Русская Америка 3.Новый Мир

Глава 1

У Шумахера на «Надежде» тоже был боцман, и звали его Пилюлей. Не знаю, откуда это забавное прозвище к нему прицепилось, и было ли оно фамилией — просто Пилюля и все. Он был таким же морским волком, пропахшим морем и гарью, как и наш Савелий, к тому же оба отличались хотя и крутым нравом, однако веселым, готовыми в самую крайнюю минуту опасности свести все на шутку. Пилюля так же душевно общался со своими матросами, так же отвешивал оплеухи, так же раздавал чарки вина, если кто-то отличился, а на суше, встретившись со своим соратником, оба любили травить нескончаемые байки о своих прежних походах. Их любили.

Прошло какое-то время…

Весть с востока пришла как раз через Пилюлю, которому утром, при очередном рейде побережья, попался на глаза небольшой торговый корабль. Как всегда с опозданием, перепутав даты, имена и смысл новостей, Пилюля доложил сначала Шумахеру, а тот уже поделился с нами, когда все офицеры собрались на берегу. Новости привез португалец, торговый шкипер из Макао, который сперва продал нам шёлк, потом вино, потом диковинные часы, а уже под конец, после того как передал привет от Мендосы, за кружкой горячего настоя, выложил главное.

— Там у них теперь война, капитан, — сказал он. — Англичане дерутся со своими же колониями. Все против всех, и каждый за свободу.

Я тогда не сразу понял, что именно он сказал. Привык, что войны в этом мире между коронами, флагами, империями, а тут — на тебе! — колонии против метрополии. Дети против отца. Дерзко.

— За что дерутся? — спросил Нарышкин, нюхая по привычке вино прежде, чем выпить.

— За то, чтобы быть хозяевами сами себе, — ответил шкипер. — За республику. Без короля.

Савелий расхохотался:

— Без короля? Это как же у них там без головы жить-то собираются, не к ночи будь сказано?

А вот Нарышкин не смеялся.

— И давно это началось?

— Уже несколько лет, — пожал плечами португалец. — С той стороны океана не видно, но теперь ясно, что назад дороги нет.

Я молчал, и чем больше молчал, тем сильнее внутри поднималась тяжелая, вязкая тревога. Это была не обычная война. Это было рождение нового конкурента за земли. И знал я это слишком хорошо еще со времен Беринга. В ту ночь я долго не гасил свечу. Достал дневник, перевел дыхание.

«На востоке Северной Америки идёт война за независимость. Колонии против Англии. Если они победят, то мир получит новую державу. Без короля. С жадными руками и голодными глазами. И рано или поздно эти глаза посмотрят на запад. На нас».

Нарышкин, Шумахер, Савелий, Стеллер, а теперь еще и Пилюля, собранные мной утром, сидели за длинным столом. В окна било солнце, за стенами шумели кузницы, пахло свежим хлебом.

— Это далеко, — сказал Шумахер. — Им до нас идти годы.

— Дорога до добычи всегда кажется длинной, Андрей Карлович, — начал развивать я свою мысль, пока Пилюля боролся на руках с Савелием, хоть тот неизменно и побеждал всякий раз.

— Вы меня слушаете? — укорил я их свирепым взглядом.

— Так точно! — рявкнули оба, показав друг другу кулаки.

— Дорога длинная, Андрей, — продолжил я, — пока за неё не возьмутся всерьез. Вспомни наши первые фактории с Климовичем, Фоминым, Кольцовым, Орловым, Сидором Фадеичем… там, где наш Пономарёв погиб, — сделал я паузу, вспомнив своего первого помощника после Гвоздева. — Нет? Не приходит в голову, что история повторяется?

Савелий почесал затылок:

— Ты опять видишь наперед на два десятка лет, Лексеич?

— Я вижу характер, — сказал я. — А характер у тех, о ком рассказал нам португалец, простой: если выжили в бунте, значит пойдут дальше. К нам.

— Индейцы уже шепчутся, — многозначительно добавил Стеллер. — Кто-то принес железные ножи с востока. Таких раньше не было.

В комнате повисла рабочая тишина, какая бывает при любом совещании, когда дело касается изменения планов. Каждый просчитывал в уме новые ходы наперед.

— Значит, будем готовиться, — хмыкнул Нарышкин. — Как всегда.

— Да. Как всегда. Только теперь против врага, который ещё до конца не родился.

— Это как так? — откинулся на спинку стула Пилюля, не слишком обремененный тактическим разумом.

— Это так, что перед нами на горизонте начинает маячить не старая Европа, а Новый свет, новая нация, еще только зарождающаяся, поднимающая робко свою голову. Имя этой нации — альянс Североамериканских штатов… — я на секунду мысленно подсказал себе, — куда, вскоре примкнет и Калифорния, если мы не застопорим ее под флагом России.

— Люблю такие задачи. Бить тех, кого еще нет. Удобно, прости господи, — потянулся Савелий.

Все рассмеялись.

После этого совещания я часто ловил себя на том, что морской ветер пахнет теперь как-то иначе, точно в нем поселилось новое чувство — тревожная ясность, как перед тем, как корабль входит в незнакомый туман. Мы стояли у северной стены фактории, и Стеллер что-то объяснял Нарышкину о миграции серых китов, но я слушал только половину из их разговора: мысли все время возвращали к тому, с чего начинается любая новая эпоха — к вопросу, кто в ней выживет. Американцы… новая, непонятная мне нация…

Подтягивая на плечо скатку с ранцевыми инструментами, Савелий цокнул языком и глянул на горизонт — туда, где за серой дымкой хранилась наша надежда уйти, но не отступить.

— Коли волны сегодня такие… — пробурчал он. — Значит, день выдастся с сюрпризами. А нам бы без них, Лексеич. Мы ж и так на краю света стоим.

— На краю, это да. Но впереди-то еще материк. И не один.

— Ага. И каждый со своим характером. Вот бы нам свой-то характер не растерять. Пойдем, Пилюля, погоняем матросов, — ткнул он в бок своего друга. Тот, попыхивая трубкой, последовал за соратником. Оба смотрелись издалека как двоюродные усатые-бородатые братья — кем они, собственно, по долгу службы и были. Оба боцмана готовили «Надежду» и «Святой Николай» к выходу в море: грузили бочки, проверяли снасти, чистили запоры на шкафуте. Третий бот стоял на приколе. Головин оставался в качестве коменданта крепости, а с ним и Копылов, командующий гарнизоном. Нарышкин был со мной в качестве старпома, а Мицкевич, второй мой помощник, перешел в подчинение Шумахеру. Моряки работали с азартом, песнями и прибаутками, местные женщины приносили рыбу, самогон и выпеченный по моей методике собственный хлеб.

На палубу с блокнотом вышел Нарышкин:

— Алексей Ильич, я посмотрел твои отметки по глубинам у южного пролива. Есть вероятность, что там течение сильнее, чем рассчитывали. Может сыграть нам и на руку, а может, черт побери, и против нас.

— А мы перехитрим здешний фарватер, будем внимательнее у мыса, Александр Петрович. Не хочу отдавать удачу на волю волн. Слишком многое теперь зависит от каждого перехода.

Он посмотрел на верхний парус и отошел к борту, записывая что-то быстрыми, уверенными движениями. «Как странно и правильно устроен мир, — мелькнула мысль в голове, — у каждого на палубе своя роль, все мы сплетены в один общий путь, как волокна вот этого каната».

Шагая широкой поступью, рядом остановился Шумахер:

— Корабль у меня хоть и крепкий, а вот команда… слишком молода. Я бы выписал из Петербурга более опытных. Пилюля просил.

— Так ты же сам и есть «опыт», Андрей Карлович! Кто, как не ты, дает пример морякам? Ты же ученик самого Беринга!

— Этого мало. Опыт должен множиться, — буркнул он и подмигнул. — И желательно не за счет наших ошибок. Как там говорил наш командор, когда открывали Аляску? «Любая ошибка, совершенная предками, исправляется новым поколением». Так?

— А ты, как я посмотрю, почти все мысли Беринга помнишь.

— Стараюсь. Он был моим учителем.

— Как и моим. Верно.

Все еще державший под мышкой кожаную сумку с гербариями, к нам подошёл Стеллер:

— Слушай, Алексей… я хотел уточнить по поводу нашего маршрута. Если мы действительно собираемся идти южнее, то у меня будет возможность исследовать ту зону, где, по моим предположениям, могут обитать неизвестные подвиды…

— Помню-помню, Георг, — перебил я мягко. — Не переживай. Попробуем найти для этого время. Но сначала нам нужен безопасный переход.

Врач-немец согласно кивнул головой. Когда солнце уже начинало клониться к западу, на палубу легла красноватая тень заката. Я смотрел на даль, где уже чувствовалась другая Америка — не та, что в учебниках моего времени, а та, которая только поднимала голову над миром, как молодой волк, впервые почуявший кровь. Через год-два она хлынет к океану, и тогда наши границы станут не чертой на карте, а линией огня.

От таких мыслей даже как-то пришлось поежиться.

— Чего зябнешь, хозяин? — как всегда под рукой оказался Савелий. — Не боись. Пока мы рядом, ни один черт в воду не столкнет. А если столкнет, так утонет первым, якорь ему по рогам.

Я рассмеялся. В этом был весь боцман, что он, что Пилюля: и простота, и грубоватая серьезность у обоих, и та удивительная способность удерживать людей в равновесии даже тогда, когда ветер находил брешь в душе.

Над «Надеждой» подняли фонарь. Под утро над бухтой потянулся длинными рваными прядями туман, как если бы океан сам прикрыл ладонью наши корабли, спрятав их от чужих глаз. Вахтенный держал фонарь приглушенным, и в полумраке его огонек дрожал, словно сомневался, стоит ли ему тревожить наступающий день? Я снова сидел над журналом наблюдений. Третья неделя пути, а мысли все так же перемешивались, пытаясь найти правильный порядок. Копылов с Головиным остались в пятой колонии в качестве комендантов, а мы уходили с этих берегов не беглецами, но и не победителями: поражений не было, хотя, по чести сказать, и уверенности в будущем не добавилось.

Скрипя сапогами, Нарышкин поднялся на ют, хотел что-то сказать, но, увидев, что я пишу, замолчал. Удивительно бережный человек в интеллигентной оболочке выходца Петербурга. Махнул рукой: мол, потом. Стеллер со штурманом спорили на баке, у кого будет лучший шанс пополнить гербарий. Мой помощник стоял чуть в стороне и, как всегда, внимательно слушал обоих. Хорошо иметь в команде человека, который слушает лучше, чем говорит.

Закрыв журнал, я спустился к ним.

— Господа спорщики. Мы еще даже канаты как следует не подтянули, а вы уже чертите границы будущего?

— Границы, Алексей Ильич… — хмыкнул в пылу спора Стеллер, — знать бы, где они, эти границы.

Калифорнийский берег уходил за корму до боли медленно, как бывает только у тех мест, с которыми прожил достаточно, чтобы назвать их домом, но еще недостаточно, чтобы быть уверенным, что видишь их в последний раз. «Эх, земля ты моя! — всплыли в памяти какие-то куплеты из песни. — Мы твои дети, пришедшие ниоткуда…» Следом за моим «Святым Николаем» в туман уходила «Надежда» с капитаном Шумахером.

Где-то в глубине трюма клацнули цепи.

— Лексеич, — возник рядом Савелий, — все идет ровно, но, по правде говоря… кх-мм… — он кашлянул, — море мне не нравится что-то. Слишком уж тихое, прости господи. А когда оно тихое — значит, обязательно вляпаемся.

И как в воду глядел…

Сперва ветер выдохнул долгим, хриплым вздохом, потом навалился всей грудью. Корабль вздрогнул. Мачты простонали, как раненые; такелаж дернуло, где-то над головой пронзительно хлопнул сорвавшийся флаг. Первые капли дождя были тяжелые, редкие, как разведчики перед наступлением армии — и сразу за ними хлынул настоящий ливень, сбивая дыхание. Шторм поднялся стремительно. «Надежду» бросило в сторону, по палубе прокатилась ледяная вода. Упругая волна ударила в корму «Святого Николая», заставив корабль опасно завалиться. Матросы, подвывая, бросились к снастям… и в этот момент грохнуло так, как если бы с неба обрушили половину океана.

— Лево руля! — успел крикнуть я, но слова сорвал ураган.

Палуба ухнула вниз. Один из верхних марсовых, Климка, долговязый юнга с веснушками, падая, потерял хватку, пальцы соскользнули по мокрому рангоуту, и было видно, как он крутится в падении, как открывает рот, как захлебывается… но его крик смыло ветром. Парень исчез мгновенно: море просто втянуло в себя молодого матроса.

— Человек за бортом! — но мы все понимали: в такой буре это уже не человек, а душа, улетающая прочь.

А дальше начался хаос. Море кипело, как гигантский котел, волны приходили отовсюду — спутанные, ломаные, сразу по несколько в ряд. Вспышка молнии разорвала небо, и на краткий миг все вокруг стало белым. Я увидел, как «Надежда» уходит в сторону, исчезая за стеной пены. Её силуэт дернулся и… пропал.

— Надьку теряем! — выкрикнул Савелий, называя «Надежду» уменьшительным именем. — Лексеич! Шумахер, родной, пропадет из виду!

Шторм тащил нас, как щепку, корпус стонал, руль выворачивало, и мы могли лишь удерживать курс настолько, насколько позволяли силы. Волны стали выше мачт; одна из них накрыла нас так, что, казалось, все исчезло в этом мире, а сам он провалился в тартарары. Наступила водяная темнота, тяжелая, густая, крепкая, сплоченная как камень. Я на секунду подумал, что утонул, но корабль, словно обиженный чудовище, вынырнул обратно.

— Держим, капитан! — крикнул Нарышкин, хотя это звучало, скорее, как «пытаемся не умереть».

Потом — бац! — удар. Всех бросило вправо, словно кто-то с яростью толкнул корабль плечом. Мы ощутили, что нас несет куда-то… не туда, куда мы хотели, не туда, где была «Надежда», не туда, где гуляли привычные воды. Через рев бури донесся странный звук: глухой, протяжный, как будто где-то впереди вспарывали воздух огромные крылья. Волна спала ненадолго. Через пелену дождя впереди темнели силуэты. Острова. Несколько. Низкие, густые, поросшие зеленью, чужие и незнакомые. Мы шли прямо на них, не имея никакой власти над направлением.

— Капитан! Земля по курсу! Но… какая еще к лешему земля?..

Мы летели к этим островам, как пущенная ядро — и оставалось только надеяться, что они окажутся милосерднее шторма. Хотя… какое там, к черту, милосердие! Порыв ветра ударил в паруса так резко, что жалобно затрещали реи, прогибаясь под тяжестью натянувшейся парусины. Качнуло под ногами палубу, загудела низким голосом мачта, каким она отзывалась только в минуты настоящей опасности. На глазах у всех горизонт потемнел, разрастающаяся стена дождя сорвалась на нас с востока. Второй и третий удары накрыли корабль тяжелым ливнем; каждая капля резала кожу, как брызги от расплавленного металла.

— Паруса долой! — перекричал я вой ветра. — Страховку на всё! Выдержим!

Савелий суетился на носу, оттуда доносилось его грозное: — Держись, родимый «николашка»! Не подведи!

Николашкой он называл наш корабль, так же уменьшительно, с любовью, как и «Надежду».

А между тем корабль проваливался в глубокую впадину между двумя нависающими валами, борта дрожали, как у взмыленной лошади. Вода хлынула через леер, заливая палубу по щиколотку, и тут же утекла через шпигаты. На фок-мачте матросы судорожно стягивали паруса, не успевшие лечь до удара с порывом шквального ветра. Канаты рвались под мокрыми руками, хлопая по пальцам у тех, кто не успел пригнуть голову. Мне показалось — нет, я уловил совершенно отчетливо, — что какая-то неуловимая трещина пробегает по воздуху, заранее предупреждая о следующем порыве. Волна взвилась рядом с «Николаем», и её гребень переломился нам прямо в борт. Доски под ногами хрустнули, корабль накренился, так что леер ушел под воду.

— Левый борт держать! — крикнул Нарышкин, цепляясь за штурвал.

Штурман Березняк рядом с ним уже сдергивал промокшую карту с тумбы, прижимая к груди. Стеллер вцепился в ванты, уворачиваясь от бьющей в лицо воды. В этот момент что-то тяжелое, грохнув по палубе, перескочило через фальшборт.

— Человек за бортом! — взвыл кто-то сверху. — Второй!

Я рванул к борту. В пенящейся яме между валами мелькнула рука. Темный силуэт в предсмертном крике, захлебываясь, исчезал в серой пене.

— Канат! — заорал рядом Савелий. — Климку потеряли, а теперича этого?

Кинули. Канат ушел в темноту, метнулся в сторону, прошел вдоль воды, зацепив пустоту. Матроса уже не было. Волна ударила снова, заглушив даже крик тех, кто бросил спасательный конец.

Это был наш второй человек, потерянный не в бою и не на берегу, а вырванный морем, которое еще утром лежало тихой ласковой гладью. Внутри каждого матроса что-то оборвалось — та ниточка надежды, на которой держалась вся первая неделя пути.

Перекрестившись, Савелий подскочил обратно ко мне:

— Гнилое место, капитан. Очень гнилое. Я ж говорил, прости господи!

Корабль качнуло, отчего мы едва не повалились на колени. Крик сигнальщика прорезал гул ветра:

— «Надежда»… не вижу её! Была, и нет!

Вода хлестала через два борта сразу. Ни огонька, ни мачты, ни следа.

— Лихо нас зажало… — выдохнул Стеллер. — Держитесь все! — Повернулся ко мне, весь обрызганный не то солеными иглами, не то слезами из глаз. — Пилюлю жалко-то ка-ак…

— А Шумахера не жалко? — проревел я в ярости. — А Копылова, а других матросов? Постыдился бы…

— Да я… это… с вечера видать перепил. Прости, капитан, якорь мне по самые яйца. О, моя голова! Видеть больше не могу эту чертову водку. Кстати, а где бутылка?

Глава 2

«Святой Николай» прыгнул вверх, преодолевая очередной вал, затем скатился вниз по сходящей волне, как по накрененному настилу. Ветер рвал уже спущенные паруса, обнажая нижние рифы. Матросы, работавшие на реях, едва удерживались, но никто не отходил — каждый понимал цену секунды.

Штурвал дернуло. Нарышкин широко расставил ноги, удерживая корабль под углом к волне.

— Не дать ей развернуться боком! — рявкнул он. — Иначе переломит!

Корабль с трудом слушался руля. Мы все ощутили, как шхуну отрывает от прежнего курса. Стеллер выругался по-немецки так громко, что даже шторм не заглушил — нас уносило прочь, не туда, куда нужно.

— Всё хуже, командир! — крикнул Савелий. — Ветер меняется! Нас потянуло на юг!

Юг? Это значит — в зону, где на карте Стеллера и Шумахера зияли пустые места, загадочный клочок океана без надписей, без очертаний. Какой там берег, абсолютно никто не знал. Да и есть ли там берег?

Дождь стал хлестать горизонтальными струями, режущими глаза, волны толкали корабль в бок, разворачивая его к юго-западу, скатанные паруса вздувались тугими мешками, стонали, держась из последних сил. По мачте проходил один удар за другим — казалось, что дерево пытается вырваться и улететь в шторм, оставив нас одних. Я пробился к Нарышкину.

— Выдержим?

Он улыбнулся быстро, невесело.

— На мне держаться будет, командир. Но если еще пару таких порывов… мачта попросит прощения и уйдет на покой.

Я оглянулся на море. Шумахера не было. Вал поднимался выше всех предыдущих, тянулся над самой головой, как живая стена. Мы взлетели на его склон, корабль мотало из стороны в сторону, как в чьей-то могучей руке. С вершины вал рухнул на нас весь разом — тяжелой массой, сбивая все, что не было привязано. На мгновение я перестал видеть палубу: все вокруг превратилось в бурлящий хаос воды, потом корабль вынырнул из пены, качнулся так резко, что оглушительно хрустнула какая-то балка в нижней части корпуса.

— Протечки! — крикнули с трюма. — Держится, но мало ли!

Я только открыл было рот, чтобы дать приказ, как впереди мелькнул силуэт невысокой темной полосы над линией вала.

— Берег? — вмешался Стеллер с надеждой, что откроет новые виды растений. — Или острова… они не отмечены!

— К нам несет… — проверил Нарышкин по компасу. — Мы идем туда, где у тебя на карте пустота.

Волны толкали «Николая» в эту пустоту. Мы не могли ни повернуть, ни уйти прочь. Шхуну бросало туда так неизбежно, как камень катится под гору.

— Держаться, ребята! — рявкнул Савелий. — Сейчас встряхнет!

И встряхнуло: вжу-уух! — мощный вал подбросил корабль, затем швырнул вниз, к длинной отмели, заметной уже почти явственно. Борт перехватило течением, едва не размолотив о рифы. Все происходило так быстро, что некогда было думать — только действовать.

— Все наверх! — крикнул я. — Готовность отбросить часть груза!

Внизу затопал народ. Бочки, тюки, ящики трещали, руки метали в сторону. Вес корабля уменьшался, но не настолько быстро, чтобы оторваться от тяги течения.

— Ещё, черти, ещё! — кричал Савелий. — Бросайте всё, кроме воды и сухарей!

И только тогда, когда почти весь груз ушел за борт, крен стал меньше. «Николай» поднял нос выше. Нас тащило к неизвестным островам так же уверенно, как река тащит щепку.

— Командир! — выкрикнул Нарышкин, держа штурвал. — Высаживаться придется на ходу! Иначе разобьемся!

Волна поднялась еще раз. Перед носом вырос массивный, поросший темной зеленью склон, над которым кружили птицы. Птицы означали сушу. И опасность.

Я понял, что выбора нет. Ни «Надежды», ни прежнего курса, ни шанса уйти от стихии. Только мы и эти незнакомые острова, которые встретили нас тяжёлым дыханием тропического ветра. Тот, к которому нас выбросило, был влажный, густой, пропитанный ароматами смолы, прогретых солнцем листьев и какой-то резкой, незнакомой горечи, будто земля пыталась предупредить: «Чужаки, ступайте назад». Все вывалились на берег усталые, оглушенные — вперемешку —выжатые морем так, что казалось, прошли месяцы, а не одна неделя похода. Под ногами скрипел темный крупный, песок, хрустя как нерасколотый сахар.

Первым, как всегда, с земли поднялся Савелий. Стряхнул воду, провел рукавом по лицу, оглядел окрестности, прищурившись.

— Ну… живы. Уже хорошо, прости господи. Хотя от такого «хорошо» бы лучше водки врезать, — проворчал он. — Лексеич, заявляю: это место мне не нравится еще больше, чем море полчаса назад. Где моя бутылка?

Повернулся к матросам:

— Улыбок не вижу, ребята! Всем по чарке вина от капитана. Сдюжили, братцы!

Шторм уходил в море, глухо перекатываясь над горизонтом, небо рвалось от темных туч к синеве, и где-то вдали уже блестели солнечные дорожки. Но здесь, на берегу, стояла такая густая влажность, что дышать было почти невозможно. За спиной на волнах качались обломки выброшенных ящиков, несколько бочек, морской мусор. Где-то дальше по линии прибоя матросы вытаскивали последние мешки, цепляясь за водоросли.

Я обернулся к океану: от «Надежды» ни следа, ни огонька, ни щепки.

Подошёл Нарышкин. Лицо после бури выглядело усталым, к вискам прилипли мокрые волосы.

— Эх, черт, потеряли мы Андрея Карловича. Где ж его теперь носит? И Копылова и Пилюлю…

Не вопрос. Констатация. Болезненный факт.

— Пока не знаем точно, Александр Петрович, — ответил я, хотя понимал, что слова звучат скорее из чувства долга. Шумахер знал море так, как мало кто из наших обеих команд. Но шторм был слишком жадный.

— Если у них остались паруса… может быть…

— Молюсь, чтобы так и было.

Сзади раздался кашель. Стеллер уже тряс из сумки промокшие бумаги, пытаясь их спасти.

— Трава… растения… всё мокрое… всё смешалось… — причитал немец-врач, не то ругаясь, не то вздыхая.

— Георг, мы выжили, а это важнее.

— Выжили, да… но что это за место, Алексей? Его нет ни на одной моей карте. Вообще ни на одной!

Он оглядывался, пытаясь разглядеть за тропической стеной что-то знакомое, но тропики не спешили открываться. Черные корявые стволы поднимались вертикально, как копья; где-то наверху кричали птицы, воздух гудел насекомыми, которых наши моряки никогда не видели.

Савелий между тем вытащил из мокрого песка короткий обломок доски.

— «Николашка» держится? — спросил он через плечо.

— Держится, — ответил матрос с бочонком воды за спиной. — На камни не сели, но корпус пошел треском где-то у форштевня. Надобно починить… а тут… Эх, русь-матушка, господин капитан, тут же джунгли какие-то!

Джунгли, хм… — иного слова и не было. Перед нами раскинулся зеленый вал, местами такой густой, что казалось, входить туда без топора невозможно. Я глубоко вдохнул. Воздух был влажный, луговой, тягучий. Непривычный.

— Будем разбираться, господа, — подозвал я остальных офицеров. — Сейчас главное лагерь, вода, осмотр корабля. Дальше разведка. И пошлите смотрового сигнальщика на вон тот холм, что над деревьями. Пусть высматривает «Надежду».

Матросы начали собирать выброшенные волнами вещи. Перекидывали рулоны мокрой парусины, вылавливали плавающие около побережья бочки, вытаскивали длинные доски, пригодные для починки корпуса. Все было промокшее, но не безнадежное. Мы с Нарышкиным поднялись на небольшой прибрежный выступ, откуда открывался вид вглубь острова. Перед нами простиралась зеленая стена, ни тропы, ни дыма, ни признаков жилья. Сразу за берегом были разбросаны десятки других остров, причем, все в таких же буйных лесах.

— Капитан… — Нарышкин притронулся к стволу ближайшего дерева. — Вот это точно не наша часть света. И не часть их. Я таких листьев не видел даже в японских сборниках князя Рюдзо.

Стеллер, услышав это, взвизгнул от восторга и бросился изучать лист.

— Это… это же новый вид фикуса… нет, подождите… структура жилок иная! Алексей, посмотри!

— Да погоди ты, Георг, птиц бы сперва найти, — показал я глазами на небо. — Или воду.

— Птицы будут! Но это же… — он энергично ткнул пальцем в лист, — мы нашли новый биологический вид! Новый! Это же…

Ближе к вечеру боцман с Нарышкиным поднялись на нижнюю палубу «Николая». После шторма кромешная сырость, запах смолы, крови и мокрой древесины смешался в тяжелом тумане. Немец-врач склонился над раненым парнем, чьё лицо побелело так, что не сразу можно было понять — жив или уже только его образ витал в воздухе.

— Держись, Митька, — тихо приговаривал штурман Березняк. — Держись, чертёнок.

Я стоял рядом, не решаясь вмешиваться. В такие минуты слово капитана было излишним.

Ветер стихал окончательно, заходящее солнце пробивалось сквозь рваные тучи; свет заката ложился на остров, как на что-то древнее, затерянное, не отмеченное на картах.

— Видишь эти скалы? — показал рукой Стеллер, отойдя от больного. Того унесли в кубрик. — По форме какие-то… хм-м… необычные. Их точно формировали долгие циклы приливов и отливов, а оттенок гранита здесь совсем другой. Я почти уверен, что этот архипелаг никто из европейцев еще не описывал.

— Если никто не описывал, — пробурчал Савелий, — то значит, и хозяев тут нет, как пить дать. Или зверьё такое, какого мы еще не встречали.

— Проверим, — сверился я с компасом. — Но сначала осмотрим бухту. Если буря вернется, нам надо знать, где спрятать корабль.

Вода внутри этой узкой бухты оказалась светлой, прозрачной, глубокой. На дне угадывались длинные темные глыбы, вдоль берега тянулась узкая полоска влажного песка, усыпанная выброшенными водорослями. Только к полудню следующего дня я смог досконально оглядеть команду: усталые после ночи лица, соленые дорожки на щеках, истертые канатами руки; двое раненых с порезами и вывихами, один вообще без сознания, за которым ухаживал Стеллер. И двоих не досчитались навсегда. Мы пережили ночь. Но какой ценой…

— Живы будем, все починим, — выдохнул Савелий, осматривая рубки. — А этих двух, что упали за борт… — он перекрестился. — Заприметили, надеюсь.

— Записал в журнал, — ответил Березняк.

Шумахера так и не было видно. Оставив на берегу небольшой гарнизон, мы поплыли на шлюпке вдоль узких проливов между островами. Матросы латали дырки «Николая», над далеким, затуманенным горизонтом было пусто. Нарышкин прислонился к веслу, всматриваясь вперед, туда, где прямо по курсу маячили другие острова, оставшись с нами после бури, как непрошеные гости после драки. Была в них какая-то настороженная тишина, плотный лес, тяжелые деревья высокие ветви, сплетенные, как у заброшенного сада, который за долгие годы уверовал, что человек здесь никогда не появится. Кружа над верхушками экзотических пальм, пронзительно кричали диковинные попугаи, все в ярких расцветках, точно предупреждая нас: «Вы здесь чужие».

— Этот массив на карте у меня тоже не отмечен, — нахмурился Стеллер, высматривая берег через подзорную трубу. — Я не узнаю ни одну породу деревьев… что это вообще за архипелаг?

— Никакой, — отозвался Нарышкин. — Это белая пустота на карте твоего друга Шумахера. А теперь вообще черт знает что.

Порыв ветра повернул шлюпку, и я увидел узкую ровную лагуну между двумя выступами, почти без рифов, защищенную от открытого моря. Не подарок ли судьбы?

— Там! — указал я рукой. — Ставить курс на вход. Иначе разнесет о берег.

Раздались короткие, уверенные команды. На следующий день «Николая» ввели в эту бухту. Корабль слушался плохо, как больной человек после тяжелой горячки, однако лениво шел туда, куда просили. Вошли в лагуну. Вода внутри была спокойной. Бросили якорь. Сумерки еще не наступили, но солнце опускалось быстрее тех широт, где мы уже побывали.

— Земля чужая, — произнес Савелий, глядя на берег с тем выражением, с каким он смотрел на новые пороховые бочки: с уважением и с подозрением. — И тихая, прости господи. Ненавижу тихую землю, на которой даже башмаки опасно сушить после шторма.

— Это не она тихая, — попытался пошутить Нарышкин. — Это мы оглохли от бури.

Стеллер лихорадочно собирал ножи, сумку для гербария, кожаную папку с заметками.

— Я пойду с вами, — попросился он вежливо, увидев, что я собираюсь организовать вторую высадку на очередном острове. — Хочу взять образцы. Это… — он повел рукой — …возможность раз в жизни.

— Савелий, — обратился я к боцману. — Собери шестерых. Вооружение полное. На случай, если здесь кто-то живет.

— А если мертвецы? — мрачно хмыкнул боцман, но пошел выполнять приказ без лишних разговоров.

Песок на берегу был желтый, плотный: ни следов, ни костров, ни обломков лодок — только два валуна, похожих на огромные печные камни, и густые кусты, стены из листвы, куда не проникал свет. Внутри воздух был влажным, земля мягкой, комьями лежащей под валунами. Тяжелый запах, растительный, прелый. Слышалось капанье воды, но источника никто не видел.

— Осторожнее, — предупредил я, взвешивая каждое слово. — Держаться ближе друг к другу. Эти леса недружелюбные.

— Лес как лес, — буркнул Савелий. — Вот в Мексике, говорят, джунгли похлеще.

— Мы в Мексике? — поднял бровь Нарышкин.

— Да какая нам разница, где нас прибило? Лишь бы местные духи добрыми были, а то у меня уже брюхо от голода сводит.

Продвигались еще минут двадцать. Неожиданно Стеллер поднял руку.

— Тихо.

Все замерли. Слышно было что-то такое, что я бы назвал шагами. Но слишком тяжелые для людей. И слишком редкие.

— Это что? — прошептал Березняк.

— Не знаю. Оружие держать наготове.

В кустах что-то шевельнулось. Савелий поднял мушкет.

Но из-за подлеска вышел… олень. Огромный, ростом выше моей головы, а его морда приходилась мне до плеча, с широкими, плоскими, как лопата рогами. Это чудо природы смотрело на нас так спокойно, как смотрят в зоопарке прирученные звери, которые не считают нужным пугаться гостей.

— Прекрасный вид… — прошептал Стеллер, совершенно позабыв про осторожность.

Я только хотел сказать ему не подходить, как в глубине леса послышался второй звук, более резкий. Скрип металла? Или костей?

Олень дернул ушами и исчез в чаще, бесшумно, как туман.

— Возвращаемся, — приказал я. — До темноты не успеем исследовать. Завтра продолжим.

Никто не спорил. Земля под ногами казалась все мягче, воздух тяжелел перед закатом, сумерки сгущались слишком быстро для этих широт. Странно. Хотя… чему удивляться? Нас занесло черти куда, и доведется ли еще увидеть Шумахера — вот в чем вопрос.

Но олень…

На островах…

Не парадокс ли во времени, совершивший очередной альтернативный виток эволюции?

Оставив на завтра продолжение разведки, мы вернулись на корабль уже почти в темноте. На палубе зажгли два фонаря. Море за пределами лагуны снова начинало шуметь.

— Капитан, — закурил трубку Нарышкин, присаживаясь рядом. — Что думаешь?

Я посмотрел на контуры островов, которые врастали в туман черными стенами.

— Думаю, мы нашли то место, о котором нам никто никогда не рассказывал.

Савелий почесал подбородок, услышав последние слова:

— Ничего-ничего. Если тут кто-то живет, то сам к нам придёт. А дальше уж посмотрим, якорь им в глотку, кто кого быстрее в гости пригласит.

Его голос вконец рассеял тревогу команды. Люди озарились улыбками. За неимением того же Пилюли, пропавшего вместе с Копыловым и Шумахером, только наш славный боцман мог разрядить обстановку.

На лагуну опустилась ночь, будто кто-то притушил ладонью целое небо. Фонари на «Николае» горели неровно, пламя дергалось при каждом порыве ветра, боясь само себя. Команда разбрелась по местам, но никто толком не спал. В темноте шуршало море, я стоял у борта, глядя, как туман медленно втягивает в себя дальние очертания берега.

— Капитан, — подошел Стеллер, запахнув кафтан поплотнее. — Позволь сказать одну вещь… научную.

— Георг, если ты сейчас скажешь, что видел призрака бронтозавра, клянусь, отпущу тебя на шлюпке обратно в Петербург.

— Ничего такого. Я… не узнаю флору. Вообще. Ни одного знакомого дерева, ни одного куста, ни одного гриба даже. Понимаешь? Это не похоже на Калифорнию, не похоже на Алеуты, не похоже ни на что. А еще эти олени, которые, по всем биологическим выводам, на островах не должны обитать. Как они, жители, в общем-то, северной полосы, могли оказаться в тропическом поясе, да еще на изолированных от материка территориях?

— Ты хочешь сказать, что эти острова принадлежат, хм… новому материку? — криво усмехнулся Нарышкин, который все равно делал вид, что ничего не слушает.

— Я говорю, — Стеллер понизил голос, — что, если бы меня привезли сюда с завязанными глазами, я бы решил, что мы оказались в другом мире.

Он ушел к своим книгам, а я был готов все списать на усталость, но ночь принесла новые странности. Ближе к полуночи дежурный матрос Ермолка прибежал ко мне с глазами, как два пятака.

— Капитан… там… за кормой…

— Говори нормально.

— Огни. Пары огней. Кто-то ходит по берегу

— С чем?

— С этими… как их там… с фонарями.

А вот это было уже интересным.

Глава 3

Мы подошли к корме. Плотным полотном тянулся туман, сквозь который действительно мелькали два рыжих огонька — то появлялись, то исчезали. Двигались ровно, без суеты, уверенно, спокойно.

— Индейцы? — шепнул кто-то.

— Или охотники, — предположил Савелий. — На таких островах зверя завались, прости господи.

– А не все ли равно, индейцы или охотники?

Я пригляделся. Нет. Эти огни были слишком ровными. Не плясали, не колыхались, как если бы были закреплены на чем-то твердом.

— Оставить наблюдателя, команду пока не тревожить, — велел я. — Но и глаз с них не спускать.

Савелий остался у борта, я поднялся на ют. Ночь потекла дальше, но огни не исчезали, все так же мелькая за туманной стеной — ровные, спокойные, почти равнодушные.

Новый день начался с тревоги. Нарышкин, посмотрев в подзорную трубу, позвал штурмана Березняка на бак:

— Видишь? Там.

На границе леса, ровно в том месте, куда вчера ушел огромный олень, светлела полоска воздуха. Так бывает, когда от нагретой земли поднимается пар, но здесь… здесь земля была мокрой, холодной. И все же в глубине кустарника будто дрожал воздух.

— Жар? — предположил Березняк.

— Нет. Течение воздуха ненормальное, — покачал головой вышедший из камбуза Стеллер. — Такое бывает в местах, где под землей есть выбросы газа. Но чтобы в лесу…

Он не договорил. Из-за кустов вылетела птица. Черная, крупная, не ворона, не чайка — а какого-то иного рода. Крылья были широкими, зато кончики перьев выглядели обломанными. Никто никогда такую не видел.

— Сколько еще чудес нас тут ждёт? — вздохнул Нарышкин.

— Пока не узнаем, куда нас черти занесли, — отозвался боцман.

Я отдал приказ команде готовиться к высадке.

— Пушки наготове. Шлюпки спустить, но на воду не ставить. И ждать.

— Думаешь, нападут, Лексеич? — поковырял в ухе Савелий.

— Думаю, что здесь все разделываются с гостями по-своему.

— Хорошо сказано. Ладно, капитан, если что, будем драться, якорь всем в глотку. Я вон вчера-сь под кустами такие следы видел… — он понизил голос. — Как будто детские, маленькие. Только… с тремя пальцами.

— Савелий, — я поморщился. — Если начнёшь страшилки рассказывать, сам первым будешь идти в темноту.

— Я и так пойду с больным брюхом, — буркнул он. — Мне интересно, что это за земля такая, прости господи, где олени ходят как дома. А?

После полудня туман немного рассеялся, лагуна стала шире, вода спокойнее. На берегу по-прежнему ни следа людей, ни дыма, ни огня. Все те же валуны, кусты, и густой, непроницаемый лес.

— Вторая группа высадки! — приказал я. — Ближе к устью ручья. Там земля плотнее.

Матросы во главе со штурманом осторожно двинулись в стену леса. Стволы деревьев казались еще толще, чем вчера, кора была грубой, покрытой наростами, повсюду торчали огромные листья, как ладони великана. Стеллер тронул один такой лист и присвистнул:

— Это же… даже не знаю, что это. Но если собрать гербарий, то учёные через сто лет будут меня на руках носить в Петербурге.

— Сначала доживи до завтрашнего дня, — заметил шутливо Нарышкин.

Мы прошли метров пятьдесят, когда снова услышали шаги. Медленные. Тяжелые. Как будто что-то огромное ходило среди деревьев.

— Приготовить оружие, — велел я негромко.

Савелий поднял мушкет. Березняк пику. Стеллер свой дневник (потому что, как он сам утверждал, ученое слово иногда опаснее шпаги).

Шаги приближались. Треск веток. Шорох. Кто-то дышал. Тяжело, густо, грудью, словно меха кузнеца. Я сжал рукоять пистолета.

Тень показалась первой — огромная, неестественно массивная.

— Капитан… — прошептал Березняк.

Я приподнял руку, когда массивная тень двинулась в нашу сторону…

…Из зарослей вышел медведь.

Не косолапый здешний «черный», которых я видел на побережье и которых видел в своем родном времени в зоопарках, а этот был больше, шире, голова массивнее, морда вытянутой, шерсть отливала темно-коричневой густотой. Зверь остановился, подняв морду к ветру, и втянул воздух так, что вокруг дрогнули листья. Глаза были желтые, тяжелые, спокойные. Такой зверь не пугался людей. Он осматривал нас как тех, кто ступил в его владения без всякого на то приглашения.

— Матушка царица небесная… — выдохнул Савелий. — А вот это не по моим штанам.

Березняк медленно вскинул мушкет.

— Не стрелять, — прошептал я.

Медведь сделал тяжелый шаг. Земля под лапами вибрировала. Поднял голову, обнажил зубы, не рыча — просто показывая, что это его трава, его деревья, его дыхание в этих лесах первое.

Стеллер дрожал всем телом, то ли от восторга, то ли от страха. Его пальцы сами по себе записывали что-то в дневнике.

— Георг, если он двинется — бежать к шлюпке, — произнёс я.

— Это… это новый подвид… — прошептал он.

— Это подвид смерти, если ты сейчас щелкнешь пером, — процедил Савелий.

Медведь сделал еще шаг. Я медленно вытащил пистолет, чтобы не провоцировать лишнего. И в этот момент зверь поднял голову, почувствовав что-то, что исходило не от нас. Он наклонил голову в сторону берега, где за густой стеной деревьев начинался спуск к лагуне… и замер. Полушаг. Дыхание. Потом развернулся так резко, что листья взметнулись вокруг него, и исчез в чаще. Звук его ухода был похож на низкий гул. Ветви трещали, земля дрожала.

— Вот тебе и «джунгли», прости господи, — выдохнул боцман. — Походу, Лексеич, мы в их гостях. Мозги работали на высоких оборотах, однако явно вхолостую. Медведь? На островах? Так же, как и олень? Чушь какая-то. Откуда на изолированной от материка суши могут обитать такие отдельные виды, у которых ареал их обитания простирается явно не в тропическом поясе? Эндемики что ли? Как на Мадагаскаре лемуры? Мне хотелось согласиться с немцем-врачем, но не успел. Со стороны лагуны донесся крик.

— Капита-ан! Капитан! С берега! К ма-ачте! Быстрее!

Я рванулся первым, команда за мной. Проломились через кусты, выскочили на прибрежный песок, перепрыгнули через водоросли. На палубе «Николая» раздавались команды, кто-то махал руками в сторону моря. Я поднес подзорную трубу… и замер.

На горизонте, прямо из тумана, постепенно возникал деревянный силуэт. Тяжелый, с надстроенным баком, весь помятый, как будто побывал в мясорубке. Паруса висели оборванные, рея была перекошена, огонь на корме едва держался за жизнь — если тут будет уместно такое сравнение. Но я узнал этот милый сердцу силуэт, будто видел вчера (что, собственно, было недалеко от истины).

«Надежда».

— Есть! — выдохнул Савелий. — Клянусь бородой, да это он, наш Шумахер!

За кормой «Надежды» тянулся длинный канат, а на дальнем конце просматривался черный корпус корабля с высокими бортами и характерной кормовой галереей.

Галеон. Португальский.

— Да чтоб меня гром… — Нарышкин поднял брови. — Это же Мендоса.

— Вот это уже потрясающе, якорь мне за воротник! — восторженно завопил Савелий. — Где шторм, там португалец, как у нас в Петербурге огурцы к водке — всегда рядом, никогда не знаешь, откуда всплывет.

— Поднять флаг! — отдал я команду. — Подготовить шлюпку! Приветственный залп одним орудием!

Над лагуной прокатился гул взрыва. На галеоне, в ответ, трижды ударили в колокол. Через мгновение мы увидели, как на баке потрепанной «Надежды» поднялась фигура, ухватившись за ванты. Ветер трепал мокрые волосы, кафтан прилип к телу, но силуэт был узнаваемый.

Шумахер. Андрей Карлович. Друг и сподвижник. Живой, уставший, но стоящий на корме, как будто море было его собственной комнатой, из которой он вышел на пять минут.

Когда шлюпка подобралась к «Надежде», я услышал хриплый бодрый голос:

— Не ждали, братцы? Улыбок не вижу!

— Да здравствует «Надежда»! — хором гаркнули матросы. — Виват капитану Шумахеру! — в небо взметнулись шапки.

— Алексей Ильич! — крикнул молодой капитан, сходя с трапа, когда оба корабля пришвартовались рядом с «Надеждой». — Чтоб ты понимал… нас носило три дня. Потеряли мачту, лопнуло рулевое, двое ранены, один без сознания. А потом… этот дьявол в зеленом галеоне выскочил прямо под ветер!

— Я не дьявол, — с обидой отозвался с кормы галеона капитан в широкополой шляпе. — Я друг. И не зеленый, а оливковый. Разницу чувствуй!

Мендоса. Вольная птица его Величества португальского флота, купец, авантюрист и человек, который умел находить неприятности даже там, где их не было. Спрыгнув в шлюпку, как на городскую площадь, бравый капитан хлопнул меня по плечу:

— Друг мой русский, тебе повезло. Шумахер уже шёл на дно, но я решил, что пока не выиграю у него в карты, отпускать не буду. Поэтому пришлось спасать. Знаешь, сколько он мне задолжал? Две сотни эскудо.

— Ты тащил его три дня? — спросил я.

— Тащил бы три недели, если нужно. Он мне еще должен за прошлый рейс, — подмигнул португалец.

Шумахер кашлянул.

— Я ничего тебе не… кх-м… не должен!

— Бочку рома, значит, — ухмыльнулся Мендоса. — Отлично.

Матросы буквально на руках подняли их обоих капитанов на «Николая». Команда радовалась, кричала, смеялась. Живы. Нашлись. И не одни.

А когда солнце уже опустилось в море, и оба корабля стояли рядом, в светлой лагуне среди неизвестных островов, Мендоса присел рядом со мной на баке, вытряхнул воду из сапога:

— Алексей… ты знаешь, что это за место?

— Пока нет.

Он посмотрел на тень джунглей.

— Тогда скажу одно: там живет зверь. Я видел, как он выходил ночью к воде. Большой. Черный.

— Мы тоже встречали, — кивнул я. — Медведь.

— Не такой. Этот выше человека в два раза.

Я внимательно посмотрел в сторону стены огромного непроходимого леса. Похоже, он не шутил.

— И ещё, — продолжил португалец. — Эти острова не обозначены на моих картах. А у меня, поверь, карты есть даже на те места, где Бога никто не видел.

Слова повисли в густом вечернем воздухе. Шумахер сел рядом, укрылся плащом.

— Позволь, Алексей Ильич… завтра расскажу всё. Как нас мотало, как Мендоса вынырнул как черт из бутылки, как мы шли вслепую… Но одно скажу сейчас: нам надо поторопиться. Здесь что-то… неправильное. Я чувствовал ночью, что нас кто-то ведёт.

Мендоса усмехнулся своей фирменной усмешкой, смесью веселья, раздражения и скрытой тревоги:

— Море спасло — земля добьет. Но зато скучно не будет.

Ночь опустилась на архипелаг. Лагуна была тихой. Из истории своего времени я совершенно точно знал, где мы находимся, ведь недаром я был учителем средней школы. А вот знал ли капитан Чириков, в теле которого я находился? — тут необходимо ставить вопрос по-другому. Разумеется, не знал. И показывать свои знания учителя перед офицерами прошедших веков для меня было равносильно провалу. Потому и молчал, не рискуя. А остров между тем дышал таким же тяжелым воздухом, как и за трое суток перед этим. В лесу трещали ветви, где-то далеко, среди темных деревьев, раздавался протяжный, низкий звук — не рык, не вой, но что-то среднее, незнакомое, древнее.

— Ну и напасть… — Савелий, стоявший позади, почесал макушку. Они только что со вторым боцманом Пилюлей распили на двоих почти полбочонка португальского рома, лобызаясь умиленно в объятьях, и увидев, подсели счастливые. — Только шторм пережили, а теперь что, прости господи? Лесс-нное соб-брание? — икнул боцман. — Я заранее говорю: если сюда вылезет ещё один зверь, я уйду на галеон к португальцу, он хоть вино даёт.

Пилюля посмотрел на темную стену леса.

— Вы как хотите… но если медведь вернётся, я ему первый скажу: «Здорово, хозяин, покажи, где тут тропа, а то мы заплутали».

Смех еще не успел отзвенеть, когда на мачте хлопнула трещотка флаг-листа. Поднялся резкий порывистый ветер, принеся с собой запах сырой коры и чего-то еще, едкого, незнакомого. Я оглянулся на темную стену песчаной косы. Ни единого огонька, ни звука.

— Штормится, — заметил Березняк, глядя в небо. — Может, и не сильный, но… место не по мне.

— Паруса не трогаем, — велел я дежурному офицеру. — Пока за отмелью тихо, стоим. Внутри островов не перевернет.

Стеллер прислушивался к темноте, все еще под впечатлением от зверя, который смотрел на нас, как на незваных гостей. В его лице чувствовалось странное предвкушение. Он обожал такие загадки, а я, наоборот, от них уставал. В моем положении каждая загадка могла закончиться слишком реальным погребением под тропической землей.

— Завтра с рассветом снова выйдем в лес, — поделился я мыслями. — Но пойдём шире, вдоль восточной кромки. Мне не нравится звук, который прогнал того оленя.

— Мне тоже, — ухмыльнулся Савелий, ковыряя в ухе. — Такой скрежет… у меня по спине холодок, как будто кто-то по ножу провёл. Только кто? Великаны местные? Пилюля, ты веришь в великанов?

— Ты бы меньше слушал свои страшилки, — хмыкнул второй боцман с «Надежды».

— Да не страшилки! — Савелий ткнул трубкой в сторону острова. — Там что-то есть. Я нутром чую. Вот увидишь сам, когда завтра твои штаны помокреют. Пока ты там в море плескался, я тут охоту на медведя устроил.

— Чуть не сбежал, — пояснил Нарышкин, подмигнув второму боцману.

Оба расхохотались, а я тем временем задержал взгляд на темнеющей стене леса. Ветер усилился еще на пол-узла. Сидор Фадеевич, мой старший помощник еще со времен Беринга, оставшийся в четвертой фактории, в таких условиях уже бы бегал по палубе, проверяя все подряд, а теперь его не было рядом. И впервые за все эти два года я ощутил, как остро мне его не хватает. Он бы сказал что-то спокойное, основательное, и сразу бы стало легче.

— Отбой по вахтам, — передал я через сигнальщика. — Дежурным глаз не спускать с береговой линии.

Команда разошлась. На палубе стало тише, только фонари поскрипывали в связках. Тени от снастей вытягивались через доски, дрожали от ветра. Шумахер отправился к Мендосе на галеон отыгрывать в карты свой проигрыш в виде бочки рома. В старых факториях остались Климович, Фомин, Орлов. Где-то у берегов Аляски носило моего прежнего соратника Гвоздева. Головин с Копыловым остались в форте, который мы покинули три недели назад. Сейчас со мной из прежней братии находились только Шумахер, Пилюля, Нарышкин, Стеллер, Березняк, да еще мой славный боцман Савелий. Другие офицеры были уже из новых присланных партий Петербургского Адмиралтейства. Э-эх, друзья соратники мои… — вырвался тихий стон горечи. Беринг, Пономарёв… Гвоздев… Где вы? Где ты, милая «дочь солнца»? Где ты, Анга, где ты, Анита — первые девушки-поселенки? Где ты моя Евдокия, оставшаяся в столице? (… точнее, если посудить, не моя, а настоящего Чирикова). Я задержался у борта, вглядываясь в лагуну. Казалось, в глубине воды вспыхивают слабые, очень тусклые огни. Фосфоресценция? Или что-то живое? Сложно судить в такой темноте.

Подошел Стеллер. Он всегда подходил тихо.

— Слушай, Ильич… если мы вправду попали на новый архипелаг, не отмеченный ни на одной карте, то это, хм… открытие века.

— Открытие, это когда оно безопасно, Георг, — откликнулся я. — А пока у нас риск здесь остаться безвестными. Чувствуешь атмосферу? Она тут не та. Даже птицы молчат.

Он кивнул, глядя на темные силуэты экзотических пальм:

— Да. Молчание давит. Это редкое ощущение. Как перед бурей.

— Или перед чьей-нибудь встречей, — добавил я.

Мы оба задумались. Сколько у нас уже таких встреч было? И с британцами, и с испанцами… Я-то знал из географических карт своего времени, где мы сейчас находились, но не показывал вида, справедливо полагая, что этими знаниями я выдам себя с головой, ведь ни один мореплаватель этого века не мог еще знать этих земель, а тем более Чириков, русский первооткрыватель, впервые ступивший на эти, неведомые никому, острова. На ум почему-то сразу пришел француз Дюваль. А он-то, черт возьми, где сейчас обитает? Надо бы не забыть расспросить завтра Мендосу — вдруг где-то встречал в чужих водах?

В лагуне хлопнуло, будто кто-то по воде шлепнул гигантской ладонью. Матросы на баке обернулись.

— Рыба, — произнес Стеллер, хотя уверенности в его голосе не было.

— Рыба, — повторил я. — Ложитесь. Завтра многое узнаем из разведки.

— Ага. А помнишь, Лексеич, как мы видели ту огромную тень под кормой? Не акулу, не кита, не рыбину.

— Помню. Пугаешься, боцман?

— Господи помилуй, — перекрестился тот. — Мне ли чураться морского дьявола? Шутить изволишь, капитан?

— Да? А чего ж ты тогда обыкновенного медведя тут испугался?

— Так он же… как его там… он же не обыкновенный. Я таких у себя в Архангельске не видывал.

— Вот-вот, — думая о чем-то своем, поддакнул я. —

Стеллер вот говорит, что тоже не видывал. Ладно, друг мой, иди спать. Завтра разведка покажет.

