Русалья река
Глава 1. Лола идёт искать
Июнь, наши дни.
Громыхающие басы в едином ритме сотрясали стены, заставляя пульсировать воздух. В пафосном ночном клубе «Аквилон» снова яблоку некуда было упасть. Извивались в танце загорелые тела, звенели хрустальные бокалы, а расторопные бармены, ставшие, казалось, многорукими, как Шива, без устали трясли шейкеры и наполняли подставленные стаканы. Игривый женский смех тонул в нарочито громком бите. Атмосфера сгущалась в коктейль из дорогих духов, пота, феромонов, становясь выжимкой из сока отборных запретных плодов.
В сердце танцпола, распаляемом хаотическими вспышками стробоскопов, в трансовом танце плавилась она. Платье цвета жидкой ртути облегало тело, как вторая кожа, и каждый блестящий его фрагмент отражал свет, ослепляя, точно чешуя огромной рыбы. Золотистая грива волос рассыпалась по точёным плечам и спине живой пышной сетью, в которой безнадёжно запутывались взгляды мужчин. Молодая женщина двигалась с провокационной звериной пластикой. Тело целиком отдавалось ритму, но глаза были закрыты, и эта отстранённость распаляла сильнее откровенного бесстыдства. Прекрасная и манящая, она была вся на виду — и при этом недоступная.
К ней подходили — смелые, наглые, известные. Она скользила мимо них холодным и оценивающим взглядом хищницы, что уже сыта и лишь наблюдает за суетой вокруг. Её выбор уже был совершён, дело оставалось за малым.
Высокий, хорошо сложённый, одетый с иголочки брюнет с ослепительной винировой улыбкой успешного человека, он был ярким, уверенным, абсолютно своим в этой пафосной толпе. Когда их взгляды в очередной раз встретились, она медленно, томно кивнула, приглашая без слов.
Через несколько минут его тёмно-синий «Maserati Levante» плавно выруливал из подземного паркинга. В салоне, наполненном запахом дорогой кожи и сложным солидным шлейфом мужского древесно-табачного парфюма, витал и её собственный аромат — холодный, прозрачный, отдающий речной глубиной и ночной свежестью. Едва слышно, фоном, лилась меланхоличная саксофонная мелодия.
— Куда? — уверенно прозвучал его хорошо поставленный голос.
— Куда хочешь, — дразняще прошептала она и скользнула острым кончиком языка по блеснувшим в полуулыбке зубам.
Мужчина самодовольно ухмыльнулся и положил горячую ладонь на её колено. После секундной паузы, словно получив негласное разрешение, его пальцы скользнули под тонкую ткань, ощущая упругую гладкость кожи. Она не отстранилась, лишь слегка подалась всем телом, скользнула спиной по кожаному сиденью и всего на одну опасную секунду прижала его ладонь ко внутренней стороне бедра, позволив почувствовать своё тепло. Белья на ней не было.
Он резко, с присвистом втянул ноздрями воздух, и на его лице расцвела торжествующая победная улыбка самца, уверенного, что добыча у его ног, но её пальцы вдруг со стальной силой сомкнулись вокруг его запястья и безжалостно вернули руку на руль.
— Не отвлекайся. Лучше сверни там, у реки. Полнолуние скоро, хочу на луну посмотреть.
Ошарашенный её властностью, но уже хмелеющий от этой игры, он безропотно подчинился. Машина свернула на грунтовку и въехала под тень деревьев. Почти полная луна щедро заливала серебром капот и водную гладь вдали. Огромные, не отравленные городским смогом звёзды струили свой вечный свет. Тишина, изредка нарушаемая негромким плеском воды и отдалённым пением жаб, после клубного грохота казалась оглушительной.
Он уже собрался излить поток дежурных комплиментов — про лунную дорожку и её глаза, — но она опять сработала на опережение. Потянулась через стойку между сиденьями, запустила пальцы в волосы, вслед за чем её губы накрыли его рот стремительно и властно, без тени кокетства или игры. Это был изучающий, глубокий, не оставляющий сомнений поцелуй. Её пальцы в это время быстро и безошибочно расстёгивали его рубашку. Резко вжикнула «молния» на брюках. Он на мгновение растерялся от её инициативности, но его тело мгновенно отозвалось жарким приливом крови, и пульс, всё ускоряясь, ритмично затумкал в ушах.
Одним отточенным движением она выскользнула из платья, сбросила, как змея — кожу. Не давая опомниться, — гибкая, тонкая, — перебралась к нему на колени, лицом к лицу, обхватила сильными бёдрами. Её обнажённая кожа мерцала в лунном свете, а глаза, напротив, были темны и бездонны. Прежде чем он успел прийти в себя, она безошибочно нащупала нужную клавишу, и его кресло послушно опустилось в почти горизонтальное положение.
Дальше от него ровным счётом ничего не зависело. Она умело, как дирижёр оркестром, правила своим и его наслаждением, и он был всего лишь отзывчивым, но лишённым собственной воли инструментом. Каждое её движение было выверенным, единственно возможным, но при этом невыносимо чувственным, доводящим до исступленной дрожи. Он попытался перехватить инициативу, перевернуть её, подмять под себя, но она лишь издала тихий смешок, похожий на шипение воды на раскалённых углях, мгновенно осадила его и повела дальше — всё выше и выше — туда, где теряется любое понятие о времени и реальности. И он, конечно, поддался и забыл обо всём на свете, кроме этой невероятной женщины из плоти, лунного света и холодного огня.
В самый пик, когда его сознание уже готово было взорваться и угаснуть, она внезапно замерла, а затем так же стремительно, как и оседлала, соскользнула с него.
— Эй! Что ты делаешь? Что не так? Ну подожди же! — его голос стал хриплым от неожиданности и возмущения. Сердце колотилось в горле.
Он лежал, растерянный, с бешено стучащим сердцем, не в силах пошевелиться. Возбуждение ещё пульсировало в висках, смешиваясь с обидой и злостью. Не обращая на него ни малейшего внимания, она уже натягивала платье, поправляя складки на бёдрах с таким видом, будто только что закончила деловую встречу.
— Стерва! Дай кончить хоть! — вырвалось у него, но она лишь бросила на него короткий ледяной взгляд. В нём не было ни страсти, ни злорадства, — лишь пустота, от которой по коже побежали мурашки.
Её лицо было абсолютно спокойным и отстранённым. Эксперимент завершён. Результат отрицательный. Он не тот, кого она ищет.
Подхватив в руку мерцающие мелкими стразами босоножки на тонких каблуках, она открыла дверь машины и вышла в прохладную ночь. Босиком ступила на влажную траву и пошла по тропинке, ведущей в гущу лесопарка. Спина её была прямой, а походка — неспешной и уверенной. Лунный свет, пробиваясь сквозь кроны деревьев, ложился на её плечи призрачным покрывалом.
— Вернись! Вот же сука! Динама чёртова! Ты кто вообще такая?! — кричал он ей вслед, судорожно пытаясь привести себя в порядок.
Она обернулась лишь на мгновение.
— Я Лола. Но это не твоё дело.
Лунный свет упал на её лицо, и ему показалось, что её кожа отливает неестественным перламутровым блеском, а глаза — черны и абсолютно пусты, как два тёмных омута.
Потом тень от деревьев поглотила её, и от безумного приключения не осталось ничего, кроме лунной дорожки на воде да запаха речной глубины, медленно вытесняемого из салона тяжёлым удушающим ароматом его дорогого парфюма.
Лола шла в полной темноте — лунный свет практически не проникал под густые кроны, сплетённые в непроглядный полог, — и чувствовала, как размеренно тикают убегающие от неё секунды, каждая из которых пока что не приближала её к цели. У неё оставалось всего несколько дней, чтобы найти нужного человека. А потом…
Впрочем, какая разница, что будет потом? Жить можно только одним днём и от цели до цели. Вся её вечность свелась к этой погоне, к этому единственному, всепоглощающему желанию.
Неподалёку мягко шелестела волна, и этот звук был ей роднее любого человеческого голоса. Река всегда её понимала. Темноводная и полная собой, она была и тюрьмой, и союзницей, и единственным домом, который у Лолы остался.
...Сознание возвращалось медленно, как вода, наполняющая бухту во время прилива, — вместе с искристым светом, который постепенно просачивался сквозь тяжёлые римские шторы, отбрасывая на пол причудливые узоры. Лола потянулась на простынях, ощущая всем телом прохладную гладкость дорогого итальянского белья. Именно ради этого почти чувственного удовольствия она спала совершенно нагой. Прохладный, постеленный только для неё шёлк не пахнул ничем, кроме стерильной чистоты. Лола не выносила парфюм — эти химические ароматы были для неё словно ложь, застывшая в воздухе.
Она лежала в большой кровати, стоящей в уютном алькове, и вся эта стильная квартира была в её полном распоряжении. Конечно, лишь на несколько суток — но этого более чем достаточно. Идеальное гнёздышко для таких, как она: безупречный ремонт в стиле «минимализм», удобная, но безликая мебель, ни единого следа индивидуальности, абстрактные картины на стенах, лишённые какого-либо смысла. Здесь не жили. Сюда приходили парочки, совершали свою нехитрую заёмную «любовь» и разбегались до следующего раза, стараясь не наследить ни в пространстве, ни в памяти. Для целей Лолы это бездушное и безупречное убежище было идеальным — точно оперная ложа, из которой она готовилась наблюдать за финальным актом своей мести.
Отбросив лёгкое, как пух, одеяло, она поднялась и босиком прошла на кухню, сияющую холодным блеском хрома и глянца. Холодильник был набит лучшей едой, и за три дня, что она здесь прожила, запасы практически не уменьшились. Ела Лола мало — её тело требовало самого минимума; сама её сущность питалась иным. Сейчас она прихватила йогурт, яблоко и бутылку минеральной воды — её стандартный, не требующий готовки завтрак, — и устроилась на высоком барном стуле у панорамного окна.
Внизу простиралось зелёное море Центрального парка, а за ним мерцала на утреннем солнце стальная лента Свислочи. Лола долго смотрела на реку, медленно помешивая ложечкой йогурт, потом зачерпнула немного, но, едва прикоснувшись губами к прохладной сладости, отставила стаканчик в сторону. Расхотелось. Вкус казался плоским и неуместным. Всё её существо было сосредоточено на том, что ждало в мерцающих водах, с которых она не сводила обращённого в себя взгляда.
Точно заевшая пластинка, в голове крутилась одна и та же навязчивая мысль. Мужчина. Смутный образ, всплывающий из глубин памяти, будто пузырь воздуха со дна заболоченного озера. При попытке сосредоточиться черты лица расплывались, таяли в дымке, и оставалось только жгучее, как незаживающая рана, ощущение. Он был ей нужен. Без него её существование в призрачном пространстве между мирами представляло собой бесцельное и бессмысленное блуждание в потусторонних сумерках.
Лола не первый год искала этого человека, ловила взгляды незнакомцев, цеплялась за мимолётное внешнее сходство, тембр голоса, знакомую манеру жестикулировать, обронённую в толпе характерную фразу — но все эти обрывочные воспоминания, почти уже не принадлежавшие ей, скорее ещё больше запутывали след, чем помогали его найти.
Одно она знала точно, чуяла нутром, как голодный хищник чует свою добычу: он был здесь, в этом городе, дышал с ней одним воздухом. И он ни за что не оставил бы своего ремесла, а это значит, что рано или поздно она его найдёт. Сегодня вечером нужно будет снова выйти на охоту. Возможно, в тот новый клуб на Октябрьской, где тусуется богема помельче, но понахальнее? А может... недавно открывшаяся выставка современного искусства? Богатые состоявшиеся мужчины, уставшие от жён, часто бывали там в поисках молодых любовниц, предусмотрительно упакованных в дорогие наряды. Или?.. Лола мысленно перебирала варианты, как модница перебирает гардероб в поисках идеального образа, — только её нарядом была сама ночь, а украшением — терпеливая смертоносная жажда.
С тихим щелчком мягко засветился экран огромного плазменного телевизора, встроенного в стену. Лола вздрогнула, но тут же коротко рассмеялась: «умный дом» всегда включал его в новостное время, просто она задумалась и забыла.
Заработал местный канал. Яркий и подчёркнуто бодрый голос диктора комментировал сюжет об открытии нового торгового центра.
Она уже собиралась выключить телевизор, но на экране сменилась картинка.
«...а для юных минчан и их родителей сегодня тоже отличная новость! В нашем городе открылась новая академия юных талантов „Звёздочки“, куда приглашаются одарённые мальчики и девочки от шести лет!»
Лола замерла, как пума за секунду до смертоносного прыжка. На экране промелькнула нарезка кадров: увлечённо рисующие дети, студия лепки, уроки эстетики и декламации, но главное, главное (дьявол всегда в мелочах!) — девочки с тщательно уложенными волосами, в вечерних, откровенно взрослых платьях, дефилирующие по подиуму под вспышками фотокамер.
«О целях академии и её уникальной методике нам расскажет её основатель и директор Иштван Ковач...»
«Иштван!». Медленно — очень медленно — Лола поставила на стол бокал с минералкой. Вода в нём вздрогнула, пузырьки газа рванулись вверх, словно жидкость закипела.
В кадре появился мужчина. Лицо крупным планом... Лет шестидесяти, обрюзгший, со тщательно закамуфлированной сединой на висках и тяжёлым матёрым взглядом человека, который многого добился и знает себе цену.
Вода в бокале уже бурлила крупными пузырями.
Без сомнения, это был он. Голос стал бархатнее, увереннее, речь чище, акцент практически ушёл, но тембр, интонации — барские, вальяжные — остались теми же самыми. И главное — глаза: всё такие же хищные, волчьи, пусть и прикрытые поволокой сытой респектабельности.
«Наша академия призвана раскрыть таланты юных дарований, а наша задача как родителей — сделать всё для успешного старта ребёнка. Но мы понимаем, что планы и желания не всегда совпадают с возможностями, поэтому с радостью сообщаю, что в академии „Звёздочки“ действует благотворительная программа для детей из малообеспеченных семей. Дети — наше будущее, а светлого будущего достойны все!»
Он улыбался в камеру, говорил что-то ещё о красоте, о воспитании, о перспективах, но Лола уже не вслушивалась. Слова потеряли всякий смысл, превратившись в фальшивый фон. Её взгляд, острый и неотрывный, был прикован к его руке — широкой мясистой ладони с коротко подстриженными ногтями, которая с фамильярной властностью обхватывала худенькое плечо девочки лет одиннадцати.
