Русская Америка. Место под солнцем

Глава 1

Шторм обрушился на флотилию с коварной, нарастающей мощью. Сначала лишь резко потянуло сыростью и холодом, небо на западе потемнело, будто его залили чернилами. Затем ветер сменился на злой, порывистый норд-вест, засвистел в снастях, заставив мачты гудеть низко и тревожно. Волна, ещё недавно ровная и сонная, начала вздыматься грязно-серыми холмами с белыми, клочковатыми гривами пены на гребнях. «Надежда» и «Удалой», легковесные, дрогнули первыми, их носы с размаху начали врезаться в водяные валы, обдавая палубы ледяными брызгами.

На мостике «Святого Петра» капитан Крутов не стал ждать ухудшения. Его голос, хриплый от постоянных команд, рявкнул так, что перекрыл завывание ветра. По его приказу матросы ринулись убирать брамсели и брать рифы на фоке и гроте. Движения были отточенными, но скорость — критической. Я наблюдал, как паруса, ещё недавно туго набитые ветром, сморщились, подтянутые к реям, а судно сразу же стало послушнее, хоть и потеряло ход. Но стихия нарастала быстрее, чем человеческий экипаж мог справиться с её силой.

Волны перестали быть просто волнами. Они превратились в подвижные, обрывистые холмы, между которыми зияли глубокие, пенистые долины. «Святой Пётр» с тяжёлым стоном всходил на склон водяной горы, замирал на мгновение на гребне, открывая безумный вид на клочковатую, кипящую пустыню вокруг, а затем валился вниз, в провал, с таким ускорением, что желудок уходил в пятки. Корпус скрипел и постанывал, каждый раз заставляя сжиматься сердце. Стыдно признаться, но страх сковал и меня — холодный, рациональный ужас перед абсолютной, безличной мощью, перед которой все мои расчёты и планы были пылью.

Но показывать это было смерти подобно. Я вцепился в поручни мостика, стараясь дышать ровно и следить за происходящим. Внизу, на главной палубе, уже кипела работа и одновременно — хаос. Луков, обмотавшийся вокруг талии верёвкой, прикрученной к лееру, орал на своих ополченцев, заставляя их цепляться за любую неподвижную часть и помогать матросам. Его люди, бледные, с глазами, полными животного ужаса, послушно, словно автоматы, тянули канаты, откачивали воду, хлопающую через фальшборт. Один из переселенцев, не удержавшись, сорвался и пополз к левому борту, но двое матросов и бывший солдат из команды Лукова вовремя вцепились в него, притянув к основанию шлюпбалки.

На шхунах ситуация была острее. Через подзорную трубу я увидел, как на «Удалом» зелёная вода всей массой перекатилась через нос, сорвав часть лёгкого ограждения и унеся за борт несколько пустых бочек и тот самый хлев для коз. Животные, обезумев от страха, мелькнули в пене и исчезли. На палубе воцарилась мгновенная паника, женщины закричали. Но капитан Сидор Трофимов, привязанный к рулевому колесу, не дрогнул. Его брат Артём на «Надежде» вёл своё судно в кильватер флагману, отчаянно пытаясь повторять манёвры более крупного брига.

Именно тогда я заметил Обручева. Он не стоял на месте, не искал укрытия. Схватив двух матросов, он что-то прокричал им прямо в уши, тыча пальцем в главную мачту. Там, на высоте, под бешеным напором ветра, что-то неестественно вибрировало — казалось, сама мачта вот-вот сложится, как спичка. Не дожидаясь моего или чьего-либо приказа, инженер и матросы, обвязавшись верёвками, полезли вверх. Это было безумие. Их швыряло из стороны в сторону, они исчезали в облаках брызг и водяной пыли, но продолжали лезть. Обручев, казалось, не замечал опасности, полностью сосредоточившись на задаче. Они закрепили дополнительные найтовы, подтянули ослабевшие ванты, поставили импровизированные распорки из запасных рангоутных деревьев. Когда они спустились, обледеневшие и еле живые, вибрация мачты стала заметно меньше.

Шторм бушевал несколько часов, но именно эти минуты борьбы за мачту стали переломными. Видя, как «сухопутный» инженер лезет в самое пекло, матросы перестали воспринимать пассажиров как обузу. Стихия уравняла всех. Луков, заметив, что его люди справились с первым шоком, начал организовывать их в постоянные смены: одни помогали на палубе, другие откачивали воду из трюма, третьи — успокаивали женщин и детей в кубриках, куда то и дело хлестала ледяная вода через незадраенные иллюминаторы. Плохо было одинаково всем, а потому участие каждого человека было дороже золота.

Марков со своим помощником устроили перевязочный пункт в относительно сухом помещении под полубаком. Туда тащили ушибленных, с вывихнутыми конечностями, с глубокими ссадинами от тросов. Он работал молча, быстро, его руки не дрожали, хотя сам он был бледен как полотно. Он боролся не только с травмами, но и с нарастающей волной морской болезни, которая косила и переселенцев, и некоторых матросов. Раздавал нашатырь, заставлял пить воду, хоть через силу.

Я разделил время между мостиком и спусками вниз. На мостике я был глазами и ушами, стараясь предугадать запросы Крутова — вовремя подать подзорную трубу, отдать приказ Лукову через бегуна, следить за шхунами. Внизу я появлялся как символ контроля. Не говорил многословных речей — в грохоте стихии их всё равно не было слышно. Просто показывал себя: вот он, главный, не спрятался, он здесь, с нами. Кивал старостам, хлопал по плечу особенно отчаянно работающих, совал Маркову чистый платок, вытирая с его лица брызги и кровь.

Перелом наступил почти незаметно. Ветер не стих, но как будто выдохся, потерял яростный напор. Волны остались высокими, но стали более пологими, менее хаотичными. Дождь из брызг сменился косым, колючим, но уже просто дождём. Небо на западе посветлело, из рваных туч вырвался бледный луч солнца, упавший на измученную, залитую водой палубу «Святого Петра».

Крутов первым почувствовал изменение. Он распрямил спину, снял со лба стекавшую солёную воду и глухо скомандовал:

— Постепенно ставить прямые паруса. Осмотреть повреждения. Дать людям передохнуть.

Его голос звучал изношенно, но твёрдо. Приказ был передан на шхуны сигнальными флажками — выбросить их в такую погоду было подвигом, но сигнальщик справился. Союзнические корабли правильно восприняли передаваемую информацию и тут же принялись пусть и не особо торопясь, но выполнять команды. Я же понял, что команда на моих кораблях отличная, сработанная. Будь у меня куда менее натренированный экипаж, то совершенно точно вся экспедиция отправилась бы на дно.

Я спустился с мостика, ощущая, как ноги подкашиваются от напряжения и долгой неподвижности в неудобной позе. Палуба представляла собой печальное зрелище: обрывки снастей, разбитые ящики, мотки намокшего такелажа, всюду — лужи и потоки воды. Но судно было на плаву. Люди — живы.

Луков, мокрый до нитки, с рассечённой бровью, строил своих ополченцев. Они стояли уже не так растерянно. В их глазах, помимо усталости, читалось что-то новое — некое подобие уверенности, заработанной в бою.

— Потери? — спросил я коротко.

— Трое с переломами, десяток ушибов, — отчеканил Луков. — Со скотиной на «Удалом» беда. И один ящик с инструментами сорвало с креплений, разбило вдребезги. Что-то собрать смогли, но далеко не всё.

Я кивнул, принимая информацию. Инструменты можно было восполнить, людей — нет. Пока что баланс был в нашу пользу.

Обручев, с лицом, почерневшим от смолы и морской соли, уже вёл осмотр мачт и рангоута с боцманом. Увидев меня, он подошёл, еле волоча ноги.

— Главная мачта цела, — сказал он без предисловий. — Но два стень-ванта нужно менять. И на фок-мачте треснул эзельгофт. Рисковать нельзя.

— Делайте, что нужно, — ответил я. — Берите людей, материалы.

Он кивнул и, не отдыхая, поплёлся составлять список необходимого.

Я прошёл в кубрики. Воздух там был спёртым, густо пахло рвотой, страхом и мокрым сукном. Но паники уже не было. Люди сидели, прижавшись друг к другу, уставшие, но тихие. Дети, выплакавшись, дремали на коленях у матерей. Отец Пётр, такой же мокрый и бледный, как все, обходил их, тихо беседуя, благословляя. Его спокойный голос действовал лучше любого лекарства.

Вернувшись на палубу, я отыскал капитана Крутова. Он стоял у борта, курил трубку, глядя на утихающее, но ещё грозное море.

— Ваше мнение? — спросил я.

Он долго выдыхал дым, прежде чем ответить. — Корабли крепкие. Экипажи… справились. Шторм был не из худших, но первый — он всегда учитель. Научил. - Крутов повернул ко мне своё обветренное лицо. — А ваш инженер… с головой. И с яйцами. Такие в море ценятся.

Это была высшая похвала из уст старого морского волка.

Решение созрело само собой. Я позвал к себе Лукова и отдал распоряжение:

— Выдать всему экипажу и переселенцам, кроме малолетних детей, по двойной порции грога. Детям — горячий чай с мёдом, если найдётся. Сказать, что это приказ. За выдержку. За работу.

Меня радовало, что я успел вовремя запастись необходимым алкоголем. Да, кто-то может сказать, что не стоит хранить столь много алкоголя с собой, и даже в чём-то будет прав. Но что-то изнутри меня подсказывало, что он понадобится. Люди до того момента, как мы высадимся на берегу Калифорнии, пройдут очень многое, а алкоголь, пусть и является полноценным наркотиком, но остаётся очень подходящим расслабляющим средством. Это сейчас часть ещё крепка нервами и духом, но чем дольше мы будем двигаться по морской глади, тем сложнее будет с каждым новым днём. К тому же у меня было очень много сомнений в том, что в скором времени получится организовать производство хоть какого-то алкоголя на территории колонии. Быть может, что-то вроде бражки сможет получиться сделать руками умеющих колонистов, но до пива, водки и уж чего-то более интересного нам будет очень далеко. Но озаботиться этим необходимо. Как только появится хоть какой-то излишек продуктов, то специально сам начну продвигать эту мысль, хотя бы чтобы закрыть нужды колонии.

Простой акт раздачи питья имел эффект сильнее любой речи. Когда котлы с грогом и чаем появились на палубах всех трёх судов, по измученным лицам впервые пробежали подобия улыбок. Матросы и переселенцы, ещё час назад разделённые барьером профессии и страха, теперь брали свои порции, чокались жестяными кружками, перекидывались короткими, хриплыми фразами. Кто-то начал тихо напевать морскую песню, и другие нестройно подхватили. Это не было весельем — это было ритуальным снятием напряжения, признанием общего преодоления.

Я тоже взял свою порцию грога, горьковатую и обжигающую, и сделал несколько глотков, стоя у борта. Солнце, почти скрывшееся за горизонтом, окрасило рваные облака в багряные и лиловые тона. Море, успокоившись, тяжело и мерно дышало, отливая свинцом и медью. Суда, потрёпанные, но непобеждённые, продолжали движение, разрезая уже не яростные, а усталые волны.

Решил поделиться своей мыслью касательно выпивки с Луковым. Этот прожжённый вояка наверняка сможет посмотреть на ситуацию с другой стороны. Всё же он был моей правой рукой, которая отвечает за все силовые вопросы, и мышление у бывшего штабс-капитана строится иначе.

— Это вы, Павел Олегович, уж повремените, — Луков мотнул головой, делая глоток из своей кружки с грогом, который он, по старой привычке, соединил со сладким чаем. — Варить то же самое пиво — дело действительно правильное, но нельзя его в открытую раздавать. У людей грусть будет точно, но не у каждого воли хватит. Кто-то да точно начнёт чрезмерно выпивать, а это большой проблемой обернётся. Будем по праздникам и выходным раздавать малыми партиями, просто чтобы душу облегчить и не больше. Иначе мы с вами проблем не оберёмся, как пить дать.

— Разумно, — согласился я с Луковым. — Андрей Андреевич, а чего вы грог мешаете с чаем?

