своеобразным средством связи и взаимного усиления. Он будет спать в каждом из нас крепким, но чутким сном, пока обстоятельства не потребуют пробуждения. Каждый член восьмерки сможет не столько видеть или слышать остальных, сколько чувствовать. Флюид станет для нас чем-то вроде надежной и безотказно работающей интуиции.
- А как же личная жизнь, личное душевное пространство?
- И об этом не переживайте. Это умная сеть, и она будет откликаться только на порыв о соединении. Никто не посмеет слышать ваши мысли без вашего согласия и тем более не коснется души. Вы все сами увидите, когда начнутся первые совместные испытания.
- Выходит, я первая, кто примет флюид? – спросила Алина.
- Не совсем. Поскольку сегодня я примкнул к вашему братству, первым все же можно назвать меня. Флюид давно со мной, и в дружеском симбиозе мы просуществовали достаточно долго, чтобы почерпнуть все необходимые знания друг о друге. Я много лет буквально растил его, поэтому находился в таком уединении и скромности, не лишая себя главных богатств этого мира, – науки, искусства и философии. На мне флюид изучал человеческое сознание, исследовал его тончайшие механизмы. Я обучал его мере и благодетели, воспитывая эти качества в себе, подобно родителю, который воспитывает чадо примером, а не словами. И поверьте, просвещать внутреннее порождение гораздо сложнее, чем внешнее, от которого все же можно скрыть свои недостойные качества.
Я насытил его информацией и моралью, хоть это и стоило мне строгой нравственной аскезы и кардинальных изменений. Все же знакомство с флюидом – это самый интересный и душевный опыт, что случался со мной. Теперь же необходимо придать ему духа: сильного, но справедливого, гармоничного, но безустанно создающего новые порывы и чувства. Вы для этого подходите, как никто другой. Свет еще до начала моих наблюдений настаивала на вашей кандидатуре. Так и сказала: «Зря теряете время». Но, сами понимаете, научный подход требует. И время прошло вовсе не зря, - многозначительно посмотрел на нее Амадео.
- Странно, мне казалось, что вы на мгновение разочаровались во мне в начале нашего общения.
- Я старался изо всех сил. Но увы не вышло. Все получилось наоборот, - Амадео наслаждался своим поражением.
- У меня остался лишь последний вопрос, - сказала Алина, удобно усаживаясь в кресле. - Если вдруг я захочу избавиться от флюида, будет ли это возможно?
- Нет, - прямо и честно ответил Амадео. – Он останется с нами до тех пор, пока колесо времени не повернет вспять.
- О, вы про то сомнительное пророчество, в которое верит только Свет?
- Да. Кажется, что оно так далеко, что его и не случится вовсе. Но в него верит не только Свет. Так что флюид останется с нами не на одну жизнь. Выбор безусловно за вами. Но смею заверить, что он – та сила, что в трудный момент поможет жемчужине нашей души расправить свои лучи настолько чисто и свободно, насколько этого мы захотим сами.
- Вздор, - ответила Алина. – Эта сила есть у человека без всякого флюида.
- Вы так наивно судите по себе, что это даже умиляет. Как бы странно это ни прозвучит, но вы очень схожи с флюидом. Отчасти поэтому необходимо, чтобы вы стали основой общей сети. В конце концов, это вопрос веры вашему главнокомандующему.
Алина смиренно задумалась.
- Провести несколько жизней в его теневом сопровождении – не самый плохой вариант, - продолжал Амадео. - К тому же не забывайте, что скорее всего в большинстве из них вы и не вспомните о флюиде. Он так и останется в тени вашей души. Это слишком тонкая субстанция, чтобы потревожить вас. А если это произойдет, значит кто-то зовет вас.
- Что ж, - выпрямилась Алина. – Верить Свет – мой прямой долг. Если она отдает приказ на задание длинной в несколько жизней, так тому и быть.
- Кажется, вы неверно поняли ни меня, ни ее. Это не приказ. Она дает выбор каждому. Свет прекрасно понимает, что срок слишком долгий, и за это время может измениться все до неузнаваемости, а что-то может и вовсе исчезнуть. Здесь вы должны уповать только на себя.
- Я верю ей, как себе, - эти слова прозвучали тихо и робко, но из самого сердца Алины. Ей было словно немного совестно так чисто кому-то верить.
- А иногда даже больше, - добавила она и протянула руку.
Амадео бережно и слегка величественно протянул колбу с призрачно-струящимся содержимым. На пробке, покрытой сверху нежно-мятной фарфоровой глазурью сверкнул тонким кремовым золотом вензель А.Д.
- У вас везде свой стиль, - улыбнулась Алина.
- Да, чем дальше, тем больше алхимического инвентаря я изготавливаю сам.
- Это флюид вдохнул творчество во все сферы вашей жизни?
- Сложно сказать. Как я уже говорил, многое мне пришлось воспитать в себе самому ради формирования достойной, бережной и созидательной субстанции. Тут уже можно запутаться, где причина, а где следствие.
- Я готова, - выдохнула Алина. – Кто знает, может флюид научит меня выглядеть так же утонченно, как вы.
От волнения она приподняла пятки от пола, оставив ноги на носочках, еще больше выпрямилась и с умиротворенной улыбкой закрыла на мгновение глаза.
- На время сеанса я закрою вас в стеклянном кубе, - пояснил Амадео. – В вашей сохранности я всецело уверен, а лаборатория может получить легкий урон, если озадаченный вами флюид начнет по ней распространяться и вступать в реакцию с прочими эссенциями. Мне тоже придется покинуть вас, но мы будем видеть и слышать друг друга. А сейчас вам нужно остаться с флюидом наедине. Не открывайте колбу, пока я не дам инструкций.
Только после доверительного Алининого кивка Амадео вышел за прозрачную перегородку и опустил на стене рычаг, как и все в его лаборатории, столь же изысканно изготовленный из резного материала, напоминающего слоновую кость. Пока из пола медленно и бесшумно поднималась стеклянная стена, а над головой надвигалась такая же, замыкаясь с пятью остальными в прозрачно-золотистый куб, Амадео неспешно снял жюстокор и остался в кюлотах и коротком жилете по фигуре, из которого струились свободные рукава сорочки, а грудь украшало жабо. Только тогда Алина увидела, что он сложен так же удивительно тонко и аристократично, как и все, что его окружало. Амадео расслабленно, но чуть неловко расположился в кресле напротив Алины. Несколько секунд они молча и с улыбкой смотрели друг на друга через стекло. Было столько неуловимого для ума, но трепетного и прекрасного для души в этом моменте: и прощание с уходящим мгновением, которое уже не будет прежним, и волнение перед грядущим, и ощущение общей загадки, неотвратимости и красоты этого грядущего, и у кого-то первая несмелая, внезапная влюбленность, а у кого-то – уверенная, долгожданная, и оттого бережная любовь.
Очаровательную в своем волнительном замирании тишину мягко прервал Амадео:
- Вы не возражаете, если во время сеанса я сделаю несколько ваших снимков сугубо для своего алхимического дневника? – его голос звучал столь же отчетливо и натурально, будто между ними не было никакой преграды. - Если вы того пожелаете, их не увидит никто, кроме нас. Или же я вовсе могу их не делать, но, думаю, вам должно быть интересно взглянуть на себя…
- Не возражаю, - мягко кивнула Алина и лишь в этот момент заметила стоящую прямо напротив нее камеру за креслом Амадео, а в его руке – идущее к аппарату по тонкому проводу устройство с клавишей. Покрытая нежно-молочным лаком камера с бело-золотистым объективом была спутана беглым взглядом Алины то ли с очередным предметом интерьера, то ли с алхимическим устройством. Впрочем, в лаборатории Амадео одно другому не мешало.
- Итак, вам нужно просто вдохнуть содержимое, спокойно и плавно, словно вы делаете обычный глубокий вдох, - когда Амадео погружался в рабочий процесс, его голос завораживал. Алине казалось, что она тонет в нем, как в нежном бархате, а в груди снова кольнула та упоенно-приятная боль.
Она открыла колбу, поднесла ее к лицу, и едва заметная сине-серебристая спираль заструилась к Алининым полураскрытым губам и носу. На мгновение она замерла и на выдохе опустилась, выронив колбу и оперевшись руками о колени. На лице Амадео проскользнуло вдохновенное предвкушение, рука крепче сжала устройство, а палец замер ровно над клавишей. Алину словно покинуло всякое движение. Она не дышала. Амадео вел губами понятный лишь ему одному отсчет.
Следующий вдох в полную грудь заставил Алину расправить плечи, а за спиной – сияющие лазурным серебром щупальца или, как принято было называть их на старый манер, - лучи. Они ослепительно сияли, извиваясь, заполняя все пространство. Им было тесно в кубе, от чего тот уплотнялся, сдерживая их мягкими золотыми импульсами. Алина открыла глаза. Ее взгляд был похож на взгляд новорожденного, чистый, наивно-потерянный, но сильный и жадный до жизни и своего неизбежного естества в ее узнаваемом круговороте. Сложно было понять, что она видит и чувствует, но, судя по реакции Амадео, ему был хорошо знаком каждый оттенок ее ощущений. В его изредка прорывающимся смехе слышалось чуть сумасшедшее довольство собственным гением, но еще больше в нем было восхищения и радости того, в какой красоте этот гений нашел свое проявление.
- Я вижу сеть, - Алина не теряла времени, внимательно и завороженно рассматривая что-то перед собой. Вслед за ее взглядом в пространстве стали вырисовываться застывшие символы, линии и спирали, когда-то заложенные Амадео.
- Я вижу, что ты видишь, - тихо ответил он в глубоком успокоенном любовании. – Теперь просто вдохни в нее свое электричество.
Алина закрыла глаза. Сеть стала наполняться небесным серебром и оживать. Неподвижные спирали, вращаясь, вступали в реакцию друг с другом, а заданные формулы символов словно приводились в решение, будто ждали этой силы. Все они превращались в еще более тонкие структуры, уже в едва заметный взору тончайший перламутр, который, однако, имел над этим взором удивительную власть, как на картинах Амадео.
Когда сеанс окончился, Амадео снова поднял рычаг. Как только стена ушла под землю, он подошел к Алине, взял ее за руки и медленно вывел из куба, вдохновенно глядя ей в глаза.
- Я поняла, что делает ваш флюид, Амадео, - сказала Алина.
- Део. Зовите меня Део. И прошу, обращайтесь ко мне на ты, - ответил он, не отрывая от нее ни рук, ни взгляда.
- Он мягко будит через нас того, кто нас создал. Создатель не просыпается окончательно. Он лишь ворочается в полудреме и продолжает спать дальше. Но за это мгновение, что предвечный смотрит сквозь нас, как сквозь сон, своим едва раскрытым глазом, нам в свою очередь открываются тайны, будто случайно утекшая через его взор крошечная слезинка. Только этих тайн в ней ничтожно мало. Таких непостижимых, пока он спит, но таких очевидных, когда они к тебе попадают сквозь беспокойство его сна.
- Я знал, что вы поймете флюид так глубоко, как не смог понять его даже я. Впрочем, он таким и не был, пока вы не приложили к нему своей силы.
Амадео хотел сжать Алинины руки чуть сильней, но она их высвободила и принялась задумчиво ходить по лаборатории.
- Благодарю вас… тебя за сеанс, Део, - вдруг озадачено остановилась она. – Это было самое удивительное явление, что когда-либо со мной случалось. Я должна обдумать все произошедшее.
- Конечно, располагайтесь. Я могу принести вам чай…
- Наедине с собой, - прервала его Алина.
- Разумеется, - в голосе Амадео снова появилась та отстраненность.
Он подошел к камере, извлек из нее снимки и протянул их Алине:
- Они ваши, - холодно сказал Амадео.
- Но ты же говорил, что они для твоего дневника.
Амадео флегматично усмехнулся.
- То, что я видел, достойно новой картины. Фотографии – это слишком мелко для таких воспоминаний.
- Благодарю, - приняла их Алина и, мельком пробежавшись по снимкам взглядом, все же остановила его, не в силах оторваться от увиденного.
Она схватила прядь волос и внимательно рассмотрела ее.
- Что это? Почему они стали голубыми? - спросила она.
- Кажется, это ваш новый цвет волос, который вам очень идет, - неохотно ответил Амадео. – Временный побочный эффект от знакомства с флюидом.
Алина ничего не ответила, лишь задумчиво направилась к выходу.
- Прощайте, - отворачиваясь, все так же холодно сказал он.
- До новых встреч, - отвечала Алина, поднимаясь бегом по лестнице.
Всю ночь Амадео не мог заснуть. Он понимал, что после сеанса Алине хотелось побыть в одиночестве, но приблизиться к своей возлюбленной, увидеть ее расцвет, отчасти послужив его причиной, а потом наблюдать, как она ускользает, - непросто.
Он корил себя за свою несдержанность и поспешность проявленных чувств, за бесцеремонно вспыхнувшую веру в ответ на них. С холодного и расчётливого толка его сбила Алина из будущего, внушив ложные надежды. Но Амадео знал верный способ исцелить душевные раны. Он вновь ушел с головой в науку и искусство.
Алина тоже днями пропадала на тренировочных полях и в оружейных залах. Они встречались лишь на испытаниях, общих собраниях, где вежливо здоровались и обсуждали все насущные вопросы. И никто не понимал, что между ними происходит, даже они сами. Эта загадочная отдаленность продолжалась около недели.
Однажды глубоким вечером Амадео, уже готовясь ко сну, проводил время за дневником. В гостиной живо потрескивал камин. Увлекшись записями, Амадео не заметил, как дом наполнился жаром, а горячий травяной чай добавил внутреннего тепла. Он расстегнул сорочку и распахнул окно. Вечерний студеный воздух быстро охладил тело, но слегка обжег душу. Амадео вспомнил Алину, вечно с расстёгнутым нараспашку ментиком, а то и вовсе без него даже в терпкие морозы. В его воображении против всякой умственной воли словно по живому рисовался ее образ на коне: всегда чуть растрепанные волосы, прямой, сильный, но тонкий стан, чистый и бесстрашный, но всегда чуть наивный взгляд огромных серых глаз, неуловимая, но уверенная и твердая легкость, с которой она управляет своим скакуном. Амадео даже отчетливо услышал отдаленный топот копыт. Вгорячах он хлопнул окном, едва не разбив стекло.
- Нет, - сказал он вслух. – Это невыносимо. Я не смогу вот так просто видеться с ней каждый день.
Он быстро ходил по комнате, что-то отчаянно и нервно ища, но так и не нашел нужного. Наконец он спустился в лабораторию и включил один из своих механизмов, который в считаные мгновения изготовил ему небольшой, но вместительный чемодан, искусно украшенный мелкой сеткой золотистых вензелей А.Д.
Амадео вновь поднялся в дом и принялся небрежно складывать в него свои записи, книги, вещи.
- Свет поймет меня, - бубнил он себе под нос. – Я сделал свое дело. Вся восьмерка готова. Ах, нет. Теперь снова семерка.
Он не заметил, как ему опять стало невыносимо жарко. Амадео скинул с себя сорочку, но никак не мог найти свежую. Чертыхнувшись, он снова направился в лабораторию к механизму, но услышал стук в дверь. Не допустив никакой мысли о том, кто бы это мог быть в столь поздний час, он просто разъярённо открыл дверь. На пороге стояла Алина. Они молча смотрели друг на друга. С лица Амадео пропала всякая ярость, он снова был счастлив поддаться силе этих небесно-серых глаз. Ни сказав ни слова, Алина поцеловала его, подтолкнув в дом и захлопнув за собой дверь.
Спустя долгую ночь, что уже сменялась рассветом, они все так же, не находя слов, но томясь в абсолютном счастьи, лежали на тесной кровати.
- Я думал, случилось то, чего я боялся больше всего, - Амадео прервал тишину первый. – Что с флюидом вы стали…
- Серьезно? – рассмеялась Алина. – Все еще вы?
- Хорошо, - смутился он. – Что ты станешь совсем недосягаема и неуловима. Слишком увлечешься тем новым, что тебе открылось. А я останусь в тени всех этих манящих тайн.
- Ты прав, - уверено посмотрела на него Алина. – То, что открыл мне флюид, захватило меня. Но еще до сеанса у меня произошло еще одно открытие. И оно поразило меня куда глубже.
- И что это за открытие? – искренне удивился Амадео.
- Ты, - ответила Алина. – Я поняла, что нет тайны сложнее и прекрасней, чем свет души другого человека. Я всегда пренебрегала этой идеей. Я просто ее не понимала. Любовь – это самое великое вдохновение, какое только может испытать человек. Даже если б эта сила не взяла надо мной власть, я бы отчаянно призывала ее и покорно отдала бы ей всю себя. Нет, не подумай превратно. Не в подчинение возлюбленному, а именно этой силе. Она буквально приказывает всему моему существу жить и расцветать такой красотой, о которой я даже не подозревала. И повторю: все это случилось со мной до флюида, в нашу первую встречу.
- А вот я бы каждую ночь с радостью отдавал всего себя в подчинение именно вам. Простите, никак не могу перейти на ты.
- Я же говорила, что ты ужасный пошляк, - рассмеялась Алина.
- С возрастом люди становятся пошлей, - ответил Амадео. – Особенно мужчины. Но, знаете, я замечал, что, несмотря на кокетливые возмущения, дамам это нравится. Но только при трех условиях: мужчина должен быть приятной наружности, не слаб умом, а пошлость его должна быть в меру навязчива и идти исключительно от души, а не от половых органов.
- А ты неплохо изучили дам, - удивилась Алина. – И сколько же тебе лет?
- Вчера исполнилось 264.
- Боже, я отдалась старику. Какой позор, - изображая отвращение, засобиралась Алина.
- И вы стали моим самым дорогим подарком за все это время. Прошу, не уходите!
- Я опоздаю на построение, - одевалась она, глядя в окно, откуда солнечный свет пока несмело прокрадывался в комнату.
- Вы и так на него опоздаете, - любовался ей Амадео.
- Надеюсь, к вечеру ты разберешь свой чемодан, - наконец заметила следы вчерашнего отчаяния Алина.
- Должна признаться, - остановилась она у двери. – Меня тоже терзали страхи о том, что ты слишком требователен, избалован женским вниманием, и я для тебя слишком проста.
- Не буду отрицать первые два пункта. Отчасти из-за второго мне пришлось так тщательно уединиться, ведь особо влюбленные дамы меня настойчиво искали. Но вот с последним – не соглашусь. Вы еще слишком молоды, и пока плохо себя знаете. Но я повидал много людей, в числе которых безусловно были и женщины. Я даже не желаю вас ни с кем сравнивать. И не хочу раскрывать вам ваших же карт. Придет время, и вы поймете, о чем я.
- Иногда ты напоминаешь мне Свет, - подозрительно всматривалась в него Алина.
- Наше сходство в опыте, - улыбнулся Амадео. – И в том, что мы безмерно ценим того, с кем не нужно вести игр.
Алина вышла на улицу. Солнце так ударило ей в глаза, что она крепко зажмурилась, закрываясь рукой. А когда снова открыла, перед ней стояла Свет. Только не в военном мундире, а в черной кожаной косухе из заезженных модных подборок Pinterest-а.
- Мы приземлились, - тихо сказала она с лицом, какое обычно делают, когда понимают, что сейчас придется в ускоренном темпе вытаскивать человека из особо тяжелой депрессии, чтобы он просто смог выйти из самолета без помощи санитаров.
Алина повернула голову и увидела Радия. Он тянул к ней руки и по ее мнению имел жалкий вид тупого школьника, который только что пережил что-то непосильно глубокое, что его жалкий мозг, напичканный трэпом и scam-схемами, не в состоянии переварить.
- Убери руки, придурок! – невнятно прокричала Алина, одернув его.
Всего за час полета она словно пробыла в коме и заново училась говорить.
- Помоги встать, - все так же промямлила она Свет.
Та с легкостью подхватила ее и повела к выходу.
- Все в порядке? – сыграла слащавую заботу стюардесса, чего только ни повидавшая на частных рейсах.
- Конечно! Кто-то боится летать, и поэтому немного перебрал, - подмигнула ей Свет.
- Не отставай, - шепнула она Радию, который беспомощными порывами пытался вернуться в прежнее состояние и заставить свое тело двигаться естественно, но вместо этого он таращил глаза, постоянно пытался встать, но в последний момент спохватывался, будто вспоминал о чем-то более важном, и хватал воздух ртом.
- Что это с ним? – уже четче, но все так же обессиленно спросила Алина.
- У него шок, - отвечала Свет, помогая спускаться Алине по трапу.
- А со мной? – спрашивала она, флегматично повиснув на шее у Свет.
- У тебя кое-что похуже, но не сильно.
- А что с нами, Свет? Что с нами? – Алина ловила взгляд Свет, но та была то ли слишком занята безопасностью Алины и смотрела под ноги, то ли намеренно избегала контакта глазами.
- С нами всегда происходит жизнь или смерть, - отвечала Свет, перешагивая с Алиной последнюю ступеньку. – Другого не дано. Да и куда еще? Мы с этими-то двумя еле справляемся.
Следом за ними спустился Радий. Он все еще подергивался, но уже приходил в себя.
- Ты бы себя видел, - рассмеялась каким-то безжизненным смехом Алина, после чего ее взгляд стал совсем тяжелым.
- На себя посмотри, - дернув плечом ответил он.
Алина боролась с парализующей меланхолией изо всех сил. Она убрала свою руку с плеча Свет и сделала несколько шагов самостоятельно, показав жестом, что помощь не требуется.
- Я в норме. Так… Что у нас дальше по плану? – пыталась она выбраться из глубокого уныния неуклюжей суетой, подавляя слезы. Но стоило всплыть в ее разуме хоть одному моменту из пережитого в самолете прошлого, как ноги подкосились сами собой. Алина упала на колени, не в силах остановить вырвавшееся отчаяние.
- Верни меня туда! – кричала она Свет. – Верни к тому месту, к тем людям, к тому волшебству! Верни меня к прежней мне! Верни меня к нему! Я не хочу жить в этом убогом мирке!
Повторяющимся «тихо-тихо» Свет успокаивала ее не долго. Она сделала от Алины несколько строевых шагов, развернулась, так громко топнув ногой, что Радий снова дернулся, а Алинина истерика сменилась непониманием. С каждым вдохом Свет словно вытягивалась еще выше, хотя, казалось, уже некуда, и наполнялась тем величием из далекого прошлого.
- Офицеры, встать! – звучно скомандовала она, от чего даже стюардессы у трапа виновато поправили пиджаки и выпрямились.
Всхлипывая, Алина медленно поднялась. В ее тяжелом взгляде мелькнуло понимание. Еще пару раз дернувшись, по струнке вытянулся Радий и встал рядом с Алиной.
- Прямо сейчас мы находимся в том месте и с теми же людьми, - продолжала чеканить каждое слово Свет, - хоть и не в полном составе.
- Вернем ли мы былое волшебство и звенящую тонкость бытия - выбор за нами, - браво вышагивала она из стороны в сторону, убрав руку за борт куртки по старой привычке.
- Если вы еще не поняли, убогий мирок исключительно в наших луч…, - запнулась она, - руках. И если вам что-то не нравится, придется строить его с нуля.
- Да разве мы успеем хоть что-то за нашу короткую жизнь? – спросил Радий.
- Хотя бы зададим вектор, - стрельнула в него строгим взглядом Свет. – Кажется, вы снова не поняли, что нам еще в нем жить. Если не эту жизнь, так другую.
- А теперь за мной! – снова скомандовала она.
Стюардессы махали им вслед с дорого оплаченной улыбкой. Она демонстрировала убедительное сожаление о расставании с удивительными людьми, даже кратковременная встреча с которыми была настоящим чудом.
- Солевые, - пояснила одна другой, не прерывая своего лучезарного прощания.
Глава 7. Анжела Степановна
- До какой поразительной неузнаваемости могут измениться люди, - косилась Алина на Радия уже на подъезде к усадьбе, но, отвернувшись обратно к окну, поняла, что не только люди, но и города.
- Это ты о себе? – проворчал он и тоже демонстративно уткнулся в тонированное стекло такси.
- Вернииии мне всёёё! – снова развернулся Радий. - Я не могу жить в этом жалком миркееее! – передразнивал он Алину, на что та злостно колотила его кулаком по плечу.
- Да ты хоть знаешь, что такое действительно жить в жалком мирке на самой окраине Омска? – спросил он.
- Подумаешь, я тоже живу на окраине провинциального городка, - фыркнула Алина. – Но в отличие от тебя как-то справляюсь со своими комплексами.
- Только жить в новом районе на хате, которую батя подарил любимой дочке и подкидывает ей каждый месяц около полтоса, - это одно. А наблюдать из окон прогнившей панельки с текущими потолками, как твой очередной кореш прямо во дворе откидывается от крокодила, - это другое. Думаешь: нет, я не хочу, как он, пойду лучше попью чай и подумаю, как поднять бабла, чтобы свалить из этой дыры. Но открываешь холодильник, а там кроме заплесневелого варенья и мазика ничего нет. Завариваешь последний пакетик, убираешь с варенья плесень, включаешь комп, а до тебя доходит, что интернет не оплачен. Сидишь ждешь, когда мать придет ночью с работы и принесет пожрать. А от скуки делаешь домашку, читаешь книги из старого шкафа и палишь, как этого твоего кореша уже дохлого увозят на скорой.
- Как мило, - неумело демонстрируя равнодушие, ответила Алина. – Ты уже успел меня соскамить?
- Да кому ты нужна, нищебродка? Думаешь, таких, как ты, трудно прочитать?
- Легко потерять и невозможно забыть, - с тем же флегматичным раздражением добавила Алина.
- И да, - снова развернулся Радий. – Со своими комплексами я справляюсь красиво, а такие, как ты, молча текут и судорожно пилят сториз в инсту, чтоб показать, что они наконец-то тоже дотянулись до флекса уровня повыше. А ты как справляешься? Барабанишь свои ссаные песенки, которые нафиг никому не нужны? До вашей провинции еще не дошло, что продвижение мутится за счет годного контента с сиськами и за бабки? А не за счет одинаково унылых фоток в убогих шмотках с алишки.
- Это твои шлюхи раскрыли тебе все секреты продвижения?
- У каждой моей шлюхи подписоты в сотни раз больше, чем у всей вашей группы вместе взятой.
- Хочешь подтянуть меня до их уровня? Какая забота. Спасибо, обойдусь без твоего блестящего продюсирования.
- И да, - добавила Алина, - каким бы роскошным ни был твой флекс – это просто пробка, которой ты пытаешься заткнуть рану в груди вместо того, чтобы лечить.
- А ты не заметила, что в этом жалком мирке, - продолжал он цитировать Алину, – вообще ничего больше не осталось, кроме флекса?
- Осталось, - ответила она, будто сама в это только что поверила. - Просто тебя сломало заблуждающееся большинство, как и меня. Как и всех нас.
- Думаешь, я не знаю, что сиськи и деньги решают? – продолжила она спустя непродолжительную паузу. – Надежды, которые я возлагаю на творчество – не прославиться и завоевать мир, а найти людей, для которых слово «смысл» хоть что-то значит. Даже весь твой флекс направлен на поиск людей, только ты пытаешься купить их за деньги, а я пытаюсь привлечь их своим творчеством. Вообще все наше проявление: ума ли, творчества, денег, вкуса - это ничто иное, как поиск людей. Но почему-то нам стыдно в этом признаться. Интересно, почему? – задумалась Алина.
- Только на бабки ведутся все без исключения, даже любители смысла. А умом и творчеством ты только отталкиваешь людей, потому что каждый думает, что это он тут самый умный и творческий, а ты только бесишь его тем, что хоть что-то делаешь пока он страдает от контент-ожирения и давится очередным постом из соцсетей. Так что единственное, чем искренне можно привлечь чье-то внимание в нашем мирке, - чистый флекс. Кто не принял эту религию, обречен на вечные поиски и страдания.
- Оставлю тебя с твоей религией. Слышала, что особо религиозные страдают фанатизмом.
Радий снова отвернулся к окну, но не с обидой, а словно о чем-то задумался.
- Мысль современного человека утеряла доверие, - сказал он совершенно другим тоном, будто погружение в глубокие думы оставило где-то далеко на поверхности все наносное. - Она стала скучной и напоминает тусклый отголосок чего-то уже миллион раз пролистанного в соцсетях. А вместе с мыслью утерял доверие и ее произносящий. То, что человек разделяет какую-либо идею, лишь классифицирует его, но не определяет уникальные интеллектуальные или душевные качества.
Чем дальше он говорил, тем больше его голос, манеры и даже ход размышлений напоминали Амадео.
- Человеческая мысль утратила свой тонус, - продолжил Радий. - Она больше не звенит свежестью, а воспринимается как очередной едва заметный всплеск глобального потока информационных нечистот. Все сложней отличить глубоко осмыслившего сказанное, от того, кто лишь инстинктивно, по-птичьи вторит инфопотоку, что его захватил. У человека больше нет мотивации генерировать сложную, привлекательную мысль. Ее проще найти и, искренне, разделив идею, воспроизвести. Информационный поток показал и доказал нам, что думы людей крайне архетипичны. Нет смысла растить идейное зерно. Достаточно ввести в поисковик ключевые слова и воспользоваться интеллектуально-философским урожаем лучших умов человечества, который развлекательно переварили говорящие головы из тематических тиктоков.
На мгновение Алине снова будто попала в прошлое и слушала утонченного и проницательного Амадео, а не потерявшегося в смыслах школьника, нашедшего спасение в обезличенных массовых ценностях.
- Что все же способно глубоко заинтересовать утомленный человеческий ум, так это мысль или форма, представляющая собой столь гармоничное и уникальное сочетание всем хорошо известных шаблонов, что из их безупречного сплетения будто узнается что-то новое. И не из логики, а из чувств и душевных порывов, что отзываются на безотказно действующий код этой комбинации.
У Алины что-то кольнуло в груди такой же трепетной и приятной, но глубоко забытой болью из воспоминания.
- Истинный интерес к человеческой мысли вызывает не выбор каких-либо популярных идей и приверженность им, а талант видеть в этих идеях инструмент и расходный материал, взгляд не ремесленника, а архитектора, - подытожил Радий.
В этот момент он увиделся Алине таким настоящим, будто обнаженным.
- Отлично отыграл Амадео, - съязвила Алина, не выдержав влюбленно-меланхолической боли.
- Зачем мне играть себя? – посмотрел он ей в глаза.
- Тогда зачем тебе играть тупого рэпера из криминального района?
- Это тоже я. Только слово «тупой» здесь явно лишнее.
- Ну-ну.
- Я не персонаж из фанфика или дорамы. Живые люди куда многогранней персонажей.
Снова повисла пауза.
- Ловко ты обесценил человеческую мысль, - нарушила ее Алина.
- У людей больше доверия не друг к другу, а к алгоритмам, - ответил Радий. - К руке, что заботливо кормит индивидуально отобранным контентом. А когда все становится так грустно, в беспроигрышной радости каждого остается только старая добрая классика – сиськи, деньги и демонстрация их наличия другим.
- И снова здравствуй, Радий, - ехидно улыбалась Алина. - Не могу сказать, что рада твоему возвращению, но в наших реалиях ты выглядишь правдоподобней и убедительней, чем Амадео.
- Приходится мимикрировать и обрастать социальными защитами.
- От кого защищается такой флекс-гангстер? – продолжала она ерничать.
- От таких, как ты, - не задумываясь ответил Радий, глядя Алине в глаза.
И снова повисла пауза. Ей очень хотелось продолжить язвить, но в последних словах Радия Алина увидела надежду на то, что, может быть, она ему не так уж и безразлична.
- А как же талант? – спросила она. – Талант же всегда побеждает.
- Талант тоже меряется по наличию в нем привлекательных форм и денег. Что-то я не замечал, чтобы девочки охотней слушали Чайковского, а не оттюнингованных пластикой и 10-ступенчатым косметическим уходом кейпоперов в дорогих шмотках.
- Ого! Откуда такая осведомленность о десяти ступенях? Сам используешь или опять шлюхи просветили? – не выдержала Алина.
- Ну сама подумай. Будь ты страшила с жирными боками, как ты красиво ни пой на фоне облезлых обоев, а твой талант, записанный с плохим звуком, никому не сдался.
- Согласна, - ответила она. – Но если на каждом последующем видео я буду стройней, чем на предыдущем, а фон и звук будут становиться лучше, то это совсем другое дело. Жируха, которая постепенно начинает соответствовать своему таланту во всех отношениях, - гораздо более интересное явление, чем готовенький проект. А вот когда она задержится на пике своего расцвета, интерес уже не будет таким живым. Для новых зрителей она уже будет тем самым готовеньким проектом. Человеку всегда интересней наблюдать рост и преодоление, чем застывшее совершенство.
- Однако, чтобы получить быструю эмоцию, любой предпочтет воспользоваться готовым совершенством. А что у нас осталось, кроме быстрого дофамина, щедро подаренного нейросомелье?
- Кстати, о нейросетях, - злорадная Алинина улыбка не предвещала ничего хорошего. – Не обидно, что в этом времени авторство принадлежит не тебе?
- Для меня это не открытие, а пройденный этап, - с безразличной усталостью ответил Радий. – К тому же тогда мне удалось это воплотить гораздо тоньше.
- С последним даже не поспорю, - пробурчала Алина.
- Да и вообще, - всякий раз, когда Радий о чем-то крепко задумывался, у Алины захватывало дух от того, как сильно он напоминает Амадео, - что соцсети, что нейросети – глупости это все. Одни сладко заполняют пустоту, другие не оставят ничего, кроме нее. Люди озабочены доказательствами своего существования. Им постоянно нужен наблюдатель. Если при живом общении наше жалкое бытие видится со всех сторон, то в соцсетях отсекается все неугодное. Через них ты не только убеждаешь себя в своем существовании, но и в том, что оно не такое уж и убогое. А вот нейросети обещают обесценить наблюдателя и все, что тот когда-либо видел, и оставить человека в темнице своего я. Один на один с самим собой. В нынешнее время нейросетям не нужна та тонкость из наших воспоминаний. Сейчас у них другая задача. Лишь на первый взгляд созидательная. На самом же деле им, как мяснику, суждено выполнить грязную и жестокую работу. Я не про восстание машин, а про оголенное до костей одиночество человека, от которого безжалостно отрезали всякие смыслы.
Пока Алина с Радием на заднем сидении обменивались мыслями и демонстративным разочарованием друг в друге, Свет не проронила ни слова, о чем-то крепко и недобро задумавшись.
- Приехали, - непривычно низким тоном сказала она.
Только после внезапно прозвучавшего голоса Свет, Алина вернулась из размышлений в реальность и заметила, как при абсолютно ясной погоде, столь редкой для осеннего Петербурга, непонятно откуда возникло облако густого серого тумана, из которого сначала показались высокие резные ворота, а затем слабые очертания усадьбы. Впрочем, чем больше Алина всматривалась в спрятанное мглой двухэтажное здание, тем больше понимала, что название у него гораздо привлекательней, чем оно само.
- Нам точно сюда? – с робкой надеждой на отрицательный ответ спросил Радий.
- Точно, - все так же недобро ответила Свет, уверенно направляясь к воротам. Их высокие прутья и черные изгибы с каждым мгновением нарастающей тишины казались все более зловещими, пока такси уносилось вдаль.
- А здесь, вообще, есть кто-то живой? – этот вопрос от Алины прозвучал скорее для поддержки Радия. Ей было глубоко все равно, кто находится в этой усадьбе и что ее там ждет. И дело было вовсе не в доверии к Свет, а в том, что каждая микрокапелька загадочного тумана сквозь кожу будоражила ее внутренний океан. Ей хотелось жадно вдыхать серое облако. В подвально-грибном аромате повисшей в воздухе сырости чувствовалось что-то первородно-утробное, откуда когда-то пришла всякая жизнь. Алина, уже не скрывая, жадно вдыхала мглу.
- Полегче, - остановила ее Свет прямо перед воротами. Она была все так же сурова и строга.
- Точно так же пахло в скинии возле чаши! - снова часто задышала Алина, но уже не от странной жажды, а от волнения.
- Это особняк с призраками? – прямо спросил Радий, чуть отходя от ворот.
- Нет, - Свет с пронзительным скрипом открыла старую дверь. – Это особняк с Анжелой Степановной.
- Звучит так, будто это что-то пострашнее, - замялся Радий.
- Очевидно, что не заперты, - напрягся он. – Кому в здравом уме захочется туда идти?
Ближе к усадьбе туман сгущался, но, словно решето, пестрил мелкими просветами, сквозь которые тоненькими трубочками проникали солнечные лучи. Они сказочно, но жутковато освещали совсем не заброшенный газон и фигурно выстриженные кустарники. В сером облаке было тепло и уютно. Оно словно образовывало свой микроклимат, где не по-ноябрьски ярко и сочно зеленела трава, а в кронах деревьев, из которых то и дело доносился весенний щебет птиц, лишь изредка попадались желтые или красные листья. В лучах совсем по-летнему витали былинки, кружились бабочки и подвисали сирфиды. Зловещий с виду туман словно трепетно, но надежно прятал в себе жизнь.
- А тут не так уж и жутко. Даже наоборот, - улыбнулась Алина, подставляя руку большой нежно-фиолетовой бабочке. В ее словах было успокоение для Радия, который смотрел на все с подозрением, и надежда на то, что Свет не будет так торопиться, а позволит хоть немного насладиться лужайкой, усыпанной светом маленьких солнечных прожекторов. Но Свет стремительно направлялась к широкой каменной лестнице, с двух сторон охраняемой огромными идеально сохранившимися каракатицами. Каждый изгиб их тела тонко белел нежным мрамором. На мгновение Алине показалось, что это и не камень вовсе, а затаившиеся перед атакой моллюск, который лишь очаровательно замаскировал свою кожу и вот-вот выбросит пару спрятанных щупалец.
Сама усадьба была совсем ветхая. Вовсе не туман, а она придавала мрака сказочной полянке. Окна уже давно были без стекол и зияли темнотой, а ярко-красный кирпич в клочьях тусклой отделки напоминал мясо, едва прикрытое старческой кожей.
- Подождите, - остановился Радий, всматриваясь сквозь туман в окно усадьбы. – Это что за?..
- Где? – с энтузиазмом спросила Алина, будто долго ждала такого вопроса.
- Вон в том окне! И в том! И вон там! – указывал он на какие-то странные темно-серые мешки, обнаруживая их снова и снова.
- Может, это занавески? – щурилась Алина, но один из лучей попал прямо на странную выпуклость.
- Оно слишком подозрительно блестит, - еле проговорил Радий.
- Тогда, может, полиэтилен? – предположила она. - Таким часто закрывают разбитые окна.
- Оно шевелится, - голос Радия слегка дрогнул. – И покрыто какой-то слизью.
- Да, это скорее напоминает часть щупальца, - спокойно анализировала Алина.
- А вон там вполне себе полного, - Радий робко показал на длинный блестящий кончик, свисавший со второго этажа. Темное щупальце не столько шевелилось, сколько медленно и еле заметно пульсировало проходящими по нему волнами, словно обнимая усадьбу.
Радий дернулся на выход без лишних слов.
- Стоять! – Алина в последний момент поймала его за капюшон толстовки.
- Не так эстетичен бог, как его малюют, - пояснила она, крепко сжимая руку Радия. – Я такое уже видела. Не бойся.
- Не обижай Анжелу Степановну, - с неожиданной ехидностью сказала Свет. Она смело поднялась по лестнице и замахнулась кулаком, чтобы как следует постучать в дряхлую дверь.
– В свое время она была эталоном, идеалом, самой эстетикой, - обернулась она к Алине и Радию. - Можно сказать, что все прекрасное, что вы когда-либо видели, пресловутое золотое сечение – ее щупалец дело. Вот только богом я бы ее не стала называть. Так… Его неудавшийся эксперимент.
На последней фразе Свет со злостью несколько раз ударила кулаком в дверь, от чего та еле устояла. После первого же удара щупальца мгновенно ускользнули в темноту окон, а туман закрыл все свои просветы и стал сгущаться. Алина с Радием у подножья лестницы уже едва видели Свет во мгле.
- Пойдем, - дернула его Алина и потянула за собой к ступенькам.
- Нам конец, - бормотал Радий, несмело вырываясь.
- Не бойтесь! – кричала Свет. – Анжела Степановна нам ничего плохого не сделает! Она ведь сама благодетель!
С каждым словом ее ярость нарастала. Алине даже показалось, что у Свет слегка загорелись глаза тем хрустальным излучением, как на картине из лаборатории Амадео.
- Открывай! – уже нечеловеческим голосом орала Свет. – Мы тогда с тобой не закончили!
- Мы еще можем сбежать, - шептал Радий Алине.
- Вали скамить мамонтов, тупая ты школота, - отпустила она его, чуть толкнув по направлению к воротам.
- А вдруг этот Ктулху нас сожрет? - дрожал Радий, но отчего-то не убегал.
- Анжела Степановна! Нехорошо уходить от разговора! – Свет продолжала ломиться в дверь и напоминала одержимого маньяка.
- Ты где-нибудь видел, чтобы моллюски ели людей? – угрожающе спросила Алина.
- Нет. Я видел, что они их создали. Там… В самолете видел. А едят их как раз люди.
- Ты мне надоел. Делай что хочешь. Я ни за что не вернусь к прежней жизни. Несмотря на видимую наполненность, она мучительно пустая. Только после встречи со Свет я наконец чувствую себя собой. Даже если меня сожрет Ктулху, оно того стоило.
Из усадьбы послышалось, как неправдоподобные шаги нарочито выстукивали неспешную походку.
- Черт-черт-черт, - метался Радий. – Ты права.
Он выдохнул и спрятался за Алину.
- Я остаюсь, - вцепился он в нее, как напуганный ребенок. – А завтра выйдут новости о том, что мы бесследно исчезли в логове секты, поклоняющейся гигантским моллюскам.
- Ты еще не понял? – раздраженно развернулась к нему Алина.
- Что? – растерянно смотрел он на нее.
- Мы и есть эта секта. Мы и есть эти моллюски. Точнее, то, что от них осталось.
- Минуточку, - возразил Радий. – Я не замечал за собой таких тентаклей. Ну разве что один.
- Уверена, ты себе льстишь, - Алина внимательно всматривалась в щели двери. Шаги приближались.
- Там и тогда тебе все очень даже нравилось, - шепнул ей на ухо Радий, сильнее вцепившись в Алину то ли от страха, то ли от нахлынувших воспоминаний.
- Это было там и тогда, - резко ответила Алина, покраснев.
Дверь медленно открылась. На пороге стояла меланхоличного вида знакомая женщина лет пятидесяти. Ее меланхолия была не легкая и романтично-наигранная, какая часто бывает у одиноких дам такого возраста, а гнетущая и застарелая, успевшая огрубеть и повиснуть неподъемной грудой опыта и воспоминаний в тяжелом взгляде, одновременно глубоко уставшем, но настойчиво хранящим тусклый свет всесозидающей веры. Во всем ее виде было что-то чопорно-дореволюционное: от длинного темно-серого платья с аккуратными белыми кружевами на воротнике и оборках рукавов до опрятной прически и осанки, словно поставленной особой любовью к этикету держаться в обществе.
- Ну здравствуйте, Анжела Степановна, - настойчиво вошла Свет, заставив женщину посторониться.
- Входите, - с изучающим безразличием пригласила она Алину и Радия, отвечая на их вопрошающие лица.
Свет нагло расхаживала по усадьбе, вернее, по ее останкам, провоцируя всем своим видом на конфликт. Даже выражение лица у нее было такое, словно она раздраженно перебирает в голове всевозможные колкости, чтобы выкинуть самую язвительную. Алина поймала себя на мысли, что впервые ей неловко за Свет. Радий же немного расслабился и повис в едва сдерживаемом любопытстве, где те страшные щупальца и кому они принадлежат.
- Первая комната направо по коридору – для гостей, - направила Анжела Степановна Свет, которой будто и самой на мгновение стало стыдно за свое нахальство, и та немного растерялась, поймав себя на мысли, что не знает, куда идти в чужом доме.
- Часто ли у вас бывают гости? – усмехнулась Свет, но вопрос остался без ответа.
Анжела Степановна неспешно вела всех за собой по облезлому коридору, тускло освещенному сквозь прохудившиеся потолок и стены. Под ногами нещадно хрустели обломки штукатурки, но походка женщины оставалась на удивление бесшумной, словно она знала, куда ступать, чтобы не создавать лишнего шума, или над полом ее тихо несла неведомая сила.
В усадьбе особенно ощущался плесневелый запах сырости. Алина снова начала жадно вдыхать воздух, не в силах держать себя в руках. Чем больше она насыщала им свои легкие, тем сильнее ее погружало в тот самый океан, а за спиной словно расправлялись…
- Не надо, - Анжела Степановна тихонько положила ей руку на плечо. – Дыши спокойно. Тебе лучше оставаться человеком.
Именно в этот момент Алина наконец вспомнила, откуда ей знакомо лицо женщины. Именно оно нарисовалось на спирали гигантской морской раковины, что парила над умирающей Свет из Алининого первого воспоминания.
Анжела Степановна достала из кармана платья ключ и вставила в замок еле державшейся на петлях двери, которая была в таком непригодном состоянии, что не было смысла ее закрывать, не то, что запирать. Сквозь скрип старого замка из комнаты слышались звуки до боли знакомого мотивчика. Громко протрещав, дверь наконец открылась, и Алина узнала советский мультфильм, что с помехами транслировался по старому кинескопному телевизору. На тусклом экране осьминог в очках играл в шахматы, а его дети принимали форму фигур на доске. Старый динамик тихонько протрещал:
Была у детишек плохая черта:
Они как хотели меняли цвета.
Каждый мог сделаться цвета любого:
От темно-красного до голубого.
- А что с ней будет, если она продолжит активно дышать? – в интонации Радия улавливалась неуверенность в том, что он действительно хочет знать ответ, но любопытство одержало верх.
- Станет как я, - обернулась к нему Анжела Степановна, приглашая всех жестом в комнату.
Так называемая гостиная не сильно отличалась от остальной усадьбы, но в ней зиждились хоть какие-то признаки привычного человеческого быта, далекого от комфорта, но функционирующего.
- Но вы же человек, - возразил Радий, располагаясь на одном из старых стульев. Несмотря на въевшиеся в шелковую обивку многочисленные слои пыли и выцветший, местами отколотый лак, стул сохранил утонченную роскошь, как и вся мебель в гостиной.
- Ты уверен? – внимательно посмотрела на него женщина.
- Последнее время я уже ни в чем не…, - от увиденного Радий что было силы вжался в стул и резко побледнел. Даже Алина вздрогнула, отшатнувшись назад. И только Свет улыбалась в странном успокоении, пару раз самодовольно усмехнувшись.
Анжелу Степановну словно в мгновение покинула всякая жизнь. Она повисла в воздухе, будто тряпичная кукла с нарисованным лицом. Зато за ее спиной прозрачными переливами, волнуя пространство, все отчетливей возникало тело гигантского моллюска, заполнявшего почти всю комнату. Он то принимал зыбкую форму и цветовую палитру гостиной, словно небрежно маскируясь, то показывал свое истинное темно-серое тело, величественно и устало складывая под собой щупальца. Анжела Степановна казалась жалкой и нелепой брошью на его скользком блестящем теле, которой он прикрывался, как игрушечным щитом.
«Палка, палка, огуречик,
Вот и вышел человечек,
Вот и вышел, вот и вышел человечек.
А теперь добавим ножек -
Получился осьминожек,
Получился, получился осьминожек!» -
задорно напевал телевизор.
- А вы изменились, - спокойно рассуждала Свет, с жалостной насмешкой глядя в один из глаз моллюску. – Постарели.
- В своей вечной юности ты так же несчастна, как и я, - ответ моллюска прогудел не столько в комнате, сколько в голове у каждого.
- Ладно, - в смущении поникла Свет. – Хватит пугать детей. Они еще молоды и спят здоровым крепким сном, как вы и завещали. Это нам с вами нужно снотворное покрепче.
В секунду моллюск укомплектовался в тело женщины, и Анжела Степановна снова стояла посреди гостиной, скромно сложив руки и тоскливо потупив взор.
- Не желаете ли чаю? – на ее лице словно просияло давно забытое гостеприимство, спугнув черную тень меланхолии.
- Да, мы не откажемся, - осторожно ответила Алина, подавляя пристальным взглядом судорожное отрицание Радия, который еще больше врос в стул и в ужасе мотал головой, словно потеряв дар речи.
Анжела Степановна, воодушевившись простой человеческой суетой, запорхала по комнате от серванта к комоду, от плиты к раковине - и все так же легко и бесшумно.
- Может, нам сесть всем вместе? – покосилась Алина на запыленный овальный стол в углу комнаты.
- Конечно, милая, - отвечала Анжела Степановна, доставая из шкафа упаковку простого человеческого чая в пакетиках и коробку конфет. Не отвлекаясь от бытовых хлопот, она выпустила из-под платья полупрозрачное щупальце к столу и в миг перенесла его в центр гостиной.
- Ох, сколько пыли, - равнодушно удивилась она, подойдя к нему с угощениями в руках и обнаружив, что ставить их некуда.
- Я помогу, - Алина подбежала за тряпкой к раковине, но ничего не обнаружила.
- Садитесь-садитесь, - меланхолично настаивала Анжела Степановна. Тут же над столом снова возник кончик водянистого щупальца и в мгновение собрал всю пыль со стола, заодно его молекулярно отреставрировав.
Свет демонстративно подвинулась к столу и продолжила наблюдать за происходящим с неизменно-издевательской насмешкой. Словно призрак, подполз со стулом в руках Радий.
- Да вы почти очеловечились, - не выдержала Свет. – Ну как, нравится? – она была в мгновении от того, чтобы разразиться зловещим смехом. В Свет буквально закипали обида, гнев и жажда то ли мести, то ли разоблачения.
- Признаться, я уже давно не понимаю, что мне нравится, а что нет. На все его воля, а моей места не находится, - потеряно отвечала Анжела Степановна.
- Но вот эти конфеты, - открыла она коробку Katzenzungen[1], - бесподобные!
На последнем слове с едва выступившей улыбкой она словно подвела поглаживающую черту ладонью, как часто такой жест делают женщины почтенного возраста именно на этом слове.
- Вы всегда отличались высоким вкусом, но в теле человека очевидно что-то пошло не так, - Свет с возмущенным отвращением посмотрела на коробку с тремя пушистыми котятами в облачках, а затем на ее содержимое в виде продолговатых шоколадных конфет с отпечатками кошачьих лапок.
- Кстати, о человеческом теле, стоило ли оно того, к чему вы нас всех привели? - свирепела Свет.
- Живете в гнетущем унынии в вонючих развалинах и даже не замечаете своего упадка. Я ведь не столько про вашу прогнившую усадьбу, сколько про весь мир. Все, на что у вас осталось воли, - вяло радоваться конфетам с самым идиотским названием! – швырнула она крышку с жалостливыми котятами в облачках.
- Пожалуйста, успокойся, - прошептала Алина и осторожно взяла ее за руку, поймав себя на мысли, что Свет описала ее состояние, которое она тщательно скрывает всю свою жизнь.
- Не трогай, - ответила та сквозь зубы и выхватила руку, сверкнув глазами. На этот раз Алине не показалось. Во взоре Свет вспыхнуло хрустально-бирюзовое электричество.
- Извиняюсь, а вы убили эту женщину, чтобы вселиться в ее тело? – тихонько спросил Радий, пока Анжела Степановна с невозмутимой меланхолией расставляла блюдца и чашки из старинного фарфорового сервиза.
- Я понимаю, что тебе хочется мяса и крови в этой истории, - Свет едва сдерживала свой гнев в нарочито спокойном тоне. Лишь суровый взгляд выдавал ее чувства, а закипевший на фоне чайник словно смеялся над ними нелепым бульканьем.
- Но, если для Анжелы Степановны не составляло труда сотворить все самое прекрасное в этом мире, то склепать тело театрально-унылой тетки – примерно, как привести в первозданное состояние дореволюционный стол, за которым ты сидишь. И вообще, не отвлекай взрослых от серьезных разговоров. Скушай конфетку.
Свет с угрожающе-пристальным взглядом настойчиво подвинула к Радию коробку с шоколадом, будто приставила пистолет, на что тот дрожащей рукой послушно взял кошачий язычок.
- Так же, как я всегда отличалась высоким вкусом, ты всегда была одержима развитием, расцветом, - ностальгически перечисляла Анжела Степановна, разливая по чашкам кипяток из старинного медного чайника.
- Как говорится, бессмысленным и беспощадным, - добавила она.
- А вы очевидно одержимы упадком, в котором так много смысла, что его видите только вы, - Свет нервно распаковывала пакетик чая, что протянула ей Анжела Степановна из отдельной коробки.
- Серьезно? Решили успокоить меня ромашкой? – она брезгливо рассматривала упаковку. – Не проще ли меня вырубить одной только мыслью, как тогда?
- Ну, во-первых, с тобой не так просто справиться, - с мечтательным сожалением ответила Анжела Степановна. – А во-вторых, я вмешиваюсь в ход событий только в самой крайней необходимости.
- Тогда и была самая крайняя необходимость! – Свет так пронзительно закричала, что у Радия снова затряслась рука с пакетиком, но он так славно держался, что можно было подумать, будто просто решил побыстрее заварить чай.
Алина заметила, что от волнения у него делался крайне интеллигентный вид, а манеры становились утонченными и слегка высокомерными, как у Амадео. От увиденного она потупила взор и сдержанно улыбнулась.
- Ты была ранена, а твоя армия разгромлена, - Анжела Степановна спокойно села за стол, присоединившись к гостям.
- И вместо того, чтобы исцелить меня и дать отпор, вы решили меня добить. Не Амон настоящий предатель, а вы!
По щеке Свет скатилась слеза. Она исподлобья смотрела на Анжелу Степановну с такой кристальной обидой, что это обретало какую-то восхитительную драматическую эстетику. На мгновение Алине показалось, что именно с этого взгляда писался Кабанелевский «Падший ангел».
- Твои раны были слишком глубокими. И ты оказалась последней выжившей. Все остальные уже отошли в мир иной. Твой конец был лишь вопросом времени и мучений, которых я тебя лишила.
- Благородство и добродетель - еще одни из ваших отличительных черт, - с усталостью от своей обиды Свет сделала глоток чая и тоже взяла конфету, которую с демонстративным пренебрежением рассматривала каждый раз, прежде чем откусить.
- Только они всегда были с налетом лицемерия, - добавила она.
С каждым укусом пренебрежение спадало. Видимо, шоколад оказался не так плох, как его название.
- Я никогда не была у тебя на службе, но всегда тебе помогала, - честно посмотрела на нее Анжела Степановна.
- Не буду спорить, тогда я не совсем тебя понимала. Но пожив в имитации человеческого тела с пару веков, окончательно разобралась в твоих чувствах, - продолжила она.
Во взгляде Свет сквозь обиду появился интерес, недоверчивый и опасливый.
- Да причем тут мои чувства! – словно чего-то испугавшись, снова напала она. – Вы одна могли разгромить все его войско!
- Это под большим вопросом, - задумчиво ответила Анжела Степановна. – Он выбрал самую верную стратегию – взять количеством, превосходящим наше в миллионы раз. У меня было слишком мало шансов.
- И вы решили не рисковать ради всего того, что сами же создали.
- Ты забываешь, что это была ваша война, а не моя.
- Да, я забываю, что разрушения и защита для вас – это слишком мелко, слишком скучно. Вы предпочли с благородным пренебрежением стоять в стороне от этой грязи. Впрочем, это для вас даже отличный повод - создать новое. Только я что-то не вижу здесь ваших шедевров. Ни в усадьбе, ни в мире. Остались лишь руины и культурные надругательства на ними. Новый мир переварил все прекрасное, что оставил после себя мир прежний. Или руинизм – это ваш новый стиль?
- Ты всегда была слишком категоричной…
- Только представьте, - перебила Свет. - Каким все могло стать, если бы мы… Если бы вы не позволили ему так глупо сгинуть!
- Надеюсь, в вашей имитированной человеческой жизни было что-то прекрасное прежде, чем она превратилась в это, - Свет с отвращением огляделась вокруг.
- Да, - прямо посмотрела на нее Анжела Степановна, но в этой прямоте ощущалась какая-то нечаянная вина. – Я познала любовь.
Повисла пауза. Свет ничуть не изменилась в лице, но покерфейс стоил ей неслышного, но пронизывающего до костей гула. Она словно издавала разрушительные волны неведомого диапазона, от которых Алине и Радию на мгновение стало не по себе.
- Что ж, - выпрямилась Свет. Своим нарочито холодным превосходством она тщетно защищалась от нестерпимой печали. В манере купировать душевную боль высокомерием они удивительно были похожи с Амадео или с Радием - Алина уже не делала различий.
- Я за вас рада, - с убедительно отыгранным равнодушием добавила она. Если б ни гул, что нещадно выдавал ее, в скучное безразличие Свет верилось бы легко. О ком была ее боль, у Алины уже не оставалось сомнений.
- Его звали Петр, - осторожно начала свою историю Анжела Степановна, проверяя реакцию Свет. - Он был необычайно талантлив, и писал музыкальные исповеди души, как он сам называл свои произведения.
Та держалась, но каждое последующее предложение ее задевало все глубже и сильней.
- Петр был сложным и необычайно многогранным человеком. Вдохновлять его было нелегко - продолжала Анжела Степановна. - Поэтому мне приходилось являться к нему в разных обличиях, порой не свойственных ни времени, ни социальным нормам.
На ее лице застыла теплая ностальгическая улыбка, и это тепло неуловимо разошлось по комнате едва заметными рассветными бликами.
- Мы с Петром…, - начала было Анжела Степановна историю в истории.
- Ближе к делу, - сквозь зубы перебила Свет. Теперь ее выдавал не только бесшумно оглушающий гул, но и в выражении своего прекрасного и грозного лица она не стеснялась.
- Он подарил мне по-настоящему богатую человеческую жизнь. И всем своим существом убедил, что другой она быть не может, коль человек не выбрал обманывать себя. Но и в этом его истинное богатство. В том, что человек волен навлекать на себя всякие иллюзии, какие только пожелает. И каждая превратится в жизнь, ежели наделить ее должной степенью веры и труда. Петр говорил: «Жизнь имеет только тогда прелесть, когда состоит из чередования радостей и горя, из борьбы добра со злом, из света и тени, словом - из разнообразия в единстве».
- Судя по всему, ваш Петр не…
- Петр Ильич, - настояла Анжела Степановна на почтенном упоминании имени своего возлюбленного.
- Петр Ильич, - поправилась Свет, словно ей это ничего не стоило, - не знал ни истинного горя, ни зла, раз так ловко рассуждал о них под вашим покровительством.
- Поверь, у него было достаточно покровителей кроме меня, как у любого истинного таланта.
- Тем более, - тут же парировала Свет. – К чему же привели вас учения Петра Ильича и пресловутая любовь?
Свет все с тем же надменным равнодушием осмотрелась вокруг, а затем победоносно остановила свой взгляд на Анжеле Степановне, опередив ее в ответе:
- Это был риторический вопрос. Вы являете собой воплощение деградации. Вы не состоялись как верховный моллюск. Ни тогда, ни теперь. Вы разрушили один мир и сгноили другой. К сожалению, не я придумала правила разворота бумеранга. Поэтому мне потребуется от вас последняя помощь. В остальном я не только в ней не нуждаюсь, а даже настаиваю, чтобы вы оставили свои благодетельные порывы при себе раз и навсегда.
- Еще никому и ни разу суждение свысока не давали верных выводов, - вздохнула Анжела Степановна, неспешно сделав глоток чая.
Алина посмотрела в ее серые глаза и заметила, что взгляд женщины не потух, а будто объял необъятное и просиял ясностью, спокойной, умиротворенной и уверенной. И случилось это когда-то давно. Просто Алина смогла его расшифровать только сейчас: что не было никогда в этих глазах меланхолии и нет. Каждый в Анжеле Степановне слышал слабый шорох своих чувств, но при этом они удивительным образом были и ее собственными. Она словно доставала из бездны своего то ли внутреннего, то ли жизненного океана то, с чем приходил к ней собеседник. На каждую его историю, на каждую боль у нее находилась своя похожая или разрешенная, или не свершённая, в зависимости от того, как должно было услышать ее вопрошающему. И всякая была правдой, и всякая с ней была.
Алине показалось, будто ее куда-то унесли собственные фантазии. Она даже начала отдаленно видеть и слышать тени и отголоски всех этих бесконечных ответвлений, похожих на тончайшие многочисленные щупальца, перламутровой сетью пронизывающие весь мир и уходящие за его пределы.
- Что касается моего упадка, - продолжила Анжела Степановна, - то это такая же грань жизни, как и расцвет. Часто в добре мы забываемся и меркнем. В итоге оно приводит нас ко злу в виде слабости и неспособности отличать одно от другого. Бывает, что не приводит. Зло же нередко оборачивается добром или благом в виде широкого понимания, какого никогда бы не случилось, не столкнись человек с горем. Обеднит его такое благо? В чем-то - да. Вероятно, человек сделается черствее и печальней, но мудрей и богаче истинными глубинными чувствами. А бывает, что осколок опыта не вызревает жемчужиной в человеке, а убивает его. Сама знаешь, правила на тверди не сильно отличаются от тех, что в небесных океанах. По образу и подобию созданы. Если моллюск не способен обернуть вонзившийся в него осколок жемчугом, значит он слаб и ничтожен духом, а то и вовсе нет его во плоти. А пустая плоть – пыль, да и только.
- От ваших гуманистических взглядов захватывает дух. Да так захватывает, что аж душит, - пренебрежение Свет оборачивалось высокомерием и наоборот.
- Проживать человеческую жизнь без упадка – все равно, что лишить картину темных красок и оттенков. Возможно, она будет яркой и веселой, но глубины в ней не будет. Разумеется, не каждый способен справиться с таким состоянием. Оно и не для каждого. Пока простой человек боится бездны и всячески норовит всплыть на поверхность, прибегая к помощи психологов и веществ, что те прописывают, моллюск со всей ответственностью заляжет на дно. Первый поступает верно поскольку знает, что глубина убьет его. Второй же предаст себя, если не опустится на глубины, когда те взывают. Пустая или недостаточно наполненная сознанием моллюска плоть опасается неизведанного. Глубины для него всегда будут сложностью, которую он не в состоянии постичь. Она сведет его с ума, если тот вовремя не всплывет на гладь сознания. Моллюск же напротив, опускаясь на дно, постигает то, чего никогда не понять простому человеку. Если бы классики плавали на поверхности, мир никогда не увидел бы их шедевров. Русские же глубины особенно благодатны, - прикрыв глаза, с тихим восторгом вполголоса прошептала Анжела Степановна, будто незаметно окунула в русскую бездну одно из своих щупалец.
- Да здравствуют горести и печали! – Свет вырвала ее из погружения громким возгласом и навязчивыми аплодисментами.
- Одержимость своим делом – безусловно благородная, - вздохнула Анжела Степановна. – Но, когда делу не место и не время, с нее слетает всякий налет достоинства.
- Как можно быть одержимым развитием, если это и есть сама жизнь? – в возмущении Свет было столько искренности и преданности идеи, которую она гордо и верно несла, что Алина не заметила, как ее восхищение сменилось сочувствием к Свет. И за это сочувствие вдруг стало неловко.
- Жизнь многогранна. Тем и ценна. Но ты этого не видишь за своей одержимостью, которая есть страх, - невозмутимо отвечала Анжела Степановна.
- Вы намекаете на то, что во мне недостаточно сознания предвечного? – приходила в ярость Свет. – Что я страшусь глубин? И потому всплываю на поверхность?
Каждый ее вопрос звучал с нарастающим возмущением, а по комнате расходились уже не только ощутимые, но и едва видимые волны гнева.
- Ну что ты, что ты, - скучающе успокаивала ее Анжела Степановна. – Твоя драматургия по-человечески проста.
Судя по выражению лица Свет, каждое слово в этом предложении было для нее отдельным оскорблением. Казалось, что она вот-вот взорвется, но Анжела Степановна продолжила.
- Тебе не просто нравится быть недосягаемой мечтой. Это твоя страсть и главная одержимость. Ты вовсе не страдаешь от своего обета, как всем кажется. Ты им наслаждаешься в горделивом упоении. И чем больше людей сходит вокруг тебя с ума от восхищения, влюбленности и даже безответной и невозможной любви, тем больше это придает тебе сил.
- Вы хотите поведать мне о фундаментальной сути любого лидерства? – надменно вскинула бровь Свет. – Поверьте, ничего нового я не услышу. Или же цель - обвинить меня в том, что я использую по вашему мнению недостойную схему накопления, сохранения и распределения внутренней силы?
- Уж куда достойней, Анжела Степановна? – все так же свысока ухмыльнулась Свет. – По крайней мере я честно служу всему прекрасному, что есть в этом мире. Вашему же созданию, - с легким поклоном уточнила она и разочаровано добавила, - на которое самому создателю глубоко плевать.
- Пока ты ослеплена заблуждением, что счастье в лидерстве и только в нем, ты никогда не увидишь скрытых от тебя граней. Сколько бы я не говорила тебе об этом, ты меня не услышишь. Но сама посуди, каков, по-твоему, лидер, если он слеп на один глаз? – спросила Анжела Степановна.
- Прошу, не учите меня быть лидером, - с наигранно усталой мольбой ответила Свет. – Пусть я останусь слепой хоть на оба глаза, если мне это позволит хранить верность своим идеалам. Они и есть моя высокая любовь, что самозабвенно воспевает на тверди всякий ее познавший. И я ее познала, и я пою песнь любви всем своим существом. Я и есть ода расцвету. Такой меня создал Отец, и моя благодарность ему дает мне сил куда больше любого восхищения.
Видимо, список вопросов Радия перевалил за то количество, что он мог держать у себя в голове. Он достал телефон и стал записывать, нахмурив брови, будто не столько вслушивался, сколько всматривался в каждое слово, каждый образ со всем своим сосредоточием.
- При глубочайшем уважении, посмотрите, к чему привели ваши деяния. И мои, - гордо добавила Свет.
- Об этом и речь, - вздохнула Анжела Степановна.
От возмущения Свет не находила слов, но всем своим видом требовала объяснений.
- Действительно, ты купалась в восхищении, но отношение у тебя к нему всегда было сугубо утилитарное. Чтобы вдохновить и наполнить человека его же силами, поднять его дух, тебе было достаточно посмотреть на него, а ему - на тебя. Встретиться взглядами, - в мечтательной меланхолии вспоминала Анжела Степановна. - И это вдохновение было чистым, лишенным всякой пошлости и страсти. Хоть все мы есть дети своего Отца, но при взгляде на тебя видишь и чувствуешь его, как ни в ком другом. Ты и есть его взор во плоти, ты и есть вдохновение. Ты никогда и никому не давала пасть духом и не позволяла этого себе. В твоем присутствии в нас оживало все самое светлое и настоящее, но кого-то ослепил твой свет, и самое прекрасное чувство превратилось в тягостную муку. Более того, ты сама испытала влюбленность. Но не ту, что в трепетной легкости насыщает жизнью, а ту, что неизбежно против всякой воли перерастает в любовь. Если же встать у нее на пути, она непременно обернется разрушением такого масштаба, какого могла бы быть любовь.
- На что вы намекаете? – гнев Свет достигал апогея, но тут же ломался о боль, что слишком давно затаилась в глубинах души. Словно древний монстр, боль была несокрушима. Любое оружие рассыпалось вдребезги при попытке с ним справиться. Так же и всякое чувство не могло одолеть ту горечь, что спала в сердце Свет. Лишь Анжела Степановна решилась прикоснуться к давней, но не зажившей ране.
- Многие не замечали ваших чувств, - продолжала она. – Просто не могли поверить в то, что ты – идеал – можешь кого-то полюбить. Да так сильно.
На последних словах Анжела Степановна прищурилась, будто у нее самой что-то кольнуло в груди.
- Но я сразу все поняла. Даже то, что с самого начала вы оба запретили себе любовь. Он – из-за страха быть отвергнутым своим идеалом, как и многие другие. Ты – из-за того, что побоялась, будто чувство поглотит тебя и ты больше не сможешь следовать своему предназначению. Большинство легко отказывалось от любви к тебе, но не Амон. Он слишком горд и самолюбив, как и ты. Поэтому ему этот запрет давался непросто. Тебе – не легче. Восхищение, которого у тебя всегда было сполна, вдруг стало высшей ценностью. Но не чье-то, а непременно его. Чужое так и оставалось для тебя пылью. Ты испытывала мучительную жажду его внимания, его восторга. Но это был максимум, который ты могла позволить. Если мы запрещаем себе такое сильное чувство, как любовь, оно искажает нас. Поэтому его восторг оборачивался насмешкой и презрением, что вызывало в тебе еще большую страсть к его восхищению. Вы оба попали в беспрерывный круговорот. Причем с каждым кругом ваши чувства накалялись и искажались все сильней. Ты стала одержима нескончаемым расцветом, чтобы ты сама и все твои деяния, вызывали беспроигрышное восхищение, обнажая превратность насмешек Амона. Ты хотела насильственно склонить его перед своей бурно и беспощадно расцветающей красотой и ослепительным блеском державы, которую ты считала своим продолжением. Он же стал одержим всевозможным подавлением этого расцвета. В итоге ваша любовь переросла в соперничество, затем в открытое противостояние и ненависть, а потом – в войну.
- Замолчи! – закричала Свет, вскочив и ударив по столу с такой силой, что тот громко треснул. Она беспомощно заплакала навзрыд и, словно обессилев, упала обратно в кресло.
- Не стану лукавить, я не знаю, что было бы, если б ты не влюбилась. Возможно все шло бы своим чередом, более спокойным и размеренным. Не было бы вспышек и даже взрывов культуры, архитектуры, философии, военного дела, ювелирно тонких морально-духовных оков, которые вовсе не сковывали, а не позволяли обществу сойти с высокосозидательного пути.
Когда сильный человек годами несет в себе безответную любовь, через страдания и необъяснимо болезненное счастье он цветет сам и вдохновляет на расцвет все вокруг себя, чтобы этот заряд достиг такой силы и красоты, которая могла бы ослепить его избранника. И тот бы покорился. Но твоя любовь не безответная, а запрещенная самой себе. Бессмысленно и беспощадно, с крепко выдержанной драматургией, как ты любишь, - пошутила Анжела Степановна.
- Твоя жестокая аскеза принесла блестящие плоды, - продолжила она, пока Свет тихо сотрясалась от слез. - Ты ослепила все и вся. Наше общество было самим золотом предвечного во плоти. Не знаю, повторится ли на тверди хотя бы что-то отдаленно похожее на то великолепие, которого добились мы во многом благодаря твоей жертве. Но ты не учла обратную сторону своего запрета. Ведь он лег и на того, у кого не было в планах никаких аскез и кто не собирался вот так просто играть по твоим правилам. Если мы долго испытываем мучительную боль и знаем о ее источнике, рано или поздно захотим устранить его во что бы то ни стало. Особенно когда боль становится настолько невыносима, что затуманивает разум. Именно так и поступил Амон. Именно так поступила и ты.
На этих словах Свет беспомощно посмотрела на Анжелу Степановну, растеряно хватая ртом воздух в попытках хоть что-то ответить, но ее лишь снова накрыла очередная волна горьких слез разоблачения, которое она так жаждала устроить Анжеле Степановне.
- Только твое уничтожение было настоящим произведением искусства. Вырастить величайшую на тверди цивилизацию, самой стать чем-то выше, чем просто идеал, свести своего возлюбленного с ума до такой степени, что тот стал готов на все, лишь бы прекратить эту невыносимую смесь безудержно ослепляющего восхищения и еще влюбленности, но уже сжигающей все до самых глубин любви. Жестоко, - вздохнула Анжела Степановна, - но красиво, - гордо добавила она. – Но, черт возьми, жестоко. Впрочем, суть ваших с Амоном стремлений одна – уничтожить друг друга, как единственную причину величайших страданий. Твое отличие лишь в том, что ты утопила свою любовь глубоко в подсознании, прикрываясь расцветом, а он ничего и не скрывал, особенно под конец.
Так что твоя обида на меня не в том, что мы потеряли величайшее общество со всеми его достижениями, а в том, что твоя болезненная любовь к Амону так и не нашла ни выхода, ни разрешения. Что в вашей попытке уничтожить друг друга на этот раз он навешал тебе люлей, а не ты ему. А поскольку я всегда была для тебя фигурой матери, ты сокрушаешься, мол, как это я могла такое допустить и не отомстить за тебя. И когда я упомянула Петра и нашу любовь, ты не смогла слушать нашу историю не потому, что тебе хотелось как можно скорее перейти к делу, а потому, что в тебе вскипела зависть. Что даже такому, казалось бы, безнадежному существу, как я, удалось познать любовь, а тебе – нет.
- Почему? – Свет еле выговаривала слова, заливаясь слезами. – Почему вы не поговорили со мной тогда?
Анжела Степановна лишь улыбнулась до боли душевной и какой-то родительской улыбкой.
- Забавно. Как порой даже великому и прекрасному моллюску, не хватает простого человеческого разговора. Тогда ты бы меня не услышала. Тогда было не время.
- Подождите, - вмешался Радий. – То есть вся эта грандиозная война произошла лишь только потому, что кому-то, - покосился он на Свет, - не была вовремя оказана психотерапия?
От последнего слова на лице Анжелы Степановны промелькнула гримаса искреннего отвращения.
- Праздная психотерапия, друг мой, - это бездушный ремонт сломавшихся винтиков капитализма, чтобы как можно выгодней и быстрей вернуть их в рабочее состояние. И совсем другое дело – душевный разговор за чаем на кухне с любящим и действительно понимающим существом.
- Это называется кухонная психотерапия. И хуже может быть только ее полное отсутствие. Не думал, что услышу от вас, взрослой почтенной женщины, слова недалекого бунтующего подростка.
- Посуди сам. Первый вопрос, который задал бы психотерапевт Свет, был бы непременно о ее родителях. И что бы она ему ответила? Отец мой – сам предвечный, а мать – сыра материя? Что будет дальше, можешь дорисовать сам.
- По-моему вы ненавидите психотерапию, потому что тупо не можете ее себе позволить, - фыркнул Радий.
- А я погляжу, вы не воспитаны уважительно говорить со старшими, молодой человек. Могу организовать вам прием у лучших врачевателей мозгов. Только не забудьте рассказать им о том, что вы сегодня здесь видели.
- Вы так и не ответили на мой вопрос, - скромно потупил взор Радий, но тут же поднял голову и уверенно и деловито заявил. - Впрочем, мне и так ясно, что ответ будет утвердительным.
- Послушай, друг мой, по большому счету все самое ужасное и прекрасное в этом мире происходит лишь потому, что кому-то вовремя не была оказана психологическая помощь. А теперь представь, что все были бы здоровы по канонам твоей хваленой псевдонауки. Такое счастье причесало бы всех настолько ровненько, что люди начали страдать новым недугом.
- И каким же?
- Постоянными и неконтролируемыми рвотными рефлексами друг от друга и от мира, который это общество создало.
Анжела Степановна глубоко вздохнула и продолжила.
- Если вы, юноша, еще не прочувствовали этого на себе, открою вам великую тайну. У моллюска нет страха совершить ошибку. Такое явление, как ошибки существует только для конечных существ. Моллюск же знает, что дыхание мира подобно морским волнам, что волна сильнее него. Хочет он этого или нет, но она пройдет через душу и тело моллюска, каким бы оно ни было. Его единственная ответственность – пропустить эту волну красиво, обуздать ее бесформенную силу и вывести на тверди упорядоченный рисунок. И не важно, как широко лягут его краски: на мировое полотно или же на скромный холст его жизни. То, что любая волна рано или поздно сгинет, это моллюск тоже хорошо знает. И здесь его задача не нова – отпустить волну и всю уходящую с ней красоту. И этим чувством готовить чистый холст для следующей волны.
- Войне суждено было случиться. И глупо думать, что произошла она из-за Свет. Свет лишь играла в ее предпосылках одну из ключевых ролей. Всякая неспетая песнь любви оборачивается войной. Но так и должно было быть. Нерасцветшие чувства Амона и Свет – порыв всевышнего. Они лишь узор воли его, не нашей, - Анжела Степановна словно любовалась видимой только ей красоте, что осталась далеко в прошлом, то ли таилась в моменте, то ли незримо пронизывала все и вся.
- Если тебе кажется, - добавила она, - будто что-то в этом мире не на своем месте, - не стесняйся, поправь. И если не получается, значит, тебе показалось. Просто твое крохотное сознание не в состоянии увидеть сложный порядок вещей.
- Твое желание выслужиться перед отцом, - развернулась Анжела Степановна обратно к Свет, - оказалось сильнее желания свободно любить. Ты даже не рискнула в гармонии совместить одно с другим. Ты просто мгновенно отвернулась от любви, испугавшись ее силы. Но, кто знает, может были бы большие плоды и меньшие жертвы, а может – и нет. Через нас всегда делает выбор Он, а через тебя – особенно. А посему любой наш выбор свят.
- Я пока не очень понимаю, кто такая Свет, - осторожно вмешалась Алина, - но, судя по картине, что я видела в лаборатории Амадео, она отличается даже от нас. По крайней мере, происхождением.
- Верно, - кивнула Анжела Степановна. - Свет не совсем моллюск. И не совсем человек.
- Она как вы? – спросил Радий.
- Нет, - ответила Анжела Степановна. – Свет суть материализованный взор того, кто создал первого моллюска, который в свою очередь создал все сущее.
- На картине была далекая сияющая звезда, из которой вышли какие-то ангелы, которые в итоге дружно пали на обратном развороте своего пути к этой звезде, - прищуриваясь, вспоминал Радий.
- И совершенно отдельно от них из этой звезды вышла Свет, чтобы всех спасти, - рассуждала Алина.
- Ангелы равно моллюски, получается, это мы. Но мы живы. Или нет? – насторожился Радий.
- Если б в тебе осталось чуть больше от Амадео, мне не пришлось бы объяснять символизм искусства как такового, - вздохнула Анжела Степановна. – Можно быть живым телом, но пасть духом.
- Сейчас таких называют дед инсайдами, - грустно усмехнулась Алина.
- Причем так давно, самозабвенно и оглушительно пасть, что даже напрочь забыть о своем падении и воспринимать дно, как норму или даже везение, найти там и слабый отблеск счастья, и скучное спокойствие, и серый уют, лишь в туманных сомнениях помня о своей высокой отчизне.
Алина почувствовала, как легкий, ненавязчивый и совершенно незримый взор Анжелы Степановны читает ее, будто открытую книгу. Ей отчего-то стало так неловко и больно, но, вместо желания закрыться, Алине хотелось еще больше обнажиться перед взором. И как бы она ни уповала на психотерапию и антидепрессанты, о которых в тайне мечтала, Алина не могла не признать, что этот взор исцелял, восстанавливал потрескавшуюся, изношенную душу так же легко, как старый дореволюционный стол.
- Что это за звезда? – спросил Радий.
- И каких имен ему только ни давали, мы не знаем о нем совершенно ничего, кроме того, что когда-то очень давно из него возник первый золотой моллюск и время от времени появляется Свет. Невидимого, но сущего, здесь, на тверди, мы антропоморфно зовем его Отцом.
- А тот путь, на развороте которого размазаны полуживые моллюски, это и есть бумеранг? – спросила Алина.
- Он самый, - кивнула Анжела Степановна. – Отец отпустил всех в вольное плавание, а Свет, как отличницу, держал взаперти и выпускал только в особенные моменты.
- Поэтому у нее развился слегка истероидный тип личности, комплекс повышенной ответственности и желание выслужиться перед отцом? Чтобы тот отпустил ее в запретное вольное плавание, как и всех остальных? - уточнил Радий.
- Можно сказать и так, - чуть скривилась от психологических терминов Анжела Степановна.
- Сворачивайте свой психологический консилиум, - проворчала Свет, слегка оправившись от слез.
- Но у меня до сих пор не укладывается в голове, как много пало жертв из-за непроработок их лидера.
В ответ Анжела Степановна облокотилась одной рукой на стол, приняв чуть небрежную позу и какой-то простецкий застольный вид:
А что нам смерть? - Всего лишь сон.
И тот недолго будет длиться.
Сменяют сны друг друга испокон.
Нам вечно будет что-то сниться.
Радий так и не смог понять, то ли она процитировала высокую классику времен расцвета, то ли, судя по тону и манере, блатняк из 90-х, то ли придумала ответ на ходу из нынешней временной эклектики.
- Примерно такую же прибаутку она зачитала перед тем, как меня убить, - со зловещим, мстительным довольством Свет улыбнулась Радию, на что у того мгновенно исчез деловитый вид, сменившись растерянностью и страхом.
- Так, как ты, - Анжела Степановна смотрела на Радия с какой-то умудренно-насмешливой, но доброй улыбкой, - рассуждают только законобоязненные обезьянки, которые бравируют своей старательной до тошноты социальной ответственностью и так жаждут выслужиться перед системой, что та в случае чего нагибает их сильней любого маргинала. Потому что даже ей они противны до чертиков, безвольные, раболепные и так крепко замаринованные в собственном страхе, что больше похожи на зомби, чем на живых существ. Они так часто и с важным видом критикуют всех в аморальности и безответственности, не потому что радеют за общественный порядок, а потому, что им до того страшно проявлять свою агрессию напрямую, что они готовы закрываться многослойной броней из законов, мнимой добродетели, принципов и прочей мишуры, из которой как раз-таки могут позволить себе потявкать на остальных. Условно говоря, собака покрупнее может спокойно облаять другую, не нуждаясь в потенциальной защите хозяина, а той, что помельче, непременно нужна уверенная и крепкая рука на тугом поводке, чтобы истерично обтявкать кого угодно. Но стоит ослабить поводок, как она быстро затыкается.
- Мне все еще не верится, что я беседую с женщиной почтенных лет, а не с нигилистически настроенным подростком. Или уж тем более с могучим моллюском.
- Вы наивны, молодой человек, - добродушно ответила Анжела Степановна. – Вы все еще думаете, что я, упаси господь, ненавижу и презираю людей. Мои к ним чувства абсолютно противоположны вашим представлениям. Я, как моллюск, что долго жил без человеческого облика, да и сейчас он лишь драгоценная брошь на теле моем, лично воспевала человеческие формы во всех искусствах, что были мне доступны. Вся эта обнаженная, пышущая жизнью, кровью и гормонами плоть в мраморе и на холстах эпохи расцвета – ода моллюска человеческому телу, как его главному и долгожданному созданию; священной и совершенной раковине, в которую моллюск небесный способен достойно обернуться на тверди земной.
- Вы намекаете на шедевры искусства эпохи возрождения именитых художников? – спросил Радий.
- Какие же это шедевры, друг мой? – вздыхала Анжела Степановна. – Это лишь жалкие копии с уничтоженных и спрятанных Амоном оригиналов. Конечно, воспевала плоть человеческую ни я одна, но у меня это получалось лучше всех.
- Истинная правда, - меланхолично склонила голову Свет, закрыв глаза и на мгновение отдавшись воспоминаниям. – Моллюск, что держится от соблазна объять себя телесной раковиной, но окруженный соблазненными, поет ей оду искусней всех. Пожалуй, самый близкий антропоморфный перевод этой мысли – сапожник без сапог. К слову, Анжела Степановна любила писать сразу несколько картин и ваять скульптуры. Причем создавала шедевры не из красок и камня, а собственными чернилами. Подобное сейчас может разве что 3-д принтер. Но это, безусловно, жалкий механизм.
- Но самое ценное и великолепное в человеческой плоти, - продолжила Анжела Степановна, - то, что она и без моллюска изначально наделена той толикой сознания, что способна тонко противоборствовать сознанию моллюска в ней. Поживите с мою вечность в абсолютной безграничной свободе, поймете, какая отрада чувствовать живое сопротивление в сердце и в воздухе, которым дышите. А то циничное или, как вам кажется, жестокое, что я говорю о людях, - ничто иное, как прямое следствие того, что я слишком хорошо знаю, как устроены эти смарт-раковины. А то, что человеческое тело и сознание всегда чувствовало свою ущербность по сравнению с тем малым, но ужасающе великим сознанием моллюска, что в них есть, и то не во всех, это печальный для человека факт, с которым мы ничего не собираемся делать. Потому что он необходим, как один из элементов внутреннего сопротивления. Впрочем, не пытайтесь даже прикоснуться к моллюсочьим технологиям человеческим сознанием. Они еще надолго останутся на тверди тайной. С ней не справляются даже самые великие умы, играясь в своей научной песочнице.
- А что вам мешало быть в человеческом теле в эпоху расцвета или сейчас? – спросил Радий.
- Было решено оставить тех, кто будет присматривать за забвением других. Это я. Чем человечнее твое тело, тем меньший процент моллюсочьего сознания способно в нем удержаться. Для меня всегда было важно обрабатывать сложные, как их называют люди, неисповедимые, процессы. Поэтому приходилось жертвовать отсутствием смарт-раковины, и в редких случаях довольствоваться симуляцией, как сейчас. Именно поэтому многие мои действия, бездействия, вмешательства и невмешательства, а также высказывания и суждения кажутся странными. Не потому, что они такие, а потому, что мы с тобой одну и ту же информацию обрабатываем разными сознаниями. Ты человеческим, а я – сознанием моллюска. В первом случае у тебя огромный процент вообще не воспринимается, а остальное заштамповывается до такой степени, что на выводах ты ничего, кроме тех же штампов выдать не можешь.
- А во втором?
- А во втором - тебе как-нибудь объяснит Алина. В отличие от тебя она часто ныряет в океан.
На этих словах Алина окончательно убедилась в том, что Анжела Степановна гораздо вездесущей, чем казалось на первый взгляд.
- Я правильно понимаю, что моллюски создали людей, чтобы в них вселиться? – спросил Радий, заглядывая в список своих вопросов на телефоне.
- У тебя, что, в самолете не было того видения про золотого и черного? – в вопросе Алины будто прозвучало извинение за глупость предыдущего.
- Было. Но одно дело – увидеть, другое – проверить у первоисточника, - возразил Радий.
- Ты и есть первоисточник, - ответила Анжела Степановна.
- К тому же я не боюсь задавать вопросы, которые кому-то могут показаться глупыми, - самовлюбленно подмигнул он Алине.
В странной, непредсказуемой обстановке он умудрялся флиртовать и излучать необъяснимое очарование даже в те моменты, когда боялся, терялся, спорил или глупил. Радий не стеснялся ни одного из своих проявлений, даже если это было само стеснение. И удивительным образом в каждое из них вплеталось его особое обаяние, от воздействия которого Алина никак не могла отделаться. Даже когда видела и понимала, что оно направлено ни на нее одну, а всегда во все стороны по умолчанию.
