Русская Америка 1. Первооткрыватель

Глава 1

Прежний мир кончился настолько тихо, без грома и света, что не было ни вспышки, ни падения, ни какого-то, даже самого маленького страха. Просто раздался глухой толчок, мелкая вибрация, когда земля вывернулась изнутри и потянула меня за собой. До этого я преподавал географию в старой школе. Последний урок был про великие географические открытия, где я говорил ребятам о Беринге и Чирикове, а сам ловил себя на мысли, что и сам хотел бы побывать в тех эпохах, о которых рассказывал на уроках истории. Отважные первооткрыватели шли вслепую, туда, где на карте белели пустые поля. Я же знал все их маршруты почти до секунды. Вот и все различия.

А потом… бац! Щелчок, вспышка — ни школы, ни карт, ни звонков. Сначала донесся звук, причем непонятный, непривычный для слуха. Тяжелое, дробное дыхание, точно прошедшее через мокрый фильтр. Потом кислый запах пота, дерева, смолы, и где-то рядом я почувствовал противный аромат сгоревшей каши с жиром. Носом втянул воздух, и в тот же миг ощутил, что в легких не хватает места. Кто-то дышал мною, но это был уже не я. Сознание возвращалось. Не сон, а какой-то сбой, провал. Я помнил школьный кабинет, глобус, гул детских голосов, старый атлас с линиями течений, мои карты... И тут же — раз! Хлопок — сразу ниоткуда взявшаяся реальная качка, да ещё такая, что меня начало швырять с боку на бок. Под ногами скрипели доски. Открыл глаза. Потолок низкий, закопченный. Висит лампа, дымит какой-то отвратительной смесью смолы. У двери мнется человек в сюртуке морского покроя, вроде как старик, с обветренным лицом, глядит пристально:

— Лексей Ильич, вы живы, слава Богу! Мы уж думали, што конец, прости хосподи...

Незнакомое имя пронзило, как удар током по всему тело. Алексей Ильич… Я же, казалось, только минуту назад читал на уроке о Чирикове. Память лихорадочно складывала обрывки истории: Берингово море (тогда еще не имевшее такого названия), 1741 год, «Святой Павел»... Дневники, курсы, карта плавания из Петропавловска. Все это я преподавал школьникам, а теперь вот стою на досках, на ветре, под тем небом, которое когда-то рисовал на доске мелом.

Тело ныло, тяжелое, чужое, ногти сбиты. Рубаха из грубого холста, воротник туго застегнут. Попробовал подняться на палубу, сразу закружилась голова. Старик, видимо помощник, подхватил под локоть:

— Осторожней, сударь... ударились, как волна вас приложила, ей богу.

Волна? Нет, не только волна. Что-то обрушилось изнутри, как если бы меня вывернули наизнанку. Все земное исчезло вместе со школой: остался холод, шум воды, резь в груди. Кое-как поднявшись, доковылял до иллюминатора. За мутным стеклом перекатывалось серое, без края и конца море. Волны шли рядами, как пехота, катились на судно. Вдалеке мелькнул буревестник. Я прижался лбом к стеклу.

— Так это... Камчатка... где же мы? — выдохнул я.

Помощник ответил, не замечая странности вопроса:

— До Командорских дней шесть пути. Да ветер злой, встречный, все паруса держим в натяжении. Его превосходительство Беринг в капитанской рубке. Справлялся о вас.

Беринг! О, боже! Имя знаменитого мореплавателя ударило вторым током. Я не просто читал о нем, я знал о нем. Я знал, чем все закончится. Цинга, смерть, разброд, гибель экспедиции... А Чириков по факту истории, единственный, кто вернется. Вернется, но почти без сил. Только теперь этим Чириковым был я. Так выходит?

В груди росло ощущение двойного бытия — я и он. Воспоминания наслаивались друг на друга по принципу «домино»: я вижу школьный глобус и одновременно штурвал. Пишу в журнале чернилами и слышу детские голоса из моего века. Тело Чирикова дышит во мне, а мой разум цепляется за каждую деталь: конструкция мачты, положение парусов, направление ветра. Все реально. Хоть в бога и не верил, но теперь воскликнул в душе: «Боже! Куда я попал? Каким-таким макаром меня перенесло в тело другого человека? Мысли остались моими, а телесная оболочка чужой?»

Шагнул к столу. Чернильница, карта, линейка, угольник. Карта была знакома до дрожи: очертания Камчатки, острова с неполными линиями. На полях почерк: «Виденный мыс к юго-западу. Предположительно земля неизвестная».

Я узнал руку, это был почерк из исторических архивов. Почерк Алексея Чирикова. От потрясения пришлось сесть, доски скрипнули, взял перо, попробовал вывести букву… и удивился, как уверенно работает рука. Повинуясь какому-то скрытому рефлексу, перо выводило само собой первые фразы, написанные мной уже в чужом теле:

«День... не помню какой по счету. Моряки измучены, в трюме испортилась вода...»

Это писал не я. Это писал он. Но мысль была общая: найти землю, которой еще нет на карте.

— Лексей Ильич, — позвал помощник, тревожно. — Вам бы отдохнуть, барин.

— Позже, Степан, — сказал я и удивился не столько тому, что знаю имя, как своему голосу: низкий, хриплый, морской. — Позже отдохну. Сначала отметим курс.

Он кивнул. Я остался один. Откуда я знал его имя? Откуда все эти познания в картах, компасах, румбах? Простой учитель истории не обязан был давать уроки навигации в школе. А одежда прошлых веков, как она оказалась на мне? На палубе гул, крики, хлопки снастей, за переборкой море. Я провел пальцем по бумаге с координатами: мыс Св. Елены, потом на запад... и понял, где мы. Через неделю будет встреча с землей. Той самой. С Аляской.

И вот тут меня прошиб холод: я помнил, что Чириков в реальности не смог закрепить находку. Он вернулся, не зная, что видел берега нового континента. За несколько лет до него те берега видел Михаил Спиридонович Гвоздев, о чем остались исторические факты в архивах. А теперь эти знания у меня в голове. Что делать? Не дать им пропасть? Как бы поступил любой другой человек двадцать первого века, окажись он в веке минувших эпох? Смирился бы с судьбой? Или стал менять ход событий, обладая разумом будущего? Пожалуй, что так. Раз судьба дала мне шанс изменить историю, так тому и быть. Раз теперь я Чириков, я смогу повернуть эволюцию вспять. Для современников это пройдет незаметно, как само собой разумеющееся, а для потомков… а для потомков — черт его знает. Хуже явно не будет. Что ж… Эх, была не была! С этого момента я капитан. Алексей Ильич Чириков. Учитель географии, оказавшийся в теле мореплавателя, который может изменить историю.

Снаружи кто-то крикнул:

— Земля справа по борту!

Я шагнул к лестнице. Сердце билось, будто барабан. Все только начиналось…

Грязный, разодранный, дрожащий на ветру парус, был как живой. Над головой тянулось серое небо, из которого струями в лицо била холодная влага. Качка, скрип дерева, тяжелый запах дегтя и пота. Кто-то рядом кричал хриплым голосом:

— Господин лейтенант! Алексей Ильич, держитесь, шторм уходит на юго-восток!

Пальцы дрожали, я посмотрел на свои жилистые с мозолями руки. На запястье шел тонкий след от шнура компаса. Тело слушалось нехотя, но было крепким, натренированным, чужим и знакомым сразу. Цепляясь за шпангоут, суетились люди в брезентовых куртках, с бородами в соленой пене, с выжженными ветром глазами. Это был не сон, не реконструкция, не галлюцинация. Я стоял на палубе корабля XVIII века, шторм бил по борту, море ревело. Старшина с крестом на груди перекрестился, крикнул что-то про святого Николая. Вдали, сквозь пелену тумана, маячили темные силуэты скал. Север. Безошибочно суровый, ледяной, дыхание которого я знал по учебникам, но никогда не чувствовал наяву. Нет, вру. Когда-то всё-таки чувствовал в детстве, когда отец возил нас с мамой в экспедицию по Заполярью. Давно это было. А сейчас на корме в полумраке стоял офицер в синем мундире с медным прибором. Лицо было загорелым, обветренным, в глазах светился холодный прищур. Я узнал его мгновенно, хотя видел лишь на старинной гравюре.

Витус Ионассен Беринг. И рядом с ним я. То есть… нет, не я, а Алексей Чириков, собственной персоной. Второй командир экспедиции. Чудеса, да и только. Я был внутри будущего покорителя неведомых земель. Такие вот, братец, дела. От волны дрогнуло тело, предательски подогнулись ослабшие до неприличия ноги. Сдержанно улыбнувшись, Беринг подошёл ближе:

— Держитесь, господин Чириков. Мы выйдем из этого ада. Русский человек не тонет, пока у него в душе разгорается пламя России.

Хотелось ответить чем-то таким же пафосным, в духе того времени, но слова застряли в горле. Горло чужое, голос другой. Тепло в груди било, как молот. На миг все потемнело.

— Вам плохо?

— Нет-нет, что вы! Как можно? Просто голова…

— Мне денщик доложил, что с утра у вас хворь приключилась. Пойдите в каюту, прилягте. Я пока сам справляюсь с божьей помощью..

Шторм стих только под утро. Беринг приказал вахте смениться. Передохнув пару часов, я стоял у борта, держа компас, не чувствуя холода. Мы шли вдоль неизведанного побережья. Где-то там за камнями и скалами простиралась Аляска. Никто на шлюпах еще не знал о ней кроме меня. Земля, которая через двести лет станет чужой. Но сейчас она ждала нас — первая, нетронутая, русская. В этот миг я осознал, что, собственно, здесь я оказался не случайно. Если судьба подарила мне шанс, то я его непременно использую. Для чего? А черт его знает. Наверное, чтобы исправить историю, иначе для чего меня вообще швырнуло сюда, в иное для меня измерение?

…Корабельный звон отстучал восемь склянок, и вахта лениво сменилась. Я стоял, держась за фальшборт, проверяя, способен ли этот мир удержать мой разум в теле Чирикова. Голова продолжала гудеть, но мысли становились четче. Я чувствовал плечи, руки, дыхание. Даже запах смолы и мокрого парусного полотна отзывался в памяти — не моей уже, а его. Окончательно уверившись, что внутри меня теперь живут два человека: учитель и моряк, я прислушался к мыслям. Два внутренних голоса слились в один: «Ты Чириков. Ты существуешь…»

С палубы донесся скрип, потом короткий крик боцмана:

— Господин лейтенант, ветер к западу, фок поднят, прости господи! — и добавил, чуть тише: — Беринг велел готовить штурманский стол.

Я кивнул машинально. Чириков помнил, что делать, а я еще не приспособился к новому ритму, в голове продолжала мелькать школа, родной класс, знакомые лица учеников. Спустился в каюту. Пальцы сами брали циркуль с линейкой, расставляли точки, чертили курс. Каждое движение отзывалось уверенностью, которой я никогда не обладал. Чужая память работала без сбоев. В кормовой надстройке висел запах чернил с сухими травами. На карте, растянутой на столе, виднелось почти пустое пространство. От Камчатки шла тонкая линия на восток, дальше белела пустота земли, которую еще только предстояло назвать. Через минуту в каюту вошел Беринг, опираясь на трость.

— Алексей Ильич, вы, право, как из мрака вернулись. Шторм прошел, но люди шепчутся… мол, Бог вас снова вытащил из воды.

Стараясь подавить растерянность, я ответил, как мог:

— Бывает, капитан-командор. Некоторых Господь возвращает, чтобы завершили начатое.

Он усмехнулся, но не переспросил. Одобрительно кивнув, ушел обратно на палубу. Я остался один, смотрел на карту и чувствовал, как мир вокруг — новый и древний одновременно — принимает меня. Где-то за горизонтом лежала земля, которую история еще не назвала, но я-то знал, что здесь решится судьба не только империи, но и будущего континента.

В каюте заскрипели доски. Чувствуя, как тело, еще непривычное, требует отдыха, я сел на диван.

Перед тем, как закрыть глаза, подумалось о самом простом: если уж мне суждено стать Алексеем Чириковым, то я сделаю то, что он не успел. Закреплю эту землю за Россией, причем не на бумаге, а на веки веков.

Как будто читая мои мысли, море ответило мне низким рокотом, в котором слышалось одобрение. Да, а, собственно, чему теперь удивляться, раз меня закинуло в прошлое время?

***

Утро принесло тишину. Небо стало прозрачным, промытое дождем, где-то на западе выныривал бледный диск солнца, волны катились лениво, корабль шел ровно, с легким поскрипыванием снастей. Я поднялся на палубу. Воздух был свеж, терпкий, пах морем и солью, а на губах ощущался привкус железа. Беринг стоял у штурвала. Седые волосы были мокрыми, глаза устремлены к горизонту. Я подошел ближе, молча поклонившись.

— Вам спокойнее, господин лейтенант? — ответил он коротким движением головы.

— Да, спасибо, господи командор. Докладываю: судно держится крепко, шторм развеял снасти, люди работают как часы, я уже проверял.

Беринг кивнул. В голосе мелькнуло удовлетворение.

— Хорошо. На рассвете я велел изменить курс. Мы уходим севернее.

Я невольно нахмурился. Севернее? По памяти, маршрут «Святого Павла» должен был лежать восточнее, к берегам будущей Аляски, а не к ледяным ветрам. Этот факт я твердо знал из учебников. О нем говорил на уроках.

— Простите, капитан-командор. Севернее? — уточнил я.

— Я знаю, что говорю, Алексей Ильич, — повернул Беринг лицо в мою сторону. — Ветер переменился. Если пойдем прямо на восток, то нас разобьет о шхеры. Пусть моряки ругаются, но я верю не картам, а небу.

С этими словами он отвернулся и снова вгляделся в горизонт. Я молчал. Карты, что лежали в каюте, были точнее всех звезд, я ведь помнил это из своего будущего. Но спорить не имело смысла. Для всех здесь я штурман, подчиненный, лейтенант флота, человек моря. А для себя чужак из другого века. Когда Беринг ушел, ко мне подошел боцман, рыжебородый гигант с лицом, вырезанным из дуба.

— Господин лейтенант, люди спрашивают: это правда, что вы во сне говорили на странном наречии? Не то немецком, не то заморском, прости господи?

— От шторма и не то приснится, Савелий, — усмехнулся я в теле Чирикова. — Пусть молятся, а мы пойдем с тобой на бак, проверить паруса.

Он перекрестился. Я поднялся выше, глянул вдаль, где небо затягивалось сизым дымом облаков. Где-то за ними должен был лежать тот самый берег, что через века назовут русской Аляской. Но теперь все шло не по плану. Северный курс вел туда, куда Чириков, по историческим записям, не заходил. И в груди медленно росла догадка, что благодаря моему внедрению в тело, история уже стала меняться.

К полудню над горизонтом показалась темная линия суши, сплошь усеянная голыми зубчатыми обледенелыми скалами. На миг в памяти вспыхнуло: Беринг пройдет южнее, к островам… А этот путь, что сейчас выбран, он… другой. И, возможно, именно здесь все начнется. Я сжал руку на перилах. Если судьба повернула руль, что ж… значит, мне предстоит стать не просто свидетелем открытия, а тем, кто изменит само течение истории.

К вечеру ветер стих окончательно, море застыло, как расплавленное стекло, небо окрасилось в свинцовые тона, все вокруг — корабль, люди, паруса, даже тени — задержали дыхание. На горизонте вырастала земля. Она не приближалась, а сама медленно надвигалась на нас, суровая, молчаливая, покрытая сизым мхом и снежными лоскутами.

— Земля! — крикнул впередсмотрящий с марса. — Прямо по носу!

Беринг поднял подзорную трубу, посмотрел, вглядываясь в темнеющую линию, потом восторженно произнес:

— Мы первые, кто видит ее. Алексей Ильич, запишите в вахтенный журнал: двадцать восьмое июня, к западу наблюдается берег.

Я склонился над книгой. Чернила ложились неровно, перо дрожало от слабой качки. В каждой букве чувствовалась важность момента: день, час, минута, в которую рождается новая земля. Беринг отдал приказ готовить шлюпку. Ветер почти не дул, волна шла ровная, мы спустились на воду, и шестеро гребцов потянулись к берегу. Воздух впитался сыростью с тиной, слышался крик чаек, глухой треск льдин. Я смотрел на приближающуюся сушу и понимал, что это не просто открытие — это шанс, может быть тот самый, ради которого меня и швырнуло сюда из XXI века.

Первым ступив на камень, Беринг перекрестился.

— Во имя Господа, во имя государыни-матушки, во славу державы, — сказал он громко, обращаясь ко всем ступившим на сушу. — Пусть эта земля послужит России!

Я повторил его жест, уносясь мыслями дальше. За этой бухтой лежали другие берега. За ними острова, богатые зверем, золотом, рыбой. Если закрепить все это сейчас, если построить опорные пункты, не как временные фактории, а как колонии, если заселить русским народом, если… Ох, черт! Сколько ж этих самых «если»!

Гребцы разгружали ящики, кто-то ставил флагшток, снег хрустел под ногами, и в этом звуке было что-то первобытное, как будто земля принимала нас с подозрением. Я взял горсть мокрого песка, почувствовал холод и озарение, почти такое же, как у себя на уроке истории. Беринг повернулся ко мне:

— Алексей Ильич, осмотритесь с двумя людьми, возьмите мушкет. Если найдете ручей, доложите.

— Есть, господин капитан-командор.

Позвав двух матросов, мы двинулись вдоль берега. Под ногами скользили камни, между ними валялись лопухи морской капусты, воздух был густым, отдавал озоном и солью. За выступом скалы мелькнул узкий вытянутый след, как если бы кто-то недавно прошел босиком.

— Видели? — шепнул матрос.

— След человека, — ответил я. — Держите крепче мушкет.

След вел к низкому утесу, откуда слышался журчащий звук воды. Мы поднялись… и замерли. У самого ручья стоял человек, на чьих плечах висели шкуры, сжимая в руках копье, смотрел прямо на нас, не двигаясь, с тем особым спокойствием, какое бывает у диких зверей, уверенных в своей силе.

Сделав шаг вперед, я поднял руку ладонью вверх.

— Приветствуем вас, друг! Мы не враги. Русские. Издалека.

Он молчал. Потом поднял руку в ответ тем же жестом. Глаза прищурились, губы растянулись в улыбке.

— Рус… скы? — выговорил он с усилием.

Меня охватило странное чувство, как будто этот миг уже был в истории, но прошел иначе. Может быть, в настоящем Чирикове он обернулся недоверием, непониманием, применением силы, но теперь… теперь у меня был шанс начать иначе. Я достал из кармана мелкую монету копейки с профилем императрицы, протянув ему. Он взял, разглядывая, потом поднял взгляд на меня.

— Дру-уг, — повторил непонятное слово по слогам, вытягивая губы в трубочку при звуке «у».

Мы простояли так несколько секунд, двое на краю мира, соединенные крошечной монетой. Из-за утеса донесся крик.

— Господин лейтенант! Корабль! Корабль дрейфует!

Я обернулся. В бухте парус «Святого Павла» накренился, будто кто-то толкнул его изнутри. На воде разливалось странное свечение лунного отблеска, хотя солнце стояло высоко. Пришлось броситься вниз по склону. Беринг на палубе размахивал руками, люди бегали, тянули снасти, воздух гудел натянутой струной. Меня подняли со шлюпки. Небо над мачтой ослепительно вспыхнуло так, что на мгновение я увидел то, чего не могло быть. А именно… Огромную тень корабля — другого, стального, с мачтами из антенн и флагом, который я знал слишком хорошо. Бело-синий триколор с алыми полосами и звездами. Секунда — хлоп! — и видение исчезло. Только парус взмахнул на ветру полотнищем, волны вновь разбились о камни. Беринг обернулся ко мне.

— Что это было? — крикнул он.

Я не ответил. Губы пересохли. В груди билось одно ледяное, обжигающее понимание, что история сейчас у меня на глазах не п

росто менялась. Кто-то, или что-то уже вмешивалось в нее.

И это было только начало…

Глава 2

Ночь после вспышки выдалась тревожной. Море покрылось черным зеркалом, в котором отражались звезды, чужие, более яркие, чем прежде. Люди не спали: кто крестился, кто шептал молитвы, кто пил из фляг, стараясь не смотреть в сторону берега. Я стоял у штурвала, под пальцами ощущался холод дерева, пропитанного солью, голова гудела, мысли путались. То, что я увидел, не могло быть миражом. Тот корабль… его корпус, контуры, даже цвет флага — все это принадлежало двадцать первому веку, откуда я попал в тело Чирикова. Но как, черт возьми? Каким образом? Петля времени, как ее любят описывать фантасты? Эффект бабочки? Альтернативный виток истории? То, что я сейчас жил в теле мореплавателя, как раз доказывало возможность подобного феномена. Вот от этого-то и трещала у меня голова, когда из каюты, тяжело ступая, вышел Беринг.

— Алексей Ильич, люди взволнованы. Говорят, над кораблем сияние полярное видели, и слышался гром, хотя не было ни молнии, ни ветра. Что скажете вы, как человек разумный?

Я посмотрел ему прямо в глаза, ведь надо было что-то ответить, а ответить-то как раз было сложно.

— Разум не все объясняет, господин капитан-командор. Иногда и небо подает знаки, когда мы идем туда, куда не следовало бы идти.

Он помолчал, потом кивнул:

— Знаков бояться не станем. Пусть люди молятся, боцман пусть работает свистком. На рассвете снимемся с якоря.

Я кивнул и остался на палубе один. Волны лениво катились, где-то в темноте вскрикнула чайка. В груди было странное чувство, что кто-то наблюдает со стороны, причем не с берега, не с неба, а из того самого времени, откуда, собственно, я и прибыл. Подозвав рулевого, чтобы тот сменил меня у штурвала, я отправился в каюту. Шхуна скрипела снастями, паруса надувались ровным ветром. Шли вдоль берега, записывая координаты, измеряя глубины. Все выглядело спокойно. В каюте я открыл корабельный журнал. Чернила подсохли, страницы зашелестели под пальцами. Запись о вчерашнем событии выглядела, как угольное пятно на снегу:

"28 июня. Над кораблем свечение. Природа явления не выяснена."

Но это была ложь. Я видел стальной силуэт, видел триколор с пятьюдесятью звездами, видел отражение будущего, которое не должно было сюда заглядывать. «Если это не случайность… — подумал я, — значит, кто-то еще знает, что история изменилась. Может, хочет ее вернуть назад?».

Намаявшись от неясности происходящих событий, я вышел на палубу. Беринг стоял у перил, сосредоточенно глядя в подзорную трубу.

— Земля снова по курсу, — повернулся в мою сторону. — Что-то не по душе мне этот берег. Слишком пуст, слишком тих.

Темная гряда холмов тянулась вдоль горизонта, чередуясь островками, мелкими скалами, протоками. Между ними вился дымок. Не от костра ли? Беринг передал трубу, я навел фокус. Да, дым. Серый, тонкий, ровный, явно зажженный руками каких-то людей.

— Возможно, местное племя, господин командор.

— Хорошо. С нами Бог и Россия. Отдайте команду, Алексей Ильич, будем приставать к берегу.