Пальцы лежали на детском теле с настолько привычным собственническим правом, что по спине Лолы пробежала ледяная волна. Она помнила это прикосновение, помнила его тяжесть, его липкую удушающую уверенность.
В висках у неё застучало. Кровь ударила в голову, и комната на секунду поплыла. Впившись глазами в экран, Лола забыла, как дышать. Всё остальное перестало существовать. Не было ни студии, ни ведущего, ни благообразной вывески академии. Охота была окончена. Добыча найдена. И теперь оставалось только одно — назначить время и место для финальной встречи.
Кадр сменился. Реклама закончилась. Пошла какая-то передача про садоводство. Одним нажатием на кнопку Лола отправила в небытие заэкранную суету.
Она неподвижно сидела ещё с минуту, затем потянулась к ноутбуку. Пальцы быстро набрали в поиске: «Академия юных талантов Звёздочки Минск».
Сайт нашёлся моментально. Череда везения продолжалась: офис располагался буквально в тридцати минутах ходьбы отсюда.
Лола откинулась на спинку дивана, запустила пальцы в волосы.
Планы на вечер резко изменились. Ей больше не придётся бродить по клубам, высматривая его в толпе — она уже нашла. И он был совсем рядом...
На её губах расцвела ядовитая холодная улыбка. Лола подняла бокал с водой и сделала маленький глоток, глядя на блестящую ленту реки вдали.
«Жди, — прошептала она беззвучно. — Я скоро».
Свет от экрана ноутбука отбрасывал холодные блики на точёные черты лица Лолы. Она сидела за закрытыми шторами в полумраке снятой квартиры; пальцы быстрыми точными движениями бегали по клавиатуре.
Лола расставляла силки. Сайт академии «Звёздочки» был выполнен в дорогих минималистичных тонах. Наполнение ожидаемое, программное: улыбающиеся детские лица, лозунги о раскрытии талантов и уверенности в себе. И везде — его логотип и слоган из заказной рекламы: «Светлого будущего достойны все!»
Открывая чат-виджет для родителей, Лола позволила себе короткую ледяную улыбку.
На аватарку она выбрала фото, на котором была снята чуть сверху, вполоборота. Никакого глубокого декольте или вызывающего взгляда — только безупречный макияж, идеально уложенные волны волос, дорогой кашемир джемпера, мягко облегающий плечи. Взгляд был томным и слегка отстранённым, а лёгкая полуулыбка намекала на причастность к тайне. Безупречно красивая женщина, окутанная аурой неприступной роскоши. Ни грамма пошлости.
Лола набрала сообщение, тщательно подбирая интонацию капризной состоятельной дамы.
«Добрый день. Интересует обучение в вашей академии для моей дочери семи лет. Хотелось бы всё увидеть вживую, пообщаться лично с руководством перед принятием решения. Возможно ли это? Мария».
Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза, которые быстро уставали от большого количества света. Ответ не заставил себя ждать. Коротко звякнул сигнал, в личных сообщениях сайта всплыло новое уведомление. При виде имени отправителя её сердце на мгновение замерло от холодного удовлетворения. Иштван Ковач, директор.
Клюнул!
«Мария, здравствуйте! Конечно, мы всегда рады персональному подходу к нашим самым перспективным клиентам. Давайте встретимся и обсудим будущее вашей дочери за чашечкой кофе. Вас устроит сегодня в пять, в лобби-баре гостиницы „Европа“? Жду вашего ответа».
Лола медленно выдохнула. Крупная рыбина не просто клюнула —сама запрыгнула в лодку. Он даже не предложил встретиться в офисе, что было бы вполне логично и по-деловому. Рассмотрел фотографию оценил перспективный куш и сражу же пошёл в атаку. Вытащит её на нейтральную, но роскошную территорию отеля это более чем прозрачный намёк, что ожидается продолжение...
Её пальцы легко коснулись клавиатуры.
«Иштван, замечательно, но по времени мне удобнее в семь вечера. До встречи. М.»
Не дожидаясь ответа, Лола выключила ноутбук: знала, что он согласится на любые её условия. Отражение в тёмном экране улыбалось ей — безжалостным победным оскалом охотницы, заманившей добычу в идеально расставленную ловушку.
Кофе в «Европе». Что ж... Идеальное место для начала конца.
Глава 2. Охотники и утки
Июнь, наши дни
Вечернее солнце уже не било в глаза, но, выходя из стеклянных дверей элитного жилого комплекса, Лола всё же надела очки-«авиаторы». Поляроидные линзы мгновенно потемнели. Её образ был безупречен: струящиеся брюки кремового цвета, шёлковый топ, открывающий длинную шею и изящные плечи, на сгибе локтя — лёгкий блейзер в тон остальной одежде. Дорого, сдержанно, никакого эпатажа, только намёк на статус, понятный тем, кто умеет считывать значимые детали. Внешность Лолы сама по себе была оружием, но ореол элегантности усиливал её в разы — и она давно и в совершенстве владела всем своим арсеналом.
Лола решила вызвать такси чуть позже и двинулась через парк. Время позволяло, да и перед столь важным делом хотелось немного привести мысли в порядок.
Зелёный массив встретил её прохладной тенью. Воздух, напоённый ароматом цветущих лип, был густым и сладким; лето медово текло сквозь шелестящие на ветру кроны.
Её походка была неспешной, но в ней чувствовалась упругая сила готовой к прыжку пантеры, уже учуявшей запах добычи. Она шла, прокручивая в голове сцену скорой встречи и дальнейшее её развитие, в котором нисколько не сомневалась. Иштван не сорвётся с крючка. Её план был идеален.
На газоне у старой липы девушка в ярко-синем, нелепом, детском каком-то сарафане, с блаженной улыбкой сыпала из горсти пшено стае воркующих голубей. Движения её были плавными, пугающе замедленными, словно она двигалась под водой; в глазах стояла жутковатая пустота.
Лола на мгновение задержала взгляд. Смутное неуловимое ощущение, будто она уже видела эту девушку, эту блаженную, не от мира сего, улыбку ёкнуло в ней. Но подобное предположение было абсурдным: они из разных вселенных, их жизненные орбиты нигде и никак не могли пересечься. «Типичная городская юродивая, мало ли в этом городе фриков?» — отмахнулась она от неуместной мысли и двинулась дальше, скрывая глаза за затемнёнными стёклами очков.
Тропинка вывела Лолу к тенистой аллее, где носились, играя, маленькие дети, а скамейки были заняты их матерями либо нянями. В тени под деревьями стояли коляски со спящими в них младенцами.
Лола окинула взглядом это бурлящее сообщество и на секунду закатила глаза. Материнство казалось ей сложной и отчасти загадочной игрой, в которую другие женщины играли с самозабвением, ей непонятным. Она лишь пожала плечами, наблюдая за этой суетой — её собственный путь был другим, и подобные хлопоты казались столь же далёкими, как иные миры. Впрочем, дети в любом случае не могли бы стать её проблемой.
На одной из скамеек сидела женщина (окинув её цепким взглядом, Лола определила, что та достаточно молода, едва ли старше тридцати пяти, но откровенно безнадёжна: лишний вес, тусклые, плохо подстриженные волосы, землистый цвет лица). Её невзрачное платье и такие же сандалии наверняка были извлечены из дачного сундука, забытого на чердаке примерно в семидесятых годах прошлого века.
Женщина была совершенно неуместна здесь, но это её, казалось, нисколько не волновало. Её взгляд, полный немой тоски, был прикован к дорогой коляске, в которой мирно посапывал розовощёкий младенец. Неподалёку, прячась за толстой липой, курила и увлечённо болтала по телефону молодая мать, совершенно игнорируя и своего ребёнка, и пристальный голодный взгляд странной незнакомки.
«Наверное, у несчастной умер ребёнок», — с холодной жалостью подумала Лола и тут же подытожила: «Но на месте той мамаши я бы была повнимательнее к своему чаду».
Через минуту она уже выбросила из головы случайное наблюдение: сейчас нужно было сосредоточиться на Иштване, на предстоящей встрече, а не плодить предположения насчёт чужих материнских драм. Но мимолётно подумала, что можно особо не беспокоиться, потому что импровизации ей всегда удавались куда лучше загодя расписанных планов, и по губам её скользнула хищная ухмылка.
Вскоре парк закончился. Лола уже почти вышла на оживлённую улицу, но в этот момент, свернув с велодорожки, на неё понёсся электросамокатчик. Девочка-подросток в огромных наушниках мчалась, вытянув перед собой руку с телефоном, и что-то оживлённо вещала в экран «дорогим патпищщикам», снимая очередное видео. Лола едва успела отпрыгнуть в сторону. Её ледяного взгляда девица, понятно, даже не заметила.
Зато заметила проходящая мимо статная женщина, одетая в драматично-чёрный балахон из шёлка. Мадам смерила Лолу презрительным взглядом и запустила унизанные массивными серебряными кольцами пальцы в густые волосы, взбитые в тёмное облако. В её больших глазах с наведёнными арабскими стрелками плескалась нескрываемая скука.
Лола в очередной раз закатила глаза. Неадекватные люди в таких количествах весьма утомляли.
В этот момент из глубины аллеи донёсся отчаянный женский крик:
— Вера! Вера, доченька, постой!
Лола на мгновение почему-то сбилась с шага, ощутив неожиданное желание обернуться. Что за глупости? Она же не Вера, а Лола, с какой стати ей вообще реагировать? Она резко тряхнула головой, открещиваясь от секундной слабости, и пошла вперёд, не оборачиваясь. До её цели уже было буквально рукой подать.
Каблуки быстро зацокали по тротуару. Парк с его призраками, юродивыми и чужими трагедиями остался за спиной, став очередной декорацией, отыгравшей свою роль и споро убранной со сцены города.
Лолу ждал отель «Европа» и самая важная добыча.
Лобби-бар встретил её прохладной тихой роскошью. Воздух здесь пропитывали ароматы свежесваренного кофе, кожаной мебельной обивки и ненавязчивого цветочного парфюма, распыляемого системой климат-контроля. Высокие потолки, мраморные полы, приглушённый свет многочисленных бра и неторопливая тихая музыка — всё здесь было призвано демонстрировать статус и деньги, но для Лолы вся эта роскошь была всего лишь фоном, декорацией не более значимой, чем наскучивший пейзаж за окном. Она скользнула взглядом по интерьеру и посетителям, мгновенно оценив расстановку сил: за этим столиком ведут скучные деловые переговоры, здесь — ждут романтического свидания, а тут стареющий жиголо убивает время, присматривая добычу. Ничего нового и там более интересного.
Единственный здесь нужный ей человек сидел за дальним столиком и увлечённо скроллил ленту, уставившись в экран телефона. Вживую Иштван выглядел ещё более упитанным и самодовольным. Он был одет в дорогой, но безвкусный костюм, на широком запястье поблескивали слишком массивные часы. Разумеется, аксессуары важны, именно они должны говорить о статусе владельца — но не орать же во всю глотку? Впрочем, странно было ожидать от Иштвана хорошего вкуса, он ещё много лет назад имел склонность к китчу.
Лола сняла солнцезащитные очки и двинулась к столику — лёгкая, элегантная, в каждом выверенном движении едва не парящая над землёй.
Конечно, её появление не осталось незамеченным.
По залу прокатилась почти осязаемая волна. Несколько мужчин за соседними столиками прервали разговоры на полуслове, их тяжёлые и оценивающие взгляды буквально прилипли к Лоле. Женщины же отреагировали иначе. Одни демонстративно отвернулись, сделав вид, что вовсе не заметили конкурентку, другие — уставились на неё ревниво и колюче, мгновенно ощутив свою собственную неидеальность.
Иштван наконец-то оторвался от телефона, поднял голову — и обомлел. Высокая стеклянная кружка замерла на полпути ко рту, челюсть отвисла. Восторг, смешанный с жадностью, вспыхнул в его глазах ярким пламенем, и он даже не попытался его скрыть. Иштван сразу опознал в ней ту самую «Марию» с фото, но вживую она оказалась в разы эффектнее. Он поспешно вскочил, задевая коленкой столешницу; кружка качнулась, кофе плеснул через край.
Вышколенный официант тут же подскочил к столику, чтобы навести порядок.
Иштван поспешно шагнул навстречу Лоле.
— Мария? — голос его звучал чуть более хрипло, чем в рекламном ролике по телевизору. — Это вы? Прошу, садитесь. Я уже начал беспокоиться, что не придёте.
Лола позволила себе лёгкую светскую улыбку.
— Вы очень любезны, Иштван, — мелодично проговорила она, изящно опускаясь в подставленное им кресло.
Нисколько не таясь, он склонился над ней и громко втянул ноздрями воздух. Лола едва заметно усмехнулась: разгорячённые самцы так предсказуемы, так беззащитны.
Иштван уселся напротив, пожирая её глазами. Потом, опомнившись, подозвал официанта.
— Что будете пить? Кофе? Вино?
— Эспрессо, пожалуйста. Без сахара.
Он не отводил от неё глаз. С ходу попытался взять инициативу: сыпал комплиментами, рассказывал о школе, о своих связях, о том, какое блестящее будущее ждёт её дочь. Лола вежливо кивала, вставляла уточняющие вопросы, но её лаконичные фразы не оставляли ему зацепок, а улыбка была немного отстранённой.
Эта игра развлекала её лишь отчасти — ведь это она ловила его на крючок, то поддаваясь, то слегка отпуская леску. Иштван говорил, а она пристрастно изучала его. Седина у висков, дорогие часы, уверенные жесты... Да, он пробился высоко, стал уважаемым членом общества, обзавёлся важными связями — но в глубине его глаз читалась та же самая жадность, то же самое желание обладать и потреблять. Он стал старше на целую жизнь, оброс бытийным жирком, однако суть его нисколько не изменилась.
Принесли напитки. Лола скользнула взглядом по его заказу. Из высокой стеклянной кружки выглядывала пышная шапка белой пены, украшенная замысловатым узором из коричневого сиропа и посыпки из чего-то розового. От кружки тянуло сладковатым приторным ароматом.
«Серьёзно? Раф с кленовым сиропом и клубничной пудрой?» — мысленно уточнила она, с трудом сдерживая усмешку. Что ж, этот пафосный и нелепый выбор вполне в духе Иштвана. Он пытался произвести впечатление гурмэ, а выглядел как подросток, заказавший себе самый сложный десерт в меню.
— Вы знаете, для ребёнка очень важен правильный круг общения, — Иштван понизил голос, делая значительное лицо. — Мы можем это обеспечить. У нас учатся дети лучших людей города. Если вы нам доверитесь, вам совершенно не о чем будет беспокоиться.
