Русалочья удача. Часть 2

Пролог

Гориславу разбудило неясное чувство тревоги. Чего-то не хватало. Она заворочалась на жёсткой лежанке: места в избе богомольной старухи было мало, и большая часть калик перехожих легла спать прямо на полу. Поморщилась – в уши сразу начал лезть богатырский храм странника Никодима, не заснёшь – и разлепила глаза.

Тьма в избе стояла, хоть глаз коли, но чего именно не хватает, змеиня поняла быстро: рука, прежде лежавшая на плече Купавы, сейчас обнимала воздух.

«Просто до ветру решила сходить», – сонно подумала Горислава и снова закрыла глаза. Но сон не шёл, наоборот, голосок тревоги звенел всё громче, как назойливый комар.

С тех пор как они оставили Китское Богомолье, Купава была сама не своя. То часами грустила, глядя в одну точку, то становилась весёлой и проказливой, как маленький чертёнок. Её смех звенел, как колокольчик, но было в этом смехе что-то нарочитое. А иногда ни с того ни с сего обнимала Гориславу, прижимаясь как ребёнок, всем телом.

О том, что Купава нашла на дне озера Белояр, она не рассказывала. Сказала только, что на неё наложили чары какие-то особые, обеспечивающие молчание. Ох как у Гориславы кулаки чесались – начистить морду тем, кто это сделал. Пусть даже это был бог. Или даже Богиня. Но озеро и Китское Богомолье остались позади, и кулаки приходилось чесать о ближайшее дерево, и пару раз – о пьяных придурков, которые решили, что две девушки, проходящие мимо корчмы, прям-таки жаждут с ними познакомиться.

Горислава издала тихий рык и села. Знакомый жар в груди, растекающийся по жилам – теперь ей точно не заснуть. Внутреннее пламя, хоть и оставило попытки сжечь её, вело себя как капризный ребёнок: вспыхивало когда хотело и требовало внимания.

Например, сейчас.

Осторожно переступая через спящих калик, Горислава вышла из избы. Раздражённо сощурилась: полная луна на небе сияла, воображая себя солнцем. Собака в будке сонно заворчала, и это тоже бесило: старая тварь смела спать, когда змеиня и глаза не могла сомкнуть.

Ноги сами понесли её прочь от храпящей избы, на широкую улицу. Найти какое-нибудь дерево и хорошенько разбить костяшки пальцев о его кору – всё равно заживёт к утру. Зато пламени будет работа – и оно даст ей спать. Или найти Купаву. Когда она была рядом, жар в груди становился ласковым котёнком и дремал, свернувшись в клубок. Казалось бы, огонь должен ненавидеть речного духа – а вот поди ж ты…

Кстати о реке. Горислава нахмурилась, припоминая с какой стороны села – большого и красивого села с некрасивым названием Глушни – находится речка. Финистов знак на шпиле церквы, блестящий в свете луны, служил ей ориентиром. Она была уверена, что Купава пошла именно на реку. Русалка ведь – куда ей ещё идти? И даже если змеиня не найдёт там сестрицу, всегда можно будет окунуться в холодную воду. Окончательно прогонит сон, но зато пламя, недовольно зашипев, затухнет.

Так ему и надо. А то взяло манеру – за неё решать, будет она спать ночью или нет.

Хотя кого она, Горислава, обманывает. Если она не найдёт Купаву у речки, то вернётся в избу и пинками перебудит всех калик. Заявит, что сестрица пропала – и заставит их до рассвета разыскивать русалку.

Из-за тревоги пламя разгоралось ещё сильнее. Быстро шагавшая Горислава побежала, провожаемая собачьим лаем – какая-то тупая псина, унюхав незнакомку, и может даже почуяв в ней змея, принялась брехать, и других перебудила. Вонючий и мелкий ручей, рассекавший село напополам, змеиня просто перепрыгнула, проигнорировав мостик. Остановилась только на берегу речки. Из чёрной гладкой воды на неё глядел серебряный зрачок луны. Собачий лай, доносившийся издалека, постепенно затихал, оставляя змеиню наедине с тишиной. Горислава перевела дыхание, заправляя выпавший из ворота во время бега оберег – куриного бога, которого ей подарила Купава. Ощущать под пальцами гладкую и прохладную поверхность камня было приятно. Змеиня зашагала вдоль речки – пробежка в какой-то мере успокоила её. Она искала дерево, достойное того, чтобы разбить о него кулаки, или место, чтобы окунуться в воду и не извозиться по уши в иле.

Но нашла она Купаву.

Простоволосая, сестра стояла на листе кувшинки, и луна плавала у неё под ногами. Другая луна смотрела на неё с небес. Купава, на которой была только одна белая рубаха, казалась одетой в лунный свет. Россыпью драгоценных камней сверкал на запястье браслет. Купава казалась сказочной царицей, лебёдушкой-девицей, у которой добр молодец, чтобы него руки отсохли с концами, украл одеяние-крылья, чтобы сделать своей женой и никогда больше не отпустить на небо.

«Красивая, но мёртвая».

Как всегда, когда змеиня об этом задумывалась, в сердце кольнула тупая игла. Такая молодая, красивая и добрая, Купава была мёртвой. Вчерашняя девочка, зверски убитая отродьями, с которых живьём кожу содрать мало. И что её заставило вернуться из-за смертной черты? Неужто только любовь к какому-то утырку? Ох как Горислава его ненавидела – и не только из-за сестринской ревности: ведь того, с чьим браслетом Купава никогда не расставалась, не оказалось рядом, когда её убивали.

А теперь… Пусть Купава ничего не могла рассказать о том что нашла на дне озера – догадаться было несложно. Наверняка оказалось, что её возлюбленный, чтоб он сдох, давно мёртв. И её сестра потеряла смысл своей не-жизни. Вот сейчас сделает шаг и пропадёт в чёрной воде, как будто не бывало. Или вознесётся в небеса на крыльях из лунного света. Уйдёт за душой любимого человека, и будут они ходить по облакам, взявшись за ручки, или что там…

Нет. Горислава не могла этого допустить. Не могла и не хотела. Купава не должна была никуда уходить, она должна была остаться здесь, на земле, должна была жить, смеяться и радоваться, дожить то, что не дожила. И если бы сама Богиня встала перед змеиней, велев ей отпустить Купаву – змеиня, не думая ни минуты, врезала бы Богине.

Поэтому она шагнула к воде, выкрикнув:

– Купавка, чего ты там делаешь?! Ночью спать надо, а не колобродить!

Купава резко обернулась – распущенные волосы взметнулись, как птица крылом взмахнула.

– Сама не выспишься, и я из-за тебя не высплюсь теперь, – ворчала Горислава. – И одежду ты куда дела? Ленты, мой подарок? Не утопила, надеюсь?– и заметила ленты, спокойно висевшие на ветках дерева. Понёву и лапти русалка повесила чуть ниже.

– Как ты меня нашла?! – ахнула Купава, пропусти весь укор старшей сестрицы мимо ушей.

– А разве ты пряталась? – фыркнула Горислава. До Купавы ей буквально было несколько шагов – но чёрная вода реки разделяла их, чертила границу между двумя мирами. Миром живых и миром не-мёртвых, тех, кто застрял между явью и навью. На мгновение река показалась Гориславе огромной раной, заполненной чёрной кровью. – Купаться пришла? Не боишься, что селяне увидят, и нам придётся убегать от толпы с вилами?

– Да кто будет ночью гулять! – отмахнулась Купава. – А даже если увидит – что с того? Бесогонов из-за одной русалки звать никто не будет!– и добавила, уже мягче, – Но что я тебя волноваться заставила – прости. Не хотела. Хотела только на полную луну полюбоваться, я ж прежде всегда на неё из речки выныривала посмотреть. Это для меня как именины – я ведь именно в полнолуние умерла!

Она пошла к Гориславе, ступая по листам кувшинок, которые погружались под её весом едва ли на вершок. Улыбка русалки сияла не хуже луны. Может быть, она была менее широкая и радостная, чем в тот день, когда они познакомились – но это была та самая купавина улыбка, от одного вида которой на сердце становилось теплее. В хорошем смысле– никакой обжигающей, туманящей разум ярости.

– А со двора полюбоваться не могла? – проворчала Горислава для порядку.

– Со двора не то! – Купава спрыгнула на берег и схватила змеиню за руку своими ледяными пальцами. – А ты, значит, разволновалась? Проснулась и заснуть не смогла?

– Вот ещё! – Горислава демонстративно вырвала руку и скрестила их на груди. – Чего за тебя волноваться! Ты же… – «И так мёртвая», – …от любого злыдня если не убежишь, то обдуришь!

– Ой, больно я много от упырицы Настасьи набегала, – сказала Купава. И внезапно добавила со сверкающими глазами. – А пойдём купаться!

– Ты чего?! Ночь, вода холодная…

– Ой, не выдумывай, Горька! Вот уж кто-то, а ты не замёрзнешь!– Купава упорно тянула её к воде.– Сегодня полная луна – а матушка Параскева говорила мне, что под полной луной самое то купаться, кожа станет как жемчужина, от женихов отбою не будет…

– Нужны они мне!!

– Не нужны так не нужны, – Купава подмигнула. – Давай, раздевайся. Одна я под луной много вёсен плавала, а вот с кем-то – ещё ни разу!

Конечно, Горислава ещё поворчала для порядку – но доводы Купавы оценила. Так что через пару ударов сердца на дереве повисла ещё и одежда змеини, а сама она вместе с русалкой окунулась в пронизанную лунным светом воду.

Дитя ненависти. Часть 1

Коли есть родня – есть с ней и возня.

Горислава подавила зевок. После ночного купания она странным образом чувствовала себя и сонной, и бодрой. Пока калики прощались с хозяйкой избы, расточая многословные пожелания счастья и здоровья, змениня присела на колоду и достала из тайника в рукояти ножа карту. Конечно, деревни Глушни на ней не было – но Карп Нилыч говорил, что они в дне пути до города Агрика. Она провела пальцем по карте – от города ползла ленивой змеёй дорога на восток и немного на юг, к реке Ласточке. Два-три дня пути, и она будет в Крепости Сокола. Конец её путешествия.

Сердце предательски замирало при мысли об этом. Что она там найдёт? Новый дом? А вдруг – нет? А вдруг крепость давно сожжена, заброшена, а обаянники для местных стали просто сказкой? Что она будет делать тогда? Куда пойдёт?

В степь?!

Оюун говорила, что Горислава там сможет неплохо устроиться. Горислава сердцем чувствовала: тут степнячка с лисьей ухмылкой не врёт. Но уйти к змеям означало предать… Да всё что, собственно, у неё было. Мать, собственное обещание убить отца, Сиверию.

Была и иная дорога, которую ей указал – смешно! – другой змей. Со слов отца Киприана, капризное пламя внутри можно было притушить, придушить, отказаться от силы, и запереть себя в монастыре, в молитвах богу, служить которому у Гориславы никогда не было желания.

Змеиня едва сдержалась, чтобы не скомкать бесценную карту в кулаке. По всему выходило, что если ей не удастся стать обаянником, придётся повеситься на ближайшей берёзе. Или утопиться. Может хоть русалкой станет…

Когда что-то щекотное мазнуло по щеке, Горислава подпрыгнула на месте, чуть не свалившись с колоды.

– Купава, чёрт!!

– Вообще-то русалка, – сказала Купава, распрямляясь и откидывая косу за плечо. – Это у тебя карта, да? Соколиная крепость – а река, на которой она стоит, Ласточкой зовётся?

Было в её тоне что-то напряжённое.

– Ну да, а тебе… Почему это так важно?

– Да… – Купава нервно потёрла запястье правой руки. – Есть одна вещь, которую я тебе сказать не могу, извини уж.

– Связано с тем святилищем?

Когда Купава виновато рассмеялась в ответ, Горислава закатила глаза.

– Прости, не хочу чтобы у меня были от тебя тайны, но на меня падёт смертельное проклятье, если я проболтаюсь.

– Стану обаянником, приду на это проклятое озеро, полью маслом и сожгу к чёртовой матери, – мрачно пообещала Горислава, пряча карту в тайник на рукояти. – Правильно я поняла, что именно из-за этой тайны ты идёшь вместе со мной к Соколиной крепости?

– Если я тебя мешаю, Горька, я…

– Вот этого не надо! – оборвала её Горислава, которой униженный тон Купавы совсем не нравился. Она хотела отвесить ей щелбана, но смилостивилась и только ткнула пальцем в лоб. – Говоришь так, будто мы друг другу чужие! Ты сама не своя после этого чёртового озера, – она обняла русалку, уткнулась носом ей в макушку, пахнущую рекой.

– Прости, – пробубнила Купава ей в грудь. – Но вот внутрь крепости я, наверное, входить не рискну, там же обаянники… Найду речку рядом…

«А то там обаянников нет»,– подумала Горислава тоскливо. Это было вторым её страхом: что обаянники распознают в Купаве русалку и поступят с ней так, как завещал Андрий Богонравный.

Куда ни кинь, всюду клин; велика земля сиверская, а змеине с русалкой нигде места нет…

– Дочки, случилось у вас что? – окликнул их Карп Нилыч. Калики уже стояли у калитки.

– Ничего-ничего! – мигом оторвавшись от гориславиной груди, Купава тут же расплылась в лучезарной улыбке.– Мы идём! – и потянула змеиню за руку.

Горислава зашагала за ней, мысленно дав своим тревогам крепкого пинка. В самом деле, чего уподобляться дурочке из сказке, которая плачет над ещё не случившимися бедами?

Она что-нибудь придумает.

Они что-нибудь придумают!

***

Как успела узнать Купава, речку, на которой стоял Агрик, звали Муравкой. Широкая, но неглубокая, она беззаботно несла воды меж пологих песчаных берегов к великой Росе-реке. Но слышалось что-то странное в её песнях – как стон, отзвук дальней боли…

– Тут когда-то много крови пролилось, да? – спросила Куправа Карпа Нилыча. Они шли по тропе вдоль реки, и должны были дойти до города ещё до сумерек.

– Да, в лихую годину, когда змиевы орды пожаловали, они тут всё пожгли-потоптали, – сказал калика, почёсывая бороду. – Выше по течению стояли города, большие. Великобор, Лар, Ведьява… Пепел от них остался только. Глушни – это Лар бывший. Кто скажет, что там был раньше город? Да не просто город, а большой, как Семигорск. Купцы из-за Полуденного Моря торговали там с северянами, а купола церквы были чистым золотом покрыты, и сияли, как солнце, даже ночью. Ничего не осталось ни от города, ни от церков тех. Князь погиб в боях под стенами, жена его с горя умерла. Только сын остался, годов пяти, Миролад. Говорят, когда горожане последний бой в церкве держали, то крови было столько, что дети маленькие в ней тонули… И князь утонул…

– Ужас какой! – Купаву передёрнуло.

– А Агрик что, уже после построили? – спросила Горислава. Купава подивилась её выдержке: всю жуткую историю она выслушала, глазом не моргнув и даже душераздирающе зевнув когда Карп Нилыч говорил об утонувших в крови детях.

– Нет, он выстоял. Милостью Финиста Неопаолимого и Святого Агрика. Дань платили проклятым степнякам, но город те так и не взяли.

– Мне поп Лавр рассказывал про этого святого. Он воитель из Гелиополя, но пришёл в наши земли, потому что так ему Финист во сне велел, и умер тут, – сказала Горислава.

– Гелиополь – это на юге?

– Ага. За Полуденным Морем. Там зим не бывает, а сладкие винные ягоды на каждом кусте растут, – Горислава пнула мелкий камушек, лежащий на обочине, и он покатился по берегу вниз, в реку.

– И из этого рая он пришёл в наш холод, да ещё и умер один, на чужбине… – у Купавы даже слёзы на глаза навернулись. – Как мог Финист так жестоко поступить со своим воином!

– Дочка, Финист Неопалимый всеведущ, и не нам, смертным, осуждать его решения, – наставительно сказал Карп Нилыч.

– Я знаю, но всё равно это жестоко, – вздохнула Купава, отворачиваясь к реке. Муравка пела-журачала о заморском воителе, который был похоронен на её берегах…

– А может, это сказка всё. Когда нам отец Лавр про Святого Агрика читал на Финистов день, там ещё был торговец-щек.

– Торговец что?

– Щек! Из Щерцины, страны соседней. Мы их там зовём. Чернявые, важные, одежда яркая как петушиные перья, и вечно нос морщат, как будто что-то мерзкое унюхали. Вечно считают себя самыми умными, – Горислава сплюнула под ноги. – Так вот, этот щек сказал, что про Агрика всё сказки. Что умер он в Геолиополе, что там у него гробница богаче наших церков. А мы сказку придумали, чтобы не выглядеть дикарями в глазах южан.

– Но мне эта сказка больше нравится! – Купава расплылась в улыбке.

– Ще́кам языки свои брехливые стоит проглотить! – сердито сказал Карп Нилыч. – Ишь манеру взяли, жития святых на свой лад переписывать… Им волю дай, скажут, что Финист Неопалимый щеком был. А Агрик Гелиопольский на нашей земле умер и похоронен тут! Иначе как объяснить, что другие города змеи пожгли, а Агрик устоял? Всё благодаря святому воину, и Варваре-богатырше, которой он силу давал!

– Богатырша? Как Горислава?! – Купава подпрыгнула. – Обожаю истории про богатырш! Карп Нилыч, расскажите!!

Калика в ответ закашлялся.

– Ох, внучка, дай хоть кваса глотнуть, дух перевести! Не молод я, чтобы без остановки говорить…

Купава сделала умоляющие глаза. Горислава говорила, что этому взгляду противостоять невозможно – и это в который раз подтвердилось: Карп Нилыч сдался. Они присели передохнуть на берегу Муравки, и калика, хлебнув квасу из фляги, принялся рассказывать:

– Когда змиевы орды под предводительством хана Арахи подошли к стенам Агрика-града, княжил там Алексей Елисеич. Совсем молодой был князь – отца его змеи под Семигорском убили, и на защиту города пришлось встать вчерашнему мальчишке. Осада была жестокой, басурман было, как мошкары, облепили город со всех сторон. Но нашлась среди защитников одна девушка – она вызвала самого могучего воина змеев на поединок и повергла его в бою один на один под стенами Агрика. Её волосы были золотые, как солнце, а меч в руках сиял серебром, как полная луна. Это была Варвара, дочь кузнеца. Финист её с рождения одарил силушкой богатырской. Когда она молилась в церкве, снизошло на неё видение. Выбралась она за стены и нашла расселину на берегу Муравки-реки. А в той расселине был меч, меч самого Святого Агрика!

– И она всех победила? Богатырша Варвара победила всех змеев с помощью волшебного меча? – спросила Купава. Картины, которые описывал Карп Нилыч, вставали перед глазами; правда, Варвара русалке представлялась похожей на Гориславу.

– Если бы… Чемпиона она убила, но это был один воин, хоть и самый могучий. Город остался в осаде. Агричане сражались, как львы…

– А это кто такие?

– Звери с южных земель, кошки размером с корову, и шерсть у них золотая, – сказала Горислава. Она сидела, прислонившись к берёзе, и прикрыв глаза – будто неинтересна ей была история про Варвару. Но Купава видела – на самом деле она слушает внимательно. – Как львы? А может, как загнанные в угол крысы?

– Финиста бы побоялась, сравнивать защитников священного града с крысами, – сердито проворчал Никодим Егорыч. Горислава пожала плечами.

– А почему нет-то? Крысы, если бежать некуда, становятся лютыми, как собаки. Большая смелость нужна, чтобы нападать на того, кто больше тебя раз в двадцать…

– Горька! – Купава сердито ткнула сестру локтем вбок. – Дай дослушать! Карп Нилыч, что там дальше было?

– Сражалась Варвара-богатырша, только вот к Арахе подкрепление несколько раз подходило. Как в сказке, отрубишь одну голову у горного ящера, а она отрастает назад. Но не под силу им было победить агричан. Одна Варвара-краса со своей малой дружиной, десяток верных воителей, сотни войск стоила, и даже обычные горожане, когда видели её золотую косу, преисполнялись сил и отваги. Тридцать и три дня и ночи шли бои под

стенами города. И на тридцать третью ночь ранили подлые змеи Варвару отравленной стрелой.

Купава ахнула, закрыв рот руками.

– Но она выжила? Не могла же она, пережив столько боёв, просто… От одной стрелы…!!

Карп Нилыч печально склонил голову.

– Что же Финист Неопалимый ей не помог?! – горестно воскликнула Купава. То, как этот бог относился к своим служителям, вызывало большие вопросы.

– Да что ж вы обе кощунницы-то такие! – воскликнул Никодим Егорыч. – Финист Неопалимый спасает не тела, а души.

– И дух её, Варвары, изошёл из тела, почерневшего от яда, сиянием,– сказал Карп Нилыч. – И явился к подлому Арахе. Тот понял, что ему не победить, сколько бы змеев под стенами не положил. Снял он осаду. Отступили ханские войска, оставив после себя лишь вытоптанную степь и сожжённые деревни. А Варвару похоронили со всеми почестями, и к лику святых причислили. Как малую дружину, что была её соратниками.

– Всё равно грустно, – сказала Купава, отворачиваясь к реке. Она уже жалела, что вообще попросила рассказать эту историю.

– Зато хоть пожила, – сказала Горислава.

Путь они продолжили молча. Дело шло к вечеру, но сумрак опустился ещё до того, как солнце закатилось за горизонт. Небо затянули унылые серые облака.

– Как бы дождя не было… – озабоченно сказал Карп Нилыч.

Настроенье у Купавы было такое же хмурое, как у неба. Конец легенды о Варваре-богатырше неожиданно сильно расстроил её. Казалось бы – в той войне умерло столько народу, и молодых девушек среди них было немало. Варвара хоть ушла, добившись своей цели, защитив родной Агрик даже после смерти. Так почему же сердце Купавы ныло?

«Потому что ты боишься что Горислава так же кончит», – ответила русалка самой же себе. Глупая, она думала, что ко всему готова – но весь о смерти возлюбленного её опустошила. Вот не станет Гориславы, и кто у неё останется? Матушка Параскева? Карп Нилыч? Так и они не вечны. Конечно, Горя ещё молодая, проживёт столько лет, до скольких Купава даже с трудом досчитать могла… Если не будет постоянно лезть в драку. Такая горячая, бесстрашная – на нож грудью кидается, будто верит, что бессмертна. Богатырша, как Варвара. Такие даже в легендах долго не живут.

Пытаясь успокоить себя, Купава напомнила себе то, что рассказывала матушка Параскева о перерождении. Это немного утешало: что души в навь не только уходят, но и приходят оттуда. Только вот она ещё говорила, что лишь часть твоей души перерождается, свободная от всех мыслей и воспоминаний, а часть навсегда остаётся в нави.

«Поэтому ты и беспамятная,– сказала Параскева Купаве. – Оттуда только часть тебя возвратилась. Не все перерождаются живыми – некоторые остаются, как ты, на кромке. Не мертвы, не живы – нежить. И кто знает, какая судьба лучше…»

– Стойте.

***

Голос Гориславы, встревоженный и резкий, враз вырвал Купаву из размышлений. Сестра сделала шаг вперёд, положив руку на рукоять ножа. Что её так насторожило? Купава огляделась, но ничего опасного не увидела. Речка с одной стороны, с другой – пологий безлесый холм, напоминающий ёжика из-за торчащих из-под земли камней…

– Что случилось, змеиня? – подал голос Никодим Егорович. – Дождь собирается, наоборот нужно спешить!

Горислава покачала головой.

– Не чувствуете? Холодно, – сказала она.

– И правда холодно, – сказала Купава. Вдруг она поняла, что за камни торчат в холме. – Это ведь кладбище, да?

– Да, их тут много в окрестностях Агрика после тех лихих лет осталось… – рассеянно сказал Карп Нилыч.

– От него холодом и тянет, – сказала Купава. – И птицы замолкли, слышите?

– Дождь собирается, вот они и попрятались! – сказал Никодим Егорович сердито, но Купава расслышала скрываемый страх.

– Птицы – создания небесные, в былые времена, когда Старые Боги были живы, они носили им молитвы верующих, – сказала русалка. – С тех пор они потеряли большую часть своей мудрости, но они чуют навь. Когда кромка между миром живых и мёртвых тонкой становится, они умолкают…

Где-то вдалеке звучно каркнул ворон.

– Кроме воронов и ворон!– подняла палец Купава. – Они не боятся нави и даже могут летать там. Мне матушка Параскева, та самая ведьма, что меня выходила, так говорила.

– Да полно чушь молоть! – воскликнул Карп Нилыч. – Просто ветром холодным потянуло, а вы двое тут напридумывали. Всё, в Агрике тебя на исповедь поведу, Купава – вижу, ведьма тебе голову забила всякой… – он осёкся. Потому что по склону к ним кто-то бежал, нёсся как угорелый, странно дёргаясь при этом; вместе с ним приближался и странный стук – будто тащил с собой лукошко с речной галькой…

Только вот не было у него в руках лукошка.

Как и плоти на белых, отполированных временем костях.

К ним бежал, радостно ухмыляясь – словно долгожданных гостей встречал – скелет.

«Вот диво-то какое! – подумала Купава. – Голые кости, и вместе держатся, не рассыпаются!»

Воздух взорвался криками. Первым завизжал Люшечка, потом – Никодим Егорыч. Купава испугаться не успела: Горислава бросилась навстречу к скелету. Её кулак врезался в приветливо улыбающуюся черепушку с сочным хрустом – русалке даже жалко скелета стало. Может, он действительно заскучал в гробу лежать, хотел с ними поздороваться…

И не он один. По склону неслись, стуча костями, его братья-сёстры – их было… три? Пять? Времени загибать пальцы, считая, как-то не было. Калики уже разбегались кто куда, и им с Гориславой надо было бежать (наверное), к реке, текучую воду ходячий мертвяк не перейдёт…

– Горька! – выкрикнула Купава, но сестра её даже не услышала. Сапогом раздавила покатившуюся по земле черепушку, другим ударом насквозь пробив грудную клетку скелета. С костяшек кулака капала кровь – разбила о чужие зубы. Мертвец рассыпался кучкой костей, но на его месте тут же оказался другой, а третий схватил Гориславу за плечо.

– Горька!! – заорала Купава ещё громче, уворачиваясь от костистых пальцев ещё одного мертвеца. Краем разума она поняла, что отскочила на сажень, не меньше, и если это видел кто-то из калик – как она будет врать им и дальше, что она человек?!

«Да и чёрт с ними!»

Под ноги попался посох одного из калик, брошенный в спешке. Она схватила его обеими руками, неотрывно глядя в пустые глазницы приближающегося к ней скелета… Но по белой кости побежала паутина трещин; под удивлённый вскрик Купавы череп разлетелся на осколки. Нож блеснул в глаза русалки чистым серебром – как луна. Нож, зажатый в окровавленной руке Гориславы – сестра всадила его скелету точно в затылок. Её

зрачки были широкие, как чёрные омуты, и в их глубине плясали пламенные искры.

«Она не побежит».

– Горька!!! – заорала Купава ещё громче. – Лови! – и швырнула посох. Горислава поймала его свободной рукой, не глядя, и обрушила на черепушку другого мертвеца. Посох с треском сломался; череп тоже. Почти одновременно Горислава швырнула нож в третьего скелета; серебряная молния перебила хребет, и мертвец осыпался кучкой костей. Нож вошёл в землю по рукоять.

Сжимая в руке обломок посоха, Горислава тяжело дышала. Кажется, пыталась осознать, что враги закончились.

– Купава… – хрипло сказала. Кровь с разбитых костяшек падала на землю тяжёлыми тёмными каплями. – Смотри….– он медленно подняла руку, кажется, сама не веря тому, что видит.

Среди отмечающих могилы камней стояла фигура, словно сотканная из полупрозрачного тумана. Кажется, женская. Покрывало, падающее на плечи, скрывало голову и часть лица. Губы женщины, растянутые в полуулыбке, шевельнулись. Холодный ветер донёс едва слышные слова:

«…Кровь».

Холодная капля упала на лицо Купаве, прямо в глаз, и та непроизвольно моргнула; а когда снова открыла глаза, призрака уже не было.

– Что за чертовщина? – сквозь зубы сказала Горислава.

– Помогите, кто-нибудь!– донеслось от реки. – Люшечка тонет!!

Похоже, идея спастись от мертвецов в реке не только ей пришла в голову. Купава бросила счёт и понеслась к реке – вытаскивать кого-то из воды она точно умела лучше, чем драться.

Дитя ненависти. Часть 2

Только через полчаса пути под дождём на горизонте показался Агрик – город в кольце белокаменных крепостных стен, над которыми на холме возвышался княжеский кром, окружённый стеной поменьше. Вымокли они изрядно – как будто все в речке искупались. Можно было бы попробовать спрятаться от дождя в лесу, или в заброшенной церкве, которая, по словам Карпа Ниловича, была где-то в глубине кладбища – но после встречи с мертвяками оттуда они бежали как ошпаренные.

Удивительно, но когда они подошли к Агрику, страх сменился возбуждением. Калики начали ощущать себя героями, которые разделались с нежитью собственноручно – ну, может с небольшой помощью змеини. Сама Горислава была молчаливая и мрачная. Когда они добрались до корчмы, ни слова не говоря села поближе к печке и развесила на стульях мокрую верхнюю одежду. Хотя ей самой сушиться не больно-то надо было: даже не касаясь сестры, Купава чувствовала исходящее от Гориславы тепло.

Хозяйка кормы, пышнотелая румяная женщина, похоже, была знакомой Карпа Нилыча. Она усадила калик за стол в центре, и, разливая в кружки кисло пахнущий напиток, слушала историю о мертвецах. Карп Нилыч говорил горячо, размахивал руками; Марфа Петровна – так он звал хозяйку – ахала, охала, и прикладывала руки к пышной груди. Только история доходила до самого интересного, Карпу Нилычу приходилось начинать всё с начала – потому что к их ватаге подходили посетители, пододвигали колченогие табуреты, и просили рассказать ещё раз. Не заинтересовался рассказом разве что мирно похрапывающий пьянчуга.

– Оно изменилось, – вдруг сказала Горислава, касаясь своей груди (по сравнению с хозяйкой груди у сестрёнки почитай и не было, отметила Купава). – Пламя внутри. Раньше оно было бесформенным, а теперь оно как маленькая змея. Извивается.

– Может, ничего плохого в этом нет? – спросила Купава, сразу выбросив из головы подозрительного типа.– Может, ты просто становишься сильнее. Как я – сначала только шарики из тумана умела лепить, а теперь моих туманных голубей от настоящих не отличить. Если не присматриваться особо, конечно.

– Или это значит, что пламя готово меня сожрать, – мрачно сказала Горислава. – Ну, сжечь.

– Я тебя потушу, если что! – Купава рассчитывала вызвать у сестры хотя бы подобие улыбки, но Горислава нахмурилась ещё больше. – Ой, ну хватит. Если бы не твоё пламя, нас бы съели, наверное. Как ты круто эти кости раскидала! Вжух, хрясь, и всё!

– Они были не очень-то сильными, – фыркнула Горислава. – Знаешь, у нас иногда рассказывали истории о костомахах. Говорят, ночью могут подниматься из могил мертвецы, у которых плоти на костях не осталось. Выпрыгивают на дорогу и пугают лошадей…

– Костомахи? Ну да, костями они машут только так… Но напали они на нас не ночью. И лошадей у нас не было. И они не просто напугать, а загрызть тебя пытались, Горя.

– Так вот и я думаю – странно… И призрак этот… – девица наконец-то поставила перед ними кружки и миски с горячей похлёбкой; бухнула на стол, чуть не пролив, и убежала дослушивать историю про костомахов…. А, нет, не костомахи её интересовали – она остановилась около молодого мужчины с русыми кудрявыми волосами, наклонилась к нему. Тот шептал ей что-то на ухо, а она смеялась. Другая девушка, сидевшая рядом с кудряшом, зло сощурила синие глаза, как будто прикидывала, как половчее вцепиться нежданной сопернице в волосы. Купава фыркнула и отвернулась.

Горислава принялась есть, не закончив фразы, и её лицо немного посветлело. Русалка хлебнула из кружки и сморщилась: напиток под названием «квас», который люди, в том числе и Горислава, тут очень любили, у неё вызывал лишь отвращение. Как можно пить воду из-под гнилого хлеба?! Она отодвинула кружку и принялась есть суп; приятное тепло разлилась по телу, и вместе с ним – вера, что неприятности позади, что их ждёт отдых в тепле под крышей и сладкие пряники…

Не тут-то было.

– Горя, может, ты мой квас выпьешь? Я это пить не мо… – Купава осеклась. По поверхности кваса медленно, но верно расползалась ледяная паутинка.

– Что за чертовщина… – возглас Гориславы прозвучал громко в наступившей тишине. Люди с удивлением глядели в свои кружки и миски, кто-то поплотнее закутывался в плащ. Дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Купава с содроганием вспомнила, что такой же странный холод предварял появление русалки Марийки.

«Но она не посмеет напасть в таком людном месте…» – жалобно подумала Купава, и тут увидела её.

Не Марийку. А призрачную женщину с кладбища. Купава сразу узнала её, хоть выглядела она немного по-другому: не было покрывала, скрывающего волосы, и коса, переброшенная через плечо, болталась до самого пояса. Одета она была в мужскую одежду, как Горислава, причём в какую-то странную рубаху, напоминающую рыбью чешую. Призрачная гостья стояла в восточном углу, под образом Финиста Неопалимого, и неотрывно смотрела на купавину сестрицу. Поскольку появился призрак совершенно бесшумно, её не сразу заметили; но вот одна хорошо одетая девушка вскрикнула, показывая в угол, кто-то вскочил, опрокидывая табурет. Странно, но люди не начали разбегаться или кричать, а застыли, как будто замороженные.

Призрачная девушка подняла руку, указывая на Гориславу. И чётко произнесла, зло скривив рот:

– Дурная кровь.

В воздухе мелькнула серебристая молния – Горислава бросила нож, но он пролетел сквозь призрака и воткнулся в стену. Призрачная дева презрительно сощурилась и неторопливо растаяла в воздухе; стала видна рукоять ножа, торчащего точно под образом Финиста.

Марфа Петровна ахнула, схватившись за необъятную грудь. Купава ждала, что вот сейчас-то она закричит от ужаса, но вместо этого её лицо исказилось от гнева.

– Кощунница! – взвизгнула она, ткнув пальцем в Гориславу.

– Чё?! – Купава схватила Гориславу за локоть, боясь, что она полезет в драку, но сестра была больше удивлена, чем разозлена. – Я…

– В образ нож всадила! В святой образ! – Марфа Петровна кинулась к восточному углу, выдернула нож и гадливо швырнула на пол. – Воистину, дурная кровь!

– Это была нечисть. Я вас спасала! – прорычала Горислава.

– Это ж была…. Она… Варвара-богатырша! – восхищённо прошептал кто-то из посетителей.

– Точно! Как на образах её изображают! С косой до пола!– подхватил другой.

– Слава Финисту, явил чудо!

Все загомонили разом. Восхищённые возгласы мешались с гневными: как это змеиня посмела бросить нож в святую покровительницу града, да ещё чуть в образ не попала. Марфа Петровна ткнула в Гориславу пальцем, точно как призрачная гостья, и выкрикнула:

– Вон отсюда! Чтобы духу твоего тут не было!

– Марфушка, да что на тебя нашло? – Карп Нилович примирительно поднял руки. – Сколько путь держу со змеиней это, зла от неё не видел. От костяшек тех она нас защитила. Не хотела она твой образ осквернить, да и не попала она в него…

– Ох, Карп Нилыч, добрый ты мужик, но глупый, – фыркнула Марфа Петровна. – Не слышал, что Святая Варвара сказала? «Дурная кровь». И тут же змеиня это доказала! Святая нас предупреждает.

– Ну хоть до утра позволь ей остаться, душа моя! Там же дождь…

– Не моя беда. Двери моей корчмы для неё теперь закрыты, – отчеканила Марфа Петровна. – Пусть к ведьме-Некрасе идёт, тут только она всякую нечисть к себе пускает.

Купава со страхом взглянула на Гориславу, боясь увидеть зрачки, расширившиеся на половину глаза – верный призрак приступа огненной ярости. Но нет: лицо сестрицы просто было застывшим и угрюмым. Ни слова не говоря, она схватила суму и плащ, подняла нож и, провожаемая полными ненависти взглядами, пошла к выходу. Сбросив оцепенение, Купава бросилась за ней; краем глаза успела увидеть, как хозяйка корчмы сплюнула им вслед.

– Хорошая хозяйка у себя дома не плюёт, ты, квашня! – крикнула ей русалка, прежде чем резво выскочить за порог.

Снаружи шёл дождь – не сильный, но противный. Купава схватила Гориславу за руку и прижалась к ней. Её трясло от ярости, хотелось взять и утопить обладателей всех этих постных рож в реке. Или сжечь вместе корчмой, как тех разбойников!

– Эй, тебя никто не просил за мной идти, – сказала Горислава. Купава в ответ только фыркнула и надела ей капюшон на голову – сестрица забыла о такой мелочи, и теперь мокрые волосы липли ей ко лбу.

– Удивляешься, почему я их всех не убила? – хрипло сказала Горислава. – Руки только марать… – она посмотрела на собственную руку. Рука дрожала. Горислава сжала её в кулак. – Шучу. Я против стольких не сдюжу. Да и я… Не бешеная псина всё же.

Сапоги шлёпали по грязи.

– А куда мы идём, Горь? – спросила Купава. Она от дождя укрыться даже не пыталась – ей нравилось быть мокрой, шлёпать босыми ногами по лужам нравилось ещё больше, но вряд ли Горислава разделяла её вкусы.

– Видела я один заброшенный сарай…

– А может, лучше к ведьме пойдём? Как эта квашня посоветовала!

– Любишь ты ведьм, я погляжу… Как мы узнаем только, где она живёт?

– Когда мы подходили к пригороду, я видела один дом, стоит на отшибе, и лошадиный череп у входа. Это точно та самая ведьма. Пойдём, я запомнила дорогу! – довольная, что может помочь сестре, Купава потянула её за руку.

В сумраке, который уже превращался в ночной мрак, сквозь серую пелену дождя все избы казалось одинаковыми. Щели прикрытых ставнями окон тускло светились: агричане зажгли лучины, или, кто побогаче, свечи и масляные лампы. К счастью, дом ведьмы Некрасы был расположен на речном берегу, да ещё и отмечен черепом, белевшим издалека – поэтому Купава смогла найти его без труда.

– Заодно и спросим, какого чёрта ко мне призрак мог привязаться,– сказала Горислава. – И действительно ли это святая, как там её, Варвара…

Купава достаточно хорошо знала Гориславу, чтобы расслышать в её голосе, за напускным равнодушием, тревогу.

Дверь в избу оказалась приоткрыла; Купава уже протянула руку, чтобы толкнуть её, но вдруг осознала – окна избы тёмные. Она застыла в нерешительности, понимая, что что-то её настораживает, но не понимая, что…

– Ты чувствуешь это? – напряжённо спросила Горислава у неё из-за плеча. – Кровью пахнет.

Точно: вкусный, свежий запах дождя мешался с вонью крови, начавшей подтухать. К горлу Купавы подкатила тошнота; Горислава, наверное, решила, что она струсила, потому что решительно отодвинула Купаву и толкнула дверь. Нож она держала наготове. Русалка встала на цыпочки, пытаясь заглянуть через плечо сестры. В глубине души она надеялась, что ведьма просто неудачно зарезала курицу, и, притушив лучину, чтобы не было пожара, пошла к реке, чтобы по-быстрому отстирать заляпанную кровью одежду.

Надежда умерла быстро: даже в темноте, которая стояла в избе, было видно распростёртое на полу тело. Оно было совершенно неподвижно.

– Стой, – прошептала Купава, запоздало сообразив, что нужно было сделать. Она взмахнула платком – насквозь мокрым, как и она сама – и в избу влетело облако тумана. Оно коснулось потолка, тщательно обшарило углы, и наконец скользнуло по неподвижному телу. Остановилось около рта и носа.

– Не дышит. Она мертва, Горя, – сказала Купава. – Не пойму, от чего…

– И это не наше дело, – Горислава закрыла дверь и отступила назад. – Что бы её ни убило – мы ей не поможем. Она нам тоже.

Голос сестры звучал ровно, но Купава видела, что она дрожала: то ли страха, то ли от того, что с холодным дождём не справлялся даже её внутренний жар.

– Пошли в сарай, который я присмотрела, – сказала Горислава. Купава возражать не стала. В самом деле, какие у них оставались варианты?

К сараю они шли по полусгоревшей части пригорода, мимо почерневших останков домов; судя по тому, что она порядочно заросла крапивой, огонь уничтожил эти дома уже давно. Заново обустраивать это место почему-то никто не пожелал. Выглядело оно жутко – самое то для нового появления костомахов или призрачной девы. Несмотря на это, путь до сарая, который Горислава присмотрела, прошёл без приключений. Каким-то образом это здание уцелело, и кровью из него не пахло: только подгнившим сеном. Темнота стояла такая, что не видно было собственных рук, и тем не менее Горислава, зайдя под крышу, принялась бряцать огнивом.

– Этот сарай точно ничей? – спросила Купава.

– Точно. Он отмечен знаком скоморохов, – проворчали из темноты. – Нечто вроде решётки, восемь чёрточек. Я сразу заметила, как мимо проходили…

– Это тебе тот твой друг рассказал, да?

– Он мне давно уже не друг, – оборвала Горислава. В руках у неё вспыхнул небольшой факел. – Одну ночь провести можно, – вынесла она вердикт, осмотревшись. Крыша сарая уже кое-где прохудилась, и на земляной пол капала вода. Кучка подгнившей соломы лежала в углу, а в середине было сложено что-то вроде очага из камней. Горислава воткнула туда факел – всё равно сухих дров для костра не было – и принялась стягивать мокрую одежду. Купава тоже скинула понёву, затем, подумав, расплела косу. Полуголые, они уселись у «костра», от которого исходил свет, но не тепло. Оставалось только радоваться, что простуда им не грозила – Гориславу согревал её внутренний огонь, а тело Купавы так вообще состояло из воды, что ей какой-то дождь.

– Ты хорошо успела поесть в той вонючей корчме? – спросила Горислава.

– Неа, только немного лепёшки откусила. И прихватила пару с собой,– Купава довольно продемонстрировала добычу. По её мнению, это не могло считаться воровством: они защитили корчму от призрака, и хозяйка должна была им заплатить чем-то кроме чёрной неблагодарности.

– Лучше чем ничего, – кивнула Горислава. Она вытащила свои припасы: сухари, вяленое мясо, горсть орехов. Они молча жевали скудный ужин, запивая водой из фляги и глядя, как понемногу выгорает факел. Растерянные. Усталые.

– Как ты думаешь, это действительно была Святая Варвара?

– Не знаю. Коса была длинная. И кольчуга.

– Так эта рубашка, похожая на рыбью чешую, называется? На кладбище с костомахами тоже была она…

– Разве? Там была степнячка какая-то, судя по одежде.

– Мне показалась, она, – сказала Купава, но сама уже начала сомневаться. Тогда она была слишком занята попытками не умереть от зубов костомахов, а женщина стояла довольно далеко. Горислава пожала плечами.

– Как ты думаешь, почему она тебя преследует? – не унималась Купава.

– Ей не нравятся змеи?

– Делать ей нечего, на каждого проходящего мимо змея яриться,– буркнула Горислава. – «Дурная кровь», сказана она. Похоже, этот город осаждал кто-то из моих предков.

– А ты вообще знаешь, как звали твоего отца? Какое у него было родовое имя?

– Ты хочешь, чтобы я сблевала? – вопреки словам, Горислава яростно укусила в лепёшку, видимо, воображая себе, что перегрызает горло отцу. И продолжила с набитым ртом. – Не жнаю. Ма не говорила его имени. Говорила только, что он степной тархан. Ну, что-то вроде нашего князя.

Купаве очень хотелось подколоть Гориславу, что раз она дочь хана, то не должна говорить во время еды, и не чавкать так громко, но прикусила язык.

Вместо этого попросила:

– Дай книжку почитать. Которая про змеев.

Горислава засунула руку в суму и вытащила плотный кожаный кошель. Внутри была книга, подаренная ей монахом Киприаном. Кошель купила сама Купава; Горислава к подаренной книжке питала нелюбовь, как ко всему, связанному со змеями, обращалась с ней ужасно небрежно и ни разу не открывала. Глядя, как Купава листает страницы, проворчала:

– И что ты там вычитываешь…

– Тут много интересного о змеях, тебе стоит почитать,– сказала Купава.

– Вот ещё, о всяком дерьме читать, ещё и на ночь, – буркнула Горислава и уставилась на огонь. Через некоторое время сказала:

– В любом случае, с твоими каликами у нас дорожки разошлись. Не знаю, сколько времени они собираются торчать в Агрике, но завтра утром мы отправляется в Соколиную Крепость. Только купим еды. Конечно, если ты собираешься продолжить путь с ними, только… Ай! – Купава молча ущипнула Гориславу за бок.

– Это за то, что говоришь глупости, – наставительно сказала русалка. Она положила книгу назад в кошель: так устала, что читать сил не было. – Ты старшая, ты должна быть умной. Это я могу быть дурочкой, – и положила голову Гориславе на плечо.

«Такая тёплая».

Все смертные люди были тёплые по сравнению с ней, от которой веяло навьим холодом. Но тепло Гориславы было особенным; дотрагиваясь до её кожи, Купава чувствовала тлеющее внутри пламя. Оно потрескивало, распевая песни, отличные от тех, что пели реки, но такие манящие и уютные. Странно. Русалка – дочь воды, она должна ненавидеть огонь, бояться его, но вместо этого её тянет к пламени…. Это воспоминание о жизни, когда её тело было тёплым, о руках, которые касались её, надевая стеклянный браслет…

Купава не заметила, как погрузилась в сладкую, тёплую дрёму на руках старшей сестры. Тем более неприятным было пробуждение: Горислава вздрогнула всем телом, чуть не сбросив голову Купавы на пол, и вскрикнула странным тонким голосом; Купава резко распрямилась, чуть не врезавшись затылком в подбородок Гориславы. Она хлопала глазами, пытаясь сообразить что происходит. Факел ещё тлел – значит, поспать ей дали едва ли час, даже меньше. Когда глаза чуть привыкли к темноте, она увидела, что нож Гориславы торчит в стене – там, где крыша сарая протекала и по полу разлилась лужа воды.

– Снова призрак? – спросила Купава шёпотом.

– Не знаю, – едва слышано произнесла Горислава. Она была в одном исподнем, и очень напряжена. – Что-то попыталось вылезти из лужи. Я дремала вполглаза, и потому увидела.

«Может, тебе приснилось?»– Купава подумала об этом, но говорить не стала. Наверняка Гориславе и самой это в голову пришло, судя по тому что гнев на её лице сменился растерянностью. Она зажгла второй факел и осмотрелась по сторонам – ничего подозрительного в сарае не было видно.

– Я могла бы поклясться, что слышала как кто-то вскрикнул от боли, – сказала она.

– Мне показалось, это ты, – сказала Купава.

– Не я это была, – Горислава подошла к ножу, торчащему в стене, и выдернула. – Точно не я, – она показала лезвие Купаве. На серебре темнела кровь.

Значит, это точно был не сон.

– Ну что за чертовщина…– жалобно сказала Купава, больше расстроенная, чем испуганная. Какой-то ужасно неудачный день: сначала – дождь и нападение костомахов, потом их выгнали из корчмы, а теперь даже поспать нормально не дают. Горислава нахмурилась – ну то есть совсем нахмурилась; её лицо было мрачным почти всегда, но вот так она хмурилась перед тем, как взорваться. И прежде чем русалка смогла её остановить, пинком открыла дверь и выскочила на улицу, с ножом в одной руке и факелом – в другой. Русалка, схватив свою суму, кинулась за ней.

Дождь уже прекратился, и облака разошлись, открывая начавшую убывать луну. Горислава, подняв факел, напряжённо огляделась.

– Горька, вон там! – сдавленно прошептала Купава, указывая на один из полусгоревших домов. В пустых окнах мерцал свет. Недолго думая, Горислава бросилась туда, шлёпая босыми ногами по лужам.

Двери у дома не было, не считая обугленной балки, через которую они перепрыгнули. В свете факела, такого же, как у Гориславы, воткнутого в щель между досками, застыли двое: молодой мужчина с кудрявыми русыми волосами, падающими на плечи, и синеглазая девушка с раной на лбу, зажимающая её окровавленным полотенцем.

– Я вас видела в корчме, – сказала Горислава, нехорошо оскалившись. – В первую очередь – тебя, – она ткнула факелом в мужчину.

– А вы, значит, сидели рядом с ним, – сказала Купава девушке. – Приятно позна…

– Да черты с два! – перебила её Горислава. – Что вы за хрены и что за волшбу использовали?! Вот эта тварина высунулась из лужи в углу сарая!

Свернул, отражая свет факела клинок.

– Я бы посоветовал тебе подбирать слова получше, змеиня, – выхвативший нож мужчина угрожающе ухмыльнулся. Он сделал шаг вперёд, закрывая собой девушку. – И хоть одеться для начала. Или ты таким образом внимание отвлекаешь? Надеешься получить преимущество в бою?

Горислава презрительно сплюнула.

– Я таких как ты одной рукой ломала. А о твою потаскуху и руки марать не буду.

«Горька…» – Купава закрыла рукой лицо. Горислава очень предсказуемо приходила в ярость от любого упоминания о том, что люди размножаются не икринками.

– Мы не хотим драки! – воскликнула русалка. – Просто кто вы такие и почему за нами следите?

– А сами не хотите ответить, что сделали с Некрасой? – зло спросила девушка, отбрасывая окровавленное полотенце. Брось у неё была рассечена.

– Ничего мы не сделали, эта квашня из корчмы послала нас к ведьме переночевать, ну мы и… – Купаву перебил мужчина, которого Горислава, похоже, разозлила своей «потаскухой» не меньше, чем он её.

– Точно? А если поговорим пожёстче?

В ответ Горислава бросилась на него, отшвырнув факел в сторону.

«Вот чёрт», – успела подумал Купава.

Мужчина метнул нож. К счастью – как-то криво; целил не в горло, не в грудь, а куда-то в ноги, да ещё и промазал. Нож по рукоять вошёл в гнилые доски, «приколов» тень сестры.

Нет – действительно приколов! Дёрнувшаяся вперёд Горислава пошатнулась, не понимая, почему не может сдвинуться с место. Губы синеглазой девушки скривились в улыбке, а Купава ахнула и кинулась к ножу. Но половицы у неё под ногами вдруг вздыбились, из-под них брызнули струйки воды – и, не удержав равновесие, она шлёпнулась.

«Ведьма?!»

Глаза девушки были синие, каких у людей не бывает – как речка под ночным небом.

«Нет, не ведьма…»

Руки сами нащупали в суме, в заранее пришитом кармашке, глиняный пузырёк. Задержав дыхание, Купава выдернула из него пробку – и облачко тумана скользнуло внутрь.

Горислава взревела. Торчавший в стене факел вспыхнул, подпалив мужчине плащ; выругавшись, он рванул застёжку, пытаясь сбросить его с плеч. Синеглазая взмахнула рукой, и сквозь проломы в крыше, подчиняясь взмаху девушки, хлынула вода, затушив плащ и почти затушив факел.

«Русалка!»

Если у Купавы и были какие-то сомнения в этом, то они испарились, когда её туман, напитавшись вонючей полынной настойкой, бросился в лицо незнакомке – и та зашлась в приступе кашля, как и полагается русалке. Пользуясь замешательством, Купава дотянулась до рукояти ножа и дёрнула на себя. Неохотно – словно из болота кого тянула!– лезвие вышло из досок.

«Только бы помогло».

Помогло! Освободившись, Горислава ринулась вперёд. А Купава вгляделась в нож, который сжимала в руках, и… Богиня милосердна!

– Горя! Горя, стой!!

Горислава же сцепилась с кудрявым; он ловко вывернул ей руку с ножом, заставив выронить оружие, но она не растерялась и впечатала лоб ему в переносицу.

Хрусть.

Распростёртой на полу Купаве оставалось только надеяться, что хрустнула так именно его переносица, а не лоб сестрицы.

– Стой! У него нож такой же как у тебя! – выкрикнула она.

Мужчина и Горислава с грохотом повалились на пол; синеглазая, зажав рот и нос полотенцем, отшатнулась в угол, и в руке у неё блеснуло что-то железное и кажется острое.

– Стойте, все! Горя – он обаянник! – крикнула Купава в третий раз, отчаянно.

– Что?! – Горислава уже придавила противника к полу. Отвлечённая Купавой, тут же получила локтем в скулу.

– Стой, – голос синеглазой был негромкий, но повелительный. Она смотрела на нож Гориславы, который валялся у её ног. – Змеиня, откуда у тебя кладенец?

Дитя ненависти. Часть 3

– Обаянник? Ты – обаянник?! – у Гориславы уж уголок рта дёрнулся. – Такие, как ты – обаянники?

– Что значит – такие, как я? – возмутился мужчина.

– Придурки, – ответила Горислава.

– Следи за словами, девочка, я бы мог тебя прирезать на месте, просто это не было моей целью. Я тебя только припугнуть хотел. Вышло слишком хорошо…

– Просто ты напился, пустоголовый, – фыркнула его спутница.

– Пара кружек пива.

– И тебе разбила нос соплячка.

– Змеиня.

– Соплячка-змеиня. Хотя ты права, я кажется хлебнул лишнего…

– Если б мне давали полушку каждый раз, когда мой противник, весь в кровавых соплях, ныл про плохое самочувствие, – фыркнула Горислава, – я была бы богата, как Ладоградский купец.

Они сидели в сарае. В очаге потрескивал костерок – у парочки нашлась горсть порошка, которая даже сырые дрова заставила гореть весьма бодро. Сарай был выбран нейтральной территорией для переговоров – тут была цела крыша, в отличие от полусгоревшего дома, а идти в другое место с новыми знакомыми Горислава отказалась наотрез.

Мужчину звали Белян – от отделался сломанным носом, который сейчас вправляла его спутница, назвавшаяся Осенью. Она выглядела старше Купавы – скорее молодая женщина, чем девушка, с круглым лицом, светлыми волосами и синими глазами.

«Если бы она не использовала свою волшбу, я бы никогда не признала в ней русалку, – подумала Купава, глядя на Осень. – Она не похожа ни на одну из нашего племени, которых я встречала прежде».

Рана над глазом Осень выглядела глубокой, но уже не кровоточила.

– Больно? – спросила Купава сочувственно.

–Сама подумай, – резко ответила Осень. – Это зачарованный нож, специально созданный чтобы ранить нечисть.

Кажется, на неё она сердилась даже больше, чем на Гориславу.

– Извини…

– Нечего извиняться, она сама за нами подглядывать полезла, – отрезала Горислава. – Когда я увидела, как из лужи вылезает чья-то голова, я что, хлеб и соль должна была принести?!

– Да, мы были не особо осторожны, но ты чуть не оставила мою подругу без глаза, так что квиты, – заявил Белян.

– Откуда у тебя полынная настойка, сестра? – спросила Осень, глядя на Купаву.

– Да, это мне тоже интересно знать, – поддакнула Горислава.

– Выпросила у Ульяны в Китском Богомолье, а она выпросила у монахов,– сказала Купава. – На случай, если на нас нападёт злая русалка. И пригодилось, как видишь!

Осень и Горислава фыркнули хором. Белян снял с пояса флягу и отпил из неё.

– Не смотри на меня так, – сказал он Осени, бросившей на него убийственный взгляд. – Обезболивающее. Итак…

– Прежде чем вы начнёте, я хочу сказать, что очень рада, что мы друг друга не убили и не покалечили! – сказала Купава, подняв палец.

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, – сказала Горислава, глядевшая на Беляна не более дружелюбно, чем Осень.

– Давайте не начинать снова, – сказал Белян. – Что я там хотел сказать? Ах да. Мы с Осенью действительно из Соколиной Крепости.

– Брешешь, – перебила его Горислава. – Обаянники не водятся с нечистью.

– С нежитью, – сердито поправила Осень. – Не равняй нас с нечистыми душами, змеиня. Мы защищаем смертных, а они несут им зло.

Она достала из котомки глиняный пузырёк и выдернула пробку. Пахнущая травами жидкость сама собой выползла из пузырька, обволакивая её руку. Осень коснулась пальцами носа Беляна, уже начавшего распухать. Купава, открыв рот, смотрела, как лекарство (а что же ещё это было?) обволокло темнеющий кровоподтёк, стремительно впитываясь в кожу.

– Что ты знаешь обаянниках, девочка? – спросил Белян.

– Что вы сражаетесь с нечистью, – сказала Горислава, покачивая нож в пальцах. – Сторожите границу яви с навью и всё такое. Что когда-то вы все были волхвами, но с тех пор утекло много воды, и теперь от вас мало что осталось.

– Я-то думал, ты будешь мне рассказывать про убитых змиев и спасённых княжён… Но ты оказывается много знаешь. Кто тебе рассказал? Тот, кто дал этот нож-кладенец?

– Да. И о нём я буду говорить с вашим воеводой, а не с тобой,– отрезала Горислава.

– Ладно, – Белян снова глотнул из фляги. – Но раз ты так удивлена, что меня сопровождает дочь реки, ты не всё знаешь. Нам было разрешено заключать союзы с добрыми духами. Самим Александрианом, князем-светоносцем.

– Это тот, который жрецов Финиста в Сиверию пригласил, – объяснила Горислава Купаве, которая уже открыла рот чтобы спросить.

– Аааа… Почему же Андрий Богонравный нас, русалок то есть, истреблять приказал? – спросила Купава.

– Так то Богонравный, – сказал Белян. – Он великим князем стал через двести лет после Александриана.

– Сволочь, – прошипела Осень.

– Не богохульствуй, он святой, – спокойно сказал Белян. – Андрий Богонравный решил избавиться от всего, что напоминало о тёмных временах многобожья. От русалок, от леших, от обаянников…

– Он и от обаянников избавлялся?! Велимир мне такого не говорил… – пробормотала Горислава.

– Так его Велимир звали, твоего наставника? – глаза Беляна хитро сверкнули, а Горислава сжала зубы. Купава предупреждающе дотронулась до её руки. – Не тот ли Велимир, что на восход ушёл, да так и не вернулся? Слышал о нём… Ладно-ладно, воеводе расскажешь. Обаянников не убивали, как речных дев, просто отменили все вольности, которыми их крепости пользовались. Потом кого серебром переманили, кто очень случайно в засаду степняков попал. Запретили по деревням искать наделённых даром, княжеские слуги начали их в монастыри забирать, и крепости остались без свежей крови. И извели помаленьку,– мужчина ещё раз хлебнул из фляжки.

– А что с Соколиной Крепостью? Почему её не тронули?

– Забыли, – коротко ответил Белян. – Река Ласточка – место такое, глухое. На одном берегу – чудские леса, на другом – степь. Порубежье словом. Город размером с Маковину там никогда не вырастит, но и без защиты этот рубеж оставлять нельзя было. Вот нас и не тронули. А потом змеи пришли, не до обаянников стало.

– И что, ваша крепость одна осталась? – спросила Горислава хрипло.

– Не знаю, – дёрнул плечом Белян. – Может, и уцелели какие-то ещё, просто вестей о них нет.

Он замолчал, глядя в огонь. Осень ласково положила ему руку на плечо, её синие глаза наполнились печалью. Купава тоже молчала, не в силах переварить сказанное. Ведь обаянники, как Горислава рассказывала, были опорой и защитой Сиверии! Князь должен был ценить их пуще всего – а вместо этого уничтожил…

– А потом пришли змеи, – повторила Горислава с неожиданной злостью в голосе. – Если бы обаянники были целы, то они бы от змеев места мокрого не оставили. Но Богонравный этот, будь он проклят…

– Уже давно рассыпался в прах у себя в усыпальнице, – сказал Белян. – К чему жалеть о прошлом, когда его не изменить? Нужно ценить то, что есть,– он запустил пальцы в волосы Осени.– Тех, кто рядом. Кстати, об этом…

– Вы что, муж и жена? – выпалила Купава, больше не в силах сдерживать плясавший на языке вопрос. Осень фыркнула и сразу отстранилась. Белян вздохнул.

– И где ты её такую выкопала? – спросил он.

– Не выкопала, а выловила, – ответила Горислава, любуясь собственным отражением в лезвии ножа. – Не я её, а она меня. И не твоё дело.

– Горька, можно я тебя обниму? – спросила Купава, запоздало позавидовавшая Осени.

– Когда это тебе разрешение требовалось? – закатила глаза Горислава. – Мы названые сёстры, – почему-то посчитала она нужным сообщить Беляну.

– Понятно, – сказал Белян. – Ну что, раздумала меня убивать? – спросил он Гориславу.

– Если бы я думала тебя убить, я бы убила, – сказала Горислава. – Ты так и не сказал, почему твоя русалка за мной следила.

– Для начала давай объясню, почему я здесь. Пусть мы живём в Соколиной Крепости, но объезжаем с дозором ближние земли. Выясняем, не беспокоит ли местных какая нечисть или колдуны. И когда к ночи мы с Осенью добирались до корчмы, то что же увидели? Точнее, услышали. Рассказ калик про напавших на них костомахов. А потом и увидели – призрака, который тыкал пальцем в одну змеиню…

– Мы направились к Некрасе, – сказала Осень, заправляя волосы за ухо. – Она нам часто помогала. Её дар слабый, но она прекрасно разбирается в травах, и всегда знает что происходит в Агрике и окрестностях. А у двери увидели вас. Показываться не стали из осторожности, подошли к дому только когда вы ушли. Знаете, что мы внутри обнаружили?

– Вы думаете, это мы Некрасу убили? – дрогнувшим голосом спросила Купава.

– Некраса была убита русалочьей волшбой, – сказал Белян. – Заморожена насмерть.

Купава с Гориславой переглянулись. Русалка была уверена, что они с сестрой подумали об одном и том же.

«Марийка».

– Естественно, мы подумали на вас и решили проследить. Мы видели, что вы пошли в сторону сгоревшего посада. Найти ваше укрытие было легко, тем более что вы зажгли факел. Я использовала заклятье, чтобы поглядеть на вас через эту лужу….

– Неосторожно, – сказал Белян.

– По крайней мере, мне нос не сломала полуголая соплячка, – мстительно ответила Осень.

– Ты сколько мне это припоминать будешь?

– Всю твою оставшуюся жизнь. А потом найду, в кого ты переродишься, и снова напомню.

Белян картинно застонал.

– Можем, миловаться будете в корчме, в закрытой комнате? – раздражённо спросила Горислава. – Ладно. Ты посмотрела. Получила ножом, и скажи спасибо, что в лоб, а не глаз. Прощения просить не буду.

– Я прошу прощения, если что, всё так глупо получилось, – перебила её Купава.

– Но вам от нас чего-то ещё надо, – Горислава повысила голос, делая вид что не слышала Купаву.

– Надо, – сказал Белян. – Горислава, ты поняла, что призрак преследует тебя?

***

Горислава душераздирающе зевнула: ей хотелось есть, спать и убивать. Убивать, наверное, больше всего– этих двоих, кто не давал ей спать.

– Есть явный мир, где мы живём, и навь, мир духов, – объяснял Белян. – А между ними – кромка. Это что-то вроде пограничных земель. Призраки бродят по кромке, иногда выглядывая в явный мир…

Горислава снова зевнула.

– Короче! Чего этот призрак ко мне привязался и как от него отвязаться? Если я уйду из Агрика, он за мной пойдёт?

– Даже если не пойдёт, его нельзя оставлять бродить, иначе он переродится в нечто более злобное, – отрезала Осень. – Если хочешь стать обаянником, то должна знать: от нечисти нужно избавляться.

– От тебя вот не избавились, – ехидно сказала Горислава.

– Сколько раз повторять – и я, т твоя подруга относимся к нежити, – сказала Осень, готовая выйти из себя. – Мы – хранители порядка, в то время как нечисть – потерянные души, что несут хаос…

– Да ладно тебе, Осень, она специально тебя злит, – хохотнул Белян. – Но я согласен – от призрака нужно избавиться. Отправить в навь. А то начнёт кровь пить или девок портить… Ну насчёт последнего шучу, конечно.

– То есть его надо окончательно убить? – спросила Горислава.

– То есть нужно узнать, что его привело в явный мир? – спросила Купава.

– Правильно мыслишь! – Белян ткнул пальцем в Купаву. – Пытаться убить призрака – всё равно что угря удержать масляными руками. Выскользнет, спрячется на кромке, потом гадай на воде, убил ты его или нет. Нужно узнать, почему он пришёл.

– Это действительно святая Варвара или как там её? – спросила Горислава.

– Девушка с длинной косой и в кольчуге. Кто ещё это может быть? – сказала Осень.

– Разве святые могут стать призраками?

– Святыми их называют люди. Андрий Богонравный вон тоже святой,– сказала Осень.

– Но чтобы призрак вылез с кромки через пару сотен лет после смерти – это редко бывает, насколько я знаю. Должно что-то невероятное произойти,– задумчиво сказал Белян. – И прицепилась она именно к тебе… Горислава, ты знаешь своего отца?

– Не знаю и знать не хочу! – огрызнулась Горислава. – Какой-то тархан. Родовое имя мать не сказала.

