Русь-2: Дочь Хорса

Глава 1. Забытая дверь

Самолёт приземлился в райцентре — единственном аэропорту на весь округ. Из Москвы сюда лететь час с небольшим, но ощущение, будто прилетела в другой мир. В зале прилёта было безлюдно, пахло пылью и булочками с корицей, казалось, что время здесь идёт вдвое медленнее.

Пересела на электричку: старые вагоны, облупленные сиденья, редкие пассажиры. За окном текли поля, рощи, деревушки, пейзаж становился всё более деревенским.

Ещё полчаса.

На станции "Мякинино" меня встретила тишина, только ветер гонял пыль по щербатой от времени платформе.

На мгновение показалось, что сейчас опять увижу деда, Николая Федоровича – чуть ссутулившийся, весь лучисто смеющийся, как сушеное яблоко… но нет. Умер дед в прошлом году, и больше не выйдет меня встречать на платформу…

Водитель такси оказался неразговорчивым деревенским мужиком лет шестидесяти, я его не знала. Мы ехали по ухабам, мимо перелесков и заброшенного колхоза, пока дорога не вывела к деревне Мякинино. Здесь хоть ямы засыпали щебнем, и то спасибо.

Я приехала не освежить воспоминания. Дом надо было продавать.

Сделать несколько фото, выставить объявление. Хоть за копейки — но пусть достанется тому, у кого хватит сил и рук. Жить там, конечно, я не буду.

И всё же внутри грустно сжималось. Каждый раз, когда думала о крыльце с треснувшими ступеньками, о липах, о дедовом кашле в тишине ночи. Сердце говорило: «Это твоё родное, здесь прошло детство». А разум эхом отвечал: «Прошло».

…

Деревню было не узнать. За прошедшие годы понастроили новых домов, старые обшили пластиковым сайдингом. Я шла и чувствовала разочарование.

Вот и дедов дом. Сердце дрогнуло.

Краска с дощатых стен сошла почти вся. Лопухи вымахали так, что закрывали окна. Трава обступила крыльцо, доски посерели и просели.

Я с трудом провернула ключ в замке и открыла дверь – запах старого дерева, сырости и запертых комнат. Всё было и как в детстве, и не так: стены темнее, потолок ниже, паутина…

Я ходила с телефоном и щёлкала ракурсы, теряясь в грустных флешбеках из прошлого — кухня, где запоем читала "Монте-Кристо" из местной библиотеки, печка, от которой так уютно трещало и пахло зимой, сенцы, где душным летом в ярости гонялась за мухами с мухобойкой...

Пристройка, где дед возился у верстака и держал всякий хлам: пустые банки, старый велосипед, в углу – уголь на зиму. Полутёмный угол… а в нем — дверь.

Самая обычная, деревянная. Но я её не помнила. Хотя провела здесь много каникул…

Что там может быть за ней? Странно, в голове вообще не было никаких намеков. "Может, он ее сделал потом, когда я уже перестала ездить сюда?"

Я взялась за ручку – холодная, ободранная, со старой железной накладкой – и дёрнула.

За дверью был лес.

Сколько лет прошло? Вроде бы это та тропинка, к реке. Деревья, шум листвы, запах травы. Я улыбнулась: наверное, дед сделал ещё одну дверь, чтобы ходить напрямую к реке, а не через огород. Старики все с причудами.

Мне захотелось снова сходить на мой любимый маленький песчаный пляж на излучине. Я поддалась чувству и пошла по тропинке. Детство — шум воды, песок под босыми ногами, дедушка, сидящий на перевернутой лодке и чинящий сети. Всё было тем же самым, и в то же время совсем другим.

Сердце сжималось от тоски: я так давно не была здесь, и все эти деревья были словно немного обижены на меня. "Ну простите! Школа, потом институт… потом Вадик… мне правда было некогда!" Я шла к реке, предвкушая снова увидеть место, где когда-то ловила с дедом рыбу.

Вдруг впереди донеслась песня. Я ускорила шаг, уверенная, что вот-вот увижу реку, но вместо воды вышла на широкое поле. Реку словно стерли с карты. "Как я могла так блукануть?" — озадаченно подумала я, поднимаясь по тропинке на пригорок.

Передо мной невдалеке сидели на траве кругом молодые ребята, плечистые, в длинных цветных рубахах, в свободных штанах и сапогах – прямо ансамбль песни и пляски. Рядом в траве лежали на щитах длинные копья, а чуть поодаль стреноженные кони лениво щипали траву.

В центре круга юноша пел и играл на гуслях. Пальцы перебирали струны, и звонкий молодой голос выводил что-то фольклорное, напевно-завораживающее.

Не с востока ли зори разгораются,

Не с запада ли грозы собираются,

Хорс великий не перстами путь кажет – лучами светлыми…

Я так и замерла с открытым ртом: первая мысль — кино снимают. Огляделась – ни камер, ни массовки, ни людей в джинсах, ни техники.

"А, ну значит реконструкторы".

А гусляр-то распелся – ну чисто твой соловей. И на гуслях играл так мастерски!

Решила подойти поближе, рассмотреть. Тогда-то я и увидела их троих: светловолосого в красной рубахе, черноволосого в синей, с резким взглядом, и ещё двоих в простых льняных рубахах, что сидели чуть в стороне.

Гусляр был в белой рубахе без пояса, отчего казался похож на монаха, и в берестяных лаптях, выглядывавших из-под полы.

"Ну и дела".

Солнце светило мне в спину. Я сделала ещё шаг, и моя длинная тень легла между ними.

Гусляр увидел меня, запнулся и смолк. Все взгляды разом обернулись на меня.

Я поняла, как нелепо выгляжу рядом с ними – офисная фифа в белом костюме с узкой юбкой до колен, в туфлях и с телефоном. Их глаза расширились, они дружно встали.

Я неловко улыбнулась.

— Извините, ребята, не удержалась. Вы такие суперские! Я помешала?

Они пораженно смотрели на меня, не отвечая. Переглянулись, будто пробуя мои слова на вкус. Светловолосый юноша шагнул ко мне, сдвинув брови:

– Откуду еси, девице?

"Ох, Господи", испугалась я. Фанатики какие-то. Со всеми на своем древнем языке говорят.

– Да у меня дом тут… дедов… – пролепетала я.

– Чюдно глаголеши, не разумею... – растерянно пробормотал светловолосый. – Не еси ли гречьска?

"Прикалываются", подумала я, но уж слишком неподдельным было их удивление.

– Варяжьска ли еси? С Рогмундом пришла еси? – пытливо спросил чёрноволосый, суровый и жёсткий.

Волхв прижал гусли к груди, лицо его побелело:

– Се дщи Хорсова явися! Внял Хорсъ!

Меня прошиб холодный пот. Я сделала вид, что всё под контролем, и почти бодро бросила:

— Ну ладно, у вас тут свои приколы… счастливо оставаться! Пошла я домой.

Развернулась и пошла прочь, чувствуя их взгляды.

"А вдруг копьё сейчас как кинут в спину?" Я нервно засмеялась сама себе.

Они шли следом и переговаривались вполголоса. Волхв опять за своё:

– Дщи Хорсова, оставляеши ли ны? Чем прогневахом тя? Прости!

Ну это уже не смешно! Я ускорила шаг до неприличия, не оборачиваясь.

"Дура, полезла посреди поля в деревне болтать с незнакомыми мужиками. Ясно же, психи какие-то".

Я почти побежала по тропинке. Но вместо дедова дома я вышла на берег реки. Гладкая вода сверкала на солнце, словно насмехалась.

"Не поняла".

Я в отчаянии оглядывалась кругом, надеясь увидеть хоть что-то знакомое — но знакомого не было ничего.

Да и сама река была явно не моя старая милая Ворожба, а какая-то другая – вдвое больше, берег намного дальше.

Господи, где я?!

От страха у меня прямо в глазах помутилось и голова пошла кругом.

"Русичи" подошли ближе, но встали в почтительном отдалении, словно боялись спугнуть.

Светленький, в вышитой золотом рубахе, нерешительно пошел ко мне, и я напряглась, решив уж лучше в реку прыгнуть, чем даться. На вид милый, но явно они не в себе.

Он заметил моё движение, понял и выставил вперед ладони:

– Не убойси, девице, не прикоснёмся к тебе. Аз есмь княжич Ратислав, а се вои мои. Зла ти не сотворим. Рцы, откуду еси?

"Откуду. Реконструкторы помешанные".

Но давать понять, что я их считаю за психов, было страшно.

– Прилетела из Москвы вот, дедов дом… посмотреть.

Глаза "княжича" округлились.

– Прилетела? Исмос…

Черноволосый недоверчиво покачал головой, переглянувшись с остальными.

– Хорсова дщи! – прошептал неуемный волхв.

– Подождите, ребята, – почти умоляла я. – Вы же местные? В какую сторону Мякинино? Заблудилась я.

Они переглянулись.

– Не разумею тя, – пожал плечами "княжич" с самым честным растерянным видом.

"Ладно, хохмачи", подумала я. У меня же навигатор есть в смартфоне.

Прекрасно! Сети не было!

"Надо же было забраться в такую пердь", я чуть не выругалась вслух.

"Русичи" уставились на смартфон – брови полезли вверх.

– Не, ну ладно, ребят, – я почти умоляла уже, – ну хватит прикидываться-то.

– Пойдем с нами, отвезем тя на Сварожь луг ко князю во дворец, – вдруг предложил "княжич". – Гостем моим будеши! А ту и помыслим, что с бедою твоею творити.

– Ну хорошо, давайте, – сдавленно согласилась я. – Отвезите.

Хоть куда-то уехать отсюда, где есть цивилизация, а там дальше я уж разберусь.

"Княжич Ратислав" показал рукой к коням.

– Ступай за нами. Коня ти несте, но аз тя отвезу.

У коней я остановилась в затруднении. Но Ратислав легко, как пушинку, поднял и посадил меня на луку седла, и одним движением запрыгнул следом.

— Держися, — сказал он тихо и положил ладонь мне на талию.

Я вцепилась в гриву коня, но всё равно чувствовала его плечо за спиной, тепло его дыхания у виска. Каждый толчок при шаге коня прижимал меня ближе к нему. Но он вёл себя прилично. Да и вообще был довольно милый.

Черноволосый ехал рядом, поглядывал на меня молча. Спасибо хоть, на мои голые коленки не таращился.

Из их негромких разговоров я поняла, что он – "воевода Ратибор", гусляр в белой рубахе – "волхв Богдан".

Вскоре кони вышли на грунтовую дорогу, и ещё минут через двадцать за поворотом открылась картина, которую я раньше видела только в учебниках и на картинках. Передо мной на холме стоял древнерусский город. Серый частокол из толстых брёвен тянулся стеной, как частая гребёнка. Над стенами поднимались деревянные башни. Самая широкая стояла прямо над дорогой, которая вливалась в её ворота: тяжёлые дубовые створы, окованные железом, были распахнуты. По верху башни шел помост с наклонными крышами.

– Господи, что же это такое… – прошептала я.

– Се Сварож луг, – гордо сказал Ратислав. – Град стольный отца моего.

"Один вопрос. Где я?!"

Мы тем же чинным шагом въехали в этот "стольный град". Вокруг были такие же реконструкторы – одни изображали крестьян, другие – купцов.

И все, как сговорившись, пялились на меня. В том числе на мои колени.

– Что за диво везеши, Ратиславе? – крикнул кто-то.

– Сам бы хотел ведати, – пробормотал "княжич" себе под нос.

– Нешто русалка? Сверху в брани, снизу в сраме!

Вокруг грянул смех.

– Уста своя затвори, Гостята! – рявкнул Ратибор, за что я ему была ужасно благодарна.

Кони подошли к высокому терему. Ратислав обернулся к воинам:

– Боримир! Позови волхвов. Я к отцу.

Он спрыгнул с коня и подал мне руку, я кое-как сверзилась – прямо ему в объятия. Он отпустил, насмешливо обронив:

– Коней ли не имате у себя на небеси?

И пошел вперед, не дожидаясь ответа. Я не стала отвечать и пошла за ним, открывая смартфон – сети всё так же не было.

В голову мне приходили самые дурацкие мысли и предчувствия.

Мы поднялись по деревянной лестнице, и я оказалась в большой комнате. Побеленные стены из брёвен, поперёк потолка закопчённые балки. Вместо окон — крошечные прямоугольники, заставленные каким-то мутным стеклом: свет проходил тусклый, молочный.

Не пожалели денег, подумала я, оглядываясь – явно какой-то блокбастер снимают. Зачем над девушками только издеваться, непонятно.

Посреди – длинный тяжёлый стол, вдоль стен — лавки без спинок. В углу икона, перед ней теплится крошечная лампадка. Слева в железной подставке горела тонкая щепка, её дрожащий свет кидал тени по углам. Запах стоял плотный: печёное мясо, капуста, дым и старое дерево.

Всё казалось чужим и древним. Отличные декорации к историческому фильму.

За столом – широкоплечий мужчина с густой бородой, седыми висками и тяжёлым взглядом. Ел неторопливо, ломая хлеб и макая в блюдо, рядом – девушка в тёмной рубахе.

— Отче! Смотри, кого обрел есмь. Седи, — сказал княжич мне, показав на скамью. — Будь гостьей.

Я опустилась на лавку напротив бородача, тот разглядывал меня с интересом.

– Глаголет, отче, яко прилете, откуду же — не разумех, нешто с небеси ли? Одежду видиши, какого кроя? У нас тако не шьют, – рассказывал княжич.

– С небеси, - крякнул отец. – Баешь.

– Аз бо пех старину о Хорсе, и она сниде с небеси, прямо во светлыхъ лучах… аз зрел своими очами, - нерешительно сказал волхв Богдан.

— Да ведь жива девица: не из света, из плоти есте, – возразил князь и посмотрел на меня. – Сама что речеши ли? Откуду еси?

Я терпеливо вздохнула. Может это всё-таки секта какая-то, не буду их злить. Вот угораздило же.

– Прилетела сегодня, на самолете. Из Москвы. Дом у меня в Мякинино, дедовский. Дед умер, Николай Федорович Коростылёв. Год назад. Дом надо продавать.

"Князь" так и замер с открытым ртом. Потом отвис, стал смотреть в тарелку и молча жевать, и наконец изрёк вердикт:

– Речь твоя чюдна єсть: часть по-нашему, а часть яко из немец или гречьск. Разумех токмо, яко дедъ твой скончася. Никола Федорович? Знатен? Из котора рода єси?

"Котора рода".

– Из рода Коростылей, – тихо молвила я, начиная сдаваться.

Ещё немного, и забалакаю по ихнему. Что хотите делайте, милые, на каком хотите языке говорите, только скажите, как отсюда выбраться.

Князь подвигал бровями.

– Коростыли… Не вем такого. Како его село звася?

– Мякинино.

– Вем Мякинино, что во рязанском княжестве, но то далече.

– Послушайте, – не выдержала я, – простите, я поняла, у вас тут своя игра, вы не хотите из образа выходить, но я уже с ума схожу! Можете сделать для меня исключение? Ну хоть на пять минут! Ну перестаньте прикидываться, скажите, где тут дорога, трасса! Ну правда! У меня обратный самолёт ночью, билет знаете, сколько стоит?

Я оглядела их. Они смотрели на меня с мучением в глазах.

– Девице, не разумех ничесоже, что изрекла, – с сожалением признался "князь".

Я вздохнула, пытаясь не сойти с ума, и снова посмотрела на смартфон.

Сети не было.

Может я правда попала куда-то в древнюю Русь? Этот вариант уже казался не таким невозможным.

Или, может, я траванулась у деда какими-то грибами, и это просто бред? Но я же ничего не ела, да и некогда было. И надышаться нечем – газ Николаю Федоровичу так и не провели.

Бе-зу-ми-е.

Ладно. Будем идти пошагово.

– А карта у вас есть? – спросила я княжича.

Тот неуверенно пожал плечами, повторив:

– Карта?...

– Ну где нарисована земля, города. Карта России.

– Росии? – переспросил он, сдвинув ударение на "о".

– Ну Росии, хорошо, – согласилась я.

– Тако греки нашу Русь кличут, – заметил "князь". – Карты у насъ нет, но аз ти и тако покажу — к чему она?

Он стал тыкать пальцем в стол.

– Се ту Сварожь лугъ, се ту Коростень, се ту Вятичев, а туда путь на Новеград.

– Новгород? – переспросила я.

Он пожал плечами и повторил по-своему:

– Новеград. Иде же князь Вячеслав.

Я продолжала ничего не понимать.

– А Москва где?

Они переглянулись.

– Кая Москва? То меря, или чюдь? – переспросил "князь".

Я посмотрела на его "карту" на столе и ткнула пальцем.

– Примерно вот тут должна быть Москва. Столица нашей родины.

– Москва? Столица? Родина ваша?

– Наша, – я все-таки начала закипать. – Наша с вами родина.

Князь перестал жевать.

– Нету там никакой Москвы, девица.

– Дивно! – не выдержал Ратислав, воскликнул. – Дивно се, отче! Зриши ли – не бесноватая девица, в уме, одета не по-нашему, речёт не по-нашему… всё у неё не по-нашему, а откуда – не вемы! Дивнота то какая! Неужто истинно с небеси прилете?

Единственным плюсом в этой ситуации было то, что я уже стала понимать их "древнерусскую" речь без напряжения.

– Дивнота, - повторил князь. – А как, говоришь, прилетела? Крыльев у тебя что-то нету вроде.

– На самолёте, – вздохнула я.

Князь не выдержал, засмеялся.

– На самолёте? Как этот, про которого арапы бают… Алладин? Или как его…

Меня осенило. Я достала смартфон. Сети всё так же не было, но я же сделала перед полётом селфи! Суеверие у меня такое – всё думаю, вдруг этот полёт – последний, тьфу-тьфу, каждый раз фоткаюсь на память.

Я перелистала в галерее фото – отлично. То, что нужно. И сунула его "князю" под нос.

– Вот! Смотрите! Не узнаёте?

"Князь" вытаращил глаза и чуть отшатнулся. Княжич подбежал, потрясенно уставился на смартфон, за ним остальные.

– Что за чудо…

– Диво дивное! Из ларца свет горит! – крикнул он напиравшим со спины с вопросами. – И там эта девица стоит! А за ней… не пойму что…

Я устала.

Я сдалась.

Я пыталась держаться, вдохнула, выдохнула, но внутри всё оборвалось. Уткнулась в ладони и тихо заплакала — от усталости, страха и непонимания.

Мама с ума сойдёт.

Они галдели, спорили, я не слушала.

Мама сойдёт с ума.

Глава 2. Напрасные поиски

Проснулась, как ужаленная, и кинулась к окну — в надежде, что всё это был сон. Но нет, не сон: те же тесовые стены, крохотное оконце с мутной слюдой, запах дыма и кислого кваса.

На смартфоне осталась последняя палочка – и ноль сети.

Да что же это такое то!

— Морок поганый! — вырвалось. Поймала себя: уже и такое даже думаю ихними словами. А всего день прошел.

На мои вопли пришла Некраса. При свете утра разглядела ее получше – смуглая, с большими карими глазами и темными волосами, заплетенными в толстую косу. Лицо миловидное, но чуть зажатое, настороженное. Лет восемнадцать, не больше.

Некраса поставила передо мной хлеб, мед в горшочке и кружку с чем-то горячим. Села напротив, исподлобья разглядывая меня. Я машинально откусила хлеб – теплый еще, и выпила из кружки – и начала составлять план действий.

Первым делом надо было вернуться и ещё раз как следует поискать.

— Правду ли бают, что ты с неба прилетела? — спросила она негромко, словно боялась, что кто-то услышит.

У меня не было сил объяснять весь бред, который со мной происходил. Я устало соврала:

— Угу. Правду.

— А чего? — в ее голосе было любопытство пополам со страхом.

— Сослали меня сюда, — ответила я, не задумываясь. — А за что, сама не знаю.

Некраса трагически покачала головой и присмотрелась ко мне, разглядывая мою золотую цепочку с крестиком — подарок мамы.

Мама, мамуля, ты там с ума сходишь сейчас, я знаю… поехала дочка одна в далекую деревню, блин. Как в лучших триллерах.

— Из Цареграда? — спросила она, все глядя на крестик.

— У нас на небе свои золотари, — ответила я, думая о своём.

Некраса вдруг прыснула со смеху — звонко, неожиданно. Глаза ее на миг стали озорными, живыми, совсем не такими забитыми, как показалось сначала.

— Чего смешного? — не поняла я.

Она отвела взгляд.

— Прости... просто... золотари у вас... — она снова улыбнулась. — Знать, богато у вас там на небе, коли золотари такое делают.

Простая девочка понимала больше меня в этом мире, а я – ноль. Ну и не надо, не собиралась я тут застревать, чтобы всё понять.

Что же надеть? В офисном костюме на лошадь не сядешь — с меня вчера хватило. Но и в длинной юбке было неудобно.

— Некраса, — попросила я, — мне нужны штаны.

Она вытаращила глаза.

— Чево?

— Ну... мужские штаны. А то мне надо на коне ехать, а в юбке как-то... неудобно.

Некраса смотрела на меня так, словно я собралась станцевать голой на площади.

— Порты? Ты... хочешь порты надеть? — прошептала она.

— А что такого?

— Так... так нельзя, — она испуганно оглянулась на дверь. — Грех. Жена не должна носить мужское платье, а муж — женское. Поп увидит – епитимью наложит.

Я устало потерла виски. Ну конечно.

— Тогда дай хотя бы что-то... более закрытое. Длинное.

Некраса кивнула и полезла в деревянный сундук у стены. Достала длиннющую темно-синюю рубаху с длинными рукавами и широкий кусок ткани из грубого сукна.

Ох ты ж Божечки мои.

Я и на коня-то никогда не садилась, а как это сделать в таком одеянии – тем более не представляла.

"Жесть. В таком только хороводы водить, семеня ножками по чуть-чуть".

Нет. Только штаны. Порты, блин.

— Это мое, — сказала она застенчиво. — Чистое. Если не погнушаешься...

— Спасибо, — искренне сказала я. – Но мне надобны порты. Я сверху надену, никто и не заметит.

Она кивнула.

— Ладно. Так у торков бабы ездят.

Я напялила на себя весь этот маскарад, почувствовав себя не в своей тарелке, как клоунесса из дурацкого шапито. Чужая одежда кололась во всех местах, как будто сшитая из одних иголок.

Она оглядела меня и одобрительно кивнула:

— Теперь на бабу хоть похожа. Только волосы...

— Что с волосами?

— Убрать надо. У нас замужние косы заплетают, а девицы... — она запнулась.

— А девицы?

— Тоже заплетают. А распущенные волосы носят... — она покраснела еще сильнее, — ...те, что... ну... беспутные.

Я поняла, о ком речь. "О Господи". Поспешно собрала волосы в хвост резинкой.

— Ну, лучше?

— Лепо, — облегченно выдохнула Некраса.

— Теперь во что бы мне это собрать, — я кивнула на свой костюм, аккуратно уложенный. Не оставлять же.

– Улететь обратно хочешь, – поняла Некраса, странно посмотрела на меня и вздохнула. – Соберу, ступай.

Я мысленно перекрестилась и спустилась в горницу.

Княжич Ратислав сидел у окна, склонившись над свитком. Солнечный свет падал на его светлые волосы, и на мгновение он показался мне очень молодым — почти мальчишкой. Услышав шаги, поднял голову.

Удивился, увидев меня в таком виде, но вида не подал — только чуть приподнял бровь.

— Ратислав, — начала я, — мне надо обратно. Туда, где вы меня нашли.

Он отложил свиток и внимательно посмотрел на меня.

— Зачем тебе туда?

— Я хочу найти Мякинино. И дедов дом. Не верю, что они просто... растворились. Надо просто хорошо поискать.

Мне стало неловко перед его грустно-вопросительным взглядом. Я поняла, что до сих пор так толком и не разглядела княжича. Вроде юноша, вроде мужчина. Чем-то он напоминал Вадика, но был, конечно, намного мужественнее его.

Он молча встал и подошел к окну, нахмурил брови. Я прямо чувствовала, как в его голове ворочаются тяжелые, мужские мысли. Постоял, глядя на двор, где копошились люди.

— Думаешь, всё это — морок? Наваждение? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не знаю, что думать, — честно призналась я. — Но я не могу тут у вас жить.

Он вздохнул и повернулся ко мне с явным огорчением:

— Может, снести чего перед дорогой…?

— Снести? Чего, куда? – не поняла я.

Он сделал жест, словно поднёс что-то ко рту и ел.

— Поесть? Нет! — отрезала я так решительно, что он аж назад подался.

Какая там еда. В животе все сжималось камнем. Самолёт профурыкала, ладно уж теперь. Но может получится вернуться. Надо, очень надо.

— Хорошо, – покорно, но через силу сказал он. – Так и быть. Едем.

— Девок тут много у вас, — я попыталась его утешить, чем могла. — Ты княжич, тебе все согласные.

Он посмотрел на меня, словно я ему таракана отведать предлагала, но не ответил.

— Идём.

Сверху сбежала Некраса, дала мне какой-то мешок с веревкой – а глаза грустные.

— Держи.

Я взяла и чуть не уронила.

— Господи, а что это?

— Собрала тебе в дорогу. Ну прощай…

Аж слезы у девки потекли! Видит меня второй раз, а поди ж ты!

Ратислав крякнул недовольно, забрал у меня мешок и пошёл вперед, я ласково потрепала Некрасу по руке, виновато улыбнулась и поспешно побежала за ним, путаясь в своих луковых нарядах.

Почему-то уверена я была на все сто, что больше никого их не увижу.

Конечно, надо было вчера просто не узжать с ними в этот Сварож Луг, а как следует там поискать – я же просто заблудилась.

Просто заблудилась.

На улице было пасмурно, чуть накрапывал мелкий дождик.

Княжич нахмурился и крикнул.

— Лютобор! Волк!

На крик из гридницы показались двое дюжих молодцев – те, что вчера.

— Седлайте коней, едем в поле.

На нервной почве меня трясло. Руки дрожали, сердце колотилось — от страха, усталости, от всего этого безумия.

— Да чего вас гонять. Давай поеду сама, — быстро сказала я.

— Одну тебя не отпущу, — покачал головой княжич. — Опасно.

— Тогда с тобой. Но сама поеду на коне.

Он посмотрел на меня оценивающе:

— Умеешь?

— Немного, — солгала я.

По дороге к конюшне Ратислав давал советы:

— Не дергай поводья резко. Сожми коленями бока, когда поедем быстрее. И не бойся — кобыла смирная, Белогрива зовется.

Я кивала, пытаясь не думать о том, что сейчас грохнусь с лошади и сломаю шею. Не грохнусь, не сломаю. Самолёт, Москва, мама.

Пока седлали коней, вспомнила вчерашний допрос волхвов. Привели меня к старому Велемиру — бородатому, с умными серыми глазами — и молодому Мирославу, который смотрел на меня как на чудо из чудес.

Мне надоело рассказывать про Москву и объяснять про XXI век людям, которые меня все равно не понимали. Поэтому я согласилась с версией Богдана:

— Да, слетела с неба. Но как это вышло — не знаю. Не помню. Нечаянно, поди.

— Так Москва твоя — там, на небеси? — суммировал Велемир, глядя из-под косматых бровей.

— Да, — кивнула я. — Вестимо.

Как ни странно, их это устроило. Но тут уже начались новые вопросы:

— А как живут на небесах? Что едят? Чем занимаются?

Пришлось врать:

— Как и вы. Только... лучше. Сытнее. Летают себе, Бога славят.

— Какого бога? А дома какие?

— Сварога, Христа, всех славят. Высокие дома, светлые.

Велемир поморщился, услышав про Христа, но смолчал.

— А князья у вас есть?

— Есть. Много князей, и бояр.

— А боги с вами живут?

— Нет, боги еще выше на несколько небес, редко к нам спускаются. Только к лучшим.

— А тебя, видать, скинули за какой-то грех, - додумался наконец Велемир и в меня впился глазами, как во вражеского шпиона.

Я засмеялась. Тоже мне, детектив нашелся.

— Может, и скинули, только я уже не помню. Как шандарахнулась об землю, так память отшибло.

Выслушал он меня, и явно сам не знает – верить или нет. Видит же, что смеюсь.

И давай опять расспрашивать.

Врала я, пока не устала, а потом сказала:

— Ну всё, Велимир, не помню уже. Всё в тумане, как старый сон.

– Велемир, - поправил он. А глаза какие-то странные стали.

Смотрели мой смартфон, удивлялись. Велемир шептал, Мирослав просил показать еще раз. Сети все так же не было.

— Сие есть зерцало небесное, — торжественно изрек свой вердикт Велемир. — В нем души усопших отражаются.

Я не стала спорить.

…

Мы выехали вчетвером — я, княжич и Лютобор с Волком. К концу получасового пути я уже почти не падала с седла и даже каким-то чудом научилась держаться. Сжимала коленями бока кобылы, сохраняла равновесие, как учил Ратислав, и старалась не думать о том, что земля далеко внизу выглядит очень твердой.

Княжич поглядывал на меня с уважением:

— Быстро учишься.

— У нас на конях не ездят, — призналась я, цепляясь за гриву.

— Расскажи о доме своем, — попросил он. — Какой он на небесах?

Опять пришлось врать:

— Большой... белый... много света. — Я опять сделала вид, что напрягаю отшибленную память. — Но многое забыла уже. Как сон далекий.

Надоели вы мне уже, средневековые мои.

— Жаль, — вздохнул он. — Хотел бы послушать.

Я объяснила, что надеюсь на том месте увидеть что-то, что поможет вернуться домой. От этих слов он только грустил.

"Да что я тебе далась-то?", хотела уже заорать, но сдержалась.

— А как тебя звать? — спросил он наконец, словно преодолев застенчивость.

— Марина.

— Марина? — он подивился. — И имя у тебя греческое. Там у вас на небесах по-гречески молвят, что ли?

— По-всякому, — уклончиво ответила я. И чёрт же дёрнул за язык продолжить, – И по-аглицки, и по-немчински…

– По-аглицки? – ахнул, став похожим на большого смешного ребенка, впервые увидевшего новогоднюю ёлку. – А… можешь?

– Окей, – сказала я. – Ду ю спик инглиш? Йес, ай ду. Ай спик инглиш вэри вэлл. Май нэйм из Марина. Ай лив ин зэ Москау, ин вэри ладж апартмент билдинг, ай вок ин эн интернешнл корпорейшн эз э менеджер…

А он на меня глядит, как на чудо расчудесное.

Глупо, конечно, на нервах ведь… но такой смех меня разобрал – чуть с Белогривы этой не сверзилась. Дошло наконец до него, что над ним смеюсь, обиделся, как вдарил коня – и ускакал вперёд, а гриди рванули за ним.

Я осталась одна, и смех как рукой сняло.

Благо хоть, солнышко вдруг рассупонилось, небо прояснилось… ну, вы поняли.

…

Мы облазили всю округу. От поля через рощу до реки, и обратно, и туда-сюда. Никаких следов дедовского дома. Даже тропинки, по которой я вчера шла, больше не было. Только поле, кусты да роща, из которой я к ним вышла.

Я выбилась из сил и потеряла надежду. Слезла с кобылы и села на траву, глядя в пустоту, где должен был стоять дом.

"Щаз зареву".

Увидел Ратислав, в каком я состоянии, и опять смягчился.

— Ну, не горюй, Марина… У нас тоже жить можно. Волхвы бают, что в старину тут племя было чужое, — Он присел рядом. — Беловласые, белоглазые. Когда пращуры наши пришли сюда, те уже вымирали. Жен брали из своих, кровь испортилась...

При этих словах он почему-то уставил на меня долгий, изучающий взгляд. Я смутилась и поспешно перевела тему:

— Тут у них тут село было, значит?

— Тут — не село, — покачал головой Ратислав. — Капище ихнее. Где роща теперь.

Мороз пробежал по коже. Значит, дедовский дом стоял на месте древнего языческого святилища?

С другой стороны, ну и что? Бегала я тут всё детство, никаких привидений не видела.

Бес с ними, с этими белоглазыми древними людьми. Мне-то что делать?

Я бессильно перебрала всё в голове ещё раз. Туда – река, туда и туда – поля, туда – дорога на этот Сварожий луг… А Мякинино нигде не было.

Получается, провалилась я в другой мир, как в самом что ни на есть дешёвом романтическом фэнтези.

"Стадия принятия – вкл".

– Мама! Мамочка!

Тут оно всё из меня, так сказать, и попёрло.

Дала я, извините за выражение, рёву. Такого рёву, что небось всё ихнее княжество слышало.

Аж Лютобор с Волком не выдержали – ушли куда-то. А княжич даже обнял, всё утешать пытался, да сам уже чуть не плачет. И стыдно ему, и уже ярится на меня – прям щас побьёт, дуру такую, только б заткнулась.

Кое-как успокоилась. Покоя-то не было, конечно. Но стало ясно, что слёзы тут помогают не очень.

Влипла так влипла.

Из Москвы 21 века – в какое-то окаянство, без медицины, без, извините, нормальных санитарных условий. С Вадиком хоть хорошо, успели в отношениях разобраться и выяснить – не пара мы, только друзья. Главное – маму жалко. Надо же было так учудиться. Решила, дура, одна вопрос с домом закрыть, в этих пердях. Сумочку теперь только от меня найдут в доме, в ней документы. А самой меня нет. Лучше бы сгнил этот дом, а я бы осталась в Москве. Надо было фифой быть, с лапками, а не девочкой-мальчиком, вопросы решать.

Сказала про себя, и подумала: "Ну, Маринка, нет, ты уж совсем договорилась. Не надо быть фифой. Всё правильно ты сделала. Кто ж знал, что оно так обернётся…"

…

Княжич таки подсунул мне свой перекус походный — хлеб, вяленое мясо, да мех с вином. Противно, конечно, пить из обслюнявленого горлышка, да мне уже было плевать на всё. Зато отпустило. Взгромоздилась обратно на Белогривую эту, проклиная дикую боль в ногах и спине, и натертые ноги, и двинулись мы в обратный путь, пригреваемые в спину солнышком.

По дороге назад Ратислав вдруг начал перья распушивать. Не к добру, подумала я, да никаких сил не было. Главное, чтобы подкатывать не начал, со своих княжеских-то полномочий.

— Ты не смотри, что Сварож такой маленький. Волхвы мне сказали… Хочу объединить всю Русь и править ею.

В его голосе вдруг прозвучала такая искренняя уверенность в своем будущем величии, что мне показалось на мгновение – другой человек заговорил.

"Русь объединить…"

В голове всплыли обрывки школьной истории. Я начала складывать А и Б. И озадачилась.

— А вообще какой сейчас год? — спросила.

Он не понял:

— Чево? Год?

— Ну... лето от сотворения мира?

— А! Лето ныне шесть тысяч семьсот пятьдесят третье.

Я напрягла память, пытаясь вспомнить, какой год византийцы считали за первый, но в голове была каша.

— А Орда уже была? — спросила я, сама боясь ответа.

— Орда пришла пять лет назад, — спокойно ответил Ратислав.

Сердце ухнуло в пятки. Пять лет назад? И что, сейчас иго?

— И... чем кончилось?

Княжич улыбнулся — довольно, с гордостью:

— У вас на небе живут, совсем на землю не смотрят? Пожгли мы эту Орду. Волхвы наши. Горынычей навели на татар. Правда, потом сами не знали, куда от них деться. Прятались по норам два лета, пока не ушли.

— Горынычей? — переспросила я слабым голосом.

Опаньки.

— Ну не говори только, что вы на небе горынычей не видели, — засмеялся он.

— Такое до нас не долетало, — осторожно ответила я.

— А, ну да. Они низко летают, — согласился Ратислав. — Больше по земле ползают. Зато какой от них толк против конницы! Кони их боятся, страсть. Хотя так-то, если помыслить, могли бы всей толпой копьями закидать. Но зриши ли, горынычи, когда коней видят, прямо с цепи срываются.

Тему горынычей, похоже, он знал на "отлично". Но меня почему-то начало поташнивать – то ли от конины их сыровяленой, то ли от вина кислого, то ли от этого всего дурдома.

Я ехала дальше, борясь с тошнотой, из последних сил цепляясь за поводья и гадая, какие еще сюрпризы ждут меня в этом безумном мире.

Ратислав дальше расспрашивал – про род мой, про родителей. Но я уже так устала, что отвечала мало и невпопад.

– Отец на небо ушел.

– Так вы ж и так на небе живете?

– Ещё выше. Бросил нас, воспарил куда-то. Хотелось ему высоко летать.

Папаша свинтил из семьи, когда мне было лет пять, но не рассказывать же очарованному княжичу такие низменные детали. "Нас возвышающий обман", как там у Сергеича.

– Но род знатный у вас, да?

– Знатный, знатный.

– А смерды у вас на небе есть?

– Какие смерды на небе, Ратислав? Там все, как ангелы.

По приезду встретила оторопелая Некраса – не ждала уж меня снова увидеть, похоже – скинула ей обратно её тяжеленную котомку, так ни разу и не открыла. Подбежал юркий веснушчатый мальчишка лет десяти:

— Велемир зовет! Срочно!

– Срочно пусть своими дураками патлатыми командует, – разозлилась я, и все стоявшие рядом прямо таки окаменели, а Лютоволк с Бором, или как их там, грохнули со смеху. – А мне надо в кроватку.

Но мальчишка был непреклонен.

– Опрости, боярыня! Но Велемир тако изрек – приведи мне дочь Хорса до заката, а не то шкуру спущу.

– Чего врёшь-то, Хотька? – недоверчиво усмехнулся Ратислав и с интересом смотрел, как я буду выпутываться.

Ну как я могла устоять перед таким юным дипломатическим дарованием. Жаль, в кармане – ни конфеты.

Я устало слезла с коня, потрепала по вихрастой голове – ноги подкашивались.

– Ладно, веди.

Пошла за Хотькой в терем.

Старый волхв сидел в горнице, не зажигая лучины, смотрел, как садится солнце за частоколом. Лицо его было сосредоточенным, почти суровым.

— Пойдем, — сказал он, не здороваясь, встал и вышел.

Я пошла за ним, боясь спрашивать, что на этот раз удумали духоносные.

Со двора князя волхв повернул налево и пошел по дощатой мостовой. Шел неторопясь – я поспевала легко, хоть и уставшая. Догнали Богдан и Мирослав.

"Извиниться за патлатых, что ли", усомнилась я на миг, но не стала.

— Вы куда? — настороженно окликнул Ратибор, появившись рядом, словно из воздуха.

— На капище, — пророкотал Велемир. — Хотим Перуна о ней спросить.

— Я с вами, — твердо сказал воевода.

— Да нешто боишься? — усмехнулся Богдан. — Не пожрем вашу небесную.

— Посмотреть хочу, — буркнул Ратибор.

— Ну ладно, токмо в требу не встревай, — разрешил Велемир.

Мы вышли за частокол города и пошли по дорожке к небольшому холму у реки, на котором стоял какой-то столб. Солнце садилось, краешком цепляясь за верхушки деревьев. Воздух похолодал, дышал сыростью.

Столб на вершине холма оказался деревянным идолом — с четырьмя вырезанными ликами в разные стороны. У подножия — большой плоский камень, почерневший от времени и огня.

Богдан нес в руках петуха — белого, с красным гребнем. Птица не сопротивлялась, словно уже смирилась со своей судьбой.

Я сжалась, догадавшись, что сейчас будет.

Хорошо, хоть Ратибор с нами пошел – без него точно бы от страха описалась.

Волхвы встали вокруг жертвенника. Велемир начал нараспев бубнить какие-то слова на непонятном языке. Богдан поднял петуха над головой, Мирослав разжег огонь в железной чаше, пахнуло дымом от бересты.

Нож блеснул в вечернем свете.

Фу.

Я брезгливо отвернулась и перевела глаза на реку, стараясь ничего не слышать.

