Русь Чёрная. Кн4. Окно в Азию

Год 1688. Товарищ

- -

Глава 1

Привычно поклонившись низкому резному косяку, окольничий Олексий Лександрович Никанский широким шагом переступил через порог и вошел в просторную светлицу. Плотно притворив за собой дверь, товарищ Аптекарского приказа повёл острыми плечами и с явным облегчением скинул с них тяжёлую соболью шубу. Ведь май-месяц на дворе! В разгаре уж! Но не по чину ему теперь без шубы «в люди» ходить. Не поймут. Не одобрят. Вот и приходится упариваться, да длинным рукавом пот со лба утирать.

Звать прислугу не стал. Не погнушался, сам стянул со своих ножек твердокаблучные расшитые сапожки, а потом быстро расставил ноги шире плеч и согнул их в коленях, приняв позу наездника. Руки, с легким шелестом шелковых рукавов, поднялись к уровню великого сосредоточия и замерли в ожидании.

Началась «Работа с Ци». Вдох. Медленный, как накатывающая морская волна в тихую погоду. Руки плавно уходят влево, так же медленно разворачивается корпус на пружинистых ногах. Взгляд не смотрит никуда, он безвольно идёт вслед за телом, освобождая разум от ненужного. Полное погружение в себя, полное слияние с ритмом очищающего дыхания. Всё наносное, всё суетное плавно смывается с его тела к самому низу… Прах к праху, как говорят здесь, в Москве. И на короткое время царёв ближник Олексий Никанский снова становится простым искателем Пути Хун Бяо. Тем самым Олёшей, что приехал в когда-то в Москву с чернорусским обозом.

Олёша во время таких медитаций полностью уходил в себя, и вся дворня четко знала, что беспокоить хозяина в это время нельзя ни в коем разе. Перешептывались, конечно. И слухи всякие распускали. Поначалу даже такие слухи, что по Москве нехороший шум пошел. Лекарь на них тогда особого внимания не обратил, но, по счастью, сам его начальник – боярин Одоевский – вмешался. Прислуге такого хвоста накрутили, что более никто и пикнуть не смел про «бесовские камлания».

Хотя, всё одно – шепчутся.

Но надо «камлать». Не только потому, что так удается побыть самим собой, но и для того, чтобы упорядочить энергетические потоки в теле. А с московской жизнью это сверхнеобходимо. Тяжко жить на Москве, особенно, неподалеку от царских палат. Жить здесь потребно с важностью. Ножками лишний раз не ходить, рукой лишний раз ничего не делать. А уж в каких количествах и что поедать! На это никакого здоровья не хватит, и Олёша использовал любую возможность, чтобы сгонять из тела излишки – что телесные, что энергетические. А потому своей неизменно худощавой фигурой также вызывал нарекания у почтенного боярства. Неприлично бывать в Верхе в такой непристойной форме…

Олёша невольно поморщился, утратив на миг приятное ощущение гармонии. Если тяжёлую шубу он ещё готов был носить даже в майскую жару, то травить свое тело тяжкой едой, обжираться (как принято в здешних благородных домах) – нет. Свое здоровье Хун Бяо берёг. Всё-таки уже далеко не мальчик. Если Небо не имеет иных планов на него, то в этом году ему исполнится уже 48 лет.

Четыре полных Круга. И каждый новый Круг лет выводил его на новый поворот Пути. Воплотился он в мире в году Желтого Кролика, а в год Белого Кролика начал учебу в школе горы Хуашань. Ещё таким молодым и глупым в год Черного Кролика он попал в Северную Столицу и даже в Императорский Город, где воля нового правителя свела его со странным полумертвым северным варваром Ялишандой. И уже с ним, с удивительным человеком и хорошим другом, Сашко Дурным, в год Зеленого Кролика он оказался в Москве. Преодолев огромные просторы Сибири.

Кролик возвращается снова.

Много воды утекло за минувшие 12 лет (это русское выражение про воду очень нравилось Хун Бяо, он любил ввернуть его к месту). Когда-то скромный искатель Пути стал лекарем крайне недужного царя Фёдора. Долгие попытки увенчались успехом. Острая энергетическая нехватка в теле царя медленно убивала его, но Олёша смог подобрать комплекс целебных мероприятий. Не всё дозволяли сделать местные жрецы, но правильным питанием царь всё-таки озаботился. Также удалось убрать последствия старой травмы, открыть зажатые каналы – и высокий от рождения Федор стал наливаться силой. В итоге, меньше, чем через год Хун Бяо стал сыном боярским. А еще через три года он спас любимую жену царя.

Царица Агафья буквально сгорала после родов. К самым родам «иноземца», «нехристя» и «колдуна», конечно же, не допустили, но вскоре чёрный от горя Фёдор Алексеевич сам явился к китайскому лекарю и взмолился: «Спаси!». Хун Бяо бросился в покои царицы, ситуация была критическая. Ему тогда, кстати, очень сильно помогли подсказки Дурнова, много рассказывавшего о порче крови, о загадочных «микробах». С трудом, но он смог постепенно очистить кровь Агафьи. После того случая, к рассказам своего удивительного друга о «гигиене» Олёша начал испытывать гораздо больше доверия и решил основательно исследовать этот вопрос.

Удалось спасти и царского сына Илюшу, который чах в руках кормилиц, но у груди матери ожил. Юный царевич жив и поныне, и под бдительным присмотром товарища Аптекарского приказа семилетний мальчишка обещает вырасти в достойного наследника престола.

Да… После того случая Олешу обласкали и возвысили. Стал он вторым человеком в Аптекарском приказе. Со временем, когда тревога за жизнь царя, его жены и наследника умалилась, боярин Никита Иванович Одоевский стал всё больше отходить от дел. Всё ж таки, у него было много работы в Судном приказе и Расправной палате. Так что постепенно, официально оставаясь товарищем, всю власть в приказе забрал Хун Бяо. И уж он развернулся!

Тех богатств, что щедро отсыпал своему лекарю царь, Олёше вовсе не требовалось. Так что он наладил регулярное производство лекарств, причем, и таких, что здесь не ведали. Ведь у любого зелья ей свой срок, после которого оное перестает исцелять… а то и ядом оборачивается. Значит, надо всё время делать новое, свежее. А, чтобы старое не выбрасывать, при Аптекарском приказе открылась лавка. В той лавке лекарства мог приобрести любой желающий. Остро болящим могли и за так его дать.

В зелейной избе обитали уже с десяток знахарок и травников. Олеша привечал и иных сообразительных лекарей, помогал им деньгами. Учить – не учил. Да и не позволили бы ему. Ведь если учить искусству обретения бессмертия, искусству внутренней алхимии – то надо делиться всей истиной… а на Москве это сразу приняли бы за ересь и колдовство. Тут и царь может не уберечь. Но Олёша собирал в особой читальной избе разные целительские трактаты и поощрял среди своих людей обучение. Кое-что и сам подсказывал.

Со временем, в приказе заработал костоправный двор, который занимался лечением самых разных ран. Здесь Хун Бяо сам частенько появлялся дабы проверять свои исследования о Сашкиной «гигиене». А при церкви Двухсот Двадцати Двух Мучеников [*] его лекари открыли лечебницу призрения для простых людей.

Вот так царский целитель самоуправствовал в своем приказе. Многие во Дворце смотрели на это, как на блажь странного иноземца. Однако, Олёше казалось, что Сашко Дурной это всё очень даже одобрил бы. Царь Фёдор Алексеевич тоже относился к добиравшимся до него слухам благосклонно. Более того: среди разных училищ, учреждение коих имелось в его планах, находилось и лекарское.

Так что уж на успехе Олеши его странности никак не отражались. После спасения царской семьи он был обласкан сверх меры. Никанца сразу пожаловали в думные дворяне (даже имя пришлось выдумывать благородное – Олексий Лександрович Никанский). Но иноземный лекарь и дальше вверх пошел! Так что, когда царь всё-таки ввел «Устав о служебном старшинстве», Олексий Никанский уверенно занимал в нём степень Куропалата. Правда, на Москве до сих пор по привычке говорили «окольничий» или «кравчий».

«Устав» приживался с трудом. Местничество тоже за раз с корнем выдрать не удавалось. Да и сам «Устав» не один раз переделывали. Поначалу в него вообще входило 34 степени, причём, самой низшей там были думные дворяне. Огромное число разных служилых в него вообще не вошло. Ни стольники, ни стряпчие – не говоря уже о более низших чинах. Но царь старательно доводил свою задумку до ума, и ныне «Устав о служебном старшинстве» охватывал почти всех государевых людей. И указывал строгое соподчинение.

…Долгий выдох. Комплекс подошел к завершению. Олёша непроизвольно нахмурился: сегодня ему никак не удавалось очистить разум от суеты. Мысли прыгали непоседливыми пташками, и всё норовили утащить его в прошлое. В воспоминания, которыми он стал так сильно богат. И приятных. И не очень.

Очень тяжко было оставаться на Москве одному, когда Большак Сашко с остатными черноруссами ушел на восход. Как ни грела Россия-матушка сердце блудного её потомка, но долгое время эта холодная страна казалась Олёше чужой. Не один месяц, а то и год у него ушёл на то, чтобы обзавестись здесь близкими людьми. Товарищами. Хотя, и черноруссы появлялись! Уже в конце 1677 года (это Дурной приучил Олёшу считать года не от сотворения мира, а от рождения Исуса) до Москвы добрался второй обоз с пушниной да златом с далекой Черной реки (он вышел еще до возвращения Мотуса, спустя год – надеясь и веря, что задумка Дурнова удалась). На этот раз богатств оказалось заметно поменьше, но всё равно вся Москва несколько дней болтала о сказочном богатом Темноводье. И царь Фёдор не подвел – почти всё присланное отложил в Чернорусский приказ под бдительный присмотр Василия Семеновича Волынского.

Многим задумкам тогда сразу дали ход. Почти полсотни юных сыновей боярских отослали на учебу в Речь Посполитую, германские княжества и Данию. Собрали Совет, чтобы измыслить и учинить Греко-Латинскую академию. Тот совет возглавил Симеон Полоцкий – весьма мудрый старец. А ряд ремесленных схол запустили в тот же год. Многие задумки Сашки Дурнова начали тогда воплощать… Да не всё удалось.

Тяжелым выдался 77-й год для России. Пришли на южные рубежи татары и турки, да казаки-изменники. Тяжкой выдалась осада Чигирина, но русские войска выстояли. Битые ляхи, несмотря на все уговоры, союз возобновлять не хотели. И зимой уж стало ясно, что на новое лето басурмане снова к Чигирину подступятся.

Вздохнул Федор Алексеевич, пришел в приказ к Волынскому – да все богатства Черной Руси оттуда выгреб. Все измышления велено было приостановить, отданные задатки – вернуть. Даже большую часть штудентов отозвали. Хун Бяо, когда узнал, сильно расстроился… Жалко ему было задумок своего друга. Но после он принял это решение. Все-таки и Дурной упоминал об опасности нашествия турок и татар.

Но главное – деньги ушли не впустую! До теплой поры царь Федор на амурские богатства собрал полностью четыре полка. Два – наёмников немецких (там всё больше было итальянцев и испанцев, особо злых на турок), а еще два – своих российских. Но снаряжённых и обученных на иноземный манер. Как раз к маю 1678 года эти четыре полка и влились в войско воеводы Ромодановского.

Хун Бяо много всякого наслушался о той войне. Турки и татары привели к Чигирину более ста тысяч войск, да еще имелись союзные казаки. У Ромодановского и Самойловича – ненамного меньше. Чигирин смог дождаться подхода русских полков, в окрестных степях случился целый ряд кровавых боёв. В одном из них наёмные полки, кстати, бежали, а вот два новых русских полка стояли до смерти, покуда не подошла союзная казацкая конница. Потери с обеих сторон были жуткие, но по итогу, после бунта валашских и молдаванских отрядов, визирь Кара Мустафа-паша приказал отступать.

И, едва вести о победе добрались до Европы, ляшский король Ян Собесский снова обратился к Москве с предложением дружбы и союза против турок. Правители даже лично встретились в Полоцке, где обсуждали много не только военных вопросов. Подписан был новый договор, причём, Речи Посполитой пришлось сразу принять активное участие в новом союзе. Дело в том, что воевода Григорий Ромодановский уже давно убеждал царя, что надо бить врага не на своей земле, а на его же. И успех под Чигирином Фёдора Алексеевича окрылил.

На остатки чернорусских богатств удалось быстро доснарядить 12 полков иноземного строя, потрёпанных летней войной. И зимой 1679 года все они двинулись в степь. Вместе с казаками Самойловича набралось до 30 тысяч. А еще 15 – почти все конные – выделил Ян Собесский. Армия вышла достаточно быстрая и без боя добралась до крепости Азов. Конечно, нежданного удара не получилось, но зимой басурмане воевать были совершенно не готовы. У турков войска почти все оказались за морем, а татары зимой воевать толком не могут.

Увы, без кораблей полностью осадить Азов не получилось. Гарнизон сдаваться отказывался, хотя, русские пушки немало башен порушили. Азовцы ждали подмоги из-за моря, но вместо этого приплыл один лишь адмирал Оттоманской Порты – Ибрагим-паша. Приплыл и предложил России «вечный мир».

В ту же зиму – уже в Москве – прошел Вселенский собор всех церквей. Хун Бяо к тому времени уже крестился и потому следил за событиями пристально. Вселенский собор стал частью решений Полоцкого договора, и на нём должен был состояться богословский диспут о том, чьи догматы более соответствуют истине. Фёдор Алексеевич сумел решить так, что собор проходил в Москве. А родные стены… Кроме православных богословов на собор явились духовные отцы из земель ляшских и литовских, а также из Швеции, из Империи и даже Италии. На Москве все сильно опасались папских иезуитов, которые непременно начнут требовать, что русская церковь присоединилась к униатам… Но неожиданно главную смуту в соборе навели лютеране! Проповедники из земель шведских, немецких и литовских неожиданно сплотились и накинулись на всех вокруг: и на папистов, и на православных, и на униатов. Протестанты выкрикивали строки из Библии и обличали мирское начало во всех церквях.

Хун Бяо один раз даже сам ходил послушать, и многое в лютеранских речах показалось ему подозрительно знакомым.

«Вселенский собор» закончился совершенно ничем. Все остались при своём. Но царь не унывал.

«Ничего, Олёша! – улыбался Федор Алексеевич после очередной встречи и лечения. – Такие дела сразу не делаются. Зато они уже начали говорить. А там, с Божьей помощью… Вот соберём новый собор!».

Второй собор созвали через год, и стал он ещё большим событием. Но не таким, каковой ждал государь Российский. Весной 1680 года снова съехались святые отцы со всех земель. Целый год собирали они доказательства, искали новые доводы… Но всё вновь пошло не по плану. Именно в то время до столицы добрался третий обоз из Руси Черной. Было тут в избытке злата и рухляди, было немало ценных китайских товаров. Но были и люди. А люди эти, если и были крещёными, то несли в своём сердце особую веру. Не меньше десятка черноруссов, осевших по берегам Зеи, только узнав о соборе, тут же двинули туда и…

Давно уже на Москве никто не слышал громких раскольничьих речей. Давно уже провозгласили оных еретиками. Ловили и жгли по всей России. Да те и сами себя охотно сжигали. И вот оказалось вдруг, что эта ересь (своя православная!) процветает на берегах Черной реки. Более того, ересь эта вообще крамольная, ибо на собор заявились беспоповцы. Уж неведомо как, но добились они слова – и накинулись на попов всех мастей с обвинительными речами! Тут же поддержали внезапных собратьев по убеждениям лютеране…

Второй собор оскандалился почище первого. Только вот Олёше до него и дела не было. Обо всех церковных делах он напрочь забыл. Как-то, тёмным вечером (когда соборные дела лишь разгорались) в его палаты в Аптекарском приказе негромко постучали.

– Гостей-то принимаешь? – спросили из тени, когда Хун Бяо открыл дверь.

В тени глухого забора стоял Ивашка. Бывший хозяин Темноводья и враг Дурнова. А после – его верный помощник и зачинатель всех морских походов.

[*] Разумеется, церкви Двухсот Двадцати Двух Мучеников существовать не могло. Простите автора за этот оммаж)

Глава 2

– Признал ли, лекарь? – улыбнулся он своей знаменитой, хитрой улыбкой.

– Признал, – чуть растерянно ответил Олеша. – Но как? Я ведь встречал обоз, разговаривал с людьми. Не видел тебя… да и никто о тебе не сказал даже.

– Инда так потребно было, – осадил его чернорусский старшина. – Я и ныне не желал бы на Москве появляться… А коль уж понадобилось, то лучше тайно.

– Значит, понадобилось? – холодное предчувствие начало расползаться по животу у Хун Бяо.

– Великая нужда, – серьезно кивнул Ивашка. – И тайная – поболее, нежели рожа моя колодная.

Даос уже успокоился и молчал. Ждал. Но и нежданный гость тоже стоял в тишине и буровил его пытливым взглядом.

– Побожись мне, Олёшка! Побожись, всем, что там в твоей душонке никанской есть святого – что никому наш разговор не выдашь! Об Дурном речь вести будем.

– Никому не скажу, – твердо ответил Хун Бяо и впустил чернорусса в палаты.

И поведал Ивашка страшное. Пропал Большак. Пропал совершенно и со всеми своими людьми, которые вторым заходом из Москвы двинулись.

– Никто, нигде ни сном, ни духом, – мрачно дошептал управитель Драконовой Пасти. – Так что на энтот раз мы не просто сюда рухлядь со златом повезли. Мы учали Дурнова розыскивать. Челганка уговорила меня поехать.

– Почему? – спросил было Хун Бяо, да сам всё понял. Не было на Амуре более пронырливого мужика, чем Иван сын Иванов. Если можно разыскать следы Сына Черной Реки, так только он и сыщет.

– И как? – кремлевский куропалат сам поменял вопрос.

– Да никак… – вздохнул мрачно Ивашка. – Всюду, где мы проплывали, нам в голос твердили, что Дурной со своими людьми не появлялся. Камень-то они прошли, а потом – нигде. Ни в Иркутском, ни в Енисейском, ни в Тобольском. Как корова языком…

Гнетущая пауза заполонила горницу.

– Ну да, я-тко еще глубоко не рыл, – с угрозой в голосе заговорил темноводец. – Вызначалье потребно тут всё проведать. Како Сашко с Москвы съехал. Да и съехал ли? Все-таки это Москва… Москва-чертовка…

Атаман с тоской бросил взгляд на крохотное оконце, сквозь которое едва пробивался закатный свет. А после пытливо заглянул в раскосые глаза Олёши.

– Ты меня спрашиваешь?

– Тебя, лекарь, – серьезно кивнул Ивашка. – Тебе я поверю. Обскажи подробно: съехал ли отсюда Сашко и его людишки? Когда? Сам ли ты то видел? И главное: как царь с боярами его проводили? Что вослед шептали?

Хун Бяо собрался с мыслями.

– Съехали, Иван. Все, кто оставался, одним поездом и съехали. Еще три года тому. Видел то я сам, сам с друзьями прощался… – внезапный ком подступил к горлу Олёши. – Конечно, не всё тут гладко было. На Москве. По секрету: государь Фёдор Алексеевич звал Сашко при себе остаться. В советчиках. Но тот…

– Отказался! – понимающе хмыкнул Ивашка. Хмыкнуть-то хмыкнул, но в глазах его потеплело – Олёша это сразу приметил.

– Отказался, – кивнул никанец. – Государь осерчал, конечно. Но ты не думай только, что он злобу затаил. Они опосля много дней судили да рядили, как Русь Черную при государстве обустроить. Царю Федору это тоже важно было. Он и коней нашим дал, и по рублю каждому в дорогу.

– Щедрый царь-батюшка, – совершенно серьезным голосом протянул Ивашка. – Значит, из Москвы Сашко ушел по-доброму… Верхотурье отряд тож прошел – там нам это быстро обсказали. А вот опосля – нигде наших не видали. Что скажешь?

– Напали на наших за Уралом? На Туре? – предположил Хун Бяо.

– Угу, – Ивашка яростно колупался в почти седой бороде. – Либо кто-то из воевод врет. Причем, если бы напали Сашко со товарищи за Енисейском – тот тут уже двум воеводам врать пришлось бы. За Иркутском – трем! А такое провернуть в разы сложнее. Да и не сговорятся оне. Значит что?

Хун Бяо терял нить рассуждений своего… подельника? И лишь пожал плечами.

– А то и значит, что, ежели соврамши, так то тобольский воевода! Внял? Совершил татьбу и покрывает теперя. Мол, не было никаких черноруссов.

– Либо на Туре напали, – уточнил лекарь.

– Ну да… Либо на Туре… – задумался атаман Ивашка. – Оно, конечно, и такое моглось сподобиться. Но отрядец у Сашка крепкий был – трудно лесным бродягам такой сковырнуть. То есть, выходит: не бродяги то были. И всё одно получается: либо всё тот же воевода тобольский… либо царь.

Олёша невольно перекрестился в испуге – и сам изумился, что такой странный жест за эти годы успел к нему прилипнуть.

– Может, жив еще Сашко?

Ивашка покачал головой и махнул устало рукой.

– Ты сам рёк: три года прошло. Как ни огромна Сибирь, но столько по ней иттить немочно. Да и где он шел, коли не по Оби, не по Енисею да не по Ангаре?

Помолчал и озвучил страшное.

– Сгинули они. И Дурной, и Араташка, да и все прочие.

Страшно стало тогда Олёше. А ещё страшнее, что с той поры, почитай, три года прошло. Три года нет уже на свете Сашка, а он и не ведал. Жил себе, лечил царя…

«Царь! Неужто, царь?» – ожгла его страшная мысль.

– Нет, не мог государь… такое… Ему же самому от Сашка одна польза шла. А он не таков, чтобы ради гордыни порушенной на такое пойти. Никакой выгоды.

– Вот то-то, – покивал Ивашка каким-то своим мыслям. – Царю-батюшке гибель Дурнова одной невыгодой станется.

И почему-то в тот вечер Хун Бяо не обратил внимания на эти слова. Видно, весть запоздалая о гибели Дурнова совсем затуманила разум…

Черноруссы сдали подати в свой собственный приказ и уехали тихо-мирно. На какой-то момент даже стало казаться, что жизнь продолжила идти своим чередом.

«Даже странно как-то, – с обидой подумал Олёша. – Сашка, который всю эту жизнь построил, не стало – а ничего и не изменилось? Всё идёт своим чередом?».

Он ошибся тогда. Неясно, к счастью или к худу, но ошибся. Ибо Великое Небо не оставило незамеченным исчезновение сына Черной реки.

Не сразу. Сильно не сразу. Царь-батюшка уже успел жениться на Агафье Грушецкой, уже родился наследник, бедный даос Хун Бяо вырвал царицу из лап смерти – а Небо всё еще молчало. Олёша стал тогда в Кремле в великом почете. Он следил за здоровьем всей царской семьи, был вхож на Верху почти всюду…

Лекарь уже и подзабыл: то ли тогда еще 82 год шел, то ли уже наступил 83-й. Когда государь через вестника встретил его ещё на пороге дворца, который провёл никанца во внутренние царёвы покои.

Небольшая комната. Федор Алексеевич сидел за столом, без парадных одеяний, в черном ляшском доломане с золотым шитьем. После женитьбы на Агафье мода на всё ляшское заполонила весь Верх. Причём, одно дело мужская одежда, но ведь царская семья стала поощрять и женскую! И не только одежду. Некоторые, кто помоложе, начали брить бороды (и Хун Бяо всем сердцем приветствовал эту традицию!). Начали читать иноземные книги, вовсе не посвященные вопросам веры. Лекарь лично видел у государя том «Придворного» за авторством какого-то Гурницкого. Столпы боярства ворчали на новую моду, но тихо.

– Пришел? – хмуро бросил царь, и Олёша моментально понял, что нынешняя встреча будет посвящена не вопросам здоровья.

– Это вот что такое? – уже явно гневаясь, вопросил Федор Алексеевич и швырнул на стол свиток, который сразу принялся испуганно сворачиваться в трубку, ровно, ёж какой.

Не бумажный свиток. Пергаментный.

– Не ведаю, государь, – пожал плечами даос, не привыкший пугаться из-за вин, которых на себе не чувствовал.

– Ну, так прочти! – нетерпеливо рыкнул правитель. Много силы в нём уже было, изливалась она из Фёдора Алексеевича – и Хун Бяо поймал себя на тщеславии. Он гордился своей работой.

Аккуратно развернув свиток и слегка прищурив глаза (зрение уже начинало подводить), лекарь со всё возрастающим удивлением читал:

«Царю-государю Российскому ото всей Земли Чернорусской послание.

Знай, великий государь, что отныне вся Русь Черная; все ея пределы, поля, леса и прочие угодья – не в твоей власти. Все людишки на тоей земле проживающие – вольны и ничем тебе не обязаны. Более никакого выходу с Черной Руси ты не получишь».

А дальше – имена, имена, имена. И Ивашки сына Иванова, и Васьки Мотуса, и Индиги с Тугудаем – десятка два имен знакомых Олёше, и еще полстолька имен неведомых.

Странно, но на миг на сердце у царского лекаря потеплело.

«Значит, не пошла жизнь своим чередом после смерти Сашка. Значит, нашлись люди, которых его исчезновение не оставило равнодушным… Целая страна нашлась».

Но на следующий миг на сердце похолодело: ясно, что такой поступок приведёт к большим и страшным последствиям.

– Ну? – с вызовом спросил царь, когда понял, что его лекарь всё прочитал.

– Не знаю, что сказать тебе, пресветлый государь. Ничего об этом мне неведомо было до сей поры.

– Да уж надеюсь, что неведомо! Ты скажи мне, как посмели эти иуды пойти на измену?! А Дурной-то твой каков подлец! Сам мне тут на коленцы падал, умолял, просил – а ныне вот что вытворяет! Пёс паскудный!

Ругательства редко падали с уст царя Фёдора. Ещё точнее: Хун Бяо их сроду не слышал. А тут такое… Но он вслушивался в них со всей страстью не поэтому. Искренний гнев на Сашка Дурнова был яснее любого чистосердечного признания: не знал царь о пропаже Амурского Большака. Не знал, а значит и не повинен!

Отлегло от этого на груди у Олексия Никанского. Ибо за много лет по-человечески прикипел он к государю российскому. Ко всей его семье. Но не мог не думать (после тайной встречи с Ивашкой) о том, что мог Фёдор Алексеевич приказать убить Дурнова…

– Что молчишь, лекарь?! – суровый (но с ноткой усталости) окрик вернул Олёшу к реальности.

– Мой государь, на этом листке нет имени Сашка Дурнова, – бесцветным голосом сказал Хун Бяо. Никаких чувств, ничего не должен прочитать царь в его словах – только сам факт.

Фёдор Алексеевич схватил бумагу и бегло пробежал нижнюю часть.

– Так что же?

– Он – Большак Руси Черной. Тот, кто представляет всех. Его имя должно было первым стоять.

– И? Что ты всё загадками вещаешь? Что сие значит? Скинули они Дурнова и отложиться удумали?

– Не думаю. Дело в том, государь… В прошлый свой приезд с податями, черноруссы поведали мне, что Сашко Дурной на Амур не вернулся. Пропал он со всем своим отрядом. И ни в одном сибирском остроге его не видели.

«Или говорили так».

Понимание ситуации постепенно начало проявляться на лице государя.

– Так, они из-за этого? Из-за одного человека?! Которого тати порешили инда он сам в какую-нибудь Бухару утёк!

Хун Бяо не удержался от тяжкого и слегка осуждающего вздоха.

– Сашко – не просто один человек, мой государь. Он создал Русь Черную. Местные его прозывают сыном Черной реки. Он даже дважды её создал. Первый раз с пустого места, объединив ненавидевших друг друга людей. Про то мне только сказывали. А второй раз – то на моих глазах. Собрав воедино людей, которые уже ножи друг на друга точили. А врага своего главного от смерти спас…

Неожиданно для самого себя Олеша стал непривычно словоохотлив. Оказывается, ему давно уже хочется хоть кому-то рассказать про Сашка Дурнова.

– А по воде он у тебя не ходил?

– Не замечал такого, – машинально ответил даос, и только потом понял, на кого намекал царь Фёдор.

Сложно жить в России…

Несмотря на все великие заслуги, на спасение жизни жены и сына, Фёдор Алексеевич сильно охладел к своему лекарю. О задушевных беседах с той поры и речи не было. На какое-то время Олексия Никанского даже перестали пускать к царю и его семье. На Верхе это сразу почуяли, все ждали скорую опалу окольничьего-куропалата. Но (по счастью для Олёши и несчастью для престола) вся царская семья принялась хворать – и иноземный лекарь, связанный с мятежной Русью Черной, снова стал вхож во дворец. Правда, былое взаимопонимание не вернулось.

Потому-то поздно, слишком поздно, Хун Бяо узнал, что государь не оставил дерзкую грамотку без внимания. В тот же день, едва получив её, Фёдор Алексеевич отправил на восток посланника с требованием ко всем черноруссам: повиниться и выдать зачинщиков. А сразу после разговора с Хун Бяо, царь повелел послать на Амур-реку войско для правежа и шертования мятежников.

Увы. Собрать-то войско легко – страна уже пятый год жила в мире, лишь редкие стычки с татарами и мятежными черкассами омрачали жизнь страны. Многие полки стояли по городам России и скучали. А такую силищу надо использовать, чтобы огромные деньги не тратились впустую!

Однако, когда царю доложили, сколько стоит снарядить хотя бы пять полков иноземного строя и довести их до Иркутска... тот ужаснулся. А ведь самое тяжелое начиналось впереди: море Байкал, горы непролазные, после которой – чужая и, можно сказать вражеская земля. Сколько бесценных ефимков потребуется войску, чтобы только довести его до врага? А как там снабжать государевы полки, которые привыкли жить на полном державном содержании? Получается, надо им запасы чуть не на год с собой везти? И не только еду, но и огненное зелье со свинцом! Одёжи зимние и летние! И прочая, прочая, прочая…

Полторы сотни дощаников только на людей, а на обоз – вдвое больше! Или, если конями да волами… Нет, скотина съест кормов больше, чем сможет увезти!

В странной ситуации оказался тогда государь: у него имелось 63 полка солдатских и рейтарских, всего ему служило более 160 тысяч воинов [*] – а послать на Амур никого нельзя. Хун Бяо никогда не узнал о том, как к самодержцу практически явился призрак чернорусского Большака, который предупреждал, что в его земли царскому войску хода не будет. Словно, сама страна, укрывшись холодными горами, защищает живущих там воров и иуд.

Только года полтора спустя Олексий Лександрович услыхал средь бесед дьяков думских, что долго Фёдор Алексеевич судил да рядил с боярами, как быть. Дожидаться ответа от посланника не имело смысла – и так ясно, что ответят мятежники. Поэтому сразу послали за Камень рейтарский полк Данилы Пульста из Казанского разряда [**]. Его стрелки и копейщики прошли немало боёв с башкирами (это когда долго и трудно договаривались о том, чтобы ставить железные заводы на реке Яик подле Железной горы – тоже ведь придумка Дурнова). Роты в полку сильно поредели, так что не набиралось и четырех сотен. Вот их без труда в поход смогли снарядить.

Пульст должен был идти через всю Сибирь и принимать в свой сводный отряд местных служилых людей (на что полковнику были даны грамоты с волей государевой). Так решили сберечь казенные деньги, да и войско набиралось бы постепенно и не требовалось его в полной мере содержать весь путь по Сибири.

Поход Пульста в сибирских острогах запомнили, как набег саранчи. Он не только прибирал всех свободных людишек, но и вытребывал хлеб и корм на содержание отряда. Приказные да воеводы стенали, махали вслед ему кулаками, но по итогу, уже за Байкалом, в Удском острожке собралось у него сильно более тысячи человек – огромная сила. В Иркутске собрал полковник большой припас, только, покуда ждал в Удском конца холодов, почти всё проел. Так что за горы, к Амуру, царское войско чуть ли не бегом бежало. И поспешило – чуть ли не сотня народу померзла в пути. Более того, похоже, что в горах помер и сам полковник. Хун Бяо так толком и не вызнал, как именно погиб Данило Пульст, но точно не в сражении.

