Русские идут! Русские идут!

Зампотех Петрович

Практические занятия по морской практике в Североморском Учебном центре ОФ ведёт Боцман Петрович. То есть по каким-то официальным документам (которых подавляющее большинство в глаза не видело), в присутственных местах и на торжественных церемониях по табельным дням, – это Иван Петрович Благоволин, главный корабельный старшина ВМФ РФ, а в Объединённом флоте ещё более торжественно, - Senior Chief Petty Officer… По этому поводу друзья и сослуживцы за глаза называют Петровича Сеньором, а особо бесстрашные личности из батальона обеспечения – даже Сеньором Помидором!

Но для всего Североморского УЦ, и для тех девчонок, что прошли через его занятия, и для его закадычных дружков, – таких же фанатиков моря и морской службы из других Учебных центров – да как бы не для половины Объединённого Флота, он был, есть и навсегда останется Боцманом Петровичем. И живёт он, свято блюдя завет Степана Осипыча Макарова: «В море - дом!». И квартирует не на берегу, а на блокшиве, – бывшем «Поющем фрегате», который был в своё время списан, сдан в разделку и брошен в какой-то бухточке – и только потому уцелел в Войне Первой Волны… Сейчас остов намертво пришвартован к остаткам пирса, – а всё–таки в море!

Да, конечно, канмусу, – наследницы, аватары боевых кораблей прошлой Войны. И есть у них и память, и умения, и качества боевые их кораблей… И всё же не просто так в курс боевой подготовки Дев Флота входит «оморячивание» на уцелевших и заново построенных парусниках. Чтобы привыкли девочки встречать Океан вот так, - лицом к лицу. Не за стальными, броневыми бортами своих кораблей, а с клотика грот-мачты или с нока реи. И увидеть своими глазами, как выгибается парус под напором пассата… И понять: Океан - стихия, неприрученная и непознанная. И выйдя в Океан, бросив ему вызов, - отнестись к нему с уважением.

И потому растит Петрович из девчонок, – моряков, хоть и не в открытом нынче море, а на «пятачке» между Кильдином и Цыпнаволоком; и не на реях «Седова» или «Крузенштерна», а под парусами баркентины «Надежда». Построенной в Финляндии по репарациям в конце сороковых, а в лихие девяностые превращённой в плавучий ресторан на Северной Двине, – и потому уцелевшей. Канмуски по почтенной флотской традиции называют его «драконом» - особенно забавно это звучит у японок, – но Петрович не обижается; да разве можно обижаться на ЭТИХ девчонок? Пройдёт выпуск; пройдёт время; девчонки уедут на ВОЙНУ, – и списываясь друг с другом, – по электронке ли, или письмами обычными, – обязательно спросят:

- Не в курсе, как там наш Драконыч?

… Раз в полгода для преподавательского состава Учебных центров ОФ устраивают двух-трёхдневные семинары, официально, – для повышения квалификации и обмена опытом; собираются по очереди в разных Учебных центрах. Отдельно собираются офицеры–преподаватели; отдельно – их ассистенты, руководители практических занятий, такие старшины и петти-офицеры, как Петрович; собираются отдельно, каждый по своей специальности… И с лёгкой руки Петровича в группе морской практики, где собрались не очень молодые, очень профессиональные и очень влюблённые в море люди, перед отъездом по месту служба устраивается Otvalnaya. Те редкие посторонние, кому посчастливилось попасть на это мероприятие и уйти оттуда живыми, описывают всё происходящее слогом гомеровским...

...Есть у Петровича слабость, – а кто из нас не без греха? И настигает она его в самый неподходящий момент, - например, на палубе «Надежды» в разгар трудового дня. Тогда минут на десять (какое бы не было на море волнение, шторм, ливень, жара под сорок…) Петрович столбенеет, глаза его стекленеют, губы беззвучно и совершенно несообразно шевелятся, – и наконец, он выдаёт:

Как бермудский их народ,

Рассадили огород!

Куда хошь могишь пойтить,

Чего хошь могишь купить!

Родив очередную нетленку, боцман тяжело вздыхает, понуряется и отправляется искать по закоулкам баркентины самых хитропопых курсанток, заныкавшихся в чаянии Большой Приборки…

…А недавно, да вот совсем на днях, – вызвал Петровича, совсем неурочно, начальник Учебной части Центра кап-раз Смирнов Игорь Николаевич; большой человек, перед ним и Петрович, и преподаватели, и начальники циклов, – все по стойке «смирно» стоят! Вызвал, присесть предложил, о всяких пустяках поспрашивал, – а потом улыбнулся странно и говорит:

- Ну, Петрович, скоро новый набор нам принимать, и будет он расширенный… и необычный. А-а, закряхтел, значит слышал уже?

- Да мало ли люди что скажут, товарищ капитан первого ранга, может, всё то, – слухи всякие да вздор?

- Нет, не слухи и не вздор; вот смотри сам, – и на стол ложится стопка фотографий.

Перебирает их Петрович, смотрит… Долго смотрит. Молчит.

- Что же, Игорь Николаевич, значит, - правда?

- Значит правда, Петрович. И тебе ИХ, – вот ЭТИХ, – учить узлы морские вязать да рифы брать … Если откажешься, рапорт напишешь – поймём, место на берегу хорошее подберём. А если возьмёшься, – то обратно смайнать не получится, дело уж серьёзное больно. Думать будешь?

- Никак нет, товарищ капитан первого ранга. На берегу, – что же, дело хорошее, да только мне без моря не жить; ни мне, ни дружкам моим со всех пяти океанов. Так что учу я нынче вязать узлы морские девчонок, – Дев Флота; придётся и этих учить, – Дев Океана…

***

- О! Ба, а ты здесь какими судьбами, Петрович?!