– В общем, понятно, что ничего не понятно, – вздохнул Белян. – Иного выхода, как приманить призрака на твою кровь и попробовать с ним поговорить, я не вижу.

– Вы моей сестре хотите кровь пустить?! – возмутилась Купава.

– Всего пару капель, – сказала Осень.

Ответом Гориславы был новый зевок.

– И до утра это подождать никак не может? – спросила она.

– Призраки солнечный свет не любят, – сказал Белян. – Сейчас самое подходящее для них время. Горислава, я не знаю, что нужно от тебя этому призраку – но возможно, ты в серьёзной опасности.

– Горя, ты им доверяешь? – встревожено спросила Купава. – Извините за сомнения, но мы видим вас в первый раз, вы хотите провести на крови моей сестры какой-то обряд, – сказала она Беляну, нахмурившись.

Горислава закусила губу. А ведь действительно…

– Не доверяю, – сказала она, подумав. – Но на обряд соглашусь. Этот патлатый точно обаянник – иначе нож-кладенец его бы не слушался, мне Велимир рассказывал. А раз я к ним в крепость иду, нужно учиться им доверять.

– Постараюсь не обмануть твоё доверие, – сказал Белян. Из мешочка на поясе он достал пару продолговатых орехов, каких Горислава ещё не видела. Один бросил себе в рот, другой – протянул ей. – Съешь. Это зёрна кавы. Вижу, ты хочешь спать – а оно тебя взбодрит как минимум часа на два.

Горислава без возражений разгрызла зерно – оно было горьким, пряным, и оставило привкус во рту даже после того как было проглочено. Купава же нахмурилась, скрестив руки на груди и всем своим видом выражая недоверие.

– Что за обряд вы хотите провести? – спросила она. – Расскажите мне для начала.

– Мы найдём место силы и обережный начертим круг, способный удержать призрака, – сказала Осень спокойно. – Затем я сделаю куклу и капну на неё несколько капель крови твоей сестры. Я положу её в круг, так чтобы призрак её почуял. Он явится – и окажется в ловушке. Тогда мы с ним поговорим.

– А если он не захочет говорить? – спросила Купава. – Если бы меня поймали в ловушку, я б со своими пленителями болтать не стала!

– Тогда мы его убедим. Напугаем. Обманем. Призраки живут чувствами, а не разумом, – сказал Белян уверенно.

– А если он вырвется из вашей ловушки? – спросила Купава.

– У нас две русалки, один обаянник и одна змеиня с ножом-кладенцом,– сказал Белян. – Мы справимся.

Купава ничего не сказала, но убеждённой она не выглядела.

– Лучше встретиться с призраком на своих условиях, чем ждать нападения во сне, – сказала Горислава. Кава начала действовать – огонь внутри вспыхнул, срочно требуя побить кого-нибудь или хотя бы побегать кругами. – Валяйте, проводите. Где там ваше место силы?

Осень ответила.

– А другого совсем-совсем нет? – кисло спросила Купава.

***

Другого не было, по крайней мере поблизости. Поэтому им пришлось возвратиться в дом ведьмы Некрасы. Горислава и Белян перенесли тело хозяйки на скамью и прикрыли простынёй; Осень завесила медное зеркало на стене и зажгла лучину. Купава обняла себя за плечи: ей было очень неуютно от сознания, что сейчас они, как ни крути, хозяйничают в чужом доме в паре шагов от остывшего тела хозяйки. На пол, где темнели пятна крови, она старалась не смотреть – только взгляд как-то сам собой притягивался. Закусив губу, она уставилась на образ, висевший в углу: лик Финистовой Матери смотрел в ответ сурово, словно интересовался, каким богохульством они сейчас будут заниматься. На пути строгого взгляда появилась взлохмаченная макушка Осени, которая деловито прикрыла святой образ вышитым полотенцем. Белян тем временем положил кусочек хлеба, завёрнутый в белую тряпицу, в подпечень.

– Не серчай, дедушка-суседушка, – сказал он, обращаясь к домовому. – У тебя и так горе, а тут ещё мы… Потерпи нас немного, ладно? Мы покончим с этим призраком, а потом выясним, кто убил твою хозяйку.

Наверное, нужно было рассказать про Марийку, но это показалось Купаве неуместным – отвлекать новых знакомых от ритуала. Они спустились в погреб, который оказался даже просторнее избы; в углу белела вторая печь, а со стен свисали пучки сушёных трав. Большая часть пола была земляной, только часть прикрыта досками.

– Ты точно хочешь участвовать в этом обряде? – прошептала Купава Гориславе. – Это всё выглядит очень подозрительно. Вдруг они хотят тебя в жертву принести…

– А что предложишь? Убить их? – буркнула Горислава.

– Нет, что ты!!

– Из двух зол – оставить подозрительных типов за спиной, так что чёрт знает когда они нападут, или держаться поближе к ним – я выберу второе,– сказала Горислава. – К тому же у меня свои счёты к этой призрачной бабе.

Купава не стала спорить, только тревожно сжала в кулаке лунницу. Белян тем временем начертил на земле круг ножом-кладенцом, а Осень принялась расставлять свечи.

– И мы должны будем внутрь него встать? – спросила Горислава.

– Наоборот, мы запрём призрака в круге, – сказала Осень. Она сняла с полки табакерку и начала аккуратно сыпать поверх прочерченной ножом бороздки соль. Белян зажигал свечи.

– Вы не в первый раз этот обряд творите? – спросила Купава, не в силах подавить беспокойство.

– Я во второй, Осень – в третий, – спокойно сказал Белян.

– Давайте начнём уже, мне не терпится навалять кому-то, – сказала Горислава, хрустнув костяшками.– Можно призраку.

– Да, змеям каву есть, выходит, вредно для здоровья, – хохотнул головой Белян. – Причём здоровья окружающих.

– Пару капель крови, – сказала Осень, протягивая Гориславе скрученную из тряпок куклу. Сестра ткнула ножом в палец, и на белом полотне расплылись тёмные пятна. Купава отвернулась. – Хорошо. Теперь, Белян, принеси курицу – нужна какая-то жертва, чтобы открыть дверь на Кромку.

Тот бросил цепкий, подозрительный взгляд на Купаву с Гориславой – оценивал, вестимо, насколько опасно будет оставить Осень с ними наедине – и коротко кивнул.

– Вы, вижу, хорошие друзья, – сказала Горислава, когда Белян выбрался по лестнице из погреба. – Как вы познакомились?

– Если ты думаешь, что я буду рассказывать эту историю случайным знакомцам, ты ошибаешься, – сказала Осень.

– Попробовать стоило, – Горислава пожала плечами.

– Откуда ты знаешь сколько ведьменских штучек? – спросила Купава. – Ты ведьмой при жизни была или уже в реке научилась?

– Опять – эта история не для случайных знакомцев, – фыркнула Осень.

– Ладно, если ты нам не доверяешь, давай я тебе о себе расскажу,– примиряюще сказала Купава. – Я умерла в одном из притоков Росы, маленькой речушке Болотица. Убили меня, видимо, разбойники, но я это плохо помню. Я вообще ничего не помню из своей человеческой жизни. Хорошо, что говорить не разучилась, ха-ха! Скажи, это часто среди русалок встречается? Потеря воспоминаний?

Она надеялась, что добродушная болтовня тронет сердце Осени, и она немного смягчится. Может, заодно и расскажет что-то о беспамятности Купавы – спутница Беляна явно знала о волшбе не меньше ведьмы.

– Не слыхала о таком, – сказала Осень отстранённо. Скрестив руки на груди, она смотрела на выход из погреба, и на лице у неё было написано: «Да где же этого Беляна черти носят, пока мне тут приходится торчать с этими двоими».

Повисло молчание.

– Послушай, а какая она была, эта ведьма Некраса? – спросила Купава. – Понимаешь, мы как-то вот взяли и вторглись в её дом… Даже дня с её смерти не прошло, а мы тут хозяйничаем. Вот я и хочу узнать о ней хоть что-то, чтобы не чувствовать себя грабителем…

– Она была хорошим человеком, – сказала Осень. Её взгляд смягчился, и Купава поняла, что в этот раз с наживкой угадала. – Народ тут подозрительный, Финиста боится, и чтобы заниматься знахарством в таком месте, нужна большая смелость. Сколько раз мы предлагали ей перебраться к нам, в Соколиную крепость, но она отказывалась, говорила, что нужна Агрику. Вот такой она была – местные на неё волком смотрят, а она им помогает, как может. И хоть её тут не любят… Не любили особо, но гадостей никогда не строили, дом поджечь не пытались – считали хоть ведьмой, да своей. Нам всегда помогала. Но, видать, кто-то зло на неё затаил.

Купава взглянула на Гориславу. «Рассказать?» – спросила одними губами. Горислава качнула головой. «Потом».

– Какой-то нелюдь, – продолжала Осень. – В самом прямом смысле. Вот с призраком закончим – начнём убийцу искать.

Заскрипели над головой половицы, и в подпол спустился Белян, держа одной рукой сонную курицу.

– Лови! – он бросил птицу в руки Осени. – Давай, начинай обряд.

Осень кивнула – и одним движением свернула курице шею. Та едва успела испуганно квохнуть. Купава ахнула, прикрыв рот рукой, а Осень принялась петь – тихо-тихо, но мелодично, на незнакомом языке. Воздух тут же похолодел, и Купава поспешила прижаться к Гориславе: так ей было теплее и спокойнее. Сестра, несмотря на равнодушное лицо, держала руку на рукояти ножа-кладенца.

Наступила тишина, в которой Купава слышала только, как бьётся сердце Гориславы. Один удар. Второй. Третий… Купава досчитала до семидесятого, когда кукла в центре соляного круга вдруг взлетела в воздух и с треском разорвалась – нет, была разорвана руками призрачной девы, сей силуэт соткался из серого тумана.

Горислава выхватила нож – в то же мгновение призрак рванулся к ней, но словно врезался в невидимую сцену, и с криком отпрянул назад.

– Неуспокоенная душа, назови своё имя, – потребовала Осень.

Призрачная дева медленно повернулась к ней. Теперь Купава смогла хорошо её рассмотреть: невысокая, и казавшаяся ещё ниже из-за широких плеч; на грудь падала длинная и пышная, тщательно заплетённая – волосок к волоску – коса; простое и круглое лицо усыпали веснушки; мужская одежда, и похожая на рыбью чешую кольчуга. Дева была постарше Гориславы, но всё ещё очень молодая. Кроме глаз: тусклые и опустошённые, они словно принадлежали глубокой старухе.

Дева смотрела на Осень холодно и презрительно, как Горислава на приставучего выпивоху, о которого руки марать неохота.

– С чего тебе моё имя? – спросила призрачная дева. – С чего ты вообще решила, что я должна слушаться тебя, нечисть?

– Мы хотим тебе помочь, потерянная душа, – сказала Осень, обиженно нахмурившись. Но призрачная дева уже на неё не смотрела: теперь она прожигала взглядом Гориславу, которая поигрывала ножом, мрачно глядя в ответ.

– Ты действительно Варвара, которой тут все задницу лижут?– спросила она лениво.

– Ты действительно отродье змея, – выплюнула та. – Дурная кровь.

– Да, я отродье змея, – сказала Горислава с вызовом. – И что? Не я первая, не я последняя. Не ради меня же ты с того света выползла.

– Ты хоть знаешь, чья кровь в тебе течёт, девочка? – спросила призрачная дева.

– Того змея, что этот вшивый город осаждал? – Горислава пожала плечами. – Это я так, предполагаю. На деле не знаю и знать не хочу… Хотя нет, хочу, чтобы найти своего отца и выпустить ему кишки. Думаю пояс из них сделать… или сапожки.

Купава не поверила своим глазам – на лице призрака появилась улыбка. Злая мрачная улыбка, так похожая на гориславину.

– На сапожки кишок не хватит, – сказала она. Взгляд её холодных глаз немного смягчился.

Купава не знала, радоваться или печалиться: радоваться тому, что Горислава неожиданно нашла с призрачной девой общий язык, печалиться – что этот язык оказался таким вот. Она прекрасно понимала, почему сестра желает своему отцу мучительной смерти, но слушать описание того, что она с ним сделает, ей совсем не хотелось.

– Ты действительно богатырша Варвара? – спросила Горислава.

– Положим, – сказала призрачная дева. – А тебя как зовут?

– Горислава, – ответила сестра после небольшой паузы.

– Имя дала мать?

– А кто ещё.

Осень насупилась: кажется, она ощущала себя глупо – стоит с мёртвой курицей в руках, а призрачная дева на неё даже и не посмотрит.

– Что ты от меня хотела в корчме? – продолжала допытываться Горислава.

– Тебе – ничего. Агричанам хотела показать, кого они своим хлебом кормят, – сказала Варвара.

– Да ну, а то они не видят, – глаза Гориславы сверкнули, но гнев она сдержала. – А на холме, где ты на нас костомахов напустила?

– Думай, прежде чем винить меня в тёмном колдовстве, дурная кровь!– глаза Варвары метали молнии. Купава прикусила губу, чтобы не высказать призрачной деве всё, что о ней думает. Богатырша – а такая грубиянка!

– Тогда что их пробудило? – спросила Осень.

– Я. Не. Знаю, – сказала Варвара, чеканя каждое слово.

– То же, что пробудило и тебя? – спросила Осень. – Поверь, я знаю, как это бывает. Сначала всё похоже на сон – ты в каком-то месте, где всё одновременно и знакомо, и нет. Время словно останавливается. А потом ты просыпаешься – и тебе холодно. Как будто каждая кость обледенела, но ты снова видишь, слышишь, чувствуешь. Какие-то чувства притуплены, зато другие стали очень острыми…

У Купавы вдоль хребта словно стая холодных мальков проплыла, так точно Осень всё это описала.

– Ты обо мне ничего не знаешь. Знала бы – не пыталась бы поймать в круг, – сказала призрачная дева с ледяной злобой. Осень отпрянула: очерченный солью круг начал таять, обращаясь в пыль, а пламя свечей заплясало – вот-вот потухнет.

– Я очень не люблю, – тихо сказала Варвара, но эти тихие слова звучали как гром в тишине, затопившей комнату, – Когда меня пытаются поймать.

– Берегитесь! – выкрикнула Осень за мгновение до того, как свечи разлетелись в стороны от порыва ледяного ветра. Подпол мгновенно погрузился во мрак, в которой сиял льдистым голубоватым светом лишь силуэт призрачной девы. Она поднялась в воздух, раскинув руки; её коса развевалась в воздухе, а глаза горели холодным белым огнём.

– НИКТО НЕ НАДЕНЕТ НА МЕНЯ ОКОВЫ! – вся изба, даже сама земля, вздрогнули от её крика. Ветер ударил в грудь, отшвырнув Купаву к стене легко, как тряпичную куклу. Русалка успела только увидеть, как Горислава метает нож, а Белян, закрыв собой Осень, чертит ножом-кладенцом в воздухе какую-то фигуру – прежде чем всё погрузилось в темноту.

…

Лежа на полу, Купава прислушалась к своему телу. Оно было явно недовольно тем, что вместо того чтобы спать хозяйка решила устроить посиделки с призраками, но, кажется, сломано ничего не было.

– Эй? – голос Беляна звучал хрипло, но не был похож на голос умирающего человека. – Осень? Осень, ты как?

– …Цела, – ответила Осень после небольшой паузы: видимо, проверяла, насколько она цела.

– Горька, а ты? Горька… – торопливо спросила Купава.

Вместо ответа в темноте вспыхнул факел. Мерцающее пламя осветило хмурое, но вполне целое лицо Гориславы и разгромленную комнату. Глядя на сорванные со стен и разлетевшиеся пучки засушенных трав, опрокинутый и стол и разбитую посуду, Купава снова испытала жгучий стыд: они не просто ворвались в жилище недавно умершей женщины, но ещё и погромили тут всё.

– Нормально, – ответила Горислава, и тут же перевела взгляд с Купавы на Осень, которая поднималась с пола. Рана над бровью русалки снова начала кровоточить, но не похоже, чтобы это вызвало у сестры сочувствие, потому что она насмешливо сказала:

– Ты что-то там говорила насчёт того, что общаться с призраками умеешь. Я не впечатлена.

– Горька! – сердито сказала Купава. – Сейчас не время ссориться!!

– И впрямь, не время, – Белян подал Осень руку. – Или ты никогда не ошибалась?

– К тому же я не ошиблась, – сказала Осень. – Даже неудача даёт ответы. Мы узнали, что этот призрак очень силён.

– И не любит, когда его ловят в ловушки, – сказала Купава.

– А ещё – она не знает, что её пробудило, – сказал Белян, поглаживая подбородок.

Горислава раздражённо пожала плечами и наклонилась, чтобы поднять нож – пролетев сквозь призрака, он теперь валялся в углу.

– Чёрт, холодный! – сказала она, касаясь лезвия.

– Трогать то, что близко соприкоснулось с навью, опасно, – резко сказала Осень, зажимая платком рану на лбу.

– А раньше ты не могла сказать?!

– Куда мне угнаться за змеиней, – фыркнула Осень. Она взяла руку Гориславы и тщательно осмотрела. – Вроде бы всё в порядке. Нож воткни в землю на ночь – и делай так после каждого раза, когда используешь его в драке с нечистью. Земля его очистит.

Купава, замеревшая от ужаса, облегчённо выдохнула. А потом душераздирающе зевнула.

– Теперь-то нам можно лечь спать? – сказала она. – Ну, если мы действительно узнали столько интересного…

– Ты как маленький ребёнок, – фыркнула Горислава.

– А ты облопалась кавы и ведёшь себя как спятивший ёж, – парировала Купава.

– Если хочешь укладываться спать в доме с трупом, не буду тебе мешать, – Горислава пожала плечами.

– Зачем же с трупом? – сказал Белян. – Идите в сенник. Ты, русалочья сестрица, готовься к тому, что действие кавы скоро закончится и ты без сил упадёшь.

– Мечтай, – буркнула Горислава, пряча нож в ножны.

– А вы…

– Мы здесь переночуем, – сказала Осень. – Призрака Некрасы я не боюсь – наоборот, если он явится, можно будет его расспросить об убийце.

Когда они вдвоём устроились на кучке сена – менее пухлой и мягкой, чем предпочитала Купава – русалка, прижавшись к Гориславе, восхищённо прошептала:

– Горька, я и подумать не могла, что обаянники окажутся такими… волшебными! Они прям как волхвы: призраков вызывают, с нежитью дружат…

– Лучше бы они с головой дружили, – буркнула Горислава. – И потом вроде ты им не доверяла.

– Теперь начала доверять!

– А я закончила. Кажется, они не знают, что делают.

– Ну так ничего не мешает нам уйти наутро, верно? – сказала Купава. Ответом ей было молчание, в котором явно слышалось – никуда Горислава не уйдёт. Слова о «дурной крови», о предполагаемом родстве с ханом Арахой, что некогда осаждал этот город, задели сестрицу за живое. Как задевало за живое всё, что было связано с её змиевым наследием.

– А главное знаешь что? – продолжала шептать Купава. – Что, получается, я могу спокойно отправиться в Соколиную крепость вместе с тобой! Одну русалку они терпят, потерпят и вторую! Слышишь, Горька?

Она дотронулась до плеча сестры и вдруг поняла, что та крепко спит. Пламя, ярко разгоревшееся от плода кавы, теперь едва тлело.

– Ладно, спи, спи, – прошептала русалка, и, улыбнувшись, перевернулась на бок.

Этот день определённо вышел очень интересным, хоть и выматывающим.

***

Проснулась Горислава ближе к полудню, в одиночестве; солнце светило с ясного неба, словно насмехаясь над змеиней, у которой тупо и очень раздражающе ныла голова. Чтобы она хоть ещё раз взяла в рот эту проклятую каву… Она как раз умывалась у бочки с водой и задавалась вопросом, куда запропастилась Купава, когда краем глаза заметила стоящую у калитки девушку. Из-под неброской хламиды-летника у неё выглядывал подол сарафана, вышитый золотом; на плечах лежал нелепо большой коричневый платок. С первого взгляда было понятно, что пришелица, пока шла сюда, очень старалась скрыть лицо и богатую одежду. Сейчас же она уже не стеснялась показаться миру: светлые, как свечной воск, волосы обрамляли круглое лицо, в ушах болтались жемчужные серёжки. Густо подведённые сурьмой зелёные глаза недоверчиво таращились на Гориславу.

– Кто ты? – спросила девица. – Неужто та самая змеиня, про которую все в городе говорят?

– А я знаю, что в вашем городе говорят? – буркнула Горислава. – Ты кто и чего тебе надо?

– Ты что, хозяйка этого домика? – глаза девушки сердито сузились. – Где Некраса?! Я к ней пришла!

Горислава огляделась, но ни Беляна, ни даже Купавы видно не было видно. Похоже, отгонять эту раздражающую девицу придётся ей самой.

– Ну… Она занята, – в конце концов выдавила змеиня; это был лучший из ответов, что крутились у неё в голове.

– Тогда скажи её, что это пришла Агния от князя! И побыстрее!– приказала девушка.

Горислава вздохнула. Видит Богиня, она попыталась быть дипломатичной.

– Некраса умерла, – сказала она. Глаза Агнии сразу стали как плошки.

– Как… Почему… – подведённые чёрным брови сдвинулись; ошеломление сменил гнев. – Отвечай, что ты знаешь, змеиня!

Горислава равнодушно пожала плечами и вернулась к умыванию.

– Эй! – Агния бесцеремонно подскочила сзади и схватила змеиню за плечо. – Я тебя вообще-то спрашиваю!

«Вот ведь бесстрашная»,– подумала Горислава, хватая её за запястье и медленно поворачиваясь. Она была ненамного выше Агнии – на полголовы всего лишь – но этого хватало, чтобы нависнуть над ней и пристально-пристально уставиться своими змеиными глазами. Это, как правило, хорошенько пугало девиц – сработало и в этот раз. Агния отпрянула, пытаясь вырвать руку у Гориславы, но та держала крепко.

– Отпусти! – пискнула она.

– Почему? Ты княжна, что ли? – насмешливо спросила Горислава. – А даже если и княжна – припёрлась сюда, укутавшись в коричневые тряпки, чтобы знакомые на улице не узнали… Как ты думаешь, если пропадёшь – тебя долго искать будут?

Агния побледнела, и Горислава, посчитав, что нужный эффект достигнут, отпустила её руку.

– То-то. Не найдёшь тут, чего тебе было надо, опоздала, – сказала она.

– Горька, ты чего делаешь?! – из-за калитки зазвенел голосок Купавы. Она уже неслась к ней навстречу, шлёпая босыми ногами – лапти покачивались на поясе.

– Не беспокойся, я никого не убиваю. Пока что, – ответила Горислава. За Купавой шагали Осень и Белян, с полными снедью корзинами в руках.

– Агния? – спросила Осень, вглядываясь в лицо девушки. – Что ты здесь делаешь?

Разговор они продолжили в доме. Как выяснилось, тело Некрасы Белян с Осенью перенесли в подпол – но всё равно внутри избы было крайне неуютно: Гориславе чудился запах крови.

– Мы не знаем, кто её убил и почему. Но вряд ли это кто-то из местных, потому что убило её злое колдовство, – объясняла Агнии Осень.

Агния постаралась сесть как можно дальше от Гориславы и избегала смотреть на неё лишний раз. Гориславу это полностью устраивало.

– Убийца – призрак, я уверена! – с жаром сказала Агния.

– Призрак святой Варвары? – спросил Белян.

– Да какой Варвары! Кто бы ни была эта баба, она не богатырша Варвара, – сказала Агния с ненавистью. – Это какая-то тварь, которая её притворяется. Настоящая Варвара была героиней, она бы не стала бы нападать на юного князя!

– На князя нападает призрак? – Осень нахмурилась.

– Ты княжеская служанка, да? – одновременно с ней спросила Купава.

– Да! Да! – голос Агнии зазвенел, как оборванная струна. – За тем я к Некрасе и пошла! – она перевела дыхание, пытаясь успокоиться. – Седьмицу назад я увидела призрачную женщину в опочивальне Вячко… Княжича Вячеслава. Он спит, а она склонилась над ним и руку на грудь положила. И дышал он тяжело – будто задыхался. Я вся обмерла, даже закричать не смогла – а эта тварь поглядела на меня пустыми глазами, фыркнула и исчезла. На следующий день Вячко с утра плохо себя чувствовал, но к полудню с ним всё нормально стало. Я никому не рассказала, побоялась…

– Побоялась, что спросят, чего служанка в опочивальне княжича делала ночью? – спросила Горислава.

Сквозь искусственный румянец на щеках Агнии прорезался настоящий.

– Вот не твоё дело, – процедила она сквозь зубы.

– И что дальше? – спросила Осень.

– Три ночи я заходила в его опочивальню, смотрела, не появится ли призрачная дева снова. Не появилась. Я уже вздохнула с облегчением, но на четвёртую ночь она снова пришла! Схватила его за горло своими призрачными руками! Я… Я закричала, чтобы княжича разбудить, но он не проснулся. А призрак поглядела на меня и говорит: «Встанешь у меня на пути – не посмотрю, кто твои предки, сдохнешь как собака». И исчезла. На крик люди сбежались, и я им рассказала. Меня заставили раз пять эту историю рассказать, и князю, и попу Сильвестру, и поклясться на Неопалимой книге, что не вру. Поверили. Комнату его освятили, попа посадили на ночь. Только я заглянула, смотрю – поп спит, а призрак снова Вячко душит. И на следующий день он даже с кровати встать не смог… – у Агии на глаза навернулись слёзы, и она яростно принялась их вытирать, размазав при этом сурьму. – Я бросилась князю в ноги и всё рассказала. Ещё попов позвали, тайлерского лекаря тоже. Но я-то знаю, что это не поможет! Тайлерец – шарлатан, от его косметики кожа слезает, а попы даже бесёнка изгнать не смогут, не то что целого призрака! Вот и побежала к Некрасе…

– При этом укутавшись так, чтобы тебя было не узнать, – сказала Горислава.

– Да! – Агния гордо подняла нос. – Потому что девки сенные любят болтать всякую чушь – что я мол Вячко приворожила. А я к Некрасе ходила потому, что она в отличие от тайлерца лечить умеет, вылечила мне все язвы на лице, которые от его белил да румян появились, так что даже следа не осталось. Ну я и начала к ней советами обращаться – а когда сплетни стали ходить, пришлось осторожничать. Но сейчас не до осторожности – призрак убивает Вячко, и никто не может с этим ничего поделать! На Некрасу была вся надежда… А теперь на вас, – закончила Агния. Раскрасневшаяся, заплаканная, с размазанными красками она переводила полный мольбы взгляд с Осени на Беляна.

***

– Вы просто так возьмёте и пойдёте к князю и предложите помощь?– спросила Горислава. – Не боитесь?

– Не в первый раз, – сказал Белян. – Он особо обаянников не жалует, но знает, кто мы. Не примет помощь – хоть осмотреть наследника даст.

– А он, или какой из попов, не поймёт, что… – Горислава выразительно глянула на Осень.

– Не поймёт. Я ж чудинка, на них обычно особо не смотрят. И никто их странным умениям не удивляется.

– Кто? – спросила Купава.

– Чудь, чудины. Народ такой. Вроде сиверцев, только предпочитают по глухим лесам жить, и жертвы старым богам до сих пор приносят. У нас в Изоке такие водились, – сказала Горислава.

– «Водились». Ты говоришь о нас, как о зверях, – с горечью сказала Осень, отворачиваясь.

– Слушай, змеиня, это действительно не очень-то вежливо, – сказал Белян, приобнимая Осень и поглаживая её по голове.

«Мне за вежливость не платят», – хотела сказать Горислава, но эти двое вроде как должны были стать её соратниками, а потому она обошлась коротким:

– Ладно, извините.

– Но внешне ты не больно-то от Беляна отличаешься, – сказала Купава, вглядываясь в лицо русалки.– Ну разве что ты такая… – она надула щёки. – Пухлолицая! И волосы светлые такие, светлее моих. Но если бы ты не сказала, я бы не заметила.

– Ну да, вертикальных зрачков у чудинов нет, – сказал Белян. – Мы мало отличаемся. Тут, в Сиверии, много племён жило, все давно перемешались. Просто после того как финистанство приняли, чудью стали звать тех, кто не хотел отрекаться от старых путей.

– За это нас убивали. Поэтому выжили те, кто прятался глухие места, – отстранённо сказала Осень. – Вот почему мы и не водимся близ Изока, змеиня – нас там всех перебили, как зверей, или заставили забыть, кто мы, – она скинула руку Беляна. – Пошли.

Оставшись в одиночестве, Купава бухнулась на кровать, застеленную сшитым из кусочков одеяльцем, и сказала:

– Кажется, ты её обидела.

– Нечего быть такой обидчивой! Подумаешь, «водятся» сказала. Одно слово. И я извинилась, – заявила Горислава. – Ладно… Чего вы там на рынке накупили? Я есть хочу.

Она была голодна, как волк, или даже стая волков. Даже мысль о том, что у неё под ногами в подполе лежит мёртвая хозяйка дома, голод нисколько не умаляла. Поэтому Горислава принялась шарить по корзинам.

– Крупа есть? Каши сварю, – сказала она. – А, вот. Купава, беги за водой.

Купава с явной неохотой, медленно спустила ноги с кровати, словно надеялась, что, пока она будет вставать, Горислава раздумает гнать её на работу. Вот шельма!

– И побыстрей! – строго добавила она по праву старшей сестры. Купава притворно надула губы и, схватив ведро, выбежала наружу. Горислава же принялась разжигать печь. Ей никак не удавалось высечь огнивом искру – они тухли прежде чем упасть на бересту-растопку, будто сквозняк мешал.

«Домовой что ли злится?» – подумала Горислава и, достав из корзины пряник, положила его в подпечень, рядом с подношением Беляна.

– Дедушка-суседушка, не злись, дай каши сварить, – вежливо попросила она, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы голодное раздражение не прорвалось наружу.

Снова чиркнула огнивом – и с тем же результатом, то есть безо всякого.

– Вот чёрт, – сквозь зубы сказала Горислава. Что-то ледяное коснулось бедра – опустив руку, она поняла, что это рукоять ножа-кладенца. Набалдашник в виде соколиной головы был холодный, как ледышка.

– Вот чёрт… – пробормотала Горислава, запоздало вспоминая про совет Осени воткнуть нож в землю, чтобы очистить его от навьего холода. Она вскочила, чтобы последовать ему как можно быстрее – но порыв холодного ветра встрепал ей волосы, а полотенце, прикрывавшее зеркало на стене, неторопливо съехало по круглой деревянной раме. Ветер бросил его к ногам Гориславы.

«Когда покойник в доме, зеркала надо занавешивать, – учила тётушка Божена. – Граница между навью и явью тонкая в это время, а зеркало – как дыра в ней. Тварь с той стороны может поймать твой взгляд, и храни тогда тебя Финист...»

Всё это промелькнуло в голове Гориславы, когда она глядела в глаза отражению в зеркале.

Отражение было чужим.

Дитя ненависти. Часть 4

– Горька, прости, что я так долго, – Купава, сжимая в руке полное воды ведро, переступила через порог.– В речке вода попахивает, похоже что в городе туда всякую дрянь сливают, так что я искала колодец… Горька? Горька!!

Уронив ведро и даже не заметив, Купава бросилась к сестре, которая неподвижно лежала на полу – совсем как хозяйка дома недавно. Мертвеющими от ужаса руками русалка сжала запястье Гориславы и выдохнула: руки были тёплыми, сестрица дышала.

– Горька! – она потрепала её за плечо. – Горька, очнись! Что с тобой?

Никакого ответа. Горислава как будто спала – тревожным, маятным сном, но не просыпалась, сколько Купава её не трясла и не брызгала водой в лицо.

– Что за чертовщина, – дрожащим голосом сказала русалка, поспешно перебирая в голове всё, что рассказывали ей Параскева и Устинья. Ничего путного о том, как пробудить человека от непробудного сна, ей не вспоминалось. Только сказки Карпа Нилыча, где царевич целовал спящую в гробу королевну и она просыпалась.

Царевич. Королевну. Может, Горислава и могла назваться королевной, раз её отцом был степной князь, но Купава на царевича не тянула. Только какой выбор ей оставался? Ждать Беляна и Осень, когда они вернутся от князя? Её сестра за это время сто раз умрёт!!

Поэтому Купава глубоко вздохнула, зажмурилась – и поцеловала Гориславу в лоб.

***

Она встретилась взглядом со своим отражением в ведре воды – и поспешно его отвела. Веснушки, которые тайно мазала купленной у знахарки мазью, не стали и чуть бледнее. Она как была, так и осталась конопатой дурнушкой, над которой смеялись все окрестные девицы. В ней была хороша только коса: длинная, толщиной с руку – но рыжая. Рыжую девицу никогда не назовут красивой…

Быстро ополоснув лицо, она поспешила в кузню; исходящий от горна жар лучше всего выжигал горечь и глупые мысли. Девиц в Агрике много, а кузнечиха – одна. С такой всегда дома прибыток будет. Мускулистые руки спрячут широкие рукава, конопатые щёки замажет белилами – и станем писаной красавицей, Голуба с Цыплячего переулка будет только локти кусать, когда Самсон посватается к ней, Варваре!

Всё это вылетело из головы, когда увидела, что отец разговаривает с молодым мужчиной в шитом золотом кафтане. Она его знала: боярин Матвей Тимофеевич Муравов, правая рука князя.

– Подмастерьям моим с утра до ночи спину придётся гнуть,– говорил отец, поглаживая бороду.– И вся прочая работа встанет. Видано ли, столько оружия…

– Ты уж постарайся, не зря тебя чаровником кличут,– отвечал боярин. – Князь тебя золотом осыплет, а для дочки твоей такого мужа найдёт – в Семигорске обзавидуются. Вот и она, красавица!

Она низко поклонилась, надеясь что боярин не увидит, как покраснели её щёки. Хорош он был собой, но птица не её полёта…

– А на что князю оружия-то столько? Мне можете сказать? – допытывался отец. – Кто на нас напасть собирается? Я болтать не буду…

– Да весть из Семигорска пришла – на нас с восхода войско идёт.

– Снова степняки?! Говорили ж, что с ними замирились…

– Степняки, но не наши, новые. Рассказывают, глаза у них не человечьи, звериные, и огнём они дышат, – сказал боярин и усмехнулся. – Сказки, вестимо.

– Язычники какие-то, чародеи поганые, – сказал отец. – Но ничего, Финист нам поможет. Как всегда помогал.

Это был первый раз, когда она услышала о змеях.

Красавец Матвей не вернулся. Не вернулся почти никто: жалкий десяток человек – и князь, лежащий на телеге. Он дышал, но и только, под повязками страшно чернела обожжённая плоть. Она на свою голову протолкалась в первые ряды заполнившей главную улицу толпы, и к горлу подступило от запаха гниющей плоти. Над толпой висела мертвенная тишина, лишь кто-то сдавленно всхлипывал. Наверное, те, чьи родичи и женихи не вернулись из Семигорска.

Потом была большая служба в соборе святого Агрика Гелиопольского. Голос протопопа Феоктиста, читавшего проповедь, звучал мощно и уверенно; он говорил о том, что иногда Финист подвергает чад своих испытаниям, чтобы они получили шанс проявить мужество и стойкость, какие сам Финист Неопалимый проявил, когда порочные магусы пытали его. Ведь земная жизнь – лишь тень того бесконечного счастья, которое ждёт праведников на небесах. А что может быть более праведно, чем смерть в войне с язычниками? Их город не зря носит имя святого Агрика – его жители должны быть достойны этого громкого имени. Тех же, кто слаб и не годится для битвы, Финист прикроет своими крылами. Вера станет их щитом, а молитвы укрепят клинки тех, кто будет сражаться с язычниками.

Слова наполнили её уверенностью, прогнали липкий страх, поселившийся в сердце. Но страх вскоре вернулся: люди шёпотом судачили о том, что сын умирающего князя Агрика, четырнадцатилетний Алексей, на службе был бледным, потерянным, с красными от слёз глазами. Один клялся, что видел, как князь пошатнулся и готов был сознание потерять, и только стоящий рядом дядька Прокл успел схватить его за плечо. Вера верой, но удержит ли город такой слабый малец?

Буквально через несколько дней начали прибывать беженцы – испуганные, отчаявшиеся, многие – со страшными ожогами. Они дрожащими голосами рассказывали о желтоглазых диаволах,которые убивали с улыбкой и заставляли пламя танцевать мановением руки. Об орде, что идёт на Агрик.

Кто-то бежал из города, спешно побросав в телеги всё, что мог увезти. Жалкие трусы – она от всего сердца желала им сгореть. В огне змеев или преисподней, не важно.

Город готовился к обороне, и в кузнице было как никогда много работы. Поэтому она не могла поднять глаза на отца, когда говорила ему:

– Я иду в ополчение.

Макушкой чувствовала взгляд, полный горечи, перемешанной, перекованной со смирением.

– Иди, – сказал он. И добавил:

– Только косу не обрезай.

– Потому что я с ней на мать похожа? – спросила она. Мать умерла, когда её рожала – но отец ни словом, ни полсловом её не попрекнул. Мачеха попрекала, бывало, а он – ни разу.

– Нет. Варя, – он взял её руки в свои. – Не хотел я тебе это говорить, но ты у меня особенная.

– Единственная дочь на шесть сыновей?

– Дочь, которая можем ковать с рассвета и до заката и не устать. И которая целый ящик железа способна на плече тащить. А бочку с водой как перетаскивала, помнишь, Варя? Бочка была до краёв полна, а ты её подняла, как чашку…

Она молчала. Глупо было надеяться, что отец не знает. Его единственная дочь – не только конопатая уродина, но ещё и сильная, пять здоровых мужиков. «Молчи об этом и никому не показывай!– сказала мачеха, увидев раз, как она без труда поднимает бревно. – Так тебя вообще никто замуж не возьмёт, а то сожгут, как ведьму поганую».

– Я как узнал об этом у Маланьи, так запретил стричь тебе косы. Не знаю, правду говорят или нет, но у богатырей, которые в былые времена Сиверию защищали, сила была в волосах. Особенно у женщин. Не будет косы – не будет силы.

– Значит, ты всё это время знал, но… – она не могла подобрать слов. Не осуждал? Не презирал? Даже гордился? Потакал её желания и капризам вроде стремления научиться кузнечному делу, и не потому что видел в ней умершую жену?

– У каждого своя судьба. И если небеса дали тебе богатырскую силу, то кто я такой, чтобы им мешать, – глухо сказал отец. – Я-то надеялся, что судьба твоя – стать кузнецом, а оно вон как – Агрику понадобились защитники, а Финисту – святые воители.

– Да разве ж я святая! Я...

– А кто же ещё? Есть святые, чья сила от Финиста, а есть колдуны – чья сила от диавола. Кого выберешь? – сурово спросил отец. И звучало в этих словах большее, чем они значили по отдельности: «Для людей ты будешь либо святая, либо ведьма. И лучше бы тебе выбрать первое».

– Святая так святая, – пробормотала она.

– То-то ж. А теперь держи отцовский подарок. Надеялся, что не пригодится, а оно вона как… – он повёл её в клеть, где хранил скованное оружие. И из сундука, запертого на хитрый тайлерский замок, он достал бережено завернутый в тряпицу меч. Вытащив его из ножен, щёлкнул ногтем по клинку: он ответил чистым, звучным звоном.

– Сифарская сталь, – сказал он.

– Булатный клинок, – прошептала она. – Лучше них на всём свете не сыщешь…

– Только сковал я его сам, тут, в Агрике. Из нашего болотного железа.

– Но как?! Это разве не только сифары могут?

– Теперь уже нет. Я смог… А, это другая история. Хотел всю дружину княжескую такими клинками вооружить, да времени не хватило. Долго куётся такой клинок, дочка, а булатную сталь получить не легче. Этот меч в дар князю предназначался …

–Так вот над чем ты работал, когда всех из кузни вечером выгонял!

– Да, над ним. Не успел закончить, как видишь. Князь Елисей уже в сырой земле лежит, мальцу Алексею не дам – он его не удержит. А ты – удержишь.

Он почтительно, держа на обеих руках, протянул ей меч. Она приняла его, не в силах даже слов благодарности сказать – ибо ни одни слова не могли выразить того, что она чувствовала. Мечи кузнеца – что дети, и отец передавал ей самого драгоценного, самого любимого ребёнка.

– И как же его зовут? – прошептала она, доставая клинок из ножен и зачарованно глядя на переплетение булатных узоров.

– Назови ты. Я его родил, но напоить кровью предстоит тебе.

Имя пришло в голову сразу. Незатейливое, но это было его имя.

– Агриков меч, – прошептала она. – Агриков меч! – повторила она громче, поднимая его в воздух. – Рождён в нашем городе и защитит его!

– Горислава!

Что это за голос? Кто ещё был в кузнице? Кто-то из братьев? Нет: голос женский. Матушка Маланья? Слишком молодой… Чертовка блазнит?

– Горька! Горька, проснись!

Она захотела осенить себя финистовым знамением – но руки не послушались, как в кошмарном сне. Она попыталась двинуться, и…

…Лоб болел. Крепко же она приложилась! Но как? Ах, она лежит на полу. Но когда она успела упасть?

– Чертовщина какая-то… – простонала она, принимая сидячее положение и ощупывая шишку на лбу. Купавка сидела рядом, сжимая её руку, бледная и взволнованная.

– Горя, что с тобой случилось? Я в избу вошла, а ты лежишь! Спишь и проснуться не можешь! – затараторила она. – Как королевна сказочная! Я тебя и поцеловала – думала, хуже от этого не станет – я, конечно, не царевич, но может тоже подойду, а ты…

– Не тараторь, и так голова трещит, – буркнула Горислава. Чего-то не хватало. Точно! Нож – он почему-то не лежал в ножнах за поясом, а валялся в стороне. Она протянула к нему руку – и отдёрнула как ошпаренная.

Вспомнила: ледяная рукоять. Упавшее полотенце. И незнакомое лицо в зеркале: конопатое, обрамлённое рыжими волосами….

– Я поцеловала тебя, – Купава теперь говорила медленнее и тише, но замолкать не собиралась, – и снова в нави оказалась. Не ради красного словца говорю – меня действительно в навь затянуло. Я её не помню совсем, навь, только холод и темноту, но сразу поняла, что я там. Наполовину: тело моё тут осталось, а душа моя как в тёмном лесу оказалась. Помню ветки какие-то… И тебя – лежишь в воде, на дне, бледная. Я тебя давай тащить на берег, и вот вытащила, и проснулась. Почему в сказках этого не было сказано? Что не только целовать надо, но и по нави побродить?

– Я ж забыла его в землю воткнуть… А потом случайно в зеркало взглянула… Выходит, это не суеверие, – медленно сказала Горислава, которая едва ли половину из того, что Купава говорила, услышала и поняла, – что покойник может в зеркало утащить…

– Выходит, нет. Я так испугалась, Горечка. Ты ведь могла и не проснуться, – Купава прижала её руку к груди. – Остаться навсегда в чужом сне.

Горислава тряхнула головой, в которой произошедшее никак не укладывалось.

– Так это был чужой сон… – сказала она.

– И не просто чужой. Горя, я видела кусочек, тот, что с мечом, и… Это ведь была святая Варвара!

– Которая давно мертва, – сказала Горислава.

– Выходит, и мёртвые могут видеть сны. Если не успокоились до конца,– прошептала Купава.

– То есть святая мало того что стала призраком, так ещё и ко мне прицепилась? И князя здешнего хочет убить? Хороша покровительница города! – сквозь зубы сказала Горислава. Как это всегда с ней и бывало, разгоревшийся гнев выжег страх. Она схватила полотенце, и, обернув им руку, подняла нож. Воткнула его в землю прямо у крыльца, зло, как будто пробивала сердце призрачной девы. Купава шла за ней попятам, подобно собачонке – боялась, видимо, что Горислава опять упадёт.

– И, это. Спасибо тебе, – сказала змеиня, не глядя на сестру. Ей было стыдно: как последняя дурочка, забыла о предостережении Осени. Старшая сестра, называется… Купава подошла сзади и крепко обняла её своими холодными руками.

– Не за что. Только не делай так снова, ладно? – прошептала она, уткнувшись Гориславе в затылок.

***

Осень выслушала их с непроницаемым лицом. А затем сказала:

– Вытащи нож из земли.

– Он уже должен был очиститься? – спросила Горислава.

– Наоборот – на нём должна ещё остаться сущность призрака, значит, ты можешь отправиться в её сон снова.

– Извините?! – Купава возмущённо вскочила. – Вы что, горькиной смерти хотите?!

– Ты смогла вернуть её душу обратно в первый раз, сможешь и во второй. Я помогу.

– А моего согласия для начала спросить? – сказала Горислава, обращаясь к Беляну.

– Прости её, она расстроена, – ответил Белян. – Призрак очень сильный. Теперь понятно, почему. Если это действительно святая Варвара-богатырша…

– То победить её будет очень трудно, – сказала Осень, нервно теребя кончик косы. – Сила богатырей от духа, а не от мускул. И богатырская душа, которая отказалась успокаиваться – опасный противник. Нам нужно знать, почему она так обозлилась на князя Алексея, что мстит его потомкам.

– А что князь сказал? Нынешний князь. Как его зовут-то…

– Зиновий Святославич, – сказал Белян. – Сегодня ночью мы будем его сына охранять.

– В княжеских палатах?

– А где ж ещё? Князь был не очень-то рад, что про беду наследника известно стало, но от помощи не отказался.

– И вы считаете, что сможете призрака забороть? – спросила Купава.

– Что нам остаётся? – сказал Белян, выразительно глянув на Осень. Та возвела глаза к небу – точнее, к потолку. – Мы не будем подвергать опасности подростков, которые даже не обаянники, Сеня. Они не колдуньи, как ты.

– Сто раз говорила – не колдунья я, а жрица. Разница такая же, как между разбойником с большой дороги и обаянником, – фыркнула Осень. И уточнила, взглянув на Купаву:

– При жизни была. Всем этим обрядам меня не русалки научили.

– Я могу попробовать помочь, – сказала Горислава, чувствуя укол совести.

Но тут головой покачала уже сама Осень.

– Нет. Белян прав. Слишком опасно. Ты волшбы не знаешь, а твоя берегиня только по верхам нахваталась.

– К тому же змеиню в княжеский кром не пустят, – сказал Белян.

На это совести Гориславы возразить было нечего, и она успокоилась.

До конца дня они возились с мелкими хозяйственными делами: кур покормить, козу подоить. Коза была какая-то сумасшедшая – подпускала к себе только Гориславу. О покойнице в подполе не то что забыли, а научились не думать: Осень дала понять, что погребением займутся после того, как разделаются с княжеской проблемой. День пролетел быстро – а может, это поздно проснувшейся Гориславе так показалось. Она угрюмо, но вполне искренне пожелала удачи уходящим Беляну с Осенью.

– Удача нам понадобится, – хохотнул Белян. – Бывайте. Надеюсь, не попадёте в неприятности, пока нас не будет.

Он надеялся зря.

***

Купава проснулась. В сеновале где-то шуршала мышь, но не это её разбудило.

– Горя? – сонно спросила она. Ей никто не ответила, и рука, которой она сонно зашарила по сену, не нашла сестры.

Казалось бы, чего такого – до ветру отошла. Позапрошлой ночью Купава вон сбежала от сестры на луну любоваться. Но русалка всё равно встревоженно вскочила. Потом она поняла, что её так напугало: место, на котором лежала Горислава, не сохранило тепло змеиного тела – наоборот, оно было холодным на ощупь. Выбравшись из сарая, она облегчённо вздохнула: Горислава стояла у калитки, глядя на небо, где сияла начавшая убывать луна.

– Горька, ты меня напугала! – воскликнула она, подскакивая к сестре. – Я уж думала, что призрак…

Горислава к ней обернулась.

– …Снова что-то натворил… – упавшим голосом сказала Купава, отступая. На неё смотрели глаза Гориславы – жёлтые, со стрелочным кошачьим зрачком – но вместе с тем она знала, что это смотрит не Горислава. Уж больно взгляд был опустошённым, холодным… Мёртвым.

Не-сестра чуть улыбнулась уголками рта. Настоящая сестра так никогда не улыбалась.

– Ты не Горислава, – сказала Купава упавшим голосом. – Варвара?

– Догадливая, – сказала не-Горислава голосом Гориславы, но совершенно с другими интонациями. Потом было молниеносное движение – перед глазами Купавы сверкнула серебристая молния, а в голове грянул гром, и земля врезалась в грудь. Через мгновение свет луны погас у неё перед глазами. Она скорее угадала, чем услышала: «Я ещё не закончила с этим городом».

Дитя ненависти. Часть 5

Удивительно, но первый раз она увидела змея не в бою. Когда желтоглазые твари окружили Агрик, они прислали послов.

На улицы высыпал весь город; подростки облепили деревья и кровли, как грачи по весне. Под шорох перешёптываний змеи неторопливо ехали к княжеским палатам. Их провожали любопытными, но пока лишенными настоящего страха взглядами. Она протолкалась в первый ряд и смогла разглядеть послов во всех подробностях.

Она была удивлена: змеи были так похожи на людей. Только жёлтые глаза с вертикальными зрачками и выделялись, придавая им большее сходство с кошками, нежели со змеями.

Она была разочарована: в них не было ничего пугающего. Круглые безбородые лица казались какими-то детскими, да роста степняки были невысокого. Даже лошадки их были совсем небольшими, если сравнить их с конями княжеских дружинников.

И вместе с тем чувствовалось в глубине души странное отвращение. Они выглядели как люди, но люди неправильные, странные. Эти узкие глаза, эти плоские лица, чужацкая одежда… Как куклы в скоморошьем вертепе. Деревянные куклы в человеческий рост, которым сделали смешную круглую голову, стесали ей один бок и начертили лицо…

Она встретилась взглядом с одним из послов. У него в глазах было странное выражение. Тогда она не поняла, какое.

Поняла потом.

Это была обречённость.

Головы послов насадили на колья посреди лобного места уже к вечеру. Чёрные космы слиплись от крови, жёлтые глаза смотрели тусклым взглядом.

«Дурак Алексей. Ой дурак,– говорил дядька Прокл её отцу. – Эти послы, как по писаному, чесали – что жалкие жители этого города должны сдаться войскам Алого Хана и платить дань, причём жёны и дочери наши будут частью этой дани. Что наша земля населена слабаками, безбожникам и клятвопреступниками, и воле небес – Финист прости! – угодно видеть нас склонившимися перед владыкой восхода, сыном змея небесного… Уж на что я не царедворец, я понял, что они просто подначивают. Сказали в лицо, что Алексей просто мальчишка и город не удержит, отца поджаренного припомнили. Ну Алексей с цепи и сорвался – приказал их казнить на месте. Хотя что я на парня бочку качу – сам был готов придушить этих выродков, так они меня взбесили… Но не стоило их казнить. Ведь именно этого они и добивались. Почему – не знаю, но добивались. Нужно было их отослать назад, сказать, что подумаем, а самим оборону получше подготовить…»

Она часто вспоминала его слова, когда началась осада.

Горислава открыла глаза и сонно моргнула. Небо было тёмным, усыпанным крупными звёздами. Что за чёрт – вроде на дворе должна сиять полная луна?! А тут звёзды – более того, они на одном месте не стояли, а двигались.

«А, ну понятно. Это сон», – подумала она. Сон объяснял всё: почему луны нет, почему звёзды на месте не стоят, почему она лежит в холодной воде, а вокруг деревья. Горислава могла бы попытаться прикрыть глаза и заснуть во сне, но всё-таки встала и отряхнулась. Только что ей снова приснилось, что она – Варвара. Тревожный знак, видеть сны покойников. Нужно об этом с Осенью поговорить, может, поможет какими-нить ведьменскими штучками…

Горислава огляделась. Она стояла по щиколотку в мелкой, холодной речушке, а вокруг был лес. Огромные деревья, покрытые сероватым мхом, тянули скрюченные ветви к тёмному небу. Единственным источником света были звёзды, не желавшие складываться в знакомые созвездия.

«Тело моё тут осталось, а душа моя как в тёмном лесу оказалась, – зазвенел в памяти голосок Купавы, – Помню ветки какие-то… И тебя – лежишь в воде, на дне, бледная…»

Так. Горислава потёрла лоб – сонная одурь проходила, уступая место тревоге. Всё происходящее было сном, без сомнений, но такой яркий сон не к добру. Рука непроизвольно потянулась к ножу на поясе, и, к удивлению Гориславы, нащупала его. Набалдашник в виде соколиной головы был испачкан кровью, и змеиню охватил странный, безадресный страх и стыд…

– Что, чёрт побери, происходит? – сказала она довольно громко. – Я что, померла?

И ей неожиданно ответили:

– Не похоже. По крайней мере, ты менее мертва, чем я.

Голос доносился с некоторого отдаления – из леса вроде.

– Ты кто?– спросила Горислава, обнажая кладенец.

– А ты подойти ближе и увидишь.

Если вспомнить всякие сказки да былички, слушаться непонятно кого в тёмном лесу было себе дороже, но всё же Горислава пошла на голос. Деревья расступились, образуя небольшую полянку, утыканную кольями. Одни колья были высокие, как сами деревья, другие – чуть больше Гориславы, но каждый был увенчан отрубленной головой. В основном головы принадлежали змеям – она без труда узнала двух змеев-послов, которых только что видела во сне Варвары – но была и парочка сиверских. Один из них, рыжеватый подросток, с едва обозначившимися усами, был ещё и изуродован – смотрел на Гориславу пустыми окровавленными глазницами, а в раззявленном рту не было языка.

– Не туда смотришь. Вон он я.

Говорила с ней одна из змеевых голов. Говорила, как обычный человек, открывая рот, моргая глазами, да ещё и криво ухмыляясь. Горислава поспешно пробежалась взглядом по другим головам – но все они вели себя, как и полагается порядочным мертвецам, то есть тихо.

– Ты что, живой? – спросила она. Не особо удивлённая: говорящая голова мертвеца прекрасно писывалась в странный сон.

Голова фыркнула.

– А похож?

Горислава рассеянно пожала плечами.

– Это что за место? Навь что ли?

– Ну, я знаю не больше твоего, но учитывая что мне голову отрезали, и что после такого не живут – это навь… А что с тобой случилось, смертница?

– Не знаю. Просто заснула… – Горислава сглотнула: неужто она просто умерла во сне? Нет. Точно нет. Она просто знала, что это не правда. Она сейчас смутно припоминала, что пошла куда-то. Потом к ней подскочила Купава – подскочила, а потом отшатнулась, как призрака увидела…

«Ты не Горислава. Варвара?»

«Догадливая», – сказали её губы, а потом она выхватила нож.

И ударила Купаву по темени набалдашником, так что та свалилась как подкошенная. Светлые волосы начали темнеть от крови, а змеиня развернулась и зашагала в город, в сторону княжеского крома.

Сердце как в кулаке стиснули – Горислава не вдохнуть не могла, не выдохнуть. Она ударил Купаву, ударила сестру! Оглушила – а может, и убила даже. Словно была не в себе…

Она и не была.

– ВАРВАРА!– взвыла Горислава, как только смогла снова вздохнуть. – СУКА!!!– и закашлялась. – Злобная… мёртвая…. Сука.... Она была в нави, а я в яви, и вот она выходит в яви… В моём теле, а я… Я… ЧЁРТ!!!

Она понятия не имела, что делать. Разве что сесть на бережок, как героиня какой-то сказки, лить слёзы и ждать, когда Купава придёт в себя и её спасёт.

–Нет, я должна что-то сделать. Должна, – сквозь зубы процедила она, чувствуя, как по жилам разживается тепло. Хороший знак. Пламя при ней. Нож при ней. Теперь нужно было найти того, кому набить морду.

– А твоё пламя стало сильнее, смертница, с нашей последней встречи, – заметила голова мертвеца, о которой Горислава уже успела забыть.

– …?

– Ты что… Меня не узнала? – спросила голова. Обиженно как-то.

– Откуда? Я вообще ваше уродское племя если только случайно встречала… – буркнула Горислава, невольно перебирая в голове тех змеев, которых знала. Голова точно не принадлежала Оюун, да и на её телохранителя в меховой шапке не была похожа… Кто ещё?

Погодите-ка!

– Ты… Этот… – нет, имя вспомнить не смогла, – Которому я в итоге по яйцам врезала.

– Хурга,– сквозь зубы сказала голова. – Ох и поучил бы я тебя вежливости, если бы...

– Руки коротки, – фыркнула Горислава. – Тот удар ты заслужил.

– Ты нарушила правила!

– Я не хотела участвовать в этой долбаной драке! – прорычала Горислава. – Меня заставили, понял? У меня сестру иначе грозили убить!

– Причина не важна. Ты их нарушила, – оскалился Хурга. – Ты проиграла.

– Да похрен!– рявкнула Горислава. – Серьёзно, тебя в таком положении волнует, кто выиграл?

– А что ещё мне остаётся? – с неожиданной горечью сказала голова. – Я мёртв. В отличие от тебя, полностью.

– Давай угадаю. Тебя Марийка убила? – спросила Горислава.

– Какая Марийка? Чернава, девка Червонца.

– Ну, бледная и черноволосая стерва, та, что поединок насмерть предложила, – нетерпеливо сказала Горислава. – Нам она Марийкой представилась. Она и нас с сестрой пробовала убить. Только не смогла, я её зарезала. Всё ещё считаешь себя сильнее?

– Она меня сковала каким-то заклинанием, всё тело оцепенело. Я не мог и пальцем двинуть. А она просто перерезала мне глотку ножом, как барану, – безжизненным голосом сказал Хурга. – Позорная смерть… Беру свои слова назад, смертница. Ты оказалась сильнее.

Гориславе внезапно стало совестно. Унижать поверженного, даже больше, мёртвого противника? Как гадко с её стороны. Хоть он змей, всё равно такого не заслуживает. Поэтому она сказала:

– Эта стерва просто разболталась перед тем, как меня убить, и я пересилила её колдовство, вот и всё.

– Я помню, как она убила меня. Дальше… было только темно. Темнота, понимаешь, ни тела, ни пламени, ничего, – голос Хурги надломился. – Я верил, все верили, что мы переродимся после смерти, но вышло вот это. Чернава что-то сделала. Я помню, она… Отдала мою голову кому-то. Сказала: «У меня есть дар, который тебе точно понравится, богатырша». И… Я отказался здесь.

– Одна стерва разбудила от смертного сна другую стерву, – заключила Горислава. Картинка складывалась: Марийку её удар ножа не убил, или не добил, она отправилась в Агрик, где прикончила ведьму Некрасу и вытащила из нави богатыршу Варвару. Жаль только, у Гориславы нет никакой возможности рассказать о том, что она узнала.

– Значит, найду, – сказала она сама себе.

– Что?– спросил Хурга.

– Ты мёртвый, а не глухой вроде. Выход отсюда. Выход, – сказала она, оглядываясь. Определённо, в этой чаще было какие-то тропинки. Если она пойдёт по одной из них, то хуже не сделает, верно?

Купава один раз смогла вытащить её из нави. Значит, отсюда есть выход. И кто сказал, что она не сможет найти его сама.

– Меня возьми,– сказал Хурга. То ли приказывал, то ли молил.

– На хрен ты мне сдался?

– Время медленно течёт, когда даже голову повернуть не можешь. Знаешь, сколько я рассматривал это дерево и берег речки? Чёртову вечность! Я уже начал с другими головами разговаривать. Ещё немного, и мне они отвечать начнут! – Хурга рассмеялся, хрипло и полубезумно. – Это страшнее смерти – вот так медленно сходить с ума. Прошу, возьми меня с собой. Может быть, ты сможешь… Дать мне смерть. Окончательную.

Горислава фыркнула. К бывшему противнику она тёплых чувств не питала, скорее наоборот. Он хотел её убить – пусть не из личной ненависти, а по приказу. Так что пусть идёт со своими просьбами…

– Ненавижу змеев, – сказала она. И выдернула палку, на которой торчала голова Хурги, из земли. – Пошли.

Наверное, это Купава на неё дурно повлияла.

***

«Вставай».

Голос, который прозвучал в голове Купавы, напоминал то ли тётушку Параскеву, то ли её собственный – и она сразу открыла глаза. Сощурилась: луна светила ей прямо в глаза. Затем медленно коснулась саднящего темени, и нисколько не удивилась, когда на пальцах осталось тёплое, тёмное, влажное.

Кровь. Ну хорошо, что не мозги – била-то её Горислава, которая гвоздь могла в узел завязать…

Нет, не Горислава. Варвара. Горислава никогда бы не обидела, не ударила её, Купаву. Злобный призрак просто надел её тело как одёжку и ушёл! Куда – русалке оставалось только догадываться, но сомнений не было: за всё, что бы Варвара ни натворила, отвечать придётся настоящей Гориславе.

Нужно было что-то делать, куда-то бежать – а Купава едва на ноги встала, цепляясь за плетень. Такая жалкая, испуганная и растерянная – рыбина, выброшенная на берег…

– Спокойно, спокойно, – сказала себе. – Спокойно. Думай. Сколько ты пролежала без сознания? – подняла глаза на луну в поисках ответа. Луна, кажется, сдвинулась на небосводе совсем немного – значит, недолго.

Пошатываясь, Купава дошла до бочки с дождевой водой и погрузила туда голову. Застойная, с привкусом плесени, это всё же была вода, хранившая в себе запах неба и ветра. В голове прояснилось; вынырнув из бочки, Купава уставилась на собственное отражение.

– Она к князю ведь пошла… – сказала она отражению. – Отомстить хочет… Не этому, а тому, как его там звали… Вот.

Дрожащими руками смахнула с глаз прилипшие мокрые пряди.

– Но зачем ей Горя? Тоже отомстить хочет потомку своего врага – или ей сила сестры нужна? – снова спросила своё отражение. Отражение смотрела на неё, как на дурочку: стоит, разговаривает с тем, кто ответить не может, вместо того чтобы бежать и спасать сестру!

– Я даже не знаю, куда бежать!! – всхлипнула Купава, вцепляясь в край бочки.

«Так узнай!» – отражение Купавы, кажется, сердито нахмурилось и сверкнуло глазами. Или это капля со лба упала, и по воде разошлись круги?

– Верно, верно. Я могу узнать, – пробормотала Купава. – Могу ведь?

Обряд, которому её научила Устинья и который в прошлый раз помог найти упырицу – поможет найти и Гориславу… Только нужно для него несколько часов и туман, а сейчас, хоть сырость в воздухе и висит, до тумана далеко!

– Всё равно могу, – сказала Купава твёрдо. Туман она и сама создавать может! Не позволяя себе думать, что ритуал может и не сработать, она взмахнула платком и прикрыла глаза. Туман пополз по земле, пробуя на вкус ночной воздух. Ничего… Ничего… Да что же это такое! За несколько мгновений Купава успела потерять надежду, вновь её обрести, снова отчаяться, и подпрыгнуть от радости. Туман почувствовал что-то: след следа, призрачный, почти выветрившийся запах могильной земли и навьего холода. Он осел на языке Купавы тошнотворным привкусом, но в то же время был слаще мёда –удалось найти след Гориславы!

Нет, Варвары. Ибо живые так не воняют.

Не теряя времени, Купава сорвалась с места и побежала на запах. Туман полз за ней, обшаривая окрестности бесплотными пальцами. Вкус сгнившей крови во рту становился всё сильнее – значит, следы призрака были всё более свежими. Они вели в сгоревший посад, петляли между почерневшими остовами изб, и привели к дому на склоне холма, от которого не осталось практически ничего. След обрывался на краю затопленного подпола. Что за чертовщина?! Варвара просто взяла и… Утопилась? Зачем? И почему не в реке – там топиться не в пример удобнее…

– Думай, Купава, думай, – велела себе русалка. – Она хочет убить князя. Значит, ей нужно пробраться к нему в хоромы – а они за крепостной стеной. Значит… Как это называется? – она знала, о чём думает, но не могла вспомнить слово. – А, какая разница! – и нырнула в воду. Счастье, что лунного света русалочьим глазам было более чем достаточно, чтобы видеть под водой; оглядев огромный подпол с каменными стенами и узкий проход, уходивший в темноту, Купава наконец вспомнила, как это называется: «тайный ход». Теперь вынюхивать призрака не было нужды: откуда-то Купава знала, что если из крома делают тайный ход, то развилок там быть не должно. Больше всего она боялась наткнуться на труп потонувшей Гориславы – она ведь не умеет дышать под водой! – но ход оказался затоплен только на две трети. Плыла Купава быстро, как щука, преследующая добычу, но всё равно времени было достаточно, чтобы в голову полезли неприятные мысли.

Что будет делать, когда догонит Варвару? Отчаянно звать сестру? Воззовёт к совести призрака? Если дело дойдёт до драки, то Варвара, с силушкой Гориславы, Купаву в бараний рог согнёт и узлом завяжет – тут русалка себя надеждами не тешила. Значит, нужно было действовать как-то по-другому – по-умному, придумать план…

«Если бы на это было время»,– подумала Купава, выныривая. Здесь уже русалочьи глаза ничего не могли разглядеть – тьма стояла кромешная. Туман донёс запах заплесневелого камня, и новый след призрака. Подплыв, Купава коснулась ногами старых, полуразвалившихся ступенек, и выбралась из воды. Лестница вела вверх, затем куда-то свернула. Идти приходилось на ощупь – счастье, что развилок не было. Но вот в конце хода забрезжил – нет, не свет, а отблеск света, чуть менее плотный мрак. Нога нащупала какие-то деревянные обломки. От вышибленной двери? Ох, не жалеет Варвара костяшек Гориславы, они у неё и так все в шрамах!