— А чтобы не пьянеть раньше срока. Пока мы не доплыли — считайте, на фронте. Потом немного расслабиться можно, но всё равно спать с пистолетом под подушкой. Сами понимаете.

Шторм стал кровавым крещением. Он не просто проверил крепость кораблей и навыки экипажей. Он сплавил разношёрстную массу людей в нечто целое. Теперь это была не просто экспедиция под началом купца. Это была команда, прошедшая через общее испытание и вышедшая из него — пусть потрёпанной, но единой. Страх перед океаном никуда не делся, но к нему прибавилось первое, робкое чувство — что этому страху можно противостоять. Не силой одного человека, а волей, дисциплиной и взаимовыручкой многих.

Работы после шторма хватило на все сутки. Пока одна часть команды отдыхала, другая — под руководством боцманов и Обручева — латала такелаж, укрепляла расшатанные крепления, выбрасывала за борт окончательно испорченный хлам. Марков со своим помощником обошли всех пострадавших, сделали перевязки, вправили вывихи. Луков провёл разбор действий своего отряда, хмуро и без скидок указав на ошибки, но также и отметив тех, кто не струсил.

Я провёл короткое совещание с капитанами и ключевыми специалистами в своей каюте. Подвели первые итоги. Потери: несколько голов скота, один ящик с инструментами, часть запаса пресной воды испорчена солёными брызгами. Повреждения: такелаж требует ремонта, но корпуса целы, мачты устояли. Главное достижение: моральный дух не сломлен, а, как ни парадоксально, укреплён.

Были скорректированы расписания вахт, усилены дежурства у особо уязвимых грузов, введены ежедневные короткие тренировки по действию в шторм для всех, включая переселенцев. Опыт, купленный дорогой ценой, нужно было институционализировать, превратить в рутинные процедуры.

Когда совещание закончилось и все разошлись, я вышел на палубу. Ночь была уже глубокой, но ясной. Ветер окончательно стих, море превратилось в тёмное, бархатистое полотно, по которому наш бриг скользил, оставляя за собой искрящийся фосфорическим светом след. Воздух был холодным, чистым, прозрачным. Над головой сиял незнакомый, лишённый городской засветки, невероятно густой ковёр звёзд. Я отыскал Полярную звезду, затем взглядом проследовал на запад, туда, где лежал наш путь.

Усталость валила с ног, но сознание было ясным, почти острым. Первая битва была выиграна. Не глобальная, не решающая судьбу колонии, но критически важная — битва за доверие, за становление системы в экстремальных условиях. Мы не развалились. Механизм, который я с таким трудом собирал в Петербурге, получил первое боевое крещение и не дал сбоя. Это была маленькая победа. Но в долгом пути, который предстоял, именно из таких побед и складывается успех.

Я ещё раз обвёл взглядом тёмные силуэты шхун, уверенно державшихся в кильватере. Затем развернулся и спустился в каюту. Завтра предстоял новый день, новые рутинные заботы, новые тренировки, осмотры, учёты. Но это была уже иная рутина — рутина команды, прошедшей через общее испытание и теперь знавшей цену каждому действию и каждому человеку на борту. Путь только начался, но самое страшное, первый шаг в неизвестность — был позади. Теперь нужно было просто идти, день за днём, миля за милей, к далёкому берегу, который ждал нас за горизонтом.

Пока все немного отдыхали, я обратился к карте. Предстояло переплыть Ла-Манш. Место не самое удобное, поскольку нередко, даже в мирное время, там начинались перестрелки между французами и англичанами. Удивляться этому не стоило, ведь только недавно они рвали друг друга на воде и суше. Даже уход злого корсиканца и его фактическое заточение на острове Святой Елены не сильно менял ситуацию. Ещё долго было до нормализации отношений между двумя странами, так что нам нужно плыть очень осторожно, избегая всех возможных стычек между двумя великими державами. Впрочем, когда не прорывались? Прорвёмся и сейчас.

Глава 2

Проход через Ла-Манш оказался делом нервным, но, вопреки опасениям, спокойным. Погода стояла морозная, с резким, но ровным норд-остом, который наполнил наши паруса и гнал суда на юго-запад с хорошей скоростью. Видимость была отличной. Взяв подзорную трубу, я долго разглядывал постепенно приближающийся и затем уходящий за кормой белесый берег Англии — Дуврские скалы, похожие на гигантские меловые зубы, торчащие из свинцовой воды. Не увидел ни одного военного вымпела — ни британского, ни французского. Только несколько рыбацких лодок да угрюмый пакетбот, спешащий в Кале. Видимо, зима и недавние потрясения наполеоновских войн заставили даже самых ретивых каперов и адмиралов отсиживаться в портах. Мы прошли пролив за двое с половиной суток, ни разу не снизив хода.

Обогнув мыс Лизард и выйдя в Бискайский залив, флотилия встретилась с долгожданным солнцем. Холодный, колкий воздух смягчился, море из свинцово-серого превратилось в густо-синее, покрытое короткой, резвой волной. Смена обстановки сразу же отразилась на людях. Переселенцы, бледные и измотанные после шторма и качки, начали понемногу выбираться на палубы, щурясь на непривычно яркий свет. Их движения стали увереннее, в разговорах появились нотки, отдалённо напоминающие интерес к происходящему вокруг, а не только к собственному страху.

Активность проявил отец Пётр. Он обратился ко мне с почтительной, но настойчивой просьбой — выделить место для небольшого походного иконостаса. Не видя в этом угрозы, а лишь потенциальную пользу для морального состояния, я согласился. На корме «Святого Петра», у грот-мачты, соорудили нечто вроде навеса из парусины. Под ним установили складной киот с несколькими иконами, привезёнными из России. С этого момента утренние и вечерние молитвы стали неотъемлемым ритмом корабельной жизни. Я наблюдал, как люди собираются на короткую службу — сначала робко, по принуждению старост, затем всё более охотно. Для них это был якорь, островок привычного мира в бесконечной и враждебной водной пустыне. Я не разделял их веры, но уважал её практическую функцию.

Однако расслабляться было преступно. Эти воды, особенно по мере продвижения на юг, славились не только торговыми путями. Пираты берберийских эмиратов, базировавшиеся в Сале, Алжире и Тунисе, всё ещё были грозной силой. К ним добавлялись «вольные охотники» — каперы всех национальностей, чьи патенты давно истекли, но жажда лёгкой добычи — нет. Луков, не дожидаясь моих указаний, ужесточил режим. На всех судах были усилены дозоры. На «Святом Петре» и шхунах круглосуточно дежурили наблюдатели с лучшими подзорными трубами на марсах. Пушки, особенно на «Удалом» и «Надежде», где располагалась основная часть нашей огневой мощи, содержались в постоянной готовности к бою: зарядные ящики стояли рядом, банники и шомпола лежали на положенных местах, расчёты провели несколько учебных тревог. Луков лично проинструктировал своих ополченцев, разъяснив основы стрельбы из ружей в морском бою — задача неблагодарная, но необходимая.

Я прекрасно понимал, что в прямом сражении с профессиональными флотоводцами у нас не будет и малейшего шанса. Военные корабли умеют стрелять из пушек, а на воде дело это очень сложное, так что если начнётся бой, то шансы на выживание у нас крайне маленькие. В лучшем случае стоит рассчитывать на абордаж. Тогда, быть может, получится откупиться или, на самый крайний случай, разрядить ружья прямо вплотную. Пули могут и не пробить плотные деревянные доски, но большего у нас всё равно не было, а залп из нескольких десятков ружей нанесёт врагу хоть сколько-нибудь значительный урон.

Дни потекли размеренно, превратившись в череду вахт, тренировок, молитв и ремонтных работ. Обручев возился с такелажем, пытаясь усовершенствовать некоторые узлы крепления. Марков наладил регулярный осмотр людей, опасаясь вспышек цинги, и хотя наши запасы лимонного сока и квашеной капусты были ещё велики, он уже вёл учёт. Я проводил ежедневные летучки с капитанами, сверяя курс по картам и секстанту, изучая сведения из лоций, купленных в Петербурге за немалые средства. Мы держались в виду берега, но на почтительном расстоянии, чтобы не сесть на мель и не привлекать лишнего внимания со стороны португальских или испанских властей.

Инцидент произошёл на рассвете десятого дня после выхода из Ла-Манша. Мы уже миновали мыс Финистерре и взяли курс строго на юг, вдоль побережья Португалии. Небо только начинало светлеть, окрашиваясь на востоке полоской холодного зеленоватого света. Я находился в своей каюте, просматривая судовой журнал, когда услышал гулкий, напряжённый крик с марса:

— Паруса! На горизонте! Два судна! Правый борт!

Сердце ёкнуло, ударившись о рёбра. Я выскочил на палубу, на ходу натягивая сюртук. Воздух был ледяным и влажным. На мостике, окутанный паром от дыхания, уже стоял Крутов, впиваясь в подзорную трубу. Луков, словно из-под земли, возник рядом со мной, его лицо было каменным, глаза сузились до щелочек.

— Где? — спросил я коротко.

— Там, — Крутов не отрывал глаз от трубы и кивнул на юго-восток. — Идут с пересечением курса. Я руку готов на отсечение дать, но уверен, что они военные. Другие бы так маневрировать точно не стали.

Я взял вторую трубу, навёл в указанном направлении. В предрассветной дымке действительно виднелись два силуэта. Небольшие, двухмачтовые, с косыми парусами. Шхуны. Они шли не как купеческие суда — неторопливо и по прямой. Их курс был зигзагообразным, словно они что-то выслеживали или перекрывали нам путь.

— Луков, боевая готовность, — скомандовал я, не опуская трубы. — Спокойно, без паники. Переселенцев — в трюмы. Ополчение — по местам, как тренировали. Канонирам — к орудиям, но не открывать портов без моего приказа.

— Понял, — Луков развернулся и зашагал прочь, его тихие, отрывистые команды тут же заставили палубу ожить.

На «Надежде» и «Удалом» тоже заметили угрозу. На их палубах замелькали фигуры матросов. Сигнальщик на нашем бриге выбросил флажный сигнал «Приготовиться к обороне». Ответные флаги взвились на шхунах почти мгновенно. Наши суда, не сбавляя хода, начали медленное перестроение, сближаясь друг с другом, чтобы прикрыть более уязвимые транспорты флагманом.

Переселенцев, поднятых с нар резкими, но не крикливыми окриками старост и матросов Лукова, поспешно, но без давки, начали спускать в трюмы. Женские всхлипы и испуганный плач детей быстро стихли, заглушённые тяжёлыми люками. На палубе остались только члены экипажей, вооружённые ополченцы Лукова и мы с Крутовым.

Я остался на корме, прислонившись к кожуху штурвала, стараясь дышать ровно и демонстрировать полное спокойствие. Внутри всё сжалось в холодный, твёрдый ком. Мысль о пиратах или каперах, о возможном бою, о потере людей и груза ещё до выхода в Атлантику проносилась в голове, но я гнал её прочь. Сейчас нужен был только расчёт и контроль.

Незнакомцы приближались быстро, используя попутный ветер. Теперь уже невооружённым глазом было видно, что это лёгкие, быстроходные шхуны, явно построенные для погони. На их палубах тоже копошились люди. Я не увидел развевающихся чёрных флагов — но это мало о чём говорило.

Крутов, не отрывая глаз от приближающихся судов, внезапно хмыкнул — короткий, сухой звук, больше похожий на кашель.

— Португальские каперы, — процедил он сквозь зубы. — Смотрите на корму правой шхуны. Видите вырез? И оснастка — местная, лиссабонская. Идут в связке, охотятся.

Я навёл трубу. Действительно, на корме ближайшей шхуны угадывались какие-то особенности формы, а такелаж выглядел иначе, чем на наших судах или на британских кораблях, виденных в Ла-Манше.

— На кого охотятся? — спросил я.

— На кого угодно, кто послабее. Но в этих водах сейчас их главная добыча — нелегальные работорговцы, — пояснил Крутов, наконец опуская трубу. Его лицо было сосредоточено, но без паники. — У португальцев монополия на вывоз живого товара из своих африканских факторий. Тех, кто нарушает, они топят или захватывают. Мы для них — неопознанная цель. Три судна, идём с севера, без опознавательных...