А вот сражение было. Никаких подробностей о нем лекарь узнать так и не смог, ясно только, что соборная рать царя Фёдора потерпела полнейший разгром. Как ни мчал гонец на закат, весть о поражении добралась до Москвы только зимой 1686 года. Вот так медленно и долго жизнь течет, если требуется через всю Сибирь туда-обратно передвигаться. Еще в 80-м черноруссы поняли, что Сашко сгинул. Отложились от Москвы. И только через шесть лет ясно стало, что поход против них завершился разгромом. Словно, и впрямь, Темноводье – это совсем чужая земля. Запредельная.

На тот раз государь Олёшу не вызывал, не расспрашивал, не ругал. Так что лекарь о войне лишь весной узнал, и то – случайно. А узнав – не удивился.

Потому что Сашко ему о том сам сказывал.

Хун Бяо окончательно отбросил попытки очистить разум. Зачем бежать от очевидного – сердце его с самого утра жаждало беседы.

Даос повернулся к стене, вздохнул чуть слышно, потом медленно поклонился и прошептал:

– Ну, здравствуй, друг Сашко…

[*] Чтобы не быть обвиненным в голословности, количество полков и войск автор взял с Росписи ратных людей 189 года (ну, вот такой год нашелся). У царя Федора имелись 25 конных и 38 пеших полков (это, не считая стрелецких, черкасских полков и дворянского ополчения). Всего 164 тысячи 232 человека. Думается, в нашей версии истории, благодаря чернорусскому золоту, этих полков стало еще больше, но за несколько лет мира, царь мог сократить армию. Так что, пусть будет, как по Росписи 189-го.

[**] Данило Пульст – информации про этого полковника мало. Точно рейтарским полковником он был в начале 80-х. Автор знает, что в русской армии тот служил с 60-х годов, будучи еще прапорщиком. А после, в 90-х, его имя фигурирует в списках Семеновского полка (того самого). Увы, появление Дурнова в этом мире резко сократило карьеру Данилы Пульста. Хотя, эта перемена – ничтожна на фоне иных!

Глава 3

– Давненько не болтали…

Перед щуплым лекарем стояла глухая стена. Красивая, аляпистая, вся в изразцах. Олёша отлично помнил, какая керамическая плитка ему нужна, но старательно отсчитал семь плиток вниз и четыре влево. Потом нажал.

Нет, конечно, его тайник так просто не открывался. Народ Хун Бяо с древних времен преуспел в подобных хитростях, а даос в юности много читал. По всей немалой стенке было раскидано 14 изразцов с пустотами. Так что простым простукиванием найти нужный будет непросто. И одного нажатия на оный недостаточно. Требуется ритмично надавить на плитку трижды. И самое главное – всё это время потребно давить ногой на определенную половицу в полу. Та с помощью рычагов скрытно придерживала тайный запор…

И тогда тайник откроется.

Совсем крохотная камора, в сухом полумраке которой лежит всего лишь одна вещь – пачка побуревших от времени листов бумаги. С поломанными краями и густо-густо исписанных. Когда Хун Бяо их нашел, когда прочитал и понял, какие страшные тайны попали в его руки, то сделал всё возможное, чтобы никто и никогда не узнал об этих записях. Зато сам… Периодически он запирался на все засовы, доставал листки и перечитывал их снова и снова. Иногда даже даос шепотом вступал в диалог с мыслями Дурнова.

Записки были разрозненными и бессистемными и касались самых разных тем. Сашко много писал о войнах и о европейской жизни.

«Как было бы здорово остановить турок под Чигирином. Это же реально возможно! Османы уже на пределе своих сил. Это их последний натиск на западный мир. Полякам они дали по ушам, Чигирин тоже забирают, но дальше, под Веной у них уже не получится. Слишком много фронтов, слишком много врагов. А денег мало – сухопутные торговые пути уже не так востребованы. Вот если бы еще и под Чигирином им врезать! Порта тогда покатится под откос еще сильнее. Можно и о проливах подумать…».

Собственно, эти слова и успокоили Олёшу, когда царь Федор запустил руку в чернорусское золото для снаряжения новых полков против османов. Лекарь почувствовал, что Большак это решение одобрил бы.

Дальше, кстати, в его записках мысль полетела совсем в другую сторону.

«Порта в любом случае обречена. Европейцы открыли морские пути и прочно их заняли. Все деньги теперь текут по ним. Уже пришло время не рыцарей и королей, а торгашей и производителей. И России нужно тоже двигаться. Тоже меняться. Без своей торговли, без своих заводов – вечная отсталость. И море! Так нужно море…».

Дальше Сашко много писал о том, что их Восточное море – в разы лучше и Черного, и Балтийского. Писал, как можно будет спокойно его осваивать с помощью московской поддержки…

«Они сильно опередили нас почти везде: испанцы с португальцами, французы с англичанами, шведы с голландцами. Но на Восточном море мы будем первыми. Обустроим базы, построим фрегаты, не пустим их ни в Китай, ни в Японию».

Олёша вздохнул. Дурной совсем не знал, что случилось между Россией с Русью Черной.

– Прости, Сашко. Не выйдет у нас строить твои фрегаты, кажется. Темноводье теперь не об руку с Москвой идет. Москва вообще против Амура исполчилась…

Не предвидел этого сын Черной Реки. Хотя, в других случаях записи его были пугающе прозорливы. Про царицу, например. Дурной даже имя ее знал! И знал, что ей гибель грозит.

«Агафья – это, наверное, хорошо. Вырвать Федора из лап родни его Милославской, из лап замшелого родового боярства. Такие вот выскочки худородные могут стать хорошей опорой. Они и местничество подсобят порушить, и введение «Табели» поддержат – это им же выгодно. (Олёша, правда, сколько не перечитывал, так и не мог понять, о какой Табели речь идет). А то, что царица полячка… Так и это не так уж плохо. России нужно тянуться к Европе. Но можно ведь и не превращаться в неё огульно? Все эти чулки с треуголками… Можно ведь и на польский манер осовремениться. Жалко даже, что Агафья так быстро помрет».

Царский лекарь впервые по-настоящему испугался, когда эти слова прочитал. Агафья Грушецкая тогда еще и во дворец не переехала! А у Дурнова о ней прописано. Да такое страшное. Даже ругнулся Олёша в сердцах на своего пропавшего товарища – о смерти написал, а от чего занедужит будущая царица – молчок! Но всё одно дело к лучшему вышло: лекарь старался быть наготове и во всеоружии помчался к родившей Агафье, едва царь велел его пустить. Опять же, другие записи Дурнова помогли. Где тот писал про заражение крови, про то, как важны меры «гигиены». И об огромной смертности при родах тоже писал. Эти слова, словно, огненные вспышки засияли в разуме никанского лекаря, когда тот увидел больную Агафью…

Пальцы нежно и с предельной осторожностью перебирали похрустывающие листки. Несмотря на убористый почерк, каждая страница была уникальной: где-то начеркано так, что едва прочесть можно, где-то шлепнулась жирная клякса, где-то уголок со временем измялся до безобразия. Все страницы Олёша узнавал слёту. Пальцы чуть ли не сами отыскали тот, что про Агафью. На нём много всякого было написано, но в основном, про ляхов и Речь Посполитую.

«На самом деле, Россия и Речь сейчас – невероятно похожие, – рассуждал Сашко, а Олеше казалось, будто, ему рассказывал. Он даже голос его слышал! – Эти две страны практически одну нишу занимают. И враг главный у нас общий – турки с крымчаками. Такие близнецы могут, как прочно сойтись друг с другом, так и биться насмерть, чтобы в одиночку в своей нише остаться. Увы, всё идет ко второму варианту… И будет идти, если ничего не изменить. Но ведь можно изменить. Я уверен, что можно! Повернуться лицом друг к другу. Да без оружия в руках. Мы ведь отлично сможем дополнить друг друга. За нашей спиной – богатства Сибири, за их – близость Европы с ее идеями и технологиями. У нас – сильное и волевое самодержавие, у них – активное инициативное население: шляхта, горожане. Мы и впрямь могли бы помочь друг другу. И тут Федор с Агафьей прям… удачно совпало.

И настоящая помеха только одна – религия. Слишком она разнит русских и поляков. Страшно даже писать, но… может быть, уния – это не так уж и плохо? А что? Самобытность сохраняется. Подчинение папству почти символическое. Зато в Европе чужаками не будем выглядеть. И всегда можно пойти по английскому пути создания своей церкви (предпосылки, опять же, имеются). Но страшно…»

После этих слов Сашко ничего на церковную тему не писал. Даже несколько строк пустоты оставил, хотя, в иных местах так теснил строчки, что лекарь с трудом мог разобрать. Хун Бяо пытался узнавать, что это за «уния» такая. Все вокруг говорит про неё мало, неохотно – и только плохое. Разве что лекари из Немецкой слободы имели иное мнение… Зато знали мало.

Олёша очень хотел, чтобы слова Дурнова с этих листочков не пропали впустую. Он читал их снова и снова, пока смысл прочно не укоренялся в его разуме. А после думал, как воплотить замыслы сгинувшего Большака. Увы, куропалат-окольничий мог немного. Когда царь Фёдор взялся изничтожать местничество окончательно, Олёша помогал ему всеми своими силами. Но вряд ли его потуги в этом направлении были заметны. И Аптекарский приказ он превратил практически в лекарское училище, именно следуя мыслям Дурнова о пользе обучения всем ремеслам. Правда, на свой лад учить не решался – Москва очень опасна и нетерпима к чужому и непривычному. А его знание об устройстве человека даже иноземные лекари до сих пор принимали в штыки. Пытался он обменяться опытом с теми в Немецкой слободе, но ничего из этого не вышло. Хотя, казалось бы: результат его лечения налицо, государь с женой и сыном прекрасное доказательство верности методов Дао…

Но нет. И Хун Бяо развивал лекарское дело умеренно. Как мог. Еще он учил группу дьяков никанскому языку. А первые годы, его нередко вызывали в Посольский приказ, где приходилось рассказывать об устройстве Срединного Государства, о жизни народа в нем. Это Олёше нравилось, он, словно, дописывал ту книжицу, что Сашко Дурной подарил государю.

Но больше всего Хун Бяо уделял внимание кратким записям Дурнова про «микробы» и «гигиену». Увы, как назло, тут Большак был зело краток и непонятен. Но благодаря бедняцкой прицерковной лечебнице у Олеши имелся необъятный материал для изучения. Он тщательно смотрел за ходом горячки у больных, обследовал воспаленные участки. Боролся с ними разными способами. Проводил регулярное мытьё с водой простой и кипячёной, с мылом и без – и сравнивал результаты. Странно, но кипячение воды, кипячение обмоточного полотна и впрямь приносило огромную пользу!

Беседуя с мудрыми бабками, никанец изучал местные травы, которые боролись с заражением. Действенность их была приметна, но увы, крохотна. Неожиданное воздействие оказала аквавита или оковидка. Водка, иначе говоря. Едучей жидкостью можно было протирать раны или загрязненные вещи. В отличие от травяных отваров, она не помогала при питье. Но здесь её именно пили. И не для лечения.

…Большая работа впереди. Что же такое «микробы», как они убивают кровь, что есть в травах и водке? У хун Бяо не было уверенности, что он успеет найти ответы на все вопросы. Но в лечебнице уже были люди, которые перенимали опыт Олёши и пытались во всём разобраться вместе с ним. Возможно, ответы найдут они, и люди перестанут умирать от горячки.

Хун Бяо перевернул «ляшский» листок. С изнанки тоже было написано, но слегка наискось. Строчки выглядели совсем беглыми, даже написание их стало странным. Словно, Сашко что-то вспомнил и наспех записал.

«Монархия эта чертова сильна только тогда, когда преемственность соблюдается, – пояснял Большак приятелю из своего далека. – Когда властитель внезапно не умирает, когда наследник уже большой… да и вообще нет вопросов, кто же будет наследником. Тогда даже бесталанный царь в рамках отлаженной системы будет сносно править. А уж талантливый! У России еще недавно всё шло очень плохо. Система поломалась после Фёдора Ивановича, потом вообще развалилась после Фёдора Борисовича (Годунова, то бишь). Если болезненный Фёдор Алексеевич умрет бездетным – снова заваруха начнется. От того мне и казалось таким важным спасти царя. Чтобы система не дала новый сбой. Думаю, Олеша справится. Если уж он меня с того света вытащил!..»

Здесь Хун Бяо каждый раз прерывал чтение. Замирал. Делал пару глубоких вдохов – и двигался дальше по суматошным строчкам.

«…И тогда преемственность сохранится. Хорошо б, если с первым браком, но можно и со вторым. Фёдору-то всего 16 лет! Очень я этой мыслью увлёкся, еще дома. И совсем забыл о другом. О Петре. Сильный, волевой, крепкий парень. Энергия через край, страстей – полная душа».

И снова лекарь прервал чтение. Давненько он не перечитывал этот отрывок! А зря. Про царёва младшего братца Петра он, конечно, знал. Петрушка происходил от другой жены старого правителя – от Натальи Нарышкиной. И вся родня Фёдора из огромного клана Милославских эту выскочку терпеть не могла! Милославские и Нарышкины каждодневно вели яростную тихую войну меж собой.

И последние её явно проигрывали – ведь на троне сидел сын покойной Марии Милославской. Только сильная воля Фёдора и сдерживала братьёв да дядьёв его матери. Он особой любви к младшенькому не испытывал, но и честь соблюдал.

Нарышкины давно уже осели в загородном имении в Преображенском; в Кремле, а уж тем более на Верхе бывали редко. Царевич Пётр со своей младшей сестренкой тоже обретался в деревне. Как язвили в палатах царских – «дичал».

Хун Бяо несколько раз виделся с Петрушкой, ибо всё же был он лекарем царской семьи – а царевич с царевной к таковым относились. И в этой грамотке Сашко всё верно прописал: Пётр оправдывал свое каменное имя, был силён, крепок не по годам, упорен (если не сказать, упёрт). А уж страстей в ём бурлило! Всё верно Сашко прописал.

Но это сейчас, в 16 лет! А, когда Дурной на Москве жил, Петрушке-то годов пять от силы было! Как он это в нем всё углядел? Тем более, что и не видал чернорусский Большак маленького царевича.

Раньше Хун Бяо как-то не примечал этого, но вот свежие воспоминания от встречи с Петром и Натальей наложились на прочитанное – и слова Дурнова поразили своей точностью!

«…Весьма полезный человек Пётр для неспокойных времен, – продолжал писать Сашко. – А для спокойных? Совсем я об этом не подумал. Вот выживет Фёдор Алексеевич и продолжит династию. А что же тогда с Петром будет? Такой талант! Неужели он зачахнет в тени Фёдора и его наследников? Или нет? Но, если нет – то ещё хуже! С Петровыми силой и энергией он ведь… он ведь способен и переломить текущий ход вещей. Пётр сам может стать источником новой смуты».

И всё. Текст обрывался. Даже злополучной точки, которые Сашко любил тыкать в конце каждой мысли, не было. Хун Бяо в надежде переворошил всю остальную стопку – может, Дурной где-то продолжил оборванную мысль? Но он уже заранее знал, что ничего не найдёт – слишком хороший даос изучил эти записи.

Он снова повертел в руках «ляшский» лист.

– Но почему я раньше не обращал на это внимание? – вслух и на русском, но тихим шепотом спросил он у себя… и сразу же ответил. – Да потому что кто всерьёз подумает о таких угрозах про маленького мальчика Петрушку.

«А вот зимой я видел уже мужчину Петра – и теперь слова Сашка… пугают».

С новой ясностью Хун Бяо понял, почему важно было прятать эти записи. На миг даже захотелось их сжечь. Хотя бы, вот этот – «ляшский» – лист. В чужих руках он юного Петра убьёт…

«Как же Дурной уже тогда это всё промыслил? – в очередной раз изумился Олеша. – И только ли это?».

Он ещё раз перечёл лист. О царице Агафье и выгодах дружбы с Речью. О болезни и о продолжении династии. Про старые смуты и новую…

«Сашко знал о многих болезнях молодого царя, – галопом понеслись мысли в его голове. – Знал. Для того и меня потащил с собой в Москву. Ему очень важно было спасти Фёдора. Я-то думал: для того, чтобы втереться к тому в доверие. А, если не токма ради этого? Сын Черной Реки ведь был вещуном. Он грядущее прозревал – многие о том болтали. Вдруг он знал о том, что Фёдор помрёт молодым?».

Лекарь снова впился в лист. Глаза его горели. Вот оно! Смута! Фёдор умрёт, не оставив наследника. Ведь царевич Илья тоже умрёт, потому что и царица умрёт от горячки…

– Умерла бы, – поправил сам себя Олёша.

Все они умерли бы, повергая Россию в новую смуту.

– И в оной смуте победит он – «сильный, волевой, крепкий». Да, Сашко… ты всё ещё не перестаёшь меня удивлять, – улыбнулся окольничий-куропалат без малейшей радости на сердце.

Он так и написал: весьма полезный человек для неспокойных времен. Значит, как раз в том – несбывшемся – грядущем Петрушка вывел царство из Смуты. А нынче, получается, он Россию в неё ввергнет?

Хун Бяо перекрестился, не глядя на образа.

«Ну, что, искатель Пути? – желчно вопросил он сам себя. – Искал ты, как Сашковы чаяния в жизнь воплотить? Ну, так вот тебе – получай!».

Олексий Никанский ясно понимал, что теперь ему надо спасать державу. Только вот совершенно не понимал, как. КАК?! Возводить царевича Петра на престол? Или, наоборот, ни в коем случае не допускать его до этого престола?

Ведь ясно сказано Большаком: «монархия эта чёртова сильна только тогда, когда преемственность соблюдается».

Убить парнишку? Это совсем нетрудно. Подобраться к «дичающему» в Преображенском царевичу легко. Надавить на нужные точки. Или дать вдохнуть яду – что ненамного сложнее.

– Убить его за грехи, им не совершённые и, может быть, те, которые он никогда не совершит? – даос снова вслух сказал самые страшные слова, чтобы уже нельзя было от них отделаться.

«Или не делать ничего? Просто сжечь проклятую бумагу и дальше лечить людей?».

Олёша медленно встал и сжал в горсти записки сына Черной Реки.

Год 1689. Сын сына Черной реки

- -

Глава 4

– Дёмка, слышь-ко? Споймали! И ведут!

Ну, вот и поохотились… След Ребёнка или же Демид Дурнов (как всё чаще его и кличут все вокруг) потянул тяжёлую дверь из колотых плах и высунулся из клети.

– Всех ли?

– А я те чо, счесть их что ли должон был? – ворчливо ответили ему. – Иди и сам вызнай!

И Дёмка, вздохнув, сунул ноги в коты и двинулся к воротам, где, наверное, и ведут пленников. Нет, сегодня точно не удастся поохотиться.

Грязь улицы радостно зачавкала под ногами Следа и дружелюбно льнула к подошвам, тоже желая прогуляться. Погулять-то было где. Северный в последние годы сильно разросся, а по смеси языков уступал разве что Болончану. И всё это проклятое золото! Вот и сейчас…

– Поздорову, Демид Ляксаныч! – издаля заорал Перепёла и гордо дёрнул за верёвку, на которую было навязано… Дёмка счёл: шесть разномастных воров. – Вона, примай! Я ж баял, что не утекут! Вот и споймал!

Следом за «ловцом людей» грязь месили трое явно русских, двое местных (кажется, орочоны) и один вообще маньчжур! (или никанец – Дёмка южан на лицо различал гораздо хуже… разве что монголов). Потайное «воровское» старательство становилось всё более межплеменным – какие только проходимцы в ватаги не сбивались. Пленники шил плотным гуськом, так как шеи их были близко связаны общей верёвкой. А ещё у каждого – руки за спиной, да и ноги спутаны, как у лошадей в ночном.

Очень старателен был Устин Перепёла. И с тех пор, как появился он – лучше на Зее ловца не имелось. Как ни лезли жадные до золота воры в верховья реки, Перепёла их унюхивал, выслеживал и «добывал». Причём, не был он особым знатоком тайги. Но всегда подбирал себе в ватагу самых подходящих людишек. Другое дело, что те людишки под его рукой не задерживались. Тяжкий человек был Устинка. Неуживчивый и чванливый. Без труда и людей, и коней до кровавого пота загонял. Людей он не видел – токма цель. От того и в Темноводном не ужился – приперся вот в Северный. Сколь тут его стерпят – неведомо. Всё ж, человек на диво полезный. Да и сам ли захочет он тут торчать?

Вверх Перепёла лез едва не по головам. Очень ему хотелось возвыситься. Вот и здесь, гоняет по речкам и ручьям с дюжиной воев, но выпросил, чтобы величали его пятидесятником. А ещё – и то Демид слыхал не от одного сплетника –ловец этот вполголоса называет себя сыном Ивана Ивановича. Да, того самого, что ныне Пастью Драконовой верховодит, а ранее в Темноводном хозяевал (покуда с Сыном Черной реки не схлестнулся). Злой Дед (за последние пару лет Ивашка сильно сдал – и статью, и характером – так что его за глаза только так и величали) тоже о том слыхал и только фыркал, слюной брызжа, да гадко матерился. Ну, оно и слепому видно: круглолицый, конопатый Устинка с рыжиной в волосах походил на породистого Ивана Иваныча, как…

«Да как я походил на своего отца» – невесело усмехнулся След Ребёнка. Так что, не ему над Перепёлой насмешничать.

– Где поял? И всех ли? – минуя здоровканья, спросил Демид (не любил он слова лишние).

– Ажно на Токуре! – гордо ответил Устинка и чуток сник. – Не всех. Двое утекли. Тоже из орочонов. Видать, тамо ихняя землица – кажен кусточек знают. Но оленные людишки без русских золото мыть не станут. Так что энтой ватажки, почитай, не стало.

– Ну, тогда повели к атаману.

Ловля потайных старателей была делом всей Руси Черной. Но правёж над ними чинили те атаманы да старшие, где воров вылавливали. Больше всего с этим страданий было в Албазине да в Северном. На Верхнем Амуре так вообще на золотокопателей управы не было. На Желте али на Джалинде прочно осел всякий разбойный сброд, который чуть что – утекал на земли богдыхановы или царевы. И сил у албазинцев немного. Но на Зее старались заразу пресекать на корню. Хотя, и тут – тайга велика. Если воры шли не по реке – то их и не споймать.

Потайное старательство становилось страшной бедой…

«Как отец и предсказывал, – хмурился Демид. – При нём-то беды еще почти не было. А он видел. Ныне беда каждому видна – но нет Дурнова, чтобы ее решить».

След сбился с шага и замер на пару вдохов. Вроде бы, сколько лет прошло, а временами боль в груди накатывала так, что ноги немели. Демид часто думал, отчего бы? В его мире об ушедших так долго не тужили. Конечно, сын Черной Реки – не абы какой человек… Но дело не в значимости. Просто, вышло всё так, что не было одного четкого мига, когда отца не стало. Размазалась его потеря.

Сначала Сашко с обозом уехал в далёкую Москву. Года два его и ждать не было смысла – отец сам и Чакилган, и сыновьям говорил, что так быстро не вернётся. Потом уже начали ждать, волноваться. В 1679 году от рождения Христа (сын Черной Реки всех приучивал так считывать года) вернулся второй обоз с пушниной и злотом. Посланцы сказали, что Дурнова нет на Москве, нет и по всей Сибири. Вот тут уже большая тревога в сердцах поселилась. Ивашка сразу отправился на закат. Сам. Княгиня только решилась его просить, а драконовский атаман уже в дорогу собрался. Быстро наскребли на ясак кой-каких мехов, никанских товаров, да горсть золотишка – и он уехал. А как вернулся, то и огорошил: сгинул Большак. Где-то на просторах Сибири да со всеми своими людишками. И могилки не осталось.

Демид помнил холод в груди, что поселился у него в тот день. Только не стали Ивашкины слова ударом, не потрясли его, не заставили рыдать навзрыд. Потому что уже три года все чего-то подобного ждали. Надеялись на чудо, но ждали. Жизнь – подлая штука, разумнее всегда ждать от нее плохое…

С другой стороны, даже тогда надежда до конца не была убита. Не видел Иван сын Иванов тела Сашка Дурнова. И иных людей, кто бы знал наверняка – тоже не видел. А значит, могла оставаться хоть малая надежда, что Сашко жив. Уже который год прошел, а След, как получал весть о том, что на Амуре объявились какие-нибудь чужаки с России, кажен раз думал: а может, это отец? Гнал от себя эту слабость, но не мог не думать.

А кто-то и в открытую не верил. Например, Княгиня. Матушка терпеливо выслушала речь Ивашки, полную скорби и гнева, а потом встала и выдала:

«Не смей мне более речь такое, – говорила негромко, размеренно, но вся – будто, тетива натянутая. – Жив Сашко, я то точно ведаю. Домыслы свои в себе держи».

И ушла. Никак и нигде более никто не слышал от нее слов о муже. Траура Чакилган не носила, слёз по сыну Черной реки не лила. Лишь от дел любых отошла почти полностью. До возвращения Ивашки Княгиня войну на своих плечах вынесла, а опосля – будто, не стало её. Ни темноводскими, ни болончанскими делами не занималась. Ходила тихой, мрачной тенью – словно, привидение.

Демид провёл рукой по лицу, сгоняя тяжкие думы. Хоть, и неродная мать, а каждый раз видеть её было тяжким испытанием. Особенно, от того, что не помочь ей никак. Кроме как мужа вернуть.

«Я бы и себе его вернул с радостью…».

…Судилище над ворами-старателями затянулось допоздна. Ибо атамана Северного отыскать оказалось непросто. Якунька Старый уж лет пять, как от дел отошел. Тяжко ему было просто жить, не то, что острогом править. Но, на покой уходя, исхитрился он передать власть атаманскую сыну своему – тоже Якуньке. Молодшему. Или, как звали его за глаза, Дуланчонку. Непоседлив был Дуланчонок. Вроде, уже и годов под 30, а всё ему на месте не сиделось. От того, и предприятие Якуньки Старого в запустение приходило, и в Северном царил раздрай. Многие за порядком к старику шли, но бывший атаман старательно их к новому гнал.

В общем, отыскали Дуланчонка лишь под вечер, был тот не совсем тверёз. Но все-таки правёж над нарушителями устроили.

– Откуда вы явились? – вершил допрос Демид, поскольку хмельной атаман с трудом удерживал мысли в голове.

– Я-тко с Албазина, – устало ответил старший из воров. – Мишка с Онучкой из-за гор пришли и ко мне прибились. А нехристей уже на Зее нашли.

– Ну, и чего тебя сюда понесло? – не удержался След Ребенка. – Или у вас на Желтуге уже всё золото повывелось?

– Шутишь, боярин? – криво усмехнулся один из пришедших из-за гор (из России, значит). – Там на Желте только волки сущие выживают. От любого встречного хорониться след. Поздорову не скажут, а пальнут для покоя. Или солоны в ночи приползут и на ножи посадят. А уж, не дай боже, со златом повезет – тут, почитай, охота на тебя открыта. Так что, лучше уж тут попытать счастья, боярин.

– Не боярин я, – хмуро окоротил русского Демид. – Нету на Амуре бояр – так что забудь. А счастья тебе привалило – до дому не донесешь.

Воры дружно повели плечами от странной угрозы. И стали в разы молчаливее. Так что допрос продлился очень долго – Молодший Якунька аж всхрапнул пару раз, но мужественно хлестал себя по щекам и старался вслушиваться в слова пленников. Демид же, чем больше вызнавал, тем сильнее мрачнел: золотая лихоманка превращалась в большую беду. То, что воры говорили о жизни на верховьях – пугало.

Приговор огласили уже впотьмах.

– Голец, Мишка и Онучка – вас отправят в Пасть Дракона. До осенних бурь корабли в остатний раз двинут на острова, и вас там поселят на Меньшем Лососе. С прочими такими же.

– В замОк посадите? – рыкнул самый разговорчивый из троицы.

– Отчего, замок? На острове жизнь ваша будет вольная. Живите промыслом, там своя пушнина обретается. За неё вам плата будет. И вспомоществование. Но назад ходу нет.

– Навеки, что ли?

– Как получится. Есть пути искупления. Те, кто желают – торят путь на север, ищут новые острова, составляют чертежи земель. Ищем мы большую северную землю, ежели отыщите, опишите да очертите – то сможете получить прощение.

– Ясно, – хмыкнул разговорчивый. – За ясак простите…

– Э, нет! – поднял руку Демид. – В пути никого ясачить и шертовать не смейте! То не ваше дело. К местным относиться с уважением, не грабить, не неволить – иначе и впрямь под замОк пойдёте.

Заморские походы стали большим делом для всей Руси Черной. Поначалу этим делом горел только Ивашка. Но когда у него получились первые настоящие морские кочи, способные смело ходить по открытому морю – тут уж все оценили пользу. Особливо в корабельном деле помог человек из земель дальних, закатных – Янко Стрёсов. Старик владел дивными тайнами и обучал им уже не одну ватагу корабелов.

Новые кочи вскорости обошли целиком Большой остров, что протянулся вдоль морского берега на цельную тысячу верст! И дальше двинулись. Море-Океян оказалось огромным и богатым – как и предрекал сын Черной Реки. Наткнулись на новый народ – куру. Куру-айны, в отличие от тех же гиляков обитали только на островах и жили морским промыслом. С одной стороны, дикие, пашни не знающие. Но с другой – железом владели, суда неплохие ладили. С куру черноруссы жили в дружбе: немного потеснили, но податями не облагали. А уж торговать с амурскими дельцами островитяне очень любили.

Южнее Большого острова (куру называли его Крапто) нашли еще один остров – Матомай. Судя по всему, он не особо уступал Большому. Там тоже обитали куру, но черноруссы тут селиться остерегались. Дело в том, что с юга куру поджимало другое племя – уцуноко. И было то племя большое, совсем не дикарское и больно до драки злое. Буквально, лет двадцать назад уцунокские воины в крови потопили все деревеньки-утари народа куру. И заявили, что именно они хозяева всего Матомая.

Из рассказов мореходов Демид догадался, что уцуноко – это японцы, про которых давно ещё рассказывал ему отец. Сын Черной реки ведал много такого, о чём никто на Амуре и знать не мог. Проходили годы – и всё новые и новые его слова сбывались…

Ивашка, вызнав всё про японцев-уцуноко, держал речь на Совете и предлагал пойти на тех войною.

«Вроде, как поможем куру-дружкам, дело сотворим доброе, христианское, а заодно остров примучим – южный, теплый, да побогаче Большого!».

Юг манил черноруссов не меньше, чем север. Нужны были корабелам теплые моря, в коих гавани не замерзают зимой. А дельцам – торговля с богатыми странами, которые все, как одно, обретались на юге.

Долго чесали бороды старшины да атаманы, но от замысла Ивашки отказались. Всем ведь ведомо было, что куру – народ непутёвый. И одного голоса у них нет. Каждое утари под себя гребёт, они меж собой враждуют чаще, нежели противу общего врага – японцев. Ни сплоченности, ни общего верховодства у них не имелось. Такие сегодня помощникам обрадуются, а завтрева сами на сторону уцуноко перекинутся.

В общем, никто атамана Ивана Иванова не поддержал. Кроме Индиги, который мнил себя первым защитником всех местных народов – и таёжных, и островных. Главная причина даже не в куру таилась. На Руси Черной страшно не хватало людишек! Ни на что! Кругом просторы необъятные, богатства неисчислимые, а некому ни землицу поднять, ни остроги ставить. К тому же, многие сами в тайгу бежали – золотишко мыть. Плюс рубежи Темноводья тревожные: и на западе приходилось ратиться, и на юге. Кажен год молодежь отнимали от работ и учили воинскому делу – как при Большаке Дурном повелось. А тут еще Море-Океян, земли дальние – нет людей и всё!

Куда тут еще с японцами-уцуноко в свару лезть.

Так что на остров Матомай черноруссы пока не лезли. Поставили два малых острожка. Один на самом юге Большого-Крапто. А второй – на Курульском островке Кунашир. Но там уже издавна учали серу добывать – очень нужное место. На два острожка – меньше сотни охочих людей (частью – с Зеи и из Темноводного, частью – гиляки и куру) – а для Руси Черной это уже большой расход в людишках. Как тут далее торить морские дороги?