— Перуне, яви силу свою! — вдруг неожиданно окрепшим, мощным голосом возгласил Велемир и уставился в небо.

"Шоу продолжается".

Я тоже посмотрела вверх и вздохнула — небо было чистое, ни облачка. Первые звезды только начинали проступать в фиолетовых сумерках.

Интересно, какую силу он тут надеется увидеть.

И вдруг прямо над нами сверкнула молния — ослепительная, раздвоенная! И тут же грохнул страшный удар грома, от которого я невольно присела и зажмурилась – словно гигантский космический корабль дал по мне залп в упор из всех орудий.

От ужаса я забыла вообще всё и про всё.

Волхвы, вроде, и не особо удивлены были — стояли довольные, переглядывались. Велемир кивнул, хмуро разглядывая петушиные потроха:

— Перун рек — с неба ты. Но будет теперь страшная битва. Кровь и огонь... Многие полягут…

— Из-за меня? — промямлила я.

— Не ведаю... Знамения темны... Боги не всё вершат своими руками. Что-то оставляют решать людям...

Я стояла на ветру, кутаясь в чужую рубаху, и уже не знала, во что верить в этой странной версии Руси.

Страшный удар с небес не выходил из головы, стоял перед глазами. Слезы бессилия катились из глаз сами собой.

Ну как так… небо-то ясное было, я видела…

Мне уже начало казаться, что то не молния была, а сам Перун мне крикнул что-то. То ли ругался, то ли призывал. Но что?

Глава 3. Явь и Навь

Проснувшись, я уже не стала кидаться к окну в надежде, что все это сон. Даже не стала смотреть, сколько там палочек на смартфоне, и есть ли сеть.

Лучше ещё понежиться на перине под одеялом, которое дала Некраса.

Странно, время здесь текло как-то иначе. Мне вдруг показалось, что прошла уже неделя, а ведь только третий день начинался.

Вспомнила вчерашний день - спина коня до сих пор была перед глазами. Поиски Мякинино, натертые ноги, и этот смешной милый княжич с его расспросами.

Меня вдруг осенило - неспроста он про родичей спрашивал! Это же ясно как день. Смотрит на меня как на невесту, оценивает по всем статьям!

"Марина, не хочешь ли стать княгиней затрапезного Сварожьего Луга?" - мысленно передразнила я его. - "Нет уж, спасибо. Уж лучше вы к нам".

А потом вспомнила молнию над капищем. Небо было чистое, а грохнуло так, что уши заложило...

Нет, всё-таки интересно здесь, чего уж.

Про маму я не забывала ни на минуту. Но я же ничего не могла сделать. С другой стороны, верилось, что раз тут случаются чудеса, то и там все будет хорошо - что-нибудь придумаем… Может быть, для того мира время остановилось в момент, когда я перешла через дверь? А потом, когда всё это кончится, я просто перейду обратно - и когда всё кончится, я просто вернусь к маме, словно и не уезжала...

Эх, жаль, нельзя будет Некраску с собой забрать. Вот была бы подружка!

Я вспомнила, как она обрадовалась вчера моему возвращению – словно выиграла миллион в лотерею. Сначала не поверила, глаза вытаращила, потом как кинется обнимать: "Думала, улетела уж обратно на небо!"

За дверью послышался спор.

Опять Хотька.

— Велемир повеле привести дочь Хорсову! — пищал он тонким голосом.

"Велемир повеле", повторила я про себя машинально, как скороговорку. Это созвучие было явно не спроста.

— Яз тобе коромыслом, коли полезешь! — шипела Некраса, как разъяренная кошка. — Дай ей выспатися!

— Но Велемир...

— Подождет он!

Я улыбнулась и встала с постели. Умылась холодной водой из ковша на столе, оделась в уже привычную рубаху и юбку и вышла.

Хотька стоял у двери с непреклонным видом, Некраса преграждала ему путь.

— Ладно, ладно, — примирила я их. — Веди к твоему Велемиру.

— Подай те Бог, боярыня! — обрадовался мальчишка и припустил вперед.

Велемир сидел в той же горнице. Выглядел неважно. Белая рубаха помята, седая борода растрепана, под глазами темные круги, сам весь взъерошенный, смотрит вдаль в стену, руками перебирает низку оберегов на шее.

— Всю нощь не спах, — пожаловался он, поймав мой озадаченный взгляд. — По яви бродих, со духы глаголах, знамениа исках.

— И како успе? — вдруг выдала я, садясь на лавку напротив.

— Разно. Не всё открыто, — Он потер лоб усталой рукой.

Я неловко заерзала на лавке. Если ходил по небу – а вдруг правда? – мог вызнать, что вру я про то, что с неба сошла. Хоть это не я, а его подручный придумал, а лучше всё ж уточнить – во избежание недоразумений. А то ещё потребуют чудеса сотворить в доказательство.

— Велемир... Я не с неба. Не посланница никакая. То твой Богдан придумал. Подошла я к ним против солнца, за спиной светило. Видать, потому и вообразил себе невесть что.

Он спокойно кивнул, не поднимая глаз:

— Ведаю, что не с неба.

— Ведаешь? — удивилась я.

— Хожу по нижнему миру нави, бываю и в верхнем мире яви, ищу Правь — правду, что всеми мирами правит. — Он потер лоб. — И дев небесных зрел, ты с ними не схожа… те яко духи бесплотны, из света сотканы…

— Тогда зачем... – начала я и осеклась.

Велемир задумчиво покивал и вдруг сказал:

— Но и не из нашего мира. А что ти мыслиши – лепо ли, яко мы Орду пожгли? Али, может, луче было бы главы перед ней преклонити…

Хоть я и почти всё поняла, вопрос меня озадачил.

— Ну... а как же "не лепо"? Захватчики же. Знаешь… – Я хотела ему рассказать историю и запнулась. – Если бы вы их не сожгли, они бы сами всю Русь сожгли. Они же перед этим все племена перед собой разорили, Волжскую Булгарию, Хорезм.

Его глаза вдруг сфокусировались на мне и одобрительно загорелись.

— Се! И ти то ведомо. Поганыя, да. Но ныне же князи межи собою сечются пуще прежнего, горше тех татар. Кождо себя ханом нарещи хочет. А Русь от того слабнет. В то лето великий выкуп даша, а урок не вняша… Страх великий, яко ворози приидут новые, а мы паки врозь... и горынычи не спасут…

Велемир совсем поник. В голосе старика была настоящая боль. Он переживал за свою землю и князей, как отец, поняла я.

– Посему и ищу, како бы князей соединить. Силой не выходит — брат на брата идёт. Значит, надобно иное: знамение, чудо. Аще бы с небеси снизошла к нам посланница небесная, дщерь Хорсова.

Он посмотрел на меня, потом на что-то над моей головой.

Я обернулась и подняла туда глаза, и едва не поперхнулась: на камне был знак, который в наше время не принято даже показывать. Четыре луча, свернутые по кругу — ну, чистая свастика. Сердце ухнуло. "Да ладно, не может быть".

Но Велемир смотрел на этот знак, как на привычное. И меня осенило: для него же это вовсе не "тот самый знак", а лишь солнце, вращающееся по кругу. Я вспомнила, как однажды в буддийском дацане в Бурятии видела на стене почти точно такой же символ — с подписью "фотографировать нельзя", как защитой от дураков. Там он был, кажется, знаком света и бесконечного круговорота.

И здесь, тысячу лет назад, это тоже имело совсем иной смысл. Для них — солнце и жизнь. Для нас — проклятье двадцатого века.

— Не суть, откуду ты еси. Суть, яко зде ты еси. И сила во тобе есть — чую азъ.

Велемир встал, подошел к окну и вздохнул.

— Давеча Святослав Рязанский на Олега Муромского ходил из-за одного села... Младшие князья не разумеют, — продолжал он, поворачиваясь ко мне. — Им надобен управитель един. Мудрый. Опытный.

— Ты хочешь сам всем править? — поняла я.

— Не хощу — надобно! — нахмурился он. — То не похоть моя, то закон Сварожь… А кто еще? Княжичи молодые — горячка. Бояре — корысть. Русь велика и обильна, порядка только в ней нет... Русь может весь мир покорити, коли порядок в ней буде! А порядок буде, коли мудро ею правити…

В его глазах вдруг загорелся странный злой огонек. Я почувствовала, что передо мной уже не старик, переживающий за родину. Это был человек, которому нужен весь мир. А страдания Руси – лишь повод стремиться к власти.

— Младшие не розумеют, — бормотал он себе под нос. — Надобно управлять самому... знамение потребно…

Меня это огорчило. Начинал как патриот, а скатился в обычную жажду власти. Но я верила, что смогу его переубедить, победить эти стариковские косные мысли.

— А что с горынычами стало? — перевела я тему. — Куда делись?

— Горынычи? — Велемир рассеянно посмотрел на меня и посмотрел в сторону окна. — Там они…

Он совсем погрузился во что-то похожее на транс или дрему, глаза его стали мутными, отсутствующими, опять теребил обереги на шее, шептал что-то непонятное.

И вдруг меня как толкнуло что-то. Встала и вышла из горницы, бегом побежала.

Во дворе поджидала Некраса с корзинкой в руках.

— Марине, душе моя! — обрадовалась она. — А яз на торг иду. Пойдем со мной? Покажу ти град наш.

— С удовольствием, — согласилась я. После Велемира очень хотелось развеяться.

…

На улице было пасмурно и сыро, всё в серой дымке. Мы вышли за ворота терема и вскоре попали на шумную улицу – повсюду стук, гуд, дым и запах горячего железа, оклики, шутки, ругань.

По обе стороны ремесленной улицы тянулись ряды лавок — кузнецы, гончары, ткачи. За дощатыми заборами – дома мастеров, на улицу выходили лавки с готовым товаром, объяснила Некраса.

Все вокруг из дерева — и мостовая из толстых плах, и заборы, и крыши. Дерево некрашеное, серое от времени и дождей, в щелях и по углам мох, в изгибах крышах зеленела трава, кое-где из прогнивших бревен даже торчали маленькие березки.

И всюду – резьба, узоры, фигуры людей и зверей. То тут, то там на глаза попадается. Верхние балки крыш торчали наружу резными головами коней и грифонов, длинные доски по краям были оплетены переплетенными побегами и знаками солнца. Вокруг окон – наличники, птицы с распростертыми крыльями. На столбах ворот – резные круги-солнца, лики богов или людей.

— Это ж сколько трудиться надо, вырезать такую красоту? — поразилась я.

Некраса не поняла:

— Сколько? Да день-два работы. В Домаславле есть узорник Данислав, как начнёт работать, так от зари до зари весь терем так покроет, глаз не оторвать. Но дорого берёт, его всё бояре к себе зовут.

В некоторых местах были и другие "украшения". На воротах кузницы углем нарисована рожица с высунутым языком, на стене гончарной — кривые буквы "Дурак". Рядом другой рукой приписано: "Сам дурак".

На столах готовые товары: серпы и ножи, глиняные горшки и миски, льняные ткани и шерстяные покрывала.

Глаза разбегались.

У ворот сидел старый купец в длинном красном кафтане, подпоясанный тяжёлым ремнём, за которым торчал нож. Борода до груди, сапоги из толстой кожи. Он переговаривался с соседями, низко хохотал, злодейски хмурился, сапогом притоптывал. Цепанул за меня взглядом – улыбнулся широко, что твоё солнце ясное просияло.

Торговка рыбой с уставшим лицом, в потемневшем сарафане и с повязанным поверх повойника платком, раскладывала на лавке свежую рыбу. Руки блестели чешуёй, но голос прозвенел так, что заглушил соседние ряды:

– Нежка, поди!

Возле кузни гремел молот – бом, бом. Кузнец — плечистый, в закопчённой рубахе с засученными рукавами — положил молот, встал в дверях и утирал лоб, ругался на подмастерьев. На груди медный крест, ладони чёрные.

Мимо пробежали мальчишки, босые, в коротких рубахах навыпуск. Гнали обруч палкой, толкались и кричали так, что в ушах заложило.

Над всем висели запахи: дыма печей, солонины и рыбы, кваса и навоза.

Дальше торговали посудой — деревянной и глиняной. И тоже вся в узорах. Везде то же, что на домах и заборах: ромбы и круги, волнистые и зубчатые линии, деревья, люди с поднятыми к небу руками, птицы и кони.

— Некраса, а что эти узоры означают? — спросила я, разглядывая миску с резным орнаментом.

— Ромбы — это поля засеянные, — охотно объяснила девушка. — Круги — солнце, волны — вода. Дерево — род, корни с ветвями. Люди с руками вверх — молятся богам.

— А кони и птицы?

— Кони — Хорсу посвящены, богу-солнцу. А птицы — души предков, если огонь. Или небесные вестники, если вода. Огонь – порог в явь, вода – в навь.

Я кивала, понимая только то, что каждый узор — целая история, зашифрованная в дереве и глине.

На одной из мисок опять увидела тот знак, что в горнице — четыре изогнутые луча вокруг круга.

— А это что? — показала я на него.

— Неужто не ведаешь? – поразилась Некраса. – Как же у вас на небе и такого не знают? Огневица это. Громовый знак. Силу даёт, защищает. Спроси у волхвов то?

Я вспомнила о Велемире и его грандиозных планах. И о Ратиславе, с планами, не менее грандиозными. И всё это – в каком-то Сварожьем Луге, где одна ремесленная улица с кузнецом, гончаром и пирожником, или как их тут зовут.

Мы свернули на другую улицу.

— Слушай, Некраса, — решилась я, — княжич мечтает всю Русь объединить, Велемир… ему помогает, а сидят в этом Сварожьем Луге. Это же маленький город, да?

Некраса посмотрела серьезно:

— Сварож луг — то есть токмо летний стан. Истинаня же столицѧ наша — Домославль, ту стоить велик двор княжеск. Еще же и Домагощь есть — град торгов.

— Домаславль, Домагощь... — повторила я. — Названия как из одних кусочков собирали.

— Не собирали, а сложили, — гордо усмехнулась Некраса. — Домославль от Домослава наречен — мужа славна, иже град основа. А Домагощь — от мощи богатой, яже ту сбирается.

Я удивилась, каждое название здесь имело свою историю и смысл. А мы, современные, даже не задумываемся, о чем говорят имена городов и рек, где мы живем.

— А другие города?

— Радогощь — где рады гостям. Белогорск — на белой горе стоит.

Постепенно до меня дошло: то, что я приняла за маленькое княжество, на самом деле было куда больше. Сварожий Луг был по нашим понятиям райцентром в дне езды от столицы Домославского княжества, земли которого простирались далеко во все стороны.

И, разумеется, такого княжества в моей версии истории Руси не было. Как и счастливого хеппи-энда с Ордой… который, как ни странно, не стал началом единения и процветания.

— Сколько же всего у вас городов? — спросила я.

— Больших — с десяток. А сел и весей — не счесть. От Синего моря до Каменных гор, от Дремучих лесов до Дикого поля.

В ее голосе звучала гордость за родную землю. Вот почему жители города этого мира не чувствовали себя обитателями захолустья. Они видят себя гражданами своего княжества, а не жителями города.

— Есть еще Домажир — место богатое, но почему так назвали, никто не помнит. Давно это было, в старину.

Я кивнула, запоминая. А вообще ужасно уже устала и хотелось есть. Но душе было легко — впервые за эти дни я чувствовала себя здесь не чужой, начиная привыкать к этой Руси.

Набрали на торгу, что нужно было для терема, вместе понесли тяжелый мешок обратно. По дороге остановились передохнуть. Я вытерла пот со лба и посмотрела на спутницу. В этот момент из облаков выглянуло солнце и подарило Некрасе свой лучик. Она по-детски благодарно улыбнулась светилу, став вдруг невероятно красивой.

— Да кто ж тебя Некрасой назвал? — вырвалось у меня. — Краса ты моя неписаная.

Она расцвела, и мы вдруг взяли и обнялись.

— Тятя так назвал, чтобы не сглазили, — прошептала она, не выпуская меня. — Так и прилепилось.

Я напрягла остатки памяти о былинах и сказках и прошептала в ответ:

— Василиса Прекрасная ты, вот ты кто!

Некраса вдруг заплакала, уткнувшись мне в плечо.

— Да ты что, Некрасушка, я тебя обидела? – испугалась я. – Прости, пожалуйста.

— Нет... никто мне таких слов всю жизнь не говорил... ни как холопкой была, ни потом...

Я хотела спросить, как она попала в холопы, но стоя в обнимку с плачущей девушкой посреди улицы это было неудобно. Прохожие уже останавливались:

— Некрасушка, случилось что?

— Нет, дядя Завид, это я от радости.

И они радовались вместе с ней, не спрашивая о чем, и шли дальше.

…

Уставшие, мы добрались до терема. На кухне орудовала Куница — полная, румяная женщина с засученными рукавами. Поставила перед нами деревянные миски с горячей кашей, ломти черного хлеба, соленые огурцы и кружки с квасом.

— Ешьте, девицы, — приговаривала Куница. — Чай, уморились мешок ташшить.

Каша гречневая, рассыпчатая, с кусочками сала. Хлеб — грубый, душистый. Огурцы хрустели на зубах.

После еды я блаженно потянулась и стала оглядываться в поисках, куда бы лечь.

– Да вон овчина у печи, - разгадала мой взгляд Куница, и я устроилась на куче теплых шкур, как на диване.

Тепло от печи обволакивало, трещали поленья, пахло дымом и свежим хлебом. Некраса села рядом, перебирала что-то в кадке.

— Хорошо-то как, — пробормотала я, засыпая.

— Хорошо, — согласилась Некраса тихо.

Пришел серый кот – видимо, кухонный житель – нагло посмотрел мне в глаза, обнюхал и улегся, устроившись между рук и коленей, как будто так и надо. Замурлыкал, и мне стало еще уютнее.

Я погружалась в блаженную дремоту, слушая мирные звуки кухни и чувствуя себя как дома… а может, и получше, чем в моей скучной московской квартирке в панельной многоэтажке, где ни печи, ни подруг, а только стерильная пустота между возвращениями с работы…

…

Разбудил знакомый голос:

— А где наша небесная гостья?

Я открыла глаза и увидела княжича Ратислава. Он стоял в дверях кухни и делал вид, что меня не замечает, хотя я лежала почти у него под носом на овечьих шкурах.

— Да вон же она, княже, — засмеялась повариха, показывая на меня.

Я встала, отряхивая с рубахи солому.

— А, зде еси, — "удивился" Ратислав.

Врет и не краснеет. Прекрасно видел, как я "по-холопски" дремлю у печки, просто ждал, когда встану и приведу себя в порядок.

— Пойдем русалок посмотрим? — предложил он как ни в чем не бывало.

— Русалок? А куда? — Я вспомнила жалобы торговки, как они мешают её мужу рыбачить.

— Да на реку.

Что-то в его невинном тоне меня насторожило, но любопытство пересилило.

— Ну пойдем, княже. Коли не шутишь...

Мы вышли из терема. Солнце уже садилось, воздух стал прохладным. Прошли через город к южным воротам и начали спускаться в Подол. Вдоль дороги тянулись домохозяйства, отроки-пастухи загоняли домой мычащую и хрюкающую скотину.

У реки уже потягивало холодом. Тропинка вела краем луга к темнеющей воде.

- Тихо, - сказал Ратислав и показал пальцем. – Пойдем туда.

Мне закрались нехорошие подозрения. Но не дойдя до берега, я вдруг услышала всплески и звонкие голоса. Ратислав приложил палец к своим губам и повел меня в обход, к зарослям ивы, шагая беззвучно, как крадущийся кот.

Конечно, тут я наступила на ветку, и она треснула с пистолетным хлопком.

Голоса смолкли.

Ратислав замер.

— Тише, — шепнул одними губами.

Мы постояли, пока голоса не возобновились, потом стали красться дальше, и наконец замерли за ивовыми ветвями.

Уже совсем стемнело.

На большом плоском камне у берега сидели три голые девушки и оживленно болтали.

Я поморгала глазами, но уже и не особо удивилась.

Длинные мокрые волосы стекали по плечам, в лунном свете они казались серебряными. Одна расчесывала косы костяным гребнем, другая любовалась отражением в воде, третья что-то плела из речных трав.

– А позри, Предслава, чи лепо ли мне? – сказала вдруг, положила венок на голову и изогнулась перед подружкой, позируя.

Я чуть не прыснула со смеху.

"Прямо фитоняшки в инстаграме".

— Лепо, лепо. А зрела у Водяного новые перлы? Из дальних морей, бает, течение принесло.

— Да брешет. Из наших ракушек местных. Стерегись – обаять тебя хощет.

— Та пусть. Кто ещё кого обаяет.

— Ой девоньки. Говорят, в верховьях новая появилась. Молодая, косы до пят. Красавица неписаная.

— И что с того? а ума бо несть.

Русалки помолчали, глядя куда-то вдаль.

— Фу, паки рыбари мрежи в нашем омyте ставят.

Одна из русалок протяжно зевнула.

— Ладно, сестрице, плывем дому, позьно.

Русалки с тихим всплеском опустились под воду.

— Пойдем на брегу посидим, — предложил Ратислав.

Но стоило нам подойти к реке, к маслянисто отражавшей луну, как они выпрыгнули из-под воды с диким криком и брызгами:

— Бууу!!!

Я как взвизгну — чуть сердце не порвалось — и за княжича хвататься, а эта нечисть — в хохот.

– Ой, неразумна! Что нам девы земные, красен молодец прииде!

– Иди к нам, Ратиславушко! Под водою хладно, тихо...

– Ха-ха-ха! Девица твоя с лица спала!

– На что ти така дрожалица, мы русалицы весельные!

– Иди к нам, все купно тя ублажати будем!

– С нами утонешь во весельи-и-и!

"Ну охренеть". Я аж засомневалась, правильно ли понимаю, про что они.

– Ай вы бесстыжие девки водяные, – смеется Ратислав, доволен, скотина этакая, милы ему те речи бесстыдные, а сам держится уверенно, не боится. — А вот велю рыбакам сети на вас спустить, в бочку посажу, народу показывать буду!

Они загалдели с явно притворным возмущением:

— Ишь, разбойник! Сам подглядывает, а нас корит!

— Смотри, утащим деву твою небесную к себе!

Одна из тех, кто была ближе к берегу, вдруг метнулась ко мне с протянутой белой рукой и крикнула:

– Хап!

Я опять испуганно прижалась к княжичу, тут же возмутилась собой – ну что я за дура такая. Он, правда, уже не отпустил – держал, словно боялся, что и вправду утащат.

– Ахахаха! – смеются они себе, как стеклянные колокольчики над водой разливаются, а лица страшные, бледные да с синяками, как у утопленниц.

"Деву твою небесную", отметила я про себя. Всё знают, что у людей творится.

– Полно вам, навьи дщери! Пошли мы от вас, окаянных, – княжич спрятал ухмылку.

Так мы и пошли – больше он уж из объятий меня не выпускал. Я, правда, изо всех сил давала понять, что на большее не согласна, но он вроде и не требовал.

Зато тепло.

"Экий манипулятор", — думала я, шагая рядом с ним по лунной тропинке. Знал ведь, что русалки пугать будут, а я испугаюсь. Все рассчитал заранее — и место выбрал, и время, и даже слова нужные припас.

Но мне почему-то было приятно.

"Понятно, почему приятна — элита, высший свет".

Он играл со мной в сложные игры, проверял реакции, искал слабые места. Как опытный охотник изучает добычу. И вместо возмущения я чувствовала... восхищение?

Привычка к власти – в каждом жесте. Уверенность, что мир здесь принадлежит ему и должен гнуться под его волю, а не наоборот. Мужская напористость, которой так не хватало некоторым...

Вспомнился Вадик со своими вечными сомнениями. "А что ты думаешь? А как лучше поступить? А может, я не прав?" Бедный мальчик так запутался между "я так сказал" и "а ты что скажешь", что в итоге не мог ничего решить. Даже расстались мы потому, что я сама все решила за нас обоих.

А этот... Этот знал, чего хотел, и шел к цели. Пусть даже цель — заставить меня прижаться к нему от испуга.

"Маринка, ты что, совсем дура? Он тебя как игрушку воспринимает".

Но руку его с талии я так и не убрала, пока не подошли к вратам – там он сам отпустил и отошел на шаг, чтобы не позорить.

В терем пришли уже затемно. А там и позвали в княжескую горницу.

За длинным столом сидел князь-отец - я наконец-то услышала его имя, когда Ратислав обратился к нему "батюшка Святослав". Рядом устроились волхвы - старый Велемир и двое младших, Богдан и Мирослав.

Ратислав Святославич, значит. Одна слава на уме.

— Ну как тебе у нас на земле? — спросил старый князь, разламывая хлеб. — Не скучно?

— Не скучно, — ответила я, украдкой поглядывая на Велемира. — День прошел... во веселии.

На столе дымятся миски с гречневой кашей, большие ломти черного хлеба, миска соленых огурцов и квашеная капуста. В центре огромный осетр на деревянном блюде, ножи и грубые двузубые вилки, горшочки с медом и сметаной, глиняные кувшины с пивом, кожаные бурдюки вина.

Старый волхв на меня не смотрел, думал о своем, по-стариковски ковыряя кашу ложкой. Младшие налегали на осетра так, что за ушами трещало – рыбина превращалась в скелет на глазах.

Богдан увидел мою насмешливую улыбку, смутился, стал оправдываться:

— Что смотриши? Молодые мы ишо, плоть свое требует. Но не тяжкое мясо снедаем, а постную осетрину.

Тут меня прямо скрутило от смеха. Постная осетрина! Такой "постный" ужин в моем мире стоил бы половину моей зарплаты.

— Что смешного? — удивился Ратислав.

— Ничего, ничего, — замахала я руками, заставляя себя успокоиться. — Просто... вспомнила кое-что.

Переглянулись – никто не понял моего смеха, и я не стала объяснять, дело было явно безнадежное.

Велемир встал:

— Пора мне, князь. Доброй ночи.

— С Богом, старче, — кивнул Святослав.

Младшие волхвы поспешили за ним. Меня осенило — а ведь он путешествует по разным мирам! Может быть, сможет передать весточку маме?

Я извинилась, встала из-за стола и кинулась за ними. Но Богдан уже не пустил меня к старцу:

— Прости, дщерь Хорсова, но Велемир изволи почивати. Худо ему.

"Дочь Хорсова". Сказал, как рот заткнул – после такого уже и не будешь про маму рассказывать и жаловаться. Решила подождать до завтра.

Но сердце щемило – а если где-то там, в моем мире, мама сходит с ума от беспокойства…

Некраса проводила в спальню. Принялась менять и так чистую воду в ковше, взбивать подушки, поправлять одеяло.

— Некраса, да хватит уже, — устало сказала я, горя желанием укрыться наконец под одеялом. — Все и так хорошо, подруженька моя.

Она бросила подушки и посмотрела на меня, опять расцветая от радости.

– Забалуешь ты меня, Марине, а потом улетишь – как я без тебя буду…

– Замуж выйдешь, детей родишь, так и будешь.

Она хмыкнула с улыбкой, но не ответила – поцеловала на прощанье и ушла.

Я осталась одна. Разделась, легла.

Сон шел не торопясь. В голове прокручивались события дня — разговор с Велемиром, экскурсия по городу, встреча с русалками, ужин с княжеской семьей.

Перед уставшими глазами плыли орнаменты на посуде и тканях. Ромбы превращались в поля, круги становились солнцем, волнистые линии текли реками. Птицы взмахивали крыльями и улетали в чистое небо, кони скакали по траве, деревья тянули ветви к солнцу. Люди, взявшись за руки, вели свою жизнь-хоровод, переплетенной лентой идя из настоящего – одни в прошлое, другие в будущее…

Узоры складывались в картины — то ли память, то ли сон. Весь мир был как огромный орнамент на полотенце, где каждый узор имел смысл, и каждая нить вела к важному.

И я была частью этого узора, покойно погружающегося в навь под мирное потрескивание углей в печи…

Глава 4. Подвал Велемира

Пару дней прошло в бытовой текучке. Некраса продолжала знакомить меня с городом и хозяйством поместья. От нечего делать помогала ей с Куницей по хозяйству — месить тесто для хлеба, чистила овощи, перебирала крупы, носила воду из колодца… поначалу, конечно, все прокляла с непривычки, но простой мирный труд после офисной нервотрепки вдруг начал приносить такой душевный покой, какого не бывало ни с какими кальянами и караоке.

Ходила и смотрела — конюшни, кузницы, склады с зерном. Узнавала, как люди мозолями добывают хлеб и создают порядок и красоту в мире, вставая и ложась с зарей.

Некраса была мне экскурсоводом – рассказывала про каждого ремесленника, каждую лавку, прямо при хозяевах. Одни не понимали, хмурились, другие сами всё объясняли. Я, как губка, пыталась запомнить всё подряд, и этим отвлекалась от тревожных мыслей.

Но мысли не хотели уходить. Тревога о маме ныла и мучила, как больной зуб. Сидела камнем на сердце, с каждым днем всё тяжелее. Я просыпалась среди ночи в поту, воображая, как она обзванивает больницы, подает заявление в полицию, сидит у телефона и ждет, и впадает в отчаяние. Кроме меня, у неё никого на этом свете не осталось. А я здесь, в этом странном мире. И ничего не могу сделать…

Через пару дней мне стало совсем худо. Сидела за столом, ковыряла ложкой кашу, а внутри все сжималось. Слезы подступали к горлу.

Велемир сидел напротив. Мы были одни в горнице – молодые волхвы поехали в лес, княжич с князем объезжали округу. Вдруг волхв поднял глаза от своей миски и посмотрел на меня.

— Гнетет что? — спросил как бы невзначай.

Я только кивнула, не доверяя голосу.

— Пойдем ко мне в подвал, проведаем в иномирье, — предложил он запросто, словно позвонить в справочную. — Може, и матушку твою узрим.

Сердце подпрыгнуло. Я вскинула на него глаза:

— Правда можно?

— Можно искуситися. Токмо сие хитро и люто. Но аще хочеши…

Я встала так резко, что скамья гневно скрипнула:

— Хочу. Пойдем.

Велемир пошел вперёд. Из терема мы перешли через двор к небольшой пристройке за теремом, которую Некраса, кажется, назвала мне погребом или кладовой. Маленькая, но тяжкая дубовая дверь скрипнула, открыв узкий проход – пришлось наклониться чуть не в пояс. Там, дальше, с десяток каменных ступеней уходил вниз, на глубину человеческого роста, ко входу в подвал.

Но когда мы спустились, это оказался не вход, а поворот, за которым был ещё один спуск.

А за ним ещё.

И ещё.

Лестница была вырублена в огромной скале и уходила всё глубже и глубже вниз, петляя такими непредсказуемыми изгибами, словно ее рубили наркоманы или сумасшедшие.

Или волшебники.

Становилось всё холоднее. Воздух пах сыростью.

И странное происходило с Велемиром. Он менялся на глазах. Сутулость сходила, спина выпрямлялась, шаги становились увереннее. Руки, которые наверху дрожали от слабости, теперь держали факел твердо и легко.

Лестница петляла и поворачивала, словно я попала в рисунок Эшера. На одном из поворотов я остановилась — это была развилка, ступени шли отсюда и вверх, и вниз.

Велемир обернулся и увидел мой удивленный взгляд. Что-то мелькнуло в его глазах — испуг? раздражение? — и он тут же сгорбился и заковылял дальше, изображая дряхлость.

Это лицедейство напугало меня ещё сильнее.

— Истомила ся? — прохрипел он. — Мало ста.

Наконец лестница выровнялась и привела в пещеру. Я вошла в неё следом за Велемиром и едва сдержала изумленный вздох.

Подземелье было огромным. Сводчатый неровный потолок терялся в темноте, опираясь на редкие кривые то ли колонны, то ли сталагмиты. Стены расходились так далеко, что свет факела Велемира их не доставал. Повсюду были расставлены кривые столы, на них – чаши, кожаные свитки, странные предметы — кристаллы минералов, медные позеленевшие диски с письменами.

Велемир пошёл в центр зала, я за ним. Он остановился и посмотрел на меня. За ним на полу была огромная карта из разноцветных камней и металлических нитей. В первую секунду мне показалось, что они отражают свет факела, но потом я поняла – они мерцали собственным светом, как на электронном планшете. Медленно двигались крошечные огоньки — словно звезды на небе.

Пораженная, я подошла ближе.

— Что это?

— Се образ мира, — ответил Велемир. Голос его звучал молодо, сильно. — Зде вся, еже бяше, и есть, и будет. Токмо ведай знаки…

Велемир отошел от карты к массивной каменной чаше, выбитой в огромном валуне. Что-то пробормотал, провел рукой и отошел. В чаше начал клубиться то ли дым, то ли пар. Старик всматривался в дымящуюся массу, хмурился, наклонился ближе.

Оглянулся, посмотрел на меня без выражения:

— Позри.

И отошел в сторону.

Я подошла к чаше и заглянула в клубящийся туман. Сначала ничего не поняла, затем вдруг образ сгустился — и сердце остановилось.

Там, словно в кино, была мама. Она металась по нашей московской квартире, в руках телефон, говорила быстро, нервно — тихий звук ее голоса сам возникал в моей голове: "Да, я звонила... нет, не ругались мы с ней... поехала в деревню..." На кухонном столе моя любимая кружка с надписью "Best ever". На холодильнике магнитики из отпусков — Сочи, Крым, Санкт-Петербург. И мама, как всегда, нервничая, теребила мочку левого уха.

— Мама! — вырвалось у меня.

Я потянулась к чаше, хотела дотронуться, но Велемир перехватил мою руку:

— Не трони! Там ин мир, руку отъяст.

Он весь напрягся, глядя на меня, словно тигр перед прыжком:

— Есть путь. Сможеши мати видети и глаголати – утешиши ю. Но тамо страшно. Не убоиши ли ся?

— Нет, давай! — выпалила я, не отрывая глаз от образа. — А точно получится?

— Станеть, станеть… — кивнул Велемир.— Не телом внидеши, но мати узриши и вся ей повеси, яко духъ безтелесный но зримый. Утешиши, покой души ея даси....

Он начал быстро ходить по подземелью, собирая и расставляя странные предметы — камни, кости неведомых животных, глиняные горшки. Делал из них круг рядом с картой миров.

Потом встал в центр круга, воздел руки кверху и начал читать заклинание на языке, которого я никогда в жизни не слышала, и голос его был страшен и глубок:

Навье дварани тхврит,

Жива атман гхлтит,

Смртха мара мрфит,

Мана вельна пкрьне,

Кад хошту, кврит.

Воздух налился густым и тяжелым. Огоньки на карте замигали ярче, а потом вдруг погасли. И вдруг возникли и побежали между предметами круга, который сделал Велемир.

Он вышел из него и показал мне рукой.

— Ступай на мое место и жди. Еже ни бысть на пути, не зри вспять – душу погубиши.

Я шагнула в круг. Он вдруг взмахнул рукой.

Мне показалось, что я полетела, хотя продолжала стоять, и я на всякий случай присела на корточки. Это было как иллюзия аэротрубы — я была на земле и одновременно парила в ослепительном свете, который лился отовсюду и ниоткуда. И даже не было страшно.

Тело стало невесомым, воздух превратился в нечто плотное, как вода, но прозрачное, как стекло, и тек вокруг. Я постепенно потеряла чувство тела и летела куда-то вверх, или вниз, или вбок — направления потеряли смысл.

А потом свет треснул, как яичная скорлупа, и я провалилась вниз, в бездонную пропасть, и закричала, но голос срывал ветер, свистел в ушах, трепал одежду.

Удар.

Я очнулась, так же стоя на корточках, но уже в густой траве. Встала, огляделась — и сердце сжалось.

Это был мир без красок. Небо висело белесое и мутное, как грязная простыня. Ни солнца, ни луны, ни звезд — только ровный, мертвый свет без теней. Воздух был отвратен, как в канализационном отстойнике.

Передо мной расстилалась мертвая равнина. Над серой травой, волнами ходившей под ветром, поднимались черные деревья. Они торчали, как кости — без листьев, без коры, голые и изломанные. Некоторые были скрючены, словно умерли в муках, другие лежали трупами.

Я пошла вперед и увидела впереди реку, медленно текущую склизкую массу.

"Река Сморд".

Что?! Я огляделась. Как будто это сказал кто-то, но я ничего не слышала.

Река Смородина? Что-то из сказок… там еще мост был… мост через реку Смородину – в другой мир…

"Нет, Сморд", снова ответило что-то. От древних слов "запах, смердение", вдруг словно вспомнила я, хотя никогда такими темами не интересовалась.

"Туда".

О нет…

Сморд текла густой маслянистой массой серо-бурого цвета.

Я подошла ближе.

Там шевелилось, всплывали пузыри. От неё шла такая вонь, что меня чуть не вывернуло наизнанку. Смрад разложения, перегара, мочи — все самое отвратительное и мерзкое.

И в этой реке копошились тени. Живые… всё еще живые, несмотря на…

Я подошла ещё ближе, пытаясь дышать как можно меньше, и вдруг разглядела лица, медленно проплывающие по течению вместе с мутной жижей — искаженные, с вытаращенными глазами, с открытыми ртами, задохнувшиеся, но не умершие до конца. Они поворачивались, всплывали на поверхность, раскрывали рты, словно пытаясь вдохнуть. Я слышала тихий шепот их мыслей.

"...еще одну..."

"...да ничего не будет, проскочу..."

"... последний раз, и всё..."

"...кому какое дело..."

"...ненавижу всех..."

"...она будет плакать, но меня уже не вернёшь..."

Одна из теней — мужчина с опухшим лицом и мутными глазами — вдруг увидел меня и начал открывать рот, произнося неслышимые, но читаемые слова:

— Девочка... помоги... не хотел... устал очень...

Я отскочила назад, сердце колотилось как бешеное.

"Туда", вновь повелительно шепнуло что-то, обращая моё внимание на другой берег реки.

– Но как! – в отчаянии крикнула я, вспомнив, что пришла сюда, чтобы найти путь к маме, и задохнулась вонью.

Надо было переправиться через эту мерзость, но не вплавь же!

Я пошла вдоль берега, вглядываясь в липкое медленное течение Сморда. Брод, камни? Тени стонали и вращались, я старалась не смотреть и шагала в траве, обдававшей меня исчезающей слизью.

Впереди из тумана вырос мост. Широкий, но ветхий, как аттракцион из заброшенного парка развлечений — перила покосились, балки и доски провисали, некоторые отсутствовали совсем. На него даже смотреть было страшно. Но другой переправы не было.

"Туда", толкнуло к мосту.

Я перевела дыхание, пытаясь унять бьющееся сердце, и подошла.

Когда до моста оставалось несколько шагов, он вдруг вспыхнул, словно был пропитан бензином!

Меня отбросило назад.

Глаза ослепило яркое воспоминание из детства: "Это не я разбила банку с вареньем".

Что?! Что за безумие?!

"Успокойся, Марина, ты типа в крутой Комнате страха", сказала я себе, сжав зубы и глядя на горящий мост, от которого не было жара.

Он горел холодным огнём.

Налетел рой каких-то темных пятнышек с мелкую монету – кружили вокруг, лезли в глаза холодными липкими облачками. "Навьи мухи", откуда-то знала я.

Но я не хотела больше пугаться.

"Это не страшно", сказали мне одновременно – и неведомый голос, и я сама.

Я сделала шаг вперёд к горящему мосту.

Видение вспыхнуло снова так ярко, что я опять отшатнулась, но уже сдержала себя.

Мне было лет пять, я гостила у бабушки и очень хотела попробовать ее чудесного абрикосового варенья, которое все так нахваливали, но мне почему-то не давали. Когда все ушли, залезла на табуретку, потянулась к верхней полке. Только попробую и поставлю на место, никто не заметит. Но тяжелая банка вырвалась из рук, упала на пол и разбилась вдребезги с таким грохотом, что чуть сердце не разорвалось. Я испугалась, выбежала на двор и стала играть в песочнице. А когда все пришли, с самым невинным видом соврала, что ничего не знаю. «Это не я! Она сама упала!»