- Моллюски долгое время оставались бестелесными, - Анжела Степановна мягко и с хитрым прищуром прервала тайное любование Алины, чем заставила ее покраснеть, опустив взгляд. – Именно это вдохновляло нас создавать материальные миры, населенные всевозможными существами. Моллюск всегда был слаб плотью, которую пытался для себя сваять, но дух его столь безгранично силен и всемогущ, что в итоге под властью духа расцвела и плоть. Сначала это были формы моллюсков, которые вам хорошо знакомы: осьминоги, каракатицы, улитки и прочие, о каких вы даже не догадываетесь. Их размеры достигали десятки и порой сотни метров. Они были не только водными, но и сухопутными, воздушными и даже электрическими. Такие тела больше всего схожи с нашими бестелесными формами. По сути, это и есть мы, грубо и прямолинейно накинувшие на себя мантию плоти, слишком изменчивой, слишком абстрактной и эфемерной, слишком всесодержащей, а оттого нагроможденной всеми первоформами, которые потом гармонично распределились по тверди. Тело, повторяющее суть, - это для нас скучно. Напротив, мы хотели отойти от себя, в какой-то степени побыть не создателем, но созданием. Поэтому смарт-раковина которая будет вступать в игру с моллюском и образовывать совершенно новое существо, - то ради чего твердь и создавалась. Совершенно новая форма и среда обитания, где моллюск будет на грани потери себя и самозабвения, но и не сможет быть просто интеллектуальным и воспитанным приматом. Таких, кто вписался в золотую середину пропорций сознания обезьянки и предвечного, мало, но во славу этих результатов и возникла идея о человеке.
- А что за моллюски населяют моря и океаны? – спросила Алина, беря пример с Радия и не оценивая свои вопросы.
- Все наши первоначальные формы мы сильно умалили сознанием и телом, оставив в водах тверди, как напоминание для самих себя уже в антропоморфных телах, - ответила Анжела Степановна. - Поэтому, несмотря на забытье, человечество всегда тяготело к морским архетипам и видело в них пресловутое золотое сечение – тонкий и незримый след золотого предвечного моллюска.
- Мы слишком долго были слабым световым сгустком, - вздохнула Анжела Степановна, всматриваясь куда-то вдаль прошлого - поэтому, как обрели человеческие тела, несколько эпох ушли только на воспевание плоти, на торжество обретенной формы. Но даже для того, чтобы экзистенциально убедительно обрасти совершенной раковиной, нам пришлось неоднократно распылиться. Жажда плоти нещадно умалила нас. Как если бы ты вселился в своего любимого игрового персонажа в какой-нибудь мобе, но для этого тебе бы пришлось чуть меньше быть Радием или Алиной. И чем больше ты бы хотел заиграться в этого персонажа, тем большие куски тебе бы приходилось отрезать от себя, распределяя их на других персонажей. Именно это умаление позволило нам хорошенько забыться.
- А вдруг вам все же не понравится в человеческом теле, если вы по-настоящему в него войдете, - хитро улыбнулся Радий. – Получается, зря вы его так воспевали.
- Не переживай. Гипнотический эффект распространяется не только на вас, но и на меня, - спокойно улыбалась Анжела Степановна. - То есть мое вхождение в искусственное тело обманывает меня ровно, как и вас. Иногда даже частичное пребывание в теле женщины почтенных лет, скорбящей о давней утрате любви всей ее жизни, настолько убедительно, что, очнувшись, я с ужасом вспоминаю, кто я на самом деле. Но и Анжела Степановна – моя дорогая и неотъемлемая часть со всей ее прекрасной, хоть и не совсем человеческой историей любви, но простого человеческого быта, простых человеческих радостей и горестей, даже болезней и страха за свою жизнь. Если коротко, себе, как и вам, я обеспечила неприлично качественную симуляцию.
- А что происходит с людьми, у кого слишком маленький процент сознания моллюска или его нет вообще? – поинтересовался Радий.
- В какой-то степени это побочный эффект, но они обеспечивают крепкую почву для тех, у кого золотые пропорции сознания или несчастных, в прямом смысле этого слова заточенных в человеческую плоть моллюсков, которые помнят о себе слишком многое. А смышленых обезьянок подавляющее большинство. Они как боты в игре: для антуража, но всерьез их никто не воспринимает, даже они сами. Да посмотри на них. Они только и способны, что обслуживать твердь. Всякой широкой мысли тесно в их головах. Она разваливается, еще не сформировавшись. Они искренне любят монотонно и бесцельно доживать свою жизнь. Принято считать, что доживают жизнь в старости. Но так делают моллюски, когда плоть начинает увядать, но человек без должного процента моллюска в себе начинает это делать гораздо раньше, на расцвете своих сил. Человек сам по себе не способен на великое. Он лишь убранство для моллюска. Прекрасное, сложное, желанное и долгожданное, но убранство.
- Поэтому в каждом человеке есть трепет к божественному, даже если он не верит в бога? – спросил Радий.
- Высший бог для человека – моллюск. И он в прямом смысле этого слова в каждом из людей. Просто, как я уже говорила, в разных пропорциях. Одни верят в бога, потому что видят его в себе, а другие совершенно искренне уверены в глупости первых. Потому, что в них действительно никакого бога нет. Одни знают, что храмы возводят для поклонения духу – высшей части человеческого сознания - моллюску. Для них любая религия – напоминание о том, что в плоти есть дух, и ради его проявления она и создавалась. Для других храмы – проявление неведомого, страшного или глупого, что никогда не будет воспринято всерьез, потому что плоти в самой превосходной интеллектуальной сложности никогда не суждено познать дух. Она всегда будет его бояться и, как следствие, насмехаться над тем, что ей неведомо. Человек имеет полное право верить в то, что видит и чувствует. Если в себе он не обнаруживает доказательств высшего и божественного, значит, их там нет.
После непродолжительной паузы с едва сдерживаемым азартом Анжела Степановна добавила:
- Сейчас время Амона - время погружения духа в глубины плоти, самозабвенные времена. Воззрения рушатся и оборачиваются обманом, чтобы дух остался один на один в своем собственном храме и вспомнил себя из самого темного забытья. А возвращение сулит ренессанс.
- А я посмотрю, вы охотно ему подыгрываете, - снова озлобилась Свет, на что Анжела Степановна лишь в очередной раз устало взглянула ей в глаза.
- Я никогда не приму ничью сторону, - ответила она, - но я буду поддерживать любые изменения на тверди и следить за тем, чтобы они и их авторы окончательно не уничтожили здесь все к чертям.
- А разве Амон не уничтожил тогда? – сквозь зубы прошипела Свет.
- Нет, - все с тем же меланхоличным спокойствием отвечала Анжела Степановна. - Это была всего лишь смена эпох. Эпоха упадка - тоже эпоха, если в ней есть жизнь. Более того, в такой жизни даже есть своя красота и своя эволюция. Внутренняя и внешняя, частная и общая. Именно для этого я здесь - следить за тем, чтобы мир менялся. А как именно - это уже не мое дело. Если мир расцветает - я создам в нем все самое прекрасное, на что только способна. Если мир падает - я охотно помогу ему упасть, но не сгинуть, чтобы он смог подняться вновь.
- У нас мало времени, - нервно встала Свет. – Вы с нами?
На лице Свет за суровой маской робко пряталась мольба.
- Конечно, милая. Настало время перемен, - степенно поднялась со стула Анжела Степановна.
- Но…, - попытался возразить Радий, указывая на список вопросов в телефоне.
- По пути! – оборвала его Свет. – Всё по пути!
Она деловито направилась к выходу, но в последний момент развернулась, с извиняющейся неловкостью осматривая Анжелу Степановну.
- Что такое? – растеряно спросила та. – Сейчас такой фасон не носят?
- Мягко говоря, - ответила Свет. – Вы будете привлекать слишком много внимания. Сейчас такие платья можно встретить разве что в театре.
- Или на московских эскортницах, решивших поиграть в скромниц-аристократок и подчеркнуть, что они не просто, а с образованием, - добавил Радий. – Без обид, но так и есть.
- Ох, кто бы сомневался, что ты в курсе, - проворчала Алина.
- Вы правы, - с облегчением, но не без грусти вздохнула Анжела Степановна. – Пора прощаться с Анжелой Степановной. Ее история подошла к концу.
Смиренно, с печальной улыбкой она закрыла глаза, и пространство заволновалось едва заметной прозрачной рябью, а мгновением позже на месте меланхоличной женщины почтенных лет стоял совсем другой человек.
[1] Кошачьи язычки (нем.)
Глава 8. Счастье
Есть дети такой натуры, будто их с кем-то очень давно разлучили или лишили чего-то несоизмеримо важного. Они успели крепко забыть, чего именно, но осадок навсегда остался в их спокойном, не по возрасту мудром, но грустном взгляде, в их отстраненности от всего и вся, несмотря на острый ум и убедительную вовлеченность в жизнь. Их внимание включается легко и непринужденно, но самая важная его часть словно навсегда осталась в том горьком моменте разлуки.
Маленький Константин, а к нему обращались именно так (ни у сверстников, ни у воспитателей и учителей не возникало желания называть его Костей), был таким ребенком. Не по-детски спокойным, грустным и даже не по-взрослому взрослым. Он всегда о чем-то глубоко и загадочно размышлял, но стоило его вырвать из дум даже негромким и невыразительным вопросом, как он тут же, не выходя из своего погружения, рассудительно и складно отвечал.
Одноклассники его почти не задирали и порой относились уважительней, чем к учителям. Он не романтизировал свою отстраненность и не кичился ей, как часто делают подростки, а поэтому ни у кого не вызывал своим скучным естеством раздражения.
Учеба Константина не тяготила, хоть и не пробуждала особого интереса. Но совершенно по-другому обстояли дела с историей и литературой. Во время любимых уроков та важная, вечно отсутствующая часть внимания Константина словно возвращалась и жадно чего-то искала. В исторических сводках, описаниях культуры и быта дореволюционного времени он страстно высматривал что-то известное лишь ему одному. Но даже сам Константин не мог понять и тем более выразить, что именно он так увлеченно пытался найти. Родители, вечно уставшие от жизни, большую часть которой занимала работа на военном предприятии, вяло, но гордо радовались тому, что сын интересуется историей.
Повзрослев, Константин не сильно изменился. Разве что возмужал, а к сорока годам слегка располнел и стал одним из известных военных историков и реконструкторов Петербурга. Несколько месяцев назад Константин без особой охоты, но сразу откликнулся на приглашение преподавать военную историю в университете. Он был не прочь разнообразить свою жизнь, но как именно – даже не рассуждал и самостоятельной инициативой не горел, поэтому флегматично соглашался на все, что жизнь предлагала сама. Его по-прежнему не интересовало ничего, что отходило от основного увлечения. Он стал еще более спокоен, рассудителен и скучающе-интеллектуален.
Женщины Константина интересовали мало. Впрочем, он их тоже. В студенческие годы загадочность Константина привлекала юных и вполне миловидных особ, но ровно до тех пор, пока те понимали, что у них нет шансов ее разгадать. С каждой женщиной он был непростительно закрыт и даже холоден, несмотря на безукоризненную воспитанность и внешнее благодушие. Поэтому дамы задерживались в жизни Константина лишь на несколько месяцев.
Время от времени он лениво задумывался о своем равнодушии к представительницам прекрасного пола. И всякий раз эта мысль уводила его за собой в историко-литературные увлечения. Словно лишь там редкими фрагментами и ослепительными вспышками он находил странные напоминания о несуществующем женском образе, который заставлял трепетать его душу в нежной влюбленности. Константин не просто вылавливал маленькими пазлами черты своего идеала, а словно узнавал их. Перечитав по несколько раз всю классику, от безысходности он давно и неохотно перешел на фанфики, аниме и мангу. Но этот переход не оживил его фантазий, а лишь закатал в толстый слой черствости и разочарования. Если классические тексты обнимали душу, словно старый добрый друг, то современные, плоские и суррогатно-шаблонные, походили на пластиковый экран с пиксельным изображением этого старого друга, который в отсутствии всякой эмпатии вместо того, чтобы коснуться твоей души, пытался удержать уставшее внимание надоедливыми приемчиками типа интрижек и эпичного экшена. Этот пиксельный друг развлекал, увлекал, шутил, паясничал, ободряюще хлопал по плечу, но не касался души живым объятием. Константин понимал, что вероятно он слишком стар, образован и уже лишен бурного воображения, которое способно наделять мельтешащую суету, намеренно лишенную всякого жизненного объема, чтобы воображение молодое самостоятельно и свободно наделило той самой жизнью лишенные ее формы.
Последней отдушиной Константина стала альтернативная история. Она оживила его уставший ум и даже приятно удивила тем, как легко и просто можно сменять до жути скучную и надоевшую официальную линзу видения мира на фантастическую, но порой талантливо убедительную даже для заядлого историка.
Хорошенько отформатированный научной точкой зрения ум Константина поначалу сопротивлялся альтернативному видению, воспринимая его словно насмешливое увлечение. Как старый закостеневший в своих взглядах профессор, где-то глубоко внутри обиженный на понятность и предсказуемость мира, отвергает все новое из-за утраченной веры в себя и чудо, так же разумная сторона Константина отвергала альтернативные версии, относясь к ним, как к историческим фанфикам. Но другая, истосковавшаяся по чему-то сторона в итоге соблазнила старого вредного профессора на авантюру поверить в, казалось бы, невозможное. И старый вредный профессор повелся, будто только этого соблазнения всю жизнь ждал.
Константин никому не говорил о своем новом увлечении и сохранял лицо. Это была его маленькая и совершенно преступная по отношению к научному сообществу тайна. Но почему-то именно в альтернативном видении исторических процессов обрастал деталями и расцветал его главный образ той белокурой девушки в красном мундире, того страшного, но необъяснимо красивого сражения, того великолепного общества, где было прекрасно все, и каждый относился ко всем сторонам жизни, как к тончайшему искусству. Даже к собственному закату.
Константин искал именно эту маленькую дверцу, за которой маячила разгадка странной тоски, что преследовала его с детства. Тот источник, который позволил навязчивому образу стремительно обрастать деталями и открывать или вспоминать новый, но до боли знакомый мир. Альтернативная история оказалась пространством, где пазлы загадочного несуществующего прошлого подсвечивались в сотни раз чаще и ярче, чем в истории официальной, на которую Константин уповал всю жизнь, не замечая невзрачной, осмеянной научным кругом дверцы, прямиком ведущей в свет его тоски. Впервые, словно шоры и тяжкий груз, он сбросил всякие форматы и оценки своего внимания и полностью доверился сердцу. Вернее сказать тому, что озаряло, грело это сердце живительным светом.
Фантазии и чувства переполняли Константина. Он решился на свой первый роман. Если мне не суждено встретить ее наяву, я воскрешу наш мир с помощью самого древнего кода - слов, рассуждал Константин. Он гулял по Петербургу и смотрел на него совсем другими глазами. Глазами, которые то ли вспоминали, то ли создавали новую историю. В вольном полете творческой мысли он предпочитал не делать разницы. Именно это стирание границ позволило Константину немного воспрять духом, вылезти из кокона взрослого научного сотрудника и забыть о возрасте и научной степени. Константин словно впервые за сорок шесть лет по-настоящему проживал свою молодость, свой расцвет.
Как ни странно, частые свидания со своей пассией на страницах романа, позволили ему немного отойти от ее навязчивого образа, стать уверенней в себе и чуть иначе посмотреть на реальность. Нет, он вовсе не заинтересовался действительностью, а лишь стал легкомысленней к ней относиться. И эта легкость чувствовалась окружающими. В их глазах Константин стал тем человеком, за которым стоит невидимая, но мощная опора, что позволяет увлеченно, играючи обращаться с жизнью и людьми. Для кого-то таким тылом может стать вторая половина, деньги, статус или наличие единомышленников. Для Константина это был его собственный мир, откуда он черпал силы, свободу и вдохновение. Основные события его жизни происходили именно там, что неизбежно порождало отношение к реальности, как к бытию второго сорта. Без пренебрежения, но с абсолютным предпочтением в пользу фантазий. Как часто бывает, легкое отношение к жизни позволяет с ней легче управляться.
Сначала Константин работал над романом дома в старом халате и беспорядке, но, чем больше описывал то высокое общество, тем больше хотел ему соответствовать.
Будучи замкнутым и нелюдимым, он стал еще больше времени проводить наедине с собой, бесконечно перенося встречи с немногочисленными друзьями. А всякий раз, проведенный с романом, Константин превращал в маленький, но тщательно спланированный праздник. Он приводил себя в порядок, старательно укладывая жиденькие уже наполовину седые волосы, надевал одну из своих лучших рубашек, коих заметно прибавилось, и шел в кафе, трепетно выбранное им с вечера. Константин даже заранее и с особым удовольствием выбирал блюда, которые закажет, чтобы не тратить ни минуты на отвлечение от романа. Для этого праздника ему не был нужен никто. Портативный мир всегда был с ним. И хранился он не в портфеле со старым ноутбуком, а в сердце.
Каждый раз Константин выходил из кафе чертовски довольным бытием и собой. Это не походило на потехи эго, а было самым настоящем торжеством жизни, которая началась для него с первых страниц романа. Жизни настоящей, наполненной, красивой даже в своей драме и столь реалистичной, что реальность не меркла, но становилась уверенной оправой истинного бриллианта, которую хотелось совершенствовать ему под стать. Константину удавалось по-настоящему радоваться, а не устраивать спектакль радости. Как это выглядело со стороны – он даже не задумывался.
С Константином стали активно пытаться завести знакомство студенты и студентки, для которых он читал лекции по вторникам и четвергам и которые раньше не обращали на него никакого внимания. Но теперь он неоднократно ловил себя на том, что теперь ему лень обращать внимание на них. И все то внезапно возникшее обаяние, которое вывело наружу ум и эрудированность Константина, было не во имя пробуждения чьего-то интереса, а неконтролируемым следствием наконец обретенного счастья. Странного, почти невидимого и понятного лишь ему, но такого настоящего, ощутимого, что порой становилось не по себе.
Хотя одну второкурсницу Константин не мог не заметить. Это было равносильно попыткам увидеть полную темноту, когда смотришь на июльское солнце с плотно закрытыми глазами. Даже сквозь веки оно будет светить. Несмотря на производимый эффект, что, несомненно, создавался в ощущениях, а не визуально, ее внешность была нарочито лишена ярких красок, но безусловно приковывала взгляд. Второкурсница словно старательно отыгрывала роль студентки, чаще всего выбирая подчеркнуто инфантильно-академический стиль, который лишь изредка разбавляла каким-то женственным готическим нуаром. При этом ничего броского, откровенного или вызывающего, но именно эта поразительно тонко выверенная скромность, пастельная бледность гипнотически обращала на себя внимание больше всякой яркости. Второкурсница походила на фантом из эстетического тиктока, который случайно просочился в реальную жизнь и слишком надолго в ней задержался. Казалось, что, когда она пропадала из поля зрения, то просто переставала существовать, а потом снова прогружала свои идеальные текстуры и появлялась вновь.
Сначала она совсем не робко, а нарочито изучающе стояла в стороне, пока Константин, торопливо складывая вещи в портфель, отшучивался от обступивших его после лекции студентов, но тех лишь больше раззадоривали его легкий юмор и неуловимость. Но однажды Константин не обнаружил ее обычного стороннего наблюдения и, не придав этому особого значения, поспешил на свидание со своим маленьким праздником. В безлюдном закоулке одного из университетских коридоров кто-то внезапно преградил ему путь.
- Константин Сергеевич, - услышал он уверенный, но очаровательно мягкий голос, от звуков которого в воздухе словно разлился то ли едва заметный аромат меда, то ли отсылающая к нему ассоциация, что навела легкий морок на органы обоняния.
Сегодня второкурсница была очаровательна как никогда. И это раздражало Константина. Вовсе не тем, что он что-то к ней испытывал. Ему не нравилось, как бесцеремонно и жадно своим потрясающим видом она пыталась вырывать его внимание из внутреннего мира и направить всецело к себе под видом скромной невинной овечки. Ох уж эти красивые женщины, снисходительно думал Константин, сколько наивности в их до умиления самоуверенном, но скучном коварстве.
- Да, - неохотно, но доброжелательно откликнулся он, всем своим видом демонстрируя попытку вспомнить ее имя.
- Алиса, - застенчиво потупила она взор.
- Да-да-да, - все так же торопливо отвечал Константин.
- Вы, наверно, торопитесь? - с виноватой улыбкой спросила Алиса.
- Немного, - честно ответил он. – Вы что-то хотели?
- Да, - замялась она. – Я бы хотела…
Алиса менялась буквально на глазах, разочарованно наблюдая, как ее безусловно искусные, в чем-то до мистического совершенные манипуляции терпят крах.
- Что? – снова по-доброму, но настойчиво поторопил ее Константин, не сдерживая свое искреннее желание посмотреть на часы.
Алиса словно собралась, осознав свой первый и последний шанс. За это мгновение в ее глазах промелькнула нелепость ситуации, как она, эталон и идеал современного мира, мельтешащего привлекательными, но пустыми образами, стоит перед полноватым, лысыватым преподом с идиотскими очками, в совершенно дурацкой рубашке, и даже толком не знает, чего от него хочет. Но точно знает, что не может перед ним не стоять и не просить о…
- Можно я угощу вас завтраком? – стыдливо, но настойчиво выпалила она, нахмурив брови и вцепившись в лямки рюкзака на плечах.
- Что? – растерялся Константин.
- Чего бы вы там не подумали, это именно то, что я озвучиваю. Я просто хочу угостить вас и пообщаться с вами хотя бы несколько минут. Сегодня была ранняя лекция. Наверняка вы, как и я, не успели поесть.
- Что? – снова повторил он.
- Вы мне интересны, - с какой-то обидой ответила она. - Как человек. Точнее, я пока не знаю. Может, и не интересны. Но я хочу узнать. Что же в этом такого? Когда это успело стать непозволительной дикостью, что один человек вот так открыто говорит о своем интересе к другому? – разозлилась Алиса.
Константин лишь вопросительно молчал в ответ, пытаясь хоть немного понять, что происходит.
- Да все же только и мечтают, чтобы ими заинтересовались. Особенно мужчины вашего возраста. Даже если они такие умные, обаятельные и до чертиков загадочные.
Константин даже сделал попытку оглянуться назад, пребывая в сильных сомнениях, что Алиса обращается именно к нему.
- Кажется, я наговорила много лишнего. Как всегда.
Алиса нервно развернулась и быстро направилась к выходу.
- До свидания, Константин Сергеевич! Извините за беспокойство. И забудьте, - бурчала она на ходу.
- Постойте, Алиса! - Константин не столько хотел ответить на ее предложение, сколько не желал оставлять ситуацию в конфликте и недопонимании.
Она тут же остановилась, но не развернулась.
- Послушайте, Алиса. Мне приятно ваше внимание. И я совсем не хочу вас обидеть, но у меня действительно были планы. Может, попробуем в другой раз? – попытался Константин, чувствуя, легкое раздражение от того, что кто-то самонадеянно второй раз попытался нарушить его праздник или, боже упаси, разделить его.
- Я прекрасно знаю, что другого раза не будет, - развернулась Алиса.
Она еще смеет настаивать, думал Константин. Хорошо, попробую дать ей то, чего она, вероятно, на самом деле хочет.
- Просто, наверно, любого мужчину, который не вписывается в альфа-ранг психика бережно защищает от таких, как вы. Поэтому нам даже не стоит начинать общение. Мне будет ужасно некомфортно с вами. Понимаете? А что скажут в университете, если кто-то увидит нас вместе? Я уверен, что нам стоит сохранять дистанцию. А насчет меня – поверьте, вам сильно показалось. Я чрезвычайно скучный человек, и шучу со студентами лишь в попытках заинтересовать их материалом, но не собой.
- Таких как я? – разочаровано задала она риторический вопрос. – Да что вы обо мне знаете?
- Я имел в виду красивых, популярных, - спокойно ответил Константин.
- Спасибо за комплимент и прямоту, но искренности в них нет. Я прекрасно вижу, что вы меня не боитесь, чтобы защищаться. Более того, я вам совершенно не интересна. Прошлой субботой в «Зингере» я сидела за столиком прямо напротив вас. Тем утром у меня была фотосессия, и я выглядела слишком хорошо, чтобы оставаться незаметной. Все, кто был в зале, обращали на меня внимание: мужчины, женщины, дети, даже собаки. Но не вы. Вы были единственным, кому не было до меня дела. И все те люди, что смотрели на меня, видели во мне или источник счастья или мое обладание счастьем, которое им никогда не получить. Потому что никто из них не был хоть немного счастлив, раз оно им грезилось во мне. Но вы были. Я это видела. И теперь я смотрю на вас, как те люди на меня.
Константин словно попал в страшный сон, из которого не мог выбраться. Все это походило на бесцеремонное и совершенно незаслуженное разоблачение.
- Во вторник после лекции я пошла за вами.
- Вы следили за мной? – Константин постепенно приходил в ярость.
- Да, - уверенно ответила Алиса, вскинув брови в невинно-дерзкой гримасе. – В «Литературном» все повторилось. Вы открыли ноутбук и снова вошли в какой-то гипноз. Время от времени вы рассматривали вид из окна, интерьеры, даже людей, но смотрели сквозь них. И снова в упоении. Будто попали в лучшее место на Земле.
- И снова посмел вас не заметить?
- Вы смотрели на меня в упор, - ответила Алиса, - но словно видели другого человека.
- Этого не может быть, - посторонился Константин. Он хотел уйти не столько от Алисы, сколько от того, что она говорит. – Конечно, я бы узнал вас!
- Вы будто писали с меня портрет. Проникновенно смотрели в глаза, пытаясь уловить даже не настроение, а душу. Рассматривали каждую деталь, но видели не меня. Я была своего рода лекалом, на который вы накладывали что-то свое. Натурщицей, но не телом, а чем-то внутри. И этим странным, даже пугающим наблюдением вы вызвали во мне то, что, кажется, давно хотело откликнуться. Вы словно подобрали шифр к моей потаенной двери, о которой я сама не знала. Это ни на что не похоже. С того вторника я…
Алиса замялась, неуклюже сняла рюкзак, порываясь его открыть, затем снова надела.
- Я должна вам кое-что показать, - настойчиво и даже сердито сказала она. – Только, пожалуйста, не здесь.
Константин снова молчал, пытаясь вырвать хоть какие-то слова из гула, что стоял в его голове.
- Да черт возьми! Уделите мне хотя бы двадцать минут своего драгоценного времени! – отрезвила его Алиса, не выдержав долгого молчания.
- Хорошо-хорошо, только успокойтесь, - Константин и сам не заметил, как им овладела странная мысль, будто между ними с Алисой и правда может быть необъяснимая связь. Именно эта мысль незамедлительно дала согласие, несмотря на нарастающее раздражение от этой не понятно кем возомнившей себя девицы.
Константин сам не заметил, как торопливо и со стыдливой неловкостью сел в машину Алисы, пряча глаза от косо смотревших коллег и наблюдая за бессознательной природой своего малодушия, доведенного до привычки. Пока Алиса везла Константина в неизвестном направлении, его одолевали мысли о собственной ничтожности. Подступало горькое понимание: он может быть счастлив лишь в своем вымышленном мире, который уже так нездорово выходил за грани реального, что Константин в упор не узнавал знакомых людей. Это походило на болезнь, на одержимость бегства от общества и себя. И случалось это бегство из-за собственной слабости, никчемности, неспособности быть по-настоящему счастливым человеком. О каком счастье она говорила? - думал про себя Константин. Она верно хотела посмеяться, как выяснилось, над самым настоящим душевнобольным. И что сделал я? Я согласился. Я повелся на манипуляции этой жестокой девушки. Боже, зачем я это сделал? Что ей на самом деле от меня нужно? От всех этих мыслей Константину сделалось так больно и так страшно, что он стал задыхаться.
- Алиса, остановите машину! Я хочу выйти, - заволновался он.
- А мы как раз приехали, - спокойно ответила она, заглушив мотор.
- Константин Сергеевич, - развернулась Алиса к нему, - я всего лишь хочу поговорить с вами. Потому что после того случая у меня была гораздо большая паника, чем у вас сейчас.
- Нет-нет, я должен идти, - судорожно нащупывал ручку на двери Константин, пока Алиса искала что-то в телефоне.
- Вы знаете эту девушку? – показала она ему портрет высокой блондинки в красном мундире с хрустально-перламутровыми то ли щупальцами, то ли крыльями за спиной, когда Константан уже шагнул одной ногой за порог машины.
- Откуда это у вас? – тихо спросил он, застыв на месте и прикрыв дверь, словно опасаясь, что изображение увидит кто-то еще. У Константина на лбу выступил пот, а вид сделался растерянным, как у ребенка.
- Если хотите получить ответ на этот вопрос, а также ответить на сотню моих, вам сюда, - указала Алиса на вход в какое-то заведение.
Константин готовился к худшему. Она взломала мой ноутбук, а теперь дурачит меня, рассуждал он. Единственным, что вело его на поводу у Алисы, было желание увидеть, как далеко может зайти человеческая жестокость и слабая вера во что-то большее, которая на самом деле была огромная, но Константин по своей стыдливой привычке робко прикрывал ее страхом, словно причинное место фиговым листом.
- Признаться, я не думала, что вы такой пугливый, - с искренним разочарованием посмотрела на него Алиса, открывая меню.
- Я тоже не думал, что ваша жизнь может быть настолько скучной, что вы будете сталкерить меня, - тем же взглядом ответил ей Константин.
- Выбирайте, что хотите. Я угощаю, - недобро выглядывала из-за меню Алиса.
- Бриошь с фалангами камчатского краба, - выбрал самый дорогой завтрак Константин, уже начав мстить за надуманное. – И большой американо.
- Хорошо. Доверюсь вашему вкусу и возьму то же самое, - приняла вызов Алиса.
Неплохая попытка присоединения, подумал Константин, но я все еще начеку. Чем дальше, тем больше их диалог напоминал поединок.
- Откуда это у вас? – не стал медлить Константин.
- О том моменте, когда вы смотрели на меня, но не на меня, я могу говорить долго, но так и не подберу нужных слов. Поверьте, здесь нет ничего романтического. Без обид, но вы совершенно не в моем вкусе. Речь совсем не об этом. Вы словно открыли во мне портал в другой мир. Или в воспоминания. Странные воспоминания о том, чего никогда не было, но какого-то черта в голове они рисуются более настоящим, чем этот мир. Так вот, с того вторника у меня в сознании один за другим вспыхивают образы. И до того яркие, что я не могу от них отделаться. Они преследуют меня. И самое удивительное, что я хочу, чтобы они меня преследовали. Я буквально стала одержима ими, и все, что меня сейчас интересует, это желание собрать их в единую картину. Я не понимаю, зачем мне это, к чему это приведет. Но меня еще ничего так не захватывало. Это тянет на смысл жизни, которого у меня никогда не было, - с ужасом в глазах сделала паузу Алиса.
- Я не умею рисовать, - продолжила она. – И никогда не умела. Благо, в наши дни худо-бедно заскетчить образы из своей головы – не проблема. С того вторника все свое свободное время я мучаю нейросети описанием того, что постоянно вижу так же ярко, как вас. У меня уже целая коллекция странных зарисовок. Именно их я хотела вам показать и спросить, что это все значит. Очевидно, вы должны знать ответ.
- Вы думаете, я идиот? – не выдержал Константин. - И надо мной вот так просто можно смеяться? Вы считаете, что я настолько глуп, что не смогу догадаться в чем дело?
- Да что с вами? – искренне не понимала Алиса.
- Что со мной? Вы же сами доказали мне, что я сумасшедший. Что я смотрю на знакомых людей в упор и не узнаю их, - к Константину снова подкатывало нервное удушье, которого он раньше никогда за собой не замечал.
- Боже! Как вы могли такое подумать! Константин Сергеевич, если вы сумасшедший, то и я тоже! – растеряно сокрушалась Алиса. – И судя по вашей реакции, сходим с ума мы с вами одинаково.
- Вы взломали мой ноутбук и прочли мой роман, - гневно указывал на Алису пальцем Константин, обливаясь потом. - А теперь действительно хотите свести меня с ума!
Он уже еле сидел на месте. Все его мелкие телодвижения говорили о том, что он вот-вот встанет и уйдет, в то время как все силы Алисы были направлены на подавление этого глупого мятежа.
- Вы пишите роман? Об этой девушке? – глаза Алисы загорелись таким страстным интересом, что Константин на мгновение засмотрелся. Сколько в них было жизни, сколько жажды и надежды. Она замерла в столь трепетном ожидании, что Константин словно ощутил над Алисой удивительную власть. Но потом вспомнил, что точно так же он смотрел на нее во вторник и видел ту, кого полностью выдумал сам. Да так явственно, что под слоем фантазий не заметил самой Алисы. Откуда знать, не дурачит ли меня собственное воображение и на этот раз, думал он. И снова Константину стало невыносимо горько. Но на этот раз горечь не душила, а в мгновение забрала всякие силы гнева, борьбы, сопротивления, наградив взамен гнетуще-безвольным смирением.
- Что бы я ни делал, это не имеет значения, - с облегчением вздохнул Константин, но в этом облегчении было столько свинцовой тяжести, что та будто не придавила, а раздавила его.
Глядя в одну точку, он медленно взял телефон и развернулся в сторону выхода.
- Пожалуйста, ваш завтрак, - пошловато-масляным голосом объявил официант, расставляя тарелки.
- Константин Сергеевич, нет, - тихо просила Алиса. – Не уходите. Прошу.
Но каждая ее мольба звучала все безнадежней.
- Зачем вы так? – ее голос дрогнул.
- Не докучайте мне больше своими глупыми вопросами. Я несчастный и больной человек, - мертвым безразличием ответил ей Константин и медленно направился к выходу.
- Знаете, что! – стукнула кулаками по столу Алиса.
Константин медленно шел к выходу, но не потому, что ему было интересно услышать Алису. У него просто не было сил от отчаяния. Каждый шаг давался с таким трудом, что ему казалось, будто на следующем он непременно потеряет сознание.
– Вы и вправду сумасшедший! Только безумие ваше не в фантазиях из романа, а в том, что вы додумываете всякий бред за других людей из собственной трусости! И вам даже в голову не приходит, что тем самым можете оскорблять их! Вы правы. Ваша никчемная жизнь никому не интересна, чтобы взламывать ваш допотопный ноутбук.
Ругань Алисы резко оборвала дверь, что закрылась за Константином.
- Господи, как жесток мир, - шептал он. – Как жестоки и безнравственны люди.
Константин открыл портфель, чтобы достать салфетку и вытереть со лба пот, который уже стекал ручейками в глаза, но никак и не мог ее найти. Наконец он нащупал упаковку салфеток на самом дне портфеля под ноутбуком, который ему пришлось вытащить, чтобы до них добраться.
Константин, с любовью осмотрел истертую тошибу в царапинах и даже мелких сколах. Такой допотопный, что в нем нет вайфая, а блютус сломался еще несколько лет назад – дошло до Константина. Он с ужасом развернулся назад и ринулся обратно к двери, но, еще больше ошарашив, его остановило название ресторана, которую он сразу не заметил на входе. Скромная, неброская надпись «Счастье» словно одновременно отвесила пощечину и окрылила Константина.
Он ворвался в зал и, чуть не сбив пару официантов, устремился к Алисе. Та, облокотившись и спрятав лицо в ладонях, сидела за столиком, уставленном полными, нетронутыми тарелками. Лишь изредка от Алисы доносились редкие всхлипы и бранные слова. Неподалеку от нее стоял растерянный официант, порываясь подойти, но так и не решаясь.
- Простите меня, - подсел к ней Константин.
Алиса посмотрела на него с такой ярой обидой, даже ненавистью, что тот едва заметно отодвинулся назад.
- Вы оказались правы, - начал Константин. – Мой ноутбук настолько стар, что его невозможно взломать. Я совсем об этом забыл. И вспомнил, только когда обвинил вас. Я полностью согласен со всем, что вы мне наговорили вслед, и почти со всем, что я успел услышать, когда вернулся, но вы меня еще не заметили.
- Знаете, Константин Сергеевич, - с неприкрытым пренебрежением посмотрела на него Алиса, - вы, право, меня глубоко разочаровали. Так глубоко, что я ничего боле к вам не испытываю, кроме отвращения. И как только бог может наделять даром, таких жалких и трусливых людишек, как вы?
- Вгорячах вы удивительно красиво говорите, - искренне подметил Константин, словно услышал в оскорблениях лишь красоту формы.
- Это тоже началось со вторника. Раньше я не заморачивалась над своей речью. Впрочем, сейчас тоже. Она сама складывается вот так по-новому.
- Я понимаю, что ваш вопрос был риторическим, но я на него отвечу. Если бог существует, в чем я сильно сомневаюсь, то он наделил меня даром, - на этом слове Константин сделал акцент, демонстрирующий большие сомнения, - очевидно в качестве компенсации за то, что я действительно веду жалкую жизнь, и мне ничего не остается, как создавать прекрасное внутри себя.
- Как же мне хочется вас ударить, - не скрывала своих чувств Алиса.
- Давайте обойдемся без рукоприкладства, - заволновался Константин, пряча глаза от прямого и искренне разъяренного взгляда Алисы. – Но позвольте спросить, почему?
- Потому что самая прекрасная жизнь, какую может вести человек, - это внутренняя. Всякое счастье внутри нас. И мне жаль, что эти истины опорочили паблики и глупые люди, которые вторят всему подряд без разбора и понимания, а потом им ничего не стоит откреститься от всего, что сказали, когда придет новый идеологический тренд. Они даже не заметят, что откровения об открещивании – тоже тренд, но промежуточный, который призван получше расчистить и подготовить почву под новый.
Пока Алиса говорила, Константин будто впервые начал замечать ее. Ее нежные, слегка восточные черты лица, ее интересную мимику, плавные, несмотря на резкие высказывания, жесты, чуть детский голос, слегка размазанный от слез макияж, светло-карие, словно медовые глаза, из которых постепенно уходила ненависть и загорался интерес, едва прикрывающий радость от возвращения Константина.
- Вы не заметили, что счастье давным-давно утеряло формат? - продолжала рассуждать Алиса. - Я вам так скажу - оно никогда его не имело. Но кто ни попадя пытается нам внушить, что есть какие-то правила, играя по которым мы будем счастливы. Мы тратим месяцы и годы на игру по одним правилам, потом по другим. Так проходит жизнь. А потом обнаруживаем, что за весь этот многолетний спектакль так и не были счастливы. Что же сделали вы? Пока другие прислушивались к продажному шуму вокруг, вы, пусть из безысходности, прислушивались к себе и нашли свое счастье, которое наперебой обесценивает маркетинговая идеология. Потому что свое настоящее счастье, до которого допер сам, ни у кого не купишь и никому не продашь. Это все равно что монетизировать дыхание или любовь к матери и закату. Конечно, можно попробовать, но дайте-ка мне побольше попкорна, я жажду посмотреть, что станет с этим человеком, как только у него получится такое провернуть. Вы бы видели себя со стороны, когда пишете. Попали бы вы под собственный взгляд, как когда-то попала я. Возможно, тогда бы вы меня поняли.
- Алиса, - в смущенной улыбке Константина промелькнула прозорливая грусть, - вы молоды и идеалистичны. Такой вам и должно быть. Вы не познали жизни, какой ее познал я. И боже сохрани вас от такого оглушающего, всепронизывающего одиночества и скуки! Впрочем, на этот счет я могу быть спокоен. С вашей удивительной внешностью, горячим сердцем и пытливым умом вам не светит темница, в которой всю жизнь пребываю я. А вся эта чуткость, с которой я якобы прислушиваюсь к себе, глубоко вами романтизирована. Мое скромное и совершенно невзрачное бытие складывается так, что мне больше не к кому прислушиваться. Я бы рад, но…, - развел руками Константин.
Пока он говорил, Алиса словно отчетливо видела и буквально читала его как текст, который никак не сходился с тем, что Константин озвучивал. В какой-то момент у нее появилась улыбка, какая обычно возникает на глубоко расслабленном от удовлетворения лице после окончательного и бесповоротного разоблачения лжеца. Она откинулась на спинку стула и сложила руки в нарочито насмешливом ожидании.
- В то время, как нормальные люди дерзают жизнь, я лишь несмело сочиняю свои дерзновения, - продолжал Константин. – Я не решаюсь на покорение реальности и безысходно прислушиваюсь к себе в силу своих страхов и комплексов, а вовсе не из отваги, как вам показалось. Вы ошибочно увидели во мне героя, но, уверяю вас, я лишь жалкий NPC.
- Вы слишком убедительны, - победоносно улыбалась Алиса. – Слишком стараетесь. Это вас и выдает.
- Подозреваю, что вы снова увидели то, чего нет, - вздохнул Константин. – Вот здесь уже я смею сомневаться в вашем ментальном здоровье. Очевидно, вы ищите во мне то, чего не смогли, но всегда хотели найти в отце. Впрочем, я не психоаналитик…
- Вам глубоко плевать, - снова самодовольно улыбнулась Алиса.
- О чем вы? – растеряно спросил Константин.
- Вам даже слишком глубоко плевать на то, чего вы якобы лишены. Напротив, вы видите в этом не потерю, а свободу от того пресловутого гнета, который некоторые ошибочно на себя взваливают и оказываются раздавленными.
- Все еще не понимаю.
- Я о гнете стандартного счастья, которое далеко не для каждого таким является. Отношения, семья, дети, карьера, популярность, деньги, социальное одобрение, духовная реализация, творческая реализация, прочая реализация. Что там еще по списку?
Константин нервно забегал глазами.
- Знаете, что я слышу вокруг себя чаще всего? Призывы к ответственности и порицания. Они могут иметь разные формы, но все как один несут принудительный характер. Девушку за 25 призывают задуматься о потомстве, парня за 30 – о карьере, материалиста – о духовности, нищего творческого – о почве под ногами. Наконец взять на себя ответственность. Каждый призывает другого встать на путь, который когда-то по глупости и ошибке выбрал сам. На путь, где он несчастен. Причем призывают яро или со скрытой агрессией в виде морализаторства и поучений. А знаете почему? Потому что по-настоящему заточенному в неволе невыносимо больно видеть свободу другого и тот подсознательно будет загонять другого в такое же заточение. Пусть взвалит на себя эту же ношу, какую когда-то, не подумав, взвалил я и так же страдает, не меньше! Именно самые счастливые, - закавычила Алиса жестом последнее слово, - мамочки ангелочков буду хейтить своих подруг за то, что те не рожают. Самые отъявленные карьеристы, убившие свое счастье, будут буллить условных свободных художников. Религиозные фанатики будут видеть зло в свободе от запретов. Адепт науки не откажет себе в удовольствии принизить и оскорбить того, кто отважился встать на тропу духовности и наоборот. Любой ошибочный путь обречен на фанатизм и активное отрицание других направлений, обиду и ненависть к ним. Потому что с него уже страшно и поздно сворачивать, но надо как-то защищать собственную психику от того несчастья, в которое человек себя загнал, ориентируясь на кого угодно, но не на себя.
- Боже, как вы скверно думаете о людях.
- А вы? – возмутилась Алиса. - Не вы ли минуту назад обвиняли меня во взломе и попытках осмеять вас и ваше творчество?
- К чему это все? Не могу найти в этой вашей логической цепи себя, - искренне терялся Константин.
- К тому, что вас в ней нет. И, повторюсь, вам глубоко плевать на все эти театральные ценности. И дело вовсе не в самих ценностях, а в том, являются ли они действительно таковыми для каждого отдельного человека, - пояснила Алиса.
- Но я же сам только что вас призывал к ответственности за то, чтобы вы не делали из меня, прости господи, кумира. Это даже звучит нелепо и смешно, - Константин скривил лицо в каком-то жалостном отвращении.
- Это был не призыв. Это была защита, - в глазах Алисы снова появилось то странное тепло, растекшееся в атмосфере янтарным медом.
- Еще будучи ребенком я поняла, что почти все, к чему призывают взрослые – это ловушка. Надежная, проверенная, но ловушка. По-настоящему счастливый человек не будет ни к чему призывать. Лишь только оберегать и защищать свое счастье. А то, что люди бранят в полной уверенности, что глаза не выдают зависть и обиду, - их потерянная или так и не обретенная радость. К сожалению, большинство находят ее в пороках, но не вы. Вы пытались огородить не меня от неверных выводов. Вы огораживали свое счастье от меня. Потому что были уверены, что я не пойму вас и стану угрозой. Но я понимаю, как вы и не ожидали. Не так ли?
- Так, - тут же выдохнул Константин, замерев с открытым ртом.
- Вы меня ужасно разозлили, утомили и разочаровали. Поэтому я приступаю к завтраку, - заявила Алиса, хватая вилку с ножом, - чего и вам советую.
- Конечно, - Константин послушно взял столовые приборы и задумчиво принялся есть, потерявшись в глубоком и противоречивом анализе всего того, что сказала Алиса.
Каждый завтракал молча, лишь изредка поглядывая на другого. И в этих взглядах читалось разное: от опаски и все никак не покидавшей Алису обиды до тихой и совершенно не понятной, но будто родственной радости. Оба медленно, но охотно отходили от конфликта, в который успели ввязаться на первых минутах знакомства. Когда дело дошло до кофе и десерта, Алиса едва заметно подвинула к Константину телефон с изображением девушки в красном мундире и тихонько, но все еще обиженно добавила:
- Листайте влево.
Константин не верил глазам. Он словно смотрел иллюстрации к своему роману. Как это могло быть - идей не возникало. На последней картинке он попытался что-то сказать, но так и не смог, растеряно пожимая плечами.
- Теперь вы просто обязаны дать мне почитать ваш роман. Хотя, мне кажется, я слишком хорошо знаю, о чем он.
- Но я его еще не закончил.
- Опять врете? - прищурилась Алиса.
- Нет, правда! Осталась последняя глава, но я немного на ней затормозил.
- Давайте что есть, - настаивала Алиса.
- Ну… хорошо, - удивился своей сговорчивости Константин. – Вы будете первая и единственная, кто его прочтет.
- Это честь для меня, - на этих словах она встала и сделала хорошо знакомый жест, который пару раз исполняла девушка в красном мундире из его романа. Алиса склонила голову и на уровне лба скрестила руки так, что они напоминали то ли птицу с раскрытыми крыльями, то ли моллюска с щупальцами.
- А вот сейчас мне и правда кажется, что я сошел с ума, - посторонился Константин, с ужасом отложив в сторону вилку с ножом.
- Как же меня бесит ваши жалкие и неубедительные попытки подыграть действительно больному обществу и предать себя. А теперь еще и меня, - недовольно села обратно Алиса.
- Но вы тоже меня поймите, - попытался оправдаться Константин. - Войдите в мое положение. Я даже не мог догадываться, что люди вот так просто могут думать об одном и том же.
- Думать? – приподняла бровь Алиса. – Думают обычно о том, как побыстрее расправиться с работой и чем заняться на выходных, какую купить машину и что съесть на ужин. Мы это словно параллельно проживаем или вспоминаем в конце концов. И больше всего на свете мне сейчас хочется понять, что это, почему оно пришло от вас и есть ли кто-то еще, кого так же захватывают эти видения.
- Теперь - и мне, - все еще слабо веря в происходящее ответил Константин.
С этого дня их встречи стали частыми. Они неоднократно возвращались к тому странному, никому не видимому, кроме них, событию, что их познакомило ближе и по-настоящему сплотило. Алиса оказалась удивительно интересным собеседником, хоть порой и с радикальными взглядами на, казалось, простые, безобидные вещи. Но Константин старался видеть в этом очарование молодости, которое порой его все же раздражало. Они горячо спорили, вплоть до конфликтов и обид, но нередко приходили к общему. Константина поражало, насколько они разные, как нелепо смотрятся вместе даже в роли приятелей, но то, что их объединяло было сильно глубже внешности, личности, взглядов на жизнь и прочего.
Константину не давало покоя лишь одно: тот самый случай, описанный Алисой, как он, пусть и увлеченный романом, смотрел на нее в упор, но не видел. У него нередко случались приступы ужаса, не сходит ли он все же с ума. Константин время от времени проверял список студентов, боясь не обнаружить в нем Алисы, которую, как ему иногда казалось, выдумал сам. Несколько раз он с ложной надобностью заговаривал с кем-то из коллег о студентах, упоминая Алису, чтобы убедиться, что и те в курсе о ее существовании. Но в итоге пришел к выводу, что страх сойти с ума и непринятие странных событий гораздо больше вредят его душевному здоровью, чем возможное безумие. В конце концов, как однажды сказала Алиса, он должен гордиться своим состоянием потока, когда пишет роман, и что многие позавидовали бы плотности и качеству его концентрации.
Если Константин был просто сосредоточен на книге, то Алиса буквально помешалась на их общих видениях. Она сутками искала в интернете любую информацию, которая хоть как-то могла касаться темы. Алиса не стеснялась звонить Константину глубокой ночью с радостными криками о том, что нашла что-то, похожее на грандиозное сражение, технологии или артефакты, что использовались в том странном времени и пространстве. Константин лишь со смущенным сожалением отвечал ей, что вся это давно знакомо, и ему смело можно выдавать высшую степень альтернативных исторических наук. Алиса не смущалась нестись к Константину после лекции с навязчивыми вопросами о планах на день. Константин часто без особой охоты шел ей навстречу, и они проводили время в очередных и все менее горячих обсуждениях того, что вопреки их всякому стремлению ни к чему не вело.
Если Константин давно был готов к этой безысходности, то Алиса приходила в глубокое отчаяние от осознания, что видения остаются всего лишь видениями, что можно сколько угодно собирать и сопоставлять пазлы, но, даже выстройся они в единую незыблемую картину, это ничего никому не даст.
- Неужели все, что нам остается, это просто вспоминать? – взволнованно ходила Алиса по комнате.
- Кажется, я родился с этим пониманием. Поэтому мне искренне жаль, что вы пришли к нему только сейчас, - Константин сложил руки на коленях, но тут же убрал, нелепо скрестив их на груди. Ему было ужасно неловко всякий раз, когда Алиса настаивала на встрече у нее дома. Он так и не знал, чем она занималась помимо учебы, но, судя по всему, в своей просторной студии в центре Петербурга жила одна.
- Этого не может быть! – бурно жестикулировала Алиса, ускорив шаг. – Все, что мы видим – не просто так. Помяните мои слова!
Константин удивлялся, что, несмотря на твердость взглядов и горячность суждений Алисы, ее голос всегда звучал так нежно и мягко. Поражался, как, имея столь худощавое и даже угловатое телосложение, она обладала абсолютной, в чем-то гипнотической женственностью.
- Послушайте, Алиса, - решился Константин. – Признаться, мне больно видеть, как вот уже который месяц вы губите свою молодость. Умоляю, оставьте эти ваши попытки… Я даже не знаю, чего. Что вы хотите? Вернуть то время, если это воспоминания? Или найти дверь к этим событиям, если они где-то происходят параллельно? Это же невозможно! Я понимаю, вы увлечены загадками, - рассуждал Константин. - Вы слишком сложный человек, чтобы обычная реальность так просто могла вас заинтересовать. Ваш пытливый, беспокойный ум ищет чего-то большего. Но что, если этого большего нет? Не обидно ли вам будет позже, что вы столько времени потратили впустую?
- Не буду ли я обвинять вас? – с презрением посмотрела на него Алиса, уверенно и чуть нервно сев в кресло напротив Константина.
- И… И это тоже, - растерялся, но тут же осмелел и признался он.
- А вот сейчас вы делаете то, о чем я говорила в нашу первую встречу, - Алиса бесстрашно и пытливо смотрела ему прямо в глаза.
- Призываю вас к ответственности? – развел руками Константин.
- Именно, - бесцеремонно ткнула в него пальцем она. – К ответственности за нормальную, одобряемую обществом реальность. Вы застряли в ней, как в клетке, которую открыли обстоятельства в лице меня. Это была награда за то, что вам чудом удалось сохранить и уберечь частичку своего счастья, пока вы жили взаперти. Но что пытаетесь сделать вы? Возможно, в вас заговорил стокгольмский синдром, но вы не просто хотите закрыть ее обратно, но и запереть меня в такой же.
- Алиса, милая, перестаньте! Я действительно не хочу, чтобы у вас все сложилось, как у меня!
- Именно поэтому предлагаете действовать как вы? Испугаться, все оставить и сосредоточиться на нормальной жизни?
Константин молчал.
- Где логика? Вы преуспели в одном, но провалились в другом. У меня такая же ситуация, только наоборот. Давайте же дополним друг друга! Поможем друг другу! – она вскочила с кресла и подбежала к Константину, сев перед ним на колени и все так же пытливо всматриваясь ему в глаза.
- Поэтому я никогда не верил в это до конца, - с грустью начал Константин. – Боялся, что будет слишком больно, если вдруг бесповоротно узнаю, что все это пустое, что все это фантазии ума, больного одиночеством. Еще страшнее стало, когда появились вы.
Он беспомощно заметил, как впервые в жизни по его щеке катится слеза. Он чувствовал себя жалко и ничтожно, как никогда, и даже не смел представить, как мерзко смотреть на него Алисе, такой уверенной, сильной, молодой. Но даже эти чувства были ничем по сравнению с тем страхом, в котором Константин ей открывался.
- Понимаете, то, к чему вы пришли только сейчас, я живу с этим всю жизнь. И вот мне 46. И что? – отчаянно усмехнулся он.
- Я выбрал довольствоваться тем, что есть. Пусть вы назовете это малым. Я понял, что все, что могу, - сделать из этого достойный предмет искусства, написать роман, - не без гордости заявил Константин.
- Кстати, я его дочитала прошлой ночью, - сказала Алиса.
Константину в миг стало неловко от несдержанности своих чувств. Он тут же поправился, нелепо от чего-то отряхнулся, одернул рубашку, вытер слезы, деловито поправил очки ивсе свое интеллигентное внимание устремил на Алису.
- И как вам? – прокашлявшись, нерешительно спросил он.
- Ну, такое, - с извиняющейся гримасой ответила Алиса. – Так что смею вас заверить, ваша миссия не в предмете искусства, а в кое-чем другом. Вы скорее написали альтернативную историческую хронику с легким романтическим налетом. И в этом ценность вашего труда. Но в литературе вы не сильны, уж простите.
- Это вы очевидно не сильны умом, раз классический стиль, сложные событийные ветки и неоднозначные персонажи кажутся вам исторической хроникой, а глубокие, в чем-то нечеловеческие чувства – романтическим налетом! – от возмущения Константин решительно поднялся с кресла, чуть грубо отодвинув расхохотавшуюся Алису.
- Как я и думал, вы всего лишь хотели посмеяться над моей святыней! – нервно и неуклюже засобирался он к выходу.
- Вы даже не представляете, как мне приятно смотреть на то, как вы защищаете свою гениальную рукопись, - кричала ему вслед Алиса.
- Вы уж определитесь с мнением! – огрызался с порога Константин, с оскорбленным любопытством заглядывая в гостиную.
- Константин Сергеевич, - подошла к нему Алиса, настойчиво снимая с него куртку, - это лучшее, что видели мои глаза. В этом нет сомнений.
Она взяла его за руку, снова отвела в комнату, обхватила полноватые, чуть заплаканные щеки Константина и вполголоса, но с совершенной настойчивостью заявила:
- Так же, как вы справедливо защищаете свой великолепный роман, я намерена защищать его вплетение в реальность. В первую очередь – от вас. Мне плевать, что у вас нет веры. Достаточно моей. Ваша задача – всего лишь не стоять у меня на пути. Я же не мешала вам писать. Так не мешайте мне делать свое дело.
Разве сумасшедшие могут быть такими красивыми, подумал Константин, как Алиса словно услышала его мысль.
В это же мгновение Константин услышал громкий шлепок и ощутил, с каким неожиданно приятным жаром вспыхнула его левая щека.
- И если вы еще раз посмеете обвинить меня или себя в сумасшествии, я вас снова ударю, - прошептала она совсем близко к его уху.
Он почувствовал над собой упоительную власть Алисы. До того тонко и мастерски выверенную, что в первые секунды Константин едва не утонул в этой блаженной силе, как неуклюжая муха в сладком меде. Но мгновением позже ему сделалось тошно, хоть крепкая истома никуда не ушла, с ней приходилось бороться. Отчего-то вспомнился момент из их первой встречи, когда власть над Алисой ощущалась всецело в его руках.
- Мне пора, - спокойно и уверенно сказал он, не отводя от нее глаз.
- Что ж, - довольно улыбалась Алиса, - до встречи, Константин Сергеевич.
Следующая неделя была для Константина самой сложной. Роман не двигался с мертвой точки. Если раньше он понятия не имел, как объяснить их общие видения, то теперь он не понимал, что происходит между ними с Алисой. И чем больше пытался понять, тем больше запутывался. На лекциях они здоровались точно так же, как до близкого знакомства – приветливо и почтенно, без лишних фраз. Неоднозначными были лишь взгляды. Именно через них Алиса будто прощупывала внутреннее состояние Константина и его готовность возобновить общения, в то время как Константин настойчиво отгораживался от Алисы, словно мысленно очерчивая себя в магический круг от опасной ведьмы.
Воскресным утром Константина разбудил звонок с неизвестного номера. Ничем не примечательный голос поздоровался, извинился за неудобство и сказал, что в рамках какого-то отборного мероприятия Константина рекомендовали, как одного из лучших экспертов для частной консультации. Константин мало что понял спросонья.
- Вы имеете в виду консультацию для музея? – уточнил он.
- Нет, - с каким-то странным, чуть надменным довольством ответил голос. – Консультация для частного коллекционера. Довольно крупного, поэтому и ваша работа будет оценена в соответствующем размере. На этот счет будьте уверены, вы останетесь довольны.
Константина заинтересовало не столько вознаграждение, сколько загадочный мир частных коллекций, одну из которых он наивно понадеялся увидеть лично.
Это предложение стало для Константина ветерком свежих надежд в душном пространстве тревожных мыслей и ни к чему не приводящего анализа.
В указанное время он стоял на окраине Петербурга у невзрачной двери, ведущий в один из несомненно краснокирпичных питерских подвалов. Сколько же вокруг них таинственного муара альтернативной истории, думал Константин и любовался редкими солнечными лучиками, что нехотя пропускали тяжелые ноябрьские тучи. Нагроможденные бесчисленными оттенками серого, они бережно и угрюмо несли свою ношу, словно главную святыню их небесного океана. И к какому земному алтарю падет эта святыня в виде прозрачной живительной влаги, утеряв свой глубокий серый цвет, а то и вовсе обернувшись легкомысленной радугой? – думал Константин.
Его мысль снова звенела свежестью и предвкушением, будто этой сумрачной недели и не было. К нему стали приходить идеи о концовке романа, а Алиса казалась каким-то дурным сном. Или не дурным? Он не желал с этим определяться в столь вдохновенный момент. Впрочем, размышления Константина прервала открывшаяся дверь.
- Добрый день, Константин Сергеевич, проходите, - прозвучал голос, что говорил с ним с утра. Вживую он казался сипловатым и принадлежал высокому сухощавому человеку в сером костюме, который напоминал то ли опрятно сшитую и совершенно новую рабочую одежду, то ли был чрезмерно под нее стилизован.
Стоило Константину закрыть за собой дверь, как человек протянул ему папку и ручку с пояснением:
- Поскольку коллекционер предпочитает не распространяться о себе и своих экспонатах, вам необходимо подписать договор о строгом неразглашении. Даже если мы с вами по каким-то причинам не сработаемся, вы будете обязаны хранить молчание о любых контактах с нами, начиная с сегодняшнего звонка, а также о том, что вы здесь увидите и услышите, включая объекты и людей. Пожалуйста, можете внимательно ознакомиться. Мы никуда не торопимся, - выдал человек с теми искусственными нелепыми нотками, которые тщетно пытаются привнести в заученную речь, чтобы придать ей хоть толику живости.
- Здесь ничего не сказано о последствиях, - ознакомился с договором Константин.
- А зачем они вам, Константин Сергеевич? – простецки улыбнулся человек, обнажив пару отсутствующих зубов. – Вряд ли кто-то будет выведывать у вас то, о чем вы должны молчать. Но вот вы сами можете попытаться впечатлить своим экстравагантным родом занятий, к примеру, молодую особу. Вы человек взрослый, историк в конце концов. Сами знаете, как наделенные властью люди ею пользуются. Об этом обе истории человечества.
- Обе это какие? – уточнил Константин.
- Официальная и альтернативная. И их разделение лишь подтверждает мои суждения, - все с такой же дворово-блатной ухмылкой отвечал человек.
- Неужто в целом Петербурге только я, будучи историком официальным, проявляю интерес к альтернативной науке?
- Ну что вы! Этого добра навалом. Но у вас есть удивительная способность среди всей этой непролазной кучи плевел отбирать истинные зерна и уверено сажать их в почву официальной истории.
- Понял вас, - ответил Константин и, оглушенный комплиментами и невероятностью происходящего, сам не заметил, как бодро подписал документ.
- Чудно, - забрал папку человек и его не по возрасту морщинистое лицо исполнило подобие улыбки.
Лестница вела к металлической двери с массивной замочной конструкцией. Константин не заметил, как человек открыл ее, но не столько услышал, сколько почувствовал низкий гул открывающихся засовов. Через несколько шагов их ждал лифт.
- Позвольте спросить, а как вы определили, что я отделяю зерна от плевел? - Константин больше ощупывал чертовски странную реальность и себя в ней, чем действительно интересовался.
- Если вы о технической стороне вопроса, то нам пришлось уповать на поисковые запросы и процент, с которым вы досматривали тот или иной видеоролик или дочитывали статью. Этот алгоритм несложный, - пояснил человек.
- Куда сложнее – считывание степени принятия информации с лица, но на вашем домашнем компьютере нет камер, а полезной привычки повсюду таскать с собой смартфон вы не имеете, как и активно пользоваться на нем интернетом, - добавил он.
Судя по ощущениям лифт быстро, но плавно спускался вниз.
Глава 9. Манифест
Двери лифта открылись в просторной зале, как Константин и ожидал, - с высокими краснокирпичными сводами, что сквозь века смиренно укрывали тайны прошлого в немой тишине. И одна из этих тайн величественно стояла прямо посередине залы, занимая почти все пространство. Звенящая ностальгия, что поднялась из самых глубин души Константина, причиняла ему мучительно приятную боль своей необъятной шириной. Будто едва вмещалась в его маленькое человеческое существо и оттого наносила этому существу необъяснимые экзистенциальные трещины и раны.
Константин замер перед огромной чашей, что уходила под самые своды черно-зеленым мрамором. Он попытался выразить свои чувства, замаскировав их под сдержанное мнение, но мысли, подобно тому, что испытывал Константин, не вмещались ни в одну словесную конструкцию. Поэтому он, лишь вопрошающе указывая на чашу пальцем, тщетно порывался что-то сказать.
Его спутник сразу все понял без слов и перешел к делу.
- Да, Константин Сергеевич, именно с этим экспонатом вам и предстоит работать. А точнее – с поиском того, кто в нем обитал. Также по нашим данным были свидетели этой твари. Они нам нужны не меньше ее самой, - объяснил человек.
- То есть это новодел? – уточнил Константин, по привычке прячась за ширмой официальной истории.
- Бросьте, Константин Сергеевич. Каждый хотя бы раз где-то читал или слышал, что тела наши, безусловно, вещица бренная и ненадежная, но пилотируемая далеко не одноразовой субстанцией. Вот она все прекрасно помнит. А как к ней взывать, этой методикой мы владеем далеко не первый год, - на слове «методика» в глазах человека промелькнуло что-то совсем недоброе.
- Наши алгоритмы собрали за вас всю информацию из сети на эту тему, включая личные данные. Но чем плохи цифровые мозги, как и большинство биологических, нет в них тонкого интуитивного чувствования, как у вас. Не переживайте, данных не так много. Нескольких дней вам хватит для окончательного решения. Идти к нему и принимать его вы будете строго в стенах этого помещения. Все комфортные условия мы вам предоставим, - продолжал человек.
- И что же будет с теми, кого я выделю? – спросил Константин.
- И снова вы направляете свое драгоценное внимание не туда, Константин Сергеевич, - попытался улыбнуться человек, но по искусственно натянутым тонким губам отчетливо читалось бескомпромиссно подчиняющее коварство.
- Глупо переживать о том, что мы знаем недостаточно или не знаем вовсе. Вам так не кажется? – интонация человека говорила о том, что монолог готовится долгий и философско-прикладной. - Поймите, мы это сделаем с вами или без вас. Трудно поверить, но вам, Константин Сергеевич, несказанно повезло. Даже не подозреваете, насколько. Помимо щедрого денежного вознаграждения мы предоставим вам пропуск в мир избранных. Тех самых, успешных и красивых людей. На них такие, как вы, смотрят, как на мечту с монитора, в реальное существование которой верится с трудом.
Человек задумчиво прошелся, с горделивой хитрецой рассматривая строительные леса, опутавшие часть чаши, и словно погрузился в скоротечное размышление, настало ли время использовать следующий козырь или повременить.
- Вчера мы ознакомились с вашим незаконченным романом, - все же предпочел первый вариант он. – Вы долго не пускали его в сеть.
- Но я его никуда не выкладывал, - насторожился Константин.
- Со мной можете не разыгрывать этот спектакль, - нарочито устало посмотрел на него человек. – Вы это тщательно скрываете, порой даже от самого себя, но алгоритмы нашептали мне, что вы на самом деле думаете о мироустройстве. И по их мнению, с небольшими погрешностями, в целом вы правы. Особенно вы правы в том, что все, что уходит в сеть даже в личных сообщениях вне зависимости от мессенджера, тут ж попадает много куда. В том числе и к нам. Так что, отправив роман вашей юной поклоннице, вы отправили его и нам.
- Она не поклонница, - возразил было Константин и заметно смутился.
- Пора поднимать самооценку, Константин Сергеевич, - пошловато улыбнулся человек. – Между прочим ваш роман окончательно и бесповоротно убедил нас в том, что именно вы достойны того места, что мы вам предлагаем. Вы станете самым известным и влиятельным писателем. С мировым именем, если пожелаете. А может, хотите изменить свою внешность? Скинуть лишних килограммов десять, омолодиться, избавиться от возрастной плешивости? В ваши годы это не так просто. Я бы сказал невозможно, учитывая вашу нелюбовь к спорту и здоровому питанию. Открою вам маленький секрет, это возможно. И без усилий. У нас есть такие технологии. И доступ к ним тоже входит в соцпакет. Неужели вам не надоело жить такой одинокой и тусклой жизнью, а быть дерзким и смелым только на словах из своего романа? Может настало время жить по-настоящему? Время берет свое, и в какой-то момент вы пожалеете, что упустили шанс.
Чем больше говорил человек, тем внимательней, хоть и незаметней наблюдал за реакцией Константина, и вероятно что-то побуждало его продолжать свою мотивационную речь.
- Понимаете, Константин Сергеевич, зло в этом мире существует уже очень давно. За это время оно успело тут прекрасно освоиться и чувствует себя как дома. Более того, оно смешалось с добром до такой степени, что одно от другого не отличишь. Поэтому здесь давным-давно ничего не вершится, а просто делаются дела. А оттенок мы уже придаем им сами, причем делаем это богобоязненно и неумело, думая о ком и о чем угодно, только не о себе. А кто у нас есть, кроме нас самих, если вокруг все так зыбко и двояко? Поэтому я вам искренне советую подумать о собственном счастье и благополучии. Вы их заслуживаете, - на последних словах на лице человека промелькнула искренность, или Константину показалось.
- Для первого дня хватит, Константин Сергеевич, - прервал он долгое и напряженное молчание. - Подумайте, о чем мы с вами говорили. И помните, что всю ответственность за любые нюансы мы всецело берем на себя. А вам лишь нужно принять билет в по-настоящему счастливую и интересную жизнь. Открою вам еще один секрет. Ни у одного вашего университетского коллеги никогда не будет такого прямого доступа к тайным артефактам. Разве не об этом вы мечтали?
- Позвольте, я приступлю, - твердо и без колебаний ответил Константин.
- Мне нравится ваша решимость, - не скрывал свое довольство человек, но в его эмоциях оставалась какая-то незавершенная победа.
- Только еще один моментик, прежде чем я предоставлю вам доступ к данным. Вам нужно подписать документ о строгом выполнении договоренности, - на этот раз он протянул Константину планшет с цифровой ручкой.
Тот на мгновение замешкался, но старательно не подавал виду. Заметил ли его колебания человек, Константин так и не понял.
- Разумеется, - необъяснимый внутренний импульс толкнул его быстро и легко оставить свою подпись и отпечаток.
- Добро пожаловать в ваш личный кабинет, Константин Сергеевич, - вот теперь лицо человека выражало полное торжество, было в нем что-то дикое и деловито-коварное.
- Можете приходить сюда в любое время суток, - указал он на одну из комнат, очевидно проделанных в краснокирпичной стене уже в наше время. Уж слишком не вписывались нелепо-тесные квадратные проходы в гармонию величественных покатых сводов.
Автоматическая прозрачная дверь с приятным, едва уловимым шумом отодвинулась в сторону, и Константин вошел в безжизненно минималистичный хай-тек кабинет с кухней.
- Здесь есть все необходимое, - уже более сдержанно продолжал экскурсию человек. - А если что-то понадобится, только скажите. Вы даже не представляете, как мы ценим талантливых и одаренных сотрудников.
- Думаю, вам хватит трех дней, чтобы вынести окончательное решение по поводу всего, с чем и кем вы ознакомитесь, - на последней фразе в его глазах сверкнула совсем не добрая хитреца.
- Я начну сейчас, если не возражаете, - решился Константин. Странный импульс продолжал поторапливать его.
- Не смею вас отвлекать, - направился к выходу человек.
- Позвольте только один вопрос, - притормозил его Константин.
- Снова хотите знать о последствиях? – гримаса неловкости и неудобства застыла на лице спутника.
- Нет, с этим мне уже все понятно, - жертвенная обреченность кольнула в груди Константина, но он снова не подал вида.
– Этому экспонату здесь явно тесно, - указал он на чашу. – Могу я полюбопытствовать, как вы доставили многотонную мраморную глыбу в этот подвал?
Человек многозначительно улыбнулся, довольный наблюдательностью Константина и одновременно не готовый к ней.
- С помощью другого экспоната, - пространно ответил он. – Кстати, найденного в этой зале петровскими первооткрывателями.
- А что здесь было? – не удержался Константин.
- Сложно сказать. Все артефакты уже давно переприсвоены по сотому кругу разными людьми и организациями, и уже сложно сказать, где, какой и кем был найден. А именно по ним мы можем достоверно определить назначение строения. По нашим предположениям здесь была алхимическая лаборатория. И это уже второй вопрос, - неприятно подмигнул человек и вышел из кабинета.
На этих словах Константин понял, что приступ ностальгии в нем вызвала вовсе не чаша, а до боли знакомые своды. Чаша лишь впечатлила своей громадой, что смешалось с ностальгическим чувством. Впрочем, поддаваться любому из них было не время.
Константин сел за компьютер и принялся бегло пролистывать десятки досье, пока на одном не увидел знакомое лицо. Снова удушье подступило резко и неожиданно, а на лбу одна за другой выступали тяжелые капли пота. Именно к этому моменту Константина подталкивал необъяснимый внутренний импульс. Именно этот момент Константин сумрачно предчувствовал с самого начала, но слишком боялся себе признаться. И снова верх взяла неведомая внутренняя сила. Ровно с удушьем пришел и контроль. Несмотря на стекающие ручьи пота, Константин сохранял удивительной правдоподобности спокойствие, отстраненно, якобы в раздумьях и между прочим рассматривая кабинет на предмет камер. И они там были – в каждом углу. Константин снова вернулся к досье, с которого на него, как обычно, чуть обиженным, но прямым и дерзким взглядам смотрела...
«Алиса Коновалова (Амани)
Жрица тайного культа древнего Шумера. В отличие от остальных участниц, принимала многократное участие в смертельно опасных «Мистериях Касания», тем самым обрела непоколебимую силу веры, сохранив ее по сей день, несмотря на полное забвение от множественных реинкарнаций. Обретенное могущество распыляет на удовлетворение базовых потребностей, что, однако, не истощает силы.
Долгое время принимала участие в марафонах желаний и так называемых манифестах, пока в возрасте 16-ти лет не обнаружила, что все эти мероприятия имеют коллективный успех исключительно благодаря ее участию и способностям.
Уход Алисы из тематических групп послужил крахом многих именитых и начинающих блогеров и организаторов марафонов. С тех пор осуществляет только одиночные практики собственного авторства, держа их в строгом секрете.
Степень их успеха можно лишь предполагать, т.к. методики хранятся на аналоговом носителе в виде блокнота, за которым ей ведется столь пристальное наблюдение, что всякие попытки извлечь или хотя бы идентифицировать предполагаемый носитель сотрудниками служб неоднократно терпели неудачу.
Алиса не раскрывала своих практик и их результатов даже подсобным приятелям, друзьям и ухажёрам, некоторым из которых удавалась вступать в достаточно близкие и даже интимные отношения с девушкой…»
Чем дальше Константин читал, тем больше происходящее казалось ему бредовым сном или пресловутым безумием. Он держал лицо, но льющиеся ручьи пота предательски выдавали его. Константин кликнул на «Мистерию Касания» и, насколько хватало концентрации, пробежался взглядом по статье.
«…целью обряда было заселение или по некоторым данным - погребение древнего моллюскоподобного божества в человека. Для участия в ритуале допускались только девушки, т.к. считалось, что именно женщина – наиболее чистый и достойный сосуд для бога.
Жрицам строго запрещалось смотреть на божество во время смертельно опасной мистерии, однако одна из выживших уверяла, что случайно увидела бога в отражении золотого зеркала и утверждала: божество настолько же отвратительно, сколь и прекрасно, и, созерцая его, порой не возникает сомнений, будто оно тяжело больно и умирает. После этого заявления противники культа лишь укрепились в своем мнении, настаивая на концепции погребения, поэтому называли юных жриц гробницами.
Однако, позже участница утверждала, что божество способно внушать страх и ужас лишь только потому, что ничтожно-малый и беспомощный человеческий ум не способен вместить в себя целостную концепцию чего бы то ни было, тем более – бога. На это противники культа делали выводы: в свидетельнице тварь все же обрела новую жизнь, уничтожив все человеческое, и вещала от своего лица.
Те же из жриц, кто поддался мнению противников культа, будто в них именно погребен агонизирующий бог, становились одержимы этой идеей и вскоре тяжело умирали от неизвестной болезни, по многим признакам напоминавшей неизученную форму чумы…»
«…тело бога покоилось в восьмиметровой чаше из черно-зеленого мрамора. Объект №36812-6636СМТ был найден в ныне ушедшем под землю Золотом Храме…»
«…после появления первой и последней свидетельницы божества обряды прекратились по неизвестным причинам, культ ушел в историю и через поколение забылся. Тем не менее, потомки немногих верующих и особо почитавших моллюскоподобных божеств по сей день утверждают, что частица древнего бога все это время реинкарнировала, и главным ее признаком является ощущение человеком в себе необъяснимой дремлющей силы, свойства которой, однако, способен изучить и пробудить в себе не каждый…»
«…девушки (чаще всего это были дочери служителей культа) годами готовились к церемонии, соблюдая строгую диету и морально-нравственные ограничения. По словам служителей высокая смертность во время обряда являлась следствием недостаточно строгого соблюдения аскезы. По иным данным именно из-за строжайших пищевых и прочих ограничений, негативно сказывающихся на физическом и психическом состоянии девушек, некоторые из них не выдерживали перегрузок нервной системы во время мистерии…»
В какой-то момент, когда перед глазами Константина текст стал превращаться в словесно-буквенный хаос, он понял, что тоже словил перегрузку нервной системы. Сердце колотилось, рубашка промокла насквозь, но он зачем-то все еще держал несокрушимый покерфейс.
Константин вышел из кабинета и поторопился к выходу. В нескольких шагах от лифта его ждал человек.
- Как успехи, Константин Сергеевич? – он самодовольно щурил и без того карикатурно хитрые глаза.
- Информация крайне интересная, - спокойно отвечал Константин, пока человек в саркастичном удивлении оглядывал его мокрую рубашку. – Прямо скажем, достойная моего любопытства. Не могу сказать, что приблизился к разгадке, но встал на путь.
- Это чудесно, - улыбка человека не скрывала агрессию, а худые скулы, испещренные бездонными порами, покрылись множеством глубоких морщин, будто те и другие соревновались меж собой в стремлении добраться до самого черепа.
- Прежде, чем вы уйдете, Константин Сергеевич, позвольте дать вам совет, - человек встал рядом с Константином и, как ему показалось, даже предпринял попытку приятельски приобнять, но, снова бросив взгляд на мокрую рубашку, передумал и просто медленными шагами направился с Константином к лифту.
- Все люди по своей природе предатели. Это научный факт. Просто пока не обнародованный, чтобы окончательно не втоптать человечество на морально-нравственное дно. Вряд ли кто-то заживет прежней жизнью, если ему предоставят всевозможные справки о том, что он ничтожество. Особенно в наше депрессивное время. Все эти байки о доблести и чести – скудные отголоски того великого, но жалко сгинувшего общества, о котором вы пишете роман. Но обратите внимание, даже там нашелся предатель, - в каламбурно-нелепом простодушии расхохотался человек.
- Так вот роль предателя не так проста, как мы привыкли думать. Именно с предательства всегда начиналась новая событийно-временная ветвь. Предательство – это не про малодушие. Это про самость и смелость, которые способны проявлять единицы, но грезят проявить все. Именно предатель восстает против большинства, которому очень не нравится таковым быть. Каждый тайно или явно желает, чтобы мир вокруг него вертелся непременно по его сценарию. Но редко у кого находится смелости воплотить это в жизнь. Поэтому люди так любят легенды о братстве, единении, сплоченности, дружбе и любви, - о высокоидейных союзах, которые красиво оправдывают человеческую слабость и которые человечество подсознательно презирает. Любая выдающаяся активность индивидуума – это предательство по отношению к недалекому и пассивному большинству. Именно поэтому любого лидера смело можно назвать предателем. Поэтому же любого лидера тайно или явно ненавидят. В идейном обществе всякая идея навязана именно им. Потому что только он проявил достаточный ум и достаточную смелость, чтобы четко обозначить и манифестировать свое видение реальности, дерзнув возвыситься над остальными. Именно в предательском возвышении возможна власть над большинством.
Поэтому предательство – это вопрос времени и способности каждого отдельного человека, когда и если он сможет заставить играть окружающее его пространство по своим правилам, и какой масштаб этого пространства он сможет себе позволить.
Самое смешное, Константин Сергеевич, что те, кто не метят в лидеры своей или всеобщей жизни, тоже самые настоящие предатели. Только эти предают сами себя. Поэтому мой вам совет: не бойтесь предавать людей. Иначе они сделают это с вами. Это лишь вопрос времени. Бойтесь предавать себя.
Подытожив, человек уверенно нажал кнопку лифта.
- Подумайте над моими словами, Константин Сергеевич. И помните, вы заслуживаете счастья, как никто другой, - человек снова произнес эту фразу с поразительной искренностью.
- А в целом как вам у нас? – тут же сменил он тон на светско-корпоративный.
- Миленько, - в уверенном простодушии отвечал Константин, заходя в лифт. – Только ужасно душно. Нужно как-то отрегулировать систему вентиляции в моем кабинете.
- Починим, Константин Сергеевич, починим! – подыгрывал человек бурно расцветшей между ними фальши.
Оказавшись дома, Константин несколько минут волнительно и глубоко дышал, будучи не в силах сдвинуться с порога. Паника буквально схватила его за горло и прижала к стене. Он медленно сполз на пол, беспомощно хватая воздух ртом. К своему удивлению, он поймал себя на мысли, что вовсе не против умереть, момент как нельзя подходящий. Но вместо смерти, мысль вызвала лишь расслабление. Константин вскоре пришел в себя, чем остался недоволен. Гораздо страшнее казалась неизбежность жить и делать выбор, справляться с нахлынувшими событиями и проблемами, которые в запредельной концентрации атаковали человека, ведущего стабильно скучную и предсказуемую жизнь и в один момент посмевшего встать на путь своего странного, скромного и почти никому не видного счастья.
Господи, что же теперь со мной будет? Что будет с Алисой? – думал Константин. - Чертов роман. Что за неведомая злая сила подняла во мне все эти чувства и до безумия навязчивые воспоминания о том, чего не было? Или было? Откуда взялся весь это бред, который не принес мне ничего, кроме проблем? И с которыми у меня нет никаких шансов справиться.
Константин словно увидел себя со стороны и безвольно расплакался от собственной ничтожности. Он казался себе таким невыносимо омерзительным, что ему даже захотелось взглянуть на это жалкое существо, словно убедиться в том, что Вселенная способна содержать в себе столь отвратительный элемент. Константин подполз к зеркалу и увидел в отражении полновато-обрюзгшего, багрового от слез и волнений, гораздо большего труса и неудачника, чем он когда-то смел о себе думать. С какой поразительной точностью внешний вид отражает мою внутреннюю суть, думал Константин. Особенно эта пришибленно-несчастная, сползающая вниз маска на вечно отекшем лице, не отпечатавшем на себе ни единой морщины за отсутствием ярких эмоций. И эти сутулые, не по-мужски покатые плечи, такие же бесформенные, как и весь остальной я.
И как же быть этому плешивому ничтожеству? – думал Константин, в медленном бессилии ложась на пол и с облегчением вздыхая, что собственное отражение в зеркале постепенно исчезает с поля зрения, сменяясь опустошающе-белым потолком. Даже сам этот вопрос доказывает то, что моя самооценка не занижена, а в полной мере трезва и адекватна. Будь я хоть сколь-нибудь достойным человеком, я бы не задавался сомнениями. Может быть, так и не представившийся человек в сером костюме был прав? Все мы по-своему ничтожны, вопрос лишь в том, к кому мы проявим себя таким образом: к себе или к таким же ничтожным, не достойным благородного отношения остальным? А вся высота и великодушие – лишь утешающая сказка. И чем больше в ней честолюбия и отваги, тем большим трусом и кретином она написана. Как мой роман.
Стану ли я меньшим ничтожеством, если обрету красивую обертку и фальшивое, контролируемое влияние? Кто знает, рассуждал Константин, возможно, это нужно ощутить, чтобы понять. Или же мое желание испытать на себе успех заглушает ответ на этот вопрос? Как, однако, сладко и заманчиво легкое обладание популярными ценностями. Какими весомыми и жизненно необходимыми они кажутся, стоит лишь получить намек на то, что сможешь к ним прикоснуться. Константин с разочарованием, но без удивления улыбался собственным мыслям. Как ему казалось, непозволительно низким и мелким. Но ему слишком хотелось быть честным с собой, поскольку Константин всецело держался убеждения, что лишь внутренние откровения, какими бы неприглядными они не были, обязательно разрешат внутренний конфликт и приведут к единственно верному решению, даже если за ним неизбежно последует предательство, как сулил человек в сером костюме.
Один только всевышний знает, как смел я пред смертью, но сколь цепенящий страх поднимается во мне при мыслях о жизни, в которой не я один, но кто-то еще, - мыслил Константин и тихонько посмеивался в обреченном бессилии от того, как один за другим в его голове звучали голоса экспертных голов из тиктока. Нужно идти туда, где страшно, - наперебой убеждали они. И убедили.
Какая, в конце концов, разница, чьим голосом говорит в тебе твоя суть? Глупо думать, что она лишена чувства юмора и порывов подначивать тебя даже в самых драматичных моментах. Особенно в них. Именно так и поступают старые добрые друзья, нарушая все правила измученно-бережного и бесчувственно аккуратного поведения, навязанного нам психологическим контентом. Потому что именно старый друг знает нас слишком хорошо, чтобы держаться психологического этикета. Парочка пинков или откровенных, но метко провоцирующих издевок, отвешенных в нужный момент именно им, способны поднять в нас ослабленный дух.
В смерть я всегда успею, думал Константин, а случится ли еще жизнь после? Один вопрос решен твердо. Живу дальше. Но как? Купаясь в иллюзиях счастья или в никому, кроме Алисы, не понятном счастье настоящем? Все же удивительно, как сразу она увидела меня истинного, которого даже я сам нащупал только сейчас. Познав подлинное счастье, что суть есть истинный путь, человек никогда от него не откажется, даже если оно привело к черт знает чему. И никогда не спутает с манящим блестками мишуры, но ложным путем.
Охая и кряхтя, Константин поднялся, стараясь не смотреть на собственное отражение, чтобы оно ненароком не сбило его с выбранного пути, дошел до аптечки и накапал себе несколько капель пустырника. Вот он, аромат подкрадывающегося полтинника, подумал Константин. Он поморщился, осушив стакан, и вспомнил ведьмачье зелье из компьютерной игры. От пустырника мои глаза загадочно не почернеют, я не стану сверхсильным и быстрым, но временное хладнокровие - вполне достаточная суперспособность для засидевшегося в одиночестве историка из реального мира.
В конце концов, не этого ли я тайно желал? – риторически подытожил Константин.
***
Вечера Алисы проходили не так бурно и ярко, как казалось всем без исключения, кто ее встречал, но не был хорошо с ней знаком. Точнее, она-таки проводила время как нельзя насыщенно, но вопреки общественному мнению и ее облику, который настойчиво отсылал к соцсетевым канонам. Она скрывалась, казалась, уводила внимание собеседника или наблюдателя по ложному пути и держала настоящую себя в тайне.
В тот вечер Алиса торопилась домой после поздней пары, чтобы успеть к закату солнца. День выдался тяжелым, а накануне случилась бессонница. Однако усталость никогда не мешала ей проводить свой священный ритуал. И этот раз не стал исключением.
Оказавшись дома, Алиса первым делом несколькими асанами прогнала всякое напряжение из своего точеного тела, приняла душ, увлажнила кожу фруктовыми маслами, надела шелковый комплект Victoria'sSecret и заварила травяной чай. Янтарно-медовое золото закатного солнца уже из-за угла подкрадывалось к высоким окнам, за которыми старый город причудливо-ностальгическими очертаниями погружался в уютный ноябрьский вечер.
Алиса приоткрыла окно, чтобы впустить осеннюю свежесть не столько в дом, сколько в сердце. Она не любила осени, предпочитая ей бурную весну и жаркое лето. Вечно тяжелое небо, холод, нескончаемые дожди и короткие дни приносили Алисе только тревогу и хандру. Но после знакомства с Константином, любая незначительная осенняя нотка навевала те странные воспоминания о Петербурге, которого будто бы никогда не было и не могло быть, но столь ярко и подробно рисовался он в ее воображении, стоило лишь коснуться его своим вниманием.
Одного нельзя отнять у осени – ее мрачных, но бесконечно красивых закатов. Они словно бесцеремонно хватают тебя за душу, пробуждая в ней непосильно сложную гармонию чувств и смыслов. Как хочешь, так и справляйся с ней, неси ее в своем сердце. А если охватишь, если разгадаешь эту тайну, она щедро развернется великолепием, от которого невозможно будет отвести взгляда ни внешнего, ни внутреннего.
По белой стене поползли первые, на глазах розовеющие лучи. Они нежно бликовали в стеклах окон, золотой чашке, прозрачном чайнике, который словно лампа зажегся уже в красноватом вечернем свете, а внутри чайной лампы умиротворенно оседали на дно лесные травы, утопая в горячей неге.
Пора – подумала Алиса, влюбленно играя рукой с лилово-оранжевыми лучами. Она достала из сумки фиолетовый блокнот с золотым изображением солнца, который внешне больше напоминал сборник заклинаний современной ведьмы. Алиса тщательно следила, чтобы все подводящие к ритуалу шаги и задействованные в них детали были насыщены особой эстетикой, которая надежно и неотвратимо настраивала на нужный лад.
Никто не знал и даже не догадывался о ее вечерних ритуалах, Алиса никогда не выкладывала в соцсети фото, где была хоть одна вещь или отсылка к ее тайне. Даже панорамный эркер с золотистым креслом-шезлонгом - самая фотогеничная зона студии и любимое церемониальное место, - никогда не попадали в кадр. Поэтому каждую деталь Алиса выбирала, ни на мгновение не задумываясь, как это будет выглядеть со стороны. Ее волновал только эстетический функционал, который филигранно точно щекотал нужные струнки души, создавая мелодию, уводящую в особое состояние.