И пару лет назад удумали решенье – одной бедой покрыть беду вторую. Все полонённых потайных старателей, кто не уличен в иных прегрешениях, особливо в душегубстве, стали отправлять на Курульский остров Малый Лосось (или Уруп на языке куру-айнов). На том островке постоянно никто не жил, так что беззаконники никого особо не потеснят. Промыслы вокруг богатые, а самое главное – дальше на север были воды, толком не изученные. А Демид точно знал со слов отца, что за Курульскими островками стоит большая страна огненных гор, далее – новые островки, после которых открывается целый новый мир – страна Америка. Отец еще говорил: «мы на тех берегах сможем быть первыми».

Вот сосланников и подталкивали искать те новые земли. Кораблики у горе-старателей имелись махонькие, но цепочка Курульских островков тянулась на север достаточно плотно. Коли есть желание – осилят.

Атаман Якунька Молодший приговорил к Лососю троих русских нарушителей. Ватажка была явно новая, так что грехов натворить тут они вряд ли успели. С орочонами решили ещё проще. Совсем юные парнишки быстро покаялись, род их вызнали без труда, так что, как только старейшины рода Увалат выплатят виру за глупость мальчишечью (не только этих двоих, но и тех, что от Перепёлы утекли) их отпустят домой.

А вот с шестым…

– Ну, ты имя! Имя-то хоть свое скажи! – надсаживался атаман, на глазах утрачивая хмель в глазах. – Я – Якунька. А ты?

Дуланчонок ткнул мосластым пальцем в шестого узкоглазого подельника. Тот в испуге отшатнулся и вновь развел руками. Не понимаю, мол. Так он разводил руки и на русскую речь, и на орочонскую, и на даурскую. Демид заговорил с ним на маньчжурском, хотя, уже ясно решил, что перед ним не богдоец: лоб не выбрит, бяньфа с затылка не свисает.

Неужто никанец сюда ради золота забрался?

– Дурачок какой-то, – выдохнул упарившийся Молодший. – Видать, подобрали его в глухомани и работать на себя повелели.

«Может, и так, – пригладил жидкие усы Демид. – Но ведь как-то подельники с ним объяснялись? А тут прям ничего не может понять».

– Гнать его и вся недогла! – злился Якунька, явно желавший спать.

Демиду показалось, что «дурачок» на это и рассчитывает.

– Атаман, давай, покуда, в холодную его сведём, – предложил он Дуланчонку. – А уже утро вечера…

Атаман согласился с радостью, и потайных старателей увели. Демид и сам уже хотел спать. Да только не вышло. Один из его команды – гиляк Алхун – выхватил Следа Ребёнка и шепнул:

– Я вызнал, кто он.

– Ну-ка! – сон с Демида разом слетел. – Как это?

– А пока шли к узилищу, я резко ему в спину крикнул: пропусти, подай вправо! Он и шагнул, не думая.

– Ну, я и сам вижу, что русскую речь он ведает…

– Не, Демид Ляксаныч! Я ему то по-чосонски сказал.

– Во дела…

Пленник оказался чосонцем? Это враз всё осложняет…

Глава 5

Лежа на лавке в своей клети, Демид снова и снова думал о новом открытии. В догадке Алхуна он не сомневался: гиляк был родом с далекого юга, и с чосонцами общался с детских лет. И на весла к себе След Ребёнка взял его к себе не за широкие плечи, а за пытливый разум. Вон какую ловкую проверку немтырю учинил!

Нет, то, что последний пленник оказался чосонцем – это неплохо. Это даже было весьма хорошо, ибо Черная Русь с Чосоном вот уже десять лет, как дружна. Очень и очень дружна!

«Верно! Ведь ровно десять лет назад их послы к нам и приплыли…».

Демид тогда мало интересовался делами больших людей, но мимо этого не прошёл даже он. В 1679 году война на юге, которая не прекращалась ни на миг, вспыхнула с новой силой. Чахарская Орда под началом великого хана Бурни, казалось, уже опрокинула богдойцев-маньчжуров. Однако, богдыхан Канси оказался не из слабаков. К лету он смог отбить Северную столицу и отбросил монголов за Стену. В орде Бурни тут же начались брожения, многие вожди сразу задумались, на ту ли сторону встали.

Именно в то время на Амур и пришёл корабль из Чосона. Это маленькое царство уже около полувека подчинялось маньчжурам. На трон там сел мальчишка Сукчон. Поначалу всеми делами заправляла его мать Хёнрёль да вельможи. Те желали разного и вечно грызлись меж собой. Южане хотели сбросить маньчжуров, западники, напротив, с радостью тем служили. В общем, Хёнрёль южан не любила, так что весь Чосон терпеливо служил империи Цин, которая была на грани гибели. Но мальчишка подрос и восхотел выбраться из-под мамкиной юбки. Вместе с южными вельможами он решил сбросить власть Великой Цин. Связался У Саньгуем, который объявил себя никанским императором и укрепился за рекой Янцзы на далеком юге. А потом заслал послов на Темноводье: чтобы всем вместе ударить по маньчжурам.

«Пока все силы императора Канси находятся на западе, наш совместный удар станет сокрушительным» – с гордостью передал план своего владыки чосонский посол.

В Темноводье в том годе нестроение шло: Ивашка уже уехал на Москву искать Дурнова, на Амуре Большака не было вовсе. Никто особой нужды в новой войне не видел. Но тогда всё в свои руки взяла Чакилган.

«Сашика не стал бы отсиживаться, – Княгиня требовательно смотрела в глаза каждому атаману, князю, вождю. – Он всегда говорил, что богдыхан угрожает Темноводью. Но Чосон и далекий никанский князь нам никак не угрожают. Значит, нельзя дать врагу набраться сил».

Она убедила всех принять участие в походе. На следующую весну все драгуны и 300 стрелков лодейной рати поднялись по Уссури до самой Ханки, там соединились с чосонской армией и нанесли удар по богдойцам. В горах воевать было тяжело, но соединенное войско заняло несколько крепостей, после чего черноруссы вернулись домой.

Правда, Канси и тут вывернулся: ухитрился заключить перемирие с У Саньгуем и бросил силы на Чосон. Посланник юного Сукчона кричал, вопил и плакал, умоляя помочь. Чернорусское войско помогло, чем могло: вошло в долину Сунгари. Конница Тугудая поднялась до устья Муданцзяни и заставила богдыхана забрать часть сил с юга. В узком месте, где сходились реки и горы, несколько дней шла кровавая схватка. Маньчжуры все-таки остановили черноруссов, но и Чосон удержался. А новой весной Бурни опять повёл свою конницу на Северную столицу – и маньчжурам стало не до мелких врагов.

Чосон, наконец, стал независимым, а Черная Русь закрепилась в низовьях Сунгари. Правда, здесь уже почти никто и не жил. А тучные земли этой страны даже заселить некому. Да и неспокойный это был край. Приграничный.

Зато с той поры с Чосоном у Темноводья родилась вечная дружба. Торговые люди стали ходить в обе державы большими караванами. Особо южан привечали в Болончане. Там даже мода завелась на всё чосонское. Жители этой страны хаживали почти по всей Черной Руси, так что появление такого человека на Зее не являлось чем-то невероятным. Более того, ранее уже попадались чосонцы на татьбе и иных прегрешениях. По давнему уговору их отправляли в Чосон, а князь Сукчон за каждого преступника щедро выплачивал виру.

Вот и этого тоже можно было с легким сердцем отправить за море…

Если бы этот странный иноземец не скрывал так старательно свое происхождение.

«Зачем ему это? – снова и снова мучил себя вопросами Демид. – Он не хочет, чтобы мы его вернули в Чосон? Или не хочет, чтобы прознали, что он чосонец?».

Много странностей. Много вопросов.

«Не отпущу его… Промурыжу до холодов, а там уже займусь крепко».

И, едва решение принял, как густой сон сразу навалился на Демида… Но не тут-то было. В полной тьме и кромешной тишине он чутьем охотника приметил движение – но поздно! Резкая тяжесть придавила его к лавке, а на груди он почувствовал пару мягких лап.

– Амба… Чертёнок! – След Ребёнка наугад нащупал лобастую голову и шутейно потеребил зверя за ухо.

Лесной кот недовольно фыркнул – Демид поморщился от вони из пасти хищника – и тоже шутейно выпустил когти, которые опасно кольнули грудь хозяина.

Впрочем, нет. Он не мог назвать себя хозяином кота. Хоть, и жили они душа в душу. Демид подобрал его на берегу Ханки, как раз, когда чернорусское войско возвращалось из чосонского похода. Звереныш, совсем кроха, пищал навзрыд, затаившись в густом буреломе. След тогда бросил всё и полез на писклявый голосок. Котёнок люто отощал, рядом валялся трупик его братика или сестрички… Но, хоть и едва шевелился, а дрался пискля насмерть; расцарапал и разгрыз руку спасителя со страшной силой. Так и шипел он всю дорогу, сидючи в корзинке, каждый раз, когда Демид пытался его накормить. И всё норовил цапнуть руку, его кормящую.

Тяжко это было… Даже обидно немного. Но парень терпел – и был вознаграждён. Где-то через три седмицы (уже дома, в Болончане) этот комочек меха вдруг медленно подполз, привалился к спасшему его человеку, зарылся мордочкой в подмышку и принялся тихо тоскливо мявкать. След замер, боясь шевельнуться. Спугнуть дитёныша, оставшегося без мамки. И тоскующего по ней.

С того дня отношения их изменились. Не сразу, но за первую совместную зиму зверь и человек стали друзьями.

Демид прозвал его Амбой (многие в шутку кликали зверёныша Баюном). Пятнисто-полосатый кот вырос и впрямь лютой тигрой: весом чуть ли не в полпуда, а размером, не сильно уступая рыси. В дом к Демиду без опаски теперь не входили: лихой кот мог напасть ни с того ни с сего. Но двуногого друга своего любил всем котячьим сердцем. Даже в дальние походы отправлялись они вместе. Только на охоту След Ребенка Амбу не брал. Кот – не собака, в охочих делах от него подмоги нет.

Дикий зверь боднул своего человека, а потом принялся тереться мохнатыми щеками о его грудь.

– Ах ты, мурлыкало! – усмехнулся Демид и запустил руки в густую шерсть.

Амба аж изгибаться начал от довольства. Так оба увлеклись, что Демид сам не заметил, как прошелся пальцами по твердому рубцу на боку. Котяра тут же резко дернулся и крепко прикусил неосторожную руку. Утробно заурчал, а человек почувствовал на груди выпущенные когти.

– Ох, прости меня… – След замер, показывая коту, что понял свою оплошность. Терпеливо дождался, когда зверь приуспокоится, и лишь потом убрал руки.

Веселье разом вышло из обоих. И кот, и человек очень не любили это общее воспоминание. Демид был убеждён, что Амбе от того шрама не столько больно, сколько срамотно. Но человек наливался краской стыда в разы сильнее. Ибо сам додумался потащить зверя с собой на войну.

Пять лет прошло уж. А всё погано на сердце.

К тому времени столько всего поменялось! Ивашка с Москвы вернулся и поведал, что вызнал про сына Черной реки. Кроме большой грусти, та весть подняла еще один важный вопрос: выборы Большака. И так вся Русь Черная уже сколько годов без началия живёт. Так и расползутся её куски на уделы.

Совет собрали, а выбрать не получалось. Сначала многие на Княгиню смотрели. Всё ж таки она в те года не только хозяйкой Темноводья была, но и с Чосоном дружбу учинила, и на Цин войска посылала. Но Чакилган тогда бузу учинила. Весь покой ее, будто, вымыло.

«Сашику хороните, гады! – ярилась Княгиня. – Чести в вас нет! Предатели! Да как смеете! Никогда не буду… И вам воспрещаю!».

Конечно, не послушали ее. Опять же, сам отец говорил: Большак – чин выборный. И при нужде Большака нужно сменять. Многие из старшин тогда стали драконова атамана выкликать. Демид и сам тогда думал: кто ж кроме Ивана сына Иванова?

Но тот встал, поклонился, а после рассмеялся:

«Ну, уж нет, господа черноруссы! Не про меня така честь. Другова дурака ищите».

Так всех обидел, что и уговаривать не стали… Ну, и начались переглядки. В итоге выяснилось, что и впрямь некого поставить блюсти Темноводье. Да и не каждый хочет такой крест нести. В оконцове сталось так, что лишь один Тугудай и хотел.

Его и выбрали.

Правда, совет на том не завершился. Ивашка опять встал и сказал, что, коли Дурнова в России умучали, то негоже черноруссам их царю прислуживать.

«Слать их надобно на три колена!» – выкрикнул он под общий гул одобрения.

Тугудай подумал и согласился. Составили грамотку, отослали – и стала Русь Черная жить вольно.

Так-то… ничего не поменялось. Как жили, так и жили. Правда, через годик поток переселенцев иссяк. И с Лены, и с гор Байкальских. Воеводы царские всюду крепкие дозоры поставили, всю торговлишку с Темноводьем воспретили, а побродяг хватали и заворачивали. Или в железа заковывали.

То было печально – в людях на Амуре всегда главная нужда. Но всё же, немало уже народу расселилось по берегам Черной реки. К тому же, теперь желающие и с юга появились: чосонцы или даже редкие никанцы. Темноводье всех принимает. Особенно, кто ищет места, на котором вольно дышится. Правда, с юга (как и из России) всё чаще приходили людишки, искавшие лишь злата. Но южан отлавливать было не в пример легче.

В общем, жила Русь Черная! И без матери-России неплохо жила. И люди в городках и острожках темноводских не особо тужили, что рубежи северные за западные перекрыты. Торговля выгодная велась на юге. Жить можно!

Только один Ивашка мрачный заезжал в Болончан, в Темноводный и недобро головой качал.

«Москва спуску не даст. Бдитя! Бдитя!».

И оказался прав.

Весной 1684 года с гор спустилась царская рать и по чистой воде двинулась через Шилку к Амуру…

А только привыкли к жизни мирной! Тугудай спешно собирал отряды, пока царёво войско застряло под Албазиным-Яксой. Сухопутные силы – прежде всего, пять сотен драгунов, да сотни три легкоконных союзных дауров – собирались выше Северного, чтобы Зею полегче было перейти. Пищальники и копейщики из русских селений Амура и Зеи (лодейная рать) да нижнеамурская дружина Индиги шли на дощаниках. И, конечно, они поспевали к Албазину раньше.

Демид – как ни приучали его в Болончане – на конях ездить (а уж тем паче воевать) не любил. И хоть брат его Маркел-Муртыги уже год как стоял во главе болончанской драгунской сотни, сам он пошел с пищалью и саблей на дощаник. Да, ежели честно, на кораблике удобнее – всё своё всегда рядом, под рукой. Он даже Амбу умудрился с собой взять.

У Темноводного всё речное войско собралось в кулак – более полутыщи народу вышло – и двинулось вверх по реке. Вёл его драконовский атаман Ивашка, как главный мореход Темноводья. Почти два десятка дощаников поначалу сбились стадом, но позже вытянулись гуськом, чтобы идти против воды под самым берегом и беречь спины гребцов.

Опасаясь за судьбу албазинцев, Иван сын Иванов гнал отряд от зари и до зари. От того и прибыла лодейная рать гораздо раньше конного войска. Верховья Амура – места жидко заселенные. Русских деревень тут почти нет, всё больше даурские да орочонские улусы. Но рать встретили. Местные рассказали, что острог еще держится. Да и немудрено: понимая тревожное положение его – еще при Сашко Дурном Албазин старались строить накрепко, особо против огненного боя.

Привели селяне и албазинца из рода Аорс, кои во множестве заселяли острог.

«Князь послал, – торопливо говорил вестник Ивашке. – Меня и еще двоих. Говорит: скоро наши придут выручать, всё им передай».

Передал даур следующее: царев полк весьма велик. Людей в нем под тыщу. Пушки есть, пищалей в избытке. Уже два приступа было.

«Долго не простоим, атаман, – добавил вестник. – Русские пришли больно злые. И торопятся. Злы – потому что тяжко поход им дался. Померзли в горах, оголодали. Конных у них почти нет, потому что коней пожрали. И торопятся от того же: хотят наши амбары поять. Вокруг Яксы пожгли всё, что гореть может, стада, какие мы увести не успели – под нож пустили. Болезных у них в избытке. Казачки ваши в ночь выходили за стены, пленного притащили. Тот долго ругался, но рассказал, что при переходе немало людей погибло. Даже их полковник, Данило Пустый, в дороге помер…».

Долго драконовый атаман расспрашивал даура, а потом собрал скорый совет.

«Что, готовы к драке? – обвёл глазами сотников да пятидесятников. – Вот… И мне не особо хочется. Сил маловато, да и тяжко как-то биться со своими».

Демид по многим глазам прочитал то же самое. Черноруссы ведь разные. Для тех же гиляков, удэ или воцзи пришлое войско было таким же чужим, как и маньчжуры. А вот для казаков нет. Там, под Албазиным-Яксой стояли их соплеменники. И ратиться с ними не хотелось.

«Подождем Тугудая?» – неуверенно бросил кто-то с кошмы.

«Боюсь, Албазин столько не простоит, – вздохнул Ивашка. – Надо спасать острог. Я вот что мыслю, браты-казаки: надо царево войско не разбить, а прогнать. Начальника над ними нет. Сами они больны да голодны, сил у их мало. Надо, яко с медведём в лесу поступить: встать повыше, руки растопырить пошире, да орать погромче. Ну, и не мешать им уйти. Авось, спужаются – и дёру дадут. Инда послов вышлют – дадим им хлебушка на дорожку».

Ивашку послушались. Тот наутро часть рати на берег ссадил (чтоб народу больше казалось), все паруса распустил – да с боем барабанным к Албазину пошёл. Видно черноруссов было издаля, царев полк переполошился, плавно потёк к берегу.

Демид стоял за лавкой гребцов, крепко сжимал кремнёвку и с тревогой всматривался в берег. Там виднелись толпы обычных служилых, мало чем отличных от казаков Темноводья, но виднелись отряды справно одетых мужиков, в схожих коротких кафтанах, некоторые даже без бород. Многие сотни шли к берегу, реяли хоругви, тако же били барабаны.

«Тож нас пугають, – ехидно усмехнулся незнакомый Демиду старик, сидевший за веслом. – Инда, кто кого!».

Корабли Черной Руси сбивались в кучу, чтобы враг мог рассмотреть всю их мощь. Пришлые на воду спускаться даже не пытались, так как сами с Ингоды и Шилки притащились на наскоро срубленных судах или вообще на плотах.

Волнение закипало. Демид с тревогой оглядывал соратников – дружно ли вдарят, ежели чо? По мокрому дну дощаника, отряхивая лапы, с недовольным мявканьем сновал туда-сюда Амба – общее волнение передалось и ему. Пару раз мужики в сердцах даже наподдали ему сапогами.

«Уйми Баюна, Дёмка! – рыкнул кто-то. – Не до яво ноне!».

Приставив пищаль, След Ребенка нагнулся к котяре.

Так он и проглядел то, как ряды царёва воинства расступились, а на дощаники Ивашкины уставились черные жерла пушек. Немалые тюфяки были у московитов, и по неслышному приказу, все они разом вдарили по черноруссам дробом.

Может, тот «поклон» Демиду и жизнь спас. Посекло вокруг людей изрядно, а вот ему лишь одна дробина по шлему вдарила да отлетела. Зато Амбе досталось: жаркая железяка резанула кота прямо по боку. Тот истошно заорал, взлетел вверх, а потом с перепугу сиганул в воду.

Глава 6

Волна моментально накрыла зверя, потом его враз измельчавшая голова выглянула. Снова исчезла, сносимая бездушным амурским течением.

«Амба!» – позабыв обо всём и лишь успев сбросить с башки помятый шлем, След сиганул в воду, пытаясь догнать друга.

Обрадовался, нащупав рукой клок мокрой шерсти, дернул Амбу вверх… Зверь в ужасе начал изо всех сил драть спасителя когтями, кусаться.

«Да, твою ж!» – Демид сам ушёл под воду, кота тоже сразу накрыла волна. С трудом выбравшись наверх, он еле разглядел тонущего друга шагах в десяти от себя. Припустил следом, хотя, намокшая одежда, пояс, берендейка самого тянули вниз. Майская вода жгла тело, След молился всем духам, чтобы руку или ногу не скрутило…

Кота удалось схватить где-то с третьей попытки. Тот снова в испуге принялся драться, но Демид прижал его одной рукой к боку, а другой пытался грести. Снесло их уже порядком, да Амур ещё здесь изгибался дугой, так что вода относила его от ближнего левого берега. Казалось, вечность прошла, пока их вынесло к правому берегу. Подмытый волной, тот был высок, так что пришлось еще брести до ровного песка…

Кот к тому времени уже почти не шевелился: наглотался воды, да и бок его сильно кровавил. На руках Демид доволок его до сухого места. Попытался замотать рубахой рану. Амба выл от боли, вяло пытался содрать тряпье, норовил куда-то уползти. Усталый След, которого колотило от холода, пополз за ним, обнял, прижал к себе, надеясь, что они вместе хоть как-то отогреют друг друга.

Амба, наконец, затих, замер, прижавшись к большому и надежному другу… И тут Демид, наконец, услышал вдалеке грохот и пальбу.

«Я ж с бою сбежал!» – зажмурился След Ребёнка от жгучего стыда.

Там сейчас бились и погибали его друзья, а он… Как он объяснить им сможет? И вообще, будет ли, кому объяснять?

Демид со страхом и надеждой смотрел за далекий поворот реки. Замысел Ивашки не удался, то всякому ясно. И пять сотен черноруссов оказались противу тысячи московитов. Да еще с большими пушками.

«А я тут… – резал себя тяжкими думами. – Сын самого сына Черной реки – и сбёг…».

Измученный стыдом, Демид даже попытался было встать. Неясно зачем; у него из всего оружия остался нож на поясе, на насквозь промокшая берендейка. Но надо было встать и идти. Бежать! Чтобы оказаться рядом со своими в такой тяжкий час.

От движения голова Амбы свесилась вниз, качнулась безвольно, ровно свёкла на веревочке…

След не смог уйти. Чтобы не задубеть ночью, он запалил костерок, а чтобы тот костерок не приметили враги – пришлось уйти глубоко в заросли. Всю ночь он грел своим телом бесчувственного кота. Лишь на следующий день нашёл выворотень свали его в реку, переправился на левый берег. Ещё через день нашёл своих. И только тогда узнал, что бой для атамана Ивашки окончился печально. На дощаниках посекло немало людей, но убитых почти не было. А вот тех, кого ссадили на берег, побили и до смерти. На помощь пришли казаки и дауры из Яксы-Албазина, которые в отчаянной вылазке вдарили царёвым людям в спину и чудом исхитрились запереться в остроге сызнова. Но удар московитов они сдержали, и черноруссы успели скрыться в лесах.

Несколько дней пришлось людям Ивашки ждать прихода Тугудая…

А потом уж Темноводье ударило всей силой. Строй спешенных драгунов сносил врага, а когда тот местами дошел до них, прилаженные штыки превратили стрелков в копейщиков. Где-то в это же время учудили конные дауры. Их отряд пробрался к пушкарским раскатам с глухой стороны, и пока тяжелые орудия поворачивали – постреляли почти всех пушкарей. У московитов вовсе не имелось конницы, так что они не поспевали. А с воды уже высаживалась потрепанная рать Ивашки и Индиги…

Из-под Албазина ушло сотни четыре московитов. Конечно, не всех перебили, больше половины попали в полон (после многие – из сибиряков – сами возжелали остаться в Темноводье). За ушедшими Тугудай послал опытных лесоходов: гиляков, нани, воцзи и пару сотен дауров на лошадях.

«Особо не убивайте, – напутствовал Большак воинов. – Но превратите их бегство в кошмар. Чтобы никому не захотелось возвращаться сюда с оружием в руках».

И вот это всё Демид практически пропустил. Из ближних ему никто не пенял. Наоборот, радовались все, что выжил Дёмка, не сгинул в суровой реке. Но Следу было нестерпимо стыдно, и о той войне он не любил вспоминать. Хвала духам, хоть Амба выздоровел. Но у кота тоже от тех событий остались в памяти лишь ужасы и кошмары. Вот и не любил он, когда тыкая в шрам, ему о них напоминали.

Оба они не любили.

Человек с котом уснули в обнимку. Демид даже не заметил, как это случилось. А открыл глаза, когда в дверь уже натужно долбили.

– Снаряжаемся, Демид Ляксаныч! – с язвой в голосе надсаживался Алхун, выговаривая имя Следа вместе с отчеством. – Будя уже дрыхнуть! Дорога дальняя у нас!

Тут он прав. Демид тихонько спихнул не желавшего просыпаться Амбу, вскочил и принялся уминать дорожную утварь и тряпьё в заплечный мешок. Говорят, такие мешки (и корзины заплечные) тоже удумал делать сын Черной реки…

Распахнув дверь, След вышел на воздух, хлопнул дружески гиляка по плечу и заспешил к пристани. Котяра выскочил следом, сразу влетел в свежую росу на траве и брезгливо затряс лапами.

– Давай-давай! А то ничего не успеем!

Команда уже почти вся сидела на дощанике. Радость нового пути, новых открытий читалась на лицах людей. К тому же, вниз по Зее можно за веслом не потеть; река и парус сами снесут.

«Ну, погрести-то придется, – злорадно ухмыльнулся Демид. – В Темноводный срочно надо. Там дел невпроворот, а с городскими дела завсегда непросто вести – нос к небу тянут».

Да, Темноводный уже прочно называли городом, а его жителей – не иначе, как городскими. Болончан с Пастью Дракона тоже старательно прирастали людишками, но им еще далече до такого звания. Все лучшие мастера жили и трудились в Темноводном (ну, окромя ткачей в Северном да корабелов в Пасти). И за всё потребное (особо, ежели в больших количествах) приходилось рядиться с темноводскими. Вот те носы и задирали.

После Темноводного еще спешнее надо будет лететь на Хехцирскую ярмарку: надо же успеть перевесть изъятое на Зее воровское золото в полезные вещи. Однако только начнёт холодать – южные купцы сразу примутся разбегаться. Вот и надобно спешить.

– Коротко амурское лето, – вздохнул След и вместе с мужиками начал отталкивать дощаник от причала. Оскользнулся на подгнившей доске, однако, смог забраться на борт, не замочив кот.

Амба закатил глаза, глядючи, сколь неуклюж его человек.

– Понесла! – заорал кормчий Афонька, выгоняя судно на стремнину.

Маленький кораблик (на Черной реке уже начинали понимать, какими на самом деле могут быть корабли!) стрелой летел по людной Зее, которую в низовьях обживали уже по обоим берегам), потом еще быстрее полетел по менее людному Амуру (бывшие дючерские земли до сих пор мало кто освоил). С устья Сунгари-Шунгала снова пошли обжитые места. Шумная Хехцирская ярмарка давно сползла со склонов горы и раскинулась по равнине. Воровское золото быстро ушло, а ценные вещи Демид повёз в Болончан. Не всё, конечно, достанется его родному селению. Большую часть придется отвезти на совет и раздать атаманам да князьям.

Озеро Болонь на исходе лета не так красиво, как в его начале. Уж больно всё зацвело, заросло, заболотилось. Однако След Ребёнка искренне любовался озером – всё-таки в родные места вернулся. В Болончане он прожил уже большую часть своей немалой жизни. А потому знал, что самые красивые времена ещё впереди – расцветет Болонь новыми красками в золотую осень… но это время ещё не приспело.

«Хорошо бы обернуться и успеть воротиться до той поры», – улыбнулся Демид, выгребая с остальными к пристаням. Он любил осень.

Первым из родни встретил он брата Маркела. Ну, как из родни… Никакого родства по крови между Следом и Маркелкой-Муртыги не имелось. И Княгиня никого из них самолично не рожала. Но она подняла их обоих на ноги, оба они выросли в ее дому.

Так что никого родней на этом свете у него не имелось.

Муртыги за свои почти сорок лет так и не вырос, и упирался лбом с подбородок младшему брату. Зато с годами заматерелел, отяжелел, как монгол – не каждая лошадь рада была такому седоку. Не только мать, но и другие из стариков замечали, что драгунский сотник Маркел Ляксаныч с годами стал очень похож на давно погибшего Делгоро. Чакилган даже называла его порой «Маленький Медвежонок» – и взбалмошный Муртыги никогда не злился на «маленького».

Братья крепко обнялись. Текучие годы смазали разницу в возрасте, ныне они смотрелись как равные: 39 лет Маркелу, 35 – Демиду.

– На совет собираетесь?

– Конечно! Уже готовы! – улыбнулся сотник. – Хоть, завтра выступаем! Токма вас, гулён, и ждали!

– А… матушка? – немного смутясь, уточнил Демид.

Ясное солнце зашло на круглом лице Маркелки – нахмурился.

– Нет, брат… Лежит днями цельными. И плыть никуда не собирается.

Все смирились с тем, что сына Черной Реки больше нет. Все, кроме Чакилган. Она одна не переставала его ждать… Хотя, все понимали, что, на самом деле, не ждёт… Из года в год Княгиня утрачивала свое внутреннее величие, свою благородную красоту. Она днями напролет сидела и лежала в темноте и копоти дома, мало разговаривала с людьми. Одежды её ветшали, как ветшало и тело. А душа, как и дом, покрылась вечной копотью.

Тяжко было находиться рядом с матерью. Не всегда, но порой очень тяжко. И совсем не было сил говорить с ней об отце. Она не отказывалась. Просто, словно говорили о разных людях. Неуютно становилось. Даже стыдно как-то, будто, врешь матери. А поговорить Демиду хотелось. Слишком мало было у него отца. Всего-то три-четыре года он его знал. И это было… неправильно! Необъяснимо и ни на что непохоже. Сын Черной реки не был ему отцом (каким положено быть отцам в тайге), не был другом (какими бывают друзья в лесной дороге), не был мудрым шаманом-наставником (какого не дай бог обрести в своей жизни). И одновременно был всеми ими. Нечто необъятно большое появилось в его жизни – и ушло.

Злая Москва отняла. Навсегда.

Дёмка порой говорил о сыне Черной реки с братом; с ковалем Ничипоркой, что знал Сашка Дурнова совсем молодым; с Индигой, который изначально был у того аманатом. Пару раз – с Ивашкой, но драконовский атаман такие разговоры не любил. А вот с матерью не мог. Прежде всего, от того, что становилось её нестерпимо жалко, а помочь – нечем. Не ведал Демид, как вывести Чакилган из её постепенного окостенения. Из её жажды жить одним прошлым.

Но в чём-то Княгиня не переменилась. В любви своей к сыновьям. Это легко было понять, едва…

– Поздорову, Дёмушка!

След ещё слегка смущённый стоял на пороге княжеского (своего!) дома, а нежный голос из полумрака враз обогрел его сердце.

Мама.

– И ты будь здорова, матушка! – выбросил он в темноту. – Всё ли у тебя хорошо?

– Конечно, мой родной, – Княгиня уже встала на ноги и вышла на свет. – В доме всё ладно. Вот только тебя давно не было, сынок.

– Служба! – неловко улыбнувшись, развел руками След. – Ты ведь ведаешь.

– Ведаю… маленько, – наклонила голову Чакилган, с любовью глядя на младшего сына.

Полуседая нечесаная грива ее волос от этого движения встопорщилась, но Демид постарался этого не замечать. А Княгиня уже хлопнула в ладоши.

– Глаша! Будем снедать!

Рослая молодая орочонка Онги-Глаша, будто, за порогом стояла. Тотчас выскочила и принялась сбирать обед на низеньком чосонском столике. Девку еще старец Евтихий успел крестить. Давненько. Уж много лет нет в Болончане ни первого попа, ни последнего шамана. Сколько себя помнил Демид, Евтихий и Науръылга собачились друг с другом. Ругались, насмехались. Даже проклинали порой. А умерли в один день. Сначала сухонький Евтихий заболел. Никогда его ни одна хвороба не брала, а тут всей силой навалилась. Слёг старец на много дней. И все те дни под избой священника шаман кружился. И так, и этак. Позвякивал железными фигурками на халате, а в дверь не входил.