— Я всегда беспокоюсь, Иштван, — с улыбкой парировала Лола, изящно склонив голову. — В особенности когда дело касается такой иллюзорной категории как доверие. Его ведь так легко потерять, тем более что оно не выражается материально.
Самоуверенность Иштвана уже вовсю трещала под её спокойным изучающим взглядом. Сейчас он не столько вёл беседу в выгодном для него русле, сколько пытался уцепиться за разговор и начал заметно нервничать, чувствуя, что теряет контроль. Иштван самонадеянно ожидал быстрой победы, восхищённого согласия, а столкнулся с непроницаемой стеной её безупречности, которую не мог пробить. Его шутки становились всё навязчивее, жесты — суетливее. Он уже сам понял, что инициатива ускользает из его рук, и вот-вот мог потерять интерес к игре.
Тогда Лола сделала свой ход. В очередной раз не отозвавшись на его вопросительную реплику, она огорчённо вздохнула и повела плечом, изображая лёгкую досаду.
— Простите, я сегодня никудышный собеседник, — начала она, изящно играя краем салфетки. — По дороге сюда со мной приключилась небольшая неприятность.
— Что произошло? — Иштван тут же подался к ней с показным участием.
— Авария. Ну, точнее, дэтэпэ... — Лола сделала паузу, после чего взглянула на него и тут же потупилась. — Разумеется, не по моей вине, меня подрезали. В общем-то ничего ужасного, но бампер помят, фара разбилась. И ещё всякое по мелочи, я даже не вникала... Пришлось вызывать эвакуатор, машину забрали в сервис. В итоге добиралась сюда на такси.
Она подняла на него широко распахнутые, мерцающие влажным блеском глаза, в которых читалась лёгкая растерянность.
Иштван клюнул мгновенно, как оголодавшая щука на блесну. Его лицо озарилось искренним мальчишеским энтузиазмом.
— Боже мой! Вы не пострадали? Это ужасно! — он даже привстал, демонстрируя готовность немедленно броситься на помощь.
Лола устало улыбнулась.
— Нет-нет, не беспокойтесь, я в полном порядке, разве что голова начинает болеть. Пора мне вызвать такси, пожалуй...
Иштван едва из-за стола не выскочил:
— Ну что вы, не нужно такси! Позвольте, я вас подвезу! Куда угодно! Мне хотелось бы хоть немного компенсировать столь неприятное начало нашего знакомства.
Лола выдержала паузу, будто колеблясь, затем мягко улыбнулась.
— Вы очень добры. Если это вправду не составит труда... Конечно, разумнее всего было бы позвонить бывшему мужу, но, видите ли, мы с ним плохо расстались...
Она замялась, словно поняла, что сказала больше, чем нужно. Иштван замер в ожидании, едва ли не дрожал от возбуждения, точно охотничий пёс, сделавший «стойку».
Внутренне забавляясь, но ничем не выдавая себя, Лола продолжила:
— Дело в том, что мне нужно в «Ясную Поляну»... — Она непринуждённо произнесла название элитного и самого закрытого коттеджного комплекса под Минском, с удовольствием наблюдая, как брови Иштвана медленно ползут вверх.
Тот был нескрываемо изумлён и польщён, потому что не только получил возможность продолжить общение — он получил подтверждение, что перед ним не просто красивая женщина. Перед ним — статусная женщина, равная ему и достойная максимальных усилий для её покорения.
— Ради вашего комфорта, Мария, я готов на всё. Любое расстояние для меня не является проблемой, тем более в вашей компании, — Иштван произнёс это с пафосом, но его сияющие глаза выдавали неподдельное счастье. Он уже видел себя за рулём своего мощного внедорожника рядом с этой богиней, въезжающим в ворота её резиденции.
Лола кивнула и медленно отпила кофе. Иштван не просто с голосов влез в мышеловку — он сам её перед этим и зарядил.
Что ж, эту часть плана она отыграла безупречно. А вот дальше уже можно позволить себе импровизацию...
Лола вышла из прохлады отеля в плотное, нагретое солнцем марево города. Уже сгущались первые сумерки, но жара и не думала спадать. Иштван семенил рядом, указывая путь к своей машине — огромному угольно-чёрному внедорожнику «Audi Q8».
— Мой скромный экипаж, — прорычал он, с гордостью открывая перед ней пассажирскую дверь. Салон встретил их запахом новой кожи.
Наверняка он ждал комплиментов машине, но Лола молча устроилась на сиденье, ничем не выказав своего интереса; её движения были плавными, лицо — безразличным, будто она садилась в такси эконом-класса. Иштван обежал капот и устроился за рулём.
— Ну что, едем? — он бросил на неё взгляд, полный скрытого торжества.
Лола кивнула, глядя в лобовое стекло.
— Да. Поехали.
Двигатель заурчал глухим мощным басом. Внедорожник плавно тронулся, вливаясь в вечерний поток машин.
— Говорите, «Ясная Поляна»... Это же тот комплекс, что у самого озера? — начал Иштван, стараясь говорить небрежно, но в голосе звенели подобострастные нотки. — Я как-то присматривал там участок, но не срослось. Потрясающее место. Весьма... уединённое.
Лола благосклонно кивнула, не поворачивая головы.
— О да, там очень тихо. И воздух совсем другой.
— Ваша правда! — обрадовался он, точно она сделала ему лестный комплимент. — Совсем не то, что в городе. Можно забыть обо всех проблемах, устроить пикник на берегу... — Иштван рискнул бросить на неё быстрый оценивающий взгляд.
Лола промолчала, но мимолётно улыбнулась, давая его фантазии разгуляться. Она видела, как его пальцы нервно постукивают по рулю, как он украдкой поправляет воротник рубашки. Наверняка в своих грёзах уже стелет для неё плед на травке, открывает шампанское...
О чём бы он там ни мечтал, но физически не решался даже случайно коснуться её руки. Безупречная отстранённая аура Лолы выстраивала невидимый барьер. Иштван инстинктивно чувствовал, что всякая попытка панибратства будет немедленно и беспощадно отбита.
Вскоре они миновали окраины города. По сторонам потянулись поля, замелькали редкие перелески. Лола следила за дорогой, отмечая знакомые ориентиры. Река должна быть где-то слева, за холмом…
— А знаете что, Иштван... — задумчиво произнесла она, внезапно нарушив молчание.
Он вздрогнул, вынырнув из сладких грёз.
— Да? Что, дорогая?
— Я передумала ехать домой, — негромко проговорила она, поворачивая к нему голову. По её тёмными и непроницаемыми глазам невозможно было понять, о чём она думает. — Там сейчас... м-м-м... скучно. Давайте лучше свернём вон на ту дорогу. — Изящно поведя рукой, Лола указала на узкую просёлочную ленту, уходящую вглубь рощи.
Иштван опешил, но лишь на мгновение. Его планы на «Ясную Поляну» рушились. Однако предложение свернуть на безлюдную лесную дорогу с шикарной женщиной было намного лучше, а Иштван был слишком самоуверен, чтобы сомневаться на свой счёт. Разумеется, она поняла, с кем имеет дело и решила не упускать шанс!
— Конечно! — мгновенно согласился он, даже не стараясь скрыть радостное возбуждение. — Импровизация — это всегда здорово!
Он свернул с шоссе, и внедорожник плавно покатился по узкой дороге. Вскоре зелёная стена леса сомкнулась за ними. Воздух стал гуще, запахло хвоей.
— Здесь так... тихо, — прошептал Иштван, снижая скорость. Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде загорелся уже откровенный, нескрываемый голод.
Лола улыбнулась ему, впервые за всю поездку широко и открыто. У него перехватило дыхание.
— Да, — согласилась она. Голос её шелестел вкрадчиво и нежно. — Идеальное место, чтобы поговорить по душам. Остановитесь здесь.
Иштван послушно нажал на тормоз, машина замерла на обочине в сотне метров до просвета в деревьях, за которым угадывалась водная гладь.
Тишина в салоне нарушал лишь тихий гул мотора на холостых оборотах. Иштван повернулся к Лоле, уже красный от возбуждения.
— Мария... — начал он сдавленным голосом. — Ты...
Но Лола уже отщёлкнула ремень безопасности и повернулась к Иштвану. Её улыбка мгновенно стала ледяной, лишённой всякой притворной мягкости.
— Я не Мария, но это неважно, — медленно проговорила она. Голос её, потеряв все светские интонации, стал низким и чеканным. — Видишь ли, Иштван... Нам и вправду нужно поговорить. Я так давно хочу рассказать тебе одну историю — точнее, грустную сказку про девочку, которую обещали вывезти в Европу и подарить ей райскую жизнь. Но вместо этого привезли к реке. Тебе интересно?
Он судорожно сглотнул, глаза округлились от нахлынувшего животного страха. Не в силах оторваться, он смотрел на её лицо, которое стало холодным и пустым.
— Не-ет... — задохнулся Иштван. Рука потянулась к кнопке центрального замка, но пальцы дрожали и безрезультатно скользили по пластику.
— Э-эт-того не может быть. Ты-ы... н-не она! Она у-умерла!
Лола наклонилась к нему ближе и, обдав стылым дыханием, прошептала в самое ухо:
— Поверь мне, никто не умирает навсегда в этой реке, Иштван. Особенно если его очень сильно помнят. Правда же, зайчик, ты не мог меня забыть? Тебе, наверное, даже было меня немножечко жаль, да?
Он дико закричал, заскрёб пальцами, отчаянно пытаясь открыть дверь. Но замки щёлкнули, заблокировавшись сами по себе.
Лола наблюдала за его паникой с безразличным любопытством. Охота подходила к концу.
— Поехали домой, дружочек. В твой настоящий дом, где тебя уже давно заждались, — безжалостно проговорила она. — На этот раз я отвезу тебя сама.
Взревев мотором, внедорожник рванулся к реке.
Из сумеречной тени деревьев выступила высокая тень в длинной сутане и наброшенном на голову широком капюшоне. Увидев, как набравшая большую скорость машина, подскочив на кочке, оторвалась от земли и, пролетев несколько метров, ухнула в воду, он лишь покачал головой, достал из складок одеяния блокнот, сделал в нём пометку и снова отступил под деревья, сливаясь с сумерками воедино.
Глава 3. Веры больше нет
1994 год, 21 мая
Туфли жали нестерпимо, ступни горели, точно обувка внутри была устлана раскалёнными углями. Каждый шаг по липкому полу забегаловки с помпезным названием «Космос» отзывался в висках тупой нудной болью. Чувствуя, как начинает кружиться голова, Вера подошла к столику, за которым трое уже изрядно подвыпивших мужчин в будничной одежде громко спорили, источая убийственное амбре перегара и чеснока.
— Верунчик, водочки нам ещё тащи! Давай-давай, малая, шевели булками быстрее! — один из них, с мокрыми от пота редкими волосами, смачно шлёпнул её по бедру тяжёлой влажной лапищей. Собутыльники дружно заржали, лоснясь похотью.
«Вот же мразота!» — обдало Веру уже привычной ненавистью. Ноздри предательски раздувались, но она через силу натянула приветливую гримасу. На работе нужно улыбаться, клиент всегда прав.
— Да, конечно, — выдавила она сквозь стиснутые от ярости зубы, отшатываясь от очередного хамского прикосновения. Начал подёргиваться левый глаз.
Девушка развернулась и прихрамывая пошла к бару, каждым нервом чувствуя, как натруженные мышцы ног горят огнём. К горлу подкатывала дурнота. Муторно на душе было не только от недавней выходки пропойцы, но и от фамильярного «Верунчик», не оставляющего надежды. Деревенское скучное имя, от которого несло кислой капустой, заношенными вещами и жизнью, где ты обслуживающий персонал для мужланов с потными руками. Остаться в этом тусклом аду навсегда она боялась больше всего на свете.
У стойки Вера на секунду закрыла глаза и прислонилась лбом к прохладному металлу пивного бочонка. В кармане её форменного фартучка лежала заветная бумажка — вырезанное из газеты объявление. В нём было всего несколько слов: «Брак с гражданином ЕС. Серьёзные отношения», и номер телефона, который Вера уже выучила наизусть. Это был единственный шанс вырваться из тошнотворного болота с вечно пьяным быдлом вокруг.
— Скучаешь? — раздался рядом бархатный спокойный голос. Лёгкий акцент говорил сам за себя.
Вера вздрогнула и открыла глаза. В заляпанном зеркале отражался невероятный, невозможный для здешней забегаловки мужчина. Он выглядел безупречно, точно сошёл с экрана заграничного фильма про дорогую жизнь. Светлая дорогая рубашка в мелкую бледно-голубую «лапку» сидела идеально, как и тёмно-синие брюки из тонкой шерсти. Аккуратная стрижка и исходящий от мужчины запах умопомрачительного парфюма — явно не палёного распива с рынка — завершал образ. Взгляд тёмных глаз был спокоен и чуть насмешлив, будто он видел насквозь и это кафе, и Веру, и всю её убогую жизнь — и находил это забавным.
— Извините? — выдавила она, машинально поправляя выбившуюся из пучка прядь золотистых волос.
— Я сказат: скучаешь? У тебя грустный вид для такой вечэр, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались тонкие лучики морщинок. Кожа у него была покрыта лёгким здоровым загаром, а зубы сияли нездешней белизной.
Верино сердце ёкнуло от предвкушения.
— Ноги болят, — неожиданно для себя брякнула она и тут же смутилась.
Он рассмеялся — тихо, искренне.
— Понимаю. Моё имя Иштван. А ты?
Девушка уже была готова привычно выговорить: «Вера», но поймала слегка насмешливый, оценивающий взгляд человека из другого мира, где нет всей этой беспросветности, липких полов и воняющих перегаром хамов.
Решившись, она ответила чётко и уверенно, точно репетировала это перед зеркалом сотни раз, примеряя чужую красивую жизнь:
— Лолита.
Роскошное имя пахло дорогими духами, шелестело шёлком, манило далёкими солнечными городами. Оно само по себе являлось ключом, отворяющим дверцу в желанную волшебную страну.
Незнакомец — ах, уже ведь знакомец! Иштван! — медленно, точно смакуя, повторил:
— Ло-ли-та... Хм-м-м... Надьон красота... Очэн красиво. Очэн подходить тибье.
Его глаза скользнули по фигуре девушки, и в этом взгляде была лишь одобрительная оценка, от которой сердце Веры затрепетало бабочкой, впервые раскрывающей новенькие крылья. За этот взгляд, говорящий, что Вера (к чёрту Веру, Лолита, конечно, Лолита!) дорогого стоит, она была готова немедленно убить своё прежнее никчёмное «я».