Надо же. Я ничего не помнила об этом всю жизнь.

– Ах ты маленькая стерва, – с некоторым удивлением сказала я самой себе, только той – маленькой гадкой девчонке. – И не покраснела вообще. А ведь тебе всего пять лет, Марина.

Вдруг начало моста погасло. Да вроде тут он был и не ветхий совсем – древний, кривой, но мощный, из толстых дубовых балок… не то, что дальше, где всё так же полыхало бело-голубое пламя.

"Туда".

Я сделала ещё шаг. Новое видение опять вспыхнуло, ослепив меня, словно немой вопрос.

Ещё одна невинная ложь из детства.

За ней ещё.

Я поняла смысл, и теперь на каждом шагу просто признавала, кивала головой.

"Да. Я соврала. Я гадкая девчонка".

"Я сделала уроки, просто забыла тетрадку дома".

Какие-то глупости в мире нави, обрадовалась я, но преждевременно.

Мост перебирал всё моё враньё по жизни, как садист, заставляя признавать это ложью. От бесконечной череды ударов по моему эго меня уже начинало мутить сильнее, чем от Сморда внизу. И с каждым шагом эти удары становились всё тяжелее.

Дока за доской, доска за доской… И каждая ложь все мучительнее. Но каждое признание освобождало место для нового шага, и я щёлкала свои грехи, как орешки.

"Я не брала деньги из маминого кошелька".

"Мне всё равно, что меня дразнят".

Что, и это уже ложь, в которой надо каяться?

"Ложь всегда ложь".

— Мне было не всё равно! Мне было больно и обидно!

Кому я врала? Кого я обидела этой ложью? Перед кем я должна каяться?

"Перед собой".

"Я не завидую Катьке".

Я уже была на середине моста. Сквозь арку огня уже показалась нарга… та мёртвая трава… на другом берегу.

Может пробежать сквозь пламя? Каждое новое воспоминание уже жгло, как настоящий огонь – намного сильнее, чем холодное пламя моста.

"Калёный мост".

Дальше.

"Я не люблю папу, он мне не нужен".

Ох нет, только не это. Это уже под дых.

Я в отчаянии сунулась вперёд, но пламя ожгло. А может, это было воспоминание.

Я стою в коридоре и смотрю, как папа угрюмо собирает чемодан. Мама рыдает на кухне, а я говорю ей со всей злостью, которая у меня была, пытаясь утешить — хотя зла я была на весь мир, а не на них: "Да пусть уходит! Нам и без него хорошо будет!" А ночью давлюсь слезами в подушку, стараясь, чтобы мама не слышала и не поняла, что я её обманывала.

— Нет, пожалуйста, — простонала я и снова попыталась пройти, не платя за это раскаянием.

Но Калёный мост был непреклонен. Пламя жгло и не пускало вперёд.

Я заплакала. Я стояла на этом проклятом мосту и ревела. Меня трясло.

"Туда".

Ну что ты будешь делать.

Я и забыла, что на свете есть то, что больнее огня.

— Ладно. Я врала, — голос дрожал. — Я хотела, чтобы он остался.

Огонь начал стихать. Но превратился в мелкие языки и сполохи пламени, всё ещё не пуская вперёд.

— Что опять не так?

"Ты знаешь".

Я постояла, собираясь с духом. Всё во мне утихло в последнем напряжении воли.

— Я люблю его. Я скучаю по нему. Он мне нужен.

Всё. Погасло, и конечно – прекрасный, старый мост, никакой ветхости, добро пожаловать. Будь он проклят.

Я сделала шаг и пошатнулось – меня качнуло от изнеможения.

"Я сильная и независимая. Я всё могу сама".

Да ладно, правда? И это ложь?

— Да не вопрос вообще! — истерично закричала я куда-то, мосту или всему миру вокруг. — Я слабая, зависимая, слабонервная дура! Тряпка, рохля! Довольно? Хватит?

Погасло. Вперёд.

А сколько раз я повторяла эту мантру. "Я мальчик-девочка", гордо говорила подружкам и маме, хвасталась. Сказала, что сама поеду в деревню, сама всё сфоткаю, сама найду покупателя, чтобы потом гордиться – "с великолепной небрежностью решила все проблемы". А на самом деле хотелось сжаться в комочек на диване, чтобы кто-то обнял и сказал, чтобы я ни о чем не думала, а завтра всё будет хорошо.

А, ну да. Я пыталась заменить маме папу.

— Я не сильная! — выкрикнула я, и слезы снова хлынули ручьем. — Я боюсь! Я хочу домой к маме! Я хочу, чтобы меня пожалели! Я не папа.

Хорошо хоть, не накрашенная.

Дальше.

Остался один пролёт – впереди уже ждал другой берег, поросший наргой, посреди которой торчали черные изломы мертвостоя.

Последний горящий пролёт.

"Я не люблю Вадика".

— Что?

Мне стало смешно. Это даже не было больно.

Но пламя не пускало вперёд, и я озадаченно остановилась.

Опять налетели навьи мухи, но я даже не отмахивалась – просто зажмурилась, размышляя.

Это что, правда самая крутая моя ложь?

Вадик отчаянно не хотел стать тем, кем я хотела его видеть…

ПАПОЙ?

Тьфу… как я ни пыталась его сделать им…

СДЕЛАТЬ?

Я вздохнула, оперлась на перила и посмотрела вниз, в медленное течение Сморда. Захотелось плюнуть, но, наверное, это было бы невежливо. Там, внизу, всё-таки люди, хоть и бывшие. Хоть и не самые, так сказать, элита.

Да. Чем больше я объясняла Вадику, каким должен быть настоящий мужчина, тем хуже у него это получалось. Наконец я сказала себе: "Марина, хватит мучить ребенка". Я решила, что он просто неисправимый инфантил. И нам лучше остаться друзьями. То есть, фактически, расстаться. Потому что я перестала звать его к себе на ночь и приходить сама, и начала опять краситься, носить вызывающие юбки и смотреть по сторонам. А он видел, понимал, страдал – и… мямлил дальше.

А я любила его. Мучилась, и уговаривала себя, что это пройдёт, надо лишь потерпеть. И каждый день проверяла его соцсети, с кем он там на фотках, кому лайк поставил. Ждала, что он напишет "Я всё понял", и злилась, что он этого не писал.

Потому что я продолжала его любить, как дура.

— Люблю. Скучаю, — спокойно произнесла я в серое небо Нави. Как и должна была на моем месте любая уважающая себя стерва.

Молодая, глупая и неопытная стерва. Но всё проходит.

Как и Вадик, который был теперь где-то в другом мире.

Последний ряд балок под ногами стал черным и монолитным, как камень.

Я чувствовала себя так, словно у меня в голове перемешали всё палкой. Уже не хотелось ничего.

"Туда".

Я прошла по оставшимся доскам и вошла в сырую осклизлую наргу.

Это всё?

На том берегу обернулась назад и увидела обычный деревянный мост через мутную реку. Ну такой, как в глубокой провинции.

Ладно. Надо идти дальше.

Впереди расстилалось мёртвое поле с мертвостоями. Под ногами появились кочки маремха, гнилые стволы деревьев облепляли плесневики – и откуда только всё это всплывало в моей голове.

Трясясь от усталости, я шла по тропинке, бессмысленно извивающейся посреди ровного поля, словно её протаптывали такие же слабонервные дуры.

И тут…

Слева возник темный силуэт – перекошенное лицо с красными глазами метнуло ко мне когти вместо пальцев. Я успела только замереть. Потом удивиться, что осталась живой и нетронутой.

Призрак остановился в шаге и завыл пронзительно, так что кишки свело.

Он бился, как паралитик под током, но не приближался, словно между нами было полметра невидимого стекла.

"Туда", снова толкнул невидимый поводырь, чисто по-мужски игнорируя мои проблемы.

Я устало перевела дыхание и пошла дальше по тропинке, стараясь не обращать внимание на бившегося слева придурка.

Глубокая нора справа – не успела подумать "там, наверное…", как из неё быстро выползла костлявая зомби-женщина-мутант, с длинными спутанными волосами, обмотанными тиной…

"Кикимора".

Она скалила гнилые зубы и тянула ко мне руки, с которых капала желто-красная слизь, явно пытаясь схватить или приобнять, но натыкалась на те же невидимые полметра.

Я кивнула, что поняла, и пошла дальше в компании этих милых существ.

Из тумана навстречу выплыли два силуэта. Русалки — но не те веселые девушки, что дразнили Ратислава, а их мертвые сестры. Лица синие, в глазах песок, волосы слиплись в речной тине.

Они встали у меня на пути. Кикимора и тот, первый, имени которого я не поняла, встали с других сторон.

Нежить начала хрипло кричать, выть, визжать. Но приблизиться не могла.

Я стояла, дрожа, и не знала, что делать. Видимо, надо было наступать вперёд, но я не могла заставить себя шагнуть.

Вдруг они разом замолчали и успокоились. И отступили назад.

Слева впереди из тумана выступила новая фигура. Высокая женщина в черных лохмотьях, с красивым мертвенно-бледным лицом. За ней тяжело переваливались огромные черные псы с горящими глазами.

От них пошёл нестерпимый холод, как будто там открыли гигантскую морозилку.

Я устало вздохнула. Кажется, это смерть, мелькнуло в голове.

"Мара".

Высокая женщина протянула руку и коснулась чего-то в воздухе между нами — рука словно уперлась в стекло.

— Что за явь? — прошептала она. Трава вокруг неё побелела и покрылась инеем.

Один из Чернобоговых псов заводил носом, и вдруг тоскливо заскулил.

Кто-то за спиной глухо пробулькал:

— Дщерь Хорсова...

Морена прищурилась, всматриваясь в меня.

Я вдруг поняла, что её лицо не было ни страшным, не безобразным. Очень красивым, и совершенно неживым. Или живым, но не той жизнью, которая текла во мне.

— Дщерь Хорсова, — вдруг повторила кикимора справа, и издала звук вроде насморочного хрюканья.

Морена улыбнулась, вдруг из страшной превратившись в добрую:

— Светлая. Вот как.

Она посмотрела на меня пару мгновений своими чёрными глазами без белков, страшными и добрыми.

— Ме – те, — сказала, спокойно повернулась и пошла прочь.

И псы за ней.

Я ошеломленно стояла.

Русалки переглянулись, взялись за руки и побрели куда-то прочь.

Я оглянулась – за спиной никого не было.

"Туда", повторил спокойный неслышимый голос внутри, мягко призывая идти дальше вперёд.

…

В голове крутилось одно:

"Это же выдумка волхва. Богдан сам это выдумал, про дочь Хорса. Я же с неба не падала".

Я плелась по тропинке. В ушах звенело: "Дщерь Хорсова".

"Ме – те".

Никакая я не дщерь. Мой отец – Виктор, никаким Хорсом он не был. Обычный земной мужчина, не справившийся с трудностями и сбежавший из семьи.

Уж это я знала на тысячу процентов.

Мертвостой становился всё гуще, превращаясь в лес. Начали попадаться плачевницы, тонкие стволы которых текли черной смолой, похожей на слёзы. В нарге тут и там грозьдьями росли крохотные серые цветки, издававшие тонкий запах выдохшегося парфюма. Вдохнёшь их — и память начнёт путаться, пока не забудешь вообще всё.

Забудки. Нанюхаться, что ли?

Тропинка петляла между черными деревьями, вскоре я вышла на небольшую поляну. Посреди нее нелепо стояли знакомые синие "Жигули" с большой вмятиной на переднем левом крыле.

Из-за этой вмятины дедушка и папа жутко поругались, когда папа приехал к нам в тот последний раз. Дед закричал: "Дурак, ничего не умеешь!", а папа огрызнулся: "Да пошёл ты, вместе с ней!" И ушёл. После той ссоры папа больше не приезжал к своему отцу, и не звонил и не писал, до самой его смерти.

Я устало потёрла глаза. Когда я их открыла, машины уже не было. Только ровная высокая нарга.

Опять морок.

Я пошла дальше.

Я же за мамой сюда пришла.

Ну и где тут её искать?

"Не найдёшь", вдруг сказал голос.

Отлично. Зачем тогда я здесь?

Кажется, Велемир меня обманул.

Тропинка вилась по полю нарги, мимо почерневших стволов мертвостоя и зарослей гнилокоса с тленцом. Пейзаж был как кошмар о жизни в деревне — как если бы воспоминания из моего детства переделал сумасшедший и безжалостный художник.

Я бродила, как потерянная. В этом мире не было времени, был лишь вечный пасмурный полдень. Белесое небо висело, как саван.

Мама.

Я же пришла за мамой.

Но мамы тут не было, и не могло быть.

Велемир обманул меня.

Зачем?

"Он хотел, чтобы они съели твой разум и душу, а тело осталось там, наверху. Его куклой".

Кто это говорит? Вернее, думает мне прямо в голову. Это невежливо. Я, может, не хочу.

"Туда".

Я вдруг увидела — в одном месте словно что-то просветлело. Словно там, за белесой пеленой облаков, было солнце.

Мне нужно было туда. И я поняла, что могу туда полететь – как во сне.

Навь – это же сон. А во сне, если немного напрячься, можно понять, что ты спишь, и можешь всё. В том числе летать.

"Эх ты, глупая Марина". Кто это подумал? Я, или голос?

Я вдруг легко поднялась, и полетела вперед, и летела в этом белёсом тумане над океаном нарги, как птица, пока не увидела впереди врата, светившиеся мягким золотым светом.

Рядом с ними в воздухе был кто-то светлый — такой сияющий, что я не могла смотреть на его лицо. Фигура была человеческой, но свет, исходящий от нее, слепил. Это он удерживал врата своей силой, без него они тут же захлопнулись бы.

Он что-то говорил мне на странном певучем языке, но я ничего не понимала. Звуки были древними, торжественными, но совершенно чужими.

"Ближе".

Я приблизилась, но все так же не могла его разглядеть — только ослепительный свет и смутные очертания фигуры. Но его сияние вдруг словно открыло во мне невидимые замки, и мир стал книгой на понятном языке, каждая буква которого пела свою собственную историю. Знания, понимание связей между вещами, их прошлое и будущее обрушились на меня лавиной со всех стороны.

Я стала понимать его слова:

— Скорее! Возвращайся! Тебе здесь не место!

— Кто ты? — прокричала я сквозь свист ветра, который вдруг поднялся вокруг врат, словно воздух засасывало в них.

— Я Светомир! Лети!

Расспрашивать не было времени. Я поняла, что на этом все, и легко влетела в световой туннель. За моей спиной врата сомкнулись и зазвенели, как удар гигантского гонга.

Меня понесло через свет. Мир превратился в сплошную золотую вспышку.

Через пару мгновений я пришла в себя в подвале, всё так же на корточках с закрытыми глазами, опираясь руками на пол. Открывать их не хотелось – на меня опять обрушился новый океан ощущений. Словно тысячи моих глаз, тысячи моих ушей, носов и рук жадно воспринимали мир вокруг меня, обрушивая на мозг знание о каждой трещине в каменной стене, о движении подземных вод в недрах вокруг. Глиняные диски на столах говорили мне древние гимны на языках, которые я теперь понимала. Кристаллы пульсировали мыслями тех, кто к ним прикасался годы и века назад.

И в центре всего этого космоса ощущений стоял Велемир – темное пятно, окруженное нитями защитных заклинаний.

Я вобрала в себя свои тысячи чувств, как гигантский коралл убирает свои щупальца, и вдруг вспомнила заклинание Велемира:

Навье дварани тхврит,

Жива атман гхлтит,

Смртха марья мрфит,

Мана вельна пкрьне,

Кад хошту, кврит.

Теперь я знала их смысл.

Навьи двери откройте,

Живую душу проглотите,

Смертностью Мары измените,

Моей воле покорной,

Как хочу — сотворите.

Я резко открыла глаза.

Велемир стоял, растерянно глядя на меня. Он ждал пустую оболочку, послушную куклу. Но увидел меня живой, и глаза мои горели разгорающимся внутри меня гневом.

— Ты обещал маму показать, — сказала я, вставая на ноги. — Лжец. Ты хотел меня превратить в куклу.

Я остро почувствовала, что он – мой враг. Лютый, каких в моей жизни ещё не бывало.

Нестерпимая ненависть во мне вдруг свернулась в один тугой клубок и разрядилась в него, как удар тока.

Раздался громкий щелчок, запахло палёным. Велемир содрогнулся, покачнулся и раскрыл рот.

Мало. Я хотела убить его, но сил уже не было.

Я поняла и кинулась к лестнице. Глубокая и ярая ненависть овладела мной целиком. Я должна была убить его, пока он не убил меня – этот подлый колдун, одержимый жаждой власти.

Я поднимусь наверх, соберу силу солнца и уничтожу его, эту мерзкую жабу. Я Хорсова дочь, я раздавлю его, сожгу в прах.

— Стой! — закричал он за спиной.

Но я уже неслась вверх по каменным ступеням, перепрыгивая через две, через три, четыре.

Велемир бежал за мной сломя голову, забыв о старости. Я знала, что ему почти сто лет, но его тело было жилистым и сильным, как у йога. Но я была молода, и во мне была другая сила.

Мы вырвались на свет. Солнце уже прошло полдень, но ещё сияло вовсю.

"Отец!"

Я подставила ему руки и лицо, жадно пытаясь впитать в себя горячие лучи.

И тут сила разом меня покинула.

Я рухнула на траву в нескольких шагах от входа в подвал, задыхаясь. Ноги подкосились, в глазах потемнело. Все сверхчувства, весь поток знаний — все разом испарилось, оставив только усталую полумертвую оболочку.

"Почему?!"

Велемир догнал меня и остановился, тяжело дыша, но от страха, а не усталости. Лицо его было белым. В глазах бешенство.

– Как... ты смогла? - прошептал он, вглядываясь в меня. – Никто!… Никто…

Он обводил меня взглядом, словно пытаясь увидеть ответ. Руки его дрожали.

Он понял, что моя сила тает на солнце, а не пополняется. Страх в его глазах сменился спокойствием. Он хмыкнул и отошёл.

— Что с тобой? — раздался встревоженный голос Ратислава.

— Млкни, – поспешно пробурчал Велемир заклятие в мою сторону.

Я оглянулась на Ратислава, чувствуя, как что-то холодное невидимо ложится на мои губы. Княжич бежал ко мне через двор. За ним несколько дружинников.

"Зря стараешься, Велемир, я бы и так ничего не сказала. Княжич мне против тебя не поможет", подумала я, с ненавистью посмотрев в глаза колдуну. И мне показалось, что он всё понял, и что-то вроде довольной ухмылки чуть тронуло его мохнатые усы.

Велемир сгорбился, снова превратившись в жалкого старика:

— Ништа, княже. В подвале спужалась. Сам ведаеши, страшно там.

Ратислав бросил на него хмурый взгляд и помог мне подняться:

— Что там бе? Бледна, аки смерть. Что зрела?

Я даже не думала рассказывать. Поверит мне Ратислав или нет – это большой вопрос. А вот то, что Велемир меня тогда со свету сживёт – это точно. Сил защищаться у меня больше не было.

— Видение, — промямлила я.

…

На следующее утро князь Святослав и Велемир уехали в Домаславль. Старый колдун даже не посмотрел в мою сторону.

Некраса видела, что со мной что-то не так, но я не могла ей ничего объяснить. Сказала, что простудилась в подвале.

Я была в смятении. Сила, которая пробудилась во мне в Нави, исчезла в явном мире, как роса на солнце. Слова демонов — "дщерь Хорсова" — не давали покоя. Почему они повторяли выдумку волхва? Была бы я дочь бога солнца, не валялась бы на земле, как тряпка…

Терзали открытия на мосту. К боли за мать добавилась боль за отца и боль из-за Вадима.

Некраса опять вошла в комнату, и я поняла, что сижу на кровати, уставившись в никуда.

— Что с тобой, Марине? — тихо спросила она. — Будто подменили.

Я только качнула головой:

— Ничего…

Она вздохнула, села рядом, обняла:

— Надо тебя к бабе Суринке сводить.

Я смотрела в окно на дорогу, по которой ускакал Велемир, и думала: что он замышляет в Домаславле? Что мне делать?

Мне отчаянно была нужна помощь.

Тот, светлый... Как было его имя? Световид? Свентослав?

Может быть, он сможет помочь? Но как его найти?

Да и наверное, пригрезился он мне, как всё остальное…

…

Ночь прошла в муках и кошмарах в полусне. Но с первыми криком петуха морок отпустил меня.

Я задремала мирным глубоким сном.

А вскоре Некраса разбудила, скрипнув дверью. Принесла кружку парного молока и ломоть ещё теплого хлеба с хрустящей корочкой. Я вдруг поняла, что голодна как волк, и набросилась на них, ещё даже не в силах разлепить глаза.

Некраса ушла – домашние дела ждать не могли.

Я осталась одна. Но вместе с теплом в животе и ласковым утренним солнышком за окном пришли и силы.

Надо бороться, чтобы жить. Неважно, куда тебя занесло, в какой мир.

Надо что-то делать. Надо искать.

Световид, Свентомир… а если это не было видением? Блин, не додумалась – надо было с собой хоть травы этой, нарги, взять сюда.

Я осмотрела подошвы сапог, которые мне дала Некраса и которые на мне были там. Потерла пальцем темные следы. Нет, так ничего не понять…

Я ходила по дому взад и вперед, туда и сюда.

"Нарга, нарга, серая трава, память мне оживи…", бормотала я самодельные заклятия, мучаясь от безвыходности и погружаясь в какие-то фантазии непонятно о чем.

…

Я пришла в себя, открыла глаза и поняла, что стою у печи. По верхнему краю тянулся длинный, старый рушник – полотенце с вышивкой красными нитями.

Что-то в узоре привлекло внимание, словно говорило на почти понятном языке.

Люди, кони, птицы. И знак солнца над ними.

Я подошла ближе, всмотрелась в рисунок. И смутные догадки перешли в уверенность.

Светомир!

Это был не орнамент, а слова на языке Светлого, сложенные в вышивку. Свет и мир.

Вдруг как молния сверкнула в глазах. Мое зрение в Нави на миг проснулось и открыло всё.

Дева, свет, огонь, сила, свет, тьма уходит. Жизнь, поток, свет.

Светомир.

Глава 5. Суринка

Напряжение не оставляло и во сне. Петух не успел закончить своё утреннее "кукареку", как я открыла глаза и сразу вспомнила вечерний разговор с Некрасой про Суринку.

Надо идти. Ведьма, не ведьма – у меня не было выбора, в борьбе с Велемиром нужна любая помощь.

Оделась, умылась, зашла к Некрасе договориться – а та уже одетая. Спустилась в трапезную подкрепиться перед дорогой. За столом сидел один воевода Ратибор — бледный, левую руку прижимал телу, движения скованные.

Увидел меня, равнодушно кивнул.

— Здрав буди, боярин, — поддела я его, но он даже в лице не поменялся.

Увидев моё недоумение, ответил невпопад:

— Ратислав по отцу в Домаславль поехаша, — И отвернулся к окну, явно не желая продолжать.

Ну, не хочешь рассказывать свои новости – не надо. Мне и самой некогда.

Перенежка увидела меня, принесла каши с мёдом, я наскоро пожевала, запила молоком, поднялась уходить и глянула напоследок. Но Ратибор так и сидел, уставившись в окно.

Спустилась во двор. Некраса уже у ворот с котомкой за плечами и палкой в руках. Мы вышли из города молча и быстро, и я почувствовала облегчение — наконец-то можно действовать, а не сидеть в ожидании.

…

За посадом – поле, за полем – лес, прохлада и тишина. Высокие сосны с красными стволами, запах хвои и грибов. Стучал дятел, перекликались птицы.

Утренняя красота природы действовала успокаивающе.

Тропа петляла между деревьями, поднималась на пригорки, спускалась в низины. Мы перешли по дну оврага через ручей по скользким камням, прошли мимо поляны, где росли высокие травы и цветы.

Сбоку в чаще раздался шум раздвигаемых ветвей. Я напряглась, представив медведя или волка, но Некраса шла спокойно и уверенно.

— А если волки? — тихо спросила я её.

— Коли ты лесу не враг — и он тебе не враг.

— А если всё-таки...

— Тогда молись или беги, — серьёзно сказала она и засмеялась. — То лось, Марине, не тронет он нас.

Мы шли долго. Лес становился гуще, тропинка – уже. На стволах наросты, ветви сплетались в темный полог над головами.

Наконец вышли на пригорок, лес расступился, и я невольно замерла в восхищении.

Живая картина! На берегу реки за частоколом стоит изба-чудище — на стволах четырёх огромных деревьев, словно на кряжистых лапах. И никакой лестницы или крыльца. Из трубы поднимался тонкий дымок. На частоколе висят черепа — зверей и... кажется, людей.

Речка течёт расплавленным серебром, сверкая рябью. Трава светится россыпью изумрудов, небо распахнулось бездонной синевой — глубокое, нежное, бесконечно мирное. Облака в вышине плывут громадными айсбергами.

Даже воздух, казалось, переливался тонкими золотистыми нитями. Я не сдержалась и ахнула от восторга.

– Кхе-кхе, – вдруг раздалось сзади так, что мы вздрогнули.

Я обернулась и увидела живописную старуху, с насмешливым прищуром изучавшую нас. Лицо, как сушеное яблоко, а всё ж угадывается былая красота. Черные с проседью волосы убраны под платок, длинная тёмно-серая рубаха из грубого холста, местами заштопанная суровой ниткой. Поверх такой же серый передник. На ногах стоптанные лапти, подвязанные оборами.

И столько оберегов я ещё ни на ком не видела – увешана, как новогодняя ёлка. На шее рядами бусы из разных камней, костяшек и дерева, вперемешку с лапками зверьков, клыками, медными подвесками. На руках кожаные браслеты, на поясе ещё гроздь подвесок, которые тихо звякали при каждом движении; узелки, мешочки. Вся эта амуниция на Суринке смотрелась ладно, словно сама наросла за долгую жизнь в лесу.

– Исполать, Сурине, – опомнилась Некраса.

– Ой, "Сурине"! Зовёшь на людях Суринкой, так и зови, – ехидно ответила старуха густо покрасневшей Некрасе, не спуская с меня глаз.

– Красиво у вас тут, – брякнула я. – Лепота.

– Лепота? – переспросила старуха, глянула за мою спину и сделала резкий жест, словно сцапала муху. – О ця лепота?

Я обернулась и чуть не подавилась — картинка исчезла. Остались только обычные кусты, странная покосившаяся изба на деревьях да серая речушка. Солнце зашло, что ли?

— Эх, девки, одна навадила, другие дивятся, — проворчала старуха. – Рцыте, пошто приидоста.

Я собралась с духом и начала рассказывать всё подряд — про подвал Велемира, про навь, про его планы объединить Русь под своей властью...

Но Суринка досадливо замотала головой, словно такие рассказы ей приходилось выслушивать по сто раз на дню.

— Пошто приидоста? — снова перебила и показала на пенёк, словно по волшебству появившийся рядом со мной из травы. — Седи, помысли, умолчи.

Я села, а она прошла в калитку, подошла к одному из столбов, и вдруг с обезьяньей ловкостью вскарабкалась по нему и исчезла в избе. Некраса села на другой пенёк – я готова была поклясться, что их тут не было, когда мы вышли на берег.

Суринка вернулась с черной глиняной чашей, непостижимо спустившись с ней в руках.

— Испей.

Я приняла затертую до блеска чашу и понюхала — пахло травами, горьким и незнакомым.

— Испей, — нахмурилась Суринка. — Не сгинеши, не труси.

Отвар горький и терпкий. Травы какие-то. Я выпила до дна.

"Ну сейчас накроет, небось".

Сначала ничего не изменилось. Потом запахи стали резче. Звуки леса приблизились, прибавили громкость. Время потекло медленнее, каждая секунда тянулась, как в замедленном кино, всё яснее, отчётливее.

— Теперь сказывай, — сказала Суринка, усаживаясь на третий пенёк.

Я стала рассказывать всё по порядку. Суринка слушала вполуха, перебирая обереги. Вдруг посмотрела на мою руку, и я почувствовала, как там потяжелело. Перевела глаза — большой чёрный паук медленно полз вверх по рукаву.

Хотела дернуться, но зачем? Раньше бы я завизжала, как резаная. Но после нави что-то во мне сломалось.

Красавчик, никогда таких не видела. Древнерусский, что ли? Я осторожно поднесла палец – погладить умную восьмиглазую голову, но он испугался и упал в траву.

Я посмотрела на Суринку – она отвела глаза.

– Сказывай, – пробормотала.

Я продолжала, но вскоре опять запнулась – во двор вбежала большая собака. Нет, поняла, это был волк — огромный, серый, с широко расставленными жёлтыми глазами на большой голове. Некраса сжалась, а я подумала – раз Суринка не боится, то и я не буду. Зверь подошёл к старухе, странно глядя на меня.

– Смотри, зараз съест тебя, – сказала она мне, то ли шутя, то ли провоцируя.

Я не знала, что ответить.

Волк постоял, повернулся и скрылся в зарослях.

— Ох, перепахала тебя навь, — констатировала старуха. — Хочешь – останися, научу тобе ворожити, по нави самой ходити.

— Смогу тогда одолеть Велемира? — спросила я.

— Пошто? — удивилась Суринка. — Чему его одолевать?

– Так он же меня убить хочет…

– Тю. Кто се изрек? Ему Русь нужна, волость, володеть – Велимиром хощет стати. А ты ему не надобна.

Я растерялась. За эти пару дней я уже привыкла думать, что он мой враг, и только чья-то смерть нас помирит.

— Маму ещё мне надо найти, весть передать как-то…

Суринка пожевала губы, нахмурилась, думая.

– С какого неба ты упаде?

Я объяснила – не с неба, а из далекого будущего, и может быть, другого измерения. Суринка поняла только, что из другого мира.

– Се не ведаю, – честно призналась она. – Може, Светомир твой ведает.

– А где он?

– Шествует, – странно сказала Суринка и прислушалась к чему-то. – Ты останися, поживеши у мене, ума наберешися. А ты иди, — вдруг добавила растерявшейся Некрасе. – Иди-иди, неча ту проседати.

Некраса встала, виновато улыбнулась мне и задумалась.

– Да обыми, обыми подругу то свою, — заворчала старуха. – Не весть, егда паки узрите ся.

Мы крепко обнялись на прощание, и Некраса скрылась в лесу.

– Ничего там, волк её не съест? – с тревогой спросила я, глядя ей вслед.

– Морок не съест, – ответила Суринка, оценивающе посмотрев на меня. – Чи ли не ведах, что се морок бых?

– Волк? – удивилась я.

– Волк. Искушаста я тобе. Страха уже нету, но морок не зришь. Ништа, научу.

…

И начались у меня странные дни.

Для начала Суринка меня накормила – ломоть ржаного хлеба да похлёбка в горшке. Проще не придумаешь – пшенная крупа с репой и луком, и без крупицы соли, хоть волком вой. Да потом ту же крупу усадила перебирать – смотри, мол, чтобы камней не было, "я и так почти без зубов ".

И провозилась я за этим до вечера, пока солнце не село и начались сумерки. Сперва скучно, а потом втянулась, убаюкавшись нехитрой монотонной работой.

Покормила меня Суринка той же нехитрой снедью, постелила мне спать медвежью шкуру прямо под избой, а другой шкурой дала укрываться. И залезла себе в свою нору на столбах, а меня одну бросила.

Деваться некуда – затворила я калитку во двор покрепче и легла на шкуры под избу.

Стемнело. Ветер, деревья в лесу шумят, будто разговаривают на своём языке.

Поначалу было страшно, но звериный запах шкур согревал, а соловей в лесу убаюкивал.

Так и уснула.

…

А ночью разбудил дикий крик – то ли зверь, то ли человек. Кричал где-то неподалёку в лесу, будто его едят заживо.

Испугалась я – словами не передать. Сжалась в шкуры и трясусь.

Наверху скрипнуло – Суринка вышла из избы да как сама закричит страшным, пронзительным голосом:

– А ну, цыц! Ишь разоралси! Пшёл вон, пока душу из тобе не вынула!

Крик сменился недовольным бормотанием, оно затихло вдали.

Суринка свесилась ко мне сверху – от ее лица исходило зеленоватое свечение:

– Марине, ты тамо? Спужалася еси?

– Да, бабушка, спужалася, смерть как.

Она довольно хрюкнула.

– То леший колобродит. Скушно ему. Нету тута во всем лесе никого страшнее меня, не пужайся.

Утешила так утешила.

Но я и правда крепко уснула и проспала до самой зари.

…

Утром ведьма разбудила меня и повела к реке умываться.

Я шла за ней по траве, мокрой от росы.

Тихая лесная река журчала у камней, шлёпал иногда рыбий плеск. Вода тёмная, почти чёрная, прозрачная, отражала облака. В камышах крякнула утка. Пахло болотными травами.

Я окунула руки в холодную воду, плеснула на лицо — сон как рукой сняло.

Суринка села рядом на камень.

– Поведай, како ты семо прииде во наш мир.

Я присела рядом и начала рассказывать с момента, как открыла дверь, но ведьма вдруг перебила:

– Ни! Рцы, что бяше прежде сего.

Я удивилась. До сих пор никто не задавал мне такого вопроса. Да я и сама привыкла уже повторять выдумку волхва Богдана. Что ж. Я начала – с момента, как я прилетела в Крутояр…

– Яко прилетела? Аки птыця, на крилах?

Пришлось рассказывать про самолёт. Суринка пытала меня обо всём, даже об устройстве фюзеляжа и принципе работы реактивного двигателя, в которых я разбиралась не намного лучше, чем в её волшебствах.

– Аки птыця железная? Се яко жар-птыця, токмо без перьев? Али железные перья?

– Железный корабль с крыльями, – попыталась я объяснить. – На крыльях сильный огонь горит, толкает его вперёд. Спереди сидят рулевые, кормчие. Хвостом двигают, и корабль летит, как птица.

– Пошто же из железа, оно же тяжце? Из древа и кожи не легче ли?

Я улыбнулась и задумалась.

– Легче... но самолёт трясет сильно, ему нужно крепкое, а то развалится.

– Тю. Огонь из хвоста трусит? То ли огнь небесный, али морок? Како он толкает?

– Смотри… вот в бурдюке пиво. Если потрясти, пиво вспучится, пробка вылетит, пена польётся. А в корабле такой железный бурдюк, как котёл, в нём масло такое горит особое, сильно горит, и пламя через трубу выходит и сильно толкает корабль. И он летит.

– Что за "масло"? Елей?

– Называется нефть, оно из земли добывается, горит сильно.

– Грецкий огнь? Яже в воде не гасне?

Я вспомнила какие-то разборки византийцев с русами и кивнула.

– И кто те корабли кует?

– Кузница такая большая, в ней сотни кузнецов, и ими волхвы учёные правят, и они те корабли собирают из многих частей…

– А кто тей кузницей володеет? Князь великий али волхв какой?

Перешли к обществознанию, да ещё все слова на ходу чуть ли не на древнерусский перелагать. От усталости голова шла кругом. Но всё ведьме рассказала: и про бояр-депутатов с олигархами, и президента-царя, и про сотовые телефоны у каждого – "такие коробочки плоские", которые картинки показывают и голос передают, и даже вид, на тысячи вёрст.

Остановилась дыхание перевести и думаю – ну сейчас скажет, что я брешу. Приготовилась уже природу радиосвязи объяснять.

Но Суринка посмотрела пренебрежительно.

– Коробо́чки? Да я и тако вижу что хошь, коли захочу. То же у вас, яко же и у нас, токмо сотворено иноче.

Я и сама уже рада была замолчать.

Мы сидели рядом, устало глядя в воду.

– И как же ты, Марине, из такого мира к нам угораздилась-то, - пробормотала ведьма.

– Самой бы узнать, баба Сурина, - пробормотала я в ответ.

– А может, хотела что? Не может быти тако, что ни с того ни с сего провалилася. Мню аз, пошла за делом, да как межи светами шла — ум повредила ся и забылася.

На это я не знала, что возразить. Если я это и забыла, то и вспомнить не могла.

– Так что, Марине, испытаем память твою. Поидем на Влесово капище. Но сперва поснедать надобно. Эх, рыбки как захотеся…

Она жадно посмотрела на воду.

– Умееши ли рыбу ловити, Марине?

Я виновато руками развела.

– То у нас мужи делают, я девица, к такому не приучена.

– Ой, тю, белорученька… али боярыня в своем свете великая? Ну да ладно, мы не медовые.

Старуха вдруг пронзительно свистнула, аж по ушам ударило, и пристально вгляделась в реку.

Вскоре вода плеснула.

И из тёмной глуби к берегу приблизился ком водорослей, в нём вдруг раскрылись два больших глаза, как пузыри с бусинками внутри. Он всплыл ртом над водой, как рыбы.

Пробулькал голос, словно бурлящая вода в кастрюле.

– Кво свищеши, ведма, кала вси пужгони…

Сурина вдруг протянула руку и быстро прочла заклятие:

– Водне-водне, мэне вилам пкрни, калад гхрста нти, мана вэльна тври!

Воздух дрогнул, водяной скрылся с таким всплеском, словно в него кинули валун – меня обдало брызгами, аж дыханье перехватило.

Я потрясенно посмотрела на Сурину. А та на меня – с каким-то непонятным сожалением:

– Прежде-то сам носих, егда яз молодее бех… лет на сто…

Вздохнула.

– Чи ли хощеши зрети, Марине, яко яз млада бех?

Мои размышления над переводом её слов она, видимо, сочла за согласие, и преобразилась прямо на моих глазах!

Кожа натянулась, седые усики на верхней губе исчезли, лохматые седые брови стали ровными и аккуратными, а обвисшие щеки с носом втянулись и помолодели.

Передо мной сидела красавица лет 25 и дерзко смотрела на меня сверкающими веселыми глазами.

Моё потрясение вполне её устроило. Расхохотавшись сочным голосом отпетой молодой стервы, ведьма постарела обратно, но всё ещё тихонько смеялась, поскрипывая, словно старая колода.

Мы ждали, глядя на воду. (Впрочем, лично я просто сидела, обалдев от увиденного). Вдруг на реке сильно всплеснуло – из воды выпрыгнул огромный сом, описал дугу и рухнул на берег рядом со мной, да как забьется, запрыгает по песку!

Ведьма только рукой махнула – и его как бревном придавило, только жабры раздувал.

– Ну што, Марине, отнести-то поможеши, али тоже мне старухе надрывати ся, – изрекла скучно.

Делать было нечего – встала я, схватила здоровенную рыбину, а она вся в слизи, и опять как начнёт биться. Вырвалась из рук, да на песок.

Сурина наклонилась к сому и забормотала. Гладит его по голове да приговаривает, вроде как извиняется и обещает что-то:

– Не гневись, водень сыне, не во злобу ти яста, но во потребу людскую, яко же и вы плоти утопших вкусиша. Да насытишися в навьех…

Сом затих. А она оглянулась, вдруг подхватила с песка длинную палку, продела ему через рот и жабры.

– Бери ин конец, белоручица.

…

Принесли добычу домой, не успела я умыть руки из кадки, как баба уже развела огонь, распотрошила сома на столе, нарезала на куски и давай жарить.

Смотрела я на нее и думала – вот жизнь, сидишь в лесу на природе, водяные да домовые тебе еду носят, чем не благодать?

Откуда-то взялся большой кот, и ну мяукать да тереться об неё, запрыгнул на стол, потроха нюхает. А старуха не ругает, а только умиляется:

– Ух ти Лютень, Ух ти мой ласковый, ух ти мое солнышко лесное!

Ну чисто сыночек шаловливый вернулся с улицы.

Налопались мы все втроем жареного сома, так что меня в сон потянуло – запила густым ячменным квасом, свернулась под избой на шкурах да задремала.