За выломанной дверью была тёмная комната. Ставни тут были плотно закрыты, сквозь щель проникал только тонкий лучик луны, но русалочьим глазам этого хватало. Она окинула быстрым взглядом комнату – бедно обставленную и пахнущую запустением. Облупившаяся краска на стенах, кровать под чёрным покрывалом, потемневший от времени образ в углу… И тело, лежащее близ распахнутой двери. Рядом валялась потухшая свеча.

Ахнув, Купава кинулась к лежащей девушке, и не сдержала облегчённого вздоха – жива, просто без сознания. Получила удар по голове, как сама русалка недавно. Это радовало: даже будучи спятившим призраком, Варвара пока что избегала убивать. Может, осталось в ней что-то человеческое?

Лицо девушки показалось Купаве знакомым. Она нахмурилась, пытаясь вспомнить имя. На «огонь» похоже было…

– Агния?

Дитя ненависти. Часть 6

Она не помнила лица первого змея, которого убила. Во время рубки на крепостной стене было не до того, чтобы рассматривать лица друг друга. Даже думать времени не было. Она как будто очнулась только ночью, когда сидела, привалившись к зубцу, и смотрела на звёзды. Поняла – бой закончился, первую атаку им отбить удалось.

«Стена у нас знатная, – сказал ей старик Онуфрий. – Выстроили её знаешь когда? При Изяславе Рыжем. Укрепил город и отказался брату старшему в Семигорск подати платить. А великий князь силы на осаду тратить не стал, позолотил руку кому надо – отравили Изяслава свои же…»

Старик пережил этот бой. Многие – нет. Она помогала переносить их тела вниз, раскладывать на земле. Всё было как в тумане. Выли какие-то женщины, стонали раненые. Она попыталась вспомнить, кто из знакомых был среди погибших. Не вспомнила. Все лица сливались в одно, белое, искажённое мукой, незнакомое. Не мог её разум принять то, что люди, которых с детства знала – мертвы. Среди погибших были и девушки – те, кто умел управляться с луком, встали на крепостную стену наравне с мужчинами.

С неба равнодушно смотрели звёзды, и она прикрыла глаза. Её первый бой – она его пережила.

– Эй, смертница, что с тобой?

Горислава зло тряхнула головой, прогоняя наваждение.

– Сон приснился, – огрызнулась в ответ башке на палке. Хурге. Сон во сне, значит, и такое бывает. Её обступал всё тот же мрачный лес. Тут не было бурелома, как в настоящем лесу, и между поросших мхом корней даже змеилась тропинка.

– Эй, башка…

– Меня зовут «Хурга», смертница.

– Башка. Что-нить полезное умеешь? Ты ж нежить. Должен всякие тайны нави знать. Хоть глазами посветил бы. Или только болтать можешь?– стыдно сказать, но Горислава просто вымещала на Хурге накопившееся раздражение и потаённый страх. Она была постоянно напряжена, ожидая, что из мрака между деревьями или сверху на неё что-то кинется – но лес был безжизненно тихим, бесконечным и однообразным. Он засасывал, как трясина, и это пугало больше любых чудовищ.

Хурга в ответ только раздражённо фыркнул. Заприметив просвет между деревьями, Горислава ускорила ход. Лес резко оборвался, его сменило чёрное, выжженное поле. Вдали, за полем, белел город, в котором Горислава узнала Агрик. Город был тёмным и мёртвым, как и поле, а над ним висела неестественно большая луна.

Горислава остановилась на границе леса и поля. Моргнула. Опустила глаза на собственную руку: она посерела. Серой стала её рубашка, глаза Хурги, да и вообще цвет потеряло всё вокруг, выцвело до оттенков серого и чёрного. Стали приглушёнными звуки – как ваты в уши набили.

– Эй, башка. У тебя есть соображения, что это такое? – спросила Горислава Хурге. Что он ответит, ей было не очень-то интересно, просто захотелось услышать чей-нибудь голос.

– Это мир духов, Маковая Степь, – ответил Хурга. – Сюда наша третья душа уходит, когда мы спим. Так кам говорил. Но я не кам, много не знаю. Думаю – это владения духа, который в тебя вселился...

– Владения? Больше похоже на ночной кошмар, – сказала Горислава и решительно шагнула вперёд. Местами попадались остовы сожжённых изб, местами – обгорелые деревья. Пару раз даже перешагивала через обуглившиеся кости не то лошади, не то коровы.

А потом в нос ударил запах палёного мяса.

То, что сначала показалось ей обгорелыми деревьями, на самом деле было творением человеческих рук: высокий столб, к нему прибита горизонтальная планка, а на планке висели, привязанные за руки, полусгоревшие останки людей, сквозь обуглившуюся плоть проглядывали кости. Огонь не тронул искажённые страданием лица. Все, как на подбор, были сиверцами: мужчины, женщины… Даже маленькие дети висели на паре столбов…

Горислава сглотнула, сдерживая тошноту. Вдруг одна из женщин подняла обгоревшую голову и закричала, завыла от нечеловеческой боли. Тонко закричал и мальчик рядом. Уронив Хургу, Горислава упала на землю, зажимая уши….

….После второго или третьего неудачного штурма – не помогли даже чудные стенобитные орудия, столь крепки были агричанские чтены! – они начали сжигать пленников, кого взяли в разорённых сёлах близ Агрика. Прямо под стенами. По двое, по трое, но крики не затихали никогда, даже ночью. Полусгоревшие тела забрасывали в город метательными машинами. Во рту, внутри обгоревших рёбер, были записки: «Участь тех, кто не склонился перед Алым Ханом», «Открой ворота, или это будет с каждым».

Потом они начали забрасывать живых. Тело одного врезалось в стену собора Агрика Гелиопольского, и оставило уродливое тёмное пятно, как раздавленный таракан....

– Смертница! Смертница, приди в себя!

Горислава упёрлась кулаками в землю. Не голос башки привёл её в себя, а собственное пламя, вспыхнувшее в животе. Она нащупала палку с головой Хурги и встала, опираясь на неё, как на посох. Её разум разрывался надвое: одна половина тонула в чужом ужасе и бессилии, другая – пылала от неудержимой ярости, а сознание балансировало где-то на тонкой грани между ними. В голове умещалась только одна мысль: город, нужно добраться до городских ворот, нужно скрыться за стенами... Шатаясь, как пьяная, она заковыляла к воротам. Ворота были закрыты – конечно! – но она всем телом ударилась о них – нет, не пыталась вышибить, откуда-то она знала, что откроются. Створка медленно, с протяжным скрежетом, приоткрылась, и Горислава протиснулась в образовавшуюся щель. Упала и поползла по земле, всё дальше от криков…

Когда опустилась благословенная тишина, змеиня испугалась, что оглохла. Разубедил её в этом голос Хурги:

– Я не оглох? Нет, похоже… А ты?

Горислава оглянулась. Ворота были закрыты.

– Заткнись, – выдавила она.

Одно дело – слышать рассказы о зверствах змеев, другое – видеть, пусть и чужими глазами. Видеть – и чувствовать перемешанный с бессилием страх, тоже чужой, но всё равно мертвящий и тошнотворный.

– Может, поднимешь меня? – спросила голова змея, лежавшая на земле. Сквозь упавшие на лицо волосы блестел жёлтый глаз.

Горислава хотела ударить его, не просто ударить, а бить, бить пока не собьёт руки до костей, пока от его лица не останется кровавое месиво. Её остановило только сознание, что Хурга никак не может себя защитить. Она прерывисто вздохнула, загоняя гнев в печёнку, и подняла голову за волосы.

– Зачем? – спросила она, глаза в жёлтые глаза мертвеца. – Я понимаю – убить. Сама убивала.

Один раз, не считая упырицы. Но убить кого-то ей хотелось часто – просто умела сдерживаться.

– Но вы мучали их. Они… Просто пленники, они вам даже сдачи дать не могли, они… Там даже дети были… – слов Гориславе не хватало. – Зачем?!

Кривая полуухмылка сползла с лица Хурги.

– Хан Араха должен был взять город. Приказ Алого Хана выполняется любой ценой. Сожжение пленников вселит страх в осаждённых и приблизит сдачу города…

– Да в пекло вашего Алого Хана! В пекло!

– Не произноси его имя тут! Он ведь и услышать может.

– Так пусть слушает. Вы не люди. Вы просто стая бешеных псов,– Горислава поднесла голову Хурги к самому носу. – Бешеных. Псов.

Хурга оскалился.

– Это ты так думаешь или Варвара, которая в тебя вселилась?

– Тут мы с ней согласны.

– Тогда начни с себя. Чего ты тогда, на Чёртовом Пятаке, боролась за свою жизнь? Сдохла бы, одной бешеной псиной стало б меньше…

– Я не такая, как ваше племя, – огрызнулась Горислава. – И такой никогда не буду.

Слова звучали правильно. Хорошо. Если бы ещё Горислава в них не сомневалась…

– Можешь говорить что хочешь, но у тебя наши глаза и наша сила,– сказал Хурга. – Не строй из себя небожительницу. Ты знаешь, каково это, когда огонь расходиться по жилам, когда ощущаешь себя всесильной… Не ври, что тебе это не нравится.

Тут уже себе было не соврать – Горислава не представляла себя без пламени.

– Но я не служу никакому хану, я стану обаянником и буду защищать Сиверию, – ответила она.

– Так и мы сейчас не служим! Сто потомков у Алого Хана, а достойных нет, – с горечью сказал Хурга. – Он был сыном неба и глашатаем его воли. В его руках мы стали молотом, понимаешь? А весь мир – нашей наковальней, и Алый Хан ковал своё бескрайнее ханство от океана до океана…

Горислава зло расхохоталась.

– И где это ханство сейчас? А люди, которых вы ради него передавили, не воскреснут!

– А, я забыл, что ты веришь в жареную курицу, и вы считаете, что у человека только одна жизнь, – Хурга пренебрежительно хмыкнул. – Их у нас много, мы умираем и перерождаемся. Все убитые, о которых ты сейчас плачешь, давно вновь вернулись в срединный мир. Судьба у них была такой – умереть от наших рук, мы им дали шанс переродиться кем-то, кто сильнее и удачливее. Может быть, даже одними из нас.

– Подожди-ка, – медленно сказала Горислава. – Так вы поэтому так легко мучаете и убиваете? Потому что все всё равно переродятся?

Идея перерождений ей нравилась – мысль, что мрак могилы не вечен, согревала сердце. Но Хурга заставил её увидеть иную, жутковатую сторону.

– Я не кам, как бы получше тебе объяснить… – Хурга задумался, – Ладно, в целом так и есть. Конечно, это не значит, что можно убивать кого угодно, но если ты убиваешь ради своего клана, то в этом нет греха. Если это не твоя родня, конечно, но если они предали клан, то их нужно убить, только крови не проливать…

У Гориславы пошла кругом голова: примерно так же она чувствовала себя, пытаясь читать книгу, которую подарил отец Киприан. Тоже длинные и нудные описания, кого, когда и как можно убивать.

– Понятно всё с тобой. Только что, если нет никакого перерождения? Что, если ваши волхвы просто врали, чтобы вы без страха шли умирать за ханов, а? Ты что-то не спешишь перерождаться, говорящая башка.

Её слова попали в цель: лицо Хурги застыло.

– Подумай над этим, – сказала Горислава, снова приспосабливая голову Хурги на палку. Она-то с детства знала, что её, диаволицу, ничего хорошего на том свете не ждёт, а вот этот змей верил в своё перерождение, почти бессмертие. Пусть теперь помучается, раз уж отдубасить его совесть не позволяет.

И она зашагала вперёд, надеясь, что раз навья топка привела её к городу, то и в этом городе найдётся что-то важное.

Над пустыми тёмными избами белел собор Агрика Гелиопольского. Он был раза в три больше своего двойника в мире живых, и на стене чернело уродливое пятно. Как от раздавленного таракана.

***

– Ты… – Агния пыталась сфокусировать взгляд на лице Купавы. – Фёкла, что ли? Ох, ни черта не видно…

– Я не Фёкла, я Купава. Помнишь, когда ты к ведьме пришла, там была девочка такая, с косой, подвязанной зелёными лентами? Это я.

– Ты? – в голосе Агнии прорезалась злость. – Что ты тут делаешь? Как ты сюда попала – комната закрыта была! Она всегда закрыта!! Кто меня ударил?!

– Послушай… – Купава замялась: говорить об одержимости сестры вспыльчивой служанке не хотелось.– Долгая история, если коротко – князь в опасности. Белян и Осень с ним?

– Да, в опочивальне. Всех слуг выгнали, даже меня. Что происходит? И повторяю – как ты попала в варварину комнату? Кто меня ударил – ты?!

– Варварину комнату? – переспросила Купава. Оглянулась на образ: действительно, там действительно была изображена Варвара, судя по рыжей косе и мечу в руках. Заодно поняла, где скрывался тайный ход – на полу валялись выломанные дверцы шкафа, украшенные затейливой, но потемневшей от времени и облупившейся росписью.

– В этой комнате когда-то святая Варвара умерла, – ответила Агния. В руке у неё вспыхнула свеча, а на пол упала обгоревшая щепка («спичка», вспомнила Купава, заморское чудо из Тайлера). – Сюда никто не заходит, почти, и дверь всегда заперта. Я проходила мимо, услышала шум, и… Финист Неопалимый! – ахнула, увидев разломанный шкаф и ход за ним. – Это всегда было тут?! Мы с Вячко даже и подумать не могли…

Купава не стала вслух задавать вопрос, что Агния с княжичем делали в комнате, куда никто не заходил и почему ключи от неё служанка носила при себе. Она схватила её за рукав и сказала так твёрдо, как только могла:

– Послушай. Молодой князь в опасности. Смертельной. Нет времени на болтовню, отведи меня к нему!

– Отвести… – проворчала Агния, вырывая руку. – Дверь закрыта, и стража стоит, никого не пускают. Но я… Я знаю дорогу. Только поклянись – Финистом поклянись, босоногая, что не причинишь княжичу вреда!

– Клянусь. Клянусь Финистом и своей памятью о любимом, что спасу твоего любимого, – выдохнула Купава, сжимая стеклянный браслет. – А теперь показывай свою короткую дорогу, промедление может жизни княжичу стоить!

Несколько томительных мгновений Агния смотрела на неё, словно пытаясь решить, верить ей или нет, а потом сказала:

– Пошли, – и поспешила в коридор, – Здесь можно все палаты можно пройти, не попадаясь никому на глаза, – говорила она на ходу. – Изяслав Безумный его строил, всех строителей потом казнить приказал, так что тут полно тайных проходов… – она остановилась около небольшой, неприметной дверки в стене. Дверка болталась на одной петле. – Чёрт!– выругалась Агния, пошатнувшись, так что Купаве пришлось подхватить её под руку. Хоть служанка и хорохорилась, удар по голове не прошёл для неё бесследно. – Кто ж это… Что все ходы знает…

– Святая Варвара, – сказала Купава, и Агния сердито вырвала у неё руку.

– Чушь! Защитница Агрика никогда бы не напала на князя. Какая-то чертовка себя за неё выдаёт!

– Ты любишь эту святую, – сказала Купава, едва поспевая за Агнией.

– Если бы не она, меня бы на свете не было. Она спасла мою пра-пра-бабушку от змеев!

– узкий, высокий коридор сделал резкий поворот, и снова закончился вышибленной дверью. Порыв холодного ветра коснулся лица Купавы, а Агния замерла на месте, закрыв рот руками и ахнув. Нашла время! Купава безжалостно вытолкала её в комнату с низким сводчатым потолком. Стены были покрыты затейливой росписью, несомненно, весьма красивой, но времени любоваться на неё не было: в комнате развернулась схватка не на жизнь, а на смерть.

***

Осень стояла рядом с кроватью, на которой скорчился бледный юноша; кровать окружал круг церковных свечей, половина из которых потухла. Белян же занёс нож над валявшеёся на полу Гориславой.

– Стой! – взвизгнула Купава. – Это не Горя!!

Не помня себя, она кинулась на Беляна, но «Горислава» вдруг ловко вывернулась у него из рук, ударив коленом в живот. Оба вскочили на ноги – в руках зажаты ножи-кладенцы, ненавидящие взгляды прикованы друг к другу.

– Вижу, что не Горя, – сказал Белян. – Горя твоя так драться не умела. И чары мои на неё не действуют. Кто тебя учил, красна девица?

– Прокл учил, дядька княжеский, – сказала Варвара в гориславином теле. – Хороший человек был. А господин его – навоза кусок.

– Что ты сделала с княжичем, сука бешеная? – яростно выкрикнула Агния. Яростно-то яростно, но за плечом Купавы пряталась.

– Подстилке княжеской слова не давали, – бросила Варвара, даже не посмотрев на Агнию.

– Слушай, призрак, тебе стоит подумать о том, чтобы вернуть это тело хозяйке и рассказать нам, что тебя удерживает на этом свете, – сказал Белян. – Если ты не заметила, то нас больше.

– Мне не привыкать быть в меньшинстве, и всё же я не отступала,– ответила Варвара спокойно. – Тем более из них только ты чего-то стоишь в драке.

– Варвара, что тебе от моей сестры надо? – спросила Купава, выступая вперёд. Хитрого плана она так и не придумала, оставалась только надежда что-то сообразить прямо сейчас.– Ты богатырша, защитница, а ведёшь себя как бесовка.

– Не тебе меня судить, нежить. Эй, княжеская полюбовница, хоть знаешь, что вот эти две девки – нежить на самом деле? – Варвара рассмеялась испугу на лице Агнии.

И именно в этот момент Белян кинулся на одержимую – посчитал, видимо, что она достаточно отвлечена. В этот же момент в бой бросилась Агния. Она схватила со стола какую-то шкатулку, видимо, тяжёлую, и с визгом обрушила её на голову «Гориславы».

– Стой! – только и успела крикнуть Купава, бросаясь наперерез шкатулке, зная, что не успеет…

На лице Беляна успело мелькнуть удивление и непонимание, когда он, оглушённый, осел на пол. Купава не успела – а вот Горислава успела прикрыться от удара схватившим её Беляном, буквально как щитом.

– Ты совсем дура?! – заорала Осень спустя одно долгое мгновение, которое они все четверо ошеломлённо смотрели друг на друга.

– Я хотела помочь… – жалобно сказала Агния с вытянувшимся лицом.

– Помогла. Спасибо, – сказала Варвара и врезала ей под рёбра, а затем отшвырнула в сторону, оставив судорожно кашлять под покрытым бархатом сундуком. И повернулась к Купаве, которая склонилась над Беляном.

– Он жив, – сказала она Осени, и тут же её горла коснулся нож.

– Бойцы из вас – как из дерьма стрела, – сказала Варвара. – А я ведь пыталась обойтись малой кровью, но, вижу, будет меньше хлопот, если я вас просто перебью.

– Малая кровь?! Ты хочешь убить князя в теле моей сестры, – воскликнула Купава. – Её за это казнят!

– Одной змеиней будет меньше, – пожала плечами Варвара.

– Она не настоящая змеиня. Выросла в Изоке, не в степи. Никого не убивала… Почти, – возразила Купава.

– Изок или степь, змей есть змей, – сказала Варвара. – Дурная кровь, что в ней течёт, себя проявит.

– Осень, сделай что-нибудь! – отчаянно воскликнула Купава. – Ты ведь ведьма!

– Я могу попробовать изгнать духа, но для этого нужно одержимого как минимум обездвижить, – сказала Осень. Её внимательный взгляд скользил по комнате, словно пытаясь найти что-то, что им поможет.

– Тогда позови на помощь! – крикнула Купава, и Варвара прижала нож к её шее сильнее.

– Я велела никому не входить, что бы они ни услышали, – покачала головой Осень. – Обереги тишины поставила. И она успеет перерезать тебе глотку. Таким ножом – это тебя убьёт.

– Но ведь ты не хочешь меня убивать, правда, Варвара? – спросила Купава, цепляясь за последнюю соломинку. – Иначе бы уже убила.

– Вы обе слишком похожи на живых людей, – проворчала Варвара. Хмыкнула. – Но только если не принюхиваться. Так-то от вас воняет навью.

И чиркнула ножом.

***

– У вас что, князем выбирают самого трусливого?– кричал змиев воин. Он гарцевал прямо под стеной на скакуне, который разительно отличался от небольших кривоногих лошадок степняков. – Алексей! Алекса-ашка! Спустись сюда и сразись со мной, как мужчина!

Говорил он с явным акцентом, но понятно; его зычный голос прекрасно слышали все на стене. Она подалась вперёд, выглядывая из-за зубца. Воин был здоровый, как медведь, вставший на задние лапы.

– Докинешь до него стрелу? – сказала она шёпотом Илейке, заслужившему прозвище Двуглазый (при том что он был одноглаз).

– Не, – сказал Илейка, почёсывая редкую рыжую щетину на щеке. – Не долетит. Рассчитал, зараза, как далеко наши луки бьют.

Тренькнула тетива. Оглянувшись, она увидела Настёну – охотницу, беженку из разорённого змеями села– которая опускала лук. Лицо девушки было искажено гневом.

С этой гримасой она и умерла: стрела степняков вошла ей точно в глаз. Глядя на распростёртое тело, на светлую косу, упавшую с плеча, она не почувствовала скорби. Подумала лишь – из какого ада вылез этот стрелок, какому диаволу он продал душу за лук и такой острый глаз?

Если у змеев вообще были души…

Воин внизу расхохотался.

– Вы все под стать своему князю! Трусы! – он сплюнул на землю. – Ну ладно ваш князь – сейчас штанишки ему, нибось, дядька меняет. Но вы-то? Неужто не найдётся никого, кто силой со мной может померяться? Ну?

Илейка с каменным лицом закрывал Настёне глаза.

– Гады, – прошептал он.

Тогда Варвара встала, и, пригибаясь, поспешила по стене к главной башне над воротами.

– Куда? – неслось ей в спину.

Она не ответила. Она ворвалась в башню – князь был там: осунувшийся за последние дни, он казался совсем мальчишкой. Она упала на колени, ударив лбом о грязный пол.

– Ваше сиятельство, позвольте мне с ним сразиться!– взмолилась она.

– Ты Варвара? Дочка кузнеца Кузьмы Демьяновича? – спросил Алексей. – Вставай, негоже дочери нашего лучшего коваля в ногах валяться. И на смерть я тебя тоже не выпущу. Ты девица тем более…

– Я смогу! – онаударила лбом об пол ещё раз. Боли не чувствовала. – Хоть я и девица!

– Я не сомневаюсь в твоей отваге, но одна отвага не принесёт победу….

– Только она нам и принесёт! – выкрикнула она. –Поймите… Только отвага нас и спасает, мы верим что выстоим и мы выстоим. А слова этого воина – они как яд, если не дать сдачи сейчас, мы начнём слабеть!

– С князем споришь? – грозно спросил Алексей, но на плечо ему легла рука в кожаной перчатке с железными нашивками. Дядька Прокл, наставник князя, внимательно смотрел на неё из-под шлема.

– Почему ты думаешь, что выстоишь в бою против змея?– спросил он.

– Потому что… – она не верила, что может выстоять, она лишь знала – даже её смерть будет лучше, чем оставить вражескую похвальбу безнаказанной. – Видение мне было. Святой Агрик явился во сне, протянул меч и сказал, что я должна защитить город. Такая моя судьба!

Щёки вспыхнули от собственного вранья, но как иначе убедить князя открыть ворота?

Прокл хмыкнул.

– Князь, против Святого Агрика Гелиопольского идти не стоит, – сказал он.

– Но… Я должен пойти, а не она! – в голосе Алексея зазвучала нотка отчаяния. – Я как-никак князь!

– Последний из рода. Вас не будет – кто будет править?– рука Прокла на плече Алексея немного сжалась. – Меньше всего во время осады нам надо остаться без князя.

– Ладно, – Алексей сгорбился, показавшись даже младше, чем он был. – Иди, Варвара. С тобой моё благословление. Откройте ворота, выпустите её! – устало крикнул он.

Она распрямилась. Лоб саднило, сердце бешено колотилось. Страха не было – она чувствовала себя не человеком, но мечом в руках Агрика-града. А меч разве ведает страх?

Створка ворот приоткрылась, и она вышла на поле, выжженное и воняющее кровью.

Закончилось? Слава Богине. Перед тем, как чужое воспоминание накатило, Горислава успела опереться спиной о стену избы, и потому без усилий удержалась на ногах.

Перевела дыхание и, сжав в руке нож, распахнула дверь. Внутри были совершенно пусто, так же, как в предыдущей дюжине изб. Ни печи, ни подпола, ни лавок, ни образов в красном углу. От этой пустоты было очень не себе, как и от улиц города, которые сплетались, как червяки, но никуда не вели.

Впрочем, чего ждать от чужого сна?

Спрашивать Хургу было бесполезно: он подавленно молчал, да и знать о нави ничего толком не знал. Горислава нашла решение сама: держала в поле зрения собор Агрика Геолиопольского и двигалась к нему. То, что церква была всё ближе и ближе, успокаивало: значит, она хоть куда-то идёт, а не топчется на месте.

– Знаешь… – неожиданно заговорил Хурга. – Если перерождения нет, то ничего не имеет смысла. Мы просто рождаемся и умираем. Не становимся лучше с каждой новой жизнью…

Горислава проигнорировала его.

– Значит, наша главная задача – выжить. А выживает сильнейший. В этом всё дело, понимаешь? Мы, змеи, сильные. Сильнее обычных людей – ну, те, в ком есть пламя.

– Это значит, можно убивать всех остальных, что ли? – фыркнула Горислава.

– Значит, небеса хотят, чтобы мы выжили. Поэтому нам дана эта сила. Ты будешь с этим спорить?

– Хвилософ хренов, раз ты такой сильный, чего был на побегушках у разбойника? –спросила Горислава раздражённо. – В степи слабо было выжить?

– Я… Убил того, кого не надо было убивать, – признался Хурга. – Так-то я был на хорошем счету у тархана. Пришлось… Искать убежища подальше от степей…

– Среди слабаков, – подытожила Горислава. – А ещё ты не выжил. Сильный, тоже мне…

Скажи спасибо, что я в лесу тебя не бросила. Как слабака.

Она наконец-то подошла к собору. Её пробрала дрожь: в церковном дворе, как сугробы зимой, лежали белые горки продолговатых свёртков полотна, обмотанных верёвками. Мертвецы – и пахли соответствующе. Вороний грай, похожий на плач, носился по двору, при том что самих ворон не было видно, только крылатые тени скользили по земле то тут, то там.

….В городе не хватает земли, чтобы похоронить всех павших. Хоронят в погребах, как в былые, языческие времена. Поднимают половицы, ковыряют плотную землю. Женщины хоронят своих мужей и сыновей. Дочери хоронят отцов. Заворачивают тела в ткань – нет древесины для гробов. Кого-то заворачивают в вышитые покрывала, которыми они покрывались при жизни. Спать им теперь беспробудным сном…

Горислава тряхнула головой, отгоняя воспоминания, и поспешила к дверям церквы. Они были приоткрыты, и в щели мерцало пламя свечей, которое не было лишено цвета, в отличие от навьего Агрика. Внутри удушающе пахло ладаном, но хоть не мертвечиной. Стены церкви покрывали фрески и образа, при этом некоторые выглядели странно: у Финистовой Матери были ярко-рыжие волосы, а сам Финист держал в руках молот. На самой главной фреске, занимавшей пол-стены напротив входа, изображалась сама Варвара. В одной руке она держала меч, в другой – голову змея с похожей на оскал ухмылкой. Нимб святой напоминал корону.

– От скромности она не помрёт… – пробормотала Горислава. Глаз остановился на нижней части фрески, где лазурная краска отслаивалась, открывая что-то красное. Она подошла ближе, задумавшись. Будь эта церква настоящей, змеиня бы решила – криворукий художник просто неправильно краску наложил. Но всё вокруг было сном призрака, а значит…

– Знаешь, башка, – сказала Горислава молчаливому Хурге, – слышала я одну историю. Что в деревне неподалёку новый образ привезли. Финистовой матери, кажется, но не суть важно. Только как его в церкве поставили, люди на службы ходить меньше стали, многим плохо в храме становилось. Да и всякая чертовщина там начала твориться – ветер ни с того ни с сего начинал гулять, свечи задувая, и всё такое. Догадываешься, чем дело кончилось?

– Образ выкинули, и всё стало как обычно? – проворчал Хурга.

– Не… Ну то есть да, но не сразу. На попа тамошнего озарение снизошло, и он, взяв нож, начал соскребать краску с образа. Оказалось, там под верхним слоем краски был второй, на котором был написан диавол, – Горислава ухмыльнулась. – Кто такую шутку сыграл, так и не узнали. Так вот, башка: как думаешь, что скрывается тут?

Она схватила за краешек отслаивающегося куска краски и потянула.

Дитя ненависти. Часть 7

– …Ай, – вырвалось у Купавы. Не тот крик, который должна издавать умирающая. Ещё несколько мгновений ей понадобилось, чтобы понять, что она не более мертва, чем обычно.

Варвара закричала куда громче, отшвырнув нож в сторону. На ладони остался красный след, как от ожога.

– Кладенец не признаёт тебя! – торжествующе выкрикнула Осень. Купава, сообразив, что даже без кладенца ей Варвара легко шею свернёт, вырвалась из рук одержимой сестры. В руке Осени что-то сверкнуло – нож? – который она швырнула в Варвару.

Варвара даже не вскрикнула. Только опустила глаза вниз – воткнувшееся чуть выше колена, подрагивало обломанное древко стрелы. Слегка поморщившись, она выдернула его – Купава вздрогнула, представив рваную рану, которая теперь красуется у Гориславы над коленом – и сказала:

– Стрела степняков. Это твоё главное оружие, чудинка? – ухмыльнулась. – Знаешь, а ты могла бы меня убить. Если бы… – она метнула обломок стрелы. Он просвистел нал головой Осени, воткнувшись в образ, висевший над окном. Точно в голову. – Если бы ты целила в сердце или глотку, то убила бы… Это тело. Но, похоже, ты пожалела змеиню. Зря, – с каждым словом она делала шаг навстречу Осени, а та отступала, пока не упёрлась спиной в стену. – Чудинка… – Варвара схватила её за горло. – Ваше племя вечно строит из себя невесть что, – она сжала горло Осени, прижав ту к стене. – «Мы древние! Мы служили самым богам, когда те были живы! Это наша земля!» – передразнила она. – А сами змеям помогали, выдавали тех, кто в лесах пытался спрятаться. Знаете, что змеи с вами сделали? – Варвара разжала пальцы. Осень мешком свалилась на пол. – То же, что и со всеми, – призрак в теле её сестры обернулся к Купаве. – Тоже хочешь попробовать подраться со мной, девочка?

Купава покачала головой. Глупой головой, в которую план, как спасти Гориславу, так и не пришёл.

– Просто скажи, Горислава ещё жива? – спросила она жалобно. – Её душа… Там, у тебя внутри…

Варвара несколько мгновений, кажется, прислушивалась к себе.

– Да. Жива и даже трепыхается. Очень не хочет убивать тебя… Что ж, тогда я не буду, – схватив Купаву за шкирку, Варвала подтащила к княжеской кровати. Хорошей такой кровати, огромной, с занавесями и полотняной крышей, которую поддерживали четыре резных дубовых столба. Сорвав с Купавы пояс, Варвара привязала её руки к одному из столбов. Купава сморщилась: похоже, к её вечным синякам на запястьях прибавятся новые – но гораздо больнее было смотреть в глаза сестры, и видеть в них чужака.

– Горя, не надо… – бессильно прошептала она.

Та, что не была Горей, только ухмыльнулась и шагнула к неподвижному телу князя на постели. Остановилась. Спросила раздражённо:

– Сколько назойливых девок я должна отколотить, чтобы они прекратили путаться под ногами?

У Агнии было достаточно времени, чтобы оправиться от удара Варвары. Сейчас она стояла у кровати князя, расставив руки и закрывая его собой.

– Ты не тронешь его, – сказала она.

– А кто мне помешает? Ты?

– Не трогай его! – голос Агнии дрогнул. – Прошу… Прошу тебя!

– Любишь его? – спросила Варвара, нависая над съёжившейся Агнией.

– Люблю! – на глазах Агнии выступили слёзы. – Люблю! Люблю!!

– А мне так и не дали никого полюбить, – сказала Варвара. – Почему я должна думать о твоих чувствах, когда он… – она осеклась, глядя на спящего князя. Его лицо было искажено страхом, но проснуться он не мог.

– Он тебе ничего не сделал, он даже не родился, когда ты жила, Варвара! – воскликнула Купава.

– Она не Варвара! – выкрикнула Агния со злостью и отчаянием.– Слышь, ты! Кто бы ты ни была – ты не Варвара! Варвара была защитницей города и князя, а ты просто убийца! – она вскинула руку. Запястье охватывал серебряный браслет. – Видишь его? Его моей прабабке подарила настоящая Варвара, когда спасла её от змеев! Сгнинь, нежить!

Варвара изменилась в лице. Но это был не страх, а какая-то опустошённость. Она словно не могла поверить своим глазам. Схватила Агнию за запястье, не сводя взгляд с браслета.

– Дамара её звали, – сказала она. – Мы тогда сделали вылазку за стены, освободили десяток змиевых пленников… Если б не мы, их бы сожгли заживо или предали какой другой смерти. У Дамары убили всю семью, её саму изнасиловали, и не раз… Испуганная девочка. Она прислуживала мне, потому что была благодарна за спасение… – голос Варвары стал глухим. – Я никогда не видела у неё этого браслета – и не дарила его. Я бы и кончиками пальцев не дотронулась до украшения степняков! – прорычала она. – Ты что, слепая?! Вы все – слепые?!

Браслет состоял из монеток, сплетённых алым шнуром. Точно как браслет на руке Купавы, подаренный Оюун. В Сиверии такие украшения не делали…

И вдруг всё для Купавы встало на свои места. То, с какой злобой Варвара рвалась из сковывающего её круга. То, что она ненавидела весь род князя Алексея. То, что в комнате, где она якобы умирала, был ведущий за пределы города ход. И то, что её верной служанке кто-то подарил серебряный браслет, сделанный змеями.

– Ты не умерла тогда, – прошептала Купава. – Князь…

Варвара обернулась к ней. Её взгляд был пустой. Как у человека, у которого отняли всё. Даже его самого.

– Теперь придётся всех вас убить, – сказала она безо всяких эмоций. – Никто не должен знать. Никто… – она вдруг вскрикнула от боли. Схватилась за голову обеими руками.

– Нет, нет, не смей! – взвыла она. – Не это… Только не это… Никто не должен знать!

Она упала на колени, не прекращая кричать, ударилась несколько раз головой об пол – и обмякла.

***

Краска сходила большими шмотами, как кожура с варёного яблока. Под ней была другая фреска – изображённые чёрным и алым языки пламени. Так иконописцы писали пламя Пекла. Неужто действительно диавол крылся под изображением святой?

– Нет… – прошептал ветер в ухо Гориславе. – Нет, не смей…

Свечи замерцали, в углах церквы запрыгали тени.

– Не это. Только не это, – губы огромной Варвары на фреске шевельнулись. – Никто не должен знать.

Она зашевелилась, словно пытаясь отлепиться от стены. Это выглядело настолько жутко, что Горислава попятилась. Варвара же подалась вперёд, отделяясь от собственного образа – и спрыгнула на пол церкви, к счастью, уменьшившись до размера обычного человека.

Онемев, Горислава смотрела на девушку перед ней. Крепко сложенную, не очень-то красивую, с веснушками по всему лицу, с наспех заплетённой, растрёпанной косой. Одета была как мужчина-воин, в кольчугу с дырой на боку, под которой виднелась испачканная кровью рубаха. В руках девушка сжимала окровавленный меч. Словно там, откуда она пришла, был в разгаре жестокий бой…

Возвращая самообладание, Горислава поудобнее перехватила в руке нож.

– Явилась, тварь, – сказала она. – Отвечай – что ты сделала с Купавой?

– Она жива. Пока, – сказала Варвара. – Но… После того, что она узнала… Ей не жить. Тебе – тоже.

– И что же она узнала? – спросила Горислава, но вместо того чтобы болтать, Варвара бросилась в атаку.

Это был скверный оборот – словно сама Богиня наказывала Гориславу за то, что она хотела драки: у Варвары был меч, а у змеини только нож. И пусть на ярмарке драться ей приходилось с разными людьми – в том числе обученными воинами – вооружены они были только кулаками…

«Мне конец», – подумала Горислава, едва успевая увернуться от удара меча. Была бы она человеком, осталась бы без руки, только быстрота, которой её наделяло пламя, и спасло. Палка с башкой Хурги выпала из рук, и голова змея покатилась по полу, к дверям.

«Но я не могу умереть тут».

Новый удар – уходя от него, Горислава упала на пол и перекатилась. Трюк, скорее красивый, чем эффективный, которому она научилась на ярмарочных боях.

«Я должна спасти Купаву».

Колющий удар порвал ей рубашку на боку, оставил царапину. Ещё чуть-чуть, и она осталась бы без печёнки.

«И убить отца».

Она толкнула стоячий золочёный подсвечник под ноги Варваре, и та споткнулась. Горислава ударила, метя в горло – но Варвала успела поднять руку, и нож прорезал только кожаную перчатку.

«Чёрт!!»

Варвара крутанула мечом, и Горислава, уходя от удара, неловко упала на пол. Варвара вонзила меч в пол, в щель между плитами у самого горла Гориславы. Хотела в горло – Горислава в последний момент успела изогнуть шею. Сапог Варвары опустился ей на руку, пальцы разжались, выпуская нож.

– Червяк… – прошипела Варвара, склоняясь над Гориславой. Коса щекотнула ей щёку. – Скользкий червяк ты, не змей, вот ту кто. И я тебя раздавлю.

– Это моё тело, тварь, – хрипло сказала Горислава. Левой рукой она нащупала свечку с упавшего подвечника и швырнула её Варваре в лицо. Жаль, свечка уже потухла – но горячий воск, и пинок в живот, сделали своё дело – Горислава выдернула руку из-под ноги Варвары, и, снова перекатившись, вскочила на ноги. Нож снова был у неё в руке.

Если бы они были на ярмарке, то толпа вокруг взорвалась бы восхищёнными криками, увидев такой трюк. Тут лишь насмешливо выл ветер. Запястье саднило, и Горислава перекинула нож в другую руку. Счастье, что пришлось научиться владеть обеими…

– Ты тут червь. Глиста, – выплюнула она.

– Я дралась со змеями больше тебя, – сказала Варвара, выдёргивая меч из пола. – Сильнее тебя. И знаешь что? Они сдохли!

Она снова бросилась на Гориславу. Та отступала, уворачиваясь от ударов, и невольно отмечая, что те стали... Медленнее? Неужто богатырша выбилась из сил?

Нет.

То, что всё это было обманом, ловушкой, Горислава поняла только тогда, когда увернулась от очередного удара – но Варвара, вместо того, чтобы нанести новый, вдруг подалась вперёд и схватила её за грудки. Одной рукой.

И швырнула через плечо.

Одной рукой.

Горислава успела понять, что летит, как мяч какой-нибудь – а потом врезалась в двери церквы и упала уже во дворе, среди трупов.

Удар выбил из неё дух. Перед глазами заметались чужие воспоминания, краткие и ослепительные, как проблески солнца между древесной листвой, когда едешь мимо на телеге.

…Отец. Мёртв. С перерезанным горлом на полу горящей кузницы. Она бросается за убегающей тёмной фигурой. Настигает её в переулке – и, когда сворачивает шею, видит под капюшоном молодое девичье лицо. Змеиня падает на землю, она мертва, но всё равно ухмыляется. Убийца, проникшая в город, лишила его кузнеца – и кузни…

...Она вдруг поняла, что не боится смерти. Потому что она не чувствовала себя живой. Словно вместе со смертью отца умерла и она тоже, осталась только оболочка. Мертвец, который ещё ходит…

…Связанные агричане стоят на коленях перед собором Агрика Гелиопольского. Бледные, перепуганные, не смеют взглянуть в глаза гневной толпе, которая их окружает. «Их сердца поддались страху… – вещает поп Феоктист. Его голос хриплый, дрожит – все долгие дни осады он не скупился на проповеди, поддерживая боевой дух агричан, как мог.– Они хотели открыть ворота змеям. Да простит Финист их души…». Рядом стоит Прокл – княжеский дядька сегодня будет палачом. Стоит молодой князь Алексей – он вынес приговор.

Неправильно. Всё это неправильно. Они не заслужили чистую и быструю смерть от меча. Она расталкивает людей и выходит вперёд, становится перед князем. Она показывает на связанных людей и велит агричанам, той толпе, что собралась перед церквой – велит самим привести приговор в исполнение. И толпа – измученные бессилием и страхом люди – бросаются вперёд, и их крики сливаются в единый гневный крик, в котором тонут вопли казнимых, которых бьют, топчут, рвут.

«Так будет с каждым, кто предаст Агрик!» – кричит она. Бросает косой взгляд на бледного князя. Он не смеет двинуться, не смеет помешать расправе.

«Даже с тобой, князь»,– тяжелая, пахнущая кровью мысль в голове….

…Илейка-шутник. Прокл, княжеский дядька. Старик Онуфрий. Молчаливый, спокойный Степан. Охотник Борис. Они стали её войском. Она помнила свою первую вылазку за стены. Из города, оказывается, был далеко не один тайный ход, ведущий наружу – Изяслав Безумный постарался. Князь Алексей просто хотел уничтожить эти ходы, но у неё была идея лучше: заставить змеев бояться. Она просила только отряд отчаянных ребят, которым нечего терять, как и ей. Шатры змеев пылали, а те, кто успевал спастись от огня, падали, утыканные стрелами. Эти удары были войску хана Арахи как комариные укусы – но они возвращали измученным агричанам веру в себя, веру, что змеев можно победить. Вернувшись в город, они разрушали за собой тайный ход…

…Трижды они выбирались за стены.

Первый раз был пробой сил.

Во второй раз она привела пленников. Она отдала их толпе, но это было ошибкой: несколько агричан затоптали насмерть во время казни, желая оторвать кусок от ненавистных басурман.

Третий раз – они освободили пленников. Сиверцев. Испуганных, избитых и истощённых, которые не в силах были поверить в спасение. Среди них была Дамара – такая молодая, почти девочка, но уже познавшая жестокость змеев, с рубцами от бича на спине, лишённая всего, начиная с чести. Она держала её подле себя. Не потому, что ей нужна была служанка, а просто чтобы напомнить себе – вот те, ради кого она сражается, ради которых должна сражаться. Те, кто не может себя защитить. Эта девочка должна была умереть мучительной смертью – но она смогла её спасти.

Значит, надежда есть.

Значит, они смогут победить…

– Смертница, рано подыхаешь. Ты змей или кто?

– Я… – Горислава шевельнула рукой. Всё тело болело, но она его чувствовала. Слава Богине. По всем законам, она должна была сломать хребет – участь хуже смерти, лежать поленом на лавке и загибаться от пролежней. Но то ли тут, в нави, всё работало иначе, то ли пламя её спасло. – Н-не могу умереть… Надо… Убить отца…

Она нащупала землю. Поднялась. С трудом, шипя и морщась от боли. Двери церквы были распахнуты настежь, и оттуда, из мира, где был цвет, неторопливо шла рыжеволосая воительница.

– Хурга… Как мне победить? – спросила Горислава, не сводя взгляд с противницы.

– О, не «башка»? – Хурга хрипло рассмеялся. – Смотри, как медленно идёт. Хочет продлить миг торжества. Но знаешь… Она тебя боится.

– Что?! Ты башкой ударился, башка?

– Движения. Весь бой она пыталась тебя держать подальше. Даже когда она тебя схватила – медлила… Ей пришлось сделать над собой усилие.

Горислава неотрывно смотрела на Варвару. Та встала на пороге храма. Ей в спину с фрески смотрела другая Варвара – недвижная, коронованная нимбом. Содранная у основания фрески краска открывала алое нутро, напоминая открытую рану. На алом виднелся кусочек чёрного силуэта… Звено цепи, поняла Горислава. Это звено цепи.

И захохотала. Как она раньше не поняла!

– Башка, скажи, может хан снять осаду с города, если к нему явится призрак святой и попросит это сделать?

– Что за чушь? Никогда. Нарушение приказа Алого Хана каралось смертью предателя и всего его рода, – сказал Хурга.

– А хан Араха был казнён?

– Нет. Наоборот, он заслужил право поцеловать сапог Алого Хана, потому что заставил Агрик склонился перед ним и платить дань…

– Беги, змеиня, пока можешь, – сказала Варвара. – Беги. Ибо я– защитница Агрика, бич змеев.

– Бич? – Горислава сплюнула перемешанную с кровью слюну. – А может, змеиная подстилка?

Глаза Варвары расширились. Гнев? Нет, страх.

– В точку попала, да?– выкрикнула Горислава. – Ты лгунья. Твой меч не принадлежал святому Агрику. Никакой Финист не приказывал тебе выйти на бой со змеем. И знаешь в чём ещё ты соврала?

Пламя взъярилось, как будто в него кинули горсть сухой бересты. Чужой страх, собственная боль – всё это сгорало, не оставляя даже пепла. Оставалось только безудержное веселье, перемешанное с гневном. Чувство всемогущества.

Горислава бросилась вперёд, прямо на лезвие меча, которое Варвара выставила перед собой.

Когда он пробил грудь, было больно. Немного. Но она только ухмыльнулась ещё шире. Может, если б Варвара ударила в живот, где полыхало пламя, одной змеиней стало бы меньше. А сердце – да кому оно нужно?

– Никто не должен знать – никто и не знал, пока ты не вылезла из нави! – прохрипела Горислава и сделала шаг к Варваре. Меч пробил её спину, выйдя между лопатками.

Варвара попыталась выдернуть меч, но та не дала; схватив её за руку, заставила вонзить меч ещё глубже.

– Ты не умерла там, в княжеских хоромах, – змеиня приблизила своё лицо к варвариному, так что их лбы соприкоснулись, – Князь отдал тебя змеям в обмен на снятие осады.

Фреска за спиной Варвары расползалась на куски, как гнилая тряпка. Под ней открывалась другая.

Там Варвара стояла на коленях, закованная в цепи. Рыжая коса была отрезана. А над ней нависал чёрный силуэт с горящими жёлтыми глазами.

Хан Араха.

Дитя ненависти. Часть 8

Несколько мгновений Агния таращилась на бессознательное тело. А затем кинулась к лежащему на полу ножу-кладенцу Беляна.

– Стой! – отчаянно выкрикнула связанная Купава, поняв, что Агния хочет сделать.

– Не знаю, одержима она или просто бешеная, но она угрожает княжичу! – Агния присела рядом с Гориславой. Рука с зажатым ножом дрожала. – Нужно покончить с ней, пока она без сознания!

– Я с тобой сейчас покончу!! – грозно рявкнула Купава.

– Попробуй! – Агния занесла нож, готовясь ударить в горло. Но туман соткался в белый череп точно перед её носом, и щёлкнул зубами – так что она завизжала, отпрянув.

Перерезанная верёвка упала на пол, и Купава кинулась к сестре, закрывая её от служанки.

– Как ты освободилась? – ахнула Агния.

– А вот не твоё дело! Брось нож, или без носа останешься! – череп возник у уха служанки. В этот раз она не растерялась – ударила его ножом. И фыркнула, когда череп распался туманным облаком:

– Просто морок! Тебе не обдурить меня, ведьма!

– А вот это – не морок! – пока Агния была отвлечена, Купава схватила кладенец Гориславы. – Хочешь сразиться с ведьмой?

– Дура! Она сейчас придёт в себя и убьёт нас обоих, а потом княжича! – зло выкрикнула Агния.

«Надеюсь, чары тишины Осени держатся, – подумала Купава, – а то на наш шум половина дворца сбежится, и нам всем несдобровать».

Облако тумана скользнуло к Осени. Купава была более чем уверена – Варвара её не убила, ну не могла русалка умереть от такой мелочи, как удушение. И точно, когда облако тумана влетело ей в рот, Осень закашлялась и открыла глаза.

– А с двумя ведьмами хочешь сразиться? – спросила Купава, грозно выставив нож перед собой.

– Как вы… – ошеломлённо спросила Осень.

– Не важно! Она неподвижна, изгоняй призрака, ты же сказала, что можешь! – нетерпеливо протараторила Купава.

– Нет! Её нужно убить, пока она не пришла в себя, – настаивала Агния, и у Купавы возникло горячее желание ткнуть её ножом, – Она опасна!

– Замолчите, вы обе, – велела Осень, сжимая голову руками. Затем встала и решительно выдернула обломок стрелы из образа на стене.

– Вот кощунница, – сказала Агния. – Это ведь святой князь агричанский, Алексий Змееборец…

– Варвара ненавидит князя и весь его род, – выпалила Купава,– Потому что он продал её змеям в обмен на то, что они сняли осаду! Смотрите, всё сходится. В комнате, где она якобы умирала, был тайный ход, ведущий за пределы города. Браслет Агнии, который достался ей от прабабки, не Варвара подарила…

– Ты веришь этому призраку? Если он вообще был, может, твоя змеиня просто с ума свихнулась! – перебила её Агния.

– Смотри, этот браслет мне подарила степнячка, – сказала Купава, показывая на браслет Оюун.– А теперь посмотри на свой браслет. Сиверцы такого не делают. Стала бы Варвара дарить украшение степняков девушке, которая в рабстве у них побывала? Змеи это ей подарили – в обмен на помощь в похищении Варвары!

– Чушь какая-то, – запальчиво выкрикнула Агния, – И всё это совершенно не важно! Мы… Вы должны защитить княжича! Не разговоры нужно говорить, а с убийцей покончить, пока она валяется без сознания!

– Нет! Ты должна попробовать изгнать призрака! – перебила её Купава. – Ты ведь можешь? Говорила, что можешь!

– Могу попробовать, – сказала Осень после некоторой заминки. – Но… Варвара – сильный призрак. Если не удастся её изгнать…

– Я не позволю тебе убить сестру, ты же понимаешь, – сказала Купава, крепче сжимая нож. Похоже, зря она привела в себя Осень: вместо союзницы получила новую вражину!

– Если это ещё твоя сестра, – сказала Осень беспощадно. – Если её душа из-за Варвары ещё не оторвалась от тела и не ушла в навь окончательно.

– Если оторвалась, то почему она вдруг упала в обморок? – спросила Купава свирепо. – Она ещё там, внутри! И она борется! Я знаю!

***

Цепи сковывали руки. Неприподъёмно тяжёлые. Но в них не было смысла – она и так была слаба, как котёнок. Не было больше силы, наполнявшей каждую мышцу, собственная плоть стала рыхлой, неуклюжей… Чужой.

Не было силы, как не было косы, тяжесть которой за плечами стала привычной. Не нужно было даже поднимать руку и трогать затылок, чтобы понять – косу срезали под корень.

Скрип двери, чьи-то шаги по ступеням. Мерцающий свет запрыгал по серым влажным стенам – похоже, она была в крипте каменной церквы, превращённой в темницу.

Змея, который остановился перед ней, нельзя было назвать грозным или страшным. Наоборот, он был небольшого роста даже для степняка, пухлощёкий и с горбиком, который не мог скрыть даже меховой воротник богатого одеяния. Не чета тому великану, с которым она сразилась. Но взгляд незнакомца был страшен – безжалостный и заинтересованный, так ребёнок смотрит на муху, которой собирается отрывать лапки. Она увидела себя его глазами: скованная, с обрезанными волосами, в одной нижней рубахе, испачканной кровью… Жалкий комок плоти, чьи крики никто не услышит. Слеза-предательница скользнула по щеке, разрушив надежду, что она хоть умереть сможет достойно, не заплаканной девочкой.

– Воительница Варвара, – сказал змей. Он сел на пол напротив неё, по-басурмански скрестив ноги.– Давно желал с тобой встретиться. С тех пор, как ты убила моего лучшего воина.

А ведь она его видела. Когда сражалась со змеем-здоровяком – кто-то смотрел на неё издалека вот этим жутким взглядом. Это был он. Он обратил на неё внимание тогда, и всё, что было дальше – убийство отца, ранение отравленной стрелой, то, что лишившись чувств где-то в княжеских хоромах, очнулась она здесь – было звёнышками одной цепи.

Которая сейчас её сковывала.

– Хан Араха, – прошептала она, вдруг понимая, кто перед ней.

– Прозорливая, – сказал хан с лёгкой ноткой одобрения. – А кто тебя мне продал, догадаешься?

– Князь Алексей, – сказала она тихо. Она помнила, как, сквозь пелену забытья, видела змеев, выходящих из расписанного шкафа. Думала – бред. Успела побеспокоиться за служанку Дамару, которая куда-то пропала, хоть до этого и сидела неотступно около кровати, подавая воду. Но, выходит, это не было сном; просто очередной тайный ход из княжьих хором. Кто, как ни князь, мог о нём знать?

– Правильно, – хан сощурил глаза, напоминая довольного кота, – Мальчишка слаб, но не глуп. Он понимает, что у вашего города нет надежды выстоять, вы только продлеваете агонию. И когда я предложил ему сделку – он согласился. Яд на стреле не был смертельным, а в воду, которой тебя у него в хоромах поили, подмешали сонного зелья… Никто не знает о том, что ты здесь – для всех в Агрике ты мертва, и скоро будешь похоронена.

– Чьё тело в гробу? – едва слышно спросила она.

– Не спрашивал её имя. Рыжая, веснушки, лицо похоже. Немного поуродовать пришлось, но это на действие яда спишут. Ты мертва, Варвара. И только от тебя зависит – умрёшь ты просто так или с пользой для Агрика.

– Что тебе от меня нужно? – она смогла заставить голос звучать твёрдо. Смысла в этом не было никакого, впрочем. Быть ей не просто святой, быть ей мученицей, одной из сотен, сгинувших в руках змеев.

– Твоя сульдэ, – сказал хан.– То, что вы зовёте «силой».

– Нет у меня теперь силы.

– Да… Я читал легенды о богатырях, сила которых была в волосах, и решил проверить, не одна ли ты из них. Оказалось, был прав, и цепи были не нужны. Но твоя сульдэ никуда не делась – она осталась растворена в крови. Ты можешь передать её потомкам.

– Ты хочешь, чтобы я стала… Твоей женой? – спросила она, чувствуя, как кислое подступает к горлу.

– Хочешь стать хатун? Высоко метишь, – рассмеялся хан. – Мне нужны дети от тебя, только и всего, которые унаследуют наши сульдэ.

– Никогда, – глухо сказала она.

Хан коснулся пальцами огонька свечи; пламя послушно переползло ему в ладонь, змеёй обвило пальцы, не трогая рукава одеяния. Он поднёс пламя ей к лицу – она пыталась отшатнуться, но цепи не позволили.

– Мне твоё согласие, чтобы получить, что хочу, не нужно,– сказал он. – Это будет труднее – но не невозможно… Цепи покрепче, трубка в глотку, чтобы заставлять есть, если будешь отказываться… Этого хочешь? – пламя лизнуло щёку, и она едва сдержала крик боли. – Подумай ещё вот о чём. Я обещал вашему князьку, что сниму осаду, если он мне тебя отдаст. Но я не клялся на огне, лишь вашим богом – который мне не указ. Моё обещание – просто слова. И будь уверена, что теперь, когда князёк уверен в своей победе, а главная защитница мертва – мне не понадобится много времени, чтобы от этого города оставить пепелище. Я найду всех, кого ты знала, и буду убивать у тебя на глазах. Начну с твоих соратников, – хан сжал руку, и пламя погасло. – Твоя жизнь будет житием мученицы, которое никто не прочитает, города, что ты защищала, не станет, и сама память о тебе станет прахом. Хочешь этого?

Она молчала. Она знала, что если попытается издать хоть звук – это будет только плач.

– Или же ты будешь хорошей, покорной наложницей. Твой город останется стоять, тебя назовут святой и будут молиться перед твоими образами. Я же дам тебе слуг, мягкую постель и сладкие яства, вино, которое заберёт всю боль и стыд… Даже свободу. Подари мне трёх здоровых и сильных наследников, и станешь свободна вновь. Отрастишь волосы – и, как знать, вдруг сила вернётся.

Хан смотрел на неё, улыбаясь.

Он увидел проблеск надежды в её глазах и знал, что она выберет.

– Ненавижу вас, – хрипло сказала Варвара, глядя на Гориславу мёртвыми глазами. – Всё вы отняли у меня, всё. Даже саму себя.

Она отпустила рукоять меча и упала на колени. Коса скользнула по плечу, на землю – отрезанная под корень. Холодный ветер гулял по церкве, задув свечи. Краска образов на глазах темнела и растекалась, превращая лики святых в бесформенные пятна – лишь фреска со скованной Варварой и ханом Арахой оставалась нетронутой.

– Хан исполнил своё обещание? – спросила Горислава.

– Да. Опять опоил меня и увёз далеко в степь, в какой-то из их городов. Наверное. Я жила в тереме за высокими стенами, у меня была шёлковая одежда, что б её, и даже слуги-змеи, которых я могла хоть до смерти забить, если хотела наказать, – прошептала Варвара. Едва слышно, как будто видела перед собой не Гориславу, а хана Араху.– Родила ему мальчика. Потом пару девочек. Одна умерла во младенчестве. Потом… Снова мальчик? Или девочка? – Варвара покачала головой. – Роды тяжело дались, и я долго не могла понести снова… Потом выяснилось, что «сильный наследник» – это в степи не здоровый сын, а тот, кто обладает их проклятой силой… Вашей проклятой силой. Два сына были пустышками. Когда я исполнила условия, я была уже седая и распухшая, – её голос окреп, напитанный горечью, – И куда мне было идти? Агрик помнил меня как защитницу, а не как жалкую пленницу змеев. Я так и осталась там, там умерла, там похоронена… Знаешь, змеиня – он дал моим волосам отрасти вновь. Но сила не вернулась…

Она замолчала. Горислава смотрела на неё и молчала тоже. На её пламя словно ушат воды плеснули. Вся ярость, вся ненависть – всё потухло. Даже углей не осталось, только липкий серый пепел.

Слишком это напоминало рассказы её матери. Слишком. Вопреки всему, Гориславе было жаль лживую святую.

– Так меня ты преследуешь, потому что во мне кровь хана Арахи? – спросила. – А значит – и твоя?

Варвара кивнула.

– Я надеялась, что все вы перебьёте друг друга, – сказала она, уродливо усмехаясь. – Или другие змеи вас убьют. Но нет, вы выжили, мои ублюдки. Скажи, у тебя есть братья или сёстры?

– Откуда я знаю? Моя мать ничего не говорила… – огрызнулась Горислава. – Но почему ты хотела убить княжича Вячеслава? Алексей, который тебя предал, давно в земле лежит.

– И его оттуда не вытащить. Я могла только оставить его без потомков, прервать род. Начать с княжича, затем и с князем покончить… Предательское семя. Им не место в Агрике.

– Мне тоже не место, как понимаю, – проворчала Горислава. Она вдруг поняла, что стоит, как дура, с торчащим из груди мечом. Змеиня взялась за рукоять и осторожно потянула. Удивительно, что на клинке не осталось и капли крови. Воистину этот мир жил по своим законам…

– Ну давай, снеси мне голову, – сказала Варвара. – Закончи всё это.

– Закончи что? Мы в этой, как её, нави. Чёрт знает, как тут всё работает. Вдруг твоё убийство ничего не изменит? – сказала Горислава. – Лучше сама уйди. Отдай мне тело назад и успокойся с миром.

– Успокоиться? Никогда. Пока ты не разорвёшь мой дух на клочки и не развеешь по нави, – Варвара говорила едва слышно, но угрожающе. – Я никогда не прощу тебя, змеиня, и ваш диавольский народ.

Горислава взвесила агриков меч в руке. Может быть, действительно отрубить недосвятой голову – и дело с концом? Но рука не поднималась: она посмотрела на мир глазами Варвары, почувствовала то же, что чувствовала она. Окажись Горислава на её месте, разве поступила бы иначе?

– Меня не можешь простить?– спросила она. – Врёшь. Себя ты простить не можешь. И прошлого не изменить, пусть даже сто князей убьёшь.

Она бросила меч на пол, под ноги Варваре.

– Слушай… Многие совершают ошибки, многие получают не то, что заслуживают,– она почему-то вспомнила упырицу Настёну, – Ты добилась, чего хотела. Агрик спасла. Город выстоял, отделался данью. Тебя там до сих пор почитают, церкву тебе отгрохали побольше собора Агрика. Хочешь, чтобы тебя вместо этого запомнили как убийцу их князя?

– Князя, который обирает их, чтобы отдать золото змеям!

– Со змеями полвека назад покончили, – сказала Горислава. И рассмеялась ошеломлённому лицу Варвары.– Как, ты не знала? Их разбили в битве у Маковой Реки. С тех пор они остаются занозой в заднице, но дань им никто не платит! Та тварь, Марийка, тебе не сказала?

– Кто?...

– Мертвячка, что разбудила тебя, – пояснила Горислава.

– Она пришла… Принесла мне голову змея и сказала, что пришло время для мести. Я не видела её лица… – Варвара подняла меч и встала. Враждебность сменилась растерянностью. – Помню только голос. И я как будто проснулась. Так прошло больше сотни лет? Нужно было догадаться…

– Её зовут Марийка. Она чудинка и служит какому-то Полночному Инею. А ещё она убийца и просто сволочь. Тебя устраивает быть её оружием?

– Нет, – голос Варвары окреп. – Я не буду ничьим оружием, никогда больше, тем более жалкой чудинки-древолюбки, – она замолчала. – Но… Что теперь? Неужто на этом всё? Для меня всё просто закончится… Меня не станет?

– Ты можешь переродиться, – сказала Горислава без особой уверенности. – Или в рай попасть.

– Как будто я в это верю… – Варвара опустила голову. Её коса снова была на месте – Горислава не успела понять, в какой момент она вернулась. Воительница рассматривала своё отражение в лезвии меча. Затем подняла глаза на Гориславу – глаза человека, который принял решение.

– Да будет так. Я уйду. Не буду позорить себя ещё больше,– сказала она. – А ты, правнучка моя… – она усмехнулась. – Странно это осознавать.

– Мне ещё страннее, – сказала Горислава. Она вглядывалась в лицо девушки чуть старше себя, пытаясь найти хоть какое-то сходство, но не находила. С характером другой вопрос. Неужто её вспыльчивость – наследие рыжей прабабки?

– Однако ты должна знать одну вещь, – сказала Варвара. – Тебе предназначено стать чудовищем. Оружием.

Выпив пятую чарку того отвратительного пойла, который у степняков был вместо бражки, хан стал пьян и доволен. Он велел ей оголись округлившийся живот, и всё гладил его рукой.

– Алый Хан из древнего рода, но есть и подревнее, – говорил он. Маленькие глазки подёрнулись маслянистой плёнкой. – Почему именно он стал ханом ханов? Чудна воля Небес– мальчишку одарили сильной сульдэ…

Она скривила губы, подливая хану ещё пойла. Если бы в мире была справедливость, их хан бы сдох ещё в колыбели, подавившись собственной отрыжкой.

– Ему повезло, – продолжал хан Араха. – Как выкинуть две шестёрки на костях десять раз подряд. Но там, где дураку везёт, умный делает кости, у которых одна грани тяжелее других, и учится их кидать. Понимаешь, о чём я говорю, сиверка?

– Куда мне…

– Не забудь добавить «господин», – поправил её хан, – Твоё счастье, что мне нужно твоё чрево, не то бы я давно научил тебя уважению,– он вырвал у неё из рук кувшин и опрокинул в рот. – Я говорю о том, что Алый Хан не вечен. После него нам нужен будет новый хан ханов, с такой же сильной сульдэ… Или даже сильнее,, – он снова провёл пальцами, унизанными золотыми перстнями, ей по животу. Ребёнок внутри мерзко дёрнулся. – Моя кровь сильная и древняя. Твоя тоже, пусть ты об этом не знаешь. От сильных коней родятся сильные жеребята. Теперь понимаешь?

– Мой господин имеет в виду, что наши дети будут сильнее Алого Хана?

– У них будет шанс стать сильнее Алого Хана, – сказал Араха, поднимая палец. – Выберем самых сильных, и найдём им мужей и жён с такой же сильной сульдэ. А ещё – род Араха столетиями копил знания о волшбе, о ритуалах такой силы, что способны расколоть небеас и вытащить душу из бездны – пустим их в ход… Ты носишь семя будущей славы нашего рода. Гордись, сиверка, – он пьяно ухмыльнулся, и её передёрнуло, – Наши потомки завоюют не только жалкую Сиверию, но и весь мир, от Восхода до Заката. Все непокорные станут пеплом под копытами их коней.

– Это был план Арахи с самого начала, – сказала Варвара. – Выводить детей, как породистых жеребцов, поколение за поколением. Чтобы дать змеям нового хана ханов, нового ублюдка, который объединит их и поведёт на войну. И ты… У тебя сильная «сульдэ» – что бы это ни было. Его план работает – пусть сам он давно червей накормил.

– Я не собираюсь быть ничьим оружием, я не собираюсь становиться никаким ханом, – сказала Горислава. Видение ушло, но чужое отвращение и бессильная злоба всё ещё переполняли её.

