Русская Америка 2. Калифорния

Глава 1

Небо над Кронштадтом было тяжёлым, и от моря тянуло сыростью, знакомой каждому, кто хотя бы раз поднимался на рею под непрекращающимся дождём. Я стоял на причале, придерживая полы кафтана, и смотрел на волну, лениво бьющую в гранитные ступени. За спиной раздались уверенные шаги, подошёл Александр Нарышкин.

— Алексей Ильич, — доложил он без тени официальности, какой придерживался на корабле при подчиненных. Сейчас мы были одни, так что такое обращение, между нами, прошедшими, что называется, огонь, воду и медные трубы, было позволительно. — Всё готово. Провизия, инструменты, переплетенные копии чертежей и те самые образцы пороха нового состава, что вы велели беречь как зеницу. Складская комиссия пыталась возражать, но я их убедил. Пусть привыкают, что мы работаем, а они только печати ставят.

Я покачал головой:

— Тебе бы дипломатами командовать, Александр Петрович.

— Увольте, — фыркнул он. — Я лучше команду в шторм выведу, чем буду с бумагами сидеть. Хотя… — он поправил волосы, ветром сбившиеся на глаза, — признаюсь, приятно иногда сказать кому-нибудь: «подпишите здесь, прежде чем спорить».

Его жизнерадостность была для экипажа как порох к фитилю — раз! — и вспыхивает настроение команды. Ко всему прочему он был еще и человеком, который умудрялся держать серьёзность ровно столько, сколько требовала честь флота, а в душе оставаться тем самым незаменимым помощником, что впервые ступил на палубу рядом со мной у берегов Камчатки.

Сзади подошли Стеллер, укрывающий свою драгоценную папку с записями под широкой шляпой, и Савелий, который, если бы ему выдали командование крепостью, всё равно продолжал бы ругаться так, будто в его подчинении была монастырская братия, забившая вход в амбар.

— Капитан, я набрал достаточно материала, чтобы защитить труд при любой Академии наук, — доложил врач-немец. — Но, если мы уходим опять на Восток, придётся начинать новый.

— Ну, ты ведь знал, что так и будет, Георг, — улыбнулся я. — Твои записи не просто для каких-то там ученых, а в первую очередь будут для моряков в дороге, которые с нами пойдут.

— Тогда тем более, — он прижал папку к груди, — я готов.

Савелий плюнул в сторону волн:

— Господь с ним, с Петербургом. Хороший город, но душу передавливает. В море всё яснее. Там, если человек стоит чего-то, его видно сразу. А если пустой, так он и тонет первым.

— Ты домой-то успел съездить? — спросил я.

— Успел. Да и что там, прости господи… Всё без перемен. Батя глянул, спросил: «жив?» — я кивнул. Он кивнул. Вся беседа. Они меня знают: я в море больше, чем на земле. А супружница моя, змея подколодная, так та просто ведром замахнулась: «не пущу». А я что? Я убёг. Нарезался в кабаке под самый трюм. И вот с вами.

Мы рассмеялись. Я посмотрел на троих своих самых близких людей в походах, с кем шел через штормы, холод, голод, новостройки на краю света. На тех, с кем складывал первый каркас фактории, с кем делил треску и последнюю флягу воды. Если бы я сейчас велел разворачивать корабль на юг или даже к Антарктиде, то эти ребята пошли бы не раздумывая.

Мы направились к шлюпам, стоящим на рейде. «Святой Николай» был уже не тем обмороженным судном, что однажды попал в мои руки: теперь он стал крепче, надёжнее, плотнее в каждой доске, и я чувствовал это даже по запаху смолы. «Надежда», на которой теперь стоял Шумахер, выглядела почти новой, со строгими линиями, румпелем, отполированным до блеска.

— Где Коробейников? — спросил я.

Савелий ухмыльнулся:

— Спит прямо в трюме, обняв свой ящик с инструментами. Сказал, что иначе их украдут.

Словно в подтверждение его слов, с палубы донеслось ворчание:

— Никто у меня не украдёт, просто я хочу проснуться с теми же стамесками, что и вчера. — Плотник Коробейников поднял голову, глаза вспыхнули осуждением. — Савелий, если ты еще раз…

— Ещё раз что? — выпятив грозно живот с наколотым на пупок якорем, оперся на брус боцман.

— Тогда я… я… — плотник замялся. — Я позову матросов и объясню им, где у тебя слабое место в характере.

Савелий грохнул смехом:

— Слабо место? У меня? Покажи хоть одно!

— Ах так… Да ты… ты… — начал тот задыхаться от злости, — ты маскируешь доброту под ругань, — буркнул плотник. — А это и есть слабое место у тебя в заднице!

Я рассмеялся, команда вокруг покатилась с хохота. Это было хорошим знаком перед походом. Где раздавался смех, там ключом била жизнь.

Осмотрев шлюпы, мы двинулись на восток через город, где из каждого второго дома на нас смотрел любознательный люд. Слухи о второй экспедиции разлетались быстрее интернета в моем времени, но никто не знал, сколько правды в этих разговорах, ведь, по сути, Петербург жил всегда сплетнями, хотя наши настоящие планы и знали-то лишь единицы.

Перед самым выходом ко мне подошёл посланник Морской канцелярии, молодой, аккуратно выбритый, весь такой важный, чванливый.

— Алексей Ильич Чириков?

— Слушаю вас.

— Вам предписано явиться завтра к обер-секретарю. Он желает уточнить некоторые сведения по вашей предыдущей кампании.

Я посмотрел на этого пижона так, что тому пришлось потупить взгляд.

— Скажите вашему обер-секретарю, что я уточню сведения после возвращения. А сейчас начинается новая кампания, не менее важная.

— Но…

— Передайте мои слова дословно, — повторил я.

Посланник побледнел, поклонился и исчез.

Савелий хмыкнул, проводив того испепеляющим взглядом:

— Вот так и надо с ними, с чертями. А то думают, что моряки им будут докладывать, кому и когда жить, прости господи.

Мы поднялись на борт «Святого Николая». Всё вокруг пахло смолой, канатами, порохом, сталью, то есть запахом настоящего дела. На горизонте клубились тучи, ветер нёсся вперед, зазывая нас в море.

— Алексей Ильич, — подошёл Стеллер. — Я всё хотел спросить. Мы идём по старому пути, или ты задумал нечто новое?

— И то, и другое, — ответил я. — Путь будет знакомым, пока не дойдём до Охотска, а дальше пойдём южнее. Нам нужно укрепить Калифорнию, выйдя потом сразу к новым местам.

— А испанцы? — спросил подошедший Шумахер.

— Испанцы ещё не решили, что делать с севером, Андрей Карлович. Но решат скоро, поверь мне на слово. У нас есть не больше трёх-пяти лет, чтобы стать силой, которую не отодвинешь одним приказом их короля.

— Вот это дело, якорь мне в глотку. Значит-ца, — потер ладони Савелий, — мы идем на опережение?

— Да.

— Отлично. Люблю такие задачи, прости господи.

Я поднялся к штурвалу. Все разошлись по местам. Шлюп «Слава России» оставался ещё на верфи достраиваться, приводя в порядок мелкие детали. Он должен будет нас догнать уже в Атлантике, в заданной точке. Ветер пробежал по парусам, наполняя их мягкой, уверенной силой. Срочный звон колокола с пристани возвестил, что шлюп освобождён от швартов. Старт был легким, ровным, море признало нас своими и давало дорогу. Петербург остался за кормой. Перед нами лежал путь длиною не только в тысячи вёрст, но и в новую эпоху — ту, что мы сами задумали построить.

Подошёл Нарышкин.

— Полагаю, Алексей Ильич, что это будет уже совсем другая экспедиция. У нас теперь опыт, у нас знания, у нас люди на берегах.

— Значит, будет и другой результат, Александр Петрович. Передайте сигналом Шумахеру, чтобы его «Надежда» шла в нашем кильватере. С богом!

Команда быстро вошла в ритм. Паруса легли ровно, брасопились чётко, и уже через пару часов мы шли по Финскому заливу так уверенно, как будто за время короткой передышки в Петербурге ни один из нас не покинул палубу. Там осталась милая мне Евдокия, там остались канцелярии, двор и прочая шелуха, а я наблюдал за движением матросов, за тем, как Савелий отдает короткие распоряжения, не повышая голоса, и команда слышит, понимает, выполняет. Механизм, давно смазанный морской солью и привычкой к суровой дисциплине, снова заработал в полную силу. Корабль оживал, родной, упрямый, пахнущий смолой и ветром. После недельного сидения в тесных адмиралтейских кабинетах свежий воздух бил в голову почти оглушительно, но приятно.

— Руль держать на прежнем курсе! — бросил Нарышкин молодому рулевому.

— Есть, на прежнем курсе!

Мальчишка, едва достигший возраста, когда голос перестает ломаться, ухватился за баллер штурвала так, как если бы от этого зависела судьба империи. Впрочем, для него так оно и было — первый дальний поход, первый настоящий шанс показать себя. Я усмехнулся. В моём времени таких юнцов распознали бы по анкете в мореходном училище, а здесь же, если ты стоишь у руля государственного корабля, то это всерьез и надолго. Считай, на всю жизнь, если ты посвятил её морю.

— Капитан, — подал голос Копылов, мой новый старпом, появляясь рядом, — по курсу замечены два купеческих бота. Судя по флагам, шведы.

— На каком удалении?

— Миль шесть, идут на восток. Обычный трафик. Но… — Он слегка прищурился. — Слишком уж внимательно нас разглядывают.