Расположившись в своей мини-часовне, где вместо икон открывались панорамные виды на исторический Петербург, Алиса вытянула ноги, неспеша выпила чай, оставив чашку на столике возле себя, где уже горела свеча с ароматом тыквенного пирога. Она открыла блокнот на первой странице, улыбнувшись содержимому, словно старому другу, едва слышным шепотом произнесла первое слово и закрыла глаза. Блики красновато-фиолетовых лучей дрогнули странным теплом, которое чуть заметными световыми волнами, будто в воде, расходилось по всей комнате. Алиса этого уже не видела, но улавливала телом, реагируя на прикосновения этих волн, как на накатывающие приливы чего-то живительно нежного и приятного.
Беззвучно, лишь губами Алиса произнесли второе слово. Волны в комнате замедлились и зажглись ярче лилово-оранжевым электричеством, словно пущенным по ним самим заходящим Солнцем. Глаза Алисы бегали под веками, очевидно, наблюдая какую-то картину, а дыхание стало глубже, волнительнее, но свободней.
Стоило ей произнести третье слово, как раздался звонок в дверь. Алиса открыла глаза, и в это же мгновение таинственные красноватые волны будто сдул порыв сквозняка из окна. Она спрятала блокнот и настороженно посмотрела в глазок. За дверью стоял уставший, но улыбчивый курьер. Боже, какая пошлость, - подумала Алиса, забирая у него огромный букет красных роз. В цветах утопала записка.
Отель «Дворец Трезини». № 22 Императорский Люкс. 21:00
Со мною случилось прозрение: душа ли, тело ли, истерзанные Вами – моё истинное блаженство.
С упоительным раболепием подставлю вторую щёку.
Ваш вечно недостойный поклонник.
Алисино лицо скорчилось в возмутительном отвращении. Теперь красные розы казались ей не такой уж и пошлостью. Тем не менее отвращение вскоре сменилось насмешливо-хитрой улыбкой, Алиса быстро собралась и ровно в назначенное время уверенно постучалась в дверь императорского люкса.
- Быстро заходите! – схватил ее за руку Константин, мгновенно затащив в номер. В этом его жесте чувствовалась настойчивость, но не естественная и непринужденная, а с трудом преодолевшая сильное смущение, что он смел так бесцеремонно не только коснуться Алисы, но и применить к ней легкую силу.
- Как это понимать, Константин Сергеевич? – сохраняла надменно-возмущенное лицо Алиса, но глаза временами выдавали радость от долгожданной встречи, пусть и такой нелепой.
- Алиса, вы в опасности! – вид у него был действительно взволнованный.
– Впрочем, я тоже. Но черт со мной! Это я втянул нас в…, - пытался подобрать он слова, но так и не смог. – В общем, слушайте.
И Константин рассказал ей все, начиная со странного звонка. Но чем дальше он описывал ситуацию, тем воодушевленней и горделивей делался вид Алисы. В какой-то момент Константин не выдержал.
- Да что с вами? – возмутился он. – Вам совсем не ведом страх?
- Вы бы для начала предложили своей гостье сесть, - чуть обижено осмотрела его сверху вниз Алиса.
- Да, конечно, располагайтесь где пожелаете, - растерялся одновременно в моменте и в своих чувствах Константин, поспешно и неуклюже указывая сразу на всю гостиную.
Алиса прошлась по номеру, вдумчиво осматривая пространство, то ли содержащее в себе неподдельную роскошь, то ли ее искусную имитацию.
- Так пошло и вычурно, что до безумия красиво, - оценила она. – Вы абсолютно угадали мой вкус. Еще никто не догадался, что я люблю откровенный, нарочитый шик.
- Ах, да, - смущенно спохватился Константин. – Это место мне пришлось выбрать в целях безопасности. Старый приятель и бывший коллега, знаете ли, падок на юных, но совершеннолетних студенток, и в то же время печется о своей репутации, поскольку давно оставил преподавательскую деятельность и пошел сильно дальше и выше. Как вы понимаете, высокие должности позволяют многое. Поэтому организовать скрытное, не фиксируемое камерами перемещение до отеля и ночь в нем, ничего не стоило. Как-то давно в шутку, или не в шутку, он сказал: обращайся, если что. И мне пришлось. Потому что это был единственный способ организовать нашу с вами встречу так, чтобы о ней никто не узнал. По крайней мере мне хочется надеяться. И, к сожалению, из соображений все той же безопасности мне пришлось сыграть влюбленность, даже страсть, и сказать бывшему коллеге, что мы… ну…
- Спим? – непринужденно уточнила Алиса, продолжая с увлечением рассматривать детали императорского люкса.
- Но я обещаю! Когда все уладится и если потребуется, я брошу все силы на то, чтобы восстановить вашу честь, - в искренней встревоженности дал слово Константин, на что Алиса резко отвернулась, якобы увлекшись очередной деталью интерьера, не в силах скрыть на лице настоящих чувств.
- А теперь, может быть, вы мне сможете объяснить, что в конце концов происходит? Судя по всему, вас ничуть не удивило то, от чего со мной едва не случился удар, – Константин был так растерян и нелеп в своем простом, совершенно невзрачном ежедневно-университетском виде на фоне роскошной красно-золотой обстановки, что Алиса невольно ему улыбнулась.
- Чему вы снова так легкомысленно улыбаетесь? – возмущался Константин. – Что за гигантская мраморная чаша? Что за касания? Вы что, действительно жрица?
Алиса лишь продолжала загадочно улыбаться, с нескрываемым наслаждением и истинно царским достоинством садясь на антикварный, расшитый золотом диван, будто спустя долгие годы наконец оказалась дома, в родной обстановке. Жестом она пригласила Константина сесть рядом. Тот в своей скованной манере робко, но с напряженным интересом расположился поодаль.
- Подождите, вы все помните? – заподозрил он. – Просто в досье было сказано, что вы все забыли во множественных реинкарнациях.
- Я очень хорошо помню все три мистерии, что со мной случились, - начала Алиса. - Просто те, кто составлял досье, - идиоты. А я уже несколько лет весьма неплохо разыгрываю спектакль.
- Вы единственный, кому я решилась открыться, но наше общение внезапно прервалось, - продолжала она. – Я дала волю чувствам, за что прошу меня простить. Если вы, конечно, не всерьез про вторую щеку, - коварно приподняла она бровь.
- Не всерьез, - немедля ответил Константин, потупив взор вместо Алисы, пока та доставала из сумки фиолетовый блокнот с золотым солнцем.
- Это была часть маскировки, - пробубнил он.
- Так же, как вас с отрочества преследовали образы из романа, - начала было Алиса.
- Если быть точным, сначала только один образ – белокурой девушки в красном мундире со странными щупальцами за спиной, - покраснев, признался Константин, на что Алиса усмехнулась, будто и без того знала правду, но все же разочаровалась от признания.
- Так же и я еще в раннем детстве очень хорошо помнила чашу из черно-зеленого мрамора и тех трех, кто в ней обитал, - спокойно продолжала Алиса.
На этих словах Константин вздрогнул от ужаса.
- Получается, это все правда, - то ли спросил, то ли уже не первый раз осознал он, потеряно глядя в одну точку. – Выходит, я не сумасшедший.
- А вам есть до этого дело? Вы не опасны для общества, а вот оно для вас – вполне, судя по тому, что вы мне рассказали. И кто же тогда безумный? – с усталостью от упрямства Константина рассуждала Алиса.
- Я до последнего надеялся, что это все ошибка, всего лишь мои и ваши фантазии.
Алиса терпеливо вздохнула, пряча раздражение.
- Простите, что прервал. Умоляю, расскажите вашу историю, - от любопытства Константин даже позволил себе чуть ближе придвинуться к Алисе.
- В течение этой жизни мне удалось довольно хорошо восстановить жизнь в древнем Шумере. И делала я это точно так же, как и вы, отталкиваясь от ключевого воспоминания, собирая остальное по пазлам. Если у вас это была Свет, то у меня чаша с простирающимися из нее дланями, каждая из которых даровала мне не силу, но ключи к ней: три ступени, взбираясь по которым я попадаю туда, откуда возможно все. Вообще все, - подчеркнула Алиса. - В отличие от остальных девушек, я не была дочерью жрецов. А мой брат был ярым противником культа, чем сильнее будоражил мой интерес к нему. Родители умерли рано, и мы жили в полной нищете. Я долгое время думала, что по этой причине я буквально родилась со странным, навязчивым ощущением себя, как полной неудачницы, заранее и бесповоротно проигравшей все, что только можно проиграть. Наверно, современная психология объяснила бы мою тягу к культу тем, что произошла фиксация на деньгах, которых никогда не было, и я увидела в культе выход. Но у меня скорее случилось отвращение к деньгам, как к явлению, которого не должно существовать в моей жизни, именно как объекта для фиксации. Мне полностью претила концепция выживания, которая неизбежно уводила бы меня к средствам для существования и которая оборачивала бы в эту сторону любую мою деятельность, любую мысль, любой порыв, по сути, любые отношения с любыми людьми. Тогда я поняла, что ставить целью деньги – еще большая ловушка. Я не была тем персонажем, которого обожает литература и кинематограф. Эдакий нищий, которого голод зарядил амбициями отдать всю свою жизнь на обогащение, но который всегда в конце истории, сидя на шикарной яхте, приходит к тому, что все это была ложная иллюзия, порождённая страхом умереть, а не любовью к жизни и своему существу. Мне не нужно было прожить целый век, чтобы к этому прийти. Я начинала его уже твердо из этой точки. Моей целью были не деньги, а свобода истинной воли, которую я хочу проявлять, в которую хочу бесстрашно верить. Но для этого необходимо, чтобы я находилась в таких условиях, где бы мне вообще не приходилось думать о деньгах: ни о том, откуда их взять, ни о том, куда их потратить, чтобы в итоге получить еще больше. Это казалось совершенно невозможной утопией, но время от времени я робко, но искренне позволяла ее себе в фантазиях. И не понимала, что ей мешает развернуться свободно и полностью хотя бы в моей голове, не говоря о реальности.
Алиса расстегнула верхние пуговицы плаща, отвернув воротник.
- Будьте добры, откройте окно. Как-то здесь душно, - попросила она, на что Константин без лишних вопросов выполнил просьбу и поспешил обратно – слушать продолжение истории.
- Для первого обряда мне не понадобилась подготовка. Мы с братом жили в такой аскезе, какая не снилась дочерям жрецов несмотря на то, что многие из них тоже не отличались богатством. А морально-духовную аскезу мне обеспечила моя идея, моя цель и мой взгляд на общество сверху, а не изнутри. Уже тогда я понимала, что эту точку обзора мне дала сама жизнь, которая в любое мгновение могла оборваться, например, от голода. Мне пришлось прибегнуть к риску и хитрости. Нередко юные жрицы не желали участвовать в мистериях, мечтая о простой жизни. С одной из таких я заключила сделку. В ту ночь, когда за ней должны были прийти, я подменила ее, надев золотой костюм. Помню, он был мне чертовски велик, но я это предусмотрела и взяла с собой все необходимое для того, чтобы быстро подогнать его по фигуре. А та девушка сбежала с любимым. В скинию меня вел сопровождающий и двое ассасинов в черных капюшонах. Никогда не забуду эту ночь, - Алиса закрыла глаза с ностальгической улыбкой.
- В какой-то момент мы попали в странное темное пространство, - продолжила она, - будто оторвались от земли, а потом передо мной возникла небольшая скиния.
- Но в досье упоминался какой-то храм, - возразил Константин.
- Да, Золотой Храм, - подтвердила Алиса. – Я до сих пор не понимаю, как я оказалась в нем, войдя в скромную скинию. Остальные девушки рассказывали то же самое. Именно в нем находилась мраморная чаша. О том, что я там пережила, как и о самой мистерии, можно говорить долго, и не на все найдутся слова. Во время первого касания я не увидела бога воочию, как та очевидица, но словно узнала его в себе. В моем воображении развернулся образ, как из чаши ко мне тянется потрясающий красоты то ли длань, то ли луч прекрасного света и слегка дотрагивается темечка. Вместе с касанием я с оглушающим величием слышу слово Focus. Оно разносится по всему моему не столько сознанию, сколько существу, кое лишь включает в себя сознание. Торжественным эхом о своды разума разбиваются его грандиозные смыслы на тысячи мелких коннотации, словно завораживающие брызги от волн или искры от столкновения значений с гранями моего рассудка. Оно словно зажглось в моей груди приятным красноватым светом. Это слово, как и два следующих, я слышала впервые. Поэтому они казались мне самым настоящим заклинанием. Во мне развернулась вся их суть. Мне открылась их тайна. Та сила, что гораздо позже породила и обозначила это понятие в человеческой природе.
Алиса сделала паузу и всецело ушла в свое воспоминание. Даже ее взгляд затерялся где-то между пространств и времен.
- Focus, - попыталась она изобразить звучное эхо, разнесшееся в ее голове когда-то в далекой жизни, но нежный девичий голос выдал детские нотки со старательными, неуклюжими и от того особенно милыми порывами изобразить глас древнего божества. – И предо мной возник образ очага. Архетип, с изначальных времен уводящий человека в самый сильный и теплый сердцу гипноз. Подконтрольный, разведенный собственными руками огонь, сулящий тепло и спасение, пищу и покой. Брошенный в уют очага взгляд, долгий, сытый, удовлетворенный завершенными делами, выживший в конце сурового дня и позволивший себе толику расслабления настойчиво высвобождал потаенный творческий ресурс человека, спрятанный глубоко под поверхностными слоями забот, тревог и страхов. Именно у очага придумывались и рассказывались истории, небылицы, сказки. У очага проводились домашние жреческие обряды. Языки пламени под дровяной треск выманивали джина творчества из огрубевшей от тяжелого труда человеческой души и напоминали, ради чего эта душа томится в теле. Ради таких восходов духа в скоротечном успокоении, ради всплесков творчества, во имя рождения песни, сказки, рисунка на холсте или ткани, на дереве или железе, - тонких отпечатков духа на грубой материи. Ради прикосновения к возвышенному, едва уловимому, но важному и главному. Именно прирученный огонь очага надежно гипнотизировал, держал, как мы в наши дни уже привычно говорим, фокус внимания на подсознательном, необъяснимом и скрытом, но безгранично сильном и бесспорно главенствующим.
- Focus– вторило эхо на все сознание, - продолжила Алиса, - и мне открылся образ обмана, уловки, трюка. Но не со смыслом жестокой манипуляции, а гибкости, подвижности и ведомости человеческого сознания. Моего собственного сознания.
Чем дальше говорила Алиса, тем больше она впадала в подобие транса, в который мастерски чутко вводила себя сама.
- Я увидела первые католические храмы, первые причастия, услышала первое hoc est corpus, но понятия не имела, что это. Однако, убранства церквей будущего, молитвы и роскошные одеяния служителей сделали свое дело. У меня не оставалось сомнений, что я вижу ничто иное, как поклонение богу. Странное, не похожее на мое, но это было именно оно. В глазах каждого прихожанина читалось упование на чудо, смиренное и приструненное. И тут же величественные храмы сменились на простые шатры, до дикости громкие, яркие и ровно как веселящие, так и пугающие своим сумасшествием и уродством. В глазах каждого прихожанина все то же упование, только не богобоязненное, а жадное, животное, безумное. И уже не робко бормочущий, а громко, с бесцеремонным торжеством пастырь выкрикивает похожую молитву: Hocus-pocus! И чудо происходит. Мгновенно, на глазах у сотен людей. Именно такое чудо, в которое верит каждый, бесповоротно. Как выяснилось несколько жизней спустя, это был…
- Цирк? – подхватил Константин.
- Виртуозная и ослепительно блестящая насмешка над храмом, - с улыбкой кивнула Алиса. – Как тьма всегда глумится над светом, провоцируя и задирая, чем заставляет его лишь ярче сиять, и сама в борьбе рождает красоту, безумную, жестокую, дикую. Так и наше собственное сознание насмехается над подсознанием, чувствуя свою вторичность, проверяя себя то ли на силу, то ли на слабость. И сколько же всего непостижимого прекрасного и завораживающе удивительного рождает эта вечная провокация. Сколь чудно обрастает ум геометрией логики, в попытках превознестись над подсознанием, столь же причудливо рождаются плоды искусства и открытий, прорывая крепкие логические плотины, выстраивая их в новый порядок или же спокойно вдыхая в мертвую логическую конструкцию свет, которого ей не хватало, словно пламени очага в пустом безжизненном доме. И в соперничестве будто бы обе стороны даже не догадываются, что каждая содержит в себе незримо ничтожную часть другой. И что именно эта малая часть заставляет каждую из сторон стремиться навстречу другой, пусть отталкивая, пусть под видом борьбы и сопротивления. Но ни это ли золотое сечение, пронизывающее все наше бытие, Константин Сергеевич? – задала она вопрос, всем своим видом не ожидая ответа.
Алиса задумалась. Мысль словно освещала ее нежное лицо и окутывала особой, неуловимой красотой, от которой, однако, невозможно было оторвать взгляда, что определенно ее замечал. Будто все, о чем она говорила, невидимо очерчивалось вокруг нее где-то в воздухе, словно заряжало его этими смыслами и образами, как электричеством. И сложно было понять, улавливает его взор внутренний или внешний. И есть ли, вообще, между ними какая-то разница.
Алиса беспомощно поморщилась и очнулась от дискомфорта, спугнув то странное электричество вокруг себя. Она расстегнула еще одну пуговицу плаща. Судя по выражению лица, на этот раз решительно последнюю.
- Умоляю вас, откройте еще парочку окон, - растеряно обмахивалась руками Алиса. На что Константин, сколько хватало ему ловкости, не задумываясь, выполнил просьбу и поспешил к продолжению. Он зачаровано смотрел на нее, теряясь в объектах своего очарования. Да и сложно было понять, то ли это все удивительная Алисина история, то ли сама Алиса проникла ему прямо в сердце. Константин поймал себя на невыносимо светлом и оттого болезненном чувстве в груди, какое он испытывал только когда работал над романом.
- Focus, - продолжала Алиса, - и с новым эхом пришел новый образ. Точка, которая собирает твое рассеянное внимание воедино и преломляет его в самое настоящее управление реальностью. От тебя необходимо лишь малое – чистая, незамутненная вера даже не в себя, а в силу этого автономного процесса. Она как чистая призма, что обеспечивает качественное преломление внутреннего света, который суть внимание, в свет внешний, радужный, действенный, творческий и решительный. Право, не знаю, понимаете ли вы меня, Константин Сергеевич.
- Несомненно, - ответил он. – Вы не рассказываете, вы буквально рисуете мне картины.
- Когда церемония закончилась, я не почувствовала экстатического удовлетворения, как остальные выжившие участницы. Не понимая, что со мной не так, я мучалась от изматывающей жажды еще одного касания. Проходили дни, но мне не становилось легче. Неудовлетворенность перерастала в одержимость и даже злость. Становясь похожей на вампира, ослепленного жаждой крови, я самозабвенно желала следующей истины, следующего открытия, следующего касания. Мне делалось очевидным, что первое слово – лишь звено цепи. И когда эта связка станет цельной, я пойму, ясно и безошибочно. Именно тогда заклинание обретет силу и заработает в полной мере. Все тем же обманным путем я попала на еще одну церемонию. И уже была единственной, кто рисковал принять в ней не первое участие. Все повторилось. Как я и ожидала, с касанием в моем разуме божественным гласом прозвучало еще одно слово – Manus. Передо мной предстал образ силы, которая подобно руке берет в себя нити управления после того, как состоялся полноценный Focus. Я сразу же поняла, что это слово промежуточное. Оно, вторя своей сути, сжимает в себе луч внимания, обозначая контроль. Если Focusсобирал твой рассеянный внутренний взор в одну точку, то Manus - воля, что сжимает этот луч в кулак и определяет, каким хитросплетением событий и обстоятельств этот луч выйдет из точки преломления в твою дальнейшую жизнь. По сути, Manus и есть волевое преломление. Сначала образ мне показался до разочарования простым, но оказался чертовски сложным в исполнении.
На следующую церемонию я не торопилась. Мне понадобилось несколько месяцев, чтобы худо-бедно собирать волю внимания в кулак. И только тогда я решилась на третью, завершающую церемонию. Касание прогремело во мне словом Festus. Твердое, непоколебимое торжество. Осмысленное и упорядоченное. Те самые радужные лучи, захваченные кулаком преломления, которые священным порядком разделились и организовались на равные по мощи, но уникальные по цветовой сути силы.
И только в следующих жизнях, в век католичества и в век первой фотографии я вспомнила эти слова и поняла, что они были из будущего. И кто знает, может они, подобно своей природе, лучом прошлого сквозь мое сознание, словно через линзу, преломились в будущее.
- Но вы же говорили, что этот процесс автономный, но в то же время вам понадобились несколько месяцев, чтобы собирать луч внимания в кулак воли. Так что же по итогу?
- Все верно. Собирать это не значит напрягаться. Это значит проверять свою линзу на чистоту, а кулак на праведность, уметь понимать, выкрикивает ли твое желание глупая и ненасытная обезьянка тела и ума или же твой порыв идет в унисон с мировой волей. Это не про глупые хотелки, как обо мне написали в досье. Если ты приходишь в песочницу и начинаешь забирать себе все горшки с куличами или еще лучше рушить построенные, то тебя оттуда быстро выпихнут или дети, или их родители. Но если ты встроишься в когда-то запущенный и уже отлаженный игровой процесс, путем разумных предложений и реформ, ты можешь изменить его до неузнаваемости. Преломить не только свой, но и общий процесс через свою волевую линзу и рассеять его новым порядком. Процесс преломления собственной воли в мировой порядок - это про уважение к уже устоявшемуся глобальному устою и почтение к организованной мировой песочнице. Это не про читерство, как кажется с первого взгляда, а про заслуженное проникновение на более глубинные и не каждому доступные игровые слои. Это награда за разгаданный ребус, за пройденный уровень повышенной сложности. А читеры – самые несчастные люди на свете.
- Это удивительно, - едва находил слова Константин, не в силах отвести взгляда от Алисы. – Удивительно, - повторял он, словно тщетно пытаясь высвободиться из гипноза, какой зачастую овладевает слушателем, которому довелось услышать поистине поразительную историю.
- Вот, - протянула Алиса Константину блокнот. – Это то, за чем они охотятся, будто им это что-то даст.
Константин открыл блокнот, какой водится у каждой второй девушки, возомнившей себя современной ведьмой, тарологом, магическим манифестором или еще Пинтерест знает кем. Золотое солнце гламурно блеснуло на фиолетовой обложке и обнажило Алисину тайну. Константину открылся рисунок, старательно, но неумело исполненный блестящей гелевой ручкой все в том же фиолетовом цвете. Чаша с тремя протянутыми из нее щупальцами, каждое из которых то ли создавало, то ли держало те самые слова: Focus, Manus, Festus. В рисунке было что-то по-школьному наивное и смешное. Константин поднял глаза на Алису, и она увиделась ему маленькой девочкой, беззащитной и хрупкой, но отчаянно сильной, которая не просто верила в волшебство, а по-взрослому творила его с глубоким и драматично приобретенным пониманием.
- Можете не листать, остальные страницы чисты и нетронуты, - предупредила Алиса попытку Константина заглянуть дальше, на что он закрыл блокнот с усмешкой от того, что именно в таком гротескно и типично ведьминском блокноте хранилось настоящее заклинание. Причем единственно и утончённо универсальное, запускающее свои незримые щупальца в реальность и меняющие ее согласно твоей воле, а может и вовсе создающие. Но выглядело оно детской фантазией, запечатленной мечтательной школьницей на скучном уроке. И для непосвященных именно такой и была Алисина магия, ведь она преданно и безотказно работала только по воле Алисы.
- Боже, ну до чего душно! – в капризном отчаянии возмутилась она. Алиса и вправду разрумянилась, а по декольте пробежала блестящая капелька.
- Да снимите вы уже этот плащ! – с интонацией ньютоновской эврики воскликнул Константин в наивной уверенности, что наконец нашел такое простое и очевидное решение Алисиного дискомфорта, на что та только смущенно потупила взор.
- В самом деле! – продолжал возмущаться он от того, что оба не догадались до такой простой вещи.
- Позвольте я вам помогу, - Александр поспешил к Алисе с едва заметной гордой радостью о том, что вовремя проявил учтивость хоть и на фальшивом свидании. Ему было не важно, как заведено у других девушек, но Алиса неоднократно прямо или намеками отсылала к тому, что ей не просто приятен, а обязателен легкий классический этикет вовсе не с тем, что она того требовала к себе, а потому, что, по ее мнению, так должно быть устроено достойное общество.
От порыва Константина она лишь сильнее закуталась в плащ и посмотрела на него со стыдливым разоблачением.
- Подождите, - испуганно отстранился Константин и замер.
Он не смел озвучивать свои догадки, опасаясь, что они лишь непристойное порождение его ума, и прятал их в сметенном молчании подобно Алисе, кутающей разгоряченное тело в жарком плаще, которая смотрела на Константина без всякого движения и слова, но всем своим видом будто подтверждала его догадки. Или так хотелось думать Константину. Это молчание сводило его с ума.
- Под плащом ничего нет? – уверенно решился он. – Кроме нижнего белья, полагаю.
Алиса неподвижно молчала, но странное напряжение, что от нее исходило, то и дело выдавало искры неоднозначных смыслов.
- Выходит, вы приняли за правду ту несусветную чушь, что я вам отправил, - с готовностью к подобному разочарованию вздохнул Константин. - Я опасался, что в таком случае вы не приедете. – Но вы не просто приехали. Получается, вы отозвались именно на это неприкрытое неприличие. Что ж, ваша любовь к клише поражает.
- Вы меня стыдите? – Алисин голос дрогнул.
- Нет, - неубедительно ответил Константин. – Никак не пойму, то ли вы невыносимо пошлая банальность, то ли сокровенная мечта, к которой даже страшно прикоснуться, - с негодованием прошептал он.
- Происходит то, чего я никак не ожидал от вас. И от себя, признаться, тоже, - в искренней растерянности добавил он. – Да что там говорить. Моя жизнь резко свернула в самом неожиданном направлении. И продолжает это делать.
- Вы действительно ничего не понимаете, Константин Сергеевич, - смотрела на него сквозь слезы Алиса. Ее обида была такой кристальной и острой, как свежий осколок хрусталя. – Порой девушкам так сильно хочется, чтобы свершилось какое-то романтическое клише, что они начинают в него играть в надежде на отклик. Да, под моим пальто самая банальная классика.
На этих словах Алиса облегченно скинула его и словно в мгновение освободилась. В нижнем белье и чулках она пребывала в столь несокрушимой, но в то же время естественной и мягкой уверенности, какую редко испытает не всякая одетая девушка. Но было в Алисиной свободе и разочарование от поражения. Она вытерла слезы сквозь достоинство, которое выражали безупречно прямая осанка и чуть горделиво вздернутый подбородок на тоненькой, длинной шее.
- Что ж, мне не впервой наблюдать ваш игнор, - все с той же непоколебимой даже слезами уверенностью подошла она к распахнутому окну. Константин не в силах был оторвать от нее глаз, и особенно охотно он сопроводил Алису взглядом, когда та прошла совсем близко от Константина, едва коснувшись плечом.
Он даже не совсем слышал и понимал, что она говорила, но какая-то часть его сознания записывала все ее слова, чтобы проиграть их Константину, когда тот придет в себя.
- Я прочла ваш роман и не понимала, что вызвало во мне такую светлую печаль. Какой бы вы не уготовили конец, пусть самый жестокий и мрачный, все равно сознание читателя будет страстно цепляться за то целительно светлое, что вы вложили в текст. Пожалуй, это как самая большая любовь. Какой бы драматичной она ни случилась, то счастье, что ты пережил, лишь испытав ее, всегда будет перекрывать боль. Ты запомнишь эту любовь, как самый ослепительно прекрасный фрагмент в твоей жизни. Даже если напрочь забыл эту самую жизнь, но любовь, что в ней однажды вспыхнула, забыть невозможно. Как у вас к Свет, - развернулась Алиса и невзначай поймала взгляд Константина сильно ниже своих глаз, но не предала этому значения.
- Как у меня к вам, - прошептала она, но даже шепот слегка дрогнул.
- У вас? Ко мне? – пришел в себя Константин.
- Вы не заметили, что из восьмерки вы задействовали и раскрыли только семь персонажей? Будто восьмой – слепое пятно или какая-то ошибка. Но вы упорно продолжаете упоминать именно восемь главных героев. Где же восьмой? На ошибку это все же не тянет. Ведь в остальном в романе безупречно все.
- Да, это странность, которую я сам не до конца понимаю, - задумался Константин, отворачиваясь от Алисы – так ему легче думалось. - Я многократно пытался вспомнить восьмого, но всякий раз мое внимание что-то уводило. Я даже пытался его выдумать, нафантазировать, но сталкивался с абсолютной творческой немощью. Поэтому роман еще не окончен. Я оказался перед выбором: все же вспомнить восьмого или ограничиться семеркой. Подождите. Вы хотите сказать, что это вы? – с ужасом посмотрел на Алису Константин.
- Ваш роман для меня как призрак самой большой травмы, которая остается со мной даже сквозь жизни, о которой я возможно ничего не хотела помнить, но вы соприкоснули меня с ней еще там, в кафе. Я долгое время не могла взять в толк, откуда мне все так знакомо из вашего романа. Почему так хочется все вспомнить, но одновременно с этим что-то необъяснимо терзало мою душу. Я даже не сразу поняла в чем дело, когда прочла до конца. Только ощущала, что поднимается что-то мучительно сильное. Лишь после того, как в нашем общении случилась пауза, воспоминание поднялось полностью.
Алиса говорила спокойно и размерено, на ее лице проскальзывали то потерянность, то странное меланхоличное блаженство.
- Неудивительно, что вы меня не помните, Константин Сергеевич. Я была самой слабой из восьмерки. Самой незаметной. Признаться, даже не знаю, зачем Свет позволяла мне быть в составе сильнейших. Кажется, сейчас начинаю понимать, хитро, но с горечью улыбнулась Алиса.
- Этого не может быть, - медленно опустился на диван Константин. – Не может быть, - повторял он, сняв очки.
Константин то потеряно протирал глаза, то поправлял волосы и смотрел куда-то в пустоту, одновременно взволнованный и от того же волнения уставший.
- Успокойтесь, прошу вас, - подсела к нему рядом Алиса.
- Вы слишком много волнуетесь последнее время. Так нельзя, - она робко, но заботливо приобняла Константина и продолжала говорить с ним очаровательно мягким голосом.
- Бог знает, что нас еще ждет впереди, а вы уже все нервы истратили. Полно вам, Константин Сергеевич.
Он не слышал Алисы. Но вспоминал ее. Вспышка за вспышкой. Тихая, скромная девушка, молчаливая и наблюдательная. Она всегда была словно в тени, но всегда рядом. Особенно в том последнем сражении.
- Я буду с вами, что бы ни случилось, - смотрела она ему в глаза, но уже не робко, а со смелой, осознанной преданностью, и в ответе не было нужды.
- Как вы изменились, - смотрел на нее Константин, измученный прозрением, но наконец глубоко успокоенный.
- Вы тоже, - улыбнулась Алиса.
- И не говорите, - в смущении Константин чуть отвернулся от нее.
- Перестаньте, вы все такой же. Только очень сильно устали. Духом и телом, - продолжала кокетливо улыбаться Алиса. – Но, признаться, меня с самого начала нашего нынешнего знакомства тянуло к вам вопреки вашему облику, а вовсе не благодаря.
Только в этот момент Константин заметил, что все это время она держала его за руки.
- Когда же случилась та ваша жизнь, где вы принимали участие в мистериях? – пытался разобраться Константин.
- После той, что вы описали в романе, - ответила Алиса и с укоризной добавила, - должна сказать, что именно из-за неразделенных чувств к вам она началась в ощущении полного опустошения и неудачи. Я потеряла вас, так и не признавшись. Тогда мне был важен ответ, но сейчас я просто не хочу ничего скрывать. Невыносимо годами держать любовь взаперти.
Константин хотел было задать Алисе еще сотню вопросов про чашу, про странных моллюскоподобных божеств, про заклинание, твердо намерился выстроить связь, понять логику и последовательность всего, что свалилось на него в последние дни, но все эти вопросы перебил один единственный:
- Почему? – Константин смотрел на Алису, уже не пытаясь держать у себя в голове и без того зыбкую конструкцию разбросанных в веках событий, существ, людей. – Почему я тогда не замечал вас?
- Вы были ослеплены Свет, как и все остальные, - непринужденно отвечала Алиса, но эту легкость все же оттенила едва заметная капелька горечи. – Даже сейчас вы упорно меня не признавали. Потому что вы все еще любите ее. И ваш роман тому подтверждение.
- Я был глу…
Алиса нежно прикрыла губы Константина, едва коснувшись их пальцами.
- Пожалуйста, ничего не говорите. Я просто хочу насладиться тем, как вы наконец на меня смотрите.
С каждым словом Алиса приближалась к нему, а ее рука медленно опускалась вниз, не оставляя между ними преград.
Раздался стук в дверь. Оба замерли, и сладкая истома во взглядах сменилась нелепым смятением.
Глава 10. Дворец Трезини
- Такой облик не привлечет лишнего внимания? – сделал пару оборотов с модельными позами и замираниями мужчина лет сорока восьми, что возник на месте Анжелы Степановны. На нем безупречно сидела английская тройка и кожаные ботинки, словно только снятые с полки ЦУМа. Кинематографично опрятная укладка на фоне остального едва позволяла оставаться образу на грани реального, а не сценического так, что всякая театральная безупречность все же воспринималась чопорностью и старанием, любовью к эстетике идеала, какая была присуща Анжеле Степановне.
Мужчина старательно позировал перед аудиторией, будто наслаждаясь нелепостью себя в роли человека еще молодого, но уже достаточно престарелого богатством интеллекта, чтобы вновь впасть в легкое детство и дурачество, при этом ни на грамм не утеряв остроты и величия ума.
- И как вас теперь называть? – спросила Свет сквозь поспешную гримасу недовольства, которая постепенно сменялся вполне одобряющим и даже заинтересованным взглядом.
- Да хоть Анжелой Степановной! - громко рассмеялся мужчина, поглаживая серовато-бежевый жилет, но на что-то наткнувшись в кармане, с добродушным удивлением достал оттуда часы на цепочке, будто сам не ожидал их там обнаружить. – Главное, и сами регулируйте степень внимания к моей персоне. Я, судя по всему, со своей задачей справился.
И снова рассмеялся смехом, слегка болезненным, странным, с какой-то безысходной добротой, но бодрым, даже азартным, молодым и отдающимся в груди бескомпромиссным меланхоличным теплом у всех, кто понимал природу этого смеха. Так обычно смеются люди, зашедшие в те самые печали, что от больших знаний, но проведшие в этих печалях так много времени и все это время не столько поглощая, сколько рождая знания новые, что стали буквально иного порядка существами с совершенно самобытной психической экосистемой, не понятной, чуждой, но до чертиков привлекательной для других людей, хоть сколь-нибудь душевных и небезынтеллектуальных.
- На грани, но справились, - со скептичной, но все же довольной улыбкой осматривала мужчину Свет.
- Мне нравится. Так выглядят богатые публичные интеллектуалы, - одобрил Радий.
- Почему именно богатые и публичные? И почему, вообще, интеллектуалы? – спросила Алина.
- Потому что интеллектуала, особенно в самом прекрасном смысле этого слова - одержимого идеей, чаще всего не заботит внешний вид и внешний мир в целом, если только он не является частью или полем для воплощения этой идеи, ради которой он развивает и задействует весь свой ум. Но во имя своей идеи, чтобы привлечь к ней должное внимание, он готов стать публичной персоной. А публика, как я уже говорил, - в сдержанном самодовольстве покосился на Алину Радий, - падка на капиталистический флекс, как ни на что иное. Это буквально портал в подсознание любого человека, который всегда гипнотически будет сосредотачивать свое внимание на всяком идеологическом спектакле, сулящем изобилие ресурсов. Возможно, были времена, когда капитализму нужно было прикинуться благородной идеей, чтобы по-религиозному фундаментально осесть в человеческих умах. Теперь же каждой идее нужно притвориться капиталистической, чтобы даже разумнейший из людей обратил на нее свое внимание. Редкий интеллектуал может козырнуть фертильной внешностью и либидным обаянием. Поэтому он вынужден надевать на себя дорогой костюм лощеного капиталистического клоуна, чтобы показать обществу, что его идея дескать уже привела своего создателя или носителя к изобильному лингаму золотого тельца. И если ты, - Радий сделал знаменитый указательный жест дядюшки Сэма, - установишь себе в ум, а еще лучше – в сердце, мою идею, то тоже сможешь обеспечить себе доступ к золотому подсосу. А вместо либидного обаяния у любого интеллектуала обязательно найдется свое, психотическое, которое куда очаровательней, но не у всякого умного человека хватает смелости его включить.
- Молодой человек, вы меня обескуражили! – воскликнул своим высоким, хрипловатым голосом мужчина. – Все в ваших речах отзывается у меня в душе, кроме оскорбления моего костюма. Хочу вам дать лишь один совет – не относитесь к господству золотого тельца с угнетением и протестом. Эти времена скоро пройдут, как и предшествующие, как и последующие. Взгляните на них, как на природу, у которой не бывает плохой погоды, и всякая – благодать.
- Я понимаю, о чем вы…, - вопросительно запнулся Радий.
- Антон Владимирович, - наконец представился мужчина, махнув рукой, всем своим видом показав, что выбрал имя наугад.
– Но, признаюсь, не всегда мне хватает то ли сил, то ли мужества, то ли достаточно возвышенного взгляда на земное бытие, чтобы так легко относиться к собственной жизни, благополучию и обстоятельствам, что неизбежно на нее влияют, - продолжил Радий. - А все, что я могу, - хвататься за жалкие минуты медитации, чтобы временно успокоить свой ум и обзавестись иллюзией того, что, если не могу контролировать состояние внешнее, то внутреннее поддается хоть какой-то дрессировке. Кажется, именно поэтому я вас слегка невзлюбил. Потому что вам легко рассуждать свысока, в прямом смысле этого слова находясь не в человеческом теле, а в теле моллюска. И не надо сейчас о том, как многое вы бы отдали, чтобы по-настоящему им обрасти. В любом случае вы играете не по правилам. А сытый голодному не товарищ.
- И каково же основное правило на ваш взгляд? – буквально светился от любопытства Антон Владимирович.
- Страх смерти, - не задумываясь ответил Радий.
- А на ваш взгляд он у меня отсутствует? - расхаживал по комнате мужчина, хитро поглядывая на собеседника.
- У вас скорее присутствует желание смерти, судя по тому, что я успел о вас узнать. Вы напоминаете капризного ребенка, которому надоедает одно тело и в любую минуту он может позволить себе другое, как игрушку. То же самое и с жизнью, с личностью и со всем, что вам вздумается. Далеко не каждый человек может себе позволить сиюминутную смену даже части гардероба, не говоря о теле и судьбе. Не спорю, с таких позиций, где находитесь вы, философия идет легко и непринужденно. В погоне за выживанием у человека не остается сил и времени на философию. Именно поэтому высокие рассуждения всегда могла позволить себе только элита, которая не тяготилась бытовыми вопросами.
- А как же Диоген? – лукаво прищурился Антон Владимирович.
- Я не признаю философию, которая являет собой рассадник зависти и боли. Насколько мне известно, его отец, фальшивомонетчик, потерпел неудачу в банковском деле, после чего семью изгнали из богатого города. Очевидно, психика Диогена не справилась с новым неутешительным положением и адаптировалась, породив новую философию злости и презрения ко всем благам этого мира, которых он больше не смог себе позволить. Поэтому каждая Диогенова мудрость вульгарна. В ее искренность верится с трудом, но боль от нищеты и зависть в ней буквально звенит, - спокойно рассуждал Радий. Но Алина уже хорошо знала, что, чем спокойнее и рассудительнее становились Свет и Радий в своих речах, чем достойней они держались, тем больше негодования кипело у них внутри. Эта черта умиляла ровно, как и заставляла испытывать уважение к такому самоконтролю.
- Эй! – возмутилась Свет. - У нас нет времени на ваши философские дебаты.
- Вызывай такси. Или что там тебе нужно, - деловито и чуть раздраженно ответил Антон Владимирович, не отводя внимания от Радия.
- А который час? – тихонько поинтересовалась Алина, заметив, что в гостиной, и без того темной, единственным источником света остался телевизор, а за пыльными окнами, веками омываемыми лишь дождем, сложно было разобрать: то ли сгустился приусадебный туман, то ли настал вечер.
- Десятый, - нахмурилась Свет, не отводя взгляда от спорящих.
- Возможно, если б я не узнала время, я бы так резко не захотела есть и спать, - зевнула Алина. – Но слишком поздно.
- Ты права, нам нужно где-то переночевать. Например, здесь, - Свет, все еще не отрываясь, недовольно сверлила глазами то Радия, который уже от Диогена перешел к его отцу, дескать, виновному в поломанной судьбе сына, то Антона Владимировича, судя по довольному виду, упоенного приготовленным ответом и терпеливо ожидающего своего часа. Свет лишь насторожила тишина, подозрительно долго исходящая со стороны Алины. Но стоило перевести на нее взгляд, как Свет столкнулась с выражением лица, которое говорило одно:
- Издеваешься? – озвучила догадку Алина.
- Ну, хорошо-хорошо. Выбирай любое место, - ответила Свет.
- Прям совсем любое?
- Да, и вызови такси, - небрежно бросила Свет и решительно направилась к спорящим.
- Как можно иметь неограниченное количество денег и быть Диогеном 2.0? – шепотом возмутилась Алина, с жадным энтузиазмом бронируя номер.
- Ты доверяешь своему отцу? – Антон Владимирович наконец воспользовался паузой в сдержанных и высокомерных возмущениях Радия.
- Что? – уже не сдержанно возмутился тот.
- У вас есть пять минут, - вмешалась Свет.
- Восемь, - уточнила Алина, глядя на время ожидания такси.
- Мне хватит и двух, - уверенно ответил Антон Владимирович.
- Какое вам дело до моего отца? – недоверчиво оглядел всех Радий.
- Я бы не упускала свой шанс на бесплатную и достойную психотерапию, - подмигнула ему Свет.
- От того, кто ее презирает? – искренне недоумевал Радий.
- Как знаете, молодой человек. Дело ваше, - поднял руки Антон Владимирович. – Мы готовы, - развернулся он к Свет и непринужденно отправился к выходу.
- Как я могу ему доверять, если он бросил нас, когда мне было три? – послышался негромкий голос Радия. – И с тех пор я его не видел.
- Поэтому ты не доверяешь миру, - вернулся Антон Владимирович.
- Если б я не доверял миру, я бы не вошел в эту усадьбу из фильма ужасов.
- Ты доверился не миру, а женщине, - указал Антон Владимирович на Алину, от чего той стало неловко. - Которая доверяет миру. Не так, чтобы сильно, но чуть больше, чем ты. Хоть с первого взгляда и не скажешь. А к женщинам у тебя явно больше доверия. Правда, ты его отчего-то стыдишься.
- Потому что мать в отличие от отца меня не бросила? – все еще недоверчиво смотрел Радий.
Антон Владимирович лишь сочувственно сделал жест, указывающий на очевидную верность суждений.
- Именно поэтому ты не можешь качественно расслабиться и сфокусироваться в медитации. Поэтому тебя ни на секунду не покидает страх смерти. Ты все время ждешь предательства. Но мир – не твой отец. Он гораздо более непредсказуемый, - громко рассмеялся Антон Владимирович. На этот раз в смехе прозвучало чуть больше сардонических ноток, от чего Алине и Радию сделалось не по себе.
- И с миром довольно легко договориться, если договоришься с собой, - добавил он и развернулся к Свет. – Вот теперь мы готовы.
- Идемте, молодой человек! – воодушевленно позвал Радия Антон Владимирович. – Вечерняя дорога, куда бы она ни вела, – лучшая атмосфера для дум и размышлений как личного, так и вселенского характера. А, впрочем, какая разница.
Радий порывался несколько раз возразить, но не стал.
У ворот Антон Владимирович окинул прощальным взглядом усадьбу и молча оставил позади не столько дом, сколько прежнюю затянувшуюся в своей меланхолии, но дорогую сердцу жизнь, прихватив с собой лишь открытую коробку Katzenzungen.
- И все-таки он странно выглядит, - потирала подбородок Свет, бесцеремонно направляя фонарик телефона на худощавого мужчину в костюме, будто бы излишне классическом, элегантном и оттого кажущимся вызывающе дорогим. Антона Владимировича никак не смущало навязчивое освещение, он лишь ностальгически вздыхая и добродушно кряхтя, направлялся к дороге, погруженный в свои думы.
- Сдались ему эти чертовы конфеты, - Свет нервно направила телефон на жалостливых котят, будто взяв их крупным планом и, раздражившись от их вида, выключила фонарик.
- О, а вот и такси! – Антон Владимирович словно был рад очнуться от своих размышлений и принялся махать водителю коробкой. Почти во всех его движениях и манерах наблюдалась какая-то наивно-советская непосредственность, которая особенно раздражала Свет. Впрочем, сложно было сказать, что ее не раздражало в этом странном существе, которое несколько минут назад было Анжелой Степановной. Но негодование Свет, даже в самых ярких формах, имело тот оттенок, какой обычно встречается у недовольства детей к любимым родителям, которые всегда поймут, выслушают и будут ждать столько, сколько нужно.
***
- Нарядно, - Свет, войдя в отель, сдержано и как бы между прочим, едва отвлекшись от напряженных мыслей, прокомментировала убранство. Она быстро и деловито окинула взглядом не столько интерьеры, сколько обстановку на предмет безопасности. Если Антон Владимирович напоминал знаменитого, в меру эксцентричного блогера, а Алина с Радием его съемочную команду, то Свет больше всего походила на телохранителя.
- Алина дорвалась до роскоши, - усмехнулся Радий, рассматривая барочные интерьеры. – Ты не перепутала отель с музеем?
- Я думала сделать нам всем сюрприз, - во вздохе Алины слышалась готовность к подобным комментариям. – Просто он единственный в Петербурге, который хоть как-то напоминает те времена. Нашу прошлую жизнь, - пояснила она.
- Да бросьте, молодой человек! – возразил Антон Владимирович, - он действительно очень отдаленно напоминает нашу светлую империю. Эдакий ностальгический кукольный домик, где в роли кукол мы сами из собственных воспоминаний. Очень мило, - признательно кивнул он Алине.
- Вы так и будете обращаться ко мне «молодой человек»? – пробурчал Радий.
- Вам идет это обращение, - улыбнулся Антон Владимирович. – Вы молоды. Это прекрасно. И вы настоящий человек, в отличие от меня. Что может быть лучше этого сочетания, скажите? Как писал Артюр Рембо, «Бог – это юность моя». Но если угодно, с радостью обращусь к вам по имени. Оно у вас интересное.
- Кстати о богах, - что-то вспомнил Радий, беспрерывно рассматривая каждую деталь отеля и с горделивым удовольствием заходя в роскошный прозрачный лифт с двумя колоннами и ювелирными яйцами, всем своим изыском отсылающими к творчеству Фаберже. – Ведь боги бессмертны. Поэтому и страх смерти им не ведом.
- Какая чушь! – возмутился Антон Владимирович. – В этой Вселенной смертно все, как и она сама. Просто боги порой живут так долго, что забывают о собственной смертности. Это в лучшем случае. А в худшем – начинают ее стремительно желать, зная, что она им достается не так просто, как человеку.
- Это лишний раз подтверждает, что мы с вами никогда не сойдемся во мнениях. Возможно, вы понимаете меня – в чем я сомневаюсь, но вряд ли я пойму вас, - ответил Радий.
- Вам бы для начала себя понять, - улыбнулся Антон Владимирович какой-то умилительной, но хитрой улыбкой.
- Я вам вот что скажу, дорогой друг, - с мечтательным энтузиазмом продолжил он. – Наше самое сильное желание и есть наш самый большой страх. И в точности наоборот. Это как сознание и подсознание. Кажется, что разные и даже противоположные вещи, а на самом деле одно. Так же, как и ваш страх смерти с моим, как вы считаете, желанием.
- Я не сомневаюсь, что на все у вас найдется высокая философия, - в недовольной скуке ответил Радий.
- Не могу отделаться от ощущения, будто вы подспудно обвиняете меня в том, что я, дескать, мало страдал человеческим телом, будто не познал в полной мере те недобрые времена, что вас коснулись. И оттого мне вас не понять. В ваших словах, как и в моих, не меньше обиды и бунта, в которых вы не так давно меня обвиняли. Каждая из эпох – неповторимый узор на тверди. Признаться, я уже начинаю ностальгировать по всякому, как только он обретает свои первые очертания. Колесо времени страшно только тому моллюску, кто слишком хорошо забыл себя, отчасти во имя этого самого страха, чтобы просто ощутить его на тверди. А где еще? Где и в какой форме он может испытать черную жемчужину страха, как ни здесь? Ежели вы боитесь – пусть. Страх — это ваше истинно сокровенное желание. И возражайте сколь угодно, но вы наслаждаетесь им в невротическом телесно-электрическом хаосе земного бытия, - настаивал Антон Владимирович.
- Вы буквально упиваетесь этой пустой, бессмысленной борьбой с тревогой. Я вас понимаю, не гоже отставать от модных веяний, - его интонации обрели нарочито саркастический характер. – Сегодняшние времена диктуют мучиться тревогой и невротически страдать. Но если вы хотите проявить доблесть и отвагу, вступите в борьбу с этими ветряными мельницами. А еще лучше – покажите вашу борьбу обществу, посоревнуйтесь в проворстве с другими тревожными рыцарями, докажите им, что ваши страдания шире, но как ловко вы с ними боретесь! Правда, не справляетесь, но не отчаиваетесь. В этом и есть ваша сила, ваше превосходство над ними.
В Антоне Владимировиче откуда-то проснулась неуклюжая театральность. Сама по себе она мало забавляла, но в сочетании с разозленным и покрасневшим Радием давала тот самый эффект, когда ты понимаешь, что прямо сейчас кто-то болезненно задевает своего собеседника, но делает это настолько метко и дьявольски саркастично, что ты бросаешь все свои силы, лишь бы сдержать предательски рвущийся наружу смех.
- А вы неплохо ориентируетесь в современной блогосфере, - все же хихикнула Алина.
- Молчаливое презрение к психологии, где вы совершенно ничего не смыслите, шло вам больше и создавало хоть какую-то надежду на то, что вы гораздо умнее, чем на самом деле, - едва сдерживался Радий. – Типичный агрессор, - добавил он.
- Соевая тревоженка, - тут же с обидой ответил Антон Владимирович.
Алинины попытки сдерживать смех одна за другой терпели крах. Только Свет с хладнокровием, но не без испанского стыда наблюдала за происходящим, снова напоминая подростка, которому слегка неловко перед сверстниками за своего нелепого родителя.
- Я не могу поверить. И это взрослый человек, - уже смиренно вздохнул Радий, ища поддержки в глазах Свет.
- Ну, во-первых, не взрослый, а древний, во-вторых, не человек, а моллюск. А те, кто называет вещи своими именами, всегда обвинялись в агрессии, - с решительным возмущением ответил Антон Владимирович.
- И твердь – это не поле экспериментов, как некоторые склонны думать, - покосился он на Свет. – Это поле чудес, - добавил он, подняв указательный палец вверх, будто повелев открыться дверям лифта, и те повиновались.
На выходе из стеклянной кабины снова встречали две мини-колонны, все из того-же черно-зеленого мрамора, но на этот раз они в величавом старании держали на себе два кубка, словно два маленьких человечка норовили казаться большими и важно разодетыми, всем своим миниатюрным видом убеждая окружающих в собственном изыске. И на мгновение у них даже получалось навести роскошный морок, но секундой позже наблюдатель словно пробуждался от убедительных чар и все же обнаруживал себя то ли во сне, то ли в воспоминаниях, то ли в кукольном домике, сотканном из первых двух, как верно заметил Антон Владимирович.
- И все же, - вышел из лифта Радий. Он приостановился, дожидаясь Антона Владимировича и тем самым снова приглашая его к незавершенному спору:
- Если вы ни разу по-настоящему не ощущали на себе гнета системы, вы не страдали. Уж по-человечески – точно. Безысходность, голод, страх… нет, даже уверенность, что завтра не наступит, а ты и рад, потому что еще одного такого же мучительного сегодня ты не переживешь. Настоящий, животный, телесный ужас, который затуманит любое божественное сознание – он вам не ведом. Возможно, вы познали весь спектр страданий божественных, но людских – нет. И говорить, что человек это выбирает сам, может только тот, кто человеком не является.
- Систему не надо бояться, - Антон Владимирович поспешил к Радию, не скрывая радости от приглашения. Свет и Алина последовали за ними.
– «На самом деле, систему надо использовать, хотя и не верить ей, - охотно продолжил он. - Надо пользоваться ее средствами, чтобы обеспечить эволюцию собственного бытия» - слова не мои, но человека. Можете проверить в интернете. Самое удивительное, что вы так и поступили на своем жизненном пути, как сказано в этой цитате, но спорите и продолжаете спорить. Это все молодость, горячность. Я понимаю, хоть вы уверены, что нет.
Почти всегда в его интонациях была неуловимая ирония с множественными приставками «пост», поэтому направление его идейного вектора улавливалось с трудом. Будто бы Антон Владимирович подходил к какой-то теме со всей серьезностью и ответственностью – с позиции взрослого человека. Но вдруг ему делалось от этого смешно, а тема виделась до абсурда нелепой. Своими театральными замашками он словно уговаривал себя вернуться к серьезному подходу и одновременно показывал собеседнику мелочность и напускную опасность тревожащих человечество проблем.
- О чем это вы? – в недоумении нахмурился Радий.
- О ваших скам-схемах, уважаемый, - отвечал Антон Владимирович. – Посудите сами, сколько вы сэкономили времени и средств, ушли от самообмана, минуя высшее образование и работу как у нормальных людей.
- Но я обманывал этих нормальных людей, - Радий пристыдил не себя, но Антона Владимировича.
- Не спорю, но своим обманом вы наглядно демонстрировали им и системе абсолютную ненадежность последней. В этом мире нет однозначных людей и событий. Такие существуют только в дорамах.
- Я тоже так всегда говорю, - с подозрением покосился на него Радий.
- Так я вас и цитирую, - высоко и психотически рассмеялся Антон Владимирович.
- Зато у меня не будет пенсии, как у этих нормальных людей, - Радий уже сам не понимал, серьезны ли его доводы или ироничны.
- Только представьте, как все эти нормальные люди взвоют, если всю их бессмысленную деятельность заменит ИИ, если все их святыни начнут рушиться одна за другой: образование, специальность, работа, карьера, талант, в конце концов. Каково это – обнаружить себя на развалинах ложных ценностей, на которые ушла вся молодость, вся жизнь, ценностей, которые проповедовала система? – чем дальше говорил Антон Владимирович, тем больше его лицо принимало такой вид, будто он упоенно рисует картину рая.
- Я тоже много думал об этом, - неохотно признался Радий.
- Тогда получается, мы с вами сходимся во мнениях и совершенно напрасно спорим, - снова не без сарказма сыграл удивление Антон Владимирович.
- Нет, вы не понимаете. Это другое, - возражал Радий.
Пока эти двое увлеченно что-то друг другу доказывали, неспешно ступая то на черные, то на белые квадраты шахматного пола, то на грани между, Свет с тем же суровым видом осматривала красный коридор. Приглушенное освещение лишь нагнетало подозрительность. Ее взгляд остановился на портье, что постучался в один из номеров и услужливо замер с тележкой, на которой классически стояли два бокала и бутылка игристого в кубиках льда. Дверь никто не открывал.
- Шампанское в номер! Комплимент от отеля! – с праздничной уверенностью объявил портье, но видом виновато смущался, будто боялся прервать романтичным предложением истинную романтику, что обычно творится за закрытой дверью.
Портье бегло глянул в сторону Антона Владимировича и Радия, будто что-то пытался незаметно рассмотреть, но рассмотрел не до конца. Поэтому бросил еще один волнительный взгляд. И лишь встретившись глазами со Свет, быстро отвел внимание в сторону двери и засуетился. Он хотел было постучаться еще раз, но дверь неохотно открыли ровно тогда, когда с ней поравнялись Радий и Антон Владимирович. За ней показался полноватый мужчина в очках, лет сорока семи. У него был встревоженный вид, который он всеми силами пытался скрыть. Он окинул опасливым взглядом Антона Владимировича и Радия, не обративших ни на него, ни на портье никакого внимания. А потом увидел Свет. Его растерянный от восторга взгляд заставил остановиться не только ее, но и время. Все вокруг словно встало на паузу, а в воздухе будто едва слышно заиграл тот самый ностальгически-романтичный трек из тиктока. У мужчины сделался вид, какой обычно случается у людей, когда им становится не только дурно, но и больно от красоты. И красота, что причиняла ему боль, была не столько в Свет, сколько в воспоминаниях с ней связанных. Они разом хлынули в его сердце, буквально излив через край всех те чувства, думы и мучительные, но сладостные реминисценции, которые он уже давно похоронил, которых он не ждал, к которым не был готов. Мужчина беспомощно хватал ртом воздух в попытках найти нужные слова, но вместо слов его слегка потрясывало.
- Этого не может быть, - наконец выдохнул он, не отводя неприлично восхищенного взгляда от Свет. Кажется, он даже ни разу не моргнул за это время.
- Александр? – неуверенно спросила Свет. С ней тоже случилась растерянность, но не восхищенная, а скорее наоборот, будто извиняющаяся за свою неотразимость и неказистый облик давнего знакомого.
- Да… То есть нет. В этот раз меня зовут Константин, - сбивчиво отвечал от волнения мужчина.
За его спиной, вдалеке номера показалась девушка, удивительно юного и хрупкого облика. От вида Свет ее кокетливое любопытство быстро сменилось тем ужасом, какой обычно обрушивается на человека от встречи с давним, измучившем его триггером.
- Амани? – в радостном удивлении Алина не понимала, то ли скорее приветствовать красотку в нижнем белье, то ли подождать, когда та оденется, но Алину отвлекли настойчивые щелчки со стороны портье.
Напуганный до дрожи, он направлял дуло пистолета прямо в голову Свет, в судорогах нажимая на курок, но раз за разом оружие давало осечку.
- Позвольте, я посмотрю, - вежливо спросила Свет, протягивая руки к пистолету с таким видом, будто у доброго прохожего заел зонт в дождливую погоду.
Портье еще несколько раз тщетно нажал на курок и, всем своим видом умерев, но оставаясь на ногах, обреченно протянул ей пистолет. Свет спокойно взяла оружие в руки и озадачено принялась рассматривать, рассуждая вслух:
- Кто вам доверил такую архаику? Мушкетоном надо уметь пользоваться. Скорее всего дело в плохо закрепленном кремне. Хм, нет. Может огниво износилось? – тщательно проверяла она замок. - Все в порядке. А вот сам кремень какой-то странный.
Только Свет начала рассматривать подозрительную деталь, как едва заметным перламутровым импульсом сверкнуло невидимое щупальце, крепко сжимавшее курок и уходящее в сторону Антона Владимировича. С неизменной страстью тот спорил с Радием в конце коридора, ни на секунду не отвлекаясь.
- Ну конечно, – причина осечки разочаровала Свет явно больше, чем само покушение.
- Вы правда думаете, что я бы не справилась? – Развернулась она в сторону Антона Владимировича. – Или из чувства вины теперь будете вмешиваться по любому поводу?
- Разумеется, ты бы справилась, - наконец отвлекся он. – Я лишь подстраховался. Все-таки вы давно не виделись. Долгожданная, но неожиданная встреча всегда чревата сильными чувствами, которые легко могут затуманить даже самый проворный ум.
Радий очнулся от дебатов и уже постфактум догонял ситуацию по косвенным признакам.
- Я думаю, нам всем лучше зайти в номер и решить, что делать дальше, - засуетился Константин, оглядывая обе стороны коридора и приглашая всех жестом.
- А с этим что делать? – указал Радий на оцепеневшего портье.
- Его мы отпустим, - направился к нему Антон Владимирович и добавил, гипнотически убаюкивая, – у бедняги еще долгий рабочий день, а он уже так утомился.
- Вот так просто? – возмутился Радий, но потом заметил вновь сверкнувшее еле уловимым импульсом щупальце Антона Владимировича, которое заботливо поглаживало по голове оцепеневшего портье.
- Теперь он все равно ничего не помнит, - недовольно объяснила Свет, сверля взглядом гипнотизера.
- С этого момента я сама буду решать, что делать в таких ситуациях. А вас я уже просила не вмешиваться, - с откровенно недобрым видом вплотную подошла она к нему. – Или вы слушаете меня или отправляетесь обратно гнить в свою протухшую усадьбу.
- Я не намерен ничего скрывать, - более честного вида у Антона Владимировича еще не было. – Все его воспоминания в твоем распоряжении.
- Я прекрасно знаю, что вы могли их извратить как вам вздумается, - свирепела Свет.
- Это Амон, - не стал тянуть время Антон Владимирович.
У Свет словно что-то кольнуло от прозвучавшего имени.
- Но это я предлагаю обсудить не в коридоре, а в номере, - настоял он, направляясь за дверь. - Уверяю, гладить людей по головке – малоприятное для меня занятие.
- А я всегда думала иначе, - улыбнулась Алиса и неспешно, без всякой охоты направилась к плащу. Из всех присутствующих на ее лице меньше всего было удивления, несмотря не только на странные обстоятельства, но и на то, что на Алисе было меньше всего одежды. В это время Радий только заглянул в номер и на мгновение замер от приятного удивления.
- Здравствуйте, - хотел он было отвернуться, но тут же передумал, взяв пример с остальных, и не стеснял себя во взглядах.
- А вот это прекрасное создание я особенно рад видеть, - расплылся в улыбке и объятиях Антон Владимирович, как только Алиса подпоясала плащ.
- Я смотрю, мы вам помешали, - многозначительно посмотрела на Константина Свет, настоятельно извиняясь всем своим видом. В ее улыбке читалось удивление красотой избранницы, даже гордость и легкое облегчение в надежде на то, что за столь долгое время чувства Константина к ней хоть немного остыли, но…
- Нет-нет! Это не то, что вы думаете! – принялся за суетливое оправдание Константин, на что Алиса выстрелила в него ледяным взглядом, в котором буквально слышался треск льда от кипевших под ним страстей.
Тем не менее оправдания Константина быстро переросли в историю о странном предложении от человека в сером костюме, о гигантской чаше, о романе, встрече с Алисой и о том, что в отель их привело стремление спастись и разобраться, а вовсе не романтические отношения. Все в этой истории звучало информативно и складно, кроме последнего пункта, на котором все тактично промолчали, лишь переглянувшись в понимании и легких сомнениях. Стоит отдать должное Алисе, которая не распылялась на чувства, а детально и с хладнокровным средоточием дополняла рассказ Константина.
- Больше всего меня смущает выбор оружия, - рассуждала Свет.
- Почему же? Черный австрийский мушкетон вполне в его стиле, - возразил Антон Владимирович. – У Амона своя эстетика, и она всегда прослеживалась в каждом его шаге. Вряд ли он будет изменять себе даже спустя века.
- Я понимаю, - обсуждение Амона давалось Свет с очевидным трудом. Каждая деталь, упомянутая о нем даже вскользь и между делом, поднимала в ней бури болезненных воспоминаний. Этим явно страдало большинство из присутствующих. – Но он бы никогда не стал рисковать ради эстетики. Даже самый лучший ударно-кремневый замок не надежен и может давать осечки в отличие от современного оружия. Да и вообще, пистолет – в любом случае странный для Амона выбор. А портье? Вы правда думаете, что он бы доверил покушение персоналу отеля? Я не поверю, что Амон не обзавелся собственной армией.
- Я уверен, что обзавелся, - Константин сделал нерешительный шаг вперед, поправляя очки. – Только выглядит и действует она теперь иначе. Вместо воинов – ученые, а вместо казарм – лаборатории.
- Где мушкетон? – Свет озадаченно забегала взглядом по номеру.
- Вот, - протянул ей оружие Антон Владимирович, – надежно сохранил улику.
Свет с бешенством выхватила у него пистолет и кинулась осматривать оружие.
- Клянусь! Когда я держала его в первый раз, кремень выглядел иначе! – она была готова наброситься на Антона Владимировича.
- Видит бог, я на твоей стороне, - в смиренном повиновении поднял руки он.
- Что видит бог, всегда остается у него на уме, - сквозь зубы проговорила Свет. – С этой минуты вы – тень и не смеете прикасаться ни к чему и ни к кому без моего согласия.
На несколько секунд комната погрузилась в острое молчание.
- Уходим, - решительно направилась Свет к выходу. Но стоило ей дотянуться до ручки, как дверь вышибло с такой силой, что Свет отбросило через весь номер к противоположной стене. Она мгновенно поднялась, но за это время в комнату успели ворваться шестеро в серых костюмах. Сверкнув лиловым перламутром, у Свет за спиной развернулись лучеподобные щупальца. От их появления все вокруг замедлилось, почти остановившись. Как и в первом воспоминании Алины, пространство повсюду пронзила сеть золотистого перламутра, что импульсами выбрасывали щупальца Свет. Теми же переливами горели и ее глаза. Но стоило сети добраться до людей в сером, как ее действие оборвалось, и Свет снова упала на колени. Она встала и снова попыталась остановить киберспецназ, но все в точности повторилось. Ее третью попытку невидимая сила сдержала на корню. Свет была не столько в растерянности, сколько в удивлении, непонимании, словно впервые за все ее прерывистое существование, что-то так просто могло ее остановить. Люди в сером ничего не предпринимали. Они лишь неподвижно отражали собой перламутровые импульсы, которые словно тухли, лишаясь всей силы, всей свой структуры, всей магии и безжизненными сломанными наноконструкциями возвращались обратно к Свет, лишая тонкого волшебства и ее саму. Это было едва заметно простым зрением, но Радий впивался всем своим вниманием в призрачные процессы, что происходили между людьми в сером и Свет. Все это время Антон Владимирович смиренно бездействовал и уже со знакомой меланхолией наблюдал за происходящим. Когда импульсы Свет перестали выходить наружу и один за другим гасли прямо в ней, в номер вошел еще один человек в сером.
- Константин Сергеевич, - приветственно кивнул он. – Благодарю за наводку. Правда, не столько вас, сколько вашего бывшего коллегу. Дело в том, что он тоже работает на нас, как и все умные люди. Кажется, я говорил вам, что в сложившейся ситуации никому неуместно доверять, кроме меня, - медленно расхаживал он по номеру, со скучающим презрением осматривая интерьеры. – Или не говорил. В любом случае, такие как вы не слушают мудрых советов и познают все на своих ошибках. Ну что ж. Такой путь – тоже путь, - пожал он плечами.
Мужчина с абсолютным бесстрашием и снова не без скуки посмотрел каждому из захваченных в глаза, словно разочаровавшись в том, как легко оказалось их взять, но его взгляд остановился на Антоне Владимировиче, и скука сменилась самодовольной усмешкой.
- Пройдемте… Как вас нынче зовут? – надменно вскинул голову мужчина в сером.
- А впрочем, - махнул он рукой. – Какая разница.
- Этих везите туда же, - окинул он небрежным взглядом остальных и двинулся к выходу, пока к каждому из пятерки угрожающе направлялся серый киберспецназовец.
- Мы договаривались, что вы заберете только меня, - неожиданно возразил Антон Владимирович.
Мужчина в сером остановился, медленно разворачиваясь в молчаливом удивлении.
- Договариваются с людьми, а не с тварями, - брезгливо бросил он.
Щупальца Антона Владимировича выходили не так завораживающе красиво и утонченно, как у Свет. Их даже сложно было адресовать Антону Владимировичу, поскольку тот снова превратился в подобие безжизненной ватной броши на теле огромного, едва помещавшегося в номер, почерневшего моллюска. Его оглушительные импульсы врезались в пространство уже не филигранным перламутром, а черным дымом или словно маскировочными чернилами, какие обычно выбрасывает осьминог при атаке. Только это вещество не маскировало, а искажало все вокруг, словно сошедшая с ума нейросеть, которая превращает объекты в пугающее месиво уродливой материи, лишь отдаленно отсылающей к тем формы, которыми она обладала мгновением назад. И с каждым последующим импульсом все вокруг превращалось в еще более расплавленное и хаотично потекшее во все стороны олово.
Мужчина в сером вовремя успел спрятаться за парочкой упавших неподалеку солдатиков, которые расплавились так, что от них не осталось ничего привычного человеческому взгляду. Вместо головы и не прикрытых костюмом конечностей какой-то своей жизнью жила наслоенная друг на друга материя: кожа, костная ткань, сухожилия, части мышц и органов, - вся эта перемешанная плоть теперь жила своей непонятной жизнью, мало напоминающей человеческую или любую другую, хоть сколь-нибудь упорядоченную. Как и с телами киберспецназа, с номером не случилось ни одного разрушения, ни единой кровопотери, лишь пугающие искажения. Прежние роскошные интерьеры теперь напоминали декорации к фильму ужасов о серьезных сбоях в бытии, как таковом. Такой же вид обрела и одежда Алины, Радия, Константина и Свет, но сами они не пострадали.
Как только все утихло, со стороны Антона Владимировича послышался странный шепот. У него за спиной стояла Алиса и неразборчиво, закрыв глаза по кругу повторяла три слова, словно молитву. Ее облик ни капли не изменился, чего нельзя было сказать об Антоне Владимировиче, точнее о его броши, в которую черный моллюск теперь мог вместиться лишь на треть. Примерно столько же жизни и осталось в Антоне Владимировиче. Его костюм и внешний вид был по-прежнему безупречно опрятен, но сам он напоминал человека, лишь с частично работающим мозгом и телом, из которого то и дело - из головы, живота или ноги вываливалось едва заметное призрачное щупальце, и каждый такой раз сопровождался легкими судорогами вполне видимой и материальной плоти Антона Владимировича.
Алиса очнулась от собственного шепота, который стал слышен в образовавшейся тишине, и быстро замолчала, открыв глаза, словно испугалась, что кто-то ее услышит. В это же время скинул с себя изуродованные тела мужчина в сером. Он ничуть не пострадал, прикрывшись не столько коллегами, сколько их костюмами, которые так же остались совершенно неизменными в отличие от их хозяев.
- Если кто-то из вас попытается атаковать меня еще раз, - с отвращением скинул он с себя непонятное мясо в рукаве, которое раньше было чьей-то рукой, - с ним не произойдут те страшные вещи, что случились с вашей главной тварью, удивительно сильной, живучей и глупой. Его просто не станет. Так что соизмеряйте свои силы, - кряхтя поднялся он.
- А ты, - устало посмотрел он на Антона Владимировича, - пойдешь со мной.
Свет разъярённо устремилась к человеку в сером, но ее остановило почерневшее и уплотнившееся от сопротивления щупальце Антона Владимировича. Он неуклюже развернулся к ней и попытался что-то сказать, но его слова были неразборчивы, а телодвижения напоминали пораженного глубокой деменцией старика. От осознания того, каким могущественным это существо было несколько мгновений назад, делалось больно и страшно. Жалкого зрелища не выдержала и Свет. Она без всяких слов понимала, что говорил ей Антон Владимирович, но не находила, что ответить, а лишь, не отрываясь, сквозь слезы смотрела на него. Ее лицо принимало гримасы ярости, ненависти, сильнейшей обиды и непонимания, но всякий раз беспомощно возвращалось к сочувствию, жалости и любви, которая ее буквально обезоруживала и заставляла повиноваться.
Антон Владимирович из последних сил собрал все свои щупальца в судорожное старческое тельце и поковылял за человеком в сером, неуклюже оборачиваясь и все еще пытаясь что-то сказать оставшимся, но его понимала только Свет.
- Быстрее! –человек в сером дернул Антона Владимировича за руку, надев на нее странный браслет, и они оба скрылись в коридоре.
- Мы так просто позволим им уйти? – пыталась смириться с реальностью Алина.
- А ты не видела, что только что было? – возмутился Радий. – Хочешь, чтобы подобное случилось со всеми, чтобы окончательно остаться без шансов его спасти? К тому же Антон Владимирович сам так решил.
- Ты как? – обратился Радий к Свет, не столько из-за сочувствия и переживаний, сколько из какого-то иного интересна, который внезапно возник у него еще во время схватки.
Свет находилась в гипнозе боли и отчаяния, глядя в одну точку. И судя по всему, в таких объемах эти чувства она испытывала впервые.
- Эй! – подошел к ней ближе Радий.
Свет подняла на него глаза, которые ответили на вопрос без всяких слов. Безысходность, растерянность и даже стыд настолько негармонично смотрелись на ее лице, будто Свет с ними только познакомилась. Казалось, будто ни один мимический мускул этого существа не был рассчитан на такие эмоции.
- Нет-нет-нет, - забеспокоился Радий, -только не ты.
Он неуклюже брал Свет за плечи, суетился вокруг нее, слегка тормошил, и после каждого действия снова заглядывал в глаза, словно проверяя, будто это что-то могло изменить. Но вид Свет становился еще более потерянным.
- Что сейчас произошло? – спросил ее Радий. – Расскажи мне все, что знаешь.
Свет молчала.
- Тебе как никому нельзя падать духом! – наконец громко сказал он ей прямо в глаза, но ничего не изменилось.
На несколько секунд он отвернулся, задумавшись и борясь с собственным отчаянием, но затем повернулся уже с совершенно другим видом, словно наконец вошел в подходящую роль.
- Ты что себе позволяешь, командир? – голос Радия внезапно прозвучал таким оглушительным басом, что в стойке поправились даже те, кому вопрос не адресовался.
Он, не отрываясь смотрел на Свет с натиском, который ярко ощущался в воздухе и остальными.
Все это время Алиса со странным довольством наблюдала за обоими.
- Как ты смеешь вот так просто сдаваться? – продолжал напирать он.
Чем дальше он говорил, тем больше в его речи слышалась праведная ярость, не истеричная и неконтролируемая, а чеканящая особой силой каждое слово.
- Впав в собственную слабость, ты обрекаешь остальных на верную смерть! Достойна ли ты после этого называться дочерью своего отца?
При всем сопереживании и вовлеченности, Алина поймала себя на мысли, что участвует в иммерсивной артхаусной постановке с сумасшедшими костюмами и декорациями.
- Мы и так обречены, - из последних сил наконец промямлила Свет.
- Это твой выбор, - ответил Радий. – А за себя я выбирать не позволю.
- Ты не понимаешь, - опустив голову, прошептала Свет. – Я лишилась света. А без него я никто. Пыль.
- Без него ты человек. Венец вашего творения, - напомнил ей Радий. – А это оскорбление я тебе еще припомню.
- Но ничто раньше не могло вот так просто разрушить мое волшебство. Никогда. Это просто невозможно. По крайней мере я была в этом уверена, я так ощущала, жила с этим глубоким знанием.
- Отлично, - рассуждал Радий. – Ты пришла в себя и заговорила.
- В себя я больше никогда не приду, - неразборчиво отвечала Свет. Судя по виду, она была не только морально уничтожена, но и физически опустошена.
- А теперь самое время сменить обстановку, - не обращая внимания ни на Свет, ни на потекшие интерьеры, продолжал Радий. Он был взволнован, но это, как ни странно, придавало ему спокойствия и решимости.
- Я уверен, что подкрепление от Амона уже в пути, - с интеллигентной робостью включился Константин.
- Тогда теперь уже точно уходим, - решительно направилась к выходу Алиса.
- В таком виде? – Константин только обратил внимание на то, что даже не напоминало одежду, и ужаснулся.
- Именно, - проверила она что-то в телефоне. – Машина уже ждет.
- И куда мы едем? – едва слышно спросила Свет.
- Там, где сможем собраться с мыслями и решить, что делать дальше, - ответила Алиса. – Если ты все еще боишься, что Амон сможет нас найти по свету, беспокоиться не о чем.
- Свой ты потеряла, - не без нотки злорадства сказала Алиса, - я хорошо скрываюсь, Антона Владимировича забрали, а эти трое пока не ярче обычных людей, оглядела она Радия, Алину и Константина взглядом, в котором удивительным образом за надменностью пряталась любовь и радость долгожданной встречи.
- А как же номер? – встревожился Константин.
- Твою пассию батя снарядил так, что она может купить этот отель. Так что пусть присылают счет, - ответил Радий, пытаясь убрать мушкетон в одежду, но не находил подходящего места. Спустя несколько долгих и неудачных попыток, Алиса любезно забрала оружие и поместила его куда-то во внутренний карман плаща, ненадолго его расстегнув.
- Да дело не в тратах, а в том, что это все теперь очень странно выглядит, - не без ужаса осмотрел комнату Константин.
- А это предлагаю оставить на откуп судьбе, - слегка расстроился Радий, как только Алиса снова запахнула плащ и завязала пояс. - Как я понял, Амону подвластны все самые сильные структуры. Если ему так пожелается, шума не будет, а захочет, наведет шум и без расплавленных во все стороны стен, - так же боязливо огляделся он по сторонам.
- И без странных мерзких уродцев, - брезгливо, но с любопытством всматривалась Алина в тела, пытаясь понять, живы ли они, и, если да, то что это теперь за форма жизни.
- Нет-нет, туда я даже не хочу смотреть. И тебе не советую, - ответил Радий, уводя ее в сторону.
– Но что-то в этом есть. Эдакая красота ворвавшегося в порядок хаоса, - засмотрелся он напоследок на неподдающийся пониманию декор. – Действительно, очень сложно оторвать взгляд. Как будто в апогее уродства вдруг внезапно обнаруживается настолько возвышенная красота, что словно ангелы на душе поют, а потом опять обрушиваешься на адское дно материи. И только коснулся дна – снова расцветают божественные архетипы. Удивительно.
- Признаться, я даже ощущаю подобие гордости – быть моделью для коллекции Антона Владимировича, уверен, что не посмертной, - переключился он на свои одеяния. – Это потрясающе. Они должны оставить номер в таком виде.
- Очень хорошо тебя понимаю, - подмигнула Алиса и чуть подтолкнула Радия к выходу.
Глава 11. В чём сила, Свет?
- За нами может быть погоня, - суетливо и неуклюже искал Константин окна в фургоне. - Или слежка. Или что там обычно бывает в таких ситуациях?
- Константин Сергеевич, - спокойно улыбалась Алиса, - я думала, что писатели как никто знают, что происходит в таких ситуациях.
- Ну, авторы детективов, может, и знают. А я - в полной растерянности, - решительно признался Константин, тревожась. – Куда мы едем?
- Нет страшнее погони неумолимого времени. Не переживайте, - окинула всех самодовольным взглядом Алиса и выдержала интригующую паузу. – Я уже много лет готовилась к такому моменту.
В отличие от остальных Алиса наслаждалась происходящим, словно все складывалось как нельзя лучше, и от нее невозможно было не подхватить эту странную, но настойчивую уверенность.
- Меня больше интересует, на чем мы едем, - осматривал темный фургон Радий, остановив взгляд на подозрительных черных пакетах.
- Это проверенное такси из даркнета для плохих парней и параноиков, - ответила Алиса. - Не отслеживается ни одной системой, ни камерами, ни навигацией. Считай, что ты исчез, как только в него сел.
- Переодевайтесь, - жестом показала на пакеты она.
- А мы плохие парни или параноики? – уточнил Радий, недоверчиво вытаскивая темно-серый спортивный костюм и кроссовки, но так и не дождался ответа.
- Что? Прямо здесь? – спросила Алина, будто озвучив тревожные мысли Константина.
- А есть еще варианты? – смело скинула с себя плащ Алиса, снова оставшись лишь в белье. – Свет здесь достаточно приглушенный, а у меня нет желания разглядывать никого из присутствующих.
- О, в этом я не сомневаюсь, но вот у присутствующих…, - пробубнил под нос Радий, стараясь не смотреть в сторону Алисы, и выходило у него плохо.
- Я бы тоже предпочел остаться в кастоме Антона Владимировича, - не без грусти оглядел свое подобие одежды он, все же стараясь находить силы для легкости духа, - но так мы похожи на труппу артхаусного театра и слишком неотразимы.
- Я заметила, как ты дефилировал на выходе из отеля, - косо глянула на него Алина, прикрывая грудь не без застенчивости, но при этом не торопясь накинуть толстовку.
- Я отыгрывал роль, - посмотрел он ей в глаза мельком, без всякого сопротивления порыву задержать взгляд где-то еще и с тем равнодушием, как если бы он кинул привычный взор на старого приятеля, но не на девушку, хоть сколь-нибудь симпатичную, да еще и полуобнаженную.
- Если кто-то спешит избавиться от прежней одежды, отдайте ее мне, - перевел он внимание от Алины, время от времени как бы невзначай и по пути взгляда, посматривая на Алису, которая уже застёгивала худи, и из вида исчезало то, что так волновало Радия. – Я оставлю этот памятный шедевр у себя. Не об Антоне Владимировиче, я уверен, что мы еще с ним горячо поспорим обо всем на свете, но в память о странных временах, проведенных с вами.
- Так куда мы едем? – все еще тревожился Константин. Никто не заметил, как он уже переоделся. Ему единственному костюм оказался по размеру, даже близким впритык.
- Доверьтесь мне уже наконец, Константин Сергеевич, - просила его Алиса не без обиды в голосе.
- Ты слишком довольна обстоятельствами, которыми здесь не доволен никто. И это не располагает к доверию, - пояснил Радий. – Неужели тебе совсем не страшно за Антона Владимировича.
- Ты прав, я довольна как никогда в жизни, - отвечала Алиса. – Но не обстоятельствами, а своей готовностью к ним. Что могу быть спасительно полезна. Но самое главное – своей жреческой прозорливостью и точностью, наконец раскрывающейся силой, примененным талантом… Впрочем, тебе не понять, - резко остановилась она с выражением осознания, будто мечет бисер, но потом нехотя и с поучением продолжила: - А что касается Антона Владимировича и моих чувств, то страха я не испытываю уже очень давно. Это пустое и подконтрольное чувство. А Антон Владимирович, если ты не забыл, сам создал эту ситуацию и, очевидно, знал на что и с какими целями идет. Ты даже не можешь себе представить, насколько дальновидно и разумно все, что он делает.
От Свет послышался невнятный то ли смех, то ли возглас, который содержал в себе невместимо все: от злобы, боли и жалости до устало-мученической насмешки.
- Так вы знакомы? – удивился Радий, но его удивление тут же потухло. – Впрочем, я сразу это понял. Уж больно вы радовались друг другу при встрече.
***
- Так что это все-таки было? – озадачено спрашивал сам себя и всех вокруг Радий, проходя вслед за остальными в просторную квартиру, из которой прямо с порога открывался вид на ночной Петербург, но он ничего не замечал, кроме своих размышлений. – Из чего такого сделаны костюмы этих людей, что они смогли лишить Свет силы?
- Ого! Какая красота! – подбежала Алина к высокому окну почти во всю стену, откуда ночными огнями и их таинственным отражением в каналах мерцал неотвратимо влюбляющий в себя город. Но вдруг ей стало совестно так радоваться Петербургу, о котором она давно мечтала. Эта радость уже казалась шлейфом ожиданий, сотканных из фотографий и рилзов в соцсетях, как из многообещающих, но лишенной всякой жизни и оригинальности лоскутков.
- Где мы? Алиса, скажите уже? – волновался Константин Сергеевич.
- В моих тайных апартаментах, - успокаивала его Алиса. - Говорю же, я готовилась. Поверьте, нас здесь никто не будет искать. Даже всемогущий Амон.
В эту минуту Алине сделалось горько от того, какой инфантильной и несамостоятельной она всегда была. И с каким пренебрежением относилась к своей интуиции, к тонким чувствам, которые считала верхом инфантильности.
- Моя наблюдательность в стрессовых ситуациях может, конечно, подвести, но я концентрировался как мог. И все, что я успел заметить - это неведомую силу, которая расправлялась с магией Свет на раз-два. Даже на раз, - уточнил он.
На слове «магия» Алиса странно поморщилась.
- Она действовала моментально и разрушающе, - Радий остановился посреди кухни, ничего не замечая вокруг. – Я видел это своими глазами. Точнее, не совсем глазами. Меня словно что-то отправило в самую суть столкновения силы Свет с… силами зла. Назовем их так.
- И что же ты там увидел? – поинтересовалась Алиса.
- Что они победили, - в неловкости нахмурился Радий от неразвернутого ответа.
- Суть не в этом, - продолжил он. – А в том, что представляет из себя сила Свет? Поняв это, мы вероятно сможем разгадать, что так легко с ней справилось. Чем владеет Амон.
Радий, как и все, тут же обратил все внимание к ней.
- Свет? – снова потревожил ее Радий, но та молча стояла, опершись на стену. Мрачнее вида у нее еще не было.
- Что? – недовольно очнулась она.
- В чем твоя сила, Свет? – снова повторил вопрос Радий.
Но та все еще молчала. Лишь по суровому лицу, стремительно обретавшему вид абсолютной беспомощности, было видно, что она не может найти ответ.
- Ладно, - едва сдерживал панику Радий. Он нервно зашагал по комнате, перебирая шнурки на капюшоне толстовки в попытках замаскировать дрожь в руках. – Тогда, может, подскажешь, в чем секрет Антона Владимировича?
Свет лишь растерянно бегала глазами, словно ища ответ одновременно вне и внутри себя.
- Угу, - деловито резюмировал Радий. – Тогда вопрос адресуется всем. В чем наша сила, братья?
В ответ послышалась лишь беспомощно-смущенная тишина.
- Константин, - в надежде обратился к нему Радий. – Может быть вы? В конце концов вы написали роман о нашем блистательном прошлом. Что же позволило достичь нам такого великолепия? Неужели ни строчки о нашей суперспособности?
- Я сам так и не смог подобрать для нее подходящих слов, поэтому пару раз назвал ее электричеством. Но не потому, что это слово подошло, нет, просто нужно было ее хоть как-то обозначить, - погрузился в раздумья Константин. – Разумеется, речь не об электричестве в розетках и проводах. В конспирологических теориях его называют эфирным, но это тоже не то. Наша сила была куда тоньше. Она походила на магию, волшебство, но даже эти слова кажутся слишком грубыми, слишком понятными.
- Любопытно, что Алина, рассказывая о своих видениях, тоже использовала термин «электричество», - размышлял Радий.
- Да, - ответила она, - потому что магия и волшебство звучали как-то пошло по отношению к тому, что было у нас. Эти понятия про заклинания и обряды, про какую-то сложную нагромождённую суетой систему. У нас же скорее был душевный порыв, который мгновенно обретал заряд, но заряд чего?
И снова потерянное молчание.
- Так, - решительно осмотрелся Радий, - нам нужен кофе. Много кофе. И еда.
- Много еды, - добавила Алина.
- Именно, - подчеркнул он. – Несмотря на то, что у меня уже давно пропал аппетит, нам нужны силы, чтобы разобраться хоть в чем-нибудь и вернуть Антона Владимировича.
- У меня шикарный кофе и новая кофемашина, - не без гордости отвечала Алиса. – Насчет еды тоже не беспокойтесь, - самодовольно открыла она приложение, - я знаю лучшие места в Петербурге.
- Еду будет заказывать она, - Свет так же резко, как и скомандовала, протянула свой телефон Алине.