Но ведьма вскоре опять подняла.

– Восстани, белоручка-лежебока. Пойдем к праотцу Велесу, память твою будити.

Повела она меня в глубь леса, тропами нехожеными, буреломами да чащами. Через часа два мы вышли к древнему капищу.

Огромные камни, поросшие мхом, слагали круг. В центре — плоский почерневший алтарь.

— Зде предки наши богам молилися, — сказала ведьма, потягивая носом воздух. — Чуеши ли? Зри внутрь себе.

Я прислушалась к ощущениям, и моему воспаленному воображению померещилось эхо глухое молитв, еле слышное от времени, но всё полное вечных человеческих страстей.

— Седи, внемли.

Я села на один из камней. Суринка стала ходить вокруг алтаря посолонь, что-то нашёптывая.

В небе резко потемнело. Я посмотрела наверх – сейчас как дождь начнётся, намокнем… Но небо было такое же ясное. Просто светило меньше. Или я видела хуже.

Потемнело сильнее. Воздух сгустился, я начала различать в лесном шуме вроде как голоса — далёкие, неясные, словно эхо.

Молитвы, заклинания, крики боли и радости.

Голоса становились отчётливее. Мне стало страшно. Ведь и грибов никаких не ела…

Вдруг перед глазами проявились картины — не мои воспоминания, но такие живые, словно я это уже видела.

Женщина с распущенными волосами, в длинной вышитой рубахе, стоит у этого же алтаря, только он более высокий и белый. Она держит на руках младенца. Лицо напряжено и взволновано, в слезах. Молит богов отвести мор от деревни, сохранить ребенка. Лицо незнакомое, но мне больно вместе с ней...

Исчезла, растворилась.

Крепкий и хмурый молодой мужчина в тканых штанах и куртке из шкур, держит в руках курицу. Изрёк что-то, одним движением отхватил ей голову, держит, окропляя кровью алтарь. Жертва. Идёт кровную месть творить, за отца. Обещает, коли исполнит, ещё больше… пожрети.

Девушка, совсем юная, почти девочка, стоит здесь же в белом платье. Завтра свадьба. Молит Ладу о счастье в замужестве, о любви с новой родней, чтобы не обижали сироту. В глазах надежда и страх, такие сильные, что отзываются во мне испуганной дрожью.

И ещё, и ещё... Десятки, сотни лиц и историй. Все разные, но все... мои? Или я — их?

— Что это? — прошептала я, когда видения схлынули.

Суринка остановилась, посмотрела на меня с интересом:

— А что еси зрела?

— Людей... много людей. Они здесь молились. Но я их не знаю, а… всё ведаю про них.

Суринка нахмурилась, задумалась.

— Дальше зрети надобно... навий зриши…

Я сидела, пытаясь понять свои ощущения. В груди билось что-то незнакомое, но в то же время родное, горячее. Чуяла себя вдруг вернувшейся частью огромной крепкой семьи, сестрой, дочерью людей, которых никогда не знала.

— Это моя родовая память? — спросила я.

— Ни, — усмехнулась Суринка. — Не твоя. Се память места. Зде на капище много силы явися, земля память держит… а ты зриши. Пытай свою память, а не землю. В себя зри.

Она снова пошла вокруг алтаря, но теперь против солнца, бормоча что-то на непонятном языке. Воздух стал ещё гуще, словно перед грозой.

И вдруг я, не сходя с места и не двигаясь, очутилась в другом мире.

Берег огромного озера, синего как небо. Да, когда-то оно было тут – чуть дальше, где теперь лес. Вокруг — молодые берёзы с нежной весенней зеленью, белые стволы отражались в стоячей воде. Никаких камней и капища — только трава и лес кругом.

По берегу озера вдали видны странные жилища — деревянные пирамидки, остроконечные, крытые корой и шкурами. Из их верхушек дым от костров внутри столбами поднимался прямо в ясное небо – "к хорошей погоде", вдруг подумала я.

Люди... Мужчины в звериных шкурах на одно плечо, с каменными топорами за поясом. Стоят, обсуждают что-то. Волосы и бороды заплетены, лица в синих татуировках. Женщины в грубых одеждах из выделанных шкур, щеки с полосками охры. Кто замужем – две, в девках – одна. Пробегают дети, голые и грязные, как зверёныши.

Только заметила – в центре поляны шаман, высокий, жилистый, на голове огромный череп лося с рогами. Лицо скрыто. Бьёт в бубен из оленьей кожи и тихо поёт, вибрируя связками, как алтайские шаманы — без слов, только горловые звуки: "Ааа-ооо-ууу-ээээ..."

Звук поднимается к небу, катится над озером, замирает в берёзах. Песня древнее слов, древнее мыслей — шаман взывал к духам природы.

– Что зриши? – из другого мира доносился голос Суринки.

Я мотала головой.

— Опять место. Наверное. Дикие люди…

Шаман услышал меня, замолк и подошёл, уставился прямо в глаза, и я обмерла от страха.

— Здеся? — спрашивала Суринка, крича словно сквозь толстое одеяло. — Воспомянула ли собе?

Но я чувствовала, что меня уносит совсем не туда, куда она хотела. Что-то вырывалось из глубин памяти, древнее и страшное.

— Не то... — попыталась сказать я, но Суринка уже не слушала.

Охваченная ведьминским экстазом, она запела высоким, пронзительным голосом. Слова сливались в заклинание, в первобытный зов к духам нижнего мира.

И меня швырнуло ещё глубже.

Никакого озера, никаких хижин. Тёмный лес, где деревья росли так густо, что солнце не пробивалось к земле. Мир полумрака и теней.

Существа... Сильные, волосатые, с длинными руками и короткими кривыми ногами. Мыслят не словами, а порывами — вспышками ярости, голода, страха, вожделения, жадности. Мысли были цветами: бурый — гнев, чёрный — опасность, желтый, сладкий как мёд — добыча.

Они дрались когтями, клыками и палками, бросались друг на друга, как звери. Переходили от ударов и укусов к ласке и утешению, и тут же обратно. Ходили по деревьям, как у себя в доме, носились по земле на четвереньках, быстрые и злые сгустки первобытной ярости.

Один из них повернулся ко мне — морда звериная, но в глазах теплилось что-то человеческое. И я узнала его – это был Он. И поняла с ужасом — вот это уже моя память. Только слишком далеко, слишком глубоко. Память о времени, когда мы еще не были людьми…

Начало засасывать глубже.

— Хватит! — закричала я и рванулась прочь, и упала.

Видение лопнуло, как мыльный пузырь. Я стояла на четвереньках, задыхаясь, и чувствовала, что Суринка стоит рядом.

— Что... что это было? — прохрипела я.

— Корно зело, — задумчиво пробормотала старая карга. — Не туда тя заведох. Есть в человеце и пращурова память. Но редко годна. Луче её не будити.

В голосе её не было никакого раскаяния или сочувствия мне, а живейший интерес экспериментатора.

— Дивно! Дивно же се!

Я поднялась и увидела, что она смотрит на меня с азартом, как Павлов на свою собаку с трубками.

— Но зриши ли — яко память в тебе! — Она потёрла руки, словно собиралась приступить к самому интересному. — Сколе укорно залегла! До самых звериных лет!

— Мне это не нравится, — сказала я, ещё дрожа от увиденного.

— А се и не лепо нрави ти ся, — отмахнулась Суринка. — Но се знак! В тебе вся лествица памяти невредима — от зверя до человека. Знать, найдем и то, что хощем.

Суринка вдруг остановилась, прищурилась:

— Се в томъ речь. Не вслепую рыти надобе. Потребно у богов вопросити, откуду клубок разметывати.

Она подошла к алтарю, подняла руки к небу и тихонько произнесла нараспев что-то на том же древнем языке. Слов я не разобрала – она словно не хотела, чтобы я их слышала.

Не прошло и минуты, как из чащи беззвучно выскользнул кот – тот самый Лютень или его брат родной. В зубах тащил куропатку — ещё трепещущую, с вывернутым крылом. Положил добычу к ногам Суринки и тут же растворился в зарослях, словно его и не было.

Старуха сцапала птицу, одним быстрым движением положила на алтарь, достала из пояса кривой нож и полоснула.

— Не гляди, — сказала она, заметив мой взгляд.

Я отвернулась. Слышала только тихие звуки да шёпот Суринки. Потом она позвала:

— Поди сюда, аще хощеши. Зри, что утроба речет.

На алтаре лежали внутренности — печень, сердце, что-то ещё. Суринка склонилась над ними.

— А! — воскликнула. — Се! Печень рекох — не в минувшее зрети надобно, а... — Она вдруг замолчала, нахмурилась. — Чюдно се. Чюдно зело.

— Что чудно? — спросила я.

— Сердьце кажет путь в грядущее. А печение — путь, яже пройден. — Она подняла на меня задумчивые глаза. — Того ради и кишки вси попутаны. Не можеши воспомянути, яко не из минувшаго приидоста, но из грядущаго. Не тамо мы ищем.

Мы пошли обратно домой через лес. Суринка ушла в себя и даже потеряла ко мне интерес, но иногда вдруг спрашивала какие-то мелочи из моего мира – как девки красу наводят, как детей воспитывают, где мужики работают.

К теме моего появления здесь больше не возвращалась. А когда я намекнула, только рукой махнула:

– После уведаешь.

Видения на капище так ярко стояли перед глазами, что когда я вечером легла под шкуры, то не могла сразу вспомнить, ужинала или нет.

Женщина с младенцем на руках… он то ли спит, то ли болен… Болен! Она с распущенными волосами… почему? В те времена ведь женщинам было неприлично в таком виде появляться где-то, кроме дома.

И я почувствовала – я знаю, почему. Знание было во мне, глубоко, глубже уровня сознания. Я получила его там, у капища, когда меня бросало то в жар, то в холод, и голова кружилась, как флюгер на ветру.

"Такова женская магия. Женщина – тоже волшебница. Любая женщина – волшебница. У неё нет грубой силы, как у мужчины. Её оружие – красота, обольщение. Женщина распускает волосы, обнажает и украшает тело, изгибает стан и выпрямляет плечи, выпячивает грудь, чтобы очаровать мужчину. Женщина умоляет, укоряет, взывает к силе, храбрости и любви, будит чувства мужчины, чтобы добиться своего. Женщина делает всё то же перед алтарём, чтобы очаровать и умолить бога-мужчину. Женщина с больным ребёнком идёт к богам-мужчинам со своей распущенной красотой, умоляя их спасти дитя. Она приносит к алтарю свою красоту как жертву. Но если женщина с распущенными волосами вышла на улицу, значит, она ищет того, кто купит эту красоту. Ну… либо она собирается околдовать прохожих, но ты понимаешь – это вряд ли".

Осознание было таким пронзительным, что сон как рукой сняло.

Я таращилась в темноту, слушая звуки леса, и возбуждённо думала – всю свою жизнь я прожила, ничего не понимая в ней. Я красилась непонятно для кого, идя на работу, и смывала краску, приходя к…

…да, Марина. Давай.

Ты приходила к Вадиму и смывала краску, и с ней – то, почти военное, напряжение, с которым ты держала себя на работе и на улице.

Какой бред!

Я испускала свои чары на тех, кто мне не был нужен! На прохожих, на попутчиков в метро, на коллег по офису… которые, особенно женщины, воспринимали это лишь как вызов… как боевые краски индейцев, отвечая таким же вызовом, или, пожилые, как самоутверждение перед ними – "отвоевавшими" своё старухами. Самоутверждение безумное и ненужное, потому что бессмысленное.

А приходя к Вадиму, я скидывала красоту, как офицерскую форму, и превращалась в уставшую тряпку… перед тем, от кого я ждала мужских проявлений силы и внимания ко мне…

Жгучий стыд охватил меня, и я бессильно заплакала.

…

Утром ведьма снова разбудила меня и повела на реку. Она была так молчалива, задумчива и грустна, что на обратном пути я не выдержала и спросила, в чём дело.

– Много будешь ведати, укоротиши век свой, - проворчала только.

Но потом, уже у частокола, оттаяла.

Остановилась и посмотрела на одну из мертвых мужских голов, скалившую пустые глазницы с частокола на лес.

– Веси ли, кто сей добрый молодец бых? – спросила спокойно.

– Откуду же, – пугливо огрызнулась я.

– Домогался мене, безумен. Яз уж в летах была, а восхоте мя. Разбойник лесной. Уж больно яр бых. Наша хотения творят мир, Марине, творят и судьбу нашу. Аще чего не разумееши в том, что с тобою деется, воспомяни — се тако, яко ты хощеши. Аще даже ти се не любо – се то, что ти восхоте. Бози не правят нами, токмо творят наша хотения из нави в явь. Посему не убойся богов. Убойся хотений своих. И чуждыих.

Мы прошли во двор, и она посмотрела сначала на горшки на столе, потом на меня.

"Думает, что поручить", поняла я, и ждала наказа.

Но ведьма ничего не сказала и исчезла наверху.

Я чувствовала себя разбитой от многих и непрошенных знаний. Так много надо было переварить, передумать… поэтому просто завалилась на шкуры под избу, слушала звуки нового дня и думала.

…

Как бы я теперь одевалась, если бы попала обратно в свой мир?

На улицу, на работу – скромно. Без макияжа. Всё длинное и простое. Но приличное, чистое. Ведь что хотела бы этим сказать окружающим? "Я в адеквате, но знакомства не нужны".

А приходя домой… к маме – ну просто дочка, как дочка. К Вадиму… эх, не будем травить сердце воображаемыми сценами…

А сцены всё равно "травились", воображение рисовало их на лету, генерируя ответы на вопросы сразу в картинках и видео.

Вадим бы, конечно, обалдел.

Приходит такая офисная мымра, умывается, переодевается и вдруг становится Шахерезадой, и он уже ни о чем думать не может… и она радуется, радуя его… и вместе счастливы…

Я снова почувствовала боль, но в то же время вдруг ярко ощутила – в этих своих мыслях я перенеслась в навь, сдвинула свою точку сборки туда, в несуществующее…

"Несущее", поправил вдруг внутренний голос, и я поняла – не-сущее.

"Кто ты?", подумала я, обращаясь к своему невидимому учителю.

"Придёт время – уведаешь", ответило просто, то ли сама придумала, то ли извне пришло.

…

Вечером Суринка вышла и вдруг посмотрела на меня с удивлением.

– Марине! Чую, растёт в тебе веда. Идемо, ино что скажу.

Снова повела к реке, где опускалась вечерняя заря. Мы сели на те же камни, что и по утрам.

– Морок есть навь наваждённая, тобой или иной ведьмой, али чародеем. Аще узриши мысленно, чему хочеши быти с тем, на кого вадишь, …

Слово резануло.

– …то навь маниши, она течет к нему, обнимает, топит...

…

Постепенно я вдруг начала понимать и то, о чем Сурина не говорила прямо, видимо, считая, что я ещё не готова это знать. Что мир устроен не так, как мне казалось раньше – вот чёрное, а вот белое, вот добро, а вот зло.

Вселенная сложна, многомерна и многомирна, и на каждую вещь, каждый случай можно посмотреть с разных сторон. Для тебя навозная лепеха, для кого-то – еда и дом. Для тебя – твой дом, для кого-то – навоз, или камушек в огромной пирамиде империи.

Зло это или добро, поймешь по тому, помогает ли оно жить, делает ли сильнее.

Говорить всегда правду — правда ли всегда добро, как у пионеров? А если твоя правда убьёт человека, лишит надежды, тяжко сломает ему слабый хребет?

Я представила – муж узнает об измене жены, мать узнаёт о смерти сына, наивный студент получает ответ "непригоден к профессии" из уст злого, неумного "авторитета". Нет, конечно, они выживут и станут сильнее, если смогут пережить удар. Если смогут. А если не смогут? Что нужнее для жизни – убивающая правда или живящая ложь?

А если ложь даст силы пережить, пока сердце не укрепится? Если ложь спасёт от казни невинного?

Вернуть долг — казалось бы, всегда честно и правильно. А если возвращаешь пьянице, который не сдержится и уйдёт в запой, и помрёт, оставив детей сиротами?

Дети… Всегда злилась на родителей, которые строги к детям. Думала – травмируют, лишают детства… обижалась на отца, который бывал суров … Но без этих рамок – я теперь видела – я стала бы хуже. Избалованнее, капризнее – и слабее. И в стычках с жизнью прогибалась бы, и шла вниз…

Но пережми рамки человеку, слабому волей, удуши его маловерие своей строгостью – и вся жизнь его пройдёт в этих рамках, так и не раскрывшись. Так и не научится хотеть, волить…

Каждый выбор — как развилка в темноте. Не знаешь, куда приведёт.

А значит, и наше понимание добра и зла по отношению к нам не всегда верно. Вот и обижаемся мы на то, что нам полезно, и радуемся, когда нам вредят.

Боль кажется злом — но может заставить изменить жизнь, найти то, что искал. Потеря кажется бедой, горем — но освобождает место для нового. Противник кажется злодеем — но он заставляет нас открыть в себе силы, каких мы не знали.

Мы судим по первому впечатлению, а жизнь раскрывается долго, годами. Вчера терзало, а завтра благословение. Сегодня радует, завтра — проклятие.

Потому мудрые не спешат ни радоваться, ни горевать. Они спокойно принимают новости, смотрят и ждут, куда дальше поведёт дорога. И идут по ней. А самые мудрые – видят заранее. И действуют.

Чтобы не делать зло и не обижаться на добро, надо видеть и ведать…

…

Велемир хочет власти, чтобы остановить усобицы и объединить Русь. Зло это или добро? Ответит только исполнение его желаний. Каким оно будет? Спасёт ли тысячи, или погубит?

Я попала сюда против воли, не предупредив мать — кажется бедой. А ведь вру. Ведь чую, что это мой путь к тому, чего хотела, искала и не могла найти в своём пластмассовом офисном мире.

Голова шла кругом.

Я хотела стать… княгиней? Ведьмой? Всем сразу?

"Да, да!" – кричало что-то во мне, но я не могла поверить и принять, и разум отчаянно сопротивлялся.

Я всю жизнь играла в предсказуемость, порядок и безопасность — работа, ипотека, Вадим. И от этого меня всю жизнь воротило. А тут... тут можно стать кем угодно. Опасно? Да. Но живо. Впервые за годы я понимала, что живу.

…

— Не знаю. Гадаю. Но не просто так ты зде явилася. Для чего-то, – бормотала Суринка, копошась у костра.

…

Ведьма продолжала меня учить изо дня в день, не спеша раскрывая тайны яви и нави, терпеливо не обращая внимания на мои неуклюжие ошибки. Я вроде бы всё понимала, почти всё, но как ни пыталась, ничего не выходило.

– Веда и мудра израстают из внутренних врат медленно, – утешала Сурина. – Сердьце уже ведает, а дух не может. Со временем всё постигнешь, всему угораздишься… може и более, чем яз…

…

- Ну что, могу я уже Велемира побороти? – брякнула я как-то раз, уже больше в шутку, потому что понимала, не всё так черно-бело и просто.

- Ты уже ведаешь – не надобно тебе бороти его. Он согреших, не поверих в тебя. Опрости его. Соуз предложи ему, на Руси порядок строити. Будеши ему соузницей – он другом тебе будет, пуще зеницы ока станет беречь.

…

Мы сидели у костра во дворе и собирались чаёвничать отваром. Вдруг вдалеке послышались тихие шаги по тропе. Я посмотрела на калитку – заперта ли? Лес за ней словно озарился светом, но не явным, а навным, видимым лишь душевными очами.

— А вот и он, — усмехнулась Суринка.

Она была спокойна – ну и я не стала напрягаться.

Калитка отворилась, в неё вошёл высокий, светловолосый старик в чистой белой рубахе, в широком краснотканом поясе с огневицами, с посохом в руке, увенчанным солнечным знаком. От него исходил мир и покой, словно от очага в зимнюю ночь.

— Здрав буди, Светомир, — шепнула я, догадавшись.

— Да здравее несть куда! — весело ответил он, садясь на колоду у костра.

Да, это был тот волхв, что вывел меня из нави.

— Ну что, постигла мудрость? — бодро спросил он, не глядя.

— Постигла, яко дура еси, — пробормотала я, стыдясь своих неудач.

Он важно нахмурился и с одобрением закивал, став похожим на какого-то голливудского актёра, потом засмеялся — звонко, как молодой.

— Се есть начало мудрости.

Суринка сняла с сучка глиняную чашу, налила отвара из котла над костром, протянула волхву – тот с благодарным кивком принял, не отрывая взгляда от костра, пригубил и одобрительно кивнул:

— Добро.

А я как раз хотела прямо начать с этого слова.

— Светомире… добро ли принесет Велемир Руси?

Тот усмехнулся.

– Что есть добро? Животъ.

"Жизнь", поняла я.

– А животу потребен и ряд, и воля. Лад живой – меж них, на средине, и блюсти её есть правь. А средина та узка, яко лезо топора плотницкаго, и остра зело.

"Лезвие бритвы", вспомнила я название какого-то фантастического романа из детства.

— А Велемир идет по этому лезвию?

— Покушается. Но лезо дрожит, яко весы. Перевеси поряд — и удавиши волю. Перевеси воля — и ряд разсыплется. Яко птыця в руце, сожмешь – задохнется, разожмешь – улетит. Яко струна в гуслех, перетянешь – лопнет, недотянешь – углохнет. А Велемир стар, негоразд. Может и задавити, и углохнути.

Я ждала новых откровений. Но Светомир вдруг посуровел сказал:

– Доволно ти мудрости, пора и дело делати. Я пошто приидох – в княжестве твоем пожар велик.

– У меня?

Я растерялась в попытке понять, о чём он. О каком-то пожаре, который был в "моем" княжестве. Но речь могла идти только об одном княжестве. С чего это оно "моё" вдруг? Я оглянулась на ведьму.

Суринка кивнула, задумчиво глядя в костёр.

- Ты едина можеши в Домаславле управити. Мене в княжий терем, таку старуху, не впустят. А навести красу на собе не хочу, да и тяжко уже... Велемир един не вразумит младых да борзых, они его дряхлым старцем мнят. Тут девичьи чары потребны. Твое время прииде, Марине. За сим ты зде.

Они с волхвом посмотрели на меня. Затем волхв поднял глаза к небу, где уже загорались первые нетерпеливые звёзды.

Мне стало страшно. Но я тут же поняла, что это не испуг, а волнение, как перед прыжком в ледяную воду.

Я особо не боялась. И это, наверное, было для меня ещё страшнее.

Меня охватил огонь. Он звал идти в гущу дел, веря в себя и в свою судьбу. Всё известно на небесах, все пути расписаны, твоя воля только – выбрать один из них.

– Се явно, – изрёк Светомир, продолжая глядеть в космос.

Он говорил о яви – о той стихии настоящего, которая рождается из наших снов.

Глава 6. Пир в Домаславле

– Ехати надобно ныне же, – сказал Светомир, поднимаясь от костра. – Не терпит дело.

– Проведешь меня через лес? – спросила я, глядя на черную стену деревьев за калиткой.

– Лютовой с тобой пойдет, – сказала Суринка.

Она присела и позвала кого-то шепотом. Из-за ноги избы вышел волк – не успев испугаться, я узнала того самого, которым она пугала меня в первый день.

– Егдась изнесе его щенком, – пояснила старуха, ласково глядя на зверя. – Умре, а все служит. Аще любиши крепко – несть ничтоже невозможного.

Лютовой приблизился. Желтые глаза смотрели с любопытством.

Суринка положила руки на мои плечи. Глаза ее вдруг засветились тем же зеленоватым светом, что я видела в первую ночь.

– Слушай и внемли, дщи, – начала она и начала нараспев, напомнив невольно, как я девочкой еще стояла в церкви и слушала, как дьяконы читают молитвы:

Лесе темне, лесе дивне, с духом Велеса живеши,

Мокошью окропленый, Ладою покрытый,

Подай мне ум совиный, нюх песьий, слух мышиный, око волчье.

Да не спутают корние, да не закроют ветвие, да не коснётся зверь лютый и нежить поганая, ни дух безымянный, ни морок полунощный.

Веди Велес, храни Мокошь, обыми Лада, да пройду сквозе ночь, яко заря сквозе тьму.

Тако да будет по слову моему.

Слова лились, убаюкивая. Слушая, я на мгновение забылась. Очнулась, когда ведьма протянула чашу с темным отваром, пахнущим грибами и травами.

Я выпила. Горько, терпко.

– Иди, – кивнул Светомир. – Путь тя сам поведе.

Я вышла за калитку.

Черная стена леса вдруг засветилась призрачным серебром. Деревья и кусты подсвечивались изнутри, как будто накачались из земли лунным светом. Тропинка стелилась бледной лентой.

Я шла в море звуков. Шелест листвы, треск веток под ногами, потрескивание качавшихся на ветру деревьев и шум крон. Полёвки и землеройки шуршали в траве в поисках корма. Ухал филин. Вдруг свистнула неясыть, заулюлюкала, будто в свисток из глины, и сорвалась на сиплый вопль. Пролетела козодойка, тихо хлопая крыльев.

Меня трясло от возбуждения – я никогда не учила их имена, но слышала и знала каждого! Я, городская фифа, вдруг обрела полное знание леса, словно прожила там всю жизнь и никогда не выходила.

"Лесная веда", всплыло в голове, будто сказал кто. Веда? Знание? Откуда?

Стрекотали кузнечики и сверчки, пищали одни комары, пели другие – эти не кусались, откуда-то знала я, эти – звонцы, или гудуны, питались древесными соками, искали суженых…

Воздух вдруг неощутимо дрогнул – словно двинулась сама тьма. Кто-то незримый провел пальцем у самого уха. Запах прелой листвы сместился в сторону, отогнанный нарастающим басовитым жужжанием. Что-то маленькое, тяжелое и живое пролетело в двух шагах, оставляя тонкую дорожку расходящихся завихрений воздуха, как моторная лодка чертит треугольник по глади озера.

На миг обострившееся зрение поймало маленькое неуклюжее тельце с грузно свисающим брюшком, приподнятыми надкрыльями и отчаянно работающими перепончатыми крылышками, смешные усики, торчащие вперед. Жук летел с серьезной сосредоточенностью, с какой летят на важное дело, – искал необходимое для своей жучиной жизни.

Я пошла дальше, слушая, как журчит вдалеке меж камней лесной ручей. Лютовой беззвучно шел рядом. Иногда останавливался, прислушивался к чему-то, потом шел дальше.

С каждым шагом чувствительность обострялась, уже давила на нервы, словно я хапнула какого-то тяжелого наркотика. Всё вокруг качалось, шумело, жужжало – и это в полной тьме, но я всё равно всё видела флуоресцирующими контурами.

"Проклятая старуха, не могла послабее отвар сделать", невольно подумала в нарастающей панике.

– Нишкни! – вдруг рявкнула ведьма, ясно привидевшись совсем рядом, и я чуть со страху не умерла.

Я шла дальше. В дуплах лип копошились белки – готовились к зиме. В развилке березы дрозды чистили перья. Где-то разливался соловей, будто мученик любви, распевая что твой Лучано Паваротти – "О где же ты, любимая? Я один и сгораю от любви! Только я и ты, одни на целом свете!"

"Падлюка", мелькнула мысль. Знала я – врёт. Позовёт, оплодотворит – и полетит к другой. У соловьёв любовь короткая, как майская ночь. Хорошо, если хоть немного поможет кормить выводок.

Шуршала в листве семья ежей – истинные консерваторы леса, никому не верят, полагаются лишь на свои колючки да на умение погружаться в зимний сон, чтобы проспать все неприятности напролёт, пока солнце не пригреет как следует и не оживит их завтрак, обед и ужин – червей, жуков...

Лютовой беззвучно шагал рядом. Вдруг остановился и поднял морду. Я тоже замерла и увидела – впереди вверху, на толстой ветви дуба притаилась рысь. Комок голодной злобы. Желтые глаза отсвечивали в темноте светом звёзд, мускулы напряглись в камень перед прыжком. Зверь оценивал расстояние, готовясь броситься мне на шею.

Сердце екнуло от страха, но волк вдруг передал мне теплой волной что-то вроде "Не бойся. Не тронет".

И правда – рысь медленно расслабилась, развернулась и скрылась в ветвях. Мы прошли мимо –она проводила нас взглядом.

А шла бы одна?

"Кинулась бы", ответил кто-то в голове.

Так мы шли до самого рассвета. Обострение чувств постепенно спадало, оставляя усталую пустоту. У края леса Лютовой остановился и посмотрел на меня – прощался. Я наклонилась, хотела погладить, но рука прошла сквозь призрачную шерсть.

– Хвала ти, – прошептала я.

Волк отвернулся и ушёл, медленно растворяясь в тумане. А я вышла из леса на поле, где только занималась алая заря...

Воздух густо пах росой, солнце только готовилось подняться из-за горизонта. Чистое небо переливалось от бледного золота на горизонте к глубоко синей вышине.

Вдалеке из туманного марева вырастала околица Сварожь Луга. Город виднелся островком человеческого житья среди бескрайних полей и рощ – сизые дымки очагов поднимались в неподвижный воздух, виднелись фигурки людей, выходивших в поле.

Я в первый раз увидела древнерусский город не как беспорядочную массу незнакомых безымянных вещей, а как живой организм со своими сочленениями и переходами.

"Веда, веда лесная!" – опять всплыло в голове. При чем тут лесная?

"Веда есте веда!"

Никак, старуха Сурина со мной продолжала разговаривать, слыша мои мысли и отвечая…

"Сама старица еси, двунадесять лет, а в девках ходиши!"

Дорога вела к околице, где покосившиеся хатки врастали в землю среди огородов и загонов для скотины. Здесь, подсказывала веда, жили люди попроще: плотники, охотники и рыбаки, вдовы, неприкаянные неумехи, гулящие, юродивые, кому не было места в посаде.

По сторонам от дороги стояли плетни, защищая огороды от скотины – там росла крупная капуста, густо торчала ботва репы и редьки, зеленели лук и чеснок, в тени густых кустов прятался горох, крапива, мята…. В воздухе стоял запах дыма, доносился плач младенца – рано разбудил мать, зубки режутся... За плетнями виднелись серые сараи, поленницы, овины, вездесущие куры уже копошились в траве и бродили по дороге, а когда я приближалась, смешно бежали мне наперерез, в свои дворы.

Дальше начался посад – вместо плетней уже высокие тыны, заборы покрепче, избы посолиднее. Тут жили крепкие многолюдные семьи, из оконец тянуло прелым сенным духом и скотиной.

Пройдя по главной улице с закрытыми лавками, через перекрестки со столбами, на которых висели лоскутные куклы и обереги в память предков, я пришла к стене крепости – частокол из могучих бревен, над которым поднимались башни под остроконечными крышами.

Ворота крепости были устроены в широкой проезжей башне, тяжелые створки украшены резным узором с дивными крылатыми зверями и ростками-переплутами.

"Вот же нечего делать было людям", удивилась я кропотливости резьбы, но непрошеное знание и тут хлынуло потоком – увидела, как несколько лет назад весело трудилась артель резчиков, с шутками и прибаутками работали не за гривны, а за мешок зерна…

Ворота были закрыты, но в правой створке приоткрыта калитка. У стены дремал страж, сгорбившись на лавке и кутаясь в плащ, копье стояло рядом.

Услышав мои шаги, открыл один глаз.

– Марине? – голос у него был хриплый спросонья.

Узнал.

Я забыла, как правильно – яз или аз – и просто немного поклонилась.

Он помолчал, кивнул и снова закрыл глаза.

Я протиснулась через калитку и оказалась внутри. Нос резануло едким дымом и конской мочой.

Прошла через ворота в крепостной двор: с одной стороны гридница, с другой – амбары, кузница. Повсюду на земле – крышки житных ям. Тут не было ни пяди лишней земли, все для порядка и обороны.

За внутренним двором крепости ещё один частокол – высокий, с тесовыми воротами и резным навесом. За ним высокий терем с крутой кровлей и прорезными окнами. Это был княжий двор – крепость в крепости. Темные, почти черные бревна, крутая крыша, резные наличники и двустворчатые двери. Поди, под сотню лет ему, или больше…

Обошла колодец, по деревянному настилу прошла к калитке и тихо постучала.

Лесная веда медленно отпускала меня, оставляя обычные человеческие чувства – какими тупыми и грубыми они казались теперь! Но мне было уже не до познания мира – хотелось спать так, что ноги подкашивались.

Открыла сама Некраса.

И её я увидела словно в первый раз. Девушка лет восемнадцати, невысокая, но стройная, с тем особенным складом фигуры работящих крестьянских девушек: плечи покатые и сильные, руки чуть загрубевшие от хозяйства, но изящные и ловкие. Лицо смугловатое и правильное, с большими карими глазами под прямыми темными бровями. Глаза эти были хороши не только красотой, но и выражением – в них светилась теплота, немного робости и чуть лукавства. Но когда Некраса улыбалась, лицо ее совсем преображалось и становилось удивительно красивым, как солнце. Волосы в толстую косу, но непослушные прядки выбивались и вились у висков. И вся такая ладная, что даже в простой рубахе была красавицей хоть куда.

Узнав меня, тихо ахнула и обнимать кинулась:

– Марине! Господи!

Но лицо ее тут же помрачнело:

– Ох, беда у нас! Гостеград воинство собирает, гонцы скачут. Глаголют, яко будет рать! А по что – никто же весть. Ратибор ведает, но затворися в покоях, никого не приимет. Сам князь к нему стучаше – не отверзе.

Я кивнула:

– Понятно... Некраса, мне надобно отдохнуть. Час поспать.

– Пойдем… чудно же у вас на небесех глаголют – "поспать".

Мы прошли на кухню, где уже хлопотала Куница. Я съела ломоть вчерашнего хлеба с кружкой парного молока, легла на шкуры у печи и мысленно приказала себе: "Через час встать бодрой и свежей". И провалилась в сон.

Проснулась от толчка изнутри – "пора". Часов тут не было, но я была уверена, что прошел час. Усталость исчезла. Я сладко потянулась и встала.

– Вот диво, – прошептала Некраса, наблюдавшая за мной. – Како твориши се? Яко подмениша тя.... И в лице нечто изменися.

Я улыбнулась ей и направилась к двери:

– Пойду Ратибора навещу. Где он?

– А в трапезную токмо прииде. Хмель на нем, пиет аки смерд другой день...

Несмотря на ранний час, Ратибор сидел у окна, где занимался рассвет. Один, мрачно тянул пиво из деревянной кружки. Лицо опухло, на нём застыла печаль пополам с отвращением и сожалением, как бывает, когда сделал глупость, но ничего уже поправить нельзя, и остается только разгребать заваренную кашу.

Тут я и его разглядела как следует. Мужчина лет тридцати, того склада, какой бывает у людей, знающих и ратное дело, и радости жизни. Роста среднего, крепко сбитый, широкоплечий, сидел за столом с небрежной грацией человека, спорого и повелеть, и самому сделать. Лицо смуглое, чуть скуластое – угадывалась смесь славянской и степной кровей, придававшая чертам резкость и выразительность. Волосы смоляно черные и волнистые, борода аккуратно подстрижена.

Услышав меня, быстро взглянул.

Глаза темные, живые, с огоньком натуры страстной и наблюдательной. Когда он говорил с мужчинами, взгляд был прямой, твердый; к женщинам становился мягче, почтительнее, словно в нем просыпался внутренний кодекс, не позволявший и тени неуважения к слабым. Настоящий древнерусский рыцарь!

Шелковая рубаха темно-синего цвета, шитая серебром по вороту и манжетам, дорогая, но поношенная, аккуратно подштопана на плече – видать, зацепился и порвал. Видно было, что хозяин ее не бросает денег на ветер, но и о приличии не забывает. На руках никаких украшений, на шее – тоже; человек простой в обхождении, без хвастовства.

Рядом на лавке меч в ножнах – рукоять истерта до блеска. По всему облику, по смеси изящества и суровости, учтивости и решительности, видно было человека, который знал цену и женской красоте, и мужской дружбе, и острому клинку – и всему уделял место в своей жизни.

Он чуть привстал и через неохоту улыбнулся.

– Марине, здрави, – проворчал. – Иде пропадаше? Аз мнех, отыде еси.

– Здрави, Ратиборе. Некраса говорит, что будет война, – сказала я, садясь напротив, и по его лицу поняла, что слово он не понял. – Рать собирается. Брань будет. Поведай, что слышал.

Он поскучнел и опустил глаза:

– Не женьско то дело. Не уразумееши… не ведаеши мир наш.

– Попробуй объяснить. Тьфу ты… Поведай, короче.

– Почто? – Он глотнул пива и вытер рот рукавом, начиная тихо злиться. – Дело мужеское, ярое. Кровь, обида.

Но в его голосе под напускной грубостью тихо слышалось что-то еще – стыд? Страх? Боль? Он избегал моего взгляда, смотрел мимо. Я почувствовала, что его что-то его мучило, и он боялся об этом говорить.

Я вздохнула и опустила глаза в стол, думая. И вспомнила слова Суринки о женской магии.

Волосы, конечно, распускать не буду – не сердце же разбить хочу. "Голос, взгляд". Я собралась с духом.

Наклонилась едва заметно вперед. Взгляд сделала снизу вверх, просящий. Приготовилась говорить чуть нараспев.

Мужчина должен почувствовать себя перед женщиной сильным, защитником, а не соперником. Должен захотеть помочь, а не отмахнуться. Древняя игра, старая как мир – женщина просит, мужчина дает… с надеждой на её благодарность.

Я мысленно тянула к нему нити невидимых чар, обволакивала его своей бабьей силой. Вадила, как сказала бы Суринка. Становилась для него другой – которой он не мог бы отказать, сладкой и привлекательной, как хмельной мёд.

– Ратиборе, – тихо позвала животным нутром, источавшим женскую энергию Инь. – Не молчи, поведай. Хощу разумети, помочь. Могу убо.

Ратибор подался назад, раскрыв глаза так, будто видел впервые. Моргнул.

"Работает!"

– Рцы, – повторила я тем же тоном. – Рцы все.

Протянула руку к его руке, не дотронулась, остановилась на грани, почувствовав его тепло.

Ратибор невольно убрал руку и провел ей по лицу, словно смывая наваждение.

– Се... – начал он, опустил глаза, опять поднял. – То моя вина. Мужа убих.

Ой, испугалась я.

Но ладно, главное не меняться в лице, не показывать испуг. Это не наш мир – тут в полицию не звонят.

– Рассказывай, - сказала я подбодрительно, но и чуть властно, как та, которая могла не осудить, а уврачевать.

Ратибор долго думал. Потом медленно начал:

– Гостеградский боярин Пуча на охоту позвах. Съехаста из разных княжеств – наши, гостеградские, кривичи. Князья дружбу водят, молодежь веселится... – Он горько усмехнулся. – Невесело то веселье вышло.

Я молча слушала, не отрывая от него глаз.

– Загнахомъ секача ко болоту. Зверь бе матер, клыки яко ножи остры. Яз вопервой подскочих с рогатиною, но Житослав – боярин Гостеградьскыи, от роду Лютичей – возопи, яко добыча его есть, он зверя подъял. А подъял же Волк мой. Но Житослав на своем стояше.

Ратибор отпил пива.

– Хулити меня начах. Мол, псарь я, а не боярин, и место мое с псами, а не с людьми знатными. На моего деда рек… и откуда узнал… И хлыстом мя... – Он показал пальцем на щеку.

Я ахнула. Такое оскорбление и правда смыть можно было только кровью.

– По лицу?! Все видели? – спросила я.

– Спор все видеста. А хлыст... – Ратибор медленно помотал головой. – Демид Воробей ту бяше, гостеградстии же, иного роду, и смолчаше. Егда же аз Житослава на поле призвал, все дивишася – почто, мол, Ратиборе, лютуеши.

– На поле? – не поняла я.

– Суд. Поединком.

– И ты его… убил?

– Убих.