– Араха умён. Очень умён. Он может заставить тебя делать то, что ты не хочешь, заставить вывернуть себя наизнанку… Он сделал так со мной – и у него мог быть план на случай, если один из его детей откажется подчиняться…– сказала Варвара. – Единственное, чем я помочь могу – предостеречь. Змеи опасны не только огнём, но и ядом. У тебя сердце сиверки – я могу только надеяться, что оно сильнее проклятой крови Арахи...

Её голос звучал всё более глухо, словно она уходила всё дальше и дальше. Свечи потухли, и сумрак в церкве сгущался: не видно было уже ни ликов святых, ни огромной, чёрно-алой фрески.

– Варвара?...

– Прощай, и помни, чему ты верна, – долетело до неё едва слышно. Горислава моргнула; над ней был уже не потолок церквы, а небо с огромной луной. Стены исчезали на глазах, уступая место замшелым деревьям. Бесцветный, похожий на кошмарный сон Агрик пропал, как ни бывало, уступив место тёмному лесу.

– Ну ни хрена ж себе, – прошептала Горислава. Она чувствовала, что на грани того, чтобы проснуться – но вместо этого держалась за сон.

Нужно было ещё кое-что проверить.

– Хурга? Ты где? – позвала она, озираясь. Деревья стояли стеной, и она не сразу нашла место, которое было заваленным трупами церковным двором. Голова Хурги всё ещё лежала на земле, и она подняла её.

– А ты хороша, – сказала голова. – Просто вот так уговорила её уйти…

– С тобой-то что делать? Я понятия не имею, как тебя… Ну… Успокоить.

– А сердце-то у тебя доброе, девочка! – хмыкнул Хурга. – Не беспокойся за меня. Я чувству дыхание Великого Змея…

Кожа Хурги на глазах высыхала, коричневея.

– Избранная наследница... Отец будет гордиться тобой, когда найдёт…

– Погоди! Что ты сказал?! – Горислава сжала голову в руках, но высохшая кожа уже рассыпалась прахом, открывая белую кость.

– Великий Змей, владыка душ и судеб, мы вышли из Твоего Чрева, и туда же вернёмся, – прозвучал затихающий голос Хурги, – Пламя твоё укажет путь, принесёт нам смерть и новое рожденье...

Он молился на шипящем степном наречье, но Горислава не сразу это осознала, потому что ей было понятно каждое слово.

«Что за чертовщина?!»

Не стало ни леса, ни луны над головой. Только тьма, только бездна, со дна которой смотрел огромный золотой глаз с вертикальным зрачком. В темноте скорее угадывалось, чем виделось огромное свившееся тело. Приоткрылась обрамлённая клыками пасть, в глубине которой полыхало и выло пламя.

Всё это казалось Гориславе смутно знакомым – словно видела во сне, который забылся под утро.

Клацнула пасть, раздвоенный язык хлестнул как плеть. И в рёве пламени послышалось:

– Дитя моё.

Дитя ненависти. Часть 9

– …Нет, – прохрипела она. Во рту стоял солоноватый привкус крови. – Нет. Я не твоё дитя, не твоё дитя, слышишь?

– Всё верно, ты не моё дитя, – голос, знакомый и родной. – Ты – моя сестра. Это ведь ты? Ты, Горя?

– Я… – Горислава попыталась сфокусировать зрение. Над ней склонилась Купава – ну конечно. – Я это, кто же ещё? Ай!!

Нога над коленом болела, лоб болел, да и вообще всё тело ныло так, как будто её побили. Может, и не «как будто».

– Это я, – повторила она, пытаясь подняться. Она была в комнате, обставленной богато, как церква. Неужто княжеские хоромы? Взгляд остановился на неподвижном теле в кровати.– Чёрт!! Это княжич?! Я его…

Слово «убила» застряло в горле. Убийство князя означало конец и для неё тоже, если не найдёт способ быстро сбежать за сто вёрст от города.

– Нет, он жив, – княжеская служанка, имя которой Горислава не вспомнила, склонилась над молодым князем.– Дышит… Ровно. Спит. Нормальным сном спит…

– Тогда говорим тише, – сказала Осень. Она склонилась над другим бессознательным телом. Белян?

– Кто его так? Я? – спросила Горислава.

– Нет, она, – Осень махнула рукой в сторону Агнии. Змеиня открыла рот, а Купава с трудом сдержала смешок.– Купава, задай ей несколько вопросов, на которые только Горислава может ответить. Нужно проверить, действительно ли Варвара ушла.

– Я и так вижу, – сказала Купава. – Её глаза – снова её.

– Ну, ты её берегиня, тебе лучше знать, – сказала Осень. Княжич заворочался и что-то пробормотал во сне.– Вам нужно уходить, быстро. Агния – выведи их тем же путём, что привела.

– С чего это ты мне приказываешь?! – фыркнула Агния.

– С того, что если их тут обнаружат, им несдобровать, – сказала Осень вкрадчиво. – А тогда я позабочусь, чтобы и тебе было несдобровать. Не знаю, известно ли князю Зиновию о твоих отношениях с княжичем – но станет известно. Узнает, что ты к ведьме ходила. Если понадобится, скажу, что это ты беду на его сына навлекла. Поняла?

– Я… Поняла, – Агния взглянула на Осень с ненавистью, но спорить не стала. – Идёмте, – она махнула рукой Гориславе с Купавой и направилась к выломанной двери. Змеиня похромала за ней, опираясь на плечо сестры. Чувствовала она себя отвратно, а в голове была настоящая каша, но она понимала – сейчас не время для расспросов или тем более отдыха.

Время будет завтра, если не произойдёт чего-то ужасного.

***

Ведьму похоронили тихо, прямо в подполе дома – поп отказался проводить обряды. На поминки пришло только несколько соседей, кто посмелее. Уличив момент, Купава спросила у Осени:

– Некраса была из чуди?

– Наполовину. Но старые традиции чтила, – сказала Осень. – Ни к чему ей эти песни и вонючие благовония, пусть останется в своём доме, как испокон веков было положено.

Купава вгляделась в лица гостей.

– Они тоже чудины, – проворчала Горислава. – И хоронят по-чудски. Видишь – варежки на покойницу надели. Так сиверцы не делают.

Она была молчаливая после произошедшего. Рана в ноге затягивалась быстрее, чем у обычного человека, но всё равно Горислава прихрамывала. Купаве оставалось только надеяться, что рана в разуме сестры тоже излечится быстро.

Осень сказала:

– Если Купава сказала, что ты больше не одержима, я верю. Но учти – будут последствия. Чужие сны и воспоминания могут мучать некоторое время. Если не будут давать спать – скажи мне, я сделаю сонный отвар.

Горислава ничего не сказала Осени – но может потому, что не доверяла ей. Или чуди вообще. Купава старалась держаться рядом с ней. Смотрела в глаза, разговаривала. В глубине души боялась – а что если она ошиблась? Если это не Горислава, а всё ещё Варвара?

– Да хорош пялиться на меня как умирающего щенка! – в конце концов вспылила Горислава. – Я – это я, и всё со мной в порядке! – и ущипнула её за щёку таким привычным движением, что Купава облегчённо рассмеялась. – Кстати… Спасибо, что не дала Агнии меня прирезать. Верила в меня, даже после того, что я с тобой сделала.

– Да ничего особого ты со мной не сделала, – отмахнулась Купава.

– А ещё ты мне там помогла, – сказала Горислава. Речь, несомненно, шла про навь. – Когда надо было Варвару уговаривать, я не могла найти слов. Так что просто представила, что я – это ты.

– Да ну тебя! Послушать тебя, так ты ничего сама сделать не можешь!– фыркнула Купава толкая её в бок.– Ты не глупая и не злая, Горя, ты просто привыкла плохо о себе думать.

– Я твоя сестра, вот ты меня и хвалишь, – Горислава отвернулась. Тяжело вздохнула.

– Что тебя гнетёт? – спросила Купава.

– Хурга сказал, что отец будет гордиться мной, когда меня найдёт,– сказала Горислава. – Но отец не знает о моём существовании. Как он может меня искать? Что эта сволочь знала, но не сказала перед смертью? – она ударила кулаком по стене.

– Может быть, предсмертный бред? – неуверенно спросила Купава. – В любом случае – сейчас мы отправляемся в крепость обаянников, уж там-то ты должна быть в безопасности от змеев. И потом, сама хотела отца убить! Если он тебя ищет – это задача становится только легче!

– И то правда, – вздохнула Горислава. Морщинка у неё между бровями разгладилась. – И всё-таки, как ты разрезала верёвки там, в княжьих хоромах?

Купава показала на браслет из монет, подаренный Оюун.

– Видишь, эта монетка как будто лишняя? Её можно достать, она прикреплена отдельной цепочкой. Вот так! Только осторожно надо – у неё край острый. Она прячется в браслет, как твой нож – в ножны, но если что, достать можно.

– Змеи. Даже украшения у них с подлыми сюрпризами, – проворчала Горислава.

«Если бы не этот сюрприз, быть тебе зарезанной княжеской любовницей», – подумала Купава.

Но говорить ничего не стала. Вряд ли пережитое добавило Гориславе любви к степному племени.

***

Весеннюю степь можно было даже назвать красивой: море ярких цветов, по которому ходят волны от ветра. Она диву давалась, как такая красота могла породить змеев – созданий с уродливыми лицами и душами.

Как бы она хотела оказаться там, среди цветов. Но змеиный терем был золотой клеткой, только и можно было полюбоваться из окна на красоту и волю.

Позади, на пушистых коврах, играли дети. Её дети… нет, дети Арахи. Два мальчика, такие же черноволосые, пухлолицые, с маленькими жёлтыми глазёнками, как их отец. В них не было ничего от неё, которую когда-то звали богатыршей Варварой. Просто отвратительные полулюди, которые выползли из её чрева. Они даже играли не по-людски: возились, боролись, как щенки какие-то.

Она опустилась на низкое кресло, на шёлковые подушки, и прикрыла глаза, ощущая себя постаревшей и усталой. Она погрузилась в тяжёлую дрёму: ей снился город за белыми стенами, песня реки, которая вилась меж холмами, и вторящие этой песни ритмичные удары кузнечного молота.

– Мама! – один из сучат не нашёл ничего лучше, как подбежать к ней с объятиями. – Смотри, цветы, я принёс тебе…

Он протягивал ей букет цветов. Тех самых, из степи, на которые она могла только смотреть изаделка! Нарвал, когда гулял с рабыней!! Перед глазами побелело от гнева; она влепила ему пощёчину, а затем схватила за волосы, задрав голову.

– Цветы? Ты в своём уме? Только слабаки любуются цветами,– гаркнула она. – А ты должен быть сильным. Ты наследник хана Арахи, а ведёшь себя хуже последнего раба.

Она оттолкнула его. На глазах сучёнка были слёзы, щека покраснела от пощёчины – хорошо.

– А теперь иди и побей брата, – велела она. – У хана может быть только один избранный наследник. Докажи, что ты, а не брат, достоин назваться им.

Ребёнок – нет, щенок – вытер слёзы и прерывисто кивнул:

– Да, мама. Я… Я докажу. Я сильный и стану ещё сильнее.

На ковре у её ног лежали измятые цветы. Совсем как она: живые и яркие с виду, но на самом деле – мертвецы. Выдранные из родной земли, обречённые засохнуть к вечеру. Она придавила их расшитой жемчугом туфлей. Прогнала прочь непрошенные воспоминания, как с братьями ныряла в Мураву в поисках ракушек-жемчужниц.

Она заставила себя думать о хане Арахе.

«Ты допустил меня до воспитания своих сучат. Ты постоянно твердишь о том, что они должны быть сильными – что ж, я научу их быть сильными. Научу ненавидеть друг друга, ненавидеть всякого, кто их превосходит. Они не будут знать ни счастья, ни покоя. Твой проклятый род сожрёт сам себя».

Это всё, что она может сделать… Но она это сделает. Даже будучи рабыней, не прекратит защищать Сиверию.

Развалившись в кресле, она позволила себе улыбнуться.

Чёрная берёза. Часть 1

Каково дерево, таков и плод.

Перед тем, как отправиться в Соколиную крепость, они тщательно прибрали опустевшую избу Некрасы. Заботу о ней Осень поручила немногословному чудину, одному из соседей ведьмы. Его брат согласился подвезти их в Соколиную крепость на телеге – у Осени с Беляном, как выяснилось, лошади были, но не пешком же Гориславе с Купавой за ними бежать. Они уже собрали вещи, когда русалка захотела напоследок попрощаться с Карпом Нилычем и каликами.

– Заодно купи калачей, – сказала Осень, дав ей несколько монет. – Совсем забыла, а они тут хорошие, сладкие.

Горислава спрыгнула с крыльца, намереваясь пойти вслед за Купавой; неудачно приземлилась на раненую ногу и сморщилась от боли.

– А ты лучше спокойно сиди. Лишний раз рану бередить будешь – на всю жизнь хромой останешься, – сказала Осень, нахмурив брови.

– Я её одну по городу гулять не отпущу, – отрезала Горислава. Произошедшее в Лукорецке было живо в памяти.

– Горька, ну не надо, – Купава коснулась её прохладной ладошкой, – Не надо сходить с ума из-за меня. Я уже учёная, буду осторожна.

– Ладно, – проворчала Горислава. – Будь не просто осторожна, а очень осторожна, поняла?

Купава рассмеялась и, махнув рукой, убежала. Горислава хмуро смотрела вслед, чувствуя себя матерью, которая боится отпустить от юбки единственное дитя. Но Купава не была ребёнком – она была бессмертной нежитью, которой нужно было научиться жить без неё, весьма смертной и постоянно лезущей в неприятности змеини.

Что-то ещё сидело занозой в душе. Как будто она забыла нечто важное… А!

– Эй, Осень. Я, кажется, знаю, кто убил Некрасу, – сказала Горислава.

По мере того, как она рассказывала про Марийку, лицо Осени мрачнело.

– Ты только сейчас мне рассказала? Не могла, ну, до зимнего солнцестояния подождать? – сказала она, когда Горислава закончила.

– Не до того было, – змеиня пожала плечами.

– Не до того было ей… – проворчала Осень, хмурясь ещё больше. – Значит, у нас есть русалка-убийца, которая служит какому-то колдуну по имени Полночный Иней.

– Русалка-чудинка.

– Что, думаешь, я с ней знакома? Не все чудины знают друг друга, поверь, мы не в одной деревне живём, – желчно сказала Осень.– Что у неё волосы чёрные – вот это важно. Все чудины рождаются со светлыми волосами, может быть, иногда рыжеватыми. Почернеть они могут лишь в одном случае: если сердце чудина почернело от горя или ненависти.

– То есть у нас ещё одна мстительная сука нарисовалась? – спросила Горислава, поигрывая ножом. – Уже третья…

– Женщины почему-то очень часто становятся мстительной нежитью,– проворчал Белян.

– Потому что при жизни у них не было возможности дать сдачи обидчикам, – ответила Осень.

– А может, потому…

– Вот только посмей сказать, что женщины не умеют держать свои чувства в узде, – сердито сказала Осень.

– Ладно-ладно, молчу,– сказал Белян, поднимая руки.

– Хотя чего обижаться на того, кого сначала уложила на обе лопатки полуголая девка, а потом оглушила шкатулкой служанка, – язвительно заметила русалка.

– Как будто ты от них не получила на орехи, – парировал Белян.

– Может, уединитесь? – спросила Горислава. Осень раздражённо возвела глаза к небу.

– Что я хотела сказать – важна не сама русалка, а тот, кто за ней стоит. Полночный Иней. Ну и имечко, – фыркнула она. – Наверняка колдун. Знаешь, чем отличается колдун от ведьмы, змеиня?

– Давай, просвещай, знаток старых путей.

– Ведьма, когда колдует, берёт силу от земли, и лишь чуть – из нави. Колдун же из нави её черпает горстями. Не знаю, что меня больше беспокоит – что твоя болтовня смерть на Некрасу навлекла или что Марийка её знала, раз на неё подумала. Ох, Некраса, во что же ты ввязалась… И не спросишь. Её дух так и не явился – то ли скрывает чего-то, то ли с ним сотворили нехорошее… – сказала Осень, хмурая, как настоящая осень. Они замолчали. Горислава поигрывала ножом, стараясь гнать тревожные мысли, что Купава долго не идёт. И облегчённо вздохнула, увидев её, выходящую из-за угла.

А затем чуть не уронила нож – Купава шла не одна.

– Это кто? – заорала она, пугая голубей. – Где ты его взяла?!

– Понимаешь, тут такое дело… – смущённо сказала Купава, а Горислава заметила отсутствие другой важной вещи – без которой сестру и не мыслила.

– И где твой браслет?!

***

Прощание с каликами вышло коротким, но сердечным. Купава застала их около злополучной корчмы: они тоже собирались в путь. По словам Карпа Нилыча, они направлялись в Мужицкий монастырь – что самое интересное, монастырь был женским, а Мужицким называлось село, близ которого он был расположен.

– Мы думали тут, в Агрике, задержаться, – говорил калика, почёсывая затылок. – Но явление святой Варвары… К тому же, слухи ходят, что она явилась не просто так, а чтобы княжича исцелить от лихорадки. И чудская ведьма, что лихорадку наслала, пала жертвой своего же колдовства… Словом, весть об этом нужно по всему свету разнести как можно быстрее.

Купава едва сдержалась, чтобы не воскликнуть «Всё не так!» и начать рассказывать, как было на самом деле. Остановило её сознание, что правда только повредит Гориславе с Агнией – да и не поверит никто в настоящую историю святой Варвары.

Она обняла на прощание и Карпа Нилыча, и Никодима Егорыча, и Люшечку.

– Удачи, внучка, – сказал старый калика. – Рад я за тебя, что всё так вышло. Что сестру себе нашла. Она девка вспыльчивая, но сердце у неё есть, она тебя в обиду не даст. Ты тоже, это… Береги её.

– Сберегу, – пообещала Купава. На глаза навернулись слёзы: расставаться с друзьями было тяжело – особенно учитывая, как мало друзей у неё было. Чтобы не длить боль, она быстро вытерла глаза рукавом, пожелала счастливого пути и убежала за калачами.

Крик она услышала, когда спешила назад к избе Некрасы – штук пять калачей болтались у неё на руке, шестой она жевала. Крик был человеческий и быстро оборвался. Так не кричат, когда зовут на помощь; так кричат от бессилия, когда сил сдерживаться больше нет.

Купава колебалась несколько мгновений. Горислава сказала ей не влипать в неприятности, но… Но… Кого-то били, может даже убивали, прямо средь бела дня, и если она сейчас пройдёт мимо, то никогда себя не может простить! Она кинулась бегом, придерживая калачи.

Точно – на перекрёстке двое мужчин избивали третьего, валявшегося на земле. Ребёнка! Девочку?!

– А ну стойте! – взвыла Купава; она повисла на руке того мужчины, что охаживал беднягу вытащенной из забора жердью. В нос ударил резкий запах мужского пота, и съеденный калач подступил к горлу. Мужчина без особых усилий стряхнул её с руки.

– Куда лезешь, девка? – спросил он. – За вора хочешь заступиться?

– Люди! Что делается-то! Вы ж его до смерти забьёте!– крикнула Купава, надеясь привлечь внимание прохожих. Но прохожие на помощь не спешили – на жертву правосудия, которую второй мужчина придавил ногой к земле, они смотрели скорее удивлённо, чем с жалостью. Русалка сама посмотрела – и обомлела.

Потому что жертва, хлюпая разбитым, и, наверное, сломанным носом, таращилась на неё с земли жёлтыми звериными глазами.

В точности такими, какие были у Гориславы.

– Змей?! – ахнула Купава. – Откуда?!

– Да вот и мы подумали – откуда! Но в коровник забрался, кринку молока стащил… Да ещё, когда убегал, загон для кур поломал, они и разбежались! – мужик сплюнул. – Нечисть!

– И ему уже достаточно досталось – за кринку молока-то!

– А за кур? – мужик придавил змея к земле ещё сильнее. – За кур разбежавшихся кто платить будет?

– Так, бей его, нечисть степную! – выкрикнул один из прохожих. В глазах была хищная радость, как у волка, загнавшего добычу. – Выдави его проклятые зенки!

Другие поддержали его согласным гулом. Некоторые молча поспешили прочь – мимо Купавы мать протащила за руку пухлого мальчишку, который хныкал и выворачивал шею, силясь рассмотреть действо.

– Что, заступиться хочешь, девица? Смотри, и тебе достанется,– сказал мужик, помахивая жердью.

– Вы… Вы… – Купава захлебнулась воздухом. «Звери, не люди!» – хотела закричать. Но тут даже такой дурочке, как она, понятно было, что до совести агричан ей не дозваться. Счастье, что на ум пришёл обрывок проповеди попа, который она слышала, кажется, в Китском Богомолье.

– О душе-то своей подумайте! Убивая другого, себя убиваете! Грешен не тот, кто гнев или похоть вызывал, а кто поддался! – повторила чужие слова она, сжимая стеклянный браслет.

Тот, что придавливал степняка к земле, почесал затылок.

– Слыш, Ефим, а может… Оттащим его к князю? Чтобы как по закону… Ну…

Ефим зло цыкнул зубом:

– Дожили, девка меня жизнь учить будет! – он поднял жердь, словно хотел Купаву по голове огреть. Купава приготовилась отскочить. Глаза Ефима остановились на её браслете. – Вот что, босоногая. За разбежавшихся курей, да за яйца побитые, да за молоко, половину которого он выпил, а половину – опрокинул, он нам должен. У него самого ни копейки нет. Вступилась за него? Плати…

– Я… – Купава беспомощно обвела взглядом десяток зевак. – Всё на калачи потратила… Вот, отдать могу! – она протянула калач Ефиму, но тот жердиной выбил его из руки русалки под смех толпы.

– Нужны мне твои калачи! Правда, Миха? – он подмигнул своему товарищу. – А вот стекляшка денег стоит. Хватит для уплаты долга. Давай её сюда – и змеёныш твой.

– Я не могу… Это мне любимый подарил… – пролепетала Купава, чувствуя, как на глазах набухают слёзы.– К-который умер…

– Ах, как жаль! Держи его, Миха: ща я всё дерьмо-то из него повыбью…

– Нет! – Купава выскочила перед Ефимом, закрывая змея. – Браслет хочешь? На! Держи! – она сорвала его с руки, не помня себя от гнева и боли. Закусила губу, чтобы не добавить «подавись». Ефим схватил браслет свободной рукой, сощурился; в глубине глаз запрыгали золотые блики.

– Ха, дешёвка! – презрительно сказал он. – Вот что, девочка, если хочет этого змея забрать…

– Ну уж нет, Ефим, – Миха решительно убрал ногу со спину змея, – Пообещал – выполняй. Над полоумной девкой издеваться вздумал. Хватит с меня.

– Тьфу на тебя, дурачина! – выругался Ефим, пряча браслет за пазуху. – Всегда ты… А, ладно, босая, забирай своё отродье. Чего встал?– рявкнул он на одного из зевак, который ухмылялся ему. – Я тебя сейчас! – и замахнулся жердью.

Купава обернулась к змею. Протянула трясущуюся руку:

– Вставай. Можешь?

Он поднялся с земли, избегая трогать её руку. На вид ему было лет двенадцать, и глаза на расцвеченном синяками лице были, как у забитого котёнка. Одет он был странно – широкие штаны, вместо рубахи – какой-то халат, застёгивающийся под горлом. В длинных волосах, из-за которых Купава сначала приняла его за девочку, виднелись растрепавшиеся и наполовину расплетённые косички.

Русалка упорно продолжала протягивать руку.

– Пойдём отсюда, – зеваки не спешили расходиться, вместо этого начав обсуждать, что змей делает в Агрике.

– Гляди-ка, мальчишка совсем…

– Одежда не наша, не полукровка, значит!

– Может, соглядатай?

Схватив змеёныша за руку, Купава быстрей повела его прочь от зевак. А то договорятся до того, что этого парня нужно отдать городской страже, где княжьи дознаватели у него в темнице всё выспросят. Не для того его русалка выкупала!

Когда она подумала об уплаченной цене, в глазах потемнело. Она остановилась, схватившись за плетень. Браслет. Отдала. Отдала браслет. Память о любимом, о его прикосновениях… Как она могла?!

– Дыши, – велела себе она вслух. – Дыши, дыши… Он мёртвый. Он умер, тебе его не вернуть. А мальчишка живой… – она улыбнулась сквозь слёзы, когда змеёныш наклонился, пытаясь заглянуть ей в лицо. Встревожено. Он шёл, прихрамывая, и прижимал руку к боку, морщась от боли. Бежать не пытался. – А его я и без браслета помню, верно? П-пойдём. Не знаю, понимаешь ли ты меня, но у меня есть друзья. Они помогут…

«Хотя Горислава ой как орать будет».

***

Горислава не орала – просто потеряла дар речи. За неё заговорила Осень.

– Ты понимаешь сиверский? – спросила она змеёныша.

– Да, – ответил он после паузы.

– Хорошо. Как тебя зовут?

Ещё большая пауза. Змеёныш угрюмо пялился в грязь под ногами.

– Нэргуй.

– Как телохранителя Оюун? – встряла Купава. Осень на неё шикнула.

– Откуда ты?

– Далеко.

– Где твои родители?

– Мёртвые, – ответил он с горечью.

– Как ты сюда попал? Пришёл? – продолжала спрашивать Осень. Ответа не было.

– Так, у нас есть немного времени, давайте перевяжем ему раны, накормим, а уж после будет спрашивать, – сказал Белян.

– Погоди, – Осени наклонилась над отшатнувшимся змеёнышем. – Да не дёргайся ты! – она, такое ощущение, принюхалась к его волосам. Нет, действительно принюхалась!– Да от тебя навью пахнет!

– Навью? – Купава тоже шмыгнула носом. – Я чувствую только кровь… Он что, нежить?

– Нет. Живой. Просто в нави побывал. Запах почти исчез, но… – Осень покачала головой. – Это всё объясняет. Заверть.

– Кто? – спросила Горислава. Змеёныш уставился на неё. Это раздражало. – Хватит пялиться! – рыкнула она, и мальчишка поспешно отвел глаза.

– Заколдованное место, прореха в навь, – сказала Осень.

– Заверть, так мы это зовём, – сказал Белян. – Идёшь-идёшь по дорожке, знаешь что должен до соседнего села давно дойти, а его всё нет, и лес вокруг какой-то незнакомый, а потом выходишь совсем в другом месте, за сто вёрст. Если выходишь.

– То есть он попал в проклятое место где-то в степи, а вышел в Агрике? Ну дела-а… – ахнула Купава.

– Похоже, Варвара, или Марийка, или чёрт знает кто, навь перебаламутили знатно, – сказала Осень. – Но я даже не подозревала, что настолько… Ладно, нам уже скоро отправляться. Купава, принеси ему воды и полотенце – кровь смыть, я его осмотрю… Да стой спокойно!– змеёныш отшатнулась от неё, как чёрт от ладана, не давая и притронуться.

– Подержать? – предложила Горислава.

– Давай я посмотрю, – сказал Белян. От него Нэргуй отшатываться не стал. – Ай, змей, а боится женщин!

Похоже, это Нэргуй понял – аж покраснел и губу закусил.

– Если б все они боялись, жизнь была бы лучше, – пробормотала Горислава, и вышла из избы, чтобы не смущать мальчишку. Купава замерла рядом с ней бесшумной, съежившейся тенью.

– Я всё-таки попала в неприятности, – трясущимся голосом сказала она, рассматривая правую руку. Словно надеялась, что её стеклянный браслет просто возьмёт и появится на перемотанном тканью запястье. – Прости, сестрёнка. И ты прости… Любимый…

Горислава обняла её. Купава тихо всхлипнула пару раз, потом её плечи расслабились.

– Какая же я дура.

– Хочешь, я найду того мужика, выбью из него всё дерьмо и принесу тебе браслет назад? А заодно и все его зубы. В мешочке.

Купава криво улыбнулась.

– Не надо. Шум поднимется, соседи сбегутся. Змеиня напала на агричанина… Они тебя не пощадят.

И то правда. Можно было бы придумать хитрый план с ограблением, мороками Купавы и чарами Осени, но времени не было. Им бы скорее сесть на телегу, забросить в неё этого найдёныша и убраться.

– Наверное, это судьба. Я должна отпустить его. Моего возлюбленного. Он умер, и что? Множество людей умирает, а близкие по ним горюют. И отпускают… Я тоже должна. Живой мальчишка лучше, чем мёртвый… Которого я даже не помню...

Горислава только прижала её к себе ещё крепче.

– Ну ладно, ладно, всё, я успокоилась, – сказала Купава, выскальзывая из объятий Гориславы. – Как думаешь, я правильно поступила?

– Ну… – Горислава замялась. К змеёнышу она симпатии не испытывала – он был для неё чем-то вроде запаршивевшего котёнка: вроде и жалко, а тронуть противно. С другой стороны – два взрослых мужика, что решили забить подростка до смерти, тоже были отвратительны. – Ты поступила по-доброму.

– Но по-глупому.

– Почему ж? Осень говорит, что парень в, как его, заверть попал, может, что важное сможет рассказать, – сказала Горислава. И добавила, не утерпела:

– Если по дороге не помрёт.

У Купавы тут же губы задрожали, и змеиня пожалела, что не может поймать и проглотить сказанные слова.

Белян, осмотрев змеёныша, вынес вердикт: нос сломан, пара рёбер тоже, синяков полно, но голова цена и это главное. С такими ранами лучше б полежать недельку, но задерживаться в Агрике не стоит; не сегодня-завтра князю донесут, что в городе непонятно откуда появился змеёныш, и он может заинтересоваться. Что для мальчишки плохо кончится. Так что придётся потерпеть – так он объяснял, накладывая на грудь змеёныша плотную повязку.

Что из этого парень понял, было неясно. Если сначала он выглядел ошеломлённым (и понятно почему), то сейчас принял вид угрюмый и покорный судьбе, словно пленник. Наверное, так себя и ощущал. Дурачина – лучше бы Купаву поблагодарил, если б не она, то парой сломанных рёбер точно не отделался бы!

Чудин, который правил лошадьми, при виде второго змея открыл рот и начал что-то спрашивать у Осени на чудском языке. Осень что-то прочирикала в ответ, затем жестом показала змеёнышу садиться в телегу, но бросила плащ, чтобы лицо прикрыл. Горислава фыркнула. Когда телега тронулась, она отвернулась от нового знакомого и тут же о нём забыла. Она смотрела на Беляна с Осенью, которые ехали рядом на своих лошадях, гнедом жеребце и серой кобылке, на ползущие мимо поля и деревья и думала о сне, который приснился ей прошлой ночью – сне ясном и ярком, который охота забыть под утро, но не получается. Похоже, именно об этом предупреждала Осень: что одержимость призраком не пройдёт бесследно. Горислава помнила чужое бессилие и тоску, ярость, с которой она влепила пощёчину мальчишке, принёсшему ей букет цветов. Чувства были чужими – но во сне они становились своим, и сейчас, наяву, она силилась провести между ними границу. Пыталась найти в себе хоть немного угрызений совести и раскаяния за свой-не-свой поступок, но не могла. Это немного пугало – насколько она, Горислава, осталась собой? Вдруг Варвара изменила её, а она и не замечает…

Рядом грустила Купава – разглядывала свои перевязанные запястья. Горислава не знала, как её утешить, поэтому только приобняла за плечо. Что за жизнь. Они почти добрались до нового дом – а радости на сердце нет. И кто виноват в этом? Змеёныш? Варвара? Возлюбленный Купавы, который сдох?

А тут ещё телега застряла на перепутье, в грязной луже, оставленной недавним дождём. Пришлось всем вылезать, а вознице, Беляну и Гориславе – телегу вытаскивать.

Тогда-то Горислава и вспомнила о существовании змеёныша снова. Потому что он уставился на неё, округлив узкие глаза.

– Ты… Сильная сульдэ, – сказал он. – Избранный наследник…

Горислава, которая пыталась очистить измазанные в грязи сапоги о влажную траву, резко развернулась к нему.

– Заткнись, не то я тебе ещё пару рёбер сломаю, – сказала она сквозь зубы. Сульдэ, избранный наследник – всё это напоминало ей то, о чём она хотела забыть. – Запомни! – он ткнула его пальцем в грудь. – Я не из вашего поганого племени, а будешь считать меня соплеменницей – пеняй на себя, я тебя так отделаю, что те два мужика добрыми нянечками покажутся!

– Горя! – Купава схватила её за руку. – Он же ни в чём не виноват!

– Виноват. Бесит меня, – рыкнула Горислава, отворачиваясь. – Лучше б его там было добить, чтоб не мучился.

– Вот сейчас ты рассуждаешь, как настоящий змей, – ехидно сказала Осень. Гориславе захотелось ударить уже её – она нашла в себе силы отвернуться и впечатала кулак в ствол дерева. Древесина треснула, куски коры полетели в разные стороны. После этого Горислава, сидя в телеге, вообще ни на кого не смотрела, особенно на Купаву. Только потом, отдышавшись, достала из мешка и протянула Купаве лепёшку:

– Отдай этому побитому щенку. Смотреть на него не могу, убить на месте хочется. Но он голодный наверное.

– Я его уже калачом угостила, – сказала Купава, но лепёшку взяла.

– А меня, значит, не угостила, – проворчала Горислава.

– Ну не ревнуй, – Купава положила ей голову на плечо. – И тебя угощу. Хочешь?

А потом пришлось прикусить язык: дорога была ухабистая, но настроенье змеини немного улучшилось.

Чёрная берёза. Часть 2

Купава успела задремать, проснуться и снова задремать, пока они ехали до крепости. Проснулась она от того, что Горислава трясла её за плечо. Она протёрла глаза, зевнула и спросила:

– Мы где? Это… – огляделась,– Это есть Соколиная крепость?

– Думала, она будет больше? – спросила Осень несколько уязвлённо. – Тогда тебе стоило в Агрике остаться.

– Просто никогда не видела крепости изнутри, – сказала Купава, с интересом озираясь. Это было похоже на кусок города или деревеньки, который взяли и окружили каменными стенами. Взгляд сразу зацепился за каменное здание в центре – крашеное белой краской, высокое – в три этажа, да ещё увенчанное башней. Сначала башня показалась Купаве колокольней, но ни купола-луковички, ни символа Финиста на ней не было. Через мгновение она разглядела церкву: небольшая и скромная, она стояла в стороне от здания, соединённая с ним крытой надземной галереей. Здание окружали избы, стоящие тесно, но ровно; кажется, какие-то из них были жилыми, а какие-то предназначались для хозяйства. В одном квохтали куры, ко второму уводил под уздцы лошадей Беляна и Осени какой-то дородный мужчина, периодически хмуро оглядывающийся на их пёструю компанию. Западнее здания зеленел сад. Оглянувшись, Купава увидела большие ворота, через которые их телега и проехала; сейчас створки были распахнуты, решётка – поднята, и было видно сбегающую вниз, по пологому склону холма, дорогу. У подножья виднелись рассыпанные то тут, то там, избы, вспаханные поля, а дальше зеленел лес. Ветер доносил журчание реки – тихое, спокойное, с сонным болотистым привкусом…. Русалка, не выдержав, зевнула.

– Тихое место, – сказала она, протирая глаза.

К ним спешил крепкий мужчина с окладистой бородой и русыми волосами, завязанными тесёмкой в хвост на затылке. На поясе у него висел такой же нож, как у Гориславы.

– Белян, Осень, наконец-то. Вы подзадержались… – и поперхнулся воздухом, увидев Гориславу.– А это кто?! Два змея? Это набег что ли? – он усмехнулся в бороду. – Вдвоём? Даже оскорбительно как-то…

– У меня послание от Велимира… – начала говорить Горислава, потянувшись к своему кладенцу; но Белян её остановил. Купава с тревогой заметила, что рука мужчины тоже дёрнулась к ножу на поясе.

– Горя, не спеши. Савелий, нам нужно к воеводе, – сказал он.

– Такое важное дело, что меня посвящать не хочешь? – взгляд Савелия потяжелел. – Эй, змеиня. Ты сказала имя Велимира – кто он тебе?

– Наставник, – угрюмо сказала Горислава.

– Савелий, ну что ты… – Белян потёр рукой лоб. – Никаких тайн, просто долго рассказывать. Не хочу повторять два раза.

– Сава, что там такое?– к ним шагал ещё один мужчина с кладенцом на поясе, в возрасте Савелия, но у́же в плечах и с рыжими волосами. Он жевал на ходу лепёшку, в бороде застряли крошки. – Два змея?! Откуда…

– И тем более три раза не хочу повторять! Здравствуй, Фёдор. Воевода Гордей здесь? – Белян, сделав знак следовать за ним, зашагал к каменному зданию.

– Здесь, куда ж он денется… – протянул Фёдор. Нэргуй отставал: от долгой тряской поездки ему лучше не стало, он хромал и держался за бок. Купава тоже поотстала, поддерживая его.

– Осень, а может сначала к лекарю? – спросила она, но Осень только досадливо цыкнула.

Внутри убранство здания было скромным: ни росписей на стенах, ни богатых украшений. Из уходящего вбок коридора их заинтересованным взглядом провожал какой-то подросток гориславиного возраста. Белян помахал ему рукой – то ли приветствуя, то ли прогоняя, и начал подниматься по дубовой лестнице в башню. Когда поднял руку, чтобы постучать в дверь – массивную, обитую железом – из-за неё донеслось:

– Видел я вас уже. Входите.

Комната была просторной и светлой. Три больших окна выходили в двор крепости; снаружи каркали вороны. Спиной к двери, за тяжёлым, заваленным бумагами столом, стоял мужчина в красном кафтане. Был он низкий, кряжистый, с чёрными волосами, в которых блестела седина.

– Ушло двое, вернулось пятеро, – сказал он, не поворачиваясь к ним. – Так что за история, Белян?

Купава с тревогой взглянула на Нэргуя, который едва стоял на ногах. Если Белян будет всё рассказывать в подробностях, то мальчишка не выдержит и свалится где стоит! Она обратила умоляющий взгляд на Осень – но та не обратила внимания.

– Змеиню зовут Горислава, она принесла нож Велимира, и письмо от него, – сказал Белян. – Светловолосая, Купава – её берегиня.

Воевода Гордей обернулся. У него была окладистая чёрная бородка и крючковатый нос, а в тёмных глазах прыгал колючий огонёк интереса.

– Змеиня и берегиня? – переспросил он. – Да ещё наследница Велимира…. Покажи-ка нож. И письмо.

Хмурая Горислава извлекла нож из ножен и, отвинтив соколиную голову-набалдашник, вытряхнула на ладонь свёрнутое в трубочку письмо. Гордей повертел нож в руках, затем развернул письмо.

– А третий кто? Ты его так избил?

– Нет, по дороге подобрали. В Агрике попробовал что-то украсть, местные его и отделали. Говорит – Нэргуем зовут, родителей убили, сам не знает, как тут оказался. Осень сказала – навью от него пахнет, так что может через заверть прошёл. А ещё, Гордей Иваныч, в Агрике такое произошло…

Гордей знаком велел ему замолчать; размышлял, прикрыв глаза, несколько мгновений, затем протянул Гориславе письмо и нож.

– Вот Велимир жук. Змеиню наследницей выбрал? Всегда шёл против правил, и тут пошёл, – сказал он.– Савелий, отдаю её на твоё попечение. Объясни ей всё. Берегиню отправьте пока к Ежу.

– А Ежа позвать сюда не надо? – сказал Савелий, бросив взгляд на Нэргуя.

– Нет, – сказал Гордей. – Понимаешь по-нашему? – Нэргуй кивнул, – Садись. Потолкуем с тобой.

– Ему помощь лекаря нужна, а не допрос! – возмутилась Купава, она больше молчать не могла.

– Кровью не харкает – значит, не так уж нужна, – безжалостно отрезал Гордей. – А для бодрости – вот, пусть выпьет, – он достал откуда-то флягу, пахнущую хмельным. – Пей, пей, не отравлено, а болеть сразу станет меньше.

Нэргуй с обречённым видом взял флягу.

– Рассказ о том, что произошло в Агрике, может подождать? – Белян кивнул, – Хорошо. Тогда идите. Нет, ты, Фёдор, останься, ты по-степному шипишь лучше, чем я. Если что, переводить будешь.

Перед тем, как выйти за дверь, Купава тревожно оглянулась.

– Да не бойся ты, ничего Гордей Иваныч с парнем не сделает,– сказал Белян.

– Нэргую нужно к лекарю, а не… – сердито бубнила Купава.

– Змеёнышу нужно сначала доказать, что он нам не враг, а уж потом и лекарь, и всё остальное, – сказал Савелий с усмешкой.

– Идём, я тебя к Ежу отведу, – Осень взяла русалку за плечо, прежде чем та придумала колкость, которой ответить Савелию.

– Что за Ёж? –спросила Купава, а только потом сообразила, что Осень ведёт её прочь от Гориславы. – Эй, я без сестры никуда не пойду!

– Сестре твоей надо с новыми братьями познакомиться и про порядки крепости узнать, – сказал Савелий.

– Не беспокойся за меня, я сдачи дать могу, если что, – сказала Горислава. Это Купаву действительно успокоило.

– Тогда увидимся! – сказала она на прощанье. – Осень, объясни всё-таки, что за Ёж?

***

– Есть хочешь? – спросил Савелий. Он смотрел на Гориславу как-то хмуро и сосредоточенно – будто грамоту читал, где было что-то странное и непонятное написано. Змеиня коротко кивнула: она действительно не прочь была перекусить. Савелий отвёл её куда-то в полуподвал, судя по запахам, рядом с кухней или кладовой. Из полукруглого решётчатого окошка под потолком падал свет, на столешнице темнели пятна от прошлых трапез. Молчаливая женщина поставила перед ними кружки с квасом, миски с ухой и положила каравай хлеба. Она ничего не сказала, не спросила насчёт Гориславы – но судя по подозрительному взгляду, ей хотелось.

– Спасибо, Агафья, – сказал ей Савелий. Они некоторое время хлебали уху в молчании, затем обаянник заговорил:

– Ну вот, хлеб мы с тобой преломили, значит, не враги. Велимир, вот чертяка… Отдать нож змеине – это ж надо было придумать… Ты его дочка что ли?

Горислава чуть не поперхнулась ухой.

– Что?!

– Или он твоих родителей убил, а тебя пожалел?

– Нет! – сердито сказала Горислава, – Мама моя рабыней у змеев была, вернулась беременной. Я выросла в Изоке, Велимир с нашей семьёй знакомство водил. Для меня как отец был. Сказал, что тут меня примут, как свою. Наврал, значит?

Не очень-то вежливо сказала, но слишком много в ней злости и страха накопилось, и теперь они полезли наружу.

– Да не, не наврал, – сказал Савелий. – У нас обычай такой: обаянник, когда почувствует, что для боёв больше не годится, передаёт нож своему ученику, кого наследником избрал. Велимир тебя учил чему-то или только с матерью твоей…

– Не было у него ничего с моей матерью, – Горислава встала, чувствуя, как закипает кровь в жилах,– Слушай, если мне тут нет места, скажи прямо. А честь матери и наставника моего я тебе поганить не позволю.

– Опять не то сказал… Не мастак я говорить, – вздохнул Савелий. – Сядь, не хотел я тебя оскорбить. Ни тебя, ни мать твою. Велимир мне побратимом был, понимаешь? Не понаслышке знаю, какой у него норов был весёлый. Скажи, как он там? Здоров ли?

Горислава села и глотнула кваса, заливая ярящееся пламя, которое свивалось сердитой змеёй.

– Здоров, всё у него хорошо, – сказала она. – И он меня обучал. Не волшебным премудростям, которые вы, похоже, тоже знаете, а просто – как драться. Я в Изоке на ярмарках дралась. У меня есть – не знаю, как вы его правильно называете – сила, пламя внутри. Он сказал, что вы научите его использовать.

– Это он, конечно, приврал, – сказал Савелий. – Мы о змеином пламени знаем не так много. Это тебе к степнякам надо…

– Я не хочу к степнякам. Я хочу убивать степняков, – сказала Горислава. – Защищать Сиверию.

Она ждала усмешки, недоверия, но Савелий сказал:

– Достойно. Наверное, поэтому Велимир тебя и выбрал. Его мальчишкой сюда, в крепость, привели, из деревни какой-то. Способности у него были к волшбе, и, как они начали проявляться, родители его чуть до смерти не замучили – думали, подменыш. Хорошо, что Григорий, да будем ему земля пухом, через деревню проезжал и успел его спасти. Другого бы это на всю жизнь сломало, но Велька был из другого теста. Быстро оправился. Всегда заводилой в нашей компании был… А мне был лучшим другом, и мы побратались, – Савелий тяжело вздохнул.

– А потом вы поссорились? – спросила Горислава.

– Что? Нет. Я злился на него, конечно, когда он просто взял и ушёл из крепости, но чаще жалел, что с ним не отправился. А ушёл он потому, что не видел смысла сидеть за разваливающими стенами и да помогать бабам деревенским игошей изгонять. Говорил: «Савелка, не знаю, чем были обаянники в былые времена, но сейчас мы просто кучка ничтожеств на краю Сиверии. Нас не добили потому что о нас забыли. Какой смысл защищать землю, которой мы не нужны? Тем более что монахи-бесогоны с этим прекрасно справляются!». Я ему о долге, о наследии обаянников, которое хранить нужно, а он мне – хочешь всю жизнь на Ласточку пялится, твоя воля. Я, говорит, как смотрю на горизонт, сердце ноет, хочется посмотреть, что лежит там, вдали. Мир, мол, такой большой, а жизнь такая короткая, что грех на одном месте сидеть. И однажды он просто собрал вещи и ушёл. В Катай – по крайней мере, так в записке написал, которую оставил. Не знаю, дошёл или нет…

– Дошёл. По крайней мере, мне рассказывал так, – сказала Горислава.

– Дошёл! Вот ведь… – усмехнувшись, Савелий погладил бороду. – В Катай и назад, через степь, через Земли Духов – это даже не представить, сколько вёрст… И даже не заглянул на обратном пути к нам, жучара. Наверное, стыдно было, что братьев бросил.

Горислава как раз доела уху. Одним глотком допила оставшийся квас.

– Ну так что вы со мной делать будете? – спросила она прямо.

– Учить, – сказал Савелий. – Я это делать буду. Велимир мне был как брат, тебе – как отец, значит ты мне племянница. Думаю, на меня он и рассчитывал.

Савелий улыбнулся. Горислава не стала улыбаться в ответ – не хотелось. Плохим человеком Савелий вроде не был, но нравиться он ей ещё не нравился. Она не катайка, чтобы постоянно лыбиться.

– Спасибо за уху, – сказала только.

– Да не за что. Мы в этой комнате едим. Если сыта – сейчас покажу тебе, где мы спим, и с братьями познакомлю.

Горислава сдержала вздох. Братья… Мальчишки, которые вряд ли будут рады сестре-змеине. Нужно заранее сжать пламя в кулаке, чтобы ненароком не вспылить.

Ей тут жить, и начинать эту жизнь со ссоры, а тем более с драки – хуже не придумаешь.

***

– Так кто такой Ёж? Это имя? Прозвище? Это мужчина или женщина?– допытывалась Купава, шагая вслед за Осенью.

– Какой же ты ещё ребёнок, – проворчала Осень. – Чего языком зря трепать? Сейчас сама увидишь.

Она вела Купаву к саду. При ближайшем рассмотрении он оказался скорее огородом, причём грядки были засажены не репой и морковкой, а какими-то травами. Среди деревьев, старых раскидистых яблонь, стояла потрёпанная временем изба.

– Ёж, ты дома? – Осень коротко постучала в дверь.

– Дома, а где же ещё, – проворчали ей в ответ. Дверь открылась, и Купава увидела на пороге безбородого юношу в холщовом фартуке до колен, длинные светлые волосы которого были завязаны в пучок на затылке. Что-то в его говоре и лице было непривычным, но Купава не могла понять, что. – Эва-а-а… Кого ты привела? На вид вроде здоровая…

– Купава. Такая же, как и я. Будет жить у тебя. Распоряжение Гордея, – сказала Осень.

– Погоди-погоди, – юноша взмахнул руками. – Такая же, как ты? Нечисть?

Осень скрипнула зубами.

– Нежить. Берегиня, – сказала она очень нежно и ласково. – Я, конечно, понимаю, что для щеков все духи – суть демоны, но можно, наконец, запомнить…

– Что у вас, сиверцев, всё не как у людей, есть хорошие демоны и плохие демоны, – сказал юноша. Купава поняла, что в говоре «Ежа» казалось ей странным: его «р» не была раскатистой и сильной, как ей положено, а какой-то шепелявой, а вместо «ш» он говорил «щ»: «хорощие». – А ты запомни, что я «щерцинец», а не «щек». И Ежи, а не «Ёж».

Осень фыркнула.

– Хотя с вами я уже своё настоящее имя забыл, – вздохнул юноша.– Ёж так Ёж. А тебя как зовут, малая?

– Купава, – Купава улыбнулась. – А ты лекарь? Аж из Щерцины? Я знаю, это страна где-то на юго-западе лежит, мне сестра рассказывала.

– Сестра? У нас что, уже три мертвячки в деревне?

– Всё ещё две. Названая сестра, – сказала Осень. – И она… Не хочу портить сюрприз, зайдёт тебе в гости, всё увидишь. Пока, я пошла! И не советую тебе Купавку обижать, если сам не хочешь стать мертвяком.

Помахав юноше, она удалилась. Тот вздохнул.

– Если я тебе буду мешать, только скажи, – сказала Купава. – Я без проблем в речке поживу. Или мельницу заброшенную найду. У вас тут есть заброшенные мельницы?

– Не будешь, – сказал Ёж (нет, «Ежи», поправила себя Купава). – Эта изба не моя. Мне Гордей тут поселиться позволил несколько лет назад, не мне решать, кого пускать, кого нет. Хотя тебя бы я и так пустил, ты вроде нормальная.

Он шагнул внутрь избы, поманив Купаву за собой. Русалка отметила, что юноша прихрамывает. Внутри пахло травами – они были развешаны пучками по стенам и на потолке. Даже у Параскевы было меньше!

– Ты что, ведьма? – спросила Купава, озираясь.

– Мать моя ведьмой была, а мне дара не досталось, – сказал Ёж (Да что же такое! «Ежи»). – К счастью. Так что я просто доктор и алхимик.

– Кто?...

– Ну, медик.

– Кто?!

– Лекарь, травник, знахарь, зелейник, – сказал Ёж (тут Купава сдалась; незнакомое и непонятно что значащее имя никак не могло удержаться в голове). – Как и Осень. Но она ещё и проклятия снимает, нечисть изгоняет, а я простые, мирские болячки лечу.

Он опустился на скамью и с болезненной гримасой принялся растирать колено.

– У тебя нога больная? – участливо спросила Купава.

– Сломана была в двух местах. Хоть срослась, хромаю до сих пор и до гробовой доски буду, – сказал Ёж.– Так что помощница по хозяйству мне не помешает.

– Да сколько угодно! – Купава крутанулась на босых пятках, возбуждённая предложением. Если она будет жить тут и помогать Ежу по хозяйству, то это будет почти как собственный дом! Причём настоящая изба, а не какая-то там разваленная мельница! – Что нужно сделать? Пол отскрести? Грядки прополоть? Воды принести? Я и рыбы могу наловить на уху! Ну, конечно, если местные русалки не против…

– А у тебя энергии, как у десятка живых, я вижу, – усмехнулся Ёж. – Я тут обедать собрался – присоединишься? Если вам, нежити, вообще надо есть.

– Ещё как надо, – сказала Купава, садясь за стол. Доктор-лекарь ей нравился. Похлёбка, которую он достал из печки и разлил по мискам, пахла незнакомо и остро, так что русалка попробовала с осторожностью. Было немного жгуче, но вкусно.

– Что за мясо? – спросила Купава.

– Коровий желудок. Готовить долго, зато мясо почти ничего не стоит, это ж требуха, – сказал Ёж.– Самое дорогое, что есть в этом супе – перец. У меня на родине острое едят, а вы тут всё такое пресное…

– Далеко ты от родины забрался. Почему?

– Сбежали. Или, точнее, мать моя сбежала. Она была чаровницей, а им в Щерцине, как взял наш монарх в жёны тайлерскую принцессу, житья не стало. Не казнят, так в темницу бросят до конца жизни. Моя мать ждать не стала, пока до неё очередь дойдёт, схватила меня в охапку, книги прихватила – и подалась в Сиверию. Она в Щецине ужасной глушью считается, дикой землёй. Поселились Маковине…

– Маковина? – Купава наморщила лоб, припоминая.

– Столица Маковецкого княжества. Огромный город на берегах Маковой реки, наверное, самый большой тут. Мне одиннадцать вёсен тогда стукнуло. Мать моя была не только чаровницей, но учёной-книжницей, знала как у человека внутри всё устроено. Лечить умела, лекарства делать – тем и жили. Я ей помогал всегда, и сам выучился… – Ёж задумчиво поболтал ложкой в супе. –Умерла. Заразилась от больного, видимо.

– Ох, мне жаль…

– Спасибо. Обычное дело, если подумать. Я продолжил её дело, лечил… Да промашка вышла: не смог спасти одну женщину. Её братья обвинили меня и крепко избили.

– Ох.

– Думал, помру, но оказался живучий. Только хромым остался. Но понял, что из Маковины мне надо делать ноги, а то добьют. К счастью, был один хороший знакомый, родич воеводы Гордея. Он мне сюда и помог добраться, – Ёж хмыкнул. – Надеюсь, отсюда бежать не придётся, потому что дальше только степь, а там народ слишком суровый.

Он принялся хлебать остывший суп. Купава обратила внимание, что хоть глаза у него были молодые и живые, в уголках рта и глаз уже пролегли морщины. Ежи-ёж выглядел потрёпанным жизнью, несмотря на юный возраст. Она участливо взяла его за руку.

– Да ладно, не надо меня жалеть, я конечно хромой, но живой, да и хромой – не безногий, – жизнерадостно сказал Ёж. – А теперь и помощница появилась. Так что не такой уж я неудачник. И да – ты ж понимаешь, что Гордей тебя ко мне поселил не просто так? Насколько я понимаю этого старого хитреца – он хочет, чтобы я тебя лекарскому делу обучил хоть немного.

– Да сколько угодно! – сказала Купава. – Хоть сейчас начинай. Или мне сначала тебе пол помыть?

***

Савелий вывёл Гориславу на истоптанный, лишённый травы пятачок за высоким зданием, использовавшийся, видимо, для тренировок. Там ошивалось трое подростков возраста Гориславы – похоже, ждали их, любопытничали. Двое – темноволосы и рыжий, как медная монета, сидели на скамейке, третий, с русыми волосами, махал копьём, силясь заколоть невидимого врага. Но враг, похоже, был очень увёртлив – Горислава не сдержала ухмылки, и русый, заметив это краем глаза, сразу набычился.

– Вот, пострелы, ваша новая сестра по оружию, – сказал Савелий.

– Ничё се! Девчонка? – поразился рыжий. Его лицо было в веснушках, как перепелиное яйцо.

– А что тебя так удивляет? В песнях упоминаются женщины-богатырши, – сказал темноволосый рассудительно.

– Но ни одна из них точно не была змеиней, – фыркнул русый.

– Так, чтобы я таких разговоров не слышал! – Савелий ударил кулаком о ладонь, – Дочь за отца, которого никогда не видела тем более, не отвечает. Росла она в Сиверии, говорит по-нашему, одежда нашенская. И теперь она вам сестра. Причём старшая. Её один из наших уже обучал и кладенец своей передал.

– Ого! – рыжий подскочил к Гориславе и протянул руку. – Меня Злат зовут, а тебя?

– Горислава, – буркнула змеиня, пожимая протянутую руку. Сердце сжалось: три мальчишки и она. Прям как их компания в Изоке. Будет ли тут лучше? Или тоже дойдёт до сломанных рёбер?

– Злат – ученик Гордея, – сказал Савелий. – Разбойник, каких поискать. А это Тихомир, сын нашего воеводы, у него учитель Фёдор.

– Отец посчитал, что неправильно ему быть моим учителем, – темноволосый юноша тоже протянул ей руку. Горислава пожала. Глаза у него были голубые и спокойные, под стать имени.

– А это Андрий, мой ученик, – сказал Савелий. – Так что ты будешь второй. И Андрий будет относиться к тебе как к старшей сестре, как и положено. Так, Андрий?

Русый Андрий протянул руку Гориславе с явной неохотой.

– А у Беляна что, нет учеников? – спросила Горислава, пожимая руку. На Андрия она при этом не смотрела – больно кислое лицо скроил.

– Он молодой ещё, пару лет назад кладенец получил, – сказал Савелий. – У Гордея обучался.

Андрий, отпустив руку Гориславы, вытер её о штаны. Горислава сделала вид, что не заметила.

– А что нужно, чтобы нож получить? – спросила Горислава.

– Нужно доказать наставнику, что достоин, – сказал Савелий. – Он берёт тебя на охоту, и в зависимости от того, как ты себя показываешь, выносит решение.

– Охоту на нечисть? – уточнила Горислава.

– Ты действительно убивала нечисть? – поинтересовался Злат. – Раз у тебя нож есть.

Возможно, это было тонкой подколкой, но к счастью Гориславе было что ответить.

– Одна упырица. Без помощи наставника, – сказала она. – И несколько костомахов. Достаточно?

Водяника и призрака она упоминать не стала. Первого она не добила, о втором хотела скорее забыть.

– Круто, – Злат присвистнул.

– Не свисти, денег не будет, – Тихомир толкнул его локтем в бок.

– Хорошо, что ты кое-что умеешь, посмотрю, чему тебя могу научить я, – сказал Савелий. – Уже знаю, куда тебя поселить.

– В одну комнату с нами, надеюсь? – задорно спросил Злат.

– Надеюсь, что нет, – проворчал Андрий.

– Последнему мужику, который ко мне ночью полез, я глотку перерезала, как свинье, – сказала Горислава на всякий случай. Она не стала уточнять, что тот мужик с друзьями её избил до полусмерти и утопил, а глотка была перерезана позже и буквально по случайности.

Парни переглянулись, Савелий крякнул.

– Вот этого не надо, мы тут как семья, – сказал он. – Есть у меня для тебя комната.

Гориславу, которая не понаслышке знала, что иногда творится в семьях, это не обнадёжило.

– Может, я с сестрой поселюсь? – спросила она. – К кому её отправили – к какому-то Ежу?

– Нет, обаянники должны жить в кельях, – сказал Савелий. – Порядок такой. Ёж – лекарь наш, тоже тут, в крепости живёт. Не бойся, до него рукой подать.

Наверху закаркали вороны, и сквозь их грай раздался голос воеводы Гордея:

– Сава, поднимайся! Ты тут нужен!

– Ну, знакомьтесь. Только не подеритесь, – сказал Савелий, и, махнув на прощание рукой, исчез в каменном здании.

Воцарилось неловкое молчание, которое прервал Злат.

– Ну давай, рассказывай! Что за упырь был? Как ты его убила?

– Не веришь, что ли? – спросила Горислава.

– Почему ж не верю? Верю. Про змеев всякое рассказывают. Ты огонь изо рта выдохнула и его сожгла?

– Нет. Нож метнула, – сказала Горислава. – В шею попала.

– Упырю зачастую бесполезно бить в сердце, но в шее проходит особая невидимая жила – если её повредить, тем более кладенцом, то даже нечистый мертвец погибнет окончательно, – задумчиво сказал Тихомир. – Тебя этому твой наставник, Велимир, научил?

– Отчасти.

– Страшный был? Я их только на картинках в книгах видел, – сказал Злат. – А костомахов ты где нашла?

– Под Агриком. Они были слабые, – сказала Горислава.

– Да что ты говоришь, – презрительно сказал Андрий, скрестив руки на груди.

– Так, – Горислава пристально посмотрела на него, – скажи сразу, кого змеи у тебя убили и каким боком я в этом виновата.

– Он с Волотова Порубежья просто, они постоянно со змеями рубятся, – сказал Злат. – Вот и сходит с ума. Как пёс охотничий, которого тушкой зайца дразнят.

– Заткнись! – Адрий сердито воткнул копьё в землю. – Змеи у меня деда убили. Довольна?

– И? Я тут при чём?

– Дед его не простым был, а, как в Порубежье говорят, характерником. То есть волшбу знал, – сказал Злат. – Окунь должен был его учеником стать. Седьмой сын, всё такое. А так учить его некому стало, так сюда отослали.

– Окунь?

– Ну, знаешь… Андрий – Аня – Анёк – Окунёк – Окунь…

– Хватит, Злат, – Тихомир встал между ними, увидев, как Андрий сжал зубы. – Драться завтра на тренировке будете.

Злат подмигнул Гориславе из-за его плеча, а та, не выдержав, ухмыльнулась углом рта. Рыжий ей нравился. Чем-то напоминал Лихо. Главное, не вспоминать, чем кончилась их Лихом дружба.

– С тобой всё понятно. А второй змей откуда? – спросил Андрий.

– По дороге прибился, – отрезала Горислава. – Подробнее – у воеводы спрашивай.

В разговоре почти повисла неловкая пауза, но вмешался Злат:

– Что мы стоим-то? Давай-ка я покажу тебе, где что,– он махнув рукой, позвав Гориславу идти за собой, – Тут баня. Тут церква, в ней и службы служим… Читальня у нас в башне… Грамотная?

– Мгм.

– На юге все грамотные? – спросил Тихомир. Он пошёл за Златом; Андрий тоже увязался, к неудовольствию Гориславы.

– Ты про Изок? – уточнила Горислава; она привыкла считать «югом» Щерцину и прочие заморские страны вроде Тайлера. – Ну… Много. Город большой. Нас попы в церквах учили. А у вас кто поп?

Парни переглянулись.

– У нас нет попов. У обаянников так заведено – воевода в церкве служит, – сказал Тихомир.

– И у волочан, – добавил Андрий.

– Ничего себе… – только и сказала Горислава. – Как у вас… Чудно.

– У нас так, как надо, – буркнул Андрий. – Это прочая Сиверия путь правильный забыла.

– Да что ты говоришь, – фыркнула Горислава (вообще-то порядки Соколиной Крепости ей пока нравились, но неприязнь к Андрию перевешивала).

– Эй, вы снова в драку что ли? – задорно крикнул Злат. – Лучше идите сюда! –

Он живо взбежал по лестнице на крепостную стену. – Глянь, Горислава, вид-то какой!

Вид действительно открывался стоящий. Падал вниз обрывистый склон холма, поросший кустами, а под ним темнела лента реки. Она сливалась с другой рекой, и, лениво изгибаясь, бежала куда-то на юг. Противоположный берег тоже встопорщился горой, покрытой лесом, напоминающий зелёное облако или мохнатого зверя, прилёгшего отдохнуть.

– Ну как, красиво? – спросил Злат.

– Мгм, – снова ответила, не разжимая губ, Горислава. Она была впечатлена больше, чем хотела показать. Местность вокруг Изока была плоской, как сковорода, и не особо лесистой – степь. Тут же взгляду открывался простор, так что хотелось стать птицей и полететь, дать вольному ветру подхватить себя, туда, за горизонт, на восход, где за болотами и лесами поднимаются Рифейские Горы, а за ними – Земли Духов, о которых никто ничего не знает, и наконец сказочный Катай… Понятно, почему Велимир ушёл отсюда. Как усидеть на месте, когда сам вид с крепостной стены зовёт в путь?

А затем она спросила у Злата то, что давно крутилось у неё в голове:

– Чьи это владения? Крепость, земли… Агричанского князя или какого-то боярина? Или вы сами по себе?

– Мы как порубежники, – сказал Злат, – Царю маковецкому подчиняемся, да только далеко он, так что почти сами по себе. Крестьяне нас кормят. Ну и охота на нечисть – иногда князю наша помощь требуется, он за неё хорошо серебра отсыпает.

– И вас только трое… И ещё четыре взрослых обаянника?

– А ты ждала больше? – конечно, это Андрий влез, что б его.

– Да, – ответил вместо Злата Тихомир. – Когда-то было больше. Намного. Но даже старики времена эти не помнят. Это как былина, что обаянники когда-то были опорой Златогорского престола, а потом стали изгоями.

– Это всё Андрий? Который Богонравный, – уточнила Горислава, бросив взгляд на Андрия-Окуня-не-Богонравного.

– Кто знает? – ответил Тихомир.

– Если ты не знаешь, книгочей, то никто не знает, – сказал Злат.

Горислава отвернулась, нахмурившись. Над рекой Ласточкой кувыркались и кричали стрижи. То ли оплакивали угасшую славу обаянников, то ли смеялись над глупой Сиверией, которая собственными руками извела своих главных защитников.

***

Время до вечера пролетело незаметно. Воевода Гордей лично расспросил её о том, что произошло в Агрике. Пришлось рассказывать, тщательно взвешивая каждое слово. О многом Горислава бы с удовольствием умолчала; к сожалению, Осень с Беляном знали почти всё в подробностях, и у них не было причин держать рот на замке.

– Значит, ты из рода Араха? – спросил воевода Гордей, поглаживая бороду.

– Возможно, – угрюмо сказала Горислава. Варвара считала её своим потомком, но насколько можно верить безумному призраку… – Это имеет значение?

– Значение тут имеет то, что Велимир передал тебе кладенец, – успокаивающе сказал воевода.