«Дурацкий бог! – шипел Науръылга. – Не пускает…».

Он даже камлать на улице пытался, но там уже его духи возмущаться начали. Шаман ругался на небеса, отмахивался колотушкой и бубном… А потом Евтихий помер. Служка с рыданиями выбежал на улицу, чтобы о том всем поведать, а Науръылга и сам смертушку учуял. Уронил руки и молча убрел в свою землянку на другом конце Болончана.

Утром его там мертвого и нашли.

В церкве спустя время поселился новый попик (немало чернецов Старой Веры бежало из России), а вот шаманская землянка в Болончане пустует по сей день. Говорят в селении и с орочонскими духами, и с оджалскими, но к онгонам дауров никто более не взывает. Землянку ту стороной обходят до сих пор и рядом никто не селится.

Затих, замер в испуге Болончан в тот год. И весна тогда не спешила – лёд до мая стоял. А средь лета Черная река так раздулась, что многие селения потопило. Хлеб гнил на полях – все ждали конца.

…– Жениться тебе пора, – шепнула матушка, поймав пристальный взгляд Демида, но не догадавшись, о чём тот задумался. – Давно.

Глаша точно услышала, загремела чашками ещё шибче, а След отвел пристальный взгляд. Пора – кто ж спорит. Да вот как-то не выходило. До 19 лет не задумывался, а опосля увидел, как любят друг друга отец и мать… Так странно, так… безумно.

«Но только так и надобно!» – решил ещё совсем молодой и глупый След.

Только не выходило «так». Муртыги вот молодец. Взял в жены русскую девку Акулину, и за 16 лет завели они немалую семью. Четверо детишков выжили! Правда, трое из них – девки. Но зато сынок в отца растет! Такой же неугомонный.

А у Дёмки всё как-то не складывалось. Вроде, и он глянулся девкам, и ему – в ответ. А чуток пожар притухнет – и уже сердце не лежит. Не из-за других, След уж точно ходоком не был. Просто понимаешь, что без нее лучше, чем с ней.

– Ныне-то ты домой надолго? – мать смилостивилась и сменила тему.

– Как же, матушка? – не подумав, изумился След. – На совет же ехать. Не завтра, так через день.

И всё. Теплота погасла, все окошки закрылись. Не закрылись – захлопнулись. Княгиня снова стала ледяной и мрачной. Такой – какая пугала почти весь Болончан.

Доели в тишине, и потом Демид по любому поводу старался сбежать из дому, благо, дел хватало. Через пару дней объявили поход – и аж два дощаника, полные людей, вышли в Серебряную протоку. Демид грёб молча, мрачный более, чем всегда – и даже Муртыги его не трогал. Вышли на Амур и полдня прождали с Низу суденышки Индиги и Ивашки. Драконовский атаман успел вернуться с Кунашира и тоже ехал на совет Руси Черной. Лично.

Помахали руками, Дёмка поклонился старику, чай, спина не отломится. Иван сын Иванов и впрямь стал древним дедом. Страшно сказать, но ему уже чуть ли не семь десятков годов! Сколько именно – наверное никто не знал. И ведь для своих лет атаман был ого-го! Вернее, был до недавних пор: черную смоль волос сменила почти полная седина, но Ивашка нёс спину прямо, был кругл, но умеренно, даже морщины устилали его лицо скромно. Но вот, как из Москвы вернулся, всё ж таки времечко его настигло. Начал худеть не по-здорову, ликом чернеть, нос его каким-то крюком изгибаться принялся. И норов – и без того знаменитый норов атамана – еще больше преисполнился желчью и злобой. Даже посох себе Ивашка завел, и, кажется, не для пособления в ходьбе, а для того, чтобы на нерадивых людишек гнев свой испускать.

А всё ж Демид любил и уважал атамана Пасти Драконовой. Тот вовсе не был похож на Сашка Дурнова, но что-то их роднило меж собой. Или так Следу просто казалось.

Совет, как и допрежь, проводили по осени. И, как было заведено с первоначалу – на том самом безымянном островке. Дёмка помнил тот первый совет, где отец раскрыл глаза темноводцам на козни Бахая. Где, собственно, и родилась Русь Черная. С тех пор на островке выросла большая юрта. Не из кожи и войлока, а из дерева, коры и глины. Во внутреннем круге легко могли разместиться человек 30, а вдоль стенок, у малых костерков – и вся сотня.

Оказалось, низовые приехали позже всех. Даже из далекого Албазина ватажка пришла, и даурская «орда» своих прислала. Вернее, теперь две «орды». Как Тугудай помер, так его небольшое ханство возглавил ближник Номхан. Тот самый Номхан, что помогал сыну Черной реки уводить даурских рабов у хорчинов, что был земляком Муртыги. Однако, старший сын Тугудая Кундулар воспротивился этому решению, и заявил, что править должен он. Небольшая часть степных дауров его поддержала. До крови дело не дошло – остальная часть Руси Черной грозилась покарать любого зачинщика войны – и людишки Кундулара откочевали восточнее, ближе к лесным взгорьям. Так и стало в Темноводье две даурские орды. Кундулару на совете заявили: ежели ты князь, то подготовь и выставь полную драгунскую сотню. И, хотя, людей у тугудаева сына было маловато, тот поднатужился и справился. Так что ныне И Номхан, и Кундулар – полноправные члены совета.

В юрте они сидели нарочито в стороне друг от друга. Но и не напротив – дабы не «любоваться» друг на друга. Прочие советники тоже уже сидели у центрального очага. Демид нашел место, хлопнул рядом ладошкой брату – места хватало, но с каждым годом становилось всё теснее.

– Большак, ну, зачинай ужо! – разлился над кругом звонкий голос Дуланчонка. – Все в сборе, неча зари ждать!

Демид охнул и поспешно встал. До сих пор нет-нет да и забывался.

Это ведь он Большак.

Глава 7

Большак. Уже примерно два года. А всё равно не выходит так себя называть. Особливо, дома при матери. Княгиня о том ведает. Но молчит. И когда они вместе, то про дела Большаковские речей никогда не ведут.

А всё Ивашка. Тугудай ведь умирал медленно. Долгую жизнь прожил даурский «хан». Был и простым батаром у князя Толги, был управителем-бошко в империи Цин, вел целую полутысячу соплеменников против лоча… а после поверил сыну Черной реки и привёл обратно на Амур свой народ. Не без умысла; увёл людей из-под власти родовых князей. Но вернул им родину. На Амуре подчинил своей воле немало родов, вознамерился стать самовластным ханом всех амурских дауров… Но снова урезонил его сын Черной реки – и в итоге стал Тугудай вторым Большаком Руси Черной.

Больше пяти лет верховодил «хан», прогнал московское войско, укрепил рубежи, утвердил дружбу с Чосоном и с монгольской Юанью. Только нельзя жить вечно. Пришел и его срок. Тугудай долго болел, хотя, власть упорно не выпускал из рук своих. И уже тогда поплыли по стране пересуды тревожные – что же будет дальше? Главный город Руси Черной – Темноводный, но из него никто ни разу Большаком не был. Кундулар ездил по даурским родам и кричал, что «продолжит дело отца». А как Тугудай преставился, то и его преемник Номхан начал требовать себе пост Большака. Темноводный вспыхнул! Атаман городка – Федька Стригун – начал поднимать бузу и призывать всех православных идти за ним. Увидев такое, два даура в ответ даже сплотились на какое-то время.

Номхан показал, что многому научился у Тугудая; и на цинской службе, и будучи ближником Большака. Он изловил немало воровских старателей, и те указали, что были с Федькой повязаны. Тот и злато скупал, и помогал им изыскивать «сухие» пути к золотоносным ручьям в верховьях Зеи и Селемджи. Федька же начал брать в оборот таёжных орочонов, чтобы те его старателей тайными тропами водили.

Свара начиналась знатная. Ивашка тогда сам приехал в Болончан и, не желая лишний раз попадаться на глаза Княгине, через брата высвистал Дёмку, да засел с ним в корчме у пристани.

«Дурные дела назревают, Ляксаныч, – взялся он сходу за вожжи. – Беда придет – по всей Черной речке кровушкой умоемся. Никакие царёвы воеводы нам столько разору не принесут, как мы сами».

След сразу поверил. Да, ему и самому нестроение не нравилось. Федьку и его преступные хитрости вот проворонили. А вскрылось всё не к месту…

«Ох, Дёмка, не туда зришь, – покачал головой Иван сын Иванов. – Не в злате ворованном дело, и не просто в грызне меж властолюбцами. Федька да пестуны Тугудаевы заради власти тщатся пойти самым кровавым путем. Они вот-вот народы стравят: русских против нехристей. А это всё! Ты пойми, молодой: нелюбовь к чужим завсегда сидит в каждом. Иное времечко она в глуби сокрыта, а вдругорядь – выплескивает наружу. И текут кровавыя реки».

Дюже состарившийся Ивашка мрачно смотрел в пивную кружку, из которой даже глотка не сделал.

«Что же делать, Иван Иваныч?».

«Вот за тем, я до тебя и приехамши. Ты должен стать Большаком».

Демид не заорал «Чаво?!», не расплескал пиво. Задавая вопрос, он вдруг сам всё понял. И драконовский атаман только подтвердил его страхи.

«Не буду» – отодвинул он от себя свою кружку, будто, в той плескалось зелье, делающее простых охотников Большаками. Не его это путь. Даже Муртыги поболее тянется к верховодству. А он – нет.

«Будешь, – Ивашка тоже не стал заламывать руки и крикливо возмущаться. – Окромя тебя некому. Ныне любой из больших людей будет лить воду на ту или иную мельницу. Даже братишка твой, Маркелка. А ты… Ты глянь на себя: и азият, и русский. И крещен, и требы духам тихонько кладешь. Ты – смешение кровей, ты – сама Русь Черная…».

«Мало что ль таких у нас?» – мрачно возразил След, уже понимая, куда поведет мысль атаман.

«А еще ты – сын Дурнова. Того, кто вылез из Черной реки – жалкий, мокрый, неумеха и нескладеха. Вылез в самую кровавую свару казаков с местными – и исхитрился как-то эти земли замирить».

Да… Таких мало.

Не оставил тогда ему выбора Ивашка. Пришлось кивнуть обреченно. Из-за отца. Ради отца.

В общем-то, Демиду и делать особо ничего не пришлось. Всё сварганил Ивашка. Носился по Амуру, как угорелый, говорил, склонял, подкупал – и третьим Большаком стал Демид Ляксаныч.

Сын сына Черной реки.

Федьку Стригуна с подельниками одними из первых отправили на Курульские острова – бить морских выдр, морских коров и торить морскую дорогу на полуночь. Номхан поражение принял спокойно, Кундулар было заартачился, указывая, что власть должна по крови передаваться. Но его свои же князья даурские спросили: по какой именно крови Большаковская шапка Тугудаю досталось? Да и как тот «ханом» стал?

Кровавые реки не полились. Но жизнь у Следа закончилась.

Вместо жизни началась служба.

Первым делом Демид собрал надзорную ватагу и возродил объезды городков и острогов. Тугудай это дело не очень любил. Он, если лично и выбирался, то лишь до Северного, реже – до Темноводного. На запад «хан» ходил только военным походом, а в Болончане с Пастью Дракона вовсе не бывал. Восток остался предоставленным себе, правда, в этих землях имелись свои мудрые управители – Ивашка, Княгиня, Индига, Сорокин (покуда последний не преставился). И они неплохо справлялись сами.

Но Демиду это не нравилось. Коли люди привыкнут бороться со своими тяготами сами, то после и жить захотят сами по себе. Как раз большаковские объезды и сшивают всё Темноводье в единую силу. Дощаник с надзорной ватагой, что иголка. Мечется из стороны в сторону, стягивая полотно. Стежок туда, стежок сюда.

Ватага Большака невелика. Он не может довлеть силой. Так что власть его должны принимать – и тогда всё ладится. Но уже если принимают плохо, то и от поездок толку мало. Как в Албазине, к примеру, где разброд становится великий, где албазинцы не то, что не могут дать укорот бродягам-старателям, но и сами ведут себя почти также.

Другая трудность – внешние сношения. Покуда Большак носится туда-сюда, с юга могут прибыть посланники от чосонского царя Сукчона, а то и с самых югов – от никанцев (но эти были совсем редкостью). Все-таки, когда власть сидит крепко на одном месте – это полезно.

Покуда Демид не ведал, как решить этот вопрос. Вероятно, потребен был человек ватажный, коий не будет грести на дощанике, а разместится где-то в Пасти Дракона и будет держать ответ за всех послов. Хотя, не все они приходили с моря…

– Ну, давай ужо! – выкрикнул новый темноводский атаман Фаддей Бурнос, посмеиваясь и пихая локтем соседей. – Инда ждешь, когда костры потухнут?

Фаддей был давним врагом прежнего атамана Стригуна, так что перемены во власти ему на пользу пошли. И с Демидом у него дела, в общем-то, ладились. Но не мог тот без издевки с новым Большаком разговаривать.

Что поделать, не больно весОм ныне был Большак. Слишком привыкли с ним вести дела по-свойски, по-простецки.

– Можно и давать, – мрачнея ликом, ответил След и начал.

Держать речь перед народом ему всегда было тяжко. И врут те, кто бают, что человек привыкает ко всему, а нога под сапог подстроится. Два года все смотрят ему в рот, все чего-то ждут – повелений или слов помощи – а ему допрежь всё это в тягость. С первоначалу Большак перед советом подводит строку под годом ушедшим. Так уж повелось – всегда осенью. Отчего-то русские новолетие отмечают не весною, а в сентябре. На Руси Черной стали делать так же.

Демид рассказал обо всём. О новых поселенцах, что приходят и с юга, и с запада; о том, где выдались неурожаи, где прошли поветрия; о ходе ярмарки, о законном бое пушнины и мытье золота. Поведал о последних посольствах – Чосонском и Юаньском; показал чертежи новоткрытых Курульских островов с описаниями промысловых зверей и рыб. Острова явно выстраивались в цепь – морская дорога (как и предсказывал сын Черной Реки) к новым неизведанным еще землям.

Далее уже шёл разговор по делу. Демид подводил итоги своих разъездов и перед всеми говорил о том, где хорошо, а где плохо идёт воинское, лекарское или школьное дело. Школы – это новый Большак уже сам объявил общим делом. Истребовал, чтобы своя школа стояла в каждом остроге и городке, за открытие новых школ даже выдавал вспомоществование из общей казны. В его надзорной ватаге даже теперь есть особый человек для заботы о школах – молодой, но дюже ученый священник Павсекакий (тоже из раскольников, бежавший из России). Он был единственным ватажником Большака, который не сидел за веслом. И даже не из почтения к сану. Просто больно уж дохлым был чернец Павсекакий; вся сила в ум ушла.

В этом году боле других за недочеты досталось Северному. Не только острогу, где атаманил Якунька Дуланчонок, но и северным даурам с орочонами, за которых Якунька ответ держал. Совет постановил все недочеты выправить. Коли Молодший и дале будет наказами пренебрегать, то его атаманского звания лишат, а Северный будет нового старшого искать. Более того, ежели поправа не наступит, то совет мог и сам назначить атамана-князя сверху. Такую меру удумали уже давно – но ни разу еще такого не делали. Чтобы поставить над острогом или племенем чужака…

«А может, и надо» – задумывался порой Демид. Но понимал, что мысли всегда хороши… покуда в плоть не облекаются.

– Фаддей, Номхан! Подготовили ли вы свои отряды на Таваньку? До холодов они должны уже выступить.

Номхан лишь молча кивнул, а Фаддей сразу принялся торговаться, поскольку явно не хотел отпускать людей. Таванский острог – это был главный (и единственный) замОк на новых южных рубежах Руси Черной. Вообще, в боях темноводцы дошли до Муданьцзяни, но на переговорах согласились провести границу севернее – по речке Таванхэ (которую прозвали попросту – Таванька), что впадает в Сунгари слева. Собственно, ее русло и стало границей к западу: Таванька течет по Малому Хингану, где-то в ее недрах исток теряется… там же теряется и граница между империей Цин и Русью Черной. Восточнее разграничение провели еще хуже – по хребтам гор Ваньданшань. И так, до самой Уссури, причем, оба ее берега считаются чернорусскими. Но вот до каких пределов…

В общем, землицу примучили, но толком даже не оберегали. Единственный острог поставили в устье Таваньки. Там поселилась небольшая ватага отчаянных парней из гиляков, воцзи, русских, которые пытались осесть на этой богатой, но тревожной земле. И, чтобы их поддержать, Темноводье каждые полгода отсылало туда боевую молодежь – сотни три или около того. Не драгунов! Шесть сотен конных стрелков – это было ядро чернорусского воинства, и его берегли. А молодёжь, под присмотром опытных сотников и пятидесятников, несла дозор, берегла рубежи, училась воинской науке. Их содержала казна, они даже небольшую плату за службу получали. Отслужив полгода, некоторые бойцы даже просились на новый срок – таких присматривали и потом верстали на постоянную ратную службу.

Конечно, острог в четыре-пять сотен воинов, коли случится напасть, не сможет остановить полчища маньчжуров. В лучшем случае: продержатся в остроге неделю-другую (все-таки Таванька – первая каменно-кирпичная крепость). Но острог потребен для ясного обозначения – это чернорусская земля.

Жаль, что из-за порубежной тревожности, селиться тут никто не хочет.

…Затянулся совет в этом году. Мужички уже взопрели, уже тянутся разбрестись по своим бивакам на островке, чтобы сбитня свежего хлебнуть или еще чего, в речной воде для охлаждения спрятанного. Но Большак всех расстраивает. После всего уже сказанного и оговоренного снова поднял руку и молчаливо ждет тишины и внимания.

– Ой, ну, какого тебе еще! – фыркнул толстыми губами Дуланчонок, явно подражая Фаддею.

– Последний разговор, – негромко, но упёрто сказал Демид.

Дождался, покуда все снова усядутся и продолжил.

– Золото. Воровские старатели уже на шею нам сели. Надо что-то с этим делать.

– А мы делаем! – взвился Якунька. – Ты ить и сам видал, яко мы ловко воров имаем!

Сзади энергично заболтал головой Перепёла – ему сильно хотелось, чтоб все узнали, как он цельный гурт разбойный приволок в острог.

– Согласен! – не стал спорить Демид. – После разгона тайной кодлы Стригуна на Зее стало полегче. Но на западе беда совсем. На Желте-реке воры уже, считай, хозяева.

– Так то за Амуром! – выкрикнул кто-то. – Рази то не земли богдыхановы?

– Земли богдыхановы, а беды наши, – оборвал выкрик Большак. – Всё ворье в Албазин лезет, людишек растляет! Да и не одна Желтуга. На Невере тож ворья полно, и на Олдое. А то уж наш берег. Надо разобраться! Пресечь беспутных! Ладно бы они нас просто обкрадывали, но они порядок жизни рушат!

Кто-то покивал, кто-то покачал головами совсем иначе. Мысли последних вырвались из уст Номхана:

– Ты идешь противу людей, Большак, думая, что идешь против зла, – задумчиво произнес старый друг Дурнова. – А зло не в людях. Оно в том золоте, что в земле сокрыто. Людишек не станет, а зло останется. И всё одно – придут новые. Рабы золота.

– Ты ведаешь, како золото из земли вынуть? – хмуро спросил След. – Вот и я не ведаю. А с бедой что-то делать надо. А то Верха наши – будто, земля проклятая. Я решил! Собираем крепкий отряд и пройдёмся по Желте и прочим промысловым речкам, приводя всех к порядку. Темноводный и твоих людей, Номхан, ныне не трогаем, а из прочих мест ждем людей охочих. Понимаю, что не всем за радость в зиму на дальний край волочиться – так что отъятым воровским златом поделюсь. Но в меру!

Почти тут же в поход заявился Устин Перепёла «со своей дружиной». Дружины той, конечно, кот наплакал, но уже что-то. И поныне лёгкий на ногу Индига улыбнулся и пообещал собрать молодых. Злой Дед Ивашка покряхтел-покряхтел недовольно:

– Ладнова! Подъеду к вам. С мореходцами. Еще с недельку пущай оне отдохнут – и прибудем.

Сам Демид планировал собрать с полсотни болончанских звероловов, коим еще рано было за зимней пушниной идти. В целом, выходил тот самый крепкий отрядец людей, опытных в лесу и на воде. Такому ни одна воровская ватажка не в силах противостоять.

…К Албазину подошли почти через месяц. Демид решил сначала зайти в острог, вызнать всё. Может быть, подмогу получить. Дауры и русские в остроге жили врозь, не особо дружно, но как-то уживались. Князь Есиней и пятидесятник Мартын умудрялись не драться из-за власти и казались надёжными людьми. Но золотая лихоманка пустила в тех краях глубокие корни. Сидели на торгу скупщики, жили там и те, кто подкармливал старателей. Болтали, что де потайные промысловики вообще спелись и собрались воедино.

В последнее верилось с трудом. Все-таки больно разноязыкий народ осел на золотых берегах. Больше всего, конечно, русских, но хватало там и богдойцев, и солонов с орочонами; дауры, никакнцы, чосонцы тоже попадались. Что их могло бы сплотить? При том, что каждый рад был у «товарища» его злато поять.

Но проверить стоило.

Одиннадцать дощаников (причем, пяток из них были из Пасти, а значит, высокобортные, ладно и крепко срубленные) неспешно подходили к мосткам Албазина, а из острога уже выехала кавалькада. Впереди, на серебристой кобыле дивной красоты, ехал сам Есиней. Он издали радостно махал руками. Приметив фигуры Демида и Ивашки с Индигой, которые начали руководить высадкой, рысью метнулся к ним.

– Здравствуй, Большак! – крикнул он издали; на лице князя смешались радость и удивление. – А как вы прознали-то?

Демид на пару вдохов замер.

– Про что познали? – спросил он, когда едва не светящаяся кобылица приблизилась.

– Ну, как же? – Есиней уже совсем изумился. – Про то, что к Албазину вражье войско идёт.

Год 1689. Злой Дед

- -

Глава 8

Мальчишка неплохо держался. Даже жилка на лице не дёрнулась, хотя, ясно, что весть о новом враге застала его (да и всех застала!) врасплох. Ехали учинять правёж средь воров, ехали малой силой, а наткнулись… А на что наткнулись-то? Надо бы поспрашать. Только Дурнов сын умудрился его опередить и насел на Есинейку с расспросами.

– Да ну, может, и не войско… – удерживая узду нервной кобылицы дивной красоты, ответил даур. – Может, какая орда. Только сегодня до городка добрался орочон. Конный, из хонкоров. И рассказал, что по Шилкару идет огромная толпа. По его словам, тьма народу. Много мужчин, много оружия. Но коней нет. И олешков – тоже нет. Мартын про то уже скаску записал, мы с утра думали к вам струг отправить…

Есинейка задумчиво оглядел чалящиеся к берегу дощаники.

– А вы знали, выходит?

Дёмка-След метнул на Ивашку стремительный взгляд и покачал головой.

– Нет, князь. Ничего мы не знали.

По-даурски ответил, то ли от вежества, то ли, чтобы он не понял?

Да только он понял. Хотя, есть грех – инородской речью так толком и не овладел. Ни даурской, ни гиляцкой (хотя, на его кораблях ныне чуть ли не каждый третий гиляк), ни тем паче дюже чудной курульской. Вот таков он человек, Ивашка Иванов сын.

Ивашка. Драконовский атаман за полвека напрочь забыл, что это имя ему чужое. Токма на него и отзывался. А вот последние годы вдруг в мыслях своих принялся называть себя не иначе, как Артемием. Да еще и Василичем.

«Не иначе, как смертушка подбирается, – хмыкал он в седую бороду. – Ищет меня по имечку. Я и не прячусь. Самому, ведь, на том свете к родной семье прибиться охота».

Хотя, родовое имя Ивашка по-прежнему не произносил даже шепотом, даже в мыслях. Так оно надежнее. Да и Смерть-Старуха пущай потрудится, поищет…

– Иван Иваныч! Атаман!

Артемий-Ивашка внезапно понял, что его окликают. И не в первый раз. Ушел в думы свои – да забыл про всё вокруг.

Старость, мать её!

– Не ори, – огрызнулся Злой Дед. – Не глухой, чай!

– А точно? – не остался в долгу Дёмка. Ишь! Раньше такого за ним не водилось. Значит, не в покое мальчонка.

– Надо думать, что делать!

Атаман скривился от шума.

– Далече ли та орда? – поворотился он к Есинейке.

– Сказали, что ещё по Шилкару шла. Но таёжный человек тоже не один день до нас добирался. Так что за то время, могли и до Амура дойти. Может, уже до Урки дотопали!

– Всё одно неблизко, – улыбнулся Артемий-Ивашка. – Так что горячку пороть не след. Давайте-ка посидим, покумекаем.

По правде говоря, больно сесть Ивашке хотелось. Ноги крутило – жуть, хотя, и так, самую малость прошагал. Не слушаются ноги в его годы. Ноют, яко бабы. Ну, хоть в руках еще крепость какая-никакая сбереглась. Как же складно вышло, что уже дюжину лет его приписали к корабельной службе! Коли пожелаешь: хочь весь день не ходи.

– Послал ли ты, княже, конный дозор по берегу – примечать чужаков?

– Мартын послал, – коротко ответил Есинейка.

– Значит, делов у нас осталось всего два, – улыбнулся дырявым ртом Злой Дед. – Темноводье упредить, да к встрече гостей готовиться. Прикажи, Есиней, все запасы, всю скотину, всех людишек – в острог сводить. Хотя, можно баб да детишек в леса увесть – как вы, дауры в дальние года и делали.

Князёк промолчал. Молоденький тож. Он те кровавые времена ежели и помнит, то слабо. Коли его родню тогда Хабара не поубивал, то, может, и зла не держит.

«Эх, как же мы тут кроваво начинали… – Артемий-Ивашка сам изумлялся делам 40-летней давности. – Свезло нам, что удалось поворотить в иное русло».

– Иван Иваныч! – тоскливо подал вновь голос Дёмка Дурнов, возвертая атамана к делам суетным.

– Что тебе, «Иван Иваныч»?! – враз вызверился Злой Дед. – Второе дело указать? Так сам ужо додумайся – ты ж у нас Большак! Скаску Мартынки следует приказами дополнить и нынче же отослать. Чтоб, значит, исполчалась Русь Черная. Готовилась к худшему… Но, авось, попустит.

Он с прищуром оглядел Демида.

– Я вот подумал, что надобно тебе самому ехать, паря. Ты у нас всему голова – тебе лучше и вставать во главе всей силы ратной. Плохо в такой час тревожный землю обезглавливать.

Но тот, будто, воды полон рот набрал. Молчит, весь набычился. Сразу понятно – его отъезд даже не обсуждается.

– Ну, понятно… Тогда садись, Дёмка, и прописывай все указы. Как к встрече готовиться, где силы сбирать, кому воеводить. Последнее – особо важно. Многоголовье, оно хуже безголовья. А мы с князюшкой пойдем острог к обороне готовить.

Есиней с Дёмкой тревожно переглянулись. Мальчишки совсем. Сыну Дурновскому сколько? 35? Или еще меньше? Даурский князёк хорошо если годов на пять-шесть старше. Ничего они не знают… Нет, оба помнили войну с войском из-за гор. Но они помнили славную победу Большака Тугудая. Помнили, как бежали остатки царского войска. И верили, что всё! Закончилась свара с нелюбимой матерью-Россией. Мол, там всё поняли и отстали…

«Эти мальчишки ничего не ведают о Московском царстве, – нахмурился бывший боярин Артемий Васильевич Измайлов. – Не ведают, как властно она берет. И никогда не отпускает то, что уже взяла».

Они все просто жили. А Ивашка Иванов сын ждал. Хучь, и увлёк его Дурной думами о море-окияне, но он не забывал кажен день коситься на север и закат. Ждал.

«Дождался, старый хрыч».

Дотемна сделали немногое. Вестники обошли весь посад и велели быть наготове. Дауры и впрямь собрались уводить семьи в тайгу. Казаки Мартына-пятидесятника сошли к пристани, торговые амбары повскрывали без хозяйского спросу. Ежели видели хлеб и иную снедь – свозили на острог, составляя отписку. Глухой ночью Демид всех поднял на совет, ибо к стенам пришел первый вестник с запада.

Сообщил тот немного.

– Дозор до Урки доскакал – никаких чужаков не видать, – слегка смущенно рассказывал молодой казак под пристальным взглядом полутора дюжин глаз (притащились все, хучь кем-то командующими, даже Перепёла, паскуда безродная). – Но людей по реке видали – все бегут от Шилкара и бают, что тама чужих людей несметно.

Злой Дед, как узнал, что токма ради этой вести его и подняли средь ночи, снова вызверился и наорал на всех. Даже на казачка молоденького с раскосыми даурскими глазёнками – тот совсем сомлел. Демид, видать, чтобы не зря, значит, собирались, сразу учинил распрос о силах в остроге, стал держать совет о том, кто, как и где должон будет оборону держать на случай «ежели чего».

Они с Дёмкой привели на стругах почти три сотни воев. У Мартынки с Есинейкой ималось мало до полтораста людишек, снаряженных к бою. Даже пищалей с три десятка было. Окромя того, то ли сто, то ли двести мужичков из местных, кто драки не боится. На круг-то неплохо выходило: пять или даже шесть сотен. Крепко можно Албазин держать, ежели у ворога пушек в изобилии не окажется.

«Плохо то, что настоящих боевых отрядов у нас почитай и нету, – качал головой старик. – Всё больше охочие людишки, никакой у них слаженности, никакой готовности к приказу. Самыми опытными тут выходят казаки Мартынки да инородцы Индиги. Воины этого дючера уже немало битв прошли. Но у них ни оружия путнего, ни доспехов нет. Им бы в чащобе воевать, а не на стене…

Спорили добрый час. Потом Демид разогнал всех досыпать.

Ночью к атаману явился чёрт. Маленький, волосатый, с круглым пузиком и на тоненьких ножках.

– Чо лежишь, хмырь старый?

– Изыди, нечистый… – устало бросил Артемий.

– Не тебе меня прогонять, старик, – чёрт вольготно развалился на краю лавки. – Нечем тебе меня гнать… Грешник.

Тут чёрт прав был, конечно. Святое небесное воинство помогать ему не придёт.

– Ну, так чего лежишь-то? – не унималась нечисть, болтая гаденькой ножкой. – Пень! Гнилой пень! Гнилопень!

Чёрт визгливо рассмеялся, попутно всё норовя стянуть с атамана одеяло. И делал это так по-содомски паскудно, что Артемий начал яростно лягаться. Но в чёрта всё никак не мог попасть.

– Пень! – не унимался бесёнок. – Уже весь гнилой, а врос своими корнями! Инда тщишься удержаться? Дурак! Паук мохнатый… Точно! – черт обрадовался новой придумке и затараторил. – Пень-Паук! Пень-Паук! Пень- Паук… замотал тут всё своей паутиной… Укрыться хочешь? От самого Владыки Лжи?!

– Нешто самому Лукавому до меня дело есть? – Артемий отвечал с ленцой, но на сердце захолодело от страха.

– Скромняга, – чёрт улыбнулся, пасть его вдруг оказалась огроменной. – Ты, Артюшка Измайлов, в нашем списке на высооооком месте вписан! Заждались мы. Думаешь, не приберём душонку твою траченную? Приберём! И пенёк с корнем вырвем, и паутину разметаем. Вхлам! И уж я тогда тебя…

Низкий лучик солнца впился пиявкой в глаз атамана, и Ивашка пробудился. На краю лавки в ногах валялся здоровущий дурновский котяра. Прижал жопой край одеяла, яростно шипел на каждый пинок атамановой ноги, даже лапой бил в ответ, но не уходил.

Сон дурной.

«Или вещий?»

За ночь Артемий-Ивашка совершенно не выспался, всё тело болело – ни сил, ни желания вставать.

«Вот и не буду» – решил Злой Дед, повелел принести ему хлеба со сбитнем прямо в светёлку и так и не вылез наружу до самого вечера.