— Тибье тут нэт мест, Лолита, — произнёс Иштван, продолжая беззастенчиво её рассматривать. — У тебя арц... м-м-м... литцо, котрое должно быт на журналов. Ты ест получит большего.
Он говорил ровным счётом то, что она так жаждала услышать, засыпая в общажной каморке под рёв соседского телевизора за стеной. Сердце Веры таяло июньским пломбиром.
— Я уезжат чэрэз два недэль, — продолжил Иштван, медленно вращая бокал. У него были длинные, ухоженные пальцы с блестящими ногтями. Вера с замиранием сердца подумала, что ему, наверное, и маникюр делают. — Домой, в Будапэшт. А пока тут... В машине скучат одному. Хочэш составит компания? Посмотрэт мир?
Вера замерла, боясь, что ослышалась. Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой…
Иштван истолковал её молчание по-своему:
— Нэт страховатся, я не обидэт такой красивая девушка!
Конечно, он не предлагал выйти замуж, не говорил о любви — да и время для таких слов ещё не пришло. Но Иштван смотрел на неё с искренним восхищением и предлагал выход и перспективу. И если глупышка Вера ещё колебалась, то для поднявшей голову Лолиты этого было более чем достаточно. Её натруженные гудящие ноги внезапно перестали болеть. Дискомфорт ушёл, сменившись пьянящим головокружением. Она видела себя уже не в обрыдшем шалмане, а в быстрой иномарке, несущейся по бесконечному ровному шоссе навстречу новой, безупречно прекрасной жизни.
— Да, — прошептала она, и её губы наконец-то растянулись в сияющей победной улыбке. — Я бы очень... Хочу! Только... у меня загранника нет.
Иштван приподнял брови.
— Заг-ра-ни-ка? — недоуменно переспросил он, разбив слово на слоги, но не успела Вера уточнить, как его лицо просияло: — А, ты говорить про паспорт для други стран?
Вера судорожно закивала, уже слыша, как трещит и раскалывается на части хрустальный мост, ведущий к её вожделенной мечте.
Но Иштван лишь сверкнул белозубой улыбкой и сделал изящный жест рукой.
— То нэт проблема, ест... как это по-русски... блать!
Вера вздрогнула. Почему он стал материться? Всё так плохо?
Но Иштван энергично покрутил головой:
— Нэт! Блат! Ест блат! Паспорт нэ ест проблема!
Он многозначительно подмигнул и снова улыбнулся — белозубо, свободно. Вера глубоко вздохнула, не сводя с него зачарованных глаз, и прошептала, едва соображая, что говорит:
— Тогда я, конечно... Спасибо, да, я согласна!
Иштван был прекрасен, будто намоленная мечта всей жизни, начавшая исполняться.
Возможно, не будь Вера так ослеплена своим долгожданным прекрасным принцем, она бы заметила, что в глубине его тёмных глаз нет ни капли тепла. Но Вере было двадцать, она мечтала красиво влюбиться и пока ещё верила в сказку про грузовики с пряниками, которые опрокидываются на улицах, где живут хорошие девочки.
Иштван довольно кивнул, точно её согласие было всего лишь незначительной формальностью, и он в нём ни капли не сомневался.
— То очэн отлычно. Завтра еду в други град. Будеш в десат вечэра на паркинг у хотель «У-би-лэй-ная». Ехат со мной. Хорошьё?
Вера от счастья не могла говорить, лишь мелко кивала головой, не сводя с Иштвана счастливых глаз. Он галантно поцеловал её тонкое запястье и оставил на стойке купюру, которой с лихвой хватило бы, чтобы покрыть не только его выпивку, но и купить удобные туфли для Веры — и даже на такси до самого её дома ещё осталось бы. Но она уже не думала ни о деньгах, ни о туфлях, ни о такси. Смотрела ему вслед, сжимая в кармане бумажку с объявлением, а мир искрился и играл яркими красками. Даже вонь перегара казалась теперь терпимой, а туфли — не такими уж и тесными.
Ради Иштвана этому миру можно было простить все неудобства.
Вера мечтательно вздохнула и только после этого заметила, что Снежана Сергеевна, администратор зала, всё это время пристально за ней наблюдала. Наверняка и разговор с Иштваном видела. Ну всё, теперь все мозги выклюет нотациями! Вера уже успела перепугаться, но вопреки её страхам Снежана Сергеевна неожиданно тепло улыбнулась и вовсе даже не заругалась — лишь показала на столик, где уже заждались «водочки».
Вера подхватила бутылку на поднос и двинулась через зал подиумной походкой. Вправду же говорят, что счастье окрыляет!
Следующий день тянулся мучительно долго. Вернувшись со смены под утро, она так и не уснула: мечтала и вспоминала каждую минуту разговора с Иштваном, влюбляясь в своего принца всё сильнее. Ближе к вечеру быстро собрала сумку, на работу звонить не стала — пусть увольняют, плевать! Конечно, никому не сказала, куда и с кем уезжает: известно, хочешь, чтобы что-то важное получилось — молчи, пока не сделаешь. Да и не было у неё таких подруг, с кем стоило бы разделять настоящую удачу. Все общажные девчонки, кого ещё не разобрали замуж, мечтали об одном: вырваться из нищеты, рабского труда за копейки, неопределённого будущего. Все они были ей конкурентками. Счастье любит тишину — так всегда говорила мама, и Вера с детства усвоила этот важный урок. Вот маме бы — маме бы рассказала, но времени на поездку в дальнюю деревню на Могилёвщине уже не оставалось. И это было к лучшему, наверное. Мама бы непременно переполошилась, потребовала знакомства с Иштваном, а Вере совсем не хотелось, чтобы он увидел скромный быт её отчего дома. Вот потом (тут Вера мечтательно жмурилась, представляя прекрасное далёко вместе с Иштваном), она непременно познакомит его со всей роднёй — хотя бы ради удовольствия увидеть, как отвиснут челюсти у её злоязычных тёток вместе с их мужьями-пропойцами.
Вера пришла на стоянку в половине десятого, в своём лучшем платье — чёрном обтягивающем мини, с декольте, выгодно подчёркивающем высокую грудь. Платье пахло дешёвым польским парфюмом, которым она тщетно пыталась заглушить запах столовских котлет, насквозь пропитавший все её вещи. В руках девушка сжимала небольшую дорожную сумку с всем своим небогатым скарбом.
Ровно в десять подъехал Иштван на тёмной блестящей иномарке. Вера замерла, приоткрыв от изумления рот — такие машины встречались здесь очень редко и наверняка стоили целое состояние. Заметив её непосредственную реакцию, Иштван самодовольно улыбнулся и, потянувшись через салон, открыл пассажирскую дверь.
— Заходи, Лолита. Поехали.
В салоне пахло богато: пряным мужским парфюмом и кожей. Вера робко шмыгнула на сиденье, не зная, куда деть руки. Красный лак, которым она с неумелым старанием накрасила ногти, показался ей сейчас вульгарным и неуместным. Всё вокруг было такое элегантное, под стать Иштвану. Вера боялась прикоснуться к лакированному дереву обшивки, только жадно рассматривала приборную панель с яркими цифровыми датчиками. Иштван клацнул по клавише магнитолы; негромко заиграла инструментальная мелодия. Он завёл дежурный разговор, задавал вопросы о жизни, об учёбе, и Вера, поначалу краснея, постепенно вошла во вкус и вдохновенно сочиняла, на ходу создавая биографию для Лолиты — девушки из хорошей семьи, которая временно оказалась в сложных обстоятельствах.
Иштван рассеянно кивал, не вникая в её болтовню. Мыслями он был далеко, а его пальцы, постукивающие по рулю в такт зарубежной музыке, выдавали нетерпение.
Беседа постепенно сошла на нет. Судорожно тиская пальцы, Вера ещё крутила в голове подходящие для продолжения разговора темы, но заговорить так и не решилась. Иштван же, хмуро уставившийся в лобовое стекло, казалось, совсем про неё забыл. Вскоре машина свернула с освещённой трассы на узкую дорогу, которая вилась между спящих полей ползущей в никуда чёрной змеёй.
Вера бросила на Иштвана испуганный взгляд:
— Зачем сюда? Так короче, да?
— Так, да... — рассеянно проговорил он и добавил: — Други град. Брэст. Скоро, — и в его голосе впервые заискрило напряжение.
Вере отчего-то стало тоскливо, точно её сердце сжали в ледяной руке. Ей захотелось оказаться дома, у мамы, есть вместе приготовленный нехитрый ужин, потом мыть в тазике посуду, смеяться, болтать о пустяках. Но мама была далеко, и с каждым километром чужая хищная машина уносила Веру всё дальше от малого островка любви и света в чёрную пугающую тьму.
Уже не справляясь с нарастающей тревогой, она прижалась к холодному стеклу, пытаясь понять, где они едут, но за окном лишь мелькали выхваченные фарами силуэты деревьев да неподалёку серебрилась под луною широкая лента реки.
Иштван сунул ей в руки серебристую фляжку, показал жестом: открой. Она послушно отвинтила тугую пробку; аромат дорогого парфюма смешался с тяжёлым сладковатым запахом коньяка. Иштван сделал большой глоток, предложил и Вере, но она отказалась. Ей не хотелось выпивать, и ехать с ним дальше тоже не хотелось. Хотелось только, чтобы он остановил машину — но Иштван лишь набирал скорость.
— Не надо страховатся, — его голос стал громче, грубее. — Всё толко начинается. Таким, как ты, в Венгрии рай. Будеш танцевать в самом крутой клуб. Для особых гостей.
Ледяная струйка страха пробежала по её спине. Танцевать? В каком ещё клубе? Что он имеет в виду?
— Я... я не совсем понимаю, — пролепетала Вера, вжимаясь в сиденье.
Он сипло засмеялся, пугая её ещё больше.
— Глупост, дэтка. Ты же нэ дура. Красивая обёртка — дорого товар. Ест товар — ест купэц. Я тибья продам. Всё просто.
Его рука тяжёло легла на её колено и сжала с неприятной властной силой. Вера сдавленно ахнула, и в этот момент её наивная вера в сказку разлетелась вдребезги, точно хрустальный бокал, упавший на каменный пол.
Элегантный жених с обложки исчез, и перед ней в тесном пространстве иномарки оказался очередной мужлан, только дорого одетый и с паспортом чужой страны. Тот же хищный взгляд, такие же грубые пальцы и мерзкая ухмылка в уголках губ.
— Уберите руку, — выдавила она, пытаясь оттолкнуть его жёсткие пальцы, уже вовсю задирающие подол.
— А ну не рыпайся! — рявкнул он, и его освещённое приборной панелью лицо исказилось в злобной гримасе. — Я за тебя много заплатит Снэжане! Так что сиди тихо и не порть мне удовольствий.
Он рванул её к себе, обдал загустевшим от алкоголя дыханием и больно укусил за губу. Вера вскрикнула, попыталась вырваться, оттолкнуть, но он впивался всё сильнее, и тогда она вцепилась ему ногтями в лицо. Иштван заорал. Машина заюлила по дороге.
— Сука блать! — взревел он и с силой толкнул её обратно на сиденье.
Тут из-за поворота выскочила фура и понеслась прямо на них. Слепящий свет дальних фар затопил салон. Иштван дико рванул руль, уходя от столкновения, и почти вырулил, но в последний момент машина, визжа тормозными колодками, сорвалась в кювет, покатилась со склона, перевернулась раз, другой, с грохотом ломая кусты и молодые деревца, и с тяжёлым всплеском рухнула в чёрную воду Свислочи.
Веру с силой бросило в лобовое стекло, она ударилась головой и перестала что-либо понимать. Истошно визжал Иштван. Машина погружалась всё глубже. По лобовому стеклу разбежалась трещина, ветвясь кустистой молнией, и в салон хлынула вода, безжалостно заполняя пространство, где ещё оставался воздух.
Иштван яростно пинал свою дверь, его лицо было искажено животным страхом. Пальцы Веры раз за разом бесполезно скользили по ручке двери, отчаянно дёргали её, но та не поддавалась. Воздух заканчивался, лёгкие горели огнём. Угасающим сознанием она ещё успела увидеть, как Иштван, выбив ногами остатки лобового, скользнул вверх, к спасительному воздуху — но уже не удивилась. Последнее, что Вера увидела, прежде чем тьма поглотила её полностью, был пузырь воздуха, вырвавшийся из её губ и устремившийся к уже недостижимой поверхности, где мерцали отражения звёзд.
Она ещё успела подумать о маме. Дальше были только тишина, холод и мрак.
А потом появились они.
Глава 4. Русалье племя
Сначала это были только тени с размытыми лицами, скользящие в мутной воде. Первой из облачка ила материализовалась фигура статной женщины в чёрном шёлковом платье, которое струилось вокруг неё чернильной мантией каракатицы. Потом из сумрака проявилось бледное высокомерное лицо. Шею женщины унизывали нитки крупного жемчуга, в котором путались длинные тёмные волосы, вьющиеся причудливыми прядями. Густо подведенные кайалом глаза смотрели на Веру пристрастно, с презрением творца, недовольного неудачным эскизом. Под этим взглядом девушка мгновенно ощутила себя грязной случайной кляксой на идеальной картине чужого бытия.
Откуда-то пришло внезапное понимание, что при жизни эта женщина была художником и звали её Марго. Вслед за этим знанием нахлынули хаотичные картинки из чужой жизни: запах скипидара и масляных красок, яростный скрежет грифеля по бумаге, вспышки жёлтого света в маленькой мастерской, горький привкус несправедливости и невысказанных обид. Вера в изумлении застыла, пытаясь осознать водоворот чужих воспоминаний, но Марго, раздражённо взмахнув рукой, пресекла нечаянное «откровение». Движение это было резкое и уничижительное, точно художница отмахивалась от назойливой навозной мухи, посмевшей гудеть над раскрытым семейным альбомом.
Вера внутренне сжалась от унижения. Марго же, не обращая внимания, медленно проплыла возле неё, напоследок смерив взглядом, полным холодного презрения, после чего растворилась в чёрных глубинах, как её и не было. Только водоросли заколыхались ей вслед. У Веры осталось горькое послевкусие от встречи, ведь её не просто отвергли, а сочли недостойной даже мимолётного прикосновения к чужой памяти. Но когда и как она успела провиниться перед Марго? Вера не понимала, что здесь происходит, и никто не спешил объяснять ей правила.