Он замолчал, задумавшись. Виноватым он не выглядел – скорее растерянным. Не знал, что дальше делать.

– А теперь что? – спросила я тихо.

– Ныне же отец Житослава, Лют Лютич, требует мя выдати или платить виру – тысящу гривен. И воинство собирает. А инии рекут, яко не лепо мне было боярина на поле звати, понеже не ровня есмь.

– Тысяча гривен? Что-то много. – Мои познания в истории не были сильны, но я помнила, что древнерусская гривна – это такой увесистый слиточек, а тысяча гривен…

– Много, – подтвердил Ратибор, и мне показалось, что он довольно усмехнулся. – За княжьего мужа по правьде руськои осмьдесят гривен, а он за мя, яко за град требует.

– Почто ж?

– Не виры хощет, но главы моея… Али рати с нами…

Я подумала.

– Наверное, этот Житослав у него был единственный сын…

– Да пёс его весть, – презрительно фыркнул Ратибор, словно я пыталась надавить ему на совесть. – Аще сын глуп – равно и несть сына… Перенежка! Налей…

Служанка тихо подбежала, приняла кружку, унесла, принесла полную. Ратибор сделал несколько больших глотков, выдохнул, удушив меня перегаром, блаженно закрыл глаза.

– Ино зло, – сказал вдруг. – Мыслю, Розвад Гориславич руку приложи. Князь Кривьскыи. У него волхове есть – Людежор да Мнята. Змии те. Могоста Житослава на ярость навести, а мя... – Он потер виски. – Не помню, яко на поле призвах. Яко мгла во главе бысть. Мыслих, ярился тако, а ныне вспомянаю – не ладно бысть то.

– Навь? – догадалась я.

Он посмотрел странно, не ответил.

– Зачем ему это, Розваду? Почто?

– Мы с Гостеградом сильни есмы. А Кривск меж нами зажат: Чернск, Горевеск и Менеславль – грады торговы, а своего воинства мало. Розвад давно к нашим землям оком косится. Аще лбами ударим, он в прибытку будет. Мы друг друга сечь почнем, а он земли к рукам прибирати станет, купцы паки к нему поидут окольными от нас путями…

Я кивнула – логично. Классический прием: стравить двух сильных соперников.

– А что князь?

– Князь гневится на мя. Глаголет: подвёл есмь его. И гривен не даст на выкуп… яз и не взял бы. Велемир мир мыслит, но никтоже его не послушает. У нас тожде буйных полно. Бояре вопиют: пора гостеградьцам рога обломати, яко нас виною обкладывают. У всякого свои споры: межа, ловы, луга.

Ратибор выпил еще полкружки. Он хмелел на глазах. Подумал что-то, скользнул по мне блудливым взглядом, но устыдился, помрачнел, поджал губы и посмотрел в окно, что-то смекая.

– Где сейчас Велемир? – спросила я.

– Сей час? В Домославле. Умолити князя хощет, да не спешит с ратью. Но… уж поздно. Лютич воинство собирает, и наши не седят сложа руцы.

Ратибор вдруг нахмурился и посмотрел на меня другим взглядом:

– Почто о сем вопрошаеши мя, Марине?

Я поняла, что чары начали спадать, и улыбнулась загадочно:

– Прииде час мой, Ратиборе. Ведаю ныне, зачем мя небеса посла. Слушай мя и помози. Вместе из беды выйдем.

Мой древнерусский, всё же, явно продолжал желать лучшего. Оставив его недоумевать над моими словами, я пошла собирать сведения.

Пригодилось, что Некраса уже всех со мной познакомила. По этим-то знакомым я и пошла разговаривать. Молодых мужчин чаровала как красна девица – голос нежила, глаза потупляла, улыбалась застенчиво, говорила взволнованно, да и пусть что не совсем правильно по местному – зато думали, что с неба, на небесах же не по нашему говорят – логично. С девицами была как любезная сестра – делилась заботой, вызнавала печали. Со стариками была как послушная дочка – внимательно слушала, кланялась, просила совета старших.

И чуяла прямо, как народная любовь ко мне растет, словно тесто на дрожжах. Люди тянулись, рассказывали, что на сердце накипело, радовались вниманию.

Правда, чем дальше я узнавала про их политические дела, тем больше становилось не до этой любви. Ну ладно женщины, что стара, что млада – эти, понятно, боялись, что опять рать будет, опять дружина погинет, посевы затопчут… да ещё с кем! С соседями-гостеградцами, с кем отродясь не воевали!

А вот мужчины… те совсем другое дело. Молодые горячились, кричали, что не дадут своего воеводу в обиду, лучше мечом ответят. Старшие качали головами – война разорительна, но и чести терять нельзя.

Были соседи – в одночасье стали враги лютые. Как так?

Те, кто торговал, напирали на экономику. Через Домаславль, мол, проходил старый торговый путь от Киева к Новгороду. Купцы платили пошлины на перевозах через реку Ворю, захаживали в Сварожь Луг, покупали товары, всем было любо. Но в последние годы Воря изменила русло. Берега подмывало весной, вода искала себе новое ложе – и нашла, пробившись через пойму. Старое русло заросло камышом, в нём стояла тёплая зелёная вода, а новый поток шёл теперь ближе к гостеградской стороне, и к ней отошла часть бродов. Гостеградцы построили новый перевоз, поставили рядом торг, и давай заманивать купцов: "Се лето без пошлин – ходите к нам, гости киевские!"

Прямо как у нас в супермаркетах… маркетологи хреновы…

А купцы и рады – хоть одну гривну сэкономить, и то прибыток. Доходы домаславских купцов и бояр упали. Они давай давить на князя: "Ни мыта, ни перевоза, люди уходят – ты ли князь, коли без торгу сидим?"

Два домаславские села боярина Ратши оказались по ту сторону новой реки, гостеградские мытники начали собирать там подати, да, пользуясь случаем, накидывать лишнего, дескать – "не знаем как по-вашему, по нашему так". Ратша стал меньше делиться с князем, ссылаясь на убытки, да всё жаловался – села те были богатые, даром что у реки. Князья Чеслав и Святослав как-то раз встретились "решить вопрос" в пограничном селе Будятино, но упились и только гусляров слушали, которых Чеслав привёз, да в похмелье и разъехались ни с чем.

Да ещё вскрылась тут своя местная игра престолов. В Домаславле до Святослава сидел Чепа Лютич, гостеградский боярин, посаженный тут наместником. Но Чепа умер без сыновей, и великий князь передал Домаславль Святославу из рода Беричей, чтобы уравновесить влияние Лютичей. Братья Чепы, сидящие в Гостеграде, до сих пор считали Домаславль своей отчиной и требовали его себе. Все знали, что хотят они соединить оба княжества и стать почти равными великому князю. Великий же князь этому помочь никак не хотел: "Великий Гостеград" дал бы Лютичам контроль над всей северной торговлей. Поэтому в Новгороде поддерживали Святослава.

Так говорили мне местные купцы.

А кузнец Богуслав, седобородый мастер с умными глазами, сказал ещё вот что:

– То вся Гориславич подстрои, Розвад окаян. Добивается он рати межи княжествы нашими, да нас ослабити. А сам земли прибирати начнет...

– Откуда знаешь? – спросила я. – То есть, ведаешь.

Лицо кузнеца стало печальным:

– Батюшко мой торговаше со Кривичи. Людежор, волхв, порчу на него наведе – хотяше цены скинути, а отец разгневася и не створи. Хвораше потом трие месяцы – и умре. Розвад хощет земли наши прибирать, а Людежор с Мнятою в том ему помогают, чародеи окаяннии.

– Неужто люди наши не ведают сего?

– Ведают – да мислити не хощуть. У бояр своя счеты. А кому поверят – мене, кузнецу, али знатным бояром, иже от Гостеградьце богатые дары приимут? – Богуслав горько усмехнулся. –Злато очи застилает, девице.

Я кивнула, понимая. Интрига была тонкая – не силой, а хитростью и подкупом. И пока обычные люди спорили о чести и правде, кукловоды по обе стороны дергали за свои ниточки.

Пошла я дальше по торгу собирать вести. Там же и перекусила у бабы Добраши – пирожки с капустой да кружка кваса. Когда дело до расплаты дошло, поняла, что денег-то у меня нет. Рискнула пообещать, что Некраса потом расплатится. Баба покивала – знала меня уже как княжескую гостью.

"Надо не забыть выяснить, где тут деньги брать", – подумала я. – "Вот еще вопрос, зря не спросила у Суринки".

Сперва испугалась – где ж в этом мире я денег заработаю, неужто в рабыни придётся пойти, стирать-готовить… а то и чего похуже… но потом прибодрилась. "Не вешай нос, Марина, пробьёмся".

В какой-то момент, стоя на торгу среди шума и споров, вдруг осознала – решение уже принято. Где-то в глубине сердца, помимо разума, уже знала: еду в Домаславль. Сама влезаю в этот конфликт по уши. "Это моя война", – шептало что-то внутри, и голос этот звучал не страшно, а зовуще. Словно вся моя прежняя жизнь была лишь подготовкой к этому моменту. Московские офисы, бесконечные отчеты, мелкие дрязги с коллегами – все это вдруг показалось детской игрой по сравнению с тем, что меня ждало. Призвание звало меня, и я шла на этот зов в войную, как корабль идет на маяк через бурю.

Я вернулась в терем, растолкала спавшего внизу Ратибора и заявила:

– Устрой мне поездку в Домаславль. Сегодня же.

Он сначала сунулся было сам ехать, потом понял – опасно. Тут он в княжьем тереме, а в столице его могут убить из-подтишка домаславские шпионы. Так, во всяком случае, я подумала.

– Останься зде, – сказала я твердо. – А мне дай Волка и еще кого-нибудь из надежных гридей.

Ратибор обрадовался, что я решаю сама, посмотрел с уважением:

– Марина, да ты и впрямь не проста. Ладно. Волк поедет, и Лютобор с ним.

Мы выехали из Сварожь Луга на конях втроем, когда солнце стояло в зените. Волк – рыжебородый детина с хитрыми глазами, Лютобор – молчаливый черноволосый воин с шрамом на щеке. Оба одеты просто, но ладно, косились на меня недоверчиво – что за барыня такая, в дорогу собралась, да еще сама в седло лезет, хоть еле справляется.

Пришлось поворожить на саму себя, чтобы не падать с лошади – благо ехала всего второй раз в жизни. Остановилась перед седлом, закрыла глаза, вообразила, как лихо скачу степной амазонкой, будто с рождения коней знаю. Влезла кое-как, тронула поводья – потихоньку поехали, Лютобор впереди, Волк сзади.

Вдруг магия как сработает, да ещё с лишком – проснулась сила дикая, наполнила жилы огнём. Терпела ровно две секунды и поняла – нет, не могу больше. Да как гикнула по-звериному, как понеслась галопом, обогнав Лютобора – кобыла, думаю, знала дорогу в Домаславль, да и вряд ли тут были другие дороги. Белуха помчалась стрелой, ветер засвистел в ушах, земля замелькала под копытами. И тут я такая беру и заваливаюсь набок – переборщила с заклятием, а тело не успевало за магией. Еле-еле вцепилась в гриву, удержалась, заставила Белуху помедленнее.

Гриди догнали, смотрели на меня с изумлением, как на чужую, но не сказали ничего – поскакали сзади.

"Небось будут про меня басни рассказывать – как ехала боярыня Марина, словно на крыльях летела", дико распирало меня чувство собственного величия. Впервые в жизни я начала понимать, как здорово быть легендой. И это мне очень понравилось, пьянило сильнее любого вина. Хотелось опять Белуху погнать… но всё ж страшно.

Мы ехали по дороге к Домаславлю – то галопом по ровной дороге, поднимая облака пыли, то рысью, когда путь петлял перелесками, и звон копыт сменялся перестуком, то шагом – когда дорога ныряла в низину, земля становилась мягкой и начинала пружинить под копытами, а с потной гривы поднимался пар.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту и красить небо в багрянец, въехали в древние ворота Домаславля. Гриди еще издали достали знаки, и воротные поспешно отступили, освобождая проезд.

Столица встретила нас шумом и суетой – город готовился к войне.

Мы ехали шагом по главной улице, мощеной тёсом, копыта стучали, как в барабан. По обе стороны рядами – избы с лавками. У кузницы пыхтел горн, боярин спорил с кузнецом, требовал утром сдать стрелы, а тот клялся, что железа мало и уголь ещё не пережгли.

На перекрёстках кучки людей – обсуждали войну, жестикулировали, спорили. У ворот церкви крестились женщины. Гридни держались прямо, но по осанке чувствовалась усталость. Я сама была уже ни жива, ни мертва, смотрела, как дым от печных труб тянется над крышами, и казалось, что это души погибших уже воспаряют к небу.

У ворот княжеского терема нас остановила стража. Двое дюжих гридей с копьями в руках преградили путь.

– Стой! Кто таков? – устало окликнул третий, седобородый ратник с тамгой сотника, вглядываясь в наши лица.

– Волк и Лютобор из Сварожьего Луга, – ответил Волк. – Ко князю Святославу.

– Вас ведаю, – кивнул сотник. – Девка с вами?

Слово "девка" вдруг ударило меня, как пощечина. Тьма и гнев поднялись со дна души и ударили в голову.

– Се… – начал было Волк, но взглянул на меня и замялся, не зная, как представить.

Я спешилась и подошла к сотнику, сдерживая себя, чтобы не вцепиться ему когтями в морду. Гриди отступили.

– Девку? – переспросила я тихо, глядя старому воину в глаза.

Тот смотрел со спокойным любопытством, не боялся злую бабу-кошку – и не таких видал на своем веку. Я вдруг поняла что-то про него, словно чей-то угодливый злобный дух нашептал мне знание да готовое вложил в голову, только успевай превращать в слова:

– Девку ты ночью драл на сеновале. Да не по рту кусок, а вира не по карману.

Сотник вдруг испуганно подался назад, словно я ударила его кнутом. Какой-то холоп бросился ловить мою лошадь, пошедшую было куда-то в сторону на запах хлева, да привязывать.

Домаславские гриди непонимающе переглянулись.

"А что я только что сказала?"

Сделав вид спокойный и гордый, я прошла между ними в открывшиеся ворота, наслаждаясь триумфом. Это было круче любого наркотика – кровь бурлила, сердце колотилось от восторга, я упивалась властью над чужой тайной. Впервые в жизни я почувствовала, что значит сломить человека одним словом, заставить его съежиться от страха перед твоим знанием.

"Что это было?", не оставляла тревожная мысль, но я отогнала ее. Что бы это ни было, это работало, и победа пьянила сильнее, чем пугала тревога.

Я прошла через гульбище и длинные сени в большой зал, где раздавался шум голосов, и встала на пороге, запоздало испугавшись.

Длинные дубовые столы тянулись через всю горницу, за ними сидели мужчины – сильные, злые, разные. Пир только начался, отроки несли блюда, виночерпии лили в кубки вино. Говорили громко, жестикулировали, то и дело звучали слова "рать", "мыто", "кони", "Чеслав", другие я не понимала.

Конечно, я боялась их. Но дух сотника, сшибленного парой слов с дороги, все еще пьянил сильнее любого допинга. Я хотела новых побед.

Я представила себя такой, какой хотела сейчас быть – уставшая с дороги, но молодая, красивая и очень сильная ведунья. И тут же почувствовала в себе новые силы, словно налилась живой сталью, отточенной и бесстрашной.

Зашагала прямо к князю, что твоя леди Макбет – только подковки на сапожках остро постукивали по дощатому полу: тук, тук, тук.

Меня заметили, замолкали, с недоумением оглядывали.

Святослав – широкоплечий, с седой бородой и тяжелым взглядом – говорил с хлыщеватым соседом, хмурился. Тот увидел меня, сказал что-то. Князь прервал разговор, обернулся и уставился на меня. Мужчины вокруг совсем замолчали, разглядывая меня с любопытством. Понятно было, о чем они думали – что за девица такая, на пир к князю явилась, как к себе домой.

В голову пришли образы из былин детства – Василиса Премудрая, Марья Моревна, те сильные женщины, что мужей-богатырей за пояс заткнуть могли. Эх, сейчас бы чудо какое учудить, но не успела у Суринки научиться толком. Только оставалось копировать стиль тех былинных "женщин-вамп" – ну и на этом выкрутимся.

Я остановилась сбоку перед князем и навадила на него "чары номер один" – голос усталый, мелодичный, взгляд – ждущий, но гордый.

Древнерусский, включись!

– Княже, батюшко, – молвила, слегка склонив голову, – со дальней дороги ко тебе приидох. Дозволь отдохнути, потом повем, пошто яви ся.

Князь кивнул:

– Марина, "хорсова дщерь", – усмехнулся он, сам видимо не верил волхвовым сказкам, хоть и смотрел в мой "чудо-смартфон", да потом, поди, решил, что это мелкое колдовство какое-то.

Но в зале все поняли буквально. Послышался шепот:

– Хорсова дщерь? Та ли, яже с небес паде?

– Слыших, волхвове про ню толкуют...

– Диво дивное...

Я возликовала. Вот так рождаются информационные вирусы, мифы и легенды! Сплетни работают быстрее всех новостных сводок и соцсетей ваших.

– Мир ти, Марине, – дежурно сказал князь и посмотрел в зал. – Седи...

Мест за столом не было – все занято.

Как там в былинах – "одесную"? Справа от князя тот надутый хлыщ в шитой золотом рубахе. Я глянула ему прямо в глаза. Представила внезапный приступ диареи.

Не подействовало. Князь уже увидел место где-то в дальнем конце стола и раскрыл рот, чтобы послать меня туда.

"Нет!" – закричала я мысленно, и князь вдруг закрыл рот, озадаченно задумался. Потом подозвал виночерпия и стал с ним тихо советоваться. Но тут хлыщ поднялся, наклонился ко князю и что-то пробормотал, поправляя раззолоченную красную рубаху, тот озадаченно кивнул, и хлыщ ушел.

Князь кивнул мне:

– Седи зде, Марине! – и наклонился к сидевшей ошуюю княгине, что-то бормоча, словно оправдываясь.

Та не двинулась лицом, с прищуром глядя на меня – девка молодая, красивая, но с жестко сжатым ртом, боярская какая-то дочь наверняка, а может и другого князя.

"Ой, успокойся ты, нужен он мне был сто лет", подумала я, обходя их деревянные троны с высокими прямыми спинками, чтобы сесть на место Чурилы.

Еще одна победа. Пусть и не совсем чистыми руками, но дело того требовало.

"И чем ты лучше Велемира?" – прозвучал в голове чистый хрустальный голосок, словно совесть заговорила.

Но я мысленно отмахнулась – мало спала, устала, мерещится. "Ничем я не лучше, проехали".

Села – отроки тут же унесли недоеденное хлыщом, поднесли чару вина и половинку какой-то птицы – меньше курицы, на вид жирной и сочной.

Но над столом оставалась натянутая тишина.

Князь будто очнулся – взгляд стал ясный. Он посмотрел на меня, не зная, что сказать.

По залу пошёл шорох. Кто-то гмыкнул, кто-то зачем-то постучал ножом по столу.

Воеводы и старшие бояре сидели сплошной стеной хмурых лиц, на которых мешались гордость, непонимание и презрение ко мне, выскочке.

Я поняла вдруг, что сдуру нарушила все мыслимые и немыслимые этикеты средневековой княжеской иерархии, усевшись одесную князя – на самом почётном месте, фактически унизив всё княжеское окружение. Ещё и князя сломила – теперь он сидел с видом, как будто так надо, но явно не знал, как теперь выкрутиться из этой ситуации.

Я села ровнее и начала резать птицу, думая над следующим шагом.

Откуда-то с другого конца зала вдруг ударили по струнам гуслей и тут же заглушили их. Раздался сухой насмешливый голос:

– Се тако дщерь Хорсова, с небес паде – да прямо на Чурилу, а он и – брык в сторону!

Толпа тихо загудела, а говоривший подошел ближе, не мигая и улыбаясь во все зубы. Это был худой мужчина в простой рубахе, неопределенного возраста, с остриженными под горшок соломенными волосами и пронзительно ясным взглядом.

Однако, встретившись со мной глазами, он сразу спрятал этот взгляд, как нож в ножны. Лицо у него стало туповато-юродивое. Я поняла – это маска.

– Никак, – задорно продолжил он, снова проведя по струнам, – раздавила бедолагу? Где же он ныне, не под столом ли? Ай там ему и место!

Смех взорвался не сразу – сперва робкий, потом всё громче, будто кто-то вынул пробку из бочки.

– Тешка, чертило еси, – довольно пророкотал князь улыбаясь, и громко добавил, – Чуриле, нездоров сказа ся, поиде домой. А и Хорсова дщерь тут как тут. Ну коли уж с небеси упала – значит, по Божьему велению. Гой!

Он протянул чашу к боярам. Те, хоть и подождали долю секунды для чести, но отказать не смогли - рога и кубки с вином и пивом стукнулись, заплескав стол.

– Гой!

Слуги бегали по залу, запахи жареного и гул разговоров снова заполнили воздух.

Князь улыбался, но в мою сторону не смотрел, в уголках глаз застыла тень – явно всё ещё не мог понять, почему посадил меня рядом с собой, по чьей воле. Старший воевода наклонился к соседу, шепнул, оба украдкой взглянули в мою сторону и тут же отвели глаза.

С каждой минутой становилось всё яснее: атмосфера немного разрядилась, но вопросы ко мне остались, и настороженность вибрировала под тонкой коркой льда.

– Эх, княже! – вдруг изрёк сидевший поодаль здоровенный седобородый мужчина, с лицом в шрамах, грустно слушавший остальных, положив голову на руку. – Мнутся бояре твои, обидятся, яко дщерь Хорсова их запнула. Аз же рек – не ко добру то вся. Мечи точим, а хлеб во закромех скудеет. Гостеградьцы клянуться, яко Бог на их стороне. А у нас тогда кто? Мню – аще Хорс, аще Христос, но без небеснаго заступства беда нам будет.

Разговоры стихли. Все с интересом посмотрели на седого.

Тут сидевший через одного от него солидный мужчина в черной шапочке – священник, наверное – кашлянул и звучно ответил:

– Добре рек, Живобуде. Не в мечах сила, а в благодати. Не в гридях спасение, а в вере. Господь наш Иисус Христос ведёт народ не к рати, но к покаянию. И коли зло восстаёт – значит, согрешихом мы. Грех вопиет к небеси, и Бог может послать не милость, а наказание.

– Да, рцы, отче епискуп, – кивнул Живобуд.

Ах вот оно что. Тут у нас целый глава местного подразделения церкви, поняла я.

Епископ обвел всех важно нахмуренным взглядом и вдруг посмотрел на меня – чтобы все заметили.

– Отчего ныне людям посылаются знамения? Бывает – искушением, бывает – испытанием. Бывает и от света, и от тьмы. Молитесь, люди, дабы не прельститься образом лукавым, как змий прельстил Еву.

И посмотрел на князя. Тот от таких слов явно напрягся, но молчал – видать, не собирался спорить со своим политруком. Боярыня смотрела на священника с благоговением – ну да, пусть "ведьму" прижмут, пока не охмурила суженого.

Бояре переглядывались: "ага, пошло святое дело – посмотрим, что скажет "Хорсовна"".

Тешка ходил, молча ухмыляясь.

Взгляды прямо давили на меня. Нужно было делать выбор: молчать или ответить. Буду молчать – подумают, боюсь, значит самозванка. Отвечу – есть неиллюзорный шанс нагородить чепухи и сделать хуже.

Я напрягла все свои знания о церкви и православии. Вдруг в голове просветлело, словно ангел шепнул нужные слова. И вспомнились какие-то цитаты, где-то читанные или слышанные, и сплелись сами в кружево слов.

– Человек грешит, яко веселия жаждет, а от того пожинает горести, – сказала я тихим и грустным голосом нараспев, ну прямо древнерусский ангел. – Что ж, теперь, если покаемся – Воря вернётся в русло, и гости торговые мыто начнут платить?

"Эх ты, никак не выучишь, что вместо "если" надо говорить "аще", кольнула мысль, но исправляться было поздно.

Но это были мелочи. Все поняли, о чём я, и пуще всех сам епископ, растерявшийся настолько, что не удержал изумленное выражение лица.

"Давай дальше", будто кто-то толкнул меня – надо было разрядить богословие житейской шуткой, до боли понятной собравшимся тут матёрым, мясным мужикам.

– Коли по грехам нашим Воря ушла, то, может, и муж от жены за её грехи бежит? Дак коли баба покается – муж сам домой вернётся?

Кто-то на другом конце стола стукнул кулаком по столу и захохотал во всё горло.

Сидевшие вокруг епископа воеводы заухмылялись во все свои морды.

Епископ был явно сбит с толку и спешно подыскивал "высокое" толкование. Я не хотела загонять его в угол и сама уже искала подсказку, чтобы дать бескровно выйти из ловушки, но он опередил.

– Добро ты говоришь, дщерь, да мудрость человеческая – не воля Божья. Не река грешит и не земля, а человек, что в сердце своём правду забывает. И коли мы молимся – то не чтоб серебро повернуть в свой карман, а чтоб душу не потемнить.

По залу прокатился разочарованный гул, но воеводы согласно закивали. Может, им и приятно было, что епископа прищучили, но все ж доводить его до потери лица им было не с руки.

А тот не унимается:

– Войну творит не рука, а гордыня. И кто ныне себя за посланца возводит, пусть первым отречётся от своей славы. Тогда, может, и Бог снизойдёт, и реки пойдут, как прежде.

Это что ж, на меня намёк? Ух, святоша-краснобай, подумала я – опять на покаяние выкрутил да ещё кольнул меня. Надо теперь как-то красиво закончить, чтобы и последнее слово за собой оставить.

– Истинно, владыко. Смирение – сила велия. Потому и солнце каждый вечер смиряется, уходя за шеломянь… но ведь и возвращается наутро, не прося дозволения.

Я наблюдала, как мои слова отзываются. Вроде бы и не поняли, что я хотела сказать, и не оценили – лица у всех каменные, кто-то кивает, кто-то рот морщит. Но не успела я огорчиться, как сидевший слева князь эхнул сквозь зубы и гаркнул, махнув рукой:

– Нифонт, налей!

И, подождав, пока отрок наполнит чару, поднял:

– За Хорсову дщерь! Слава!

– Слава! – неожиданно поддержали кругом и подняли чаши.

Я аж на радостях чуть не разревелась. Пришлось язык закусить.

Да рановато радоваться было.

Осушив чашу, князь повернулся ко мне:

– Рцы, дева! Ты ли истинно дочь Хорсова, что пришла к нам с небеси?

Снова наступила тишина.

Вот попала так попала.

Я посмотрела на князя и благородно улыбнулась, собираясь с ответом, и увидела глаза его женушки за его спиной – так и ела меня глазами, мол, а ну как скажу "да"? Но ведь этим не кончится.

– Не все послы могут прямо изречь, откуда пришли, княже, яко не все могут вместить изречённое. Скажу "да", иные захотят от меня чудес, яко от скомороха. Скажу "нет", иная неправда будет. Едино правда: пришла я во время, когда солнце клонится, а тьма ещё не легла.

Князь кивнул, будто другого и не ожидал, и опять чашу Нифонту протягивает – тот видать уж знает князя, и не уходил никуда.

Однако плохо, если этот русич сейчас начнет чаши в себя метать. Так и до худа довести может.

И только Тешка улыбался, да подмигнул мне походя, будто понял мои слова лучше всех.

Люди снова загудели. Вопреки моим страхам, пир начал превращаться не в пьянку, а в военный совет. Вот умели же пить на Руси…

Про меня словно забыли, и начали под Тешкино бреньканье просто пить да есть, говорить да слушать. Ну, и я с ними заодно – и вина пригубила, и дичь на блюде перед собой поковыряла кое-как вилкой двузубой, кованой, да ножиком – мал, но резал все так, словно через воду проходил.

У старших бояр одно было на уме – торговля, пошлины, переправы, земля. Говорили сухо, не бросаясь словами, каждый с оглядкой на свой интерес.

Один говорил, что война неизбежна, ибо гостеградцы привадили купцов и мыто не платят. Другой напомнил, что хлеба мало – собрать рать можно, но долго её не прокормить.

Третий, совсем ветхий, трясущийся старик, вдруг шепеляво вставил:

– А кто ж со смердов подать возымет, ежели гриди на рати полягут?

Князь хмурился: слышал не советы, а один торг и окороты.

Сидевшие дальше от князя старшие дружинники – воеводы, кмети – напоминали про дороги, межи, укрепления и коней.

– Хлеб уберём, пока лёд на Ворье станет крепок – там можно и ударить вопервой. Весной поздно будет.

– А что лёд? Лучше, чтобы они сами перешли на наш берег.

Кто-то стукнул кулаком по столу, похоже, уже пьяный:

– На щите али со щитом – вот и вся премудрость!

Князь всё молчал, хмурился. Уже и Нифонта подзывать перестал, грыз только кость.

Живобуд пытался разбавлять напряжение грустными шутками:

– А я скажу – не мечом, а брюхом побеждают. У кого хлеба дольше хватит – тот и победил. А коли война затянется, не мечами меряться будем, а пустыми животами.

Напротив сидевший ударил кулаком по столу:

– Времени ждать – нету, княже. Пока ещё тепло – людей собирать, рати учить. Настанет зима… кто не держал копья, тот сразу и не подымет. Враг прииде – поздно будет думать. Зерно пусть смерды сбирают.

Сосед Живобуда вторил:

– Зерно подождет, а враг – нет. Кто ныне пашет, того завтра чужой в плуг запрягут коня в место.

Но тут заспорили кмети – землевладельцы, у которых в полях работали сыновья и холопы.

– Будимир, кой толк рать собирати, аще хлеб не убран? Без хлеба и войско не корм, и дом – пуст. Мы ж не из серебра живём, а из земли. Весна выдалась мокрая, жатва поздняя – кому воевати, егда колос стоит?

Ответом был гул, но никто не возражал прямо. Все понимали: правы и те, и другие.

Епископ Спиридон уже и не лез в спор, только замирял тех, кто начинал переходить на личности и повышать голос.

Наконец князь попытался подвести итог, устало массирует виски и глядя на факел:

– И у тех правда, и у этих. Землю бросить – голод приидет, меч бросить – враг приидет. Со всех сторон нужда.

Молчание в зале встало тяжелое, даже слышно, как факелы трещат. Никто не хотел дальше говорить – все ждали, что порешит князь. А он уже не мог: каждое слово повернёт против кого-то.

Тут с другого конца зала донёсся голос молодого мужчины. Там, у грубой лавки, сидели младшие дружинники, парни молодые и горячие – глаза горят, щеки румяны от вина и гнева, в голосе – самоуверенность молодых, которые ещё не знают, чем заплатят за слова.

– Хоробро надо! – выпалил один, встал, расправил плечи и заговорил просто и сбивчиво. – Хороброму многое даётся. Помняшете Святослава? Он рек: иду на вы – и не страшихся, что враг приготовится. Надобно этой ночию ударити, яко гостеградцы не ждут. Не успеют брони одети, как мы уже их в полон заберем.

Раздались одобрительные крики, но и смех тоже.

Второй, ещё помоложе, подхватил с жаром:

– Ночью налетим, яко тати! – Лицо его радостно засветилось, словно он изобрёл волшебный приём, который непременно принесёт победу. – А заодно и перевоз спалим.

Третий хлопнул кулаком себя в грудь и выкрикнул:

– Перехватим купцов на броду! Пусть через нас идут – аще ли же ни, отымем и товары, и славу! – он глядел в зал с ожиданием поддержки, как будто уже слышал звон монет и крики врагов.

Четвертый тоже встал и провозгласил:

– Да я сам-десять возыму кремель гостеградский! Пожжем посад, яко княгиня Ольга древлян! они ворота-то отворят, а мы туда – шасть! И все повершим до зари!

Кто-то одобрительно крикнул, но старшая дружина начала смеяться, за ними бояре.

Тут Тешка бренькнул на гуслях и воскликнул:

– А яз, братие, былину воспомянул – про хороброго Сидора!

И затянул:

– Как во граде было, во Глухой Перди,

В Перди-городе далече стоялом,

Жил да был Сидор Ярович, богатырь младой.

Как пошёл он на рать, рать великую,

Со князем-воеводой Симоном Задовичем.

Не с мечом пошёл – с похлёбушкой гороховой,

Не с копьём острыим – со ложкой березовой.

Затренькал Тешка, заходил по горнице каким-то горбатым петухом. Народ смотрит на него, да посмеивается, а Тешка только начал.

Шел-пошел Сидор путём широкыим,

Доходил он до земли той Задовской,

Глядь – стена стоит высокая,

Белокаменная, крепость велия.

Сел тут Сидор-богатырь под стеночку,

Отворил суму с горохом, да насытихся,

Да как перднул раз – стену проломил!

На этих словах Тешка подскочил, прижав руку ко рту, и издал громкий неприличный звук – то ли рукой, то ли чем ещё. Сидевшие в гриднице захохотали.

Во другой перднул – в гридницу влетел!

– Тешка продолжал сопровождать свой трек реалистичными аудиоэффектами,

Да ко князю-воеводе Симону на честен пир.

А сидит то князь за столом дубовыим,

Чашу держит, да усы поглаживает,

И глаголет гласом велиим:

– Ай же ты, удалый добрый молодец,

Ты зашёл не лепо, гудом-погудом,

Да пердишь тут, не по чести княжеской!

Не по чести мне, Симону Задовичу!

Как нашлю дружинушку хоробрую,

Да повыбьют из тебя всю пердь поганую!

Тешка продолжал свое эпическое повествование, с каждым шагом повышая градус. Последовало описание трех поединков Сидора с богатырями Симона Задовича, побеждавшихся им все тем же способом, но с такими подробностями, от которых хохот в княжеской горнице взлетал всё более высокими волнами – одному богатырю ударной волной сорвало рубаху, второму – порты, третьему – голову. И каждый раз издавал неприличный звук, смех от которого усиливался в прогрессии.

Я уже и сама хохотала, не в силах сопротивляться и не зная от чего больше – то ли от Тешковой драматургии, то ли от вида могучих русичей, рыдавших, корчившихся и чуть ли не ползавших от смеха по полу. Как вдруг перед глазами ярко встала Суринка:

– Бди!

То ли видение в бессонную уставшую голову, то ли сама ведьма стерегла меня. Смех как отрезало. Успокоилась я и тут увидела внимательный взгляд епископа. Знать, следил, изучал.

Рассердился Сидор тут, великий богатырь,

Да как перданул в остатний раз – все свалилися,

Князь Симон с лавки скатихся, да й преставися,

А Глухая Пердь вся разлетелася!

Тешка последний раз брякнул по струнам и резко замолчал; да и пошел к холопскому столу мочить пересохшее горло.

Смех быстро стих. Бояре, кмети и дружинники ещё улыбались, поднимая чаши и роги, но заботы наваливались обратно.

Князь устало смотрел в мутное серебро своей цареградской чаши, словно выглядывал там тайные знаки, бояре молча переглядывались: никто не хотел взять слово.

Я чувствовала – все понимают, что война сейчас – безумие, но никто не осмелится взять на себя призыв к миру, который в такой ситуации выглядел позором. Ведь гостеградцы требуют, чтобы Домаславль выбрал одно из двух, каждое из которых было неприемлемо – выдать Ратибора, или выплатить чудовищный выкуп.

Гостеград явно хотел войны.

А раз так, то оставалось лишь воевать. А там уж кому как Бог рассудит.

И это было окно для меня. Маленькое, с зазубринами битых стекол, но моё.

Только я, молодая ведьма, могла в него влезть – всем на благо. А если не полезу, то кровь будет литься реками…

И снова пришло чувство, что уже знаю, что сказать. Опять про солнце, конечно. Я же дочь Бога-солнца. Надо держать марку.

И стало светло так на душе, словно и вправду ей была.

Дождалась, пока уставшие разговоры чуть стихли, и начала.

– Слышу я, княже, и старых, и младых, и всех понимаю. Один говорит – казна пуста, другой – честь дороже хлеба. А я так думаю: солнце ведь одинаково светит на всех нас – и на нас, и на гостеградцев. И на князей, и на бояр, и на смердов.

Сделала паузу, чтобы слушатели оценили красоту метафоры.

– Не выбирает солнце, кому дарить тепло, кому – тьму. Не пора ли и нам воспомянуть, что под единым небом живём? Солнце едино над нами, чтобы помнили, что небо у нас едино на всех. Пошли нас с владыкой в Гостеград. Словом попытаем соделать то, что нельзя соделать мечами.

Я закончила и села, слегка дрожа на нервной почве. Чёрт с ним – махнула "чашу зелена вина", чтобы попустило. Больше я ничего говорить сегодня не планировала, можно и выпить немного.

Люди молчали, глядели в стол, думу думали.

И вдруг Живобуд встал с рогом в руке, возгласил могуче:

– Гой еси ты, Марине! Исполать тебе, дщерь Хорсова! Любо!

И оглядел горницу.

– Али не любо то вам, братие, что Марина изрекла? Любо же, рцыте по прави. Не кривите душой! Боги зрят!...

Осекся, посмотрев на Спиридона, и поправился благочинно:

– … Отец, и Сын, и Дух Святой!

Лукаво подмигнул епископу, но тот смотрел с кислым прищуром, зная уже балагура-весельчака и его приёмчики.

– А ещё Мокошь со Сварогом, и Хорс златовласый, и Даждьбог, и Перун с Перуницей! – как ни в чём ни бывало продолжил Живобуд, вызвав довольный смех собравшихся, и поднял рог выше, – Так гойда же, братие! Гой!

– Гой! – повскакали остальные, поднимая рога, кружки и чаши. – Исполать!

А я сидела и не знала, куда деваться.

Князь Святослав наклонился, буркнул на ухо:

– Восстани, что седиши, яко древяна…

Я быстро встала и поклонилась возглашающим, вызвав новый взрыв ликования.

Только допив всё до дна, они наконец стали садиться. Тут и Тешка подоспел, залился переливами, без слов, просто чтобы народ говорить перестал, а то уже ничего толком и сказать-то было нечего.

Но князь всё ж отпил вина и сказал:

– Велемир старый тож мирное решение ищет. Пошто сегодня волхв не с нами, кто весть?

– Он отца Спиридона видеть не может, сразу бздеть от злости начинает… – выкрикнул какой-то остряк, вызвав новый взрыв смеха.

Выпитое брало свое. Немолодой князь беспокойно поглядывал на дверь во двор, куда исчез хлыщ – наверное, нужник там, поняла я. Ох уж эти древнерусские сортиры. В Сварожь Луге в тереме – вонючая клетка в простенке, тут поди так же?

Наконец Святослав буркнул княгине:

– Пойду до ветру, да заодно погляжу, где Жирослав пропал.

Он встал и ушел, а я воспользовалась моментом, чтобы нейтрализовать княгиню "чарами номер четыре":

– Княгинюшка, где Велемира сыскать? Ой, что за платье у тебя чудное, в злате да в каменьях! – Тут я мысленно воззвала: "А ну, ты, неведомый советчик, подскажи лесть!" – Небось в Цареграде пошито!

Бинго. Княгиня сначала недоверчиво глянула на меня, но осознала услышанное и тут же переключилась.

– Велемир небось в овине при свече сидит. Он всегда там, – смягчилась она, но захотела показать, кто в доме хозяйка, и включила снисходительный тон. – А про платье спаси Бог, вестимо, но то тебе с пьяных глаз мерещится – это мои мастерицы так шьют.

Я проглотила укол и задорно расхохоталась, как над шуткой. И это оказалось финальным ударом по её ревности – княгиня поняла, что я ритуально унизилась перед ней, сама встала на ступень ниже, и расслабилась.

"Ну и амбиции, – подумала я, – божьих дочерей нагибать. Как бы тебе не подавиться твоей гордыней, Настасьюшка! Благо, ничего мне пока от тебя не надобно, а то бы показала тебе…".

