Рукопись из тайной комнаты

Глава первая. Ева. Прикосновение к тайне

1.

Красный «гольф» уверенно двигался по шоссе. Смеркалось, и дорога через полностью облетевший по осени лес была совсем не весёлой. Однако водитель – молодая женщина с длинными светлыми волосами – вёл машину уверенно и легко. Путь, как видно, был хорошо известен. Только в одном месте, сразу после знака «Дикие животные», она несколько сбросила скорость, с которой красный «гольфик» катился уже второй час.

Ещё бы не сбросить. Никогда не забудет Ева момента, когда папа – лучший водитель её детства – затормозил так резко, что она, маленькая, улетела с сиденья вперёд и почти застряла между водительским и пассажирским сиденьями. Она было закричала от страха, но, когда папа повернулся к ней, сразу же замолчала, потому что стало гораздо страшнее от того, каким белым было папино лицо. Папа, большой и бесстрашный папа, был напуган так, что Ева боялась даже кричать, чтобы не напугать его ещё больше. Машина, тогда это был песочного цвета «Москвич», стояла не шевелясь. Вдруг впереди, почти из-под капота поднялся и, прихрамывая, ломанулся в чащу большой бурый зверь.

– Лось, – выдохнула мама.

А Ева подумала, что этот бурый зверь больше не только папы, но и их песочного «Москвича». И правильно папа остановился. Вообще папа, по мнению Евы, всё делал правильно, и не было повода обижаться даже за то, что больно стукнулась коленкой и носом, пока летела вперёд.

Она не знала, был ли тогда знак про диких животных, или его повесили позже, но с тех пор папа всегда притормаживал и очень аккуратно проезжал часть дороги, причудливо извивающуюся по «лосиному лесу». Вот и Ева привычно сбросила скорость, внимательно поглядывая в чащу, на которую не спеша надвигались ноябрьские сумерки.

Скоро, уже совсем скоро будет поворот направо от шоссе. Километр по грунтовке – и путь будет окончен. Издали покажется крыша с трубой, правда, пока – без дыма.

Ева никак не могла перестроиться и называть это место домом. Она жила здесь с марта, но по-прежнему в её голове название звучало, как «хутор тёти Густы». Да и как могло быть иначе? Хозяйкой этого места, сколько она себя помнила, была тётя Густа. Остальные родственники, так же, как и папа, и мама Евы приезжали и уезжали, а тётя Густа здесь была всегда.

«Гольф» уверенно приближался к повороту, и нужно было срочно решать, кто первый в очереди за внимание хозяйки. Дома Еву ждали сразу два живых существа – старожилка хутора, трёхлетняя коза Дора и «младшенький» - пятимесячный кавказец Ральф. Ральф по собачьим меркам был совсем малыш, даром, что вымахал уже чуть ли не в полметра в холке. Да и поднять его было уже нелегко. Но ребёнок есть ребёнок, хоть и собачий, и оставаться один дома щенок пока побаивался. Неизвестно, плакал ли он в отсутствие хозяйки, но, подъезжая, она ещё в машине слышала жалобный скулёж и стук хвоста по двери, возле которой ждал её Ральф. В прошлый свой отъезд, когда пёс был на целый месяц младше, он умудрился, видимо с утра, перевернуть свою поилку и просидел весь день без воды.

– Неизвестно, что этот собачий ребёнок натворил в этот раз, – бурчала Ева, сворачивая к дому.

Дора же была дамой с характером. Эта истинная дочь козы отличалась завидным упрямством, помноженным, кстати, на неплохой – для козы – интеллект. Она быстро обнаружила, что новая хозяйка – это вам не Густа, которая если что − и поперёк хребта метлой протянет, а существо доброе и жалостливое. Доить себя Дора, конечно, позволяла, с этим проблем не было. Но отыгрывалась при любом удобном случае. А пренебрежение ею любимой в пользу какого-то там щенка – это очередной удобный случай с точки зрения козы. Последний фортель упрямой скотины, который был известен заранее, строился на расчёте веса её и хозяйки. Дора недавно обнаружила, что Еве трудно сдвинуть её с места. Обидевшись, коза упиралась рогами в дверь хлева изнутри, абсолютно не позволяя войти. В прошлый раз пришлось потратить больше десяти минут, чтобы открыть дверь, подпёртую прочными рогами этой настырной дочери козы.

– Опять я в скандинавский эпос ударилась, – хмыкнула про себя Ева, обнаружив в своих мыслях причудливые сочетания типа «собачий ребёнок» и «дочь козы».

Почему-то встречи с редактором, Ларсом Эрикссоном оказывали на Еву такое странное воздействие. Эта скандинавская неторопливость вкупе с особенностями речи герра Эрикссона как-то автоматически возвращали её к третьему курсу университета, где целый семестр был посвящён скальдической поэзии. Никак не причисляя себя к фанатам скандинавского эпоса, она тем не менее ухитрялась время от времени использовать его, что называется, в личных целях, для разговора сама с собой.

Запирая машину, она по-прежнему раздумывала, к кому же из ждущих первому направить стопы свои. С одной стороны, страшно не хотелось двигать эту чёртову козу. С другой стороны, Ральф – ребёнок, которому нужно внимание. Но, как всегда и бывает, чувство ответственности вновь победило лень, и Ева отправилась к дому, где сидело взаперти большое, но глупое и расстроенное собачье дитя.

Темно-серый колобок с большими лапами вертелся на самом пороге, никак не давая войти. Большие заплаканные глаза смотрели на Еву, а хвост Ральфа жил, похоже, своей собственной жизнью, мотаясь, как заведённый, из стороны в сторону с глухим стуком.

Наконец встреча состоялась. Ева умудрилась войти, удачно приткнуть за дверь сумки, быстро и крепко обнять радостно повизгивающего и подпрыгивающего щенка, получить шершавым языком большой и мокрый поцелуй на всё лицо и успешно увернуться от обрадованного питомца, который, наконец-то дождавшись хозяйку и выразив ей всю любовь, пулей вылетел во двор, чтобы поприветствовать поднятой лапой ближайшее дерево. Радость радостью, но природные потребности никто не отменял. Тем более что тебе уже пять месяцев, и ты знаешь, что делать лужи в доме – нехорошо.

– Ну раз уж я вошла, можно и переодеться, – решила Ева и пошла вглубь дома, волоча за собой привезённые сумки.

Переодевшись в домашнее, то есть такое, в котором можно безбоязненно общаться с козой, она направилась в хлев, дверь которого уже подпирала упрямая Дора.

– Дора, привет! – попыталась втереться в доверие Ева, поднимая щеколду и пытаясь толкать дверь.

Но нет, эта чёртова коза решила быть упрямой до конца. Дверь не открывалась. Толкнув её вторично, Ева решила зайти с другого конца.

– Ну и ладно, не хочешь, не надо, – сказала она и нарочно громко топая пошла прочь от хлева.

Не успела она отойти и пяти шагов, как до Доры дошло, что толкание двери на сегодня отменяется, и хозяйка уходит. Обида обидой, но быть запертой в хлеву по собственной глупости в планы его рогатой обитательницы как видно, не входило. Дверь в ту же минуту отошла от косяка, к которому только что плотно прилегала, и изнутри раздалось меканье. Видимо, непреклонная Дора решила выбросить белый флаг. Так что вскоре была обласкана и коза.

2.

Понадобился час или около того, прежде чем неотложные домашние дела были переделаны, и можно было наконец-то усесться с чашкой кофе недалеко от печки с уютно потрескивающими дровами, от которой по дому разливалось приятное тепло.

Немного странно смотрелось большое офисное кресло в сельском доме, но Марис настоял, чтобы рабочее место Евы было удобным, даже если ни кресло, ни стол, ни ноутбук не вписываются в старинный интерьер. А его пикап вместил всё, что прежде стояло в её городской квартире. Так здесь у окна появился и стол, и стеллаж с офисной техникой, и это самое кресло, и даже специальная подставочка для ног с регулируемым наклоном. В итоге интерьер получился, мягко говоря, несколько эклектичным, но Ева быстро поняла, насколько Марис был прав. Вряд ли она смогла бы столько работать, сидя в старом продавленном кресле времён шестидесятых. К тому же привычное рабочее место здорово помогало сосредоточиться, мысли не разбегались, а дисциплинированно работали в заданном хозяйкой направлении.

Даже герр Эрикссон заметил, что качество её работы ощутимо возросло. Еве было приятно получить похвалу от самого главного редактора. Это значило, что её работа замечена. Вряд ли главный редактор большого издательства читает все рукописи, которые переводятся не одним десятком переводчиков. Но герр Эрикссон специально пригласил её – молодого переводчика – на встречу и очень тепло отозвался о последнем романе. И директору рижского филиала, непосредственному начальнику Евы, оставалось только радоваться, что он нашёл такого замечательного специалиста.

Впрочем, ни похвала герра Эрикссона, ни премия, которую получил рижский филиал, не помешали ему тут же «наградить» Еву новым, довольно объёмным заданием. Вот его-то она, открыв ноутбук, и принялась изучать. Новый роман был действительно весьма внушительным. Вдобавок автор использовал сложные формы и фигуры речи, и, судя по тому, что Ева углядела, промотав колёсиком мышки несколько глав и наугад выхватывая фрагменты текста, потрудиться над ним придётся изрядно. Несмотря на то, что ноутбук был последней модели, Ева любила работать с мышкой. Это давало время подумать, посмотреть, найти нужную мысль или слово, пока палец лениво крутит колёсико. Она принялась бродить по рукописи, сживаясь с нею и примеряя её на себя. Это было обычной практикой. Прежде чем приняться за перевод, ей необходимо было некоторое время «пожить» с новым текстом, пропустить его через себя, приловчиться к стилю автора, да и к его героям. Ей не нравилось использовать подстрочник. Но зато было очень приятно, нащупав почерк автора, выписывать его мысли на другом языке, сохраняя стиль первоисточника.

Способность к языкам обнаружилась у неё в раннем детстве. Произошло это внезапно и совершенно неожиданно. Ева понятия не имела, что её мама − преподаватель немецкого. Просто почему-то однажды, Еве не было ещё и четырёх лет, мама целую неделю брала дочку с собой на работу. То ли не работал садик, то ли был карантин, но она всю неделю отсидела на задней парте в мамином классе, куда приходили и приходили новые ученики с пятого по девятый классы. К девочке с белыми косичками, аккуратно рисовавшей что-то мелками в своём альбоме, быстро привыкли. Тихий, хорошо воспитанный ребёнок не привлекал к себе ничьего внимания ровно до того момента, пока мама-учительница не вызвала к доске большого мальчишку, до этого шумно пинавшегося под партой с соседом. Мальчишка ответа, похоже, не знал. Но он даже не думал это признавать.

– А вы это не задавали, – нагло, тоном заядлого скандалиста заявил он. – Никто не знает!

Класс, видимо привыкший к выходкам местного заводилы, солидарно молчал.

Вдруг с задней парты раздался тоненький, дрожащий от возмущения голос малышки с косичками:

– Все знают! Задавали. Это будет «gefragt»! («спрашивать»)

Класс, включая хулигана с отпавшей челюстью и оцепеневшую от неожиданности маму, молчал. А девочка, в праведном гневе на какого-то дурака, обижающего её маму, продолжала «Ich habe gefragt»! («я спрашивала»)

А закончив, села, как ни в чем не бывало, за парту и продолжила закрашивать мелками картинку с Котом в сапогах.

Урок мама конечно закончила. И законную двойку хулигану поставила. Зато дома Еве был учинён «допрос с пристрастием». Мама в присутствии папы, тоже неплохо знавшего немецкий язык, гоняла дочку по всему материалу, который изучали школьники с пятого по девятый. И хоть девочке явно не хватало слов, она бойко выдавала сложные формы немецких глаголов. Это было так удивительно, что папа предположил было, что она повторяет звуки без понимания смысла. Но эту идею Ева пресекла в зародыше. Потряхивая от негодования косичками, она очень твердо назвала слова и фразы сначала на латышском, а потом на немецком языках. И хоть голосок по-прежнему был тоненьким, тон не оставлял сомнений – эта девочка знала, что говорила.

Языки, казалось, сами поселялись у Евы в голове. Русский она выучила во дворе, немецкий и английский – в школе. А в университете к ним добавились шведский, норвежский и испанский. Причём уникальность Евы была в том, что ей, казалось, не составляло большого труда переходить с языка на язык. И особых трудностей в том, с какого на какой переводить, тоже не было.

Неудивительно, что шведское издательство было счастливо заполучить такого многостороннего переводчика, зарплата которого, к тому же, по шведским меркам была не особенно велика. То, что шведы в ней заинтересованы, было очевидным. Когда через год после начала работы она решилась на покупку квартиры, издательство тут же сделало ей очень выгодное предложение – беспроцентный кредит на десять лет, который погашается автоматически из её гонораров так, чтобы оставалась достаточно большая сумма на расходы. Единственное условие – уволиться в это время нельзя. Иначе, объяснил ей начальник, устанешь таскаться по судам. Зато через десять лет квартира твоя и без никаких процентов. Взвесив за и против, она согласилась. Работа ей нравилась, а то, что герр Эрикссон во время визитов в Ригу всегда находил время поинтересоваться, как у неё дела, было дополнительным приятным бонусом.

Кстати, этот ноутбук, раскрутой и навороченный, тоже был подарком издательства. Герр Эрикссон, приехав по весне в Ригу, не обнаружил Еву на привычном рабочем месте и потребовал встречи. Выяснив, что по семейным обстоятельствам Ева вынуждена работать на дому, а дом этот, к тому же, находится более чем в ста километрах от Риги, он тут же поинтересовался условиями труда. И через неделю её ждал в издательстве большой пакет, присланный DHL из центрального офиса. В пакете оказался этот самый ноутбук с кучей программ и лицензий, с красной беспроводной изящной мышкой и – зелёный, с белыми барашками, дорогущий натуральный плед от дизайнерской фирмы «Klippan». Похоже, герр Эрикссон знал толк в хороших вещах не меньше, чем в хороших сотрудниках. И ценил и то, и другое.

И сейчас она сидела перед этим самым ноутбуком, накинув на плечи зелёный с белыми барашками плед. Чашка с остатками уже выпитого кофе стояла на специальном «кофейном» месте, Ральф уютно посапывал под столом, касаясь лохматым боком её ноги в мягком тапочке, дрова прогорели, печь ровно дышала теплом, романтическая музыка Шопена мягко лилась из колонок музыкального центра, доставленного бескомпромиссным Марисом, а Ева читала и читала роман, который вскоре ей предстояло переводить.

3.

Марис всё-таки не утерпел.

Сколько раз они договаривались, что он не будет мчаться в ночь-полночь по лесным дорогам, а приедет с утра – выспавшийся и отдохнувший. Но, как и неделю, и месяц, и два назад, как и все последние три года, что они вместе, Марис при любом удобном случае всегда оказывался рядом с Евой.

Тогда, три года назад, он оказался рядом совсем случайно.

Ева ехала в Ригу от тёти Густы. И всё было бы хорошо, если бы не утреннее солнце, вовсю радостно бликовавшее на мокром от ночной росы асфальте. Только что купленный красный «гольфик» не подкачал, а вот она, неопытный тогда ещё водитель, растерялась. В результате она, а точнее потерявшая управление машина, оказалась на обочине.

Конечно, повезло, что в кювет смотрело только правое переднее колесо. Но доставание машины из кювета – не слишком подходящее дело для молодой и вообще для любой женщины. Обхватив себя руками, ёжась от утреннего холода, да и от испуга, Ева нервно топталась на обочине в надежде на помощь. Но утро было слишком ранним для оживлённого трафика. Проехали, правда, две машины, но не остановились.

Первый испуг уже давно прошёл, и теперь Евой владело стойкое чувство досады на собственную беспомощность и глупость. Ну кто её гнал в пять утра домой в Ригу? Так нет же! Ей не терпелось нахвастаться своим приобретением перед всеми в максимально короткие сроки. Два дня назад купленную машину пока видели только родители. Папа выступал в роли консультанта, а мама была первым – после папы – пассажиром.

Следующей в Евиной «табели о рангах» была тётя Густа. К ней-то она и примчалась вчера хвастаться. Понятно, что в машинах Густа в её восемьдесят пять лет ничего не понимала. Но Ева была любимицей, и Густа очень хорошо знала, что означает для молодой девочки первая большая покупка. Поэтому она вдоволь навосхищалась красными, блестящими на солнце крыльями машины, посмотрелась в боковые зеркальца и одобрила их, наохалась, когда Ева прокатила её до Кандавского универмага, благо хутор располагался километрах в пяти от города, в общем, расстаралась, как могла.

Вечером они с Густой долго сидели у окна, прямо под которое и был поставлен «гольфик», и беседовали «о смысле жизни». Именно так Ева с детства воспринимала их с Густой долгие разговоры. Почему-то её двоюродная прабабушка – а, судя по документам, родство было именно таким – была очень близким для Евы человеком. Удивительно, откуда у этой старой женщины брались такие важные для её «племянницы» мысли. Густа понимала её всегда, даже тогда, когда не понимали родители. Поэтому на первой в своей жизни машине она примчалась прямо сюда.

– Ох, не зря же писано, что тщеславие – смертный грех, – упрекала сама себя Ева, вот уже битых полчаса прогуливаясь по обочине. – Ну кто меня неволил подхватиться в такую рань!

Действительно, обижаться было не на кого. То, что Густа привычно поднялась спозаранку на утреннюю дойку, вовсе не было сигналом к скорейшему отъезду. Наоборот, Еве был предложен и сон, и отдых. Но... Здравый смысл в этот раз не победил. И в результате, вместо того, чтобы уже въезжать в Ригу, замерзшая, с мокрыми от росы ногами, злая и голодная, Ева продолжала мотаться по обочине.

А что оставалось делать? Звонить папе в полшестого утра – нарвёшься на воспитательный момент. Уж папа-то не упустит случая поругать за глупость. Да и мама встревожится. Попробуй-ка объяснить разбуженным родителям, что ничего страшного не случилось. И папа был вычеркнут из списка помощников. Была, понятно, парочка ухажёров, но как раз их-то Ева меньше всего хотела посвящать в собственные неприятности. Похвастаться и покрасоваться – да, а просить о помощи – ни за что! К тому же неизвестно, на самом ли деле кто-то решит приехать, или просто посмеётся и продолжит досматривать утренние сны.

– Не хочешь разочаровываться, не провоцируй людей, – мудро решила Ева и продолжила невольную утреннюю прогулку.

Она уже почти отчаялась, когда рядом остановился большой тёмно-синий пикап «вольво». Из него легко, слишком, как подумалось Еве, легко, вышел большой- пребольшой парень. Может он и не был таким огромным, просто она показалась себе очень маленькой в этот момент. Возможно, потому, что ей было жалко себя – голодную и мокроногую – и немножко страшно.

Но парень оказался не страшным.

– Привет! Что случилось? – довольно приятным голосом спросил он. – Давно стоишь?

– Вот, – показала она на колесо. – Уже давно.

– Понятно, – протянул парень, медленно обходя жалобно свисавший колесом красный «гольфик».

Он постоял немного, походил, зачем-то попинал остальные три колеса.

– Что в багажнике? – спросил он.

Ева разозлилась не на шутку. Какой-то бугай ходит здесь, пинает её колеса и ещё спрашивает, что в багажнике!

– А зачем тебе? – Она пыталась выглядеть храброй и опытной.

– Считаю, сколько весит, – непонятно ответил парень. И внимательно посмотрел теперь уже на неё.

– Я Марис, – он слегка кивнул, представляясь. – Будем вытаскивать.

И, повернувшись, пошёл к багажнику длинного «вольво».

– Как тебя зовут? – раздался голос из-под поднятой крышки.

– Ева.

– Вот, держи, Ева, – Марис вынырнул из багажника. В одной руке он держал ярко-жёлтый автомобильный трос, в другой – термос.

– Здесь кофе, свежий совсем. Выпей пока.

И, сунув ей в руки термос, Марис полез прилаживать трос к машинам. Поставив на капот «вольво» крышку от термоса, Ева налила в неё горячий, дымящийся, вкусно пахнущий напиток и, закрыв термос пробкой, сделала первый глоток.

Кофе был вкусный. Несладкий, натуральный чёрный, без всяких добавок, он бодрил и согревал. И когда Марис вынырнул из-под «гольфа», прицепив к нему свой жёлтый трос, она уже была вполне довольна жизнью.

– Отойди-ка на всякий случай, – Марис показал рукой, куда именно надо отойти, и Ева, прихватив термос, послушно выполнила команду.

Почему-то куда-то девались и злость, и страх. Немногословный Марис внушал уверенность, что будет полный порядок. Особенно если ему не мешать. И Ева спокойно стояла, где велено, и наблюдала, как большой Марис заводит большой «вольво», как медленно натягивается ярко-жёлтый трос, и её машина, красный «гольф», такой маленький рядом с большим пикапом, вздрогнув, начинает катиться назад, назад, и вот уже все четыре колеса стоят на по-прежнему пустой дороге, как будто ничего и не было. А Марис уже отцепляет и складывает в багажник так славно потрудившийся трос.

– Ещё кофе будешь? – вопрос застал Еву врасплох.

Оказывается, она так и стояла всё время, зажав в одной руке термос, в котором булькали остатки кофе, а в другой – пустую уже крышку.

– Нет, нет, спасибо. – Ева заторопилась отдать чужие вещи. – Сколько я вам должна?

– За помощь – ничего, – Марис улыбался до ушей. – А вот за кофе, я, пожалуй, плату возьму. Как насчёт посидеть в кафе после работы? Я сейчас на объект мчусь, а после шести – куда мне подъехать?

Так в жизни Евы появился Марис. Подъехав «после шести» однажды, он так и вошёл в её жизнь. И было понятно, что это – насовсем. Казалось, привычный ход вещей давно устоялся. Однако некоторые события, в результате которых Ева оказалась на хуторе в компании козы и собаки, смешали карты.

Так что именно звук машины подъезжающего Мариса и услышал чуткий Ральф, уже занявший место у входной двери, повизгивающий и молотящий хвостом от нетерпения.

4.

Холодное ноябрьское солнце, тем не менее, весело светило в окно, создавая иллюзию лета. Но это был обман чувств – небо было не ярко-голубым, а по-осеннему нежно-прозрачным.

Вставать не хотелось. Большое жаркое тело Мариса сладко согревало бок, и так уютно было лежать свернувшись клубком рядом с любимым мужчиной. Тем более что торопиться, в общем-то, было некуда. Да и тело хотело понежиться в сладкой истоме, оставшейся с ночи.

Марис приехал уже за полночь. Нельзя сказать, что Ева не ожидала его. Более того, она совершенно точно знала, что он приедет. Настолько точно, что бойлер был полон горячей воды, чтобы хватило на двоих.

Правда, сон Еву постепенно сморил, но стараниями Ральфа она проснулась вовремя, чтобы умело изобразить спящую красавицу, едва-едва готовую пробудиться для прекрасного принца. Принц с радостью поддержал игру, и Ева была осыпана поцелуями. Соскучившийся Марис был настойчив и неугомонен. Отказавшись и от ужина, и от душа, он не отрывался от Евы, пока, наконец, они оба не рухнули в полном изнеможении на мягкую перину большой и высокой кровати.

Полежав в полудрёме, оба поняли, что голод – не то, что подождёт до утра, и потянулись в кухню. Где к ним тотчас же присоединился не пропускавший любой возможности подкрепиться Ральф.

И вскоре на столе, накрытом клетчатой клеёнкой, стояли пустые уже тарелки и кружки с остатками травяного чая, а Марис внимательно слушал стосковавшуюся по общению Еву, время от времени кивая, хмыкая и поглаживая её узкую изящную руку.

Потом оказалось, что уже почти светает, и Ральф запросился во двор. А там уже и Дора, услышав, что хозяйка проснулась, требовательно заблеяла, гремя стоящим в хлеву ведром. Намекая, что неплохо бы её подоить.

И пока Ева сжимала торчащие в стороны козьи соски, тугие струи из которых звонко ударяли в стенку ведра, пока загоняла в дом никак не желавшего расстаться с очередным деревом Ральфа, Марис уже вовсю спал, вольготно раскинувшись на постели. Правда, когда Ева, перебравшись через него, устроилась в щели между ним и стеной дома, он, не просыпаясь, сгрёб её большой ручищей так, чтобы чувствовать всю её, и даря ей всего себя.

Она и не заметила, как уснула. И так и спала в уютном гнезде, под рукой своего мужчины, пока тело не отдохнуло и не готово было встретить новый день.

Марис лежал тихо-тихо, не шевелясь. И только дыхание выдавало, что он не спит.

– Не хотел тебя будить, – тихонько дохнул он ей в ушко. – Выспалась?

– С тобой выспишься, – фыркнула Ева.

Оба знали, что это – игра, и недовольство Евы – притворство чистой воды.

– Ну что, в душ? – спросил Марис.

И она почувствовала в этом предложении не только стремление к чистоте, но и к более тонким и глубоким материям.

Выгнав Ральфа, изумлённого тем, что вместо еды ему предлагается прогулка во двор, оба поспешили в душ. Надо ли говорить, что вышли они оттуда совсем нескоро, да и румяность, покрывавшая обоих, была вызвана не только горячими струями воды.

– Подожди, сейчас вкусное принесу, – Марис вышел во двор прямо в тапочках, подошвы которых захрустели по инею, покрывшему за ночь остатки травы. Из багажника пикапа – уже не синего, а тёмно-зелёного «вольво» – была извлечена огромная сумка с «вкусностями». Большой Марис всегда любил вкусно поесть сам и стремился накормить Еву.

– Здесь такого не купишь!

И правда, местный магазин никогда не видел ни креветок, ни лососины, которую обожала Ева. Да и мясом здесь если и торговали, то только с самого утра на местном рынке. Предусмотрительный Марис привозил запас на всю неделю.

В этот раз сумка была много больше обычной.

– Зачем так много? – удивилась Ева.

– Давай, завтрак готовь, потом вопросы задавать будешь, – с притворной серьёзностью парировал её любимый мужчина.

По интонации, по прищуру серых глаз она поняла, что вопросы задавать, действительно, пока не стоит. Субботний «американский» завтрак, состоящий из глазуньи с беконом и пышной стопки оладий, правда, не с кленовым сиропом, а с вареньем из алычи, которая в изобилии росла на хуторе, с огромной чашкой отличного свежесваренного кофе, был великолепен.

Наевшись, Ева не торопилась вставать из-за стола. Ей казалось, Марис хочет, но не решается что-то сказать, и она держала паузу, давая ему возможность собраться с духом, лениво крутила чашку, поглядывая иногда на складочку у него на лбу, то появлявшуюся, то исчезавшую.

Наконец он решился.

– Тут такое дело, – не спеша, «в духе Мариса», издалека начал он. – Мы конкурс выиграли.

Ева сразу почувствовала, что эта прелюдия – неспроста и радоваться не спешила.

– Да, какой? – аккуратно поинтересовалась она?

– Музей, – выдохнул Марис. – Художественный. Помнишь, я тебе проект показывал?

– Конечно! Здорово! – Она не на шутку обрадовалась. Марис будет занят на таком большом проекте. Это и стабильность, и опыт, и, возможно, карьерный рост. Настораживало только то, что сам Марис как будто был чем-то смущён

– Что-то не так? – на всякий случай поинтересовалась Ева.

– Всё так. Вот только... Ну надо же освоить всю технологию... – И Марис вновь замолчал.

«Ну когда уже ты скажешь, к чему готовиться!», – с нетерпением подумала Ева. Но зная по опыту, что торопить события бесполезно, молчала, продолжая крутить большую, белую в красный горох чашку.

– Мне надо уехать, – Марис решился, наконец, и пустился в бурные воды объяснения, как в реку с обрыва. – Там курс будет учебный и сертификация. Короче, в понедельник я уезжаю. – Он замолчал так же внезапно, как и заговорил.

– А когда ты приедешь? – вопрос прозвучал мягко и вкрадчиво.

Сердце её колотилось, вдруг он скажет, что через месяц, а то и два, а то и через полгода... К долгой разлуке она точно готова не была.

– Восемнадцать дней. И на дорогу туда день и обратно. – Марис виновато замолчал.

«Слава Богу, не вечность», – про себя перевела дух Ева.

– А когда выезжать?

– Завтра утром. До парома на Хельсинки мне часов шесть махать, – у Мариса был тон обречённого на казнь. – Воскресенье на дорогу, а в понедельник с утра уже учёба

Да, воскресенье хотелось провести как-то иначе. А если учесть, что Мариса не будет целых три недели, то... Вероятно, когда он вернётся, уже будет снег, и им так и не удастся пройтись по шуршащим жёлтым листьям. К тому же теплилась надежда, что до холодов Марис успеет утеплить хлев, в котором неугомонная Дора так и норовила проковырять отверстие своими небольшими, но острыми рожками.

Но, как видно, не судьба.