Затем из темноты возникла новая русалка. Уже не шокируя, как в первый раз, пришло осознание, что это Таня. Женщина была одета в коричневое, давно не модное платье, весьма удачно гармонировавшее с её добрым усталым лицом, на котором застыла печать вековой печали. Женщина безмолвно протянула к Вере руки и привлекла к себе в кратком невесомом объятье. Почувствовав мимолётное тепло, Вера вздохнула с облегчением — в холодном подводном царстве и для неё нашлась капля человеческого участия. Но, исполнив ритуал, Таня отступила в сторону, ничего не объясняя. Несмотря на проявленную сердечность, движения её были механическими, а устремлённый в никуда взгляд не выражал личного интереса к Вере. Вспышка секундной жалости к новой «сиротке» прошла и сменилась привычной всепоглощающей усталостью. Таня походила на детдомовскую воспитательницу, видевшую сотни брошенных детей и уже ни к кому не способную привязаться по-настоящему. Её внезапный уход в себя, за непроницаемую стену печали, оказался для Веры даже болезненнее открытого пренебрежения Марго. Она снова ощутила себя непринятой, лишней.
Впрочем, тут же пришло понимание, что ожидать от Тани деятельного участия не стоило, сейчас Вера уже чётко видела это. Заполняя Таню целиком, только один образ горел в ней неугасимо: туго запелёнутый младенец, мальчик, которого она когда-то качала на руках, прижимаясь щекой к его тёплой, пахнущей молоком головке.
Уловив сокровенную картину, Вера ощутила щемящую неловкость, будто подсматривала в замочную скважину за интимной сценой. Она поспешно отвела взгляд, смущённая и пристыженная, но Таня, в отличие от Марго, не охраняла ревностно свою приватность. Ей было попросту всё равно. Никак не отреагировав, она отступила в тень.
Бурно вспенивая воду, перед Верой появилась девушка, её ровесница, одетая в ярко-синий, детский какой-то сарафан. «Галочка-голубка», — промелькнуло у Веры уже не пугающее узнавание. Светлые волосы девушки были заплетены растрёпанные косички, в которых запутались нити речных водорослей. Лицо её, круглое, с припухшими глазами и наивно приоткрытым ртом, выглядело незрелым — как преждевременно сорванный тугой бутон, которому уже не суждено раскрыться ошеломительной чувственной розой.
Девушка беззвучно смеялась, выпуская изо рта цепочки пузырьков, и медленно кружилась вокруг своей оси, мерно шевеля пальцами. Её движения были по-детски неловкими, но в них проявлялась завораживающая грация. Девушка будто танцевала под музыку, которую слышала только она одна. При очередном повороте Галочка внезапно остановилась и уставилась на Веру широко раскрытыми чистыми глазами, в которых не было и проблеска индивидуальности, одна лишь бездонная глубина. Наверное, в Вере она увидела новую подружку для игры, потому что радостно захлопала в ладоши, отчего вода вокруг бурно всколыхнулась. Правда, не успела Вера хоть как-то отреагировать, Галочка-голубка тут же о ней забыла и снова закружилась в странном нескончаемом танце. Похоже, когда-то она любила кормить птиц и теперь её пальцы по привычке рассыпали несуществующие крупинки для призрачных голубей, потому что её душа навсегда осталась в парке, где солнце было ярким, а хлеб в руках — тёплым и настоящим.
В отдалении, в самой гуще подводного мрака, возникали и другие тени. Они не проявлялись ясно, а лишь призрачно мерцали, присматриваясь, изучая новенькую, принесшую с собой свою отдельную, но такую понятную им всем боль. Вера не могла понять, сколько их было — десятки, сотни? — но уже чувствовала странную и пугающую общность. Одиночество, которое она испытывала при жизни, сменилось новым, леденящим душу ощущением. Она стала частью большого сообщества, но при этом осталась абсолютно одинокой, как блуждающая планета, попавшая в зону притяжения мёртвой беззвёздной системы.
Конечно, все они были частью общего русальего племени — в конце концов, их объединяла одна водяная могила и один вечный неутоляемый голод по утраченному солнцу, теплу, простым человеческим прикосновениям. Но, как пойманные светляки, запертые в банке, каждая несла свой огонёк личной боли в непроницаемом одиночестве. Русалки медленно кружились в большом хороводе, не зовя её в общий круг, но и не отвергая.
Вера нерешительно подалась к ним, но тут ещё одна тень откололась от общего танца и приблизилась вплотную. От неё веяло не просто холодом реки, а ржавчиной, застоявшейся водой и старой, въевшейся в самое нутро болью.
Её звали Зина. Она не выглядела призрачной, надломленной и уж точно не казалась соблазнительной. За этой хрупкой на вид молодой женщиной таилась смертоносная твердость взведённой пружины, а в мутных глазах, лишённых зрачков, горела незатухающая холодная ярость. По бледной коже клеймами расползались причудливые узоры рыжевато-коричневых пятен. Тёмно-русые волосы колыхались вокруг головы, открывая измождённые черты лица, застывшие в маске вечного гнева. На Зине было простенькое ситцевое платье в мелкий цветочек и мягкие войлочные тапочки, словно она только что вышла из дома, но в ужасающем контрасте между домашним уютом и клокочущей в ней холодной яростью было что-то, буквально разрывающее сердце.
Взгляды женщин встретились — и между ними мгновенно пробежала токовая дуга общего горя и лютой ненависти к тем, кто с ними это сделал. Им не нужны были слова. Зина мгновенно узнала в Вере ту же боль от предательства, ту же несправедливую смерть от рук мужчины. А Вера почувствовала в обманчиво хрупкой тени родственную душу, такую же изломанную и жаждущую одного — возмездия. После равнодушия Марго, отрешённости Тани и инфантильного слабоумия Галочки молчаливое признание от Зины стало для Веры первым лучом в ледяном мраке.
Вера, ещё не умеющая общаться на подводном языке, неумело послала ей образ: лицо Иштвана, искажённое злобой, его грубые руки, свою беспомощность, смертный ужас и глубокую тоску по маме. Она вложила в мысленный крик всю свою ярость и страх, всю невыплаканную боль — и в ответ по воде пробежала волна настолько яростной, концентрированной ненависти, что Марго скептически приподняла бровь. Таня на мгновение перестала «нянчить» воздух, а Галочка испуганно отплыла за её спину и спряталась, точно ребёнок. Реакция Зины была не просто эмоцией; она была жидким огнём, который обжёг Веру изнутри, но не испепелил, а очистил. Во всепоглощающем гневе не осталось места отчаянию, и ясная холодная решимость наполнила Веру.
В серых мутных глазах Зины вспыхнули оранжевые искры. Она поняла, и Вера поняла тоже. Отныне их связывала не просто общая горестная участь — их соединяла общая жажда мести. Не тупое животное желание убить, а жажда истинной справедливости, желание тотального уничтожения нелюдей, которое одно только и могло утолить невыносимую жажду их израненных душ.
Зина медленно кивнула, подтверждая безмолвную клятву, скреплённую тёмными водами Свислочи, потом сорвала с Веры ремень безопасности, взяла новую сестру за руку и повлекла за собой, чтобы показать ей очень важную вещь. Бак. Ржавый, наполовину ушедший в ил под старым мостом — её склеп, алтарь и храм, где годами взращивалась её ярость. Она делилась своей болью, чтобы боль Веры не затупилась, чтобы её ненависть обрела острие и нашла цель. Больше того, именно она, Зина, открыла Вере, что эта месть — не абстрактна, она более чем реализуема, причём совсем скоро, как только с началом Русальей недели ненадолго отворится окно в жизнь. Глядя на ржавый склеп, Вера впервые за всё время после смерти почувствовала надежду. Страшную, чёрную, как смоль, но надежду. У её боли появился выход, у ярости — направление.
Зина и Вера поплыли рядом — две половинки одного гнева, нашедшие друг друга в вечном мраке. Их связь ощущалась крепче стали, прочнее гранита, ибо ковалась в одном и том же аду.
В другом мире, отделённом от их призрачной послежизни толщей воды, начинался рассвет.
Глава 5. Резиновая Зина
Единственная и поздняя дочь заведующей библиотеки и учителя истории, Зинаида с детства росла усидчивой, тихой и послушной. Её маленький мир, наполненный любовью родителей, уютными вечерами в кругу семьи, негромкими разговорами о прочитанных книгах, зиждился на твёрдой уверенности, что справедливость всегда торжествует, если относиться ко всем хорошо и не нарушать правила.
К семнадцати годам Зина, окончив школу с золотой медалью, ни минуты не колебалась с выбором будущей профессии — конечно, только пединститут, факультет дошкольного и начального образования! Папа, учитель с тридцатипятилетним стажем, выбор дочери принял спокойно, без особых восторгов, но в целом был рад, конечно. А вот мама… Мама была нескрываемо счастлива: дочь пошла по их следам, выбрала гуманитарный профиль, благородную профессию! Что может быть лучше для женщины, чем работа с детьми, обучение вчерашних дошколят, этих милых, неоперившихся птенчиков? Да и потом, когда Зиночка выйдет замуж и обзаведётся собственными детишками, педагогическое образование ой как пригодится!
Словом, жизнь Зинаиды предполагалась светлой и прозрачной до самого горизонта. Конечно, она отлично училась в институте и всё так же непререкаемо верила в гуманистические принципы, как всякий, ещё не сломленный жизнью, идеалист. Во время учёбы она не заводила знакомств с парнями, хотя желающие находились с завидной регулярностью. У Зины была чёткая цель, замужество в её планы пока не входило — а романы без серьёзных перспектив претили её натуре.
Окончив пединститут с красным дипломом, Зина попала по распределению в посёлок городского типа под Минском. Глаза её сияли энтузиазмом, и даже разлука с родителями не особо пугала: ведь она могла ездить к ним по выходным, что поначалу постоянно и делала, пока не затянула новая — уже своя собственная — рутина. Дети сразу полюбили молодую учительницу: Зинаида Викторовна была добра, но строга, умела увлечь учёбой, сделать сложное интересным и понятным и к тому же находила подход к каждому ребёнку. Администрация школы была ею очень довольна. Год пролетел как один день, но что значил год, когда впереди ждала прекрасная, обещающая только хорошее жизнь?
В большом мире происходили какие-то новые, пугающие процессы, весной случился Чернобыль, о котором уже можно было говорить — но крайне аккуратно. На педсовете всех проинструктировали: обсуждая это событие с детьми, не вдаваться в подробности и ни в коем случае не употреблять фразу «чернобыльская катастрофа». «Происшествие», не более того. Нечего панику разгонять. Детям перед уроками начали раздавать таблетки калий йодида. Зина тоже их принимала, на всякий случай, раз уже медичка предлагала, но в серьёзную опасность из-за «утечки радиации» не верила.
Правда, в июне в их посёлке появились первые семьи переселенцев. Глядя на потерянных, испуганных людей, Зинаида горячо им сочувствовала, но про себя думала, что ей-то ничего по-настоящему плохое не грозит. Наверняка сюда радиация не добралась, раз столько семей к ним переселили. Жизнь продолжалась и обещала быть самой лучшей. Зина была нужна людям и находилась на своём месте. Для полного счастья ей не хватало только настоящей любви.
И любовь пришла.
В сентябре, на сельском празднике урожая, её увидел Степан, сын председателя совхоза. Главный агроном, статный тридцатилетний мужчина с пронзительным взглядом, говорил он громко и уверенно, раздавал указания, и все его слушались. Зина и раньше о нём знала — незамужние подружки считали его очень выгодной партией и часто обсуждали. Мужчина он был видный, что и говорить, одевался модно, по-городскому: в кожаную куртку и дефицитные «варёнки». Но на празднике был в хорошем костюме, и Зина, поймав себя на том, что постоянно ищет его глазами в толпе, согласилась с мнением подруг: действительно, видный. Только она ему вряд ли глянется...
А оказалось, что именно она и глянулась. В посёлке хватало красивых холостячек, но он из всех выбрал её, скромную учительницу — и не такую уже и молодую к тому же. Зина никогда не считала себя красивой — для этого она была слишком скромна. Разумеется, внимание Степана ей льстило. Он красиво ухаживал, не пытался затащить её в постель и казался настоящим защитником. Он был таким... таким основательным, серьёзным — как в книгах, из которых Зина черпала свои представления о мире.
Когда Степан сделал ей предложение, они были знакомы меньше двух месяцев. В ноябре 1986 года Зина вышла замуж, не слушая деликатных предостережений матери, которой будущий зять почему-то не глянулся уже при первом знакомстве.
Первый звоночек прозвенел ещё на свадьбе, когда они сразу после росписи шли по ковровой дорожке от сельсовета к чёрной «Волге» его отца. Зина слегка запнулась, даже не споткнулась, а он, вместо того, чтобы поддержать, стиснул её локоть до боли и прошипел на ухо: «Не вздумай ляпнуться! Моя жена должна быть идеальной!».
Зина испугалась не столько боли, сколько внезапной звериной ноты в его шёпоте. Она инстинктивно окинула взглядом толпу гостей, стоящих по обе стороны от дорожки — искала своих. Смущённый и беспомощный отец отводил глаза в сторону, а мама смотрела прямо на неё с покорной безнадёжной печалью и промакивала глаза краем кружевного платочка. В тот миг Зина впервые почувствовала ледяную пустоту вместо радости.
Первая брачная ночь показалась ей бесконечной, как всякая пытка. Нежность и робость, которые она, читая романы о великой любви, так лелеяла в своих девичьих мечтах, были растоптаны грубым собственническим напором. Степан остался недоволен: непорченная, как он и хотел, жена оказалась совсем неопытной и неискусной в постельных делах. «Резиновая ты какая-то, Зинка, жмёшься, стесняешься, — сухо обронил он, закуривая после первого раза, пока Зина, раздавленная, униженная его грубостью, лежала, свернувшись калачиком и вздрагивала от каждого звука его голоса. — Я муж тебе — заруби на носу это! Что я от тебя хочу, то и есть твоё главное желание! Баба под мужика своего заточена, у тебя другой цели, кроме как мне угодить, в этой жизни нет и быть не может!»
Степана-защитника, идеального мужчину из её книг, с тех пор она больше не видела. Вместо него обнаружился требовательный ненасытный хозяин, считавший её своим законным трофеем.