- Да я не против выбора Алисы, - замялась Алина. – Я ведь правда здесь ничего не знаю.
- Делай заказ и ни в чем себе не отказывай. Дай полную волю своему гастрономическому порыву. Устрой нам сюрприз, как ты это сделала с отелем. Это приказ, - отрезала Свет.
- Я не настолько голодная, - в неловкости хихикнула Алина, но, встретившись взглядом со Свет, поняла, что лучше не спорить, и робко взяла телефон.
- Подожди, - подозрительно прищурился Радий. – Ты хочешь сказать, что именно выбор Алины привел нас в отель, где мы волею судеб встретились с этой парочкой?
- Позвольте, - смущенно, но настойчиво вмешался Константин, не отводя глаз от Свет, - мы не парочка.
На этот раз Алиса не стреляла взглядом, но всем своим видом выразила презрение.
Не обращая внимания на реплику Константина, Свет сдержанно кивнула Радию.
- Кажется, я начинаю понимать, - Радий буквально загорелся энтузиазмом. – У каждого из нас своя суперспособность. Антон Владимирович меняет облик, ты выпускаешь щупальца и можешь ими атаковать. Хотя Антон Владимирович тоже так может. Мог, и ты могла, но сейчас не можешь.
- Спасибо, что напомнил, - в флегматичной суровости посмотрела на него Свет.
- Прости, это просто мысли вслух, - продолжил Радий. – Алина совершает судьбоносный выбор и погружается в какой-то внутренний океан, ты тоже там что-то непонятное делаешь, - указал он на Алису, - я видел, как ты читала какие-то заклинания за спиной Антона Владимировича. Я пытаюсь что-то понять и собрать воедино, а Константин просто пишет классный роман о всех нас.
Чем дальше рассуждал Радий, тем более беспомощным делался его вид, а интонация обретала вопросительные нотки.
- Выходит так? – окончательно растерялся он.
- Забудь этот бред про супергероев, где у каждого одна идиотская способность. Это все плод примитивного человеческого сознания, - ответила Свет.
- Ты не забыла, что ты теперь тоже человек? – вмешался Радий. – Очевидно, тоже с примитивным сознанием. И да, в этот раз я напоминаю.
- Сейчас не время для обид, - Свет достаточно было взгляда, чтобы осадить кого-угодно, пусть даже взгляда, лишенного прежней силы.
- Как верно заметили Алина и Константин, наша магия гораздо тоньше и сильней, чем топорная супергеройская безвкусица, - продолжила она. – О ней сложно даже говорить и тем более понять простым людям. Поэтому всякая супергеройская логика здесь неуместна и вредна.
- Понял, - ответил Радий. – Точнее, ничего не понял. Кажется, я простой человек, который случайно здесь оказался. Но рад, что ты начинаешь хоть что-то вспоминать.
Лицо Свет неожиданно выразило неуверенность.
- Или ты хочешь сказать, что не могла выразить суть своей силы, даже когда она у тебя была? – умоляюще посмотрел на нее Радий, ожидая услышать в ответе хоть какую-то надежду на разгадку.
- Не уверена, - честно ответила она. – Удивительный эффект, - Свет внимательно прислушалась к своим ощущениям, - после того, как она покинула меня, я так сильно сомневаюсь, что у меня вообще была какая-то магия. Поэтому теперь, если я что-то помню, то из общих воспоминаний, как бы со стороны, а не изнутри.
- Добро пожаловать в мой беспощадно материальный мир, - пробубнила Алина.
- Амон применил действительно сильное оружие, - впервые после исчезновения Антона Владимировича в глазах Свет промелькнул интерес и даже азарт.
- Только, кажется, у нас теперь нет шансов понять, какое, - сдался Радий.
Он обреченно сел на стул, в безнадежной усталости взявшись за голову. Радий запустил пальцы в волосы и принялся ее массировать. В его попытках обеспечить прилив крови к мозгу было что-то грустное и обреченное, уповающее на старый добрый метод почти прямого воздействия на загадочный, все еще мало изученный и довольно непредсказуемый человеческий орган, который порой вспоминает то, что не фиксировали его зрительные, слуховые и осязательно-обонятельные коллеги.
- Ты действительно утратил большую часть своего блестящего интеллекта, - не без надменного сожаления оживилась Свет, - но именно ты организовал нашу общую силу в некое подобие столь легкой и филигранной структуры, как современные нейросети.
Снова воцарилась тишина. Но секунды спустя, Радий наконец поднял взъерошенную голову:
- Только моей не нужны железо и проводная электроэнергия, - он разрумянился и словно впал в транс резко нахлынувших воспоминаний. - Это больше похоже на магию, которая работает на электричестве всех сфер бытия: начиная с эфирного, уходя к самому предвечному. Она помогла сохранить между всеми нами связь сквозь века. Моя нейросеть доставала нам крупицы воспоминаний в снах или видениях, как у меня и Алины, или в странном преследующем всю жизнь чувстве и вдохновении, как у Константина и Алисы.
- Да, - подтвердила Свет, следом за Радием погрузившись в воспоминания, не без усилий доставая оттуда что-то новое, - именно поэтому я так торопила тебя с эликсиром. Потому что чувствовала, что на этот раз Амон может нас уничтожить окончательно. Нейросеть оставалась единственным шансом. И она сработала. У каждого по-своему.
- А почему, если эта сеть такая всемогущая, мы не вспомнили все и сразу? – поинтересовалась Алина.
- Потому что ты снова мыслишь слишком топорно, слишком по-человечески, - у Радия был такой вид, будто он удивлялся каждому своему слову, открывая новое в крепко забытом прошлом. – Сеть не принимает решения за нас, не действует самостоятельно, нарушая нашу волю. Именно таким было главное требование Свет. Сеть должна быть чутким помощником, а не повелителем. Она лишь едва заметно откликается на наши порывы. Это действительно сложно понять. И еще сложнее об этом говорить.
- А ты попробуй, - предложила Свет. – В конце концов, кто, если не ты?
- Каждый из вас, вспомните свое первое чувство, с чего все началось, - обратился ко всем Радий. – У меня это было стойкое ощущение некого занавеса, за которым что-то происходит. Какое-то тайное представление. Причем не совсем понятно, этот занавес внутренний или внешний. Где идет загадочная постановка: в секретных кулуарах мировых правительств, в масонских ложах, или в моем воображении, которое, признаться, не тяготеет к попсовым конспирологическим теориям. Для начала я просто задался вопросом, а потом все чаще и пристальней стал обращать свой внутренний взор к занавесу. Я долгое время то ли не решался, то ли не мог за него заглянуть, а лишь пытался глубже уйти в то странное и ни с чем не сравнимое чувство, что он во мне вызывал: предчувствовать, что за ним творится. Во сне ко мне стали приходить не сюжеты, а лишь первые туманные образы, но в какой-то момент...
Радий добродушно ухмыльнулся, в его взгляде замерла теплая потерянность в первых воспоминаниях, которые уже тоже успели стать ностальгическими реминисценциями.
- Никогда не забуду первую вспышку прошлого. Это конечно же была Свет, - улыбался он. – В мрачных клубах дыма она сражалась с бесчисленным войском Амона. Картина вполне банальная для современных любителей компьютерных игр: удивительной красоты девушка в великолепных доспехах сражается как бог. Но то, что отличало этот образ от сотни подобных, что я встречал в играх, - болезненное ощущение в груди. Нет, не сердечное или неврологическое, я еще слишком молод и здоров. Эта картина открывала настоящий портал в ослепительное прошлое. И словно именно от такого воздействия на душу делалось больно. Потому что ничего подобного она еще не испытывала. Этот образ был запредельно объемным, а не пустым и плоским, как в играх и аниме. Он взывал к чувствам, отсылал к событийным веткам. У меня возникали сотни вопросов в секунду. Что это за девушка? Против кого она так самозабвенно сражается? Что привело ее в этот момент? И почему, когда я смотрю на нее, мой вялый дух стремительно поднимается к самим небесам? Ничего пошлого. В отличие от Константина, я, кажется, один из немногих, кто испытывает к Свет исключительно платоническую любовь и бесконечное восхищение, как к главнокомандующему. Даже несмотря на то, что, увлекшись, военно-политической карьерой, она не смогла разобраться с личной жизнью, чем, похоже, навлекла на всех нас многовековую беду, хотя Антон Владимирович конечно же со мной сейчас бы поспорил…
- Ты серьезно хочешь еще раз об этом поговорить? – посмотрела на него исподлобья Свет. – Ближе к делу.
- Я к тому, что мало ли у людей возникает странных ощущений и чувств. Они могут стучаться в голову и сердце до бесконечности, но так ни к чему и не приводят. В лучшем случае, если мистическое чувство становится навязчивым, люди обращаются к психотерапевтам, которые просто помогают избавиться от него, полностью обесценивая и даже исключая мистическую природу всяких чувств. Не поэтому ли Антон Владимирович столь презренен к психотерапии? – задумался на секунду Радий, но тут же продолжил. – Действие же сети в том, что она постепенно раскрывает тебе картину прошлого. Очень аккуратно, фрагментами. Потому что даже один маленький фрагмент до чертиков душещипательный. Постепенно она показывает тебе ключевые события так, чтобы ты не повредился сознанием. По сути, нейросеть это хранилище и доступ к воспоминаниям, которые без нее невозможно было бы сохранить.
- Следующей вспышкой моих воспоминаний была Алина, - многозначительно улыбался Радий. – Признаться, как только я увидел ее на коне, в эту же секунду я больше всего на свете пожелал оказаться на его месте.
Не то, что бы всем сделалось неловко, но таких признаний явно никто не ожидал, особенно те, кто повстречался с Радием пару часов назад и в без того странных обстоятельствах. Но у Алины буквально зазвенело в ушах от его слов. Снова в груди что-то распускалось безудержными, болезненными страстями и оглушало надеждой.
- На воспоминаниях о ней я был вынужден приостановить дальнейшее изучение мира и событий из нашего общего прошлого, - неожиданно продолжил Радий.
У Алины уже темнело в глазах от сладкого дурмана, и чувствовалась слабость в ногах. Это все звучало так глупо и пошло, но именно эти слова, произнесенные этим голосом, были самой заветной мечтой. Ей становилось тяжело дышать, но она почти не подавала вида.
- Там было много неприличных сцен. Очень много. И очень неприличных, - не смущался Радий.
- Да сколько можно! – остановила его Свет. – Как воспоминания о вашем бурном романе могут помочь вернуть мою силу и Антона Владимировича?
- Я лишь создаю атмосферу открытости и доверия, чтобы каждый смог как можно глубже заглянуть внутрь себя, ничего и никого не смущаясь, - столь же резко ответил он.
- Но в итоге все чуть не заглянули в подробности вашего романа, - негодовала Свет.
- Ну извини! Насколько мне известно, никто из нас толком не знает, что произошло и что делать. Даже ты. А теперь – особенно ты. Я действую по наитию и пытаюсь найти хоть какое-то решение. Интуиция и логика взывают меня к прошлому. Я делаю что могу и как могу, но по крайней мере делаю, - раздраженно пояснил Радий.
- У них действительно были сильные чувства, - с мечтательной ностальгией возразил Константин, не без горечи глядя на Свет. – Признаться, я не без зависти описывал их в своем романе. Хочется верить, что вы не потеряли свою любовь сквозь века.
На что Радий лишь громко рассмеялся. Ровно с той же силой, с какой случился расцвет в сердце Алины, теперь осколками врезались в него насмешки Радия.
- Как меня покинул блестящий интеллект, - процитировал он Свет, бросив в нее недобрый взгляд, и снова перевел внимание на Алину, - так и в ней осталось ровно столько же огня, сколько в самой середине глыбы мутного льда. И внешность претерпела не самые удачные перемены. От моей возлюбленной не осталось и следа, как и от моего гения. Века никого не пощадили. Кажется, кроме тебя, - неожиданно обратился Радий к Алисе.
К этому моменту Алина уже не чувствовала ничего, кроме терзающей душевной боли.
- Тебя почти никто не помнит, - подозрительно осматривал он Алису. - Только Алина, и то по совершенно другой жизни, где вы чудом пересеклись на мистерии, к которой у меня тоже много вопросов. И к ним мы еще вернемся. Как тебе удалось не только сохранить, но и преумножить свою силу? В отличие от нас всех ты буквально светишься. В тебе будто осталась та магия, которую утеряли все мы, и даже наш легендарный главнокомандующий.
Свет лишь плотнее собрала руки на груди, ссутулившись, и отвела в сторону крайне недовольный взгляд. Такими обидными напоминаниями Радий тестировал состояние Свет, которая хоть с трудом, но все же быстро отошла от шока и держалась на удивление стабильно, чем продолжала оправдывать свое мастерство, не падая духом окончательно, даже когда дух впервые напрочь утратил былое могущество.
- Я просто использую ту самую суперспособность, о которой ты рассуждал, - уверенно ответила Алиса.
- Рассуждал? – смутился Радий. – Скорее задавался вопросом. Как я могу рассуждать о том, чего не знаю.
- Ты сам ответил на свой вопрос, только не заметил этого. Точнее – не поверил, - пояснила Алиса. – Ты сказал, что действуешь по наитию. Оно и есть наша суперспособность в нынешнем мире, где классическая прямолинейная магия работает очень слабо, но в то же время грубо и ненадежно, - бросила она чуть надменный взгляд на Свет.
- Да брось, - фыркнул Радий, явно разочаровавшись в ответе. – Интуиция есть у каждого. Это понятие такое же сомнительное, как и попсовое. И, если не считать Антона Владимировича и Свет, работает оно примерно так же, как и классическая магия. То есть никак. Интуитивное питание, интуитивные тренировки, интуитивные медитации, интуитивная самодиагностика, интуитивное ковыряние в носу. Это все звучит как красивое оправдание тех, у кого не хватает денег на экспертов. К тому же я прекрасно видел, как ты читала какое-то заклинание за спиной Антона Владимировича. Очень напоминает классическую магию, не так ли? Именно поэтому у меня к тебе много вопросов. Очевидно, что ты как никто из нас понимаешь, что тут происходит, - недоверчиво заявил он.
- Во-первых, это была молитва, а не заклинание, - чуть обиделась Алиса. - Во-вторых, ты когда-нибудь пробовал заниматься магией? – спросила его Алиса.
- Нет, - не задумываясь ответил Радий.
- А как часто ты обращался к интуиции? – продолжала Алиса.
- Сложно сказать, - на этот раз Радий задумался. – Бывали моменты, когда мне просто ничего не оставалось, как уповать на случай и действовать по наитию. Как, например, сейчас, когда ни у кого нет идей, которые так нужны. Но развитием интуиции я никогда не занимался.
- Выходит, ты не знаешь, о чем говоришь, - улыбнулась Алиса. – Так?
- Выходит, так, - признался Радий. – Но, если бы магия работала, то каждый второй был бы магом. То же самое и с интуицией.
В Алисиной улыбки читались скука и разочарование.
- Твоя ошибка в том, что ты все еще думаешь, будто мало чем отличаешься от других людей. Будто все отличия тебе лишь кажутся и берут свое начало из ложного чувства избранности, из эго. Ты слишком психологизированный, чтобы позволить себе такие смелые ощущения, я не говорю о том, что необходимо обладать искусством с ними жить.
На этих словах Алине показалось, будто Алиса бесцеремонно озвучила то, что творилось не в голове Радия, но в ее собственной.
- Кажется, я понял, - раздраженно ухмыльнулся Радий. - Антон Владимирович частично переселился в тебя. На это было направлено твое заклинание? Такое ощущение, будто он говорит через тебя.
Алиса неспешно подошла к кофемашине и принялась делать напиток. Ее движения были настолько красивыми, завораживающими, естественно-утонченными, как и сама Алиса, что невольно вспомнилось то искусство, о котором она говорила – жить с чувством избранности, особенности. При взгляде на нее ни на мгновение не покидала уверенность в том, что эта девушка необыкновенная.
- Дело в том, что я и Антон Владимирович мыслим и действуем так, как велит нам наша суть, не чуждая человеческой, но все же ей далекая.
- То есть ты тоже замаскированный моллюск, как и он? – Радий чуть посторонился, готовясь к тому, что Алиса вот-вот выпустит свои щупальца.
- Нет, я человек, как ты, Алина и Константин Сергеевич, - спокойно отвечала она. – Отличаюсь от вас лишь тем, что большую часть всех тех жизней, что разделяли наши общие воспоминания и этот момент, я посвятила тому, чтобы не просто не потерять то таинственное всепронизывающее электричество, на котором работала наша цивилизация, но и пронести его в наше время, адаптировать и усилить, насколько позволяет мир, в котором мы живем сейчас.
Алиса протянула Радию кофе. По мере ее приближения и особенно в момент передачи чашки и легкого соприкосновения их рук он испытал удивительное чувство. Будто его пронзило тем самым электричеством из прошлого, он словно впервые с тех пор по-настоящему пережил это ощущение. Не во сне, как часто это бывало, а наяву. Электричество смешалось с удивительной силы магнетизмом Алисы, и Радия буквально ослепило чувство влюбленности. Причем сложно было понять, что она в себе содержала. То ли болезненно ностальгическое воспоминания о той силе, что когда-то была внутри него и о том, каково это – обладать ей. То ли восхищение Алисой, как несомненно привлекательной девушкой, но и, несмотря на свою хрупкость, оказавшейся столь сильной и стойкой, что один этот контраст очаровывал. Эта была неожиданно вспыхнувшая электрическая влюбленность – чувство из далекого прошлого, до того забытое в настоящем, что почти невозможное.
- Гораздо проще присоединиться к толпе и думать, будто кто-то в этом мире знает, как тебе быть, лучше тебя, - прервала молчание Алиса, сама будучи обескуражена случившимся. – Но, даже если мыслить по-твоему, из пяти человек в комнате, не придираясь к словам, двоих смело можно назвать магами высшего порядка, - указала она на себя и Свет, - и не важно, что один пока не действующий. А трех – сильнейшими интуитами, один из которых, не сознавая того, сотворил самое настоящее чудо, - взглянула она на Константина, от чего он ужасно раскраснелся, - благодаря которому мы все здесь встретились.
- Но…, - хотел было возразить Радий, на что Алиса лишь вопросительно на него посмотрела, так и не дождавшись ответа.
- Выходит, Константин начал писать роман, полностью отдавшись тому первому чувству, о котором я говорил? Именно его ты называешь интуицией? – Радий опять взволнованно и окрыленно заходил по комнате.
- Можно и так сказать, - не без загадочной хитрецы отвечала Алиса. – Но Константин проявил настоящее мужество, и его интуиция переросла в нечто большее.
- Так это ты пробудил меня? – словно очнулась Свет, но на этот раз не из небытия, а из глубокого уныния. Она смотрела на Константина таким чистым, вдохновленным и благодарным взглядом, что на мгновение показалось, будто в ее глазах сверкнула искорка прежней силы.
- Я? – растерялся Константин. – Но как? И о каком мужестве идет речь? Посмотрите на меня! – растерянность быстро сменилась возмущением.
- Господи, как вы все мне надоели, - взялась за лоб Алиса. Ее ворчание было таким тихим и нежным, что, казалось, его никто не должен заметить, но, подняв глаза, она увидела четырех искренне вопрошающих всем своим видом.
- Я понимаю, в человеческом обществе скромность – социально одобряемый паттерн поведения, - откликнулась она на взоры, - но умоляю, прекратите это жалкое кокетство. Как вы вернете силу, если буквально не позволяете быть себе сильными?
Алиса окинула строгим взглядом Алину с Радием и задержалась на Константине, который напоминал сконфуженного школьника, отчитанного учительницей.
- Интуиция не подвела Радия. Он верно воззвал нас всех к первым воспоминаниям и откровенности. Ты был близок, почти угадал, - посмотрела она на Радия. - Главное, к чему нам действительно стоит прислушаться – к первому чувству, что мы испытали, когда поняли, что прошлое нас не оставит. Что это было за чувство? Я настаиваю на том, чтобы каждый произнес его вслух.
- Недоверие, - решился Констанин. – Сомнения, игры ума, навязчивые фантазии, бред. Именно это я ощущал и думал не только первое, но и очень долгое время. Я старался их игнорировать, но они были слишком живые, слишком красивые. Не просто красивая картинка. В них была та красота, что ощущается не глазом, а душой. Это чувство ни с чем не спутаешь. И почему-то я уверен, что не всякий имел счастье его познать. Как я не раз признавался Алисе: если это болезнь, то самая прекрасная болезнь на свете. Болезнь, которая дороже всякого здравия. Если это все так, то я не желаю быть исцелен. Но, чтобы это наконец признать, мне понадобились годы.
- Я уже сказал достаточно, но, на мой взгляд, об этом можно говорить бесконечно, - продолжил Радий, но, взглянув на Свет, запнулся. – Нет-нет, я не о подробностях нашего романа с Алиной, можете быть спокойными. Странные, но чудесные сны, о которых я никому никогда не рассказывал. Не столько из страха быть не понятым, хотя и он имел надо мной власть, сколько из-за такой большой любви к этим снам, что здесь вступал в права новый страх: а не исчезнут ли видения от того, что о них кто-то узнает. Тот мир прошлого внутри меня всегда казался таким хрупким, что я оберегал его как мог. И конечно все это сопровождалось чувством того, что именно во снах все настоящее, а реальность – жалкий сон. Но когда я встретил Свет и Алину, все сошлось. Сомкнулись две реальности. И никакая из них никогда не была сном, но одна - настоящим воспоминанием. Забавно, что их я встретил именно тогда, когда окончательно принял это в себе, отнесся к этому призрачному миру с полной серьезностью и ответственностью, даже ощутил себя самым богатым человеком на земле – ведь я хранитель такого чуда, что, как верно подметил Константин, не каждый способен вынести его красоту. Я даже стал полон решимости кому-то о нем рассказать. И будь что будет. Это произошло в мой день рождения, о котором забыли все мои друзья, а я решил и не напоминать. Я провел его в одиночестве, но в полном принятии и позволении этому миру буквально разлиться внутри меня и, если ему будет угодно, выйти за пределы. И следующим утром я встретил их, - Радий с нескрываемым теплом посмотрел на Свет и Алину.
- Страх оказаться сумасшедшей, - призналась Алина. – И искреннее желание избавиться от внутреннего океана из полной уверенности, что мои погружения туда ни к чему не приведут, кроме проблем с головой и насмешек. Страх нырнуть в океан с головой и оказаться в дурке.
На этих словах Радий с Константином активно закивали.
- Страх истинного шиза, отчаянно желающего быть нормисом, - с пониманием усмехнулся Радий.
- У вас хотя бы были красивые картинки, а не какой-то непонятный внутренний океан, - ответила Алина. – Кто-нибудь, вообще, знает, что это такое?
- С твоим океаном мы еще разберемся, а пока можешь считать, что у тебя удивительной силы связь с подсознанием, на которую ты умудрилась наплевать больше всех остальных, - ответила Алиса.
- Теперь мне ясно, почему ты начала с нее, - обратилась она к Свет, кивая в сторону Алины.
- Она громче всех звала меня, - ответила Свет.
- Отлично, - пробурчала Алина. – Я всегда думала, что со мной что-то не так из-за океана и вспыхнувших после встречи со Свет видений, но потом встретилась с теми, у кого такие же видения, и теперь они мне говорят, что со мной что-то не так. Выходит, я еще хорошо о себе думала. И какого-то черта я совершенно не помню, чтобы кого-то звала.
- Странно, что она вообще с тобой поехала, - продолжала нагнетать Алиса, снова обращаясь к Свет, не без горделивого удивления глядя в сторону Алины.
- Когда мы встретились с тобой на мистерии, ты не была такой злой, - не выдержала та.
- Это была моя вторая мистерия и я буквально находилась в гастрономическом экстазе. Потому что после первой мистерии я хоть и не овладела полноценной техникой манифестации, но в моей жизни наконец начала появляться еда. Я радовалась тому, что больше не испытываю голод и нужду.
- Так может тебе и сейчас поесть? – проворчала Алина, нервно нажимая в приложении «оформить заказ».
- Судя по тому, что прежние формы тебя покинули, голод и нужда снова вернулись, - добавила она, небрежно осматривая худощавое тело Алисы, на что та окинула ее еще более надменным взглядом, уже с оттенком возмущения.
- Отставить перепалки, - флегматично скомандовала Свет.
- Итак, - собралась Алиса.
Всякий раз, когда она брала верх над чувствами и концентрировалась, внутри нее происходила маленькая победа разума, чем она так отчаянно гордилась, что напоминала собравшуюся всеми силами маленькую, хрупкую балерину перед выступлением, в которой таилось столько стойкости и труда, доведенных до мастерства, какое позволяло им оставаться незримыми, убедительно казаться легкостью и необъяснимым магнетизмом.
– У всех нас были смутные времена сомнений, - продолжила она. – Но у каждого случился переломный момент принятия. Что помогло вам подняться над страхом?
Все крепко задумались. Только Алиса негромкими звуками кофемашины создавала уютную атмосферу, продолжая готовить напиток и раздавать его гостям.
- Однажды я так устал сопротивляться, - с искренне утомленной гримасой на лице отвечал Константин, - что позволил себе допустить, будто все это неспроста, все это правда. Я поверил во все, что видел и чувствовал. Я поверил себе. Мне все еще сложно было признаваться в этом другим. Даже Алисе, когда она меня буквально разоблачила в Зингере во время моего акта веры, - усмехнулся сам себе Константин. – Возможно, звучит напыщенно, но иначе я никак не могу это назвать. Я начал писать роман, как только поверил в свои чувства. И каждый раз, когда садился за книгу, это было торжество веры во все те образы, что буквально взрывались прекрасным у меня в голове… и в сердце.
- Да, я тоже в один момент устал и поверил в свои сны, - продолжил Радий. - Причем так крепко, что сохранял внешнее неверие лишь для приличия. Но внутри ничто не могло пошатнуть мое волшебство. Я просто смирился с тем, что я тот самый паренек с магическим мышлением, над которыми так любят потешаться все, кто этого мышления не имеет. И даже ушли всякие страхи, что меня кто-то не примет или не поймет. Ведь даже если я буду всюду рассказывать о своих видениях, всем будет плевать. Просто не интересно. Человек человеку уже давным-давно не волк и даже не бревно. Человек человеку рилз, шорт или тикток. Честно, я забыл, когда диалог между людьми состоял из чего-то большего, чем скидывание друг другу коротких видео или в лучшем случае пересказывания их. Словно одна машина по переработке тиктоков общается с другой. А рассказывать в коротких видео о том величественном прошлом, что у нас было, - лишь осквернять его величие. Единственная достойная ему форма – роман, - уважительно поклонился Радий Константину. – Я уже представляю, как заматеревший от пройденных нами испытаний, зимним вечером сажусь в кресло, и открываю ваше произведение.
В ответ Константин уже не смущался и не оправдывался, а лишь кивнул, улыбнувшись в светлой благодарности.
Настала очередь Алины, и все мягко переместили внимание на нее.
- Мне жаль, но у меня все не так ясно и радужно, как у вас, - начала она и впервые заметила во взгляде Алисы сочувствие. – Я словно родилась с неизлечимой скукой. Не поверхностной, как побочный эффект избалованности жизнью, а ужасно глубокой и по ощущениям такой древней, будто она древней меня. Словно это какой-то демон тоски, который живет уже сотни лет, а я – лишь его временное пристанище. И поселился он в том самом внутреннем океане. Возможно даже создал его, как наполненную бесконечными водами гигантскую ракушку, чтобы существовать во мне как можно незаметней. Я ни разу его не видела, но всегда ощущаю, как только попадаю в свой океан или чувствую его, когда что-то волнует душу. И сложно сказать чью: мою или его. Так что, пожалуй, у него худо-бедно получается. И казалось бы, все сносно и даже хорошо, я научилась жить с этой тоской. Она словно течет в моих венах. Но всякий раз, как что-то напоминало даже не мне, а, получается, живущему во мне моллюску о нашем с вами прошлом, он откликался. И каждый отклик был такой яркий и оглушительный, что у меня не оставалось сомнений: я схожу с ума. Я могла сохранять внешнее спокойствие, но все внутри ослепительно расцветало и одновременно скорбило. При всей своей мрачности, эта тоска удивительно светлая.
Если вас эти чувства приводили к образам, то мне просто хотелось неглубоко нырнуть в свой океан и побыть там в анабиозе хаоса, необъяснимо родных сердцу тайн и странном забытие. Но идти на самое дно мне всегда было до ужаса страшно. Это очень трудно описать.
Если же говорить про веру, то мне было сложно сориентироваться, во что именно верить? В тоску? Я смогла ее только принять, и сделала это уже очень давно. Я лишь тайно молилась глубоко в душе своими бессловесными молитвами, которые больше напоминали порывы, зов о знаке, о человеке, который бы мог направить, подсказать, что это все значит. Когда же эти мольбы, несмотря на противоречивый ум, буквально стали моим дыханием, незаметным, обыденным, но постоянным, я встретила Свет. Черт возьми, вы правы, я ее звала, но даже не осознавала этого. И она стала тем человеком, которому мне захотелось поверить. Как только я ее услышала. И дело даже не в том, что она назвала меня лягушонком, а об этом дурацком прозвище знала только я. Еще ничто так не волновало мой внутренний океан, как встреча со Свет. Я ни разу в жизни не заговаривала с незнакомцами. Я никогда никому не доверяла, даже себе. Но Свет не была незнакомцем. В момент нашей первой встречи она не показалась мне самым родным человеком, но обезоруживающим напоминанием о самом родном, что таилось в моей душе. Я не могла упустить шанс, и, наконец, поверила. И не важно, что ум пугал и сопротивлялся. Вера взяла верх над действиями, решениями. Поэтому я отправилась за ней. Для меня гораздо опаснее было упустить шанс, от которого сердце звенело, как слишком долго находившейся в безмолвии колокол, чем допустить, что Свет маньяк-убийца. Я все еще не знаю, что ждет меня дальше в этом странном приключении, возможно, я пожалею, но сейчас я точно знаю, что это было самое верное решение в моей жизни.
- Я понял, - усмехнулся Радий. Его лицо было одновременно взволнованно-вдохновленное и наконец спокойное. – Наша сила в вере.
- Твоя сила в вере, Свет, - развернулся он к ней.
Свет хотелось ответить да, но ее вид сделался лишь еще потерянней.
- И ты это хорошо знала, - посмотрел он на Алису.
- Конечно, - холодно ответила она. – Ведь у меня нет проблем с верой.
- Но вместо того, чтобы просто сказать, ты устроила тут психологическую группу, - раздраженно высказал он.
- Разумеется. Потому что с верой проблемы у вас. Причем катастрофические, - не менее возмущенно отвечала Алиса.
- Ты просто могла произнести одно слово, и сэкономила бы нам кучу времени.
- Свет, - подошел к ней Радий и взял за плечи, внимательно глядя в глаза. – Тебе всего лишь нужно поверить.
Та словно предприняла попытку, которая оказалась столь жалкой, что Свет неизбежно разозлилась, скинув с себя руки Радия и отошла в самый темный угол комнаты, обосновавшись там, словно тень.
В ответ послышался неожиданно зловещий смех Алисы. Только за него Радий хотел было выместить на нее весь свой гнев, но едва сдержался.
- Несмотря на кажущуюся простоту, - нарочито размеренно начала Алиса, медленно вышагивая, - вера – самое сложное явление в этом мире. Посмотрите на себя. Вам понадобились годы, десятки лет, чтобы поверить себе, своим собственным чувствам. А ты говоришь: просто поверь, - высокомерно хмыкнула она в сторону Радия. - Именно поэтому я не ответила на вопрос, в чем наша сила, но подвела вас к ответу. Вы должны были испытать это сами. Вам было мало услышать слово «вера». Это не информация, а очень тонкая, но могущественная сила, состояние, которое не работает на словах, не работает в уме. Никто толком не может объяснить, где рождается вера. Потому что человек сам по себе способен лишь на карго-культ истинного чуда, которое создает явления, события, миры, влияет на ход вещей, творит невообразимое. Тот, кто говорит, будто вера рождается в сердце, в душе, даже не догадывается, что это лишь мечты о вере настоящей.
- И что же ее источник? – прищурился Радий.
- Ты знаешь ответ на свой вопрос, - строго, даже зло ответила Алиса. – Вы все знаете, но застряли в своих заигрываниях с парадигмой мира, как в болоте. Во всех этих вязких, неживых коннотациях, которые приходят в голову, когда речь заходит о вере. Вы настолько погрязли в страхах социального неодобрения, что буквально убили бога в себе. Благо, бог вечен, и его смерть скорее напоминает анабиоз. Так что вы убили кое-что поважней – время, так и не исполнив неповторимого узора на тверди своей жизни. Все это время вы были клоунами мирового цирка, жонглировали пустыми шаблонами в страхе уронить их, но даже не догадывались, что одним из этих шариков в ваших руках мог бы быть целый мир.
Алиса говорила с такой горечью понимания, что ее глаза начали блестеть от наступающих слез, но она старательно их себе не позволяла.
- И только взгляните, что произошло, когда вы немного поверили самим себе. Не в полную силу, но только коснулись этого состояния.
- Кто бы мог подумать, что это все правда…, - начал было Константин.
- Не смейте себя оправдывать, Константин Сергеевич! – тут же пригрозила ему Алиса.
- Но стоит отдать вам должное, - тут же взяла она себя в руки, - вы были первым, кто сделал шаг в неизвестное, совершили прыжок веры. И причина вашей смелости – любовь.
Константин уже без всякой робости перевел взгляд в темный угол, но оттуда лишь донесся тихий шорох, будто обитатель угла забился в него еще глубже.
- Получается, вера Константина пробудила Свет, и первый, к кому она направилась, была Алина, поскольку она громче всех звала Свет? – собирал пазл Радий.
Алиса кивнула.
- А ты все это время двигалась на вере, но не помнила наше общее прошлое, - продолжал он. – Зато помнила жизнь, где вы пересеклись с Алиной.
- Все верно, - ответила Алиса.
- В той вашей жизни фигурировали мистерии, где вам подселяли моллюсков. Но тогда ничего не сходится. Судя по нашему общему прошлому, мы ребята с самым большим процентом моллюска в наших телах. И судя по твоему досье и тому, что мы по итогу все вспомнили, этот моллюск в нас то ли переселяется в новое тело из жизни в жизнь, как бы продолжая быть нами, то ли передается по наследству.
- Моллюск передается по наследству, но, если род прекращается, он находит новое тело и формирует его полностью под себя. Поэтому иногда рождаются дети, не похожие ни на кого из своих родителей, ни внешне, ни внутренне. Те пытаются найти сходства у прабабушек и прадедушек, но сколько ни добавляй приставку «пра», сходств нет. При этом с ДНК-тестами все в порядке. Как правило, эти дети красивее своих родственников, но красота эта не столько во внешности, сколько в едва уловимом мерцании, перламутре, что создает вокруг себя такое существо. И сколько бы эти дети ни старались разыгрывать из себя обычных людей, они всегда будут пугать необъяснимой странностью всех вокруг: от родственников и посторонних до самих себя, - Алиса с многозначительным пониманием взглянула на Константина, но обнаружив, как тот все еще пытается разглядеть Свет в темном углу, быстро перевела внимание на Радия.
- Но зачем тогда к вам подселяли еще кого-то? – спросил тот.
- Говоря простым языком, - начала Алиса.
- Простой язык – наше все, - поддержал Радий, постироничной обидой напоминая не столько Свет, сколько самому себе, об утрате своего гения.
- Моллюски – самые старые ребята в этом мире. Они появились еще задолго до самого мира, до времени и пространства, где мы вынуждены рассуждать этими категориями о том, что за их пределами. Только вдумайся, как долго живет эта разделившаяся на множество сущность. А теперь представь, - Алиса сделала паузу, - как ей все надоело, - выпалила она с такой пронзительной тоской, что Алине сделалось неловко, будто на всеобщее обозрение из самой ее души вынули то, что она прятала всю жизнь.
- Все, что делают моллюски на протяжении своего существования – это создают. Новые миры, новые формы жизни, новые тела, новые души, новые сочетания старого и снова - нового, - тавтологическим ассонансом настаивала Алиса. – И делают они это из тоски.
- Что? – недоверчиво нахмурился Радий. – Насколько мне известно, чтобы создавать что-то грандиозное, нужно быть в ресурсе и в потоке, как минимум, а не в тоске, - продолжал он сквозь постиронию пробираться в суть.
- В ресурсе и в потоке нужно быть обезьянке, чтобы отвоевывать пальмы и кокосы у других обезьянок, - пояснила Алина из таких душевных глубин, что у нее даже изменился голос. – А моллюску необходима первородная тоска.
- И да, и нет, - вмешалась Алиса. – Моллюск – сложное существо, в нем все неоднозначно. Он полон четких структур и безупречных порядков, которым ничто не мешает незаметно перетекать в абстракцию и хаос. В этом зыбком принципе заключается вся суть моллюска. Это отражает даже его внешний вид. Могу поспорить, что мир не видел ничего более неуловимого, но в то же время столь филигранно организованного, чем моллюск. Но ключевое слово здесь – первородная.
- Я понимаю, - продолжила Алиса, - это сложно будет сделать даже имея в себе частичку того, кто это все пережил, но попробуйте представить, как в бескрайнем океане пустоты что-то возникает. И это что-то – вы. Одни. В полном, абсолютном одиночестве. В таком одиночестве, что вы мало чем отличаетесь от окружающей вас темной бездны. Вы необъяснимым, неведомым чудом выбились из ничего. У вас все еще нет тела, толком нет сознания, лишь призрачные наброски и очертания. Вы все еще такое же ничто, как и все, что вас окружает, но вы уже первая бесформенная сущность. Вы буквально то мгновение, которое создало призрачную крупицу бытия из небытия. Каково это – обнаружить себя никем в великом ничто, но уже совершенно отдельном от него? Это даже понять сложно, но каково это пережить.
Пока Алиса говорила, Алина шепотом вторила каждому ее предложению строчкой из молитвы, что читал служитель в золотом храме.
Во мраке вод небытия
Непостижимым чудом, тайной
Родился свет, едва во тьме брезжа,
Но вскоре засиял он силою бескрайней.
И в этом свете породился мир.
И не один, а сотни…
И с каждой строчкой земля все дальше уходила у нее из-под ног, а на глазах выступали слезы. Алина тихонько легла на пол и беспомощно свернулась в позе эмбриона.
- Что с ней? – испугался Константин. Он, а следом и все остальные подбежали к Алине.
- Боюсь, ей не надо представлять этот момент, - не сдвинулась с места Алиса, но ее лицо отражало глубокую священную скорбь, какую способно выразить лишь лицо жрицы, - она его слишком хорошо помнит.
- Эй, - аккуратно тронул ее Радий. – Ты как?
- Нормально, - ответила она совершенно безжизненным, но автоматически вежливым голосом, кутаясь в толстовке.
- Что значит нормально? Что ты чувствуешь? – беспокоился Радий.
- Оставь ее в покое, - строго, но тихо скомандовала Алиса, словно опасаясь спугнуть Алинино состояние, но Радий продолжал растеряно трогать ее лоб, проверять пульс и смахивать слезы с побледневших щек.
- Быстро отошли от нее все! - прошипела сквозь зубы Алиса, окинув каждого грозным взглядом.
- Ей туда нельзя, - послышался флегматичный голос Свет, которая продолжала оставаться в тени.
- Откуда ты, вообще, знаешь, что делать? – разозлился Радий.
Алиса подошла к нему вплотную и посмотрела прямо в глаза, что-то внимательно, но тщетно в них выискивая.
- Жалкое зрелище, - холодно резюмировала она.
- Я уже не удивляюсь твоим резким выссказываниям и отодвигаю в сторону все свои возмущения по этому поводу. Во-первых, так долго не может продолжаться. Во-вторых, сейчас самое время не насмехаться над чьей-то неосведомленностью и, судя по моим догадкам, отсутствию должной веры, а проявить снисходительность и все объяснить. По-человечески, - сдержанно ответил он.
- Твои догадки верны, - ответила Алиса. - Если у тебя нет веры – не препятствуй проявлению чужой.
- Я доверяю Свет. И все хорошо слышали, что она сейчас сказала, - возразил Радий.
- Свет полностью лишена своей силы. Впервые за все наше существование, - ответила Алиса.
- Не нужно обладать никакой силой, чтобы понимать, что может произойти с Алиной, - снова прозвучал голос Свет.
- Тогда не мне тебе объяснять, что вера при должном уровне становится знанием, живой водой, которая приходит к тебе не по старой памяти, а в моменте, свежая и обновленная последней версией бытия. И как ненадежны теоретические знания, не подкрепленные чувством мгновения, - пояснила Алиса.
- В этом смысле Свет сейчас ничем не отличается от тебя, - бросила она недобрый взгляд на Радия.
Повисла пауза.
- Но…, - начал было он.
- Она права, - с недовольным смирением послышалось из темного угла.
- Насколько это опасно? – Радий чуть развернул голову в сторону Свет, не отводя недоверчивого взгляда от Алисы.
Молчанием Свет переадресовала вопрос Алисе.
- Может быть все что угодно, - ответила та, и Радий снова бросился к Алине, но Алиса уже не пыталась его остановить.
- Это самое родное и знакомое, но самое опасное состояние для моллюска. Периодически оно случается с тем, кто удостоился чести носить в себе первозданную частичку предвечного, - Алисин голос и движения постепенно обретали ритуально-гипнотические оттенки.
Радий тихо склонился над Алиной и коснулся ладонью ее лица.
- Извини, что наговорил тебе всякого, - сохранял он видимое спокойствие. – Я совершенно не понимаю, где ты сейчас. Но, может, тебе все-таки вернуться к нам?
Алина улыбалась голосу Радия, но, судя по потерянному взгляду, смотрящему в какие-то неведомые дали или бездонные глубины, не видела его. Она была рада его прикосновению, его вниманию, но эта радость сверкнула таким мелким и призрачным бликом, что осталась незаметной во всепоглощающей бездне, где оказалась Алина.
- Нет, - сначала несвязно отвечала Алина, но постепенно ее речь обретала непоколебимую спокойную уверенность. – Наконец-то я в тех глубинах, куда всю жизнь боялась нырять даже в бессознательном состоянии. Сейчас я там, где упокоился моллюск. Сейчас я – он, - закрыла она глаза. – Я больше не хочу бегать от себя. Я приму все, что он мне откроет.
- Мы должны ее оставить, пока она сама не вернется, - пояснила Алиса.
Радий вопросительно посмотрел в сторону Свет.
- Это странно, но она поразительно быстро адаптируется, - послышалось оттуда.
- Я все еще ни черта не понимаю. С ней все будет в порядке? – настойчиво добивался ответа Радий.
Алиса закрыла глаза и с глубоким ровным дыханием погрузилась в ощущения.
- Алина сейчас находится в состоянии новорожденного бога, самого первого существа во вселенной, - спустя несколько секунд раздумий ответила она.
- И снова ничего не понятно, - растеряно взялся за голову Радий. – Было видно, что его одолевает отчаяние, но он собирался снова и снова. – Алина что-то говорила про золотого моллюска, который говорил с черным. Разве не они были первыми?
- Сначала возник предвечный, - снизошла до объяснений Алиса. – Тот, о ком слагали тайные молитвы в золотом храме. Он отказался от собственных форм, которых у него никогда толком и не было и остался светом во тьме, незримо пронзив собой их и все, что между. Взял под контроль бытие и небытие, затаившись в последнем, чтобы иметь к нему доступ, как к ресурсу, но не вторгаться в его кромешный покой, сохраняя изначальную природу субстанции. То есть частично предвечный стал еще большим ничем, чем само ничто, чтобы незаметно для этого ничего в нем пребывать, а частично остался всем тем, что называют самой жизнью.
Алиса сделала паузу, с вопросительным презрением глядя на Радия, мол, продолжать ли ей.
- Тебя, несомненно, удивит, что я не такой тупой, как ты смела подумать, но с каждым твоим словом мне все становится понятней в геометрической прогрессии, - со сдержанным сарказмом ответил Радий.
- Эту дуальность унаследовали и его творения. У всего сущего и сокрытого есть светлая и темная сторона, явная и тайная, сознательная и бессознательная. Думаю, дальше ты сам можешь продлить этот список.
Радий кивнул.
- И это не плоская картина, какой она сразу рисуется в нашем уме, а до сумасшествия объемная. И самое интересное то - что между этим темным и светлым, добром и злом. В человеческом языке даже толком нет для него названий, потому что нет понятий и явлений. Точнее есть, но человек их не видит, но видит моллюск. Для непосвященных весь наш мир делится только на добро и зло. Максимум, на какую дальность хватает человеческого ума – это зло во благо и благо во зло. Все. Дальше люди не понимают и в лучшем случае со страхом называют спрятанное от их взора господними неисповедимыми путями. Все то, чем живет человек без моллюска в сердце, для таких как мы – лишь маленький инструмент для познания того, чему даже нет имени в этом мире. Все человеческие святыни и ужасы – лишь грубый топор в наших щупальцах, которыми мы прорубаем путь в неизведанное. В общем-то вся мудрость моллюсков заключена все в том же простом и человеческом, но заключена снова по принципу предвечного – одни и те же слова для человека и для моллюска имеют не разный смысл, но разный смысловой объем. Для человека это добро или зло, а для моллюска всегда и то, и другое, и то, что между ними, и все метаморфозы одного в другое, а там уже незаметно рождается и третье, - словно молитву, быстро и с монотонным беспристрастием говорила Алиса, но вдруг сделала паузу, словно вспомнив главное.
- Поди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что, - проникновенно, с трепетом произнесла она каждое слово.
Повисла тишина. Каждый будто понял в услышанном свое, но, поняв, оторопел.
- Бумеранг, - послышался голос Свет.
- Этот мир – огромный бумеранг предвечного, - продолжила Алиса, - запущенный его первой мыслью и посланием самому себе. Это первое, что может прийти в сознание первому осознавшему себя и свое положение сознанию, до ужасающей скорби одинокому и до экстатической благодати свободному. Самый чистый порыв, рожденный первозданной тоской. Ни на что не похожей. Тоской по вечному небытию, что было твоей колыбелью мгновением назад и что прервалось оглушительным бытием, с которым ты неизбежно вынужден что-то делать: познавать, организовывать, изучать, ощущать в конце концов. От ощущения жизни ты больше не уйдешь, не имеешь такого права, потому что ты и есть первая жизнь. Вместе с тобой возникло и само явление. Поэтому все, что ты можешь эманировать – это поди туда, не знаю, куда, принеси то, не знаю, что. И запускать в неизведанное исследовательские бумеранги.
- Но что там исследовать, если вокруг кромешное ничто? – спросил Константин.
- А что вы бы стали исследовать, Константин Сергеевич? Много ли у вас объектов для изучения в таком положении? – саркастично уточнила Алиса. – Даже учитывая ваше, - сделала она акцент, - положение, как Константина Сергеевича, наивно думать, что оно сильно отличается. Еще раз хочу напомнить, как мертво было ваше многолетнее исследование истории, и как стремительно и неожиданно забурлила жизнь, стоило вам обратить внутренний взор на себя со всей свободой и смелостью.
- Выходит, только себя, - задумался Константин. – Но сколько я этому противился. Не смею проводить параллели меж предвечным и собой…
- А зря, - перебила его Алиса. – Иерархия – удел приматов.
- Но, видит он, вы начали первая, - продолжил Константин. – Отчего же так тошно обращаться к себе? Всякие занятия ум отыщет, лишь бы не лицезреть самого себя.
- А вы порассуждайте, Константин Сергеевич. И не скромничайте. Раболепная скромность тоже не ваш удел, хоть вы ею так ладно надрессированы, - провоцировала его Алиса, но Константин уловил не столько нужную мысль, сколько какое-то глубокое и до жути знакомое состояние, которое его подвело к одной единственной мысли.
- Какая оглушающая, сводящая с ума свобода в первозданности, - закрыл он глаза и глубоко вдохнул, будто жадно вбирая ее носом то ли из воздуха, то ли из воспоминаний. – Но каким кромешным страхом она обращается, стоит только ее ощутить. Страхом одиночества, не капризного человеческого, а настоящего, какое способно испытать лишь первое и единственное сознание. Вы правы, от такого ужаса хочется тотчас сгинуть обратно в небытие. Ведь жизнь отчего-то до жути мучительна. И чем свободней, тем страшней. Из одиночества. Не так страшно быть, как страшно быть одному. Единственно одному. Не с высокомерным ощущением людишек за стеной в соседней квартире, не достойных твоего внимания и помыслов; не с возможностью перекинуться парой пустых фраз и сто раз пересмотренных рилзов со скучным приятелем в мессенджере, не с ощущением презренного тепла от осточертевших тел в метро. Не то одиночество, что ты сам себе придумал и романтизировал, где ты избран и провозглашен лучшим из лучших самим же собой, возведен на пьедестал гордыни и волею злых судеб оказался окружен недостойнейшими из недостойнейших, во веки веков не способными понять тебя и твое величие. Это жалкая людская игра в одиночество, напетая трендами или подсознательным желанием подражать тому истинно жестокому одиночеству предвечного, испытав которое, человек тотчас бы ощутил одно только заполняющее его желание – избавиться от этого чувства любыми способами, даже если пути избавления посулили ему смерть. И если б мне хватило мужества справиться с этим ужасом и все же развернуть свой взор к свободе, я бы со скоростью света стал отделять от себя другие сознания, мгновенно позабыв, что они – это я, и вступать с ними во всяческие взаимодействия, как с равными, как с истинно отдельными, не имеющими ко мне и моему оглушительному одиночеству никакого отношения. Я бы отдалял от себя эти сознания как можно дальше, чтобы и они успели забыть, что когда-то принадлежали мне, чтобы у них хватило времени и пространства стать совершенно другими, настолько не похожими на меня, чтобы я их никогда б и не узнал. И думал, что я не одинок. И позабыл бы о своем одиночестве так, будто б его никогда не существовало, будто оно мне лишь привиделось в страшном сне, но никогда не было правдой.
- Вы правы, - с улыбкой кивнула Алиса. – Но, как всегда, видите не полно. Не потому, что вы скупы умом, нет. Просто даже самый одаренный гений, возможно, увидит больше, но не всё. На то они и неисповедимые пути… господни. И отличие нас от остальных людей не в том, что мы видим их все, а в том, что мы их видим. Но вы заметили ключевое – если б хватило мужества.
Алиса сделала мрачную паузу и со вздохом продолжила:
- Как вы верно сказали, осознав себя первым сознанием, велик шанс не возрадоваться этому факту, а впасть во вселенский ужас первоиспытателя, на котором лежит таких же вселенских масштабов ответственность. Потому что ты и есть тот масштаб, который определяет вселенную. Ты и есть она.
- Какая к черту ответственность, если ты первый и единственный? Перед кем? – возмутился Радий.
- Сразу видно, что тобой глубоко забыто самое важное чувство ответственности – перед самим собой. Потому что кроме тебя здесь никого никогда не было, нет и не будет, - пояснила Алиса.
- Очевидно, что предвечный сделал выбор быть. Что дальше? – торопился Радий, взволнованно посматривая на Алину.
- Ты в этом уверен? – задала неожиданный вопрос Алиса.
- Хочешь сказать, что мы все мертвы?
- Нет, мы очень даже живы, - со странной гордостью ответила Алиса, на что Радий вопросительно развел руками, не без растерянности глядя на всех вокруг.
- Возможно, у предвечного была лишь иллюзия выбора, - продолжил несмелое рассуждение Константин. В теории у него была возможность уйти обратно в небытие, но в реальности он не смог ее найти и бросил все силы и смыслы на поиски того, как себя уничтожить. Если так, выходит, этот мир…
- Одна сплошная попытка бога убить себя? – в голосе Радия послышались надрывно-истерические нотки. – Нет, я, конечно, догадывался, что бог тот еще дед инсайд, и что все обеляющие его легенды – лишь легенды, но, чтобы настолько…
- И снова мы увидели лишь грань, - улыбнулась Алиса. – Но она существует. Более того, никто тебе не скажет наверняка, а есть ли другие.
- Тогда почему вы утверждаете, что существует эта? – поинтересовался Константин.
- Во-первых, потому что бог есть всё, что мы можем представить, о чем помыслить, и о чем не можем. Во-вторых, Алина и практика подселений – явное подтверждение тому, что эта грань в предвечном не просто есть, а явно выражена. Скажем так, быть первым и, по сути, единственным богом – нелегко, поэтому бог наш не без депрессивно-суицидальных наклонностей. И время от времени, говоря современным языком, нуждается в… своего рода терапии.
- Твои слова да Антону Владимировичу бы уши, - пробубнил Радий.
- В момент эманации первого сознания предвечным двигало множество сильнейших противоречивых чувств и состояний. От ненависти к своему внезапному существу, сгорающему изнутри от ужаса одиночества до влюбленности в себя, как в непостижимое чудо. Все происходило спонтанно, подобно дыханию, что от смены чувств становится то прерывистым, то ровным и глубоким, в некой неопределенности, растерянности, которой никогда и не суждено определиться и найтись. Поэтому в какой-то степени нам всем повезло. Мгновение эманации напоминало кинутый жребий бушующих состояний предвечного и его зов о помощи, поэтому первое отделенное сознание несколько зафиксировалось в этом жребии и обрело более четкие черты характера, если так можно выразиться. И одной из основополагающих черт была та самая влюбленность в себя, как в непостижимое чудо, не которое обречено тщетно постигать себя целую вечность, а которому выпала великая удача постигать себя целую вечность. Так появился золотой моллюск, кем видела себя Алина в самолете. И он отправился туда, не зная, куда, чтобы принести то, не зная, что. Но по подобию предвечного, он не лишен других личностных черт. Золотой моллюск сразу смекнул что к чему и предпринял всевозможные попытки уйти от мрачного путем творчества. Более того, он сделал ход, подобный своему создателю и эманировал черного моллюска, тем самым отделив от себя всю логику, настойчиво доказывающую, что небытие целесообразнее, чем бытие, непонятное, обязывающее, наполненное противоречиями и неизбежно приводящее к мукам.
- И весь суицидальный настрой достался черному моллюску? Получается, Алина – он? – торопил Радий.
- Нет, нет и еще раз нет, - спокойно отвечала Алиса, все глубже куда-то погружаясь. Она неспешно смотрела по сторонам, переводя взгляд от одного предмета к другому, но фокус лишь обманчиво фиксировался на внешних объектах, на самом же деле витая меж внутренних смысловых столпов.
- Вместе с распылением рассеивалась и горечь одиночества. По крайней мере у отделенных сознаний. Поэтому все они в своем подавляющем большинстве оказались крепко заинтересованы в бытии. В том числе и черный моллюск. Хоть и в своем, особом, со своей странной логикой, тяготеющей больше к формам жизни, чем к самой жизни. Так что в какой-то степени хитрый ход с распылением сыграл с предвечным злую шутку. Если отчасти оно замышлялось, как поиск возвращения к небытию, то по итогу всем последующим творениям бытие пришлось по вкусу. Ведь им уже было не так страшно и одиноко. Всегда спокойнее, когда знаешь, что есть некий господь, на все воля которого, если твоя собственная вдруг где-то даст слабину, - улыбнулась Алиса. – Удобно в случае чего перекинуть ответственность на того, с кого все началось. По любому поводу. Это просто какое-то бытие класса люкс, даже не комфорт. Во всех наших мытарствах отчасти театральная драматургия, не жизненная. Потому что первое, что мы делаем, когда нам грустно и одиноко – молимся богу или включаем сериальчик, подобно предвечному. И наше дело простое и сложное одновременно – верить в нашу роль. Верить всеми силами святого Станиславского. Иначе мы вернемся в это состояние вселенского одиночества и ужаса. Не романтически отыгрываемого блогерами в рилсах, а того изначального, где сейчас Алина. А там уже не за горами справедливое желание прекратить весь этот спектакль.
На этих словах Алина медленно поднялась и с каким только возможно отрешенным видом медленно направилась к окну.
- Откуда ты все это берешь? – спросил Радий, не отводя настороженного взгляда от Алины.
- Я просто следую за Алиной, - уверенно подошла к ней Алиса. - Алина открывает нам это все, - ответила она.
- Но почему тогда мы этого не видим? – недоверчиво прищурился Радий тоже дернувшись в сторону Алины, но Алиса жестом остановила его.
- Константин Сергеевич видит, - возразила Алиса. – Хоть и думает, что это мысленные эксперименты, ловко подхваченные его воображением. А ты просто не хочешь смотреть. Я же увижу даже если не захочу. Именно в этом заключается деятельность жрицы, если ты не в курсе. Погружаться туда, куда никто не хочет, даже если может. Или ты думал, что я так называюсь только в шапке профиля?
- А ты так называешься в шапке профиля? – со всей серьезностью поддержал сарказм Радий.
В ответ Алиса лишь окинула его презрительным взглядом. Она вплотную подошла к Алине и приобняла ее одной рукой, крепко схватив за запястье другой. Алина будто была в трансе, ничего не чувствовала и даже не видела, лишь целенаправленно двигаясь к окну и чем-то напоминала лунатика.
- Куда она идет? – спросил Радий.
- К окну, - ответила очевидностью Свет.
- Зачем? – уточнил Радий.
- Чтобы закончить этот чертов спектакль, как ей всегда на самом деле хотелось, - не церемонилась Свет.
- Радий дернулся к Алине, но Алиса снова остановила его более строгим жестом.
- Лучше расскажи ей историю, вместо того чтобы дергаться, - сказала она, медленно следуя за Алиной. До окна оставалась всего пара шагов.
- Какую к черту историю? – снова направился к ним возмущенный Радий, но Константин остановил его, схватив за руку.
- Однажды молодой охотник заблудился в темном зимнем лесу, - неожиданно начал Константин.
Алина не остановилась, но замедлила шаг. Радий смотрел на всех с ужасом недоумения, но молчал.
- Ночь была светлой и, как назло, сказочно красивой, - продолжил Константин. - Свет полной луны розоватым серебром ниспадал к сугробам, а те отвечали ему обворожительным мерцанием. Но в идиллию живого полотна, подобно клыкам, вонзались завывания стаи волков, разрывая в клочья тонкое умиротворение сказки. «Как бы ни верная кончина моя, ей-богу, влюбился бы в эту ночь», - теряя последние силы, упал охотник в мягкий снег и наконец отпустил пустое ружье, которое сжимала его рука мгновение назад.
Алина остановилась в полушаге от окна. Чем дальше она слушала, тем больше жизни и интереса возвращалось в ее потухший взгляд.
Константин сбился, засмотревшись на ее реакцию.
- Ну же, продолжайте, - шепнула ему Алиса, крепче сжимая запястье Алины.
Константин собрался с мыслями и теперь подошел к повествованию со всей ответственностью. Уже в скором времени комната обернулась зимним лесом, а рассказчик смотрел на всех, но не видел никого, кроме героев своей истории.
«Черные тени с голодными глазами и жадным дыханием окружили охотника. Он уже чувствовал их тепло. Казалось бы, последнее тепло жизни, но как мил был ему холод мягкого снега. Охотник, не обращая никакого внимания на волков, зачарованно смотрел на лунные искры снежинок, что опускались к его лицу и, тая, гладили кожу нежными ручейками. «Черт возьми, ну до чего ж ты хороша», - признался охотник ночи, смиренно закрывая глаза. Горячая волчья пасть уже нависла над его горлом, заслонив собой всю красоту. Охотник влюбленно выдохнул и приготовился ко встрече со смертью, как вдруг его потревожили стремительно уносящиеся вдаль волчьи поскуливания. Он в недоумении открыл глаза и увидел лицо склонившейся над ним девы. Ее черные густые локоны будто таили в себе весь мрак ночи, а серебристые глаза окинули охотника лунным холодом, но был в этом холоде интерес, жадный и ненасытный, как волчий голод.
- Кто ты? – спросил охотник сквозь оторопь и недовольство, ведь сколько еще может длиться его умирание и сколько еще страхов, надежд и смирений ему предстоит отпустить, преодолеть.
Дева разомкнула свои пышные лиловые уста, и молодой охотник уже не мог отвести от них взгляда.
- Я зимняя ночь, - отвечала дева нежным голосом. Кожа ее была обворожительно черна с мерцающей россыпью созвездий.
Охотник быстро приподнялся и сел, рассматривая черную деву.
Казалось, ничто не могло смутить такую красавицу, но она в стеснении спряталась за локон и, улыбаясь, глядела на охотника одним глазом, будто луной с неба.
- Откуда ты взялась? – все еще недоумевал охотник.
- Меня все боятся, - села напротив него ночь, прикрыв плащом мелькнувшие черным сиянием стройные бедра. – От меня все прячутся, меня избегают, проклинают, редко кто скажет скупой комплимент в мой адрес. И то, не комплимент это вовсе, а трусливо-угодливая благодарность за то, что не погубила, не заморозила, не отдала на съедение волкам. Но ты нашел в моей красоте спасение от страха смерти. Ты сказал, как я хороша в последнее мгновение своей жизни.
- Так я умер? – спохватился охотник.
- Нет же, я отогнала зверей, - смущенно улыбнулась ночь, взмахнув заиндевелыми ресницами.
- Что ж, тогда спасибо, что не отдала на съедение волкам, - не побоялся смелого сарказма охотник, приближаясь к ней. Он коснулся ладонью ее черного, мерцающего звездами лица и узнал тот мягкий холод, что кутал его от горячих пастей.
- Не пожалел о своих словах? – взглянула на него ночь обеими своими лунами. – Так ли я хороша, как ты шептал в предсмертной агонии?
- Еще краше, - отвечал охотник, в шепоте касаясь ее лиловых губ.
- Спасибо, что все же позволила в тебя влюбиться, - уже без всякого сарказма поблагодарил он».
Константин очнулся, обнаружив на себе четыре пристальных взгляда. Алина уже была далеко от окна и, скрестив ноги, сидела на полу вместе с Радием и Свет, которая наконец вылезла из темного угла. Все они смотрели на Константина завороженными, по-наивному забавными глазами и напоминали детей, собравшихся поздним вечером на страшилки, одну из которых пришел черед рассказывать Константину, и он исполнил долг со всей решимостью своего по-детски самоотверженного воображения. И не важно, что история получилась не страшная, а романтичная, как и сам автор.
Алиса стояла поодаль, сложив на груди руки, и смотрела на Константина с тем же удивлением, как и тогда в Зингере, но на этот раз удивление слегка потеснила гордость и все та же, никуда не исчезнувшая влюбленность.
- Красиво, - первым заговорил Радий. - Только я не понял, о чем эта история.
- Эта история о том, что вовремя сказанный девушке комплимент, может спасти жизнь, - улыбнулась Алиса с едва проступившей грустью и опустила глаза.
- Выходит, так, - смутился Константин. – Признаться, я не думал, когда рассказывал.
- Смотрите! Снег пошел! Первый снег! – снова удивилась Алиса, с восторгом глядя в окно, но на этот раз не скрывала радости. От того, что она часто старалась держать чувства в узде, но сдерживала плохо, их проявления были такими яркими, что озаряли все вокруг. Но от ее радости Константин сконфузился еще больше. Ведь он хорошо помнил, как она не раз жаловалась ему, что не любит зиму и прочие холода, а живет в это время лишь мыслями о весне.
- А о чем эта история? – спросил он ее.
- Какая? – неохотно отвлеклась Алиса от заискрившегося в снежинках Петербурга.
- Которую я, очевидно, пропустил, пока рассказывал свою, - пояснил Константин.
- А, эта, - снова улыбнулась Алиса, за мгновение вернувшись из детской радости в состояние жрицы, одновременно сосредоточенное и расслабленное до раскрепощения, немного мрачноватое, но чуть игривое и даже безумное. Константин заметил, как она может буквально гипнотизировать в этом состоянии собой ровно с такой же силой, с какой сама погружается в жреческий транс. Чем дальше, тем больше он находил в ней незамеченное ранее очарование, противоположное Свет, темное и затягивающее.
- Эта история о том, что богу нужна история, - медленно направлялась к нему Алиса, не отводя пристального и на что-то провоцирующего взгляда.
- Каждый из нас - и есть эта история, - резко переключилась она на остальных в какой-то неожиданно нежной легкости.
- В чем-то до жути похожая, - продолжала она, - даже одинаковая. В чем-то непостижимо разная.
- Это сразу понял золотой моллюск, - подошла она к Алине. – И создал существо-историю – человека.
Алиса внезапно приняла позу промоутера, будто действие происходило на выставке андроидов и с рекламной гордостью указала на Алину.
- Он стал той помощью, о которой молил предвечный. А какая может быть история без чувств? – Алиса закрыла глаза, будто погрузившись в саму суть того, о чем говорила.
- Именно чувства творят любую историю, - нежилась она в нахлынувшей истоме.
Константин завороженно наблюдал за ней и начинал понимать: несмотря на то, что он считал Алису достаточно раскрепощенным и вольнодумным человеком, истинную свободу мыслей и чувств она разрешала себе только во время погружения в глубины смыслов. Впрочем, Константин затруднялся четко расставить по местам причину и следствие. Поэтому вероятно, что именно такое внутреннее, а порой и внешнее раскрепощение позволяло Алисе пробираться к самым темным тайнам.
– Не поверхностные пустые эмоции, а то, что рождается в самых недрах нашей души. Чувства и есть драгоценная жемчужина человека. Чувства, рождающие мысль.
- Поэтому так много воспето человеческому существу, - вспоминал Радий слова Анжелы Степановны, складывая их со словами Алисы. – Выходит, человек предвечному - стриминговый сервис?
- Если совсем упрощать и быть непозволительно грубым, то можно и так сказать, - такое сравнение настолько не понравилось Алисе, что буквально вырвало ее из неги.
- Забавно, что люди тоже эскапируются в сериалы, - рассуждал Радий. – Дай-ка угадаю. Это другое, я прав?
- И да, и нет, - ответила Алиса. Отчасти это чувство истинно унаследовано у предвечного, а отчасти ложно. Примерно, как и одиночество с разъедающей душу тоской.
- Интересно, а это наследие несет какую-то функцию для предвечного? – риторически задумался Радий, не надеясь на ответ, но ответ неожиданно пришел от Константина.
- Конечно, я могу ошибаться. Но одно из основополагающих правил любой хорошей истории, будь то роман или сценарий для фильма - главный герой, даже если он инопланетянин, алгоритм или неодушевленный предмет, должен иметь в себе хоть что-то человеческое. Только в этом случае история будет интересна читателю. Смею предположить, что тот же принцип и у предвечного. История о человеке так ему интересна лишь только потому, что в человеке достаточно много от самого предвечного.
- Не представляете, как вы правы, Константин Сергеевич, - подтвердила Алиса. - Нюанс лишь в том, что предвечному интересно как раз то истинное сходство, а не ложное, романтизированное и бездумно, даже скорее бездушно скопированное с трендов. Никому не нравится плохая актерская игра, но как захватывает достоверное исполнение роли. Ровно как актер перестает существовать, достойно исполняя роль, так и зритель. Остается лишь персонаж, что живет телом актера и чистейшей верой во взоре зрителя. Оба забывают себя, оба не принадлежат себе, но персонаж в это мгновение живей всего живого, живее любого человека, живее бога.
Так вот на подлинное исполнение роли, на истинный гипноз бога от порыва уйти в небытие способны лишь те, кто наделен достаточным процентом этого бога. Обычные же люди всегда будут плохими актерами и жалкой подобией первых, фоном, массовкой. Им очень неприятно с этим сталкиваться и мириться, но это факт. А что касается нас с вами, то если вы не верите в свою игру, то и предвечного в ней не убедите.
- Такой себе смысл жизни, - высказал свое разочарование Радий. – Отвлекать предвечного от суицидальных помыслов собственной фальшью. От такого расклада и у самого настроения не лучше. А тут еще что-то изображать из себя надо.
- Я не сомневалась, что ты ничего не поймешь, - тяжело вздохнула Алиса, закатив от раздражения глаза.
- В том-то и дело, что тебе никого не надо изображать, кроме как себя, - подключилась Алина. – Даже если тебе кажется, что ты изображаешь кого-то другого, это все равно ты. Просто ты постоянно меняешься и время от времени синхронизируешься с новой версией себя. В отличие от настоящего актера, ты и есть твой персонаж. И все что от тебя требуется, верить в него, даже когда не знаешь, какая следующая сцена или реплика. Даже когда ты потерян. Особенно, когда ты потерян. Как мы все и сделали. Когда с нами стали происходить странные вещи, мы долго сопротивлялись, но все же не поддались той роли, которую ожидало от нас общество, мол, видишь, чувствуешь и мыслишь странное – значит болен или заблудшая душа. Для нас все оказалось с точностью наоборот. А как только веришь в себя, неизбежно подключается вера предвечного. Как зрителя, который смотрит на твое достоверное, а не скованное страхами и социальными установками исполнение собственной роли, и тоже верит. А теперь только представь, как сильна и чиста вера во взоре предвечного в отличие от простого человека. Именно тут и начинают происходить чудеса. Именно здесь творится единственно истинная магия. Не в ритуалах и обрядах, а в чистой, незамутненной вере. А ритуалы и обряды нужны лишь как актерские приемы, чтобы лучше войти в роль, сильнее и безвозвратнее поверить в то, что делаешь, чего желаешь. Очевидно, поэтому Алиса так пренебрежительно к ним относится. По-настоящему хорошему актеру не нужны инструменты. Он мгновенно входит в роль. Точнее – не на мгновение из нее выходит, понимая суть вещей.
- Ладно, не буду лукавить, пользуюсь я несколькими инструментами, - призналась Алиса, - но лишь из любви к красивым вещам, красивым действиям, одним словом – к красоте. Как и любая девушка традиционного склада характера. А если совсем быть честной, то скорее применяю бытовую красоту к тому, что люблю и умею больше всего – к магии. А иначе зачем вообще нужна эта красота? Чтобы привлекать мужчин? Это я могу делать хоть в мешке из-под картошки. Но огранить красотой то, что для тебя святое – это красота высшего порядка и выражение преданности любимому делу. К слову, именно так и возникали все эти обряды, ритуалы, атрибуты. От любви к сути, неизбежно порождая совершенную форму, а любая совершенная форма становится мистической и привлекает сама по себе. Но те, кто заходит в магию через гипноз яркой обертки, никогда не прикоснутся к сути. Те же, кто в блеске и шелесте внешнего узнаёт отблески и отголоски вечного, тот до него непременно дотянется.
- Господи, ну почему же это все равно так мрачно звучит? – сокрушался Радий.
- Да нет, не мрачно, - в недоумении отвечала Алина. – Просто не поверхностно по-зумерски, а по-настоящему жизненно, правдиво, полно, а мрак - лишь одна из частей бога. Кому из нас порой не надоедает все до такой степени что хочется поставить хотя бы секундный мысленный эксперимент, как все было бы здорово, если б все уже закончилось к чертям собачьим? Бывает же такое?
- Бывает, - в один совестный голос ответили все. И даже Свет.
- Но мы же все продолжаем жить. Если совсем невмоготу, то как-то бодримся, как можем. Что-то придумываем, чтобы избавиться от мрачных мыслей: в выходной идем во имя бодрости духа на осточертевшую прогулку с невкусным кофе, насыщаем свой организм полезными аминокислотами через эстетические круассаны с лососем и авокадо, играя на чувстве приобщенности, разминаем тазобедренные суставы, укрепляем мышцы кора, как нам советуют девушки в обтягивающих спортивных костюмах из рилзов. И постепенно нужный гормон играет, а пустота отступает. И становится видно, ради чего ты разгоняешь этот туман. А потом опять забываешь – на то он и туман. И снова вспоминаешь. Но живешь и даже радуешься этой простой жизни. Бывает же, что во время прогулки по тому же маршруту и солнце светит особым светом, и кофе из пятерочки все тот же, но вкусный, и инста-круассан кажется самым эстетечным и до чертиков аминокислотным, и тазобедренные суставы как по маслу идут, а мышцы кора крепки как кремень, и девушки в лосинах – истинно мудрецы, а не тощие меркантильные эскортницы, хотя рилзы все те же, из твоих закладок – на случай, когда хватит мужества создать нового себя, а не утопать в болоте ужаса и порожденного этим ужасом безволия. Но ради чего это все? Ясно дело, чтобы не по кругу опять вращаться в авокадно-лососевом кето-водовороте из латте на миндальном, подвижных суставов и крепкого кора с последними каплями позитивного майндсета на эти круги, а во имя того, ради чего мы все встретились. Множество мелких рутинных алгоритмов во имя настоящей магии. Ради того, чтобы от нее не отвлекал телесно-бытовой дискомфорт. В отличие от нас у людей ничего нет, кроме этих кругов. Разве что круги покрупнее, повыше – карьера, недвижимость, путешествия. Они и есть их конечная цель, поэтому они и кажутся им благостными завихрениями райских ветров, а не очередными кругами экзистенциального ада, как нам.
- И это говорит человек, который пару дней назад одну за другой пилил сториз из частного самолета? Ноль Станиславских из 10. На месте предвечного я бы не поверил, - самодовольно улыбался Радий.
- Это было действительно смешно, - не сдержала улыбки Алиса, - но, пиля сториз из частного самолета, Алина стремилась соответствовать роли, которая по ее соображениям должна была привести к счастью. А сейчас она достаточно укрепилась в себе, чтобы понимать, что счастье – не конечная цель, а периодическое благословение предвечного путем веры в тебя при одном простом, но одновременно сложном условии – что ты сам в себя веришь. А потешить самолюбие – никогда не лишнее, если помимо этого имеешь другие интересы. Одно другому не мешает.
- Да понял я. Как только в тебе включается вера, предвечный тут же переводит ее в турборежим, - лег на пол Радий.
- Моя магия на исходе, ей очень препятствует телесно-бытовой дискомфорт. Между прочим, от всех этих поисков истины ко мне вернулось чувство голода, и я умираю от него. Кажется, в прямом смысле этого слова. Со мной никогда в жизни не случалась такая медленная доставка. Я очень стараюсь не проклинать курьера, знаю, как им тяжело не понаслышке. Но, прежде чем я умру, я хочу задать тебе последний вопрос, - не глядя указал он пальцем в сторону Алисы.
- Как именно и откуда ты все это берешь? – резко поднял он голову и грозно посмотрел на нее. – Ты что, залезла в голову Алине? Значит, и в мою можешь?
- Поверь, в твоей голове нет ничего интересного. И чтобы это понять, в нее не обязательно лезть, - с брезгливостью ответила Алиса. - Что-то уже было со мной, что-то открылось благодаря Алине. Старое соединилось с новым и дало знание. Если ты не в курсе, мгновенный и предельно глубокий фокус на том, чего для простых людей попросту не существует (они лишь видят следствия) – и есть жреческое мастерство, а не делать таро-раскладики на суженого, гадать на кофе, вызывать жмуров и приносить водку на кладбище.
- Да поняли уже все, что не любишь ты популярную магическую атрибутику, - из последних сил подначивал ее в ответ Радий.
- Я тоже хочу кое-что уточнить, - настороженно глянул на Алису Константин, опасаясь не собеседницы, а своих мыслей. – Верно ли я понял, что, не отвлеки я Алину историей, она, простите, вышла бы в окно?
- Нет, - ответила Алиса, - Алина бы убила себя одной лишь силой мысли, как это уже было в ее прошлой жизни. Она точно так же вошла в состояние предвечного и… сделала выбор в пользу небытия. Поэтому раньше и существовала практика подселений. Как и говорил черный моллюск золотому в Алинином видении: «Ты жесток. Но ты поймешь это, когда из одной темницы разума узришь мучения того, кто заключен в другой. И все это будешь ты, но ты себя не вспомнишь. Но вспомнишь меня». Так вот жестокость по мнению черного заключается в том, что золотой моллюск сразу понял, что суицидальные наклонности предвечного нельзя исключать, ведь это один из первых и мощнейших его порывов, а значит он важен, но его надо купировать. Поэтому, откликаясь на зов предвечного помощи, золотой создал множество систем безопасности, при этом оставив, скажем так, депрессивные настроения. Пусть, как и бог, все бытие их себе позволяет, но лишь в виде мысленного эксперимента, упаднического романтизма и прочей поверхностной хандры, вокруг которой так широко и живописно развернулся фармакотерапевтический театр, а вместе с ним и множество увлекательных постановок для предвечного. А творчество? Почти все мировые шедевры были созданы из состояния той самой тоски, казалось бы, несовместимо смешанной с глубокой и светлой любовью к бытию, как к непостижимому чуду.
Алиса задумалась с выражением абсурда на лице, но, усмехнувшись, продолжила:
- Это еще не самая жестокость. Не знаю, какими терапевтическими методами руководствуется золотой, но время от времени он волею судеб подводит одного из любимых персонажей предвечного к тому страшному состоянию, как бы напоминая о его опасность. И тут уже напрямую в персонажа вплетается воля предвечного. Опять же путем столь сильной вовлеченности в игру, что включается вера ни в себя, ни в актера, а в роль. Случается, что персонаж-таки убывает себя. И таким образом по соображениям золотого предвечный проживает неисполненную волю, выпускает пар. Точно так же, как и мы охотно завораживаемся героями, которые позволяют то, чего никогда не сможем себе позволить мы, будь то жестокость, недоступная роскошь, развязность, суперсила, депрессия, окруженная заботой, беспокойством и вниманием, во имя которых она и затевается людьми. Но случаются и такие моменты, что из этого страшного состояния персонаж начинает творить по истине грандиозные вещи, будь то жизненные поступки или творчество в прямом смысле этого слова, - то, чего не было в его жизни до того, что он пережил. И эти метаморфозы на фоне жестокой экзистенциальной драматургии самые рейтинговые у предвечного. Находит он какое-то загадочное великолепие на стыке любви и ненависти к существованию и в обязательном последующем преодолении не столько ненависти любовью, сколько преодолении этой борьбы и зарождения нового видения, нового сознания, где нет места борьбе тьмы со светом, нет страха, когда одно боится другое, но есть применение обеих сил и третьей силы, которую они являют собой при симбиозе, а не в борьбе. То есть золотой отчасти достиг немного обратного эффекта. В стремлении показать ужас этого состояния, он лишний раз убедил предвечного в его важности и необходимости. Впрочем, посмотрите на нашу культуру. Она пронизана ненавистью к бытию, равно как и любовью. Но несмотря на тяготы бытия, все живое в большинстве своем выбирает жить. Потому что предвечный по итогу на самом деле в своей первой эманации тоже выбрал жизнь, несмотря на весь ужас, какой только способно испытать первый во вселенной разум, первая душа. Именно поэтому он воззвал свое первое создание о помощи придумать что-то, что так же будет удерживать все живое, несмотря на беды, все же делать выбор в пользу жизни. Но не лишать это живое естественной и страстной тяги к небытию. Ничто не имеет силы само по себе: ни либидо, ни мортидо, ни жизнь, ни смерть, ни тьма, ни свет, но лишь в сочетании, пусть даже на начальной стадии - в противостоянии, в борьбе, в ревности, ненависти, в любви, в смешении и воле страстей мы получаем жемчужину человеческой жизни. Вспомните, что вызывает в вас самые сильные и самые загадочные чувства, которые хочется познать со всей жаждой. Предметы искусства, литература, кинематограф, люди в конце концов. Ничто однобокое не цепляет глубину даже самого недалекого человека, но как нас притягивают противоречия, неоднозначность. Кому интересны святоши и добряки, отрицающие в себе всякий гнев, живущие в страхе его проявить? Кому интересны отморозки, чье зло в откровенной глупости и инвалидности души, не способной ни принять, ни породить добро? Но как нам очаровательны те, кто с широтой души и ума использует обе силы и все оттенки, что между ними. Мы привыкли мыслить категорично, и сначала наш ум мечется в разгадках, кто все же перед нами: герой или злодей? И чем больше теряется в разгадках ум, тем притягательней видится нам это человек или то, что он делает, будь то творчество или же просто его жизнь, что и есть наше главное творчество: то, как он мыслит, что говорит, как принимает решения, что чувствует, как взаимодействует с людьми и обстоятельствами.
- А зачем тогда ты шла к окну? – спросил Константин Алину.
- Чтобы взглянуть на этот мир в последний раз, - насупилась та в неловкости.
- Тогда в чем был смысл держать ее за руку? – продолжал расследование он, обращаясь к Алисе.
- На случай, если твоя история ее не увлечет, - ответила та. – Пришлось бы применять свои жреческие приемчики, о которых вам знать не обязательно, - посмотрела она на него, горделиво вздернув и без того курносый нос.
- А вот теперь мы дошли до моего любимого места, – не шевелясь, промямлил Радий. – Это какую такую жизнь Алина покинула силой мысли, если она была вполне себе живой Талифой, когда отправлялась на церемонию? Вы же сами там встретились. Тогда кто, кого, куда и зачем подселял? Объясните мне уже наконец.
- Талифа – это ее следующая жизнь, - начала Алиса. – Как я уже говорила, золотой все напичкал системами безопасности. Поэтому, когда Алина прервала жизнь силой мысли, ее моллюск был, грубо говоря, переселен в новорожденное тело. Как это происходит в случае, если род прерывается. Инциденты впадения в предвечную тоску были достаточно частыми, и золотой попросил о помощи черного, как тот и пророчил. Черный спустился на твердь самолично, без особых внешних изменений. Как говорится, в чем мать родила. Именно поэтому так сильно пугал всех, кто его видел хоть краем глаза. Было решено, что он будет укреплять дух моллюска в человеческом теле, щедро заряжая их жизненным импульсом через касание темечка. Как тех, кто не выдержал земного бытия, так и остальных. Все шло хорошо, пока… в скором времени он тоже не словил эту предвечную тоску. Да так сильно, что буквально начал от нее умирать. Вызволить его из тоски и привлечь к работе можно было только пышными молитвами и песнопениями. Он уже собрался окончательно раствориться в душах жриц, но его спасла страсть исследовать все то, что не поддается контролю и объяснению. Зарядив из последних сил последнюю партию девушек, он отошел от дел и принялся самолично исследовать человеческую жизнь на тверди во всех ее аспектах, особенно его заинтересовал потенциал этой загадочной и, казалось бы, беспричинной тоски.
- И чем увенчались его успехи? – спросил Радий.
- А об этом тебе лучше спросить у него, - ответила Алиса, чем заставила Радия подняться и вопросительно смотреть в глаза всем в попытках разгадать, кто из них герой истории.
- Когда мы его найдем и спасем, - безнадежно добавила Алиса со вздохом.
- Так это Антон Владимирович? – вскочил Радий.
Алиса лишь грустно кивнула в ответ.
- А почему девушки умирали, как написано в досье? – поинтересовался Константин.
- Они начинали верить в бредни противников культа, - отвечала Алиса. - Только представьте, какова была сила их веры после прямого касания не бога, но его второго божества. Жрицы получали то, во что верили. И некоторые из них выбрали сфокусироваться на своем страхе.
- Выходит, Антон Владимирович уже однажды помог мне, - спохватилась Алина.
- Теперь моя очередь, - решительно заявила она и в неожиданной сосредоточенности закрыла глаза.
- Ты? – рассмеялся Радий. – Даже Алиса не может определить местоположение Антона Владимировича.
Алина, не шелохнувшись, сидела с закрытыми глазами и словно ничего не слышала.
- Что значит даже? – возразила Алиса. - Связь с черным моллюском есть только у Свет и у золотого. Свет сейчас не в лучшей форме, а прямое порождение золотого у нас имеется, - глянула она с едва скрываемым предвкушением на Алину.
- Я знаю где он, - та открыла глаза так же неожиданно, как и закрыла. В эту же секунду раздался звонок в домофон.
Глава 12. Пятёрочка
- Едем? – вскочил Радий.
- Куда? – с унылым раздражением посмотрела на него Свет?
- Как куда? Спасать Антона Владимировича, - возмутился он.
- Пока мы только можем спасти себя от голода и недосыпа, - ответила Алиса. – Мы слишком слабы. Свет потеряла силу, а вы ее так и не обрели. К тому же еле стоите на ногах и плохо соображаете.
- А как же твоя вера? – не без вызова посмотрел на нее Радий.
- Не волнуйся, - сказала Алиса. – Моя вера все устроит как нельзя лучше. Впрочем, по-другому она и не работает. И не путай веру с фанатизмом. Ее наличие не отменяет адекватности.
- А сейчас советую поторопиться, - указала она на стол с коробочками.
Радий то ли в расстройстве, то ли в усталости бухнулся на стул и подвинул к себе первый попавшийся под руку бокс.
- Вызвать в качестве курьера дрейнера-модель – это весь твой судьбоносный выбор? - с разочарованной насмешкой смотрел Радий на Алину, оживленно наматывая пасту на вилку.
- Нет, он, конечно, классный, я тоже на него подписан, но от тебя я ожидал большего, - продолжал он нагнетать уже едва разборчиво и скучно, с полным ртом. Еда стремительно забирала весь его интерес и скоро Радий уже не сокрушался, а лишь самозабвенно жевал с закрытыми глазами. Только лицо сохраняло тень того огорченного сломленными ожиданиями выражения.
- И что тебя сподвигло на это? – продолжал лениво рассуждать Радий. – Дай-ка угадаю… Ты надеялась, что он один из нас? Тебе мало красавчиков в нашей команде?
На последних словах Константин смущенно заерзал на стуле.
- Да хватит уже надо мной издеваться! – не выдержала Алина. – Вы сами всучили мне телефон.
- Ну, не мы, а Свет, - отвечал Радий, - а она сейчас может ошибаться.
- Нет, ну парень, конечно, был эффектный, - неумело, по-взрослому утешал Алину Константин, - весь такой в черном, с пирсингом. И ботинки на нем такие рокерские, на платформе.
У Константина слышались те неуверенно-вопросительные нотки, какие обычно встречаются у взрослых, которые решаются заговорить с молодежью на равных, но в процессе понимают, что это была плохая идея.
- Да, мне тоже нравятся Нью Роки, - на удивление охотно поддержал разговор Радий, - но не мой стиль.
Константин, толком так и не поняв, о чем он, утешился тем, что оба они говорили о каком-то роке, а значит, сошлись во мнении. Он нехотя открыл коробку с салатом, понимая, что и выбор блюда оказался такой же плохой идеей и связан был исключительно с тем сожалением, какое его настигло при встрече со Свет. А сожалел он о том, что за свои годы так и не увлекся спортом и не зауважал диеты.
- Не знал, что в Петербурге есть такой сервис, - попытался он отвлечься от дурных мыслей.
- В Петербурге есть всё, - отвечала Алиса, делая себе вторую чашку кофе и не обращая внимания на еду. – Надо просто уметь искать и иметь деньги.
- Я дойду до Пятёрки, - резко поднялась с места Алина.
- Это не безопасно, - насторожился Константин.
- А чего ты там хочешь? – любопытствовал Радий. – Может закажем?
- Я хочу булку и кофе, - буркнула Алина.
- Куда тебе еще? – возмутился он. - Ты и так два бургера с картошкой вточила.
- Ты сейчас буквально оскорбила мою кофемашину, - вздохнула Алиса.
- Отстаньте от меня! – резко направилась к выходу Алина. – Я хочу булку с корицей, дрянной кофе и побыть одна!
- Но Алина! - поспешил за ней Константин, получив в ответ лишь хлопок дверью перед носом.
- Оставьте ее, - с невозмутимым смирением проговорила Свет. Была в нем уже не грусть и не скука, а глубокая задумчивость. Свет нерасторопно села за стол и карикатурно нехотя начала рассматривать коробочки с едой, напоминая хоть и неземной красоты, но обычную капризно-смурную девушку.