Представила, как княгиня с утра встает, подходит к зеркалу и видит свою морду всю в прыщах. Но нет, не надо, не хотела я такого.

Я встала и пошла было к выходу вслед за князем, но вдруг раздался пьяный голос какого-то ражего детины, сидевшего на краю стола младшей дружины:

– Глядите, глядите, Хорсова дщерь за князем да Жирославом иде! Кому из них небеса покажет, а?

Кто-то загоготал, но большинство поморщились от неловкости.

– Не по чести рек, – пробормотал Живобуд и посмотрел на меня, словно извиняясь за грубияна.

Все смотрели в ожидании, как я отреагирую, и в первую очередь – княгиня. Что ж, вызов принят.

Я вспомнила "девку" от сотника, и медленно пошла вдоль гостей к озорнику, накручивая себя с каждым шагом.

Нет, ну какой хам! Дождался, пока князь ушел, и давай оскорблять при всех ту, что с ним одесную сидела! Но тут на Руси, похоже, любили пикироваться острыми словцами и на такое не обижались – чисто такие словесные бои без правил.

Обидчик выжидал, уверенный в себе – могучий рыжий парень, пьяный и сытый, развалился с лавки на стол, довольный эффектом своих слов. Смотрел на меня нагло, явно избалованный успехом у слабого пола.

Но я уже с пьяной дури накрутила и навадила на себя весь страх, какой только могла придумать, что наглость его испарялась на глазах, сменяясь неуверенностью.

– Могу и тебе небо показать, – сказала я спокойно, остановившись перед ним. – Только отправлю тебя единого, а то недосуг мне. Хощеши ли? С неба ведь не воротятся. Да тебе жалеть тут нечего – ни детей, ни жены, одни только девки обиженные.

Наступило шокированное молчание. С лица озорника спала улыбка, он посмотрел исподлобья, как обиженный ребёнок. А зал грохнул от радостных возгласов:

– Ай да Марина!

– Уела Даньшу!

– Под корень срезала!

Даньша попытался что-то буркнуть в ответ, но слова застряли у него в горле. Я улыбнулась ему, вложив в улыбку всё своё презрение, и пошла к выходу под одобрительный гул мужчин.

Еще одна победа. Правда, что-то внутри неприятно кольнуло – слишком легко мне давались угрозы смертью.

Я вышла во двор – в нос ударил запах нужника. Что ж, пойдём по запаху – благо, там горел факел. А потом растерялась. Было уже темно, и нигде не светилось табло "Велемир здесь".

Но тут же пришло чувство, как стрелка невидимого компаса. Дрожа от мысли заблудиться в чужом дворе, все же пошла по этому чувству, и увидела слабый свет в маленьком окошке. А затем глаза начали видеть, как в лесу ночью, и я разглядела низкую дверь.

Стукнула – два раза коротко, один раз долго. Пусть привыкают к моему коду.

Потянула дверь на себя.

И увидела Велемира, сидевшего за столом при свече над раскрытой книгой. Старый волхв аж подскочил от неожиданности.

– Ты? – прошептал он с испугом.

Руки его уже начали складывать защитные знаки, губы зашевелились, готовясь произнести заклятие. Но я подняла руку:

– Остави, Велемире. Я пришла мириться.

Он замер, недоверчиво глядя на меня. В тусклом свете свечи его лицо казалось изможденным, глаза впали, руки дрожали.

– Миритися? – переспросил осторожно. – Не хочеши местити ми?

– Не понимаю, что ты речешь, – призналась я и вошла в овин, прикрыв за собой дверь. – Я… аз дико устала… устахом… и спать хочу. Спать, почивать, понимаешь? Разумеешь? Нихт ферштеен, да…

Я оглянулась в поисках чего-нибудь завалиться спать. Но прежде надо было объяснить свою цель. Сознание неудержимо выключалось.

"Вот. Ехала ради разговора с Велемиром, а вся потратилась на пир".

Комкая слова и мысли, я предложила Велемиру союз – я ему помогаю править Русью, он меня учит и прикрывает, и поможет мне найти мать и дорогу в мой мир. Не то, чтобы я сильно сейчас туда хотела… но маму надо было успокоить, да и Вадику сказать, что я про него думаю.

Велемир сначала не поверил, потом глаза его загорелись радостью.

– Со узы? – переспросил он. – Истинно?

– Истинно. Вместе будем Русь спасать, – кивнула я, подавляя страшную зевоту.

А старый волхв даже всплакнул от облегчения:

– Прости меня, глупца старого! Не почуял в тобе силу, окривел совсем. Мнил – девка пустая, а ты... ты истинно дщерь Хорсова!

"Да хоть горшом назови, дай поспать уже", подумала я, но промолчала.

Мы кое-как быстро составили "план мира" – как действовать, к кому ехать, что говорить. Но силы уже покидали меня.

– Велемире, укажи мне место, где никто доставать не будет. Спать хочу, умираю.

Он подумал и виновато предложил:

– Здесь останься, в овине. Меня бояться не доба – стар яз уже.

– Ага, – пошутила я, – видела, как ты по лестнице в подвале бегал.

Он смутился еще больше:

– То иное... то чары...

Классическое "это другое"! Я засмеялась, но поняла – на амурные утехи волхв действительно уже стар. Запив сухость во рту квасом, с удовольствием залезла в овчины на широкой полати и мгновенно уснула.

А он до рассвета сидел над книгой, пока не сгорела вторая свеча. Потом по-стариковски свернулся калачиком в углу на соломе.

…

На следующий день мы с Велемиром занялись самым главным, что мне было нужно для поездки в Гостеград – моим нарядом. Местные ювелиры и ткачи с удивлением вникали в суть, которую я им объясняла с помощью Велемира, потом начинали работать не покладая рук – старый волхв имел влияние, и когда он что-то просил, ему не отказывали.

Платье шили из темно-синего шелка – цвета ночного неба, с серебряной вышивкой по подолу. Но к тому всему я добавила секреты "фэшн-магии XXI века". Велела ушить лиф так, чтобы он плотно облегал грудь и талию – в отличие от древнерусских рубах, свободных даже с поясом, это подчеркивало фигуру. Рукава сделала узкими до локтя, а дальше – широкими, струящимися.

Велемир выпросил у княгини серебряную цепочку – я надела ее на шею, как чокер, что сразу привлекало взгляд. На запястья – изящные браслеты, звенящие при каждом движении. Волосы не спрятала под платок, как полагалось замужним, а заплела в сложную косу с лентами – показывая, что я свободна, но знатна.

И главное – научила портниху сделать глубокий, но изящный вырез на спине. Сзади платье скреплялось тонкими шнурками, открывая плечи и изгиб спины. В этом мире такого никто не видел – эффект был сногсшибательным.

– Краса-то неземная, – покачал головой Велемир, глядя на результат. – Во таковом уборе всякого мужа прельстиши!

– Вот и хорошо, – улыбнулась я, любуясь отражением в полированном металлическом зеркале с тарелку. В голове всплыл старый интернет-мем, сам перевелся на древнерусский. – Красота – сила лютая, жертву требует, мир спасает. Не вопрошай, како се деется.

Глаза Велемира округлились от такой "магической формулы". Он застыл, явно пытаясь понять глубинный смысл моих слов.

– Се... се мудрость велия, – прошептал он благоговейно. – Воистину небесная...

Я едва сдержала смех. Интернет-мемы в роли древних заклинаний – эта штука будет посильнее "Фауста" Гете.

Сборы в Лукошань прошли стремительно. За эти два дня ко мне наведался и сотник:

– Не губи, боярыня!

Я уж думала, зарезать меня пришел. А он мешочек какой-то суёт, со звоном. Прогнала его, застыдила – не доносчица, сам своё дело знает.

И Даньша пришёл:

– Помилуй, Марине Хорсовна! Не взыщи, прости обиду… То жаля взяла мя, что рати не будет… истомихся я без дела ратного…

Типа прощения просит, а сам уж и рисуется, и даже вадить меня пытается, глазками так и стреляет, так и жгёт… кобель же проклятый. Засмеялась я над ним да прогнала прочь.

А епископ так каждый день всё через келейника своего подзывал – то одна умная мысль ему придет, то другая. Велемир под конец шипеть начал, как кот старый – заревновал. А мне и то смешно.

Я была опьянена своими удачами – как легко мужчины поддавались моему влиянию, как смягчались женщины! Жажда применить мою силу на большом конфликте с Гостеградом становилась всё сильнее. Казалось, весь мир готов склониться перед моими чарами.

Утром, умываясь в кадке со свежей ключевой водой, вдруг увидела в отражении лицо Суринки. Старая ведьма качала головой с укором, и голос ее прозвучал прямо в моей голове:

– Марине, Марине, не гони коней, зело быстро едеши...

Но я отмахнулась от видения. Подумалось – старая ведьма завидует. Да, я многого еще не знаю, но я сильна и молода. Научусь на ходу.

Отражение исчезло, оставив лишь рябь на воде. А я уже мысленно планировала, как очарую гостеградских князей и бояр.

Поехали на рассвете. Посольство вышло торжественно – воевода Станимир во главе на вороном коне, я в своем чудо-наряде, прикрытом дорожным плащом, следом гриди с копьями. Епископ с двумя холопами в своей телеге, Милонега и Красава в другой, с подарками под присмотром возницы Микулы.

Едва выбрались за город, небо потемнело и хлынул проливной дождь. Кони еле плелись по размокшей дороге, всадники промокли до нитки. Красава жалась к Милонеге в телеге, та строго укрывала девку попоной: "Не раскисай, не сахарная!"

Вскоре дорогу совсем развезло. Станимир предложил мне поставить шатры и переждать дождь, но я отказалась – не терпелось скорее попасть в Лукошань, торговое село перед Гостеградом, где обычно встречали послов. Тогда он решил ехать лугом. Мы свернули с дороги в траву, кони пошли быстрее.

А дождь вдруг превратился в ливень – да такой, что водяной пар стоял столбом, и на пару шагов не видно было ни зги. Станимир крикнул – встать.

Делать нечего. Гриди спешились, накрылись кто чем. Я полезла к девкам под попону.

Вскоре ливень стал утихать, дорога развиднелась. Станимир прыгнул в седло, начал озираться с растерянностью.

Я слезла с телеги и пошла к Белухе, проклиная погоду – платье было мокрое, хоть воду выжимай. Как сейчас ехать? Натрёт всё, а то ещё и заболею… просто феерический провал будет…

Вокруг расстилались поля под низким серым небом.

Я кое-как залезла в седло, решив, что если будет невмоготу – пойду к девкам, и вся недолга. Может, и переоденусь там под попоной. Шах и мат, Гостеград.

– Заблукали, – вдруг сказал Станимир, мрачно глядя вперёд. – Да как! Ума не приложу, где мы.

Добрыня и Ратмир переглянулись с тревогой. Ратмир не стерпел, ударил коня, поскакал куда-то.

У меня вдруг закружилась голова, подкосились ноги. Слезла с коня, забралась обратно к девкам в телегу.

– Боярыня, аль нездорова? – испуганно шепнула Красава.

Меня начало знобить, я накрылась попоной и вдруг увидела кошмар.

Женщина возникла из воздуха прямо перед моей телегой – то ли сорок, то ли семьдесят лет. Волосы черные с проседью, но уложены с тщанием, заплетены лентами золотой фольги. На шее ожерелья из цветных стеклянных бус, руки в перстнях, платье шелковое, но все это великолепие портил взгляд – горящий, неистовый, полный какой-то нездоровой жадности.

Лицо могло бы быть красивым, но – слишком яркий румянец на бледных щеках, слишком красные губы, глаза блестели лихорадочно.

– Опростаешься ты в Лукошани, голубушка, – голос ее тёк медовым ядом. – Марина... ха-ха-ха! Марина, морена!

Поток ненависти бил от нее, как ледяной ключ.

Я проснулась от собственного стона. Милонега тряслa меня за плечи, будила.

Но я знала – это была не греза. Моя старая жизнь истекала. Новое имя ждало меня впереди, скрытое туманом войны и колдовства.

Глава 7. Война в нави

Я очнулась во второй раз.

Серые облака свинцовыми плитами нависали над землёй. Капли воды блестели на листьях крошечными зеркалами, отражая тусклый пасмурный день. Порывы ветра доносили вдруг запахи осени посреди лета, вдали каркали вороны.

Обозы медленно двигались в наполненной туманом низине. Копыта коней вязли в грязи, под колесами хлюпало, глубокие борозды быстро наполнялись мутной водой.

В висках пульсировала боль, а перед глазами еще стояло видение: Ягара шепчет, стоя в огне: "Кровав пир в тени солнца буде".

Кривские ведьмы напали на наше посольство, чтобы не было мира между Домаславлем и Гостеградом. А Сурина и Светомир молчали, как на зло, и не шли на помощь.

Красавка наклонилась, посмотрела в глаза:

– Пробудися, боярыне? Хощеши ясти?

Я мотнула головой.

"Едем в Гостеградское княжество на переговоры", вспомнила, и всё сжалось внутри. Сейчас бы домой, в теплую постель, к маме... чашечку кофе, и потупить в ленте под пледиком…

"Что, ведьма-интриганка, уже не рада приключениям?"

Что же меня так доконало?

Воз покачивался – крепкая телега с высокими бортами и большими мешками-подушками, набитыми шерстью. На передке сидел широкоспинный холоп Еря, легонько понукал двух сильных гнедых жеребцов.

Здорово, если бы не сырость кругом. Красавка и Милонега в рубахах из домотканого полотна сливались с серостью дня.

Впереди и сзади шли телеги Всеволода, епископа и Остромира. Воевода Станимир ехал во главе на своём матером коне Рожне, за ним Коснята, Ходя и Волк – опытные воины. Щиты с родовыми знаками, железные копья угрожающе смотрели жалами вверх. Лица напряжены, взгляды рыскают по сторонам, ищут засады.

Станимир остановился, пропустил наш обоз, бросил на меня равнодушный взгляд, крикнул всем:

– Едем скорее, дондеже свет!

Еря что-то сказал коням, и они словно поняли и потянули воз чуть быстрее. Красавка всё-таки убедила меня поесть – ломоть хлеба с салом и пару глотков кваса. Задремала, а к полудню опять проснулась.

Вокруг возбужденно переговаривались: заметили, что солнце будто шаталось в стороны, то правее, то выше, а потом вдруг встало почти над нами — в час, когда, по общим ощущениям, уже должно было перевалить к обеду.

Люди тревожно смотрели наверх, пытаясь понять игру светила. Спиридон с Остромиром завели целый диспут, вспомнив из Ветхого Завета, как Исус Навин удерживал солнце.

– И како тогда, егда сыны Израилевы избиша языки аморейские, тако и ныне знамение к рати грядущей, – назидательно предположил Спиридон.

Остромир хмыкнул тихо, но в тишине леса многие услышали:

– Кто ж тогда зде поганыя амореи, аще не мы?

– Не кощунствуй, дьяче, – проворчал епископ.

Пока я спала, мы выехали из низины – туман ушел, стало светлее. Сосновый бор сменился дубравой. За небольшой березовой рощей дорога снова вошла в сосновый бор — я поклялась бы, что мы тут уже проезжали, но тут увидела справа от дороги камни.

Сначала один — серый, обросший мхом. Потом второй, третий. Целое поле их, уходящее в лес.

– Калмин жальник, – сказал кто-то.

Камни торчали из земли криво, словно зубы в гнилой челюсти. Между ними росла высокая, но серая и чахлая трава.

— Божемя! — перекрестился возница. — Мертвецово поле...

Воздух стал тяжелее. Кони захрапели, заартачились, Еря прикрикнул, замахнулся кнутом.

— Сколь стар сей жальник? — спросила я у Милонеги.

Та только плечами передёрнула:

— Не вем, боярыня. Издревле тут. Деды говаривали — ещё прадеды их тут лежат.

Красавка вдруг тихо всхлипнула, села, вытаращив глаза на камни, губы шевелились беззвучно. Между камней мелькнуло что-то белое. Я вгляделась — кажется, цветы какие-то.

— Дедо... — прошептала Красавка. — Дедо мой...

— Тьфу на тебя! — Милонега толкнула её в бок. — Не зри туда!

Станимир и несколько гридей спорили о дороге – по их словам, Калмин жальник должен быть после какого-то Черного бора, а бор мы ещё не проезжали. Спрашивали Всеволода и даже Остромира, но боярин сам не знал, а дьяк и не ездил никогда один верхом.

Один гридень вскрикнул, что видел на обочине своего покойного брата.

– Не внемлите бесам, братие! – загремел епископ. – То навьи духи! Яко родичи ваши суть на небесех…

– Эх, владыко, не знал ты моего брата, – засмеялся гридень. – Такой леший был, чур меня…

Воины спорили и ссорились уже на каждой развилке. Только епископ и Станимир молчали, хмурясь и не давая себе сорваться.

Вскоре стало ясно, что мы снова сделали круг: гриди съехались к залитому водой следу колес в глине.

Станимир подъехал, осмотрел следы, сплюнул с досады.

— Наваждение!

"Кривда", всплыло у меня в голове, словно сказал кто-то. "Пути покривились, кривдою залукавились…"

Как проехали жальник, воевода вдруг поднял руку и вслушался вперёд.

– Стой!

Обозы остановились.

Впереди дорога уходила за поворот, оттуда что-то ухало, клекотало, повизгивало.

–Мать пречистая… – забормотала Милонега.

Станимир сказал что-то Косняте и Ходе, те кивнули и бесстрашно отправилсь вперёд, исчезли за поворотом — сердце ёкнуло, но постеснялась говорить вслух…

"Не молчи, дура!"

– Станимир! Верни гридей, пока не стихнет!

Воевода посмотрел на меня:

– Почто? – переспросил.

Визг оборвался и сменился мёртвой тишиной. Станимир ударил коня и поскакал за гридями, положив руку на саблю, за ним Волк и Малец. Доехали до поворота, стали осматриваться.

– Коснята! – закричал Станимир куда-то. – Ходя!

Поскакали дальше, скрылись из глаз. Всеволод Когда мы подъехали к повороту, Станимир с Волком вернулись.

– Тьфу! – зло плюнул воевода и посмотрел на меня. – Рцы впредь, аще ли что чуеши…

Коснята и Ходя так и не вернулись, пропали с концами. Остальные на ходу недоуменно размышляли вслух, что с ними могло случиться.

К вечеру дорога снова стала спускаться. Лес стал старым, густым. Появились болотные огни, плыли маленькими бледными светлячками между деревьев. Далеко в чаще слышался звонкий женский смех, словно весёлая компания безумных девиц загулялась, собирая грибы да ягоды.

Мы с моими холопками переглядывались со страхом.

– То навки, – сказала Милонега и перекрестилась, Красавка скуксилась и зарылась глубже в подушки.

Холоп Меряшка где-то сзади рассказывал, как видел из пня выглядывающее женское лицо. Потом оно заплакало, дескать — тонко, детским голосом — и растаяло.

Воздух сгущался.

Красавка вдруг засмеялась и заговорила с пустотой:

— Не гневайся, иду… зрю, зрю тебя…

— Тьфу на тебя! – рявкнула Милонега, но Красавка ловко перемахнула через борт и спрыгнула с воза, и быстро пошла прямо в лесную тьму.

– Стой! – подскочила я, да было поздно.

Но ехавший рядом гридень Малец ударил коня и на скаку схватил ее за волосы, та забилась:

– Пусти! Ко брату иду!

Малец, не долго думая, дернул ее за волосы так, что та взвизгнула.

– Тащи ее сюда! – окрикнул епископ, обрызгал её святой водой, прочитал молитву.

Вроде затихла. Но ко мне уже не отпустил:

– Седи во глубь! А вы сторожьте ея, бес в ней…

Ехали дальше. Темнело. Земля под копытами коней шевелилась, дорога гнулась – кривь прямо бушевала. Туман ложился на землю плотным слоем — только тени коней да огни факелов.

Я понимала – ехать дальше нет смысла, пока не снимем ведьминскую ворожбу. Но как – ума не приложить…

"Сурине! Светомире!"

Нет ответа…

Вдруг воздух прорезал свист, и в борт воза ударила стрела. Красавка завизжала от страха, закричали воины.

Вторая просвистела над моим ухом, еще одна с ударом впилась в колесо.

– Засада!

Крики. Милонега нагнула мне голову, опуская ниже борта воза, но воздух засвистал со страшной силой – стрелы летели отовсюду. В тумане кричали, мелькали тени.

— По мне! Не стоите, немощные! — голос Станимира.

— Воевода, стои! Тамо топь!

Послышался глухой топот коня, всплеск, крик воеводы. Гридни жалобно вскрикнули:

– Станимире!

— Неужто и воевода сгине? — в сердцах спросил Всеволод. — Господи, за что?

– Станимире!

Я выглянула из-за борта: Малец и Борис стояли в стременах, глядя в лес, где болото бурлило, жадно втягивало, с хлюпаньем и присасыванием.

– Се Черный бор! И топи в нем бысть!

Всеволод на своем возу укрылся щитом, в руке топор.

– Вон же топь, – плачущим голосом сказал Малец и опустился в седло. – Ну яко же тако…

Борис медленно поехал туда, отводя назад руку с топором.

– Стой! – заорал Малец. – Не вернешь его, сам погинеши!

– Яко рукой машет! – не слушался Борис, вглядываясь туда, где исчез воевода.

– Да стой, безумен! – Малец оглянулся на Всеволода. – Рцы ему, боярин…

– Боря, стой! – рявкнул Всеволод. – Волк, поими его!

– Разом сулицу тебе в зад пущу! – закричал тот, мгновенно выхватывая с пояса дротик.

Необычная угроза возымела действие – Борис словно очнулся, с недоумением посмотрел на Волка и попятил коня.

– А где эти? – спросил Волк и объехал обоз, посмотрев на меня.

Я поняла, что тени лучников исчезли. Оглянулась в поисках стрел – их не было. Ни одной. Морок это был.

– Ни единого не вбили? – удивился Всеволод, выглядывая со своего воза. – Яз же зрел…

– Морок то, – сказала я ему. – Навьи.

– Прокляты, прокляты мы! — вдруг завопила Красавка.

Милонега шарахнула её кулаком со всей бабьей силы, а та и не пошевелилась, как деревянная.

Вдруг со стороны, где утонул Станимир, будто кто-то огромный сыто отрыгнул – воздух двинулся лесным дыханием, принес запах тухлого ила.

– Фу ты… – Епископ осенил себя крестом. — О гнев Господень… се попущение за гордыню…

— Полно! – перебил его Всеволод, залезая прямо с воза на одного из своих вороных коней. – Станимира уж не кресити! Се яз буду вам воеводою! Волче, ступай наперед, кажи дорогу! Боря, зри позади!

Обоз снова тронулся в путь в сумерках — со скоростью пешехода. Вокруг звенела туго натянутой струной тишина.

"Как же так… Станимир…"

Такой могучий, волевой был мужчина, бывалый, битый – и так попался. Навь искала к нему ходы, да и нашла…

"Не обидь навь", вдруг придумалось чужое. "Не навь то. Навь зла не держит, яко сон. То кривь речется".

Я прислушалась, и мне показалось, что всё вокруг дрожит и трясется. Или я сама тряслась от нервов.

Или вроде меня тряс чей-то беззвучный хохот.

Я сосредоточилась, причувствовалась.

Да, хохот стоял вокруг, незримый, от него дрожал не воздух, а тонкая ткань эфира.

То смеялись ведьмы, они были рады своей победе.

Это помогло мне. Я разозлилась и перестала бояться. Злость разворачивалась тугой пружиной. Аж жарко стало.

Это они убили Станимира – заманили в топь.

Не может нас кривь убить иначе, кроме как нашими собственными, живыми руками.

Красавка заскулила было опять – я зло ткнула её ногой:

– Нишкни, дура.

Скинула мех, встала, оперлась о верх и стала смотреть вперёд.

"Как же мне вас достать, поганые?"

Хохот будто улёгся.

Вокруг стоял сумеречный тихий лес. Сосны вокруг утопали в тумане, он оседал вниз, клубился по земле – иногда так плотно, что мы словно ехали по облаку. Всё стихло кругом.

Дорогу перегородило двумя упавшими деревьями.

– Что за леший? – выругался Всеволод. – Недавно ж ездили в Лукошань, не было этого! Всё во мху…

– Да и не сим путем ездили, боярин, – возразил Волк.

Гридни привязали коней к возам, вели между деревьев в обход – мне казалось, время споткнулось и упало где-то посреди этих корней. Паника мучила сердце, да что толку…

– Аще се Черный бор, надобе перейти до нощи, люто зде… – сказал кто-то.

Но тьма сгущалась быстрее – скоро уже было не видно ни зги.

"Надо вставать на ночевку", пришло смирение.

Я вгляделась во Всеволода, от которого был лишь силуэт с факелом посреди тумана:

– Всеволоде! Уже не проехати. Надобно силы поберечти. Заутра поедем дальше.

— Тьпру… — отозвался. — И то право. Надобе вставати в нощь. Тишка, ставьте шатры!

Выбрали ровную полянку между соснами, воткнули факелы, колья. Один за другим ставили шесты, проверяли крепления. Никто не говорил лишнего слова.

Стреножили коней, те били копытами, ржали в одну сторону — туда, где уже был непроницаемый мрак.

Гриди и холопы собирали валежник. Ветки ломались с глухим треском. Начали зажигать – искры летят, а огонь сразу гаснет. Наконец загорелись неохотно, чадили, горели без света. Люди подкладывали новые ветки, но пламя не желало брать их, ползло вдоль земли, угасало.

"Что, и тут ведьмы?"

Я подошла к костру, поворожила.

– Да мокро в лесу, не ворожба сие, – устало пояснил Волк, и я расслабилась.

Когда наконец два костра затеплились, все обступили вплотную кругом. Каждый глядел в огонь, как в последнюю помощь на свете.

Костёр освещал метра три вокруг. Дальше – только тьма, плотной стеной. Стволы сосен уходили вверх, растворяясь во мраке без неба и звёзд.

Огонь слепил, я перестала понимать, где мы. Казалось, в пустоте, и вокруг ничего. Гостеграды с Домаславлями – лишь плод воображения.

В глубине леса, как на дне океана тьмы.

Красавка села ближе всех к пламени, тихонько дрожала. Я посмотрела на неё с жалостью – молодая, бледная, глаза блестят, губы шевелятся. "Кто ж прицепился к тебе, милая?"

Она вдруг встрепенулась, обернулась на меня и заговорила чужим, напряженным голосом:

– Что смотриши? Собе блюди!

Епископ молча перекрестил холопку, показал пальцем Ерошке. Гридни переглянулись, один сплюнул. Ерошка встал между Красавкой и лесом. Плечи её затряслись, глаза забегали. Я подошла ближе и отшатнулась: от неё вдруг пошёл смердящий запах тины. Красавка вскинула руки, посмотрела на меня и вдруг сказала страшным напряженным голосом:

— Страшишься, ведьма самозваная?

Я замерла, огорошенная. Гридни с изумлением смотрели на нас.

– Нету тобе места зде! Ступай обратно, откеле пришла!

– Зараз я тя… – кто-то из гридей замахнулся обухом топора.

Епископ остановил его, громко начал читать:

— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небесного…

Красавка вдруг с диким воем кинулась в лес, но Ерошка, того и ждавший, кинулся в ноги, сбил, ловко оседлал сверху:

– Киньте вервие! – кто-то кинул, он поймал, связал истошно воющей холопке руки за спиной, поднял, рывком прислонил к дереву, обвязал ещё, отвесил пощечину.

Но Красавка не реагировала и продолжала выть, пока епископ не замолк, не в силах тягаться с громогласой нечистью.

Во мне вспыхнула злость. Пойти что ли, схватиться лицом к лицу?

"Стой, Марине!" – вдруг вообразилась Сурина. Я поняла – ведьмы выманивают меня из круга. Как Станимира.

Врёшь, не получишь.

"Сурине, ты ли еси? Рцы мне, что делати…" – попросила я опять … и опять молчание в ответ.

Как понять, где явь, где навь, где кривь?

"Где криво, там и кривь".

Люди сидели у костра и смотрели в огонь. Пламя ходило ходуном, но тепла почти не давало. Тени между деревьев становились плотнее. Ничего не видно — только слабые шорохи.

Это было невыносимо. Хотелось плакать от злости и бессилия.

И вдруг кто-то тихо запел:

— Уж ты, нощенька, да нощь темная...

Это был Остромир, сидевший у соседнего костра. Хоть сам тощ, а голос у дьяка был ясным, полным обертонов голосом, как тяжелое серебро. Он пел, глядя в огонь, и голос его не дрожал.

Гридни подхватили один за другим.

— Нет у нощеньки светла месяца...

Один за другим подтягивались голоса.

— Нет ни частых звёзд...

Вольная русская песня, подхваченная одним за другим десятком голосов, разлилась по черному лесу теплой рекой, угомонила навь, прогнала страх, наполнила все незримым светом, неколебимой твердостью.

Тьма за кострами отступила. Шорохи стихли.

Пламя взметнулось ровнее, ярче, и стало по-настоящему греть.

Лица вокруг повесели.

Но тьма только готовилась к новому натиску.

Вдруг земля начала крениться, словно мы были на палубе валящегося на бок корабля. Песня поневоле оборвалась, все начали с криком хвататься за деревья.

Огонь кренился с нами – я поняла, что это морок, но люди не понимали, голосили, бабы визжали, пытались удержаться и падали. Даже епископ Спиридон ухватился за воз и звал своего Господа.

– Морок се, морок! – завопила я, превозмогая страх. – Не бойтеся! Се токмо кажется!

Трясло нас наверное полчаса, трепало, как зайца в волчьей пасти. Костры зачадили и задымили. Привязанная к дереву Красавка заговорила сиплым голосом старухи:

— Пустите… измерзли мы… пустите погреться в плоть живую…

Кони ржали как в истерике, один начал биться, вырвал узду с мясом и с топотом и ржанием исчез в тумане, проводимый растерянной руганью гридя.

Епископ громко читал Псалтирь:

– Сего ради не убоимся, внегда смущается земля и прелагаются горы в сердца морская…

Вдруг стихло. Из леса донёсся тонкий крик, протяжный и тоскливый. Потом стон. Гридни подняли копья и топоры, воины обнажили мечи, устало ругаясь.

– Оружие тут не поможет, - пробормотала я, но они словно не слышали.

Слушали и ждали, не двигаясь.

– Терпите! – крикнул епископ, первый додумавшийся до смысла. – Терпите бесовы искушения, не могут бо убити, токмо страх наводят!

Звуки начали идти со всех сторон. В чаще трещало, ломались ветки. Раздался свиной визг, перешёл в жалобный женский плач и приблизился совсем рядом, кричал вроде как из самого костра.

Я сидела, всматривалась в темноту, но видела только круги перед глазами.

"Что, ведьмы, это всё, на что вы способны? Всего-то?"

Часы тянулись, как китайская пытка. Но стало ясно, что тем всё и кончается.

– Ежели не даваться, то ничего и не буде, – изрёк вдруг в темноте Волк.

К утру всё стихло. Только похрипывали лошади и потрескивали угли. На востоке медленно светлело. Серый свет прополз меж стволов, и вместе с ним ушёл холод.

Изможденные люди стали засыпать, кто как был. Меня саму начало вырубать на мокрых от росы подушках. Красавка висела без сознания.

…

Светлело. Люди выпрямились, посмотрели друг на друга устало — надо же, живы.

– Лютым поход…

Гридни вяло собрали шатры. Епископ уснул, навалившись на борт, псалтырь выпала в телегу. Запрягли коней, подтянули ремни, перекрестились молча – и возы снова пошли вперед.

Дорога начала подниматься, лес по краям дороги редел вместе с туманом, уступая пробивающемуся дню. Я то отключалась, то просыпалась, никак не находя удобное место в мокром возу. Милонега и Красавка спали.

Наконец я притерлась между подушек и выключилась. Но только ненадолго погрузилась в блаженную освежающую дрему, как почуяла, что кто-то влез в воз, сел напротив меня.

Запахло тиной. Я проснулась, но боялась раскрыть глаза, и только бешено вслушивалась, притворяясь спящей.

Воз мерно переваливался по дороге, подали голоса первые птицы.

Я осторожно разжала щелочку глаз, подсматривая.

Напротив сидел Станимир!

"Господи, Господи, Господи, помоги", бешено замолилась я.

Я расслабила дыхание, успокоилась и открыла глаза.

Да, это был воевода – или его призрак, такой плотный, что не улетучивался даже, когда я смотрела на него прямо. Весь в тине, лицо мертвенно белое – но смотрел на меня и грустно улыбался.

– А гридей яз обретох, – сказал безучастно. – Косняту с Ходей.

Я молча смотрела на него, чуя, как выпрыгивает сердце из груди.

– Глупо, о глупо есть…

– Прави! – вдруг крикнул кому-то Всеволод, и призрак Станимира исчез.

Через пару часов выехали на холм, за поворотом показались избы. Над крышами поднимался ровный голубоватый дым, пахнуло навозом. Залаяла собака, зазвенел петушиный крик.

– Господи, неужто людие, – хрипло обрадовался Волк.

Усталость сразу будто спала.

— Вроде Мякишкино, Еря? – недоверчиво крикнул Всеволод, всё так же ехавший вторым. – Не разумею…

Знакомое название больно дернуло по нервам, и я очнулась от дрёмы.

– Ни, боярин, не Мякишино то, – ответил кто-то. – Мякишино далече от леса, и река тамо.

Очнулся и епископ Спиридон.

Обоз двинулся быстрее. Кони взбодрились, подняли головы. Дорога шла на подъем, а за пригорком показались ворота и деревянная церковь с маленьким покривившимся крестом.

Одного взгляда хватило – что-то здесь было не так.

– Эх, – в сердцах сказал епископ, – нешто крест некому выправить? Стыдоба… хочь не моя епархия, а ведь отругаю… и куда зрит Размыслав…

– Не Мякишино се! – рявкнул Всеволод, нервно оглядываясь.

Село выглядело обыденно, разве что безлюдно, но все же было раннее утро. Сырой холод уходил из души и из воза, нагреваемого солнцем.

Милонега достала мешок с едой, заставила меня съесть кусок хлеба и запить простоквашей.

Вокруг не было ни души – обитатели села, видать, при виде нашего посольства со страху попрятались кто куда. Ерошка растерянно завертел коня на перекрёстке, оглядываясь.

– Боярин, не вем, что за весь, и испросити некого! Не Мякишино се.

– Правь к храму, – хмуро велел Всеволод, – инда тамо путь узрим.

Из ворот одной большой избы нам навстречу вышла старуха — низенькая и сухая, в белом платке. Склонила голову и ласково прошамкала что-то навстречу Всеволоду, тот перебил:

– Что се за весь, старая?

— Мякишино, боярин… – она уже смотрела на Спиридона, слезавшего с воза. – Блааслави, владыко, дом наш. Ночь-то страшна бысть…

Епископ перекрестил старуху, оглядел нас, наши голодные уставшие лица и ответил:

— Мир дому сему. Всеволод Ярославич, станем? Волк, осторожи обоз, Ероха сменит.

Не дожидаясь ответа Всеволода, Спиридон зашел на двор первым, оглядываясь, что-то спросил у старухи, та показала рукой. По нужде, поняла я. Ну как владыке в лесу-то сесть… И смех, и грех…

Все начали спешиваться, пошли на двор, заводили коней.

Старуха стояла у дверей в большую избу, улыбалась. Зубов у неё не было, губы шевелились с усилием, речь давалась трудно.

Всеволод оглядел двор, что выглядел обжито – куры, кот у колодца, рубахи на верёвках, дети – посмотрел на старуху.

– А где родичи твои, бабо?

Та наклонилась, забормотала что-то невнятно:

– Муж помре, сыны в лесу… яз большуха здеся…

Боярин кивнул – дело обычное – шагнул в избу первым, потянул воздух носом. Тут и Спиридон появился, оправлял пояс.

— Благословен Бог наш, — зычно сказал нараспев, голос прозвучал глухо, как в подушку.

Все стали спешиваться, пошли в избу. Только Остромир не торопился, недоверчиво глядел с владыкиного воза. Мы встретились глазами – он покачал головой, посмотрел на солнце.

– Ну, как знаешь, дьяк, – пробормотала я и пошла за всеми следом.

Старуха кланялась, звала в большую горницу. Там было тепло. На столе богатое угощение — жареный гусь, пол-кабана, капуста, кувшины, пареная репа, огурцы, грибы.

– Никак, ждала кого? – недоумевал Всеволод.

– Эки хоромы, – дивился епископ.

Воины с гридями оглядывались.

– Да вас и ждала со владыкой, – прошамкала старуха. – Людие-то известили, что великое посольство идёт. А яз есьмь большуха тут, Рожнега меня кличут.

– Кто ж тебе помогает?

– Есть кому помогать, слава 'огу.

"Бог" она произносила, словно съедала первую букву.

Появились белесые девки, худые, неловкие. Старуха хлопотала, толкала их – те разливали квас с пивом, ставили блюда. Мужчины стали нетерпеливо садиться, схватились за вилки.

— Куды без молитвы, — строго рявкнул Спиридон, и те послушно замерли, даже строптивый боярин.

Епископ поднял крест, повернулся в красный угол и нараспев начал "Отче наш", с усталости ужасно путая слова. И ничего ему было, что иконы в углу под рушниками были без ликов, только грубо намалеванные силуэты, словно дешевые декораторы наспех малевали перед нашим приходом.

Махнул рукой на еду – хотел наверное перекрестить, да и тут будто забыл, как это делается.

Мне стало страшно за него. Неужто так устал, что и это забыл? Я подняла руку, сама перекрестилась — как староверы, двоеперстием справа налево, время-то ещё Руси до раскола.

Спиридон нахмурил брови.

— Почто кощунничаешь? — прошипел. — Не твори тако, Бог глумления не терпит.

Наверное, я тоже что-то не то делала... Хотела помолиться, но всё слова – раз! – и вылетели из головы. "Молитва-то не идёт", подумала я и взглянула на Рожнегу, но та лишь умильно улыбалась:

– Кушайте, чадушки! Старались всю нощь холопие…

Еда-то была нормальная – гусь жирный, с корочкой, кабан томленый, нежное мясо. Гриди ломали, ели да нахваливали, Спиридону отдельно карпа принесли из печи, сидел довольный, в рот метал, пивом запивал.

С усталости и разговор пошёл за столом ненормальный – кто про что, невпопад.

Я посмотрела в окно – солнце стояло высоко. Ладно, ещё есть время, отдохнём, потом надо будет выпроводить всех, чтобы не ночевать тут.

А мужики знай себе налегали на брагу. Кувшины так и ходили по кругу. Лица краснели, голоса грубели.

— Эх, добра брага! — рявкнул Всеволод. — Давно такой не пивал!

Проня допил, потянулся за новой кружкой, зевая, да так и растянулся на столе. Попытался выпрямиться, но веки сами закрывались, съехал со скамьи, осел на пол у стены и захрапел. Другой гридень засмеялся, показал на него пальцем – и сам зевнул во весь рот и растянулся на столе.

Красава захихикала, прикрыв рот ладонью, медленно сползла на лавку, свернулась калачиком, глаза закрылись.

Спиридон встал, качнулся:

— Се недобро, яко вси упишася и спати ложася, день всуе потратим, — пробормотал мне. — Поиду, розберуся с кривокрестовицею.

Он вышел, придерживаясь за косяк.

Всеволод тоже поднялся, словно опомнившись.

— И яз с тобой. Не лепо се... Волк! Иди по мне.

Вышли во двор.

Я осталась единственным "топ-менеджером" – с упившимися гридями и холопами. А ведь их надо будет скоро поднимать…

Рожнега подошла ко мне ближе, присела рядом на лавку. Глаза у неё были добрые, морщины расползались лучами.

— Ой, девица красна еси, — зашамкала. — Зрю — не проста еси.