Я кивнул. Права на настороженность предостаточно: времена царствования Елизаветы свет Петровны, это вам не эпоха сплошной дипломатической благодати, как помнил я из истории. Европа играет в большую партию, и каждый игрок смотрит на соседей так, будто в их трюмах спрятано золото мира.

— Пусть наблюдают, Сергей Николаевич. Мы идём своим путём. Пока не пересекаемся, то держим дистанцию.

Копылов, козырнув, отошёл. Даже здесь, в тихом Финском заливе, чувствуется приближение бурь, которые ожидают нас дальше за Ревелем, за Балтикой, за океанской линией горизонта. Но сейчас всё было спокойно. Корабль резал воду уверенно, мягко, вспоминая собственное предназначение. Солнце поднималось выше, играя бликами на снастях; матросы работали слаженно; даже чайки кричали одобрительно. Впереди ждали месяцы пути и десятки испытаний, а я — попаданец в теле Чирикова, капитан по документам, бывший учитель истории и вечный ученик по сути — ощущал, как внутри расправляются крылья. Мы снова в движении. А в движении, как известно, и живётся лучше, и думается смелее.

— Савелий, — окликнул я боцмана, — приготовь людей к смене курса. После мыса возьмём на юго-запад, чтобы обойти шведские посты.

Савелий бросил на меня взгляд уважения с легкой тенью хулиганского удовольствия.

— Понял, Лексей Ильич. Сделаем красиво, якорь мне в глотку.

И началась суета — та самая любимая, рабочая, живая. Морская музыка из шагов, выкриков, скрежета канатов. Шхуна шла всё увереннее, лёгкое дрожание рангоута, отдававшее в корпус короткими, почти ласковыми толчками, только подстёгивало настроение. Я чувствовал, как за спиной шумит прошлая жизнь — та, где навигаторские таблицы создавал компьютер, а не потные руки штурмана; где любой морской манёвр проверялся симуляторами, а не риском промахнуться с углом и позволить ветру шутить над тобой. Здесь же было всё настоящее, грубое, живое. На баке группа матросов проворно подтягивала шкоты, двое ругались вполголоса, но без злобы, с обычной рабочей перепалкой. Один, тот, что покрепче, утерев рукавом лоб, буркнул:

— Ну ты и зарапортовался, Гришка, опять узелок не там завязал.

— А нечего дергать, как медведь за верёвку! — обиженно фыркнул Гришка, хотя в глазах у него плясали смешинки.

И эта их маленькая ссора, этот бытовой шумок, он был как часть картины большого пути. Корабль ведь не только шкивы, блоки и парусина: он прежде состоит из людей. С кормы доносился мерный скрип баллера. Рулевой держал курс аккуратно, боясь спугнуть удачу попутного ветра. Нарышкин время от времени кидал на него укоризненный взгляд, но не вмешивался. Ветер дул ровно, по небосводу неторопливо ползли тяжёлые облака. К вечеру возможно ухудшение погоды, отметил я про себя. Нужно будет оценить давление по барометру, так как облака подсказывают штормовое предупреждение лучше всяких приборов.

Рядом снова возник Копылов.

— Лёгкая зыбь пошла, Алексей Ильич. Держимся хорошо. Люди отдохнули.

— Потому что мы снова в своей стихии, Сергей Николаевич. В гавани они нервничали, каждый день ждали непонятных распоряжений, а тут всё ясно и просто: мачты, снасти, да курс по ветру.

Старпом улыбнулся, как умеют опытные моряки.

— Верно говорите, Алексей Ильич. Да и вы сами как вроде повеселели.

Я не стал спорить. Конечно, повеселел. В Петербурге меня ждали отчёты, комиссии, делегации, объяснения, тайные намеки на то, что при дворе кто-то видит в Русской Калифорнии или новую надежду, или угрозу — черт их поймешь, этих чиновников. Здесь же всё сводилось к одному: довести корабль до следующей точки маршрута, сохранив при этом людей.

Слева по борту показалась массивная, темная туша фрегата на горизонте. Он шёл куда-то к югу, под полными парусами, не меняя курса. До нас ему дела не было, но сам факт внушал ощущение будничной серьёзности моря: каждый корабль, это ведь, по сути, возможный союзник или возможный наблюдатель. А может и враг, если быть более точным.

Вскоре фрегат исчез в сереющей дымке. Проводив его взглядом подзорной трубы, мы продолжили свой собственный путь, тихо, размеренно. К обеду в камбузе развели огонь: вскоре над палубой поплыл аромат тушеной рыбы с пшеном. У матросов сразу загорелись глаза: еда на ходу всегда вкуснее. Камбузный, коренастый чудак по имени Лукута, высунулся наружу, размахивая черпаком:

— Не толпиться! Я всем дам, не пропаду никуда!

— А то мог бы, — огрызнулся кто-то. — Раз! И за борт.

— Я? — возмутился Лукута. — Да я больше за ваши животы переживаю, чем за свои кастрюли!

Смеялись все, даже те, кто был по натуре мрачным. Смех на море заразительный: волны убаюкивают, ветер поёт, любой хороший звук цепляется за настроение. Я сел на шкаторину у борта, грея руки об кружку горячего отвара. Рядом примостился Савелий, шумно прихлебывая свой напиток.

— Как думаешь, капитан, долго нам так гладко идти?

— Недолго, — признался я. — Обычно, если старт удачный, то дальше судьба обязательно подкинет кучу испытаний.

— О, это точно. На море иначе не бывает, прости господи.

Когда закончили обед, я поднялся на ют, окинув взглядом линию горизонта. Там, далеко, где граница неба и воды становилась едва заметной, что-то играло бликами, как бы подрагивая. Возможно, солнечные зайчики, а может и большие волны, которым пока рано показывать зубы.

— Смена вахты! — прокричал боцман.

Началась живая перекличка, шлепанье сапог, голосовые отметки. Рулевой уступил место другому. Тот, прежде чем взяться за баллер, на правах старшего поколения положил руку юнцу на плечо:

— Хорошо держал. Молодцом, Карпухин.

Мальчишка засмущался и засиял так, как если бы его назначили командовать всем флотом России. Чем дольше я наблюдал за этими сценами, тем больше ощущал, что команда моя живая, боеспособная, умеет и работать, и шутить. А главное, матросы верят заветам великого Беринга, как они его называли почтительно. Не обязательно здесь было верить мне лично, зато верить в дорогу, в корабль, в смысл нашего рейса, было частью дела всей нашей команды. А это на море стоит дороже многих грамот.

Ветер усилился. Паруса запели чуть громче. Шхуна, казалось, понимая настроение людей, тоже приободрилась. Второй шлюп шел сзади в кильватере. Ход улучшился, вода разрезалась форштевнем чище, с белой пеной по краям. Мы шли на юго-запад, обходя невидимые глазу, но знакомые карте шведские посты. Каждый час уводил нас дальше от берегов Европы, ближе к Балтике, к Датским проливам, к тому водному коридору, через который мы должны были прорываться к Атлантике. Но до проливов ещё неделя пути, и пока можно было наслаждаться моментом, тем самым редким счастьем спокойного морского хода. Я вдохнул полной грудью, чувствуя, как солёный воздух прогоняет остатки петербургской духоты, прислушался к кораблю. Он пел. По-настоящему. В этой морской песне звучало обещание, что скоро начнутся приключения, испытания, встряски. И что мы готовы. Все мы. Каждый, кто сейчас стоит на палубе, тянет канат или греет руки над кружкой.

Во второй половине дня небо медленно стало темнеть. Ветер по-прежнему держался ровно, но в нём стало больше настороженной сырости. Савелий несколько раз поднимал голову, оценивая облака, и наконец сказал:

— Похоже, к ночи что-то придёт, прости господи. Не буря, но встряхнет не на шутку.

Я согласился. Чувствовалось, что где-то впереди скрывается перемена. С заходом солнца море окутал густой перламутровый свет редкого спокойствия перед бурей. Матросы притихли. Я стоял у борта, когда Копылов, возвращаясь с носа, вдруг остановился, нахмурившись.

— Капитан… По левому борту… там что-то есть.

— Что именно?

— Не понимаю. Тень? Но тени так не движутся.

— Точно видишь?

— Вижу. Вот еще раз…

— Передай на мостик, лево руля. И пусть Нарышкин просигналит Шумахеру на «Надежду».

Я прищурился. На самой границе видимости, среди сгущающегося полумрака, действительно скользило что-то тёмное. Не корабль: слишком низко. И не кит: слишком длинная, ровная линия, да и откуда в Балтике киты? И главное, оно шло параллельным курсом. Наблюдало. По палубе прокатился тихий гул тревоги: кто-то ещё заметил. Ветер, как назло, качнулся порывом, и на миг странный силуэт пропал… а потом показался снова, ближе. Слишком близко.

— Тревога на палубе! — рявкнул Савелий, вскидывая голову. — Всем глаза в воду!

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Плавное начало похода закончилось.

Что бы там ни двигалось рядом в вечерней дымке — оно приходило не мириться.

Глава 2

Тень вскоре исчезла, уйдя в глубину. Никто так и не понял, что это было. Появится ли вновь, или оставит в покое? Во всяком случае эта загадка так и осталась неразгаданной. Стеллер предположил, что в эти воды могла заплыть китовая акула, но мне мало верилось, поскольку климат для такой громадной рыбины здесь был достаточно холодный.