Дни потянулись тоскливые и однообразные. Да ещё и дожди зарядили: видать, последние в уходящую осень. Ледяные, промозглые. Хучь, вообще не вылазь из своей «берлоги».

Однако ж, пришлось. На шестой день чужаки таки появились.

Острог Албазинский стоит на ровном, открытом месте. Видно далече. Вот и конных на башне заприметили сильно загодя. Дозорные тут же принялись поднимать местное воеводство. Вытащили и Ивашку Иванова сына. С хрустом в коленях поднялся он на стену, а ему уже тычут в закатную сторону.

Мутный глаз стал у драконовского воеводы, но вдаль ещё смотрел сносно. На море то было удобно, вот и ныне сгодилось. Вдали, недалече от леса, переминалось с дюжину всадников.

– Ну, вот, а говорили, что конных у них нема…

Кто это были такие, какого племени – вовсе не понять. И не только ему, старику полуслепому. Но времечко шло, а к тем конным из-за края земного выходила всё новая подмога. Верховых более не было – всё пешцы. Зато крепкие, ладные. И главное – много их. Десятки, сотни, сотни!

Москва пришла.

Дёмка Дурнов стоял рядом мрачный, как зимняя полуночь. Он не боялся, но по всему было видать, что парень больше готов не вытаскивать себя (и всех опричь) из кучи конского навоза, а идти на врага и погибать аки мученик. Нет, не подходил Демид Ляксаныч на место Большака. Хороший он парень, славный. На отца своего мало похож, а тот тоже не подарок был. Но что-то в Дурнове ималось… Непостижимое. Что помогало ему искать пути нехоженные.

«Правда, всё одно – сгинул…».

Жидковат Демид. Нет, худое слово. Он крепкий, он не отступит. И он чтит наследие отца, трудится кажен день. Но не по его плечам власть. Ни речь сказать, ни человека нужного приманить, ни схитрить ради общего дела.

«О! Вот этим Дёмка в отца!.. А ныне. Ныне, кажись, хитрить боле всего надобно».

Весь западный край заполняло московское войско – Ивашка уже не сомневался. Вон и прапоры стало видно. Большой явно полковой – широкий, с косым углом. Но имелись и поменьше. Ещё и вдали что-то мелькало.

– Демид Ляксаныч, твои очи годы не истаскали еще. Глянь-ко, что у них на прапоре такое полощется?

– Да я и сам не пойму, Иван Иваныч. Навроде человек, а навроде и конь. Или… Будто, человека с конем слепили!

– Дивно, однако, – хихикнул старый атаман, чтобы насмешкой подбодрить прочее сникшее воеводство.

Чужаки (то бишь, московиты) не спешили. Людишки ихнего войска подходили долго, неспешно. Покуда задние тащились, передовые уже начинали обустраивать лагерь – где-то в версте от Албазина. Мимо не пройдут… До самой темноты все, кто торчал на острожной стене, старательно считали врага. Вышло у всех врозь: кто и тыщу не наскрёб, а кто все полторы.

– Но там явно не все воины, – утешал своих князь Исиней. – Я и баб, кажись, видел.

– «Кажись»! – ядовито поддел его Злой Дед. – Большак, командуй-ка нам спать иттить. Задом чую, опосля уже может и не доведется…

– Типун тебе на язык, старый! – мрачно рыкнул рослый пятидесятник Мартын. На звание атамана с далеких краёв, до которых тыщи верст, ему было плевать.

Но спать пошли все.

А утром соседи незваные разбудили острог с ранья. Шум, грохот, посвисты, какие-то многоглотные выкрики… Уж на что ногам неможилось, а Артемий-Ивашка наскоро обул сапоги и заспешил на стену, придерживая поясницу и сквозь зубы костеря и чёрта, и бога.

Хвала обоим, приступа не было. Московиты сидели в своем переполненном лагере, громыхали в барабаны… в бубны, наверное. И орали! А потом, наскоро возведенная засека раздвинулась – и все албазинские защитники узрели диво дивное! Прямо из лагеря началось яркое шествие, ровно, крестный ход, каковые Злой Дед по московской юности помнил.

Впереди всех шёл на редкость разряженный мужик с ещё более изукрашенной палкой. Виду он был столь дивного, что драконовский атаман даже усомнился: а точно ли это московиты? Следом вели шесть коней в попонах ярких и разноцветных. Лошадки те (явно у орочонов или бурят умыкнутые) были и при седлах, и пистолях в чехлах; упряжь вся серебром украшена. Затем какие-то мальчишки, а вот после уже цельный отряд воинов. Восемь шеренг, идут ряд в ряд. У половины – пики вострые, подлиннее местных пальм, у другой половины – пищали кремнёвые. И идут все так ладно, так стройно! И смотрятся гордо, даже вновь набухающий дождик их никак не смущает.

Ох, непривычно выглядели те воины. И кафтаны не стрелецкие, и прибор воинский непривычен. Хотя, и наёмниками немецкими Ивашка их не назвал бы. Лица бородатые, да и вообще.

«Видно, сильно изменилась воинская наука на Москве» – с нехорошим предчувствием вздохнул атаман.

За отрядом шли ещё какие-то люди, судя по одёже – явно в званиях. У некоторых – странные бердыши, каковых Артемий-Ивашка и не видал ни разу. Опосля тянулись шесть барабанщиков, а за ними вдвое больше людишек с сиповками – вот последние и пищали на тех сиповках премерзостно. И барабаны грохотали. И воины что-то слитно выкрикивали.

На стене все от шествия глаз оторвать не могли.

Дивное шествие замерло где-то в двух сотнях шагов от ворот острога – на самой широкой улочке посада. Встали прямо в грязи, которую старательно напитывали многодневные дожди.

– Похоже, говорить хотят, – повернулся к остальным Исиней.

– Ну, значит, поговорим, – Дёмка Дурнов повёл покатыми плечами и повернулся уже кликать своих людей.

– Нет!

Артемий-Ивашка выкрикнул почти нечаянно. С самого утра ему было как-то тошно. И на воинство это петушиное тоже тошно смотреть. Дурацкий чёрт из сна ещё вспомнился с его угрозами прибрать старого атамана.

«Гнилопень! Врос своими корнями! Инда тщишься удержаться? Укрыться хочешь?» – так и звенело в его голове.

«Ох, приберут» – с нехорошим предчувствием смотрел на странных московитов Злой Дед.

А потом вдруг вспомнились угрозы чёрта: пень вырвем, паутину твою разметаем! Что?! Всю ту паутину, что он тут годами плёл – разметают?!

– Нет!

Ивашка не сразу понял, что крикнул вслух. Посмотрел на решившего помирать Дёмку и понял, что крикнул-то зело удачно.

«Нет! Пусть уж меня забирают. А паутину рушить я не дам!».

– Негоже тебе, Дёмушка, по первой туда иттить. Ты у нас Большак – первый человек на Руси Черной. Сопля у них для такого посланника больно жидка. Я пойду. Всё прознаю – и тебе доложусь.

…Ноги скользили по жирной грязи и достойно выглядеть никак не получалось. Токма меха выручали. Но и те стремительно намокали и теряли вид. Узрев посольство, от «петушинного войска» отделился их старший.

«Немец» – сразу опознал Артемий-Ивашка.

Платье немецкое, ноги и лицо голое – чистый немец. И старый! Не моложе самого Ивашки.

– Поздорову, пресветлый боярин! – с лютым иноземным выговором начал тот речь. – Моё имя – Патрик Гордон. Я есть полный генерал и командующий Бутырского выборного регимента, коий ты можешь видеть… Лучший полк царя Феодора. Мы доставили в ваши земли вашего правителя, и я имею полномочия передать вам его повеление: придите и поклонитесь Севатократору!

– Кому?!

Глава 9

– Кому?! – выпучил глаза Дёмка.

– От и я его то же спросил, – хмыкнул Злой Дед, оглядывая удивившееся воеводство. – Вы-то все тут в дремучести выросли, а я повидал…

Артемий-Ивашка захлопнул неосторожную пасть.

– Тако… Нет и не было на Руси никаких севастократоров. Эт чтой-то… византийское. Ну, и Патрикей этот мне пояснил, что на Москве ныне все живут по особому Уставу. Уставу о служебном старшинстве. И тот севастократор – есть второй чин в том уставе. Многажды выше любых воевод и даже думных чинов…

Нда… Это сейчас Ивашка всё так буднично пересказывал. А там, в албазинской грязи, стоя перед врагами, он даже позабыл вовсе, ради чего перед немецким енералом встал. Старый атаман прямо накинулся на того с расспросами, вызнавая новую жизнь в Русском царстве.

А жизнь та круто сменилась! Местничество! Местничество попало под полный запрет! Теперича не родовитость и не предки решали за место твое. А вот тот самый Устав. Хочешь почета и уважения – служи. И служи хорошо. Этот Патрик Гордон – тому большой пример. Совершенный иноземец из аглицких земель, а по чину он повыше многих родовитых бояр!

Изменилась Русь-матушка…

– Вот. И царь Фёдор тово севастократора отправил на Русь Черную. Дабы от царского имени правити. И сопроводил его сюда цельный выборный московский полк. Бутырский, – досказал атаман то, что проведал от Патрика Гордона.

Брови слушающих вздевались всё выше.

– Вот так просто взял и сопроводил? – высказал общее недоумение Большак. – Ровно и не было всего меж нами? Ты что… просто взял и съел это, Иван Иваныч?

Ажно шерсть на загривке взросла! Редко, Дёмка из себя выходил, даже представить страшно, яко сейчас в груди его клокочет.

– Не съел. Инда был тот енерал Патрикей послом, то я ему со всем вежеством всё и объяснил.

Ну, как с вежеством… Когда немец всё ему разъяснил и добавил, что ждёт черноруссов у шатра севастократора, дабы принести тому клятвы служебные – тут драконовский атаман рассмеялся прямо в глаза немецкие:

«Клятвы? Вельможный енерал, а не слыхал ли ты, что мы с предыдущим воинством содеяли, кое пришло с нас клятвы стребовать?».

К чести немца, тот и бровью не повел.

«Повеление цесаря Российского Феодора таково: он готов забыть прошлое недоразумение в милости своей, – и пока Ивашка только рот раззявил для возмущения, быстро добавил. – Также и войско ныне к вам пришло совсем иное. Это Бутырский полк – один из лучших в Москве… И не только».

– Да и войско ныне с тем севастократором совсем иное пришло. Это не казачки и не стрельцы. То, браты, полк иноземного строя. С опытом и выучкой, какой тут не знают. С оружием, лучше которого нету. Полк тот много битв прошел с басурманами…

– Ты на чью мельницу воду льешь, Дед? – влез в разговор Индига. – Иль уже купил тебя с потрохами этот… кратор?

– А ты бы пасть свою заткнул, нехристь, когда ничего путного на языке не имается! – рявкнул Ивашка, привыкший к постоянным перепалкам с хозяином Низа. – Хочешь, чтобы тобой похвалялись – так иди к бабе своей! Ворога знать надо. Всю его силу. Вот о ей я и реку.

Индига только что-то хрюкнул в кулак (точно выругался!), а Артемий-Ивашка продолжил спокойнее:

– Не совладают они с нами. То есть, здесь, в Албазине, может и победят… Но на всю Русь Черную у них кишка тонка. Но сила серьёзная. И, коли делать их ворогами, то по зело веской причине.

– Понял тебя, Иван Иванович, – скупо кивнул Дурнов сын. Он и впрямь понял. – А чем же встреча ваша завершилась?

– Вроде, этот Патрикей не дурак, – протянул старый атаман. – Хоть, и енерал… Я ему прямо сказал: ни о каких клятвах и речи иттить не может. Кровь была меж нами. И не мы её первыми пустили. Но, коли уж пришли – то давайте говорить. Взял я смелость на себя, Демид Ляксаныч и признался, что здесь, в Албазине, Большак сидит. А значит, ему с самим севастократором речи и вести.

– Что тот немец ответил?

– Рёк, что рад пониманию. Всё доложит своему повелителю и до темноты пришлет к стенам вестового с ответом, – Ивашка наклонился к собеседникам. – Я мыслю: как оно не повертается, нам всё к выгоде. Чем дольше всё затянется – тем вернее сюда силы чернорусские подойдут. Значит, и разговор мы иначе вести сможем. Такие переговоры, они ведь завсегда не про правду и кривду, а про то, что сильный имает всё.

Молчит воеводство. Оно и понятно: спорить не о чем, а кивать согласно не особо приятно.

…Вестовой подошел в сумерках и сказал, что наутро севастократор поставит шатер меж острогом и лагерем, куда и ждёт для разговора Большака с его советчиками.

К шатру пошли Демид и Ивашка. Индигу и тутошних предводителей не пустили.

«Мало ли как дело повернется, – хмуро разъяснил драконовский атаман. – Надобно, чтобы тут было кому оборону держать».

Зато взамен пришлось для весу пополнить ватагу посольскую паскудиной Перепёлой да хитрецом Алхуном, который из Большаковских людишек. Ну, и стражу отобрали: самых рослых казаков с саблями вострыми да куяками ладными. Пищали в путь не брали: всё одно в случае свары ими не отбиться, а на стенах Албазина кажен ствол пользу принесет.

Шатёр переговорный был огромен. И не поленились же через горы тащить таку тяжесть! Густо-синее полотно, расшитое золотыми орлами, бахрома да кисти. У входа, кстати, стояли не солдаты Бутырского полка, а какие-то другие: в тёмно-синих кафтанах, странных шапках и с бритыми щеками. Послов на входе встретил какой-то низенький пузатый вельможа с жидкой бородой до пупа и властно повелел:

– Слуг снаружи оставьте, а людишки посольские пусть внутрь проходят. Пистоли и сабли оставьте здесь.

Молодые переглянулись в тревоге, но Ивашка только плечами пожал и отстегнул перевязь. Здесь клинки решить дело не помогут. Токма языки.

Четверо посланников отодвинули полог и шагнули с ясного света в полумрак шатра. Толстые стенки его свет пропускали едва-едва, так что глаза пообвыклись не сразу, а густой сочный голос уже приказал:

– Кланяйтесь дворовому воеводе, славнейшему севастократору! Воле Государевой и суровой силе Его!

Снял колпак Ивашка и с понимаем поясно поклонился смутным силуэтам впереди. Остальные повторили жест: неспешно, с достоинством. А когда разогнулись и увидали всё пообвыкшимися глазами, то аж рты пооткрывали: напротив них, на высоком троне в роскошных одеяниях с золотым шитьем, в тяжелой боярской шапке сидел долговязый мальчишка!

Нет, это не стариковское приниженье! Явно высокий, и жиденькие нестройные усишки пробиваются над губой – но они только что кланялись какому-то безбородому юнцу! Которого басистый боярин объявил севастократором.

– Это кто вообще такой? – за всех выговорился Демид Дурнов.

– Никшни! Перед тобой брат Государя Федора! Особа царской крови! Пётр Алексеевич Романов!!!

Романов…

Ивашка деревянно поворотил голову к своим. Дёмка чуть изумленно приподнял бровь. Дурак-Перепёла, выросший на Амуре, вообще не дрогнул. Про гиляка Алхуна и говорить нечего.

А вот он – Артемий Васильевич Измайлов, полвека скрывающийся под личиной Ивашки – дрогнул. Тело задубело, ноги же, напротив, дрогнули. Невольно восхотелось на коленки бухнуться и ползти к стопам Романова.

Царская кровь.

Всё-таки Ивашка сдержался. Остался стоять на ногах. Но отвесил царёву брату уже полновесный земной поклон. Черноруссы неуверенно повторили за ним.

«Вона чо на Москве удумали, – свербел в его голове скрипучий, почти задушенный голосок. – Вона как они нас примучить измыслили….»

Но голосок был зело слаб. Еле слышный, придушенный тяжёлой подушкой благостного раболепия.

Меж тем, сочноголосый боярин оборотился к драконовскому атаману и крохотной теплотцой, проснувшейся в ём, молвил:

– Я - боярин Иван Кириллович Нарышкин[*]. Рад видеть, Большак чернорусский, что чтишь ты царский род помазанников божьих. Тщусь, что и далее наш разговор для всех выйдет с прибытком.

– А? – изумился Ивашка. – Не, боярин! Я не Большак. На Темноводье вот он хозяйствует, – и указал на молчаливого Дёмку.

Пришел черед вздевать брови московитам.

– Инородец? – подал наконец голос царёв брат; голос ещё неокрепший, но звонкий. – Нехристь?

– Отчего ж нехристь? Крещёный я, – спокойно ответил Демид. – И роду я хорошего, нашего, амурского.

Вот что Дурнов сын умел лучше прочих – так это стыдить. В этом равных ему не было. Кажись, и власть свою на стыде держал. Вот и ныне – самого… севатократора (прости господи!) уел.

– Разве земля ваша не прозывается Русью? – раззолоченный Пётр Алексеевич не унялся и даже подался вперед. – Пошто ж в Большаки тебя поставили? Или перевелся тут русский дух?

Царевич-севастократор обвёл взглядом чернорусское посольство, в коем только у половины чувствовалось бултыханье русской кровушки.

– Не перевёлся, – голос Большака оставался спокоен, но Ивашка чуял, что Демид закипает. – Просто у нас не по роду-племени людей величают, а по иным заслугам. Отец мой русский был, мать – из нани, а воспитала меня княгиня даурская. Куда ж мне податься прикажешь, Петр Алексеевич?

Севастократор нахмурился (а делал он это зело мрачно). О чём-то перешептался с ближниками и лениво выбросил вперед руку.

– Как тебя величать, Большак?

– Старец при крещении Демидом прозвал. По отцу – Ляксаныч.

Придворные за креслом царевичевым явно недовольно забормотали-загудели, но юный севастократор отмахнулся от сих мух и кивнул первому боярину.

– Слушай, Демид сын Ляксанов, волю государеву! – пророкотал Иван Нарышкин, выуживая откуда-то тяжёлый свиток со свисающими печатями. – Божиею милостью великий Государь царь Фёдор Алексеевич повелеша всем людям чернорусским покаяться и исполнять Ряд, что был заключен на Москве в годе 183-м! Недоимки же, за прошлые годы истекшие…

– А ну, погодь-ка, боярин! – опешивший Демид аж хохотнул от изумления. Выставил руки вперёд и остановил Нарышкина. – Тут с Рядом-то неясно, а ты нам в харю уже недоимками тычешь…

– Что?! – боярин тряхнул темными кудрями и налился краской. – Да как ты смеешь обрывать!..

– Я – Большак Чернорусский, – негромко ответил Демид, да так, что у Ивашки под костьми захолодело. Распрямился еще шибче (а росту у сына Дурновского ималось в избытке), развернул плечи. – Я тут покуда сам решаю, когда и как речь. И ты, боярин, мне не указ.

«От так, малой, – защипало в глазах у старого атамана. – Так и надо…».

Он уже позабыл, что чуть назад сам хотел бухнуться на колени перед царским сиянием…

– Ах ты вор!.. – зарычал Иван Кириллович, но затих, следуя окрику севастократора.

Царевич Пётр тоже смотрелся заведённым: губа подергивается, очи посверкивают, но руки крепко сидят на подлокотниках.

– В чём же твоё несогласие, Большак? – резко спросил тот. – Ряд был заключен. Я сам вёл речь с царём перед отбытием, я видел его и читал со вниманием. И список с него у меня с собой. Тот Ряд заключен по закону и доброй воле, все, кто приняли его, принесли клятвы. И клялся ваш тогдашний Большак. Сашко Дурной – слыхал ли о таком?

Черноруссы враз испуганно глянули на своего предводителя.

– Слыхал, – глухо ответил Демид. – То – отец мой.

Царевич Пётр нутром почуял общую тревогу, но не понял, с чего она. Помолчав пару вдохов, всё ж продолжил.

– Ну вот. Я-тко уж испугался, что у вас полное беззаконие, и новый… Большак на дела старого плюёт. Но это ведь не так?

Царевич, не желаючи, в лицо плюнул Демиду, однако тот ещё держался.

– Не так… Севастократор.

– Тогда о чем спор у нас? Ряд твой отец заключил. Мой брат так толком не разъяснил почему, но в Ряде том для вашего края такие выгоды, такие милости – каковых ни у кого в России нет. За такое благодарить надобно да Богу молиться неустанно, что позаботился о вас…

Пётр Алексеич почуял, видно, что стал распаляться.

– Ряд заключен вольно и полюбовно. Ваши люди сами приехали на Москву ради него. Так что и речь вести нам не о чем.

Окольные бояре – большей частью немногим старше севастократора – тихим гулом поддержали царевича. А Демид молчал.

«Выйти ль вперед? – задумался Ивашка. – Сказать ли чего? Разгрести тучи?».

Но пока кумекал, Большак всё же разродился.

– Верно речёшь, севастократор. Вольно и полюбовно пошли мы на тот Ряд. Хотя, спроси любого на Черной реке – никто от Москвы здесь добра не видел. Злой Хабара её в крови потопил. При Дархане-Кузнеце особо легче не стало. А Пущин-воевода потащил наших людей в губительный поход на богдойцев, и только чудом и божьим промыслом удалось Темноводью тогда уцелеть. Всё, что есть ныне на Черной реке – построили мы сами. А от твоего царства имали только разор и разрушение. А вы нам тут речёте о каких-то недоимках?

Боярин Нарышкин вновь распахнул лужёную глотку, но Демид остановил, вздев руку:

– Еще скажу! Всё верно, севатократор. Сашко Дурной сказал всем, что нужно быть нам вместе с Россией. Он смог всех убедить, хотя, далеко не все были с ним согласны. Но поверили все. Мой отец хотел союза, от которого польза будет всем.

Мальчишка-севастократор внимательно слушал Большака, и его глаза, как бы, говорили «Ну?».

– И мой отец не вернулся из России. Вы убили его – так что никакого союза не будет. А уж про недоимки – так даже рот не раскрывайте.

– Мы убили? Облыжными обвинениями кидаешься, Большак, – холодно процедил Пётр Алексеевич, руки которого впились в подлокотники. – Можа, его тати в дороге пришибли. Царь-то причём?

– Сорок отличных воев ехало с ним. И всех их и след простыл. А все воеводы рекут одно – будто и не было никаких черноруссов, – каждое слово Демид вколачивал в собравшихся, яко шип в бревно. – Вот чем ответило твое царство, севастократор, на наш первый шаг. Мыслю я: не стоило убивать человека, коий принёс вам на блюде Темноводье.

– Пётр Алексеевич уже рёк тебе, дерзкий, что вины нам бросаешь облыжные! – раскатился вновь голос Нарышкина. – Ежели даже кто и порешил Большака, презрев законы Божьи – разве в ответе севастократор за те чужие грехи?

Демид оглянулся на Ивашку. Не за поддержкой, а говоря глазами: вона как на Москве всё, оказывается. Усмехнулся криво и ответил совсем тихо.

– Удобно. Значит, за сметроубийство Сашка Дурнова ни царь-государь, ни севастократор не в ответе. А вот надоимки на нас навесить – энто вы оба с радостью. Нет, пресветлые бояре. На Черной реке не так: у нас власть тому дадена, кто за всё в ответе.

– Крамольные речи ведешь, – зло зашипел Петр Алексеевич. – Кто тебе царь?! Прикащик какой-то? Его власть от Бога! И по воле Божьей весь люд русский да православный ему животом служит!

Юный севастократор торжествовал. И Артемию-Ивашке больно не нравилась эта радость на лице мальчишки-Романова.

– А Полоцк со Слуцком иль Минск с Витебском да и иные земли православные и русские – они тоже по Божьей воле иным царям служат? – бросил он в незваных гостей. – Ещё русский и православный Смоленск с великой ратью и кровью страшной брали. Не шибко-то верили смоляне в ту волю Божью.

– Тебе-то откель про то знать? – рявкнул Нарышкин.

– Да уж знаю, – окрысился Злой Дед.

Который совсем юным мальчишкой сам стоял под тем Смоленском. У которого после той осады погибли и дед, и отец. И не ляхи их побили, не смоляне. Царь-батюшка их велел казнить за мнимые измены. Весь прочий род Измайловых разметали, а сам Артемий стал неприметным Ивашкой и скрылся в Сибири.

– Ну, коли знаешь, так и прочее знай! – вскочил мальчишка-севастократор с искаженным от ярости лицом. – Где теперича Смоленск, что содеяно с непокорными, что будет с каждым, кто царской воле противится?!

Хоть и мелкий, а страшен был Пётр Алексеич в гневе. У Ивашки смешок его поперёк горла встал. Все вокруг притихли. А потому вдвойне чуднее разнесся по шатру раскатистый смех.

Смеялся Демид Дурнов.

– Ну, вот и подошли мы к главному.

[*]Иван Кириллович Нарышкин был убит во время стрелецкого бунта 1682 года. Но, поскольку царь Федор у нас не умер, то и бунта, разумеется, никакого не было.

Глава 10

– Ты посмейся! Посмейся, инородец! – кинулся боярин Нарышкин на защиту своего севастократора. – Позади нас стоит войско, которое от вас пустого места не оставит. То не прошлая ватага, с бору по сосенке собранная. С нами лучший полк иноземного строя, выученный лучшим енералом! С нами личная сотня Петра Алексеевича, куда лучшие отобраны! И воинской науке ежедённо все силы отдававшие! Это вам не с местными дикарями ратиться! Пустого места от вашего острожка не останется!

Демид, как скала, вынес все эти вопли. Спокойно. Даже руки на груди свёл.

– Странно, – бросил он в ответ уже без улыбки в голосе. – Я-тко думал, что отец поведал вам о наших землях. Рассказал, что у восточного моря-океяна не дикари живут, а стоит величайшее царство Востока. И с тем царством мы не раз ратились. Порой и противу десяти тысяч оборону держали – и ничего. Как видишь – стоит Русь Черная. И противу вас выстоит.

Он подшагнул к Ивану Крилловичу. Все вздрогнули, за сабли похватались, но Большак так рук с груди и не разомкнул.

– Ты, боярин, уж не подумал ли, что этот острожек и есть вся наша земля? Нет, боярин! Албазин – это самый ее край. А Русь Черная тянется на две тысячи верст! Городки и острожки, народы и племена – и все они друг за дружку стоят… Упаритесь нас бить.

Тишина повисла в шатре. Кажись, и впрямь московиты рассчитывали тут одной сшибкой всё дело решить.

– Что смотришь так, севатоскратор? – Дёмка снова улыбнулся. – Иль не видал ты чертёж земли Темноводской? Мой отец сам же к вам его отвозил. Выслушай меня, Петр Алексеич. Я тебе в ответ грозить не буду. Толку-то от пустых угроз. Просто обскажу, как всё дальше выйдет. Тут, в Албазине, силы у нас малые. Противу полка твоего нам и вправду не выстоять. А вот за стеной простоим долго. Острог крепкий, стены его на пушечный бой рассчитаны. Ждали мы вас загодя, запасов собрали немеряно. Так что простоите вы тут до зимы, в чистом поле. А морозы у нас не хуже сибирских. И жратвы вокруг уже не найдёте – ремни с сапогами варить учнёте и ими перебиваться…

Задумался Большак.

– Оно, конечно, война – баба паскудная. Может и так и этак повернуться. Может, и правда, полк твой Бутырский в воинском деле велик. Может, возьмёте вы Албазин. Но вся и радость, что найдется вам крыша, чтобы зиму перетерпеть. Только победы это вам не даст. Я – всего лишь Большак. Лишите живота – народ нового выберет. А вам придется идти вглубь Руси Черной – и каждое местечко с боем брать. Никто вас не встретит, не примет, никто не накормит и крова не даст. А потом, когда вы окончательно оголодаете, когда кончится у вас порох, когда измучают вас болезни – выйдет против вас вся чернорусская рать. И стрелки с пищалями, и конные сотни, и пушки чугунные.

Демид обвел тяжелым взглядом московитов.

– Там вы все и поляжете.

Снова отошёл Большак к своим и продолжил:

– И так будет каждый раз, когда вы решите согнуть нашу спину силой. У меня нет зла на тебя, севастократор, покуда нет между нами крови. Подумай, поговори с боярами – и уходи. А на том разговор и закончим.

Поклонившись на прощание, Демид нахлобучил колпак на голову и пошел прочь из шатра. Ивашка ждал резкого окрика, ждал блеска сабельных клинков… но их отпустили!

Снаружи шатра уже собралась немалая толпа. Пищальники в коротких кафтанах и странных шапках грудились толпой, но больше из любопытства. Послы Черной Руси соединились со своей охраной и двинулись к Албазину по тесному проходу меж московитов. Десятки лиц: хмурые, удивлеённые, бородатые или усатые с выскобленными подбородками…

Артемий-Ивашка пристально вглядывался в каждого, в надежде приметить угрозу и упредить её… И вдруг ажно с шага сбился! И не он один: Дёмка странно дернулся, подался чуть вправо:

– Ху…

Старый атаман только и успел, что пнуть сапогом под коленку Большаку. Тот споткнулся, сбился с шагу, а Злой Дед подхватил сына Дурновского под локоток и зашипел:

– Никшни, Дёмка! Иди, яко шёл.

– Но это же Олёша! Я точно не спутал, – забрыкался было парень, но Ивашка держал крепко.

– Верно, он. Одно азиятское лицо на всю толпищу. Но ты виду не кажи!

– Но почему?

– А потому, дурачина, – жарко зашептал атаман Демиду почти в ухо. – Потому он к нам не подошёл. И ручкой не помахал. Даже глазом не моргнул. Осмыслил? Олёша токма показал себя: чтобы знали мы.

– И что делать теперь?

– А ничего. Ждать. Это ж чёртов никанский колдун – он сам всё сделает.

И драконовский атаман не ошибся. Посланники вернулись в острог. Заперлись на все засовы, выставили дозоры, зажгли всюду жаровни – и принялись ждать. Московиты буднично обустраивали лагерь (переговорный шатёр, кстати, не убрали). Так и проводили солнышко.

Ввечеру снова полил холодный дождь, заливая дозорные светильники. И незадолго до полуночи заполошило! Крики, ругань, вопли «тревога». Ивашка, хучь и лёг приснуть, но не раздевался вовсе, так что наружу выскочил споро. На подворье ажно светло было от многих мечущихся факелов. Несколько казаков окружили кого-то; сыпалась отборная ругань с угрозами. Ивашка тут же кинулся в толпу, не скупясь на затрещины (просто силушки распихать таких здоровяков уже не хватало) и ожидаемо увидел маленького никанца. Последний раз они на Москве видались… И с той поры чертов лекарь-колдун никак не изменился. Волосы токма отросли и зачесаны на левый пробор.

– Вот, атаман! Лазутчика пояли! – радостно выкрикнул один из дозорных. Цельных трое из них похватали Хун Бяо за руки-плечи и тянули в стороны. А тот лишь виновато пожал плечами («да вот, пояли») и улыбнулся. А стоит, ровно и не тянут его здоровые мужики на три стороны.

– Угу! – со злой радостью повернулся Артемий-Ивашка к говорившему. – И где вы его пояли?

– Так вот туточки! – ещё не чуя подвоха, радостно ответствовал дозорный. – По двору, гад, шёл!

– А на дворе он как оказался?

Тут-то мужики поняли, куда влипли.

– Бестолочь слепая! – презрительно сцедил Злой Дед. – Пороть вас надо…

В душе кипела жажда устроить страже по полной. Но он понимал, что, ежели Олёша удумает за стену проникнуть – он это сделает. Уж рассказов о ловкости никанца в своё время он наслушался. Да и поболтать со своим человеком из стана московитов хотелось сильнее, чем изгаляться над недалекими албазинцами.

– Отпустите нехристя, – сбавляя гонор, велел он. – Пошли, лекарь, Большака будить будемо.

– Не надо меня будить, – раздалось из-за спины.

Демид вошёл в пятно света.

– Ну, здравствуй, Олёша, – и рослый Большак тепло обнял щуплого никанца. – Ты пришёл что-то нам сказать?

Никанец кивнул.

– Меня на переговоры не пускали, – пояснил он. – Но я подумал, что так даже лучше. Поговорить с вами лучше по душам. Никого не опасаясь.

Его русская речь была на диво чистой. Да и наряд – рубаха шелковая, однако покрой русский. Пока не глянешь в очи – так и не поймешь, кто пред тобой.