Марис и сам, Ева видела это ясно, был не слишком рад этой командировке. То есть, рад, естественно, – работу свою он любил и возможность узнать в ней что-то новое, разумеется, не могла не радовать. Но невозможность взять с собой Еву – вот что огорчало. И понимание того, что она никак не сможет просто так бросить хутор вместе с козой и щенком, а главное – нарушить данное Густе слово, несколько печалило. Он вообще был очень домашним, этот большой, с виду медлительный, но такой быстрый и в обычном состоянии очень весёлый человек. Когда он улыбался, уголки его серых глаз разбегались сетью крохотных морщинок, а на подбородке появлялась очаровательная ямочка. Еве захотелось, чтобы эта ямочка появилась прямо сейчас. Тем более что утром Марису придётся уехать.В связи с чем было предпринято нападение на крепость под именем «грустный Марис», а посуда на столе ещё долго оставалась немытой.

5.

Ураган начался в понедельник к обеду.

Сначала пришла радость, что ветер поднялся сегодня, когда Марис уже в Хельсинки. Сама она паромы не любила и была рада получить СМСку об успешном прибытии.

Но ветер крепчал. Его порывы усиливались на глазах, и верхушки соснового леса, подступавшие к хутору, немилосердно шатались. К ночи ветер принёс грозу. Лило как из ведра, а полыхало и гремело так, что молнии освещали окна, как днём.

Ральф страшно перепугался. Хоть и большой на вид, но он был сущим ребёнком. К тому же – собачьим, а значит, куда более подверженным инстинктам. Сначала он тихонько прятался на своём матрасике в сенях. Потом – перебрался в ноги к работавшей за столом Еве, где лежал, дрожа, повизгивая и поскуливая при каждом раскате грома. Вдруг, в какой-то момент, когда гром и молния, словно сговорясь, устроили светошумовое представление, казалось, прямо над крышей их с Евой домика, он сорвался и с громким воем понёсся по комнате, тыкаясь в углы в надежде найти убежище от этого страшного слепящего громыхала.

Она тут же бросилась спасать и щенка и имущество. Ухватив его крепко за холку, она уселась рядом на пол и прижала собачью морду к себе, поглаживая и что-то ласково приговаривая. Ральф притих, но дрожащее крупной дрожью тело, прижатые уши и глухое утробное рычание выдавали нешуточный испуг будущего Евиного защитника. Так они сидели, обнявшись, под пологом чёрных в ночи туч, изрыгавших то огонь, то громовые раскаты, и в безумной скачке гонимых по небу ураганным ветром.

И вдруг погас свет. Сначала лампочки заморгали-замерцали, потом вспыхнули неправдоподобно ярко, и – наступила тьма. Компьютер, столь непредусмотрительно оставленный Евой включённым, тоже принял участие в шоу. Что-то в нем щёлкнуло, зашипело, и он прекратил свою компьютерную жизнедеятельность.

– Так, приехали, – подумала Ева.

Первый порыв был – броситься и вытащить вилку из розетки. Но Ральф продолжал дрожать, хотя и меньше, чем при свете, и она не решилась бросить испуганного щенка. Так они и просидели в обнимку до середины ночи, когда неутихающий ветер умчал грозовые тучи куда-то на восток.

И стало совсем темно.

Ральф перестал подвывать и только мелко дрожал. В полной темноте – Ева не раз пожалела, что не запаслась спичками и свечами, то есть где-то всё это было, и в избытке, но не под рукой – она напоила собаку, выпустила на минутку во двор и, перетащив матрасик Ральфа в спальню и уложив его, сама в изнеможении повалилась на кровать. Видимо, она тоже дрожала, потому что тело вело себя, как после тяжёлой изматывающей работы.

Так, под удаляющееся громыхание и завывание ветра, и уснули все обитатели этого хутора.

Разбудил Еву свет. Не дневной, хотя утро, судя по всему, настало уже давно, а – электрический. Вдруг, заморгав, зажглась люстра, а холодильник сердито заворчал в кухне, тоже получив свою порцию энергии. Очевидно, за волнениями ночи она так и не выключила ни один выключатель, Просто что-то, возможно, обрушенное ураганом дерево, повредило линию электропередач, вот свет и погас. А заступившая на вахту бригада электриков-ремонтников как раз в этот момент вновь починила провода. Жизнь налаживалась.

Ральф, уже давно выспавшийся, нетерпеливо скрёбся в сенях, требуя визита к дереву, да и Дора уже давно, небось, «стучала в бубен», то есть громыхала ведром, требуя утренней дойки. Надо было вставать и приниматься за дела.

6.

Когда наконец все были обласканы, накормлены, напоены, а некоторые – даже подоены, когда хозяйка, проверив содержимое холодильника и убедившись, что урон продуктам не нанесён, сварила себе кофе и соорудила красивый бутерброд, настала пора посмотреть, что творится в мире.

А поскольку современный мир устроен так, что весь помещается на экране ноутбука, то Ева и попыталась его включить. Ни первая, ни последующие попытки успехом не увенчались. Техника и не думала оживать. Поэтому, едва допив кофе, она принялась названивать в ближние и дальние мастерские.

Трубку там брали охотно, но, выяснив, что за модель у Евиного ноутбука, с огорчением разводили руками. Этот жест был прямо виден с той стороны телефонной линии. Судя по симптомам, сгорела материнская плата. Сгорела навсегда. Что случилось с остальными частями, выяснить, пока она не установлена, было никоим образом невозможно. Одна беда – не так много в Латвии навороченных Макинтошей, поэтому запчасти к ним по углам мастерских не валяются. Вариант оставался один – звонить в редакцию и просить, чтобы головной офис расстарался и прислал эту злосчастную плату. Тем более что все наброски к переводу романа надёжно хранились в памяти безвременно умершего агрегата.

Редактора сама мысль о том, что роман не будет переводиться из-за какой-то непонятной технической поломки, совершенно не обрадовала. И по этой причине на голову и без того расстроенной Евы обрушились дополнительные громы и молнии. Но поскольку никакими криками оживить ноутбук не удалось, руководство взялось решить вопрос со скорейшей доставкой необходимой запчасти само.

Правда, через пару часов секретарша сообщила расстроенной Еве, что пока решения для этого вопроса не найдено. Возможно, завтра информации будет больше.

– Ну что же, день пропал, – лениво подумала Ева. Да, она могла бы начать срочно что-то предпринимать, озаботиться поисками другого компьютера, но, взвесив все за и против, решила не суетиться. Во-первых, полдня уже прошло. Пока она доберётся до Риги, уже будет вечер. Это при условии, что дорога нигде не будет перегорожена упавшим деревом. А если будет? Судя по вчерашней ночи, это было более чем вероятно. Во-вторых, все её материалы и наброски покоились в чреве утратившего трудоспособность ноутбука. А делать заново всю эту работу готовности не было. К тому же, вероятнее всего завтра вопрос с реанимацией Мака будет решён, и а потому смысла метаться она не видела.

И Ева решила взять себе выходной.

Когда текущие домашние дела были переделаны, со вкусом приготовленный обед съеден, и больше не видно было никаких необходимых дел, оказалось, что бездельничать – скучно. И она стала оглядываться по сторонам в поисках, чем бы себя занять.

Так она оказалась в комнате тёти Густы.

7.

Ева давно здесь не была.

То есть время от времени она заходила, чтобы протереть пыль со старых вещей, но не задерживалась. Уж больно тягостными были воспоминания, жившие в этой комнате. Комнате тёти Густы.

С самого детства, сколько она себя помнила, вход в неё был запрещён. Никому из детей, из всей кучи двоюродных и троюродных братьев и сестёр, каждое лето до упора заполнявших хутор, не разрешалось переступать порог этой загадочной комнаты. Ни маму, ни тётей, ни дядей Густа ни разу не пригласила на свою территорию. Только однажды, лет десять назад, Ева увидела, как из комнаты Густы вышел папа. Что там происходило, за плотно закрытой дверью, он так никогда и не рассказал. Но было понятно: родители обсуждали, как забрать в Ригу уже почти восьмидесятилетнюю Густу. Видимо, папа и отправился уговаривать властную хозяйку хутора переехать под их рижскую крышу.

Ей действительно становилось нелегко управляться с хуторским хозяйством. Сначала она отказалась от свиней. Ежедневно рубить и таскать вёдрами пареные овощи стало слишком трудно. Потом, какой-то осенью, исчезли коровы. В конце концов из живности на хуторе остались куры под предводительством огромного белого петуха Бонапарта и несколько коз.

Очевидно, по мнению родителей, Густу ничто уже здесь не удерживало.

Но, как видно, родители знали не всё. Густа наотрез отказалась переезжать. Неизвестно, насколько причиной тому был здравый смысл, а насколько старческое упрямство. А возможно, были какие-то скрытые мотивы, только папа вышел из убежища Густы в крайней задумчивости и никогда более к этому предложению не возвращался.

И в комнату Густы тоже не заходил.

Еве, правда, пришлось этой весной практически неотлучно находиться здесь с тётей Густой. Та уходила очень тяжело. Сильная, властная, она всячески сопротивлялась телесной немощи. Может быть, если бы дело было только в возрасте, Густа бы продержалась дольше. Но то, что случилось в марте, подкосило её окончательно. Ева не могла понять, как кому-то в голову пришло нападать на лесной хутор, где проживала одинокая старая женщина. Какие богатства он намеревался тут найти? И как вообще можно было так злобно напасть на старуху?

Но что случилось, то – случилось. И Густа, всю жизнь бескорыстно выращивавшая бесконечных племянников и их детей и внуков, никогда не то что не просившая, а практически не принимавшая ничьей помощи, вдруг оказалась полностью зависимой от Евы.

Почему-то, по неясной ни для кого причине, только Еву она хотела видеть рядом с собой в это тягостное для себя время. Ева была её любимицей с детства. Это уже знали все, и никто из двоюродной-троюродной родни даже не пытался сместить её с пьедестала, воздвигнутого Густой для одной из своих многочисленных правнучек. Так что именно Еве пришлось нести тяжкую ношу заботы за уходящей восьмидесятивосьмилетней старухой.

Хорошо, что переводчик может работать где угодно, и Еве не пришлось бросать так любимую ею работу. Она облюбовала под спальню вторую из трёх комнат сельского дома и устроилась так, чтобы быть всегда рядом с тётей. Старенький ноутбук и потрёпанное кресло на три месяца стали её рабочим местом.

Ушла Густа только в начале июня.

До самого конца она полностью осознавала происходящее. Ева не раз замечала, как Густа внимательно наблюдает за каждым её шагом, что-то оценивает и рассчитывает. Незадолго до печального, но ожидаемого конца Густа попросила Еву поговорить с ней. Указав на табурет, стоящий рядом с кроватью и служивший удобной подставкой для стаканов с водой или тарелок, Густа тихо, но властно произнесла:

– Садись. Я хочу, чтобы ты меня выслушала.

Разумеется, отказа не последовало.

Разговор получился не очень долгим, но запомнился практически дословно.

–Ты знаешь, что ты – любимая моя внучка?

Ева кивнула.

– Но не знаешь почему. Никто не знает. Из ныне живущих, надеюсь, никто. Тому есть причина. Важная причина. Много лет хранила я эту тайну, но уносить её с собой – не хочу. Я так и не смогла сказать это твоему отцу. Передай ему, что мне очень жаль.

Старуха отдышалась, ей было тяжело говорить. Тем не менее попытка Евы отложить разговор встретила столь твёрдый и властный взгляд, что противиться ему было невозможно.

– Ты заслуживаешь того, чтобы узнать правду. Но...

Тут Густа вновь откинулась на подушки. Собравшись с силами, она устремила свой взгляд, казалось, в самое сердце Евы:

– Ты можешь пообещать мне одну вещь? Она не будет для тебя лёгкой, но ты справишься. Это важно. И для моего спокойствия: я хочу, чтобы Боженька не отверг меня за грехи мои. И – для тебя. Ты та, на ком тайна, хранимая столько лет, должна закончиться.

– Чего ты хочешь, тётя Густа? Что я должна тебе пообещать?

Ева искренне была готова сделать то, что так важно для умирающей.

– Нужно, чтобы ты, когда я уйду, осталась здесь.

Густа встретила непонимающий взгляд Евы:

– Я отписала на тебя хутор. Его нельзя продавать. И чужие здесь жить не должны. Только ты. Это очень важно.

– Почему, тётя?

– Не спрашивай. Пообещай, что ты сделаешь это. Ты должна здесь жить. Не приезжать на лето, а – жить. Как я. Каждый день. Тогда тайна сама откроется тебе. Я не знаю, что ты с ней сделаешь. Надеюсь, у тебя хватит ума, чтобы справиться с этим знанием. Но ты должна узнать правду. Эта правда достойна тебя, а ты – достойна её. Ты та, на ком закончится ложь.

Густа еле дышала, откинувшись на подушку. Её губы побелели, так трудно ей далась эта речь.

Ева сидела не шевелясь, потрясённая и самим требованием, и напором Густы, и её аргументом о правде, которая должна наконец-то прекратить ложь. В какой-то момент она представила, что должна будет навсегда оставить свою, с тщанием выбранную и с любовью обставленную квартиру, оставить привычный ход вещей и перебраться сюда, под полог соснового леса. И как вокруг неё не будет ни одного живого существа, кроме единственной оставшейся козы Доры. А что будет с Марисом? Они фактически жили семьёй. И хоть никакие подписи и печати не зафиксировали брак, Ева знала, что пока они вместе – это неважно. Вместе. А тут, она будет жить на хуторе, а что Марис? Как он отнесётся к такому повороту судьбы? Она почувствовала, что счастье её висит на волоске, который того гляди оборвётся, обрушив безжалостно все её чаяния и надежды.

Густа словно читала мысли Евы:

– Если любовь настоящая, он поймёт. И примет твоё решение. Жизнь сама разложит всё по местам. А если нет, так зачем он тебе...

Умом Ева понимала, что Густа права. Но согласиться на сельскую жизнь... в ней боролся инстинкт самосохранения, кричащий: «Не соглашайся!» и – чувство глубокой любви к умирающей старухе, зачем-то обрекающей её на это испытание.

– Да, Ева. Это – испытание. – Густа читала мысли. – Но ты справишься. Так надо.

Взгляд Густы буквально прожигал насквозь, прося и требуя согласия. И столько мольбы и надежды на понимание было в этом взгляде, что ни отказать, ни солгать было невозможно.

– Хорошо, тётя, – голос Евы звучал тихо и отчётливо. – Не волнуйся. Я обещаю.

Это было сказано так искренне, что Густа не только услышала, но сердцем приняла это согласие. Она как-то сразу вся расслабилась, обмякла и стала тем, кем никогда не была – просто старой женщиной.

8.

Эта комната вызывала воспоминания.

Но время уже прошло, и Ева почувствовала, что она готова принять то, что Густа считала самым важным делом своей жизни, тайну, хранительницей которой она была.

Зайдя в комнату, она внимательно огляделась по сторонам.

Комната казалась не слишком большой. И, несмотря на то, что здесь уже несколько месяцев никто не жил, по-прежнему выглядела обжитой.

Кровать, аккуратно застеленная самодельным лоскутным одеялом. У кровати – домотканый зеленовато-коричневый коврик, а вдоль одной из стен тянется и тянется большая, от потолка до самого пола, яркая жёлтая в какие-то белые и зелёные горохи занавеска, скрывающая, как подразумевалось всегда, полки с вещами Густы.

Только сейчас, когда прошло немало времени, она обратила внимание на вещи, которые прежде не замечала. Привыкнув видеть Густу, повязанную большим фартуком и торопливо снующую по хутору, Ева совсем забыла, что когда-то тётя Густа была ещё и школьной учительницей.

Вещи выдавали свою хозяйку. Например, письменный стол. Не большой, с тумбами, а, скорее, – бюро с красивой столешницей и парой выдвижных ящичков. На столешнице − настольная лампа под давно выцветшим, но некогда зелёным абажуром. И эта занавеска... Ей впервые пришло в голову, что шкаф, пожалуй, как-то великоват для вещей одной старухи.

И она отправилась на поиски той самой тайны...

Для начала она уселась на стул перед бюро. Сразу бросилось в глаза, что столешница – не просто не новая, а едва ли не антиквариат. Это была очень старая вещь. Дерево сильно потемнело, а в одном месте даже выглядело слегка обугленным, как будто на него поставили что-то очень горячее. Возможно, то был какой-то другой светильник, а не настольная лампа.

Ева аккуратно выдвинула правый ящичек бюро. В нем, прямо сверху, лежало завещание. Оно аккуратно торчало из открытого конверта, словно приглашая его прочитать. Ева развернула документ. Он был заверен нотариусом, красная печать ярко выделялась на белой бумаге. Согласно завещанию весь хутор, принадлежащий Августе Лиепа на правах единоличного владения, а также всё движимое и недвижимое её имущество завещалось Еве Петерсоне. То есть – ей, Еве. На завещании стояла дата – 2005 год. Ей тогда едва исполнилось 17 лет. Еве было странно, что с тех пор Густа ни разу не обмолвилась об этом почти до самого конца. Ещё больше удивили подписи свидетелей. Оказывается, ими были оба её крестных – тётя Мара, лучшая мамина подруга, и её муж, дядя Ивар.

– Интересно, как Густа их отыскала? – подумала Ева.

Нотариус, судя по документу, был из Тукумса. Вытащить двух рижан в такую даль наверняка было непросто. Значит, и папа и мама были в курсе. Такое дело требовало подготовки.

– Да, Густа, как видно, давно приняла решение, – опять удивилась она. – А тётя Линда против не будет?

Тётя Линда – папина троюродная сестра – тоже приходилась Густе внучатой племянницей. И если у папы Ева была одна, то с той стороны всевозможных троюродных братьев и сестёр было множество.

Ева не слишком хорошо разбиралась в законодательстве. Но ей показалось, что тётя Линда если и не будет возражать, то может обидеться. И было решено непременно съездить к нотариусу и обязательно поговорить с папой и тётей Линдой. Пусть и не самая близкая родня, но ссориться точно не следовало.

Адрес и фамилия нотариуса были прописаны чётко, и Ева запланировала через недельку съездить на консультацию. Тем более что к тому времени запасы, привезённые Марисом, должны были подойти к концу.

Вопрос завещания на этом этапе был решён, и был открыт левый ящичек бюро.

В нём лежал конверт. Этот конверт был, в отличие от первого, запечатан. Адресатом, как, впрочем, и следовало ожидать, была указана она сама.

Она повертела конверт в руках. Даже сквозь жёлтую плотную бумагу явно угадывался тяжёлый металлический предмет, свободно перемещавшийся по конверту. Предмет был поразительно похож на ключ.

– От чего ключ? – мелькнула мысль. – Бюро не заперто, а больше никаких ящиков и не видно.

На всякий случай пришлось заглянуть под кровать, вдруг там притаился какой-нибудь сундучок. Но под кроватью не было даже пыли.

Поскольку никаких видимых причин тянуть время не было, она решилась вскрыть конверт.

Действительно, в конверте оказался ключ и письмо. Оставив пока ключ в покое, Ева развернула адресованное ей письмо и буквально остолбенела. Письмо, без всякого сомнения, было предназначено ей. Это явствовало из обращения. И подписано оно было Густой. Августа Лиепа – значилось на нем. Но! Письмо было написано не по-латышски. Это был явно немецкий язык, с несколько устаревшим написанием слов, но зато – каллиграфически выведенный готическим курсивом.

– Вот так тётя Густа, – только и смогла выдохнуть Ева, вчитываясь в мелкие ровные готические строки и заново открывая для себя такую родную и любимую, но такую, оказывается, неизвестную двоюродную прабабушку.

«Дорогая Ева», – начиналось письмо.

«Ты, вероятно, удивишься, но то, что ты узнаешь, является чистой правдой». – Сам стиль и слог выдавали образованного человека.

Из письма следовало, что на самом деле то, что она до сих пор знала о тете Густе, – не являлось по-настоящему правдой. И это может и должно оказать большое влияние на Еву и её жизнь. А ключик – как оказалось, это действительно ключик от сундучка – откроет Еве то, что тётя Густа тщательно скрывала всю жизнь.

– Да, – пришла мысль, – возможно, наличие тайны как-то объясняет те странности, которые до сих пор не имели никакого разумного объяснения.

А странностей хватало. Например то, что Густа наотрез отказалась покидать хутор, несмотря на явное угасание сил.

И то, что за последние несколько лет хутор трижды подвергался нападениям. Кому и зачем могло понадобиться влезать в старое, довоенное строение, хоть и подновлённое в 60-е, но явно – не дворец.

Да к тому же этот последний случай, когда неизвестный грабитель так ударил Густу, что она даже не могла сама встать. Благо, после первого случая папа настоял, чтобы Густа всегда носила при себе мобильник. И в этот раз он оказался в кармане неизменного фартука. Хорошо, что случился под рукой мобильник, хорошо, что у Густы хватило сил набрать номер и хорошо, что и у папы, и у Евы есть машины. Они тогда успели примчаться, когда уже уехала вызванная папой скорая, Густа уже лежала в постели, а полицейский заканчивал писать протокол. Второй полицейский бродил по двору, снимал какие-то следы, но было ясно, что куда бы ни умчался злоумышленник, лес его надёжно прикроет. Ведь никто не будет ради хуторской бабки вызывать ни мобильную группу, ни кинологов с собачками.

Для этого точно недостаточно побитой старухи и жестоко, ножом, убитой Блэки, большущей чёрной кавказской овчарки, бывшей, казалось, надёжным охранником хутора.

И то, что даже после этого Густа отказалась уезжать, и то, что взяла с Евы такое странное обещание, возможно, имело какой-то смысл.

Ева почувствовала себя очень неуверенно. Ей очень захотелось, чтобы Марис, большой, сильный и надёжный, оказался рядом. Но Марис в Финляндии учился строить подземные сооружения.

– Хорошо, что он хотя бы Ральфа привёз, – вздохнула Ева.

Она прекрасно понимала, что пятимесячный Ральф – пока совсем не защита. Но с ним было как-то веселее.

На всякий случай она выглянула во двор. Но ничего подозрительного не обнаружила. Дора, привязанная к колышку, мирно паслась на хорошо просматриваемом пригорке, а Ральф, которому строго-настрого запрещалось даже думать о том, чтобы пытаться выйти со двора, носился вдоль хорошо укреплённого Марисом забора, гоняя драный мячик.

Привычная и совсем не опасная картина несколько сняла напряжение. И Ева вернулась в комнату Густы. На всякий случай она задёрнула тяжёлые шторы, висевшие по обе стороны окна, и включила люстру. Вновь покрутив в руках ключик, она осмотрела комнату в поисках того, к чему же он может подойти.

Кровать, бюро, стул, табурет, и – за занавеской – шкаф.

И она решительно направилась в сторону занавески.

За занавеской действительно оказался шкаф. Там были простые деревянные полочки с вещами и самая обычная штанга, на которой висело несколько платьев, составлявших весь небольшой гардероб Густы.

И ничего, что хоть как-то бы запиралось.

Ева вторично осмотрела комнату, вновь заглянула под кровать, но ничего нового не обнаружила.

Вылезая из-под кровати, она, однако, заметила какую-то странную тёмную полоску в глубине шкафа за парадным платьем тёти Густы. Платье не доходило до полу, но, поскольку горела люстра, отбрасывало тёмную тень. Еве показалось странным, что тень не только не заканчивается там, где ей, казалось бы, положено было уже закончиться, но и становится какой-то узкой и очень тёмной

За неимением других идей Ева полезла в шкаф.

Сдвинув платья в сторону, она обнаружила некую щель на задней стенке шкафа. Стенка была не такой, как все стенки в доме. Какие-то стенки, совсем старые, довоенные, были серыми, каким и должен быть старый высохший брус. А какие-то стены − она знала, потому что однажды в детстве из любопытства проковыряла гвоздиком дырочку в стене, − были кирпичными – белого силикатного кирпича кладки 60-х годов. Это дедушка Евы когда-то перестроил и нарастил часть дома. Почему не весь дом, а только часть, она не знала. Да, собственно, никогда не задумывалась об этом. Как не задумывалась, почему перестройке не подверглась именно комната тёти Густы.

Итак, стенка была совсем не такой. Она была деревянной, но не из бруса, а – из гладких, хорошо пригнанных друг к другу полотен. Видимо, они просто чуть рассохлись от старости и отошли. Она просунула в щель мизинец. Полотно оказалось толстым, больше чем фаланга пальца.

– Странно. Зачем в шкафу, где дверцы из жёлтой занавесочки, делать такую массивную заднюю стенку? – подумала Ева.

И тут у неё мелькнула некая мысль. Она открыла дверь в комнату и, встав на пороге, ещё раз посмотрела на шкаф. Вот оно! С отдернутой занавеской несуразица бросалась в глаза – шкаф должен был быть намного-намного глубже!

– Фальшивая стенка! – пронеслось в переполненной новостями голове.

И, закрыв дверь, она ринулась на штурм очередной тайны.

Быстро выгрузив из шкафа немногочисленное тряпье, она обнаружила, что, казавшиеся неказистыми полочки имеют секрет. Они – складывались. Штанга тоже легко вынималась, и вот задняя стенка предстала перед Евой без декора и прикрас, такой, какой и должна быть потайная стенка.

Слегка подёргав и потолкав её, Ева обнаружила, что полотна не прибиты намертво, а скользят вдоль по каким-то направляющим, как в современных стенных шкафах. И она храбро принялась сдвигать их.

Открывшееся пространство было не совсем уж пространством. Всё его занимал огромный-преогромный, почти до потолка, старинный книжный шкаф. Точнее, два шкафа, сдвинутые вместе и образовавшие некий большой Шкаф. Тёмный и от возраста, и, видимо, от пребывания в темноте, он казался каким-то невероятным хранилищем целого сонма тайн, одним своим видом внушая робость и уважение.

Но отступление было уже невозможным! Она должна была во что бы то ни стало докопаться до сути. И она принялась храбро открывать все дверцы сразу.

Шкаф оказался доверху полон книгами. Большие старые книги тоже внушали уважение. Готические буквы на корешках – книги были, насколько могла судить Ева, сплошь немецкими, вызывали желание их потрогать. Но она отложила это на потом. Потому что на нижней полке шкафа действительно стоял сундучок. Довольно современный, во всяком случае, намного моложе мебели, хотя, скорее всего, старше самой Евы, он стоял себе внизу и манил отверстием, к которому непременно должен был подойти тот самый ключик из конверта.

Нет, само наличие такого количества тайн было больше, чем она могла вынести.

Теперь она понимала, почему Густа никого не пускала даже на порог. И была полна решимости докопаться до сути вещей.

Но посмотрев на часы, Ева поняла, что её домочадцы вряд ли будут с ней солидарны. Выглянув в окно, она обнаружила, что на улице не просто сумерки, а практически уже вечер. И несчастная Дора, белым пятном выделявшаяся на тёмном пригорке, того и гляди станет жертвой какого-нибудь ночного хищника. Её надо было срочно спасать.

И Ева, поспешно заперев дверь в комнату Густы, единственную в доме комнату, снабжённую запором – теперь-то понятно почему, быстро, босиком запрыгнула в резиновые сапоги, накинула куртку и, захлопнув калитку перед носом удивлённого Ральфа, помчалась выручать жалобно блеющую козу.

Вымолив у Доры прощение и подоив её, она отправилась кормить сбитого с толку нарушением распорядка Ральфа. Щенок был действительно обескуражен. Он как будто чувствовал, что что-то происходит, и силился, но не мог понять, что именно.

Она наполнила его миску, но он не кинулся, как обычно, жадно глотать, а, посмотрев на Еву, подошёл к ней и требовательно затявкал.

– Что с тобой? – попыталась она угомонить щенка.

Но по его взгляду поняла: Ральф отказывался есть один и хотел, чтобы хозяйка составила ему компанию. Ева и сама вдруг почувствовала, что проголодалась. Сварив себе большущую кружку кофе и накрутив бутербродов с лососиной, она уселась за клеёнчатый стол. Ральф внимательно следил за всеми приготовлениями и направился к миске, только убедившись, что она приступила к еде.

– Да ты прямо как моя мама, – усмехнулась Ева. – Тоже хочешь, чтобы я была сыта.

И она перестала торопиться.

Едва закончились кофе и бутерброды, зазвенел мобильник.

– Что случилось? – голос Мариса звучал так, будто он находится рядом, а не в сотнях километров. – Я тебе писал, ты не отвечаешь!

Она совсем забыла! Компьютер-то накрылся... Вот Марис, видимо, со вчерашнего вечера безуспешно пытавшийся достучаться ей на почту или в скайп, и бегает по стенкам от тревоги. Пришлось рассказать ему о проблеме с Маком.

Марис рвал и метал. Если бы он был рядом, этого конечно бы не случилось. Он бы выключил компьютер. Он бы защитил Еву. Он бы справился со всем, только чтобы его женщина ни о чем не волновалась.

Бедный Марис! Он даже не представлял себе, о чем его беззащитная Ева волнуется в этот раз. Она поняла, что для Мариса на сегодня достаточно проблем. Ей самой казалось, что поломка компьютера случилась когда-то очень давно, месяцы, а то и годы назад. Это было – очень далеко.

А вот совсем близко был ключ от сундучка, который буквально жёг карман её джинсов. Так что Ева дала обещание сообщить, как только будет найдена отсутствующая деталь и после заверений в любви выключила телефон и решительно направилась в комнату Густы.