…Тем временем обе шхуны медленно, день за днём, неделя за неделей, продвигались вперёд. Пошёл второй месяц плавания. Потом ещё три недели шли по курсу, направляясь к Калифорнии. Климат постепенно теплел, уступая тропическому поясу. Появились акулы, кашалоты, дельфины, изменились на берегах растения, что приводило в восторг неутомимого Стеллера. Болезни пока не беспокоили, продуктов хватало, два шторма и один могучий тайфун обошли стороной. На исходе пятой недели пути оба шлюпа входили в бухту, которую я уже успел назвать по-русски, просто и без затей: Святая Марина. Название прижилось легко: в здешних местах всё, что связано с морем, звучит особенно мягко, как если бы сама природа просила назвать её по-доброму. Берег был усыпан зеленью холмов, окутан запахом сушеной травы и русским дымом, печным, плотным, родным. На склонах виднелись первые дома: срубовые, крепкие, с дощатыми крышами. Еще дальше шли огороды с распаханными участками, аккуратно расчерченными на квадраты. Там трудились наши люди, и оттого вид поселения был живым, а не картинным. Со стороны причала поднялся гул: матросы, поселенцы, плотники — все, кто успел привыкнуть к мысли, что теперь это их дом, высыпали встречать желанных гостей. На пристани уже толпились ребятишки, махая руками.

— Встретят, как героев, — усмехнулся Савелий. — А мы всего лишь до Петербурга и обратно ходили, прости господи.

— Здесь любая дорога подвиг, — ответил я. — Эти поселенцы живут на краю света, не забывай.

Когда вошли в гавань, взгляд сразу притянуло главное новое строение крепости. Она ещё не была закончена, но уже внушала уверенность: земляные стены, обшитые бревном, две бастионные платформы, место под батарею, где пока стояли лишь четыре орудия. Да, это был только росток будущего города, но росток крепкий. Рядом с крепостью раскинулись огороды, ровные грядки с зеленой ботвой, аккуратные ряды кукурузы, первые плодовые саженцы, прикрытые плетеными щитами от ветра. Для XVIII века это было почти чудом, а для местных индейцев магией. Для русских — странной диковинкой, к которой, однако, быстро привыкли: есть еда — значит, дом здесь надолго. Копылов подошел ближе, глядя на всё это хозяйственным взглядом старпома.

— Деревня растёт, верфь почти готова, люди даже виноградник начали.

— Этим людям придется держать оборону, — вставил Нарышкин. — И жить. Не просто стоять гарнизоном, а именно жить.

Копылов кивнул.

— Слухи доходят, Александр Петрович, испанцы злятся.

— Доходят, что поделаешь. Тем более что мы здесь надолго, и поселенцам не помешала бы помощь. Отпиши в Петербург, Сергей Николаевич, пускай пришлют сюда пару ботов с гарнизоном. И женщин, что пожелают добровольно поселиться в этих, богом забытых местах.

Я ещё раз оглядел берег, почувствовав ту самую внутреннюю твердость, что приходит, когда понимаешь, что точка невозврата уже пройдена. Солнце клонилось к западу, над океаном ложились длинные золотые полосы. Издалека доносился тяжелый ритмичный гул. На миг я подумал, что это барабаны местных племен… но нет. Звук шёл из-за холмов, от той тропы, где начиналась дорога к миссиям. И гул становился громче. Слишком громко для мирного вечера. Слишком ритмично, чтобы быть просто шагами путников. Слишком настойчиво, чтобы не нести с собой тревогу.

Копылов медленно обернулся.

— Испанцы?

— Возможно, черт побери. А может и те, кого они прислали.

Сразу стихла болтовня у причала, люди подняли головы, кто-то побежал к крепости. В этот момент из-за холма вылетела сигнальная стрела: стрелок на наблюдательном посту выпустил ее почти вертикально, по тревожному знаку. Я быстро зашагал к башне, по дороге мысленно перебирая, кто мог прийти. Испанцы? Местные племена? Или какой-нибудь хитрый бродяга из тех же промышленников, которые еще лет сто назад начинали с покорения Сибири, собирая ясак с эвенков и юкагиров, как их предки делали — пушниной, крепкой, блестящей, желанной в Европе? Ведь если формально, то мы были потомками всё тех же русских промысловиков, волков в овечьих шкурах, что за пушниной дошли до Аляски еще в середине XVII века. Но здесь, в этих местах, мы уже не просто охотники. Мы основатели города.

Поселение шумело, все бежали, хотя никто не паниковал. У наших людей в крови лежит что-то от тех суровых сибиряков: тревогу услышат, но бегут не прятаться, а смотреть. На башне лопоухий загорелый паренек-дозорный, которого все звали просто Ерошкой, махнул рукой.

— Там нема-е испанцев, вашбродие! — выкрикнул он. — То индеи идут!

— Сколько?

— Много. Да с барабанами.

Копылов хмыкнул:

— С барабанами? Это у них мода такая?

— Барабан, это когда не знают, чем ещё напугать, — повеселел я. — А вот реальная угроза, она всегда тихая.

Мы поднялись на башню. Из-за холмов выплывала делегация. Десятка полтора воинов, двое старейшин, женщины с ветвями. Барабан действительно был большой, натянутый сыромятиной.

— Ну хоть пушек не видно, прости господи, — фыркнул Савелий.

Я оглянулся на крепость. Наши люди уже выстроились под руководством Шумахера. Когда делегация подошла ближе, стало ясно, что они не испанские союзники, а скорее, обеспокоенные соседи, увидевшие прибытие двух кораблей. Высокий сухощавый старейшина поднял руку.

— Белый-глава-над-морем, — сказал он, и переводчик Панкратов сразу пояснил: речь про меня. — Мы пришли спросить, почему ваши строят большой дом на берегу. Дом крепкий, как дом испанцев.

— Потому что море любит тех, кто готов строить. А мы готовы, — ответил я. — И к шторму, и к беде. И вас защитим, если потребуется.

Старейшина кивнул, видимо, именно этого и ожидая от капитана.

— Испанцы злые. Испанцы бьют наших. Испанцы зовут нас язычниками и воруют детей.

Савелий шепнул у меня за спиной:

— Всё, капитан… сейчас нас запишут в местные боги-спасители.

Я чуть удержался от улыбки.

— Мы не испанцы, — ответил я старейшине. — Мы пришли торговать, работать и жить. Если кто будет вас обижать, вы скажите. Мы дадим помощь.

Тот посмотрел на меня мудрым старческим взглядом, взвешивая каждое слово, поднял руку, сделав знак, похожий на кивок.

— Мы принесли вам дары. Чтобы вы жили здесь по-нашему, с честностью.

Он отошёл, а женщины, выступив вперёд, подали свёрток Стеллеру. Врач развернул: внутри лежал удивительно тонкий плащ из перьев калифорнийских птиц, похожий на трофей вождя.

— Георг… — выдохнул Савелий. — Да ты теперь… ну, почти как местный царёк, прости господи.

А у меня тотчас само собой всплыло из истории имя. Александр Андреевич Баранов, тот самый, кто много позже станет главой всей Русской Америки, а сейчас, в нашем мире, ещё даже не родился. Но как же символично: он строил Ново-Архангельск, а я в теле Чирикова строю этот город на берегу. Он умел ладить с племенами, и меня сейчас на том же месте проверяет судьба.

— Дар принимаем, — произнёс я. — И дарим вашему племени мир.

Но едва мы закончили обряд, с моря донесся звук, который заставил меня мгновенно распрямиться. Глухой, короткий, но очень знакомый хлопок. Парус? Удар шквала?

Нет.

Выстрел.

Нарышкин замер, как натянутый канат.

— Это со стороны входа в бухту, капитан.

Я повернулся. Над линией воды колыхался тонкий серый дымок, и вместе с ним шёл силуэт корабля. Маленького. Быстрого. Слишком белого для испанцев…

Копылов нахмурился:

— А это что ещё за чертёнок?

Я прищурился, сердце ударило сильнее. Англичане. Но, черт возьми, как же рано для их интереса и чересчур быстро для случайного визита!

Поселенцы встревоженно загудели, индейцы отступили, насторожившись и бросая тревожные взгляды то на нас, ожидая защиты, то на тех с белым парусов, ожидая подвоха. Корабль тем временем поднимал флаг. Тот самый символ, который приносил беды по всему миру — белый крест на красном полотнище.

— Началось, — произнёс я. — Еще раньше, чем я думал.

Нарышкин подал знак в крепость. Оттуда сразу же ответили залпом восемь пушек. Грохот прокатился над берегом, когда англичане отвернули назад, видимо, благоразумно посчитав не вступать с нами в схватку. Их корабль был просто разведкой. Так и ушли, оставив после себя лёгкую рябь на волнах. Тревога улеглась, но надолго ли?

— Молодец Шумахер, — улыбнулся Нарышкин. — Во врезал им фейерверком! Сразу дал понять, чья тут крепость стоит.

— Если о нас узнали, последуют другие визиты, — покачал головой Стеллер, пряча индейский дар за спиной.

Мы распрощались с делегацией, пообещав оставаться в дружбе с соседями. Песок под сапогами сухо хрустел, хоть незадолго до этого прошёл короткий морской дождь; воздух впитал в себя запах смолы от верфи, угля от кузницы и терпкий аромат еловой хвои, занесенной с ближайшего хребта порывом ветра. На берегу кипела работа: люди разгружали снасти, выносили ящики с инструментом, мастера осматривали бревно для будущей мачты. Нарышкин стоял рядом, сжимая в руках сложенную карту. Он что-то прикидывал, морща лоб, затем поднял взгляд на море.

— Командир, ладно, к чёрту британцев. А я вот всё думаю про ту тень у борта. Она не выходит у меня из головы.

Савелий присел возле штабеля канатов, слушал, не вмешиваясь. Копылов подошёл ближе, задержавшись с мешком через плечо.

— Что именно тебя задело, Александр Петрович? — спросил я.