– Пойдёмте ко мне, – кивнул Демид Дурнов. – Чаю попьём…

… – Это я его сюда привел.

Это было первое, что сказал Олёша, когда в светёлке собрались все: Индига, Есиней с Мартыном, Алхун с Перепёлой. Только-только доспела вода, только залили свежий чаёк – и никанец выдал вот такое. Даже о здоровье друг друга не проведали.

Да уж… Рожи у всех повытягивались. Но смолчали. Ясно было, что у Олёши ещё в запасе слова остались.

– Продолжай, – подтолкнул ночного гостенька Большак.

– Конечно, не я сам, – слегка смутился никанец. – Нет у меня такой власти… Нет. Дозвольте, я долго расскажу.

Олёша в волнении встал.

– Хочу сказать, что Сашка Дурнова в Москве не забыли. Многое из того, что он говорил – воплощается. Железную гору на реке Яик нашли, и там уже вовсю заводы ставятся. В городах открывают схолы и ремесленные училища. А вскоре царь Фёдор думает обустроить Пандидактерион – получше немецких университетов. Только всё это я вам не потому говорю, чтобы вы Москву простили. Ничего хорошего в тех словах нет. Потому как помнят многое. Как Сашко рассказывал про великий Китай, про торговые выгоды с ним. А с прошлой свары с вами никаких товаров из Китая вовсе не идёт.

Черноруссы нахмурились.

– Ещё помнят три ваших каравана. В коих столько золота было, что по сей день это как сказку пересказывают. И многое, что царь Фёдор смог учинить – было чернорусским золотом оплачено. Очень хорошо об этом помнят.

– После того, как я на Москве остался, Россия много и тяжко воевала. Когда царь на Амур войско послал, и сил свободных было мало, и сам он вашу силу не понимал. Те рейтары Пульста, к вам посланные, шли больше для наведения порядка, нежели для войны…

– И ты нам новое привёл, – не удержался Артемий-Ивашка.

Олёша грустно улыбнулся.

– Нет, Иван Иванович. Про разгром Пульста царь три года назад узнал. Страна тогда уже в долгом мире жила. Сил скопилось немало – так что могло бы и настоящее войско прийти. Да, далеко и непросто – но с большими потерями и затратами оно дошло б. Я ж сказал: помнят о вашем золоте, о Китае помнят. И я уговорил царя прислать к вам вместо войска – царевича Петра.

– Да пошто?! – вскинулся Демид. – Зачем ты его сюда привел?

– Я думаю, так Сашко хотел бы.

На Большака страшно было смотреть. Кровь схлынула, никакой былой любви к никанцу вовсе не осталось.

– Это с чего ты так решил?

А Хун Бяо уже стопку листов в руках теребит.

– Вот. Вот тут Сашко про царевича Петра написал…

Демид медленно встал и двинулся на лекаря.

«Вскочить? На плечах повиснуть?» – всерьёз задумался старый атаман. Но Большак ничего не сделал. Просто навис над никанцем всей своей громадой.

– Это… он сам писал?

– Да, – тихо ответил Олёша. – Возьми.

Дёмка жадно вцепился в бумагу и стал стоя пожирать тесные строчки.

– Это он тебе оставил? Вроде наставления? – спросил сын Дурновский, не отрывая очей от букв.

– Нет, что ты! – улыбнулся лекарь. – Мне мнится, это он пометы для памяти делал. Да, уезжая из Москвы, – улыбка на его лице враз погасла. – Позабыл, видать. А я сберёг.

Каждый в светёлке приметил, как ревнивая тяжесть сошла с сердца Дёмки Дурнова. Большак отошёл поближе к лучине и принялся вгрызаться в строчки, писанные рукой отца.

– След, – окликнул Олёша старого знакомца по его детскому имени. – Это теперь твои бумаги. Я нарочно тебе их привёз… Но сейчас побудь с нами. Тут важна одна лишь запись. Про Петра.

И никанец принялся рассказывать историю почти из сказки. Про братьев от разных матерей и с разной судьбой. Только вот один брат ныне царь. Царь, спасённый благодаря воле Дурнова и умениям Олёши. И вокруг этого царя – вся родня его матери. А младшего брата от другой мамки, с дядьями, с немногими преданными боярами вовсе вытеснили из Кремля. Живёт он с родней в деревне, дичает. И невольно является угрозой для маленького царевича Ильи.

– «Пётр может сам стать источником новой смуты», – по памяти повторил Олёша записи Дурнова. Ожившие слова давно умершего человека.

Дёмка молчал, он вообще весь разговор, как не в себе был. Но старый атаман не из таковских. Он спервоначалу помрёт, а уж опосля размякнет.

– Ну, поняли мы! Трудности у вашего московского престола. Вот и решайте их сами! Столько способов, как от… «источника» избавиться! Но ты его к нам приволок. Пошто?

Сказал и сразу почуял тяжёлый взгляд Большака. Прикусил язык, но слова-воробьи уж разлетелись. А такой добрый Хун Бяо не стал никого жалеть.

– И впрямь… Пошто приволок… Может, потому что так бы сделал Сашко Дурной? Скольких людей он принимал к себе, выхаживал, выручал из плена? Демид, ты же помнишь, где всё детство провел твой брат Муртыги? И кто его оттуда вытащил. Индига, а сколько раз ты мне рассказывал о том, как сын Черной реки поступил с тобой, когда взял в плен?

С безмятежным лицом Олёша повернулся к Злому Деду.

– А ты, Иван Иванович, забыл ли, как злоумышлял против Дурнова? Как ставил засаду на Бурее-реке… и что после этого Сашко с тобой сделал? Забыл? А я вот помню, как из потрохов твоих пулю доставал, а рядом Сашко с красными от крови руками – спасал тебя, как мог. И ты мне говоришь «пошто приволок»?

Драконовский атаман скрипел оставшимися зубами, но молчал. Уел никанец. В самое больное ткнул, чёртов лекарь.

В светёлке повисла тягостная тишина. Черноруссы привыкли просто помнить и чтить сына Черной реки. То нетрудно, даже есть приятная светлая грусть. А тут Дурной, будто, вернулся – и поневоле приходится равнять себя с ним. Вот это неприятно.

– «Приволок», – скривившись выплюнул прицепившееся словечко Хун Бяо. – Вы думаете, это было так просто? Я всего лишь лекарь. Пусть и царский. В Верхе слову моему – грош цена. И там НИКТО не хотел, чтобы царевич ехал сюда. Ни Фёдор Алексеевич, ни сам Пётр. Многие бояре хотели послать сюда настоящее войско. О чём царю наушничали. Оно бы и пришло, да больно дорого это и сложно провернуть. Вот, пока медленная державная телега скрипела, я и вклинился. Как мог напоминал царю-батюшке слова дурновские. Про то, что силой Темноводье не примучить. Что после большой крови в итоге всё богдойцам достанется. Шептал про то, что Пётр даже в деревне остается наследником, а ежели его чином наградить, то станет он просто служилым человеком. Пусть и высшей степени. Шептал Василию Голицыну, что покуда в России один севастократор – Ромодановский – то и быть тому вторым человеком в царстве. А вот ежели севастократоров станет два или три… Голицын больно хотел оттеснить Ромодановского от трона. Шептал всем Милославским, что было бы здорово услать «чужого» царевича и всех Нарышкиных подальше от Кремля… И это было самым лёгким среди моих трудов. Милославские насели на царя со всех сторон… А я шептал дальше. Шептал Ромодановскому, как дорого выйдет провести большое войско через всю Сибирь. Потом шептал боярину Языкову из Казенного приказа о том, насколько дешевле будет послать всего один полк с царевичем-севастократором. А если заставить еще Нарышкиных хоть частью этот поход проплатить… Нарышкиных тоже уламывать пришлось. Шептал им, как безопасно будет жить вдали от Милославских. Там, на востоке, никто противу них заговор не учинит, яду не подсыплет. А ежели еще оседлать торговый путь с Китаем – то выйдет жить получше, чем в Преображенском.

Хун Бяо говорил и говорил. Как он жужжал пчелой в десятки ушей, как уговаривал, улещивал, сталкивал лбами… врал. Ивашка ясно увидел, сколько накопилось на душе у маленького никанца. И как хотелось ему выговориться. Ведь впервые – среди своих.

– А труднее всего было уговорить самого Петра. Он ведь совсем не дурак. Умный парнишка. И понимает, что это – изгнание. И так его в Преображенском от двора почти отлучили. Но там у него был свой малый двор. И, как ни крути, Москва недалече. А тут – это ж для него дальше, чем край мира. Совершенно чужая земля. Уж как я его уговаривал… Говорил, что это место больших свершений и новых рубежей. Рассказывал, как здесь богато жить и какие вокруг дивные страны. Говорил, что тут-то он станет сам себе хозяином… Многое стыдно было говорить – я-то знал, что вы его тут с караваем не встретите. Но я врал – и он, наконец, согласился. Он шёл сюда, зная, что назад у него дороги нет…

И снова тишина. Всем в светёлке вдруг стало жалко этого чужого царевича, которого заманили посулами к негостеприимным черноруссам. Еще вечером гордились собой, что в харю царевичу плюнули, гордились тем, что собрались помереть на стенах Албазина супротив вражьего войска. А теперь… стыдно?

– У тебя ведь, Олёша, тоже обратной дороги нет, – добавил Демид Дурнов.

Никанец улыбнулся.

– Я сделал всё, чтобы уже не возвращаться. Либо исполню завет Сашка, либо… Тут уже не до Москвы.

– Можа, у нас останешься, лекарь? – как-то само собой вырвалось у Ивашки.

– Спасибо, друг, – улыбнулся Хун Бяо, но покачал головой.

– Ты, Олёша, ступай к царевичу, – Демид подошёл и положил руку к нему на плечо. – Не переживай. Скажи… севастократору, что мы снова хотим говорить. И утром явимся к шатру.

– А что вы ему скажете?

Глава 11

– Это мы сейчас и обсудим. Ты настрой Петра на то, что разговор всё равно простым не выйдет. Но мы попробуем.

Князь Есиней вызвался проводить лекаря за ворота, видно было, что даур в грядущем совете не очень желал участвовать. А Демид спустил рукав, подхватил через тряпицу с угольев бронзовый чайничек и быстренько разлил по чашкам свежий чай. Ажно чёрный от густоты.

– Пейте, браты. Крепко будем думать.

Первым, конечно, шпоры в коня беседы всадил самый молодой.

– Да что тут думать, Большак? – вскинулся Алхун, человек из большаковской ватажки, расплёскивая чай. – Они пришли, не спросясь, ведут себя, как хозяева, никакого вежества! Указать им на то! Переменят тон, тогда и поговорим. А иначе…

«Гиляк» – хмыкнул драконовский атаман. Не по злобе, а так… Больно уже гиляки были горячим племенем. Шубутные, рисковые – в мореходном деле таковые на вес золота. Ивашка с радостью привечал гиляков на свои корабли. Но вот в прочих делах толку от них немного. Конечно, Алхун не таков, как все; не зря Дёмка его к себе привлёк. Умный парень, чтение легко превзошёл, глаз цепкий, пытливый. Хитёр, шельма! Злому Деду даже казалось, что Демид держит его при себе, как когда-то Дурной держал Аратана. Конечно, яко воин Алхун с Араташкой и рядом не стоит, но в остальном… Такой же горячий, стремительный, в любое дело все силы кидает. А, если кого любит или ненавидит – то всем сердцем.

Многим хорош был Алхун – да больно молод. То само по себе не грех. Но гиляк вовсе не знал Дурнова. Токма слыхал о нем. И почти все речи Олёши для него, как об стену горох. Так что нечего ему сейчас сказать… Ежели по-настоящему.

– Я думаю, Алхун прав.

Что? Индига?! Хозяин всего Низа амурского – самый близкий друг Дурнова из всех тут сидящих. Уж в кого-кого Олёша метал свои стрелы, так это в Дёмку и Индигу. И надо же…

– Не во всём прав, но в главном: мы не должны меняться ради них. И то, что нам тут Хун Бяо наговорил, не должно размягчить нашу волю. Коли уж Сашико сквозь года попросил за этого Петра – мы можем помочь. Но завтра следует ясно и гладко рассказать ему, как положено жить на Черной реке. И уж коли примет наши правила – то милости просим.

Артемий-Ивашка ажно закашлялся, пряча подступивший смех. А смеяться учал, когда представил, как черноруссы выставляют свои условия царскому брату.

– Ну, а коли не примет он твоих условий, Индига? – наконец, спросил старый атаман своего приятеля-надзирателя.

– Тогда выставить его из наших земель, – спокойно ответил тот.

– Вижу, Иван Иванович и тебе есть, что сказать? – вклинился в разговор Демид.

– Есть, паря… Есть. Сегодня, в шатре том порадовали меня твои слова, Демид Ляксаныч. Верно всё сказал. Только ныне иначе всё вижу. Вы вот лекаря никанского слушали, а главное, видать, пропустили. Памятка Дурновская, оно, конечно, да… Но не в ей дело. Олёшка-то что сказал? У Петра у этого… у се-ва-сто-кратора – назад дороги нет! Слыхали ль? Там, на Москве, он может долго не протянуть. К нам его послали, как в изгнание. И у мальчонки этого одна доля: поставить здесь, на Амуре, свою власть. Иначе – всё. Так что, никуда ты его не выставишь, Индига. В ентот раз не токма мы, но и они встанут насмерть.

– Нешто не сдюжим мы? – неуверенно бросил пятидесятник Мартын.

– Сдюжим, – кивнул Злой Дед. – Уж, ежели не мы, то те, кто за нами придут. Но вы понимаете, что это значит? Мы убьем не какого-то полковника или воеводу. Мы царевича живота лишим! Каким бы он там ни был нелюбимый. Но он Романов, в нем царская кровь! И уж тогда за нас точно всерьёз примутся. Не знаю, наплёл ли нам Олёшка про то, что новый поход на Амур готовился. Но опосля такого Москва на траты смотреть не будет и пошлёт в Русь Черную многие полки. Ясно вам?! Теперича нахрапом не возьмёшь! Умереть-то мы сможем. И красиво, и мученически. А вот как выжить? Выстоять как?

– Есть способ.

Ивашка аж подкинулся: Перепёла вякнул! Он-то куда? А Устинка-паскудник прямо на него смотрит, глазьями своими выпученными пожирает.

– Какой еще способ?

– Хитрый способ… атаман.

Лживый Перепёла давно уже оставил попытки называть Ивашку отцом, ибо тот такую хулу не терпел и бил конопатого нещадно. Но и по имени-отчеству тоже не именовал. Выбрал необязывающее – «атаман».

– Ну, и?..

– Надобно их упокоить. Наобещать с три короба. Даже лучше в наши земли заманить. Туда, где уже войско чернорусское сбирается! – людолов всё больше вдохновлялся от своих же мыслей. – И там, уже всей силой дать им укорот. А царевича ихнего, севастократора, то бишь – взять в полон. Станет он нашим аманатом – так никакое войско на Амур боле не придёт!

Артемий-Ивашка почувствовал себя рыбой. Каким-нибудь карпом, коий размыкает и смыкает пасть, не в силах выдать ни звука. Вытаращив глаза на паскудника, он даже не знал, что ответить. Прочие, сидящие в светелке, Москвы не видали, порядков московских не ведали – но и им стало не по себе от кощунских слов Устинки Перепёлы. Драконовский атаман же вовсе обомлел, не в силах поверить, что кто-то такое мог удумать всерьёз.

Взять в аманаты царевича! Романова!

И ведь не нехристь какой из местных таёжников ляпнул – а русский православный!

Он-то думал, что уже давно Перепёлу ненавидит. Оказалось, вот токма ныне настоящая ненависть и проснулась. Слава Богу, все вокруг ужаснулись от слов людолова почти тако же. Большак замотал лохматой головой, словно, отходя от дурного наваждения.

– Ты б, Устинка, думал, чего речёшь…

Надулся Перепёла, набычился.

– Я-тко думаю. Инда как еще решить… после слов Иван Иваныча.

– А я ещё говорить не закончил! – резко вылез Злой Дед. – Просто лезут поперёк лавки… всякие. Дозволь продолжить, Большак.

Дёмка только кивнул.

– Ратиться с севастократором нам не с руки… Уговорить его уйти миром – ну, я не знаю, каким тут надо златоустом быть… Но я всё боле мыслю, что не надо им уходить. Нужен нам этот царевич, Дёмушка! – голос у старого атамана слегка дрогнул, очень уж он восхотел, чтобы парень внял его думам. – Коли примем его – то точно войне с Москвой не бывать. А это уже ценно. Вернём торговлю с Россией… Как и мечтал Дурной. И царевич-то, как ни крути, подходящий! Не боярин-воевода, что лишь брюхо ненасытное набить мечтает. Романов, как-никак. Глядишь, учнёт жить своим умом без оглядки на Москву – то и Руси Черной польза будет. И еще…

Он пристально посмотрел в глаза Демиду.

– Ещё мало нам власти Большака. Не удержат Большаки Русь Черную. Располземся на уделы, а потом и под соседей ляжем. В трудную годину нужна рука крепкая. Пойми, Демид, не в тебе дело, а в самом большачестве. Большак, он устроением занимается, а не большими делами. Вся его сила – в доверии людей. Иной же силы нет. Вспомните: Сашко Дурной тоже ведь так говорил: на Амуре должно быть двое; Большак и царёв человек. Последний в дела народные не лезет, зато ведёт дела державные. Не просит людей встать на защиту, а просто защищает. Яко князь.

– А что, не можем мы своего князя избрать? – нахмурился Индига.

– А кого? – прищурился Ивашка. Увидел, как задумался дючер и рассмеялся. – Вот то-то. Мы тут все разные. И равные. Никто под другого ложиться не восхочет. Токма представьте: Темноводный служит сынку тугудаевскому? Иль ты служишь Якуньке Молодшему? Прям служишь! А? Вот то-то же. Слишком равны, слишком разны. Лучше всего тут подходит чужак, на всех равно глядящий.

– Это где ж такое видано – чужака во власть звать? – изумился Демид.

– Бывало тако, – улыбнулся бывший боярин Измайлов. – Бывало. Русь-матушка так и появилась. Собрались роды и племена разноязыкие: славяне, чудь, весь и призвали княжить Рюрика. От того Рюрика все правители и пошли: Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Иоанн Великий…

– И наш севастократор?

– Вообще, в царях на Москве род Романовых ныне. Но бают, что каким-то окольным путем – и они.

Артемий-Ивашка пристально посмотрел на Дурновского сына. Лицо у того было каменное.

– Ну? Что скажешь, Большак?

– Индига прав… – сердце старого атамана замерло. – И ты тоже прав, Иван Иваныч.

– И как же? – растерялся Злой Дед. – Что ж деять будем?

– Торговаться будем, – ни на кого не глядя ответил Большак.

– А есть чем торговать?

– Кажется, есть. Но то завтра станет видно.

Наутро в небо вскарабкалось долгожданное солнышко. Тучи почти разошлись, новый день даже жарким можно было назвать. В шатре собрались иначе: договариваться. Уж незнамо, что там Олёша наплёл севастократору с боярами, но ныне в шатре стояли широкие лавки, а меж ними – наскоро сколоченный стол из ещё сырых плах. Когда черноруссы пришли, их усадили, прежний голосистый боярин Иван Нарышкин ажно привстал и важно назвал каждого:

– Боярин Мартемьян Кириллович Нарышкин, боярин Владимир Михайлович Долгоруков, енерал Патрик Гордон…

Большак тоже привстал и проименовал своих. А потом все за столом затихли. Царевич Пётр – весь такой же нарядный – ни слова ещё не вымолвил.

«Ясно, – хмыкнул Злой Дед. –Ждут, чтобы мы начали. Чтобы просили, значитца».

И неприметно пихнул ногой Дёмку.

– Господине севастократор Пётр Алексеевич! – начал тот, глубоко вздохнув. – Не серчай, коли обращение мое неверно. Но мы тут не привыкли чиниться. Я – Большак Руси Черной – предлагаю тебе принять нашу страну в руки свои.

Зашевелилась вторая половина стола! Ожили бояре, начали переглядываться. Да и сам мальчишка-царевич слегка зарделся от довольства.

– Будешь ты держать власть от имени царя Фёдора Алексеевича, – продолжал Демид. – Иметь от всех нас славу и почёт… Если поклянешься радеть и заботиться о цельности и процветании Руси Черной, а тако же – что не станешь неволить черноруссов и менять наш уклад жизни.

Румянец тихо стёк с лица Петра Алексеевича. Рослый мальчишка нахмурил брови и враз стал не по-мальчишечьи грозным.

– И в чём же есть ваш уклад? – нарочито неспешно спросил он.

– Люди мы вольные. Разных языков, разной веры, разного порядка жизни. Кто землю пашет, кто по тайге кочует, кто морского зверя бьёт. Привыкли мы жить так, чтобы никого ни к чему не принуждать. И от угроз сторонних купно защищаемся. Слава Господу, и землицы, и лесов. и лугов в нашем крае в достатке, так что всем хватает потребного и неволить никого нет нужды.

Складно баял Большак – Ивашка аж заслушался. И это молчун Дёмка! Видать, всю остатнюю ночь не спал – готовился.

Долго описывал Демид Дурнов жизнь на Черной реке – и гостям за той половиной стола не становилось слаще от новых слов. Напротив, смурнели их лица.

– Инда нам показалось, что вы пришли договариваться, – почти оборвал Большака старший из Нарышкиных, Иван.

– Истинно так, – кивнул Демид.

– Да? – по-скоморошьему изумился Мартемьян Нарышкин. – А кажись, вы нам условия выставляете. Ровно, после ратной победы.

– К вам приехал родной царёв брат! Романов! – это уже и Долгоруков открыл рот. – Облачённый высшей властию севастократора! Да вы должны молить его не гневиться и милостиво принять вас под руцу его!

Демид вздохнул.

– Этак мы уже вчера поговорили, – мрачно ответствовал он. – Надо ли по новой начинать? То, что я допреж сказал – останется неизменным. То – наше условие, и на нём мы встанем неколебимо.

Севастократор раздраженно махнул рукой, затыкая уже раззявленные боярские рты.

– Так зачем же ты позвал меня, Большак? – долговязый Пётр аж вперед подался со своего кресла. – Какая мне корысть с твоих слов?

– А я поведаю, господине, – с лёгкой улыбкой кивнул сын Дурновский. – Нам всем ведомо, чем дорога для вас землица наша.

Большак встал и особым голосом сказал:

– Мы отдадим тебе всё наше золото, Пётр Алексеич.

Тут уже все за столом забыли, как дышать. Черноруссы тоже. Ивашка обомлел: как же так?! Злато! Главное богатство их земли, на него ж всё потребное скупается! Но Демид сказал именно это. И он не шутил, не лукавил.

«Это что же деется… – растерялся старый атаман. – Как же мы теперь?».

Он помнил, как давным-давно Дурной, сам тайну золота людишкам открывший, всё говорил о том, какое это зло. И Дёмка те речи слышал и, кажись, восприял. По чести, говоря, последние годы с им (с золотом, то бишь) и впрямь мороки стало много. Добычи уж не те, а воровства вокруг его много. Даже душегубство стало нередким.

«Но ведь то золото…» – качал головой Ивашка.

На той стороне стола сумятица возникла иного рода.

– Что значит «отдашь всё золото»? – настороженно уточнил малолетний севастократор.

– То и значит. Без лукавства. Покажу все прииски, все ручьи и речки золотоносные. И всему народу объявлю, что золото отныне твое. Ты за им следить будешь и его же собирать, да царю отсылать.

– И много тех… приисков?

– Десятки, севастократор. И здесь, на Желте, и на Зее, и на Селемдже, и на Бурее.

– И все золотоносные земли ты передаешь мне?

– Э нет. Не так ты меня понял, Пётр Алексеич. Золото, оно ведь где только не находится. Может быть, даже у нас под ногами, ежели покопать, то можно его намыть, – московиты дружно уставились себе в ноги. – Так мы и без земли останемся. Нет, достопочтенный, землёй у нас владеет тот, кто на ней трудится. Твоим же будет золото.

Севастократор кивнул.

– Уж, как ты им распорядишься – то твое дело. Вправе, всех старателей прогнать и самолично золотишко мыть. Но я бы тебе не советовал. Так и людишек легко озлобить… да и больно хлопотно сие. Это, когда я малой еще был, старатели могли просто песочек речной полоскать и шихту в кошели насыпать. Ныне лёгкое злато всё повыгребли. Теперь мужички всюду ямы роют, да ищут след золотой. Когда находят – то весь берег выкапывают да процеживают. Иные и вглубь тайги идут копать, но то еще труднее. Ежели проточной воды под рукой нет, то золото никак не намыть, надо землицу на себе до ручья тащить, промывать… Конечно, и посейчас кто-то находит неизведанные золотоносные ручьи. От тому везёт, он за лето чуть ли не дюжину шапок шихты намывает. Но редки такие чудеса стали. Почти для всех нынче это нелегкий труд, Пётр Алексеич. Лучше оставить его тем, кто в том деле сведущ. И брать с них подать. У нас ещё отец поднял её высоко – до одной трети.

– Одной трети? – старший Нарышкин изумился. – Одна треть… кому?

– В казну.

– Любой мужик сиволапый оставляет себе две трети добытого злата? – боярин едва не потерял дар речи.

– Конечно, – Демид явно не понимал, чему дивятся московиты. – Они же трудились. Это их промысел. Так-то у нас в казну отдают одну двадцатую от доходов. Токма за золото и пушнину требуем третью делиться.

Нарышкин с умыслом так посмотрел на царевича, и тот кивнул.

– Такое тягло недопустимо, – твердо заявил он. – Чтобы мужичье распоряжалось золотом само! Да еще оставляло его у себя более, чем государю отдает! Я-то думал, что они треть у себя оставляют. С этим я бы еще смирился…

– Пётр Алексеич, так дело не пойдёт, – Демид развел руками. – С таким тяглом ты без работников останешься. Кто же захочет, почти полгода стоять в ледяной воде, чтобы потом большую часть добытого отдавать. Бросят людишки золотой промысел. А ещё вернее – учнут вести дела тайно и пускать шихту в обвод. Торговых дорожек у нас много, все не перекрыть.

– На дыбу отправлю хитрых да строптивых! – стукнул царевич кулаком по подлокотнику. – Первых на дорогах вывешу, остальные ужо остерегутся!

Демид исподлобья поглядел на малолетнего Романова.

– Ты на Черной реке, царевич. И поостерёгся бы подобными обещаниями разбрасываться. Не любят у нас такого.

– Ты царскому сыну смеешь указывать?! – заорал, кривя лицо, рослый мальчишка. И с такой яростью, что в оконцове его голос дал предательского петуха.

Пётр сам смешался, побагровел лицом и собрался уже кричать нечто такое, после чего уже ни о каком Ряде с Москвой и мечтать не придется…

– Половина.

Глава 12

– Что «половина»? – царевич смешался, как сбитая на взлёте куропатка (да простится ему, Ивашке, такое сравнение).

– Я согласен, чтобы тебе, севастократор, отходила половина добытого золота. Ежели жаждешь ты большего – то можно ввести принудительный выкуп остатков – коли есть у тебя на что. И тем златом ты можешь сам распоряжаться. Тратить на потребы свои или слать царю Фёдору.

Уже распалившаяся ссора угасла в единый миг. Есть такие чары у злата – то Артемий-Ивашка и по себе знал. Московиты притихли.

– Вижу, Пётр Алексеич, есть нам об чем торговаться? – хитро, но без ёрничества улыбнулся Демид.

– А сколь того злата на круг выходит? – спросил Пётр, и вопрос его вышел таким детским! Словно, слушает ребёнок дивную сказку и уточняет, сколько перьев у волшебной Жар-Птицы.

Правда, Большак только руками развел.

– То от людей, да от воли Божьей зависит. Сколько людей на ручьи золотоносные пойдёт, с каким усердием трудиться станут. Какую Господь им удачу пошлёт. И от непогоды многое зависит, и от того, наткнутся ли старатели на лихих людей или выйдут к острогам. Я не лукавлю, Пётр Алексеич, с года на год всегда по-разному выходит. Яко тебе не скажу – всё может не сбыться. И ты сам меня во лжи уличишь.

Демид помолчал и снова вернулся к своему.

– Так, готов ли ты, севастократор, дать нам клятву?

На этот раз малолетний царевич не метал молоньи и смотрел спокойней.

– Не спеши, Большак. Дабы жить и править в Черной Руси, требуется мне место. Со мной прибыл двор, немало почтенных бояр, коих я должен оделить землями. Мои войска должны где-то и на что-то жить…

Дёмка еле заметно выдохнул. Кажись, этого он ждал.

– Получишь ты землю, Пётр Алексеич, – и полез куда-то в закрома одёжи своей. Вынул оттуда лист пергаментный, сложенный вчетверть, и распластал его по столу.

– Вот она, Русь Черная, – принялся Большак водить по чертежу пальцем. – Вот Амур – Черная река. Вот ее притоки. Вот хвост – Шилка с Аргунью. А вот тут – у Албазина – мы с тобой находимся, Пётр Алексеевич. Теперича смотри!

Его палец пополз по линии реки вниз и вправо, а опосля вообще ушёл в подбрюшье чертежа. Старый атаман уже догадался, куда этот палец уткнётся, и только крякнул удивленно.

– Во даёт! – не удержавшись, прошептал Ивашка.

– Вот земля тебе, севастократор. К югу от Амура. Была у нас свара с богдойским царем, и эту землю мы у них примучили. По чести скажу: самые лучшие тут земли. Чёрные, жирные. Тепло; через всю страну большая река Сунгари течёт; есть леса, есть луга, есть поля под паром, есть целина. Весь край окаймлён с юга и запада горами, с полуночи – Черной рекой, с востока – речкой Уссури.

– А сколь велик тот край? – вперёд царевича влез Иван Нарышкин.

– С востока на запад – более трехсот верст. С севера на юг – более сотни. Земель там в избытке: всё, что сможете взять – ваше.

Московиты враз оживились. А Злой Дед не сводил сияющих глаз с Дурновского сынка.

«Ну, удумал! И ведь ни слова кривды не сказал. Да, и край теплый, и земли лучшие, и полно её. А почему полно? Так ушли оттуда почти все. На весь край и тысячи людишек не наберётся, не считая Таваньского острожка. А вокруг – Великая Цин! Тревожное и опасное соседство. Получается, что защита самых грозных рубежей Руси Черной ляжет на севастократора. Учуят ли московиты подвох?».

Московиты учуяли. Правда, не тот, о коем думал Артемий-Ивашка.

– Много ли сёл на тех землях, и многолюдны ли они? – продолжил расспрос старший Нарышкин.

– Людей там немного, – спокойно ответствовал Демид, а потом вдруг понял, о чём именно спрашивает боярин и, враз помрачнев, резко добавил. – Нет. Вы получите только землю. И только ту, что людишками не занята. Я же говорил ранее: у нас землёй володеет тот, кто на ней трудится. Каждый сам хозяин своей земли.

– Что ты мелешь, Большак? – царевич теперь не ярился, но глас его звенел недобрым звоном. – Ты, что ли, хочешь, чтобы бояре мои сами поля пахали? Они несут великую службу мне, и я намерен одарить их землями, что приносят большие доходы.

Демид лишь пожал плечами.

– Все, кто приходят на Русь Черную – хоть из Сибири, хоть из Чосона, хоть из Никани – все рады и одной земле. Вы первые нос воротите. Прости, Пётр Алексеич, рад бы тебе помочь, да не выйдет. Люди у нас вольные. И крепости в Темноводье не бывать. А бояре твои могут брать людишек в наём. Или из своих земель крестьян выписывать… Или, можа, стрелков ваших на ту землицу сажать.

От последних слов зело нахмурился енерал Гордон. Доселе он, в отличие от боярства, был весьма спокоен. Понятно: этот немец за плату служит, на что ему поместья и вотчины! Но отдавать своих людишек боярам он, кажись, не намерен.