Ральф недоуменно проводил её взглядом, но поскольку все были сыты, и всё было в порядке, он простил хозяйке странности поведения и, умаявшийся, пошёл в сени на свой матрасик.

Она уже привычным движением включила свет и закрыла дверь Ей хотелось, чтобы даже Ральф не знал о существовании ни шкафа, ни тем более сундучка. Она хотела быть сегодня единоличной открывательницей тайн.

Ключик подошёл сразу. Было очевидно, что им пользовались часто, ключ поворачивался легко и бесшумно. И вот сундучок более не заперт. Осталось только открыть крышку и, что бы там ни было, оно тут же станет явным.

Ева минутку помедлила, собираясь с духом. Наконец, справившись с волнением, она решилась и открыла крышку.

В сундучке были тетради. Точнее, большие амбарные книги.

Сверху лежала современная, в светло-коричневой обложке. Вспомнилось, как несколько лет назад Густа попросила папу отвезти её по магазинам, и Ева увязалась с ними. Перед глазами сама собой возникла сцена – Густа у кассы расплачивается за эту большую светло-коричневую тетрадь. На короткий момент мелькнула мысль «зачем тете такой большой альбом?», но быстро умчалась, вытесненная куда более интересными для молодой девушки новинками книжного магазина.

Она осторожно открыла тетрадь. Да, тот же готический шрифт, те же немецкие буквы. Аккуратно проставленные даты ясно показывали – это дневник. Дневник старой латышской хуторской крестьянки, пусть даже и сельской учительницы, написанный изысканным шрифтом на немецком языке... Этого не могло быть. Но это – было.

Она решительно выгрузила из сундучка ещё несколько толстых тетрадей. Самая нижняя была самой красивой. Это была не просто старая канцелярская тетрадь, обтянутая потемневшей от времени коричневой с золотым тиснением кожей, а скорее – настоящее произведение искусства

Это был самый первый дневник.

И перебравшись поближе к зелёной настольной лампе, Ева принялась его читать.

9.

Пробуждение было странным.

С одной стороны, она по-прежнему оставалась самой собой – Евой, со всей её биографией и вытекающими оттуда правами, обязанностями и отношениями. А также – проблемами.

С другой стороны, то, что хранил в себе сундучок, и то, что с таким трудом открывалось ей в стройных рядах готических букв, аккуратно выведенных более семидесяти лет назад, превращало жизнь в какой-то запутанный роман. А её – в героиню романа.

От этой двойственности было не по себе. Каким-то образом требовалось создать некий баланс между сегодняшним днём и событиями, участницей которых, а позже – хранительницей семейной тайны, стала поневоле Ева.

Пока руки механически доили козу, кормили Ральфа, варили кофе, сама она как бы отсутствовала. Её голова тщетно пыталась принять хоть какое-то решение, как совместить сегодняшнюю обычную жизнь с прошлым.

Наконец после двух чашек кофе она приняла решение. Оно могло бы показаться странным, но это было лучшее решение, которое у неё получилось. Ей нужно время. Время, чтобы узнать то, что так долго было покрыто мраком, и время, чтобы это осмыслить.

– Торопиться не надо. – Слова из какого-то старого фильма сами всплыли в голове.

Оценив положение дел, Ева пришла к выводу, что судьба, похоже, на её стороне. А что? Макинтош – не работает, детали к нему нет, значит, редактор не сможет требовать с неё переводов. Марис будет на учёбе чуть больше двух недель, значит, ей не придётся скрывать от него то, что она и сама пока не очень поняла.

– Ха! У меня есть две недели, а то и больше, чтобы прочитать дневники, – созрело решение.

Сама мысль о том, что карты фортуны легли так, чтобы освободить ей время, вдохновляла. И Ева решила не сопротивляться. Она позвонила в редакцию, где получила крайне неутешительную, но очень своевременную информацию, что головной офис помочь с «мамой» для Мака не может. Редактор был нейтрализован. Следующий звонок был адресован Марису:

– Ты можешь в Хельсинки достать эту чёртову «маму»?

Она знала: Марис будет страдать, если не сможет помочь. Теперь же, получив задание, он перероет не только Хельсинки, но при необходимости и всю Европу, но достанет, спасёт, сделает.

Расчёт был прост: редактор не ругается, Марис – при деле, а материнская плата для пострадавшего Макинтоша окажется на месте только вместе с Марисом, то есть через две недели с хвостиком. Всё по-честному, все при деле, никому не надо врать, но у Евы есть две недели свободного времени, чтобы наконец-то разгадать тайну тёти Густы.

И Ева, сварив очередную чашку кофе, принялась за толстые тетради из секретного сундучка.

Она читала, и жизнь Густы открывалась перед ней.

Глава вторая. Густа. Недетское детство

1.

Детство выдалось хлопотным.

У папы и мамы их с сестрой было двое – старшая Марта и она, на полтора года младше. Марта родилась, соответственно, в марте, а она – Августа, как и следовало ожидать, в августе. Пастор, как видно, решил вопрос с наречением очень прямолинейно.

Бабушек-дедушек Густа не помнила. Помнила только, что сначала жили в каком-то сараюшке, где за небольшой стеночкой стояла корова. Одним из звуков детства был густой шорох, с которым корова тёрлась своим горячим боком о перегородку. И ещё – очень много работы. Девочки, и Марта, и она, помогали, сколько хватало сил. Огород, скотина – всё было на них с мамой. Папа, отличный плотник, далеко не всегда бывал дома, его приглашали строить дома. Обычно папу забирали другие мужчины. Они заходили во двор и кричали:

– Янка! Бери топор, работа есть!

И мама сразу же бежала собирать папе с собой в дорогу еду. А папа радостно кричал в ответ:

– Что, без Янки никуда? Сейчас покажу, как надо работать!

И уходил на неделю, а то и больше.

Густа не понимала, почему, если папа строит дома другим людям, сами они живут в крошечной, холодной избёнке. Однажды она даже спросила об этом маму, но ответила мама непонятно:

– Папе надо заработать деньги на лес.

Почему надо зарабатывать деньги на лес, который со всех сторон чуть не вплотную подходил к их домику, было странно. Но Густа твердо решила вырасти и узнать ответ.

Но однажды к папе пришли не мужики. К их домику подъехал большой крытый – Густа никогда таких не видела – экипаж. Господин из экипажа, очень интересно одетый и в странной шляпе, о чем-то долго говорил с папой, нерешительно переминавшемся с ноги на ногу. Потом экипаж уехал, а папа как-то суетливо пошёл в дом. Густа помнила, как мама выгнала их с Мартой, замотав платками, на улицу и велела гулять и не мешаться. Было холодно, из ртов валил пар, но девочки честно выполняли приказ и в дом не лезли. Было ясно, что родители обсуждают что-то очень важное.

Уже почти стемнело, когда мама позвала их в тепло. Она непривычно суетилась, накрывая ужин, и даже напевала, а папа тихонько сидел и точил свой знаменитый топор.

Наутро папа собрался, взял инструменты и пошёл со двора, оставляя следы на первом, едва выпавшем снегу.

– Почему папа один, без мужиков, – спросила Густа.

– Ах ты, маленькая любопыта, – усмехнулась мама. – Всё-то тебе интересно. Потому что папу в баронскую усадьбу пригласили.

Это было опять непонятно, но Густа снова пообещала себе вырасти и разобраться.

2.

Папы не было долго.

Уже стало очень холодно, и пастор в церкви говорил о Рождестве. Мама сделала из еловых веточек красивый венок, который они вместе украшали всякими цветными штучками. В венок мама приладила четыре больших белых свечи, которые зажигала по одной каждое воскресенье.

А папа никак не шел.

Он пришёл, вернее – приехал, когда на венке сгорели уже все свечки. Его привезла та же лошадь, что привозила раньше крытый экипаж, вот только на сей раз это были большие сани, из которых папа, позвав жену и дочерей, начал доставать вещи.

Вороная лошадь терпеливо стояла, время от времени пофыркивая на морозе, а возница с любопытством смотрел, как папа вынимает и вынимает корзины.

– Видать, угодил Янка барину, – подмигнул возница, обращаясь к маме. – Золотые руки у мужа твоего, ты им правильную работу-то давай. А то вдруг он отвык уже.

И громко захохотал. А мама покраснела.

– А вы папу не обижайте, – вылезла вперёд Густа. – Знаете, какие дома он строит!

Возница вытаращил глаза на пигалицу, у которой из платков торчал только нос.

– Ишь ты! Такая маленькая, а уже во взрослые разговоры лезет! А сама-то ты видела, какие твой папа дома строит?

– Нет, не видела. Вот вырасту и пойду, посмотрю.

– А что, Янка, – снова расхохотался возница, – барон, чай ругаться не будет, если ты девкам своим работу-то покажешь. Вон ты как ему угодил! Давай уж, прокатим девок твоих туда да обратно, пусть посмотрят, как их отец плотничать умеет.

Дело сладили быстро. Оттащив мешки да корзины в дом, папа подхватил подмышки сперва Марту, потом Густу, закидывая их в сани. Жене тоже попытался помочь, прихватив её за талию, но возница вновь захохотал, а мама снова покраснела.

Оказалось, баронская усадьба не так далеко, как думала Густа. Сильная лошадь шла уверенной рысью, везя сани по своей же колее между большущих заснеженных сосен, между сугробов, сверкающих на полуденном снегу.

Усадьба открылась сразу. Она никогда не видела таких больших и красивых домов. Это было красивее, чем церковь. «Наверное, нельзя так думать», – одёрнула сама себя Густа.

Но это было очень красиво! В дом вела огромная широкая лестница с множеством ступенек. А сколько там было окон! Ей казалось, что из каждого окна смотрят, как она будет вылезать из саней. Было страшно.

– Что, пигалицы, страшно? – словно угадал её мысли возница.

И Густа решила, назло ему, не бояться. Пока они вылезали, к саням подошёл какой-то господин. Ни одеждой, ни повадками он не был похож ни на одного мужика, которых видела за свою недолгую жизнь Густа. «Наверное, это и есть барон», – подумала она.

– Что случилось, Янис? – строго спросил господин.

– Да вот, господин управляющий, хотел семье работу свою показать. Они ведь никогда в жизни такой красоты не видели. Можно? – и папа с надеждой посмотрел на господина.

– Можно? – выдохнула Густа, вынырнув у папы из-под руки и глядя прямо в глаза господину.

– Ишь ты, какая прыткая! – усмехнулся управляющий. – Ну, давай мне руку, пойдём, покажу, какие чудеса ваш папка делать мастер.

Ой. Они шли по этой широкой красивой лестнице прямо вверх. Она очень боялась споткнуться, но обошлось. Управляющий открыл дверь и пропустил маму с Мартой вперёд

Никогда прежде Густа не видела такой красоты! Очень быстро она устала и уже не понимала, где в этом большом и прекрасном здании они ходят. В памяти осталась только большая комната с огромными резными шкафами до потолка. Она вся была в этих шкафах. Их-то, да и не только их, и делал папа. Шкафы, лестницы, резной потолок, это было невозможно красиво. Густа отпустила руку управляющего и ухватилась за папу, который умел делать такую невероятную красоту.

– А внутри что? Платья? – вдруг поинтересовалась Марта.

Марта была тихоней и от неё вопросов никто не ждал.

– Марта, перестань, – строго сказала мама.

Но, как видно, сегодня был особенный день. Потому что управляющий не рассердился, а молча открыл один из шкафов. Там были не платья. Там стояли библии. Во всяком случае, Густа, на тот момент видевшая одну единственную книгу, подумала именно так. Словно зачарованная, она шагнула вперёд.

– Зачем столько библий? – робко спросила она.

– Это не Библии, это – книги. – И управляющий, достав одну из больших книг, открыл её.

Там была даже картинка! Книга буквально заворожила Густу. Она пахла чем-то непонятным, но очень приятным и загадочным. Густа очень хотела узнать, о чем эта книга. «Вырасту, выучусь, обязательно узнаю», – вновь про себя решила Густа.

3.

Рождество отмечали весело. Папа принёс ёлочку, а мама накрыла стол, достав из корзин привезённые папой припасы. Там было много всего – хватило не только на праздник, но и надолго.

Кроме припасов папа привёз большой и очень тяжёлый ящик. Несколько раз он любовно вынимал из него и раскладывал на столе всякие железные вещи, большие и маленькие. Видно было, что инструменты папе очень нравятся. Густе они тоже нравились, такие разные и блестящие. Оказалось, для того, что делал папа в баронском доме, папиных вещей было совсем недостаточно, и барон купил весь этот инструмент. А по окончании работы разрешил папе забрать его себе. Так что папа с удовольствием раскладывал свои новые игрушки и любовался ими.

А ещё – Густа сама слышала – папа с мамой говорили про лес. Вроде бы папа накопил достаточно денег на лес для настоящего большого дома.

И действительно, ещё не сошёл снег, а во двор уже приехало несколько больших саней, груженных огромными, как казалось Густе, стволами. Их сгрудили в углу двора и строго-настрого велели даже близко не подходить. Да Густа и сама бы не подошла: во-первых, куча была очень большая, а во-вторых, она очень хотела новый тёплый дом и боялась, что может что-то испортить, и дом не получится.

Потом была весна.

А когда стало совсем уже тепло и зелено, во двор пришли мужики. Некоторых Густа видела раньше, а некоторых – нет. Но они никуда не звали папу, и папа не кричал: «Что, не можете без Янки!» Потому что в этот раз папе самому были нужны помощники. Во дворе появился большой артельный стол и шалаш, в котором мужики спали. И с утра не смолкал стук топоров, тесавших и тесавших сочно пахнувшие деревом брусья. С утра, уходя вместе с мамой полоть огород, Густа оглядывалась, чтобы запомнить, как выглядит двор сегодня. И каждый вечер, возвращаясь с Мартой и мамой, ведущей домой корову с полным выменем молока, она замечала изменения. Бревна уже не лежали грудой в углу, а жёлтые, свежеотёсанные, занимали места вокруг плотно-плотно вкопанных в землю больших тёмных камней, образовавших посередине двора огромную – по мнению Густы – площадку. Папа сказал, что это – фундамент, основа, на которой будет стоять их новый дом. И она ждала, когда же дом начнёт расти вверх.

Но всё случилось неожиданно. В один из дней, когда мама вела уставших девочек домой, издали уже они заметили перемену: во дворе стоял дом. Только вчера весь двор был заполнен брёвнами, и вдруг – уже стены. Усталость осталась где-то позади, потому что обе девочки припустили со всех ног, стремясь поскорее посмотреть на их будущее жилище. Вблизи стало видно, что это был не весь дом, а только часть его – до верхнего края окон, но было странно и удивительно, как из отдельных брёвен собирается такое большое строение.

Через несколько дней дом был готов.

В нём не было ещё дверей, да и проёмы оконные пока зияли пустотой. Но это был дом! Большой, с целыми тремя комнатами, в одной из которых приглашённый весёлый дядька-печник уже вымерял место для будущей печки.

– Высоко поднялся Янка, – говорили мужики, складывая свой инструмент.

А мама кланялась и приглашала к столу. И долго-долго, пока не пришёл сон, слышала Густа, как гуляли мужики, отмечая конец большой работы.

Утром мужики собирались по домам. С каждым отец прощался, каждому жал руку, каждого благодарил за помощь. Похоже было, что им всем нравился дом, который они сообща построили, потому что каждый хлопал отца по плечу и желал хорошего новоселья.

– Что Янка, теперь небось зазнаешься, барином заживёшь, – пошутил высокий жилистый Юрис. – Сам-то больше плотничать не пойдёшь?

– Да ты что! – отец не шутил. – С таким инструментом, как у меня, да не работать! Зовите, сразу приду!

Отец действительно был хорошим плотником. К середине лета дом уже сверкал новыми окнами.

Помочь с новосельем позвали соседок – тётю Гиту и тётю Мару. Мама в последнее время тяжело носила выросший живот, и без помощи обойтись не удавалось. Марта и Густа тоже старались, как могли. Мели, скоблили, тёрли, двигали и общими усилиями всё-таки привели дом в полный порядок. Двор тоже чисто вымели, только мелкие щепки и большой артельный стол, так и оставшийся после строительства, напоминали о том, что совсем недавно никакого дома не было и в помине.

На новоселье пригласили всех. И мужиков, что строили дом, и соседей, и печника. Густа заметила даже возницу из баронской усадьбы. Артельный стол пригодился очень – за ним поместились все. Ели и пили от души. Мама носила и носила плетёные корзины с печевом и большие бутыли с полупрозрачной жидкостью. Потом все принялись петь. Пели хорошо, дружно, слаженно. Казалось, конца веселью не будет.

Да вот мама не утерпела. Вдруг она охнула, согнулась и, ухватившись одной рукой за столешницу, а второй – за поясницу, застонала. Первой опомнилась тётя Мара – соседка.

– А ну-ка, давай, я тебя в дом отведу, – и она легко, как пушинку, подхватила маму за талию и повела к крыльцу.

Тётя Гуна тоже долго не задумывалась.

– Янка, мне кипяток нужен. Давай-ка, помогай.

Густа видела, как с отца мгновенно слетел хмель.

– Мужики, вы ешьте, пейте, а я пойду, подсоблю, чем смогу, – и отец быстро поднялся из-за стола.

– Янка, ты, если что, скажи, – подал голос возница. – Я могу и за бабкой-повитухой съездить.

– Ладно, сами справимся, – тётя Мара вышла на крыльцо. – Чай не впервой. Сиди пока.

И возница остался сидеть.

Густа видела, как напряглись за столом мужики. Вроде бы не изменилось ничего, но как-то стало чуть тише и тревожней. За весельем нет-нет, да и прислушивались эти большие и сильные люди к тому, что происходило в доме.

Ей очень хотелось прокрасться в дом и посмотреть, что же там происходит, но тётя Инга, жена того самого жилистого Юриса, следила за ней и за Мартой очень строгими серыми глазами.

Все ждали.

И когда через несколько часов, уже почти затемно, из дома раздался младенческий крик, над столом пронёсся общий вздох облегчения.

Папа встал и как-то неуверенно пошёл к дому, словно не зная, можно ему туда или нельзя.

На порог вышла тётя Гуна.

– Мальчик, – услышала Густа.

А детский плач звучал над столом и растворялся в закатном тумане, подсвеченном заходящим солнцем.

4.

Кристап оказался очень плаксивым.

То ли то, что родился чуть раньше срока, то ли то, что мама не жалела себя, стараясь успеть заселиться к сроку, то ли просто так получилось, но Кристап кричал и кричал.

Мама с папой и Кристапом сразу переселились в новый дом, а девочки остались пока в старом сараюшке по соседству с коровой. Там было тише, чем в доме.

– Вот отнесём малыша на крестины, глядишь, и перестанет плакать, – терпеливо уговаривал измученную маму папа.

Но осенние хлопоты никак не отпускали. Известно ведь: что осенью не соберёшь, то зимой не съешь. И весь урожай для себя, да для живности нужно было собрать. Девочки выбивались из сил, помогая маме с маленьким Кристапом на руках. Спасибо соседкам: и тётя Мара – крестная Густы, и тётя Гуна – крестная Марты нашли время, чтобы помочь с урожаем.

И только в конце сентября, когда уже с деревьев потихоньку стали облетать листья, семья собралась в церковь.

Мама тщательно одела и Марту, и Густу. Да и на себя накинула новый, специально для такого случая купленный платок. Папа тоже нарядился и долго тщательно отмывал с рук въевшуюся грязь. Все понимали, это не просто воскресная служба, это – крестины! Тётя Инга и дядя Ивар – крестные малыша – тоже стояли нарядные и притихшие. Тётя Мара, крестная Густы, наклонившись к ней, прошептала:

– Когда-то и тебя маленькую так крестили.

Густа с интересом смотрела на большую купель, куда нужно было обмакнуть Кристапа, чтобы тот больше не плакал.

Но вот пастор, сказав полагающиеся случаю слова, обмакнул внезапно притихшего малыша в купель, и тот, на мгновение утихший, вновь разразился рёвом «Как видно, сразу купель не действует. Нужно подождать», – подумала Густа и испугалась, можно ли так думать. Но решила, что, наверное, можно.

После службы пастор подошёл к папе.

– Большая уже твоя старшая-то стала. Пора бы её в школу отдавать.

При церкви была школа, куда приходили дети с окрестных хуторов.

Папа уже предвидел этот разговор. Густа знала, что родители обсуждали, как Марта будет ходить в школу. Ведь почти пять километров туда, да пять обратно, как-то страшновато восьмилетнюю девочку одну отпускать. Родители вроде бы решили подержать Марту ещё годик дома.

Но у Густы был свой план.

Едва папа открыл рот, чтобы оправдаться в нежелании отдавать Марту в школу, как Густа оказалась тут как тут.

– Я тоже в школу хочу. Мы вдвоём через лес ходить будем, – умоляюще глядя на папу, на закусившую губу маму и на едва сдерживающего улыбку пастора, заявила она.

– Ну что же, кажется, и вторая твоя девчонка подросла, – пастор уже всё решил. – Давай и её тоже, вдвоём и впрямь веселее.

Ну то, что в школе интересней и веселее, чем с плачущим Кристапом, Густа не сомневалась. Как не сомневалась и в том, что в школе она научится читать книги. Такие, как показывал ей управляющий в баронской усадьбе.

5.

В школе и впрямь было интересно.

Там был большой стол и длинные лавки, где помещалось целых девять детей – пять мальчиков и четыре девочки. Самой младшей была, конечно, Густа, а самым старшим – Эрик Калейс с соседнего хутора, которому было уже почти одиннадцать. Он ходил в школу вместе с двумя младшими братьями, Андриком и Рудольфом. Это было очень хорошо – встречаться с братьями Калейсами по утрам на тропинке сразу за поворотом с хутора. Не страшно и весело.

И учиться тоже было здорово.

Густа училась охотно, а главное, быстро. Ей нравилось, что она может разбирать буквы, а когда она научилась складывать из них слова, радости не было предела. Писать тоже получалось неплохо, лучше, чем у Марты. И уж точно – быстрее. Густа вообще была быстрее. Быстрее научилась читать, быстрее – писать, а уж сообразить, как сделать так, чтобы братья Калейсы не убегали вперёд, а чинно провожали их с Мартой после школы, вообще было делом плёвым.

Даже на следующий год, когда старший – Эрик – в школу ходить перестал, младшие Калейсы неизменно ожидали девчонок Лиепа и честно провожали их до тропинки к хутору.

Жизнь была хороша.

Маленький Кристап уже вовсю ходил, смешно переставляя свои маленькие кривоватые ножки, и больше почти не плакал. Да и мама выглядела теперь не такой измученной, а стала по-прежнему весёлой. Сёстрам отдали целую комнату, и у Густы появилась не только своя отдельная кровать, но и маленький столик. Его сделал папа после того, как в конце прошлого года пастор по окончании воскресной службы сказал речь и поздравил каждого ученика с успехами. Ей при всех подарили книгу. Это была тонкая книжка сказок, и в ней даже были картинки. Папа очень гордился Густой.

Он по-прежнему ходил с мужиками строить дома. Но иногда, по крайней мере, Густа точно знала про два раза, папу приглашали в другие усадьбы, хозяевам которых папу рекомендовал «наш» барон. Оказалось, баронов много. Конечно, не так много, как обычных мужиков, но больше, чем один.

И папа собирал свой инструмент, ставил на плечо ящик и шагал к возку, который каждый раз за ним присылали. В хлеву теперь стояло целых три коровы. Папа пристроил курятник и загон для свиней, а в той сараюшке, где раньше помещалась вся семья, теперь жила батрачка – Антра, с сильными руками и строгим взглядом. Антра никогда не улыбалась, но работала от души.

6.

Эта весна была особенной.

То есть с весной всё было в порядке. Так же, как и каждый год, яркое солнышко делало весело-зелёной молодую травку, бурно рвущуюся к ярко-голубому небу, и маленькие, нежные-нежные, светло-салатовые листочки одевали берёзы пышным облаком. И вишня цвела белыми цветками на палочках, густо-густо облепивших веточки.

С весной всё было хорошо.

Неладно было с Густой. Её не радовала эта весна.

Весной заканчивалась школа.

Не как обычно, как было последние два года, когда уроки прерывались на летнюю страду, чтобы начаться осенью, когда урожай будет собран. Нет, школа заканчивалась насовсем. Опять не так. Сама школа, конечно, оставалась, да только учиться в ней теперь будут другие дети, помладше, а Марта и Густа уже дохаживали в школу последние дни.

Густа не могла понять. Марту как будто не то, что не огорчала эта ситуация, а наоборот. Она, казалось, радовалась, что не надо больше будет учить наизусть псалтырь и писать уроки.

Как можно этому радоваться?

А как же дорога в школу и из школы с братьями Калейсами? Как же весёлые игры на переменах? Да и как же так – Густе так хотелось узнавать и узнавать новые и новые вещи, а школа заканчивалась!

Как можно радоваться тому, что ты не будешь больше читать и слушать учителя, а вместо этого будешь день-деньской слышать маленького Кристапа, который хоть и стал старше, но по-прежнему оставался слабеньким и капризным.

Густу не радовала эта весна.

Однажды в школу пришёл красиво одетый господин. Густе показалось, что она его видела, когда ездила с папой в баронский дом смотреть на красоту. Но уверенности не было, уж очень мала она тогда была. Учитель о чем-то говорил с господином, переводя взгляд с одного ученика на другого. Вдруг он посмотрел прямо на Густу, да так внимательно, что она испугалась. Но тут же рассердилась на себя и подумала, что ничего плохого она не сделала, чтобы бояться. И – продолжила заниматься любимым делом – читать книжку.

Наконец последний день занятий всё-таки наступил. В воскресенье пастор в церкви поздравлял учеников. Они, красиво одетые, стояли рядом, а на них смотрели все, кто в этот день пришёл в церковь. Мама, папа и маленький Кристап тоже были здесь.

Густу похвалили, и пастор опять вручил ей книжку. Она гордилась успехами, но было очень обидно, что учёба кончилась.

После службы родители вышли из церкви. Папа нёс на руках умаявшегося Кристапа, а Густа шла рядом. Мама с Мартой чуть задержались.

И вдруг она опять увидела того господина, который разговаривал с учителем. В этот раз они снова стояли вдвоём неподалёку от входа. Под берёзой Густа заметила и коляску, запряжённую вороной лошадью. И снова они смотрели на неё.

– Господин Лиепа, – обратился учитель к папе. – Я тут подумал...

– Спасибо, господин учитель, – сказал господин, – мы с господином Лиепой знакомы, думаю, договоримся.

Голос господина сразу вернул Густу в красивый баронский двор, где папа делал красоту. Да, это точно был управляющий.

И он уже направлялся к остановившемуся на мгновение от неожиданности папе. Подойдя друг к другу и пожав руки, мужчины перевели взгляд на Густу. Она засмущалась от неожиданного внимания и, покраснев, опустила глаза.

Тут подоспели и мама с Мартой.

– Добрый день, госпожа Лиепа, – управляющий обратился к маме, – чудесные у вас детки.

– Добрый день, – мама ни капельки не отставала в вежливости. – Спасибо на добром слове.

– И учились девочки, наверное, хорошо. – Управляющий был очень внимателен.

– Спасибо, – снова вступил папа. – Да, вот Густу даже перед всем приходом хвалили. И книжку подарили.

Вот про Августу-то я и хотел поговорить, – наконец-то подобрался к цели беседы управляющий. – Есть у меня к вам одно предложение.

Густа очень насторожилась, не сразу вдруг поняв, что Августа – это она, и предложение будет относиться к ней. Мама и папа тоже переглянулись, на мгновение отведя взгляд от управляющего.

Предложение звучало очень неожиданно.

Господин Шварц, которому папа делал всю красоту, оказывается, решил переехать в поместье насовсем. И у него тоже есть дети – девочка, на год младше Густы, и мальчик, пока совсем маленький.

Так вот, решено было найти девочке подругу для игр. Да не просто подругу, а девочку умную, чтобы она могла помогать Эмилии с учёбой. И – добросовестную, чтобы к работе своей – помогать – относилась ответственно.

Едва Густа услышала, что ей можно будет тоже учиться – нельзя же помогать с учёбой и не учиться самой – как у неё загорелись глаза. И она с надеждой посмотрела на родителей.

– Но, господин управляющий, – взял слово папа. – Девочка-то уже выросла, и мы от неё ждём, что она по хозяйству работать будет. Сами знаете, что такое рабочие руки. Как же мы рабочие руки в другой дом отдадим?

Вопрос был резонным. Действительно, проворная, сильная и рослая для своих лет Густа успевала делать многое. Без неё – нельзя. Это Густа и сама понимала. Но как же хотелось учиться!

– Конечно, господин Лиепа! – управляющий был очень любезен. – Рабочие руки отдавать нельзя. Так ведь Густа работать будет. Господин Шварц готов платить.

Ну, это было совсем непонятно. Она сможет учиться, а за это барон будет ещё и платить? Непонимающе переглянулись и папа с мамой.

– Да, платить. – Управляющий был абсолютно уверен. – Каждый месяц вы будете получать 15 латов за её работу.