Я насторожилась:

— А яка, сложна?

Старуха не поняла, наклонилась:

— Аз и сама во младых летех ведуния бех. Чую таковых. Ведаешь?

Сердце ёкнуло. Как она узнала?

— Что "ведаю"?

Рожнега тихо, заговорщически рассмеялась:

— Добро, добро, не страшися. Хощеши, чудо покажу?

Не дожидаясь ответа, легко взмахнула широким рукавом, словно бросала что-то на стол.

А из рукава вылетела белая птица и полетела, закружила над столом – огромный лебедь взмыл под потолок, могущие крылья шелестели.

Кто еще не спал, так и ахнули! Они тоже это видели, поняла я!

Лебедь сел на стол рядом с кувшинами, сложил огромные крылья и повернул ко мне длинную шею. Качнул головой и растаял в воздухе, как дым.

– Чудо! Чудо! – заголосили застольники.

— Как… как это? — восхищенно выдохнула я.

— Хощеши, научю? – Старуха взяла меня за руку. Пальцы у неё были сухие, тёплые и сильные. — Воззри во очи мои, не отвратися.

Я подавила страх и начала смотреть. Глаза у неё были серые, мутноватые – как вода в колодце.

— Зрю во тебе силу велику, не всяка таку имать, — зашептала старуха. — Ты особна еси.

Особенная я? Ну да, я это давно чувствовала, и все равно было приятно, когда кто-то, могущий больше, признает это.

— Помысли птицу, Марине — белу, легку... яко она во тебе, лететь хощет, токмо отпусти ю. Воздвигни руку... тако...

Она показала – плавно, широко.

Я представила в себе иномирного лебедя, который жаждет вылетать в наш мир… и повторила её мах.

И лебедь вылетел из моего рукава!

Настоящий! взмыл к потолку, закружил.

— Я… я смогла! — выдохнула я и усомнилась, и лебедь тут же пропал.

Но не спавшие ещё гридни заметили, завопили:

— Ай да боярыня Марина! Чародейка!

Старуха рассмеялась.

— Видиши ли? Ты велика ведима! Не худее мя! Може, и лутче! А хощеши — научю, како жемчюгом изъ уст сыпати, яко Василиса Премудрая?

Я кивнула жадно, и тут мой взгляд нечаянно упал на окно.

Солнце было низко, у самого горизонта. Огромное, красное.

Я замерла.

Как так? Только что полдень был!

– Твою ж налево, – вырвалось у меня.

"Что ж, опять тут ночевать?"

Рожнега ласково возразила, прочитав мысли:

— А что же? Иль то худо? Не тужи, ворожейница великая. Уложим всех на перинех мягких; спати будете, яко мертвыи!

И сама засмеялась своей шутке, и глаза её вдруг стали холодные и недобрые.

Я вскочила, опрокинув лавку.

"Сука. Надо же было так попасть!"

— Дура я великая! — закричала я в бессильной ярости.

Лебеди разом исчезли. Разговор за столом затих, все недоуменно уставились на меня.

– Валим отсюда! – крикнула я осоловевшему Мальцу. – Руки в ноги и валим! Со всей дури! Ты меня понял? Сейчас солнце сядет, нечисть попрёт!

Люди поднимались, глядели в окно, осознавая опасность.

Я истошно закричала на всех, забыв про древнерусский.

– Встаем и выходим, а ну! Живо!

Один из пьяниц вдруг в ужасе выплюнул брагу на стол – та оказалась густой черной жижей.

Рожнега гневно вскрикнула. Лицо её исказилось – кожа посерела, провалилась, глаза почернели и стали пустыми провалами.

— Ах же Марина-гадына! — взвизгнула она чужим, высоким голосом. — Прая кара мя бышта! Куто ти манас дах?!

Она бросилась на меня – руки мгновенно вытянулись, пальцы выросли когтями и почти впились мне в лицо, окаменевшей от неожиданности… но в тот же миг стена избы исчезла, и на нас обрушились лучи солнца – яркие и резкие, как мечи.

Старуха остановилась, словно налетев на стену, и закрылась от света руками, зашипев:

— Света ти не достанет! Нощь близ есте!

И исчезла.

Гридни кричали, просыпались, будили друг друга, хватались за оружие, не понимая, где они.

"Господи… "

Из печи пошёл дым, потёк из-под заслонки вниз, на пол. Кто ещё не пришел в себя, те повскакали с мест, прижались к стенам, иные кинулись вон из избы.

– Тьфу напасть! – закричал проснувшийся Еря. – Бежим отсюду!

– Чур меня, чур! – заголосили все, валя из избы, и саму меня чуть не сшибли с ног, но подхватили на руки и вынесли.

Во дворе уже рвало двух холопов – из них лилась густая болотная тина.

– Зрите, зрите! – завопил Проня.

Изба посерела и осыпалась вместе с заборами и сараями вокруг, зола поднялась столбом, как тайфун. Всё завертелось в вихре праха, и вдруг исчезло – осталось только пустое поле с несколькими мёртвыми деревьями…

С неба падали серые лохмотья пепла. Я обернулась кругом — вокруг было поле, и мы посреди него, потрясенные.

И солнце, что клонилось к закату.

– Ну дела, матерь пресвятая! – только и сказал Малец.

– По коням, в обоз! Скорее! – скомандовал вернувшийся Волк. – Летец, что смотриши? Гони ко свому владыке!

Я подбежала к своему обозу и увидела одну растерянную Милонегу.

– А где Красавка?

– Нету ея, боярыня!

Я оглядела опустевшее поле.

В стороне, шагах в пятидесяти, стояли Спиридон с Всеволодом. У епископа рот открыт, у боярина рука застыла в воздухе – видимо, перед этим что-то говорил, жестикулировал. Он опустил руку и растерянно посмотрел на нас.

Волк громко крикнул:

— Морок сгине! Седите скорее в возы!

…

Солнце склонялось над горизонтом все ниже.

Красавку мы все-таки потеряли. Куда она подевалась, когда ушла – никто не видел.

"Успеем, не успеем", только и крутилась в голове мысль. Проводить в поле ещё одну ночь было страшно.

Но вскоре впереди показались стены и крыши.

– Лукошань! – обрадованно вскрикнули впереди.

Городок раскинулся на холме, вдали слышался звон колоколов.

– Точию ли? – недоверчиво переспросила Милонега сама себя.

Возницы оживились, понукая лошадей, да те и сами, почувствовав близость человеческого жилья, пошли бодрее.

Дорога поднялась на холм, и за перелеском открылся город – над деревянным тыном высилась башня. Над избами стояли дымки, ровные, как нарисованные в золотых лучах закатного солнца.

Слева на башне тяжело ударил колокол. Потом ещё.

Епископ осенил себя крестом:

— Се и конец нашим мытарствам, чада! Проидоша искушение… помяни, Господи, раба твоего Станимира, и рабов твоих Косняту, и Ходю, и Красавку...

Гридни ускорили шаг, ободрившись, заговорили между собой, вспоминая, что в Лукошани есть корчма.

Подъехали ближе. У ворот стояли двое стражников с копьями. Долго допрашивали, кто такие, позвали сотника, тот поехал за тысяцким.

Всеволод поднял голос:

— Да что с вами есть, где посадник?

— Посадник Ярёма отъеха ко князю во Гостеград, а тысяцьскый рече не пущати вас до утре. Время ныне смутно, нежить бродит… – извиняющеся добавил он, – вечера купцу в граде души выня...

Боярин возмутился:

— Что же, нас хощете зде нощевати оставити?

– Аще не боитеся и не навьи есте, ночюйте во цркви на полу, а заутра тысяцьскый речет…

Спиридон тяжко вздохнул.

— Добро, буди, да хоть во црькви, але не за вороты!

Ворота дрогнули и открылись медленно, оттуда пахнуло дымом и помойными ямами.

Мы въехали в город – с обоих сторон стояли гриди с копьями наготове, будто мы воры какие или разбойники.

Подъехали к каменной церкви на площади. Оттуда вышел пожилой священник с добрым лицом, узнал владыку с боярином и поклонился:

— Мир вам, Всеволоде и Спиридоне!

— И духови твоему, отче Никоне, — недовольно проворчал Спиридон, давая тому благословение.

– Прости, владыко, не моя то воля, но тысяцьского. Аз постелю вам, елико могу.

Всеволод обернулся к нам:

– Ну парупци и сидя переощуют, а для единой-то боярыни место отыщи, отче?

Я хоть и ежилась от вечернего холода, но не выдержала:

– Да надо мне было больно! В церкви переночую со всеми, чай, не ведьма!

Плюнула и вошла в храм, и сама порадовалась – да пошли они.

Как в храмах, тут было темно, тихо, уютно пахло ладаном и воском, в неровном свете пары свечей со стен грустно смотрели лики древних икон.

Оставшиеся тихо входили в храм, перешептывались, раскладывая мешки по углам, чтобы ночевать.

Милонега притащила нам по мешку и привалила к колонне, что подпирала свод в самом центре – вроде как и уютно, и в то же время на виду, и к дверям близко.

Я попыталась улечься и вскоре поняла, что это было плохой идеей.

– Что, боярыня, сходити ли еще принести? – предложила холопка.

Я отказалась было – из гордости, да и стыдно было гонять немолодую женщину. А когда передумала, та уж сопела.

И вскоре по всему храму раздавалось лишь сопение да храп. Сухонькая старушка-черница подошла к иконам, поставила две новых свечи, чтобы не так страшно было в темноте.

А я полежала ещё немного, и поняла – нет, не могу.

Сон не шёл, от неудобной постели разболелось все тело. Встала тихонько – и вышла на улицу, хоть свежим воздухом дохнуть.

Снаружи было темно и звёздно. У калитки храма стояли двое – один из наших с факелом, со спины вроде Волк, и красивая женщина в темно-красной поневе, сразу видно – богатая. Увидела меня и позвала певучим, сильным голосом:

— А се и она. Будь гостем моим, боярыне, и гридей своих зови. Не по-людьску се, гости во црькви на пол класти. Тысяцьскыи наш вся-семь ума лишися.

Волк вопросительно взглянул на меня.

— Исполать тебе, девица, да мы и зде в црькви нощь поспим, – на всякий случай отказалась я.

Женщина рассмеялась, прикрыв рот узкой ладонью с тонкими аристократическими пальцами.

— Ой, распотешила еси! "Девица"… не веси мя? Аз Милорада Святославна, воеводы Всеслава Добрынича жена. Или кичку мою не зриши? Воевода со Яремою во Гостеград поеха, мне же единей скучно. Вниди ко мне, повечеряем вкупе, постелю ти постель пухову. Але же како заутра бояр чеславовых срещати будеши, утружена и зле спавши?

Певучий голос располагал к себе. Она сделала шаг из калитки и с ожиданием посмотрела на меня. Попросила Волка:

– Даждь ми свещю, воине.

Волк отдал ей факел и ушёл куда-то во тьму. Я сдалась и пошла за гостеприимной воеводихой – раз Волк ей доверял, то и мне можно было.

Высокий Всеславов терем темным силуэтом заслонял звёздное небо. Хозяйка медленно вошла в калитку, я догоняла.

В сенях терема уютно пахло старым деревом и сушёными травами. В глубине на лавке при горящей лучине сидела женщина — бледная, с повязанной головой, в простой рубахе, что-то плела. Увидев меня, встала и поклонилась низко. А я – ей.

Хозяйка опять переливчато засмеялась.

— Ступай по мне, боярыне, холопам-то не кланяйся!

Я-то сама в простом платье была, думаю – "какая ж я боярыня", но может Милораде Волк про меня рассказал.

И вообще хотелось уже поесть и лечь спать в нормальную постель, а не думать.

Из сеней прошли в просторную белую горницу – на столе стояло два подсвечника по две свечи с колебавшимся от сквозняка пламенем.

— Тютко! – резко сказала кому-то Милорада. – Принеси стерлядии с ледника, груздей и иного чего, и кувшинъ вина фряжьского. Ныне же, сестрице, сотворим вечерю велику.

Засмеялась, сняла крышку с бочонка на столе, налила ковшом в кружку, подала мне.

— Испей пока квасу моего – во всей Лукошани славен. Поди, истомишася в пути.

Хозяйка чинно села на лавку, смотрела с бабьим любопытством, как я пью, расправила юбку.

— Ну, расповедай, слышах, яко из Домославля еси — куду путь держите? Да како тебя звать-величати?

— Марина.

— Что тако просто, али батюшки несть? — улыбнулась.

— Хорсовна я, — решила я соответствовать своей легенде.

Милорада повела бровями, ничего не сказала. Мы завели разговор – я кое-как поведала про наши печальные приключения. Квас придал бодрости и прогнал сон – я говорила, а сама разглядывала ее вышитую рубаху, что шил какой-то мастер-аутист, в каждой стёжке выплетая рисунками всю славянскую космогонию с ее тремя мирами.

Тютка – сноровистая баба непонятного при свечах возраста – пришла с кучей бочонков и кувшинов в охапку, разложила по блюдам куски просольной рыбы, грибы, какие-то ещё соленья, разлила по кружкам вино, поставила и ушла.

Под вино да закуски начали обсуждать политику княжеств, угрозу войны. Во всём разбиралась воеводиха — кто с кем в ссоре, кто кому родня, какие сёла спорные, откуда пошла вражда между Домаславлем и Гостеградом. Вместе придумали, как убедить князей замириться навсегда. Что же держит мир крепче слов? Брак. Обрадовалась я – словами не передать. Вроде как и миссия моя была почти выполнена.

Наконец от усталости потянуло меня в сон так, что аж больно стало. Зевнула во весь рот — не удержалась.

Милорада рассмеялась:

— Эх, умаялась ты, Марине. Пойдем, покажу, где опочить.

Мы поднялись в маленькую горницу, где маленьким огоньком горела березовая лучина, освещая казавшуюся огромной кровать: шитые подушки горкой, несколько перин. Приятно пахло травами.

Хозяйка зевнула сама и лениво предложила, развязывая пояс:

– Воеводы нету, ложе наше широко, аки море. Ляжи со мною, Марино.

Ну да, подумала я, раньше женщины часто спали вместе, это нормально.

Сняла верхнюю одежду, осталась в ночной рубахе. Легла с одного края, Милорада с другого.

Едва голова коснулась подушки, глаза сами закрылись. Сон накатил тяжёлой волной, потянул в темноту.

И вдруг меня разбудило прикосновение.

Тёплая рука легла мне на запястье. Пальцы скользнули выше, к локтю.

Я замерла, не понимая. Может она случайно, во сне?

Но нет… Милорада придвинулась ближе. Её дыхание коснулось моей щеки — тёплое, пахнущее вином.

— Красна еси, Марино, — прошептала она. — А яз? Люба ли ти?

Рука скользнула по плечу, пальцы зарылись в мои волосы.

– Вообще у меня есть жених, – промямлила я в растерянности.

Милорада хмыкнула:

– Яз тя замуж не зову, что ми твой жених. Али у вас на небеси девы не шалят межи собою? Еще девок призову, аще хощеши…

Рука скользнула ниже.

"Ну вот как ей объяснить, что я не про это?"

В окно светила яркая, полная луна, Милорада повернулась, и луч упал на её лицо.

На белом, фарфорово красивом и нежилом лице её глаза горели зелёным огнём, как два фосфорных пятна.

Ужас пробил мою сонную одурь.

Ведьма!

— Беги! — раздался голос в голове.

Я рванулась с постели — так резко, что Милорада не удержала.

Бросилась к двери, распахнула и…

Там было светло и пасмурно, как в питерские белые ночи – это был мир Нави.

Я чуть не рухнула, но сзади послышались страшные шлепки сильных босых ног, и я побежала вперёд что было сил.

Серая скользкая трава нарга, серый туман, голые черные деревья, мягкая и вязкая земля под ногами. Запах тлена и сырости.

Я бежала босиком в одной рубахе, не разбирая дороги, прямо через поле нарги.

За спиной раздался дикий женский смех, в нём была насмешка и голод:

— Камо бежиши? В нави вся пути — мои суть!

Я не оглядывалась. Бежала вперёд, между мёртвых деревьев, по серой траве.

Ноги вязли, будто в песке. Дыхание сбивалось. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди.

"Господи, да что же это!"

Голос за спиной приближался:

— Не ведаеши ты!… Аз — Навеста, невеста из Нави. Веси ли, колико душ аз поях? Не первыи будеши, ни последнии!

Снова издевательский и торжествующий хохот.

Я споткнулась, упала на колени и ободрала руки о скользкие камни, вскочила, побежала дальше.

Впереди замаячила тень — высокая фигура среди тумана. Я бежала к ней — не думая, просто к единственному, что было впереди.

Фигура приближалась. Высокая женщина в чёрных лохмотьях. Мертвенно-бледное красивое лицо, чёрные глаза без белков. За ней — огромные чёрные псы с горящими глазами.

Мара. О Господи.

Я замерла, останавливаясь. За спиной догоняла Навеста. Впереди ждала богиня смерти.

Мара долго смотрела на меня молча. Потом повернула голову и посмотрела через моё плечо на мою преследовательницу.

— Навесто, — сказала она спокойно, голос её был как холодный ветер. — Сия душа не твоя.

Псы низко, угрожающе зарычали.

За спиной раздалось почти шипение:

— Почто не моя? Сама ми в руце прииде, сама раздвежеся, сама ляже — моя есть!

Я оглянулась назад – Навеста стояла нагая, все такая же страшная и красивая… не считая длинных черных когтей, выросших на пальцах.

Я обернулась к Маре – та качнула головой:

— Се дочь Хорсова. Тебе ли её душу поять?

Навеста сделала ещё шаг ко мне, издевательски переспросила:

— Кая Хорсова? Баяни суть — не Хорсова она, но проста человеча...

— Ну, возьми ю, — усмехнулась Мара, отвернулась и пошла дальше.

Я обернулась к Навесте.

Та пригнулась, пошла на меня, оскалившись – вокруг выпученных глаз затемнели черные круги.

Но с каждым её шагом во мне вдруг начал разгораться свет – золотой, огненный, уже и в глаза начал переливаться, словно переполнив внутреннюю чашу.

Навеста заколебалась, нерешительно встала. А я наоборот рассвирипела. Ярость и гнев поднимались во мне волнами, обгоняя друг друга.

– Чу! – резко сказала я, сделав шаг к Навесте.

Та вздрогнула… и кинулась на меня!

И в самый момент, когда её клыки уже почти впились мне в лицо, из меня вырвался огненный вихрь и отшвырнул её прочь.

Навеста исчезла.

Я стояла, дрожа всем телом, и оглянулась на Мару.

Та смотрела на меня с одобрением.

— Первый ли раз силу свою явила еси?

Я не нашлась что ответить, и спросила сама:

– Я её что… убила?

– Не. Извергох в явь.

Мара протянула руку — не ко мне, а в сторону. Коснулась воздуха, будто открыла невидимую дверь.

— Иди. Путь в явь отверст. Ступай, дондеже свет в тебе не угас, а то зде пребудеши… рано ти еще.

Я шагнула вперёд.

Мир завертелся перед глазами, я упала в траву, попыталась встать, опираясь на мокрый и гнилой ствол дерева, и вдруг увидела, что это дерево, а какое-то деревянное корыто, и глинобитный пол подо мной – в соломе и грязи.

Я стояла на коленях в хлеву, в одной ночной рубашке, мокрой и тяжелой от слизи. Рядом страшно завизжала свинья, я подскочила и побежала в поисках двери, увидела, толкнула что было сил, и выскочила наружу – к обжигающе яркому утреннему солнцу. Пошатнулась, схватилась за тын. Воздух ударил жаром, солнце ослепило, и от этого стало ещё страшнее, до тошноты.

Подбежал Волк.

— Марине! — крикнул он. — Потеряхом тя!

— Ты же видел, как я пошла к Милораде… — промямлила я.

— Ко якой Милораде? Егда епископъ отыде, куду исчезла еси?! – Лицо осунулось, щетина густая, глаза ввалились. И тут же успокоился, словно повернул в себе выключатель. — Ну добре. Жива, и слава Богу. Поидем, ждут тобе вси. Князь Чеслав приеха.

"О Господи", только и смогла подумать я.

— Марине! — тут и епископ появился из-за угла, шел грозно, ряса развевалась, как пиратский флаг. — Где была еси? Ступай смени платье, князь чает уже! Не ждан, не обещан… тю напасть…

Прибежала и Милонега, радостная, что я нашлась. Отвела к колодцу, умыла.

Стражники проводили наш обоз на северную сторону города, где за торговыми рядами стоял деревянный терем – высокий, с крыльцом и резным наличником.

Пока ехали, Милонега лихорадочно одевала, натягивая платье и путая завязки.

– Зеркало найди мне, – дошла до меня страшная догадка.

Холопка метнулась, достала из мешка полированное бронзовое зеркальце. Я со страхом всмотрелась в свое отражение…

… а ничего, ведьма Марина, Хорсова твою налево дочь!

Пережитые злоключения неожиданно добавили мне шарма. Лицо осунулось, черты заострились, под глазами легли взрослые волевые складки, прогнав девичью припухлость.

Пойдёт такое, дайте две!

– Красна еси, боярыня, – молвила Милонега, со смешным восхищением глядя на меня, – очей не отвести! Ох, полонишь ты все чеславское посольство…

Я благодарно улыбнулась ей.

А вот и терем – стражи спешивались, указывали путь, да так и впивались в меня глазами – "построенное", как сказал Велемир, в Домаславле платье работало, источая свою магическую силу.

За темными сенями была светлая горница, но воздух тяжёлый, запах смолы и старого дерева.

Остромир, Всеволод и Спиридон были уже тут. При виде меня глаза так и вытаращили. Пришёл незнакомый молодой мужчина в синей рубахе с шитым серебром поясом, начал:

– Князь к себе… – запнулся, увидев меня, но взял себя в руки, – …зовет гостей честных.

Он привел меня в светлую горницу, где за большим столом спиной к двери уже сидели незнакомые мужи. Слева – двое бояр, справа – сухонький монашек и, видно, сам Чеслав, судя по толстой золотой гривне на шее и волевому властному лицу.

Увидев меня, князь поднял брови, встал из-за стола и пошёл навстречу. Я поклонилась. А он взял меня за плечи — крепко, по-мужски — и троекратно поцеловал: в правую щёку, в левую, и... в губы.

Отстранился, но руки не убрал — держал за плечи, смотрел в лицо, чем-то похожий на нашего киношного Петра Первого:

— Се есть ваша дщи Хорсова? — спросил, не отпуская меня и не сводя глаз. — Не вем про Хорса, но зрю — дивно красна еси!

Я молчала, пытаясь прийти в себя.

Спиридон кашлянул:

— Се боярыня Марина, княже.

Чеслав кивнул, наконец отпустил меня и показал рядом:

— Седи, Марина Хорсовна. Долог был путь, чай устала.

Я наконец ответила:

— Исполать, княже. Негоже ми рядом с тобой сести, понеже боярин Всеволод важней меня.

Мы переглянулись с Всеволодом – мне почудилось искра одобрения в его глазах, а я всего-то огораживалась им от настырного князя, и уселась между боярином и епископом, к своему спокойствию.

– Мир ти, Даниславе, – просто сказал епископ седобородому соседу слева, садясь слева от меня.

Но тот даже не пошелохнулся, будто не слышал, как каменный глядя перед собой.

"А это, значит Данислав Лютич", поняла я.

Отроки внесли блюда.

— Долг путь у вас бе, — сказал Чеслав негромко. — Почийте, внемлем гусляру, а после о делех побеседуем.

Я повернулась к князю и посмотрела в его суровые глаза.

— Княже, не время песням. Путь наш был тяжек, и беда идёт за нами. Волхв Криви ворожит брань, и кровь прольётся, аще не удержим его.

Князь чуть прищурился, ответил холодно.

— Быстра еси, боярыня. Всему своя мера. День едва начася. Отдохни, потом скажеши.

Данислав вдруг изрёк со злой усмешкой:

— Кривь… всяк ныне пугает кривью. А може, просто злая сила из Домаславля шлёт слухи, дабы смуту навести?

— Сыграй нам, Микула, – повелительно сказал князь.

Сидевший за князем мужчина, который нас привел, поднял с пола большие крыловидные гусли, положил на колени. Провёл по струнам, которые отозвались мягким перезвоном, будто колокольчики на ветру. Завёл перебор, затянул негромко песню.

После всего пережитого звук тёк, как сон. Я и не заметила, как глаза закрылись. Всё слилось — голос певца, усталость.

Очнулась от лёгкого толчка в бок: епископ тронул меня, кивнул в сторону князя. Я подняла голову — Чеслав смотрел на меня с неприязнью. Гусляр как раз смолк, проведя по струнам длинный прощальный перебор.

Я села ровнее, провела рукой по лицу. Сон, хоть короткий, немного прояснил голову. В голове родилась мысль.

— Прости, княже, — сказала я тихо, — чаровны гусли певца твоего. Тако сладко играше певец, что дух мой от тела отлучися, и зрех мир ин.

Чеслав нахмурился, но в глазах мелькнуло любопытство.

— Что же зрела еси? — спросил он.

Всеволод с неудовольствием посмотрел на меня, но смолчал.

Я коснулась подбородка, будто припоминая видение.

— Видех Русь во свете. И два солнца стояху над нею: одно красное, ино златое. И яко бы оба светяху разом, не во вражде, но во согласии. И брань отступи, и земля возрадовася.

Монах рядом с князем поднял голову и посмотрел на Чеслава.

— Се доброе знамение, — сказал он мягко. — Два солнца — князь и вера. Коли будут едины…

"Вот чернец проклятый", разозлилась я – не туда гнет линию партии.

– Мню аз, яко то два князя бысть, – вдруг поддержал Всеволод, задумчиво скребя бороду.

Монах сдвинул брови, а Чеслав наконец-то улыбнулся.

— Добро глаголете оба. Яко Бог рече: да любите друг друга.

Но тут же перестал улыбаться и нахмурился.

— Але Бог и праведну брань благословляет, егда приидет час ея.

Откинулся на спинку кресла, провёл рукой по бороде:

— Святослава чту аз, якоже брата старшаго. Но….

Он помолчал, взгляд стал жёстче:

— Но суть рещи же словом не можно. Бояри мои спорят о межах — кому яже земли, где торг держати, кто мыто взымает. Вои мои млады, желают себе чести. Сидят без дела — начнут меж себе ратитися. Нуждно кровь пустити. Не многа, но нуждно.

— Житославля кровь и доныне не отмщена, – проворчал Данислав.

Чеслав посмотрел на Всеволода:

— Великолуки – богато село. Торг чрез него — с полунощи на полдень, с запада на восток. Гривен триста в год дает, а то и больше, тако ли, Всеволод Ярославич?

Боярин не ответил. Голос Чеслава стал тверже:

— То ж наше село, гостеградское! Дед мой его постави, людей туда призва. А дед вашего Святослава, в неурожайный год посла хлеба, яко помощь братска. А чрез год рече: отдай Великолуки на год, хлеб избыти. Дед мя бе добр — отда. А тридесять летъ проидоша, а село тако же стоит под Домаславлем.

Чеслав стукнул кулаком по столу, чаши подскочили:

— Вот отдаст Святослав село миром — тогда не будем ратитися. По прави ведь?

Епископ Спиридон вздохнул, но не ответил.

— Почто воздыхаеши, отче?

— Позор то есть. Отдати село по единому слову? Ни, княже.

Чеслав усмехнулся:

— О то ж… Да аще бых и отдал, аз всяко равно брань начал бы, инако нечто ине умыслив. Кто победит, тот и прав. Мертвые ж срама не имут! А егда мир настанет, гусляри о павших славу споют…

Спиридон тихо заметил:

— Слава то славой… а колико людей сгине, княже?

Чеслав отмахнулся:

— Сотни две, може и три. Но слава пребуде!

Я поняла, что говорить особо не о чем. Усталость навалилась бешеной стеной. Всё зря. Зачем ехала? Зачем сгинули люди, зачем мы мучились?

Чеслав выпрямился и развел руками, живо напомнив Дауни младшего в "Железном человеке".

— Буди битва, буди рать! Красная, славная битва. И яз её волю!

Данислав Лютич кивнул мрачно:

— И яз волю, княже. Кровью смыти позор за погибель сына без мести.

Чеслав скривился.

– Налей, Будка!

Гусляр послушно подскочил, нашел жбан, налил в чашу.

Чеслав улыбался — счастливый, разгорячённый. Встал одной ногой на лавку, схватил чашу, припал, подставив шею.

И тут пришла в мою пьяную усталую голову мысль:

"Один человек. Один. Уберу его — войны не будет".

Лучше бы, конечно, Всеволод.

Я посмотрела на него. Нет, смотрел на князя, думал о своем. Убить на пиру – на Руси скандал, такое не простят.

А если…

Я мгновенно прикинула навадить Всеволоду мысль полоснуть князя по шее ножом.

А Чеслав словно издевался, что-то говорил гусляру, чесал под бородой, удобно наклонив голову – бери да режь его.

Нож на столе был таким привлекательным.

"Что, Всеволод, не схватить ли тебе его?" – легонька повадила Всеволоду.

А он вдруг так и напрягся!

Поняла я, что мое важдение легло ему в душу, как стрела в лук.

Только пусти её.

Я прямо чувствовала, как тонко готова воля боярина исполнить мою, словно он был жилкой тетивы, послушно ждавшей в моих сильных пальцах.

"Только пусти её", повторилось внутри страшной, чужой мыслью.

Но нет.

Нельзя так. Не могу. Не по прави!

Мир вдруг замер, словно фильм на паузе.

Чеслав застыл с чашей у губ. Гусляр – с пальцами над струнами. Всеслав – с напряженно тянувшейся к ножу рукой.

Тишина. Абсолютная.

Даже пламя свечей застыло вертикальными языками.

Я повела рукой, пытаясь понять, что происходит. Сердце бешено колотилось – единственный звук во внезапно застывшем мире.

— Чистоплюйство.

Слегка дребезжащий мужской голос прозвучал спокойно и скучно.

За спиной гусляра появился мужчина, похожий на кардинала Ришелье, каким я его представляла по книгам.

Высокий и худой. Длинное бледное лицо с острой черной бородкой, в чёрном же кафтане, простом и дорогом.

Взял чашу гусляра, поднёс к губам, отхлебнул. Поморщился:

— Кислятина.

Говорит на современном русском, с изумлением поняла я.

Словно услышал мою мысль, холодно и насмешливо посмотрел на меня серыми глазами, поставил чашу на стол.

— Аз есмь Людежор. Так аутентичнее?

Я молчала, не в силах вымолвить ни слова.

Он улыбнулся:

— Удивительная вещь – ваше чистоплюйство.

Встал, обошёл стол, остановился за спиной Всеволода.

— Ты могла бы спасти тысячи своих домаславцев. Одним движением. Но чужими руками.

Его палец брезгливо коснулся ножа на столе.

— Но не стала. Почему? Нельзя убивать? Ахаха.

Прошел за спину Чеслава, стоявшего недвижно, как муха в окаменевшем янтаре.

— А теперь они сами убьют друг друга – сотни, тысячи. Кровь прольётся рекой. Матери будут рыдать над телами сыновей. Дети останутся сиротами. Сёла сгорят.

Он посмотрел на меня с довольной улыбкой:

— И всё это – на твоих чистеньких белых рученьках.

Я усмехнулась через силу:

— А почто сам не убьешь князя? Тебе же легче.

— А мне зачем? — Людежор поджал губу. — Мне не он нужен.

— А кто?

— Ты. А людишки… ну пусть режут друг друга. Ваша боль – мой хлеб.

Он откинулся, глядя куда-то вдаль:

— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты боишься власти. Боишься поставить себя над ними. Хочешь власти, но чтобы добром. А так не бывает.

Его голос стал мягче, почти ласковым:

— Ты – дочь бога. Ты стоишь среди людей, как люди посреди муравьёв, и боишься шаг ступить, чтобы не раздавить. Так никогда с места не сдвинешься, глупая.

Его глаза вдруг сверкнули холодным пламенем, словно стальное лезвие.

Людежор встал, прошёлся по горнице между застывшими фигурами:

— Подумай, Марина. Ты же талант. Не видел такой силы. Пойдешь мне в ученицы? Вижу, что нет. Жаль.

Он остановился у окна, посмотрел на замёрзший мир снаружи:

— Взамен... получила бы высшее наслаждение.

Глаза его загорелись:

— Страдание. Не твоё, — усмехнулся, увидев, что я подалась назад. — Их. Муравушек. Нет ведь ничего слаже боли… чужой. Лучшее вино во Вселенной.

Людежор остановился и надолго замер. Я уж подумала, что и он встал на паузу.

Но нет.

— А сейчас ты убьёшь его. Сама, по своей воле. И будет война… а тебя казнят.

Его незримая воля сжала мою в кулак, как рука взрослого мужчины сжимает детскую ручонку, и я потянулась к ножу, изо всех сил пытаясь остановиться, но не могла.

Станимир материализовался в воздухе – мокрый и светящийся яростью. Кинулся на Людежора, попытался вцепиться руками в горло, но бился об него тщетно, как мотылек об стекло лампы.

– Коснята, Ходя! – рыкнул, призывая гридей.

Людежор поднял брови – впервые на его лице мелькнуло удивление:

— Опять ты?

Станимир пытался вцепиться в него, тянул, бил, царапал, но волхв не двигался с места, как каменный.

Но давление на меня ослабло, воздух вошел в лёгкие, руку отпустило. Я опомнилась.

Людежор махнул рукой – Станимир отлетел, ударился о стену, но тут же снова кинулся, схватился, кричал беззвучно.

— Да что ж ты, надоел, — Людежор поморщился и отмахнулся, как от назойливой мухи, Станимир опять отлетел, опять вернулся, хватал его за руки, за плечи, не давал сконцентрироваться на мне.

Я почувствовала, что могу двигаться. Встала, отшатнулась от стола.

Людежор оттолкнул Станимира, посмотрел на него злобно:

— Жалкий утопленник. Думаешь, спасёшь её?

Станимир снова кинулся.

Людежор открыл внезапно ставший огромным рот, не рот уже – пасть огромного змея, и стал заглатывать Станимира. Тот закричал – протяжно, отчаянно. Пытался вырваться, но не мог.

Я закричала, но звука не было – хотела кинуться на Людежора, но не смогла и подойти близко.

Волхв сожрал Станимира уродливо изломанной пастью, которая сразу уменьшилась обратно. Закрыл рот, облизнулся. Поморщился. Попытался снова надавить на меня, но уже не смог – то ли я окрепла, то ли он ослаб, проглотив воеводу.

— Что ж, — Людежор с огорчением поджал губы. — Прощай, Марина.

Он повернулся к Даниславу Лютичу.

— Вот этот-то послушнее будет.

И исчез.

Время снялось с паузы. Чеслав пил, поднимая чашу дном вверх, гусляр тронул струну, другую.

Данислав моргнул. Выхватил из-за пояса длинный нож. Замахнулся. Я успела только оглянуться, как он его швырнул – прямо в меня.

Спиридон рванулся и заслонил собой.

Глухой, короткий звук – лезвие вошло в плоть.

Видевший это гусляр вскрикнул, сосед Данислава только рот открыл, Чеслав недоуменно оглянулся.

Спиридон охнул, опустил взгляд – рукоять ножа торчала у него под рёбрами. Повернул голову ко мне, глянул удивленными глазами. Потом обернулся к Чеславу:

— И довольно крови на сем!

Голос оборвался, ноги подогнулись, упал на стол.

Чеслав выронил чашу, вино хлынуло по столу тёмно-красной волной, смешалось с кровью епископа.

Данислав стоял, глядя на свою руку – пустую.

Князь истошно закричал:

— Стража!

Дверь распахнулась – ворвались гридни.

— Его! — Чеслав ткнул пальцем в Данислава. — В поруб!

Воины схватили боярина за руки и потащили прочь, тот не сопротивлялся, как тряпка.

– Беда… – наконец молвил Всеволод.

Я смотрела на тело епископа.

Кровь стекала со стола на пол.

Звенящая тишина сдавила мои уши, словно рядом прозвучал мощный неслышный взрыв.

Кровь полилась тяжелым ливнем, затопившим всё – невидимая и плотная.

Внизу что-то взревело, завыло ,заквакало и заскрежетало, словно кровь лилась на адских гадов в болоте и причиняла им невыносимую боль.

Раздался ведьминский визг:

— Не та кровь! Не ны! Kвид ту рекшта, волхво! яште те рекша ошух! нош та за квид! ну бромдами вешмош!

Голоса кричали в пустоте на языке, который я смутно понимала, но было не до того.

Воздух задрожал.

Над телом епископа заструился золотой свет.

Прозрачная душа Спиридона поднималась из тела. Сверху вдруг просветлело, потолок словно открылся, оттуда спускались ангелы. Окружили душу епископа, взяли бережно – за руки, под локти, и понесли вверх.

Бояре и князь что-то обсуждали с хмурыми лицами, что-то говорили мне, но я утонула в свете и не слышала их.

Мир исчез, растворился в потоке света.

Я вдруг увидела лицо матери. Она сидела у окна в нашей московской квартире, смотрела на дождь за окном. Лицо опухло и осунулось, глаза красные. На столе – моя фотография.

А где-то вдалеке – … мой Вадим. Совсем другой. Молодой брутальный мужчина с небритой щетиной, в грязном охотничьем костюме и сапогах, идёт по лесу… неподалеку от моего дедова дома. В руке странный смартфон…

Видение пропало.

Я вдруг увидела, что рядом стоят Светомир и Сурина, прозрачными тенями света, и молча смотрят на меня.

Сурина заговорила первой:

— Вот како Людожор вся устрои. Напусти на ны навии своя, и бехом с ними три дни бьющися. А он тя хоте полонити. Но вся ему иде псу под хвост.

– Вся кончено, Марино, – сказал Светомир. – Людожор отыде. Зло замысли, но зрю — добром вся скончавается. Почий и готови ся ко новой брани.

Ведуны растворились в воздухе.

Мир исказился – все расстояния стали огромными, словно пространство надулось сразу везде, как воздушный шар.

В нём появилась гигантская, высокая женская фигура, в простом тёмном платье. Бледное и худое лицо было прекрасно и грустно, словно видело все скорби мира. Длинные чёрные волосы развевались по иномирному ветру, в темных глубоких глазах лежала вечная печаль.

"Карна".

Она откуда-то медленно приближалась, глядя перед собой, и её окружали незримые волны грусти.

Остановилась. Наклонилась к полу, подняла длинной рукой что-то крошечное, еле видимое.

Поднесла ладонь к лицу – то был маленький огонёк, словно светлячок.

Посмотрела и тихо сказала:

— Душу твою аз прокляла за гнев твой. А Людожор пожре ю, дух же твой остася.

Подняла ладонь выше:

— Свободен еси, Станимир. Лети в Ирий.

Она раскрыла ладонь. Огонёк затрепетал. Дунула легонько, и он взмыл вверх, вспыхнул ярче – стал золотым. Прилетели маленькие, светящиеся и прозрачные птички, окружили его и понесли его вверх – к открытому небу.

Карна опустила руку. Повернулась ко мне, посмотрела в глаза, и растворилась в воздухе.

Пространство сжалось обратно.

Я снова была на земле.

Глава 8. Тень над Домаславлем

Возвращение

Боярин Всеволод услужил нам плохую службу, сразу поскакав вперед, к князю. Первым рассказать свою версию случившегося в Лукошани.

Что расскажет князю Всеволод, недовольный тем, что какая-то "небесная падалица" втиснулась между ним и Святославом? Я всё испортила? Но я так устала от всего случившегося, что хотела лишь в баню и спать.

Когда мы въехали в ворота Домаславля на закате, нас уже ждала взволнованная толпа, жадно ждавшая подробностей.

Начались стоны, рыдания – многие узнали, что лишились своих отцов, сыновей. Паства епископа принялась оплакивать его, не дожидаясь похорон.