И как в воду глядел…

Глава 4

Ночь на корабле прошла тревожно. Я просыпался несколько раз, слушая, как скрипит такелаж, как шуршит о покосившийся борт ленивая вода. В какой-то момент показалось, что кто-то царапает днище, настолько отчетливо, что пришлось сесть, зажав нож рукоятью вниз. Но звуки исчезли. Может, галька, сдвигаемая течением… а может, та самая огромная тень, о которой почему-то вспомнил Савелий. Два корабля Шумахера с Мендосой, уже расцепленные, стояли в темноте, мерно покачиваясь на ряби лагуны.

С первыми лучами солнца мы снова сошли на берег. Слева, среди кустов, разведка заметила странные следы, вроде бы не звериные, но и не человеческие. Глубокие, вытянутые. При ближайшем рассмотрении, как оказалось, это были вовсе и не следы, а вдавленные в грунт углубления треугольной формы. Три, четыре, целая дорожка.

Присев на корточки, Стеллер провел пальцами по краю вдавленной каемки:

— Не природное.

— А чьё? — спросил Савелий. — Нога? Лапа? Палка?

— Должно быть что-то… тяжёлое, — ответил исследователь. — Очень тяжелое.

— Вот я же говорил вчера Лексеичу: великаны!

— Великану незачем прятаться в кустах, — мотнул Пилюля головой. — Без меня вчера ром лакал, что ли?

Я шагнул дальше по тропе, ощущая, как почва под ногами поддается мягче обычного. Влажность повысилась, туман не поднимался с земли, а наоборот, стекал сверху, деревья стояли высокие, гладкие, местами с наростами, заменив в этом участке джунглей широкие пальмы. И тишина. Настолько плотная, что было слышно дыхание каждого из нас.

— Там, — показал Стеллер, тыкая палкой вправо. — Видите? Что-то висит.

Между двух стволов, прямо с веток, свисал похожий на кокон клубок из сплетенных волокон, которые вблизи оказались толстыми, жесткими, непривычно темными на вид. По краям просматривались засохшие следы чего-то, что выглядело как остатки хитина.

— Природа шуткует, — пробормотал Савелий, хотя по его бровям было видно, что шуточки ему явно не нравятся.

— Не трогаем, — приказал я. — Обойдем.

Матросы сделали несколько шагов назад, когда тропа вдруг разошлась на две отдельные извилины: одна вела к восточному выступу, другая шла глубже, туда, где деревья сходились высоким куполом. Из-под деревьев тянуло еще более тяжелым запахом. Я выбрал правую, более широкую, но не успел пройти и двадцати шагов, как позади послышался резкий металлический хруст, причем, не просто скрип, что мы слышали вчера, а совершенно непонятный мне звук. Гораздо ближе. Гораздо отчетливее.

— Капитан… — выдохнул Нарышкин.

Я обернулся. Тропа позади была пуста, но ощущение, что кто-то стоит там, следя за нами, теперь не уходило. Даже Березняк, обычно спокойный как камень, сжал рукоять мушкета.

— Мы не одни, — сказал я. — И тот, кто здесь прячется, наблюдает за нами.

Стеллер напрягся:

— Думаешь, нас ведут?

— Скорее, прощупывают.

— Это как?

— На страх. На надёжность.

Глаза доктора блестели от нетерпения — натура исследователя брала свое. Савелий, напротив, был собран, обшаривая внимательным взглядом окружавшие заросли: он уже не относился к месту как к очередной красивой бухте, а чувствовал возникшую буквально ниоткуда угрозу. Березняк проверил огниво и патроны, Пилюля оттянул затвор мушкета. И, сказать по чести, положа руку на сердце, это чувство я с ними сейчас разделял.

— Не зверь, — определил Пилюля на слух. — Слишком ровно. Да и зверь не двигается по прямой, как по натянутой верёвке.

— Люди?

Я присел, коснувшись ладонью земли. Почва была влажной не только от ночи, потому что след оставили недавно. Сразу вспомнилась фраза Мендосы о месте, которого нет ни на одной карте.

— Возможно и люди. Но вопрос не в том, люди ли это. Вопрос, чьи они.

Матросы пошли по следу, тщательно всматриваясь в каждый куст. Лес становился плотнее, но тропа — если это была тропа — не исчезала. Слева слышался шум воды, хотя источник мы так и не могли разглядеть: густые побеги перекрывали весь угол обзора. Ветки с лианами путались под ногами, звуки глохли так быстро, как если бы лес поглощал их своим едино-цельным организмом.

Через полчаса разведчики, идущие первыми, вышли на небольшую прогалину. Она была неправильной формы, в центре темнело какое-то непонятное пятно земли. Не кострище, не яма, а углубление, тщательно замаскированное листьями. Я попросил Савелия расчистить. Под листьями оказалась деревянная крышка, подогнанная под уровень земли. Аккуратная, с металлическими скобами, не ржавыми — значит, изготовлена недавно. Сердце у меня стукнуло сильнее. Металл на этом острове, как можно было догадаться, абсолютно не роскошь, а признак чьей-то цивилизации.

— Вот это находочка, — прошептал Нарышкин.

— Назад? — спросил Березняк, хотя сам понимал, что мы не уйдем.

— Открываем, — велел я матросам.

Двое ухватились, поддели крышку кинжалом, которая поддалась с неохотой. В нос ударил сухой технический запах — не прелый, не лесной — запах работы, запах людей. Сразу вспомнилось из уроков истории, как подобный люк с подвалом обнаружили спасательные экспедиции, отправленные в Антарктику на поиски полярника Роберта Скотта. Там тоже нашли подземный колодец, вмурованный в вечную мерзлоту. Но это ещё только предстоит в реальной истории, а тут, перед нами, в альтернативном витке эволюции, куда я попал, находился сейчас неизвестный тайник, под крышкой которого оказался лаз. Внизу темнота, но не полная. Где-то глубже мерцал слабый блеск едва уловимого света, теплый, причем, не природный — я определил это сразу.

И тут позади нас раздался хруст ветки…

Все разом обернулись. С рыжеватой бородой, широкими плечами, в темной рубахе грубого сукна на тропе стоял человек с ружьем в руках. Дульный срез был направлен вниз. Взгляд был внимательный, изучающий, не испуганный., не враждебный, а скорее настороженный, точно слишком давно ждал гостей. Незнакомец заговорил с заметным акцентом, и я сразу узнал этот тембр: язык фронтира североамериканских колоний, смесь разных земель.

— Вы не напоминаете тех, кого я ожидал, — сказал он. — Но раз уж пришли… Значит, придётся говорить.

Я шагнул вперед, стараясь держаться спокойно.

— Кто вы и чьи земли охраняете?

Он усмехнулся одними губами.

— А это хороший вопрос, капитан. Вы ведь капитан, как я понял, судя по форме? Очень хороший вопрос. И ответ на него решит, вернётесь ли вы к своему кораблю или…

— Или что? — угрожающе выпятил грудь Савелий.

— Или нет…

Человек держал ружье уверенно, без лишней бравады. Так держат оружие те, кто привык полагаться только на себя: палец не на спуске — знак хороший. Но и расслабляться не стоило.

— Или нет… — повторил он, глядя мимо меня, оценивая расстановку, количество людей, оружие, расстояние до кустов.

Я сделал еще шаг, показав пустые ладони.

— Мы не враги. Мы моряки. Шторм оторвал нас от курса, а здесь высадились для воды и осмотра. Если это чьи-то угодья, то скажи прямо.

Он хмыкнул.

— Угодья… — слово явно показалось ему забавным. — Скажем так: мы тут живём. А вы первые люди за год, которые вышли из моря, а не из леса.

— Мы из моря, — подтвердил я. — И туда же вернёмся. Два корабля стоят в лагуне. Русские. Ещё один португальский.

При слове «русские» он едва заметно расслабился, но виду не подал.

— А я думал, вы испанцы. Или французы. Эти обычно лезут без спроса и стреляют раньше, чем здороваются.

— Французы, да, — фыркнул, успокоившись, Савелий. — Эти черти любят сначала стрельнуть, а потом ужо объяснять, что так вышло нечаянно.

Незнакомец перевел взгляд на боцмана.

— Значит, вы не французы. Это хорошо. Их тут не любят.

— А кого тут любят? — спросил Нарышкин.

— Никого, — ответил он честно. — Потому и живы.

Я протянул руку.

— Алексей Чириков. Капитан корабля «Святой Николай».

— Томас Блейк, — ответил он после короткой паузы. — Раньше охотник и проводник, теперь… — он обвел взглядом лес, — теперь островитянин поневоле.

— Один?

— Было восемнадцать. Остались шестеро. Повезло, если это можно назвать везением, — сказал он без тени шутки. — Корабль разбило о рифы с южной стороны. Ушли вплавь. Остальное море забрало.

— Давно? — вмешался Стеллер.

— Год с хвостом. Счёт дням давно потеряли.

— И вы здесь… выжили? — глаза Георга загорелись уже профессиональным интересом.

— Живём, — пожал плечами Блейк. — Дичи хватает, воды хватает, зато людей нет. Почти рай, если не считать медведей.

Савелий крякнул.

— Вот с этого и надо было начинать.

— Медведи тут крупные, — продолжил Томас спокойно. — Один особенно. Мы его обходим. Он нас тоже. Пока.

Я уловил это «пока» и запомнил.

— А олени? — неожиданно спросил Стеллер. — Я видел одного огромного.

Блейк глянул на немца внимательно, с новым интересом.

— Значит, и вы заметили. Да. Олени есть. Несколько десятков. Откуда, не знаю. Мы сперва решили, что они приплыли с материка, но… — он качнул головой, — далековато. И слишком их много для случайного размножения. Выходит, олени здесь ещё со времён основания острова, или как там по-научному…

— Любопытно, — пробормотал Стеллер. — Очень любопытно. Откуда, позвольте, тут на островах олени? Это ж ни в какие рамки не лезет. Эволюция не могла бы допустить развития отдельного вида…

— Эй-е-еей! — оборвал врача боцман. — Ты нам, прости господи, сейчас тут лекцию надумал читать? Вот Пилюле и читай, он всегда рад слушать, когда врежет полкружки водки.

Потом к американцу:

— А как мясо?

— Для еды просто удача, — отозвался тот.

Я указал большим пальцем в сторону прогалины.

— Мы нашли ваш люк.

Он даже не удивился.

— Значит, плохо замаскировали. Или вы, русские, смотрите внимательнее, чем большинство моих соотечественников.

— Это колодец? — спросил Березняк.

— Запасник. Сухо, прохладно, можно хранить мясо, порох, железо. Мы не дикари, капитан.

— И следы? — продолжил я. — Треугольные вдавления.

— Наши, — кивнул Томас. — Тащим брёвна на катках. Земля тут мягкая, иначе не протащишь.

— Я же говорил тебе, что не великаны, — толкнул Савелия в бок Пилюля. — А ты всё мокрыми штанами пугал.

Островитянин смотрел на нас уже без напряжения, убрав ружье за плечо.

— Если вы правда пришли с моря и не ищете неприятностей… пойдёмте. Лагерь недалеко. Остальные хотят вас видеть. Особенно после того, как услышали вчера пушечный выстрел.

— Вы нас слышали?

— Здесь всё слышно. Даже то, чего лучше бы не слышать. Медведя, шторм, бурю.

Мы переглянулись.

— Философ, однако, — хмыкнул боцман, подмигнув штурману. Березняк коротко кивнул.

— Веди, — предложил я Томасу.

Тот развернулся и пошел первым, легко, уверенно, как хозяин, для которого этот лес давно стал уютным домом. Мы двинулись следом. Тропа, казавшаяся раньше чужой и враждебной, теперь обрела повороты, обходы, места, где ветви нарочно были отведены в сторону.

— Корабли у вас серьёзные, — бросил Томас через плечо. — Один русский, второй русский, третий… португальский?

— Верно, — ответил я. — Капитана Мендосы.

Он присвистнул.

— Тогда вам повезло. Я его знаю. Видел три года назад. Встречался не с ним лично, а с тем, кого он тогда преследовал.

Я насторожился.

— Кого?

Блейк замедлил шаг, обернулся.

— Француза. Имя Дюваль. Авантюрист, скользкий тип. Они тогда разошлись неохотно, дав в зубы друг другу.

Лес вокруг стал плотнее. «А вот это уже интересно», — промелькнуло у меня.

Пока Томас вел группу, Савелий донимал вопросами.

— А если мы вам не понравимся?

— Тогда бы уже лежали в этой яме. Но вы ещё ходите, — отшучивался тот. — Значит, шанс есть.

Лес неохотно расступался, тропа выглядела теперь настоящей, утоптанной, живой, не звериной. Человеческой. Через четверть часа первые разведчики во главе с новым проводником вышли к небольшой поляне. Мы за ними. Сразу бросились в глаза несколько навесов из парусины и ветвей, кострище, аккуратно сложенные шкуры. У бревна сидели еще пятеро, все с оружием, молча наблюдая за нашим приближением.

— Гости, — обвел нас рукой Блейк. — Русские.

Один из сидящих, высокий, с поседевшими висками, поднялся навстречу.

— Если русские, значит, у вас есть корабли. А если есть корабли — значит, отсюда можно уйти.

— Если море позволит, то уйдём, — поклонился Нарышкин. — Но сначала разберёмся, кто ещё знает об этих островах.

Тот медленно кивнул, протягивая руку.

— Тогда, нам есть о чём поговорить.

Остальные тоже поднялись. В их движениях чувствовалась выучка моряков, а не лесных беглецов. Двое держали кремнёвки, один — старый испанский мушкет с укороченным прикладом, еще у двоих висели пистолеты, потертые, зато и ухоженные.

— И вы… жили здесь больше года? — не удержался Стеллер.

— Не просто жили, — хмыкнул седой. — Приспособились.

Лагерь был прост до разумности. Навесы стояли против ветра, кострище было утоплено в землю, дым уходил низко, не выдавая стоянку со стороны моря, в траве и лианах виднелась аккуратно вырытая яма, прикрытая досками. Запасы сушеного мяса, связки трав, несколько бочек, явно перетянутых с разбитого судна. Никакой дикости. Работа, порядок.

— Местных нет, — продолжил Блейк, заметив взгляд Стеллера. — Мы искали. Дальние острова тоже прошли. Ни деревень, ни лодок. Только зверьё.

Разговор шел осторожный, нащупывающий. Как потом выяснилось, они потерпели крушение на торговом судне из Бостона, шли южнее, сбились с курса, шторм разметал всю команду. Шестерых уцелевших шлюпка вынесла к этим берегам. Карты в хлам, компас тоже. Остались здесь, потому что идти было некуда.

К вечеру мы повели их к лагуне. Когда из-за деревьев показались мачты «Надежды» и «Святого Николая», люди Блейка остановились: один перекрестился по-своему, по-протестантски, другой просто сел на корточки и выдохнул, вытерев рукавом слезы.

— Значит, правда, — сказал седой. — Уйдём.

— Если захотите, — ответил я. — Но сначала разговоры и ужин.

На борту галеона Мендосы уже горели фонари. Португалец встретил гостей как старых знакомых: шумно, широко, с вином, громким смехом. К вечеру палуба наполнилась голосами. Люди ели, пили, переговаривались, напряжение уходило. Когда стало темнее, Мендоса отозвал меня в сторону.

— Ты спрашивал про французов, — сказал он тихо. — Я видел Дюваля не только тогда, когда поведал тебе этот Томас, а еще раз, три месяца назад. Но я тебе говорил об этом при встрече. У берегов, где даже испанцы не любят показываться.

— А Блейк сказал, что видел тебя три года назад, идя на шхуне из Макао.

— Я о чём и толкую. Всё верно он говорит. Тогда у нас с французом была первая встреча, я тебе сообщал о ней. А вот недавно, перед тем как подцепил твоего Шумахера после шторма, случилась вторая встреча. Обе оказались плачевными.

— Для кого?

— Для него, разумеется. Обижаешь, Алексей Ильич. Мне французов, что горох щёлкать. Ты же с ним встречался. Помнишь, как я помог?

— Как не помнить? Мы ведь тогда с тобой и познакомились. Ты у нас, Мендоса, как ангел-хранитель. То мне помогаешь, то Андрею Карловичу. Возникаешь ниоткуда, пропадаешь в никуда.

— Я вольная птица его Величества португальского короля, капитан. Хожу, где хочу, ем что дают. Но сейчас не об этом. Дюваль…

— Я понял. Одного видел?

— С ним был русский, — прищурился португалец. — По имени Гвоздев. Или Гвоздин. Упрямый тип.

Слова легли как тяжелым молотом на поникшие плечи. Я молчал. Гвоздев! Михаил Спиридонович, сподвижник, первопроходец, соратник Беринга, мой бывший друг, наконец — и с Дювалем? С этим пропащим пиратом?

— Они что-то искали, — продолжил Мендоса. — Не золото, не меха, и даже не местных женщин. Тогда что? Карты? А ведь оба очень спешили.

Я печально посмотрел на темную воду лагуны, где отражались огни трех кораблей. На душе стало скверно. Гвоздев, мой старый помощник, о котором я вспоминал почти все эти месяцы. Выходит, что? Спутался с авантюристом-французом, который похищал местных женщин? Это ведь его мы тогда спугнули с берегов Калифорнии, когда впервые прибыли в те воды. И теперь Гвоздев, вероятно, отбывший из Петербурга в новую экспедицию на корабле «Слава России» — он что? Заодно с прожженным аферистом?

Мда-а… Невеселые мысли.

Мы еще немного постояли, каждый думая о своем. Ночь над лагуной опускалась плотная, теплая, пахла солью и дымом. Где-то на берегу плеснула рыба, и этот простой звук вдруг вернул ощущение нормальности — будто мы не на краю карты, а всего лишь на очередной стоянке долгого пути.

— Француз и русский… — тихо буркнул Савелий за моей спиной. — Хорошая компания, якорь им в душу. Прямо как на ярмарке.

Глава 5

Француз опаснее, — ответил я, не оборачиваясь. — А Гвоздев непредсказуем. Особенно если его туда занесло не случайно.

— Они не просто ходили вдоль берегов, — добавил Мендоса. — По словам поселенцев Дюваль расспрашивал о течениях, о туманах, о местах, где корабли будто бы исчезают. И очень внимательно слушал.

— А Гвоздев? — спросил Стеллер.

— Смотрел. Больше молчал. Такие, знаешь, обычно уже всё решили.

Поздно к ночи мы разошлись. Гостей пригласили к «Надежде», наши отправились каждый к своему месту. Я долго не ложился, сидел на корме «Святого Николая», слушая, как поскрипывают снасти. В голове выстраивалась картина, и она мне не нравилась: Дюваль, карты, спешка, эти острова, которых нет ни у кого. Слишком много совпадений. Мой старый помощник, ходивший еще под флагом Беринга…

Так и уснул с невеселыми мыслями.

А под утро пришел Блейк с кружкой горячего отвара.

— Я подумал, капитан, что лучше говорить прямо. Мы не просто хотим уйти отсюда. Мы хотим уйти так, чтобы сюда больше никто не пришёл. Понимаешь? Случайно. Такие острова, почти рай, не занесенный на карту… Пусть о них знают только мы, русские и португалец.

— Это невозможно, Томас.

— Возможно. Если знать, что именно ищут другие. Хотя…

Он запнулся.

— Я вам покажу. Дюваль, очевидно, тут тоже высаживался.

Я посмотрел на него вопросительным взглядом, отчего вверх поползли брови. Вероятно, при первичном знакомстве он не хотел делиться такой информацией, а сейчас, переночевав в кругу уютных людей, решил поделиться, в общем-то, ничем не рискуя перед русским капитаном. В свете раннего рассвета он выглядел старше, чем вечером. Моряк, переживший слишком много штормов, слишком много одиноких мыслей, а еще больше выживаний за тот год, что они провели в изоляции от всего мира. Но этих хотя бы было шестеро, усмехнулся я про себя — в отличии от Робинзона.

— Когда мы видели французский корабль, — продолжил Блейк, —он не заходил в лагуны, держался снаружи. Но шлюпки ходили. И люди высаживались. Они что-то искали.

— И ты молчал, не к ночи будь сказано? — спросил Савелий, появляясь рядом. Он всегда появлялся ниоткуда. От него было не скрыться.

— Мы выживали, — пожал плечами Блейк. — Это иногда важнее разговоров.

Я вздохнул. Картина становилась яснее и оттого тревожнее.

— Хорошо, — сказал я. — Мы уже встречались с Дювалем. Знаешь, что он искал? Точнее, кого?

— Предполагаю.

— Женщин. Обычных туземных женщин, Томас. За этим занятием мы его и застали два года назад. А Мендоса встретил его вообще, считай, что недавно.

— Я так и думал. Женщины. Но тут, на островах, нет населения.

— Не важно. Пошёл дальше.

— Да. Я вам покажу, где мы видели их вещи.

— Хорошо. Тогда так. Сегодня днём вы покажете всё, что знаете, а потом будем решать, кто и куда идёт дальше.

Блейк протянул руку.

— Справедливо.

В этот момент из-за мыса вышло солнце, и лагуна вспыхнула светом. В бухте были пришвартованы три корабля, кругом простиралась тихая вода, с матросами знакомились люди, которым еще вчера некуда было идти. И где-то там, за горизонтом, прощупывали территории Дюваль с Гвоздевым, уверенные, что играют в одиночку.

Я невольно улыбнулся. Ошибки такого рода иногда стоят очень дорого.

К полудню мы вышли из лагуны. Не все корабли — только «Святой Николай» и одна из шлюпок Мендосы. «Надежду» оставили под прикрытием берега с Шумахером: лишний раз «засвечивать» эти райские острова не хотелось. Оба капитана предпочли резаться в карты. Ветер держался ровный, с северо-запада, туман полз полосами, как будто море само пыталось что-то скрыть. Блейк стоял у борта, указывая направление.

— Там. За тем хребтом мы и разбились. А когда выплыли вшестером, стали находить на берегу французские вещи. Судя по ним, французы высадились дважды, а возвращались уже другими.

— Каким это макаром «другими»? — переспросил Савелий.

— Спешащими, — уточнил Блейк. — И злыми. Бросали всё, что было не нужно. А мы потом пользовались этим почти год. Откуда, думаете, у нас в лагере было столько французских мисок, ложек, прочей посуды?

— А я и не заметил, — пришлось мне признаться. — Думал, с вашей разбитой шхуны.

Миновав проливы, шли осторожно, без парусов, на веслах, огибая острова. Берега некоторых были изрезаны каменистыми россыпями, с узкими проходами, в которых течение рвало лодку из рук. Несколько раз приходилось брать багры, отталкиваться от скал.

— Место нехорошее, — пробормотал один из матросов. — Тут и без французов пропасть можно.

Когда показалась нужная бухта, я понял, почему Дюваль заинтересовался именно ею. Вход был узким, с моря почти незаметным, а внутри глубокая вода и естественный каменный уступ, созданный под причал, казалось, самой природой. На берегу следы. Старые, но не слишком. Протертая трава, вбитые клинья, остатки костра.

— Здесь, — показал Блейк рукой. — Они ставили лагерь.

Мы высадились. Люди разошлись цепью, Стеллер сразу ушел к камням, где между щелями росли редкие травы — его интересы были неизменны. Савелий с двумя матросами осматривал берег. Я прошел дальше, где скалы образовывали идеальный полукруг, и почти сразу увидел то, что искал: свежий надрез на камне. Неслучайный. Знак. Примитивный, но понятный любому, кто знаком с картографией — ориентир.

— Французы, — поделился вслух Березняк.

— И русский, — добавил Савелий, присев рядом. — Наши черти тоже так любят оставлять метки. Чтоб потом вернуться.

Не успели мы продолжить, как с воды донесся короткий, резкий свист, означавший предупреждение.

— Назад! — крикнул Нарышкин.

Из-за выступа скалы выскочили три неразборчивые тени. Быстро, слаженно. Не дикари, не моряки. Разведка. Первый почти сразу выстрелил, но пуля ушла выше, ударила в камень, осколки посекли воздух.

— Ложи-ись!

Матросы рухнули за валуны. Савелий ответил коротким, точно нацеленным выстрелом. Один из нападавших вскрикнул, повалившись в кусты. Остальные отступили, прикрываясь. Перестрелка длилась недолго. Эти трое, вероятно, не стремились к бою, просто проверяли, а когда поняли, что нарвались не на случайных людей, исчезли также быстро, как появились.

— Уходят к югу, — сообщил матрос с наблюдательного пункта. — По камням. Знают тропы.

Я выпрямился, чувствуя, как в груди нарастает знакомое напряжение. Теперь все окончательно стало серьезно. Если здесь есть такие люди, готовые стрелять без разбора, даже не поинтересовавшись, кто перед ними — значит, Дюваль уже успел пустить корни.

— Возвращаемся на корабли, — приказал я. — Быстро. И готовимся.

На обратном пути море начало меняться, усилился ветер, сгустился туман, видимость упала почти до нуля. Шлюпку Мендосы бросало, весла скользили. Один раз нас на «Святом Николае» едва не вынесло на подводные камни — спасло только то, что Березняк вовремя крикнул.

Когда мы, наконец, вошли в лагуну, нас уже ждали. На палубах стояли озабоченные люди, оружие было наготове. Матросы Шумахера поспешили обменяться новостями с нашей разведкой.

— С севера дым, — сообщил Мендоса, едва мы поднялись на борт. — Не наш. И не случайный. Хорошо, Андрей Карлович вовремя мне проиграл, а то бы и не заметили.

Я посмотрел туда, куда он указывал. Над горизонтом, едва заметно, тянулась темная полоса.

— Значит, они тоже не теряют времени.

В этот момент с «Надежды» подали сигнал. Короткий, тревожный.

— Корабль, — крикнул вахтенный. — Мачты!

Я почувствовал, как лагуна вдруг стала тесной, слишком тихой, слишком удобной для засады.

— По местам!

Похоже, игра началась быстрее, чем мы рассчитывали. Сначала показались верхушки мачт, тени, призраки, затем корпус. Судно шло медленно, осторожно нащупывая дорогу. Не французский фрегат и не торговец, а средних размеров, с низкой посадкой, без флагов, но почему-то он мне напомнил в этих узких водах британский флагман 1-го ранга «Виктори», которому еще предстоит окружить себя легендарным ореолом славы в Семилетней войне, а позже и в Трафальгарском сражении.

— Разведчик, — определил Шумахер. — Или приманка.

— И то и другое, Андрей Карлович.

Оба мы знали, что флагов в таких случаях никто из пиратов не поднимает. Пушки стояли прикрытые, люди застыли у бортов, наблюдая в амбразуры за приближением неприятеля. Если это был Дюваль, то он должен был поверить, что пришел первым. Или, по крайней мере, что здесь пусто.

Судно приблизилось настолько, что в тумане стали различимы люди на палубе. Надпись на корме была выведена золотой краской: «Слава России». Именно этот шлюп, спущенный на воду уже после нашего отплытия из Петербурга, должен был нагнать нас в Атлантике зимой прошлого года. Выходит, запоздал, да еще и капитан поменялся. А он как раз вышел сейчас к форштевню, поднял подзорную трубу, которую я узнал раньше, чем лицо. Эту трубу я подарил однажды своему, тогда еще близкому в доверии помощнику.

— Гвоздев, едрит его за воротник, — тихо прошептал Савелий.

Тот словно почувствовал взгляд, опустил трубу и замер. Потом медленно улыбнулся — даже отсюда это было видно.

— Черт бы его побрал, — пробормотал Мендоса. — Он нас видит?

— Он нас узнал, — сказал я. — А это хуже.

Судно остановилось. Ни попытки уйти, ни сигнала тревоги, ни паники — ничего этого не было. Спустя полчаса, когда с носа бросили якорь, с борта донесся голос, усиленный медной трубой:

— Капитан Чириков! — прозвучало четко, по-русски. — Мирное море сегодня. Не находите?

Я шагнул к борту.

— Море всегда мирное, пока в него не лезут с дурными намерениями.

Пауза затянулась. Судно не приближалось и не уходило, закрепившись на якоре.

— Я пришёл предупредить, — крикнул с борта Гвоздев. — Француз рядом. И он не любит гостей.

— Особенно незваных, — сказал я. — А вы с ним?

Ответ прозвучал после короткого молчания.

— Пока да. Но это вопрос удобства.

— Значит, торг? — в ответ крикнул Савелий.

— Разговор, — поправил Гвоздев. — И лучше сейчас, чем когда в ход пойдут пушки.

Я посмотрел на его судно, на людей у борта, на слишком спокойные движения.

— Тогда говорите, — сказал я. — Помнится, Михаил Спиридонович, при Беринге вы были его помощником. Потом ходили со мной. Что изменилось в вас после Петербурга? Что именно вы предлагаете?

Гвоздев наклонился к лееру.

— Обмен, Алексей Ильич. Ваше присутствие здесь — на мое молчание о том, что вы уже нашли.

Хм… Пришлось немного подумать. Во мне вроде бы проснулся учитель моего времени в теле Чирикова. Из своих методических пособий я знал, что представляют собой этот крохотный райский архипелаг, даже в моем времени не всегда заносимый на карты у берегов Калифорнии. Но сейчас-то, в восемнадцатом веке, эти острова еще не были известны. Поэтому ответил не сразу, а дал туману время снова сомкнуться между нашими шхунами.

— Вы плохо начинаете встречу, Михаил Спиридонович, — сказал я наконец. — Мы ничего не нашли. Мы лишь пришли туда, куда вы уже опоздали.

— Не обольщайтесь, — спокойно ответил Гвоздев. — Я редко опаздываю. Я просто иду другим путём.

— С французом под руку? — вмешался Нарышкин. — Славный выбор. Надёжный, как гнилая доска.

На чужом судне кто-то усмехнулся, но Гвоздев поднял ладонь: там сразу стало тихо. Шумахер наблюдал за нами со своего корабля, Мендоса со своего, предпочитая не вмешиваться.

— Дюваль, это мой инструмент, — спускаясь по трапу, продолжил бывший помощник, оказавшийся здесь явно по делу, а не случайным образом. — Неприятный, но полезный. Он знает людей, порты и умеет задавать вопросы там, где за них стреляют. А вы, Алексей Ильич, умеете делать другое.

— Например?

— Вы умеете оказываться первыми там, где по всем расчётам вас быть не должно.

Слова были сказаны без нажима, почти уважительно. От этого стало только хуже.

— Если вы пришли торговаться, — не поддался я лести, — то начинайте с цены. Пока я вижу лишь угрозу, прикрытую вежливостью.

Гвоздев вздохнул.

— Цена простая. Я не говорю Дювалю о ваших кораблях, не говорю, сколько вас, не говорю, что у вас есть проводники и люди, живущие здесь больше года. А взамен вы позволяете нам закончить поиски и уйти.

— А потом вернуться? — не выдержав, спросил со своего борта Мендоса.

Гвоздев повернул голову в его сторону.

— Потом, капитан, все всегда возвращаются. Вопрос лишь, кто и с чем. А вы, я вижу, променяли португальскую корону на русскую дружбу?

— И с вами бы дружил, но это как скажет сеньор Чириков.

Я почувствовал, как за спиной напряглись люди. Лагуна снова стала слишком маленькой для всех здесь собравшихся.

— Вы уверены, господин Гвоздев, — сказал я медленно, — что это вы здесь диктуете условия?

Он усмехнулся, но в голосе появилась сталь.

— Я уверен в другом, что, если вы скажете «нет», то через сутки француз будет знать о вас всё. И тогда он придёт не говорить, а сразу стрелять.

Я наклонился вперед, упершись ладонями в борт.

— А если «да»?

Гвоздев посмотрел прямо на меня.

— Тогда у вас будет время. Немного. Но иногда и этого достаточно.

Туман между кораблями дрогнул, как если бы море задержало дыхание.

— Ну так что, Алексей Ильич, — произнес он. — Вы готовы дать мне это время… или…

— Или что? — как всегда выпятил колесом грудь Савелий.

— Или предпочитаете проверить, кто из нас ошибся?

Наступила пауза. Надо было подумать.

— Время… — повторил я. — Вы всегда умели красиво называть риск.

— А вы всегда умели его считать, — ответил Гвоздев. — Потому и живы.

Он сделал знак, и его судно медленно двинулось вперед, выходя из тумана. Теперь уже было видно название не на корме, а на правом борте — «Слава России». Белые буквы, аккуратно выведенные с позолотой. Шхуна выглядела ухоженной, новой, крепкой на взгляд.

— Подойдем ближе, — сказал он в рупор. — Без пушек, без флагов. Поговорим, как раньше. Если не понравится, то разойдемся.

Я спустился к нему по трапу и теперь мы стояли друг против друга: он с двумя офицерами, я с Нарышкиным. Березняк был в качестве буфера. Савелий за спиной хмыкнул:

— А если понравится?

— Тогда, боцман, — спокойно ответил Гвоздев, — у нас появится общий враг. А это иногда полезнее дружбы.

Я махнул рукой.

— Входите. Медленно. И без глупостей.

Шхуна подошла к краю лагуны.

— Приглашаю к себе, — поклонился бывший помощник.

Оставив делегацию на берегу, мы поднялись следом за ним. На палубе «Славы России» пахло смолой, мокрым деревом и типографской краской — запах, который я сначала не почувствовал, но потом он ударил неожиданно сильно, как воспоминание из другой жизни.

— Петербург, — сказал Гвоздев, заметив мой взгляд. — Газеты. Свежие… ну, относительно свежие. Для этих вод почти вчерашние. — Он кивнул на сверток у штурманской рубки, аккуратно перевязанный бечевкой. — Если желаете, можете раздать команде, пусть ознакомятся с новостями.

— Потом, — отмахнулся я, хотя, признаться честно, очень хотелось узнать разные столичные слухи. — Сначала наш договор.

Гвоздев усмехнулся.

— Всё тот же. Ну, ладно.

Оперся о фальшборт.

— Я не с Дювалем, Алексей Ильич. Я рядом с ним. Это разные вещи. Он думает, что использует меня, а я просто позволяю ему так думать.

— Зачем? — коротко спросил Нарышкин.

— Потому что он знает слишком много грязных ходов и слишком мало понимает, куда лезет. А такие люди либо погибают быстро, либо тянут за собой других. Я предпочел второй вариант… с поводком.

Березняк с Савелием внимательно смотрели на него, не перебивая, заодно краем глаза отмечая любую мелочь на палубе: сколько рей, сколько пушек, матросов.

— И что он ищет? — спросил я.

— То же, что и вы, — сказал Гвоздев. — Только с другой стороны. Карты, которых нет, места, о которых лучше молчать, и проходы, которые можно закрыть… или продать.

— Как продали вы?

— Ну, отчего же. Если вы про золото, что я вывез от Беринга в Петербург, то это были лишь образцы.

— Мы с Витусом посылали вас не торговаться, а представить отчет Адмиралтейству. Вместо этого вы покинули их кабинет уже в качестве нового капитана. И вы считаете это не предательством?

— Откуда у вас такие сведения?

— Они у нас ещё с прошлого года, когда ваш бот «Слава России» должен был нагнать нас в Атлантике. Вместо этого, спустя больше года вы здесь. И неизвестно под каким флагом.

Глава 6

Он помолчал, взвешивая мои слова.

— Вы ошибаетесь, Алексей Ильич. В Петербурге сейчас шумно. Я не менял золото Аляски на ранг капитана с фуражкой. Сами предложили. Канцелярии грызутся, морская коллегия тянет одеяло на себя, купцы шепчутся. Все чувствуют, что за океаном начинается что-то новое, но никто не понимает — что именно. Кроме вас.

И посмотрел прямо на меня.

— Я видел Евдокию, вашу супругу. Год назад, в Зимнем. В кулуарах. Она держалась… достойно. Спрашивала о вас. Не вслух. Там сейчас опасно спрашивать вслух.

Слова легли тяжело, прямо в точку. Сердце заныло.

— Потом. Все мои личные вопросы потом.

— Понимаю, — кивнул Гвоздев. — Тогда коротко. Я на вашей стороне. Не потому что вы правы, а потому что вы думаете дальше горизонта. А Дюваль нет.

Он выпрямился.

— Дайте мне это время, Алексей Ильич, и я помогу вам закрыть эти острова так, что о них забудут. А потом… потом мы посмотрим, кто и с чем вернется.

Я посмотрел на туман, на три корабля в лагуне, на шхуну с именем, которое всё ещё значило для меня слишком много.

— А если я скажу, что верю вам? — спросил я.

Гвоздев улыбнулся — впервые по-настоящему.

— Тогда, капитан, — сказал он, — вы совершите самую опасную ошибку в своей карьере. И самую правильную.

Офицеры переглянулись, скрывая улыбки. Я дал знак Савелию, тот молча кивнул, но остался настороже, как и положено боцману.

— Хорошо, — согласился я. — Вы остаётесь здесь. В лагуну не входить. Мы тоже без резких движений. Сегодня говорим, завтра решаем.

— Разумно, — отозвался Гвоздев. — Я другого и не ждал.

Мы вернулись на «Святой Николай» уже без прежнего напряжения, но и без доверия, поскольку между этими двумя состояниями всегда лежит длинный путь. Туман постепенно редел, лагуна вновь стала похожа на место, где можно было дышать, не мешая друг другу. Этот договор напомнил мне из моего времени фиктивный пакт о ненападении между Молотовым и Риббентропом. Люди смотрели на шхуну «Слава России» исподлобья, с любопытством и скрытой злостью: имя вроде бы и обязывало, а вот прошлое редко отпускало так сразу.

К вечеру Гвоздев прислал ялик. Без охраны. С ним сверток и кожаный тубус.

— Газеты, — сказал он, ступив на палубу. — И письма. Неофициальные. Их можно читать только здесь.

Мы собрались в кают-компании. Мендоса пришел сам, без приглашения, налил вина, сел в угол слушать. Стеллер устроился ближе к свету, Савелий встал у двери, как памятник сомнению. Нарышкин предложил гостю чай. Шумахер, покинув мостик, вошел последним, в то время как Березняк аккуратно разворачивал сверток. Бумага была плотная, слегка пожелтевшая, пахла типографией и дальними дорогами, и я поймал себя на странном чувстве, что эти листы прошли больше миль, чем многие космические ракеты моего времени.

— «Санкт-Петербургские ведомости», — прочитал Березняк. — Весна. С опозданием, однако, смею заметить, без купюр Слушаете, господа? Читаю.

Первая выдержка гласила:

«…По весьма недостоверным сведениям, в Адмиралтейств-коллегии вновь обсуждается вопрос о расширении российских морских предприятий в Восточном океане, с особым вниманием к землям, открытым в прежние годы экспедициями Беринга и его сподвижника Чирикова. Отмечается, что дальнейшее промедление может привести к усилению влияния иных держав в сих отдалённых краях…»

— Читают вас, — выдал ремарку Гвоздев. — И боятся. Особенно те, кто далеки от моря.

Березняк перелистнул. Вторая выдержка была короче и злее:

«…Некоторые купеческие дома выражают недовольство тем, что государственные суда отвлекаются на дальние плавания, не приносящие немедленной выгоды, тогда как промыслы меховые требуют защиты и постоянства. Ходят слухи о возможном пересмотре финансирования океанских экспедиций…»

Мендоса усмехнулся.

— Купцы везде одинаковы, сеньоры. Даже у нас в Португалии при дворе его Величества короля каждый норовит оторвать кусок побольше. Известная всем истина еще с испокон веков. Где купец — там нажива.

— Да, — согласился Гвоздев. — Но именно они сейчас на океанах шепчутся громче всех.

Штурман отложил газету и взял третью, сложенную вчетверо.

«…Сообщается, что французские и испанские морские люди всё чаще замечаются в водах, прилегающих к северо-западным берегам Америки, под разными предлогами — торговыми и исследовательскими. Дипломатические каналы выражают озабоченность, однако прямых поводов к протесту пока не усматривается…»

— Вот это уже ближе к делу, — набил трубку Савелий.

— Это ещё мягко написано, — ответил Гвоздев. — В кулуарах говорят куда прямее. Самому доводилось слыхать, как господина Чирикова обливают помоями.

Березняк, бегло просмотрев остальные новости театров, ярмарок и столичного света, сложил газеты обратно.

— А теперь без печати, — попросил я.

Гвоздев кивнул и вынул из тубуса несколько листов, исписанных неровным почерком.

— Записки. Чужие. Мне их передали, потому что я как бы являюсь третьим игроком. Французские имена здесь часто мелькают. Дюваль тоже. Этот авантюрист действует не по приказу своего правительства. Он действует на опережение.

— Значит, этот пройдоха здесь не случайно показывался, — глянув в иллюминатор каюты, поделился мыслью Шумахер.

— Здесь вообще никто не случайно, Андрей Карлович, — ответил Гвоздев. — Я помню вас еще молодым лейтенантом при Беринге. А случайность… хм. Кроме, может быть, меня. И то, весьма спорно.

Ночью я долго не мог уснуть. Открыл свой дневник, старый, потертый, с переплетом, который пережил больше штормов, чем многие матросы.

Запись сам легла в строчки:

«…День выдался тяжелый. Встретил Гвоздева — жив, умен, опасен. Принёс вести с Большой земли, от которых становится тесно в груди. Петербург далеко, но дышит в затылок. Дюваль близко, и это куда опаснее. Чувствую, что острова эти — не просто земля. Узел. Если его не развязать сейчас, позже он станет удавкой…»

Отложив перо, я глянул в иллюминатор. За бортом тихо плескалась вода. Где-то в темноте стояла «Слава России».

Утром мы снова собрались в капитанской каюте. Шумахер, весь печальный и невыспавшийся, на «Надежде» отправился в рейд, проиграв ночью Мендосе в шести партиях преферанса. Гвоздев был спокоен, даже чуть устал, очевидно, сделав выбор в пользу нашего сотрудничества.

— Я остаюсь, — сказал он. — На время. Дювалю скажу, что вы ушли на юг. Или что вас разметал шторм. Он поверит — ему удобно верить.

— А если не поверит? — спросил Березняк.

— Тогда он придёт, — пожал капитан «России» плечами. — Но придёт уже не вслепую. И тут вам понадобится каждый лишний день, а возможно... — он хитро прищурился, — а возможно и моя помощь.

Я посмотрел на карту, на пустые места, где еще вчера не было ничего, а сегодня уже матросы ставили хижины.

— Значит, так и будет, — решил я. — Время наше оружие. Пока оно у нас есть, господа.

Гвоздев усмехнулся.

— Вот видите, Алексей Ильич. Мы снова говорим на одном языке.

Я закрыл дневник и поднялся.

— До поры, — сказал я. — А дальше посмотрим, кто из нас окажется прав.

За бортом медленно поднимался туман, и мне отчего-то казалось, что он поднимается не от моря, а от самой земли, не желающей, чтобы ее нашли слишком быстро.

— А в Петербурге? — спросил я. — Если коротко. Что ждать?

Гвоздев помолчал, подбирая слова.

— Давления. Сомнения. Вас будут хвалить вслух и считать про себя выскочкой. Пока вы далеко, вы удобны, а как только станете слишком заметны… — он пожал плечами. — Начнут искать повод.

— Повод всегда найдется, — буркнул Савелий.

— Верно. — Гвоздев посмотрел на меня. — Потому вам нельзя проигрывать здесь. Даже в мелочах.

После совета я снова взялся за дневник.

«…Гвоздев изменился. Или я его раньше не знал. Он говорит мало, но каждое слово, как гиря на весах. Петербург дышит интригами, а здесь, на краю света, всё решается проще: кто первый понял, тот и прав. Дюваль близко. Чувствую это так же ясно, как запах шторма…»

К вечеру с «Надежды» пришли новости. Шумахер послал матроса, тот говорил быстро, сбиваясь:

— С запада видели огни. Не рыбацкие. Два… нет… может, три судна. Держатся далеко, но курс сюда.

Мы переглянулись.

— Он проверяет, — озвучил свою мысль Гвоздев. — Сначала смотрит, кто ответит.

— А если ответим? — спросил Мендоса.

— Тогда он поймет, что попал туда, куда нужно. А этот чертяка не промах — сразу начнёт действовать. Сам был свидетелем.

— Свидетелем того, как я его гнал в шею по двум морям сразу? — интеллигентно улыбнулся Мендоса в духе португальского придворного.

В каюте повисла плотная, как перед первым выстрелом, тишина. Я поднялся.

— Ладно, оставим препирательства. Значит, так, господа. Ночью ни огней, ни сигналов — пусть думает, что лагуна пуста. Хижины перенести вглубь леса, костров на берегу не разводить, весла не прятать, спустить только паруса. О выполнении доложить мне лично.

— А если в лагуну войдёт? — спросил Березняк.

Я посмотрел на темную спокойную воду.

— Что ж… Тогда встретим. Но не так, как он ожидает.

Ночь прошла без выстрелов, и это было тревожнее любой канонады. Туман держался низко, плотный, вязкий, будто кто-то нарочно накрыл лагуну серым сукном. Звезд не было, вместо них все небо было затянуто тучами. Даже вода казалась темнее обычного, впитывая свет. Я не спал. Сидел в каюте, перебирая бумаги, которые принес Гвоздев. Не ради новостей, а скорее, ради душевной ностальгии. И хоть газеты были полугодовой давности, это не мешало мне предаваться воспоминаниям о доме.

В одном из листов, отложенных мной отдельно, взгляд зацепился за короткую заметку без подписи:

«…Из Филадельфии получены сведения о намерении некоторых торговых домов расширить свое присутствие в северной части Великого океана, предлагая дружественные соглашения державам, имеющим там владения, с тем дабы совместно противостоять британскому влиянию…»

Я усмехнулся. «Дружественные соглашения». Хорошее слово. Мягкое. Таким обычно прикрывают зубы.

В дневнике появилась новая строка:

«…Америка ещё говорит тихо и вежливо. Просит, улыбается, предлагает дружбу. Но я слишком хорошо знаю, что бывает потом. Сначала фактория. Потом защита торговли. Потом флаг. И каждый раз как будто случайно…»

Под утро пришел Шумахер. Лицо молодого капитана было усталым, однако живой взгляд говорил о бурно проведенной ночи. Видимо, снова отыгрывал в карты свой долг на галеоне Мендосы. Будучи главой экспедиции, я не только не мешал своим офицерам использовать свободное время для хобби, будь то карточные игры, музыка или танцы с местными женщинами — еще там, на прежних факториях — а и всячески поощрял, иначе здесь можно было свихнуться от скуки. Тем более мои офицеры всегда были на месте, ограничивая себя рамками приличия со строгой дисциплиной.

— Видели сигнал, — сказал он вполголоса, как бы извиняясь за мешки под глазами. — Короткий. С запада. Ответа не получили.

— Значит, щупают, — ответил я. — Не французы?

— Нет. Хуже. Купеческий код. Английский, м-мм… тоже нет. Похоже… — он помедлил, подбирая слово, — на американский.

Я кивнул. Картина начинала складываться: не Дюваль, так американские рейдеры.

К рассвету туман начал рваться клочьями, и вместе с ним рвалось прежнее ощущение окраины мира. Слишком много игроков стало шляться тут для глухого угла.

Позже появился Гвоздев, на удивление спокойный, собранный, почти как на парад.

— У Дюваля, видимо, гости, — сказал он, заходя без приветствия. — Не французы. Двое. Говорят про торговлю, но пушки у них не для обмена товарами.

— Откуда такие сведения?

— Рано утром подошла шлюпка с местными рыбаками. Поделились, что их приглашали на борт, посмотреть, сторговаться уловом. Вот и подслушали разговор офицеров. Потом приплыли ко мне — я с ними в прошлом году встречался в других водах. Пока доверяют.

— Ага, теперь ясно, почему не к нам подплыли, черти рыбацкие, — дыхнул трубкой Савелий.

— Из Филадельфии? — спросил я.

Гвоздев чуть улыбнулся.

— А вы, Алексей Ильич, как всегда, смотрите на два хода вперёд. Да, конечно, из Филадельфии. Я как раз там и бывал в прошлом году.

— Потому и не нагнал нас в Атлантике?

Я закрыл дневник, поднимаясь.

— Тогда слушайте внимательно, Михаил Спиридонович. Потому что, если американцы сунутся сюда под видом друзей, — я сделал паузу, — нам придется решить, кого мы не пускаем на Тихий океан первыми. Вы будете вторыми, если вздумаете играть в кошки-мышки.

— А вы уверены, что Петербург вас в этом поддержит?

— Вот это и есть главный вопрос. Вы недавно оттуда, вам виднее. Но, повторюсь — моё мнение неизменно — извольте играть по правилам. Договор есть договор, пусть даже он и не закреплён печатями. Так, как вы поступили с Дювалем, у нас не пройдёт. Уяснили, господин капитан?

Мы вышли на палубу. Утро было обманчиво ясным, лагуна лежала спокойно, как бы выжидая, что же последует дальше. Корабли стояли без огней, как условились вчера с португальцем Мендосой. Даже чайки, казалось, держались в стороне.

— Эмиссары? — спросил Мендоса, подходя ближе. — Купцы или люди с письмами?

— И те и другие, — ответил Гвоздев. — У американцев это часто одно и то же лицо. Сегодня он считает бочки, завтра границы.

— Значит-ца, у них на всё поговорка: «давайте дружить»? — сплюнул табак под ноги Савелий.

— Именно, — подтвердил Гвоздев. — Против Англии, против французов, испанцев, голландцев. Против кого угодно, лишь бы их пустили в дверь.

— Португальцев его Величества короля забыли, — вставил Мендоса.

— И ваши подданные тоже, не сомневайтесь, сеньор. Америка новая молодая нация, поднимающая голову сразу в двух океанах, и им наплевать на другие державы.

Во время этого разговора я предпочитал молчать, не показывая, что из своего века знаю всю подноготную будущих стычек и сражений за эти земли. Внутри уже сложилась знакомая схема — слишком знакомая для человека моего времени, чтобы верить в ее безобидность.

— Они предложат склады, фактории, совместную охрану торговли, — продолжил Гвоздев. — Скажут, что это временно. Что без флага. Что для вас это будет считаться чистой выгодой.

— А потом? — спросил Нарышкин.

— А потом окажется, что без них уже нельзя, — ответил я вместо него. — И что защищать нужно не торговлю, а их интерес.

Мы переглянулись. Даже Мендоса без спора кивнул.

— В Петербурге, — поднял палец Гвоздев, как он это делал еще при Беринге, — есть люди, которым это понравится. Очень понравится, господа. Быстрые деньги, отсутствие войны, новые рынки. Они скажут: зачем держать дальние земли, если можно разделить ответственность?

— Уступить? — переспросил Шумахер.

— Временно, — усмехнулся Гвоздев. — Самое опасное слово в политике.

Я вернулся в каюту и снова раскрыл дневник.

«…Америка протягивает руку. Но не для пожатия, а для замера. Им нужен выход к Тихому океану, и они его возьмут, если не остановить сейчас. Не пушками, так договорами. Не войной, так дружбой…»

К полудню показался небольшой, аккуратный, с чистыми бортами ялик. Двое гребцов, с иголочки одетых в новую, неизвестную нам форму, рубили веслами воду. На носу стоял человек в темном камзоле, без оружия на виду.

— Вот и черти пожаловали, — хмыкнул Савелий. — Вежливые, не к ночи будь сказано.

Я вышел к борту.

— Пусть подходят. Но только сюда, и без флагов.

Ялик причалил. Человек в камзоле поднял голову, улыбнулся открыто, почти по-дружески.

— Капитан Чириков? — спросил он по-английски, с заметным акцентом, какой я слышал еще в своем времени, когда американские туристы посещали наши музеи.

— Он самый.

— Моё имя Джонатан Миллер. Я представляю торговые интересы Северных объединённых штатов Америки. Мы пришли с предложением, которое, уверен, будет вам выгодно.

Я посмотрел на его улыбку, на спокойные глаза, на слишком уверенную осанку человека, который привык, что его слушают.

— Говорите, мистер Миллер, — сказал я. — Только учтите: мы здесь не ищем друзей. Мы ищем сотрудничество.

Он чуть приподнял брови.

— Прекрасное начало для честного разговора, капитан, — ответил он. — Именно честность мы и хотим предложить.

Гвоздев стоял у меня за спиной и молчал, но я чувствовал, что он улыбается. Потому что игра, о которой он предупреждал, уже начиналась.

— Честность, — повторил я, как бы пробуя слово на вкус. — В тысяча семьсот сорок девятом году это редкий товар, мистер Миллер. Особенно на океанских окраинах близ Калифорнии.

Американец чуть заметно вздрогнул от удивления. Он не ожидал, что я так прямо обозначу время и место.

— Именно поэтому, капитан, — ответил он после короткой паузы, — мы и здесь. Старые державы воюют за прошлое. Мы же предлагаем вам будущее.

Савелий фыркнул, благоразумно промолчав. Я сделал знак — пусть говорит дальше.

Глава 7

— Объединённые Штаты еще молоды, — продолжал Миллер. — У нас нет имперских привычек. Мы не стремимся отнимать. Мы предлагаем, как вы изволили сказать, сотрудничество. Совместные фактории, обмен навигационными сведениями, взаимную защиту торговли от англичан, французов, испанцев.

— Любопытно, — сказал я. — Англичане считают точно так же. Только называют это иначе.

— Англия, это ведь монархия, — улыбнулся тот. — А мы республика. Разница принципиальная.

— Принципиальная, — согласился я. — Особенно для тех, кого в итоге просят подвинуться «временно». Вы упомянули еще три державы. Почему так мало? Почему обошли стороной голландцев и португальцев?

— С ними нам еще не приходилось сталкиваться. Вижу у вас за кормой португальский галеон его величества короля. Но я не уполномочен вести торговые соглашения с португальцами — пусть поймут меня правильно. А вот с русским, как мы слышали, закрепившимися на этих землях, мы готовы сотрудничать.