Пятнадцать латов! Это были большие деньги. Густа знала, что Антра – подёнщица зарабатывает меньше.

– А еда? – тут уж вмешалась мама.

Управляющий улыбнулся.

– За это не беспокойтесь, госпожа Лиепа, – еда и платье будет отдельно.

– И платье? – выдохнула Марта, до этого без особого интереса стоявшая рядом.

И Густа решила, что это место Марте она точно не отдаст. Лишь бы только родители согласились, а уж она будет стараться изо всех сил. Не за платья, а за учёбу.

– А справится Густа-то, господин учитель? – папа решил посоветоваться с учителем, так кстати оказавшимся рядом.

– Думаю, справится. Она из всей школы – лучшая. Да и по возрасту подходит.

И Густа снова порадовалась, что окончила школу самой младшей по возрасту. Марте уже одиннадцать, а ей только в августе десять будет.

Родители опять переглянулись. Но сомнения оставались.

– Густа, а сама-то ты что думаешь? – папа передал маме Кристапа и наклонился к ней. – Не мала ещё в люди-то идти? Может, Марту пошлём?

У Густы перехватило дыхание, она даже говорить не могла. Никакой Марты! Это её шанс! Она будет учиться! И она принялась яростно мотать головой из стороны в сторону, выражая полное несогласие с тем, что она может оказаться мала, и с тем, что можно послать Марту.

– Не хочет, – сделал вывод папа, выпрямляясь.

И тут Густу наконец прорвало:

– Хочу! Очень хочу! – выдохнула она, крепко ухватив папу за рукав. – Я буду изо всех сил стараться!

Взрослые засмеялись.

– Ишь ты, как девочка учиться хочет, – покачал в изумлении головой управляющий.

И Густа поняла, что он – на её стороне.

7.

В усадьбу её вёл папа.

Утреннее солнышко весело пробивалось сквозь кроны сосен, стоящих на страже единственной ведущей на хутор дороги. Гомон голодных птенцов, требовательно подгонявших родителей находить и приносить им гусениц и прочую еду быстрее и больше, звучал на весь лес и наполнял его жизнью.

Папа нёс узелок с Густиными вещами. Вещей было немного, и узелок не был ни большим, ни тяжёлым

– Смотри, дочка, ты теперь в чужих людях жить будешь. Сама понимаешь, всяко повернуться может. Ты уж старайся, – напутствовал Густу папа, не выпуская её ладошку из своей мозолистой ручищи.

Вчера, пока собирали узелок, мама даже поплакала. Как-то жалко ей было такую маленькую, хоть и рослую и бойкую, а всё равно – маленькую, младшую, в люди отдавать. Хотя, конечно, предложение управляющего было исключительным. Отказываться от такого точно нельзя. За деньги, которые владелец имения готов был платить за работу Густы, можно было взять даже не одного, а двух батраков на страдный сезон. И еда, и платье... Это значило, что семья уже становится зажиточной, и можно создать запас и начать откладывать на приданое. Как-никак, две девчонки растут. Да и Кристапу пригодится.

Кто бы подумать мог, что за маленькую девочку будут платить столько, сколько за двух батраков! Мама даже в толк взять не могла, как такое возможно. Маленький Кристап тоже чувствовал, что происходит что-то необычное, и ластился к Густе, требуя от неё внимания. Марта, вся в расстроенных чувствах, тоже вздыхала. С одной стороны – они хорошо ладили, да и весело было с Густой. С другой стороны – приданое... То, что у неё будет приданое, быстро примирило её с тем, что не ей достанутся господские платья. К тому же учиться она не слишком любила.

То, что Густа своим прилежанием заслужила такое счастье, ей самой казалось чудным чудом. И она время от времени зажмуривалась, чтобы, открыв глаза, убедиться, что это происходит на самом деле.

Хотя немножечко страшно всё-таки было.

И вот они с папой идут вперёд, а их дом, казавшийся таким большим, делается меньше и меньше.

8.

В этот раз, так же, как и тогда зимой, поместье открылось вдруг. Всё и сразу.

Густа совсем заробела. Эти два этажа больших окон смотрели на новоприбывшую и Густа не понимала, на самом ли деле они на неё смотрят, или ей это только кажется.

К ним вышел управляющий.

– Ну, здравствуй, Августа, – он опять назвал её полным именем. – Прощайся с папой, пойдём знакомиться с господином Шварцем.

– Господин управляющий, – папа не торопился уходить. – Вы уж присмотрите за ней...

– Не волнуйтесь, господин Лиепа, – кивнул управляющий, – конечно присмотрю.

И видя, что папа никак не может решиться отпустить руку дочки, вполголоса добавил:

– Не бойся, Янка, в обиду не дам.

И папа сразу же вздохнул и как-то повеселел. Расцеловав на прощание дочку, он пожал руку управляющему и быстрым шагом заторопился к большим кованым воротам на выходе из усадьбы.

– Ну что, Августа, пойдём. – Управляющий не стал забирать у Густы её узелок. Подхватив свои пожитки, девочка чуть не бегом принялась догонять идущего вперёд быстрым шагом мужчину.

– Ах, да! – Управляющий резко остановился, и Густа чуть не налетела на него. – Меня зовут Отто Штайн. Обращаться ко мне нужно «герр Штайн». Хозяин – Эрик Шварц. Если он к тебе обратится, называй его «герр Шварц». Супругу его зовут фрау Шварц, а дочку, которой ты будешь помогать, – фройляйн Эмилия. Есть ещё молодой господин. Он пока совсем маленький, но звать его нужно герр Конрад. Поняла?

У Густы пошла кругом голова от такого обилия имён и от непривычных обращений. Почему нужно говорить герр вместо господин? Это было непонятно. И Густа решила, что должна побыстрее с этим разобраться.

Герр Штайн провёл её в дом. В комнате, куда они пришли, стояла кровать, стол и шкаф. Кровать была не такая, как в их родном доме, а большая с очень высокой периной. На ней лежало голубое платье.

– Положи свои вещи в шкаф и переоденься. Я за тобой зайду. – Герр Штайн был серьёзен, и было понятно, что его нужно слушаться.

Пристроив узелок в шкаф, где уже висело два платья – синее и, кажется, зелёное, Густа быстро надела голубое платье с кровати. Было не так просто разобраться, как именно его нужно надевать, так сильно оно отличалось от привычной рубахи и юбки. Но Густа торопилась: вдруг управляющий придёт, а она не готова.

Но она успела. Платье оказалось впору. Герр Штайн никак не шёл, и Густа решила обследовать комнату. Она подошла к выходящему в сад окну, откуда был виден парк и даже – вдали – какие-то люди. Ей хотелось забраться на кровать, она никогда не видела такой высокой перины, но было страшно повредить платье. Поэтому Густа решила убрать в шкаф снятую и наспех брошенную домашнюю одежду. Открыв обе створки, она замерла – на одной из них висело большое зеркало. А из него смотрела на Густу высокая девочка в голубом платье с длинными светлыми косами.

У мамы тоже было зеркало. Почти круглое, с красивой ручкой. Но в нем можно было видеть только лицо. Иногда мама разрешала девочкам посмотреться, но в полный рост Густа видела себя впервые. И в таком чудесном платье. Ей показалось, что это – очень красиво, и она перестала бояться выйти из комнаты.

9.

Она любовалась собой до тех пор, пока в дверь не постучали.

– Августа, ты готова? – голос герра Штайна Густа уже хорошо знала. – Нам пора.

«Как видно, надо будет привыкать и к новому имени», – подумала Густа. Похоже было, что именно так и будут её здесь называть.

– Готова, – и Густа распахнула дверь.

– Хорошо, – кивнул управляющий.

Он внимательно посмотрел на Густу, как будто бы выискивал изъян. Но, как видно, ничего неподобающего не найдя, ещё раз кивнул, а потом повернулся и пошёл быстрым шагом, предоставив Густе возможность его догонять.

Перед дверью, ведущей в сад, герр Штайн остановился и подождал девочку. Затем он распахнул перед ней дверь и пропустил на крыльцо. Оно было не таким парадным, как фасадное, но тоже широким и очень красивым. К самому крыльцу подходила песчаная дорожка, ведущая прямо в сад.

– Идём, фройляйн Августа! – и герр Штайн пошёл по дорожке прямо к беседке в глубине парка, где сидели люди. – Герр Шварц уже ждёт.

Густа очень волновалась. Но она твердо решила, что сделает всё возможное, чтобы быть хорошей помощницей той девочке, для которой её наняли.

Дорожка закончилась слишком быстро. И Густа оказалась на пороге беседки, где сидел довольно полный с круглым животом господин со странными круглыми стёклами, непонятно как державшимися у него на носу. Глаза у него были самого настоящего чёрного цвета. Она подумала, что эти стекла на носу он носит специально, чтобы его не так боялись.

Неподалёку от господина сидела госпожа в очень красивой шляпке и длинном платье в мелкий розовый цветочек. На коленях у неё сидел ребёнок. Маленький, меньше Кристапа. Густа не могла понять, мальчик или девочка, потому что на малыше была длинная рубашка. «Ах, да, мальчик. Герр Штейн говорил – молодой господин», – вспомнила Густа. Девочки нигде не было видно.

– Здравствуйте, герр Шварц и фрау Шварц, – Густа всю дорогу репетировала в уме и эту фразу, и поклон. Кажется, получилось.

– Здравствуйте, фройляйн Августа, – ответил герр Шварц.

Дама молча кивнула.

– Я вам нужен ещё, герр Шварц? – управляющий был очень любезен.

– Нет, спасибо, Отто. Вы можете идти, – герр Шварц кивком отпустил управляющего.

Густа заметила, что он назвал его Отто, а никаким не герром.

– Эмилия! – громко позвал вдруг герр Шварц. И добавил что-то, но Густа не поняла.

Из глубины сада на зов отца спешила девочка. Какая это была девочка! Густа никогда таких не видела. Невысокая, почти на голову ниже Густы, она была удивительно красива какой-то необычной красотой. И розовое, с большим белым поясом платье на ней было очень красивым. А какие у неё были волосы! Темно-каштановые, они мелкими колечками завивались и крутились вокруг головы, рассыпаясь по плечам на каждом шагу. Вот она была по-настоящему хороша! Густа сразу это поняла, и собственный облик, недавно казавшийся прекрасным, сразу померк в сравнении с этой яркой и необычной внешностью. Да, помогать такой девочке она будет на совесть, решила Густа.

Девочка подошла, и её большие почти чёрные глаза внимательно посмотрели на Густу. «А она – без стёкол, хоть глаза и чёрные», – подумала Густа и на всякий случай поздоровалась первая:

– Добрый день, фройляйн Эмилия.

Девочка тоже что-то ответила, но Густа не смогла понять ни слова. Девочка перевела взгляд на отца и снова что-то сказала, а он ей − ответил. И Густа опять не поняла!

Её охватила паника. Такого замешательства она не испытывала никогда в жизни. Люди вокруг неё что-то говорят, а она не понимает! Земля буквально уходила из-под ног. Густа даже зашаталась.

Первой заметила неладное дама в шляпке. Она быстро и опять непонятно что-то сказала герру Шварцу. И он тут же посмотрел на Густу и тоже заметил, что с девочкой явно что-то не в порядке. Он повернулся к ней и спросил:

– Что случилось, фройляйн Августа?

Когда Густа осознала, что этот вопрос она поняла, она ухватилась за этот момент, как за единственную стабильность во внезапно пошатнувшемся мире:

– Я не понимаю, что вы все говорите, – пробормотала девочка.

– Ах, вот оно что, – хмыкнул герр Шварц.

И у неё вновь упало сердце. Происходило что-то странное, чего никогда раньше не было в её небольшом опыте, но о чем знал герр Шварц. Она с ужасом ждала продолжения.

– Мы говорим на немецком. А ты не знаешь немецкого, – продолжил хозяин.

И снова сердце Густы провалилось чуть ли не в коленки. Она не знает немецкого! И сейчас её отошлют обратно домой. Густа даже не знала, что будет обиднее всего: то, что нужно будет снять это голубое платье, что она никогда больше не получит возможность учиться, что она так и не успела залезть на эту большую перину или то, что и Марта и братья Калейсы будут смеяться над ней, неудачницей. Она почувствовала, как огромные слезы непослушным неудержимым потоком льются сами собой из её голубых глаз.

Маленький господин при взгляде на эти слезы тоже нахмурился и вдруг заплакал во весь голос, откинувшись на руки дамы в шляпке. И даже Эмилия, такая красивая и вся в розовом, тоже стала хмурить бровки и закусывать губку.

К счастью, у мужчины со стёклами на глазах хватило самообладания. Он, отбросив на стол газету, раздражённо встал, быстро и непонятно сказал что-то даме в шляпке, потом, взяв Эмилию за плечико, подтолкнул её к маме. Затем быстрым шагом направился к Густе, буквально сжавшейся от страха, что такой большой, пузатый и грозный мужчина идёт к ней вершить расправу. Взяв её за плечо, он подтолкнул её к дому.

– Идём.

Железная рука, державшая Густу, и мысли не оставляла о том, что можно ослушаться. И Густа, чьи ноги вдруг стали, как деревянные, покорно пошла к дому.

– Отто, – едва войдя в дом, громко позвал хозяин.

И сразу же откуда-то послышались быстро приближающиеся шаги. Густа уже была готова к тому, что вот-вот из-за угла выйдет герр Штайн, возьмёт её за плечо и отправит прямо с неразобранным узелком через лес с позором домой.

– Да, герр Шварц? – невозмутимо обратился управляющий к хозяину. – Чем могу служить?

Он говорил по-латышски! Во всяком случае, Густа его понимала.

– Да вот, случилась неприятность, – барон тоже говорил по-латышски. – Юная фройляйн не понимает по-немецки. Я бы хотел, чтобы вы, Отто, помогли ей.

Барон хочет, чтобы герр Штайн ей помог. Значит, её не выгоняют с позором! Значит, есть надежда, что её мечты осуществятся, и она будет учиться и читать те большие книги в красивых переплётах, что стоят в резных шкафах, которые сделал папа! Сердце Густы буквально разрывалось между страхом и надеждой. Ведь управляющий мог, наверное, отказаться. Но нет, он же обещал папе за ней присмотреть и в обиду не дать.

Все эти мысли в мгновение ока пронеслись в голове девочки, так что она едва не прослушала ответ:

– Конечно, герр Шварц.

Управляющий почтительно наклонил голову, и хозяин отпустил плечо Густы.

– Идём, фройляйн Августа, – теперь герр Штайн обращался уже к ней. – Будем учиться в библиотеке.

И она оказалась именно в той красивой комнате, где были книги, запрятанные в папой сделанные шкафы.

11.

Всё оказалось совсем не так страшно, как казалось Густе. Буквы почти все были похожи, а несколько новых букв она выучила сразу же. Потом управляющий достал большой словарь.

– Смотри. Если тебе понадобится какое-то слово, ты сможешь найти его здесь, – управляющий был очень терпелив. – Попробуй, найди, например, слово «дом».

Густа робко потянулась к словарю, не понимая, как в таком ворохе слов возможно отыскать этот самый «дом». Но когда она обнаружила, что слова стоят не как попало, а – по алфавиту, несколько воспрянула духом. И тихонечко, несмело обрадовалась, когда оказалось, что всем понятный «дом» – это «Haus».

– Haus? – переспросила Густа, сомневаясь, что правильно отыскала слово.

– Молодец. – Герр Штайн был доволен.

Они так отыскали несколько слов, которые называл её новый учитель и Густе всё больше нравился этот урок. Теперь она уже знала, как по-немецки будет «дом», «церковь», «дорога», «стол» и «стул».

– А теперь давай, попробуем наоборот. – Герр Штейн протянул Густе другую книгу. Это оказался немецко-латышский словарь. Здесь ты сможешь находить немецкие слова и узнавать их значение.

– А можно, я посмотрю, что такое Штайн? – робко спросила Густа.

– Разумеется, – герр Штайн заулыбался.

– А как это правильно пишется?

– Хм, – управляющий выглядел озадаченным. – А я и не подумал, – пробурчал он.

Но испугаться в этот раз Густа не успела.

– А ведь ты права, фройляйн Августа, – тебе нужна бумага и перо.

И герр Штайн встал и направился к высокому комоду с выдвижными полками. Густа не решилась спросить, делал ли и этот комод её папа.

Вернулся он уже с толстым блокнотом и карандашом.

– Вот, «Штайн» пишется так – и он написал в блокноте слово «Stein».

Теперь найти это слово в словаре не составляло труда.

– А, знаю, – радости Густы не было предела, – «Stein» – это «камень»! – ликовала она.

Вдруг она засомневалась, а нравится ли герру Штайну, что она называет его камнем, но не похоже было, чтобы он сердился. Скорее, он выглядел очень довольным.

– А можно, я посмотрю, что значит слово «Шварц»? – поинтересовалась Густа.

– Смотри, фройляйн Августа, – управляющий, улыбаясь, написал в блокноте правильные буквы.

– Ой, это же «Чёрный»! – удивлённо воскликнула Густа, успешно найдя слово. – Это потому, что у него чёрные глаза?

И сама испугалась того, что сказала. Но герр Штайн не рассердился и в этот раз.

– Да, наверное, поэтому, – глаза его смотрели очень добро. – Ну пока хватит, ты, наверное, проголодалась.

Только сейчас, после этих слов, Густа почувствовала, что действительно очень голодна. Но в то же время ей казалось, что нельзя ни есть, ни пить, пока она не выучит немецкий.

Управляющий расхохотался, услышав предложение не отрываться на обед, пока весь язык не будет выучен.

– Нет-нет! – к обеду мы опаздывать не должны. Порядок есть порядок. – И добавил: «порядок» – «Ordnung».

– Ordnung, – повторила Густа.

12.

Они вошли в большую комнату, где стоял длинный, овальной формы стол, покрытый белоснежной скатертью. На столе стояла красивейшая – Густа никогда такой не видела – посуда. Тоненькие-тоненькие, белые с розовыми ободочками тарелки, большие и маленькие, красиво стояли одна на другой перед каждым стулом. Там были ещё ножи, ложки и много всяких других предметов, назначения которых Густа не знала. Управляющий придержал девочку за плечо.

– Сейчас спустятся хозяева.

Густа поняла, что это тоже Ordnung, который принят в этом доме.

Фрау Шварц с малышом на руках вошла первой. Она была уже без шляпки. Оказалось, что её волосы тоже тёмные. Не такие тёмные, как у хозяина, но и не светлые, как привыкла видеть Густа. Затем вошёл герр Шварц, предупредительно пропустив вперёд Эмилию. Управляющий по-прежнему придерживал Густу за плечо.

Хозяйка опустила малыша в специальный детский стульчик – Густа даже не догадывалась, что такие бывают, – а затем присела рядом сама. После этого грузно опустился на стул герр Шварц, и сразу за ним заняла своё место Эмилия.

– Присаживайтесь, Отто, – добродушно пригласил хозяин. – Присаживайтесь, фройляйн Августа.

И Густа поняла, что ей предлагают сесть вместе с хозяевами за этот большой и красивый стол. Отказываться было никак нельзя. Поэтому она тихонько села на краешек стула, моля Бога, чтобы только не разбить что-нибудь из того, что стоит на столе. Она не могла поднять от страха глаза, но при этом заметила, что присутствующие потихоньку наблюдают за ней. Нужно было срочно что-то делать. «А, я могу посмотреть, что будет делать Эмилия и постараюсь сделать так же» – пронеслась в голове спасительная мысль. И она отважилась посмотреть на девочку в розовом платье.

Она ждала молитвы и – не ошиблась. Герр Шварц действительно произнёс молитву. Слов Густа не понимала, но этот факт её уже не пугал – в библиотеке лежал блокнот, карандаш и два словаря, так что рано или поздно она разберется.

Когда молитва была прочитана, фрау Шварц повернулась к двери и что-то сказала.

Женщина в коричневом платье и белом, сложного фасона фартуке, внесла большую, тоже белую с розовым, накрытую крышкой лоханку, из которой торчала железная ручка. Густа видела, что хозяйка довольна, значит, женщина всё сделала правильно, хотя с ней говорили по-немецки. Выходит, этот язык действительно можно научиться понимать.

Хозяйка подняла с лоханки крышку, и по комнате разнёсся запах еды. Густа почувствовала, как сильно она проголодалась. Взявшись за железную ручку, хозяйка ловко разлила по тарелкам густой дымящийся суп.

Густа внимательно следила, что будет делать Эмилия. Девочка в розовом взяла со стола салфетку и аккуратно постелила её у себя на коленях. Густа посмотрела – то же самое сделали и герр Шварц, и управляющий. Хозяйка же, развернув салфетку, стелить её не стала, а принялась кормить молодого господина, аккуратно придерживая салфетку под ложкой. Расстелила салфетку и Густа. Взяв лежащую у тарелки ложку – ложка тоже была непривычной, тяжёлой, с ручкой, украшенной цветочным узором – Густа попробовала суп. Ей показалось, что окружающие смотрят, как она ест, поэтому она постаралась издавать как можно меньше звуков и по возможности почти не шевелиться.

Когда закончился суп, та же женщина принесла большое блюдо, где была картошка с кусками мяса. Густе тоже положили маленький кусочек. Она по-прежнему не сводила глаз с Эмилии, ловко орудовавшей ножом и вилкой. Густе никогда прежде не доводилось даже видеть такой способ еды. Но она решила попробовать и, хоть и не без труда, отпилила маленький кусочек мяса и положила в рот. Обед был очень вкусным, и Густа наелась так, что казалось, даже не сможет встать – в их доме никогда не подавали два блюда сразу.

Встать из-за стола без команды она не решалась.

Хозяйка, покормив малыша, снова отдала какую-то команду, и в комнату вошла уже другая женщина. На ней тоже был белый фартук. Аккуратно взяв ребёнка, изо всех сил трущего глаза, она унесла его, видимо, чтобы уложить спать.

Но остальные продолжали сидеть. Герр Шварц что-то добродушно спросил у супруги, и она, в ответ на его реплику, снова отдала команду. В этот раз в дверь внесли большую прозрачную чашу. Чаша была полна какой-то розовой жидкостью, в которой плавали дольки яблок и каких-то незнакомых фруктов. Из чаши снова торчала большая ложка с длинной ручкой. И снова хозяйка налила всем эту жидкость из чаши.

Густа поднесла ко рту стакан. Было сладко и вкусно. И очень непривычно. От такого изобилия у неё тоже начали слипаться глаза, но она сопротивлялась сну изо всех сил.

Вдруг герр Шварц назвал её имя. Густа сразу встрепенулась.

– Как идут дела с обучением? – вопрос был задан управляющему.

– Хорошо, – голос герра Штайна звучал уверенно. – Идёт легче, чем я ожидал.

– Фройляйн Августа, – неожиданно обратился он к ней, – какие слова ты уже знаешь?

– Haus, Kirche, Straße, Tisch, Sessel, (дом, церковь, дорога, стол, стул) – покорно перечислила она.

– А ещё? – герр Штайн смотрел строго.

– Stein, Schwarz и Ordnung, – снова произнесла Густа, опустив глаза.

Вдруг она услышала странный звук. Это хохотал герр Шварц. Он раскраснелся, его большой живот колыхался, как облако на ветру, одна ладонь, как заведённая, стучала по столу, а второй рукой, с зажатой в ней салфеткой, он утирал выступившие от смеха на глазах слезы.

Смеялась и хозяйка, деликатно прикрывая рот рукой, а Эмилия звонко хохотала, откинув прелестную головку на спинку стула.

Сначала Густа снова испугалась, но, посмотрев на широко улыбавшегося герра Штайна и на смеющихся от души хозяев, поняла, что только что выдержала какое-то очень большое испытание.

13.

Лето пролетело, как одна неделя.

У Густы появилось чёткое расписание, а значит, жизнь стала налаживаться.

С утра она играла с Эмилией. Оказалось, что в такие красивые куклы можно играть, даже если ты почти не умеешь разговаривать. Поэтому контакт был налажен быстро. Тем более что Эмилии очень нравилось играть с Густой. То, что знала и умела фройляйн Августа, и не снилось девочке, выросшей с мамой и няней. Этих игр обе девочки ждали с нетерпением.

Потом был обед. Густа очень быстро поняла, что такой обед, на который она попала впервые в этом доме, – редкость и устраивается, только если у герра Шварца выходной день. В обычные же дни, а таких дней было куда больше, чем воскресных, было куда проще. Хозяйка обедала вместе с малышом в детской, а девочек кормили в комнате Эмилии. Где обедал управляющий, Густа не знала.

Но после обеда Эмилия должна была спать. Это был Ordnung, который не обсуждался.

А Густа...

А Густа отправлялась в библиотеку, где герр Штайн уже ждал её, чтобы продолжить обучение. Но чаще урок сводился к тому, что управляющий проверял то, что задавал вчера, и – давал новое задание. Правда, недавно добавилось ещё одно дело. Герр Штайн сделал подарок Густе.

Ей был вручён большой свёрток, красиво завёрнутый в кремовую шуршащую бумагу и перевязанный блестящей коричневой лентой.

– Держи, фройляйн Августа. Это тебе подарок на день рождения.

Глаза герра Штайна смотрели внимательно.

Сердечко у Густы забилось быстро-быстро. Никогда на день рождения ей не дарили подарков. На Рождество – да, там, понятно, без подарков не обходилось. Мама украдкой складывала их по красивым, с узорами, вязаным носкам, для каждого в свой носок. В прошлом году, Густа отлично это помнила, ей достались чудесные варежки, серые, пушистые, из козьей шерсти. И печенья Пипаркукас (Piparkūkas). И – петушок на палочке. Это было здорово!

Но день рождения...

Дома её поздравляли с именинами. Она знала, что 28-е августа – день святого Августина, в честь которого её и назвали. Но до него ещё так далеко.

Густа непонимающе посмотрела на управляющего.

– А с днём рождения кого поздравляют? – решилась она спросить.

– Всех. Каждый год наступает день, когда человек родился. И его в этот день поздравляют. – Герр Штайн был абсолютно спокоен. – А тебя что, никогда не поздравляли?

– Нет, у нас только с именинами... – Густа была растеряна.

– А когда у тебя именины?

– Двадцать восьмого...

– Ну вот, двадцать восьмого и поздравим тебя с именинами, – усмехнулся управляющий. – А пока – с днём рождения. Открывай подарок.

Густа развязала ленточку и, аккуратно развернув плотную шуршащую бумагу, достала из неё большой, как две книги в высоту, альбом. Он был очень красивый и приятно пах чем-то новым. Она поспешила его открыть. Внутри были только чистые листы. Они были светло-кремового цвета, и их было много.

– Спасибо! Он красивый, но пустой. Для чего он? – подняла Густа глаза.

– Для твоей жизни. – Герр Штайн был очень серьёзен – У тебя редкая жизнь. Очень мало есть на свете девочек, которых, как тебя, берут на воспитание. И этот альбом – для твоего дневника. Ты уже хорошо можешь писать и сюда будешь каждый день записывать то, что происходит в твоей жизни. Потом ты сможешь посмотреть и вспомнить, как было, когда ты была маленькой.

– Всё-всё писать? – Густа была в ужасе.

– Нет, не всё, конечно. Пиши только то, что тебе самой кажется важным и интересным. Будем считать, что это твоё новое домашнее задание.

Вечером к столу подали пирог, в который была воткнута горящая свечка. Фрау Шварц объяснила, что Густа может загадать желание, и если она сразу задует свечку, то желание непременно исполнится. Это было так ново, а свечка горела так красиво, что Густе было жалко гасить такую красоту. Поэтому сначала она дунула тихонечко, так, что огонёк свечки только слегка затрепетал и отклонился. Но все так на неё смотрели, так ждали, что она задует свечу, что Густа решилась и, дунув изо всех сил, погасила огонёк.

А вечером она, уже утонув в большой перине, думала о том, исполнится ли её желание или нет. И заснула с мыслью, что, наверное, исполнится.

14.

В сентябре в поместье приехал учитель.

Это был очень серьёзный господин, в жилете и в очках. Звали его герр Кляйн.

Густе было немножко смешно, потому что она знала точно: «klein» – это маленький, а он был совсем не маленький, а даже очень высокий. Но она решила не смеяться, чтобы не разозлить учителя.

Теперь по утрам девочки больше не играли. В комнате Эмилии поставили специальный столик с наклонной крышкой, который назывался «Schreibtisch» – стол для письма. Наверное, так было действительно удобнее. И учитель начал учить Эмилию буквам.

Сначала Густа просто присутствовала на этих уроках. Ей не нужно было учить буквы, она их знала. Но посмотрев на Эмилию, которая никак не могла взять в толк, как из букв должны получиться слова, поняла, чего именно хотел от неё хозяин, и за что он платит за неё больше, чем за взрослого батрака.

За то, чтобы Эмилия хорошо училась.

Учителя Эмилия откровенно боялась. Как только он резким громким голосом начинал втолковывать ей урок, девочка терялась. А учитель – терял терпение и повышал громкость. К концу урока учитель уже кричал, а Эмилия сидела, вжавшись в парту.