К вечеру второй раз спустились в шлюпку. Солнце уже садилось, окрашивая воду в медь, гребцы работали молча, Беринг сидел на носу, я пристроился рядом. За спиной расстилалось море, впереди шел дым, растворяясь в тумане. Когда добрались до берега, дым рассеялся. На песке виднелись легкие человеческие следы, оставленные босыми ногами — точно, как в прошлый раз. Один из матросов вскрикнул, указав в сторону валуна. Следы уводили туда, затем исчезали в лишайнике. Вернулись на корабль уже в темноте. Люди молчали, глаза были насторожены. Даже море, казалось, слушало каждый отдаленный звук. Снаружи заскрипели доски, кто-то тихо прошел по палубе. Выхватив старомодный пистоль, я шагнул к двери. В коридоре никого не было, только отголосок шагов, уходящих в саму темноту.

Хм… Значит, здесь, на краю мира, я не один. Кто-то идет тем же курсом. Занятно...

Так и уснул с пистолетом.

Утром смола кипела в железном котле, матросы таскали пеньку, канаты, доски. На палубе стоял глухой шум работы, короткие команды боцмана, стук молотков, скрип блоков. Корабль дрожал на якоре у голого берега, покрытого валунами с чахлой травой. Волны лениво перекатывались у киля, но в воздухе чувствовалась надвигающаяся буря. Все, что я видел вокруг, было настоящим до мелочей — море, парус, экипаж, тяжелое свинцовое небо — и все же в этом мире я оставался чужим. Сны, привычки, запах табака, даже манера двигаться, все было от другого времени. А вот тело, голос и лицо теперь принадлежат Алексею Ильичу Чирикову, офицеру русского флота.

«Что-то на философию тебя потянуло, братец-учитель, — оборвал я себя. — По урокам в школе соскучился? Хорошо, хоть семьей не успел обзавестись, а то бы сейчас искали тебя в двадцать первом веке по моргам, больницам…»

На палубу спустился Беринг, выглядевший после ночи каким-то хмурым, усталым.

— Киль цел, Алексей Ильич?

— Есть течь в кормовой части, под шпигатом. Но держится.

Он взглянул внимательно в сторону борта.

— Ваш совет, лейтенант?

Я помедлил. Обычное латание с паклей, досками, смолой, не продержится долго. В памяти всплыла технология начала двадцатого века: пропитка холста кипящим мазутом, усиленная металлической накладкой, разогретой докрасна. Не магия, а просто элементарная физика средней школы.

— Предлагаю прогреть железо и вплавить холст в щель, капитан-командор. Смола застынет камнем.

— Хм-м… Никогда не слышал. Где вы этому учились? — прищурился Беринг.

— У моря, господин командор, — ответил я спокойно. — И у здравого смысла.

Он усмехнулся, махнув рукой:

— Что ж… Раз не хотите отвечать, то делайте на свое усмотрение. Только быстрее. Ветер идет с юго-запада, часа через два нас сорвет с места.

Закипела работа. Железную пластину разогрели на углях, смолу довели до кипения, холст намотали на деревянный клин. Когда металл задымился, я велел опустить его к щели. Запах стоял такой, будто весь корабль взвился пламенем. Смола зашипела, схватилась, трещина исчезла, как затянутая рана. Беринг молча наблюдал, потом, не выдержав, подошел, ударил сапогом из интереса по настилу, слушая, как гулко отвечает дерево.

— Прочно, — поднял брови. — Удивительно! Как вам удалось? Впервые вижу такой способ ремонта.

— Просто применил то, что у нас под руками, — пришлось пожать мне плечами. Не буду же я рассказывать, как в школе на уроках труда мои ученики справлялись с таким легким заданием, держа в руках обыкновенный паяльник, которого в этом веке еще, разумеется, не было.

На лице командора мелькнул интерес. Видимо, запомнил. Ну и черт с ним. Потом разберемся, по ходу.

К вечеру ветер усилился. Беринг вызвал меня в каюту. На столе лежала грубая карта с редкими метками берегов.

— Скажите откровенно, Алексей Ильич, — начал он. — Почему вы настаиваете, чтобы мы шли восточнее, а не вдоль материка?

Я наклонился над картой.

— Здесь течение холодное, встречное. Паруса не выдержат. Но если уйти вдоль параллели, то попадем на тихий ход. Воды будут глубже, берег ровнее, а здесь нам легче пройти. Шлюпы нуждаются в мелком ремонте, люди устали.

Беринг задумался. Прошла минута… две.

— Вас трудно понять, — произнес наконец. — Вы рассуждаете так, будто знаете, что нас всех ждет впереди.

Я тихо улыбнулся.

— Опыт, командор. Просто опыт.

Он долго смотрел на меня, потом отодвинул карту и сказал с каким-то уважением:

— Если мы вернемся живыми, я доложу в Академию наук, что вы гений. С Божьим духом талант от рождения. Весьма рад, что мне выпала честь служить с таким помощников под одним флагом России.

— Благодарю вас. Имею честь также быть вашим помощником. Вы сказали «если вернемся». А если не вернемся? — спросил я, зная из истории печальный исход экспедиции.

— Тогда хоть умрем с почестью, что открыли новую землю.

Командор помолчал, тоскливо глядя на карту. Мне показалось, что он уже начал предчувствовать назревающий конец экспедиции. Иначе, как было объяснить его полный горечи взгляд?

— Хорошо, Алексей Ильич. Можете отправляться в каюту. Отдохните. Полагаю, завтра нам предстоят новые хлопоты.

Ночь принесла бурю. Волны били по борту, судно грохотало, как барабан. Я стоял у люка, слушая, как ревет море. Люди молились, кто-то пел псалом, кто-то звал мать. В каюте все прыгало, лампа качалась, карты ерзали по столу, перья падали из чернильниц.

На рассвете с палубы крикнули:

— Трюм течет! Вода пошла снова!

Одеваясь на ходу, не побрившись, я выскочил наверх. Под бушпритом пробоина разошлась на полметра, волны били в нос. Беринг уже был там, в мокром плаще.

— Ваше железо не выдержало, лейтенант! — крикнул он сквозь ветер.

Бросив взгляд вниз, я увидел, что пробило совсем не в том месте, где латали, а рядом. Вспышка злости на собственное бессилие ослепила на миг.

— Всем к трюму! — скомандовал я. — Клин, доски, смолу! И принесите мои записи из каюты!

Беринг удивился:

— Зачем записи?

— Есть другой способ!

Через минуту я стоял у борта, сжимая в руке кусок грубого парусного полотна. Необходимое нашел среди старых снастей. Стяжкой можно было сделать нечто вроде сетки: усиление сразу распределится, и вода не прорвет обшивку. Пока матросы закрепляли ткань, я вязал узлы, чувствуя, как дрожат пальцы от холода. Потом крикнул:

— Заливайте смолой!

— Э-эх, ухнем! — засуетились матросы под крики боцмана, который сам не понимал, какую именно работу им предстояло проделать.

Когда все застыло, я ударил по корпусу. Глухо, ровно. Ни фонтана не вырвалось, ни свиста, ни треска дерева. Беринг подошел, посмотрел на меня с таким выражением, с каким смотрят на человека, сделавшего невозможное.

— Если выдержит, — поднял он кустистые брови, — я поверю, что ангел послал вас нам прямо с небес.

Я промолчал, отвесив поклон. Не бог весть что для учителя истории, если брать во внимание, что дома из меня был техник, как из козла балерина. Но знания моего века впервые дали о себе знать. Море гудело, ветер выл, зато в темноте теперь корабль держался. Ночью я записал в журнал:

“Метод укрепления корпуса узловой решеткой. Прост и надежен. Проверить при первой возможности на мелководье.”

Писал рукой Чирикова, а мысли были мои.

Под утро шторм стих, между рваных туч показалось солнце, в бледном свете блестели капли смолы, как янтарь. Вымотанные от ремонта люди спали прямо на палубе. Беринг стоял у борта, смотря в даль.

— Благодаря вашему способу мы выжили, Алексей Ильич, — поздравил он. — Сейчас идем к новому берегу. Не знаю, что ждет нас там, но чувствую, что это не пустая земля. Кто-то ведь должен населять это белое пятно на наших картах Адмиралтейства. Верно? Неспроста же нас послала сюда государыня-матушка.

Я кивнул, чувствуя, как внутри растет странное чувство облегчения, предчувствие перемен. Предчувствие чего-то великого, грандиозного. Того, что не будет вписано в анналы истории. Мне ли не знать, учителю школы? Где-то там, за горизонтом, начиналась земля, которую впоследствии назовут Русской Америкой. И первым, кто ступит туда, буду я. Точнее, не я сам, а тот человек, в теле которого я сейчас нахожусь, иными словами — Алексей Ильич Чириков.

Над мачтами поднялось солнце. Из смотрящего гнезда на марсе донесся крик:

— Земля! Земля впереди!

Беринг вскинул руку, глаза блеснули от радости.

— Поворачивай на восток! Рулевой, право штурвал. Курс на тот остров.

Шлюпка скрипела на волнах, приближаясь к берегу. Весла ныряли в ледяную воду, каждый удар отзывался в руках болью, будто сам океан не желал отпускать нас из своих владений на сушу. Над головой висели низкие облака, а в воздухе стоял запах сырости с йодом.

— Держи ровно, Савелий! — крикнул я, когда волна хлестнула через борт. — Не хватало нам перевернуться в двух кабельтовых от земли!

Боцман, потянув весла, процедил:

— Да уж, господин лейтенант, не ради такого плаванья я родился.

Беринг сидел впереди, неподвижный, как фигура на носу корабля. Лицо было каменным, зато глаза светились огнем, не моргая, следя за тем, как из тумана вырастают черные камни, за ними лес, а над всем этим дикий крик чаек.

— Земля, которой нет на наших картах, — произнес он негромко. — Быть может, Бог вознаградил нас за терпение.

Я не ответил. Бог тут был ни при чем, если учитывать, что в моем веке об этих землях знал каждый школьник. Причалив, послышалось под килем шуршание гальки, люди выскочили в воду, потащили лодку на берег. Песок был темным, почти черным, как будто пропитанный пеплом. Опустившись на колени, матросы сжимали в ладонях пригоршни земли, в которой блестели крупицы слюды, мелкие, как стеклянные иглы. Новая земля. Неизвестная в этом веке, зато известная мне еще со школьной скамьи.

«Кто знает, — подумал я, — возможно, именно с этого места начнется другой виток истории». Или нет?

На краю леса матросы разбили лагерь. Дым от костров медленно поднимался, вплетаясь в туман. Боцман, ворча, сушил одежду. Второй помощник капитана с двумя людьми ушел к ручью за водой. Беринг велел поднять флаг, простое полотнище с Андреевским крестом. Когда его подняли, ветер вдруг переменился, и флаг расправился, точно сам воздух признал власть над этой землей.

— Отныне сей берег принадлежит Российской державе! — провозгласил торжественно начальник похода. — Пусть Господь укрепит наш русский дух.

Люди перекрестились. Я стоял рядом, молчал и думал: ты даже не представляешь, Витус Иоанессен, насколько крепко она, эта земля, будет укреплена!

Пока капитан составлял описание берега, я отправился вглубь, вдоль ручья. Лес был низкий, влажный, пах смолой и гнилью. Под ногами хлюпала моховая подушка, в чахлых деревцах на прибрежной косе гнездились мелкие птицы. Я шел осторожно, отмечая про себя, какие деревья, какие следы животных, какой грунт под ногами. Через несколько десятков саженей наткнулся на странное. На глинистом откосе торчал кусок дерева, обугленный, как от старого костра. Рядом валялся обломок железа, съеденный ржавчиной. Значит, не местное, и не нашего судна. Присев, осмотрел находку. На обломке сохранилась клеймо: слабый оттиск латинских букв «SANT…».

Сердце кольнуло. Стоп! Испанцы? Но как, черт возьми? Не могли. Испанцы в этих широтах появятся только через тридцать лет. Хм… вот дела. Выходит, что колесо альтернативного витка истории уже сделало свой оборот? Не рано ли? Спрятав находку в сумку, я вернулся к берегу. Беринг сидел у костра с другими матросами, грея руки.

— Что скажете о местности, лейтенант?

— Земля плодородная, вода пресная, зверь есть. Можно устроить стоянку.

— Хорошо, — кивнул он. — Поставим временный маяк. Если небо прояснится, завтра снимемся дальше.

Я колебался, потом достал из-за пазухи железный обломок.

— Нашел вот это.

Он взял его, поднес к свету.

— Гвоздь, — сказал. — Да старый.

— Не наш, — ответил я. — Латинская надпись.

Беринг нахмурился.

— Думаете, испанцы? В этих широтах? Немыслимо.

— Немыслимо, но факт.

Он помолчал, потом положил обломок обратно.

— Если так, значит, не мы первые. Но мы будем теми, кто останется здесь навсегда. Отныне провозглашаю эту землю подданной Российской империи. Салют, братцы!

Грохнули ружья. По песчаной косе прокатилось эхо, ушедшее затем в глубину полуострова. То, что это был полуостров, знал только я. Ни один человек в этом времени еще не подозревал, что именно открыл командор, посланный Россией в белые пятна на карте. Арктику еще только предстояло пройти, я знал это. Мой учительский опыт как раз и преподавал ученикам школы, что Беринг откроет новые земли Америки.

— Русской Америки, — будто услышав мои мысли, добавил он после салюта, и пошел к палатке, не дожидаясь ответа.

Поздно ночью я сидел у костра, записывая в журнал:

“На найденном обломке железа выбито SANT. Вероятно, остаток испанского судна. Возможна ранняя экспедиция с юга. Если верно, то это значит, что история открытия Северной Америки требует пересмотра. Испанцы не должны были заходить сюда впереди нас.”

Перо дрожало в пальцах. Я чувствовал, что от этой маленькой находки тянется невидимая нить, которая изменит не только судьбу этой земли, но и всю карту мира. Пламя вдруг качнулось. Ветер с моря принес тяжелый запах дыма, отнюдь не нашего костра. Я поднял голову. На горизонте, в тумане, мерцал огонь, ровный, высокий, как от факела.

Беринг тоже увидел.

— Кто это? — спросил он

хрипло, выходя из палатки. — Если там люди, хм… значит, не мы первые. Если нет, то кто тогда зажег свет?

Глава 3

Я поднялся на скалу, чтобы рассмотреть побережье. Сверху открывался вид бухты, вытянутой серым полукругом лагуны с песчаной косой, в которой стояла наша шлюпка. За лагуной начинались холмы, поросшие хвойным лесом. Море било в камни, отдаваясь глухим звуком прибоя. Беринг поднялся следом, опираясь на трость.

— Хорошее место, — обозрел он горизонт. — Вода глубокая, можно будет подвести судно ближе. Как назовем?

— Бухта Святого Павла уже есть. Назовем эту именем Святого Алексия, — предложил я.

Он усмехнулся.

— По вашему имени?

— По святому.

Он кивнул и, повернувшись к морю, перекрестился.

— Пусть будет так. Святого Алексия.

Мы стояли рядом, молчали. Я чувствовал, как в голове роятся мысли о географии, о течениях, о линиях широты. Здесь все было немного не тем, что я знал по учебникам, потому что берег уходил севернее, чем должен, горы лежали иначе. Временная ось уже начала смещаться, и причем не в записях, а в самой природе. Вот так-то…

К вечеру мы нашли ручей, у которого люди начали рыть колодец. Один из матросов вытащил из воды что-то блестящее, ни на что не похожее.

— Господин лейтенант! — крикнул он. — Гляньте-кась, что это за штуковина такая!

В руке у него лежал кусок стекла, ровный, шлифованный, с фаской, как линза. И совсем не осколок бутылки, отнюдь нет, это была линза, выпуклая, тонкая, точная.

— Где взял?

— Вон там, у камней. Лежала в песке.

Я взял находку, поднес к глазам. Сквозь нее все увеличивалось: стебли травы, зерно песка, капли росы. Подошедший Беринг нахмурился.

— Откуда у дикарей такое?

— Ниоткуда, мой командор. Это европейская работа.

Он взял линзу, повертел на свету.

— Чистая, как слеза. Может, выбросило с какого-то судна?

Я пожал плечами, хотя знал из своего времени, что ни одно судно с линзами такого качества сюда еще не доходило. Сказать, не сказать? Наверное, рано. Решил подождать, а вдруг представится позже момент, когда уже толком смогу разъяснить человеку прошедшего века суть моего бытия в теле помощника? Как никак он же ученый, должен понять…

К ночи небо прояснилось, показались звезды. Беринг приказал развести сигнальный костер, чтобы судно видело берег. Ветер стал тише, запах дыма тянулся вдоль бухты, я сидел у воды, вертел в пальцах найденную линзу. В отражении костра она поблескивала, как крошечное солнце. Если бы кто-то увидел отсвет со стороны моря, мог бы принять его за огонь. Стоп! Ох, черт! Мысль мелькнула мгновенно, я поднял голову.

— Господин командор! Тот огонь в тумане вчера… Может, это был не факел. А такой же отсвет?

Беринг подошел, всмотрелся в линзу.

— Вы хотите сказать… кто-то с берега подавал нам сигнал?

— Или отвечал на наш, — произнес я тихо.

Ничего не сказав, он сунул линзу в карман, потом долго глядел на берег пристальным взглядом.

— Завтра проверим. Если есть люди, стало быть найдем их. Двое-то уже попадались. Причем, именно вам, Алексей Ильич. Вы счастливчик.

Утром нас поднял крик часового.

— Следы! На песке следы!

Я выбежал из палатки. У кромки воды виднелись отпечатки босых ног, таких же, как в прошлый раз, широких, глубоких, свежих. Вели от леса к лагуне и обратно. Значит, ночью здесь кто-то ходил. Беринг спустился, нагнулся, провел пальцем по влажному песку.

— Люди. Не наши.

— И не дикари, — добавил я. — След ровный, шаг широкий.

Он поднялся, глядя в сторону леса.

— Стало быть, нас уже заметили.

Мы стояли у воды, ветер шевелил флаг над лагерем. За лесом послышался сухой треск, как шаг по веткам, потом сразу за ним короткий звонкий гул, будто ударили по металлу. Матросы схватились за мушкеты. Беринг поднял руку:

— Тише!

Миг затишья. Из-за деревьев показалось нечто блестящее, на секунду — раз! — как солнечный отблеск на стекле. Потом исчезло. Я невольно сжал кулак, сердце билось глухо, как палубный барабан перед тревогой. Беринг похлопал меня по плечу:

— Похоже, мы не первые, кто ищет этот берег. А? Лейтенант?

Ночь провели беспокойно. Рассвет выдался тусклым, холодным, туман лежал над бухтой, море вздыхало медленно, с тяжестью. На песке у воды все еще отпечатывались ночные следы, чуть размытые волной, но все же ясные. Я постоял над ними с минуту, присел, провел пальцем по влажной глине. Глубина вдавливания не превышала полдюйма, шаг был уверенный, расстояние между следами составляло не меньше трех футов. Не дикарь, не моряк, не матрос. Идти босиком по острым ракушкам мог только тот, кто привык к этим землям. Беринг подошел, молча посмотрел вниз. На усах висели капли росы, лицо было мрачным.

— След свежий. Был здесь ночью.

Я кивнул. И добавил:

— Шел к воде, но не садился в лодку. Возвращался в лес. Значит, наблюдал.

— За кем? За нами? — вскинул он голову.

Ответ был очевиден.

Через час мы собрались в небольшой отряд из восьми человек. Я, командор, боцман Савелий и пять стрелков. Взяли пищу, кремневки, по штыку за пояс. Двигаясь цепью, пошли вдоль ручья, вверх по течению. Земля под ногами становилась мягче, лес гуще. Остальным приказали дожидаться у шлюпки. На ветках висел иней, листья хрустели, в воздухе витал запах смолы и лишайника, где-то вдалеке каркал ворон. Я шел первым. Внутри все было натянуто, как трос под ветром, каждый шаг отдавался в висках. Подумать только, учитель истории младших классов ведет группу открывать берега континента! Умора, черт побери! Кому сказать в своем времени, в психушку отправят. Такие вот мысли были в моей голове. А между тем, через пару сотен саженей отряд наткнулся на поляну, в центре которой стоял каркас шалашей: три, может, четыре, старые, почерневшие от дождей, но аккуратно построенные. И уж точно не местными рыбаками: в стенах были использованы кованые ровные гвозди. Я присел, тронул металл. Гвоздь был вбит под прямым углом, не деревянный клин, не костяной шип, а самый настоящий гвоздь европейской работы — такими изделиями аборигены не могли пользоваться. Достав нож, боцман Савелий выдернул один, осмотрел подслеповатым глазом.

— Железо. Европейская ковка, якорь мне в глотку, господа начальники.

Беринг нахмурился.

— Вот вам и ответ.

— Кто-то был здесь до нас, — сказал я, хотя еще до этого знал очевидный ответ.

— Но когда? — командор посмотрел сквозь меня, занятый своими мыслями.

Пришлось обследовать место. В одном из шалашей нашли обугленное дерево, остатки костра. Угли были сухими, рассыпались в руках, но не старые. Савелий коснулся еще чуть теплой золы.

— Недавно, господа офицеры.

Матросы перекрестились.

— Святой Николай, охрани от бед тяжких. Они рядом, господин лейтенант.

Беринг обвел взглядом ветви деревьев.

— Если тут испанцы… Хм, значит, лагерь где-то поблизости. Если нет… тогда кто?

Я не ответил, потому что в голове стучало одно: этого не может быть. Испанцы сюда не добирались. Ни до нас, ни после... Это ошибка истории. Выходит, виток хронологии уже повернул в другом направлении?

Возвращаясь к бухте, я все время думал об этих странностях. Берег смещен южнее, чем должен по карте, течения идут не так, даже звезды чуть иначе, на полградуса сдвинуты. Мелочь, но для навигации пропасть. В каюте судна я достал навигационный журнал, открыл чистую страницу, сделав новую запись:

“Наблюдаю малое расхождение между положением Полярной звезды и ожидаемыми координатами. Возможно иное магнитное склонение, нежели в таблицах. Отметить и сверить при следующем измерении. Хронология событий начинает постепенно сдвигаться.”

Отложив перо, долго потом смотрел на строки, уже понимая, что если магнитное поле отклонилось, значит, этот мир изменился. Пусть на йоту, но изменился.

К вечеру на море снова лег туман. Спустились на берег. Матросы сушили одежду, кто-то пел, кто-то чистил мушкет. Беринг сидел рядом с ними, смотрел на пламя костра.

— Алексей Ильич, — сказал он вдруг. — Когда я был молод, я верил в карты, звезды, компасы. Теперь я верю только в глазомер и удачу.

— Иногда удача, это просто знание, опередившее время, господин командор, — ответил я задумчиво. — Мне ли вам говорить? Я всего лишь помощник, а ваше имя останется в веках, помяните мое слово.

Забавно прищурившись на один глаз, он перевел взгляд.

— У вас странные речи, голубчик, словно вы видели то, что еще не случилось.

— Бывает, — пришлось соврать мне. — В море время идет иначе.

Беринг усмехнулся, но спорить не стал.

Ночью я не спал, лежа глядя в темноту палатки. Где-то у воды тихо звякнул металл, будто кто-то наступил на якорную цепь. Потом шаги. Я медленно взял пистолет, вылез наружу. У костра сидел часовой, зевая.

— Все спокойно, господин лейтенант. Только… — он замялся. — Только флаг кто-то тронул.