Нарышкин перевёл дыхание:

— Она… ну, та тень… шла без ветра и без течения. Вода вокруг легла неровно. Кит оставил бы другой след. Льдина блеснула бы иначе, но сами понимаете, откуда здесь в тропиках льдины?

Савелий хмыкнул:

— В Охотском море нам попадались древние коряги. Море шлифует их до темноты, а они кажутся живыми. И ту можно было принять за такое бревно, прости господи.

Копылов поправил ремень:

— Дерево не уходит в глубину резким рывком, а я видел, как вода у борта вздрогнула, тень ушла вниз.

— Море любит странности, господа, — пришлось уклониться мне от ответа. Честно признаться, я и сам не знал, что тогда видел. — Море редко объясняет эти странности сразу. Если ещё встретим что-то подобное, разберёмся, но голову забивать сейчас не будем. Дел хватает по горло и без этих странных загадок.

Офицеры кивнули. Разговор сам собой растворился в шуме прибоя и звоне железа. Я двинулся дальше вдоль побережья. На месте будущего склада уже стояли шесты, на которых рабочие натягивали брезент, чтобы укрыть от дождя новые партии пушнины и пороха. Стеллер неподалёку обсуждал с местными рыбаками особенности течения, размахивал руками, жестами, короткими фразами на их языке, порой прибегая к переводчику. Он ловко завоевал расположение этой земли, слушая, а не навязывая свои учёные мысли.

— Ваше превосходительство! — окликнул меня сверху Шумахер. — Осмотр закончен. Место под временные дома выбрали. Почва плотная, вода рядом, ветер закрывает лес.

Спустился вниз.

— Здесь можно построить не только лагерь. Здесь может вырасти новая фактория, как у Цибульского, как у Фомина, Климовича, Орлова, как у Сидора Фадеича, как у Пономарёва, будь он жив. И крепость, если понадобится.

— Твоё мнение, Александр Петрович? — оглянулся я на Нарышкина.

— Место подходящее, — коротко подтвердил тот. — И путь вглубь удобен. Если будем расширяться, то начинать стоит отсюда.

— Тогда прошу за мной, господа, — улыбнулся Шумахер. — Покажу, где лучше всего поставить сигнальный пост и пушечную батарею.

Я кивнул, но перед тем задержался, посмотрев на бухту. Солнце прорвалось сквозь облака, положив золотые полосы на воду. «Святой Николай» и «Надежда» стояли красиво, покачиваясь на свежем дыхании ветра. Команда работала чётко; в этой суете было что-то вдохновляющее, начало большого дела, которое тянуло вперёд всех матросов. Встретился взглядом с Савелием. Тот кивнул на корабли.

— Красавцы. Как моя жена, змея подколодная. Вот уж приснилась, прости господи.

Все рассмеялись. Англичане на время были забыты.

— Ну что, Андрей Карлович, — повеселел я, хлопнув Шумахера по плечу, — давай, показывай свои позиции для батареи.

Мы поднялись выше по тропе, к небольшому уступу над бухтой, с высоты которой открывался настоящий простор. Море качало мягкие полосы света, дальний склон хребта блестел от влажной коры сосен, а внизу колонисты возводили будущие постройки: доска к доске, камень к камню. Впереди меня шёл Шумахер, уверенно ступая по новой земле, как вроде эта земля была ему знакома с детства. Остановился у скального выступа, постучал по нему кулаком.

— Гранит. Хорошее основание. Тут батарея встанет надёжно, это я вам говорю как бывший канонир. Дальний сектор просматривается, корабли испанцев подойдя со стороны юга, попадут под перекрестный огонь.

Нарышкин присел, осматривая трещины в породе.

— Подкопа не будет. Скала плотная. Надо лишь укрепить бруствер, чтобы осколки не уходили на расчёт.

Я кивнул:

— Пушки ставим шестнадцатифунтовые. И одну двадцатифунтовую, вон туда, ближе к краю. В случае чего она станет нашим «аргументом» для любого визита.

— Вот удивятся испанцы, черти, — рассмеялся Шумахер. — Они привыкли, что северные колонии бедны, а тут им придется просить позволения повернуть обратно.

— Если успеют, — бросил Нарышкин.

Я рассмеялся.

— Вы двое очень быстро осваиваетесь.

— Я просто уважаю землю, на которой служу, — ответил тем же смехом Шумахер. — А она любит тех, кто не ждёт милостей.

Спускались мы уже другими, более крутыми тропами. Было ощущение, что местность открывает нам свои пути постепенно, шаг за шагом. Рабочие, завидев меня, выпрямлялись, снимали шапки.

— Принесли первое бревно для сигнального поста! — крикнул один из плотников. — К вечеру стоять будет, если ветер опять не навалится.

— Харитон, поставь его на растяжки, балбес! — крикнул боцман. — Нам нужно, чтобы башня держалась даже во время шторма.

— Будет сделано! — засмеялся плотник, почесав подбородок. — Штормы я люблю меньше, чем свои собственные зубы.

У камбуза раздавался запах жареной рыбой с луком — это Лукута колдовал над котлом. Матросы спорили о том, насколько глубоки здешние воды. Один утверждал, что промерил длинной верёвкой и грузом, другой уверял, что груз заволокло течением:

— Значит, мерить надобно заново.

— Почему вас так занимают глубины? — спросил я, проходя мимо.

— Лодки с промыслом поведем сюда, ваше превосходительство, — ответил один. — Надо знать, где сеть ставить, чтоб быть без сюрпризов.

— Сюрпризы тут возможны разные, — заметил другой. — Вон, ту тень у борта месяц назад… я сам видел.

Его спутник фыркнул:

— Опять ты за своё. Командир же сказал, разберёмся, если ещё встретим.

— Я в том и надежду держу, — ответил матрос.

Я остановился:

— Вы не бойтесь. Морю иногда нравится проверять нас на внимательность. А мы внимательны.

Матросы оживились, заулыбались. Слово командира здесь многое значило: людям нужен был не только приказ, а и спокойствие.

Дальше по берегу местные рыбаки вытягивали сеть с утренним уловом. Вода стекала между верёвок длинными нитями. Копылов стоял рядом и что-то объяснял жестами — его уважали, он умел говорить с ними без нажима.

— Учим друг друга, — пояснил он, увидев меня. — Они показывают, где ставить ловушки на морского зайца, а я показываю, как сушить рыбу так, чтобы не заводился червяк.

— Хорошее дело, — ответил я. — У нас общая судьба на этой земле.

Но едва я произнес эти слова, с юга донесся звук рога. Низы бухты ожили. Люди подняли головы.

— Что случилось?

К нам бежал запыхавшийся растерянный часовой.

— «Надежда» сигнал подала! — крикнул он. — Там, за косой, парус на горизонте!

— Какие цвета? — спросил я, уже двигаясь к смотровому пункту.

— Не видно, ваше превосходительство. Далеко. Но идёт уверенно.

Шумахер присоединился ко мне на бегу:

— Испанцы? Англичане? Случайный китобоец? Надо смотреть.

Добравшись до высокого уступа, я достал трубу. Парус был один. Судно шло прямо к входу в нашу бухту, явно без опаски, не колеблясь. Солнце отражалось реях. Нарышкин стоял рядом молча — знак того, что видит то же самое, что и все остальные.

— Что скажешь, Александр Петрович?

— Высокий форштевень. Киль глубокий. Ход быстрый. Похоже на испанскую шлюпку-разведчицу. Они посылают такие суда перед основными кораблями.

— Проверяют, кто здесь хозяин, — подсказал Шумахер.

Я почувствовал, как вокруг меня сжимается воздух. Земля, на которой мы стояли, ещё не успела просохнуть под нашими сапогами, а нас уже проверяют на прочность. Причём, второй раз. Сначала те англичане, теперь вот испанцы.

— Поднять флаг, — отдал Нарышкин команду. — Пусть батарея зарядит первые два орудия. Без огня. Чтобы гости поняли, что мы у себя дома.

— Есть! — ответили с крепости.

Бегущие вниз солдаты подняли в воздух целую волну пыли. В бухте тоже ожили: кто-то тянул сигнальные канаты, кто-то готовил грот на «Святом Николае» — это на случай, если придётся выходить в море. Я задержался еще на миг, всматриваясь в белеющий парус. В груди оставалось спокойствие учителя своего времени, который знал из истории, что ис

панцы шли проверять нас, а мы готовились показать им, кто здесь отныне хозяин.

Начиналась борьба за Калифорнию.

Глава 3

Парус ушёл, так и не приблизившись к форту. Ясное дело, пушек наших испугался, теперь будут знать. Ночь неохотно отступила, оставив в мокром воздухе терпкий холод прибоя, когда я вышел первым из палатки, что, в общем-то, было давней привычкой. Пока остальные выбирались из своих укрытий, я уже шел к костру, где дежурные кипятили воду. Волны перекатывались по серым камням. Через пару минут, подтягивая пояс, появился Нарышкин.

– Спали по-военному. Начинать день среди такой тишины… м-мм… одно удовольствие! — потянулся он, вдохнув грудью воздух. — А те разведчики исчезли, так им и надо.

Я кивнул. Сегодня нас ждала разведка бухты, так как надо было понять, какие семьи живут на побережье, с кем общаться, кто из них готов торговать, кто смотрит на нас настороженно.

– Андрей Карлович, – позвал я Шумахера. Тот уже подводил к берегу шлюпку: аккуратный, собранный, юный не по годам капитан. – Походим вокруг скал, проверим вход в бухту.

– Понял. Ветер мягкий, волнения нет, пройдем спокойно.

Пока готовились к выходу, подошёл ближе Копылов, разглядывая дальний край берега.

– Алексей Ильич. Я это… В общем, про вчерашний разговор… Матросы вспоминали ту самую тень у борта.