Эмилию было жалко, и Густе пришла в голову чудесная мысль – играть в школу. Пока Эмилия, повинуясь Ordnungу, спала днём, Густа сделала специальный кукольный алфавит, а вечером предложила подруге новую игру. Странное дело, когда Густа в роли учителя задавала задания, куклы Эмилии отлично с ним справлялись. И всегда после ужина девочки с удовольствием играли.

Утром Эмилия, впервые с начала занятий, попробовала отвечать. При этом она потихоньку посматривала на Густу, словно спрашивая: «Правильно?» Густа тихонько кивала.

Сначала учитель решил, что девочки договорились, и Густа подсказывает малышке правильные ответы. Он вообще был очень недоволен тем, что на уроке присутствует кроме ученицы кто-то ещё. И угроза розги нависла над девочками очень серьёзно

Но Эмилия отвечала хоть и тихо и робко, но – правильно, а Густа, сколько герр Кляйн не смотрел, не открывала рта. И к концу урока он всё-таки уверился, что Эмилия наконец-то выучила буквы сама.

Вечером они снова играли в школу. Кукла Эмилии бойко отвечала «учительнице» на вопросы, так что игра была очень интересной. Вдруг Густа заметила, что дверь в детскую, которую полагалось держать закрытой, чтобы детский шум не мешал взрослым, тихонько приоткрылась. Более того, ей показалось, что за дверью кто-то есть. Сначала она испугалась, но быстро решила: «Ничего плохого мы не делаем, ругать нас не за что. Пусть подглядывают, если им так интересно».

Эмилия ничего не заметила.

15.

Утром учитель впервые обратил внимание на Густу. До этого она для него, если и существовала, то как досадная, но неотвратимая помеха.

Теперь же он посматривал на неё с интересом. Дав Эмилии задание выводить в тетради палочки, он обратился к Густе:

– Ты умеешь читать?

– Да, – Густа была кратка, не зная, что ожидать от внезапно возникшего интереса.

– А писать?

– Да, герр Штайн меня научил.

При упоминании о том, что управляющий поместьем сам лично учил какую-то белобрысую девчонку читать и писать, у учителя полезли на лоб глаза.

– Хорошо. Завтра я лично проверю, как ты умеешь читать.

Густа не слишком волновалась. Она знала, что управляющий научил её хорошо, да и для неё не было занятия интересней, чем читать и узнавать что-то новое. Проверки она ждала с нетерпением.

Назавтра Эмилия, сидя за своей партой, снова писала палочки и кружочки.

Герр Кляйн принёс с собой толстую книгу. Открыв её, он подозвал к своему столу Густу:

– Можешь прочитать?

Густа с интересом заглянула в книгу.

«Введение», – прочитала она. Во введении говорилось, что в этой книге рассказывается о том, как устроена планета Земля, и о том, какие у неё есть части.

Слова Густа понимала легко, но вот о том, что такое «планета» – она не знала. Учитель, скептично ожидавший неуверенного чтения, даже растерялся, когда Густа, бегло прочитав абзац, попросила разрешения посмотреть в словаре, что такое «планета».

– Ты умеешь пользоваться словарём?

Он был озадачен.

Почесав голову, на которой уже намечалась аккуратная плешка, он что-то задумчиво пробормотал себе под нос.

– Ладно, садись на своё место, – наконец отпустил он Густу, – пора посмотреть, как у Эмилии дела. Да, вот ещё что. Ты с ней продолжай в школу играть.

Назавтра учитель снова принёс книги. Теперь их было две – одна та, которая была вчера, а вторая – толстый словарь. Только это был не такой словарь, к которым уже привыкла Густа. Здесь не было перевода. Зато здесь были объяснения, что означает какое слово.

Пока Эмилия писала, Густа с лёгкостью нашла слово «планета» и – по дороге – много новых интересных слов. Этот словарь был самой увлекательной книгой из всех, что она когда-либо видела. Густа листала его до конца урока, не замечая, что герр Кляйн внимательно следит за ней.

К концу недели в поместье вернулся герр Шварц.

Вечером, когда Эмилия с Густой привычно играли в «школу», дверь детской открылась и впустила и хозяина, гордо внёсшего в пространство свой живот, и фрау Шварц, передавшую малыша на попечение няни, и герра Кляйна. Девочки, растерявшись, встали с пола.

– Нет-нет, – торопливо произнёс герр Шварц, – продолжайте играть, мы не будем мешать.

Густа про себя пожала плечами – никогда не знаешь, что придёт в голову взрослым в этот раз – и повернулась к Эмилии. Сегодня в роли учительницы как раз была она, и у неё хорошо получалось. Она бойко давала задания и, когда Густа ошибалась, сердито хмурилась и немедленно поправляла нерадивую ученицу.

Назавтра было воскресенье, и уроков не было.

А в понедельник, во время завтрака, герр Штайн объявил, что парта уже переносится в библиотеку и впредь уроки будут проходить там.

Это было здорово!

Пока Эмилия училась счету и грамоте, Густа тоже училась.

Теперь ей были доступны словари. Они лежали большой стопкой на столе, и их можно было не убирать в шкаф. Даже несмотря на то, что нарушался Ordnung. Точнее, теперь, с тех пор, как учебный класс переместился в библиотеку, Ordnung стал именно таким – Эмилия с тетрадками за маленькой партой, а Густа – за большим столом со словарями.

Для герра Кляйна тоже был установлен стул, но учитель во время урока не присаживался. Он широко и размашисто мерил шагами комнату, проверяя, как Эмилия справляется с заданиями, либо – становился напротив её парты, чтобы объяснить ей новую тему или ответить на её вопросы. Со временем Эмилия перестала бояться, и уроки стали даваться ей легче.

Густа же, тем временем, осваивала новые и новые знания. Герр Кляйн специально для неё подготовил особенную программу. На столе лежал большой, написанный крупным разборчивым почерком, список того, что именно и в какой последовательности ей нужно изучать. Там была и география, и естественные науки, и книги по искусству. Была там и математика, но Густа пока решила её отложить – уж больно интересным было всё остальное.

Теперь немецкий язык не вызывал трудностей. Он стал таким привычным, как будто Густа разговаривала на нем всегда. Да и по дому она скучала уже куда меньше.

16.

Домой Густу отпускали редко.

Ну разве что на церковные праздники.

Домой она попала только на Рождество.

Папа, мама, Марта и маленький Кристап – все с утра были в церкви. Густа приехала на санях вместе с хозяевами. После службы герр Шварц разрешил ей до самого вечера побыть дома с родителями. Но к ужину – непременно не опаздывать.

Так Густа получила выходной день.

На самом деле она и не задумывалась о том, нужны ей выходные или нет. Каждый день приносил так много нового и интересного, что её жизнь никак не казалась ей работой. Она с удовольствием играла с Эмилией, помогая ей осваивать науки, и это не было ни скучно, ни тяжело. В конце концов, что может быть трудного в играх для девочки!

А то, что герр Кляйн даёт ей новые и новые темы для изучения и даже иногда интересуется, смогла ли фройляйн Августа эту науку осилить, – это было вообще неземным подарком. Поэтому отдыха Густе не требовалось.

Другой вопрос, что она соскучилась по маме с её мягкими, хоть и натруженными руками, по отцу и, разумеется, по Марте, с которой они раньше практически не расставались. Да и улыбка маленького Кристапа тоже всегда радовала.

И Густа с огромной радостью отправилась в свой первый выходной.

Едва закончилась служба, как она со всех ног бросилась к своим. Счастью не было конца. Мама немедленно принялась расспрашивать, не обижает ли Густу барон, а Марта с большим интересом принялась разглядывать тёплый полушубок, в который была одета Густа. Кристап поначалу не узнал сестру и, застеснявшись, спрятался за папу. И только папа ни о чем не спрашивал. Он молча смотрел, как его девочки, куда он, несомненно, причислял и жену, воркуют и тихо гордился семьёй

Когда же родные узнали, что у Густы есть несколько часов времени, они всей семьёй немедленно отправились домой. Маме, Марте, да и папе – что уж там скрывать, не терпелось расспросить младшую дочь. Да и Густа почувствовала, как соскучилась она по родному дому.

А дом почти не изменился. Он по-прежнему выглядел новым, и пахнул, как новое дерево. Хотя уже был совершенно обжитым. Её встретил – и узнал, потёрся об обутую в ботиночек ногу, усатый чёрный кот Мурис, поприветствовал, вылезя из заснеженной конуры, Рексис, и даже все три коровы благожелательно покосились на забежавшую поздороваться с ними Густу, не переставая жевать своё сено.

Домашний обед был необыкновенно вкусен. Он был совсем не похож на те блюда, что подавались в господском доме, но это был её привычный мир. И мамин домашний чёрный, с толстой блестящей корочкой, хлеб пахнул так, как никогда не пахнул хлеб в баронском доме.

Было здорово сидеть на лавке возле печки и разговаривать с мамой и папой, отложившими домашние дела ради такого праздника, с любимой сестрой Мартой, держа на коленях маленького Кристапа, наконец-то признавшего в Густе свою.

Она по-прежнему была любимой в своей семье.

А когда разговоры закончились, мама запела своим красивым голосом песню «Где спит Рождество» («Kur gul ziemsvetki»).

К ужину папа с Мартой проводили Густу в усадьбу. Они шли по заснеженному лесу, а месяц потихоньку поднимался над верхушками сосен, заставляя мерцать звезды и сугробы, переливавшиеся искрами.

И снег хрустел под ногами.

17.

Рождественские праздники нарушили весь привычный Ordnung в усадьбе.

Было необычным всё. И то, что в обеденной зале стояла большая, пушистая и пахучая ёлка. И то, что фрау Шварц позвала обеих девочек её наряжать. Да и игрушки... Густа никогда не видела таких игрушек. Стеклянные шары − они были такими яркими, блестящими и какими-то ну очень стеклянными, гораздо более стеклянными, чем другие стеклянные вещи, которые до этого видела Густа. Их нужно было доставать из большой коробки, где они лежали, аккуратно завёрнутые, каждый в свою мягкую белую тряпочку, и переложенные белой папиросной бумагой.

А для самой верхушки ёлки была большая звезда. Фрау Шварц так ловко приладила её, будто делала это каждый день. Да и вообще, похоже было, что фрау Шварц ждала Рождество не меньше, чем любой ребёнок Она была необычайно весела и то и дело принималась петь. Даже хозяин, обычно сдержанный, особенно в присутствии детей, и тот не удерживался от улыбки и чаще, чем обычно, ласково окликал жену:

– Herzchen meine (Душенька моя)!

К камину прикрепили красивые вязаные носки, а возле ёлки установили большой вертеп. Густа долго смотрела на фигурки волхвов, окружавшие Деву Марию с младенцем Иисусом.

Потом был ужин, и детей рано отправили спать.

Утром тоже никакого Ordnungа не было.

Оказалось, что в носках, вчера повешенных перед камином, есть подарки. Носков было много, и подарки достались всем. И няня маленького господина, и кухарка, и даже садовник кланялись, получив каждый свой носок.

Густа с замиранием сердца сунула руку в свой носок – белый с зелёными и красными узорами. Он казался очень полным.

В прошлом году, она это помнила очень отчётливо, они с мамой тоже цепляли к полке возле печки носки для подарков. Носок Густы был коричневый с жёлтым рисунком, уж такой она сама связала. А наутро в носке нашлись подарки – много вкусного печенья Piparkūkas, пара красивых серых – козьей шерсти – варежек и петушок. А годом раньше тоже были печенья и маленькая деревянная кукла. «Наверное, такую куклу мог бы папа сделать», – подумала тогда Густа. Но додумывать эту мысль не хотелось, чтобы не испортить ощущение чуда.

В этом году носки она не вязала. Но подарки всё равно были.

Кроме традиционных Piparkūkas, которые, как оказалось, Святой Николас принёс и в господский дом, из своего носка Густа достала шоколадку в блестящей обёртке, коричневое, политое белой глазурью печенье в форме звезды и небольшой, завёрнутый в бумагу свёрток. «Надеюсь, я не нарушу Ordnung, если прямо сейчас открою его», – подумала Густа.

Она внимательно посмотрела вокруг и убедилась, что обитатели поместья заняты своими подарками. Даже маленький господин старательно извлекал из своего носка внушительных размеров зелёную уточку.

И Густа принялась разворачивать шуршащую бумагу.

В свёртке оказалась книга. Это был совсем маленький томик, и когда Густа открыла его, ей показалось, что автор сэкономил на буквах. Букв было мало, строчки были короткими и почему-то располагались в столбик. Густа начала читать и вдруг обнаружила, что слова выстроены не просто так, а имеют ритм.

«Прекрасный старинный замок

Стоит на вершине горы.

И любят меня в этом замке

Три барышни – три сестры», – прочитала Густа.

На обложке было написано «Генрих Гейне».

Почувствовав на себе взгляд, она обернулась. Управляющий – герр Штайн внимательно смотрел на неё. «Эту книгу мог бы подарить мне он, а не Санта Николас», – подумала Густа. И вежливо наклонила голову.

После завтрака Ordnung не восстановился.

Маленький господин был полностью передан няне, а голос фрау Шварц, казалось, звучал по всему дому. Она то отдавала приказания, то принималась напевать. В доме готовился бал.

Большой овальный стол, как оказалось, стал ещё больше. Теперь он был даже больше, чем артельный стол во дворе Густиного родного дома. Хотя, конечно, этот стол был куда более красивым и украшен был куда торжественней. Обе девочки старательно завязывали красными ленточками бантики на маленьких еловых букетиках, которыми фрау Шварц, не жалея себя, украшала каждое блюдо. У каждой тарелки была положена маленькая карточка с именем гостя, для которого предназначалось это место. Фрау Шварц несколько раз перекладывала карточки, а один раз даже попросила Густу сбегать и пригласить в обеденную залу герра Шварца для консультации.

Затем, когда хлопоты и приготовления, казалось, были закончены, фрау Шварц взялась за девочек. Она очень чётко объяснила, какой Ordnung будет на празднике и заставила и Эмилию, и Густу повторить, что делать можно, а что – ни в коем случае делать нельзя.

– Мне не хочется портить праздник розгами, – закончила она свою речь. – Надеюсь, вы сделаете всё, чтобы этот бал остался праздником.

И строго посмотрела на Густу.

Густа и так понимала, что вся ответственность – именно на ней. Это её работа – делать так, чтобы Эмилия не капризничала и вела себя хорошо.

Нужно было стараться.

К вечеру начали собираться гости.

Герр Шварц, чей большой живот был обтянут чёрным жилетом, из кармана которого выглядывала блестящая цепочка от часов, радостно приветствовал каждого вновь прибывшего. При этом он не спускал глаз с фрау Шварц, воздушную и совершенно неотразимую в новом, с большим шлейфом, розовом платье, с приколотой к корсажу еловой веточкой.

Нарядно одетые женщины и мужчины радостно обменивались поздравлениями. Вновь прибывшие подходили и подходили, присоединяясь к нескольким стихийно образовавшимся группам, между которыми то и дело мелькало розовое платье хозяйки дома. Герр Шварц тоже перемещался между гостей, его присутствие выдавал громкий заразительный смех, то и дело звучавший в парадной зале.

Затем все были приглашены к столу.

Для девочек был накрыт отдельный маленький столик, тот самый, на котором они утром делали еловые букетики. Для Эмилии, локоны которой были уложены в изящную причёску, это был уже не первый бал. В прошлом году её тоже допустили к гостям. Она похвасталась Густе, что даже читала стишок.

– А сегодня мы с мамой будем вместе петь, – девочка не скрывала волнения.

Фрау Шварц в самом деле была очень музыкальна. Рояль, звучавший под пальцами хозяйки, каждый день доносил музыку в библиотеку, где занималась после обеда Густа. И хоть и приглушённая, музыка зачаровывала Густу.

Праздник продолжался. После довольно долгого, с множеством блюд, застолья гости по сигналу хозяина вновь переместились в парадную залу. С удивлением Густа обнаружила, что на рояле умеют играть и мужчины. Когда за инструмент сел один из гостей, в зале воцарилась тишина. «Господин органист играть будет», – сигнал к тишине шёпотом пронёсся между гостей. Густа никогда не слышала такой музыки. Звуки то величественно рокотали, то лёгкой капелью струились, то – взмывали ввысь, чтобы снова низвергнуться водопадом. Это было настоящее волшебство.

Тишину, когда она наступила, не сразу решились прервать.

– Милый Эрвин, вы как всегда великолепны! – фрау Шварц была в восторге.

Аплодисменты гостей полностью подтверждали это.

Но, как видно, какой-то Ordnung существовал даже для праздников. Потому что гости, словно сговорившись, принялись упрашивать хозяйку спеть. После нескольких неуверенных отнекиваний, которые, как всем было ясно, являются всего лишь кокетством, фрау Шварц заняла место за роялем, откуда предусмотрительно встал игравший до этого господин.

– Мы будем петь вместе с Эмилией! – гордо объявила фрау Шварц и жестом подозвала к себе дочку.

Эмилия чуть смешалась и не решилась сразу же подойти сквозь толпу нарядных гостей. Густа заметила, как взгляд хозяйки из весёлого становится тяжёлым, и поспешила исправить положение. Взяв Эмилию за руку, она быстрым шагом провела её к роялю и поставила рядом с мамой, положив руку девочки с краю от отливающих кремоватым блеском клавиш. И тут же быстро отступила, не желая мешать хозяйке наслаждаться вниманием гостей.

После небольшого музыкального вступления фрау Шварц кивнула Эмилии, и та запела своим детским звонким голоском. «Stille Nacht, heilige Nacht» – голосок звучал в одиночестве недолго, сама фрау Шварц тут же принялась подпевать, а вскоре песню подхватили все присутствующие. Судя по всему, песня была давно знакомой и любимой.

Когда выступление закончилось, гости поаплодировали юной солистке и гордой хозяйке дома.

– А ваша воспитанница тоже поёт?

Вопрос, раздавшийся в тишине, наступившей после аплодисментов, прозвучал слишком громко. И взгляды присутствующих устремились к Густе, изо всех сил желавшей в этот момент вдруг куда-нибудь исчезнуть. Смотрела на неё и фрау Шварц. Как видно, ей только сейчас пришла в голову мысль о том, что она не готова к этому вопросу, и она мучительно искала ответ. Густа видела, как хмурятся брови хозяйки, и понимала, что в любом случае розог, пожалуй, не миновать. Но поскольку вопрос продолжал висеть, и с ним надо было что-то делать, она набралась храбрости и кивнула.

Фрау Шварц, видя, что ситуация полностью ускользнула из-под контроля, нахмурилась сильнее, но с притворной весёлостью воскликнула:

– Ну, иди же сюда, фройляйн Августа!

Делать было нечего. Пришлось приблизиться к большому чёрному роялю. Что делать дальше, Густа не знала.

На помощь пришёл любознательный господин, тот самый, который до этого играл на рояле, и которого хозяйка назвала Эрвином.

– Что ты будешь петь? Давай, я тебе подыграю.

– «Kur gul ziemsvetki» («Где спит Рождество»), – почти шепотом сказала Густа, вспомнив, как совсем недавно они с мамой и Мартой пели, сидя на лавке возле печи.

– Отличный выбор! – господин, казалось, обрадовался. – Начинай.

Едва Густа запела, как он принялся аккуратно перебирать клавиши, извлекая из них мелодию, которую старательно выводила Густа. Ей не подпевал никто, и её голос, сплетаясь со звуками рояля, в одиночку разносился по зале. Густа знала, что её мама – отличная певунья, и она старалась сделать так, чтобы песня получилась хотя бы похожей на мамину. Хотя голосок и подрагивал от волнения.

Однако получилось вроде неплохо. Во всяком случае, когда песня закончилась, гости тоже хлопали.

– Замечательно, фрау Шварц, – сказал господин, очень похожий на того, кто сидел за роялем. – Вы ничего не упускаете в воспитании. Это очень мудро, научить латышскую девочку петь латышскую песню.

– Спасибо, Арвид! Вы очень любезны!

Фрау Шварц выглядела весьма довольной. И на Густу смотрела не сердито, а – с некоторым удивлением. Густа поняла, что на сегодня розги отменяются.

Глава третья. Ева. Выходной

1.

Первая тетрадь подошла к концу.

Ева отложила красивый, кожаный с тиснением, альбом и опять посмотрела на него. Да, совершенно точно. Именно этот альбом подарил Густе герр Штайн, и именно в нем она описывала события своего детства.

Она с трудом осознавала происходящее.

События утратили привычный ритм. Вот она – Ева, современная девушка, и сидит она в доме тёти Густы, таком родном и давным-давно известном. Вот за окном стоит её красный «гольф», вот её сломанный Макинтош, и вот – сегодняшний день.

Хотя, судя по календарю на мобильнике, с тех пор, как она открыла сундучок, прошло уже целых три дня. Ева как будто оказалась в другом, каком-то параллельном мире. С одной стороны, она вела свою обычную, ставшую привычной жизнь, кормила и выпускала гулять Ральфа, доила Дору, что-то ела и даже – принимала душ и укладывалась спать.

С другой стороны, она почти наяву очутилась в совершенно другом времени, когда этот дом только создавался, а тётя Густа была маленькой девочкой.

Это было так странно.

И очень хотелось знать, что же будет дальше.

Но Ева чувствовала, что если она продолжит это путешествие в прошлое, то оно её затянет и засосёт без остатка. От этого становилось немного жутко. И она решила сделать перерыв.

Первым делом решено было послать СМСку Марису. Нужно было как-то исправить своё аж на три дня затянувшееся молчание. Ева отлично понимала, что и она сама вряд ли удовлетворилась бы объяснением, что «был просто выключен звук», если бы её родной человек так надолго выпал из общения. А зная Мариса, она отчётливо представляла, как он там, на своих курсах, мечется, как зверь по клетке, не понимая, что происходит. Теперь Мариса долго нужно будет улаживать и умасливать, прежде чем он успокоится и перестанет волноваться. К тому же, по какой-то странной, ей и самой пока непонятной причине, она чувствовала, что совершенно не готова рассказать ему про тайник. Тем более по телефону. Не потому, что не доверяла, и не потому, что тайна была не её, а тёти Густы. Да, поэтому – тоже, но была ещё какая-то причина, которую Ева пока до конца не понимала. Просто на уровне ощущений, словно загорелась некая сигнальная лампочка – сигнал опасности, предупреждающий: «подожди, не рассказывай никому ничего, пока сама не разберёшься, что к чему». Внутреннему голосу она доверяла. Поэтому нужно было придумать, что сказать любимому человеку, чтобы и не врать, и в то же время не обременять его пока непонятной тайной.

Затем наступила очередь родителей.

После всех маминых ахов и причитаний по поводу безвременно накрывшегося Мака трубку взял папа.

– Долго от тебя вестей не было. – Папа всегда был более проницателен. – Что случилось? Давай, рассказывай.

Рассказывать про тайник и про дневники не хотелось даже папе. Поэтому она дипломатично увела разговор в другую сторону:

– Я завещание нашла.

Это такой уж, как подозревала Ева, тайной не было. Папа почти наверняка об этом знал или догадывался. Оказалось – знал.

– Вот и хорошо. – Папа был рад. – Я уж думал, если до Рождества не найдёшь, поеду к нотариусу за дубликатом.

– А что теперь с ним делать? – Ева была уверена, что папа разбирается и в этом вопросе.

– Ты съезди к нотариусу. Он расскажет. – Папа был абсолютно уверен. – Там просто процедурные вещи. Ну и пошлина. Но ты не волнуйся, большой она точно не будет.

– А как же тётя Линда? – Ева вдруг вспомнила про тётю и заволновалась. – Может быть, это неправильно, и тётя Линда против будет?

– Не будет! Даже в голову не бери! – Папа, как видно, уже знал ответ и на этот вопрос. – С Линдой всё уже решено. Никто против не был и не будет. Просто езжай к нотариусу в Тукумс.

И папа уверенно назвал фамилию и адрес.

И уже следующим звонком она договаривалась о времени приёма у нотариуса.

2.

Ранним утром красный «гольф» Евы уверенно двигался в сторону Тукумса.

Дороги после урагана уже были расчищены.

Да и было что расчищать. По крайней мере в одном месте Ева ясно увидела, что дорожным рабочим пришлось постараться. Большая ель, как видно, вывалившаяся на проезжую часть, была аккуратно попилена на брёвнышки и сложена вдоль дороги. И только большого диаметра свежий ярко-жёлтый пень смотрел на проезжающие мимо машины с немой укоризной.

Нотариус к приезду Евы подготовилась.

Аккуратная папочка лежала на столе в небольшом кабинетике, куда Еву пригласила молодая девушка – помощница.

Нотариус оказалась дамой в возрасте.

– Да, я помню вашу тётю. Очень интересная женщина была, такие – на вес золота, цвет нации... Мои соболезнования. – Голос нотариуса звучал искренне. Чувствовалось, что Густа произвела на неё впечатление.

– Спасибо, – едва успела ответить Ева.

– И дело ваше тоже помню. – Нотариус, не теряя времени, сразу же взяла инициативу в свои руки и открыла папку.

Оказалось, с тётей Линдой действительно всё было улажено. Нотариус долго объясняла юридические основания и порядок процедур, но Ева слушала вполуха. Её изрядно поразил сам факт того, что, похоже, она была единственной, кто так долго оказывался в неведении относительно самого факта завещания. Складывалось впечатление, что все родственники, кроме неё самой, давным-давно знали о завещании. И она корила себя за невнимательность.

Нотариус не спеша доставала из своей папочки разные бумажки. Там было три документа: экземпляр завещания, отказ от наследства, подписанный папой и заверенный нотариусом, и – отказ тёти Линды, также аккуратно пропечатанный и подшитый в дело.

Ева обратила внимание, что оба документа датированы одним числом. «Значит, папа тётю Линду с собой привёз», – подумала Ева. И ей стало тепло от того, что папа позаботился о ней. «Всё-таки хорошие у меня родители», – мелькнула мысль, и она про себя улыбнулась.

Формальности отняли не слишком много времени. Уплатив за услугу и договорившись о дальнейших деталях, Ева попрощалась и вышла на неширокую улочку провинциального городка.

Нежаркое осеннее солнце хоть и не слишком грело, но сияло достаточно ярко, на часах не было и полудня, и впереди был почти целый свободный день. Ева почувствовала, что потихоньку возвращается к современной жизни и решила, что может посвятить себе несколько часов. Ей хотелось приключений.

С мыслью: «Как насчёт сделать себе, любимой, выходной?» Ева быстро перешла от слов к делу.

Приключения, как правило, означали присутствие Лиги, любимой подруги ещё со школы. Случайно оказавшись за одной партой, девчонки подружились крепко. Обеих объединял острый ум, быстрая реакция и склонность к различным шалостям. Нет, ничего слишком экстремального или такого, что требовалось бы скрывать. Это мог быть обычный поход в бассейн, поездка на лыжах или – тусовка в клубе. Просто вместе всегда было веселее. Вот и сейчас, при первой же мысли о приключении, Ева набрала номер Лиги.

– А что ты предлагаешь? Ты же в деревне!

– А вот и нет! Сегодня я – в Тукумсе. А здесь, в трёх километрах – Синевилла.

Синевиллой назывался киношный городок, созданный из всевозможных декораций. Девушки давно обсуждали поездку сюда, но никак не могли выбраться.

– Ты серьёзно? – Лига как-то задумалась. – Но ведь пятница же...

– Ну, я уже здесь. Подумала, а вдруг ты сможешь... – Ева сообразила, что Лига действительно на работе.

– Ой, подожди, я перезвоню! – как всегда, подруга реагировала очень быстро. – Жди. Я сейчас!

Ева не спеша побрела по неширокой улочке, окружённой двухэтажными домиками. Звонок раздался почти сразу:

– Слушай, я тут Янчука уговорила, а он с боссом поговорил, в общем, мы приедем. Ты только нас дождись, – Лига в предвкушении поездки тараторила, как маленькая. – Мы решили, что на понедельник встречи перенесём

Лига год назад закончила юридический, и её взяли помощником юриста в крупную юридическую компанию. Едва переступив порог бюро, она немедленно умудрилась очаровать одного из ведущих адвокатов, хоть и молодого, но весьма известного. Которого, конечно, никто другой и не осмелился бы называть «Янчуком». Это сходило с рук только Лиге. И то – не на работе. Для всех же остальных он был – господин Янис Буковский. Как бы то ни было, похоже, они приедут вдвоём

«Ну что же, вместе веселее», – решила Ева и направилась к универмагу. В конце концов, нужно было куда-то девать время до приезда друзей, точнее – подруги с бойфрендом Она пока была не готова к тому, чтобы считать Яниса другом, слишком мало они были знакомы. Однако вполне была готова принять его присутствие. Во-первых, из любви к подруге, а во-вторых, Янис производил впечатление вполне нормального порядочного человека, хотя Ева не могла отделаться от ощущения, что он ни на минуту не забывает о том, что он адвокат. Во всяком случае, так казалось.

Через час в багажнике красного «гольфа» уже лежали результаты «набега» на местный универмаг – какая-то блузочка и непонятно зачем купленная тетрадь в твёрдом переплёте. И была выпита чашка довольно неплохого кофе, заказанного в местном кафе. Телефон наконец-то зазвонил.