Комната, куда её поселили, напоминала больше монастырскую келью – места там было только для лежанки, стола и сундука, но Гориславе много и не надо было. Она быстро разложила свои немногочисленные вещи, оставив только чистую рубаху, и задумалась, что нужно бы помыться с дороги. Наверняка тут есть баня. Да только где? И кого просить её затопить? И прилично ли?

Но тут вошёл Белян, осмотрелся и сказал:

– Устроилась, я вижу? – Горислава кивнула, – Давай-ка в баню, смыть дорожную скверну. Такой у нас обычай – как приходишь с охоты, нужно непременно попариться.

– Ты уже закончил, – сказала Горислава, отметив его мокрые волосы. – Вместе с Осенью, правильно понимаю?

– А ты как думаешь? – Белян хитро прищурился. – Витязь с берегиней едины. И духом, и телом. Иди давай. Как у нас говорят, первый пар для мужчин, второй – для женщин…

– Третий – для банника, – закончила Горислава.

– Южане так же говорят? В общем, иди. Грязные вещи потом оставь тут, на сундуке, Маланья заберёт и постирает.

Небо темнело; до заката оставался час, не больше. Горислава ускорила ход: банник не любит, когда парятся ночью. Пусть духи дома и двора на глаза ей никогда не показывались, правилами, которые они установили, пренебрегать нельзя. Этому тётушка Божена научила Гориславу крепко.

Тётушка Божена… Мама… Как они там? Сердце некстати заныло от тоски. Теперь их разделают вёрсты и вёрсты, и весточку не с кем передать. Разве что с каликами или со скоморохами, если будут проходить мимо Соколиной Крепости. Но когда это будет…

Горислава разделась в полутёмном предбаннике, и шагнула во влажное банное тепло. Масляный светильник на полочке светил тускло; водой что ли на него случайно брызнули? Горислава набрала деревянным ведром воды из большой кадушки и плеснула его на каменку; вдохнула пар… И совсем не удивилась, когда глаза ей закрыли две прохладные ладошки.

– Угадай, кто? – прошептало в ухо.

– Одна глупая девочка, которая чуть не получила сейчас в нос?– осведомилась Горислава.

– Ой, если б ты хотела ударить, ты бы ударила, – фыркнула Купава.

– Ударила бы, если б не заметила, как ты прячешься за кадушкой,– сказала Горислава. – Да и понёву в предбаннике ты в тёмном углу спрятала, но заметно. В бане когда-нить мылась?

– Неа. Тут много пара, это здорово! Но пахнет… Человечьей грязью, – Купава сморщила носик.

– Не нравится, уходи. Тебе не обязательно составлять мне компанию.

– Ну уж нет! Я тебя целый день не видела!

– Тогда спинку потри, – Горислава намылила мочалку и протянула её сестре. Постаралась не задерживать взгляд на запястьях: Купава сняла повязки, и чёрные синяки ярко выделялись на белоснежной коже. А ещё не было стеклянного браслета, который казался такой же частью Купавы, как светлые волосы и зелёные глаза.

– Так поворачивайся спиной, если хочешь, чтобы я потёрла! – Купава нетерпеливо взмахнула мочалкой. Горислава повиновалась.

– Что за человек этот Ёж? – спросила она.

– Хороший.

– Знаем мы этих «хороших»… – проворчала Горислава, прикрывая глаза. Купава деловито намыливала ей голову. Это расслабляло.

– Действительно хороший, Горя! Он знахарь, или, как там он сказал? Дохтур…

– Тайлерец что ли?

– Нет, щерцинец. И его по-настоящему зовут «Ежи».

– Ещё лучше! – фыркнула Горислава, которая щеков недолюбливала. – Завтра я его проведаю, учти.

– Да ну тебя! Я что, в людях не разбираюсь? Он хороший, хоть и ворчливый, как ты. Знает, кто я и Осень на самом деле. Сказал – большинство деревенских считает её просто знахаркой, так что рассказывать всем, что мы русалки, не стоит.

– Всё равно проведаю.

– Кстати, с Нэргуем всё в порядке. Его привели к Ежу, тот долго ругался по-своему, по-щекски. Не, точно я не знаю, ругался или нет, но звучало как ругань! Сменил повязку на рёбрах, накормил остатками супа и велел отлёживаться…

– Сбежит, – сказала Горислава. О змеёныше она уже успела забыть.

– Нэргуй-то? Ёж сказал Беляну – охранять я его не буду, сбежит – его проблемы. Но не похоже, чтобы Нэргуй был ещё нужен воеводе Гордею. Наверное, рассказал всё, что того интересовало…

– Его счастье.

Купава, умница, услышала равнодушие в голосе Гориславы и прекратила говорить о змеёныше. Они поменялись местами: теперь змеиня принялась мылить длинные волосы сестрицы. С непривычки получалось неловко.

– А ты как устроилась? – спросила Купава. – Когда мы шли к башне, я краем глаза видела каких-то мальчишек! Это молодые обаянники? Ты с ними подружилась?

– Молодых, учеников, тут трое, – сказала Горислава. – Рыжий – шкода, черноволосый – заучка, и русый – заноза в заднице. Он змеев ненавидит.

– Только не убивай его, – сказала Купава озабоченно. – И не бей сильно. Нам тут ещё жить.

– Постараюсь, – ответила Горислава.

– Постарайся, потому что… Ай, щиплет! – воскликнула Купава и начала тереть глаза.

– Глаза закрывать нужно, когда тебе голову моют! – наставительно сказала Горислава.

– Чего же сразу не сказала? – Купава вырвалась у неё из рук и поспешила облиться водой. – Фу-фу-фу, больше меня этой жгучкой не три! Зачем вам она вообще нужна?! Вода же всё смывает! Как же тут жарко!! Зачем вы это делаете?!

Горислава, которая банную духоту и жару едва замечала, пожала плечами и приоткрыла дверь.

– А вообще, – спросила Купава, отжимая волосы, – Тебе тут хорошо?

– Да. Наверное… – Горислава задумалась. – Не знаю.

Она присела на деревянную скамью, Купава опустилась рядом. Она ни капли не раскраснелась от жары и пара – кожа оставалась белой, как речной жемчуг.

– Тебя что-то гнетёт? Это тот русый парень или что? – спросила русалка шёпотом.

– Ничего, задумалась… Эта крепость такая… Обшарпанная. Той кучки воинов, которая тут, не хватит, чтобы сдержать нападение, если оно случится,– сказала Горислава тихо.

– Это не то, что ты ожидала?

– Я вообще ничего не ожидала. Просто… Я всё думаю, как так можно было – просто взять и уничтожить лучших воинов, лучших защитников своей земли… Зачем? – Горислава уставилась бессмысленным взглядом в потолок, словно надеясь там найти ответ.– Как?! Защитников!! Они бы смогли защитить Сиверию от змеев! Пинками бы их назад степь прогнали!! – Горислава выместила злость на шайке для воды, сердито шваркнув её об пол. – И таким, как я, не пришлось бы рождаться!!

– Ну, ну, – прохладные руки Купавы обвили её плечи, успокаивая пламя и гнев, – К чему беситься из-за того, что давно прошло и что ты не можешь изменить? Должна, не должна – ты родилась, я этому рада. Ты теперь точно станешь обаянником, будешь защищать Сиверию… Будешь защищать сиверских женщин от участи своей матери. Так ведь?

– Угу, – сказала Горислава. И вдруг спросила:

– А какой сейчас месяц?

Спросила скорее саму себя – поняла, что за время в дороге совсем потеряла счёт времени. Но ответила Купава:

– Липень уж начался.

Горислава удивлённо посмотрела на неё.

– Что? Думала, я не знаю? – Купава лукаво сощурилась. – Параскева меня научила, чем лето от весны отличается. На яблонях яблоки уже появились, тополя пушатся, липа скоро зацветёт…

«Скоро летний солнцеворот…» – подумала Горислава. Будут пляски вокруг костров, гуляния до полуночи, будут девицы венки из цветок пускать по реке, гадая на любовь. Она, конечно, ни плясать, ни венки пускать не будет, выпьет браги – и хватит... Её первый Солнцеворот, и не в Изоке, без мамы, без Божены, без друзей-приятелей.

Из-за двери тянуло приятной прохладой, а свет солнца в окошке, выходящем на запад, совсем погас. Первый день её новой жизни заканчивался. Оставалось только гадать, что принесёт второй.

Чёрная берёза. Часть 3

Разбудили Гориславу ещё до заката; небо было тёмным.

– Вставай, – сказал Савелий. Он был уже одет. – Пора.

– Чё? – хоть Горислава проснулась не до конца, рука как-то сама собой нащупала нож-кладенец.

– Вот это правильно, – сказал Савелий. – Нож с собой возьми.

– Чё?!

– То. Клятву приносить будешь. Такой обычай. До рассвета нужно, – пояснил Савелий. – Одевайся, лицо ополосни, и пойдём.

Он повёл её закоулками коридоров в галерею; Горислава поняла, что они идут в церву. Из окон тянуло промозглой утренней прохладой. В тёмном, пропахшем свечным воском и благовониями зале их уже ждали Андрий с Тихомиром и зевающим Златом, а ещё Белян, рыжебородый Фёдор и воевода Гордей, накинувший на плечи обитый лисьим мехом плащ.

– Утро доброе, – сказала Горислава.

– Если доброе… – проворчал Андрий едва слышно.

– Ещё не утро, в этом и смысл, – сказал воевода Гордей. – Идёмте.

Он отпер ключом неприметную дверь, и они начали спускать в церковный подпол, который поп Лавр из Изока называл учёным словом «крипта». Воевода Гордей держал в руках зажжённую лампаду; в прыгающих по стенам тенях Гориславе, всё ещё сонной, чудились черти из страшных историй, что рассказывают долгими зимними ночами. Рука лежала на рукояти кладенца, и змеиня утешала себя тем, что если её ведут убивать, свою жизнь она дёшево не продаст. «Да и вообще, убили бы тогда во сне, – успокоила она себя, когда они начали спускаться по лестнице, которая вела ещё ниже. – Ну и подземелья здесь, никогда бы не подумала…»

Когда Гордей повесил лампаду на крюк, она поняла – пришли. Это был зал с земляным полом и низким полукруглым потолком. В середине стоял белёсый валун.

– Это камень клятвы, – сказал Гордей. – Поколениями обаянники окропляли его своей кровью, принося клятву верности нашей общине. Ты готова, ученица Велимира?

Горислава подняла бровь. Неужто он думает, что она прошла такой путь только чтобы отступиться сейчас?

– Надеюсь, крови не много надо? – только спросила она.

– Несколько капель, – сказал Савелий. – Палец немного порежешь, и хватит. Ладонь не режь, заживать долго будет, а тебе с оружием тренироваться.

Кивнув, Горислава подошла к камню. Обаянники – Гордей, Белян, Фёдор с Савелием – выстроились полукругом, мальчишки встали поодаль.

– Клянёшься ли ты, отроковица, что будешь идти в сумраке, между светом и темнотой, защищая простых людей от ночных тварей? – спросил Гордей. Повисло молчание; сообразив, что от неё ждут ответа, Горислава сказала:

– Клянусь.

– Клянёшься быть верной своим названых братьям и сёстрам, как братьям и сёстрам кровным? – спросил Савелий.

– Клянусь.

– Клянёшься хранить наши тайны? – спросил Фёдор.

Горислава замялась. Если от неё требуют хранить тайны – значит, они есть, а тайны – штука, которая пахнет плохо. Но разве она не знала, на что шла? Не видела, что обаянники знают волшбу и не боятся её применять? Знала. И потому ответила:

– Клянусь.

– Я же клянусь, что буду относиться к тебе как сестре по оружию, судить твои проступки по справедливости, а доблесть не оставлять без награды, – сказал Гордей. – Теперь пролей свою кровь на белый камень, змеиня. Скрепи клятву… Коль не боишься.

«Не на ту напал. Я уже в ведьмином обряде участвовала, твоего камня не испугаюсь», – подумала змеимня, аккуратно протыкая палец кончиком ножа. Вспомнила слова матушки Параскевы: «Колдовство живо, пока жива земля». Интересно, святилищем какого бога был этот камень? Бога солнца? Или громовика, что ездил по небу на колеснице и швырялся в нечисть молниями-стрелами?

Тёмная капля упала на белую поверхность камня – и впиталась, как в губку. «Ни черта себе!» – мысленно ахнула Горислава; она не то что испугалась, просто тревожно стало на душе, и пламя в животе сразу вспыхнуло, свилось змеёй, разбудив окончательно.

– Обаянница, – сказал Гордей, улыбнувшись в чёрную бороду.

– Сестра, – сказал Злат.

– Сестра, – отозвался Тихомир.

– Сестра, – сказал Андрий с явной неохотой.

– Ученица, – сказал Савелий и хлопнул её по плечу. – Добро пожаловать в семью.

– Спасибо, – пробурчала Горислава под нос, не зная, как реагировать. К счастью, обряд не требовал говорить от неё каких-то особых слов. Гордей снял лампаду с крючка и принялся подниматься по лестнице; обаянники последовали за ним. Горислава, шедшая одной из последних, не утерпела – оглянулась. Белый камень уже скрылся в темноте, но она не могла отделаться от чувства, что нечто провожает её взглядом. Дух камня? Мёртвый бог? Или какой-нибудь даймон, которому она только что продала душу?

Впрочем, ей ли, степной диаволице, беспокоиться о душе – не факт что душа у неё вообще имеется…

– Почему клятву приносят так рано? – проворчал Злат, зевая. – Нельзя хоть восхода подождать?

– Обряд такой, – строго сказал Фёдор. – «Идти в сумраке, между светом и темнотой» – вот что обещают все обаянники. Когда ж такую клятву давать, как ни на рассвете, когда солнце ещё не взошло, но тьма уже отступает?

– На закате!

– Дубовая твоя головушка, в ней хоть что-то из прочитанных книг застревает? Закат – начало ночи, время тёмной волшбы, а мы с ней боремся!– проворчал Фёдор.

Когда они вышли на воздух, под светлеющее небо, Горислава почувствовала облегчение. Ощущение чужого взгляда ушло, оставалось теряться в догадках – почудилось ей спросонья или нет?

– А сейчас, пострелы… – начал Савелий.

– Пойдём досыпать? – радостно спросил Злат.

– Ещё чего! День начался, – ухмыльнулся обаянник. – В трапезную, перекусите – и на площадку. Без нытья и недовольных рож, вы не мамкины диточки.

Перекус был скудным подобием завтрака: горсть орехов вперемешку с сухарями, который они запили каким-то кислым травяным отваром. Это только слегка приглушило голод, но Горислава проглотила вертевшийся на языке вопрос вместе с последним глотком напитка, и пошла на уже знакомый ей вытоптанный пятачок. Савелий вынес из ружейной три копья с обмотанными тряпкой наконечниками и бросил их Тихомиру, Злату и Андрию.

–А не мечи? – спросила Горслава, наблюдая, как мальчишки привычно ловят копья.

– Меч хорош против другого меча, а много ты нечисти с мечами знаешь, – сказал Савелий. – Куётся долго, стоит как несколько коров… Наше оружие – копья да ножи. Топор тоже хорош. А что, мечом хотела помахать?

Горислава пожала плечами.

– Что ж, молчунья, посмотрим, чему тебя Велимир научил, – Савелий сбросил кафтан и подвязал волосы тесёмкой, чтобы в глаза не лезли. Засучил рукава рубахи. Горислава привычно окинула его оценивающим взглядом: выше её на голову, шире в плечах чуть ли не вдвое. И это при том что коротышкой-худышкой сама змеиня никогда не была. Форменный медведь…

Савелий нанёс удар. Неуклюжий – явно рассчитывал, что Горислава увернётся. Она увернулась, вспоминая Велимира и его науку.

«Когда дерёшься, – учил он, – следи за руками противника. И за ногами. И за всем телом. Да и за головой следи».

«Так всё и сразу? – фыркнула Горислава. – У меня ж только два глаза, а не десять!»

«Кроме глаз, у тебя уши есть, и кожа. Думаешь, эти волоски у тебя на руках просто так растут?»

«Девки говорят, они уродливые, и их выжечь надо», – ответила Горислава, рассматривая собственную руку. Предплечье было покрыто тёмными волосками – недостаточно густыми, чтобы обозвать «шерстью», но всё же заметными.

«Девки твои – дуры. Наслушались щеков и себя уродуют. Да и не об этом я говорю. Благодаря этим волоскам ты чуешь удар до того, как он до тела дойдёт. Поэтому во время драки закатывай рукава и учись слушать кожу. Поняла, малая? Нужно видеть противника не только глазами, но и всем телом».

Что ж, со временем она научилась.

«Следи за руками».

Уклониться от размашистого удара, уйти вправо.

«Следи за ногами».

Что это было? Подсечка? Или просто нога Савелия скользнула по утоптанной земле?

«Следи за всем телом».

Большой. Сильный. Её основная защита – быстрота. Она даже перекувыркнулась, уходя от удара. Скомороший приём, зрителям нравилось.

«И за головой тоже».

Вот головой её били редко. Головой во время боя надо думать, а не бить. Думать быстро, быстрее чем сердце бьётся. Вот как её сейчас видит Савелий? Быстрая, увёртливая, не змея даже, а угорь. И тут настаёт момент, когда правила игры меняются.

Она не стала уворачиваться от удара. Она поймала руку Савелия, а свободной ударила его, метя в лицо.

«Вы, змеи, ходячий обман. Смотрит на тебя противник и видит девку. Увёртливую, но девку, которая ниже его и меньше, да и мускулы не бугрятся. А бьёшь ты как мужик с косой саженью в плечах. Не показывай этого сразу, пусть он считает, что ты ловкая, но не сильная. А потом…»

Савелий крякнул. Удовлетворённо.

– Хорошо! – успел выкрикнуть.

Он стал двигаться быстрее. Бить сильнее. Пламя в животе радостно плясало, почуяв равного противника, свивалось змеёй, обвивалось вокруг сердца. Он дрался похоже на Велимира – но по-другому. Велимир был ниже. Не такой крупный. Он был волком, а Савелий – медведем.

Что ж, она была обучена драться с медведями.

Сейчас она не только уворачивалась, но и била. В плечо. В живот – не попала. Пинок голень – прошёл вскользь. Удар в скулу, простой, быстрый, сильный…

…А?!

Горислава не успела понять, как оказалась на земле. Просто – оказалась. Над головой было небо и стрижи, спозаранку носящиеся туда-сюда чёрными стрелами. Савелий протянул руку.

– Хорошо, – сказал он.

Змей в сердце яростно шипел и бился, велел вскочить, продолжить драку, вцепиться в протянутую руку зубами. А лучше – в горло. Загрызть насмерть, ведь пока она жива, это не поражение…

«Смирно», – велела пламени Горислава. К счастью, она не была зла той самой злостью, которая вешала перед глазами красную пелену. Иначе было бы как с Хургой, когда она наплевала на правила. Но там и дрались насмерть.

Переведя дыхание и убедившись, что огненная змея свернулась клубком там, где ей полагалось – в животе чуть ниже пупка – Горислава приняла протянутую руку и встала. Савелий вытер кровь с разбитых губ.

– Молодец. Вижу, Велимир тебя хорошо учил. А кое-что ты и сама узнала, – сказал он.

– А как вы меня так уделали? – спросила Горислава.

– Вот этому тебя учить и буду… – Савелий оглянулся на прочих учеников, которые, опустив копья, зачарованно палились на поединок. – Чего встали, пострелы? Тут не ярмарка!

Злат, Тихомир и Андрий вернулись к упражнениям: маханию копьём, которое больше напоминало разминку, чем отработку реальных ударов. Андрий, конечно, успел перед этим ехидно стрельнуть глазами на Гориславу и ухмыльнуться: что, съела, змеиня?

«Дурак учится только у учителей, – говорил Велимир. – Умный учится и у противника тоже». И сейчас Горислава даже больше, чем есть, хотела узнать, что за приёмом её швырнул на землю Савелий.

– С оружием драться не училась? Даже с ножом? – спросил Савелий. Горислава покачала головой. – Тогда держи копьё, – он взял четвёртое, прислонённое к стенке избы, и бросил Гориславе. Та поймала, пусть и не очень ловко. – Все, повторяйте за мной…

Они разминались долго, до изнеможения; Горислава вдруг поняла, что она, которая никогда не была хлюпиком, устала как собака и хочет одного – лечь и умереть.

К счастью, Савелий посмотрел на небо, и сказал:

– Хватит с вас. Идите есть.

Пошла – а не побежала – в трапезную Горислава только потому что сил бежать не было. Без лишних мыслей она набросилась на яичницу с какими-то травками, на вкус мерзкими, но она слишком хотела есть, чтобы капризничать.

– У вас всегда так? – спросила она Злата, как только более-менее насытилась и смогла думать о чём-то кроме пустого желудка.

– Ага. Перекус, разминаемся, едим нормально, – сказал тот, украдкой вытирая рот рукавом. – Но обычно утро со службы в церкве начинается. Сегодня просто день особый, новые обаянники сюда приходят не так часто. Сейчас будет скучная часть. Кни-и-ижки. Она только Тихомиру нравится.

– Без знаний обаянник не отличается от обычного рубаки, – сказал Тихомир.

«Книжками» они занимались башне – точнее, в увенчанных башней хоромах. Там была большая комната со сводчатым потолком, битком набитая шкафами с книгами. Горислава так много книг никогда видала, и, невольно приоткрыв рот, задалась вопросом – жизни вообще хватит, чтобы их все прочитать? Да и что вообще можно было записать в такое количество книг?!

– Так! Встал-ка смирно! – сердито гаркнул рыжебородый Фёдор вместо приветствия Злату. – Через порог не перешагнёшь, пока я тебя не обыщу – и если узнаю, что ты опять за пазухой еду протащил, я тебя так выпорю, что месяц сидеть не сможешь!

– Фёдор Антоныч, это была всего лишь краюха хлеба! – Злат возвёл глаза к потолку, покорно давая обаяннику себя обхлопать.

– «Всего лишь» крошки между страниц драгоценных книг, олух деревенский! – проворчал Фёдор Антонович. В отличие от медведя Савелия, он был узкий в плечах и высокий. Рыжеватая борода было остроконечной и чем-то напоминала козлиную, а глаза он подслеповато щурил. Он больше напоминал попа, чем воина – только чёрной рясы не хватало.

– Ладно, – не обнаружив ничего, он всё равно отвесил Злату подзатыльник. Несильно. – Остальным здравствуйте. Садитесь за столы. Ты, Горислава, грамотная будешь? Правильно Савелий сказал?

– Мгм.

– Хорошо. Сегодня продолжим читать про игош. Тихомир, не вздыхай– мы с игошами чаще сталкиваемся, чем с вужалками какими-нибудь… – Взгляд Фёдора остановился на Гориславе. – Давай-ка посмотрим, как ты умеешь читать, – он положил книжку перед змеиней. – Вот отсюда. Это записки Хоробра Васильевича, златогорского обаянника из Стратимовой Крепости...

Горислава взяла книгу обеими руками, сощурилась, вглядываясь в текст.

– Игоша, – прочитала она. – Бетел… Бестелесный. Нечисть, может преб… Преобразо… Преобразоваться в нежить. В него пере… рождается мёртв… Мёртво… Рождённый…. Или умерший до того, как у него проре… резались зубы… – со лба Гориславы упала капля пота. Точно на страницу. Фёдор ахнул.

– Ты хоть представляешь, какая это ценность? – воскликнул он. – И зачем ты врала, что читать умеешь?!

Где-то сбоку усмехнулись. Андрий, как пить дать. Горислава резко захлопнула книгу.

– Я умею, – сказала она сквозь зубы. – Только… не так много.

«Я умею читать, вывеску или название на карте я прочитаю быстро. Но тут столько слов! Да и каких заковыристых! «Мёртворожденный» – это вообще что?! «Родился мёртвым» – неужто так трудно написать по-человечески?!»

Ничего этого она не сказала. Не ребёнок, чтобы жаловаться и ныть. Даже когда по-детски обидно. Но угол стола она сжала так, что дерево хрустнуло под пальцами. Фёдор тут же схватил книгу и прижал к себе, словно защищая.

Горислава вдохнула. Выдохнула.

– Мне уйти? – спросила она у Фёдора равнодушно. Наверняка ведь сейчас выгонит вон.

– Нет, – проворчал Фёдор. Книгу он положил перед Тихомиром. Болезненно сморщился, увидев, что старые чернила расплылись там, где упала капля гориславиного пота. – Сам хорош. Не все читают, как Тишка. По крайней мере, ты лучше, чем Злат… Читай, Тиша.

– «Умерший до того, как у него прорезались зубы», – продолжил Тихомир. Горислава изучала столешницу, злясь на себя за взрыв детского гнева. И злясь, что злится. – «Обитает в основном на Кромке. Простецы говорят, что он выглядит как младенец без рук и ног. Однако я бы описан его облик как бесформенного облака дыма, на котором проступает лицо, напоминающее детское. Отсутствие видимых конечностей не мешает ему двигать предметы. Обычно он делает это, играя, но иногда его игры жестоки – он намеренно причиняет вред людям и животным ….»

Жужжала муха. Это раздражало. Горислава начала озираться, выискивая муху взглядом.

– «По моему опыту, именно это является признаком того, что дух начинает перерождаться в нечисть, называемую навьей. Замечу, что это существо куда более разумно, чем игоша, но разум его злой»…

Вот она! Муха кружила у самой головы Гориславы, норовя сесть на лицо.

– «Такое существо чаще покидает Кромку и может превращаться в небольших животных. Оно нападает на людей уже намеренно, и раны, нанесённые его зубами и когтями, медленно заживают и гноятся…»

Попалась! Горислава молниеносно схватила насекомое, поймала в кулак – не раздавила, нет. Теперь муха жужжала и билась в клетке из её пальцев.

– Кхм! – и только тут Горислава сообразила, что Фёдор Антонович сердито смотрит на неё.

– Извините, – пробормотала та, отбрасывая муху в сторону. Та начала жужжать, как ни в чём не бывало. Злат хихикнул.

– Что смеёшься, голова пустая, рыжая? – напустился на него Фёдор. – Думаешь, обаянника обаянником нож-кладенец делает? Его таковым знания делают! Как ты определишь, кто в доме проказничает – игоша, кикимора или просто у хозяина крыша протекла? А как ты его побеждать намерен, а?

Горислава удивилась – чего он на Злата напустился, а не на неё? Боялся с ней связываться? Она попыталась подобрать слова, чтобы вступиться за рыжего, но тот её опередил:

– Ну так этот Хоробр ни слова не сказал о том, как игошей побеждать! Писал бы просто – осиновый кол в сердце, или там святой водой облить…

– Всё у тебя просто, – Фёдор покачал головой.

– А пусть нам лучше Горислава расскажет, – Злат подмигнул ей. – Она не игошу, но упыря прикончила. Прям вот этим самым ножом. Что? Вы ж говорили, что с упырями мы тоже частенько будем сталкиваться!

– Хмм… – Фёдор привычным жёстом провёл рукой по острой бородке. – Ну давайте-ка послушаем. Это может быть интересно.

Горислава бросила на Злата тяжёлый взгляд. Удружил так удружил, мало она сегодня позорилась. Но делать нечего: все на неё смотрели, и мальчишки, и обаянник. Поэтому она начала говорить угрюмо и медленно, тщательно подбирая слова – ведь в этой истории было много того, о чём ей рассказывать не хотелось.

– Это было в деревне. Осинки называется. Близ Лукорецка…

***

День начался хорошо: Купава натаскала Ежу воды из колодца и прополола огород. Грело сердце и то, что Ёж отнёсся к Нэргую с сочувствием: заново наложил повязку на рёбра, намазал синяки мазью, и велел лежать целый день. Ну и накормил досыта. Хоть выглядел Нэргуй даже хуже, чем вчера – синяки потемнели и распухли – Купава была уверена, что парень поправится.

«Всё в порядке, – думала Купава, непроизвольно ощупывая запястье, которому было непривычно без браслета, – Нэргуй поправляется, Горислава кажется тоже нашла своё место. У нас всё хорошо!»

Потом пришла Осень. Одета она была, как обычная девушка – платочек на голове, сарафан, лапти.

– Что-то ты зачастила в гости, – сказал Ёж, ехидно сощуриваясь. – Соскучилась, что ли?

– Ты хотя бы понял, почему Гордей к тебе Купаву поселил? – спросила Осень.

– Ну конечно. Он хочет чтобы я её лекарскому ремеслу научил.

Осень громко фыркнула.

– Твоему ремеслу? Как припарки из грязи делать или как мёртвых людей резать, чтобы узнать, отчего он умерли? Нет, лекарь, к тебе её поселили, потому что ты мужчина приличный и мирный. А учиться она будет у меня. Настоящему искусству.

– Волхованию? Чего-то оно не спасло ни твой народ, ни сиверцев,– хмыкнул Ёж. – Ни мать мою, если уж на то пошло.

Осень так на него посмотрела, что Купава поспешно встала между ними, испугавшись, что сейчас будет драка.

– Конечно, я хочу учиться, – сказала она. – Прямо сейчас начинаем?

– Конечно, – сказала Осень. – Волосы платком прикрой только. И лапти надень. Ты уже не бродяжка, и должна выглядеть как нормальный человек, а не юродивая.

Купава скорчила недовольную рожу, но повиновалась. Осень повела её через рощу к реке.

– Это Ласточка? В ней есть русалка? – спрашивала Купава. – Это ты?

– Не прыгай, не коза,– сказала Осень недовольно. – Я считаю своей рекой Вирь. Соколиная Крепость как раз построена там, где Вирь в Ласточку впадает. Других русалок в Ласточке нет. Разве что… Но об этом потом.

Они остановились на берегу реки, и Осень начала развязывать пояс. Купава последовала её примеру.

– Складывай свою одежду рядом с моей, – велела Осень. А затем босой ногой очертила вокруг двух кучек круг и что-то пробормотала. – Вот так. Теперь никто, кроме нас, вещи нашине увидит. Отвод глаз.

– Тебя этому другие русалки научили? – полюбопытствовала Купава.

– Нет, меня ещё при жизни мать волшбе учила, – сказала Осень и шагнула в воду. – Я должна была стать во́лхвой, хранительницей деревни. Хранить сказания, традиции… Знания. Не вышло. Знаешь, как я умерла?

Стоя по пояс в воде, она повернулась к Купаве спиной; бела сорочка рассеялась, как туман, открывая перевязанную спину. На повязках темнели пятна крови.

– Часто у русалки остаётся одна рана. Не обязательно та, что её убила, но всегда та, которая причинила больше всего боли, – говорила Осень, разматывая повязки. Она небрежно бросила их поверх одежды. – Она никогда не заживёт. Всегда будет напоминать о том, что с нами случилось, и что, хоть нить нашей судьбы не порвалась, мы стоим одной ногой в нави.

Рана была совсем небольшая, под лопаткой; хоть она не была воспалившейся или полной гноя, смотреть на неё лишний раз было неприятно.

– Болит? – спросила Купава сочувственно.

– Не больше, чем твои синяки, – ответила Осень. Сбросила с плеча длинные льняные волосы, скрывая рану.– Привычно. А вот то, что нанесло эту рану, – она показала Купаве пустую ладонь, на которой тут же возникла – как из сгустившегося тумана – сломанная стрела.

– Варвара сказала, что это стрела степняков, – вспомнила Купава.

– Да. Это было в ту лихую годину, когда змеи пришли в Сиверию, и Сиверия пала, – сказала Осень. – На реке Вирь, западнее Соколиной Крепости, стояли чудские деревни – и я жила в одной из них. Мать моя была волхвой, я – её наследницей. Но глупости хватило втрескаться в парнишку с другого берега реки, обаянника.

– И твою деревню змеи… того? – спросила Купава, заранее съежившись от сочувствия.

– Того. Только людей в ней не было. Мы спрятались в лесу, под защитой древних чар и оберегов. Говорят, змеи подожгли лес. Но даже огонь не смог эти чары уничтожить – лес не весь сгорел… Говорят, – Осень отвернулась. Туман окутывал её тело, превращаясь в белую сорочку. – Я не увидела. Я сбежала и попыталась добраться о Соколиной Крепости. Я хотела быть рядом с ним, с Радомиром… Думала, что помогу отстоять крепость, твердила матери, что мы должны сражаться плечом к плечу с обаянниками. Когда кралась лесными тропами к Соколиной Крепости, наткнулась на отряд змиевых разведчиков. Попыталась убежать, переплыть через реку. Они меня подстрелили как раз в тот момент, как в воду нырнула. Я так и не всплыла. Точнее, всплыла чуть ли не через полсотни лет.

Осень слегка улыбнулась. Не грустно, а как-то мечтательно.

– Ты не жалеешь о том, что случилось? – спросила Купава.

– А о чём жалеть? Я умерла быстро. Если бы я попала к змеям в руки живой, то мучалась бы дольше, – сказала Осень. – Мой народ спасся и отстроил деревни заново. Соколиная крепость выстояла…

– Как? Агрик-то едва отбился! – поразилась Купава.

– Не знаю. Наверное, откупились чем-то, – Осень пожала плечами. – Радомир женился и жил счастливо. А я всё равно стала, кем должна была стать. Волхвой, хранительницей. Хранить мудрость, передавать мудрость…

Она нырнула, скрываясь под водой. Купава за ней. Они плыли, опускаясь всё глубже и глубже. Ковёр водорослей колыхался под ними, рыбы почтительно уступали путь – не шарахались, как от нырнувшего человека, а именно уступали.

– Слушай реку. Что она тебе говорит?

– Она спокойная, – ответила Купава. Река пела, задумчиво и сонно. – Такая… Безмятежная.

– Ласточка носится, не переставая, чтобы прокормить птенцов и себя. А река, пусть люди и назвали её в честь птицы, совсем не такая, – сказала Осень. – Она знает, что время не обгонишь, что солнце сядет на западе и встанет на востоке, несмотря ни на что. Согласна с ней?

– Я просто русалка. Она – река, которая старше меня во столько раз, сколько я никогда не сосчитаю, – фыркнула Купава. – Не мне с ней спорить.

– Правильно. Есть вещи, с которыми бесполезно спорить. Смертность, например. Ты можешь спасать того, кто тебе дорог, раз за разом, но в какой-то момент придётся его отпустить и смириться, – Осень оттолкнулась ногами ото дна и стрелой понеслась вверх. Она выпрыгнула из воды и устроилась на стволе ивы, нависавшей над рекой. Купава села рядом. Здесь было хорошее место: тенистое, укромное, а ещё тут в Ласточку впадала вялая, заболоченная речушка.

– Наш мир похож на реку, – заговорила Осень, болтая над рекой босой ногой. – Берег, деревья, избы, в которых люди живут – это явный мир. Небо, облака – ирий, верхний мир. Говорят, там был дом богов, пока они не умерли. Но кто знает наверняка? Мы можем только смотреть снизу и восхищаться… – Осень задумчиво замолчала, изучая облачные горы. – А внизу– навь. Темно, холодно, гнилые обломки лодок валяются, кости утопленников, которые так и не были найдены. И знаешь, что связывает эти три мира?

– А? – Купава была занята тем, что разглядывала облака. Одно из них удивительно напоминало калач. Хммм… Как давно она завтракала? Будет неудобно, если во время урока у неё забурчит в животе. Интересно, почему она, будучи нежитью, вообще хочет есть?

– Бэ! – сердито сказала Осень. – Слушай внимательно. Все три мира связывает вода. Река питает деревья на берегах, туман поднимается ввысь, становится облаками, которые проливаются дождём. Это то, что видят простецы. А я больше скажу – любая река, и даже самый маленький ручей, протекает и сквозь навь тоже. Все они – часть единой, огромной реки, что течёт через все три мира. Мы же – дочери воды, и можем зачерпнуть силы с той, другой стороны, – Осень коснулась кончиками пальцев поверхности реки. Вода всколыхнулась, как от ветра, полупрозрачной змеёй обвила её запястье, и вновь опала. – Вот так. Когда ты ворожишь, ты ведь чувствуешь касание нави? Холод?

– Скорее, прохладу, – сказала Купава. – А ещё я не могу ворожить, когда на мне обувь. У тебя не так?

Осень покачала головой.

– Промысел Богини не понять нашему разуму. Наши дары разные, как видишь. Мне подчиняется вода, тебе – туман… Возможно, это из-за твоего характера.

– Пустоголовая и легкомысленная? – уточнила Купава. Она заставила туман сгуститься между пальцев и принять облик маленькой птички, а потом – рыбки.

– Почему-то я думаю, что не настолько пустоголовая, насколько хочешь казаться, – проворчала Осень. – Но это не важно. Ты рассказывала, как использовала туман, чтобы найти Гориславу, а до этого – упырицу. Я применяла похожую волшбу, чтобы тогда, в Агрике, следить за вами, но кончилось это не слишком хорошо, как помнишь.

– Но рана уже зажила. Даже шрамика не осталось… Это ведь твоё волшебство, да? – Осень кивнула, – Научишь? На Го́ре, конечно, всё заживает, как собаке, но вдруг понадобиться.

– Если получится – обучу. Кровь что человека, что русалки – это вода, и мы тоже имеем над ней власть.

– Тебя этому всему мать научила?

Лицо Осень вдруг помрачнело.

– Почти, – сказала она после паузы. – Но я хочу начать с чего попроще. Когда ты используешь туман, чтобы находить что-то…. Кого-то, ты на самом деле смотришь на Кромку. Это грань между явным миром и навью, на ней живут духи, невидимые человеческому глазу. А ещё, если посмотреть на явный мир сквозь неё, можно распознать мороки или следы навьих созданий. Что ты и делала.

– Я не «смотрю». Я скорее ощущаю это как запах, – сказала Купава.

– Вот именно. Я хочу научить тебя смотреть, – сказала Осень. – Возьми меня за руку и закрой глаза. Представь себя туманом, скользящим по поверхности реки… – Купава почувствовал, как водяная змея обвивается вокруг запястья.

Через некоторое время Осень спросила:

– Что ты видишь?

– Ни… – тут живот Купавы выразительно забурчал, – …чего.

– Ты вообще завтракала? – сердито спросила Осень.

– Да, но, наверное, мало, – сказала Купава, смущённо почёсывая щёку. – Можно рыбки половить?

Осень обречённо махнула рукой, и русалка нырнула с ветки ивы под воду. Заплыв на дно, она быстро отыскала пару жирных окуней – и протянула к ним руки.

– Простите, – сказала она, как всегда.

Хоть и Купава говорила «ловить» рыбу, ей никогда не приходилось за ней охотиться. Она просто просила её прийти – и рыба беспрекословно прыгала ей в руки, а потом принимала смерть от острых русалочьих зубов. Жалела ли она рыб? Наверное. Немного. И то далеко не сразу начала – только когда поняла, что рыбы живые существа, а не просто съедобные растения без корней. Купава давно решила, что это – дар Богини русалкам, а от даров отказываться невежливо. Главное, не объедаться сверх меры, не давать реке опустеть.

Купава съела пару окуней, как любила больше всего – сырыми, целиком, с горчащими потрохами и костями. Сплюнув чешую, она принялась смывать рыбью кровь с лица и задумалась, уставившись на своё отражение.

– Представь себя туманом, скользящим по поверхности руки…– пробурчала она, тыкая в отражение пальцем. – И что я должна увидеть? Туман ничего не видит!

Она взмахнула платком, собирая туман в плотный шар.

– Вот что ты можешь видеть? – сказала она, тыкая в него пальцем. – Был бы ты, скажем… – туман сжался, превратившись в подобие голубя, – Хоть птичкой… Хмм. Хмм!

Быстрее, пока идея не потерялась, Купава поспешила к Осени.

– Давай ещё раз! – потребовала она, вспрыгивая на иву. Брызги полетели во все стороны. Осень слегка подняла брови, но протянула ей руку.

– Ты скользишь по поверхности воды. Не в яви и не в нави. Нечто между. Видишь в ней отражения… И своё тоже…

– Я вижу, – прошептала Купава с зажмуренными глазами. – Потому что я маленькая птичка с острыми глазами.

Маленькая птичка с блестящим синим оперением и медно-рыжей грудкой. Та, что бесстрашно ныряет в воду, чтобы выпрыгнуть с трепыхающейся рыбёшкой в клюве, та, что выкапывает себе гнёзда-норы в глинистом берегу. Прасковья сказала, что птицу зовут зимиродок. Сейчас Купава представила себе зимородка так чётко, как только могла, заставляя туман принять его облик. Длинный клюв, приплюснутая головка… И чёрные бусины-глазки.

И она увидела! Глаза по-прежнему были зажмурены – но она увидела своё лицо с забавной сосредоточенной гримасой. Невольно улыбнулась– и едва не расхохоталась радостно, увидев свою улыбку со стороны.

– Я вижу, вижу! Цвета такие яркие, – затараторила она, – А тени стали глубже и темнее. Всё как будто под водой, но вместо воды свет. Ой, что это? Каждый листочек окружён ореолом! Как святые на образах!! Что? У нас тоже ореолы? Мы как святые, ха-ха! А река – Осень, ты тоже это видишь? Она и светлая и тёмная одновременно! Сверху свет, а под ним тьма такая, будто дна нет! Будто я в навь смотрю! Ой… И там тень какая-то. Как змея…

Осень вдруг вырвала руку; от неожиданности Купава чуть не свалилась с ивы, туманная птица рассеялась, и некоторое время русалка ошеломлённо хлопала глазами. Она, однако, успела заметить, как в руке Осени возник обломок стрелы – и наставница метнула его в воду. Только наконечник сверкнул, уходя в глубину.

– Что это было? Гадюка? Уж? – спросила Купава, которой вдруг стало жалко несчастную змейку.

– Да ничего, я думаю, – ответила Осень. Она хмуро смотрела в сторону заболоченной реки. Купава сощурилась, пытаясь понять, померещился ей тёмный силуэт, мелькнувший между деревьями, или нет?

– На сегодня хватит, – сказала Осень, вставая. – Возвращаемся в деревню.

И прыгнула в воду, прежде чем Купава успела что-то сказать.

На берегу, когда они одевались в обычную одежду, Купава спросила:

– Тут точно нет других русалок?

– Русалок – нет, – ответила Осень, сосредоточенно выжимая волосы.

– Ла-адно… – протянула Купава. – А ключа? Источника то есть. Волшебного источника, который лечит проблемы с памятью. Или просто волшебного.

Осень посмотрела на Купаву очень внимательно.

– Кто тебе про это рассказал?

– Не могу сказать, мои уста запечатаны, – Купава развела руками.

– Белоярскими русалками, полагаю, – сказала Осень. Купава с трудом удержалась от того чтобы кивнуть. – Что ж… Они не наврали тебе. Есть такой источник в глубине лесов за Вирью. Не знаю насчёт лечения памяти, но мать рассказывала, что он из нави течёт, так что всякое может быть.

– И как его найти?

– Никак. Путь к нему чарами закрыт на три невидимых замка. Три деревни вокруг него стояло, и в каждом волхва передавала дочери ключ от одного из замков вместе со знаниями. Моя мать мне передать ничего не успела, отказалась я от неё и от пути волхвы. Кому волхвы передали свои знания и передали ли – даже не знаю.

– А может, ключи уцелели!

– Думаешь, это ключи как от обычных замков? Железные, которые можно на шею повесить? Нет, эти ключи были заклинаниями, ритуалами, которые надо было провести, чтобы к источнику попасть. Всё – закрыта эта дорожка-тропа. Люди снова собственными руками отобрали у себя кусочек чуда.

Купава молча шагала за Осенью по лесной тропинке. Шагала и твердила себе: «Всё в порядке».

«Всё в порядке. Моего возлюбленного нет среди живых. Если я верну себе воспоминания, станет только больнее. Я ведь отдала браслет, так ведь? Решила жить ради живых – а не ради мёртвых. Всё в порядке…»

Но на грудь всё равно будто лёг тяжёлый камень.

***

Горислава пошла к Купаве после обеда – Савелий сказал, что на сегодня занятий хватит. Так что она решила проведать сестрёнку, а в особенности посмотреть на хозяина дома.

Пристально так посмотреть. Чтобы сразу по взгляду понял, что его ждёт, если он хоть пальцем тронет её Купаву.

Хозяина дома она увидела у двери. Сразу поняла, что это он: белобрысенький тощий щек с бритым лицом. Он что-то рассматривал на земле, опершись на трость (хромой, что ли?).

– День добрый, – сказала она. Щек поднял глаза. Серые, невыразительные, как у всех щеков.

– И тебе того же, – сказал он. – Ты же Горислава? Готов поспорить на что угодно, что прав, – он приветливо улыбнулся.

– Где Купава? – спросила Горислава, не спеша отвечать на улыбку.

– Отправилась за водой, – ответила щек. Как там его зовут? Что-то колючее… Ёж.

Пожалуй, хорошо, что Купавы сейчас нет. О некоторых вещах лучше говорить наедине.

– Слушай, Ёж. Сразу хочу предупредить, – сказала Горислава. – Если ты хоть пальцем тронешь мою сестру – будешь иметь дело со мной.

Ёж посмотрел на неё с живейшим интересом.

– Ты меня убьёшь? – спросил он.

Горислава растерялась. Немного. Не такой реакции она ждала.

– Сам подумай, ты ведь у нас учёный щек, – проворчала она.

– Тогда предположу, что речь идёт об убийстве. И как ты меня убьёшь? – спокойно спросил Ёж.

«Что за…»

– Шею сверну.

– Хорошо, – Ёж кивнул.– Быстрая смерть. И почти безболезненная.

«Издевается».

– Думаю, мысль ты понял, щек, – сказала она. – Ай!!

Что-то мелкое и мокрое влетело ей в затылок, и, трепыхаясь, съехало точно за шиворот.

– Купава, чёрт! – прорычала Горислава, оборачиваясь к подкравшейся сзади русалке. Пытать достать то, что теперь противно трепыхалось в районе крестца, она не пыталась – не кусалось, а значит потерпеть можно. Купава стояла под берёзой – с невинным видом и деревянным ведром, в котором была свежая рыба.

– Заслужила, – фыркнула сестра. – Ишь чего удумала – Ежа запугивать!

– Просто предупредила я твоего Ежа, – Горислава брезгливо дёрнула плечами. – Чем ты в меня запустила? Рыбиной, что ли?

– Ага! Давай, доставай её, сейчас уху варить буду, – сказала Купава. – Как раз к обеду пришла.

– Я уже поела, если что, – сказала Горислава. И поняла вдруг, что хоть обед и был плотным, ушицы она съесть не против. Видимо, пламя шутки шутило – хорошо её нагоняли с утра, вот и требовало подкинуть дровишек. – Но не откажусь.

Они пошли в избу – Горислава немного задержалась, чтобы достать из-за шиворота горемычную рыбёшку. За порогом она села на скамью у входа – «нищую», как её звали. Позвала-то её в дом Купава, а не Ёж, настоящий хозяин, так что садиться ближе к печи было невежливо. Окинула избу взглядом: ну точно ведьмино жилище, даром что парню принадлежит. Связки трав везде где только можно, какие-то горшочки на полках, и горьковатый запах лекарств, повисший в воздухе. Этот щек точно дохтур, а не ведун?

Купава хлопотала у печи, как заправская домохозяйка, даром что босая и простоволосая.

– Патлы под платок убери, – сказала Горислава. – А то опять в ухе будут волосы плавать.

Ёж скривился, прикрыв рот рукой.

– Может, тогда лучше я… – начал он, но Купава перебила, бросив грозный взгляд на Гориславу:

– Нет-нет, я сама!

Волосы, однако, своим платком подвязала.

– И фартук надень, – продолжала поучать Горислава, за что была вознаграждена сердитым фырком. И хмыком – со стороны Ежа. Тот убирал со стола какие-то горшочки и обрезки трав.

– Да, ты настоящая старшая сестра, – сказал он. – Садись поближе. Насколько я знаю, по вашим обычаям у входа сидят только нежеланные гости.

– А я желанная?

– Пожалуй. Особенно если дров потом нарубишь. Купава права – ты сильная, как мужчина?

– Как пятеро мужчин! – поправила Купава.

– Как пара, самое большее, – сказала Горислава. – Нарублю.

Она пересела ближе к печи. Неловкое молчание попыталось воцариться, но было свергнуто Купавой (как всегда):

– Ну и как твой день прошёл?

Горислава пожала плечами.

– То есть «хорошо»?

– Неплохо.

Хоть на чтении она опозорилась. Правда, её осторожный рассказ об упырице слушали с интересом, а лишнего она не сболтнула. Так что всё ещё неплохо.

– Что делали?

– С утра драться учились. Потом читали. Книги.

– Как другие ребята? Уже нашла друзей?

– Это ты друзей находишь быстрее, чем собака репьи, а мне время нужно. Да и то…

Злат был дружелюбен, но змеиня видела, что мальчишка той же породы, что Лихо – хитрец и краснобай, поди узнай что он там у тебя за спиной творит. Тихомир – книжник, умник, им с Гориславой даже поговорить не о чем. А Андрий был Андрием.

– Тебя чему-то особому уже учили?

– Наставник сказал, что завтра начнёт.

Уха как раз поспела, и Купава принялась разливать её по тарелкам. Ёж прохромал к двери в клеть, пристроенную сбоку от избы, и позвал:

– Нэргуй!

Мальчишка тут? Ну, следовало догадаться. Сел он подальше от Гориславы и безучастно уставился на столешницу. Лицо распухло, и хромал он не меньше Ежа, только вот змеине было его не слишком жалко. Вряд ли степняки проявили бы такое милосердие, как воевода к нему, если б сиверский мальчишка провалился в заверть и вышел посреди змиевой стояки.

Они хлебали уху (которая вышла недурно, надо сказать), когда Купава вдруг спросила Ежа:

– А тут русалки есть? Ну, кроме… – быстрый взгляд на Нэргуя, – …тебе известных?

– Чего это ты спрашиваешь? Видела что-то?

– Может быть.

– Один раз я собирал травы и припозднился. Темнеть уже начало. Фонарь-то у меня был, и дорогу я знал, но всё равно не по себе. И вдруг вижу на обочине тропинки девушку, черноволосую такую. Сидит, рыдает, голая, исцарапанная… Кидается мне в ноги и просит довести до людей, мол, её избили, ограбили, обесчестили, и всё такое.

– А ты что?

– Полынью в неё кинул.

Купава поперхнулась ухой.

– Почему?!

– Не понравилось мне, как она пахнет. Болотом. Да и синяки с царапинами странно выглядели, что-то в них неестественное было… От полыни она зашипела, как змея, и сразу все следы побоев пропали. Вижу – уже не девушка молодая передо мной стоит, а женщина, которой третий десяток. Зыркнула на меня – глаза злющие, зелёные – и в реку прыгнула. Только круги разошлись. Я с тех пор глубоко в лес не забираюсь, вдруг зло затаила, – сказал Ёж. – Не знаю, правильно ли я поступил, может, она ничего плохого и не хотела. Но я не отважный обаянник, сами понимаете, а просто хромой книжник, мне трусость простительна.

– А где ты её встретил?

– Там, где Старуха с Ласточкой соединяются.

– Старуха?

– Старица Ласточки. Заболоченная.

– Хмм, – Купава замолчала и сосредоточилась на поедании ухи.

– Полезешь туда, русалку искать? – спросила Горислава. Купава кивнула. – Может, Осень с собой возьмёшь? Ты на собственном опыте поняла, что не ото всех опасностей сбежать успеешь.

– Осень заявила мне, что русалок тут кроме… Словом, нет тут русалок. Ёж, а как давно ты с той черноволосой встретился?

– Месяц назад.

– Значит, либо ту русалку убили или выгнали, либо Осень мне не хочет о ней говорить.

– Я с тобой пойду, – сказала Горислава.

– Нет, Горя, я сама. Русалки зла не делают друг дру… Эмм… Обычно не делают. Справлюсь, словом.

– А про Марийку забыла?

– Марийке не четвёртый десяток, волосы у неё не кудрявые, глаза не зелёные. Странно, кстати, что русалка такая старая, обычно ими молодые становятся. Параскева говорила – это потому что нить судьбы ещё не закончилась, но уже оборвалась…

– Как знаешь, – сказала Горислава. В конце концов, Купава не раз доказывала, что за себя постоять может, и головой – несмотря на вид наивной деревенской дурочки – тоже думать умеет.

– Придумала! – вдруг воскликнула Купава. – Горя, во сколько там вы читаете? Хочу с тобой пойти.

– Чего это?!

– Книжки читать хочу! Умнее стать, – Купава сердито постучала пальцем по лбу.

– А ты умеешь? – удивился Ёж.

– Названия на карте нормально читала, – сказала Купава.

– Ну… Наверное, можно… – с сомнением сказала Горислава. – Хотя, может, ты мальчишек будешь отвлекать.

– Я лапти надену, волосы под платок спрячу, в общем, буду хорошей приличной девочкой.

– Девочкой. Ты красивая, они на тебя пялиться будут.

– Ты тоже красивая, разве на тебя больно пялятся?

Горислава уставилась на Купаву.

– Эй, дохтур, у тебя есть что-нибудь от плохого зрения? Кажется, моя сестра ослепла. Или с ума свихнулась.

– С чего это? – Купава посмотрела на Гориславу не менее удивлённо. – Горя, ты что, не считаешь себя красивой?

– В каком месте я красива?! – фыркнула Горислава. Она не была красивой. Скорее, она была уродиной – полная противоположность тому, какой должна быть женщина, и по внешности, и по характеру.

– Во всех! Что… Тебе мама никогда не говорила, что ты красивая?

– Мама говорила, что красивой быть – себе дороже. Что они умирают позже, но мучаются дольше.

– Жестоко, – покачал головой Ёж.

– Нет, ну я не могу! Ёж, ты скажи – Горька красивая?

– Красивая. Такой, знаешь ли, дикарской красотой, – Ёж неопределённо взмахнул рукой. – Как на картинках про восточных варваров: красотка в мужской одежде, в седле, несётся на лошади сквозь поросшую маками степь…

Горислава посмотрела на него.

– Меня посещает смутное предчувствие, что сейчас мне сломают вторую ногу, – вздохнул Ёж.

– Я не настолько бешеная, чтобы избить хозяина в его собственном доме, – сказала Горислава, откладывая ложку. – Но хватит издеваться, щек.

– А давайте-ка спросим у представителя культуры восточных варваров, – Ёж щёлкнул пальцами. – Эй, Нэргуй. По-твоему, Горислава красива?

Горислава про Нэргуя успела забыть – настолько тихо и незаметно он себя вёл.

– Красивая, – сказал он, не отрывая глаз от ухи. – Сильная. Сильный – тоже красивый.

– Да что вы за придурки! – сердито сказала Горислава, бросая ложку в тарелку.

– Ладно, если тебе так спокойнее, можешь считать себя уродиной,– Купава положила ей подбородок на плечо. Гориславе чуть меньше захотелось пинком опрокинуть стол со всей посудой.

Дров она Ежу нарубила вдоволь. На прощанье лекарь сказал ей:

– Я ведь знаю, ты хочешь спросить. Спрашивай.

– Чё?

– Я уже привык, – он провёл рукой по подбородку. – Не обижусь.

– Ты вообще о чём?!

– Ну ты же хочешь спросить, не мужеложец ли я. Раз бороду брею,– сказал Ёж. – Разве не хочешь? У вас в Сиверии говорят – бороды бреют только…

– Я не в деревне росла, знаешь ли. В Изок часто торговцы щекские приезжали. Все бритые. Такой обычай у вас, – Горислава пожала плечами. – Щекские мужчин бреются, щекские женщины одеваются как потаскухи, а тайлерские бабы себе наоборот лицо уродуют, чтобы мужчин во грех не вводить. У каждого свои причуды…

– А я уж приготовился в сотый раз объяснять, что у меня борода плохо растёт, клочками, потому и брею, – вздохнул Ёж. – Мда, неловко получилось…

– И мне плевать, с кем ты там спишь. Хоть с козами, – закончила Горислава.

Сделав прощание ещё более неловким.

Чёрная берёза. Часть 4

Пот тёк по лбу Гориславы, угрожая в любой момент испортить плоды её труда. Она умела писать – но не так много за раз. Целое письмо матери и тётушке Божене, которое должны были передать в село Мужичье, а там калики захватят его с собой и отдадут попу Лавру в Изок, когда до него дошагают. Чёрт его знает, дойдёт послание нет – но это был единственный способ сообщить матери, что она жива и здорова.

Поэтому она сидела за столом в своей комнате-келье, и при свете лучины – за окном уже сгущался сумрак – и выводила на бумаге буквы гусиным пером. Рука отваливалась, а ведь она только рассказала историю знакомства с Купавой! Конечно, утаив всё, что могло разволновать маму и особенно тётушку. Ничего она не рассказала и про свои приключения в Лукорецке, Китском Богомолье, и особенно в Осинове. Но всё равно пальцы онемели так, будто целую книгу написала.

Горислава потрясла рукой и снова окунула перо в чернила. Нужно было переходить к самой важной части: к жизни в крепости.

«Тут хорошо. Тут ко мне нормально относятся. Не пеняют, что я змеиня. Тут учат не только драться, но и читать книги. Я читаю плохо, но мне помогает Купава».

Купава действительно пришла в читальню на следующий день. И мальчишки действительно на неё пялились, но скорее с интересом, чем… С неправильным интересом. Зато Фёдор на неё нарадоваться не мог – читала Купава, как выяснилось, не хуже Тихомира, да и вопросы задавала умные. Гориславе только и оставалось, что гордиться сестрёнкой (и радоваться, что на неё, змеиню, не обращают внимания). После обеда Купава убегала к Ежу, да и Осень иногда учила её каким-то тайным русалочьим делам, а у Гориславы начиналось самое трудное и интересное.

Личные тренировки с Савелием.

«Учиться драться мне нравится больше. Моего наставника зовут Савелий. Он знает Велимира – они были как братья. Передай Велимиру, что Савелий желает ему здоровья и всего такого, и говорит что он хорошо меня учил. Но Савелий дерётся совсем не так, как Велимир».

– У каждого обаянника, – говорил наставник, – своя манера боя. И каждый подбирает ученика себе под стать. Того, кто способен понять и усвоить, а потом передать своим ученикам.

Кажется, манера Савелия сводилась к тому, что драться нужно уметь в любых условиях. Когда стоишь на бревне, по колено в воде, когда в тебя швыряются камнями, когда у тебя сломана одна нога (к счастью, ногу Гориславе никто ломать не стал, просто навесили на колено какие-то гирьки). Иногда это казалось глупым, но змеине вдруг стало интересно, на что способно её тело и её пламя.

«Волшбе тут почти не учат. Только драться, ножами, палками и копьями. Хотя один раз воевода Гордей занимался со мной, учил чувствовать волшебство и существ на Кромке. Это что-то вроде предбанника Нави. Говорил, что нож-кладенец чувствует колебания чего-то там (я не поняла). И его рукоять будет теплеть, холодеть или колоться, как иголками – нужно чувствовать и понимать эти знаки. Велел мне найти домового в избе. Я нашла – мохнатая тень, похожа на кота безухого. Чуть об него не споткнулась. Гордей сказал, что я всё делаю неправильно и что домовой сам вылез, потому что я его разозлила».

– Ты сильная, но не восприимчивая, – вынес вердикт воевода. – Твоя сила рвётся наружу. Ну, от змея, огненной души, другого ожидать сложно.

После этого он потерял интерес к Гориславе. А вот Злат был талантливым учеником – он даже с завязанными глазами и безо всякого ножа играючи находил не только домового, но и простые предметы.

– Где вы такого откопали? – спросила она Савелия.

– Сам пришёл. Рано осиротел, с нищими странниками ходил, слепым притворялся. Потом понял, что видеть с закрытыми глазами, как видит он – необычно. И когда калики в Мужичье пришли, отправился к нам. Говорит, хочу учиться и сытно кушать каждый день. Наглец – но умный, границы не переходит.

«Тут ещё три мальчишки моего возраста. Из них приятель у меня только один, Злат. Другой, Тихомир, очень любит книги. Нам с ним не о чем говорить. А третий, Андрий…»

Если подумать, с Андрием её отношения складывались отлично. То есть никак. Они во время тренировок и словом не перекидывались, даже когда занимались вместе. Андрий же время от времени намекал Савелию, что он хотел бы опробовать свои силы в драке с Гориславой.

– Знаете, учитель, вы сами говорите, что умствовать мало, надо делать. Все те приёмы против змеев, которым вы меня учили… Может, проверить, как я их усвоил? – и косой взгляд на Гориславу.

Но ответ Савелия был неизменным:

– Чушь не говори. Она тебе сестра, а не противник.

«…он не любит змеев. Но мы с ним пока не подрались. Я не буду с ним драться. Мне тут нравится жить, мама. Я не хочу всё испортить».

Она успела поймать каплю пота до того, как та упала на бумагу. Снова оторвалась от письма, чтобы потрясти усталой рукой – и сглотнуть подступившие к горлу слёзы. Мама, тётушка Божена, Велимир… Увидит ли она их когда-нибудь ещё? Обнимет ли тётушку Божену? Прижмётся ли губами к щеке матери? Ей невыносимо захотелось назад, в Изок, на пыльные улицы, к хрипло орущим петухам, пекущему солнцу, и золотым подсолнухам, что под конец лета качали головками над каждым плетнём. Грязная речушка с обрывистыми глинистыми берегами, брань торговок и лай тощих дворняг, толкотня на рынке – всё это стало таким родным… Теперь, когда их разделяли сотни вёрст.

Горислава запрокинула голову, заставляя слёзы закатиться назад в глаза. Хватит. Она ведь всё равно собиралась уйти со скоморохами. Для неё, змеини, будущего в Изоке не было: замуж никто не возьмёт, работу не найдёшь. Тут она на своём месте. А мама с тётушкой… Даст Богиня, свидятся когда-нибудь. Судьба может сплестись самым неожиданным образом. Это змеиня уже поняла.

И почти недрогнувшей рукой вывела:

«Всех вас люблю. Всем желаю здоровья. Целую и обнимаю. Горислава».

Вот и всё. Подождать, когда просохнут чернила, а наутро отдать Беляну. Может, через месяц или два дойдёт, и будет мама тётушке Божене вслух читать, а та – вытирать слёзы фартуком.

«А пока к Купаве зайти, что ли, – подумала Горислава, потягиваясь. – Хотя нет… Уже темно. Она, наверное, спать легла».

Если только не решилась на ту самую глупость, о которой говорила – не пошла в лес искать непонятную русалку.

***

Убывающая луна сияла не так ярко, и были видны всыпавшие небо звёзды. Купава летела сквозь ночной лес – прыгала с ветки на ветку, как белка, пользуясь попутным ветром. Пару раз забралась на верхушку дерева, чтобы убедиться – она двигается в правильном направлении, и сможет, если что, вернуться назад в Соколиную Крепость, не заблудившись. Она потратила несколько дней, чтобы научиться ориентироваться по Ласточке и звёздам, изучила карты, которые ей любезно показывал Фёдор Антонович – и только после этого отправилась искать таинственную русалку.

Так-то. Она, Купава, вовсе не безрассудная. И не глупая.

Вот и ива, где они с Осенью учились волшбе, и заросшее русло старицы-Старухи. Купава соткала из тумана птичку и огляделась её глазами – не видно ли чего на Кромке? Но там было только несколько ночных духов, бесформенных теней с горящими, как гнилушки, глазами, которые скользили у корней деревьев. Тогда она пустила птаху вдоль Старухи, между ветвями деревьев, которые переплетались над заросшей, почти неподвижной рекой. С Кромки вода реки-болота выглядела чёрной, и ни одного луча света не проникало сквозь спутанные ветви. Птица летела практически вслепую.

А потом под водой блеснул зелёный огонь. Из зарослей осоки, из-под ряски и тины, поднималась бледная женщина. Её кудрявые волосы были черны, как сама тьма, а зелёным светились глаза из-под морщинистых век. Она встала в полный рост, босыми ногами на тонкую плёнку ряски. Её фигура была лишена девичьего изящества: грузная, располневшая женщина с обвисшей грудью. Складки в углах рта, морщины в углах глаз. Зрелый, начавший морщиться от старости плод.

Русалка повела плечами, словно разминаясь. Посмотрела на птичку.

– Пришла-таки. Во плоти явиться не побоишься? – спросила она, насмешливо щурясь.

Купава, тихо фыркнув, заставила птичку развеяться. И сама последовала вдоль старицы, прыгая по ряске. Незнакомая русалка дожидалась её, опустившись на чёрный ствол дерева, что упало в воду и теперь тихо гнило среди осоки.

– Ну, зачем пожаловала? – спросила она неприветливо.

– Познакомиться, – коротко ответила Купава. И вежливо поклонилась. – Здравствуйте, хозяйка Старицы. Меня зовут Купава.

– Старуха из Старухи, – усмехнулась русалка. – Так меня зовут. А сама я себя называю Вяхой.

Вяха? Слово было знакомо – Купава припомнила, что так зовётся ядовитая болотная трава, с кистями белых цветов на высоких стебельках. Посчитаешь съедобной – а на вкус она почти как репа – и уйдёшь в навь с улыбкой. Не потому, что весело, а потому что губы судорогой сведёт, как и всё тело. Название травы ей сказала матушка Параскева, но к тому времени Купава не понаслышке знала, почему вяху не стоит есть. Умереть русалка не умерла, но плохо ей было ой-ой-ой как. Даже сейчас, от одного воспоминания, передёрнуло.

– Не всем из нас быть красивыми цветочками, – сказала Вяха, нахмурившись. – Ядовитые травы тоже нужны. Чтобы напоминать, что жизнь – не сказка, и отсеивать глупцов.