— Так португальцы же отменили у себя работорговлю, — не понял я, с удивлением смотря на Крутова.

— Это вы с чего так подумали? Белыми и у себя на территории отменили, но колонии — это дело всегда другое. Китайцами, правда, торговлю не ведут, но вот чёрных как за «здравствуйте» продают и на плантации во все страны продают. Говорят, что американские плантаторы одни из самых частых их клиентов. — Крутов цокнул языком, продолжая смотреть на приближающиеся корабли. — Нигры нигров своих же ловят, потом продают за оружие, чтобы с другими ниграми воевать. Можете считать, что это такой круговорот нигров в природе, а точнее — треугольнике. Португальцы, французы, англичане и иже с ними возят в Африку оружие, спирт, лошадей, обменивают там всё это на людей, которых через Атлантику в колонии везут. Там на сырьё нигров меняют, которое обратно в Европу и везут. Вот вам и прибыльное дело самое.

Он не договорил, резко обернувшись к боцману, — Поднять кормовой флаг! Торговый российский и гильдейский! Быстро!

Через минуту над кормой «Святого Петра» взвился большой триколор российского торгового флота, а под ним — прямоугольное полотнище с символами первой купеческой гильдии, которое я заказал ещё в Петербурге. Сигнальщик продублировал приказ на шхуны. Вскоре наши флаги затрепетали и на их мачтах.

Эффект не заставил себя ждать. Две пиратские шхуны, уже приблизившиеся на расстояние пушечного выстрела, резко изменили курс. Они не побежали, но и не пошли на сближение. Одна, видимо флагманская, легла в дрейф, вторая описала широкую дугу, продолжая изучать нас.

Прошёл напряжённый час. Мы не меняли курса, продолжая идти на юг с прежней скоростью, но все пушки были наведены на незваных гостей, а мушкеты в руках ополченцев Лукова держались наготове. Наконец, одна из шхун — та, что поменьше, — рискуя, направилась прямо к нам, сокращая дистанцию.

— Приготовиться, — тихо сказал я, но Крутов отрицательно мотнул головой.

— Не будут атаковать. Разведка. Сейчас попробуют поговорить. Главное, что у нас пушки есть, а уж то, что мало стрелков — они этого не знают, но в перестрелку не вступят.

Он оказался прав. Чужая шхуна приблизилась на расстояние голоса — около пятидесяти саженей — и также легла в дрейф. На её палубе, у борта, собралась группа людей. Один из них, в синем кафтане и треуголке, поднёс к лицу рупор.

Раздался окрик. Я не знал португальского, но язык, на котором кричали, был явно романским, с хриплым акцентом.

— Quel navire? D'où venez-vous? — донёслось до нас. Французский, но ломаный, грубый.

Крутов, не обращаясь ко мне, взял рупор у нашего боцмана. Его французский был далёк от совершенства, но понятен.

— Российское торговое судно «Святой Пётр» из Санкт-Петербурга! С флотилией! Следуем в Южную Америку с коммерческим грузом!

На том конце последовала пауза. Видимо, информация переваривалась.

— Marchandises? Esclaves? — прогремел новый вопрос. Прямой и грубый. «Товары? Рабы?» Крутов даже бровью не повёл.

— Нет рабов! Товары! Железо, инструменты, ткани! — Он выкрикнул это с такой отвратительной интонацией, будто сама мысль о работорговле была для него оскорбительна. — Имеем разрешение от нашего правительства! Императорского!

Ещё одна пауза. Каперы что-то оживлённо обсуждали между собой. Я видел, как капитан в синем кафтане жестикулирует, явно не уверенный в своих дальнейших действиях. Он смотрел на наши флаги, на внушительные борта «Святого Петра», на видимые орудийные порты на шхунах. Рисковать, атакуя три хорошо вооружённых судна под флагом мощной, хоть и далёкой империи, ради сомнительной добычи, было глупо. Особенно если мы не были их главной целью — нелегальными невольничьими кораблями.

Наконец, с чужой шхуны донёсся финальный, небрежный окрик:

— Passez! Bon voyage!

Рупор опустили. Шхуна резко развернулась, ловко поймав ветер, и понеслась назад, к своему напарнику. Вторая шхуна тоже развернула паруса. Через полчаса оба судна превратились в точки на горизонте, а затем исчезли вовсе.

На нашей палубе воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только свистом ветра в снастях. Затем кто-то из матросов тяжело выдохнул. Луков, стоявший у борта с неизменным каменным выражением лица, медленно опустил пистолет, который всё это время держал наготове у бедра.

— Ушли, — констатировал он без эмоций.

Я тоже почувствовал, как напряжение начинает спадать, оставляя после себя лёгкую дрожь в коленях. Но сейчас было не время для слабости.

— Отбой тревоги, — сказал я, и мой голос прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. — Постепенно выводить людей из трюмов. Луков, оставь усиленные посты ещё на четыре часа. Капитан Крутов, наш курс?

— Без изменений, — отозвался Крутов, уже снова глядя вперёд, на расстилающийся перед нами океан. — Идём дальше.

Я кивнул и спустился вниз, чтобы лично удостовериться, что с переселенцами всё в порядке. В трюмах было душно и пахло страхом. Люди сидели, прижавшись друг к другу, широко раскрытыми глазами глядя на спустившегося к ним «начальника». Я прошёл между рядами, стараясь говорить спокойно и твёрдо:

— Всё кончено. Чужие корабли ушли. Мы под защитой нашего флага и наших пушек. Никто не пострадал. Сейчас можно будет подняться на палубу.

В их взглядах читалось недоверие, смешанное с облегчением. Но порядок, который сохранился во время тревоги, отсутствие паники — всё это работало на нас. Старосты, получив от меня подтверждение, начали поднимать своих людей.

Вернувшись в каюту, я сел за стол, чувствуя, как адреналин окончательно отступает, сменяясь глубокой усталостью. Этот инцидент, разрешившийся без единого выстрела, был важен. Он показал уязвимость флотилии в этих водах, но также доказал правильность принятых мер: боевая готовность, чёткие флаги, демонстрация силы. Крутов проявил себя блестяще — его опыт и мгновенная идентификация угрозы сэкономили нам нервы и, возможно, жизни.

Я сделал запись в судовом журнале, сухо изложив факты. Затем вызвал к себе Лукова и капитанов шхун. Совещание было коротким. Мы решили, не отклоняясь от курса, держаться ещё дальше от берега, особенно по ночам, когда риск внезапного нападения выше. Тренировки ополчения и артиллерийские учения решено было продолжить с удвоенной интенсивностью. Пассивного наблюдения было недостаточно — люди должны были привыкнуть к мысли о возможном бою, отработать действия до автоматизма.

Выйдя после совещания на палубу, я увидел, что жизнь на судне уже возвращается в обычную колею. Люди, отогревшись на солнце, занимались своими делами. Слышались даже редкие смехи. Отец Пётр у своего иконостаса служил благодарственный молебен, и вокруг него собралось больше людей, чем обычно. Они молились уже не только о спасении души, но и о благодарности за избавление от конкретной опасности.

Я подошёл к борту и долго смотрел на бесконечную водную гладь, уходящую на юг. Мы миновали очередную точку на карте, прошли через очередное испытание. Океан был спокоен, почти дружелюбен. Но я больше не обманывался его кажущейся безмятежностью. Впереди были тысячи миль, мыс Горн или Магелланов пролив, испанские владения, незнакомые течения и ветра. И, как показал сегодняшний день, человеческая угроза могла появиться в любую минуту, из-за любого горизонта. Моя задача была не в том, чтобы героически отражать каждую атаку, а в том, чтобы сделать нашу флотилию настолько крепким орешком, чтобы у потенциальных агрессоров просто не возникало желания его раскусить. Сегодняшний урок был усвоен. Система оповещения и реагирования сработала. Но её предстояло продолжать отлаживать, день за днём, до самого конца пути. Пока же солнце пригревало спину, ветер ровно наполнял паруса, и три наших судна, выстроившись в кильватерную колонну, неуклонно продолжали двигаться вперёд, разрезая тёплые, синие воды Атлантики.

Глава 3

Экватор встретил нас не яростным штормом, а тихой, удушающей пыткой. Воздух потерял движение, превратившись в густой, прогретый до дрожи сироп. Паруса обвисли мертвыми складками, и три наших судна застыли на зеркальной, отливающей свинцом глади океана. Солнце било отвесно, безжалостно, выжигая последние тени. Деревянные палубы накалялись так, что к ним невозможно было прикоснуться голой кожей. Этот штиль, растянувшийся на недели, стал испытанием куда более изощрённым, чем любая буря.

Физические тяготы нарастали стремительно. Вода в бочках, несмотря на все предосторожности, зацвела, приобретя затхлый, сладковато-гнилостный привкус. Провизия портилась на глазах: сухари отсырели и заплесневели, в бочках с солониной появился склизкий налёт. Даже закалённые моряки, видавшие виды, с трудом переносили духоту. Они двигались по палубам медленно, как сомнамбулы, тела их были покрыты соляной коркой, смешанной с потом. На «Удалом» ситуация оказалась хуже всего. Там, в тесном трюме, где разместили часть переселенцев, воздух стал совсем недвижимым, спёртым смрадом немытых тел, испорченной пищи и страха.

Первые тревожные сигналы поступили от Маркова. Он явился ко мне в каюту, его обычно бледное лицо было землистым от недосыпа, но глаза горели холодным, диагностическим огнём.

— На «Удалом» три случая, — отчеканил он, не тратя слов на предисловия. — Типичные ранние признаки: кровоточивость дёсен, слабость в ногах, подкожные кровоизлияния. Цинга. Ещё неделя в этом пекле без витаминов — и эпидемия нам гарантирована.

Я чертыхнулся, прекрасно понимая, что цинга окажется одним из тяжёлых препятствий, которые придётся пройти. С ней боролись десятки и сотни экспедиций, но даже так её фактическая победа была одержана лишь в двадцатом веке, когда медицина и продовольственное производство смогли обеспечить в нужной мере любой морской экипаж достаточным получением витамина C. До того момента преимущественно моряки начинали страдать от ломкости сосудов, от которой постепенно начинала появляться характерная сыпь, а дёсны излишне кровоточили. Конечно, кровотечение в ротовой полости вообще штука нездоровая, но цинга приводила к тому, что выпадение зубов начинало быть делом постоянным. К тому же только увеличивалась опасность серьёзного снижения иммунитета и появления анемии. Чем дольше эта цинга точила экипаж, тем сложнее становилось плавание. Для нас же, вплоть до прибытия на бразильское побережье, опасность становилась только больше. Я же, по своей глупости, не озаботился консервацией хотя бы простейшего яблочного сока. Хоть немного, но он бы если и не заставил болезнь отступить, то точно сдвинул её дальше. Впрочем, чего уж горевать о своей ошибке? Проблема есть, значит, её необходимо решить, и чем раньше, тем лучше.

Я отложил расчёты расхода воды. — Ваши действия?

— Профилактика приказным порядком, — твёрдо заявил Марков. — Лимонный сок и квашеная капуста. Всем. Каждый день. Несмотря на рвотные позывы и отвращение. Я уже поговорил с капитаном Сидором Трофимовым. Он поддержал. Но нужен ваш авторитет. Ваш приказ.

— Каковы запасы сока?

Марков открыл журнал, который держал в руках, провёл пальцем по строкам, после чего выдохнул и с тяжестью произнёс: — Хватит на пятнадцать дней плавания, если будем подавать каждому хотя бы по сотне миллилитров в сутки. Затем будет необходимо пополнение запасов. Желательно купить большую порцию апельсинов, мандаринов или других фруктов, которые позволят восполнить нехватку веществ.

— Получат, — коротко кивнул я. — Усильте дозу для уже заболевших. Как только покажется ближайший порт, то восполним запасы и возьмём с собой ростки. Быть может, получится посадить в колонии деревья. И организуйте хоть какую-то вентиляцию в трюмах. Вырежьте дополнительные отдушины, если нужно. Используйте парусину как веера. Движение воздуха — вопрос выживания. Иначе мы просто перемрём здесь.