– Ну мы уже подъезжаем. Давай к нам. – Лига была, как всегда, в своём репертуаре, на командирском посту.

И Ева, застигнутая врасплох, кинулась к машине, ярким пятном выделявшейся на почти пустой стоянке возле мэрии – до Синевиллы ещё нужно было доехать.

Она едва не проскочила поворот – почему-то ожидала, что указатель будет куда более ярким.

На стоянке у касс уже стояла машина Яниса – синий «субару». С места водителя вылезала сияющая Лига:

– Привет! А мы первые доехали!

Ева знала, что Лига пользуется любым случаем, чтобы посидеть за рулём. И только улыбнулась, тепло обнимая подругу.

– Давно не виделись! – Янис тоже улыбался от души. – Знакомься, мы тут большой компанией приехали.

Только сейчас Ева обратила внимание, что с заднего сиденья «субару» вылезают ещё двое мужчин.

– Андрис, – представился, пожимая Еве руку, высокий, довольно молодой парень.

Ева заметила, что, несмотря на возраст, в его тёмных, слегка вьющихся волосах есть седина.

– Мартыньш, – второй, коренастый невысокий крепыш с прилизанными светлыми волосами, уже тоже протягивал руку.

Ева не успела удивиться, как оказалось, что процесс не закончен. Из белого Х5 выгружалось целое семейство, глава которого как раз заканчивал собирать защитного цвета коляску, в которую тут же уложили тепло запакованного малыша. Пара с коляской приблизилась к компании.

– А это – мой босс, – проворковала Лига. – Дайнис, – это Ева, моя подруга. А это – жена Дайниса – Байба.

«М-да, – подумала Ева. – Похоже, я сорвала рабочий день всей фирме». Но вслух произнесла только дежурное:

– Очень приятно.

Янис сразу понял её мысли:

– Не переживай, мы всю неделю пахали, как заведённые, а вчера наконец-то большое дело выиграли. Так что отдых вполне заслужили. Несколько часов свежего воздуха – только на пользу. Вернёмся и будем пахать до ночи, никто не отвертится, – сказал он, многозначительно посмотрев на Лигу.

Та радостно захихикала. А Ева подумала, что у подруги, кажется, дела складываются совсем неплохо.

– Ну что, пойдём за билетами! – Лига по-прежнему была в своём репертуаре и командовала даже боссом.

Собственно, никто и не возражал. Вот только Байба недовольно поджала губы. Похоже, что она, сидя дома с ребёнком, несколько одичала и не готова была принимать чьё-то командование. Во всяком случае, праздничное настроение она не излучала. Мужчины, для которых, как видно, характер жены босса сюрпризом не был, как-то незаметно переместились вперёд, ближе к киоску с билетами, а замешкавшейся Еве досталась сомнительная честь общения с подозрительно настроенной молодой мамой.

– Вы с Лигой давно дружите? – поинтересовалась Байба, без всякого стеснения разглядывая Еву.

Та решила не нарываться и не портить приключение.

– Давно, ещё со школы, – аккуратно ответила она.

– А Дайнис сказал, вы где-то на хуторе живёте. Вы в сельской школе обе учились? – Байба была верна выбранному курсу – во что бы то ни стало принизить статус Лиги, пиная коваными сапогами всех, кто даже гипотетически мог покушаться то ли на её положение, то ли на семейное счастье.

Непонятно было, в чем эта красивая, хорошо одетая молодая женщина усматривала угрозу, но настроена она была весьма агрессивно.

Дайнис, что-то прилаживающий к коляске, в которой мирно посапывал малыш, страдальчески поморщился. Ева подумала, что ему, вероятно, приходится выдерживать этот натиск каждый день. Но, хоть Дайниса и было жалко, она не могла допустить такого пренебрежения.

– Отчего же? – Ева была предельно вежлива. – Мы обе рижанки. Я просто наследство оформляю, вот и сдала на время свою рижскую квартиру. Моя работа позволяет мне жить, где хочется.

Байба сердито глянула на Еву из-под чёлки:

– Что же за работа такая? Носки, что ли, вяжете?

– Нет, работаю переводчиком в шведском издательстве.

Ева ограничилась короткой фразой, хоть её так и подмывало задать встречный вопрос. Она предполагала, что Байбе нечем будет парировать этот козырь. Но портить день и ставить в неловкое положение ни в чем не виноватых Дайниса, Яниса, а тем более Лигу не хотелось. И поэтому продолжать тему она не стала.

Однако Янис и впрямь, похоже, никогда не забывал о том, что он – адвокат:

– Наследство? Что-то сложное? Помощь нужна?

– Что значит, юрист! – Ева благодарно улыбнулась в ответ. – Нет, спасибо, всё как будто в порядке.

И она рассказала о сведениях, полученных от нотариуса.

– Ну, похоже, с документами – порядок. Но если что – сразу звони.

Янис предлагал помощь вполне серьёзно, и Ева знала – говорил от души. Судя по тому, что рассказывала Лига, их бюро за клиентами не гонялось, напротив, агентство ценилось так, что получить контракт на обслуживание сделки или судебного производства считалось большой удачей. Ясно было – Янис гнался не за деньгами, это было именно предложение дружеской помощи, и Ева его очень ценила.

В будний день очереди в Синевиллу не было.

Да и народу – тоже.

Так что, купив билеты, они получили сказочный киношный городок в своё полное распоряжение. Молодёжь растянулась вдоль улицы, окружённой средневековыми каменными домами. Фасады выглядели абсолютно настоящими, но лишь до тех пор, пока ты до них не дотрагивался. Лёгкое постукивание выдавало истину – прекрасная «лепнина» украшала фанерные стены, создающие имитацию улицы. Имитацию, потому что домов-то и не было, за стенкой с окнами, завешенными чёрной плёнкой, было просто пустое, открытое всем ветрам пространство. Однако выглядела эта мощёная булыжником улица совершенно настоящей. Настоящим было и белье, болтавшееся на верёвке поперёк улицы и придававшее ей вполне обжитой вид. А автобус и машина с надписью «Молоко» делали картину более чем достоверной.

«Сказка – она и есть сказка», – подумала Ева и приготовилась получать удовольствие от каждого шага по этой удивительной улице-декорации.

Молодые люди с удовольствием позировали на фоне старого, советских времён автобуса, залезали в кабину непонятного происхождения грузовика и высовывали головы из крохотного окошка голубого киоска с надписью «Союзпечать».

Даже Байба с Дайнисом, на время оставив коляску, сфотографировались на фоне этой удивительной улицы.

Которая закончилась неожиданно. Сразу за поворотом взгляду открылась «набережная».

Конечно, ни морю, ни реке взяться тут было неоткуда. Единственным водоёмом служил странной формы длинный пруд, с одной стороны огороженный почти настоящим причалом. Основательно выглядевшая солидная набережная, деревянная, с оградой, была почему-то «украшена» мешками с песком. Вероятно, здесь недавно снимали фильм про войну, и мешки служили декорацией то ли для безопасности, то ли – от наводнения. Чувствовалось, что лежат они здесь не просто так, а в соответствии с каким-то неизвестным планом. Понятно, что к такому причалу просто обязаны были приставать корабли. И действительно, «флот» был представлен одним кораблём, прочно установленным на подставках по ту сторону пруда. При определённом ракурсе он вполне мог сойти за корабль, пришвартованный к берегу.

Кстати о швартовых.

Компания подошла к большой чёрной металлической тумбе, к которой, собственно, и полагалось бы швартовать корабль.

– Смотрите, пенопласт! – Мартыньш оказался проворнее других и успел к тумбе раньше.

Компания, привлечённая возгласом, устремилась на крик. Действительно, монументальное на вид сооружение оказалось талантливо выдутой из монтажной пены имитацией стальной тумбы. Выкрашенная чёрной и белой красками, от настоящей она отличалась только при самом пристальном исследовании. Надо заметить, что предыдущие «исследователи» несколько облегчили задачу, сковыряв краешек краски так, что эта самая затвердевшая пена открылась. Но дефект должен был устраниться лёгким мазком чёрной краски.

Вообще здесь, в Синевилле, насколько уже убедилась Ева, всё было «почти как». Издали глаз совершенно не замечал фальши, и только подойдя вплотную, можно было понять, что перед тобой совсем не то, что кажется. «Интересно, – промелькнула мысль, – а насколько вообще то, что мы видим, является правдой? Или это зависит от того, что мы хотим видеть? Хочешь видеть стальную тумбу – вот она, пожалуйста. А если хочешь узнать, что это такое на самом деле, придётся это поковырять и попробовать на прочность. Только так можно докопаться до правды».

Ева понимала, что мысли эти навеяла ей не тумба, и вообще не этот забавный киношный городок, а та самая рукопись тёти Густы, которую она спрятала в сундучке, прежде чем пуститься в путь. Уж больно отличалось то, что видели глаза наблюдателя, приехавшего на дальний хутор, от того, что скрывалось в сундучке в потайном шкафу. «Интересно, а как другие люди? Они такие, какими кажутся, или у них тоже есть скрытые тайны? Нужно эту мысль обдумать со всех сторон».

И сделав в памяти зарубку на будущее, отставшая было Ева вновь присоединилась к компании.

Шутки над тумбой и «портовые» фотографии заметно разрядили обстановку. Настроение поднялось. Даже Байба перестала брезгливо хмуриться, увлечённая общим настроением.

Большое веселье вызвала «советская» комната. Старенький маленький телевизор, допотопный холодильник, стиральная машина «Рига» со слегка помятым боком... Здесь были и утюг, и радиоприёмник «Спидола» и даже стиральная доска – эдакий металлический волнистый памятник сурового прошлого. Весь реквизит, заполонивший крохотное помещение, был явно ровесником 60-х.

Дальше было намного интереснее.

Старинный зелёного цвета трамвай с открытым местом для вагоновожатого, где был привязан специальный сигнальный колокол, возбудил неизгладимое желание «порулить». Все, включая Байбу, по очереди забирались по узким металлическим ступеням, чтобы усесться на твёрдое кожаное сиденье. Ева, вновь слегка отставшая от компании, заметила, что порулить и позвонить в колокол хотел каждый, несмотря на то, что забираться по стальным узким ступенькам было совсем неудобно. А вот занять пассажирские лавки никто не спешил. «Наверное, потому, – решила Ева, – что вожатый может куда больше. Даже если едешь по рельсам, можно выбрать скорость или вообще остановиться. А можно позвенеть в колокол. Больше свободы, интереснее...»

За поворотом открылся военный уголок. Не то тачанки, не то пушки, не то другие военные машины – Ева не разбиралась в названиях – немедленно разбудили в мужчинах воинов. Взрослые люди, дипломированные юристы и присяжные адвокаты, с упоением играли в «войнушку», изображая, как они заряжают эти орудия.

Ева с Лигой тоже нашли себе игрушку. Оседлав какой-то необычайной конструкции мотоцикл, очень надёжно закреплённый на фоне выкрашенной в цвет неба с облаками стены, они изо всех сил имитировали бешеную гонку.

Наигравшись, компания двинулась дальше. Рельсы уверенно вели вглубь городка, причудливо изгибаясь в самых неожиданных местах. Булыжная мостовая тоже периодически пропадала, сменяясь то асфальтом, то – сельской дорогой.

Куда ни посмотри, обстановка была необычной и интересной. «Наверное, кто-то специально придумал всё это на все случаи жизни», – подумала Ева, разглядывая сначала половину автомобиля, торчащего из стены, потом ворота то ли хлева, то ли гаража, то ли непонятного назначения строения, вход в которое украшала сельская бричка, украшенная цветами.

Лига словно подхватила мысль подруги и громко рассмеялась:

– Надо же! Ну всё что угодно предусмотрели!

– Всего не предусмотришь. Это я тебе как юрист говорю, – весело отозвался Янис. – Обязательно где-нибудь что-нибудь вылезет!

Ева пока не знала, насколько пророческими будут эти слова...

Трамвайные рельсы, вдоль которых двигалась компания, привели их к совершенно необычному дому. Шедевр архитектурной мысли – жёлтое двухэтажное здание – был совершенно уникальным: каждая из его четырёх сторон имела свой особенный, неповторимый облик. Непонятно, как такое здание вообще можно было придумать. Но зато с каждой стороны можно было снимать фильм о разных эпохах. Окружение здания тоже различалось от одной стороны до другой, от вычурного фасада до сельской виллы или – совершенно деревенской улицы с серыми деревянными домами.

Компания долго ходила вокруг, соображая, к какой эпохе относится каждая сторона. В конце концов кто-то, кажется, Андрис, догадался подойти к парадной двери. На ней оказалась небольшая табличка, извещавшая о том, что это – не просто здание, а – отель. В котором, между прочим, можно остановиться. Эта новость сильно развеселила всю компанию. Парни вовсю шутили, представляя себе, как должны выглядеть номера в каждом из фасадов. В итоге договорились, что в следующий раз обязательно приедут сюда с ночёвкой и устроят какое-нибудь шоу.

Насмеявшись, потянулись дальше.

Двухчасовая прогулка вывела компанию к вокзалу. С настоящим перроном, с фонарями и вокзальными часами, и с настоящими железнодорожными рельсами. На рельсах обнаружился настоящий поезд, к которому был прицеплен один спальный вагон и вагон-ресторан с табличкой на немецком языке. Всё было старое, как в кино, но выглядело новым и свежим. Ева перевела надпись. Вагон оказался немецким, ещё довоенным. Другая надпись гласила, что в свободное от съёмок время в нем можно устраивать званые вечера.

Предложение устроить званый вечер в вагоне вызвало очередной взрыв веселья и шуток. Кто-то предложил разбиться на пары и заночевать в спальном вагоне. Байба шутку не поддержала, а вновь насупилась. Парни на всякий случай деликатно замяли тему, чтобы не дразнить нервную кормящую мамашу, к тому же занятую проснувшимся малышом.

Но уйдя от греха подальше, мужчины не удержались от следующей шалости. Объектом внимания стал огромный, чёрный с красной звездой, паровоз, мирно стоявший на тех же рельсах. Все по очереди взгромождались на него и, эффектно вытянув вперёд руку, радостно фотографировались на память. Даже Дайнис, оглянувшись на Байбу и убедившись, что та действительно занята ребёнком, взобрался на «железного коня», едва не порвав брюки. Нервно посмотрев в сторону жены, он предложил потихоньку закругляться.

Впрочем, дальше двигаться было некуда. Рельсы тут же и кончались, никто никуда не ехал, здесь только снимали кино.

Наскоро выпив кофе в «привокзальном» кафе, молодые люди заторопились к машинам.

Торопиться следовало. Ноябрьское солнце греть давно перестало и грозило вскоре уже укатиться за горизонт. Юристам предстояла дорога, а Еву ждали стосковавшийся Ральф и сердитая Дора.

3.

Управившись с делами и рассказав, в качестве извинения за прошлое молчание, Марису о сегодняшних приключениях, Ева решила посмотреть, что ещё, кроме сундучка с дневниками, хранится в потайном шкафу Густы.

Привычно отдёрнув ярко-жёлтую занавеску, Ева аккуратно отодвинула створки потайного шкафа. Они двигались совершенно беззвучно, как будто их только недавно смазали.

Судя по тому, что она уже успела прочитать, делал этот шкаф скорее всего её прапрадед Янис. Тот, кто строил этот дом и кто, как было написано в дневнике, был редкого таланта плотником. То, что шкаф был совершенно необыкновенным, безоговорочно говорило в пользу таланта. Но вот зачем понадобилось его создавать, продолжало оставаться загадкой.

Ну хорошо, терялась в догадках Ева. Допустим, маленькая дочка плотника попала на воспитание в богатый баронский дом. Ну, выучила немецкий. И что? Что в этом могло быть такого странного или тайного, чтобы это нужно было скрывать?

Ева поймала себя на мысли, что хоть она и учила историю, но очень мало знает, как именно жили люди в те, в сущности, не слишком далёкие времена. Во времена столь недавно ушедшей Густы. Что происходило или могло произойти такого, чего следовало опасаться, сооружая потайные шкафы в сельском доме?

Кстати о тайне. Ева и сама не смогла бы объяснить, почему она так и не отдёргивает занавеску на окне в комнате Густы, почему старательно закрывает шкаф и даже задёргивает эту нелепую ярко-жёлтую занавеску, словно прячет от кого-то неизвестного то, что и сама пока не знает. Но почему-то именно это она и делала.

Итак, она снова залезла в шкаф.

Четыре створки скрывали широкие полки. На открытых полках, сколько Ева могла видеть, стояли книги. Большей частью это были большие старинные немецкие книги в строгих чёрных или коричневых переплётах. В нескольких наугад открытых книгах обнаружился готический курсив Зюттерлина. Это было чрезвычайно интересно. Еве – специалисту-переводчику – было крайне любопытно попробовать почитать эти книги. Хотя разбирался шрифт с трудом.

Перебрав наугад пару полок, она с удивлением обнаружила и маленький томик Гейне, в точности такой, как описывала в своём дневнике Густа. Это снова вернуло её к мысли о дневниках.

– Нужно как можно скорее прочитать дневники Густы. Может тогда я пойму, что за всем этим скрывается. – Ева уже ни минуты не сомневалась, что про тайну Густа говорила не зря. То, в чем не смогла убедить её старая женщина, с лёгкостью подтверждалось самим наличием странного потайного шкафа.

Решив оставить книги «на потом», Ева перебиралась из одного отделения шкафа к другому. Одна из дверок скрывала не открытые, как в остальных отделениях, полки, а – закрытые ящики. Ева подумала, что если бы сундук с дневниками стоял в них, скорее всего, она бы так его и не нашла. Но теперь она была готова к новым раскопкам.

Ящики открываться не хотели. Ева пробовала дёргать, тянуть и двигать – прочно сработанный прапрадедом механизм и не думал поддаваться.

– Как видно, придётся ждать Мариса, – устало подумала она.

Возможно, надо было бы позвать и папу, но – Ева была уверена – в технических вопросах папа Марису крепко уступал. А доверить тайну постороннему она точно не решилась бы.

В общем, проведя весь вечер в бесплодных попытках сделать очередное открытие, Ева улеглась спать, готовая завтра же приступить ко второй тетради дневника таинственной фройляйн Августы.

Глава четвертая. Густа. Брунгильда

1.

Густа не смогла бы сказать, когда точно закончилось детство.

Но к шестнадцати годам оно, определенно, давно закончилось. Позади были долгие часы в библиотеке, где она сначала с большим трудом осваивала немецкую грамматику, а потом – взахлеб и с упоением, как губка, впитывала в себя все, что только содержалось в книгах, доверху наполнявших шкафы, сделанные её отцом.

Домой она попадала редко.

С момента вынужденного «дебюта» на рождественском празднике, где она детским голоском пела мамину песню, фрау Шварц решила, что избыток общения с деревенщиной плохо скажется на воспитании Эмилии и повредит репутации семьи. И Густа послушно учила немецкие песни и с родными виделась только по церковным праздникам.

Поначалу она, конечно, скучала. Но чем дальше, тем больше увлекала её новая жизнь и – новые обязанности.

С Эмилией всё обстояло отлично. Девочки были дружны, несмотря на разницу в происхождении и возрасте.

Эмилия, как и её мама, росла невысокой и довольно хрупкой. Большие, почти черные глаза и мелкие изящные черты лица, обрамленные густыми вьющимися каштановыми локонами, делали девочку, по мнению Густы, неотразимой.

Сама же Густа казалась себе, особенно по сравнению с хрупкой Эмилией, слишком «чрезмерной», что ли. Она тоже пошла в мать – все Янсоны были высокими и ширококостными. И – светловолосыми. Папа не раз шутил, что шведы, должно быть, заглядывали в их рыбачью деревушку по пути «туда и обратно». Были там шведы или нет, никто сказать с уверенностью бы не смог, хотя мама, слыша папину шутку, каждый раз улыбалась и говорила, что он просто завидует. Родители жили дружно, оба были очень остры на язык, и она долгое время не придавала значения их пикировкам.

Густа тоже была высокой и как ни старалась она не есть много, чтобы хоть как-то быть похожей на фрау Шварц и прехорошенькую Эмилию, у неё тем не менее к четырнадцати годам оформилась вполне женская фигура с широкими бедрами и высокой для девушки грудью. Никакие диеты не могли сделать плечи менее широкими, а щеки – менее румяными. Две светлые, почти белые толстые косы, которые по приказу фрау Шварц заплетала Густа, оттеняли большие голубые глаза и аккуратный ровный нос.

Однако знакомство с древними мифами и сагами вновь напомнило Густе эти домашние шутки. И она придумала себе легенду. В ней смешались походы древних викингов, героические немецкие саги и «кольцо Нибелунгов». Густа представляла себе, что, возможно, в её роду был потомок легендарной Брунгильды, той самой, именем которой знаменитый Вагнер назвал валькирию Брунгильду, деву-воительницу. Но если она – валькирия Брунгильда, то ей не нужно сидеть на диетах и утягиваться поясами до обмороков. Брунгильда – «закованная в броню воительница» − не должна быть хрупкой. А она очень даже на неё похожа – широкоплечая, с широкими бедрами и не по-девичьи большой грудью, со светлыми, ниже талии косами и голубыми глазами. И Густа пропускала мимо ушей сетования фрау Шварц на её крестьянскую стать, думая про себя: «Вы даже не догадываетесь, что я – Брунгильда».

Как сочетается нрав валькирии и её положение в доме Густа не задумывалась.

Но вот сила валькирии ей была точно нужна.

Юный господин Конрад Шварц подрос. И теперь, когда Эмилия отлично справлялась с уроками сама, у Густы появилась очередная задача – заниматься с юным Конрадом и помогать ему.

Конрад был способным ребенком, и с уроками, проблем не возникало. Тем более, что герра Кляйна, домашнего учителя, исправно снабжали розгами. Конрад оказался способным и в других областях. Избалованный мальчик самоутверждался за счет своего окружения с редкой изобретательностью. От него стонала вся дворня. В свои пять-шесть лет он умудрялся ежедневно «подкладывать свинью» всем, кто не мог дать достойный, как герр Кляйн, отпор.

Фрау Шварц делала вид, что не замечает шалостей отпрыска, а герр Шварц, узнавая об очередной проделке наследника, только от души хохотал, говоря: «Вырастет, сможет за себя постоять».

Густа за себя постоять не то чтобы не могла, но воздерживалась. Она отлично слышала разговор между фрау Шварц и управляющим, герром Штайном, как-то после очередной проделки мальчика – насаженной на кончик пера Густы большущей зеленой ещё шевелившей лапками мухи – вступившемся за Густу.

– Если ей не нравится, как с ней шутит молодой господин, она может отправляться домой крутить коровам хвосты. Никто её здесь держать не будет, если она не уважает хозяев! – громко и резко, а главное – совершенно недвусмысленно высказалась фрау Шварц.

Дело было, конечно, не в коровах, и уж тем более не в хвостах. Выросшая едва ли не в хлеву, где за стенкой шумно дышала корова, Густа не боялась сельской работы, но вот утратить возможность учиться, читать и узнавать новые интересные вещи – этого она лишиться не хотела. Пришлось собрать всю свою волю, чтобы не срываться на вредном мальчишке, так и норовящем хоть как-нибудь вывести её из равновесия. И чем сильнее сдерживалась Густа, тем больше изгалялся маленький хулиган.

Занятий с Эмилией тоже никто не отменял.

Да и фрау Шварц по-прежнему музицировала, теперь уже подключая к занятиям обеих девочек. Эмилия росла, и ей нужно было готовиться к «выходу в свет», а с Густой дело шло веселее и возле рояля.

А ещё хотелось успевать почитать что-нибудь для себя из того списка, который для Густы продолжал по-прежнему составлять герр Кляйн. Он и проверял иногда, как обстоят дела у Густы с обучением – ударить лицом в грязь и здесь не было никакой возможности.

Ну что ж, она всё больше укреплялась в мысли, что с такой нагрузкой может справиться только дева-воительница.

2.

Однажды улучив минутку, когда юный Конрад был на попечении учителя, а Эмилия с мамой уехали в город выбирать обновки, Густа заглянула в библиотеку.

Почему-то она думала, что там, как всегда, будет пусто, однако большой письменный стол у окна оказался занят. Там расположился управляющий с каким-то ворохом бумаг, который он пролистывал, записывая что-то на отдельном листе.

Извинившись, Густа поторопилась закрыть дверь, чтобы не беспокоить занятого человека, но не успела.

– А, фройляйн Августа, заходи, заходи. – Герр Штайн всегда был с ней приветлив. – У тебя никак свободная минутка выдалась?

Густе ничего не оставалось, как повиноваться. С одной стороны, её визит в библиотеку нарушением Ordnungа не был. Но с другой стороны, кто знает, как к этому отнесется управляющий.

Но, похоже, и он не усмотрел в её приходе ничего плохого.

– Ты что-то конкретное должна делать? – на носу у герра Штайна красовались очки – новое приобретение, но смотрел он на Густу поверх них, слегка набычив голову.

– Нет, – призналась Густа, – я просто так зашла.

– А, – управляющий слегка нахмурился. – Если у тебя есть время, я могу показать тебе, как разбираться со счетами. Хочешь?

В такую удачу и поверить было трудно. Герр Штайн будет её чему-то учить. Да не чему-то, а тому, что является его работой, тому, за что ему платит немаленькие, как знала Густа, деньги хозяин дома.

Густа только радостно закивала, боясь спугнуть голосом такую удачу.

Быстро поняв, как выглядят счета, и что именно записывает на бумажке герр Штайн, она вскоре уже сама искала нужный счет, чтобы управляющий мог записать его в своей бумаге.

Время до обеда пролетело незаметно. Густа спохватилась, только когда услышала быстрые шаги маленького Конрада, мчащегося с диким визгом в сторону библиотеки. Распахнув дверь, он влетел с разбегу в комнату и только тогда заметил сидящего за столом управляющего. Герра Штайна он, как впрочем и многие обитатели усадьбы, слегка побаивался. Тот умел с высоты своего роста, сдвинув брови, так посмотреть сверху вниз, что пропадало всякое желание хоть когда-нибудь ещё вызвать недовольство этого человека.

– Герр Кляйн тебя уже отпустил? – голос управляющего звучал ровно.

– Да, – мальчик кивнул.

– Я надеюсь, ты справился со всеми заданиями, и герр Кляйн тебя не наказывал?

– Да, справился! – Конрад действительно учился хорошо.

– Отлично! Хорошо бы, чтобы повода для наказаний не возникало. – Герр Штайн был предельно корректен и вежлив.

Никто не мог бы заподозрить, что фраза относилась к чему-то большему, чем уроки, однако Конрад отлично всё понял.

– Да, – он был лаконичен. – А фройляйн Августа пойдет со мной играть? – он так просто не сдавался.

– Она сейчас помогает мне. Но я могу её отпустить, если вы будете играть хорошо.

Стороны прекрасно поняли друг друга. И было похоже, что маленький Конрад как-то чуть больше зауважал Густу, в помощи которой нуждался сам управляющий. Так что она была очень довольна.

Вскоре помощь герру Штайну со счетами вошла в обычный распорядок Густы. Она училась быстро, и через несколько месяцев герр Штайн уже только проверял сметы затрат, которые составляла пятнадцатилетняя помощница.

3.

В усадьбе участились всевозможные вечера. Фрау Шварц была полна решимости не уступать свое положение законодательницы общественного мнения в области искусства. Для этого в дом приглашались и музыканты, и писатели, и художники.

Вечера устраивались продуманные, тематические. Так, на музыкальные вечера непременно приглашался бывший церковный органист, а ныне – мэр Кандавы Эрвин Даугулис. Тот самый, который подыгрывал Густе во время её певческого дебюта.

Впрочем, он приглашался и на литературные вечера. Просто при этом отдельно оговаривалось, что вечер – литературный, и господин Даугулис, оправдывая ожидания хозяев, то играл – а делал он это превосходно, – то позволял господам литераторам покорять присутствующих прозой или поэзией.

Здесь бывали и маститые авторы, специально приглашенные из Риги, такие как Плудонис, и – талантливая молодежь.

Молодежь с недавних пор стала приглашаться особо – хозяева активно занялись выводом в свет Эмилии.

Надо признать, что к пятнадцати годам девушка была действительно хороша собой. Ей нужно было только научиться держать себя в обществе, для каковой цели, собственно, и устраивались эти вечера.

Было совершенно понятно, что герр Шварц – личность весьма известная и уважаемая в торговых кругах Европы – и мысли не допускает, чтобы найти дочери пару среди богемы. Задача, которую он ставил перед собой, была в сущности проста – научить стеснительную Эмилию владеть собой так, чтобы её можно было вывозить и в Европу.

Ради этой цели герр Шварц разработал обстоятельный, как, впрочем, и остальные его проекты, план. Он даже перестроил собственный график работы, чтобы больше находиться дома и принимать участие в этих самых вечерах.

Во-первых, он не хотел подвергать риску свою семейную жизнь – уж очень фрау Шварц трепетно относилась к всевозможным празднествам. А во-вторых, вероятнее всего, хотел быть уверенным, что честь и репутация его дочери никоим образом не окажутся запятнанными.