– Неужели? Хм… Вроде целый месяц прошёл. И что говорят?

– Не могут определиться. Но раз уж все трое – я, Савелий и Стеллер – видели одно и то же… ну… никто такого прежде не встречал.

Я с долей веселости посмотрел на него.

– Если это не зверь и не льдина, значит могла быть спина большого ската или какой-нибудь редкой рыбы.

– Только плавника не было… И поверхность воды шла ровной полосой, гладкой.

– Версия остаётся, – ответил я. – Может, нам ещё встретится это создание. Тогда и поймём.

– Хороший у нас обычай, – усмехнулся Копылов, — сначала увидеть непонятное, а потом уже искать объяснение.

Когда вышли на воду, шлюпка легко заскользила между камнями. Скалы впереди поднимались мрачными бастионами, на верхушках которых сидели чайки, взлетая по очереди, передавая сигнал: чужие идут.

– Здесь вход глубже, чем я ожидал, – заметил Шумахер, вглядываясь в воду. – При нормальном приливе сюда сможет войти даже «Святой Николай».

– Это облегчит высадку припасов, – ответил я. – И оборону.

Пока шли вдоль берега, из-за выступа показалась фигура в виде тёмного на камнях силуэта. Местный охотник: вроде и не прятался, но и не шел нам навстречу.

– Стоит один, – заметил Нарышкин. – Следом могут быть другие.

– И именно поэтому мы идём без оружия наготове, – сказал я. – Сначала говорим, потом решаем.

Когда подошли ближе, охотник поднял руку, что видит нас и остаётся на месте. Черты лица были резкими, волосы густыми и блестящими от морской воды. Я жестом велел матросам держаться ближе к берегу.

– Может, зовёт показывать удобный проход, – предположил Шумахер.

– Или предупреждает, что дальше опасно.

Причалив к высокому камню, все вылезли на плоскую гряду. Охотник повернулся и сделал короткое движение рукой вперед, к узкому разрезу между скалами. Я шагнул первым. Голоса моих офицеров слышались сзади, звучали за плечом уверенно, сдержанно. Проход вывел в небольшую природную нишу. Там стояли ещё трое охотников. На земле лежали свежие шкуры, рядом связки высушенной рыбы, аккуратно уложенные корзины из травы. Настоящее сообщение, говорившее, что они не боятся, они показывают свой быт, значит готовы к разговору. Охотник заговорил первым. Речь была быстрым речитативом с мягкими протяжными окончаниями и я понял смысл лишь отчасти, но жестами он показывал на бухту, на наши корабли, на утреннее солнце: всё вместе — вопрос.

– Он спрашивает, зачем мы пришли, – перевёл Нарышкин. – Подтвердил жестами.

– Ответь ему честно, Александр Петрович, что русские из-за моря пришли торговать, жить рядом, строить селение. Ничего не берем без согласия местных.

Я показал на корзины с рыбой, на шкуры, на бурдюк с жиром, положил на камень маленький нож в металлических ножнах, вроде как подарок. Охотник всмотрелся в лезвие, коснулся рукояти и сделал знак своим: приняли.

В этот момент из-за скалы донесся глухой удар, как если бы в воду упало что-то тяжёлое. Все обернулись. Один из охотников подошёл к краю ниши, посмотрел вниз. На лице появилась тревога.

– Что? – спросил Нарышкин.

– Не знаю, – ответил я. – Но звук идёт из района, где мы утром слышали плеск.

Индеец что-то резко сказал другим, те быстро собрали вещи. Каждый смотрел туда же, на узкий участок моря между двумя скалами. Туда, где вода меняла оттенок, чуть темнее, чем вокруг.

– Опять тень, – произнёс Копылов. – Только здесь она ближе к берегу.

Индейцы отошли от края, один махнул нам, показывая рукой вверх по тропе, вдоль склона, мол там безопаснее. Похоже, они знали об этом странном явлении больше, чем хотели рассказывать при первой встрече. Я сделал знак офицерам отходить. Тишина вокруг тяжелела с каждой секундой, вода колыхалась ровной полосой, чужой вздох под каменной губой береговой стены заставил всех замереть. Поверхность раздвинулась. На миг. На толщину ладони. И… всё. Тень мелькнула, пропав в глубине. Ушла черноту провала. Я посмотрел на Нарышкина:

– Запомни место, Александр Петрович. Нам предстоит разобраться, что за чертовщина здесь обитает. Жаль, боцмана с нами нет, а то бы он уже разобрался, перекрестив бухту по своему разумению.

Обследовав дальше скалы, мы спустился с пригорка к берегу, где Копылов уже инструктировал своих людей. Шесть алеутов, взятых нами в поход, стояли немного в стороне — крепкие, темноволосые, с ленточками из моржовой кожи на запястьях, внимательно слушали капитана, ловя на ходу каждое слово. Алеуты и правда служили верно, не раз выручая при высадках, зная море лучше любого русского лоцмана.

— Командир, ребята готовы к разведке. Они пойдут первыми вдоль берега. У них глаз цепкий, а местный зверь и птица их не пугают.

— Пусть идут, — кивнул я. — Скажи, что впереди у нас не охота, а нам надо знать, кто живёт в долине. Племена разные, бывает, собачатся друг с другом веками. Надо понять, кому мы здесь будем соседями.

— Знал я одного немца, он написал книгу о том, что все индейцы одинаковые, — усмехнулся Шумахер, имея в виду Стеллера, оставшегося на «Святом Николе» перебирать свой гербарий. — В Европе эту книгу считали мудрой, а тут она не стоит даже ржавого сучка.

Я хмыкнул:

— Если нашему немцу лень изучать людей, он и русских в одну кучу свалит. Ладно. Где Нарышкин?

— Вон там, у скалы, — указал молодой капитан.

Я направился к помощнику. Нарышкин склонился над ящиком, в котором аккуратно лежали инструменты, линейки, самодельный нивелир, всё, что мы сделали ещё на Камчатке. Он поднял голову:

— Я решил провести разметку под первый жилой ряд. Смотрите, вот линия, она идет параллельно берегу. Тут поставим дома для семей. С той стороны будет площадь, а там мастерские.

— Одобряю, — похлопал я по плечу. — Только не забывай про вентиляцию, Александр Петрович. Здесь климат мягче, зато сырость злая. Нам больных не нужно. Помнишь, как в первой фактории умирали целыми семьями? И Пономарёв потом заразился. Я ещё помню девушку, «Дочь солнца» её звали. Примкнула к нам, а погодя чуть не умерла. Сейчас там Цибульский руководит, а на второй фактории Фомин с Климовичем.

— Я уже учел, — он улыбнулся. — Болезней не будет. Поднимем постройки на сваи, поставим окна большего размера. Дети будут дышать свежим воздухом.

Я отметил в своём дневнике:

«С 14 мая начали разметку под будущий город. Нарышкин применяет новые методы строительства. Полагаю, через год здесь будет поселение не хуже Иркутска.»

Сзади послышался голос спустившегося на берег Стеллера. Тот наконец-то разобрался со своим гербарием:

— Ваше превосходительство! Иди-ка сюда.

Он стоял у обрыва, где густой кустарник раздвинулся под чьей-то рукой. Человек десять наших окружали молодого индейца с татуированной линией на щеке. Тот держал лук, но не натягивал тетиву, просто наблюдал.

— Наш первый гость, — сказал восторженно Стеллер. — Уже внутри форта.

Я подошёл и сделал шаг вперед, держа ладони открытыми. Индейцу это понравилось, он слегка расслабил плечи.

— Скажи ему, что мы пришли с миром, — попросил я.

Стеллер повторил жестами и короткими словами. Индейца звали Акуйо. Он говорил отрывисто, настороженно, но понимал нас не больше, чем мы его. Через несколько минут выяснилось, что его племя живёт севернее, у большой реки; они видели ночью наш огонь и пришли посмотреть, кто высадился.

— Спроси, есть ли поблизости испанцы, — попросил я.

— Говорит, есть, южнее. Но приходят нечасто. Акуйо не любит их, но и не ищет ссоры. Говорит, испанцы забирали у них детей для миссий.

Индеец произнес несколько слов, которые Стеллер перевёл как «взяли навсегда». Я почувствовал тяжелую волну внутри. Историю Резанова и Кончиты я знал из своих методических пособий, еще там, в моей школьной программе своего времени. Историю миссий тоже. Но видеть наяву человека, стоящего сейчас передо мной, у которого забрали родню, это уже совершенно другое дело.

— Передай ему, что мы никого брать не будем. И пусть приходит завтра с другими, дадим им хлеб, рыбу, топоры.

Стеллер перевёл. Индейца это, видимо, заинтересовало, он посмотрел мне прямо в глаза, затем медленно, как бы с опаской, кивнул. Постоял, подумал, и ушел бесшумно в кусты, как морской зверь, ныряющий в воду.

— Командир, а с испанцами-то что будем делать? — поинтересовался Шумахер.

— Всё по плану, Андрей Карлович. Строим береговые посты, ставим часовых, разворачиваем семафор. Как только испанцы начнут шариться в наших водах, сразу узнаем. Недаром же тот парус мелькал перед глазами. Вынюхивают.

И пометил в журнале:

«Первый контакт с местными индейцами состоялся. Точнее, уже второй контакт в этой фактории. В поведении их отмечается любопытство и осторожность. Нам важно не допустить ошибок испанцев. Никакого принуждения. Торговля, уважение, защита».

— И что насчет ваших идей? — подошёл ближе Нарышкин. — Вы говорили, что хотели закладывать виноградник. Тут земля подходит.