- Здравия желаю, товарищ капитан первого ранга! Ну, вот как в прошлом году в Боронгане мы во всё это дело вляпались, так я тут и принайтовился. Конечно, не Териберочка родная, не наш «поющий фрегат», но ничего. Жить можно… Только жарковато, да зимой снега не дождёшься… Какая тут, к лешему, зима, – так, название одно! И с едой беда… Не, товарищ каперанг, пожаловаться не могу – кормят и от пуза, и вкусно, стараются коки здешние, молодцы! А всё равно душа своего, русского просит…

- Ну, Петрович, не стони, – я порядки флотские знаю. Будет тебе и хлебушек чёрный, и селёдочка посола нашего, беломорского… и трешшочка в фольге запечёная, да с лучком, да с перчиком, да с солью… А, трескоед? И «шило», в нужной пропорции разведённое… Небось, здесь джин с тоником из ушей уже льётся, а? Всё будет… А ты мне вот что скажи, раз здесь старожил уже, – каково начальство тут у вас, адмиралы? Я же сюда от Российского флота в группе по обмену опытом прибыл, мне им первыми представляться да проставляться… Я про них много чего и читал, и смотрел, и слышал, – ну а ты их через день видишь...

- Оё, товарищ каперанг, вы с ними поаккуратней. Скажу так: из своего ангара много не увижу, но, - мужики. Оба. Да только чуть слабину дашь, – схрумтят и косточек не оставят! Оно и правильно, – тут у нас, что на Тиниане, что на Сайпане, и людей, и нелюдей по делам ценят, да на дела смотрят, а всё ж таки вы с ними поаккуратней.

Японец, – тот молчит, молчит, – да слышит всё, что надо, и даже что не надо. Его сначала свои прозвали, а теперь все Марианы так и зовут, – Молчаливый адмирал. А уж «Бешеный Джеки», - ой хитрю-ю-ю-щий мужик! Как заведётся, – царя за Советскую власть сагитирует… Но и за себя постоять тоже надо. Если в себе и поступках своих уверен, – стой, не сбивайся, не проси пардону, здесь этого не любят. Вот так и живём, Игорь Николаевич – и мы, и девчонки наши, и такие, и этакие. Живём, воюем, с Океаном говорим да дочек его уму-разуму учим.

- Ну а ты здесь кем, боцман? Ведь пристроился, по глазам вижу! Что, и здесь паруса ставить да узлы вязать учишь, а?

- Зампотехом я здесь, товарищ капитан первого ранга. Нашёл своё призвание, можно сказать!

- Зампоте-е-е-х?! Это по какой же технике ты заместитель, Петрович?

- А вы, Игорь Николаевич, пока в бунгало гостевом заселитесь, пока формальности с пропуском-допуском утрясёте, пока на довольствие встанете, а там обед, адмиральский час, сиеста… потом всей группой начальству здешнему да штабу представляться будете… А к восемнадцати ноль ноль милости просим и вас и всех наших на Берег Встречи, на Площадку Первого Костра. Там и девчонок всех увидите, кто не в рейде, в Патруле или на тактике, и народ постарше подтянется… Там и вся моя техника. А куда идти, – любой маринер подскажет да проводит. Всё парням развлечение… Только, товарищ капитан первого ранга, вы поаккуратней ходите, под ноги смотрите, особенно как стемнеет. Тут «Морские пчёлы» китайские да корейские весь остров перекопали, – всё трубы да кабеля укладывают да перекладывают, закапывают да откапывают… Сдаётся мне, что они себе и ульев уже там, подальше от берега, натихую понастроили.

… Вечером того же дня. Всё также палит солнце, хотя и начало уже скатываться в Океан. Всё также шумит пассат в верхушках пальм, всё таже алеет гибискус да кивает белая с жёлтым плюмерия. Всё также о чём-то говорят с нами волны: ш-ш-ш… плюх!

И удивляется товарищ капитан первого ранга:

- Это что же, Петрович, и есть твоя техника?

- Так точно, товарищ каперанг, вся моя! И качели, и карусель, и горки, и лесенки… и Рогатка, – всё моё хозяйство. Сейчас тут, сами видите, мелочь крутится, лет по двенадцать, по тринадцать, – и такая, и сякая, и всякая… О! Слышите, как визжат, – не от страха, какой у мелочи этой, у эскортниц да катеришек страх, они и слова такого ещё не знают. А визжат от кайфа, по приколу и для развития лёгких. И эти с ними за компанию визжат… русалки да наяды. Нравится им! Вот отвизжатся, отскачут с Рогатки, с горок накатаются, – и к ночи их отцы-командиры с Мониторами по коттеджам да бунгало разгонят. К ихним кукляшкам… Постарше барышни здесь будут тусоваться с кадрами своим. А пока распеваются, тоже лёгкие развивают… Вот, слышите?

И действительно, сквозь визг и писк мелкоты слышит капитан первого ранга Смирнов Игорь Николаевич, как там, на берегу, девчонки распеваются, – то «Перчинки», то Бритни, которая с пирса, – и она уже тут с концертами выступала, на предмет поддержки боевого духа…

А в бухте периодически уже что-то взрёвывает. Это байкеры местные движки прогоняют, девиц своих катать готовятся. Один лейтенант пример показал, – так теперь парни и выпендриваются. С шумом, с треском, с бенгальскими огнями…Life its life! На-на-нана-на…

- А как совсем уже вечером, так и нам компания подойдёт, – завлекает каперанга Петрович – тут всех и увидите. И адмиралы, и штабные все местные, и бизнесмены с бизнесвуменками, – и очень даже ничего есть! И товарищи учёные, доценты с кандидатшами… И вольные стрелки, моряки да лётчики. Которые, как положено, хором затянут:

- А мы летим, ковыляя во мгле!