Они сразу получили от совхоза просторный дом, и Степан, сделав помпезный ремонт, быстро его заполнил: дефицитными импортными стенками, громоздкими кожаными креслами, хрустальными люстрами. Его родители дали денег на обустройство; Зина, исполненная благодарности и всё ещё цепляющаяся за призрак своей книжной сказки, честно старалась им понравиться, украшала дом, сама сшила сложные двухсторонние шторы из дорогой, подаренной на свадьбу ткани, пытаясь внести в этот показной шик хоть каплю своего тепла. Тогда Зина ещё не знала, что свекровь в разговорах с сыном иначе как «нишчай сабакай» невестку не кличет, всеми фибрами души презирая ту, что пришла в их богатую семью с одним чемоданом скромного приданого. Наверное, и хорошо, что Зина этого пока не знала. В короткий иллюзорный период будущее рисовалось ей через радужный флёр надежды, и она искренне верила, что сможет «исправить» Степана любовью и заботой, ведь его грубость — это всего лишь маска, за которой скрывается ранимая душа. В то время Зина ещё не понимала, что книга её жизни со Степаном романтического жанра не предполагала. Её участь уже была предопределена жестоким и безысходным сценарием, но Зина ещё не представляла, с какой чудовищной точностью повторит путь обречённых жертв, запертых в сходных садистических браках.
За фасадом китчевой роскоши и показного гостеприимства Степана скрывалась удушающая реальность, каждый день которой становился для Зины борьбой за выживание. Плесневая грибница мужниного садизма разрасталась день ото дня и пронизывала весь дом. Она уже и не вспомнила бы, в какой момент публичные унижения стали нормой. При гостях Степан мог громко поправить её, пересказать её же слова как глупую шутку, заставить встать и подать ему что-то, словно она прислуга. Всё это он делал с милой улыбкой, которую окружающие принимали за снисходительную супружескую нежность. А Зина, воспитанная на книгах о чести и достоинстве, молчала, сжимая под столом пальцы, и пыталась отыскать в муже крупицы того прекрасного принца, в которого когда-то слепо поверила. Но принца не было — и быть не могло. Степан брал на себя труд сдерживать свои низменные порывы только в присутствии её родителей — но эти семейные встречи происходили всё реже и реже. Родители понимали, что зятя не радуют их визиты, и в какой-то момент мама своим тихим шелестящим голосом сказала Зине, что, наверное, будет лучше, если они сами будут почаще приезжать к ним в Минск. А Степан наотрез отказался ездить, сообщив Зине в грубой форме, где и как он «вертел такие гости». И её отпускал поначалу крайне неохотно, а потом и вовсе запретил. Чего туда мотаться каждые выходные без серьёзного повода? Замуж вышла? Вот и занимайся своей семьёй и своим домом!
Ночью приходила расплата за «промахи». Он не просто бил её — он проводил настоящий ритуал и наслаждался каждой минутой. Степан мог завести её в свой кабинет, усадить в кресло и полчаса методично, постепенно всё больше распаляя себя и сатанея от злобы, перечислять её «провинности» за день: не так посмотрела на соседа, не дополола грядку, слишком громко смеялась, надела платье, которое ему не нравилось. А потом, глядя ей в глаза, с размаху бил кулаком в плечо или в живот — так, чтобы не оставалось синяков на видных местах. Он всегда заставал её врасплох, Зина не успевала понять, когда его слова сменялись делом. После тычков Степан тащил её в спальню, зажимал рот ладонью, чтобы заглушить хриплые выдохи боли, и шептал, захлёбываясь от сладострастия: «Тише, тише, Зинаида. Мы же цивилизованные люди. Не надо животных воплей. Люди не должны знать наши семейные дела. Мы — образцовая семья». Он всегда насиловал её после очередного «урока». Другого интима у них не было. В нечастые тихие вечера Зина своего мужа никак не интересовала.
А однажды, после того как она нечаянно перебила его за столом, Степан разбудил её посреди ночи. В руках он держал кусок сырого замороженного мяса. «Видишь? — спросил тихо, прижимая к её лицу липкую мёртвую плоть. — Эта корова тоже много мычала, и вот что стало с её языком. Твой, как я посмотрю, слишком длинный...». Он выдержал долгую паузу и, убедившись, что Зина окончательно омертвела от ужаса, продолжил: «На первый раз я тебя прощу, но чтобы ты действительно запомнила, твой болтливый язык нужно подморозить». И заставил её держать во рту ледяной, жилистый кусок, пока у неё не свело челюсти, а зубы не застыли до полного бесчувствия, как после трёх доз новокаина.
Одна отдушина у неё была — работа, её добрые, чуткие, любознательные дети. Только вот рабочий день заканчивался, а от домашних «уютных» вечеров защиты у Зины не было.
Зина никому ничего не рассказывала. Родителей берегла — пожилые они, да и здоровье их уже подводило: у отца недавно был тяжёлый сердечный приступ. На работе если кто и догадывался, то ничего не спрашивал: чужая семья, что туда лезть, своих проблем хватает. Одна Зина была против этого зла, совсем одна. Потому что немногочисленных её подруг Степан сразу отвадил, потому что мать, которую она не послушалась, была далеко, потому что жаловаться некому: участковый, районный прокурор, фельдшер в ФАПе — все сытно ели с рук его отца. А те, которые «жрать» отказывались, надолго тут не задерживались. Всё это Степан более чем доходчиво объяснил ей после первого же избиения. Так что Зина прижимала к набухающим синякам предусмотрительно замороженное полотенце и верила, что весь творящийся с ней ужас — это просто глава, которая обязательно закончится. Ведь в книжках героини терпеливо выносили тяготы, но в итоге приходили к личному счастью. И у неё однажды всё станет хорошо. Всё обязательно наладится!
Ну должна же она была хоть во что-то верить?
Наверное, в первый год она ещё могла бы от него уйти — точнее, сбежать — если бы нашла в себе силы рассказать родителям о своём отравленном семейном «счастье». Но она не решалась разбить им сердце такой бедой. Мало битая ещё была, видимо — надеялась, что всё же сладится у них со Степаном. Детишки пойдут, и он отмякнет, подобреет. Поймёт, какая она хорошая жена и мать — и оценит, и раскается, и начнёт на руках носить и сдувать с неё пылинки.
Она и вправду была хорошая и хотела не многого — просто чтобы её любили.
А потом бежать ей стало не к кому.
Родители уехали в отпуск, на родину отца, в шахтерский городок под Ростовом. 7 августа 1987 года они уже возвращались домой поездом № 335, сообщением Ростов-на-Дону — Москва.
Зинаида проснулась в час тридцать шесть ночи, захлёбываясь беззвучными слезами. Ей снился сон, в котором она снова была невестой, на её голове развевалась белоснежная кисейная фата, и тяжёлое платье с подъюбником путалось в ногах, а она бежала, бежала, бежала по красной дорожке — нескончаемой, красной, кровавой дорожке, пытаясь догнать маму и папу. Они шли впереди, весело переговаривались, смеялись, и над ними светило яркое солнце. Зина кричала, звала их, но они словно не слышали, и только в конце дорожки — там, где начинался бескрайний цветущий луг со стоящим вдалеке домиком, крытом серебристой крышей, — они оглянулись, помахали ей на прощанье синхронным жестом — и шагнули в разнотравье. Они были такими счастливыми…
А Зину туда не пустили. Она всё поняла ещё во сне, но всё же оглянулась. За её спиной клубилась тьма.
Утром об ужасной катастрофе на станции Каменская рассказали в экстренном выпуске новостей. Информации о пассажирах толком не было, и она ещё надеялась два отчаянных, горчащих неопределённостью дня, что родители могли ехать в тех вагонах, которые пострадали меньше всего. Возможно, они в больнице, пусть даже в тяжёлом состоянии — но живые, живые! Ну хотя бы один из них... Пожалуйста...
Ей позвонили только через два дня, когда восстановили списки пассажиров. Грузовые вагоны врезались сразу в два пассажирских поезда, но тот, 335, пострадал сильнее всего. Родители ехали в хвостовом, 15 вагоне. Шансов выжить у них не было.
Зина не помнила, как она туда добиралась. Самолёт, автобус, должностные лица, люди в форме, дежурные соболезнования, острый запах валокордина, висящий в воздухе... В походных палатках работали патологоанатомы. В парке раскладывали трупы в мешках — это были жертвы из наименее покорёженных вагонов. Из 15 и 14 извлекались в лучшем случае фрагменты тел, опознавать было нечего, своих погибших узнавали по уцелевшим обрывкам одежды, обручальным кольцам, часам, украшениям, золотым зубам. Денег и нощно утробный крик стоял в этих палатках, многоголосый стон. После опознания Зина потеряла сознание, а на следующий день — и семинедельную беременность, о которой ещё никто не знал, да и сама она только подозревала, немея от счастья.
И больше никакой радости в её жизни не осталось. Зинаида погасла, все её нелепые надежды, которыми она, как виноград — лозами, пыталась цепляться за ледяную клетку своего брака, отгорели в день похорон. Выкидыша Степан ей не простил, считал, что специально скинула, чтоб не рожать ему наследника. Бил теперь каждый вечер, потом насиловал, требуя новую беременность. Зине уже было всё равно. Душой она осталась там, на границе тьмы и цветущего луга, в который ушли, держась за руки, такие счастливые и такие любимые папа с мамой...
Так и прошло два года. После того как её внутренний мир умер вместе с родителями и нерождённым ребёнком, Зина перестала существовать. Она застыла в ракушке безвременья, пережидая жизнь, точно затяжную унылую непогоду за окном. Тело продолжало функционировать: ходило на работу, готовило еду, мыло полы, рефлекторно съёживалось при ударе и старательно заживляло раны, но в душе Зины воцарилась вакуумная беззвёздная пустота.
Истязания Степана теперь достигали её приглушённо, точно через толстый слой ваты. Его бесконечные оскорбления, ночные «уроки» — всё это происходило где-то далеко, с кем-то другим. Что бы он ни делал, Зина смотрела на него стеклянными глазами, в которых не было ни страха, ни ненависти, ни даже презрения — и это безучастное пустое молчание бесило его куда больше прежних слёз. Степан становился всё изощрённее в попытке пробиться к той живой женщине, которую когда-то с таким удовольствием ломал; он жаждал снова почувствовать над ней власть. Но ломать было уже нечего. Перед ним была всё ещё красивая, но лишённая искры оболочка, из которой вынули душу.
Зина не искала смерти. У неё не было на это сил, да и сама мысль о каком-либо активном действии претила. Она стала призраком в собственном доме, безвидной тенью, которая механически выполняла свои функции. Порой в самые тяжёлые ночи ей казалось, что если бы Степан однажды добил её окончательно, она бы даже не заметила перехода. Просто наконец-то перестало бы работать это истерзанное тело, а её тихая душа наконец-то обрела бы полный покой. Но и это ощущение не становилось целью. Это было просто ещё одно возможное состояние, к которому она относилась с тем же ледяным безразличием, с каким смотрела на заходящее за горизонт солнце. Та Зина, которая могла страдать, бояться, надеяться или отчаиваться, исчезла. Осталась лишь пустая раковина на берегу, в которую волны жестокости накатывали с монотонной неумолимой регулярностью, не встречая никакого сопротивления.
Глава 6. Русалья неделя. Самая лучшая няня
Июнь, наши дни
В Русалью неделю мир Нави просачивался в мир живых, делая его проницаемым для своих порождений. Воздух звенел от тонких вибраций, наполнялся шёпотом, а тени, вспомнив имена, наливались густотой и на время обретали собственные забытые истории.
В дни русалий Зина покидала холодное подводное обиталище, где свет едва пробивался сквозь толщу воды, и устремлялась в город, который в это время становился похож на старую акварель, выцветшую по краям, но всё ещё полную тайных знаков. Эти прогулки были бессистемны, пути Зины никуда не вели, а бледное её лицо с тёмными впадинами глаз оставалось неподвижным, как маска. Соблюдая главное и единственное правило — не отходить слишком далеко от реки, — она получала в своё распоряжение длинные ленты городских улиц и тенистые дворики старого центра, где время текло медленнее, а стены помнили ещё довоенные песни. В зарослях уже отцветшей сирени прятались крошечные палисадники, где можно было встретить тихих гениев места, дремлющих в арке старого дома, или бомжующих домовых, так и не привыкших к жизни в скребущих небо человейниках. Эти домовые были неустанно заняты поддержанием уюта в мире, который давно перестал его ценить. Сколько Зина помнила, облепленный пухом и нитками маленький домовичок с важным видом штопал дыру в пространстве под воображаемым диваном. Другой, ворчун и педант, гонял туда-сюда пылинки, создавая причудливые узоры, которые люди потом принимали за игру лунного света. Многие же из них попросту дрыхли в старых горшках с геранью, и сквозь их храп, похожий на ворчание отдалённого грома, прорастали самые буйные и пахучие цветы. Зины домовые нисколько не пугались, а лишь подмигивали ей, прикладывая мохнатые лапки к невидимым картузам, — дескать, гуляй себе, водяная, спокойно, мы тут все свои.
И Зина гуляла всю неделю с утра и до самых сумерек. В эти особенные дни сквозь тонкую ткань реальности города проглядывала древняя и причудливая вышивка иного бытия.
Зина не общалась ни с кем из тайного народа и не водила новых знакомств. Она просто шла и шла вперёд, скользя сквозь мир неприметной тенью, словно капля ртути по наклонному стеклу, не оставляя за собой следов, кроме лёгкой дрожи в воздухе. У неё не было охотничьих целей, как у Лолы, и она давно уже не искала Степана. Мысль о нём раскалёнными жерновами до сих пор перемалывала её изнутри, но приближаться к мерзавцу сейчас значило сорваться и потерять хрупкий контроль над ледяной яростью, что заменяла ей душу. И потому она шла, вслушиваясь в тишину между звуками города, в надежде найти в этом освящённом Русальей неделей хаосе хоть каплю утешения или новый смысл для своей вечной тоски.
Она не хотела просто убить Степана. Зина жаждала его уничтожить, стереть сам смысл его существования здесь, но её ярость всё ещё была слишком велика и всепоглощающа для рассудочной мести. Кроме того, она до сих пор не знала, в какую форму должен вылиться её гнев, чтобы Степан действительно заплатил по счетам. Даже самая мучительная его смерть могла произойти лишь однажды, но для того, что совершил этот подонок, не было адекватного наказания — во всяком случае, Зина до него ещё не додумалась. Она могла бы уничтожить весь город, наказывая одного негодяя, — но это не вернуло бы ей самого главного.