Марков молча принял к сведению и удалился, его твёрдые шаги поскрипывали по раскалённым половицам. В тот же день по всем трём судам был объявлен его медицинский приказ. Началась ежедневная, тотальная выдача кислого сока и капусты. Ропот поднялся мгновенно. Желудки, и без того страдающие от жары и скудной пищи, бунтовали. Но Марков, казалось, находился везде одновременно. Он лично наблюдал за процедурой, его спокойный, не терпящий возражений взгляд заставлял самых строптивых подносить ко рту жестяные кружки с противной жидкостью. Его помощники, два парня из переселенцев, которых он обучил азам, бегали с вёдрами и ковшами, не обращая внимания на брань. Авторитет Маркова, ранее державшийся на уважении к знаниям, теперь подкрепился жёсткой, спартанской необходимостью. Те, кто следовал его схемам, уже через несколько дней отмечали уменьшение слабости, дёсны перестали кровоточить. Это стало лучшей агитацией.

Впрочем, деваться переселенцам было просто некуда. Если никто из них не захочет принимать предложенные ему питательные лекарства, то они банально лишатся своих зубов, часто даже последних. Не хотелось мне прибегать к неприятным решениям, использованию силы или крика, ибо многие колонисты уже сейчас были на грани отчаяния.

Пока Марков вёл свою войну с болезнью, на «Надежде» зрела иная угроза. Капитан Артём Трофимов, человек отважный, но вспыльчивый, доложил о растущем недовольстве среди части матросов. Испорченная провизия, томительная жара, туманные перспективы долгого плавания к неизвестной цели — всё это копилось неделями. Смутьян, один из тех, кого не удалось выявить и отсеять после истории на верфи, умело подогревал настроения. Говорил о бессмысленности предприятия, о том, что всех ведут на убой ради прихоти богатого купца. Ситуация накалилась, когда группа из восьми человек открыто отказалась выходить на работы по прочистке трюмов от испортившейся муки.

Артём Трофимов, получив донесение боцмана, решил действовать по-флотски жёстко. Он приказал вооружить верных матросов и явился к бунтовщикам, намереваясь скрутить их и заковать в кандалы. Обстановка на тесной палубе шхуны мгновенно стала взрывоопасной. Прозвучали угрозы, несколько человек схватились за рабочие ножи. До кровопролития оставался один неверный шаг.

Информация дошла до меня на «Святой Пётр» через сигнальщика. Я немедленно вызвал Лукова. Выслушав скупой доклад, он лишь хмуро кивнул.

— Разрешите ситуацию, — сказал я. — Без лишнего шума. Без показательных наказаний, если возможно. Но мятеж должен быть подавлен. Окончательно.

И тут стало понятно, что все мои ожидания оборвались в моменте. Смута на любом из кораблей могла привести к погибели сразу всей затеи. Нам нужен был груз с каждого судна, нужен был каждый моряк, поскольку первую зиму корабли должны будут переждать в Америке, а уж потом отправиться в Петропавловск-Камчатский. Пусть поселение там не из самых больших, но до строительства Владивостока является главнейшим портом на всём Дальнем Востоке. Доберутся туда и смогут вернуться — получится передать сообщение в Питер. А уж потом можно будет думать о будущих планах.

Прежде чем мой главный боец ушёл, я выдохнул и решил добавить: — Если понадобится, то разрешаю применение оружия. Но постарайтесь без кровопролития. Зачинщика мы успеем наказать всегда, но пусть остальные слушаются.

Луков без лишних слов собрал трёх своих самых надёжных людей, тех самых отставных солдат с ледяными глазами, и спустился в шлюпку. Пересечь полосу штиля до «Надежды» на вёслах под палящим солнцем было подвигом, но они добрались за час, лица их были обезображены усилием и жарой.

Картина, которую Луков застал на шхуне, была на грани. Две группы людей стояли друг против друга в напряжённом молчании. Артём Трофимов, красный от ярости, сжимал рукоять пистолета. Бунтовщики, обозлённые и испуганные, сбились в кучу у грот-мачты.

Луков, не обращая внимания на направленные на него взгляды, спокойно прошёл между рядами. Он не повысил голоса. Его слова, отрывистые и чёткие, резали тяжёлый воздух.

— Построиться. Все.

Привычка к подчинению, вбитая неделями тренировок и общей дисциплины, сработала. Матросы, включая бунтовщиков, нехотя, но выстроились в неровную шеренгу. Луков обошёл их, изучающе глядя в глаза каждому. Его молчание было красноречивее криков.

— Шторм вы пережили, — начал он наконец, и его тихий голос был слышен на всей палубе. — Португальцев прогнали. А теперь сдаётесь перед жарой? Перед вонью от испорченной крупы?

Он остановился перед самым здоровым из зачинщиков, тем самым смутьяном.

— Тебе здесь тяжко? Не видишь смысла?

Тот, подбадриваемый своими, пытался буркнуть что-то о бессмысленности плавания.

Луков перебил его, не дав разойтись.

— Хорошо. Воля твоя. — Он обернулся к Артёму Трофимову. — Капитан, прикажите спустить на воду рабочую шлюпку. Запасти её бочонком воды, мешком сухарей, компасом.

Затем снова к бунтовщикам:

— Кто не хочет идти дальше — шаг вперёд. Получите свою долю провианта и воды. И вперёд — к берегу. До Африки, полагаю, неделя гребли на вёслах. Если повезёт, и течение не унесёт в открытый океан. Шанс выжить, конечно, есть. Может, один из десяти. Потом попробуй через чёрных пройтись. Сожрут тебя без соли и перца, а из черепа сделают талисман. Да и чёрт с тобой. Хочешь помереть — пусть так. Но никто тебя спасать не пойдёт. — Луков шагнул ближе. — Только вот даже если ты переживёшь охотников-нигров, то что дальше? Думаешь, мавры тебя примут? Думаешь, не захотят тебя в рабство продать? Или ты веру предать свою хочешь? За тёплое место под солнышком предать себя решил? — Штабс-капитан сплюнул на землю. — Вперёд. Дерзай. Никто тебя не держит.

Его слова повисли в звенящей тишине. Идея добровольной высадки в шлюпке посреди океана, с перспективой достичь незнакомого, почти наверняка враждебного берега, была столь чудовищна, что даже у самых отчаянных горячка в глазах начала сменяться холодным расчётом. Страх перед тяготами на корабле мерк перед конкретным, нарисованным Луковым призраком верной смерти.

— Остальные, — продолжил Луков, уже обращаясь ко всей шеренге, — получат сегодня двойную порцию рома из общего запаса. И дополнительные консервы из личного резерва господина Рыбина. За выдержку. За работу в невмоготу. Выбор простой. Или — шлюпка и Африка. Или — ром, консервы, и дальше делаете то, за что вам платят.

Блеф, основанный на понимании человеческой природы, сработал безупречно. Никто не шагнул вперёд. Даже зачинщик опустил глаза, его бунтарский пыл испарился под солнцем и холодной логикой предложенного «выбора». Ропот стих.

— Разойтись по работам, — закончил Луков. — Капитан, прошу изолировать зачинщиков в отдельном отсеке до захода в первый порт. На общих работах они более не участвуют.

Артём Трофимов, всё ещё кипящий, но вынужденный признать эффективность метода, кивнул. Инцидент был исчерпан без единого удара. Луков со своими людьми вернулся на «Святой Пётр». Его доклад занял три фразы: «Бунт подавлен. Зачинщики изолированы. Дисциплина восстановлена».

Этот эпизод стал уроком для всех, включая меня. Дисциплина в экстремальных условиях держится не только на страхе наказания, но и на холодном, циничном расчёте, на умении показать альтернативу, страшнее самой суровой службы. И на минимальной, но ощутимой заботе — той самой порции рома и консервов, которые стали знаком того, что тяготы видят и по мере сил компенсируют.

Следующие дни штиля прошли в монотонном, изнурительном противостоянии со стихией. Команды судов, сплочённые пережитым кризисом, работали, превозмогая слабость. Обручев придумал примитивную систему увлажнения парусов забортной водой — это хоть немного снижало температуру на палубах. Марков продолжал свою методичную борьбу, и новые случаи цинги не появлялись. Отец Пётр проводил молитвы в тени растянутого брезента, и его ровный голос стал частью корабельного быта, таким же привычным, как скрип рангоута.

Перелом наступил внезапно. Однажды утром на горизонте с запада показалась тонкая, тёмная полоска. Сначала подумали на облако, но к полудню уже не осталось сомнений — это был ветер. Первый порыв, слабый и тёплый, коснулся щёк, словно дыхание. Через час паруса наполнились, сначала лениво, затем с нарастающей силой. Заскрипели блоки, загудели снасти. «Святой Пётр» дрогнул и плавно тронулся с места. За ним ожили «Надежда» и «Удалой». Радостный, хриплый крик пронёсся по палубам всех трёх судов. Штиль кончился.

Ветер крепчал, становясь ровным попутным пассатом. Океан снова обрёл движение, заиграл синими и бирюзовыми переливами. Мы взяли курс на юго-запад. Через несколько суток в подзорную трубу показались первые признаки земли: изменение цвета воды, птицы, незнакомые, с длинными крыльями. А затем, на рассвете, вахтенный с марса прокричал долгожданное: «Земля! Прямо по носу!»

На горизонте, окутанная утренней дымкой, лежала полоса изумрудной зелени. Бразилия. Мы шли вдоль побережья, держась на почтительном расстоянии. Воздух сменился, принеся запахи тропической растительности — сладковатый, густой, незнакомый. Капитан Крутов сверился с картами и определил, что мы приближаемся к заливу, где должен был располагаться порт Сантус.

Приняли решение зайти для пополнения запасов пресной воды, если позволят местные власти, и главное — чтобы избавиться от балласта в лице зачинщиков бунта. Подняли все возможные флаги, подчёркивающие наш торговый и мирный статус. На подходе к заливу нас перехватила лёгкая португальская каравелла. Переговоры, с помощью лоцмана-португальца, найденного Крутовым среди матросов в порту, прошли напряжённо, но в итоге разрешение на ограниченную стоянку для пополнения воды было получено. Взамен портовый начальник хотел очень многое в наших условиях — несколько мешков хороших гвоздей и бочонок смолы. На такое решиться я никак не мог. Любые готовые строительные ресурсы были для колонии значительно дороже, чем мешочек с серебром. Мне пришлось отдать несколько хороших сибирских шкур, которые я взял собой исключительно ради бартера как раз на такие случаи. Как оказалось, такой товар ценится даже на ином континенте, а потому мне за несколько меховых шкур соболей не только позволили пополнить запасы воды, но позволили торговать и в подарок сунули целый блок сигар.

В бухте Сантуса мы простояли двое суток. Всё это время Луков и его люди несли усиленную вахту, не допуская на борт никого лишнего и следя, чтобы наши люди не сходили на берег без крайней нужды. Портовый городок предстал глазам яркой, шумной и грязной хаотией: низкие беленые дома, пальмы, толпы разноцветно одетых людей — европейцев, чернокожих рабов, мулатов. Воздух гудел от чуждой речи, смешанной с криками торговцев, ржанием мулов и запахами специй, грязи и гниющей рыбы.

Зачинщиков бунта, шестерых человек, свели на берег под охраной. Им выдали заработанное жалованье и документы, удостоверяющие, что они покинули судно по собственному желанию. Их дальнейшая судьба нас больше не касалась. Пополнили запасы свежей воды и, где удалось, фруктов. К моему удивлению, Луков сумел купить даже нескольких куриц. Уж не знаю, как этот бывший штабс-капитан нашёл язык с местными, но правильно рассудил, что лишними для нас птицы точно не станут. Марков, рискуя, сошёл на берег с двумя охраняющими и сумел приобрести у местного знахаря некоторые непривычные лекарственные травы и, что важнее, большой запас лаймов.

Возвращение на корабли после этой вылазки в иной мир было похоже на возвращение в крепость. Подняв якоря, мы снова вышли в открытый океан, оставив позади пестроту и соблазны берега. Но теперь курс лежал не на юг вдоль побережья, а на юго-запад, в открытую Атлантику. К следующему рубежу — мысу Горн или Магелланову проливу. Самой сложной части пути.