– Извините…

– Малышка Осень ничего про меня не рассказала?

– Она сказала, что тут русалок кроме неё нет, – сказала Купава.

– Всё верно. Нет тут больше русалок, – раздался холодный голос Осени. Чудинка раздвинула ветки и ступила на поросшую ряской воду.

– Осень. Ученица моя. Названая дочь, – сказала Вяха спокойно. – Такая неблагодарная.

– Купава, зачем ты здесь? – спросила Осень резко, не глядя на Вяху.

– Разве ты запретила мне сюда ходить? – Купава скрестила руки на груди. – Не запретила, об опасностях не предупреждала. Но почему-то твердила, что больше русалок в окрестностях нет, хотя Ёж говорил об обратном.

– Русалок нет. Есть мавка, нечисть, гнилая изнутри, – сказала Осень. – Ты хоть знаешь, что она делала? В каких злодействах повинна?

– И всё же ты и твой хахаль меня не убили. Приковали чарами к этой заросшей речушке, но не убили, – презрительно сказала Вяха. – И не потому, что не хватало сил. Потому что, милая моя, я – тоже из чудского племени, и храню драгоценные крупицы знаний. Уйду в навь я – уйдут и они.

– Крупицы древних знаний? А что вы знаете о…

– Нет, Купава, – жёстко сказала Осень. В сторону Вяхи она не глядела.

– Ты ей не мать и не хозяйка, – сказала Вяха. – Наставница. Но ученик, идущий против наставника – это ведь случается так часто!

Она улыбнулась Купаве ободряюще. Та вздохнула. «Прости, Осень, для меня это слишком важно».

– Что вы знаете о волшебном источнике в лесах за Вирью?

– Знаю, что он течёт из нави в явь, – сказала Вяха. – Знаю, что дорога к нему замкнута на три невидимых замка, ключи от которых хранили волхвы из трёх деревень. Две деревни из трех сгинули. Одна давно, в лихую годину, когда змеи пришли. Они подожгли лес – и большая часть люда той деревни сгорела в своём лесном укрытии. Другая – недавно, тоже змеи повеселились. Повеселились и с третей, но по-другому, и она уцелела.

– Три ключа потеряны. Никому не найти этот источник, – сказала Осень.

– Ой ли… – Вяха небрежно накрутила чёрную прядь волос на палец. – Волхва не может умереть, пока свой дар не передаст. И когда-то, когда я была ещё жива, я откопала в лесу обгорелый череп…

– Ты мне не говорила! – Осень наконец-то обратилась к Вяхе. Старая русалка её даже взглядом не удостоила.

– …Внутри этого черепа теплился огонёк души, что мучилась, но не могла уйти в навь. Она передала мне свою силу и знания, в том числе и один из ключей.

– И вы откроете мне путь туда? – спросила Купава, замирая.

– У меня один ключ, а невидимых замка – три, – сказала Вяха. – Не радуйся рано. Но я помогу тебе, передам ключ, если поможешь мне.

– Нет, – сказала Осень жёстко.

– Не перебивай, – бросила Вяха. – На берегу Старицы до сих пор стоит камень – старое русалочье святилище. Так вот, не так давно приходила к нему женщина из села Чудова. Дочь у неё болеет маленькая, сильно, и молила она о помощи. Я Старуху покинуть не могу милостью обаянников. Не посмотришь, в чём там дело?

– Ты озабочена судьбой маленькой девочки?! Это просто смешно! – Осень расхохоталась. – Рассказать Купаве, что ты делала с маленькими девочками в Мужичьем?

– Откуда ты знаешь, может, я изменилась. Раскаялась, – сказала Вяха, пожав плечом. – Ищу искупления.

– Скорее, ты пытаешься заманить нас в ловушку, – сказала Осень. – Вот только не знаю в какую.

– Я просто старая мавка, которая гниёт изнутри в заболоченной речушке. Какой от меня вред? – Вяха улыбнулась.

– Не смей её слушать, – сказала Осень Купаве.

– А вот и посмею. Я берегиня, я мимо больного ребёнка не пройду,– сказала Купава.

– Считаешь себя большой и умной девочкой, которая всё может?– сердито сказала Осень. – Как хочешь. Я знаю, что это за чудовище, и на что она способна. Попадёшь в неприятности – не проси меня о помощи, – с этими словами она скрылась в лесу.

– У меня есть кого просить о помощи, – уязвлёно сказала Купава ей вслед. Потом поклонилась Вяхе:

– Спасибо, госпожа. Я всенепременно посмотрю, что с ребёнком.

– Смотри-смотри, – Вяху зевнула. – А мне поспать дай. Совсем замучали старую женщину…

Она легла на воду, как на лежанку, поджав босые ноги, и воды Старухи тут же сомкнулись над ней. В ряске осталась большая чёрная прореха, но она затягивалась на глазах.

– Приятных снов, – нерешительно сказала Купава, глядя себе под ноги.

А затем кинулась догонять Осень. Догнала уже у самой Соколиной Крепости.

– Что Вяха сделала в Мужичьем? Почему я должна её опасаться?– спросила она, преграждая дорогу русалке.

– Мне даже говорить об этом противно, – сказала Осень сердито. – Но может это вернёт разум в твою бедовую головушку. Убивала она. Всех родившихся девочек. Убивала в колыбели. Почему, ты думаешь, село Мужичьим назвали? Потому что там только мальчики выживали.

– Ужас какой! – ахнула Купава. – А почему?!

– Твоя сестра мужчин не любит, а Вяха просто ненавидит. Не знаю, что с ней при жизни произошло, и отчего её волосы почернели…

– Но убивала-то она девочек…

– Потому что считала, что смерть – это лучшее, что с девочкой может произойти, – отрезала Осень. – Всё. Хватит. Она старая, безумная тварь, и меня в сети своего безумия чуть не поймала. Нет, девочек я не убивала, если что, но если бы не ускользнула от неё – стала бы таким же чудовищем.

Она обошла Купаву и зашагала к крепости.

– Но в чём будет беда, если я просто попытаюсь помочь чудской малышке? – спросила Купава.

– Не знаю. Но Вяха не предложила бы тебе это, если б не знала, что оно навлечёт беду, – сказала Осень.

***

Утром они учились стрелять из лука на поляне у подножья холма. Савелий сказал, что это необходимо уметь каждому обаяннику – не всякого врага разумно подпускать близко, не всякий сам даст подойти близко. Битый час они с водеводой Гордеем учили их, как правильно держать лук, стрелу, как правильно ноги ставить… Тонкостей, о которых нужно помнить, оказалось море, и Горислава почувствовала себя выжатой тряпкой ещё до того как им дали пустить в мишень первую стрелу. Её стрела воткнулась в самый край мишени, хорошо что вообще попала.

– А говорили, змеи хорошо из лука стреляют, – сказал Андрий. Его стрела попала почти в красное пятно посредине мишени – старого деревянного щита. – Врали.

Горислава ответила на это так же, как отвечала на все подколки Андрия – молчанием. Она взяла другую стрелу, пристроила её на тетиву – «берём большим и указательным пальцем, поддерживаем на тетиве снизу только указательным» – прицелилась и выстрелила. В яблочко опять не попала, но стрела воткнулась дальше от края. Уже лучше. Однако в бою, где мишень активно сопротивляется, у неё, конечно, с луком шансов нет…

– Эй, а вон и настоящий змей идёт, – вдруг сказал Злат. – Эй, парень, не знаю как тебя, иди сюда. Покажешь, как степняки стреляют?– он приветливо махнул рукой змеёнышу из Агрика. Тот стоял в стороне со своим обычным выражением лица – застывшим и опасливым одновременно. Как зверёк, который попал в ловушку и думает, что если он не будет двигаться, его не заметят.

Это бесило. Мог бы сделать лицо попроще: его тут не бьют, кормят, в подземелье не посадили. Лечат – вон все синяки уже сошли. Одевают – одежда на нём была уже сиверская. Но нет, ходит с физиономией несчастного пленника, хотя на деле он просто нежеланный гость.

И что он вообще тут забыл?

– Можно, Гордей Иваныч? Савелий Андреич? – Злат заискивающе улыбнулся. Савелий посмотрел на воеводу, тот пожал плечами.

– Вреда не будет. Эй, Нэргуй! Покажи, как стреляешь, – крикнул ему воевода. – Стреляешь, – повторил он подошедшему Нэргую, показал сначала на лук, потом на мишени.

Змеёныш взял оружие, осмотрел его, провёл пальцами по деревянному телу лука, которое воевода Гордей назвал странным словом «кибить». Его лицо утратило раздражавшее Гориславу опасливое выражение, став сосредоточенным. Одним движением он положил стрелу на тетиву и оттянул её.

– Вот, смотрите – идеальная стойка, – сказал Гордей. – Таким и должно быть положение руки, на уровне скулы, не ниже не выше…

Змеёныш выстрелил. Стрелял он в ту же мишень, что и Горислава – и хоть стрела воткнулась ближе к красному пятну, чем её стрелы, но всё равно в яблочко не попала.

Андрий хмыкнул. Но сказать ничего не успел: змеёныш выхватил из колчана другую стрелу быстрым и плавным движением. Оттянул тетиву к скуле, целился даже меньше удара сердца – выстрелил. Горислава удовлетворённо отметила, что усмешка сползла с лица Андрия: стрела торчала точно из центра красного пятна. Мальчишка выхватил вторую стрелу, выстрел – и вот она уже торчит из центра соседней мишени. Выстрел – сердце третей мишени пробито. Выстрел. Выстрел.

Змеёныш опустил лук.

– Ого… – пробормотал Тихомир. Стрелы торчали из самой серёдки всех пяти мишеней.

– Эй, стрелок! – задорно крикнул Злат. – А вот это подстрели-ка! – вытащив из-за пазухи что-то мелкое и красное, он подкинул это в воздух. Змеёныш выстрелил, и стрела воткнулась в ствол дуба, подрагивая. Злат тут же подскочил к ней и воскликнул:

– Ну не черта себе! Попал!

Они обступили дуб, глядя на малиновую редиску, прибитую стрелой к коре.

– Как таскал еду на занятия, так и таскаешь, – проворчал наконец Гордей, сурово глядя на Злата.

– Но глядите, как пригодилось, – сказал Злат с невинной улыбкой. Горислава обернулась на змеёныша. Тот стоял, опустив лук, снова с этим дурацким растерянно-опасливым выражением на лице. Нелепый парнишка лет двенадцати. Только что прибивший подброшенную редиску стрелой к дереву. А значит, способный прибить и человеческую голову выстрелом точно в глаз. По спине Гориславы невольно пробежал холодок. Если этот жалкий пацан умеет так стрелять, то как же стреляют нормальные змеи?! Какому диаволу они продали душу за это искусство?

– О, Сурай, – сказал воевода Гордей. Только сейчас Горислава заметила, что на стрельбище в тенидеревьев стоить ещё один человек – мужчина с тёмными волосами, подвязанными кожаным шнурком, бородкой и глазами бело-серыми, как снежные облака. Судя по имени – чудин. – Это ты вовремя пришёл. Видел, как стреляет?

– Изрядно, – согласился мужчина, оглядывая змеёныша. Тот вжал голову в плечи.

– Ну. Что я говорил. Берёшь?

– Беру, – Сурай взял змеёныша за плечо.

– Эй, погодите-ка, – сказала Горислава. Ей не было дело до степнячонка, но жалостливая Купава к сопляку привязалась. – Что это значит?

– Сурай – охотник, живёт в лесу, – сказал воевода Гордей. – Пусть возьмёт мальчишку в ученики.

– А у Ежа он не может остаться?

– И что он делать у него будет? Жрать и толстеть? У меня правило – ест тот, кто работает, – сказал Гордей. – У Сурая змеёныш будет при деле. К тому же он, конечно, пацан ещё, но женилка скоро отрастёт. И родит у нас какая-нить девка желтоглазого дитятку, потом разбирайся, насиловал он её, не насиловал, и чего с дитём делать, не топить же. А Сурай у нас бирюк, будет его держать подальше от села. И если так волнуешься за сородича – Сурай его не обидит, – добавил Гордей со снисходительной улыбкой.

– Всё будет в порядке, – сказал ей Сурай. – Я не буду обижать сироту.

Горислава скрипнула зубами. Похоже, все решили, что она озабочена судьбой змеёныша, тогда как она единственно беспокоилась о чувствах Купавы. Но объясняться она не стала, чтобы не выглядеть ещё большей дурой, а просто сделала равнодушное лицо. Плечи степнячонка расслабились – кажется, он понял, что сказал Сурай. Особо радостным змеёныш не выглядел, скорее, равнодушным и покорным судьбе.

Горислава отвернулась и одним движением выдернула стрелу с редиской, глубоко засевшую в дереве. Бросила её змеёнышу – тот вздрогнул, но поймал.

– Держи, на удачу, – сказала она.

– Это вообще-то была моя редиска, – проворчал Злат, когда мальчишка с Сураем удалились.

– Ну так что не отобрал? – язвительно сказала Горислава.– Побоялся связываться со степняком, пока у него лук в руках?

– А ты не побоялась бы? Он же, нибось, и муху стрелой сбить может! – Злат отбил подколку так же ловко и непринуждённо, как отбивал мяч во время игр. Горислава криво улыбнулась, снова убедившись, что рыжий – её любимый из названых братьев.

***

В чудское село Купава отправилась в предрассветных сумерках. Как призрак, она скользила между избами, похожими на сиверские, разве что окон в них было меньше: на сельскую улицу из-за плетня смотрело только одно, а не три. Ругала Купава себя на чём свет стоит – чего не уточнила у Вяхи, что за женщина была, как она выглядела? Как её найти-то? Но тут Богиня смилостивилась над ней: из окна одной избы донёсся детский плач. Купава без усилий перемахнула через плетень, прокралась мимо старого пса, дремлющего в будке, и, спрятавшись за кустом сирени, заглянула в окно. За мутным бычьим пузырём виднелась скудно освещённая лучиной изба; сидевшая полубоком к окну женщина качала колыбель. Даже через пузырь было видно её сонное, измученное лицо, кое-как заплетённую косу, и круги под глазами. Ребёнок в люльке плакал, заунывно и монотонно, не переставая ни на мгновение. Женщина хриплым голосом запела колыбельную, но её едва ли было слышно за детским плачем.

К ней подошёл мужчина, обнял за плечи. Что-то спросил; говорили по-чудски, и Купава могла только догадываться о содержании.

«Как она?» – кивок в сторону люльки.

«Лучше не стало. Плачет»,– женщина покачала головой. Не стесняясь мужа, она оголила грудь, взяла дочь на руки и поднесла к красному, как спелая вишня, соску. Ребёнок не потянулся к материнской груди, он продолжал плакать, не схватил сосок губами даже когда мать сунула его в детский рот. Женщина снова положила дочь в колыбельную и закрыла лицо руками.

«Видишь? Она даже не ест, только плачет».

Мужчина привлёк женщину к себе, прижал, поглаживая по голове, по подрагивающим от рыданий плечам.

Пёс за спиной Купавы заворчал. Неужто таки почуял пришелицу? Купава пригнулась, готовясь бежать. Но пёс ворчал не на неё – калитку открыла старая сгорбленная женщина в платке. Через плечо болталась сума, в которой что-то грюкало. Не заметив Купаву, женщина вошла в дом, даже не стучась. Сквозь бычий пузырь Купава увидела, как она остановилась у люльки. Кажется, её появление ободрило несчастных родителей; они смотрели на неё с надеждой. Значит – лекарка, знахарка.

Молодая мать говорила, видимо, описывая состояние младенца; знахарка же взяла плачущего младенца на руки, осмотрела, помяла живот. Младенец захныкал ещё громче. Она положила его в люльку и покачала головой.

«Плохи ваши дела». Лицо матери, и так бледное, стало серым. Она коснулась губами лба хнычущего ребёнка. Знахарка коснулась её руки, заговорила что-то наставительно.

«Богиня даёт детей, да Богиня и прибирает. Не вы первые, не вы последние. Вы молодые – у вас ещё детки могут народиться».

Затем знахарка загремела содержимым своей сумки. Достала какой-то глиняный пузырёк, начала что-то объяснять, показывая на него.

«Давайте ей это. Богиня будет милостива – поможет».

Молодая мать кивала. Они проводили знахарку глубокими поклонами, а муж поднёс горшочек мёда. Купава не стала ожидать, когда знахарка выйдет из избы – перемахнула через плетень и скрылась в лесу. Взобравшись на берёзу, она смотрела на восходящее солнце и думала.

А как она, собственно, может помочь? Она ребёнка разве что представлением из туманных фигурок развлечь может, а лечить не умеет. Знахарка вон пытается им помочь – а не получается. Это, конечно, если Купава угадала содержимое беседы правильно. Вдруг знахарка дала яд, чтобы облегчить страдания ребёнка? Эта мысль напугала её до озноба; действовать нужно было быстрее, но как? К обаянникам обратиться? Но тут никакая нечисть-нежить не замешана, обаянники ничем не смогут помочь….

«Обаянники не смогут, а вот учёный дохтур из Щерцины сможет!» – додумавшись, Купава чуть не подпрыгнула на дереве. Скорее, скорее, назад в Соколиную Крепость, навстречу петушиному пению и надежде!

***

Новость о том, что степнячонок уходит жить в избу к охотнику, Купаву не обрадовала. Хмурая, она собирала ему тощий узелок. Пожитков у змеёныша было чуть – только его басурманская рубаха-халат, вместо которой Ёж дал ему сиверскую, поношенную, да несколько травяных настоек – щедрый подарок от щека.

– Удачи, – сказала она, обнимая его на прощанье. – Я зайду тебя проведать, ладно?

– Всё хорошо, – сказал змеёныш, даже чуть улыбнувшись. Горислава, наблюдавшая за этим, тихо фыркнула. Ничего себе, даже сам заговорил, а то корчил из себя немого. Ну конечно, с Купавкой-то заговорил – со спасительницей его, вон как обнимает, наверное, младшим братом считает… Горислава, значит, сестра, а этот – брат, хотя общего у них только жёлтые глаза со стрелочным зрачком.

– Этот Сурай вроде нормальный, не обидит, – сказала змеиня кислой русалке.

– Не обидит, – подтвердил Ёж. – Я, когда травы иду собирать, у него в избе останавливаюсь. Хороший человек. Он из Чудова. В лес ушёл жить после того, как у его молодой жены маленький ребёнок умер, и сама жена от горя за ним отправилась вслед. Говорят – именно после этого у него волосы от горя почернели. Сказал, что не может оставаться в доме, где всё о ней напоминает, а другие девицы ему не милы. У него уже есть один жилец – старушку пригрел, странницу. Она не в себе малость, но добрая. Хорошую семью для тебя Гордей нашёл, они к тебе как к родному относиться будут. Понял что-нибудь?

Змеёныш быстро кивнул. Впрочем, даже если бы он что-то не понял – переспрашивать бы побоялся. Вот ведь трусло узкоглазое, с ним все носятся, а он изображает из себя несчастного пленника… Ничего ему говорить на прощание Горислава не стала.

– Не плачь, всё у него хорошо будет, – сказала она русалке, когда степнячонок ушёл.

– Я не плачу, я просто… – Купава вздохнула, опускаясь на скамью. – Какое-то тяжёлое утро, всё идёт не так… Ежи, что насчёт того, что я сказала? Ты поможешь?

– Помогу, – сказал Ёж, и лицо Купавы озарилось улыбкой. – Только вот пусть твоя сестра с нами пойдёт.

– Чё?!

– Горька, тут такое дело, – затараторила Купава, нервно теребя кончик косы, – В селе чудском, так называется – Чудово, девочка болеет. Совсем младенчик. Местная знахарка не может ей помочь, я и попросила Ежи, он всё-таки учёный дохтур…

– Но я один идти побаиваюсь, про чудин всякое рассказывают. Не хочу чтобы мне вторую ногу сломали, или там в жертву старым богам принесли, – сказал Ёж.– А с тобой они побоятся связываться.

– Тут что-то ещё, – сказала Горислава. – Купава, ты так кончик косы теребишь всегда, когда чего-то не договариваешь.

– Ой, всё-то ты знаешь! – Купава всплеснула руками. – Поговорила я с русалкой, которая в Старухе живёт…

Ёж с Гориславой выслушали её сбивчивый рассказ и переглянулись.

– И тебе должен помочь Ёж, а я – вам обоим, – подытожила сестра. – Понятно. Ладно. Идём сейчас?

Купава тут же с радостным визгом кинулась ей на шею. Горислава улыбнулась: если поход в соседнее село поможет сестре прекратить кукситься из-за этого чёртового змеёныша, то оно того стоит.

***

Чудское село мало отличалось от сиверского, разве что вышивка на рубахах местных была другая, и детишки, бегавшие между домами, кричали на непонятном языке. Гориславу сторонились, и Купава задумалась, было ли хорошей идеей взять её с собой. Хотя с Горей ей было намного спокойнее.

Она показала нужный дом. Старый пёс в будке зашёлся лаем, когда Ёж подошёл к двери и постучал. Открыл им уже знакомый Купаве светловолосый мужчина.

– Меня зовут Ежи, я из Соколиной Крепости, – представился лекарь. Из-за приоткрытой двери доносился тихий, но монотонный плач ребёнка. – Я лекарь. Слышал, у вас ребёнок болеет. Можно посмотреть?

– Откуда вы узнали? – спросил мужчина, нахмурившись. Его сиверский говор был странным, но понятным.

– Слухи ходят. Я лекарь, я должен посмотреть, – сказал Ёж. – Вдруг мор пришёл.

Усталый женский голос из избы спросил что-то по-чудски. Наверное, «Кто там?». Как и в прошлый раз, Купава додумывала их разговор по-сиверски: «Лекарь. Из Соколиной Крепости».– «Лекарь? Зачем? Откуда он знает?»– «Не знаю. Хочет посмотреть ребёнка». Молчание. И ответ измученным голосом: «Пусть войдёт».

Судя по тому, что мужчина отступил в сторону, пропуская их внутрь избы, Купава угадала правильно. На Гориславу он смотрел очень хмуро и подозрительно. А Горислава на него не смотрела вообще. Остановилась у самого порога, прислонилась к косяку и уставилась на Ежа, который наклонился над колыбелькой.

– Когда начала болеть?

– Три дня назад, – ответила девушка, медленно и тщательно выговаривая слова.

– Симптомы?

– Я не понимаю…

– Признаки болезни?

– Плакала. Не спала. Не ела. Живот плохо, – сказала девушка. – Пелёнки грязные. Много.

– Цвет?

– Желтоватый…

Горислава скорчила гримасу: «Фу». Ёж продолжал расспрашивать женщину о здоровье ребёнка, осторожно взяв младенца на руки. Девочка захныкала громче.

– Чем лечили? – наконец спросил он.

– Знахарка Ансё лекарство дала. Два дня назад. И вчера ещё. Лучше не стало…

– Дайте лекарство, – Ёж взял глиняный пузырёк, вытащил пробку. Понюхал. Скривился и понюхал ещё раз.

– Вы уже давали его ребёнку? – резко спросил он.

– Нет… Думали сейчас… Оно поможет? – спросил мужчина.

– У вас пёс старый? – спросил Ёж. – Если будет долго умирать и мучаться, дайте ему это лекарство. Заснёт и не проснётся.

– Что? – женщине непонимающе хлопала глазами.

– Это яд, – сказал Ёж. Закрыл пузырёк и поставил на стол. Негромкий «клац» пузырька о столешницу прозвучал в наступившей тишине как гром.

– Старое лекарство у вас есть? – спросил лекарь после некоторых раздумий.

Протянутый ему полупустой пузырёк он тщательно обнюхал, затем вытряс себе несколько капель на ладонь, лизнул. И лицо у него застыло.

– Ёж, ты в по… – начала Купава, но лекарь её перебил:

– Если хотите, чтобы ваш ребёнок жил, собирайте вещи и уходите со мной. Лечить будем. Лечить, а не травить. С вашей знахаркой я хотел бы парой слов перемолвится...

– И о чём же это, милок? – надтреснутый голос знахарки прозвучал у Купавы за плечом; она аж подпрыгнула – так увлеклась созерцанием Ежа, что не заметила подошедшую к дому старуху.– Будешь учить меня, как дело своё делать?

– Вы – знахарка Ансё? – спросил Ёж, скрестив руки на груди. Смотрел он зло. – Дело какое? Детей смертоголовом травить?!

– Ай, что за ложь наглая! – женщина укоряюще покачала головой. Её голос звучал мелодично и совсем не по-старушечьи. – Какой смертоголов? Делала настойку, как мать учила, а её – её мать, с давних времён...

Горислава напряглась и положила руку на рукоять ножа. За знахаркой в избу вошло четверо мужчин – здоровых, крепких, насупленных.

– Чужак! Мальчишка безусый! Чего пришёл, чего добиться своей ложью хочешь? – Ансё ткнула в него пальцем. – А вы! Мече, Окся – кого в свой дом пустили? Что, от горя совсем стыд потеряли? – в этот раз палец уткнулся в Гориславу.

Окся испуганно прижала к себе плачущего младеца; Купава же воспользовалась едва заметной паузой, чтобы вклиниться. Она выскочила вперёд, между Ежом и Ансё, и выкрикнула:

– Мы не проходимцы какие, мы из Соколиной Крепости! И мы пришли помочь. Ежи – молодой, но учёный лекарь, его сам воевода Гордей уважает. А Горислава – обаянник, пусть и отец у неё был степняком. Посмотрите, у неё кладенец, как обаянникам положено!

Мужчины переглянулись.

– До нас дошли слухи, что у вас беда – и мы решили выяснить, не замешана ли нечисть какая, – продолжала говорить Купава. – Окся, вспомни – ты же сама молилась у русалочьего святилища! Вот помощь и пришла…

– Послушайте меня, – сказал Ёж, поднимая руки, – Мече, Окся, я к вам в первую очередь обращаюсь… Я не знаю, что здесь происходит, но ваш ребёнок умирает, пока мы тратим время на споры. Я смогу помочь… думаю, что смогу. Но вы должны довериться мне. Может, я и чужак, но подумайте – к чему мне врать? К чему обвинять вашу знахарку… Если бы я не был уверен в своих словах…

Горислава тихо встала рядом с Ежом. Она ничего не говорила – но её желтые глаза перебегали с одного мужчину на другого. Зрачки-щёлочки расширились – сестра готовилась драться. Сестра взвешивала шансы.

– Ай-ай, Окся, – знахарка покачала головой. – Я ведь когда-то тебя вот такусенькую из мамкиного чрева приняла, и по заднице шлёпнула, чтобы ты заорала, выкашляла водицу. Хороша же ты выросла – веришь чужаку, что меня убийцей называет. Мече – твой прадед против змеев сражался и погиб! Какими глазами сейчас он смотрит на тебя с небес, что ты в избу, его руками построенную, змея пустил?

– Не важно, в какую одежду змей рядится – всё равно это змей,– подтвердил один из мужчин.

– А этот белобрысый – хоть и не змей, но не лучше, – подхватил другой. – Щек он. Про них такое слышал… Что они тела мёртвых выкапывают и потрошат…

– Что за чушь… – начал Ёж, но мужчины его даже не слушали. Они загалдели, как бабы на ярмарке, припоминая грехи змеев, щеков, и заслуги лекарки Ансё.

– С чего обаянники нам вдруг помогать решили! Никогда им до нас дела не было!

– Ансё права – Мече, ты б прадеда постыдился, за порог змеиню пускать…

– Ансё годами нас лечит, сколько родов приняла, не перечесть, а ты веришь проходимцу на слово?

Ребёнок плакал; по щекам женщины тоже потекли слёзы, а губы дрожали, как у ребёнка. Растерянный Мече не знал, что делать, не мог вставить и слова.

– Я попробую их раскидать,– едва слышно сказала Горислава на ухо Купаве. – Тогда вы, двое, бегите.

– Нет… – Купава чувствовала, как сердце падает в пятки. Не зря Осень её предупреждала! – Я должна…

– Что расшумелись? – знакомый женский голос прозвучал для Купавы как, наверное, глас анхелов для финистианских святых. Мигом замолчав, мужчины расступились, пропуская в избу Осень. За ней вошёл Белян, спокойно пожёвывающий травинку.

Знахарка посмотрела на русалку совсем не радостно. Но поклонилась низко, уважительно сказав:

– Ведява.

Осень огляделась. Остановила взгляд на Оксе.

– Твоя молитва достигла нужных ушей, – сказала она. – И я послала свою ученицу помочь вашей беде. А как вы её встретили? Ай-ай…

Осень взяла пузырёк с лекарством и понюхала, как это сделал Ёж. Затем капнула на ладонь и попробовала на вкус. Скривилась. И сказала мужчинам что-то по-чудски – после этого они без единого слова покинули избу, оставив Ансё в одиночестве.

– Что, правда что ли? – спросил Белян, выплёвывая травинку.

– Соберитесь и идите вместе с Ежом, – сказала Осень Оксе и Мече. – Не медлите. Доверьтесь ему.

– Ведява, – пробормотал Мече, кланяясь. Ёж хотел что-то сказать, но Осень жестом велела ему замолчать.

– Там снаружи парнишки из крепости. Скажи Андрию с Тихомиром, пусть тебя проводят, а то мало ли что, – сказал Белян. Купава увидела, как за окном мелькнула любопытная мордашка Злата и его рыжие волосы. Русалка не смогла сдержать улыбку облегчения: такое нежданное и чудесное спасенье!

– Осень, я…

Но Осень и ей жестом велела замолчать. Она пристально смотрела на знахарку.

– Ансё, просто скажи мне, зачем, – потребовала она, когда Ёж и несчастная супружеская чета удалились.

Ансё молчала. Хоть она и горбилась, ни капли раскаяния в её взгляде не было.

– Ансё! – Осень повысила голос. –Просто скажи – чем тебе мешала это девочка? Она была проклята? Она была обречена в будущем принести в деревню погибель?

Старуха тяжело опустилась на скамейку.

– Давайте, делайте, что должно, – сказала он.– Казните меня на месте? Бросите в подземелья?

– Для начала нужно тебя допросить, – сказал Белян. – Расскажи сама, почему ты медленно убивала эту несчастную девочку. Да ещё выставляла всё как просто болезнь.

Но знахарка только сжала сухие губы. В воздухе, в пропахшей болезнью избе, повисло молчание.

– Нам что, пытать тебя, что ли? – тоскливо спросил Белян.

– Моя мать передала знания и силу одной из твоих пра-прабабок, волхва. Весь твой род хранил и защищал деревню, – сказала Осень, презрительно сощурившись. – И вот к чему всё пришло? К убийству младенцев? Ты позоришь свою мать, и её мать тоже!

Старуха вскинула голову, как плетью ударенная.

– Хорошо жить, когда богиня коснулась тебя своей правой рукой, подарив жизнь вечную и силу светлую, – сказала она сквозь зубы. – Скользить по волнам рек, подальше от грязного грешного мира. А нам, простым смертным, ручки приходится пачкать. Где ты была, ведява, когда мы нуждались в твоей помощи больше всего? Когда змеи резали наших мужчин, как свиней, а женщин бесчестили?

Она отвернулась. Слеза скользнула по изрезанной морщинами щеке. У Купавы к голове вдруг что-то щёлкнуло, как ключ в замке повернулся. Она сразу поняла, что значила фраза Вяхи «а в этой деревне змеи по-другому повеселились» – но только сейчас задумалась…

– Почему же у вас в селе я не видела ни одного змея? И даже ни одного зеленоглазого или черноволосого…

Знахарка вздрогнула.

– Эти дети не должны были рождаться, – сказала она тихо.

Чёрная берёза. Часть 5

После этого ответа опустилась звенящая тишина.

– То есть вы их убили, – сказала Горислава совершенно будничным тоном. – Тоже ядом? Или потопили?

– Заткни рот, змеиня! – прошипела Ансё. – Ты, ведява, меня стыдишь, а сама в компании змеини гуляешь!

– Значит, вы убили всех родившихся младенцев, – сказала Купава, стараясь, чтобы голос не дрожал.– Но разве они не должны были превратиться в нежить? Как её там называют – игоши?

– О, Богиня… – прошептала Осень. Её лицо исказилось от ужаса. – Какая же я дура!

Она закрыла лицо руками. Белян положил ей руку на плечо.

– Слепая дура, – сказала она.

– Так почему она девку-то убить хотела? – поинтересовалась Горислава скучающим голосом.

Осень отняла руки от лица.

– Я знаю здешние леса. И я знаю одно-единственное место, к которому не могу приблизиться, – сказала она. – И мы сейчас пойдём туда. Ансё, ты с нами. Своими ногами – или потащим силой.

– Как тебе будет угодно, ведява, – ядовито сказала занахарка.

На улице их встретил Злат.

– Все вопросы потом, – сказал ему Белян. – Как и болтовня. Видишь старушку? Охраняй её, чтобы не сбежала.

Старая Ансё не выглядела способной сбежать, но кто её знает? Раз она волхва, как мать Осени, то должна знать не только как зелья делать, но и настоящую волшбу.

Вела их Осень, чьё лицо застыло, как у покойника. Купава догнала её и прошептала:

– Спасибо, что помогла. Если подумать, всё могло обернуться…

– Потом, – оборвала её Осень. – Всё потом.

Они шли через лес по тропинке. Солнце весело светило сквозь сплетение ветвей – и, наверное, недоумевало, почему они такие мрачные. Даже Злат прекратил улыбаться и начал потирать голову.

– Куда мы идём? – спросил он.– Чувство какое-то паршивое. Ну, то самое чувство, которое вы седьмым называете…

– Мы идём в паршивое место, – сказала Осень.

Больше они ни слова не сказали, пока не дошли до поляны. Та была круглая, как Чёртова Копейка под Лукорецком, и почти лишённая растительности. Трава, которая находила в себе силы пробиться сквозь сухую землю, выглядела болезненной и чахлой; даже ветки деревьев, которые нависали над поляной, скручивались, словно пытаясь держаться от неё подальше. На древесных стволах были вырезаны какие-то символы, и привязаны ленты – когда-то яркие, а теперь блёклые, выгоревшие и заплесневелые.

Посредине поляны стояла большая берёза. Или, точнее, берёза наоборот: кора её была чёрная, как уголь, а морщинки-рябинки, которым полагалось быть чёрными – белые. Кривые ветки были голыми; на всю березу приходился, наверное, десяток листов, и те были не зелёными и даже не жёлтыми, а тёмно-красными, как засохшая кровь.

Осень остановилась.

– Вот она. Чёрноберезь. Проклятое место, – сказала она. – Я даже ступить на эту поляну не могу, даже через воду на неё посмотреть. Только и сил хватило, чтобы обереги проверить. Это было здесь, верно, Ансё?

Ансё, не сводя взгляд с берёзы, ступила на мёртвую поляну. Подошла к чёрному дереву и коснулась коры рукой.

– Когда я только-только стала отроковицей, а мать моя была молодой женщиной, – заговорила она нараспев, – У нас было не одно село, которое вы Чудовым зовёте, а два. Второе звалось… На вашем языке – Берёзовым, Березью. И была там волхва-хранительница – дева по имени Лебёдушка. Богиней поцелованная, такие рождаются раз в сто лет. Финистане назвали бы её святой, мы же звали её божьей дочерью. Достаточно было одного её прикосновения, чтобы раны исцелились. Всем она помогала, добрая душа была. Сиверцы о ней прознали, и приехал один раз к ней боярин из рода Жемчуговых. Племянницу больную привёз. Но девочка была обречена, отмечена левой рукой Богини. Не смогла Лебёдушка ей помочь и честно сказала. И обозлился на неё боярин за то, на неё и на всех нас, на чудь. И месяца не прошло, как явились к нам в гости змеи. Целое войско, вооружённое до зубов, – знахарка оскалилась. – Что мы для них за добыча? Богатыми наши сёла никогда не были. В Берези они даже невольников захватить не пытались, они просто убивали. Лебёдушку они привязали к этому дереву – священным почитавшимся – и вырвали её сердце. Змеиня, у тебя хватит сил грудь человеку разодрать? Рёбра в стороны раздвинуть?! – Ансё сорвалась на крик. – Знаешь, как выглядит грудь разодранная, сердце раздавленное? Ты, ведява, где в это время была, в какой заводи плескалась?

Старуха согнулась, схватившись за грудь. Купава кинулась к ней.

– Осторожно! – выкрикнул сзади Белян. Но, ступив на голую, проклятую землю, Купава не почувствовала ничего плохого или странного – ни боли, ни тошноты, ни страха. Обычная земля, даром что лысая, сухая и покрытая трещинами.

Когда русалка остановилась около Ансё, та уже пришла в себя и выпрямилась.

– Теперь жалеть меня вздумала? – с горечью сказала она. – Откуда ты только взялась…

– Рассказывай дальше, Ансё, – донёсся голос Осени. – Про убитую Лебёдушку я знаю, говорила ты мне уже. Но, судя по всему, не всё ты мне рассказала. Так ведь?

Русалка выглядела нездорово. Румянец пропал, кожа стала мертвенно бледной, а глаза – синими-синими, каких у людей не бывает.

– Похоронили мы Лебёдушку у корней этого дерева. Где молилась Богине за нас, где требы клала, там и успокоилась, – продолжила Ансё. – Но это не вся история, ты правильно сказала, ведява. Березь змеи просто вырезали, никого не пожалев – а у нас только мужчин перебили, всех, кто не спрятался и не сбежал. Кто попытался свою семью защитить. Над женщинами же надругались. Ни мать мою, ни меня эта участь не миновала. Через несколько месяцев почти все мы с животами ходили.

– От нежеланного плода можно избавиться, и твоя мать знала, как,– сказала Осень. – Я была уверена, что вы так и сделали… Все эти годы…

– Ничего не помогло, ни отвары, ни заговоры, ни другие способы,– сказала Ансё. – Проклятые дети. Они родились почти все в один день. Вся деревня рожаниц, и все повитухи тоже рожают. Несколько женщин умерли – но все дети родились живыми. И все – змеями.

– И вы всех убили! – вырвалось у Купавы. Рука Гориславы легла ей на плечо; сестра тоже не побоялась ступить на проклятую землю.

– Змеи их не пожалели, чего им змиевых детей жалеть,– сказала она.

– И это говорит мне змеиня… – сказала Ансё.

– Я тоже не плод любви, представь себе, – сказала сквозь зубы Горислава. – И если б мать после рождения меня притопила – я бы не была на неё в обиде.

– Свернули мы им шеи, – продолжила рассказ Ансё. Купава сжала руку Гориславы; от рассказала было тошно, как от отравы. Она пыталась пожалеть чудских женщин – но перед глазами стояли младенцы, которых те убивали, как куриц. – Всем. Знаешь, почему, девочка? – Ансё глядела на неё, усмехаясь сухими губами. – Над нами змеи куражились не потому, что после резни у них в штанах зачесалось. Это был приказ их хана. Оставить нам сообщение. Что наш век прошёл, что теперь – их век, змиев. И что дети наши будут тварями желтоглазыми, и их дети, и дети их детей. Мы ответили на это… Мы ответили «нет».

– И вы всех убили, – повторила Купава. Солнце светило с ясного неба – а душе у русалки была чернота.

– Всех. Кого-то, конечно, матери спрятать пытались, пожалели. Таким мать моя дала выбор: либо они отдают змеёнышей, либо уходят прочь из села и никогда не возвращаются. Силой ни одну отказаться от выродка не заставили. А чтобы они не пришли к нам в виде игошей, не мучали нас, мы их похоронили тут. Рядом с могилой Лебёдушки. Надеялись, что она, её душа нас защитят.

Купава опустила глаза на растрескавшуюся землю. Значит, тут спали смертным сном десятки младенцев, виноватых только в том, что их отцы были гадами и служили ещё большему гаду.

– И берёза почернела после этого? – спросила она надтреснутым голосом. Ей хотелось то ли плакать, то ли умереть.

– Лютень этот месяц был, когда от бремени разрешились. Трудно было могилки в промёрзшей земле копать, но мы справились. Весной берёза не распустилась, – сказала Ансё. – Стала чернеть, а листья, если вырастали, были красными. Не защитила нас душа Лебёдушки от нечисти, не защитила…

– Дура твоя мать, – вдруг с неожиданной злобой сказала Осень. – И не говори, что я её оскорбляю. Я правду говорю и в глаза ей скажу, если её душу где-нибудь встречу. Вы ведь убивали детей тут, около берёзы. И тут же закапывали, да? Вы не просто от них избавились. Вы принесли их в жертву, дерьмоголовые!

– Где была ты, ведява? Где была Богиня и её дочери, когда нам так нужна была помощь? – голос Ансё сломался. Купава смотрела на неё и видела девочку-отроковицу, уже насмотревшуюся крови и ужасов, уже беременную… Что она понимала? Что могла сделать? – Мать сделала то, что должна была! Она приняла решение!

Мать Ансё. Купава представила её похожей на ведьму Параскеву, только не рыжую, а светловолосую. Защитница деревни и хранительница, которая не смогла ни защитить, ни сохранить. И которая сделала отчаянную попытку просто стереть ужасное событие, как кровавое пятно с простыни. А может, она желала отомстить – бессильная достать своих мучителей, выместила злость на тех, до кого смогла дотянуться. На желтоглазых детях.

– Она обратилась к чёрному ведомству, – ответила Осень. – Белян, не напомнишь, как называется капище, где человеческие жертвы приносят?

– Чёрное капище. У нас, сиверцев, такие были в дремучие времена, там чёрному богу поклонялись, – сказал Белян. – Приносили в жертву людей или коней, если верить тому что пишут в книгах. А ещё жертвоприношение такое может быть частью обряда – забрать жизненную силу и передать. Кому-то или чему-то.

– Не знаю, чего хотела добиться твоя мать, но она сделала это место проклятым, – жёстко сказала Осень. – Может, потом осознала, что натворила. Все эти обережные символы на деревьях и ленточки – это твоя мать начала делать? А ты продолжала?

– Но это не помогло, – сказала Купава. Она развязала завязки на лаптях, размотала портянки и встала голыми ногами на проклятую землю. Взмахнула платком – туман соткался в белую птицу, которая села ей на плечо. – Они тут! Они все тут! Я их вижу!

На кромке дерево было окутано чёрным туманом. Так казалось с первого взгляда – потом Купава увидела, что у тумана были глаза, и не туман это был вовсе, а множество существ, напоминающих сгустки чёрного дыма, с горящими искрами-глазами. Бесформенные тени – но живые, или, точнее сказать, одушевлённые, не туман и не камень; перелетают с ветки на ветку, опускаются на землю и змейкой скользят между сухих травинок, любопытничают – но не приближаются к живым…

– А я слышу, – сказал Злат. Вслед за Гориславой он вошёл на проклятую поляну, правда, к берёзе не стал подходить. – Детский плач, но больше смеха. Как они выглядят, Купава?

– Как чёрный туман, – сказала Купава. – Как в книжке писали – ни ручек, ни ножек, только глаза горят. Игоши…

– Или уже навьи. Нечисть. Столько загубленных душ заперли тут, как в клетку, – сказал Белян. – Эй, старая Ансё, что примолкла? Давай, рассказывай дальше. Твоя мать смогла удержать всех игошей на поляне, нарезав тут обережных символов. Удержать, но не изгнать. А потом оберегов стало мало, так?

– И ты поняла, что обереги должны быть надёжнее, – сказала Осень. – На крови. Так?

– У одних игош глаза жёлтым горят, у других – рыжим, как огонь,– сказала Купава, как заворожённая, глядя на копошащихся существ. – А есть голубоглазые…

Те, что с голубыми глазами, не были такими чёрными – скорее, светло-серыми, как остатки снега в оврагах по весне.

– Неужто это чудские младенцы? – спросила она, тщетно пытаясь их сосчитать. Не выходило – они постоянно перемещались, как мошкара в облаке. – Знахарка Ансё, скольких же вы уже убили?

– Скольких было надо, – ответила Ансё.

– То есть вы убивали детей, укрепляя их жизнями обереги, но души этих детей присоединялись к игошам, и… – Белян потёр рукой лоб. – Финист милосерден. Вы хоть понимали, что делали?

«Даже если понимали,– подумала Купава, – то не могли остановиться. Тут столько нечисти. Если их выпустить отсюда, что они сделают? Просто будут бедокурить, как обиженные домовые, или…» – один осмелевший игоша вдруг метнулся к ней, и щёлкнул зубами непонятно откуда взявшийся пасти – в этот момент он напомнил Купаве огромную пиявку. Счастье, что не Купава была его целью, а её туманная птичка, но всё равно это было неожиданно и неприятно – тело обожгло холодом, а птица тут же рассеялась.

– Горька, пойдём-ка отсюда, мы наверное их разозлили, – сказала она Гориславе, пытаясь звучать не перепугано. В явном мире игош не было видно, но теперь, когда Купава знала, что они вокруг, было даже страшнее. Кто знает, какой зубастый туманный червяк сейчас нацеливается на её горло?

К счастью, Горислава не стала спорить, а подхватила Купаву под руку и поспешила к Осени. Которая выглядела ужаснее покойника. Ансё осталась на холме одна – сгорбленная женщина под чёрной берёзой.

– Почему вы не обратились ко мне? – спросила Осень. – Я бы…

– Осудила. Ты бы осудила, ведява, и сейчас осуждаешь, – сказала Ансё. – Два столетия назад ты бросила мать и твой долг, побежав к сиверскому любовнику. И когда ведявой стала – часто мы тебя видели? Нет, ты нашла себе другого сиверца и к нам не заглядывала… Выноси приговор теперь, дочь Богини. Я, когда перед Ней предстану, честно всё скажу, во всём сознаюсь, посмотрим, как она судить будет. А до твоего мнения мне дела нет.

– Поклянись Богиней больше не убивать младенцев, – сказала Осень после некоторого раздумья. – И мы тебя отпустим. И ничего никому не расскажем.

– Ты серьёзно, подруга? – спросил Белян. Горислава тоже уставилась на Осень, как на больную.

– Моя вина в этом тоже есть, – сказала Осень. – Я должна была задаться вопросом, куда вы дели змеёнышей, раньше, не обходить Черноберезь стороной. Прости, Ансё. Мы сможем всё исправить.

– Ничего ты не сможешь, – сказала Ансё. – Думаешь, моя мать не пробовала? До смерти пробовала разные способы. Но она не смогла изгнать игошей, а все обереги теряли силу через несколько лет. Только жизнь одного-единственного ребёнка давала нам время… И ей, и мне… Поэтому не дам я тебе клятву, ведява.

– Значит, отправишься с нами в Соколиную крепость, – сказал Белян. – Пусть тебе воевода Гордей приговор выносит. Мы, обаянники, не только нежить гонять должны, но и колдунов. А ты, милочка, самая что ни есть чёрная колдунья, как из страшных сказок.

Но Ансё не была похожа на злую колдунью. Просто старая, усталая женщина. Она смотрела на Беляна даже с каким-то облегчением. Неужто глубоко внутри она хотела, чтобы её поймали за руку? Чтобы это прекратилось?

– Я пыталась тебя спасти, – сказала Осень, когда знахарка подошла к Беляну.

– Мне не нужно твоё спасение или прощение, – сказала Ансё презрительно. – Давай, юноша, вяжи мне руки, как преступнице. Пусть вся деревня видит, каковы вы, обаянники. Помощи от вас никогда не видали…

– Так вы к нам и не обращались, – парировал Белян. – Никаких связанных рук. Сама иди, бабушка. Если вещи собрать какие надо – мы подождём.

Может быть, он надеялся, что знахарка воспользуется его милостью, чтобы втихую выпить яд. Но нет – старая Ансё пошла с ними в крепость молча и покорно.

***

– Разворошили вы гнездо осиное, – сказал воевода Гордей, переводя тяжёлый взгляд с Гориславы на Беляна.

– Что, нам оставить всё как было? Чтобы эта чокнутая и дальше младенцев убивала? – поинтересовалась Горислава.

– Нет, конечно, – Гордей погладил бороду. – Но уж слишком всё громко получилось, по обе сторону реки уже об этом судачат. Старуху мы под замок посадили, но что дальше с ней делать? Казнить? Чудовцы в ярость придут, ещё вилы возьмут и пойдут нашу крепость штурмовать. Никогда не хотела умереть, получив вилами в грудь от простого мужика? Я вот что-то не хочу.

– Сейчас возможный гнев чуди – меньшая из неприятностей, – сказал Савелий. – Чудь начудила нам целый рассадник нечисти под боком.

– Судя по тому, что я услышал, могу заключить, что игоши эти уже превратились в навий, – сказал Фёдор Антонович. – Орда навий – опасный противник. Они пол-города перебить способны.

– Укрепим обереги, как можем, – сказал Савелий.

– И тем не менее, чудское чародейство не могло их сдержать… Нужно их успокоить, – сказал Белян.

– Игош успокоить? Да легче таракана научить танцевать, они умерли слишком рано, чтобы понимать, чего хотят от жизни. Нужно их изгнать, – фыркнул Фёдор Антонович.

– Там игоши не только чудские, но и змиевы. Федя, что в твоих умных книгах написано – они различаются?

Обаянники гомонили, толпясь в башне воеводы, снаружи каркали вороны. Купава стояла за плечом Гориславы, чувствуя себя не хорошо и не плохо. Когда они вернулись в Соколиную крепость, у русалки разболелась голова. Она уже пожалела, что босиком бегала по проклятой земле, но других тревожных признаков не было, поэтому Купава списала всю дурноту на пережитое потрясение. Осень, стоявшая за плечом Беляна, выглядела куда хуже. Она развернулась и неслышно вышла из круглой комнаты. Купава тронула Гориславу за рукав и дёрнула головой в сторону двери – пойду, мол. Сестра кивнула, и русалка выскользнула по лестнице вслед за Осенью.

Она догнала её только на берегу реки. Осень сидела на песке, опустив босые ноги в воду, и тупо смотрела на них.

– Я пыталась смотреть на Черноберезь через воду, – сказала она, не глядя на Купаву. – Ничего не могла разглядеть. Чернота была такая, что глаза обжигало. Мне плохо становилось даже когда я близко подходила. Я не думала…

Купава села рядом.

– Я поблагодарить тебя хотела, за помощь там, в избе, – сказала она. – Эти мужчины могли бы здорово намять нам бока, думаю. А Горислава могла бы кого-то из них убить.

– Я сказала, чтобы ты сама разбиралась с неприятностями, но в итоге меня совесть заела, – вздохнула Осень. – И я хотела знать, почему Вяха вдруг озаботилась здоровьем младенца. Что ж. Узнала…

– Думаешь, она знала об этом? Про чёрное капище?

– Не удивлюсь, если она сама предложила младенцев убивать и укреплять обереги детской кровью, – сказала Осень. – Так на неё похоже. Она любит изображать из себя финистианского диавола, подталкивать людей делать плохие вещи. Знаешь, какое её любимое развлечение? Притвориться испуганной, обесчещенной девушкой…

– Знаю. Ёж мне рассказывал.

– Да, этот лекаришка хорошо ей по носу дал, – Осень улыбнулась, но тут же снова понурила голову.– Стыдно вспомнить. Я тоже голышом бегала, мужиков в ловушки заманивала. Только пробудилась, всё вокруг чужое, ничего не понимаю – и тут меня подобрала Вяха. Естественно, я верила ей – что она знает, как нужно русалке себя вести. Чудом не стала такой, как она… Белян спас. Встретила его – и поняла, что не хочу жить в ненависти, не для этого я из нави вернулась. Вспомнила рассказы матери про берегинь, и поняла, что хочу быть именно берегиней, а на мавкой, топящей людей. Берегиня, ведява… – она усмехнулась. – Когда змеи сделали своё чёрное дело в Чудово, я, наверное, ещё спала смертным сном. Но всё равно – Ансё правильно меня осуждает. Я всегда смотрела на другой берег реки, просто хранить и защищать своё селение, свой народ мне было мало. И вот к чему это привело.

– Зато ты спасла множество жизней, – сказала Купава. – Ну, я так думаю. И вообще – все совершают ошибки. Мать Ансё вон тоже ошиблась и создала чёрное капище.

– Нашла с кем сравнивать, по сравнению с ней и этот змеёныш-найдёныш – ума палата,– фыркнула Осень. – Хотя, возможно, она понимала, что делает. Самой Богине мстить решила – мол, не защитила нас, так обратимся к чёрной волшбе, благо есть жертвы, которых не жалко.

– А тебе их не жалко? – спросила Куправа тихо.

– Змеёнышей? Должно быть, но… Не знаю. Это ты со змеями хорошо общий язык находишь, для меня они всегда были двуногими чудищами, – сказала Осень.

Купава смотрела на реку. Она понимала Ансё, понимала её мать, понимала женщин, которые решили избавиться от нежеланных детей. Но всё равно её сердце разрывалось от жалости к змеёнышам – детям, которым не дали даже нормально умереть…

Она встала.

– Пойдёшь к Вяхе?

– Конечно, – сказала Купава. – Не знаю, стоит ли мне её бояться… – она потёрла запястье, в который раз не нащупав гладких изгибов браслета. – Но мне нужно, очень нужно то, что она обещала.

– Погляди-ка на своё отражение, – усмехнулась Осень. – Вот прям сейчас. Выглядишь такой взрослой и серьёзной, что мне даже страшно.

***

От луны на небе остался только тонкий серпик. В его свете Купава смотрела, как из-под тины и ряски поднимается белое тело.

– Я помогла девочке, – сказала Купава без лишних предисловий. – Точнее, нашла других, кто помог. Лекарь Ёж, то есть Ежи, сам взялся за лечение. Говорит, поправится.

«Возможно, поправится».

– Да ну? – Вяха усмехнулась. Она подошла к Купаве и склонилась над ней – старая русалка была не только шире в плечах, но и полторы головы выше. – И это всё, что ты хочешь сказать?

Купава вздохнула, подбирая слова.

– История мерзкая. Вы о ней знали? – спросила она.

– А ты как думаешь? – вместо ответа спросила Вяха.

– Я думаю, знали. Возможно, даже подсказали матери Ансё идею с жертвоприношением, – сказала Купава спокойно. – А меня на это дело навели просто потому, что вам хотелось посмотреть на выражение моего лица. Ну и может мстили Осени за что-то. Какие-то игры старой нежити, которые мне, мальку, не понять.

– Так учись понимать, – сказала Вяха. – Пора вырастать в зубастую рыбу. И месть тут не при чём. Я просто хотела урок тебе преподать.

– И какой же?

Вяха оскалила желтоватые зубы.

– Ты думаешь, Богиня добрая или злая?

– Я… Богиня это Богиня, не мне её судить…

– Ой, не увиливай! Ты считаешь её доброй, как и все молоденькие русалки. Благодетельницей. Ты ещё не поняла её главную тайну? Богиня – злая. Почему женщины рожают детей в муках? Почему даже зачать их – больно? Почему и от любви, и от насилия женщина беременет одинаково? Почему она сотворена более слабой, чем мужчина, и вынуждена постоянно думать о том, как уцелеть? – Вяха говорила быстро и горячо, в её глазах разгорался зелёный огонь, – Ответ на это один: Богиня желала наших страданий.

– Богиня мертва, – сказала Купава.

– Ты действительно в это веришь? Кто-то сказал, что боги умерли, и все повторяют. Если они умерли, то они не боги. Если они боги, то не могли умереть. Нет, они живы, просто мы им надоели… – Вяха замолчала. В её потемневших глазах отражалась убывающая луна.– Ты считаешь меня сумасшедшей старухой – вижу по твоему нежному личику. Что ж, ты поймёшь. Русалочий век долог. И ты, и Осень поймёте то, что поняла я. Богиня жестокая и безжалостная. И мы, избранные нести её волю, должны напоминать людям, что такое зло – и что оно живёт в них же самих.

– В Мужичьем девочек убивала ты, а не люди, – сказала Купава.

– А, это. Смешная история. Мужичье стоит выше по течению Ласточки, и я нашла на дне клад. Видимо, кто-то ехал по льду на санях, гружёных золотом да серебром, а потом возьми да провалились под лёд. И я решила проверить, насколько селяне ценят своих дочерей. Сама же понимаешь, от девки в хозяйстве пользы меньше, чем от парня, она слабее, ей приданое нужно собирать, и потом отдавать в чужой дом. Все родители хотят сына. Задушила пару девочек и оставила рядом с их телами серебряные монеты. Думаешь, селяне побежали звать обаянников? Нет. Наоборот, ещё одного ребёнка через пару недель принесли к русалочьему камню, что со старых времён остался. Я убила девочку и оставила там золотую монету. Много было монеток в кладе, и полвека жители Мужичьего молчали про то, откуда у них берётся золото и серебро. Рассказывали легенду о каком-то святом, которого здешняя женщина обидела, и он проклял всё село… Жён в других местах брали, и они быстро смирялись с тем, что в Мужичьем у них будут только сыновья. Радовались даже, тем более монетки – такое богатство. Скажи, милая, кто убивал девочек – я или их жадность?

Купава только пожала плечами. И подумала, что хоть Вяха не ответила прямо, идея с жертвоприношением младенцев наверняка принадлежала ей.

– Только через много лет одна пара всё-таки обратилась к обаянникам. И этим как назло занялась моя бывшая ученица со своим хахалем. Чем это кончилось, ты видишь – тем, что они хоть и не убили меня, но заточили в этой болотистой речушке. Они считают, что это сделало мир лучше. Глупцы.

– Интересная история, – сказала Купава. – Но знаете, я пришла сюда не за тем, чтобы истории слушать. Я выполнила вашу просьбу. И я хочу получить то, что вы обещали.

– Обещала… Обещание – не клятва, его столь же легко забрать, сколько и дать, – Вяха насмешливо посмотрела на неё из-под длинных ресниц. – Это другой урок, малёк. Не верь словам, верь клятвам, которые сопровождаются старыми ритуалами. Они работают – пусть люди и прекратили в них верить.

– То есть вы ничего не скажете? – спросила Купава. Удивительно, она даже особого разочарования не почувствовала; разговор с Вяхой её так утомил, что ей хотелось поскорее его закончить. – Тогда я пошла.

– Глупенькая ты, малёк, – с сожалением сказала Вяха. – Даже на своём настоять не попыталась… Ладно. Скажу я тебе. Навостри-ка ушки.

Она наклонилась к уху Купавы. Та напряглась, боясь, что Вяха укусит её или что-то вроде. Но она прошептала:

– Третий ключ из свинца откован.

И распрямилась.

– Что? – спросила Купава непонимающе.

– Что слышала. Повторять не буду.

– Разве это не должны быть какие-то указания, как открыть замок? Где он вообще? Это же просто какая-то загадочная фраза!

– Фраза, которая должна быть сказана в нужном месте и с нужными мыслями в головушке, – сказала Вяха, снисходительно ухмыльнувшись. – Что за место, что за мысли – не знаю. Знали волхвы трёх чудских деревень. Ищи тех, кому они передали свои знания – может, они расскажут. Или путь к навьему источнику навсегда закрыт для смертных и для нежити.

Тут уже Купава не смогла остаться спокойной – разочарование, должно быть, так ясно было написано у неё на лице, что Вяха рассмеялась.

– Внезапно жизнь оказалась сложнее, чем тебе казалось, малёк?

– Она всегда сложнее, – проворчала Купава. – В любом случае, спасибо. Один замок, если я его найду, я уже смогу открыть…

– Не советую. Это ключ от третьего замка. Я не знаю, что это за замки, но знаю, что открываться они должны строго по очереди. Иначе ты рискуешь утонуть в навьих водах и всех вокруг потопить, – Вяха опустила тяжёлые веки. – И что это я такая добрая сегодня? Ты дурно на меня влияешь.

– До свиданья, – сказала Купава на прощанье.

«До свиданья». Не «прощайте». Неприятным Вяха была человеком, ядовитым, как трава, в честь которой она взяла своё имя. И самым разумным было бы попрощаться и никогда больше не возвращаться в эту заболоченную старицу.

Но к чему себе врать? Купава знала, что рано или поздно снова придёт к злой русалке. И злая русалка это знала тоже.

Уходя, Купава спиной чувствовала её взгляд: взгляд рыбака на рыбку, которая заглотала наживку.

Чёрная берёза. Часть 6

В читальне стояла если не темнота, то очень густой мрак. Однако Горислава смогла разглядеть Купаву, согнувшуюся над книгой.

– Ты что-то видишь? – спросила она, заставив сестру подпрыгнуть.

– Горя, ну что же ты так подкрадываешься!

– Я не подкрадываюсь, ты просто заснула. Хоть бы лучину запалила…

– Тут свечи. Я их зря их жечь не буду, мне всё видно.

– А вот мне теперь ни свечи, ни лучина больше не нужны, – похвасталась Горислава. – Гляди, как меня научили! – она достала кладенец и сосредоточилась. «Уж эти-то чары у тебя должны получиться, – сказал воевода Гордей. – Попробуй своё пламя направить на нож и удержать его там». На уроке у Гориславы это вышло далеко не с первой попытки, и даже не с пятой. Только когда она представила, что кладенец – продолжение её руки, а значит, тоже пронизан жилами, по которым бежит кровь вперемешку с пламенем, получилось.

Получилось и сейчас: на кончике кладенца вспыхнул огонёк, золотистый, как настоящее пламя, но призрачный. Тепла от него не было, а света – как от свечи. Купава восторженно захлопала в ладони:

– Чудесно! Настоящее волшебство! А теперь держи руку вот так, нет, немного повыше… Отлично!

И опять уткнулась в свою книжку, оставив Гориславу изображать лучину. Змеиня подняла бровь. Да, наглости её сестрице не занимать… Она спрятала кладенец в ножны – пламя погасло в тот же миг, как её пальцы прекратили касаться рукояти – и на правах старшей сестры отобрала у Купавы книгу. Купава сопротивлялась, но вяло.

– Хватит. Глаза испортишь. Что ты в ней ищешь?

– Всё! Ну то есть, об игошах, о чёрных капищах, о чуди и их волшбе… Фёдор Антоныч разрешил мне…

– Кто бы сомневался, я ж сказала, ты своими ямочками на щеках можешь верёвки из людей вить. Только осторожнее с мужчинами, даже такими, в возрасте.

– Ой, кто про что… – отмахнулась Купава.

– Я серьёзно, – Горислава села рядом.

– Лучше бы спросила меня, что я в книгах нашла!

– Зачем? Обаянники ж наколдовали какие-то обереги под руководством Осени. Меня не взяли – твоя подружка-русалка заявила, что змеиня может обряд испортить.

– Осень мне говорила, что-то она не уверена, что обереги сработают,– сказала Купава. – Всё по правилам делала, как мать её учила. Но эти игоши какие-то особенные.

– Потому что из змеев получились?

– Или потому что эти дурочки принесли кучу младенцев в жертву своей убитой жрице. Я и пытаюсь понять… Отдай мне книгу.

– И опять будешь возиться в избе Ежа ночью, когда он заснуть пытается? Нет уж. Дай человеку поспать. Он и так намучался с этой мелкой… Как её… Русава?

– Рузава. Ей гораздо лучше, кстати. И молоко сосёт, и кашку ест.

– Ага. Не орёт уже целыми днями. Но Ёж всё равно с ног валится, его хоть пожалей.

– Беспокоишься за него? – лукавую улыбку Купавы было видно даже в темноте.

– Вот ещё! О щеке каком-то беспокоиться! – фыркнула Горислава. – О тебе беспокоюсь. Испортишь глаза. Давай, дуй домой. Или мне тебя через плечо перекинуть и тащить?

Купава вздохнула и потёрла глаза. Значит, всё-таки устала читать.

– Ладно. Дай только чернилам просохнуть.

– А?

– Чернилам! Я ведь не только читаю, но и пишу себе всё важное, что нашла, – Купава ткнула на сшитую из бумаги тонкую книжку. – Всё не упомнишь.

– Книгочейка, – фыркнула Горислава.

Она проводила Купаву до порога дома Ежа. Не потому, что боялась, что та заблудиться или сбежит назад в читальню. Горислава никогда бы этого не признала, но ей хотелось увидеться с хозяином дома. Ёж был, конечно, щеком, но очень интересно рассказывал о своей родине и о Маковине, почти как Велимир – о Катае. В его пропахшей травами избе, рядом с Купавой да с чашкой горячего отвара в руках, Горислава ощущала себя дома. Но утверждать, что она как-то особо заботится о Еже? Пффф. Тут Купавка, конечно, напридумывала…

***

Напасть пришла на следующий день. Они засиделись у Ежа за полночь, и Горислава не стала возвращаться в келью, переночевала у лекаря, благо что день предстоял свободный: Савелий хотел позаниматься с Андрием. Купава рано убежала к Осени или в читальню – змеиня уточнять не стала, а Горя решила похлопотать по хозяйству – дров наколоть впрок, в бочку воды натаскать. И вот как раз когда возвращалась от колодца, то увидела у крыльца Ежа столпившихся мужчин.

Такое к добру не бывает.

Она ускорила шаг. Успела как раз вовремя: один из мужчин, устав спорить, толкнул лекаря, не пускавшего их в избу, в плечо.

– Эй! – рявкнула Горислава. Четыре пары чудских белёсых глаз уставились на неё. Кажется, это были те самые мужики, с которыми они в избе Ансё столкнулись, или очень похожие.

– Змеиня! – гадливо воскликнул один из них и сплюнул.

– Вам лечение надо? Что-то не похоже, – спросила Горислава, сощурившись. – Но тронете его ещё раз – и понадобится. Ёж, что им?