Гвоздев кашлянул, скрывая усмешку. Мендоса внимательно разглядывал американца, как купец разглядывает товар, не веря вывеске.

— Вы хотите присутствия на этих берегах, — продолжил я. — Не под флагом, не с пушками. Сначала от вас появятся склады. Потом люди. Потом интересы. Я правильно понимаю ход мысли?

— Вы слишком подозрительны, капитан Чириков. Мы предлагаем союз. Россия и Америка могли бы стать естественными партнёрами. У вас земли, у нас торговля. Вместе мы уравновесим Европу.

— Я видел такие союзы, господин Миллер. Не здесь. В других местах, начиная с той же вашей Аляски, которая теперь под флагом России. Всегда всё начинается с торговли. А заканчивается вопросом: кто здесь хозяин.

— Вы говорите, как человек, который не доверяет прогрессу.

— Я говорю, как глава всех факторий, что мы уже имели честь разместить на нетронутых землях. Карты учат нас этому. Особенно когда знаешь, как они будут выглядеть через сто лет… (последними словами я мог себе навредить, пойми офицеры мое прошлое учителя истории в теле Чирикова). Но американец не понял, вежливо кивнув:

— В Петербурге, есть люди, готовые нас выслушать. Мы уже ведём переписку. Речь идет о взаимных уступках. Небольших.

Вот оно. Я почувствовал, как внутри щелкнул невидимый замок. Мысли заработали лихорадочно быстро, обгоняя друг друга. Ага! Выходит, все же не союз, а присутствие.

— Значит, Филадельфия пишет в Петербург, — присвистнул от возмущения Нарышкин. — А Петербург колеблется?

— Петербург считает открытые земли, — поправил Миллер. — Как и положено столице империи.

Я повернулся к Гвоздеву.

— Михаил Спиридонович, вы ведь тоже считали. Что говорят в кулуарах?

Он помедлил, но потом честно ответил:

— Есть отдельные партии, несогласные с основной политикой, Алексей Ильич. Готовы уступить часть. Не сегодня, не завтра. Сначала им нужен доступ к любой открытой вами земле, потом совместное управление. Они верят, что Америка далеко.

— Ошибка номер один, — сказал я. — Америка никогда не бывает далеко от своих интересов.

Повернулся к Миллеру.

— Передайте своим хозяевам в Филадельфии, что Россия конца восемнадцатого века не нуждается в посредниках на Тихом океане. Ни против Англии, ни против кого бы то ни было.

Он впервые нахмурился за весь разговор.

— Вы говорите за всю империю? Или от себя лично?

— Я говорю за рубеж, который мы здесь поставили. А рубежи всегда говорят первыми. Столицы слушают потом.

Наступила долгая пауза, наполненная каким-то своим расчетом.

— Вы понимаете, — медленно стал подбирать слова Миллер, — что, отказавшись сейчас, вы можете столкнуться с нами позже. В иных условиях?

— Именно этого мы и боимся, — почти наклонился я к его лицу. — Поэтому и не пускаем вас сейчас.

Где-то за кормой скрипнула снасть, ветер едва заметно сменил направление. Миллер выпрямился.

— Тогда, капитан Чириков, — произнес он уже холоднее, — наш разговор можно считать предварительным.

— История вообще редко бывает окончательной, — ответил я. — Особенно в таких местах. И не забудьте передать по своим инстанциям, что мы просто так отсюда не двинемся. Пришли первыми, уйдем последними.

Он вежливо поклонился, почти уважительно, сделав знак гребцам отчаливать. Когда ялик отошёл, Савелий наконец выдохнул:

— Ну и змей, прости господи. Я ужо думал ему якорь по самые яйца засунуть.

— Молодой еще, — сделал оценку Гвоздев. — Но ядовитый.

— Пойду от горя залью брюхо водкой, — многозначительно понурил взгляд боцман. На секунду задумался. — Да. Пойду.

После этого разговора с новым игроком на театре тихоокеанских действий в дневнике у меня появилась следующая запись:

«…1749 год продолжается. Америка пришла без пушек, но с картами будущего. Петербург сомневается. Значит, придется формулировать правила здесь, на краю света. Не пускать. Ни под каким предлогом. Тихий океан не для новых империй. Иначе потом будет поздно…»

— Господа, — проводил я взглядом парламентера, — запомните этот день. Мы только что впервые отказали Америке. И она этого не забудет.

Гвоздев посмотрел на меня внимательно, почти с уважением.

— Вы сейчас озвучили доктрину, Алексей Ильич. Осталось сделать так, чтобы она выжила.

— Выживет, — посмотрел я туда, где в тумане исчез ялик. — Если мы переживём ближайшую ночь.

— Почему ночь? — изумленно поднял брови Нарышкин.

— Потому что, мистер Миллер был слишком спокоен. Такие люди всегда приходят вторыми… а уходят, когда первые уже сделали свой ход.

Никто ничего не понял, но это мне как раз было на руку, потому что последовала бы куча других вопросов.

Ночь между тем опустилась почти мягко, без какого-либо ветра, будто кто-то сверху решил нам дать передышку. Мой опыт учителя подсказывал, что такая тишина вовсе не подарок, а скорее, отсрочка. Я повел себя с американцем так, как повел бы любой капитан, слишком хорошо знающий цену таким фиктивным договорам: тем более за спиной этого Миллера, по словам Гвоздева, незримо маячила тень француза Дюваля.

— Выставить двойные дозоры, — распорядился Нарышкин. — Не по берегу, а по воде. Нет, стоп — по берегу тоже, вдруг надумают выслать десант. Слушать, смотреть в оба. Вёсла обмотать ветошью. Ни огня, ни трубок, — перечислял он спокойно, почти буднично. — Если подойдут, пусть думают, что лагуна пуста и мы уступили их предложению.

И это вовсе не было импровизацией, потому что когда-то, в той своей жизни, я читал о том, как на Тихом океане решались судьбы куда больших империй — не залпами, а вот таким вот ожиданием, и сейчас эти знания странным образом легли на практику XVIII века, как старый чертеж на новый стол.

Гвоздев остался на своей шхуне. Формально в стороне, фактически в центре всего. Он это понимал и держался именно так, как держится человек, который уже сделал выбор, но еще не хочет, чтобы его за это хвалили или вешали.

— Американец вернётся, — подтвердил он мою мысль вполголоса, когда мы стояли у борта. — Не сегодня. Через людей, через Петербург. Они умеют ждать, эти молодые, поднимающие голову рейдеры.

— Я знаю, Михаил Спиридонович. В этом их сила и слабость. Они считают, что всё можно купить временем.

— А вы?

— А я знаю, что время, это та же территория. Если пустить в неё незваного гостя, то уже не отвоюешь.

Ближе к полуночи Шумахер прислал условный сигнал с «Надежды»: два коротких, один длинный. Я поднялся на свой мостик. Рулевой вглядывался вдаль, штурман Березняк прикидывал расстояние.

— Что у вас?

— Тень, — ответил тот. — На пределе видимости. Не идёт, а висит вроде в тумане. Как будто дрейфует.

Я посмотрел туда, куда он указывал. Глаза почти ничего не различали, но интуиция — та самая, учительская, привыкшая замечать несоответствия, — подсказала, что там есть движение. Слишком правильное для волн.

— Не Дюваль. Он бы проверил. Пощупал. Дал бы предупредительный выстрел. А этот не даёт. Значит, что?

— Осторожный. Американцы?

— Нет. Ты же их видел. Те любят разговоры, а это либо наблюдатель, либо… — я помедлил секунду. — Либо кто-то, кто считает нас уже решенной задачей. Понимаешь? Американцы вышли на сцену. Они уже мыслят континентами. В Петербурге есть те, кто готов уступить ради иллюзии союза, а это ой как опасно. Очень опасно, я бы сказал. Если сейчас не обозначить пределы, то через двадцать, тридцать лет здесь будут чужие флаги, и никто уже не вспомнит, с чего всё началось…

— Не пускать?

— Ни под каким видом торговли, ни под видом дружбы, ни под видом составления совместных карт. Потом сам поймёшь. Вот хотелось бы тебе, чтобы твои потомки вспоминали, что здесь обосновал земли великий шкипер Березняк с клипера «Святой Николай» в тысяча семьсот сорок девятом году?

Он рассмеялся.

— Вот то-то же, — похлопал я его по плечу.

Утром группа разведки на шхунах совершили патрульный рейд. Туман рассеялся, сначала появились мелкие острова, серые, молчаливые, на которых мы еще не высаживались. Потом вода снова стала водой, земля землей, небо небом.

— Судно ушло, — доложили с дозора. — Ночью. Тихо.

— Значит, смотрели, где потом приставать, — поделился Гвоздев. — И запомнили.

— Пусть. Главное, что они ничего не поняли, уходим мы или нет.

День прошел в напряженой, но внешне спокойной работе. Матросы перенесли часть припасов глубже в лес, обозначили ложные стоянки, расчистили несколько проходов, которые с моря выглядели как удобные бухты, но внутри вели к каменным ловушкам. Простейшая тактика отвлечения — из будущего, из учебников по военной географии, которые я когда-то объяснял старшеклассникам, не думая, что сам буду применять это на практике. Боцман Пилюля раздавал зубодробильные подзатыльники, горланя на манер своего старого друга Савелия:

— О, моя голова с перепоя! Видеть больше не могу этот чёртов ром! Кстати, а где бутылка?

К вечеру следующего дня матросы закончили возводить стены, и Пилюля, страдая синдромом похмелья, подобно пресловутому барану, застыл перед новыми воротами.

— Почему не доложили? Непорядок! — уставился он на них удивленным взглядом.

Мендоса наблюдал за всем с нескрываемым хохотом. Потом обратился ко мне:

— Ты воюешь не кораблями, Алексей. Ты воюешь вот такими вот славными людьми, которые хоть и позволяют себе иногда выпить… м-мм… как это у вас по-русски говорят...

— От пуза?

— О да-да… от пуза. Зато последнюю жизнь отдадут за правое дело и своего командира.

— Как тебя понимать? Что значит «последнюю»? Жизнь разве не одна у каждого смертного?

— Ты забываешь, что я католик. А у католиков дозволяется много жизней. Как у кошек, штук семь.

И рассмеялся, глядя, как Пилюля, ругаясь на чем свет стоит, обречённо пятится от новых ворот, бурча под нос Савелию, который удерживал того под локти:

— Чем жрать водку, лучше бы по бабам сходить. Кстати, дай мне хлебнуть из твоей бутылки…

К вечеру пришла еще одна новость: с юга снова видели парус. Один, быстрый, не торговый.

— Теперь это точно он, — сказал Гвоздев без всякого сомнения. — Дюваль.

Я посмотрел на карту, на острова, на узкие проходы.

— Значит, завтра будет день всех ответов, господа.

— Для кого? — спросил Нарышкин.

— Для всех. И для Филадельфии, и для Петербурга, и для одного французского авантюриста, который слишком часто лезет в наши дела.

Повернулся к Гвоздеву:

— Не боишься, Михаил Спиридонович, что он увидит твою «Славу России» в нашей компании?

— Это он должен бояться, — усмехнулся мой бывший помощник.

С берега донёсся крик дозорного. Сигнальный флажок отмахнул код тревоги.

— Капитан! — крикнули. — Судно под флагом… французским. Идёт прямо к лагуне. Без обхода. Как будто не боится.

Я медленно выпрямился.

— Вот и встретимся. Этот парень решил, что мы уже сделали выбор.

И добавил громче:

— По местам, господа. Сейчас мы узнаем, кто из нас ошибался.

Француз шел нагло, не проверяя фарватер, не замедляясь перед входом, словно эти воды были ему давно знакомы или вовсе не имели значения. Белый флаг с лилиями лениво развевался над грот-мачтой, почти насмешливо. Я смотрел в подзорную трубу, выхватывая детали расстановки людей, укрытия пушек, слишком чистой палубы для долгого перехода. Все было подготовлено не к бою, а к разговору с позиции силы.

— В каком году он живёт, интересно, — буркнул Савелий. — Всё ещё думает, что океаны делятся по желанию?

Французский корабль сбросил ход. С борта подняли медную трубу.

— Капитан Чириков! — разнёсся над водой уверенный, хорошо поставленный голос. — Я рад, что вы не ушли. Значит, вы умнее, чем о вас говорят. И давайте без лишней крови, джентльмены. Мы ведь все здесь ради одного и того же.

— Вот с этого, месье Дюваль, и начнём, — отозвался я в рупор. — Скажите-ка… ради чего именно вы сюда пришли? Не забыли, как две наши прежние встречи оказались для вас плачевными? А сейчас рядом со мной сеньор Мендоса, господин Гвоздев и четыре корабля: «Надежда», португальский галеон, «Святой Николай» и «Слава России». Расстановка сил отнюдь не в вашу пользу.

— Так что не советуем показывать когти, а то можем надрать задницу! — не удержавшись, крикнул в свой рупор Савелий.

Дюваль, казалось, взбесился, едва сдерживая себя в ярости.

— Гвоздев с вами, каналья?

— Так точно! — выкрикнул тот с борта. — Встретил своего старого друга. Мы с Чириковым ходили еще при Беринге.

Француз на корабле, казалось, размышлял. В бухте стояли сразу четыре судна против его одного, хоть и оснащённого большим количеством пушек.

— Я подумаю, — раздалось в ответ.

— Подумайте, — ответил я спокойно. — Это полезное занятие. Особенно перед тем, как принимать неверные решения.

На французском судне затихли. Паруса чуть ослабли, якорь не бросали — Дюваль, видимо, не хотел связывать себе руки. Он все еще рассчитывал на разговор, а не на бой — это читалось ясно, как строчка в плохом донесении.

Я опустил рупор и сделал знак Шумахеру на «Надежде». Сигнальщик отмахал флажками:

«Дистанцию держать. Пушки не выкатывать. Пусть видит, что мы не суетимся».

— А если он решит, что мы блефуем ? — спросил Нарышкин.

— Тогда он глубоко ошибётся, Александр Петрович. Причем, дорого. Идти одному против четырёх… признаться, я и сам бы не решился.

Оставшись на минуту в каюте один, я быстро набросал в дневнике:

«Название на этих островах пришло сразу: Форт Росс. Так и оставим. Всё чаще ловлю себя на странном ощущении. Я живу дольше, чем должен был по всем известным мне книгам. Алексей Чириков умер раньше, не дожив до этих лет, до этих решений. Значит, ход истории уже нарушен. И если одна судьба свернула с прежнего пути, за ней тянется целая цепь. Эволюция событий пошла иным руслом. Не быстрее и не медленнее — просто другим. И в этом новом русле у меня есть обязанность: не позволить будущему вернуться к старым ошибкам. Однако, прежде необходимо разобраться с Дювалем. Француз стал невероятно упрямым…»

Я закрыл тетрадь. Действительно, из того, что я преподавал у себя в школе, мореплаватель Чириков должен был уже покоиться в другом мире. А я, если посудить, продолжаю тут жить в его теле. Календарь хронологии изменил ход событий, пойдя другим альтернативным витком эволюции. Тогда, собственно, и не оставалось сомнений: это уже не попытка выжить на краю карты… это формирование границы, которую потомки либо примут, либо забудут.

На палубе Нарышкин смотрел на французов с нескрываемой иронией, хорошо понимая, что даже такой шарлатан как Дюваль, не отважится вступить в схватку сразу с четырьмя противниками.

— Судя по его характеру, что мне довелось узнать, этот авантюрист ждёт, что мы дрогнем. Или что кто-то из нас захочет сыграть отдельно.

— Не в этот раз, Александр Петрович, — ответил я, осматривая такелаж неприятеля. — Здесь слишком тесно играть в одиночку, если вы успели заметить.

С французского борта снова подняли трубу.

— Капитан Чириков! — голос Дюваля звучал уже иначе, без насмешки. — Вы предлагаете мне уйти ни с чем?

— Я предлагаю вам уйти живым, — ответил я. — И с памятью о том, что эти воды уже имеют хозяина. Русского хозяина. Так и запишите в свои протоколы.

— Вы слишком уверены в завтрашнем дне, месье Чириков.

Я позволил себе короткую паузу.

— Я уверен в одном, сударь, что

завтрашний день не начинается с вас. Помнится, последние наши встречи были для вашего корабля не слишком приятными.

Глава 8

С палубы «Славы России» через рупор донесся сухой смешок. Гвоздев не вмешивался, но его присутствие действовало сильнее любой пушки. Француз молчал. Потом резко отдал команду. На его корабле засуетились, стали подтягивать снасти.

— Уходит? — спросил Березняк.

— М-мм… По-моему, нет. Откладывает.

Французский корабль медленно развернулся, отходя от входа в лагуну, но курс взял не в открытое море, а вдоль островов. Он хотел запомнить, промерить, отложить в голове.

— Это ещё не конец, якорь им за воротник, этим лягушатникам, — пыхнул трубкой Савелий. — Эх, в морду бы им заехать…

— Далеко, — рассмеялся Нарышкин.

— Ага. Эти черти не англичане. Те бы сразу кричали: «Эй, русский! Выпьем водки!»

Теперь рассмеялись все.

— Иди-иди, занимайся делом, русский водка, — промокнул платком глаза Стеллер.

— Иду-иду, прости господи. А я бы им всё равно… в морр-ду!

Француз ушел к островам, растворившись в сереющем горизонте. Парус не сразу исчез, а держался на границе видимости, напоминая о себе одним упрямым углом полотна. Потом и он пропал.

— Запомнил нас, — усмехнулся Нарышкин. — До последней мачты.

А мне отчего-то снова вспомнился британский флагман 1-го ранга «Виктори», которому еще только предстоит в будущем выйти на театры войны при наполеоновских временах. Еще только маячили на историческом горизонте даты Семилетней войны или Трафальгарской битвы 1805 года, еще только закладывал первые балки на верфи его конструктор Томас Слейд, а адмирал Нельсон, который впоследствии будет одерживать победы на «Виктори», еще даже не родился. Имея вооружение более ста орудий и дальнего и ближнего боя, располагая экипажем в 800 душ, «Виктори» как раз и мог противостоять четырем, а то и пяти противникам. Но Дюваль ведь был не Нельсоном, а его фрегат не британским флагманом, потому и отступил.

День не принес облегчения. Работы стало больше. Березняк усилил дозоры, проверил якорные стоянки, снял лишние шлюпки и спрятали их в расщелинах. Люди действовали в режиме аврала. После разговора с американцем и появления Дюваля все поняли, что случайных гостей здесь больше не будет, — назревали гости куда более вооруженные, а возможно, и целой эскадрой.

Я открыл старую, с неровными берегами и пустыми пятнами, карту. Рядом лежала другая — та, что рождалась у меня в голове: с проливами, которые можно перекрыть, с бухтами, удобными для обороны, с узлами, где сходятся море, время и интересы сразу нескольких держав. Это и была моя настоящая работа. Не бой, не переговоры. Структура. Учителю средней школы редко дают шанс проверить свои теории на живом мире. А мне вот, получается, дали.

В дневнике появилась еще одна запись:

«…Если Чириков живёт дольше означенного в истории времени, значит, хронология допускает исправления, в чём я неоднократно убедился. Здесь, на краю океана, каждое решение весит больше года столичной жизни. Я не знаю, сколько мне отпущено, но знаю, что этого времени хватит, чтобы поставить линию, за которую потом будет не так просто переступить…»

К вечеру вернулся разведывательный ялик.

— Француз стал на якорь за грядой, — доложил матрос. — Не уходит и не приближается.

— Ждёт, собака, — пыхнул сигарой Гвоздев. — Или сигнала, или нашей ошибки.

— А мы ему не дадим ни того, ни другого, — ответил Нарышкин. — Пусть ночь пройдет в тишине. Для них это хуже выстрелов. Будут думать, что мы тайком послали десант.

— Слушайте, господа! — возмутился боцман Пилюля, примкнувший к офицерскому собранию, как только улеглось похмелье после новых ворот. — Да какой же кролик-дурак полезет в пасть к зверю? Нас ведь четыре посудины, а у него одно корыто, пусть и большим количеством пушек. Он ведь должен понимать, что мы атакуем его с четырех сторон… — побагровев в приступе кашля, Пилюля скромно умолк.

— Ты всё от водки отходишь? — под общий хохот язвительно толкнул в бок своего друга Савелий.

— Тебя бы туда, откуда молитвы до бога не доходят, — огрызнулся тот.

Сумерки опустились, лагуна погрузилась в темноту. Я стоял у борта и смотрел туда, где исчез французский корабль. Где-то там уже принимались решения, в которых нас считали помехой. Тут не нужно быть умником семи пядей во лбу, чтобы понимать, что француз ждет подкрепления. Был бы у меня под рукой в этом столетии телеграф, а еще лучше смартфон — я бы так и поступил: связался с основными силами французского флота и попросил помощи.

— Алексей Ильич, — Гвоздев уже стоял рядом, — вы понимаете, что после сегодняшнего назад дороги нет?

— Понимаю. Зато теперь есть направление, Михаил Спиридонович. Вот взять вас. Еще двое суток назад вы были в сомнениях, примкнуть ли к нам, или остаться с Дювалем. И что вы решили?

— Я выбрал второе.

— А я и предполагал заранее, что ваша память к Берингу перевесит всякие обещания, данные французской короне. Тем более, какой там из Дюваля патриот короля Людовика? А здесь, находясь рядом со мной, Шумахером, Нарышкиным, Стеллером, вы служите флагу России. Вот где честь русского офицера. И неважно, дадут ли эти новые земли золота или титулы, главное — вы остались в русской фактории, а не перешли к пиратам-французам. Смею полагать, я развеял ваши сомнения?

Он кивнул, принимая это без споров. В темноте поскрипывали снасти, дежурили вахты, ночь вступала в свои права — ни ветра, ни волнения. Такое спокойствие всегда настораживало больше шторма. Я прошелся вдоль борта, проверяя посты. Люди знали свое дело, но я хотел, чтобы они видели своего капитана. Командир в такие часы должен быть на виду, иначе тишина начинает говорить вместо него. Березняк проделывал то же самое на берегу, проверяя дозоры.

— Прикажете огни зажигать? — шепотом спросил старший мичман Караваев.

— Ни в коем случае, Сергей Павлович! Пусть у них, у французов, глаза устанут первыми.

Мы использовали простую вещь, которую я когда-то объяснял школьникам на примере костра в походе. Никакой магии, чистая практика — и было на что посмотреть. На берегу, в ложной бухте, люди Мендосы разожгли слабый огонь, прикрытый щитами из мокрых шкур и камня. Дым уходил низко, свет был рассеянный, неровный. С моря это выглядело как стоянка, готовая к ночлегу, не более.

— Они подумают, что мы расслабились, — огласил свою мысль Нарышкин.

— Вот и отлично! Человек всегда охотнее верит в чужую беспечность, чем в чужую хитрость. Пусть Дюваль не глупее нас, но каждый авантюрист надеется на ошибку другой стороны. Вот тут мы его и поймаем.

На воде матросы применили еще один прием, тоже без всякой, как они выражались, «чертовщины от Чирикова». Весла дозорных яликов обмотали войлоком, пропитанным жиром, из-за чего исчез всякий скрип, а всплески стали глухими. Матросы сперва косились, потом переглядывались.

— Лексеич, — не выдержал Савелий, — вы это где подсмотрели? В монастыре тайном, что ли, не к ночи будь сказано?

— В школе, — ответил я, рассмеявшись. — Но не духовной. Так что не бойся, бесов не привлеку. Максимум, начнется зависть у наших противника.

Савелий перекрестился, больше не задавая вопросов.

Ближе к полуночи я велел выставить «глухие посты». Не на линии берега, а в глубине лагуны, там, где течение само себе прокладывало удобное русло. Это был чистый расчет: любое судно, даже малое, не сможет пройти там бесшумно — вода сразу выдаст любой неосторожный всплеск.

С кружкой горячего вина на берег вернулся Шумахер, оставив «Надежду» с расчехленными пушками под навесом скалы.

В каюте я снова взялся за дневник.

«…Меня бы уже сожгли за колдовство, если бы я не знал главного правила прогресса: всё новое должно выглядеть как слегка улучшенное старое. Тогда люди принимают это без страха. Я не приношу сюда чудес. Я приношу удобства и расчёт. А знания моих технологий будущего помогают тут выжить…»

Чуть позже пришел сигнал с берега. Короткий, условленный. Я вышел на палубу.

— Что там?

— Шлюпка, — ответил дозорный. — Одна. Без огней. Идёт со стороны островов.

Я посмотрел в темноту.

— Французы?

— Не похоже. Слишком осторожно.

Я усмехнулся. Взял рупор, но говорить не стал, вместо этого сделав знак Савелию.

— Пусть подпустят. Ровно настолько, чтобы те поняли, что зашли не туда.

Савелий кивнул, и тени на воде начали двигаться. Огни притушили, силуэты дозорных с мушкетами укрылись в кустах. Я стоял у борта и ждал. В темноте послышался глухой стук весла о борт.

— Капитан, — прошептал дозорный. — Они остановились.

Нарышкин дал знак не вмешиваться. Шлюпка замерла, постояла несколько минут и тихо ушла обратно, откуда пришла. Проверка ничем не закончилась. Впрочем, это для них было ничем, а для нас это стало очередным подтверждением, что берега островов кое-кто еще прощупывает помимо Дюваля… причем, осторожно. Всерьез. Похоже, тот американец Джонатан Миллер тогда не шутил, обещая нам неприятности со стороны Объединенных Северных штатов. Как раз об этом накануне упоминал Томас Блейк, оставшийся с его друзьями у Шумахера на борту «Надежды».

Под утро ветер переменился, с моря потянуло сыростью. Покинув на время «Святой Николай», я поднялся на прибрежный уступ, откуда открывался вид на внешний рейд. Там вода всегда вела себя иначе, чем в лагуне: глубже, темнее, бурлящей. Здесь уже стояли Мендоса с Караваевым.

— Трубу, — коротко велел я денщику.

В подзорной трубе первым появился парус. Потом второй. И третий. Расстояние было велико, но опыт глаз не обманывал: два больших судна и одно меньшее, вроде канонерки, зато очень быстрое, двигались в одной зоне видимости. Большие шли навстречу друг другу отнюдь не как торговцы. Углы курсов сходились слишком точно, совсем не так, как у любителей.

— Англичанин и француз, — определил Мендоса, взглянув в свою трубу. — Узнаю линии. Испанца бы я тоже узнал.

— Американцев не видно? — спросил Нарышкин.

— Эти любят держаться в стороне, — ответил Шумахер. — Ученики еще, молодые. Но старательные.

Матросы, не прячась, устроились на камнях, потому что с такого расстояния нас было не различить, а если и различат, то всегда успеем бегом на свои корабли.

Суда сближались. Француз шел увереннее, тяжелее. Англичанин, напротив, держал ветер лучше, ловко, с запасом хода. Оба заметили друг друга почти одновременно, как замечают себя два муравья, застыв на тропинке: сначала прощупают усиками, подняв верхние лапки, потом сблизятся, а уж потом, если из разных муравейников, вступят в бой. Но тут была не тропинка. Сигнальные флаги мелькнули и тут же были спущены. Разговоров не будет.

— Ставлю на англичанина, — буркнул Савелий. — Эти бьются до последних кишков.

— А француз сражается умно, — возразил Мендоса. — Он не герой, он счётчик.

— Так это ж не Дюваль, господа! — разочарованно вскинул трубу Гвоздев. — Оснастка не та, да и пушек поменьше. Видимо, ждал подкрепления, потому вчера и ушёл. Дожидался, чтобы вступить с нами в схватку: два на четыре.

— Что «два на четыре», якорем тебе в душу? — обозлился боцман.

— Два их корабля на четыре наших, считая Мендосу.

— А-а… Выходит, не дождался?

— Сам видишь. Этот шёл к нему на подмогу, а Дюваль от испуга перед британцем предпочёл замести хвост.

— Я ж о чём и толкую, выпьем водки — как там у них, у британцев говорят.

Глухо прогремел первый выстрел, с задержкой, как будто кто-то ударил в закрытую дверь. Все увидели вспышку, потом вдоль борта пополз белый дым. Ядро легло коротко. Пристрелка. Англичанин ответил почти сразу. Его борт дал залп, дым рассеялся, одно ядро ударило в корпус француза, ближе к носу. Доски дрогнули, но продолжали каким-то чудом держаться.

— Берёт на испуг, — в восторге крикнул Шумахер. — Хочет заставить отвернуть.

— Не выйдет, — усомнился Нарышкин. — Французу сейчас нужен бой. Он должен показать силу, чтобы соединится с Дювалем. Иначе оба лишатся преимущества.

— Вот черт пугливый, где же тот авантюрист? — вставил Пилюля. — Этот шёл к нему с подмогой, а тот свои лягушачьи лапы задрал, показав задницу.

Суда еще сблизились и теперь мы видели на палубах людей, суету, команды, беготню у пушек. Француз попытался пересечь курс, дать продольный залп, но англичанин не уступил. Он подставил борт, ударив снова из всех орудий: Ба-аам! — и в этот раз крайне удачно. На французском судне рухнула реи, куски снастей повисли, потянулись за бортом, замедляя ход. Француз ответил отчаянно, почти в упор. Его залп был плотным. Одно ядро разнесло шлюпку англичанина, другое пробило фальшборт.

— Теперь они сцепятся, — в азарте махнул трубкой Мендоса. — Или разойдутся навсегда.

— Не угадал, капитан, — улыбка Нарышкина стала шире. — Сейчас появится третий.

Как по заказу, с юга выскочил быстрый силуэт. Меньшее судно, легкое, с острым форштевнем, оно пока еще держалось вне зоны огня, но не уходило. Наблюдало.

— А вот вам и американец, — определил Гвоздев по оснастке. — Видите? Не спешит. Не вступает. Наверное, считает, за кого заступиться.

Англичанин попытался выйти из боя, пользуясь ветром. Француз же, несмотря на повреждения, рванулся следом, не позволяя противнику уйти и рассказать потом всей Европе о позорном бегстве. Это был вопрос репутации.

Третий корабль держался сбоку, на расстоянии. Ни флагов, ни выстрелов. Только наблюдение.

«Учебник по географии вживую, — мысленно продиктовал я себе их позицию. — Два старых игрока дерутся за прошлое. Третий смотрит и выбирает, где ему удобнее всего поставить ногу».

Бой длился почти час. Мы видели, как французу удалось зацепить англичанина, дать еще один удачный залп, но англичанин держался. Его корпус был крепче, команда опытнее, и в итоге они разошлись, оба израненные, оба злые.

А третий ушел первым. Тихо, не прощаясь, совсем по-английски, с той лишь разницей, что был американцем. Одним словом, умора.

— Вот теперь эти раненые черти пожалуют к нам, — пыхнул трубкой Савелий.

— Пожалуют, — согласился Шумахер. — Но уже с другим настроением. А мы как раз будем ждать.

— У-ух… как бы я в мор-ррду заехал французу! — погрозил кулаком боцман Пилюля.

— Всё так же хочешь с англичанином «выпить водки»? — рассмеялся Савелий.

Когда дым над морем окончательно рассеялся, я вернулся к дневнику.

«…Сегодня видели, как на одном участке воды сошлись сразу три желающих на эти земли. Француз — прошлое, которое цепляется за силу. Англичанин — настоящее, которое держится привычкой. Американец — будущее, которое не спешит, но запоминает всё в этих водах. Если я живу в теле Чирикова дольше, чем положено в хронологии, значит, ему суждено быть свидетелем и участником этого перелома. И значит, моя задача — не дать будущему войти сюда, в этот альтернативный отрезок времени, ломая весь ход истории…»

Ночь опустилась слишком спокойно для такого насыщенного событиями дня.

— Завтра они начнут задавать вопросы иначе, — поделился Гвоздев.

— Ты прав, Михаил Спиридонович, — кивнул Нарышкин, наливая вино. — И отвечать мы им будем тоже иначе.

Как раз в этот миг с берега донесся короткий тревожный сигнал.

— Капитан, — крикнули снизу. — В лагуну входит судно. Медленно. Без флага.

— А вот и раненый зверь пришёл укрыться, — язвительно кашлянул боцман.

Я взял трубу, посмотрев в том направлении.

— Ну что ж… Похоже, уроки сегодняшнего дня усвоены не только нами. Встречаем гостей, господа.

И добавил уже тише, для тех, кто стоял рядом:

— Не Дюваля встретим, так кого-то другого.

— Те же яйца, вид сбоку, — буркнул Савелий, отправляясь на ют отдавать команды.

Судно осторожно входило в лагуну со сбавленным ходом, паруса наполовину были убраны, якорь готовился к сбросу. Ни музыки, ни показной бравады. Это было не похоже ни на Дюваля, ни на американца Миллера.

— Не торговец, — всмотрелся Нарышкин. — И не военный в чистом виде. Такие приходят с вопросами, а уходят с пробоинами.

— Или не уходят вовсе, — тихо засмеялся появившийся Стеллер.

Оказывается, врач-немец все это время, пока шел бой, преспокойно сидел у себя в каюте, перебирая гербарий. Вот, поистине немецкая выдержка, которой бы я позавидовал, если бы по-прежнему находился учителем в своем времени. Но я же в этом восемнадцатом веке продолжал быть в теле Чирикова, поэтому только кивнул нашему немцу. Тот взял трубу, оглядел гостя:

— Корпус темный, линии простые, без украшений. Команда на палубе держится спокойно. Хорошая выучка, но не парадная. Андрей Карлович, узнаёшь?

Шумахер долго смотрел, прищуриваясь от плясавших по воде бликов.

— Нет. Но мне не нравится, как они держат дистанцию. Это люди, которые привыкли считать чужие пушки ещё до того, как те выстрелят.

Глава 9

Судно встало на якорь ровно там, где позволяло течение, но не позволяло нам развернуться бортом без потери времени. Ход был выполнен вполне грамотно. С борта неизвестного судна подняли медную трубу. Голос был спокойный, уверенный, без акцента, который сразу бы выдал их с головой.

— Капитан, находящийся под Андреевским флагом, — прозвучало над водой. — Мы просим разрешения на разговор. Без оружия и без всяких условий с обеих сторон. Если согласны, дайте знать сигнальными флажками.

Я усмехнулся.

— Видишь, — язвительно прозубоскалил Пилюля Савелию, — это тебе уже не «давайте выпьем водки».

Выйдя к борту, Нарышкин ответив в рупор:

— Зачем же флажки? Мы и так можем ответить. Разговор, сударь, вещь полезная, но у нас здесь тесно. Назовите себя и цель визита. С кем имеем честь говорить?

Пауза была короткой. Там, вероятно, знали, что отвечать.

— Моё имя не так важно, капитан, — раздалось с судна. — Важно то, что я прибыл по поручению людей, которые внимательно следят за происходящим в этих водах, и которым небезразлично, кто именно будет решать судьбу Тихого океана в ближайшие годы.

Савелий тихо выругался:

— Слишком много умных слов, прости господи. А водка-то где?

— Говорите прямо, — крикнул Березняк. — Мы не любим разговоров, которые начинаются с тумана.

На том судне, кажется, улыбнулись.

— Ну, прямо, так прямо, — ответил голос. — Тогда извольте. Мы хотим знать, капитан Чириков: вы собираетесь удерживать эти воды силой? Видели, что произошло с нашим противником?

Я медленно опустил рупор, не зная, что ответить. За спиной было тихо. Все ждали. Выручил мой помощник.

— А вы, — ответил за меня спокойно Нарышкин, — хотите услышать ответ, который вам понравится… или тот, который будет правдой?

Пауза затянулась.

— Иногда, капитан, — ответили с судна, — это разные ответы.

— Я не капитан, я помощник. А капитан слушает.

Я улыбнулся.

— Можете высадиться на соседнем острове. На сутки. Подлатаете дыры, мы к вам не заглянем.

— Потом придётся уйти?

— Да. Как сюда и пришли.

— Благодарим вас. Больше вы нас не увидите.

Так, собственно, и произошло. На вторые сутки после боя, утром их уже не было.

Зато…

Зато появились другие.

Утро на «Надежде» началось сразу с ошибки боцмана Пилюли. Проснувшись после перепоя и очнувшись под спасательной шлюпкой, он решил, что пришёл в себя слишком рано, и снова закрыл глаза. А когда услышал топот ног, то справедливо рассудил, что настало время похмелиться. Но не успел. Один из матросов, вернувшихся с утреннего рейда к южному берегу, слишком подробно начал описывать чужой ялик, причем в таких подробных деталях, что Пилюля мысленно послал бедного парня вариться в подземном котле вместе с чертями. А наивный малый, ничего не подозревая, делился со своим, хмурым от перепоя начальником, как был подрезан форштевень, как лежали весла, как человек на корме держал спину, не по-купечески прямо.

Пилюля слушал, не перебивая, а потом как рявкнул от злости:

— Как щас дам дрозда в харю! — И следом протянул, заикаясь, печально: — Ладно, не тарахти, а то голова моя яко та чугунка. Мне еще тут покрякать надобно в узком кругу.

(«Узкий круг» — это он имел в виду сортир).

Уже потом, спустя время, мне рассказывали, что после такого дикого запоя, бравый боцман «Надежды» зарекся брать в рот не то, что водку, а даже сомнительное пиво местного, то есть туземного приготовления. Результат был, что называется, налицо. Во-первых, из его каюты дружно, с развернутыми знаменами, трубя — ушли тараканы. Во-вторых, исчезли из-под койки пустые бутылки, коими можно было выложить настоящий мавзолей Ленина (если бы вождя пролетариата, разумеется, знали в этом времени). В-третьих, Пилюля стал прятаться от всегдашнего своего собутыльника Савелия, что уже вообще не входило ни в какие рамки. А было еще и в-четвертых, и в-пятых, и в-шестых… Правда, в качестве задатка своему воздержанию, Пилюля потребовал два ящика водки. Но все это будет потом. А сейчас…

— Ты уверен, что они торговцы? — давясь от хохота, спросил Шумахер ничего не понявшего матроса, когда Пилюля стремглав помчался к обозначенному пункту уединения.

Матрос замялся.

— Торговцы так не смотрят, — ответил за него появившийся как всегда ниоткуда Стеллер. — Эти смотрят, как уже выбирают место для удара.

Гвоздев, сидевший у стола и медленно отходящий от хохота над Пилюлей, обреченно кивнул.

— Американцы редко присылают купцов без задачи. Особенно сюда. Особенно сейчас.

Я развернул карту, пальцем отмечая три точки: бухту, где якобы высаживались «торговцы», старую тропу индейцев и место, где накануне видели французский парус.

— Значит, слушайте так, господа. С этого дня у нас здесь не просто колония. У нас здесь, похоже, театр.

— Военный? — уточнил Нарышкин.

— Разведывательный. А это куда опаснее.

Я не стал называть это новым словом, отлично понимая, что в XVIII веке к незнакомым словам относились подозрительно. Но суть была проста и понятна любому крестьянину: смотри, слушай, запоминай, не болтай.

Мы начали с малого. С разговоров. Индейские старейшины получили железо и соль через разных людей, чтобы те могли видеть, кто и где задает вопросы. Охотники стали нашими глазами в лесу, поселенцы — ушами в бухтах. Даже пьяницы в фактории получили дело: слушать.

— Вы делаете из слухов оружие, — заметил Мендоса.

— Пусть враг не знает, где мы сильны, а где просто шумим.

Результат был в любом случае выигрышным. К концу недели мы знали уже столько, что в моем времени этих сведений хватило бы на целый учебный год. Во-первых, американские «торговцы» не торговали. Они считали, сколько людей, где порох, кто недоволен., кто пьет, кто задает лишние вопросы о Петербурге. Во-вторых, один из них был слишком аккуратен, никогда не торговался, всегда платил сразу. Так не ведут себя купцы. Так ведут себя люди, которым важнее не товар, а время.

— Шпион, — сказал Савелий просто. — Я таких морд навидался, якорь им между ног.

Я не стал задерживать того господина, и это было решение из будущего, которое здесь выглядело почти гениальным. Пусть он думает, что его не видят. Пусть рассказывает своим, что здесь все рыхло, неустроенно, временно.

А потом пришел удар. Не сразу, не в лоб. Сначала пропала лодка с мехами. Потом двое людей не вернулись с дозора. Их нашли уже позже, без следов борьбы, без насилия: просто не там, где должны были быть.

— Каперы, — определил Гвоздев, глядя на следы на песке. — Американские. Под патриотическим флагом, но работают за долю.

— Откуда знаешь, Михаил Спиридонович?

— Встречал таких, когда ходил с Дювалем к Аляске.

— Значит, теперь и эти хреновы каперы решили проверить нас на зуб, — хмыкнул боцман. — Да я бы таким яйца на харю натянул! Ходят тут, понимаешь, нюхают, с местными бабами морды лобызают слюнями. Дайте мне пушку, сразу всех вычищу так, что жопы будут сверкать! — Он еще побушевал некоторое время, потом устало стек на диван: Пилюля прятался, врезать водки было не с кем.

— Чует мое сердце, нас скоро проверят, видимо, все-таки прав наш боцман, — высказал мысль Березняк.

И проверили.

На рассвете, когда над Фортом Росс еще держался морской холод, из тумана вышли два судна, легкие, быстрые, без флагов до самого последнего момента. А потом подняли знамя со звёздами в полосках, на зависть новые, чистые. Слишком чистые.

— Ну вот, — буркнул Савелий. — Дружба приплыла, прости господи. Водка отменяется.

Раздались первые выстрелы. Эти сволочи били не по кораблям, а по берегу, по складам, по людям. Это был расчет, чтобы заставить нас ответить грубо, неуклюже, показать силу раньше времени. Честно признаться, я этого и ждал.

— Мортиры к бою, — приказал я, когда первые ядра стали расшвыривать берег.

— Те самые, что ты придумал с огнём? — потер от азарта руки врач-немец. Даже он, бросив свой гербарий, поспешил на подмогу.

— Те самые, Георг, те самые. Только смотри, без фокусов. Мы не алхимики.

Зажигательные снаряды моей разработки XXI века легли вначале не слишком метко. Первый ушел в воду, обдав фейерверком огненных брызг, второй — перелет, третий лег точно между судами, вспыхнув низким, злым пламенем. Не огненным чудом, как ожидали матросы, а простым горящим составом, которому я дал слишком много времени на горение. Одна мачта сразу занялась пылающим шаром, послышались крики.

— Господи помилуй… — выдохнул боцман. — Ведьминский огонь, не иначе.

— Спокойно, Савелий. Это всего лишь физика. И немного смолы.

Каперы растерялись. Они ждали от нас паники, но, видимо, не получили. Ждали беспорядочной пальбы, а получили точную картечь, с новой рассечкой, бьющей почти в ватерлинии. Один из их кораблей дал крен. Второй отвернул.

— Бегут! — крикнул Нарышкин. — Улепётывают, черти!

— Я бы им сапогом зубы почистил! — грозил кулаком весь измазанный боцман. — И в мор-ррду!

Когда все кончилось, дым еще долго висел над водой. Матросы стояли молча после такого феерического шоу, никто не кричал «ура», всех ошеломили новые снаряды, которые капитан, то есть я, называл диковинным словом «ракеты».

Позже в дневнике появилась запись:

«…Сегодня нас ударили не как врагов, а как объект проверки. Америка перестала улыбаться. Значит, мы всё сделали правильно. Форт Росс устоял, но это только начало. Теперь это уже не торговля. Это игра на выбывание. Пришлось применить первые в этом веке ракеты, созданные мной по учебным пособиям. Вышло пугающе — двух подбили…»

Я закрывал дневник, когда в каюту вошел Гвоздев.

— Они вернутся.

— Знаю.

— И не одни.

— Тоже знаю.

— Откуда?

— Предчувствие, Михаил Спиридонович.

— Полагаешь, пришло время играть всерьез? — спросил весь сияющий Стеллер, забросив на время гербарий.

— Не просто полагаю, друзья мои, а даже верю.

— Ну, ты и дал им, Лексеич, этим своим колдовским огнём! — восхищался вечером боцман, тайком крестясь за спиной. — Ажо у меня кишки просились наружу. Сверкало-то как, прости господи! Видел бы ты их хари…

— Видел. Я же по ним и стрелял. Забыл? Или водки опять нажрался?

— Не нажрался, как сказал бы наш поп в Архангельске — а вкушал.

Офицеры разразились хохотом. Теперь форт усиливался не для показухи, а с разумным расчетом, не бастионами в европейском смысле — это было бы слишком броско, — а тем, что я в дневнике называл «незаметной устойчивостью».

Березняк слушал внимательно, что бы я ему не советовал. Толковым парнем был наш штурман. Он был из тех людей, кто никогда не спорит с чем-то новым, пока оно работает.

— Значит так, — сказал я ему, стоя у разложенного на столе плана. — Дозоры располагай не по кругу, а секторами. Каждый отвечает за свой участок и знает соседний, но не весь форт. Порох держи не в одном месте. Сигналы посылай не огнём, а зеркалом днём и фонарем с заслонкой ночью.

— Вы так говорите, как будто оставляете меня здесь комендантом.

— А желал бы?

— Не знаю. Могу справиться, а могу и…

— Вот этого довольно. Справишься. Оставим тебе на этих островах двадцать человек гарнизона. Мендоса тоже оставит свой отряд, чтобы вы, по прибытию незнакомцев с мушкетами, выглядели интернационально.

— Интер-на-ци… — он запнулся, — это как?

— Смешанно, — понял я про себя, что такое слово из моего времени здесь еще было в новинку.

— А кто вместо меня штурманом будет?

— Старпом Караваев заменит.

— Так он же мичман.

— Теперь уже старпом.

— Хорошо. А если в туман будут подкрадываться?

— Ну, ты же опытный офицер, не мне тебя учить. Тогда будете слушать, — усмехнулся я. — Люди в тумане всегда шумят больше, чем думают.

Он хмыкнул, поняв шутку.

— И главное, господин комендант, — закончил я на шутливой ноте, — теперь ты старший в нашей новой, уже седьмой по счёту фактории.

— Шестой! — подчеркнул ностальгически Стеллер. — Ах да, нет, вру… точно седьмой. Уже со счету сбился. Подумать только! А ведь четыре года назад еще не было и первой. И все мы создали общими усилиями. Вместе.

— Э-эх… — протянул горестно боцман. — Пономарёва жалко, прости господи. Погиб на первом же форпосте. А тамочки же пооставались Климович, Сидор Фадеич, Орлов, Цибульский, черт хитрый. И Фомин. И Копылов с Головиным… и Анита… — заломил он горестно руки, оглядываясь вокруг себя, нет ли где бутылки — врезать грамм триста с ностальгии. — И «дочь солнца»…

— Что-то ты по бабам пошел, — мстительно вставил Пилюля, с недавних пор считавший своего старого собутыльника причиной всех его жутких похмелий. — У тебя же твоя змея подколодная в Архангельске дожидается.

— А ну её к бесу… Когда я еще в Первопрестольный град питерский попаду, едрит его в коромысло.

Посмеявшись, мы продолжили разбирать планы.

— Прежде всего нам всегда стоит вспоминать нашего Беринга, — поднял кружку Шумахер. — Учитель, первопроходец, великий герой России-матушки.

Все дружно выпили. Что касается меня, то из своего «будущего» я добавил совсем немного: простейшие наблюдательные таблицы, где отмечал «кто пришел», «кто задавал вопросы», учет всех мелочей, короче говоря. Пришлось даже пошутить, чтобы снять напряжение:

— Если кто спросит, скажи — новый способ хозяйственного учёта. От колдовства, говорят, помогает плохо, а вот от шпионов отлично.

Березняк рассмеялся, и это было хорошим знаком.

Потом мы прощались с португальцем. Мендоса уходил на закате. Его галеон медленно разворачивался, ловя ветер, нехотя отрываясь от берега.

— Встретимся ещё, сеньоры, — крепко пожал он всем руки. — Эти воды теперь тесные. И слишком интересные.

— Береги себя, капитан, — ответил Нарышкин. — Здесь теперь каждый выстрел имеет эхо.

— Я вам в карты там задолжал, — напоследок признался Шумахер.

— Копи монету, Андрей Карлович, — рассмеялся тот. — В следующий раз раздену тебя до штанов.

— А я буду бочку рома держать, — почти прослезился боцман. — Вот ужо не думал, пошто мне португальцы в друзьях?

Все рассмеялись. Мендоса кивнул и ушёл по своим маршрутам — туда, где порты говорят на всех языках, и где тоже скоро появится русская речь. Так, во всяком случае, я распланировал.

С Гвоздевым разговор вышел коротким.

— В Петербург пойдёшь быстро, Михаил Спиридонович. Без подвигов, без остановок. Донесения лично кабинету Адмиралтейства. Бумаги не терять. Если спросят, где мы…

— …вы делаете то, чего от вас никто не ожидал, — закончил он. — Я понял ещё тогда, в тумане.

Он посмотрел на «Славу России», готовую к отходу, потом на офицеров, на Березняка, Пилюлю, Савелия, Стеллера, Нарышкина, Караваева, Шумахера.

— Берегите себя, господа. В столице сейчас опаснее, чем здесь. Но здесь вы все… все честнее тех, что сидят там в кабинетах.

Когда его шхуна скрылась за мысом, лагуна, казалось, вдруг опустела. Остались только мы. Два корабля. «Надежда» и «Святой Николай».

Я поднялся на борт, оглядев команду. Люди были спокойны, подтянуты, застывшие в ожидании: кто же из них, из счастливчиков останется на этих райских островах, в нашей, уже седьмой по счету колонии.

Перед отплытием в походном журнале появилась последняя запись на этом чудном архипелаге, на котором все началось с обыкновенного шторма:

«…Год на дворе одна тыща семьсот сорок девятый — тот самый, когда Америка перестает быть далёкой. Мы выходим дальше, оставляя за спиной первый узел войны. Впереди пути, которых нет на картах. И люди, которые уже идут нам навстречу. В шестом Форт Россе оставляю Березняка. Флаг России уже развевается…».

Вечером собрали старших, без всяких формальностей, чисто по-дружески.

— Американцы вернутся, — сказал я прямо. — Не завтра, и не именно сюда. Но они уже считают этот маленький архипелаг своим будущим.

— А французы? — спросил Нарышкин.

— Французы торгуются даже тогда, когда дерутся. Их мы ещё увидим. Хотя, полагаю, не сейчас.

Я не упомянул Дюваля. Он пока был тенью за кадром, и пусть там остается. Слишком долго ему предстоит зализывать раны.

Зато шпионская возня начала прорастать сама.

Глава 10

На второй день привели индейца. Не пленника, а можно сказать, гостя. Первого здесь гостя с соседних малых островов. Говорил мало. Его люди видели чужих, которые задавали вопросы не о звере и не о рыбе, а о том, сколько зим здесь живут русские и приходят ли ещё.

— Платили? — спросил Савелий.

— Да, — ответил переводчик. — Железом. Хорошим.

Я переглянулся с Нарышкиным. Железо — значит, серьезно. Случайные торговцы так не платят.

— Да ладно. Пусть ходят вдоль побережий, нам-то какой от этого прок? — пожал Шумахер плечами. — Но пусть знают, что их заметили. Переведешь?

Переводчик растолковал индейцу. Тот поклонился.

— Передаст по назначению, — хмыкнул боцман. — Спроси у него, а женщин они не могут сюда отпустить? Островов-то много, прости господи. Мы даже все не успели их осмотреть.

— Да-да, женщин! — загорелся Березняк, но тут же под всеобщий смех покрылся румянцем. — А что? Я ж для тех матросов, что останутся тут со мной в гарнизоне.

После Гвоздева еще остались потрепанные, с запахом табака и пороха газеты. Продолжая в шутку подначивать молодого штурмана, а по совместительству уже и коменданта Форт Росса, мы читали вслух, всей каютой.

«Санкт-Петербургские ведомости…

…сообщается о всё возрастающей активности североамериканских купеческих компаний, ищущих прямые пути к Тихому океану, минуя посредников…»

— Купеческих, значит, — хмыкал Савелий.

«…в кулуарах Адмиралтейств-коллегии обсуждается необходимость усиления присутствия России в восточных морях, дабы не допустить укрепления чуждых держав…»

— Говорят много. Делают мало, — это Шумахер.

«…по некоторым сведениям, дошедшим до нас из Тихого океана, американские капитаны всё чаще выходят в море под частными патентами, что позволяет им действовать без прямой ответственности государства…»

— Каперы, — а это уже Нарышкин. — Законные пираты.

— Самые удобные, — вставил врач-немец.

К середине недели стало ясно, что оставаться дальше — значит дать врагу время адаптироваться. А этого нельзя было допустить. Березняку я передал все, что считал нужным.

— Если станет совсем худо, — сказал я ему напоследок, — не геройствуй. Отступай вглубь. Форт, это не стены. Это люди, которые знают, зачем они здесь. Так учил меня Беринг.

Он молча пожал руки всем офицерам.

— Пилюлю оставьте мне, господа. Буду следить за ним, чтоб не лакал водку. Да и самому не так скучно будет.

— Оставим? — обвел я взглядом офицеров и мичманов.

— А чего я такого натворил? — взбеленился не на шутку боцман «Надежды». — Я уже и не похмеляюсь, а стал тихим, яко туман ползущий.

Под всеобщий хохот мы оставили Пилюлю под командованием Березняка. К нему добавлялись люди Мендосы и двадцать наших солдат в качестве гарнизона.

— Хоть бочку вина оставьте, — напоследок тоскливо попросил нас Пилюля.

— Я те оставлю! — выкатил грудь колесом Савелий. — Самому надо.