Стоя на корме «Святого Петра», я смотрел, как зелёная полоса бразильского берега медленно тает в вечерней дымке. Эта короткая остановка стала не просто логистической паузой. Она была чертой, подведённой под первым, самым тяжелым этапом. Мы прошли через холод северных морей, шторм, угрозу пиратов, удушье штиля и мятеж. Система управления, медицинского обеспечения, безопасности — всё было проверено на прочность в экстремальных условиях и, в целом, выдержало.

Люди на палубах выглядели иначе. В их движениях, в тихих разговорах у мачт, даже в том, как они смотрели теперь на океан, читалась не прежняя покорность или страх, а усталая, но твёрдая уверенность моряков, уже познавших цену пути. Они прошли крещение жарой и безветрием, и вышли из него другими. Командой.

Я развернулся и пошёл в каюту. На столе лежали карты южной Атлантики и пролива Дрейка. Впереди ждали воды, где даже в разгар лета свирепствовали шторма, где плавали айсберги, а ветра ревели, не умолкая. Но это была уже иная, знакомая по историческим хроникам и лоциям, опасность. К ней можно было подготовиться. К ней уже готовились: капитаны сверяли курсы, Обручев проверял крепления рангоута, Луков инспектировал оружие и тёплую одежду, выданную из запасов, Марков комплектовал аптечки для лечения обморожений. Машина экспедиции, получившая жёсткую закалку у экватора, начинала новый виток своей работы. Путь продолжался.

Глава 4

Тихий океан встретил нас не покоем, а ледяным, пронизывающим безмолвием. Свинцовая вода, низкое хмурое небо, редкие шквалы, хлестающие колючей снежной крупой. Усталость экипажей была уже не физической, а глубинной, костной. Люди двигались по палубам автоматически, глаза потухли, лица обветрились до красно-коричневой корки. После адского Горна даже эта суровая монотонность казалась даром. Но расслабляться было нельзя. Теперь на первое место выходила другая угроза — износ судов. Проход через пролив Дрейка оказался не из самых простых ввиду того, что никто из наших капитанов не знал о местных водах, а потому плавание стало сложным. Многие едва не погибли, часть успела сильно заболеть после тяжёлых водных процедур, одного из переселенцев даже выбросило за борт, но его вовремя удалось затянуть обратно и отогреть горячим чаем с многочисленными тёплыми одеялами. Однако проход через пролив означал выход на финишную прямую.

Я собрал экстренный совет в своей каюте. Присутствовали Крутов, Луков, Марков, Обручев и капитаны шхун. Лица у всех были жёсткие, как из гранита.

— Общая ситуация, — начал я, разложив на столе схему, на которой углём были отмечены основные повреждения. — Нам нужен не просто отдых. Нужен ремонт. Серьёзный.

Крутов кивнул, его пальцы с грубыми суставами потянулись к трубке, но он лишь провёл ими по столешнице. — «Святой Пётр»: трещины в двух шпангоутах носовой части, ослаблены крепления руля. «Надежда»: дала течь по старому шву после последнего удара волной, конопатка держится на честном слове. «Удалой»: сорвана часть обшивки на корме, временная заплата, но её хватит ненадолго. Паруса все в заплатах, такелаж изношен на пределе.

— Люди? — спросил я Маркова.

Он откашлялся. — Три случая воспаления лёгких, десяток тяжёлых обморожений конечностей. Цинга отступила, но силы на исходе у всех. Нервное истощение. Нужна передышка на твёрдой земле. Хотя бы неделя.

Обручев, молчавший до этого, выдвинул вперёд свой испещрённый расчётами лист. — Я просчитал варианты. Ближайшая более-менее безопасная бухта, где можно встать на якорь и произвести ремонт, — остров Чилоэ. Он под контролем испанцев, но отдалённый, гарнизона нет, только миссии и рыбаки. Риск столкновения минимален. Оттуда до цели — вдоль побережья. Нам нужно не менее десяти дней на основные работы.

Решение было очевидным, но опасным. Выход на территорию, формально принадлежащую испанской короне, даже в её глухой окраине, мог обернуться неприятностями. Однако иного выбора не имелось. Плыть дальше с такими повреждениями означало гарантированно потерять как минимум одно судно при первом же серьёзном шторме.

— Идём к Чилоэ, — объявил я. — Готовим легенду. Мы — российские торговые суда, следовавшие в Кальяо, сбились с курса в шторм у Горна, получили повреждения. Просим разрешения встать на ремонт. Луков, всю видимую военную атрибутику — под замок. Орудия прикрыть брезентом. На вид мы должны быть мирными купцами, потерпевшими бедствие.

— А если они первые достанут оружие? — Значит, нам придётся применить силу, но давайте действовать так, чтобы можно было минимизировать потери.

— Понимаю, — кивнул Луков. — Подготовлю людей. Никаких лишних разговоров с берегом, если придётся контактировать.

Двое суток мы шли вдоль изрезанного, мрачного побережья Патагонии. Наконец показался зелёный, холмистый остров, окутанный дождливой дымкой. Выбрали глухую, без признаков поселения бухту на западном берегу. Глубины позволяли, укрытие от преобладающих ветров — хорошее. Сначала выслали шлюпку с Обручевым и парой надёжных матросов — промерить дно и осмотреть берег. Вернулись с сообщением: место пустынное, только следы старого костра да обломки каноэ. Подходящее.

Встали на якорь. Первым делом — организация лагеря на берегу. Луков высадил десант из двадцати своих ополченцев и десятка матросов. Быстро, под его чёткими командами, расчистили площадку в сотне шагов от уреза воды, разбили палатки из корабельных брезентов, выставили периметр охраны. Марков перенёс на берег свой импровизированный лазарет — две большие палатки, где сразу разместил самых ослабленных и больных. Важнее всего было дать людям почувствовать под ногами твёрдую землю, разжечь костры, на которых сразу же поставили котлы с горячей похлёбкой.

Ремонтные работы начались без промедления. Обручев превратился в главного инженера всего предприятия. Он разделил силы: лучшие плотники с «Святого Петра» под его началом занялись шпангоутами, команда «Надежды» во главе с Артёмом Трофимовым — заделкой течи, экипаж «Удалого» под присмотром Сидора — заменой сорванной обшивки. Запасы леса у нас были, но для крупных работ требовалась свежая древесина. Я организовал две лесозаготовительные партии из переселенцев под охраной людей Лукова. Они валили деревья на склонах, обрубали сучья, сплавляли брёвна к воде.

Я сам постоянно перемещался между судами, берегом и лесоповалом. Контролировал, решал споры, следил за расходом материалов. Впервые за многие недели у меня появилась возможность оценить состояние людей вблизи, без спешки. Видел, как постепенно, день ото дня, в их движениях появляется уверенность, а в глазах — осмысленный блеск. Простая, тяжёлая работа на земле действовала лучше любых лекарств. По вечерам, у костров, начали стихийно возникать разговоры, даже смех — робкий, хриплый, но живой. За последние несколько месяцев плавания они стали если и не семьёй, то уж точно достаточно близкими друг другу людьми. Они преодолели многие километры, и вскоре всем придётся строить общий дом.

Вытащил из походной сумки простейший календарь. По всему выходило, что мы потратили почти пять месяцев пути. Много, очень много, и это при нашем хорошем темпе. Получалось, что сейчас был самый конец июля, а в заливе мы окажемся не раньше начала октября. Нехорошо, ведь придётся долгое время жить на своих ресурсах, одновременно возводя полноценное жилище. Благо хоть климат в том краю очень неплохой, куда мягче, чем в Петербурге и большинстве регионов России.

На третий день стоянки случилось первое происшествие. Группа лесорубов, углубившись в лес дальше оговорённой линии, наткнулась на нескольких индейцев. Те наблюдали за нами с первых дней, но не показывались. Контакт произошёл внезапно для обеих сторон. Индейцы, худые, скуластые, в накидках из шкур, не проявили агрессии, лишь отступили на несколько шагов, держа наготове копья. Наши мужики, по инструкции Лукова, тоже не стали делать резких движений. Староста группы, тот самый Мирон, положил на землю свой топор и показал пустые руки. Минутное напряжённое стояние закончилось, когда один из индейцев, похоже, старший, кивнул и скрылся в чаще. Остальные последовали за ним.

Луков, получив доклад, ужесточил режим. Удвоил посты по периметру лагеря, ввёл патрули вдоль берега. Но запретил любые провокации. — Наша задача — починить корабли и уйти, а не воевать с местными, — отрезал он своим подчинённым.

Однако на следующий день индейцы вернулись. Несколько мужчин и две женщины осторожно вышли на опушку. Они несли с собой свёртки. Луков, предупредив меня, сам вышел навстречу с тремя своими людьми, оставив остальных в готовности прикрыть. Обмен происходил на расстоянии. Индейцы положили на землю вяленую рыбу и несколько связок каких-то кореньев. Луков в ответ выложил нож, горсть железных гвоздей и кусок яркого сукна. После недолгого разглядывания индейцы забрали железо и ткань, оставив свои дары. Контакт был установлен.

В последующие дни этот немой товарообмен продолжился. Индейцы приносили рыбу, моллюсков, странные сладкие ягоды. Мы отдавали мелкие железные изделия, бусины, один раз — небольшое зеркальце. Агрессии не проявляли с обеих сторон. Более того, однажды они жестами указали на наш лагерь и на небо, сделав знак, похожий на падающий дождь, а затем показали в сторону более высокой части берега. Мы поняли это как предупреждение о возможном паводке или штормовом нагоне. Посовещавшись с Крутовым, перенесли часть складов с припасами выше. Через два дня действительно налетел шквал, и вода в бухте поднялась. Благодаря предупреждению потерь удалось избежать.

Работы тем временем шли полным ходом. Обручев показал себя не только инженером, но и толковым организатором. Он ввёл сменный график, создал бригады, каждая из которых отвечала за свой участок. Под его руководством сумели не просто залатать дыры, но и провести упреждающий ремонт наиболее изношенных узлов. На «Святом Петре» укрепили не только повреждённые шпангоуты, но и соседние. На шхунах полностью переконопатили подводную часть.

Марков, пользуясь передышкой, устроил тотальный медосмотр. Выявил скрытые заболевания, занялся лечением хронических травм, полученных ещё в штормах. Он же, с помощью отца Петра, организовал баню на берегу — несколько палаток с котлами горячей воды. Возможность помыться после месяцев плавания стала мощнейшим моральным стимулом.

На восьмой день стоянки пришлось проявить твёрдость. Группа матросов с «Удалого», закончив свою смену, решила «исследовать» остров глубже, вопреки прямому запрету. Вернулись под утро, нагруженные какими-то кореньями и в состоянии лёгкого опьянения — видимо, раздобыли у индейцев какой-то местный ферментированный напиток. Луков арестовал их немедленно. Утром я устроил показательный разбор. Виновных лишили полумесячного жалованья и посадили на две недели на хлеб и воду с выполнением самых тяжёлых работ на берегу. Приказ зачитали перед всем собранным экипажем. Послание было понятно: дисциплина — не пустой звук. Расслабление может быть контролируемым, но не вседозволяющим.

Этот инцидент, однако, имел и неожиданное последствие. Один из наказанных матросов, парень смышлёный, в оправдание сболтнул, что индейцы показывали им в глубине острова «блестящий камень» в русле ручья. Обручев, услышав об этом, заинтересовался. С моего разрешения он с двумя охраняющими и тем самым матросом в качестве проводника отправился проверить. Вернулись через несколько часов. В кармане у Обручева лежало несколько небольших, невзрачных на вид камешков.

— Не уверен, но похоже на золотоносный кварц, — тихо сказал он мне, разглядывая образцы в каюте при свете лампы. — Самородного золота нет, но в породе... Если это так, то месторождение, возможно, богатое.

Эта информация осела во мне тяжёлым, холодным грузом. Золото. Искушение для тысяч авантюристов, кровь и смерть для целых народов. Мы пришли сюда за землёй и свободой, а не за жёлтым металлом. Но знание это было теперь опасным. Я приказал Обручеву и всем, кто был в той вылазке, забыть о находке. Запретил под страхом самых суровых кар любые дальнейшие «геологические» изыскания. Нам нельзя было оставлять здесь ни малейшего следа, который мог бы привлечь внимание испанцев или искателей приключений в будущем. Наша цель была дальше на север.