Тут со всем Тинианом да Сайпаном и познакомитесь! Посидим, с умными людьми поговорим за жизнь, в лото поиграем, в го…В покер на раздевание, гы…

- Ну а всё-таки, Петрович, что там с зампотехом?

- А зампотеху завтра с утра опять всё это чинить, подкручивать да подкрашивать. Да новое что-нибудь придумывать… Зампотех я здесь, товарищ капитан первого ранга. Зам по потехам…

Из неопубликованных записок военкора

Необходимое предисловие:

Это один из ВОЗМОЖНЫХ вариантов реальности "Уровней..." через несколько лет после описываемых Автором событий. И именно так этот текст и должен рассматриваться и читаться...

Всем советским и российским военкорам прошлого, настоящего и будущего

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Оружием обвешан,

Подкравшись по тропе,

Неукротим и бешен,

Он штурмом взял КП.

Был комиссарский ужин

Им съеден до конца.

Полковник был разбужен

И побледнел с лица.

Но вышли без задержки

Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда»,

И «Красная звезда».

О взятии плацдарма,

Что только в полдень пал,

Он раньше командарма

На полчаса узнал.

Во избежанье спора

Напоен был пилот,

У генерал-майора

Был угнан самолёт.

Но вышли без задержки

Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда»,

И «Красная звезда».

В блокноте есть три факта,

Что потрясут весь свет,

Но у Бодо контакта

Всю ночь с Москвою нет;

Он, чтобы в путь неблизкий

Отправить этот факт,

Всю ночь с телеграфисткой

Налаживал контакт.

Но вышли без задержки

Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда»,

И «Красная звезда».

Под Купянском, в июле,

В полынь, в степной простор

Упал, сражённый пулей,

Весёлый репортёр.

Блокнот и «лейку» друга

В Москву, давясь от слёз,

Его товарищ с юга

Редактору привёз.

Но вышли без задержки

Наутро, как всегда,

«Известия», и «Правда»,

И «Красная звезда».

Я СМОТРЮ В ЧУЖОЕ НЕБО ИЗ ЧУЖОГО ОКНА…

(Из неопубликованных записок военкора)

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна

И не вижу ни одной знакомой звезды.. (с).

Я не фанат Виктора Цоя, и я совсем его не помню – когда он погиб, мне было восемь лет. И слишком много легло на детскую память – перестройка, лихие девяностые, странные двухтысячные, учёба, служба, работа в «Звёздочке»… Чечня, Абхазия, Осетия… И главное, страшное и неоконченное – Война за Океан. Но как-то всё сложилось, и сейчас я и в самом деле смотрю в чужое небо из чужого окна, – и не знаю, жив ли хозяин дома или сгинул в круговерти эвакуации под обстрелом Глубинных. И действительно по ночам, – внезапным южным ночам, обрушивающимся как тайфун, – я не вижу ни одной знакомой звезды. Но горит, горит и падает на меня Южный Крест… И поёт, поёт свою вечную песню мне, чужаку, – океанский пассат; и также вечно, неудержимо плещет о берег океанский прибой…

И вот сейчас я сижу за столом в комнатке маленького уютного бунгало на берегу океана, смотрю в открытое окно на спокойную, – до сезона штормов ещё далеко, – океанскую гладь и пишу (по крайней мере пытаюсь) очередную статью для родной редакции. И всё на ту же тему, - Война за Океан, канмусу, Свободные Глубинные, оперативная обстановка, чувство локтя, плечом к плечу, руководящая и направляющая роль ООН и роль России в боях на Тихом океане… Да; всё это важно и нужно, и не просто так я сижу сейчас здесь, на Туамоту, на Рангироа, на самом краешке отвоёванных просторов, откуда рукой подать до острова Пасхи, а там и чилийский берег рядом.

И каждый день еле слышно ухают вдали взрывы, – это на южных атоллах китайские и корейские батальоны «Sea Bee» круглосуточно, без выходных и праздников строят новые базы, – и в кои-то веки никто не смеётся над тысячами трудолюбивых китайцев… И целыми днями носятся и палят по береговым и плавучим мишеням канмусу – ветеранши из здешних резервных оперативных групп; и им вторят территориалки, - Девы Океана, нимфы и наяды из Свободных Глубинных… И басовито, солидно ревут с утра моторы «Каталин» таганрогского разлива и АНов сборки китайской, и «Альбатросов» самой что ни на есть родной, без обмана, груммановской сборки. И им вторит разнокалиберная поплавковая и лодочная мелкота, что разлетается по окрестным островам. А большие машины уходят на разведку к Питкэрну, к Патагонии, к Антарктиде, – готовясь к новым «лягушачьим прыжкам»… И работают метеостанции, и передают их данные радиостанции, и кого-то лечат в госпитале, и разгружают очередной конвой, а в береговых арсеналах сверяют единицы учёта, – и днём весь Рангироа при деле.