«А может и впрямь эти бояре своих холопьев сюда перевезут? – возрадовался в душе старик. – От то было бы славно! Пополнилась бы земля чернорусская новыми душами. А холопство… Вода Черной реки его на раз смывает. Главное, чтобы бояре о том подольше не проведали».

Но, похоже, московиты слабо верили в возможность доставки на Амур многих сотен крестьян. Они ведь сами проделали этот путь через всю Сибирь и отлично понимали, как то непросто.

– Много ли народу живет на Руси Черной? – вопросил малолетний севастократор.

– Русских людей – тысяч с десять-двенадцать. Дауров – пашенных и конных – тоже около десяти тысяч. Прочих народов и народцев – орочонов, нани, ламутов, гиляков, удэ, воцзи, куру – может, еще тысяч десять. Есть такоже лихие люди, старатели воровские – но кто им счёт ведёт?

– Тридцать тысяч душ на всю эту землю? – Петр пытливо вгляделся в чертеж. – Как мне видится, нехватки в земле для них нет. Разве придут они к моим боярам внаём?

– Как позовёте, – пожал плечами Демид. – Я же вправду рёк: землица там наилучшая, лето длинное, во многих местах уже готовые поля, что особого труда не требуют… Это вам не тайгу корчевать. Так что, ежели тяжким оброком шею не сдавите – можа, людишки и пойдут…

Говор над столом снова стих.

– Ну, так как? – не выдержал Большак. – Пойдет ли такой Ряд?

– Надобно насчёт земель убедиться своими глазами… – завилял молодший Нарышкин (как там его… Мартемьян?), но царевич резко хлопнул ладонью по подлокотнику.

– Большак сказал своё слово! Покуда его слову – вера! Ежели обманом его обещания окажутся – тогда уже Иначе поведём разговор.

Мальчишка обратился к Демиду.

– Земля, с твоих слов, щедрая. И ежели так оно и выйдет – то грех такую не приять. Но есть ещё потребность великая. Со мной войско немалое, со мной люди служилые – и я, как севастократор, обязан их службу оплачивать.

– Ты, царевич, из таковских, значит? – улыбнулся Дёмка. – Тебе палец – а ты и руку цап?

Нарышкин-старший уже надул пузо, дабы заорать, но Пётр остановил его движением руки.

– Я ж тебе всё злато темноводское отдаю. Кто, окромя далёкой Гишпании, такое богатство имал?

– До злата ещё далеко, Большак, – очень по-взрослому вдруг покачал головой царевич. – Много времени сбор злата займёт.

– А сейчас нешто у тебя казны своей нет?

– Нет, ты кто такой, чтобы в дела государевы лезть?! – Иван Нарышкин таки успел вклиниться и заорать своим тяжким гласом, даже царевич его не остановить не смог. – Не про тебя та честь! Есть казна, нет казны…

«Похоже, послал венценосный брат Петрушку на восход, в одних портках, – прищурился драконовский атаман. – Либо же казна севастократорова быстро к ручкам боярским прилипла».

Потом ещё подумал и подытожил: «Инда и то, и сё враз случилось».

А старший брат Нарышкин продолжал разоряться, старательно не глядя на Петра (а то вдруг опять заткнёт):

– Ты, Большак, коли не знаешь дел державных, так и не лезь! Или воевода на место едет со своей казной? Нет, дурак, он на воеводстве сидит и с ево кормится!

– Вот от тех пуз откормленных народишко с голодухи загибается! – Ивашка с ужасом понял, что это уже он сам в свару влез. – Так ты знай, боярин: на Руси Черной тако не будет!

– Сколь тебе потребно, севастократор? – дивно, но на сей раз всех оборвал Дёмка Дурнов. – Ежели на общий круг.

Царевич, оттиснутый в ходе ругани на зад, замешкался. Повернулся сперва к немцу.

– Государь-севастократор! – с поклоном встал енерал Гордон. – Во вверенном мне регименте, с учётом хворых и не строевых, ныне наличествует сержантов счётом 45, фюреров и фурьеров – 49, капралов – 73, флейщиков 53, барабанщиков – 10, строевых солдат – 603…

– Патрик! – слегка раздраженно остановил того мальчишка. – Реки, сколько всего?

– Поскольку вдовы и сироты нашего попечения оставлены за Камнем, – не смутясь, продолжил немец. – То годовое жалование моего регимента – 10 852 рубля.

Ивашка уважительно присвистнул. Дорога игрушка – этот Бутырский полк.

– Мартемьян! – поворотился царевич. – Что по моей личной Преображенской сотне?

Молодой боярин с щегольским чубом, ладно торчащим из-под боярской шапки, спешно встал и, не больно раздумывая, пальнул:

– Пять тыщ, Пётр Алексеевич!

«А сотня-то разов в восемь полка меньше… – задумался Злой Дед. – Да и сумма такая… больно округлая. Немец вон, чуть не до копейки счёл, а этот – «пять тыщ». Крохобор…».

Следующим, к кому обратился Петрушка – боярин Долгоруков. Тот, оказывается, за личный двор севастократора отвечает. За всех, кто царёву брату в рот глядит, словеса лепые речёт и со стола евонного кормится, чтоб бока лоснились.

Владимир Долгоруков назвал 3000 рублей. Покуда тот ещё хмурил свой боярский лоб, Демид уже достал из поясной сумки листки бумажные – порезанные и в книжицу сшитые – и свинцовое писало. Тут же принялся штырьком цифирь выводить, да брови хмурить.

– 18 тысяч и 852 рубля, – подвел он итог. – Это в серебре?

Царевич кивнул. А Дёмка принялся дальше чиркать. Артемий-Ивашка понимал, почему. Монеты российские на Амуре водились. И перечеканенные старые ефимки и новые, что с клеймом. Конечно, ни те, ни другие на рубль не тянули. Ибо в стакопеешном рубле положено быть не менее 10 золотникам серебра (если точнее, 45 граммов – прим. автора). А в ефимке, даже необрезанном, тех золотников примерно 7. Только Дёмка сейчас даже не в ефимки переводил. Совсем мало тех было в Темноводье. Даже меньше, чем никанских лянов. Те, потяжельче ефимков, да не сильно – всего 8 золотников. Хотя, ляны вообще штука ненадежная – вес у их в разных частях Никани разный, и доля серебра такоже разнится.

Да и не выйдет этими лянами рассчитаться. Ведь азияты эти – что богдойцы, что никанцы – страшно над своим серебром трясутся и не любят его на вывоз отдавать. Потому по Амуру больше ходят медные да бронзовые дырявые монетки: муньки чосонские и вэньки никанские. Так что, если по всему Темноводью пройтись, вряд ли, выйдет собрать столько серебряных лянов, чтобы севастократора содержать. Это ж 23 тысячи лянов! Значит, один возможен способ оплаты – золотом. И Дёмка, бубня под нос свои расчёты, то подтверждал.

– Серебро общим весом выходит почти 53 пуда… – он поднял голову и вопросительно покосился на Ивашку. – А почём у нас золото на ярмарке ныне шло?

Злой Дед пожал плечами. Но, конечно, он знал!

– Коли шихта да песком – то одна к двенадцати шла. А ежели отлитое золото – то одна к пятнадцати. Могло и выше.

– По пятнадцати сочтем! – решительно черканул по бумажке Большак. – Выходит… Три с половиной пуда золота.

Черноруссы озадаченно посмотрели друг на друга. Немалые деньжищи. Особливо, когда Хехцирская ярмарка все излишки выбрала.

– Я дам тебе два пуда, Пётр Алексеич, – решился, наконец, Демид. – Того, по твоим же словам, должно хватить более чем на полгода. Ежели у тебя самого есть что-то – то и год протянете. А там уже пора старательская начнётся.

– Яко ты складно всё посчитал, Большак! – царевич, казалось, забыл о деньгах, поедая глазами Дёмкины листочки.

– Это числа, – улыбнулся Демид. – Особые значки такие.

– То я ведаю, – фыркнул Петрушка. – Тиммерман меня цифири обстоятельно обучил. Но то, как ты споро большие величины исчисляешь – мне незнакомо.

– Отец так научил. А я Большаком токмо и делаю, что считаю. И когда отец на Черной реке верховодил – тоже помогал ему счислять.

– Научишь меня? – малолетний царевич всем телом подался вперёд.

– Конечно… – слегка растерялся Демид. – Только что по казне-то?

– Приму два пуда, – отмахнулся, как от неважного севастократор. А потом повернулся к Ивану Нарышкину и сказал совсем другим голосом. – А по остаткам казны я опосля особо всё обговорю. Думаю, сыщется.

Так новый Ряд и подписали.

…В чернорусские земли продвигались медленно. Демид отправил домой с вестями (и тайными наставлениями) два дощаника, куда посадил большую часть людей Индиги и Ивашки (хотя, сам Злой Дед заявил, что останется «присматривать» за московитами). На освободившиеся места сели солдаты-бутырцы и имевшиеся при севастократоре женщины и дети. Самой главной средь оных оказалась мать царевича Наталья Нарышкина (тут-то Ивашке сразу ясно стало, откуда при севастократоре ажно четыре боярина Нарышкина). Пётр взял с собой и мать, и младшую сестрёнку – тоже Наталью. Озорная девка была норовом схожа с братом, токма повеселее. Оно и понятно, сослали прочь от Москвы их обоих, но с Петра ещё и спрос держать будут.

Вообще, двор севастократора был весь какой-то… «детский». Вроде бы, и Нарышкины – братья уже немолодой царицы, но они все оказались заметно моложе царёвой вдовы. Старшому Ивану – едва-едва три десятка лет; а Лев, Мартемьяшка да Федька – сущие пестуны. Токма не при мамке, а при перезрелой сестрице. Да и прочие…

Поспрашав стрелков Бутырских, драконовский атаман вызнал, что даже дружные с младшим царевичем бояре с ним на восход не поехали. Боярин Михаил Долгоруков послал сына Владимира 25-ти лет, думный дьяк Никита Зотов – сына Василия 21-го года. И так далее. В летах была только немчура: учитель Петра Тиммерман, корабельщик Брандт, бомбист Зоммер… И, конечно, енерал Гордон. Этот Патрикей дюже понравился Ивашке: тихий, спокойной, словечка лишнего из него не выжать – а все бутырцы при ём, как шёлковые ходили.

Кажна речушка стопорила ход московской «орды», приходилось челноком гонять дощаники, перевозя людишек. Но всё ж, до серьёзных холодов дотащились к Темноводному. Город встретил «орду» с настороженностью. Но всё же согласились людишки принять в тепло баб, детей да хворых. Добавили лодок – и уже вся рать московитов отправилась к устью Шунгала-Сунгари. Однако, севастократор там не остался.

– Желаю посетить Болончан.

Мальчишка, видать, решил, что, коли, Большак из Болончана, то там и есть стольный град. Отговаривать великого севастократора не стали, взяли с ближними боярами да Преображенской сотней. Благо, крюк не велик.

Что сказать, озеро Болонь гостей впечатлило, а вот «стольный град» – нет. Но то – беда московитов с их ожиданиями. Дёмка шалопай спрыгнул с дощаника самым первым, ещё и концы на мостки метнуть не успели. Соскочил вместе со своим котярой – и в тот же миг в него врезался своей лобастой головой племяш Санька. Старшенький отпрыск Маркелки-Муртыги в отца пошёл лишь круглостью лика, а так – весь в мать. Даже волос тёмно-русый, без воронова отлива.

Санька стиснул дядьку в объятьях, а потом что-то бурно заболтал и потянул Большака за собой. И тот, позабыв о высоких гостях, легко дал увлечь себя, растворился в шумной толпе.

«Правитель, едрить его!» – выругался старик и понял, что выгуливать мальчишку-царевича придётся ему.

Мостки скрипели под тяжестью гостей, любопытная болончанская толпа подавалась назад, но не расходилась. И то, когда ещё на живого царевича поглазеть удастся. А потом…

Артемий-Ивашка со своими разболевшимися коленками застрял на дощанике, и после проклинал себя за то, что не поспел вовремя.

Юный Пётр с почти такими же малолетними ближниками ещё озирался на пристанной площади, как вдруг толпа стихла и расступилась. А по пустоте прямо на севастократора шла… ведьма. Ну, а как могли московиты ее восприять? Старая оплывшая баба с одутловатым лицом. С растрёпанными и шелохающимися на ветру полуседыми космами. С глазами навыкате и грязными щеками в бороздках от запекшихся слёз.

Ведьма шла на московитов шатающейся походкой, она тычила в них одутловатыми пальцами и блажила:

– Убийцы! Пошто пришли к нам, тати ночные! Прочь! Подите прочь, убийцы!

Шла прямо на них, ничего не боясь. Ровно безумная. И болончанцы – все как один – не решались её приостановить.

Ведь Княгиня шла.

А московиты видели ведьму. Инда вообще старую бабку, из ума выжившую. Петрушка-малец со своими малолетними дядьями нервно так рассмеялся, да и выкрикнул, хорохорясь:

– Поди прочь, блаженная! Иди на паперть, тамо подают!

Загоготали бояричи, а ладный-складный Мартемьяшка с щегольским чубом даже подшагнул и сапожком своим сафьяновым ведьму в пыль и опрокинул. Не сильно, без злобы, смеху ради…

А весь Болончан, обомлев, ахнул.

Ивашка уже спешил. Уже узрел, как близится непоправимое; уже расталкивал гребцов – но не поспел. Челганка лежала в площадной пыли и рыдала:

– Убили! Убили Сашику…

А потом всё совсем уж плохо стало. Разметав толпу, к матери рванул вернувшийся Дёмка. Пал на колени, подобрал её, прижал к себе, а та пуще прежнего завыла:

– Осиротели мы, Дёмушка! Убили… Убили Сашику! И в наш дом пришли!

«Надо же, – крякнул Злой Дед. – Прияла, наконец, смерть Дурновскую… И надо же, что прям нынче…».

Дёмка зыркал на царевича с боярами зверем диким – Ивашка и не помнил, чтоб видал у Большака такой взгляд. Рядом шаром надулся Амба и шипел; ещё не понимая, где враг, но чуя ярость Демида.

«Вот он чёрт, – озарило вдруг старого атамана. – Разметал, подлец, паутину-таки».

И Ивашка устало осел на какую-то бочку.

И так хлипко поставили. А теперича вовсе всё рухнет.

Год 1691. Плохой советчик

- -

Глава 13

Ворота ставили уже на третий раз. Теперь в помочь работягам прислали целых два плутонга бутырцев, но всё одно работа ладилась плохо. Проходивший мимоходом Олёша с грустью смотрел, как тяжеленные створки с натугой, ровно, в хлам пьяные, поднимаются на канатах, но никак не желают разместиться в положенных пазах.

– И ррраз! И двааа! – с искаженным от злобы лицом надсаживался мастеровой немец Брандт, которому поручили эту часть работ. Старик, будто предвидел беды, отмахивался от неё, но севастократор объявил, что ворота, как и корабли, делают из дерева – а значит, всё у хера Карштена выйдет.

Но не выходило. Старый корабельщик до багрового лица ярился на строителей, но пуще того – боялся гнева царевича. Так-то, к исходу второго года пребывания в Темноводье, Кремль в Преображенске был почти завершён. Осталось лишь башенки довести… да эти треклятые ворота.

Ныне строительные работы кажутся не такими и сложными, но какое-то время многие думали, что возвести цельный град на пустом месте вообще не удастся. Черноруссы, вроде бы, ни в чём не обманули Петра Алексеича… да только многого не досказали. Долина Сунгари оказалась чистой пустынью. Немалая река текла по плоской равнине – и от того расплескалась по ней десятками рукавов да проток с топкими берегами. Знающие подсказали, что река часто разливается, поглощая все эти низины. На таких берегах неплохо поля разбивать, а еще лучше – луговины косить. Но не город строить. Тако же и вода в Сунгари оказалось заметно мутнее, чем в том же Амуре – тоже неудобство. В общем, поиски места затянулись.

Где-то в 120 верстах вверх от слияния Сунгари с Черной рекой нашли широкий ручей (почти речку) с довольно чистой водой, и вот тут севастократор решил строить свою ставку – почти в добрых двухстах саженей от сунгарийского топкого берега. Место ему понравилось ещё и потому, что в округе обнаружили три немалых заброшенных села – нашлось хоть где бутырцев на зиму пристроить. Будущий град Пётр нарёк Преображенском, а ручей-речушку – Новомосковкой.

Правда, мучения у севастократора тогда только начались. Более полугода московиты ютились в полуземлянках ушедших на юг хурхов. «Стольный град» строился тяжко. Рук-то было в избытке, а вот мастеровых – кот накакал. Демид, обозлённый той постыдной болончанской историей, помогать царевичу отказался.

«Золото обещал – получи! – только и сказал Большак. – А боле видеть тебя не желаю!».

– Да, неладно тогда в Болончане вышло, – прошептал Олёша, глядя на мучения воротных строителей.

Ведь чудом до крови не дошло. Пока Ивашка висел камнем на плечах у Демида, прорвавшийся к царевичу лекарь втолковывал тому, кого они обидели… и, как мог, намекал, что неплохо было бы извиниться. Намёки первым уловил Мартемьян – и только масла в огонь подлил.

«Царевичу извиняться?! Перед кем?! Перед этой старухой?!» – выкрикнул голова Преображенской сотни… выкрикнул слишком громко, чтобы его не услышали десятки ушей.

Как тогда кровь не пролилась… Ну, ясно как. К драке тогда никто не готовился. Болончанцы почти все вокруг без оружия были. А у царевича под рукой всего сотня – от небольшого, но городка не отмашешься. Взошли московиты на дощаники и оставались на них до утра. И утром уже заявился к ним поостывший Демид и указал: вот Бог, вот порог.

По итогу, Большак слова данного не нарушил. Новый Ряд исполнял твёрдо. Золото в три захода собрал и выслал. А вот по-соседски помогать наотрез отказался. «Жрать охота – платите! Мастера потребны – нанимайте! Бо есть на что». При этом, в Болончане московитов даже с золотом особо не привечали. Пришлось ездить в Темноводный, коий стоял много дальше.

И всё-таки юный Пётр не дал Преображенску загнуться. В первую голову, он запряг за работы всех. Вообще всех! Плюя на чины и звания. Н раз и его самого видели в простом тулупчике то с топором, то с лопатой в руках. Ближним боярам теперь пришлось, кроме лестных слов еще и умения свои показывать. Василий Зотов возглавил строительные работы. Старший из дядьёв царевича – Иван Нарышкин – оказался горазд в добыче потребных товаров. Ведь и камень, и простецкое дерево стало в ту зиму в большой цене.

Пётр Алексеич почернел лицом, ибо с утра и дотемна занимался управлением. Ставил задачи, искал исполнителей, требовал отчеты. С каждым днём зима становилась всё холоднее, жизнь казалась всё более невыносимой, но московиты трудились всё слаженнее. Так что, когда лёд с рек сошёл – смог севастократор отправить в Темноводный дощаники и привезти мать с сестрой в добротный терем. Да и прочие его люди уже поселились в сносных избах.

Правда, к тому времени темноводское золото у севастократора всё повытекло. Снова тучи сгустились над большой деревней, которую пока представлял из себя Преображенск. А Пётр Алексеич снова закатал рукава. Теперь юный царевич взялся за своих ближников. Просил, умолял, торговался. Настрочил дарственные на земельные угодья и манил ими бояр и бояричей – в обмен на мзду. Шло туго, прямо скажем, но севастократор мог трудиться не только пряником. Вызвал к себе дядьку Мартемьяна и не выпускал «с гостей», покуда его людишки не принесли в терем всю роспись расходов на Преображенскую сотню. Взял, сличил с расходными книгами и выявил нерасходных шесть сотен рублей! Вот тогда по терему полетели и кувшины с подсвечниками, и стулья! Сама царица кинулась к взбешенному сыну: сначала укоряла, что так к родичу сурово относится, опосля уже о пощаде молила. В общем, вытрясли с Мартемьяна деньги, и царевич, обрадовавшись, вызвал к себе уже генерала Гордона.

Тут не свезло: у командира Бутырского полка недоимков и на три полтины не нашлось (возможно, просто прятал хорошо). Но при дворе севастократора все вняли: царевич никого не пропустит. И опустошенная казна стала тихо и незаметно пополняться. Бояре и дворяне принялись наперегонки скупать у Петра дарственные на поместья, даже толком не зная, что им достанется. Царевич ценил такие подарки. Но велел окольничему дьяку вести список самых щедрых. Ибо уже понимал, откуда растут ноги у этой щедрости.

Олёша сам был свидетелем почти всех этих историй. Ибо, так уж вышло, что сам он редко выходил из севастократорова терема. И служил он в нём не по лекарской надобности. У царевича с царевной здоровье было – дай Бог каждому! Царица-вдова тоже больше охала, нежели от хворей страдала. Нет. Служил маленький никанский даос Хун Бяо при Петре Алексеиче личным советчиком.

Юный севастократор вызвал его на разговор прямо посреди стылого поля, которое еще только пыталось стать Преображенском.

«Зело сильно обидел ты меня, Олексий Лександрович, – с ходов начал царевич. – Лукавством своим затащил ты меня в эти края. А тут вместо молочных рек – река Черная… и людишки такие же. Грех на тебе, лекарь….».

И смолк надолго. Лик суровый, мрачный, а характер у Петра… ну да, как Сашко и писал: «энергия через край, страстей – полная душа». Обижался юный царевич легко, а на расправу был скор (коли то во власти его).

Но не сейчас.

«Я говорил про тебя с Тиммерманом… И Франц Фёдорович мне указал на то, что сам я не приметил. Под Албазиным это ты ведь всё спас. И крови не допустил, и черноруссов как-то образумил. Что ты им рёк?».

Олеша смущенно опустил глаза. Не про листки же дурновские ему сказывать!

«Ладнова, – махнул рукой Пётр Алексеич. – Главное, что ты не супротив меня лукавил. Помог, стало быть, власть мою здесь утвердить. Но сам видишь – её и дале утверждать потребно. Так что на Москву тебе возврата нет. Будешь моим советчиком!».

«На Москву возврата нет». Олёша скрыл улыбку. Да, ещё в Кремле было оговорено, что куропалат из Аптекарского приказа по исполнении дела должен был вернуться обратно. Только Хун Бяо знал, что не возвратится при любом раскладе. Он увозил с собой главную угрозу русскому престолу; так что с прочими болячками царю теперь придется справляться самому.

В общем, стал он «советчиком по восточным делам». Звучало до ужаса громко… но, поразмышляв, Олёша осознал вдруг, что должность та и впрямь про него. Ведь он тут единственный человек, ведающий жизнь, что на Москве, что в Темноводье, что в империи Цин. В случае чего, никто не сможет подсказать царевичу лучше него. Так что с той поры советчик Олексий Лександрович располагался постоянно недалече от севастократора. На многие важные встречи Пётр сам звал его. Возил с собой в Таванский острог, где изучал жизнь на южном рубеже Руси Черной (и за рубежами тоже). Даже чин Олёши провозгласил думным!

Да, Дума в Преображенске тоже появилась. Только вот совсем она не походила на Думу московскую. Бояре-то обрадовались, подоставали из ларей самые высокие шапки, но с первых же дней царевич рассадил их за стол да принялся раздавать указания. Тыкнет пальцем: за то ты отвечаешь, за это – ты.

Не о таком мечтали бояре.

Олёша тоже, как оказалось, мечтал о чём-то ином. Выпытывал его царевич часами, а вот советы у советчика особо не просил. Вместо того, поставил ему задачу: замириться с Русью Черной. Что означало замириться с Большаком. И с задачей той никанец не справлялся. Отправлял Демиду письма трижды, в которых даже позволял себе смелость (нет, наглость!) извиняться от имени севастократора. Большак не ответил ни разу. В разгар зимы, по крепкому льду лекарь даже поехал в Болончан. Сын Дурнова встретил его тепло; радостно делился тем, сколько открытий сделал от чтения записок своего отца. Но, едва советчик заикнулся было о налаживании отношений с Преображенском («Он ведь всё одно уже здесь, Дёмушка! Надо чинить поломатое – ради будущего!») – Большак тут же помрачнел лицом, набычился и принялся долго цедить брагу из ковша.

«Москва пришла, – выдавил он наконец из себя, будто, говорил о моровом поветрии или туче саранчи. – Этот твой Петрушка – всего лишь отросток Москвы. Я помню, как отец не любил Москву. Боялся ее. Сам туда поехал, но я видел, чувствовал, что он ее не любит. Только тогда не понимал, почему. А в Болончане враз прозрел. Московиты могут быть лишь хозяевами. Брать, хапать, требовать! Золото нам дай, Большак! Землю нам дай! За службу нашу плати!.. А потом: сапогом и в грязь».

Быстро тогда захмелел Демид, некрепок он был по бражной части.

«Пусть сами на ноги встают! – уже кричал сын Дурновский. – Гонору-то у каждого на десятерых, а что они смогут? От и поглядим!»...

…Ворота, меж тем, качались-качались, но так и не сошлись в проёме каменной башни.

– Опускай! – с легким акцентом и сильным расстройством в голосе прокричал Брандт. – Вновь левый створ перекосило…

Олёша понял, что до неприличия долго пялится на чужие мучения. Правда, стыдиться ему нечего, он и сам к великой стройке немало усилий приложил. Кремль начали строить летом 1690 года. И строили его всем миром. Не хватало умелых людей, самых простых топоров, молотов да зубил недоставало. Камень везли чуть ли не за сто вёрст, почти от Таваньки, где каменные отроги Ваньданьшаня выходили к самой Сунгари. Но всё ж таки построили. Все башни, весь обвод стен на сажень были каменными, а выше – уже кирпичными. Тот кирпич лепили и жгли круглый год в десятке печей. Столько работ было: копать землю, копать глину, рубить лес, жечь уголь, кирпичи обжигать, колоть камень, сплавлять его по реке… И это только, чтобы начать строить. Так что и Олёше пришлось немало спину погнуть. Даром, что советчик.

«Советчик!» – Хун Бяо хлопнул себя по бёдрам и взглянул на уже высокое солнце. Севастократор его уже битый час ждёт! Стараясь сохранить вид, никакнец, прихватил полы кунтуша и засеменил в сторону державного терема, благо, в Кремле до него было недалече. Не сбив дыхания (всё-таки в этом даос был мастер) Олёша взбежал на крыльцо, кивнул стороже из преображенцев и кинулся к лестнице на верх. Пётр Алексеич любил дела творить в светлых клетях.

За грубым дубовым столом сидел окольничий дьяк Николка Алтанов. Тот самый, что вёл список «щедрых бояр». Сидел и ковырялся чиненым пером в своих космах. Завидев Хун Бяо, он тяжко вздохнул и привстал, но ровнёхонько настолько, чтобы думный чин увидел, что пред ним встали. А потом сразу плюхнулся тощим задом на лавку.

– В палатах? – осторожно спросил Олёша.

– В палатах.

– Ждёт?

– Ждёт.

– Гневается?

– Гневается, – на третий раз отзеркалил Николка, но уже в чуть более злорадном духе.

– Один он там?

– Нет, – игра в повторялки поломалась, дьяк разочарованно вздохнул.

– А кто там? – насторожился никанец.

– Как и положено: советчик! – Николка растянулся в радостной ухмылке.

Вот что умел севастократоров дьяк, так это выводить людей из себя. Бывало, и царевича до белого каления доводил. Играл парень со смертью, но цену себе знал. Никто так не ведал всех дел, как Николка Алтанов. Без помет, без записей всё мог по делу обсказать, хоть, ты его ночью подыми. Тем и держался при дворе.

– Да какой еще советчик?! – не сдержавшись, возвысил голос Хун Бяо.

– Так, который другой, – пожал плечами окольничий дьяк. И добавил негромко. – Людолов. Пригрёб не свет, не заря.

Олёша с лёгким недоверием посмотрел на тяжёлую дверь в палаты.

– Тогда, может, мне попозжа зайти?

Николка весь встряхнулся.

– На то никаких указаний не дадено!

Он даже для верности пошебуршил ворохом раскиданных по столу бумаг, хотя, потребности в том не имелось: дьяк всё до последней буквочки хранил в своей голове. Поднял глаза, вздел плечи в неискреннем раскаянии, а потом даже не погнушался встать с лавки, пройти к двери с почтительным изгибом в спине. Потянул левой рукой за еще шершавую резную ручку, а правую сложил этак уголком: ступай, мол, советчик.

Олёша, пожав плечами, вошёл. И окунулся в море света. Петр Алексеич не только не завешивал широкие окна, он даже распахнул их. Теперь и мутность бычьего пузыря не мешала солнцу метать свои острые невесомые стрелы во все тёмные углы светёлки.

Рослый царевич стоял по левую сторону от вытянутого округлого стола. Второй человек тоже стоял, только за столом, принимая спиной все яростные удары солнечных стрел. Невысокая фигура вся находилась в тени. Гость, как бы, сам казался тенью. С полумрака ни глаз, ни черт лица не рассмотреть. Да и не надо, Алтанов уже и так разъяснил, кто его тут ждёт.

Олёша поворотился к севастократору, отвесил долженствующий поклон. А тень уже разверзла уста.

– Поздорову, Олексий Лександрович!

– И тебе поздорову, Устин… Иванович!

Эх, замялся перед отчеством. Но, что поделать, коли сам отец за такое упоминание мог и в зубы дать. Одно слово, Злой Дед.

За столом стоял байстрюк Перепёла. Ныне – еще один ближний советчик царевича Петра.

Глава 14

Устин Перепёла приехал в Преображенск на исходе первой зимы 90-го года. Приехал тихо и незаметно. Спал в сараях, ел с ладони, да всё просился на службу к «государю-севастократору». Разумеется, все, кто слышал, понимали это по-своему, и слали конопатого чернорусса то уголь жечь, то лёд на реке рубить… То просто слали. И Устинка не чинился. Делал исправно всё, что велели, но сам старался с каждой работой оказаться поближе к царевичу. Где-то через месяц (эти дела тогда никто не считал и не отслеживал) умудрился-таки Перепёла попасться на глаза Петру. Чем там смог байстрюк привлечь внимание севастократора – то Олёше было неведомо. Но токмо дав черноруссу открыть рот, юный правитель попал в тенета, что твой птенец. Перепёла враз наплёл ему, что без его, Перепёлова участия, царевич и шага ступить не сможет.

«Надо признать, что Устинка в чём-то прав, – осадил сам себя никанец. – Вся надежда у Петра Алексеича в этой земле на злато. А уж байстрюк-людолов на этом деле собаку съел. Не один год он охотился на потайных старателей, самолично излазил все верховья Зеи и Селемджи. Желтуга… ну, про неё он, хотя бы, ведает немало. Главное, что дело старательское Перепёла знает преизрядно, знаком со многими людьми».

Конечно, Устин пришёлся в Преображенске ко двору. Демид Дурновский честно, по Ряду, прислал царевичу чертёж земель Темноводских, в коем проименовал все золотоносные ручьи, натыкал красных крестов – но и всё! Ближники Петровы даже не ведали, как подступиться к новому делу. Куда ехать, что говорить, как за старателями смотреть. А у людолова имелся готовый план. Доходчиво и в мелочах поведал Перепёла то царю…

И поставлен был головой над всем старательским надзором. Едва сошел лёд, цельная рота бутырцев села на дощаники и добралась до Северного. Дуланчонка улещили подарками, грамотой от имени севастократора, и тот дозволил московитам разбить стан выше по реке Зее. Уже оттуда Перепёла начал ездить по рекам, речкам и ручьям, выискивая старателей и знакомя тех с новым укладом. Половина золота севастократору – и ты чист пред его законом. Гудели мужики, но не больно-то погудишь под десятком пищалей. Как степлело совсем, людолов начал самое излюбленное – охоту на воров. Он уже подучил бутырцев, и в разгон устремились сразу несколько ватаг. Споймали потайных старателей изрядно. Кому-то Перепёла дозволял покаяться и стать честным золотодобытчиком (изрядно пополнив свою личную мошну), но большинство вёз на Сунгари.

В разгар лета добрались до Желтуги. Там случилась уже целая война – половина полка Патрика Гордона (со стариком-немцем во главе) отправилась душить воровскую вольницу. Едва-едва дощаников смогли собрать на такую ораву. То, что замыслил ещё Демид, свершил Устин Перепёла. Крови пролито было немало, но воров основательно разогнали. Зато золота и пленников на Сунгари привезли – аж борта трещали.