Дружина хмуро пробиралась через толпу, нехотя отвечая на непрестанные вопросы со всех сторон. Я ловила косые боязливые взгляды и слышала, как слухи обо мне, передаваясь от человека к человеку, рождаются и умножаются на глазах, словно бактерии в чашке Петри.

– …пискуп бо хоте ю крестити, а она ему смерть накличе…

– …на пиру пламень возва…

– … Чеслава приворожи…

Воз Спиридона с его телом, накрытым плащаницей, отправили к церкви. Народ теснился, расспрашивал подробности, крестился.

Наконец добралась до княжьей усадьбы. У крыльца терема стоял Велемир с младшими волхвами, вид у него был помятый. Увидев меня, отослал их, подозвал ближе. Я сходу начала было исповедаться, но Велемир поднял ладонь.

– Ведаю всё, – сказал, и посмотрел мне в глаза. – Страх ныне в сердцах людских. Ветра веют с полунощи.

Он прищурился, будто всматривался во что-то невидимое.

– Князь совет созывает. Переведи дух с пути и приходи.

Я пошла через двор, спугнув двух холопов – явно обсуждали меня, а увидев, испуганно заткнулись. Из сеней выбежала старуха и чуть не столкнулась со мной, охнула и перекрестилась.

Моральная усталость наваливалась волной. Мои реальные поступки им уже неважны. То, что я действительно делала в Лукошани – неважно. Легенда живет сама по себе. Растет, как пожар по сухой траве. Людям не нужна правда, им нужны свои ощущения и фантазии...

У колодца собрались погорельцы из Топоричей – закопченные, измученные.

– Всю весь пожгоша, вся до земли. Со Кривьскыя страны прииде.

– А в Боровках тож возгореся, со страны Гостеграда.

– Кто же пожег – кривьскыи ли, али гостеградьскыи?

– А кто ведаетъ? Поди, вси разом.

В бане было уже натоплено. Я едва успела помыться и переодеться, как во дворе послышался шум. Подошла к окну - в ворота въезжали всадники, слышались злые голоса, окрики. Впереди ехали Ратислав и Ратибор.

Спустилась в горницу, торопливо обнялась с Некрасой, накрывавшей стол вместе с Перенежкой и Куницей – и скоро начали заваливаться мужчины.

Ратибор хромал, рука опять на окровавленной перевязи. Глянул на меня мельком, кивнул.

Ратислав был весь в дорожной пыли, лицо осунулось – видно, что в походе толком не ел. Но увидел меня и замер на мгновение, словно громом пораженный. Шагнул, обнял, еле отпустил.

Следом нерешительно вошел Велемир.

Расселись по скамьям, и воцарилась тишина.

Все отрешенно смотрели в чаши и блюда на столе, словно не чуя горячий парной запах еды.

– Кто ныне за трапезой молитвы вознесет? Нового владыку избирати надобе… – пробормотал Ратислав и добавил, не глядя. – Рад ли ныне, волхве? Нетути уже спорщика твоего...

– Почто обидиши, княжиче? – с болью проворчал Велемир. – Хоть и не в ладу, но враги не быхом – кийждо о Руси мыслил.

Послышался шум, вошел князь Святослав, опираясь на посох. За ним один за другим потянулись бояре.

Первым протиснулся Всеволод. За ним грузный боярин Деденя, посадник Сварож Луга, оглядел горницу:

– Да, тесно вам будеть зде …

Следом широким шагом вошел Живобуд, с маху задел плечом дверной косяк, ойкнул и усмехнулся:

– Мне же где сести – не забота, могу и на полу, ту бо и лечи есть место.

Следом протиснулся боярин Чурила, которому я на пиру диарею наслала. Придерживая полы кафтана, смотрел на тесноту с брезгливостью. Старый боярин Шатай вошел медленно, опираясь на палку, еле волоча ноги.

Бояре Жирослав и Излома протиснулись вместе, плечом к плечу, оба хмурые. Тысяцкий Будимир, широкоплечий и грубый, два священника – тощий Андрей Сусло в черной рясе и Офонасий Смолец, приземистый, с красным лицом и жесткими глазами.

Дьяк Остромир вошел с берестяным свитком под мышкой. Протиснулся в угол, и начал там неторопливо раскладываться, напомнив осторожного паука.

В горнице стало тесно. Лавок не хватало. Кто-то остался стоять у стены.

Некраса вошла с кувшином медовухи, увидела толпу и испуганно замерла на пороге.

Святослав увидел ее, махнул рукой:

– Ясти не будем, токмо меду принеси. Чаши раздай.

Некраса кивнула, начала быстро разливать медовуху. Перенежка и Куница суетились, таскали чаши, протискиваясь между боярскими спинами.

Святослав тяжело вздохнул, будто вся тяжесть мира легла на плечи. Поставил посох рядом, оперся на край стола руками.

Посмотрел на всех, ждал, пока рассядутся.

Наконец все уселись.

Князь посмотрел на меня, зажатую между Велемиром и Всеволодом.

– Всеволод Ярославич мне поведал, да стар я, половину уже не помяну. Ну-ка ты, Марине, исповедай нам, како бысть ваше посольство к Чеславу…

В наступившей мертвой тишине я, как школьница на уроке, начала коротко пересказывать историю нашего посольства – как давил навий морок, как Чеслав хвастался и бил себя в грудь, как убили Спиридона. Не сразу вспомнила, какой образ надо держать, и потихоньку навадила себе – красивая, сильная, усталая. Да грызло чувство, что вышло не очень.

Когда закончила, Святослав тихо выдохнул.

– Ныне на Чеславе епископля кровь. Уж согрешил так согрешил, – пробормотал он, глядя в стол, и мне почудилось в его голосе то ли удовлетворение, то ли злорадство.

– Но силен зело, – добавил Всеволод. – Дружина велика, казна полна.

Велемир возразил:

– Не Гостеград страшен, а Кривск. Людежор ковы кует денно и нощно.

– Зато ныне Чеслав не дерзнет на ны пойти, – сказал Ратислав. – Молва позорна – убил посла, и при том пискупа.

– Не дерзнет… дондеже люди не забудут, а люди забывают скоро, – глухо ответил отец. – Ладно… исповедайте вы ныне, с чем возвратистеся, Ратиславе.

Княжич оглянулся на Ратибора, будто испрашивая дозволения – тот кивнул. Ратислав потер лицо ладонями.

– Красное Займище пожгоша – едини головни осталися. Скота порубиша и на пути повержеша, ни уведоша, ни взяша; зарубиша и повергоша.

Князь Святослав устало вздохнул.

– Ильин погост людие оставиша… хаты пусты, – продолжал Ратислав. – Бежаша людие, иже могли. Вся оставиша – утварь, одежду, жито. На древах всюду – знаки резаные кривьскыя. Три косыя черты и круг… Солнцевор.

Он посмотрел на меня, словно хотел ведовской справки, но я сама впервые это слово услышала.

Солнцевор? Вор солнца?

– Пути забиты беглеци, - продолжал он. - С пяти весей разом, с Краснаго Заимища, с Боровок, с Топоричь, с Дубенок, с Каменок.

Он встал, чтобы его было лучше видно и слышно.

– Глаголют, пришед под утро, еще во тьме. Много – сотне полторы. Али Кривьскыи, али Гостеградьскыи – кто ведает?

Наступила долгая пауза.

Наконец Святослав кивнул, посмотрел на Всеволода:

– И тако рцыте, братие, что мыслите, что ведаете? Ты, Всеволоде, с купцами знаешься, в Лукошани у тебя глаза и уши. Кто с нами, кто супротив? Кто ны поможет супротив Кривска?

Всеволод явно напрягся, но почесал лоб и начал излагать:

– Гостеград – ворог, не верю я им. Чеслав силен, хочет славы на поле, а мы для него – лакомы, слабее всех соседей. Что с епископом осрамихся, то не надолго, да и не он же убил.

Святослав кивнул. Тут крякнул Деденя, взял бороду в кулак:

– Кривск – се угроза. Рязань не влезет. Вятичи с кривичами ладят, хоть и коловраты носят. Что тамо?... Новоград далеко. Да и донельже вече разсудит… помощи не дождемся. Тверь тоже далече, да и прибытка им с того нету.

Осторожно встрял дьяк Остромир:

– Во Киев бы послати… Великый князь старее всех. Он в нашу распрю не полезет, дондеже Кривьск Киева не коснеться, но аще грамоту таку написати, яко куют козни на великаго князя.

– Да как бы самим под те козни не подпасти! – рявкнул Деденя, с презрением глядя на сутулого дьяка-интригана, и многие с ним согласно загудели.

– Так можно бо не от себе писати, - намекнул Живобуд.

– Подметную, да, – кивнул дьяк.

– Се ты дьяк-подметала! – вдруг гаркнул тысяцкий Будимир, и все захохотали шутке.

Мне отчаянно хотелось спросить, а где Москва и что с ней, но вспомнила, что Святослав недоумевал с этого названия – как бы не опростоволоситься, засмеют грубые мужланы.

Старый боярин Шатай, что на пиру в Домаславле рассуждал о смердах, прошепелявил вдруг:

– А што ш Сварга? Може, волхв Кудеяр помощь послет?

Святослав оживился:

– Сварга... Се правда. Там волхвы сильны. Дружина крепка. Супротив Кривска – лепшие союзники. Могли бы и послати дружину…

"Сварга?" Кажется, это было название города. Его не было в моей "Руси-1", но в этой Руси-2 он был.

Всеволод покачал головой:

– Далече, княже. Сварга – по-за порогами, на полдни. Ниже Киева. Дондеже гонец доедет – месяц. Дондеже рать соберут – другой. А Людежор нас уже подпаливает.

Деденя добавил:

– Сварожье княжение – не яко наше. Тамо волхвы владеют, а не князи. Аще приидут – свой ряд поставят. Ино горше Кривьска будет.

Живобуд усмехнулся:

– Лепее Асгород просити, он с ними близь. Князь Малх, поди, не будетъ долго думати, в той же час рать соберет. И гонец за две недели доидет – с Окы на Волгу, а тамо берегом на ладьи.

Собрание оживилось, заспорили.

Чурила буркнул:

– А Корсунь Русская? А Донец? А Лужск?

– Те еще далече, – отмахнулся Всеволод. – Там свои брани – с греки, с погаными. До нас им дела нет.

– Так уж дальше? – возразил Живобуд. – Поди не дальше, чем Асгород.

Я сидела, стараясь не показывать потрясения от услышанного. Сварга за порогами? Асгород у моря? Корсунь Русская. Донец. Лужск. Таких городов в истории Руси я не слышала.

Святослав устало подытожил:

– Значит, на себя надеятися, – Посмотрел на меня. – И на дщерь Хорсову.

Воцарилась пауза. Бояре смотрели на меня – Ратислав и Ратибор с надеждой, остальные скептически, если не сказать – глумливо.

"А что сразу я?", хотелось мне ответить, но я промолчала. Крепись, Марина, ты же можешь, ты уже знаешь что можешь…

Деденя поводил бровями:

– На жену разве ж лепо уповати… дружина надобе, а не волхованье…

И посмотрел на Велемира. Тот принял пас:

– А что дружина – много ли вам пособила на Черных бродах? Людежор мертвяков навади, вси разбегошася и в реце потопошася.

Но этот аргумент не столько укрепил мои позиции, сколько обозлил воинов – Будимир, весь красный от гнева, явно собирался сказать волхву что-то обидное.

– Токмо вера и Божья помощь, да войско верное, могут супротив кривды сотонинстей одержати, – вставил вдруг Офонасий Смолец, схватившись видимо для верности за наперсный крест и метнув в меня неприязненный взгляд.

Будимир открыл рот, собираясь что-то сказать. Медлить было нельзя.

– Почто рознь сеете межи собе, братие? – сказала я, наскоро навадив себе певучесть голоса. – Кийждо да творит свое, якоже ны Бог даст. Отцы молятся, ратники ратятся, волхвы вадят. Тако и победим ворога.

Замолчала. Внутри всё поёт, приятно, как все гладко вылилось. Я обвела взглядом бородатых дуболобов, которые живо восприняли каждое моё слово.

- Любо, Марине, ой любо изрекла, - пробормотал Живобуд, одобрительно кивая.

Мужиков словно елейным кадилом окурили – расслабились, иные смотрели на меня с масляными улыбками, словно коты на сметану. Будимир проглотил грубость, что ворочалась на языке, глянул с досадой – а уже всё, господин тысяцкий, поезд ушёл.

Святослав вдруг резко сказал:

– Не на слабую жену уповаем, а на дщерь Хорса. На самого Хорса!

И, не обращая внимания, как покорежили его слова Офонасия, добавил вдруг тоном ниже, словно не был уверен:

– Мне сон бых… Людежор ея боится. А побьет она его, хоть помешает чуть – кривские вои супротив наших никчемы. Мы их всех побием.

Чурила недовольно буркнул:

– Жена при дворе...

Святослав не слушал:

– Довольно. Тако да и будет.

Встал с трудом, опираясь на посох. Все поднялись. Он медленно пошел к двери.

Бояре начали расходиться, переговариваясь вполголоса. Офонасий злобно зыркнул на меня и отвел глаза, Андрий пошел к двери, потупясь, думая.

– Честные отцы! – решилась я.

Надо было загасить этот островок вражды.

Попы остановились, недоуменно глядя.

– Седите, послушайте мене.

Кто не ушёл, тоже остановились послушать – старый Шатай, мой фанат Живобуд, дьяк Остромир, Ратислав с Ратибором. А Велемир так и вовсе не вставал все это время.

Я вздохнула – не к этим хотела говорить – но ладно, пусть и они слушают.

– Разве Русь крепче будет, аще в себе раздерется? Коли первые князи насильем народ крестиша – се не по правде было. Отци наши и деди в Сварога, в Перуна, в Хорса вероваху. Али камением бездушным моляхуся?

Помолчала, дала словам осесть.

– Еда ли по Велемировой молитве молния всуе с небесе бьет? Еда ли огнь, егоже аз зову – се токмо прельсть есть?

Офонасий дернулся, хотел возразить, но я подняла руку.

– Но и Христос не морок, сердца отверзает, слезами покаянья обновляет, раны целит, души творит светлее. Бог един есть. Но отверзается людем тем ликом, егоже человек разумети может. Много у Бога ангел, начал и престол. Христос и Хорс едино суть, Божии.

Посмотрела на Офонасия, потом на Андрия, потом на Велемира.

– Не лепо нам враждовати, егда рать близ есть, при дверех. Будем мир хранити и любовь межи собою. Дабы ворози нас не одолели, а мы их победиша.

Замолчала.

Молчали и они.

Но по глазам видела – кому на сердце упало, а кому мимо.

Будимир скривился, словно прокисшего пива выпил. Живобуд аж слезу вытер, спрятал лицо в ладонь, стыдясь, пошел к дверям. Ратислав глядел на меня, как на огонь, зачарованно. Ратибор хмурился – не всё понял, да и не его это, не воинское.

А попы… Андрий еще пуще задумался, а Смолец… ну хоть враждебности убавилось, словно я ему в мир-дружбе поклялась, а по сути, наверное, вряд ли что понял.

Посмотрела на Велемира – тот так и сидел с каменным лицом. И только по незримым волнам чувств поняла, что он-то меня услышал хорошо. Молиться Христу, конечно, не начнёт. Но понял что-то большее… а может, и сам давно к этому пришел, просто гонор волховской держит, дабы лица не терять.

…

Вечером решила выйти из терема на гульбище подышать перед сном, и наткнулась на Ратислава – стоял, облокотясь на перила, смотрел на закат.

Солнце коснулось леса и замерло – тусклое, огромное, обливающее крыши расплавленной медью. Воздух пах сухим деревом. На яблонях в саду не дрожал ни один листок.

Ратислав услышал меня, обернулся – и вспыхнул, будто огонь на сухой соломе. Улыбнулся широко, и в его радости было горячее, что заставило насторожиться.

– Марине! Не почиваеши?...

Шагнул ко мне быстро, не раздумывая, подошел близко – слишком близко, так что я почувствовала его жар. Взял мою руку своей, горячей и твердой, как у железного краба, тут же ослабил хватку, но не выпустил – держал одними пальцами, как стеклянную.

– А рука твоя мягка… воистину, аки с небесе сниде...

Голос теплый, мягкий, но я видела, как под этой мягкостью бежит горячая кровь, готовая подхватить и унести… жадно выпить, насытиться и бросить.

– Ты ли с небесе прииде, Марине? Истинно ли?

Но пока я задумалась над ответом, мысли его вдруг потекли в другую сторону, совсем земную.

– Зло лепа еси… Хощу тя, – вдруг сказал, как вынес вердикт, и оглянулся на дверь. – Иди со мною.

Я вспыхнула от гнева, но тут же поняла, что княжич мне не страшен, я сильнее. Молод и жив, язычник, легко переходит от политики к вожделению и обратно, без условностей и ритуалов. Для него сказать женщине о своем желании – естественно, как о голоде. К тому же княжич, привыкший брать, что хочет, даже боярских жён, а их мужьям главное, лишь бы молва стыдная не пошла. В его мире это было не преступлением, а правом сильного, и эта первобытная прозрачность делала его уязвимым для того, кто видит дальше. Для меня.

Почуяв мою злость, княжич опешил. Я мягко высвободила руку – словно вытекла из его руки.

– Ратиславе, не блудна есмь, ни наложница тебе. Берегись гнева отца моего.

Он замер. Лицо залилось краской – от шеи поползла вверх, разлилась по щекам, поднялась до лба, сделала его похожим на подростка, пойманного на чем-то постыдном.

– Отца твоего Хорса?...

Голос сбился, запнулся, потерял уверенность, которая была секунду назад.

– Хорса, Шморса, – я начала злиться. – Послана ти в помощь, а не на блуд. На блуд у тебя твои девки есть – Некраса с Перенежкою.

Он напрягся и тоже разозлился, отвел глаза, посмотрел в сторону. Между нами легло неловкое молчание.

Где-то внизу у конюшни фыркнул конь.

Ратислав повернулся и пошел на лестницу, спустился во двор к конюшне.

Я осталась одна на гульбище.

"Зря наверное сказала про Некрасу… явно что-то между ними было, неспроста так разозлился…"

Солнце тем временем зашло за лес, растворившись в мутной дымке. По горизонту тянулись серые полосы – в облака уходил дым от сожженных весей. Светило тонуло в этом дыму, и его свет перетекал из красного в ржавый и грязный.

Я вздохнула и пошла к себе.

"Вот он, союзник мой. Сильный, умный, опасный. Может стать спасителем Руси. Может стать её тираном. А где граница между этим? Тоньше, чем лезвие ножа".

…

Утром по терему забегали – князь Святослав собирался в путь. Я вышла на крыльцо, увидела его у коновязи. Стоял, опираясь на посох обеими руками и отдавая последние наказы, а ноги едва держали.

Увидел меня, подозвал рукой.

– Ты береги народ, дщери. Дондеже новаго епискупа изберем… – он вздохнул, – …да никтоже ми люб есть от попов. А должно народ пасти. Велемир в пастыри не годится – выну в свою навь зрит… Ратислав такожде – горяч… Молода еси, но силу имаши, разум и любовь к людем. Буди им мати, хоть и юна еси… зане более некому.

Он машинально протянул руку ладонью вверх, как священники дают для поцелуя, заканчивая разговор, но тут же спохватился – негоже так с дочерью Хорса. Но я поняла, перехватила её быстро, не дав убрать, и поцеловала – старую руку с морщинистой жесткой кожей, еще крепкую, жилистую, пахнущую железом.

Святослав замер, посмотрел на меня – в глазах благодарность и печаль. Забылся на миг, почувствовал меня дочерью. А я приняла этот жест – он был искренним.

Но в этом прикосновении я вдруг почувствовала и ещё что-то, словно через поцелуй руки у меня произошел контакт с его душой.

Лицо его посерело, подернулось пеплом, словно жизнь больше не питала плоть. Руки на посохе едва заметно дрожали – так дрожит ослабевшая струна. Глаза запали глубоко, и вместо прежнего ясного огня в них едва тлел уголек лучины. Дыхание его стало тонким, свистящим; он хватал воздух малыми глотками, будто тот стал слишком тяжелым для его ослабевшей груди.

Это была не просто болезнь, а уже умирание – медленное, неотвратимое, уже зашедшее так далеко, что никакие травы и заговоры не помогут.

В моих глазах Святослав прочитал все мои мысли. Чуть усмехнулся и повернулся в сторону, и вдруг неожиданно крепко, будто споря с моим впечатлением, гаркнул:

– Кукша! Остромир!

Подбежал тиун, остробородый старик, зыркнул на меня, заранее все уразумев. Следом дьяк, приветливо кивнул мне. Святослав указал им на меня:

– Марине Хорсовне… ногату на день, и кормить с княжеского стола. И село ей... – князь на мгновение задумался. – Да Мякишино пусть.

От неожиданности у меня в глазах потемнело – послышалось "Мякинино" – то самое село, где я ступила в этот мир, найдя дверь между мирами в дедовском доме. Но князь сказал "Мякишино".

Я не понимала пока, что такое "ногата в день", а Кукша потрясенно округлил глаза, но тут же справился с собой и поклонился:

– Слушаю, княже. Мякишино за Мариной Хорсовной, да полгривны серебра на день.

Святослав насилу забрался в воз, оттолкнув помогающие руки челяди. Улегся, выдохнул тяжело. Дружина выстроилась следом – человек пятнадцать, старые верные воины.

Он поднял руку, и воз поехал, а всадники тронулись следом.

Я стояла, смотрела вслед, и понимала то, что понимали все, но никто не говорил вслух: с его уходом власть становится шаткой, как дерево с подрубленными корнями. Еще стоит, но первый сильный ветер повалит.

Люди смотрели на Ратислава, ехавшего на коне рядом с возом отца. Он теперь фактически правил – не по праву наследования, которое еще не пришло, а по силе обстоятельств, которые не ждут. Святослав может и не вернуться, и все это знали.

Кто-то смотрел с надеждой – молодой князь, сильный, с горячей кровью и твердой рукой. Кто-то смотрел с опаской – слишком молод, слишком горяч, может ошибиться там, где нужна мудрость лет.

Врата закрылись, и во дворе терема воцарилась печальная тишина.

…

В горнице горели сальные коптящие свечи, но света достаточно, чтобы видеть лица друг друга. За столом сидели втроем – Ратислав, Ратибор и я. Остатки ужина уже унесли, остались только кубки с медовухой, от которой в голове быстро тяжелело.

Ратибор долго молчал, вертел кубок в руках, смотрел в стол. Потом поднял глаза, неловко посмотрел на меня.

– Ты отвела от мене хулу, на ся прияла. Едва не погибла еси… Рцы – что должен ти есмь? Что хощеши, да сотворю для тя?

Слова Ратибора повисли в душном воздухе. Я заметила, как потяжелел взгляд княжича. Опасная минута. Ратибор предлагал мне себя, но он забыл в своем порыве, что не принадлежит себе – он был рукой Ратислава.

– Ничем же ты ми должен еси. В единой ладии есмы, Ратиборе: аще тонем – вкупе тонем, аще выплывем – вкупе выплывем. Ты – воевода княжий, и меч твой – меч Ратислава. Мне же доволе, если всегда будешь верен… нам.

Он кивнул, но видно было, что слова мои не сняли тяжесть с его плеч – он запомнил, записал в душе этот долг и не забудет.

Напряжение спало. Ратислав посмотрел в пустой кубок, потом поднял глаза – сначала на крестного брата, потом на меня. Улыбнулся грустно.

– Отец изыде. Не возвратится, мню.

Мы с Ратибором молча ждали, пока он продолжит. За окном забарабанили капли – вдруг начался ливень, сверкнула молния, следом сразу ударил гром. Ратислав качнул головой, встал, отошел к окну, посмотрел в темноту, где вдруг разверзлись хляби небесные.

– Перун глаголет – быть по сему…

Говорил, не оборачиваясь.

– Видесте ли днесь беглецы? Из Топорич, изъ Боровок… Не ведают, кто их пожже: Кривьск ли, али Гостеград, а може – оба разом.

Помолчал. Свеча на столе затрещала, уронила каплю воска, словно поддакнув.

– И никтоже не уведает. Зане несть правды общей. Кождо княжство – само себе правда. Домаславль едино, Гостеград – друго, Кривьск – третие.

Обернулся к нам, лицо его было серьезным - давно принял решение и теперь только озвучивал, что уже выстроилось в голове.

– Порознь ны беззащитны. Всяко княжьство – мало и немочно. Врази натравляют ны друг на друга, акы псов. Чеслав хощет рати, Людожор мороки сеет – зане не зрими общего врага; кождо токмо соседа своего блюдет. А на востоке Орда, на полдне – Цареград с арапами. На западе Ляхия с немцы. Вмале латиняне Ляхию подомнут, а там и Жмудь, а там и за Русь примутся…

Ратибор наклонился вперед.

– Рцы прямо, брате.

Ратислав вернулся к столу, сел, оперся локтями о край, посмотрел на нас обоих – сначала на воеводу, потом на меня, и в глазах его горело то, что давно жгло изнутри и теперь прорывалось наружу, как огонь через щели в печи.

– Помните ли, яз глаголах о единой Руси? Се един путь не сгинути.

Ратислав показал нам растопыренную пятерню, и я поняла, что он хочет сделать.

– Смотрите, аще ударю растопыренными персты – только поломаю. Аще же бити – надобе сжати во кулак. Нам надобна сила едина. Един князь над всеми. Инако тако же станемъ палити вси друг друга, дондеже Людожор не спалит нас всех.

Он помолчал. Потом добавил тихо, но твердо:

– Яз хощу тем князем стати.

Ратибор не отреагировал, явно уже слышал эту мысль не раз, только кивнул:

– Ты князь еси. Твоя воля.

Ратислав не сводил с меня взгляда, как лучник, готовящийся выпустить стрелу.

– Воля-то моя... Но дабы стати единым князем – надобен знак. Благословение богов. То, еже всем явит, и князем, и смердом: сей избран есть свыше.

"Богов" резануло слух – Ратислав опять обращался к многобожию, неужто язычник?

Он повернулся ко мне.

– И тот знак – ты еси. Дщерь Хорсова.

Я замерла. Молодой славолюбец в маленьком княжестве, бредовые идеи. А я должна стать их орудием.

– Я?

– Ты. Али ты не дщерь Хорсова? Ты же с небесе еси, яже огнем владееши, смерть отведе, мороки рушиши.

Он наклонился вперед и положил ладони на стол, в глазах его разгоралось, как угли в кузнечном горне, когда раздувают меха.

– Весть о тебе уже живет. Не яз создах ю – сама родися, акы пламень от искры. Людие в тебе силу зрят.

Он помолчал, потом продолжил, и голос стал еще тверже, будто укладывал не слова, а камни в стены своей будущей крепости.

– Аще ты станеши близ мене. Аще речеши, яко бози благословиша мя. Аще будеши моим знаменем – князи не дерзнут отвергнути.

Ратислав продолжал, и голос его становился жарче, убедительнее, он не просто предлагал план, а верил в него всей душой, всем нутром, и эта вера начинала разогревать воздух вокруг него.

– – Яз не зову тя жена быти. Не любви прошу. Соуза ищу. Ты – знамение небес. Яз – воля земли. Вкупе можем урядити землю. В едино собрати Русь. Дати людем мир.

"Вот как запел. Уже не просишь…"

Я внимательно посмотрела ему в глаза, но он откинулся на спинку лавки, смотрел на меня, ждал. Вопрос повис в воздухе.

– Что речеши, Марине?

Я молчала.

Не потому что не знала, что ответить. Думала, и мысли наматывались одна на другую, путались, тянули в разные стороны.

Велемир рассказывал в первые дни моего появления здесь, как Русь защитилась от Орды. Не мечами и не стенами, а магией. Приманили Змеев Горынычей, которые сожгли и прогнали монголо-татар, спасли землю от порабощения.

И вот теперь – ирония истории – та же самая идея единовластия, которую несла Орда, рождается снова, уже не снаружи, а внутри самой Руси. Не Орда наступает, а сами князья хотят резать друг друга в борьбе за власть, объединить Русь силой под себя. Конечно, из благих намерений – чтобы спасти страну от хаоса. Как все те намерения, которыми выстлана дорога известно куда.

Да и в самом Домаславле не один претендент, а целых два. Есть же еще Велемир.

Вертикаль против хаоса. Порядок против свободы.

Но кому быть наверху? Князь, волхв? Меч, магия?

И нужна ли вообще вертикаль?

Я подняла глаза на Ратислава. Он ждал, смотрел внимательно, пытался прочитать по лицу мои мысли.

Сказала осторожно, нащупывая почву:

– Мниши, ты един тако мыслиши?

Ратислав нахмурился, напрягся.

– Кто еще?

Я выдержала паузу.

– Велемир. Он тожде хощет единыя Руси. Но под собой.

Ратислав фыркнул, словно услышал нечто смешное и жалкое одновременно.

– Велемир? В своих мечтах! Старик немощный, Людежора боится. Что он может?

Я покачала головой.

– Но он сила. Не такая, яко дружина. Другая.

Ратислав пожал плечами, будто речь шла о чем-то незначительном.

– Велемир стар. Яз молод. Подожду. А пока – пусть мыслит, яко яз с ним заедино.

Голос спокойный, ровный, без злорадства, просто констатировал, как погоду или урожай. Велемир – помеха временная. Переживу, мол. Перехитрю. Использую, пока нужен, потом отодвину.

Мне стало страшновато от этого спокойствия, с которым он говорил о лжи и манипуляции, будто для него это было естественно, как дышать.

Сказала тверже, чем хотела:

– Для соединения Руси надобно соединитися нам всем. Яко братии. Доброй волею.

Ратислав смотрел на меня долго, взвешивал, наконец кивнул.

– Яз ведаю о его мечтах. Но волхвы не могут правити. Се – Сварга. Тако ж волхвы правят… а на деле купцы за их спинами. Волхвы не умеют собирати дани, судити людей, повелевати дружиною. Им надобен князь. А князю надобны волхвы. Вкупе – сила.

Он помолчал, потом добавил спокойнее:

– Яко братия, речешь? Марине, яз не хощу всеми повелевати. Но волею никтоже не внидет в единство. Всяк князь сам себе правда. Дондеже их не понудиши – будут резати друг друга. Яз не хощу нудити. Но аще нужда встанет, нудити ли князей неволей, али Русь погибнет – яз принужу. Аще и придется кого убити.

Он смотрел на меня прямо, не отводя глаз. И в этих глазах не было лукавства. Он говорил правду – как он её понимал. И это было страшнее лжи.

Потому что он был искренен в каждом слове, и в презрении к слабости Велемира, и в холодном расчете переждать его, и в твердой вере, что насилие – необходимое зло ради высшей цели. Я понимала, что усомнится он во мне – и меня убьет, буднично и просто.

И это почему-то рождало во мне не страх, а веселую дерзость адреналинового наркомана, лезущего голыми руками по отвесному пику.

Потому что я могла это.

Я кивнула.

– Добро. Помыслю ещё.

Я смотрела на него долго, пытаясь разглядеть человека за словами.

Сила есть, да. Искренность тоже есть, он правда верит, что спасает Русь. Но под этим – жажда власти. Тонкая, аккуратная, но от неё никуда не деться. Он не врёт. Он просто видит во мне не Марину, а "Дщерь Хорсову". Свое знамя и инструмент, который надо использовать для себя. И это меня раздражало сильнее, чем Людежор с его ковами.

Ратислав будто почувствовал гнев, что поднимался во мне волной. Голос его дрогнул:

– Яз не свят есмь, Марине. Яз грешный человек. Но аще ты будеши близ мене – не уклонюся с пути. Зане ты – не токмо знак. Чую, но изрещи не могу – не ведаю как. Но ты… чуешь ли? Помысли… Чеслав с одной стороны, Людежор с другой... Времени мало.

Я пошла к двери, но у порога остановилась, обернулась. Надо было сказать это сейчас, пока он не решил, что я уже согласилась.

– Добро, Ратиславе.

Я ступила за порог и закрыла тяжелую дубовую дверь. Воздух в сенцах после душной горницы показался пронзительно свежим и холодным, и я невольно вздохнула, чувствуя, как мелко дрожат пальцы. Одно дело – дразнить Людежора, и совсем другое – идти в паре с тем, кто готов сжечь мир ради его спасения.

Признание Велемира

Я поднималась по лестнице к себе, мысленно переваривая разговор.

Фактически стать равной с князем! Сам попросил! Что делать?

А не соглашусь или начну мешать – долго ли ему меня уничтожить? Это Русь, и пусть чуть другая, но разве тут мало темных углов, мало способов убрать непослушного человека… Монастырь, яд, убийцы…

Что делать?

И быть послушной пешкой тоже не могу – и не буду.

Дошла до своей двери, а там Хотька уже мнется с ноги на ногу. Увидел, обрадовался:

– Велемир зовет. Идем!

Да чтоб вас…

Я вздохнула.

– Устала я, Хотя…

Он обрадовался и тут же испуганно замер перед новой проблемой.

Ну да, ну да, Велемир просто так не позовет.

– Ладно, пошли.

В горнице Велемира была полутьма. Только одна свеча горела на столе, оплывшая да кривая, светила тускло, не добивая до углов, в которых воздух загустел и словно превратился в деготь.

Волхв сидел у окна спиной ко мне, неподвижно, как почуявший врага зверь. Смотрел в ночь, в черноту и редкие звезды. Не обернулся, когда я вошла.

– Седи, дщи.

Я подошла к столу и присела на лавку.

На столе лежали гадальные кости – белые, затертые до блеска, с выжженными на них знаками стихий и действий. Пепел в глиняной чаше от сожженных трав.

Велемир обернулся и посмотрел на меня. Лицо осунувшееся, глаза запали еще глубже. Свеча освещала его снизу, делая его похожим на череп полуживой мумии – идеально для запугивания юных московских девушек.

– Ты видела Ратислава. Видела силу его, – заговорил он наконец. – Меч хорош, когда рука крепка. Но рука без глаз – слепа. Ратислав – воля земли, но земля без неба – лишь прах.

Он медленно протянул руку и положил ее на кости, и в этом движении была такая царственная неспешность, что на мгновение он показался мне очень сильным.

– Видиши ли? – он кивнул на кости, хотя они были скрыты его рукой. – Тени сгущаются. Людежор... как мутная река в половодье. Сносит берега, несет грязь. Я бы мог иссушить его одним словом...

Он сделал паузу, и я услышала, как свистит воздух в его легких.

– Мнит он, что время его настало.

Я заметила, что он не дышит. Совсем. Секунд десять. Потом он глубоко и медленно вдохнул, да так, что пламя свечи легло почти горизонтально, потянувшись к нему.

Велемир продолжал как ни в чем не бывало:

– Пора тебе вступать в брань небесную, Марина. Ты пришла из ниоткуда, в тебе нет нашей тяготы. Дам тебе веду, коей не знаешь еси – я зрю. Не вем, с неба ли еси, но веды той в тебе нет. Но веда сия есть бремя тяжце. Согласна ли еси прияти? Не ради мене – ради Руси, что ныне на весах лежит?

Велемир потер лицо ладонями, провёл пальцами по бороде. Глаза его смотрели в пустоту.

– Чует он меня, – сказал он почти шёпотом. – Все еще чует. Сквозе знаки, навь… тягнет, яко паук нить. Яз такожде вем, где он седит, зрю его.

– Ну так ударь его, – сказала я, шагнув ближе. – Порази его в его гнезде.

Велемир вздрогнул и удивленно посмотрел на меня. В его глазах был страх.

Он открыл рот, хотел что-то сказать… и не стал.

Потом медленно, очень медленно покачал головой.

– Нет.

Вот это номер.

– Почему? – не выдержала я.

Велемир отвернулся к окну, посмотрел в черноту ночи. Опять вздохнул.

– Зане он крепльший есть.

Я поняла, что Велемир говорил то, о чем молчал долгие годы, и каждое слово давалось ему с трудом, как рвать кору с живого дерева.

Заговорил, не глядя на меня.

– Яз бех волхв Яви, Марине. Светлый. Яко Светомир. Служих животу мира... Двадесять лет минуло, Людежор вызва мя на бой, яз приях…

Короткая пауза. Велемир смотрел в прошлое, и ему было больно.

– Он сломи мене. Вси три мири видеша... Веси ли, стыд како бе ми? Смеяхуся вси ведьмы со волхвы...

Он повернулся ко мне, и я увидела его лицо в свете единственной свечи – осунувшееся, изможденное, с глазами, запавшими так глубоко, что казалось, он смотрит не из живого тела, а из могилы.

– Яз погубих себе тогда. Стах волхвом Нави. Не по изволению – по нужде. Зане Явь во мне умре.

Я вдруг увидела, что скрывается за всеми его знаниями, властным голосом, наставлениями и гаданиями. Передо мной был не мудрый волхв, могущественный защитник Домаславля. А старик, которого когда-то сломали, как ломают сухую ветку, и он до сих пор боялся того, кто это сделал, так сильно, что страх пророс в него и стал его частью, как корни растения-паразита прорастают в дерево.

Он боялся Людежора. Боялся до судорог, до остановки дыхания. И теперь хотел, чтобы этот страх за него взяла на себя я.

Велемир сказал тихо, почти шепотом:

– Не мощно мне с ним брань имети.

Я медленно выдохнула.

– Значит, уповати не на кого.

Велемир посмотрел на меня, и в глазах его была вина и облегчение одновременно. Он признался, снял маску и показал свою слабость, и теперь ждал, что я скажу.

А что мне оставалось сказать. Вернуться домой я не могу. Решение было единственным и очевидным.

– Тогда яз против него стану.

Велемир вдруг испугался и вскочил.

– Ту?! Ту на вэйдаси вэйкмин пантам! Са тэ курми-трэйбхэти, тэ бхэр-дхркуснэти!

"Ты?! Ты не ведаеши ведьмин путь! Он раздавит тебя!" – поняла я, словно всю жизнь на нем говорила.

Я недоуменно развела руками.

– Разве ты не сам мне это предложил?

Забыла перевести на древнерусский, но он и так понял. Сдулся, как проколотый мяч, и тяжело опустился на лавку. Ноги его больше не держали.

Вздохнул и кивнул:

– Помыслим… Может, Сурину и Светомира призовеши? Аз дам тебе все, еже сам ведаю. Вкупе бо сильнее будем. Обида меж нами бысть, но нужа закон пременяет…

– Добро, Велемире. Отпусти мя, притомилась я зело. Сна хощу.

Я пошла к двери, не дожидаясь его ответа.

Вышла в коридор, закрыла за собой дверь. Прислонилась к стене, закрыла глаза, дала себе секунду слабости, которую никто не увидит.

Московская жизнь с ее офисной рутиной, мотанием ленты и фитнесом показалась вдруг такой милой и желанной, и безнадежно несбыточной…

Где-то за окном заржал конь, и мне показалось, что я слышу тот смех, о котором говорил Велемир. Смех ведьм и волхвов, видевших его позор. Теперь они ждали мой выход на сцену, и приготовились смеяться еще злораднее.

Господи, как же захотелось назад. В ту жизнь, где самой большой проблемой был бессмысленный пятничный отчет по KPI, пробки на Садовом и невовремя разрядившийся айфон. Там я мерила успех процентами в экселевской таблице, и самым страшным был выговор от начальника. Здесь я меряю успех жизнями людей, которые смотрят на меня как на богиню. И, боже, как же я хочу назад, в ту стерильную безопасную скуку, где кофе из автомата был вкуснее любого княжеского меда.

К маме.

И даже к Вадику, да. Боже, как я его не понимала и не ценила. Он был просто сырой, совсем молодой мужчина, а я хотела от него матерой зрелости. Теперь этой зрелости у меня в избытке – в этих грубых средневековых мужчинах, привыкших брать желаемое и убивать тех, кто встает на пути. И это было совершенно не тем, чего я хотела.