И мы с женой в разгоне, – либо пишем и передаём (полезная вещь, – Сеть! Но ещё полезнее знакомства на радиостанции, когда Сеть в очередной раз накрывается) репортажи и корреспонденции… Либо носимся по базам и островам, и льстиво заглядываем в грозные очи адмиралов, пресс-секретарей, порученцев и чинов из G-3 (разведывательное отделение/отдел штаба соединения/объединения) в чаянии выцепить какую-нибудь сенсацию. А уж когда нагрянет инспекция с Мариан или с Самоа, – или, чего паче избавь, из Курэ, – о, ну тут вся Полинезия три дня стоит на ушах и бегает как наскипидаренная… Но всё проходит (зри Соломона и Козьму Пруткова), проходит даже начальственный гнев за невовремя сданный материал, – и вот я могу сидеть, смотреть в распахнутое окно и делать вид, что думаю. Супруга выше этого, – и в данный момент трудится в саду, с отвагой истинного самурая пытаясь соединить искусство бонсая, английскую природность, французскую регулярность и русскую безалаберность. Как ни странно, у неё что-то получается, – очевидно, моя жена до тонкостей овладела философией синкретизма…

Мои расчёты верны, – я дождался восхода «Звезды Полинезии». Вот она, – самая знаменитая (и пока единственная на весь архипелаг гражданская) шхуна Южных морей, символ возрождающейся мирной жизни. Штурвал которой в надёжных, крепких руках потомка аргонавтов, неустрашимого капитана, – и что ещё мы пишем в своих корреспонденциях, изощряясь в хвалебных эпитетах, – Теодораса Парамифиотиса! Интересно, на каком корабельном кладбище старый пройдоха Тео откопал эту посудину, которой побрезговали даже дикие Глубинные?

Мой сосед Джеймс Олдридж, второй пилот знаменитой на всю Пасифиду «Колымаги», - во-он он у нашего забора, разговаривает с женой, – уверяет, что раньше «Звезда» возила гуано, и именно оно скрепляет весь судовой набор… И, судя по запаху, который достигает даже берега, я склонен с ним согласиться. А вот и сам Тео, из той породы греков, что всегда до синевы выбриты, и тем не менее всегда кажутся небритыми. В нагрудном кармане его парадного клубного пиджака, - свежая чайная роза, – и значит, будет представление! Он смотрит на нас, приветливо улыбается и машет рукой, а жене посылает воздушный поцелуй, – ну-ну, рисковый мужик! Я, – ладно, а на борту есть кое-кто, кому это не понравится… И это вовсе не команда, – семеро мальчишек-канаков, семеро обаятельнейших бездельников, семеро бойскаутов, с бухты-барахты решивших переплыть Тихий океан на байдарках и каноэ… И это даже не механик, – человек, про которого все знают, что он есть, но никто его ещё не видел… Нет; вот она, – стоит на основании бушприта в одном микроскопическом купальнике, едва держась за туго натянутые ванты, и солнце эффектно подсвечивает точёную фигурку. Шхуна проходит мимо посёлка, и женщина прекрасно знает, что мы все дружно любуемся этой картиной и приветливо машет нам рукой и соломенной солнечной шляпой. Джеймс, глядя на неё в мощный морской бинокль, с истинно пилотской точностью докладывает:

- Блондинка! – вздыхает и плотоядно облизывается, ибо видит око, да зуб неймёт… И я тоже смотрю в бинокль, и тоже вздыхаю, но от комментариев воздерживаюсь. Поскольку давеча ночной порой некая светловолосая и очень синеглазая особа, опасливо оглядываясь, проникала в соседское бунгало и убытия означенной особы пока не зафиксировано… А Тео уже подошёл к женщине, и обнимает её, и по-хозяйски треплет волосатой ручищей туго обтянутый купальником зад; и хотя пахнет от Тео сложной смесью мужского пота, дешёвого одеколона, узо и чеснока, женщина счастливо улыбается и приникает к большому и сильному мужскому телу, и ноздри её хищно раздуваются; и вот уже они оба чему-то смеются, и роза таинственным образом уже в самой гуще светлых волос. И с них сейчас можно лепить скульптурную группу – эвпатрид удачи, аргонавт и обаятельнейший пройдоха Теодорас Парамифиотис и его молодая жена Бриджит Парамифиотис, синеглазая красавица, старпом «Звезды Полинезии» и… бывшая Глубинный крейсер Ри-класса, ещё три года назад возглавлявшая небольшую, но СВОЮ стаю. И мы все тоже машем им; а когда шхуна уходит в океан, вспоминаем, что десять лет назад, при эвакуации, от снарядов Глубинных погибла жена Тео; и навсегда прикована к инвалидной коляске дочь Тео, красавица Василисса. И как полгода назад мужчина привёл в дом странную белокожую и синеглазую женщину, – да полно, женщину ли, или странное создание Глубины,– и перед Богом и людьми назвал её женой. А две недели назад она впервые выкатила на улицу инвалидную коляску с Василиссой. И сдаётся мне, что жулик, прохиндей и капитан старой калоши Тео именно сейчас делает для окончания Войны гораздо больше, чем многомудрые люди, заседающие в высоких кабинетах…

И близится вечер; и я закрываю ноутбук, – кое-что написалось, из того, что пишется для души, гонорара и Радиокомитета! И жена заканчивает свои ботанические труды в саду, и мы встречаемся в холле, целуемся и идём в душ. Где разыгрывается обычная сцена: я галантно пропуская даму вперёд, а Минами почтительно просит уважаемого мужа-сан первым совершить омовение. Заканчивается спор компромиссом: в душ мы идём вместе, что несколько это самое омовение затягивает… И переодеваемся в вечернее - «Я дик! Но я не наг, – на мне шорты!»(с). Уже сгущаются сумерки, – и мы наконец ныряем в приветливо помаргивающий вход в главную достопримечательность всего архипелага Туамоту, а как бы и не всей Полинезии, – бар «Пти Паризьенн», который содержит чистокровный парижанин Ашот (тот самый, – «Скушай шо-то у Ашота!»). Здесь уже и его главный конкурент, коллега и хозяин единственного на острове магазинчика Дядюшка Хо; и сам мэр и наш глава Уильям Арчибальд Спенсер, более известный как Билли Гонимонетус. Поскольку его главная задача - собирать с нас взносы на работы островной ДЭС (это про него местные досужие остряки сочинили :

Некто в качестве прораба

На Туамоту строил ДЭС;

И у него на целу залу

Не хватило материалу!)