К десятому дню основные работы были завершены. Суда осмотрены, такелаж починен, паруса залатаны там, где это было возможно. Запасы пресной воды пополнены из чистого лесного ручья. Люди отдохнули, набрались сил. Пора было двигаться дальше.

В последнюю ночь на острове я вышел из палатки и поднялся на небольшой холм над бухтой. Лагерь внизу жил тихой, размеренной жизнью: тусклый свет костров, тени часовых, ровный шум прибоя. Воздух пах сырой землёй, дымом и морем. Это была первая за долгие месяцы точка на карте, где мы не просто выживали, а обустраивались, пусть и временно. Остров дал нам не только ремонт, но и нечто большее — уверенность, что на земле, любой земле, мы можем организоваться, работать, держать оборону.

Утром началась погрузка. Лагерь свернули с той же чёткостью, с какой разбили. Ничего лишнего не оставили, мусор закопали, кострища засыпали. Индейцы наблюдали с лесистого склона, не приближаясь. Когда последняя шлюпка отчалила от берега, один из них, тот самый старший, поднял руку в неясном прощательном жесте. Мы ответили тем же.

Подняв якоря, флотилия тронулась в путь, покидая гостеприимную бухту. Курс — на север, вдоль бесконечного чилийского побережья. Следующей остановкой, если всё пойдёт по плану, должен был стать залив Консепсьон, где надеялись пополнить запасы провизии.

Стоя на мостике «Святого Петра», я смотрел, как зелёный берег Чилоэ медленно растворяется в туманной дымке. Остров стал для экспедиции не просто точкой на карте. Он стал полигоном, где в миниатюре отработали будущее устройство колонии: чёткое разделение труда, взаимодействие специалистов и рядовых переселенцев, налаживание отношений с местным населением, пусть и крайне осторожное, поддержание дисциплины в условиях относительной свободы. Система, созданная в аврале на верфях Петербурга и закалённая в океанских штормах, доказала свою жизнеспособность на земле.

Впереди лежали тысячи миль пути, испанские вице-королевства, возможные встречи с военными кораблями или конкурентами. Но теперь у меня была не просто группа напуганных людей на утлых судёнышках. У меня была команда, прошедшая через ледяной ад Горна и доказавшая, что может не только выживать, но и эффективно действовать в экстремальных условиях. У меня были капитаны, знавшие своё дело, инженер, способный решать нестандартные задачи, врач, державший в узде болезни, и начальник охраны, умевший поддерживать порядок не только страхом, но и расчётом.

Океан снова раскачивал палубу под ногами. Ветер наполнял отремонтированные паруса. Флотилия, окрепшая и отдохнувшая, брала курс на север. Калифорния была ещё далеко, но после Чилоэ я знал — мы до неё дойдём. Теперь это было не надеждой, а холодной, выверенной уверенностью, выкованной в штормах и подтверждённой на тихом, дождливом острове у края света. Путь продолжался, и машина, которую я назвал экспедицией, работала без сбоев.

Пока мы плыли на корабле, я принялся осматривать многочисленные ящики с инструментами. Сказать, что запаслись мы ими изрядно, — не сказать ничего. Одних только топоров, вместе с топорищами, было больше сотни, ещё и кирки, молоты, пилы, лопаты, ножовки, кайла, мастерки и чёрт ещё знает что. Особенно сильно я гордился полутора десятками дрелей, которые было необходимо сохранять как можно тщательнее. Если топоры или кирки было весьма сложно сломать, а для замены рукояти нужно не столь много, то вот быстро починить дрели почти невозможно. По крайней мере, сделать это быстро.

Открыл один из ящиков. Внутри него лежали рядами заточенные топорища. Каждое было кованым и тяжёлым, лично проверенным мною перед покупкой. Причём работа каждого была не фабричной, а ручной. Кузнеца мы нашли лишь чудом, практически по случайности, просто проезжая по близким к Петербургу селениям. Там кузнец, старый как сам мир, но всё ещё жилистый и крепкий, сумел подковать одну из моих лошадей. Ехавший в тот день со мной Луков по достоинству оценил инструмент, подкову, и спросил, сколько ремесленник сможет произвести в короткие сроки. Сотня оказалась вполне выполнимым числом всего за одну неделю. Поверили мы не сразу, но всё же решились согласиться и точно не прогадали.

Вздохнул, понимая, что металлы станут одной из главнейших проблем. Ближайшие месторождения находятся в горах Сьерра-Невада, и промысел там нужно ещё организовать, так что каждый инструмент будет на вес золота. Если удастся, то простейшее железо будем гнать в следующем году, но это уж очень утопические мечты. Впрочем, ничего другого нам и не остаётся. В любом случае придётся справиться со всеми проблемами. Да, будет сложно, да, будет тяжело, но я всё равно был готов, и нельзя было отступать в шаге от своей личной победы.

Глава 5

Ветер, наполнивший отремонтированные паруса после унылого штиля, казался благословением. Начался долгий, монотонный рывок на север вдоль пустынных, безжизненных берегов Чили, а затем и Перу. Это был период не столько плавания, сколько методичного восстановления всего — судов, людей, дисциплины. И именно здесь проявился новый, коварный враг: скука. Бездействие и однообразие разъедали бдительность, порождали вялость и мелкие конфликты, единожды даже перешедший в откровенный мордобой. Оный пришлось пресекать жёстко, при помощи бранного слова и крепкого приклада. Моряк и будущий колонист смотрели друг на друга волками. Наверняка, будь при них оружие, то никак бы не получилось избежать гибели людей. И ведь чем ближе мы к исходной цели, тем страшнее становилась гибель каждого человека. Нам нужны были люди, чтобы обеспечить колонию жизнью на ближайшие несколько месяцев, а то и лет.

Избежать конфликтов было сложно. Люди, несмотря на относительное сближение в ходе многочисленных проблем, откровенно устали друг от друга. Если на земле они смогли бы спокойно жить в собственных домах или хотя бы просто в комнатах доходных домов, то здесь постоянно приходилось сталкиваться друг с другом. Будь у каждого работа, то можно было бы справиться значительно проще, действуя по принципу «Чем бы солдат ни занимался — лишь бы не бездельничал», но занять людей чем-то было просто необходимо.

Бороться с этим пришлось системно. Я собрал ключевых специалистов и выдвинул идею «корабельных школ». Занятость, особенно интеллектуальная, оказалась лучшим лекарством от тоски и брожения умов.

Марков с энтузиазмом, редким для его обычно сдержанной натуры, взялся за медицинский ликбез. В свободные от вахт часы он собирал в кают-компании «Святого Петра» всех желающих, а желающими, по моему прямому указанию, стали старосты и наиболее грамотные переселенцы. Его лекции были далеки от академичности. Он показывал, как правильно бинтовать рану, используя для наглядности матроса с подставной «травмой». Объяснял признаки начинающейся цинги или лихорадки, заставляя всех осматривать друг у друга дёсны. Рассказывал о важности кипячения воды и мытья рук, рисуя мелом на грифельной доске страшные, но запоминающиеся картинки с микробами, которых, по его словам, не видно глазом, но которые «плодятся в грязи, как черви в навозе». Его аудитория сначала слушала со скепсисом, но после историй о реальных случаях спасения благодаря простым мерам, стала внимать всерьёз. Особый интерес вызвали занятия для женщин — основы ухода за детьми и больными в походных условиях. Марков, краснея, но преодолевая смущение, демонстрировал на тряпичной кукле, как пеленать младенца или делать простейший массаж при коликах. Конечно, большинству жителей это было не впервой, но многие были молоды, лишились поддержки родителей, и каждый человек понимал, что именно дети станут семенами, которые, возможно, взойдут цветами. Именно они смогут в будущем построить крепкую страну.

Обручев нашёл свою нишу в преподавании основ механики и строительства. Его «аудиторией» стала палуба, а пособиями — реальные корабельные механизмы и инструменты из наших запасов. Он не читал лекций, а водил группы по десять-пятнадцать человек вокруг брашпиля, шпиля, рулевого привода, объясняя принцип работы блоков, рычагов, воротов. Разбирал и собирал на глазах у изумлённых зрителей небольшой ручной сверлильный станок. Потом, разложив на чистом брезенте плотницкие и слесарные инструменты, рассказывал о назначении каждого, о правильном хвате, о том, как точить пилу или править топор. Его занятия быстро превратились в практикумы. Под его наблюдением самые способные из переселенцев и матросов пробовали стругать доски, выпиливать соединения «в лапу», клепать простейшие металлические скобы. Шум пил и стук молотков стал привычным фоном на стоянках в безлюдных бухтах, куда мы заходили пополнить запасы пресной воды. Обручев, с горящими глазами, говорил, что закладывает основы будущей строительной артели колонии, и люди, чувствуя причастность к важному делу, работали с невиданным рвением.

Луков подошёл к делу со своей солдатской прямотой. Муштра, необходимая на первых порах, теперь лишь раздражала. Он переформатировал тренировки ополчения в серию тактических игр и соревнований. Экипажи судов делились на «синие» и «красные» команды. Задачей могло быть «захват» определённой части палубы с использованием только муляжей оружия или верёвок, имитирующих абордажные крючья. На стоянках на берегу устраивались полосы препятствий из брёвен и камней, соревнования по скоростной сборке и разборке мушкетов, предварительно, разумеется, разряжённых. Само собой, это были тренировки не из моего века, но такая практика была отнюдь не лишней. В поле оружие всегда может испортиться, а каждая потерянная единица личного вооружения будет означать серьёзное снижение нашей обороноспособности. На первых порах пострелять наверняка придётся очень много, и мы должны были быть к этому готовы на все сто процентов.

Самым зрелищным стали стрельбы. Сбрасывали за борт на некотором удалении старые щиты и ящики, и команды по очереди, под руководством опытных матросов Лукова, вели по ним огонь из ружей. Не столько для меткости — порох берегли, — сколько для отработки слаженности действий: построение, заряжание по команде, залп. Азарт соревнования, возможность выплеснуть энергию в строго регламентированной форме творили чудеса. Ополченцы, ещё недавно бывшие замкнутыми и запуганными мужиками, теперь бурно обсуждали итоги «сражений», хвастались успехами, подначивали друг друга. Луков, стоя в стороне с каменным лицом, одобрительно хмыкал, видя, как у них появляется не просто дисциплина, а командный дух.

Сам я погрузился в навигацию. Долгие часы проводил в штурманской рубке с Крутовым и штурманами, сверяя курс по секстанту, внося поправки в карты. Мои знания, почерпнутые из иной жизни, не раз выручали. Я указывал на скрытые подводные камни у определённых мысов, о которых не было сведений в имеющихся лоциях, знал особенности сезонных течений. Когда мы приблизились к безлюдной бухте южнее Кальяо, я, сверившись с памятью, предложил зайти туда для пополнения воды, уверенно заявив, что там есть постоянный пресный источник, стекающий с гор прямо к морю. Крутов скептически хмурился, но свернул. И действительно, обнаружили не просто ручей, а мощный ключ с чистейшей водой. После этого случая скепсис в его глазах сменился настороженным уважением. Я списывал эти откровения на «показания испанских перебежчиков и редкие голландские карты», купленные за большие деньги. Миф о моей осведомлённости, о сети таинственных информаторов, рос и укреплялся, работая на мой авторитет куда эффективнее прямых приказов.

Этот длительный переход стал временем кристаллизации иерархии и взаимных связей внутри экспедиции. Прошла первоначальная паника, отступила непосредственная опасность океанской пучины. Люди привыкли друг к другу, к тяготам, к ритму жизни на корабле. Появились неформальные лидеры, помимо назначенных старост. Кто-то оказался искусным рыбаком, обеспечивавшим палубную команду свежей рыбой. Другой неожиданно проявил талант плотника, помогая Обручеву. Третья, немолодая уже женщина, стала незаменимой «бабкой-повитухой» и советчицей для молодых матерей. Система, которую я выстраивал как механизм, начинала обрастать живой тканью человеческих отношений.