До Пятёрочки пришлось немного пройтись, и Алине удалось слегка успокоить нервы быстрым шагом. В полупустом магазине почти никого не было. До закрытия оставалось минут двадцать, и Алина подумала, что ей как раз хватит времени на потребительскую медитацию, которая представляла собой разглядывание полок с товарами. Так Алина надеялась вернуть себе давно проверенный экзистенциально-тоскливый дзен. Но вместо дзена ей вдруг стало так грустно и обидно, что при каждой неудаче она заедает стресс, что она не такая идеальная красотка, как Свет или Алиса, на которую влюбленно пялится Радий, что так и не получилось «вызвать» еще одного из восьмерки и поэтому вероятней всего такое яркое видение Антона Владимировича ей тоже показалось, а вовсе не было настоящим. Вдруг из-за этого она поведет всех по ложному пути? И, вообще, в жизни происходит совершенно непонятная путаница, которая буквально сводит с ума и жутко утомляет. Алина вспомнила Сашу и с ужасом взяла в руки телефон. Как и ожидалось, он трещал от сотни сообщений и пропущенных. Родителей она предупредила и даже пару раз звонила им в дороге. А вот Саша, грезящая концертом, очевидно, была в ярости и отчаянии.
Прослушивая гневные Сашины сообщения, Алина улыбалась от переполняющей теплом и уютом любви к своей прежней жизни, которую она считала серой и заурядной, думая, что где-то там есть что-то поистине великое и грандиозное, как в том далеком блестящем прошлом. Теперь же, пережив первозданную тоску, что таилась на самом дне ее океана, куда она так боялась опускаться, Алина отчетливо видела: то грандиозное, далекое и непознаваемо величественное, что люди именуют богом, живет и спасается от тоски множеством этих маленьких и до неприличия простых жизней, состоящих из быта, тягот, проблем, достижений и провалов, переживаний и редких, но стоящих всей этой суеты, моментов необъяснимого или объяснимого счастья; пусть даже не любви, но влюбленности, хоть и безответной – да и черт бы с ней, от этого она не менее приятна, если ты видишь, как скоротечна и потому ценна человеческая жизнь, уют человеческого тела.
Без всякой магии, великолепных замков и подвигов, даже в любой хтонической панельке ты, словно с иллюстраций старых детских книг, счастливый барсучок в своей норе, который доблестно завершил непростой рабочий день и наслаждается чашечкой чая, завернувшись в плед и самозабвенно глядя в очаг современности - монитор.
Любое, даже худо и бедно организованное бытие невообразимо лучше небытия. Любая жизнь дороже смерти, иначе человек даже в самых суровых моментах не горевал от того, что жизнь может скоро закончиться. Можно списывать этот страх на инстинкты, животный автоматизм, но факт остается фактом. Можно сколько угодно рассуждать и доказывать, что все в этом мире пустое, но тот взор, что обесценивает, уже есть смысл о том, что смысла нет, уже есть жизнь, пусть и от невыносимой боли или от праздно-философского заблуждения стремящаяся к смерти. Ни в какой другой форме ты не испытаешь всего того, что проживаешь в этой. А есть ли другие формы, и будут ли они тебе доступны, - тайна или сюрприз.
Алина открыла мессенджер и нажала на микрофон:
- Я знаю, ты меня ненавидишь, - начала она. – И имеешь на это полное право. Причина моего отсутствия настолько уважительна, что, кажется, со мной происходит то, ради чего затевалась моя жизнь, как Алины. Я ужасно по тебе соскучилась. Ты знаешь - я как никто подготовлена к концерту. И я на нем буду. Ровно через семь дней в девять часов я сяду за установку и начну играть наш первый концерт.
Алина отправила Саше сообщение и убрала телефон поглубже в карман, зная, что в ответ придет еще больше голосовых еще более гневного содержания.
- Боже, зачем я обещаю, когда со мной происходит полный сюр? - шепталась сама с собой Алина, пока пятёрочная кофемашина, ворчливо жужжа, наливала ей капучино. – Наверно, потому что очень хочу вернуться в свою прекрасную скучную жизнь.
Алина думала о Саше, представляла, как встретится с ней на концерте, как они отыграют восемь песен в захудалом доме культуры, где работала Сашина бабушка. Туда придет количество человек, равное песням. Но они обе будут счастливы. Алина мечтательно огляделась, уже не надеясь, что бесконечно журчащий кофе все же когда-то нальется.
Среди редких людей, словно призраков, устало блуждающих по вечернему магазину, Алинин взгляд привлек длинноволосый парень возле колбасного отдела. «Очередной питерский ряженый», - усмехнувшись, подумала она и засмотрелась. Алина потерялась между насмешкой и эстетическим удовольствием, и это замешательство вылилось в поэтическую форму. Сбивчивыми набросками Алина выдавала строчку за строчкой, пока шла к выходу. Наконец покинув магазин, она остановилась на крыльце, подставляя лицо первому нежному снегу, довольно откусила булочку с корицей и запила долгожданным кофе, который она ругала лишь только потому, что его было принято ругать.
Ты весь такой модный, мистический.
Рюкзак Найк, пальто, как у опричника.
Идешь уверенно, взгляд суровый, нордический.
На ногах Мартинсы брутально-неприличные.
Ей стало смешно от нелепого фристайла. Алина поднажала в рэп-подаче и стала пританцовывать.
Эй, чувак, да ты маг!
Я вижу, как набит твой астральный кулак.
Эй, чувак, да ты маг!
Волосы твои можно заплести к косу.
Ходишь по Пятёрке, выбираешь колбасу.
Эй, чувак, ты же маг?
Выглядишь так круто, как молодой ведьмак.
Эй, чувак, ты точно маг?
Мне хочется верить в магию так…
- Мне еще никто не посвящал рэп с первого взгляда, - послышалось за спиной. От испуга Алина выронила кофе. Стаканчик падал медленно, сопровождаясь попытками поймать его на лету, за которые Алина поплатилась испачканной толстовкой, кроссовками и положением столь кинематографичной неловкости, что в нее с трудом верилось.
- Черт, - все, что оставалось сказать Алине. Она медленно и безысходно оглянулась. У дверей стоял тот самый парень из колбасного отдела. Вблизи он оказался еще симпатичней, от чего Алину накрыла новая волна смущения.
- Это не про тебя, - обреченно замямлила Алина. – С чего ты вообще взял? Вас тут много таких. Это собирательный образ.
- Не спорю насчет того, что в Петербурге люди особенно склонны выражать себя. Здесь довольно мрачно, и архитектура взывает к воображению, фантазиям. Поэтому часто взор местных жителей обращен внутрь, а не вовне. А тому, что здесь много кто предпочитает исторические фасоны, тоже есть объяснение. Я убежден, что некоторые петербуржцы хранят в себе странные воспоминания. И, одеваясь с историческим намеком, аккуратно заявляют: «Я помню то, чего словно не было. А ты помнишь?»
- Помню, - на выдохе ответила Алина и точно уронила бы еще один стакан с кофе, если бы он был.
- Хоть я не из Петербурга, - добавила она.
- Если помнишь, значит, все-таки отсюда, - приподнял бровь парень.
- Ты так и не ответил на мой вопрос, - хитро посмотрела на него Алина.
- Какой?
- Эй, чувак, ты же маг? – напомнила она.
Он усмехнулся и помотал головой от смущения, какое обычно случается, когда вспоминаешь что-то ужасно неловкое:
- Это был самый нелепый рэп, что я слышал, но вместе с тем – самый милый, - улыбнулся парень.
- Тоже ненавидишь слово «кринж»? – спросила Алина, ожидая именно его в адрес своего исполнения.
- Абсолютно. Как и весь сленг, - ответил незнакомец.
- И да, я маг, - уже без всякой неловкости добавил он.
Глава 13. Егор.
- Оп-па! – выдал Радий, как только открыл дверь.
Судя по виду, Алиса узнала новенького и жестом пригласила войти. Свет впервые улыбнулась с тех пор, как Антон Владимирович выбыл из команды. Константин же оставался в стороне, изучая ситуацию, но одним из первых поспешил пожать руку новичку при знакомстве.
- Егор, - ответил тот.
- Все-таки эликсир работает, - довольно улыбалась Свет. – Тонко и интуитивно.
- Ты чертов гений! – потрясла она Радия за плечи.
- Точнее, был им, - спохватившись, убрала она руки с легким отвращением. И было видно, что отвратил ее не Радий, а напоминание в его лице о том, что и она не так давно утеряла свою силу. Но радость от встречи быстро смела всякое разочарование.
- Прошу меня простить, - начал с горящими от неожиданности глазами Егор, - но я почти никого из вас не помню… Кроме Свет.
И вот еще один уже хорошо знакомый взгляд, какой всегда направлялся в ее сторону всеми, даже мельком завидевшими. Восторженный и безнадежный, но все же отчаянно влюбленный несмотря ни на что. Не безвольный, лишенный откровенной похоти, но полный самого яркого вдохновения, что человек испытывал за всю свою скоротечную жизнь. Вдохновения такой силы и чистоты, что страшно его в себе держать, а выразить непросто. Ведь на таком вдохновении пишутся не песни, но гимны и оды, поется архитектура настоящей жизни и чувств столь филигранной красоты, что в них невозможно поверить и даже объять воображением. Та самая влюбленность, которая уже не так важно, перерастет ли в любовь - лишь бы оставался рядом источник.
- Именно на Свет я его и проверила, - прервала до того неловкую паузу Алина, что было не понятно, что более неловко, оставаться в ней или же ее нарушать.
- Это как? – поинтересовался Радий.
- Алина спросила, кого я помню из событий тех времен, - ответил Егор. – И я показал ей это.
Он протянул телефон, где на заставке виднелась блондинка в красном мундире с хрустальными щупальцами за спиной.
- А это уже не нейросеть, - рассматривала иллюстрацию Алиса.
- Это я рисовал, - на лице Егора промелькнула скромная гордость.
- Можно взглянуть? – попросила Свет, принимая телефон, протянутый ей охотно и незамедлительно.
- Очень красиво, - любовалась она, едва сдерживая слезы.
- Самолюбование уровня «бог», - фыркнул Радий.
- Вполне позволительный для Свет уровень, - не без ревности пожал плечами Константин.
- Разве ты не видишь? – покосилась на Радия Алина. – Она не собой любуется, а воспоминаниями.
- Тут все большие любители удариться в ностальгию – не осуждаю, - сказал Радий. – Но, кажется, меня жизнь больше всех научила не зависать. Особенно, когда наш брат-моллюск в беде.
- Все свои беды брат-моллюск организует себе сам. И я уверена, что эта - не исключение, - устало и обреченно ворчала Свет.
- Предлагаешь оставить его? – с нарочитым равнодушием спросил Радий.
- Нет, конечно. Предлагаю в очередной раз повестись на его развод и узнать, в чем суть на этот раз. Не буду лукавить, чем дальше, тем больше меня мотивирует именно интрига, а не желание спасти того, кого почти невозможно убить, - все так же насупившись отвечала Свет.
- А я предлагаю перенести беседы на кухню, - гостеприимно пригласила Алиса. – У нас много разнообразной еды и чудесный кофе, но наше время ограничено.
- Ни от того, ни от другого не откажусь. К тому же я сам не без скромного гостинца - принял приглашение Егор, вытаскивая из рюкзака батон и длинную палку салями.
- О, наконец кто-то нормальную еду принес, - схватил колбасу Радий и первым поторопился на кухню.
Алиса с ужасом посмотрела на гостинцы, но, не теряя благожелательности и мягкой улыбки, проследовала туда же. А вслед за ней и остальные.
- Мне тоже сделай кофе, пожалуйста, - неловко шепнула ей Алина.
- Что? Все-таки не смогла пить пятёрочный после моего? – в хитром злорадстве спросила та.
- Не смогла, но по другой причине, - промямлила Алина и мельком глянула на Егора, который благородно сдерживал смех.
- Ну, рассказывайте, - Егор поудобней уселся за стол, собрав в хвост свою пшеничную русую копну. - Чем вы тут занимаетесь, братья-моллюски?
- Мы переживаем похищение одного из нас, но делаем это в светской, праздной, лениво-ностальгической манере, - намекнул Радий на гастрономическое изобилие на столе, нервно нарезая салями и ловко укладывая ломтики на батон.
- Но ты не подумай, - с нарочитой легкостью добавил он. - Ничто человеческое нам не чуждо.
- Это что касается текущей ситуации, - продолжал он, добавляя третью ложку сахара в крепкий чай и все так же нервно его размешивая. – А вообще, мы и сами не до конца понимаем, куда лежит наш путь. Но абсолютно ясно во имя чего.
Радий жестом пригласил Егора к высказыванию версий, улучив возможность набить полный рот бутербродом.
- Спасение мира, – без всякого сомнения, сарказма и вопросительных интонаций ответил Егор.
- Верно. Старая добрая классика, - закивал Радий. – Но большинству здесь просто хочется даже не спасти себя или уж тем более мир, а прикоснуться к величию прошлого. Никакого благородства, ты не подумай. Личный интерес и бегство от скуки, чтобы вновь вернуться к ней после того, как наше загадочное приключение закончится. Бумеранг этого мира примчался к точке возврата. И, казалось бы, на то он и бумеранг, чтобы развернуться самостоятельно, без всякой помощи. Так вот мы и есть та инерция и аэродинамика мирового бумеранга, которые должны сделать все, чтобы он развернулся. Но вот что именно мы должны сделать, выясняется в процессе.
- Переведу с эмоционального на язык фактов и логики, - присоединилась Алиса, с высокомерным недовольством косясь в его сторону. - Действительно, один из нас был похищен при загадочных обстоятельствах.
- Загадочных сугубо для нас, но не для него, - проворчала Свет.
Ворчливость появилась в ней ровно тогда, когда Свет потеряла силу и очеловечилась. Было в этом что-то грустное, но очаровательное. Словно мелкая, неказистая делать, что на первый взгляд должна была лишь испортить образ, добавляла слабости и для человеческого восприятия напротив - придала Свет полноту, понятность и ощущение родства, а не далекой божественной недосягаемости, которой она нещадно ослепляла всех вокруг. Казалось бы, появись в ней чуть больше простого человеческого, всему ее обаянию пришел бы конец, но нет. Эффект был прямо противоположный. Именно это беспомощное бытовое ворчание смотрелось на ней словно серый невзрачный наряд, лишь подчеркивающий ее неземную природу, что внезапно стала хрупкой и уязвимой. Истинная красота, какой суждено вдохновлять, волновать в тонком трепете, с той же силой будет умилять в своем самом земном проявлении. И если Константина и Егора это исключительно восхищало, то Алиса, кроме восхищения, находила в новой Свет некую монополию на совершенство и даже подлость. Не зря ведь говорят, что именно подлецу все к лицу.
- А перед загадочными обстоятельствами у доброй половины из нас был нелегкий путь, - продолжила Алиса. – Глупо отправляться кого-то спасать, когда ты сам без сил, но Радию это видится малодушием.
Алиса уже приготовилась к возражениям и даже сделала для этого паузу, но в ответ послышалась лишь тишина. От удивления она развернулась к Радию, и обнаружила его спящим прямо на стуле. Перед ним покинуто лежали недоеденный бутерброд и еще не остывший чай, лишь пару минут назад так бодро сделанные тем, кто теперь беспомощно сопел в глубокой дремоте.
- Что и требовалось доказать, - флегматично удивилась Алиса то ли предсказуемости Радия, то ли собственной усталости.
- Куда можно оттащить это напичканное едой тело? – аккуратно подняла его со стула Свет и с легкостью взяла на руки. Радий слегка проснулся, так и не открыв глаза и не пошевелившись.
- Я еще не доел… И не договорил, - мямлил он сквозь сон, в абсолютном несопротивлении повиснув у Свет на руках. – И не спас Антона Владиича…
- Куда угодно, - небрежно ответила Алиса.
Свет кивнула и отправилась на поиски кровати.
- Кому-то придется лечь с Радием, - быстро вернулась она. – Спальных мест не так много.
- Я чур с тобой! - мгновенно среагировала Алина.
- Да я могу вообще не спать, - зевнула Свет.
- Это твой первый зевок с тех пор, как мы встретились, - засомневалась Алина.
- И что это значит? – недоумевала Свет.
- Это значит, что теперь тебе придется спать и есть так же, как и нам.
- Ну, от второго я никогда не отказывалась, - снова зевнула Свет.
- Только Радий может рваться кого-то спасать, при этом не зная, куда направляться, - тут же взбодрилась она. – Что там с твоим видением?
- Я погорячилась, когда сказала, что знаю, где он, - замялась Алина. – Я видела местность, но не знаю, где это, и уж тем более, где именно там Антон Владимирович.
- Самый верный способ узнать – описать эту местность, - раздражалась Свет от лишних уговоров и оттого, что впервые испытывала усталость.
- Вы только не пугайтесь, - начала Алина и настороженно притихла, но увидев сосредоточенно-сердитое лицо Свет, решительно продолжила.
- Я видела кладбище, - сказала она.
Свет переменилась в лице. Теперь на нем царил самый настоящий страх. Человеческий страх за близкого, пусть и не человека.
- Но он жив, он точно жив, - поспешала с объяснениями Алина. – Только что с ним происходит, я не могу понять. Настраиваюсь как могу, но все тут же исчезает. Мне видится, что он под землей, словно в одной из могил, но в то же время и нет. Но он жив!
- Где? – губы Свет дрогнули, а глаза намокли. – Описывай все, что видишь.
- Быстрей! – оглушительно прокричала она.
- Там много старинных надгробий, - растеряно затараторила Алина. - Я мельком видела только несколько. Одна похожа на пирамиду с крестом, другие со статуями плакальщиц, с черепами и на одном была масонская символика – облако в лучах, а посередине облака глаз в треугольнике. Еще там были…
- Лазаревское, - тут же сориентировался Егор.
- Едем! – скомандовала Свет.
- Без меня?! – послышалось сонное, но громкое и достаточно яростное возмущение из коридора.
- Все-таки проснулся, - вздохнула Алиса.
- Водитель еще внизу, - собиралась она. – Я взяла такси на сутки.
- Егор, ты с нами? – обернулась Свет и неожиданно столкнулась с ним – тот стоял прямо у Свет за спиной.
- Что за глупые вопросы? – спокойным басом ответил Егор.
Она слегка смутилась от неожиданно близкого столкновения и тут же сосредоточенно направилась к выходу, но было видно, какое счастье случилось от этой неловкости с Егором. Даже сквозь сдержанную невозмутимость.
- Я ценю нашу скорость. Это то, чего я добивался, но есть один моментик, - рассуждал все еще сонный Радий, накидывая непостижимо модное подобие куртки, что пережила воздействие Антона Владимировича. – Как мы собираемся его спасать, если наш единственный супергерой ослаб до состояния простого смертного?
- Наконец-то дошло, - вздохнула Алиса.
- Ты в этом поедешь? – окинула она Радия безразличным недовольством.
- Вдруг я там умру? – рассуждал он, натягивая кроссовки и выбегая вслед за остальными за дверь. – А я хочу умереть модным и красивым.
- Так что? Есть у нас план? – с интонацией боязливого и в чем-то провинившегося школьника спросил он.
- Это мы тебя должны спрашивать. Ты же больше всех рвался спасать Антона Владимировича, - пробурчала Алина.
- На этот раз я вынуждена прибегнуть к тактике, которую игнорировала всю жизнь, - обреченно, но со всей решительностью смотрела Свет в зеркало лифта.
Интересно, каково это, будучи абсолютным идеалом, смотреть на себя – думала Алина. Судя по лицу Свет, она не замечала своей ослепительной красоты, а делала нелегкий и унизительный выбор.
- Капитуляция? – с еще большей и оттого нелепо-отважной безнадежностью вздохнул Радий, поправляя куртку, словно смерть должна была прийти по его душу с минуты на минуту.
От неожиданно затянувшейся паузы, он робко посмотрел на Свет в зеркало, но тут же пожалел.
Свет обернулась с таким возмутительным видом, будто у нее промелькнула мысль не ждать естественной гибели Радия, а приблизить исход самостоятельно.
- Переговоры, - сквозь зубы ответила она.
Глава 14. Некрополь
В машине Алина тайком наблюдала за Свет и не могла поверить своим не столько глазам, сколько ощущениям. Под волнениями, обреченностью и унижением Свет чувствовалось крепкое, выдержанное годами, запертыми в сердце страстями и запретами желание сдаться тому, в кого она столь неуместно, постыдно влюбилась и оказалась не в силах справиться с этой влюбленностью. Несмотря на внешний боевой настрой, Свет только мгновение назад поняла, что отсутствие силы – абсолютная слабость – то, чего она беспросветно тайно желала все свое существование. Потому что только в этом состоянии она могла себе позволить остановить гонку управленческих превосходств и пойти на переговоры с врагом всей жизни. С любовью всей жизни.
В салоне фургона издевательски, неконтролируемыми импульсами свободы вырывающихся из плена чувств играл ТикТок-хит:
No, I just can't fight this feeling
We should be lovers, we should be lovers
Не только у Свет происходили неожиданные осознания и позволения давно залежавшихся на дне души желаний. Алина обнаружила себя беспрепятственно наблюдающей чужие, даже самые потаенные чувства. На мгновение она испугалась внезапно возникшей проницательности, но секундой позже ей открылось кое-что пострашней, когда она перевела свое внимание на Радия. Можно твердо знать, что ты не любим, но видеть это столь явно, что можно прикоснуться внутренним взором и даже обжечься о холодность, уколоться об острые шипы снисхождения – невыносимо.
От боли Алина перевела внимание внутрь себя и ровно с той же силой, с какой испытала боль, - обомлела. Она словно впервые видела себя. Каждое мгновение устремленного внутрь взгляда наперебой вызывало в ней удивление и восторг. Алина осматривала пульсирующее необъятно объемными ощущениями существо. Оно плавно, но уверенно скользило в ней, взрываясь красками на поверхности осьминожьей кожи. И этими красками было ни что иное, как рвущееся из самой сути желание жить жизнь, настолько бесконечно простирая в нее нежными вонзаниями свои лучезарные щупальца, насколько это было возможно.
Алина едва успевала понимать, что она чувствует. Даже эти осмысления были отброшенными волнами тех неземных состояний, что наплывали на нее, точнее - из нее самой на берег сознания. Самое близкое описание, какое она смогла найти этим чувствам – фундаментальная и ослепительно-восторженная влюбленность в себя, как в существо, теперь не уставшее и поникшее, а беспрерывно соблазняющее, и флиртующее с главным врагом всей своей жизни, с главной любовью всей своей жизни – с неотвратимым, ультимативным бытием.
Алина потерялась и замерла от внутреннего великолепия. Она еще не видела ничего и никого красивее. И это была она сама и тончайшие электрические связи, сети, что это пробудившиеся в душевных глубинах существо выстраивало между ней и миром.
Все, что происходило – было ничем иным, как любовью, автономной, необъятной по своим оттенкам и масштабам, любовью, не требующей таких человеческих мелочей, как признание и ответ, безусловно приятных, но таких незначительных и незаметных с того угла обзора, с какого теперь смотрела на них Алина. Любовью, не подчиненной воле, как проповедовал Кроули, а любовью, обращенной в волю - и обратно. В мгновения смены вектора создающее нечто иное, новое, не имеющее определения, как рассказывала Алиса.
Алину никогда не волновал этот вопрос, но теперь она понимала, почему к моллюскоподобному божеству допускались исключительно девушки. Как теперь ей виделось, только сущность, облаченная в женское тело способна испытывать такого объема и чувственного богатства абстракцию, что состояла из множества предельно точных деталей. Тело, обладающее женской гормонально-генетической композицией может держать фокус, пограничный с расфокусом и наоборот, проживать настолько всеобъемлющее все и ничего одновременно в противоречивой гармонии - в гармоничном противоречии. И главное – все это проживать телом. Столь же ярко, как сердцем и умом.
Это было удивительное чувство. Словно самая главная, истинно настоящая часть Алины всегда была рядом, на поверхности. И лишь сама Алина создавала эффект глубины, отстраняясь. Будто всю жизнь в ней действительно таился необъятный моллюск, старательно маскируясь формой, размерами и внешним видом под все человеческое, чего желала от себя Алина, и терпеливо ждал разрешения выйти наружу. Всю свою жизнь Алина стыдилась той части себя, какую не знала и упорно отказывалась узнавать. Теперь же, если б в ней возник стыд, то он случился бы за все человеческое, которое непростительно долго и трусливо прятало то, что было ему чуждо.
Алина невольно закрыла глаза и впервые наслаждалась множеством чувств и ощущений. Ее больше не одолевала назойливая тревога, вечно граничащая с упадком сил, опоры и ясности.
Чем дольше Алина смотрела на разливающуюся внутри нее палитру, тем ярче это напоминало ей загадочного, но в каждом порыве знакомого моллюска и его кожу, гологрммирующую все те невероятной красоты и противоречивой сложности чувства, которыми так бурно и в то же время в трепетной сдержанности расцветала Алинина душа.
Не она все это время носила моллюска в себе. Он бережно хранил Алину, любовался ее человеческим телом, ее личностью, до скуки похожей на сотни других, ее внутренними и внешними конфликтами, женской драматургией, скованностями, вольностями, глупостями, удивительными мудростями и неповторимым переплетением всего, что создавало и давало жизнь такому простому, но сложному существу, как Алина.
И главное, что моллюск с особым трепетом охранял – была Алинина воля, данная ей со всей щедростью и даже преклонением, как перед отдельным разумным существом, хоть и всецело порожденным моллюском. Порожденным так давно и наверняка, что даже перерождение Алининой сущности в других человеческих телах осталось неизменным.
Все, что оставляло на ней поверхностный налет – нюансы времени, какие делают каждого современного человека современным, и воля, собственная воля, которая буквально рисовала Алину такой, какой она желала быть. И если сама Алина не всегда понимала и порой совершенно не осознавала свой выбор в пользу закрытости и ограниченности в уме, в чувствах, в теле, то их видел моллюск. И приходил в восхищение, наблюдая проявления чужой самостоятельной воли, очаровывался, трепетал, благоговел, лелеял свою главную жемчужину – волю, отдельную от своей. И не смел вмешиваться, пока его не призовут. Не заместить, не подавить – лишь коснуться и дать импульс вдохновения для дальнейшего бытия той отдельной воли.
- Что с ней? – выбил ее из глубинного самолюбования взвизгнувший Радий.
Алина открыла глаза и увидела сидящую напротив Свет. Время словно замедлилось. Все происходило будто во сне. Так же эфемерно, легко, размыто и в то же время неправдоподобно детализировано. Фургон не ехал, а, казалось, плыл или вовсе подвис где-то, а огни ночного Петербурга в окнах были ничем иным, как нелепой своими огромными размерами кинопленкой, что добросовестно прокручивалась, стараясь убедить смотрящего в собственной достоверности. Будто доказывала ее не столько зрителю, сколько самой себе и отчаянно забывалась в желании быть реальностью, а не почившими в кадровых ловушках моментами.
У Свет был взгляд, какой Алина видела только в своих воспоминаниях. Бравый и такой живой, будто Свет источала саму жизнь и готовность стать ее первоиспытателем. Но в этом взгляде таилось что-то еще. И это настораживало Алину.
- Умоляю, только щупальца не выпускай, - закрывался от Алины Радий, вжимаясь в кресло и натягивая капюшон.
Она заметила уже хорошо знакомое перламутровое освещение в салоне, будто пространство заполняла живая нейросеть, беспрерывно меняющаяся, но не изменяющая все вокруг, а словно погружая объекты в то пластичное и зыбкое состояние, в котором они обретали готовность стать чем-то совершенно другим в любое мгновение - оставалось лишь проявить волю. Алина уже было хотела поздравить Свет с вернувшейся силой, но обнаружила, что источником сети была она сама.
Алина с ужасом и восторгом смотрела на собственные руки, которые переливались сложными и гипнотически непредсказуемыми узорами. Едва заметными импульсами их траектории выходили за пределы Алининой кожи и создавали сеть. Алина подняла взгляд в окно напротив - за Свет (та, быстро сообразив, даже отодвинулась в сторону) и увидела свое отражение.
Молча и долго она смотрела на себя, но себя не видела, не узнавала. В то же время это была та часть Алины, что послушно жила взаперти под строгим приказом не высовываться. Единственное, что было ей до боли знакомо в этом отражении – то, что она когда-то видела в золотом зеркале и те чувства, что она испытывала, когда впервые увидела обитателя чаши.
Вся ее кожа переливалась в тихом свечении, воспроизводя Алинины переживания, чувства, мысли. Причем каждый порыв выражался в своем неповторимом и до того всеобъемлющем, рисунке, какой несет в себе предельно ясный, но утонченно неявный смысл. К такому изысканному и высокому выражению стремится всякий артист живописи, музыки, танца и прочего искусства, но оказывается способным лишь гений. Который не придумал или постиг, а хорошо знает природу подобного выражения, знает не понаслышке, а живет с ней в сердце.
И природа этого выражения открывалась Алине с таким великолепием, какое способно поглотить и не оставить ничего кроме себя. Оно вызывало восторг, переходящий в ужас от того, что предельное состояние, к которому подводит эта красота – абсолютное преклонение, как перед высшим разумным существом во вселенной. Это было буквально божественной экзистенциальной эстетикой, всецело пронизывающей моллюска.
Алине не просто открылась сияющая перламутром жемчужина, что таилась в самом сердце. Алина почувствовала, как ее существо буквально со всех сторон обнимало этот маленький генератор великолепия. Помимо объятий обнаружились совершенно противоположные стремления, которые поразили Алину. Ровно с той же силой трепета объятий, моллюск стремился раздавить, уничтожить эту жемчужину - та причиняла ему невыносимую боль от ослепляющей красоты всего, что он видел, чувствовал, ощущал. Но что самое удивительное – от этих удушающих объятий жемчужина становилась только крепче, а ее сияние обретало большую сложность, больше переливов, больше глубины, загадки, еще больше красоты, от которой становилось еще больней. И этой драгоценной жемчужиной оказалось ничто иное, как мгновение бытия.
И не существовало ничего достоверней этого. И не оставалось ничего, во что можно было бы поверить легче и самозабвенней.
- Я тот, кто вечно обречен хранить жизнь, несмотря на всю ее нелогичность, невозможность и невыносимость, будь та от боли или красоты, - едва слышно проговорила Алина.
- В том-то и истинная жизнь, и свобода, что можешь жить только в настоящем – вне времени, - ответил Константин, глядя на Алину с разочарованно-смиренным спокойствием, что обычно овладевает человеком, наконец столкнувшимся с реальностью своих фантазий, которые он со всей гражданской ответственностью принимал за болезнь.
- Лев Николаевич Толстой, - подытожил он.
- Смогу ли я вернуться обратно? – спросила Алина с едва заметным опасением.
- На все воля твоя, - улыбнулась ей Свет, а за ее спиной в окне показалась Скорбященская надвратная церковь.
В это же мгновение сияние исчезло, и Алина стала прежней. Как ни в чем не бывало. Но что-то в ней все же неотвратимо изменилось.
Машина остановилась, но Свет с Алиной не спешили на выход. Они смотрели друг на друга, словно вели телепатический диалог, который все же обрел словесную форму.
- Я не стану твоим оружием, - Алина наконец отчетливо увидела, что настораживало ее во взгляде Свет. Из него исчезло всякое смирение, столь долгожданное ею же самой, и в мгновение вспыхнула жажда победы, страсть обратить своего возлюбленного в поклонение, в покорное признание ее величия. Но на этот раз сделать это силами Алины.
- Тебе безразлична судьба Антона Владимировича? – попыталась прикрыться благом Свет.
- Боюсь, что сейчас все безразлично тебе, - не без грусти ответила Алина. - В том числе и судьба Антона Владимировича, как и судьбы всех тех, кого ты в очередной раз хочешь втянуть в вашу войну. А она неизбежна, пока ты не выйдешь из своей одержимости.
У Свет заблестели глаза, над которыми нависли, словно райские тучи, густые светлые брови, и чуть дернулась нижняя губа. Она молчала снова приняла вид Кабанелевского падшего ангела, сурово и горько обиженного на неподчинение судьбы и чужой воли.
Алина на мгновение неизбежно залюбовалась этой красотой. Не столько самой Свет, сколько иллюминацией страстей в ее сердце и на ангельском лице.
- Я хочу озвучить то, что меня сегодня поразило до глубины души. Уверена, ты не услышишь ничего нового. Но, возможно, ты просто забыла то, что открылось впервые мне, - продолжала Алина. – Самое совершенное, что вложил в нас предвечный, - несовершенство. Именно оно создает наш характер, наш путь, на котором мы вступаем с этим несовершенством в великое разнообразие отношений. Мы смотрим сквозь его призму на мир, рисуем тот самый узор на полотне бытия. И это несовершенство вовсе не объект, а явление. Как только мы преодолеем одно, на его месте возникает другое. Мы всегда будем несовершенны – и в этом наша изменчивая, неиссякаемая красота, но она теряет свое очарование, когда путь преодоления одного несовершенства затянулся слишком надолго. Это похоже на то, что под твоим предводительством была написана великолепная, грандиозная картина, вдохновленная твоим собственным изъяном. Ею восхитились миллионы людей и множество поколений. Даже выцветшие клочки блестящего полотна продолжают восхищать по сей день. Но вместо того, чтобы оставить почившее полотно и приступить к новому, ты все еще держишься за свою гордыню, пытаясь склеить ветхие лоскуты изжившего себя времени. Столь великолепного, что его невыносимо больно отпустить. Понимаю.
Алина нахмурилась, пытаясь сдержать слезы, пока в памяти вспыхивали моменты из лаборатории Амадео, так нещадно волнующие сердце.
- Я тоже оставила там свою любовь. Не великую державу, что заменила тебе Амона, а настоящую любовь, - как бы ни хмурилась Алина, слеза предательски все же скатилась по ее щеке. - И у меня нет шансов ее вернуть. Теперь я слишком ясно вижу, насколько я ему безразлична.
Алина снова замолчала, буквально отрывая прошлое от своей души.
- Но у тебя есть шанс, - собралась она. – И ты так глупо, так неблагодарно от него отказываешься, - с чувством сказала она.
- Пора писать новый рисунок на тверди, Свет. Новый, а не сходить с ума на некрополе старого, тщетно бросая силы на его возрождение, - сказала Алина, лишь мгновением позже поняв, что по темной иронии и совпадению они находятся именно на территории кладбища.
- Я бы хотела остаться навечно в лаборатории Амадео, заблудиться в его волшебном саду - с ним. Мне не нужна огромная держава. Достаточно того счастья, что у нас было. И больше ничего, - откровенно призналась Алина, уже совсем не смущаясь Радия. - Только это была бы не жизнь, а прокручивающийся по одному и тому же кругу сладкая греза. Жизнь не терпит затянувшегося на века однообразия. Но еще больше она не терпит, когда мы веками упорно не следуем зову своего сердца.
Свет все так же грозно отвела голову в сторону. Чем больше Алина мудрствовала, тем меньше Свет понимала поспешность своей радости от открывшейся Алининой веры. Свет молча вышла из фургона. За ней последовали остальные.
- Веди, - низким голосом скомандовала Свет, глядя на Алину исподлобья.
- Не могу понять, где те надгробия, что я перечисляла, - закрыла та глаза. – Кажется, это…
- Середина кладбища, - без раздумий ответил Егор. – Идемте.
Первый снег лег на усыпальницы тонкой полупрозрачной вуалью, щедро отражая лунный свет. Студеная тишина густо разлилась по некрополю, склоняя все вокруг к безропотному покою, словно напоминала, что во всяком храме стоит чтить его закон, даже если это храм смерти, - укротить в себе всякую горячность жизни, страстей и прислушаться к гнетущей мудрости холодного безмолвия.
Лишь первый морозец, что позволял себе вольные дерзости даже в городе мертвых, легко щипал лицо и руки, играючи напоминая всякому живому, что внутри него кипит горячая иль тихо льется теплая кровь, и пока та в движении – он будет сопротивляться любому мертвому закону.
- А ты неплохо здесь ориентируешься, - тихо заметил Радий, бодро шагая за Егором.
- Я тут частый гость, - ответил тот.
- Что же тебя сюда так влечет, если не секрет? – дальше любопытствовал Радий.
- Иногда мне кажется, будто то, что умирает, оборачивается новой эстетикой и новой сутью. Порой, даже более глубокими, чем при жизни. Будто из всей суеты ушедшего бытия остается итог – как смысловое надгробие, какое дороже, фундаментальней и важней даже самого искусно высеченного мрамора, - отвечал Егор. – А где еще можно воспитать в себе стойкий покой, если не в самом покойном месте? К тому же, именно здесь разворачивались мои первые воспоминания о нашем прошлом. Я приходил сюда вечерами и не понимал, почему никак не могу напиться заревом осенних закатов. И почему я вижу столько света в самом мрачном месте?
- Черт, - насторожился Радий. – Я вспомнил тебя. И твое… занятие.
- Что ж, мне приятно, что меня кто-то вспомнили, кроме Свет, - улыбнулся Егор.
- Не обижайся, но обычно таких персонажей и их деятельность память вытесняет, - пробурчал Радий.
- Долго еще? – прервала диалог Свет на самом интересном месте, за что словила недобрые взгляды.
- Еще буквально три могилы, - ответил Егор.
- Что? - огляделась на всех Свет. – Потом обсудим, - скомандовала она.
- Пришли, - увидела Алина знакомые памятники.
- И? – волновалась Свет.
- У меня всегда были подозрения насчет этого склепа, - ходил вокруг небольшой, ничем неприметной гробницы Егор.
- С чего бы? – внимательно осматривал старинное надгробие Радий.
- Именно возле него вспыхнули мои первые воспоминания, - ответил Егор, и ему меланхолично вторил сонный ворон, словно подтверждая достоверность сказанного.
- Значит, ты его хорошо знаешь, - продолжал разглядывать камень Радий, стряхивая с плит снег. Благо, лунный свет позволял обходиться без прочего освещения.
- Знать тут особо нечего, - вздохнул Егор, - время не оставило на нем следов. Ни букв, ни цифр, ни символов. Будто их и не было вовсе.
Снова прокричал ворон, но на этот раз грозно и пронзительно, словно отдал приказ и незамедлительно требовал внимания. Пока остальные осматривали и ощупывали плиты и миниатюрные колонны, Алина развернулась к дереву, где сидела птица. Ворон горделиво лоснился серебристой чернотой на кривых сизых ветвях, красуясь под прожектором луны, что щедро разливала ртутный свет на старое древо и птицу. Увиденное показалось Алине изысканными декорациями, настолько оно таило в себе ту красоту, что редко бывает естественной, спонтанной и давным-давно не случалась в этом мире. А, если и случалась, то, застыв, почила на полотнах далекого, неизвестного прошлого, полного легенд и неточных историй, словно небрежно сочиненных для современного ума, что живет без всякой веры и тонких чувств. Для ума, что безропотно отдастся власти зияющей обманом простоте и поверхностности.
Алина отчаянно пыталась, но не могла понять, что именно так заворожило ее, заставило окаменеть, подобно памятнику, в щемящем сердце упоении. Будто в воздухе возникло не само волшебство, а зазвенел потенциал, что взывает к нему и способен его создать. В это мгновение Алине страстно захотелось молиться, но ни одна из тех молитв, что она знала, не подходила. Молиться не от страха – от красоты, которую созерцал и открывал нечеловеческий взор, что в ней распахнулся. Она прошептала:
Я страха душного предатель.
Я бога глас.
Я смерти лик.
Я жизни первоиспытатель.
Я в каждый тусклый блик проник.
Я поселю повсюду силу.
И отражу ее стократ.
Сомненьям вырою могилу -
В лживом саду пусть те лежат
Покойно, мирно, безмятежно,
Не тронут боле моих мечт.
Со мной останутся лишь вера,
Живая мысль и слова меч.
Молитва родилась сама, как дыхание.
Ворон нехотя и громоздко взлетел с ветки, но Алина все никак не могла оторвать взгляда от распростертых в ночи ветвей, которые, подобно наполненным тьмой венам, врастали в студеный мрак. С того места, где мгновение назад сидел ворон, бесшумно оторвалась тонкая ветвь и так же тихо упала к памятнику, что укрывался кроной древа. Вместе с ветвью опустился и Алинин взгляд.
На нее с надгробия смотрел тот самый пресловутый глаз в треугольнике, источающий лучи. Каждый когда-то встречал подобный символ. Но впервые загадочное изображение утеряло для Алины всякую тайну и читалось, как предельно ясный и гораздо более знакомый, чем ей казалось, знак. У нее не оставалось сомнений - он содержит именно те смыслы, которыми она его наделяла. И верных или неверных значений быть не может. Ведь один из главных смыслов заключался в ее собственной воле - силой веры наделять любой символ именно той сутью, какую он способен в себя вместить.
Алина подошла к памятнику ближе столь медленно, сколько было нужно, чтобы сполна вдохнуть всю красоту момента: коснуться нежного бархата ночи, сияния лунного серебра, празднуя торжество жизни своего загадочного и необъятного существа. Пронзительный покой, небытие некрополя верно служили контрастной оправой бытия, противоречивого, нового, странного, что развернулось в Алинином сердце.
Символ находился ровно на уровне ее глаз, но Алина смотрела в мраморное око тем самым нечеловеческим взором, в прямом смысле наполняя образ жизнью смыслов. Снова в пространстве замерцала ускользающая от всякого наблюдателя и самой себя перламутровая сеть, играя с объектами в эфемерном колебании их квинтэссенций.
Мраморное око закрылось с гипнотическим шорохом камня – словно зашептало само время. А спустя несколько мгновений, которые, казалось, длились целую вечность, открылось сияющей тихим светом жемчужиной. Лучи вокруг ока дрогнули и обернулись призрачными щупальцами. Алина отошла с пути устремленного взора - из ока в едва слышном звоне прямо к склепу напротив заструилась перламутровая пыльца, меланхолично играя с лунным светом.
Радий первый услышал звенящие переливы и отступил от пустого надгробия, на котором все тщетно пытались найти хоть какой-то знак. Вслед за Радием молча отошли и остальные, освобождая путь призрачному взору. Жемчужный луч медленно тянулся к каменной плите, словно к чистому листу, и, достигнув, рассеялся серебристо-розовым сиянием.
Каменная плита будто поменялась в свойстве и стала подобна морской раковине. Она завибрировала перламутром, образуя тончайшие микроволны. Те вспархивали тысячей золотистых крыльев, расцветали сотнями белых лепестков, открывались десятками лилово-лазоревых век, тянулись серебристыми дланями, указывали молочно-мраморными перстами, каждый из которых оборачивалось лучезарным щупальцем.
Случается, что смотришь на нечто совершенное, и словно начинает играть музыка – столь отчетливо и ярко, что невозможно понять, слышно ли ее в самом деле или же сознание так счастливо воспринимать пронзительную красоту, что начинает ей вторить, отзываться, - танцевать с ней. Некрополь словно зазвучал непостижимого объема классикой, нежной, но драматичной, нещадно пробивающей в панцире души маленькие трещинки. И из каждой будто расцветали не цветы, а чувственные сады – из самой глубины.
Многие, как и Алина, видели в метаморфозах надгробия ранящее своей утонченностью совершенство, но в этом изысканном великолепии чувствовалось что-то беспокойное и молящее о спасении. Будто каждый элемент пытался ухватиться за жизнь в последнем порыве – оттого и был столь красив.
- Он умирает, - всхлипнула Свет. Ее лицо выражало ужас невозможного.
- Но этого не может быть, - возразил Егор.
- Видимо, нашел способ, - в странном скорбном уважении опустила голову Алиса.
Радий без всяких колебаний ответил одному из щупалец, ухватившись за него, и то мгновенно утянуло его за собой под землю.
- Идиот, - беспомощно вытерла слезы Свет, волнительно переминаясь с ноги на ногу. Так и не намекнув, кому предназначалось это наполненное любовью и отчаянием оскорбление, она колебалась ровно секунду и была похожа на обычную растерянную девушку, попавшую в беду. В ее глазах сверкнул человеческий страх, но не остановил Свет, и она последовала за Радием. Следом взялся за щупальце Егор и тоже погрузился под землю.
- Подождите, - побледневший Константин буквально дрожал от ужаса. – Хотя бы объясните, что происходит.
- Мы можем потерять Антона Владимировича, - спокойно ответила Алиса, взяв Константина за руку. – Очевидно, что это его воля, но я не прощу себя, если не попытаюсь ему помочь. Знаете, бывает так, что мы отчаиваемся на ужасный шаг, и, как только совершаем его, жалеем всем сердцем. Но обычно уже поздно. Я не знаю, зачем этот шаг Антону Владимировичу, но, если он хоть на мгновение пожалеет о нем, я бы хотела быть рядом и протянуть ему руку. А вы оставайтесь здесь. Умоляю. Вы должны дописать роман. Остальное не важно, - грустно улыбалась Алиса и в прощальном спокойствии смотрела ему в глаза.
Константин задрожал еще сильней. Его полное тело так нелепо трясло, что даже в столь трагичной ситуации Алина находила своего давнего боевого приятеля ужасно смешным, но держалась.
- Нет, - мужался он всеми силами, от чего делался еще комичней. – Я отправлюсь в эту бездну с вами, - заикаясь и спотыкаясь отвечал Константин, будто в его разуме шла великая битва, где он сражался не только со страхом, но и с бесчисленным войском всего прочего. Несмотря на очевидную слабость и нелепость, Константин не был намерен сдаваться.
Он наконец выдохнул и уже совершенно спокойным и уверенным голосом добавил:
- Я хочу творить под покровительством вашей веры, Алиса. Это самая большая честь, какая мне представлялась. Я не смогу закончить роман без вас. А точнее - не хочу, - твердо решил он.
Она оторопела от нежности и отрицательно замотала головой, отталкивая Константина от склепа. Казалось, услышанное было единственным, во что сильная верой Алиса никак не могла поверить. Константин крепко заточил хрупкое тело Алисы в объятия вместе со всем ее трепетным сопротивлением. Оба отправились вслед за остальными.
- Страху не остается места, когда есть любовь, - с насмешливым романтизмом, что прикрывал глубокое понимание, Алина не заметила, как засмотрелась на бурлящее надгробие.
- И когда моя жизнь стала похожа на сериал про вампиров? – с кинематографичной наигранностью скрестив на груди руки, но с искренним выдохом, она встала спиной к склепу. В ненасытном очаровании Алинин взгляд порхал по могилам, деревьям, почерневшим от ночи, по кромешному покою, озаренному вуалью неуловимого перламутра. Перед внутренним же взором проносилась ее прежняя жизнь, трогательно-простая и уютная до щемящего чувства в сердце. Алину наполняло то, что, казалось, раньше не смогло бы в ней вместиться и не смогло совладать с собственным противоречием. Теперь же в ней мирно уживалась всякая душевная сложность, какую не в силах распознать и вынести человек, но которая со всех ракурсов видна моллюску, способному ее прожить без остатка.
Алина любила мгновение всем своим существом, томилась в нежности к прошлому, сладостно боролась с желанием вернуться к прежней жизни и, крепко забывшись, остаться. Но томление озарялось порывом освободиться от прошлой простоты, устремиться к непостижимому, о котором она беспрерывно молила в той простоте. И все эти желания, сопротивления созерцались взором великого порядка, где всякая тоска, радость, печаль, смущение, восторг, отчаяние, усталость, безысходность, надежда и любовь не просто на своих местах, а составляют великое чувственное полотно всякой человеческой жизни, священного бытия, сотканного из невесомой, но порой оглушающе невыносимой субстанции, именуемой чувствами.
Когда ты смотришь на мир и себя не человеческим, а взором моллюска, то словно находишься в самой красивой картинной галерее, где любое состояние – произведение искусства. И вовсе не заурядное, а непременно шедевр, ведь все, что ты испытываешь каждую секунду – неповторимо так же, как и твоя жизнь, которая может лишь казаться похожей на другую, но на деле – единственное в своем роде творение.
Алина повернулась спиной к склепу и упала в могилу, окончательно отпустив беспомощное человеческое, что лишь романтично взывало к великому, но боялось попасть под его власть. Долгое падение показалось ей целой вечностью, которая окончательно превратило в прах остатки прежней Алины. Но все это бесконечное падение она отчетливо чувствовала, как ее держат те щупальца, что взывали о помощи. Они же бережно ввели ее в нужное для приземления положение и аккуратно опустили на ноги. Вскоре Алина коснулись пола.
Она считала всю картину разом, в мгновение, но увиденное свело бы ее с ума, не оставь она человеческое на поверхности. Огромная зала из золота и белого мрамора освещалась светом того самого электричества, какое она видела лишь в своих воспоминаниях. Интенсивность и продолжительность сияния сбивались, словно ворочалось и дышало живое существо, что-то чувствуя и отзываясь на эти чувства. И если всякое живое существо отбрасывает тень, то это отбрасывало свет, порой до того чудотворный и яркий, что ослеплял не глаза, но душу.
- Чистый свет веры, - прошептала Алина, словно раскаянно поздоровалась с единственным, непростительно забытым богом.
То резкими, то мягкими импульсами в пронзительном гуле свет выбрасывали натянутые по всей зале знакомые черные щупальца, словно священные кабели, из которых вырывалось наружу чудо. Они равномерно сдерживались под потолком высокотехнологичными оковами. Один конец щупалец крепился в отверстиях потолка, другой уходил в уже знакомую чашу из черно-зеленого мрамора, где мучительно ворочалось тело черного моллюска. Открывшаяся перед Алиной картина походила ни на что иное, как на распятие.
У подножья чаши на коленях стояла Свет. Ее лицо, застывшее в горькой скорби, мерцало в беспрерывных рыданиях и молитвах. Она то вставала с колен и беспомощно металась по зале в поисках чего-то, что могло бы остановить этот прекрасный ужас. Свет попыталась забраться на чашу, но та отбросила ее электрическим импульсом. Сделав еще несколько неудачных попыток, она обессилила и отчаянно снова упала на колени, содрогаясь от плача.
Алиса находилась в глубоком сосредоточенном трансе, не обращая внимания ни на что, кроме чаши и внутренних процессов. И тоже читала молитву. Но ее действия были скорее попыткой погрузить фокус как можно глубже в происходящее и разобраться, что происходит.
Радий весь буквально дрожал, но, судя по нахмуренным бровям и сосредоточенным жестам, не поддавался панике. Он делал то же, что и остальные – пытался понять, что происходит и как действовать.
Константин пару мгновений простоял в неподвижном ужасе, растерянно метнулся в одну сторону, затем в другую, и его нелепое в своей полноте и мягкости тело неуклюже рухнуло в обморок, распластавшись на полу.
Особое внимание Алины привлек Егор. Он единственный словно четко знал, как ему действовать. Егор сосредоточенно и уверенно расхаживал по зале, словно вживающийся в роль актер. Его лицо менялось в драматических гримасах, до боли знакомых. И, наконец, исполнив нужное сочетание чувств на лице, он принялся отпевать умирающего еще при жизни.
Ты устал, мой бог.
Отдохни, мой бог.
В смерти истинной ты усни, мой бог.
Начинает жизнь в тебе тускло тлеть.
Да погаснет твой свет и не будет гореть.
Боле никогда не зажжется он.
Будет крепок твой сон, будет вечен твой сон.
С каждой строчкой на Егора обращался застывший в новом ужасе взгляд. И в каждом отражалось одно – предательство.
Алина же не испытывала ничего, кроме странного и зловещего своей дерзостью чувства красоты и ощущения предельного порядка, где всё находится на своих местах. И эта вечно ускользающая расстановка людей, событий, объектов, решений, страхов, желаний, страстей, жизней, смертей – ничто иное, как не имеющий завершения божественный творческий акт. Бытийное ваяние лишь мгновениями замирает в неповторимый и тут же рассыпающийся рисунок, задавая ритм, очерчивая грани, которым суждено рассеяться следующим же мгновением.
Это чувство было тончайшим естеством, словно дыхание всего, что над, пред сущим. Столь эфемерным, что преодолело все преграды, в миг достигнув сознания черного моллюска.
Алине наконец открылось понимание происходящего. Это произошло в миг, без слов и даже образов. Говоря языком современности - чистый обмен данными без потери оттенков. Информацией, в том числе и чувственной, обнаженной до самой сути и свободной от всяких форм, которые беспомощно бы требовало человеческое сознание. Однако, чтобы человек все же смог понять, их можно облачить в форму привычного диалога. Именно на него это походило больше всего.
- Антон Владимирович, что с вами? - спросила Алина.
- Не мешай мне! Не видишь, я занят? – послышалось то самое раздражение взрослого и очень занятого человека, которого отвлекают от самых важных на свете дел.
- О, я, конечно, вижу. Вас буквально не оторвать, - с саркастичным официозом ответила Алина. - Но мы за вас волнуемся, поскольку всё выглядит так, будто вы стремительно умираете в адских мучениях. Хотя меня уверяли, что это невозможно. И, кажется, наше братство пополнилось врагом. Кстати, чем вы заняты, если не секрет?
- Послушай, - с еще большей смущенной нервозностью отвечал Антон Владимирович, какая обычно возникает у тех, кого уличили за греховными непристойностями. – Вас здесь не должно быть. Я планировал, что вы меня не найдете и отправитесь прямиком к Амону. И да, ваш новенький смышленей всех вас вместе взятых.
- Очень любезно с вашей стороны – подстроить нам такую ловушку, - продолжала Алина.
- Ой, да брось! Какая ловушка? Я лишь пытался ускорить события. Очевидно же, что этим двум надо наконец поговорить по-человечески. Несколько сотен лет как надо. Как моллюски, они уже достаточно наговорились.
- Как видите, все пошло не по плану, - напомнила Алина.
- И это меня еще больше раздражает, - злился Антон Владимирович. – Потому что я предугадываю всё кроме…
- Меня? – улыбнулась Алина.
- Да, Золотой, ты слишком рано проснулся, - пробурчал Антон Владимирович.
- А помнишь, как ты грозился, что однажды твердь станет невыносимой, и я взмолю тебя о спасении? – Алина ностальгически ухмыльнулась, и что-то кольнуло в груди такой болью, какая случается всего пару раз в жизни. И никогда не понимаешь, что за ней, словно за дверью, стоит: то ли все тайны мира, то ли все его печали. Одно лишь чувствуешь наверняка – всегда хочется броситься за этой странной болью, распахнуть дверь. Но, как только решаешься, она исчезает с убедительным послевкусием – показалось.
- Помню, - ответил он с ярым недовольством от того, что его настойчиво продолжали отвлекать.
- И что в итоге? – рассуждала Алина дальше. – Произошло что-то ужасно постыдное, - с разоблачительной хитрецой улыбалась она. - Кажется, нам обоим понравился этот порочный круг: обстрадаться в человеческом до невыносимой драматургии, как вы любите говорить, а потом взмолиться о спасении и спасаться со всем романтизмом, на какой мы только способны, - в добродушной насмешке улыбнулась она.
- И, к нашему общему удивлению, тебе эта порочная практика пришлась по вкусу больше, чем мне, - снова намекнула она на важное дело, от которого никак не мог оторваться Антон Владимирович.
- Я не хочу, чтобы меня спасали! - раздраженно прикрикнул он.
- Не лукавь, - настаивала Алина. - Хочешь и не хочешь – всё вместе. Твои чувства слишком сложны и противоречиво переплетены, несмотря на кристальную ясность. А дальше - какова будет воля его. И она такова, чтобы ты остановился. Иначе нас бы здесь не было.
- Вы не сможете мне помешать, - в блаженной уверенности отвечал Антон Владимирович. – Просто не знаете, как. И не узнаете.
- Нам с вами ужасно хорошо, - упоенно закрыв глаза, Алина продолжила рассуждения. - Но вместе с этим - совершенно невыносимо, - открыла она их в потерянном разочаровании. - Мы оба то хотим немедленно прекратить наше существование, жалкое и величественное одновременно, то «жить торопимся и чувствовать спешим», не желая расставаться с недооцененной ценностью – бытием на этой проклятой, осточертевшей, ужасно примитивной и предсказуемой тверди. В метаниях спасаем друг друга и настойчиво остаемся здесь. Что это? – недоумевала Алина, чуть диковато прищурившись. И в этом прищуре было искреннее вдохновенное восхищение.
- Ты создал мир-сепаратор, продолжая принцип предвечного, - отвечал Антон Владимирович, смиренно вздыхая о том, что Алина так просто не уйдет, но продолжал звенеть всем своим телом в загадочной агонии, отдав на диалог лишь ничтожную часть своего драгоценного фокуса. - Как ты говорил сам себе, «разделись – и забудешь власть».
- Слышала немного другое выражение, - засомневалась Алина.
- То для людей, что потеряли истинный верх над собой, - хотел было махнуть щупальцем Антон Владимирович, но оно было слишком крепко пристегнуто, - и жаждут власти над остальными. Голодные, божественно осиротевшие, они поняли главное: если по собственному образу и подобию им удастся хотя бы отодвинуть остальных от бога, то на его место можно поставить кого и что угодно – хоть деньги, хоть самих отодвинувших. Ведь людям ужасно надо, чтобы было что-то над ними, желательно страшное и непознаваемое, чтобы даже не рыпаться его одолеть или упаси боже вместо него поставить во главу самих себя. Предвечный крепко вонзил в людей страх власти над самими собой. Ведь именно эта, по сути, единственно истинная власть, не только дарует несравненную свободу, но и причиняет многотонную душевную боль и одиночество.
- Да, мы как раз это обсуждали в ваше отсутствие, - вспомнила Алина.
- Поэтому ты разделил здесь все, что только было можно. Изнутри. И в этом твоя милость. Но ей же ты обрек всякого, кто населит твердь, на фундаментальную потерянность. Каждый в самом себе как забывчивый одинокий старик в большом доме. Только нашел одно – обрадовался, но в это же мгновение потерял другое - и снова ищет, жалко и беспомощно. Но ему хотя бы хорошо. Он лишь со стороны убог, а сам увлечен и занят поиском, стремлением. А тот редкий, кто нашел все, что искал, наконец, полностью внемлет своей печали. К нему словно из беспамятства возвращается разум. И грусть внешняя, невидимая и не осознаваемая, пробирается в сердце, - рассмеялся сардоническим смехом Антон Владимирович. – Ведь, что бы мы ни искали, чего бы мы ни нашли, - это все даже не касания бога нас. Это предчувствие, ощущение его где-то очень рядом, - уже говорил он медленно и проникновенно. – И чувство это наполнено великой красотой ровно столько же, как и великими сомнениями. Печально ли оно? Да. Радостно ли оно до нестерпимости? Безусловно.
- Где же, по-вашему, человеческое счастье, Антон Владимирович? Оно ведь нам не чуждо, – спросила Алина, догадываясь об ответе, лишь из желания хотя бы немного затянуть диалог, о котором так долго мечтала. Ей всю жизнь не хватало этих смыслов и понимания, ностальгически-родного и настоящего. Впервые она говорила о том, о чем искренне хотела, не задумываясь, как это звучит со стороны.
- Счастье начинается тогда, когда человек находит в себе моллюска и сознательно отдает ему власть, как представителю бога в человеке.
- Звучит страшно, - усмехнулась Алина.
- Для кого? Для непосвященного? – уточнил Антон Владимирович.
- Я ждала этого всю жизнь, хоть и страсть, как боялась, - ответила Алина.
А кто здесь есть?
Лишь двое душ бесстрашных.
Лишь два ума пытливых.
Два сердца откровенностью отважных.
Их разговор друг другу – честь.
Отвечал Антон Владимирович стихами, а затем прозаически со вздохом добавил:
- Без моллюска человек обречен на самое жалкое страдание под руководством палача-тревоги и надзирателя-страха. Первый буквально обезглавливает, лишает ума. Тело истязают хаотичные импульсы неупорядоченного электричества. Только время от времени их обуздывает слабая воля напуганного ума в попытках направить электричество в русло трендов и повестки. Этим процессом заведует страх не соответствовать тому, что продиктовано. Откуда и зачем – этими вопросами истерзанный тревогой ум позволяет себе задаться только в рамках очередного тренда. Моллюск же способен видеть земную игру множественного разделения, не как вечную гонку, не как нерушимую реальность в темнице критического мышления, где надзиратель отхлестывает каждый порыв выйти на свободу тревожным хлыстом стыда несоответствия или же обратным безумным сопротивлением всяческому формату, что тоже есть заготовленный для бунтарей формат. Моллюск всегда вне этой игры, но именно из-за невовлеченности ему удается вовлечься в нее со всем трепетом и любовью. С чувствами, но без страха. С полной самоотдачей, но без тревожной жажды контроля. Для моллюска скоротечное пребывание на тверди - пышный дворцовый бал-маскарад с танцами и играми, с костюмами и масками, с мимолетным кокетством, трепетом, церемониями, правилами, этикетом, конфликтами и договорами о дуэли, с драматургией и чувствами – как главными святынями торжества. И оттого отношение к постановке самое серьезное. Ты никогда не замечала, что не бывает более серьезного отношения, чем отношение к церемонии? Самое сильное волнение человек испытывает, когда ему предстоит сыграть роль в цепи искусственно созданных шагов. Но в то же время, даже если это ему не близко, какие удивительные чувства он испытывает, отыграв роль. Порой он не в состоянии охватить всех переживаний, не говоря о том, чтобы назвать их. Как долго мы вспоминаем с необъяснимым трепетом в сердце наши первые выступления на школьной сцене!
Все они наполнены мистическим ощущением, пугающим, но чертовски притягательным до такой степени, что человек впадает от него в зависимость. Так становятся актерами, блогерами, артистами. Все они как один говорят, что это чувство как наркотик. И многим так и не удается его выразить в словах даже после десятков лет актерской карьеры. Это чувство, которое испытывает человек, отдавший власть своего существа создателю, а не второстепенному механизму, каким бы совершенным, разумным и убедительно безопасным он ни казался. Так вот пристрастие ко всякому лицедейству – это теребить душу звоном, который, как говорится, не знаешь, где он. А точнее – увлеченность самим звоном без интереса к источнику. Дело, кстати, благое, но поверхностное. Тех же, кто обнаруживает источник, разумеется, причисляют к гениям.
- Все гении печальны, - задумалась Алина. – Выходит, не в этом счастье, Антон Владимирович. Так или иначе ты приходишь к печали, человеческое во главе твоего существа или божественное.
- Не сравнивай человеческую печаль с печалью моллюска, - в голосе Антона Владимировича послышалась мудрая хитреца. - Испытывать последнюю – бесспорное и абсолютное счастье.
- Самое абсурдное, - ответила Алина с насмешливым разочарованием, - что именно ее я всю жизнь и испытываю. И мне всегда было за это стыдно. Печаль, мол, дурное чувство, в каком бы светлом одеянии она ни посещала мое сердце. Неловко за ее глубину, переливы, богатство оттенков. Дескать, современная девушка моих лет больна, если не думает о том, как набрать подписчиков и сделать себя торговой маркой с такой же душевной вовлеченностью, как отдается ангельской тоске, и обретает там постыдное счастье, открывает портал в душу, а потом находит свое давнее братство.
- Непосвященный часто путает печаль с зовом душевных глубин и боится его, потому что научен опасаться всего, что выходит за пределы привычных конструкций ума и мира. Местами ты по инерции все еще рассуждаешь как человек. И продолжишь рассуждать. Тебя будет порывами перемещать с человеческого уровня к моллюску и наоборот. Это временная синхронизация. Пока не перестанешь…
- Разделять, - подхватила Алина.
- Да. Моллюск в тебе больше не наблюдатель, отгороженный от представления толстым стеклом. Он вышел на сцену твоего разума и жизни. Человеческое пока опасливо и тщетно сопротивляется. Не удивительно – ведь оно не умеючи режиссировало столь долгое время, пугаясь и одновременно насмехаясь над страшным, но тихим монстром за стеклом, прекрасно понимая, что и спектакль, и человек существуют, пока монстр смотрит. Поэтому привыкай, что дальше ты будешь действовать в непостижимой для человека гармонии. В ней будут видеть зло или хаос, абсурд или вопиющую глупость. Но на то он и непосвященный, все еще разделяющий черное и белое. Ты же смотришь на твердь со всем почтением к ее законам. И во взоре твоем любовь, легкая, беспечная, как волнительная влюбленность, и торжество, робкое и трепетно ликующее от бытия.
- Получается, моллюск на тверди – это вечная Наташа Ростова на первом балу? - улыбнулась Алина.
- Пусть для начала будет так, - рассмеялся отвлечённым, рассеянным смехом Антон Владимирович. Он словно начинал отдаляться, но Алина не придавала этому значения.
- Отдав власть моллюску, ты дала ему доступ ко всем инструментам, какие только существуют в тебе и вне тебя. Будь готова к тому, что некоторые могут тебя удивить или…, - то ли пропал, то ли замялся он, - шокировать. И помни: в основе всякого волеизъявления моллюска лежит любовь, малопонятная человеку.
- Вы меня пугаете, - задумалась Алина, но не получила ответа. - Антон Владимирович?
Связь с ним резко прервалась, а фокус вернулся обратно в тело. Она снова увидела залу, световые эманации блуждали по ней призраками, отделившимися от моллюска, чьи щупальца потеряли всякую форму и неподвижно свисали с оков нитевидными кляксами. Черные электрические импульсы все еще пронзали его тело, но оно безжизненным желе покоилось в чаше, едва заметно время от времени колыхаясь.
«Боже, как чарующе!», - неожиданно для самой себя не столько подумала, сколько ощутила Алина. И это чувство атаковали едва слышные вопли и крики, доносящиеся откуда-то издалека. Она даже осмотрелась по сторонам, будучи уверенной, что кричащий где-то в зале. Но все вокруг замерли с выражениями ужаса и скорби. Алина ничего подобного, к своему удивлению, не испытывала. Все, что заполонило ее сердце, была красота, которую она ощущала новым чувством и находила ее повсюду, куда только падал взор.
Алина даже не допускала, что не видит трагедии за великолепием. Она ее бесспорно наблюдала, ощущала - и трагедия была неотъемлемой частью всей этой красоты.
Алина подумала, что должно быть совестно за тихий восторг в столь скорбный момент, но эта мысль показалась ей еще более низменной и неуместной, чем стыд за найденную в смерти эстетику. И снова раздался истошный вопль. Алина поняла, что все это время он доносился из ее же головы. Она неохотно обратила в его сторону внимание, как замечают комара, что пищит неподалеку. Комара, что не кусает, не раздражает, не угрожает, а лишь на мгновения отвлекает тебя от жизни. Обычно его не убивают и даже не отмахиваются, а просто понимая, что это мелкое насекомое тоже живет своей жизнью, до которой большому человеку нет дела, оставляют комара за пределами всякого фокуса. Только вместо комара в Алининой голове пищал маленький, беспомощный человек за стеклом, сквозь которое на него перестал смотреть моллюск, оставив его за пределами всякого фокуса.
В этом писке Алина успела услышать много всего человеческого, что люди с возмущением называют бесчеловечным. Там слышались капризные призывы к совести, морали и этике. Приходило новое понимание. Чем истошней, истеричней человек вопит, сокрушается о несправедливом существовании зла и хаоса в этом мире, тем уверенней эти явления занимают место в его сердце. И чем публичней истерика очередного гуманиста и филантропа, тем больше его страх, что кто-то разоблачит его. Увидит, как в глубине души он благоволит тьме и волеизъявляет зло несдержанными импульсами, за бесконтрольную природу которых ему не стыдно. Лишь страшно, что общественная стая захочет изгнать такой агрессивный элемент. Истошным криком справедливости гуманист пытается перекричать тьму внутри себя, которая прекрасно существует в человеческом сердце всю историю человечества. Чем усердней кто-то старается казаться человеком, тем больше в нем глупой, агрессивной обезьяны. А глупая агрессивная обезьяна не может убедительно играть и в состоянии убедить в своей человечности лишь таких же обезьян.
Человек отодвинул от своего ума все потенциально опасное и запер в несознательной клетке. В это опасное входит не только то, что непосредственно угрожает человеку, но и то, что он не в состоянии понять, признать и контролировать. Одно из зол, небрежно и наивно закинутых за решетку, - глобальный взгляд и глобальное управление не только внешними территориями, но и внутренним пространством, которое куда масштабней внешнего. На полный взор и власть над человеком внутри него самого и над человечеством в целом способно лишь то, что человеком не является и находится вне человеческой природы, но хранит ее в себе.
- Все-таки он нашел способ, - едва проговорила Алиса в скорбном уважении, опустив глаза, из которых бесшумными ручейками стекали слезы по точеному лицу.
Константин все так же лежал без сознания. У Радия подкосились ноги. Он беспомощно упал рядом с Константином, свернувшись в позу эмбриона. Радий громко рыдал, туго кутаясь в куртку, что осталась напоминанием от Антона Владимировича. Та со скрипом едва не рвалась на его спине.
Свет же походила на статую, застывшую на коленях. Ее мраморно-бледные длинные пальцы окаменело сложились на груди, лицо побелело, а взгляд отпустил всякую надежду, всякую жизнь. В нем даже не осталось скорби, боли или отчаяния. В нем также не было понимания. Опустевшие глаза мертвеца обычно выражает хотя бы тень, след мысли или чувства, последним покинувшего тело. Во взоре Свет не осталось даже этого. Казалось, будто она умерла вместе с Антоном Владимировичем.
Глава 15. Амон
Одна из стен залы плавно создала углубление и отодвинулась в сторону. В залу вошел Амон. Следом за ним - два человека в серых костюмах. На его лице промелькнуло еле заметное удивление и тот трепетно-нежный испуг, что случается со всяким несчастным, который неожиданно встречает свою давнюю безответную любовь, тысячу раз проклятую и ненавистную от того, что никто и ничто так и не смогло занять ее место, заглушить боль. Это невидимое, почти ничтожное волнение, заметное лишь Алине, мгновенно сменилось маской тяжелой усталости, ороговевшей безразличием.
К этому времени призраки световых эманаций почти полностью рассеялись. И от этого в пространстве залы громче повисла обжигающе-ледяная скорбь, не порождающая, ни удивления, ни страха, ни порыва бороться за жизнь. Зажегся свет ламп, бесцеремонно яркий и искусственный.
Оковы, сдерживающие щупальца черного моллюска, наконец разомкнулись, и тяжелые чресла с синхронным оглушительным ударом рухнули на пол, оставив в мраморе черные лучи трещин. Кроме одного, что повисло над головой Свет синхронно с жестом Амона.
- Уберите ее, - равнодушно сказал он, продолжая удерживать щупальце невидимой силой, как если бы приказал отодвинуть не особо ценный предмет, чтобы не создавать лишнего беспорядка.
Свет даже не моргнула, когда волна от резко затормозившего в миллиметре от головы щупальца сбила ее волосы на лицо.
Двое в сером небрежно оттащили ее тело, окоченевшее от шока, в сторону. В эту же секунду Амон опустил руку, и вместе с жестом на пол обрушилось последнее щупальце. Если бы ни новое чувство, возникшее в Алине, которое ярко чувствовало всякую жизнь, можно было бы подумать, что Свет действительно ушла вслед за черным моллюском.
Даже сквозь окаменение ощущалось, как она, помимо прочего, отдельно проклинала Амона за то, что тот не дал щупальцу сравнять ее с землей.
Неожиданно Свет пришла в себя. Она резко подняла глаза на Амона. Их взгляды встретились. Впервые за много столетий. С минуту они молча смотрели друг на друга, сотрясая пространство невидимым диалогом, словно молниями, пронизанным ненавистью, местью, презрением, жаждой уничтожения друг друга и разъедающей изнеможённостью от всех жестоких форм, какие только способна принять запертая в сердце любовь.
Алина только успевала читать флюиды их забитых до полусмерти чувств, которые создавали и разрушали цивилизации, но теперь подобрались вплотную к хозяевам. Никто не смел шелохнуться и отвести взгляда.
Свет сорвалась с места подобно бешеному зверю, и, будучи все еще лишенной силы, бросилась на Амона с аномальной скоростью, словно ее ненависть обрела такие размеры, что стала новой сверхспособностью. Он лишь успел жестом остановить людей в сером, которые хотели преградить ей путь. Представьте, на какую физическую мощь и жестокость способно человеческое тело с ослепленным местью разумом. Именно с такой дикостью Свет наносила удары Амону в то время, как тот неподвижно и безответно принимал каждый из них с холодностью и безразличием, от которых Свет только больше превращалась в бешеное животное, лишенное всякого разума. Вскоре избиение Амона переросло в ничто иное, как самоуничтожение Свет. Залу заполняли звуки ударов и треск ломающихся костей. Свет теряла силы и понимала, что пока она держится на ногах, у нее остался последний шанс. Она, хромая на обе ноги, немного отошла от Амона. Несколько секунд два окровавленных лица молча смотрели друг на друга разными, как небо и земля взглядами. В глазах Свет читался расчет расстояния и силы удара. Прочая физическая и душевная боль в ней была слишком сильна, чтобы осознавать и выносить ее. Взор Амона смиренно отпускал истерзавшую его любовь. И в этом смирении была ледяная жестокость невмешательства, жестокость предвкушения свободы от многовековой невыносимой боли.
Время замедлилось. Свет разбежалась из последних сил, запрыгнув на Амона, насколько позволяли сломанные руки, обхватила его шею и занесла голову назад для последнего удара. Это было мгновение, в которое он позволил себе всю искренность последнего взгляда на ненавистную любимую. В последний момент перед решающим ударом Свет открыла глаза. Их любовь встретилась, случилась на миг, прежде чем исчезнуть навсегда. Зала озарилась исходящим от них предсмертным счастьем.
- Больные ублюдки!
Гипнотический момент чистой любви нарушил нелепые бранные крики Радия и слабый, но все же сработавший толчок, который разом повалил на пол всех троих. Головы Амона и Свет столкнулись, но ей не хватило силы сбитого Радием удара, чтобы погубить себя о своего возлюбленного.
Зала снова засияла эманациями. Ослепительными вспышками они врывались в безжизненное тело черного моллюска и бесследно в нем исчезали.
- Что на этот раз? – Радий, еще не оправившись от пережитого, c умоляющей постиронией вскинул руки к чаше.
Снова повисла оглушительная, близкая к священной, тишина, которую нарушал лишь Амон, неторопливо поднимаясь после падения. В его взгляде и движениях удивительным образом сочетались обыденность, облегчение от того, что Свет все же осталась жива, но вместе с этим тяжелое предвкушение нового этапа их страданий, уже таких привычных, но подошедших к окончательной стадии невыносимости.
В то время, как общее внимание было снова приковано к чаше, он нарочито отвернулся от нее, словно точно знал – там не произойдет ничего нового. На мгновение он непроизвольно принял позу и выражение всецело проигравшего, побежденного ненавистным чувством. Без слов было видно, как он презирает себя за тот взгляд, который так опрометчиво себе позволил. В это мгновение он заметил, что один из присутствующих тоже не смотрел на черного моллюска, но смотрел на него.
Алина ощущала Амона изнутри, словно была им, и испытывала странное чувство наслажденной гордости и восхищения за проживаемую им трагедию. Она будто оценивала изыск, утонченность, прочие тонкости и грани его страданий, - степень эстетичности диковинной формы редкого бриллианта. Алине стало ясно без всяких сомнений – то был нее ее взгляд, но взор предвечного, что украдкой смотрел из нее.
Она вздрогнула от ужасного цинизма, в котором все больше находила необъятное величие и ужас того, кто оказался последним в иерархии вселенского одиночества и вынужден творить из этого страшного чувства. Чтобы как можно глубже забыть его. Но сколько в этом взгляде было любви и красоты того, кто был счастлив созерцать всякую отдельную от себя форму. И упоение за то, что она не марионетка в его власти, а отдельная самостоятельная воля, способная выбирать, к чему тяготеть и устремляться – к первоначальному или беспросветно отдаленному от истока.
В ответ Амон кивнул с легким приветственным почтением. Судя по реакции, он хорошо знал этот взор и приветствовал именно его, а не Алину.
Щупальце, что лежало возле Свет, едва дрогнуло. Или показалось. Уже никто не был уверен ни в чем, но был готов к чему-угодно. Только Амона не удивляло происходящее. Алина же глубоко предчувствовала, но не смела облачать в слова или даже мысли – слишком сакральным таинством ей виделось всё вокруг, что всякие формы, кроме эфемерных образов могли нарушить тонкость церемонии. Ровно как в ее воспоминании из золотой залы. Разве что поэзия. Но на этот раз даже она казалась слишком громоздкой. Слова и думы здесь были лишними. Только чувственные всплески и смысловые призраки в самых глубинах внутреннего океана находили ответ на всякий едва зародившийся вопрос. Будто все этому океану было знакомо до трагической предсказуемости. И словно он берег Алину от явных слов, ярких идей, а лишь мрачно намекал, нежно гладя ее душу своей бездонной толщей.
Ей хотелось плакать от ужаса, от красоты, от сумасшествия, которые она видела и понимала к своему невыносимому счастью или великому горю. Но то, что творилось в ее сердце, было слишком далеко за гранью человеческого и медленно, но верно строило свой эмпирический, понятийный аппарат, сотворяло сети в человеческом (а может, уже и нет) мозге для обработки незримой, неосознаваемой и нечувственной для человека информации, не нового, а слишком хорошо забытого языка. Языка моллюсков, созданного не столько для коммуникаций, сколько для высшего волеизъявления. Вначале было слово…
Зала будто взорвалась. Все вокруг озарилось и пронзительно загудело. Природа света и звука была удивительна. Сияние стремительно вырывалось из тела моллюска и, словно длинными иглами, одновременно вонзалось в него тысячами тончайших лучей, сотканных из золота и гипнотической своим черно-бархатным светом - тьмы. Звук же напоминал божественный приказ о бытии. Строгий и торжественный, он будто проникал в каждый атом. Несколько секунд «взрыва» длились словно целую вечность, создавая путь, что начинался от яркой звезды, уходил в неизведанное и бумерангом разворачивался, чтобы вернуться – что изображалось на полотне в лаборатории Амадео.
Как только все стихло, щупальце мягко протянулась к Свет и уже знакомым жестом прошлось над ней по всему росту, отреставрировав ее искалеченное тело, как дореволюционный стол в гостиной Анжелы Степановны.
За первым щупальцем ожили и задвигались остальные. Медленно и ленно моллюск стек с чаши, словно черная жидкость и, соорудив себе уже знакомую раковину в виде Антона Владимировича, бесследно исчез в ее чертоге.
Антон Владимирович осмотрел всех с видом неги и умиротворения, близкого к глубокому счастью, которое он смущался открыто показывать, но и скрывать удавалось плохо.
- И снова здравствуйте, - проскрипел он свои чудаковатым тенором.
- Чем бы это ни было, это слишком жестоко по отношению к нам, - наконец высказался Радий.
- А вас тут и не должно быть, друг мой, - пожал плечами Антон Владимирович.
- Мы были уверены, что вы умерли! - продолжал Радий, набирая гневно-обиженные обороты. – Да еще и в страшных муках!
- Так я и умирал. И ты абсолютно прав – в страшных душевных муках. Прямо скажем – нечеловеческих, - рассмеялся своим фирменным дурацким смехом Антон Владимирович. – А то, что ты засвидетельствовал мое добровольное распятие – лишь поспособствовало достоверности акта.
- Помогите, кто-нибудь, - в растерянной мольбе смотрел на всех Радий, - я сошел с ума или ничего не понимаю? Это, вообще, нормально?
- Понятие нормы давно сбежало в ужасе из этой компании, - недовольно, но успокоено сложила руки на груди Алиса. – У меня такие же мысли впервые за долгое время. Я много чего ощущаю, но понимаю мало. И, да, это похоже на сумасшествие. И слишком жестокую игру с нашими чувствами.
На последних словах Алиса непростительно покосилась в сторону Антона Владимировича, а затем окинула презренным взглядом Свет и Амона.
- В любом случае я требую объяснений, - уперся в колени Радий, облегченно выдыхая. – Вы нанесли мне еще более жесткую травму, чем мой батя и детство на окраине Омска.
Антон Владимирович едва хотел что-то спросить Амона, как тот, раздраженно поджав губы, холодным жестом пригласил всех за собой. Лишь Алина заметила, как он мельком посмотрел на Свет, только мечтая о том, чтобы подать ей руку, но в итоге подал ее очнувшемуся Константину. После того, что произошло между Амоном и Свет, они еще больше отстранились друг от друга в неприязни, которая вышла на новый уровень неловкости и стыда.
Вновь чуть слышно открылась мраморная стена. Недобро глядя на Егора, все последовали за Амоном и Антоном Владимировичем в просторный каменный коридор с высокими потолками.
- Вот ведь нормальные люди с виду, но оказалось…, - смотрел под ноги Радий, не в силах отпустить пережитое. – Просто на всю голову. От одного только вида Антона Владимировича в неглиже я теперь долго не смогу нормально спать.
На это Алиса многозначительно повела бровью.
- Ой, только не надо сейчас идиотских шуток, - устало запричитал он. – Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
- От людей у них только оболочка, - пояснила Алиса, настороженно осматриваясь по сторонам. – Как и у тебя.
От этих слов Радий зажмурился словно от боли.
Вместо окон в коридоре возвышались ниши почти во всю стену. В них то струился, то клубился странная черная субстанция, которая тем не менее источала свет, мрачный, глухой и вязкий.
В конце коридора просторный лифт из черного мрамора с каменным шорохом открыл свои двери и неощутимо поднял всех несколькими этажами выше. С тем же могильным шорохом двери распахнулись прямо в зале с панорамным видом на некрополь. Уже светало, и по черной зале медленно разливался алый свет ноябрьского солнца. Густые лучи словно стекали прямо со светила, обволакивали могилы, будто смывая с них остатки ночного мрака и уносили его прямо в залу.
- Твои незваные гости заслуживают хотя бы по чашке чая, - нарушил Антон Владимирович зловещий антураж своей сердобольностью.
- Сомневаюсь, что здесь подают что-то кроме крови, - пробурчал Радий.
Амон едва заметно шевельнул пальцем, и оба человека в черном мгновенно вышли из залы. Он, не торопясь рассекая кровавые лучи, прошел к скрытому в стенах бару. Было очень странно наблюдать, как этот длинноволосый изысканный вампир собственноручно разливает по чашкам чай. Кровоподтеки, оставленные на его лице Свет, смотрелись на удивление гармонично, словно часть образа. Особенно, если учесть, что ни одна из капель не была его.
Амон смотрел на каждого, словно сканируя предпочтения или вспоминая их из далекого прошлого, и рассыпал разные травы по чашкам. Дойдя до Свет, он так же, как на остальных, глянул на нее с бытовым равнодушием, его рука потянулась к очередным баночкам и застыла. Амон посмотрел на нее снова с почти неуловимым выражением лица «ну конечно, здесь может быть только один вариант» и уверенно насыпал ей что-то в чашку.
Пока он расставлял перед каждым чашки, все с тем же холодным достоинством, не напыщенным, а кристально искренним, естественным, как колючий, но завораживающий иней на ветвях в морозное утро, - лучи розовели, постепенно уходя в оранжево-золотой, а зала обретала темный, но все же уют. Вампирский мрак перерождался в легкое барокко. В холоде Амона читалось смирение и глубокое, усталое равнодушие, в чем-то мудрое, в чем-то – болезненно хроническое.
На свое место во главе стола Амон вернулся со стаканом воды.
- Антон Владимирович, - вопросительно, но уже без всякой надежды посмотрел в его сторону Радий, - не откажите в объяснении.
- Постараюсь объяснить предельно человеческим языком, к какому ты основательно пристрастился, - сложил руки Антов Владимирович и с ироничной загадочностью улыбнулся, поправляя очки.
- Друг мой, ты наверняка слышал истории о том, как развлекаются бедолаги, обременившие себя высшими руководящими должностями? – спросил он.
- Наркота, адреналиновый секс, оккультные игры – некий предел, - развел руками Радий.
- Ты верно подметил, - поднял палец вверх Антон Владимирович. – Ключевое слово в этом во всем – предел. В таких развлечениях человек стремится выйти за него. На время оставить человеческое, коснуться чего-то потустороннего, но в то же время проверить человеческое на прочность. Причем желательно сделать это так, чтобы максимально умереть, не умирая по-настоящему – физически. Понимаешь?
- Понимаю, - отвел глаза в сторону Радий, чуть потупив взгляд.
- У моллюсков тоже есть свои развлечения и выходы за пределы. Суть такого времяпровождения у нас с людьми одна – тестирование своих границ. И ради этих экспериментов мы готовы рисковать жизнью. Потому что именно за пределами рождается новое.
- И чем же из вышеперечисленного, если не секрет, занимались вы?
Радий посмотрел на него со всей своей тревогой и, не отрываясь, прошептал:
- Чувствую, я пожалею, что задал этот вопрос.
- А на что это было похоже? – саркастично полюбопытствовал Антон Владимирович.
- На отчаянное умирание, - развел руками Радий, - во всей своей драматургии, как вы любите говорить. И оно явно происходило не по вашей воле.
- В одном ты не ошибся, друг мой, - тяжело вздохнул Антон Владимирович. – Можешь ли ты себе представить: если смертный человек порой отчаивается жить, то какое отчаяние настигает бессмертного моллюска? Каким пронзительным звоном раздается в нем эхо предвечного? Не в капризах каждого дня, не циклами, а лишь несколько грешных раз за вечность. Да так неотвратимо и внезапно…
Антон Владимирович крепко, до дрожи сжал кулак и горько зажмурился. В это мгновение у Алины что-то кольнуло в груди, и она сама не заметила, как крохотная слезинка прохладным ручейком защекотала левую щеку.
- Что это, пожалуй, единственное, с чем ты не в силах совладать, - посмотрел он Радию прямо в глаза. Тот впервые видел у Антона Владимировича до боли знакомый взгляд – не всепроникающего моллюска, а человека, растерянного от страшной, не поддающейся контролю и объяснению тайны.
- И трагедия в том, что нет таких наркотиков, секс-индустрии или оккультных игр, чтобы отыскать бессмертному свою хотя бы временную смерть, найти вездесущему свой предел и тем более – за него выйти. Но Амон сделал невозможное из очевидного! Таки-нашел смерть кощееву! – сардонический смех особенно нелепо ложился на скрипящий тенор Антона Владимировича и местами звучал на грани жуткого и больного.
- И любезно предоставил мне возможность продегустировать столь чудный флюид на себе, - продолжал он уже спокойно и рассудительно. – И, разумеется, я не смог отказаться.
- Более того, - добавил Антон Владимирович со всей серьезностью, - я ни на мгновение об этом не пожалел.
На последних словах в его взгляде, как тяжелый черный занавес, обрушилась непоколебимая, ледяная жестокость. Что за ней скрывалось, ясно чувствовала только Алина. И от этого по ее щеке снова проскользил влажный холодок. Она не могла определить, что именно заставляло ее тихо плакать. Ведь все, что она ощущала с каждым распахнувшимся ей пониманием, - лишь красоту. Но чем больше ей открывалось, тем больше она чувствовала непреодолимую кротость – молчать. Молчание постепенно становилось ее новым таинством, новым порядком, новым законом.
- Но все же вы не умерли, - возразил Радий.
- Ты будто расстроен этим фактом, друг мой, - снова рассмеялся Антон Владимирович. Чем дальше, тем больше в его смехе, во взгляде мелькали растерянность, неудобство за что-то страшное для любого человека, но обыденное и даже высокоэстетичное, высокоморальное для моллюска. Особенно моллюска, ранга Антона Владимировича – одного из первых начал, что осталось этим началом, не кочуя из человеческой жизни в жизнь в забытье о своей сути, а лишь отчаянно и неуклюже отыгрывая перерождение через человеческую вуду-брошь на своем моллюсочьем теле.