Мне едва удалось подавить в себе желание тут же броситься к флагштоку. Андреевский стяг висел на месте, но край его был оборван, как если бы кто-то пытался срезать ножом кусок ткани. На песке все те же следы, босые, глубокие, которые вели к лесу. И рядом, у самой воды, лежала другая вещь. Я поднял. Маленький крестик из меди. На нем была выбита дата: «1735».

Мы пришли в эти воды в июле 1741-го. Вот и думай теперь…

Я долго смотрел на крест, чувствуя, как от понимания, что время здесь течет как-то не так, по спине поднимается холодок. Не может же быть, чтобы кто-то уже прошел по нашим следам… за десять лет до нас. Это противоречило бы всему ходу истории.

Крестик в ладони вел себя странно. Медная пластинка нагрелась от кожи, и казалось, что в ней сохранилось дыхание того, кто ее носил. На обороте виднелись грубые царапины, похожие на след от ножа. Не просто крест, а метка. Призыв.

— Что там, господин лейтенант? — донесся голос Савелия.

Я сжал находку в кулаке.

— Ничего, пуговица. От старой шинели.

Не следовало говорить лишнего, люди и так тревожились. Вчера они видели в лесу дым, хотя мы не жгли костров, сегодня следы и оборванный флаг. Еще скажи им про дату, начнут сразу креститься, строить догадки, бояться, что сам черт ходит по лагерю. Приходилось молчать. Что сможет объяснить им учитель истории двадцать первого века, даже если сам Беринг бросает на меня любопытные взгляды? Как сможет разъяснить недалеким матросам их лейтенант Чириков, что он вовсе не мореплаватель, а преподаватель уроков в школе, которой еще в их мире не существовало и в помине? Как отнесется тот же боцман Савелий, скажи я ему, что этот пролив потомки назовут именем командора Беринга, а в моем времени американцы высадятся на Луне? Чего доброго, свяжут как душевнобольного, запрут в каюте — и это при самом благоприятном исходе.

Размышляя на ходу, я пошел вдоль берега. Песок вяз, под сапогами хлюпала вода, между корягами лежали раковины, остатки костра и кость, обожженная в огне. Беринг присел, глянул, поднял еще один обломок железного гвоздя с почерневшим кончиком.

— Море выбросило, — сказал я, но он не ответил, пряча находку в карман.

К вечеру поставили палатки. На песке выстроились бочки с водой, возле костра сушили мокрые канаты. Я сел с журналом наблюдений, положил рядом крестик и стал записывать, не то чтобы для отчета, скорее, чтобы удержать рассудок:

«Берег северо-западный, широта пятьдесят восемь градусов. Почва песчаная, в трех кабельтовых от берега течение на юг. Следы человеческого пребывания. Обломок железа и медный крест с датой 1735 года. Вероятность предыдущего посещения кем-то из европейцев этих земель перечеркивает всю историю напрочь.»

Перо царапало бумагу, как будто само сопротивлялось этим словам. Беринг подошел, посмотрел через плечо.

— Вы все записали?

— Да, господин капитан-командор.

— Хорошо. Пусть останется. История любит точность.

Он ушел, оставив запах смолы и соли, а я долго сидел, глядя в темнеющее море. Звезды поднимались над горизонтом. В какой-то момент мне стало ясно, что среди них я могу указать не только Полярную, но и те, которым еще не дали имен. Они будут названы через сто лет, если я не изменю карту раньше.

Хм… Парадокс, да и только.

На третий день мы двинулись вглубь острова. Лес стоял густой, с черными стволами, обугленный изнутри после пожара. Комары с мошкой нападали тучами, люди ворчали, но шли. С каждым шагом становилось очевиднее, что это не пустынный берег, каким его считали в отчетах. Было видно, что тут жили еще до пожара, пусть и давно. Мы нашли колышки с остатками веревок, примитивные рыболовные ловушки, кости зверей, а на пригорке что-то вроде могильного холма, с выложенными камнями по кругу. Савелий перекрестился.

— Христос с нами…

Я нагнулся, убрал мох. Под ним лежала глиняная дощечка, сломанная пополам, на которой проявлялись следы кириллицы, едва различимые, но знакомые.

«Господи, помилуй нас…»

— Русские, — выдохнул я. — Были здесь задолго до нас.

К вечеру ветер усилился, волны били в берег, флаг рвался, люди торопились укрепить лагерь. Я стоял у костра и вдруг заметил на горизонте тонкую белую линию. Сначала подумал, может облако? Но нет. Линия росла, ломалась, превращаясь в полосу надутого паруса.

— Судно! — крикнул матрос на вахте. — На юго-востоке, идет вдоль берега!

Задержав дыхание, Беринг поднес к глазам подзорную трубу.

— Не наш. Слишком высок борт. И флаг… — он нахмурился.

Я всмотрелся, где там в волнах на ветру развевалось полотнище с христианским крестом. Португальцы.

Сердце кольнуло. Черт! Они же пришли слишком рано!

— Готовить шлюпку, — велел Беринг. — Узнаем, кто идет к нашим берегам.

Слово «нашим» он выделил ударением. Я сжал крестик в кулаке и посмотрел на море. Все верно. Если это португальцы, значит, будущее уже изменилось, и теперь каждый наш шаг отныне будет решать, на чьей стороне останется эта земля.

А корабль меж тем медленно шел, будто принюхиваясь к берегу. Паруса были узкие, желтоватые, мачты высились из темного дерева. В подзорную трубу я различил на корме фигуру в красном камзоле, с треуголкой под мышкой. Он стоял, глядя прямо на нас, а рука его покоилась на эфесе шпаги.

— Португальцы, — подтвердил Беринг, опуская трубу. — Они не могли быть здесь… еще нет.

— Если шли от Новой Испании, то могли попасть сюда по ошибке, — предположил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Течение у берега северное, и если их снесло, то все выглядит логично.

— Вы говорите так, будто сами их ждете, Алексей Ильич. Право слово, мне кажется, что вы знаете тут намного больше меня. Признайтесь… вы умеете угадывать будущее?

Я ничего не ответил. В сущности, я ждал нечто похожее, только не так скоро. По всем известным мне датам, португальцы начнут исследовать этот берег не раньше 1770-х годов. Но на календаре 1741-й, и значит, кто-то или что-то подталкивает события вперед. Впрочем, хм… как это «кто-то»? А не я ли сам, учитель из двадцать первого века, стал катализатором этих событий? Не я ли спровоцировал новый виток эволюции? Так чему же тут удивляться?

Судно тем временем вошло в бухту. Мы видели, как они бросают якорь, спускают шлюпку с гребцами и офицером на носу. Беринг сжал губы.

— Алексей Ильич, вы со мной. Остальным быть наготове, но без оружия напоказ. Боцман, проверьте.

Показывая свое благодушие, мы двинулись к берегу. Волны били в сапоги, песок шуршал под ногами. Гости первыми выскочили на берег. Их командир шагнул вперед.

— Quiénes son ustedes? — произнес он, с любопытством оглядывая нас.

Я знал немного португальский. В голове мгновенно всплыла фраза из университетского курса: «Мы русские мореплаватели, исследуем новые земли». Я произнес это громко и четко, слегка коверкая испанский язык.

Он приподнял брови.

— Rusos... del Zar Pedro?

— Del Emperador de toda Rusia, — поправил я спокойно. — Estas tierras pertenecen al Imperio Ruso.

Он на миг застыл, потом рассмеялся коротко, с недоверием.

— Это далеко от вашего Петербурга, сеньор. Очень далеко.

Я сделал шаг ближе:

— Но именно так рождаются империи, мой господин — с далеких берегов.

Беринг слушал, глядя на нас обоих. Португалец, представившийся как дон Алонсо де Мендоса, предложил обменяться картами. Мы разложили наши, что были нанесены мной с учетом будущих знаний. Он уставился на очертания берегов, которых его карты еще не знали.

— Это невозможно… — пробормотал он.

— Возможно все, дон Алонсо, — ответил я с достоинством. — Особенно на новой земле. Разрешите пригласить вас к ужину?

Ночь застала нас за костром. Мы обменялись сухарями, вином, жестами вежливости. Гости явно были истощены, так ка их корабль получил повреждения, они искали безопасную гавань и не ожидали встретить кого-то на этих широтах.

— Если позволите, — сказал я, — у нас есть плотники. Мы поможем вам залатать корпус.

Дон Алонсо прищурился.

— Из дружбы или расчета, сеньор Чириков?

— Из разума. В океане разум дороже пороха. Ни вы, ни мы не хотим разногласий. Будем считать нашу встречу дружеской.

Он усмехнулся, но потом, кивнув, согласился. Мы помогли им с ремонтом. Люди работали вместе, и на время море словно смирилось. Я видел, как их матросы украдкой осматривали наш лагерь, записывали в журнале очертания берега. Что поделать: португальцы не менялись ни тогда, ни потом.

На рассвете ко мне подошел Беринг.

— Вы понимаете, что теперь будет, Алексей Ильич? Если они вернутся в Лиссабон с вестью о нас, за ними придут другие.

— Поэтому, господин командор, — ответил я тихо, боясь быть подслушанным, — мы должны закрепиться первыми.

Он кивнул, обдумывая новый план экспедиции.

— Где бы вы поставили форт?

Я указал на северный мыс бухты.

— Там камень твердый, берег высокий, вход узкий, и течение, как идеальная естест

венная защита.

Беринг глянул туда, потом на меня:

— У вас все готово, будто вы видели эти земли раньше.

И усмехнулся уголком губ.

Глава 4

К вечеру форт был заложен. Несколько бревенчатых стен, смоленые стыки, первый колодец. Мы поставили Андреевский флаг на утесе, чуть выше португальского лагеря. Ветер хлопал полотнищем, солнце клонилось к закату.

— Пусть знают в Европе, — усмехнулся Беринг. — Мы пришли не на день, не на год, а навечно.

Я стоял рядом и думал о другом. Если португальцы пришли на тридцать лет раньше, чем должны были, значит, и англичане не опоздают, а там и испанцы подтянутся. Благодаря моему внедрению в тело произошло замыкание двух пространств. Время ускорилось. История тронулась. И получается, что в этом ускорении я теперь не наблюдатель, а двигатель. Чудеса? Ха! Еще бы!

За морем сгущались тучи, с запада надвигалась буря. Гости спешно поднимали якорь. Мы закрепляли стены. Спустя час, захлебываясь, подбежал Савелий:

— Господин капитан-командор! На горизонте еще огни! Второй корабль!

Я поднял трубу вслед за Берингом. В клубах тумана мелькнул силуэт, другой флаг, синий с белым крестом. Начальник экспедиции замер.

— Ну вот, полюбуйтесь. А? О чем я давеча сказывал? Англичане…

Я медленно опустил трубу. Три державы, один берег, и ночь, надвигающаяся с океана. Ветер усиливался, канаты гудели, как струны. Море за бухтой кипело черным валом, звезды исчезали одна за другой. Корабли португальцев и англичан маячили далеко, только вспышки их сигнальных фонарей мелькали на гребнях волн. Пламя костра на берегу металось, освещая усталые сосредоточенные лица матросов.

— Шторм, — сказал глухо Савелий. — Такого я не видел с тех пор, как нас бросало у Командорских, прости господи.

— Надо бы держаться к берегу, — ответил я. — Гавань защитит.

Беринг пристально посмотрел на меня:

— Вы опять говорите, как человек, знающий здесь каждый мыс, каждый пролив, дорогой Алексей Ильич.

— Просто логика, мой господин, — пришлось мне улыбнуться в ответ. — Море повторяет себя. Его ритм вечен, вы сами всегда так всегда говорите.

Хотя внутри я чувствовал совсем другое. Это был тот самый шторм, что, по всем источникам, учебникам, архивам, должен был разбить «Святого Павла» через несколько недель. А теперь он пришел раньше. История шла уже не теми шагами.

— Прикажите вбить якорные сваи поглубже, — добавил я. — И натянуть снасти на запасных блоках. Я покажу, как.

Беринг кивнул, в его взгляде было что-то новое, похожее на признание. Он видел, что мои советы не из случайных догадок. Видел, однако молчал. Приходилось молчать и мне. Неизвестно еще, как поведет себя новый виток эволюции, убереги я, скажем, командора от гибели. Произойдет ли пресловутый коллапс «временной петли»? Свершится ли нашествие Наполеона в Россию? Родится ли Гитлер? Начнется ли Вторая мировая война? Полетит ли Гагарин в космос? И так далее…

Мы работали до темноты. Я использовал то, чему учил когда-то школьников на моделях кораблей у себя в классе. Простейший принцип тросового растяжения с перекрестным упором. Моряки удивлялись, но слушались, и к рассвету лагерь уже стоял, как вбитый в скалу. Шторм ударил хоть и внезапно, но теперь мы были готовы. Ветер с ревом ворвался с моря, ломая деревья, бросая в нас соленый дождь. Волны били в берег, словно хотели стереть все человеческое, что успели построить. Мы прижались к стенам, из бухты донесся отвратительный, жгущий душу треск. Один из кораблей португальцев сорвало с якоря. Второй флаг, английский, исчез во мраке. Беринг перекрестился в кругу офицеров.

— Грешно говорить, господа, однако же пусть море решит, кто достоин остаться на этой земле. Спасибо нашему Алексею Ильичу, он как будто видел все наперед.

— Да-да, — подтвердил второй помощник, такой же лейтенант, как и я. — Благодаря господину Чирикову наш форт выстоит в буре.

Когда схлынула стихия, над водой стелился пар. На рассвете мы увидели обломки мачт, выброшенные на берег. Из португальского судна уцелели лишь доски с пустым шлюпом. От английского корабля не осталось ни следа. Савелий нашел на песке латунную дощечку, на которой был выбит герб с львами и дата: «1740».

Я взял ее, чувствуя ту же дрожь, что вчера от крестика.

Они тоже пришли раньше, чем должны были здесь оказаться в реальной истории.

— Все идет быстрее, сдвигая даты событий, — прошептал я сам себе, на секунду забыв, что нахожусь не один. Беринг не понял, но в моих словах услышал тревогу.

— Вы хотите сказать, что море нас торопит?

— Не море, Витус Иоанессен, — ответил я. — А время.

Он как-то странно посмотрел в мое лицо, отчего у меня закралось чувство досады. Все равно пока приходилось молчать. Заботы прежде всего. Три дня спустя мы начали возводить постоянные укрепления, плотники ставили брусья, обжигали концы в огне, чтобы не гнили. Я нарисовал план: бастионы под углом к берегу, сторожевая башня, колодец в центре, склады с провизией выше линии прилива. Все было просто, но продумано тщательно, до последнего гвоздя. Пригодился навык общения с учениками, ведь матросы, по сути, были такими же школьниками в моих глазах, ребятами средних классов, не знающих и половины того, что знали их сверстники в моем, двадцать первом веке.

— Откуда у вас такие знания, господин лейтенант? — спросил один из старшин. — Не по-нашему это как-то.

— Был когда-то учителем, — ответил я правду. — Привык все объяснять начерно, потом исправлять.

Он усмехнулся:

— Вот бы нам таких учителей побольше.

Я улыбнулся в ответ, хотя внутри прыгала мысль: вот и началось. Первая русская крепость на Американской земле. Пусть пока из сырого леса, смолы, бревен — но это уже начальный шаг, который изменит будущее всей России. Эту сушу мы назвали Святой Анной, по имени корабля, что стоял в соседней бухте. И подняли над башней новый флаг. Вечером я записал в журнал:

«Сегодня, 12 июля 1741 года, заложено первое русское укрепление на северо-восточном берегу Великого моря. Отныне каждая буря будет приходить не в пустоту, а к нашим стенам.»

К ночи небо прояснилось. Звезды горели ярко: все казалось, что они стали ближе, чем раньше. На берегу горели костры, люди пели, я вышел за лагерь, к самому краю утеса. Внизу шумело море, тяжелое, почти живое, вдалеке над горизонтом, мелькнул отблеск света. Секунда — блик! — и исчез. Я замер. Второй раз — блик! — вспышка, ровная, холодная, как от зеркала или линзы.

Не может быть, черт побери!..

Ни у кого в XVIII веке нет такого способа сигнала. Ни огня, ни ракеты. Это был луч, прямой, направленный. Долго смотрел, пока глаза не заслезились. Свет больше не повторился, только ветер донес откуда-то глухой гул, похожий на далекий удар колокола.

Сняв шапку, за спиной подошел Савелий.

— Господин лейтенант, море поет. К беде это, прости господи. Я уж говорил командору, но он отправил к вам. Значит, к беде?

— Нет, Савелий, — пришлось соврать мне. — К переменам. Вот попомни мои слова, скоро грядут великие события.

Переминаясь с ноги на ногу, тот помял шапку, перекрестился и ушел, озадаченный мыслями: как может какой-то лейтенант флота знать наперед все события? Уж не с нечистой ли силой якшается?

А я стоял, пока не рассвело, и думал о том, что, возможно, кто-то где-то тоже смотрит в нашу сторону. Нет? Хм… А что? С другого берега, с другого времени. Может, англичане. Может, кто-то еще. Хотя уже неважно, потому что на этой земле впервые поднят русский флаг. Если судьба ускорилась, то я должен быть тем, кто поведет ее дальше. Пафосно? А черт его знает…

Пока же ветер наконец стих. Море, еще недавно рвущее корабль в клочья, теперь дышало тяжело, как больной после лихорадки. Паруса висели клочьями, снасти скрутились в узлах, мачты скрипели, жалуясь на людское упрямство. Вода в трюме доходила до колен, но шлюп держался. Мы выжили.

— Возвращаемся, дорогой Алексей Ильич, — велел по-дружески Беринг. — Пусть господь Бог решает, стоит ли человеку идти дальше.

Ветер принес аромат соли и гари: где-то внизу, у печи, горел просмоленный канат. Матросы кинулись тушить. Кто-то из них, краснолицый, в промокшей рубашке, выругался так, что даже у меня затаило дыхание. Все казалось обыденным, привычным, но где-то под этой суетой я чувствовал, что то, ради чего мы плывем, больше не совпадает с тем, что прописано в моих анналах истории. Что последует дальше, приходилось только гадать.

Камчатка между тем встретила нас серыми скалами с дымом костров. Люди выбегали на берег, сначала не верив, что это мы, потом кричали, махали шапками. Корабль шел медленно, почти без ветра, следом шла «Святая Анна». С берега тянуло запахом рыбьего жира, дыма и чего-то родного, что матросы уже успели забыть — простой, русской, знакомой жизни. Когда нос судна ткнулся в гальку, я ступил на землю следом за начальником экспедиции. Первым подошел старший приказчик Головнин, толстый, в тулупе, с замерзшим лицом:

— Капитан Беринг? Лейтенант Чириков? — прокашлялся и, не дожидаясь ответа, перекрестился. — Думали, сгинете. Уже помин по вам отслужили во здравие на тех небесах!

Беринг усмехнулся.

— Зря старались. Живы-здоровы, спасибо господу.

Офицерский штат корабля пошел к домику начальника гавани, а я остался на берегу следить за разгрузкой. Матросы вытаскивали бочки, холсты, разбитые ящики с образцами пород и мехами. Все мокрое, перепутанное. Среди барахла была моя карта, смятая, едва целая. Не веря глазам, поднял ее, разложил на бочке, разгладил ладонью. Чернила расплылись, хотя очертания сохранились. Контур побережья, как будто был выведен рукой ребенка, хоть это уже и не пустое место как прежде. «Здесь будут города русские!» — как возгласил на тех берегах великий первопроходец.

— Алексей Ильич! — позвал он издали. — Ко мне пожалуйте! Сейчас комиссия будет допрос проводить.

— За что?

— За все, батюшка. За то, что живы. — И хмыкнул.

Дом был холоден, почти не отоплен. За длинным столом разместились офицеры, чиновники, писцы, перед которыми возвышались кипы бумаг, чернильницы, печати. Беринг сел прямо, как на суде. Я рядом.

— Капитан-лейтенант Чириков, — произнес сухой голос из-за стола, — подтверждаете ли вы, что покинули обозначенные районы плавания и предприняли самостоятельное решение двигаться южнее?

— Подтверждаю.

— На каком основании?

— По обстоятельствам.

— Каким именно?

Я посмотрел на Беринга, тот молчал. Пришлось импровизировать на месте:

— Мы встретили людей. Португальцев. Они собирались строить укрепления, ставить кресты. Если бы мы промедлили, южное побережье Тихого океана принадлежало бы не России.

В зале зашевелились, один из офицеров наклонился к соседу, шепча:

— Португальцы? На тех берегах? — и, уже громче, — вы уверены, что это не местные жители?

— Местные? На кораблях? Вы это хотите сказать? Под флагом монарха? Они знали латинскую речь и имя Святого Иакова.

Наступила тишина. Писарь остановил перо.

— Значит, вы утверждаете, что Португалия уже имеет притязания на земли к северу от Калифорнии?

— Не притязания, а присутствие, — ответил я. — И это лишь начало.

Беринг хмыкнул, но не возразил.

Комиссия длилась долго. Нам задавали десятки вопросов, о течениях, о людях, о находках. Я отвечал спокойно, как на уроке географии, только учениками здесь были морские офицеры. Один из них, старший, с узким лицом и усталым взглядом, спросил:

— И что вы предлагаете?

— Укрепить Алеуты, — вместо меня заявил командор. — Создать склады и остроги на побережье. Отправить вторую экспедицию не позже весны. Если мы не займем эти земли, господа, то их займут другие.

— Вы говорите с уверенностью, будто знаете будущее, — сказал с усмешкой один из комиссии.

— Будущее, видимо, знает мой помощник, а не я. Благодаря его знаниям мы и закрепились там раньше гостей. Не забывайте и об англичанах.

— Я знаю, как ведут себя державы, — добавил я. — Англия не станет ждать. Не спрашивайте, откуда я знаю, пусть для вас это будет выглядеть, как… ну, скажем, как провидение. Как прозрение вещего сна.

На удивление никто не стал спорить. Мне необходимо было постоянно иметь в виду, что эти люди прошедших веков еще продолжают верить в различные сны, колдовство, нечистую силу и суеверия. Когда собрание кончилось, Беринг задержал меня, выйдя на улицу. Ветер стих, на горизонте горели багровые полосы, солнце садилось за ледяные сопки.

— Алексей Ильич… хм-м… В вас что-то изменилось после плавания. Говорите, как старик, рассуждаете, как ученый.

— Возможно, просто стал меньше верить в чудеса, — пришлось отшутиться.

Он усмехнулся:

— А я, наоборот, не поверите, начал.

После таких слов мы рассмеялись. Наша дружба ученого из прошлого и простого учителя из будущего крепла все больше. Сопки темнели, ветер доносил серные миазмы, очевидно где-то извергался вулкан. На следующее утро я должен был отправить отчет в Петербург. В тот вечер, сидя у огня, я вырезал из дерева крестик, такой же, какой нашел на острове. Выбил на нем цифры: 1741. Чтобы кто-то, через годы, нашел его в моем времени и тоже задумался: кто пришел раньше? Мы? Португальцы? Испанцы?

А потом на улицу выбежал босой мальчишка из гавани с запыхавшимся лицом.

— Дяденьки начальники! Корабль на горизонте! — кричал он. — Под флагом не нашим!