На рассвете мы готовились к выходу. «Надежда» со «Святым Николаем» стояли рядом, как два зверя перед рывком. Ветер был ровным, обещающим новые странствия. Я еще раз взглянул на берег, на новый форт, на дымки костров, на людей, которые теперь оставались здесь без нас. Хорошо, что Березняк договорился с индейцем по поводу женщин. Возможно… эх, чем черт не шутит — на обратном пути, когда-нибудь спустя пару лет мы застанем здесь целое поселение. В шести факториях Сидора Фадеевича, Фомина, Орлова, Копылова с Головиным и Климовича уже жили настоящие семьи. Сразу вспомнилась «дочь солнца» с Анитой и Ангой. Вспомнился юный Прохор, влюбленный в местную девушку. Вспомнились вспышки болезней…

Впрочем, ну его к бесу. Нельзя покидать эти райские острова на такой тоскливой ноте.

На следующее утро мы отчалили. Шли два дня. Сильно качало. Стол гулял по кубрику. Он осточертел всем настолько, что боцман привинтил его к потолку. Старший помощник Караваев, обхватив, чтобы не упасть, качающуюся мачту, выдавил из себя:

— Господин капитан… кхры-ыы, — вырвался кашель. — Так и душу можно отдать. Хочу назад, на острова. – И засмеялся.

А там, на горизонте…

На горизонте скапливались тучи. «Святой Николай» держался левее, чуть позади. Шли без спешки, под умеренным парусом, не выдавая намерений. В таких водах скорость — последнее, что было нужно нам перед незримым врагом. В таких ситуациях важнее выглядеть обычными торговцами.

— Куда ляжем дальше? — спросил Савелий, развернув грубую карту архипелага. — На юге пусто. На востоке испанцы. На севере одни туманы.

Я ткнул пальцем между отметок, туда, где картограф пожадничал на детали.

— Вот сюда. Бухта без имени. Удобный вход, высокий берег, пресная вода по описаниям испанцев. Они туда не любят заходить, там глубины капризные.

— А мы, значит, любим? — хмыкнул он.

— Мы умеем считать глубины, Савелий. И не только лотом, а и твоим блестящим умом. Помнится, как ты на Аляске еще при Беринге выводил нас вместо лоцмана из-под айсбергов.

— Было дело, якорь мне за воротник, — крякнул тот от удовольствия.

— Гляньте сюда, господа, — подозвал я к карте Нарышкина с Караваевым. — Шумахер пойдет за нами, а мы пока сделаем пробный рейд.

Я раскрыл на две части свой глобус собственного изобретения. Это была одна из тех мелочей из моего будущего, которые не пугали людей. Улучшенный способ промера, таблицы поправок, аккуратность, ничего «дьявольского». Простой глобус с внутренней навигацией. И меньше сюрпризов.

К вечеру туман снова укутал борта двух кораблей. Море стало плоским, как олово. В такой час легко пропустить чужой парус, и так же легко быть замеченным.

— В трубу глянь, — сказал вахтенный.

В перед смотрящий матрос навел трубу. Сначала ничего, потом какое-то движение.

— Капитана на мостик!

Тень. Не испанец и не француз, глянул я в сырость: слишком чистая оснастка, слишком уверенный ход. Купец? Возможно. Но шел он так, будто знал, что его здесь не увидят.

— Дистанция?

— Четыре кабельтова. Сближается.

Я опустил трубу и медленно выдохнул. В дневник писать было рано: сначала нужно было понять, кто именно решил проверить эту часть океана на прочность.

— Сигналы? — уточнил Савелий.

— Нет, — отозвался Караваев. — Пусть думают, что мы просто идём своим делом.

Чужое судно легло параллельным курсом. Между нами простирался туман, шелестела вода, и несколько минут было отведено на обоюдную подготовку, что же последует дальше.

— Капитан, — донесся с палубы голос, — они подняли флаг.

— Какой?

— Американский. Но… старый. До сих пор таким пользуются только те, кто не хочет, чтобы его узнавали.

— Пусть подойдут ближе. Пора выяснить, кто именно решил идти за нами следом. «Выпьем водки» тут, Савелий, у тебя не получится.

Боцман разочарованно хмыкнул. Американец не спешил сближаться, держа дистанцию ровно такую, чтобы его видели, но не могли разглядеть деталей. Курс копировал наш с точностью до румба, а это была уже не разведка на удачу, это была проверка реакции.

— Этот чертяка хочет, чтобы мы первыми нарушили тишину, — обозлился Караваев. — Не выстрелом, так сигналом, маневром. Тогда у него будет повод.

— Повод для чего? — спросил Стеллер, не отрывая глаз от горизонта.

— А для всего сразу. Для письма в Бостон, для доклада конгрессу, для отчёта, что русские нервничают.

— Ха! Нашли дураков, — подбоченился боцман. — Пусть они сами нервничают, собаки облезлые. Вы знаете, как я впервые негра увидел? Душа в пятки ушла. Думал кочегар самого дьявола передо мной появился, прости господи. Чёрный, аки моя змея подколодная после бани. Супруга, то есть, любезная.

Пряча улыбку, я приказал лечь чуть круче к ветру. Маневр был незначительный, но он ломал все их расчеты. Американец замешкался, потом повторил. Значит, смотрят внимательно. Значит, просчитывают каждый наш ход наперед.

Через полчаса из тумана вышло второе судно, чуть меньше, чуть ниже, но намного быстрее. Оно шло не к нам — оно шло к месту, куда мы должны были пройти через три часа. Засада? Нет. Контроль узла? Нет. Проверка на скорость? Тоже нет — они явно быстрее, черт возьми. Тогда что? Высадка?

— Вот теперь их двое, — усмехнулся Нарышкин. — И это уже не торговля.

— Это их привычный маршрут, Александр Петрович, — ответил Караваев. — Полагаю, они очень хорошо знают бухту.

Ну и что? — подумал я про себя. Мы знали тоже. Я выбрал ее именно потому, что туда знали дорогу многие, но редко кто заходил без причины. Там не было удобного якоря, не было поселений, не было трофеев — только вода, лес и камень. И именно такие места любят те, кто не хочет быть замеченным.

— Готовь «Николая» к отдельному ходу, — велел я Нарышкину. — Пусть сигнальщик отмахает флажками Шумахеру: «Пойдём веером». Эти незнакомые призраки должны решить, за кем идти.

— А если разделятся? — спросил Савелий.

— Значит, они уверены в численности, и тогда мы узнаем точно, сколько их тут. Прикажи своим канонирам на всякий случай расчехлить орудия.

Маневр удался. Первое судно продолжило держать «Надежду» в поле зрения. Второе повернуло к «Святому Николаю». Американцы выбрали слежку, а не контакт. Ошибка. Когда следят, уже мало кто контролирует.

Вот и итог: мы вошли в бухту первыми. Узкий вход, скалы, резкий поворот. Я заранее приказал убрать лишние огни и выставить людей с баграми. Никакой спешки, только умный расчет и дисциплина. Вода здесь играла против неопытных.

Американец опоздал на четверть часа, и этого хватило, чтобы мы успели скоординировать свои действия, уже стоя под берегом, закрытые тенью, когда корпус неприятеля показался на входе. Он шел осторожно, почти на ощупь.

— Теперь смотрите, — предупредил я. — И запоминайте.

Я дал короткий звуковой сигнал, резкий, непривычный для моря. Один из приемов из будущего, который выглядел в этом времени как простая забава, а работал как маркер. В небо взмыла ракета, рассыпая искры сразу во всех направлениях. На палубе кто-то перекрестился. Боцман справедливо поспешил скрыться в кубрике. Потом, правда, вышел.

Американец замер на секунду, начиная сдавать задним ходом кормы, видимо, поняв, что бухта больше не пуста и что его здесь не ждали.

— Слишком аккуратен, — заметил Стеллер, занося что-то в дневник. — Побоится войти, клянусь вот этим соцветием, — помахал врач перед носом боцмана засохшим букетиком. — Сколько ставишь?

— За такой зонтик? Кружку рома.

— Мало. Даю два букета, что не войдёт.

— И правильно сделает, — встрял в спор Нарышкин. — Мы не собираемся его топить, а собираемся узнать, какого беса им тут приспичило?

Американец затих до самого вечера. Не дождавшись его действий, мы ночью взяли их лодку, привязанную к дереву под скалами. Быстро, тихо, без героизма. Перехватили связного — молодого, слишком самоуверенного парня в кепке с кокардой Северных Штатов. Тот сопротивлялся недолго, а когда понял, что его не режут и не бьют, заговорил сам.

— Вы русские думаете, что за океаном о вас не знают, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Но вас читают по вашим маршрутам. Вас считают. Вас уже включили в протоколы.

— Какие такие протоколы? Что это еще за хрень научная? — вспылил боцман.

— В протоколы документов, где русские обозначены, как неприятельские силы, расширяющие свои владения в этих водах у американской Калифорнии.

— У русской Калифорнии, — с ударением поправил Нарышкин.

— А кто всю эту хрень ведет? — не успокаивался Савелий.

— Торговые дома. Частные капитаны. Люди, которые не носят форму, но решают больше адмиралов.

— И зачем вы здесь?

Он усмехнулся, понял, что это уже не допрос, а простой разговор на основе доверия.

— Так это же просто. Потому что вы не ушли. Вы остались. А тот, кто остаётся, становится проблемой. Вот, к примеру, для нас. Мой капитан как увидел русские флаги, сразу дал понять всей команде: будет стычка.

— Мы не французы с испанцами, как изволил думать твой капитан. Зачем нам вступать с вами в бой? Идите своим ходом, мы своим.

Нарышкин переглянулся с Савелием.

— И запомни, — сказал я связному. — Мы не проблема. Мы только её начало. Но это, если вы себя поведете не так, как принято при первом знакомстве.

Он долго молчал, потом выдохнул:

— Тогда вам скоро станет тесно в этих водах, капитан.

Не повышая голоса, я пожал плечами:

— Значит, придется учиться плавать плотнее. Так и передайте своим в Штатах.

— Отпустить его, — велел Караваев.

Матросы отвезли связного на шлюпке прямо к тем скалам, где он был перехвачен. Я вышел на берег и сделал запись в дневнике.

«Конец 1749 года. Нас перестали проверять — нас начали учитывать. Это следующая стадия. После неё обычно либо договариваются, либо стреляют».

Море здесь было неудобным. Не штормовым, не спокойным, а именно неудобным для привычного хода. Волна сбивала ход, ветер гулял, течение тянуло к берегу сильнее, чем показывала карта. Такие места не любят купцы и обожают те, кто не хочет, чтобы его находили.

Американец держался в стороне уже вторые сутки, не сокращая дистанции, но и не уходя в открытое море. Он как бы сопровождал своим взглядом каждое наше движение, и это было хуже всякой угрозы. Ответа после связного не было. Все офицеры пребывали в неведении, что этот незнакомец с полосатым флагом задумал. По сути, если вспомнить моё собственное время, то из учебных пособий выходило, что мы уже давно покинули пределы Калифорнии. Поэтому, что? — спрашивал я сам себя. — Поэтому, Америка уже и сюда запускала щупальца своего влияния.

— Он не ищет боя, — делился старпом Караваев, наблюдая из-за плеча, как я наношу координаты на карту, макая в чернила перо. — И не торгует. Он здесь, чтобы убедиться.

— В чём? — спросил Стеллер, разбирая склянки с мутной жидкостью.

— Что мы идём не на удачу, а по делу, — ответил я за помощника. — И что нас не так мало, как хотелось бы ему. Заметь, мы же на двух судах, а он на одном.

— Ты забываешь второго. Тот тоже где-то незримо маячит поблизости.

Американец показался снова к полудню. Тот же курс, та же дистанция. Ни флага, ни попытки разговора. Нарышкин приказал «Надежде» лечь круче к ветру, а «Святому Николаю» — наоборот, отпустить паруса. Расхождение было демонстративным. Тот вроде бы как дрогнул. Сначала попытался держать обоих, потом выбрал, пошел за «Николаем».

— Ошибка, — пустил из трубки дым Савелий. — Думает, харя, что мы здесь поодиночке. Бочку рома ставлю, прости господи.

— По рукам! — тут же с радостью согласился Стеллер. — Ставлю коллекцию своих жуков, что насобирал в Калифорнии.

— На кой бес мне твои тараканы, — хмыкнул боцман. — Я на них насмотрелся ещё когда с Пилюлей пьянствовал в его каюте. Супротив бочки рому ставь свой ох-фицерский кортик.

— А в зубы не хочешь? Отдать честь офицера за какое-то матросское пойло…

— Так ты же немец, Х-хеорг, — хохотнул боцман, намеренно коверкая имя.

С такими вот дружескими перепалками мы к вечеру вошли в бухту, известную только охотникам и тем, кто здесь бывал только для укрытия от властей. Ни я, ни Шумахер не принадлежали к числу этих счастливцев. Мендоса, видимо, тоже. Португалец сейчас был далеко, Гвоздев шёл к Петербургу, а нас тут встречал узкий вход, высокий берег, глубина по неизвестному фарватеру — все в новинку. Русские сюда еще не ступали. Для меня этот район тоже был белым пятном на карте XVIII века, хотя из географии своего времени я представлял, где мы сейчас примерно находимся.

Американец между тем не рискнул войти прямо вот так сразу без приглашения, и это было правильно. Ночью, наконец, от них отчалила вторая лодка. Люди оказались не матросами и не солдатами, а такая себе сборная команда из «винегрета», как сказали бы в моем времени. Один оказался разговорчивее остальных, сидел у костра, внимательно оглядывая нас, не отводя взгляда.

— Сенкью, что отпустили связного. Он передал ваши слова капитану. Я его старший помощник, и уполномочен заявить от имени всех Северных Штатов: вы русские слишком рано решили, что эти воды ваши, — сказал он после долгого молчания. — И слишком поздно поняли, что за вами уже следят.

Глава 11

Кто следит? — после паузы спросил парламентера Нарышкин.

— Те, кому выгодно, чтобы здесь не было империй, — ответил американец. — Только свободные маршруты, только торговля, только контроль.

— Контроль от кого?

— От метрополии Североамериканских Штатов.

— Интересное дело. А позвольте, не много ли вас тут везде стало в этих водах? Вы бы лучше за своими земляками следили. Томаса Блейка, слыхали такого? Он с пятью вашими соотечественниками больше года проторчал на островах.

— Мы о них позаботимся.

— Ну, вот это уж дудки вам по самые яйца, — выгородился вперед боцман. — Они мою водку всю вылакали у себя в кубрике, теперь пока не вернут, шиш я их вам отпущу.

Парламентер ничего не понял, а Савелий еще долго возмущался по поводу своих истребленных запасов.

— Ваш соотечественник Миллер тоже так говорил, что нам тут не место? — вернул я беседу в надлежащее русло.

Тот дернулся, чуть заметно, но достаточно, чтобы я увидел его удивление.

— Значит, встречались, — продолжил я. — Где?

— М-мм… — помедлил он. — Южнее. В проливе, где течение рвет снасти, а туман держится сутками. Миллер шел с востока. С контрактными бумагами и донесениями.

— Контракты нас не интересуют. А донесения о чем? — вмешался Савелий.

— Скорее, о ком. О вас. О Чирикове. О том, сколько у вас людей, где базы, кто командует на факториях. Он не торговец. Он счётчик.

Я кивнул. Что-то часто стало мелькать в разговорах это не до конца понятная мне формулировка: «счётчик». Счётик чего? Или, точнее, кого? Наших душ?

— И что ваш Миллер решил?

Американец усмехнулся.

— Что вы опаснее, чем казались. И что с вами нельзя разговаривать через купцов.

— А через кого можно? — спросил Стеллер. — Я вот был бы не против парламентеров из сфер медицины.

— Медицина тут бессильна, — впервые пошутил американский старпом. — Но если бы ваш капитан пошел на согласие оставить эти земли Североамериканским Штатам, то наш конгресс мог бы предложить другие, не менее экзотические места, еще никем не заселенные.

— А вас-то чем они не устраивают? — вставил Шумахер. — Кидаете нам обглоданную кость, как собаке?

Я встал.

— Ну, хватит. Эти споры ни к чему не приведут. Мы по-прежнему остаемся при своем мнении. Передайте Миллеру, если увидите его снова, что Русские здесь не временно, и не по ошибке. Мы пришли с северных земель, открыли для России Аляску, прошли архипелагами, проливами, берегами Калифорнии. Все донесения уже идут по пути в Петербург. А Миллер… что ж. Вероятно, он не глупее вашего капитана.

— Он это понял ещё при первой вашей встрече, — ответил американец. — Потому и ушёл севернее. К французам.

Вот это было важно. Парламентер отдал честь и, развернувшись, отбыл к своим.

— Блаженно слово олуха заморского, — с серьезной миной провозгласил боцман, провожая того взглядом. — Эх, шею бы свернуть тому Миллеру… — подумал немного, потом добавил, — нет, лучше хребет переломать. — Еще секунду подумал: — Но сначала в мор-рду!

Отпустив старпома, я вышел к воде и сделал короткую запись:

«Американцы считают, что Миллер ходит в этих водах вопреки интересам их конгресса, французы начинают шевелиться. Мы больше не экспедиция. Мы фактор силы».

— Значит, дальше будет тесно, Лексеич? — набил трубку Савелий, все еще пылая от ярости, что те потерпевшие с острова вылакали его водку.

— Выходит, да. Будет шумно.

— И по-настоящему, прости господи?

— По-настоящему началось ещё тогда, когда мы решили остаться в Калифорнии, Савелий.

— Да? Тогда ур-ррра, якорь им по самые яйца! Пойду морр-рды готовиться бить.

И ушел, хохоча.

…А на третий день появились французы. Вроде бы, как и не внезапно — мы ведь их уже ждали — зато аккуратно. Сначала показался парус на границе видимости, потом исчез, потом снова тот же силуэт, но уже под другим углом. Видимо, проверяли, кто мы, как реагируем и насколько нервно ведем себя при виде их грозных пушек. Американца след простыл еще за сутки до этого. А может, наблюдал откуда-то из-за островов, черт его знает. Зато француз был для нас… ну, никак не кстати.

— Эти не прячутся, в отличие от тех янки, — заметил Нарышкин, разглядывая горизонт.

— Откуда ты узнал их прозвище? — удивился я, помня из своего времени, что «янками» американцев стали называть много позже.

— Да у Мендосы слышал, как он их так называл.

— М-да? Странно…

Выходит, колесо времени продолжало искривлять виток хронологии. Ход истории ломался. Слово «янки» уже появилось в обиходе этого века. А что тогда, к чертям собачьим, будет дальше?

Между тем французы к полудню подошли еще ближе. Флаг подняли заранее, без всяких там фокусов и китайских церемоний. Флаг был королевский, потертый, но настоящий.

— Слава тебе Господи, что не Дюваль, — скривился боцман. — А то я ужо харю ему собирался бить. Тогда пойду сапоги почищу.

Судно выглядело крепким, не новым, зато ухоженным. Команда была выстроена на палубах в новенькой, с иголочки форме, офицеры вели себя так, как ведут себя люди, уверенные, что их примут с объятиями. Шумахер на «Надежде» стоял в кабельтове от «Николая». Сигнальщик ждал на всякий случай команды, пушки были обращены в сторону фрегата.

— Слишком много здесь уверенных, — изрек Караваев. — Как на ярмарке. Все знают цену этим землям, но каждый хочет сбить её под себя.

— Ладно. Посмотрим, что за гусь к нам пожаловал, — ограничился смешком Стеллер. — В моём меню найдется приправа для обеденного стола. Не понравится, так сразу и зажарим.

— Принять капитана на борт, — велел матросам Нарышкин.

Шлюпка ткнулась носом в спущенный трап. Французский капитан говорил долго. Шесть предложений подряд, без пауз, с правильными оборотами и мягкой улыбкой человека, привыкшего выигрывать словами где-то там у себя, на Елисейских полях.

— Месье Чириков, Франция не имеет намерения оспаривать ваши открытия, но вынуждена учитывать активность новых игроков в этих водах, а потому считает разумным обменяться сведениями, прежде чем события выйдут за пределы торговли, и станут тем, что потом назовут конфликтом, — закончил он, чуть наклонив голову.

Я не сразу ответил. Пусть подождет.

— Франция хорошо умеет считать эти земли своими, — ответил за меня Нарышкин. — Но здесь сейчас все считают не хуже. Американцы, испанцы, англичане… а теперь вот и вы. И каждый из всех полагает, что русские здесь временно. И напрасно, месье капитан. Раз уж мы пришли раньше, то не видим смысла отдавать кому бы то ни было то, что по праву принадлежит первопроходцам. Или вашим королем уже изменены морские традиции и законы: кто первый — тот и хозяин?

— А вы? Вы тоже так считаете?

— Мы считаем, сколько пороха нужно, чтобы не пришлось объяснять очевидное. Россия здесь — и точка.

Он улыбнулся широким льстивым оскалом, как улыбается волк, прежде чем напасть на ягненка.

— Вы прямолинейны. Это редкость. И опасность.

— Для кого? — спросил Стеллер.

— Ну, положим, для нас… — он на секунду замялся, —для тех, кто привык выигрывать.

— Хм-м… Вероятно вы слышали такую пословицу, — вставил я, вспомнив из своих учебников, — что все великие полководцы при всех великих сражениях непременно проигрывали первую битву. Заметьте, всегда. Знаете, для чего?

— Нет.

— Для того, чтобы убедить противника в своей слабости.

Он помолчал, обдумывая.

— Хорошо сказано. Кто-то из учёных умов?

— Нет. Лично моё. Дарю вам на будущее.

— То есть, вы намекаете, что первую битву уступите?

— А вот это уж хрен вам в карман, — выступил Савелий.

— Боцман прав, — поддержал я его. — Отнюдь, месье капитан. Я, наоборот дал вам понять, что среди нас тут нет великих полководцев и легендарных воителей. Мы простая русская миссия по освоению новых земель. А посему драться будем с первой же битвы. И не уступим.

Капитан казался озадаченным и разговор продолжался еще больше часа. Француз осторожно подвел тему к Миллеру. Я не стал скрывать, что мы знаем о его перемещениях, а француз не стал скрывать, что Миллер уже предлагал им свои сведения. За деньги, или в обмен на новые прокладки маршрутов.

— А ваш Дюваль? — поинтересовался под конец беседы Нарышкин. — Он с вами?

— Флот королевского величества не имеет с капитаном Дювалем никаких отношений. Мало того, этот наш пират-соотечественник, которого я вынужден с горечью признать, объявлен вне закона.

— О-оо! — зачесались руки у боцмана. — Тогда с вашего позволения я при встрече набью ему мор-ррду…

Француз ушел в сумерках. Без договоров, без обещаний, зато теперь с пониманием, что русские не собираются уходить с этих земель.

— Эх, едрит его в печень, дадим звону Европе, — довольно проводил его взглядом Савелий.

А я сделал для себя вытекающий вывод: за три дня сразу две державы посягали на открытые нами земли. Кого ждать следующими? Англичан? Голландцев? Испанцев? И где милый мне сердцу Мендоса? Уж он-то никак не проявил бы желания встать поперек горла русским.

На следующее утро море было спокойным, но спокойствие это не имело ничего общего с безопасностью. «Надежда» и «Святой Николай» шли параллельными курсами, держась в пределах видимости берегов, как два зверя, привыкшие прикрывать друг другу спину. Я стоял у штурвала, когда сигнальщик передал, что к нам идёт лодка под американским флагом. Не торговым. Слишком чистым, слишком новым.

— Што, опять? Да сколько ж можно! Дозрели-таки, собаки, прости господи, — хмыкнул Савелий, не поворачивая головы. — Недолго же они тянули.

Американец поднялся по трапу, совсем не похожий на своего предшественника. На вид ему можно было дать лет тридцать пять, аккуратная борода, сюртук без лишней отделки. Еще один человек, который привык говорить от имени других, — отметил я про себя.

— Капитан Чириков, — начал он после короткого поклона. — Я уполномочен передать официальное требование от представителей свободных колоний Северной Америки.

— Слушаю, — ответил я. — Только короче. У нас прилив.

— Вы уже четвёртый от своих Северных штатов на нашей памяти, — скрыл иронию Караваев, подмигнув боцману. — Позавчера от вас уже были.

Тот не улыбнулся.

— Русские должны покинуть Калифорнию, и это наше последнее условие. Точнее, нет… предложение. Эти земли находятся в сфере законных интересов Североамериканского конгресса. Ваше присутствие здесь расценивается как недружественный акт.

Слова были выучены, это чувствовалось сразу, к тому же, прав был Караваев: эту фразу мы слушали уже четвертый раз.

— Законных по чьему закону? — спросил я. — По закону какого-то конгресса, в котором мы не имеем чести участвовать? Или по тому закону, который вы ещё не написали?

Американец выдержал паузу, затем продолжил уже жестче:

— Мы не ищем конфликта. Но если вы останетесь, это будет означать, что вы его приняли.

— Передайте тем, кто вас послал, — начал терять я терпение от таких бесконечных визитов, — что Россия с земли не уходит по чужим запискам. Мы эти земли открыли, следовательно — мы здесь навсегда.

— И хватит уже посылать к нам раз за разом своих с белыми тряпочками для переговоров, — это уже вставил Савелий. — Я сапоги не успеваю почистить з-за вас. То один, то другой. А водку когда мне пить? Одни бесконечные «ля-ля-ля»… Земли туда, земли сюда. Сказали вам — не уйдём, и точка!

Тот посмотрел на меня внимательно, пытаясь запомнить лицо, обвел всех присутствующих недобрым взглядом.

— Тогда от имени своего капитана заявляю: вы останетесь одни, сэр Чириков. Петербург далеко, Европа занята своими войнами, а испанцы с британцами будут также предъявлять свои требования на эти острова, так что никакие португальцы вам не помогут.

— Я это знаю, — ответил я. — И всё равно остаюсь.

А у самого в голове мелькнула неутешительная мысль: эти черти уже прослышали о нашей дружбе с Мендосой. Но он далеко, Петербург еще дальше, а вот такие вот «доброжелатели» в кавычках — совсем рядом. И их, черт побери, становится все больше и больше.

Американец на прощанье кивнул, развернулся и ушел, не оглядываясь. Руки никому не подал. Лодка отвалила от борта, и я почувствовал, как что-то окончательно щелкнуло внутри. Иллюзии закончились.

В тот же вечер в дневнике появилась запись.

«1750 год. Америка заговорила открыто. Больше не купцы, не разведчики, не слухи, а требование. Значит, следующий шаг — действие. Возможны визиты испанцев или англичан. Петербург будет думать долго. Я нет».

Через три дня мы пристали к одному из безымянных островов к югу от основных путей — нужно было пополнить запасы воды, а заодно и дать людям передышку. Остров был пуст, но не мёртв. Кое-где были разбросаны старые кострища, остатки лагунных стоянок, следы сапог, а не босых ног.

Стеллер нашел это первым.

— Алексей, а ну глянь-ка, — показал он, держа в руках проржавевший испанский эфес. — Тут копали. И копали не дикари.

Орудуя лопатами с кирками, наши люди только к вечеру вскрыли тайник. Под землей оказался деревянный просмоленный ящик с остатками печати. Внутри горками лежало серебро, несколько золотых монет с испанским чеканом, пара компасов и карта, где карандашом было выведено имя: Эдвард Лоу.

— Пират, — определил Савелий. — Плохой человек, сапог ему в брюхо. Такие клады просто так не бросают.

— Значит, что? — переспросил Стеллер. — Не вернулся? Тогда хорошо.

Клад матросы поделили без крика, даже без драки. Так делят добычу только сплоченные люди. Я настоял, чтобы серебро и золото не ушли «по рукам», а были учтены, записаны и распределены поровну между экипажами «Надежды» и «Святого Николая». Караваев хмурился, но понимал, что простым матросам так не хватало таких вот внезапных приятных сюрпризов. Савелий пересчитал все сокровища дважды, медленно, как будто щупал не монеты, а корону Российской империи.

— Половина команде, — распорядился Нарышкин. — Не как плата за службу, а как признание за храбрость, единство, открытия новых земель. Остальное в общий запас — на строительство, на порох, на железо. Кто хочет спорить, пусть сразу выходит вперёд.

Никто не вышел. Люди смотрели на серебряные кружки иначе, чем на жалованье, ведь это были не деньги империи. Это было море, отдавшее свои драгоценности, а всем было известно, что море имеет свойство иногда награждать тех, кого любит. Поэтому в дневнике я отметил:

«Клад пиратский, проклятий не боюсь. Боюсь другого: когда люди начинают верить, что удача на их стороне навсегда».

В ту же ночь мне приснилась Евдокия и своя (точнее, Чирикова) комната с окном, запотевшим от холода. Милая сердцу супруга стояла спиной, поправляла платок, и я знал, что, если она обернется, то сон сразу закончится.

— Ты слишком долго идешь против течения, Алёша, — донеслись ее слова во сне. — Даже море устаёт. А я всё жду, жду… Помнишь, как мы гуляли по Набережной у стен Эрмитажа? Как сани нас чуть не опрокинули в воду, и ты ещё велел кучеру повернуть на ярмарку. Тогда мы ели там вкусные пряники, а наутро тебя вызвали во дворец. Потом ты отправился уже в качестве руководителя миссии куда-то к далёким берегам еще неоткрытых земель…

Проснувшись с ощущением тяжести в груди, я почувствовал щемящую тоску по родному дому, жене, моим приятелям по службе. Как давно это было… И что самое интересное, чувствовал я телом Чирикова, а не своим, когда был учителем школы. Те времена я уже постепенно начинал забывать: теперь ближе к сердцу были ощущения Чирикова. Парадокс?

А черт его знает…

Между тем на «Надежде» дела шли все хуже и хуже. На третий день после американцев на борт «Николая» поднялся Шумахер. Лицо молодого капитана было озабоченным, осунувшимся.

— Цинга, — сказал он прямо. — Не эпидемия, но начало. Дёсны, слабость, двое уже не встают.

— Что нужно? — спросил я.

— Свежая вода, зелень, всё, что не сухарь. Я начал варить отвары из хвои, но времени мало.

Следующие несколько дней мы со Стеллером работали на «Надежде» как проклятые. Пристав к берегу на шлюпке, он собирал все, что могло дать хоть каплю кислоты: травы, ягоды, коренья. Я распорядился варить отвар по новой схеме — не кипятить, а прогревать. Люди ворчали, но пили.

— Не бойся, не колдовство, — поддержал кружку Караваев, когда один из матросов перекрестился. — Пей-пей, братец. Пей то, что должно лечить, а то так вся команда после тебя заболеет.

На четвертый день состояние на «Надежде» стабилизировалось. Это была еще не победа, но хотя бы передышка.

Глава 12

А море тем временем напоминало, где мы находимся. Однажды рулевой заметил, как к борту внезапно, как бы крадучись, подплыла акула-молот. Большая, наглая, она срезала тень под самым килем, несомненно, чувствуя себя хозяйкой в этих водах. Караваев, стоявший в это время на вахте, просто взял гарпун, выждал, пока та развернется, и со всего маху засадил гарпуном под самый плавник, ударил точно, без всяких там китайских церемоний. Вода вспенилась, палуба дрогнула, когда шестиметровая рыбина ткнулась от предсмертной агонии тупым носом в борт.

— На удачу, — сказал он спокойно. — И чтобы другие знали, куда не следует подплывать к русским кораблям.

Вечером в меню камбуза был суп из акульих плавников — как раз то, что требовалось команде после цинги.

— Жаль, кота на борту нет, — сокрушался по этому поводу боцман. — Отдали бы ему акульей печёнки, пусть бы подавился, собака.

Под утро, обойдя небольшой мыс справа, оба наших корабля причалили к берегу. Перед «Николаем» раскинулся удобный излом суши со скалами, за которыми лес подходил почти вплотную к воде. Высадка прошла без барабанов и фанфар: якоря приглушили, шлюпки пошли одна за другой, люди работали молча, как будто берег мог услышать. Земля была чужая и равнодушная. Холодная. Не калифорнийская, не ласковая. Здесь, очевидно, еще не ступала нога европейца — как, впрочем, и на других островах, что мы перед этим открыли. Хотя, кто его знает…

— Ну что ж, — огляделся Шумахер, высадившийся следом на «Надежде», — не рай, конечно, но и не ад. Жить можно.

— Главное, чтоб без тёщи, — поддержал боцман по-своему. — Не люблю, когда в кровати подглядывают.

— А тёща тут причём? — не понял Караваев.

— Так она ж, прости господи, всё время к нам с супругой в подол кровати смотрела.

Таскающие бочки матросы дружно взорвались хохотом.

Я отметил в дневнике:

«Начало 1750 года. Севернее Калифорнии нашли новую землю. Координаты обозначу на карте. Берег суровый, но удобный. Такие места не любят торговцы и обожают те, кто строит опорные точки».

Пока часть команды ставила бочки под пресную воду, я с Караваевым прошелся вдоль линии прибоя. Он остановился, присел, провел пальцами по камням, в которых что-то ржавело.

— Видите, Алексей Ильич? Железо. Не наше. Старое. Якорные обломки.

— Кто?

— Если по времени… — он хмыкнул. — Англичане или кто-то из компании пирата Дампира. А может, кто-то из людей Чёрной Бороды, кто знает. Эти и сюда могли добраться, если ветер гнал.

Клад мы уже нашли раньше, но сам факт следов работал лучше золота: значит, здесь все-таки бывали уже европейцы. Здесь прятали. Значит, здесь можно было и строить.

Чем, собственно, я и занялся. Три дня ушло на подготовку импровизированной верфи. Прямо в лагуне прокопали короткий канал, соорудили леса. На пятый день провели сходни. К обеду шестого начали самое важное — развернули первый опытный корпус остова, небольшой, приземистый, с широким днищем. Колесный. Паровая машина, сконструированная мной прямо на борту «Николая», еще пахла маслом. Матросы ходили вокруг, трогали, заглядывали, шарахались от пара.

— А почему так дымит? А почему воняет? Оно хоть не взорвётся? — подозрительно засыпал вопросами боцман, тыкая пальцем в котел.

— Взорвётся — значит, я плохо учил математику, — пришлось мне отшутиться от настырного «почемучки». — А я учил хорошо.

Он почесал затылок.

— Ну, коли математика, прости господи… Тогда ладно. Но если взлетим на воздух, я первый скажу, что был против.

И как ветром сдуло благородного боцмана, что, в общем-то, было свойственно только ему одному. Когда дело касалось непонятных для него механизмов, он всегда привязывал к этой мистике всяких чертей с потусторонней силой. А потом прятался — «от греха, значит-ца подальше, чтоб яйца свои уберегти…»

Прошло еще дней пять. К концу первого месяца наступившего года, двумя командами «Надежды» и «Николая» мы уже поставили корпус. Обшили. Покрасили, возвели капитанскую рубку, трюм, лопасти. Пар подали осторожно. Колеса заскрипели, пошли, сначала лениво, потом увереннее. Суденышко двинулось вперед, не спрашивая ветра. На берегу кто-то перекрестился, кто-то засмеялся.

— Свят-свят… — пробормотал боцман. — А ведь идёт, не к ночи будь сказано. Без паруса идёт! Это ж какие бесы его так толкают?

Я записал:

«Малый пароход работает. Скорость скромная, но маневр в бухте бесценен. Ветер перестает быть хозяином. Будем считать это первым прототипом парохода здесь, на открытых нами землях».

Тем временем с «Надеждой» снова начались сложности. Цинга отступала, но медленно. Шумахер держался, как мог, ругался по-немецки, мешал отвары и грозился лично выжить болезнь из команды.

— Если они не поправятся, — сказал он мне, — я сам стану лекарством. Ядовитым.

Стеллер помогал, записывал, подбирал травы с кореньями. Удивлялся, как всегда, не самому течению болезни, а стойкости заболевших людей.

— Ты строишь корабли будущего, Алексей Ильич, — сказал он, глядя на пароход, — и лечишь эпидемии, которые ещё толком не названы. Тебе бы в академию.

— Так я и так в ней, Георг. Не заметил? Только эта академия у нас плавающая. Один боцман наш чего стоит…

А тот как раз к вечеру снова порадовал. Из воды выскочила тень — еще одна акула, поменьше прошлой. Савелий схватил багор, подержал, занес, прицелился, и уже хотел было всадить под плавник, но потом махнул рукой.

— Ладно, живи. Скажешь там своим на дне, что русские теперь и без ветра ходят. Под этим, как его там… ага — под паром значит-ца.

Смеялись все. Смех был нужен, впереди начиналось серьезное.

В дневнике появилась запись дня:

«Америка требует, Европа смотрит, Петербург думает. А мы строим первые паровые котлы. Значит, выстоим. И болезни подавим в самом зачатке».

Мы постепенно и неуклонно возвращались к Аляске, это чувствовалось сразу. Море уже было другим, не калифорнийским, ленивым, теплым, обманчиво гостеприимным. Здесь океан был настороженным. Серым. Он не звал, он проверял. Давно уже прошли времена первых высадок Беринга, однако эти воды продолжали помнить крепкие днища русских кораблей. Вот и сейчас, возвращаясь обходным маршрутом, оставив позади себя за спиной уже семь полноценных факторий, мы как бы приветствовали заново эти, нетронутые цивилизацией, земли.

Из тумана медленно возникал излом скал. Потом лес, темный, густой, без просек и троп, как если бы земля заранее решила, что человек здесь гость, а не хозяин.

— Это еще не Аляска, — сказал Караваев, глядя в трубу. — Но и не юг.

— Именно, — ответил Нарышкин. — Мы как раз посередине.

Между Калифорнией и русской Америкой. Между известным и тем, что только предстояло назвать. Здесь, на этих широтах, карты XVIII века начинали путаться, а амбиции держав накладываться друг на друга. Здесь колесо истории меняло свой ход, искривляя календарь в другое русло.

По этому поводу я отметил в дневнике:

«Северо-западный берег. Широта около пятидесяти трёх градусов. Берег неудобный, лесистый, без явных признаков жизни. Такие места не любят империи — пока не понимают, зачем они им нужны. Берём на заметку. Оставим герб России, выложим камнями ориентир».

Туман держался низко, будто специально прятал нас от чужих глаз. Ветер был неровным, течения капризными. Купец здесь проклял бы все на свете, а военный моряк, наоборот, почувствовал бы себя как дома.

— Вот здесь, — сказал Савелий, указывая на излом берега, — можно стоять неделями. И никто не узнает, якорь им в глотку.

— Пока не станет поздно, — добавил отчего-то хмуро Нарышкин. Видимо, ему показалось, что это место было не для возвращения, а для закрепления. Промежуточная точка. Узел. Отсюда можно было смотреть и на юг, и на север. И главное — отсюда можно было решать, кого пускать дальше, а кого нет. Америка уже злилась там, далеко. Петербург еще сомневался, Европа прислушивалась, а мы стояли здесь, в сером поясе туманов, и строили не просто суда, а новую географию.

Я закрыл дневник и подумал: домой мы еще не идем. Теперь сам дом должен был научиться идти к нам. Вот уж, однако, как из меня попёрла философия, — рассмеялся я мысленно.

А между тем 1750 год наступил для нас скрипом снастей и запахом свежей стружки. Новый год мы встречали в тумане, на якорях, среди лесистых берегов, где ни одна держава еще не поставила своей печати, но прошел уже месяц, и первый пароходик, пусть еще небольшой, уже продолжал пыхтеть паром за нами.

Берег оказался удобнее, чем ожидалось. В глубине бухты стояла тихая вода, защищенная от океанской волны, в камнях вился пресный ручей, холодный, но чистый. Плотный смолистый лес, годный и на мачты, и на топливо, окружал бухту сразу с двух мысов. Я не озвучивал это вслух, но каждый из офицеров понимал одно и то же: здесь можно не просто переждать, здесь можно начать второе строительство верфи.

— Временная стоянка, — сказал Караваев, хотя мы оба знали цену слову «временная».

— Временное обычно задерживается дольше всего, — ответил я.

Работы начались сразу. Сначала возвели навесы, потом поставили стапели. Люди работали с радостью, сосредоточенно, будто чувствовали, что каждое бревно здесь не просто дерево, а будущий посадочный блок нового судна, которое они называли «Пыхтящий колдун».

Я снова и снова напоминал себе: никаких чудес. Все должно выглядеть как развитие ремесла, а не откровение свыше. Пар не дьявол, если он спрятан в котле, а колесо не магия, если оно крутится от огня и воды. Савелий ворчал, крестившись раз за разом, но помогал. Шумахер, перебравшись временно на «Николая», следил, чтобы люди не падали от истощения и холода. Стеллер занимался примочками, компрессами, не забывая навещать берег для сбора местных трав.

На «Надежде» дела шли на поправку, зато несколько человек выбыли из строя. Цинга пошла быстро, цепко, будто ждала момента. Затем стихла. Шумахер рвал глотку, заставляя матросов пить отвары, жевать кислые коренья, есть все, что напоминало зелень. Я подключил свои знания школьного учителя, аккуратно настояв на регулярных порциях хвойного отвара, объяснив это старым северным способом. Савелий, попробовав, морщился.

— Лексеич, если я от этого не помру, то стану вечнозеленым кактусом как в той Мексике, клянусь якорем.

— Зато живым кактусом, — обратил я все в шутку. — А это сейчас главное, друг мой. Не забывай, тебя дома ждёт, м-мм… как ты её называешь, свою милую сердцу супругу?

— Змея подколодная… — бурчал тот под нос, глядя, как котел с уханьем выдает новую порцию пара.

В дневнике появилась новая строка:

«1750 год. Конец января. Мы строим не паровые корабли — мы строим уверенность в завтрашнем дне. И чем она крепче, тем сильнее раздражает тех, кто привык считать эти воды ничейными».

Раздражение не заставило себя ждать.

Американцы объявились в начале февраля, когда второй котел был поставлен на корпус. Они появились через курьеров, через торговые суда, через письма, составленные так, будто их писали юристы, а не моряки. Суть была проста и нагла: русские должны уйти. Земля, мол, исторически принадлежит будущему, а будущее за ними, за их полосатым со звездами флагом.

— Ловко придумано, — усмехнулся Нарышкин, читая перевод. — Будущее у них уже расписано, а мы, выходит, лишние.

— Ответ будет? — спросил Караваев.

— Будет, — отозвался я старпому. — Но не тот, которого они ждут.

Ответ ушел не только на бумаге. Он ушел дымом из наших труб, стуком топоров, шумом работ. Америка хотела слов, мы отвечали делом. Петербург колебался, и я это чувствовал кожей. Гвоздев уже должен был добраться туда, и теперь все зависело от того, кто громче заговорит в канцеляриях. Европа наблюдала. Мы оставались одни — здесь и сейчас.

Высадка на соседний остров принесла неожиданное. Обходя берег в поисках удобного места для воды, Караваев наткнулся на следы старой стоянки остатка кострищ, проржавевших скоб, обломков бочек. Нашлись даже два мешка медных монет испанской чеканки. Вопрос отпал сам собой: эти вездесущие дьяволы в шлемах бывали уже здесь до нас. Ну, и черт с ними. Испанцы, французы, янки, британцы… кого только мы не видали.

Зато медяки поделили между матросами поровну.

— А я уж думал, будет драка. Обидно даже, — пустил дым из трубки Савелий. — Жаль, и в морду дать некому. Бар-рдак!

Но он ошибался…

Аккуратно, подчеркнуто корректно, зато без приглашения, на берег высадились американцы. Трое. Один из них, сухой, подтянутый, в простом сюртуке без знаков отличия, представился от имени «Сынов свободы».

— Опять эти янки? — не унимался Савелий. — Да сколько ж можно уже! Лезут из каждых щелей как те тараканы в каюте Пилюли. Им тут что, медом намазано? Сказано же: земля русская!

— Мы пришли не угрожать, — начал старший из них сразу без вступительных пауз. — Мы пришли зафиксировать очевидное, что присутствие России южнее пятидесятой параллели нарушает границы доверия между державами. Эти земли должны принадлежать тем, кто их освоит первым и удержит торговлей, а не пушками.

— Вы перепутали порядок слов, — ответил я. — Сначала удерживают. Потом торгуют. А иногда и вовсе не торгуют.

Он усмехнулся, причем, довольно спокойно. Так улыбаются люди, уверенные, что время работает на них.

— С кем имею честь, сэр?

— Капитан Российского флота Чириков.

— Так вот, господин Чириков. Конгресс считает иначе. Вам будет предложено уйти из этих северных бухт добровольно. Без конфликта. С сохранением мира.

— Мира у России хватает, — вмешался Нарышкин, — а вот терпения у нас не бесконечно. Ваш визит уже четвертый на нашей памяти. Предпоследний был господин Миллер, а последний решил не открывать своего имени. Впрочем, как и вы. Вы нам не представились тоже.

Тот проигнорировал намек, что он был уже пятым по счету, кто говорил от имени их конгресса. Выходило так, что этот неведомый нам конгресс посылал одну делегацию за другой — и все ко мне, «к русскому первооткрывателю господину Чирикову». Переговоры тянулись два часа. Американец говорил много, уверенно, ссылался на «волю поселенцев», на «право нового света», на то, что Европа устала от империй. Я отвечал редко. Савелий за спиной чесал кулаки, Шумахер на «Надежде» зорко следил за остальным берегом. Двое других гостей обводили изумленным взглядом небольшой пароход под парами, запоминая каждую мелочь. Один уставился на гребное колесо, так и не поняв его предназначения. На стапелях стоял почти уже готовый корпус второго парового «чудища», как его называл боцман.

В дневнике позже появилась запись:

«Февраль 1750 года. Америка перестала быть тенью. Она говорит языком ультиматума, но ещё без пушек. Значит, пушкам быть».

После их ухода мы принялись за дело, ради которого и выбрали этот берег. Верфь росла быстро — сначала не город, не форт, а что-то вроде рабочей стоянки. Вода, лес, укрытие. Колесные суда закладывали без показной спешки, но с точным расчетом на малые котлы, с двойными стенками, ограниченным давлением. Я сам настоял на клапанах сброса в резервных трубах.

— Чудес не надо, — говорил я мастерам. — Надёжность важнее скорости.

Экипажи подбирали из тех, кто имел хоть какие-то первичные навыки работать с паром. Капитаном первого колёсника поставил Караваева. Он ворчал, но принял.

— Если эта адская бочка взорвется, — сказал он, — я вам припомню.

— Не взорвётся. Я в школе хуже собирал, — пошутил я, хотя он явно не понял, о какой такой школе шла речь. Гимназии, что ли?

Утром с юга пришел курьер. Попутный корабль высадил его на другом берегу, тотчас же проследовав дальше без остановки. Сигнальщик на скале отмахал «доброй дороги». Письмо было из Петербурга. Осторожное, выжидающе, без приказа уходить, но и без обещания поддержки.

Я сложил бумагу и сказал вслух, чтобы все слышали:

— Выходит так, что дальше мы сами, господа. Двор не показывает своего решения. Всё чётко и ясно.

— А когда было иначе, Лексеич? — хмыкнул Савелий.

Курьера поместили во временный барак с матросами, которые уже возводили стены постоянной казармы. Строительство третьего колёсника началось с закладки киля. Верфь мы называли «стоянкой», «временной мастерской», «плотницким лагерем». Слова были нужны для ушей, а не просто для какой-то проформы. Боцман по этому поводу шутил: «Дым пускаем в небо, а в земле черти в котле пляшут…»

Место я выбрал сам в качестве узкой галечной косы, прикрытой с моря двумя каменными грядами. Волна здесь ломалась неровно, не била прямо, а как бы скользила как в моем детстве на санках, когда мы с отцом скатывались с ледяной горки. В глубине бил ручей с холодной водой, лес стоял близко, не нависая всей своей массой. Самое главное, это то, что от входа в бухту верфь совершенно не было видно даже с самой высокой мачты испанского галеона, попади он сюда.

— Тут можно строить, — сказал Караваев, оглядывая берег. — И прятать.

— Не прятать, Сергей Павлович, — поправил Стеллер. — А показывать кому нужно. Вот, скажем, идальго нагрянут сюда.

— Кто, простите?

— Не важно. Испанцы там или англичане. Увидят колёса на корпусе, и себе такие же захотят. А мы им по-морскому обычаю: «Идите-ка к чёрту, господа-сэры-сеньоры. Не желали дружить с русским братом, стройте свои».

Глава 13

Третий пароход закладывали малым объемом в двадцать три с половиной сажени длины, корпус смешанный: дуб по ватерлинии, выше сосна, чтобы облегчить бортовые колеса, со съемными лопастями. Я настоял, чтобы каждая лопасть крепилась отдельно: сломалась — сразу заменили, не вставая всем судном на текущий ремонт.

Долго собирали котел, хотя первых два образца уже стояли в работе. Люди косились, но лишних вопросов не задавали, потому что я старался объяснять максимально просто, как если бы преподавал в школе урок:

— Это не огонь в бочке. Это вода, которая хочет сама выйти наружу. Мы лишь даём ей дорогу. Кинули уголь, она закипела. Дальше физика, братцы.

Давление ограничили минимальное, поскольку была нужна не скорость на первых этапах проб, а управляемость, чтобы в бухтах, при штиле, при встречном ветре судно слушалось руля, а не молилось на ветер. Паровая машина стояла низко, почти в трюме, с кожухом, обитым войлоком. Никаких «чудес» — все выглядело как сложный, но понятный механизм.

— Если поп поплывет на этом, — бурчал Савелий, — точно скажет, что это от лукавого. Слишком много железа с дымом, прости господи. Чертей только с вилами не хватает.

— Дыма будет еще больше, — в шутку успокоил я боцмана. — Как закинем в топку угля, так задымит что твой самовар на кухне супруги. При слове «супруги» боцман геройски крестился.

На втором «чудище» я хотел поставить капитаном именно его, но тот, дико крестясь, спрятался в первый же попавшийся трюм. Опять как ветром сдуло.

— Даже моя змея подколодная не смогла бы меня скалкой заставить. Мне мои усы дороже вашего дыма.

Пришлось искать капитана у Шумахера. Тот нехотя отдал своего штурмана. На третий колёсник пока только подыскивали кандидатуру, так как корпус был еще недостроен. Машинистом поставили бывшего артиллериста: он понимал давление, знал, что значит «перепад давления», и не спорил. Принял клокотавший котел без восторга, зато с уважением.

— В бою я знаю, что делать, — заявил он, пятясь от дымного «чуда». — А тут будто с живым чертом дело имею.

— Так и есть, — смеялся Нарышкин. — Только этот чёрт обгонит любого француза, испанца и англичанина вместе взятых.

Пока строили третий, начали четвертый, который был чуть меньше, зато быстрее в развороте. Его планировали как связного ходить между бухтами, тянуть канаты, подавать сигналы, выходить в короткие рейды. Америка к такому была не готова, их корабли зависели от ветра, вот мы, благодаря моим разработкам учителя школы, стали зависеть от парусов все меньше и меньше.

Тем временем американский ультиматум уже жил своей жизнью. О нем знали французы, шептались испанцы, даже британцы под шумок скрывали улыбки. Где-то там ходили в волнах Дюваль, Миллер и Блейк, отпущенный нами полгода назад, когда мимо проходил рыбацкий рейд на трех шхунах. Выжившие с ним пятеро матросов попросились у нас отправиться на родину — мы отпустили. В Петербурге в это время читали и откладывали. Гвоздев сделал своё дело: теперь каждый курьер нес не только письма, но и слухи. А я писал в дневнике:

«Америка требует, не имея силы требовать. Петербург молчит, не имея смелости отказать. Значит, держаться придётся здесь — на железе, дереве и паре в котлах».

Когда третий пароход сошел на воду, никто не кричал «ура», все постепенно привыкли к первым двум «чудовищам ада». Он просто пошел своим ходом, под первым паром, медленно, уверенно, без ветра, против течения. Американский корабль, маячивший у горизонта, сразу изменил курс.

— Поняли, черти. Испугались, что мы пошли против ветра, — сыронизировал Караваев.

И это было даже к лучшему: через день нам не пришлось ввязываться в их столкновение.

А дело, собственно, было вот так…

С утра бой начался сразу с ошибки одной из сторон. Американец вышел из тумана так резко, так уверенно, как будто рассчитывая, что в этих, неописанных никем водах, его ждет лишь пустота. Испанец, появившийся как бы случайно, держался южнее, у кромки архипелага, прикрываясь островами, как делают только умелые мореходы. Мы наблюдали с берега. Пароходы стояли под маскировкой, котлы были приглушены, люди расселись по камням и корням, кто с трубой, кто просто щурился в серую даль.

— Ща сцепятся, — уверенно изрек Савелий, почесав за ухом. — Американец идёт на пересечку курса. Это вам не торговец, упокой бог его душу. Этот зубы показывает.

Испанец первым поднял красно-желтый выцветший флаг, узнаваемый сразу во всех частях света. Слишком поздно. Американец ответил выстрелом, не меняя курса. Ядро коротко легло под борт, вздыбив воду у самого носа галеона.

— Проверка дистанции, — пробормотал Караваев, наводя трубу. — Сейчас пойдут вразрез.

Так и вышло.

Испанец тяжело развернулся, неуклюже, хотя борт у него был сильнее противника. Первый залп дал густо, с дымом, с ревом, как из пасти зверя. Мы слышали крики даже отсюда, и это были не просто молитвы перед сражением, а чистый страх, когда люди понимали, что назад пути уже нет. Вместе с воплями сыпались разъяренные проклятия. Американец ответил быстрее. У него орудия были легче, зато били чаще. По испанской палубе прошла картечь, сметая косой смерти все на своем пути: люди падали, кто-то пытался подняться и снова исчезал за бортом.