Для Густы вечеринки обернулись дополнительными хлопотами: каждый такой вечер требовал составления отдельной сметы закупок, а герр Штайн, теперь уже почти не расстававшийся с очками, всё чаще почесывал седеющую голову, пытаясь совместить добавочные траты с экономией, которую от него по-прежнему требовал герр Шварц.

Никак не оспаривая желания фрау Шварц, Густа тем не менее понимала, что дополнительные расходы немедленно скажутся на настроении не отличавшегося, как и большинство торговцев, склонностью к мотовству хозяина. А его плохое настроение немедленно отразится на хозяйке и аукнется на каждом, кто подвернется под руку.

К тому же Густа не могла не понимать, что подросшая Эмилия, в общем-то, не так уж в ней и нуждается, и, скорее всего, экономить будут именно на ней – ведь за неё по-прежнему платилась зарплата. Так что в её интересах было соблюдать возможную экономию, демонстрируя при этом полагающийся хозяевам по статусу достаток.

Чем больше ломала голову Густа, как бы сократить траты, тем чаще ей вспоминалась цитата Гете «Необходимость – лучший советчик». Необходимость явно была, а вот решение никак не приходило. Хотя Густа вместе с герром Штайном и просиживали подолгу над счетами.

4.

Проблемы приходят, как известно, незваными. И приносят их порой очень близкие люди.

Эту проблему принесла старшая сестра – Марта. То есть ей, конечно, и в голову не могло прийти, что столь радостное событие, как её собственная свадьба, может быть воспринято, как проблема. Для Густы стала очень серьезным испытанием сама необходимость идти к фрау Шварц и проситься, чтобы её, чье положение в доме с появлением этих бесконечных званых вечеров и трат стало совсем непрочным, отпустили к сестре на свадьбу.

Она долго не решалась обратиться к хозяйке. Но в конце концов выбрав момент, когда фрау Шварц красовалась перед зеркалом в гостиной в ожидании первых гостей, набралась храбрости и – одним залпом выпалила свою просьбу.

Момент был выбран удачно. Занятая приготовлениями хозяйка только отмахнулась, сказав что-то вроде «иди, если все дела будут сделаны». Густа расстаралась на славу. Эмилия просьбу подруги не скучать восприняла с пониманием. А вот Конрада пришлось уговаривать, чтобы он в отсутствие Густы не устраивал лишних сцен и пакостей. Договорились на том, что она принесет ему со свадьбы подарок.

Купив согласие вверенных ей хозяйских детей, Густа занялась гардеробом. Она отлично понимала, что в господском платье будет на хуторе «белой вороной». И следовало сделать так, чтобы эта «ворона» пришлась по вкусу жениху с невестой, родителям и, конечно же, многочисленным гостям.

Остановив выбор на любимом синем с белым воротничком и манжетами платье, Густа подготовилась к торжеству.

5.

Хозяйский возница, неизменно отвечавший за транспорт, вызвался подвести, едва узнал о предстоящем событии.

– Что же это! У Янки старшая дочь замуж выходит! – гудел он, умелой рукой направляя лошадь к Кандавской церкви. – А я и на невесту с женихом не посмотрю! Вот уж интересно, за кого Янка дочку-то выдает!

Густа знала, что Марта выходит замуж за Петериса, который уже второй год исправно помогал семье по хозяйству. Парню шел двадцать первый год, и Густа подозревала, что не так деньги, как подросшая Марта была той причиной, по которой он прочно осел на хуторе «Лиепы».

Марта, в отличие от Густы, пошла в папину породу. Она не была такой высокой, как сестра, и гораздо менее ширококостной. Вот только волосы, как и у мамы и у Густы были светлыми, длинными и густыми. И она была очень хороша собой. Было ясно – не влюбиться Петерис не мог.

Впрочем, и семнадцатилетняя Марта не скрывала, что Петерис ей по душе. Веселый ладный парень, у которого в руках спорилась любая работа, а рот, с то и дело вылетавшими из него прибаутками, практически не закрывался, вскружил сестренке голову.

В церковь на венчание набрался народ. Многих Густа помнила с детства. Здесь были и соседи, и мужики, с которыми отец уходил строить дома, и молодежь. Пришли и трое братьев Калейсов, тех самых, с которыми вместе ходили в школу. Гости и любопытные, кому просто хотелось посмотреть на свадьбу, тихонечко сидели на лавках. Пастор проводил обряд венчания, а Густа вместе с мамой и подросшим уже Кристапом сидела и смотрела, как её отец ведет к алтарю Марту, не сводящую глаз со своего будущего мужа.

Возница не стал дожидаться, пока народ потянется из церкви, и уехал в имение. Так что Густа вместе с родителями отправилась следом за молодыми на бричке, запряженной теперь уже собственной семейной лошадью. Как видно, дела в семье шли неплохо.

Свадьбу играли за тем же большим артельным столом, за которым когда-то, когда только строился этот дом, сидели строители.

Теперь же, как и десять лет назад, на столе стояли корзинки с выпечкой, тарелки с копченостями и овощами и – большие бутыли с полупрозрачным, цвета тумана, напитком. Вот только молодежи было куда больше, и играл гармонист, растягивая меха потрепанной гармошки. Кроме гармониста здесь был и еврей-скрипач. Музыканты расположились чуть поодаль от стола и то вместе, то поодиночке радовали гостей своими мелодиями.

Петерис, на секунду оставив Марту, умчался в сарайчик, где когда-то – Густа это хорошо помнила, они жили все вместе – и притащил большое ведро с заранее собранными букетами.

«Да это же традиция – дарить родителям цветы», – вспомнила она.

Мама, которая держалась и не плакала в церкви, вдруг всхлипнула, когда зять с поклоном вручил ей большущую охапку осенних цветов.

«Интересно, а где родители Петериса?» – только успела подумать Густа, когда увидела, как Марта вручает букет немолодой уже, скромно одетой женщине. Густа не помнила, чтобы когда-нибудь раньше её видела. Отца Петериса видно не было. Как, впрочем, и братьев или сестер. Мама жениха прибыла на свадьбу одна.

Утолив голод – да и жажду, гости, как и положено, запели. Пели от души, долго и красиво. Густа слышала, как ведет песню голос её мамы, не утративший с возрастом ни силу, ни глубину. Она немножко жалела, что не знает этих песен и не может подпевать. Но хор справлялся и без неё.

Потом молодые вышли из-за стола и принялись отплясывать под мелодию, задорно выводимую скрипачом. За молодыми танцевать потянулась и остальная молодежь.

– Ну что, Густа, уважишь танцем или зазналась? – голос прозвучал над самым ухом.

Обернувшись Густа увидела Эрика Калейса. «Взрослый уже мужик», – мелькнуло в голове. Эрик, которому, как и Петерису, перевалило за двадцать, женат пока не был. Его не слишком трезвые глаза смотрели на Густу с вызовом.

– Отчего же, пойдем, потанцуем, – Густа поднялась.

Эрик ей нравился с детства. Идти с братьями Калейсами из школы по лесной дороге было весело, так почему бы и не потанцевать со старым другом.

Однако танец не удался. Эрик без конца норовил облапать Густу, никак не понимавшую, что приключилось с некогда таким веселым и добрым парнем. Едва закончился танец, она поспешила присесть поближе к папе, сразу понявшем, что дочка не расположена терпеть деревенские ухаживания подвыпившего соседа. В руках у папы тут же непонятно откуда образовался толстенный канат, перетягивать который были призваны все имеющиеся в наличии мужчины. Игра была подхвачена, и Эрик оказался занят. Несколько раз за вечер он порывался утащить Густу то танцевать, а то и в кусты, но каждый раз папа, вроде бы пивший, певший и шутивший наравне со всеми, проявлял чудеса смекалки, оберегая младшую дочь от изрядно набравшегося парня.

В полночь, как того и требовал обычай, с невесты сняли фату и повязали на голову платок, а на талию – фартук. Девическая жизнь закончилась, и молодая жена получила атрибуты замужней женщины. Петерису же папа тут же нахлобучил на голову шляпу, обозначив тем самым и его вступление в отряд женатых мужчин.

Вскоре, попрощавшись с гостями, молодые отправились в дом, где им полагалось провести первую брачную ночь, а Густа, родители и Кристап – в тот самый сарайчик, где они жили когда-то, и где заранее были приготовлены постели.

Наутро Густа, переодевшись в мамино платье, помогала убирать то, что осталось после праздника.

Марта, светясь от счастья, тоже пыталась помочь, но то и дело оборачивалась, чтобы посмотреть на Петериса. Похоже, у молодых всё было хорошо.

Закончив уборку, Густа присела возле матери. Налив себе по чашке кофе, они принялись обсуждать домашние дела. Молодые, как решило семейство, останутся жить в этом же доме, благо он большой, а хозяйству нужна каждая пара рук. Обсуждали урожай, планы на будущее, поговорили о Кристапе, делавшем успехи не только в школе, но и в плотницком мастерстве. Пока ещё мальчику папин топор был куда как тяжел, но со своим маленьким топориком братик, которому было уже десять лет, управлялся весьма успешно.

Постепенно разговор перешел на Густу.

За шесть лет, что дочь была в услужении, родители привыкли, что у неё всё в порядке. Поэтому сообщение о том, что её могут в любой момент отправить обратно на хутор, для родителей было шоком – как ни крути, а за её работу семья получала весьма приличные деньги.

– Так почему, говоришь, с тобой попрощаться могут? – она и не заметила, что отец стоит у притолоки, внимательно глядя на неё.

– Фрау Шварц праздники устраивает, а барон ругается, что много денег уходит. И Эмилия уже выросла, так что я скоро и не нужна буду, – объяснила ситуацию Густа.

– Понятно. А ещё что ты там делаешь? – оба родителя внимательно смотрели на дочку.

– Вожусь с маленьким господином – противный очень, да, кстати, я ему подарок обещала. И помогаю управляющему деньги распределять, – вкратце обрисовала ситуацию Густа.

– Ну за подарком дело не станет. – Отец усмехнулся и тут же позвал Кристапа, возившегося с чем-то на дворе.

– Принеси-ка, что ты там последнее сделал, – велел он мальчугану.

Кристап тут же приволок большую корзину, в которой оказались очень даже симпатичные зверушки, искусно вырезанные из дерева. Густа достала собаку с длинными вислыми ушами и грустными большими глазами и петуха с пышным хвостом и слегка завалившимся на бок гребнем. Игрушки были очень красивы.

– Ну что тебе для сестры не жалко?

Вопрос застал мальчика врасплох.

– Насовсем, что ли? – растерялся он.

–Ну да, насовсем. А что, разве ты ещё не сделаешь? – отец усмехался, а глаза смотрели серьезно.

– Конечно, сделаю. – Мальчик гордо выпрямил спину. – Даже лучше сделаю. Вот, собака нравится? Забирай. А хочешь, и петуха бери, мне не жалко.

– Спасибо, братик. Мне очень нравится. – Густа была тронута искренностью мальчугана.

– Ну вот, вопрос подарка решен, – папа довольно улыбнулся. – А насчет денег...

– Вия, – обратился он к матери, – а давай-ка ты расскажи Густе, как мы хозяйство ведем. Пусть она и наш счет узнает. Тем более, что и у нас сейчас праздник был. Ясное дело, не господская вечеринка, но ведь неплохо же получилось. Может, девочка и придумает чего. Вон она у нас какая головастая.

В доме нашлись и бумага и карандаш.

И через час Густа имела смету, в которую обошлась свадьба её родителям. А заодно и цены, по которым покупались продукты. Да и где они покупались, тоже было известно.

К вечеру её вместе с игрушками для маленького Конрада и расчетом крестьянских цен папа отвез в усадьбу.

6.

Конраду игрушки понравились. Забыв о пакостях, мальчик с увлечением играл в какую-то игру, где были задействованы и пес и петух.

Теперь нужно было решать финансовый вопрос.

Отправляясь в библиотеку, где они с управляющим уже привычно трудились вместе, Густа прихватила с собой вчерашнюю тетрадку. На герра Штайна рассказ о происхождении цифр в тетрадке произвел впечатление.

– А ну-ка, фройляйн Августа, давайте сравним, что у нас тут выходит, – с энтузиазмом предложил он.

И они уселись сравнивать.

Оказалось, что мамин способ вести хозяйство был куда экономнее, чем принято в усадьбе. Герр Штайн, уже привычно почесывая макушку дужкой от очков, всерьез задумался о том, как предложить фрау Шварц несколько изменить существующий Ordnung. Всего лишь надо было изменить праздничное меню, приведя его в соответствие с народным.

Вопреки ожиданиям, фрау Шварц согласилась. Впрочем, опасались они зря. Фрау Шварц была женой торговца и цену деньгам тоже знала. К тому же в усадьбе по большей части собирались латыши, и изменения можно было объяснить как желание приблизиться к народу.

Уже следующий вечер прошел по-новому. Гости, даже если и удивились, не спешили выражать недоумение – как-никак, чем и как кормить гостей – дело хозяйское. И уж если тебя приглашают, веди себя соответственно. Так что вечер прошел успешно.

Через несколько дней в библиотеку, где работали управляющий и Густа, шумно ввалился герр Шварц. Он всегда производил много шума и занимал много места. И хоть ни разу он не сказал ей худого слова, Густа слегка его побаивалась.

– Ну-ка, Отто, расскажи-ка мне, что случилось с деньгами для вечеринки? – герр Шварц был заинтригован. – Жена сказала, ты придумал какую-то экономию, а я ничего не заметил. Поделись-ка, что за придумка.

Управляющий, тут же вставший при появлении хозяина, вежливо наклонил голову.

– Да, герр Шварц. Вот только осмелюсь сообщить, придумал не я, а фройляйн Августа. – И управляющий показал на тоже вскочившую и слегка зардевшуюся барышню.

– Фройляйн Августа? – хозяин был ещё более заинтересован. – Смету составляла она?

– Так точно, герр Шварц. – Управляющий вновь склонил голову. – Фройляйн Августа исследовала вопрос трат крестьянского хозяйства и предложила сделать сравнительный анализ. В ходе которого и были обнаружены неиспользовавшиеся ранее возможности, возникшие в результате смены меню и поставщиков.

– А где ты получила материал для сравнения, фройляйн Августа? – теперь хозяин смотрел на неё с нескрываемой заинтересованностью.

– На свадьбе. – И Густа рассказала о данных, полученных в отчем доме.

– Интересно, – теперь уже чесался герр Шварц. Только он чесал не макушку, а выступающий круглый живот – И давно ты занимаешься сметами?

– Уже почти год. – Густа не решалась поднять глаза.

Было непонятно, как хозяин отнесётся к тому, что она помогала герру Штайну вместо того, чтобы заниматься хозяйскими детьми. Но, похоже, никто и не собирался её ругать.

В очередной раз раз почесав живот, герр Шварц шумно вздохнул и повернулся к управляющему, продолжавшему стоять по стойке смирно.

– Ну что, Отто, – хозяин вдруг хохотнул, – ты, надеюсь, не разучился за этот год работать?

Видно было, что настроение у владельца усадьбы просто отменное. Он аж светился от радости.

– Я, пожалуй, фройляйн Августу у тебя заберу. Ты же знаешь, Дитера я выгнал.

Густа слышала краем уха, что секретарь герра Шварца, помогавший ему в его коммерческих делах, что-то сильно испортил и был с позором изгнан. Но ей и в голову не приходило, что она может быть хоть как-нибудь полезна герру Шварцу. Ей, как в детстве, захотелось куда-нибудь спрятаться, но Ordnung предписывал стоять и внимательно слушать хозяина.

– Фройляйн Августа, – тон хозяина изменился. – Я скажу фрау Шварц, что молодому господину нужен другой ментор. А вас я попрошу завтра к девяти утра быть у меня в кабинете. Печатать на машинке вы, надеюсь, умеете?

– Да, герр Шварц. – Густа стояла, боясь пошевельнуться.

– Ну вот и отлично. С завтрашнего дня будете мне помогать. В первый месяц буду платить как сейчас. А если у вас получится освоить науку торговли, то жалованье ваше увеличится вдвое. Завтра в девять – в кабинете.

С этими словами герр Шварц покинул библиотеку, даже не сомневаясь в том, что приказ будет выполнен.

– Поздравляю, фройляйн Августа. Вы заслужили повышение.

Только сейчас она решилась поднять глаза. Герр Штайн ободряюще улыбался. Густа заметила, что и хозяин и управляющий перешли с ней на «вы». Похоже, она вновь вытащила лотерейный билет. Теперь нужно стараться изо всех сил, чтобы освоить новое дело.

«Но я же Брунгильда, дева-воительница», – подумала Густа. – «Я должна справиться!» И она благодарно улыбнулась управляющему.

– Спасибо, герр Штайн. Это вы меня научили.

И вежливо, как требовал Ordnung, склонила голову.

7.

Густа страшно волновалась.

Beschäftigung или работа герра Шварца заключалась в торговле. В торговле оружием.

Прежде все дела велись в Риге, но со временем, то ли потому, что хозяину хотелось больше времени проводить с семьей, то ли потому, что выросшей Эмилии нужно было мужское общество, то ли по другим причинам, но в последнее время много клиентов приезжало в поместье.

В Риге, насколько знала Густа, у хозяина был большой магазин, где и работал тот самый Дитер, который был недавно уволен.

«Неужели хозяин пошлет меня в Ригу?» – сердце её замирало от страха.

«Нет, скорее всего, я не справлюсь, и он вообще прогонит меня домой»...

Так, промаявшись полночи, она наконец уснула.

Подскочив и обнаружив, что поздний осенний рассвет давно наступил, Густа опрометью кинулась приводить себя в порядок для первого своего по-взрослому рабочего дня.

Платье, как ей показалось, для работы не слишком годилось.

– Хорошо, что фрау Шварц следит за модой, – подумала Густа, доставая из шкафа длинную черную юбку и блузку, недавно приобретенную для неё хозяйкой в Кандаве на осенней ярмарке.

Ровно в девять, слегка бледная от волнения, но полная решимости, она стояла на пороге кабинета хозяина.

– Доброе утро, герр Шварц.

– Хм... – герр Шварц, уже сидевший за столом, с интересом посмотрел на Густу. – Доброе утро. Вы готовы к работе, фройляйн?

– Да, герр Шварц. – Густа, как и положено, слегка присела в книксене.

И рабочий день начался.

«Какое счастье, – думала Густа, – что герр Штайн научил меня печатать на машинке». В последние несколько месяцев на ней лежала вся переписка с поставщиками, так что машинка, стоящая в кабинете хозяина, хоть и более новая и блестящая, замешательства не вызвала.

Печатала она быстро. Герр Шварц, диктовавший ей письма, развалившись в своем рабочем большом, черной кожи кресле, стоящем у тоже большого, красного дерева письменного стола, на котором ворохами громоздились какие-то бумаги и журналы, несколько раз вставал, чтобы посмотреть, как пальцы Густы летают над клавишами.

– Хм, неплохо, – время от времени бормотал он, почесывая, по обыкновению, свой большой живот.

К обеду перед Густой лежала немалая стопка писем.

– Неплохо, фройляйн Августа, – вы заслужили обед. – Герр Шварц добродушно засмеялся.

Он вообще любил пошутить, побалагурить. Шутки его, будучи весьма брутальными, порой вызывали у фрау Шварц недовольную гримаску, но самому хозяину они очень нравились.

Густа вежливо улыбнулась: «Спасибо, герр Шварц».

За обедом маленький Конрад, как это часто бывало, расшалился. По какой-то мистической причине, которую Густа понять была не в состоянии, Ordnung не имел к нему никакого отношения. То, за что не только сама Густа, но и Эмилия уже давным-давно бы получили розги, противному мальчишке легко сходило с рук. Ordnung сколько угодно мог предписывать, что без разрешения родителей ни один ребенок не имеет права покидать свой стул, но к Конраду это не имело никакого отношения. Вскочив и ловко уклонившись от протестующе поднятой материнской руки, Конрад помчался вокруг стола, привычно намереваясь поиздеваться над девочками. Взрослых он не трогал, но Эмилия и Густа были ежедневными «жертвами» маленького вредины. Намерения малолетнего хулигана были понятны, но уклониться возможности не было, на девушек Ordnung распространялся жестко.

Пробегая мимо Эмилии, Конрад с силой дернул её за один из вьющихся каштановых локонов, красиво обрамлявших точеное личико. От воздействия такой силы даже лопнула ленточка, удерживавшая прическу и с тщанием уложенные пряди тут же рассыпались по плечам и спине. Видимо, Эмилии было ещё и очень больно, поскольку её нежное личико тут же покраснело, а на глаза навернулись слезы.

Но Конраду ни слезы сестры, ни протестующие восклицания матери, как обычно, были нипочем. Даже то, что отец, нахмурившись, пробурчал что-то вроде: «Пора уже и ума набраться», не остановило вредного мальчишку. Да и кого ему было бояться. Единственный, кто его когда либо наказывал – учитель – за столом отсутствовал. Герр Кляйн то ли в самом деле страдал каким-то заболеванием, то ли нашел удобный предлог, но уже очень давно он принимал пищу только в своей комнате, куда её приносили в специальных судках с крышечками прямо с кухни. Да и герр Кляйн, по правде говоря, наказывал Конрада редко, – учился тот и вправду весьма прилежно.

Так что управы на него не было. Помчавшись на второй круг и вновь увернувшись от пытавшейся его схватить матери, теперь он направлялся к Густе. Которая, изо всех сил соблюдая Ordnung, сидела, как и положено, выпрямив спину. Но внутри она вся сжалась в ожидании очередной гнусности от несносного мальчишки.

Однако сегодня сценарий изменился. Обычно снисходительно смотревший сквозь пальцы на шалости отпрыска, герр Шварц в этот раз все-таки вмешался.

– Конрад, прекрати! – его голос раздался неожиданно и оттого, казалось, очень громко. – Не трогай фройляйн Августу!

Все присутствующие, позабыв про всякий Ordnung, вытаращились на хозяина.

Обычно герр Шварц не вмешивался в домашние дела. Полностью доверив управление поместьем герру Штайну, а воспитание детей супруге, он оставлял за собой только обязанность хорошо содержать свое семейство и получать удовольствие от нахождения в кругу семьи. Время от времени он контролировал, как справляются с делами те, кому он их поручил, но в целом это дела не меняло. Напрямую приказы домочадцам отдавались крайне редко, разве что в исключительных случаях.

Наверное, именно поэтому маленький Конрад не сориентировался вовремя. Разогнавшись, он с разбегу налетел на Густу, толкнув её так, что недоеденный ею суп выплеснулся на скатерть и – на новую, такую красивую блузку.

– Ох, – выдохнула Густа, понимая, что блузка теперь так и останется навсегда испорченной.

Мальчишка противно захихикал, делая вид, что извиняется за неловкость. Но... насладиться торжеством в этот раз он не успел.

К изумлению всех присутствующих, на сей раз всё действительно пошло не так. Герр Шварц вместо того, чтобы привычно громогласно расхохотаться над «шуткой» своего любимца, вдруг резко встал, с грохотом отодвинув стул, и громко и властно приказал:

– Герр Конрад, немедленно ко мне!

Приказ прозвучал так, что никому и в голову не пришло бы ослушаться. Лицо герра Шварца покраснело, он стоял, широко расставив ноги и уперев руки в широкие бока, и шумно дышал. В наступившей тишине это дыхание было особенно отчетливо слышно. Конрад, опустив голову, поплелся к отцу.

Взяв сорванца мощной ладонью за плечо, герр Шварц развернул его к себе:

– Мама сказала тебе, что с сегодняшнего дня фройляйн Августа работает моим секретарем? – вопрос звучал властно.

– Да, – Конрад кивнул.

– Мама сказала тебе, что у тебя будет другой ментор, а фройляйн Августа больше не будет тобой заниматься?

– Да, папа. – Конрад, видимо с перепугу, почти шептал.

– Я зарабатываю деньги. Фройляйн Августа мне помогает. Ты мешаешь ей это делать хорошо, значит, ты мешаешь моему бизнесу!

Голос герра Шварца не оставлял сомнений, он был до мозга костей, хоть и глубоко увязших в его тучном теле, но настоящих костей истинного немецкого коммерсанта, возмущен посягательством на его бизнес. Он буквально рубил воздух короткими чеканными фразами, пытаясь донести свое негодование по поводу такого вопиющего нарушения.

– Это недопустимо, и ты будешь наказан. Иди встань в угол до конца обеда. А когда герр Штайн закончит обед, он выпорет тебя розгой. Вы слышите, Отто?

Управляющий был поистине готов к любым поворотам судьбы. Аккуратно положив ложку и промокнув рот салфеткой, он абсолютно ровным голосом, как будто происходящее было совершенно в порядке вещей, ответил:

– Так точно, герр Шварц. После обеда я выпорю юного господина розгой.

Единственное, что давало понять, насколько сильно потрясен управляющий столь неожиданным поворотом судьбы, это скорость ответа. Внимательный наблюдатель заметил бы, что обычно герр Штайн реагирует на вопросы чуть быстрее.

Густа была очень внимательным наблюдателем. Именно благодаря наблюдательности она быстро научилась не попадать в различные неприятные ситуации, и это качество давно за собой знала и развивала. Поэтому, несмотря на сильное огорчение по поводу испорченной блузки, она успела поймать тот шквал эмоций, который буквально обрушился на обеденную залу. Чувство жалости, любви, возмущения и в то же время некоторого облегчения от того, что наконец-то найдено «лекарство» от вредных выходок сына, шло от фрау Шварц; философский стоицизм, быстро пришедший на смену удивлению, – у герра Штайна; возмущение хозяина, которое, впрочем, быстро сошло «на нет» и уступило место природному добродушию, когда Конрад послушно занял место в углу; неподдельное удивление вперемежку с робкой надеждой на окончание собственных мучений – у милой подружки Эмилии.

И над всем этим – густая, тяжелая, липкая ненависть, буквально сочившаяся из угла, в котором послушно стоял маленький Конрад. Ненависть к ней, к Густе.

8.

С новыми обязанностями Густа освоилась быстро.

Во-первых, это было внове, а потому – чрезвычайно интересно. Во-вторых, впервые в жизни она почувствовала, что вот, наконец-то ей подвернулось то дело, которое может со временем дать ей личную независимость.

Герр Шварц высказался недвусмысленно – если она будет полезна, он удвоит жалование. И тогда, половину по-прежнему отдавая родителям, она сможет сама содержать себя. А если со временем герр Шварц отправит её в Ригу, то там... Густа боялась даже мечтать, но ей отчаянно хотелось не зависеть ни от кого – ни от родителей, хоть и любимых, но очень далеких, ни от прихотей фрау Шварц, ни даже – от хозяина.

А для этого нужно много работать, нужно узнавать и узнавать все, что может помочь ей прочно стоять на собственных ногах, как и подобает настоящей Брунгильде.

И Густа старалась.

Попросив у герра Шварца разрешения поработать с документами в вечернее время, она быстро поняла, кто из многочисленных контактов хозяина – поставщики, а кто – клиенты. Более того, переплюнув немецкую склонность к аккуратности, Густа составила списки, увидев которые герр Шварц не сразу нашелся, что сказать.

– По какому признаку вы это составили, фройляйн Августа? – брови герра Шварца неудержимо выползали из-за пенсне, перемещаясь высоко на его круглый лысеющий лоб.

– Это – ваши поставщики.

Густа отважно стояла перед столом хозяина, разложив по его, теперь уже аккуратно убранной поверхности, ровные стопки бумаг.

– Вот, это имя поставщика, это – его поставки. Я вывела по годам, какое оружие, в каком количестве и по какой цене вы у него покупали. А здесь – таблица. Цены, количество и виды товара по всем поставщикам.

Густа достала большой лист бумаги с тщательно нарисованной таблицей и расстелила поверх предыдущих стопок.

Герр Шварц шумно вздохнул, отчего его тучный живот заколыхался, поправил пенсне и вновь воззрился на стол. Брови его при этом по-прежнему не желали покидать лоб. Густа тихо стояла рядом, ожидая, какой будет реакция хозяина на её своевольный поступок – ей никто не давал права так распоряжаться дорогой бумагой.

Молчание длилось и длилось. Герр Шварц сопел, почесывал то живот, то почему-то вдруг – макушку, чем очень напомнил Густе управляющего. Его взгляд внимательно скользил по строчкам вычерченной ею таблицы. В какой-то момент он, как видно, в попытках лучше сосредоточиться, вытащил из дорогого серебряного кубка, служившего как в качестве украшения стола, так и в качестве подставки для карандашей, один из них, остро заточенный Густой. Поводив карандашом над таблицей, почесав этим самым карандашом живот, а свободной рукой – макушку, он достал целую гроздь карандашей и принялся раскладывать их по таблице, продолжая время от времени сопеть, почесываться и отправлять брови, которые все-таки постепенно опускались на привычное место, вновь путешествовать по лбу.

Молчание затянулось более чем на полчаса. Ноги Густы уже потихоньку пытались протестовать, но она не решалась шевелиться, чтобы не отвлекать на себя внимание хозяина. Наконец её терпение было вознаграждено.