Беринг пошел быстрым шагом к берегу, не говоря ни слова. Я последовал за ним. Люди уже собрались у пристани, тянули шеи, стараясь разглядеть паруса. На горизонте действительно темнел силуэт высокого судна, с двумя мачтами, идущий по ветру. Флаг колыхался, расплываясь в мареве. Цвет тёмно-красный, почти бордовый.

— Может, голландцы? — пробормотал кто-то из офицеров.

— Или опять англичане, — сказал Беринг, щурясь. — Но чего им здесь делать?

Я смотрел на очертания судна и не узнавал ни конструкции, ни снастей. Что-то было в нем необычное. Высокая кормовая надстройка, иной наклон мачт, построенных по другой технологии. В голове мелькнула странная мысль: неужели еще кто-то пришел к тем берегам раньше нас?

Пока корабль приближался, на берегу поставили караул. Люди прятали оружие, хотя держали его под рукой. Беринг приказал не стрелять, пока не подадут знак.

— Алексей Ильич, если что-то начнется неладное, держитесь, пожалуйста рядом. Вы с ними говорили.

— С кем?

— С теми, что пришли с запада. А вдруг и эти не случайно тут появились?

Судно, замедлив ход, бросило якорь в полумиле от берега. На палубе мелькали фигуры. Один поднял трубу, осмотрел берег, махнув белым флагом.

Беринг облегченно выдохнул:

— Не враги.

— Это пока, — усомнился я. — Интересно, кто?

— Да хоть сами черти, Алексей Ильич. После всего, что мы пережили, бояться нам некого.

К вечеру на берег сошел шлюп. Спустились два европейца, судя по лицам, темноволосые, загорелые, говорили по-французски. Один представился капитаном Жаком Лакруа, другой его штурманом, Дюбуа. Матросы в форме французского флота остались на берегу. Беринг пригласил офицеров в дом начальника гавани. Мне выпала честь быть переводчиком. Француз говорил гладко, уверенно, почти с усмешкой:

— Мы вышли из Макао и искали путь к северу, вдоль материка. Нашли хорошие земли, реки, зверя богатой земли. Потом нас унесло штормом. Видим стоянку, дым, людей. Подумали: может, испанцы. А это русские! Удивительно!

— Мы тоже удивлены, — ответил Беринг сухо. — Эти земли принадлежат России.

Лакруа поклонился.

— Мы не спорим. Мы люди торговли, не политики.

Я наблюдал за ним. Голос капитана французов звучал мягко, зато глаза все время двигались, считывали карты на столе, приборы. Когда разговор закончился, он подошел ко мне:

— Вы моряк, месье?

— Географ.

(Говорить «историк» было бессмысленно. Такой науки еще не существовало в этом времени).

— А-а, тем более. Видел у вас интересную карту. Не покажете ли поближе?

— Как-нибудь в другой раз, если позволите, — разгадал я его хитрую тактику.

Он вежливо улыбнулся. Позже, когда французы ушли к своему судну, Беринг долго молчал. Потом рассмеялся:

— Вот хитрые черти, они не за торговлей пришли. Слишком мало товара.

— Разведка, господин командор. И не только земли. Им интересны наши карты, наши пути.

Он кивнул.

— Мы одни здесь слишком долго. Пора укрепляться. Прикажу Головнину, пуская отпишет в Петербург.

Пришлось признать, что он прав. Но как объяснить прославленному открывателю, что за этим приходом может стоять не просто Франция, а цепь событий, которая приведет сюда половину Европы? Что каждый шаг, кажд

ое поселение здесь будет менять будущие границы мира?

Об этом стоило задуматься.

Что, собственно, я и сделал…

Глава 5

Взяв свою карту, ночью, при коптящем фитиле, я стал наносить новые линии. Южнее обозначил бухты, о которых не знал никто в этом времени, а места, где позже появятся города, помечал точками: «Ситка», «Анкоридж», «Форт-Росс». Для меня это уже не были фантазии. Это была память о будущем, ставшая чертежом настоящего. Из истории я уже знал об этом. Оставалось воплотить все начинания в жизнь, что, собственно, от меня и требовалось на данном этапе.

На рассвете прибежал тот же мальчишка, что вчера звал нас к берегу.

— Они опять пришли! На лодке, с ящиком!

Я выбежал из хижины следом за командором. На пристани стояли французы. Капитан держал в руках деревянный ларец, украшенный резьбой.

— Дар, — сказал он по-русски. — От нашего судна вашему поселению. Символ дружбы.

Беринг принял ларец, поблагодарил, велел приказчику Головнина отнести в дом. Когда французы уплыли, мы открыли ящик. Внутри находилась бутылка вина, кусок красного бархата, свиток и маленький компас. На крышке красовался герб с лилиями Бурбонов.

— Дипломаты, — буркнул Беринг. — Им не карта нужна, а уверенность, что Россия еще не дошла туда, куда им надобно. Хитрецы, право слово. Ничего, мы им покажем, кто на тех землях хозяин.

Три дня спустя французы ушли, растворившись в тумане, а мы остались развивать дальше коммуникации. Беринг готовил отчет, я разбирал новые карты, люди чинили снасти, собирали припасы. Все шло по порядку, хотя, признаться, одолевали невеселые мысли: кто еще знает о землях, что мы открыли?

Часто выходя к берегу, я слушал шум прибоя, смотрел, как в отливе остаются следы крабов, птиц. Каждый раз, глядя на горизонт, ощущалось странное чувство, как вроде бы сама история движется вперед, спеша туда, где ей не положено быть. Однажды ночью проснулся от гула. Низкий, ритмичный, бьющий где-то под ногами звук, словно просился наружу. Выйдя, я увидел над сопками поднимающийся столб ровного сияния, северного, но какого-то другого, как будто не нашего. Море отразило свечение, и на миг показалось, что весь залив озарился изнутри как бы гирляндами. Из тьмы донесся крик караульного:

— С юга паруса, ваше благородие!

На линии горизонта, в красноватом рассвете, шли два корабля. Паруса белые, флаг с крестом и полосами. Не французский и явно не наш.

— Англичане, — прошептал боцман Савелий, оказавшийся рядом. — Снова эти, нехристи, прости господи. Поди, тогда их штормом не смыло.

Слишком рано они здесь появились. Ох, рано… — мелькнуло у меня в голове.

А потом круговерть событий понеслась сразу вскачь. Земля дрогнула на рассвете. Сначала легкий толчок, как будто кто-то прошел под окнами, ткнув палкой в раму. Затем навалился тяжелый растущий гул, от которого заскрипел дом, как если бы сдвинулся с места. От грохота я выскочил наружу: туман стлался низко, пепельный, густой, нездоровый. Воздух дрожал, матросы выбегали из бараков, перемешивались между собой, кричали. Издалека донесся треск, над сопками поднялся столб пыли с клубами пара.

— Вулкан? — крикнул Беринг, выходя следом.

— Не тот, что обычно, — постарался перекрикнуть я нарастающий гул. — Этот ближе.

Мы побежали к склону. Несколько матросов увязались следом, Савелий по своему обыкновению засвистел в боцманскую дудку. Дорога тряслась под ногами, мелкие камни скакали, подпрыгивали, некоторые тут же устремлялись в рваные трещины. Когда добрались, земля уже утихала. На месте старого ручья зияла пробоина, из которой валил пар. В воздухе разливался запах серы и чего-то тяжелого, как будто жженого камня.

— Вот тебе и благословенная Камчатка, — выдохнул в клубы пара командор.

Я спустился ниже, взял кусок черного обломка, исходящим паром на солнце, сжал его легкую хрупкую структуру.

— Это уголь, — сказал я. — И не простой, господин командор. Каменный, плотный.

Беринг посмотрел недоверчиво.

— Каменный? Вы уверены?

— Да. Если собрать большое количество, можно топить кузни, плавить железо. Не дерево, не торф, а настоящее топливо.

— Значит, под нами целая подземная сила? Так выходит? — прищурился он.

Я кивнул, и впервые с момента пробуждения в этом чуждом мне теле почувствовал, что вот оно, настоящее изменение! Не флаг, не карта, а энергия.

…Через два дня к гавани подошло судно с посыльными из Якутска, привезшим с собой приказ готовить отчет о новой земле и срочно направить один корабль с образцами в Охотск. Беринг велел ехать мне. С недавних пор он стал обращаться ко мне на «ты», по-отечески, отчего мне было даже приятно. Не каждому на этой земле, в этом времени, выпадает удача, чтобы великий мореплаватель считал тебя своим настоящим соратником. К тому же, если учесть, что перед ним был простой учитель истории, правда из грядущих веков. Парадокс…

— Ты понимаешь в этих камнях больше, чем кто бы то ни было, — напутствовал он в дорогу. — Да и Петербургу нужен человек, который умеет говорить языком ученых.

Я собрал карты, образцы, несколько инструментов. Люди провожали в дальний путь. А ведь действительно, чего греха таить — путь в Охотск был для меня не меньшим испытанием, чем сама переброска в тело Чирикова.

Выйдя на рассвете, мы пошли вдоль побережья, где после пожара продолжала дымиться земля. Местные камчадалы рассказывали, что гора «заговорила», а река изменила русло. Я слушал их и отмечал все в журнал: состав породы, запах, цвет пара. Я уже не был просто офицером, я был свидетелем начала новой эпохи. Нет? Ну, вот хотя бы такой пример: в Охотске меня приняли как чудо. Показал уголь, объяснил, что это топливо для плавки металла. Один мастер из Якутска, глядя на образец, заявил:

— Если так, то железо можно делать прямо здесь, а не ждать привоза из Тобольска.

На моем лице скользнула улыбка. В этом-то и был смысл. Позже, в докладе губернатору я написал:

«Ваше высокопревосходительство! Сие вещество, из недр земли выходящее, горит ярче дерева и дает жар постоянный. Для дел морских, кузнечных и плавильных может быть употреблено с великим успехом…»

Ответ пришел через месяц: Сенат требует подробностей. И — внимание! — повелевает готовить экспедицию не только для разведки новых земель, а и для оценки «угольных мест».

Вот это уже был успех! Первая настоящая победа в теле другого для меня человека, с которым я начинал постепенно срастаться не только умом, а и внутренним миром. Так началась цепь событий, о которой никто из нас тогда не догадывался. Под словом «нас» я подразумеваю сразу две свои ипостаси: учителя и мореплавателя.

А пока в Петербурге собирали бумаги, я вернулся из Охотска к Берингy. Когда мои сани прибыли, он стоял у карты с линиями, чертежами, на которых новые метки густо покрывали побережье.

— Видишь, Алексей Ильич? — ткнул он пальцем, не отрываясь от бумаги, пожав руку с возвращением. — Мы теперь, братец мой, не просто мореплаватели. Мы строим, м-мм… государство.

Я подошел ближе.

— Надо не просто держать землю, мой командор. Надо сделать, чтобы она работала на Россию. Этот уголь только начало.

Он поднял брови.

— Ты говоришь, будто будущее у нас уже в руках.

— Возможно, так и есть, — согласился я, скрывая улыбку.

Через неделю в гавань вошел корабль из Китая. На борту в протоколе были заявлены диковинные товары, чай, фарфор, шелк. Купцы из Макао, а с ними один молодой китаец, переводчик, принес письмо для Беринга. В нем предлагалась торговля меха на серебро. Хотя между строк я видел другое: интерес к «камням, что горят без дыма». Иными словами, китайцы уже прослышали про уголь, новость разлетелась быстрее ветра. Если не закрепить эти земли сейчас, придут другие, и отнюдь, уже не с торговлей.

Ночью я снова вышел к сопке, где впервые нашел угольные залежи. Пар все еще валил из земли, с каким-то остервенелым шипением. Присев, я коснулся горячего камня, чувствуя под пальцами жар.

— Ну что ж, — пробормотал сам себе. — С этого и начнем, товарищ учитель истории. Ты ведь этого хотел?

Вдалеке, со стороны моря, глухо прогремел пушечный выстрел. Один, потом второй, третий. Я поднялся. На горизонте, в утреннем свете, шли два корабля.

На флагах в порывах ветра рдел красный крест на белом поле. Испанцы? Ну и черт с вами, зато теперь у нас был огонь под землей.

Гул пушек стих так же внезапно, как и начался. Беринг приказал поднять сигналы приветствия. В ответ ни флага, ни ответного огня. Только туман, из которого шаг за шагом выходили силуэты кораблей. Два фрегата, испанские, вооруженные до зубов.

— Вот и наши «друзья» в кавычках, — мрачно сказал Беринг. — Думаю, они вернулись не ради торговли.

Я стоял у борта, глядя, как из серого марева медленно проступает их стройная оснастка. Красные кресты на флагах казались кровавыми пятнами на белом полотне. И вдруг — бац! — меня будто ударило током — воспоминание. Из моего, того, XXI века: описание первых морских столкновений на Тихом океане, которых в истории не было, но могли быть. Вот он, поворот. Я стою на пороге не просто случайной встречи, а на границе новой ветви истории.

— Готовить орудия! — повинуясь наитию, решительно выкрикнул я. — Не стрелять, пока не приблизятся.

Беринг бросил на меня удивленный взгляд.

— Значит, чувствуешь, будет драка?

— Чувствую, мой командор. Иначе они нас не отпустят.

Скоро стало видно, как испанцы сбрасывают шлюпки. Несколько человек плыли к нам, белея рубахами под парусами, как знаки «переговоров».

— Пусть подходят, — велел Беринг второму помощнику. Лейтенант козырнул.

Когда шлюпка ткнулась в наш борт, первый испанец поднялся по трапу. Молодой офицер, волосы выкрашены пудрой, шпага на боку, чуть оттянута. Улыбка хитрая, заискивающая.

— Señor Capitán, — произнес он, — вы нарушили воды Новой Испании. Мы требуем, чтобы вы покинули эти земли.

Я перевел по-испански, вспомнив давнюю школьную привычку, пригодившуюся здесь по назначению:

— Эти земли не ваши, caballero. Они принадлежат России.

Офицер нахмурился.

— Россия? Здесь? В двух месяцах плавания от дома? Ridículo.

Я шагнул ближе, чтобы наши лица оказались почти рядом.

— Мы не просто пришли. Мы останемся.

Он на миг отпрянул, затем процедил сквозь зубы:

— Тогда вы останетесь под водой.

Все произошло быстро. Испанец бросил взгляд на своих, сделал тайный жест. В ту же секунду один из его матросов выхватил пистолет. Савелий успел перехватить его руку, выстрел ушел в воздух. Раздался крик, матросы на палубе рванулись к орудиям.

— К пушкам! — закричал Беринг. — По сигналу!

Первый залп прогремел так, что воздух содрогнулся. Наши ядра врезались в борт ближайшего фрегата, разметав доски на щепки. Испанцы ответили почти сразу несколькими орудиями, по палубе посыпались осколки. Дым застлался над морем, прогрохотал рев с запахом серы. Занялось пламя на мачтах, повалил дым. Все это время я стоял у карронады, помогая наводчику, руки дрожали, но на удивление голова была ясной. В каждом выстреле я видел не просто бой, а проверку будущего. Если сейчас отступим, то уголь, Камчатка, весь смысл моего попадания в тело Чирикова исчезнет напрасно.

— Заряжай! — кричал я. — Ниже! Под ватерлинию!

Ядро ударило точно. Вражеский фрегат качнулся, из борта вырвался дым, грохот, треск, пламя.

— Попали в пороховой отсек! — закричал кто-то. — Ур-ра!

— За матушку-расею!

— За Беринга!

— За государыню!

Второй испанский корабль попытался развернуться, чтобы обстрелять нас сбоку, но ветер переменился, задувая чуть с запада. Я улыбнулся, это означал знак. Ветер был с нами. С черным от копоти лицом Беринг метался на капитанском мостике, кричал сквозь неутихающий гул:

— Правый фланг. Батарея, огонь!

А между залпами кричал прямо в ухо:

— Признайся, Алексей Ильич. Ты ведь знал, что они нападут?

— Скорее, угадал, мой командор. Учитель истории редко ошибается, когда дело касается родной державы.

— Кто? Какой учитель истории?

Я вовремя спохватился. Черт! Времени на разъяснения не было. На мое счастье его тотчас отвлекли взрывы. Он рассмеялся хрипло.

— Тогда учи дальше. Веди огонь!

Через полчаса бой был окончен. Один испанский корабль горел, другой дрейфовал, спуская флаг. Мы стояли в дыму, посреди черного, вспененного моря. Беринг сжал мое плечо:

— Сегодня мы не просто выжили. Мы объявили себя всей Европе. Виват, господа! — рубанул он шпагой по воздуху. — Виктория за нами!

— А с этими нехристями что прикажете делать? — ткнул пальцем Савелий на парламентеров, весь бой прятавшихся под навесами парусов.

— За борт, — коротко велел Беринг. — Пускай добираются до своего горящего фрегата, как бог велел. Вплавь, своим ходом.

Я глянул на горизонт. За дымом виднелся тот самый берег, где я нашел уголь. Из этого места начнется новая Россия, не сухопутная, не замкнутая в суше, а морская, промышленная, дерзкая.

Хотя радость длилась недолго. С наблюдательной палубы донесся крик:

— Капитан! С юга парус! Много парусов!

Мы подняли подзорные трубы. На горизонте шли корабли в количестве не менее десятка, и на каждом теперь рдели не испанские флаги, а британские. Беринг побледнел.

— Господи... и эти уже знают. Час от часу не легче. Хорошо, что хоть бой прозевали.

Раненых подбитых испанцев уже не было видно, те скрылись в тумане, зализывая раны. А вместо них теперь множились с каждым часом новые паруса. Сначала казалось мираж, дым от пожарища, но нет: мачты, флаги, силуэты, все стало ясно, все страшно реально. Британцы шли в строгом строю, выстроившись веером, закрывая дорогу домой. Их корабли были новее, выше, а главное… почти вдвое больше. В каждом стволе пушки чувствовалась не просто угроза, а уверенность державы, привыкшей к морскому владычеству. Командор Витус стоял у штурвала, не говоря ни слова. Ветер хлопал в разодранные паруса, палубу качало, канаты скрипели, жалуясь на нагрузку.

— Сколько сможем против них продержаться? — спросил я, глядя в подзорную трубу.

— Сутки. Двое, если море не возмутится, — ответил Беринг. — Но лучше не пробовать.

Я молчал. В голове проносились даты хронологии. В моей, прежней истории, англичане появятся здесь через десятилетие, исследуя берега Аляски уже после гибели Беринга. А теперь они пришли раньше. Слишком рано. Значит, мое вмешательство уже изменило линии будущего.

— Алексей Ильич, у тебя ведь есть идея, по глазам вижу.

Я кивнул.

— Если мы не сможем уйти, нужно сделать вид, что встречаем их как союзников. Пусть думают, что мы не военные, а научная экспедиция. А пока… пока я должен кое-что подготовить.

— Что именно?

— Вторую линию обороны. Не здесь, не на воде, а на суше.

Британские корабли подошли ближе. Один выдвинулся вперед как флагман. Фрегат с золотым львом на носу являл собой всю мощь морского флота Британии. На борту виднелись двадцать четыре пушки, выстроенные в две линии. Флагман подал сигнал, три выстрела в воздух, в морской терминологии означающих не нападение, а переговоры. Беринг вздохнул:

— Идем на встречу, братец. Без оружия. Только ты и я.

Шлюпка прибилась к грациозному борту флагмана. Ветер стих, море как раз успокоилось. На британской палубе нас встретил высокий человек в темном мундире с золотыми пуговицами, высокомерно представившись:

— Капитан Томас Хокинс, Его Величества Королевского флота.

— Витус Беринг, капитан Российской морской экспедиции, — поклонился холодно Беринг. — И мой помощник, лейтенант Чириков.

Хокинс окинул нас любопытным взглядом, скорее, как ученый разглядывает чучело зверя.

— Ваш бой с испанцами виден был за двадцать миль. Любопытно, что вы вступили в сражение в водах, которые Британия рассматривает как нейтральные.

Командор усмехнулся:

— Если здесь нейтральные воды, капитан, то почему ваши фрегаты идут в боевом порядке?

Хокинс приподнял бровь:

— Осторожность. После слухов о русских, открывающих новые земли, мы обязаны знать, с кем делим океан.

Беринг, казалось, не дышал. Я же видел, что англичане пришли не просто «узнать», а пришли хитро проверить, как далеко Россия осмелится зайти дальше? Как удержит Камчатку?

— Мы не ищем конфликта, если позволите, господин Хокинс, — сказал я. — Мы исследуем берега и возвращаемся домой.

Тот, соглашаясь кивнул, хотя глаза сузились в подозрении.

— Тогда пусть ваш флот останется под наблюдением. Мы сопроводим вас до Камчатки.

Я почувствовал, как ухнуло сердце. Это было не предложением, а самым настоящим надзором. Конвой, если быть точным. Однако Беринг на мое удивление ответил почти дружелюбно:

— Раз вы так любезны, капитан, будем признательны за сопровождение.

Этот берег Камчатки нам пришлось оставить. На время, как я сам себе представлял. Две недели англичане шли рядом, не нападали, не помогали, просто следовали как тень. Их фрегаты всегда держались на горизонте, иногда в миле от нас, иногда в трех. Все чувствовали на себе их взгляд даже ночью. На палубе, под лунным светом, я чертил на пергаменте схему.

— Что это? — спросил Витус, подходя.

— План укреплений. Камчатка, мой командор, не просто гавань. Это ключ. Если поставить там батареи, склады, сигнальные башни и верфь, то можно контролировать все северное побережье океана.

Беринг кивнул, хмурясь.

— Это ты из своих, хм-м… знаний берешь?

— Отчасти, — пришлось пошутить. — Но, если сказать проще, то из все той же логики. Кто держит побережье, тот держит мир.

Он долго молчал, потом медленно выдал по слогам:

— Знаешь, если бы я не видел твоих глаз, я бы подумал, что ты, хм… бе-зу-мен.

— Может, так и есть, — пришлось мне улыбнуться на его шутку. — Но именно безумцы меняют историю, мой командор. Заметьте, это ваши слова, я их даже записал для потомков.

На третий день пути разыгрался шторм. Британские корабли исчезли за стеной дождя, мы шли вслепую, без звезд — считай, что без компаса: стрелка крутилась, будто сошла с ума. Я стоял у штурвала, мокрый, дрожащий под ветром, все повторяя себе: если доживем, начнем заново.

Когда буря стихла, мы оказались одни. До самого горизонта не было видно ни одного британского паруса, только волны, тишина, да вездесущие чайки в небе. С трудом стоя на ногах, подошел Беринг, тяжело опираясь на трость. Его болезнь уже начинала давать о себе знать.

— Кажется, судьба дала нам шанс, Алексей Ильич, не находишь?

Я посмотрел на северо-восток, где за облаками скрывалась Камчатка:

— Это не судьба, Витус Иоанессен. Это время. Оно повернуло вспять.

А добрались мы до берегов через три дня, где нас встречала суровая земля, ветер, запах смолы и серы, но я смотрел на нее как на начало чего-то нового, грандиозного, еще неизведанного. Пока матросы вытаскивали снасти, я достал из-за пазухи пергамент и положил на бочку. На нем был выверен план новой базы.

Петропавловск, 1741 год.

Здесь будет не просто порт. Здесь начнется новая эпоха.

Савелий тронул за рукав командора.