— Режут команду, — глухо поделился мыслями Стеллер. — Не хотят брать приз, хотят обездвижить.

Испанец попытался уйти к островам, но ветер не помогал, течение тянуло в сторону американца — тогда он пошел на отчаянный шаг: дал залп по воде перед противником, стараясь сбить ход. Один из выстрелов попал, и мы увидели, как у американца дернулась корма, а парус неровно повис между мачтами.

— Е-есть! — вырвалось у кого-то.

Но радость была преждевременной. Американец подошел почти в упор и дал всем бортом. Глухой удар — ба-аам! — вспышка, гром, раскат гула, и над испанцем поднялось облако дыма. Корма галеона осела, вода пошла внутрь, испанцы закричали отчаянием, кто-то прыгнул за борт. Двоих мы заметили сразу: они держались за обломок реи, их относило течением к нашим камням.

Потом испанец все же ушел. Израненный, дымящийся, он скользнул между островами, туда, где мы еще не высаживались. Американец не стал преследовать, а вместо этого постоял, как бы раздумывая, дал еще один залп для порядка, и отвернул.

— Хм… Демонстрация, — разочарованно сплюнул Савелий. — А я ужо думал, кто кому сапоги будет чистить.

— Ошибаешься, — подмигнул ему Стеллер. — Это сообщение.

— Для кого, якорь им в душу?

— А ты подумай.

— Для нас, ш-што ли?

— Вот-вот.

Когда бой уже стих и море снова стало спокойным, мы спустили лодку. Галеон, зализывая раны, маячил у дальних островов, осев по самую ватерлинию. Двоих испанцев матросы вытащили прямо из воды. Оба выжили. Один был с рассеченной головой, второй с простреленной рукой. Сопротивляться сил у обоих никаких не осталось.

— Вы в русских водах, — сказал я им вежливо. — Говорите, зачем ваш галеон оказался поблизости?

Они переглянулись, потом старший, с поседевшими висками, выдохнул:

— Мы шли не за вами. Мы шли считать, сколько в этих водах американцев, французов, британцев. Всех. Король хочет знать, сколько здесь будет крови, прежде чем решит, кому принадлежит это море.

Я кивнул. Картина складывалась.

— А теперь, сеньор капитан, — добавил он уже тише, — боюсь, крови будет еще больше. Потому что янки стреляют первыми, даже не имея желания для знакомства. Ба-ах! — и ты уже на дне. Никаких правил, никаких уставов.

Снова это слово «янки», резавшее мне слух с самого первого раза, когда я услышал его от Мендосы. Несомненно, колесо истории делало свой оборот на три шага вперед. Попав в тело Чирикова, я тем самым спровоцировал новый виток эволюции. Надо будет записать в дневнике, что «янки», «ракеты», «паровые котлы», «пароходы» и подобные им слова в этом веке появились раньше реального хода истории.

С берега донесся смех Савелия:

— Ну вот, Лексеич. Опять все дерутся, а мы крайние. Пойду-ка я проверю, чтобы наши котлы были готовы. А то вдруг и нам письмо пришлют. Ядрами. А у меня в кармане вошь на аркане. Бар-рдак!

Мы остались на берегу, наблюдая, как серое море поглощает дым, обломки и крики чаек. Испанский галеон медленно уходил за островки, пробоины поглощали воду, и только парус висел, как смятый, простреленный ядрами, стяг. Американец ушел по-английски, не попрощавшись — мелькнул полосатыми флагами и пропал в горизонте. Пришлось признать, что его движение было точным, уверенным, как расчет в моем дневнике, как таблицы поправок, которые я давно внедрил в навигацию. Даже на берегу я держал под рукой небольшой макет парохода — прототип наших будущих колесных судов. Маневры противника подсвечивали нужду в таком изобретении: с паровым двигателем мы могли бы держать курс, где ветер мешает врагу, и отходить, когда течение бьет в нашу сторону.

— Паровой ход в бухтах будет нашим козырем, — говорил я вслух, отмечая на карте линии и фарватеры. — Эти воды не просты для лоцманов, господа, зато на работе пара мы их возьмем силой.

Двух спасенных испанцев Стеллер взял себе в лазарет: хоть те были нам и недруги, но честь врача немец соблюдал неукоснительно.

К вечеру подошел Караваев, держа в руках какой-то предмет, блестевший на сером свету.

— Алексей Ильич, у меня находка, — показывая небольшой мешочек, он хитро подмигнул, как бы давая понять, что будет сюрприз. — Еще одни следы клада. Нашёл вон в тех скалах. Этот тайник поменьше будет двух прежних, что мы поделили с командой, но я подумал, может быть здесь проходил Остин Кук, тот, что терроризировал южные воды несколько лет назад?

Собрав команду, мы обследовали участок береговой линии. Песок был перемешан с камнями, а небольшая щель между скалами хранила деревянный сундук. Тот был тяжелым, пропитан солью, с ржавыми замками. Когда вскрыли, там оказались небольшие серебряные слитки, а в уголке покоились с давних времен несколько старых пушечных ядер и морских инструментов, видимо, оставленных намеренно для будущего рыбака или исследователя. Таким образом «Надежда» получила часть монет и инструментов, «Святой Николай» ядра и слитки. Каждый получил свою часть и одновременно материал для тренировки: матросы изучали ядра, их вес и форму, что позволяло предугадывать траектории, улучшать точность и маневры. Мелочь для будущего, но в нашем мире это была уже игра в шахматы на воде.

На «Надежде» Стеллер помогал с разведкой свежей воды и ягод, отмечая каждый куст, каждый источник, как учебный урок: где искать и как проверять качество. Записи в дневнике, это уже не просто навигация, а руководство по выживанию для будущих экспедиций. А между тем на горизонте снова начали проявляться зыбкими силуэтами американские парусники. Их видимость была скрыта серым поясом туманов, но с высоты мы видели очертания и сумели определить тактику. На протяжении недели мы составляли таблицы курса, скорости и дистанции. Это был учебный момент для всех, кто шел рядом со мной в этом веке: как изучать противника, не вступая в бой, как анализировать его привычки, маневры, силу орудий.

— Смотри, — учил Караваев штурмана на пароходной чертежной таблице. — С такими судами можно держать позицию даже в узких проливах, где обычные корабли застрянут без ветра. И в любой момент на наших паровых котлах можно уходить на безопасную дистанцию.

Я сделал пометку в дневнике:

«Пароходы создают нам преимущество. Даже небольшой прототип в руках опытного капитана меняет правила игры. Тщательная подготовка экипажей, это ключ к победе без боя».

В тот же день мы причалили к берегу, где, как оказалось, раньше стояли только охотники и исследователи. Кругом высились скалы, под ногами трещал серый песок, лес уходил вглубь — идеальное место для верфей. На небольших площадках матросы начали строить новые прототипы: каркас, котлы, колесный привод, малые паровые механизмы. Каждый шаг фиксировался мной, как эксперимент: что получилось, что нет, какие материалы лучше для морской соли, какае древесина и какая смазки выдерживают нагрузку.

— Ты видел, Лексеич, — удивлялся Савелий, — как быстро твои… как их там… парах-фо… тьфу-ты!.. пароходы могут менять курс? Даже ветер не нужен, прости господи.

— А я тебе о чём всё время толкую? Ведь ни американцы, ни британцы, да и никто другой об этом ещё не знают.

Смешок боцмана прокатился по скалам:

— Во-от, когда я им мор-ррды начну бить, собакам! Созову всех чертей с вилами и — вперр-рёд!

Нарышкин расположил строителей строго по плану, готовя инструменты, чертежи, запас топлива. Каждый элемент был учебной демонстрацией: как закреплять колеса, как держать котлы под давлением, как распределять экипаж для максимальной эффективности. Старпом курировал работу, я фиксировал данные для дневника, и именно здесь, спустя недели трудов, среди строящихся пароходов и серого моря, вдалеке раздался гул выстрелов. Залатанный испанский галеон, ранее скрывшийся, снова попытался выйти на открытую воду, но теперь уже англичанин подошел к нему с правого борта, почти незаметно.

— Звери в тесном вольере грызут друг друга, — с точностью до метафоры дал этим стычкам толкование боцман.

Откуда взялся британский рейдер, никто не мог толком ответить. Караулил? Скрывался в тумане, ожидая подходящего случая? Наблюдал? Тогда почему не прислал к нам гонца? Боялся дыма труб? Для всего этого мира дымящиеся трубы без парусов с каким-то чудовищным колесом были в новинку. Каждый иноземный капитан считал, что русские вступили в сделку с дьяволом.

А между тем схватка развернулась с новой силой, с боем, короткими залпами, с дымом и криками отчаянной боли. Как и в прошлый раз нам опять пришлось наблюдать с берега: как ядра разрывают воду и паруса, как матросы падают, как пробоины наполняются водой. Испанец пытался уйти, маневрируя между островами, но несколько выстрелов пришлись в корпус, выбивая доски и ломая последние уцелевшие мачты. На горизонте от взрывов бушевала заря. Аж до самого вечера неприятели вели друг по другу обстрелы. Испанец напрасно выбрался из укрытия, так и не залатав до конца свои пробоины — теперь он получал их еще больше. Когда побережье накрыло предвечерними сумерками, нам стало видно, как британец, салютнув напоследок тремя мощными залпами, пустил испанца на дно. По моему приказу костров никто не разжигал. Для них берег был черным, безлюдным, поэтому, еще немного погодя, подобрав нескольких уцелевших испанских матросов, тот покинул поле боя, растворившись во мраке. Галеон затонул. Прошло какое-то время, пока сигнальщик со скалы не дал знак, что английский рейдер исчез окончательно.

Два спасенных матроса так и остались с нами. Им еще предстоит знакомство с новой для них командой. А моя запись, сделанная в ту же ночь в дневнике, гласила:

«1750 год, конец февраля - начало марта. Россия закрепляется в новых водах. Америка злится, Франция наблюдает, Испания учится осторожности, но теряет свой флот. Пароходы меняют правила, и теперь мы больше не просто корабли на море. Мы фактор силы, мы фактор знаний, мы фактор времени».

На этом фоне, когда солнце садилось за серый пояс туманов, мы делали последний обход верфи, проверяли котлы, механизмы, и я услышал, как боцман снова хохочет:

— Лексеич, когда приду домой, и моя змея подколодная спросит, зачем нам эти железяки, я скажу: «Чтобы не скучно было без тебя в тумане, моя толстая фурия!»

Спустя месяц, когда четвертый малый колёсник был готов, а с рассветом серый туман еще держался у берега, скрывая наши новые прототипы, мы спустили его на воду. «Надежда» и «Святой Николай» шли под минимальным парусом, а пароходы уже занимали свои позиции на мелководье, готовые к первому ходу. Я стоял на скале, наблюдая, как каждая деталь механизмов фиксировалась глазами команды, и в моем дневнике появлялись заметки о давлении в котлах, скорости колес, реакциях экипажей.

— Алексей Ильич, — отметил Караваев, заглядывая через плечо, — скорость выше, чем на обычных шлюпках. Даже при встречном ветре мы держим курс.

— Всё верно, Сергей Павлович. Прототипы прошли первый тест. В узких проливах паровой ход даёт преимущество на маневрах. Ветер теперь не властен над нашими детищами.

Команда на берегу следила за расстановкой: кто держит штурвал, кто отвечает за паровые котлы, кто наблюдает за балансом колес. Каждый этап был одновременно практикой и уроком, что позволяло усвоить принципы работы новых машин. Боцман хохотал, подмечая странности:

— Гляди, Лексеич, пароход пошёл и без ветра, а я уж думал, что морской дух нас проклял!

Моряки смеялись, но глаза были остры, потому что любой сбой механизма мог привести к катастрофе. Я проверял давление, исправлял зазоры, а на «Надежде» Шумахер вместе со Стеллером наблюдали за состоянием экипажа, поскольку цинга еще давала о себе знать. Их совместные усилия снижали потери и помогали поддерживать дисциплину на высоте

Глава 14

Когда мы начали маневрировать в открытой воде, первый американский парусник, из тех, что постоянно маячили на горизонте, но не приближались из-за опасения столкнуться с «дымящими трубами», заметил движение. Он держал дистанцию, изучал нашу расстановку, но был неподготовлен к паровым суднам. Их тихоходность по сравнению с нашей скоростью была даже наивной.

— Капитан, — заметил Нарышкин, — они не понимают, что эти железки не игрушки.

— Вот именно, Александр Петрович, — кивнул я, записывая в дневнике:

«Новый тип судна меняет правила боя до того, как противник осознает опасность. Учёба идёт на ходу. Техника плюс география дают преимущество. Узкие проливы и скрытые бухты — поле для маневров, где привычные корабли бессильны».

Команды пароходов соревновались, кто быстрее и точнее пройдет узкие каналы, кто сможет удержать скорость при встречном ветре. У каждого была своя роль: на борту контроль давления котлов, распределение экипажа, наблюдение за противником.

— Лексеич, — смеясь, кричал боцман, — я уже чувствую себя инженером и капитаном в одной морде! Вот моя змея подколодная обрадуется…

— Так и есть, Савелий, — улыбался я. — Учеба и бой идут рядом.

На следующий день мы провели серию испытаний: короткие залпы из орудий, обход островков, остановка и разворот пароходов. Американцы наблюдали издалека, фиксируя наши ходы, британцы прятались за скалами, не рискуя выйти в открытую воду.

— Интересно, — заметил Стеллер, — сколько времени им потребуется, чтобы понять, что мы не просто новые суда строим, а новую тактику применяем?

Я записал в дневник:

«Время игры закончилось. Теперь настала эра знания и технологии. Те, кто думают, что вода предел, ошибаются. Пароходы — наш новый язык силы».

К вечеру мы вернулись к берегу, где ставили котлы и делали мелкие исправления. Команды обменивались впечатлениями, указывая друг другу на ошибки и успехи. Караваев улыбался проделанной работе:

— Смотрите, даже юнцы понимают, как давление влияет на колёса.

— Запомните, господа, — добавил я, обращаясь ко всем мичманам сразу, — это не только механика, но и урок для будущих капитанов. Каждый манёвр у нас прежде всего расчёт, а потом уже дисциплина.

И когда солнце садилось за туман, я сделал последнюю запись дня:

«Америка наблюдает, Британия прячется, Испания зализывает раны, а Россия учится. Наши пароходы, это знак того, что будущее уже здесь. И мы держим его в своих руках».

Серый горизонт скрывал еще не одну угрозу, но теперь мы знали, что наша сила не только в пушках и парусах, но в знаниях, точности и инновациях, которые переворачивают старый мир.

С рассветом туман постепенно рассеивался, открывая нам скрытые островки архипелага ХайдаГуайи. «Надежда» держалась на левом фланге, пароходы шли между скалами, демонстрируя маневренность, я стоял на мостике, отмечая каждый поворот колес и работу котлов, делая пометки в дневник: «Маневры прошли успешно. Противник ещё не осознаёт, насколько изменился ход боя».

На горизонте появился американец, держась на безопасной дистанции, а английский фрегат, недавно пустивший под воду второго испанца, не выдержав нашего маневра в узком проливе, пошел на сближение. Я дал сигнал объявления тревоги: короткий резкий выстрел, ракета взвилась в воздух, отметив точку наблюдения для обеих команд.

— Эти горе-вояки явно не ожидали такого хода, — заметил Караваев, разглядывая английский корпус. — Видите, как они сбились с курса?

Мы наблюдали, как британцы пытались удержать позицию, но пробоины, полученные в предыдущих маневрах с испанцем, не позволяли им держать прямой курс. Вода хлестала по борту, волны накрывали палубу, крики команды разносились по ветру:

— Turn! Course to starboard!

— Удержать руль! — командовал капитан, пытаясь обойти островки.

Американец держался в тени тумана, изучая наши новые суда, явно пытаясь понять их возможности. Я записал в дневник: «Пароходы уже меняют психологию боя. Даже наблюдатель не может прогнозировать исход стычки. Преимущество в технологиях».

— Хм… А если они попытаются захватить один из пароходов? — поделился мыслями Стеллер.

— Не смогут, — ответил Нарышкин. — Колеса и скорость дают нам преимущество на узких проходах. Они ещё не понимают, как управлять таким судном в бою.

— Вот это верно, Александр Петрович, — улыбнулся я помощнику. — Молодец! Начинаешь постигать суть парового хода.

— Благодаря тебе, Алексей Ильич, мы уже все тут постигаем. Даже боцман перестал прятаться от котлов.

Британцы скрылись за островками, оставляя за собой след на воде. Мы направили пароходы на обход, собирая информацию о повреждениях и скорости движения противника.

— А теперь посмотрим, кто выживший из их команды, — предложил Караваев, когда мы заметили двух матросов, упавших за борт английского фрегата.

Два спасенных испанца у нас уже были, теперь вот к ним добавились их неприятели. Забавная штука получалась, почти интернациональная. Матросы быстро подняли обоих на шлюпку, пароходы обеспечили прикрытие. Моряки Его Королевского величества дрожали и с трудом удерживались на ногах. Я пригласил их к разговору на борту «Николая». Им дали чай, горячую похлебку, угостили крепким матросским табаком. Бедняги первый раз в жизни дыхнули русской махорки, отчего на лоб едва не полезли глаза.

— Зачем ваш фрегат здесь появился? — спросил Нарышкин.

— Нас направили проверять… — ответил один из них, кашляя дымом.

— Кто дал приказ? — уточнил Шумахер, заглянувший ради такого случая с «Надежды».

— Командир… капитан Элдридж… сказал, что нужно убедиться, кто здесь командует этими водами… — ответил второй, с трудом переводя дыхание.

— Вы понимаете, — добавил я, — что вы стали частью игры, где мы считаем и двигаемся раньше вас?

Они кивнули, уставились в кружки, очевидно осознав, что русские пароходы изменили правила боя. Пока допрашивали матросов, боцман хохотал, отмечая мелочи:

— Глянь, Лексеич, а я говорил, что эти железки пригодятся не только для учёбы, но и для потопления, якорь им по самые яй…!

— Погоди, — оборвал я его. — Так потопили-то не мы, Савелий.

— Да? А мне так всё одно, прости господи. Главное страху навели своими колёсами.

Я записал в дневник:

«Испанцы уходят, англичане приходят, американец наблюдает, пароходы доказали своё превосходство. Теперь игра идёт по нашим правилам. Что-то давно не видно французов».

— Следующий этап, — сказал я команде, — осмотр повреждений, ремонт и подготовка к новым маневрам. Никто не уйдёт неученым.

На фоне развития этих событий, волн и радостных криков, пароходы продолжали демонстрировать свои возможности. Я фиксировал координаты, время реакции экипажей, изменения скорости и направления: каждая деталь была уроком для будущих экспедиций и прототипов. Туман сгущался, закрывая последние следы британцев, а американец оставался в тени, наблюдая. Ночь накрыла архипелаг плотным покрывалом тумана. Ветер почти стих, и вода превратилась в зеркальную поверхность. Я стоял на мостике «Николая», наблюдая, как огоньки американского судна скрываются за опускающейся к воде дымкой.

— Алексей Ильич, — голос Караваева, усиленный рупором, донесся со второго колёсника, — кажется, они решили проверить нас ночью. Слишком тихо. Слишком аккуратно.

— Точно, — кивнул я. — Их цель заставить нас нарушить дисциплину. А мы не дадим.

Мои помощники заранее распределили экипажи на пароходах. Колеса шли ровно, котлы работали с постоянной мощностью. Каждый экипаж знал свои позиции и задачи. Я дал знак: «Вперёд!»

Вспыхнули световые маркеры на мачтах, пароходы начали маневр, отрабатывая резкие повороты между островками, где обычные суда бы застряли.

— Хрень собачья, прости господи, — пробормотал боцман, — это же настоящий учебный полигон! И при этом никто не видит наших секретов.

Американское судно осторожно приблизилось, держась в тумане на безопасной дистанции. Мы показали всю гибкость пароходов: резко меняли курс, уклонялись от камней, поднимали легкие паруса для точности движения, колеса, вспенивая воду, вращались почти бесшумно, давая преимущество над реакцией противника. Под лопастями бурлила волна, матросы свешивались с бортов посмотреть на это чудо техники. Из труб валил дым.

— Чертей из котлов выпускают, — крестился Савелий.

А я жалел, что не обладал способностями изготовить в этом времени хотя бы примитивный фотоаппарат. Учитель истории из меня был неплохой, а вот техник, увы, никудышный. Ни телеграфа, ни телефона, ни даже простого электрического чайника я бы здесь не осилил, потому как не владел техникой данного вопроса. В моем времени существовали строители, монтеры, техники, электрики, но существовали и гуманитарии. Я был в числе последних.

— Смотри, — шепнул Стеллер, указывая рукой на американца, — они не ожидают такого. Их огни моргают, словно пытаются понять, что происходит.

Я записал в дневник:

«Прототипы показали себя в боевой среде. Даже ночью можно контролировать пространство и психологию противника. Американцы делают первые ошибки».

— Они пытаются идти за нами, — заметил Нарышкин, — но реагируют медленно. Мы можем вести их по узким каналам, где обычный флот потеряет скорость. Попробовать?

— Валяй, Александр Петрович, — улыбнулся я. — Всё равно не догонят. Просигналь Караваеву и другим пароходам, чтоб шли прежним маневром, а мы тут с Шумахером на «Надежде» и «Николае» понаблюдаем.

Мы направили пароходы через узкий пролив, где вода отражала любое движение. Каждый поворот был рассчитан, каждая команда знала свою роль. Американец вынужден был корректировать курс, а мы записывали их реакцию, время на маневр, выдержку их команды.

— Лексеич, — сообщил боцман, — если они продолжат наблюдать, мы можем дать им в зубы. Я пошёл чистить пушку.

Нарышкин дал указания сигнальщику отмахать пароходам команду на сближение. Пошла короткая сигнализация, яркая ракета, отраженная от воды, взмыла вверх, и над проливом вспыхнул свет, как маркер новой эры. Американец замер на мгновение, а затем сдал назад, оставляя нас контролировать узел.

— Савелий, запиши себе, как впечатлить наблюдателя, не раскрывая наших сил.

— Ага, — усмехнулся он, — буду рассказывать ребятам в порту, что пароходы не только скорость, а и котлы с чертями, прости господи.

Туман сгущался, скрывая следы ночного маневра. Мы держали курс к ближайшему островку для пополнения воды и материалов. Дневник снова обрел запись:

«Скоро станет ясно, кто сможет держать контроль над этим серым поясом туманов. Понимание пространства, инновации и дисциплина решают всё. Американцы начинают учиться, но ещё не готовы. Впереди новые проверки».

В ту ночь пароходы доказали свое преимущество: тихо, эффективно, без лишнего шума и риска. Мы держали инициативу, а американец остался в тени, наблюдая.

К утру туман начал рваться клочьями, словно старый парус, пролив показал зубы — камни, течения, узкие карманы тихой воды. Мы встали под берегом, где ручей выходил прямо из нависающих скал. Команды работали будто на исповеди: бочки, насосы, ящики с углем, замена прокладок, проверка тяг. Пароходы дышали ровно, как кони после хорошего перехода. Американец продолжал держаться на дистанции, не подходил, не уходил, висел призраком — достаточно близко, чтобы видеть, и достаточно далеко, чтобы не быть задетым. Упрямый черт, надо признать. Ученый. Такой не бросается абы как с головой в омут, такой запоминает каждую мелочь.

— Вот ведь терпеливый, собака, — бормотал боцман, сплевывая в воду. — Как кот у мышиной норы.

— То кот у тебя, то собака, — рассмеялся Нарышкин. — Только мы тут не мыши.

К полудню ветер повернул в сторону, туман потянуло в море, и пролив стал читаться, как карта. Я поймал себя на мысли, что мысленно уже отмечаю фарватер — не для себя, а для тех, кто придет после нас, для русских. Привычка учителя, видно, оставлять пометки на полях. Так, кстати, поступал и сам Беринг. Однажды, как мне сейчас вспоминалось, командор отправил тогда еще молодого Гвоздева вместе с Фоминым и Сидором Фадеевичем на проверку фарватера. Дело было у берегов Аляски. Тогда мы еще не помышляли ни о каких пароходах — я был всего лишь помощником великого мореплавателя. Но уже тогда, находясь учителем в теле Чирикова, я делал мысленные зарубки у себя в памяти, что когда-нибудь настанет время, когда мои учительские способности понадобятся этому веку. И вот, после промерки фарватера, Фомин с Гвоздевым вернулись, держа в руках какие-то найденные схемы, пролежавшие в скалах, очевидно, не один десяток лет. Высадившиеся за водой на берег матросы, случайно заметили скрытый в камнях тайник. Таким образом и попали ко мне те чертежи. А в них, к моему крайнему изумлению, были начерчены колесные схемы лопастей, прототипы котлов, работающих на угле, выдавая давлением пар. И все это носило древнюю печать… викингов. Гиперборея? Кто бы мог думать тогда, что скандинавы опережали свое время, как это сделают позже нацисты в двадцатом столетии. Ведь, по сути, что те, что другие, являлись новаторами в своих технологиях. По всем вытекающим фактам, задолго до Леонардо да Винчи викинги начали изобретать паровые котлы. А в моем времени задолго до ядерного века нацистские ученые Гитлера экспериментировали с первыми прототипами клонов, лазеров, летающих дисков. Вот такой каламбур, якорь им в глотку, как сказал бы Савелий. В тот момент при Беринге я только начинал мыслить, что когда-то сам смогу создавать пароходы из подручных здесь средств. И вот это время случилось.

— Они будут пробовать ночью, — оборвал мысли Нарышкин, опуская трубу.

— Кто? — не сразу понял я, отвлекаясь от воспоминаний.

— Да янки те, кто же ещё. Англичан с испанцами пока не видно.

— Ну, и пусть. Ночь теперь наш союзник.

— Слышь, Лексеич, а если они полезут совсем внаглую? — почесал кулаки боцман.

— Тогда объясним.

— Словами или можно будет врезать по морде?

— Сначала дымом и светом.

— А в морду?

— Ну, если не поймут… тогда можно и в морду.

Он кивнул, крякнув довольно в кулак.

— Пор-ррядок! А то я уж волноваться начал: вдруг американцы решат, что море ихнее.

— Море никогда ни чьё, — глубокомысленно изрек Стеллер, появившийся в каюте с гербарием под мышкой. — А вот маршруты… те да. Те чьи-то.

Никто ничего не понял, но немцу, очевидно, до этого абсолютно никакого не было дела. Он снова погрузился в свои гербарии, так и не заметив наших улыбок.

Вечером «Надежда» со «Святым Николаем», не спеша, вышли в пролив. Пароходы шли по бокам как по ниточке, и я чувствовал, как меняется сама логика моря: раньше здесь решали паруса и удача, теперь все решали расчет и давление пара. Американец появился как всегда почти по одному и тому же расписанию, но держался теперь осторожнее, словно обжегся вчерашним светом ракет. Я смотрел на его темный силуэт и думал, что где-то там, за океаном, уже пишут отчеты, рисуют схемы, спорят о бюджете и сроках строительства своих таких же пароходов. И это было правильно. Значит, мы все делаем верно.

— Лексеич, — пыхнул трубкой боцман, не отрывая взгляда от воды, — а если они завтра приведут не одного, а двух помощников? Или трех?

— Не каркай, — оборвал его в шутку Нарышкин. — Твоими словами бы, да в небесную канцелярию писать.

— Вот дадим-то звону Европе! — захохотал боцман. — Пойду своей змее подколодной завещание писать. Пусть обрадуется.

И ушел, громыхая сапогами. После него всегда оставалось приподнятое настроение, даже тогда, когда на кораблях бушевала цинга, которую мы победили с помощью Стеллера, с помощью моих знаний учителя средней школы двадцать первого века.

Между тем, запад двигался к нам не каким-нибудь маршем или парадным походом, он буквально сочился — семьями, телегами, лошадьми, сундуками, псалмами и мушкетами. Новые люди не несли флага, но каждый их шаг был заявкой на эти еще необжитые земли. Сначала до нас доходили слухи, потом люди, затем костры на перевалах. Кентукки и Огайо пока звучали как названия рек на чужой карте, но я видел в них направление удара — не по нам напрямую, конечно, а в спину, через какое-то время.

…Переселение с материка на архипелаг началось.

Глава 15

Мы стояли на берегу, серый туман висел низко и цеплялся за такелаж, когда я поймал себя на том, что думаю не о бухте, не о фактории и даже не о кораблях. Я думал о расстояниях. О тропах, о том, что война начинается задолго до первого выстрела. Так было и в моем времени, так было при конкистадорах, так, возможно, было и при древних цивилизациях. Если убрать выстрелы, то так, собственно говоря, было даже при неандертальцах.

— Они идут не как армия, — сказал как-то вечером Нарышкин, разложив передо мной карту, испещренную пометками. — И в этом вся пакость. Армию можно остановить, поселение выбить, а вот движение…

— …можно только направить или сломать, — продолжил я. — Или упереть в стену, которую нам, при наших-то скудных возможностях никогда не удастся построить.

Караваев хмыкнул, опираясь на стол локтями.

— Стену из чего? Из бревен?

— Из союзов соседних племен, — ответил я. — Мысли шире, Сергей Павлович, это я условно так выражаюсь. Из договоров, из понимания, что дальше им идти некуда. Соображаешь? Тут расстояния уже исчисляется паровыми двигателями, а не парусами. Такую лавину переселения нам одним не остановить.

— И всё благодаря тебе, — толкнул в бок Стеллер.

Мне вспомнились великие переселения целых народов, которые я знал из истории. Еврейский исход, конкистадорские крестовые походы, завоевания суши индейскими племенами, а потом тут же утеря её перед гнетом новообразовавшихся армий северных штатов, и т далее, далее, далее — все это я вспомнил из истории. Поэтому мы не стали ждать, пока американцы дойдут до океана, а пошли навстречу заранее. Были собраны легкие отряды с переводчиками и дарами. Первый совет с племенами длился весь день. Разговор вел Нарышкин. Старейшины слушали молча, не перебивая, не кивая. Он говорил долго, без всяких там высокопарных слов, объясняя просто по пальцам, мол земля останется вашей, охота вашей, дети под вашей защитой. Мы не берем души, мы забираем вашу веру, ваших детей и охотников. Я видел, как старейшины переглядываются, и понимал, что они уже все решили задолго до наших визитов, просто проверяют, врем мы или нет.

— Белый капитан не пришел с пушками, — сказал наконец один из них, обращаясь к своим. — Он пришел с дарами, а это говорит о его верном слове.

С этого вечера имя «Чириков» перестало быть просто фамилией. Оно стало знаком. Не легендой, а ориентиром. И это было приятнее любого поклонения их божеству.

Крепости мы строили не как бастионы, а как узлы сообщений между сопредельными островами. Небольшие, а как бы связанные между собой условной невидимой нитью, где каждая видела соседнюю, каждая имела склад, мастерскую и место для переговоров. Я настоял, чтобы рядом всегда была пашня. Солдат, который сеет, иначе смотрит на землю, которую защищает, а это в свою очередь способствовало новому притоку рабочей силы. Прибывающие с материка целые поселения, снявшиеся оттуда двумя-тремя-пятью семьями, продолжали вливаться в наши ряды, растворяясь по архипелагу внутри местных племен. Пройдет пять-шесть поколений, и эти семьи, перемешавшись кровными узами с туземцами, уже можно будет называть коренным населением — к чему я, собственно, и стремился.

Савелий ворчал, но выполнял.

— Лексеич, ты превращаешь военную линию в хозяйственную систему, — сказал он как-то вечером, листая расчеты моих проектирований. — Это не по уставу, прости господи.

— Тебе ли об этом говорить, друг мой? — смеялись мы всем офицерским составом. — Значит, устав устарел. Через десять лет здесь будут не просто форпосты, а настоящие города с настоящим большим населением. Кстати, а с каких это пор ты научился мыслить в расчетных бумагах?

— Ага. Поживешь-поработаешь с вами тут, так и не до такого докатишься, чтоб гореть мне с чертями в аду. Подумать только — боцман, ходивший еще при великом Беринге — а теперь с бумагами под мышкой! Кому скажешь — засмеют в Архангельской бухте! Тьфу!

Не знаю, что было бы в упомянутой им бухте, но здесь, на совещании, смеялись все до последнего мичмана.

Между тем работы по моим чертежам продолжались с удвоенной силой. Первые сигнальные коды мы вводили без всяких преград со стороны Петербурга. Адмиралтейство составило таблицу, мы подтвердили. Цветные флаги днем, огни ночью, простые закодированные фразы, которые для чужого уха значили одно, а для нашего совсем другое. Контрразведка рождалась не как какая-то отдельная служба, а как привычка слушать, проверять, сомневаться, записывать. Американцы такие нововведения почувствовали на себе довольно быстро: их торговцы перестали задавать населению всякие неудобные вопросы, связанные с охраной наших колоний, их проводники начали теряться на знакомых тропах, их письма и донесения доходили теперь до адресата не всегда, а если и доходили, то с долгой задержкой. В таких донесениях сквозила угроза: «Русские должны уйти из Калифорнии. Это наша земля». Формулировки были резкими, почти дерзкими, и именно этим выдавали их настроения к нашим форпостам.

Нарышкин в таких случаях отвечал всегда одинаково: «Мы здесь законно. Мы здесь первыми закрепились. Мы здесь не временно, а навсегда. С этим, господа-делегаты, вам придется смириться».

Петербург молчал. Европа наблюдала. Рассчитывать приходилось только на тех, кто был рядом.

Когда однажды вечером я вышел к кострам, вокруг десятков и десятков повозок, палаток, шатров, шалашей и крытых фургонов, царила та самая суматоха, какая бывает при крупных переселениях сотен и сотен семей, пришедших с той стороны за холмами. Каким образом всем этим людям, да еще и с лошадьми, со всяческим скарбом, а то и с домашней живностью удавалось пересекать бесчисленные проливы между архипелагом и сопредельной сушей, для нас всех оставалось загадкой. Да, мы знали, что сюда шли торговые караваны кораблей, шхун, канонерок и прочих судов, с которыми прибывали и прибывали все новые и новые семьи, но вот чтобы переправляться через проливы — это было нам неведомо. Вместе с нашими матросами повсюду сидели индейцы, бегали дети, у котлов варили похлебку женщины, все смеялись, ели одну пищу, обменивались ножами и историями своих переходов. Поэтому запись в дневнике появилась у меня не случайно:

«Весна-лето 1750 года. Запад движется, как вода: если не поставить плотину, он зальет всё. Союзы — это не милость, а необходимость. Я всё чаще думаю, что одиночество здесь как цена упреждения. Если мы ошиблись, нас не простят. Если угадали, то вряд ли поблагодарят».

Тем временем пароходы наши рождались не с каким-то привычным нам торжеством, когда о борт разбиваешь бутылку шампанского, а даже с неким ворчанием, если здесь будет уместно такое сравнение. Дерево скрипело, железо упрямилось, люди сомневались, пойдет ли по воде «это чудовище с дымом»? Уже четвертый по счету корпус стоял у воды, тяжелый, короткий, с колесами по бортам. Караваев обходил его кругами, как хищник добычу. Назначенный капитаном первого нашего колёсника, Сергей Павлович не задавал лишних вопросов, но я видел, как он уже считает в уме маневр, ветер, течение.

— Значит так, Алексей Ильич, — делился он мыслями, сравнивая четвертый корпус со своим первым образцом, — эта посудина, конечно, не для океана, а вот в бухте, я так полагаю, она любого поставит на место. Хочешь носом, хочешь кормой, хочешь боком. И без молитв на попутный ветер.

— Вот потому ты и капитан, — отвечал я, хлопая в шутку его по плечу. — Здесь не храбрость нужна, а упрямство и чувство воды. Понимаешь систему?

До этого второй пароход собирали быстрее первого, третий быстрее второго, четвертый быстрее третьего. Как в математике моего времени. Молодой энергичный мичман Зубарев, переведенный от Шумахера и назначенный на второй колёсник, оказался человеком сухим, почти педантичным, с отличием закончивший офицерскую академию. Он записывал давление, расход воды, поведение котла при резком ходе, иногда спорил со мной осторожно, но настойчиво.

— По учебнику так не делают, — говорил он, показывая на схему.

— По учебнику много чего не делают, — отвечал я. — Потому что учебники пишут после изобретений, а мы строим до.

Улыбался он редко, но когда улыбался, то я сразу знал, что тот все понял.

Третий корпус достался Дубровину. Лоцман с «Надежды» сначала смотрел на машину как на живое существо, к которому лучше не подходить без разрешения, однако потом втянулся, чувствуя глубину, течение, берег, и пароход для него стал просто еще одним инструментом.

— Он идет, как лодка на веслах, — сказал он после первых проб. — Только весла внутри, а пар с дымом снаружи.

— Главное, Виктор Елисеич, не думать, что он умнее тебя, — заметил я. — Машины любят, когда ими спокойно командуют, без испуга.

Я показывал, как читать пар по выхлопам котлов, как слушать металл, как заранее замечать усталость узлов. Иногда кто-то шутил про колдовство, а я каждый раз отвечал одно и то же, добавляя в шутку:

— Никакой магии. Только работа механизмов и желание пара рваться наружу. Одним словом, физика, господа.

Когда третий пароход вышел в бухту, тишина стояла такая, что было слышно, как пузырится вода у колёс. Он пошел против ветра, медленно, уверенно, будто знал заранее каждый фарватер. На мостике стоял новоиспеченный капитан Дубровин, не отрывая глаз от берега.

— Вот теперь, — сказал он громко, — можно разговаривать с кем угодно. Даже без пушек.

— Ну, положим, пушки нам тут как раз пригодятся, Виктор Елисеевич, — подбадривал его Шумахер и, как назло, разговор не заставил себя долго ждать.

Наступило утро одного из тех первых летних дней, когда весна уже отдавала свои права. Сигнальщики с берега заметили движение у горизонта. Мимо шли два судна: одно американское, легкое, резкое; другое испанское, тяжелое, с высоким бортом. Оба шли на сближение, не скрывая намерений. Мы поднялись на прибрежный уступ, взяли трубы.

Американец стал стрелять первым. Быстро, зло, без пауз. Испанец отвечал тяжело, с глухим грохотом, но медлил с маневром. Дым стлался низко, крики долетали даже до нас. Я видел, как одно из ядер срезало кусок фальшборта, как люди начали падать в воду, не сразу понимая, что уже мертвы, потому что вокруг появились акулы, каким-то своим природным чутьем заранее ожидая добычу.

— Испанец не уйдёт, — поделился мыслями Зубарев. — Слишком уж перегружен.

— Уйдёт, — возразил Караваев. — Он упрямый.

Испанец действительно ушел. В пробоинах, с перекошенными парусами, он свернул к островкам и исчез, куда американец преследовать того не рискнул. Сделав круг, показал флаг и ушел в открытое море.

Я сделал запись в дневнике:

«1750 год, северо-западное побережье. Видели издалека бой, в этот раз между американцем и испанцем. Первый одержал верх, второй скрылся. Пароходы вышли из чертежей и стали реальностью. Караваев, Зубарев и Дубровин приняли их без восторга, но с уважением — а это лучшая форма веры. Война всё ближе, но пока она смотрит на нас через трубы. Вопрос только один: кто первым решится подойти вплотную?»

Пришлось закрепляться на этих землях быстрее обычного не из жадности и не из показного упрямства, а из-за понимания расстояний, что запад уже не терпел пустоты: если ты не пришел сегодня, то завтра придет кто-то другой и назовет это своей территорией. После сражения мы обследовали еще пять островов. Берега здесь были неровными, изрезанными бухтами, которые сама природа сделала крепостями. Я сразу отметил три точки, приказав к высадке.

— Не город будем возводить, — сказал я офицерам, — не факторию и не острог, а узлы сообщений, дороги, сигнальные вышки. Все остальное вырастет само по себе, господа. Это нужно, чтобы расселить новых поселенцев, которых с каждой неделей прибывает все больше и больше.

Нарышкин хмыкнул, но записал. Он давно понял, что мои приказы проще выполнять, чем обсуждать.

Первую площадку заняли у устья реки. Вторая легла выше по берегу, на каменистом мысе, третью пришлось вырубать в лесу, но зато она перекрывала тропы вглубь мыса, который соприкасался своими скалами с материком. Именно на этом мысе с проложенными с тысячами ног следами ко мне пришло озарение: так вот откуда, черт возьми, появляются у нас десятки семей переселенцев. Оказывается, не только морским путем, а еще и по суше! Вот он — исторических исход целых поселений, совершающийся из материка на райские острова архипелага. Теперь мне стали понятны коварные замыслы американского, испанского и британского флота, почему они так желают эти сопредельные просторы. Теперь выяснилась вся подноготная, почему они так рьяно сшибаются лбами (читай — кораблями), когда такие шикарные земли у них под носом, а какой-то русский Чириков уже объявил их своими владениями. Тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понимать их безотчетную ярость перед каким-то там открывателем, пусть и далеким до Петербурга. Сначала перегрызутся между собой, потом, соединившись в союз, набросятся на нас всем своим скопом. Хорошо, что еще французы не успели узнать про эти земли. Но так ведь на то они и французы, что придут потом на все готовенькое.

Так думал я, осматривая бесчисленные тропы на мысе, который уходил своим узким перешейком в нависающий над ним материк. Матросы тем временем уже работали с веселым азартом, предвкушая скорый отдых с местными женщинами — те постоянно приносили еду, сплетенные венки, вручную смастеренные куклы, жемчуг, браслеты ракушек. Люди Шумахера и Караваева встречали их песнями, и работали не покладая рук: топоры обматывали ветошью, костры жгли ночью в ямах, сигналы подавали зеркалами днем и фонарями с заслонками вечером. Американцы называли это дикостью, но дикость всегда побеждает прямолинейность. А сами, черти, не приближались. Боялись, что ли? Не знаю.

Туземцы с удивлением смотрели, как мы строим навесы, как не рубим лишнего леса, как убираем за собой. Старший из них подошел ко мне на восьмой день, выказав желание говорить через переводчика.

— Белый капитан не берёт нашу землю. Белый капитан держит её от врагов.

— Земля не моя, — ответил я. — Она здесь была и до нас и будет после. Я лишь предлагаю вашим народам договор, который переживёт время. Одним словом, дружбу.

Он подумал немного, потом кивнул, протянув трубку мира.

Так, собственно, и родился тот самый пресловутый союз с племенами, о котором потом в Петербурге напишут сухой строкой резолюции, а в Америке будут шептать с ненавистью. Местные туземные общины дали нам тропы, глаза и время на воздвижение стен, прокладки дорог, становления сигнальных башен, сооружение каналов, амбаров, мельниц, боевых редутов для защиты от возможных посягательств со стороны неприятеля. Мы дали им железо, зерно и слово русских людей, которые не желают войны, стремясь только к обоюдному миру.

Параллельно шла другая работа. Контрразведка. Я не называл её так вслух, поскольку для людей этого времени такое название было еще незнакомо. Зато каждый знал свое место. Рыбаки собирали слухи, торговцы — маршруты неприятеля, индейцы — их передвижения по суше. Мы ввели простые сигнальные коды: три огня — чужие, два — свои, один прерывистый — беда. Бумаги писали так, чтобы без ключа они значили не больше, чем записи о погоде. В моем времени это назвали бы первыми прототипами шифровальной машины. По этому поводу мне сразу вспомнилась пресловутая «Энигма», разработанная нацистами во время Второй мировой войны. Хотя, впрочем, чему удивляться, если даже задолго до нынешнего XVIII века, в котором я сейчас пребывал в теле Чирикова, еще Юлий Цезарь пользовался такими шифрованными сигналами. Об этом я рассказывал своим ученикам в моем собственном времени.

— Лексеич, — между тем чесал затылок Савелий, — где ты эту чертовщину выучил, прости господи?

— В школе, — отвечал я туманно. — Где учат всему новому.

— В гимназии должно быть, ш-што ли?

— Ну… для тебя, братец, пусть будет в гимназии.

Глава 16

Глава 16

В таких случаях славный боцман всегда уходил, бросая на меня подозрительный взгляд: а не двинулся ли умом этот Чириков со своими чертежами, котлами, колесами, а может, и самим чертом из Преисподней? Было забавно смотреть, как честный моряк крестился тайком, проходя мимо пароходов, из труб которых клубами валил дым.

Спустя месяц передышки поступили новые слухи от рыбаков побережья. Американцы начали двигаться через горы. Медленно, тяжело, но неумолимо, как раз там, где открытый нами мыс соприкасался с материковой сушей. Кентукки, Огайо, Техас, Иллинойс, Айова — эти новые для матросов слова еще не звучали здесь на картах, но люди уже шли. Следуя заветам Беринга, мы встречали их торговлей, разговорами, союзами местных племен, а иногда и страхом для тех проходимцев и жуликов, которые всегда сопровождают великие переселения, растворяясь в них, как ложка сахара в закипающем чае. Они прибывали с повозками, фургонами, груженными скарбом тележками, табунами лошадей, которых гнали перед собой переселенцы. По моим подсчетам, если такой исход будет продолжаться такими же темпами, то лет через десять весь архипелаг заселится новыми поколениями переселенцев. Но мошенники продолжали идти вместе с рабочим народом. Вот для таких вот авантюристов, а заодно и для непрошеных гостей с моря, на вторую площадку мы, собственно, и водрузили мортиры моего производства, улучшенные, с расчетом не на разрушение, а на внушение. Первые ракеты были испытаны ночью. Оставляя в темноте светящийся след, два прототипа трассирующей линией ушли в скалы, взорвавшись где-то за хребтом.

— Эт-то што бы… было? — вылезли от испуга глаза боцмана.

— Письмо нашим неприятелям, — ответил я. — Без адреса, но с понятным смыслом, чтобы знали, с кем предстоит иметь дело.

Он рассмеялся, хотя было видно, как от шума улетевших вперед огненный струй дрогнула его челюсть, выдав в пространство зубодробильный звук клацанья.

Параллельно работам на фермах матросы засевали поля. Зерно прижилось. Виноград капризничал, но держался. Стеллер ходил между грядками как между пациентами, ругался и радовался одновременно, занося в блокнот свои научные записи. Приблудившийся пёс от индейцев следовал за немцем-врачом по пятам. Уж не знаю, каким медицинским чувством тот руководствовался, но пёс получил кличку «Гиппократ». Всё честно, всё по-научному.

— Если вырастет в настоящего сторожа, — потрепал он пса по загривку, — переименую его в Парацельса.

Металлургические мастерские начинали работать весьма неохотно, с ленцой, но все же выдали на-гора первые плавки бронзы. Пока не заводы, но уже заявка на производство чего-то тяжелого. Печи, меха, литые формы. Мастеровые ковали гвозди, скобы, детали. Зависимость от поставок уменьшалась, а вместе с ней уходил страх, что мы здесь покинуты нашей Россией. Впрочем, если формально судить, то вдали от столицы я чувствовал себя более свободным, почти так, как потом, спустя десятилетия, почувствует здесь свободным себя первый губернатор всех наших русских владений широтах — Баранов. Но до него пока было еще далеко. Да и сложатся ли так звезды, чтобы альтернативный виток хронологии выпустил на свой театр действий эту примечательную в истории личность? Этот вопрос мне еще предстояло осмыслить, а пока жизнь на архипелаге налаживалась. Почтой с остальными факториями мы обменивались раз в два месяца, хотя указания приходили с запозданием, уже тогда, когда у нас было готово то или иное производство. Я все чаще ловил себя на мысли, что мы перестаем быть экспедицией. Мы становимся системой. А системы либо побеждают, либо погибают полностью, как это было в истории с тем же Александром Македонским или, к примеру, с Чингисханом. Да что там далеко ходить — Римская империя— вот та самая система, что в свое время потерпела крах. Этого я допустить не мог. Пока мы держались, и запад начинал это понимать.

К концу весны пароходы вывели ближе к устью для работы. Караваев держал первый колёсник уверенно, как будто родился с рычагом в руке, Зубарев на втором действовал аккуратнее, но зато чувствовал течение, а Дубровин на третьем читал фарватер так, словно вода сама подсказывала ему дорогу. Четвертый пока не имел капитана, оставаясь в резерве под контролем Шумахера. Я смотрел на них и ловил себя на спокойствии: знания прижились, уроки не ушли в песок.

— Главное, господа, — объявил я как-то на общем сборе офицеров, — не скорость и не дым. Нам нужна предсказуемость для своих и непредсказуемость для чужих. Пароход должен появляться там, где его не ждут, и уходить так, чтобы о нём спорили ещё неделю-две-три, а то и до следующего года.

С запада и с соседних берегов архипелага приходили все новые и новые гонцы от индейцев, с которыми мы еще не установили связь. Американские партии шли без карт, полагались на проводников, платили плохо и обещали много. Мы отвечали иначе. Зерном — сейчас, железом — сразу, защитой — без всяких условий. Это не романтика, это бухгалтерия доверия.

— Они спрашивают, — перевёл Нарышкин гонцов, — надолго ли мы здесь?

— Скажи, что пока дым стоит над водой и хлеб зреет в земле, русский матрос отсюда не сдвинется с места.

По утрам я осматривал мортиры. Улучшенные лафеты, измененный угол, расчет на навесной огонь. Рядом аккуратно лежали ракеты, от которых пятился боцман. В мастерских уже пробовали плавить местную руду. Качество хромало, но направление было верным. Я видел, как рабочие спорят не о том, получится ли выплавить новую деталь, а о том, как лучше добыть из земли подходящую руду. Это был хороший знак. Споры о способах начинаются там, где цель уже почти достигнута.

Пароходы стояли под берегом, котлы были остужены, но не выстужены — я специально приказал держать их в полумиле, чтобы в любой миг дать ход. Караваев прохаживался по палубе первого колёсника, проверяя расчеты, Зубарев с Дубровиным обменивались короткими репликами, когда с берега потянуло дымом не наших костров. Американцы жгли чужие деревья со смелостью воров, по-домашнему, не понимая, что огонь в чужой земле, это знак высокомерия над местными племенами.

— Разведка вернулась, — доложил Нарышкин. — Три тропы через перевал, две ложные, одна настоящая. Индейцы уверены, что там недавно ходили чужие, не наши.

По приказу Караваева матросы развернули сигнальные, но без света посты, только с зеркалами и звуком. Короткий удар металла о металл, два раза — ответ, пауза. Это работало лучше флажков и факелов, поэтому так и оставили.

Утром мне выпало время пройтись по мастерским, в которых металл звенел особой мелодией, молоты били в такт, как сердце у спокойного человека, а в недавно возведенном зернохранилище уже считали будущий урожай: хлеб, зерно, запас для зимы. Ботаника Стеллера кормила стратегию Чирикова. Когда солнце начало падать, рядом появился Савелий, щурясь на дым за перевалом.

— Лексеич, вот гляжу я на всё это, прости господи, и думаю: раньше у нас были паруса, пушки и авось на удачу, на ветер, на компас. А теперь пар, железо, дым из труб, и какие-то мудреные расчеты у тебя в тетрадях. Вот вернусь я когда-нибудь домой, сяду на лавку, а моя змея подколодная спросит: «Ну что, навоевался?» И что мне отвечать ей, а?

Почесал затылок, ухмыльнулся, и сам себе же ответил:

— Скажу: «Нет, матушка-толстая ты моя фурия. Я просто научился плавать с чертями в котле. А те с вилами…»

И, хохоча во все горло, ушел раздавать подзатыльники.

К вечеру пришли гонцы от тех же стариков, что приводили накануне своих женщин с детьми.

— Белые с юга, — донес сведения старший из них через переводчика. — Не те, что торгуют. Другие. Идут быстро, без женщин. Читают следы на песке.

Это было уже не зондирование. Это была разведка.

Нарышкин развернул свою карту с тропами, реками, местами, где любой шпион неизбежно замедляется, прежде чем выйти на выверенный им курс.

— Андрей Карлович, поднимай «Надежду» выше по проливу, — велел я Шумахеру. — Пусть увидят дым.

— Демонстрация?

— Напоминание, что море здесь не пустое. Пора уже о русском духе им знать.

Савелию досталась другая работа.

— Возьми десяток лучших стрелков, самых терпеливых. Пусть идут рядом, но так, чтобы их не видели. Пусть американцы чувствуют, что лес смотрит, наблюдает за ними.

Боцман кивнул. В таких делах он был что рыба в воде.

Ночь прошла напряженно, хотя без особых событий, а это всегда тревожнее. Огонь костров разводили низко, прикрывая камнями. Индейцы сидели рядом, скорее не как гости, а как хозяева, которые решили пустить тебя пожить на своей земле. Когда замаячил рассвет, показались американцы. Пятеро, с оружием. Шли уверенно, будто уже были здесь когда-то — или очень хотели так думать. Я вышел им навстречу один. Это был жест, который понимал любой парламентер в любом конце света.

— Вы забрели далеко, господа, — произнес я по-английски. — Здесь нет торговых путей.

— Пока нет, — ответил старший, сухощавый, с какой-то измерительной линейкой в руках. — Мы просто осматриваемся.

— Осматриваются обычно глазами, — сказал я. — А не проверяют глубины и не зарисовывают берега.

Он улыбнулся. Улыбка была хитрая, выученная.

— Мир меняется. С кем имею честь?

— Капитан Российского флота Чириков.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Лес молчал.

— Передайте своим, — продолжил я, — что за берегом здесь уже смотрят.

— Это мы еще глянем, кто тут присматривает, — со скрытой угрозой произнес он, разворачивая своих спутников назад.