У берегов Мексики иллюзия уединения лопнула. Однажды с марса доложили о парусах на дальнем горизонте. В подзорную трубу я разглядел высокобортный, тяжёлый корабль — манильский галеон, совершавший свой ежегодный путь между Филиппинами и Акапулько. Он шёл своим курсом, не обращая на нас внимания, но его появление всколыхнуло всех, как удар тока. Это был первый прямой свидетель испанского могущества в этих водах. Луков мгновенно ужесточил режим, приказав погасить лишние огни по ночам, хотя мы и держались далеко от торговых путей. Через несколько дней, уже у побережья Верхней Калифорнии, дозорный заметил тонкую струйку дыма, поднимавшуюся с одного из островков. Миссия. Или сторожевая застава. Флотилия, будто почуяв опасность, ещё больше отклонилась от берега, уходя в туманную дымку, часто нависавшую над водой по утрам. Напряжение вернулось, но теперь оно было иного свойства — не страх перед стихией, а осторожность охотника, вышедшего на краю поляны и затаившего дыхание, чтобы не спугнуть добычу.

Именно в эти относительно спокойные дни, когда основная работа легла на плечи капитанов и штурманов, а мои «школы» работали как часы, я впервые позволил себе отвлечься от тактики. Стоя на корме «Святого Петра» под уже по-настоящему тёплым, почти жарким калифорнийским солнцем, я смотрел на бирюзовую воду, рассекаемую форштевнем, и не удерживал поток образов. Не карты и планы, а живые картины.

Я представлял не просто точку на карте с названием «залив Сан-Франциско», а конкретную бухту, защищённую от ветров, с пологим песчаным берегом. Видел не абстрактное «место для порта», а деревянные причалы, к которым будут швартоваться не только наши измученные шхуны, но в будущем — и другие корабли. Мысленно расчищал площадку на одном из холмов, где должен был встать первый дом — не бараком, а солидным, просторным срубом, который станет и моей резиденцией, и штабом, и символом. Рисовал в воображении ряды аккуратных усадеб вдоль ручья, дымки из труб, загоны для скота на зелёных склонах. Слышал не ропот испуганных переселенцев, а деловой гул стройки, стук топоров, смех детей, бегущих к воде. Страх, долгие месяцы сжимавший внутренности ледяным комом, начал таять, уступая место новому, почти забытому чувству — предвкушению. Не слепой надежде, а уверенному ожиданию финала долгого, изматывающего марафона. Мы не просто бежали от чего-то. Мы целенаправленно шли к чему-то. И этот «что-то» было уже не за горами.

Расчёты Крутова, сверенные с моими пометками, были безрадостно точны. При сохранении текущей скорости и благоприятных ветров до входа в залив оставалось от силы пять-семь суток хода. Финишная прямая. Последний, самый опасный рывок, потому что теперь риск исходил не от природы, а от людей. Испанские поселения-миссии цепью протянулись вдоль побережья. Встреча с их патрулём или любопытным рыбаком могла разрушить все планы, спровоцировать конфликт, на который у нас не было ни сил, ни права. Нужно было стать призраками, проскользнуть незамеченными в самую сердцевину ещё почти безлюдной территории.

Я собрал последнее перед высадкой совещание в своей каюте. Присутствовали все: Крутов, Луков, Марков, Обручев, братья Трофимовы. Воздух был густым от напряжённого ожидания.

— Мы приближаемся к цели, — начал я, не тратя слов на предисловия. — Карты окончательные. — Я ткнул пальцем в разложенный на столе лист, где был детально, по моей памяти, изображён залив с промерами глубин. — Входим сюда, с океанской стороны, на рассвете, чтобы солнце слепило наблюдателей с берега, если они там есть. Первая задача — разведка. Луков, готовь группу. Шесть лучших людей, включая тебя. На «Удалом», он маневреннее. Как только войдём в бухту и убедимся, что крупных судов нет, высаживаетесь здесь, на этом северном мысу. Осмотр местности в радиусе пяти вёрст. Ищите признаки присутствия: дым, тропы, строения, лодки. Любое движение — немедленно назад. Без контакта.

Луков кивнул, его глаза уже анализировали предложенную карту, мысленно прокладывая маршруты.

— Основные силы, — продолжил я, — остаются на кораблях на якоре посредине залива. Полная боевая готовность. Пушки расчехлить, но не демонстрировать без крайней нужды. Капитан Крутов, вы отвечаете за оборону флотилии на воде. Если появится чужой корабль — сигнал тревоги, построение в линию, но первый выстрел только по моей команде или в случае явной атаки.

— Понял, — хрипло отозвался Крутов.

— Марков, — перевёл я взгляд на врача, — готовь перевязочные пункты на каждом судне. На берег с первой группой не идёшь. Ждёшь сигнала. Обручев, твоё время наступит после высадки. Пока изучай карту рельефа. Нужно будет сразу определить места для лагеря, источника воды и будущих построек.

Обручев, не отрываясь от карты, лишь энергично кивнул.

— Всем ясно? — обвёл взглядом собравшихся. В ответ — ряд твёрдых, понимающих взглядов. Не было ни страха, ни лишних вопросов. Была концентрация профессионалов, готовых выполнить свою часть работы. Этот вид был лучшей наградой за все прошлые месяцы. — Тогда по местам. Последние приготовления. Тишина и бдительность.

После совещания я поднялся на палубу. Ночь была тёплой, звёздной, море — спокойным. На палубах «Надежды» и «Удалого» мелькали огоньки фонарей — шла последняя проверка оружия и снаряжения. Глухой, приглушённый смех донёсся с бака «Святого Петра» — матросы, чувствуя близость земли, не могли скрыть нервного возбуждения. Я не стал их одёргивать. Пусть немного снимут напряжение.

Сам я не чувствовал желания спать. Прошёл на нос, встал у самого края, вглядываясь в тёмную гладь океана, уходящую на север. Где-то там, за этим горизонтом, лежала точка, ради которой всё затевалось. Не просто клочок земли на другом конце света. Полигон. Испытательный стенд для моих идей, для той системы управления и жизни, которую я считал эффективной. Место, где можно было начать с чистого листа, без пут крепостного права, бюрократической косности Петербурга, интриг тайных обществ. Здесь, вдали от имперского центра, можно было вырастить нечто иное. Сильное, самостоятельное, рациональное.

Но для этого нужно было сначала закрепиться. Выжить. Построить. И первый шаг — тихо, как тать, проникнуть в предназначенную нам гавань и застолбить её, прежде чем это сделает кто-то другой.

Я посмотрел на небо, отыскав по привычке Полярную звезду. Она теперь была не путеводным знаком, а лишь точкой отсчёта. Наш истинный путь лежал здесь, по этой тёплой воде, к берегу, о котором никто в Петербурге, кроме нас, пока не думал. Последние мили. Последние часы. Агония ожидания подходила к концу.

Развернувшись, я решительно направился в каюту. Нужно было ещё раз проверить личное снаряжение: пистолет, карты, компактный дневник, тот самый секстант отца. Всё должно было быть под рукой. Завтра, с первыми лучами солнца, начиналась новая игра. И на кону в ней было уже не просто выживание в пути, а всё будущее. Я был готов сделать первый ход.

Я уже представлял, как мы войдём в залив, представлял лица местных жителей, которые неожиданно для себя увидят в заливе относительно мощный флот. Для местных жителей такие точно окажутся крайне серьёзными. Уже сейчас мне становилось понятно, что пушки придётся переместить на сушу, чтобы организовать оборону. Как ни посмотри, но своим появлением мы нарушим баланс сил в регионе. Никто, даже в Крепость-Росс не знает о том, что в испанском ещё заливе появляется новое русское поселение.

Сложно было представить, что стройка колонии будет не замечена местными жителями. В заливе их не столь много. По той информации, что мне удалось собрать ещё в Петербурге, здешних не больше полутора тысяч. По большей части они сконцентрированы в небольших религиозных миссиях, отдалённых деревнях, которые часто почти не имели прямого сообщения между поселениями. Где-то там ещё стоял небольшой гарнизон в крепости, но и их численность особо не могла ничего сделать. Наверняка они попытаются ударить или запугать, чтобы мы ушли, но я понимал, что лучшего времени для колонизации у меня не было. Испания слабеет, Мексика никогда сильной не была, так что есть возможность занять место под тёплым калифорнийским солнцем.

Глава 6

«Земля! Прямо по носу!»

Крик с марса «Святого Петра» прозвучал на рассвете семнадцатого октября тысяча восемьсот восемнадцатого года, разрезая сырую утреннюю тишину не сигналом тревоги, а долгожданным гимном новой силы, которая зарождалась на берегах Америки. Я выскочил на палубу, не ощущая колючего ветра, режущего открытую шею и торс, впиваясь глазами в линию горизонта. Там, в растворяющейся ночной синеве, лежала длинная, тёмно-лиловая полоса — не призрак, не мираж, а твёрдая, неподвижная суша Калифорнии. Холмистые контуры, сглаженные предрассветной дымкой, проступали всё отчётливей с каждой минутой. Это был не просто дикий берег — это был порог нашего нового дома.

Лихая, сжатая до предела энергия взметнулась на всех трёх судах. Последние часы перед финальным подходом превратились в отлаженный хаос последних приготовлений перед величественным событием, которого многие ожидали года, если не века. Команды работали молча, сосредоточенно, почти беззвучно. Наши пушки, тщательно проверенные и смазанные, укрыли парусиной. Всё вооружение, будь то пистолеты или фузеи, ножи, кинжалы, сабли, шашки, палаши, — убрали в трюмы или загородили штабелями бочек с ящиками, которые мы несли на своих кораблях. На мачтах «Святого Петра», «Надежды» и «Удалого» взвились в прохладный воздух не имперские андреевские стяги, а скромные трёхполосные флаги российского торгового флота и гильдейские вымпелы. Нужно было выглядеть солидно, мирно, но не вызывающе. Не были мы готовы воевать прямо сейчас, хотя хищный огонёк в глазах Лукова взметнулся. Похоже, старый штабс-капитан готовился к бою, прекрасно понимая, что война может начаться здесь и сейчас.

Переселенцев, бледных и взволнованных, вывели из душных кубриков на палубы. Им выдали по возможности чистую, целую одежду из походных запасов — грубые, но крепкие штаны и рубахи для мужчин, тёмные платья и платки для женщин. Смыли с лиц многомесячную копоть и соль. Требовалось представить не орду беженцев, а организованную, пусть и уставшую, общину колонистов, прибывших по договорённостям или с дозволения властей.

Перед самым входом в залив я собрал в своей каюте последний, предельно короткий совет. За столом, на котором лежала драгоценная, купленная за огромные деньги и дополненная по памяти карта залива Сан-Франциско, сидели Крутов, Луков, Марков, Обручев, братья Трофимовы и отец Пётр. Воздух был густ от сосредоточенности.

— Наша цель — не центральный фарватер и не южный берег, где могут быть испанские посты, — начал я без преамбулы, водя указательным пальцем по пергаменту. — Входим здесь. Держимся северного берега. Наша точка — вот эта бухта. — Палец остановился на защищённой от океанских ветров и течений округлой впадине к северу от узкого пролива. На моей карте она была чистой, без названий. — Глубины позволяют подойти почти вплотную к песчаному пляжу. Свежая вода из ручья вот здесь. Лес в пешей доступности. Почва, по имеющимся сведениям, пригодна. Пока что называем это место Русской Гаванью. Только для нас. — В голове пронеслись другие названия — Вальехо, Бенишия. Но они останутся в будущем.

Мы выработали порядок действий чётко, как военную операцию. Первым, под прикрытием утреннего тумана, в залив войдёт «Удалой» с Луковым и группой из шести его лучших людей на борту. Их задача — бесшумная рекогносцировка намеченной бухты с воды, поиск любых признаков присутствия человека. Если чисто — сигнал флажками. Затем «Святой Пётр» и «Надежда» зайдут в бухту и встанут на якорь на безопасном расстоянии от берега. Пушки останутся расчехлёнными, но прикрытыми. Первыми на сушу сойдут вооружённые группы прикрытия под командой Лукова, затем начнётся высадка основных сил и самого необходимого груза. Всё должно пройти быстро, организованно, без суеты.