— На дальнем мысе дым, ваше благородие. Не наш, прости господи, не сигнальный костер.

Беринг тоже его заметил.

— Кто там? — спросил он.

Я молча достал подзорную трубу. На холме различался столб дыма и шест с полотнищем. Белое, с синим крестом… и — красной каймой. Не испанский. Не британский.

— Снова французы?

— Так точно. Тоже пришли на кормушку. Второй раз.

А в голове пронеслась коварная мысль: история не просто ускорилась. Она сорвалась с цепи.

Глава 6

На удивление, в этот раз французы так и не пожаловали с визитом. Что там у них было на уме, приходилось только догадываться, однако в гавань они не вошли. Мелькнув вымпелами, исчезли в тумане.

Прошло несколько дней. Петропавловская гавань стояла в утренней дымке. Мачты двух шлюпов дрожали в мареве, как стрелы, натянутые к небу, канаты поскрипывали, где-то перекликались матросы, а воздухе висел запах прожженной смолы. и гарью. Шлюп «Святой Павел» готовился к новому походу. На корме висел флаг, расправленный ветром, и солнце, прорываясь сквозь облака, окрашивало его в янтарь. Второй бот «Святой Гавриил» оставался еще в гавани. Третий шлюп «Святую Анну» мы оставили в поселении Головнина.

— Курс на юго-восток, господин лейтенант? — уточнил боцман Савелий с искоркой озорства в глазах.

— Верно, — отозвался я. — Обогнем Курильскую гряду, пройдем вдоль Японии, затем на запад. Мы должны проверить течения и глубины.

— Опять за чертежами? — хмыкнул боцман. — Карты все не угомонятся.

— Карты, это и есть власть, дорогой Савелий, — ответил я. — Пока у нас есть пустое место на карте, у нас нет страны.

Укутанный в меховую шубу, тяжело ступая, на палубу вышел Беринг. Он уже старел, уставал, но глаза горели прежним огнем.

— Алексей Ильич, я слышал, что ты велел укрепить стоянку у мыса Лопатки.

— Да, мой командор, — кивнул я. — Пусть построят сигнальную башню. Если флот из Европы пойдет вдоль Курил, мы узнаем первыми.

Беринг усмехнулся:

— Осторожность — мать славы.

Я хотел ответить, но вдруг заметил его усталый, теплый, отеческий взгляд. В голове сразу подсказал голос: вот кто по-настоящему открыл мне смысл миссии. Он верил, что море не граница империи, а мост. И этот мост должен соединить века, — добавил я себе мысленно.

На третий день пути море стало мягче. Солнце то выходило, то пряталось, чайки сопровождали до горизонта оба шлюпа. А потом начались странности. Компас снова стал отклоняться на четыре градуса восточнее нормы. Я стоял у штурвала, щурясь на стрелку, и думал: магнитные возмущения. На Земле нет ничего постоянного, даже север движется.

— Что-то не так? — подошел второй помощник лейтенант Гвоздев, крепкий, с открытым лицом, зрелый по возрасту моряк.

— Все так, да не совсем, Михаил Спиридонович. Место, где стрелка врет, надо отметить на карте.

— А на что это влияет?

— На все. Через сто лет корабли будут ходить без компаса, но пока у нас есть стрелка, она должна указывать правильное направление.

Он хмыкнул:

— А ты, Алексей Ильич, все про свои чудеса.

— Скорее, не чудеса, а закономерности. Мы их просто еще не поняли.

Сейчас рядом со мной стояла в своем роде легендарная личность. Из истории я знал, что Михаил Спиридонович Гвоздев, по дошедшим до нас сведениям, первым увидел берег Аляски с бота «Святой Гавриил». Таким образом его легко можно было называть первооткрывателем Американского континента — с той, нашей восточной стороны. Для России. Но слава, как всегда, доставалась руководителям экспедиций — отсюда и Витус Беринг с Чириковым. Хотя Гвоздеву бы не мешало ставить памятники в моем времени, он заслужил их по праву. Его уже знала история, но здесь он становился моим союзником. Я знал, что в иной ветви времени он не доживет до признания, сгинет на севере, хоть и стоял сейчас рядом со мной. А как же бот «Святой Гавриил», первый увидевший Северную Америку? Он тоже уходит в вечность? Колесо фортуны оставляет его за бортом альтернативной истории? Хм… Об этом стоило поразмыслить.

На четвертый день опустился штиль. Море застыло, как расплавленное стекло. Воздух был вязкий, душный, матросы переговаривались шепотом.

— Неприродно это, — сказал старшина. — Как перед бурей.

— Или перед встречей, — отозвался боцман.

И не ошибся.

К полудню на горизонте показался маленький, почти игрушечный силуэт с мачтой и флагом.

Подзорная труба показала не наши цвета — не Андреевский крест, не испанский, не британский. Белое полотнище с голубой лилией.

— И снова французы, — иронично определил Гвоздев. — Да сколько ж можно, Витус Иоанессен? Какой раз? Они нас что, исподтишка сопровождают?

— В этих водах им делать нечего, — нахмурился тот. — Видимо, кто-то еще кроме нас хочет открыть Америку.

Фрегат шел неспешно, как охотник, уверенный в добыче. Через полчаса на его палубе раздался сигнал поднятия белого флага с золотым гербом. Мирная встреча. А может, просто видимость мира.

Мы сблизились бортами, я стоял рядом с Берингом, держа подзорную трубу, и видел, как на их палубу вышел человек в синем мундире с золотыми галунами. Лицо молодое, улыбка ученая.

— Капитан Пьер де Жюльи, экспедиция Парижской академии наук, — представился он по-русски, с заметным акцентом, прокричав в рупор. — Мы исследуем магнитные течения и положение Курильских островов.

Я приподнял бровь, в свою очередь беря в руки усиленный рупор:

— Любопытно, капитан. Мы уже имели честь познакомиться с вашим соратником.

— С кем же, позвольте узнать?

— С капитаном Лакруа.

— Знаю его по академии. Но удивлен, что он тоже бывал в этих водах. Давно?

— Полгода назад. И наша встреча была отнюдь не дружеской.

— Значит, опередил нас, – пропустил он колкость.

— А не слишком ли далеко вас занесло от Франции?

Он улыбнулся.

— Любопытство науки не знает границ.

Беринг кашлянул, взяв слово:

— И вы, стало быть, не военный корабль?

— Ни в коем случае, — ответил де Жюльи. — Только наблюдения, никаких пушек.

Я перевел взгляд на его палубу, увидев шесть орудий, прикрытых брезентом.

— Разрешите обменяться картами? — спросил я.

— Разумеется, — сказал француз и протянул через веревку на леере кожаную папку.

Наши матросы подхватили посылку, взамен перекинув по веревке свою. Беринг раскрыл. Гвоздев и я взглянули из-за плеча. Внутри находился поразительно точный чертеж с обозначенными берегами, бухтами, рельефами, все с нашим почерком.

— Где вы взяли эти данные, господин капитан? — спросил холодно Беринг.

Тот пожал плечами.

— В океане нет тайн, месье командор. Каждый волен рисовать то, что видит.

Беринг закрыл карту.

— Тогда давайте проверим, кто из нас видит лучше.

Когда мы разошлись, я велел поставить курс южнее. Начальник похода молчал, но я чувствовал, как у него подрагивают пальцы на поручне.

— Ты ведь понял, что это не случайность?

— Понял. Кто-то идет по нашим следам. И, что хуже, идет все быстрее, быстрее.

— Хм… Тогда нам надо спешить, не дожидаясь указов Петербурга. Пока эти хитрецы рисуют карты, мы должны успеть построить форт.

Я посмотрел на горизонт, где таял французский фрегат, мысленно обозначив себе: Вот она, та трещина в старом времени. Я уже изменил ход истории, и теперь она сопротивляется, как натянутая струна.

На закате море было тихим, в воздухе стояла странная дрожь, как перед разрядом грозы. Где-то вдалеке, на фоне заката вспыхнула голубоватая дуга. Молния? Нет. Что-то иное. Короткий светящийся след, будто над морем прошел невидимый луч. Я замер. Это была энергия. Непонятная, но знакомая, как от катушки Румкорфа, которую я показывал школьникам… через двести с лишним лет.

Паруса вздулись под свежим ветром, «Святой Павел» лег на курс вдоль Курильской гряды. С берега тянуло смолой, гниющей водорослью и дымом костров — там, на песке, оставались последние камчадалы, махавшие вслед, провожая корабль.

— Алексей Ильич, — Гвоздев наклонился ко мне. — Магнитная стрелка опять отклоняется. У вас есть объяснение?

Я улыбнулся.

— Есть, лейтенант. Но вам оно не понравится.

Он усмехнулся.

— Все, что вы говорите, не нравится моему компасу, а я уж как-нибудь переживу. Так что делитесь.

Я достал кожаную тетрадь со схемами, нарисованными еще в Петропавловске, с линиями течений, заметками о магнитных бурях, что были записаны астрономами в Париже в середине века — я знал их по будущим сводкам Академии наук. В этом мире они пока даже не знали, что такое солнечные пятна.

— Запомните, Михаил Спиридонович, — сказал я негромко. — Земля как живое тело. У нее есть дыхание. Иногда оно сбивает стрелку, но если научиться слушать это дыхание, мы сможем идти туда, куда никто еще не смел заходить.

Он внимательно следил за моим пальцем, не перебивая, а потом медленно кивнул:

— Тогда, господин Чириков, позвольте мне быть тем, кто будет это дыхание считать вместе с вами.

Таким образом мы и договорились. Впервые в моих руках оказался человек, кто понимал, что за сухими измерениями прячется новое знание — не просто астрономия, а путь к господству над морем.

К полудню ветер усилился, вахтенный наверху крикнул:

— Паруса на горизонте! Два вымпела, капитан!

Беринг поднял трубу. Далеко, на зыбком краю океана, два силуэта поднимались и опускались на волне. Не испанцы, не наши, даже уже не французы. Флаг белый с красным крестом… значит, британцы.

Гвоздев выдохнул:

— А они-то что тут делают? Не кажется ли вам, господа, что слишком часты стали совпадения? Как мухи на мед — испанцы, французы, британцы, и опять по кругу, все заново. Опять вступать в бой? В какой раз уже?

— С тех пор, как они узнали о нашем плавании, Михаил Спиридонович, — ответил Беринг.

Паруса приближались. Первое судно шло тяжело, явно под балластом. Второе маневрировало, как разведчик. Гвоздев приказал спустить сигнальный флаг: «Иду на сближение».

В этот миг в трюме что-то громыхнуло. Вскрик боцмана, и запах горелого пороха.

— Капитан! — раздался крик. — Искра у бочек!

Я рванулся вниз. Лестница шаталась под ногами, воздух густел от гари, в трюме стояла жара как в кузнице. Матросы метались, натыкаясь друг на друга: один лил воду, другой ругался, третий, ошалевший, пинал по полу пылающую тряпку. Крысы шныряли по углам.

— Отставить! — крикнул я. — Не водой! Солью с песком!

Они не понимали, почему. Для них пожар был просто огнем, а для меня, учителя школы, это было физической реакцией. Вода на раскаленном порохе хуже ножа в ране. Я схватил ведро, вывернул в него мешок с песком, зачерпнул соли — простое решение, но действенное. За минуту задымление пошло на убыль, запах пороха стал терпким, как в пороховом арсенале, а не смертельным. С лицом черным от копоти следом влетел Гвоздев.

— Готовы были рвануть, Алексей Ильич.

— Были, — вытер я пот. — Но не рванули. Значит, что? Значит, будем живы — не помрем.

Мы вылезли наверх. Ветер гнал дым вдоль борта. На горизонте все еще маячили те самые британцы, теперь они были ближе. На их флагмане подняли сигнал.

— Предложение остановиться, — определил боцман Савелий по сигнальным флажкам. — Или предупреждение следовать за ними, якорь им в глотку.

Британцы не стреляли, но и не уходили, идя параллельным курсом, наблюдая. Становилось очевидным, что если бы порох рванул, они подошли бы не спасать, а обыскивать.

— Лейтенант Гвоздев, — позвал Беринг, — завтра утром повернем к югу, к новым координатам.

— В обход Курильских? Там ведь пусто, — удивленно нахмурился тот.

— Там будущее, Михаил Спиридонович, — подхватил я идею командора. — Просто пока никто еще не открыл те земли, а нам выпадет первая честь.

На следующий день ветер переменился, как по заказу. Британские вымпелы исчезли. Надолго ли? Мы шли вдоль серых мрачных скал, а я уже знал из истории, что за ними будет пролив, который никто из русских еще не описывал. В моих мыслях всплывали карты из будущего — тихие, аккуратные линии на глянцевой бумаге, где Курилы обозначены как «цепь Чирикова». Я невольно усмехнулся. Надо же… и имя-то мое не забыли в веках.

Гвоздев смотрел на горизонт.

— Думаете, британцы ушли?

— Увы, нет, Михаил Спиридонович. Они запомнили нас, и когда-нибудь пришлют сюда свои корабли. Но теперь у нас есть преимущество — день, неделя, может, год. Этого хватит, чтобы закрепиться.

К вечеру наши шлюпы накрыл штиль. Британцы не показывались, хотя каждый из нас чувствовал их незримое присутствие, где-то там, вдали, за туманом. Море остановилось в своем грандиозном величии, над горизонтом рдели низкие облака и одинокий силуэт чайки, застывшей в небе.

Ночью, когда корабль легонько покачивался на волне, ко мне подошел юнга.

— Господин лейтенант… Там, у борта… свет в воде.

— Свет?

— Да, будто искры. Только… двигаются.

Я спустился. Под килем, в чернильной глади, действительно клубились голубоватые огни. Фосфоресценция. Микроскопические организмы, которых опишут только через век, как, впрочем, и огни «Святого Эльма», что возникают на мачтах во время грозы.

Матросы вокруг крестились.

— Знак, — прошептал боцман. — Духи моря идут рядом, прости господи.

Пришлось провести среди недалекого народа настоящий урок физики, вспомнив свой класс в школе. Не знаю, понял ли кто-нибудь из людей прошедших веков, что именно я объяснял про электрические разряды природы, но так или иначе, к утру мы вошли в новый залив, не отмеченный на карте, где свечения уже не было. Вход был узким, каменистым, вода прозрачной, как стекло. Беринг велел бросить якорь.

— Запишите координаты, — сказал я Гвоздеву. — Здесь будет первая база.

— Имя дать?

— Дадим позже, когда убедимся, что живы, — выдал шутку наш командор.

И… как в воду глядел. Мы еще не знали, что через сутки берег заговорит ружейными выстрелами, а над туманом взмоет чужой флаг.

Началось это, собственно, вот как…

Берег был тихим, лес стоял плотной стеной, высокий, с густым подлеском. На мелководье валялись выброшенные водоросли, между ними торчали кости рыб со странными деревянными осколками.

— Корабельные доски, — определил Гвоздев, нагнувшись. — Но не наши.

Я присел рядом. Форма швов между брусками выглядела не русской, не азиатской. Английская сборка. Дуб.

— Они уже были здесь, — предположил второй помощник. — Только не успели вернуться.

Поставив охрану, наш отряд двинулся вглубь. Люди шли настороженно, ружья держали наперевес, я даже видел, как кто-то крестился каждые десять шагов. Через сотню саженей лес разошелся, на поляне остались угли от костра, обожженные бочки, клочок ткани с фрагментом герба львиной лапы.

— Британия, — вздохнул Гвоздев. — Кругом они. Опять конкуренты.

Я кивнул.

— Не только мы ищем эти берега, Михаил Спиридонович.

В этот миг раздался высокий свист, резкий, как от клинка: вжи-иих! — пуля вонзилась в дерево рядом с моим плечом. Второй выстрел… третий… Из-за валуна взвился дым.

— В укрытие! — крикнул я.

Мы рухнули за поваленные сосны, откуда виднелись мелькающие тени среди камней. Десяток, может, больше. Стреляли не вслепую — значит, не дикари. Гвоздев дал знак, двое матросов обошли их с фланга. Когда затрещали ветки, боцман крикнул:

— Огонь!

— Ух, погодите, нехристи! — послышалось от кого-то из матросов.

— Сколько ж вас туточки…

— Да они, Макарыч, все дни за нами приглядывали.

— А что, дядя, сколько раз мы их видели в море?

— Раза четыре, кажись…

— Ага. То они, то хранцузы, то эти… как их… гишпанцы…

Грохот залпа, запах серы, крики — все смешалось в сплошном едином порыве. Рухнуло дерево, тени рванулись прочь, один остался, упал, катясь по откосу. Мы подскочили. Он был не индейцем, не туземцем. Светлая кожа, борода, куртка морского покроя. На пряжке — буква «R». Королевский флот.

— Матерь Божья… — пробормотал кто-то. — Так и есть, стало быть, англичане.

— А ты раньше не понял, дядя?

Матросы столпились, я нагнулся, проверил карман убитого. В нем был компас, точный, гораздо лучше наших, и медная трубка с гравировкой: «1740».

— Год назад, — повертел я в руке. — Год, как они были здесь.

— Может, корабль потеряли? — спросил Гвоздев.

— Может. А может, ищут теперь своих пропавших.

Из-за скал донесся отдаленный гул. Я поднял подзорную трубу: над морем клубился дым. Парус, еще один, и еще. Три корабля, идущие ровным строем, на флагштоках которых развевались красные кресты на белом полотнище.

— За своими идут. Сигналить будем? — спросил Гвоздев.

— Нет, Михаил Спиридонович. Не будем показывать конфликта, а лучше спрячем следы и вернемся к заливу, пока ночь не легла.

Шли назад быстро, почти бегом. Ветер с моря гнал сизый туман, на корабле стояла тревога. Матросы метались, натягивали снасти, закрывали люки.

— Приготовить пушки, но не открывать огонь без приказа! — крикнул Беринг.

Подошел к нам с Гвоздевым, пока боцман принимал команду над судном. Мы в двух словах наспех отчитались о походе, упомянув стычку. Командор выслушал.

— Ну, раз не обошлось без конфликта, придется опять давать бой. Второй раз уже за полгода. Прошлый раз британцы бежали, теперь посмотрим, как воля божья будет с нами сейчас.

— Если они нас заметят, отступить мы не сможем, — заметил Гвоздев.

— Знаю, но мы не должны стрелять первыми. Русские открывают земли, а не войны.

Ночь тянулась мучительно. Было слышно, как скрипело дерево, как в борт стучало море, считая волну за волной. Когда рассвело, я увидел, что британцы стоят на якоре у противоположного мыса. Мы были разделены милей воды (а по моим меркам

и веками недоверия). К полудню подошла шлюпка с белым флагом, тремя членами делегации и шестью матросами на веслах.

Командор приказал впустить.

Глава 7

Капитан Джон Хендерсон, Его Величества флота, — представился старший. — Мы ищем наш пропавший корабль «Дева Альбиона».

Беринг посмотрел на него.

— Вы нашли его, господа. Только не в том виде, в каком надеялись. Ваши люди стреляли в нас.

— Вероятно, ошибка. Нервы. Мы потеряли половину экипажа. Здесь... странные места.

Я видел, как его взгляд скользит по нашему кораблю, по пушкам, по мачте флагштока, по аккуратным линиям снастей. Они привыкли считать нас «северными варварами», а сейчас в его глазах была смесь удивления с какой-то опаской.

— Мы не желаем конфликта, — официальным тоном заявил Беринг. — Но если вы решите, что эти воды ваши, то глубоко ошибетесь. Мы здесь первые.

Хендерсон учтиво улыбнулся.

— В истории первым считается тот, кто сумел вернуться.

Фраза ударила точно под дых, когда я почувствовал, как внутри все сжалось от досады, от понимания, что он прав. Пока мы здесь, это для всего мира всего лишь зыбкий след пребывания. Возвращение — вот что делает открытие настоящим. А вот вернемся ли мы, это еще вилами по воде писано… Это покажет история. И причем, не та история, не моего времени, а уже того витка эволюции, что стал раскручиваться в этом чуждом для меня измерении.

— Посмотрим, кому улыбнется ветер, сударь, — ответил Гвоздев.

Тот кивнул, шлюпка отвалила от борта. Всем было ясно, что они не уплывут далеко, а будут непременно следить, может даже прятаться. В связи с этим, когда вечер опустился на море, Беринг собрал офицеров.

— У нас два пути, господа. Либо уходим к северу, пока они не ударили, либо… с божьей волей ставим лагерь здесь и делаем то, зачем пришли, не обращая внимание на гостей.

Молчание немного затянулось.

— Если мы уйдем, они займут наше место, — взял слово второй помощник. — Если останемся, то, возможно, погибнем.

— Значит, останемся, — решительно отрезал глава экспедиции. — Пусть история запишет для потомков, кто рискнул, а кто возвратился без почестей.

Спустя полчаса, мы начали высаживать ящики с инструментами, возводить примитивный частокол, натягивать парусину над скалами. Ветер усиливался, над морем мерцали ровные уверенные огни британцев, как мерцают в темноте глаза кошки. Я глядел на горизонт с тяжелыми мыслями: в моем времени таких мгновений не было. Историю там писали уже после. А здесь она писалась сейчас, каждым ударом молотка, каждой ошибкой и каждой искрой над бочкой. Что последует дальше?

Вечером, как назло, ветер поднялся, море потемнело, как пролитая смола, и из-за тумана донесся низкий странный гул, будто кто-то двигал под водой скалы. Мы вышли втроем на палубу — я, командор, Гвоздев. Боцман руководил оснасткой. Британцы уже снимались с якоря, когда волна ударила в борт. Их корабль накренился, фок-мачта переломилась, и в свете молнии все увидели, как пламя рвануло от борта к бушприту.

— Эти нехристи тонут! — крикнул кто-то.

Беринг хотел отдать приказ спустить шлюпки, но я остановил его руку, заметив, как на волнах горел не только фрегат неприятеля. В глубине залива, за грядой скал, вспыхнул ровный белый, немыслимо яркий свет. Такого сияния не давал ни костер, ни молния. Либо это сам океан ответил нам, либо кто-то уже опередил нас, и на этом берегу мы были не первыми.

Море уже начинало реветь, волна поднимала корабль, как игрушку, крики тонули в грохоте. Дым от британского фрегата тянулся по ветру, запах пороха смешивался с гарью.

— На весла! — крикнул я. — Две шлюпки, ко мне!

Вода хлестала в лицо. Весла скрипели, дерево трещало, как если бы рвалось на свободу. Вспышка над скалами не гасла, а горела ровно, как маяк. Я не мог отвести взгляд. Ни костер, ни сигнальный огонь не могли держаться так долго. Когда подошли ближе и туман разошелся, стало видно на прибрежной площадке что-то вроде каменного настила, над которым стояла деревянная конструкция, но в основании блестело железо. Оттуда и исходило сияние.

— Погодите… — прошептал Гвоздев. — Кто мог построить… такое?

Я спрыгнул в воду, пробрался ближе. Железо было гладкое, как отполированное. В центре распознавалось что-то вроде чаши, где тлел огонь, но горение шло без дыма и запаха. Нет, это не «чудо» — я знал такие явления. Природный газ, вырвавшийся через трещину породы. В моем времени подобные «вечные огни» были редкостью, но известны. Только здесь никто не мог знать, что это могло означать.

— Алексей Ильич, — поднял брови Гвоздев, — гляньте!