Компании Зина не искала, её одиночество было насыщенным, точно вода в подземной пещере, полной минералов. В Русалью неделю её неизбывная, неисчерпаемая ярость резонировала с миром, и городские вещи начинали вести себя иначе. Фонари над её головой начинали хаотично мигать, а в лужах вместо отражений облаков всплывали тени иномирья. Однажды, проходя мимо старого особняка, Зина на несколько секунд остановилась, прислушиваясь к тихому голосу своей тоски, — и все часы в округе одновременно пробили полночь, хотя на деле шёл всего лишь третий час дня.
Порой ей казалось, что ответ на терзающий её вопрос прошит в самой природе этих проницаемых дней, и если подслушать верный шёпот в шуме листьев или прочесть нужный знак в трещине на асфальте, она поймёт, как вывернуть душу Степана наизнанку и покарать его так, чтобы это стало вечным уроком. И вот тогда её месть будет не банальным разрушением, творимым от боли и безысходности, а актом совершенного возмездия, которое оставит шрам на ткани реальности.
Ведомая неясным порывом, сегодня Зина пришла туда, где бурлила жизнь, звенели детские голоса и всё только-только начиналось. Воздух здесь был густым и сладким от смеха и нерастраченной энергии, но для Зины он пронизывался более тонкими вибрациями — терпкими нотами тоски по маме, горьковатыми шлейфами обид и липкими приторными пятнами детской жадности.
Она стояла за забором детсада «Солнышко», невидимая для воспитателей и нянечек, и вглядывалась, вслушивалась, чутко улавливая каждое движение за стёклами. Ее холодное и текучее тело отзывалось на эти вибрации лёгкой рябью. Пока малыши смеялись, играли, капризничали — или даже ругались и начинали толкаться, конкурируя за обладание заветной игрушкой, — Зина не вмешивалась. Все эти разногласия с лёгкостью решали воспитатели.
Но вот если раздавался тот особенный плач — безутешный, уже на грани истерики из-за невозможности объяснить нечутким взрослым весь ужас происходящего, она не медлила ни секунды. Чаще всего причиной таких рыданий становились криксы — вредные духи, похожие на сморщенных старух-карлиц с длинными крысиными хвостами, волочащимися за ними из-под грязной, слоями напяленной ветоши. Криксы буквально присасывались к самым слабым и грустным малышам, вычёрпывая их душевные силы, отчего те начинали постоянно капризничать, ели только сладкое, плохо спали и болели. Иногда такая тварь, обосновавшись в доме, могла и вовсе сжить ребёнка со свету, медленно и методично выпивая из него жизнь. Зина ещё во время жизни в посёлке наслышалась о подобных сущностях от старух — но тогда самонадеянно считала эти рассказы не более чем деревенскими суевериями и невежеством. Теперь же, став русалкой, она получила возможность убедиться в реальности существования тайного народа, далеко не всегда дружественного или хотя бы нейтрального к живым.
Зину мало беспокоили проблемы взрослых людей, и она никогда не вмешивалась, наблюдая, к примеру, бездонные прорвы лярв, чёрными воронками зависшие над головами мужчин и женщин, несущих следы порочной жизни на лицах. Взрослые люди должны отвечать за свои выборы и решения. Раз их жрут лярвы, значит, перед этим они сами неплохо «отобедали» кем-то отзывчивым и добрым. Изнанка мира имела своеобразный баланс, и русалки уважали его безжалостную справедливость.
Но позволить нечисти выжирать жизненную энергию у деток она никак не могла, поэтому отслеживала их по всему городу и безжалостно выкуривала. Её метод был прост — и ужасен для паразитов. Увидев присосавшуюся к ребёнку криксу, Зина не кричала и не махала руками. Она просто сосредотачивалась, и холод, исходивший от её сущности, сгущался в невидимый смерч. Воздух вокруг наполнялся звееящей тишиной, а на стеклах проступал узорчатый иней, которого никто, кроме самой нечисти, не видел. Для криксы же это было сродни воздействию всесокрушающей стихии. Она с визгом отрывала свои присоски и начинала метаться по комнате, натыкаясь на невидимые ледяные стены, которые возводила вокруг неё Зина. Русалка медленно сжимала это пространство, вымораживая саму память о существе, пока от криксы не оставалась лишь горстка хрустальной пыли, таявшей на лету. Они панически боялись холода, исходящего от воды и, как оказалось, от всего русальего племени. Для Зины это была не охота, а гигиена — очищение мира от гнили, что посмела прикоснуться к самому чистому, что в нём было.
Так что когда сквозь общий гомон и смех пробился одинокий надрывный плач, она, не раздумывая, шагнула вперёд и просочилась внутрь.
Стены для русалок не были преградами. Зина втекла, словно струйка тумана, влекомого сквозняком, оставив на штукатурке лишь мимолетный узор инея, тающий быстрее, чем человеческий глаз успевал его заметить.
В раздевалке, прижавшись к шкафчику с нарисованным на нём лисёнком, рыдала, сотрясаясь всем телом, девочка лет четырёх. По щёкам текли крупные слёзы, покрасневший носик безостановочно шмыгал. В руке малышка сжимала смятый носовой платок. Зина на мгновение замерла, вглядываясь в пространство вокруг ребёнка, но крикс не обнаружила — лишь сгусток тяжёлой колкой энергии детского горя. И это было не очень хорошо. Отсутствие паразита означало, что боль была настоящей, человеческой, укоренённой в мире живых, а с такой болью Зина ничего поделать не могла. Её сила не могла починить сломанную дружбу или помирить разводящихся родителей.
Тут она заметила, что напротив девочки сидит на корточках маленький домовёнок — не бомжующий, как его старшие соплеменники, а вполне ухоженный и пухленький, скорее всего, «штатный» дух этого садика. Рубаха на нём была новая, нарядная, из пёстрых лоскутов. Круглые глаза-угольки полнились неподдельной грустью. В мохнатых лапках домовёнок держал крошечную куколку, сотканную из паутины и солнечных лучей. Он протягивал её девочке, пытаясь утешить, но малышка, конечно же, не видела и не слышала его. Домовёнок мурлыкал и фыркал, как рассерженный кот, но все его усилия были бесплодны.
Наблюдая за его трогательными стараниями, Зина ощутила, как что-то дрогнуло в её ледяной сердцевине. Обычно представители мира духов показывали себя либо вредителями, либо равнодушными наблюдателями, но здесь она видела искреннее сочувствие, и это резонировало с её не находящей выхода яростью. Бесплотные сущности, одна — олицетворение холода и мести, другая — символ тихого уюта и заботы, были бессильны перед лицом обычного человеческого горя.
Подчинившись внезапныму порыву, Зина мягко выдохнула лёгкую струйку прохлады, которая окутала рыдающую девочку. Для малышки это было как прохладная ладонь матери, приложенная к горящему в лихорадке лбу. На секунду ребёнок всхлипнул и притих, прислушиваясь к необычным ощущениям.
Домовёнок взглянул на Зину без испуга и медленно кивнул, не то благодаря её, не то принимая её правоту. Зина присела перед девочкой на корточки. Её сердце сжалось от знакомой неизбывной боли. Русалка не могла обнять ребёнка — её прикосновения стали бы для малышки жгуче-ледяным ожогом. Но она могла с ней заговорить.
— Тише, птичка, — мягко прошелестел её голос. — Ты почему тут одна? Все детки играют на улице, а тебя наказали?
Девочка молча кивнула, не поднимая головы, и длинно всхлипнула. Плач её не разрядил, но сильно вымотал.
Зина участливо продолжила:
— Не плачь, деточка. Всё плохое ушло. Тебя больше не будут ругать. И мама скоро придёт, обещаю.
Девочка наконец-то подняла на неё заплаканные глаза. Увидев бледную красивую тётю с печальными глазами и мокрыми волосами, малышка не испугалась и даже не удивилась. Для Зины её реакция тоже не стала неожиданностью: дети до определённого возраста не сомневаются в мире и принимают его во всём многообразии.
— Я... д-домой хочу-у, — всхлипнула малышка, нервно почёсывая предплечье, на котором уже проступали красноватые полосы от ногтей.
— Знаю, зайчик, — тихо ответила Зина, внутри которой разверзалась собственная бездна неутолённой тоски. — Все хотят домой, и большие, и маленькие. Я бы тоже пошла домой, но не могу. А вот за тобой скоро-скоро придёт мама и заберёт тебя домой. Пока мамы нет, я с тобой посижу. Хочешь, расскажу тебе про речку? Про рыбок, которые спят в подводных замках?
Она говорила мягко, негромко, и речь её текла убаюкивающей колыбельной. Зина рассказывала о русалках, которые не обижают детей, а дарят им ракушки, о водяных, гоняющих по реке на спинах сомов, о лунной дорожке, по которой можно дойти до любого сна.
И пока она говорила, в воздухе творилось волшебство. От мокрых прядей Зины на пол тонкими ручейками стекала вода, но лужицы не растекались, а складывались в причудливые переливающиеся узоры, похожие на морозные цветы на стекле. В тенях у потолка заплясали светлячки-огоньки, рождённые из детских снов, а в углу на миг возникла тень огромного добродушного сома, лениво шевелящего хвостом.
Девочка, утомлённая своим маленьким необъятным горем и убаюканная текучим добрым голосом, медленно закрыла глаза, сжимая в кулачке крошечную, с отколотым уголком, речную ракушку, которую ей протянула Зина, выпутав из своих волос. Дыхание малышки выровнялось, с личика сошла горестная гримаса.
Домовёнок, внимательно наблюдающий за происходящим, согласно кивнул и, достав из-за пазухи крошечный серебряный колокольчик, принялся тихо позванивать им в такт русалочьей речи, усиливая убаюкивающее действие. В этот миг три разных мира — человеческий, русалочий и домовой — нашли хрупкую и прекрасную гармонию.
Когда в раздевалку вошла воспитательница, девочка уже спала, привалившись к дверце шкафчика, и улыбалась во сне. А Зина стояла у окна, глядя на играющих во дворе шумных детей, и её ледяное сердце болезненно сжималось. Не ставшая матерью при жизни, всё, что она могла сейчас — украдкой, точно вороватая кошка, таскающая детёнышей у товарки, дарить капельку утешения чужим детям. Это был её единственный способ оставаться пусть призрачной, но частью отнятого у неё мира.
— Красивая тётя мне пела песенку, а ещё про рыбков рассказывала, — поделилась позже девочка во время полдника, старательно дуя в стакан с тёплым какао. Какао она очень любила, но от молочных плёнок, плавающих на поверхности, её тошнило.
— Рыбок. Правильно говорить «рыбок», — привычно поправила её воспитательница и устало продолжила: — Какая тётя?
— С мокрыми длинными волосиками... красивая-красивая! И добрая. И она сказки рассказывала про речку и огро-омного сома, а ещё подарила мне...
Воспитательница вздохнула (опять эти детские фантазии!) и потрепала девочку по голове.
— Наверное, Лизочка, это тебе феечка приснилась. Помнишь, мы недавно читали сказку про Золушку и там была фея-крёстная? Вот она тебе и приснилась сейчас. Ешь-ка запеканку быстренько, скоро мама за тобой придёт, но пока не доешь, из-за стола не выйдешь.
Девочка опустила голову, молча кивнула и нехотя отковырнула вилкой кусочек творожной запеканки. В крепко сжатом кулачке она прятала подарок доброй русалки. Острый скол на ракушке царапал ладошку.
Зина уже были далеко от детского сада, снова блуждала по улицам без цели и смысла. Ледяная маска опять сомкнулась на её лице — но на некоторое время в её вечности, полной гнева, воцарилась хрупкая тишина. Она утешила чужого ребёнка, бесплодно мечтая о своём, которому никогда не суждено было увидеть свет, но в этом маленьком, никем не замеченном акте милосердия таилась её неизбывная и никому не ведомая боль.
Зина очень любила детей. Очень.
Глава 7. Велесова ночь
31 октября 1989
В тот вечер Степан пришёл домой мрачнее тучи. Едва усевшись за стол, одним махом накатил почти полный стакан водки и мрачно уставился в угол, играя желваками. Областная проверка второй месяц шерстила совхоз; его мать, заведующая свинофермы, ходила по тонкому льду. Если докопаются, и вскроется двойная бухгалтерия, то и ей, и отцу головы не сносить, да и самому Степану тоже мало не покажется.
Зина знала всё это, но ей было всё равно. Она только хотела, чтобы он не начал орать — нестерпимо болела голова, и который уже день подташнивало. Молча поставила на стол борщ, стараясь не греметь посудой. Знала, что любой звук мог его сорвать.
Впрочем, сорвать его могло что угодно.
— Ты чего это морду воротишь, на меня не смотришь? — внезапно спросил муж, сверля её тяжёлым взглядом. — На Ваньку зенки таращить тебе приятнее? Думаешь, я не видел, как он на тебя глаза лупит?
Иван был их соседом, давно и прочно женатым, отцом троих мальчишек-погодков. Ухлёстывать за Зиной он мог только в болезненном воображении Степана.
— Я... не смотрю ни на кого, Стёпочка... — негромко прошелестела Зина, с тоской понимая, что бури уже не миновать.
— Врёшь, сука! — он ляпнул кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули, борщ плеснулся на скатерть бордовыми брызгами.— Я всё видел! Как ты на него смотрела, как задницей перед ним крутила! Шалава ты, как и всё ваше бабье племя! Только и мечтаешь, как бы мне в спину нож воткнуть!
Зина бессильно опустила руки. Голова раскалывалась, в висках всё громче барабанил пульс. Она хотела только одного — тишины и темноты.
— Стёпа, прошу тебя... Голова сильно болит... — запинаясь, проговорила она и тут же пожалела об этом. Её слабый безжизненный голос взбесил Степана ещё сильнее.
— А у меня, думаешь, не болит?! — заорал он, вскакивая и опрокидывая стул. — Я весь день, как проклятый, верчусь, чтобы тебя, дармоедку, прокормить! А ты тут вякаешь ещё... пустая никчёмная тварь! Ни ребёнка нормального родить не можешь, ни мужа в трудную годину поддержать!
Свирипея с каждой секундой, он шагнул к ней, и Зина инстинктивно отпрянула к стене. Это движение, полное страха, которым он всегда упивался, окончательно свело его с ума.
— Бежишь?! От мужа бежишь?! — он схватил её за плечи и принялся трясти так, что у неё застучали зубы. — А на соседских мужиков сама так и липнешь! Твоя тупая бабья башка только этим и забита!
Слюна брызгала ей в лицо. От его смрадного дыхания, перегара и злобы тошнота подкатила к горлу с новой силой.
— Я... меня тошнит... — простонала она, пытаясь вырваться.