— Да, подходит. Сначала посадим картофель и кукурузу. Хочу, чтобы в каждом доме был огород. Чтобы люди ели своё, а не ждали годами подвоза с Камчатки. Испанские миссии тоже держатся на огородах, так что хуже мы быть не должны.

Улыбнуться он не успел. Вдалеке раздался резкий протяжный крик алеута. Все побежали к берегу. Шестеро алеутов стояли на камнях, указывая в сторону моря. Там, у дальней границы бухты тянулись два паруса, небольшие, но довольно быстрые. Испанский покрой.

— Ну вот, накаркали, бес его в душу. Кажется, праздник закончился, — выдохнул с досадой Шумахер.

Я проверил в зрительную трубу цвет полотнищ. Так и есть, испанцы шли прямо к нам.

В журнале я вывел короткую строку:

«Испанцы на горизонте. Встреча неизбежна.»

Однако и в этот раз пришлось ошибиться. Два паруса помаячили вдалеке, не приближаясь к внешнему рейду, на котором стояли «Святой Николай» с «Надеждой», и сгинули в тумане. Ни выстрела, ни салютования флагом.

— Как пираты какие-то, прости господи, — показал вслед кулак боцман. — Какой раз уже? Подходить что ли боятся?

— А ты пушки наши видел с моря? — засмеялся Копылов.

— С моря нет.

— Вот то-то же. А те видели. И убрались к чёртовой матери.

Все бросили последний взгляд на исчезнувшую дымку двух кораблей. Из истории я знал, что королевский флот испанцев еще не раз потревожит русских первооткрывателей во главе с Чириковым на этих берегах. Но то ведь происходило в реальной хронологии, а здесь сейчас виток эволюции повернул в совершенно иную сторону, и кто знает, чем обернется наша следующая встреча.

…А между тем дни пошли в заботах. Шумахер не упускал случая поработать с алеутами, взятыми нами в поход. Те, хоть и держались в стороне от офицеров, но проявляли уважение к дисциплине. Их было шестеро, лучшие из тех, кто ещё на Кадьяке решил пойти с нами дальше. Я видел, как они переглядывались между собой, изучая каждое движение матросов, примеряя на себя порядок русского флота. Среди наших такие люди казались частью другой эпохи — суровые, молчаливые, привыкшие упираться до последнего. А эти были проще, покладистее. Почти каждый вечер я заносил в журнал наблюдения за ними: как осваивают гребные команды, как переносят груз, как реагируют на новые орудийные расчёты. Мне важно было понять, удастся ли интегрировать их в будущие промыслово-боевые партии. В современной моей педагогике это называлось бы адаптацией через практику, и я сам не заметил, как начал вести их обучение по схемам, что помнил по своим лекциям в школе. Пока отряд разбивал новый лагерь у речной излучины, Шумахер подвёл ко мне своего старшего проводника, широкоплечего алеута по имени Аагин. Тот держался с достоинством, говорил негромко, подбирая слова.

— Он говорит, что здесь, — перевёл Шумахер, — неподалёку стоит селение людей, которые приходят с юга. Не совсем их родня.

Я насторожился. Южные? Значит, из тех племён, что ближе к нынешним округам будущей Калифорнии? Это могло стать либо важным знаком, либо возможной угрозой.

— Сколько людей? — уточнил я.

Аагин показал пальцами приблизительное число, не более пары десятков. И добавил несколько фраз, от которых Шумахер нахмурился:

— Он говорит, что среди них есть вооружённые. Железо. Возможно, испанцы.

Я тихо втянул воздух. Значит, контакт ускорился куда раньше, чем должен был быть по истории.

— Пусть подготовят разведку, — велел я. — Вдвоём-втроём. Без шума.

Аагин кивнул с пониманием, которое так ценили промысловики на Алеутах: если идешь первым, можешь не вернуться.

Я добавил в журнал запись о вероятном испанском присутствии, указал примерный сектор и время. Чистые строки постепенно заполнялись моими наблюдениями, расчетами, краткими схемами, на полях чертились шаблоны новой сигнальной системы, последовательность флажков и жестов, которые можно адаптировать для смешанных команд. Позже, когда всё закончится, то превращу это в инструкцию, а пока люди занимались хозяйственными делами, я поднялся на ближайший утес. Срывая песок с камней, свистел свежий ветер, кругозор открывал широкую дугу побережья. Шумахер стоял рядом, чуть позади, уважительно давая мне пространство.

— Думаете, снова испанцы? — спросил он спустя минуту.

— Думаю, что мы первыми здесь не будем, — ответил я. — И придется действовать жестче, чем могли рассчитывать.

— Но вы не из тех, кто теряется, Алексей Ильич.

— Я в душе учитель, Андрей Карлович. Разве что научу их вести себя тише.

Шумахер хмыкнул, но обсуждение прервал далекий крик. Из лагеря бежал штурман с «Надежды» Малышев, размахивая руками.

— Алексей Ильич! Наши вернулись! Разведка!

Мы спустились вниз быстрым шагом. Двое алеутов, вернувшиеся первыми, устали до крайности: дыхание было рваным, глаза покраснели от ветра. Аагин шагнул вперёд, сказал несколько коротких фраз. Новости действительно были не слишком хорошими.

— Всё-таки испанцы, — перевёл Шумахер. — Пятеро на лошадях. Патруль. С севера идут. Остановились у того селения, разговаривают с местными.

Это могло означать только одно, что испанцы чувствуют угрозу и проверяют побережье.

Я коротко приказал офицерам подготовить людей к отходу вглубь берега, скрытно, чтобы не оставить следов, ведущих прямо к нашему лагерю. Нельзя показывать численность, нельзя выдавать направление движения. В журнал занёс: «Контакт вероятен в ближайшие сутки. Не вступать в бой преждевременно».

Среди людей зашевелилось напряжение. Савелий специально отправил их на работу, рубить жерди, укреплять тент, сортировать припасы. Движение успокаивает. Когда солнце склонилось к морю, все были готовы. Пламя костров укрыли каменными стенками, чтобы не заметили огни. Алеуты едва слышно обсуждали между собой возможные пути отхода, указывая на россыпи валунов и ложбины. Я сел на корень выброшенного на берег ствола и открыл журнал. Перо дрогнуло, но я заставил себя вести запись четко, описывая местность, прогноз, варианты действий. Работа учителя структурировать хаос. Работа мореплавателя — не дать этому хаосу поглотить людей. Ночь сгустилась быстрее, чем ожидали. Именно в эту тишину, на границе звона волн и хруста песка, донёсся звук, от которого у меня по спине побежал холодок: ритмичные удары копыт. Лошади. Испанцы шли прямо на нас. Я подал Шумахеру знак сохранять молчание. Люди замерли. Даже алеуты, обычно не знавшие страха перед стихией, сжались, как перед прыжком в ледяную воду. Копыта приближались мерно, уверенно. Патруль, очевидно, уже знал, что идёт не зря.

Копылов остался в форте за старшего. Стеллер не покидал каюты «Святого Николая», копаясь в своих записях. Нарышкин присел, поднял ладонь, обозначая знаком внимание. Аагин кивнул, и его люди растворились во тьме так быстро, что даже я не успел заметить, куда именно те ушли. Хорошие разведчики, чёрт побери, прямо как тени.

Сквозь просвет между скалами мелькнуло пятно света факела, потом силуэт всадника, затем второй, третий. Испанцы спускались к берегу цепочкой, не спеша, настороженно, явно разыскивая следы нашей стоянки. Я тихо выдохнул и закрыл журнал. Сейчас он мне не поможет, мое место с людьми. Патруль дотянулся почти до нашего укрытия, когда впереди раздался резкий свист, сигнал алеута. Испанцы остановились. Несколько мгновений длилась тишина, потом короткая команда, звук поворота лошадиных морд, и весь отряд свернул к северу, обратно к селению. Я почувствовал, как напряжение вокруг меня растворяется. Шумахер улыбнулся одними глазами.

— Пронесло.

— Смотря в каком смысле пронесло. Не всегда так проносит, прости господи, — перекрестился Савелий. — У меня аж штаны помокрели.

— Завтра двигаемся дальше, — определился я с планом. — Надо уходить в глубь территории, пока они думают, что мы просто остановились на берегу пополнить запасы воды.

И в этот момент, когда я уже почти поднялся, чтобы дать людям распоряжения, где-то вдали вспыхнул огонёк. Один, потом второй, тре

тий. Слишком ровные, слишком уверенные. Это были сигнальные костры.

Испанцы предупреждали кого-то ещё.

Глава 4

Ночью ветер развернул дым костров на юг. Они горели там, где испанцы подняли тревогу. Я сделал в журнале короткую запись о замеченных огнях, указал примерное расстояние, направление, число. Привычка учителя: всё, что не зафиксировано, со временем расплывается.

К рассвету мы уже были на марше. Полсотни человек и шесть алеутов, нагруженных так, что любой моряк позавидовал бы их выносливости, шли впереди по бокам, ловили малейший след, малейшее движение кустов. Я доверял им больше, чем любым компасам. К полудню мы вышли в долину, где ещё два дня назад работали артельщики: колышки, натянутые верёвки, контуры будущего огородного поля. Я успел объяснить нашим земледельцам, как правильно разместить грядки, оставить проходы для полива и создать террасы на склонах. Всё это должен был превратить дикий обрывистый участок в удобное место, которое прокормит людей. Теперь тишина долины звенела тревогой.

— Следы свежие, — тихо определил Аагин. — Тут были кони. И люди. Много.

Я кивнул. Нарышкин подошел ближе, держа мушкет наготове.

— Если испанцы шли сюда, значит хотели проверить наши работы. Уже, стало быть, знают, что тут есть колонисты.

— Хм… скорее, просто подозревают, — возразил я. — Проверка ещё не доказательство, Александр Петрович. И мы должны опередить их, верно?

Я поднялся на склон и оглядел даль. Южнее, у линии скал, клубился едва заметный дымок. Небольшой. Не походный. Такой разводят, когда ждут подкрепления. Записал это в журнал. Указал: «Дым. Возможно — сигнальный. Вероятна подготовка к атаке через сушу».

Двинулись скрытно. Каждый шаг отдавался гулким эхом стучащего сердца. Мы должны были узнать, чем именно испанцы заняты, и выбрать, где их остановить. Через полчаса разведчики подали знак. Я вместе с двумя офицерами подполз к краю уступа и увидел картину, от которой внутри всё сжалось.

Испанцы строили лагерь.

Не временный, а самый настоящий, с палатками, стойлами, огороженной площадкой под артиллерию. Там было не меньше сорока солдат и десяток миссионеров. Те ходили по кругу, молясь и что-то напевая в молитве. Наверняка возбуждали солдат рассказами о «северных захватчиках». Я уже знал этот подход: страх превращают в ярость любого матроса, будь ты британцем, французом или вот таким вот испанцем.

— Их слишком много, - -присел рядом Шумахер.

— Пока они не знают, где мы, у нас преимущество, Андрей Карлович, — ответил я. — Мы ударим первыми.

Он кивнул. Это решение понравилось всем морякам — наступательная тактика в крови у каждого, кто видел настоящую бурю. Открыв журнал, я быстро наметил план:

• поставить две сигнальные башни на ближайших высотах;

• ночью пустить отвлекающую группу алеутов;

• основную силу провести через сухой каменный русел, чтобы выйти испанцам в бок;

• захватить их орудия до того, как они развернут батарею.

Копылов тихо усмехнулся, глядя на мои записи.

— Схемы, стрелки, пометки... Ну, точно вам в академию надобно, Алексей Ильич.

— Так и есть, дорогой друг. Тут теперь главное, чтобы неправильная работа не привела к потере колонии.

А времени мы не теряли. До захода солнца сигнальные башни уже были поставлены. Простейшая конструкция: два столба, перекладина, на ней фонарь и набор щитов, которыми можно перекрывать свет. Издали это выглядело, как странная штуковина на склоне, зато для нас это было удобной и мгновенной передачей команд. Ночью мне довелось поднялся на одну из башен. Ветер качал перекладину, но фонарь держался. Внизу вспыхнул огонёк сигнала от группы Шумахера — значит, испанцы начали разведку в дальнем направлении, отвлеченные нашими маневрами. Я дал ответ тремя короткими перекрытиями света.

С этого момента операция пошла.

Мы спустились в русло… и там впервые услышали испанские голоса. Они были близко, слишком близко. Лошади фыркали, металл стучал о металл, скрипели сёдла, бились на ветру наконечники копий.

— В линию! — прошептал я.

Люди заняли позиции за валунами, в то время как алеуты растянулись цепью по тропкам. В тот миг, когда один из испанцев поднял фонарь, я вскинул руку, остановив своих. Мы должны были стрелять, только когда увидим, что они нас заметили.

Они и заметили.

Фонарь дрогнул, солдат вскрикнул, около десятка мушкетов разом поднялись в нашу сторону.

— Огонь!

Земля вздрогнула. Вспышки ударили по ночи. Воздух наполнился криками, траекторией пуль, запахом пороха и горячего песка. Картечь веером разлеталась по склонам. Двоих в кирасах скосили тут же, не глядя. Заржала раненая лошадь. Наши ружья били точнее, мы стреляли реже, зато смертельнее. Испанцы в панике откатывались назад, пытаясь перегруппироваться. Алеуты бросились вперед так стремительно, что прессовали их до того, как те успели перезарядить мушкеты.

Через минуту всё было кончено. Взяли троих пленных. Я сделал заметку в журнале: «Испытание обороной через сушу состоялось. Потерь нет. Испанцы деморализованы. В лагерь вернутся меньше, чем ушли. Значит, готовятся к штурму».

Я был уверен, что завтра они придут с утроенной силой, и нам придётся удерживать всю долину, потому что если она падёт, то падёт весь этот берег Русской Калифорнии.

Таким образом появилась отметка в журнале, дата, состояние береговых укреплений, перемены в настроении людей: «Начать постройку второй сигнальной вышки». Это уже выходило за рамки обычного морского журнала, но старые формы меня душили. Мне нужен был живой документ, соединяющий наблюдения капитана, губернатора и учителя, которого занесло в XVIII век, в тело мореплавателя Чирикова.

Снаружи доносился жужжащий строительный гул. Визжали пилы, плотники спорили о толщине бруса, Савелий командовал с пылким азартом, явно наслаждаясь свободой командовать не только на воде, но и на суше.

— Куда несёшь, твою мать, прости господи? Не к бочке, а к мельнице надо. Вот болван на мою голову!

— Дык я ж тудысь, куда велел бригадир, Савелий Палыч.

— Я те дам, кудысь! Меня слушать надобно. А то в море выкупаю. Понял?

— Так точно-сь! Сей раз, сей раз…

— Вот набрали-то молодняка, якорь вам всем в печёнку…

Вокруг раздавался потешный смех, потому что боцман ну никак не вписывался в земляные работы. Матросы тайком подшучивали над ним, а он не знал, куда что поставить, куда отнести, где приколотить. Не его стихия, уж точно. Вот если бы на корабле… О-о, тогда бы он задал перцу!

— Наверх поднимай, Васька! Не туда, черт ты окаянный. В левую сторону тяни. Да не штаны свои тяни, а канат!

— Я и так тяну, дяденька боцман. Куды ж ещё-то?

— Туды, мать твою. Без водки на ужин оставлю.

— Вот вечно вы так… А влево, это куды-сь?

Савелий хватался за голову, теряя последнее терпение. Все хохотали. Я вышел на площадку, где уже дожидался Шумахер, прислонившись к свежему бревну. От него пахло смолой и морской солью, так как с самого утра занимался осмотром верфи.

— Записывали? — спросил он.

— Каждую мелочь, Андрюша, каждую мелочь. Если не записывать, то завтра будем спорить, кто предложил ту или иную идею.

— Предложили-то вы, а спорил Савелий, — усмехнулся молодой капитан.

Словно по команде появился и сам боцман, вытирая ладони о штаны.

— Запомните, господа начальники, — хитро прищурился он, — спорить я буду даже о том, чего не предлагал. Для порядка. И для пользы дела. Чтобы не расслаблялись, значит-ца...

— Ты бы лучше изобретение моё проверил, — показал я ему на стоящий в стороне ящик.

Савелий подошел, приподнял крышку, присвистнул:

— Вы решили нас всех занять ученостью? Что это, прости господи, за хреновина?

— Полевой семафор, — смеясь, пояснил я. — Три цвета, три положения. До десяти коротких сообщений. Если правильно распределить вышки, то сможем перекрикивать береговые расстояния почти мгновенно.

— Ага, это если ещё солдаты не перепутают зелёный с жёлтым, — фыркнул он. — А ведь перепутают, зуб даю.

— Потому и тренировать будем, — ответил я.

Меня не покидало ощущение предчувствия, что испанцы уходили после стычек не просто так, а за ними тянулся след угрозы, и в моей памяти тускло мелькали строки будущих учебников: миссии Сан-Диего, Лос-Анджелес, Санта-Барбара, цепочка двадцати одного монастыря, которыми Испания скрепляла власть над побережьем. В каждом миссионере жила уверенность, что они несут цивилизацию. На практике же это часто означало кнут, крест и верёвку. Значит, мы должны стать единой машиной, чтобы никто не попробовал замкнуть нас в кольцо.

Я прошёлся вдоль площадки, окидывая взглядом строящееся укрепление. Редуты уже набирали пологие, широкие, земляные формы. Не каменные, не кирпичные. Камень ведь когда красив? Когда в архитектуре, а не в укрепленных позициях, потому что не держит ядра так, как сырой грунт. Земля же, напротив, глотает удар, мягко принимает железо, а солдата защищает лучше стен. Этому меня научил не учебник, а собственные знания о будущих войнах.

— Алексей Ильич! — крикнул кто-то со стороны берега. — К нам гости!

Сердце сорвалось глухим ударом, когда с Шумахером быстро поднялись на вал. У самого берега стояли трое, один из которых махал рукой — знакомая фигурка алеута по имени Каглук, одного из тех шестерых, что пришли с нами на «Надежде». С ним стояли двое местных индейцев.

Я спустился вниз.

— Что случилось, Каглук?

— Эти пришли с юга, — ответил тот по-русски с заметным акцентом. — Там люди в красных одеждах… железо на плечах… много.

— Испанцы? — уточнил я.

— Да. Видели нас, но не подошли. Смотрите дальше.

Один из индейцев протянул мне кожаный мешочек. Я развязал. Внутри сверкнул маленький крест и кусок ткани с вышитыми линиями. Фрагмент монашеского одеяния.

— Значит, разведка, — сказал Шумахер мрачно. — Присматриваются.

— Присматриваются-то давно, — отозвался Савелий. — Только теперь подползли уже ближе, прости господи.

Я сжал крест в ладони. Он был тяжёлым. В голове тут же всплыла справка из методических пособий моего времени: в XVIII веке испанские миссии не просто проповедовали. Они вели учет населения, собирали подати, формировали рабочий люд, подавляли любые попытки сопротивления. На бумаге — отеческая забота, а на самом деле — система подчинения.

Мы, русские, тоже не святые, но если выбирать между двумя империями, я понимал, что местным племенам будущих столетий будет легче под крылом России, способной меняться, чем под рукой католических миссионеров, чья власть казалась вечной и неподвижной.

— Начальник… — тронул за локоть Каглук, — они придут снова.

— Поэтому мы должны быть готовы, милый мой друг. Скажи своим алеутам.

Я развернул собственную карту побережья, дополненную за последние месяцы, с ручьями, оврагами, подходами к редутам, возможными позициями батарей. Пальцем провёл линию.

— Андрей Карлович, смотри: если испанцы попробуют пройти вдоль холмов, их можно встретить здесь. Если через долину, тогда здесь мы поставим вторую батарею. Савелий, нужна площадка под две новые пушки. Сможешь быстро управиться?

— Две? — удивился он. — У нас едва хватает пороха!

— Зато хватит ума, — улыбнулся я. — Сделаем смесь из местного угля. Придется поэкспериментировать.

— Поэкспе… экспериме… тьфу-ты, якорь мне в глотку. Звучит так, будто мы сейчас разнесём полберега, прости господи.

— Поэтому делом займешься именно ты. Чтобы берег остался целым.

По площадке прокатился смех, хотя в нём чувствовалась пружина тревоги. Испанцы были уже в пути, и каждый это понимал. Я сделал новую запись в журнале:

«День такой-то. Испанцы близко. Усилить дозоры, начать работы по батарее, проверить порох. Говорил с Каглуком — верно видит берег. Доверять».

Солнце клонилось к океану, но работы не прекращались. Я прошёл вдоль будущей линии батареи, проверяя, как ложатся тени холмов на редуты. В таких мелочах рождалась победа. Если правильно рассчитать угол, пушки станут невидимыми для врага, пока сами смогут стрелять с верхнего склона вниз.

— Ты опять ходишь, как измерительная линейка, — проворчал Стеллер, нагнав меня. — Я уж думал, что у тебя в голове ровно три мысли: море, корабль и бумаги. А у тебя там оказалось ещё и черчение.

— Это не черчение, Георг. Это геометрия боя.

— Геометрия чего?

— Боя. Наука о том, как правильно ставить людей, чтобы они остались живы.

— Тогда ставь меня подальше от ящиков с порохом. Вон там, за холмом.

Он ткнул пальцем куда-то в сторону. Мы оба знали, что он будет первым рядом с пушками, если запахнет жареным.

— А ты что, уже со своими гербариями покончил?

— Ага. Вот, хочу пройтись немного по берегу, пока эти нехристи не заявятся.

Со стороны верфи раздавался стук топоров, слаженный, как военный марш. Доски ложились в борт нового судна, и невольно я вспомнил уроки истории: в настоящем XVIII веке русские строили суда с большим трудом, чаще латали старые. А испанцы имели целую сеть миссионерских верфей, снабженных из Мексики.

По всем вытекающим правилам выходило, что в этом альтернативном витке эволюции мы опережали их на несколько десятилетий, но времени в этом моём измерении оставалось катастрофически мало. Испания сильна, золота у неё много, и у неё есть привычка возвращаться с подкреплением. А у меня, если посудить, только знания школы. И эти люди.

Каглук стоял возле костра, разговаривая с одним из креолов, парнем по имени Никон, светловолосым, с высокими скулами местного лица с русской тенью — первый росток будущего смешанного народа. Никон слушал внимательнее русских офицеров, хотя и сам вставлял необходимые поправки.

— Что обсуждаете? — подошёл я.

Никон ответил:

— Он говорит, что испанцы оставили на песке следы копыт. Многие. Как будто отряд двигался верхом. Но остановились недалеко и ушли обратно.

Каглук добавил:

— Они не хотели касаться троп, которые мы уже прошли. Боятся ловушек.

— Правильно боятся, — пустил из трубки дым Савелий, возникнув откуда-то сбоку. — Я бы на их месте тоже боялся. У нас под каждым кустом сюрприз, прости господи.

Мы рассмеялись, а я про себя отметил, что раз испанцы идут конным отрядом, то у них будет преимущество на дальних подступах. Надо подумать над фортификацией троп.

Записал в журнал:

«Организовать скрытую линию кольев в овраге. Пусть испанцы решат, что сами по себе поскользнулись. Проверить влажность древесины».

Утром весь лагерь разбудил рабочий гул. Люди начали работу еще до рассвета. Наши постройки стояли ещё недостроенные, но уже обозначенные: склад, контора, будущая кузница, жилища. Кругом матросы, местные жители, рыбаки, охотники за пушниной. Никто не спорил, не отлынивал, не хмурил лоб равнодушием. Работали, потому что хотели жить в этой новой, уже седьмой по счёту, фактории. На первых остались Цибульский, Фомин с Климовичем, Кольцов, Труханов, Орлов, Сидор Фадеевич… И Пономарёв, погибший трагической смертью. И «Дочь солнца», и Прохор, и Анита, и, и, и… Впрочем, все они занесены у меня в книгу. В тех факториях вершилась история.

Подошёл Шумахер с кружкой горячей воды. Кофе у нас не было, чай заканчивался.

— Смотри, Алексей Ильич. Если так пойдет, через год будем принимать гостей как настоящая колония.

— Через год? Через месяц, Андрюша! Через месяц, точно тебе говорю. Примем гостей как полагается, с хлебом, солью, с новым уставом.

— Испанцы рядом.

— Видел. Но вот гляжу на всё это и думаю, что скорее мы их напугаем, чем они нас.

Савелий подхватил, проходя мимо с охапкой досок:

— Чёрта лысого! Если они не испугаются, я лично постараюсь! Я ему, этому гишпанцу, как дам по шляпе, аж крест на боку зазвенит!

Мы рассмеялись. Лёгкость славного боцмана была заразна и, в общем-то, нужна нашей колонии. Признаться честно, у меня у самого иногда поднималось настроение, глядя на всю эту милую суматоху вокруг воздвижения новой, седьмой, фактории.

Вечером вернулся к карте. Отмечая новые холмы, ручьи, предполагаемые направления ветра, я чувствовал себя бывшим учителем. От этого было тепло. В школе я объяснял детям, почему климат формирует цивилизацию, а теперь приходилось объяснять взрослым мужикам, как холм может стать лучшим союзником.

— Ваше благородие! — позвал утром один из молодых матросов, Митя. — К вам пришли двое этих… как бишь там… местных. Просют говорить.

На площадке у входа стояли двое индейцев. Я уже знал их: представители племени костан. Один держал связку копий, второй придерживал под мышкой небольшой мешок.

— Ты Чи-ку-ри? — спросил я.

— Да. Старейшины хотят знать, строите ли вы крепость, чтобы напасть на нас.

Я жестом попросил Шумахера подойти.

— Андрей, переведи, пожалуйста. Мы строим крепость, чтобы защищаться от тех, кто идёт с юга в железе, на конях. А мы пришли с океана, не из пустыни. Места здесь хватит и вам, и нам.

Чи-ку-ри кивнул, вытряхнув содержимое мешка. На пол выпал пучок сухих трав с серебристыми листьями.

— Это знак мира, — перевёл Каглук.

— Прими, Алексей Ильич, — подсказал Нарышкин. — У нас союзники сейчас на вес золота.

Я взял мешочек.

— Каглук, передай старейшине, что если его народ захочет торговать рыбой, кожами или медом, то мы готовы. А если придут испанцы, мы дадим им знать заранее.

Чи-ку-ри ответил короткой фразой:

— Испанцы не друзья. Они берут женщин. Берут детей.

Я почувствовал, как внутри поднимается холодная волна гнева. Ещё одна справка мелькнула в голове из моих методических пособий: миссионеры часто использовали местных как рабочую силу. Иногда отбирали детей, чтобы воспитать по своим правилам. На бумаге — забота о душах. В реальности — элемент контроля и власти.

— Мы не такие, — поднял руку Стеллер, жадно глядя на пучок сухих трав, принесенных в дар, уже мысленно представляя их у себя в каюте в гербарии.

— Посмотрим, — ответил Чи-ку-ри и ушёл.

— Правильно сказал, — покачал головой Савелий. — Про нас не сразу поймёшь, прости господи. Мы ж морские, а морской человек всему миру враг. Но свой своей рубахой греет.

— Ты так думаешь? — развеселился Копылов, вернувшийся с форта. — Вот говорят, что ты тут на берегу не можешь бочку от камня отличить.

— Говорят, в Рязани пироги с глазами. Их едят, а они глядят, — обиделся боцман, когда все рассмеялись.

Полдень выдался жарким. Я осмотрел готовую площадку под батарею. Пушки ещё не стояли, но бруствер уже поднимался, земля была плотной, влажной, иными словами — подходила под любую батарею.

— К вечеру надо закончить, — прикинул я по чертежам.

— Успеем, — ответил старший плотник. — Мы уже к этим вёдрам земли как к родным.

Я спустился вниз. И тут раздался крик дозорного:

— Корабль на горизонте!

Со спехом поднялся на вышку. На фоне слепящей воды виднелась темная точка, увеличивающаяся медленно, уверенно. Копылов поднес подзорную трубу:

— Фигура фрегата. Не нашего.

— Испанцы?

— Не уверен. Флаг пока не видать.

— Ну вот, не успели мы козыри выкинуть, а уже гости сами идут. Фу ты, прости господи, не к ночи будь помянуты, черти! — прыснул в кулак боцман, а я почувствовал, как всё внутри стало на место. Подготовка закончилась. Начиналась игра.

Записал в журнале:

«Фрегат с юга. Определить флаг. Готовность номер один. Проверить порох. Людей по места

м».

— Александр Петрович, передайте по службам: все вооруженные вахты на корабли! И мы с вами тоже. На берегу останутся Стеллер с Копыловым.