К полудню Караваев дал в небо сигнал в виде густого черного дыма. Пароход стоял за островом, но казался ближе, чем был. Вечером старший из племени подошел ко мне сам.

— Ты не кричишь, — сказал он. — Не стреляешь. Твои люди не суетятся. Значит, ты уверен в своей безопасности?

— Нет. Я просто осторожен.

— Это одно и то же, — кивнул он. — Мы будем держать тропы закрытыми. Но если придет большая война, то…

— Она не придёт сразу, — вежливо оборвал я его. — Сначала будет много мелких стычек, потом появится политика, потом дипломатия, и только после этого может произойти столкновение. Судя по этой молодой нации, что заявила себя на вашем континенте, Североамериканские штаты более гуманны в вопросах чести, нежели… ну, скажем, те же французы. Или испанцы. Вот мы и должны обыграть их все вместе. Вместе с тобой, вместе с твоим народом, о мудрый отец.

Он посмотрел на меня долгим проницательным взглядом древнего мудреца, потом протянул руку, коснувшись моего рукава. Жест был для этих мест редкий и важный.

Когда стемнело, я остался один у воды. Волны били тихо, будто тоже прислушивались. Где-то далеко, за горами, американцы шли на запад, уверенные, что мир обязан расступаться перед их молодой нацией. Я улыбнулся. Пусть идут. Здесь их ждал не край земли. Здесь их ждало сопротивление, которое начинало возрастать в племенах вместе с нашим присутствием — взрастать, как первые всходы еще неокрепшего, тянущегося к солнцу молодого побега.

На следующий день пришло подтверждение: наблюдение работает. Савелий вернулся под вечер, усталый, довольный как черт.

— Крутятся, — сказал он, присев прямо на корягу. — Два раза выходили к реке, оба раза возвращались. Лес им не нравится.

— Лесу они тоже не нравятся, — ответил шуткой Нарышкин. — Это взаимно.

Мы не торопились. Самая большая ошибка всегда состояла в том, чтобы принять чужую спешку за свою. Американцы жили графиком, мы рельефом. Их путь был линией, наш сетью, и именно поэтому мы к вечеру развернули сигналы предупреждающего дыма. Теперь любое движение вдоль троп отбрасывало густые дымные тени. Индейцы добавили короткие звуки барабанов, которые нельзя было понять незнакомцам, зато можно было понять только сведущим в их простукивании. Лес начинал разговаривать.

Через два дня американцы попробовали иначе. Пришел один, без оружия, даже с подарками: говорил долго, красиво, все время норовя вставить льстивую улыбку. Про дружбу, про общее будущее, про то, что здесь слишком много земли, чтобы кто-то один мог ею владеть — короче, пытался все превратить в якобы сердечные отношения этаких коллег по проекту (если бы это было в моем времени). Я слушал, кивал, хотя внутренне улыбался, но снаружи старался прятать улыбку.

— Вы предлагаете некую дорогу сотрудничества, которая не совсем нам понятна, — уточнил я, когда он выдохся. — А дорога, это солдаты. Солдаты, это кровь. Вы готовы начать с этого?

Он ушел растерянным, не добившись своим заискиванием нашего согласия, и это было хорошо. Уверенный враг опаснее злого.

Петербург между тем молчал. Это тоже было ответом, хоть и не самым удобным. Значит, решение по-прежнему оставалось на нас, на людях, которые видят этот берег каждый день, а не по отчетам Адмиралтейства.

Я собрал старших мичманов, моряков, артиллеристов, представителей племен.

— Мы не будем первыми стрелять, если пожалуют незваные гости, — объявил мою мысль Нарышкин. — Но будем стоять здесь и дальше, как стоим уже на семи факториях, разбросанных по двум океанам.

Никто не возражал. Это означало согласие.

Ночью пошел теплый, стирающий следы дождь. Я слушал, как он стучит по палубе, и думал, что иногда природа сама выбирает справедливую сторону, потому что утром американцев уже не было видно. Они отошли, конечно, не навсегда, но достаточно для того, чтобы ожидать, когда мы сделаем следующий шаг.

Я взял перо и записал всего две строки.

«Берег молчит, потому что слушает. Но это пока…».

Закрыв журнал, вышел к воде. Туман поднимался, открывая острова один за другим, как фигуры на шахматной доске. Партия продолжалась. На третий день после их отхода мы начали ставить узлы сообщений — не форты в европейском смысле, не бастионы с флагами — а места, где сходились наши следы со следами индейцев: площадка под склад, навес для лодок, место, где можно было принять совет или отряд, не привлекая лишних глаз. Все выглядело временным, но «именно временное быстрее всего становится постоянным» — очевидно, так гласит максима Декарта, — вспомнил я из истории.

— Они подумают, что мы ушли, — заметил Караваев, глядя на замаскированный лагерь.

— Навряд ли, Сергей Павлович. Скорее, они будут предполагать, что мы здесь давно. А это хуже для всех нас. Да… — помолчал я секунду, — определенно хуже. Будь здесь хотя бы пять-шесть кораблей нашего флота России, нас бы уже давно оставили в покое. А у нас всего два барка, две мелкие канонерки и четыре парохода.

— Но это же сила!

— Пароходы не в счет в открытой воде, они полезны только на рейдах. Канонерки тоже только для ближнего боя. Остаются наши ветераны «Николай» и «Надежда». Вот на них и уповать будем с божьей помощью.

Работа шла азартно, люди привыкли уже, что не сегодня, так завтра могут пожаловать новые гости. Когда понимаешь, зачем копаешь, лопата не кажется тяжелей своей задницы, — подбадривал их Савелий. Индейцы работали рядом, не по принуждению, а из какого-то, только им известного интереса. Им нравилось, что мы не ломаем землю, а будто разговариваем с ней — повторяем изгибы, прячемся в тени нетронутых деревьев, не рубим лишнего, ставим плотину, черпаем воду, зажигаем горны с плавящейся смолой. Пароходы, пугающие их своим пузатым железом, изрыгая дым, стояли спрятанные в гавани.

Старший снова подошел ко мне вечером.

— Белые со стороны заходящего солнца думают, что ты один, и что за тобой никого нет.

— Пусть думают, — ответил я, размышляя о Петербурге.

— Но они будут искать второго.

— Они уже нашли, — сказал я и кивнул на лес. — Вот наш союзник.

Он усмехнулся. Улыбка у старца была редкая, но мудрая до такой степени, что заставляла трепетать от восхищения. Нам бы в кабинетах столицы таких разумных политиков…

Глава 17

Параллельно шла переписка через Мендосу, через купцов, через гонцов от всех семи наших факторий. Американцы нервничали, и это было заметно по мелочам: вопросы становились прямее, подарки дороже, обещания шире. А как было известно еще из моих уроков истории в школе, «широта обещаний всегда обратно пропорциональна их выполнимости», — вот тебе еще одна максима Декарта, отметил я про себя. (Что-то ты часто стал вспоминать этого древнего мыслителя, тебе так не кажется? — спросил я себя мысленно).

Между тем один из торговцев обмолвился:

— В Филадельфии считают, что вы переоцениваете свои силы.

— Пусть считают, — ответил я, усмехаясь улыбкой Чирикова. — Счет полезная вещь, насколько я посмотрю в вашем пресловутом конгрессе. А ведь такие счета, как известно, иногда заканчиваются весьма неприятными последствиями.

— Вы, как всегда, говорите туманно, господин капитан. О ваших невысказанных вслух мыслях уже ходят легенды.

— Да? Хм… забавно. Но именно так учил излагать мысли мой учитель Беринг. Слыхали о таком?

— О да! Русский мореплаватель, погибший в экспедиции.

— Я имел честь служить при этом знаменитом командоре. Так что передайте вашим распространителям слухов, что некогда бывший ученик Беринга не намерен отступать, отдавая эти открытые земли.

С тем и ушел.

В мастерских под руководством Караваева, Зубарева и Дубровина матросы начали собирать вторую партию ракет, теперь уже не опытную, а настоящую, боевую. Артиллеристы спорили, ругались, предлагали каждый свои варианты. Это было для меня лучшим признаком, что оружие становилось их общим детищем, а не лично придуманным мною проектом.

— Если сделать стабилизатор шире, — говорил один, — она меньше гуляет.

— И дальше летит, — добавлял другой.

— Зато медленнее, — возражал третий.

— Не спорьте, ребята. Значит, будем делать разные, — завершал их спор Караваев. — Война разнообразие любит, тут как не крути.

Савелий привел какого-то метиса, связного. Его не били, не пугали, просто посадили у костра и дали поесть. Через час, осмелев при виде добродушных лиц матросов, он начал сам говорить, путая слова, спотыкаясь на русской речи.

— Те люди с север, с пушки, трубы, барабаны… они ждут подкреплений, — прыгая с одного языка на другой, попытался пояснить он. — Но не скоро. Сначала хотеть понять, сколько вас.

— А ты как думаешь? — спросил Шумахер, вернувшийся с «Надеждой» из рейда.

Тот пожал плечами.

— Вас больше, чем казаться.

Это был правильный ответ, поэтому мы его отпустили. Прошла неделя. Затем вторая. Американцы не возвращались, но их отсутствие ощущалось, как то же присутствие (если тут будут позволительны такие философские сравнения). Тишина стала напряженной, как та натянутая струна у гитары. Я знал: долго так не должно продолжаться.

Собственно, так и случилось.

Однажды ночью меня разбудил Караваев.

— Сигнал с юга, — сказал он тихо. — Не наш.

Я вышел к воде. В темноте, почти у горизонта, коротко мелькнул свет, скользя по воде. Потом еще раз. Кто-то учился говорить на нашем языке сигналов, не зная кодов.

— Торопятся, черти, — пыхнул трубкой Савелий, появившийся как всегда ниоткуда. Он всегда возникал ниоткуда и пропадал в никуда — как ему это удавалось, одному морскому черту было известно.

— Значит, скоро будем ждать гостей, — ответил Караваев, недобро посмотрев на возникшего призрака.

Я кивнул. Скоро — понятие растяжимое. Иногда это дни, иногда часы, а в рукопашной схватке, считай, вообще, что секунды.

Матросы сразу начали готовиться, не ожидая указаний. Собрав командиров, я поделился своими сомнениями:

— Кто бы это ни были, они попробуют пройти именно здесь, поскольку эти проходы самые удобные на берегах. Вот только кто они, эти черти? Так или иначе, наша задача, быть раньше.

— А если опередят? — спросил кто-то.

— Будем стараться. Я не думаю, что вся американская нация восстала против русских. Вероятно, это просто два-три батальона под предводительством какого-нибудь фанатика-полковника. Было бы больше, нас бы непременно известил Петербург.

На том и решили, расходясь каждый по своему месту занятий.

— Лакута, чего сидишь в этой скворешне как кот на трубе? — накинулся на кока Савелий, когда тот прятался в камбузе. — Вылезаешь как из задницы только тогда, когда протухшую снедь матросам давать! Забыл, как давеча пол экипажа на корточках тужились? От твоей снеди пронесло бедолаг.

— Дык я ж того… это… — стал запинаться бедный кашевар, не раз получавший подзатыльник от боцмана.

— Дык-мык-тык… — передразнил тот его, угощая увесистой оплеухой. — Тут враги, понимаешь, на горизонте, а он моих ребят вонючей рыбой кормит. И те вместо того, чтобы мушкет, значит-ца держать, штаны свои подтягивают, едва добежав до сортира. Разговоров сих боле не будет, уяснил, курилка? Сразу в хар-рю бить буду.

Под всеобщий смех боцман отпустил бедного кока. Тот, пятясь, крестился: — Х-хосподи благодетель, услышь раба твого божего.

Господь милосердно услышал, потому что со следующего дня пища для экипажей стала много свежее. А может даже, вкуснее.

Последние приготовления к обороне шли на фоне обычной жизни. Рыбачили, чинили снасти. Смеялись. Это было важно: показать и себе, и другим, что колония не живет в ожидании удара. Мы живем здесь по праву.

Вечером я снова открыл дневник, но писать не стал. Некоторые строки лучше держать в голове, пока они не станут неизбежными. С моря тянуло холодом. Низко, скрывая берег, к земле ложился туман. В такой густой молочный кисель легко войти, но с таким же успехом затем трудно и выйти. Я стоял у кромки воды, размышляя, что американцы привыкли считать пространство пустым, если в нем нет городов. Мы же, напротив, уже знали, что пустоты никакой отныне здесь нет. Есть уже поселения, верфи, кузни, бараки; есть два больших шлюпа, две канонерки и четыре малых парохода. Чем не первичная флотилия в этих просторах океана? Например, Азовская флотилия при Петре Первом тоже начинала строиться с одного допотопного шлюпа. А чем хуже мы? Да еще, если учесть, и с моими знаниями учителя двадцать первого века?

Где-то вдалеке хрустнула ветка. Потом еще одна. Я уже собирался повернуться, когда звук повторился — сухой, резкий, чужой. Нет, не ветка, не зверь. Так ломается воздух, когда в него врывается металл.

Ба-аах! — грянул выстрел, прозвучав так глухо, как будто лес сам попытался его проглотить. Эхо не пошло, рассыпавшись, утонув во мху и тумане. Так стреляют не в ярости и не в спешке. Так стреляют, когда уверены, что ты услышишь.

Я поднял руку. Никто не двинулся, даже огни не дрогнули.

— Откуда? — тихо спросил Караваев.

— Изнутри, — ответил я после короткой паузы. — Не с тропы. Глубже, где-то в лесу.

Через минуту прибежал Савелий. Лицо у всегда спокойного боцмана было тревожным, а это значило плохо.

— Стреляли вверх, прости господи, — опустил он мушкет. — Пуля ушла в крону. Не по людям.

— Значит, зов, — определил Караваев. — Или метка.

Второй выстрел ударил чуть ближе. Четче. С паузой. Где-то в темноте ответил другой, не наш и не американский. Старое ружье, тяжелый звук. Потом плотная вязкая тишина, густая, как перед грозой. Я медленно выдохнул.

— Вот и выбор. Правда, неясно, кто и с кем говорит в этом лесу.

Третий выстрел прозвучал почти рядом, слишком близко, в темноте качнулась тень, словно кто-то встал между нами и лесом.

— Не стрелять! — приказал я шепотом. — Слушать.

В ответ из чащи раздался короткий хриплый окрик, и сразу после него — ба-аах! — четвертый выстрел, уже не вверх, а прямо в глубину лагеря.

Хаос длился недолго. Выстрелы, как и всё рассчитанное, имели границы. Они обозначили точку, и сразу стали прошлым. Дальше начиналась работа. Лагерь сразу был перекрыт, матросы двигались так, будто это было отрепетировано, хотя репетиций не было — просто каждый знал свое место, а это и есть лучшая школа. Савелий увел часть людей влево, Караваев закрыл воду, индейцы растворились в лесу так, что их будто и не было. Лес принял их, как своих. Стрелка нашли быстро. Тело неловко привалилось к стволу дерева, будто человек сел отдохнуть и не успел лечь. Рядом лежало старое ружье с переделанным замком: не американское и не местное. Пуля ушла чисто.

— Не разведчик, — определил Нарышкин, присев рядом. — Может, нёс сообщение?

— Кому? — спросил Караваев.

— Нам должно быть.

— С какого, простите, перепугу этот незнакомец будет нести нам какие-то сведения?

— Заплатили нехристю, — буркнул Савелий. — Наёмник, упокой господи его душу.

Матросы убрали тело еще до рассвета. Утром лагерь выглядел так же, как вчера, даже костры горели на тех же местах. Иногда самое сильное действие — показать населению и сделать вид, что ничего не произошло.

Утро принесло бурный ветер, который пришел с суши, разгоняя прибрежные волны.

— Значит, что? — спросил на совете Нарышкин. — Значит, начали?

— Начали думать вслух, — ответил за всех Караваев. — А это, господа, не одно и то же.

Чуть позже появился Стеллер. Он всегда появлялся не вовремя и потому — вовремя. В руках немца-врача была связка заметок, исписанных мелким почерком, как если бы все происходящее интересовало его исключительно в целях медицины.

— Лес ведёт себя иначе, — сказал он, вместо «здравствуйте». — Зверь ушёл, птица молчит, а это несомненный признак того, что…

— Чего? — оборвал на слове нетерпеливый боцман.

— Как чего? Опасности, разумеется. Но не нашей, а чужой. Это не американцы — те бы действовали грубее и громче.

— Следовательно, господа, к нам пожаловал кто-то третий, — сделал я вывод.

— Или четвертый, — поправил Стеллер. — Видимо, в этих местах любят считать только два на два. В сумме четыре.

Нарышкин посмотрел на него снисходительно.

— Вы хотите сказать, доктор, что нас проверяют на математику?

— Я хочу сказать, — спокойно ответил Стеллер, — что нас уже приняли к сведению. Вопрос в другом.

— В чём? Не томи, якорь тебе в медицинскую душу, — подался вперед боцман.

Стеллер закрыл свои записи, подняв глаза сразу на всех офицеров:

— А вы уверены, господа, что следующий выстрел будет в лес?

Вот те раз…

Вопрос Стеллера повис в воздухе, как дым после выстрела, сразу сбив всех с толку. Его никто не спешил развеивать, и не потому, что не было ответа, а потому что каждый из нас этот ответ уже чувствовал. Тело еще одного стрелка осматривали при свете дня, не спеша, внимательно, без суеверий, хотя, сказать прямо, суеверием-то как раз тут и попахивало. Откуда в безлюдном лесу, где еще никогда не ступала нога европейца, в лесу, отделенного от внешнего мира сотней проливов и глубоких лагун, могли оказаться какие-то неизвестные, оснащенные современным оружием, стрелки? По крайней мере, чтобы высадиться на нашем берегу, сюда должен был подойти чей-то корабль, или на худой конец шлюпка. Но ни сигнальщики, ни караул, усиленный нами вдвое после визита гостей, никто из часовых не пропустил бы. Тогда кто эти наемники? Савелий перевернул покойника на бок, Караваев присел рядом, Шумахер держал ружье, осматривая затвор, будто боялся, что оно еще способно выстрелить.

— Смотрите, — показал он на приклад. — Насечка. Не индейская.

— И не американская, — добавил я. — Они бы отчеканили герб государства.

На шее у мертвеца нашелся шнурок, на котором висел кусок меди, сплющенный, с нацарапанными знаками. Не письмо, даже не шифр — скорее, метка. Стеллер долго вертел ее в пальцах, щурился, как будто бы вспоминал вкус давно знакомого лекарства.

— Это не знак племени. И не торговый символ. Это… хм… а черт его знает. Может… э-ээ… предупреждение какое-то.

— От кого? — спросил Нарышкин.

— А чёрт их знает. Очевидно, от тех, кто не хочет, как всегда, чтобы мы оставались на этих берегах. Сколько их уже было, таких предупреждений? Никто не считал? Я тоже.

Ответ был неприятный, но логичный. Кто-то еще шел сюда. Не из Филадельфии, не из Петербурга. Кто-то, кто предпочитал действовать через посредников, через одиночек, через людей без имени и флага, через вот таких вот наемников, не имеющих при себе документов. Таких диверсантов в тыл засылали нацисты в Великую Отечественную войну, чтобы они изнутри подрывали доверие народа — уж это-то я наверняка знал из истории своего времени.

— Испанцы? — предположил Караваев.

— Слишком далеко, — покачал я головой. — И слишком громко для них.

— Британцы? — неуверенно добавил Шумахер.

— Они бы оставили бумагу, — усмехнулся Нарышкин. — И три печати. Забыл, как Миллер действовал?

— Голландцы? Шведы? Датчане?

— Нет, нет и нет.

— Тогда кто? Снова французы?

Вопрос повис в воздухе. Я молчал, потому что в голове лихорадочно складывалась картина, которая мне не нравилась именно потому, что была слишком цельной. Ни первый ни второй стрелок не хотел нас убить, зато были убиты сами, а кто их приговорил, уже было загадкой. Зловещей, подчеркну, загадкой. Оба хотели, чтобы мы поняли: лес не пуст. И что мы здесь не первые, кто думает о будущем этих берегов.

— Их прислали не договариваться, — сказал я наконец. — Их прислали проверить, способны ли мы отвечать силой на силу.

— И что?

— Судя по тому, что один лежит здесь, другой там, — ответил я, — то отвечаем мы плохо.

— Зато быстро учимся, не к ночи будь сказано, — пыхнул махоркой Савелий. — Покажите мне их заказчиков, и я начищу им харю покрасивее своих сапог.

Тела обоих наемников предали земле без всяких китайских церемоний. Земля приняла спокойно, будто ждала каждую новую жертву. Когда все разошлись, я остался один у края лагеря, там, где начинался тот самый лес, где мы нашли незнакомцев. В такие моменты хотелось прочесть свои мысли: «Я слишком долго жил, и это стало очевидным уже не мне одному. Люди менялись, старели, умирали, а я оставался все тем же. Нет, не молодым, но каким-то… живым, что ли. Слишком живым для мореплавателя, который по всем учебникам и архивам должен был закончить путь еще десяток лет назад. В своем времени я знал, чем все кончилось. Знал дату смерти Чирикова, читал сухие строки в википедии. И каждый год, прожитый в альтернативном измерении сверх этой даты, был как сдвинутый в сторону виток колеса фортуны, в какой я попал. Почему я все еще здесь, в этом восемнадцатом веке? Я не задавал этот вопрос вслух, ведь такие вопросы не любят свидетелей. Но ответ постепенно вырисовывался сам, без мистики, без чудес. История не часы: она не щелкает, когда приходит «положенное» время. Она держит человека ровно столько, сколько он ей нужен — ни больше, ни меньше. И если Чириков в этой реальности не умер — значит, он еще не закончил. Не я — а именно он. Я всего лишь наполнял его решениями, его знаниями, его страхами, его осторожностью. И пока эти решения вели к устойчивости, история терпела мое присутствие, как терпят подпорку под мостом, пока не затвердел камень. В теле этого славного мореплавателя я прошел за несколько лет такой путь, какой прошел бы по глобусу учителем школы за месяц. Но эти годы отложили свой отпечаток: старел Чириков, старел и я в душе; все чаще вспоминалась Евдокия, оставленная мною… точнее, им, – где-то там, в Петербурге; все чаще всплывали лица Беринга, первого моего командора. Да-да, теперь можно было говорить «моего», поскольку душой учителя я был тем же Чириковым. В мыслях проскальзывали образы бывших моих соратников: погибшего Пономарёва, старых моих помощников, оставшихся в семи факториях, чьи имена я буду помнить и в своем веке, если мне будет суждено вернуться назад. Цибульский, Климович, Фомин, Орлов, Сидор Фадеевич, Головин с Копыловым, Лисицын, Степанов, опять же Кольцов. Последним на форпосте мы оставили Березняка. Еще Гвоздев, ещё друг Мендоса, ещё… ах, да — и Анга, и Анита, и Прохор, и «дочь солнца» — всех сейчас не упомнишь. Тревожило другое. Выстрел в лесу был не попыткой убить кого-то из нас. Это был вопрос, заданный мне напрямую: кто ты здесь — эпизод или та ось, вокруг которой будут взрастать новые поколения русских?»

Я сжал медную пластину, оставшуюся у меня в кармане, и понял, что следующий выстрел действительно будет не в лес.

Глава 18

Через два дня старший племени снова прислал гонцов, уже без туманных формулировок. Они говорили прямо, как говорят тогда, когда решение уже заранее принято, а слова нужны лишь для формальностей.

— Другие белые спрашивают о тебе, — передал переводчик. — Говорят, ты сильнее тех, что приходят со стороны заходящего солнца. Ты не кричишь, не торопишься.

Я кивнул. Осторожность всегда раздражает тех, кто привык брать напором.

— И что ты им ответил?

— Что ты не торговец и не охотник. Ты покровитель. А покровителей наши духи охраняют от всех возможных опасностей.

«Покровитель» — слово было выбрано верно. Не союзник — это слишком равное. Не хозяин — это слишком опасное. А вот покровитель — как раз тот, кто берет ответственность, но не отнимает землю.

Именно с этого момента война перестала быть только нашей. На совете племен меня впервые усадили не сбоку, а напротив старших. Это был жест, которого нельзя было добиться просьбами. Его либо заслуживали, либо не получали совсем. Выходит, я как раз получил.

— Белый капитан, — сказал один из старейшин, пуская по кругу «трубку мира», — если твои люди останутся, тропы будут закрыты для других.

— А если те другие придут с оружием? — уточнил я.

— Тогда мы спросим с тебя. Ты знаешь, когда оружие нужно, а когда нет.

Это был не вопрос. Это было признание роли. С этого дня сигналы между нами и племенами стали общими. Наши метки их метками, наши гонцы их гонцами; лес больше не делил нас на «пришлых» и «местных» — он делил на тех, кто соблюдает порядок, и тех, кто его ломает. Мы, соответственно, не ломали.

Параллельно, под руководством Караваева и Нарышкина, матросы начали вдоль рек выстраивать линию неброских укреплений. Малые гарнизоны на перевалах: склад здесь, мастерская там, пристань дальше. Каждая точка держалась сама по себе, а вместе они образовывали цепь, которую невозможно было разорвать одним ударом. Пароходы стояли в укрытиях бухты. Каждый сигнальщик имел собственный пост.

— Это не фронт, — заметил Нарышкин, изучая схему.

— Вот именно, Александр Петрович, — ответил я. — Растолкуй своим людям, что фронт можно прорвать, систему только заменить, а заменить нас здесь будет некем. Столица молчит, от Гвоздева никаких известий, караваны судов проходят мимо. Мы одни, но мы, ведь черт побери, держимся. Верно? Пусть это будет даже назло Петербургу.

Американцы это почувствовали почти сразу. Их посланцы стали осторожнее, бумаги толще, формулировки мягче. Они все чаще говорили не «требуем», а «возможно», не «мы», а «предлагаем рассмотреть». Когда дипломатия начинает мимикрировать под учтивость — это значит, что сила уже показала себя. Наша сила. Сила Чирикова, а вместе с ним и моя, как учителя.

Между тем шли месяцы, бурно, стремительно, неуклонно. Калифорнийские фактории крепли, превращаясь в города с якорями и верфями, Аляска перестала быть краем света, вместо этого став мостом между русскими и коренными жителями, а дальше, через океан, потянулись нити к островам, где русское присутствие сначала удивляло, потом пугало, а потом в конце концов становилось привычным не только для Европы, но и для всего мира в целом. Из реальной хронологии следовало, что к концу века в Филадельфии говорили уже иначе: не о том, как «оттеснить русских», а о том, как «учесть их интересы». Это была формулировка поражения, аккуратно завернутая в дипломатическую вату. Калифорния и Аляска остались за Россией не по праву силы, а по праву присутствия, по праву времени, проведенного здесь не набегом, а жизнью. Когда я понял, что старею по-настоящему, это не испугало, а напротив, стало облегчением. История перестала держать меня за воротник — значит, я сделал все, что мог. Волны были те же, чайки похожие, но мир уже был другим. За моей спиной была страна, которая впервые смотрела не только на Европу, но и в океан, передо мной лежал путь, по которому России еще предстояло научиться идти, и я знал, что Америка, как тут ни крути, все-таки не забудет чужого здесь для неё присутствия. Она будет ждать, считать наши силы, учиться. Реванш — их любимое слово. Но теперь у России был шанс. Не гарантированный, конечно, не вечный, но зато настоящий — стать морской державой, говорить с Англией на равных, принимать испанцев не с боязнью, а с достоинством, видеть во французах не врага, а возможного компаньона. И, может быть, выиграть время. Я проживал жизнь, которой не должно было быть, и именно поэтому она оказалась нужной. Время после больших решений не рвется вперед и не давит в спину — оно просто идет рядом, как старый спутник, с которым уже не нужно говорить, чтобы понимать друг друга. Оно держалось на таких людях, как Шумахер, Зубарев, Дубровин, Стеллер, Караваев. На порядке, на привычке делать дело без лишнего шума. Со мной были Нарышкин с Савелием. С ними были их команды матросов. Линия крепостей перестала быть «линией», она стала ландшафтом. Где-то это был форт с пушками и флагом, где-то всего лишь причал и дом старосты, но везде было одно и то же ощущение: здесь знают, кто отвечает. И если что — знают, к кому идти.

Индейцы перестали говорить «русские». Они говорили «люди Белого капитана», а потом и вовсе сократили до простого: «его берег». В их устах это звучало как уважение, как договор, который не нужно каждый раз перечитывать, прежде чем подписать. «Берег Чирикова» — вот, как он назывался.

Однажды ко мне пришли старейшины сразу трех племен, принеся по обычаю «трубку мира».

— Мы хотим, чтобы ты знал, — сказал самый старый, со шрамами времени на лице. — Если тебя не станет, договор не исчезнет. Мы научили молодых, где твои слова, а где наши. Они не перепутают. Мы научили женщин уважать твоих людей. Наши подрастающие воины уже будут помнить о вас, даже если ты уйдёшь отсюда. Раскури с нами дым мира.

Это было больше, чем клятва. Это было уже продолжение без меня. Я поблагодарил и долго потом сидел один. В такие минуты особенно ясно понимаешь, что ты не вечен, ведь вечные люди ломают историю, а не строят её. Разве нет? Не ломал ли историю Александр Великий? Не сломает ли её впоследствии Наполеон или Гитлер? Каждый, кто вечен, мог изменить эволюцию, но сломать ход всей глобальной истории удалось только… мне. Вот это и было для меня самой сокровенной загадкой природы. Почему какой-то учитель средней школы из будущего попал в тело Чирикова? Почему не известный политик, не полководец, не всемирно известный ученый? Почему именно мне была предложена такая тайная миссия? Что я мог сделать глобального в этом веке? Придумать пароход? Сконструировать пару динамомашин, ракетниц, фонарей? Любой ученый моего века смог бы сделать здесь гораздо больше, чем какой-то школьный историк. Внедрить, скажем, уже в восемнадцатом веке электричество, провести телеграф с телефоном, создать первые прототипы летающих планеров, изобрести новейшее оружие из подручных средств, да хотя бы запустить в небо допотопный воздушный шар, если на это пошло…

Вот такие мысли бродили у меня в голове после выкуренной «трубки мира». Чертовски крепкая штука, если признаться.

А Америка тем временем взрослела. Это было видно даже отсюда, через океан, мыс, проливы и горы. Исчезла горячка первых лет, но появилась холодная настойчивость. Они учились флоту, учились просчитывать не только земли, а и моря их окружающие. Газеты все чаще писали о «русском поясе», соединяющем Сибирь, Америку и острова посреди океана. Писали о новых открытиях «каких-то там русских, пришедших в их широты без приглашения».

— Они нас запомнили, — сказал как-то однажды Нарышкин, уже седоватый, но все такой же прямой в своей благородной осанке.

— И это лучшее, чего можно было добиться, Александр Петрович, — вторил я ему, раскрывая карты новых земель, открытых нами уже без участия Беринга. — Забвение всегда опаснее ненависти. Помнишь, как говорил наш командор?

Иногда по ночам я снова думал о том, кем был и кем стал, о школьном кабинете, карте мира на стене, датах, которые теперь жили иначе в этом альтернативном витке эволюции. Я не исправил историю; я просто убрал из неё слабое место, и мир пошел по другой траектории, не резко, а почти незаметно. Если бы меня спросили, стоило ли вмешиваться в реальный ход хронологии, я бы не стал отвечать, потому что правильные ответы всегда требуют тишины. Той самой, в которой эта самая история слушает.

Философия, спросит кто-то? Отчего это нашего капитана потянуло на столь небесные темы? Вот тут и возникал парадокс. Либо старею, либо мне действительно пора на покой. Последняя зима выдалась тихой, спокойной — это был плохой признак и одновременно хороший. Плохой, потому что большие перемены редко приходят с шумом, а хороший, потому что у меня было время привести дела в порядок. Я передал командование факториями князю Нарышкину, причем сделал это деликатно, без каких-либо торжеств или показного пафоса. Просто однажды утром вышел к людям и сказал:

— Теперь вы знаете, как делать то или иное дело без меня. Отныне все открытые нами земли переходят под протекцию Александра Петровича, — дружески кивнул я на помощника.

— Ур-ра господину Чирикову! — взлетели вверх шапки сотен людей. — Да здравствует губернатор Нарышкин! — в тон матросам, канонирам, стрельцам и мичманам теперь кричали и женщины, и охотники и рыбаки из соседних племен. Вместе с шапками к небу подбрасывали перья, бусы, венки, трубки мира, а ребятишки-индейцы голосили вразлад, подражая старшим братьям и сестрам.

В тот вечер я записал в дневнике. Рука уже дрожала от старости, но почерк оставался четким. Записал ровно столько, сколько нужно, чтобы поставить точку, а не многоточие.

«История не любит свидетелей. Она любит участников. Если кто-то после меня спросит, зачем всё это было сделано, пусть посмотрит на карту. Там ответ. Пусть вспомнит Беринга. Там сила величия. Пусть глянет на наши форпосты. Там Россия».

Отложив перо, закрыл журнал. Где-то далеко, за океаном, новая держава считала силы и ждала своего часа. Где-то в Европе старые империи уже начинали понимать, что российские территории стали шире, глубже, просторнее. А здесь, на этом берегу, все было на своих местах. Я сделал все возможное в этом веке для процветания нового мира под названием «Русская Америка», и теперь мог позволить времени делать своё без меня.

…Впрочем, как я понял, без меня было еще рано.

Однажды в начале лета на южном узле цепи сообщений пропал некий связной, отправленный с почтой из Петербурга. Как позже выяснил Стеллер, этот курьер добирался к нам на попутных кораблях, минуя острова, проливы, просясь на торговые суда, чтобы «подбросили к русским». Парень был опытный, тропы знал лучше карт, индейцы принимали его как своего. Он не дошел до следующего поста всего два дня хода, как мне потом доложили после расследования. Нашли лошадь без седла, с перерезанной подпругой, нашли мешок с письмами, аккуратно вскрытый, пустой. Самого курьера, очевидно похитили. Это была не случайность и не разбой. Это была чья-то нахальная работа поджигателей новой войны. Злопыхатели и завистники продолжали окружать наши фактории незримо, без боевых действий, но вот с такими показательными для нас неприятностями, мол: «смотрите, русские, мы тут, мы рядом…»

— Значит, скоро вылезут с новыми требованиями, — спокойно сказал Караваев, выслушав доклад разведчиков. — Уже не торговцами. Ещё хуже. Теперь боевыми порядками.

Поднимать тревогу было бессмысленно: наоборот, тут надо было показать расслабленность. Пару караулов сократили, несколько орудий «отправили на ремонт», дали утечь слухам, что часть людей уходит на север. Пусть смотрят. Пусть считают.

А сами в это время делали другое. Через неделю я знал о противнике больше, чем он знал о нас.

— Их ведёт не военный, — поделился как-то Стеллер, разложив передо мной записи. — Смотри сюда, Алексей. Купец с мандатом. Но рядом с ним двое, которые умеют командовать. Значит, будут набирать наёмников, посылать диверсионные группы…

—- Стоп-стоп-стоп! — оборвал я его, опешив. — Какие группы ты говоришь? Откуда такое мудреное слово знаешь «диверсионные»?

— Вычитал в твоих заметках, — признался тот. — Прости, но такие неизвестные мне термины, будь то в науке, медицине или политике, я стараюсь не пропускать. Долго ломал голову, что сия фраза означает, но ты сам потом обозначил их формулировку в своих записях.

— И что ты из них понял? — похолодел я в душе, вдруг сознавая, что, если мои дневники смог прочитать любопытный Георг, которому я, в общем-то всецело доверял, то могли прочитать и другие, уже не такие удобные для меня персонажи этого века. — Уяснил что-нибудь для себя?

— Значит, прощаешь? Не гневаешься? Просто ты нередко забываешь прятать свои записи в тайник, и они часто попадаются мне на глаза, когда в твоё отсутствие заглядываю к тебе. Не злишься?

— На тебя нет. Но впредь буду осторожен.

— И не напрасно, друг мой, будь осторожен. Там такие мысли у тебя проскальзывают…

— Договаривай.

— Ну, как бы… ты вроде как пишешь потомкам из… м-м… — он пощелкал пальцами, подбирая подходящую фразу. — Как будто из грядущих веков… что ли.

Пришлось выдержать паузу. Славный немец, да, пожалуй, еще Нарышкин — этим бы я мог рассказать о своем попадании в тело их капитана. Ни Савелий, ни Шумахер, ни прочие люди этого века — они бы не поняли, и не в силу своего невежества или незнания очевидных вещей моего времени, а просто из-за недостатка учености. А вот Нарышкин со Стеллером — эти уже были калибром повыше в умственном плане, плюс если еще добавить коэффициент их IQ. Поэтому, с немцем-врачом я мог бы быть откровенным, но…

Но не стал. Вместо этого отделался шуткой и перевел разговор к более насущной в этот момент теме.

— Ладно, оставим твои усилия разобраться в моих записях, тем более, если признаться, я сам в них иногда путаюсь, как черт ногу сломает. Если уяснил, что такое «диверсионные группы» и само значение слова «диверсант», то тогда изволь поделиться своими соображениями.

— А я уже вроде бы все и сказал. Если похитили курьера, то будут засылать к нам разведчиков.

И как в воду глядел врач-немец…

Наступил новый месяц пребывания нас в этих землях. Первый инцидент случился у реки, которую как раз и обнаружил Стеллер, разыскивая травы для своего гербария. Американский отряд попытался поставить свой «временный склад» прямо у переправы, которую мы посчитали нейтральной. Формально, вроде бы ничего страшного, а фактически — нож в горле всей цепи назревающих событий. Пришлось ехать самому, с переводчиком и двумя старейшинами. Разговор был коротким.

— Эта река ничья, — улыбаясь, сказал американец, похожий на золотого старателя Дикого Запада где-то у берегов Юкона, до времени которого еще было добрых полтора века. — Мы просто хотим переждать непогоду.

— Река всегда чья-то, — ответил я. — Вопрос только, чья она сегодня.

Старейшины молчали, находясь рядом, и этого оказалось достаточно. Американец посмотрел на них, потом на меня, и улыбка у него получилась натянутой. Дальше дело пошло быстро. Лагерь они сняли к утру. Через месяц подобных «случаев» стало слишком много, чтобы считать их совпадением. Как говорит та же максима Декарта: «два раза — вероятность, три — совпадение, четыре — уже закономерность».

После таких участившихся случаев, на общем совете племен меня назвали непонятной для меня формулировкой, у которой не было точного перевода. Стеллер потом долго объяснял смысл: «тот, кто отвечает за землю, но не владеет ею»; «тот, кто защищает, но не требует»; «тот, чье слово сильнее подарка». Белый капитан Чириков — так это прозвучало по-русски.

С этого момента любая попытка американцев пройти вглубь материка натыкалась не на нас, а на отказ самих индейцев. Вот, откуда начиналось то самое противостояние, которое потом в моем времени будет именоваться «войнами на Диком Западе». Эти войны между бледнолицыми и индейцами, между будущими погонщиками буйволов ковбоями и представителями апачи, шошонами, сиу, команчи — начинались уже в этом времени, при моем здесь присутствии. Тропы «внезапно» исчезали, проводники заболевали, лошади пугались, а если кто-то все же лез силой, то его окружали ночью и предлагали уйти, пока еще можно.

Один раз не ушли.

Стрельба была короткой. Без героизма, без крика. Два выстрела, и лес снова стал лесом. Утром мы нашли только кровь и брошенные вещи. Тел не было. Индейцы не любили оставлять следы. Это потом, уже позже, когда война между ними и бледнолицыми развернется на страницах истории в самом разгаре, они будут позволять себе снимать скальпы, а пока же, в этом альтернативном витке эволюции, они уносили с собой только добычу в виде ружей, вещей, ножей, а зачастую и обуви.

После этого из Филадельфии пришла нота протеста. Жесткая, с угрозами, с упоминанием будущего, которое «не остановить». Я прочел её вслух на совете и аккуратно сложил.

— Передайте вашим начальникам, — сказал я курьеру, как всегда завуалированно, стараясь как можно больше ввести в заблуждение, — что будущее всегда останавливается. Вопрос лишь в том, где именно оно остановится.

Пусть потом думают там у себя в конгрессе над столь вычурным текстом.

Глава 19

В моем времени, в том возрасте, в каком я попал сюда в тело Чирикова, мне оставалось 8 часов до начала занятий в школе, 4 дня до выходного, 7 месяцев до отпуска, 4 года до переезда в новую квартиру, 27 лет стажа до пенсии, и сколько уж там лет до смерти — одному богу было известно. Парадокс, да и только, черт побери…

А между тем к осени линия крепостей впервые отработала как единое целое. Посланный нами сигнал прошел за сутки там, где раньше шел месяц. Люди на высоких башнях передавали по своеобразной такой себе эстафете световые послания, следующая башня их принимала, посылая далее — и так по цепочке, пока не достигала адресата. Каждый знал свой узел и свою роль.

Вечером я сидел у огня вместе с Нарышкиным и Стеллером. С океана дул ровный соленый Ветер, в песке копошились вездесущие крабы.

— Они не отстанут, — сказал Нарышкин. — Ни завтра, ни через десять лет.

— Я знаю, Александр Петрович, — ответил я.

— И что дальше? — тихо спросил Стеллер.

Я посмотрел в темноту, туда, где начинался лес. Вздохнул, подкинул веток в костёр.

— Дальше они будут ждать, Георг. А мы… — сделал паузу, — мы будем по-прежнему жить, работать, учить детей, взаимодействовать с племенами.

Где-то в глубине чащи сухо хрустнула ветка.

Стеллер поднял голову.

— Ты слышал?

Я не успел ответить.

Тишина сжалась, как перед ударом.

— Это не зверь, — сказал Нарышкин, уже вставая. — Слишком осторожно.

Я медленно опустил руку к кобуре. Огонь треснул, выбросив искры, и на мгновение высветил край силуэта между стволами. Кто-то стоял там, не прячась и не выходя.

— Выходи и представься, — сказал я громко, повышая голос. — Здесь стреляют только по тем, кто молчит.

Ответом был резкий хлопок, короткий, сухой, не похожий на эхо леса. Выстрел. Звук ушел в чащу, откликнувшись эхом между деревьев.

— Всем на землю, ребята! — коротко бросил Савелий.

Матросы сработали быстро, будто ежедневно отрабатывали команду своего боцмана. Второго выстрела не было, и в этом была вся суть: тот, кто стрелял, получил ответ еще до того, как пуля ушла в темноту: мы услышали, поняли, приняли. А ему, очевидно, этого было достаточно.

К утру не нашли ни гильзы, ни крови, ни сломанной ветки, только на дальнем краю поляны, уже за нашими постами, обнаружили чужой знак в виде аккуратно выложенных камней, причем, не индейской работы и уж, во всяком случае точно не нашей. Нарышкин посмотрел на них и неожиданно улыбнулся.

— Знакомо? — спросил Стеллер.

— Слишком. Так отмечают путь те, кто привык ходить по воде, а не по тропам.

Имя я не произнёс, но оно уже мысленно прозвучало у меня в голове.

Мендоса.

Благородный португалец всегда появлялся не в центре событий, а чуть сбоку, там, где сходятся его и наши интересы. Его не волновали перестрелки, его интересовал баланс между силовыми державами — кто кого сдерживает. кто кому мешает, а кто может стать полезным, если вовремя подать знак. Собственно, так и вышло. К полудню пришло подтверждение. С юга, со стороны бухты, где мы давно не ждали гостей, показались паруса грациозного галеона его Величества короля, не похожего ни на одного торговца в привычном смысле этого слова. Шел осторожно, будто заранее знал, где можно, а где не стоит бросать якорь.

— Флаг поднят? — спросил Шумахер на «Надежде».

— Пока нет, — ответил молодой сигнальщик, чьё лицо было глаже, чем у жены боцмана. — Ждет, господин капитан.

— Спускайте шлюпку. Если это он, разговор будет долгим, приятным. И очень нужным.

Привычно салютнув сигнальной пушкой, изящный корабль встал на рейде. Весла шлюпки, отошедшей от борта, мягко резали воду, почти уважительно, будто море было еще одним участником разговора, которого не следовало торопить. Я стоял на носу «Николая», не надевая мундира, в простой куртке, которую мои матросы знали лучше любых знаков различия. Корабль желанного гостя ждал на якоре, держа дистанцию. Ни пушек напоказ, ни суетливых матросов у борта — все было аккуратным, если не сказать дружеским. Когда шлюпку подтянули к трапу, я увидел, что Мендоса постарел. Не сильно, конечно, судя по тому времени, что мы не виделись, однако ровно настолько, чтобы в висках появилась седина, а на лицо легла тяжесть решений считать ходы на два шага вперед.

— Алексей, — пожав руку, обратился он по-русски, с тем самым акцентом, который за годы не стерся, а еще больше стал частью его благородной манеры. — Ты всё так же любишь, чтобы разговор начинался не с приветствий, а с пушечного салюта.

— Приветствия хороши в гавани, — ответил я. — А здесь у нас фарватер узкий.

Он усмехнулся, и я жестом пригласил его к столу, накрытому прямо на палубе. Вино, хлеб, карты. Именно в таком порядке.

— Выстрел вчера в лесу был не мой, — сказал он сразу, будто продолжая начатый когда-то разговор.

— Я знаю, — кивнул я. — Твой почерк тише. И дороже нам в дружбе.

Мендоса принял это как комплимент.

— Его сделали люди, которые решили, что ты слишком надолго задержался в этих землях. Им нужно было понять, жив ли ты ещё как фактор силы.

— И?

— Жив, — улыбнулся прямо в глаза. — Более того, стал системой. А системы пугают новых людей, с каждым месяцем которых становится все больше и больше. Ты спросишь, откуда я знаю о стрельбе в лесу? Охотники с берега доложили, я ведь прибыл сюда еще пять дней назад, но курсировал вдоль западной стороны архипелага. За эти дни мне много чего о тебе донесли. Якобы «белый капитан дымит в гавани какими-то трубами…»

— Это они и наших новых пароходах, — вставил Нарышкин, пригубливая вино из серебряного кубка. — Разработки Чирикова, как мы все их тут называем.

— Это те четыре железных корпуса с колёсами, что я видел скрытыми в гавани?

— Они самые, — кивнул Стеллер. — Четыре уже на ходу, пятый строится. Но дыма от них, как от моей змеи подколодной, когда встречает меня с кабака. Пыхтят, что черти твои в котловане.

Мы рассмеялись. Ветер перелистывал карту, прижимая уголок к столу.

— Американцы нервничают, — сказал он. — Британцы считают каждый ваш новый выход в море. Испанцы делают вид, что ничего не происходит, а на самом деле скапливают свой флот на восточной стороне залива — это далеко отсюда, но в сезон ветров дней на пять перехода.

— А французы?

— Французы, хм… те вообще где-то выжидают, укрываясь поблизости. Неделю назад видел в трубу их флаг на горизонте. Ушли за острова. А ты… — он чуть наклонился вперед, — ты строишь не форт, а какую-то свою политику. Это самая опасная форма власти.

— Значит, ты снова здесь как посредник? — спросил я.

— Нет, — он покачал головой. — В этот раз, как предупреждение. И как предложение.

— Слушаю.

— Есть люди, которые хотят ускорить события. Ты слышал о них — какой-то там конгресс Североамериканских штатов, я сам ни черта в их политике не смыслю. Хотят задушить тебя здесь не открытой войной, а… как бы это выразить по-русски… м-мм, серией «случайностей», что ли. Исчезающие связные, одиночные выстрелы, неправильные слухи. Вот эти недавние инциденты в лесу — тому подтверждение. И они будут повторяться. Те, кто присылал сюда парламентеров, а затем наемных стрелков, думают, что так можно расшатать твой берег.

— А ты думаешь иначе?

— Я думаю, — сказал Мендоса медленно, — что этот берег уже не расшатать. Тут я на твоей стороне. Его можно только признать или обойти. Но если обойти, это значит оставить его за спиной.

Он поднял кубок, но не стал пить.

— Я могу помочь сделать так, чтобы тебя обошли. Не сегодня, не завтра. Но вовремя.

— И цена?

— Будущее, — ответил он просто. — Моё и твоё. Чтобы в нём было место для наших бесед, для вина, для дружбы, для женщин, а не только для пушек. Мне еще хочется выиграть в карты у вашего бравого капитана, — поискал он глазами Шумахера. — Где он, кстати? На «Надежде»? А то задолжал мне с прошлой партии сотню эскудо, — и засмеялся в шутку.

Я посмотрел на карту. Линия обороны, которую мы выстраивали месяцами, была уже не линией — она была обжитым пространством. Своим.

— Ты ведь понимаешь, — сказал я, — что, согласившись, я перестану быть просто Белым капитаном.

— На этот счёт не переживай. Ты уже давно стал легендой на этих землях по обе стороны двух океанов. Как твой великий Беринг, — мягко ответил Мендоса. — Вопрос лишь в том, станешь ли ты тем, кого будут цитировать… или тем, кого будут пытаться потом вычеркнуть из истории. На твоем месте я бы, разумеется, предпочел первое.

С берега донесся короткий сигнал с караульной башни. Я поднялся. Стеллер с Нарышкиным были уже у трапа.

— Тогда начнём с простого, — сказал я. — Ты скажешь мне, кто именно решил проверить, умеем ли мы слушать, а я оставлю тебя у нас в качестве друга.

— Скажу, — кивнул Мендоса. — Но не здесь.

Он посмотрел в сторону леса, и на мгновение мне показалось, что где-то там, далеко-далеко, между деревьями снова мелькнул силуэт. Только теперь без оружия.

— Потому что следующий вопрос тебе, как Белому капитану, — добавил он, — будет задан уже не выстрелом.

Когда сошли на берег, от «Надежды» отчалила лодка с Шумахером, Нарышкин поднялся на «Николая», а мы со Стеллером остались с португальцем. В гавани, скрытые скалами, под парами стояли три парохода: Караваева, Дубровина, Зубарева. Четвертый находился в резерве. Мендоса шел рядом, оглядываясь на это чудо инженерной техники. Лицо благородного капитана передавало сразу несколько типов эмоций: восторг, изумление, интерес и почтение перед русским разумом. Португалия таких железных судов с колесами и паровыми котлами еще не имела.

— Приветствую тебя, Андрей Карлович, — обнял Мендоса склонившегося в дружеском поклоне Шумахера. — На долге не настаиваю, предлагаю как-нибудь отыграться.

— Принято с честью, — улыбнулся благодарно молодой капитан, а боцман ехидно вставил свои пять копеек:

— Он два года копил из каждого жалования, чтобы собрать этот долг. Хоть бы со мной поделился, не к ночи будь сказано.

Мы рассмеялись. Дальше пошли уже тихо. Лес принял нас настороженно, но без вражды, как принимают того, кто уже однажды оставил здесь след и не стал его топтать заново.

— Говори, — сказал я Мендосе, когда шум воды остался позади. — Здесь уже можно, вряд ли кто подслушает.

— Стрелял не тот, кто хотел тебя убить, — продолжил он начатый на «Николае» разговор. — И не тот, кто хотел тебя напугать. Это был человек без будущего. Его наняли, чтобы он стал фактором устрашения. Трупом. Доказательством. Без документов, без имени. Формальным образом, говоря языком политики, он был… как бы это выразить… посланием — вот! Подобрал подходящее слово. Посланием, да.

— Чьим?

— Людей, которые не верят в твои договоры, — Мендоса остановился. — Помнишь, ты предлагал индейцам хлеб, строительство хижин, защиту? Такие договоры вызывают подозрения. Новоявленные политики этих молодых Северных штатов верят только в подкупы золотом. Убери они фигуру в виде тебя, и пространство сразу заполнится. Другим.

— Имя, — попросил я.

— Пока нет, — он покачал головой. — Есть круг. Торговые дома, связанные с британскими верфями, люди без гербов, без печатей и флагов, но с очень точным пониманием, сколько стоит задержка в год или два. Им нужно, чтобы ты либо ушёл, либо стал причиной большой войны. И то, и другое их устраивает.

Мы пошли дальше. Впереди мелькнули тени — наши. Савелий дал знак, что все спокойно.

— Так эти американцы…? — не договорил я вопросительно.

— Ученики, — усмехнулся Мендоса. — Способные, упрямые. Но пока ещё думают, что твои открытые здесь земли, это прямая дорога для них сразу в два океана. Им подсунули спичку и сказали: вот порох. Они поверили.

— Значит, следующий ход не их?

— Следующий ход будет проверкой тебя. Может, выстрелом, может — бумагой. Предложением, от которого невозможно отказаться, если смотреть только сегодняшним днём. А вот от кого оно последует, клянусь Христом, сам не имею понятий.

Я остановился.

— И ты предлагаешь…

— Я предлагаю сыграть на опережение. Ты сделаешь шаг, который будет выглядеть уступкой, но на деле закрепит всё, что ты здесь построил. Я буду посредником, не союзником — прошу заметить, а неким… хм… свидетелем. Так устроит все стороны.

— Свидетели живут дольше, прости господи, — оскалил крепкие, но прокуренные зубы Савелий.

— Поэтому я и здесь, — в шутку ответил, улыбнувшись, португалец. — Спи спокойно, боцман. Пока.

Из глубины леса донесся еще один сигнал. Не тревожный. Рабочий. Цепь жила.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда начинай.

— С чего?

— С самого неприятного, — я посмотрел на него. — Скажи мне: когда они планируют сделать из моего берега повод для своей политики?

Мендоса ответил не сразу, оглянулся на сопровождавший нас эскорт, подмигнул Стеллеру, шедшему следом за нами, хлопнул дружески по плечу Шумахера. Ветер прошелся по верхушкам деревьев, тени сдвинулись, будто кто-то менял декорации, но это немец спугнул стаю птиц.

— Уже сделали, — с чисто русским фатализмом ответил Мендоса. — Просто ты об этом ещё не знаешь. Не знаю и я. Но мне вот те рыбаки, которые приходят за моим ромом, доложили, что круг сужается. Кстати, это могут быть всё те же французы во главе с Дювалем. Но чутьё мне подсказывает, что всё же американцы. Они считают эти земли, открытые тобой, своими Соединёнными штатами.

Где-то далеко, со стороны реки, раздался глухой звук. Не выстрел. Удар. Как если бы что-то тяжёлое упало в воду.

Савелий выругался вполголоса и исчез в чаще. При этом в лице боцмана было не больше теплоты, чем в замороженном крабе. Кому-то через минуту предстоит считать собственные зубы, отметил я про себя. И медленно выдохнул:

— Похоже, разговор придется продолжить быстрее, чем мы рассчитывали.

Было бы ошибкой сейчас тут же рвануть за боцманом. Я слишком давно знал, что, если в этих землях звук сделали нарочно, то бег, это именно то, чего от тебя ждут.

— Разворачиваемся веером, — велел я разведчикам. — Не к реке, а вдоль берега. Пусть думают, что мы не поняли.

Мендоса бросил на меня одобрительный взгляд. Он вообще редко удивлялся. Люди его ремесла слишком хорошо знали, что неожиданности случаются только с теми, кто верит в простые житейские мелочи. Здесь же было другое. Удар повторился, теперь уже ближе, как если бы кто-то невидимый плескался в воде, молотя по ней веслами. Значит, лодка. Или, вернее, что-то то, что должно было идти на волнах.

Высматривая исчезнувшего в кустах боцмана, мы вышли к отмели минут через десять, может пятнадцать. Луна разорвала тучи как раз вовремя, осветив место, где в воде, наполовину ушедший под ил, лежал челн. Наш. С клеймом пятой фактории. Борт был проломлен изнутри, будто по нему били не снаружи, а вырывались изнутри.

— Значит, второй связной всё-таки дошёл, — тихо сказал Стеллер, нагнувшись. — Почти.

На корме, там, где обычно крепили мешки, была привязана кожаная сумка. Не наша. Слишком аккуратная, слишком новая. Я разрезал ремешок ножом.

Внутри были бумаги. И письмо. Без печати, без подписи, зато почерк был знакомый — тот самый ровный, «купеческий», которым пишут люди, привыкшие к контрактам, а не к признаниям.

«Капитану Чирикову.

С сожалением сообщаем, что некоторые действия ваших людей могут быть истолкованы как препятствие свободе торговли и передвижения. Мы вынуждены рассмотреть меры, которые не оставят вам пространства для маневра. Пока ещё есть возможность избежать обострения».

— Красиво, — хмыкнул появившийся ниоткуда Савелий. Он всегда появлялся ниоткуда: от него было не скрыться. — Убили гонца, утопили лодку и ещё угрожают обострением, якорь им по самые яйца.

— Это не угроза, — покачал головой Мендоса. — Это приглашение.

— К чему? — спросил Стеллер.

— К выбору, Георг, к нашему выбору, — ответил я за него. — Либо мы отвечаем симметрично и получаем войну на бумаге, а потом на воде. Либо…

— Либо ты делаешь то, чего они не ждут, — закончил Мендоса. — И переводишь игру в другую плоскость. Слушай, ну это как раз то, о чём я тебе толкую второй день. Измени тактику, дай им понять, что ты подчиняешься — пусть думают на первых порах, что Чириков согласился на их условия. Тут играет политика, Алексей. Я сейчас далек от своего короля, но он в дипломатии поступил бы точно так же. Клянусь распятием.

Мы оба уставились на то, что осталось от лодки.

Глава 20

— Ты мне намекаешь о тех великих полководцах, кто первые битвы всегда проигрывал? — глядя, как в остатках вещей копается Стеллер, спросил я Мендосу.

— Чтобы убедить неприятеля в своей слабости., — подтвердил он. — Ты точно подметил, чёрт побери.

– Я слышал эту фразу от Беринга. С тех пор она у меня как вроде путеводной звезды.

– Чего… то есть, какой звезды… прости господи? – не понял Савелий.

Я сложил письмо и убрал его в карман. В такие моменты особенно ясно чувствовалось, как изменилась моя роль. Раньше я искал решения, теперь решения искали меня.

— Утром собери старейшин, — сказал я боцману. — Всех, кто держит тропы от реки до перевалов.

— Будем закрываться?

— Нет. Откроемся. Но не тем, кто пытается нас напугать.

Он понял.

На рассвете горел большой открытый, без маскировки костер. Это был знак, чтобы все индейцы, расселившиеся здесь по берегам, пришли на совет быстрее обычного, что, собственно, они и сделали: как всегда, сели по кругу, но теперь между ними не было расстояния — плечо к плечу. Это тоже был знак доверия между племенами. Поприветствовав их по обычаю, я рассказал о лодке, о письме, о том, что кто-то решил, будто может разговаривать с этим берегом через такие угрозы.

— Белые с юга думают, что ваша земля, это их собственность, — перевел мои слова старейшина, пустив «трубку мира» по кругу. — Они не понимают, что земля, это прежде всего договор между людьми, между народом.

— Мы знаем, — ответил другой. — И ты знаешь.

— Тогда, — продолжил я, — с этого дня ни один человек не пройдет по тропе без вашего слова. Ни русский, ни американец, ни другой гость, пожелавший разведать здесь наши стоянки. Никто. С вашего позволения мы закрываем эту землю, объявляем порядок. Если кто-то пожелает создать конфликт, мы будем готовы к отпору. Вон те железные «чудовища с колёсами», как вы их называете, — показал я на пароходы, укрытые в гавани, — уже стоят под парами, готовые в любую минуту к защите. С вашей стороны необходимо будет соблюдать договор нашей дружбы. Уйдём мы, появятся испанцы или французы, а те с вами церемониться не будут. Женщин заберут в кабалу, мужчин сбросят со скал.

Долго длилось молчание, потом самый старый встал и ударил посохом о землю.

— Не бывать тому. Так и будет, как ты сказал, Белый капитан. Но, если они придут с большим оружием, какого нет ни у нас, ни у вас?

Я посмотрел на Мендосу — тот едва заметно кивнул.

— Что ж… — заявил я решительно, тогда они увидят, что берег умеет защищать себя не только стрелами. У нас припасено на этот счёт много сюрпризов.

К полудню сигналы ушли по цепи. К вечеру в бухту вошел второй корабль Мендосы, на котором были люди, не носившие форму, зато умеющие считать пушки любого врага. И мушкеты. Много мушкетов.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Стеллер, когда мы остались одни в моей капитанской каюте.

— Понимаю, Георг. Ох, как понимаю, — ответил я, усмехнувшись недоброй улыбкой. — Я делаю из конфликта процесс. А процессы переживают людей. — Бросил хитрый взгляд на него. — Нет? Не понял?

— А чёрт тебя поймет, когда ты так говоришь какими-то туманными фразами. Чем старее становишься, тем больше у тебя философии.

— Я думал, как раз тебе, моему самому близкому другу, это будет доступно.

— Я выше всех этих твоих умозаключений, хоть и являюсь в какой-то мере учёным. А каково тогда нашему боцману? Как могут тебя понимать старейшины племени, Караваев, Зубарев, Дубровин, Шумахер?

— Нарышкина забыл.

— Нет, тот-то как раз тебя понимает. Стареешь ты, братец-капитан. Стареешь.

Немец посмотрел на меня внимательно, по-врачебному.

— Ты очень устал, Алексей.

— Да, — не стал спорить я. — Но я пока всем ещё нужен.

— Тащи свой инструментарий, — ввязался в беседу Савелий, как всегда возникавший некстати в любом разговоре. — Слыхал, чё говорю, доктор? — подтолкнул он Стеллера. — Инструментарий свой тащи, говорю. Врачевать Лексеича будем. А то он своей х-философи… тьфу ты, как там её? Короче, этими своими бесовыми мыслями нас всех в могилу сведёт. А мне еще свою змею подколодную, как вернуся, к печке уложить надобно. Ну, чтобы значит-ца… того… попользовать, задрав юбку.

За дверью капитанской каюты раздался взрыв хохота — очевидно, кто-то услышал последние слова боцмана. Тот катапультировался к двери в рекордно короткий срок и, распахнув её, увидел улепетывающего со всех ног кока Лакуту, следом за которым семенил юнга Тришка.

— Нынче вечером обоих по зубам отчехвостю! — выпалил он им вслед. Потом нам: — Вот и гоняйся теперя за чертяками по всем палубам. А ведь хотел Тришку ныне в чин произвесть.

Уже смеялись все офицеры, что присутствовали в нашей каюте.

— Ладно, — проскрежетал зубами грозный Савелий, — должно быть просто дам в мор-ррду!

И поспешил под парусами искать в определенном смысле виновных.

Вечером пришел гонец с юга. Американцы просили встречи. Срочной. «Для разъяснения недоразумений».

Вот тут я наконец позволил себе улыбнуться впервые за несколько дней.

— Скажи им, — велел я, — что мы всегда готовы к разъяснениям. Но пусть приходят не одни, пусть возьмут свои карты. И терпение — будем сверяться.

— Опять вставляешь философию, — толкнул в бок Стеллер. — Ты думаешь, курьер что-то понял?

Гонец ушел, а я вдруг поймал себя на мысли, что давно не думал о дате своей смерти (точнее не своей, разумеется, а исключительно о дате смерти Чирикова). Георг прав. Я старею. Вернее, старею не я, а сам мореплаватель, в теле которого я продолжаю находиться уже несколько лет. Давно позабылись мои времена учителя, давно ушли в память образы родного дома, сменившись реальностью восемнадцатого века. Опять философия? Да и чёрт с ней! — ведь в теле российского первооткрывателя я открыл столько земель, создал и построил столько факторий, что на склоне лет мог себе и позволить такой старческий каприз. Где-то за морем уже начинали писать историю этого века: пока еще черновик, пока еще карандашом, но правки в уже готовящийся чистовик вносил только я, а никто другой в этом времени. Ведь благодаря только мне одному, а никому другому, колесо истории сделало альтернативный виток в своей эволюции.

С такими вот мыслями и смотрел я на горизонт, а ночь между тем опускалась быстро, как всегда здесь в этих местах — почти сразу, без сумерек, без переходного периода от вечера к темноте. Корабли Мендосы стояли на якорях, тихие, настороженные, будто тоже слушали берег. Когда уже все разошлись, я вышел к тихой ленивой воде. Боцман сидел на бревне, точил нож. Старый морской волк, постаревший вместе со мной, с лицом, которое океан правил годами, как незаменимую карту, взглянул на меня исподлобья, не бросая занятия.

— Знаешь, капитан, я за жизнь много войн видел. Но эта… — он хмыкнул, — первая, где в тебя стреляют бумагами, а убивают тишиной.

— И ты на философию потянулся? А то Стеллер только меня ругает.

— От тебя научился, Лексеич, — почесал тот за ухом. — Уж сколько лет вместе по морям-океанам ходим, прости господи.

— И как тебе?

Он ухмыльнулся криво, по-боцмански.

— Да ничего. Только вот примета нехорошая есть. Если перед настоящей дракой все слишком умные становятся — значит, скоро придется драться совсем дураками.

Я улыбнулся, хотел было ответить, но в этот момент с рейда донесся протяжный, чужой сигнал. Не наш, не испанский, не американский. Савелий медленно встал.

— А вот это, капитан, — убирая нож, бросил он азартный взгляд на бухту, — уже точно не к шуткам. Пойду готовиться дать кому-нибудь в зубы… — и хищно добавил, — якорь им по самые яйца.

Сигнал повторился короче, требовательнее. В таком звуке на уже открытой нами земле не было никакой морской вежливости, а только уверенность, что его обязаны слышать. Причем, настойчиво. Я поднял зрительную трубу. На внешнем рейде, там, где вода уходила в темную глубину, проступал силуэт. Не спешил, не скрывался, шел под малым парусом, как будто никуда не торопился и никого не боялся.

— Флагов не вижу, — стал всматриваться Нарышкин.

— Потому что этот чёрт пришёл не под флагом, — ответил Стеллер, пряча гербарий в походную сумку. — Этот пришёл, очевидно, с намерением убрать нас с нашего берега.

С кормы «Надежды» вспыхнул фонарь — это Шумахер давал знак, что сигнал принят. По берегу задвигались тени, без крика, лишь кого-то ругая под руку. Через четверть часа мы уже знали, что корабль не числился ни в одном из списков, которые Мендоса привез с бумагами. Не американец, не испанец, не купец. Слишком аккуратен для пирата и слишком молчалив для разведчика.

— Ерунда какая-то. Есть, конечно, такие суда, — сказал Мендоса, вставая рядом. — Но их строят не для войны и не для торговли. Их строят для присутствия, чтобы вроде бы как показать свои намерения в этих водах.

— Чьего присутствия? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Того, кто ещё не решил, с кем быть заодно. Сегодня он с тобой, завтра с кем-то из противников. Неважно, испанцы или англичане — главное, кто будет сильнее. Приспособленцы, одним словом.

— Хм… Что-то мне это напоминает Дюваля. Помнишь того авантюрного француза?

— Как же не помнить. Топил его два раза, — скривился в улыбке Мендоса. — И оба раза тот чертяка от меня уходил, зализывая раны. Но это не он, по оснастке вижу. Не французский тип фрегата.

Корабль лег в дрейф, будто давая нам время подумать. Потом спустили шлюпку, в которой виднелись три силуэта, без оружия напоказ. Когда те ступили на берег, я понял, почему их сигнал был таким чужим. Он был не морским. Он был сухопутным. Так сигналят тем, кто привык считать расстояния не милями, а часами походного марша.

Старший вежливо поклонился, почти учтиво.

— Господин Чириков, — произнес он по-русски с едва заметным акцентом, что меня немало удивило. — Мы не представляем ни одно правительство, зато знаем вас. Мы представляем интерес одной коалиции, пока неизвестной вам.

— Интересы обычно не ходят без флага, — ответил я. — Они предпочитают прятаться за ним.

Он улыбнулся. Улыбка была честная. Опасная.

— Флаги обязывают. А мы пока смотрим.

— На что?

— На то, как вы собираетесь удерживать порядок, который только что объявили по всем этим землям, — обвел он рукой берег.

— Вы пришли не вовремя, мы как раз начали. И, кстати, назовитесь пожалуйста. Вы нас всех весьма обяжете, если скажете, с кем имеем честь говорить.

— Главный попечитель одной из контор Южных штатов. Называйте меня Коллинзом.

— Даже так? — поднял брови Нарышкин. — Хм… Северные штаты у нас уже были, причём — трижды, насколько я помню. А вот от Южных штатов мы кого-то видим впервые.

— Между нашими политическими партиями зияет пропасть величиной с аризонский каньон, — поклонился тот в ответ.

— Откуда такой превосходный русский язык, господин Коллинз?

— Имел честь учиться в молодости в вашем Петербурге, в кадетской академии.

— Ясно. Так вы заодно с господином Миллером? Тот тоже уверял меня, что расположен к России с дружескими намерениями.

— Слышал о Миллере, но не имел чести знать лично.

— Тогда какие могут быть у вашей конторы интересы к этим землям?

Он посмотрел на костры, на людей Мендосы, на индейских старейшин, сидевших рядом с матросами, которые не ушли, хотя и могли бы.

— Да, — сказал он после паузы. — Именно это и интересно.

— Передайте своим, — продолжил я, — что этот берег больше не место для других экспедиций. Здесь либо договариваются, либо уходят.

— А если кто-то решит проверить вашу силу?

Я улыбнулся второй раз за вечер.

— Тогда пусть этот кто-то узнает, что процесс уже запущен, и остановить его будет дороже, чем выйти вовремя из игры. Вы меня понимаете?

Он снова поклонился. Глубже, чем прежде.

— Я передам своему кабинету. Вы умеете говорить так, что вас приходится слушать. Однако, — он обвел рукой берег с выстроенным причалом, хижинами, складами, бараками для матросов, — все это в высшей степени заманчиво для наших Южных штатов.

— Такие же слова мне говорили и ваши конкуренты. Они же конкуренты, как я понимаю?

— Если вы говорите о представителях Северных штатов — то да. Не только конкуренты, а еще в некотором смысле и враги.

Отвечать мне необходимости не было: из своей истории я ведь знал, что очень скоро (по меркам этого альтернативного витка эволюции), уже через сто лет между Севером и Югом разразится гражданская война 1861 - 1865 годов. Поэтом только поклонился в ответ, не выказывая своих знаний будущего, что могло спровоцировать нежелательные подозрения.

Когда шлюпка отошла, Мендоса тихо выдохнул:

— Клянусь распятием, Алексей, это было что-то новое.

— Согласен, — тоскливо посмотрел я на горизонт, где маячили еще две точки. — И это только начало.

Ночь сомкнулась вокруг бухты, но теперь она была другой. Наполненной. Берег больше не ждал, он работал, стучал топорами, скрипел канатами — все готовились к новым встречам. Я вернулся к воде, посмотрел на отражения огней. Дальше становилось все яснее, что назревают какие-то события. Туман висел низко, вода была гладкой, будто ночью её кто-то пригладил ладонью. Утром корабль без флага всё еще стоял на внешнем рейде. Не приблизился, не ушёл, просто находился в поле видимости.

— Они так и будут маячить перед глазами? — спросил Стеллер, подходя ко мне с кружкой горячего отвара.

— Наверное, пока не поймут, что именно мы считаем себя хозяевами этих земель. А ты чего такой хмурый? Не выспался?

— Да вот… — раскрыл немец походный альбом. — Никак не могу классифицировать эти растения, что собрал в скалах. На наш европейский эдельвейс не похож, а к какому виду относятся, ей богу, не знаю.

Я глянул на высохшие стручки каких-то чахлых кустарников. Сразу вспомнилось из своего времени, что эдельвейс был любимым цветком Гитлера. Проводя уроки истории в своем классе, я даже как-то говорил ученикам, что фюрер именовал эдельвейсом своих любимых егерей. Но чтобы этот цветок рос в данных широтах… хм. Впрочем, на то он и Стеллер, чтобы в этом разбираться.

— Ты бы лучше в одиночку не ходил по скалам, Георг, — показал я рукой на мачты. — Сам видишь, что нас не оставляют в покое. То британцы пожалуют, то американцы… Грядет день, когда возникнут французы. А там и до испанцев недалеко.

— С нами Мендоса! — парировал немец. — А с ним и спокойнее. К тому же у тебя уже четыре парохода на колёсах. У этого Коллинза таких нет. Видел, как он стрелял глазами на дымящиеся трубы наших колёсников? Такой технологии у них еще нет.

— Кто знает, Георг… кто знает.

К полудню стало ясно, что визит Коллинза был не одиночной выходкой. По цепи пошли странные донесения. Не тревожные, но настораживающие. На южной тропе индейцы обнаружили людей, которые никуда вроде бы и не шли, а просто сидели у костра и записывали что-то в свои походные блокноты. На восточном перевале заметили следы аккуратно замаскированных стоянок: ни мусора, ни кострищ, ни обломков. Работали профессионально. Не как военные и не как торговцы.

— Опять эти «счётчики», как их называл Миллер, — заявил Нарышкин, выслушав доклад. — Помните, как он рассказывал, что такие раньше ходили за пушными караванами. Считали, сколько можно выжать из новых факторий.

— Теперь считают нас, — кивнул я. — И землю вместе с нами.

Мендоса слушал молча, опершись на стол с картами, потом медленно провел пальцем вдоль берега.

— Это уже не американцы, — сказал он. — И не британцы напрямую. Это люди денег, Алексей. Те, кому всё равно, чей флаг будет висеть потом, если сейчас можно вложиться удачно.

— Вложиться во что?

— В хаос, — пожал он плечами. — Или в свой, наведенный потом ими порядок. Они ещё выбирают, ведь им главное золото. И поскольку его тут меньше, чем в Калифорнии или Флориде, то суют нос везде, где видят новых чужих. А ты для них как раз и есть тот самый чужой.

Глава 21

К вечеру корабль без флага подал сигнал, уже другой, короткий, нейтральный. Теперь это выглядело как просьбой, а не требованием.

— Хотят снова говорить, — заметил Савелий. — Неужто понравилось, как мы жарим картошку, якорь им в ненасытное брюхо?

— Понравилось, что мы не стреляем первыми, — хмыкнул Караваев. — Это всегда обнадеживает тех, кто привык стрелять чужими руками. Судя по тому, как этот Коллинз говорил с нашим капитаном, ставлю пари, что будет просить.

— Чего?

— А кто его знает. Пароходы-то он приметил, чертяка.

— Что ставишь? — загорелся азартом боцман.

— Свою подзорную трубу против твоего свистка, — рассмеялся новый капитан парохода. — Бьемся об заклад?

— Мой свисток свистел ещё при Беринге, упокой его светлую душу, — обиделся боцман. — А твоя труба глядит не дальше вон той вороны на дереве.

— Здесь не обитают вороны, — серьезно поправил его Стеллер, не поняв очевидной глупости боцмана. Ну, как можно такого не знать, что вороны есть обитатели только северных и умеренных климатов регионов планеты, а не здесь в тропиках…

— Да мне всё равно, ворона, али петух, — отпарировал боцман. — Что один, что другой — те же яйца, вид сбоку. Не хватало ещё, чтобы я свой свисток на какую-то подзорную хрень менял. — И Караваеву: — Кстати, а сколько стоит твоя труба? Дай посмотреть…

Делегацию принимали второй раз, уже не на берегу, а в домике над бухтой, стены которого были собраны из толстого бруса, а окна выходили на воду. Старший пришел один, без охраны, оставив в шлюпке только троих гребцов. Это был снова какой-то тонкий расчёт.

— Вы быстро учитесь, — сказал он, оглядываясь. — За такой короткий срок создать целую систему сигналов, колёсные суда, верфь, амбары, мельницы… впечатляет.

— Система создаётся долго, — ответил я как всегда туманно, вводя того в заблуждение. — Быстро она только проявляется.

— Именно. И мы хотели бы понять её границы, — не понял он ни одной моей фразы.

— Границы всегда там, где кончается уважение, — продолжил я издеваться над его мыслительным процессом (уж этому-то я научился в своей педагогической практике). — А у вас, я смотрю, с этим пока не слишком аккуратно. Давайте без философии, сразу к делу. Чего вы хотите?

Он усмехнулся.

— Мы не хотим мешать. Мы хотим участвовать.

— Участие бывает разным.

— Мы понимаем. Поэтому начнём с малого. Обмена сведениями. Вы ведь знаете, что на востоке готовят новый договор?

— Догадываюсь.

— Он не про вас, но вас там уже учитывают. Это редкость, когда учитывают новые земли, да ещё какого-то русского Чирикова.

— Обычно начинают учитывать после войны.

— Или перед ней, — спокойно возразил тот.

Я посмотрел ему в глаза и вдруг понял, этот человек не врет, не пугает. Он просто фиксирует факт.

— Передайте своим, — сказал я, — что мы не против разговоров. Но разговаривать будем здесь, и на наших условиях.

— Я передам, — кивнул он. — Думаю, это услышат.

— У вас всё?

— М-мм… Вон те колёсные корпуса с трубами? Они вашей конструкции?

— Моей.

— Каков ход? Сопротивляемость? Оснастка? Экипаж?

— Ну-у, мой милый Коллинз… — протянул я с усмешкой. — Вот когда составим соответствующий договор, опирающийся исключительно на взаимопомощи, тогда и поделимся с вами.

— Справедливо, — поклонился хитрый деляга, продолжая стрелять глазами по нашим четырем пароходам.

Когда он ушел, Мендоса долго молчал, глядя в окно.

— Ты втягиваешь их в игру, где у тебя не совсем сильное поле, — сказал он наконец. — Это опасно. Любишь шахматные партии, где королю всегда необходима защита, как самой слабой фигуре?

— Люблю.

— Но ведь, защищая шахматного короля, ты тем самым подвергаешь опасности другие фигуры. Метафора, знаю, но иного не приходит на ум. Если переложить эту древнюю игру на наше поле, то опасности подвергаются все твои колонии. А я не всегда буду рядом. Сам понимаешь.

— Любая альтернатива опаснее, — ответил я в тон его философии. — Если поле не наше, на нём играют против нас.

— Как у тебя всегда получается, поставить собеседника в тупик — диву даюсь, — с завистью пожал он мне руку, в то время как Савелий, вылезший из угла, буркнул недовольно Мендосе:

— Ага. Попробовал бы ты, сеньор, разбудить его ночью, так он бы тебя всякими матема… тьфу ты… мате-матичес-кими формулами закидал. Я вот о таком Архимеде давеча слыхал, философ, значит-ца тоже был какой-то там в древности. Так вот наш Лексеич помудрее того в юбке будет.

— Греки не носили юбок, — расхохотались мы с португальцем.

— Да? А чего ж тогда у них взаместо штанов было?

— Туники.

— Туни… фу, прости господи, а это ш-што еще за хрень поднебесная?

Теперь уже смеялись все присутствующие, включая старших мичманов. Что ни говори, а недалекий в планах истории боцман мог поднять настроение.

Между тем ночью пришло еще одно донесение. Американцы задержали наш торговый караван южнее, за мысом, соединяющим материк с этим архипелагом, под предлогом «проверки документов». Людей не тронули, товар не конфисковали, однако продержали довольно долго.

— Нервы проверяют, — предположил Нарышкин.

— И время, — добавил я. — Ответим утром.

Ответ был простым: в обмен на их «любезность» мы задержали их караван на северной реке, откуда открывались торговые пути сразу в трех направлениях. С теми же формулировками, вежливо, долго, без грубости. Через три дня оба каравана пошли дальше. Без извинений, зато с пониманием, что «мы тоже не лыком шиты, якорь им по самые гланды», — как выразился боцман.

Я сидел над картой и впервые за долгое время почувствовал не какое-то напряжение, сквозящее обычно перед решающими схватками, а усталую уверенность, что всё шло именно так, как должно было идти в альтернативном витке эволюции: медленно, необратимо, меняя постепенно ход всей истории.

Вечером за спиной возник Стеллер, подойдя, как всегда, тихо, чтобы не мешать.

— Ты понимаешь, что тебя уже не воспринимают как человека, Алексей?

— Не понял? — поднял я брови, поразившись его столь туманным умозаключениям. — А как что, позволь узнать?

— Как условие, — ответил он, с недавних пор переняв мою манеру философствовать. — Как вот этот климат, что вокруг нас. С тобой не спорят, а тебя, братец, хм-м… учитывают. Знаешь, как это бывает, когда выходишь куда-нибудь из дому в башмаках вместо сапог, а на тебя обрушивается ливень, и ты думаешь с руганью: «чёрт, а сапоги-то я не надел…». Вот так и с тобой. Ты теперь — наш климат.

— Ах, вот ты о чём, — рассмеялся я. — Как и меня на философию потянуло? Стареешь, брат, стареешь. Как сказал бы Савелий — ещё один Архимед выискался. А климат, скажу я тебе, тоже когда-нибудь меняется.

— Да, — согласился он. — Но сначала он меняет всех остальных. Глянь, как изменились наши матросы. Стали более мягкими, редко услышать теперь какую-нибудь ругань. А ведь они не были дома уже несколько лет. Как и мы с тобой. Как и Шумахер с Нарышкиным, как Караваев, Зубарев, Дубровин, даже наш боцман.

— Ну, и к чему ты это клонишь, Георг?

— К тому, что ты прав, оба мы постарели с тобой. Твой героический облик смягчает повадки матросов, и он ещё будет прописан в истории, как самый гуманный из всех первооткрывателей. Помяни моё слово.

— Вот это я и хотел услышать. Спасибо, Георг. Выходит, не напрасно мы здесь вдалеке от Петербурга. Те бы спускали сверху всякие декларации, бумаги, канцелярию, а мы уж своими руками как-нибудь перебьемся. К тому же с нами Мендоса в лице португальцев. А это надёжный союз.

В это время нас отвлекли. С рейда донесся скрип: корабль без флага, не спеша, стал выбирать якорь, очевидно, собрав наконец нужную ему информацию. Я смотрел, как он уходит, и думал о том, что самый опасный момент в любой войне, это когда противник начинает понимать, что ты в этих землях не временный. И где-то на самом краю сознания мелькнула мысль: если они все это считают и взвешивают, значит, следующий ход будет сделан не здесь, а там, где нас пока нет.

Так, собственно, и вышло…

Сообщение пришло уже под вечер, когда солнце только-только легло на воду плоской медной полоской. Появившийся из леса гонец передал скрученный индейский шнурок.

— Восточная тропа, — сказал Нарышкин, прочитав узелки. — Там, где мы никого не ждали.

— Значит-ца, правильно не ждали, прости господи, — загорелся азартом Савелий. — Пойдем сами.

Вышли вчетвером: я, Нарышкин, боцман и Стеллер. Без охраны напоказ, но с тем самым ощущением за спиной, когда знаешь, что ты не один, даже если вокруг тебя неприветливый лес. Мендоса с Шумахером и другими капитанами остались в бухте. Португалец умел чувствовать момент, когда присутствие превращается в давление, и нужно вовремя исчезнуть.

Тропа вывела нас к небольшой поляне, на которой ничего вроде бы особенного не было: старый пень, камни, ручей, уходящий в сторону. Но воздух был другой, будто бы настороженный, как перед разговором, который давно назревал между двумя собеседниками.

— Здесь кто-то был, — тихо сказал Стеллер. — И не один.

— И не уходил в спешке, — добавил Нарышкин. — Хотел, чтобы мы пришли. Ловушка?

Я шагнул вперед и увидел его, того самого «счётчика», как называл их Мендоса. Теперь он был без записной книжки, без попытки слиться с местностью, а наоборот, стоял открыто, опираясь на трость, словно мы встретились не в глухом лесу, а в зале для переговоров.

— Капитан Чириков, — произнес он как-то настороженно. — Благодарю, что пришли лично. Это знак уважения.

— Я всегда прихожу туда, где меня уже посчитали, — ответил я. — Чтобы проверить арифметику. Это ведь таких как вы называют «счётчиками»? Я правильно слышал столь непонятную формулировку?

Он усмехнулся.

— Именно так. Мы не обижаемся. Ярлык приклеили ещё со времён первых открытых земель, вот с тех пор и повелось называть нас таким термином. Сначала идут первооткрыватели, потом гарнизоны, а уже потом только мы.

— В качестве бухгалтерии, что ли? — намеренно съязвил Стеллер. — Вы как те мотыльки на горящий огонь: стоит только нам открыть какие-нибудь новые земли, как вы тут как тут.

Вот боцман наш думает, что вы как мухи на падаль. Правда, Савелий?

— Истинно, ваше сиятельство, — поддержал тонкую игру боцман.

— Тогда начнём с главного, — не уловил сарказма переговорщик. — Вы строите какие-то непонятные суда с колёсами, которые слишком многим мешают.

— Значит, они на своём месте.

— Возможно. Но такие конструкции либо признают, либо ломают.

— Вы угрожаете?

— Отнюдь нет.

— Тогда от чьего имени вы заявляете столь прозрачные намёки? Господин Коллинз знает о вашем визите сюда?

Он внимательно посмотрел на меня, отвечая вопросом на вопрос:

— А вы понимаете, что рано или поздно вам предложат выбор?

— Мне уже не раз предлагали, и смею уверять, что вы не последний. Просто под разными предлогами. Начиная с прошлого года вы уже пятый у нас. И признаться честно, вы нам порядком уже надоели. То Южные штаты посылают своих гонцов, то Северные, то вот вы в качестве каких-то непонятных мне «счётчиков». Более глупого термина я не слыхал в своей жизни, а поверьте, повидал я многого. Кстати, а почему поменялся порядок визитов? Вы упомянули, что сначала идут первооткрыватели, за ними войска гарнизонов, а потом только вы, как те самые пресловутые «счётчики». Но что-то первооткрывателей я тут не видел. Гарнизонов тоже. Или ваши корабли можно считать за присутствие государственных войск? Официально?

— Да. Следующий визит будет официальным, с бумагами, с печатями, с очень вежливыми условиями.

— И с чем-то, что нельзя будет принять?

— Или нельзя будет отклонить, — поправил он.

Мы замолчали. Вода в ручье журчала ровно, равнодушно, как когда-то в моем детстве, где я мальчишкой пускал кораблики.

— А вы, — спросил я, — в этой истории кто? Точнее, не вы именно, а ваша партия, союз, или кто там стоит за вашей спиной.

Он задумался.

— Мы те, кто должны понять, можно ли с вами иметь дело всерьёз, — сказал он наконец. — Или вас придётся убрать из уравнения, вычеркнув оттуда вместе с Коллинзом.

— И чем это, интересно, вам Коллинз не угодил? — поддержал вопросы Стеллер. — Он ведь вашего разлива ягода.

Тот предпочел промолчать, слегка поклонившись немцу.

— И каков ваш предварительный вывод? — я понял, что он не ответит.

— Вы слишком спокойно стоите там, где другие давно бы стреляли. Это… — он прищелкнул пальцами, подбирая подходящий ответ, — либо настораживает, либо вызывает уважение. Потому наши люди и хотят разобраться, иметь дело с вами, русскими, или смотреть в сторону испанской короны.

Я кивнул, пряча пистолет за спину.

— Хорошо. Будем считать на первых порах, что вы меня убедили. Тогда передайте тем, кто вас послал, что следующий разговор будет не в лесу и не между деревьев, а то это навевает какой-то иронией, право слово.

— А где?

— Там, где ваши хозяева привыкли решать судьбы земель — иначе говоря, за столом. С картами, с пониманием, что этот берег уже не пустое место, а занят Российской империей, с хорошим дружеским ужином при свечах, без пушек и ружей.

Он посмотрел мне в глаза и вдруг улыбнулся, почти с облегчением.

— Тогда у меня к вам последний вопрос, капитан, — сказал он. — Когда вам предложат этот выбор… вы уже знаете, каким будет ваш ответ?

Я сделал шаг ближе.

— Мы с нашими офицерами знаем только одно, мистер. Если все условия, выдвинутые нами, будут соблюдены, то наш ответ… — я намеренно выдержал паузу, наблюдая за его реакцией, — ну, скажем так, вашим господам из начальства понравится.

Боцман незаметно толкнул меня в бок. Нарышкин уже давно тайком поглядывал в сторону деревьев. На миг мне показалось, что там, среди кустов, где когда-то искал соцветия Стеллер, мелькнул знакомый силуэт того самого Коллинза. А кто иначе еще мог быть? Даже как-то смешно становилось. Не напрямую ведут переговоры, а по-ребячески наивно. У самого Коллинза не вышло найти общий язык при первом общении, не дал я ему ответ и при втором визите, так вот теперь он посылал своего заместителя «счётчика», якобы выставляя его в свете предательства. Ну, ей богу, как-то по-детски. Если такие парламентеры буду и дальше приходить, то придется переговоры отдать в руки Савелия. Тот отрежет сразу, как на духу: «А в зубы, господа, не хотите? Якорь вам в полные дерьма ваши штаны, а не наши пароходы с нашими землями вы получите!»

Так бы, собственно, мог ответить и я, но…

Но пока подожду. Альтернативный виток истории еще не все раскрыл свои карты.

Когда переговорщик удалился, отвесив на прощанье вежливый поклон, мы проводили его взглядом, и точно — спустя минуту в зарослях деревьев к нему примкнул силуэт, до боли похожий на того самого Коллинза. Таким образом, догадка моя обретала реальные факты. Но, черт возьми, как же они надоели с этими своими визитами, когда посылают то одних, то других, перекрывают маршруты караванов, стреляют из-за деревьев предупредительными выстрелами, похищают гонцов, доставляющих почту, маячат своими кораблями где-то вдалеке, не решаясь подплывать ближе к берегу — и идут, идут, идут. Тут у каждого смертного лопнет терпение, а не только у Чирикова, в теле которого я нахожусь.

— Ну, право слово, как дети… — поддержал мои мысли Нарышкин, когда мы уже подходили к стенам форта. Часовой взял «на караул», увидев нашу процессию, возвращающуюся из леса, пока Стеллер задержался у какого-то куста, склонившись над ним в каком-то диком восторге.

— Ты о чём, Александр Петрович? — переспросил я Нарышкина.

— Он о том, — вставил за него Савелий, — что эти черти нихрена не смыслят в политике. Думают, что мы не заметили ихнего Коллинза. Наивное ребячество, не к ночи будь сказано. Дать бы им в хар-ррю, ажо кулаки чешутся. Пойду, что ль, водки пару кружек в брюхо залью.

И пошел мимо караула, горланя вовсю какую-то песню:

— Ты казачка, ой душа, ой ду-дым ду-дым ду-дым. Как же грудь тва хороша, ой ду-дым, ду-дым, ду-дым…

Нам оставалось только рассмеяться.

Глава 22

А в заливе утро началось так, будто здесь никогда не стреляли и не собирались стрелять. Низко, почти ровно, как простыня на аккуратно застеленной постели, в низинах лежал туман. Вода была спокойна, ласкова, и только редкие всплески у берега напоминали, что залив живет своей жизнью, не спрашивая разрешения. Я стоял на юте и смотрел, как солнце медленно прожигает белую пелену. В такие минуты особенно ясно чувствуется коварство места: здесь легко поверить, что все можно решить словами, а еще здесь слишком красиво для войны.

— Эти уж точно войдут с почестями, — усмехнулся Мендоса, становясь рядом с чашкой кофе. — С флагами, с музыкой, если бы могли.

— Наверное, считают этот залив своим, — пожал плечами Нарышкин. — А мы дадим им знать, что не всё так просто.

К полудню туман начал расходиться, и вместе с ним проявились силуэты. Сначала один, затем второй, третий. Потом линия сложилась в некий порядок, прописанный морскими уставами, который невозможно было спутать ни с чем другим. Американская эскадра шла уверенно, выстроенная, как параграф в учебнике. Никакой спешки, никакого сомнения в своей очевидной силе — шли как на праздничную церемонию.

— Ух, и красиво же идут, собаки! — пыхнул трубкой боцман. — Как на параде, якорь им в печёнку. Моя змея подколодная всегда так на ярмарку собиралась. Сарафан праздничный, бусы, колечки…

— Флагман впереди, — доложили с марса. — Два фрегата, корвет и вспомогательное судно. Идут к центру залива.

Я навел трубу. Центр залива они уже мысленно отметили, как точку отсчета, от которой будет удобно отмерять свои новые границы — если мы, разумеется, позволим им это. А мы не позволим.

— Передайте на берег, — велел я сигнальщикам. — Пусть старейшины видят и запоминают, чтобы потом знать, с кем им предстоит иметь дело, если мы отсюда уйдём.

Наши корабли стояли иначе, в отличие от их парадного строя. «Надежда» с «Николаем» прикрывали входы, один пароход оставался в тени, ближе к северо-восточной части залива, у воды, которую мы уже называли Русской Гаванью. Название еще не вошло в карты Европы, но здесь оно уже работало. Мендоса поспешил на свой галеон. Зубарев с Дубровиным на двух колёсниках готовы были выйти на рейд при первой моей команде. Четвертый мы оставили под командованием Караваева у скалы восточного склона.

Американцы дали вежливый, почти дружелюбный сигнал, означавший просьбу обозначить статус стоянки.

— Хитрые, черти, начинают с показного смирения, — заметил Стеллер. — Это хороший признак.

— Э-эх, Георг… — вздохнул я. — Хотелось бы, чтобы это был не последний вежливый шаг перед тем, как начать диктовать свои условия.

Шумахер на «Надежде» коротко ответил сигналами с указанием координат широты, долготы, промера глубин, даты открытия — все то, что превращает берег в факторию. Шлюпка с парламентером отошла от флагмана и направилась к берегу. Молодой офицер, аккуратный, почти с детским лицом, отсалютовал по морскому обычаю.

— Господин Чириков, — начал он, ступая на влажный песок бухты, — Соединённые Штаты приветствуют вас и уведомляют, что данная акватория рассматривается как зона их интересов. Ваше присутствие…

— Хватит! — перебил я его. — Слышите? Хватит, повторяю! Наше присутствие зафиксировано. Вот уже несколько лет с координатами и названиями. Вы опоздали не на день, а на целую эпоху. И ещё, чтобы сразу пресечь ваши дальнейшие выпады. Слушайте. За последние несколько месяцев мы только и встречаемся с вашими парламентерами. Курьерами, «счётчиками», гонцами, представителями какого-то там Конгресса, которого мы и в глаза-то не видели. С разных концов к нам просачиваются ваши лазутчики, похищают наших почтовых, сеют разброд среди местным племен, подрывают дружбу со старейшинами родов, распространяют лживые слухи, везде подсматривают, подслушивают… — я говорил быстро, жестко, отрывисто, стараясь подавить в нем желание возражать. — Сначала какие-то мнимые миссионеры, потом вместе с исходом целых поселений сюда хлынули всевозможные авантюристы, лазутчики, переодетые под торговцев шпионы, а в довершение всего нам стали навязывать каких-то ваших сомнительных Дугласов, Миллеров и прочих скользких субъектов — и повторюсь — всё это в течение каких-то двух месяцев. Теперь пожаловали вы со своей внушительной эскадрой, будто бы пугая нас силой. Что нового, скажите, вы нам можете предложить кроме пушек? Мира? Не верю. Стабильности? Смех. Разумного соседства? Вот это я, пожалуй, смогу рассмотреть, но только в том случае, если вы не будете посягать на уже открытые нами земли. В остальном все вопросы исчерпаны. И если честно… — я намеренно сделал паузу, показывая вздохом. Насколько мы устали от их настойчивых бесконечных визитов, — если быть откровенным… вы нам надоели.

Последнее слово я выделил ударением. Боцман сзади удовлетворительно крякнул в кулак.

Делегат замялся. Не ожидал.

— Мы полагаем, что вопрос может быть решен без… осложнений.

— Мы тоже. Но только если вы развернулись прямо сейчас. Не надо нас пугать своей эскадрой. Иначе…

— Что иначе?

— В противном случае я вынужден буду навязать вам бой.

Савелий подался вперед, выпятив грудь, готовый вот-вот броситься на молокососа с кортиком у пояса. В его глазах этот новоиспеченный американский офицеришка был юнцом.

Уходя, тот стрельнул глазами по двум колёсникам, стоящим под парами. Ушел без угроз, без обещаний, а это было хуже всего. Когда поднялся на свой флагман, американская линия начала перестраиваться. Медленно, уверенно, как на учениях. Я повернулся к боцману.

— Вот так-то, братец. Нравится?

— Ещё бы! Глянь, как у их капитана от страха бородища аж досюдова свисла, — с хохотом показал рукой боцман на свои колени. — Пойду сапоги чистить, а то спать охота.

Но помчался тут же к кубрику, подзадоривая матросов перед боем:

— А ну, чертяки, все по местам. Дадим в зубы нехристям. Ефимыч, тащи свою будку к пушкам, пусть расчехляют. Ща как врежем им по самые яйца…

Я навел трубу.

— Ждут, что мы выстрелим первыми, — голос Нарышкина дрожал от гнева.

И ошибся…

Первый выстрел прогремел со стороны американского корвета. Ядро ушло слишком высоко, слишком далеко, и это стало их ошибкой, которую потом назовут навигационной. Я посмотрел на залив, на воду, на ветер, сверился с фарватером. Дал команду на берег, держать под прицелами пушек всю гавань.

— Передайте на пароход Караваева, — велел Нарышкин сигнальщикам, — начинать движение. Против ветра.

Офицер по связи замер.

— Против ветра, Александр Петрович?

— Именно. Наши игрушки с котлами, так что им любой бриз нипочём.

Американцы еще не поняли, что происходит. Они видели нашу “Надежду” с «Николаем», видели пушки, паруса, всё знакомое, всё понятное. Но не видели главного. Я опустил трубу и добавил, уже громче:

— А теперь давайте покажем им, как умеют воевать только русские!

Ответа не потребовалось. Корабли начали движение. Первый пароход Зубарева вышел из тени нарочито медленно, почти лениво, будто сомневался, стоит ли вообще вмешиваться в разговор больших кораблей. Черный корпус, низкая осадка, труба без флага — он выглядел не как участник боя, а как ошибка в рабочих чертежах. Такая себе «развалюха пузатая», как охарактеризовал бы Савелий. Американцы не сразу заметили это чудо-юдо инженерной техники. Сначала приняли за вспомогательное судно, потом за береговую шаланду, и лишь когда он пошел прямо против ветра, не теряя хода, на флагмане началось движение.

— Сигналы, — доложили мне. — Они спрашивают друг у друга… что это.

— Пусть смотрят, — рассмеялся Нарышкин. — Это лучше любого ответа.

Фрегаты тем временем начали расходиться в охват. Мы оставляли американцам пространство, но только то, которое уже простреливалось с обеих сторон мыса. Залив Сан-Франциско хорош тем, что кажется широким лишь на карте, а на воде он быстро превращается в гиблую для новичков воронку.

Первый настоящий залп неприятель дал через несколько минут. Над водой прошел гул, ядра коротко легли по фарватеру, подняв фонтаны одни за другими — ба-ам, ба-ам, ба-ам! — стреляли аккуратно, по-учебному, экономя порох.

— Берегут корабли, черти, — с восторгом поделился Стеллер. — Думают, что мы отойдем. А вот хрен вам немецкий!

Впервые мне пришлось видеть постаревшего друга-врача в таком диком азарте. Откинув за спину сумку с гербарием, тот алчно впивался в горизонт своим близоруким зрением. Даже в молодости он выглядел флегматично, а тут махал рукой направо-налево:

— Ракеты! По парусам. Не по корпусам, братцы! Вот так, ай молодцы!

— Канонирам в левый борт флагмана! — вторил ему в азарте Нарышкин.

— У-у-у, нехристи! — скрежетал зубами Савелий, весь почерневший от пороха. — А в моррр-рду вам как? Узнали наших железных чудовищ, такелаж вам всем в жопу? Получайте, соб-баки!

Корабли сразу же разошлись, как расходится вода вокруг камня. Фрегаты дали ход в стороны, оставляя своему флагману узкий неудобный, но единственный коридор, в который он пошел, как, собственно, я и рассчитывал.

И тогда заработал берег. Из-за скал хлынули двумя шеренгами лодки с туземными воинами, защищавшими свои берега не хуже нас самих, словно их и не было минуту назад. Канаты, якоря, крючья. Американец попытался отвернуть, но течение уже взяло своё.

Второй залп он дал в спешке. Мимо. Третий — по лодкам. Попал в воду между ними, обдав людей соленой пылью. Никто не отступил.

— Теперь, — сказал я спокойно. — Можно и громко.

Сразу всем разом по рулю и рангоуту ударили пушки. Корабль дернулся, потерял ход и встал поперек ветра, как пойманная рыба.

— Он сдаётся? — спросил кто-то.

С берега донесся новый сигнал — уже наш, короткий, четкий.

— Капитан, — окликнули меня. — С севера движение. Не одиночное.

Я поднял трубу и увидел еще несколько точек на линии горизонта, которые медленно и неуклонно росли на глазах. Уже можно было различить очертания: два фрегата, идущих на помощь, и что-то третье, низкое, приземистое, идущее не по воле ветра. Пароход.

— Чё-ёёрт! — протянул старший мичман, стоявший у колеса штурвала. — Американцы всё-таки решились показать, что умеют учиться!

Вот те раз, подумал я. Не прошло и полгода, как они обзавелись собственным пароходом. Выходит, не напрасно посылали сюда своих парламентеров. Под видом бесчисленных переговоров, те тайком выведывали наши секреты, оглядывали цепкими взглядами конструкции, занося потом в свои чертежи. Так вот значит, для чего им понадобилось посылать столько своих гонцов-лазутчиков: то Миллера, то Дугласа, а потом даже Коллинза, якобы присланного из Конгресса. Пока мы встречались с одними, наши пароходы срисовывали третьи, а когда мы встречались с третьими, там, у них на верфях уже собирались первые прототипы, один из которых шел сейчас прямо к нам в бухту. Главное для них были сами очертания корпуса, а уж паровую машину и материал на постройку они придумали сами. Так или иначе результат был налицо. Опережая реальный ход хронологии, молодая и наглая американская нация уже обзавелась своим собственным паровым колёсником, которого в реальной истории пришлось бы ждать еще больше века. И все это благодаря тому, что некий учитель из будущего каким-то нахальным образом оказался в теле русского мореплавателя. Короче, сплошной парадокс.

— Причаливать к берегу, — велел я кормовому.

Я спустился к батареям. Люди были спокойны, не радостны, не напряжены — просто собраны, а это было лучшее состояние для боя. Пушки стояли уже не так, как их учили в Европе, а так, как требовал этот залив: ниже, злее, с расчетом не на дальность, а на результат.

— Дистанцию не сокращать, — повторил я. — Пусть тратят ход. Ветер у них союзник, а союзники сегодня ненадежны.

Подоспевшие на помощь американцы шли строем, аккуратно, словно на парад - -совсем как те, что шли перед ними. Пароход держался в центре, как сердце ордера, из труб валил чёрный дым — показательно, почти вызывающе.

— Он их страхует, — сказал Нарышкин. — Если что — вытянет.

— Или втянет, — ответил я.

Первый залп дали они, но слишком уж рано из-за расстояния. Ядра легли коротко, взбив воду перед носами наших фрегатов. Второй — точнее. Один из рангоутов дрогнул, но устоял.

— Терпим, — сказал я.

Берег молчал. Это злило сильнее ответного огня. Американцы начали сближаться, надеясь навязать линейный бой, где опыт и численность могли решить весь ход сражения.

— Теперь ракеты!

Они взмыли жесткими плазменными струями, врезались в паруса, в снасти, в саму идею деревянного флота. Загорелось сразу в нескольких местах. Американский пароход попытался выйти вперед, но наш уже разворачивался, сбрасывая брандспакеты в воду, где течение несло их к противнику. Один из фрегатов потерял ход и начал дрейфовать к отмели. Второй дал резкий поворот, пытаясь уйти из сектора, но тут заговорил берег. Коротко. Точно. Камни и ядра нашли друг друга. Американцы начали отступление, выверенное, злобное, забирая поврежденный фрегат на буксир пароходом, спасая, что могли.

— Ещё ракеты!

С берега, из-за складок земли, почти бесшумно взвились вторые огненные линии. Не пушки и не то, к чему привыкли моряки любого неприятельского флота. Это было для них что-то новое, чудовищное, страшнее молний с грозой, страшнее целого артиллерийского полка. Ракеты шли низко, рвали ткань, поджигали снасти, оставляя после себя настоящий хаос из трупов, обломков, бешеных криков. За каждым реактивным снарядом вился дымный хвост, отчего все эти летящие огненные струи были похожи на кометы, наводящие ужас. На американском фрегате заполыхал грот. На втором оборвало стаксель. Строй дрогнул. Ненадолго, но этого было достаточно.

— Теперь брандер! — выкрикнул я.

Пароход Дубровина, до этого шедший в тени скал, резко прибавил ход. Труба выдохнула черный дым, и он пошел прямо в разрыв между судами, туда, где американцы меньше всего ожидали опасности. Те попытались отвернуть, но ветер работал против их парусов, а нашим машинам ветер был не помехой. Когда брандер рванул, звук был глухой, как удар в грудь. Вода вздыбилась, волна пошла к берегу, и на секунду залив потерял привычные очертания. Нас подкинуло на «Николае», упругая волна ударила в борт «Надежды», было видно, как Шумахера качнуло на палубе. Отсалютовав мне, Андрей Карлович рассмеялся, показав большой палец вверх: «Сработало!»

Американцы начали отходить в беспорядочном отступлении, ломая строй. Мендоса на своем галеона бросился догонять запоздавший фрегат неприятеля, который в спешке пытался догнать своих. После часа преследования португалец отогнал того за дальние острова — там и покинул, возвращаясь назад при всех парусах. Приблизившись, отсалютовал флагами. Есть, конечно же, разница в ведениях боя, но она стирается, когда паруса рвутся под шквальным огнем у тебя на глазах, а паровые котлы орудуют в действии.

— Уйдут, собаки! — в азарте от радости кричал Савелий. — Уйдут же, Лексеич, прости господи!

— Пусть уходят. Зато будут помнить, — в такт Шумахеру на «Надежде» смеялся рядом со мной Нарышкин.

К вечеру все было кончено. Мы остались хозяевами залива. Не по праву силы, как сказали бы в Петербурге, а по праву присутствия. Мендоса выслал на шлюпке три бочки рома в качестве поздравления моим морякам, а я приказал внести в журналы координаты сражения: северная широта 37°48′, западная долгота 122°24′. Русская Гавань, она же потом будет именоваться заливом Сан-Франциско. Земли подтверждены. Акватория удержана. Точка. Чириков.

С берега поднялся дым сигнальных костров. Индейцы все видели, одобрили, понимали. Хотя, сказать по чести, для них пароходы Караваева, Дубровина и Зубарева были гораздо большими чудовищами, нежели для американцев. Те хоть как-то принадлежали цивилизации, а старейшины индейских племен, всегда при виде изрыгающих дымных труб с колёсами, впадали в самый настоящий транс. Тут никакая забитая магической травой «трубка мира» тебе не поможет. Факт.

Я стоял у борта, когда подошел Стеллер, весь пропахший дымом.

— Победа, Алексей?

Я посмотрел на воду, где еще расходились круги после боя, бросил взгляд на матросов, убирающих снасти, окинул горизонт, где скрылся побитый неприятель. Вздохнул, обнял немца за плечи.

— Эх, твоими бы словами, Георг. К сожалению, вряд ли победа. Скорее временная передышка. Та самая точка, после которой уже никто не сможет сделать вид, что нас здесь нет.

Глава 23

Американцы отходили под парусами, израненными, закопченными, но еще упрямыми. Это было не поражение в их понимании, а лишь неудачный заход. По всем выходящим отсюда последствиям, они обязательно вернутся. Но уже другими.

— Не гнаться, — приказал я. — Пусть унесут страх домой.

Наш пароход лег в дрейф у входа в залив, дымя ровно, без надрыва, иногда чихая гарью как невинный ребенок. Машина работала как надо, хоть и не эффектно, зато до усердия надежно. Я смотрел на нее и ловил себя на странном чувстве, что когда-то в другом времени это было обыденностью, здесь же — решающим аргументом всей морской битвы.

Берег жил. Батареи приводили в порядок, лодки подтягивали себе крюками поврежденные снасти, сигнальщики уже отправляли отметки по цепи сообщений через стационарные вышки. Залив, который еще утром был просто удобной бухтой, к вечеру теперь стал фактом политики.

— Зафиксируй координаты боя, Андрей Карлович, — попросил я Шумахера, когда тот вернулся с «Надежды». — От мыса до устья. Все, что сегодня удержали, должно быть названо в честь нашей битвы.

Стоящий рядом Нарышкин сразу все понял. Названное — значит признанное. Даже если пока только нами.

— Ты понимаешь, Алексей, — поднялся на палубу Мендоса, оставив шлюпку у борта, — что после этого они придут еще большими силами. Если мы тремя кораблями и двумя мелкими пароходами смогли разогнать их эскадру, то, как бы сюда не прислали половину всего американского флота в количестве двух десятков военных судов? Шутка, конечно, — попытался он растянуться в улыбке, отхлебывая из кружки чай, поданный боцманом, — но шутка реальная. Всё может обернуться именно так.

— Да, — ответил я. — Поэтому мы и не добивали их. Пусть несут новости своему Конгрессу, что «русские здесь не сдаются» (отчего-то я повторил в этом случае легендарную фразу «панфиловцев», оборонявшихся в Великой Отечественной войне — того, уже исчезнувшего для меня, времени).

Мендоса хотел еще что-то добавить, но в этот момент с марса крикнули:

— Капитан! С юга новый силуэт. Один. Идёт быстро.

Я поднял трубу.

— Без флага? — спросил я, уже зная ответ.

— Без, — ответили сверху. — Но слишком уверенно.

— Поднять второй сигнал, — приказал Нарышкин. — Берег, рейд, батареи. Всем.

Залив ответил почти сразу. Костры вспыхнули цепью, как если бы земля сама зажгла глаза. Фрегаты начали перестраиваться, галеон Мендосы встал на внешнем рейде, подальше от точки событий, готовый сразу ворваться в дело. Незнакомец шел под полным парусом. Один. Это было либо безрассудство, либо демонстрация, но и то и другое одинаково непонятное, тем более после только что закончившегося боя.

— Он что, паршивец, не видел огня столкновения? — поднял задымленные брови Савелий, пытаясь разглядеть такелаж. — А как же те черти? Неужто не встретил?

— Они ушли севернее, а этот движется с юга, — опустил трубу Нарышкин. — Потому и не встретились. Видимо, хочет пройти мимо. Не драться, а просто проверить.

— Проверять будем мы, — велел я канонирам. — Держать дистанцию. Пушкам молчать.

Корабль вошел в сектор обстрела, который мы отмечали еще зимой, когда Стеллер ворчал над картами, а я считал глубины с направлением ветра. Здесь течение тянуло к берегу, а от берега поворачивало к камням. Хорошее место для высадки.

Незнакомец дал выстрел первым. Не прицельный, а предупредительный, так как ядро ушло в воду далеко от борта, подняв высокий, красивый столб. Жест был понятен.

— Приглашает, хитрец, — скрыл улыбку Нарышкин.

— Точнее, торопится, — поправил я. — А значит, боится опоздать к ещё неразделённому пирогу.

— Так кто ж он такой, бес ему в душу? — обозлился Савелий. — Ни флагов, ни сигналов, да и оснастка непонятная.

— Наемник, — пожал плечами Стеллер. — такой же американец, как те, кого мы только что выпроводили, но, по всей видимости, с другой конторы. Те были государственным флотом, а этот рыскает одиночкой. Одним словом — пират.

— Да сколько ж их тут, собак недорезанных? — возмутился боцман. — Опять морду бить?

— Ракеты? — спросили с батареи.

— Нет. Манёвр, — отдал я приказ.

С навесных лебедок спустилась шлюпка, в которой восседал молодой, слишком аккуратный для проигравшего офицер. Он поднял руку.

— Мы требуем переговоров! — крикнул он.

— Требуют те, у кого есть выбор, — сказал я. — А у вас сейчас есть только вода за бортом.

Но делать было нечего, пришлось принять по существующим морским законам, так как он считался в числе потерпевших (хотя, сказать по чести, и не принадлежал к ним). Карты, которые он захватил, были свежими, и на них уже стояли названия, которых здесь не было и быть не могло, поскольку эти открытые нами воды еще не были внесены ни в одни международные реестры каких-либо адмиралтейств.

Я положил поверх нашу карту.

— Видите разницу? — спросил я. — Вы рисуете будущее. А мы в нём живём.

Он долго молчал, потом, бросив взгляд на сидевшего в кресле Мендосу, который благоразумно не принимал участия в разговоре, тихо сказал:

— Это ещё не конец.

— Конечно, — кивнул я. — Концы вообще редко видны тем, кто пришёл проверять нас на силу. Можете быть свободны. Я видел, что вы не участвовали в бое. Кстати, а почему не примкнули к своим соотечественникам, не помогли?

Он как-то стушевался, сразу приняв облик виновного на суде.

— Мы с моей командой объявлены вне закона. Потому и не рискнули встревать.

— Ах вон оно что-о… — процедил сквозь зубы Стеллер. — Ну, я же говорил — одно слово, пират!

— Мы не пираты… — попробовал оправдаться тот, но боцман его перебил, грозно выставив бороду:

— Так каким хреном, да простит меня господи, ты тут нам условия свои диктуешь, собака? Сам вне закона, а хочешь претендовать на этот берег? А ну, пшё-ёл отседова, смерд поганый, пока я тебе яйца на морду не натянул!

Тот в смятении попятился, а боцман уже занес было свой могучий кулак, когда я его остановил:

— Стоп, Савелий! Уймись. Нам-то какая разница в этих их неурядицах между собой? Главное, что этот хлыщ в бою не участвовал, а там пусть свои же и вздернут на виселицу.

— И что, просто так вот отпустим? А можно я хотя бы в харю ему врежу… так сказать напоследок?

— Ничего не изменит.

— Ну, это как сказать. Зато у меня совесть будет чиста, не к ночи будь сказано. А то этот нехристь тут зубоскалил уж больно нахально. Оскотинился, сволочь. Надобно-то зубоскальство его и почистить, собаке.

И бросился догонять конвойных, оря во все горло:

— Эй, стоять, нехристи! Этого мне на сковородку оставьте. Вмиг яйца поджарю!

Когда их увели, ко мне подошел Стеллер.

— Ты понимаешь, что после этого сражения будет?

Залив уже утих, дым постепенно рассеивался, вода за бортом снова становилась спокойной.

— Да, — попытался я удержаться в границах здравого смысла. — После этого будет самое интересное, как сказал Мендоса.

Ветер к вечеру снова сменился. Фрегаты встали на якоря, образуя полукольцо. Я поднялся на береговую батарею, где еще пахло гарью от пушечных залпов, заглушая аромат свежеиспеченного хлеба. Оказывается, местные туземки, обученные нами выпекать русский хлеб, во все время боя не покидали пекарни, уже привычные к таким частым стычкам на море — что было особенно забавно: туземки — и все в муке. По этому поводу Савелий как-то обмолвился, что, будь его воля, он бы свою змею подколодную выписал бы сюда из Архангельска «для руководства как тесто заквашивать, значит-ца». А сейчас передо мной все отдыхающие артиллеристы сидели прямо на камнях, усталые, довольные, молчаливые, втягивая носами гарь пополам с хлебным духом.

— Хорошо поработали, братцы, — поздравил я их. — Всем по чарке водки, а утром по кружке португальского пунша.

— Ур-рра Чирикову! — прогремело басом вокруг, раскатившись эхом по батареям.

Один из них, еще молодой, с копотью на лице, посмотрел на меня снизу вверх.

— Капитан… а это уже война?

— Нет ещё, — задумался я на секунду. — Пока только её объявление. Просто без бумаг с обеих сторон. Вот когда Петербург передаст им резолюцию, заверенную генеральным штабом, тогда и нас, братец, коснётся. А пока отдыхаем, строимся, расширяем владения.

Ночь снова накрывала залив, костры на берегу горели реже — экономили лес в качестве топлива. В темноте слышался ровный плеск, будто вода обсуждала наше пребывание в этой природе. Я уже собирался спускаться к причалу, когда заметил движение у дальней кромки берега, там, где не было ни батарей, ни костров. Слишком далеко для случайных людей. И слишком тихо.

— Кто там? — спросил Нарышкин, сопровождавший меня, тоже заметив какое-то движение.

Я не ответил. Смотрел.

В следующую секунду воздух глухо рвануло. Тяжело. Не корабельный залп. Береговая пушка. Не наша. Ядро вышло из темноты, прочертив яркую трассу, как вспыхнувший метеор. Я успел только понять, что стреляли с берега, и стреляли осознанно, а ядро уже прошло над водой, срезало мачтовый огонь на стоящем ближе всех фрегате и ушло в ночь, оставив после себя опять тишину.

— Уже не американцы, — тихо сказал кто-то за спиной.

Я резко обернулся, не выпуская из зрения сектор обстрела.

— Снова кто-то пожаловал, теперь уже с берега.

Второе ядро ударило ниже, уже по воде, прямо перед носом «Надежды». Всплеск был тяжелый, вязкий, как если бы море на мгновение задумалось, стоит ли принимать этот вызов. Брызги воды и ила осыпали фок-мачту, матросы инстинктивно пригнулись, лихорадочно наводя жерла пушек в ту сторону.

— Правая коса берега, — коротко определил Савелий. — Батарея, не к ночи будь сказано, и не одна, чтоб их черти сожрали.

Я уже видел это и без его заключений. По линии темноты, там, где склон переходил в прибрежный кустарник, вспыхнули два коротких огня — не пушечных, скорее сигнальных. Кто-то работал цепью.

— Тихо работают, — пробормотал Шумахер, появляясь рядом. — И дистанцию знают.

— Готовились, — ответил ниоткуда взявшийся Стеллер. Он всегда возникал ниоткуда, пропадая потом в никуда. — Причём, давно готовились, господа, прошу это учесть.

Третий выстрел не последовал.

— Погасить фонари, — приказал я. — Пары не сбрасывать. Машины — на малый, но готовность полная.

Пароходы ответили мне глухим, почти сердитым дыханием. С берега донесся короткий, усиленный рупором, голос, искаженный расстоянием, но вполне разборчивый:

— Русский капитан! Мы знаем, что вы недавно прогнали эскадру!

Савелий осклабился, показывая ряд неровных прокуренных зубов.

— Вот и познакомимся щас, черти невидимые.

Я шагнул к борту.

— Говорите, — ответил я так же громко. — И говорите быстро, пока у вас есть ещё такая возможность.

Пауза затянулась. Они что-то сверяли — может, часы, может, какие-то расчеты, но потом голос снова пошел над водой:

— Вы нарушили баланс. Этот залив не должен быть под одной рукой.

— Он и не под одной, — начал терять я терпение от этих бесконечных визитов: то с моря, то с мыса, то из-за холмов, теперь вот с песчаной косы, терявшейся в темноте. — Эти берега принадлежать туземцам, а мы лишь наводим порядок, выбрасывая в мусор таких как вы.

Ярость постепенно заполняла рассудок. С берега донесся короткий смешок.

— Порядок — это когда сильные договариваются между собой, а не с дикарями и наемными капитанами.

Я почувствовал, как рядом напрягся Мендоса, не вмешиваясь в нашу перепалку.

— И кто ж там такой сильный, а? — свесился с борта Савелий, пытаясь разглядеть в темноте далекий силуэт на косе.

— Передайте тем, кто вас послал, — крикнул я, — что нам уже осточертели такие визиты. Если вы снова от Коллинза или Дугласа, то либо стреляйте точнее, либо убирайтесь прочь с этих земель.

На этот раз ответом был выстрел. Третий. Прицельный. Ядро ушло в сторону «Надежды», но легло коротко, что, в общем-то, было их ошибкой.

— Достаточно, — сказал я спокойно. — Теперь — мы.

Я опустил руку, сигнальщики Шумахера на «Надежде» отмахали флажками дальше по цепи, с берега вспыхнули еще два огня, но почти сразу их перекрыло другое — низкое, рваное пламя, вырвавшееся из-за мыса.

— Ракетная команда, пли! — донесся приказ второго капитана парохода Дубровина.

Первая ракета ушла в небо, оставив за собой белую, почти красивую дугу. Потом вторая. Третья.

Со стороны темной песчаной косы послышались крики, теперь уже без рупора.

— Это они зря, в жопу им чертей с вилами, — крякнул в кулак боцман. — Теперь передумывать поздно.

Я смотрел, как огненные стрелы падают за линию кустов, неся хаос невидимому противнику. Более трех десятков теней кинулись в панике в разные стороны, впервые в жизни столкнувшись с такими огненными вихрями. Издали раздавались крики ужаса, несколько далеких теней разметало взрывом первой ракеты, когда вторая и третья уже ложились с грохотом вправо-влево, покрывая своей зоной обстрела почти всю косу. Вой стоял дикий, и он мне напомнил такой же жуткий вой, когда во Второй мировой войне наша страна впервые применила «Катюши».

— Попали, — спокойно заключил Стеллер, словно отмечал удачный опыт в лабораторном журнале.

За линией кустов вспыхнуло в двух местах сразу. Люди метались, гасили, кричали друг другу команды, которые уже не складывались в строй. Это было видно даже отсюда, по хаотичному движению огней. Я обернулся к рейду. Наши корабли стояли спокойно, как звери на привязи. Пароходы дышали дымом ровно, уверенно, не выдавая своего нетерпения ринуться в бой. Сейчас не их была схватка, сейчас столкновение было на суше.

— Савелий.

— Здесь, капитан.

— Передай по цепи: берег не штурмовать. Пока. Пусть думают, что мы испугались ответного огня. Пусть ждут рассвета.

Боцман прищурился.

— А мы?

— А мы покажем им, что ночь — тоже наше время.

Он хмыкнул и исчез, растворившись в темноте, будто его там никогда и не было.

С берега снова выстрелили, озарив на секунду ту сторону, где коса уходила песком в нависающий над берегом мыс. Ядро пролетело выше над мачтами «Николая» и ушло в залив, подняв тяжелый, глухой фонтан брызг.

— Нервничают, — выдавил улыбку Нарышкин. — Значит, попали не только ракетами.

— Попали по плану, Александр Петрович, — ответил я, сверяясь с углом траектории выстрела. — А это будет для них куда больнее, чем простыми пушками.

Мендоса стоял рядом, сложив руки за спиной. Его фрегат был укрыт в восточной части бухты, поэтому участия в столкновении он не принимал. Лицо было спокойным, почти отрешенным, но я знал, что внутри он уже просчитывает все последствия боя.

— Это не случайные люди, Алексей, — тихо сказал он. — У них есть деньги, офицеры, запасные маршруты. Но у них нет одного.

— Времени, — сказал я за него.

Он кивнул.

— И берега. Они здесь гости. А гость, который стреляет первым, раскрывая свои позиции, всегда остаётся один.

— Ещё одна максима Декарта?

— А ты и его знаешь?

— Ну как же… всё-таки не глупее тебя буду, сеньор капитан.

Мы оба улыбнулись, оценив шутку в миг боя. Я снова посмотрел в сторону темной полосы суши, где уже не кричали, где уже затаились. Значит, ждут либо подкрепления, либо нашей ошибки.

— Ошибки не будет, — сказал я вслух, больше себе, чем остальным. — Мы её уже прожили. В прошлых жизнях.

— Опять философствуешь? — хохотнул сзади Стеллер. — Старый ты стал, вот и лезут всякие чудные мысли наружу.

— Можно подумать, ты молодеешь, — огрызнулся я в шутку. — Когда последний раз гербарий свой проверял?

— А что?

— Там у тебя уже немецкие клопы завелись, — громогласно заржал Савелий, как всегда, встряв в беседу.

— Прошу заметить, господин боцман, что насекомые не подразделяются по национальному признаку, — сквозь зубы съехидничал врач-немец. — И если кто-то не отличает клопа обыкновенного от соцветия орхидеи мальвинской, то и нечего тут своей эрудицией хвастаться.

Глава 24

Пока они препирались, я опустил взгляд на воду, которая казалась спокойной, почти равнодушной к происходящему.

— Дальше они попробуют уйти в залив., — предположил Караваев. Или подтянуть суда, вот тогда будет весело.

— Откуда у этих чертей тут какие-то суда, — перекинулся на Караваева боцман.

— Ну, они же как-то приплыли, как-то высадились на косу. А как можно высадиться, если нет кораблей.

— Так они ж не с той эскадры, что мы разогнали.

— Вот именно. Это кто-то другие, новые… хм-м… возможно, снова от Миллера или Коллинза.

— Хошь опять об заклад побиться? — распалился Савелий. — Трубу твою я ужо выиграл, она у меня замест подпорки в сортире теперича обитает. Что ставишь сей раз?

— Хватит вам спорить, друзья, — оборвал я их азартный запал. — Лучше готовьте людей к ночному дежурству. Должно быть эти просто так с косы не уйдут.

Уходя к вахте, боцман все же одарил Караваева мстительным взглядом:

— Кому не везет, тот и, в носу ковыряясь, палец сломает.

Караваев в ответ, расхохотавшись, показал другу кулак. Боцман пошел отдавать указания дежурному матросу, тот доложил младшему мичману, тот послал указание старшему мичману, тот доложил лейтенанту, лейтенант облаял боцмана и направил снова к дежурному матросу. Круг замкнулся. Савелий добросовестно почесал затылок и, ругаясь на чем свет стоит, отправился дальше раздавать подзатыльники.

— Пасти всем раздеру, прости господи. Лакута, черт нерусский, опять в кашу вонючего сала накидал? Снимай штаны, сапогами бить буду! — последнее, что мы услышали, пока он не скрылся на камбузе.

Где-то далеко в темноте снова щелкнул кремень, но выстрела не последовало. Берег молчал.

— Ждут утра, — посмотрел в черное небо Нарышкин. — Думают, с рассветом у них будет преимущество.

— Утро даёт преимущество только тем, кто хорошо знает местность, — ответил я. — А у них здесь чужие берега.

Я дал знак, и по рейду пошло движение: пароходы медленно сместились, меняя углы, выстраиваясь в полукольцо. Фрегаты остались на местах, готовые по первой команде сорваться в бой, если угроза последует с моря.

— Как только кто-то попытается выйти в залив, — сказал Шумахер, поднявшись с докладом на «Надежду», — мы перекроем фарватер за двадцать минут.

— Не перекроем, Андрей Карлович, — поправил я. — Давай лучше оставим им иллюзию выхода. Пусть думают, что ещё могут выбраться.

Мендоса тихо усмехнулся.

— Ты всё ещё надеешься, что они уйдут сами?

— В том-то и дело, что сомневаюсь, — усмехнулся я с горечью. — Скорее, всё же надеюсь, что они сделают неправильный выбор без нашего участия. Это надёжнее.

Ночь между тем тянулась долго и вязко, отсчитывая свои минуты. В какой-то момент стало ясно, что с берега больше стрелять не будут — там либо уходили вглубь, либо ждали сигнала извне. И вот это «извне» мне не нравилось. Почти машинально я поднял трубу, хотя в темноте мало что было видно — хорошо луна помогла, выйдя из туч. Горизонт был чист, потом появилась тень, и сразу за ней французские паруса, узнаваемые даже в темноте по иной посадке, угловатым линиям корпуса, отличающимся от грациозных галеонов Мендосы. Только когда расстояние сократилось до минимума, что его невозможно было перепутать — только тогда на мачтах взметнулись флаги с королевскими лилиями Версальского двора.

— Француз… — протянул Нарышкин.

— Не просто француз, — сказал Мендоса и медленно выдохнул. — Это Дюваль.

Капитан без якоря, авантюрист с манерами дипломата и привычкой выживать там, где другие исчезали без следа, наглый лазутчик, нахальный перебежчик от одной политической партии к другой, в зависимости от того, какая в данный момент стояла у власти. Мендоса дважды предлагал ему партнерство, и оба раза получал самоуверенный отказ, после чего Дюваль будто растворился. Ходили слухи, что его корабль погиб где-то между Антильскими островами и Европой. Значит, слухи снова оказались преувеличенными, а этот проходимец с вежливыми манерами сейчас возник перед нами живым-здоровым, на зависть своим недругам.

— Он отремонтирован, — заметил Шумахер, вглядываясь. — Новый рангоут, усиленный корпус. Идёт тяжело, но уверенно.

— Значит, пришёл не за боем, — попытался предположить я. — И не за торговлей.

— Думаешь? Тогда, хм-м… зачем? — спросил ниоткуда появившийся Стеллер. Он всегда возникал ниоткуда, от него было не скрыться.

Я опустил трубу.

— И ты уже тут? Гербарий забросил?

— Пришел он зачем? — не обратив внимание на сарказм, повторил вопрос врач-немец.

— Полагаю, за возможностью посмотреть, кто здесь выживет, а потом вовремя примкнуть к тому, кто выйдет победителем. Ты же его знаешь — хитрый чертяка.

— Ага. И скользкий как червяк в черноземе, — высунул из камбуза свою физиономию боцман, держа за шкирку поникшего кока Лакуту. — Щас-с вот этого окуну мордой в кашу, потом пойду разбираться с тем лягушатником. Харю ему сапогом буду чистить.

Французский корабль лег в дрейф ровно там, где его было видно всем: и нам, и тем, кто затаился на берегу. Очень точное место. Не маневр, а какой-то тонкий расчет, видимо подготовленный заранее.

— Он знает про батарею на берегу, — кивнул в сторону форта Мендоса. — И про твои пароходы, и про тех, кто стрелял первым. А бухта, так та совсем у него на виду.

— Да и черт с ним, пусть видит, а мы будем строить тактику из очевидного, — согласился я.

На французе вспыхнул фонарь. Один, потом второй. Сигнал был старый, ещё времён континентальных войн. Люди вроде Дюваля редко меняли свои предпочтения.

Мендоса усмехнулся.

— Он просит разговора. Как всегда. Может, мне уйти в сторону, чтобы не мешать?

— А толку? Он твои португальские паруса увидел ещё, когда только выходил на внешний рейд бухты. Думаешь, не знает, что ты здесь? Уж поверь мне, после того как ты гонялся за ним в северных широтах, он твой галеон теперь надолго запомнил. Стой рядом, но в беседу не вступай, пока не сочтешь нужным вмешаться. Вот тогда и посмотрим на его реакцию.

— Как скажешь, — пожал плечами Мендоса, отходя так, чтобы его до поры до времени не было видно.

Я посмотрел на огни, на тёмную полосу берега, на свои корабли.

— Передайте сигнальщикам, пусть отмахают флажками, что разговор возможен. Но теперь уже не он выбирает место.

Фонарь на французе погас, а на горизонте, чуть левее, я вдруг заметил еще одно движение — слишком близкое, чтобы быть случайным. Видимо, к утру в этом заливе станет гораздо теснее, чем всем хотелось бы.

Собственно, так и вышло. Утренний залив лежал спокойно, почти лениво. Француз стоял там же, где и ночью, чуть довернув нос к ветру, будто демонстрировал хорошее воспитание. Наши фрегаты держали позиции, пароходы, укрытые в бухте, дышали ровно, негромко, паруса Мендосы скрывали нависшие над мысом скалы, но, как я сказал вчера вечером, Дюваль, очевидно уже знал его присутствие здесь.

— Всё-таки не ушел хитрый чёрт, — ткнул пальцем Стеллер в сторону бухты, подходя ко мне с кружкой горячего чая. — И не приблизился.

— Ждёт, — ответил я. — Или проверяет, кто первый моргнёт не в ту сторону.

— А что с теми силуэтами, что вчера мелькнули на горизонте? Его подмога?

— А чёрт его знает. Мелькнули и пропали. Может, крутятся где-то поблизости, ожидая развязки. Даже ума не приложу, кто такие — вымпелов было не видно. Но ты прав, а вдруг и подмога?

Проверка не заставила себя ждать.

С французского борта спустили шлюпку, в которой сидели трое людей, а один стоял на носу, не садясь, — признак человека, привыкшего командовать даже в мелочах.

— Всё-таки сам лично пожаловал, — хмыкнул Стеллер, отчего-то пряча за спину висящую походную сумку с гербарием.

— Он самый, — кивнул Нарышкин. — Видишь, как держится? Никакой спешки. Этот пройдоха всегда сначала смотрит, кто здесь хозяин… а потом предлагает себя в партнеры.

— Или в свидетели, — добавил я.

Шлюпка подошла к условной линии, которую мы ещё ночью обозначили буйками. Дальше — только по приглашению. Француз это понял, не стал нагло переть, поднял руку.

— Месье Чириков, какая приятная встреча! — льстивым заискивающим голосом приветствовал тот. — Капитан Дюваль. Прошу разрешения говорить.

— Говори оттуда, где стоишь, — ответил я. — Здесь сегодня так принято. С чем пожаловал?

Он усмехнулся легкой усмешкой человека, который иного и не ожидал.

— Тогда без обходов. Я здесь не для боя и не для торговли. Я здесь, чтобы предупредить вас.

— Обычно за предупреждения берут деньги, — сыронизировал я. — Или просят услуги.

— А я прошу времени. И предлагаю информацию.

Это было уже серьезнее.

— У тебя есть пять минут, капитан, — сказал я решительно, начиная терять терпение от его показного подхалимства. — Потом начнётся движение, и, видит бог, если сделаешь хоть одну малую глупость, я не сумею его остановить.

— И не надо, — кивнул Дюваль. — Именно это движение и интересует тех, кто меня сюда послал.

— Кто именно? — спросил Нарышкин.

— Люди, которым тесно в Атлантике, — ответил француз. — И страшно в Тихом океане. Они не хотят войны. Они хотят, чтобы вы сами сделали её неизбежной.

Я молчал. Он говорил правильно. Слишком правильно, чтобы быть просто авантюристом.

— Американцы? — спросил я.

— Пока нет, — честно ответил он. — Они ещё думают, что всё решается бумагами, но речь о других. О тех, кто привык считать мир по тоннажу фрегатов и количеству пушек.

Мендоса, стоящий сзади, чтобы его не было видно, тихо выдохнул сквозь зубы.

— Англичане.

Дюваль не стал ни подтверждать, ни отрицать. Просто пожал плечами.

— Я здесь, чтобы посмотреть, как вы будете отвечать. И, возможно, вовремя отойти в сторону.

— Или вовремя встать за спиной, чтобы ударить в тыл тому, кто окажется слабым. Так? — презрительно посмотрел я ему прямо в глаза.

Он улыбнулся шире.

— Ты быстро учишься, месье Алексей.

В этот момент с берега донесся глухой тяжелый звук выстрела. Не ружейный.

— Пушка, — спокойно определил Нарышкин. — Береговая. Не наша.

Я медленно повернул голову в сторону скал. Шумахер с «Надежды» отсалютовал через сигнальщиков флажками, что тоже слышал. Зубарев, Караваев и Дубровин на своих пароходах дали гудки, что готовы к бою.

— Вот и началось, — сказал я. — Видишь, Дюваль? Тебе даже стрелять не пришлось.

Француз посмотрел туда же, прищурился.

— Значит, они решили сыграть без моего представления, — произнес он. — Тогда разговор придётся продолжить позднее.

— Возможно, — ответил я. — Если будет с кем.

Я поднял руку.

— По местам. Пароходам — приготовиться. Фрегатам — держать ветер. Береговую батарею — вычислить.

Команды пошли по цепочкам без крика, будто все давно ждали именно этого слова.

Дюваль поспешно сел в шлюпку.

— Мы ещё увидимся, капитан, — сказал он напоследок. — Если переживем утро.

— Переживём. Вопрос только, в каком качестве переживешь его ты.

Шлюпка отошла, а через несколько секунд с берега ударили снова, и на этот раз ядро легло в воду совсем близко, чтобы это было ошибкой. Вода вскипела, обдала борт тяжелым соленым дыханием, где-то внизу, под палубой, глухо простонало дерево.

— Дальность пристреляна, — сверился с таблицей сектора обстрела Нарышкин. — Они знают, что делают.

— Значит, не бандиты, — ответил я. — И не охотники за удачей, которых мы разогнали ракетами. Это уже, скорее стратегический расчёт, а не пристрелка.

С берега ударили в третий раз, теперь по-другому. Ядро пошло ниже, рикошетом, ударило в воду и, перескочив, ушло в сторону парохода.

— Не попали, но проверили, успел ли я набить завтраком брюхо, — почесал кулаки появившийся боцман. — Лексеич, дай мне отряд, я там порядок наведу, зубы всем повыбиваю.

— Рано, Савелий. Но людей приготовь.

Тот умчался довольный, горланя на ходу:

— Тришка, Макар, и ты, вислоухий — собрать мне пятнадцать… нет, двадцать самых рьяных, кто водку любит пить и хари супостатам чистить. Живо!

— Они нас «развязывают», — подсказал сзади Мендоса. — Провоцируют. Если мы ответим по берегу — получат повод.

— А если не ответим, то получат преимущество, — закончил я. — Значит, будем отвечать иначе.

Я опустил трубу.

— Передать сигнальщикам: пароходу «Охотник» — малый ход. В дым. Пусть подойдут так, чтобы их приняли за манёвр, а не за атаку.

— Есть, — ответили коротко.

На марсе замахали флажками. Через минуту пароход Дубровина дрогнул, медленно двинулся, выпуская густой, ровный дым. Такой дым не пугает, он настораживает.

С берега замолчали. Ненадолго.

— Ещё не поняли, — озарился улыбкой Стеллер. — Смотрят, что это значит.

— Пусть смотрят, Георг, — удовлетворенно глянул я на дымящийся корпус, выходящий из бухты под гул вращающихся колес. — В этом и разница между противниками: одни считаем время, другие ядра.

Французский корабль тем временем начал движение в противоположную сторону. Осторожно, будто случайно, будто просто искал лучший ветер. Дюваль уходил из-под прямого удара, но не из залива.

— Он остаётся, — заметил Нарышкин.

— Ага, — кивнул я. — Свидетели всегда стараются быть поближе к событиям, но не соваться первыми в гущу боя. Пора уже тебе, Александр Петрович знать нашего скользкого недруга. Как только увидит, на чью чашу весов упадет груз поражения, сразу примкнет к победителям.

— Да я знаю его не хуже нашего боцмана, — отшутился старпом.

С берега ударили снова — теперь уже по пароходу. Ядро прошло мимо, но было видно, что те, кто стрелял, уже нервничают. Пароход ломал им привычную картину боя.

— Вот теперь можно, — повелел я. — Береговую — по вспышке. Один выстрел всем бортом. Пли!

Все двенадцать пушек «Николая» тяжело и уверенно рявкнули, заложив барабанные перепонки, отчего пришлось всем открыть рты, как это делали в моём времени артиллерийские расчеты. Ядро ушло в сторону скал. Не попали. Но и не промахнулись. Где-то там, на мысе, разметало несколько лафетов, взвился дым.

— Вот вам, черти, и от нас предупреждение, — глянул в трубу Стеллер. — Такое же, как у них ночью было.

— Именно, — ответил я. — Мы говорим на их языке.

Ответа не последовало. Вместо этого с берега началось движение. В трубу было видно, как какие-то люди, не солдаты, а разрозненные группы, очевидно знакомые с местностью, стали хаотично менять порядок строя.

— Значит, решили по-сухопутному, — сказал Мендоса. — Это плохо.

— Для них — да, — ответил я. — Здесь мы уже не гости.

Я передал короткий приказ разместить туземных воинов по всему мысу. Индейские старейшины, всё это время молчаливо наблюдавшие за заливом, начали расходиться, каждый по своему делу. Через полчаса берег перестанет быть удобным для чужаков.

Снова выстрел. На этот раз не по кораблям, а по берегу, по нашему складу у воды.

— Вот теперь — война, — тихо сказал кто-то из мичманов.

— Нет, — ответил я, даже не обернувшись. — Теперь это их ошибка.

Пароход «Охотник» резко дал ход, дым сгустился — он вышел вперед, встал между берегом и фрегатами, словно щит. С берега запаниковали, это было видно даже без подзорных труб.

— Они не понимают, что это за чудище перед ними источает такой дым, — во весь рот улыбнулся Стеллер. — И боятся.

— Значит, ещё раз, — велел я канонирам. — И точнее, ребятки.

Выстрел с «Николая» лёг прямо по линии скал, взметая камни, глину, песок, корни деревьев. Впадая в панику, неприятель начал разбегаться в разные стороны: не все, но достаточно, чтобы нам было удобно пристреляться. Дюваль с внешнего рейда наблюдал, как те, на кого он хотел ставить ставку, вдруг превратились из нападающих в беглецов. Я буквально нутром чувствовал его мысли: «Ага! Если из сражения победителем выйдет Чириков, то примкну к нему, отчего бы и нет? Мне-то какая разница, с кем делить эти земли…» — очевидно, так думал хитрый трусливый француз.

И в этот момент на горизонте показались паруса — сначала едва заметные, потом все отчетливее и отчетливее. Высокие, уверенные, чужие.

Глава 25

— Ещё один? — нахмурился Нарышкин.

Я поднял трубу и долго смотрел, как на театре морских действий появляются новые силы.

— Видимо, это уже следующий акт трагедии, как сказал бы наш незабвенный Шекспир, — сделал я ошибку, озвучив свои мысли из будущего.

— Кто-кто? — переспросил старший помощник, вероятно никогда еще не читавший всемирного классика, которого в этом времени, в общем-то, мало кто знал. — Что-то не слыхал такого полководца. Откуда знаешь, Алексей Ильич?

— Не полководец, а стратег, Александр Петрович, — теперь приходилось выкручиваться. — Он мало известен в нашей среде мореплавателей. Но возможно тебе ещё попадутся его труды, когда вернёмся домой.

Паруса шли спокойно, без какой-либо показухи, флаг пока не поднимали, но силуэт был знаком по оснастке.

— Тоже француз, как и Дюваль, — после минуты разглядывания, опуская трубу, определил Мендоса. — Другой класс, но похожий по верфям. Я с такими встречался в прошлом году.

— Так вот значит, кого ждал этот лягушатник, не вступая в бой на суше, — высказал общую мысль Стеллер. — Помощь! Благоразумный, чертяка. Выходит, слухи дошли быстрее, чем приказы. И это только начало.

— Что ж… будем готовиться сразу на два фронта, господа, — обвел я взглядом товарищей по оружию.

Залив теперь больше не был окраиной какой-то там богом забытой земли. Он стал точкой притяжения, а такие места никогда не остаются без хозяев.

Француз между тем держал дистанцию, не лез в бой, не спешил ставить под флаг паруса, не запрашивал лоцмана, а пока только смотрел, как смотрят скользкие и неуверенные в себе люди, привыкшие приходить не к началу событий, а к их развязке — когда уже становится ясным, кто чего стоит.

— «Ждём», — отмахал флажками Шумахер с «Надежды».

«Охотник» Дубровина в этот момент заканчивал на мысе высадку десанта. Боцман со своими людьми и парой десятков туземцев, обогнув на лодках залив, уже рассыпались по кустам и песчаной косе, беря в кольцо неприятеля. С берега донеслись еще несколько выстрелов, теперь уже редкие, одиночные. Атака неприятеля захлебнулась, люди Дубровина и Савелия стали брать тех в плен. Теперь все внимание нужно было переместить на воду.

— Передайте береговым: больше не отвечать, — велел я сигнальщикам. — Пусть шум на мысе уляжется, а мы пока займёмся морем.

— Слушай, может мне выйти на своём галеоне? — предложил Мендоса, указав на залив, где оба корабля стали сближаться.

— Пока не выдавай своего второго вымпела, друг мой. Постой рядом. Шумахер на «Надежде» держит их под прицелом, да и Караваев с Зубаревым на колёсниках стоят под парами. Если совсем уж прижмёт, вклинимся отсюда, на «Святом Николае».

Фрегаты тем временем не спеша перестроились, будто все это было заранее отрепетировано. По моей команде пароход Караваева вышел чуть вперед с дымным чадом из труб и француз, пришедший на помощь Дювалю, заметив маневр, слегка изменил курс.

— Умный, — хмыкнул Мендоса, передав мне кружку горячего чая. Лакута виновато жался у камбуза, обруганный боцманом, поэтому португалец решил его поддержать, попросив вскипятить чай, что тот с радостью и принялся делать.

Ночь постепенно отступала, сдавая свои права теплому ласковому утру, и вместе с ним проступала ясность, что в заливе у мыса больше нет посторонних. С берега пришел гонец от Савелия.

— Ушли за холмы, — коротко сказал он, вытирая кровь на рукаве. — Не моя, — заметил тут же подбежавшего Стеллера. — Тех, что стреляли. Остались только наши и несколько пленных.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, первый урок ими усвоен.

Француз тем временем поднял трехцветный флаг с лилиями. Дюваль в стороне пока молчал, не показывая носа на палубе: ждал, хитрец, как пройдет наше знакомство с новой фигурой в их игре.

— Теперь представится, — предположил Нарышкин.

— Ага, жди с моря погоды, — ответил я в шутку. — Теперь он ждёт, чтобы представились мы.

Я велел поднять Андреевский флаг, причем не полностью, а наполовину высоты. Жест был тонкий, но однозначный: мы здесь хозяева, но разговор между нами возможен.

Француз ответил тем же.

— Дипломат, — усмехнулся Мендоса.

Мы стояли так почти час, ни выстрелов, ни сигналов — только море, дым парохода и паруса на фоне рассвета. Уже получили донесение от Дубровина: «Механизмы в порядке, расход топлива в норме, команда держится уверенно»; уже вернулся Савелий с тремя пленными, которых заперли в трюме; уже стали собираться на берегу старейшины, а француз все молчал. Наконец, спустя еще час, дал короткий сигнал запроса на переговоры. Я усмехнулся и дал приказ готовить шлюпку.

— Напомнить тебе, — спросил Стеллер, — что формально Франция здесь ни при чём?

— Формально да, — согласился я. — Как и мы полвека назад в этих водах.

Оба, и Нарышкин и врач спрыгнули вслед за мной. Мендоса с боцманом уже были внутри шлюпки. Лодка отчалила. С корабля второго француза навстречу берегу отошла такая же шлюпка, в которой помимо гребцов и двух офицеров виднелся сухой, подвижный человек, размахивая руками в сторону берега. Когда пристали к песку, он театрально поклонился:

— Капитан Чириков, — сказал он по-французски, но тут же перешел на ломаный русский. — Мне о вас рассказывать мой приятель Дюваль. Вижу, вы больше не просто капитан.

— А вы не просто торговец, — ответил я вежливо. — Значит, мы оба продвинулись в своих регалиях. С кем имею честь?

— Представитель Его величества королевского флота капитан Жюльен, к вашим услугам. — Он чуть улыбнулся. — Говорят, вы строите здесь не колонию, а целую систему.

Я посмотрел на залив.

— Говорят правильно. Кстати, а почему сам Дюваль не пожаловал с вами?

— О, месье, тут такая печаль приключиться. Мой бедный соратник слег с лихорадкой, очевидно подхваченной в этих водах. Просить заочно кланяться вам. — Потом повернулся к Мендосе, отвесив учтивый поклон. — Всегда рад видеть на просторах морей столь известный капитан.

Тот поклонился в ответ.

— Чего не скажешь о тебе, нехристь, — пробормотал у меня за спиной боцман. Нарышкин незаметно толкнул его в бок, шикнув на ухо: «это тебе не Дюваль, с этим можно иметь дело».

— Ну что ж… передайте тогда месье Дювалю наши пожелания в скорейшем выздоровлении.

Вот тут я и позволил себе короткую паузу в своих мыслях, весьма важную для поколений грядущих веков. В реальной истории Россия так и не успела превратить свои американские владения в ту единую систему, о которой сейчас упомянул Жюльен. Были фактории — да, были герои — да, был первый губернатор Баранов — да, человек невероятной энергии и упрямства. Но не было времени, политической воли и океанского мышления. Все, что мы сейчас пытались догнать сразу, на бегу, с пушками и пароходами наперевес — все это было лишь началом того, что впоследствии в истории назовут «русской Аляской», «русской Флоридой», «русской Калифорнией», «русским Сан-Франциско», а обобщающим словом будет «Русская Америка» — с большой буквы.

Разговор шел долго. О торговых путях, о нейтралитете, о том, как удобно иногда иметь «частное лицо», которое может передать послание туда, куда официальному послу вход закрыт. Я слушал и думал о другом: о том, что именно такие люди становятся первыми предвестниками смены эпох. За ними всегда приходят либо договоры, либо войны — третьего не бывает.

Когда он ушел и шлюпка отправилась к их фрегатам, Мендоса, все время стоявший у меня за спиной и не вступающий благоразумно в беседу, подошел с озаренной улыбкой:

— Ты заметил? Он ни разу не спросил, кто здесь главный — они или ты со своей факторией.

— Заметил, — улыбнулся я португальцу. — Потому что он уже знал ответ.

Солнце поднималось выше деревьев, залив жил своей жизнью, корабли стояли, пароход дышал, берег работал, и вдруг все это сложилось в цельную картину, от которой нельзя было оторваться. Русская Америка переставала быть краем света — она становилась узлом всех сообщений. Я уже собирался уходить, когда со стороны залива донесся голос часового:

— Капитан… там ещё один корабль. И он поднимает русский флаг.

Спустя два часа, во время которых боцман уже успел пообедать, корабль бросил якорь в двух кабельтовых от обоих французов. От борта сразу отчалила шлюпка, на носу которой стоял плотный, уверенный в себе довольно молодой человек, почти еще юноша, но уже с той особой спокойной тяжестью в движениях, которую приобретают не в каютах, а на складах, верфях и зимовках. Я узнал его еще до того, как он ступил на берег, поскольку, как гласила какая-то мудрость, история любит запаздывать с именами, но не с фигурами.

Александр Андреевич Баранов, будущий губернатор всей Русской Америки, шел ко мне так, будто мы уже давно договорились о встрече. Сейчас, в этом времени ему было всего 22 года, но вскоре он станет государственным деятелем, предпринимателем и первым Главный правителем всех русских поселений в Северной Америке, и продлится это целых двадцать восемь лет, с 1790 по 1818 годы — в реальной, разумеется, хронологии.

— Капитан Чириков, — сказал он, не снимая шапки. — Рад, что застал вас живым.

— Это взаимно, — ответил я. — Значит, Петербург всё-таки решил, что пора прислать сюда настоящего хозяина.

— Петербург всегда решает поздно, — улыбнулся он краем губ. — Но иногда вовремя.

Мы отошли в сторону, и я вдруг поймал себя на странной мысли, что моя эпоха экспедиций здесь заканчивалась. Начиналась эпоха управления. В реальной истории именно на этом месте Россия обычно спотыкалась — слишком много героев, слишком много новых имен, зато исключительно мало тех первопроходцев, в числе которых я имел честь быть. Теперь передо мной стоял представитель нового поколения, новой власти, новой, возможно более разумной политики.

— Вы знаете, что здесь происходит? — спросил я.

— Знаю достаточно, — ответил молодой Баранов. — Война на бумаге, мир в лесу и колёсные корабли, которые пугают сильнее пушек.

Я усмехнулся.

— Тогда вы понимаете, что принять это хозяйство — значит сразу стать мишенью.

— Я привык, — спокойно сказал он. — Пусть вас не вводит в заблуждение мой юный возраст, я быстро учусь, как, собственно, и вы быстро учились у нашего великого Беринга. С большой честью для себя снимаю перед вами шляпу, Алексей Ильич, — он отвесил учтивый поклон, в котором сразу угадывалась доля воспитаний настоящего дворцового этикета.

Где-то за нашими спинами обычной жизнью шумела знакомая мне до боли тихая бухта: матросы проверяли снасти, передавали сигналы, индейцы спокойно наблюдали за встречей двух великих для них людей: одного, которого они уже знали, и второго, еще совсем молодого, с которым им еще только предстоит познакомиться. Они уже чувствовали смену ролей — и принимали её как положено в таких случаях — не вмешиваясь и не строя планов на будущее. Время покажет.

— Я пробуду здесь недолго, — сказал я наконец. — Это место нужно тому, кто останется.

— А вы? — спросил Баранов прямо.

— А я, — ответил я после паузы, — сделал своё. Дальше история должна идти без меня. Иначе она начнет зависеть от одного человека. А это плохая конструкция.

Он посмотрел внимательно на все, что мы сделали здесь своими руками. Протянул мне руку, порывисто, с чувством восторга и уважения.

— Тогда давайте оформлять передачу. Пока пушки ещё молчат.

Я кивнул. Потому что за горизонтом уже собирались новые паруса, и я слишком хорошо знал, что, когда они появятся отчетливо, времени на аккуратные решения больше не будет.

В прежних факториях оставались близкие мне люди, которые сохранятся в моей памяти навсегда, даже если я каким-то чудесным образом вернусь назад, в свое время. Вот их имена:

— командор Беринг (умер в своей экспедиции)

— Пономарёв (умер в первой колонии от эпидемии)

— Климович

— Фомин

— Цибульский

— Лисицын

— Кольцов

— Головин

— Сидор Фадеевич

— Орлов

— Копылов

— Рощин

— Кусков

— Березняк

— Карпухин

— боцман Пилюля

— Караваев, Зубарев, Дубровин — капитаны трех пароходов, остающихся здесь, уже под руководством будущего губернатора Баранова.

А также Ингея, Анга, Анита, «дочь солнца», молодой мичман Прохор, оставшейся с ней в качестве первой русско-алеутской семьи на просторах Аляски… и другие, другие, другие — с кем мне выпала честь открывать новые земли.

А меня, Стеллера, Нарышкина, Савелия и Шумахера ждал Петербург.

Пожав всем руки по очереди, Баранов хотел что-то сказать, но в этот момент с марса крикнули:

— Капитан! С юга новый силуэт. Один. Идёт быстро.

Но это меня уже не касалось.

Эпилог

Простившись с милым моему сердцу Мендосой и передав все дела будущему губернатору Баранову, я со своими друзьями отправился назад в родную Россию. Путь домой занял почти девять месяцев — за это время мы успели пересечь половину земного шара и увидеть страну такою, какой ее редко видят люди, живущие внутри нее. Только возвращающийся из дальних океанов начинает понимать истинный масштаб своей державы.

Сначала был долгий переход через северную часть Тихого океана. Мы шли мимо Алеутских островов: тех самых, которые еще недавно значились на картах лишь пунктирами или белыми пятнами — а теперь на некоторых из них уже стояли наши зимовки, дымились печи, сушилась рыба и звучала русская речь. Я смотрел на эти берега и думал о простой вещи: история часто начинается не с указов государей, а с маленького костра на холодном берегу, какой мы, собственно, и зажгли еще с моим командором.

Через полтора месяца наш корабль вошел в Петропавловскую гавань на Камчатке — ту самую, которую когда-то основал Беринг. Его имя произносили здесь тихо, почти как молитву. Камчатка в те годы оставалась краем мира, но именно отсюда начиналась дорога в Сибирь и дальше — в Россию.

От Камчатки мы прошли вдоль Курильских островов к Охотску. Этот небольшой порт в XVIII столетии служил единственными воротами Русской Америки. Всё, что шло на Аляску и в Калифорнию — люди, мука, железо, паруса, пушки — проходило через Охотск. И всё, что возвращалось обратно — меха, карты, донесения и слухи — сходилось туда же.

Дальше начался самый тяжелый участок дороги. Из Охотска в Якутск мы шли почти полтора месяца — через горные перевалы, реки и леса. Старые люди тогда говорили: «До Охотска добраться труднее, чем до Америки». В этих словах не было преувеличения. Лошади вязли в грязи, повозки ломались, а иногда приходилось идти просто пешком по тропам, которыми пользовались еще якутские охотники. Но именно там, среди бесконечных лесов, я вдруг почувствовал, что мы действительно возвращаемся домой, потому что Россия — это не только столицы и флот. Россия — это пространство, в котором дорога длиннее человеческой жизни, но всё равно ведет куда нужно.

Из Якутска мы спустились по Лене и через Байкал добрались до Иркутска — столицы всей восточной Сибири. Город показался нам почти европейским после тихих камчатских и охотских поселений. Здесь уже спорили о политике, торговали мехами и строили каменные дома. Оттуда начался Сибирский тракт — великая дорога, соединявшая Азию с Европой: мы прошли через Красноярск, Томск, Тобольск, Тюмень, Екатеринбург. Пересекли Урал — тот самый хребет, который географы называют границей двух частей света. И когда наши колеса покатились уже по европейской стороне России, я впервые за долгие годы почувствовал странное спокойствие, будто огромный круг наконец замкнулся.

Казань встретила нас колоколами, Нижний Новгород — ярмарочным шумом, Москва — древними стенами Кремля, но всё это уже казалось только ступенями к последней точке пути.

Петербургу.

Когда в холодном утреннем тумане показалась Нева, я долго молчал в окружении таких же молчаливых друзей: Стеллера. Нарышкина, Шумахера, боцмана. Этот город, ещё молодой по меркам Европы, казался мне чем-то вроде пристани для всей огромной страны. Здесь, у набережной, заканчивались дороги — здесь должна была закончиться моя эпоха открытий новых земель в теле мореплавателя Чирикова.

Я сошёл с экипажа у дома, где меня уже ждали. Дверь открылась почти сразу, словно там давно стояли у порога.

Евдокия.

Мы смотрели друг на друга, не в силах произнести первые фразы хотя бы какого-то приветствия. В таких встречах слова только мешают. В её глазах были и годы ожидания, и тревога, и тихая радость — всё то, что невозможно передать никакими письмами через океаны и материки.

— Ты всё-таки вернулся, — прильнула она к моему, пропахшему дорожной пылью плечу.

— Я обещал.

Она улыбнулась — и в этот момент я вдруг понял, что все океаны, войны, открытия и карты мира были лишь длинной дорогой к этому простому мгновению. Сумею ли я побороть в себе новое расставание, когда покину тело Чирикова, теперь уже навсегда?

Позднее судьба моих спутников сложилась по-разному.

Нарышкин остался на государственной службе и ещё много лет занимался морскими делами империи, всегда помня о тихой бухте на далеком американском берегу.

Стеллер вернулся к науке. Его записи о природе тех земель еще долго будут изучать ученые Европы, потому что он видел мир не как владение государств, а как огромную живую книгу. Его гербарии будут выставляться в музеях, а чучела диковинных экзотических птиц, которые он мастерил во время своего досуга, еще долго будут вызывать споры и восхищения в среде научных кругов.

Шумахер снова занялся картами и архивами. Благодаря таким людям история не теряется в памяти, а превращается в точные линии на бумаге.

Савелий же, человек простой и верный, остался при мне. Он говорил, что после океанов, Калифорнии и Сибири любая дорога уже кажется короткой. Он был человеком счастья. Иногда оставаясь со мной после бесконечных визитов в министерства и отделы Адмиралтейства, вспоминая наши приключения, теперь этот остепенившийся старый морской волк нет-нет, да и выдавал в пространство задумчивым тоном, устремляя взгляд в одну ему видимую точку:

— Увижу когда-нибудь Дюваля, помяни моё слово, Лексеич — пасть порву! («моргала выколю» — добавлял я мысленно от себя, вспоминая старый добрый фильм «Джентльмены удачи» с Евгением Леоновым в главной роли).

Иногда по вечерам я открывал карты Тихого океана и долго смотрел на те места, где когда-то стояли наши первые костры, где теперь росла Русская Америка — земля, которая из края света постепенно превращалась в новый узел мировой истории. И всякий раз мне казалось, что слышу шум того далёкого залива.

Но однажды произошло нечто странное. Я сидел за столом, разбирая старые записи экспедиции, уже старый, слабый здоровьем: за окном шёл снег, тепло уютно горела свеча, и строки моего дневника вдруг начали расплываться перед глазами. Я прочитал последнюю фразу: «История редко даёт человеку увидеть, чем закончится начатое им дело» — и в тот же миг всё вокруг словно дрогнуло. Шум ветра за окном превратился в какой-то другой звук — далекий, непривычный. Я поднял голову и увидел перед собой… нет, не увидел, а скорее, ощутил: вместо свечи и деревянной скамейки передо мной стояла школьная доска. Класс был освещен холодным электрическим светом, за окнами шумел город, в котором не было ни парусных кораблей, ни длинных сибирских трактов. На столе лежал учебник истории. Я медленно выпрямился. Руки были мои, но уже не руки морского капитана. На странице учебника была глава:

«Освоение Русской Америки» — и где-то в глубине памяти тихо шумел океан.

Я закрыл книгу, потому что некоторые путешествия заканчиваются только тогда, когда человек понимает — они никогда на самом деле не заканчивались.

******** (Конец трилогии) ********