– Догадайся, – буркнул Ёж, потирая ушибленное плечо. – Требуют, чтобы я женщину эту, Оксю, с ребёнком, им отдал. А я говорю…

– Она мужняя жена! А живёт у какого-то мужика за рекой! – возмутился один из мужчин. – О ней уже слухи ходят – о дочери моей!

– Не у какого-то, а у лекаря! Который вашу внучку спасает, – сказала Горислава. За плечом Ежа появилась Окся – испуганная, с хныкающей Рузаной на руках.

– Папа, со мной всё в порядке… – сказала она тихо.

– Окся, немедленно домой возвращайся, чтобы прямо сейчас, поняла?

– Никуда она не пойдёт! Её дочь ещё не полностью выздоровела,– отрезал Ёж.

– А может, она выздороветь не должна, а? Может, у неё судьба такая, – сказал другой мужчина. – Поэтому у нас и начала твориться разная бесовщина…

– То есть вы хотите сами ребёнка убить? Доделать то, чего не смогла ваша знахарка? – спросила Горислава, опуская оба ведра с водой на землю. Руку демонстративно положила на рукоять ножа.

– У меня во дворе козу и собаку загрызли! Козу лучшую, молочную. И раны от зубов странные, не как от лисицы, волка или ласки там, – тонко выкрикнул третий мужик. – Причём не у одного меня беда!

– У меня куриц перебили!

– А у меня свояка искусали какие-то мелкие твари, говорит, на младенцев похожие, только чёрные, глаза горят, руки-ноги тонкие… Бесовщина творится у нас, и всё с тех пор, как вы Оксю и Ансё забрали, – мрачно закончил отец Окси. – Значит, что бы Ансё сделать ни хотела – она беду от нас отводила.

– Внучку своими руками придушите или соседа попросите? – язвительно спросил Ёж.

– Ты не язви, лекарь щецкий, – отец Окси тяжело на него посмотрел, – Внучка – моя кровиночка, но чего стоит один ребёнок, когда на кону жизнь всей деревни? Ночью страшно до ветру выйти, шуршит что-то за забором, глазами сверкает… И хуже с каждым днём становится…

– Мы о помощи вас, заречники, не просили, – встрял тонкоголосый мужичок. – Вы пришли и что-то наделали. Знахарку нашу забрали, теперь если кто занеможит – к кому бежать? К щеку за реку?

– Поэтому отдавайте либо девок, либо знахарку нашу, а лучше обоих сразу, – закончил за него другой мужчина. – Иначе…

– Что иначе? – за плечом Гориславы встал мужик из местных. – Эй, Игнат! Тут белоглазые пришли и на нашего лекаря гавкают.

– Правда что ли, Филька? – притворно удивился второй мужик, появляясь у Гориславы за другим плечом.– У них рёбра лишние есть? Эй, чудовские, идите подобру-поздорову, иначе намнём бока так, что до зимнего солнцеворота не встанете!

Ребёнок на руках Окси перешёл с хныкания на крик; чудские мужики переглянулись, но уходить не спешили.

– Ну, значит, не по добру… – сказал Игнат, засучивая рукава.

– И не по здорову… – Филька последовал его примеру. – Готовься, лекарь – скоро тебе хорошо их надо будет лечить…

Горислава тоже засучила рукава, и прикидывала, как бы этих мужиков побить, да не убить – но вдруг до них долетел гневный оклик:

– Что тут происходит?!

От ворот к ним спешили две русалки; Купава смотрела с любопытством, а вот Осень была зла как чёрт.

– Ведява, беда у нас! – кинулся к ней тонкоголосый чудин. – Твари мелкие, зубастые, скот убивают, людям прохода не дают… Вот мы и подумали, что дело всё в ребёнке… Не могла же Ансё ошибаться…

– Она ошибалась, – сказала Осень твёрдо. – И с ней всё в порядке. Не беспокойтесь. Расскажите мне подробнее, что случилось…

Пока чудины наперебой рассказывали про убитых коз, куриц и покусанного свояка, Горислава подошла к Ежу.

– Цел? – спросила она.

– Не такой я хрупкий, чтобы от одного толчка развалиться, – проворчал Ёж. – Но спасибо. Чудные какие-то ваши чудины…

– На то они чудинами и зовутся, – хмыкнула Горислава.

Осени не понадобилось много времени, чтобы уверить чудин, что с Ансё всё в порядке, а с зубастыми бесами обаянники справятся в кратчайшие сроки. А когда мужики разошлись, она накинулась на Гориславу:

– Длинный же язык у тебя! Чего сказала им, что Ансё младенца убить пыталась?

– Потому что это правда? Потому что вы не сказали мне молчать об этом? – Горислава пожала плечами.

– Я разве не говорила? – Осень потёрла лоб. – С этими заботами поспать забудешь, не то что всякий встречной змеине объяснять, что можно, а что нельзя…

– Ведява, – Окся вышла на крыльцо и низко поклонилась русалке, – Может, мне действительно нужно вернутся? Рузаве уже лучше, и не хочу, чтобы сплетни обо мне ходили… Мече, опять же, один там, без меня… А дочка… Она правда проклята?

– Нет… Давай так. Ты переселишься ко мне на пару дней, я присмотрю за тобой и за твоей девочкой, чтобы понять, в ней дело или нет, – Осень выдавила усталую улыбку. – Разрешаешь, Ёж?

– Не «лекарь» и не «щек»? – Ёж поднял брови. – Разрешаю. А то опять придут твои соплеменники в гости, а Гори рядом не будет – и нехорошо может выйти.

– Хорошо, это решили, – Осень потёрла переносицу. – Что-то ещё хотела сказать… Забыла…

Один из сиверских мужиков– то ли Игнат, то ли Филя – кашлянул, привлекая к себе внимание.

– Ой, здравствуйте, Игнат Егорыч! Филипп Михалыч! – радостно поприветствовала их Купава. – Вы за мазью для суставов пришли, да? Всё готово!

Кто бы сомневался – два мужика, что так вовремя оказались рядом, были добрыми знакомыми Купавы. Интересно, она уже со всей деревней подружилась или только с половиной?

Пока сестрица шебетала с мужиками, Горислава спросила у Осени, понизив голос:

– Моя помощь с обрядом, или чем вы там занимаетесь, точно не нужна?

– А чем ты поможешь-то? – вздохнула она.

– Понятно. Значит, потому тем, что не буду мешать, – сказала Горислава.

– Извини… Я вижу, ты хочешь помочь, но не знаю…

– Ты не знаешь, что делать, – сказала Горислава. – Я права?

Осень только тяжело вздохнула.

– Я сделала всё, что могла, – сказала она. – Но этого недостаточно. Ты слышала рассказы этих мужчин. Игоши вырываются из Черноберези – и я думаю, это самые мелкие и безобидные из них… Богиня только знает, что будет в новолуние.

– М?

– Полночь – время, когда покров между явью и навью истончается,– устало объяснила Осень. – А в полночь новолуния она особенно тонкая. Может случиться всё что угодно.

– И через сколько времени новолуние? – спросила Горислава, силясь вспомнить, какая луна была прошлой ночью. Осень посмотрела на неё укоряюще: мол, обаянница, а за такими вещами не следишь?

– Новолуние сегодня, – сказала она.

***

– Не хотите прогуляться, сестрицы? – спросил Ёж.– Об Оксе пока Осень позаботится, а я могу заняться своими делами…

– Далеко? Надолго? – спросила Горислава, памятуя про новолуние.

– Куда? – одновременно с ней поинтересовалась Купава.

– Пара часов от крепости, я – на неделю, а вы как хотите, – ответил Ёж, методично собирая сумку. – А куда… К Сураю-охотнику. Купава, ты же хочешь навестить Нэргуя?

Та радостно взвизгнула и кинулась лекарю на шею.

– Да по́лно тебе, я всё равно к нему собирался. Трав насобирать в лесу, – сказал Ёж, пошатнувшись. – И подумал, что ты будешь рада… А ты, Горя, не отпустишь Купаву одну, верно?

– Верно, – сказала Горислава. – Один вопрос – это Сурай живёт в какой стороне? Далеко от Чёрноберези? А, ты же не знаешь, где это… Далеко от Чудова?

– Далеко. На нашем берегу реки. А что?

– Да так. Ты ведь у него ночевать останешься? Новолуние сегодня будет. Нехорошее время… – неопределённо сказала Горислава, поглаживая рукоять кладенца. Она пыталась вспомнить, является ли текучая водя препятствием для игош и навий, но в голову ничего не приходило.

– За меня волнуешься? – спросил Ёж, хитро сощурившись.

– Конечно, ты же дохляк-книгочей, да ещё и хромой, даже убежать не сможешь,– невозмутимо ответила Горислава.

– Ай, в самое сердце…

– Ёж, ты ведь хочешь погостить у Сурая, потому что боишься, что те мужички из Чудова вернутся? – спросила Купава.

– Возможно, – неопределённо сказал Ёж. Горислава вспомнила рассказ лекаря о том, как его до полусмерти избили родственники умершей женщины. Мда, понятно, почему он сейчас хочет убраться подальше…

– Ладно. Только ночь ночевать у Сурая не будем. И ты, Купава, со мной в келье переночуешь, – сказала Горислава. – Так безопаснее.

Купава быстро собрала котомку, которую набила в основном вкусностями – как выяснилось, она уже передружилась со веми обитателями крепости, так что ей дали угощение Агафья, мастерица печь сладкие калачи, и Пахом, владелец какой-то особой курицы с самыми вкусными яйцами.

– Всё для Нэргуя? – ехидно спросила Горислава.

– Ревнивая какая! – Купава достала из котомки калач и принялась жевать прямо на ходу. – Вшё для меня!

Они смеялись и болтали всю дорогу до Сурая. Иногда останавливались передохнуть – отдых нужен был прежде всего хромому Ежу.

– Может, понести тебя? – в шутку предложила Горислава.

– Справлюсь, – отмахнулся Ёж. – Не впервой.

– Она может и ей даже не тяжело будет! – сказала Купава. Она бросила сумку на землю и принялась карабкаться на берёзу. – Она очень, очень сильная! А я ловкая!

– Кстати, как твои дела с этим, как его, Андрием? – спросил Ёж. – Ты говорила, он не любит змеев.

– Никак, – Горислава махнула рукой. – Делает кислую морду каждый раз когда я рядом. Язвит иногда. Пытается. Я на него внимания не обращаю.

– А может, тебе стоит обратить? – Купава свесилась с ветки так, что кончик её косы мотался у Гориславы перед носом. – Может, ты ему нравишься и так внимание привлекает!

– Тьфу на тебя, гадость какую скажешь! – Гориславу передёрнуло. – Нравлюсь… Уж лучше ненависть, чем вот это.

Она скрестила руки на груди, помрачнев.

– Почему? – спросил Ёж.

– Потому что это омерзительно, вот почему, – огрызнулась Горислава. – когда на тебя смотрят и думают… Всякую гадость. И главное, думают, что ты обязана хотеть этой гадости только потому, что родилась девкой. Что у тебя нет ни собственной воли, ни желаний, а только тушка с жопой и сиськами…– она нервно вертела нож, который как-то сам лёг ей в руку. А затем метнула его в трухлявый пень: вымещать злость на живом дереве показалось неправильным. Кладенец вошёл по самую рукоятку.

– Если ты, Купава, права, – сказала Горислава, – И если он ко мне полезет… – жестоко ухмыльнулась, – …то сломанными рёбрами не отделается.

– Горька… – испуганно произнесла Купава.

– Сладко, – отрезала Горислава, выдёргивая свой нож из пня. Вдохнула, выдохнула, пытаясь усмирить пламя внутри. Оба, и Купава, и Ёж, смотрели на неё испуганно. Как будто она ножик не в пенёк, а в Андрия метнула.

– Тебе не кажется, что это слишком? – спросил Ёж.

– Своё достоинство так защищать и надо, – сказала Горислава. – Мужичьё разве уважает что-то, кроме силы? Ответ сам знаешь, умник.

Остаток пути они проделали в молчании. Купава вообще чуть не плакала – видимо, винила себя, что начала этот разговор. Но когда на опушке показался домик охотника, она приободрилась, а когда из-за угла вышел змеёныш с какой-то корзиной в руках – тут же расплылась в улыбке и замахала рукой. Змеёныш улыбнулся ей в ответ; но улыбка тут же пропала, когда он увидел Гориславу – её сменила настороженность.

Горислава закатила глаза. Как же бесил этот пацан: вёл себя так, как будто Горислава ему что-то сделала и теперь он её боится. А она… Ну, наорала один раз, но даже пальцем не тронула. Нет, надо вести себя как несчастная жертва!

Купава с радостным визгом бросилась к степнячонку и заключила его в объятия; мальчишка едва корзину не выронил.

– Привет-привет! Как ты тут! Всё хорошо?

Её вопросы потонули в собачьем лае: из-за дома высочил пёс, чёрно-рыжий, в подпалинах, с рыжими пятнами-«бровками» над глазами. Таких псов звали ярчуками и говорили, что они могут чуять нечисть; неужто почуял в Купаве русалку?! Горислава непроизвольно потянулась к ножу, но тут змеёныш, вывернувшись из объятий русалки, сказал псу:

– Тихо, Гром. Это друзья.

Он присел на корточки и погладил собаку по голове; лай сменился поскуливанием, и пёс повалился на бок, требуя чтобы ему почесали живот.

– Это принадлежит охотнику, да? Ты с ним подружился? – Купаву, кажется, нисколько не испугал пёс. Горислава же пригляделась к змеёнышу: старые синяки прошли, новых не появилось, он не выглядел заморённым или грустным. Что ж – видимо, Купаве было беспокоиться не о чем.

– Хорошо, – односложно ответил змеёныш на все вопросы Купавы сразу. Он присел на корточки и принялся чесать Грому живот. – Здравствуйте.

– Привет, Нэргуй. Где Сурай?– спросил Ёж, облокачиваясь на плетень.

– Ушёл. Скоро будет, – ответил мальчишка. – Вы в гости? Идёмте.

Он ещё раз потрепал по ушам пса и пошёл в избу, махнув им. Горислава поднялась на крыльцо, с интересом оглядываясь. Внутри было уютно и необычно: вместо вышитых полотенец на сундуках – покрывала, сшитые из кусочков шкур, а лежанку в углу закрывал одна шкура, большая и бурая – наверное, медвежья. С одной стены скалилась голова волка, вместо глаз были серые камушки, а на другой красовались оленьи рога, с которых свисал плащ.

– Как в сказке, – вырвалось у Гориславы. – Ну, той самой, где красавица в лес попала и нашла хатку охотников, семерых братьев…

– Здесь для семерых места не хватит, – сказала Купава, критически оглядевшись. Ёж сел на скамью, вытянув больную ногу. – Нэргуй, ну-ка повтори «здравствуйте»!

Змеёныш посмотрел на неё удивлённо, но повторил.

– Опять плохо выговаривать начал!! Ты с охотником совсем не говоришь, что ли?

– Сурай не из болтливых, – хохотнул Ёж.

– Так Нэргуй совсем говорить по-нашему разучится! Ну-ка, ещё раз, по слогам: «Здра-ствуй-те»!

– Отстань от него. Меньше болтает – лицо целее будет, – сказала Горислава, разглядывая голову волка. В голове трепыхнулась неожиданная мыслишка – а из человека можно такую вот сделать? Она сердито замотала головой: придёт же на ум такое! Видимо, подавала голос дурная змеиная кровь.

Заскрипели ступени, и в избушку вошла сгорбленная старушка в ситцевом платке. Она несла в руках потемневший от времени образ.

– Гости! – сказала она скрипучим голосом. – Одного знаю, а эти двое? Милок, твои друзья? Или, – она посмотрела на Гориславу, – родня твоя тебя нашла?

– Да, – сказал змиеёныш.

– Когда это я роднёй твоей успела стать?! – возмутилась Горислава. – Моя сестра – его подруга. А я из Соколиной Крепости, обаянница, – она продемонстрировала рукоять ножа-кладенца. Старушка тем временем пристраивала образ в красный угол.

– Обаянники-бесоянники… – сказала она с неудовольствием, – слухи про них разные ходят, ой разные… Агрик в осаду взяли, от Грознославля только пепелище проклятое оставили, а Соколиная Крепость целёхонькой осталась… Почему? Чем они от змеев откупились? – она покачала головой. – Колдуны они, вот они кто… Фотинья-заступница, Фотинья-целительница, защити нас от змеев да колдунов…

Ёж сделал страшные глаза Купаве с Гориславой: не спорьте, мол.

– Бабушка Стефанида, давайте я их вам представлю. Это Купава, моя помощница и ученица, она-то Нэргуя и спасла. А это Горислава… Как она сказала, из Соколиной Крепости…

Стефанида даже головы не повернула. Она что-то бормотала, поглаживая образ.

– Она что, с образом разговаривает? – спросила Купава шёпотом.

– Да… Она со странностями, – сказал Ёж, тоже шёпотом. – Нэргуй, тебя-то она не обижает?

Змеёныш покачал головой. На старую женщину он глядел с жалостью.

– Имя моё не помнит, но не ругает, – сказал он тоже тихо. – Когда такая, не слышит. И видит плохо.

Старая Стефанида бормотала ещё несколько минут, а потом обернулась.

– Лекарь, милок, не представишь девочек? Или девочку и отрока?– она сощурилась на Гориславу. – Не разберу отсюда…

Ёж снова представил их. Бабушка кивнула, и тут же захлопотала:

– Чегой-то ты босая, беляночка? Чай не ребёнок, босиком бегать, мне в твоём возрасте уже жениха искали! А твой чернявый братец? Неродной, верно?

«Мда, лучше не дожить до старости, чем так вот», – кисло подумала Горислава.

Вскоре вернулся Сурай, Гром встретил его радостным лаем. Он не удивился, увидев гостей. Кивнул Ежу, кивнул девушкам.

– Нэргуй, – сказал змеёнышу. – Печь тёплая?

– Да, – ответил Нэргуй.

– Хорошо. Разжигай. Есть будем, – сказал Сурай. – Грибы жарить.

– Купава, ты по пути горшочек со сметаной не потеряла? – Ёж потёр руки. – Ох сейчас и поедим грибочков! Жареных, со сметанкой… Сурай их божественно готовит…

Пока грибы готовились, Ёж спросил Сурая:

– Ну, как дела? Как… помощник твой?

– Стреляет – прекрасно, но лес не знает, не чует, – ответил Сурай. Змеёныш опустил голову. – Ничего. Научу.

Затем тоскливо добавил:

– Всё думаю: если бы мой вырос, он стал бы таким же?

Воцарилась смущённая тишина: никто не знал, как ответить на этот вопрос. Купава сжала руку Гориславы. Но охотнику ответ был не нужен. Когда он раскладывал жареные грибы (белые!) по тарелкам, то сам прервал затянувшееся молчание.

– Что-то плохое происходит. Дичи мало. Силки пустые. Словно вся ушла куда-то.

– И когда это началось? – спросил Ёж, нахмурившись.

– Седьмицу назад, – сказал Сурай. – Белку сегодня обнаружил. Мёртвую, искусанную. Следы зубов – не звериные, а словно человечьи. Да зверь бы и съел, а не бросил вот так… Не стал её трогать. Что-то плохое её убило.

– Фотинья-защитница, Фотинья-целительница, защити нас от зла, от греха, от всякой твари тёмной, и немёртвой, и неживой…. От диавола лесного, от диавола степного, от диавола речного, от диавола омутного… – забормотала Стефания.

– Обаянница, ничего не скажешь? – спросил Сурай.

Горислава опустила в рот очередную ложку грибов. Вкуснейших грибов, свежих беляков, жареных со сметаной, с душистыми травами – и всё же они показались ей менее вкусными, чем до этого. Игоши перебрались через реку. Ни обереги, ни проточная вода их не задержали… Что теперь будет?

– Не во время еды, – сказала она коротко. Они доели. А потом Горислава вышла во двор – подальше от слабой на голову Стефании – и принялась рассказывать охотнику. Она не знала, что можно говорить, что нельзя, но если Гордей не дал ей указаний на этот счёт – сам виноват. Лицо Сурая становилось всё серьёзнее и серьёзнее. Стоявший поодаль степнячонок тоже внимательно слушал – интересно, какую часть понимал? Когда Горислава закончила разговор, Сурай достал из кошеля на поясе трубку. Набил её табаком и закурил. Руки охотника слегка дрожали.

– Плохо, – сказал он.

– Вы ведь из Чудова?

– Уже нет. Смотри на волосы. Чёрные волосы, чёрное сердце… Меня там видеть не рады.

«Чудилы», – подумала Горислава; а ещё подумала, что не против, если игоши сожрут их всех. Это было бы в каком-то роде справедливо.

Солнце скрылось за тучей, потянуло сыростью – и Сурай, поморщившись, стёр с щеки каплю дождя. Пришлось уйти под крышу. Горислава думала, что дождь закончится скоро – самое большее, через час-полтора – но он лил и лил, как будто за окном стояло не начало лета, а сляткотный и тёмный конец осени.

По расчётам Гориславы, время близилось к вечеру. Нужно было возвращаться в крепость. Под дождём – неприятно, конечно, но не впервые. Им ли с Купавкой бояться дождя…

– Переждите. Утро пойдёте, – сказал Сурай.

– Утром в крепости надо быть, – сказала Горислава.

– Не забудьте, что я вам говорила, – сказала Купава. Она битый час рассказывала охотнику, как надо защищаться от игош, и вручила мешочек мака – посыпать порог и подоконник. – Дверь не открывайте, даже если ребёнок будет плакать или женский голос звать, по нужде в ведро ходите! И пса в дом тоже возьмите…

– Может, останетесь? – спросил Ёж. – С вами спокойнее.

– Мы… – Горислава осеклась. Савелий будет ругаться, если она придёт к утру… Наверное. Но разве она не давала клятву у белого камня, что будет защищать людей от тварей ночи? У неё есть нож и пламя, а у них? Двое лучников и пёс? А ещё хромой лекарь и полоумная старуха. Которая снова забормотала под нос.

– Фотинья защитит нас… От всякой твари пекельной, и от чёрной Обиды-птицы, и от бледной отроковицы… Волосы чёрные, глаза-льдинки – не подойдёт она к избе, не перелезет через плетень, не перешагнёт через порог, не пролезет в окно…

– Погодите. О какой отроковице вы говорите? – перебила её Купава. Горислава, которая в болтовню бабки особо не вслушивалась, поперхнулась воздухом.

– Бледная. Волосы чёрные, глаза холодные, – пробормотала Стефанида.

– Вы видели её? – спросила Купава.

– Когда мы с Фотиньей гуляли, солнышком наслаждались, птичек слушали,– затараторила старушка, – увидела её. Холод почувствовала, кости заломило. Вижу я плохо, но вот её увидела ясно. Стоит в теньке и смотрит, скалится. Сразу чувствуется – не из божьего мира, а из диаволова… Хорошо, что Фотинья со мной была, иначе бы эта диаволица меня не пощадила…

– Когда? – резко спросила Горислава. – Когда видели? Где?

– День назад… Или два? – старушка уставилась на образ Фотиньи, словно ждала ответа.

Горислава закусила губу. С одной стороны, нужно было бежать в Соколиную Крепость, чтобы предупредить – Марийка бродит рядом. С другой – Марийка ненавидела змеев, а тут, в охотничьем домике, как раз такой имелся. И вряд ли она пощадит даже Ежа, или Сурая, или полоумную старушку. С Гориславой была хоть какая-то надежда отбиться.

– Что такое? – спросил Сурай.

На этот раз рассказывала Купава.

– Вот же… – сказал Ёж, дослушав рассказ, и покачал головой. Похоже, ему хотелось помянуть чёрта, но он сдержался. Ночь и так предстояла скверная; куда ещё чертей звать?

***

В суме Купавы нашлось место не только для вкусностей и свежих яиц, но и пары мешочков – с солью и с маком, веток можжевельника, и даже нескольких осиновых кольев. Горислава повертела один в руке, хмыкнула:

– Вижу, ты хорошо подготовилась. Но вроде осиновые колья нужны против упырей?

– На всякий случай, – сказала Купава. – К тому же если их вбить над дверью, тоже должно помочь.

– Кто тут обаянник – ты или я?

Купава загадочно улыбнулась: сама думай, мол.

Они вбили колышки над дверью, разложили ветки можжевельника у окон, насыпали на порог дорожку соли. Дождь тем временем и не думал прекращаться. Земля превратилась в кашу: Горислава от души прочувствовала это, пока таскала в сени дрова из дровяного сарая. Нужно было запастись на ночь топливом и водой, ведь спать обаянница не собиралась.

«А может, мы сами себя напугали?» – вдруг подумала она. Кто сказал, что игошам есть дело до избы охотника? А Марийка – у старухи с головой не всё в порядке, могло померещиться…

Шлёпая к избе с очередной охапкой дров, она увидела Купаву. Та стояла на нижней ступеньке крыльца, босая и простоволосая. Мокрые волосы облепили ей лицо и плечи, понёва потемнела от влаги.

– Чего, искупаться захотелось? – спросила Горислава, отодвигая её плечом с дороги.

– Горя, это не обычный дождь, – сказала Купава тихо. – Вода такая холодная, чувствуешь? Она из нави…

Горислава передёрнула плечами.

– И что нам ждать, вместо грибов покойники из-под земли полезут?– мрачно пошутила она.

– Чего угод… – вдруг глаза Купавы округлились. – Смотри!

Горислава резко повернулась. Хотя можно было и не спешить: Марийка стояла на месте. Белый силуэт среди деревьев, чёрные волосы, холодные голубые глаза. Презрительная улыбка на губах. Это была она, вне всяких сомнений.

– Тварь… – сказала Горислава сквозь зубы; руки были заняты поленьями, и бросать их в грязь не хотелось. Однако ладони чесались от желания выхватить кладенец. – Только попробуй, приблизься, второй раз уже не сбежишь…

Но Марийка развернулась и неторопливо ушла в лес.

– Намеренно на глаза показалась, – сказала Купава. – Выделывается.

– Зато теперь мы точно знаем, что она здесь, а не просто старухе померещилось.

Согрелись и обсохли они с трудом. Дождь действительно был необычным: вроде и не ледяной, а пробирал до костей. Из-за затянутого тучами неба было непонятно, насколько близка ночь, приходилось судить лишь по собственному желанию спать. Но спать Гориславе не хотелось. Напряжение только подкидывало дровишек в её внутреннее пламя, и змеиня уже не знала, куда себя деть. Она мерила избу шагами из угла в угол, пока Ёж не кашлянул, намекая, что она замучила мельтешить. Горислава раздражённо упала на скамью; начала глубоко и размеренно дышать, как учил Савелий, чтобы унять пламя. Она от души завидовала безумной Стефаниде, которая задремала, свернувшись клубком на скамье около любимой иконы.

– Нэргуй, а как у вас, в степи, борются с нечистью? – негромко спросил Ёж. – У вас ведь она тоже есть?

– Есть, – ответил змеёныш, не отрывая взгляд от дождя за окном. – Чотгоры. Много и разные. Одни невидимые, вселятся в тебя – болеть будешь. Другие придут и откусят тебе печень. Чтобы не приходили, разводим костры. Если в человеке чотгор сидит, или чотгор принял человеческий облик, то между кострами не пройдёт.

– Понятно… – протянула Купава. – Но под дождём огонь не разведёшь. А если чотгора нужно не просто найти, а изгнать из кого-то? Или убить?

– Если чотгор – потерянная душа, утган показывает ей путь,– сказал змеёныш. – Иначе же нужно с ним драться.

– Это я всегда готова, – вырвалось у Гориславы, которая беспокойно поглаживала набалдашник ножа. Купава успокаивающе дотронулась до её руки.

Вдруг снаружи залаял Гром; Сурай тут же вскочил, вскочила и Горислава. Дождь снаружи превратился в липкую морось, повис туманом. Небо было совсем тёмным, но ночь или поздний вечер, было не разобрать из-за облаков. Пёс при виде хозяина заскулил, начал жаться к ногам хозяина, тревожно поглядывая в сторону леса. Горислава, выхватив нож, вгляделась в туман, но во мраке мало что можно было разглядеть. Что-то мелькнуло между влажных древесных стволов – или почудилось? В отдалении замер стройный белый силуэт – или это просто клок тумана? Горислава зажгла пламя на кончике ножа, и успела разглядеть бесформенную тень, метнувшуюся в лес – побольше кошки, поменьше зайца. Гром снова скулил, а змеиня дёрнула плечами, пытаясь прогнать побежавшие по спине мурашки. Одно дело – сражаться с противником, который перед тобой, другое – с тенью, которую толком не видишь…

– Горя? Сурай? – Купава высунула нос из двери. – Там кто-то есть?

– Может быть, – ответила Горислава, напряжённо вглядываясь в темноту.

– Пса нужно под крышу взять, – сказала Купава. – Знаю, что не положено, но нечисть его подрать может. Он ведь ярчук, навьи чуют опасность от них.

Сурай молча кивнул, отвязывая пса. Когда они зашли в избу, Купава принялась сыпать соль, восстанавливая дорожку, которую Гром потревожил своими лапами.

Снова потянулись тревожные часы ожидания непонятно чего. Горислава тщетно прислушивалась к тому, что происходит за стенами избы, и вроде слышала подозрительные звуки, но не знала, не померещилось ли ей. Купава несколько раз украдкой выходила в сени, якобы по нужде (они поставили ведро, чтобы не бегать до ветру). По возвращении прошептала Гориславе:

– Я птичку свою послала… Ничего не разглядела! Везде этот туман… Он выглядит для меня чёрным, Горя, как сама темнота…

Болтать сил не было, любой разговор затихал очень быстро. Наконец Ёж задремал, привалившись к печи. Заснула и Купава, улёгшись головой на колени Гориславе. Даже пёс прикрыл глаза, сидя у ног хозяина. Не спали в окружённой туманом избе только Сурай, Горислава… И змеёныш.

О существовании последнего Горислава благополучно успела забыть, когда он вдруг подсел к ней и тихо попросил:

– Расскажи о своей матери.

Горислава чуть за нож не схватилась, так неожиданно это было.

– А ты осмелел, – прошептала она в ответ. – Со мной уже заговорить решаешься, гляди-ка. Чего тебе моя мать сдалась?

– Это из-за неё ты ненавидишь свой на… змеев, – поспешно поправился змеёныш, увидев, как у Гориславы блеснули глаза. – Она ведь у тебя была рабыней, но сбежала? И об отце ты мало что знаешь?

– Это тебе Купава рассказала, что ли?

– Да.

– Вот же болтушка! – Горислава нахмурилась. Не в характере Купавы было разбалтывать её тайны, но к змеёнышу русалка питала слабость. – Ладно, чего ты там хочешь? Как она сбежала? – ухмыльнулась. О, эта история его порадует. – Знаю, по мне не скажешь, но мой папаша – важная шишка среди степняков. Не хан, пожиже… Тархан. Мать никогда не называла его имени. И у этого тархана был брат. Тоже гад, но мелкий, который ему во всём завидовал. Мать, когда рассказывала, звала его Гадюкой. Он положил на мать глаз – то ли потому, что та была так хороша, то ли просто из зависти. Мать взяла и поддалась. Пара тайных встреч, которые она быстро прервала – мол, хозяина боится. Но Гадюка ей проговорился, что у него мечта – тархана с дороги убрать. Он считал, что тархан их отца – то есть моего змеиного деда – убил. И мать наврала ему: мол, хозяин напился один раз и всё-всё мне рассказал. Удушил, говорит, вашего отца подушкой. Вдвоём душили – тархан держал, а душил Удвар, его нойон. Удвар этот уже давно уехал в город Смарагд, потому что не желал служить новому тархану. Но мать моя вывернула это так, что-де Удвар боялся – убьёт его тархан, чтобы не болтал. И говорит, что сейчас хозяин снова думает: не отправить ли в Смарагд своих людей, чтобы заставить Удвара навсегда замолчать. У Гадюки глаза загорелись – надо спешить в Смарагд! Там какие-то штуки со змеиными законами. Чтобы обвинить тархана, нужно трое, причём двое должны быть уважаемыми людьми. А на роль третьего обвинителя и рабыня сгодится. Гадюка придумал, как запутать следы – его люди будут преследовать якобы убежавшую рабыню, а он сам с матерью моей отправится в Смарагд. Стащил брат у тархана очень важный предмет – стрелу какую, что ли…

– Стрелу великого хана, – сказал змеёныш.

– Ну да. Это у них вроде как пропуск через любую заставу, любой патруль её примет, не станет задерживать и лошадей новых даст. Словом, убежали они. Гадюка рассказал ей, как собирается от погони уходить, следы путать. Только на привале, как он к ней полез, она его ножичком-то, спрятанным в рукаве, и прирезала. Переоделась в его одежду, взяла стрелу и поскакала, как он описал… – Горислава ухмыльнулась. – Только не в Смарагд, а в другой город – Переправу-на-Крапиве. Пост торговый, который наши купцы держат. Она о нём заранее разузнала. Там пристала к нашим торговцам и в тот же день с караваном уехала. Те понимали, что она беглянка, но не выдали. Богиня защитила.

– Твоя мать очень умная. Многие, кто бегут, в степи теряются и умирают. Кто не умирает, ловят, – сказал змеёныш, глядя на пламя лучины.

– Была бы глупой – ты бы со мной не разговаривал, – сказала Горислава. – Она мне говорила – «Я этот план вынашивала дольше, чем тебя»…

Вдруг ярчук Гром поднял голову, навострив уши. Горислава прижала палец губам: ей показалось, что снаружи доносится женский голос. Далёкий и тонкий, он как будто звал кого-то, но слов было не разобрать. Сурай вздрогнул и приник к окну.

– Нельзя выходить из дома, – напомнила Горислава.

– И не собираюсь, змеиня, – проворчал охотник. – По нужде нужно выйти…. Гром, сидеть, – приказал он псу и вышел в сени. Купава беспокойно заворочалась на коленях Гориславы. Та спросила змеёныша:

– А чего ты моей матерью вдруг заинтересовался?

– Ты сильная, – сказал змеёныш, отворачиваясь.

– Ну и?

– Значит, твои родители тоже были сильными.

– И что? Тебе-то что? Ты тоже не слабак, – сказала Горислава и удивилась, что это сказала. – Стреляешь вон как.

Змеёныш в ответ покачал головой.

– Огня нет, – сказал он.

И тут Гром завыл жалобно-жалобно.

– Что… – Купава поднялась, сонно протирая глаза; проснулся и Ёж, застонал, потягиваясь. А Горислава вскочила. Отвлечённая разговором со змеёнышем, она не подумала о том, что охотника как-то долго нет. Конечно, всякое бывает, но… Она кинулась в сени – никого. Только приоткрытая дверь.

– Чёрт! – выругалась она, хоть чёрта в такую ночь поминать – последнее дело. Выбежала во двор, одним прыжком перемахнув через все ступеньки. Она увидела спину Сурая, уходящего в лес. – Куда пошёл?! Стой!

Он не обернулся. Горислава попыталась зажечь пламя на кончике кладенца, но удалось это далеко не с первого раза.

– Что случилось? Что там? – спрашивала Купава, застывшая в сенях.

– Куда он пошёл? – спрашивал Ёж одновременно с ней. Жалобно выл Гром. Пускаться в объяснения времени не было, поэтому, когда на кончике ножа вспыхнул огонёк, Горислава коротко бросила:

– Я за ним! Ждите! – и понеслась за Сураем.

Наверное, его кто-то зачаровал. Догнать, схватить за шиворот, затащить назад в безопасную избу– она успеет. Пламя разливалось по жилам, выжигая всякий страх, ликующее, что наконец-то есть для него работа; Горислава бежала, шлёпая по грязи, не ощущая ни мороси на лице, ни влажных прикосновений тумана. Сурай шёл, хоть и быстро – и всё же она почему-то не могла его догнать. На какое-то мгновение она потеряла его из виду и почти испугалась, но тут тропинка вывела её на поляну, где стоял охотник.

И не один.

Он обнимал девушку, бледную и черноволосую, которая в первое мгновение напомнила Гориславе Марийку – но нет, лицо было другое, и глаза не ледянисто-голубые, а карие.

– Кича, милая… – глухо прошептал он.

– Отойди от неё, – задыхаясь, сказала Горислава. Больно бледна была незнакомка для живой, больно тощими были её руки. Но Сурай, кажется, не слышал.

– Ты пришла… Я знал, что придёшь… – бормотал он. Незнакомка гладила его по волосам длинными тонкими пальцами, шептала что-то синими губами. Когда Горислава пригляделась, у неё перехватило дыхание: голова незнакомки клонилась на плечо, а на переломленной шее чернел след от верёвки. Как Сурай может не видеть, что обнимается с мертвячкой?! Горислава кинулась к ним, схватила охотника за шиворот, и, полоснув то тощей руке девицы, вырвала охотника из объятий смерти.

– Сурай! Сурааай! – мертвячка отступала, схватившись за рану на руке. Из глаз текли чёрные слёзы. – Мне больно… Больно…

– Отойди от неё, тварь! – Горислава едва успела увернуться от кулака Сурая, летевшего ей в лицо.

– Приди в себя, дурак! – рявкнула Горислава. Сурай встал между ней и мёртвой девицей. – Она мертва!

– Я знаю, – коротко сказал охотник.

– Ты зачарован… – сказала Горислава, но сама тут же засомневалась. Взгляд Сурая был яростным, полным боли, но ясным.

– Нет, – выплюнул охотник, выхватывая нож. – Иди в ту преисподнюю, откуда вылезла, диаволица. Я Кичу тебе и пальцем тронуть не дам.

– Она такая же, Сурай, – мёртвая девушка положила руку на плечо Сурая. – Как те, кто надругался над твоей матерью…

Горислава вздрогнула, вглядываясь в лицо охотника. Как же раньше она не замечала? Говорят ведь – от змея может и человек родится, но диавольская кровь свой след оставит. Волосы чёрные, скулы высокие…

– Уйди, – приказал охотник бесцветным голосом. – Второй раз просить нее буду.

– Думаешь, справишься со мной? – спросила Горислава.

– Мне плевать, – сказал охотник и кинулся на неё. С ножом наголо. Горислава увернулась от него удара; махал ножом охотник не особо ловко. Но Савелий говорил, что если дело дошло до драки на ножах – до драки насмерть, а не поединка по правилам – решает не столько выучка, сколько сила, ярость и удача. Ярости у охотнику было хоть отбавляй, и а вот Гориславе приходилось сдерживаться. Не хотела она убивать Сурая, и при этом нож из рук выпустить не могла – ведь без него будет полная темнота!

– Убей её, милый… Отомсти… – стонала мертвячка. Её голова клонилась к плечу, болтаясь на переломленной шее, мокрые чёрные волосы блестели, как пиявки. – За мать свою. За себя. За меня, за сына нашего…

«Да что б тебя!» – мысленно взвыла Горислава. Растерянность уступила место ярости. Она поймала нож Сурая голой рукой, даже не почувствовав боли, и ударила его лбом в переносицу. Он пошатнулся, оскальзываясь на мокрой траве; Гориславе удалось удержать равновесие – она вывернула ему руку, заставляя выронить нож. Но тут и мёртвая баба кинулась на неё – подло, со спины, схватила за волосы. Не глядя, Горислава ткнула ножом; мертвячка взвыла, отступая.

– Сука! – сдавленно выкрикнул Сурай. От его кулака, летящего в лицо, Горислава увернуться не успела. Видит Богиня, её понадобилась вся выдержка, чтобы не полоснуть ножом в ответ.

– Слабак, – сплюнула она. Схватив Сурая за грудки, она приложила его затылком об дерево, которое так вовремя оказалось рядом. Охотник осел на землю – Гориславе оставалось только надеяться, что она его не убила – а змеиня обернулась к мертвячке. Та, держась за бок, хромала прочь, не в силах бежать. Выглядело это жалко – но Горислава была слишком зла, чтобы быть способной на жалость. Она в три прыжка схватила Кичу за волосы и развернула, приставив нож к горлу.

– Тебя пробудила Марийка?! Марийка?! – прорычала она.

– Да… Всех нас пробудила, сказала, что час пришёл, – оскалилась мертвяка. – Час мести…

– Кому?!

– Диаволам и их союзникам, – мёртвая девушка рассмеялась. – Доберётся до вас Полночный Иней, непременно доберётся… – она подалась вперёд, прямо на лезвие ножа, уткнувшееся ей в горло. Смех превратился в хрип. Горислава нанесла один удар ножом – в затылок, там, где кончается хребет и начинается шея. Упырицу такой удар убил; она надеялась, что и эту мертвячку, чем бы они ни была, тоже убьёт.

Девица осела на землю, свернулась клубком – и начала медленно таять.

– До… Берётся… – едва слышно прошептала она. – Отплатит за наш… За мой позор… Сын мой… Сыночек… – её последний взгляд был устремлён куда-то в кусты. Там мелькнула, прячась от света гориславиного ножа, тень с жёлтыми огоньками вместо глаз.

– Что за… – пробормотала Горислава, вытирая текущую из носа кровь.

– Ты убила её, – пошатываясь, к ней шёл Сурай. Живой. Горислава ощутила облегчение.

– Она уже была мертва, – сказала она. – Твоя жена?

Сурай встал на колени у того места, где только что лежала умрающая нечисть.

– Она не была мертва, она застряла между жизнью и смертью, – сказала охотник бесцветным голосом. – Чёрные лебеди не забрали её душу. Потому что…

– Потому что она повесилась, – сказала Горислава, прислоняясь к дереву. Теперь, когда пламя утихло, начала чувствоваться боль и холод. Она поглядела на рассечённую ладонь; глубоко полоснул её охотничий нож, нужно чем-то перевязать, пока кровью не истекла. Неуклюже, одной рукой, она принялась перетягивать ладонь носовым платком.

– Из-за меня. В сыне проявилась диавольская кровь, – сказал Сурай.

– И она повесилась?! – Горислава фыркнула, вспомнив свою мать.

– Заткнись, – Сурай посмотрел на неё с ненавистью. – Не смей даже говорить о Киче. Не ты. Она убила ребёнка, а потом повесилась на той самой берёзе. А всё потому, что степной диавол… – он не стал продолжать.

– Это была уже не Кича, – сказала Горислава. – Это просто нечисть, которая хотела твоей смерти.

Тень с желтыми глазами снова скользнула, любопытствующая, боящаяся приблизиться. Игоша, потерянная душа… Сын Сурая, умерший потому, что мать была слабачкой, пуще смерти боявшейся позора… Интересно, глядя на змеёныша, кого видел охотник? Своего сына – каким бы он вырос, если бы Кича не убила его младенцем?

Горислава протянула руку Сураю.

– Вставай. Пойдём в избу.

– Пошла вон, – огрызнулся Сурай.

– Я вообще-то спасла тебя!

– А я просил?– с болью спросил Сурай. – Умереть от рук Кичи – я это заслужил. Мы были бы едины в смерти… А теперь… – он горестно рассмеялся. – И всё из-за тебя, змеиня.

– Я обаянница, это мой долг…

– Суть у тебя, как и у всех змеев. Жечь, оставляя только пепел, и калечить всех, кто смог убежать от пламени, – сказал охотник с ненавистью. – Убирайся. Ноги твоей больше не будет в моём доме.

– А мальчишки? Он ведь тоже змей, – язвительно сказала Горислава. Ответа не дождалась, развернулась и зашагала назад к избе охотника, оставив Сурая стоять на коленях среди тумана и темноты.

Она не могла понять, что чувствует. Обиду? Нет. На дураков разве обижаются. Тем более на дураков, кто обезумел от горя. Ну, порезал, ну, накричал, ну, выгнал из собственного дома. Она этого не ждала, что ли? Она не знала, что ли, что большинство людей будут видеть в ней прежде всего змеиню и винить во всех бедах, что принесли степные диаволы? Ждала. Знала. И всё же внутри было пусто и больно. Она ведь жизнью рисковала, чтобы его спасти! А что получила в ответ?! В груди неожиданно вспыхнул гнев – и Горислава влепила кулак в ствол ближайшего дерева. Посыпалась кора, а порез на ладони обожгло болью. Змеиня зажмурилась и тяжело дышала, пытаясь унять пламя и неожиданные слёзы.

– Хватит, – велела себе она тихо.

Открыв глаза, она поняла, что что-то изменилось. Туман стал гуще: навис над головой непроницаемым пологом, пожирая ветви деревьев. Вместе с тем стало словно светлее – словно туман слабо, глухо, но… светился?

Горислава перевела глаза на нож в руках. Пламя на конце лезвия превратилось в едва тлеющую искру – и она была холодной, синевато-зелёной.

«Чертовщина», – подумала Горислава, холодея. Её охватило странное чувство – как будто она тут уже была. Ну, не совсем тут, в похожем месте…

В нави.

Чёрная берёза. Часть 7

– Горя! Горя! Аууу! – надрывалась Купава, стоя на лесной опушке. – Горяяя!

Гром заливисто залаял. Нэргуй с факелом подошёл к стволу дерева, провёл рукой по стволу, посмотрел на испачканные красным пальцы.

– Тут кровь, – тихо сказал он.

– Богиня милосердна… – прошептала Купава с отчаянием. Конечно, она не послушалась Горю. Кинулась следом – не сразу, сначала потребовалось время, чтобы понять, что происходит, отыскать факел, в конце концов. А нужно было сразу! И вот теперь сестра непонятно где, туман стал гуще, а её особое зрение ничего не видит – везде тьма, вытекшая из нави!

– Горяяяя! – ещё раз отчаянно закричала она. Затрещали кусты, но обрадоваться Купава не успела – на поляну вывалился Ёж, растрёпанный, ещё не конца проснувшийся, с факелом в одной руке и посохом в другой. На плечи наспех был накинут дождевой плащ.

– Ты чего пришёл-то? – напустилась на лекаря Купава. – Сказала же – в избе сиди!

– Ага, а вас бросить?

– А Стефаниду, значит, бросил?

– Она с Фотиньей, – отмахнулся Ёж. – Говорили же обе, что в избе безопасно. Нашли Гориславу?

– Кровь нашли. Не знаю, её, не её… – сказала Купава дрогнувшим голосом. Нэргуй сделал несколько шагов в сторону, где лаял Гром, и поднял что-то с земли.

– Нож. Сурая. В крови, – сказал он.

– Вот же… – Ёж покачал головой. – Что теперь делать-то будем?

«Не знаю», – подумала Купава. Не ответила: ответ был неправильным. Нужно понять что делать, она должна, она ведь…

– Гром, след, – коротко велел Нэргуй, давая псу понюхать нож. И через мгновение пёс сорвался с места, а все трое – за ним, только Ёж немного отставал. Они наткнулись на Сурая буквально в нескольких шагах от опушки. Он сидел под деревом, бессмысленно глядя перед собой. Из разбитого носа текла кровь.

– Сурай? Сурай, слышишь меня? – Ёж опустился рядом с ним на колени. – Эй…

– Зачем пришли? Разве не видите, что я хочу уйти вслед за ней?– сказал Сурай безжизненным голосом.– Может, змеиня её не добила… Надеюсь, что она вернётся. Моя Кича…

Купава, Ёж и Нэргуй переглянулись.

– А сама Горислава где? – спросила русалка.

– Ушла, – Сурай вяло махнул рукой в сторону собственной избы.

– Мы что, с ней разминулись? Мы же кричали... – сказал Ёж.

– Откуда кровь? – перебила его Купава.

– Она убила Кичу, я пытался помешать, – пробормотал Сурай. – Уйдите. Просто уйдите… – он попытался отпихнуть Грома, который прыгал вокруг него, скулил и пытался лизнуть в лицо.

– Так, это ты, милсударь, прекращай, – строго сказал Ёж. – Все мы сдохнем в конце концов, но если есть шанс сделать эту дорогу более длинной – нужно им пользоваться. Давай руку, вставай и пойдём. Там Стефанида тебя ждёт – ты помрёшь, кто позаботится о ней? Её Фотинья, что ли? А он как же? – Ёж кивнул на Нэргуя, – У него кроме тебя, почитай, и нет никого. О Громе подумай тоже. Пёс – тот же ребёнок. Смотри, как он волнуется за тебя…

Если честно, Купаве не было дела до Сурая; она шарила по поляне взглядом, пытаясь найти хоть какой-то след Гориславы. Когда её схватил за руку Нэргуй, она чуть не взвизгнула от неожиданности.

– Нужно уходить, – сказал он. Бледный, голос дрожал. – Нехорошо. Оно рядом.

Другой рукой он сжимал что-то под рубашкой. Купава вспомнила – там у него какой-то оберег, который она видела только мельком.

– Что – «оно»?!

– Граница, – сказал Нэргуй. Кажется, ему трудно было подбирать слова. – Шаг – и в другом месте. Не для живых…

– Заверть! – ахнула Купава. – Богиня милосердна… Ты чувствуешь её?!

– Не понимаю, о чём вы говорите, обаянники, – преувеличенно спокойно сказал Ёж. – Но погода отвратительная, мы все простудимся. Сурай…– но охотник уже поднимался на ноги, не взяв протянутой руки. Он смотрел в землю. – Хорошо. Пойдём в тепло, всё расскажешь, решим что делать…

– Идите. А я поищу Гориславу, – сказала русалка, сжимая кулаки. – Нэргуй, куда мне не надо идти? Вон туда? Спасибо! – и она кинулась в направлении, куда Нэргуй указал дрогнувшей рукой. – Не бойтесь – я знаю, что делаю!

Врала, конечно. Бежала, продираясь сквозь кусты, пытаясь вспомнить всё, что вычитала в книгах о нави и завертях.

«Червоточина в навь может возникнуть из-за стечения нескольких неблагоприятных обстоятельств, как то неурочный час, недоброе место и плачевные события, такие как многочисленные смерти. Такие червоточины, однако, неглубоки, и ведут в ближнюю навь, которая является тёмным отражением явного мира и которую легче покинуть, чем навь глубокую…»

Туман вокруг сгущался. Заблудишься – не выйдешь. Но Купава заблудиться-то и хотела. Она не поняла, в какой момент пересекла границу миров, просто деревья вокруг стали выше и чернее, а небо исчезло – его заменил туман. Мертвенно-белый, как плесень, и даже немного светящийся. Купава перевела дыхание, осматриваясь.

«Так, что дальше?»

Затрещали кусты, влажные листья блеснули, отражая свет факела – Купава выхватила платок и резво отскочила, готовясь послать облако тумана в лицо врагу и одновременно жалея, что не захватила ножа, но увидела лишь бледного запыхавшегося Нэргая.

– Что ты тут делаешь?! – простонала русалка.

– Тебе должен, – сказал Нэргуй коротко.

– Не попадать в неприятности – вот что ты мне должен! –выпалила Купава.

Нэргуй достал из-за пазухи амулет. Теперь Купава разглядела его – клык какого-то животного, оправленный в железо.

– Подарок бабушки. В прошлый раз она вывела меня, – сказал он, отводя взгляд. Хмуро и виновато. Купаве сразу стало стыдно.

– Прости, – сказала она. – Зря накричала. Просто беспокоюсь очень. Горислава… – взгляд остановился на луке, который висел у Нэргуя за плечами. – …сказала, что ты отлично стреляешь, правильно? Так что ты можешь помочь, но, надеюсь, не пона… – она осеклась.

Потому что дупло дерева смотрело на неё мерцающими желтыми искрами. Потом глазастая тьма шевельнулась, выбираясь наружу – большая голова, четыре гибкие тонкие конечности, маленькое тощее тело. И всё – полупрозрачное, как будто состоящее из плотных теней.

– Чотгор! – прошептал Нэргуй; Купава схватила его за руку, не давая схватиться за лук.

– Подожди, может, оно не враждебно, – сказала она.

Существо спрыгнуло на землю, приземлись на все четыре конечности. Одна бесформенная тень метнулась к нему, другая; они исчезали в нём, как брошенные в воду камни. И оно росло, росло на глаза – когда поднялось на задние конечности, то было выше Купавы.

– Добрый вечер? – пискнула она, пытаясь понять, что это за существо. В книгах таких не описывали!!!

Оно издало странный звук – не то детский плач, не то смех – а потом взмахнуло рукой. Длинные пальцы кончались острыми когтями. Купава только и успела закрыть собой Нэргуя.

«Отскочу – вспорет живот ему, – успело мелькнуть в голове, – А я живучая…»

Упасть на раскисшую от дождя землю было не больно, только неожиданно: отбросив факел, Нэргуй дёрнул её за плечо резко и сильно – и они не устояли на ногах, но когтистая лапа пролетела над головой. Существо застыло, удивлённо уставившись на свою руку – словно не понимало, куда делась цель. Этого Купаве хватило, чтобы нащупать в суме мешочек с солью. Она швырнула его в «лицо» существу, что продолжало расти, метя в лицо, в глаза-угольки. Ничего лучше русалка придумать не смогла – но сработало: завизжав десятком тонких голосов, существо отпрянуло, закрыв руками лицо.

– Бежим! – выдохнула Купава. Она схватила Нэргуя за руку, и, оскальзываясь на мокрой траве и мхе, они побежали куда глаза глядят. Не самое разумное, что можно делать в нави – но уж точно разумнее, чем оставаться наедине с чудищем!

Они спрятались у корней большого дерева, в какой-то расселине, и только тогда перевели дыхание.

– Ты не смертная. Верно? – спросил Нэргуй. В густом полумраке его узкие зрачки расширились так, что золотой радужки почти не было видно.

– Как догадался? – спросила Купава.

– Ты лёгкая. Очень, – ответил Нэргуй. – Люди такими не бывают. Их земля к себе тянет. А ты… Тэнгри?

– Не знаю, как вы нас называете, – сказала Купава, – но у нас таких, как я, зовут русалками. Мы… Эм… Умерли в воде и переродились. Я не мёртвая, но и не живая.

Нэргуй серьёзной кивнул.

– Лус, – сказал он.

– Да, меня Оюун так называла, – сказала русалка. – Боишься?

– Зачем? Лус не злые, – сказал Нэргуй. – Ты не злая,– помолчав, добавил, – У Гориславы великая сульдэ. Могучее пламя и лус-хранительница. В степи она её бы назвали батором.

– Она не хочет быть батором, – ответила Купава, – она хочет, чтобы её приняли здесь.

Она осторожно выглянула из расселины. Ничего не шевелилось в неподвижном сумраке, никто не светил глазами из дупла. Но Купава уже знала, насколько обманчива здешняя тишина.

– Я попробую одну вещь, – сказала она Нэргую. – Должно сработать. На поляне я видела кровь – Горя ранена – может, я смогу почувствовать этот след? Но я буду слепа и глуха, пока слушаю туман. Нэргуй, тебе придётся защищать меня, понял?

Нэргуй молча кивнул, доставая из колчана стрелу. Купава же взмахнула платком и прикрыла глаза. Её туман расползался вокруг, сливаясь с навьим туманом, и это пробирало до костей. Горечь на языке, лед в животе – так было, когда она по весне оттаивала вместе с рекой, пробуждаясь от зимней спячки, но только неприятные мгновения превращались в часы. Навь проходила сквозь неё, жадно поглощая каждую крупицу тепла; безжалостно напоминая о том, что Купава мертва, мертва, мертва. Но русалка только сжимала зубы – если это цена, которую надо заплатить, чтобы спасти Гориславу, то она…

– Купава! – Нэргуй резко тряхнул её за плечо, и русалка не сдержала стона: голова вспыхнула болью, а к горлу подступила тошнота. Но шёпот мальчика был полон страха, а факел погашен. Купава увидела в темноте движение и уже знакомые жёлтые угольки-глаза. Существо, огромное, как дерево, шло по лесу, нелепо согнувшись. Длинные руки почти волочились по земле. Оно медленно вертело головой – словно высматривало что-то. Или вынюхивало. Если у него вообще был нос…

Купава, прижав палец к губам, медленно встала. Они Нэргуем отступали, стараясь двигаться бесшумно, что выходило с трудом – мальчик в сумраке, в отличие от русалки, видел отвратительно. Один раз предательски хрустнула ветка, и глаза-угольки обрались в их сторону. К счастью, двигалась тварь медленно, и расстояние между ними неуклонно увеличивалось, пока существо не слилось с деревьями. Только тогда Нэргуй прошептал едва слышно:

– Куда мы?

– Туда. Учуяла след, – прошептала Купава. Говорить хватало сил только короткими фразами: голова кружилась и болела, как будто в неё железную спицу вбили.

***

«Наверное, слишком часто лупила кулаками по деревьям, – подумала Горислава, – вот леший и обиделся, завёл…».

Это она так себя успокаивала. С лешим можно договориться. Оставить на пне краюху хлеба, вывернуть одежду наизнанку, или просто забористо выматериться – лесной хозяин сразу отвяжется от грубияна. А сейчас? Что за силы затащили её в навь? Может, леший по сравнению с ними не сильнее мышонка…

– Я в третий раз попадаю в навь, – сказала Горислава вслух. – И каждый раз выбиралась благополучно. В этот раз будет также.

Кому она это сказала? Наверное, самой себе. Или Марийке – если голубоглазая тварь притаилась в кустах. Вдруг всё это её рук дело?

– Я стала сильнее, тварь, –сказала Горислава сквозь зубы. – Если встретишься у меня на пути – пеняй на себя. В этот раз я даже мокрого места от тебя не оставлю.

Она сосредоточилась, пытаясь заставить пламя на кончике ножа вспыхнуть. Нормальное, желтое пламя, а не вот эту гнилосто-зеленую искру.

«Давай же, буян, – обратилась Горислава к своему пламени. – Ты ведь любишь, когда тебе бросают вызов?»

Пламя возбуждённо взвилось, распаляясь. Оно любило вызовы, любило на них отвечать, и неизменно побеждать. А этот мир сам по себе был вызовом. Он смел быть тёмным, холодным, промозглым, он смел решать за Гориславу, куда ей идти…

И нож вспыхнул – так ярко, что глаза обожгло даже сквозь опущенные веки, ствол дерева сразу обуглился, а рукав рубашки начал тлеть. Выругавшись, Горислава хлопнула по нему рукой – той самой, раненой – и обнаружила, что порез почти не болит. Глубокий, до самой кости, он теперь выглядел как просто царапина.

«Здорово», – обрадовалась она.

Рано.

Деревья зашумели, как от ветра. Но – ни единого дуновения в промозглом воздухе, и висевший клочками туман не шелохнулся; лишь ветви деревьев двигались, словно по ним прыгала стая невидимых белок…

Не невидимых. И не белок. Мрак вспыхнул жёлтыми искрами – глазами существ, напоминающих бесформенные тени. Они сидели на ветвях деревьев, выглядывали из-под корней, шуршали по траве; затравленно оглядевшись, Горислава поняла, что окружена.

– Эй, что вам нужно? – выкрикнула она. Огонь, словно почувствовав её испуг, замерцал и потускнел; круг света стал меньше – и существа приблизились, стягивая кольцо. В воздухе зазвучал сначала едва слышный, потом становившийся всё громче и громе, детский плач – или смех – или плач? – сотни голосов, сливавшихся в один.

– Пошли вон! – прорычал Горислава, надеясь, что злость станет сильнее страха.

А потом маленькие тени начали собираться в одну большую. Она встала, возвышаясь над Гориславой – странное, искажённое подобие человека с длинными тощими конечностями. Глаза светились жёлтым – ну точно золотые монеты, пальцы оканчивались когтями. Когда когтистая лапа просвистела в воздухе, Горислава увернулась легко, полоснула кладенцом по руке в ответ. Ни крика, ни стона, всё тот же странный плач-смех, и кладенец почти не ощутил сопротивления – словно она им воду разрезать попыталась. Отсечённая рука из тени бесшумно упала на траву. Тварь нанесла удар второй, словно пытаясь схватить её нож за лезвие; живот повыше пупка обожгло холодом, хоть чудище до неё и не дотронулось. Горислава была зла, очень зла, но текущий по жилам огонь не желал разгораться так, как надо – это существо жадно пило её тепло!

Что делать?!

Что-то схватило её за ногу и дёрнуло, опрокидывая на землю. Отрубленная рука существа держала её за лодыжку– и плевать ей было, что она отрублена! Тень опустила обрубок руки, и кисть соединилась с телом, как ни бывало; Горислава и выругаться не успела, как существо вздёрнуло её в воздух, держа за ногу. Ростом оно было уже с дерево – Богиня, ведь оно постоянно росло во время драки!

– Что ты такое? – прорычала Горислава, мотаясь вниз головой и тщетно пытаясь высвободиться. Ногу сквозь сапог жгло холодом. Она чувствовала себя куклой в руках у жестокого ребёнка…

Ребёнка!! Точно! Игоша – душа младенца, бесформенная тень, без ручек и ножек… Может проникнуть в дом и творить пакости, не со зла, а просто играя – шуршать в темноте, горшки переворачивать… О том, что куча игош может собраться в одного большого, эти чёртовы книжники не писали – но именно такая тварь была перед ней!

«Может, потому и не писали, что встречи не пережили», – успела подумать Горислава – а потом приняла безумное решение.

Полоснула ножом, пламя на котором едва тлело, по запястью. Кровь хлынула быстро и сильно – а змеиня взмахнула рукой, стараясь брызнуть твари кровью в лицо.

(В прошлый раз кровь и боль помогли ей справиться с чарами Марийки, может, и тут помогут?)

– Получай!!

Завопила она на весь лес; существо завопило тоже, по-своему – плачем, мешающимся с хохотом и гугуканьем. Гориславе хотелось надеяться, что кровь его хорошенько обожгла; но может, оно обрадовалось или удивилось. Холодная хватка разжалась, и змеиня полетела на землю; она каким-то чудом сумела изогнуться, и ударилась не головой, а плечом. Нож потух; оглушённая и ослепшая из-за навалившейся темноты, Горислава отползала прочь от существа. Отступала – даже не бегом, ползком, по грязи!

«Позорище», – подумала она. Но разозлиться не могла – словно то, что давало топливо её пламени, отсырело. Оперившись о ствол дерева, она смогла поднять себя на ноги, и похромала – лодыжка по-прежнему была ледяной, и слушалась нога плохо – прочь.

«Чёрт. Чёрт. Чёртчёртчёрт»…

Змеиня обессилено свалилась у корней большого дерева. Она была живой, но только пока; кровь текла из рассечённой руки, и вместе с ней утекали силы.

«Надо прекратить резать себя», – шевельнулась в мутнеющем сознании мысль. Ножом она отрезала и так подпалённый рукав рубашки и кое-как, помогая себе зубами, перетянула запястье. Повязка быстро потемнела от крови.

Ничего…

И не из таких передряг выбиралась…

Она не может умереть…

Сначала она должна найти отца…

И убить его…

– Горислава? Горя? Эх, нужно было взять нюхательную соль… С вами никогда не знаешь, что может пона…

Горислава пришла в себя резко, как от пощёчины; кровь в жилах мигом вспыхнула – пламя словно пыталось отыграться за недавний позор – и лезвие кладенца упёрлось в горло склонившегося над ней… Ежа?!

***

– Однако, – Ёж поднял руки, опасливо скосив глаза на кладенец. – Скора ты на расправу…

– Не скора… Ты же живой… Ещё, – сказала Горислава. Она лежала у корней дерева, а вокруг был всё тот же тёмный лес, утонувший в странном тумане. В голове стремительно прояснялось – а потому нож она убирать не спешила. – Скажи что-нибудь…

– Что-нибудь? Ты меня пугаешь, Го…

– Что-нибудь, что знают только ты и я! – грозно перебила его Горислава, прижимая нож к горлу сильнее.– Откуда я знаю, что ты – Ёж, а не какой-нибудь оборотень, а?

– Ладно. Когда ты в первый раз пришла к нам в избу, я на прощанье сказал, что я не мужеложец, а бороду брею, потому что растёт плохо, – сказал Ёж. – Ты сказала, что я могу сношаться хоть с козами, тебе нет дела. Помнишь?

– Такое забудешь, – буркнула Горислава. Она убрала нож и поднялась, избегая браться за протянутую руку. – Тогда откуда ты тут взялся?

– Мы с Сураем почти к избе подошли, как я вдруг услышал в лесу твой голос. Совсем недалеко. И побежал на голос.

– В туман.

– Ну, туман, и что? Несколько шагов – и смотрю – ты валяешься… Что с тобой случилось, кстати?

– Да так, вены себе порезала, – Горислава размотала повязку на запястье. От глубокого, кровоточащего пореза осталась царапина. Как странно…

– Зачем? Впрочем, не рассказывай, давай к Сураю возвращаться. Купава за тобой в туман побежала, змеёныш тоже…

– Ну и дура, – сказала Горислава устало. Она даже не сомневалась, что Купава так и поступит.– И ты дурак. Хоть понимаешь, где ты?

– В лесу.

– Ты нави, куда души умерших уходят, – сказала Горислава. – На туман глянь.

– Ну да, он странный. Но может, преломление звёздного света…

– Сейчас здешние твари тебе преломление хребта устроят, – сказала Горислава. – Показывай, в какой стороне изба Сурая? Говоришь, несколько шагов…

Ёж подал плечами и пошёл, спотыкаясь в полумраке о коряги. Потом остановился.

– Здесь же должна начинаться поляна… – сказал он, тупо глядя на заросли кустов.

– Ну что, добро пожаловать в мир мёртвых, лекарь, – сказала Горислава. – Радуйся, что во плоти.

По крайней мере, ей хотелось верить, что перед ней живой Ёж, а не его призрак.

– И… Как отсюда выбраться? – спросил Ёж.