— Тошнит?! — он дико захохотал. — От мужа тошнит? От честного труженика? Нет, это твоя грязная душонка смердит, она вся изнутри прогнила, вот тебя и мутит! Её давно пора отмыть! А тебя проучить, чтобы знала, где твоё место!
Степан рванул её на себя, схватил за волосы и молча потащил к двери чёрного хода, на хозяйственный двор. Осенний ветер больно хлестнул Зину по лицу. Она инстинктивно попыталась вырваться, вцепилась в деревянный косяк, но муж с силой дёрнул, и её тонкие ногти с хрустом обломались. Зина потеряла равновесие и упала, больно ударившись коленом о бетонный порог.
Не обращая внимания на её приглушённый вскрик, Степан, тяжело дыша, поволок её по мокрой холодной земле к проржавевшему железному баку для дождевой воды, стоявшему в дальнем углу участка. Чёрная затхлая вода, в которой плавали жёлтые берёзовые листья и мелкий мусор, стояла вровень с бортиком, отражая свинцовое осеннее небо.
— Вот! Смотри, шалавень! — прохрипел он, с силой прижимая её лицо к настывшему металлу. — Видишь, какая грязная? Всякая дрянь плавает! Прямо как в твоей вонючей душонке! Сейчас мы её и отмоем!
Мир взорвался водяными пузырями и всепоглощающим холодом. В уши с грохотом хлынула вода, перекрывая громкое сопение Степана. Пытаясь сделать вдох, Зина захлебнулась, и в лёгкие хлынула жидкая грязь. Слепой животный ужас на секунду выжег изнутри всю апатию. Она забилась, пытаясь вырваться, но его рука давила, как железные тиски.
Степан выдернул её на поверхность, дал сделать судорожный хриплый вдох.
— Чистая стала? Нет? Значит, надо ещё! — его голос звенел нескрываемым садистским удовольствием.
Зина ничего не могла сказать, только кашляла, выплёвывая грязную воду. И это разозлило его ещё больше.
Степан снова погрузил её в гнилую воду. Её нестерпимо замутило, и в этот миг, на грани потери сознания, в ней внезапно вспыхнуло острейшее, как лезвие, озарение.
Тошнота. Слабость. Головокружение, которое преследовало её все эти дни. Это были не последствия депрессии и не болезнь. Это была жизнь! Внутри неё была жизнь! Та, желанная, потерянная когда-то и теперь вернувшаяся без её ведома. Она была беременна!
И этот урод, чудовище, чьи пальцы впивались ей в волосы, убивал её ребёнка! Прямо сейчас. Убивал их обоих!
Апатия испарилась в один миг, сожжённая жгучим пламенем ненависти, такой яростной и всепоглощающей, какой она никогда в жизни прежде не чувствовала. Ею овладело одно, простое и ясное желание — жить. Вырваться. Убежать. Сохранить крошечную хрупкую жизнь любой ценой!
Она забилась в его руках с последней, отчаянной силой, попыталась упереться ногами в скользкие стенки бака, чтобы оттолкнуться. Из её горла рвался хриплый звериный рык загнанной в угол матери, защищающей своего детёныша.
Но степанова хватка была железной. Вес тела, мышцы, пьяный злой кураж — всё было на его стороне. Он с лёгкостью подавил сопротивление и снова погрузил её голову в тёмную воду, уже с удвоенной яростью.
— Стихни, паскудина! Дрыгается ещё, артистка хренова!
В этот раз надежды на спасение не было. Лёгкие уже горели, сознание мутилось и уплывало. Её ярость сменилась раздирающим душу пониманием полной беспомощности. Она не сможет выбраться. Степан убьёт и её, и ребёнка. Последнее, что она почувствовала перед тем, как тьма поглотила сознание, была не смертная боль, а испепеляющая ненависть к Степану и горькое щемящее отчаяние от невозможности защитить самое дорогое, что у неё было.
Зина выдохнула своё горе в чёрную воду в последний раз, по её телу прошла мелкая дрожь, и она обмякла.
Разъярённый Степан ещё с минуту держал её, пока до него дошло, что она больше не шевелится. Потом с проклятиями вытащил и отшвырнул в сторону. Зина безжизненно рухнула в грязь. Из её рта и носа стекала мутная вода, открытые глаза остекленело уставились в серое небо, где уже начинала проклёвываться убывающая луна.
— Притворяется ещё, стерва! — пробурчал он, тяжело дыша. — Вставай, комедию твою тут смотреть некому!
Но Зина не двигалась. Жёлтые листья кружились в потревоженной воде. По двору растекались густеющие на глазах сумерки. Зачиналась Велесова ночь, в которую ни одна горячая мольба не оставалась не услышанной.
Моментально протрезвевший Степан упал на колени прямо в раскисшую глину.
— Зинчонок, ну ты чего? Я ж пошутил, я ж только поучить тебя хотел… Вставай, пошли домой, холодно же на земле лежать…
Едва ли не впервые за всё время их брака он осторожно взял в ладони её лицо. Кожа была безжизненно холодной, а черты как-то особенно, смертно расслабленными, словно в теле окончательно угасла животворящая искра, державшая и смысл, и форму.
Степан заскулил, как голопузый щенок, оставшийся без материнского тепла. Тело его сотрясала мелкая дрожь.
— Что ж я натворил-то, Зинок? Что сейчас будет?..
Тут в его голове мгновенно пронеслась череда образов: милиция, КПЗ, суд, опозоренный отец, оглашение приговора «...преступление, совершённое с особой жестокостью... с отягчающими обстоятельствами... суд постановил... приговорить к высшей мере...» — и он вскочил на ноги, как сорвавшаяся пружина.
— Ну не-е-е, сука, я из-за тебя под вышку не пойду! Сама виновата! Всю жизнь мне испохабила своей постной рожей! Что ни дай, всем недовольна! Какой мужик тебя выдержит? Сдохла, и хрен с тобой, а я дальше жить буду!
План сложился в одну секунду. Он подскочил к бочке, с натугой отвернул заржавевший за сезон вентиль. Вода тонкой струйкой полилась на землю, постепенно собираясь в небольшой ручей, потом потекла на гряды.
Степан воровато оглядел подворье, хотя и знал, что его большой двор окружался надёжным высоким забором из дефицитного металлопрофиля. Конечно, никто ничего не видел — и не увидел бы, даже если б специально подсматривал. Да и услышать вряд ли бы смогли — большой участок Степана стоял наособицу, и сосед у него был только один, тот самый Иван, который никогда не совал нос в чужие дела. К тому же с этой частью Степанова подворья он не соседствовал.
Степан притащил из подсобного сарая кусок брезента, накрыл безвольное тело, старательно избегая взглядом лица жены. Её открытые глаза пугали. Он вспомнил, как на похоронах деда бабка пыталась приладить покойному на глаза потемневшие пятаки, — по-другому они не закрывались, — и бормотала себе под нос: «Не к добру, ой, лихо какое, не к добру... Другого покойника себе в кумпанию высматриват...». Степан тряхнул головой. Нашёл о чём думать, придурок! Надо было, наверное, закрыть Зине глаза, но он не смог бы признаться даже себе, что боится к ней прикасаться. Но ничего, под брезентом же не видно. Даже и не понять, что там вообще. Может, просто куча мусора... А что? Мусор и есть. Мусор надо вывезти, самое время, зачем в зиму всякий хлам тащить...
Он принёс из дома ковшик для каши и принялся вычерпывать воду. Хотелось уже побыстрее со всем этим покончить.
Вскоре в бочке показалось дно. Медленно, чтоб не сорвать спину, он раскачал её, освобождая от наросших понизу земли и бурого мха, потом подкатил поближе к Зине.
Кряхтя от натуги, поднял отяжелевшее тело жены и перевалил в опустевшую бочку. Труп упал в темноту с какой-то ватной покорностью. Тихо всплеснулась вода на дне.
Сам не зная зачем, он посветил вниз ручным фонариком — наверное, чтобы окончательно убедиться в реальности происходящего. Зина свернулась на дне калачиком, словно спала. Только вот глаза...
Степан судорожно сглотнул подступившую к горлу горечь.
— Ну что, Зинка, мечтала ты на море отдохнуть — отдохнёшь. Свислочь не море, конечно, но тоже воды много...
Он говорил что-то ещё, всё глубже погружаясь в собственные нечистоты, но остановиться уже не мог. Молчать сейчас значило признать свою вину. Сказать что-то хорошее о Зине — признать себя полной падалью и паскудой. А паскуда тут только она, всегда такой была! И права мать, где были его глаза, когда он эту «тонкую и звонкую» выбирал! Выпендрился, городскую цацу захотел, а нужно было нормальную бабу брать, свою, деревенскую, кровь с молоком! Давно бы по дому наследники бегали!
Но не разводиться же было с ней — налететели бы сразу со всех инстанций, какой ещё развод, он же партийный, как-никак, идейный строитель коммунизма! Ну ничего. Теперь-то он быстро, за него любая вприпрыжку побежит! Любка вот только и ждёт, как бы из сомнительного статуса каханки в солидное звание его жены перебраться. Она и любиться умеет, и мужику словом угодить, и рожать будет в год по здоровому дитёнку.
Тут его мысленную истерику перебила первая рациональная мысль. Ладно, тело сплавить, это решаемо. А вот что с её исчезновением делать? Наверняка же просто так не спустят с рук, будут искать. И заявлять о пропаже ему всё равно придётся…
Вот же тварина, а? Не могла сама сдохнуть от какой-нибудь сухотки!
Степан защёлкнул на бочке тугую крышку. Как ни крути, а придётся ехать к отцу... Без его поддержки тут не вырулить.
...Отец сперва слушал молча — вникал, видимо. Потом подскочил, съездил кулачищем по зубам:
— Прыдурак! У каго ты толькi такi дзябіл! Не умееш — не бярыся!
Мать тихо причитала в углу:
— Вой, трасца яе забяры, тую Зинку, такое гора ў хату прывяла! Мала нам той праверцы, дык яшчэ и гэткая бяда ў Велесаву ноч! Трэба ахвяру нейкую прынесці, курку зарубіць, каб ад хаты лiха адвесці...
Отец рявкнул на неё, отослал вон.
Они прыгнули в отцовский УАЗ-469Д и минут через пятнадцать уже стояли на заднем дворе Степана. Ночь сгустилась окончательно, луна утонула в тучах. В соседних домах давно погасли огни, деревня спала.
Они отвезли бочку (Степан старался думать только о бочке) на берег Свислочи километрах в тридцати от посёлка. Дорога была пустынной, ни одной машины по пути не встретилось, но на всякий случай отец предусмотрительно съехал на просёлок, где густые кусты закрывали от возможных наблюдателей. Полуразрушенный мост как нельзя лучше подходил для их цели.
Вдвоём они быстро докатили скорбный груз до середины моста, и через несколько минут всё было кончено. Бочка с предусмотрительно пробитыми по бокам дырами глухо ухнула в тёмную воду.
— Не, не ўсплыве! — отец всмотрелся в бурно идущие во дна пузыри. — Тамака глубіны метра чатыры, а то і пяць. Не выпаўзе нідзе твая Зінка! Няхай бы яё чарты пабралі ды ваўкі паелі, курву гэткую!
Он сплюнул в воду и уверенной поступью, ни разу не споткнувшись, пошёл на берег, словно видел в темноте, как хищник. Впрочем, может, и видел... Степан хорошо знал, что утаить от отца что бы то ни было никогда не получалось. Он и не утаивал — разве что в детстве, когда боялся наказания за проступки. Только вот отец всё равно всегда узнавал и тогда лупил втрое сильнее.
Так что нет, с отцом Степан в такие игры не играл. Он его боялся до смертного ужаса и искренне, до глубины души, ненавидел. Мать иногда жалел, ей до сих пор доставалось. Хотя... Баба и есть баба, хоть и мать. Бабу муж учить обязан.
Люди так издревле жили. Кто по старым, проверенным правилам живёт, у того всё в жизни ладно выходит. Вот и у них семья крепкая, уважительная, зажиточная. Любке понравится, она привычная.
Степан ещё раз приехал сюда утром, по-светлому — чтоб убедиться, что с моста ничего не видно. Ничего и не увидел, конечно. Осмотрелся, кивнул одобрительно: хорошее место отец выбрал, глухое, до ближайшей деревни через просёлок километра три. Машины по аварийному мосту точно не поедут, а если бабка полуслепая прошкандыбает в сельпо за хлебом — ничего она в воде не разглядит. Глубоко там, да и река уже вовсю готовится к зиме. Скоро первым льдом скуёт, потом морозы ударят, снегом всё засыплет. Снег, он как чистая страница — самое время жизнь заново начинать...
Потом он вернулся домой и отнёс в школу бюллетень, выписанный на Зинаиду. Фельдшерка в ФАПе даже не спросила, почему Зина сама не пришла — подмахнула, не глядя, сразу на неделю. Одним словом, почёт и уважение председателевой семье, всё на доверии. А через неделю в школу пришло заказное письмо из Минска с уведомлением о вручении, а в нём — заявление от Мелешевич Зинаиды Викторовны. Увольнение по собственному желанию в связи с окончанием обязательной отработки и переездом в другой город. Директрису предупредили заранее, мол, взбрыкнула кобыла городская, не мил ей рай в двухэтажном коттедже с молодым мужем, душа рвётся на волю. Та, если и не поверила, то виду не подала, заявление молча завизировала. Баба, как говорится, с возу, была бы честь предложена. Завтра ещё молодых специалистов пришлют, через три года — поминай как их звали, а ей тут жить и жить. Умеренно расстроенный Степан забрал трудовую книжку жены — одним нарушением больше, одним меньше, — сказал, что сам отошлёт вместе с другими документами.
И никто про Зину не спрашивал, разве что дети первое время.
Через полгода Степан, уже не прячась, жил с Любкой, и она, надо признать, в его богатом доме смотрелась настоящей хозяйкой, не чета той бледной мыши. А ещё через год в районном ЗАГСе Степана тихо развели с Зинаидой. Обошлись без суда: детей у них не было, имущественных претензий она, понятно, иметь не могла, а на её отсутствие просто закрыли глаза после краткого визита одного полезного человечка. Сдалась она кому, и то правда. У Любки нос уже на живот лез, пора было узаконить отношения.
...А проверка, кстати, тогда хорошо прошла, зря боялись. 2 ноября закончили. Ничего не выявили. Связи у отца были что надо. Но Степан точно знал, что мать таки рубанула в ту ночь пару-тройку курей на откуп мелким духам, а чуть позже списала с фермы трёх «подгодованных» бычков. Куда она их сплавила, Степан не уточнял. В тёмные бабские дела он не лез.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге