Русь непокоренная. Нашествие

Глава 1

Рязань

24 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)

— Дядька… Дядька Путята, вставай! — слышал я стенания ребенка. — Как же еси ты сгинул? Аз яко же? Вставай, пойдём бить татарву!

Я лежал неподвижно. Не чувствовал своего тела и не понимал, что вообще происходит. Вот только что был бой, свистели пули над головой — и на тебе… Тишина и только плач ребенка. А, нет, еще и вороны каркают — словно всё небо рябью идёт от их крика.

Бой? Какой бой? Не могу вспомнить, лишь только мутные мыслеобразы посещали сознания и растворялись в тумане.

Тем временем тот же голос послышался с другой стороны.

— Дядька Алексей, чего же ты очи прикрыл своя? Вставай, защити, яко и обещал мне и всем рязанцам! — надрывался ребенок.

Мне удалось пошевелить рукой. Захрустел снег, ко мне приближались. Снег??? Разве же должна быть зима? Почему-то казалось, что я должен быть в таких местах, где о снеге знали только из рассказов и видео.

— Десятниче, вижу тя жива! Помози ми, роду мойму лихо приключилось. Няньку мого, дядьку Макара, да сестру Любаву без вести взяли [я же вижу, что ты живой. Ты десятник, помоги мне, горе. Мою мать и сестру забрали]. — набатом звенел детский голос в голове.

Вот прозвучали слова иначе, а я все понял. И это ярче всего доказывало: что-то не так.

Открываю глаза.

— Ты кто такой, мальчик? — спросил я

И я тоже говорил всё это другими словами.

Моему взору предстал чумазый чертёнок с белоснежными волосами. Такой альбинос, измазанный сажей. Мальчонка лет пяти, вряд ли старше. Он сразу показался мне самостоятельным, с серьезными грустными глазами, но было видно: ребенок хлебнул лиха с избытком и потому взрослел не так, как заложено природой, а едва ли не только что. Глаза… Голубые, наполненные надеждой и осознанием. Что осознало это дитя? Отчего мальчик наполнился серьезностью и грустью?

— Дядька, я ж Митрофан! С чего не признаёшь меня? — говорил мальчишка, заливаясь слезами. — Али разум твой уж на предков смотрит?

Я приподнялся, присел. Посмотрел ещё раз на мальчика, оглянулся вокруг. Это не то место, которое только что я видел. Хотя и помнил с трудом, что было только что… Африка? Там я был?

Сейчас же я видел разрушенный и сожжённый город. Нет, сожжённая декорация города. И холодно, как же холодно. Снег, он черный… Я зачерпнул в ладонь снег и посмотрел. Комок был весь серый от сажи. Да и воздух был наполнен угарным газом.

Я оторвал взгляд от своей ладони — а вот от мальца глаз уже оторвать не смог. Мальчик ходил между распростертыми телами и просил тех, кого знал и любил, на кого надеялся, встать. Он не принял их смерть. А что было вокруг? Пепелище… Остовы сгоревших домов, несмотря на ветер, был устойчивый запах гари, запах горя. И… мертвые тела.

Вот тут стояло явно большое и высокое здание, из камня, кирпича. Но и оно не устояло. Что-то — или кто-то — его разрушило. И тут же, рядом… О Боже… Глаза жгло, по щеке побежала горячая, будто тоже в огне, слеза.

На темном снегу лежала молодая женщина, и рука её даже в смерти прижимала к груди дитя — совсем младенца. Они были мертвы. Что за твари такое сделали? Трупы, трупы, вороны разгуливают среди мертвых тел. Раздетые люди, не упокоенные. Те, кто прошёл здесь, забирали даже исподнее.

А эта женщина с ребенком… Она была ещё так молода и необычайно красива. Кто посмел уничтожить такую красоту, кто столько душ загубил? [во время взятия Рязани княжна Евпраксия, узнав о смерти мужа, Федора, спрыгнула со своим сыном с вершины терема. По другой версии, это произошло в Зарайске]

Мальчик… Он взывал, он стенал, и я не мог ему не верить. Это не наигранные эмоции, это зов души, отчаянный, искренний. Такую боль не сыграет ни один актёр в мире. Его страдания были словно осязаемы — сердцем, кожей, каждым позвонком, сжавшимися в кулак руками я чувствовал их.

Я знал, как пахнет смерть. Причём сейчас я говорю не только образно. Сожжённая человеческая плоть… Этот запах не спутать ни с чем.

Посмотрел на свои руки и ноги. Свои ли? Точно нет. Но разве я должен тратить время на то, чтобы любоваться своими или чужими конечностями, когда рядом плачет ребёнок?

— Говори! Кому я должен помочь? — решительно сказал я.

Если всё происходящее — чей-то розыгрыш, чья-то злая шутка, то этот фантазёр, устроивший подобное, обязательно вдруг окажется без одного или нескольких зубов. Меня не страшило то, что я могу кому-то показаться глупым, мол, поверил. Пусть идиоты выбегают с криками «Розыгрыш!». Этот ребёнок не играет. Он живёт в своём горе. А если ему не помочь, то он умрёт.

Мальчик же, захлёбываясь своими слезами, рассказывал:

— Мы с лесу пришли. Бежали туда от татарвы. Голодно там и холодно. Дед Макар и Любава сказали, что татарва из Рязани ушла, нужно идти в град и подыскать себе шубейки али какую иную одежу зимовати, да снеди. Мы пришли, а тута кипчаки-половцы. Они забрали деда и Любаву, и иных, кого нашли на пепелище.

Мальчик посмотрел на меня серьёзными, не по-детски требовательными глазами.

— Ты обещался защитить нас. Я думал, что тебя убили. Но Бог миловал. Так защити, ратник княжий Ратмир, — закончил свой рассказ мальчик.

Защитить… В голове будто бы сработал триггер. Я резко поднялся, увидел возле себя тела сразу четырёх мужчин. Они были светловолосыми, лежали голыми, в крови от ран.

— То воины, что ты привёл. Почитай, что два десятка кипчаков вы положили. Дядька Ратмир, без деда-няньки и сестрёнки сгину и я. Нет у нас более защитника, батюшки моего, сгинул он в сечи на реке Воронеже. Так что я в ответе за сестру. Вызволи их, Богом заклинаю! Я сам мал, мне бы только вырасти… — сказал мальчик.

Рязань… татарва — так чаще называли монголов в древности. Неужели я так далеко в прошлом? Что ж, принимаем реалии, какие они есть. Размышлять будем потом.

Что именно мне делать, я даже не сомневался, не было никаких альтернатив.

— Ты как же сберегся? — спрашивал я, вставая, и…

Я-то тоже был голым, как и погибшие воины. На груди — запекшаяся кровь. Много крови, но вся она засохла на коже, а рана… словно бы рубанули меня по груди, но год с того прошел, не меньше. Был большой шрам,

— Так в палёных брёвнах и спрятался. Ещё сажей измазался, дабы не видно было лика моего. Был бы нож в руках, так с ножом бы кинулся на кипчаков тех. Идут, как те падальщики, собирают за татарвой, — отвечал словоохотливый паренёк.

Слёзы парень вытер рубахой в саже, рыдания прекратил. Может, почувствовал или увидел во мне надёжу — что я не собираюсь его оставлять здесь на погибель. Не знаю, получится ли спасти его родных, но очень бы хотелось. Ведь недаром я вдруг здесь появился.

Так что я намеревался приложить к этому все силы, знать бы ещё, насколько велики мои шансы.

И тут я услышал…

— Князь ратниктердің бірі аман қалды. сіз қалай рұқсат бердіңіз? оны алыңыз [Один из княжих ратников выжил. Как вы допустили? Взять его];[использован казахский язык, как родственный половецкому] — гаркнул, будто ещё одна ворона, неприятный голос.

Голос врага не может быть приятным. Это враг — однозначно. И я понял, что прокричали. Не дословно, но смысл понятен — меня хотят схватить.

— Беги, прячься! — приказал я мальчику.

Осмотрелся. Оружия не было. Стою на снегу, голый.

— Меч! Я его припрятал — думал сам врага бить. Меч сотника, нынче же принесу! — уже на ходу кричал мальчик.

Вот же непослушный ребенок. Но видно: парень с характером.

— Руси, нет дурь, на колен стан! — усмехаясь говорил мужик.

Он был с бритой бородой, но с усами, что ниспадали до подбородка. Без шлема, в желтой накидке, подбитой мехом и с замысловатым орнаментом из синей ленты, нашитой сверху. Низкорослый, с узким разрезом глаз. Я бы сказал, что монгол, но сколько похожих народов в Степи? Много.

Но… он не был чернявым. Волосы были скорее с золотистым оттенком. Никогда таких не встречал у явных азиатов. Правда, не сказать, что многое помню о себе.

— Ты раб… Твой бой все, нет, — ухмылялся светловолосый азиат.

Ишь какой! Так и хочется ответить в стиле «сам дурак». Но мне не выгодно ускорять события. Нужно увидеть или придумать, как… Нет, не выйти из положения. А как уничтожить врага. Тот, кто может ходить спокойно рядом с телами убитых людей, рядом с телом этой женщины с ребенком, и ухмыляться — тот враг мне, однозначно.

Это был наверняка один из тех, кого мальчик называл «кипчаком». Их было трое, с этим усачом, явно главным.

— Дерман, нам идти скоро, догнать, лучше убить рязанца, — сказал один из воинов, который медленно заходил на меня слева.

Вот уж правильное имя носит главарь. Но… кое-что полезное из этого я уже понял. Основной отряд кипчаков уже ушел, увел тех людей, что они взяли в рабство. Этих — трое, может, больше. Но пока такой расклад. Все равно не в мою пользу.

Однако если не действовать, то буду одновременно иметь дело сразу с тремя вооруженными и в броне мужиками. А этого допускать нельзя. Толпой точно завалят. Было бы оружие, а пока что я только и могу, что смущать кипчаков своим голым видом. Может хотят меня убить еще и потому, чтобы их женщины не увидели меня в неглиже и не набросились на мужей с упреками?

Делаю быстрый рывок влево, к одному противнику. Этот воин увлекся разговором с главарем и даже чуть повернул корпус, оказался ближе всех ко мне.

Шаг, второй, третий. Сабля устремляется в мою сторону. Отталкиваюсь ногами, болезненно падаю на свое седалище и скольжу по темному снегу.

— На! — выставленными вперед двумя ногами я сбиваю кипчака.

Тот падает, а в мою сторону летит стрела. Мимо. Ещё и лучник? Не было же его. Точно, вон он. Значит, я один против четверых? Что-то эти расклады мне вообще не нравятся. Но тут как бы и не девки, чтобы они нравились. Нужно драться.

Резко встаю. Сбитый мной с ног воин тоже пытается подняться. Вот только под тяжестью железа, на него надетого, он уж больно неуклюж.

— На! — от всей своей души пробиваю ногой вражине в голову.

Силюсь, чтобы не заорать от резкой боли. Бить по железному шлему — такое себе, оказывается, удовольствие.

Кипчак вырубается. Но у меня нет времени даже подобрать его саблю.

— Вжух! — очень близко от моей головы пролетает стрела.

Рядом главарь банды. Мне приходиться отходить. Я делаю шаги спиной вперед. Кипчак уже не ухмыляется. Мало того, он смотрит на еще одного своего подельника. И даже вдвоем они не решаются нападать. Возможно, мой реципиент серьезно кровь пустил этим деятелям? Или это я сам их впечатлил?

Еще шаг назад. Боковым зрением я контролирую выдвинувшегося ближе лучника. Понятно. Рассчитывают на то, что сейчас с дистанции меня достанут.

— Ратмир! — слышу голос мальчишки.

А потом и слышу хруст снега. Ну зачем бежит? Резко поворачиваю голову и вновь возвращаюсь к контролю противника.

— Кинь мне меч и уходи! — кричу мальцу.

Понимаю, что он услышал и даже послушался. Не подбежал близко. Бросил на снег клинок и отправился в свое убежище. Мне умирать никак нельзя. Если это случиться, то мальчика найдут. Хватит невинных жертв, пора бы ответить виновным.

Вижу, как спускает тетиву лучник. Ухожу в кувырок влево, стрела летит ровно туда, где я только что был. Убегаю. Кипчаки следом. Я бегу по дуге, уводя своих преследователей чуть в сторону от меча. Я должен после иметь возможность завернуть к оружию. Здесь, где до набега и пожара была площадь, можно совершать такие маневры.

— А-а! — слышу крик.

На бегу бросаю взгляд в сторону. Лучник заваливается на черный снег, добавляя еще и алый в цветовую гамму. Из спины кипчака, пробив кольчугу, торчит… Арбалетный болт.

Что? Я верчу головой. У меня появились союзники? И… у кипчаков так же союзники. Плюс всадник. Хотя и его коня можно считать за отдельную боевую единицу.

И вот я рядом с мечом. Падаю на землю, скольжу, беру клинок, поворачиваюсь с ним и тут же встаю в стойку. Руки знают, что делать, пальцы смыкаются на рукояти меча автоматически. Голова знает, видимо, чуть меньше. Но, в конце концов, я же пятиборьем занимался… в детстве. Целый… полгода. Навыки так себе. Но ножом я отрабатывал всегда на уровне. Наверное…

А еще я не привык сомневаться, а это в бою большое преимущество.

— Руси… я уход… ты ничто… прикажи свой воин, чтобы мне ничто, не стрелять. Пустить, — говорит главарь.

Тот, кто по-хозяйски ухмылялся, теперь сжал губы в нитку да просит об отходе, о пощаде.

Но о каком воине он говорит? Не о том ли, кто арбалетом орудует?

Да кем же ты был, ратник княжий, что меня в твоем теле так боятся? Или это зубы мне заговаривает, время выигрывает степняк? Конь несся в мою сторону, заставляя уйти вправо и встать за опалёнными бревнами сгоревшего дома.

— Вжух! — пролетел арбалетный болт, явно нацеленный на всадника, что приблизился ко мне.

Мимо…

Я стою на еще теплых углях, а рядом есть и такие, что прожгли бы мне босую ногу. Загнал себя в ловушку, ведь в глубине прогоревших развалин дома еще красно от углей и дым чадит. Меня и конного разделяют два поваленных и дымящихся бревна.

Но лошадь не пожелала дальше идти. На то и расчет был. Животные могут ничего не бояться, но всегда устрашатся пожара или следов его. Такова природа

Копытный монстр, закованный в железные чешуйки, остановился перед поваленным и ещё дымящимся бревном. Воин верхом на нём даже дёрнулся от резкой остановки. Лошадь вздыбилась. Наезднику ничего не оставалось, как только думать о том, чтобы не свалиться.

Я же метнулся в сторону лошади. Ступил на уголь и зашипел от боли в ступне, но тут же оказался на снегу, частично нейтрализовав ожог.

Шаг, второй. Оказываюсь сбоку от лошади. Всадник обнял животное за шею и всем телом прижался к ней, найдя наиболее удобное положение, чтобы не выпасть из седла.

— На! — на выдохе наношу мощный колющий удар врагу в бок.

Понимаю, что не пробил кольчугу. И пусть ему больно — мне от этого проку мало, уже главарь банды бежит ко мне. Или это он от кого-то убегает?

Жалко… Очень. Но есть решение, как нейтрализовать всадника…

— Хух! — на выдохе я вонзаю лошади в бочину свой меч.

Там не было защиты. Колю еще и еще… Несчастный конь дергается. Всадник чуть было не отправляется в полет, изо всех сил цепляясь только за стремена. Но… Хрипя, животное заваливается, погребая под собой всадника.

И тут же я делая шаг в сторону. Гнутая сабля Дермана, явного главаря, расчерчивает пустоту — я успел уйти от его отчаянного удара. Еще шаг. Думаю даже и побегать от главаря банды, измотать его, подгадать момент, чтобы ударить.

— Вжух! — в лоб мужику устремляется камень.

Небольшой такой, с ладонь ребенка. Пацан… Ну молодец. Прямо в лоб вражины, который его круглый шлем полностью не закрывает. Нет, не убил, мальчишка своим камнем. Но кипчак пошатнулся, потерял на мгновение ориентацию и равновесие, сделал два лишних шага.

Выпад! Черт. Мой меч со звоном ударяется во что-то железное, что было скрыто под цветастой накидкой кипчака. Зачем мечи, если они не пробивают защиту? Мой клинок оказывается снизу, вражеская сабля уже в руках приходящего себя врага…

— Хех! — снизу вверх, со всей доступной мне силой, наношу удар.

Ударяется металл об металл. Скрип режет уши. Но… Вот грудь кипчака, а меч скользит дальше, вот шея, но до нее клинок не достает. Подбородок… Я рассекаю лицо врага, глядя прямо в узкие серые глаза, в которых застыл ужас. Никому не хочется умирать. И той молодой матери, закрывающей собой ребенка, тоже не хотелось.

Отворачиваюсь. Смотреть на рассеченное лицо и голову, пусть и вражью, не доставляет мне никакого удовольствия. Осматриваюсь. Еще один остававшийся кипчак лежит на животе, а из его стеганной куртки с нашитыми железными пластинами торчат лишь кончики остриженных перьев. Арбалетный болт вошел плотно.

Замечаю, как, резко подхватившийся кипчак, тот, которого я выбил из боя первым, удирает к полуразрушенным воротам. Вот же гнида! Да он притворялся до этого, мол, все еще в отключке. Бежать за ним? Да, нужно догнать скотину, пока он не привёл ещё своих. Я делаю с десяток шагов, как…

— Вжух! — в трусоватого беглеца летит болт.

Ну и ладно. Меняю направление движения, подхожу к тому всаднику, что всё пытается выбраться из-под погибшей лошади. Вижу притороченный к животному кистень, или как называется эта хрень на цепи с гирькой. Беру и…

— Снял бы ты шлем, вражина! Погну же! — обратился я к всаднику, взгляд которого застыл в ужасе.

И вопреки своей же просьбе тут же обрушил гирьку с шипами на голову кипчака.

Минус… Все. Никого больше не видно.

— Выходи из укрытия, арбалет! — выкрикнул я.

Но сам был начеку. Поднял неподалеку небольшой круглый щит одного из кипчаков. Если арбалетный болт лупит так, что пробивает кольчугу, да еще и стеганую куртку под ней, то деревянный, обшитый кожей щит — так… скорее, для моего успокоения.

— Sono io, Luciano Totti. Hai comprato i leggings da me un mese fa [итал. это же я, Лучано Тотти. Ты у меня месяц назад поножи покупал] — сказал интурист.

Вот это номер! Я-то уже было полностью смирился с тем, что попал в прошлое, во время монгольского нашествия. А тут итальянец. Каким боком? Может с ним за Челентано с Арнелой Мути поговорить?

— Ратмир, ты знать я, — на русском, ну или на старорусском языке произнес итальянец.

Главное, что я понял. Слышу, вроде бы, и другие слова, но в голове рождаются понятные мне.

— Ты купить понаж у я.

— С «у я» ты тут, я спрашиваю тебя! — сказал я.

Начался адреналиновый откат. И в такой момент далеко не каждый боец может держать себя в руках и оставаться адекватным. А ещё и всё это…

— Дядька Ратмир, так то Лучан. Гость генуэзский. Чай, не признал? Ты же с ним состязался. Ты с луком, а он самострелом своим, — объяснил мне мальчишка, смело выходя из своего укрытия.

— По голове ударили. Многое позабыл, — нашёл я оправдание для своих нынешних и, скорее всего, будущих поступков и слов.

— А, то бывает. Бабка Аграфена порой так прикладывалась до головы мужа своего, что тот и розум потерял, — тоном профессора медицины сказал мальчик. — Али сперва розум потерял, а бабка так вернуть хотела, все палкой да по голове.

А потом малец внимательно посмотрел на меня.

— Ты разум не потерял?

— Приобрёл, — ответил я.

Немного расслабился. Лучано извлёк из своего арбалета заготовленный болт и отодвинул на поясе крюк, которым, наверное, пользовался при заряжании.

— Дитё, иди к воротам и осмотрись, как бы не было кого поблизости. Если кто появится, так дай знать, — приказал я.

— И не дитё я вовсе, дядька Ратмир, в бою был, стало быть, и не дитё! Но муж! — обиженно сказал мальчишка, но указание пошёл исполнять.

Установилась зловещая тишина. Лишь только вороны, напуганные неожиданной активностью людей, поднялись в небо, кружили и то и дело каркали.

Я не видел здесь больше никого, кроме нас, среди живых. Но ведь могут прискакать паразиты, гиены, которые рыскают по следам чудовища, пришедшего на русские земли с Востока. И что мне со всем этим делать? Есть идеи.

Глава 2

Рязань

24 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)

— Спасибо, Лучано, — сказал я, подходя к молодому на вид чернявому парню в коричневой стёганой куртке с наклёпками. — Ты сильно помог мне.

Я протянул ему руку. Генуэзец задумался, а потом схватил меня не за пятерню, а за локоть.

— Если не ты, они нашли бы меня и то, кого я спрятать у себя в погреб, — отвечал мне Лучано. — Простить я за промах конника.

Я усмехнулся. Да, не хитрость бы моя и не страх животного перед огнем, то… Ну не случилось же. Так чего и поминать.

Я посмотрел на арбалет генуэзского стрелка. Серьёзная машинка. И плечи у него стальные. Может, только излишне массивное приспособление для убийства себе подобных. Но, как я успел убедиться, пробивная способность у этого оружия серьёзная.

— Кого же ты спас? Много людей? — заинтересовался я ответом генуэзца.

— В подполе своего гостевого дома пять чад и два бабы, — ответил мне арбалетчик.

Удивление, что здесь вообще можно увидеть генуэзца, немного схлынуло, когда я вспомнил, что в это время у Генуэзской республики должна быть серьёзная торговая фактория в Крыму. И наверняка же они торговали с русскими городами. Особенно, с такими крупными, какой должна была быть Рязань.

Тем более, что времени размышлять нету. Понятно, что кипчаки-половцы уже куда-то спешат на юг от Рязани. И что у них есть пленные. Решать эту проблему мне. Все те, кого молил спасти тот малец — никто не смог подняться на его зов, кроме меня. А меня… Не зов ли парня пробудил? Да нет же… Если есть объяснение, то оно более рациональное.

Нужно ли встревать и освобождать этих людей? Безусловно. Может, эту жизнь, которую мне даровали неизвестные силы, и следовало бы прожить ярко — успев сделать хоть что-то по-настоящему правильное и освободить сколько выйдет христианских душ из басурманского плена.

Вот, уже начинаю размышлять, словно бы и родился здесь. Басурмане… Отличное слово.

— Веди своих спасённых! — приказал я.

На удивление, или же мой голос звучал так уверенно и чётко, но Лучано отправился выполнять приказ.

Понятно, что здесь нельзя никому оставаться. Наверняка ещё не одни стервятники наведаются в разграбленную Рязань, чтобы чем-то поживиться. Когда тигры грызутся за добычу, неподалёку всегда так и шастают шакалы, которые надеются через подлость что-нибудь себе захапать.

Я подошёл к убитому мной главарю банды и принялся его раздевать. Я старался не смотреть на разрубленную голову и сдерживал рвотные позывы, думая лишь о том, что мне нужно одеться. И уже скоро совладал с собой. Ибо холод, который пронизывал меня, стал главной проблемой. Я замерзал.

Тело кипчака было тяжёлое, да и одежда этих времен не имела молний и пуговиц, а руки и ноги у меня совсем застыли. Так что в какой-то момент, ещё не добыв одежды, я даже приблизился к одному из домов, чтобы согреться в дыму пожарища.

Тут же почувствовал себя неловко. На площадь как раз выходили две женщины с пятью детьми. А я стою перед ними — полностью голый. И прикрыться нечем.

Что ж, сейчас не та ситуация, когда стоит стесняться. Перед женщинами мне точно не стыдно. С такими мужскими атрибутами стесняться грешно. Это я в том числе и про поджарую мускулистую фигуру.

— Лучано, раздень этого кипчака, — я указал на главаря. — И дай мне его одежду.

Парень посмотрел на меня. На его лице на секунду отразилось недовольство, скорее всего, потому что я здесь распоряжаюсь. Но он подчинился. Возможно, если бы я выглядел чуть постарше, то и протеста никакого не было бы. А так, даже не смотрясь в зеркало, уже понимал — я довольно молод. Насколько — вопрос вторичный.

— В граде оставаться опасно. Нынче же везде опасно. И нужно искать место, чтобы остаться вдали и схорониться, — я обращался, прежде всего, к женщинам.

Детишки переминались с ноги на ногу, все с виду четырёх-пяти лет. Они выглядывали из-за мамок, толкаясь за спинами женщин. Один маленький свёрток, младенца, женщина держала на руках. Дети были в полушубках, женщины в добротных шубах. Это явно говорило о том, что Рязань была богатым городом.

Да и Русь… Я не историк, я лишь увлекался, когда было на то время, чтением. Но один факт запомнился четко: только к концу XVI века численность населения русских земель сравнилась с домонгольскими показателями.

— Куда ж пойдём, Ратмир Карпович? В Коломну? А там татарвы нет ли? — обратилась ко мне женщина.

Обе женщины казались мне симпатичными, несмотря на то, что имели испуганный, неопрятный и чумазый вид. Одна, помоложе, так и вовсе красавица. Светловолосая, с яркими, зеленью отливающими глазами. В меру полная, но это ещё, видимо, последствия недавних родов. Кулёчек, завёрнутый в множество тканей, именно она держала на руках, прижимала к сердцу.

И нет. Не смотрел я на женщин, как на объект влечения, несмотря на то, что я-то всё ещё голый и как бы… И они не замечали во мне никого, кроме мужчины-защитника. Я — защитник, я хочу, чтобы они выжили.

— Мы придумаем ещё, где переждать нашествие. А пока нужно в лесу вам схорониться. А мне полоняных высвободить, — сказал я. — После же заберем вас и подумаем, как жить дальше.

— Дай срок найти еды, да собрать хоть какой скарб на пепелищах, — сказала женщина, та, что постарше.

— Лучано, ты со мной? — обратился я к арбалетчику, уже облачаясь в рубаху.

И такой предмет одежды нашёлся на убитом мной степняке. Вообще они облачены удивительно привычно, вот словно бы и по-русски. Как описывали дружинников в книгах. Только вместо меча и топора — сабли с односторонней заточкой.

— Лучано, так ты поможешь мне или домой отправишься? — повторил я вопрос.

Генуэзец не сразу ответил. Сомневался. Я же понимал, что для него вернее было бы бежать в свою торговую факторию в Крыму. Это не его война, если только он не по-настоящему правильный мужик.

— С ты, Ратмир, — отвечал мне мужчина. — Опосля решу, как быть я.

Я усмехнулся и похлопал Лучано по плечу. Сделал это так, как и в иной жизни, когда был сильно старше, покровительственно.

Оставлять одних женщин и детей было бы неправильно, если только не убедиться, что они в безопасности. Но и время терять никак нельзя. Так что я понадеялся на Митроху, Митрофана — так звали рассудительного и серьёзного мальчугана, рядом с которым я пробудился.

Мальчонка, не убоявшийся боя и принесший мне меч, не хотел оставаться, но выбора не было. Проводили мы женщин и детей в лес и устремились в путь.

— Да стой ты, нелёгкая! — кричал я на коня, когда взгромоздился на него.

— А ране ты есть добрый конник, — говорил генуэзец, который в седле держался как влитой. — А нынча дурной ты конник.

— Сам дурак. И Запад твой загнивает. Извращуги бесполые, — пробурчал я, едва удерживаясь в седле.

Хотелось, конечно, сказать, что мне просто попался чужой, более строптивый конь, но явно же было видно, что я словно бы растерял навыки верховой езды. Вот так: не имел, но растерял.

В прошлой жизни я пробовал осваивать верховую езду. Думал, что это может пригодиться мне по службе. Мало ли, куда закинет нелёгкая, где не будет дорог или автомобилей.

Так что называть меня полным профаном в этом деле не стоит, могу обидеться и дать в лоб. Тут ещё дело в другом: нужно приноровиться к этому седлу, к стременам неудобным и высоко посаженным. Да и жеребец был, возможно, привыкший к своему хозяину, так что ему просто не нравилось то, что нужно тащить на своем благородном горбу моё седалище.

Найти следы, по которым нам идти за кипчаками, не составляло никакого труда. Видимо, буквально ночью прошёл обильный снег, который полностью затушить горящую Рязань не сумел, однако выше чем по щиколотку белоснежного покрова насыпал.

И мы просто шли по следам от полозьев саней, людей и разных животных. Через два часа пути обнаружилось ещё одно свидетельство…

— Сука, зубами рвать буду, — прорычал я.

Ребёнок… Даже вспоминать не хочу.

Если в этом мире нормальным считается убивать детей и оставлять их на обочине, то я буду учить мразей, что так делать нельзя. Ни с какими детьми. Даже если сильно хочется ворваться в юрту, или где ещё живут кипчаки, вырезать всех родичей, включая детей — так поступать нельзя.

— Мы их нагоняем? — спросил я у Лучано.

Он вновь посмотрел на меня удивлёнными глазами.

— Ну не помню я многого, — понял я смысл взгляда боевого товарища.

Да, мне было бы положено знать, прочесть по следам, настигаем или нет. С какой скоростью идут пленники и их охранники, а как двигаемся мы. Находили и места непродолжительных стоянок. По тому, как давно потушены костры, даже по тому, как справляли нужду, можно было бы понять, догоняем ли мы отряд кипчаков.

— Они вышли поутру, за два часа до нас, — сообщил мне генуэзец.

Судя по всему, мы должны были настигнуть людоловов ещё до сумерек, с учётом, что стемнеть должно рано. Зима всё-таки.

Путь наш лежал через поля и пролески. Мы будто бы пересекали ту зону, что разделяла Лес со Степью. Близко всё-таки Рязань находится к степным просторам. Видимо, всё же с половцами было серьёзное перемирие или даже долгий мир, если процветали города, что на границе находятся. Впрочем, уже не находятся, а находились. Рязани больше не существует, лишь угли и пепел.

— Стоим! — приказал я, когда понял, что в ближайшем пролеске остановились те, кого мы и выслеживали.

Ещё и солнце не показывало признаков скорого своего исчезновения, а мы настигли людоловов и тех людей, которых они решили обречь на унижение и медленную смерть.

Коней мы привязали в редком лесу, выложили им все то, что было в седельных сумках, сено и немного овса, и стали облачаться в светло-серые льняные рубахи, которые надевали поверх доспехов. Так себе маскировочный халат, но вряд ли кто-то в потёмках различит светло-серую ткань от белоснежного снега.

Даже арбалет Лучано и тот укутали в ткань. А ещё мы свои лица измазали известью. Шлемы тоже были обёрнуты. Я не стал брать арбалет. У Лучано в погребе таких было три, да еще и заготовки на парочку. Он мне по дороге уши прожужжал, что русичи не умно поступали, когда отказывались покупать арбалеты. Мол, они, генуэзцы, любую осаду выдержали бы с помощью арбалета…

Сейчас мы находились примерно в полутора километрах от того беспорядочного скопления людей, которое собой представлял лагерь кипчаков.

— Готов? Делай как я! — сказал я и лёг, пополз по-пластунски.

Мы ползли не напрямик. Девали небольшой крюк, чтобы меньше попадать в поле зрения кипчаков. Проползая некоторое расстояние, я всматривался вдаль, анализируя, не обнаружены ли мы. Не привлекли ли внимание те борозды, что на снегу от нас остаются.

Главная проблема состояла не в том, что нас увидят, а что увидят следы, оставляемые нами.

И тут, будто бы Господь нас услышал, начался обильный снегопад. Тяжёлые хлопья снега срывались с небесного свода. Видимость тут же стала близкой к нулевой. Конечно, и мы не могли видеть, но главное, что не видели нас. А ещё практически мгновенно за нами заметались следы.

Метрах в ста пятидесяти от опушки пролеска мы залегли. Отсюда можно было рассмотреть лишь какие-то силуэты, додумывая, что же происходит и где кто находится.

Начинало смеркаться. Сердце стучало чаще. Пока ещё малыми дозами в организм проникал адреналин. Нет людей, которые не волнуются и не испытывают страха. Есть люди, которые умеют страх превозмочь.

— Вперёд! — скомандовал я и подал пример, стал ползти дальше.

Начиналась острая фаза операции, того смелого поступка, который, если я погибну, можно считать за глупость. Ну а если получится добиться своих целей — несомненно, это героическое деяние. Так уж получается, что идиотизм и героизм иногда находятся рядом. И то, каким эпитетом наградить поступок, зависит от конечного результата

Ну разве назовёшь мудрым решение вдвоём вступать в бой с целой дюжиной бойцов? И разве назовёшь взвешенным расчётом то, что мы собирались нападать не глубокой ночью, пока спать будут, а сразу, когда стемнеет?

Но всё это — не без причин. Я прекрасно понимал, что на первой же стоянке часть женщин и девушек подвергнется грубому, ломающему жизнь насилию. И сидеть в засаде, осознавая, что где-то рядом творится такое, я не мог. Я так думаю: если твоя женщина вынуждена терпеть насилие от другого — ты не мужчина. Я русский человек, я не могу, как мужик, допускать, чтобы русскую женщину…

Мы подползли, оставаясь буквально в пятидесяти метрах от первой повозки. Уже было темно. Плотная стена снега, обрушившаяся на многогрешную землю, изрядно помогала темноте скрывать наше присутствие.

Да и не было никому в этом лагере дела до того, что нужно выставить посты, наблюдателей по разным сторонам. Наверняка степняки были уверены, что если кто-то на них и нападёт, то этих отчаянных людей будет видно издали, на том поле, что разделяло два пролеска.

Я рукой указал Лучано, кто именно его цель. Рядом с повозками, к нам спиной, стоял один из бандитов. Он судорожно и спешно снимал с себя кожаные штаны. Безвольным телом на повозке лежала девушка, с неё уже сняли всю одежду. Она была без сознания и лежала безвольной куклой. Красивая… Очень… Это животное не вправе смотреть на такую красоту!

Я уже не полз, согнувшись, а быстро перемещался в сторону пленников. А если кто-то меня и заметит, то подумает, что это снежный ком вдруг ожил и решил, вопреки законам физики, катиться вверх по пологому склону небольшого холма.

— Бдын! — глухо прозвучала тетива арбалета.

Болт отправился в полёт и вонзился в спину насильника. Хотелось попасть несколько ниже, но тут уж не до выкрутасов. Один кипчак — минус. Он завалился на бессознательную девушку, заливая ее кровью. Я лишь всмотрелся в темноту, убедившись, что девушка дышит. Но не стал с нее стаскивать тело кипчака. Нет времени. Сейчас все зависит от быстроты действий и принятия решений.

Я уже прислонился к большому дереву и оглядывался. Возле пленников расположились двое врагов. Складывалось впечатление, что эти два кипчака, скорее, выбирали для себя жертву, а не охраняли пленных. И вот один из них взял молоденькую девушку, взгромоздил её на плечи и понёс в сторону повозок.

Снег предательски хрустел, но я всё равно направился убивать врага. Удалось подойти сзади вплотную, но тут кипчак резко развернулся, его узкие глаза округлились. И не успел он произнести и звука, как острый нож разрезал гортань насильнику и людолову. Минус два.

— Ратмир! — закричала одна девица, узнавая меня.

Я приложил палец к губам. Она поняла, что нужно молчать. Но не было бы поздно.

Тут же я рассек, хоть и не без труда, верёвки, связывающие руки и ноги одного из бойцов. Было видно, что этот сильный мужчина явно умеет обращаться с оружием.

— Дальше сам! — сказал я, бросая нож мужику.

Тут же сбросил с себя притороченные две сабли и лук с колчаном стрел. Дотащил-таки оружие союзникам.

— Ратмир, ведь ты сгинул! Очи мои то видели, — шёпотом, но довольно громко сказал один из мужиков.

Я ничего не ответил, осматривался, контролировал обстановку. Пока было всё тихо. А в этой кровавой игре мы уже ведём 2:0.

Где находятся другие враги, я знал. Большинство из них сидели на поваленных деревьях вокруг костра. Ещё трое топтались чуть в стороне, где стоял большой казан — они что-то варили, переговариваясь и споря.

— Кто лучше других стреляет, забирай! — приказал я, махнув рукой на лук со стрелами.

— Ты с чего, отрок, повелеваешь мной, десятником старшей дружины князя? — шёпотом, но слишком громко возмутился пленник в годах.

Я посмотрел на него, самого зрелого среди остальных пленников, это если не считать старика, сидящего связанным в стороне. И пусть на его тёмно-русой голове отчётливо виднелась седина, я считал, что здесь и сейчас не то время, чтобы выяснять, кто главный. Это глупо. Главный — я! Уже потому, что пришёл их выручать и стою при броне да оружный.

— Всё после, — отрезал я.

Лук подхватил один молодой парень, своим видом мало похожий на грозного ратника. Ну да ладно. Приходится доверять.

— Идёшь со мной! — сказал я лучнику, а потом обратился к другим мужикам: — Вы нападаете на тех, что сидят у огня. Подходите со спины и убиваете.

Больше я к мужикам не обращался. Не обратил внимания на то, что десятник старшей дружины, как он сам заявил, грозно на меня посмотрел. Медленно, ступая по снегу, я пошёл в сторону трёх кипчаков, что возились у костра с казаном.

Обернулся.

— Отсюда стреляй! — тихо сказал я лучнику.

До того всё пробовал показать ему жестами, что делать. Но он упорно шёл за мной, когда уже нужно и остановиться.

Позиция для лучника, на мой взгляд, была хорошей. В его поле зрения попадали и те воины, что стояли у костра с казаном, и те, что сидели на поваленных деревьях.

— Как только близко подойду, стреляй вон в того, — показал я на одного бандита, что стоял немного в стороне от двух других.

Это ещё везло, что все трое были спиной ко мне. Вернее, я мог немного обойти сбоку и зайти им в тыл.

Шаг… Ещё один. Кипчаки были без брони. Наконец-таки можно работать мечом, не ожидая, что он встретит железную преграду на пути к человеческой плоти. Но человеческой ли? Люди ли передо мной? После того, что я увидел в Рязани и того, брошенного на дороге, мертвого ребенка, сильно в этом сомневаюсь.

— Хех! — бью мечом по шее врага.

Нет, голова с плеч не слетает. Но легче мертвецу от этого не становится. Тут же делаю выпад и протыкаю грудную клетку ещё одному врагу. Он успевает повернуться ко мне, наши глаза встречаются. Вражина удивлён? А я удивлён, что смог попасть прямо в сердце, не приноровившись ещё к мечу.

— Вжих! — стрела пронзает горло третьего кипчака.

Он хрипит, но не падает, делает ещё несколько шагов в сторону основной группы бандитов.

— Бух! — арбалетный болт вбивается в грудь одному из кипчаков, что сидели на поваленных деревьях.

— А-а-а! — раздаётся крик.

И с этими звуками на кипчаков наваливаются семеро русских ратников. Тот мужик, что хотел поспорить со мной за право приказывать, сноровисто перерезает горло одному из бандитов.

Восемь кипчакских бандитов на семь русских воинов — схватка уже, можно сказать, равная. Впрочем, а почему на семь? А Лучано? А тот лучник, что стоит возле меня и теперь мешкает снова выстрелить, лишь бы не задеть своего? А я, в конце концов?

Я не спешу. Примеряюсь. Вот вижу, как одного из русских бойцов начинает продавливать кипчак. Быстро подхожу и наотмашь рублю мечом врагу по спине. Подло подкрадываться со спины? А в этой войне вообще есть ли место для чести?

Тут же приходится резко делать два шага назад, так что я чуть не теряю равновесие. Один из врагов выбрал меня своей целью. Какой я фехтовальщик — это ещё стоило бы проверить, но только в другой обстановке. Пока только что отмахиваюсь мечом. Мне бы катану, там как-то больше навыков.

Ну же! Я вывел своего противника на открытую местность. Где лучник?

— Вжух! — стрела по касательной задевает плечо моего врага.

Он замешкался и покачнулся. Делаю выпад и устремляю клинок в живот кипчака. Меч с лёгкостью уходит вглубь. Бандит чуть разворачивается, и клинок остаётся в его теле, вырываясь из моего захвата.

— Вжух! — очередной выстрел лучника достигает цели.

Стрела застревает в груди кипчака, и тот заваливается. Тут же я делаю два шага вперёд и с хлюпаньем извлекаю меч. Сразу же присоединяюсь к одному из русичей. Ратник теснит своего противника, ловко орудуя саблей. Кипчак отвлекается на меня и получает рубящий удар в ключицу от напарника-русича. Минус.

Не сговариваясь, вдвоём мы наваливаемся на ещё одного вражеского бойца. Этот гад убил нашего соплеменника. Но было видно, что выдохся и противостоять двоим уже не в состоянии.

Роли поменялись: теперь мой напарник провёл отвлекающий замах, на который среагировал враг, а я в выпаде загнал свой меч под рёбра кипчаку. Результат — всё тот же.

— Вжух! — арбалетный болт впивается в бандита, стоящего над поверженным русичем, в двух шагах от меня.

Остальные русские воины уже дожимают двоих вражин. Ещё десять секунд — и бой закончен.

— И-и! — из-за дерева вылетает тонкая стрела и впивается в плечо моему напарнику.

Рваными движениями, качаясь из стороны в сторону, я приближался к вражескому лучнику. Вот он — тот единственный бандит, которого не удалось обнаружить.

Вот только смелости у него было не так чтобы много. Ещё секунда, и я вижу, как кипчак бросает свой лук и кидается в бега. Я — за ним. Мой организм явно не привык к долгим забегам. Или не оправился после смерти? Всего несколько метров, а уже дышу тяжело. Но сил достанет — на морально-волевых я настиг врага и ударил мечом по спине. Он завалился, и я тут же нанёс удар в сердце.

Бой окончен.

Глава 3

Окрестности Рязани

24 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)

Бой закончен. Из того, что я успел увидеть, у нас двое погибших и трое раненых. Могло быть куда меньше, если бы сработали правильно и без шума.

Подхожу к тому месту, где только что сидели и веселились кипчаки. Тут же здесь, вокруг меня, собираются и остальные пленники.

— Забираем всё и уходим в леса под Рязанью! — командую я. — Потом — дальше от этих мест.

Совет дельный, но единодушия среди тех, кто наверняка был бы убит да отдан воронью, если б не моё вмешательство, он не встречает.

— Не пристало отроку из младшей дружины повелевать десятнику дружины Старшей, — вновь поднимает вопрос о лидерстве седовласый мужик.

— Ещё как пристало! Я освободил вас. Вы позволили взять себя в полон. Старший — я! — решительно и жёстко, на всё ещё бушующем в крови адреналине, говорю я.

— Не бывать такому! — хмурится мужик.

Но меня ему не переупрямить. Он ещё не знает, каков ныне Ратмир.

— Кто так же считает — собирайтесь да уходите прочь. Всё то, что было у кипчаков — моё! — не отступаю я.

Чуть ближе ко мне подходит чернявый Лучано. Его арбалет взведён и готов к выстрелу. Нужно ли? Как не хочется допускать боя между своими! Но и позволить командовать тому человеку, что не знает даже слов благодарности…

— А коли не так, то что? — с вызовом спрашивает мужик.

— То будем драться! — решительно сказал я.

— Жировит, ты с чего ж озлобился? Ратмир в праве своём. И добыча его. В ином разе быть бы нам рабами, — пытался вразумить смутьяна тот большой мужик, которого я развязал первым.

Жировит склонил голову, бросил на меня злой взгляд, отошёл в сторону. Ну, не добром, но всё равно так лучше.

— А что дальше? Десятник Ратмир, ответь мне! — требовательным голосом вопросила очаровательная девушка.

Её растрёпанные волосы спадали светло-русым каскадом на плечи. Девица была в порванном платье, которое приходилось придерживать, дабы чтобы оно вовсе не упало с её округлых плеч. Пожалуй, она — самая красивая женщина, что я здесь увидел.

Правильные, красивые черты лица, словно у фотомодели. Точёная, даже спортивная фигура. Наверняка девушка не пренебрегала физическими упражнениями. И даже немаленькая грудь не мешала ей это делать. Словом, как говорили встарь, не девка, а кровь с молоком. Невольно я даже сглотнул слюну, несмотря на зимний холод, почувствовав, как меня обдало жаром. Если бы такая красотка появилась передо мной там, в погорелой Рязани, когда я только очнулся и был обнажённым, конфуза было бы не избежать.

— Так что же? — спрашивала девица.

И, судя по всему, она имела на это право — какая-то статусная девушка.

— А дальше? Нам всем нужно найти то место, куда не дойдут татары. Где мы сможем работать и жить. Война с татарами проиграна. Но в наших силах теперь не только что выжить, а и пустить кровь злодейским завоевателям, — полным уверенности голосом сказал я. — Но главное… Нужно место, куда мы вернемся.

Я действительно, из того, что знаю о монгольском нашествии, убеждён: здесь и сейчас их победить невозможно. У них дисциплина, у них колоссальное количество воинов. А Русь раздроблена, и быстро эту проблему не решить. Да пожалуй, и за сто лет её не решить.

Но и сидеть сложа руки никак нельзя. Даже сейчас, не имея возможности всё досконально обдумать, я уже знаю, что есть то, что я могу предложить этому миру и что ой как не понравится монголам. Вот только нужно место, где ковать будущую победу Руси.

— Споры после. Нынче собираем добычу, считаем, что взяли у половцев, и что кому по потребности, то и передаем нынче же. Дети — они должны быть в тепле и сыты, — сказал я.

Нет, работа вдруг не закипела. Пришлось еще немало сказать слов, вразумить, встретиться глазами с упрямым Жировитом, указать, кому что делать. Но все же и молодцы, и бабы стали разбирать телеги и кибитки половцев. Не все могли мы с собой забирать, но осмотреть нужно тщательно. Да и любое имущество должно быть подсчитано и присмотрено.

Всплыли мыслеобразы, и я вспомнил о своей службе. Мне не с чем сравнивать, как-то в своей жизни не так и много брал я конвоев… Да и больше там попадалось оружие — и, конечно, то были не палки и не луки со стрелами. В Афгане пришлось громить и караван с наркотиками. Так что… Половцев я не брал. И не понимал, что у них может быть ценным.

На первый взгляд добычу мы взяли очень неплохую. Мы?.. Подспудно, но я начинаю ассоциировать себя единым целым с теми людьми, которые сейчас занялись работой. Женщины, взрослые дети, а это лет от пяти-шести, — именно они составили костяк той рабочей силы, которая сейчас и перебирала награбленное кипчаками, готовясь к походу.

У нас складывалась серьёзная проблема, связанная с тем, что ровно на одну телегу-кибитку просто не хватало возницы. Это даже если учитывать, что всех женщин мы посадим за управление телегами. И более того — если мы посадим «за руль» ещё и трёх подростков, одиннадцати и двенадцати лет от роду.

— Ну… воевода, — с иронией сказала Любава, красавица, но, судя по всему, еще та язва. — Так вот… грозный воево…

— Любава, или говори, или иди прочь и подумай, что было бы с тобой уже этой ночью, — сказал я и потом уже тихо, чтобы точно никто не слышал, продолжил. — Тебя уже взять готовы были прямо вон на той телеге. И платье порвали… Будь благодарна. А еще и брат твой направил меня сюда, чтобы выручить.

— Митрофан? Он живой?

— Да, а ты работай и помогай! И меньше разговоров!

Она стояла и пыхтела, как тот паровоз. А потом залилась слезами и убежала. Понимаю, что неприятно. С другой же стороны, нужно понимать, что к чему и что к месту нынче. Это Лучано ее спас от поругания, первым выстрелом из арбалета снял насильника. Или она еще плакала от счастья, что брат живой. Или от всего разом: и от горя, и от радости, и просто, чтобы защитить себя слезами.

Девушка смотрела на меня исподлобья. Но я не добрый самаритянин, чтобы всем угождать. Защищать — не значит не поддерживать дисциплину. Ну и не обязан я обнимать каждую плачущую девицу. Тут все разрыдались, особенно дети. А мальчишки лет до десяти стояли, надували щеки, чтобы не заплакать, хотели быть сильными… Не получалось. Пусть выплакиваются. Это нормальная реакция организма на стресс.

— Ну? Говорить будешь, сколько здесь чего? — выждав время, спросил я барышню. — Обиды позже. Любава! Нам уходить нужно!

— Десяток и ещё семь — соболиные и лисьи шубы, еще и бобровые есть, — сообщала мне Любава, которая сразу и как-то негласно взяла командование «бабье-детским взводом» на себя.

Может потому и командовала, что быстрее остальных успела выплакаться. Еще бы была не такой строптивой, так и цены б девке не было. Впрочем, на рабском рынке на каждую ценник поставят. Это бы и дать понять и Любаве, и всем остальным.

— Серебро нынче не считайте, а то и за день не управимся, — повелел я, когда услышал про целый сундук.

— А что считать-то его? Там нешто поверх трёх сотен гривен будет? Половцы о том сказывали меж собой, — отвечала девушка, пожимая плечами.

— А ты половецкий язык знаешь? — уточнил я.

— Понять могу. Батюшка мой, в сечи погибший, послом был в Орде хана Аепы. У нас гостили кипчаки. Так что немного и знаю их язык, — отвечала девушка. — А вот то, что ты гривны не ведаешь… Видать, сильно тебя по голове-то…

Вот же язва. Все равно, если и не гривну, то свои «пять копеек» вставит.

Гривны… Знавал я такие, с позволения сказать, деньги в будущем. Не сразу понял теперь, о чем идет речь. Ведь ещё, вроде бы как, знатные мужики в Древней Руси носили плетёную проволоку на шее, которую гривнами называли.

Подошел к сундуку и посмотрел на эти «деньги». По сути, гривна — это такой вытянутый брусок из пористого серебра. На нём виднелись насечки. Несложно было догадаться, особенно по тому, что эта гривна была неполной, что по насечкам отрубались куски, которые служили чем-то вроде разменной монеты.

На Руси нынче нет даже собственной монеты! А ведь я знал, что в кладах IX–X веков находят монеты, пусть и арабские. Что ж, будем познавать мир. В своих потугах изучить историю некоторые моменты я неминуемо упустил. И если есть серебро, то почему бы и не чеканить монету? Видел я в музее Монетного двора примитивные, совсем не сложные станки для чеканки монеты. Видно, пока не до этого здесь, но рано или поздно наладим.

Всего больше половцы награбили оружия и доспехов. Но оно и логично. Я бы, на самом деле, больше обрадовался бы топорам и пилам. Безусловно, оружие нужно, но пока в нашей зарождающейся общине сабли и мечи и держать-то практически некому. Ну, в крайнем случае, приспособим древковое оружие, копье, которое проще в использовании. И кто копейщики? Бабы да детки?

Пока что я рассматривал добро в телегах, а Любава называла, чего досталось нам. Я сожалел, что нет бумаги и ручки, чтобы все записать и свести в табличку, под роспись — кому что передается в пользование. Вот такой я педант. Люблю, когда документы в порядке.

Вот… уже и не такие мутные воспоминания появляются. Но так… будто бы распаковываются один за другим заархивированные файлы.

Это буквоедство и серьезное отношение к документообороту началось после военного училища, и особенно усилилось, когда некоторое время я возглавлял русскую военную миссию в Мали. Бумага… тоскую по ней уже сейчас. Я не я, если у нас в поселении не будет хоть какой бумаги.

Бумаги нет, ну а что у нас есть? Более полусотни единиц разной теплой верхней одежды. Есть ковры, есть шкуры. Немало тканей. Оружия в таких комплектах, чтобы вооружить тридцать восемь ратников — буквально до зубов. Ведь половцы взяли и копья, и мечи русские, обоюдоострые.

У нас теперь двадцать три боевых коня, и для половины из них есть защита. И это не считая гужевых животных, запряженных в кибитки. Да, не в телеги, а, скорее, в передвижные дома.

— Есть украшения и стеклянные браслеты… много, а еще… — Любава резко замолчала.

Понятно, почему речь её прервалась — к нам подошел Жировит. Да не один, с двумя ратниками, теми, кто всё поддакивал ему в споре. Тут же к нам подтянулись другие ратники, и не только. Люди выражали одобрение моим действиям? Вот и хорошо. Но в каждом коллективе есть те, кто не вписывается в команду. Похоже, что это правило срабатывает и сейчас.

— Давай по-доброму, Ратмир. Неча нам лить кровь. Мы уходим, — оглядываясь вокруг и понимая, что остальные его не поддерживают, сказал Жировит.

— Уходи, — спокойно сказал я.

— Дай часть добычи, — все еще оглядываясь, говорил десятник старшей дружины.

— Она не твоя, Жировит, — сказал Мстивой, могучий воин, которого перед боем я первым освободил.

Поддержка была не лишней. Жировит был и без того растерянным. У меня этот человек не вызывал уважения. Он спасает свою шкуру. Разве же я не мог просто куда-нибудь удрать? Еще как. Или то, что я беру ответственность за бывших пленников, делает мои позиции сильнее? Да нет же. Ну если только взять ремесленников из тех мужиков, что среди пленных русичей. А вот дети и бабы — разве их сочтёшь моим войском, или годными для ремесла?

Жировит бежит теперь именно от этой ответственности. Ну и убегает от меня. Может, почувствовал, что я не отдам лидерство. А может, знал за собой что-то в бою с кипчаками, из-за чего не надеется вернуть уважение. Трусость? Как вообще допустили ратники, чтобы их взяли в плен и вели на продажу в рабство?

— С пустыми руками в зиму грех провожать. Берите четыре коня. Берите мечи и уходите! — принял я решение.

— Ратмир… — попробовал воззвать ко мне Мстивой.

— Я так решил! — сказал, что отрезал, я.

— Хм! — хмыкнула Любава, но язычок свой дерзкий придержала.

Я не стал оправдываться, а только оглядел всех, ловя взгляды и присматриваясь Если приняли одно мое однозначное решение, то примут и другие. Лидер без того, чтобы иметь возможность управлять, не лидер вовсе. А нам нужен тот, кто станет брать ответственность. И я уже начал это делать.

Скоро мы смотрели вслед удаляющемуся Жировиту с двумя ратниками. Пусть уходят. Может, повезет, и кто-то из них затребует в бою еще одну или несколько монгольских жизней. Ну или спрячутся где. Зла не желаю. Я никакому русичу, если только он не будет предателем, не желаю дурного. Не будет на нашей земле врага, будем смотреть — кто хороший, кто плохой. А пока…

— Недобрый он, Жировит. Кабы после не пожалеть, что отпустили, — сказал мне Макар.

Я посмотрел на старика. Глаза у него мудрые. Явно его слово имеет вес среди людей. Как я понял, он был то ли приказчиком, то ли управляющим у боярина, а дочка того боярина — Любава. А вот сын, похоже, это Матвейка — мальчик, который должен дожидаться меня в лесу у Рязани.

— Ты предлагаешь догнать и убить? Пролить русскую кровь, когда Русь без того стонет? — с нажимом спрашивал я.

Но старик замялся. А я посмотрел на него с недоверием. Не люблю советов, которые не имеют четких предложений. Со стороны можно критиковать, но критикуя, предлагать. Нет вариантов? Лучше молчать.

— Макар, коли нет ответов, не отвечай! — сказал я.

С кем я остался после ухода Жировита? Негусто было и до этого не самого приятного события. А теперь, так и вовсе.

Пять ратников, итальянец Лучано да я — вот и вся наша несметная рать. Но разве по этому поводу стоит паниковать? Нет. Никакой паники. Нужно выжить, чтобы жить. Да, мы не та сила, чтобы противостоять хоть бы и малому отряду врага. Но лиха беда начало.

— Выходим на Рязань! — командовал я, едва стало ясно, что мы готовы выходить.

Вперёд я отправил только одного ратника. Это был небольшого роста, но на вид ловкий и знающий себе цену воин — Воеслав. Больше людей позволить отправлять в дозор мы не могли.

Да, по сути, это было и не нужно. Встречались только редкие пролески, в основном же впереди — голое поле. Снег прекратился, и видимость была на километры вперёд. Достаточно было выйти одному ратнику и осмотреть просторы.

Вместе с тем двигались мы осторожно. Воеслав, которого потом сменил Мстивой, выходил первым из леса, осматривался, подавал знак остальным двигаться. Когда подходили к другому пролеску, там останавливались, и всё повторялось.

Ещё некоторое время мы могли наблюдать удаляющиеся спины Жировита и двух его подпевал. Злость все же душила меня. Вот из-за таких дрянных натур, в том числе, и проиграли мы эту большую войну. Как можно оставить беззащитных людей? Самое подлое, что может сделать воин, кроме предательства, — это уйти и оставить без своей защиты женщин и детей. Но с ним нам лучше расстаться тут, в начале нашего пути, чем иметь проблемы после. Уверен, что и без Жировита сложностей нас впереди ждет немало.

Мы подходили к Рязани, а я не переставал прикидывать так и сяк, как нам выжить в зимнее время на абсолютно новом месте. Где жить — пристроимся. А вот по продовольствию сложнее. У половцев не было скота. Того, что мы взяли у них, могло хватить на пару недель, ну, может быть, недели на три. А дальше? Но эта проблема на будущее.

Старик сказал, что некоторые жители Рязани всё-таки успели удрать в лес, и далеко не всех их отловили монголы. И когда люди уходили, то забирали вместе с собой и животных. Может, удастся чем-то разжиться.

Вот только мне не верилось в то, что, хоть и скрывшись от нашествия, они все смогли выжить в условиях пусть пока и не суровой, но всё-таки зимы. Это же сколько нужно брать с собой сена, чтобы прокормить ту самую корову, особенно в холоде!

— Чисто в Рязани, токмо лишь два десятка вернувшихся в город рязанцев. Я их знаю, — сообщил Мстивой, вернувшись с разведки в город, когда мы стояли в последнем перед Рязанью пролеске.

— Вперёд! Старик, ты отводишь детей и баб в лес, — принял я решение.

Возвращаться в город, на пепелище? То уныние, та безнадёга, которые там царили, теперь намертво врезались в мою память. Если бы не толика рационального мышления, я бы и рядом не останавливался. Гиблое теперь там место.

Однако в городе имелись богатые дома, и среди головёшек можно сыскать то, что сгореть не может. Гривна ли это будет или какой котелок. Может быть, где-то и подпортится железо, но вот серебро или даже золото — точно нет.

Так что я въезжал в город первым. При моём появлении два десятка помыкавшихся горожан прыснули в разные стороны. Они теперь сбились в толпу на той самой площади, где всё ещё лежали тела погибших воинов.

Где, словно бы на полотне великого художника, лежала женщина, обнявшая и закрывшая собой ребёнка. Где всё так же деловито ходили вороны, недоумённо посматривая на живых людей. Наверняка птицы уже уверились, что таких не бывает, и что теперь любой прямоходящий — это лишь какое-то недоразумение, которое скоро исправится. И вороны вновь станут хозяевами этого города — памятника абсолютному злу, потери человечности. Памятника гибели земли Русской.

— Не бойтесь меня, или не знаете, кто я? — спросил я.

Пленники знали меня, даже и во вражьей одежде. Узнал и тот дюжий мужик с сальными длинными светло-русыми волосами, эталон брутальности. Шуба накинута на могучие плечи, торс же полуголый, в фартуке, мышцы — хоть плакат на стену в качалке вывешивай. Глаза жёсткие, брови нахмурены. А ещё и молот в руках.

— А нынче и не понять, кто враг, а кто и брат, — отвечал дюжий мужик, подняв к груди увесистый молот.

— В том прав ты! — сказал я. — Но не станем же чинить препятствия друг другу. Мы посмотрим, что осталось. Вы же также возьмёте себе, что сами найдёте.

Мужик покосился назад, ища словно подсказку. И кто же такой авторитетный прячется за спинами, что этакий могучий человек ответ ищет? И вот вперед вышла та, кого выискивал глазами мужик.

— Негоже мёртвых тревожить и забирать у них скарб! — сказала пожилая женщина, если только не назвать её старухой.

А вот и лидер этой группы. Женщина. Интересный персонаж. Седая, морщинистая, не по-здоровому худа. И взгляд… Мудрый, пронзающий, с хитрецой. На груди, похожей на ведьму, бабы — массивный крест, а вокруг горла на тонкой верёвочке болтаются какие-то обереги.

Вот как соседствуют христианство и язычество? Тут же вспомнился анекдот, призывающий или трусы надеть, или крестик снять. Народ, пусть скрыто, но явно почитал и старых богов.

— Мёртвым-то ни к чему добро, живым же жить нужно, — ответил я.

— У мёртвых своя жизнь, их тревожить нельзя! — парировала женщина.

Что ж, пойдём по козырям.

— Чтобы выжили дети, чтобы новую жизнь начать, я готов нарушать старые обычаи. Если Господь Бог или старые боги равнодушны к плачу ребёнка — они, выходит так, что злые. А разве Бог злой? — высказался я.

Уж не знаю, как будут реагировать на такую мою позицию люди. Но не умирать же с голоду из-за религии?

— Али вместе мы, али уйдите с дороги! — сказал я и увидел, как нахмурился мужик с молотом.

Глава 4

Окрестности Рязани

24 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)

Женщина-ведьма изучала меня. И, конечно, получала в ответ мой любопытствующий взгляд. Потом она оглянулась себе за спину, где стояли дети и женщины. Там же, среди них, было и шестеро мужиков. По всему видно, обдумывала, принимала решение.

Хотелось бы пару ласковых и мужикам сказать, почему они не встали с мечом в руках, не защитили город. Ясно, что не каждому дано быть защитником. Кому-то нужно быть и созидателем, пахать да кормить защитника. И по виду этих мужиков я не сказал бы, что они бойцы. А вот дюжий мужик с молотом выглядел грозно. На его сером фартуке было немало пятен крови. Судя по тому, как держится, он вполне здоров, и кровь эта не его.

— Давно ли ты мудрым таким стал, Ратмир? Всё с мечами своими упражнялся, в церкву и то через раз ходил, — продолжая изучать меня пронзительным взглядом, спрашивала женщина.

— А вот когда смерть познал, когда лежал сражённый половцем, тогда и познал жизнь. Нужно жить, если она дается. Но мы долго говорим. Даже в разорённый город может налететь степное вороньё. Прямо спрошу вас: пойдёте ли с нами, али у вас свои пути-дороги? — ответил я.

Тут же на площади показался старик Макар. Он, видимо, быстро разгрузил одну из телег, чтобы подогнать её в Рязань. Скинул, небось, всё добро прямо в снег, да сюда устремился. А может быть, это и правильно. Своё добро потом подберём. А из города уходить надо, и побыстрее.

— И ты, ведьма, выжила? — воскликнул старик.

— Макар, леший тебя забери! Я ужо было подумала, что тебя черти унесли, — обменивались любезностями старик со старухой.

Причём видно же было, что они просто счастливы видеть друг друга. И перепалка эта — больше дружеская, несмотря на те, на слух обидные, слова, что сейчас звучали.

— Решайте быстро, с нами вы али как? Яму копать надо. Нельзя оставлять без упокоения людей, — сказал я и тихо добавил: — хотя бы тех закопать, что вокруг лежат.

На самом деле, когда я ехал в Рязань, то был уверен, что тратить время на захоронение мы не будем. Даже выкопать одну на всех яму и туда сложить, кого сможем, чьи тела не обгорели и лежали на площади — это потратить не менее трех часов.

Сейчас дело идёт к полудню, а зимнее солнце ждать не будет, скоро отравиться на «отдых». Но я глядел на площадь и понимал: оставлять здесь вот эту женщину с ребёнком или погибших ратников — значит собственную же душу ограбить да рязанцев добрых оскорбить.

— А идти-то куда собрались? Где нынче татарва? Думаю я, что она везде. Много их, ни конца, ни края нет злодеям этим, — говорила Ведана, та самая старуха.

Я не стал в очередной раз объяснять, куда и зачем мы должны отправляться. Раз старик со старухой прекрасно находят общий язык, то пусть он ей и объяснит. Сам же подошёл к ближайшему дому.

Утренний снегопад окончательно потушил большую часть пожаров в городе. Ещё кое-где шёл дымок, курились остовы и развалины, больше напоминавшие теперь мусорные кучи. Но даже угарного газа было меньше, чем тогда, как я очнулся.

Но что бы ни говорила старуха, как бы ни относились к этому горожане-погорельцы, ступать туда, где были жилища, где ещё недавно радовались жизни и растили детей, нужно. Обжечься можно, но, скорее, не от того, что наступлю на какой-то уголёк или обопрусь о горячую балку. Обжигали эмоции, которые опять рождались внутри, и от которых кровь закипала в венах.

Может, всё-таки отправиться вслед монголам и убить хотя бы с десяток тех ордынцев, что нынче разрушают русские города? Нет. Этим делу не поможешь. Самая главная моя сила не в мускулах и не в умении пользоваться оружием. Главная сила — это те знания, которые у меня есть и которые можно было бы приспособить и для смерти врагов, и для жизни соплеменников.

Куда же это я зашёл? Весьма вероятно, что я сейчас ступаю по территории княжеского терема. Именно по территории, так как эту груду головешек назвать даже и остовом от дома невозможно.

Не заботясь о чистоте своих рук, я скидывал одно за другим обожжённые брёвна. Другие люди пошли в иные места искать, что можно было бы взять с собой, что хорошо или хоть сносно сохраниться в сожжённых домах.

Не ранее, чем через полчаса моей неустанной работы, я наткнулся на приоткрытый люк. На удивление, этот люк был обшит железной пластиной. А из-под этой крышки торчало мужское тело. Не обожжённое, разве что чуть. Этот человек умер, потому что задохнулся угарным газом.

Я оттянул мертвеца подальше, чтобы посмотреть, что же там внутри, и заглянул в погреб сам. Здесь были люди, погибшие люди. Они надышались угарным газом и здесь же и завершили свой жизненный путь.

Так чем же нынешние монголы могут отличаться от фашистов в будущем? Так в чём же героика побед сыновей Чингисхана? Вот он — абсолютный геноцид. Город, который жил и процветал, этот самый город сейчас в руинах, и люди здесь… Они погибали не в газовых камерах нацистов, но от газа сгоревших уютных домов.

Слёзы стали проступать на глазах. Я не выдержал и отошёл. Всё-таки некоторые изменения внутри меня происходят. В иной жизни, в Африке, во время командировки, я тоже видел нечто подобное. Убитые женщины и дети, сваленные в яму. И тогда я переживал, но приказал тщательно задокументировать тот случай, действовал. А сейчас мне понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя, но всё же я вернулся.

Я оторвал кусок от рубахи того погибшего, что почти выбрался из погреба, обмотал тряпкой палку и, подпалив это всё от ещё тлеющих углей, спустился вниз. Осмотрелся. Восемь деток. Три женщины. Одна из них одета богато.

Я не решился снимать с неё украшения, хоть они в будущем могли бы даже спасти чью-то жизнь. Посчитал должным, чтобы эта женщина упокоилась в столь красивом наряде. В чём-то понял, наверное, праведное возмущение Веданы.

А вот сундуки, которые составлены были в этом хранилище, забрать нужно обязательно. Большого напряжения и запаса физических, и моральных сил мне стоило начать доставать сундуки. Чаще всего я сперва ставил сундук на попа и опирал о стенку подвала, потом подтягивал на лестницу, чуть выше, и опрокидывал на поверхность. Потом вылезал и начинал тащить.

— Помощь надобна ли, Ратмир? — спросил тот самый дюжий мужик, который теперь куда-то дел свой молот.

— Да, один я не справлюсь, — пришлось мне признаться.

Оглянулся вокруг, увидел и тех людей, с которыми пришёл, и тех, что нас встретили. Они тянули к площади разный хлам, в основном, железо. Ну да, для человека из будущего какие-то непонятные железки — точно хлам. А вот по нынешним временам…

Умудриться бы дотянуть большую часть этих железяк до места будущего поселения.

— Куда бы мы ни пошли — железо нужно везде. А надо будет, так я и перекую. Наковальня моя сохранилась, молот также, — сказал мужик в фартуке.

Будто бы прочитал мои мысли. Или я уж так внимательно рассматривал ту кучу металлолома, которая собиралась в центре города? И конечно, такой персонаж по всей логике должен быть кузнецом. Где ещё можно наработать такую мускулатуру?

Скоро я увидел в мускулистом брутальном мужике еще и чувствительного, эмоционального человека. Когда кузнец узрел тела маленьких детей, а также их матерей, и всех мёртвыми… Он разрыдался, словно сам был ребёнком.

— Я всё понимаю. Сейчас, Ратмир, сейчас, — всё приговаривал кузнец, отворачивая своё заплаканное лицо.

Я же уже перестал замечать собственные слёзы. Жить… Нужно жить и стараться всеми силами спасать тех, кто живой. Этими мыслями и нужно руководствоваться мне. Если я уже становлюсь лидером растерявшихся людей, то обязан соответствовать.

Минут через пять кузнец успокоился. Мы принялись куда более споро работать, доставая сундуки, как послышался крик:

— Конные! Сюда идёт отряд конных! — сообщал оставшийся дозорным ратник.

Я тут же привалил все те сундуки, что мы вытащили наружу, горелыми брёвнами, чтобы хоть на первый взгляд не было видно.

— Молчи про эти сундуки, — сказал я кузнецу, не будучи уверенным, что он последует моей просьбе.

Судя по всему, мы нашли что-то ценное. А люди… Во все времена среди них, то есть нас, найдутся алчные, которые пожелают забрать у более слабого соседа ценное. К сожалению, но себя нынешнего, как и тех людей, что рядом со мной, считать силой не приходится.

Сразу же я взял свой пояс с мечом. Неумело и торопливо завязав пояс, я побежал к тому месту, где некогда были ворота, но сейчас лежала просто груда сгоревшего дерева и кучи камней.

И увидел, как в стороне остановилась группа из двух десятков ратных людей. По всему видно, что это были русские ратники. Они остановились в километре от города и что-то бурно обсуждали, то и дело показывая на место, где когда-то была Рязань.

Уже скоро из этой группы выделились пять конных воинов, которые устремились к городу.

— Мал, Лучано, занимайте лучшую позицию и, если я взмахну рукой, начинайте стрелять! Остальные же пусть держатся чуть позади меня, — отдавал я приказы, потом немного подумал. — Кузнец, ты стоишь рядом со мной, за моей спиной.

— Будто бы имени моего не ведаешь, — пробурчал дюжий мужик, но всё-таки сделал так, как я сказал.

В его руках уже был молот. И в целом, если бы и в прошлой жизни я увидел такого рослого и сильного бойца, то несколько раз подумал бы, стоит ли с ним вступать в бой. И потому эффект, когда здоровый детина за спиной, а лидер ведет разговор, наверняка должен получиться соответствующий. Язык силы понятен в любом веке.

Вот на это и расчёт.

— Так то ж русичи. С чего их-то испугались? — бабка Ведана тоже подскочила к нам.

— Уйди и спрячься вместе со всеми остальными! — жёстко припечатывая каждое слово, сказал я.

Ведана внимательно посмотрела на меня, покачала головой.

— Ты не Ратмир… Али так изменился, что не узнаю я тебя, — сказала Ведана, а я сделал вид, что будто бы даже не услышал её слов.

Не думаю, что я вдруг разоблачён. А если даже и так, то всегда можно сказать, что я посланник богов или Бога, сыграть на религиозных чувствах. Но надеюсь, что выкручиваться из положения мне не будет нужды. Изменился — и все тут. А кто сомневается — пусть сам ищет оправдание изменениям в моем поведении.

— Добре, Ратмирушка. Гляди-ка, перестал бояться меня, — причитая, Ведана всё-таки уходила туда, куда ранее были отправлены старики, дети и женщины.

Там же и мужики из ремесленников и наверняка землепашцев. Не вижу смысла давать оружие людям, которые не способны им воспользоваться. Если бы сейчас стоял вопрос о выживании, то да. Но я рассчитывал обойтись разговором.

Конечно, можно было вооружить даже женщин. И, может быть, я в чём-то не прав, но по тем знаниям, что у меня были в будущем, уверен — мало уметь обращаться с оружием. Важнее иметь решимость им и вправду воспользоваться.

А эти люди явно не имеют ни решимости, ни навыков. Ну нельзя дать даже умнейшему профессору математики хирургический скальпель и сказать, чтобы он провёл операцию.

Между тем воины приближались. Уже не было никаких сомнений, что это русичи. Мы стояли таким образом, чтобы не показывать свою воинственность. Пускай сперва увидят меня, не обнажившего меч, но стоящего у них на пути. Они чужаки, мы тут хозяева. И никто не узнавал в прибывших рязанских ратников.

— Кто такие? — я буквально на долю секунды раньше успел я спросить, чем это сделал выдвинувшийся вперёд воин-чужак.

— Московская рать мы. Я сотник Алексей из дружины Филиппа Няньки, — ответил воин. — Что случилось? Татарва на Коломну пошла. Гляжу, что Рязани более нет.

Появилась какая-то информация. Мне почему-то казалось, что Батый сразу отправится на Владимир, а он, оказывается, пошёл на Коломну.

Понятно, зачем именно прибыли сюда эти два десятка ратников. Воевода Филипп решил разведать обстановку, узнать, где сейчас находятся татары. И правильно. Но еще правильнее было собраться всем и биться за Рязань. А теперь… Жалко русские города. И Москву возьмут.

Что-то припоминаю. Действительно, был некий воевода, которого прозвали Нянькой за то, что он, вроде бы, какого-то из князей воспитывал. И он даже героически держал Москву в обороне некоторое время.

Впрочем, учитывая необходимость гражданского патриотического воспитания в будущем, некоторые факты из истории могли, конечно же, умолчать, а что-то и преувеличить.

— Я десятник Ратмир из дружины князя Юрия Ингваревича, — после некоторой паузы представился и я. — Собрал выживших, будем уходить.

— Так чего же уходить, коли ладные ратники? Пошли со мной. Воеводе нынче каждое копьё на счету, — сделал предложение Алексей.

— У нас своя дорога. Нынче с татарами не совладать. Схоронимся мы, начнём их на путях отхода бить, — кратко изложил я свой план.

— То баба надвое сказала, кто верх возьмет. В дружине у воеводы Филиппа Няньки ратники добрые. Чай, с Божьей помощью супостата одолеем, — залихватски отвечал Алексей.

Но глаза его бегали, он выискивал, высматривал кого-то или что-то. И взгляд озабоченного и испуганного воина всё больше загорался огнем алчным.

— Так серебро же не горит… Много серебра собрал, десятник? — после некоторой паузы спросил Алексей.

— Не серебро я собираю, а людей рязанских, как бы схорониться. Коли выживешь, приходи к нам, — сказал я, демонстративно схватившись за рукоять меча.

— И кровь прольёшь? — скорее, из любопытства спросил сотник, приметив мои действия.

Я промолчал. В этом молчании можно было услышать решимость: если надо будет, то я пролью кровь. Даже этого бравого сотника, который, возможно, при осаде Москвы не одному татарину брюхо не вскроет.

— Не позарюсь я на твоё серебро. Коли не брешешь и людей собираешь. Как вы их обороните, то ваше дело. Не думаю, что много вас. Но на то мы и ратные люди, так бы и поступать, — после продолжительного противостояния взглядами сказал Алексей.

— Ну тогда Бог вам в помощь. Коли есть ещё время, так пороки смастерите. У татарвы много камнемётов, — дал я совет.

Что такое пороки, я узнал только сейчас. Есть на Руси, оказывается, традиция делать катапульты. Но вот почему в Рязани таких не было, мне не ответили. Потому что раньше не было никаких причин ставить конструкции. Половцы же не брали русские города. Так что и не думали и не гадали, что кочевники вовсе способны на такое. Но монголы оказались способными, на погибель русичей.

— В город, стало быть, пускать меня не желаешь? А коли все же мы пройдем? — все равно настаивал воин.

Я подумал. Ну, хочет он получить какую-то прибыль… А у меня как раз в большом дефиците фураж для коней.

— Давай, славный ратник, я в дар тебе отдам коня доброго половецкого. Да и ступай с миром, и с советом моим. Дабы противостоять камнеметам, потребно сами такие иметь, — сказал я.

— Коня? Откупиться желаешь? — усмехнулся ратник.

— Ну не кровь же твою проливать, как и товарищей твоих? Вам еще татарву бить, — сказал я твёрдо, уже с угрожающими нотками в голосе.

— Экий грозный! — усмехнулся ратник.

Но я был предельно серьезен. Готов к тому, что придется сражаться.

— Ратмир, разговор к тебе есть у меня, — за спиной сказал кузнец.

— Сейчас? — удивился я.

— Да, — после некоторой паузы сказал кузнец. — И скажи ратным людям, кабы не уходили нынче же.

— Ждите здесь, ратники московские. Коня приведу, — сказал я и отошел в сторону.

Тут же приблизился кузнец.

Понятно, что он влез со своим вопросом не вовремя. Тут решать нужно, как откупиться, чтобы у ратных москвичей алчность глаза не застила. Но кузнеца я вычленил, как одного из главных людей моей будущей общины. Это и мужик здоровый, по всему видно, что боевитый. И, судя по всему, мастер, каких поискать.

А чтобы не только выжить, но и делать шаги вперед, мне позарез нужно будет кузнечное ремесло. Без него никак. Так что я был весь во внимании.

— Я же, Ратмир, уйду с московскими, — ошарашил меня кузнец.

— Как? Ты понимаешь ли, что назад дороги нет? Что ты погибнешь, а мог бы многое сделать, в том числе и для нашей победы, — принялся я уговаривать кузнеца.

Но видел, что тщетно. Тот всё уже решил, и глаза его горели тёмным огнём.

— Я должен взять кровью за смерть и поругание моей семьи и моей жены. Иначе не быть мне ни кузнецом, ни мужем… никем. Сердце… сердце щемит, — сказал мужик и сильно ударил себя в грудь. — А останусь, и разорвётся вовсе.

А после и слезы полились ручьем.

— Я должен… Я не кузнец, я нынче ратный, я убивать хочу татарву. За дщерь свою, за жену молодую — она зовёт, Акимушка, говорит, не отпусти неотмщёной меня, — причитал он.

— А сын твой? Спаси его, коли сам не желаешь жить, — сказал я.

— Он имеет право на свою месть, — сказал кузнец.

И что получается? С кем я остаюсь? Уж очень не хотелось отпускать кузнеца. Вот только вижу, что и удержать его не смогу. Силой? Даже если так, то сбежит. И чем же я тогда лучше монголов-людоловов?

Да не только кузнец… Мои планы будто бы разбивались на осколки. С кем остаюсь?

— Уйду, Ратмир. Не серчай. С Жировитом не ушел, ибо он слаб и хитер. Но с ратными людьми… А что до баб и деток, так кто с нами захочет идти, пущай. Обиды никому не будет, — сказал ратник Глеб.

— Вам мало? — сказал я, обводя рукой вокруг. — Узрели гибель рязанцев и града вашего, так еще и Москву посмотреть в руинах желаете? А что до мести нашей убийцам, то будет и она. Со мною знатной она будет. Но мстить с умом нужно. Окрепнуть и бить!

Но кузнеца не прельстило моё обещание. Он хотел вражьей крови здесь и сейчас.

— Нет… Прощевай, десятник. Не по пути нам. Не буду я тебе помощником, — сказал кузнец.

Я сделал вдох-выдох, чтобы успокоиться. Нужно непременно сдержаться. У каждого должен быть свой выбор, даже если он и не слишком разумный. Может, эти люди, покидающие меня, не смогут считать себя людьми, оставшись, и поедом съедать себя станут.

— Оставлю тебе молот свой и наковальню. Они добрые. А мне ни к чему более. Коли Бог и старые боги дозволят, так свидимся еще. Но прошу тебя, дай коня и меч добрый. А все иное оставляй себе, — сказал кузнец.

И не только три ратника меня покинули с кузнецом и его сыном. Уходили и некоторые женщины, дети…

— Глупцы! Примите же наконец, что сие не набег, что это не на время. Это надолго, если никого не будет после, кто сопротивляться будет, то иго татарское на Руси не уйдет никуда. Города разрушат, пашни потопчут… — уже почти что кричал я, призывая одуматься.

Тщетно. Разрушили Рязань, идут в Москву. А дальше? В Новгород? Разве что что. Но зачем они все там?

— Но я буду ждать каждого и найду, чем обогреть и накормить, ежели вернетесь, — сказал я и демонстративно отвернулся.

Обидно? Да. Но это обида за людей, которые никак не желают осознать опасность. Сами лезут степному Зверю в пасть. Мои слова не смогли их переубедить, перевесить боль, горечь и страх, что гнали их по дороге. Но у каждого будет выбор. Может, увидят еще последствия от нашествия — и тогда придут ко мне.

Найдут ли они здесь меня? Это вопрос. Ведь я сам еще не знаю место, где остановиться. Но станут держаться реки Дон, то сыщут.

Что уж там, признаюсь — я им немного завидовал. Я тоже бросил бы все и всех да и отправился умирать героически. Но… далеко не все уходили.

И я никак не мог оставить их — слабых, беззащитных, кого некому больше спасать.

Вот только стартовые позиции нас, разянцев, и без того смотревшиеся аховыми, стали еще хуже.

Глава 5

У реки Воронеж

28 декабря 1237 года (6748 от сотворения мира)

Я смотрел, как удаляются русские ратники. И не только они, но еще за могучими на вид, в блестящих доспехах, подбоченившимися и горделивыми московскими ратниками плелись суровые, смурные, испуганные люди. Они поверили, что там будет лучше. Жаль… Пусть Господь, или старые боги, а может, просто удача им поможет выжить и не попасть в рабство.

Лишь только Аким-кузнец ступал уверенно, торопко, будто бы спешил вершить правосудие. Ему я бы пожелал, прежде всего, успокоить свою душу, тогда и разум вернется. Поговорил со всеми, кто уходил, где можно было бы нас искать. Может придут. Мне все люди нужны.

Эх! А ведь большинство из них погибнет. Как бы было хорошо, идеально, если бы можно было рассчитывать на сознательность тех князей, кого не побороли, не повоевали ещё монголы. Ведь их немало. Почему Новгород не шлет свое ополчение и дружины? Псков, Полоцк, Смоленск, Киев, наконец. Еще можно было что-то придумать. Но… увы.

Я вспомнил ответ черниговского князя, когда князь рязанский ему прислал просьбу о помощи. Черниговский владетель вспомнил обиды, что рязанцы не пришли на общерусский сход у реки Калки, когда русская рать была разгромлена всего лишь двумя туменами монголов. Мол, ты тогда не пришел, а я сейчас не приду.

И таких обид между русскими владетелями было множество. И никто из них пока не сразумел, что монголы пришли не просто с набегом, как, например, приходили когда-то половцы, да печенеги. Монголы пришли завоёвывать земли, а не только лишь поживиться, пограбить их. Что придется отдавать дань и людьми и имуществом.

Так что здесь срабатывал принцип «моя хата с краю, и её не тронут». Северо-западная Русь, Владимиро-Суздальская земля — соперник для южнорусских княжеств. И я даже уверен, что где-то в Киеве сейчас поднимаются тосты за то, что этих выскочек Залесских прямо сейчас наказывают степные орды. Ведь воевали в усобицах друг против друга. Изяслав воевал с Юрием Долгоруковым за Киев, разрушая его, потом больше…

А когда монголы придут в их дом, когда героически сражавшемуся юному козельскому князю не придёт на помощь ни один из других князей, когда не успеет на выручку черниговскому князю смоленский… Когда Киев, героически оборонявшийся, окажется в руинах наподобие рязанских… Не к кому будет уже обращаться за помощью.

Я это понимал, и зубы мои скрежетали от злости, что изменить ничего нельзя. Ну, допустим, я прибыл бы к киевскому князю и стал бы ему рассказывать, что собою представляют нынешние монголо-татары. Так ведь не послушали бы. Здесь без вариантов. Не прочувствуешь, не поймешь, что иные времена наступают.

Нет, пока что я не могу существенно повлиять на ход истории. Но вот создав некоторое технологическое преимущество, можно пробовать исправлять ситуацию. Существующими методами, тактикой и оружием Руси победить монголов невозможно. Мне же нужно время, чтобы создать оружие и основу для будущих побед. Войны не бывает без базы, тылов. Именно они кормят армию и дают оружие. Сперва — тыл; после — война.

— Выходим! — скомандовал я, и Матвейка, тот самый парень, которого я первым увидел в этом мире, дернул вожжи.

Вновь пошел снег, будто бы хотел белым покрывалом закрыть тот ужас, что царил в Рязани. Как закрывают умершего белой простыней. Но можно запорошить сожженный город. Кто же запорошит память о зверствах? И нужно ли забывать? Нет… Помнить и мстить. Мы не рабы — рабы не мы! Еще посмотрим, дайте срок!

Сани лихо покатили в сторону леса. Порой двигались даже куда как быстрее, чем можно было бы пешком по ровной летней дороге.

Зима на Руси — как ни странно, лучшее время для перемещений. Немалое количество рек можно преодолеть по льду. А если снег не слишком глубокий, а он всего-то пока по щиколотку, редко где по колено, то лошадь без особого напряжения тянет даже гружёные сани.

Именно поэтому и монголы предпочитают воевать зимой.

Странное дежа-вю накрыло меня. Я вновь вспомнил, что служил в Афганистане. Словно бы этот эпизод моей прошлой жизни и вовсе стерся из памяти, а тут — такая яркая картинка в голове.

Я начинал службу в Афгане ещё в восемьдесят первом году, будучи молоденьким лейтенантом. И пусть это было очень давно, и воспоминания мои от реальности отделяет сейчас чуть ли не восемьсот лет, я вдруг вспомнил, как уходили мы в горы на задание, как днём нещадно пекло солнце, а по ночам ударял минус.

Так же и в степи. Там, даже и сильно южнее, отлично знают, что такое холод. Степняки — люди не изнеженные, якобы привыкшие разве что греться на солнышке и не знающие, что такое снег. Они приспособлены к сильным морозам. Так что в этот раз «генерал Мороз» вряд ли сильно поможет русичам. Он пока что помогает врагу… Предатель.

Уже скоро мы встали на ночлег. Получилось найти удобный вход в лес, а там благодать — сосны, ели, много валежника. Хорошо переночевали, пусть и дети плакали, и женщины порой подвывали. Но не кашляли, не умирали от холода или голода. А слезы… Всегда на смену грусти приходит радость. Но, видимо, не сейчас. Ни вечером, ни проснувшись с лучами солнца никто даже не улыбнулся.

Нужно жить, что бы ни произошло. А тут пока что царит такое настроение, будто бы идет похоронная процессия. Впрочем, все здесь и вправду буквально вчера похоронили не только родных, но и свою привычную жизнь.

Но шли довольно бодро. В пролески и в густой лес заходили, только когда точно было известно, что там есть хоть какие-то тропы. Старик Макар стал главным нашим штурманом. Все признали его авторитет и знания географии вокруг Рязани и дальше. Получается идем, куда этот Макар только телят ни водил! И теперь вел нас, как телят, ну или быков… А вот женщин в подобном ключе я сравнивать не готов.

А всё-таки за прошедшие три дня я не раз видел сомнения на лице Макара. И чем дальше мы уходили, тем чаще такое бывало. Прежде чем указать рукой направление, он мог и минут пять кружиться и сомневаться.

Я даже подумал на какой-нибудь стоянке попробовать намагнитить, энергично потерев о шерсть, иголку — и найти север. Создать первый русский компас. Однако переходы были изнурительными. И каждая стоянка — это отдельное сражение за выживание. Тут не до прогресса.

А ведь это ещё нам повезло, что кипчаки сюда на этаких кибитках пришли. Над каждой телегой у них был сооружён каркас, на который навалены шкуры животных и шерстяные ткани. Внизу таких телег также были шерстяные ткани, меж которыми уложено изрядное количество примятого сена.

Так что некоторый фураж имелся в каждой кибитке. Но его, конечно же, не могло хватить на весь переход. Зато спать в таких сооружениях было вполне возможно, если хорошенько укутаться (для этого пригождались меховые шубы).

Еще на ночь мы обязательно топили снег на костре, заливали почти что кипяток в кожаные бурдюки. И они очень даже неплохо обогревали. На ночь, конечно, не хватало. Но тут главное — уснуть, и в целом в кибитках было очень даже нормально спать.

И не только спать. Периодически и днем дети ехали в кибитках, пристраивались по очереди. Просто замёрзнуть можно было только в том случае, если вовремя не согреваться в кибитках и под шубою, хотя бы и по очереди.

Вот только, чтобы ночевать в кибитках, необходимо было останавливаться, выгружать всё то, что на них перевозится. А поутру вновь это всё грузить. И взрослым, и детям приходилось идти пешком вместе с нами. Или воины — Мал, Мстивой, я да Лучано — сажали детей на коней, чтобы не дать им свалиться от усталости.

Холод, конечно, всё равно донимал. Мне не хватало места, если уже по чести, в кибитках. Да и оставшиеся воины не пользовались благами удобных кочевых домов на колесах, а пока что на полозьях. Иногда я и вовсе отсыпался днем, на ходу, в той же телеге. Ну или ночевал в наспех сооруженных шалашах, куда по углам раскладывали нагретые в кострах камни.

Пятьдесят два человека, это с детьми, шли искать лучшей жизни. Этого, конечно, мало, чтобы думать о действительно великих делах. Но я был уверен, что наша община будет расти. Нам бы только обосноваться, и тогда я примусь за поиски других людей.

Среди всех людей, четыре — это воины, вместе со мной. Еще семеро условно ремесленников. условно, так как мне бы проверить их на профпригодность. Было двадцать три женщины, все молодые, ну кроме Виданы. Двое подростков лет по четырнадцать-тринадцать, десятилетних и помладше мальчиков-девочек еще дюжина. Двое совсем маленьких членов общины. И дед Макар. Вот и все наши люди. С кем оборону держать? А воевать? Есть расчет на то, что к нам придут люди.

Я не собирался сидеть сиднем — будем нападать на те караваны, которые уводят русских людей в Орду. И это самый главный наш актив: монголы, не будь дураками, поведут сильных, красивых, умелых мужчин и женщин. Но больше всего их будут интересовать ремесленники. Мы же их обязательно освободим — и наша маленькая община пополнится.

Община маленькая, а воинов и совсем почти нет, наперечёт — четверо нас. Сюда же можно причислить ещё восемь мужиков с Макаром. Но это так себе вояки, вовсе не способные к воинскому ремеслу. Говорили, что Рязань обороняли в большинстве своём вот такие ремесленники, когда на реке Воронеж татары перебили большую часть дружины князя.

А вообще община у нас красивая. Кипчаки знали толк в женской красоте. Что ни женщина, то кровь с молоком. Правда из всех только что Любава была девицей, остальные с детьми. Ведана, ведьма старая, ни красотой не выделялась, ни молодостью не блистала. Однако, судя по всему, женщина была очень полезна в нашей зарождающейся общине.

Как именно смогла спастись Ведана, да ещё и сохранить некоторые свои заготовки трав, я так и не понял. Она будто бы специально нагоняет туману на свою личность, выстраивая ореол мистицизма. Это весьма удобно: старуху явно побаиваются, считая, что она общается со старыми богами, и именно они помогают в лекарстве.

Что ж, может, и вправду так? За три дня пути у нас не заболел ни один ребёнок! Голос Любавы стал осиплым, старик кашлял и, кажется, немного жаром маялся. Но они оба отказывались принимать снадобья от Веданы, будучи убеждёнными христианами. Вот только молитвы почему-то не особо помогали. Но дети не заболели! Это был показатель, который заставлял меня смотреть в сторону Виданы с уважением.

— Ратмир, четвёртый день нынче, — нагнала меня во время очередного перехода Ведана.

— И что? — не понял я, чего от меня хочет ведьма.

— Да ты безбожник, что ли? — воскликнула женщина, возмущённо взмахнув руками. — Четвёртый день — день Перуна. Али нам воинская удача от громовержца не потребна?

Я пожал плечами. Если людям нужен культ, то и ладно. Может, хоть кто улыбнется, и тогда уныние немного спадет. Нужно горевать о потерях, но еще важнее жить. А без радости, без детского смеха нет жизни. Пусть перекладывают свои страхи на богов, освобождаются от уныния и смиряются с новой жизнью.

— Ну, делай, что должно, — сказал я.

— Видишь тот великий холм? — показала вдаль женщина. — Там дуб вековой. Самое перуново место, надо повязать ленту.

Я смотрел туда, куда указывала Ведана. Признаться, увидел только холм, далеко это было. Моё зрение было лучше, чем в иной жизни, но никакого дуба я пока что не видел. А старая Ведана видела. Хотя это ещё, конечно, не доказывало, что женщина — колдунья. Нечего мне отходить от материализма. Но… ведь я тут, в тринадцатом веке. И как рационально это объяснить?

Между тем, если для собственного спокойствия им так важно завязать цветастую ленточку на высоком дереве, то почему я должен этому противиться? Даже если старик Макар будет против, как пассивный борец с язычеством.

На самом деле я заметил, что эти люди в своих молитвах поминают и Господа Бога, и иных разных божков. И мог только этому кивнуть. Когда человеку плохо, он хочет возложить надежды на какие-то сверхсилы. Если это помогает не впадать в истерику, не паниковать и действовать слаженно и решительно, то пусть хоть во что верят, лишь бы на пользу шло.

И ведь всё равно: каждый крестик носит, каждый крестится, но теперь почти все полезли на тот самый холм вешать свою ленточку во славу Перуна-громовержца.

— В лес уйти надо! — моё любование, как каждая из девушек, несмотря на сложный переход, карабкается вверх по склону холма, чтобы повесить свою ленту, прервал ратник Мал Лихун.

У него было какое-то своё имя, которое не соответствовало статусу ратника. Мал — малый, не приличествует ратнику малым быть. Поэтому все его звали по прозвищу. С каждым днём всё вернее он становился моей левой рукой и помощником во многих делах. Мстивой же нынче — правая рука и заместитель.

Это тот самый лучник, что помогал мне в бою против кипчаков при освобождении пленников. Оказался весьма грамотным и профессиональным лучником. Не могучий, но еще тот «Леголас». Хотя… и он и Мстивой спрашивали, почему я не беру лук. Мол, был одним из лучших стрелков в дружине князя. Как-нибудь я бы потренировался, может руки «вспомнят», как и что нужно делать.

— Командуй! — сказал я Лихуну.

Уже скоро все наши сани стали пробираться через кусты, между деревьями, максимально, насколько это было возможно, прячась в лесной чаще. Конечно, глубоко в лес заходить не получалось. Да и не нужно это. Главное — спрятаться.

После ветками мы стали заметать следы от полозьев. Хотя наши следы были не единственными, видели мы и другие в округе. И всё же решили затаиться и перестраховаться.

Степняки словно боялись леса и близко к нему не подходили. Максимум, что использовали, — это редкие пролески, чтобы починить какую-нибудь телегу или развести костры.

Мы уже трижды встречались с отрядами степняков. Один раз я даже чуть было не решился напасть. Отряд был небольшой, человек пятнадцать монголов или каких иных народов, входивших в состав воинства Бату-хана.

Но одёрнул себя. Нельзя раскрыть, куда именно уходим. Тем более, ведь у нас довольно богатый скарб с собой. Только меха, которые мы везли, могли бы вызвать охоту со стороны завоевателей. А если степные вояки узнают, что у нас ещё немалое количество серебра и даже есть золото, дорогие ткани, включая несколько отрезов шёлка, нам несдобровать.

Так что сперва нужно прийти на место, определиться, где именно встанем, чтобы безопасно развивать своё поселение. А уже потом будем думать, кого и как громить и что вообще делать относительно внешнего периметра нашего маленького мира.

С такими мыслями я последним заходили в лес, убеждаясь, что все сани уже спрятаны. Уже скоро, не прошло и часа, люди рязанские завидели караван. Лошади, люди — тут даже два верблюда было. Но не это главное…

Сердце сжималось, когда я видел, как ведут русских людей, привязанных к длинным жердям десять-двенадцать человек. Кто-то спотыкался, иные падали, и по их спинам и головам тут же прилетали удары плетью. Да, все были в тёплой одежде. Некоторые даже в недешёвых меховых шубах.

Причём я заметил, что большинство тех, кто шёл в добротных шубах, — молодые девушки. Видно, их берегут как значимый товар, или выделяют из общей толпы, чтобы девицы вели себя покладистее во время остановок каравана. Забота? Как раз нет. Какая же грязь!

Сами же бандиты, сопровождающие пленников, были монголами. По крайней мере, об этом мне говорили их низкорослые лошадки, на которых всадники выглядели даже несколько смешно. Вот только смеяться почему-то не хотелось.

А ещё, если половцы имели чуть раскосые глаза, то эти разбойники казались вовсе лишёнными глаз — настолько узкими они были. Многие были в меховых шапках с меховыми же «ушами». Этим головные уборы издалека были похожи на шапки-ушанки. Обувь меховая, мехом наружу, как унты. Но… мне показалось, что некоторые были в валенках.

Воины эти не были защищены какими-то сверхсовременными доспехами или экипированы с головы до ног. У некоторых были булавы вместо сабель, у иных — не самые длинные копья.

Вооружение половцев, и уж тем более русичей, было куда как грознее. И сабля, по всему видать, как у того десятника или сотника, который сейчас остановился и всматривается в лес, заточена только с одной стороны.

А монголы громят и хорезмийцев, и китайцев, и русичей с половцами, и всё почему? Потому что у них порядок и жесткая дисциплина. Потому что они на подъёме и создают централизованное государство. И потому что те, кого они бьют, либо совершают фатальные ошибки, либо просто-напросто не могут объединить свои силы.

Монгол, с виду главный в этой ватаге, вальяжно слез с коня, узкими глазами пытаясь рассмотреть, что происходит в лесу.

— Всем приготовиться, — приказал я, хотя и готовиться было некому.

Нет, я молил бога, чтобы нам не пришлось вступать в бой. Не меньше чем полусотня монголов противостояла бы нам. И по всему видно, что они организованы и дисциплинированы и не допустят тех ошибок, которые позволили нам громить кипчаков под Рязанью. И что могут четыре воина?

Но насколько мы успели уйти в лес, насколько ветками прикрыли полозья саней, настолько теперь имели шанс выжить. Между тем, если придётся, будем сражаться и умирать.

Небольшая остановка, вызванная подозрительностью командира отрядов монголов, пошла на пользу его пленникам. Многие повалились прямо на снег, вытянув ноги. То есть даже холод не пугал их так, как лютая усталость.

Я прятал глаза. Понимал, что, скорее всего, меня не видно, так как я ещё и накрылся светло-серой тканью. Но я воин. И даже в прошлой жизни, вот только сейчас вспомнил об этом, при всех этих новейших средствах связи, контроля, беспилотниках и прочим, что одновременно и облегчает, и усложняет боевую работу, у меня развилась чувствительность. Чужой взгляд я бы почувствовал.

Между тем монгол приказал своим людям двигаться дальше. Он то и дело оборачивался, всматриваясь в то место, из которого я наблюдал за ним.

Поднялись не все пленники. Примерно двое из двух с половиной сотен связанных русичей так и остались лежать на снегу.

Хладнокровно, будто только что нарезал сало для перекуса, один из монголов подошёл, разрезал верёвку у пленника и, не саблей, а булавой ударил одного мужчину по голове. А потом подошёл к женщине, которая уже пыталась подняться, но то ли поскользнулась, то ли у неё подкашивались ноги, и она в очередной раз упала, завалив с собой десяток людей, связанных с ней на одной жерди. Женщина тоже удостоилась удара булавой.

Я сжал до боли кулаки, прикусил губу и почувствовал солоноватый вкус крови. Стало тяжело дышать, я пытался успокоиться, уговаривая самого себя не рвануть сейчас туда и не начать бессмысленный бой. Замыкали всё это построение пятнадцать всадников. И сколько бы я успел убить, прежде, чем меня убьют?..

Троих, четверых, пусть десяток? Это ничего не изменит, а пленных будут охранять лишь строже.

А сколько я смогу спасти, если получится освоиться на новом месте и начать свою войну? Я ещё снесу тысячи буйных голов степных завоевателей.

— Простите меня, люди добрые, — еле слышно шептал я тем, кого сейчас уводили в рабство. — Я приду за вами.

Я пообещал, будучи уверен, что так и будет.

— Ратмир… — произнес стоявший рядом со мной ратник Мстивой.

Я вернулся и увидел замёрзшие капельки на его щеках. Нет, дождя не было. Можно было подумать, что это пот, замёрзший на морозном ветру. Но это слеза, мужская, стоившая многого.

— Мы будем мстить, — сказал я, схватив за плечо ратника, который с трудом, как и я, сдерживал желание кинуться в бой.

Иные два воина, что были за нами, наверняка не видели того, что произошло, и теперь только переглянулись. Не видели они и того, как мальчик лет восьми-девяти бросился к той женщине, которой только что проломили череп.

— Мама! — почти услышал я крик ребёнка, лишившегося матери.

Так каким же я буду мстителем? Хотелось бы сказать, что буду зубами их грызть. Но сила моя не в зубах, она в голове.

И уже сейчас я хотел промотать время — может, на полгода, может, год вперёд — и поскорее увидеть тот момент, когда смогу ненадолго покинуть этих людей и отправиться брать дань монгольской кровью.

Глава 6

29 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)

Мы не выходили из своего укрытия часа два. Да и потом… я приказал собирать валежник и готовиться к ночёвке. Вообще-то нам было по пути с отрядом монголов, что вёл пленников. Но это так себе попутчики… Встречаться с ними нам категорически нельзя.

Хотя меня и соблазняла мысль проследить за монголами — и хотя бы оценить их готовность к ночному бою. Но пятьдесят воинов… чтобы одолеть их нашими силами, монголы, как минимум, должны были бы спать минут десять и не реагировать, как мы будем их вырезать вчетвером, с небольшими перерывами на отдых.

К тому же, терять ещё хоть какого-нибудь ратника из трех, или хоть одного из мужиков, которые чуть оружие держат, я не мог. У нас и так с этим беда.

— Ты! Генуэзец! Паршивый ты пёс! — через часа три, когда монголы с пленниками скрылись из поля зрения, я услышал крик Люба́вы.

Оставив одну из кибиток, в разгрузке которой я участвовал, помогая в этом женщинам, я пошёл на крики девушки. На небольшой поляне Любава стояла да хлестала Лучано по лицу.

Арбалетчик не предпринимал никаких действий, опустив руки и даже не зажмурив глаза. Он получал удары девичьей ладонью, лицо его всё краснело, а скоро и кровь пошла из носа. Но Лучано смотрел на Любаву без злости и без удивления — даже с признательностью, что ли, влюбленными глазами.

— А ну прекрати! — выкрикнул я.

Любавa осеклась, послушалась, села на пенёк, закрыла лицо раскрасневшимися от ударов ладонями и стала рыдать.

— За что она тебя? — спросил тогда я итальянца.

Лучано не сразу ответил. Он тоже был на эмоциональном срыве, голос парня дрожал.

— Может быть, или даже наверняка… этих рабов повели в мою торговую факторию. Мои соплеменники торгуют рабами, и Любава об этом знает. Половцы хотели продать ее в дом похоти. А я думаю, что такую красавицу впору отправить в лучший дом похоти в самой Генуе, или в Константинополе, — сказал Лучано и зарделся.

— Тебе мало? Еще хочешь получить? — усмехнулся я. — Так себе признание в любви.

В его словах слышались эмоции: видно, и ему противна была работорговля. Словно арбалетчик извинялся за своих соплеменников. Но после слов о любви что генуэзец, что Любава зарделись и стали прятать взгляды.

Да. Кому война, кому любовь. Или любовь сильнее любых невзгод? Вокруг — картина самого что ни на есть конца света, а двое молодых человека то и дело бросают друг на друга заинтересованные взгляды. Вот только выражать свои эмоции не научились. Может, Любава не бить по щекам хотела парня, а что-то иное?

Я ничего не ответил. Подошёл к Люба́ве, помог встать и повёл к кибитке, в которой на протяжении трёх дней она вместе с четырьмя детьми ночевала.

— Он… он такой же, как и они. Я же своими глазами видела этих генуэзцев в войске татар, — всхлипывая, говорила Любава.

Понятно, что ситуация трагична, и девушка просто не смогла сдержать эмоций. Но я вдруг понял: я ревновал. Вон как горько говорила она о своём разочаровании, и напрашивался вывод: чтобы разочароваться, надо сперва очароваться. Выходит, влюбилась красавица в него.

И было несколько обидно… Я прислушался к себе. Да нет же. К этой девушке у меня, скорее, физиологическая тяга, как к красивой и женственной. Может, случить что у нас, так и напрасно, только испортил бы отношения. А тут у Любавы и Лучана что-то светлое, чистое, как…

Воспоминания бурным потоком полились в голову. Вот она… Марина, моя Мариночка. Вот она встречает меня после очередной командировки. Сын, Сашка такой взрослый, уже на третьем курсе Академии ФСБ. И тут выбегает маленькая…

— Папка приехал! — кричит егоза и первая, опережая жену и сдержанного на эмоции сына, бросается на шею и так крепко обнимает…

А у меня слезы. Как счастлив я…

— Ох! — с болью выдохнул я.

Ну почему я забыл это, как мог забыть о таком важном в своей жизни? В своей прошлой жизни… Не то мозг проявил своеволие, не то в целом мой собственный организм посчитал, что и без того хватает стресса. Я оставил свою семью в том мире. Свою свято хранимую семью, главное мое достижение как человека, а не воина.

И она была вычеркнута из памяти, а вот теперь — вспыхнуло, будто заново рождаясь в груди.

— Что? Что с тобой? — забыв, что только что рыдала, подхватилась Любава.

— Нет… ничего, — сказал я, прижав руку к сердцу, и, оставив ее у кибитки, побрел вглубь леса.

Там можно побыть одному. Подумать. Даже… Пусть и слезу пустить. Но так, чтобы не видел никто. Еще не хватало, чтобы я, лидер и надежда этих людей, проявлял слабость.

Я брел в лес, словно бы не замечая ни валежника, ни особо глубоких сугробов, в которые на каждом третьем шаге утопал.

— Берегись! — вдруг закричал Лучано.

Я не сразу его услышал. А вот ту опасность, что мне грозила, и услышал, и увидел. Тут же слетела с души тоска и скорбь. Инстинкт самосохранения и большие дозы адреналина в кровь, заставили думать о спасении своей жизни.

Мощный зверь, выставив клыки, пер на меня. Вепрь, кабан-переросток. Он был огромным, обозленным. И я отчего-то выбран жертвой.

Делаю шаг, отталкиваюсь от земли и одной только рукой успеваю схватиться за ветку дерева. Подтягиваю ноги… Ветка хрустит, но пока держит.

Подо мной пробегает огромный кабан-секач. И ведь целил именно в меня, упёртая зверюга — вот он, пробуксовывая на снегу, резко разворачивается и примеряется головой туда, где я повис, ухватившись за ветку.

— Тихо… Нет… не надо… — приговариваю я.

А ветка, хоть и прочная, хрустит и прогибается. Кабан наворачивает круги вокруг дерева, ожидая, будто понимает, что вот-вот я свалюсь. Можно было подтянуться, пройти по ветке дальше, к стволу большой сосны, но едва я чуть разжимаю пальцы, чтобы двинуться туда, как она скрипит и трещит ещё натужнее.

Одно движение мизинцем — и я обрушусь прямо в пасть злобному кабану. Свиньи же могут пожирать людей? Пришла мысль: «Чтобы ты подавился!»

Медленно, стараясь не раскачивать ветку, другой рукой я извлекаю большой нож, скорее, даже кинжал, что взял с убитых мной кипчаков. Если и упаду, то без боя не сдамся.

Зверюга зыркает на меня налитым глазом, злой, огромный, лютый. Не думал, что подобные монстры существуют.

— Вжух! — арбалетный болт впивается ему в бок.

Лучано! Вот спасибо. Но… секач, почувствовав боль, стал метаться — и вдруг на всём ходу ударился о ствол дерева.

— Хрст! — особо громко и угрожающе захрустела ветка.

Вот-вот упаду, ветка больше не выдержит. Единственное, что я могу от неё взять — это импульс. В секунду примерившись, я прыгаю сам — прямо на вепря.

— На! — с криком вонзаю кинжал в шею кабана.

Тут же выдергиваю нож, чтобы нанести еще один удар. Секач дергает головой, и меня отбрасывает в сторону. Кинжал всё ещё у меня в руках, но и свирепое животное не ждёт, атакует. Перекатываюсь за дерево, тут же поднимаюсь, оббегаю широкий ствол ели. Вепрь бежит за мной. Он нагоняет меня…

Правой ногой я опираюсь о ствол дерева, отталкиваюсь и взметаюсь ввысь. Говорят, что в стрессовых ситуациях человек способен совершать невозможное. Это правда. Я сам чувствую и вижу, что прыгнул теперь метра на полтора вверх, пропуская под собой вепря.

И снова приземляюсь не на землю, а будто бы стремлюсь оседлать животное. Удар! Удар! Еще два удара проходят в и без того залитую кровью шею. Кабан крутит головой и едва не задевает меня своими громадными бивнями. Но урок усвоен, я уже на земле и убегаю от вепря.

Секач делает один шаг… его крепкие ноги с копытами дрожат и подкашиваются. А глаза… такие жалостливые. Он просит меня…

— А нечего было нападать на меня, — вытирая пот и кровь, говорю я.

Подхожу к вепрю. Он уже лежит, только что смотрит на меня, своего убийцу.

— Давай, свинка… Попади в свой свиной рай, — говорю я и протыкаю один из пары глаз, что только что молили о пощаде.

Каждому зверю хочется жизнь. И многим зверям хочется убивать. А чего я хочу? Чтобы на меня вот так, как этот огромный секач, смотрели глаза какого-нибудь монгольского хана.

— Ты цел? — первой ко мне прибежала, как это ни странно, седая Ведана.

Ведьма сперва осматривала меня, потом уж глянула вепря.

— То не зверь лютый, то посланный тебе в проверку богами вепрь, — сделала свое умозаключение Ведана.

— Ратмир убил зверя-люта! — выкрикнула женщина, поднимая мою руку, словно бы после победы в боксерском поединке.

— Так сперва ведь Лучано выстрелил, — вставил я, было несколько неловко приписывать только лишь себе такие заслуги.

— О том молчи, более уважать станут. Ты ж посланник богов к нам. Так людям легче верить тебе, — прошептала Ведана.

Мудрая женщина… А я… Может быть, действительно я посланник богов или Бога? Ну кто-то же перенес меня в прошлое.

А за что мне такое? Что я сделал, чем заслужил? И вновь образы нахлынули. Вот я гуляю с дочерью. Она уже взрослая женщина, муж ее только вернулся с командировки. Он поехал отмечаться в военкомат, а я решил пообщаться с дочкой в парке. Я иду рядом с дочкой, любуюсь ею и даю разные советы по житью-бытью семейному. Давно уже так хорошо не общались.

И тут…

— Эй, красавица, со мной будь! Нах тебе этот лох? — группа явно неадекватных парней задирала пару молодых людей, прогуливающихся в парке.

— Миша, не нужно, пожалуйста, — умоляет девушка своего парня.

А неадекваты…

— На, лох! — кричит один из них и кидает ком земли, да попадает в девушку.

Парень тут же срывается с места. Силы явно неравны. Их пятеро, он один, но даже такой расклад мужественных людей не останавливает.

— Пап, не надо! — говорит с испугом дочь.

А я смотрю в сторону внука, которого жена повела к будочке за сладкой ватой. Вот что он подумает? Что можно стоять да смотреть на таких вот бандитов, пусть и дальше непотребствуют? Когда все проходят мимо, добро становится слабее. А оно должно быть с кулаками!

А тем временем парня уже били ногами. И я не удержался…

И вот какая картина застывает перед глазами: я лежу, пытаясь зажать рану от ножа, но всё без толку, ведь не из неё одной льется кровь, эти уроды пырнули меня раз пять. Я их уже не вижу, но знаю — раскидал так, что встать не смогли, и только один, прихрамывая, убегает прочь.

И больше ничего. Темнота.

— Что с тобой, Ратмир? — испуганно спросила Ведана. — Зверь ранил тебя?

— Нет, ничего, — соврал я.

Значит, вот за это мне вторая жизнь? Значит, нечто увидело во мне благородного защитника и решило дать шанс? Может быть. А пока я принимал поздравления от людей, на судьбой которых я взял шефство. Приятно, особенно после таких болезненных воспоминаний. Но тело отозвалось фантомными болями, мучительно ноя в тех местах, куда били ножом в прошлой жизни.

Веселья, правда, и теперь не случилось. Даже поздравляли меня с кислыми лицами. Ничего не изменилось и вечером.

Ночью с трудом утихомирились всхлипывания; женщины плакали, дети ворочались. И опять я искал хоть что-то полезное среди того, что не может быть добрым.

Эти люди, словно очнувшись после кошмара, решили, что жизнь станет прежней. Я слышал разговоры и понимал, что они не доверяют моим решениям, потому что думают, что нужно лишь в город прийти, а потом всё пойдёт само.

А должны были бы видеть и понимать: все они обязательно попадут в рабство, если только где-то не укроюся. Тех пленников, которых вели то ли на продажу, то ли в рабство в Западный улус, никто из моих людей не признал за своего, за рязанца.

И уж после того почти каждого здесь ожгла мысль: вся Русь теперь пылает в огне, и деваться некуда. И уже на следующий день наши переходы стали куда более организованными и слаженными. Всем хотелось выжить, найти место, где не придётся вздрагивать от каждого шороха. А я очень надеялся, что веду их именно в такое место.

— Как он? — поутру, когда наш небольшой лагерь только пробуждался, и Мстивой не отправился ещё в дальнюю разведку, спросил я у Веданы.

Тот мужчина, которому проломили череп и который оставался лежать в снегу после ухода каравана, оказался жив. Когда монголы отошли, мои ратники принесли мужика.

Все склонялись к тому, что он не жилец. Череп, конечно, был не раздроблен, лишь вмят. Рана, допустим, не смертельная, но у меня нет ни лекарств, ни хирургов, а чудом освободившийся пленник страшно истощён.

— Коли эту ночь пережил, то Господь его не прибрал к себе, —, пользуясь примитивной логикой, отвечала ведьма.

И всё же я никак не понимал, как в ней уживаются язычество и поступки, похожие на поведение истинной христианки. Она даже три раза перекрестилась после своих слов.

— Такой раненый — для нас обуза, — весьма серьёзно произнёс Мстивой, хмуря темные брови.

Я посмотрел на своего главного разведчика и заместителя. Он говорил то, что и я мог бы сказать, но запрещал себе произносить.

— Оставляем его у себя. Мы не должны никого бросать. Одному не поможешь, будет и второй — и скоро наши души почернеют, — решительно сказал я.

Я просто не мог оставить живого человека умирать на снегу, и уж точно не стал бы убивать своего соплеменника-русича.

Примерно к одиннадцати мы стали выдвигаться, когда разведка сообщила, что монголы ушли далеко и даже свернули немного на восток. Для многих это стало четким доказательством, что они не пошли к генуэзцам, а повели свой полон в степи.

Может, это и повлияло на то, что Любава так и норовила глянуть на Лучано да самой ему показаться. А может, между ними промелькнула искра, и теперь ей только дать разгореться. Но я запретил себе ревновать. Выберем место, а там посмотрим, что к чему.

Кабана, конечно, мы зажарили на огне. Для меня никогда ещё не было настолько приятным на вкус такое жёсткое мясо К этому примешивалось и чувство триумфа — ведь этот зверь чуть было не отправил меня на тот свет, но я перехитрил гиганта.

Теперь мы выживем, даже если поход окажется долгим. Продуктов питания, что были нами взяты в качестве трофеев у половцев, хватило бы ещё на неделю более-менее нормального питания — и дней десять, если всех поставить на урезанный паёк.

Но урезать еду на холоде — последнее дело.

После истории с секачом мы стали ещё более осмотрительными. Теперь часть мужчин смотрела, нет ли в округе явных следов копыт или лап. Между прочим, это помогло очень быстро выйти на след оленя. Мал великолепным выстрелом в шею убил благородное животное.

Таков закон природы: выживает сильнейший. Сильный пожирает слабого. И казалось, что сложно найти более слабых представителей рода человеческого, чем наше сборище — в основном женщин и детей. Но то, что мы два дня ели мясо оленя, доказывало, что сила не только в мышцах. Хитрость, мудрость, стратегия.

Вот потому-то и нужна основа для технического превосходства над врагом. И если это получится, да ещё приложить организаторские способности, упорство, то и монголы способны стать не охотниками, а дичью. Есть я монголов, допустим, не буду, но крови их хочу.

— Что скажете, будет ли мудрый совет? — спрашивал я людей.

Был собран своеобразный совет старейшин. Кроме тех, кто умеет держать оружие в руках, был ещё старик Макар, бабка Ведана, ещё один старик — Пафнутий, стекольщик, занимавшийся в Рязани изготовлением столь популярных на Руси стеклянных бус и браслетов.

Здесь же была Любава. Девушка как могла стремилась показать, что она не просто по своему рождению боярыня, но и по всем качествам. И действительно во многом помогала.

Например, решала все вопросы с женщинами, ведь до меня доходили только обрывки фраз и остатки каких-то эмоций. Никто из них не подходил ко мне с вопросами и жалобами — значит, их решала или отметала Любава И бабоньки освоились: и склочные стервы проявляли себя, будто дома на подворье, и разгоралась борьба за лучшие кибитки, как и имущество в них.

Признаться, я бы подобные проблемы решал, наверное, весьма грубо — пресёк бы на корню, да ещё и красным словцом вдогонку в плечи. А Любава справлялась.

— Ежели бы не ты, Ратмир, то я бы, скорее, подался в Киев али в Полоцк. Но коли привёл, тебе решать, — сказал Макар.

— А я не решения от вас спрашиваю, мне совет потребен. Какое место выбрать? Взять, к примеру, то, где мы сейчас стоим, у верховьев Дона. Добре тут. Дубравы есть, лес, опять же. Река добрая, где рыбу ловить можно и прокормиться многим. Земелька найдётся, кабы её обработать…

— Так что ж не так? — удивлённо спросила Любава.

— А то, что почитай на пятьдесят вёрст в округе, али поболее того, ни одного озера, ни одной доброй реки. И проходы сюда со степной стороны простые. Куда своих коней поить татары поведут?

Теперь все могли иначе посмотреть на то, чтобы остановиться в таком благодатном месте.

Все задумались: старики почесывали бороды, Любава теребила свои косы, бабка Ведана разговаривала с мешочком с травами.

Мы остановились примерно в том месте, где в относительно далёком будущем, насколько я знаю, в XVI веке, будет основан город Воронеж. Место это хорошее: и лета здесь хватает, и река есть, и лежит оно относительно в стороне от главных нынешних маршрутов. Однако минусы я уже называл. И что-то их слишком много.

— Нам бы остров на реке большой, кабы и для трёх, и для четырёх сотен людей место было для жизни, — весьма мудро заметил Пафнутий.

— Я тоже думаю насчёт того, чтобы поселиться на острове. Татары реками не ходят, или почти не ходят. И некуда им тут ходить, по Дону-то. А нам некоторое время выгадать, кабы не было никого рядом, да и жить себе спокойно после. Окрепнуть, а тогда уже с острова перебираться на берега, — говорил я.

Вот бы сыскать какой-то из островов на Дону, чтобы, с одной стороны, не так сложно было переправляться на другие берега, а с другой — оградить себя от возможных атак кочевников. Да и не только их. Как запорожские казаки первоначально селились на острове Хортица, так же думал и я. У них когда-то получилось, в иной реальности. Почему бы это не может получиться у нас?

— То всё добре мыслишь. А как насчёт бродников быть? Их, правда, на Дону немного, но говорят, что ещё какие-то общины имеются, — покачал головой Макар.

— Разве есть где-нибудь места, где людей нет? Тут же находились кочевья половцев. Так их разбили. И многие ушли нынче к уграм за ханом Кучумом. Ну а бродников… Так их воинов посекли ещё на Калке, а после рязанские дружины ходили, изгоняли их с мест, — казалось бы, специально, чтобы возразить Макару, сказала Ведана.

Но их постоянные споры бывало интересно слушать. Ладно бы они состязались только в красноречии и юморе. А бывает, что из споров можно вычленить важную информацию.

— Решено, — сказал я, вставая с поваленного дерева. — Идём по Дону и ищем такой вот остров. Ни с кем не связываемся. Если видим следы пребывания человека, то делаем крюк и хоть бы даже через лес прорываемся дальше.

После того совещания минуло ещё два дня, когда мы всё-таки нашли тот самый остров. Уж не знаю, существует ли он в будущем, но здесь и сейчас лучшего места за два дня пути я увидеть не мог.

С одной стороны, на левом берегу, был лес, не густой, смешанный, с множеством лиственных деревьев. Вот и подспорье для строительства. Там же и дубрава имелась.

На правом же берегу росли кусты и свешивали по-зимнему голые ветви ивы, которые нам очень пригодятся для ремёсел. А вообще, конечно, здесь весьма заболоченная местность. Впрочем, пока стоит снег, и о том, насколько топки и опасны с той стороны болота, можно догадываться лишь по наличию и немалой густоте камыша и рогоза. И это нам также очень пригодится.

— Добре потребны быти, — сказал худой низкорослый мужичок лет под сорок, когда мы с небольшого холма рассматривали вероятное место поселения.

Это был Карп — ремесленник-гончар, о котором очень хорошо отзывался дед Макар. Мол, нам повезло, что такой рукастый мастер с нами в одной общине. Посмотрим. На самом деле, мне не столько нужно изготовление глиняной посуды, пусть это и важно, мне нужен кирпич. А ещё я хотел бы попробовать сделать цемент.

Но даже и найдя место, ещё два дня наша община стояла в лесу. Я распределил сектора, и мы на расстоянии в десять и более километров ходили вокруг и выискивали следы пребывания людей. Не нашли. Хотя было предположение, что по льду Дона всё-таки кто-то за последнюю неделю, когда осадков почти не было, мог и хаживать.

И всё равно я был уверен, что это место на данный момент идеально для того, чтобы мы здесь поселились. Сложно придумать те места, где вообще нет людей. Но что важнее, в таких местах точно нет централизованной власти.

А если мы окажемся соседями на расстоянии километров двадцати какой-то другой общиной, то есть шанс наладить отношения. И глубинную разведку, так или иначе, стоит проводить, но только лишь уже тогда, когда мы будем начинать обживаться.

Думать надо быстрее. Да, всем тяжело в походе, все измаялись, но главное даже не это. Я видел и чувствовал, что людям позарез нужна уже хоть какая-то стабильность. Русскому человеку обязательно нужно стоять на земле, а не колесить туда-сюда в поисках иллюзорного счастья.

На третий день мы стали спускаться с небольшого холма в сторону острова. И в тот же день на острове, прозванном мной «Остров Свободы», был поставлен высокий православный крест.

Причём на этом настаивала Ведана. Мол, нельзя нам быть безбожниками, нужно хоть так осветить место, где собираемся жить.

— Идолов поставим позже, они слабее Христа, — сделала своё заключение ведьма.

Я едва заметно улыбнулся, но смешок всё-таки сдержал.

— Ну что, православные, за работу! Перво-наперво ставим избы, — сказал я и своим примером показал, что именно нужно делать.

Скоро, когда поболее семи потов с меня слетело, большое дерево накренилось и с грохотом упало. Из него мы сделаем первые брёвна, которые лягут в основу будущего дома.

Глава 7

29 декабря 1238 года (6745 от сотворения мира)

До острова мы спокойно дошли по льду. Спустились по пологому склону с холма. Люди сходили напрямки, а вот сани и коней нужно было везти, делая крюк. Мало ли, еще поломают себе чего. Это о лошадях такая забота. Человек, если что, так и на пятую точку плюхнется, да с весельем скатится вниз. А конь… Это только в мультфильмах я подобное видел.

Хотя…

— А-а! — закричала Любава, подвернувшая ногу и скатившаяся вниз по склону.

Как же резво рванул к ней Лучан! Я еще не успел принять решение, а он, словно бы и на крыльях любви, устремился вниз. Упал и сам… Такой вот спаситель. Благо, что Любава не поломалась, скорее испугалась.

— Будет смотреть назад! — бурчал дед Макар. — Ты, голова, вперед смотри! Куды ж ты привел-то? Где земля обетованная?

— Человек землю обетованной сам для себя делает, — не скрывая раздражения, сказал я.

Скепсис зашкаливал. Нет, не у меня. Я-то как раз был удовлетворен местом. Посчитал, что такой довольно большой, а для нашей группы, так и просторный, остров в центре реки — это словно бы подарок богов, или кто там нам благоволит.

А вот людям, многим из общинников, не нравилось. Они словно бы ждали увидеть деревья, на которых висят сахарные крендельки. Или ручей, что словно бы рассекает остров, должен быть наполнен потоком не воды, а киселя, молока? Или какао подавай этим людям? Ах, да, они же не знают, что это такое, иначе не удивился бы и подобным запросам.

— Да поглянь, сколь кустов-то малинных много! — возмущалась баба Ведана, словно главный экзаменатор в составе высокой аттестационной комиссии.

Да! Она не восхищалась, что малинник тут был почти везде. Она возмущалась.

— Малина — то добро. Ягода буде, — возражал ведьме Макар.

Ну, он-то понятно, почему… лишь бы сказать против Видане.

— Малину выкорчуем, если лишняя. В этом проблемы нет. Но… — я облокотился о могучую сосну. — Тут деревья добрые, только с них мы уже наполовину построимся.

— То да! — согласился со мной Мстивой и тут же показательно пару раз ударил кулаком о могучий ствол сосны.

— А мне не по нраву. Чего ж тута такого, чего в иных местах не найти? — возражала Любава.

Я с недовольством и раздражением посмотрел на девушку. При этом она все больше косила глаза в сторону Лучана, который не был в составе комиссии, но стоял неподалеку, на льду Дона.

Ну да, не страна Эльдорадо, и даже нет колбасного дерева с созревающими сосисками. Вот какой бы растительности, если уж фантазировать по полной, хотелось.

Но удивляло это вот: «Так, а где тут зверь, а где тут еда…» А я-то думал, в этом веке, когда само в руки ничего не идёт и для каждого куска хлеба потрудиться надо, люди посерьёзнее. А вот смотрю на них — и вижу, что ждали сразу и многого и до конца не понимали, чего именно. Вот точно, земли обетованной ждали. Как в библии и написано и о чем рассказывали священники.

Между тем остров был и длинен, и широк. В длину с полкилометра, даже, наверное, чуть больше, а в ширину — метров триста. Для поселения с населением до человек трехсот, очень даже комфортно. И даже без трехэтажных многоквартирных домов.

— Паводок буде… лиха хлебнем, — вновь Макар решил включить критика.

— Ты где стоишь? Пень ты старый! Сюда вода не дойдет, — возразила Ведана.

Вот, право слово, и кто из них мой союзник и поддержит? Каждый готов стать адвокатом дьявола, лишь бы другому перечить. Уже сошлись бы, что ли, старик со старухой. Говорят, и на них бывает проруха, чтобы это не значило.

Ну да, весной тут кое-что уйдет под воду. И даже видно, какая именно часть затонет. Вот только посреди острова, площадью гектара в три, была возвышенность. Этот холм водой покрыть не должно — он и сейчас, под снегом, заметный и сильно возвышается над всем ландшафтом.

Вокруг, на берегах, также были места, которые при паводке не должны были затопиться. И это еще один аргумент — там можно спокойно заниматься земледелием.

— Не боись, не утонем. А нам же к весне нужно сладить лодки, чтобы переправляться на поля, — я указал на холм, с которого мы и спустились. — Там и поля будут.

Уж точно, тех семян, что у нас есть, мало, чтобы засеять даже ближайшие свободные поляны на возвышенностях. Не говоря уже о том, чтобы заняться подсечно-огневым земледелием и устраивать ляды [ляд — место, расчищенное под пашню]. Но нам бы немного освоится, понять что вокруг. Люди есть почти что везде. Купим, что нам нужно. Наверное.

— А буде добрый паводок, так и нам с того польза великая, — поддерживал меня Мстивой. — Никто и не нападет, и не подойдет близко, пока вода стоит.

Еще с час говорили, определяли места под постройки. И я смотрел в будущее с оптимизмом. Прорвемся. Будем работать — все получится. А если ныть да минусы искать, так и на суше потонешь.

Мстивой ушел на холм, чтобы осмотреться. Я же оставил вновь начавших спороть между собой Макара и Видану. Подошел к ручью.

Он был в метра два с половиной-три шириной. Лед стоял и тут, но прозрачный, я даже рыбу видел, как бы не форель. Но не это важное, пусть и приятное.

Мое воображение уже нарисовало как минимум три водных колеса на ручье. Жаль, что он, скорее всего, будет затопляемый. Или насыпь сделать и поднять немного берега вдоль ручья? Обязательно подумаю над этим.

Без механизации нам никуда. Нужно иметь преимущество, а его добиться можно только новыми для этого времени технологиями. И только так добьемся надежного тыла, следует думать и об атаке. А там и найдутся те, кто пойдет на передовую, чтобы мстить, нападать, терзать вражину.

Вернулся к старейшинам. Уже пора бы принимать окончательное решение.

— Мы остаемся тут жить! — безапелляционно сказал я. — Макар, зови людей! Нужно осваиваться. Пару временных жилищ поставим, кострища оборудуем.

Не скажу, что работа закипела. Успокоить людей и заставить их начать работать с самоотдачей, наверное, можно было только силой. И ее применять я посчитал не нужным. Не сейчас. Слишком все были возбуждены и много полярных мнений. Кому все понравилось и были рады уже тем, что наше путешествие закончилось. Иные, таких все же было больше, посчитали, что мы забрели куда-то не туда.

Некоторые, как и тот мужик, что мы спасли, молчали. Правда он все еще был лежачим и только лишь благодарил. Но было видно, что у него трагедия, как бы не еще большая, чем у тех людей, что я спас раньше. Хотя, казалось, куда еще больше.

— Да, коли так работать станем, то… — Макар чесал подбородок с куцей бородкой.

Время клонилось к закату.

— Завтра лучше сработаем, — сказал я, укладывая пышную ветку ели на каркас из только что срубленных жердей.

За день удалось подготовить временные шалаши, накинуть на них шкуры. Это для меня и еще некоторых мужчин. Остальные, как и ранее, будут спасть в кибитках. Еще нагрели вдоволь воды, заполнили все бурдюки и даже сварили сытную кашу из овса и кабанятины.

Все перекусили, привязали коней, но кибитки все еще стояли на льду реки. Доев свою порцию и почувствовав удовлетворение от сытости, все же заставил себя и пошел посмотреть, как работали те из мужиков, которых я не отправил на разведку местности. Нужно было перетащить кибитки — понятное дело, что их мы не оставим, нам в них ещё жить. Тащат, пыхтят. Дети остальных коней ведут отдельно.

Сложно пробираться через заросли острова. Но нужно.

— Макар, помоги им прорубить просеки, чтобы сани затащить, — сказал я и посмотрел еще на Мстивоя.

Он понял без слов и отправился помогать тоже.

— Ай, ящер тебе в штаны, Власт. Смотри, куда железо кидаешь! — пока вытаскивали узлы да корзины из кибитки, взревела одна из самых активных в последнее время молодая женщина, Акулина.

— А ты, срамная, мужа мого не трожь, а то космы-то выдерну! — тут же взорвалась Милка, жена Власта.

Я еще ни разу не слышал голоса Милы. Думал, что она соответствует своему имени полностью — тихая да мирная, милая. А тут… Прямо не Мила, а «Озверина», если вопрос касается мужа. Интересно. Вот, вроде бы, все говорили о том, что женщины в этом времени были забитыми — домострой и все такое. Но тут вижу совсем не такую картину. Или мужики у меня в общине собрались, по большей части, ни рыба ни мясо? Самые храбрые, державшие в ежовых рукавицах своих жен, наверное, погибли…

— Это ты кого срамной назвала? Ведьма старая, чтобы тебя лоси драли! — окрысилась Акулина.

Я уже сделал шаг по направлению к этой хабалке, пусть и симпатичной — но молодая женщина тут же выставила руки, будто бы сдерживая меня.

— Всё, всё… Не буду я! Хоть нога-то и болит нынче, — повинилась Акулина, встретив мой решительный взгляд.

А потом дамочка сладко мне улыбнулась, губку закусила, шубку приоткрыла, выкатила грудь, объемы которой и во множестве одежд просматривались. Я сглотнул слюну.

И, повернувшись, пошел смотреть за тем, как заводят лошадей в только что сооруженные их жердей загоны.

— Миленькия, вы жа потерпите, то ненадолго, — приговаривал лучник Лихой, загоняя лошадей по одной.

И с каждой поговорил, каждую огладил да успокоил. Вот же лошадник! Кстати, нам бы ответственного конюха. Коней-то много. Нужно, чтобы кто-то их обихаживал. Да и тот, кто будет заниматься поиском еды для животных. Уж не знаю, как они доживут до весны, если у нас осталось корма на пару дней.

— Я же снег разгребу да травы вам сыщу, — приговаривал очередному коню Лихун.

— Завтра ты не пойдешь в дозор, — неожиданно для молодого лучника сказал я. — Направлю тебе детишек. Найди с ними, чем еще можно подкормить коней. И… Скажешь мне, сможем ли их сохранить до весны, или лучше уже сейчас резать, пока еще не сильно схуднули и не захворали.

Глаза Лихуна налились кровью. Явно сделает все, чтобы оставить коней, а не резать их. Да, конь для русича — священное животное. Их не едят. Но… голод не тетка, в конце концов. И между голодной смертью ребенка и сохранением коня я выберу ребенка, конечно.

Неожиданно быстро начало смеркаться и наступила ночь. Вот только что были достаточно светлые сумерки и глазом не моргнул, как полноправная ночь. Или потому так резко стемнело, что небо быстро закрыли облака и начинался снег?

— Всем спать! — скомандовал я, словно бы сирена на заводе, извещающая о конце смены.

Тут уж заставлять людей не нужно было. Все, усталые, поплелись к своим спальным местам. Я к шалашу. Мила, та самая жена Власта, сегодня была ответственной за «грелки» — наполненные горячей водой бурдюки. Так что с собой в шалаш я взял наполненные кипятком два бурдюка. Спать с ними буду. А уж как хорошо бы с грелкой на все тело, греться женским телом.

Накрывшись шкурой и кипчакским плащом, я уже начинал засыпать, как…

— Ратмирка! — позвал меня игривый голосок.

Понял. Попал… Акулина. Тут же молодой организм дал знать, что «нужно». Разум откликнулся: «Нельзя!»

— Иди спать! — после некоторой паузы, когда рассудок боролся с природными инстинктами и все же победил, сказал я. — Натрудились мы, и завтра тяжелый день.

Тяжелая шерстяная ткань, служащая дверью, отпахнулась. В ночной тьме белело лицо красавицы. Я, конечно, теперь не особо мог разглядеть, только контуры, но ведь днём её видел, да и воображение дорисовывало недостающие штрихи.

— Ты отвергаешь меня? — строго спросила Акулина.

— А ты возляжешь со мной, а завтра забудешь, что меж нами было? — спросил я.

— А как жа так-то? — возмутилась молодая женщина.

— Спокойной тебе ночи! Не тревожь меня боле! — грубо сказал я.

Ведь понятно, что потом будет разговор о свадьбе. Не готов я к семейным отношениям. Вот к таким, к спонтанным, через ночной визит.

Ну, и прогнал. Зачем мне проблемы? Не такие уж тут и свободные нравы, чтобы расслабиться, «поматросить» девушку и… Не бросишь. Все! Теперь она жена. И я не хотел вот так, словно бы по залету. Так что прогнал.

Наутро я в полной мере ощутил, что женщины — мстительные создания.

* * *

Рязань

29 декабря 1238 года (6748 от сотворения мира)

Боярин Рязанского князя Юрия Ингваревича, Евпатий по прозвищу Коловрат, стоял в центре павшего города Рязань и до хруста костей сжимал кулаки. Словно яркий красный огонь пожирал его — страшное, неизбывное чувство вины. Он привёл с собой более тысячи охотников, людей черниговских, что согласились помочь рязанцам выстоять против неведомого, но грозного врага. Поздно…

Была здесь и личная сотня Евпатия Коловрата, численностью больше ста пятидесяти человек. Присоединялись к нему и другие ратники, кто по той, кто по иной причине не были в городе. И вот с такой силищей, как считал Евпатий, можно было отстоять Рязань.

Рязанский князь отправил Евпатия в Чернигов, чтобы тот уговорил Черниговского князя прийти на помощь. Не из тех людей был Коловрат, кто сдастся при первом же отказе.

Черниговский князь Мстислав Глебович, и верно, вспомнил старые обиды, когда рязанские дружины не пришли на помощь объединённому русскому войску на реке Калка. Сколько Евпатий ни увещевал князя, что и разговор меж князьями был не тот, что нынче, и мордва походом пошла на рязанские земли, и потому нужно было заниматься обороной от них… Много было приведено доводов, но Мстислав Черниговский был непреклонным.

Тогда Евпатий попробовал воздействовать на князя через православное священство. Однако лишь ещё больше настропалил против себя черниговского князя.

И всё же Евпатий Коловрат не сдался, стоя на площади, он воззвал к черниговцам, рассказал о тех бедах, что уже учинили татары, и что они ещё собираются сделать. Послушали его люди, ну и князь Мстислав, несмотря на то, что свою дружину не дал, все же не чинил препятствий, чтобы охотники пошли за Евпатием.

— Так соберитесь же, люди вольные, охотники, да пойдём бить ворога нашего общего. Сегодня наши дома горят. Не остановим татарву, так завтра погорят ваши, — кричал на центральной площади Чернигова Евпатий Коловрат.

Он свято верил в то, что говорил. Больше всего рязанский боярин хотел выполнить приказ своего князя, привести подмогу к Рязани, успеть. Потому и слова звучали искренне, проникая в сердца черниговцев. Ну а кто сердцем не слушал, тому также было за чем идти за Евпатием. Деньги свое дело делали.

— Поможете рязанцам — так серебром князь мой, Юрий Ингваревич, не обидит, — говорил Коловрат.

Более пятисот черниговских вольных людей пошли за Евпатием. А потом ещё мелкие отряды прибивались к ним. Сотня дружинная пришла из Курска. Пришли ратные люди из Пронска, который ещё не был захвачен монголами, и который готовился к осаде, но там и без того оставалась крайне мало людей, способных выдержать долгий бой.

Да и люди пронские решили, что раз Рязань пала, то теперь они будут всей землёй, что принадлежала Рязанскому князю, управлять сами. А татары… Так уйдут они, как уходили всегда раньше половцы или мордва, булгары… Все уходили, и эти уйдут. Не бывает же иначе. Ну зачем же степнякам грады лесных людей?

Евпатий гнал людей на Восток, порой они даже переходили на бег, все же коней на всех не хватало. Спали крайне мало, ели в дороге. Но он не успел. И теперь стоял он в центре великого города, красивого, лучшего на всём белом свете. На пепелище родного града.

Ушёл не только город, умерло сердце боярина… Дети Евпатия, его любимая женушка — все погибли, все сгорели в доме.

Это после того, как боярин нашёл обугленные тельца своих детей, зарезанного старшего сына, Яромира, который в двенадцать лет взял меч в руки и загородил собой вход в терем боярина Коловрата… Изрубили смелого мальца… А жена Евпатия, прекрасная Всенежа…

Её насиловали, а потом будто бы затоптали конями, оставляя во дворе усадьбы боярской. Страшные эти следы видел Евпатий. Он стоял и не шевелился, смотрел вокруг, лишь направляя взгляд по бокам и прямо. И от этого взгляда взлетали вороны, пятились и прятались крысы, что прибыли в город, дабы поживиться неупокоенными человеческими телами.

— Сколь времени он так уже стоит? — спросил друг Евпатия Коловрата, сотник Андрей.

— Да почитай, что уже с ночи и стоит. Головою своей крутит, да токмо не слышит, когда к нему взывают. Решать потребно, куда идти нам! — сказал пожилой дружинник, дядька Евпатия Коловрата, его воспитатель, Храбр Вышатович.

Сотник Андрей Клементьевич покачал головой. Он прекрасно знал своего друга и командира. Всем хорош был Евпатий Коловрат. И воином был из таких, что на всей Руси не сыщешь, и дружину создал столь боевитую, что порой было и не понять, где собраны лучшие воины — в дружине боярина Коловрата или же в Старшей княжеской дружине.

Но была и своя слабость у этого великого воина — он многие вещи страшно тяжело, близко к сердцу, на разрыв души, воспринимал. И теперь Андрей даже не знал, как из этого состояния пробудить своего друга. Да и не смог бы никак. Потому оставалось лишь ждать…

— Мы идём на Коломну! — неожиданно для всех громко, чётко и без надрыва, но с ледяной решительностью сказал Евпатий Коловрат. — Собирайтесь! Кто не хочет мстить, тот пусть уходит сейчас. Тем, кому скарб набить с татарвы нужно… Так я сам от своей доли взятого боем откажусь. Пусть идут и забирают себе все.

Тут же войско более чем в тысячу ратников единою силой стало собираться в поход. Ушли от Евпатия немногие. Да и посулил Коловрат раздать ту немалую казну, что передал ему князь, чтобы подкупать черниговцев.

От боярина, ставшего воеводой или тысяцким, ждали именно этого: кто решительности, кто серебряных гривен. Не было ни среди охочих людей, ни среди рязанцев, что уходили вместе с Евпатием Коловратом, таких людей, которые спокойно смотрели бы на весь тот ужас, который после себя оставила татарва. Но некоторые хотели еще и серебра.

— Нынче только месть! — сказал Евпатий, покидая сгоревшую Рязань.

Глава 8

30 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)

— Что ж, вот здесь нам предстоит жить, — сказал я на общем собрании людям. — Давайте распределять обязанности. Работы очень много.

— Шли, шли и пришли, — сказала, стоя среди других женщин, Акулина. — Зачем шли? То неведомо. Привел на погибель — сам и работай.

Сказав это, женщина широко, нарочито развела руками, разве что язык не показала. Хотя по той мизансцене, что она выдала, и этого можно было ждать.

И ведь ладно бы она одна выражала скепсис. Словно они решили, что разом попали в сказку или в былину — и уж больно много ждали. И мне, уставшему и от перехода, и от той ответственности, что теперь давила на психику, недосуг было объяснять этим людям, что вот сейчас постараемся на славу — и потом всё будет хорошо. В очередной раз, к слову объяснять.

Я ещё и потому не стал говорить о светлом и счастливом будущем, что давала о себе знать накопленная усталость. Обозревая нетронутые природные просторы и заросший бурьяном и лесом остров, я не был так уж уверен, что всё удастся. И мои соплеменники, наши общинники, подбодрить меня точно не могли.

Впрочем, человеческий мозг так устроен, что достаточно быстро адаптируется к любым бедам. Вот эти люди потеряли родных и близких, увидели, как синем пламенем горит их город, а вместе с ним и нормальная жизнь. А теперь они освоились. В последнюю ночь почти не рыдали дети. А это уже показатель. Дети чувствуют общую атмосферу.

И теперь они смотрели на меня с каким-то вызовом. Эй, ребята, я такой же погорелец и беженец, даже больше — я оставил свой мир, своё время. Что вы зыркаете?

— Кто не согласен — не держу! — жёстко сказал я.

— Ну вот, вёл нас, стало быть, довёл. А нынче уже и уходить? — возмущалась уже другая женщина.

И раз — глянула на Акулину, мол, правильно ли я сказала. При том возмущающаяся подруга моей не состоявшейся любовницы стояла и баюкала на руках младенца. Вот куда уж ей встревать в подобные разговоры? Будь при мне, я и накормлю, и дом поставлю. А всё туда же.

— С таким настроем мы не наладим новую жизнь, — сказал я, качая с досадой головой.

— А ну цыц, бабы! — прикрикнул на женщин Макар.

— А ты не цыцкай! И бабам высказаться надо! — ещё громче выкрикивала старуха Ведана.

— Значит, слушать сюда всем! — сказал я, обводя глазами присутствующих. — Кто работать не будет, тот будет получать вдвое меньше еды.

— Тогда убей нас лучше, вызволитель! — сказала Акулина.

— Сами помрёте, если работать не станете, — жёстко припечатал я.

Да, я совершил ошибку. Не нужно было собирать людей, что-то им объяснять — не летучка вышла, а говорильня. У меня есть актив, костяк, который и нужно было слушать, а остальным не мешало бы подчиниться тем решениям, которые будут выноситься старшими.

Но ведь я, наивный, посчитал, что людей нужно воодушевить, мотивировать к труду. А на проверку… да не очень-то и выходит. Казалось, что мы сплотились, что благодарность друг дружке должна быть безмерной. Общность выживших. Но…

Если мужики молчат и только качают головой, не соглашаясь с женщинами, то бабы словно бы с ума сошли. Впрочем, и это можно понять.

Вот Акулина: молодая женщина лет двадцати, но уже с двумя детьми, старшему из которых три года… Именно она этой ночью пришла ко мне в шалаш без детей. И для чего именно — нетрудно догадаться. Я отказал. Пусть мой организм настойчиво и требовал близости с женщиной, да и Акулина была вполне себе симпатичной, разум возобладал над телом, и я не стал совершать глупостей.

Оказалось, эта молодая мать, чтобы побыстрее найти отца для своих детей, ну и самой спрятаться за мужа, ещё раньше подговорила многих женщин нашей общины, чтобы те даже и глазки мне не строили, не то чтобы приходили в ночи согревать.

Так что вся община знала, что вчера ночью роковая соблазнительница обязательно захомутает меня, главу нашей общины. Она и детей, оказывается, оставляла на других баб, чтобы ничто не помешало нашей ночи любви. Растрепала подружкам. А тут… Вышел для неё пшик. О том все и перешёптывались — так я всё это и узнал.

Да мне лично не принципиально, есть у женщины дети или нет. В этом отношении для меня существует только один критерий — чувства и эмоции. Отдать всю власть одному лишь желанию обладать телом Акулины, но никак не сродняясь с ней как человеком, разделяя чувства, ценя личность — нет, такого не будет. В прошлой жизни жил этими принципами и сейчас от них не откажусь.

И вот интриганка решила мне отомстить. Ну, пусть мстит. Да уже добилась того, что бывшие союзницы смотрят на Акулину злыми глазами. Угроза урезать паек — штука действенная.

— Да будем мы все работать. Приказывай, — сказала тогда за всех Любава.

Вот она в этот сговор точно не вошла. Девушка и вовсе была сонная и будто помятая. Кто-то не давал спать и мял ее? Но нет, у неё не случилось близости с Лучано или с кем-нибудь другим, хотя на Любаву смотрят все мужики, которым ещё интересна любовь и различные её проявления. И зоркий взгляд воспитателя Митрофана и Любавы следит за этим. Вот только, и он наивный. Захотят, и Макар не догонит, так влюбленные в лес к кустам побегут.

Я уже знал, что голубки проворковали почти всю ночь напролёт, удивительным образом находя общие темы и с упоением рассказывая друг другу истории. Похоже, в нашей общине назревают первые отношения вне сожжённого города Рязани.

— Тогда за работу! — распорядился я. — Акулина и Ведана, берёте двуручную пилу и по правую сторону от меня пилите деревья.

— Я? — попробовала было возмутиться Акулина.

— Не станешь белы ручки утруждать? Тогда уходи! — жестко сказал я, указывая пальцем на северо-восток, откуда мы и пришли.

Видана схватила строптивую молодуху и силой, чуть ли не пинками, потащила Акулину к лесочку. А я продолжил распределять обязанности.

— Бабы валят дерево, Пафнутий и Власт тут же рубят ветки. Дети же ветки оттаскивают и строят шалаши, а Макар объяснит как. Далее…

Приходится руководить всем лично, до мелочей. Пока я не пойму, насколько та же Любава или дед Макар способны организовывать людей, приходится вникать, а не только указывать. Во время перехода у них много что получалось, но здесь дело другое.

Да и на протяжении почти всего пути люди были забиты тяготами и потерями; женщины ни разу так не возмущались, как сегодня. А это уже совсем другой уровень руководства — заставить нежелающего работать и всё-таки что-то делать.

После распределения фронта работы мне пришлось ещё и выдавать инструмент. Ответственный за инвентарь и в целом завхоз нам нужен. И я даже Любаву вижу в этой должности. Но она последние два дня будто бы в облаках летает. Растеряла хватку.

Ну, дело ясное. У Любавы, судя по всему, любовь.

Из Рязани получилось у нас взять сразу три двуручных пилы. Вернее, две из них были взяты у половцев, а одна пила, хоть и сломанная, найдена в Рязани. Лопаты у нас также были, но сплошь деревянные. Топоров… вот в них недостатка не было.

Из инвентаря были еще серпы, ведра, пара бочек, рало. И, пожалуй, что и все.

Раздав всем сестрам по серьгам, в том числе и озадачив работой детей, и проконтролировав процессы, я решил, что не могу позволить себе сидеть на завалинке и любоваться, как другие работают. Даже если я и глава поселения. Так что выбрал и себе занятие.

Чтобы вообще понимать, как мы можем выкопать яму, а их придётся нарыть немерено, принялся сам за это нелёгкое дело. Прежде, чем кого-то назначать на подобные виды работ, нужно понимать, насколько они тяжелы.

— Фух! Фух! — каждый удар топором о мёрзлую землю я сопровождал выдохом.

Можно смотреть на это, как на кардиотренировку. Надо правильно дышать, вкладываться в каждый удар. А что ж — и результат будет, и телу польза. Тренироваться нужно, хоть бы и таким способом.

Нельзя, конечно, назвать моё тело тщедушным. Всё-таки реципиент был дружинником. Но я прекрасно знаю, что такое реально тренированное тело — и тут пока что работы непочатый край. А новая битва может случиться в любой момент. Ведь головой я понимаю, как нужно бить или защищаться. А вот реакция слабовата, тело не подготовлено.

Я с удивлением замечал, как память постепенно возвращалась, и сам себе задавал вопросы, помогая. Вспоминал то время, когда в военном училище на последнем курсе отменили обязательное казарменное положение. Тогда я занялся восточными единоборствами и в целом решил подготовить своё тело к великим делам. Военное училище и без того давало немалую физическую подготовку, но мне этого оказывалось мало.

И вот теперь нужно не только сделать всё, чтобы вернуть себя к той форме из прошлой жизни, когда я был на пике своих возможностей. Как бы то ни было, но современный бой, тот самый средневековый и беспощадный, намного более энергозатратен, чем воевать с автоматом в руках и, уж тем более, с винтовкой в засаде. Хотя и это легким заданием на назвать.

— Фух! — уже с пятого удара мне удаётся разрубить мёрзлую землю и добраться до податливой земли.

Твердой замерзшей земли тут было буквально сантиметров двадцать. Действительно, нельзя сказать, что нынешняя зима особо сурова. Напротив, она такая, которую можно полюбить. Больших морозов нет, снежок лежит, не тает. Словно бы сама природа или Господь Бог поставил холодильник на конкретную цифру ниже нуля.

Ещё пять минут работы — и шуба слетела с моих плеч. Опасное это дело — разгорячённым пребывать на морозе. Но закаляться нужно.

Да и дело моё — сугубо важное. Я собирался выкопать небольшую яму для очень интимного и необходимого процесса. Сколько угодно можно думать о том, как переночевать, чем питаться, как обороняться. Но, как меня учили ещё в военном училище, любой лагерь начинается отнюдь не с вешалки и даже не с крыши над головой — с сортира. Вернее, с санитарно-гигиенических мероприятий.

Иначе никакого порядка не будет. И болезней ненужных нахватаемся немало. Нам еще животами маяться от далеко не лучшей и не привычной еды.

Определённое место для справления своих потребностей — это ещё и для сплочения коллектива. Да, мужские и женские туалеты будут находиться по разные стороны. Но что ещё может более сплотить, как не совместное «заседание».

Такой вот тим-билдинг без намека на туалетную бумагу.

И пусть это частично шутка, но лишь маленькой долей. Я буду делать всё, чтобы повысить уровень санитарии: мне не нужны повальные болезни.

Однако без труда не выроешь и… нужник. Больше двух часов времени мне понадобилось для того, чтобы выкопать небольшую траншею глубиной от полуметра до метра, под наклоном, шириной сантиметров сорок, длиной всего три метра.

— Бесполезная деревяшка! — в сердцах бросил я и бросил же в сторону инструмент для…

Чтобы от комаров, наверное, отбиваться, но не копать. Лопатой, той самой железной, по которой я сейчас так сильно скучаю, я бы справился не более, чем за полчаса.

Здесь же приходилось сперва подрубать землю топором, а потом её выкидывать деревянной лопатой. Мартышкин труд. Пару раз, отбросив еще и топор и поплевав на намозоленные ладони, я уже хотел хоть сегодня ковать первую лопату, но только чтобы железную.

Правда… Вот чего кузнец от нас ушёл? Без него я, как слепой котёнок буду. И ведь всё равно не остановлюсь, стану пробовать, так как без металлургии вообще никуда. А хватит ли моих знаний, чтобы хотя бы лопату сделать? Думаю, да. Но одному ой как сложно!

Когда была выкопана траншея, я позвал Макара и принялся объяснять ему, какая именно конструкция должна быть у туалета.

— Берем жерди, сбиваем их в козлы. Ну вот так, — я скрестил обтесанные и подрубленные ветки деревьев. — То же самое, но чуть выше выставляем рядом…

Всё достаточно просто, из того, что я видел на картинках про Первую мировую войну. Или то, что самому приходилось не раз использовать.

Вбивались жерди, вкапывалась конструкция по типу козел, только лишь с двумя брёвнами на небольшом расстоянии. На них и нужно садиться. Сам туалет был за кустами, метрах в ста от места, где предполагался центр нашего поселения. Не видно, да и не должно быть сильно слышно, когда проходит «заседание». Или южный ветерок принесет ароматы? Но еще дальше ставить нужник уже никак.

— Ишь, какова… — вздыхал Макар. — Срамная яма с премудростями.

— Ты еще не знаешь, с какими такими премудростями. Потом удивляться будешь, — усмехнулся я.

Следовало бы объяснить ещё, почему выкапывалась траншея под углом. А дело в том, что я не собирался откладывать в долгий ящик создание селитряной ямы. И продукты человеческой жизнедеятельности в данном случае для нас имели стратегическое значение. Ведь кроме четырёх коз у нас и нет живности.

Так что я ещё предполагал рядом выкапывать большую яму, обложить ее глиной, вывести желоб. И пребывать в надежде, что когда-нибудь, желательно уже к осени, мы получим хоть немного селитры. Если и не для пороха, то для нужд сельского хозяйства — тут уж и Макар хмыкать бы не стал, быстро бы осознал пользу этого, с позволения сказать, добра. Хотя… конечно, порох заиметь бы! Это еще важнее.

Это на самом деле есть одно из самых главных изобретений, на которое я делаю ставку. Причём наши враги-то знают, что такое порох.

Я и в прошлой жизни читал о том, что в монгольском войске было немало и китайцев. Они являлись своего рода инженерными войсками. И очевидцы событий в Рязани утверждали, что часть стены была именно что взорвана, хотя выглядело это всё для современников как резкая вспышка небывалого огня.

Но если не будет у меня пороха, то и думать о том, чтобы организовывать серьёзное сопротивление, не стоит. Бить такого организованного, пассионарного, врага можно только лишь явным техническим превосходством.

— Добре, срамную яму я доделаю. Не мудрено, — после моих объяснений согласился Макар.

Я отправился «торговать лицом». Пусть все видят, что руководитель и сам не гнушается работы, но и находит время, чтобы контролировать других.

Вокруг кипела работа. С ругательствами и спорами, но уже было завалено с полтора десятка деревьев. Спорили в основном женщины.

— Акулина, зараза ты под хвостом сучки, не спеши, ненароком и пилу сломаем! — отчитывала Видана свою напарницу по двуручной пиле.

— Бабка Видана, а не сходила бы ты куды…

— Что? — зыркнула ведьма и Акулина тут же будто сжалась в плечи и стала уже справно работать.

— То-то. А то голосистой шибко стала. Укорочу, коли продолжишь, — бурчала Ведана, перетягивая пилу на свою сторону и почти отпуская ее, когда тянула Акулина.

Мужики же почти не говорили. Но очень лихо работали с топорами, отсекая ветки и сразу же обтёсывая брёвна. Зря я им указывал. Сами распределили обязанности лучше некуда.

Казалось бы, ведь худые и немощные, не воинственные мужчины, и вовсе ни к чему не годные. Но вот смотрю на них — так сердце радуется. Я же думал, что придётся отвлекать Мстивоя и Лихого Мала от службы. Но нет, оказывается, в этих тощих мужиках есть сила.

По крайней мере, настолько профессионально работать таким инструментом, с длинной рукоятью, но с малым топорищем топорами, я не умею. А Власт так и вовсе взял в обе руки топоры и ходит, будто тот робот, и налево, и направо рубит ветки с одного удара. Даже те, что с кулак толщиной и больше. И такая же картина на еще двух участков вырубки леса.

Как только женщины заваливали дерево, словно саранча подскакивали дети, и моментально, не сговариваясь, каждый вставал на своё рабочее место.

Половину дерева после того, как оно заваливается, брал на себя, не смотри что старик, Пафнутий, другую половину обтёсывал плотник, которого тут называли деревянных дел мастером — Власт.

Он, мол, и резьбой занимался, и плотничал, и дома ставил. Причём каждый местный мужик, так или иначе, но в своей жизни принимал участие в строительстве. Но все выделяли Власта, признавая в нем мастера.

Пафнутий и Власт вставали спина к спине посередке поваленного дерева и двигались в противоположные стороны, рубили налево и направо ветки. Сразу же обтесывали стволы от коры. Как только одна ветка отрублена, к ней сразу подбегали пацаны, лет от пяти до десяти, и быстро оттягивали ветки в сторону.

— Прямо мануфактура! — восхищённо сказал я, наблюдая за слаженными действиями.

Это как раз тот случай, когда вмешиваться — только вредить.

Не успевал я восхититься, как бревно было готово. И пока я занимался подготовкой отхожих мест, таких брёвен было уже полтора десятка, сейчас же, на моих глазах прибавилось четыре. Теперь мне становилось понятным, как малочисленным казакам удавалось при освоении Сибири быстро ставить остроги. А ведь казаки это делали ещё при крайнем дефиците инструментов, чего у нас, на это количество людей, не было.

Читал такое, что казаки в Сибири могли топор перековывать на оружие, тот же меч, потом обратно, а если надо, так и на серп. Уж не знаю, насколько один историк правду вещал из телевизора. Но вот сейчас я в это верю, когда оценил, что железо — это немалая ценность.

Конечно, если бы к работе подключились ещё и ратники, один из которых Лучан, то вместо девятнадцати брёвен у нас могло быть и двадцать пять… Однако мы вынуждены были тратить ресурсы на безопасность. Никак нельзя дозорных не поставить.

Сразу определили возвышенности и высокие деревья, с которых можно было осматривать просторы достаточно далеко. Осмотреться надо, как ни крути. А еще и нужна разведка леса, понимание географии места.

Ведь нам необходимо будет с кем-то общаться. И для этого нужно понять, кто наши соседи, есть ли они вообще и насколько агрессивно настроены. Вряд ли нашу общину можно назвать хоть сколько-нибудь боевитой.

И как только кто-нибудь из дозорных, а их двое, подаст знак, вывесит красную тряпку, тут же заканчиваются все работы, и мы просто прячемся в кустах. Пока так, а дальше будем смотреть. Если получится построить острог, то уже легче обороняться. А если ещё и получится создать разных сил натяжения арбалеты, то даже подростков до четырнадцати лет можно было бы ставить на охранение. Чего там… И женский десяток наберем. Вот какие боевитые у нас бабы, как оказывается.

Между тем было повалено ещё одно дерево, потом ещё одно. Женщины работали на двуручных пилах, чередовались, было аж три смены. Так что нельзя сказать, что кто-то здорово уставал. Мужикам помахать топором, казалось, и вовсе словно бы забава. И дети чуть ли не дрались за эти ветки, которые нужно было оттаскивать.

Это замечательно, когда работа в радость. И чего утром все бурчали?

— Что строить первым будем? — подошёл ко мне Власт.

Если во всех других вопросах за старшего был Макар, то никто не спорил с Властом по поводу строительства. И этот мужик, казавшийся таким забитым, вдруг преображался, становился деловитым, хмурил брови и, казалось, вот-вот начнёт ещё и меня отчитывать. И все метаморфозы случались, как только он брал что-нибудь из строительных инструментов.

— Строим дом, — усмехнувшись, сказал я. — Вот под тот размер брёвен… Сколько тут? Шагов десять в них? Вот такие брёвна сладим нужное число и строим дом.

— Как скажешь, голова, — пожал плечами Власт. — Пущай будет дом. Ну, а как строить, и как он будет выглядеть — то моя забота. Поставить только нужно мальцов, али еще кого, чтобы яму начинали копать. Ставить избы без углублений в земле — леса больше уйдет.

Я лишь усмехнулся и развёл руками. Почин сделан. Туалет готов, на начало строительства первого дома почти готовы бревна. И все у нас должно быть хорошо.

Перун или Бог поможет? Или своими руками, нарабатывая мозоли? Скорее, все же, последний вариант.

— Пошли, пацаны, с вами копать буду! — усмехнулся я.

— Кто? паца?..

— Пацаны? — задумался я. — Это добре отроки, вот такие, как вы.

— Ну тогда, дядька голова, мы и сами выкопаем, что нужно, — сказал один Митрофан, ставший в этой малолетней ватаги атаманом.

— Бог в помощь! — усмехнулся я.

Добрые мужи с них вырастут. Сохранить бы такое поколение, хоть чуть большее количество ребят, чем в иной реальности было. Тогда и завоевателям неуютно будет на русских землях.

Что же произошло? Почему вдруг русичи смирились с унижением? Куда делась честь княжеская? Нет… Нужно хоть кого-то сохранять, чтобы лицо было у русских людей, чтобы не ползать на коленях, унижаясь и выпрашивая кусок с ханского стола.

Как? Еще до конца и сам не знаю. Но точно — мириться нельзя.

Глава 9

31 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)

Я ходил по острову, как, наверное, должен ходить по своим владениям помещик, горделиво и с видом знатока, как все должно быть устроено. Вот только чуть было не порвал свою бобровую шубу. Малины, или это ежевика, но колючих кустов было много. Буквально все деревья опоясывали заросли ягоды. Но хоть мечом поработал, расчищая себе дорогу.

Цели прогуляться-развеяться перед собой не ставил. Смотрел и помечал ножом те деревья, что мы могли пилить и рубить. Было соображение оставлять заслон из кустов и деревьев. Нам нельзя сильно светиться на всю реку. Так что расчищаем остров только в середине и чуть ближе к правому, болотистому берегу, откуда вряд ли хоть кто-то придет.

Оставлять деревья и кусты вдоль берега нужно и по другой причине. Я уже подумывал о том, чтобы пока не строить сплошную стену. Если так разобраться, то сама природа создала серьезную преграду, ту самую засечную черту. А тут еще и река.

Человеку так просто не пробраться к середине острова, даже если и переплыть порядком ста семидесяти метров к острову. Если еще частично перекрыть подходы ловушками, теми же волчьими ямами с заостренными кольями, то атаку полусотни, при наличии двух вышек со стрелками, сдержим.

Не хватало бумаги. Прямо сейчас начертил бы план острова и оборонительных зон. И растений тут ну очень много. Даже представить себе не могу, как остров может утопать в зелени летом. Среди растительности можно встретить и старых друзей

— Нет, дружок, с тобой мы разберемся потом, — сказал я, рассматривая, как одну сосну обвил, словно плющ, хмель.

Пиво… Нет. Вот подумал и острого желания не возникло. Да и к хмелю же нужен солод? Не до этого сейчас. А вот в будущем, очень даже и да! Может и в промышленных объемах. Интересно, а насколько организмы захватчиков могут сопротивляться алкоголю? Если создать самогонный аппарат, да торговать алкоголем? Или даже в открытую платить им же дань? Ну это если не удастся оставаться незамеченными и придется вступать в контакт с баскаками, или как еще зовутся монгольские сборщики дани.

— С чего ты, голова, не управляешь? — спросил Мстивой, пришедший с дозора. — Люди видеть своего предводителя должны.

— Не нужно вмешиваться в то, что хорошо работает, — извлек я мудрость.

Скорее всего, в будущем, когда настроим побольше, я начну вмешиваться и в сам процесс, диктовать и строителям, да хоть бы и самим домам, как и где им располагаться. Тут с каждым деревом разговаривают, прежде чем пилить его. Наверное, тогда нужно говорить и с домами, которые из деревьев и строятся.

Пока же нужно больше смотреть и учиться, как вообще здесь это всё строится. В том металлоломе, что мы собирали в Рязани, я видел и проржавелые скобы, которыми можно было бы скреплять бревна в срубе. Были тут и большие, скорее, похожие на «двухсотку», квадратные гвозди. Но уж не столько мы этого добра унесли, чтоб на поселение хватило. И на один дом не наберём.

Так что я понаблюдаю и учусь, как это — строить без единого гвоздя. Сама технология предельно ясна, логична: там — канавка, здесь — деревянный штырь. Дом собирается как конструктор — когда-то, в советском детстве, были такие наборы с избушками. Хорошо понимать, додумывать, как нужно, а вот сделать…

Почему лишь только один дом, и почему мы не начинаем строить непосредственно острог с забором и крепкими стенами? Это тоже частично вопросы безопасности и выживаемости. Как это ни странно, но для нас пока опаснее строить крепость.

Дело ещё и в том, что нужно точно понимать, как поведет себя река. Построить что-то капитальное, а потом получить оползень? Спасибо, не нужно. Но и готовиться к тому, чтобы поставить крепость за несколько дней, тоже необходимо. Если бревна будут готовы, а канава выкопана, это сделать стены будет несложно. Ну а крепость — она же видна издалека. Так что привлекать внимание можно, но только когда мы будем иметь возможность закрыть быстро периметр. Пока обойдемся и природными преградами для наших врагов.

— А тебе заняться нечем? — спросил я Мстивоя.

— Есть, сейчас… — сказал воин и стал метаться.

Понял, что нашел, чем его озадачить.

— Возми детишек и пойди на лед, сооруди вокруг острова дюжину костров. Да смолы туда с деревьев, — озадачил я резко погрустневшего Мствоя.

Пусть пользу принесет. Тем более, что костры на льду — это так же к вопросу безопасности. Если к нам кто будет подходить, то можно же большими кострами быстро растопить лед. Он и без того не такой уж и толстый. И тогда пусть сунуться!

— Лучше бы дом себе построили, — пробурчал Мстивой, отправляясь все же выполнять поручение.

— Нашелся тут… Я с тобой жить не буду. Мне бы какую девицу, — усмехнулся я.

— Так бери, почитай что и любую! — выкрикнул заместитель. — Каждая без мужняя пойдет.

Это да… Можно бы и возгордиться. Но все просто — женщины тянутся к тому, кто способен обеспечить ее. Из всех в общине, вряд ли у кого больше возможностей, чем у меня.

Что же до строительства то как не хватало раньше мест в тёплых кибитках, так и сейчас с этим проблема. Строительство хотя бы и одного дома, избы, уже эту проблему способно решить. Кроме того, первый дом, как и второй, и третий, будут строиться в таком месте, чтобы вокруг были деревья и кусты, и чтобы его нельзя было увидеть даже с берега.

Первоначально будет дом, потом поставим складское помещение, чтобы там хранить все наши запасы. И только тогда, когда у нас будет немалое количество брёвен, и начнём мы быстро возводить прямо на острове острог.

Только отошел Мстивой, как только ждал этого, подошел главный наш строитель.

— Отправил бы ты, голова, баб и детвору не в болотах копаться, а под снегом мох собирать. Чем конопатить меж бревен станем? Без этого тёплый дом не построить, — попытался указать мне Власт.

— Нет. Сперва они корней камышей и рогозы соберут, а уже после и мох, — отказал я строителю.

— Не должно так! — вдруг решительно сказал Власт.

— Да? Так иди туда, где должно! — сказал я и демонстративно отошел в сторону.

Будет он еще указывать. Мне людей кормить нечем. Тут не до мха.

При распределении работ почти треть всех общинников, самых маленьких, с которыми оставили Акулину, я отправил выкапывать рогоз и камыш, которых здесь было превеликое множество. И бабу это спровадил, и полезным делом занимается.

У нас ещё оставалось немного твёрдого, как камень, творога, которым питались половцы и который мы у них забрали. Оставалось немного мяса: стратегической солонины и свежатины, кабана того еще не доели, козлятина. Благо сохранность свежего мяса в таких погодных условиях позволяла использовать соль по минимуму. Ещё немного муки было и пшена, чуть гречи.

Есть четыре козы, одна издохла. Но молоко идет две трети детишкам малым, а одна треть на сыр козий, как неприкосновенный запас. Ну еще молоком подпаиваем своего больного. Того мужика, что монголы оставили умирать. Он то приходит в себя, то в жар бросает. Видана шансы на выживания определяет одной фразой:

— Даст Христос, а старые боги не будут против, так и выживет.

Вот бы и в будущем врачи пользовались таким подходом. И учиться в медуниверситетах не нужно. Вся ответственность на ком-то, но только не на Видане. Но она не отходит от болезного, по имени Мирон.

Так что все… Больше съестных припасов у нас нет. Конечно же, сразу встал вопрос о рыбалке. И мужики говорили, что могут рыбу ловить даже при помощи копий, только-то и надо: подкармливать крупную, протыкать ее в полынье и вытягивать на лед. Есть и крючки с достаточно тонкой верёвкой, на которую можно было бы поймать и в зимний период немало рыбы.

Но что-то сходил дед Макар на рыбалку, принес немного плотвы. Да и все. А рыба-то тут в обилии. Или Макар так себе рыбак, или он отоспался, а не рыбу ловил.

Но если есть хоть какая-то возможность разнообразить рацион, этим пренебрегать никак нельзя. И скоро начнем сезон отлова рыбы.

Я ещё от своей бабки знал в прошлой жизни, как в некоторые особо голодные годы удавалось выживать. Ели траву, особо ценилась кора берёзы в период сокогонa. Эта кора была сладковатой на вкус; если её измельчить, то получалась, кажется, более-менее пригодная к питанию масса.

Однако я делал ставку на камыш и рогоз. В этих растениях очень много крахмала. Если нам удастся этот крахмал выделять, то его можно добавлять в любую кашу или суп и тем самым делать пищу сытнее.

— Третьяк! Куда ты понес камыш? — выкрикнул я, как раз к мыслям пришлось. — До Акулины неси!

— Третьяку можно бы и давать больше работы. Уже двенадцать лет ему, справный отрок растет, — сказал Власт.

Что-то он разговорился сегодня. Догнал меня, прилип, как банный лист. Почувствовал полезность. Решил проверить меня на прочность?

— Сегодня будут рогоз подкапывать, дальше заберешь часть детей, поведешь сам в лес, но под присмотром либо Лучана с самострелом, либо Мала Лихуна с луком. Вот и наберете мха, — сказал я.

А пока пусть собирают доступные растения. Это только лишь моё решение и мои знания. И если в итоге получится выделить съестное из камыша и рогоза, сделать кашу понаваристее, то и авторитет мой может повыситься.

Всё-таки этих людей я позвал за собой, поэтому надо выдумывать такие способы ведения нарождающегося хозяйства, чтобы не только выживать, но и жить.

Так что будем жить!

— Что? — уже грубо спросил я Власта.

Тот сжался от строгого тона.

— Вот и все! Работай!

Власт испуганно посмотрел на меня. Как та рыбка без воды отрывал безмолвно рот, но сказать ничего не решился.

Между тем, вот пусть еще мужики доделают навес для коз, да между вкопанных жердей просунут пышные ветки ели, ну и хватит на сегодня. Пора бы и поесть, да спать.

— Всё, шабаш! — выкрикнул я, когда солнце уже клонилось к закату.

— Чего? — тут же заинтересовалась Ведана.

Неужели эта ведьма услышала знакомое слово? Хотя я сомневаюсь, что она будет знать, что такое «шабаш ведьм». Но чувствует колдунья что-то родственное. Вон как оживилась.

— Отдых! На сегодня работы хватит! Подойти ко мне для обсуждения ночи и завтрашнего дня! — приказывал я.

Старшины уже знали, что делать. Это — мой Совет общины. И пусть я и собирался выстраивать что-то вроде самодержавия, но был бы я всезнайкой, понимал бы все расклады жизни этих людей — так, может, и не нужны мне были бы советы от них.

А так… Опыт людей нужно использовать, и обязательно. И соединять его с моими прогрессивными знаниями — а то, не имея подспорья всей цивилизации, можно и в лужу сесть с открытиями двадцать первого века.

— А теперь я буду вас учить, как пользоваться выгребной ямой. Только чтобы без смеху! — сказал я и повёл старшин к первому в нашем поселении туалету.

— Вот тут всегда должна быть кадь с водой. И всем руки мыть, да золой их сперва вымазать, — наставлял я.

При этом сам и золу взял и ополоснул руки.

Пришлось и рассказывать, и показывать. Даже приседал на бревна, чтобы уж все было наглядно. А потом я понял, что эти люди впервые улыбаются. Действительно, когда я вскочил на жердину, пусть в портках, то вышло комично. Мужики, конечно, не гоготали, а похмыкали в кулак, но мне так понравились улыбки на этих вечно хмурых лицах, что на землю я уже спрыгивал с нарочитым артистизмом.

— Ну, хороша ли задумка?

— Хороша! Только вот с седалища занозы девкам сам вынимать станешь, — смеялась Видана, смеялся и я.

— Все, будет вам. Давайте спать. Завтра много работы, — сказал я отсмеявшись.

Спать на новом месте, на уже конкретном месте, в поселении, было слегка тревожно. Я то и дело открывал глаза и хватался за меч. То ветер покачнет конструкцию моего шалаша-юрты, то что-то хрустнет. Но ничего, со временем пройдёт. Одна ночь спокойно пройдёт, следом будет другая.

Конечно же, мы договорились о дозоре. И дежурил даже не воины, а двое из старших детей. Парням было по тринадцать-четырнадцать лет. Их вовсе пора бы, с учетом кадрового голода, привлекать ко всем делам и учить, прежде всего воинскому искусству.

Не спешил ли я доверять жизнь и спокойствие зарождающегося поселения детям? Нет, ведь вместе с тем я поручил Мстивою тайком присмотреть за парнями. Охране нужны были помощники. Я не говорю о том, что эти пацаны должны были вступать в бой. В их обязанности лишь входило служить сигнализацией: они были проинструктированы первым разбудить меня, если вдруг что-то произойдет или даже просто покажется подозрительным.

И вот же… Если что-то плохое должно случиться, то это непременно произойдёт.

— Голова, — подойдя к моему шалашу, шёпотом говорил один из них, по имени Волк. — Шум на берегу, ветки трещат.

Я и сам это слышал, но всеми силами пытался убедить себя, что это так шалит ветер. Действительно, к вечеру стало ветрено, и белый снег косо нёсся даже и тяжёлыми хлопьями.

Я тут же вылез из шалаша, снял шубу, облачился в стёганую куртку, натянул кольчугу поверх. Всякое может быть.

Тут же подошёл Мстивой.

Сквозь снежную вуаль я посмотрел на своего заместителя.

— Хозяин пришёл. Кто-то потревожил его. Не к добру, — сообщил мне воин. — Будем брать?

Полусонный, я не сразу понял, о чём идёт речь. Но после догадался. Хозяин — это не кто иной, как медведь. И это удивляло.

— С чего ему не спать? Зима в разгаре, — спрашивал я.

— Так и говорю я, что потревожил кто-то. С нами рядом есть люди, это уже точно. А не возьмем медведя, так шатун и сам придет. Он злой, что спать не дали, еще кого задерет. Надо брать! — высказался Мстивой.

И я был с ним согласен. Во всем.

Скорее всего, медведя разбудили, и это произошло не так и далеко от нас. Вряд ли шатун, сонный и злой, решит побегать на марафонские дистанции спросонья, в километров сорок.

Ночью не впору было охотиться. Да и я ещё не до конца отошёл от той схватки с вепрем. Однако у нас и мясо заканчивалось, и шкура медвежья пригодилась бы. А ещё Власт рассказывал про то, что он может сделать очень много интересного из костей. Например, коньки. На удивление, но люди этого времени знали подобную забаву.

Но дело даже и не в этом. Если медведь повадился сюда приходить, а на реке ещё стоит лёд, то это непосредственный вопрос безопасности. Мишку, допустим, жалко. Но, как говорила моя мама: «Жалко у пчёлки», и в том числе из-за пчёлок Мишку нужно брать. Но прежде из-за безопасности общинников.

— Готовься! — решительно сказал я.

А сам пошёл к одной из кибиток. Шёл с такой злорадной усмешкой. Сейчас помешаю Лучано миловаться с Любавой. А то что ж они… Ничего же так не радует, как нарушить чье-то счастье? Нет, конечно, я не такой. Или такой? Мне же радостно, даже не отправил кого, а сам пошел тревожить голубков.

Глупо, конечно, но всё же некоторая ревность меня брала. И ведь задайся я целью, Любава была бы моей. Недвусмысленно об этом намекал и Макар, воспитатель Любавы и Митрофана. А Митроха так и прямо говорил, чтобы я взял его сестру себе в жёны, да ещё расхваливал, какая Любава умница и красавица, и вообще дочь боярская, так что это я бы ещё должен упрашивать их, чтобы было дозволение. Причём дозволять должен был Митрофан, как оставшийся старший мужчина в семье.

Вот только я не питал каких-то особенных чувств к этой девушке, будь она хоть сто раз писаной красавицей. А тут еще мой психологический возраст, а мне как-никак семь десятков годков. Так вот, мальчики в семьдесят лет ведут себя несколько иначе, чем такие же мальчики, но лет семнадцати.

Мне есть разница, с кем спать и строить отношения. И портить девку лишь только потому, что у меня проснулся природный зов, я не стану. Но, видимо, я уже несколько иной, так как иду портить ночь Лучану.

— Лучан! Лучан! — подойдя к кибитке, в которой думал застать ещё и Любаву, почти в полный голос говорил я.

— Ратмир, ни стыда у тебя, ни совести, — послышался женский голосок. — Оставил бы ты нас.

Толстая шерстяная ткань отогнулась, показалось довольное лицо итальянца. Так и распирало спросить: «Ну что там? Перепало хоть чего?»

Впрочем, что спрашивать — на правах головы общины я взял да и заглянул. Внутри кибитки лежала Любава — одетая, и всё спальное место было разделено большой и высокой доской, явно выдернутой из какой-то повозки.

Отличная, получается, контрацепция. Между двумя влюблёнными положить доску или бревно, чтобы они даже не видели друг друга. Наверняка это постарался дед Макар. Между тем, я был уверен, что припёрло бы, так влюблённые нашлись бы, как подвинуть дощечку, или продолбить в доске нужные, прости Господи, отверстия. И вообще — тратить драгоценные доски вот на такое… Да пусть плодятся и размножаются, а доска пусть лучше пойдёт на нужное дело.

— Бери свой арбалет, болты. Пойдём медведя брать, — сказал я и отошёл в сторонку.

Лучан поцеловал красавицу, та зарделась, видимо, поняв, что мне всё видно, — и уже скоро во всеоружии мы шли за медведем.

— Десятник, как думаешь поступить? — спрашивал меня Мстивой.

Хотелось пожать плечами и даже признаться, что на медведя я ещё никогда в жизни не охотился… ну или не помню об этом. Вот только, если я голова поселения, так должен соответствовать званию лидера если не во всём, то во многом.

— Лихость свою мы и в бою покажем. А теперь нужно только добыть зверя, — сказал я и указал на большой и убойный арбалет Лучано. — Издали Лучан пусть бьёт. А мы добьём.

Воин пожал плечами, мол, хозяин — барин. Я же понял главное — что ничем не попрал их взглядов на охоту в целом, и на косолапых в частности, так как моя стратегия была принята.

— Вжух! — в полёт отправился первый снаряд.

Арбалетный болт впивается прямо в шею могучего медведя. Мы же с Мстивоем стоим в тридцати шагах от грозного зверя. Копья выставили в его направлении, но отчего-то нет полной уверенности, что если хозяин леса сейчас рванёт в нашу сторону, то мы отважно останемся на своих местах.

Действительно, зверюга был исполинских размеров. Нет, в прошлой жизни я медведей видел. И детей возил в зоопарк, и цирк мы редко, но всё же посещали. И мишки там казались милыми, дружелюбными. А этот зверюга, клыкастый, передними лапами угрожает…

Хозяин леса зарычал так громко, что казалось, сейчас не ветер шатает деревья, а один лишь его грозный рык. Медведь, встав на задние лапы, пошел в сторону, откуда прилетел болт.

Вот только арбалетчика там уже не было. Он сейчас, быстро сместившись, перезаряжал свою «базуку» сильно правее.

— Может, в рогатины возьмём? — словно бы ребёнок, умоляющий родителя разрешить поиграть в телефоне, спрашивал Мстивой.

Я не разделял его рвения пощекотать себе нервы. Может быть, в других условиях и можно было развлечься, но не сейчас. Не говоря о том, что лишиться лучшего воина общины я себе позволить не мог.

— Эх, только никому не говори, голова, что медведя берём вот так, стрелами и самострелами, — явно нехотя, Мстивой стал натягивать тетиву на лук.

— Вжух! — второй арбалетный болт уже впился в бочину зверя.

Следом полетела стрела. Пусть она и пробила шкуру мишки, но глубоко не вошла.

И тут медведь ломанулся в нашу сторону. Я уже было хотел бежать, но воин рядом со мной отбросил в сторону лук, схватился за большое копьё, называемое здесь рогатиной, и приготовился встречать зверя.

Что ж… Мало нам адреналина, подавай еще.

Глава 10

31 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)

— А-а-а! — закричал Мстивой, раззадорив себя, и побежал на медведя.

Я без крика, но последовал за ним. Мстивой направил свою рогатину в сторону медведя, но тот необычайно резво махнул лапищей, отбрасывая в сторону оружие человека, словно бы спичку какую. Медведь заревел, всем своим видом показывая, что сейчас будет рвать на куски посмевшего напасть на него прямоходящего.

Зверь не сводил взгляда черных глаз со Мстивоя, и это позволило мне подойти близко к хозяину леса. Беру разгон и, стараясь не шуметь, стремительно приближаюсь к медведю.

— Вжух! — совсем близко от меня пролетает арбалетный болт, также впивающийся под лопатку хищника.

— И-ух! — на выдохе втыкаю рогатину в спину животному.

Встречаюсь с необычайным сопротивлением, но, вроде бы, всё-таки наконечник входит в тело грозного животного.

Мишка издаёт протяжный рёв, переходящий в вой. Он поворачивается ко мне и делает два взмаха своими лапами. Но, видимо, сил, чтобы приблизиться, у лесного исполина уже нет. Медведь падает на передние лапы, пытается сделать шаг в сторону. Он уже не нападает, он уже хотел бы лишь убежать, признавая своё поражение. Но льётся кровь, уходят силы — и медведь припадает к земле. Встать он уже не сможет.

Но ещё лежит и дышит, пустыми глазами глядя вперёд себя.

— На! — подобрав, своё копьё, с криком Мстивой вонзает его туда, где ещё только что билось сердце.

— Матёрый хозяин! — довольно, с улыбкой маньяка, наблюдая, как животное испускает последний дух, сказал Мстивой. — И снова ты, десятник, наносишь главный удар. Любит тебя Господь Бог, да и старые боги жалуют.

Воин посмотрел на меня с предельной серьёзностью.

— Я ведь и пошёл за тобой, потому что вижу — направлена на тебя любовь богов. Знаю я о той сече, что была в Рязани уже с половцами. Видел я, сколько их полегло и сколько тел кипчаки выносили. А ты выжил… И ещё участвовал в бою и победил… Потому-то я с тобой, — признался мне Мстивой.

— И я рад, что такой могучий воин рядом. И ты должен знать, и другим сказать, если спросят, что мы не сбежали от войны. Мы лишь попросили у Господа Бога время, чтобы подготовиться и воевать дальше, — решил я сделать своё признание.

Неожиданно воин подошёл ко мне, обнял за плечи, троекратно поцеловал. Да, в этом времени люди не стесняются выражать свои эмоции. Но это если только дело не касается женщин. Хотя и здесь немало отличий от того, что происходит в будущем.

Я подошел к зверю. Да, матерый. Откормился медведь знатно. Может и у нас получится с голоду не помереть? А еще…

— Мстивой, поди сюда! — сказал я, заместитель тут же оказался рядом. — Посмотри…

Я указал рукой в сторону медведя. Объяснять, на что именно нужно обратить внимание, не пришлось.

— Стрела. Вот тут… — Мстивой указал на заднюю лапу зверя. — Прошла по касательной. А вот тут, в боку не наши раны, рогатиной уже кто-то хозяина тревожил.

— Вот и я о том же, — сказал я. — Смотреть нужно, искать людей. Видимо, что нас уже нашли и увидели. Что рассмотрели — вопрос. Так что, Мстивой, ты займись этим. Хоть что делай, но я знать должен, кто живет около нас, кто этого медведя подранил и разбудил, скорее всего.

— Узнаю! — пообещал мне ратник.

Возвращались в поселение мы без добычи. Мстивой сказал, а я с ним согласился, что мы и так работу проделали большую и обезопасили поселение от медведя. Так чего нам ещё напрягаться и тащить его.

Община уже не спала, хоть рассвет ещё и не забрезжил. Кстати, я оценил меткость арбалетчика. И пусть на белоснежном покрове тёмная громадная фигура медведя была отчётливо видна, всё же стрелять в ночи и попадать — это уже признак мастерства. Лучан становится очень полезным. С таким-то оружием, что броню бьет, ну и толстую кожу медвежью с шерстью.

А у нас начинался новый рабочий день. И не важно, что ещё ночь. Можно работать, если уж проснулись. Днём будет возможность поспать час-полтора. А пока… На зарядку становись…

— Чего удумал, голова? С чего руками и ногами дрыгать нам? Духов звать? — возмущалась Акулина, но упражнения делала.

— А вы, девки… фух… уже бы кто согрел голову нашего собой, а то… фух… загоняет нас он, — пыхтя, кряхтя, но выполняя сказанное, говорила старая Ведана.

— Так уж пусть бы и выбрал кого… не меня, так Любаву, всяко девица боярская ладная. А то неча ей с латинянином полежалки устраивать, — съязвила Акулина.

— Я космы-то тебе повыдёргиваю! — выкрикнула Любава и даже направилась к Акулине.

— А ну, стоять! — жёстко сказал я. — Упражняться будут все! И молча, не сбивая дыхание. Пять деревьев спилить не можете, уже задыхаетесь, да за бока держитесь. А скоро самострелы ладить станем, так и лёгкий самострел не подымете. Будет достаточно мужей, так и зарастайте жиром. Видане, да старикам только позволяю не упражняться.

— Это с чего еще? — возмутился дед Макар. — Я еще муж добрый.

Видана аж руками всплеснула, деланно удивляясь.

— Ты? Пень трухляв…

— А-ну замолчали оба! — приказал я.

— Так Видана жа…

— За завтрак без мяса остаетесь! — сказал я.

Что Макар, что Видана посмотрели не на меня, а на друг друга, да с таким укором. Наверное, только самые близкие люди так смотрят, как будто на того, кто обещал вечную любовь, но предал. Еда сейчас ­– самый деятельный инструмент принуждения, ну или убеждения.

— Следующее упражнение. Взять камень и вытянуть с ним руку, — указывал я.

Да, нет у нас вариантов, нужно создавать отряд амазонок. Но чем они воевать могут? Холодное оружие? Нет. Я думаю, что только арбалеты и помогут. Не такие мощные, как у Лучана, но все же…

А значит, нужна хоть элементарная физическая подготовка. И детей тоже. Десятилетний парень в этом мире уже немало работы делает. Так что…

— Закончили! — скомандовал я.

— Вух… Утомил. И с чего это мы не подымем самострел? Вона, Любава быстро подымает самострел Лучана! — сказала Акулина, и все бабы заржали.

Любава же так покраснела, что тот помидор зрелый. Пару раз она было открывала рот, чтобы ответить, но вымолвить ничего не получалось.

Вот он — дружный женский коллектив во всей красе! Мужики спокойно делают упражнения, подчинились, не ропщут. А женщины же, особенно Акулина… И знаю ведь, что если пересплю с ней, то станет на вид кроткой и даже в помощь будет. Но нет…

— Акулина, а ну-ка поди ко мне! — приказным тоном сказал я.

Смиренно, опустив глазки, мол, вся такая невинная и чистая, подошла.

— Ещё раз будет такое… Детей заберу, тебя на цепь посажу в сани, самые дальние, — я серьёзно посмотрел в глаза молодой женщине.

Она посмотрела на меня осуждающе. В ярко-голубых глазах читались грусть и горе. Да, она потеряла мужа, который был десятником в старшей дружине князя Юрия Ингваревича. Он погиб ещё в битве при реке Воронеже, кстати, не так чтобы сильно далеко отсюда.

И эта женщина теперь растерялась. Она прячет свою скорбь за смехом, за остротами. Акулина уж точно не влюблена в меня. Но хочет быть за мужем, спрятаться за сильными плечами. Увы… Не настолько мои плечи и широки, чтобы прятать за ними многих женщин.

Зато община есть, и будет она расти, и дела будут спориться. Если на ерунду всякую не отвлекаться.

— Не нужно больше вот так… Не задевай Любаву и меня. И вот что — что одной горевать, присмотрись к Мстивою. Он потерял семью. У вас общее горе… — сказал я и, не дожидаясь ответа, ушёл.

Начинался новый рабочий день. Будут ещё брёвна, будут ямы, мозоли и усталость. Потом ночь… И новый день, но от предыдущего уже достанется сколько-то строительного материала, проделанной работы.

Так и заживём.

* * *

Между Рязанью и Коломной. Ставка Бату-хана.

31 декабря 1237 года (6745 от сотворения мира)

Юрта, в которую привели Жировита была особенно богатой. Повсюду лежали ковры, стояли золотые подсвечники из Китая, или лампады из грузинских церквей. Словно бы в одной юрте собран весь боевой путь человека, являющегося хозяином и этого жилища и соседних, как и целого тумена лучших воинов Западного улуса.

Сейчас Субэдея тут не было. Старик отправился на военный курултай к хану. Да и был уверен богатур, что без него решиться вопрос, что прозвучит сегодня в юрте вернейшего из верных Великого хана, того, кто до сих пор, и по прошествии десяти лет после смерти Чингисхана, служит ему. Впрочем, совет уже давно закончился и все ожидали возвращения богатура.

— Кто таков? — спрашивали Жировита на чистом русском языке.

Это был толмач, великолепно владеющий монгольским языком и другими наречиями, бытовавшими в степи. Звали русича Лепомир.

Судьба этого уже достаточно взрослого мужчины была сложной. Он столь многого натерпелся, насмотрелся, что, если бы нужно было найти лучшего знатока кочевых народов, но русского происхождения, то вряд ли этим консультантом мог быть кто-либо другой, кроме Лепомира.

До 1223 года, подростком, Лепомир был в плену у половцев, учился при ставке хана Котяна, там же выучился грамоте, русской при чем. А после разгрома русско-половецкого войска парень попал к Субэдею. Богатур и верный пёс Великого хана, Субэдей много расспрашивал Лепомира. Монгольский военачальник признал парня весьма смышленым и приказал продолжить его учить.

Более того, когда Субэдей отправился в Китай, то взял с собой и Лепомира. Так что и китайский язык знал русич, не забывавший своих корней. Но и не сказать, что хорошо знавший до своего пленения, что есть такое Русь.

Так и вышло, что теперь русич чаще вспоминает богиню Тэнгрэ, чем Христа или старых богов. Он ест, одевается, ведёт себя абсолютно так же, как и другие монголы, только тем отличаясь, что не считает соплеменников своими врагами, как это у всех народов, что пришли с Бату-ханом.

— Ты не молчи. Ведь нынче разговор без пытки. Тебя не хотят калечить. Но если станешь артачиться, то пытать вот он, — Лепомир указал на монгольского воина, что находился у него за спиной. — Он пытать умелец, каких поискать.

— Десятник старший княжей дружины… Я… не убил ни одного воина хана… Я… — мямлил и отвечал со слезами на глазах Жировит.

— Хлясь! — звонкая пощёчина в момент окрасила в алый цвет левую щёку русского труса.

Даже не монгольский воин ударил русского десятника. Это сделал сам русич, на службе у великого богатура Субэдея.

Лепомир и сам от себя не ожидал такого гнева в ответ на слова русского ратника. Да и можно ли такого считать ратником? Толмач в боях мало участвовал, тогда завоевал удовлетворение богатура. Смог сохранить своё место рядом с богатуром — стариком Субэдеем. Умом, хитростью.

Лепомир был всегда рядом с ханом, даже во время боя, уже многое знал и умел. А у монголов ханы и темники почти никогда сами не шли в бой. Хотя это не означало, что не умели драться. Монголы многое делали не через свои чувства, а по уму.

Ведь если военачальник пойдёт в бой, то целое подразделение, скорее всего, потеряет управление. А это куда как важнее, чем проявление личной храбрости. Порядок и безусловное подчинение — вот главная сила кочевого войска, которую смогли собрать под своими знамёнами монголы.

— Рассказывай мне, куда ты направлялся? — когда Лепомир перевёл монголу, призванному следить за происходящим, основной посыл почти десятиминутного разговора с русским ратником, переводчик продолжил допрос.

В юрту зашел седовласый старик с большим, на все лицо, шрамом. Богатур Субэдей слегка прихрамывал, сказывались уже старые раны. Но он жил, порой казался живее и той поросли монголов, для кого восхождение Тимучина, ставшего Чингисханом, уже стало легендой.

Лепомир тут же встал на колени, но богатур махнул рукой продолжать. Он сел рядом, на небольшой стуле, исполненном в виде монгольского седла одним из китайских мастеров. Сидел старый воин, бывший когда-то кузнецом, величественно, как и должен восседать полководец, который служит уже третьему поколению великих монгольских ханов; как тот, чьё имя звучало на Великом курултае, где Великим ханом избрали Темучина.

Между тем богатур уже и сам неплохо знал русский язык и прекрасно понимал, что сейчас говорит этот трусливый шакал, не достойный зваться русским ратником. Ведь Субэдей, как никто иной, знает, как могут драться и умирать русичи.

На реке Калка, где впервые богатур встретился с русичами, князья и половецкие ханы совершили ошибку — гнались за собственным величием, не соединяя свои действия с союзниками. А вот некоторые русские ратники так ожесточённо сражались, что в какой-то момент даже сам верный пёс Чингисхана, Субэдей, засомневался в победе.

Жировита трясло от страха, и он уже не знал, что такого сказать, чтобы показаться хоть сколько-нибудь полезным. Готов соглашаться на все. Бывший десятник видел искалеченные тела, запытанные до смерти. Он не знал, что ему нарочно показывали этих мертвецов, чтобы проникся Жировит. Ибо он должен сыграть свою роль.

— А ещё появился десятник Ратмир… Он в Рязань пришёл после того, как ваше войско оставило город. Так вот, — оживился предатель, — Ратмир убил, считай, что пять десятков кипчаков, которые вели в полон людей.

Лепомиру захотелось не просто ударить по щекам этого русского предателя, он хотел бы схватить нож и его зарезать. Однако жизнь в ранее чуждом обществе заставляла даже вспыльчивого и эмоционального мужчину сдерживать свои порывы. Уж тем более, если рядом сидит сам богатур.

— И этот Ратмир взял баб и детей и отправился куда-то в леса, к реке, — Жировит придвинулся к толмачу и будто бы сообщил тайну великую. — У него большой скарб. За двадцать телег будет, там и оружие половецкое, серебро, меха многие.

Субэдей не выдержал и рассмеялся. Настолько наивным и глупым ему показался русский пленник, что богатур не понимал, как у такого трусливого человека может быть хороший высокий половецкий конь, добрая броня русская, обоюдоострый меч, который был доступен только лишь знатным русским ратникам.

В монгольском обществе было принято судить о человеке, прежде всего, по его одежде и тем предметам, которые сопутствуют одеянию. Каждая железка на одежде у монгола, — это большой труд, и она не достаётся просто так. Каждый конь и его упряжь могут сказать о монголе намного больше, чем даже соседи из ближайшего кочевья.

Богатур считал, что и у русских оно так устроено. Но вот этот человек, пленник, по его одеянию — очень даже знатный, но знатные так себя не ведут. У них есть гордость, даже если нет чести. Сей же пленник выглядел как князь, а вёл себя как трусливый раб.

— Зачем нам знать, куда ушла горстка людей числом менее чем в полсотни? Они нарвутся на зверей или других людей; даже твои соплеменники нападут и разграбят их, если у тех людей только два ратника, а остальные — бабы и дети, — переводил слова Субэдея Лепомир.

Жировит задумался. А ведь, действительно, получается так, что Ратмир и те люди, что ушли с ним, ничего и не значат. Почему-то ещё сегодня утром он считал иначе. Так горячо и дельно говорил десятник, что, если бы не вопрос, кому подчиняться, Жировит мог бы пойти с Ратмиром искать лучшей доли.

— Как думаешь ты, кто нынче нападает на наши отставшие обозы? — спросил Лепомир.

Спрашивал он неохотно. Да что там, собственные губы и язык едва слушались его, весь он был захвачен эмоциями и сам не мог разобраться, что к чему. Ведь бывало, что он даже радовался успехам монголов, к которым себя причислял.

Но радовался он тогда, когда монголы били аланов, когда они частью разбили, частью подчинили себе половцев, делая огромное пространство Великой степи абсолютно безлюдным. Менее счастлив был успехам монголов в Китае, так как считал китайцев великим и мудрым народом. Но все же… радовался.

Лепомир особо радовался и покорению Волжской Булгарии. Тогда ему позволили даже участвовать в боях, и он со своим десятком русичей с похожей судьбой смог разграбить очень богатый дом в славном болгарском городе — Биляре.

Жена Лепомира была несказанно рада, когда её муж пришёл с богатой добычей. Наконец, униженный аланский род, из которого лучшей красавице монголы приказали выйти замуж за безродного Лепомира, более благосклонно посмотрел на своего родича. Уже не такой унизительной казалось соединение судеб дочери главы одного из богатых аланских кланов и раба.

— Что ждёшь ты от своей жизни, Жировит? — спрашивал теперь Лепомир, переводя слова богатура.

— Хочешь жить, как он? — неожиданно для всех один из самых знатных стариков монгольских степей обратился к пленнику на русском языке.

Субэдей указывал на Лепомира.

— Хочешь жить, как он? — повторил свой вопрос темник войск западного улуса.

Лепомир весь напрягся. Мало того, что великий богатур обратился к презренному пленнику, так ещё и вопрос был повторён дважды, что уже ни в какие ворота не лезло. Лепомир ждал, когда старик сам привстанет, чтобы размяться, взмахнёт своей саблей да и убьёт трусливого русского.

— Да, господин, я хочу, — почувствовав, что это его единственный шанс, соглашался Жировит.

Впрочем, он действительно то и дело смотрел на переводчика, понимая, что перед ним сородич, русич. Но таких богатых одежд, в какие был облачён этот толмач, не было даже у рязанских бояр. Сплошной шёлк, ярко-красный, с причудливыми узорами. Конечно, такую одежду хотел иметь себе и Жировит.

— Мне нужно, чтобы ты всё узнал, сообщил мне, а потом и привёл в нужное место большой отряд, который нападает на наш хвост, отсекая. Сделаешь это — и получишь своё мясное место, четыре коня и трёх женщин из тех русских, которые сейчас будут в плену. Сам выберешь, — переводил слова полководца Лепомир.

Такие длинные, сложные конструкции на русском языке пока Субэдею были недоступны.

Жировит недолго сомневался, почти сразу соглашаясь со всеми условиями. Он посчитал, что если судьба ему даёт уже третий по счёту шанс, то нужно что-то круто менять, чтобы этот шанс не был последним.

Ведь в первый раз он должен был быть уже в плену у кипчаков. Освободил его Ратмир. Второй раз он был в составе коломенской дружины, которая безрассудно выдвинулась навстречу монгольскому войску.

Да ведь не знали коломенские, с какой именно силой они встречаются. Потому и посчитали, что подошедшие сотни из Суздаля и Мурома, вместе с ними самими — суть серьёзнейшее войско. Почти две тысячи ратных и охочих людей вышли биться с монголами.

Жировит же тогда сразу понял, что это будет не битва — это избиение. Потому, дождавшись ночи накануне сражения, сбежал. Да так вышло, что попал в руки монгольским разъездам.

Вот и выходит, что на русской стороне нет ему больше судьбы, сколько была, вся вышла. Уж лучше биться вместе с монголами, которые, по всей видимости, пришли не с набегом — не за наживой явились, а решили захватить русские земли. Не о том ли говорил тогда и Ратмир? Жировит не мог вспомнить, но знал одно: пора уже сейчас приспосабливаться, чтобы иметь возможность в дальнейшем заполучить более высокий статус.

— Я согласен. Я уже могу сказать, кто именно нападает на ваш хвост. Это боярин Евпатий, по прозвищу Коловрат. Он уже связывался с коломенской дружиной, но вы оказались слишком быстры, не позволили объединиться двум силам, — начал выдавать информацию Жировит.

Богатур сел удобнее, лоб его расправился, он кивнул.

— Ты отправишься к этому боярину, всё разузнаешь и выведешь его на то место, что будет тебе указано. И тогда ты будешь ходить в шелках и есть мясо, — усмирив свою ярость, переводил Лепомир слова Субэдея.

— Я все сделаю! — сказал Жировит, достал христианский крест и поцеловал его.

И как же Лепомиру хотелось в этот момент ударить русского. Своего соплеменника, но нет… Не он соплеменник. А может тогда Коловрат?

Глава 11

2 января 1238 года (6745 от сотворения мира)

День сегодня как-то не задался. Нет, трудились все исправно, даже показался не таким уж и катастрофическим вопрос с пропитанием. Ощущение, что я вчера пропустил что-то важное. Целый день, как у той собачки профессора Павлова, выделялась слюна. Не Новый ли год я в трудах провел, а не в веселье? Знаю, что в этом времени новый год начинается с весны.

Община входила в рабочий режим, и уже не нужно было упрашивать что-либо делать, угрожать. Люди, может быть, и без особого энтузиазма, но рутинно выполняли всё должное. Напряжение витало в воздухе. И это обоснованно. Только работать, когда память стремится стереть негатив, и человек убеждает себя в безопасности — это стресс. Нам нужна была разрядка.

Это, наверное, как каждое утро вставать на работу в будущем и даже не прислушиваться к себе, хочешь ли ты этого. Просто надо, просто это часть нового дня. Но завтра будет то же самое, потом опять. И никаких ярких положительных эмоций.

Мои переживания так же были связаны с тем, что ночью на разведку отправились Мстивой и Лихун. Парни они хорошие, зоркие, но мысли у меня то и дело возвращались к тому, что если с ними что-нибудь случится, то община тут же растеряет и без того мизерные возможности к обороне.

Уже дело движется к полудню, а мужиков всё ещё нет. Не видно и условных знаков, которые они должны были подать в случае своего приближения. Например, если бы грозила какая-то опасность общине, и они вели бы на хвосте кого-то, то могли разжечь костёр.

Однако, несколько раз обойдя вокруг стройку и кибитки, я заставил себя заняться задачами поселения, направленными на мирное созидание.

Конечно, говорить о мире, когда вокруг бушует война, — это как-то неправильно. Но мы через созидательный труд к войне и готовимся. Я вон даже освободил от строительных работ Власта и Лучана.

В их задачу сейчас входит создание облегчённых, по сравнению с тем механизмом, которым пользуется итальянец, арбалетов. Вот, можно сказать, и оборонный наш заводик. Так себе пока получается. Еще ни одного дельного экземпляра.

— Ну как, это есть можно? — сказал я, подойдя к Ведане.

— Ещё кабы у нас был выбор великий… — усмехнулась женщина.

Я посмотрел на ту кашицу, которая сегодня предлагалась к употреблению, взял у нашей ведьмы деревянную ложку и, зажмурившись и готовясь к худшему, снял пробу с этого меню из одной позиции.

Не скажу, что мог бы вот так же зажмуриться от удовольствия, пока поедал кашу. Однако и отчаянного негатива к блюду не было.

— Есть можно. Животы болеть не должны, — усмехнувшись, сказала Ведана. — На себе опробовала.

Если это варево сколь-нибудь сытное и ещё с витаминами, на что я надеюсь, хотя и не уверен, то один из вариантов, как не умереть с голоду, мы для себя открыли.

— То, что жёлуди под снегом оттаяли и смягчились, то впору. Есть их не размягчёнными в воде — накликать хвори до живота, — объясняла мне женщина.

Ведана по своему возрасту и по нездоровой худобе все же мало подходила для строительных работ. Но вот найти более смышлёного члена нашей общины, кто бы так много знал о возможностях выживания в лесу, сложно.

Да, я и сам, конечно, знал, что жёлуди — штука съедобная. Именно моим решением часть женщин ещё вчера были направлены в сопровождении Лучана к дубраве в двух вёрстах от нашего поселения.

Под снегом удалось обнаружить немало желудей, особенно под теми дубами, что на горке росли. Туда, видимо, кабанам было забраться сложнее, и они довольствовались прокормом в низине.

И вот за полдня десять женщин смогли собрать пуда два желудей. И этого количества, если, конечно, есть не одни желуди, должно было хватить нам на неделю.

Так что я сейчас, уминая свою порцию желудёвого пюре, пытался убедить себя в том, что ем какой-то деликатес, что-то вроде французских каштанов.

Да и не совсем пустое было это пюре. Добавили сюда и грибов: тут и вешенки, и, пусть чуть меньше, опята.

Сам я зимой грибы никогда не собирал — хотя эту «тихую охоту» любил. Самое позднее, когда я мог пойти в лес, — ноябрь. И тогда можно было бы набрать зеленушек или курочек, других рядовок.

И да, мне говорили, что и зимой можно найти в лесу немало грибов, которые не просто остаются в снегу в замороженном виде, но даже способны расти, если только не слишком морозно.

Наша зима не казалась мне суровой — и действительно, бабоньки нашли немалое количество грибов. Это те же самые вешенки, произрастающие из деревьев, а часто так и в трухлявых пнях, словно бы согреваясь внутри дерева. Там же порой таились и зимние опята.

К слову, о том, что их есть можно, и без опаски, в нашей общине знали только два человека: я и ведьма. Другие же рязанцы грибов боялись, будто те, и верно, были с глазами.

Мало того, в лес люди ходили неохотно. Мол, леший закружит, кикиморы примут в болота и другие суеверия. Пришлось… я гневался, но решился на это… дать немного муки, такой драгоценной, такой желанной, на то, чтобы испечь несколько лепешек. Нет, не для деток, хотя их бы подкормить, а для Лешего, чтобы его черти подобрали. Пусть паразит такой поперхнется дефицитным хлебом.

Перед тем, как углубляться в лес, люди оставляли немного хлеба, просили Лешего не гневаться и поделиться лесом. Но был и хоть какой-то результат. Семью глухарей взяли, которые хлеб этот поедали.

— Мужи с десяток пней и две коряги принесли из лесу. Я опилками всё это засыпала да облепила. Грибов скоро будет вдоволь, — сообщила мне Ведана. — И как додумался до такого, старшой, поведай?

Разве сильно умным надо быть, чтобы додуматься, что грибы не только что собирать, а ещё и выращивать можно прямо у нас в поселении? Чего лишний раз шастать по лесу, в гости к мишкам, если можно снимать свой урожай! Мало ли еще шатуна какого можно найти, или кабана, волка.

А ещё, если вдруг нас возьмут в осаду, то хоть какое-то время можно будет продержаться на том, что будет произрастать у нас на острове. И грибы, как по мне, — очень даже неплохой вариант. Мало того, я бы и от шампиньонов не отказался. Видел в будущем, как один энтузиаст их выращивал у себя в подвале.

— На ночь ещё поснедаем, для добрых снов, чтобы живот песен не пел. А то этого мало, при такой-то работе, — сказала Ведана и вновь на меня посмотрела изучающим взглядом. — Ну как? Я-то знала от бабки, что рогозу можно есть. А ты откель сие ведаешь?

Я лишь пожал плечами. А чтобы сменить тему, предложил ведьме зазывать народ на обед. Пробу снял, одобрил. Пусть бы и люди поели.

Я сперва и сам не понял, откуда у меня такие знания, что можно употреблять корни камыша и рогоза, а некоторые могут умудриться даже из него производить сахар. В крайне малом количестве, однако, насколько я вспомнил, в листьях рогоза содержится одиннадцать процентов сахара. У сахарной свёклы, конечно подобный процент повыше. Но только лишь уже селекционной. А начинались сахарные заводы в иной реальности в России, когда в свекле был еще меньший процент сахара.

А ещё рогоз — это крахмал. Я не знаю, есть ли какие-нибудь микроэлементы, аминокислоты или витамины в корнях, в стебле и в листьях камыша и рогоза, но по питательности они, на мой скромный вкус, превосходят жёлуди.

А ещё, на удивление, под снегом сохранились не только их корни, но и листья. А уж зарослей таких и по берегам Дона, и в тех болотах, которые на запад от нашего островка, просто тьма.

Если взять ножичек да подковырнуть верхний слой стебля, то внутри — соблазнительный мякиш, который макнешь в соль, и это будет… невкусно, но за неимением чего-либо другого хотя бы съедобно. Пока мы меряем всё по параметрам не гурманства, а съедобности и сытности.

Да и нормальную соль вряд ли для таких дел можно использовать. А вот если взять и сжечь орешник, потом собрать всю эту золу, процедить через тряпицу, выпарить это дело — получается не соль, но какая-то особенная приправа, на соль похожая.

Так что мы даже еду теперь ореховой «солью» посыпаем. Только изредка берём настоящую. И на этом я настаивал. Пусть соль — это одна из двух «белых смертей», однако, если человек вообще не получает соли, то это также плохо для организма.

Интересно было бы узнать, что на наши способы выживания сказали бы опытные робинзоны из будущего, ведущие свои блоги, рассказывающие немало полезного. Кстати, спасибо им за это. Вот же где я понабрался советов! Записалось на подкорку, оказывается.

— Поснедал, косатик? — спросила Видана, наблюдавшая за тем, как я поедаю свою порцию.

Вот этот «косатик» напряг. Я чуть было не подавился последней ложкой пюре. Уже знал, что таким образом бабка Видана подмасливается для продвинуть какую-нибудь завиральную идею. В прошлый раз она настаивала, чтобы мы прекратили на время строительные работы, а отправились обустраивать капище на соседний холм у реки.

— Ну? Говори! — строго потребовал я.

— Так время же пришло для нечести. Порадовать нужно Лесовика, Водяного, Домового привлечь… — пошло перечисление духов.

Были болотные духи, домовые, сенные, полевики…

— Так что нужно? — спросил я. — Понял, что у твоих родственников, чертей всяких, праздник.

Видана не на шутку обиделась. Отвернулась. И это не было наиграно. Впервые она так обиделась.

— Ну же, не обижайся, — улыбнулся я.

— Не порадуем, так горе придет. Детишки песни споют, обрядятся в кого. А им нужно медку выделить. Вот и говорю тебе, кабы спечь лепешек, да меду дать. Без тебя Пафнутий ни во что не дает, — сказала ведьма.

Я согласился. Колядки? Ну так хорошо, пусть будет. Муки мало, но уж на десяток лепешек найдем. Да и медку выделю. Его чутка есть, смочить в меде лепешку хватит. Ну и небольшой запас останется для лечения простуды.

— Ну, говори! — повелел я Власту.

К этому времени Видана уже резво убежала Пафнутия трясти. Этого старика я поставил своего рода кладовщиком. И пока он молодец. Без моего ведома, ничего не выдает. Вроде бы и сам не берет. Но аудиторской проверки я пока не устраивал.

Я уже поел и подумал, что хорошо будет подсесть то к одному, то к другому, чтобы спрашивать их во время еды о делах. Человек тогда расслабляется, говорил не всегда осмысленно. Мало ли… может мне не договаривают. Да и бегать никуда не надо, все нужные люди в сборе.

Ели мы не поодиночке, а сообща, в самом центре нашего поселения. Тут уже стояли столы, был навес над головой. Так что не обязательно бегать по всем участкам, чтобы поговорить о сделанном, можно обойти стол и перекинуться с каждым из членов общины хоть парой предложений. Вот и возможность держать руку на пульсе и понимать, как быстро и куда именно мы движемся.

— Да всё выходит, — пожал плечами плотник. — Я и ранее самострелы ладил. Скорее, для забавы. А ты, что ли, не помнишь, Ратмир? Сам же у меня для своего меньшого самострел брал.

— Так то для забавы. А тут нам нужно, чтобы для войны, — выкрутился я, на самом деле, ничего не зная о том эпизоде, что когда-то заказывал арбалет.

Более того, я только сейчас услышал, что у меня была семья, был младший брат. Не у меня, а у моего реципиента, но всё же. А вот где сейчас братишка, и не понять. Ответа я, как ни изворачивался, не добился. Вероятнее всего погиб. Но мало ли.

В нашей общине не принято говорить о семьях. Это была такая болезненная тема, которую всячески пытались обойти. Правильно ли? Как знать. Возможно, проблему нужно прожить, осмыслить, а не закрываться от неё.

Но пока — так. Потому я очень мало знал о том, как жил здесь паренек, в теле которого я очнулся.

— Если тебе для этого дела не нужен Лучан, то я отправлю его снова с бабами в лес, чтобы мха нарвали, — сказал я Власту.

Техзадание он получил, и теперь мне оставалось ждать только первого результата. Если получится сделать арбалет с натяжением примерно в восемьдесят килограммов, ходом тетивы под тридцать сантиметров… Тогда, пусть и с усилием, но им смогут пользоваться и большинство наших женщин, и подростки — дети от десяти лет и старше. В ручную не перезарядишь, конечно, но рычаг, или колесо… Пусть думают. Я свое мнение худо-бедно высказал.

Проблема в том, что ход тетивы сделать сложно. Из композитных материалов, как у лука, да. Но это очень трудоемко и нужен другой специалист. И благо, что одоспешенных врагов пока не предполагается. А то наши арбалеты стали бы бесполезны для боя, били бы только куропаток.

Но будет такое оружие, и тогда наше поселение становится не таким уж и беззубым. Учитывая то, что двоих подростков двенадцати и четырнадцати лет Лихун принялся обучать искусству стрельбы из лука. Вряд ли из них получатся Робины Гуды, по крайней мере, в ближайшие года два. Но ведь мы не снайперов воспитываем. Если выстрелов будет не один, а сразу три-четыре, то, по теории вероятности, кто-нибудь да попадёт. А там — мало ли.

Следующим, к кому я подошёл и отвлёк от еды, был Митр Скарга. Этот мастер, чьи навыки почти что пока и не у дел, так как занимался он в Рязани кожей, теперь мог бы заняться для общины кое-чем интересным.

Вспомнилось мне, что есть ещё одно вполне даже дельное оружие, которым могли бы управлять такие мальчишки, как Митрофан — тот самый парень, который когда-то и пробудил меня на площади в Рязани.

Мужичок, похожий больше на гнома, низкого роста, с длинной окладистой бородой, с развитыми плечами, Митр, как только я подошёл, тут же отставил свою деревянную миску с едой.

Было видно, что мужику очень важно быть полезным. И даже выполняя тот заказ, который я ему вчера дал, он преисполнился некоторой важностью. А то до этого занимался не своим делом. С топором Скарга управлялся хуже даже, чем я.

— Десяток уже сделал, — тут же отчитался мне Митр, а потом ещё решил и похвастать: — То для меня сильно просто. Было бы более кожи, так и сотню сделаю.

— После обеда дашь Митрофану, и пущай начинает упражняться! — сказал я.

Праща — это оружие я посчитал неплохим вариантом, чтобы привлечь к необходимой обороне ещё и мальчишек от шести до десяти лет. Их у меня в округе было не так чтобы много, но если собрать таких пацанов внутри поселения, то можно вполне даже закидать и сотню врагов камнями.

Более того, по всему видно, что тех же уток по весне в эти места прилетит огромное количество. Возможно, что и лебеди будут, и дикие гуси. Найдётся кто меткий — может даже стать вполне полезным малолетним охотником.

А как узнаешь, кто меткий да ловкий, пока тренировок не устроишь? Поэтому пусть пробуют да приноравливаются.

Да, всеми этими распределениями я несколько снизил темпы строительства. Если ещё двумя днями ранее удавалось до заката заготовить до пятидесяти брёвен, то теперь — не более тридцати. И это с учётом того, что люди осваиваются, и я даже видел, что Акулина взяла в руки топор и, пусть и не столь сноровисто, но также обтёсывала и обрубала ветки на поваленных деревьях. Огонь-баба — это про нее!

Несколько облегчило задачу то, что из поломанной двуручной пилы получилось сделать две ножовки. Удивительно, но о таких приспособлениях люди не знали. А теперь даже женщины особо крупные ветки могут не рубить, тратя все силы, либо же отвлекая мужчин, а отпилить самостоятельно. А ведь нужно было всего лишь приделать ручку. Правда, сложным оказалось разделить сломанную двуручную пилу на две части. Ну тут в ход пошли зубило и молоток.

И всё равно строительство шло достаточно бурно, и у нас уже есть один дом, или же, скорее, изба. Примерно на полметра в глубину была выкопана площадка, вокруг которой ставили срубы: сперва наиболее толстые брёвна, на которые укладывались бревна чуть поменьше.

Сама эта изба, если считать по уровню от земли, возвышалась не более, чем на полтора метра. Но ещё полметра было выкопано вглубь, и значит, в избе вполне можно стоять.

Крышу сделали двускатную, уложили досками, поверх которых настелили тремя слоями плотно сплетённые пучки рогоза. Отапливалось такое помещение, к сожалению, по-чёрному: в углу был основной очаг, в противоположной стороне от него — очаг поменьше. Это были всего лишь сложенные из камней и облепленные глиной воронки, внутри которых разжигался огонь.

Сама первая изба была четыре на пять метров, пол устлан тем же рогозом, поверх которого кощунственно были положены несколько ковров, взятых из половецких кибиток, и плотная шерстяная ткань.

И вот здесь теперь предпочитали спать сразу десять человек. Три женщины со своими детьми, прежде всего, с самыми маленькими, осваивались в новом жилище. По ночам они устраивались почти бок о бок.

Строительного материала теперь заготовлено ещё на два таких дома. И в самое ближайшее время, как я рассчитывал, эти строения будут нами сооружены.

— Возвращаются, — деловитым тоном взрослого ратника сообщил мне двенадцатилетний парень по имени Первак.

Это был один из тех, кого мы уже привлекаем к ночным дежурствам и кого начали обучать Мстивой и Лихой. Напарником Первака был четырнадцатилетний Волк.

Двое старших детей оказались вполне хорошими и исполнительными учениками. Будет из ребят толк. Даже представить себе не могу, чтобы так серьезно и по-взрослому относились к жизни и к службе подростки в будущем.

Впрочем, могу и ошибаться. Да и скорее всего, ошибаюсь. В тех странах, где была война, дети необычайно быстро росли и не физически, они становились взрослыми задолго до совершеннолетия. И тягости терпели и помощниками были взрослым, порой и наравне с ними.

Я тут же поднялся, почти вскочил, и направился в южное окончание острова. Именно оттуда должны были прийти два разведчика, которые отправились изучать наших соседей. Нельзя было показать, какая тревога грызла меня с утра, но сам я ощущал, как расправляются плечи.

Вернулись, живые, и огней тревожных не жгли.

Уже скоро Мстивой докладывал:

— То бродники, как мы и думали, — расстроенно, даже с какой-то обречённостью говорил ратник. ­– Великое городище. Сколь живет, не понять, но более двух сотен.

А мне казалось, его и не проймёшь.

— И что, они воинственны? — спросил я.

— Двадцать ратных людей насчитали серед них… Нет, ты не подумай, Ратмир, если надо, то мы в ночи сможем пустить им красного петуха и вырезать, но… ведь там детишки и бабы. Да и в открытую не совладать нам. Мало, как есть мало мужей у нас, — сказал воин.

Всё верно сказал Мстивой. Я задумался, но долго молчать не стал.

— Всех не убьешь, да и не нужно этого. Нам жить в мире. Будем знакомиться. Есть мысли, как это сделать. Вечером скажу об том, — сообщил я.

Глава 12

2 января 1238 года (6745 от сотворения мира)

Отряд лучников сотника Андрея, засыпанный снегом, лежал в поле. Кому-то пришлось немного подкопать землю, что спрятаться. Другим хватило и выпавшего снега. Сам голова отряда, боярин Евпатий Коловрат, проходил по полю и высматривал, насколько его передовой отряд смог укрыться от вражеских глаз.

Уже три часа, как была готова засада. Монгольская тысяча была выслежена бойцами Евпатия Коловрата ещё день назад. Но приходилось ждать, чтобы напасть на отставших — и лишь теперь момент настал. Тут и местность хороша, да и получилось незамеченными обойти монгольскую тысячу.

Именно монгольскую. В отличие от многих, даже и русских князей, Евпатий Коловрат не пренебрегал возможностью получить дополнительные сведения о враге. Он сразу увидел, что под общим обозначением степного войска, которое пришло уничтожать русские княжества, кроется немалое количество народов, многие из которых не только жаждой биться не горят, а даже и вынужденно участвуют в этой войне.

А может, и не вынужденно, осознанно решили пойти вместе с сильными монголами за добычей. Но, прежде всего, виноваты сами степняки Великого хана, точнее, его внука, Батыя.

Если бы русские князья удосужились всё-таки взять хотя бы какого-нибудь из монгольских сотников и порасспросить о целях, которые преследует великая степная армия, то, возможно, на Руси и случилось бы единение, и одни князья всеми силами пришли бы на помощь другим. Чтобы только не остаться после один на один с монголами и теми народами, что они привели.

Монголы рвутся на Запад. И Русь у них на пути, и она — всего лишь преграда, а не самоцель.

Не стало Рязанского княжества, и вот уже враг вторгся в пределы Владимирского. А всё потому, что это не набег. Они напали на всю Русь. И шансов откупиться или отсидеться в стороне, нет ни у кого. Ну, может, только ещё Полоцкое княжество устоит, так как для того, чтобы к нему добраться, необходимо преодолеть много болот и лесов, что монголам вряд ли сподручно будет.

А вот Чернигов, Киев — это ведь только дело времени, когда они столкнутся с такой силой, которую только что узрел Евпатий Коловрат.

Андрей приподнял голову, посмотрел в ту сторону, откуда уже слышны были голоса врагов. Их много, очень много. Отряд Андрея в две сотни лучников, даже пусть это самые лучшие стрелки на Руси, конечно же, с таким количеством войска не справится.

Тем более, что у каждого сотника или даже десятника в отряде Коловрата не было сомнений, что монголы и те степные народы, которые пришли следом за ними, также отлично владеют луками. Ну или лучше многих русичей. Многих, но только не в отряде Андрея. Он сам, бывший с талантом лучника, учил своих ратников.

Так что Андрей прекрасно понимал, что у него есть возможность пустить не более трех стрел, а после отряд должен спешно убегать к ближайшему лесу.

Земля дрожала от топота копыт. Да, лошадёнки были низкие, пузатые. Не чета тем двум коням, что были у самого Андрея. Но не стоит заблуждаться. Эти на вид несуразные лошадки более выносливы, чем статные и рослые кони русских дружинников.

Андрей чуть слышно засвистел. Разместившийся рядом с ним воин также издал свист. И уже скоро посвистывали и дальше. Это был сигнал к тому, чтобы приготовиться. Поднимать руку либо самому вставать и показывать своим воинам готовность Андрей не стал. Нечего заранее выдавать себя, пока ещё монголы не подошли на расстояние уверенного поражения русской стрелой.

Русские ратники отряда боярина Коловрата действовали согласно русской поговорке: «Глаза боятся, да руки делают».

Тысяча монгольских воинов казалась огромным войском, которое собрать сможет далеко не каждый князь. Всему виной было число коней, которых вели с собой монголы. У этого отряда не было телег: ни открытых русских, ни крытых, которыми чаще всего пользуются половцы. Всё своё добро они перевозили исключительно на этих низкорослых лошадях. Но у каждого монгольского воина было не менее трёх, а то и до пяти таких лошадок. Оттого тысяча степного воинства, если смотреть на неё глазами страха, казалась десятитысячной тьмой.

Вот только в отряде Евпатия Коловрата, по крайней мере, в большой сотне Андрея, воины испытывали, скорее, не страх, а волнение. Не оставалось ни одного равнодушного русича, который не хотел бы сражаться и отомстить.

А то, что почти у каждого воина сотни были свои семьи и за спиною уничтоженная Рязань, придавало холодной решительности. Если бы не абсолютная вера в воеводу Коловрата, то не получилось бы действовать с холодной головой, не подпуская жар, который давил на душу каждого русского воина со стороны сердца.

Монголы приближались неспешно. Они шли по русской земле, словно по своим родным краям. Возможно, даже в степи, на исконно монгольских просторах, эти воины были бы больше готовы к бою, чем сейчас.

Где-то там, в пятидесяти верстах, стоит Коломна, куда стеклось большинство рязанских мужей, способных держать в руках оружие. И больше никакого сопротивления не было. Да и проиграли уже свою битву защитники Коломны, оттянулись в город и ждут.

Сам Евпатий Коловрат ранее действовал сильно восточнее. Но посчитал нужным сместиться, ведь в тех местах монголы стали более осмотрительными, появилось множество разъездов половцев, мордвы, которые выслеживали большой отряд Евпатия.

А вот здесь, чуть более севернее и западнее, враг всё ещё чувствовал себя как на покорённых землях, где живут уже сломленные люди.

Монголы теперь шли на соединение с основным войском Бату-хана. Многие степные воины в переходе спали, прямо в седле. Иные переговаривались и шутили друг с другом.

Были в монгольской тысяче и отстающие. Кому нужно было подоить кобылу, другие, изрядно проголодавшиеся, съев запасы твёрдого, как камень, творога и мяса, завяленного под седлом, решили испить крови своих коней, чтобы насытиться.

Андрей уже знал о таком обычае захватчиков. Конечно же, русичи удивлялись, как ведут себя и живут монголы, но при этом не было сомнений, что Русь столкнулась с великим врагом.

Сотник лежал возле камня, за которым можно было спрятать голову, когда приподнимаешься, чтобы посмотреть, где враг. Его лицо было измазано грязью, как раз в тон этому серому булыжнику. Так что, не особо опасаясь, что будет обнаружен, Андрей ещё раз поднял голову и определил, что переждать нужно не более минуты, чтобы монгольский передовой отряд подошёл на расстояние шагов ста, а потом начать атаку.

Эта минута показалась сотнику Андрею вечностью. Он прислушивался, как бьётся сердце, мысленно унимал дрожь в своих ногах. Искренне боялся… Нет, не боя. Он боялся подвести весь отряд. А еще и того, сумеет ли сразу встать, чтобы ноги не подкосились, так как изрядно затекли.

А в остальном Андрей ничего не боялся. Этот молодой и статный ратник думал теперь о доме и о Людмиле, что сговорена была с ним и лишь однажды подарила ему поцелуй.

Красавица Людмила…

Оставшийся без родителей, которых угнали к себе мордвины-эрзя, нередко ходившие набегами на рязанские земли, Андрей сызмальства стал постигать воинскую науку. Рязанские князья не допускали того, чтобы в городе оставались сироты. Всегда пристраивали таких детишек к делу или к семьям.

И Людмила была такой же. Её удочерил один из видных купцов Рязанской земли. Уж больно девочка была красивая. Купец хотел разбавить свою кровь такой вот красотой. И Людмила, бывшая ещё тогда четырёхлетней девочкой, была сговорена с сыном этого торговца.

Вот только старший купеческий сын сгинул по дороге на торги в Болгаре. Андрей же был на хорошем счету у князя, уже сотник, уже строил свою усадьбу в окольном граде Рязани. Более того, молодой Андрей, не только получив военное образование, но ещё и овладев кузнечным ремеслом, открыл свою кузню. Он и его работники мечей не ковали, но скобы, пилы делали.

Теперь Андрей, собрав в кулак своё сердце, зажмурив глаза, наполнился решительностью и резко поднялся. Ноги всё же подкосились, он сделал два вынужденных шага назад, ибо и голова слегка закружилась. Но после этого мимолетного недомогания, воин принял чёткую стойку, лук уже был в руках.

Тут же и его воины стали подниматься, словно бы мертвецы вылезли из своих могил. Снег разлетался в стороны, сползал по пластинам брони. Суровые лица мужчин не сомневались.

Первый выстрел был за Андреем. Обладая острым умом, способностью быстро, практически молниеносно, как и положено лучнику, ориентироваться, Андрей тут же нашёл себе наиболее правильную цель. Он ещё плохо разбирался в том, кто в Орде главный, но полагал, что даже тот монгол, который обладает саблей, уже достаточно значим.

— Вжух! — стрела отправилась в полёт.

Семьдесят шагов — именно столько отделяло стоящего впереди всего русского отряда Андрея от его цели. Можно уверенно стрелять именно во всадника, а не в его коня.

— Вжух! Фс-с-с! — тут же запели и другие тетивы, свою арию исполняли стрелы.

Не менее пяти десятков монголов тут же получили ранения, порой смертельные. Русские же лучники продолжали стрелять. В ответ ничего не прилетало, так что можно безнаказанно расстреливать монголов.

Те вражеские воины, что шли впереди, оказались уже поражены, теперь приходилось пускать стрелы навесом, и многие улетали под копыта коням. Но даже если поразить удачно монгольских коней, то это уже большое дело. Без коня монгол становится будто сам раненым, не может поспевать за остальным войском, не может быть полноценным воином.

Андрей ещё раз натянул тетиву, приподнял лук к небу и попросил у Господа Бога помощи, чтобы эта стрела прилетела в монгольского тысяцкого-нойома. Пока ещё не удавалось никому из отряда Евпатия Коловрата убить врага старше по чину, чем сотник. Все командующие монгольским войском будто бы прятались за своих воинов.

И вот два десятка стрел прилетели в ответ. Андрей кивнул, будто ждал такого сигнала.

— Уходим! — на разрыв голосовых связок закричал Андрей.

Русский сотник тут же подал пример, что именно нужно делать. Он рванул со своего места в сторону леса так, что, если бы рядом бежал заяц, то было бы не понять ещё, кто первым затеряется в опушке.

В сотне Андрея были смелые люди, но смелый человек — это тот, кто не позволяет страху покорить себя. Ну а если нужно убегать от врага, то в такие моменты страх — это сила, а не слабина. Страх придаёт скорость, открывает какие-то потаённые возможности человека, пускает в ход скрытые ресурсы, чтобы только спастись.

Так что русские ратники бежали. Полверсты было до леса. Вдогонку летели стрелы, но не тучей, а лишь несколько. Всё же тех монголов, которые шли впереди, лучники Андрея выкосили.

А степнякам еще нужно натянуть тетиву, достать колчан со стрелами, отвязать верёвку, которая соединяет всех его трёх или пяти коней. Монголы делают это очень быстро, но уж точно не молниеносно. А другие так и вовсе спали в седле и сейчас приходили в себя, пытаясь понять, что же творится.

На то был расчёт. И сам Евпатий Коловрат, и все его люди смотрели и наблюдали за тем, как живут монголы, как они изготавливаются к бою. Если бы были на руках часы, то засекали бы время вплоть до секунды, сколько нужно монгольскому лучнику для того, чтобы сделать первый выстрел.

И у Андрея был расчёт. Он как раз должен был почти добежать до леса, когда часть монголов была бы уже готова к погоне. Должны же они наказать за такую дерзость. Тем более, когда напавшие русские лучники были даже безлошадными, что в понимании монгола — практически калеки без ног. Как же таких неполноценных людей не догнать и не уничтожить? А лучше унизить, сделать рабами, а потом для развлечения убить.

Так что, не успел ещё Андрей и его люди добраться до леса, как в погоню за ними на низкорослых лошадках, оказавшихся очень резвыми, устремились монгольские воины. Две сотни отправились наказывать русичей.

Это были молодые монголы, которым в тысяче тысяцкого нойона-букэ Борджигидая и предписано отправляться вот в такие погони. Молодой воин должен доказать, что достоин быть частью сильной тысячи.

— Быстрее! Они уже на расстоянии предела полёта стрелы! — подгонял своих воинов сотник Андрей.

Сам он замыкал бегство. Впрочем, как и его ближний десяток. Нет, то не потому, что он — герой и горячая голова. Вынужденная мера. Андрей следил за тем, чтобы никто не отстал, тем более, что в его отряде было порядка трёх десятков новиков, молодых воинов, которые ещё не набрали должную силу, сноровку, выносливость, чтобы в бою быть на равных с другими.

— Дзынь! — стрела ударилась о шлем Андрея и ушла в сторону.

Перед глазами сотника словно заискрило. Он пошатнулся, согнулся, теряя равновесие, но не упал. Ещё три стрелы пролетели рядом.

«Бежать!» — кричал внутренний голос Андрея.

Он увидел, что уже трое бойцов его ближнего десятка сильно отстают, один хромает, получив стрелу в ногу. Сотник верил свято: русичи своих не бросают. И полагал, что если бы все жили по такому правилу, то ни на одном невольничьем рынке нельзя было встретить русского раба.

Но сейчас… Сейчас нужно бежать к лесу, оставляя своих побратимов. Нужно разорвать себе сердце и уйти — иначе было нельзя. Если иначе, то получится поставить под удар всю операцию. Но он не оставит. За живыми, или мертвыми, но вернется. Будь даже побратимы у самого Батыя в шатре.

И вот он, лес, ещё пятьдесят шагов…

— А! А-а! — вдруг закричал весь лес.

Казалось, что это и вправду кричат деревья, кусты, что на помощь русским людям пришли русские деревья, русская земля, реки, небо… И как же это было бы хорошо, как пела душа, радовалось сердце, но… Природа не придет на помощь. Лишь только людям разгребать последствия своей недальновидности.

Из леса, нахлёстывая коней, нещадно ударяя животных по бокам, выскакивали русские ратники. Иные бежали следом, будучи безлошадными, но таких было всё-таки меньше. Отряды Евпатия Коловрата уже не в первый раз собираются громить монголов и их приспешников, так что коней теперь в достатке.

С громким криком и ором высыпались из лесных укрытий русские воины, ошеломляя своим появлением тысяцкого Борджигидая. Монгольский военачальник в тот же миг понял, что уже проиграл. Мало того — и он сжал рукоять своей сабли до хруста костей от злости — русские применили ту самую тактику, которую обычно используют сами монголы.

Как он попался? Подумал, что кроме монголов подобное никто и делать не умеет? Уж точно не русичи? На военном курултае, если только нойон Борджигидай доберётся до ставки Бату-хана, обязательно будут смеяться над тысяцким.

— Вперёд! — скомандовал Борджигидай.

И понял, что войско его ещё не готово к битве. Что вокруг очень много коней, которых не отвязали, не отвели в сторону. Он был уверен, что молодёжь победит этих безлошадных отчаянных смельчаков, решивших умереть жестокой смертью.

А тем временем Евпатий Коловрат, управляя своим конём лишь только ногами, держал в руках на монгольский манер остро заточенные сабли. Да, любимое оружие, русский обоюдоострый меч, был на поясе, но в том, что собирался сделать Коловрат, русский меч в меньшей степени помощник.

Не злость руководила сейчас русским боярином, а холодная решимость. Евпатий считал, что он будто бы переродился. И не в другого человека, а в мертвеца, который восстал только лишь для того, чтобы свершить месть, а потом спокойно уйти в мир мёртвых. Уже навсегда.

— Дзинь! — стрела ударила Евпатия в грудь.

Он пошатнулся, но всё же удержался. Пластина доспеха русского боярина держала даже бронебойную стрелу.

И всё же не обратился княжий мститель в камень, еще мог чувствовать. Коловрат увидел лицо молодого монгола и обрадовался. Его, русича, боярина Евпатия Коловрата, этот монгол боялся. Истинный, животный страх легко читался в выражении азиатского лица.

И не на одном лице страх — на всех лицах врагов. В голове Евпатия эти лица не обретали чёткость, рождались только мысли-образы, возможно, даже и не совсем реальные, а те, что рисовало подсознание потерявшего всё русского мужа .

Взмах правой руки, и будто бы и не встретив сопротивления, он сносит голову первому монголу. Сила удара, инерция от высочайшей скорости — это в купе позволило сходу рубить головы. Взмах левой руки — монгольский клинок попадает в живот ещё одного азиата, разрывая кожаный доспех, где лишь на груди были редкие железные пластины. Молодой монгольский воин тут же вываливается из седла. С распоротым животом сложно удержаться верхом.

Евпатий Коловрат, а рядом с ним и верные его дружинники, врезались в ставший простой толпой отряд молодых монголов. Андрей-лучник уже развернулся, и не всем своим отрядом, а только лишь ближним десятком пускал стрелы далеко, навесом.

Бокэ Борджигидай крутил головой и подгонял своих воинов, чтобы те быстрее изготавливались к битве. Тысяцкий явно растерялся от такого напора русичей. Он уже должен был отдать приказ стрелять по готовности, и дисциплинированные монгольские воины ждали, когда их военачальник укажет рукой в сторону надвигающейся лавины конных русичей. Но приказа всё не было.

— Расстреляйте уже их! — выкрикнул, наконец, монгольский военачальник.

Не менее двух сотен стрел тут же метнулись в сторону надвигающихся русичей. Отряд молодых монголов был разгромлен, но почти что полторы тысячи русских воинов не собирались оставлять свою дичь без внимания. А дичью, добычей, стал уже остальной монгольский отряд.

Да, это была русская охота на злого степного зверя. И монголы уже поняли, осознали, что словно бы поменялись они с русичами ролями. Ещё недавно тысяча Борждигидая громила остатки дружины Пронска. И, может быть, это легко давшееся сражение и помутило рассудок кочевников, которые подумали, что теперь так же легко можно будет справиться с любыми русскими. Далеко не с любыми…

Евпатий Коловрат продолжал движение. Его мощный конь ещё был способен преодолеть в бою не менее двух вёрст. Сам же боярин был готов скакать хоть и до монгольских степей, лишь бы только гнать этих нехристей, не почитавших ни новых, ни старых русских богов.

Как матёрый хищник, боярин чувствовал страх своей дичи. Да, стрелы летели. И пусть ещё две стрелы попали в самого Коловрата, и одна стрела ударилась о защиту, в которую был облачён конь, он всё ещё казался будто бы заговорённым, неустрашимым и неподебимым.

Повержены были другие дружинники, с кем Коловрат начинал атаку, Они были сражены стрелами или копьями молодых монголов. Но о потерях Коловрат думал лишь только в том ключе, что меньше воинов будет для следующего дела. Они, весь отряд Коловрата, уже мертвецы. Их души выгорели, когда Коловрат привёл людей на пепелище Рязани. Когда он проводил свой отряд через сожжённые и уничтоженные поселения русичей.

И вновь Евпатий расставил руки в стороны, изготовившись рубить врага монгольскими мечами. Вот и первая жертва.

— Дзынь! — первый удар саблей пришёлся на защищённую грудь ближайшего монгола.

Нет, и в этот раз не удалось прорубить бронь степняка. Однако удар был такой силы, что кочевник пошатнулся, потерял свою саблю. А шедший за боярином русский воин вонзил рогатину в живот монгола.

И тут степняки, потеряв враз более половины своего отряда, развернулись, оставляя своих скакунов, и рванули прочь спасаться. Впереди всех, не переставая нахлёстывать своего коня, спасался бегством и сам Борджигудайй.

Страх затмил разум монгольского военачальника. Он будто бы забыл о том, что за бегство остатков его тысячи, те три сотни, которым всё же удастся спастись, будут показательно казнены.

Русичи преследовали врагов ещё две версты. Больше не выдерживали кони, хотя люди жаждали догнать ещё хоть кого-то из них. Одного, двух, но убить. Отомстить за своих родных, за то, что добрую, мирную жизнь рязанской земли степняки превратили в царство смерти.

Евпатий Коловрат стоял посреди поверженных врагов. Его воины ходили между раненными да убитыми и всех протыкали копьями в голову или в шею. Или даже проламывали доспех, коли тот был плох. Добрые же забирали.

Кровь стекала по пластинам доспеха боярина. Чужая кровь — как влага, без подпитки которой этому человеку уже невозможно дальше существовать. Ведь он умер, но существует, только лишь пока вражеская кровь впитывается в броню, питает почти угасшее сердце мужчины, лишённого всего, но получившего взамен право мести.

Глава 13

3 января 1238 года (6745 от сотворения мира)

Я стоял на возвышенности нашего «Острова Счастья», смотрел в ту сторону, куда уже этим вечером собирался отправиться. Предстоял грандиозный спектакль, к которому прямо сейчас готовится наша община. Но сперва сам увижу, кого же Господь дал с соседи.

Я убеждён, что союзнические отношения возможны только среди равных. Либо же между такими силами, которую просто и легко не взять.

Наша община сейчас — лакомый кусочек для любых злодеев. У нас немало инструмента, у нас есть лошади, телеги. А ещё у нас много комплектов оружия. Можно, по местным меркам, тридцать четыре бойца вооружить до зубов. И это без учёта того, что я, как и Лихой, Мстивой, Лучано, имею полный комплект брони и оружие на выбор. У нас есть женщины — сущие красавицы и умницы.

Да, я уверен, что мы богачи. Правда, возникает резонный вопрос: почему же я, такой богатый, сегодня ел пюре из корней камыша? И почему, чтобы это блюдо, по вкусу больше напоминающее мёрзлую картошку, можно было глотать, а не выплёвывать, его сдабривали не солью, а очищенной солоноватой золой?

Напалили орешника, собрали золу, залили её водой, процедили получившуюся жидкость, выпарили. Если для вкуса, то вполне даже нормально. Знать бы ещё, есть ли в этой приправе хоть сколько-нибудь полезных свойств. Ну, по крайней мере, мы едим уже не пресную пищу.

Впрочем, сильно увлекаться вырубкой орешника тоже нельзя. Там до сих пор ещё можно набрать орехов. И предполагаю, что много их сейчас ещё лежит в лесу, зверьё не все запасы подобрало. Пушистиков в лесу я видел. И белок и куниц.

— Готово, голова, — прервал мои размышления Мстивой.

И такой яркой краской на его лице выведено было недоверие, что я не мог не спросить:

— Не нравится тебе моя задумка?

— Обряжённые в доспехи бабы — это уже лишку ты хватил, — ответил мой заместитель.

— А ты одоспешенным бабам и мужикам дай перейти на другой берег Дона. Да и поглядим, сгодится ли моя задумка, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе звучала уверенность.

На самом деле я и сам несколько сомневался. Нужно же и спрятать бабьи косы, и грудь, чтобы не выдавали особо. Однако, когда Ведана узнала, что я задумал, то успокоила свой смех и заверила меня:

— Цыцки спрячем, ужмём.

И слова ведьмы звучали так убедительно, что я решил ей довериться. Эта цыцки ужмет! Хотя у самого были крамольные идеи, как бы эти женские груди помять да попробовать их уложить аккуратно, чтобы издали не было видно.

Признаться, вопросы межполового общения меня несколько начинают тревожить. Особенно на фоне того, что чуть ли не все молодые женщины смотрят на меня с вожделением. Такой ли я неотразимый красавчик? Ох, хотел бы верить, но я не обманываюсь

Женщинам, которые потеряли своих мужей во время взятия Рязани, но сами при этом умудрились выжить, хочется мужского плеча. Тем более, что я в нашей общине — что-то вроде головы, человек со статусом. Если захочу, то начну напрямую распоряжаться теми нехитрыми съестными припасами, которые у нас есть и которые мы сейчас добываем. А это значит, что я уж верно смогу прокормить и женщину, и её детей. Так что это, скорее, вопрос выживания.

Но я пока что подобной популярностью не пользуюсь в своих интересах. И все чаще думаю, что не зря ли…

Минут через двадцать абсолютно нестройный ряд ратных людей в сверкающих доспехах, с мечами и топорами наперевес, стоял метрах в пятистах на левом берегу реки.

— Да… — многозначительно произнёс Мстивой. — Завидела бы такое воинство татарва — ни в жизнь не пошла бы на Рязанскую землю. Испужались бы.

Шутка была так себе. Да и сам воин скривился. Наверняка сразу же встали перед глазами страшные образы разрушенного города и убитых людей.

Вместе с тем, если б я не знал, кто именно стоит в полукилометре от меня, то воспринял бы это воинство за настоящее. Шлемы скрывали девичьи и мальчишеские лица. А мужики, наши ремесленники, которые оружие держать в руках толком не умеют, были ещё и бородатыми. Это придавало брутальности. Так что, если их поставить вперёд, то вполне можно принять издали за крепких воинов.

— С Божьей помощью, может, и сработает, — уже меньше скепсиса было в голосе Мстивоя.

— Но тебе же и сделать так, чтобы это всё сработало, — сказал я, поворачивая голову так и сяк, чтобы удостовериться, что никто не заподозрит женской груди под этими пластинами.

Нет, не видно. И доспехи не висят мешками, словно бы и по размеру. Наверняка у каждого и у каждой под доспехами немало напихано тряпок, чтобы казаться больше. Тут уж почти любой бюст, кроме самого выдающегося, спрятать можно.

— Голова! — в наш разговор с заместителем ворвалась Акулина. — Отчего же все бабы обрядились в броню, а мне и не дали? Ведана сколь-сколь мяла мне цыцки, а всё одно отправила в сторону.

Дамочка подошла ближе и шепнула:

— Вот ты бы и помял, так я и не прочь.

Я посмотрел на неугомонную женщину и сглотнул слюну. Она еще и распахнула шубейку, демонстрируя то, что, видимо, даже ведьма не смогла перевязать, перетянуть полотном, чтобы не было видно. В женских размерах я не особо понимаю, ни разу не помню, чтобы покупал бюстгальтеры. Но то, что размерчик больше, чем сжатые обе мои ладони, точно.

И ведь сама Акулина была бы не прочь. Правда, когда прозвучал намёк, что жениться я не хочу, то и она несколько охолонула и теперь, по большей части, сторонилась меня.

Но не теперь.

— Эй, сотник! — возмутилась Акулина, глядя на Мстивоя. — Ты куда глядишь? По нраву ли тебе?

При этом женщина ещё и выпрямилась, пуще прежнего демонстрируя свои шикарные формы. Видимо, моего заместителя тоже начинает накрывать нехватка близости с женщиной.

И это не могло не радовать. Мне показалось, что он настолько поглощен скорбью по погибшей своей семье, что и ни на одну девицу не посмотрит. А тут, гляди-ка, ожил.

Человек, если долго держит горе, то поедает сам себя, калечит. Горевать нужно, но и жить продолжать при этом просто необходимо. А жизнь в чём заключается? Во всём, и в тех похабных взглядах на женские прелести, в том числе.

Вот же стервь! Стоит Акулина, придерживает полы шубы, чтобы ненароком не закрыть нам обзор. На меня зыркает: мол, смотри, Ратмир, какая лебёдушка от тебя уплывает, да в руки Мстивоя.

Насколько он меня старше? Лет так на пятнадцать, иль больше. Акулина же — ещё та молодая стрекоза: хоть и с детьми, но по моим понятиям словно подросток. Восемнадцать точно есть, но не так, чтобы сильно больше.

Умудрённый воин, у которого уже и седина в бороде появилась, стоял и, не моргая, смотрел на то, что ему предлагалось для мужской оценки.

— Да будет уже! — сказал я, подходя к девушке и стягивая полы шубы. — О деле думать нужно.

Мстивой смутился. И, чтобы перевести тему, тут же сказал:

— Прав ты, голова. Можно с теми бродниками вести разговор, коли они узреют издали ратников наших, да только бы не поняли, что бабы, — сказал Мстивой, косясь на Акулину.

— А ну, иди отсель! Искусительница! — сказал я той и даже шутливо притопнул ногой.

Та фыркнула, метнула игривый взгляд в сторону Мстивоя. Чувствую, что Акулина — эта акула, которая выбрала себе уже дельфина в виде немолодого воина.

Вторую женщину отпускаю. Буду так перебирать — останусь ни с чем. Семью, безусловно, хочется. Но не абы как, не случайную, а сейчас стоило бы сконцентрироваться на других важных моментах.

Скоро я был словно бы тот генерал на осмотре выстроенного для него воинства. Ходил перед неровными рядами женщин, подростков и небоевых мужиков, рассматривая актёров предстоящего спектакля.

— Лихой, Макар, Лучан и Волк — вам смотреть, чтобы никто и близко не подошёл к нашему воинству, — приказывал я.

Удивительно, какие красивые глаза были у Милы. Немолодая женщина, жена Власта, вроде, и не выглядела красавицей, но если кто посмотрит на неё вблизи, то и очароваться может глубокими и немного тоскливыми очами женщины.

М-да. Разве хорошо это для воина?

Да и ко многим другим были претензии. Более-менее гармонично держался в доспехе разве что Макар. Дед явно имел боевое прошлое. Нужно уточнить, хотя опять ведь он удивится — Ратмир-то должен всё это знать, так они думают.

Двое старших подростков также нормально выглядели, старались даже грудь колесом сделать, как будто подражая гонористости и кичливости ратников. Остальные же…

Когда другая баба огладила на себе доспех, будто платье, я понял, что спектакль без репетиций не состоится.

— Будем учиться держаться. На сегодня все работы отменяются. Разделитесь на две части и будете подражать ратникам. А сейчас — раздевайтесь! — сказал я.

— Ну, наконец-то, созрел наш голова. Давайте, девки, раздевайтесь, да пусть Ратмир поглядит на телеса ваши молодые, да выберет себе ужо кого помять, — отшутилась бабка Ведана.

Я поймал себя на мысли, что был бы и не против такого развлечения. «Я» — это тот, кто сейчас думает не головой, а всё больше инстинктом размножения. И что будет весной, когда сама природа усилит свой гнёт на мозг и другие органы?

— Макар, останься, — сказал я, когда все пошли разоблачаться, избавляться от груза воинской брони.

Старик дождался, пока мы с ним останемся вдвоем на берегу, спросил:

— Не надумал брать себе женой кого? Ты не серчай, голова, мы тут уже и уверились, что Богом ты послан, ибо и тяжких хворых нет, и с голоду не помираем, пусть и коренья рогозы… Ну коли нет иного, так и ладно, поедим. Но баб же безмужних много. Хочешь, с Любавой поговорю. Она же самая справная середь баб будет.

— Она с Лучаном, — заметил я.

— Она-то она… Токмо я не отдам Любавушку за нехристя латинянского. Пущай окрестится в нашу веру сперва, — сказал Макар.

Куда же он денется. Я же слышал прошлой ночью. Не уберегла доска — сблизились Любава и Лучано, похоже, что и не раз. Завидно? Допустим. Но вот теперь я точно отвернулся от идеи брать Любаву в свою избу.

Мне и Лучано нужен. Очень нужен. Есть мысли на его счет. И не только боевые.

— Не о том, дядька, разговор. В ночь уходим мы. Я желаю посмотреть на соседей наших сам. Мстивоя забираю. Лихой пойдёт на гору, смотреть за окрестностями. Справишься ли ты здесь? Работать нужно, да быстрее. Дом строить: вон, гончар глину добрую нашёл, так подсобить нужно… Дел много. А меня не будет, — говорил я.

— Ты должен вернуться. Как же иначе-то? — испуганным голосом сказал Макар.

— Убегать не намерен, — усмехнулся я. — Знать ты должен: если что, то уводи людей в Киев. Через год, летом, идите и выше, к Полоцку.

Нет, не то чтобы я загодя прощался или намеревался помирать. Но вряд ли я получил бессмертие. Так что… все под Богом ходим.

Выходили мы поздно ночью. Только вдвоём, если не считать ещё двух лошадок. В какой-то момент я хотел даже пойти пешком, так как понимал, что верхом буду выглядеть неуклюже.

Однако без того, чтобы пройти большую часть пути конно вдоль побережья или же даже по льду реки, мы только к обеду следующего дня могли бы добраться. Кроме того, меня бы не понял Мстивой.

Было дело, я украдкой тренировался сидеть в седле. И в какой-то момент даже посчитал, что неплохо управляюсь с конём. Это как молодые автолюбители, которые только что получили право на вождение автомобиля, считают, что они — уже водители.

Заблуждаются. А на самом деле года два, не меньше, нужно водить машину, чтобы уметь это делать полноценно и без опасности для себя и окружающих. Но всегда есть исключения, когда даже восемнадцатилетний парень садится за руль и не знает ни одной аварии.

Что же касается меня, как всадника, я не мог не привлечь внимание своего заместителя.

— С чего ты словно чужой в седле? — спрашивал Мстивой.

— Седалище болит, — отвечал я.

Чего-нибудь слишком плохого не подумает: не то время, чтобы мыслить категориями извращуг. Ну а чирей на заднице или геморрой — вполне обычные сопутствующие болячки, учитывая то, что мы уже сколько не мылись.

Вернее, не были в бане, которую ещё не построили, а мытьё в холодной воде — так себе забава, ещё и без мыла. И уже наварили бы и мыла. Но где жир взять?

Мой ответ, правда, не особо удовлетворил воина. Ну, а что он ещё может подумать? То, что я — человек из будущего в теле его современника? Так это вряд ли. Я и сам порой в это не верю, настолько начинаю обживаться в этом мире.

Утром мы были уже на месте.

— Залегаем! — скомандовал я, накидывая на себя сероватую льняную ткань.

Теперь нам предстояло подползти ближе, укрыться неподалёку от опушки леса и ждать.

В темноте было ещё сложно рассмотреть, что собой представляло поселение наших соседей. Я видел лишь только некоторые очертания, контуры невысокого частокола, неглубокого рва. Вряд ли такие оборонительные сооружения могли бы хоть сколько задержать вражеское войско, но всё-таки труда в строительство положено немало.

По всему выходило, что особой опасности в этих местах люди не ожидают. Ну а если небольшой отряд тех же конных половцев придёт, то даже и частокол в два метра высотой будет помогать обороне.

Так, видно, и вся Русь живёт. Фортификационное дело не развивалось уже потому, что не было противника, который на эти стены решил бы залезть. Города брались лишь только изнурительной осадой или при помощи каких хитростей, крайне редко были приступы.

Мы залегли и принялись ждать. Нужно было посмотреть, когда солнце войдёт в свои права, сколько у наших соседей человек, способных держать оружие. Какое вооружение они с собой носят.

Я же надеялся даже на то, что смогу понять людей, сходу рассмотреть, насколько они могут быть воинственными. Так что ждём…

* * *

Между Коломной и Москвой

3 января 1238 года (6748 от сотворения мира)

Евпатий Коловрат собрал Военный Совет. Нужно было обсудить и прошедший бой, и то, куда двигаться дальше. А поговорить было о чём.

— Куда же нам деть столько коней? — спрашивал сотник Шабека, командовавший личной конной дружиной боярина Коловрата.

— Что ж, каких-то зарежем и будем есть, — решительно и безапелляционно сказал предводитель мстителей.

— Да как же так, боярин. Коня в еду? Да будто и не русичи мы, — возмутился сотник Андрей.

Евпатий Коловрат посмотрел на своего друга с вызовом. Боярину не понравилось, как Андрей поперёк слова боярского говорит. Кого другого уже мог бы Коловрат и на поединок вызвать. А это, как знали почти все в отряде — верная смерть.

— А ты пойди, пошукай, хлебушка найди! — сказал Коловрат.

Андрей замолчал. Действительно, в большом отряде Ипатия Коловрата, насчитывавшем до последнего сражения тысячу семьсот ратников и охочих людей, уже не были сытными запасы.

Да, некоторую еду удалось добыть с последнего боя. И даже Андрею не столь гадким казался творог степняков, и не таким вонючим мясо, что ели монголы. А ведь мясо то вялилось под конским потом и под монгольским седалищем.

Они засовывали куски мяса под седло, перед этим смазывая его солью, и так оно вялилось с неделю или даже дольше.

— А тебя не смущает ли, Андрей, что и вяленое мясо монгольское — это конина? Я так сказал! Будем есть коней! И больше к этому вопросу не возвращаемся. Коней много, людей у нас остаётся ещё немало, хлеба же, к коему привыкли, вдоволь добыть у нас не получится, — сказал Коловрат, и больше никаких возражений быть не могло.

Слово боярина было железным. Иной, если бы возразил Евпатию, уже мог бы понести наказание. Но и предел доверия у дружбы ещё закадычных товарищей по детским шалостям также имеется.

— Подсчитали, сколь много ратных мы потеряли? — спросил Коловрат.

— Почитай, что три сотни убитыми и пораненными, — с сожалением сказал сотник Мирон.

Да, потери были большие. Монгольская тысяча оказалась зубастой. Даже молодняк их так просто не сдавался, а умирая, некоторые всё равно умудрялись пускать стрелы вслед русским ратникам.

Но в расчёт потерь брались ещё и те, кто ногу сломал или руку. Были и те, кто с лошади упал. Всех раненых, кто не может держаться в седле, Евпатий отправлял прочь из отряда.

Да, это было жёсткое, может, и жестокое решение, но его отряд должен быть быстрым, а не отягощённым стонущим обозом. Тем более, что и лечить-то особо некому было.

— Отправляйте тех пораненых, кто сам может идти, в Москву. Их там, с Божьей помощью и молитвами старым богам, поставят на ноги, смогут молодцы ещё показать себя в ратных подвигах. Воевода Филипп Нянька примет всех, — сказал боярин Коловрат.

Своими словами он сразу показал — мол, согласен, чтобы отряд пораненых примкнул к ратникам, что готовят Москву к обороне.

— Пополнение есть? — спросил Евпатий.

— Три десятка ратных нашли. Баб и детей отправили также в Москву. С тобой остаться желают. Один из них говорит, что знает тебя. Да и я его знаю, — сказал Андрей, задачей которого было отбирать людей на службу.

Отряд Коловрата, когда вышел из Чернигова, насчитывал чуть более тысячи человек. Перед последним боем было тысяча семьсот. К Мстителям присоединялись многие разбитые монголами ратники. Одни шли в Москву или сразу во Владимир, другие, прослышав, что знатный рязанский боярин мстит за поругание Рязанской земли, спешили к нему присоединиться.

— И кто же это знает меня? — спросил Коловрат.

— Десятник старший дружины князя нашего Юрия Ингваревича — Жировит, — сообщил сотник Андрей.

Евпатий усмехнулся.

— Живучий, гад! А что ж. Дай ему десяток. На более не потянет. И не знаю, за что его князь наш, уже почивший, держал. Нескладный он человек, — сказал Коловрат. — А, нет, пущай придет. Может еще что скажет нового, как Рязань легла.

Уже через десять минут Жировит стоял перед Коловратом. Евпатий сидел на подушках, как тот хан, а вот Жировиту не предложил сесть.

— Что знаешь ты, десятник? — спросил Евпатий, закатывая глаза и борясь со сном.

— Знаю… Как говорил русич один, предатель, при темнике Себедейки, что отряды ордынские идут через Плешивую гору. И что собираются они к Москве, — выпалил Жировит.

Коловрат переглянулся со все еще находящимся рядом, с Андреем. Такая информация уже доходила до Евпатия. И это было вполне логичным. Ведь там рядом уже начинается река Москва. По льду ее и можно дойти.

— Еще я знаю, что не все, как ты мстить решили. Взял, освободил баб и детей, та повел их к Дону. Сбежал. Ты же знаешь десятника Ратмира? Ну того, что из лука бьет лучше за Андрея-сотника, — сказал Жировит и поймал на себе строгий взгляд со стороны лучника.

Действительно, из трех раз, когда два лучших лучника, Андрей и Ратмир, соревновались, дважды одерживал победу Ратмир.

— Добрый вой. И не думаю я, что испугался. Видать чего задумал, — сказал Евпатий, зевая.

— Так он баб с детишкам и спасал, — неожиданно для себя сказал в защиту Ратмира, Андрей.

— Ступай, Жировит! — отмахнулся Коловрат, подождал немного, и уже наедине, обратился к Андрею: — Уже второй, кто говорит про Плешивую гору. И ордынцы то подтверждали… Мы не найдем боле больших отрядов. А распылять силы на мелкие — не с руки. Нужно еще тысячу разбить. И тогда Батый начнет сам гонятся за нами.

— Нешта неспокойно мне от такого решения, — сказал Андрей.

— И мне… Но предложи что иное, — сказал Коловрат и тут же, прямо сидя, уснул.

Два дня без сна, бой, а теперь вот совет. Коловрат каждую минуту сопротивлялся сну, считая это зря потраченным временем.

Но порою тело может быть и мудрее самого зоркого разума.

Глава 14

2 января 1238 года (6745 от сотворения мира)

— У них есть коровы! — прошептал я рядом лежащему Мстивою. — Почему о таком важном не докладывали ранее?

Но не время и не место выслушивать оправдания. Нужно наблюдать и думать, а теперь уж нам пора бы и удалиться. Многое было уже ясно.

И ещё солнце не взошло, а поселение наших соседей проснулось. Вполне ожидаемо, если хочешь выживать — нужно раньше и вставать.

Мы чуть было не обнаружили себя при свете. Стационарного поста охраны не было, но несколько пар бойцов, ну или, по крайней мере, мужиков, обходили всё поселение вокруг. Учитывая, что городище это находилось не на острове, а на берегу реки, то ходили соседи и по льду.

Мимо нас, буквально в десяти шагах, прошли такие охранники, но ничего не заметили. Они были сильно увлечены беседой. И в целом казались расхлябанными и непугаными. Что ж, хорошо. Значит, не так часто встречаются опасности, чтобы быть постоянно начеку.

Не только мычание коров сообщало об экономической развитости этого поселения. Дома — в основном это были полуземлянки с возвышающимся срубом и двускатной крышей — казались более-менее добротными.

А вот мазанки, которых всё же было больше, чем деревянных домов, почему-то мне представлялись хлипким строением, способным разрушиться под дуновением ветра. Были здесь и просто-напросто шалаши. Но даже и они смотрелись пристойно и обжито.

Беру на вооружение. Почему я раньше об этом не вспомнил? Это же наше решение — мазанка. Отлично. Уже точно не зря сходил.

— Сколько насчитал мужей? — спросил я.

— Шесть десятков и три, — сообщил мне Мстивой.

У меня почему-то получилось немного меньше.

Однако я не увидел ни одного мужчину, который был бы с мечом. А, нет…

Из одного из добротных домов вышел мужик — рослый, подтянутый, явно не пренебрегающий физическими упражнениями. Он был в шубе на голое тело и с повязанным на пояс обоюдоострым мечом.

Этот незнакомец тут же продемонстрировал, что имеет власть над людьми. Не поленился, сделал несколько шагов в сторону ещё одного мужика, который проходил мимо, и поздоровался с тем — пнув так, что тот едва ли не отлетел.

Вот тебе и иллюстрация к общественному устройству. Явно демократией здесь и не пахло.

Здесь, значит, вся власть держится на одном человеке: когда этого человека не станет, рухнет и власть. С другой же стороны, не было никаких признаков, что этот самый человек властью может поделиться.

Возле мужика с мечом сразу появились ещё двое, в некоторой степени похожих на бойцов.

— Рабы-ы… У них есть рабы… — прошипел Мстивой.

Бывший уже почти что рабом, он крайне негативно относился не то, что к явлению. Даже это словно вызывало у воина ненависть. И я сжал зубы от злости. Мы со Мстивоем сошлись в ненависти к рабству и к насилию против тех, кто защититься не имеет возможности.

Особенно раздражало и злило то, что явный вожак стаи, демонстрирующий подтянутое сильное тело, на груди носил большой крест — и явно не деревянный, похоже, серебряный.

Выживем и наберём силу, а тогда нужно будет воевать и побеждать уже для того, чтобы доказывать всем — русичи рабами быть не могут. Если каждый русский человек будет считать пленение и рабство худшим, что только с ним может случиться, намного хуже, чем смерть, то и враги будут остерегаться, уважать, договариваться или даже подчиняться.

Чтобы один православный держал другого в кандалах? Позор! Если это только не преступник.

Из землянки начали выводить связанных, по пять-шесть человек. Тут же стоял явно небоевой общинник, который лишь водил руками, указывая, куда кого направлять. Исполнители-пособники грубо, ударяя палками, отводили рабов по их рабочим местам.

Судя по всему, тот длинный дом-мазанка был коровником. Может быть, там содержались и другие животные. Туда основная масса рабов и отправилась.

Итого получается, что во главе поселения стоит некий альфа, тиран, вожак, который опирается на не такую уж и большую силу в виде горстки прихлебателей. Им подвластно в этом поселении всё и все.

— Окоём блудливый, — выругался Мстивой, когда увидел, как вожак поселения взял молодую девушку за руку, дернул к себе, скинул с неё шубу и начал здесь же, прилюдно мять разные места.

Потом же он повелительно указал рукой в сторону дома, и девушка, явно нехотя, понурив голову, отправилась туда, не имея возможности отказать этому хозяину жизни.

И что нам с этим делать? Ведь я сейчас явно наблюдал наших врагов. Договариваться с ними — только руки марать. Такими договорами мы очерним свои души.

А ведь если вот этот мужик, посвистывающий да похотливо ухмыляющийся, шагая в свой дом, в иной день увидит, что может нас поработить, то обязательно это сделает.

И прельстит его не оружие, не золото и шкуры. Желанным богатством, добычей в его глазах будут наши женщины.

Смогу ли спокойно наблюдать за тем, как похотливо будет улыбаться этот мужик с крестом на груди, когда станет уводить Любаву в свой дом? Или вовсе захочет прилюдно совершить то, чему потакает его звериная натура? Нет!

Так что нам придётся пообщаться, но с позиции силы. И силу эту я должен показать.

— Отползáем назад, уходим! — сказал я.

Соседи нам попались с гнильцой. Однако если бы не было какой-то червоточинки, какой-то проблемы, то слишком всё было бы гладко.

Уже скоро мы продвигались с Мстивоем прочь от поселения. Ползли медленно, ведь поминутно нужно было оглядываться, чтобы никто не заметил, а то и думать о том, чтобы прятать голову в снег. Хотя мы и так оставляли за собою две борозды.

Потому, когда мы уже отползли на некоторое расстояние, оглядевшись, и убедившись, что никто нас увидеть не должен, я приказал:

— Ну, побежали.

Солнце, как назло, светило ярко. Не было никакого снега, даже ветра серьёзного не было, чтобы люди старались прятать глаза, а не всматривались себе спокойно вдаль.

Допустим, сейчас мы уйдём. Но ведь это дело двух-трёх дней, чтобы эти люди узнали о нашем существовании. Подкрадывались малодушные мысли — уходить надо от этих христопродавцев.

Уходить в Киев или в другие русские города. То бабы, то мужики спрашивали меня, отчего мы не идём, а я отговаривался. Ведь все знали, что некоторое количество серебра, возможно даже золота, у нас имеется.

Так что ж теперь?

С такими богатствами, да ещё вкупе с тем, что у нас есть больше тридцати комплектов вооружения, кони… Каждый из нас мог бы в крупном русском городе устроиться вполне вольготно, даже купив дом и не зная ни в чём особой нужды.

Бежать. Бежать ли?

Но…, а где в том же самом Киеве я буду создавать оружие? То самое, которое способно переломить ход истории? И кто сказал, что нам дадут спокойно расселиться в городе, и никто не позарится на наше имущество? Мы слабы, и я должен защитить женщин и детей.

А что сделать с тем, что я знаю? Как ставить производство, если верно — придут в скором времени монголы! И буду ли я готов к тому, чтобы противостоять их всей армии? Вряд ли. Хотя…

Если не получится решить вопрос со своими соседями, придётся рассматривать и другие варианты.

— Стой! — скомандовал я, услышав сперва отдалённо звуки разговора, а потом и похрустывающий под ногами снег.

Почти на нас, может, только метрах в тридцати, шли трое. Это были явно охотники, отправленные нашими соседями на поиск добычи.

Странно, конечно, что охотники, уже войдя в лес, стали переговариваться, шуметь. Это как-то непрофессионально.

— Как думаешь, что решит Пласкиня? — спрашивал один охотник другого.

— А что тут ещё решать? Брать этих беженцев нужно. Видал, какие у той бабы эти… — тут, наверное, пошли в ход жесты, определяющие размер «этих самых».

— Пласкиня всё равно заберёт такую себе, — с явным сожалением сказал ещё один охотник.

— А ну, кончай слюни глотать на баб. Чему я вас только учил? В лес зашли — умолкли, смотрим и слушаем, — прозвучал уже более взрослый, ответственный голос.

— Берём в кулаки, — прошептал я Мстивою.

Он мне ничего не ответил, только немного хрустнул снег, когда воин подобрался. Оставалось подождать, чтобы эти охотники подошли чуть ближе, и я двинулся к ним навстречу. Медленно, лишь только позволял себе тогда ещё раз подтянуть своё тело вперёд, когда продолжались разговоры. Иначе тот неглупый мужик, который пытался вразумить молодняк, точно меня обнаружит.

— Дядька, отчего же так много воли дали вы, старшие люди? Отчего Пласкиня столь много воли над нами имеет? — спрашивал один из охотников; его звуки от его слов помогли мне продвинуться ещё на метра два вперёд.

— А вот так и вышло. Сродственник он Ярбоя. А Ярбой на общем Круге бродников был выбран главным, — объяснял мужик.

Мы точно имели дело с бродниками. То, что такие существуют, я знал лишь по сведениям, которые описывали битву на реке Калка. Тогда некие силы, называемые бродниками, выступили на стороне русичей, но в итоге предали.

А ещё я знал, что некоторые исследователи казачества, в угоду тому, чтобы состарить истоки казаков, именно бродников называют первыми станичниками. Судя по тому, что я видел в поселении, не так уж далеки были от истины историки будущего.

И да, скорее всего, в том месте, где освоились бродники, одна из их общин. А вообще я думаю, что их значительно больше. И тут, на Дону, действительно, по всем признакам должен быть брод.

Я остановился, вытянул руку назад, показывая пальцами, что намереваюсь делать. Я брал на себя тех двоих, что шли вперёд, оставляя Мстивою того, кого назвали дядькой.

Метров семь. Если подняться быстро, подбежать к охотникам, то они не должны успеть снять свои луки и открыть стрельбу по нам. Так что…

— Хлопцы, стой! — почти выкрикнул старший охотник.

И тут я понял, что время истекает: дядька что-то почувствовал, и сейчас охотники натянут тетивы да будут рыскать глазами по месту — так и обнаружим мы себя, и ещё стрелу вдогонку получим.

И тогда я резко поднимаюсь, практически выпрыгиваю вверх, начинаю ускоряться. Расстояние до первого парня, практически подростка, не больше десяти метров. Он успевает только посмотреть на меня расширившимися глазами и дернуться назад, как получает мощный удар в челюсть. Всё, лежит.

На удивление быстро реагирует другой молодой воин. Он уже делает замах. В руках кистень. Перед атакой я одел шлем. И не зря.

— Дзинь! — полностью увернуться у меня не получается, потому железный набалдашник простого, но порой эффективного оружия проходит по касательной.

— И-ух! — на выдохе я бью под дых.

Парень слегка приседает, но его стеганую куртку не так-то легко пробить. Он разгибается, и мы едва не сталкиваемся лбами. Была бы девка напротив — даже и поцеловал бы, а так вышел мужской «поцелуй». Немного докручивая голову, чтобы самому не пораниться, я бью лбом в нос молодого мужчины. Готов.

Тут же бью второго в челюсть. Он падает, а я успеваю в полете еще ударить в живот с ноги.

А тот, которого называли дядькой, оказался вполне себе и быстрым, и смелым. Не успел Мстивой сработать на опережение. Мужик, переминавшийся с ноги на ногу напротив него, был уже с топором в руках.

— Опусти топор! — сказал я.

Сказал и демонстративно взял в руки лук и стрелу, которые уронил один из поверженных мной парней. Если бы я даже хотел метко сейчас выстрелить и убить человека, который пытается от нас защититься, то мог бы это сделать, может быть, только с десятой попытки. Да, потренироваться в стрельбе надо. Рязанцы говорили, что я, может был даже лучшим стрелком. Даже побеждал в каких-то там соревнованиях — а значит, это тело помнит. Был… Пробовал я стрелять, так себе результаты.

— Я не собираюсь тебя убивать. Я собираюсь с тобой поговорить, — миролюбиво сказал я, развернув руки в стороны и даже откинув лук.

— Вы из того нового поселения, с Перумова острова? — спросил мужик.

О, вот это да… Оказывается, о нас знают. Не уследили, получается., а чего тогда они медлили, если знали, что мы совсем рядом и мало способны защититься от нескольких десятков бойцов.

— Да. Мы оттуда. Как и другие ратники, что сейчас осматривают окрестности и ищут поселения. Мы — сотня старшая дружины князя Юрия Ингваревича, — сказал я, разом надевая на себя чужую личину, будто актёр.

— Но вы же все умрёте?! — удивился мужик.

Вот так поворот! Да еще и говорит таким уверенным тоном.

— И с чего ж мы умрем? — спросил я.

— Так место там гиблое. Мы, почитай, и не охотимся там, — объяснил мужик. — Нет, не ходим. Болота же рядом, а с другой стороны лес злой.

Мстивой посмотрел на меня вопрошающим взглядом, мол, куда ты нас привёл? Я чуть сдержался, чтобы не пожать плечами в жесте растерянности и недоумения.

— Ты, добрый человек, рассказал бы, как живётся у вас в поселении, — сказал я, стремясь изменить тему.

Огромные глаза Мстивоя, конечно, сбивали с толку. Но почему же это место должно быть гиблым? В этих болотах часто пропадают люди?

— А с чего я буду тебе рассказывать? Разве же ты с добром пришёл ко мне? С чего новиков побил? — спросил мужик.

Между тем он опустил топор, но не спрятал его, не повесил на ремень.

— А скажи мне, старина, всё ли у вас по справедливости? Не привиделось ли мне, что предводитель ваш завёл себе рабов? — спрашивал я.

И взгляда с него не сводил. При упоминании Плоскини он скривился — верно, не нравятся ему эти порядки. А мне на заметку, что есть люди в соседнем поселении, которые недовольны положением дел.

— А у вас, что ли, всё по справедливости? Разве же эта справедливость существует на свете? — говорил мужик, при этом мы почти синхронно спрятали оружие.

Мстивой вложил свой меч в ножны, а мужик приторочил топор к поясу.

— За новиков прости. Но с луками они были — стрельнули бы по неразумению. Так и войну бы начали, — между делом сказал я.

— Мне сказать тебе нечего. Хотите драки — будем смертным боем биться. Мальцов своих в обиду такоже не дам. А что до нашего поселения, то тебе с Плоскиней и его людьми говорить надо. Я более супротив него не пойду, — сказал мужик.

— Передай своему хозяину… — я специально сделал паузу, чтобы дать ему ещё больше прочувствовать ненависть к вожаку поселения.

Но тот опять промолчал, не желая посвящать меня в секреты бродников.

— Передай, что ждать буду его завтра по центру реки, в семи верстах на север. Оружные и одоспешенные должны будут стоять в четырехстах шагах от места нашей встречи. И кабы не было более трёх десятков. Обманет — всю сотню приведу и смертным боем биться буду, — жёстко говорил я.

— Передам… — сказал мужик. Постоял, подумал, пристально на меня посмотрел. — А у тебя сотня та есть? Коли так, то с чего силой не возьмёшь?

А это он уже, наверняка, продумывал, нельзя ли ему самому моей силой воспользоваться — и совершить переворот. И что мне отвечать? Ведь действительно, будь у меня столько воинов, то я бы мог это поселение взять и на щит.

— Крови лишней не желаю. А ещё мы люди пришлые. Сперва уговор должен быть, а если он не исполнится, тогда и пойдём в дело, — говорил я.

— Меня Лисьяром кличут. И я быть врагом тебе не желаю. И знать ты должен, что Плоскиня зело умело копьём бьётся. А меч у него для важности, — раскрыл мне всё же одну из тайн Лисьяр. ­– Но будет склонять до безоружного боя. На то у него раб есть. Превеликий и могучий.

— Иди с миром, добрый человек, — сказал я и демонстративно отвернулся.

Несколько секунд так простоял, внимательно послушал, не собирается ли кто-нибудь наблюдать за мной со спины. А потом стал удаляться от группы охотников.

Правда, какие они охотники, если возвращаются без дичи? Или они вовсе только собрались охотиться?

Добрались до своего поселения мы довольно быстро. И это несмотря на то, что мы с Мстивоем ещё занялись тем, что обследовали тщательно то место, где я предполагал встретиться с лидером общины бродников.

И не зря! В одной из заток мы обнаружили большую семью бобров. Я сказал бы даже, что целый клан. На двух плотинах занимались разными делами не меньше двадцати взрослых особей. Это очень приятная новость.

И совсем непонятно, почему бродники не обследовали это место, которое находилось не так уж далеко от нас. Но уж точно не на острове Перуна.

— Если это остров старого бога Перуна, то почему на нём нет капища? Почему ленты на деревьях не висят? — спрашивал я у Мстивоя.

Сейчас, наверное, мой собеседник опять будет смотреть на меня, будто на дитя — мол, уж такое знать должен. Но нет, воин также не мог ответить мне, зачем бояться Перуна и почему этот остров именно его, если здесь нет капища.

— Опалённое дерево видел? — поразмыслив некоторое время, всё-таки отвечал мне Мстивой.

Конечно, я его видел, но что же с того. А ничего, что это дерево было просто самой высокой точкой на острове, на холме? Очевидно, что молнии сюда могут бить довольно часто.

Впрочем, наверное, не настолько часто бьют молнии, раз есть деревья на острове. И потом, это я знаю физику, а для остальных огонь небесный — это то ли перст Перуна, то ли кара божья, но почти в любом случае — пожар, которого лесные люди обязаны бояться более всего остального.

— Созывайте старших. Многое обсудить нужно. Есть опасность превеликая для нас, — сказал я, как только оказался на нашем острове.

Глава 15

Поселение

3 января 1238 года

— Мне нужно сделать так, чтобы кроме ратной силы Плоскини и его людей убоялись и гнева богов, — говорил я сразу по прибытии в поселение, когда собрал свой Совет старейшин.

Уже так повелось, что весь Совет старейшин состоит из пяти человек. Собственно, я — глава поселения, дед Макар — своего рода премьер-министр и еще трое более или менее мудрых мужей. По сути, именно Макар ведал всеми делами поселения, помогал мне контролировать процессы, договаривался с людьми.

Мстивой же был своего рода министром обороны. Хотелось бы, чтобы он был министром нападения, но с нашими скудными силами (четырьмя полноценными ратниками и сборищем косых, хромых и тощих) нам остаётся использовать для обороны, скорее, не силу, а хитрость.

Бабка Ведана — это наш министр здравоохранения и, по совместительству, культуры. Наверное, можно было бы её ещё и назвать министром пропаганды. Через религиозные суеверия Ведана очень сильно влияет на сознание людей.

Ещё к Совету старейшин я решил привлечь Власта. Это наш министр строительства, по крайней мере, пока что, на момент становления поселения он точно играл немалую роль.

— Так что, Ведана, можно ли сделать так, чтобы Плоскиня и другие бродники убоялись меня? — спрашивал я.

— Кабы стрелу серебряную отлить тебе и на шею наконечник повесить… Да рядом крест также серебряный, с ладонь величиной — так можно будет подумать, что ты и Христом обласкан, и грозный старый бог тебе благоволит. Остальное уже от того, как ты себя покажешь, — сказала бабка Ведана.

— А ещё, — решительно сказал Макар, — гривну шейную серебряную, ту, что у половцев забрали, её надень. Можешь представляться боярином; ты слишком молод, чтобы быть сотником, а вот будучи боярином, можно хоть и воеводой стать в твои годы.

Ещё два дня мы готовились к первому полноценному контакту с нашими соседями. За это время были доделаны ещё четыре арбалета, определены места засады для Лихого который будет прикрывать меня на переговорах и, в случае чего, сможет пустить стрелу на сто пятьдесят шагов. Вряд ли попадёт, но припугнёт и покажет, что ситуация под контролем.

Напряжение в поселении нарастало не с каждым днём, а с каждым часом. Пришлось всем рассказать, какое испытание нам предстоит пройти, и что расчёт у нас на исключительные данные, на удачу и на Божью помощь.

Я не столь религиозный человек, чтобы уповать лишь на поддержку Бога. Руководствовался поговоркой: «На Бога надейся, а сам не плошай». И, конечно же, когда судьба людей всего нашего поселения — жизни детей и женщин — зависит от того, поверят нам или нет, невольно будешь переживать и ночами плохо спать.

Совещание чуть было не превратилось в говорильню и в обсуждение скорее страхов, чем действий. Так что скоро сам пошел спать, показывая пример для других.

— Голова! Голова, просыпайся! — выдёргивал меня из сна голос Волка.

Этому парню какое-то имя дать нужно-таки, а то намается он со звериным.

Так здесь было принято: вначале давали простецкие имена, по типу Вторак, Третьяк. А был бы шестым ребёнком в семье, так и Шестаком бы назвали. Но с годами, когда проявляется характер и можно увидеть путь, человеку могут дать и второе имя, начиная называть в соответствии с чертами или с родом занятий.

— Что случилось? — спросил я, выглянул из своего шалаша и покрутил головой в разные стороны, выискивая опасность.

— Лазутчика увидел. И не одного, их там трое, — не докладывал, а, скорее, хвастался четырнадцатилетний парень.

— Буди Мстивоя и Лучана, — приказывал я.

И улыбнулся. Ведь это даже хорошо, что к нам пожаловали гости от соседей. Если по-тихому и красиво их возьмём, при этом не убив, можно будет бродникам предъявить, показать их некомпетентность по сравнению с нашим профессионализмом. Вот тогда точно десять раз подумают, прежде чем начать войну. Да и посылать разведчиков перестанут — или будут делать это редко, чтобы не нарываться на очередной позор.

Волк хорошо определил место, где засели лазутчики. Растет парень, раскрывается. В принципе, достаточно было бы элементарного логического мышления, чтобы понять, откуда можно наблюдать за поселением. В округе есть только одно место — возвышенность севернее острова, на левом берегу Дона.

— Мы не сможем подойти так, чтобы не быть замеченными, — выдал своё экспертное мнение Лихун.

Именно этот воин лучше всех в общине умел по лесу ходить, прятаться и подкрадываться бесшумно. Так что стоило прислушаться к его мнению.

— Лучан, да и тебя спрошу, Лихун: выстрелить сможете ли так, чтобы напугать лазутчиков, но не поранить их? — спрашивал я, но уже знал, что ответ будет положительным. — Так чего же тогда нам всё усложнять? Скажем в открытую, что обнаружили их, и чтобы оружие убрали, убивать же мы их не собираемся.

— Тогда больше людей нужно взять… — задумчиво сказал Мстивой.

Конечно, он думал о том, чтоб их пленить. А я подумал, что было бы очень неплохо, чтобы кто-то из лазутчиков даже удрал к своему хозяину. Да не просто удрал, а поспешил сообщить: здесь, мол, чуть ли не всё поселение — воины.

Что ж, пора на сцену! Актерам только грим бы наложить, да в сценарные одежды облачить.

— Буди баб и мужиков. Только тихо, не поднимая шума. Пусть сразу же облачаются в брони, — приказывал я Волку.

Через полчаса мы были готовы начать первый акт спектакля. Причём приходилось импровизировать, но я только лишний раз порадовался, что мы не откладывали «репетиций», как меня порой ни упрашивали. Успели быстро облачиться.

Сперва холм, на котором засели лазутчики, обложили ратными мужами. Ну а после нагнали массовку. Так выходило, что мы всячески показывались лазутчикам, не скрываясь, выходя на свободное пространство, ещё и с факелами.

Пусть видят, что нас много, что как минимум тридцать пять ратников в поселении имеется. Да ещё и каких: иметь такие доспехи, обоюдоострые мечи и монгольские или половецкие сабли — таким вооружением владеют лишь достойнейшие, имеющие немалый социальный статус.

Кроме того, я приказал разжечь на острове сколько возможно факелов и костров. Нас много! И якобы те три с лишком десятка ратников, которых они увидят под горой, — это не всё, что мы можем выставить в случае военных действий.

Уже все были расставлены по местам. Полыхало не менее десятка костров и два раза по столько же факелов, некоторые из которых пришлось доверить даже детям четырёх-пяти лет. В их ручонках горящие палки смотрелись странно, но вцепились они в них крепко.

Пусть думают, что у нас проживает не менее ста пятидесяти человек. А то, что холм окружили больше трёх десятков — указывало, что из этих ста пятидесяти человек большую часть составляют воины. Мы действовали в соответствии с легендой, которая была озвучена охотнику Лисьяру.

— Вжух! — стрела и арбалетный болт устремились к вершине холма.

Три мужские фигуры были достаточно отчётливо видны, чтобы меткие стрелки смогли положить стрелу и направить болт чуть повыше голов лазутчиков.

Те также спохватились. И двое из них взяли в руки топоры, один же был с луком.

— Вы окружены, и если дёрнетесь, то следующие болты самострелов и стрелы будут пущены уже по вам! — прокричал я. — Положите оружие на землю, сами спускайтесь. Убивать вас я не намерен. Хочу быть добрым соседом поселению вашему и даю вам шанс.

Ответом была тишина. Вражеский лучник крутил головой и пытался рассмотреть, прежде всего, откуда исходит опасность для него. И правильно: пусть смотрит внимательно, запоминает то число воинов, что сейчас находятся на склоне холма у речной пойменной террасы.

— Лихун, давай ещё стрелу! — сказал я.

— Где я потом стрел наберусь, чтобы их так расстреливать? — пробурчал лучник, однако сделал, как я приказал.

— Мы спускаемся! — через некоторое время услышал я голос чужака.

— Завязывайте им глаза. Всё, что надо, они уже рассмотрели. Больше видеть они не должны ничего! — решительно говорил я.

От того, что они будут думать о поселении, зависит наша жизнь!

Скоро я уже сам смотрел в лица тех лазутчиков, которых взяли на холме и привели в уже второй достроенный дом.

— Я уже говорил и повторю ещё раз: не желаю воевать с вашим поселением. Хотя и могу взять его силой. Один из вас отправится и расскажет Плоскине всё то, что я вам сказал. Нам и вам найдётся, чем обменяться, чтобы стать богаче и сильнее, — говорил я.

И вот уже одного из лазутчиков с завязанными глазами сопроводили на выход. Потом ещё должны были убедиться, что он точно ушёл. Оставят его и пусть бежит себе. Остальным же предстояло побыть у нас в гостях. А потом я выкажу добрую волю.

— Волк, ты встанешь вперёд. Лучано, ты всё же отправишься в засаду, — я давал последние наставления перед тем, как выдвинуться к месту рандеву с соседями. — Если хоть кто начнёт приближаться к нашему бабьему отряду, стреляй вперёд. Покажи, что туда хода нет.

Вот, вроде бы, все нюансы обдуманы, всё оговорено, выданы максимально подробные инструкции, но на душе было тяжко. Ох, тонок был лёд под нашими ногами.

— Выдвигаемся! — решительно, взяв себя в руки, приказал я.

* * *

Треугольник рек Москва и Ока. Ставка Бату-хана.

3 января 1238 года

Бату-хан сидел в своём шатре и размышлял. Недавно говорил он на совете-курултае, нечастой встрече многих темников и чингизидов, отправившихся в поход на запад. Бату вновь пришлось доказывать, что он имеет право владеть Западным улусом, доставшимся ему от отца, Джучи. Орда, старший брат, вновь не протестовал, не отстаивал свои интересы.

Если остальным наследникам Чингисхана редко нужно было что-либо доказывать, ибо в правильности их рождения никто не сомневался, то с Джучи, отцом Батыя, всё было сложно, и эти сложности перекладывались и на внуков Чингисхана.

Был ли Бату внуком Великого хана? Ведь вера в родство Джучи с Чингисханом основана только лишь на том, что сам Великий хан признал Джучи своим сыном. Но жена, бабка Бату, несравненная Борте, понесла ребёнка, будучи в плену.

Во многом своим возвышением и тем, что Западный улус остался у потомков Джучи, Бату обязан родственникам по линии матери и своей жены. Ссориться с великими родами степи правители других улусов не горели желанием, поэтому признавали и Бату.

Так что всё было сложно. И надо быть поистине великим, жёстким, не забывать обдумывать каждый поступок, чтобы доказывать своё право быть ханом Западного улуса.

Молодой, с лицом ребёнка, Бату-хан сидел в своей юрте, смотрел на карту, что была начерчена на отлично выделанном куске телячьей кожи. Он пил сытный чай, с добавлением курдючного сала и ароматных специй, размышляя над тем, как ему поступить.

— Дозволишь ли зайти? — за закинутым входом в юрту послышался голос пожилого человека.

Голос был знакомым, да и появился своевременно. Субэдей — тот человек, к которому Бату прислушивался. Внуку Великого хана было даже лестно, что такой багатур, прозванный верным псом Чингисхана, бывший когда-то кузнецом, но ставший великим полководцем, служит ему, главе Западного улуса.

— Я рад, что ты пришёл ко мне, — сказал Бату, своею рукой наливая в пиалу традиционный монгольский чай.

— Ты же знаешь, что я пью чай, как это делают китайцы, без жира и специй. Но в знак уважения к тебе выпью и монгольского чая, — сказал старик, присаживаясь на мягкие подушки.

Внутри походной юрты хана Бату, по мнению Субэдея, было слишком богато, даже вычурно. Молодой хан пусть и хотел всячески демонстрировать приверженность к традициям монгольского народа и своего рода, а всё равно тянулся к роскоши.

С досадой и осуждением взглянул Субэдей на дорогие, с высоким ворсом ковры из Хорезма. К чему они? Зачем столько цветного шёлка? И всё в драконах, на китайский манер?

Старый багатур и сам любил всё китайское. Всё-таки он немало времени провёл в войнах с империей Цзин, а ранее с чжурджэнями. Но по-старчески осуждал молодёжь, считая, что, привыкая к роскоши, которую подарили завоевания, теряешь тот самый дух, ту неукротимую воинственность и то покровительство богини Тенгри, что есть до сих пор у монголов.

Субэдей вернул взгляд на хана. Ведь Бату был готов выполнять предсмертную волю своего Великого хана, завещавшего расширять Западный улус до Великого Заподного моря. И пока внук Чингисхана этим и занимается, немолодой темник, верный пёс Великого хана, будет следовать за ним.

— Ты не сказал своего мудрого слова во время последнего военного курултая, — проговорил Бату, рукой указывая слуге покинуть юрту.

Молодой хан всегда предпочитал, чтобы ему прислуживали люди из тех народов, кого он покоряет. Неполную луну назад за испорченную утварь он приказал разорвать конями прошлого, булгарского прислужника. И теперь ему служат русичи.

— Да, хан, я не хотел, чтобы в твоём авторитете кто-то засомневался из-за моих слов. Потому я здесь, — сказал багатур.

Внутренне Бату поморщился. Ему не нравилось, что Субэдей называл его всего лишь ханом, без приставки «великий». Но пора было бы уже привыкнуть и ему, и даже другим ханам, включая и главного наследника чингизидов, Угэдэя. Для верного пса Чингисхана не было и быть не может более Великого хана, чем его умерший хозяин.

— Так как же ты считаешь? Послать тумэны на юг? — спросил Бату.

— Да! Это нужно сделать обязательно, причём нужно было до битвы у русского города Коломны. Нам и без того было сложно маневрировать и притворно отступать. За нашими спинами был и будет Коловрат, — строго, вопреки мнению хана Бату, сказал Субэдей.

Бату поморщился. Идея развернуть всё войско против какого-то отряда, рязанско-черниговского сборища боевых и недовольных пришествием хана Западного улуса, казалась Бату слабостью. Если бы не последний разгром целой тысячи зарекомендовавших себя достойными воинами тысяцкого Борджингодая, вопрос о том, чтобы и не спешить под Коломну, и вовсе не звучал бы.

Бату не нравилось то, что нужно привлекать большое количество своих войск, чтобы уничтожить всего-то полторы тысячи русичей. По молодости лет, по своему всё ещё горячему характеру, с которым Бату пытался бороться, чтобы оставаться с холодным разумом, хан считал, что достаточно и тысячи монгольских воинов, чтобы разбить этих русских.

— Но ты же когда-то разбил с багатуром Джэбе втрое превосходящее войско русичей на реке Калке. А сейчас предлагаешь, чтобы мы били какого-то русского боярина всею силой войска? — сказал хан.

Он поднял бровь и даже сжал кулак. Субэдей покачал головой.

— Нельзя сравнивать. У меня тогда выбора не было. И я точно знал, что буду сражаться не с цельным войском, а с россыпью отдельных отрядов, которые никак не могли договориться меж собой о слаженности действий. Там нужно было потрясти мешок, чтобы сломать то, что там лежало. Нам же на юге противостоит отряд боярина, который зрит далеко, как полководец. Если он одержит ещё несколько побед, то даже русский князь Юрий обратит внимание на этого боярина. А если так, то он примет его на службу со всем тем отрядом. И вот тогда нам будет сложно продолжить покорение Руси, — обстоятельно высказался старик.

Бату не мог себе позволить поморщиться с досадой, как он того хотел бы.

— Ты голоден? — спросил хан.

— Если ты хочешь взять время на то, чтобы подумать над моими словами, то да, я бы поел. Тем более, что я видел, что возле твоей юрты уже выкапывали корову, — усмехнулся Субэдей.

Нет, усмехался он не в обиду, не унижая. Напротив, багатуру нравилось, что молодой хан редко отвечает сразу и быстро. Каждое решение он обдумывает, складывает и раскладывает в голове, стараясь учитывать многие факторы.

Уменьшит ли свой авторитет Бату то, что он развернёт войска против всего лишь отряда? Как стоит действовать и уничтожать тех русичей, которые, по сути, ведут себя как монголы? У Коловрата нет обозов, его войско уже полностью конное, особенно после разгрома тысячи Борджингодая. Догнать таких воинов не так-то просто.

Но, судя по всему, это нужно делать.

Уже скоро принесли самые вкусные части молодой коровы, которую запекали по монгольскому обычаю. Целую тушу сперва обмазали глиной, выкопали яму, туда поместили корову, яму прикопали. А потом два дня на этом месте палили костры.

И мясо действительно оказалось нежным, сочным, практически таяло во рту. А если кусок такого мяса макнуть в соль со специями, привезёнными из Китая, и вовсе блюдо казалось вершиной степного кулинарного искусства.

Субэдей всю свою жизнь после того, как молодым кузнецом оставил своё кочевье и дал клятву только-только набирающему силу Тэмуджину, ещё не ставшему Чингисханом, довольствовался малым. Он взрослел в походах, набирался опыта, старел. И считал, что вся жизнь его, багатура, должна быть скромной, чтобы не отвлекала от войны, чтобы правдой и единственной целью стало завещание Великого хана.

Но даже Субэдей сейчас увлёкся поеданием вкуснейшего мяса. Так что у Бату было время подумать.

— А что если мне придётся всем войском гоняться за этим Коловратом? Его отряд должен быть быстрым, а моё войско уже обременено многими обозами, — вслух высказывал свои сомнения хан.

— Возможно и такое. Но я сделаю тебе подарок. У меня появился свой человек в этом отряде. И он прислал своё слово, — старик усмехнулся, наблюдая, как всё-таки молодость взяла верх над разумом хана.

Бату резко вскочил, стал ходить из стороны в сторону, босыми ногами приминая высокий ворс дорогих и необычайно цветастых, с замысловатыми узорами ковров из Хорезма. Один такой ковёр стоит не менее, чем десять добрых лошадей. Ну или пять лошадей собственно хорезмийских, отличающихся своей статью и скоростью.

— И что твой человек передал? — с большим усилием взяв себя в руки, спросил Бату.

— Коловрат движется к Плешивой горе. Там он рассчитывает пополнить свой отряд не менее, чем ещё пятью сотнями человек. Его люди набирают охочих, добровольцев, которые готовы вступить с нами в бой. И отряды таких людей стекаются из Суздаля, Владимира, а возможно, придут и из других городов, — предельно серьёзным тоном говорил багатур.

Бату нахмурился. Да, это серьёзная опасность. Возможно, даже большая, чем-то войско русичей, которое сейчас собирается у Коломны. Несмотря на то, что русским удалось собрать, может, только чуть менее двух туменов боевых людей.

А вот Коловрат, да ещё при том, что ему теперь есть чем платить охотникам, и все знают про его удачу, ведь он не потерпел пока что ни одного поражения… Русские люди были не менее суеверны, чем монголы. Так что пойдут, скорее, даже не за князем, а за тем, кто носит прозвище языческое, кого любят боги и кому даруют победу.

— Ты сможешь со своим туменом разбить Коловрата? — спросил Бату.

Субэдей омыл пальцы, посмотрел на хана долгим взглядом из-под густых бровей и произнёс:

— Так выходит, хан, что разбить его всё-таки должен ты.

— Но это же урон чести, чтобы я, Великий хан улуса Джучи, вступил в бой с каким-то боярином, — вновь вспылил Бату.

— А давно ли ты ходил в одежде простеца вдоль котлов своих воинов и слушал, о чём они судачат, поедая мясо? — назидательным тоном говорил багатур. — Я скажу тебе. Они считают, что это не какой-то боярин воюет с нами, а что русские старые боги начали действовать. И скоро, если наша богиня Тенгри не вступится за своих детей, мы проиграем. Утверждают, что здесь, в лесах, наши степные боги сильно слабеют.

Даже само слово «лес» багатур произнёс с особым ударением. Бату задумался и не сразу ответил, а Субэдей медленным плавным движением взял пиалу с чаем и отпил.

— Лес… Боги… Но мы не богам противостоим, а лишь мыслям о них. И тогда — ведь получится, что в лице Коловрата я убью старых лесных богов? — понял он всю широту и хитрость задумки старого багатура.

— Ты велик своим умом, хан, вижу в тебе рассудок, свойственный твоему Великому деду, — польстил Субэдей. — И о смерти русских богов должны узнать все.

Хан заговорил громче — он принял решение. Больше не будет вопросов и раздумий.

— Пускай среди моих воинов ещё больше распространяются слухи, что сами русские боги решили объявить нам войну. И что мы этих богов убьём, и тогда уже не будет силы, которая смогла бы остановить нас. А уж сколько там, в том отряде — полторы тысячи или всего сто человек будет — неважно. И честь свою я сохраню, а может, и приумножу, как богоборец, — звучно, даже и весело сказал молодой хан.

Багатур Субэдей уже скоро вышел из юрты хана и тут же дал новое поручение одному из своих воинов:

— Нужно ещё раз встретиться с тем русичем, что служит мне, и который сейчас в войске Коловрата. Он должен сделать всё, чтобы русский боярин не изменил своего решения и пошёл-таки к Плешивой горе, — сказал самый опытный во всём монгольском войске военачальник.

Глава 16

Поселение

5 января 1238 года

Нас провожали на встречу с соседями, будто бы на бой. Наверное, так оно и есть. Разве же в одичалом обществе может обойтись без демонстрации силы? О чем это я? Разве же в любом обществе, и в том, который называют «цивилизованным», может обойтись без грубого и примитивного решения вопросов силой.

Вновь раздался детский плач. Детишки слышали причитания своих матерей, которые своими воплями словно нас хоронили, и не могли удержаться от слёз. И остановить это я не мог. Нет, сейчас я не буду заново всё объяснять — только время растрачу.

Если мы не замиримся и не начнём сотрудничать со своими соседями, они нас поглотят. А кто такой их вожак Плоскиня, было уже понятно. Вряд ли с ним нас ждёт что-то лучшее, чем в рабстве у половцев или монголов. И можно уйти, это да. Но так будем бегать отовсюду. Ибо нет мест, где не жили бы люди, но только что Антарктида, или острова какие необитаемые, но туда, при всем желании, нам не добраться. А люди по большей части везде одинаковые.

Переход был буднично-мрачным. Как и ранее, когда мы сюда шли, разговоров почти что и не было. Не нужно и намекать о том, что не следует громко говорить. Я старался не поддаваться всеобщему унынию. Не всегда получалось.

Даже попробовал порадоваться тому, что увидел небольшую речку, или большой ручей, недалеко от нашего поселения, по правому берегу. В таких много рыбы должны быть, и тут же можно было бы поставить и водное колесо. А еще там дальше озеро, или небольшой старик. И это подход к нам. Тут бы еще засеку сделать, так и не пройдут даже люди.

К утру я сидел за столом посреди реки в месте, которое определил для встречи. Сзади, метрах в трёхстах, стояли ряженые ратники. На столе было выставлено съестное — крупными кусками варёный глухарь, несколько лепёшек, гречневая каша с мясом. Ну и мёд стоял. Без хмельного напитка, как я предполагал, договариваться было бы сложнее. Я надеялся договариваться. Но понимал, что шансов мало.

Соседи появились вальяжно, естественно, уже когда часа полтора светило солнце. Складывалось впечатление, что пришла весна. Ярко, как-будто бы и тепло. Однако это обманчиво: пусть, как я уже понял, зимы в это время отнюдь не суровые, даже мягкие, но до весны было ещё далеко.

Я сидел на бревне, принесенном в качестве лавки к столу, смотрел на еду, в животе бурлило, хоть брюхо и не пустовало. Всё-таки, когда столько дней и недель подряд ешь всё одно и то же, от чего в сытые времена будешь нос воротить, то дурманящий аромат каши с мясом пьянит, да так, что аж голова кружится.

Люди приближались. И было в их виде и то, чему стоило бы порадоваться, и то, на что я смотрел без удовольствия. А на кого посмотришь, и без контроля на своим организмом, начнешь убегать. И нет, сейчас я говорю не о Плоскине, о котором уже знал. Не только о нем.

Рядом с вожаком выступал огромный человек. Сравнить такого я бы мог, наверное, только с кузнецом Акимом. Если кузнец был поджарым, то этот и необычайно высоким, и явно на диете он не сидел. Такой обнимет — вмиг рёбра переломает. Да и пожалуй, что выше будет кузнеца, которого я все время вспоминаю, да упрекаю, что не со мной он.

То, что пугал… Нет, все же настораживало понятно. А радовало то, что вооружение у этих людей было так себе. Бугай и вовсе шёл с дубиной наперевес. Мечи здесь были у двоих — у самого вожака и у того воина, что шёл по левую руку от него. По всему было видно, что этот боец с оружием управляться умеет.

Да, не зря же на нём, были на вид самые лучшие доспехи, которых не имел даже и предводитель.

Плоскиня был в кольчуге, с мечом на поясе, в руках держал копьё. Другие мужики, идущие чуть позади этой троицы, были кто с топорами, а больше несли короткие копья — сулицы. Заметил я и пятерых лучников, трое из которых были мне уже знакомы. По всей видимости, именно Лисьяр возглавлял этот отряд с луками.

Метров за двести до стола делегация остановилась и некоторое время рассматривала и меня, и тех людей, которые стояли за моей спиной в трёхстах шагах.

Я крепко надеялся, что Плоскиня и его банда не заподозрят в моей группе поддержки актёров.

Вперёд выдвинулись трое переговорщиков — а это уже было не по правилам. Впрочем, не доходя шагов ста, вожак стаи оставил своих спутников и вальяжно, широко расставляя ноги, пошёл ко мне. Гопота, да и только. Ощущение, что я сейчас буду «базарить по понятиям». Он даже пальцы держал так, словно бы хотел показать блатную распальцовку. Видимо, не так уж и многое меняется с годами и веками в этом мире под луной.

Плоскиня подошёл. Я остался сидеть — и не столько из-за неуважения к нему, сколько потому, что пока не знал, как вообще начнётся разговор. Да и выглядел я статусно, куда там моему собеседнику. Я был облачён в дорогие доспехи, пластинчатые. А ещё у меня были поножи, добротный шлем. Да и меч мой был куда как прочнее и выглядел богаче, чем тот, с которым подходил Плоскиня. Гривна серебряная — еще один атрибут статусности.

По всему было видно, что я не меньше чем сотник, причём, если и сотник, то не простой, а в Старшей дружине княжеской. Тут же был и мой конь, привязанный к большому пню, что мы загодя поставили рядом со столом. Животное одним своим видом должно было внушать страх и трепет многим, а также показывать мой необычайно высокий статус.

— Кто таков? Отчего пришёл на мои земли и на реку, коя подвластна бродникам? — начал разговор главарь в атаке, усаживаясь без приглашения за стол.

— Невежлив ты. С пустыми руками знакомиться с соседями пришёл, — ухмыляясь, говорил я. — Я вот всё по наряду сделал. Ссоры между нами не желаю, оттого давай же обговорим, каковы правила дружбы нашей будут.

Плоскиня посмотрел на меня, уже в который раз окинул взглядом мои доспехи и оружие.

— Дружить, говоришь? А зачем тебе моя дружба, если можешь с такими молодцами, что стоят за твоей спиной, взять на щит поселение моё? — усмехнулся мужик, всем своим видом показывая, что он решил, будто уличил меня в каком-то страшном обмане.

— А ты не меряй всех по себе. Я таков, что сперва говорю, а потом воюю, — предельно жёстко сказал я, не отвернув взгляда, когда Плоскиня, нахмурив брови и в оскале приподняв верхнюю губу, пилил меня своими глазами.

— Есть и пить буду с тем, кто по нраву мне, — сказал вожак и метнул взгляд себе за спину. — С людьми своими. А ты мне не нравишься.

— Так и ты не по нраву. Но говорить готов.

Я сделал то же самое, посмотрел себе за спину, показывая, что как будто бы даю сигнал своим воинам. И определённый сигнал я мог бы дать, но только лишь Лучано. Он сейчас должен был залегать возле самого ближайшего к точке переговоров куста, укрывшись белой материей, при этом выцеливая моего собеседника.

— А я вот что думаю: если бы были у тебя силы, как бы меня изничтожить, вот ты бы это сделал. Если ты такой благородный и людей любишь, то я ж тебе ни к чему? Я людей не люблю. Я никого не люблю, — проговорил главарь ватаги бродников.

Оказывается, что он далеко не глупый. А может быть, чует подвох, словно бы зверь тот, да не может понять, в чём же я его обманываю. По сути слова Плоскини — это бандитская философия. Ну или того врага Руси, который сейчас пришёл. «Я сильный — я имею право. Я и диктую, что именно является преступлением, а что — вполне нормальным и обыденным».

— То есть быть добрым соседом ты не желаешь? — спросил я.

— А каким я могу быть добрым соседом тебе, если у тебя уже мои люди? Если ты уже пробирался к моему поселению и выведывал всё. Так что нет, у нас не получится, — сказал Плоскиня и весь подобрался, уже не так вальяжно сидел, будучи готовым тут же вскочить.

— Люди твои? Я их отдам. Но не просто же так. Корову и быка дашь мне, — решил я устроить торг.

— Да? — рассмеялся Пласкиня. — Забирай себе тогда этих никчемных. — А еще отдашь мне на одну седмицу по выбору моему девку. Уж больно охоч я на девок-то. Да ты же не думай, сосед, я же тебе дам сразу двух девок взамен. Как попользуешь их, так и вернёшь. Мне мои девки уже обрыдли. А новых пока что и взять не выходит.

Я молчал. После таких слов должен был вспылить, начать горячиться. Наверняка именно этого от меня и добивались. Решится ли на бой вожак? Возможно. Он мне кажется и вовсе отчаянным и тем, который ценит жизнь, но только в моменте, а не в перспективе. Хорошо сейчас, так и можно прожить. А что будет завтра — это неважно.

— Давай прекратим этот пустой разговор. Устроим бой между собой. И пусть Господь Бог, или старые боги, рассудят нас. Если я правильно понял, ты именно для этого пришёл, — уверенно сказал я.

— Ты в доброй броне, у меня такой нет. И людей у меня нет одоспешенных… — начал говорить Плоскиня, а я заметил, что двое его подельников, которые стояли ближе всего к нам, начали движение.

— Вжух! — разрезая влажный воздух, вперёд, шагов на десять на пути движения подельников, устремился арбалетный болт.

Громила и мечник, сопровождающие вожака, оторопев, остановились.

— А говоришь, что боя не хочешь, — сказал вожак в сторону своих людей. — А посадил в засаду воина с самострелом.

В голосе Пласкини явно читалась какая-то обида.

— Хочешь боя? Зачем губить людей? Это наш с тобой спор. И я свой вызов тебе кинул. Мне нужно его словами выкрикнуть, чтобы твои люди услышали? Предлагаю поединок без оружия, — сказал я, чем явно обрадовал Плоскиню.

— Два на два, — лихо и задорно, откровенно веселясь, сказал вожак.

С психикой у него явно было не всё в порядке.

В том, что он сейчас выберет вон того громилу, что остановился метрах в шестидесяти от нас, я не сомневался. Вот если бы было предложение сражаться всё же на оружии, то наверняка выбор главарь ватаги остановился бы на том воине, который держится за эфес меча.

Но, как это ни странно, даже такой расклад меня устраивал. На мечах и я пока что не боец. Мышечная память есть, но опыта подобного сражения мне явно не хватало. С копьём ещё можно было выйти, так как с шестом в иной жизни я вполне справлялся неплохо. Но, судя по всему, мой противник будет мастером древкового оружия.

Остаются либо ножи, либо кулаки. И рукопашный бой я предпочитаю при таком выборе. Рассчитываю, что моих навыков из прошлой жизни, понимания суть искусства рукопашного военно-прикладного боя хватит, дабы обрести небольшое преимущество. Но этот громила…

— Я принимаю вызов, — сказал я, начиная разоблачаться.

Тут же жестом подозвал Мстивоя. В нём я очень сомневался. Нет, этот ратник был хоть куда, обучен, в том числе и кулаками помахать. Но выстоять против огромного мужика, что на полторы головы больше — тут можно рассчитывать лишь на удачу.

— Ну что ж, и пусть боги нас рассудят. Может, помогут тебе те обереги, что на шею себе нацепил, — всё ещё веселясь, говорил Плоскиня.

Да, похоже, он ни во что не верит, бросает вызов и богам, и людям. Отчаянный. Даже несколько жаль, что встал на скользкую дорожку. А ведь мог бы с таким характером принести немалую пользу Руси. Правда, тут ещё вопрос, а считает ли он себя русичем.

— Твоя задача — отвести в сторону этого великана. Он не только высок, но и толстый. Долго бегать не сможет. Выдохнется. Но если ты попадёшь к нему в лапы, — бей по ушам со всей силы, выдавливай глаза, — наставлял я Мстивоя.

— И когда ж такие изменения произошли, что меня десятник учить будет? — усмехаясь, говорил мой заместитель, снимая доспехи.

Если Плоскиня смеялся в лицо смерти, откровенно веселился, зная, что может умереть, то Мстивой усмехался иначе, вымучено. Он был напряжён.

— Я должен справиться с их главарём. А потом приду к тебе на помощь, — уверил я своего напарника.

Минут через десять мы стояли в одних штанах. Я — в кожаных половецких, оба противника были в широких шерстяных, больше похожих на шаровары. Напряжение и предвкушение боя не позволяли ощущать ни холод, ни ту влагу, которой наполнился воздух.

Громила смотрел отрешённо, как будто ему вообще всё равно, что происходит. Или он вовсе лишён эмоций? Тогда это была плохая новость.

Плоскиня посмотрел на своего напарника и кивнул великану в мою сторону. Похоже, что не решился вожак вступить со мной в схватку.

— Перехватишь великана! — бросил я в сторону Мстивоя.

Огромная машина для убийств, расставив руки и ноги в стороны, чуть присев, устремилась ко мне. В это же время мой напарник рванул к вожаку стаи. И тут я заметил, что Плоскиня начал отстраняться от боя. Сперва он отбежал чуть в сторону, и сейчас, видимо, собирается ходить кругами.

Думает, самый хитрый.

Понятно, на что расчёт: что меня сейчас сомнут, и бой, по сути, будет уже выигран, так как мой заместитель не справится с двумя.

Что ж, а я тою на месте. Жду. Казалось, сама земля трясётся от того, как на меня бежит эта гора жира и мяса. Но ведь мы стоим на льду, и его пока не трясет. А любые фантазии нужно отбросить в сторону — не до них сейчас.

Две огромные лапищи, две пудовые клешни, начинают сжиматься. Думал я сперва поднырнуть, но в последнее мгновенье понял, что такой маневр может не пройти. Тут же я ухожу в сторону перекатом. Громила, завершая замах в клещи, обнимает лишь воздух и издает раздосадованный рык.

—У-ум! — издал нечто нечленораздельное великан.

Он что, немой?

Отвлекаться нельзя. Вижу ногу, которая, будто тяжёлый металлический пресс, устремляется ко мне, чтобы раздавить. Но я не букашка, которую можно поймать столь примитивно.

Перекат — и я резко встаю. Тут же отбегаю немного в сторону, осматриваюсь. Ах ты поганец! Плоскиня-то уже повалил Мстивоя и начинает его душить. Напарник в крови, руки опущены. Забьет же до смерти!

Бегу по небольшой дуге, обходя своего противника, который с рёвом, вновь немного присев и раздвинув колени, распахнув руки, явно не для дружеских объятий, пытается бежать за мной. Казалось, что трещит лед под ногами великана. Или не казалось?

— На! — со всей дури, которая только во мне сейчас есть, бью ногой в голову вожака, тут же сбрасывая его с тела моего напарника.

Он откатывается, но неожиданно резво оказывается на ногах.

Тут же встаю в стойку напротив пришедшего в себя Плоскини. Я, конечно, не оставлю его и направляюсь в их сторону, пока мой противник слегка замешкался. Вожак стоит ко мне боком. Я не трачу много сил и времени на большой замах, а коротким направляю свой кулак в висок главаря ватаги.

Успеваю удивиться, так как Плоскиня резко реагирует, чуть отводит голову, ладонями подбивает мою руку, практически откидывая в сторону по инерции движения.

Сразу же, оставляя без внимания Мстивоя, вожак устремляет свой удар, намереваясь попасть мне в голову. Но тут уже я демонстрирую технику, подныривая под кулак Плоскини, и тут же бью ему под дых. Не останавливаясь, наношу удар локтём снизу вверх, в подбородок противника.

— Бум! — словно кувалдой ударили по спине, и я валюсь на лёд, да так, что ещё метра полтора скольжу по нему.

Видно, именно это меня спасло от добивающего удара великана. Всё так же, растопырив колени в стороны, будто бы у него кое-что мужское опухло, расставив руки, он бежит ко мне.

Понимаю, что встать не получается. Ноги скользят, не успеваю. Начинаю перекатываться в сторону. Мстивой в это время прыгает сзади на громилу и начинает его душить. Великан сбрасывает его, словно майского жука, который случайно упал с дерева на шею.

Мстивой падает, и мне кажется, что ногами и животом я слышу треск. Но теперь у меня появилось время, чтобы подняться. Вот моему напарнику что-то нехорошо. Судя по всему, он неудачно приземлился и подломил себе руку.

Вижу, что и вожак приходит в себя, встал и делает шаг. Он сейчас просто уничтожит Мстивоя.

Но я не дам! В два прыжка я становлюсь между ратником и бродником. Всеми движениями показываю, что собираюсь нанести удар с правой руки в голову. Однако тут же резко выбрасываю ногу и бью по колену Плоскине, под чашечку. На миг ноги вожака подкашиваются. Поймав момент, я резко приближаюсь и уже с кулака пробиваю правой рукой хук в челюсть.

Что-то хрустит — надеюсь, это не мои кости, а моего противника. Но вожак не падает, лишь только слегка покачнулся в сторону. Сложенными пальцами я пробиваю ему в кадык. Уничтожить его, нанести последний удар?

Но тут я чувствую дуновение ветра. Оттуда, где я только что был, до меня доносится воздушный поток, вызванный ударом в пустоту от громилы. А если бы удар великана достиг цели, то для меня бой бы закончился.

Вожак же держится за шею, задыхается. Прижимая левую руку к груди, к нему бежит Мстивой. Правой рукой он наносит удар Плоскине в челюсть. Но удивительно — бродник только чуть покачнулся и, быстро сократив расстояние, охватывает Мстивоя, заваливая его. Ну должен же мой напарник себе проявить. А у меня свой, еще более грозный противник.

Я, отбежав метров на шесть, поворачиваюсь: громила всё в той же своей манере — будто бы курицу ловит — расставил руки, присел и направляется ко мне. Видимо, приём у него один, и весь расчёт — только на массу и мощь. Один удар такого великана многого стоит, может и жизни.

— Вжух! Бдын! — арбалетный болт впивается в лёд в стороне от меня.

— Стоять! Это суд богов! Разгневаете их — и под лёд пойдёте! — на разрыв голосовых связок орёт Лисьяр, останавливая ватажников, уже вступивших в бой.

А вот и моя пятая колонна в стане врага.

Бродники нехотя, с досадой опускают руки. А я продолжаю изматывать своего противника. Уже видно, что такому грозному и большому человеку нелегко за мной угнаться. Он явно задыхается.

Но драться нужно. Сокращаю дистанцию. Подныриваю под лапищу великана.

— На! — проходит мой апперкот в челюсть громилы.

Удар еще удар. Уже в нос. Юшка крови потекла. Великан дергает ногой. Понимаю, что он сейчас ею ударит. Смещаюсь влево, огроменная нога улетает в пустоту. Бью по опорной ноге противника. Но… будто бы он и не почувствовал. Удар! Пробиваю в ухо с правой руки. Громила хватается за ухо. Удар… Удар… Великан грохается на колени.

Когда громила опускает руки, я резко сокращаю дистанцию и вновь пробиваю ему в нос. Реакция у него слабая. В удар я вложил столько силы, сколько сейчас было в наличии. Кровь хлынула из носа пуще прежнего, и большой человек, принявшись вытирать кровь… расплакался. Словно бы большой несмышлёный ребёнок.

Честно, мне его даже жалко, но упускать шанс нельзя. Ещё раз подбегаю к уже поднявшемуся противнику и пробиваю ему в пах. Удар в голову, ещё, ещё. Отступаю на пару метров. Великан падает на колени, зажимая обеими руками одну из особенно охраняемых мужских частей тела.

Мстивой… Пласкиня уже забивает его, не сопротивляющегося. Бегу. Приходится оставлять громилу. Тут же ударом сбрасываю вожака. Наседаю сверху и начинаю быстрыми ударами уничтожать своего противника. Удар, еще удар. Рядом лежит Мстивой, вроде бы начинает двигаться, приходит в себя. Удар… Еще. Руки мои в крови, причем не только противника. Порезал костяшки о зубу вражины. Удар.

Что? Живучий же гад! Пласкиня, скинув меня, перекрутился со спины на живот и пытается встать.

— На! — бью ногой в голову, вдалбливая бродника в лед.

Треск! Но нет, не под Пласкиней, хотя это было бы логичнее. Лед трещит под Мстивоем, который стоит на четвереньках с опущенной головой и сбагривает ледяной покров реки своей жаркой кровью.

— Трст! — громко, что и не перекричать, вновь раздается треск и лед под Мстивоем раскалывается.

Тут же делаю три шага, ровно столько до моего союзника. Под ногами уже та самая трещина, которая расползается дальше. Беру Мстивоя и оттаскиваю его дальше. Метр, еще…

— Ложись и раскидывай руки в стороны, ползи! — рычу я.

Пласкиня взял меня за ногу и тащит к себе.

— На! — выкрикиваю, пытаясь другой ногой ударить бродника, решившего меня забрать с собой в ад.

Нет, я туда не хочу. Я уже там должен быть. А может и был, да забыл.

Мстивой уже сам отползает, не встает, послушал и ползет, широко расставляя ноги и руки.

— Да отвяжись ты! — кричу я и все же попадаю в голову броднику.

Он отпускает мне ногу. Вижу подошедшего, но не решающегося приблизиться еще ближе, громилу. Пробую оттолкнуться ногой и проползти дальше. Но… раскалывается лед и я уже чувствую ледяную воду реки.

Смотрю на стоящего неподалеку великана. Он смотрит на меня, на уходящего под лед Пласкиню. Достаточно меня чуть подтолкнуть и все. Или даже не мешать. Цепляюсь на лед ногтями, но скольжу вниз.

Неужели все?