– Понятия не имею. В прошлые разы как-то само собой выходило…

– Ты в нави – мире мёртвых – не в первый раз?!

– Третий, – коротко ответила Горислава. Она зажгла пламя на кончике ножа. – Учти, тут водится та ещё тварь. Она меня едва не убила. Мне кажется, она… Состоит из душ тех младенцев, что чудины убили. Как бы много маленьких игош собираются в одного большого.

– Финистова матерь… – только и сказал Ёж. Он ощутимо побледнел, видимо, только сейчас осознав, в какую переделку попал. – И что делать?

Если бы Горислава знала. Она огляделась и застыла: между деревьев двигалось… Оно!

– Уходим! – велела она, хватая Ежа за руку. Неважно, куда – подальше от этой твари!

Та шла, сгорбившись, между деревьев, тяжёлыми широкими шагами. Глаза – горящие угли – смотрели прямо на Гориславу. Неужто заметила? Ёж, как назло, застыл на месте.

– Что это за образина…– прошептал он, и Горислава, недолго думая, влепила ему пощёчину.

– Мне тебя нести, что ли?! – рявкнула она и потащила его за руку. Чудовище вдруг застыло на месте, обернулось – и Горислава увидела, как между деревьями мелькает огонёк, словно от факела…

– Стой, – велела она Ежу, и погасила огонёк на кончике кладенца.

– То беги, то стой… Ты уже определись… – проворчал лекарь, но его рука дрожала.

– И молчи, – велела Горислава шёпотом. Тварь отвернулась от них и пошла к мерцающему огоньку…

– Вот чёрт! И как я не догадалась… Она огонь чует, – сквозь зубы сказала Горислава. В груди похолодело: наверняка огонёк – факел в руках Купавы, которая, может, вообще не подозревает, что к ней приближается смерть!

Что же делать?! Взгляд упал на Ежа – и на сумку, что висела у него на боку, набитую всякими припарками и пузырьками.

– У тебя там есть то, что горит? – спросила она.

– Есть настойка на спирте… Должна хорошо гореть, – сказал Ёж. – И ещё… Записная книжка моя, можно чистые страницы вырвать…

Горислава не знала, что такое спирт, и знать не хотела; она выдрала из протянутой книжки несколько страниц, швырнула их на пень и облила спиртом. Несколько раз чиркнула огнивом, пытаясь высечь искру – выругалась – и огонь тут же вспыхнул, чуть не подпалив ей брови. Существо тут же обернулось в сторону горящего пня…

– А вот теперь – бежим, – велела Горислава.

О тишине они не заботились – тварь хоть и могла слышать, огонь её интересовал больше. Горислава тащила за руку хромающего Ежа, и как могла, прикрывала его от ударов веток. Бежать приходилось если не в полной темноте, то в очень густом сумраке, и Горислава серьёзно рисковала охрометь сама. Но что ещё оставалось?

Свет факела всё приближался; услышав шум, Купава, видимо, сама ускорила ход.

«Хоть бы это была Купава, а не какое-нибудь чудище!» – подумала Горислава – и столкнулась с русалкой нос к носу.

– Горька! Живая! – пискнула она. Мертвецки бледное лицо озаряла улыбка. За её спиной маячил степнячонок с факелом. Ах он мелкий гадёныш!

– Потушили огонь, быстро! – зашипела Горислава. – Тварь его чует!

Купава задавать вопросов не стала. Облако плотного тумана свилось вокруг факела, он зачадил – и потух. В наступившем мраке и тишине было слышно только их тяжёлое дыханье. Горислава неотрывно смотрела туда, где недавно горел огонёк их с Ежом костерка. Сейчас там только шевелилась тёмная туша твари – кажется, она то ли пыталась что-то схватить, то ли поднять с земли… Тушила костёр?

– Ты с ней встречалась? – спросила Купава едва слышно.

– Чуть не погибла, – ответила Горислава коротко. – Нужно убираться.

– Нэргуй… – Купава повернулась к змеёнышу. Его зрачки в темноте сильно расширились.

– Что он-то сделает? Зачем вообще это неподобие сюда припёрлось?– раздражённо прошипела Горислава, не сводя взгляда с чёрной туши.

– Горька!! Он может вывести нас из нави! Как вышел сам!!

– Ага, непонятно куда, где его едва не убили, – проворчала Горислава.

– А Ёж здесь откуда? Это точно Ёж или…

– Точно. А ту потому что дурак, хоть и учёный. Тоже в туман полез, как вы.

– Мне кажется, что времени на разговоры уже нет, – прошептал Ёж. Тёмный силуэт зашевелился, словно озираясь. – Нужно сделать хоть что-то.

– Нэргуй! – снова прошептала Купава. Мальчишка сжимал в кулаке оберег, что носил на шее.

– Нужно идти… – его голос звучал едва слышно и неуверенно, – Туда… Но я ничего не вижу, темно…

– Я вижу прекрасно! – сказала Купава нервно. – Нэргуй, показывай, куда. Я буду вести. Купава, держись мне за пояс. Ёж, держись за пояс Гори. Понятно?

Никому и в голову не пришло ослушаться младшую сестрёнку, вдруг ставшую старшей. Они неуклюже двигались в темноте туда, куда показывал змеёныш, медленно и спотыкаясь. Горислава чертыхалась сквозь зубы, Ёж хромал – похоже, недавний бег не очень-то понравился его больной ноге. С каждым шагом у змеини было всё больше сомнений, что они вообще придут куда-то – но вот деревья расступились, и…

– Это не дом Сурая, – сказал Ёж, глядя на тёмную избушку перед ними.

– Конечно, нет, – сказала Горислава. Отпустив Купаву, она вышла вперёд. Из тумана выступили силуэты других изб и оград. Не сиверских, чудских. – Мы в Чудовом.

Она была готова облегчённо вздохнуть, но Купава воскликнула резко и нервно:

– Но мы всё ещё в нави! Верно, Нэргуй?

– Да… Я просил бабушку вывести нас, но почему-то она привела меня сюда, – змеёныш растерянно огляделся.

– Бабушку? – фыркнула Горислава. Она подошла к ближайшей избе, наклонилась к двери, прислушиваясь. Затем распахнула, держа нож наготове. Внутри всё были как в обычной избе: печь, скамейки, лари для утвари… Но никого. Всё покрывала паутина, а на полу лежал слой пыли. Купава заглядывала ей через плечо.

– Смотри, – сказала она вдруг, показывая на скамью. – Кукла.

Точно… Простая тряпичная кукла. Но какая-то странная. Приглядевшись, Горислава поняла, что у куклы вспорот живот, и набившие её тряпки вылезают наружу, словно кишки.

Она сразу отступила назад, закрыв дверь. Почему-то эта кукла напугала её даже больше, чем тварь из теней.

– Что там? – спросил Ёж.

– Пустая изба. И разодранная кукла. Не надо туда входить,– сказала Горислава коротко. Она помнила Агрик из сна Варвары – там дома были внутри полностью пусты, как гробы какие-то. Эти избы выглядели иначе: как обычные, просто заброшенные, но всё равно в них было что-то неправильное. Наплевав на осторожность, Горислава зажгла пламя на кончике кладенца и осмотрела ещё несколько изб. Никакого чудовища не бросилось на неё из-за печки, не ожили тени, запрыгавшие под скамейками. Но в одно избе обнаружилось пятно крови на тщательно выскобленных половицах. В другой – кровавые отпечатки детских рук на печи.

– Как будто кто-то пытался спрятаться в печи. Кто-то уже раненый,– тихо сказала Купава, глядя на это.– А его вытащили и… – прерывисто вздохнула. – Ты поняла, что это за место?

– Да. Березь, то самое чудское село, что вырезали змеи, – ответила Горислава. – Не удивлена.

«Мы снова в чужом сне, только в чьём?»

Они вышли наружу; Ёж и змеёныш смотрели на них с надеждой.

– Что делать будем? – Ёж первым нарушил молчание.

– Змеёныша спроси, это он нас сюда привёл, – проворчала Горислава.

– Нэргуй, что говорит твоя бабушка? – спросила Купава. Но змеёныш в ответ лишь покачал головой.

– Как это вообще работает? Ты волхв что ли? Или как у вас называют – утган? – спросила Горислава, устало опираясь на забор.

– Нет, утган – моя сестра, – ответил Нэргуй. – Я не умею. Оберег – бабушка подарила. Любила меня. В прошлый раз я её звал, просил помочь. И она указала мне, куда идти. Я это просто понял…

– Если рассуждать логически, – сказал Ёж, – то Нэргую помогает добрый дух. Возможно, его бабушки, как он говорит, возможно, какой-то другой. Мы попросили его вывести нас из нави, он привёл нас сюда. Что это значит? Значит, выход тут, мы просто должны его отыскать.

– Один с мёртвой бабушкой говорит, другой лохически рассуждает,– не удержалась Горислава. – Одни волхвы собрались…

– А что ты прикажешь мне делать? – Ёж потёр лоб. – Уткнуться тебе в грудь и заплакать, потому что я в каком-то страшном месте, которое вы называете миром мёртвых? Я даже не знаю, жив ли ещё.

– Жив, – успокоила его Купава, – Уж я-то знаю, поверь. Мёртвые пахнут иначе.

– Так что делать будем?– перебила их Горислава. – Эй, куда пошёл? – это змеёнышу, который отошёл от них и остановился около колодца.

– Там, – сказал мальчишка, показывая куда-то. – Свет в окне.

Чёрная Берёза. Часть 8

Свет, пробивавшийся сквозь окно, затянутое бычьим пузырём, был самым обычным – желтым, дрожащим; не какой-нибудь там сине-зелёный призрачный огонь. Просто лампада или свечка. Единственный огонёк посредине мёртвой, погружённой в туман деревни.

– Нам нужно зайти туда, – сказала Купава.

– Или как раз не стоит, – возразила Горислава, вспомнив церкву в навьем Агрике.

– Горечка, ну вижу же, что ты споришь просто ради спора, – укоризненно сказала Купава. – Давай уже признаемся: мы по уши увязли в… навозе, скажем так. И терять нам особо нечего. Верно ведь?

Горислава только тяжело вздохнула.

– Ну и договорились, – сказала Купава и первой решительно зашагала к избе. Такая бледная, с бездонными зелёными глазами, которые казались огромными на вмиг осунувшемся лице. Навь влияла на неё не лучшим образом… Или же наоборот, показывала суть? Спохватившись, Горислава кинулась за сестрой – уж если кому первой входить в жуткий дом, то ей, змеине! Но русалка уже распахнула дверь. Светлая полоса легла на крыльцо, скользнула по влажной земле, покрытой редкой вялой травой.

– Тут никого, – сказала Купава, широко раскрыв глаза. – Только… Образа?

Эта изба, в отличие от остальных, не выглядела заброшенной, но и обжитой – тоже. Просто жить тут было особо негде: везде, даже в устье печи, стояли горшочки с красками, каким-то прозрачным раствором, лежали кисти, валялись испачканные тряпки. И доски – одни были пустые, только намазанные маслом, приготовленные для рисования; на других красовались рисунки начатые, но незаконченные, и кажется, в гневе отброшенные; и лишь немногие были завершены.

– Это кто-то из ваших сиверских святых? – спросил Ёж, с любопытством осматривая избу.

– Понятия не имею, я таких не знаю, – сказала Горислава, тоже озираясь. Кто бы это ни был, рисовальщик он был так себе, даром что изображал одно и то же: светловолосую девушку с нимбом вокруг головы. У этой девушки то нос съезжал в сторону, то глаза получались разного размера, а пальцы, наоборот, одинаковые. – Ну и мазня! Такие образа даже в церкве в каком-нибудь глухом селении выставлять постыдились бы.

– Ну, вот этот получился ещё ничего, – сказала Купава, показывая на образ в красном углу. Лампада, что освещала избу, висела рядом с ним.

На образе была изображена всё та же светловолосая девушка со светло-светло голубыми глазами. Её волосы были распущены, а за спиной, за нимбом, красовались крылья. Руку – наверное, это был единственный образ, где у рисовальщика нормально получились пальцы! – она прижимала к груди, к самому сердцу.

– Это точно не сиверская святая, – сказала Горислава. – финистиане считают, что приличная девушка волосы прятать должна под платком. Мол, они искушают анхелов, священников и мужчин вообще. Ёж, вот скажи, тебя женские волосы искушают?

– Как учёный, скажу, что разных мужчин искушают разное, – ответил Ёж. – Меня больше привлекает чувство юмора и живой нрав, а волосы могут быть хоть до пола. У Нэргуя ещё спросить не хочешь?

– Он ещё пацан, чего он знать может?

– Ну не скажи, пацаны как раз в этом возрасте начинают созревать…– Ёж ухмыльнулся.

У змеёныша стал такой вид, будто он хочет забиться под скамью, а ещё лучше – под половицу. Даже голову втянул в плечи. Купава выразительно посмотрела на Гориславу, и та прикусила язык. Действительно, что за дурацкий разговор они ведут?! О волосах, об искушениях… Будто они не в нави сейчас и не в смертельной опасности. Наверное, отупели от облегчения, что оказались в нормальной избе без кровавых пятен на полу и с тёплым пламенем лампады.

– Смотрите, – вдруг сказал змеёныш, показывая под скамью, откуда выглядывал угол небрежно брошенного образа. Доска треснула – некачественная оказалась или кто-то швырнул её в гневе? Купава выудила образ из-под скамейки и охнула. Он тоже изображал девушку, но её волосы были чёрными, глаза – пустыми, а изо рта текла кровь. Кровь была и на груди. Сзади проступала неуклюже нарисованное дерево.

– Чёрная берёза, – сказала Горислава.

– Это та самая ворожея, Лебёдушка… Которую змеи к дереву привязали и сердце выдрали, – сказала Купава. Огляделась. – От горя волосы чудин чернеют… Значит, это всё она. На всех образах – она, только тут её изобразили живой… А тут – её смерть.

Горислава с трудом оторвала взгляд от скверного рисунка. Неумелая мазня – но каждый мазок сквозил ужасом и болью.

– Но зачем? – спросила она.

– Если рассуждать логически… – Ёж задумчиво взъерошил волосы, – То художник желал, с одной стороны, её навеки запечатлеть в своей и чужой памяти, как святую. С другой – забыть, как она умерла. Нарисовать момент смерти, чтобы изгнать его из своей памяти…

– Чокнутый, – сказала Горислава зло. – А ещё мёртвый. Раз в нави. Чокнутый мёртвый… Непонятно кто. Но хорошо, что его дома нет. Он бы из наших костей краску попробовал сделать.

– Или, наоборот, мы могли бы с ним договориться, – Купава укоряюще посмотрела на Гориславу.

– Прячемся, – вдруг сказал змеёныш. Он единственный смотрел не на образа, а в окно, и заметил приближающуюся фигуру. Тонкую, белую…

– Только её тут не хватало! – тихо взвыла Горислава, узнав проклятую, чтоб она окончательно сдохла, Марийку.

Злая русалка была уже у крыльца – не сбежать, а потому они, не сговариваясь, нырнули за печь. Только Ёж растерялся – но Горислава без особых церемоний схватила его за шиворот и затащила за собой.

Надежда, что Марийка пройдёт мимо, быстро умерла. Она вошла в избу и огляделась с видом хозяйки.

«Неужто это она безумная рисовальщица? Да ладно!» – Горислава не могла поверить. Ей казалось, что если Марийка и будет чем рисовать, то только чужой кровью на стене церквы. Но всё остальное подходило: чудинка, лютая ненависть к змеям, почерневшие волосы… Кем ей приходилась убитая Лебёдушка? Сестрой? Или подругой?

Марийка встала в середине избы; из-за печки её не было видно. Скрипнули половицы. Её тонкий голос прозвучал, как удар кнута:

– Кто тут? Не пытайся спрятаться. Я знаю, что ты здесь.

Горислава затаила дыхание. Чёрт-чёрт-чёрт!

– Ну? Выйдешь сам – я тебя не убью. Обещаю.

И Ёж решительно вышел из-за печи.

«Куда, дубина ты стоеросовая!» – мысленно заорала Горислава, окаменев от ужаса. Он ведь даже не подозревал, как Марийка опасна!

– Извините, сударыня, – слышала она его напряжённый голос, – Я заблудился… И, если честно, мне страшно. Это место какое-то странное… Не могли бы вы показать мне, как выйти к людям?

– Ой, мальчик, ты даже не подозреваешь, как ты прав в своём страхе, – захихикала Марийка. – Ммм, этот запах… Как, ты думаешь, я поняла, что тут кто-то посторонний? Учуяла. Вы, живые, по-особому пахнете…

– Живые? Что вы имеете в виду? – спросил Ёж, и тут же Марийка яростно вскрикнула. Об печь что-то ударилось.

– От тебя воняет змеем! – взвизгнула Марийка на всю избу.

– Каким змеем… – хрипящий, задыхающийся голос Ежа.

– Не ври мне! Обжимался с ним… С ней… Говори, где он?!

Из-за печи Горислава вылетела, как стрела из лука. Увидела Марийку, увидела Ежа, которого она прижала к печи, держа рукой за горло. И силы в одной руке было достаточно – лекарь придушенно хрипел и вырваться не мог.

– Здесь!! – рявкнула она и тут же полоснула Марийку кладенцом по руке. Ежа злая русалка отпустила мгновенно, и тот сполз на пол, держась за горло и кашляя.

– Ты! – голубые глаза Марийки сузились; по руке текла чёрная кровь.

– А ты думала, кто? Мир тесен, рыбонька гнилая, – сказала Горислава, стараясь встать между ней и Ежом.

– На этот раз я тебя убью, – сказала Марийка.

– Взаимно, – ответила Горислава. Краем глаза она видела, как Ёж отползал в сторону. И надеялась, что этому дураку хватит ума ползти к двери и уползать из избы к чёрту.

Потому что сейчас будет ой как жарко.

Или холодно. Пальцы Марийки побелели, покрываясь инеем; она взмахнула здоровой рукой – и в воздухе хлестнула белая плеть. Горислава отшатнулась, вспоминая слова Савелия:«Плётка – самое поганое оружие. Не убьёт, но рожу может раскроить хорошо. И уворачиваться от неё трудно будет даже с твоей скоростью. Поэтому…» – под руку змеини подвернулся ухват, и она выставила его перед собой. Обычный кнут обмотался бы вокруг палки, но ледяная плеть просто разлетелась, брызнув в лицо Гориславе осколками.

– Чёрт! – выругалась она, прижимая руку к глазам; даже мгновение промедления в бою может стоит жизни, и когда змеиня наконец проморгалась, то была немного удивлена, что жива. Одновременно услышала болезненный вскрик Марийки её вопль, полный ярости:

– Ах ты навоза кусок!

Валяющаяся у ног Марийки дурно написанная картина. Сама Марийка, схватившаяся за висок. Её злой взгляд, устремлённый на Ежа, который сжался в углу у скамьи – бледный, но решительный… Он что, швырнул в неё картиной? Попытался защитить, когда надо было убегать – уползать со всех ног?

«Дурачина!» – взрыла Горислава мысленно. И бросилась на Марийку, забыв обо всём; много времени, чтобы убить глупого лекаря, ей не понадобится! Перекинув нож в левую руку, правой она схватила Марийку за запястье, вывернула – и собственную ладонь обожгло холодом: какие бы ледяные чары не собирались сорваться с пальцев злой русалки, поразили они не Ежа, а змеиню. Боль – и онемение. Руку она прекратила чувствовать почти сразу; онемение поползло к плечу, по спине, вниз, к ноге. Горислава ударила ножом в левой, но Марийка перехватила лезвие покрытыми инеем пальцами. Ни кровинки не пролилось: тонкий слой изморози защищал не хуже брони. Нож было уже не выдернуть – примёрз.

– Ну каково это – смотреть в глаза своей смерти, змеиня? – спросила Марийка. – Сейчас ты ответишь. За всё…

Её голубые глаза пылали ненавистью.

– Кто эта женщина? – спросила Горислава, пытаясь протянуть время – раз уж безумная русалка была не против поговорить.

Губы Марийки дёрнулись, как будто она хотя и рассмеяться, и заплакать.

– Мать, – прошептала она. – Ты…

И захрипела. Туманная змейка, почти невидная в полумраке, обвила её горло, рот и нос; Марийка, выпустив нож, заскребла ногтями, словно пытаясь содрать с себя удавку. В ноздри ударил уже знакомый запах – полынь?

Купавка!! Она так упорно таскала с собой полынную настойку на случай новой встречи с Марийкой – и ведь права оказалась! К правой руке понемногу возвращалась чувствительность, и сейчас бы ударить кашляющую русалку ножом, но Горислава почему-то медлила.

«Мать».

Глаза неуклюже нарисованной женщины смотрели на неё со всех сторон. Выходит, Лебёдушка была не девушкой, как ей представлялось, а молодой женщиной. Жестоко убитой змеями – а её дочь превратилась вот в это… И вместо того, чтобы перерезать Марийке глотку, Горислава хватила её – и, заломив руку, приставила нож к горлу. Из-за печи вышла Купава, высунул нос змеёныш. Ёж поднялся, держась за стену и потирая горло, на котором темнели синяки.

– Несколько на одного! – прошипела Марийка, скосив глаз на приставленный к горлу нож.

– Ой, у нас честный бой? А я и не знала, – хмыкнула Горислава. – Заранее бы сказала.

– Я вас убью… Думаешь, твоя ковырялка меня испугает?

– Думаю, да, – сказала Купава. – Одно дело – убить нежить в явном мире, а другое – убить в нави. Тут тебе некуда бежать,– она закашлялась. Её полынная змейка рассеялась, на запах полыни витал в воздухе. – Горя… Лучше нам выйти…

Горислава кивнула. Крепко держа Марийку, она вытащила её наружу, в тёмный двор. Дверь избы осталась открытой, так что свет лампады немного разбавлял стоящий наружи мрак. А Горислава вдруг поняла, что не знает, что делать дальше: ну, схватила она Марийку, и что? К счастью, и тут Купавка пришла на помощь.

– Это ты нарисовала все картины в избе? – спросила она, грозно блеснув зелёными глазами.

– Не твоего ума дела, – огрызнулась Марийка.

– Ты из чудского села, которое змеи уничтожили? – продолжала наседать Купава. Марийка молчала. Горислава, зло цыкнув, заставила нож зажечься – и сильнее вдавила его в горло русалки.

– Отвечай, или сделаю огонь настоящим, – пригрозила она. Надеясь, что Марийка не поймёт, что угроза пустая.

– А что, если так? – сказала Марийка сквозь зубы.

– Да ничего, – сказала Горислава. – Скажи-ка лучше, какое отношение ты имеешь к пробуждению игош?

– Пробуждению? Они никогда не спали, – ответила Марийка. – Прикованные к этой проклятой берёзе… Вместе с душами мерзких отродий. Их нужно было освободить…

– Мерзкие отродья – это дети змеев, как я понимаю. Но их ты тоже выпустила, – сказала Купава.

– Понравилось, да? – Марийка ухмыльнулась. – Вы это заслужили. Вы их привели когда-то. Бросили нас на растерзание. Обаянники! – ядовито произнесла она. – Защитнички!

– И мы, конечно, по-твоему виноваты в том, что случилось ещё до нашего рожденья, – фыркнула Горислава. – Ты настолько безумная?

– Говорит мне змеиня, – насмешливо ответила Марийка, – ваше племя носит в сердце безумие и зло. Вы – чудовища. Вы одним своим присутствием оскверняете это место. Змеиня, змеёныш, – она её взгляд скользнул по мальчишке, который поспешил отойти назад и отвести глаза, – И змеиная подстилка. И ещё одна змеиная подстилка, – она зло посмотрела на Ежа. Тот открыл рот, чтобы возразить, но Марийка его перебила, – Ой, не надо отпираться! От тебя воняет змеиней…

– Хватит, – сказала Горислава. – Говори нам, как отсюда выбраться, или…

– Никак, – с этими словами Марийка рванулась из рук Гориславы, горлом прямо на нож.

Но лезвие скользнуло только скользнуло по коже русалки, как по железу – нет, льду! Горислава успела увидеть, как блеснула тонкая корка инея на шее Марийки. Холодная рука тоже выскользнула из руки змеини – и злая русалка одним прыжком оказалась в паре пяти саженях от них.

«Надо было её убить»,– с запоздалым сожалением подумала Горислава, готовясь метнуть нож. И снова помедлила – глаза умершей Лебёдушки всё ещё смотрели на неё из-за приоткрытой двери.

– Вы умрёте здесь! – выкрикнула Марийка торжествующе. – Он уже идёт!

Порыв ветра едва не сбил Гориславу с ног; из тумана, заменявшего тут небо, рухнула чёрная крылатая тень размером с церкву.

«Змей-ящер?!» – мелькнуло в голове змеини. Как в сказках. Как в былинах. Три головы, одна дышит огнём, другая – льдом, третья…

Нет – головы была одна. И принадлежала она птице. Гигантский чёрный лебедь складывал крылья, его ледянисто-голубой глаз смотрел на Гориславу. Он приземлился точно за спиной Марийки, которая широко улыбалась.

– Полночный Иней не пощадит вас! – выкрикнула она. Лебедь издал шипящий звук, выгнув длинную шею и раскрыв багровый клюв, полный острых зубов.

Купава тронула Гориславу за рукав и сказала тихо и совершенно спокойно:

– Бежим.

Наверное, они бы не успели. Лебедь был в нескольких шагах – огромный, чудовищный, столь чуждый обыденному миру, что от одного взгляда на него разум начинал трескаться. Один удар крыла переломал бы Гориславе все кости, а птичья пасть – проглотила целиком безо всякого труда. Но тут в голубой глаз воткнулась стрела, и чёрный лебедь завопил на всю навь и по-человечьм, и по-птичьи. Брызнула кровь и слизь. А змеёныш, змеёныш, который спрятался за плетнем сразу же, как Марийка вырвалась из хватки Гориславы, и сейчас выглядывал из-за угла соседней избы, выстрелил во второй раз. Стрела скользнула по чёрным перьям на шее и упала на землю.

– Бежим!! – рявкнула Горислава.

Ёж. Он застыл на месте, с открытым ртом уставившись на чудовищного лебеда, не способный не то что бежать, но даже сдвинуться с места. У Гориславы от злости перед глазами встала багровая пелена.

«Убью дурня!!!»

Она схватила его, перекинула через плечо, как мешок картошки, и побежала. За Купавой, за Нэргуем, куда глаза глядят, в туман и лес.

Который теперь пугал куда меньше крылатой образины.

***

Оказавшись среди деревьев, они и сами не поверили, что живы. Или уже нет? Их растерзанные тела остались лежать в деревне, а они – просто души, которые ещё не поняли, что умерли…

– Поставь меня, пожалуйста, – попросил Ёж, висящий на плече у Гориславы и обеими руками сжимающий свою лекарскую сумку. Купава смотрела, как сестра выполняет просьбу, правда, вид у неё был такой, будто она преодолевает желание шваркнуть его о землю со всей силы. И едва ноги лекаря коснулись земли, Горислава рявкнула на него на всю навь:

– Дубина ты щецкая! Чего с Марийкой бодаться полез?! Совсем от своей лхимией мозги сварил?

– Я… – намечающаяся улыбка мигом сползла с лица Ежа. – Просто помочь хотел, она бы всё равно нас нашла…

– Помочь?! Когда это ты драться успел научиться? Тем более с колдуньей! – Горислава со всей силы ударила кулаком о ствол дерева. – Книгочей!

– Считаешь меня слабаком? – спросил Ёж тихо. Кажется, у него дрогнули губы.

– Считаю… – Горислава выдохнула. Купава положила руку ей на плечо, встревожено отметив, какая она горячая. – Хорошим человеком считаю. Не хочу смотреть на твою гибель.

– Хорошим человеком? – переспросил Ёж, снова слегка улыбнувшись. Горислава резко отвернулась с лицом смущённым и недовольным, словно сболтнула что-то не то.

Ёж хихикнул.

– Извини. Действительно сглупил, – сказал он. – И спасибо. За спасение.

– Не за что, – ответила Горислава. – Если ты не понял, никого я не спасла. Мы в заднице.

– В нави, – сказала Купава. Вокруг был всё тот же порядком надоевший туманный лес.

– Невелика разница.

Купава сложила ладони ковшом; в них сгустился туман, превращаясь в голубя. Она взглянула его глазами – и сжала зубы, сдерживая крик. Смотреть на навь, будучи в нави, было всё равно что смотреть на солнце в яви, с той лишь разницей, что вокруг царила обжигающая глаза темнота. Тени переплетались с ещё более густыми тенями. Чем больше Купава вглядывалась в темноту, тем больше болели глаза, а во рту нарастал тошнотворный привкус. Но она не позволила себе отвести взгляд, и усилия вознаградились; среди клубящейся тьмы она увидела серые нити, которые тянулись между чёрных деревьев. Голубок скользнул вдоль нити, убедившись, что все они ведут в одну точку – как паутина какая-то. Удовлетворившись результатом, Купава развеяла голубка и со стоном потёрла глаза. Сортаники смотрели на неё обеспокоенно, а Ёж – даже испуганно. Впрочем, если она выглядит так же, как чувствует себя – не удивительно. Русалка кратко объяснила про нити и про то, что им нужно идти туда, куда они ведут.

– В центр, гхм, паутины? Прямо в жвалы к пауку? – спросила Горислава, поднимая бровь.

– А лучше – бесконечно бродить по краю паутины, всё больше в ней запутываясь? – спросила Купава. – Нам нужно выбраться отсюда – и я уверена, что нити приведут к разгадке. Горя, вспомни своё приключение с Варварой!

– Я его забыть стараюсь, а ты напоминаешь…

– Ну уж потерпи!! – Купава раздражённо свела брови. – Когда ты успокоила призрака с миром, ты вернулась, верно? Может, и с нами такое будет?

– Или этот призрак нас сожрёт. Меня он, если не забыла, чуть не сожрал.

– Ну вот опять ты споришь ради спора! – Купава закатила глаза.– Чёрного лебедя видела? Кто лучше, он или игоши?

– Бабушка говорит, что нам нужно идти вперёд, – сказал Нэргуй.

– А бабушка говорит, зачем она нас в деревню с русалкой безумной завела? – напустилась на мальчишку Горислава. – С лебедем этим чёртовым? Или уже забыл лебедя, а?

Нэргуй отвернулся, нервно сжав в руке оберег. Купава хотела одёрнуть Гориславу, но та сама остыла.

– Кстати, хороший был выстрел, Нэргуй, – сказала она. – Спасибо. За спасение.

Купава ахнула, закрыв рот руками.

– Не может быть! Я что, сплю? Ты назвала его по имени!

– Что? – Горислава непонимающей уставилась на неё.

– По имени! Ты по имени Нэргуя назвала! – Купава рассмеялась, пытаясь разрядить обстановку. Но прозвучало устало и немного фальшиво.

– Тебе показалось, – заявила Горислава с непроницаемым лицом. – Куда там, говоришь, нужно идти? Веди. Ты единственная нормально видишь в этом мраке.

И они зашагали туда, куда вели невидимые простому глазу нити, держась друг за друга. Идти пришлось не так долго – деревья расступились, открывая…

– Она тут куда больше, – охнула Купава, окидывая глазом чёрную берёзу, которая в нави стала толщиной с вековой дуб, а вершины не было видно – терялась в тумане.

«А ведь так, наверное, её видят игоши», – вдруг поняла русалка. Если они вообще могут видеть – бесформенные тени размером с человеческого младенца… Тёмный силуэт берёзы расплывался, как сквозь марево. Всё из-за теней, которые скользили по его стволу, перелетали с ветки на ветку. Желтовато-рыжие искры, заменявшие этим существами глаза, то вспыхивали, то тухли. Слава Богине, игоши их пока не замечали.

– Ну и что теперь? Где паук, которого мы раздавить должны?– поинтересовалась Горислава. Купава не успела придумать достаточно язвительный ответ, как послышался слабый, глухой голос:

– Пришло добить меня, чудовище?

Чёрная берёза. Часть 9

Неподалёку, обессилено привалившись к стволу дерева, сидела девушка. Она была словно соткана из плотного тумана – если приглядеться, сквозь неё была видна морщинистая кора ствола, узловатые корни и покрывающий их мох. Её голова с растрёпанными чёрными волосами лежала на плече, а шею пересекала тёмная полоса.

– Сломанная шея, судя по синяку, в результате повешения, – сказал Ёж тихо. – Умерла быстро.

– Это Кича, жена Сурая, – сказала Горислава. – Пыталась его убить. Ткнула её ножом, она исчезла… Не добила, значит. И да – от чудовища и слышу.

– Кича… – Купава выступила вперёд. Пришло время переговоров, а значит ей нужно было собраться, перебороть желание лечь и умереть. – Мы не чудовища. Я думаю, мы можем помочь тебе, если ты поможешь нам.

– Застряли здесь? – с бледных губ сорвался смешок. – Я тоже, тоже… Чувствую, как течёт время. Но я всё ещё здесь. Не живая, не мёртва…

– Но ведь ты выбралась, чтобы напасть на Сурая, – сказала Купава. Горислава рассказала ей эту историю – коротко и неохотно.

– Выбралась! И что? – с болью воскликнула мёртвая женщина. – Она меня убила… И я снова здесь… Где вы, чёрные лебеди, что должны забрать мою душу и унести её в Земли Предков?

– Эй, ты убить своего мужа хотела вообще-то, – напомнила Горислава.

– Разве это грех – желать, чтобы муж был с тобой? – прошептала Кича. – Вместе даже в нави легче… Да, ошиблась я! Ошиблась… Убила себя. Слаба оказалась. Ансё велела – убить его. Илько, я назвала его Илько, сыночка моего… Зачем дала имя? Безымянных легче убивать… И поняла, что не могу. Жить и помнить, как он смотрел на меня, своими жёлтыми глазёнками, когда я… Когда я… – она спрятала лицо в ладонях. Между пальцев потекли призрачные слёзы. Они падали и исчезали, не долетая до земли, рассеиваясь туманом. – Хотела от позора спастись, от боли. Не спаслась. Не простила меня Богиня. Вечно мучаться буду… За что? Я же волхву слушала – ту, которая голосом Богини говорит…

– Твой сын тут, с тобой? – спросила Купава, прерывая бормотание Кичи, которое становилось всё более бессвязным.

– Да, – что-то похожее на улыбку тронуло губы Кичи. – Он своё имя знает… Не понял, что это я его убила – приходит, когда позову. Вороном оборачивается, чёрным зайцем. Но сам не говорит. Думала – Сурая к нам заберу, будем тут семьёй. Как живые. Раз уж уйти не можем. Берёза проклятая – все к ней как привязаны…. Куда не пойдёшь, к ней придёшь….

– Ну, не знаю, сегодня ночью вы что-то хорошо туда-сюда гуляли, – сказала Горислава. – Что ты, что детишки.

– Девица пришла. Марийкой назвалась. Говорит – свободу дам. Отомстить дам. Забрала некоторых. Не змеят – больных детей, что под берёзой годами хоронили… Они ведь были больные? Правду Ансё говорила?

Девушкам даже отвечать не понадобилась: Кича увидела ответ в их глазах и тихо, безумно рассмеялась. А потом резко оборвала смех и снова забормотала:

– Сказала – что ослабила цепи, как могла, что в эту ночь полно щелей, через которые можно в явь пролезть. Что предатели получат своё, что твари, которых они сами создали, обратятся против них. Она предлагала мне пойти за ней, но я отказалась. Ильйко… Как я могла его оставить? Но ему нет места там, куда она увела души…

Горислава запустила пальцы в волосы, издав придушенный рык.

– Чёртова Марийка! Ну я и дура, что пощадила её! Купава, а ты куда смотрела?! Почему не велела мне перерезать ей глотку?

– По резанью глоток ты у нас главная! – огрызнулась Купава и тут же поняла, как скверно это прозвучало. – Ой, прости-прости-прости…

– То есть когда закончится эта ночь, щелей не станет? – спросил Ёж бесстрастно. Пошатнувшись, опёрся на ствол дерева. – И мы останемся в этом кошмарном сне навсегда…

– Нэргуй, а что твоя бабушка говорит? – спросила Горислава. Её зрачки опасно расширились. – Сначала она привела нас в деревню с этим чудищем-лебедем, потом к чёрной берёзе… Она точно хочет нас спасти?

Нэргуй отступил, сжав оберег в кулаке.

– Это точно не чёрт, который подсел к тебе на закорки? – Горислава наступала на него, сжав кулаки.– А может, ты просто врал нам? Решил выпендриться перед Купавой? А ну сознавайся!

Нэргуй отскочил назад, и, зацепившись ногой за корягу, упал.

– Горя! – Купава схватила её за плечо. Плечо было огненным. – Успокойся! Успокойся!!

Нэргуй лежал на земле, сжавшись в комок и закрыв голову руками. Горислава тяжело дышала.

– Если тебе нужно кого-то побить, побей меня! – Купава загородила от неё Нэргуя. – Я уже мёртвая, потерплю! Но не смей… Не смей…

Горислава прижала руку к лицу, на котором блестели капельки пота.

– Я зла, я очень зла, я не знаю, как успокоиться, – сказала она сквозь тяжёлое дыхание. – Не знаю, что с пламенем, оно просто прекратило слушаться…

Краем глаза заметив движение, Купава повернула голову. Игоши скользили чёрными тенями по ветвям деревьеву них над головой, сверкали искрами-глазами.

– Горя, они чуют твоё пламя, успокойся немедленно, – сказала Купава пересохшими губами. Горислава задышала ещё тяжелее и покачала головой.

– Я… Не знаю… Как, – она тщательно проговаривала каждое слово хриплым шёпотом, но, похоже, ей хотелось кричать. Нападать игоши пока не нападали, но их слеталось от берёзы всё больше и больше. Тени вокруг шевелились, как мышиная стая. Одна из них спорхнула с ветки, обратившись в призрачного, сотканного из тьмы, ворона, и приземлилась на колени Кичи, тут же обратившись в чёрного зайца. Та, слабо улыбаясь, принялась гладить его.

«Её сын», – поняла Купава отстранённо. Она видела бледное лицо Ежа, который, кажется, был на грани потери сознания; скорчишегося на земле Нэргуя; Гориславу, которая сжала голову руками, кривясь, как от страшной боли. Всё разваливалось на куски, шло к чёрту, и нужно было что-то придумать – и быстро. Купава зажмурилась изо всех сил, так что перед глазами заплясали огоньки; и тут-то ей и пришла в голову мысль. Такая глупая и бесполезная, но хоть что-то, за что можно было ухватиться.

– Ты говоришь, что Марийка выпустила игош, чтобы они устроили проблемы в яви, – заговорила она быстро-быстро, обращаясь к Киче. – Но они даже никого не убили. Ха-ха, да самой опасной тварью рядом с избушкой Сурая была ты! Но тут, в нави, они нападали на всякого, у кого был огонь… Почему, почему… – она перевела взгляд на Нэргуя. – Послушай, что ты там говорил об обычаях степняков? Зачем они разводят костры?

– Чистое пламя, которое разжёг утган, отгоняет злых духов, – тихо Нэргуй. – Те же, кто потерялся, сами бросаются в костёр…

– Вот оно что, – перебила его Купава. Всё встало на свои места. – Они просто хотят умереть. Слышишь, Горя? Они не тебя хотели убить, а себя!

Деревьев и земли не было видно за сплошной шевелящейся массой теней. Они были убиты вскоре после того, как сделали свой первый вздох, мало успев понять в своей жизни. Но десятилетиями прикованные к холму, куда зарыли их маленькие тела, они начали осознавать, что с ними что-то не то. Могло ли их потянуть к огню, как к тому, что могло даровать им смерть и перерождение?

– Вы можете помочь? – в глазах Кичи мелькнуло что-то, похожее на надежду, – Пожалуйста… Прошу вас… Помогите им – может, и за мной прилетят лебеди. За тем, что от меня останется – Богиня, я действительно превращаюсь в чудовище… Неужто я хотела убить Сурая? Моего Сурая? – она уткнулась носом в спину чёрного зайца, её плечи затряслись.

– Так огонь должен быть не простой, – сказала Горислава. Её зрачки всё ещё были расширены, но дыхание стало более ровным. – А волхвом ихним разожжённый.

– Ты сможешь, – сказал Нэргуй. – У тебя великое сульдэ.

– Не говори этого слова! – рыкнула Горислава, снова приходя в ярость. – И как я, по-твоему, должна это сделать?! Я не могу зажигать огонь! Только на кончике ножа, но это морок!

– Но игоши кидаются на него, как на настоящий! – воскликнула Купава. – Это что-то да значит! Горя, вдруг ты действительно можешь зажечь настоящий? Вдруг твоё пламя сейчас бесится так, потому что хочет это сделать? Подсказывает тебе, что надо?!

– И что ты хочешь чтобы я сожгла? – Горислава проследила за её взглядом и упёрлась в чёрную берёзу.– Ха-ха… Ха-ха-ха… Да ты смеёшься! Пока я буду пытаться, меня игоши порвут на куски!

– Сударыня, – бледный Ёж обратился к Киче слабым голосом, но вежливо, – не могли бы вы поговорить со своим сыном, а он, в свою очередь, поговорил бы другими игошами? Что они должны дать Гориславе время разжечь настоящий огонь, а не кидались сразу? В какой-то мере он вас понимает. Может, не слова, а чувства, но…

Кича сжала в объятиях чёрного зайца и что-то зашептала ему в ухо по-чудски. Тот тут же выскользнул у неё из рук, обратившись чёрной белкой. Промозглый воздух наполнился голосами игош – смех, плач и вой.

И когда Купава увидела, как тени расступились перед ними, открывая путь к чёрной берёзе, то поняла –договориться удалось.

***

Раньше Горислава думала, что самый ужасный день в её жизни тот, когда Мал… Сделал то, что сделал. Потом – когда её избили, обокрали и утопили. Потом – когда случилась вся эта кутерьма в селе Осиновом. После Агрика встреча с упырицей Настасьей стала казаться незначительной неприятностью. А сейчас…

Стоя перед чёрной берёзой, Горислава думала – в худшую передрягу она ещё не попадала. Они застряли в мире мёртвых, едва спаслись от роя игош, потом столкнулись с проклятой Марийкой и чудовищным чёрным лебедем. Теперь все требовали от неё того, что она сделать не могла, да ещё и пламя взбеленилось. Можно было попытаться возразить, поспорить – но тогда пламя вспыхнет с такой силой, что она не сможет сдержаться. Кинется с кулаками. Убьёт кого-то и покалечит. Глядя на бледного, испуганного Нэргуя, что сжался на земле, она ощутила к себе жгучее отвращение – но ярость жгла больнее.

Что ж. Может, Купава права. Купава умная, она всегда права. Может, гориславино пламя действительно хочет успокоить души соплеменников – и пытается докричаться до неё так, как умеет: на языке ярости.

Она поднималась на холм, сжимая в руке кладенец, и каждый шаг ей давался нелегко. Воздух на лысом холме был плотный и тяжёлый, как вода. Игоши следовали за ней – сомн бесформенных теней.

«Заслужили ли они смерть?» – ответа у Гориславы не было. Их отцы – заслужили, а вот дети… Но вдруг из них выросло бы подобие отцов? С пламенем, пылающим внутри, спорить трудно. Горислава ненавидела отца, ненавидела из принципа, но разве она не знала в глубине души, что похожа на него больше, чем на мать? Ни мать, ни тётушка Божена, ни Велимир никогда не смогут понять, насколько прекрасно, когда жар расходится по жилам, когда всё становится очень простым – есть ты, а есть враги, которых нужно втоптать в землю. Когда нет ни небес, ни земли, только твоя пылающая душа.

«Может, и заслужили».

Они, змеи, рождаются чудовищами. И не лучше ли убивать их, пока они малы и слабы?

Не лучше ли было матери убить её, как только она родилась и раскрыла свои жёлтые глаза?

Горислава огляделась. Тени кружили вокруг неё. Она чувствовала их ярость и нетерпение. Они злились не на собственную смерть, они злились на то, что им закрыли дорогу дальше. К новой жизни. Где они будут жечь и уничтожать.

«При жизни чудовища, в смерти чудовища, после смерти чудовища. И даже если нас всех убить, то разве не найдёт эта сила выход? Вылезет из нави какая-нибудь тварь, какой-нибудь огненный червь, и будет заниматься тем же, что и змеи», – горько подумала Горислава.

Змеиня стояла напротив берёзы. Чёрный, как скорбь, ствол, повисшие ветки. И как, спрашивается, она может ей повредить? Тут топор нужен, или много вязанок хвороста, кремень и огниво…

А, хватит нытья! Или им конец, или они выберутся – выбор не слишком сложный.

Лезвие ножа вспыхнуло. Горислава вонзила его в кору берёзы. Раз, другой. Чёрные куски коры падали на землю, обнажая сердцевину берёзы. Тоже чёрную – ну, кто бы сомневался. Но настоящим огонь становится не желал. Горислава сосредоточилась, сжав зубы: эй, пламя, ты так рвалось наружу, а теперь что с тобой? Струсило?

Её снова бросило в жар, в пот, голова закружилась. Пламя рвалось наружу и готово было сожрать её изнутри, но вырваться не могло…

– А, к чёрту! – выкрикнула она и полоснула лезвием по руке. Прижала кровоточащую ладонь к чёрному стволу.– Давай, гори! Гори! Гори же!!

Гори, гори, гори. Собственный голос, отдающийся в ушах. Пламя, которое вдруг стало больше неё, намного больше. И чьё-то присутствие. В глубине, под ногами, и одновременно за плечом, так близко. Огромный змей, сотканный из темноты и огня, с пылающей пастью.

Тот, кто породил проклятье змеев.

– Дитя.

Он хотел, чтобы она ему ответила. Горислава сжала зубы, зажмурилась, не давая словам, и даже мыслям о словах вырваться. Ответить ему – всё равно что простить отца. Всё равно что признать, что змеи и их безумный бог кругом правы. Что мир создан для того, чтобы сильные жрали слабых, а потом друг друга.

Вместо ответа она потянулась к нему, к самой его пасти, и схватила пылающее там пламя. «Считаешь, что сильный имеет право на всё, змей? Ну так получай! Я не склонюсь перед тобой, не преклоню колени – я сама возьму столько твоей силы, сколько захочу!»

Ответом ей был лишь смех. Глубокий, нечеловеческий , полный искреннего веселья.

***

Что-то плохое происходило с Гориславой, что-то очень, очень плохое. Она застыла, положив ладонь на ствол, и сгорбилась. Тени носились вокруг, и Купаве чудилось, что за спиной у Гориславы отрастают чешуйчатые крылья, чешуёй покрываются и руки, и вот уже не человек стоит около берёзы, а ящерообразное чудище. Наваждение пропало так же быстро, как и появилось, но сердце Купавы знало – это не просто морок от усталости. Навь пытается ей что-то сказать!

И она кинулась на лысый холм, сквозь тяжёлый воздух. Игоши дорогу ей уступали, хоть и недовольно щёлками пастями.

– Горя!! – выкрикнула, хватая её за плечо. Горислава не двигалась, только смотрела перед собой пустыми глазами, а плечо было горячим и твёрдыми, будто сведённым судорогой. Купаву захлестнул страх вперемешку с виной – ведь именно она придумала этот чёртов план с сожжением берёзы! Заставила сестру попробовать сделать то, что та не делала никогда, даже не подумав о последствиях!!

Вверх по склону, опираясь на плечо Нэргуя, к ним отважно хромал Ёж.

– Что с ней? – прокричал он, отмахиваясь от игош. – Что?!

Отпустив плечо змеёныша, бросился к Гориславе, коснулся шеи.

– Температура под сорок, – констатирован он. – Мышцы свело судорогой. Пульс… Финист милосердный, да с таким уже не живут!

Купава всхлипнула; она не поняла половину слов – на щерцинский Ёж перешёл, что ли? – но стало ясно, что с сестрой беда. И виновата в этом она, Купава! Зачем она вообще рот открыла? Почему посчитала, что зажечь волшебный огонь – единственный выход? В отчаянии она схватила Гориславу за плечи, прижалась щекой. Под кожей сестры пылал и перекатывался жар, дышала она часто и хрипло.

– Горя, Горечка… – прошептала,– Пожалуйста… Прости… Только не умирай…

– Когда у больного такой жар, его нужно обкладывать мокрыми простынями, – пробормотал за спиной Ёж. – Чёрт, да что я несу! Мы в мире мёртвых, нас сейчас призраки сожрут, а я рассуждаю! – он горько рассмеялся.

«Спасибо!» – благодарно подумала Купава. Вот же Ёж умный! Даже когда думает, что несёт бред – умный! Простыней у неё с собой не было, но вот намочить одежду Гори она могла очень быстро. Купава взмахнула платком, и облако тумана окутало сестру. Дыхание той стало более ровным; Купава не позволяла туману рассеяться, ощущая, как он поглощает сжигающий Горю изнутри жар. Ей казалось, что Горислава балансирует на краю пропасти, наполненной огнём, и тянется вниз, пытаясь схватить горящие угли, не обращая внимания, что одежда на ней начинает тлеть. Туман Купавы обнимал её, не давая сгореть, потерять сознание от жара и рухнуть вниз.

– Ещё немного, Горечка, милая, – прошептала Купава, не зная, что за картины проносятся перед глазами: бред от усталости и страха или чистая правда о том, что происходит в душе сестры.

И под пальцами Горисавы вспыхнуло пламя.

Чёрная берёза. Часть 10

– У тебя получилось, Горя, получилось!

«Что».

Горислава поняла, что берёза полыхает, и отшатнулась назад, да так резко, что сбила Купаву, а потом и сама упала – ноги не держали.

– Ты в порядке? – непонятно откуда взявшийся Ёж упал рядом с ней на колени, коснулся шеи. – Температура нормальная… Пульс…

Горислава попыталась подняться, и тут же упала обратно; над головой пронеслись игоши. Они кружили вокруг горящий берёзы и бросались в пламя, которое шипело, как будто на него брызгали водой, и раскидывало искры.

– Великий Змей, владыка душ и судеб, мы вышли из Твоего Пламенного Чрева, и туда же вернёмся, – пробормотали над ухом, – Пламя твоё укажет путь, принесёт нам смерть и новое рожденье...

Нэргуй. Он смотрел на берёзу с благоговением, в жёлтых глазах отражалось пламя. Горислава вдруг поняла, что говорил он на своём языке, но ей понятно каждое слово; она сердито мотнула головой, надеясь, что обретённые непонятно как знания вывалятся из головы и больше не вернутся.

– Горя, ты вернулась, я так рада… – Купава уткнулась ей в шею холодным, мокрым и сопливым носом. – Прости, прости, это всё из-за меня…

– Конечно, из-за тебя, из-за кого же ещё? – сказала Горислава. – Если бы ты не спасла меня тогда, то я была бы спокойно лежала мёртвой на дне речном… А не всё вот это…

Берёза горела. Не так, как обычно горят деревья, без дыма, и не делая даже попыток завалиться на бок, а целиком, как масленичное чучело.

– Ну, мы это сделали, – сказала Горислава скорее себе самой, чем кому-то ещё. – Что теперь?

Словно в ответ на её слова, берёза рассыпалась пеплом, подняв целое облако. Или это был туман, сгустившийся настолько, что стало ничего не видно? Купава вдруг крепко схватила её за руку, а сама Горислава схватила Ежа. На всякий случай. Вздрогнула, обдало ветром – будто пролетела птица. И прошептала:

– Скажите Сураю, что я люблю его… И прошу прощения… За всё…

Горислава моргнула. Туман рассеивался, открывая чистое ночное небо, усыпанное звёздами. Горислава с облегчением узнала созвездие лосих – большой и малой. Они выбрались…

Выбрались ли?

Кажется, такие мысли посетили и остальных. Один за другим, озираясь, они поднимались на ноги. Они были на лысом холме рядом с Чудовым. Чёрная берёза тлела на земле, завалившись на бок. Прохладный ветер трепал ленты и обереги, развешанные на деревьях вокруг поляны.

– Всё? – спросил Ёж дрогнувшим голосом. – Финист милосердный… Никогда не был завсегдатаем церкв, но тут свечку поставлю. Свечки. Всем образам, которые там есть.

Купава рассмеялась, чисто и звонко, и повисла у Гориславы на плечах. Та посмотрела на Нэргуя, который на всякий случай вжал голову в плечи.

– Чего пугаешься? Из-за того, что едва тебя не прибила? Ну извини, – сказала Горислава. – И вообще – «едва» не считается.

Они стояли, наслаждаясь ощущением того, что всё вокруг реально и не похоже на страшный сон. Они могли бы так долго стоять – но тут послышался шум шагов и собачий лай. Блеснул свет факела – к холму приближались Осень, Белян и Сурай, а впереди всех бежал пёс Гром. При виде тлеющей берёзы и четверых на её фоне они застыли. Дар речи вернулся к Беляну первому:

– Какого чёрта?!

***

Горислава зевнула. Она лежала на земле и глядела в отвратительно ясное небо.

– Долго ты собираешься валяться? – спросил Савелий. – Сказала бы, что нет сил на тренировку. Чего себя терзать?

– Вы же говорили, что нужно предо… пере… преодолевать себя, – буркнула Горислава. Наставник протянул ей руку, помогая подняться.

– Отдохнуть себе тоже надо давать, – сказал он.

Тренировка не задалась – Савелий уже третий раз опрокидывал её на землю, пока они отрабатывали новый приём борьбы. Не удивительно: после весёлой ночки Горислава так и не выспалась нормально. Сначала пришлось всё по-быстрому объяснить Беляну и Осенью. Как выяснилось, они несли дозор в Чудовом, неподалёку от Чёрноберези – Осень боялась, что обереги не выдержат. Дослушав объяснения едва ли до половины, Осень ахнула и потащила их в Соколиную Крепость. Париться в бане. Как выяснилось, это первое, что нужно делать после соприкосновения с навью. Парились все вчетвером, и Горислава даже не особо стеснялась парней – сил не было. У них тоже.

Потом пришлось рассказывать всю историю с самого начала, уже обаянникам. Постоянно переспрашивал Фёдор. Хмурился и сверкал глазами из-под кустистых бровей Гордей. Растерянно чесал затылок Савелий. Горислава умолчала лишь об одном: как её пламя взбунтовалось. Мысль о том, что вот об этом-то никому рассказывать нельзя, пришла ей в голову в бане – резкая, хлёсткая, как удар берёзового веника. Она подловила момент, чтобы шепнуть на ухо Ежу, а потом и Нэргую. Купаве говорить не стала: сестра – умничка, всё поймёт сама. И она действительно поняла: рассказывая про огромного чёрного лебедя, про то, как им пришло в голову поджечь Чёрную Берёзу, русалка ни словом не обмолвилась о моменте, когда Горислава была готова броситься с кулаками на Нэргуя. Как будто этого и не было.

Но это было. И потому сейчас, на тренировке, Горислава была столь плоха. Не только из-за недосыпа – она просто боялась выпустить пламя. Вдруг снова забузит, захочет крови?

Может, прав был монах Киприан? Может, ей нужно было запечатать пламя, избавиться от него?

Но кто она без пламени?

– Обаянница.

Горислава подняла глаза на Савелия, выныривая из омута мыслей. Тот присел на поваленное дерево и махнул ей рукой, предлагая садиться рядом.

– Сурай-то хоть извинился? – спросил он.

– Ага. Извинился. Говорит – чуть с ума не сошёл, когда мы все запропали, взял Грома и пошёл искать, – сказала Горислава. – Я ему слова жены передала, конечно.

– Обижена на него?

Горислава подала плечами.

– Не знаю. Уже нет, наверное. Чего на дурней обижаться? – сказала она. – Но я поняла, почему вы учите меня – нас всех – рукопашному бою. С обычными людьми обаянникам тоже драться приходится.

– Ещё как, – сказал Савелий. – И не только с такими, как Сурай – которые от скорби голову потеряли. Разбойники. Просто подлецы, которые положили глаз на твой нож. Или убийцы. Бывает – хоть и не часто – кажется, нечисть какая человека убила – ан нет, это сосед. Сумасшедший, или просто гад. Убил и попробовал на нечисть свалить. Что в таком случае делать – я тебе потом расскажу…

Некоторое время они вместе смотрели на облака и на носящихся в поднебесье стрижей.

– И ты, конечно, молодец, обаянница, – сказал Савелий. – Свой долг исполнила, души упокоила, да ещё и не сдохла при этом. Хвалю. Но одну ошибку ты допустила. Поняла, какую?

– Полезла в то, чего не понимаю? – спросила Горислава. – Попёрлась за Сураем в туман?

– Тепло, – сказал Савелий. – Но нет. Ты ошиблась в том, что бросила его одного в лесу. Взялась спасать – так спасай до конца, и плевать, что жертва брыкается и сдохнуть хочет.

– Понятно, – отозвалась Горислава. Снова зевнула.

– Иди-ка ты домой, отоспись, – велел ей Савелий. – Всё равно без пользы время тратим. Лучше я Андрия погоняю.

Если Савелий хотел этими словами взбодрить Гориславу, вызывать приступ соперничества или там ревности, то своего он не добился. Змеиня сказала только:

– Спасибо, наставник, – и пошла прочь. Но не в келью и не в дом Ежа; вместо этого она спустилась к Ласточке и села на берегу, бездумно уставившись в воду. То, что произошло прошлой ночью, до сих пор не могло уместиться в голове. Наверное, она должна была чувствовать себя победительницей – ведь, в конце концов, они уничтожили проклятье, которое нависало над Чудовым много лет. Но вместо этого на сердце камнем лёг страх. Огромная тень с горящими глазами, мёртвая деревенька с прячущимися в тёмных углах следами резни, проклятая Марийка, что не пожелала умирать, и зубастый лебедь – о, лебедь врезался ей память надолго. А главное, теперь она боялась сама себя: пламя, конечно, отказывалось подчиняться и прежде, но никогда – так сильно. Если бы Купава, она бы могла избить Нэргуя до полусмерти. Или вообще убить. Хотелось верить, что всё дело было во влиянии нави, но…

Горислава посмотрела на свои руки; размотала полосу ткани, которой каждое утро тщательно заматывала почерневший ноготь.

– Может, я действительно превращаюсь во… что-то? – спросила она своё отражение в воде.

– Чушни не говори, – прохладные руки обняли её за плечи. – Ты Горя, ты моя Горя, и всегда ей будешь, пока я рядом! Поняла?

Горислава тихо хмыкнула.

– А ты умеешь незаметно подкрадываться.

– А ты не смотришь вверх! Я вон там была всё это время, – Купава показала на верхушку старой ветлы. Затем уселась рядом, положив голову Гориславе на плечо, и та с удовольствием вдохнула запах волос сестры – запах свежести и реки. Это успокаивало, убаюкивало…

– Прости, – сказала Купава.

– Всё за то же извиняешься? – спросила Горислава недовольно. – В третий раз уже. Может, хватит?

– Я тебя чуть не убила, Горя! Заставила довести себя до предела… Да ещё упирала на то, что ты обязана… Ух! Встреть я прошлую себя, так и дала бы по носу! – Купава потрясла кулаком.

– Тоже мне, угроза! Твои удары – чуть сильней щекотки, – ехидно сказала Горислава. – Слушай, я не скажу, что мне всё это понравилось, но у тебя не было выхода. У нас не было выхода. Иначе мы бы навечно там остались, в нави.

– Всё равно… Ты там чуть не осталась. Когда ты пыталась поджечь берёзу, тебя всю скорчило, Ёж говорил какие-то учёные слова, я поняла только, что ты умираешь. И тогда вызвала туман, чтобы хоть немного тебя охладить… – Купава порывисто схватила её за руку, а её голос упал до шёпота, – И мне показалось, что я вижу тебя на краю бездны, в бездне пламя, ты тянешься к нему, и вот-вот упадёшь и сгоришь…

Горислава вздрогнула.

– Вот, значит, что ты видела, – сказала она с деланным равнодушием. – А я видела змея. Великого.

– То есть… Того самого, которому змеи поклоняются? – ахнула Купава. – Бога?

– Угу, – ответила Горислава. – Причём не в первый раз. Когда Хурга в посмертье уходил – помнишь, я тебе рассказывала? – я тоже его видела. И даже слышала. Говорил по-степному, но я понимала.

– И что он сказал? – Купава уставилась на неё со жгучим любопытством. Ни тени страха во взгляде. Ну конечно, ведь не с ней это происходит!

– Назвал меня «дитя». Его то есть дитя, – неохотно сказала Горислава. – Я чувствовала, что он хотел, чтобы я его, ну… Признала. Своим предком. Но шиш ему.

– Может, тебе так плохо было потому, что ты не хочешь его принять, – сказала Купава задумчиво.

– Да пошёл он к чёрту! Мужик, мою мать насиловавший, мне не отец, значит, эта тварь тоже – не предок, – сказала Горислава сквозь зубы.

– Извини, – сказала Купава. Горислава закатила глаза.

– Четвёртый раз извиняешься. Хватит, – Горислава помолчала. – Знаешь, мне кажется, змей мне и до этого являлся. Во снах там, которые к рассвету забываешь. Уж больно знакомым мне казалось его присутствие. Интересно, все змеи с пламенем это чувствуют?

– Надо у Нэргуя спросить, – сказала Купава.

– У этого малохольного? Да что он знает...

– Тогда у Оюун. Она утган, волхва, наверняка что-то дельное посоветует, – сказала Купава. – Она мне оставила не только браслет, но и способ с ней связаться. Через огонь.

Горислава задумалась, взвешивая все за и против. Ей не слишком-то хотелось, чтобы о ней знало больше змеев, чем уже знало – сказанные перед смертью слова Хурги про отца её до сих пор беспокоили. Но с другой стороны, Оюун прекрасно было известно про её дар, и в Смарагд она её зазывала довольно настойчиво…

– А спроси, может эта лисица степная чего дельного и скажет, – произнесла Горислава в итоге.

Некоторое время они молчали, глядя на воду, разморённые теплом и покоем. Легкий ветер покачивал ветви ветлы, носилась над самой водой, периодически щебеча, трясогузка. Всё было таким светлым, живым и настоящим…

– Ну и херня получается. Наши боги умерли, а их – живёхонек, – в итоге сказала змеиня. - – Где справедливость, а?

– А она вообще есть, справедливость? – сказала Купава. – Может, только та, которую мы своими руками творим… Меня другое волнует. Неужто чудинам за все эти годы не пришло в голову свою берёзу просто сжечь?

– Может, не хотели осквернять могилу, – сказала Горислава. – Может, боялись, что все игоши повылезут. Или даже пытались – но не сработало…

– Горя! Горькаа!! – мирную сонную тишину нарушил крик Злата. Он нёсся вниз по холму. – И Купавка тут! Сто лет вас искал! Бегите в крепость. Там тот степной пацан… Новости принёс…

– Что? – Горислава вскочила резко. По лицу Злата было видно – новости дурные. Хотя, это ж Злат, может, просто решил пошутить…

Но нет, Злат не шутил.

***

Путь до хижины Сурая они с Купавой одолели быстрее, чем в первый раз. Тревога гнала, как кнутом, заставляя забыть про усталость. Осень и Белян не отставали. Гром встретил их лаем, а потом жалобно заскулил. Нэргуй остановился погладить и успокоить пса, а Осень сразу вошла в дом.

Тело лежало в красном углу, прикрытое простынёй. В воздухе висел запах крови.

– Так и нашли? – спросила Осень Сурая. Тот кивнул, мрачный, как туча.

– Не нужно мне было её одну оставлять. Но я думал – она под защитой дома, оберегов… А им вот, в тумане пропавшим, помощь нужна… – Сурай мотнул головой в сторону Купавы с Гориславой, вставших на пороге. – Пришёл, а тут…

Белян решительно откинул простыню. На лицо старой Стефаниды навсегда застыла гримаса ужаса, глаза закатились за морщинистые веки. От носа, рта и ушей тянулись тёмные дорожки – кровь.

– Она замёрзла насмерть, – тихо сказала Осень, осмотрев тело. – Мгновенно.

– Марийка, – прошептала Купава. – Вот же сволочь. Что ей сделала старая, безобидная безумица? Ой – а образ! Образ Фотиньи, где он?!

Сурай молча показал в противоположный угол. Образ лежал на полу, треснувший. Кажется, его со всей силы швырнули об стену.

– Наверняка выставила его перед собой, пытаясь защититься… – тихо сказала Купава, глядя на скрюченные пальцы Стефаниды. – А Марийка – ну наверняка это была Марийка! – вырвала образ и отбросила.

– И не просто отбросила, – Горислава кончиком ножа перевернула доску, – Смотри.

Лица Фотиньи было уже не разобрать – его замазывала густая чёрная краска.

– Это что ж? Она специально принесла сюда чёрную краску, просто чтобы образ испортить? – спросила Купава растерянно. – Ничего не понимаю… Мы думали, что Марийка тут бродила, потому что хотела смерти Нэргуя, ну, потому что он змей… А она, выходит, нацелилась на старую женщину и её образ никому неизвестной святой?

Купава вспомнила избушку в навьей деревни и десятки неумело нарисованных образов. В святую Фотинью русалка не вглядывалась, но могла с уверенностью сказать, что образ создал куда более умелый иконописец.

– У Марийки были счёты к Стефаниде? – задалась она вопросом. – Или к иконописцу? Или… – русалка вгляделась в чёрное пятно на месте лица, – к самой святой?

Единственным ответом на вопрос было чириканье птиц за окном, такое беззаботное и неуместное.