Он указал на край площадки, где в камне, был выбит двойной круг, пересеченный линиями. Не кириллица и латиница, не японское письмо. Я знал этот знак, когда раньше видел его в учебниках, в которых говорилось о старых прибрежных стоянках айнов, о культовых камнях на Курилах. Одним словом, сейды.

— Алтарь приношений, сохрани меня господи. Место силы, — шепнул боцман.

— Не стоит тревожиться, это как раз место, где можно построить маяк, Савелий, — мне пришлось пояснить столь загадочное для матросов явление. — Прекратить панику.

Работали весь день. Гвоздев велел укрепить берег, расчистить площадку. Британцы ушли, не показываясь. Люди ворчали, но подчинялись, а вечером огонь все еще горел, питаясь из недр. Я стоял рядом, держа в руках компас. Стрелка дрожала.

— Что с ним? — спросил Гвоздев.

— Магнитные возмущения. Здесь другие породы. Нужно записать.

Он посмотрел на меня как на чародея.

— А с британцами что?

— Пусть тонут, — пожал я плечами. — Если выберутся, найдут лишь следы нашего лагеря. Мы уйдем к северу, на следующий рассвет.

— Там с юга идет дым. Полагаю, что не от костра.

— Британцы просят помощи?

— Видимо, посылают сигнал. Дым черный, густой. Их корабль горит, но сами они не показываются.

Я навел трубу. Далеко-далеко на горизонте полыхал фрегат Хендерсона, завалившись набок, пламя охватывало корму, в море разливались пятна горящего масла, на волнах колыхались обломки.

— Мы им не помогли, — без сожаления констатировал Гвоздев.

— Не могли, — ответил я. — Шторм бы сожрал и нас, Михаил Спиридонович. Тем более там командор на шлюпе был рядом. Если и он не помог, видать не судьба.

Волны вынесли на берег бочку, потом доску, дальше в волнах колыхалось тело. Лицо было смто прибоем, но на куртке я узнал пряжку с буквой «R». Гвоздев велел матросам похоронить. Без флага, без имени.

Утром огонь в камне погас. Я коснулся металла, тот был уже холодным. Оставив все как есть, мы вернулись назад. Когда корабль снялся с якоря, я смотрел на тот берег долго, очень долго. Внутри зрело странное чувство, что мы открыли не просто землю, а нечто большее: место, где сама природа хранила энергию. В моем времени такие явления изучали, измеряли, превращали в топливо и свет. Здесь же оно было первозданным. Поэтому, вернувшись в каюту, я записал в журнал:

«Берег найден 29 августа. Свет из каменной чаши — вероятно, природное явление. Место годится для маяка и базы снабжения. Назвать Заливом Огня».

На последней строке перо дрогнуло. Я убрал руку, глядя на кривую чернильную линию, побежавшую по полю журнала. В груди еще шумел тот свет, то непостижимое сияние, будто не океан плеснул нам в ответ, а сама Земля раскрыла мгновенно тайну, на которую мы пока не имели собственных прав. Вдали таяли скалы Залива Огня, ветер крепчал, рябь волны тянула нас к северу. Матросы, еще бледные после вчерашней бури, переговаривались о крушении фрегата британцев, о странном камне, что нашли у берега — гладкий, серо-зеленый, с прожилками, светящимися в сумерках. Я взял образец в каюту и, когда зажег лампу, заметил, что под стеклом минерал отозвался мягким блеском, точно дышал. Вошел Степанов, молодой гардемарин, чья вера в чудеса мира уступала лишь его горячности.

— Алексей Ильич, старшина велел спросить: записывать ли это свечение в вахтенный журнал?

— Запиши, пожалуй. Но не называй чудом. Назовите как «свойство вещества, еще не объясненное».

Он усмехнулся:

— Вы, как всегда, рассуждаете, точно ясновидящий.

— Не глупи, Степанов. Ясновидящие видят будущее, а мне такого не дано… — сказал я и вдруг понял, что солгал. Как это не дано? А чем я все эти дни занимался, как не предсказанием событий, пусть и внутри души, мысленно? Мы шли вдоль побережья уже третьи сутки, и чем дальше, тем сильнее во мне жила уверенность, что здесь, на краю мира, Россия может стать иной. В моем времени эти берега пустовали, а ведь могли бы быть нашими городами, нашими школами, верфями, обсерваториями.

— Если бы у нас было еще лет двадцать, — пробормотал я, глядя на карту, — двадцать лет без войн, без приказов сверху, без глупой зависти и интриг...

— Что вы сказали, Алексей Ильич? — поднял голову штурман Фомин.

— Говорю, что будем ставить лагерь у следующего мыса, — ответил я, отмахнувшись. — Там проведем измерения и попробуем собрать приборы. Оповестите господина Беринга, а то он вторые сутки не выходит из каюты.

— Командору нездоровится.

— Знаю. Я навещал его вечером.

Оба шлюпа бросили якорь у узкой бухты. Командор командовал первым, я, как первый помощник всей экспедиции — вторым. Суша была необычайно тихой, красивой, на берегу стояли странные каменные столбы, похожие то ли на выветренные глыбы, то ли на древние изваяния.

— Рука человеческая, — пробормотал Фомин. — Гляди-ка, черты-то есть, глаза, рот…

Матросы крестились. Я присел к одной из глыб. Камень был теплый, будто в нем жил тот самый огонь, что мы оставили на другом побережье.

— Если это дело руки человека, то чьей же? — спросил Гвоздев. — Здесь ведь, по нашим картам, никого нет.

— Может, испанцы? — осторожно предположил Степанов.

— Нет, — пришлось соврать мне. — Испанцы бы крест поставили, а тут иной знак… — я коснулся выбитого символа в виде кольца, пересеченного тремя линиями. Такого мне не встречалось ни в одном языке мира.

Между тем из леса донесся короткий низкий звук, как удар по медной пластине. Фомин побледнел:

— Алексей Ильич, прикажите вернуться на корабль.

— Нет. Там командор позаботится. Завтра рассвет встретим здесь.

Что сказать этим людям, доверяющим мне свою судьбу? Не мог я уйти. Не теперь, когда почувствовал то, что я искал в океанах, все время было как раз под ногами. Не сейчас, когда мое внедрение в тело Чирикова могло принести первые ростки пользы. Сев у камня, положил ладонь на его поверхность. Тепло отозвалось пульсом. Это был тот самый знак, что я ждал все это время. Следы Гипербореи! Исчезнувшей цивилизации, опередившей свое время и канувшей в небытие.

***

Утро выдалось прозрачным, точно мир решил стереть ночную тревогу и начать все заново. Над берегом стоял плотный молочный туман, из которого медленно выступали каменные фигуры, похожие на часовых, поставленных сторожить эту бухту. Я поднялся первым. Ветер с моря был резкий, пах серой и чем-то железным.

— Поднять шлюпку, — приказал я. — Проверим до конца берег.

Фомин, все еще бледный после ночи, шагал рядом.

— Не по себе мне здесь, — передернул он плечами. — Вчера я видел, как дрожал камень. Сердце в нем билось, что ли?..

— Земля здесь живая, Василий, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А живое не всегда враг. Иногда просто предупреждение.

Мы шли вдоль обрыва, в одной из ниш найдя остатки костра. Угли были теплыми, рядом лежала обугленная кость, обработанная ножом.

Степанов перекрестился.

— Кто-то был здесь задолго до нас, — прошептал он.

— Похоже на то, — огляделся я. — Возвращаемся.

Это была первая моя настоящая победа в данной эпохе. Следы Гипербореи найдены — одно это стоило того, что я находился в теле Чирикова. Если мне каким-то необъяснимым образом суждено будет вернуться в своё реальное время, уже одно упоминание о Гипербореи станет для меня настоящим триумфом. Подумать только — простой учитель истории в средней, ничем не примечательной школе — и первооткрыватель древнейшей загадочной цивилизации, за которой охотились половина ученых планеты. А «нобелевку» не желаете ли, товарищ учитель? — усмехнулся я про себя.

Корабль стоял на рейде, качаясь на волне. С палубы настороженно смотрели за нашим возвращением. Из каюты вышел Беринг, отсалютовав слабой рукой. Погода менялась, небо рвалось облаками, где-то за горизонтом сверкала гроза. Я поднялся на борт, командор отдал приказ сняться с якоря.

— Курс, Витус Иоанессен? — спросил Гвоздев.

— На северо-запад, к Алеутской гряде. Там поставим первый постоянный форпост. Назовем его «Острог Святого Павла».

— Думаете, англичане сюда не дойдут?

— Дойдут, но позже. И если мы будем первыми, то им нас уже не вытеснить.

— Хорошо. Как ваше здоровье, господин командор? — передав по команде, справился я.

— Могло быть и лучше, Алексей Ильич. Жаль тех британцев. Не сумел им помочь, свалившись в койку. Два дня жар одолевал, думал богу душу отдам.

«Рано еще, дорогой Витус Беринг, — подумал я, зная историю его безвременной кончины. — Хотя уже скоро…»

— А как у вас с разведкой?

Мне пришлось поделиться с больным, дорогим мне человеком, утаив настоящий смысл открытия следов Гипербореи. В этом времени даже такой ученый-первооткрыватель как Беринг, не имел никакого представления о вымершей цивилизации. Всё начнут открывать лишь в конце девятнадцатого века, полтора столетия спустя.

Вечером я сидел в каюте, глядя на карту. Чернила на ней казались живыми, линии сами тянулись дальше, за край известного мира. Я понимал, что здесь начинается иная Россия — не та, что в Петербурге спорит о придворных чинах, а та, что строит будущее среди бурь и туманов. Окунув перо в чернила, сделал запись в журнале:

«Светлый залив. Каменные стражи. Возможно, древнее поселение гиперборейцев. Местность богата камнем и деревом. Советую основать порт и маяк. Срок — немедленно».

В дверь постучали.

— Войдите!

На пороге стоял молодой матрос, Егор.

— Господин капитан… — он замялся. — Мы нашли в бочке с водой странный предмет.

Протянул кусок дерева, грубо вытесанный, но с узнаваемой формой креста, обвитый веревкой. На обороте было вырезано: “Путь на запад не закрыт”.

— Где нашли?

— В самой нижней бочке, у самого днища.

— Кто грузил?

— Наши люди. В Охотске.

Я перевернул крест в руках. Никаких сомнений, что надпись сделана свежим ножом. Кто-то знал, куда мы идем, и возможно, шел так же тем же путем.

— Егор, скажи старшине, чтобы осмотрели весь груз, — велел я. — Только без паники, пожалуйста. Понял? Нам не нужны пустые разговоры в моем экипаже.

Он кивнул и вышел, тихо прикрыв дверь. Я остался один. Волна глухо ударила в борт.

На рассвете шлюпы подошли к островам. Туман стоял густой, мачты исчезали в пелене плотной дымки, только крики чаек и редкий плеск волн указывали, что земля где-то рядом.

— Мель справа! — крикнул вахтенный. — Камни под самым килем!

— Руль на два румба влево! — отдал Фомин приказ, дежуривший на капитанском мостике. Корабли, медленно скрипя корпусами, обошли опасное место. С первыми лучами солнца туман начал рваться, в просветах мелькали черные, изрезанные штормами скалы. На одном утесе стоял вбитый в камень столб, на вершине которого трепыхалось нечто вроде флага, но не нашего, не испанского и не британского. Кусок красной материи, выцветшей, едва различимой.

— На шлюпку! — велел Беринг коротко.

Оставив командора в каюте, мы с Гвоздевым и Фоминым высадились, прихватив десяток матросов. Галька под ногами отдавалась теплом. Поднявшись по крутому склону, я подошел к столбу, к которому был дощечкой прибит деревянный круг с вырезанной надписью. По буквам читалось: «Anno 1724. O. de Luz.»

Фомин нахмурился:

— «Остров Света»? Латинское…

— Да, — подтвердил Михаил Спиридонович. — Но кто мог оставить? В двадцать четвертом году, разве что испанцы или французы.

— Французы сюда не доходили, — покачал я головой, скрывая от них знания истории. — Испанцы тем более.

Все посмотрели вниз, на бухту. Там, где стоял наш корабль, море казалось неподвижным зеркалом, и в отражении, сверху, я увидел то, чего не замечал раньше: на воде, чуть поодаль от нас, виднелся другой силуэт… мачта, сломанная, с обломками корпуса. Молодой Степанов тоже заметил своим зорким взглядом.

— Корабль! — крикнул он. — Вон там, под скалой! Затонувший!

Поднявшись обратно в шлюпку, мы обогнули утес. Вода была прозрачной, и на глубине, метрах в десяти, виднелся корпус небольшого судна, обросший водорослями. На носу можно было различить буквы: «L. Espérance».

— Французы, — выдохнул Гвоздев. — Но ведь они здесь не бывали!

— Значит, все-таки были, — откликнулся я, сам удивленный до крайности. — И погибли.

Вернувшись на корабль, мы отчитались командору о виденном. Выслушав, он приказал поставить вахту двойной. Матросы тревожились, что слишком много было странностей и слишком мало возникало ответов на них. Ночью, когда на море встал слабый штиль, я вышел на палубу. Небо было чистое, звезды светились холодные. И вдруг — вшу-уух! — мелькнула та же черта света, ровная, горизонтальная, как в ту ночь у Залива Огня.

— Смотрите, — прошептал суеверно Фомин. — Видите?

— Вижу. Из-за горизонта идет.

На миг послышалось низкое гудение, как от далекого грома. Я записал в журнал:

«Севернее Алеутской гряды найден затонувший французский бриг с датой 1724 года. Волнение моря без ветра. Подводное свечение. Возможно, природное явление. Следует вернуться с приборами».

Фомин, стоявший рядом, покачал головой:

— Приборами? Да у нас только астролябия и термометр!

— Будут и приборы, — обнадежил я штурмана. — Скоро мы научимся измерять даже то, что сейчас зовем чудом.

Он как-то недоверчиво посмотрел на меня.

— Вы говорите так, будто точно знаете, что нас ждет.

— Может, и знаю, — уклонился я от ответа. — Но сказать не могу. Иначе не поверите.

В ту ночь я не спал. Ветер гнал нас дальше, на север, в голове по-прежнему крутилась мысль: если уже в двадцать четвертом году кто-то достиг этих островов, значит, история дала новый поворот эволюции.

Выходит, я приш

ел сюда не только из будущего, а, может быть, и в другое будущее, не похожее на мое.

Но главным безусловно была — Гиперборея.

Глава 8

Утро на «Святом Павле» начиналось всегда одинаково: крик боцмана, стук ведер, хриплое «весла на воду!», дрожь по корпусу, когда волна, бьющая в борт, словно щупала днище. Я стоял на палубе, глядя, как матросы режут треску, вывешивая ее сушиться. За последние недели я приучил их солить рыбу, как у меня дома, в моем времени, в рассоле с добавкой извести с уксусом. Простая хитрость, а мясо теперь не портилось неделями.

— Ишь ты, барин, — усмехался старый кормчий Кривцов. — Твое ученье, глядишь, и цингу прогонит.

— Учение не мое, а будущих времен, — ответил я машинально. Потом одернул себя, спохватившись, что ляпнул что-то непонятное для простого офицера этого века. — То есть… человеческое.

На камбузе бурлили котлы. Я велел посадить огород прямо на палубе. Разместили ящики с землей, в которых уже взошли зеленые ростки картошки, лука, моркови. Матросы сперва смеялись, потом, когда пошла первая квашеная капуста, перестали. Теперь каждый день срезали листья, жевали с удовольствием, как драгоценность. В бочке стояла фильтрованная вода, проходящая через песок, уголь, мелкую гальку. Простейший фильтр, но на корабле это считалось чудом. Беринга я навещал каждый вечер. Он лежал в каюте, бледный, с глазами, в которых сквозила усталость.

— Алексей Ильич, — говорил он тихо, — я больше не выйду на палубу. Не могу. Кости болят, дыхание стянуто.

— Не говорите так, господин капитан-командор. Мы еще дойдем до новых земель Камчатки. Там свежая земля, чистая вода. Поправитесь.

Глаза его усмехались, почти по-доброму:

— Ты и в болезни говоришь, как мореплаватель, а не как доктор.

— Я и есть не доктор, Витус Иранессен. Но кое-что знаю.

Офицеры приносили ему отвары из трав, найденных на островах, давали пить настой лимонника с морской капустой. Все, что в моем времени называлось «витамином С», здесь было просто «живая сила растения». Через несколько дней Берингу стало легче, он даже смог встать и, держась за стол, взглянуть в иллюминатор.

— Мир не хочет отпускать меня, — произнес он со слабостью в голосе. — Значит, еще не все сделано.

Я не сказал ему, что знаю — в истории он умрет уже скоро. Зато теперь я собирался сделать все, чтобы история ошиблась. Как? А черт его знает. Раз моя душа, мой разум, смогли каким-то образом внедриться в тело человека прошедших эпох, то почему бы не попробовать изменить ход эволюции? На суше стояли два наших лагеря, один для больных, другой для ремонта судна. Отсюда я и решил начать. Люди работали радостно, размеренно, под присмотром старшин. В бочках бродил уксус, в ямах коптились рыба с тюленьими тушами. Вместо гнилых брезентовых палаток я велел строить щитовые домики из досок, с двойными стенками и прослойками мха. Простое решение, но держало тепло даже в пронизывающий ветер. Берингу там было гораздо удобнее. Не каюта, не качка, не затхлый воздух трюмов, а хоть какое-то настоящее, пусть и временное, но все же жилье.

Фомин, вернувшись с разведки, доложил:

— На северо-востоке нашли следы стоянки. Кострище свежее, остов челнока, людей нет. Что прикажете?

— Пепел горячий?

— Нет, но не старше недели.

Я задумался.

— В той стороне берег, которого еще нет на наших картах. Возможно, это люди, что ставили знаки на тех скалах. Полагаю, лучше трогать. Пусть знают, что мы не враги.

Вечером, когда небо окрасилось в медный цвет, я записывал в журнал новые координаты.

Каждый раз, выводя дату, мне чувствовалось странное дрожание внутри, поскольку в моем мире эти цифры стояли в учебниках, а здесь они появлялись впервые.

Матросы отдыхали у костра, кто-то бренчал на мандолине, кто-то рассказывал истории про духов моря. Я подошел ближе, присел рядом.

— А вы, Алексей Ильич, — спросил Степанов, — правда верите, что земля круглая?

— Не верю, а знаю.

— А как же она не падает, если круглая?

Я усмехнулся:

— Потому что все падает сразу и никуда не падает вовсе. Закон природы, Василий. Мне трудно тебе объяснить.

Он долго молчал, потом высморкался в кулак:

— Сложно вы объясняете, но интересно.

Я видел, что в его глазах загорается то, ради чего стоило попасть в это время, а именно — любопытство. Вот ради таких минут я был готов продолжать находиться в теле мореплавателя. Первое зерно новой науки, еще не написанной.

На следующий день ветер усилился, с берега пришел сигнал, что с запада надвигается буря.

Гвоздев приказал укрепить лагерь, натянуть снасти, закрыть люки. Вечером небо потемнело, и над горизонтом, где терялось солнце, вспыхнула полоска света. Та самая, прямая, неподвижная.

— Опять, — сказал Фомин, — как в тот раз у Залива Огня.

Я долго всматривался, не мигая.

— Нет. Это не то же самое. Это зов нам, зов от природы.

И как бы в подтверждении моим словам, взвыл ветер, море загудело низким басом, судно качнулось, погасив фонари. Шторм бушевал трое суток. Море рвалось на берег, как зверь в клетке, бросая комья пены выше мачт, матросы в стихийном страхе крестились, уповая на господа-бога. Когда буря стихла, берег был усыпан выброшенными деревьями, обломками снастей и мертвыми птицами. Но мы выжили. Беринга с трудом спустили с койки в укрытие. Его лицо побледнело до прозрачности, глаза блестели в приступе лихорадки.

— Живы? — прошептал он.

— Все, кроме троих, — ответил я. — Кормчий Кривцов, матрос Хлопов и юнга Тарас.

Он перекрестился:

— Бог забрал, чтобы море насытилось, не тронув остальных. Значит, путь еще не окончен, упокой господь их души.

Матросы обустроили стоянку выше линии прибоя. Солнце пробивалось сквозь клочья тумана, и впервые за много дней стало видно сушу: со скалистыми отрогами, между которыми простиралась долина, заросшая травой и кустарником.

— Шпанберг, возьмите отряд, — велел я младшему офицеру из числа нанятых, служивших в Адмиралтействе Петербурга. — Десять человек, оружие, провиант на сутки. Если встретятся местные, не нападать. Только наблюдать.

Шпанберг кивнул и, не говоря лишнего, ушел в туман. Он был человеком железной выправки, швед по происхождению, плененный под Нарвой и поступивший на русскую службу. Таких людей Беринг уважал не за прошлое, а за то, как они держат слово.

Мы же тем временем занялись лагерем. Из досок сбили настил, растянули паруса для навеса, развели костры. Гвоздев велел разбить место для варки соли по моему методу: испарение в глиняных корытах, выставленных на солнце.

— Да вы алхимик, Алексей Ильич, — восхитился корабельный врач Стеллер, наблюдая, как соленые кристаллы выступают на краях. Я помнил этого немца из курса истории, когда преподавал в школе. Он так же входил в первые экспедиции на Камчатку, сопровождая Беринга до самой его кончины.

— Вы колдун, Алексей Ильич. Повелеваете растениями.

— Отнюдь нет, милейший, — усмехнулся я, — просто знаю, что в будущем соль будет стоить дороже золота, не считая воды.

Стеллер записывал в свой журнал каждую мелочь, каждое строение растений, вкус корней, даже запах ветра. Он был неутомим, этот немец, и порой раздражал моряков тем, что рассуждал о флоре, когда те думали о хлебе. Но я-то помнил из истории, что именно из таких людей рождаются науки.

На третий день вернулся Шпанберг.

— Нашли поселение, — доложил он. — Двенадцать хижин, крытых корой. Люди низкие, темноволосые, вооружены копьями и луками. При виде нас убежали. Мы не преследовали.

— Знаки в лагере оставили?

— Да. Медные пуговицы, ножи.

— Хорошо. Пусть узнают, что пришли не враги.

На рассвете я пошел туда сам. Взял Фомина, переводчика и двух матросов. Шли вдоль русла прозрачной реки, с камнями цвета меди. Берег отдавал воздуху влажность земли с привкусом дыма, где-то вдали слышался собачий лай. Когда вышли к стоянке, нас уже ждали. На холме стояли пять человек, вооруженные луками. Один, старший, подняв руку, медленно подошел, стараясь не смотреть прямо в глаза: видимо, здесь это считалось вызовом. Старший заговорил быстро, гортанно. Переводчик слушал, кивая, потом доложил:

— Они зовут нас людьми из-за моря. Спрашивают, зачем пришли.

— Скажи им, что ищем место, где свет рождается из камня.

Переводчик передал. Тишина. Потом старший кивнул.

— Он говорит: их старейшина знает это место. Оно запрещено ихним табу.

Я опустился на колено, взял пригоршню земли, всем видом показывая, что мы пришли с миром.

Тогда старший сделал шаг вперед, коснувшись моей груди пальцем, ткнул в небо, произнеся что-то гортанное.

— Он сказал, что море принесло тебя не зря, — перевел переводчик. — Твоя дорога дальше.

— Так и сказал?

— Суть похожа. У них труднопроизносимое наречие, я едва понимаю.

Вечером у костра я долго не мог уснуть. Слова дикаря крутились в голове. Они знали не просто место, а смысл явления… как будто эта часть древнего знания уцелела на краю мира. Потомки гиперборейцев? — проносилось в мозгу.

Берингу становилось хуже. Лихорадка вернулась, ноги опухали с каждым днем.

— Алексей Ильич, — шептал он, — я чувствую, конец близко.

— Не мелите чепухи, дорогой командор, — отрезал я резко. — Мы отвезем вас домой.

— Домой? — Он усмехнулся. — Для моряка дом там, где горизонт.

Попросил мою руку. Взяв ее, прошептал, впадая в лихорадочный бред:

— Обещай, что не бросите с Гвоздевым экспедицию. Даже если я умру.

— Обещаю.

Когда он уснул, я вышел на берег. Ночь была тихая, звезды висели низко, северное сияние расплескалось над морем, как полотно из зеленого шелка. Где-то в глубине бухты мелькнул ровный неподвижный огонек. Я всмотрелся. Свет мерцал, был как живая линия, бегущая по камню.

— Опять, — шепнул Фомин, подошедший сзади. — Смотрите, Алексей Ильич… это ж то самое свечение, только теперь оно ближе!

— Вот и узнаем наконец, что там такое. Приготовьте людей в поход.

Вышли накануне рассвета. Сквозь туман мерцали полосы бледного ровного сияния. Камни под ногами светились тускло-зеленым отливом. Фомин крестился, шепча молитвы, глаза горели любопытством.

— Господи, Алексей Ильич, — шептал он, — это что ж за чертовщина такая?

— Не чертовщина, а природа, господин штурман, — ответил я уклончиво. — Здесь царствует природа, которую мы еще не поняли на этих землях.

Через ущелье доносился глубокий ровный гул, предвещавший грозу. Когда вышли к скале, увидели источник света. Поток воды стекал с утеса прямо в чашу из гранита, камень внутри излучал мягкое свечение, отбрасывая какое-то странное отражение. Он светился сам по себе. Я присел, коснулся ладонью поверхности. Тепло, сухо, по краю чаши шли трещины, внутри которых просматривались тонкие жилы блестящего металла.

— Медь, — выдохнул я. — И, черт побери, сера!

В голове сразу сложилась картина: минералы, трение, выделение энергии. Природный аккумулятор, созданный самой землей.

— Вот, поглядите, — сказал я штурману тихо, — если б сюда поставить железные штыри, соединить медью... можно было бы получить искру.

— Для чего?

— Чтобы осветить ночь, — ответил я. — Или… зажечь порох без огня. А Стеллер бы потом книгу об этом издал.

И тут же замолчал, понимая, что в моих словах сквозил риск быть неправильно понятым. Тогда такие идеи звучали бы ересью, но я уже видел, что в этих камнях заложено то самое будущее, которое изменит ход эволюции.

Фомин завернул образцы в холстину.

— Возьмем с собой. Пусть наш корабельный доктор Стеллер изучит.

На обратном пути мы наткнулись на следы какой-то стоянки. В середине размещался круг из камней, в центре обугленный идол, вырезанный из кости кита. У ног лежали бусы с костяными ножами. Все говорило о древнем обряде.

— Похоже, это их святилище, — определил Фомин. — Может, за то и гневаются.

— Скорее, страх. Они поклоняются тому, чего боятся, а мы пришли это отнять. Но не отнимем. Русский поход затеян не для конфликта. Поворачиваем назад.

Когда вернулись в лагерь, Беринга уже не могли поднять на ноги. У его ложа стол бледный Стеллер, сжимая в руке медицинский саквояж.

— Отходит, Алексей Ильич.

— Знаю, — вздохнул я с глубокой тоской, присев рядом.

Беринг приоткрыл глаза.

— Нашли землю?

— Нашли. И нечто большее, дорогой Витус Иоанессен.

— Тогда все не зря во благо России… — он закрыл глаза, хотя губы еще шевелились. — Самое главное, не теряйте дорогу. Дом наш ближе, чем кажется.

…И угас великий очаг земли Русской. Ушел в небеса милый мне человек. Отошел в мир иной мореплаватель, имя которого прославит державу. Не помогли мои новшества. Тело его накрыли флагом. Море было спокойно, и казалось, что сама стихия прощается с ним. На рассвете мы похоронили его на острове, что впоследствии назвали Командорским.

Аминь…

Я стоял на скале, глядя вдаль. Свет в глубине залива снова вспыхнул, не угас, не ушел в глубину, не пропал, будто звал командора к себе.

— Алексей Ильич, — подошел Стеллер. — Что будем делать? Теперь вы глава экспедиции. Вам решать. Возвращаться?

— Нет, — я повернулся к нему. — Мы продолжим, Георг. Продолжим дело нашего великого Беринга.

Он долго смотрел на меня горестным от утери взглядом, будто пытаясь понять, что движет мной, как новым начальником экспедиции.

— Ради науки?

— Ради России, — ответил я. — И ради того, что пока не имеет имени. Скоро именем командора назовут эти места. Пока не могу сказать, какие, но поверьте — названия переживут века.

Он кивнул.

— Тогда позвольте предложить идею. Эти местные знают не только травы, а хранят еще что-то вроде летописи, м-мм… в резных камнях. Если сумеем их расшифровать… возможно, узнаем, кто был здесь до нас.

— Действуйте, Георг. Все записывайте. Потомки вспомнят вам это добром.

Когда солнце поднялось над морем, я ощутил то же, что в день пробуждения в чужом теле:

история вновь начинала меняться… но теперь не внезапно, а шаг за шагом, как росток, как молодой побег, пробивающий землю.

И если Беринг ушел в небеса, то я остался здесь, этим «ростком».

***

Корабельный врач Стеллер был человеком пытливым, без страха перед неизвестным. Это ведь он считался в реальной истории одним из первых людей, ступившим на берег Аляски, которую Михаил Спиридонович Гвоздев видел раньше с борта шлюпа. Стеллер не принял мои слова на веру. Вечером мы с ним вышли за лагерь, туда, где в скале бился источник света.

— Вы уверены, Алексей Ильич, что это не отражение болотных испарений? — спросил он, прижимая к груди свою тетрадь.

— Испарения не дают тепла, милейший Георг, — ответил я. — А это греет. Значит, в камне идет реакция.

Я достал тонкую проволоку, выкованную нашим кузнецом из медных гвоздей, соединил два камня — тот, что нашли в ущелье, и другой, привезенный с берега. Мгновение — вжи-иик! — и между ними сверкнула тонкая искра. Стеллер отшатнулся, глаза оторопело расширились. Эти люди еще не видели тока, не знали, что такое электричество, со страхом наблюдали за молниями, но еще не догадывались, что энергия также может исходить из земли.

— Господи милостивый!

— Спокойно. Это не колдовство. Это сила земли.

— Сила… без огня? — прошептал он. — Вы… вы знали, что так выйдет?

— Догадывался. В моем времени… — я осекся. — В детстве я много читал о подобных явлениях.

Какую-то секунду подозрительно помолчав, он все же спросил, запинаясь:

— Но, п-позвольте… энергия из земли-матушки? Надобно непременно показать государыне. Пусть увидит.

— Когда-нибудь увидит, — пообещал я. — Если мы довезем образцы.

Стеллер с Гвоздевым сидели над приборами до ночи, смотрели, диву давались, пока искры не иссякли. Камни истончались, но свечение оставалось в воздухе, постепенно растворяясь.

А утром в лагерь пришли местные. Высокие, с узкими лицами, с глазами, удивленно смотрящими на белых людей. Принесли в дар рыбу с сушеными травами. Один из старейшин что-то сказал, указывая на наши приборы.

— Они боятся, — шепнул Фомин. — Думают, что мы тревожим их духов.

Я вышел вперед.

— Скажи им, — обратился я к переводчику, — что мы не разрушаем их веру, а изучаем. Свет, это подарок земли. Мы не возьмем без разрешения.

Старейшина долго глядел на меня, потом медленно опустился на колени и провел пальцами по песку, рисуя спираль.

— Что он делает? — спросил Стеллер.

— Говорит, что свет из глубины приходит к тем, кто слушает землю, — ответил переводчик. — И что однажды придет человек, что зажжет небо.

Я замолчал. Слова местного жителя задели самую душу, в памяти вспыхнули картины города моего времени, ночи, залитые светом, парки в огнях каруселей, светофоры на перекрестках.

В груди стало тепло.

— Алексей Ильич, — незаметно толкнул Стеллер в бок, — вы задумались.

— Просто размышляю, — ответил я, скрывая воспоминания, — как мало нам известно о том, что кажется новым в природе. Отпустите их с дарами, — велел я переводчику.

Гости ушли, одаренные подарками белых людей.

…А через три дня начался шторм. Ветер рвал палатки, море в ярости взбивало крутые пенистые гребни волн. Матросы метались, спасая ящики, записи, образцы, инструменты. В пламени костра блеснула та же искра, что и тогда, между камнями. Когда все стихло, я вышел на берег. Камни, где мы ставили опыты, раскололись пополам, а из-под них текла струйка света, уже не огненного, а мягкого, как северное сияние.

Подошел Стеллер.

— Алексей Ильич, я записал все в журнал, но теперь уж сами решайте, стоит ли показывать это в Петербурге.

— Покажем, дорогой Георг. Покажем, только не всем. Пусть думают, что это светящийся камень. А вот истину оставим при себе.

Он кивнул. Пламя, которое когда-то осветит целый девятнадцатый век, впервые вспыхнуло здесь, при мне, в глухом заливе у края мира. Мира, который открыл Витус Беринг. Я смотрел на это явление природы и думал о будущем. Не о том будущем, что ждал нас в пути, а о моем, далеком, утраченном. Может, все, что я видел тогда — электричество, машины, корабли из стали — началось именно здесь, с этой искры между двумя камнями, в моих руках?

От этой мысли стало не по себе. Время, казалось, обвилось вокруг меня, как змея, и я больше не знал, где его начало, а где будет конец. Море зашумело, будто подтверждая мои сомнения. Поднявшись на палубу, я глянул на север, туда, где клубился свет залива.

Там, где вспыхнула первая искра, тлел зародыш новой эпохи — и, возможно, нового мира…

Глава 9

Путь обратно тянулся неделями. Мы шли вдоль побережья, избегая бурь и рифов, как старые звери, чутко чующие опасность. Ветер стал мягче, но сердце оставалось тревожным. Каждый день приносил утрату в виде какого-нибудь паруса, снасти, людей. Море брало свое, и спорить с ним было глупо. На рассвете восьмого дня показалась уже родная земля Камчатки. Я почувствовал какое-то странное облегчение, когда с плеч сваливается груз дальней дороги.

— Домой, барин, — с облегчением поднял руку Степанов, усмехаясь, — живы, значит, не зря страдали.

— Домой, — повторил я, хотя знал, что домой мне, то есть Чирикову, уже не вернуться.

Беринг покоился на острове, Стеллер хранил его записи. Мы везли ящики с образцами камней, раковин, сушеных, невиданных до этого рыб, тетради с картами и расчетами. Но я больше думал не о науке. Меня не отпускала мысль о тех искрах, о свете, что мы нашли на краю земли. Когда мы вошли в Авачинскую бухту, нас встречали молча. Ни оркестра, ни ликования, ни флагов с почестями. На берегу стояли военные и чиновники. Один из них, в синем мундире, сразу подошел ко мне.

— Капитан Чириков?

— Да.

— Приказ губернатора: доложить немедленно. Прошу за мной.

В помещении, где проходило собрание, было холодно, стены пропитались дымом и рыбой. За столом сидел седой человек с усталым лицом. Вице-губернатор Соймонов.

— Садитесь, капитан. Слышал, возвращение ваше было тяжелым.

— Так точно. Потери велики, но задача выполнена. Командор Беринг покоится с миром, слава его великому имени. Земли на северо-востоке открыты.

— Земли? — поднял он брови, даже не спросив, как хоронили начальника экспедиции. — Или... слухи? Тут уже говорят, будто вы нашли что-то странное. Камни, светящиеся без огня.

Я помолчал. Как могли обогнать нашу миссию слухи, если в этом времени еще не было телеграфа?

— Природное явление, Федор Иванович, не более того. Минералы, взаимодействие металлов и серы.

— Вот как, — протянул он, щурясь. — А люди ваши что говорят? Одни уверяют, будто там божественный знак, другие, что колдовство.

— Пусть говорят, — ответил я спокойно. — Наука разберется. Мы привезли образцы.

Соймонов поднялся, прошелся к окну.

— Наука... В Петербурге от таких слов крестятся. Беринг мертв, его экспедиция стоила казне дорого. Вы же вернулись с рассказами о чудесах. Осторожнее, Алексей Ильич, ведь люди боятся того, чего не понимают.

Он говорил сдержанно, но я понял предупреждение.

Позже, когда мы остались одни со Стеллером, тот шепнул:

— Они не верят. Думают, мы что-то скрываем.

— А мы скрываем?

— Я знаю, что мы видели истину. Только… не спеши ее показывать. Иногда свет ослепляет раньше, чем согревает. В Петербурге много придворных завистников. Теперь, после Беринга, все шишки посыпятся на наши головы.

Мы обменялись взглядами, давно перейдя на ты, поскольку доверяли друг другу всецело. В тот миг я понял, что наш путь еще не окончен. Открытие может быть спасением, хотя в то же время может стать и проклятием.

Вечером в поселке начался пир, редкий случай после возвращения экспедиции. Рыба, водка, песни, разговоры. Я сидел у стены, слушая, как матросы спорят о далеких берегах.

— А я видел, — говорил один, — как камень светился под дождем. Прямо под ногами!

— Врешь, — отвечал другой. — Это просто х-фосфор.

— Какой еще х-фосфор? Чур тебя. Мы ж не в аду, нехристь!

Я усмехнулся, подлил себе водки, вспоминая, что в моем времени все это давно было изучено, описано, измерено. Но сейчас, в альтернативном витке эволюции, для этих людей это было равносильно чуду.

Прошел месяц скучной однообразной жизни. Шлюпы латали, смолили, матросы ремонтировали снасти. Стеллер пропадал в лазарете. Фомин учил пополнение новой команды разных морским премудростям. Боцман Савелий играл в кабаке в карты, а Михаил Спиридонович Гвоздев просто слонялся без дела. В середине второго месяца, поздно ночью в дверь постучали. Вошел запыхавшийся курьер, весь в дорожной пыли.

— Капитан Чириков! Срочно в штаб!

Я поднялся. Внутри уже ждали Соймонов с двумя какими-то штатскими. На столе лежала карта.

— Получено донесение, — призвал к вниманию губернатор, — северные туземцы сообщили, что на месте вашего залива появился свет. Море кипит. Люди боятся.

Я взглянул на карту. Место, где вспыхнула первая искра, теперь было отмечено красным крестом.

— Прикажите готовить шлюп. Мы вернемся туда.

— Зачем? — нахмурил брови Соймонов.

— Чтобы понять, что мы пробудили.

Вот так вот. Отдохнуть удалось всего полтора месяца, как с рассветом море снова приняло нас в свои объятия. В чине теперь главы экспедиции я стоял у борта, глядя на северо-восток. Ветер нес соль и холод, где-то там, за горизонтом под землей, бился огонь той неиссякаемой энергии, что еще предстояло открыть человечеству. Я чувствовал его, как живое сердце мира.

Плавание длилось не дольше первой миссии. Солнце висело низко, как раскаленная монета, весь воздух дышал смолой и какой-то неясной тревогой. Корабль остался в бухте на якоре, а я шел по песку, чувствуя, как мягкий слой ракушек хрустит под сапогом. Люди молчали, даже смельчак Лисицын, всегда готовый отпустить шутку, теперь шел с ружьем наперевес и смотрел в лес, ожидая подвоха. Кусты дрожали, ветер не шевелился, все вокруг казалось застывшим.

— Следы, господин капитан, — тихо предупредил идущий впереди канонир.

На песке, чуть выше линии прибоя, виднелись отпечатки узких вытянутых ног, с короткими пальцами. Матросы переглянулись.

— Люди или звери?

— Люди, — ответил я. — И не вчера. Неделя, может, прошла.

В глубине леса мелькнул сухой сизый столб дыма, едва видимый на фоне лиственниц.

— Разделимся, — велел я Савелию. — Четверо идут к костру, остальные остаются у берега держать связь.

— А если враги?

— Враги? Хм… Что ж, тогда узнаем, кто теперь хозяин этой земли.

Когда мы подошли ближе, в нос ударил запах рыбы, жира и чего-то горького, обожженного мхом.

На поляне стояли шалаши, обтянутые шкурами морских котиков. Людей не было, только тот же дым от тлеющего костра и веревки, натянутые между деревьями, на которых сушилось мясо. Я взял в руки обугленный череп рыбы. В нем торчала деревянная спица, тонко вырезанная, почти что искусно.

— Не дикари, — определил Лисицын. — Если есть ремесло, стало быть, развито и хозяйство.

Боцман кивнул. Он смотрел на тотем у входа, на котором из кедра было вырезано лицо непонятного нам истукана. Глаза были из раковин, зубы торчали из кости.

— Глянь-кось, — отступил кто-то из матросов. — Они… эти духи… нас видят.

На склоне, между стволами, стояли трое мужчин с копьями, голые по пояс, с ожерельями из когтей и перьев, они походили на птиц. Только я один из всей группы знал, что здесь должны обитать народы индейцев, которых наши русские люди еще не видали в помине. Если не считать, конечно, те две первые встречи, еще тогда, когда был жив Беринг. Но сейчас отряд состоял из новичков, разве что боцман мог быть вторым очевидцем, потому что Стеллер остался на шхуне. Один из мужчин сделал шаг вперед, поднял руку ладонью вверх. Я тоже поднял руку в ответ. Так начиналась первая встреча русских людей с народом этой земли. Точнее, вторая, если можно было считать ту далекую мимолетную встречу первой.

Они не нападали, а просто смотрели. Один подошел ближе, указывая на крест на моем вороте, и что-то произнес, быстро, как будто пропел.

— Мир, — сказал я наугад, ткнув пальцем в грудь. — Мир.

Он замер. Потом ткнул пальцем в себя, сказал почти так же — «ми-ирр».

Мы поняли друг друга. Солнце клонилось, когда женщины в шкурах морских котиков вынесли к костру что-то вроде жареных водорослей с рыбой. Мы сели. Ели молча. Я видел, как они смотрят на наши ножи, на медные пуговицы, на полированную сталь. Для них это было волшебством. Для нас же, для русских первопроходцев, это было возможностью наладить первый в мире контакт с тем народом, который в моем времени назовут эскимосами.

— Мы можем меняться, — сказал я Лисицыну. — За еду и меха дадим им железо, зеркала, ножи. Так начнется торговля. Попроси переводчика, пусть пояснит.

— А не станут ли они потом просить большего?

— Станут. И тогда у нас появится власть. А где власть, там дорога к нашему будущему на этой земле.

Он усмехнулся.

— Вы все так рассуждаете чудно, Алексей Ильич, будто не моряк, а ученый из царской Академии.

Я благоразумно кивнул. Внутри крутилась мысль, что если эта точка на карте станет опорой, то именно отсюда начнется Русская Америка. Не через сто лет, а сейчас. Как, собственно, и хотел Витус Беринг.

Ночью они принесли барабан. Били в него гулко, мерно, вызывая кого-то из глубины земли. После обильного ужина никому из отряда не спалось, луна отражалась в воде, и я записал в журнал:

«Народ мирный, оседлый, рыболовный. Принимают обмен. При них металлические предметы не виданы. Вероятно, первый контакт».

И только хотел закрыть книгу, как услышал свист. Один — вшу-уух! — другой, третий. Едва успел пригнуть голову, как возле костра в песок впились несколько стрел. С холма бежали другие воины этих земель, с копьями, факелами. Те, что сидели с нами у огня, вскочили, закричали — то ли в испуге, то ли в ярости. Все перемешалось: крики, языки пламени, звук барабана.

— К оружию! — крикнул Савелий. В отсутствии Гвоздева, оставшегося вместе со Стеллером на борту шлюпа, он заменял мне помощника.

За деревьями стоял не десяток, а сотни напавших. Прежде чем выхватить шпагу, в голове мелькнула, как молния мысль, что мы вписали на карту первую русскую землю, и тут же теряем ее к чертовой матери. Пламя поднялось над частоколом, как зарево над кузней. Дым тянуло к морю, в нем мелькали силуэты напавших, чьи-то копья, огненные стрелы, выкрики.

Лисицын вскочил на вал, щурясь сквозь едкий чад, крикнул вниз:

— Не стрелять! Только в воздух!

Но уже было поздно. Один из наших, молодой матрос из Кронштадта, не выдержал, пуля хлестнула по толпе, отозвавшейся воплем. Толпа качнулась, как волна, тут же двинув на приступ. Барабанил дождь, пламя трещало. Вот она, первая война в Русской Америке — не за земли, не за золото, а за недоверие. Мы пришли с дарами и картами, а они с памятью о тех, кто прежде стрелял без предупреждения. И неважно, были ли то британцы или французы: для них главное, что это были белые люди. Я крикнул Грекову, старшине отряда:

— Воду на крышу! Не дайте загореться складу!

— Уже поздно, капитан! — ответил тот, захлебываясь кашлем. — Горит!

Я рванулся к двери. Внутри размещались меха, запас соли, свинец, два бочонка пороха. На секунду мелькнула мысль все бросить, спасать людей, но я вспомнил, как сам рисовал этот форт, чертил карту бухты, писал в отчёте: «Заложить постоянный пункт, во имя будущего освоения побережья земли русской».

А ведь, как известно, будущего не бывает, если не отстоять настоящее. Не раздумывая, я вытащил из горящей комнаты карту, успев прикрыть лицо рукавом, и едва не споткнулся о лежащее тело. Это был Никифор, один из алеутов, что помогали нам с переводами. В руках был зажат тяжелый мешочек с золотым песком, настоящим, речным, только-только промытым.

— Господи, Никифор… — прошептал я. — Где ты это взял?

Он с трудом открыл глаза, дрогнули губы:

— Там… у черных камней… вода светится ночью…

Стрела пробила ему грудь. Откатившись вправо, я сжал мешочек, глядя на блеск крупиц. Снаружи ревел гул с грохотом ружей. Подняв в переполохе карту, я засунул в кафтан и выбежал наружу. У валов уже отступали, индейцы заметили огонь из стволов и, решив, что духи неба разгневались на их вылазку, рассыпались по лесу. Нам дали уйти, хотя все запасы, предназначенные для обмена, так и остались в руках нападавших. Там же остались и четверо наших убитых, включая Никифора.

Гвоздев стоял в ожидании у шлюпа, еще издали заметив нашу поредевшую группу.

— Живы? — хрипло спросил он.

— Живы. Но едва.

— Сожгли склад?

— Склад и половина продовольствия достались тем… напавшим на нас. Но нашли кое-что весьма любопытное. Вот, глянь, Михаил Спиридонович…

Я разжал ладонь. В свете факела крупицы заиграли янтарем. Гвоздев долго молчал. Подошел Фомин, за ним Греков.

— Если это золото, Алексей Ильич… то нас не просто не забудут. Нас запомнят на все времена.

Я кивнул. Ветер рвал туман, море гудело, где-то вдали мерцал «Залив Огня». Когда вернулись на шлюп, Гвоздев поделился:

— Мы пережили шторм, индейцев, болезнь, — произнес он глухо. — Но не переживем глупости столичных чиновников. Узнав, что в этих землях находится золото, сюда придут десятки военных кораблей. И начнется тако-ое…

Я молча кивнул. Шлюп стоял, покачиваясь на волнах, как раненое животное. Паруса были порваны, мачта надломлена, люди вымотаны до предела, а где-то внутри, сквозь усталость и страх, шевелилось новое чувство упрямой, горячей надежды. Золото. Не сказки туземцев, не иллюзии искателей счастья, а настоящее, тяжелое, хрустящее между пальцами золото. И если его хватит… если сумеем добыть хотя бы немного, да показать в Петербурге, тогда экспедицию не закроют. Тогда «Русская Америка» не станет лишь заметкой в энциклопедии.

Но была и обратная сторона этого дела. Как предположил Гвоздев, сюда могли направится десятки военных кораблей, и тогда мирная миссия наша потерпит крах у местных племен. Все наши усилия пройдут даром.

— Алексей Ильич, — Стеллер взглянул на меня, — лучше спрятать находку. До весны.

— Даже своим не стоит показывать, — поддержал Греков.

— Так и сделаем, господа, — согласился Фомин.

— До весны мы должны выжить, — подвел итог Гвоздев. — Потом построим новую базу, в устье реки, дальше на юг. Вы знаете, где.

Я кивнул, потому что на карте уже стоял крестик. Там, где мои современники назвали бы место «золотым ручьем».

С палубы донесся хриплый крик вахтенного:

— Шлюп сносит! Якорь рвет!

Мы бросились к канатам, ухватились за снасти. Ветер ревел, как живой, рвал руки, бросал брызги в лицо, доски под ногами скрипели, казалось, вот-вот разлетятся в щепки. Я втиснул мешочек за пазуху. Где-то под шумом волн мне чудилось биение сердца той самой земли, где нам предстояло еще немало хлопот. Когда буря наконец схлынула, над заливом встал холодный рассвет. Гвоздев стоял у борта, вглядываясь в горизонт.

— Если Бог даст, доплывем до Камчатки, Алексей Ильич, — сказал он устало. — Оттуда и донесем в Петербург.

— А это необходимо, Михаил Спиридонович?

— Увы, мой дорогой капитан. Слишком много людей видели в ваших руках тот мешочек. А там, где золото, не всегда царит благородство, пусть хоть у нас в экспедиции и порядочные офицеры. Но кто знает…

Я сжал кулаки. Пока жив, не позволю чиновникам в Петербурге отобрать нашу землю, нашу Америку. Если придется, сам стану золотоискателем, картографом, торговцем, дипломатом. Пусть хоть весь свет ополчится, мы удержим эту землю.

За спиной раздался оклик матроса:

— Суша справа по борту!

Я повернулся. Из утреннего тумана вырастали белесые скалы, как кости великана. Сердце кольнуло, я узнал очертания. Там, по моим воспоминаниям учителя, должен был стоять американский форт. Через сто шестьдесят лет.

Я замер. Будущее поднималось из тумана, медленно приближался берег, нехотя открывая свои тайны. Мы шли на веслах, а ветер стихал непривычно мирно после ночного ада. На рассветном свете скалы казались не просто глыбами, а древними стражами, наблюдающими за нами сквозь века.

— Там, у подножия, пещера, — крикнул один из матросов. — Может, укроемся?

Гвоздев кивнул, и мы направили шлюп к тем камням. Спустились на берег. Подошли к пещерам. Внутри было темно и сыро, но тихо. Слышно было лишь, как капает вода и потрескивают угли костра, который тотчас разожгли матросы. Люди сушили порох, латали куртки, перевязывали раны. Я сел у огня, достал карту, разложил ее на коленях. Места эти не знали имени Чирикова. На карте пока существовала лишь пустота, белое пятно, как неоткрытая страница еще ненаписанной книги.

В памяти всплывали слова из учебников: «Первое русское золото в Америке нашли лишь в конце XIX века…»

Я усмехнулся. Кто же тогда писал эти учебники? Кто? Видимо, альтернативный виток эволюции снова сместил по датам историю. Хронология событий менялась прямо у меня на глазах.

Снаружи послышался плеск, в пещеру вошел Стеллер, вместе с ним старый алеут с резными костяными украшениями. Тот держал в руках такой же кожаный мешочек, какой покоился у меня в кармане.

— Друзья, он говорит, что река к югу несет желтые камни. Таких он нигде до этого не видел.

Я взглянул на Гвоздева, тот не шелохнулся, только изогнулись в удивлении брови.

— И здесь тоже? Еще один ручей? Вот это уже интересно, господа. Алексей Ильич, возьмете пятерых людей, проверите осторожно? Не хватало еще новой вражды. А я пока подгоню шлюпы к берегу.

Я поднялся. Тело ломило от усталости, но внутри что-то горело. Удивительно! Учителя истории будущих поколений влекло туда, к югу… где текла река, полная золота. Вот уж поистине и со мной сыграла шутку та самая пресловутая «золотая лихорадка», о которой я рассказывал ученикам в своей школе. Парадокс, не иначе.

— Не ради богатства, — прошептал я сам себе изречение кого-то из великих. — А токмо ради будущих поколений.

Когда мы вышли, над морем уже взошло солнце, волны играли золотом, тем самым, что теперь навсегда изменит судьбу России. Я шагал по мокрому песку, чувствуя, как под ногами шуршит галька, где-то позади Лисицын перекликался с матросами, а впереди, за полосой тумана, виднелись густые дикие деревья, как сама эта земля. Мне казалось, что я слышу отголоски веков, гул будущих голосов, шорох кирок, выстрелы, звон колоколов в русских поселениях. Все это еще только будет. А пока впереди лишь ручей и надежда. Я шагнул в лес, и где-то над вершинами крикнула чайка, подавая знак новым хозяевам.

Так начиналась настоящая «Русская Америка».

История скажет, что Чириков выжил и вернулся на

Камчатку. Скажет, что корабль «Святой Павел» чудом избежал судьбы «Святого Петра». Скажет… но не скажет, какой ценой.

Глава 10

Весной, когда снег еще лежал в тени, но уже шумели полноводные реки, мы спустили на воду единственный уцелевший бот. Весла сверкали в сером рассвете, ветер пах смолой и морем. Путь был безумный, через холод, штормы и голод. Но мне везло, так как в голове я помнил карты, которых еще не существовало. Я знал, куда повернуть, где искать течение, как использовать приливы. Мы шли вдоль Алеутской гряды. Камни, как зубы великана, торчали из воды, волны бились в них с яростью. Иногда встречались островитяне с костяными украшениями, медными ножами и, к моему удивлению, железными наконечниками стрел. Если железо, значит, где-то поблизости уже бывали европейцы. Может, испанцы. Может, французы.

Историки моего времени спорили, кто первым дошел до этих мест. Но теперь я знал, что спорить в моем времени было поздно. Русские были здесь первыми. То есть… Мы.

Ночью, у костра, я сидел с журналом на коленях, выводя чернилами на влажных страницах:

«3 мая 1742 года. Корабль «Святой Павел» идет вдоль островов, вероятно, ближе к Америке, чем кто-либо из нас осознает. Люди измотаны, но дух крепок.»

А сам думал: Америка уже рядом. Совсем рядом.

Я знал, что южнее, за этими скалами, простирается нынешняя Аляска, а если идти дальше по побережью, вниз, то будет Юкон, залива Кука, потом Кадьяк, а дальше уже сама Калифорния. Земля, о которой Россия забудет на столетие.

Если позволю…

На рассвете мы увидели широкие леса, низкие туманы, почувствовали запах влажной травы. Берег был пологим, удобным для стоянки, поэтому я велел бросить якорь.

— Господь свидетель, — сказал я вслух, — это земля русская. Пусть пока не знает об этом, но станет ею.

Матросы глядели на берег, кто-то крестился, кто-то читал под нос «Отче наш». Экспедиция высадилась. Я первым ступил на холодный скользкий, но все же родной песок, и вдруг вспомнил, как когда-то, на уроках, я показывал ученикам карту с подписями: «Неизвестные земли Чирикова, 1742 год».

Теперь же я стоял здесь. Чудеса, да и только!

— Алексей Ильич, — подошел Пономарев, новый штурман. — Может, разобьем временный лагерь?

— Да. Здесь и поставим.

Он кивнул, отдал распоряжения. К вечеру на берегу уже стояли палатки из парусины, горел костер, кипел котелок с рыбой. В воздухе витали ароматы дыма, капусты и каши с мясом. Я достал карту, поставив на пустом месте жирную точку. Так рождалась новая Россия — не по указу Сената, не по воле монархии, а по праву первого шага. Позднее, в журналах напишут: «Чириков достиг берегов Америки, но не смог закрепиться.»

Пусть пишут. История все равно перепишет себя, потому что золото у нас теперь есть, земля под ногами, воля в груди, память о Беринге в сердце.

Я поднял взгляд в сторону севера, туда, где остался крест милого мне командора.

— Отдохни, старик, — прошептал я. — Дальше я сам.

И, словно в ответ, ветер тронул парус на палубе шхуны, заставив его колыхаться, будто великий первопроходец махнул мне рукой с того света.

Утро было тихим. Над лагуной белой пеленой висел туман, вода неподвижно отражала розовое небо. Я вышел из палатки, вдохнул влажный воздух и ощутил тот странный покой, который приходит всегда перед великим делом. Никто еще не знал, где мы. Для Сената мы все еще «потерянная экспедиция». Для мира нас нет, хотя я видел перед собой бухту, ровную как чаша, удобную для пристани, и мысленно уже строил форт. Солнце поднялось над холмами, когда подошел Пономарев с трубкой в зубах.

— Смотрите, Алексей Ильич, а вдруг золото и здесь есть. Видите блеск?

Я присмотрелся. Действительно, песок искрился тонкими прожилками.

— Не трогайте. Пока не время.

Он хмыкнул:

— Вы теперь, я погляжу, все делаете «по времени».

— Именно. История не любит спешки. Впрочем… и не прощает промедления. Когда-нибудь расскажу вам об этом.

Спустя час отправили троих вверх по реке, разведать путь, найти пресную воду. Остальные начали валить деревья. Над стоянкой расстилался аромат смолы, потной кожи и свежего хлеба, который кто-то успел испечь на углях. Над пляжем кружили чайки, а вдалеке, на скалах, стояли фигуры туземцев, молчаливые, настороженные.

По записям XVIII века Чириков действительно встречал на американском побережье людей, которые не пошли на контакт. Историки спорили: алеуты? тлинкиты? эскимосы?

Теперь я уж точно знал, что это были тлинкиты. Их копья сверкали на солнце, по краске на лицах создавалось впечатление, что перед нами не дикари, а народ со своими законами. Первый штурман Фомин поднял руку в знак мира. Один из туземцев крикнул что-то резким звуком, похожим на карканье вороны.

Я ответил жестом: «хлеб, ладонь, солнце».

Он колебался, потом кивнул и исчез за скалой.

— Придут, — обнадежил я, скорее себя, нежели остальных. — Ночью могут пожаловать. С дарами или с копьями.

— Так к чему нам готовиться? — спросил Пономарев.

— К обоим вариантам.

Он усмехнулся:

— Как всегда, Алексей Ильич. Как всегда, в этих землях…

К вечеру форт был намечен: земляной вал, рвы, сторожевая вышка из сырых бревен. Назвали его просто «Святой Павел», в память о корабле, записав в журнал: «Новая стоянка на берегу большого материка, вероятно, Америки. Имеются признаки золота. Местные народы наблюдают. Климат умеренный, земля плодородна.»

И все время, пока писал, думал, что если в Петербурге увидят этот отчет, нас снова пошлют обратно, как в прошлый раз. А если увидят золото, пошлют целую армию. Поэтому я закрыл журнал и спрятал его вместе с картой под настилом своей палатки. Ночью, когда все уснули, я вышел на берег. Море дышало ровно, звезды висели над горизонтом, как мачты невидимого флота. Я снял шапку.

— Россия! Ты даже не знаешь, где я. Но я здесь ради тебя, ради нашего командора, ради державы!

В ответ шуршали волны. Глаза сами собою закрылись, представляя Петербург, Адмиралтейство, зимний туман, студеный блеск Невы. Там сейчас чиновники, возможно, уже читают донесения с Камчатки. В них ни слова о золоте. Только «утрата связи». Что ж… пусть думают, что мы пропали. Пусть не ждут. Пока они будут писать отчеты, я построю новую землю. Если судьба даст, через годы сюда придут корабли под русским флагом, и дети этих дикарей будут знать, что все началось вот здесь, с огня на берегу и человека, который когда-то знал, как звали эти места в будущем.

С неба сорвался одинокий снежок, растаял на ладони. Я усмехнулся: значит, зима еще не ушла. Хорошо. Русским людям привычней так в холоде начинать великое дело. За спиной потрескивал костер, в темноте шевелились люди, сонно ворчали матросы, а я стоял и смотрел на чернеющий горизонт, где за горами уже ждала Калифорния. Туда пролегал наш следующий путь.

На рассвете над фортом тянулся сизый дым. Люди ожили. Пономарев вел дозорных по периметру, плотники возились с настилом, кто-то из алеутов, нанятых нами еще на Командорских островах, ловко рубил колья для частокола. Я записывал в журнал: «День шестой. Стоянка укреплена, люди работают охотно, продовольствия мало, но охота удачна. Туземцы держатся в стороне, наблюдают».

Сквозь облака, отражаясь лучами от мокрого песка, пробивалось алеутское солнце, как бы напоминая, что золото теперь здесь повсюду. Я пошел вдоль берега, обдумывая следующий шаг. Если память не изменяет, где-то в пятидесяти верстах к югу должен быть удобный пролив, тот, что позднее на картах назовут проливом Чирикова. Тогда, в будущем, он станет точкой отсчета русских владений, но сейчас, в этом витке эволюции, пролив был всего лишь пустым местом на карте. Я знал, что если вернуться на Камчатку, нас встретят не с радостью, а с вопросами. Где отчеты? Где меха, где золото? А главное, где результаты открытия новых просторов, новых земель? Результат у меня был в качестве тяжелого мешочка, что теперь лежал в ящике под моим ложем. Я понимал, что стоит показать его слишком рано, и все пропадет. Придут приказчики, чиновники, за ними иностранцы. Тогда не быть ни фортам, ни поселенцам, ни Русской Америке.

К полудню туман рассеялся, и мы снова увидели их. На противоположном берегу стояли тлинкиты, десятка два, вооруженные луками, копьями, в шкурах, с раскрашенными лицами. Старший держал в руках деревянную маску с изображением медведя — знак, что пришли не просто воины, а вождь и его древний род. Я вышел навстречу с поднятыми руками, за спиной ощущая тревожный шорох мушкетов.

— Не стрелять, — бросил я через плечо. — Пока в нас не стреляют.

Оба парламентера остановились на расстоянии тридцати шагов. Старик с маской говорил на своем языке, гортанно, с короткими рублеными словами. Я не понимал, но улавливал смысл: кто вы? зачем пришли? что ищете?

Я вытащил из-за пазухи серебряную монету, оставшуюся в память о Беринге. Положил на землю.

— Меня зовут Алексей, — сказал я, хотя знал, что он не поймет. — Мы пришли с моря. Мы не враги. На другой земле мы встречали уже ваших братьев по крови, так что позвольте остаться и здесь.

Пономарев перевел жестами, приложив ладони к груди, потом к небу, потом к земле. Тлинкит молчал, потом подошел, поднял монету, посмотрел, прищурился… и, не говоря ни слова, бросил в ответ ракушку, полированную до блеска. Обмен состоялся. Я поклонился. Он кивнул коротко, почти неуловимо, а потом все они исчезли в тени деревьев, растворяясь в тумане. Когда мы вернулись к форту, люди гудели.

— Не пришли той ночью, придут этой, — ворчал один. — Всегда так бывает.

— Или принесут рыбу, — усмехнулся Пономарев. — Эти места щедры, если не злить богов.

— Боги тут свои, Пётр Григорьевич, — заметил я. — Нам остается лишь заслужить их уважение.

Вечером долго сидели у огня. Стеллер с Гвоздевым остались в столице, так что беседовать можно было только с Пономаревым, Фоминым, Лисицыным и еще парой офицеров. Плюс боцман Савелий из моей старой команды. Ветер гнал дым в сторону моря, пламя шептало то, что я давно чувствовал: мы, как ни крути, все-таки первые. Не плененные стихией, не брошенные Богом, а первые русские, ступившие на этот берег. За сотни верст вокруг нет ни одной церкви, ни одной крепости, ни одного приказа сверху. Только мы и новая земля. Раскрыв журнал, записал дрожащим от усталости пером: «День восьмой. Контакт с местными установлен. Возможен обмен. Берег удобен. Это место достойно стать колонией.»

Потом долго глядел на темную линию горизонта. Там, за ним Камчатка, Россия, все, что я когда-то знал. А здесь начиналось новое.

На рассвете меня разбудил стук в дверь. Пономарев ввалился в хижину с перекошенным лицом.

— Алексей Ильич! Они вернулись! С дарами!

Я выскочил наружу. Перед валом стояли те самые тлинкиты, с корзинами сушеной рыбы, мехами, украшениями. Старик с маской медведя вышел вперед, поднял обе руки, произнес что-то длинное, протяжное. Голос гулко катился над бухтой, будто нас слушал сам берег.

— Что он говорит? — спросил я шепотом.

Алеут-переводчик, наш парень по имени Койтак, ответил:

— Он говорит, что море приняло вас. И если море приняло, то можно жить на их земле.

Я подошел, поклонился. В ответ старик подал деревянную чашу с орехами и куском вяленого лосося, очевидно символом их мира. Так был заключен наш первый договор, без бумаги, без печатей, без свидетелей — только море, подарки, рыба и рукопожатие. После этого начались дни, которые я позже назову «временем великого труда». Мы копали колодцы, ставили частокол, обменивали ножи и топоры на меха. Тлинкиты приносили то, что не могли сделать сами: сухие травы, жир морского зверя, редкий янтарь. А я записывал: «День девятый, десятый, одиннадцатый. Месяц, второй… Местные миролюбивы, но держатся настороженно. Старейшина сказал: «Вы как волны: приходите и уходите». Не понял, укор ли это или пророчество. Пока еще не удалось подтвердить, видели ли они европейцев. Золото в песке подтверждается. Следует сохранить в тайне до возвращения на Камчатку.»

По вечерам я сидел у костра и размышлял, как представить все это в Петербурге? Мысли повторялись с того первого раза, когда нашли золотоносный песок, крутились по кругу. В который раз уже думал, если сказать правду, вызовут в Сенат, объявят мечтателем или самозванцем, а если привезти образцы, как в тот раз после смерти Беринга, карты или хотя бы несколько мешков песка, заставят слушаться. А потом пошлют сразу несколько экспедиций, наверняка военных. И вот тогда начнется настоящее освоение. Меня предадут забвению, Беринг будет считаться первооткрывателем, а имя Чирикова останется кратким упоминанием на бумаге, так, собственно, и оставшись в истории. Хотя что? Мне ли завидовать? Учитель школы, попавший в первые походы освоения северного континента, еще должен что-то требовать? Не смеши, — одернул я собственные мысли. Хватает и того, что ты сейчас в восемнадцатом веке. А дальше посмотрим.

Пономарев тем временем вырисовывал план форта. Я глядел через его плечо: ров, склад, кузня, часовня.

— До осени успеем, если ветер не сведет с ума, — говорил он, водя пером по бумаге.

— А если сведет, Пётр Григорьевич?

— Тогда все это ляжет костями под снегом. Или сгорит в огне костров.

— Не ляжет. Мы уже вписали первую страницу в историю, а книги, как известно, просто так не сжигаются.

В середине весны прибыл отряд алеутов на байдарах. Они принесли странную вещь в виде якоря с выбитым клеймом: «San José». Испанский.

Я стоял, вертя находку в руках, и чувствовал, как холодеет кровь.

— Значит, не одни мы здесь, — сказал я.

Пономарев нахмурился:

— Испанцы?

— Возможно. Они ходили вдоль побережья с юга.

В моем времени будут говорить, что испанцы первыми дошли до Калифорнии. Но если их следы уже здесь… значит, скоро встретятся и наши судьбы.

Эта мысль не давала покоя. Хм… Испанцы. Но их не должно было здесь быть в реальной хронологии. Значит, что? Колесо фортуны снова меняло свой ход эволюции? События смещались, навалившись друг на друга в хаотичном порядке? Ломался весь ход той истории, что я преподавал в школе? И все это благодаря тому, что какой-то учитель из будущего попал в тело мореплавателя Чирикова, заставив два измерения перемешаться между собой? Я понимал, что впереди столкновение не только народов, но и веков. Россия придет с северных ветров, Испания с южных морей, и на этой земле решится, кто останется, кто будет хозяином.

А в журнал записал: «Найдена вещь испанского происхождения. Следует ожидать появления чужих кораблей. Усилить дозоры. Укрепить форт. Спрятать карту и золото.»

Потом долго сидел у костра, слушая, как ветер ходит между соснами. Над бухтой висел лунный свет, волны перекатывались в темноте, и я думал:

Скоро к этим берегам придут другие. Но первыми для истории будем все-таки мы.

Закрыл журнал, дунул на чернила, и на миг показалось, что где-то рядом шуршит перо другого человека — того, кто через столетие откроет мою запись и поймет, что история России в Америке началась не с указа в канцеляриях Петербурга, а с костра на безымянном берегу.

Через несколько дней, когда мы уже привыкли к ритму форта с его утренними дозорами, работами на стенах, ловлей рыбы, охотой — на горизонте показались паруса. Сначала я подумал, галлюцинация, мираж, от усталости. Но потом и другие закричали:

— Корабль! Русский флаг!

Мы бросились к берегу, подали дым. К полудню шлюп подошел ближе, и я, глядя в подзорную трубу, узнал знакомую фигуру — высокий, худощавый, с меховой шапкой и небритым лицом.

— Гвоздев, — выдохнул я. — Ох, радость!

Он сошел на берег, покачиваясь после долгого плавания.

— Алексей Ильич! Живы, черт возьми! В Камчатке вас давно отпели! — Он обнял меня, громко смеясь. — А вы, оказывается, форт строите!

— Строим, — ответил я, не скрывая улыбки. — Добро пожаловать в Русскую Америку.

За ним вышли матросы, среди них знакомое лицо. Стеллер Георг Вильгельм, корабельный врач и мой прежний приятель по экспедициям. Тот самый, что пережил зимовку с Берингом, писал потом о «медведях чудовищных размеров» и «морских коровах», которых ныне никто уже не увидит. Он подошел ближе, вгляделся в нас, усталых, обросших, с копчеными лицами, в меня, в Пономарева, в Савелия-боцмана, в Лисицына. Обнял своего приятеля Фомина.

— Так вот вы где, — радостно всем пожал руки. — Я думал, судьба вас взяла в свои сети, как и нашего командора.

— Судьба взяла, — ответил я, со смехом сжимая в объятиях. — Только сеть прорвалась.