И подтягивается, подходит народ – моряки и лётчики, строители и научники, метеорологи и радисты, базовики и врачи, канмусу и Девы Океана, журналисты и тивишники, – а то и кто-нибудь залётный, из штаба района или флота. И конечно, все спешат рассказать и послушать последние, самые последние и наипоследнейшие новости, слухи и сплетни. К стыду своему признаюсь – я тоже иной раз использую в своих репортажах здесь услышанное, и иногда это даже оказывается правдой! Мелькают бокалы со свежевыжатым соком, кружки с пивом, а то и стаканчик джинчика с тоничком, или стопочка виски, а то и баклажка с этим жутким энергетиком, – и конечно, фирменное, исконно французско-полинезийское: «Шаурма горячая! Долма! Пастрома! Сациви! Чахохбили! Хинкали!».

У женщин, конечно, разговор о своём, – новости с Большой Земли, семья, дети, сад-огород, погода и что нового на личном фронте, – кто, как, когда и с кем… Дружно перемывают косточки Теодорасу: опять он со своей Бриджиткой, выдрой перекрашенной, куда-то намылился. Причём никого не смущает, что добрая треть из присутствующих, - именно из этих «выдр перекрашенных». Что поделать, женщины!

- Ой, девчонки, мне Жаннет, – ну, та врачиха с Фиджи, – по сети написала: к ним из Курэ тааакой англичанин прилетал, – закачаешься! И фотки скинула!

- Ага! Давай, колись, подруга, – о, и правда класс! Он как, – холостой или …?

- Ой, да ладно, какая разница! Главное, – сюда затащить!

- А мне можно посмотреть? Фу, да он же старый совсем! И усы как у моржа!

- Чтоб вы, эсминки, в мужчинах понимали! И в усах! И вообще, кто сюда детей пустил? Маленькие вы ещё, такие разговоры слушать…

- Ага, как диких Глубинных на Маркизах гонять, так не маленькие, а как про мужчин говорить, – так сразу малявки?

Писк, визг, обиды… Потом все дружно гадают: выкинет завтра Дядюшка Хо на прилавок болгарские консервированные помидоры, или это всё враки? Потом также дружно обсуждают новеньких Дев Флота и Дев Океана, что почти непрерывным потоком идут транзитом на передовые базы ОФ, – ну тут разговор совсем неинтересный: узлы и мили, дюймы калибров и миллиметры брони, самолёты и пушки, торпеды и мины… фи, какие всё грубые материи, никакого романтизма!

(Продолжение следует...)

Из неопубликованных записок военкора (продолжение)

Ну а у нас, мужчин, конечно, разговоры серьёзные, – не женской болтовне чета. И что за фигню китайскую прислали, – барахло двухмоторное; и что за пилоты нынче пошли, – мальчишки, пацаньё, без GPS шагу не ступят, в трех соснах заблудятся. То ли дело мы, бывало: на два пальца влево от альфы Центавра – и вперед…

И что нынче за рейдеры ходят:

– Я, мол, ему говорю, – тут первая мель будет, я пролив, как свою ванную знаю! А он прёт… Ну и сели на вторую мель, – еле слезли…

И про оружие пройдёмся, и про врачей (какие это врачи – коновалы!), и какая раньше рыбалка была («…в девяносто четвёртом тесто прямо на раскалённую броню лепили!»(с). Я всё жду, что встанет некто со взором горящим и:

- Ах, какие были времена, как героически мы писались в штанишки!

И кто-нибудь обязательно облизнётся:

- А какие были сарделечки!

А я вставлю всё это в очередной героический репортаж, наши читатели обожают такие бытовые детали.

Огрызнуться некому, молодые, кому двадцать – тридцать, и свежие канмусу, и свежие Девы Океана, – они сейчас там, на передовой, на самых новых и дальних базах, рвутся к своим подвигам и к своей славе спасителей Человечества. Что же, пришли честолюбивые дублёры, и заканчивают войны не те, кто войны начинал. И все, сидящие здесь и на других островах и архипелагах и базах второй линии, – и я в том числе, – нет, ещё не тыловики, но уже в резерве, уже сзади. И потому мы спокойно и со вкусом можем разбирать, кто выйдет в полуфинал, – «Рома» или «Андерлехт» и как сыграют «Челси» и «Зенит»? И кому какое дело, что Лондон вспомнил времена Блица, – разве представишь Англию нынче без футбола? И разве представишь Питер пусть почти после блокады, – но без «Зенита», своего, не легионерского, – питерского?!

И конечно, обсудим мы и пополнение среди канмусу и своих глубинниц, но по-своему, по-мужски: оружие и скорость потом, а сперва совсем другие их достоинства, благо на этих граций в гидрокостюмах и купальниках мы уже посмотрели. Но предварительно убедимся, что ни наших любимых женщин, ни наших задорных девчонок поблизости нету, ибо реакция у них отменная, а рука зело тяжёлая… Вам приходилось видеть, как герои Мариан и Новых Гебрид спасаются от летящих тарелок и других предметов столовой сервировки? Мне вот, – приходилось, и сам спасался, но уж об этом я никогда не напишу…

И всё же, - почему, глядя на всех сидящих и болтающих в этом кафе, я вспоминаю училищный курс военной истории, и триариев, и наполеоновских «старых ворчунов» с их легендарным «Merde»? Может, потому что и сейчас эти люди в бою, и бой этот давно стал для них нудной, ежедневной, без пафосной работой, где не так уж нужны подвиги, и может даже не всегда нужны герои, а просто каждый должен делать СВОЁ дело профессионально и по правилам, и те правила написаны кровью… Но опять же об этом я пишу, но вскользь и с краю, ибо читатели любят героев и подвиги и примеры для подражания, а не скучную простую работу.

И вдоволь натрепавшись и набравши новостей, мы расходимся по домам, а там нас ждёт ещё одно важное дело. В нашем бунгало, в нашей комнате я сажаю жену в своё кресло, а сам достаю свои статьи и корреспонденции, те самые, – для души и славы и гонораров. И дело идёт: я читаю, – вслух, с выражением, на не самом хорошем английском, а жена, свернувшись в кресле совершенно кошачьим клубком, почтительно слушает мои опусы, и почтительнейше переспрашивает, и наипочтительнейше вставляет свои комментарии… Наш милейший Берти , в миру, – коммодор сэр Энгельберт Бэлпингтон-Блэп, бывая на этих читках на правах лектора-консультанта, всегда записывает реплики жены в хорошенький маленький блокнотик с никелированным замочком (чтобы иметь наготове запасец фраз на совещаниях у начальства). А мне он как-то признался, предусмотрительно оглядевшись по сторонам, что его дед, знаменитый путешественник и натуралист, не видел такого запаса яда даже у плюющейся африканской кобры в дикой саванне…

Потом читает свои материалы жена, – и теперь уже глумлюсь я, и мы спорим и даже ссоримся; но вокруг уже ночь, и бьётся вдали прибой, и поёт свою вечную песню пассат, и горит, горит и падает Южный Крест… И затухает ссора, и повторяется история про Мужчину и Женщину, что началась за тысячи лет до нас, и не кончится за тысячи лет после нас.

И разве есть дело Ночи и волнам и ветру, что мужчина родился и вырос за тысячи миль отсюда, в городе со странным для чужого уха именем – Переславль–Залесский, где падает небо в Плещеево озеро, и течёт речка Трубеж, – рубеж, его же не перейдёшь… И что отец его, – машинист тепловоза на торфоразработках, а мать, - медсестра, а сам он с детства бредил морем и окончил училище и Военный университет и вот сейчас он, – каплей Виктор Красников, спецкор «Красной Звезды» при ОФ в Южной части Тихого океана.

И разве есть дело Ночи и звёздам и пальмам на берегу, что женщина родилась за тысячи миль отсюда, в древнем городе с коротким и звонким именем Киото, что лежит среди гор рядом с озером Бива и блистает храмами и кумирнями, садами и дворцами. И происходит она из древнего и славного рода здешних даймё, а потом и гэнро при особе Императора, и окончила журфак Киотского университета и сейчас она, Миними Судзуки, – специальный корреспондент «Киодо Цусин» при ОФ в Южной части Тихого океана.

И три года назад мужчина и женщина, конечно же, встретились, – в Боронгане, в самый разгар Первого Контакта, в штабе Третьего Восточного, с великим криком и ссорой. Ведь каждый первым хотел прорваться к тогда ещё вице-адмиралу Соичиро Ивагами и взять важное, – о, конечно, чрезвычайно важное, – интервью! И, нисколько не стесняясь остолбеневших штабных чинов, и толпы порученцев и адъютантов, и маринеров охраны, наговорили друг другу на посредственном английском всяких гадостей, и помянули друг другу все старые обиды своих стран и народов, и она назвала мужчину русским медведем, варваром и глупым гайдзином, а он женщину – упёртой самурайкой и камикадзе несчастной и даже гейшей! И как это бывает, – в разгар спора и ссоры встретились взгляд мужчины и взгляд женщины, и ссора затихла, и вице-адмирал, ОЧЕНЬ вежливо улыбаясь, дал нам интервью, – одно на двоих, под непочтительные ухмылки свиты. А на третий день мы проснулись в одной постели в маленьком номере отельчика в Боронгане, – и уже три года вместе, и называем друг друга мужем и женой и счастливы, и намерены быть счастливы впредь, – отсюда и в вечность!

…И ночь накрывает нас звёздным одеялом, и под этим одеялом я беру тебя, – властно, как муж, и нежно, – как мужчина, который любит… И ты отдаёшься мне, – покорно, как жена и радостно, – как женщина, которая любит… И всё повторяется вновь, – и стоны, и вздохи, и пот и слёзы и смех и смятые простыни под горячими телами, и невнятные слова на русском, японском, английском… И когда всё затихает, и мы, счастливые и обессиленные, лежим на тех смятых простынях, – я уже под конец, уже вдогон глажу шёлк твоего тела, и ты содрогаешься в мучительной и сладкой истоме и засыпаешь у меня на груди, – о, я сильный, я мужик, и мне не тяжело! И свернувшись калачиком, моя любимая женщина спокойно спит, а я не сплю и думаю, – нет, уверен, – что сегодня начинается новая жизнь. И это, конечно, будет сын, защитник, надежда и опора. И уж конечно, он пойдёт в нашу, ярославскую, родню, – верста коломенская и косая сажень в плечах; и российская задумчивость, и российская открытость, и та самая ярославская хитреца, и то самое родимое раздолбайство; и только чуть заметный иной разрез глаз, да волосы, – чёрный ёжик, да стойкость в характере, что сродни фамильной катане, – расскажут о предках из далёкой восточный страны на краю света, о пятнадцати поколениях самураев, даймё и гэнро.

А дальше, – дальше будет девочка, дочь, хранительница и блюстительница и звезда журналистики, а может, – чего-нибудь ещё. И она, конечно, пойдёт в маму, и будет няшкой и нэкой, послушненькой и хитренькой и вполне себе самостоятельной и очень даже современной и с неистребимой тягой сфотографировать всё на своём пути… И только все будут дивиться цвету глаз, – в непогоду серых как воды озеро Неро, а на солнце, – синих как небо над Ярославщиной и как цветущие поля льна…

И наверно, будут ещё дети, что родятся здесь, на Рангироа, потому что нам теперь здесь жить. О, конечно, мы пойдем и дальше, – пока идёт Война, и поедем к родителям и к родственникам, – в Переславль и в Киото, благо что их не тронула война. И будем знакомиться с родителями и знакомить родителей, и это будет и странно, и забавно и грустно, – такова уж наша жизнь. Но вернёмся теперь мы сюда, в Океан, где узнали и полюбили друг друга, и здесь у нас много дел. И дети наши и внуки, – поедут и в Россию, и в Японию, но вернутся к Океану, ибо:

- Тот, кто слышал зов прибоя, – вечно слышит это зов… (почти по Киплингу).

Из неопубликованных записок военкора ч.3

И с этой мыслью я засыпаю. А просыпаюсь от крика в ночи, – это вскрикивает жена, коротко и страшно, как раненая птица; и это вскрикиваю я. Такое бывает у нас – да только ли у нас , когда ночью настигает прошлое…. И только что, вечером, я сидел в «Пти Паризьенн» и вполне себе нормально общался и с людьми, и с канмусу и с Глубинными, но есть память, – и что же нам теперь делать? И рассудок говорит, что глупо и подло ненавидеть того, кто стоит с тобой в одном строю и дерётся плечом к плечу. А память… я вспоминаю тонущие корабли и горящую на воде нефть и плывущих по горящей нефти людей и расстрелянные дома на набережных и мёртвых детей под развалинами. Я видел это в Кронштадте, – но это было в Севастополе и Североморске, в Плимуте и Норфолке, в Тулоне и Таранто, Сан-Диего и Сасебо, и в сотнях других городов и посёлков по всей земле. И я, - ненавижу! И в сердце моём сплетаются ненависть, – и боевое товарищество и дружба, и оно рвётся на части… И рвётся на части сердце моей Минами; а ведь ей хуже, её страна пострадала намного больше!

И у десятков и сотен миллионов трещина прошла по сердцу, – но люди живут, и живут по-разному. Есть люди, и их много, кто не забыл, не простил и не понял; лет десять назад я был таким же. Но им нет пути в Океан, и здесь я больше о них ничего не скажу.

И есть другие, – такие как я и Минами; те, кто не забыл и не простил, но хотя бы попытался понять. И нас таких тоже много, и мы живём на побережье, на отвоёванных и несданных архипелагах и островах, в полуразрушенных портах и на базах Объединенного Флота. Мы восстанавливаем и строим заново, и вновь спускаем корабли, летаем и плаваем, пишем и снимаем и рассказываем людям о Войне; и обеспечиваем тыл тем девчонкам, – канмусу и Девам Океана, что сражаются сейчас на самой-самой передовой ради нас всех. Но примиримся ли когда-нибудь в сердце, а не только в мыслях с Глубинными, пусть даже своими, Свободными, – я не знаю. Но я сделаю всё, чтобы наши дети жили с Океаном в мире, и хотелось бы, – в дружбе. Я знаю только одно: нельзя повторять прежние ошибки; надо писать, и снимать, и архивировать уже сейчас, чтобы не забыли про эту Войну. И я сделаю для этого всё, что в моих силах.

А пока я хочу, чтобы моя любимая успокоилась и уснула. И мы снова любим друг друга; и я беру её боль и страх, и она берёт мою боль и гнев, – ведь мы хотим, чтобы наш ребёнок, наш сын зачался в радости и улыбках… Минами снова засыпает, – с улыбкой, а я лежу и думаю, что мне пора переходить в следующий класс, и пора писать не только репортажи и очерки , хотя и это важно и нужно, – но и что-то большее… И с этой мыслью я тоже засыпаю.

И наступает утро, и вновь довлеют заботы вчерашнего дня и заботы дня сегодняшнего, а ночные кошмары уходят, – и мы будем думать, что сделать, чтобы они больше не возвращались… И обычный утренний поцелуй, – в щёчку, и утренний спор, – кто первым в ванну, и утренний кофе: мне бутерброд с колбасой, по-нашему, по-рассейски; а Минами аристократические гренки с маслом и джемом. И потом она выпархивает в утро, – сегодня ей лететь на Хао, к «Морским пчёлам», где полный интернационал: комбат американец, ротные, – китаец и два корейца (южный и северный). А уж гражданских специалистов, – и австралийцы, и «киви», и французы, и японцы её разлюбезные, и даже два наших ужасно бородатых и одичавших геолога. Ничего, Минке полезно с народом пообщаться, на людей посмотреть, себя показать, – чтобы потом у Ашота народ мне долго и со вкусом завидовал… Я-то у ребят уже был месяца два назад, когда всё только начиналось, материал набирал, интервью… Закончилось всё ханшином под бурбон, и домой меня привезли в виде тела без явных признаков разумной жизни. Минка дня три дулась, она и сейчас бухтит под настроение, но очерк у меня получился отменный, даже шефу понравилось! А сам сажусь за рабочий стол, решительно включаю комп и достаю из верхнего правого ящика ту папку, где материалы для редакции, славы и гонораров, и соображаю, как бы мне задуманное продолжить да весь материал с толком приспособить.

А дело-то заваривается серьёзное, отменное дельце, чую я – Гаваями пахнет. На официальных брифингах в Суве или в Боронгане, конечно, помалкивают или отвечают крайне уклончиво; но тут у меня бо-о-ольшой плюс перед остальным нашим пулом. Я не просто журналист из России, я, – кадровый офицер, да ещё как-никак моряк. Так что, бывает, зайдёшь после брифинга к оперативникам или к птенцам гнезда Энгельбертова, или у нас на Туамоту в «Парижанке» с кем из залётных штабников пообщаешься, с народом почирикаешь за рюмочкой, – глядишь, кое-какая оперативная информация на корреспонденцию и набирается. Здесь её, конечно, отцензурят, да и в редакции, бывает, «наверх» пойдут, но материал-то накапливается, коллеги завидуют, Минка периодически подкалывать перестаёт… А тут особо уже и не скроешь: на Гавайи аж три эскадрильи работают, – ангусовская, наша, шепелевская и японцы, да и американцы с Алеутов подсобляют, и спутники жужжат. И канмусу из Дальней разведки с рейдерами там крутятся, а вот с месяц назад дождались – целая группа подлодок-канмусу на паре «водомерок» в рейд ушла… Американки, японки, две «девочки Дёница», ну наша Танюшка «Л-16» Савельева, – у этой такое шило где надо, куда же без неё. Кто-то из голландок был и две русалки. Одна, – Ютта, ну этот кадр ещё из «рэмовского набора», проверена в деле и закадрена давно и прочно одним австралийцем из ангусовских орлов; вторая, – кто-то из новеньких, я её два раза издаля видал, даже не знаю, как звать . А имя есть, у этих блондинок закон такой: пока имя не выбрала и не получила, – в дело ни-ни!

И сходили удачно, где-то чуть не у самого Оаху Глубинный линкор завалили, пару тяжёлых крейсеров, эсминцев несколько, ну а дальше стая сама разбежалась кто куда. Сами, конечно, тоже по сопатке получили, но живы все остались, да и ранения так, – на недельку-две в госпитале… Но главное, – отцепили от стаи и привели с собой две Глубинные подлодки, и сидят сейчас те подлодки в карантине на Тиниане, а Кью и девчонки с Мониторами скопом их в чувство приводят и мозги вправляют. А те совсем дикие, только глаза таращат, ничего не понимают, но на вопросы отвечают охотно, и выходит, что с теми Гавайями всё далеко непросто… Большего мне, конечно, не говорят, – ни штабисты, ни ребята с рейдеров, – даром что я с ними в рейды ходил, – ни девчонки… И Танька молчит, зарраза этакая, и командирша ихняя, Джейн, которая «Гроулер». Ох и фигуристая деваха, Минка, по-моему, меня к ней даже подревновывает. А у меня же, как и у неё, работа такая: у красивых девчонок интервью брать… Ладно, пусть сейчас молчат. Я же тоже понимаю, у них там свои секреты. Когда можно будет, – скажут, а может, мне и чуть пораньше обломится. Так что я пока текущими корреспонденциями занимаюсь, да к очерку про рейд болванку пишу.

И доходит дело до заветного файлика, и тяну я к нему руку и отдёргиваю, и не знаю, как быть. Нет, материал хороший, добротный, и репортаж «на ура» пошёл, и очерк опять же удался… Только ведь ни там, ни тут всего не скажешь и не напишешь. А разговор, – про первый, экспериментальный совместный выпуск канмусу и Дев Океана в Учебном центре в Курэ, что состоялся три месяца назад. То есть прошёл выпуск по всем флотам, но я попал именно в Курэ, – и не первый, и не второй раз, там меня не только маринеры из охраны, – собака каждая знает… Вот только в этот раз случай особый: впервые в том году учебные группы из канмусу да наяд набрали, и учились они свои месяцы вместе, и за «партами» одними сидели, и на полигонах вместе стреляли… И жили в одних кубриках, и что уж у них промеж собой было, – о том история и командование умалчивает, и нам, журналюгам, о том не докладывают. Только сдаётся мне , что если уж у девчонок-канмусок на учёбе крышу нет-нет да снесёт, то здесь все предохранители, небось, как спички горели… Но в результате, – вот вам сплаванные боевые единицы, и друг друга с полуслова понимают, и общаются уже безо всяких заморочек, – кто откуда да кто есть кто. И наяды с русалками вполне очеловечились, да так, что не только в тактических приёмах разбираются, но и в отношениях между людьми… и в том, какой помадой кому и как губы красить , на танцульки вечером идучи, – а это посложнее будет!

***

На этом я принял решение своё участие в цикле "Русские идут! Русские идут!" тоже закрыть. И объясню своё решение. Разумеется, зампотех Петрович никуда не денется, и впереди у него и у других русских персонажей, уже упомянутых и ещё нет, много славных дел. Но это будут уже другие истории, в циклах "Тинианские хроники" и "Заглянуть за горизонт".

А "Записками военкора" я недоволен, и концептуально, и по исполнению. Они слишком оторваны от всех остальных моих текстов, слишком отличаются и композиционно и стилистически... Поэтому я закрыл тему буквально на полуслове. Думаю, Шин-Сан меня поймёт. Кроме того, часть неопубликованного сейчас материала обязательно появится в других, незаконченных циклах.

С уважением

Старый Блицтрегер.