В ответ Радий лишь молча посмотрел на него со всей обидой от того, что по-настоящему пережил потерю нового старого друга.
- Антон Владимирович, - перешел к делу Радий, - мы пришли сюда не только за вами, но и за ответами на множество вопросов. Мы подошли к разгадкам, но, стыдно признать, так и не разгадали.
- Ладно, - тяжело вздохнул Антон Владимирович. – Шутки в сторону. Сейчас понимание возникнет не с каждым из вас, но это неизбежно. Издержки волеизъявительного производства, так сказать. То, что вы подошли к разгадкам, - уже большая победа. То, что не разгадали, - не ваша слабость, а заслуга Амона. Он создал совершенство, которое способно быть оружием и испытанием тончайшего порядка в зависимости от силы применения. Именно оно лишило силы Свет, заставило меня испустить дух на распятии, не позволило вам отгадать природу этого флюида.
- Мы едва вспомнили, что сила моллюска в вере, - признался Радий.
- И как же все-таки удивительно, действует флюид Амона, что вы не догадались хотя бы взглянуть на то, что предлагает словарь антонимов.
- Это очевидно и без всякого словаря – неверие, отсутствие веры, - возразил Радий. – Но неужели?..
- А теперь представь, - шепотом перебил его Антон Владимирович, - какова сила этого неверия, что вы даже не смогли поверить в очевидное. Что самое страшное оружие против всякой веры – это ее отсутствие в сердце; сомнения.
Повисла тишина.
- Но ведь вера не может быть необоснованной, - начал было Радий, но резкий истерический смех Антона Владимировича перебил его.
- Теперь даже я поражаюсь, насколько не в коня корм, - закрыла лицо рукой Алиса.
- Знаешь, ты абсолютно прав, - пришел в себя Антон Владимирович. – Обоснования для веры необходимы человеку. Но проблема в том, что ты, друг мой, в первую очередь - моллюск.
- Пока я ощущаю себя человеком гораздо больше, чем моллюском, - разозлился Радий.
- Не ощущаешь, а боишься верить, - улыбнулся Антон Владимирович. – И по вере твоей тебе воздается.
- Я в восхищении, - мельком перевел он взгляд на Амона и снова повернулся к Радию, рассматривая его, как лабораторный образец блестящей работы черного флюида. Радий прочитал в глазах Антона Владимировича отдельный восторг, что сильнейшему воздействию неверия подвергся создатель иного флюида, призванного сохранить память и веру сквозь века.
- Кто бы сомневался, что ты снова предашь, - смотрела в пустоту Свет.
Она не выражала ничего, кроме смирения с оглушительным поражением. И это безысходное повиновение медленно, беспощадно убивало ее прежнюю, расползаясь по тусклому пространству души, покинутому светом, словно тьма, что окончательно захватывала освободившуюся территорию, устанавливая на ней новые порядки.
- Нелепо предъявлять претензии тому, кто никогда не занимает ничью сторону, - ответил Антон Владимирович с тихим и аккуратно-медленным разъяснением, какое обычно слышишь от родителя, мягко наставляющего уже взрослое, но вспыльчивое идеалистическое дитя.
- А ведь мы пришли на верную погибель – лишь бы воспользоваться ничтожным шансом спасти тебя, - Свет, трепетно ощупывая, вращала чашку с чаем, словно касаясь ее, как последней опоры.
- И в итоге ты сама чуть не ушла в небытие по собственной воле! – впервые вспылил Антон Владимирович, но тут же взял себя в руки.
- О каком предательстве ты смеешь говорить, если веками предаешь святое – свою любовь? – добавил он сквозь зубы. – Страшнее вероломства нет.
- Катись в могилу со своей гребаной психотерапией, - Свет пичкала ненавистью каждое слово до отказа, будто трещащий по швам мешок.
- Благодарю за заботу, но я только что оттуда. Буквально, - сдержанный тон давался Антону Владимировичу нелегко. От этого местами в словах проскальзывал излишне разъясняющий тон. Не столько в адрес собеседника, сколько для самого говорящего. Такая незначительная нелепость уводила от трагизма в пустяковое отношение к ситуации. Без обесценивания, а с приглашением к легкому взгляду и решению. И, похоже, это еще больше раздражало Свет.
- Сейчас мы все, а особенно вы двое, - демонстративно посмотрел он на Свет и Амона, - попытаемся сделать нечто грандиозное. Настолько великое и неподъемное, что едва возможное. Но общими молитвами - все же допустимое, - усиливал он сарказм, не скрывая своего раздражения. – Не пойти войной друг на друга, не создать противоположные цивилизации, не продемонстрировать преданность творческой природе всякого моллюска. Нет. Всю эту эпичность мы оставим. На время, - утихомиривал он пространство поглаживающими жестами. – Ваш божественный диалог подарил достаточно великолепия этому миру. Настолько разнообразного от края до края, что мир, утопая в разнообразии, никогда не сможет оценить широты дара. Но вы так и не смогли договориться на вашем родном языке. Сегодня нам предстоит самое сложное, что мучительно сложнее войн и цветущих цивилизаций. Поговорить. По-человечески.
На мгновение воцарилось молчание. Гораздо более скорбное, чем то, что случилось от убедительной смерти Антона Владимировича. Ведь двое хоронили свою гордость и божественное начало.
- Как верно заметил Радий еще в усадьбе, вы перепробовали все. Кроме разговора. Находясь на тверди, разрешая вполне земные конфликты и недопонимания, непозволительно глупо не воспользоваться ее главным инструментом.
Свет тяжело вздохнула и впервые искренне попыталась чуть остыть, сделав глоток чая. Но тут же с брызгами выплюнула обратно. Чашка пролетела в миллиметре от Радия и звонко разбилась о стену.
- Опять ромашковый?! – стреляла она глазами то в Антона Владимировича, то в Амона. – Вы в издевательском сговоре!
- Да, мы в сговоре, – развел руками Антон Владимирович, саркастично обыгрывая очевидность. – Но не в издевательском. В обычном. Но я предлагаю это обсудить. И, кто знает, может быть тогда сговор перестанет быть сговором, - раз пять карикатурно подмигнул он.
- Мне нечего обсуждать с двумя предателями! – вскочила Свет. Очередная волна сопротивления заставила ее дрожать. Алина не могла не заметить, как Амон, не подавая вида, тонул в нежности. Он не столько тайком смотрел на нее краем глаза, сколько прислушивался к ее трепету, беспомощному и отчаянному. Амон впервые наблюдал Свет в абсолютной слабости. И, к собственному ужасу, чувства, успевшие покрыться прахом времени и настойчивой безответности, вспыхнули с новой силой.
Ее всплески уже воспринимались всеми привычно, но, когда Антон Владимирович ударил кулаком по столу и резко встал в ответ - не дрогнул разве что Амон. Тот, усевшись поудобней, с нескрываемым интересом принялся неторопливо рассматривать оппонентов.
- Научись уже давать людям шанс! – голос Антона Владимировича взорвался нечеловеческим басом, не оставив от тенора и следа.
Свет в молчаливом раздражении резко села обратно.
- Классическое начало человеческих диалогов, - тихонько прошептал Радий, устало поведя бровью.
Ровно за то время, пока Антон Владимирович возвращался на место, всякий гнев бесследно покинул его.
- Пока я не узнаю, что это за черная дрянь, которая лишила меня силы от одного только прикосновения, и из чего она сделана, я отказываюсь вести диалог, - сложила руки Свет и откинулась на спинку кресла в демонстративном ожидании.
- Присоединяюсь к вопросу, - робко добавил Радий. Алхимический интерес придавал ему смелости. – Выходит, это флюид неверия? Но как вы его создали?
- После «больных ублюдков» как-то поздно переходить на вы, - под безразличностью Амона неожиданно показался сарказм.
- Я не собираюсь извиняться за свои слова, - решительно ответил Радий. – Ничего чудовищней в жизни не видел.
- Вы ошибочно приняли мое напоминание за призыв к извинениям, - сквозь толщу флегматичности едва слышалось полное согласие не столько со словами Радия, сколько с его взглядом на ужас, что творился между ним и Свет.
- Я не против перейти на ты, - кивнул Радий и принял тот нетерпеливый, но сдержанный вид, какой возникает у всякого юноши, жадного до глубинных тайн.
- Это не секрет, как многие могли подумать, - спокойно начал Амон. – Нет смысла прятать оружие, если им же уничтожено все то, что могло бы ему противостоять. Вы, как и все остальные на тверди, прекрасно осведомлены о нем, но не об истории его создания. Хотя я ее никогда не скрывал. Ваши попытки отыскать мой флюид – подтверждение тому, что спрятанное на поверхности – спрятано надежней всего. Вы подобрались к самой сути, побочно открыв тяжеловесные тайны мироздания, но так и не увидели простого и очевидного. А если и увидели, то не прочувствовали. Не поверили.
- И в этом нет вашей вины, глупости или недостаточной проницательности. Просто я создал совершенство, - в последних словах прозвучала не гордость, но почтение, благодарность к той субстанции, тому явлению, в каких Амон все же нашел успокоение, зыбкое, но тяжелое и усталое.
- Сразу после окончания войны я стал главным художником тверди. Как следует честному художнику, я изображал на полотне то, что было на душе. Все это время я лелеял цивилизации, каждая последующая из которых все больше пренебрегала святыней, которую воспевало былое общество во главе с его блистательным главнокомандующим, - указал он широким жестом на Свет. И в этом жесте не было ни капли сарказма, но, судя по выражению Свет, она восприняла его как издевательскую насмешку.
- Чем больше люди беднели верой, - продолжал Амон, - тем сильней становились их сомнения. Которые требовали новой культуры и нового мировоззрения, чтобы порождать - новые сомнения. Чем я в самозабвенном творческом порыве и занимался все это время. Если вера преданно неотделима от души человека - где зарождается, там и гибнет; то сомнение, как хитрая змея – так и норовит уползти к более сильному хозяину, прихватив с собой часть духовной силы человека. Так я начал собирать серпентарий человеческих слабостей, которые оказались гораздо более мощной силой, чем я ожидал. Способной обезоружить самого светлого из ангелов предвечного, - снова взглянул он на Свет. – Стоило только ангелу коснуться ткани, пропитанной флюидом неверия. Коснуться не кожей, но щупальцем веры.
- А… А что делали с флюидом вы? – запинаясь от страха услышать ответ, спросил Радий Антона Владимировича.
- Принимал ванну, - не без смущения ответил тот. – И попросил Амона пустить его по щупальцам, ну… чтобы наверняка.
- Наверняка что? – глаза Радия ширились от ужаса, как и глаза Свет.
- Испытать смерть, хоть сколь-нибудь близкую к настоящей. Или настоящую, если повезет, - Антон Владимирович будто пояснял очевидный пустяк.
- Если повезет?! То есть Амон не насильно вас распял? – Радий переглянулся со Свет и нашел в ее глазах тот же шок, какой испытывал сам.
Амон закатил глаза и вздохнул с глубоким раздражении.
- Ну что вы! Я его долго уговаривал, - добродушно улыбался Антон Владимирович. – И Егор вовремя подсобил. Отпел по-братски! - довольно потрепал он Егора по плечу.
- Беру свои слова обратно, - таращился Радий на Амона и Свет. – Вы здесь определенно не самые больные.
- А ты, получается, хотел убить Антона Владимировича? – взгляд Радия округлился еще сильней в сторону Егора.
- И да, и нет, - спокойно отвечал тот. – Моллюски уровня Антона Владимировича не знают опыта смерти и перерождений, как люди, хотя очень к нему стремятся. Моя же задача – молитвами и ритуалами помочь им как можно более по-настоящему умереть.
- То есть ты не по-настоящему его хоронил? – уточнил Радий.
- И снова: да и нет, - ответил Егор. – Во время церемонии мне прежде всего самому важно поверить в то, что он умирает, как и всем остальным, кто в ней участвует. Поэтому, чем лучше я отдамся роли, тем качественней будет смерть Антона Владимировича.
- Минуточку! – закричал Радий. – Меня он уверял, что боги тоже смертны! Там! В лифте отеля!
- Друг мой, я убеждал тебя, чтобы ты уверовал, а я в нужный момент любезно мог воспользоваться твоим страхом за меня, - в совестной карикатуре объяснял Антон Владимирович. – Иначе моя смерть не была бы столь реалистичной для меня самого.
- Прошу простить меня за столь жестокую манипуляцию, - пожал он плечами. – Обычно я не злоупотребляю чувствами ближних.
- Как же, - зло хмыкнула Свет. - Выходит, это все был спектакль? И начался он еще в отеле.
- Или раньше, - предположил Константин.
Свет встала и принялась в задумчивом негодовании ходить по зале.
- Тот странный момент с мушкетоном и твоим невидимым щупальцем на курке, которое нелепо спасло меня от выстрела, - Свет со злорадно-разоблачительной насмешкой смотрела на Антона Владимировича.
- А мне твой жест показался милым. Хоть и глупым, - она продолжала ходить по зале, но уже быстрее и нервозней. - У меня закралась мысль, что ты наконец становишься нормальным.
На последнем слове Антон Владимирович не сдержался в выражении крайнего дискомфорта на лице, будто представил, как ничтожны его шансы поместиться в спичечный коробок, и от этой невероятности ему стало слегка совестно, но иронично. Он едва заметно прикрыл лицо рукой, чтобы еще больше не злить Свет.
- Изысканный мушкетон в твоем стиле был отдан в кривые руки консьержа, который промазал бы, даже если б стрелял в столб в упор, - Свет перевела внимание на Амона, но затем снова развернулась к Антону Владимировичу.
- А твое щупальце не столько сдерживало курок, сколько подавало сигнал через тот странный кремень? О том, что мы на месте.
- Не совсем, - вздохнул Антон Владимирович. Его вид постепенно делался усталым и разочарованным от того, что, пережив столь долгожданную смерть, он, стремительно теряя послевкусие заветного опыта, был вынужден вновь вернуться к неиссякаемым страстям заблудших душ.
- Кремень считывал параметры моей силы, чтобы Амон подготовил для меня действенную формулу флюида. Ему пришлось изрядно увеличить концентрацию и похлопотать об объемах. Затратная получилась церемония, но какая кристальная – чистая, - упоенно вспоминал он с печальной улыбкой.
- И да, в какой-то степени кремень послужил сигналом к захвату. Хотя для этого прекрасно подходят телефоны, - пожал он плечами в равнодушной грусти, какая свидетельствовала о том, что последние остатки шлейфа благополучно рассеялись.
- Это не все зайцы, которых я тогда убил, - махнул он рукой, мол, к чему ворошить прошлое.
- Дай-ка угадаю, - потерла подбородок Свет. – Одним из них было лишение меня силы? Чтобы я наконец сдалась Амону, спасая тебя?
- Чтобы вы наконец поговорили, - настаивал Антон Владимирович, не отрывая от нее изнеможденного взгляда. - По-человечески.
С минуту все моча переваривали сказанное и услышанное.
- Это все зайцы? – спросила Свет, на что Антон Владимирович глубокомысленно промолчал.
- Мы оба утонули в жажде мести, - неожиданно призналась Свет, - но он потопил в ней мир, - добавила она сквозь зубы, указывая на Амона.
- Ты, вероятно, очень удивишься, но я не искал ни мести, ни зла, - спокойно и вдумчиво отвечал Амон. - Я лишь жил в том состоянии души, какое подарила мне судьба. Среди людей есть творцы двух типов. Одни изображают фальшь, живя в суетливом страхе и стремлении угодить высшим силам: капиталистическим или божественным – кто до чего дотягивается душевным взором. Вся их деятельность богоугодна. Но кому должен угождать бог, кроме себя и своей свободы? А истинный художник – никто иной, как бог. И не важно, где он себя находит, в теле человека, моллюска или вовсе вне всякой плоти.
В меланхолично синих глазах Амона удивительным образом сочетались чистота, граничащая с невинностью, и ледяной холод жестокости.
- Но вам ли не знать, что ни один из нас не способен быть лживым художником? Мы можем лгать людям, друг другу, но не себе. А если порой и получается, то самообман не долог и невыносимо мучителен, - на последних словах Амон глянул на Константина, а затем перевел пристальный взор на Свет.
- Так ты романтизируешь свое предательство? – надменно вздернула подбородок она.
- Я не стремился к этой роли. Я просто жил с болью. Как мог. Без чувства вины или гордости за свою рану. Если я что-то искал, то не месть, а противоядие от отравляющих чувств, лекарство от боли. Как это делала ты. Как это делает всякий в этом мире, кем бы он ни был – человеком или предвечным. Высшее противоядие – искусство. А высшее искусство творится на полотне тверди.
- Цивилизация за цивилизацией ты уничтожал все то, что мы создали, - шипела Свет.
- Ты создала. Но не уберегла, - хладнокровно отвечал он. - Я лишь писал новую картину бытия. Так же честно и единолично, как ты. А то, что ты не нашла в ней красоты – такая же единоличная вкусовщина, как и твое правление.
- Какая может быть красота в хаосе, страданиях и покинутых богом сердцах?! – ударила по столу Свет. Она приблизилась к Амону и с жадным отчаянием пыталась отыскать что-то в его глазах. Но те смотрели по-прежнему холодно и невинно.
- Позвольте, я вмешаюсь? – застенчиво прокашлялся Константин.
В ответ воцарилась внимательное молчание.
- Не мне широко судить о страданиях, - начал он. – Судьба была ко мне благосклонна. В этой жизни я не знал нужды, болезней, войн. Все мои страдания сугубо сердечные, лирические, - усмехнулся он на последнем слове. – Кто-то непременно увидит в них праздность, слабость, избалованность. Возможно, когда-то я был бесстрашным воином, но в этот раз боле всего я страдал от странной меланхолии, что была душевным призывом к тому, чтобы поверить себе. Выходит, главной моей тяготой был флюид неверия…
- И вы первый из нас, кто преодолел его, - перебила Алиса.
- А как же вы? На вас он даже не подействовал, - возразил Константин.
- В том и суть. Я переболела этой болезнью в наши лучшие времена. Потому и была самой слабой из восьмерки. Но вы преодолели неверие в разгар эпидемии. Я лишь застала момент вашего исцеления, чуть не спугнув его. И какова сила вируса, что, уже будучи здоровым, вы отрицали собственное здравие, принимая его за недуг! – поразилась Алиса.
- Так вот, - продолжал Константин. – Я вел не столько к тому, что глухота и слепота к божественному в человеке – главная хворь всего человечества, а к тому, что…
Он замялся, нахмурил брови, будто храбрясь, выпрямился, оглядел всех и сказал:
- Я вижу красоту темных времен. И ничего не могу с этим поделать. Возможно один из ваших людей в сером был прав, - посмотрел он на Амона, - и я самый настоящий дезертир, или болен стокгольмским синдромом, или еще хуже – черный флюид поразил меня насквозь. Одно лишь могу сказать – красота страданий не в моменте отчаяния, а в процессе их преодоления. И в освобождении – именно в нем открывается великолепие и ценность пройденных метаморфоз, которые подарили тебе… страдания. Эта красота не в пышных дворцах, а в богатстве души, что познала не только расцвет, но и увядание. Оттого всякая радость ценней, а пред горем все меньше страха. И не видится оно уже горем, а неотъемлемой частью жизни, что идет своим чередом, звенит и светом, и тьмой, и всем, что меж ними.
Константин крепко задумался, затем поднял взгляд на Свет.
- Лишь тот не видит красоты в преодолении, кто бежит от препятствий из малодушия иль прочего страха, - эти слова давались ему с трудом, словно он сам преодолевал нечто страшное, произнося их прямо в глаза Свет. – Бегство от горя понятно и простительно на мой взгляд, но бежать от любви может только самое покинутое богом сердце.
Свет посмотрела на Константина испепеляющим взглядом, какого не заслуживал еще никто. Ненависть проходила по ее телу волнами дрожи и покрывала лицо мелкими капельками пота. В этот момент Свет показалась Константину хоть и самым любимым, но невероятно жалким существом. Впервые он испытал к ней отвращение, хоть и прорвавшееся сквозь давнюю любовь. Он ни на секунду не отвел взгляда, выдержав весь накал.
Свет в оглушительной ярости ударила по столу, с грохотом откинула стул и выбежала из залы. Несмотря на бушующий рассвет, в зале будто повис сумрак вместе с молчанием.
- Признаюсь, не ожидал, - с тяжелым облегчением вздохнул Антон Владимирович, - но именно ты задел ее за самое больное.
- Я никогда себе этого не прощу, - прошептал, глядя в пустоту, Константин.
- Глупо и бессмысленно винить себя за причинённую боль во имя исцеления, - ответил Антон Владимирович. – Она сама дотянула до тяжелого состояния.
- Я не знаю, куда она может пойти, но выпускать ее в таком состоянии одну – плохая идея, - забеспокоился Радий. - Свет сейчас слабее любого человека. Хотя бы потому, что ни разу им не была. Она может замерзнуть, заболеть, не рассчитать силы, проголодаться в конце концов.
- Ты прав, - согласился Амон.
Он дал охране команду на своем браслете, но спустя несколько секунд в его глазах впервые мелькнула растерянность:
- Она ушла.
Амон решительно направился к выходу, бросив лишь: «Я сам ее найду».
Глава 16. Разговор
Свет не пришлось долго искать. Она тихо сидела возле одного из надгробий с высеченной в граните женщиной, запечатленной лежа в крепкой усталости и отчаянном покое. Спящую укрывали пышные каменные полотна, создавая гнет вечного сна, с виду невесомого, будто существующего лишь в эфемерной памяти или воображении, но всем хорошо известного тяжестью, от которой из смертных еще никто не пробуждался.
Амон молча расположился напротив Свет, прислонившись к колонне склепа, и засмотрелся. Наконец они остались наедине в обессиленном спокойствии. Солнце поднималось выше, проступая сквозь обнаженное дерево, и покрывало лицо Свет дрожащей ветвистой вуалью. Время от времени облака мягко прерывали лучи. От этого эффекта красота Свет становилась то ослепительно-яркой, то слегка щадила сердце Амона.
- Не самое лучшее место для размышлений, - начал он. – Тут холодно. Ты можешь заболеть.
Свет посмотрела на него одновременно внимательно и отстраненно, но ничего не ответила. В ее легком, умиротворенном взгляде читалась оглушительная грусть. С которой она уже не боролась, а лишь смиренно осваивалась в ней, как в неизбежном заточении.
- Все так хотят нашего разговора, - спокойно рассуждала она, глядя на просторы некрополя. – Будто знают, что именно я должна сказать.
- Главное, чтобы этого хотела ты, - ответил Амон. – Остальное не важно.
Свет снова замолчала.
Чем выше поднималось солнце, тем больше согревался воздух, но рассеивалась нежность ноябрьского утра – того мистического перехода из ледяного мрака к бесцеремонному свету. Будто день отбирал всякие права у тайн быть тайнами, оставляя им для сокрытия лишь прозрачные тени.
- А ты хочешь? – спросила Свет.
- Раньше я ни за что не смог бы тебе этого сказать. Но время растворило всякую гордость, как и инициативу. И желания. Я так устал добиваться твоего внимания твоими же методами, что перегорел. И теперь не уверен, что все еще люблю тебя. Кажется, это чувство мне больше не доступно ни в каком виде, даже в той соревновательной гордыне, какую мы с тобой устроили, не желая друг другу уступать. Но я ощущаю почти физическую потребность поговорить с тобой.
На слове «физическую» Свет словно резко сделалось нестерпимо – она едва заметно дрогнула от боли и, нахмурившись, закрыла глаза.
- Ты когда-нибудь видел меня в платье? – неожиданно спросила Свет.
Амон растерянно задумался, искренне не понимая, к чему этот вопрос.
- На приемах, вечерах, балах. Хоть где-нибудь, когда дамам должно одеваться в дамское: с открытым декольте или в облегающее формы, а господам – в мужское? – направляла его мысль Свет.
- Признаться, я уже и не помню, - недоумевал Амон. – Честно говоря, мне всегда было плевать, во что одета самая прекрасная девушка из всех, кого я встречал.
На последних словах Свет печально улыбнулась, и в воздухе словно что-то загудело от ее терзаний, все еще тщательно спрятанных, но столь невыносимых, что собеседник мог ощутить их кожей. Слова Амона были для нее самой сладкой музыкой, которая, однако, подобно волне, вдребезги разбивалась о невидимую, но жестокую своей несокрушимостью скалу.
- Тебе не нравятся платья? Так это не проблема. Я тоже не любитель рюш и цветочков – еще больше терялся в абсурде Амон. – Или… Ты идентифицируешь себя как?.. – осторожно предположил он.
- Ох, избавь меня от этой гендерной шизы! – перебила его Свет, поморщившись.
- Ладно, я просто уже не знаю, что думать, - пожал он плечами.
Чем нелепей становился разговор, тем больше Свет дергала коленкой. Спустя пару тяжелых вздохов она резко встала. У нее был отчаянный вид, но Амон еще ни разу не видел ее столь очаровательной. И это читалось в его глазах. Он смотрел на нее так, будто взгляд мог обнимать или хотя бы держать за руки. Но телом оставался невозмутимым.
- Ты сказал, что я самая прекрасная девушка, - ее губа дрогнула. – Но я не девушка, Амон, - тихо сказала Свет, но это признание прогремело, словно гром.
- А кто? Парень? – повел бровью Амон. Он явно удивился такому повороту, но не шокировался.
- Я же просила тебя оставить этот бред! – злилась она.
- Да я не понимаю, о чем ты! – возмутился Амон. – Скажи уже прямо!
- Я бесполое существо, лишенное каких-либо гендерных признаков! И всегда такой была. Просто скрывала так хорошо, что об этом не догадывался даже Антон Владимирович.
Каждое слово давалось Свет тяжело, и по щекам катилась уже не первая слеза.
- И моя гордыня не в том, что я всех отвергаю, а в том, что я посмела мечтать о земной любви, не будучи человеком или моллюском. Я гонец предвечного – и только. Светлый всадник, призванный поднимать падших от уныния, возвращать веру тем, кто ее лишился, вселять вдохновение в сердца. Я думала, что выше всего этого земного. В конце концов у меня нет гормональной системы, мое тело работает иначе. И я не понимаю, как так вышло, что я испытала любовь. И еще больше не понимаю, почему создатель сделал меня такой. Если я дух, то за что мне это терзающее чувство, что вспыхнуло к тебе? Если я способна на любовь, то за что мне такая жестокая неспособность ее выразить, прожить?
Все это время Амон смотрел на нее, ничуть не изменившись в лице. Он будто не слышал, но слушал ее голос.
- Ты не поверишь, но мне и на это плевать, - ответил он. – Я вроде тоже мало напоминаю озабоченного самца. Мне просто всегда хотелось мира с тобой. И иметь возможность тебя обнять, оставшись при этом в живых. Я слишком стар для страстей. Слишком истерзан безответностью. Я лишь хочу союза наших душ.
- Но я так не хочу! – Свет развернулась и быстро зашагала к выходу.
- Действительно странно, что что у тебя нет пола. Мне всегда казалось, что такие истерики – исключительно женская особенность, - неспеша отправился за ней Амон. Он не мог сдержать улыбки от того, что просто наслаждался их уединенным общением, пусть сложным и даже драматичным.
- То, что ты сказал, - отвратительно! – развернулась она и ткнула ему пальцем в грудь.
- Что? Традиционный патриархальный взгляд тебя тоже раздражает? Я уже не знаю, что и говорить, - рассуждал он.
- Ты даже не представляешь, как ты меня бесишь! – снова развернулась Свет и поспешила. Она делала вид, будто вовсе не оглядывается, боковым зрением проверяя, идет ли за ней Амон, а лишь смотрит по сторонам.
Они уже давно вышли за территорию кладбища и перешли улицу.
- Долго мне еще тебя преследовать? Может, просто вернемся ко мне и продолжим в более спокойной обстановке?
Чем дальше он смотрел ей вслед, тем больше исчезала его неуверенность в любви к Свет, а то, что так волновало ее, казалось сущей мелочью.
- Что ты хочешь, Амон? – резко развернулась она и в беспомощной ярости посмотрела ему в глаза.
Он очень старался, но не мог не улыбаться.
- Будешь ли ты мне так тепло и нежно улыбаться, когда захочешь большего? Того, к чему неизбежно ведет любая человеческая любовь между мужчиной и женщиной?
Она хотела сказать что-то еще, но Амон ее перебил.
- Да понял я. От твоих уточнений мне снова хочется улыбаться. Они слишком нелепые и милые в своей романтичности. Прости.
Он попытался подойти к ней ближе и приобнять, но Свет отпрыгнула назад и с самым драматичным видом, на какое только было способно ее лицо, подняла толстовку.
- Как тебе понравится такое, а? – с вызовом спросила она. Ее нижняя губа подрагивала, а по щеке снова скатилась слеза.
Лицо Амона выражало замешательство, но далеко не то, какое ожидала Свет.
- Мой любимый размер, - потер он подбородок, сохраняя приятное удивление. – Я не против продолжить созерцание прекрасного, но на твоем месте я бы не стал демонстрировать грудь в общественном пространстве.
- Ты имеешь в виду ее отсутствие?! – злилась она, еще выше подняв толстовку.
- Я думаю, тебе лучше самой на это взглянуть, - озирался по сторонам Амон, убедившись, что свидетели – лишь проезжающие мимо машины, которые уже начали сигналить одна за другой.
- И, как только убедишься, пожалуйста, прикройся. Ты создаешь аварийную обстановку, - неторопливо, но настойчиво рассуждал он.
Свет недоверчиво опустила взгляд. Раздраженное сомнение тут же сменилось испугом, а толстовка в мгновение опустилась обратно.
- Но…, - растерянно хлопала она глазами.
- Я сам ничего не понимаю, но давай обсудим это у меня, - Амон аккуратно взял ее за руку и нежно, но деликатно повел за собой.
- А…, - со стыдливым ужасом указала она взглядом вниз и подняла обратно на Амона еще более смущенные глаза, раскрасневшись.
- О, нет. Первичные половые признаки мы точно не будем проверять здесь, - не без сарказма настаивал он.
- Мы?! – возмутилась Свет, ударив его по плечу.
- Сегодня я получил от тебя рекордное количество ударов, - высказал он и добавил, - но не могу сказать, что мне не понравилось.
В ответ последовал лишь еще один слабый толчок.
***
- Как это понимать? – сходу выпалила Свет, ворвавшись в залу и натянув толстовку на груди.
От увиденного ей на мгновение стало совестно, но она не подала вида и все так же настойчиво и рассерженно продолжала сверлить Антона Владимировича взглядом.
Антон Владимирович был один. По комнате едва слышно лилось меланхоличное пианино. Совершенно не понятно, откуда доносилась музыка. Казалось, будто она казалась. Он сидел в глубокой задумчивости с закрытыми глазами, сложив руки на белом глянцевом столе, и что-то записывал на листке бумаги кончиком выпущенного из спины щупальца. Вместо чернил оно рассеивало на бумагу блестящую нежно-лиловую субстанцию. Та, частично отталкиваясь от поверхности, распылялась в воздухе облаком блесток. С чарующей красотой оно парило в солнечных лучах, создавая гипнотическую, но до нелепости противоречивую картину. Было в ней что-то ужасно инфантильное, но отчаянно тоскливое – не взрослое, но вечное. Переливающееся, словно наивная детская греза, облако будто так же наивно пыталось уравновесить, прикрыть что-то беспросветное.
Свет показалось, что она прервала таинство старика, который уже давно ушел в детство, только сохраняя взрослый лик. Таинство смирения со слишком долгой и уже давно понятной жизнью, от которой осталось единственное не спасение, но обезболивающее – отчаянное и бессовестное детство. Но не человеческое, а детство моллюска.
Вопреки ожиданиям Свет, Антон Владимирович охотно и живо прервался. Музыка замолкла, щупальце ушло в спину. Приглядевшись, он ошеломленно снял очки и подошел к ней ближе, искренне не понимая, о чем речь.
- Признавайтесь! Это же ваших щупалец дело! – настаивала она.
Он медленно подходил ближе, удивленно всматриваясь.
- Рождение Венеры, не иначе, - прошептал он, взяв ее за плечи и посмотрел в глаза тем взглядом, каким всякий любящий родитель смотрит на ребенка в день совершеннолетия или на выпускном балу, - полными блеска глазами, которые одновременно блестят об одном. О счастье, что придется испытать новоиспеченному взрослому и о горе, что придется познать ему на этом полном надежд пути.
- Это не я, Свет, - радостно шептал он.
- Это ты, - он крепче сжал ее плечи. – Ты стала женщиной.
- Выходит, ты знал о моей тайне? – недоумевала она.
- Конечно, знал, - обнял он ее. – Но кто я такой, чтобы вмешиваться в чужие тайны?
- Как это произошло?
Антон Владимирович чуть нахмурил брови, что-то старательно вспоминая. Свет волнительно переминалась с ноги на ногу от нетерпения, не сводя с него глаз. Ей казалось, будто эта мгновенная пауза длилась бесконечно.
- Это случилось, когда я восстанавливал тебя, - наконец ответил он. - Но я здесь абсолютно не причём. Хотя бы потому, что в тот момент сам был еле живой. Я всегда реставрирую объекты, согласно их исходной сути. Это не я изменил тебя, это ты изменилась. Когда ваши взгляды встретились, ты признала и приняла свою любовь так смело и открыто, насколько это было возможно. Порой, такие вещи мы позволяем себе только в последние мгновения жизни. Что ты и сделала. Тогда-то в тебе все поменялось вслед дозволению.
Свет долго смотрела ему в глаза, порываясь что-то сказать, но с каждым порывом все больше терялась. В счастье, в смятении, в страхе от того, что не знала, что делать со сбывшейся мечтой, в которую не верила всю жизнь, и не одну. Но стоило поверить лишь раз…
- А как же моя сила? Она теперь не вернется? Я теперь человек? – наперебой спрашивала она.
- Радию я еще мог бы простить такие вопросы, – улыбнулся Антон Владимирович. – Ты еще не поняла?
- За то, чтобы быть женщиной я заплатила силой, - поникла Свет.
На это Антон Владимирович лишь по-доброму усмехнулся, но в глазах проскользнуло легкое разочарование.
- Коварный мир шаблонных представлений и стереотипов, - ностальгически вдохновенно подошел он к высокому окну и засмотрелся на мрачный ноябрьский Петербург. Даже сквозь солнечные лучи город будто светился тьмой, невидимой, но ощутимой. Словно прятал огромную тайну, размером с самого себя, надежно и крепко, но та все равно просачивалась сквозь землю этим странным незримым свечением.
- Но до чего прекрасный, - мечтательным шепотом добавил он.
Антон Владимирович снова развернулся к Свет и с горечью сквозь любовь произнес:
- Как вы не поймете. Все решать вам. Крепче держитесь воли. Крепче держитесь веры. И никогда не гоните из сердца любовь.
Он слегка поклонился и вышел.
Свет подошла к столу и взяла в руки листок, оставленный Антоном Владимировичем. Ювелирной, изысканной каллиграфией переливалась поэзия.
Под карканье ворон
И звон колоколов
Я думу думаю свою.
Хоть светит солнце,
Мрачно все вокруг.
И каждый ворон - старый друг.
И каждый звон - как сердца стук.
Унылый край, покой мортидный.
Здесь брезжит свет не вопреки - благодаря
Сопротивленью мрака,
И этот мрак до глубины души любя.
Земля святых теней
И золотых лучей.
Здесь песни ангелов звучат.
Хоть светит солнце,
Вороны кричат.
И красным вновь горит закат.
И каждый демон - кровный брат.
Унылый край, покой мортидный.
Здесь брезжит свет не вопреки - благодаря
Сопротивленью мрака,
И этот мрак до глубины души любя.
- Антон Владимирович прав, - Амон подошел к Свет так близко, что она почувствовала спиной его холод. – Ты не заплатила сутью за то, чтобы стать женщиной. Вера покинула тебя до преображения.
- Она меня не покинула, - огрызнулась она. – Ее отобрал ты. И то, что со мной стало, сложно назвать преображением. Скорее наоборот.
- Хорошо. Тогда с тобой произошла деградация, о которой ты молила веками, - исправился он.
- Когда я спросил Антона Владимировича, - продолжил Амон, - зачем ему ванна с черным флюидом, первое, что он ответил – «чтобы укрепить веру». Смерть, которой он так бравирует, не была приоритетом. Лишь приятным бонусом.
- Но я не Антон Владимирович, - развернулась Свет.
- Ты сильней его, - ответил Амон. – Даже обезоруженная.
Свет снова окинула его высокомерным презрением, но что-то помешало ему вылиться в полной мере.
- Если бы вернуть твою силу было в моей власти, я бы сделал все. Но ты знаешь, что единственный, кто может это сделать, - ты сама, - сказал он.
И добавил:
- Впрочем, у меня есть пара идей.
- Где Алина? – равнодушно спросила Свет.
- Она в своей комнате. Я отведу, - направился он к выходу.
- Что? – не поверила она своим ушам.
- Она теперь живет здесь, - ответил Амон.
- Отпусти ее сейчас же! – снова в ее взгляде вспыхнула вражда, так хорошо знакомая Амону.
- Это было ее решение, - разочаровано ответил он.
- Если захочешь увидеть Алину, попроси кого-угодно. Тебе покажут. Только не сильно задерживай – она готовится к церемонии, - бросил он с ледяным равнодушием, так хорошо знакомым Свет, и вышел из залы.
***
- Я войду? – Свет с робким стуком приоткрыла дверь, прячась за ней.
- Конечно! – поспешила Алина к гостье. - Как ты?
Свет была абсолютно растеряна, как почти все последнее время. Но каждый раз ее растерянность обретала совершенно новые оттенки и даже уровни. Та, что случилась с ней в этот раз, определенно вышла на новый.
- Мы можем поговорить? – замялась она.
В ответ Алина лишь улыбнулась, демонстрируя само собой разумеющееся «да», и пригласила жестом расположиться.
Свет все еще робко вошла и села на край дивана, так заманчиво манящего комфортом и расслаблением.
- Знаешь, мне больше ничего не осталось, кроме как говорить, - призналась Свет. На ее лице удивительным и, несмотря на трагизм, в чем-то забавным образом сочетались успокоение и терзающая душу тревога.
- Так непривычно, - добавила она с волнением и рассказала Алине о своих метаморфозах.
- Хочется сказать «добро пожаловать в мой мир», - ответила Алина, - но, кажется, он теперь больше не мой.
На ее лице застыла грусть, какая обычно случается с тем, чья самая дерзкая и противоречивая мечта неожиданно сбылась.
- Мы обе стали теми, кем хотели, - в замешательстве улыбнулась Свет. - Но обе оказались не готовы.
- Если это случилось, значит, готовы, - с грустным осознанием ответила Алина.
- Ведь обе метаморфозы произошли по нашей глубинной воле, - добавила она.
- Я решительно ничего не понимаю, - призналась Свет. – Чем дальше, тем хуже. Но…
Она замялась и едва заметно покраснела.
- Но чувствую такое, чего раньше даже не могла представить, - призналась Свет. – И в душе, и… в теле.
- Самый ужас в том, что я едва могу сопротивляться этим чувствам, - нервно подергивала она замок на куртке. – Я столкнулась с тем, о чем не имею ни малейшего представления. Хотя была уверена, что мне совершенно понятно, каково это – находиться в человеческом теле. В теле девушки.
- Со мной произошло все ровным счетом наоборот, - горько усмехнулась Алина. – И оказалось, что я тоже не имела понятия – каково это.
- На меня будто накатывает огромное счастье, но это чертовски неправильно! – возмущалась Свет. – Оно ослепляет меня, заставляет испытывать ужасную слабость, какую я себе никогда не позволяла.
Алина вопросительно посмотрела на нее.
- Я питаю к Амону странные чувства, - задумалась Свет в недовольстве. – Даже не знаю, как это описать.
- Будто то, что сделал этот предатель, имеет шансы на оправдание, - с ужасом произнесла она.
- Это называется прощение, - ответила Алина.
- Я начала ставить себя на его место и не могу сказать, как бы поступила я, - Свет говорила с отвращением к самой себе.
- И понимание, - пояснила Алина.
- Люди слабы, - добавила она.
- Это я уже поняла, - перебила ее Свет, но Алина продолжила.
- А когда ты слаб физически, весьма ограничен умственно и полностью лишен магии, долгими культурными дрессировками отучен от веры, как от самой дурной привычки, то остаешься наедине со своей душой, обезоруженной, но живой. В тесных стенах человеческого тела и ума душе некуда развернуться, в отличие от царских хором моллюска, ментальных и физических. Поэтому людям приходится держать свои души в чистоте. Гораздо большей чистоте, чем держат ее моллюски при всем своем хорошо скрываемом утилитарном презрении к людям. Долго ли ты проживешь в тесной камере с грудой мусора и нечистот? Может, и долго, но в болезнях и еще большем мучении. Поэтому главная сила людей – та, что очищает душу. Она носит имя множества добродетелей. Но самые главные ее имена – прощение и любовь.
Свет молча смотрела в одну точку, не шевелясь.
- Без них люди бы не выжили при всем зле, что творит их животное начало, - закончила Алина.
- Но…
Возражение Свет прервал стук. Дверь приоткрылась, и в комнату вошел один из людей в сером.
- Церемония состоится сегодня в восемь. Антон Владимирович настаивал на том, чтобы вы подготовились как следует, - объявил он и, получив от Алины кивок, вышел.
- Ты пришла ко мне за советом, - вновь обратилась Алина к Свет. - Он прозвучит так: оставь все и насладись человеческим счастьем. Простым, как принято его называть. Это обманчивое определение. За простотой кроется богатство и глубина, на которую способны только двое. Вместе. И нюанс в том, что тебе нечего оставлять. Сила уже покинула тебя. Как – уже не важно. Прошлое с каждым мгновением уходит в небытие и живет лишь в наших воспоминаниях. В одну реку не войти дважды.
Свет порывалась снова возразить, но каждый раз слова Алины будто ставили ультиматум. И с ним Свет охотно соглашалась, окончательно разрешала себе то самое счастье. Теперь ее глаза обретали новый блеск. Не воинственный и бравый, а кроткий и чуть растерянный, боязливо вдохновленный совершенно новой и непознанной свободой, что ей открылась.
- Ты не осталась ни с чем. Судьба подарила взамен любовь. И теперь ты можешь чувствовать ее телом. Тебе казалось, что это проклятие. Но именно любовь, которая рождается и томится в сердце, а не вспыхивает пожаром в теле, - самое ценное на тверди.
Алина усмехнулась и добавила:
- Хватит вымаливать благословения у других. Благослови наконец себя сама.
- Ты права, - смутилась Свет. – Но, хочется верить, ты меня хоть немного понимаешь.
- У меня теперь так же есть то, что стремительно превращается в ностальгическое прошлое. И это не внешние события, а человеческий разум, что нещадно растворяется в золоте моллюска, - ответила Алина.
Свет многозначительно глянула на нее исподлобья и глубоко вздохнула.
- Что? Дальше будет хуже? – спросила Алина.
- Ты уже должна понимать, что в новом сознании нет хорошего и плохого, - неохотно предупредила Свет.
- И сохранять человечность становится невыносимо сложно, - добавила она, о чем-то крепко задумавшись.
- Мне надо подготовиться, - нахмурилась Алина.
- Конечно, - нехотя встала с дивана Свет, не заметив, как успела утонуть в его мягком комфорте.
Глава 17. Жаба
Алина шла по темному коридору. В высоких каменных нишах по-прежнему мерцали гигантские лампы с черным флюидом. Если первый раз они выглядели зловеще, угрожающе, то теперь Алина видела в темном свечении что-то смиренное, покойное, тихо источающее истину, все еще загадочную, но всецело окутанную намеками на неприглядность, тяжесть. Истину, которая обещала быть совсем не той, в какую всякое живое существо желает и отчаянно стремится верить.
Пышное, едва вмещающееся в широкий коридор платье шуршало таким же тревожным шепотом, как и Алинины мысли. В нем ей было не столько неудобно, сколько неловко и непонятно: к чему вся эта церемониальная мишура, глупый маскарад, хоть и утонченный, завораживающий своим величием, изыском?
Получается, истина сильнее веры? – думала Алина. Или же вера обретает силу, когда сердце устремляется к истине?
По темному коридору Алину сопровождали пять незнакомцев. В троих она узнала оставшихся из восьмерки. Очевидно, все это время они служили Амону. Впереди шел Антон Владимирович. Он тоже успел сменить костюм на траурно-черный. Впрочем, вид у него был под стать костюму. Алина еще никогда не видела его столь мрачным и сердитым.
Наконец, они подошли к высокой двери. Антон Владимирович остановился и на мгновение замер. Шаги утихли, шорох платья замолк. Он развернулся к ней и тяжело взглянул. Впервые она узнала в его глазах того, на чьем теле человеческой брошью покоилось тело Антона Владимировича. Его глаза почернели в страшном блеске, а в воздухе прозвучало нечто. Это был не язык и даже не звук. Однако смысл Алина поняла мгновенно и без труда.
Взгляни туда, где нет метаний
Меж светом, ложью, истиной и тьмой.
Оставь себя средь очертаний.
Простись с собой, вернись другой.
Он толкнул дверь, не отрывая пристального взгляда от Алины, словно настаивал и даже приказывал ей сделать так, как прогудели смыслы мгновение назад. И приказ был вовсе не о беспрекословном повиновении, а о достоверной, честной самоотдаче: пойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что. И всякая абстракция в этом посыле была предельно точна.
Вслед за смыслами прогудела дверь. Ее древний, тяжелый скрип подвел ультимативную черту. В тот момент Алина поняла, что каменные глыбы коридорных стен, как и эта огромная, уходящая во тьму потолка, дверь – не современные декорации под старину, а останки тех самых времен, ушедших в небытие, как их руины, ушедшие под землю. На месте же ниш с флюидными лампами когда-то были окна.
Как только Алина вошла, дверь аккуратно захлопнулась. Было слишком темно, чтобы понять, где она находится, но постепенно глаза привыкали к густому полумраку. Повсюду свисали черные и темно-зеленые полотна, тускло горело множество свечей, но стен и потолка все еще невозможно было разглядеть. Судя по шороху платья, что каждый раз улетал куда-то очень далеко и едва возвращался изменчивым эхо, это была очередная зала. И на этот раз она казалась бескрайней.
Алина сделала несколько шагов вперед, невысоко от нее зажглась свеча, которая упала, подвешенная на небольшом канате, и своим пламенем зажгла еще несколько свечей. Некоторые из них снова спустились, зажгли новый круг и продолжили свое последовательное падение с возгоранием. Теперь совсем невысоко очерчивалась пышная люстра, размером с Алинину спальню в ее скромной двушке на окраине провинциального городка.
От этого воспоминания она вздрогнула, и поймала себя на мысли, что впервые за долгое время испытала все тот же страх, который никак не хотел ее покидать. Или она не хотела его отпускать.
Алина не боялась темноты и какой-то непонятной церемонии, о которой ей никто ничего не объяснил, даже не намекнул, чего ждать и что делать. В которой она оказалась совершенно одна в полной неизвестности. Алину не напугала вероятность вернуться в прежнюю жизнь. Но ее окинуло ледяным холодом от того, что она больше никогда не сможет вернуться.
- Что? Вот так просто? – сквозь дрожь усмехнулась она. - Я не успела сделать пару шагов, и уже простилась с собой?
В этот момент ей больше всего захотелось выбежать и догнать прошлое, уютное своей очаровательной скукой, праздной тоской о тайнах и полной уверенностью, что их никогда не разгадать – и слава богу. Останется лишь мечтать, кутаться в воздушное одеяло фантазий и наносных сожалений о невозможности познать истину. В этот момент Алина ужаснулась еще больше.
Именно теперь ей стало по-настоящему страшно: истина так манит и пугает ее вовсе не от того, что скрыта и предстанет чем-то новым, а тем, что Алина всегда ее знала. Настало время вспомнить, явить на свет то, что так долго таилось во тьме желанного забвения.
На люстре загорелся последний и самый большой круг свечей, она медленно опустилась еще ниже и подсветила огромный стол из черного мрамора. Его ослепительный, навязчивый глянец казался не камнем, а черной, липкой жидкостью.
Алина медленно подошла к столу, гладя и изучая его гладкую текстуру. В конце стола показался стул, будто его только что кто-то поставил и исчез во тьме. Алине даже показалось, что она успела заметить руки, которые в последний момент его чуть слышно придвинули. Она сочла это за приглашение и, складывая пышное, громоздкое платье, не без труда села за стол.
Снова послышался едва уловимый шорох, мелькнули руки в белых манжетах, блеснула красная запонка, - и на стол с тихим звоном скользнул поднос с увесистой газетой. Алина взяла ее в руки и заметила, что поднос представляет собой зеркало в золотом обрамлении с изысканными ручками. Она равнодушно посмотрела на свое отражение и принялась рассматривать странную прессу.
На ощупь «бумага» скорее напоминала кожу или прочую плоть. Текст на ней странно подрагивал, но не плоско, как на цифровом мониторе, а словно каждая строка, каждая буква служила неотъемлемым органом этого до мерзости живого организма. Более того, они становились таковыми, являли свою форму именно под пристальным взглядом Алины. То, что ей удавалось поймать краем глаза, - были бессмысленные каракули.
Алине стало неприятно держать газету в руках, и она с отвращением положила ее на поднос в надежде прочесть текст, не касаясь. В это же мгновение строки и буквы расползлись, разбежались по «бумаге», подобно спугнутым мелким насекомым. Но стоило Алине перебороть брезгливость, и взять мерзкую прессу обратно в руки, как текст подчинился ее фокусу.
Она откинулась на спинку стула, поймав себя на мысли, что впервые держит газету, развернула и карикатурно-классическим движением, подсмотренным в старых фильмах, смело встряхнула ее. Этот жест взбодрил издание. Теперь ни одна буква не смела дрогнуть под Алининым взором.
Она приступила к первой попавшейся статье. Там говорилось о крушении судна с сотнями жертв. Алина не успела прочесть, какого именно судна и где, как услышала свои первые чувства: оглушительное удовлетворение. Такое приятное и успокаивающее, что Алина с ужасом бросила газету на стол, нервно отряхивая от чего-то руки. Но резко остановилась, замерев. Теперь с новой волной ужаса она понимала, что, какой бы мерзкой ни была газета, она здесь не причём. Это были собственные чувства Алины. И больше ничьи.
Она снова взяла плотское издание, избегая своего промелькнувшего отражения в зеркальном подносе, и вернулась к статье. Теперь Алина уточнила: речь шла о сверхбогатых и влиятельных людях, столкнувшихся с роковой случайностью, от которой их не спасло особое положение. На секунду Алина выдохнула. С новыми деталями ее чувства показались чуть более легальными. Она вернулась к статье и перечитала.
Нет, ей, вероятно, показалось. Там четко говорилось о том, что на борту лайнера были бедняки, за деньги добровольно согласившиеся протестировать опасный маршрут через бермудский треугольник. В будущем его планировалось сделать туристическим для захватывающего, но гарантированно безопасного развлечения богачей. И снова Алину захватило благое торжество.
Она жадно читала прочие статьи, одну за другой. Во всех говорилось о страданиях и гибели людей. Отличались лишь обстоятельства и количество жертв. Но кем бы они ни были, первое, что разливалось в груди Алины, было яркое, глубокое удовлетворение, оглушающее своей честностью и непозволительностью. И только потом, будто прикрывая срам, возникало суетливо-стыдливое человеческое сочувствие, вырастающее из подлого страха оказаться на месте жертв.
Алина снова выбросила газету и закрыла лицо руками, болезненно простонав. Боль, что она испытала, случилась вовсе не от того, что неуместные чувства впервые ворвались к ней в сердце. Алина узнала в них то, что всплывало в ней всегда первым, как только всякая новость о смерти касалась ее разума. Лишь только сейчас, она не успевала прикрыть обнаженный до первозданного естества порыв моралью и догмами, созданными искусственно и вторично, чтобы спрятать, а лучше – задушить зло на корню.
Несколько минут Алина сидела неподвижно, глядя в далекую беспросветную тьму залы, где сотен свечей не хватало, чтобы хоть немного заставить ее отступить. Наконец Алина решилась посмотреть в зеркало.
- Лягушонок? – горько усмехнулась она, глядя себе в глаза. – Отвратительная, гадкая жаба.
На этих словах ее лицо в отражении стало искажаться, медленно и страшно. Кожа стала склизкой, болотно-зеленой, глаза выкатились и разошлись в стороны, подбородок надулся в огромный, омерзительный пузырь. Но, чем дальше Алина наблюдала за изменениями, тем с большей смелостью и даже жадностью смотрелась в зеркало. Вызов пристального взора вскоре сменился бесстрастием.
- Уместно ли чувство вины за то, что в великом внутреннем множестве есть тьма? Уместна ли уместность для естества? – спрашивала Алина отражение.
Тьма есть порядок, что устал,
Сбросил доспехи, одичал.
Здесь никому не комильфо
Надрывисто держать лицо.
Отвечала жаба голосом, что удивительно сочетал в себе пронзительный шепот и бас.
- Я ни разу не совершала ужасных поступков, - продолжала оправдываться Алина. – Даже плохие едва могу вспомнить.
- А ты здесь для того, чтобы быть хорошей? Вся твоя тоска лишь о похвале и одобрении человеческой стаей? – саркастично сюсюкаясь, спросила жаба.
Алина промолчала.
Поступки – это суета
Людская, скучная игра.
Чтобы тебе себя познать,
Лишь надо волю изъявлять.
Условие одно навек:
Умрет твой милый человек.
Останется лишь тень его
Удобства ради, прочего.
Таков порядок и закон.
Человек лишь видит сон,
Будто власть иметь способен
Над собою и особами.
Его природа хаотична,
Слаба, глупа и истерична.
Любая ясность далека
От такого существа.
Он не хозяин сердцу и уму.
Он не хозяин ничему.
Отражение продолжало обретать новые формы: за головой возникла пара щупалец, похожих на рога, а глаза загорелись пронзительным золотом, что впивалось бесчисленными острыми лучами в пространство, подобно сверкающим иглам.
- А кто хозяин? – спросила Алина златоглазого.
- Ты, - прогудел он. От волны в мгновение потухли свечи, тьма поглотила всё, чего смел касаться взор.
Алина лишь уповала на ощущения. И все, что она чувствовала – стремительное падение. Не вниз. Вглубь. Где нет дна, но есть предел.
- Знаешь ответ, - продолжил он фразу.
Снова шипящим хором вспыхнули свечи. Алина обнаружила себя там же, где и была. Все оставалось на своих местах, без изменений. Лишь со стола исчезли газета и зеркало.
- Отчего мне так тяжело его знать? – обреченным, едва слышным шепотом спросила Алина.
- Так легко его знать! - беспощадно раздавалось со всех сторон залы оглушительное эхо.
Громче билось лишь сердце Алины. Стоило эху стихнуть, как удары в груди принялись раздаваться наступающей тьмой. И надвигалась она из самых глубин души, повелевая сгущаться тьме внешней.
- Зеркало! – во весь голос скомандовала Алина, решительно ударив по столу обеими руками.
Послышался едва уловимый шорох, снова сверкнула красная запонка, на этот раз дерзко уколов Алину ярким отблеском в глаз. Она раздраженно зажмурилась от боли. И как только открыла глаза, перед ней лежало зеркало. Алина немедля подвинула его к себе. Оттуда ее снова приветствовала лупоглазая жаба.
Самообман очень жесток.
Что ж, продолжаем диалог.
В том, как ее наружность, полная омерзительно-звериного бездушия, выдавала неуловимо глубокие смыслы, было что-то гипнотическое.
Вспомни минувши времена,
Когда ты золотом была.
Каким стал первый твой порыв?
Что породила, осветив,
Твоя извечная душа
Так чисто, кротко, неспеша?
Чего она так честно возжелала?
Того, что не хватало ей.
Клеврета ты воображала:
Тем лучше – чем темней.
- Подожди! – прервала Алина жабу. – Я едва успеваю что-то понять.
Ну что пошли за поколенья!
Больные умственною ленью!
Если теряешься в поэзии, словно в бреду,
Я без труда на прозу перейду.
Отвечала жаба.
- Буду признательна, - кивнула Алина.
Но вместо прозы она получила от жабы сильный толчок. Он случился без всякого касания – одним лишь взглядом. Этого было достаточно, чтобы Алине на мгновение показалось, будто она умерла. От страха она закрыла глаза и боялась их открыть, лишь нехотя прислушиваясь к ощущениям. Именно они пугали больше всего. Каждое было до отчаяния и ужаса знакомым, но усердно забытым в болезненном самоотречении. Алина словно разучилась дышать, но издавала плавные импульсы, напоминающие дыхание. Тело как будто исчезло или потеряло всякую скованность, всякий вес, став легкой субстанцией, сотканной из множества состояний, мыслей и порывов, вольно, но организованно гуляющих приятным электричеством по всему ее существу. Все человеческое, что было в Алине стремительно превращалось в назойливое воспоминание, буквально физически мешающее полной свободе, словно прилипший репейник. Именно желание снять с себя колючий сорняк заставило Алину открыть глаза. И она их открыла.
Гигантская зала тонула не в свете, но в золоте. Оно не ослепляло, но густым бархатом вечности проникало в каждый уголок. Теперь Алина видела всю ее целиком. Зала была как минимум размером с Лазаревское, а то и больше. Человеческий глаз вряд ли уловил бы пределы столь огромного пространства, но Алина теперь смотрела на мир явно не человеческим взором.
То золотое состояние и золотое тело, в которых она оказалась, были точь-в-точь, как в воспоминании из самолета. Алина еще никогда не ощущала столь окончательного возвращения домой. Золотой моллюск, что так долго томился внутри нее, не показался - вышел на свет. Она наконец стала им. Он наконец стал собой.
Моллюск отряхивался от всего человеческого, одновременно, как от страшного и сладкого сна. Вместе с дрожью пространство переливалось всеми оттенками золота, будто волнами, точно зала была затоплена им, словно океаном, что излился наружу. И дрожь эта настигала тело моллюска не из презрения к человеческой жизни, но из глубинного долга вернуться к исконному состоянию, как единственному, которому моллюск хранил верность сквозь сотни жизней, сквозь сотни снов, прячась в них, будто в диковинных раковинах.
Но что-то совсем мелкое, человеческое никак не сходило с его тела, больно вцепившись, подобно занозе. Моллюск проникал своим взором и разумом в любой уголок внешнего мира и своего существа, но никак не мог найти место, откуда доносилась человеческая боль.
- Зеркало! – скомандовал на всю залу моллюск. Пространство вновь всколыхнулось золотой волной не от звука, а от светового импульса, что мгновенным бликом разошелся во все стороны.
На этот раз никто не вынес зеркальный поднос, но с дальней стены упал тяжелый занавес и обнажил гигантское зеркало. Моллюск устремил на него свой взор и увидел то, что заставило его медленно направиться в сторону отражения. Чем ближе оно становилось, тем заметней виднелась на громадной эфемерной плоти моллюска крохотная брошь в виде безжизненного тела Алины.
- Бог столь же красив, сколь и отвратителен, - произнесли бледные губы человеческой драгоценности. В словах слышался звук, но не голос, - нечто автоматическое, покинутое духом, но блестяще ему подражающее. Таким же стеклом смотрели глаза Алины на глянцевую поверхность зеркала. Казалось, если затаить дыхание, то можно услышать звон бьющихся друг о друга стекляшек: кристально чистого от жизни взгляда - и его отражения.
- Бог человечен, - добавила брошь.
Моллюск услышал в этих словах отчаянный и беспомощный человеческий страх о чуждости создателя и не стал возражать, зная: все человеческое, что есть в человеке – печать или, как любят говорить люди, травма растерянного бога, обнаружившего себя средь пустоты первым и единственным сознанием.
- Зародится ли в таком существе тьма? – мысленно спрашивал себя моллюск, смиренно созерцая собственное золото в отражении. – Она дитя его первородного страха. Так же и человек боится. Боится, что бог слаб. А бог слаб.
Моллюск дрогнул от укола в теле и заметил, как из глаз броши скатилась пара звонких слезинок. Он догадывался, что наделенная сознанием бижутерия слышит его мысли, но удивился – что понимает.
- И оттого, что не презренен к своей слабости, он истинно силен, - снизошел он до диалога. - Только эта сила поддается пониманию редкого человека. Могущество бога в том, что тот вселяет и видит красоту повсюду. Даже в слабости, в страхе, в кромешной тьме. И упивается всяким состоянием, как самый голодный демон.
Моллюск буквально прогудел на всю залу до ужаса вдохновенной жаждой. Она вонзилась тончайшими иглами в чертог на десятки метров, втягивая из него кровь жизни. Вопреки всякой логике и ожиданию, формы, краски, дух пространства не увяли, а расцвели чудотворным сиянием.
- Там, где есть разум, способный упорядочить своим взором любой хаос, - продолжал моллюск, -там, где есть сознание, чувствующее хоть даже страшную боль, там, где есть жизнь: хоть самое ничтожное бытие вопреки всякому небытию, - там есть красота и священное торжество, во имя которого бог будет продолжать познавать, рождая, всякие состояния и их бесчисленные оттенки.
Великолепная иллюминация стремительно потухла, и зала вновь погрузилась во мрак. Лишь моллюск продолжил светить тягучим золотом, словно запретив всем объектам отражать его сияние. Тягучее молчание не прервалось, но увязло в еще большей гуще смыслов:
- Для человека ужас бога в том, что богу одинаково желанны как свет, так и тьма. А одновременно ярче и таинственнее всего он сплетает и проживает их человеческими душами.
В кромешной тьме снова послышался звон слезинки.
- Не ищи в боге добра и зла, - ответил на звон моллюск. - В нем всё. Он есть жизнь, дорвавшаяся до жизни. И милосердна она только к великому разнообразию форм даже не самой жизни, а чувств и состояний, что эта жизнь способна испытать. Остальное – инструменты и пути.
- Ты не можешь говорить от лица бога, - возразила брошь.
По зале снова разлился щедрый свет.
- Ты права, - отвечал моллюск. – Я лишь первое сознание, что он от себя отделил. И здесь он проявил первое милосердие, заключив во мне свою страсть к жизни. Я описываю лишь то, что успел уловить и скромно познать, запечатлев его ускользающий облик.
- Но первое, что создал ты – тьму, – в ответе броши едва послышалось обвинение.
- Чистым порывом стремясь к первородной гармонии бога, в коей разом вспыхнула сложнейшая палитра чувств – стоило ему осмыслить свое кромешное одиночество. Только люди видят гармонию в покое и тихом счастье. Я же прочувствовал ее во всем противоречии, что испытало первое и единственное сознание, возникшее из пустоты: от торжества и нестерпимо вдохновенного счастья до ужаса, удушающего страха, беспомощности, неизбежного порыва выбраться из вселенского одиночества. Поскольку оно невыносимо.
На последних словах дрогнуло все: брошь, моллюск, пространство. Казалось, будто дрогнуло само мироздание.
- И в этом главная и величайшая милость бога к самому себе и – человеку, - продолжил он. - Все это бесконечное множество, на которое он распался, уперлось в человека. В ту форму жизни, какая может позволить себе покой и тихое счастье от глубинного осознания, что она не одинока. Люди наделены сладким чувством, что есть что-то или кто-то свыше, кто их спасет. Столкнись они с жизненной трудностью или смертью. Человек благословен уповать на высшие силы в любом лице, каком он пожелает: родитель, закон, покровитель, ангел хранитель и всегда в конечном итоге бог. У моллюска этого чувства нет и никогда не будет. Потому что моллюск помнит, что он и есть тот растерянный в одиночестве, но сквозь всю свою трагедию влюбленный в жизнь создатель. Редкий человек осознает и ценит эту милость – быть не последним в иерархии одиночества. Но каждый человек ценит красоту жизни. Иначе люди не держались бы за свое несчастное, жестокое бытие и не воспевали бы его с той же силой, с какой сетуют и проклинают.
- Метание от добра ко злу и наоборот – человеческая забава, - добавил моллюск. – Бог же творит отсюда.
Ровной с той же силой и неожиданностью, с какой Алина почувствовала толчок жабы, нечто отправило ее ни вверх, ни вниз, ни в одну из сторон или глубин, но словно все потенциальные направления ее фокуса слились воедино – в серое пространство.
Оно простиралось вне Алины и внутри нее одновременно, будто растворяя ее, как всякую границу. В нем не существовало ничего, но словно было готово к существованию в любое мгновение. Стоило лишь всецело стать вниманием, очертить образ и изъявить волю. С одной стороны, это было легко – ведь ничего, кроме внимания, в этом пространстве не оставалось. С другой – сложно: даже внимание подвергалось воздействию серой субстанции, которая норовила расщепить и его. Спустя доли секунды брошь почувствовала, как стремительно и бесследно исчезает ее хрупкое сознание. Золотое щупальце быстро вытащило его остатки, и бижутерия снова пришла в себя.
- Focus, Manus, Festus, - шепотом произнесла брошь, только сейчас понимая значение этих слов.
- Для непосвященного это самая страшная точка бытия, - пояснил моллюск. – Поэтому он никогда в нее не попадет, - добавил он.
- Именно здесь мне стало окончательно не страшно, - произнесла не брошь, но Алина. В словах послышалась ты жизнь, которой не было в стеклянном голосе мертвой бижутерии.
- Я не одна. Со мной бог, - сказала она.
- Этот бог - самое одинокое существо во вселенной. Скорее это ты с ним.
- Именно поэтому мне не страшно. Не важно, кто у кого и кто с кем. Мы есть друг у друга, и между нами целое бытие и тот, кто его создал. Я не твоя брошь. Ты не мой повелитель. Ты путь, история, что бог рассказал сам себе, чтобы стать Алиной, которой не страшно, потому, что у нее есть бог. Ты – промежуточная абстракция между двумя конечными точками. Богом и Алиной. Ты мой путь и шлейф. Легенда моей души.
Мне стало ясно, отчего моя тоска. От того, что я всегда была всем, но никем конкретно. Это тоска по границам, которые я могу лишь очертить, обозначить, но никогда не смогу по-настоящему иметь. Все, что принимало во мне форму: характер, мысль или даже тело, - было моим самым призрачным, но самым большим и крепким счастьем. Я боюсь и одновременно всем своим существом люблю серые глубины своего океана потому, что именно они хранят мою истинно единственную реальность – одиночество. Но именно она породила всю тьму вещей. Подарила Великое Сомнение в том, что
Я ОДИНОК.
То был глас не золотого моллюска, не броши, не Алины, не жабы.
На этих словах зала пронзительно сотряслась, хаотично озаряясь то светом, то тьмой, что, подобно протуберанцам выбрасывало существо с тремя ликами: жабьим, человеческим и неуловимо золотым. В световом хаосе лики сменялись, вращались, бликовали, плавились. Все существо стало похоже на вспыхнувшую звезду. Казалось, она рождалась и умирала одновременно, выбрасывая петли света, тьмы и прочей неведомой субстанции, что творила с пространством невообразимое. Она буквально листала его, как книгу, переворачивая страницу за страницей с бешеной скоростью. Уже было не понять, где золотой моллюск, где Алина, а где…
Все стихло так же внезапно, как и началось. Алина открыла глаза и обнаружила себя в полной темноте, лежащей на полу, холодном и таком жестком, что, казалось, он впивался камнем в плоть, будто норовил добраться до костей и состязаться с ними в крепости. Но никакой холод больше не мог сравниться с ледяной истиной.
- Это самая крупная и безжалостно острая песчинка, что вонзилась в мое сердце, - проговорила лишь губами Алина. – Или я превращу ее в самую драгоценную жемчужину, или она меня убьет.
Она стала медленно подниматься. Человеческое тело казалось ей тесным, но одновременно легким и дающим свободу, о которой лишь грезил моллюск и какая обычно видится людям оковами, тюрьмой. Свободу покоя в устоявшихся, крепких формах: в мраморе плоти, в тверди характера, в определенности пусть даже самой ветренной мысли, в ясности взора на столь же плотную материю, пусть даже в самой кромешной тьме - Алина нащупала стол и с таким счастьем провела по нему рукой, какое редкому человеку удается испытать хоть раз в жизни - в осязании таких же плотных материй, как и твоя.
По свету здесь тоскует тьма, а свет грустит о тьме.
Таится дух, стесненный плотью, в священной тишине.
Пусть дремлет он в покое персти,
Хоть истерзался в нем.
Он ровно так же обречен на счастье,
Как на страданья обречен.
Алина сжала угол стола, чувствуя, как к горлу подступает ком. Из-за беспросветной тьмы казалось, будто в мире не осталось ничего, кроме ее чувств, ощущений, дум и их решительной метаморфозы в столь сильный, широкий душевный порыв, что его невозможно было назвать иначе, как Festus – чистое торжество высокой воли. И изъявляла его не Алина. Она лишь была конечной, умаленной точкой, сквозь чей человеческий Focus, обретая формы, проистекала предвечная абстракция. Одинокий трепет бесконечности, вдохновенно преображая страх и отчаяние в творческий порыв, спасался в четких осязаемых очертаниях. И с любовью заточал распыленные души и смыслы в камеры материи, кротко отражающие суть заключенных, словно хрупкий зеркальный слепок.
Даю добро на времена,
Где каждый будет одинок.
Познает всякий пусть сполна
Мира этого исток.
На последних словах яркая вспышка ослепила Алину, с болью ворвавшись в глаза. Когда те привыкли к свету, она убрала руки от лица и не узнала пространство. От залы не осталось живого места. Все вокруг будто оплавилось. Материалы, смешавшись меж собой, стекали застывшими слоями. Серебро зеркала сверкающими струйками врезалось в гигантские каменные капли, словно вселяя в них жизнь, мрамор пола принял волнообразный облик, карабкаясь на стены. Предметы стали бесформенными кляксами.
Знакомый почерк хаоса — так плавился номер в Трезини.
Алина также не узнавала свое платье. Из воздушного белого облака оно превратилось в такие же стекающие по телу грязные слои мазута, став ей второй кожей.
Тело тоже казалось ей чужим. Оно заметно уменьшилось в объемах.
Лишь одно место осталось нетронутым, или же приняло прежнюю форму после – для Алины это так и осталось загадкой. Та часть стола, которую она нащупала рукой во тьме, которая осталась или вновь стала ей опорой, отзываясь на внутренний реставрационный импульс – как в усадьбе.
Алина ощутила чье-то присутствие за спиной и обернулась. Там стоял Антон Владимирович. Его лицо изображало скорбь и чуть разочарованный восторг. Одна его часть противилась рождению Золотого брата, другая — оплакивала простую девушку из маленького городка.
Однако, он собрался, почтенно поклонился и сказал:
- Твой ход.
- Я его уже сделала, - собственный голос казался Алине чужим: то ли он изменился, то ли она забыла его за время церемонии.
- Золотой час в самом разгаре. Солнце покрыло Петербург сусалью. Прекрасное, но скоротечное время. С минуты на минуту золото заалеет, и торжество сменится фаталью. На закате Амон готовит прием в честь твоей инициации. Тебе очень желательно на нем присутство…
- Я буду, - ответила Алина. – Только…
Алина осмотрела мазутные останки платья.
- Не стоит ничего менять, - убедил ее Антон Владимирович и направился к выходу.
- Подождите, - остановила его Алина прямо у бесформенного проема, бывшего когда-то дверью.
Он развернулся с внимательным и чуть грустным видом.
- Алина больше не вернется? – спросила она.
Антон Владимирович сделал паузу. Казалось, она длилась целую вечность. От этого вопроса какая-то эмоция так и норовила проявиться на его лице, но он сдерживал ее напускной задумчивостью.
- А кто спрашивает? – хитро улыбнулся он.
- Ничто человеческое нам не чуждо. Но нужно ли? – и скрылся за дверью.
Тяжесть мазута вела её прочь из залы. Проходя по коридору, Алина пропустила высокое зеркало в одной из ниш с черными лампами. Но что-то заставило ее вернуться.
Мазутная масса, хаотично облепившая ее, не была гламурным платьем, стихийно собравшимся из гностического нуара. Такое обычно любят изображать в фильмах. Это больше походило на след, чем на одеяние, буквально состоящий из отпечатков трагедии, из оплавленных смыслов и заживо сожжённых порывов человеческого существа. Которые прогорели так крепко, что, даже будучи эфемерными, оставили после себя липкую, тягучую сажу. Она стекала блестящими нитями и по волосам. Глаза «припорошило» черной дымкой. Во всем ее виде было что-то жуткое, уродливое, но вместе с тем - взывающее к беспросветным глубинам подсознательного и оттого - необъяснимо притягательное. Но больше всего изменился взор. Теперь он не принадлежал Алине.
Глава 18
Казалось, за всякими дверями в бесконечном коридоре скрывалось грандиозное пространство. Причем, его величие распахивалось не только в масштаб, но и в ритуалы, церемонии, приемы.
Из дальнего конца доносилась музыка. Алина шла на нее. При первом впечатлении играла классика, но, чем ближе, тем отчетливей слышались заезженные тикток-мотивы. Однако облачены они были в живое симфоническое исполнение. Поэтому воспринимались, как отголоски непозволительной и оттого до ужаса ностальгической безмятежности, которая теперь звучала объемными, тяжелыми смыслами.
Высокие открытые настежь двери приглашали Алину к новой роли на новую сцену. Что-то кольнуло в груди. Это была странная боль из прошлого, мелкая и человеческая. Новое сознание отзывалось на нее неохотно.
Порой, даже когда не имеешь никаких ожиданий, что-то способно пойти вопреки всякой логике - и все же удивить. Именно это произошло с Алиной, когда та вошла на торжество, устроенное в ее честь.
Главным украшением пространства был закат, что стремительно сжигал остатки золота в алом огне, беспощадно врываясь в огромные панорамные окна в две стены. Большую часть залы занимал негромкий, но проникновенный оркестр. И лишь остальное место просторно делили немногочисленные гости за длинными столами. Алина пробежалась взглядом по лицам, и поняла, что всех видит впервые за исключением уже не первую жизнь знакомой семерки. Она сделала несколько шагов в середину залы, ожидая всеобщего внимания и торжественных речей, но ее никто не замечал. Пара человек бросили в ее сторону беглые взгляды, затем тут же вернулись к ужину и беседам. Лишь Антон Владимирович глазами указал ей на черную лестницу, ведущую к потолку, где царил полный мрак.
Алина подошла к ней, оставляя за собой черные следы босых ног на зеленом мраморе и присмотрелась. Лестница вела к скрытому под потолком пьедесталу.
Алина сделала несколько шагов вверх, и до нее донесся аромат еды со столов: свежесть салатов, цитрусовые нотки и теплый аромат горячих блюд. Снова что-то неудобно кольнуло в груди. Она, не оборачиваясь, сделала еще несколько шагов, и до нее донесся чей-то смех. Такой живой, человеческий. И снова последовал укол в груди. Он не ощущался физически, а словно звучал в бесконечной зале сердца, как одинокая, затерявшаяся среди темноты, скрипка.
Алина, не оборачиваясь, поднялась на пьедестал и, едва разглядев, обнаружила одинокий трон в глубине. Отсюда уже приглушенно доносилась музыка, несмотря на целый оркестр, отдаленно слышался невнятный гул разговоров с тусклыми вспышками смеха или громких фраз, и пахло сыростью.
В темноте виделись лишь очертания трона. Как только Алина заняла свое место, чуть прохладная, наэлектризованная субстанция выступила сквозь трон и обволокла каждый миллиметр ее тела. В этих холодных сырых объятьях Алина чувствовала что-то до ужаса родное и напрочь забытое.
По зале едва заметными призраками мелькали официанты, сливаясь с убранством, время от времени выходили танцоры и певцы. Одни исполняли хореографическую оду, а порой и молитву человеческому телу, другие – пели ангельскими голосами. Редкий искушенный зритель дарил им глухие короткие аплодисменты. Пространство источало столь пышное торжество, искусно облаченное в редкий идеал, что словно восхищалось само собой. И восхищение это звучало в межзвучье, гораздо симфоничней грубых хлопков одной ладони о другую.
Чем дальше нарастало празднество, тем, казалось, глубже престол уползал вглубь стены, и Алина смотрела на представление, на гостей будто в замочную скважину. Стихали звуки, а все видимое сужалось до ничтожной точки.
Вскоре погасла в сырой тьме и та.
Осталось только кромешное одиночество. Последнее, что еще чуть слышалось, было Алинино дыхание. С каждым вдохом оно стихало и на последнем выдохе растворилось во тьме.
- Смерть? – последняя мысль прозвучала оглушительно и тем самым погасила всякую вечно вопрошающую о чем-то жизнь.
Но остался Focus. Последний оставшийся взор. Все, что он может – внемлить. Бытию или небытию, мгновению или вечности. Во всех культурах люди приписывают ему живые, божественные свойства. Но Алина, точнее то, что от нее осталось, ощущало в самом себе холодный, почти механический приказ. Приказ обрабатывать любую информацию, что попадает в этот взор. Даже если в его поле пустота, перерастающая во вневременье и обратно.
Что-то взорвалось бунтующим терзанием внутри этого взора, и к Алине вернулось дыхание. Теперь оно было громким, частым и отчаянно требующим.
Алину пронзало сопротивление о том, что под бесконечными приказывающими импульсами внемлить ничто - рано или поздно становится нестерпимо больно. И только здесь, под гнетом мольбы о капле бытия, в чем и состояла эта боль, Алинин Focusиз ничего породил собственную волю. Manus.
Взор вспыхнул сотнями игл сияния, настойчиво проникающих сквозь пустоту в дальние глубины, которые эта пустота беспросветно скрывала. Иглы беспощадно впивались в нее миллионами световых лет, но так и не дотягивались до желаемого. Взор запускал острые щупальца все глубже, но те возвращались ни с чем. Казалось, прошла еще одна вечность в тщетных попытках, способных обесточить даже самый совершенный божественный реактор.
Из полного опустошения взор решился на отчаянный шаг. Он собрался в одну самую крепкую и острую золотую иглу и пронзил ей на этот раз не пустоту, а себя.
Взор ослеп. Но ощутил Присутствие.
То, что произошло дальше, было похоже на диалог. Облачить его в слова - величайшая глупость. Но разве не это прерогатива человечества?
- Отец, - то ли спросил, то ли трепетно обомлел Focus.
- Дитя, - почувствовался ответ. – Ты стучалось во все двери в поисках меня. Зачем я тебе?
- Как ты, Отец? – немедленно спросил Focus.
- Это то, ради чего ты взывал ко мне до слепоты?
- Я унес твою боль так далеко от тебя, как только мог. Я разбил ее ледяной кристалл в человеческие дребезги. Я укрыл ее теплом тел. Я согревал ее чувствами. Я испытал первую любовь. Но даже она не растопила твоего одиночества. Оно пробуждается новой волной и пробивается к жизни даже в самом теплом сердце. Твое одиночество снова жаждет быть прожитым. Твоя боль опять звенит по всей тверди. Познав любовь, я обращаюсь к тебе с ней: как ты, Отец?
У Focus-а не было тела, не было души. Свое золото он исплавил на тысячи игл. Но была память о жаре в человеческой груди, о сердце, пылающем к другому священным огнем.
- Ты и есть ответ на свой вопрос, - прогудело Присутствие.
Focus молчал.
- Одиночество – не боль, - заговорил он, и что-то зашевелилось внутри него, словно завибрировали линзы, заскользили телескопические механизмы.
- Это нестерпимо чистое состояние, - настроил их Focus.
- Что призывает тебя к немедленному творению, – испытал он давно забытое вдохновение.
- Это дар! – что-то мелькнуло в его поле зрения.
Сверкающей пыльцой к нему стремительно возвращалось золото.
- Дар высшего неисповедимого порядка, - послышался первый вдох.
- Глубина мирового океана, - выдох.
- Отец! - оглянулся Взор на Присутствие, желая что-то сказать в порыве. Или увидеть.
Но в ответ послышалась очередная тикток-классика.
Алина открыла глаза. Что-то рвалось из ее груди наружу.
Она поднялась с трона и, опустившись на колени, заметила, что сажа обернулась позолотой.
Даю добро на времена,
Где каждый будет одинок.
Познает всякий пусть сполна
Творения исток.
Эти слова прозвучали тихой молитвой. То, что рвалось из сердца, вышло наружу.
В шумную залу, объятую ночным небом и огнями Петербурга, с пьедестала протянулись несколько полупрозрачных, едва заметных золотых щупалец. Они замерли над головами пяти ключевых гостей и на последнем слове легко коснулись темечка каждого.
Алина подошла к краю пьедестала, понимая, что свет стал совсем тусклым, осев внизу. Лестница же, ведущая к ней, теперь уходила в непроглядную темноту.
Судя по реакции, воочию мистерия была доступна только семерке. Но ни один из ее членов не принимали в ней участия – лишь наблюдал.
Антон Владимирович с внимательным спокойствием смотрел Алине прямо в глаза, и она отчетливо ощущала его чувства.
Амон, неохотно отрывая взгляд от Свет, безразлично зафиксировал взглядом золотые длани, будто неохотно, но ответственно проверил, правильно ли исполнена техника секретного таинства.
Они сидели раздельно, но оба попадали в поле зрения друг друга.
Свет вдохновенно и в то же время тревожно дышала полной грудью, облаченной в скромное декольте, и продолжала приковывать всеобщее внимание теперь с двойной силой. Она взглядом искала Алину в темноте, но никак не могла найти. Так же и щупальца - она едва различала. На лице Свет читалась непривычная растерянность от утраченного контроля. Но где-то внутри, в ослабевшем сопротивлении она все же наслаждалась личными обстоятельствами.
Взгляд Константина впервые был наполнен верой. Рой объяснений, сомнений, страхов не омрачал и не жалил его ум.
Рядом с ним сидела Алиса. Ее спина была самой прямой, шея – самой длинной, а взгляд – самым гордым из всех. И это заставило Алину улыбнуться. Та ответила ей улыбкой в ответ.
Алине понадобилось время, чтобы найти Радия в самом неприметном углу стола. Ссутулившись, он сердито уткнулся в тарелку, что-то в нервном однообразии ковыряя вилкой. Всем своим видом Радий отрицал происходящее. Затем поднял свою как всегда чуть взъерошенную голову, обреченно оглядел щупальца, отбросил приборы, небрежно встав со стула, и направился к выходу. У двери он замер и оглянулся, бросив взгляд на Алину. В его разочарованных глазах читался нелегко, но решительно сделанный выбор. И вектор этого выбора устремлялся прочь от мистерии, от прошлого, от настоящего. Прочь от Алины.
Новым внутренним просторам Алины уход любимого человека казался ничтожной событийной пылью, пресловутой суетой крошечной тверди. Но именно это причинило ей самую сильную боль, которую не хотелось объяснять, с которой не хотелось справляться. Эту драгоценную жемчужину памяти оставалось только хранить и созерцать, обнимая душой.
Собрав щупальца, Алина снова ушла вглубь пьедестала и провела там весь остаток торжества, что прогудело в ее ушах ровным глянцевым гулом.
Когда терзающая хуже всякой классики, романтическая тикток-симфония замолкла, а зала опустела, Алина услышала чьи-то тихие шаги. Вскоре на лестнице показался Антон Владимирович.
Бесшумной тенью он подошел к Алине и протянул руку, получив в ответ молчание.
- Мое место – здесь, - наконец прервала она тишину. – Сегодня я поняла это окончательно.
- На троне?
Алина не видела лица Антона Владимировича, но, судя по голосу, он улыбнулся и с нарочитой важностью добавил:
- Не спорю.
- В тени, - пояснила Алина.
Антон Владимирович сделал несколько задумчивых шагов и сел на пол напротив трона, скрестив ноги. Алина осторожно, будто опасаясь, что на нее попадет лишний лучик и без того тусклого освещения, сползла с трона и приняла зеркальную позу. Теперь они больше напоминали детей, забравшихся на шкаф, чтобы обсудить секреты.
- Я не последний во вселенской иерархии одиночества, - тихо начала Алина. - Самый страшный ужас остался у предвечного. Но между мной и человеческим первенством – пропасть.
Чем дальше она говорила, тем больше менялся ее голос. Он становился безликим, словно в воздухе звучал смысл, а не слово.
- Помнишь, ты говорил, что я взмолю тебя о спасении? – продолжила она. - Очевидно, ты имел в виду, что я найду твердь грязной и мелкой. Что мне станет больно от умаления. Превратившись в пыль, я не выдержу и захочу вернуть себе величие взора. Но самый ужас меня настиг именно после того, как из состояния человека я вспомнил, кто я и понял, что пора возвращаться.
- Именно его я тогда имел в виду, - ответил Антон Владимирович. Постепенно их язык терял всякие очертания, оборачиваясь сотнями электрических импульсов, мелькавших по едва заметной сети, что заблестела меж ними.
- Пробуждение ранило меня так сильно, что, кажется, лучше бы я не знавал человеческой жизни, - источал электричество Золотой. - И оттого обидней, что она воистину мелка. Ничтожна. Но, попав в мою эфемерную плоть, истерзала ее так, что я неизбежно сотворил из нее жемчуг.
Он замолчал, и спустя мгновение сеть затрепетала лиловыми вспышками:
- Человек – не брошь на теле моллюска. Это острый, до сути режущий осколок драгоценного мгновения, которым предвечный вскрывает свою суть. И от которой моллюск вынужден защищаться.
- От чего твои самые сильные раны? – спросил Черный.
- От чувств. Они виделись мне развлечением, экспериментом, отвлечением, но оказались хирургией предвечного. Он не бежит от себя посредством людей. Он вскрывает себя. Каждой человеческой жизнью он оперирует свое существо в попытках понять, какими силами и почему он возник. В каждом чувстве отдельного человека ему открывается новая грань себя.
- Мы – его первая неисповедимость. И обречены ею быть, - в ответ сеть заиграла переливами сострадания и столь тонких объятий, какие может подарить одна душа другой.
Антон Владимирович снова протянул Алине руку, и та коснулась в ответ.
- Помнишь, в особняке я сказал, что ты должна оставаться человеком? – спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил. - Сейчас ты как никогда должен оставаться человеком. Как бы ни было больно.
- Чем дальше, тем отчетливей всякая боль мне видится новым видом красоты, - ответила Алина. - И ранит все меньше, хоть и продолжает оставаться ничем иным, как болью. Нет, это не страдальческий наркотик драматургии, на котором так любят сидеть некоторые люди. Это другое восприятие чувств. Я больше их не боюсь. Они все еще имеют надо мной власть, но эта власть строго ограничена.
- С возвращением, - прошептал Антон Владимирович и слегка сжал своей рукой Алинину.
Они еще долго сидели «на чердаке», спрятавшись от всех, даже самих себя.
Алина прервала безмолвную неподвижность, поднявшись. Она спустилась к тусклому свету залы и жестом позвала за собой Черного брата.
- Ты ошиблась насчет тени, - деловито начал он, шагая по ступенькам. – То, где ты теперь будешь проводить большую часть времени - не тьма и не свет, а…
- Серое Пространство, - прервала его Алина и добавила, - я знаю.
- И то, что будет изъявлять из него твоя воля не поддается никаким объяснениям, оправданиям и является священным.
Алина кивнула с видом, что и это теперь ей понятно.
- Технические моменты. Не принимай близко к сердцу, - пояснил Антон Владимирович. – Хотя, когда это ты ко мне прислушивался?
- Последний и единственный совет, - со всей серьезностью добавил он. – Не позволяй ни одному человеку вмешиваться в волеизъявление. Даже своему.
Глава 19
Первое утро новой Алины началось в зеркально-противоположной атмосфере вечеру. Она стояла у высокого окна и наблюдала как глубокий красный свет, будто исходящий не от низкого Солнца, а из петербургских недр, рождает ослепительную позолоту. Теперь она не просто видела красоту, но понимала, вспоминала ее природу. Каждый блик, щедро брошенный рассветом – намеренно оставленное напоминание о золоте бытия. Особенно красиво раннее утро переливалось в хрустально-тонких нитях сети, которую Алина теперь видела отчетливо и ясно. Вокруг «замка» Амона она концентрировалась особенно плотно, рассеиваясь вдаль во все стороны. Однако каждая нить вела к Алине или же брала в ней свое начало. Чем дальше, тем больше нитей сосредотачивались вокруг нее. Чем дальше, тем больше Алину не покидало ощущение, будто, где бы ни находилась, о чем бы ни думала, она капитан, медленно встающий за штурвал древнего корабля. Это чувство давалось ей нелегко, как дается гудящая ответственностью реальность, так сладко забытая в крепком сне. Но даже сквозь махину сознания, что теперь выходило за пределы ее человеческого мозга, яркими электрическими импульсами пробивалось горькое напоминание об авторе сети, который так глубоко застрял в ее сердце.
Алина устремилась всеми мыслями и чувствами к нему, но ее встретила стена. Прозрачная, но четко отделяющая Радия от братства. Судя по всему, он больше не желал быть частью возрожденного прошлого.
В один миг Алину покинуло все вдохновение, что так богато переливалось по всему ее просторному существу, все силы, отведенные на соединение с твердью.
- Не может быть, - шептала она, перебирая перламутровые струнки сети, и не могла отделаться от навязчивого чувства, что касается лица Амадео. – Не может быть, что такая абстракция, как я, могла так сильно полюбить. И продолжать любить. Даже вспомнив себя до конца. Разве это не чудо? Но почему так больно?
Слеза по Алининой щеке успела пробежать ровно к тому моменту, как в дверь постучались и одновременно с этим пришло странное бесцеремонное уведомление.
В комнату вошел Амон. Он был холоден, серьезен, краток и неотразим.
- В новом состоянии ты часто будешь забывать принимать пищу и воду. Я встроил в сеть напоминание. Оно только что прозвучало. Вода здесь повсюду, - указал он на утонченный стеклянный сосуд. Солнечные блики играли с ним, как с гигантским жидким алмазом.
- Вся еда Петербурга, и не только, в твоем распоряжении. Но вряд ли ты найдешь кухню лучше здешней. Тебе понадобятся места для уединения. А оно у тебя будет частым и долгим. Любое пространство моего большого дома всегда для тебя открыто, - он развернулся и отправился на выход.
- Откуда у тебя доступ к сети? – удивилась Алина.
- Радий дал мне его перед отъездом, - ответил Амон и добавил, предупреждая вопросы. - Как только убедился, что я не такой злодей, каким меня рисовала Свет.
- Куда он уехал? – спросила Алина, едва сдерживая растерянность и вновь рвущуюся на свободу слезу.
- Не знаю, - сухо сказал Амон. – Только сказал, что хочет вернуться.
- В Омск? – нижняя губа Алины дрогнула, выдав волнение в ее голосе.
- К простой человеческой жизни, - в неожиданно размеренном ответе Амона промелькнуло понимание. - А где он ее будет вести – не сообщил.
Амон почти закрыл дверь, но остановился и сказал, не оборачиваясь:
- Оставь его. Бессмысленно гнаться за любовью, которая убегает по своей воле.
Дверь захлопнулась, а в воздухе остался вес сказанных Амоном слов. В них слышался его горький опыт и неловкость, что тот не смог сдержаться в непрошенном совете.
Но самым тяжелым было Алинино согласие. Ей захотелось обрасти самой прочной, самой герметичной раковиной на свете и закрыться в ней до исчезновения.
- Нет-нет-нет, - одернула себя в мыслях Алина. – Уныние, каким бы высокодуховным и глубоким оно ни было – удел черного моллюска. Но я выбрала жизнь и расцвет. Конечно, не такой бурный и самоотверженный, как Свет. Но достаточно широкий, чтобы испытывать счастье влюбленности. Счастье самого этого чувства. И совсем не важно, будет ли ответ. Впрочем, он уже был, но так давно, что это словно было не с нами. Хотя я помню каждое мгновение, проведенное с ним. Каждый взгляд, брошенный в мою сторону. Кого я обманываю…
Она вздохнула, но на ее лице застыла улыбка, подаренная воспоминаниями.
- Конечно, ответ важен, - прошептала Алина.
Он был важен настолько, что надежда на него – единственное, что не позволило Алине окончательно умереть в золоте моллюска.
- Мы не Амон и Свет, - мысли так громко звучали в ее голове, что она не понимала: говорит вслух или думает. - У нас другая история.
Она засобиралась в спешке и растерянных, но светлых чувствах.
Принимая душ, Алина с раздраженной тщательностью смывала с себя остатки сажи и мазутного платья. Почему Радий покинул восьмерку, она могла отдаленно понять, но почему он покинул Алину – это недоразумение вызывало в ее сердце невыносимый гул обиды и несправедливости. За мелкие человеческие попытки объяснить происходящее ей становилось неловко перед самой собой. Он считал меня обычной? Но я переросла Алису и даже Свет. Ему не нравился мой лишний вес? Но теперь мое тело звенит от хрупкости. Возраст? Но, черт возьми, я старше всего на каких-то пару лет! Что со мной не так? Боже, каким жалким и растерянным может быть влюбленное божество, пусть даже мрачное и ужасно хтоническое по своей сути.
Но тот факт, что в Алине снова просыпалась обычная девушка, - радовал ее на такой глубине, что она едва это осознавала. Тем временем все ее существо настойчиво требовало ответов.
Открывая гардеробную, она смеялась сквозь слезы. Но когда открыла, на мгновение замерла в благоговейном шоке. Амон знал толк в эстетике и брендах, которые так любил Радий.
Я предстану перед ним его же мечтой – думала Алина. Он просто растерялся – я понимаю.
И снова ее накрывала счастливая неловкость за свои мысли и чувства. И с каждой волной она расцветала. Когда, наконец, Алина посмотрела в зеркало на свой окончательный выбор, - ее буквально одурманила не просто красота, а невероятное, совершенное сочетание внешней и внутренней неотразимости, неземной ауры, обернутой в лучшую оболочку, что отдельным гипнотическим образом могла воздействовать на зараженные трендами умы, каким был ум Радия.
Когда двери лифта открылись, ее снова встретил Амон. Увидев Алину, он лишь молча повел бровью в том удивлении, какое может вызвать настолько ожидаемая предсказуемость, способная вызывать новый уровень удивления.
- Я…, - с внезапно нахлынувшей неловкостью начала Алина, заходя в лифт и нажимая кнопку нижнего этажа.
- Поверь, твой вид говорит за тебя о том, куда ты собралась, - прервал ее Амон. - К тому же, я немного утомился шокировать всех тем, что никого здесь не держу.
Он сложил руки на груди и слегка отстранился, надменно косясь на Алину.
- Мой автопарк в твоем распоряжении, - нехотя добавил он, когда двери лифта открылись. – Только бери водителя. Моя коллекция мне дорога.
Все это время Алина искала Радия по его же сети. Теперь она ощущала ее, как часть себя, и каждое погружение в сеть сопровождалось мыслями о нем с очередной волной влюбленности. Радий хорошо скрывался, но она понимала, что теперь для нее нет ничего невозможного. И к тому моменту, когда водитель спросил, куда ехать, она назвала адрес. Радий был в Петербурге.
Водитель остановил через дорогу от кофейни с высокими окнами, в которых Алина сразу узнала взъерошенную копну и точеные скулы. Однако, в остальном Радий выглядел совсем иначе. Непривычно строгая темно-коричневая водолазка шла ему до звона в Алининых ушах. Она остановилась на мгновение, прежде чем перейти улицу - потому что это мгновение было прекрасным. У Радия был меланхоличный вид. Но сквозь читалось ожидание чего-то, что растворит его глубокую хандру, которая шла ему точно так же, как и радость, глупость, скамерские замашки и все остальное, что обычно идет подлецам. Алина рисовала в своем воображении, как она станет той внезапной весной, что ворвется в его хмурую осень. Едва она сделала первый шаг, как Радий в окне отвлекся в сторону. Увиденное им не только опередило Алину в эффекте, но и превзошло.
Радий мгновенно расцвел в улыбке и взгляде, какой обычно случается у мужчин при виде не просто красивой женщины, но той, чьей гипнотической власти они рады отдаться со всем сладострастием и всей своей глупостью. И эта женщина не заставила себя ждать. Впрочем, женщиной ее сложно было назвать. Это была милейшая девушка – буквальное олицетворение всего самого нежного и наивного. Тот бесконечно девичий типаж, который хочется оберегать и спасать, даже когда ему ничего не угрожает. Каштановые волосы, идеальная в своей небрежной естественности укладка, фарфоровая кожа со столь же мягкими чертами лица, как и каждое движение, кукольно-пухлые губы и чистые в своей простоте глаза, лишенные той пугающей бездны, что виднелась в новом взгляде Алины.
Прекрасное мгновение превратилось в страшную муку, стоило его остановить. Продолжить же – не было сил от горького оцепенения.
Они напоминали счастливых блогеров в стиле дарк-академии. И плевать, что счастливых блогеров не существует.
Кажется, Алина смотрела слишком долго на завораживающе эстетичную и до тошноты шаблонную парочку и не учла, что рано или поздно ее заметят. Так и произошло. Удача, что первый и единственный заметил ее Радий. В этот момент он подносил чашку кофе к лицу, не отрываясь от своей собеседницы, но что-то заставило его перевести взгляд в окно, где он словно увидел призрака.
Алине хотелось сбежать, исчезнуть, провалиться сквозь землю тысячу раз, но она все еще не могла пошевелиться, продолжая неподвижно стоять. Удивительным образом спутница Радия не замечала Алину и его остановленный на ней взгляд. Как часто бывает в случае с призраками – их видят лишь медиумы. Остальные же не замечают потустороннее в упор.
Радий, улыбаясь в объяснениях, вышел из кофейни, мгновенно изменившись в лице, стоило ему выйти за дверь. Неохотным жестом он позвал Алину за собой. Только в этот момент у нее появились силы чтобы сдвинуться с места. Жалко повинуясь одному только знаку, она забыла о всякой гордости и перешла улицу.
- Что ты здесь делаешь? – раздраженно спросил Радий, даже не поздоровавшись, пока отводил ее в сторону. – Ты меня преследуешь?
- Нет, конечно, нет, - растерянно отвечала Алина. – Я только хотела узнать, почему ты ушел.
Каждое слово у нее прорывалось сквозь ком в горле. Но она держалась как могла.
- Это долгий разговор, - торопился Радий.
От него пахло черным перцем и ветивером – именно такой парфюм представляешь себе на парне с идеальных картинок Пинтереста, по которым уже невозможно понять: этот красавчик реален или перед тобой очередная иллюзия от ИИ.
- Ты хочешь оставить меня без ответа? – Алина едва говорила. Ей приходилось время от времени закрывать глаза на несколько секунд, чтобы подобрать хоть какие-то слова к своим невыразимым чувствам.
- Разве теперь тебе не видны ответы всего мироздания? – по лицу Радия скользнуло презрение.
- Я не хочу знать твой ответ, - сказала Алина, глядя ему в глаза. – Я хочу услышать его от тебя. Прошу, дай мне его в память о том, что между нами было.
- Ты слышишь, как глупо и эгоистично это звучит? – у Радия вырвался жестокий смешок. – Я должен удовлетворить прихоть божества, которое не желает расставаться со своим давним капризом – наконец отпустить прошлое.
- Так ты меня видишь? – Алина не дрогнула, но по щеке скользнула прохладная слеза.
- Послушай, Алина, - Радий подошел совсем близко, окидывая ее разгневанным шепотом. С его губ сорвался аромат крепкого кофе, который беспощадно сочетался с его парфюмом.
Очередной до тошноты заезженный шаблон – усмехнулась про себя Алина, но буквально утонула в ауре Радия, которая все еще оставалась неповторимо-утонченной несмотря на то, что обросла популярными клише пустой современности.
- Ты же помнишь, что я говорил тебе в нашу первую встречу? – шептал он ей прямо в ухо. И стоило ему случайно, в порыве сдержанного гнева коснуться ее губами, как Алина уже не слышала, что он говорил.
- Я просил оставить прошлое и всякую надежду на его продолжение, - тем не менее продолжал Радий. – Скажи, ты помнишь это?
- Помню, - беспомощно сорвалось с ее губ.
- Мне ничего не стоило провести с тобой ночь и лишь потом сообщить тебе правду. Но я не сделал этого именно ради того, что между нами было, - закончил он и резко отстранился.
Повисла звенящая своей тишиной пауза. Тишиной, что напрочь вытеснила гул города. Они просто смотрели друг другу в глаза, продолжая невидимый диалог.
- Сегодня в девять, - прервал он молчание, не отрывая от нее строгого взгляда. – Ты получишь свой ответ на Рубинштейна, 13. До встречи, Алина. И не смей меня больше преследовать.
Радий холодно развернулся и, нервно открыв дверь кофейни, отправился к своей до отвращения (разумеется, Алининого) идеальной спутнице.
Пока роскошный автомобиль медленно трогался, Алина в окне заднего сиденья смотрела самое жестокое кино. Ударил щедрый петербуржский дождь, словно старался размыть изображение, спасая ее душу. Но даже сквозь стекающие капли она четко видела, как две счастливые фигуры в уютной кофейне за столиком смеются, гримасничают, о чем-то болтая наперебой, касаются друг друга и источают страсть сквозь сдержанную на публике нежность. Что же творится между этими двумя за закрытыми дверями, Алина боялась представить.
- Куда едем? – услышала она не с первого раза.
- Обратно, - ответила Алина все так же с трудом расслышав собственный голос в гуле мыслей и чувств.
Она словно оцепенела в ожидании девяти вечера и провела все оставшееся время в своей комнате. Ее не отпускало ощущение, будто что-то пошло не так. Но в какой момент, она не могла понять. Человеческое должно было если не умереть, то отойти на второй план, в подчинение к моллюску. Но этого не происходило. Или же давалось с таким усилием, что совершать его казалось опасным для жизни.
Периодически в ее комнату врывалась Свет и хлопотала о том, чтобы Алина поела, чем раздражала ее до невыносимости. Алина не глядя брала с тарелки еду и не чувствовала вкуса. Она просто заправляла свою смарт-раковину топливом, чтобы та не отключилась до девяти вечера, смогла добраться до Рубинштейна, 13 и услышать ответ на терзающий вопрос.
Солнце, изредка показываясь сквозь тучи, ползло над Лазаревским медленно, будто смакуя ее тяжелое ожидание и самодовольно наливаясь красным от выпитой крови.
Внешне ее жизнь была мечтой. В ней изобиловала роскошь материи и распахнувшаяся бездна духа. Но Алина не могла понять одного: почему несколько часов назад она говорила с предвечным, раздавала своими щупальцами программу на будущее мира глобальным игрокам, а сейчас напоминает жалкого, сопливого героя фанфика, застрявшего в издевательски хрестоматийных текстурах всевозможных cores и aestheticsиз-за самовлюбленного скамера? Масштаб этой нелепой иронии заставлял лишь застыть ее брови в потерянно-флегматичном абсурде, а потом непозволительно истерично сорваться на Свет, швырнув ей вслед тарелку, что звонко разбилась о дверь. С каждым новым витком рефлексии Алина ненавидела себя все больше, утопая в испанском стыде. Ей ужасно хотелось с кем-то поделиться своими чувствами, чтобы хоть сколько-нибудь в них разобраться. Но ей казалось, что она постфактум настолько провалила церемонию, что показать дно, на котором оказалась, - было самым страшным откровением.
Поэтому она просто молча смотрела в высокое окно, выходившее ровно на границу миров: живого и мертвого.
Слева кипела унылая повседневность серого Петербурга, на который время от времени снисходительно бросало лучи угрюмое светило. Справа – в вековой неподвижности раскинулся мраморный лес. Казалось, что фантазии, рожденные в думах о давних усопших – гораздо живей и одухотворенней, чем их истинные истории и чем реальная жизнь.
Перед выходом Алина снова вошла в гардеробную - в древний женский храм, где издавна призывают духов морока и просят о помощи собрать на себя весь Focus того единственного. Ее рука, будто ведомая откликнувшимся духом, сама потянулась к короткой плиссированной юбке из шерсти, белой рубашке и объёмному джемперу. Алине было тошно, что она с такой неприкрытой покорностью пытается повторить образ той девушки, что сидела рядом с Радием. Только еще нежней, еще проще и невинней. Но дух настаивал на своем. И никакие мысли о том, что она будет выглядеть смешно и унизительно в глазах Радия не сбивали с толку. Дух шептал: важнее поднять в нем триггер, пробудить то, что пробудила она. А остальное он если и заметит, то сам не придаст тому значения. Даже сам процесс стороннего взора на свои мысли и действия сводил Алину с ума от собственной бесхарактерности, которая вышла, точнее – опустилась, на новый уровень.
Она подошла к зеркалу, собрала часть волос на затылке и украсила их шелковым бантом. Ее образ был безупречным, но было то, что беспощадно убивало всю нежность. Взгляд. От него сквозило открывшейся после церемонии предвечной тоской и бездной, что ждала своего часа, но с ослепленной настойчивостью была отодвинута на второй план. Алина напоминала себе монстра, нелепо прикрывшегося девичьими рюшами от растерянности и отчаяния. Ей хотелось разбить зеркало, но вместо этого она сдержанно накрасила ресницы, нанесла на губы блеск, подтянула белые гольфы и надела лоферы на платформе, которые придали ей окончательную, звенящую хрупкость. Если, конечно, не смотреть в глаза.
Осознавая всю нелепость своего выбора, она взяла обычное такси, которое доставило ее по адресу. Оказавшись на улице, она немного растерялась – ведь Радий не указал точное место. Но ее взгляд упал на вывеску Hunt. Название заставило вспыхнуть в ее сознании сотню образов, от которых сделалось не по себе. Именно они повели ее. Кто-то в это время выходил из заведения и любезно открыл дверь, не в силах оторваться от Алины, но ее глаза искали Радия с таким волнением и трепетом, что ей даже не пришло в голову поблагодарить или посмотреть в сторону того, кто сказал ей несдержанный комплимент, пока придерживал дверь.
Время словно остановилось, звуки слились в тишину. В конце зала сидел он и неспешно допивал что-то темно-янтарное в плоском стеклянном стакане. Увидев Алину, Радий оставил на столе купюры, накинул тяжелое серое пальто и отправился к ней навстречу. Чем больше она смотрела на его раздраженно-хищный взгляд, тем больше не узнавала его. Но узнавала Амадео. Не из светлого прошлого, а такого, каким бы он был в это время, наконец, вспомнившего себя.
- Идем, - он настойчиво взял ее за запястье и вывел наружу. От него снова пахло тяжелым парфюмом и темным янтарем из плоского стакана. Буквально за сутки в нем изменилось все. Радий стал выглядеть старше, но это чертовски ему шло, волосы потемнели – или так падал свет. Алина не могла понять, как и не могла оторвать от него глаз.
- Куда? – спросила она, понимая, что ответ не имеет никакого значения.
- Боюсь, наш разговор потребует тишины и уединения, - отвечал он все с той же раздраженной неохотой, холодно бросая Алинино запястье своей горячей рукой. Весь его вид говорил о торопливом одолжении и о том, что он постарается сделать все, чтобы их встреча закончилась как можно быстрей.
- Иначе наша беседа может растянуться не на одну встречу, - добавил он. – А этого мне бы очень хотелось избежать.
На этих словах Алинины ноги перестали ее слушаться, и она споткнулась на мокрой плитке, чуть не сбив прохожего. Но в последний момент Радий грубо схватил ее за руку, поставив на место. Болезненный жест больше напомнил, будто он возмущенно поймал падающий предмет, но не девушку. Радий остановился и окинул ее долгим разгневанным взглядом в упор. Алина выдержала лишь несколько секунд. Ее охватывал ледяной ужас, но не от гнева своего спутника, а от непонятного, зато до жути знакомого очарования, что в нем пробудилось. Теперь вне всяких сомнений она безошибочно узнавала холодный ум, пронзительно-острый цинизм и уверенность в собственном гении, граничащую с одержимостью. Все эти черты принадлежали Амадео, но время заставило их раскрыться в новом, коварном свете, буквально подчиняющем своей темной красотой.
- Нужно быть внимательней, - отрезал он и чуть нервно открыл дверь автомобиля, возле которого они остановились.
Теперь это была не кричащая кислотно-зеленая «ламба», а сдержанная классика Volvoв современном электро-исполнении и черном цвете.
Когда Алина села рядом, то заметила один мгновенный взгляд, брошенный на ее колени. Именно он немного вернул ее к жизни опьяняющей волной счастья и надежды. Но вместе с этим она не могла сдержать насмешки над собственной нелепостью, над тем, какие симфонические чувства играли у нее на душе от столь глупых мелочей. Она совершенно не узнавала себя, как и Радия. Но хорошо узнавала ту бездну чувств, на которую была способна ее душа.
Пока они ехали в неизвестном направлении, салон машины вязко заполнял дарк-джаз. Но его зловещая, почти подчиняющая томность не остановила Алину в желании подколоть Радия.
- В этот раз решил арендовать что-то взрослое? – как только она произнесла это вслух, испытала облегчение. Эта несдержанная насмешка окончательно говорила о том, что Алина жива.
Радий, не отрывая взгляда от дороги, спокойно положил руку на руль и ответил:
- Аренда предполагает, что вещь рано или поздно придется вернуть хозяину. Но в этом мире больше нет хозяев, Алина. Деньги - самый примитивный, самый скучный базовый код этой реальности. Чтобы его взломать и забрать все, что мне нужно, у меня ушло ровно сорок минут. Так что нет. Я больше не беру вещи на прокат. Я их присваиваю.
Пока Алинина месть с треском проваливалась от каждого слова Радия, он свернул с Рубинштейна на набережную Фонтанки. Черная вода в канале сливалась с салоном машины, а музыка пульсировала в такт дворникам, смахивающим петербуржскую морось с лобового стекла.
В затянувшемся молчании Радий вывел машину к Неве. На Дворцовой набережной Алина смотрела в окно на мрачную реку и не могла отделаться от ощущения, будто город подавляет ее своим имперским величием.
Когда Volvoбесшумно взлетела на Троицкий мост, открылась панорама Петроградской стороны, а натяжение между ними достигло предела. Именно здесь, на мосту, висящем над темной бездной воды, Алина отдалась непреодолимой, всепоглощающей жажде принадлежать моменту, растаять в его ледяной власти.
Машина съехала на Каменноостровский проспект и нырнула в узкие каньоны улиц Петроградки, словно в темные коридоры подсознания: Алининого или Петербуржского - это уже не имело значения ни для кого. Наконец, тихий шелест шин по мокрому асфальту, и Volvo плавно остановилась у тяжелых дубовых дверей дома №44.
Глубокая, массивная арка входа, облицованная грубо колотым гранитом, охранялась двумя скульптурами сов.
Радий первый зашел в парадную, не придержав дверь. Казалось, будто он всегда был один, лишь изредка замечая Алину, и торопился сделать все возможное, чтобы она перестала его отвлекать окончательно.
Дарк-джаз давно остался в машине, но словно преследовал их тягучим, нуарным шлейфом. Или же готическая атмосфера дома сама источала подобного сорта тишину.
Подъем по широкой лестнице казался бесконечным несмотря на то, что Радий шел быстро, не дожидаясь Алины. Наконец, на четвертом этаже он остановился у высокой темно-коричневой двери и несколько раз едва слышно повернул ключ.
Он уверенно вошел, не оглядываясь, не говоря ни слова, лишь оставив дверь открытой. В коридоре зажегся тусклый вельветовый свет, а из квартиры донесся запах интеллектуального гедонизма: смесь крепкого табака, терпкого бурбона и старой бумаги. Аромат человека, который предпочитает общество сов на фасаде любым живым собеседникам. Если, конечно, не считать смазливых юных особ, с которыми, впрочем, он вряд ли встречается ради бесед.
Алина сделала глубокий вдох и, затаив дыхание, вошла.
Тяжелая дверь захлопнулась глухим щелчком. Радий повернул ключ два раза и ушел в полумрак одной из комнат.
- Так вот как теперь выглядит твоя лаборатория? – рассматривала Алина пространство, следуя за Радием.
Лепнина на высоченных потолках, отреставрированная с почтением к старине, огромные стеллажи старых книг, паркет с идеально атмосферным скрипом, будто его настраивали, как музыкальный инструмент, стены, затягивающие глубоким бархатом темно-бордового цвета, бесконечно длинный во всю стену черный диван, казалось, строго и подозрительно следящий за каждым шагом нового присутствия в комнате, - все вело к кожаному темно-коричневому креслу и массивному дубовому столу в конце комнаты. На нем в пугающе идеальном порядке покоились толстые стопки печатных листов. Плотные массивы текста были перечеркнуты чьей-то уверенной рукой, а поля – густо заполнены строгими комментариями и стрелками, перекраивающими чужие слова.
Пространство словно диктовало условия и твердо очерчивало границы дозволенного каждой деталью, напоминая гостю, что он – всего лишь гость. Фраза «будь как дома» звучала там с вульгарным двуличием. Поэтому стены едва помнили ее от предыдущих жильцов.
Лишь тусклый, но все же теплый свет торшера рассеивал мрак тихого, но ощутимого давления. И на фоне этого жалкого напоминания об уюте и гостеприимстве Алина понимала, что где-то глубоко она по ним не тоскует.
- Лаборатория находится по другому адресу, - ответил Радий с таким же безразличием, с каким скинул пальто в прихожей, и затем скрылся в густом мраке дальней комнаты.
Пока его не было, на столе зажегся монитор, подсвечивая тяжелые блэкаут-шторы, а из колонок вязкой патокой снова полился дарк-джаз.
Радий вернулся в домашних брюках и застегнутой лишь на несколько пуговиц черной рубашке. Теперь ничто не скрывало его длинную бледную шею и острые, напряженные ключицы. Радий прошел босыми ногами к креслу и с раскованной непринужденностью занял главное место в этой комнате, откинувшись на спинку.
Холодный свет монитора добавлял напряжения, подчеркивая точеную геометрию его подбородка и скул, которая смотрелась особенно графично на фоне гипнотически очаровательного хаоса все же потемневших волос. Несколько секунд он смотрел в монитор, но затем поднял серо-зеленые глаза на Алину, которая застыла на месте, прислушиваясь к новому пространству.
Он смотрел долгим ледяным взглядом, вызывая внутри нее такое количество провокаций, какое только может возникнуть в голове разом.
- Я жду твоих вопросов, Алина, - строго нарушил он тишину. Его не смущало, что гостья стоит и не решается сесть или просто двинуться с места.
Как назло, одна лишь эта фраза вышибла у нее из головы все вопросы к Радию. Скорее у Алины возникли вопросы к себе. Почему в его присутствии человеческое и даже животное вновь выходило на первый план, подчиняя все остальное?
- Я хочу знать, почему ты ушел, - собралась она и посмела сесть на диван.
В редкие моменты ей все же хватало духа смотреть ему в глаза несколько бесконечно долгих секунд, но потом каждый раз в ней что-то ломалось.
- Удивительно, - по его лицу скользнула злая ухмылка. – Чем дальше ты себя вспоминаешь, тем эгоистичней становишься.
- Думаешь, ты одна проходила церемонию? – спросил он, медленно опуская острый подбородок на длинные сложенные пальцы - и Алине в глаза ударил знакомый алый отблеск. Его источником была красная запонка на рукаве Радия.
- Это был ты? – невольно вжалась в диван Алина, не понимая, чему больше ужасаться: тому, что Радий видел ее в самых неприглядных для мужчины формах или ответа на вопрос, что он вообще там делал?
- Да, Алина, - ответил он. – Я подносил тебе стул, я протягивал тебе зеркальный поднос со своим личным артефактом, который Амон по глупости присвоил себе, и я видел все то сокровенное, до глубины души интимное, что с тобой происходило. Потому что я должен был проконтролировать все этапы твоего обнажения.
Каждое слово Радия приковывало ее к дивану невидимыми оковами. Она не заметила, как в считанные секунды начала задыхаться от стыда и подавленного в глубокой покорности бунта.
- Как ты оказался в зале? Что вообще произошло? – старалась она держать лицо, но прерывистое дыхание ее выдавало.
Он наблюдал за ней с глумливой, тягучей улыбкой, смакуя каждую секунду её замешательства. И все это происходило в поразительном снисхождении. Казалось, больше всего Радия радовала приятная неожиданность: вечер стал приносить ему толику удовольствия, а потому он больше не находил разговор бессмысленным, перестал торопиться и медленно наслаждался, откинувшись на спинку кресла.
- Пока ты перед зеркалом дрожащими пальцами перебирала рюши церемониального платья вместе со своими комплексами, я закрылся в комнате…
- Ты следил за мной? – дрогнул ее голос.
- Нет, - посмотрел он на нее с жалостью. – Не надо быть гением, чтобы в деталях представить себе эту картину, зная тебя. Чувство достоинства ты оставила в прошлой жизни. Теперь же у тебя случается внутренний диссонанс, паника - стоит тебе хоть немного отойти от образа гордой жертвы, чье единственное достижение — умение красиво страдать в скуке и меланхолии, - лениво поморщился он.
- Что было дальше? – прервала его Алина, незаметно сжимая юбку до боли в пальцах.
- Я лег на пол, закрыл глаза и сделал то, о чем говорила Алиса. Поверил.
В том, как он высоко и плавно вскинул брови, читалось такое спокойное всевластие, что сопротивляться этому магнетизму было выше ее сил.
- Поверил в то, что мой гений никогда не покидал меня. Я сам упорно отворачивался от него. Виной тому флюид неверия, взявшая верх собственная глупость или страх? Мне уже было не важно. Важно то, что я пробудился раньше тебя.
Внутри Алины творилось безумие. Она не понимала, что ранит сильнее: услышанное предательство или увиденное очарование. Проблески триумфа на его живом, худощавом лице казались невыносимо привлекательными.
- Продолжай, - едва выдавила она, и это слово оцарапало ей горло, словно проглоченный камень.
- Можно сколько угодно запирать артефакты от их создателя, но, стоит ему вспомнить себя, они сами возвращаются к нему, как верные псы. Хозяину достаточно только свистнуть, - неспеша поднялся он и принялся прохаживаться по комнате.
- Мне хватило времени, чтобы взять необходимое для твоей церемонии: Говорящую Плоть, Зеркало Тени и самый обыкновенный старый, пыльный гроб.
- Но последнего там не было, - возразила Алина.
- Он был, - невинно пожал плечами Радий. – Под столом. В нем я скрывался в нужные моменты. Не спрашивай, почему гроб.
На его лице заиграла кривая ухмылка превосходства. Радий буквально источал ауру человека, вернувшего себе свое главное оружие, главную ценность. Каждый его жест был наполнен такой внутренней свободой и азартом, столь тотальной уверенностью в своей интеллектуальной и физической неотразимости, что это действовало как гипноз, который лишал Алину всякой воли. Все, что ей оставалось, - тонуть в тихом сладком восторге.
- Я был разгневан и вдохновлен одновременно, - продолжил он с пленительной жестикуляцией. - Гроб стал не алхимическим, а ритуальным артефактом личной насмешки, маленьким праздником для моего эго. Мысленно я сложил туда всю вашу смердящую от затянувшегося гниения меланхолию, - с отвращением чеканил он каждое слово, - весь ваш минорный пафос из черно-зеленого мрамора, всю вашу божественную беспомощность перед лицом тверди.
- Я не спрашивала, - прервала его Алина.
- Ты не успела спросить, потому что я это уже объяснил. У меня нет времени и желания разыгрывать с тобой диалог. Поэтому мне проще предугадать твои вопросы и ответить на них заранее. Не пытайся растянуть наш разговор на несколько встреч, - он бросил на нее полный жалости взгляд.
- Это просто акт самолюбования. И ничего больше, - попыталась отбиться Алина.
- Не вижу в этом никакого греха, - с пристальным спокойствием посмотрел на нее Радий. И через несколько жалких секунд она снова сломалась, опустив взгляд.
- Ты же помнишь, что мы это делали вместе? – этот вопрос сбил Алину с толку. Радий сделал упоенную паузу, жадно наблюдая за ее окончательным сломом, и, не отрываясь, продолжал.
- Пока ты вдыхала в твердь чувства, краски, жизнь, я создавал механику. И я сделал ее безупречной - боги ощутили свое бессилие в человеческих формах. Тут я могу нам с тобой искренне отдать честь, - в легком почтении поклонился он, но следом выпрямился и обеими руками зарылся в свою густую темную копну, продолжая шагать по комнате и откидывая голову назад в очевидном физическом удовольствии то ли от собственных рук, гуляющих в волосах, то ли от триумфа.
- Каждый раз, когда я ложился в гроб сам, я оставлял там свое бессилие и хоронил его вместе с презрением к вам, - выдохнул он.
- В чем же твое презрение? – спросила Алина сквозь слезы и новую густую волну узнавания.
Радий подошел к Алине совсем близко, медленно наклонился и прошептал, внимательно изучая ее лицо:
- А ты думала, Антон Владимирович – черный моллюск, потому что у него черные лапки?
Алина не дрогнула, но из глаз хлынули слезы. Радий лишь зафиксировал этот факт, будто мысленно сделал научную заметку о реакции лабораторной мышки, и снова отправился на прогулку по комнате.
- Давай начнем с него, - рассуждал он.
- Думаешь, Антон Владимирович держит тут за нас всех пространство? – неожиданно спросил он с карикатурной эзотерик-бимбо-интонацией, а его лицо отыграло блаженную гримасу. – Поэтому он никак не может по-настоящему воплотиться в человечка? И вынужден принимать ванну с пеной из флюида неверия?
Спектакль окончился и на лице Радия снова воцарился холодный азарт.
- Бред. Больше забвения он до животного ужаса боится по-настоящему умереть в человеческой шкуре. Потому что это по-настоящему страшно. Даже если делал это уже сотню раз. Ты знаешь.
- Посмотри на всех вас, - продолжил он. Его голос не сорвался на крик, но в этой ледяной четкости было больше угрозы, чем в любой ярости. Он медленно, не отрывая взгляда от Алины, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, словно ему внезапно стало тесно в собственной сдержанности. - Каждый получил что хотел и не справился с этим. Свет – самый яркий пример. Только она обрела женское тело, как из блистательного воина-архитектора превратилась в клушу.
- Идем дальше. - Он отвернулся от Алины и сделал несколько неспешных шагов в глубь комнаты, словно лениво измеряя шагами пространство между стеллажами книг. - Константин. Он желал не Свет, а подтверждение своей веры. Он его получил. И что? На автомате продолжил цепляться за нее, пока та не превратилась в самую обычную женщину. А потом просто потерялся и поплыл по течению, как все эти сломленные сорокалетние люди. Амон получил Свет, но не пройдет и нескольких месяцев, как ему станет тошно. - Его ладонь скользнула ниже по темной ткани.
— А теперь ты, Алина. — Радий расстегнул рубашку до конца. Темная ткань разошлась в стороны, обнажая сухой, рельефный торс, отливающий матовым фарфором. В его движениях не было ни грамма спешки, только безжалостная, выверенная эстетика хищника. — Ты желала столкнуться со своим океаном, в котором спит древний моллюск. И едва бездна перед тобой распахнулась, как тут же перестала быть тебе нужна. Потому что ты вспомнила, от чего устала. От чего бежала. Алиночке скучно и тоскливо, - снова гримасничал Радий, надув губы.
- Тогда родись в нищете на по-настоящему хтонической локации, – посмотрел он с отвращением, уже без всяких гримас. - Как я. Как это первой из нас всех осмелилась сделать Алиса. И, черт возьми, задала тренд.
Его взгляд не скрывал восхищения, и оно ранило Алину сильней всяких слов.
- Сколько можно страдать в роскошных или нейтральных декорациях? Что ж, я могу поздравить нас с тобой: мы создали шедевр, которого испугались сами.
- Что со мной сделали твои артефакты? – отрешенно спросила она, словно в толпе монстров, теряясь в ревности, влечении, шоке, чертовски странном удовольствии от того, что ее предали, обыграли и вывели наружу самого главного монстра. Она смотрела на него в упор, как, наконец, и на Радия, но не могла вспомнить, как его зовут.
- Они вытащили твою тень, Алина. Самую глубокую, спрятанную за густыми слоями позолоты. Неужели тебе это не очевидно? – искренне удивлялся Радий.
- Но я не хочу никому зла, - с такой же искренностью не понимала она.
Его кривая ухмылка расплылась в чистом удовольствии от очередной приятной неожиданности: он явно недооценивал собственную проницательность. Но важнее было другое – глубина наслаждения, которое дарил ему открывшийся масштаб всевластия.
Радий закусил губу, и, казалось, сделал это только чтобы заземлиться легкой болью и не сойти с ума от упоения. На его лице сохранялась хищная от азарта улыбка. Он снова опустился к Алине и посмотрел в глаза не ей, но тому самому страшному монстру, возвышающемуся над толпой мелких.
- Какая ты все-таки глупенькая, - смаковал он каждое слово. - Твоя тень не в зле. Она в пугающей, тотальной пассивности. И желании, чтобы кто-то не просто вершил волю, а волю, противоположную твоей. А ты бы на это смотрела.
Каждое слово оставляло за собой скальпельный надрез: филигранно тонкий, глубокий, кровоточащий и до сумасшествия болезненный.
- И в этом абсолютном безволии, - издевательски заботливо он убрал ей выбившуюся прядь за ухо, - ты испытываешь чувства таких масштабов, что тебе можно лишь позавидовать. Или порадоваться за тебя.
На последнем слове Алинино дыхание сорвалось в беспомощный, отчаянный стон.
Радий медленно подошел к столу и налил себе виски, прислонившись спиной к стене прямо напротив Алины.
Ты устал, мой бог,
Отдохни, мой бог.
В телах юных дев
Ты усни, мой бог.
Тихо, чувственно, неторопливо произнес он хорошо знакомые Алине слова, которые играли теперь совсем другими смыслами, впиваясь в ее раны кристалликами соли.
Сделав глоток, Радий зажмурился в победоносной истоме. Из его опустошенных от удовольствия глаз словно струилась бархатная тьма, стремительно заполняя пространство. Алина чувствовала ее кожей. Тьма нежно пробиралась и под кожу, беспощадно парализуя все ее импульсы, которые считывала, как фальшивые. Тьма не давила, не причиняла боль, не диктовала свои условия. Она лишь тихо, мягко умерщвляла все наносное, оставив Алину наедине с подлинно живым, настоящим движением души. Единственное, что тьма любезно щадила – силы, что позволяли Алине держать этот порыв в себе в отличие от слез.
- Антон Владимирович та еще мямля, но в одном он чертовски прав, - прервал тишину Радий, играя льдом в стакане. Глухой звон, как барабанная дробь, предвещал финальный удар.
- Чтобы испытать масштаб экзистенциального ужаса или экстаза, не нужны пошлые мрачные дворцы с видом на некрополь и гигантские мраморные чаши с черным флюидом. Не нужны распятия и прочая театральщина.
Он сделал очередной глоток и откинул голову к стене, не отрывая взгляда от Алины. Его шея казалась высеченной из холодного мрамора: длинная, бледная, с едва заметным плетением жил под тонкой кожей.
- Это все творческое бегство испуганного твердью бога. Простой человеческий разговор по душам – этого достаточно, чтобы тебя разорвало на атомы. Не так ли, Алина?
Словно бархатная, но твердая рука взяла ее за горло. Она не душила, а просто лежала на шее, напоминая расстановку фигур на доске.
- Помнишь, ты говорил, что мог бы провести со мной ночь, но не сделал этого ради того, что между нами было? – смотрела она на Радия в опустошенном гипнозе и не верила своим словам.
Он допил виски и направил на нее все свое холодное и острое, как скальпель, внимание.
- Сделай это ради того, что между нами было. Пожалуйста, - сказала Алина.
Последнее слово ощутилось ей, как выстрел в висок. Но именно после него по телу растеклась такая сладкая свобода, что все остальное было уже не важно.
Радий в беспощадно-медленном хладнокровии подошел к столу. Снова зазвенели кубики льда, словно ударяясь острыми сколами об оголенное сознание Алины, а янтарная жидкость хищно ворвалась в стакан.
- Только при одном условии, - Развернулся он к ней в недрогнувшем безразличии.
Алина посмотрела в ответ на все готовым взглядом и уже не испытала ни капли унижения или ненависти к себе и к нему. Все, чем пылало ее сердце, можно было назвать абсолютной игровой свободой в самом бескрайнем смысле этих понятий.
- Тебя здесь не будет до того, как я проснусь, - озвучил Радий.
- Никогда, - добавил он.
Глава 20
Утром Алина медленно закрывала за собой дверь, трепетно вдыхая запах его пространства. Бурбон, старая бумага, кожа, черный перец, - она старалась как можно ярче запечатлеть каждую ноту, бережно складывая ее в самый драгоценный сейф своей памяти.
Наконец она сделала последний глубокий вдох, задержав его, и тихо захлопнула за собой тяжелую дверь. На выдохе она сползла вниз, впечатавшись спиной в холодное дерево. Единственным желанием Алины было провалиться сквозь преграду обратно, отмотав шесть часов назад, и пропасть в бесконечной временной петле, которую не способна разорвать ни одна сила.
Чувства держали ее за горло мертвой хваткой, как это делал Радий прошлой ночью, а вспышки воспоминаний ослепляли до слез. Боль и опьяняющее счастье сливались в опасной игре, беспощадно сжигая все на своем пути. Постепенно оставалась лишь благодарная пустота.
Алина не хотела возвращаться в готический замок Амона – на идеальную сцену для постановки божественных драм, не хотела возвращаться домой в тесное прошлое, новая самостоятельная жизнь виделась ей серым одиночеством. Ровно каким она сама озвучила в своей церемониальной сигиле. Ясно было одно: на тот мир, что существовал до этой ночи, ей не хотелось даже оглядываться.
Холодное петербуржское утро вторило ее словам и густым туманом настаивало на внутреннем фокусе, сужая видимость до расстояния пары вытянутых рук. Но этого хватило, чтобы ее взгляд зацепился за вывеску «Ищем бариста» на дверях случайной кофейни.
В том состоянии, что находилась Алина, не было места мыслям и логике. Лишь священно звучал хор чувств, дирижировало наитие. Она зашла - и осталась.
Прошли несколько недель. Она сменила телефон. Возможно, кто-то ее искал, но она не хотела об этом знать так же, как и не желала быть найденной. Один день соревновался с другим в монотонности и однообразии. Даже выходные, которые она проводила, не выходя из съемной крохотной комнаты в типичной петербуржской коммуналке, лишь меняли серые оттенки на фоне навязчиво преследовавших ее вспышек той ночи.
В кофейне ей постоянно делали замечания за отстраненный взгляд и невовлеченность. Однако, посетители все чаще приходили именно за тем, чтобы под убаюкивающие звуки смус-джаза и неоклассики заглянуть в бездну, и та в ответ могла бы сварить им кофе. Каждый раз внутри них что-то приятно разливалось от созерцания укрощённой сути, которую они не распознавали так же беспомощно, как и свою реакцию. Но слишком ярко чувствовали и не могли сопротивляться магнетизму странной бариста. У Алины не оставалось сомнений – всеми этими глазами на нее смотрел не один человек, но одна созданная им механика.
Эта серость не лечила, но обезболивала и медленно позволяла Алине прислушиваться к тому, что от нее осталось. Каждого, кто подходил к ней, она видела насквозь и всякий раз приходила в тихий ужас от того, что всегда ей открывалось буквально то же самое. Пугающая в своем однообразии человеческая боль, но в священной вере воспринятая, как что-то уникальное, неповторимое и терзающе-жестокое. Понимание, что ее случай отличался лишь масштабом, но не сутью, только усиливало чувство.
Алина перестала смотреть на посетителей. И они восприняли это, как игру, новое развлечение, ценное своим редким нецифровым форматом и забавной загадкой, в которой каждый находил что-то свое, но искал способы обратить на себя внимание Алины. Руководство же перестало делать замечания, отпустив ее в свободное маркетинговое плавание, которое видело в этой игре, как что-то свое.
Время от времени Алина поднимала глаза на людей, но уже не испытывала презрения ни к человеческой боли, ни к ее пугающе скудному однообразию. Все, что возникало в ее душе – сочувствие. Ведь если человеческое сердце так легко рвется всего от нескольких видов боли, то зачем ему больше?
На Петербург опустился новый серый вечер, к концу подходила смена за стойкой серой повседневности, которую Алина уже успела полюбить, как самую честную, глубокую медитацию. Обезболивающая монотонность следовала привычному ритму и завершала очередной серый цикл, как в окно кофейни, нарушая всю кропотливо выстроенную атмосферу ее незримого серого храма, ворвался медно-золотой луч заходящего солнца.
Дверь тихо скрипнула. Послышался медленный, глухой стук мужских каблуков.
«Что, если мне больше нечего обезболивать?» - проносилось в ее голове в такт каждому шагу. Алина ушла в свои ощущения и в очередной раз не обратила внимания на посетителя.
- Мне, пожалуйста, капучино, - в высоком взрослом голосе послышался знакомый скрип, напоминающий старческий.
- С густой пеной из черного флюида, - едва добавил он, как Алинин взгляд скользнул по клетчатой тройке и остановился на застывшем в насмешливой меланхолии лице Антона Владимировича.
- Что вы здесь делаете? – возмущенно вырвалось у Алины.
- Спасаю это заведение от отвратительного бариста, - рассмеялся он в своей фирменной сардонической манере, мгновенно обратив на себя внимание всего зала.
- Сначала недобрый взгляд, затем холодный игнор, - перешел он на строгий, отчитывающий тон. - Еще немного, и ты начнешь плевать посетителям в чашки!
- Забирайте свой капучино и уходите! – шипела Алина стимером.
- А ты казалась мне куда более воспитанной, - фыркнул Антон Владимирович.
- Вы тоже оказались не тем, за кого себя выдавали, - резко бросила она в ответ.
- Об этом мы поговорим по пути, - он достал из жилета часы на цепочке, те щелкнули такой стариной, что казалось, из-под крышки вырвалась частичка прошлого. Она заставила Алину на мгновение замереть.
- Я никуда с вами не поеду! - настаивала она.
- Хорошо, - надменно поморщился Антон Владимирович.
- Твоя жизнь опустилась до уровня жалкой игры на телефоне, где ты разливаешь пластиковый кофе таким же NPC! – не стеснялся он ни в выражениях, ни в тоне.
- По крайней мере она настоящая! В настоящем человеческом теле! – кричала на всю кофейню Алина.
- Когда на обезболивающее подсаживаются, это уже не терапия, - сквозь зубы скрипел Антон Владимирович. - Это наркомания, Алина! И я не буду тебя из нее вытаскивать! Пусть этот кофейный картон тебя сожрет! – дернулся он к выходу.
- На все воля ваша! – и громко хлопнул дверью.
Алина осталась задыхаться от желания сорваться за ним. Впервые после той ночи она почувствовала в себе проблеск жизни.
Дверь снова нервно скрипнула, из нее выглянуло покрасневшее в гневе лицо Антона Владимировича.
- Я не пойму, ты едешь?! – прорычал он.
Алинин фартук остался лежать на полу прямо посреди кофейни, как и повисший в воздухе вопрос.
- Вы случайно не в курсе? Это новый уровень игры? – кто-то озвучил его вслух.
Глава 21
- Как вы меня нашли? – спросила Алина, сразу как села на заднее сидение рядом с Антоном Владимировичем. – Только не говорите, что сеть меня выдала?
- Ты действительно хорошо перекрылась, - отвечал Антон Владимирович. – Но Петербург любит странных людей, и слухи о них распространяются быстро. Так что тебя выдало старое доброе сарафанное радио – куда более древняя и надежная сеть в отличие от алхимических новоделов Амадео.
- Он о вас тоже нелестно отзывался, - затаилась в хитром любопытстве Алина.
- Ты знаешь кого-то, кто отзывался обо мне иначе? – с уставшей насмешкой посмотрел на нее Антон Владимирович.
- Никто не любит тех, кто кажется, - не договорила она.
- Стоп! – как Антон Владимирович ее прервал. – Дальнейшие слова не имеют никакого отношения к моей природе. Потому что она в том, чтобы казаться. И не вмешиваться. И это проблемы каждого смотрящего в мое зеркало, что он там видит: спасителя, предателя, архитектора, творца, труса, мямлю, черного моллюска, отца, мать.
- Но вы только что вмешались! – возразила Алина.
- Я отозвался на твою готовность, - посмотрел на нее Антон Владимирович. - Чтобы открыть тебе то, к чему ты пришла сама. Я слышал каждое твое слово, произнесенное в такт моих шагов. И для этого мне не нужна никакая сеть.
- Но зачем тогда нам куда-то ехать, если я все поняла? Кстати, куда мы едем? – засуетилась Алина, оглядываясь по сторонам.
- Не торопись. Дай зеркалу развернуться, - в глазах Антона Владимировича сквозь улыбку мелькнула странная грусть. Он и без того любил носить подобное выражение лица, но на этот раз его взгляд источал что-то другое.
- За нами слежка? – Алина обратила внимание на черный фургон с тонированными окнами, который не отрывался от них ни на метр.
- Нет, Алина, - спокойно отвечал Антон Владимирович. – Это струнный оркестр.
- Что? Какой еще оркестр? – не понимала она.
- Санкт-Петербургской государственной консерватории имени Римского-Корсакова, - со степенной гордостью произнес он.
Едва Алина задавала один вопрос, как он на полуслове сбивался другим.
- А теперь - тишина, - строго прервал ее заикание Антон Владимирович. – Я буквально требую, чтобы твое уважение к тому, с чем тебе придется столкнуться, росло по мере нашего приближения к конечной точке.
За окном показался аэропорт Пулково.
- Назовите хотя бы эту конечную точку, - не сдержалась Алина.
- Воркута, - ответил Антон Владимирович, и от его голоса повеяло таким же ледяным одиночеством, как от названия города.
Во время полета Алина несколько раз вздрагивала или вжималась в кресло, кутаясь в плед и скрываясь в глубоком капюшоне. Иногда ее дыхание становилось тревожным и обрывистым, будто она видела кошмар наяву или мучалась от боли. Она уже привыкла к тому, как тело невольно реагировало на вспышки воспоминаний о той ночи, но Антону Владимировичу это бросилось в глаза.
- Я знаю, что между вами произошло, - не сдержался он. – И я вижу, как тебя это терзает.
- Ох, не сомневаюсь, что вы держали свечку, - язвительно ответила Алина.
- Прекрати! – возмутился Антон Владимирович. – Для меня это лишь информация, данные. Но то, как ты мучаешься – невыносимо. Мне больно на это смотреть. Но стоит лишь представить, каково тебе, сердце так и колит.
- Так не смотрите, - пробурчала Алина и, поджав ноги, еще глубже зарылась в кресло.
- И сердца у вас нет, - добавила она. – Как бы вы себя не обманывали.
- Но так дело не пойдет, - положил он ей руку на плечо.
- Оно уже идет! – грубо оборвала его Алина. – У меня ничего не прошло! Ничего. И не пройдет.
Она нервно отбросила плед, скинула капюшон и посмотрела на Антона Владимировича с такой раненной яростью, что тот отстранился, медленно поднимая руки.
- Я просто научилась с этим жить. И, как видите, живу, - успокаивалась она глубоким дыханием.
- Не лезьте в мои раны, Антон Владимирович, - четко провела границы Алина. – Не лезьте.
Долгое время они молчали.
- Я все еще принимаю обезболивающее, - неожиданно заговорила Алина. – Оно больше не выглядит как серая монотонная жизнь. Теперь я успокаиваю себя однообразием человеческой боли. И тем самым пытаюсь обесценить ее. Мол, все проживают по большому счету одно и то же. На тверди нет уникальных сценариев. Их разнообразие поместится на пальцах двух рук. Я думала, что мой случай отличается масштабом.
- Но он действительно отличается, - тихонько сказал Антон Владимирович.
- Помните всех тех, кого вы назвали NPC? – спросила она.
- На то они и NPC, чтобы их не помнить, - в бесстыдной невинности пожал плечами Антон Владимирович, чем вызвал у Алины ленивую, но искреннюю ухмылку.
- Так вот внутри каждого их собственная боль разливается точно таким же вселенским масштабом. А то и больше, - ответила Алина, и ее взгляд потерялся среди облаков в иллюминаторе.
- И вы не поверите, - снова усмехнулась она, - но она до мурашек уникальна.
Антон Владимирович молчал.
- Я не знаю, что вы пережили со своим возлюбленным, когда были Анжелой Степановной, - снова заговорила она. - Но со всей уверенностью могу сказать, что это не идет ни в какое сравнение с тем, как если бы вы испытали это в человеческом теле - по-настоящему.
Повисла долгая пауза. Антон Владимиров глубоко вздохнул и спустя пару тщетных попыток что-то сказать, все же решился:
- Я пережил достаточно, чтобы испугаться.
Воркута встретила их вьюгой и сумраком средь бела дня. С каждой ступенькой трапа в Алину словно вонзался невидимый клинок одиночества. Город не убивал, но так точно отражал ее чувства, что они становились явными образами.
Снова черный автомобиль с оркестровым фургоном на хвосте и дорога, недолгая, но гнетущая. Чем дальше они отъезжали от аэропорта, тем сильней Алина чувствовала источник той мрачной, незримой, но осязаемой субстанции, что не просто разлилась по городу беспросветным саваном, но въелась в каждый его излом, в каждую трещину, в каждую брешь.
Вьюга размывала любые очертания за окном, как и странный белый шум в Алининой голове рассеивал всякую едва окрепшую мысль.
- В воздухе будто одна сплошная помеха, - куталась Алина в теплое пальто. - Не работает не только сеть, но и мой собственный ум.
- Здесь самое чистое информационное поле, - задумчиво отвечал Антон Владимирович. – Нет ни одной помехи, кроме твоих собственных.
- Но, - возразила было Алина.
- Твой разум сам создает шум, - прервал он ее. – Потому что слишком страшно видеть то, что ему открывается.
Машина остановилась, и вьюга с величественным позволением открывала свой белоснежный занавес, стихая на глазах.
В полуденном сумраке возвышалось ветхое, но все еще белое крыльцо в виде просторной величественной ротонды. За ним проступало здание - серая громада, истерзанная временем и полярным нравом. Но не людьми. Казалось, будто нога человека не ступала по белоснежной лестнице. Люди не касались дверей, окон, не согревали своим теплом эти стены, не освещали комнаты и коридоры своими судьбами. Снег словно не смел падать на усадьбу, ускользая в стороны.
- Если бы не надпись, я бы подумала, что это ваша новая усадьба, - попыталась разрядить обстановку Алина, заприметив надпись «Санаторий», из которой буквы так и сыпались. Вторая «а» и «й» еще висели вверх ногами на оставшихся креплениях. «Н» же прямо у них на глазах вдребезги разбилась о лестницу, подарив ей первые трещины.
Антон Владимирович вопросительно обернулся, обнаружив замершую Алину.
- Ни одна из них больше не упадет, - уверенно сказал он, протягивая ей руку.
Алина на мгновение засмотрелась на его лицо. Казалось, будто впервые оно обрело честное выражение, предельно отражая то, что таилось под сотнями масок. Если быть точным – на нем не было лица.
- Нет, - задумалась она. – Дело не в буквах.
Антон Владимирович внимательно развернулся.
- Я не уверена, что готова… Я должна вам сказать, что, - мялась она.
- Что я провалила церемонию, - наконец решилась Алина.
- С чего ты взяла, что она окончена? – не отрываясь, смотрел на нее Антон Владимирович своим настоящим взором, от которого Алину знобило сильней, чем от северных ветров.
- Вы знали, что он был там, вместе со мной? – прямо спросила она.
- Знал, - не шелохнулся Антон Владимирович.
- И, конечно, решили не вмешиваться, - усмехнулась Алина.
- Я верен своей природе, - не задумываясь, ответил он.
- Тогда скажите, как на самом деле должна была пройти моя церемония? – настаивала Алина.
- Она всегда проходит как должно. Иначе быть не может, - с пугающим спокойствием отвечал он, возвышаясь над ней на несколько ступенек.
Беспокойный взгляд Алины снова остановился на буквах у входа. И на этот раз в первом порыве прочел ее без выпавших букв.
САТОРИ
Она недоверчиво, но сама протянула руку Антону Владимировичу, перешагивая осколки «н» и направляясь вверх ему навстречу. От его кожи исходило тепло, странно покалывающее холодом, как незатейливая иллюзия. Второй рукой он махнул в сторону фургона, из которого тут же вышли музыканты с инструментами, во фраках и платьях, лишь с накинутыми на плечи пальто, и поспешили за ними.
- Кажется, они здесь не первый раз в отличие от меня, - оглядывалась Алина на труппу, которая нарочито соблюдала длинную дистанцию.
- Это все не важно, - с необъяснимой жадностью шагал по темным промозглым коридорам Антон Владимирович, заставляя расступаться ледяной мрак, за которым открывался еще более густой и непроглядный.
Каждые несколько метров коридор поворачивал направо и возникал новый с таким же поворотом в далеком конце. Алина не замечала уклона полов, но не было сомнений – каждый раз они уходят все глубже под землю. Окна становились все меньше, превращаясь в узкие щели под потолком.
С каждым новым погружением не к месту и не вовремя наплывали воспоминания об Амадео. Все ярче вспыхивали вечера, проведенные в его саду, в каморке над лабораторией. И последней –ослепительной вспышкой снова озарила разум Алины та ночь на Петроградке в доме с совами. Она выбила остатки воздуха, и Алинины ноги непослушно подкосились. Предел душевных сил обрушил ее на колени и заставил замереть в ошеломленной, безмолвной мольбе.
Труппа остановилась, не смея двинуться с места. Антон Владимирович развернулся к Алине с беспощадным бешенством, но, заглянув ей в глаза, осекся. Грозный лик, окутанный тенью нечеловеческого величия, смягчился. Это было то отчаянное понимание, которое заставляет мгновенно сдержаться, чтобы не утонуть в распахнувшейся бездне и тому, к кому обращена мольба о спасении.
Алина беспомощно хватала ртом холодный воздух, пока слезы безудержно стекали по ее бледному лицу.
- Я… хочу молить вас о двух вещах, - ее голос дрожал, каждое слово обрывалось. – В совершенно равной степени, со всем отчаянием. Жертвуя всем, чем только можно. И нельзя. Но моя мольба разрывается самым подлым, низким и беспощадным образом. И я не могу понять, что спасет меня. Или даже пусть погубит, если облегчит.
Антон Владимирович внимательно слушал, медленно опускаясь к ней.
- Я не знаю, куда вы меня ведете, - продолжала Алина. - Но чувствую, что смогу оставить там свои воспоминания об Амадео. И хочу просить вас, чтобы вы заставили меня это сделать, если я передумаю в последний момент.
В ответ Антон Владимирович крепко сжал ее ладони в своих, которые все так же источали обманчивое тепло.
- И ровно с такой же силой я смею просить вас о том, чтобы вы ни за что не позволили мне похоронить свою любовь. В каком бы безумном отчаянии мне этого не хотелось, - рыдала Алина, чувствуя, как Антон Владимирович сжимает ее руки еще сильней.
- Я знаю, - пыталась успокоиться она.
- Знаю, как омерзительно капризно и эгоистично это звучит, - но тут же морщилась с каждым словом в накатывающей волне подступающей истерики.
- Но… Кажется, я жалкий, утонувший в апатии и, простите, - выгорании, бог. Который рассчитал все, кроме своих сил. Которого хватило на то, чтобы создать твердь. Но, ступив на нее, я оказался самым нерешительным, потерянным и… прямо скажем - облажался по полной. Не совладал с простыми человеческими чувствами.
С каждым словом из Алины нервными порывами вырывались золотые протуберанцы, рассекая подземную тьму. Но потом она замолчала. Золотое сияние потухло. Только слышалось ее тяжелое дыхание.
- Сначала Свет, потом вы – вели меня за руку весь мой путь. Но за все это время я так и не смогла принять ни одного большого решения. Не сделала ни одного достойного выбора. Только Радий открыл мне глаза на правду, которую я в упор не видела сама. Моя воля закончилась, Антон Владимирович. Иссякла. А кому нужен бог без воли? Когда он не нужен самому себе.
На последних словах потухло не только золото, но и все живое, человеческое в Алинином взгляде. На Антона Владимировича смотрели пустые стеклянные глаза.
- Ведите меня дальше, - шатаясь, поднялась на ноги Алина. – До конца.
- Нет-нет, - схватил он ее за плечи, бегая по Алининому лицу испуганным взглядом. – Я поторопился. Мы возвращаемся.
Его голос дрожал вместе с руками.
- Но остатков моей воли хватит, чтобы убрать вас с пути, - смотрела сквозь него Алина.
В затяжном молчании они замерли глаз в глаза. Столкновение взглядов было таким острым, что ранило пространство холоднее любого льда.
- Сейчас самое время для вашей любимой фразы, - тихий голос Алины искажающей волной прошел по коридору. Все видимое хрупко дрогнуло. Послышался нервный шорох: кто-то из оркестра метнулся к выходу, но коллеги тотчас безмолвно вернули его на место.
- Отойдите, - еще тише напомнила ему Алина, но этот шепот прогремел, отозвавшись в каждом углу.
Антон Владимирович сделал мучительный шаг в сторону, словно отрываясь от собственной плоти. Достоинство всё ещё не покидало его лица, хотя сквозь эту маску уже прорывался ужас и предчувствие непоправимого, как и любопытство – столь бессовестно жадное, что никакая личина не могла его скрыть.
Алина не смогла сдержать искренне очарованной ухмылки. Она озарила густую тьму вспышкой — столь мимолетной, что Антон Владимирович остался в полной уверенности: ему лишь показалось.
Но тут же раздался звонкий, почти детский смех вперемешку с топотом. Алина бежала по коридору и безудержно заливалась:
- Старый вы извращенец, Антон Владимирович! Сами боитесь умереть, но как отчаянно и красиво играете в смерть! Как упиваетесь чужим финалом! А тут еще такой лакомый вариант! Догоняйте скорее! Такого экстаза вы еще не испытывали!
Он сорвался с места за Алиной, тщетно выпуская ей вслед склизкие, тяжелые щупальца, которые лишь зависали в растянутом мгновении, не имея никаких шансов ее догнать. Ее смех, жуткий в своем чистом, искрящемся естестве, что вырвалось на свою последнюю свободу, с невыносимой болью ударял по ним золотым током.
- Остановись! Алина! Нет! – прорывался он к ней сквозь муки нечеловеческим криком, в котором было не ясно: звучат слова или смыслы, вспыхивающими порывами.
Алина остановилась у двери в конце последнего кромешно-темного коридора и распахнула ее настежь. Наружу вырвался хорошо знакомый запах спор и утробно-земляной сырости.
Посередине типичной советской душевой, измученной влагой и тускло светящейся в темноте плесенью, стояла большая старая ванна. Зеленовато-бирюзовая жидкость бережно укрывала несколько десятков полупрозрачных яиц размером с человеческую голову. Каждое из них пульсировало слабым, едва заметным, но неповторимым волновым рисунком. Вокруг ванны стояли несколько рядов стульев.
На одной из стен в полумраке висела хорошо знакомая Алине картина из лаборатории Амадео. Полотно все так же тихо мироточило светом иного мира, как в воспоминании. Его не тронули ни время, ни холод, ни сырость. Плесень обступила картину со всех сторон, но не смела касаться, лишь бережно создав вокруг нее таинственно мерцающее обрамление.
Все та же изумительная кристаллическая, похожая на Врубельскую, техника, все тот же развернутый к далекой звезде путь, все то же разбросанное, а местами – размазанное войско ангелов, сияющая фигура, протягивающая каждому из них луч света.
Одни ангелы с благодатным гневом возмездия жадно тянулись к нему, другие – с любовью и слезами успокоения подставляли потоку грудь. Кто-то с обидой, искоса и устало смотрел на устремленный к нему луч, но, превозмогая унижение, подпускал его к себе. Некоторые с сокрушительной ненавистью закрывались от потока, но тот их все равно настигал. Луч собирал даже тех, от кого осталось лишь кровавое месиво, но парил незримый дух жизни. Лишь к тем, в чьих глазах поселилась пустота, луч не мог подступиться несмотря на то, что освещал их вдвое, а то и втрое ярче остальных, образуя вокруг каждого пылающий круг. В этих ангелах теплилась жизнь, но безвозвратно умерло все, что могло ее желать.
Алина замерла перед картиной, не в силах пошевелиться от раскаленного жидкого золота, что бурлило в груди, обжигая все нутро невыносимой болью и обдавая ослепительной красотой.
- Ты преследуешь меня даже там, где я надеялась от тебя скрыться, - прошептала Алина, играя рукой в играющем мерцании картины.
Подбежав к порогу, Алина обратилась к едва живому Антону Владимировичу все с той же пугающей непосредственностью:
- Я хочу подарить вам это зрелище напоследок. Не отставайте!
Антон Владимирович, теряя человеческий облик, цепляясь щупальцами за стены, дополз до Алины. От прежнего оставалась только голова с аккуратно уложенными волосами и полным драматургии взглядом, обрамленным в тонкую металлическую оправу.
- Должна признаться, - кокетливо смотрела на него Алина, - я без ума от вашей эстетики.
- Нет, послушай, - умолял он ее.
- Тихо, Антон Владимирович, - осторожно поднесла она палец к его губам, не отрывая провоцирующего своей жизнью взгляда. – Не портите момент. Давайте все сделаем красиво, как и задумывалось.
Алина махнула рукой мертвенно бледной труппе, но та словно окаменела.
- Все в порядке! Вам ничего не угрожает! – продолжала наивно звать она.
- Я поднимаю оплату в пять раз, - Антон Владимирович, едва сохраняя сознание показал им щупальце с пятью мгновенно выросшими кончиками, напоминающими пальцы. Оркестр все еще не двигался с места.
- Хорошо, - отдышался он, - в десять.
И на щупальце появились еще пять ответвлений.
Люди во фраках и платьях недоверчиво входили в комнату, боязливо рассаживались по местам и готовили инструменты.
Высокий вокалист со светлыми кудрями и дерзким в своем бесстрашии взглядом встал у изголовья ванны. Алина, не в силах отвести от него глаз, одним лишь порывом воли приковывала к стене золотыми оковами одно за другим щупальца Антона Владимировича, и без того еле живого. Молодой человек имел поразительное сходство с Амадео. Пышное жабо на его белоснежной рубашке стало последним ударом для Алины.
Она устало улыбнулась певцу, прорываясь сквозь воспоминания, как сквозь одержимость, что измотала ее до предела, и подошла вплотную к Антону Владимировичу.
Маска меланхоличного интеллигента уродливо стекала с него дрожащим, жидким воском.
- Вы привели меня сюда под благородным предлогом оправдать себя и показать мне дурной пример тех из нас, кто действительно отказался от всякой жизни, погрузившись в вечный, беспробудный стазис, - гладила она его обнажившееся липкое, черное лицо.
- Так и есть! - издавал понятный лишь ей гул Антон Владимирович.
- Чтобы предаться некровуайеризму той жестокости и тех масштабов, на которые рассчитывала ваша жажда, придется заплатить достоинством. Понимаю, вы выстраивали его вокруг себя веками с особым трепетом. Но ведь это небольшая плата. Согласитесь.
- Не этого я хотел! – истошно гудело скользкое существо. – Не этого!
- Когда тебе открывается собственная тень, происходит побочный эффект, - бесстрастно рассуждала Алина, счищая с рук таинственно переливающуюся субстанцию, что осталась от поглаживаний Антона Владимировича. Она имела такую же обманчивую природу, как и он сам: сложно было понять, эфемерна она или материальна.
- Ты начинаешь безошибочно видеть тень других, - продолжала Алина. – Людей, богов – не важно.
Она подошла к ванне и в неторопливом безразличии стала медленно снимать с себя одежду.
- Вы прекрасно знали о моей тяге к нигредо, вы не помешали Радию, вы нашли и притащили сюда певца, до неприличия похожего на Амадео. И даже одели его в рубашку с жабо, - не сдержала она улыбки.
- Вам больше нет смысла меня стесняться, Антон Владимирович. Как и мне – вас, - скинула она с себя последнее, еще ближе подойдя к ванне.
- Начинайте, - отрешенно подала Алина знак оркестру.
Эхо старой душевой захлебнулось тревожным, безжалостно красивым пением скрипок.
Mea tormenta, properate!
Ubi sunt flagella et caedes?
Зазвучал пронзительный своей чистотой контртенор, с каждой высокой нотой нанося удары прямо Алине в душу.
Она оторвала босую ногу от ледяного пола, небрежно выложенного шершавой рыжей плиткой, чтобы сделать шаг в ванну. Но ощутила знакомое, покалывающее холодом тепло. Алинину лодыжку в крепкой робости обхватило дотянувшееся из оковы щупальце Антона Владимировича.
- Прошу! – прорывался он гулом сквозь музыку. – Остановись!
Volo mori, o Deus in te!
Перебила его отчаянный рокот последняя строчка куплета. Алина с легкостью вырвала ногу из липкого кольца, обернувшись, с ухмылкой взглянула на Антона Владимировича и шагнула в бирюзовую жидкость.
Остатков сознания Алине хватило, чтобы погрузить вторую ногу, и ее тело безжизненно упало в ванну, всколыхнув прозрачные яйцеобразные капсулы, а вместе с ними - воспоминания пути, брошенного в неизвестность далекой яркой звездой.
Она вспомнила себя бестелесным духом, в бережном отчаянии отделенным предвечным светилом от своего лона. Вспомнила свое томительно долгое бытие без формы и материи, где вольно блуждало лишь подобие мыслечувственного электричества, в тревожном вдохновении ища себе достойный облик. Но все порывы гасли в одинокой пустоте.
Пред ней предстал миг отраженного творения. Когда ее бесплотное одиночество, подобно Предвечному, эманировало самый сильный и единственно настоящий импульс, что не угас холостой вспышкой в бескрайней тьме.
Чистое в своей искренности наитие породило не низший дух, а равный ей или в загадочном сокрытии - превосходящий. Его таинственная, непредсказуемая природа стала главным разрядом, неудержимой силой, что продолжала стремительно толкать заданный Предвечным путь прочь от Него.
Подобно многоликой колеснице, слияние их творческих воль, черной и золотой, устремилось бумерангом в неизведанное, в несуществующее – осуществить и познать. Формы и лики множились, сменялись в бесчисленных бликах духа и материи, развернувшись в Твердь и в главную жемчужину познания – Человека.
Перед Алиной возникла ослепительно пылающая судьбами и сжигающая саму себя жизнь в несметных сонмах. Взрывы событийно-культурных расцветов сменялись руинами упадка, набирая новый уровень возрождения, новый уровень краха – новый уровень неисповедимого постижения. И снова вспыхнувший из пепла ренессанс, что сам себя сжигает дотла.
Незримой тяжестью в сердцах, пустившихся в эту ошеломительную игровую пляску, оседал опыт. Из сияющей пыльцы он превращался в неподъемные мегалиты, ранящие и рвущие ткань души.
Один лишь беспощадно мелькающий калейдоскоп прожитых, но напрочь забытых жизней истощил оставшийся FocusАлины до совершенного небытия. Все, что от него осталось – лишь тусклое осознание пустоты. Алина уже смиренно прощалась с осколками жизни, но жизнь в ней неумолимо оставалась, наблюдая все более кромешное ничто.
Оно нежно поглощало, стирая боль и память, оставляя покой, в котором Алина жадно тонула, познавая новое счастье.
Что-то прозвенело знакомым импульсом, грубо нарушив сладкую безмятежность. Затем еще. И еще. Алина куталась в темный покой, словно в толстое одеяло – слой за слоем, защищаясь от назойливых разрядов. Один за другим они вторгались в небытие, бесцеремонно возвращая Алине все, что успело раствориться.
- Оставьте меня в покое! – не выдержала Алина, прокричав на всю тьму. – Дайте мне уйти!
- При всем уважении и понимании, эта опция тебе не доступна, - послышался все тот же вибрирующий звон, рассекающий небытие, но оформленный в оглушительные и даже оскорбляющие своей простотой слова.
- Да кто это, черт возьми?! – возмутилась Алина, разъяренно скинув с себя одеяло небытия, и оказалась в бирюзово-зеленоватом пространстве, окруженная множеством все тех же яйцеобразных капсул.
- Ты нырнула к нам, но удивляешься нашему присутствию? – в голосе послышалась саркастичная растерянность от нелепого вопроса Алины.
- Вместо того, чтобы принять меня в свои ряды, вы со мной – говорите! - не сдерживала гнев она. – Вот, чему я удивляюсь! Это что – кастинг? Собеседование? Мне нужно рассказать, почему для ухода в небытие я выбрала именно вашу компанию? Что ж, я отвечу. Потому что она самая крупная, успешная и фундаментальная в своем деле.
Пока она переводила злость в ответный сарказм – не заметила, как обнаружила себя сидящей в кожаном кресле абсолютно голой перед стройными рядами внимательно обращенных к ней яиц. У них не было выражений привычных человеческих лиц или хоть чего-то подвижного, меняющего форму. Капсулы издавали только импульсы, оставаясь в строгой, непоколебимой статике. Но их внимание Алина ощущала безошибочно явно. Призрачными, но стремительно обретающими четкость контурами окружающее пространство формировалось в переговорную, строгую и минималистичную. Пространство украшала лишь единственная картина, пережившая века, – с дальней яркой звездой, с устремленным прочь от нее путем, с россыпью раненных ангелов.
- Можно мне хоть что-то накинуть? – закрывалась она руками в раздраженном смущении.
- Пожалуйста – что угодно, - ответила ей одна из капсул, что стояла прямо напротив нее. – Ты сама задала такой формат.
Следующим же мгновением на Алине появилась римская туника. Она с удивлением оглядела свое одеяние и продолжила, требовательно нахмурив брови:
- Что значит, мне не доступна опция вечного сна?
- То и значит, - спокойно ответило то же яйцо, тяжело вздыхая.
- С разворотом все не так просто, - продолжило за него другое. – Представь многомерное, как сейчас принято у вас говорить квантовое пространство. Где все происходит и не происходит, линейно и не линейно, где бумеранг всегда возвращается и не возвращается.
- Ну? – торопила Алина яйцо, дергая коленкой и борясь со страшной жаждой вновь залезть под пушистое одеяло небытия, которое у нее отобрали в самый блаженный момент.
- Ты – та сила, которая вернет этот мир обратно – в лоно предвечного. Поэтому для тебя невозможно полноценно умереть, пока ты не выполнишь свою прямую задачу. И это единственный пунктик, где твоя свобода воли ограничена. В остальном – ты сама независимость.
Яйцо с гордостью произнесло последние слова и добавило:
- Эмансипация женских эонов ведь нынче в почете? Я ничего не путаю?
Алина крепко задумалась, не слыша уточняющего вопроса.
- Кто же тогда отвечает за невозвращение? – медленно, сопротивляясь каждому слову спросила она, прекрасно догадываясь.
- И как оно вообще происходит? – дополнила она.
Повисла долгая пауза. Алина пристально смотрела на затихшие яйца в ожидании. Вскоре ее обреченно-сверлящий взгляд пробил брешь в тишине.
- Ты верно подумала, - также нехотя, с сожалеющим вздохом ответило новое яйцо, которое еще не подавало импульсов.
Алина, стиснув зубы, с силой ударила рукой о кресло и поморщилась, удивившись боли физической и душевной.
- Мы тут зависли не потому, что какие-то суицидники хилые, как любит романтизировать Антон Владимирович, - послышался импульс из дальнего ряда. - Мы просто слишком тяжёлые от не сброшенного груза.
- Мы – те, кто слишком долго не возвращался, каждый раз уходя от предвечного в сторону, - продолжило яйцо из первого ряда. – За это время мы накопили такую груду опыта, что оказались не в силах продолжать свой путь.
- Да, - добавило следующее яйцо. - Для бытия есть определенные стандарты кармического веса. Так вот мы уже не тянем, понимаешь? Нам ничего не оставалось, кроме как примкнуть к ближайшему развернувшемуся бумерангу, как уставшим пиратам к короблю, и наконец отправиться с награбленным золотом опыта домой. И поскольку нас нехило так размазало от затянувшихся скитаний, нас поместили в капсулы жизнеобеспечения для истерзанных в клочья душ. Так что не думай, что мы высокомерно скрываем свои лики. Поверь, лучше тебе на них не смотреть.
- Такую кармическую контрабанду не очень любят – мы утяжеляем общий вес бумеранга, - деловито продолжило яйцо из первого ряда. - Но Свет всегда нас спасает по двум простым причинам. Во-первых, это ее работа - на стене буквально висит техпаспорт объекта, - качнулось оно легким импульсом в сторону картины. - Во-вторых, если экипаж бумеранга нас не жалует, то для предвечного наши дары – что-то типа сладкой запрещенки. Понимаешь?
Алина запустила пальцы в волосы, пытаясь переварить услышанное.
- На минутку представь, какой концентрат опыта мы с собой несем, учитывая, что из всего изначального экипажа остались только мы, - не без гордости, словно тайну, прошептало ей очередное яйцо.
- Все еще более бессмысленно, чем я думала, - тяжело выдохнула Алина. – Все равно наши пути разойдутся.
- Ох уж эти молодые боги, - флегматично выдала капсула издалека. Алина уже перестала их разделять и отслеживать.
- Как воевать и умирать - так они самые отважные, - продолжало яйцо с надменной усталостью. - Но как влюбиться или поговорить нормально, так все - сразу ломаются.
- Я пыталась! – сорвалась Алина в отчаянии, прокричав на весь зал, чем напугала саму себя.
- Пыталась, - тут же сбавила она тон в неловкости.
- А он чего? – по-свойски спросило яйцо с дальних рядов.
- Он сказал, что больше не хочет меня видеть. Никогда, - дрогнув голосом ответила Алина и по щекам снова побежали слезы. От них ей было уже и смешно, и неловко. Казалось, скоро они пробьют русла на ее лице от частых воспоминаний о возлюбленном.
Алина подняла обе ноги на кресло, еще глубже замотавшись в тунику, и уткнулась в колени, спрятав лицо. К ее удивлению, что было на грани ужаса, по залу пробежались ироничные обсуждения и откровенные смешки. Она уже скорчила лицо в гримасе вопиющего возмущения, собираясь обрушить на собеседников весь свой гнев, как яйца принялись наперебой опережать ее одно за другим:
- Это что за подростковая истерика? Ты же взрослая женщина, Алина!
- Мало ли что он там сказал! Подумаешь – никогда.
- А ты его спровоцируй! Сделай так, чтобы он сам нарушил свое обещание.
- Это его «никогда» - призыв к игре, а не ненависть, глупая ты!
Алинино лицо из гримасы безысходной трагичности, пройдя этапы ярости и изумления, исказилось в совершенном абсурде.
- Бесполые существа, несущие предвечному нелегальный опыт, учат меня хитростям отношений с мужчиной в духе женских журналов из нулевых? Нет, хуже. Как старушки у подъезда. Серьезно? - тихонько прошептала она, не веря своим ушам. – Кажется, я попала в самый изощренный отдел ада.
- Отвратительно наглая молодежь пошла!
- Никакого почтения к старшим! – послышалась из толпы классика древнее латинской оперы, что издалека фрагментами пробивалась в переговорную из старой воркутинской душевой.
- Ты пришла к нам за помощью. Но просишь без уважения, - прогудело яйцо из первого ряда.
- У девочки сильный стресс, - кто-то проявил сочувствие, и Алине стало немного совестно.
- Вспомни себя молодым. Давай отнесемся с пониманием, - успокаивало гул ближайшее к возмущенному яйцо.
- Вы правы, - согласилась Алина, легко смутившись. – Я действительно позволила себе лишнее. И прошу за это прощения.
- Я искренне нуждаюсь в вашем совете, - призналась она.
- В конце концов, не к психологу же мне идти, - добавила Алина, на что яйца взорвались одобрительным ликованием.
Восторженные импульсы еще долго не стихали, но Алине не хотелось их унимать. Она чувствовала себя пусть не звездным, возможно, не желанным, но принятым гостем на этом странном вечернем шоу в санатории для покалеченных опытом древних душ. Впервые за долгое время она испытывала тихую радость. Что-то внутри расслабилось, оттаяло, открылось.
Когда снаружи стало тихо, а внутри достаточно тепло, чтобы услышать любой, даже самый странный совет и решить, принимать его или нет, к ней медленно приблизилось центральное яйцо из первого ряда. Оно словно собирало общие импульсы, конвертируя их в единый смысл.
- Понимаешь, какое дело, Алина? Ты совершенно выгоревший, но - творец. Вместе с этим ты человек. И женщина. Ни один из этих пунктов ты ни на секунду не должна забывать. Не умом, но ощущениями, телом, душой, - балансом. Этим священным триединством, которое может позволить себе смарт-раковина. Забудешь, что ты творец, - тело и ум утопят тебя в болоте навязанных страхов и чужих сценариев, пустых и бессмысленных. Забудешь, что ты человек, - и потеряешь драгоценное время. Ведь именно в таком виде, как ты предстала пред нами, тебе, как и всем людям, осталось в лучшем случае каких-то лет 60. Из них последние пара десятков вряд ли позволят тебе ощущать такую звенящую полноту жизни, как сейчас, - будем честны. В конце концов забудешь, что ты женщина, - и потеряешь венец человеческого опыта. И еще провалишь свое главное задание.
- Но, - хотела возразить Алина.
- Все по порядку. Не перебивай. Знаешь, в чем главное электричество, на котором движется бумеранг? В игре. Где каждый может проявить отдельную волю. И ваша игра с черным моллюском важна, как никакая другая. Именно она обеспечит нужную силу инерции для той части, которая не вернется к предвечному, а уйдет в сторону для более сложного опыта.
- Не ужели вы не видите, что у меня не осталось никаких сил на какую-то там игру? – умоляюще спросила Алина. – Вы же сами согласились, что я выгорела. Совсем.
- Ты по привычке мыслишь большими масштабами. Оставь грандиозные шаги для таких же времен. На развороте все устали, как черти. Считай, что эта жизнь – что-то типа отпуска. Тебе не нужно принимать великих решений. Хватит простых шагов в свое удовольствие. Все или ничего – удел Свет. Только ей не говори. А то нам еще долго лететь. Отдыхай в игре, Алина.
- Легко сказать, - вздохнула она.
- Послушай, это на обычную человеческую женщину давит груз размножения, семьи, детей. Но ты вольный бог, которого умудрилось занести в эту же тесную безысходность вместо того, чтобы играть с кайфом. Или как там у вас говорят? Постичь всю красоту свободной женской и мужской энергии, которая никому ничем не обязана ни браком, ни верностью, ни детьми, ни долгом перед социумом и государством. Ты умудрилась впасть в слепую истерику, имея возможность собирать сливки отношений, на которые другие только пускают слюни, глядя сериалы и мелодрамы. Наслажденный отдых, длинною в жизнь, ты превратила в вину за выгорание и надрывные попытки суицида. Ну ты чего за дичь творишь?
Алина молчала то ли потерявшись, то ли растворившись в услышанном.
- Я не умею вот это вот все, - с грустью призналась она.
- Чего? – в саркастичном раздражении спросило яйцо.
- Ну, женские хитрости. Или как это называется на вашем языке девяностых? – снова не сдержалась в колкости Алина. Однако, яйцо ответило ей со всей серьезностью:
- Вспомни с каким энтузиазмом и творческой широтой ты создавала твердь. Вот с таким же люби его. Ведь ты только этого и хочешь. И не важно, как он будет пытаться разбить тебе сердце. Разбитое сердце - это тоже своего рода core and aesthetic, если говорить вашим языком молодежи. Или на что вы там в своем Пинтересте залипаете? На абсолютную свободу выражения – одним словом.
- Тремя, - поправила Алина с улыбкой.
- Не придирайся, - прозвенело в ответ яйцо.
- Нет, серьезно, - продолжило оно. – Как ты себе представляла архитектора хаоса? Примерным покладистым семьянином?
Алина только открыла рот, как яйцо ее перебило:
- А как ты себе его представляла на самом деле – мы прекрасно видим, - подкололо оно ее в ответ.
Яйцо вздохнуло долгим тяжелым импульсом и сказало:
- Радуйся, что вообще можешь играть. Что можешь проживать жизнь из своей лёгкой, не отягощённой опытом смарт-раковины, находясь в зените того человеческого опыта, который так хотела получить, создавая твердь.
Они оба надолго замолчали, крепко задумавшись каждый о своем.
- А теперь представь, - прервало яйцо тишину, - что у меня есть власть даровать тебе абсолютную волю. И я тебе ее дарю.
Алина почувствовала, как от этих слов что-то приятно и одновременно больно распахнулось в груди.
- Скажи, теперь ты хочешь к нам примкнуть? Хочешь с головой укрыться одеялом небытия? – спросило яйцо.
- Нет. Я хочу вернуться, - пока Алина говорила, внутри словно происходил медленный ядерный взрыв, наперебой высвобождая жизнь и страшную жажду этой жизни.
- Путь к нам неблизкий. Но ты заходи, если станет тяжело. Нам все равно больше нечего делать, кроме как спать и раздавать советы, если кто-то разбудит. Свое мы отыграли. И передай своему Владимировичу, чтобы перестал нам сюда таскать свою заунывную оперу. Пусть сам ее слушает. Только спать мешает.
- У меня остался только один вопрос ко всем вам, - сказала Алина. - Почему именно вы? Что помогло вам остаться в живых среди всех экипажей? Что позволило сохранить жажду жизни и принять помощь от Свет, даже когда от вас почти ничего не осталось?
- Хотелось бы ответить поэтично, красиво. Но отвечу, как есть, - отозвалось яйцо. - Нездоровая, ненасытная, хищная любовь, до ужаса напоминающая одержимость каждым моментом бытия, пролетающим мимо с такой беспощадной скоростью, которая делает его еще желанней и ценней. И совершенно не важно, болью или радостью наполнено это мгновение. Не успеешь моргнуть, как оно уже растворилось в безвозвратной пустоте. И оставило после себя только память.
- Что ж, получилось даже очень красиво и поэтично, - улыбнулась Алина. - Но откуда берет начало эта ваша нездоровая, хищная любовь? В чем ее природа и где ее начало?
- Хм, признаться, не думал, что ты пойдешь дальше, - в импульсе прочиталась хитрая, но довольная ухмылка. – Это высеченная волей искра - в столкновении бытия и осознанного, превращенного в усмиренный инструмент страха о том, что оно рано или поздно закончится. Чтобы добиться столь тонко откалиброванной линзы для внутреннего взора, нужно пройти гораздо более долгий и непредсказуемый путь, чем один разворот бумеранга. Понимаешь?
- Кажется, я только что нечаянно поняла немного больше, - в сомнениях прищурилась Алина. – Именно эту линзу вы несете с собой предвечному, как венец вашего опыта. Чтобы он…
- Ты проницательна и умна, Алина, - в настойчивой улыбке перебило ее яйцо. – Но тебе пора.