Тогда-то Устинка и предложил придумку, которая показала, что он не только про старательство думать горазд. Олёша сам был свидетелем той беседы, да Перепёла и желал, чтобы его многие услышали. От того и напросился в Думу, да слова попросил.

«Ведаю я о бедствии, что имеет вы, – начал он. – Землицы наш щедрый государь верным людям своим отмерил немало, а работать на ей некому».

Это он ловко подметил. Полей да лугов Пётр Алексеич раздарил на несколько тысяч десятин, а работники с Амура почти не шли. Наверное, и сотни батраков на Сунгари не поселилось. И было их так мало, что они сами условия работы назначали. Ежели не по норову им – то снимались и шли к следующему землевладельцу. Бояре московские от такого багровели, а поделать ничего не могли. Дарёная землица пребывала в запустении и не грела их сердца.

«Поял я на Зее, Селемдже, Желте да Невере до трёх сотен греховодников, что отреклись от закона, что нарушили волю государеву! – продолжал растекаться Перепёла. – Грех тот им молить не отмолить, и всея эти людишки грузом пудовым ныне на шею Петра Алексеича садятся!».

В общем, выдал Устинка такое, от чего все оторопели. Раздать воров боярам, да чтоб те землицу возделывали. И так складно обставил, что всем выгода была. У севастократора бояре пленников как бы в залог берут. А те пленники должны у новых хозяев свою цену отработать. И дурню понятно, что умеючи этот долг на потайных старателях можно до гробовой доски держать. И в новые долги вгонять. В отличие от вольных людей, этим идти некуда. Конечно, Темноводье огромно и дико, можно сбежать… Тогда и решили всех воров каленым железом в щеку клеймить.

Это уже не Перепёла. Бояре сами додумались. И с той поры они людолова так полюбили! Да и Пётр Алексеич руки довольно потирал: вместо расходов на воров всё для казны новой прибылью оборачивалось.

Конечно, такого Русь Черная стерпеть уже не смогла. Демид сам бросил игру в молчанку и к осени в Преображенск съездил. Ругань вышла знатная.

«Вы пошто людей холопите?! – Большак отказался садиться за стол и кричал стоя. – Да ещё всех подряд! Не по-людски это! Не воры ж кромешные, многие по глупости али по нужде от семей оторвались и на прииски подались».

Царевич тогда ждал Большака. Подготовился. Да и жизнь на Черной реке он уже изучил преизрядно.

«Нельзя, значит, Демид Ляксаныч? – сузил глаза севастократор. – А то, что вы такоже делает – это, значит, правильно? Шлёте на островки пустынные, приказываете живность морскую бить! Вам можно?».

«Ты не ровняй! – видно было, что Дёмку задело за живое. – Мы не всех! Дуралеев юных по домам разгоняем. И острова теи ворам для исправленья дадены. Вы же всех поголовно в ярмо загоняете! И клеймы! Клймы, яко скоту прижигаете! Где ж такое видано!».

«Вор должен кажен день помнить о том, что он вор. И все вокруг должны это видеть» – холодно ответил Пётр.

«Как же он к жизни в людях вернётся? – Демид качал головой. – Инда вы и не думаете им волю возвращать? Устинка! Нешто ты такое удумал?!».

Надзорный голова стоял чуть в стороне от Петра, оттеснённый боярами и был красен, как рак. На его белёсом лике краснота враз становилась приметной. Большаку он ничего не отвечал, только зубами скрипел.

«Ты больно-то не ори! – царевич резво вскочил с кресла, дергая щекой. – Этот человек теперь служит мне и перед тобой более ответ не держит».

Уехал Демид в душевном раздрае, а мальчишка-царевич торжествовал. Он-то одно и хотел показать Большаку: не захотел вот с ним в дружбе жить – так он, царевич, и сам отлично справится. И, коли по чести, было от чего так ему думать. Перепёла же, вдохновенный, принялся севастократору новые придумки излагать.

Как пошли в казну первые доходы, по его совету прямо недалече от крупных приисков выросли лабазы со стражей из бутырцев. А в тех лабазах еда, различные припасы, дорожная справа, да приспособы для старательского дела. И, разумеется, вино хлебное. Не в далеких острогах, а прямо недалече от золотых ручьев. Бери, старатель, всё для труда своего! Только, конечно, по совсем другой цене. И прибылей от тех лабазов хватало и казну пополнить, и укромную кубышку людолова. Олёша как-то не утерпел и наговорил царевичу на надзорного голову, что тот часть прибылей ворует, даже особо не таясь.

«Такому бы самому клеймо прижечь».

«Эх, Олексий! – царевич не скрывал улыбки. – Да пущай его ворует! Когда он мне вдесятеро больше приносит! Никто столько казне не помогает: ни ты, ни любой из бояр. Все бы такими ворами были!».

Осенью 90-го года стало ясно, что в ту страду Перепёла собрал золота столько, сколько в Темноводье отродясь не собирали. Пётр Алексеич даже решился отправить три пуда золота на Москву. Смотри, мол, венценосный брат, как годно младший Романов за дело взялся! Конечно, как Дурной за Камень он тащиться не стал. Один из дядьёв, Лев Нарышкин, доставил тяжёлые мешки в Удинский острог и там поручил отослать их в столицу. Опять же, наперёд к царю послали вестника с подробной описью (чтобы, значит, золото в дороге не «усохло»).

Как леса зажелтели, двинулись из Преображенска на Амур дощаники. Люди Петра щедро скупали припасы на долгую зиму. Своего-то хлебушка почти не было. Клеймёные воры-холопы, конечно, засеять ничего не успели. Только лишь поля подготовили, да сена накосили с избытком. Олёшу тоже послали за покупками – в Болончан. Ведь никого иного из ближников севастократора в том «вредном» городке не примут.

Никанец в Болончане задержался: у Муртыги-Маркелки Дурновского жена очередную дочку родила, на крестины даже Злой Дед заскочил.

Задержался, в общем, лекарь…

Во время очередного застолья, Олёша не утерпел и нажаловался на успехи людолова. Именно нажаловался! Ему обидно было, что черноруссы не могли столько собрать, а у Перепёлы вона как ладно вышло. Демид, как обычно, молчал и только в кружку смотрел, а Иван Иваныч тонко рассмеялся.

«Эх, Лёшка-Лёшка! Ну, ты-то, навродь, не балбес человек. Меня вон даже с того света возвернул… Нет, паря, ничего мудрого в том безродыше нет. Иль мыслишь, больно сложное это дело: людишек золотой лихоманкой поманить? Тьфу! Сами бегут, языки набок! Сашко Дурной, светлая память ему, сам старательское дело сдерживал. Хочь, и богатство, а видел он в том угрозу великую всему Темноводью…».

«И верно видел» – влез мрачный Демид.

«Да, кажись, верно… Ты потому царёнку всё злато и отдал, Дёмка? Так?».

Большак промолчал.

«Угу, – сам себе что-то пометил в голове старик. – Тугудай тоже до того злата не особо охочь был. Ну, и Дёмка… сам видишь. Так что не страдай, паря. Не молодец твой Перепёла, а балбес. В скорости ему это аукнется. Ещё царёнок его за вихры оттаскает, когда золота не станет».

Никанец выразил сомнение: как, мол, не станет? И тут уже влез Орел-Муртыги.

«А как всего не стаёт, Олёша, – улыбнулся он своим губастым ртом. Подтянул поближе туесок с поздней водопьянкой. – Вот гляди, ягод сколько. Черпаешь первую горсть – вона как много! В рот не влезет!».

И Маркел с усилием, но запихал себе в рот полную пригоршню голубых ягод, доказывая неверность своих же слов. Прожевал довольно и продолжил:

«И вторая горсть будет щедрой. И третья. А потом уже нехватка образуется. Затем вообще по ягодке выколупывать придётся. Чем жаднее ухватишь сегодня, тем меньше останется к завтрему. Только злато не ягода – на новый год уже не народится».

Ивашка Иванов кивнул, но не смог не съязвить.

«Ты, Маркелка, лучше саблей маши, а не рассуждай. То у тебя ладнее выходит. Завтрему… Твое завтра еще на десятки лет может растянуться. Не успеет Перепёла опростоволоситься. А я уже про новый год речь веду. Ты ж видел, Лёшка, как людолов обобрал старателей! Половину шихты – царевичу, на остальное продал жратвы да прочего втридорога. Не так уж и выгодно золотишко мыть. Особливо, когда не горстью черпаешь, а ягодки выколупываешь. На старых приисках уже целые берега скапывают, да в воде моют. Десятки пудов грязи – за кисет золотого песку. А потом приходит твой распрекрасный Перепёла и почти всё изымает. Ох, не пойдут людишки в новое лето на златоносные ручьи. А ещё вернее: потянутся они в потайные старатели».

«Чтобы потом им на щеке воровской знак выжгли?» – передёрнулся Олёша.

«Ну… Народ на Амуре рисковый, шубутной, – хмыкнул Ивашка. – Да и каждый верит, что уж его-то недоля обойдёт…».

Когда лекарь-советчик вернулся в Преображенск, там уже началась новая напасть: побеги клеймёных холопов. Нет, они и летом утекали (потому и клеймить их начали – чтобы легче найти). Но осенью беглецов стало больше. А ловить их, наоборот, не выходило. А ещё в окрестных лесах всё чаще стали замечать охотников из местных.

«Это Демид мстит за поруху чести своей! – надрывался на советах людолов. – Вишь, нахрапом не вышло, так он своих натравил. Того же Алхуна. Я ведаю: тот гиляк горазд на подлости. Видит бог, это нехристи сюда пришли и пленных воров сманивают!».

Пытались споймать того Алхуна (или кто там еще в лесах погуливал), но всё неудачно. Бутырцы хороши в чистом поле, тогда как для местных леса – дом родной.

Олёша ждал всю зиму, чтобы самолично увидеть: сбудутся ли предсказания Злого Деда. Но, оказалось, что Перепёла не сидел, сложа руки. Спелся он с боярином Долгоруковым, и вместе они учинили следующее. Ко второму ледоходу в Албазине, Темноводном, Северном и даже в Болончане были открыты мытные столы. Каждый столоначальник изо всех сил принялся сманивать людишек на старательский труд. Тем, кто решался, выдавалась бумага о законности их старательского труда. Поскольку манили, в первую очередь, людей небогатых и неприкаянных, то им предлагали снаряжение под будущее золото либо деньги в рост.

В столах даже пытались вести учёт тому, кто да где будет золото мыть.

«Устроим объезды, – воодушевлённо вещал людолов. – У кого нет бумаги с печатью – тот, значит, вор. Таковые пущай либо отступное платят и бумагу берут, либо брать их в оборот!».

И Перепёла радостно хлопнул себя кулаком по щеке, будто, тавро ставил.

…Вот после того и стал он окольничьим у севастократора. Новым советчиком.

Хорошим.

«А я, получается, плохой» – вздохнул Хун Бяо.

Ему вот не пришло в голову предложить везти в Москву не золото, а сразу никанские товары. А Устинка удумал. И товары за Камнем те дюже нужные, и выгоду Перепёла изыскал. Даже тут изыскал.

«Берём плиту чая, государь, – жарко наговаривал Петру людолов. – Даже в Чосоне за три ефимка, не более. Ежели в золоте – то где-то полтора золотника. А на Москве сколь фунтовая плита стоит? До восьми рублей! От и можно в отписке в приказ Чернорусский указать, что прислано с Амуру-реки чаю никанского на пять золотников!».

«К подлогу меня склоняешь, пёс?!» – вспылил царевич.

«Да где ж подлог, государь-севастократор? Где ж подлог?! – возопил Перепёла, ибо Пётр Алексеич уже успел того и за вихры ухватить. – Чай-то всамделишный. И цена на него торговая, честная. Значит, всё правда и есть. Поял ты с амурских речек полтора золотника, а привезёшь на Москву пять! Стараниями твоими та цена утроится. И, коли это дело мы со старанием провернём, то наши прошлые три пуда золота можно в десять пудов оборотить! Согласись, государь, подарить царю Фёдору Алексеичу десять пудов золота, хоть, и в товарах – это дорогого стоит».

И вот уже разжалась царственная рука. Выпустила вихры.

Хороший советчик, Перепёла. Не чета другим…

…Но сегодня людолов в гостях у севастократора выглядел не особо радостным. Да и Пётр Алексеич смотрел на того невесело.

– А, лекарь! – протянул тот и поманил никанца. – Подь поближе, тебе тоже не помешает послушать. Повтори-ка, Устин!

– Да, что повторять… Амур торг вести не желает. Хлебом с гречей да гаоляном кое-как ещ перебиваемся. А полотно не дают! И Дуланчонок, и Шуйца из Болончана в голос твердят, что и бязь, и саржу даурам распродали, а остатнее на ярмарке сбыли. Темноводный железо зажимает. Топоры, косы, ножи и прочее скованное ещё готовы продавать, а крицы – ни-ни. Примерно такоже и с прочими товарами. Пушной торг ещё впереди, но чую – и там Преображенск заобидят!

Да, не задался у Перепёлы 91-й год. И золота у народа выжал поменьше (не так, конечно, как предрекал Ивашка, но заметно поменьше), и теперь черноруссы ничего на то злато продавать не хотят. А Преображенск сильно зависел от торга. Полями округа уже обросла, но мало этого было. Совсем мало!

– Говорю тебе, государь, это Дёмка воду мутит! Дёмка и иже с ним! Закусило его ещё в том годе – от он и пакостит!

– И что же делать? – хмурился Пётр.

– А Большака менять надо! На хорошего Большака, правильного! Который верно будет руку твою держать! Чтоб исчезла свара меж двумя властями, чтобы шли они друг с дружкою, яко единая власть!

– И где ж мне такого Большака найти?

– Меня в Большаки проведи, государь!

Глава 15

Вот тут Пётр Алексеич впервые повернулся к Олёше. Будто, за помощью. Но тот помочь не смог. Все силы потратил на то, чтобы не рассмеяться в лицо севастократору. Царевич разочарованно отвернулся.

– Тебя, значит?

Людолов оживлённо заболтал головой: вверх-вниз.

– Истинно говорю, Пётр Алексеич, лучше того и быть не может. Ужо тогда всё злато в Темноводье в твоей власти станет. И не токма оно. Я всю Русь Черную принудю тебе служить. Истово! Москву ясаком и дарами завалим! Обласкает тебя царь!

– Но ты же… – царевич не решался закончить мысль свою, но брезгливость в его словах проступила весьма явственно.

Надо сказать, что юный Романов вообще местный уклад выборов правителя находил блажью и дуростью. В его словах часто слышал Хун Бяо такое мнение, что природа власти заложена в человеке изначально. Либо она есть, либо нет её. Всё от Бога дано. И уж никакие сиволапые неспособны увидеть эту суть в достойном. Они будут радеть за свои шкурные интересы, поставят на престол того, кто пожрать от пуза пообещает.

«Тако всякая мерзость ко власти и пройдёт» – говаривал он.

И сейчас он смотрел на раскрасневшегося байстрюка Устинку… и рот его непроизвольно кривился.

– Ты же ни в атаманах, ни в князьях не ходил, – попытался вывернуться царевич.

– Большаком может стать любой чернорусс! – возмутился Перепёла. – Рази Дёмка ходил в атаманах? Даже Болончаном верховодит Сенька Шуйца, а допрежь того – Княгиня.

– Но ведь он… – Пётр Алексеич снова не договорил. Но на этот раз Перепёла ясно понял недосказанное: «…сын Дурнова». Краска тут же проступила на его шее и лице, Устинка резко дернулся назад, ровно, кто перед ним факелом махнул. Хун Бяо ясно видел в глазах людолова проступившую боль. Он-то! Он, Перепёла, как раз неведомо, чей сын! Безрод, байстрюк. То ли выдававший себя за сына Ивашки Иванова, то ли и впрямь его сын, но не признанный. Хоть так, хоть этак – безотцовщина. Сам себе путь в этом мире прогрызающий.

И ведь неплохо прогрыз! Вон уже – советчик севастократора. Причем, лучший советник, не чета бесполезному никанцу.

«Да, Устинка явно ценит в себе это, – понял Олёша. – А сейчас он читает в глазах своего господина, что всё это пустое. Что важно одно лишь: чей ты сын».

Царевич, кажется, и сам приметил неладное.

– А как, по-твоему, смогу я сделать тебя Большаком? Просто указ издать? Так, ясно, что не примут такого местные. Только сильнее озлобятся.

– Не указ, – Перепёла старательно притворялся, что вовлечён в беседу, но выходило у него не особо. – Подбить надобно князей, атаманов, что голос имеют. Ты ведь Романов! Севастократор! Облечён высшей властией! Потребно подход к каждому искать. Кому-то и тёплого слова от тебя будет в избытке. Кому-то пригрозить можно. С кем-то сторгуемся. Главное: ежели увидят они, что ты за моей спиной стоишь незримо – то и призадумаются, кого им выгоднее над собой поставить.

Юный севастократор слушал советника и, похоже, всё больше уверялся в своей неприязни к выборности власти.

– То мы подумаем. Дело, всё одно, небыстрое. А задачи у нас скорые имаются. Где потребных товаров достать, чтобы зиму пережить?

– У тебя есть золото, государь. Надо самим торговлю вести, – подал голос Олёша.

– В Пасти Дракона Ивашка сидит, – буркнул Устинка. – Этот не пустит. А судов и подавно не даст. Да и плохая пора уже для морских походов.

– До Чосона можно и сушей добраться, – не останавливался Олёша. – Правда, дороги туда нет. Но совсем близко Великая Цин.

– Богдойцы? – изумился Пётр. – Разве это не главные враги Черной Руси?

– Ныне войны нет, государь. Много лет уж нет. Почему бы не учинить торговлю? Рубежи Великой Цин близко, речной путь – удобен. Ну, или есть ещё Северная Юань. Монгольское ханство подальше, но тоже доступно. И вражды меж Русью и ханом Бурни нет. В своё время Сашко Дурной помог тому стать ханом.

Этой истории Пётр ещё не знал. Вернее, не запомнил; Олёша точно ему о том как-то сказывал. Но, видимо, юному царевичу тогда было не до того. А вот ныне – до того.

– Сказывай про Бурни! – повелел севастократор. – И особливо то, как ему помогли…

Рассказ затянулся, у Петра Аексеича была тьма вопросов, а по итогу…

– Отправишься в Степь, Олексий Лександрович. Найдёшь их старшин или самого Бурни-хана и обговоришь торговые вопросы меж нами.

И глупый даос Хун Бяо отправился в негостеприимные монгольские степи с мешочком золотого песка в качестве то ли дара, то ли задатка (мешочка, который жёг ему руки и мешал спать в тех разбойных степях). Месяц у него ушёл на то, чтобы найти в иссохшем травянистом море людей державного склада; чтобы убедить тех людей, что он важный посланник ещё более важного человека; уговорить их помочь ему добраться до ханской ставки…

Степь уже сменила окрас с серо-жёлтого на белый, когда он, наконец, добился своей цели; когда до встречи с ним снизошел сначала какой-то хунтайджи, затем гун – чуть более ближний к свету ханского внимания… И после этого, уже почти достигнув цели, Олёша вдруг бросил всё, потратил остатки песка на найм косматых верблюдов (которые только и могут пройти зимнюю степь) – и устремился назад, на Сунгари.

…– Вернулся? Уже? – Пётр с легкой настороженностью смотрел на изможденное лицо своего советчика.

«Плохого советчика».

– Виделся ли ты с ханом Бурни? Договорился ли о торговле?

– Нет, севастократор. Не успел.

«Посланник я тоже не особо хороший».

– Так, почему ты вернулся? Тебя ограбили в дороге?

– Слава Господу, обошлось. Я был близок к цели, государь. Но в шатрах тамошних вельмож услышал одну новость. И мне показалось, что ты хотел бы о ней услышать. И пораньше.

Пётр встал и заложил руки за спину.

– Ну?

– Хан Бурни вознамерился сам вести переговоры с Русью Черной. Он даже послал своих вестников вперёд и велел им передать, что будет ждать черноруссов у Темноводного.

И Олёша вцепился своим взглядом в глаза царевича. Он молился всем возможным богам, чтобы увидеть в них покой и уверенность. Это значило бы, что с Амура ему тоже передали ту весть. А,стало быть, всё хорошо…

– За спиной моей сговариваются!!! – с искажённым лицом заорал Пётр.

Махнул рукой над столом, сметая кубки. И ясно давая понять: ничего не хорошо. Не сказали черноруссы севастократору о переговорах. Демид не сказал.

«Что же я наделал? – ужаснулся Олёша. – Зачем ему сказал… Но Пётр и так всё узнал бы. Не сейчас, так после. Разве меньше он осерчает? А переговоры уже завершатся. Мало ли, о чём там сговорятся?».

Больше всего на свете сейчас лекарю хотелось перечитать те листочки Дурнова, что отдал он Демиду. Да, он помнил их дословно, но вдруг прикосновение к Сашко даст понимание? Что он, никанец Хун Бяо всё-таки наделал? Спас Россию от Смуты? Или просто перевёз её из Москвы на Черную реку?

– А ты молодец, Олексий! – царевич уже слегка умерил страсти и смотрел твердо и решительно. – Правильно, что бросил всё. Это важнее. Когда хан отправится в Темноводный?

– Не ведаю, Пётр Алексеич, – развёл руками Олёша. – Вызнал то я от людей не самого ближнего круга. И поспешил сюда. Известно, что хан вовсю собирался в путь. Может, уже и выехал…

Пётр принялся яростно измерять палаты своими длиннющими ходулями. Голову наклонил, о чём-то старательно думы думал. Застыл.

– Едем! Сегодня же! – тут же сам метнулся в тяжёлой двери, приоткрыл и рявкнул окольничему. – Николка! Быстро послать за Перепёлой! Пусть в дорогу сбирается.

Ехали долго. Ехали тяжко. Большим крюком – по льдам Сунгари и Амура. Зато дорога почти ровная, лошадки особо не уставали. Поезд из двух крытых коптанов и девяти телег добрался до Темноводного к исходу января. Добрались до великого ледяного поля на слиянии Зеи и Черной реки – и даже заворачивать к Темноводному не стали.

И так всё было видно.

Бурни-хан раскинул огромный стан прямо на южном берегу Амура. Лошадей вокруг – чуть ли не тыща! Видать, и людей – не одна сотня. С перепугу можно даже подумать, что войско пришло осаждать город Темноводный.

Преображенцы заголосили взволнованно, застучали по крыше коптана. Пётр Алексеевич высунул голову из духоты возка, глянул на столпотворение и, ни мигу не сомневаясь, рявкнул:

– Туда правь! – и влез обратно.

Внутри сидели молчаливые советчики. На людолова было тошно смотреть, но Олёша подозревал, что и сам выглядит не лучше. Сам же, выходит, всё заварил. Несколько недель пути по мёрзлому Темноводью ни на золотник не убавили ярую силу царевича. И эта ярая сила влекла их сейчас в самое кубло… Чего? Заговора? А ведь вокруг севастократора всего два плутонга преображенцев.

Чахарцы Бурни-хана тоже издаля заприметили незваных гостей. Свист, вопли, улюлюканье – и вот уже с полсотни всадников принялись нещадно настёгивать своих маленьких, но крепких лошадёнок. Луки ловко вылетали из саадаков, копья со свистом рассекали встречный ветер. В короткий срок монголы взяли поезд в полукольцо и начали угрожающе подступать к преображенцам, тоже повыхватывавшим пищали да востры сабельки.

Тут уже наружу полез Олёша. На совсем слабом монгольском он кричал, что они посланники, что в коптане сидит истинный правитель Руси Чёрной.

– Брат Белого Царя! Брат Белого Царя! – надрывался он, уже не в силах выдать что-то более внятное.

По крайней мере, их не тронули. Дерзкие чахарцы велели всем разоружиться и, хотя бы, сложить оружие в телеги. А севастократора с обоими советчиками, так уж и быть, согласились пропустить к ханской юрте.

О! Та была огромна. Наверняка больше дюжины верблюдов везли войлок для этой юрты. Коренастые, увешанные промёрзлым железом доспехов стражи сначала наотрез отказались пускать царевича внутрь.

– Там сейчас и так не протолкнуться! – хмыкали они.

Но Пётр ярился не на шутку, и Олёша уломал-таки старшего чахарца пройти внутрь и спросить… Ждали долго, зато монгол, вернувшись, сразу откинул полог и бросил:

– Входите!

Внутри юрты оказалось тепло, смурно и крепко воняло потом: людским и конским. Проморгавшись, Олёша и впрямь увидел, что здесь битком. На кошмах сидели все известные ему черноруссы: Ивашка Иванов, Якунька Дуланчонок, западный князь Есиней, оба хана Кундулар и Номхан, Индига, атаман темноводский Бурнос, Сенька Шуйца и, конечно, Большак Демид с братом Муртыги-Маркелом. Были и незнакомые: какой-то тщедушный чернец, пара русских мужиков с бородами по пояс. И еще…

– Туда идите! – тихо велел стражник, указывая на проход в центре, промеж сидящими черноруссами.

Пётр сразу шагнул вперед, не забывая по пути испепелять взглядом сговорщиков. Советчики поспешили следом.

Хана Олёша разглядел сразу. Его кошма была постелена на крутом возвышении, так что Бурни выделялся. Но и не только этим. Такой же смуглый (очень смуглый даже для монгола), он всё-таки сильно изменился со времён давнего похода на Пекин. Роскошные одежды, изобилующие мехами, не могли скрыть почти необъятное брюхо богдыхана Северной Юани. Однако плечи всё равно нависали над расплывшимся животом. Велик и могуч был хан Бурни – это становилось видно с первого взгляда.

Сзади и по бокам хана окружали стражи, ближники, помощники, слуги. Олёша лениво оглядел незнакомые круглые монгольские лица… но на одном вдруг застыл. Толстые губы, которыми хозяин так любил фыркать по лошадиному. Круглые глаза, которые хозяин любил закатывать напоказ. Лишь вислые усы покрыла неотвратимая седина.

– Здравствуй, Удбала, – одними губами прошептал Хун Бяо и невольно улыбнулся.

Он был рад, что ушлый чахарский проводник не пропал, не сгинул в суровой Степи. А даже преуспел. Кажется, он тут за толмача выступает. Кому же, как не ему, столько лет прожившему в Руси Черной.

– Кто таков? – Бурни-хан говорил тяжело, слова его, словно, камни падали на ковры юрты. Причём, он не у самого Петра Алексеича интересовался, а смотрел на сидящих посторонь черноруссов. Царевич зарделся в гневе.

– Это Пётр Алексеич, севас… – начал было Демид, но осёкся, поняв, что произносит бессмысленные слова. – Это младший брат самого Белого Царя всей России, Бурни-хан. Белый царь прислал его сюда, присматривать за Русью Черной.

– Одного прислал? – снисходительно спросил хан. – Знаю-знаю. Рассказали мне, что к вам на Черную реку целое войско приходило. Войско пришло, а свары не было. Теперь понимаю.

Он наконец перевел взгляд своих чёрных глаз на севастократора.

– Будь гостем в моем шатре, брат Белого Царя. Я бесконечно рад нашей встрече, – и Бурни указал рукой куда-то далеко в левый край юрты, где ещё оставалась свободная кошма.

Пётр ненадолго застыл деревянным истуканом…

– И ты будь гостем на моей земле, хан, – кивнул он головой и спокойно прошел в угол.

Бурни выслушал перевод слов царевича, как-то странно хрюкнул и растёкся в улыбке. Потом что-то тихо бросил своим ближникам – и монголы громогласно заржали. И снова богдыхан Северной Юани поворотился к старым гостям.

– Не знал я о брате Белого Царя… Но тем лучше! Пришла пора рассказать вам думы мои. Хорошо, что все ответили на мой зов – не придется повторять.

Олёша насторожился и невольно переглянулся с Перепёлой. Что-то сговор какой-то очень странный выходил. И, кажется, все собравшиеся в юрте черноруссы знают о предстоящем не больше севастократора.

– Чахарская Орда, вся Северная Юань издавна была дружна с Черной Русью. Если отдельные нойоны на службе у проклятых Айсиньгёро и убивали ваших людей, то мои люди такого никогда не делали. Так ли оно, дорогие гости?

Черноруссы вразнобой кивали. Да, грабили монголы амурские земли и не раз. Но всегда они были на службе маньчжуров.

– Наша дружба крепка, друзья всегда помогают дуг другу. И вот я пришел помочь вам. Времена меняются… И всем необходимо меняться вместе с ними. Не знаю, что вам известно о делах на далеком юге… Но там война окончательно угасает. Хунхуа, император Чжоу, совсем не жаждет войны. Нет в нём жилы воина, как у его дела. Сдаётся мне, скоро широкая Янцзы станет окончательной и нерушимой границей между Чжоу и Цин. А главное – мирной границей. Понимаете, черноруссы, к чему это приведёт?

Тишина. Но по лицам ясно читалось: черноруссы понимали. И всё же Бурни-хан решил сам всё в красках расписать.

– Восемь Знамён двинутся на север. Я думал, что Небо даст нам сил покончить с проклятым Канси. Но никто не ведает воли Неба… Северная Юань не боится восьмизнаменников! Они бессильны одолеть нас в бескрайней степи… Хотя, кажется, придётся оставить мечты вернуть нашу Северную столицу – Ханбалык.

И теперь Бурни перешёл к главному.

– Однако у империи Цин есть другой враг. Более давний. И более злой… Вы. Черная Русь стоит очень далеко, но маньчжуры доберутся до вас. Рано или поздно. А потому! – богдыхан встал; весь в мехах он казался бочкой на ногах. – Я предлагаю вам свою помощь и дружбу! Придите под руку мою, и я дам вам защиту! И от маньчжуров, – монгол бросил взгляд налево и добавил значительнее. – И от любых других врагов! Будьте верны мне – и Русь Черная не исчезнет.

Черноруссы зашумели! Кто-то даже вскочил со своих мест. Олёша тоже задохнулся от волнения. Вот тебе и сговор!

– Неволишь нас, хан?! – выкрикнул злой, как чёрт, Индига.

– Не неволю! – махнул рукой Бурни. – Предлагаю помощь и защиту. Я много знаю. Знаю, сколько на Черной реке людей, и каковы ваши силы. Знаю, что вы не выстоите. Ни против маньчжуров, ни против России, ни против Чосона даже. И против Чахарской Орды не выстоите.

– Многие тако рекли! – выкрикнул кто-то из задов. – Теперь раков на дне Черной реки кормят!

– Погоди-ка! – это, наконец, подал голос Демид. – Не выстоим против Орды? Это ты нам грозишь, что ли, хан?

– Не грожу, – улыбнулся Бурни. – Зачем мне воевать с друзьями? Я просто предлагаю идти под мою руку. Станем сильнее. Мы – Степь, вы – Лес. Нам нечего делить, мы ничего друг у друга не отнимем. Просто признайте власть богдыханову, дайте мне выход и помогайте ратной силой.

– Больно кривая дружба выходит.

Это уже Злой Дед голос подал.

– Слыхал ли ты, хан, байку про вершки и корешки? Нет? Жаль! Я-тко думаю, лучше б нам повременить тебе всю репу отдавать, да ботвой питаться. Ты нам славно всё расписал. Токмо пойдут ли восьмизнаменники на север? А ежели пойдут, то к нам или к тебе? И доберутся ли вообще до наших-то лесов? Многовато вопросов, хан! Слишком много, чтобы все корешки тебе отдавать.

Богдыхан раздул ноздри. А те у него и так были немалые.

– Я протянул вам руку дружбы, а вы в нее плюёте? Видно, и впрямь вы уверились, что сможете противостоять мощи Северной Юани! Так вы её узрите!

– Ах, ты грозишь нам…

– Тихааа!

Глотка у севастократора лужёная. Шум не смолк сразу, а прижал уши, как настороженный заяц. И пока гвалт стихал, юный царевич встал во весь свой рост и шагнул прямо к богдыхану. Худой, нескладный, он всё ж таки оказался выше Бурни, даже стоящего на возвышении.

– Послушай-ка теперь меня, Бурни-хан.

И началось!