И вот земля была не на горизонте, а по правому и левому борту. «Святой Пётр», ведя за собой караван, скользил по спокойной, почти зеркальной воде обширного залива. Золотисто-коричневые холмы, поросшие приземистыми дубами и чапаралем, поднимались от самой кромки воды. Там и тут темнели рощицы стройных, высоченных деревьев — секвойи? Свежий, непривычный запах, сложный и густой, потянулся с берега: пыльная, сухая трава, смолистый аромат хвои, сладковатый дух гниющих листьев и солёный бриз. Небо, очистившееся от туч, было невероятно высоким и синим.

На палубах царила неестественная, звенящая тишина. Ни разговоров, ни плача детей. Все — матросы на вантах, переселенцы у бортов, канониры у зачехлённых орудий — стояли, вглядываясь в открывающуюся панораму нового мира. Видел застывшие, напряжённые спины, широко открытые глаза, пальцы, судорожно впившиеся в леера или в плечи близких. Это был не страх, а предельная концентрация, момент перехода между двумя жизнями.

Я сам стоял у фальшборта на баке «Святого Петра», сжав холодное дерево обшивки так, что суставы побелели. В груди бушевало странное, противоречивое месиво. Год лихорадочных приготовлений в Петербурге. Месяцы ада в штормах Атлантики, ужас штиля, ледяное дыхание Горна. Гибель людей, которых не досчитались. Постоянный гнёт ответственности, сжимавший виски железным обручем. И вот она — земля обетованная, точнее, земля, выбранная холодным расчётом. Пустая, дикая, безлюдная на многие мили вокруг. Волна чистейшего, почти физического торжества хлынула на меня, но была тут же сдержана стальной дисциплиной ума. Достижение цели было не концом, а лишь началом самой сложной работы. Привести корабли — было полдела. Теперь предстояло удержать, отстроить, укорениться.

«Удалой», оторвавшись от нас, устремился вперёд, к намеченной бухте, растворяясь в бликах солнца на воде. Мы сбавили ход, почти остановились, дожидаясь сигнала. Минуты тянулись мучительно долго. Я не отрывал подзорной трубы от силуэта шхуны, пока она не скрылась за мысом. Затем — только ожидание. Капитан Крутов, неподвижный, как изваяние, на мостике. Луков на «Удалом». Марков, организовавший на корме пункт с носилками и перевязочными материалами. Обручев, жадно изучающий рельеф берега через свою трубу, что-то бормочущий про склоны и грунт.

И вот — долгожданное движение на вершине мачты «Удалого», показавшегося из-за мыса. Цветные флажки взвились, замерли, упали. Сигнал. «Бухта чиста. Признаков присутствия нет. Можете входить».

Приказ Крутова прозвучал негромко, но отчётливо. Барабанная дробь отдалённых команд, шелест и скрип блоков. «Святой Пётр» и «Надежда» плавно тронулись за «Удалым», огибая низкий, поросший лесом мыс. И перед нами открылась она — Русская Гавань.

Бухта оказалась даже лучше, чем на карте. Широкая, спокойная, защищённая со всех сторон невысокими холмами. Пологий песчаный пляж желтел на солнце, переходя в луговину, а далее — в дубовую рощу. Слева, из расселины между холмов, серебристой лентой сбегал к морю ручей. Идеально.

Работа закипела мгновенно, по отработанному на Чилоэ сценарию, но с удвоенной энергией. Ещё не успев отдать якоря, мы начали спускать шлюпки. Первыми, как и планировалось, пошли группы прикрытия. Луков, уже вернувшийся с разведки, лично руководил высадкой. Его люди — те самые двадцать ополченцев и отставных солдат — прыгали в ледяную по колено воду с ружьями, поднятыми над головой, и быстро, цепью, рассыпались по пляжу, занимая позиции на флангах и продвигаясь к опушке леса. Их движения были чёткими, уверенными — сказывались месяцы тренировок.

Следом потянулись грузовые баркасы. В них — ящики с самым необходимым: инструменты, необходимые для моментального начала стройки, несколько бочек с гвоздями и скобами, палатки, котлы, мешки с сухарями и крупой на первые дни, ящик с медикаментами Маркова. Всё это под присмотром Обручева, который, не дожидаясь полной выгрузки, уже бегал по мокрому песку, размечая колышками и верёвкой место для будущего лагеря, тыча пальцем в направлении ручья и намечая линии будущих улиц.

Я сошёл на берег с одной из последних шлюпок, когда основа лагеря уже закладывалась. Песок под сапогами был твёрдым, сырым. Невероятное чувство — после полугода качки под ногами наконец была неподвижная, устойчивая почва. Я сделал несколько шагов вглубь, мимо мужиков, с грохотом сбрасывавших с баркаса ящики, мимо женщин, которые, под присмотром старост, уже разбирали палаточный брезент. Воздух здесь был другим — земным, густым, полным запахов влажной земли, прелой листвы, чего-то цветущего вдали.

Луков приблизился ко мне, отдавая короткий рапорт:

— Периметр по пляжу и на опушке занят. В глубину на две версты прощупали — ни души. Старых кострищ, троп, строений не обнаружено. Место чистое.

— Отлично, — кивнул я, глядя на холмы. — Держи дозоры в три смены. На ночь — усиленные посты и костры по периметру. Пока мы тут как на ладони.

— Уже отдал распоряжение, — буркнул Луков и, бросив оценивающий взгляд на суетящихся переселенцев, добавил: — Народ пока в порядке. Страх есть, но больше азарта. Землю чувствуют.

Он был прав. По лицам людей, в их движениях, в скупых, отрывистых фразах сквозила не паника, а сосредоточенная деловитость. Страх перед океаном сменился настороженностью перед лесом, но и его перекрывало мощное, базовое чувство — они на земле. На своей, как им уже начинали внушать, земле.

Я прошёл к месту, где Обручев с двумя помощниками вбивал в землю большой шест с привязанным флагом — тем самым, гильдейским. Инженер, весь перепачканный песком и глиной, сиял.

— Павел Олегович! Грунт отменный! Песок, потом суглинок, дренаж прекрасный. Ручей пресный, проверял. Место для лагеря размечаю здесь, на возвышении у кромки леса. Оттуда и обзор, и от сырости подальше. Завтра можно начинать вал и частокол ставить!

— Сначала землянки и склады, Николай Александрович, — поправил я, но без упрёка. Его энтузиазм был заразителен. — Укрепления — со второго дня. Иди, работай.

Марков развернул свой походный лазарет под большим дубом — просто брезент, растянутый на шестах. Уже выстроилась небольшая очередь: кто-то натёр ногу при высадке, у ребёнка разболелся живот от нервов. Врач работал быстро, автоматически, его спокойный голос действовал умиротворяюще.

Всё это я наблюдал, медленно обходя площадку. Машина, которую я собирал так долго и с таким трудом, была запущена здесь, на краю света, и её шестерёнки в виде людей вращались слаженно. Каждый знал своё место, свою задачу. Не было хаоса первых дней на верфи, не было растерянности перед первым штормом. Был жёсткий, практичный порядок.

К вечеру первого дня на берегу вырос призрачный городок из десятка больших палаток и громадных, поставленных в строгом порядке. В центре — общая кухня, где уже дымили котлы с похлёбкой из солонины и сухарей. Рядом — палатка Маркова и штабная — моя, чуть больше других, с грубым столом и складным стулом, привезёнными с корабля. По периметру, на удалении, горели костры дозорных, а между ними метались тени патрулей. С судов, стоявших на якоре в двухстах саженях от берега, доносились редкие окрики — там тоже несли вахту.

Взгляд уже постепенно привыкал к новым очертаниям, практически готовым к строительству улицам. Сейчас будущий город, который я собирался сделать воистину великим, выглядел весьма жалко, больше похожий на небольшой палаточный лагерь немного организованной толпы бродяг, но это сейчас. Дубовый лес очень скоро будет пущен на строительные материалы, можно будет сформировать из людей производственный цикл саманных кирпичей. Главной задачей было обзавестись для колонистов жильём. Это была первая цель. Если несколько дней жители могут прожить в палатках, то очень скоро колонисты могут взбунтоваться. Сейчас все они были свободными, выкупленными мною из зависимости, но также продолжали искать для себя главаря. Само собой, в этом лице выступал я. Мне нужно было дать каждому жильё, пропитание, в общем, закрыть самые основные потребности, согласно пирамиде старика Абрахама Маслоу. Естественно, что если у меня не получится, то все шишки полетят именно на мою голову.

Перед ужином я собрал всех у центрального костра. Люди стояли тесным кругом, лица освещены пламенем, усталые, но бодрые. Говорить пришлось громко, чтобы заглушить шум прибоя.

— Мы прибыли! — начал я без лишних слов. — Первый день на новой земле позади. Вы все сегодня работали на совесть. Но запомните: это только начало. Впереди — тяжёлый труд. Завтра начинаем рубить лес, строить первые бараки, а потом и дома. Копать колодцы, размечать огороды, ставить укрепления. Работы хватит всем. Но и плоды её будут вашими. Завтра же старосты получат планы участков под первые усадьбы для лучших работников, как и обещалось. Дисциплина остаётся жёсткой. Порядок на берегу и на судах — по уставу. Мы здесь не одни. Лес, звери, а возможно, и люди могут представлять опасность. Бдительность — всегда.

Я видел, как они слушают, как впитывают каждое слово. Не было восторга, была серьёзная, взрослая оценка. Они поверили не красивым речам, а тому, что видели: порядку, организации, тому, что обещанное начало исполняться здесь и сейчас.

— Сегодня — отдых. Двойная порция ужина. Завтра — с рассветом за работу.

Когда круг разошёлся, я ещё долго стоял у костра, глядя на тёмную гладь залива, где темнели силуэты наших кораблей, на звёзды, зажигавшиеся в непривычно ярком небе. Отец Пётр тихо служил благодарственный молебен у другой палатки, и к нему потянулось много людей. Звук его ровного голоса и тихое пение сливались с шёпотом волн.

Ко мне подошёл Крутов, покуривая трубку:

— Суда закреплены надёжно. Завтра часть команды можно перевести на берег, на работы. Груз начнём перевозить с рассвета. Провизию, стройматериалы.

— Хорошо, — ответил я. — Но команда на судах должна оставаться готовой к бою. Пока мы не возведём хоть какой-то частокол, наш тыл — это флотилия.

— Понял, — кивнул он и, помолчав, добавил: — Место и вправду славное. Гавань — загляденье. Если бы не обстоятельства, я бы и сам здесь остался под старость.

Эта фраза, прозвучавшая из уст сурового моряка, стала лучшей оценкой выбора. Я не ответил, только кивнул.

Поздно вечером, уже в своей палатке, при свете коптилки, я развернул дневник. Перо скрипело по бумаге, выводя чёткие, лишённые эмоций строчки: «17 октября 1818 года. Высадились в намеченной бухте на северном берегу залива Сан-Франциско. Координаты подтвердились. Место идеально для основания поселения: пресная вода, лес, защищённая гавань. Люди и суда в порядке. Потерь при высадке нет. Признаков присутствия испанцев или туземцев не обнаружено. Начали разбивку лагеря. Завтра — начало строительства временных укреплений и постоянных сооружений. Колония „Русская Гавань“ основана».

Поставил точку. Закрыл дневник. Погасил свет. В темноте палатки было слышно новое, непривычное звуковое полотно: не скрип корабельных связей, а треск догорающего костра где-то вдалеке, переклички часовых, далёкий, тоскливый вой какого-то зверя в холмах и вечный, убаюкивающий рокот океана за песчаной косой.

Лёжа на походной койке, я чувствовал, как глубокое, пронизывающее утомление наконец накрывает с головой. Но это была приятная, заслуженная усталость. Первый, самый гигантский этап был завершён. Корабли приведены, люди доставлены, точка на карте занята. Теперь предстояло самое сложное — оправдать этот рывок, превратить клочок дикой земли в крепкий, живучий организм. Но этот вызов был уже иного свойства. Он был созидательным.

И, засыпая под незнакомые звуки новой родины, я в последний раз за этот бесконечный день мысленно произнёс: мы здесь. Мы дома. Начинается настоящая работа.