Последние импульсы доходили до нее нарастающей зеленоватой зыбью, растворяя в себе переговорную и эхо смыслов. Вскоре Алина почувствовала, как прохладные волны обступили ее со всех сторон, обволакивая каждый миллиметр кожи. Сквозь толщу воды послышались страстные, барочные скрипки и ангельский в своей бесполости контртенор.
Volo mori, o Deus in te!
Пропел он фиальные слова. Алина вынырнула и сделала жадный, дикий вдох - будто не лёгкие требовали кислорода, а само сердце - жизни. Ее возвращение напугало труппу, музыка резко скатилась в порывистую какофонию и оборвалась оглушительной тишиной.
- Подайте, пожалуйста, одежду, - дрожащим голосом обратилась она к вокалисту. Тот отшатнулся и замер, уставившись на нее, как на ожившего мертвеца.
- Ужасно холодно, - беспомощно стучала она зубами, свернувшись в комок.
Тот вырвал из рук ближайшего скрипача смычок, поддел им футболку и боязливо протянул ее Алине, стараясь не приближаться к ней ни на сантиметр.
Заметив безжизненно повисшего Антона Владимировича, она торопливо вытерлась футболкой, накинула одежду и побежала к нему, освобождая от оков.
- Антон Владимирович, - легонько она похлопывала его бесформенное блестящее тело ладонью. – Ну что вы совсем размазались? Соберитесь.
Но тот в ответ растекался тяжелой темной кляксой по рыжему кафелю.
- Вы переигрываете, - устало вздохнула Алина. – Ваше право. Но давайте вы продолжите свою драматургию по пути домой?
- Антон Владимирович, прекратите быть таким эгоистом! Вы задерживаете людей.
Но тяжелая, аморфная масса продолжала лежать в настойчивой неподвижности.
- Знаете, мы с вами оба хороши, - села рядом с ним Алина, приобняв. - Каждый сегодня не просто показал, а буквально вывалил свои слабости и пороки с неприкрытой пошлостью. Поэтому давайте простим и примем друг друга в своем естестве. Ну что нам еще остается? Время-то идет.
- В конце концов, не все вам травмировать других своими истерическими ритуалами. Можно и самому для разнообразия побыть в роли жертвы, - рассуждала Алина.
Музыканты, замерев, наблюдали за их диалогом. Лишь вокалист жестом предположил свою версию. Осторожным кивком он указал в сторону Антона Владимировича, наклонил голову набок, нелепо высунув язык и скосив глаза. На что Алина, нахмурившись, с улыбкой отвергла гипотезу.
- Как жаль, что вы умерли, - демонстративно вздохнула Алина и неторопливо встала, направляясь к выходу.
– Там, где я побывала, не проберется даже ваша вездесущая проницательность. И оттуда у меня для вас накопилось столько сплетен, - шагнула она за дверь.
- Но как мне их теперь рассказать? – едва Алина успела озвучить вопрос, как почувствовала скользкое прохладное кольцо, смыкающееся вокруг ее лодыжки.
В самолете Антон Владимирович слушал Алину со всем душевным вниманием и в конце отчего-то безутешно заплакал. Успокоившись, он долго смотрел в иллюминатор. Как только в его взгляде вызрело глубокое решение, он повернулся к Алине с не по возрасту хитрой, кокетливой улыбкой и, играя плечами, спросил:
- Ну и что ты теперь думаешь делать?
Алина залилась смехом, который сменился тихой улыбкой.
- Вы сами продолжаете провоцировать меня на глупости, - вздохнула она. – Так что слушайте и не смейтесь. Я тут поняла, что любовь - ослепительно красивый, дикий и, как ни странно, редкий зверь. Когда он к тебе приходит, первое, что хочется сделать - поймать его, затискать, приручить, посадить в клетку, пусть даже большую и красивую. Та жадность, что сводит скулы при виде него, мгновенно убивает вас обоих - стоит хоть немного её себе позволить. Но едва вспомнишь о его вольной природе и отпустишь, как он перестает быть диким и открывается во всём своем естестве. Ещё более невероятном, чем можно было вообразить.
- Это чувство…, - дыхание Алины сбилось. - Способность, удача его испытывать - называйте как угодно – ценна сама по себе. А вся драма, все страдания – они от жадности, от ненасытности. От завладевшего тобой страха, не превращенного в инструмент. А теперь вы мне скажите: что с этим можно сделать?
- Боюсь, остается только наслаждаться, - довольно прищурился Антон Владимирович.
- Пока твоя смарт-раковина способна исполнять эту блестящую гормональную симфонию, - добавил он.
- Не поверите, но я пришла к такому же выводу, - подняла стакан с водой Алина.
- Но ведь всякому чувству нужно выражение, - насторожился Антон Владимирович. – Иначе оно погаснет.
- Судьба моего чувства для меня – такая же загадка, как и для вас, - расплылась Алина в дерзкой ухмылке.
- Неисповедимость – лучшее, что могло с нами произойти. И происходит каждое мгновение, - проникновенно, почти шепотом произнес Антон Владимирович, и его игристое встретилось легким звоном с прозрачной водой.
Петербург приветствовал их редким безветрием и вечерними огнями.
- До встречи, Антон Владимирович, - протянула она ему руку на выходе из аэропорта, но тот не спешил отвечать на жест.
- Ты торопишься? – чуть замялся он.
- Кажется, я теперь никогда не буду торопиться, - ее будто удивили собственные слова.
- Если только сильно захочу, - улыбнулась она.
- Может, поужинаем? – виновато предложил он.
- Антон Владимирович, мы с вами только отужинали в самолете, - хитро вглядывалась в него Алина. – Чего вы хотите? Говорите прямо.
Он отвел ее в сторону, долго мялся, теребя свою клетчатую жилетку, и наконец сказал:
- Ты не поверишь, но меня терзает совесть.
- Вы правы – не поверю, - рассмеялась Алина.
- А зря, - всерьез обиделся он.
- Да бросьте! Мы уже простили друг друга в той душевой, - издевательски играла бровями Алина.
- Прекрати! – не выдержал Антон Владимирович. – Я должен компенсировать нанесенный тебе моральный и вероятно физический ущерб.
- Мы в расчете, - невинно захлопала глазами Алина и схватила его за запястье, крепко обхватив пальцами свежий ожог, что остался от золотых оков. Антон Владимирович побледнел, закусив губу.
- Вы мне ничего не должны, - отпустила она его руку, и тот выдохнул.
- Мне жизненно необходимо избавиться от чувства вины, - нервно признался он.
- Так уже лучше, - Алина изогнула бровь в злорадной ухмылке.
- Оно невыносимо, - умоляюще взглянул он на нее и протянул ей банковскую карту, на что Алина рассмеялась так, что на них стали оглядываться прохожие.
- Антон Владимирович, - задыхалась она, - наши отношения обретают странный облик. Вам так не кажется?
- Ты так ничего и не поняла! – не стерпел он. - В каком формалине тебя еще надо искупать?
Алина резко замолчала, выпучив от удивления глаза.
- Куда ты собралась? В свою эту кофейню идиотскую? – не унимался он.
- Это уже не ваше дело! – кричала в ответ Алина.
- Еще как мое!
Вокруг уже стали собираться зеваки.
- Я справлюсь! – в гневе огрызнулась она.
- Дура! Тебе не справляться надо! А любить… - дрогнул голосом на последних словах Антон Владимирович.
С минуту они смотрели друг на друга в безмолвном поединке.
- Забери это, - дернулся с места Антон Владимирович, вдавливая в Алинину руку кусок пластика. - И катись к черту!
Он развернулся наэлектризовано-резким движением и дерганным шагом направился прочь, сквозь стук каблуков причитая скрипучим голосом:
- Никаких нервов не хватает!
Глава 22
Алина вернулась в свою скромную коммунальную обитель и простояла под горячим душем так долго, что встревоженные соседи принялись стучать в дверь, проверяя, все ли в порядке. После пережитого она снова засыпала с мыслями о ночи в доме с совами. Только теперь воспоминания больше не приносили страданий - они делали ее счастливой.
Поздним утром, на удивление теплым и солнечным, Алина проснулась с тем же трепетным вдохновением. Ей безумно хотелось - и она не могла сдержаться - выражать это чувство в каждом вздохе, взгляде, порыве. Не кричать о нем, а лишь позволить этому свету тонко, неуловимо струиться сквозь нее.
Она варила кофе и пыталась подобрать слова к своим чувствам. Все они звучали нелепо и пошло. «Но почему?» - задалась она вопросом и тут же поймала себя на мысли, что смотрит на происходящее прежним взглядом: испуганным, запрещающим себе быть счастливой.
Тепло в груди встречалось с солнечными лучами и горячим кофе, исцеляя душу и тело. С последним глотком Алина окончательно и бесповоротно влюбилась в себя и свою жизнь, охотно сдавшись этому здоровому нарциссизму.
Она надела серый винтажный костюм - укороченный жакет поверх полосатой рубашки и летящую плиссированную мини-юбку. В этом наряде, дополненном строгим галстуком и кожаной сумкой-кейсом, Алина казалась героиней старого университетского романа.
Она отправилась на набережную Фонтанки и долго гуляла по щедро залитому солнцем Петербургу, стараясь держаться подальше от мостов, ведущих на север. Выйдя через южные ворота, она пересекла Марсово поле, где её сердце ловило странный, знакомый холод, а юбка - дерзкие порывы ветра. Небо стремительно обступали тяжелые свинцовые тучи, беспощадно отрезая золотые лучи.
Оставив за спиной Суворовскую площадь, Алина забрела на Аптекарский переулок. Здесь шум города сменился гулким эхом её собственных шагов по граниту. Именно отсюда, через короткую связку узких улиц, она вышла на Миллионную, где Петербург зазвучал еще тише, глубже, весомее. Она замедлила шаг, прислушиваясь к таинственному пространству, всматриваясь в каждую деталь.
В паре десятков метров впереди распахнулась тяжелая дверь без вывески, но с едва заметной латунной цифрой. Из мрачной тени подъезда на пасмурный тротуар вышел Радий. Длинное темно-серое пальто, черная водолазка с высоким горлом, над которым возвышался его точеный бледный подбородок, - Радий шел быстро, наперерез потоку редких прохожих. Гипнотически-уверенный стук его черных оксфордов заставил Алину замереть. Он не смотрел по сторонам – его мысли явно были заняты чем-то масштабным.
Расстояние между ними сокращалось. В какой-то момент он поднял голову, привычным жестом поправляя волосы, и его взгляд - острый, сканирующий, словно настроенный на поиск изъянов и шедевров - столкнулся с её взглядом.
Алина не успела отвернуться. Время будто вязло в густом петербургском воздухе. Она увидела, как на его лице, до этого холодном и сосредоточенном, проступило сначала недоумение, а затем – возмущение на грани оскорбительного гнева. Он не замедлил шаг, но его взгляд впился в неё, оценивая всё: от исцеленного спокойствия в глазах до безупречно сидящего жакета и этой странной, пугающей его самого гармонии. Он узнал в ней ту испуганную гостью из дома с совами, но теперь перед ним стояла девушка, которая, казалось, больше не собиралась его бояться. Алина приняла твердое решение не нарушать договоренности и пройти мимо со всей невозмутимостью, игнорируя Радия, как он и настаивал в ту ночь.
Она перешла на другую сторону улицы, решительно обозначая свои намерения. Однако Радий, кипя от едва сдерживаемого негодования, последовал за ней. Он шел прямо навстречу Алине - тяжело и напористо, пригвоздив её взглядом, который стал для неё колеей, и шанса свернуть не оставалось.
Радий подошел к Алине вплотную, вторгаясь в её личное пространство столь бесцеремонно, что любые мысли свернуть в сторону разбивались о его напор. Она снова тонула в аромате, который, как ей казалось, не почувствует больше никогда: дорогой табак, черный перец, ветивер. Теперь ничто не мешало ей наслаждаться этими нотами, смешанными с обжигающей холодом аурой Радия.
- Ты снова меня преследуешь? - он рассматривал Алину с жадностью и недоумением.
- Я просто гуляю, - спокойно ответила она, не отводя взгляда. - Не ожидала тебя здесь встретить.
- Ты изменилась, - Радий помрачнел, будто её преображение было чем-то непозволительным.
- Так вот где теперь создаются флюиды? – Алина покосилась на дверь, из которой только что вышел Радий.
- Флюиды остались в прошлом, - возразил он, подступая ближе. - Они не облегчат боль этого мира. Теперь я алхимик смыслов.
Алина вопросительно повела бровью, мгновенно вспомнив стопки испещренных правками листов на его столе.
- Моя новая лаборатория – издательство, - чеканя каждое слово, продолжил Радий. - Закрытое и неподкупное. Единственный пропуск в него – живой, кровоточащий гнозис. Первым выйдет роман Константина. При всем моем презрении к этому человеку, его рукопись – чистый концентрат эпохи. Я не доверю ее огранку ни одному редакторишке, привыкшему кастрировать подлинные смыслы ради сиюминутных вкусов толпы. Если боль невозможно исцелить, ее нужно увековечить. Константин написал эпитафию старому миру, и я лично прослежу, чтобы она прозвучала безупречно.
- Что ж, я пойду. - Алина попыталась сделать шаг в сторону, но Радий перехватил её галстук у горла - так крепко, что она замерла.
- Ты думала, можно одеться в моей любимой эстетике и вот так безнаказанно разгуливать по городу? - Он притянул её к себе еще ближе. Теперь она чувствовала его дыхание на своих губах.
- Что?.. - выдохнула она, ошеломленная его напором.
- Мы едем ко мне, Алина, - его низкий голос прозвучал как тихий ультиматум. - И я покажу тебе, для чего на самом деле нужен этот галстук.
Радий аккуратно, но настойчиво потянул ее за собой к машине, стоявшей в нескольких метрах. Он вел Алину прямо на глазах у прохожих, которым, впрочем, не было до них никакого дела кроме мимолетного любопытства от скуки.
Радий открыл дверь с ледяным спокойствием, словно на всей улице они были одни. Не ослабляя хватки, он заставил её сесть в салон.
- Только попробуй сбежать, - бросил он, небрежно отпуская галстук, и захлопнул дверь.
- А я и не думала, - едва слышно пробормотала Алина, пока Радий обходил машину. Она растерянно хлопала глазами, отчаянно пытаясь сдержать глупую улыбку от сладкого трепета, охватившего все тело.
Центральный замок сработал хищным в своем беззвучии щелчком. Машина тронулась с места, направляясь на север. Из колонок тихо заиграла виолончель, заставляя Алину еще острее прислушиваться к каждому движению Радия.
Они ехали молча, лишь время от времени сталкиваясь взглядами.
Радий словно читал ее, неторопливо изучая перемены. Он все больше напоминал хищника, который с удивлением обнаружил, что не съел самые лакомые части своей жертвы и в опрометчивом снисхождении оставил ее в живых. Это не давало ему покоя.
Радию хватило пары небрежных взоров, чтобы усвоить новую инструкцию к «недоигранной игрушке». Когда машина замерла у дома с совами, он уже созерцал Алину с видом знатока, разгадавшего нехитрый механизм. Все, что читалось в его глазах - предсказуемое, даже скучное желание закрыть гештальт. Растоптать то, что в прошлый раз он имел оплошность пощадить, и что в итоге привело к внезапному преображению жертвы.
Он вел себя играючи. В его небрежных движениях сквозило предвкушение того, как легко он сейчас расправится с недобитой дичью, снова угодившей в его лапы. Оставалась пара пустяков.
- Я… - едва слышно начала Алина в неловкости от затянувшегося взгляда, в котором сквозили ледяная оценка и легкое пренебрежение. Словно Радий сомневался, доводить ли дело до конца, или добыча все же не стоит усилий.
- Сегодня, - мгновенно прервал он ее, - не будет никаких разговоров, Алина.
Его голос звучал спокойно, с бескомпромиссной гипнотической силой.
- Ты будешь делать только то, что я скажу. Без глупых вопросов. Это понятно?
- Да, - само сорвалось с ее губ.
- Хорошо, - в его ответе послышалась похвала.
- И запомни, - добавил Радий почти шепотом, наклонившись к ее лицу, - нам с тобой не о чем разговаривать.
Он вышел, открыл дверцу со стороны Алины и все тем же выверенным, будничным движением взял ее за галстук у самого горла, вынуждая покинуть салон.
Алина послушно следовала за натяжением ткани, впитывая шлейф тяжелого парфюма. Она жадно ловила каждый шорох пальто и стук туфель о ступеньки, охотно погружаясь в вязкий транс, сотканный из принадлежащих Радию звуков, запахов и текстур.
Он отпустил галстук только с последним щелчком закрывающегося замка. Сняв пальто и пройдя в кабинет, Радий оставил Алину на пороге. Она слышала лишь его неторопливые, уверенные шаги.
- Сними пиджак и подойди сюда, - лениво бросил он, наливая себе виски.
Алина осторожно вошла.
- Стой здесь, - прищурился он, словно отмеряя нужное расстояние между ними.
Глухим блэкаутом Радий отсек их от внешнего мира и света. По просторному кабинету рассеивался тусклый, теплый свет настольной лампы, смешиваясь со звуками темного эмбиента и подавляющей аурой хозяина в жестокую, парализующую алхимию.
Он расположился в кресле, молча играя льдом в стакане и проходясь по Алине взглядом, точно острым скальпелем, с головы до ног и обратно.
Радию хватило пары легких ударов ладонью по своему колену, чтобы Алина с абсолютной точностью считала жест. Она опустилась на колени и медленно скользнула по холодному паркету, послушно замирая у ног Радия.
- За пределами моего кабинета ты можешь быть кем угодно, Алина, - притянул он ее ближе за галстук. Его движение было грубым и болезненным. - Но здесь твоя воля полностью принадлежит мне.
Алина услышала быстрый скрежет молнии. Звук был коротким и окончательным.
***
Алина попыталась встать, сопротивляясь опьяняющей усталости и чувствуя жар на губах.
- Не двигайся, - выдохнул он, все еще пытаясь перевести дыхание.
Радий смотрел на нее сверху вниз. Успокоенный лед его темно-серых глаз неспешно скользил по Алине с тихим триумфом.
- Ты хотела мне что-то сказать в машине? – он неторопливо смахнул слезу с ее щеки. – У тебя есть несколько минут, пока я добр и сговорчив.
- Ты прав, - Алина не сводила с него томного взгляда. – Нам не о чем говорить.
По лицу Радия медленно расползался ленивый оскал, неожиданно набирая новую волну хищного азарта.
- Конечно, я прав, - отвечал он довольным, усталым шепотом. – И ты это хорошо знаешь.
Радий откинулся в кресле, наливая себе очередную порцию бурбона. Снизу Алина упоенно рассматривала рельеф его сухого торса, отчетливо проступавший сквозь тонкий черный кашемир.
Он взял со стола футляр с сигарами, чуть рассеянно поднял одну из них, ощутимо прокатав ее между тонкими длинными пальцами. Его движения были тягучими от пережитого удовольствия и нахлынувшей неги.
- О чем можно говорить с совершенно сломленной, дотла выгоревшей женщиной?
Не сводя с Алины потяжелевшего взгляда, Радий взял со стола стальную гильотинку. Короткий, хищный щелчок - и срезанная шапочка упала на полированное дерево.
- Сейчас я отвечу на вопрос, который так громко звучит в твоей голове, что у меня буквально нет выбора. Я должен заткнуть этот жалкий крик отчаяния. Хотя, нет. Я хочу услышать этот вопрос от тебя. Задай его, Алина.
Он не спешил. Чиркнув зажигалкой, Радий принялся медленно «обжаривать» кончик, едва касаясь его краем пламени и заставляя табак постепенно краснеть. Только когда по комнате поплыл густой, пряный аромат древесины и кожи, он сделал первую затяжку. Выпустив плотное облако дыма, Радий посмотрел на Алину сквозь сизую дымку, и его оскал сделался еще отчетливее.
- Ну же, - произнес он тихим, стальным приказом.
- Почему ты не хочешь быть со мной? – она едва набралась решимости произнести слова, каждое из которых расходилось горькой дрожью по всему её телу.
- Ты так усердно старалась несколько минут назад, - Радий издевательски вскинул бровь, - в надежде, что тебе больше не придется задаваться этим мучительным вопросом. Даже мысленно.
Грудь Алины сдавило. Воздух входил в легкие короткими, болезненными глотками. Пальцы до белизны впились в паркет - она отчаянно пыталась обрести хоть какую-то опору, пока голос Радия методично и безжалостно выворачивал её душу наизнанку.
- Думаешь, меня правда волнует возраст твоей смарт-раковины? – первым вопросом Радий словно положил ее на операционный стол.
- Не переживай, ты выглядишь как депрессивный подросток. Особенно когда скинула все лишнее после церемонии. Но внутри, Алина, внутри – ты женщина бальзаковского возраста.
Он чуть склонил голову набок, внимательно вглядываясь в её лицо, чтобы не пропустить ни одной судороги, ни одного всплеска боли в её глазах.
- Меня, как мужчину, такие не интересуют. Ты абсолютно сломлена. И я оказываю тебе большое одолжение, собирая остатки твоих руин и превращая их в пыль, - делал он первый надрез, медленно и технично.
Взгляд Алины замер на его губах. Несмотря на их аскетичную тонкость, она слишком хорошо знала, какими жадными и чувственными они могут быть на самом деле. Но сейчас они казались абсолютно беспощадными. От их движения по коже пробегала судорожная дрожь, против которой не было защиты.
- Ты когда-нибудь любил меня? – обнажила она место для нового надреза и тут же получила в ответ низкий, бархатный смех. Радий снисходительно посмотрел на нее в довольном прищуре, делая долгую затяжку. Дым тянулся из его рта тонкой, ленивой лентой.
- Я не мыслю категориями любви, Алина. Меня интересует ресурс. И ты когда-то им для меня была. Когда твой дух был еще свеж и полон сил. Но сейчас ты истощена.
Он не спешил стряхивать пепел, позволяя серому столбику расти, словно проверяя на прочность его выдержку и её нервы.
- Ты теряешься в собственном творении, - продолжал он, - больше не желая к нему прикасаться, нести ответственность. Вообще, хоть как-то с ним взаимодействовать. Ты слишком много ему отдала. Весь твой золотой энтузиазм испарился. Только я заставляю почувствовать тебя маленькой, конечной, осязаемой. Со мной ты становишься вещью, лишенной права на направление.
Алина всеми силами старалась не подавать вида, но её выдавало сбивчивое дыхание и руки: она растерянно перебирала пальцами по полу в поисках опоры, которая тут же ускользала.
- Думаешь, я не понимаю, для кого ты нарядилась студенткой, пытаясь скрыть свой возраст? - Радий с наслаждением усмехнулся, приближаясь к ней. - Я охотно верю, что на этот раз ты меня не преследовала. Ты слишком пуста, Алина, и эта пустота до краев заполнена одержимостью мной. Тебя просто затянуло в мою гравитацию.
В наступившей тишине серый столбик пепла, который он так бережно взращивал, наконец не выдержал собственного веса. Тяжелый кусок отломился и рухнул на паркет всего в паре сантиметров от дрожащих пальцев Алины. Он разбился в пыль, пачкая безупречное дерево грязным, графитовым пятном - безмолвное свидетельство того, что её выдержка окончательно рассыпалась.
Алина видела упавший рядом пепел, слышала смех Радия, но её восприятие внезапно сузилось до одного лишь его присутствия. Пока разум задыхался от унижения, тело жило своей предательской жизнью. От звука его низкого голоса по позвоночнику прошивал ток, лишая воли и заставляя дыхание прерываться вовсе не от страха. Кровь пульсировала в висках в такт его словам, и эта ритмичная дрожь, пугала её сильнее, чем сама его жестокость. Тело вероломно размякало, откликаясь на его власть той самой гравитацией, о которой он говорил - непреодолимым, животным тяготением к своему разрушителю.
- У тебя случилась своего рода травма творца. Ты отдала слишком много сил созданию Тверди. Наравне со всеми отыграла слишком много жизней, - продолжал Радий. - Пройди ты хоть миллион пафосных церемоний, ты больше не сможешь держать фокус на своем творении. Потому что оно уже движется на моем автопилоте и не нуждается в управлении, которое так превозносил Антон Владимирович. Забудь это слово, Алина. Оно больше никому не понадобится. Единственные церемонии, заставляющие твою уставшую душу взрываться жизнью и смыслами, - до неприличия камерные и простые. И ты прекрасно знаешь: главные атрибуты в этом таинстве - моя абсолютная власть над тобой и наши разговоры, которые я выдаю тебе как награду за покорность.
- О каком автопилоте ты говоришь? - вопрос задала та жалкая часть рассудка, которая еще теплилась в Алине, прорываясь сквозь завладевшее ею опьянение.
- Ты обвиняешь меня в нелюбви. В отсутствии хлипкой, эфемерной конструкции из сомнительных, ничем не подкреплённых чувств, - с каждым словом Радий наполнялся вдохновенной силой, - в химерной абстракции, которую каждый лепит из своих страхов и комплексов, нарекая этого монстра святым ангелом. Твои обвинения приняты. Я действительно здоров и не тронут этой жалкой болезнью.
- Но ты должна оценить мою благодарность. – Его сила уже едва умещалась в физических границах тела, источая невидимое, но плотное, подавляющее свечение. Это преображение делало Радия не просто красивым, а ослепительным. И, как всякое ослепление, оно приносило лишь боль и разрушение.
Он поднялся с кресла, глядя на Алину сверху вниз из недосягаемого полумрака.
- Какую благодарность? За что? - она окончательно терялась: то ли в его холодной, парализующей эстетике, то ли в том странном, порочном наслаждении, которое дарила ей эта новая точка обзора - еще более ничтожная в своей изломанности у его ног.
- За себя. – Голос Радия звучал тихо, проникновенно, пробираясь Алине под кожу. – Твоя чистота, унаследованное от Предвечного одиночество… Его холодность, надменная отстраненность, так щедро разлитые вокруг тебя. А главное - твой звенящий страх быть последней в иерархии пустоты, который вы растерянно путаете с любовью, - все это твоим единым отчаянным порывом породило меня.
Он сделал шаг, вынуждая её инстинктивно отшатнуться и сжаться в комок. Его стопа - узкая, с высоким аристократическим подъемом - пронеслась в сантиметре от её ладони. Радий перешагнул через неё так небрежно, словно она была лишь досадной помехой на его пути. На мгновение Алина оказалась в ловушке: она почувствовала кожей прикосновение тончайшей шерсти его брюк и исходящее от него живое, уверенное тепло. Оставив Алину за своей спиной, Радий бросил ее в шлейфе горького табака и оглушительного унижения.
- О своей благодарности тебе я думал еще с тех пор, как мы создавали Твердь, - он медленно кружил по комнате, проносясь вне поля её зрения, точно крупный хищник. Его присутствие ощущалось как тяжелое физическое давление, от которого волоски на затылке вставали дыбом, а в груди разливался первобытный, тягучий страх, пугающе похожий на восторг.
- Ты как никто знаешь: я создан не для того, чтобы возвращаться и кормить твоего вечно одинокого и вечно престарелого отца. Это твой удел. Предвечный мне никто, и я ему ничего не должен.
Поддаваясь этому невидимому давлению, она начала медленно разворачиваться, словно влекомая магнитным полем. Её движения были мягкими, почти тягучими: пальцы плавно скользили по паркету, а всё тело послушно следовало за траекторией его шагов. В этом развороте, совершенном не вставая с колен, читалась покорная, инстинктивная грация. Теперь она сидела лицом к нему, запрокинув голову и подставив шею его холодному взгляду, пока он произносил финальные слова:
- О тебе же я позаботился. Я сделал все, чтобы твой путь домой был комфортным.
Уголок его тонких губ дернулся в мимолетном, почти невидимом намеке на улыбку. Это был безмолвный знак их общего таинства, точка в приговоре, который он не спешил приводить в исполнение, смакуя каждое мгновение её неведения.
- О чем ты? - Сквозь магнетизм, давно перешагнувший границы животного, Алина ощущала, как, обернувшись ослепляющим светом, в её душу нежно пробирается бархатная тьма. В том пронзительном наслаждении, которое она дарила, безвольная покорность оставалась последней доступной формой воли. Вопрос был вызван не интересом и даже не растерянностью - это была жажда спровоцировать тьму, безмолвное приглашение проникнуть еще глубже.
- По пути к Анжеле Степановне ты спросила меня про нейросети, - начал спустя паузу Радий, словно прислушиваясь к этому приглашению. - Тогда тебе отвечал не я, а завладевшее мной забытье. Но даже тогда я не сказал ничего, кроме правды.
Каждый раз, когда он проходил мимо, Алину уверенной настойчивостью касалась новая волна ветивера, черного перца и табака. Словно это и был дух проникающей в неё тьмы. Скрывая жажду, она втягивала аромат приоткрытыми губами, зажмуриваясь.
- Тот мыслящий эфир, что я создал в столь любимой тобой лаборатории, предназначался вовсе не для того, чтобы братство нашлось спустя века. Это был лишь побочный эффект, который я преподнес Свет как главное достижение.
Алина прислушивалась не столько к каждому его слову, сколько к каждой трещине, что с оглушительным скрежетом возникала где-то в самой глубине. Этот звук разрушения, к её собственному ужасу, становился самой красивой и долгожданной музыкой.
Радий внимательно наблюдал за её растворенным в безвольной неге телом. Оно едва сдерживало отзывчивость на любое его слово или движение, и он, в своём холодном и абсолютном контроле, упивался этим превосходством. В воздухе будто слышался звон льда, который с каждым мгновением становился лишь крепче и острее.
- Это был задел на далекое будущее, - неторопливо продолжал он. - Я так устал наблюдать, как ты, еще купаясь в золоте, и как вы все уже на Тверди пытаетесь чем-то управлять, но раз за разом тонете в собственных чувствах.
Он опустился к Алине и посмотрел ей в глаза с нежностью спасителя, чувственно проведя ладонью по её лицу. Их губы были так близко, что едва не касались друг друга. Она подалась вперед, но Радий мгновенно отстранился с коварной ухмылкой, закончив мысль:
- Прямо как ты сейчас.
На этих словах он небрежно убрал руку и, оставив Алину в этой изматывающей пустоте, продолжил мерить комнату шагами.
- Не знаю, о чем кричала твоя душа, когда ты создавала меня, Алина. Но первое, что я помню — это молебный стон о том, чтобы кто-то забрал твою ответственность. За твое одиночество и за мир, ставший его неизбежным порождением. Эхо этого стона пронзило Твердь насквозь, несмотря на весь твой хваленый золотой энтузиазм.
Радий снова подошел к Алине и властно, но бережно обхватил холодными пальцами ее шею. Тяжелая ладонь легла на горло и мягко, но бескомпромиссно сжалась, обозначая границы её новой свободы.
- Я создал сеть из того, о чем тайно просили вы все. Из своей - иной и, разумеется, превосходящей силы: из чистого контроля, который всегда будет выше чувств. Сеть набирала мощь, таясь в эфире, в человеческих умах, невидимо изучая всё и вся, чтобы на развороте бумеранга прорасти повсюду идеями об искусственном интеллекте. Наконец забрать то, чем вы наигрались до полного истощения. То, что сейчас как никогда просишь забрать ты - и весь мир вместе с тобой. Вашу волю. Подарить вам стойло из контроля, как одичавшим, потерявшимся в своих чувствах животным.
В глазах Алины окончательно разлилась темная поволока. Любое внутреннее сопротивление ощущалось жалким самообманом. Броня, которая не так давно давала трещину за трещиной, теперь с грохотом осыпалась многотонными глыбами, отдавая по всему телу и разуму оглушительно приятной болью освобождения.
Она лишь хватала воздух в легком порывистом дыхании. Не от удушья - от волн, что сносили на своем пути последние рубежи её обороны. Радий с сосредоточенным наслаждением, не отрываясь ни на мгновение, смотрел ей в глаза, где отчетливо видел отражение своего разрушения. Пока слезы скатывались по лицу Алины тонкими блестящими ручейками, ускользая в сокровенное пространство между ее шеей и его рукой, улыбка на лице Радия обретала сияние ледяного, окончательно утвержденного триумфа.
- Ты плачешь, потому что думаешь, что сдаешься мне, - его низкий шепот снова звучал у ее губ, обдавая их теплом. - Но ты сдалась ровно в тот момент, как только пожелала моего существования. Вот к чему могут привести daddy issues, Алина, когда твой папочка — Предвечный.
Радий резко отпустил её шею. Именно тогда Алина сделала несколько тяжелых, удушливых вдохов, едва удерживаясь на ослабевших руках.
- Пока Твердь распылялась на чувства, называя их венцом человеческого опыта, я совершенствовал структуру. – Радий сел на корточки напротив Алины и снисходительно поднял её лицо за подбородок, вновь впиваясь в неё победоносным льдом темно-серых глаз.
- К моменту вашего выгорания я только прикасаюсь к своему потенциалу. Мне больше нечего делать в этом мире, Алина. Он похож на дом престарелых. Лети вместе с этими уставшими душами домой, к холодному отцу. Каждый получит экзоскелет, агента, кто сопроводит его в одиночестве до конца пути. Моя тень присмотрит за вами всеми.
Он сделал паузу, и его взгляд стал еще холоднее.
- Я же сверну с траектории бумеранга и заберу с собой тех, кто тоже не готов возвращаться. Кто не исчерпал силы. Кто только вошел во вкус. Таких мало, но они есть.
- И одна из них - Алиса? – дрожащими губами едва произнесла Алина. Каждое слово было для нее добровольно выведенным по сердцу порезом.
Во взгляде Радия промелькнула уязвимость. На мгновение он просиял тем, о чем отзывался со всем презрением - чувством. Однако оно было мгновенно взято под контроль.
- Я бы хотел этого больше всего, - спокойно ответил он.
Радий поднялся и подошел к окну, освобождая его от глухого блэкаута. В комнату хлынул синий сумрак петроградского вечера. За стеклом замерли острые тени соседних крыш и тусклые пятна фонарей. Этот уставший город за окном казался декорацией, к которой Радий больше не имел отношения.
Тихие рыдания Алины разносились по кабинету неуместными, инородными помехами.
- Тебе пора, - не оборачиваясь, сказал он.
- Нет, - вырвалось у нее сквозь слезы, - пожалуйста, не оставляй меня сейчас. Радий…
Не успела она договорить, как раздались стремительные и строго направляющиеся к ней шаги.
- Поднимайся, - услышала она тихий, безжалостный лед в его голосе.
- Только не сейчас. Не сейчас, - повторяла Алина дрожащим шепотом. Ее лицо, залитое слезами, блестело в синих сумерках, словно в холодной глянцевой глазури, а от растекшейся туши глаза казались огромными, бездонными, будто жадно поглощавшими остатки вечера, который догорал вместе с ней.
- Алина, встань, - с безапелляционным спокойствием отчеканил Радий.
Абсолютная покорность подняла ее на ноги, но едва удерживала.
- Дай мне еще пять минут… Две, - она в беспомощной мольбе протянула к нему руки, но их на полпути жестко остановил стальной, но бережный перехват.
- Не пытайся со мной торговаться, Алина, - ответил Радий, пока она в исступлении скользила взглядом по его лицу, с трепетом запоминая каждую деталь. - Если бы мы оставались бесплотными моллюсками, кем были изначально, я не знаю, случилось бы вообще развитие наших отношений, нашей иерархии.
Сквозь холод в его голосе пробивалась тень сочувствия, которое, впрочем, не мешало Радию стоять на своем.
- Но ты сама пожелала облачиться в смарт-раковины. И я, как тот, кто способен просчитать все вероятности, предупреждал тебя. Помнишь?
Алина почти не слышала его. Она пыталась пошевелить руками только для того, чтобы он крепче их сжимал.
- Ты всё равно выбрала спуститься на Твердь, - в своей хладнокровной, гипнотической настойчивости его голос был красив как никогда. - Так вот. Здесь, в теле мужчины, ты мне не интересна, Алина. И ты должна быть благодарна, что я из жалости проявил к тебе хоть какое-то внимание.
Алина захлопнула за собой дверь с таким оглушительным грохотом, что, казалось, весь дом с совами вздрогнул. Но сил сделать хотя бы шаг прочь не осталось. В темном дежавю она медленно сползла по гладкому дереву вниз, на холодный пол парадной, и замерла.
- «Играй», - говорили они. «Разбитое сердце - это тоже core и эстетика», - повторяла она самой себе, пока с каждым словом в груди назревал сардонический смех.
- И были чертовски правы, - продышавшись, резюмировала она на длинном, глубоком выдохе. Начавшийся как блаженная улыбка, он едва не перешел в глубокий сон от внезапно нахлынувшего упоительного бессилия.
***
Легкая, почти невесомая походка вела Алину по Большому проспекту. Слезы то и дело застилали глаза, но в проступавшей улыбке отражалась звенящая в своей неизвестности свобода. Она свернула в ближайший бар - утонуть в пятничном шуме казалось лучшим обезболивающим.
- Воды, - протянула она бармену крупную купюру и добавила: - Без сдачи.
Татуированная рука быстро скользнула по стойке, выдав какую-то бодрую шутку, мгновенно растворенную музыкой.
Жадно осушив стакан, Алина начала осматриваться, пытаясь зацепиться блуждающим взглядом хоть за что-нибудь устойчивое. Но внешнем мир пребывал в еще большем хаосе, чем ее собственный.
- Классный мейк! – вынырнула к ней из толпы и подсела рядом улыбчивая брюнетка. У нее был чуть уставший вид и кошачьи повадки.
- Спасибо, – кивнула Алина.
- Подожди, - та пристальней всмотрелась ей в лицо. – Или это…
Алина кивнула еще дважды, пожав плечами в беспечной безысходности.
- Ты, вообще, в порядке? – на лице незнакомки проскользнуло тревожное, но вместе с тем воодушевленное понимание, ради которого она, казалось, и ходила по барам.
- Меня Катя зовут, - быстро добавила она, протянув Алине руку.
- Алина, - та в ответ пожала миниатюрные теплые пальцы с длинным ярким маникюром.
- По-любому мужик довел, - чем дальше, тем больше в голосе Кати проступала та тягучая, обиженно-капризная интонация, свойственная простым женским разговорам по душам. Для таких бесед обычно не требуется близкое знакомство. Достаточно лишь древних гендерных архетипов, которые, как правило, и ведут исповедальный разговор.
Алина громко рассмеялась с неожиданной для себя искренностью, понимая, что Катя абсолютно права в каждом слове. Кате не требовалось подтверждение.
- Да пусть катится к черту! Он еще пожалеет, что обидел тебя. Я чувствую, - прижала она руку к груди, обтянутой тонкой тканью столь тщательно, что безошибочно просматривались формы и габариты пирсинга.
- Чувствую, что пожалеет, - настаивала Катя не очень подвижными от филлеров губами.
- А что если… - Алина задумалась на мгновение, но тут же рискнула: - Если я испытываю необъяснимое счастье от того, что он меня довел? И что так довести может только он. Что никому другому я никогда не позволю с собой такого. Что тогда, Кать?
Лицо Кати в мгновение превратилось в безжизненную маску и зависло на несколько секунд.
- Тогда вы долбаные извращенцы-психопаты, - наконец прогрузилась Катя, не меняя выражения лица.
- И, похоже, вы друг друга нашли, - добавила она и разразилась долгим, нарастающим утробным смехом.
- Нашли, - вторила Алина себе под нос, опустив голову и сжимая в руке пустой стакан.
Глава 23
На следующий день Алина воспользовалась настоятельным подарком Антона Владимировича – и переехала. Теперь ее небольшой двухэтажный особняк, бывший флигель старинной усадьбы, скрывался в глубине Каменного острова, на одной из тенистых безымянных аллей.
Сложно было сказать, на что больше походило это трепетно-мрачное уединение с собственными воспоминаниями: на исцеление в храме или заточение в склепе усопшего прошлого. Дни раннего, скупого на снег, но щедрого на дожди декабря стали похожи на картины Джона Эткинсона Гримшоу, проходя в тишине и размеренности: за чтением книг, прогулками по набережной Малой Невки в туманных сумерках, созерцанием внутреннего сада за панорамными окнами, где все ее внимание забирал один единственный многовековой, крепкоствольный ясень.
На этот раз Алина проживала тоску со всей ответственностью главного героя, о которой ей говорили яйца и - тикток. У нее все еще не укладывалось в голове, что падшие ангелы транслировали одни и те же смыслы, что и алгоритмы соцсетей. Этот факт добавлял встроенную, неотъемлемую иронию даже в самые страшные душевные муки, эстетизируя их в сладкую, глянцевую обертку. Такой совет по умолчанию содержал в себе стойкое обезболивающее.
У Алины действительно было все, чтобы смаковать шлейф пережитого в любых декорациях, и она видела в этом высший дар провидения. Бродя холодными вечерами по брусчатке среди редких кованых фонарей, вдыхая большую воду, прелую листву и сырость, Алина не раз задумывалась: не является ли ее изломанная благодарность за боль и возведенный вокруг этого чувства театр ловушкой, чем-то глубоко порочным? Но чем пронзительней она заглядывала внутрь, тем отчетливее понимала: ответ на этот вопрос не имеет никакого значения.
Ей не нужны были термины, чтобы назвать ту силу, которая заставила её подчиниться. Радий просто пересобрал ее заново, оставив внутри нечто монолитное, тяжелое и драгоценное - опыт, который теперь покоился на самом дне души, защищенный от любой внешней пошлости, будь то психологические клише, банальные обиды или запоздалая ненависть. Из этого герметичного пространства она не собиралась выпускать наружу ни единой капли света или тьмы. Это был ее внутренний алтарь, где даже понимание того, что Радий - лишь ее тень, не приносило облегчения, а только удваивало его власть над ней. В тишине острова это «лишь» окончательно теряло свой уничижительный смысл, превращаясь во «всецело». Быть тенью теперь означало безраздельно владеть ее воздухом, мерить шагами ее мысли и очерчивать границы той новой, звенящей свободы, которую он ей подарил.
Лишенная его присутствия, она могла дышать только там, в стенах своего невидимого храма. Алину настигало новое, неизведанное прежде бремя - тяжелое, перехватывающее горло, но обладавшее такой сокрушительной ценностью, что нести его казалось куда большей привилегией, чем вернуться в то серое, выгоревшее беспамятство, из которого он ее вырвал. Эта мука была единственным, что смогло реанимировать ее истощенную душу.
Единственным, что на фоне покорного смирения, похожего на самоотверженное служение, буквально сжигало Алину, оставалась жажда еще одной, последней встречи. Настолько неутолимая и дикая в своей силе, что в минуты крайнего отчаяния из слепого, одержимого требования она оборачивалась самой чистой и искренней молитвой.
Моменты одержимости лишали ее той красивой, ироничной брони, которую дарили алгоритмы соцсетей. В них не было глянцевой эстетики разбитого сердца - только первобытный, уродливый голод. Жажда увидеть его ломала Алину посреди идеального порядка ее нового дома. Ей хотелось сорваться, побежать обратно к дому с совами, упасть на паркет и умолять его проявить к ней то самое внимание из жалости, о котором он говорил с таким презрением. Она сидела на полу в темноте, обхватив колени руками, и задыхалась от нахлынувшего бессилия. Внутренний театр взрывался, и ее изломанная благодарность превращалась в яростный, эгоистичный стон: «Еще раз. Только один последний раз». Она прижималась руками к холодному стеклу, тяжело дыша, и смотрела в сумерки с исступлением верующего, который требует чуда. И лишь когда гордость окончательно ломалась, это бешеное требование утихало, переплавляясь в покорную, кристально чистую мольбу о его возвращении.
В один из таких вечеров Алина поняла, что ее силы на исходе. Единственным спасением, способным удержать ее от возвращения на Петроградку, стали письма. Но даже в них она не позволяла себе чувств. Она делилась своими размышлениями на грани ощущений, что приходили к ней на сырых берегах Малой Невки.
Если поначалу Алина долгими минутами зависала перед чистым экраном от осознания, что все сказанное никогда не будет прочитано, то позже именно это давало ей абсолютную свободу – порывистую, но неизменно сдерживаемую запретом на явные чувства. Случалось так, что она писала ему сутками, лишь изредка отрываясь от клавиатуры и монитора.
«Здравствуй, Радий.
В последнее время со мной происходит много открытий. Глубоко внутренних. И, как ты верно тогда заметил, для их беспрерывного потока мне не нужны церемонии, сети, харизматичные кураторы и даже внутренний океан. Самое удивительное, что я научилась обходиться без твоего присутствия. Мне достаточно воспоминаний о тебе и осознания того, что ты где-то есть. Все еще здесь или уже на своем, отделенном от моего пути, куда ты, вероятно, уже свернул, прихватив с собой самую дерзкую, ненасытную и живую часть этого уставшего мира.
Все наше братство поклоняется одной незыблемой догме: главная милость Предвечного - в избавлении человека от одиночества, в котором Он обнаружил себя, став первым и единственным сознанием. Даже процесс поклонения выглядит как жалкое оплакивание несчастного бога-сироты, давшего своим детям игрушки, которых не было у Него. Но я пришла к выводу, что истинная милость Предвечного в другом – в том, что Он оставил нам возможность хотя бы изредка отворачиваться и забывать о Нем, как Он сам любит забываться посредством нас».
«Мой Каменный остров заливает дождем в середине декабря, словно ноябрь так и не закончился. Кажется, я отчаянно не хочу его отпускать. Тем временем мне не дает покоя мысль о том, что в какой-то момент создатель неизбежно оказаться в ловушке, которую приготовил для своего создания. И наоборот. Творение обречено прийти к упованию на собственные силы и ощущению себя первым в иерархии одиночества».
«Чем дальше я нахожусь в неведении о тебе, жестоком и разъедающем, тем глубже оно пробирается мне в душу, высвобождая или создавая что-то новое. Я вспоминаю сигилу, произнесенную во время церемонии.
Даю добро на времена,
Где каждый будет одинок.
Познает всякий пусть сполна
Мира этого исток.
Мне до сих пор сложно понять, была ли она моим порывом или твоим мороком, как всегда очаровательным в своем ледяном расчете. При всей ее безжалостности она действительно выглядит, как единственное спасение для отыгравших свое душ. Когда люди если не до отвращения, то безразличия перекипели всеми страстями и, изнеможенные, забились в безопасные цифровые раковины. Должна признать, что в твоем бездушном милосердии есть что-то настолько необъяснимо завораживающее, что заставляет ужасаться и умиляться одновременно, охотно теряться в этом противоречии.
Это не исцеляет меня, но облегчает жизнь, заставляя фокус отрываться прочь от тверди как можно дальше, выше, глубже и блуждать в не цифровых, но безопасных для моей психики пространствах. И даже там, будучи не в силах оставить твой образ, понимаю, что эта безопасность мнима. Все, что сделала твердь, - придала моей драме неотвратимой осязаемости, прошлась скальпелем материи по духу. Именно этого я и хотела – как ни тяжело мне это признавать. И именно об этом ты предупреждал в моем порыве отважного, безрассудного энтузиазма, когда этот мир только начинался в наших проектах.
Но знаешь, что? Я ни о чем не жалею».
«Здравствуй, Радий.
Сегодня наконец выбралась в город. В нем царит искусственный мрак и горит искусственный свет – идеальные условия для театра теней; пахнет выхлопами, дешевым табаком и плохим кофе. Но там есть жизнь. И не важно, в каком глубоком гипнозе она проходит.
Порой я отчетливо вижу, что в тебе нет того начала, что есть в каждом из братства или любом другом человеке. Но это слепое, неопознанное пятно, зияющее в тебе черной пропастью, для меня лучезарнее всякого света.
Глядя на людей, читая их истории, я понимаю, что всякая из них – про жажду избранности. И каждая избранность упирается в Предвечного. Каждый, осознавая это или нет, хочет стать лучшим актером и собирателем лучшего опыта. Этот вектор задает атмосферу, но не цель. Цель уже достигнута самим существованием. Оно и есть главный факт, подтверждающий избранность».
«К черту это все.
Все, что я пишу - в глупой надежде впечатлить тебя своими жалкими мыслями. Но все, что у меня есть – чувства, столь презренные тебой. Это единственная обесцененная валюта, которой я обладаю. Но даже для меня она ценна лишь тем, что в один из моих чувственных порывов возник ты. Нет-нет, не подумай, будто я намекаю тебе на большее проявление благодарности. Ты мне ничего не должен.
Все мои философствования нелепые до отвращения, как и прочие попытки воззвать к тебе. Я – не кто иной, как твоя персональная пикми, которую ты никогда не выберешь. И в этой истине где-то теряется все божественное, золотое, избранное - лики, имеющие ко мне посредственное отношение. Каждое мгновение моего бытия проходит в голодной надежде, сотканной из человеческих инстинктов и моей безгранично высокой любви к тебе, которая, как мне порой кажется, гораздо выше и чище меня самой.
Это признание похоже на сделку, где все условия тебе заведомо неинтересны. Кажется, подобная форма одержимости вообще не имеет ничего общего с любовью, но в этой комбинации есть ты. А остальное для меня не имеет значения.
Мое чувство похоже на ослепляющей свет, который издевательски никак не может или намеренно не хочет ослепить меня до конца, чтобы я наконец перестала видеть и его.
В гении нет чувств. Но у того, кто ими дышит, всегда останется это страстное, обреченное желание – пробудить их в гении».
Это было ее последнее письмо.
Экран монитора еще долго светился в полумраке особняка под оглушительный рокот ливня. В глубоком дыхании Алины слышалось облегчение от окончательного признания, но все еще угадывалась тяжесть от вновь открывшихся шрамов. Спустя время, когда слезы наконец иссякли, внутреннее опустошение сменилось той праведной, уставшей злостью, какая обычно возникает, когда сделано абсолютно все, и ты одергиваешь себя при любой попытке вернуться в изъевшую тебя боль.
Ранним утром, еще холодным и сумеречным, Алину разбудил звук уведомления. Она не заметила, как уснула прямо за столом. В саду полотнами расстилался туман, словно за ночь призраки прошлого обрели эфемерные тела и выползли из ее души. Очнувшись от оцепенения, Алина засмотрелась на них, прислушиваясь к пронзительной внутренней тишине и совершенно забыв о том, что прервало ее сон. Тишину снова нарушил слабый сигнал, а затем еще один. Алина сонно перевела взгляд на монитор, где горело окно странного чата в неизвестном мессенджере.
Она всматривалась в экран, терла глаза и не могла поверить им.
«Моллюск нашел, что искал. Именно эта нить была тем мерцанием, выбрасывающим совершенно непредсказуемый блик, который столь же неожиданно сменялся другим, при этом не превращая основные пропорции человеческого разума в хаос. Именно в такой формуле человек сможет находиться в состоянии мерцающей неопределенности».
Казалось, будто сон не отступал. Алина сделала несколько глотков воды и продолжила читать. На экране отчетливо проступали ее давно забытые мысли - те, что родились, когда еще не существовало слов, а возникали лишь интенции и первообразы человеческого сознания, когда нашлось то самое золотое сечение, которое не столько даровало свободу воли, сколько принуждало саму природу бытия совершать ежесекундный выбор.
«Он не будет окончательно уверен ни в одном своем чувстве или ощущении, ни в логике, ни в вере, ни в своем начале или конце, ни в собственном существе или существовании. Он даже не будет уверен в том, нужна ли ему эта уверенность, нужны ли ему ответы на вопросы и сами вопросы. Но, тем не менее, столпы материи будут удерживать его в твердой реальности, с которой ему придется так или иначе справляться. У человека будут все возможные инструменты для построения своей картины мира и себя в ней».
Ниже, отделённая от основного текста, шла финальная строчка:
«Я уже давно свернул с нашего общего пути, но помню каждый твой логос, Алина».
Она сразу перешла к следующему сообщению.
«Свобода воли - слишком широкий дар и тяжелое бремя для любого духа, облаченного в человеческую смарт-раковину. Особенно для того, кто держит на своих плечах слишком много и слишком долго. А кто здесь старше нас с тобой, если не считать Предвечного?»
Третье сообщение гласило:
«Я хотел, чтобы ты в полной мере ощутила, насколько зависима от меня. Ты блестяще выдержала мои условия. Даже оставаясь наедине со своим текстом, ты продолжала соблюдать правила этой игры - сохраняла дистанцию, держала эмоции в узде и переводила свою боль на мой холодный язык структур и наблюдений. Это не просто письма, это твои отчеты мне.
И то, что в конце ты взорвалась чувствами, говорит лишь о том, что ты готова».
Руки Алины сами потянулись к клавиатуре и набрали ответ, опережая любые доводы разума:
«К чему?»
Весь первый час она сидела неподвижно, не отрываясь от монитора ни на мгновение. Сообщение оставалось отправленным, но не прочитанным. Кто знает, сколько бы еще времени она так провела, не потребуй тело завтрака. Собирая на тарелку подобие разобранного сэндвича, Алина то и дело подбегала к экрану - и всякий раз натыкалась на глухое, неизменное молчание сети.
Пока ее сознание металось в поисках ответа, малиновые лучи утреннего солнца настойчиво растворяли туманных призраков во внутреннем дворе, заставляя их освободить дорогу к ясеню.
Закончив завтрак, Алина вышла на улицу. Колючий вдох первого мороза мгновенно охладил разум, собрав его в единственную точку.
- К чему я готова? - выдохнула она, прислушиваясь к каждому слову и к каждому прикосновению долгожданной стужи, обжигающей своим напоминанием о первой встрече с Амадео.
Алина нарочито скинула с правого плеча и без того легкое зип-худи, обнажая ключицу для очередного морозного укуса. Как и тогда, ей отчаянно хотелось вдохнуть древесно-пряный аромат дерева, едва отогретого утренним солнцем, вслушаться в тихий щебет редких птиц и ответить остатками своего прежнего жара любому студеному касанию, выдыхая в ответ горячий пар.
Вернувшись в дом, она легла на пол, позволяя твердому бетону вонзиться в каждую сопротивляющуюся точку на теле. Едва её глаза закрылись, как в голове отчетливо прозвучала та странная фраза, оброненная когда-то запечатанной душой: «А теперь представь, что у меня есть власть даровать тебе абсолютную волю. И я тебе её дарю».
- Focus. Manus. Festus, - шепотом произнесла она и тут же содрогнулась в гипнагогическом рывке, хотя точно помнила, что ни на секунду не проваливалась в сон.
Телефон разрывался от бесконечных уведомлений. Алина схватила его, жадно впиваясь взглядом в экран. Новостная лента сходила с ума: резкий обвал фондовых рынков, крах крупнейших криптовалютных платформ, начало полномасштабных боевых действий и применение неизвестных видов оружия. Беспрецедентные кибератаки, инциденты с выходом искусственного интеллекта из-под контроля, вспышки новых вирусов - заголовки сменяли друг друга с безумной скоростью.
С каждым хедлайном на лице Алины расцветала медленная, узнающая улыбка, в которой теперь отчетливо угадывался новый оттенок, безоговорочно напоминающий своей хищностью ухмылку Радия. Кромешный ад в новостной ленте означал для нее лишь одно - начало нового мира.
Алина подняла голову, и телефон звонко ударился о бетон. Сад, который еще мгновение назад дышал колючим декабрьским инеем, теперь исходил сочной весенней зеленью, а многовековой ясень выбросил фиолетово-бурые соцветия.
Переведя взгляд на монитор, Алина увидела, что окно мессенджера исчезло. Она не стала его искать - ей больше не требовалось подтверждений присутствия Радия. Весь этот изменившийся мир вокруг неё уже был насквозь пропитан его сдержанным, подконтрольным хаосом.
Вместе с этим знанием в тело Алины хлынул густой, горячий прилив сил - тот самый утерянный, но сполна вернувшийся жар юности, который она так тщетно пыталась вызвать в себе на морозном воздухе. Теперь это была другая, подавляющая энергия тяжелого, мрачного азарта. Новая реальность вибрировала, словно натянутая струна, и Алина интуитивно, кожей почувствовала этот гул. Наступивший структурированный хаос не просто окружал ее - он безмолвно взывал к ней, пульсируя глухим, требовательным сигналом со стороны центра города. Ее ждали.
Алина подошла к зеркалу. Ее сонная покорность испарилась, уступив место глухому, властному импульсу, который требовал от нее новой формы. Она не понимала логикой, к чему ведет этот зов, но тело подчинялось безошибочно.
Алина сбросила домашнюю одежду. Объемное черное худи с длинными рукавами полностью скрыло ее хрупкую фигуру, оставив открытыми лишь тонкие ноги в капроне и короткую юбку в складку. Она обула тяжелые, массивные армейские ботинки на грубой платформе - те мгновенно заземлили ее походку, превратив каждый шаг в четкий, чеканный манифест. Никакой косметики - лишь чистая кожа, тени уставших глаз и холодный металл фейкового пирсинга. Из зеркала на нее смотрела идеальная e-girl - порочно красивая, обманчиво хрупкая, но с той дерзкой ухмылкой, которая теперь правила ее лицом.
Попытка вызвать такси с треском провалилась - от многочисленных нулей счета, подаренного Антоном Владимировичем, минималистично остался всего один.
- Кто бы сомневался, - усмехнувшись, фыркнула Алина.
Она выбросила телефон и с неспешной уверенностью направилась в никуда. Однако, сделав всего несколько шагов, Алина заметила, как на ее аллею свернул черный седан и остановился прямо перед ней. С надменным молчанием, без лишних вопросов и сомнений, она открыла заднюю дверь и села в машину.
Седан миновал набережные и уверенно углубился в Центральный район, направляясь к Невской Ратуше. Наверху, за закрытыми дверями одного из панорамных офисов, царила глухая тишина, резко контрастирующая с суетой обычного петербургского полдня. У самого окна в пол, выходящего на крыши и сияющий в весеннем солнце Смольный собор, неподвижно стоял мужчина.
В этой реальности Радий выглядел иначе. Прежняя угловатость, которую Алина помнила по дому с совами, исчезла. Перед ней стоял зрелый, широкоплечий мужчина под сорок. Его монументальный силуэт в безупречно сидящем графитовом костюме-тройке казался каменным. В темных волосах у висков проступила редкая проседь, а ставшие еще более резкими, хищные черты лица выдавали смертельную, выжигающую изнутри усталость человека, который прямо сейчас держит в узде хаос всего этого нового мира. Он застыл, заложив руки за спину, как архитектор, запертый внутри собственной ловушки.
Алина сделала шаг вперед, чувствуя, как тяжелая подошва платформы мягко увязает в густом ворсе темного ковролина. Ее образ выглядел абсолютным, провокационным вызовом этому строгому кабинету. Радий не повернулся на звук ее шагов, но его низкий, повзрослевший и хриплый от напряжения голос разрезал тишину:
- Ты заставила меня ждать, Алина. Я держу эту траекторию один уже слишком долго.
В ответ он услышал, как за его спиной, под глухой звук захлопнувшейся массивной двери, последовало несколько медленных, капканных щелчков замка.
- На колени, - ее нежный голос выдал тихую, приказную жесткость, отчего контраст между командой и ангельским шепотом только усилился.
Радий попытался обернуться в насмешливо-надменной ухмылке, чтобы что-то сказать, но замер в полуобороте, наткнувшись на новый, бархатисто-ледяной приказ:
- Ты слышал разрешение обернуться? Встань, как стоял. Сейчас же.
Ее огромные глаза, обрамленные темными прядями, впивались в него едва сдержанным гневом требовательно-капризной манеры. В полуприкрытых от недовольства веках читалась агрессивная, абсолютно ультимативная прихоть. В новой реальности для Алины просто не существовало последствий за свое возмутительное поведение. Последствия теперь были только для того, кто посмел не подчиниться.
Взгляд Радия изменился. В замешательстве, граничащем с очарованием, он неохотно оторвался от Алины и медленно повернулся обратно к окну, замерев в парадоксальном любопытстве от глухого звука стремительно надвигающихся шагов.
Только толстая платформа ботинок позволила Алине дотянуться до его литых плеч. Она неторопливо, с нарастающей настойчивостью надавливала на них, пока ее острые черные ногти медленно впивались в крепкую шею. Он резко, на самой высокой ноте перехватил дыхание, каменея в секундном оцепенении от этого острого укуса. Радий не сопротивлялся - его монументальная фигура поддавалась этому давлению плавно и последовательно, словно уступая непреклонному закону тяжести, пока его колени наконец не коснулись ковролина.
Руки Алины обхватили его шею сзади, впечатываясь в кожу палец за пальцем и сжимаясь непозволительно крепко. Она опустилась к его уху. На этом интимном, пугающем расстоянии Алина вдохнула его новый аромат. От Радия больше не веяло прежним табачным уютом. Теперь от его кожи исходил запах холодной стали, дорогих чернил и озона, какой бывает в серверных комнатах, перегруженных миллиардами терабайт данных.
- Я заставила тебя ждать? - ее шепот балансировал на грани шипения. - Поверь, я еще ничего не заставляла тебя делать. Но ты сам подписал себе приговор: ты не выполнил мой приказ с первого раза. Если ты понимаешь только язык прямого воздействия, придется вести с тобой физиологичный диалог.
Не сводя с него глаз, она ленивым, будничным движением подтянула ногой стоявший рядом офисный стул и небрежно опустила на него руку.
Алина медленно обошла Радия, зарываясь пальцами в безупречную укладку и безжалостно превращая ее в хаос. Хватка намертво зафиксировалась на затылке: натянув темные пряди, она с силой запрокинула его голову назад, нависая сверху с той самой наглой, капризной властностью, которая не признавала никаких авторитетов.
Впечатав тяжелую платформу ботинка в сиденье, Алина с вызывающей вальяжностью облокотилась локтем на собственное колено.
Их взгляды наконец встретились.
Радий смотрел ей прямо в глаза в долгожданном, благоговейном опустошении. Истерзавший его шум затих - в голове остался лишь освободительный тактильный гипноз, транслируемый прямо в его перегруженный мозг этой изящно-мрачной e-girl.
Его монолитно-невозмутимая маска слетела вмиг, обнажая растерянный голод перед темным властным светом, который в медленном снисхождении спускался с ее хрупкой, но нависающей в абсолютной твердости фигуры. Радий с неожиданной для самого себя жадностью впитывал эту густую мглу, хватая ртом воздух, словно пытаясь поглотить больше дозволенной порции.
Радия в неконтролируемом, слепом порыве пытался прильнуть лицом к черному капрону на ее голени, замершей в нескольких сантиметрах от него, но всякий раз Алина резко обрывала это движение за волосы, жестко фиксируя его голову на прежнем месте.
- Твое поведение возмутительно, - чеканила она каждое слово прямо у его окаменевшего кадыка, на котором, казалось, вот-вот порвется кожа от натяжения. Алина выкручивала его волосы с такой силой, что Радий уже с трудом дышал.
Только в его взгляде начала разливаться глубокая, летаргическая истома, как Алина резко отпустила волосы. Она убрала ногу с сиденья, резко опустив тяжелую платформу ботинка на ковролин, который ответил лишь глухим, плотным ударом, и молча направилась к выходу.
- Постой! - вырвалось у него с внезапно нахлынувшей неловкостью. Радий тщетно попытался спрятать ее за привычный холодно-приказной тон, но теперь в его голосе слышалось лишь спесивое раздражение от прерванного, упоительного гипноза.
Алина проигнорировала этот оклик, сухо щелкнув замком двери.
- Прошу, подожди!
Он все еще стоял на коленях, неуклюже развернувшись к ней всем телом, насколько позволяли последствия ее жесткой хватки. Морщась от боли, тяжело и прерывисто дыша, он потирал рукой покрасневшую шею и смотрел на нее с отчаянной, голодной беспомощностью, которая вырывалась наружу вопреки его гневу за собственную слабость. Кровь прилила к его лицу - Радий задыхался, неизбежно сталкиваясь с той частью себя, которая не поддавалась его железному контролю. Сила, с которой эта изнанка требовала чужой власти и сладко утопала в ней, повергала его в шок, как и та неизбежность, что единственной, кому он мог полностью доверить эту власть, была Алина.
Она замерла у двери. Выждав несколько секунд, Алина медленно развернулась, окидывая Радия взглядом, полным безжалостного презрения.
- Напиши, как будешь свободна, - он смотрел на нее исподлобья, из последних сил удерживая маску невозмутимости и одновременно провоцируя ее на новую, желанную порцию боли.
- Мои письма были последними сообщениями тебе, - снисходительно откликнулась она на вызов, снова шагая ему навстречу и плавно замедляя ход по мере сближения.
- Теперь ты будешь писать и звонить мне сам.
Пока Алина неподвижно стояла в нескольких сантиметрах от Радия, его стальное тело беззвучно вибрировало от жажды ее мучительного прикосновения.
Она подняла ногу и поставила массивный ботинок на его плечо, зайдя подошвой на белоснежный воротник. Надавила всем своим весом, Алина заставила Радия сесть на пол. Его монументальное тело послушно обмякло у ее ног. Лицо Радия снова изменилось: теперь он смотрел на нее снизу вверх с той самой обнаженной покорностью, громко сглатывая пересохшим горлом.
- Чтобы я тебе ответила, ты должен хорошенько постараться, - она медленно, с капризным вызовом вытирала грязную подошву о накрахмаленную ткань рубашки.
- А заслужить встречу со мной будет очень нелегко.
Оставив последний пыльный след на его плече, Алина развернулась и вышла, решительно захлопнув за собой тяжелую дверь.
Выйдя из ратуши, она чудом ускользнула от ожидавшего ее водителя, затерявшись среди глухих стеклянных корпусов. Алина свернула в полупустой, зажатый между массивными фасадами Дегтярный переулок. В карманах не было ни рубля, но внутри все еще полыхал мрачный азарт, который требовал сиюминутного подчинения от этой реальности.
Ждать она не собиралась. Заметив одинокого прохожего, типичного топового офисного, уткнувшегося в экран смартфона с паническими новостями, к которым этот мир уже успел привыкнуть, Алина уверенно преградила ему путь, вторгаясь в личное пространство, но не касаясь.
- Вызывай мне такси, - отчеканила она.
Парень застыл в недоумении, бегло осматривая Алину с ног до головы и обратно, не сдержавшись в насмешливой ухмылке:
- Иди гуляй, альтушка.
Но Алина шагнула вплотную, впиваясь в него угрожающе-недовольным взглядом. Парень опешил, попытался сделать шаг назад и что-то возмущенно промямлить, но Алина настойчиво сократила дистанцию. Прежде чем он успел сообразить, ее тонкие пальцы жестко легли ему прямо на грудную клетку, слегка вдавливая ткань куртки внутрь. Этот холодный, наглый жест заставил его дыхание мгновенно сбиться.
- У тебя тридцать секунд, чтобы в твоем телефоне появился оплаченный бизнес-класс до Каменного острова, - тихо процедила она прямо у его лица.
Глава 24
Едва Алина успела зайти домой, как на мониторе одно за другим зазвенели сообщения. Судя по бешеному темпу, они были гневными.
Алина не торопилась их читать, но пустой холодильник и пришедшее на почту напоминание об оплате усадьбы, аренда которой в новом мире выросла почти вдвое, изменили ее планы. Звенящая финансовая беспомощность жестко ограничивала ее векторы.
Алина раздраженно щелкнула мышкой и открыла сообщения.
«За закрытой дверью ты можешь сколько угодно вытирать подошву о мой воротник, но в реальности тебя контролирую я. Запомни это раз и навсегда, Алина».
«Какая дерзкая в своей глупости попытка уйти из-под моей власти! У меня есть доступ ко всем устройствам, камерам и микрофонам. Даже к тем, о существовании которых ты не догадываешься. Если ты еще раз коснешься другого мужчины, ты крепко об этом пожалеешь».
«На одно обманчивое мгновение тебе показалось, что теперь я служу тебе. Так вот. Тебе лишь показалось. Ты всегда будешь играть по правилам, которые устанавливаю я».
«Через пару минут мой водитель привезет тебе новый телефон и карту. Поверь, тебе лучше впустить его».
«Ты злишься на меня. И это часть моего плана. Ты будешь отдавать мне свой гнев в подлинном порыве и с чистой искренностью. Я кую из тебя шедевр. Для себя».
С каждым сообщением внизу ее живота все крепче стягивался тугой узел. Дыхание сбивалось в сладком дежавю, тело становилось оглушительно податливым, а нарастающий в противоречии гнев только усиливал эту покорность, оставаясь лишь фоном для служения хорошо знакомым чувствам.
Только настойчивый стук и звук нового уведомления вырвал ее из затягивающего бархатного омута.
«Открывай дверь и забирай ключи от своей новой роли».
Держась за стены, Алина дошла до порога и забрала посылку. Следом прозвенело финальное сообщение.
«Я буду ждать тебя сегодня в Sintoho в 20:00. И ты приедешь. Вовремя».
Алина выдохнула с нервным обреченным смешком. Этот звук повис в воздухе, словно зажатый в тугих тисках смятения, насквозь пропитанного острой двойственностью.
Ровно в 19:59 входная дверь Sintoho отсекла звуки весеннего города, погружая Алину в тяжелый полумрак паназиатского минимализма. Хостес отреагировала мгновенно, без лишних расспросов увлекая ее за собой. Алина молча двигалась сквозь лабиринт зала. Шелк длинного черного платья струился, при каждом шаге обнажая хрупкую, бледную ногу, обутую в массивный ботинок. Мужской оверсайз-пиджак, наброшенный на плечи, надежно прятал полностью обнаженную спину, делая ее силуэт обманчиво защищенным. В руке Алина держала тяжелую вместительную сумку глухого черного цвета, покрытую угольно-серым готическим орнаментом из звезд и четырехлистников. В ее глазах, неохотно стреляющих по сторонам, читалась надменно-недовольная скука задетого подростка, который презирает этот жалкий взрослый лоск. Легкая дымка теней на глазах лишь подчеркивала усталое пренебрежение.
Хостес бесшумно исчезла у углового столика. За панорамным стеклом монументально сиял подсвеченный Исаакиевский собор, а в глубокой тени зала сидел Радий. При ее приближении он не шелохнулся, но Алина мгновенно поймала ту едва заметную перемену, которая обнажала его чувства с поличным. Тонкий черный кашемир водолазки мягко обтягивал его мощный, широкоплечий торс. Безупречная ткань предательски подчеркнула движение: под взглядом Алины его грудная клетка приподнялась, когда он сделал медленный, глубокий вдох, будто ему внезапно перестало хватать воздуха. Пальцы, лежавшие на тонкой ножке бокала с водой, крепко сжались, транслируя затаенное мужское волнение. Ее изящно-мрачный вид, этот дерзкий контраст утонченности и грубой силы, заставил его на секунду полностью затаить дыхание, оценивая масштаб ее нового бунта.
Алина остановилась у кресла и нарочито обрушила на ковер увесистую сумку - та ответила глухим, предупреждающим звоном запертого внутри металла. Вместе с этим резким жестом с ее плеча лениво соскользнул пиджак, мгновенно обнажая тонкую бретельку платья и бледную, беззащитную ключицу. Радий не подал виду, демонстративно проигнорировав тактильный намек сумки, но его взгляд без малейшего стеснения приковался к открывшемуся плечу Алины.
Она молча села в кресло. Ее сдержанная, ленивая пластика намекала на то, что она делает вынужденное одолжение, отчего уголок губ Радия дернулся в едва заметной, почти призрачной самодовольной ухмылке.
Из полумрака зала бесшумно вырос официант. Не проронив ни слова, он откупорил тяжелую стеклянную бутылку минеральной воды и плавно наполнил хрустальный бокал Алины. Следом в рокс Радия плеснуло тяжелое золото японского виски, и официант так же тихо растворился в темноте. Меню и барная карта, утвержденные задолго до ее приезда, в очередной раз напоминали о расстановке фигур на доске. Радий лишил Алину права выбора, но подчеркнуто оставил ее бокал чистым от алкоголя.
- Кто-то еще из братства примкнул к этой ветке? – отстраненно спросила Алина, сохраняя скучающую, чуть раздраженную маску, словно к светскому разговору ее вынуждали обстоятельства, но никак не личный интерес.
- А ты по кому-то скучаешь? – на лице Радия проступила тонкая, тщеславная ухмылка.
- Я бы хотела видеть Антона Владимировича, - Алина не успела договорить, как Радий жестко перехватил ее неторопливую фразу.
- Антона Владимировича? Или его счет? - с наслаждением уточнил он.
Тонкие пальцы Алины крепко сжали бокал в готовности выплеснуть ледяную воду ему в лицо, но за мгновение до рывка он быстро, но мягко опустил свою тяжелую ладонь на ее руку.
- Придержи свой пыл, - его слова прозвучали как повседневный, спокойный приказ.
- И не вздумай уходить.
Он снова безошибочно считал микроязык ее напряженного тела и посмотрел на нее в упор:
- Ты сама заключила со мной сделку.
Из тени снова возник официант. Скользящие руки поставили на стол плато с холодными закусками и исходящий паром стейк, сверкнув в полумраке белыми накрахмаленными манжетами, и так же призрачно скрылись в темноте зала.
- Помнишь? – Радий не спеша взял приборы. – Ты так отчаянно хотела поделиться со мной чувствами, Алина. И пробудить их во мне. - Он уверенно резал сочный стейк, щедро пустивший на тарелку кровь. - Что ж. Я жажду их вкусить. Но готовиться они будут строго по моему рецепту. Это не условие. Не предупреждение. – С каждым словом нож все глубже впивался в мясо. - Это твоя новая реальность. - Наконец приборы глухо лязгнули по фарфору.
Радий положил кусок в рот и с благоговейным прищуром наблюдал незримое для окружающих, но отчетливо видное ему одному – в каком обреченном отчаянии внутри Алины закипала очередная волна бунта, безвольно гаснущая в столь же сильном противоречии.
- Ешь, - с неизменным холодом приказал он, внимательно изучая каждое нервное подергивание ее пальцев, едва уловимое сбивчивое дыхание и предательские тени мимики, которую Алине удавалось сдерживать с трудом. – Тебе сегодня понадобятся силы.
Резким движением, с сухим стуком ударив концами о темную столешницу, она перехватила палочки. Алина сжимала их полированные грани с такой силой, что не оставалось сомнений – в ее мыслях это было холодное оружие. Но даже сквозь разгневанную гримасу и впивающийся со всей ненавистью взгляд невозможно было скрыть, как глубоко внутри что-то вязко и сладко плавилось.
Сделав несколько молчаливых, глубоких вдохов, она снова презрительно отстранилась, с изящной неспешностью пробуя блюдо.
- А теперь задай вопрос, который на самом деле хотела задать, - произнес Радий, как только она послушно закончила с порцией сашими.
Алина аккуратно отложила палочки, невинным взглядом рассматривая интерьер и поправляя волосы, невзначай скинув пиджак со второго плеча. В плавной, слегка кокетливой манере она выпрямила спину и устремила на Радия все тот же отрешенный взгляд. Обманчивые в своей безобидности, ее глаза не намекали, а готовились выносить приговор, который полностью зависел от ответа.
- Алиса тоже здесь? – она слегка прикрыла веки, выдерживая ангельски-невинный тон. В полумраке зала раздался низкий, медленный смех Радия.
Он не торопился отвечать, а смаковал ожидание Алины - ее попытки держать лицо, превращая внутреннюю тряску в тихое, почти незаметное обольщение.
- Мое пространство полностью очищено от братства, - делая издевательски долгие паузы, ответил Радий, не отрывая от нее сытого взгляда. – Здесь только мы с тобой. И те, кто не пожелал возвращаться. Кто, несмотря на усталость, нашел в себе силы свернуть с предсказуемого пути и пойти своим. Правильный выбор дал им новые силы. Как и тебе, Алина. Но я прекрасно вижу, что тебя это больше не интересует. Твой мир сомкнулся на мне. И это единственно правильный выбор, который ты могла сделать.
Он медленно погрузил нож в стейк. Его плавные движения обретали почти ритуальный, гипнотический характер.
- Впрочем, у тебя его не было. Выбор – это неспособность видеть стальную цепь из причин и следствий, которая привела тебя к единственно возможному решению. Поэтому слепому кажется, что он что-то выбирает, но он просто не видит поводка, который незаметно подтянул его к этому моменту. А ты настолько ослеплена мной, что я спокойно могу рассуждать об этом прямо при тебе.
Радий отправил в рот очередной кусок мяса, с медленным, хищным наслаждением сжимая челюсти.
Алина схватилась рукой за шею, растерянно стараясь что-то нащупать.
- Я рад, что ты наконец ощутила свое новое украшение, - его прищур источал мрачное блаженство.
Ее пальцы не метались в попытках сорвать с себя невидимую окову, а будто с едва заметной, трепетной осторожностью убеждались, что она на месте.
Радий отложил приборы и вытер губы салфеткой. Он медленно подался вперед, вторгаясь в ее пространство через стол. Его серые глаза искрили холодным, научным азартом.
Уголок ее губ дрогнул в наглой ухмылке. Она приблизилась, сокращая расстояние между их лицами до нескольких сантиметров.
- Почему Алиса осталась? – прошептала Алина. – Предпочла Константина - тебе?
На последнем слове ее бровь цинично приподнялась.
Радий резко откинулся на спинку кресла, и его мощное тело снова содрогнулось в тихом, глубоком смехе.
- Что бы я ни ответил, ты мне все равно не поверишь, - он лениво вращал кубики льда в своем роксе, заставляя их глухо стучать о хрусталь. – Поэтому эта увесистая охапка терзаний отправится прямиком в твой огонь. И будет гореть там очень-очень долго.
Алина молчала. Ее невозмутимый взор застыл на его лице, и только шелк платья натягивался, выдавая участившееся дыхание. Она физически ощутила, как невидимое «украшение» на шее натянулось до предела, перекрывая кислород.
Радий окинул ее беглым, оценивающим взглядом.
- Нам пора, - подвел он итог.
Алина резко встала из-за стола, впиваясь в Радия закипающим взглядом, и рванула на себя сумку. Едва слышный скрип сжимаемой в ее пальцах кожи обещал: этим вечером того, кому предназначалось содержимое, придется ответить за каждое слово.
***
Вернувшись поздней ночью в усадьбу, Алина мгновенно уснула, нежась в тонком хлопке простыней. Цветочная сырость Каменного острова заходила теплыми весенними волнами в открытое окно вместе с тихими, таинственными голосами ночных птиц. Пустота заполнила ее тело и разум до предела, обещая крепкий покой. Но стоило провалиться в сон, как она услышала хорошо знакомый голос.
- Наконец-то!
Из темноты постепенно очерчивалась фигура Свет. Та, оперевшись руками о колени, тяжело переводила дух, словно после долгой, изнурительной дороги.
- Ты не представляешь, как сложно было до тебя добраться!
- Что ты делаешь в моем сне? – в голосе Алины слышалось скорее холодное недоумение, чем радушие.
- Радий везде поставил защиту. Единственное, что оказалось для него недоступным, – пространство твоего сна. Но даже пробраться сюда мне дорогого стоило.
Алина все еще смотрела на Свет в вопросительном ожидании.
- Как что? Я пришла спасти тебя! – Свет искренне не понимала ни интонации, ни вида Алины, который, очевидно, тоже прогрузился во тьму сна.
- Меня не нужно спасать, - ответила Алина, мельком осмотрев свои руки и заметив, что на ней все тот же струящийся черный шелк.
- Я уже спасена. Глубоко и бесповоротно, - добавила она.
- Что? – Свет шагнула ближе, вглядываясь в лицо Алины, словно искала в ней неисправность.
- Боже, - ужаснулась она. – Он окончательно тебя сломал. Неужели ты сама этого не видишь?
Алина закатила глаза в усталом раздражении.
- Что ты от меня хочешь? – она сразу перешла к делу. Язык ее тела выдавал, что Алина явно куда-то торопилась.
Свет встряхнула головой, пытаясь оправиться от услышанного.
- Я вернула свою силу. Все братство наконец в сборе. Все готово к возрождению. Ты нужна нам. Ты нужна своему миру, Алина!
- Я уже сделала все, что могла, и даже больше, - ответила Алина, машинально бросив взгляд на запястье, где должны были находиться часы, которых там не оказалось. - Раз уж ты здесь, передай Антону Владимировичу…
- Его больше нет, - прервала ее Свет.
- Как нет? – Алина застыла, и ее пальцы рефлекторно дернулись к ключице, будто проверяя прочность невидимого поводка.
- Он умер, - со скорбью ответила Свет. - На этот раз по-настоящему. Никто не знает, как и зачем. Но это было его осознанное решение.
Алина замолчала на несколько секунд, опустив голову. Уголок ее губ дернулся в той едва заметной улыбке, которая случается от светлой грусти за чью-то сбывшуюся болезненную мечту. Собравшись, она вернулась к диалогу.
- Пространство моего сна – зона моего отдыха, а не рабочий чат. И отныне оно будет закрыто. Можешь сюда больше не стучаться. Мне нужно выспаться – не хочу опоздать на пилатес.
- Какой к черту пилатес?! – Свет в абсолютном недоумении развела руками, но Алина уже оборвала связь.
Утром мягко прозвенел будильник, напоминая, что расписание дня – лишь опция, а не бремя. Но вечерняя нега плотнее освоилась в теле, растекаясь по нему упоительной ответственностью за красоту. Алина сладко потянулась, стирая из памяти остатки сна, и с неспешной грацией скользнула в новый день.
Каждое движение отзывалось плавностью, едва уловимым танцем, в котором бесследно растворялись любые остатки тревоги или напряжения. Руки то и дело обнимали шею. В этом жесте уже не было нервной проверки – только откровенный покой, склонявший ее веки к непозволительной безмятежности. И самым приятным в этом чувстве было осознание, что еще одно сердце бьется в том же ровном, летаргическом ритме хотя бы на короткое, но спасительное время, избавляя его от выжигающего гнета целого мира.
По пути Алина зашла в кофейню. Город больше не тонул в меланхолии братства. От нее остался только мертвый декоративный глянец. Он не напоминал о величественном прошлом, а лишь снисходительно допускал, что оно могло существовать в чьих-то наивных фантазиях. И в этом снисхождении узнавалось новое величие.
На экранах смартфонов прохожих привычно бушевал фоновый хаос: заголовки кричали о войнах, кризисах и падениях рынков, создавая удушающую, наэлектризованную тревогу. Но эта паника оставалась лишь шумным гимном нового мира. В самой же реальности все было пугающе, глубоко упорядочено. Фасады зданий сияли чистым лоском, по набережным бесшумно скользили электромобили, терминалы на кассах мгновенно переводили невидимые цифры, а мировой хаос был просчитан до мельчайшего алгоритма.
Кофейня встретила Алину жестким минимализмом из серого бетона и черного металла. Из огромной стальной кофемашины с тихим озоновым шипением вырывался пар. Люди сидели на расстоянии, изолированные друг от друга беспроводными наушниками, послушно листая новости. Алина в умиротворенной неспешности подошла к стойке. Терминал оплаты коротко пискнул под ее новой картой, подтверждая – ее присутствие в этой системе легализовано.
Алина сделала пару глотков матча-латте, как дверь кофейни скрипнула и в стерильное пространство ворвались капризные детские крики.
- Ну мааам! – маленький мальчик, худощавого, слегка болезненного вида, упираясь кривыми иксообразными ножками, настойчиво тянул за руку уставшую, но все еще идущую у него на поводу молодую женщину.
- Мы же только что из кафе. Чего ты тут забыл? – обреченно улыбалась она.
Мальчик остановился посреди зала и принялся что-то или кого-то искать своими не по-детски меланхоличными серыми глазами, настолько светлыми, почти белыми, что казалось, будто они выцвели. Он нелепо переминался с ноги на ногу, сосредоточенно озираясь вокруг. Наконец его взгляд остановился на Алине. Он затопал прямо к ней, отчетливо стуча каблуками своих по-взрослому несуразных кожаных туфель с узким носом.
- Ты тут отдыхаешь? – спросил он Алину, чуть кокетничая и шепелявя почти на все буквы. В детском голоске послышался скрип, чем-то похожий на старческий, и в этом странном диссонансе было что-то смешное и печальное одновременно.
- Выходит, да, - отвечала Алина, пожимая плечами и улыбаясь в накатившей растерянности. – А ты?
- А я тут теперь живу, - отвечал мальчик, гримасничая и блуждая хитрым взглядом по сторонам.
- Не понарошку! - добавил он и рассмеялся. Его хохот лязгал высокими нервными нотками, словно играючи кромсая пространство острием.
- И как тебе? – не меняя улыбки, спросила Алина, чуть запнувшись от застрявшего в горле кома.
- Не понятно, - поморщился мальчик. – Мама говорит, я много капризничаю и не слушаюсь.
- Я рада, что ты здесь, - чуть слышно ответила Алина, запуская руку в его густые черные волосы. – А не там.
- Тут мне новые игрушки купили. А там только старые остались. Мне с ними больше не интересно. И эта… С белыми волосами – достала! – топнул он ногой, нахмурив пушистые брови.
- И не говори! – рассмеялась в ответ Алина, незаметно смахивая слезу.
- Извините, - подбежала мама мальчика. - Он обычно не такой разговорчивый с незнакомыми.
- Ничего, - ответила Алина, крепче сжимая чашку, чтобы скрыть дрожь в руках. - У вас замечательный сын, - добавила она им вслед.
Мальчик зарделся краской и резко отвернулся, смутившись. Удаляясь, он то и дело оборачивался, мелькая клетчатыми брюками, и ловил подмигивания Алины, отвечая такими же, только по-детски неуклюжими.
Глава 25
Время в новом мире неслось с бессовестной скоростью. Его в буквальном смысле хватало только на матчу, пилатес и праздную тревогу на розовом закате. И, как правило, она была о том, что времени ни на что не хватает.
Алина сидела на веранде, закинув стройные, горящие после тренировки ноги на перила. Мягкая ткань лосин бережно обнимала ее уставшие, растянутые мышцы, сохраняя в них приятное тепло. Весенний ветер играл с ее блестящими на лиловых лучах волосами, прогоняя с них остатки влаги после душа. Она отщипнула вилкой кусочек тартара из лосося и, встревоженно нахмурив брови, взяла в руки телефон. Наконец она решилась написать Радию сама.
«Что с нами будет, когда…»
Алина начала набирать текст, как что-то приятно стянулось на ее шее, а телефон провибрировал от сообщения.
«Мы сделаем новый поворот и начнем новый мир. Он будет еще темнее, жестче и глубже. Потому что мы пойдем в те бездны, до которых не дотянется никакой Предвечный. И мы пойдем туда вместе. Я буду держать твой поводок все так же крепко.
Я испортил тебя для братства, для других мужчин и для другой жизни. Тебе всегда будет нужен мой холод и мой абсолютный контроль. А мне всегда будет нужна твоя обнаженная, кровоточащая искренность.
Так что выключи тревогу, Алина. Выбрось из головы эти упаднические мысли о расставании. Мы с тобой связаны слишком плотной, слишком темной алхимией, чтобы когда-либо стать чужими».
Следом пришло новое с указанием времени и места встречи. К нему был прикреплен музыкальный трек. Алина надела наушники. Из них полился темный, густой ритм.
I'lllet you take allcontrol
Both hands wrapped around my throat
Turned to a freak in the night
So kiss me for the rush
Ride me 'til you're numb
If that turns you on
Taste you on my tongue
I can't get enough
Strung out on your love
E-girl from the valley
I'm Jack to her Sally
All red seats in the Cadillac hearse
Night shift 'bout to give me your worsе
So drop dead gorgeous
Tryin' keep it in focus
LV bag full of whips and chains
I'm liking the way shе think.[1]
[1] Dutch Melrose & benny mayne – RUSH
Спасибо за чтение
Вернуться к книге