В очередной раз шумно вздохнув и с силой, как лошадь, выдохнув воздух из широкой груди, плавно переходящей в объемный живот, герр Шварц поднял на Густу изумленный взгляд:

– Кто вам помогал, фройляйн Августа?

– Никто, герр Шварц. Я сама... – Густа растерялась от такого вопроса.

– Я понимаю, что сама. Как вы додумались до этой таблицы?

Это было трудно объяснить. Густа, всё свободное время просиживавшая в обширнейшей хозяйской библиотеке, без устали поглощала все, что только попадалось под руку. Учитель – герр Кляйн, время от времени вспоминавший о ней, писал для неё более и более сложные программы, включавшие в себя множество предметов, из которых математика была одним из любимых.

Как объяснить это герру Шварцу, хозяину этой библиотеки, которого Густа, как впрочем, и его жену, там практически никогда и не видела? Конечно, ей хотелось думать, что хозяева пользуются всеми этими книжными сокровищами, просто читают их не за столом, а в своих комнатах. Но она уже давно поняла, что большая часть этого книжного богатства не была в чести у его владельцев. Решив, что ложь во спасение ложью и не является, Густа решила сказать, что научил её этому герр Кляйн. Хозяина, кажется, ответ удовлетворил, во всяком случае, он кивнул, как бы соглашаясь, что герр Кляйн был способен научить умную девушку создавать таблицы.

– Интересно... – толстые, как сардельки, пальцы герра Шварца вновь почесали брюшко.

– Но скажите, фройляйн Августа, разве вы разбираетесь в оружии? Как вам удалось классифицировать товары?

– Ваши журналы... – Густа показала на аккуратные стопки журналов и проспектов, переместившиеся со стола хозяина на полку шкафа.

– Вы успели это всё прочитать?! – изумлению герра Шварца не было предела. – Но когда?

– Вечерами. Мне казалось, будет правильно, если я буду лучше понимать вашу работу.

Густа умолчала, что несколько раз отпрашивалась у фрау Шварц и покидала музыкальные занятия, ссылаясь на нездоровье, чтобы изучить, что же все-таки продает своим клиентам её хозяин.

Герр Шварц был крепко озадачен. То, что он взял девчонку в секретари, было минутным импульсом. Так совпало, что с Дитером, в которого он вложил столько сил, и который оказался неспособен к счету и абсолютно лишен коммерческой жилки, пришлось расстаться. А Густа, как оказалось, могла составлять вполне грамотные сметы и к тому же умела печатать. Этого было более чем достаточно, и от молодой девушки большего никак не ожидалось. Теперь же, почесываясь от возбуждения, герр Шварц лихорадочно прикидывал, какие ещё способности скрываются под этим высоким, обрамленным белокурыми косами лбом.

Было о чем задуматься.

Безусловно, дело было не в самой таблице, а в том, как именно она была составлена. Просто и наглядно на ней были цветными карандашами нанесены не только поставщики, не только сроки и цены, но и, что самое главное, то, о чем герр Шварц уже давно знал, но не слишком хотел признаваться себе самому. Да... То, на что он старательно закрывал глаза, цветной карандаш фройляйн вывел с безжалостной ясностью: он практически перестал быть торговцем охотничьим оружием, как, собственно, значилось на его лицензии. Теперь, в основном, товаром было так называемое «гражданское карманное оружие», а попросту говоря – пистолеты, спрос на которые за последние несколько лет неизменно возрастал.

– И что вы по этому поводу думаете?

Вопрос застал Густу врасплох. Что она, молодая девушка, могла думать о предмете, знакомиться с которым начала менее, чем два месяца назад? Но отвечать было нужно.

– Я думаю, – решилась Густа, – что оружие для мужчин, это как платья или украшения для женщин. Меняется мода, меняются фасоны. Меняется спрос.

Герр Шварц вновь издал лошадиное фырканье. Либо фройляйн была слишком наивна, либо – не по годам умна. Так красиво «упаковать» возрастающий спрос на карманное оружие, сведя его всего лишь к модному аксессуару, а не к тому, чем он являлся на самом деле – орудием потенциального убийства... Под таким соусом деятельность герра Шварца, как торговца оружием представала, даже с учетом смены ассортимента, вполне благообразной и респектабельной деятельностью.

Глава пятая. Столичное приключение

1.

Рождество пролетело, как всегда, в праздничных хлопотах.

Новые наряды, гости, музыкальный вечер...

Густа едва сумела вырваться к родным на праздник. Её ждали как дорогую гостью.

Герр Штайн, как оказалось, уже встречался с отцом и рассказал о новых обязанностях девушки. Родители очень гордились её достижениями. Оторва Петерис попытался, правда, пошутить по поводу того, чем именно помогает хозяину молодая девушка, но папа шутку пресёк быстро:

– Ну-ка придержи язык! Всё, что не я заработал, на деньги Густы куплено! Вот когда тебе будут платить, сколько ей, сможешь рот открывать.

Марта, заметавшаяся было между отцом и мужем, сориентировалась быстро.

– Да что вы! Петерис не то имел в виду. Он хотел сказать, Густа молодая, но хозяин её ценит.

Густе ничего не оставалось, как сделать вид, что именно так она шутку и поняла. А что оставалось делать? Не ссориться же с семьёй? Тем более что она прекрасно понимала – на самом деле Петерис действительно шутил. И вовсе не подвергал сомнению её нравственность.

Но шутка запомнилась. Густа отлично понимала, что не только у Петериса может возникнуть подобная мысль. Но что с этим делать, она не знала. Выход был только один – продолжать усердно работать и ждать, чтобы не упустить свой шанс.

Шанс подвернулся очень быстро и совсем неожиданно. В середине января пришла телеграмма – Густа сама принимала звонок с почты и сама снаряжала возницу, чтобы доставить хозяину послание – ожидалась большая партия товара. Что-то хозяина явно беспокоило, несколько дней он что-то считал, ничего не говоря своей помощнице. Наконец, как видно, решение было принято.

– Фройляйн Августа, – позвал герр Шварц.

И слегка закашлял.

Густа, уже успевшая выучить манеры хозяина, поняла, что разговор предстоит деликатный. Тут же встав из-за небольшого столика у окна и взяв блокнот и карандаш, она подошла к большому хозяйскому столу.

Герр Шварц, почесав по привычке живот, поднял на неё зорко глядящие над пенсне чёрные глаза.

– Скажите, фройляйн Августа, вы уже полностью разобрались со счетами за прошлый год?

– Да, герр Шварц. – Она была лаконична.

– То есть, с прошлым годом вы полностью закончили?

– Да, – Густе пришлось ещё раз кивнуть.

Ох, мысли бродили, как видно, не только в голове у фрау Шварц. К чему-то хозяин подбирался, неторопливо, но неумолимо. «Вот сейчас скажет: спасибо, вы хорошо поработали. Больше я в ваших услугах не нуждаюсь» – так и билось сердце Густы. Но на лице её по-прежнему сохранялась невозмутимость. Герр Шварц снова крякнул, почесался, как всегда это делал в минуты волнения, и решился:

– Я вот думаю, фройляйн Августа, с вашей методичностью и практичным умом... В общем, в понедельник мы едем в Ригу. Соберите с собой ваши платья и личные вещи. Возможно, понадобится задержаться там на несколько дней.

– Хорошо, герр Шварц, – наклонила голову Густа.

Как хорошо, что она с детства знала, что такое Ordnung и дисциплина. Не имело значения, что сердце едва не выскочило из груди от волнения и от предвкушения того, что сбывается её мечта, – внешне она оставалась спокойной.

Фрау Шварц обычно работой мужа не интересовалась. Но узнав о том, что Густа будет сопровождать её мужа, по всей видимости, встревожилась. Ещё бы – её муж едет в столицу с молоденькой девушкой... Ой, неспроста...

И хотя для ревности не было ни малейших оснований, Густа понимала – в голове фрау Шварц роятся всяческие мысли и подозрения.

Герр Шварц, как видно, тоже осознал всю интригу, вытекающую из положения Густы. Но, как умный предприниматель, тут же и придумал выход из кажущегося тупика.

– Дорогая, – сказал он за воскресным обедом словно бы невзначай. – Может быть, вам с Эмилией было бы интересно погулять по рижским магазинам? Я надеюсь, у меня найдётся время сопроводить вас, пока Густа будет работать.

Это полностью меняло дело. Теперь поездка Густы для фрау Шварц имела совершенно другое значение, она открывала для хозяйки массу возможностей. С энтузиазмом собравшись сама и собрав Эмилию, фрау Шварц даже снизошла до того, чтобы помочь Густе советом, что же именно стоит брать с собой в Ригу. И даже дала красивый, хоть и немного потёртый саквояж, с которым пару лет назад ездила на воды в Баден-Баден.

С саквояжем Густа почувствовала себя настоящей путешественницей.

С утра дав дополнительные наставления кухарке, горничной и герру Кляйну по поводу маленького Конрада, остающегося дома без родителей, фрау Шварц повернулась к мужу, терпеливо ожидавшему её в большом холле. Густа, давным-давно готовая, дисциплинированно стояла рядом, примостив у ног предмет её сегодняшней гордости – саквояж. Эмилия, тоже одетая в шубку, устроилась в кресле, рассеянно теребя в изящных пальчиках меховую муфту.

Наконец все были готовы. Возница, накрыв пассажиров большой меховой полостью, довёз их прямо до вокзала в Кандаве, откуда уже совсем скоро должен был отбыть поезд на Ригу.

Густа очень волновалась, никогда она не ездила на поезде. Конечно, поезд она и раньше не раз видела, но ездить на нем, к тому же в столицу, ей ни разу не доводилось. Густа знала, что путешествие будет долгим – больше трёх часов. Она немножко волновалась, удастся ли ей дотерпеть без туалета до конца пути, но в конце концов решила, что если остальные путешественники это могут, то и она справится. Но она обрадовалась, узнав, что в вагоне есть туалет. Также было приятно обнаружить, что в вагоне, куда они поднялись, есть отдельное купе – отгороженное от других пассажиров пространство с двумя расположенными друг напротив друга скамейками. Вчетвером, герр и фрау Шварц рядом на одной скамейке, Эмилия с Густой – на другой, они комфортно разместились и приготовились к поездке. Густа сидела спиной к ходу поезда и, пока хозяева с энтузиазмом планировали своё пребывание в Риге, смотрела в окно. Засыпанные январским снегом деревья, неутомимо убегавшие назад от мчащегося вперёд состава, оставались дома. А она – мчалась в новую, совсем другую жизнь.

2.

В Ригу они прибыли к обеду.

Машина с шофёром, заранее предупреждённым о приезде хозяина, уже встречала их на вокзальной площади. Свой саквояж Густа несла сама. Поклажу хозяев до машины нёс нанятый герром Шварцем носильщик – немолодой уже, высокий и очень жилистый латыш в синей форменной фуражке. Аккуратно поставив багаж у машины и получив полагающуюся монету, он отправился обратно, окинув Густу оценивающим взглядом. Густа слегка поёжилась – не то чтобы она не общалась с мужчинами. Просто на всех праздниках в центре внимания всегда была хозяйка дома – фрау Шварц. Она действительно была хороша собой и любила покрасоваться. Но в последний год, когда на семейном совете было принято решение представить в свете Эмилию, фрау Шварц слегка подвинулась на пьедестале мужского внимания. Густа же привыкла оставаться в тени. А в этот момент она почувствовала, что мужское внимание предназначалось именно ей.

Пока шофёр укладывал багаж, она быстро оглядела вокзальную площадь. Несмотря на зимний холод, народу было очень много. Особенно для непривычной к столичным меркам провинциальной девицы. Некоторые люди быстро направлялись вглубь здания вокзала, явно торопясь по делам. Но были и те, кто неспешным шагом прогуливались, посматривая по сторонам. Густа почувствовала ещё несколько взглядов, направленных на неё – крупную, высокую, статную.

С непривычки Густа поёжилась. «Нужно привыкать, – подумала она. – Я в Риге, где много мужчин. Но не для мужчин я сюда приехала». С этой мыслью она и села в машину, где шофёр уже устроил не только вещи, но и усадил семью хозяина.

Это была первая поездка на настоящем автомобиле! До этого Густа лишь только видела «Мерседес-Бенц», на котором приезжал в усадьбу мэр Кандавы, господин Даугулис. Да и по самой Кандаве, куда она время от времени попадала в сопровождении фрау Шварц, автомобили ездили. Но сама она впервые сидела в кабине, быстро – быстрее повозки с лошадью – движущейся по широким улицам, окружённым высокими, иногда даже по пять этажей, домами.

От обилия впечатлений буквально разбегались глаза. Густа не знала, куда смотреть. То ли разглядывать автомобиль, внутри которого было так много интересных блестящих ручек, то ли рассматривать дома, величественно возвышающиеся вокруг и поражавшие воображение разнообразием. А может быть, нужно понаблюдать за прохожими, которых, несмотря на зиму, было так много на улицах. И – вовсю сверкали витрины магазинов, где красовались всяческие красивые наряды и другие предметы.

Густа не успела принять решение. Автомобиль остановился, и шофёр уже принялся разгружать поклажу. Выйдя из авто, она огляделась. Hotel «Frankfurt am Main» – прочитала она вывеску на двухэтажном, с колоннами и портиком, здании. Герр Шварц, занятый женой и дочерью, непрерывно щебетавшими от избытка чувств, поймал растерянный взгляд Густы, не понимавшей, что ей нужно делать и как себя вести.

Фрау Шварц немедленно проследила за взглядом супруга и уставилась на девушку, так некстати зачем-то привезённую в Ригу. Но решения мужа в этой семье не оспаривались. И фрау Шварц, вовремя вспомнив об обязанностях хозяйки, распорядилась:

– Фройляйн Августа! Берите ваш Reisesack, я помогу вам получить номер.

И решительным шагом направилась к дверям отеля, пока герр Шварц отдавал распоряжения шофёру. Эмилия и Густа дисциплинированно пошли следом.

Номера, как оказалось, уже были заказаны – герр Штайн накануне позвонил по телефону и распорядился. Поэтому больших хлопот устройство не вызвало. Густа получила ключи от последней по коридору двери, на которой красовалась цифра «15». То, что лестница и коридор были изящно отделаны, Густу не удивило. Но открыв дверь в номер, она была изрядно удивлена. Номер был не таким просторным, как привычная ей комната в усадьбе. Но обстановка была очень богатой. К тому же – её очень удивил и обрадовал этот факт – туалет и умывальник, на котором уже лежало мыло, и стояла бутылочка с какой-то жидкостью – были в номере.

Быстро осмотревшись и развесив вещи на вешалках, предусмотрительно размещённых в шкафу, Густа, как ей было велено, спустилась на первый этаж, к стойке, за которой находился портье. Она пришла раньше всех, поэтому с интересом осматривалась по сторонам. Привычное время обеда за всеми хлопотами давно прошло, поэтому Густа очень быстро уловила аромат еды, доносящейся из-за закрытой двери недалеко от стойки. Restaurant «Alhambra» – прочитала она. До этого момента в ресторане она никогда не бывала. Иногда фрау Шварц под настроение заводила девочек в кофейню в Кандаве. Но там обычно подавали только кофий с пирожным. Здесь же доносился запах хорошо приготовленного мяса. Невольно сглотнув, Густа обернулась – не спускаются ли вниз хозяева. Они тоже уже должны были проголодаться.

Действительно, герр Шварц уже вёл под руку свою жену, а Эмилия, как и подобает послушной дочери, замыкала шествие.

– Где мы будем обедать, сердце моё? – фрау Шварц, судя по всему, готовилась к продолжительному застолью.

Но вопреки её ожиданиям герр Шварц отдыхать не собирался.

– Душенька моя. Нам с фройляйн Августой нужно поработать – подготовиться к приёму груза. Мы пообедаем в магазине. Вы с Эмилией можете отобедать в «Рококо». А в «Альгамбру» мы сходим вечером.

Фрау Шварц понимающе кивнула.

– Хорошо, сердце моё. До вечера.

– Ну что, фройляйн Августа, – жизнерадостность герра Шварца была заразительна, – вы же тоже хотите отобедать. Но время уходит. Вы не будете возражать, если я попрошу шофёра доставить нам обед прямо в магазин?

– Конечно, герр Шварц! – а что могла сказать Густа?

Магазин, куда их немедленно доставило авто, был совсем недалеко. Ей показалось, что и пешком здесь можно было бы дойти очень быстро. Главное – не заблудиться в этих огромных, нависавших над улицами домах.

«Товары для охотников» размещались в первом этаже массивного серого дома. Большая витрина, где были выставлены чучела птиц и головы оленя и нескольких косуль, была ярко освещена. Зайдя внутрь, Густа увидела длинную стойку с различными ружьями, отделёнными от посетителей широким прилавком. Крупный мужчина средних лет в жилете с множеством карманов, надетом поверх просторной рубахи, стоял за прилавком и что-то делал с одним из ружей. Увидев хозяина, он отложил ружье и почтительно поклонился:

– Здравствуйте, герр Шварц.

Потом взгляд его метнулся к Густе. Он уже было открыл рот, но вовремя понял, что это не жена и не дочь хозяина, и в нерешительности замер на полуслове.

– Это фройляйн Августа, мой секретарь. Она приехала помочь мне с бумагами. Фройляйн, это – Кристап, главный приказчик магазина.

– Здравствуйте, господин Кристап.

– Здравствуйте, фройляйн, – мужчина вежливо наклонил голову и вернулся к своему прерванному занятию.

Но Густа почувствовала испытующий взгляд, направленный на неё из-под бровей.

Магазин оказался очень большим. По лестнице, начинавшейся прямо в конце торгового зала, они спустились вниз, в полуподвал. Там были товары для рыболовов. За прилавком стоял другой, более молодой приказчик – Язеп. Несколько служащих, поклонившись хозяину, продолжили несколько суетливо переставлять, протирать и поправлять то, что было выставлено сегодня на прилавки.

После ритуала представления герр Шварц повёл Густу дальше. Отдельные двери вели в служебные помещения, где размещался склад, комната со столом и стойкой для бумаг, а также – небольшой туалет.

В комнатке с документами, куда шофёр принёс вскоре обед, они и расположились.

Кристап, подождав, пока, по его расчёту, тарелки обедающих опустеют, спустился вниз.

– Герр Шварц. Я подготовился к прибытию товара. А герр Дитер когда приедет?

– Герр Дитер не приедет. На его месте работает фройляйн Августа. А что ты хотел от Дитера? – поднял глаза от тарелки герр Шварц.

– Ничего, герр Шварц, я просто так спросил. Бумаги вам подать?

От Густы не ускользнула растерянность Кристапа. Возможно, он просто не был готов к тому, что в его вотчине будет хозяйничать барышня. Но на всякий случай она решила быть повнимательней.

В помещении для работы с бумагами окна не было. Но Густа догадывалась, что уже начало смеркаться – январские дни недолго бывают светлыми. Однако это не имело значения. Пусть фрау Шварц и Эмилия развлекаются, она приехала сюда строить своё будущее. И никакая тьма за окном её не остановит. Ведь она же – Брунгильда.

– Да, бумаги подай. – Герр Шварц, как видно, тоже почувствовал замешательство приказчика.

Распоряжение было выполнено незамедлительно. На столе тут же оказалась стопка бумаг. В этот момент в зале зазвенел колокольчик, возвещавший о том, что в магазин вошёл покупатель, и приказчик заторопился в лавку, снова бросив на Густу внимательный взгляд.

– Ну что, фройляйн Августа. Давайте входить в суть дела, – герр Шварц привык брать быка за рога немедленно.

И они погрузились в документы.

Пришлось потрудиться и задать немало вопросов, пока Густа разобралась, что к чему. Оказалось, что приехали они совсем даже не просто так. Во-первых, требовалось принять товар. Уже завтра в порт должен был прибыть пароход из Киля с большим грузом нового современного оружия.

Во-вторых, партия ожидалась не только большая, но и несколько необычная – в силу того, что выпуск гладкоствольных охотничьих ружей, ориентированных на гражданских охотников, на заводах «Зимсон» в Зуле резко сократился, а выпуск военного оружия возрос, стало значительно выгодней переориентировать торговлю на новые товары. Любой здравомыслящий человек увидел бы разницу – себестоимость охотничьей винтовки, например «Mauser 98k», была вдвое выше, чем себестоимость комплектного пистолета «Люгер» с двумя магазинами. А вес и габариты, а с ними и расходы на транспорт и таможенные пошлины тоже были меньше в разы. Как ни крути, получалось, что при тех же затратах на закупку и доставку пистолеты продавать стало куда выгоднее, чем ружья. При этом даже само назначение такого, например, оружия, как «Walther PPK» официально звучало, как пистолет для гражданского применения. То есть для самозащиты. Поэтому доминирующим грузом были именно немецкие пистолеты «Walther PPK», «Зауэр» восьмой модели и «Люгер» швейцарской сборки. Охотничьи гладкоствольные ружья составляли незначительную часть груза.

В-третьих, её не оставляло впечатление, что герр Шварц чем-то сильно озабочен.

Разобравшись с документами и разложив всё «по полочкам» в голове, Густа могла бы завтра, даже не заглядывая в бумаги, принять товар в полном соответствии с заказом. Так чего же волноваться? И она решилась задать этот, вертящийся на языке, вопрос.

Герр Шварц кивнул утвердительно, но, покосившись на дверь, отгораживающую комнатку от основного пространства магазина, отрицательно покачал головой. Густа только теперь сообразила: она настолько увлеклась работой, что практически забыла, где они находятся. Сейчас же, прислушавшись, она, как ей показалось, почувствовала за дверью чьё-то присутствие.

Она едва успела вдохнуть, чтобы на выдохе задать следующий вопрос, но герр Шварц её опередил. Предупреждающе подняв указательный палец к губам, он произнёс своим обычным ровным тоном:

– Ну как, фройляйн Августа. Я надеюсь, вы разобрались, что именно мы должны завтра принять. Я хочу, чтобы вы присутствовали при разгрузке, думаю, пора и на отдых.

И шумно отодвинул стул. Густа могла поклясться, что слышала тихие, быстро удалявшиеся от двери шаги.

– Что-то здесь не так, – подумала девушка, кинув взгляд на хозяина и поняв, что шаги послышались не только ей.

Поднявшись в залу магазина, они увидели Кристапа, по-прежнему начищающего очередной ствол. Остальные приказчики были заняты с покупателями, которых к концу дня явно прибавилось. Два господина выбирали снасть для подлёдной ловли, один перебирал ружья, аккуратно разложенные на прилавке, а элегантной даме – Густа даже не ожидала, что в таком магазине может быть дама – приказчик показывал маленький пистолет «Mauser HSc», вес и размеры которого вполне позволяли носить его в дамской сумочке.

Герр Шварц и Густа вышли из магазина на освещённую фонарями улицу. У витрины крутилось несколько мальчишек, оживлённо что-то обсуждавших. По булыжной мостовой прогромыхал конный экипаж. Несмотря на холод, мгновенно проникший под одежду, прохожих было много.

Хозяин, аккуратно подхватив её под локоток, задал направление.

– Нам тут недалеко идти, два квартала всего. Запоминайте дорогу.

И герр Шварц уверенно зашагал вперёд. Густа ускорила шаг, чтобы не отстать.

– Да, фройляйн Августа, – герр Шварц обернулся к девушке. – Вы тоже заметили, что в магазине что-то не так?

Густа только кивнула, не понимая, какого ответа от неё ждут.

– Так вот. Я вас взял с собой не просто так. Похоже, что Дитер – ваш предшественник, который получал груз осенью, совсем не такой простак, как я полагал. Вы не знаете, но цифры его отчёта и то, что нам передал Кристап, расходятся. И боюсь, тут не ошибка, а – заговор. Во всяком случае, то ли Кристап, то ли кто-то из приказчиков знает больше, чем мы. Вы же слышали, что нас подслушивают?

– Да, герр Шварц. – Густа изрядно растерялась.

– Я прошу вас соблюдать осторожность. Во-первых, даже не вздумайте проговориться фрау Шварц – уволю тут же. Семья должна чувствовать себя в безопасности.

– Да, герр Шварц. Я понимаю, – Густа действительно понимала: говорить что-либо домочадцам хозяина ни в коем случае не нужно.

– Во-вторых, вы, фройляйн, на удивление умны и сообразительны, несмотря на молодость. Поэтому, я надеюсь, у вас хватит ума разобраться с этим делом, не возбуждая ни в ком излишней подозрительности. Я же сделаю вид, что больше, чем делами бизнеса, интересуюсь семейными развлечениями с женой и дочерью. Вы меня поняли?

Густа кивнула.

– Что точно я должна сделать, герр Шварц?

– Вы должны изображать наивную, ничего не понимающую хорошенькую фройляйн, а сами постараться разузнать, что именно происходит в моём магазине.

3.

Вечером она вместе с хозяевами сидела в зале кабаре «Альгамбра». Фрау Шварц, возможно, и не пригласила бы Густу, но для Эмилии вопрос присутствия подруги в таком замечательном месте даже не стоял. Густа должна быть рядом. А поскольку и герр Шварц, очевидно, высоко ценил толковую помощницу, то другие варианты и не обсуждались. Так она впервые в жизни оказалась в известном на всю Ригу кабаре «Альгамбра».

Зал был двухэтажным.

Фрау Шварц позаботилась заранее, чтобы столик для четверых был заказан в ложе, отделённой от танцпола и столиков первого яруса роскошным подиумом с ограждением. Оттуда было видно и слышно всё. Густа просто онемела от окружающей её роскоши. Затянутые золотисто-жёлтым велюром стены, множество ажурных светильников, в которых переплетались всевозможные цветы и листья, светлые деревянные панели – в этом определённо был какой-то неповторимый изысканный стиль, никогда ранее Густой не виданный.

Пока хозяин с супругой обсуждали меню, поданное почтительно склонившимся официантом, она, совершенно позабыв о приличиях, созерцала это великолепие, переводя взгляд то на светильники, то на столики, украшенные не менее изысканными подсвечниками, то на танцпол, пока пустовавший и открывавший взгляду невероятной красоты резной паркет.

– Фройляйн Августа, вы уже выбрали себе блюдо? – ворвался в сознание голос хозяйки. – Может быть, вам помочь выбрать?

– Да, фрау Шварц, будьте так любезны, – едва выговорила Густа. – Я полностью полагаюсь на ваш вкус.

Фрау Шварц довольно кивнула. Ей нравилось, когда её вкусу доверяли. К тому же она действительно была хорошей хозяйкой и понимала толк в гастрономии. Она тут же вновь взяла бразды правления в свои руки и, обернувшись к официанту, добавила:

– И ещё одну такую же порцию.

Официант ушёл выполнять заказ, и хозяйка вновь взглянула на Густу, восторженно созерцавшую это невиданное ею ранее великолепие.

– Фройляйн, – окликнула она. – Похоже, вы не с нами.

– Ох, простите, фрау Шварц. – Густа с трудом вспомнила об учтивости. – Я действительно потрясена этой красотой.

– Не удивительно, – усмехнулся герр Шварц. – За такие-то деньги можно создать достойное зрелище.

– При чем тут деньги, mein Liebling, – фрау Шварц по-прежнему твердо держала бразды, – кроме денег должен быть и вкус. Жаль, правда, что владелец пригласил русского архитектора. Господин Антонов справился, но лично я считаю, что только немцы могут создавать настоящий Jugendstil.

– Простите, фрау Шварц, – Густа почувствовала, что вот-вот узнает что-то крайне важное и интересное. – Вы сказали «Jugendstil». Что это?

Она попала, что называется, «в десятку». Фрау Шварц обожала, когда к ней обращались, как к эксперту по красоте. У неё и в самом деле был вкус, но главное – она пристально следила за модой, чтобы быть в курсе всего нового и интересного.

– О! Jugendstil! – фрау Шварц села на своего конька.

Про Югендстиль она могла говорить часами. И надо отметить, была прекрасной рассказчицей. В данном же случае семена, что называется, упали на благодатную почву – и Густа, впервые увидевшая эту красоту, и даже Эмилия, уже бывавшая здесь, заинтересовались.

Увидев, что его спутницы заняты, и развлекать их нет нужды, герр Шварц откинулся на спинку стула и стал созерцать постепенно наполнявшийся зал. Уже пробило девять, и до начала вечерней программы оставалось меньше часа. Публика стремительно прибывала. Пару раз герр Шварц раскланивался с входящими, приветственно снимавшими шляпу и в свою очередь слегка кланявшимися ему.

Вскоре зал уже был заполнен до отказа. На небольшом возвышении появились музыканты и принялись негромко настраивать свои инструменты.

Официант, принимавший заказ, вновь появился у их столика.

– Позвольте? – вежливо обратился он к фрау Шварц, – демонстрируя ей принесённое блюдо. На тарелке лежала большая, запечённая в тесте отбивная, аккуратно поджаренные румяные ломтики картофеля и множество фигурно нарезанных овощей.

Фрау Шварц милостиво кивнула, и официант сноровисто расставил перед каждым их порции. Но удивила Густу не еда, а посуда, на которой был подан ужин. Невероятной красоты тарелки, расписанные цветочным орнаментом, поразили её в самое сердце. А поглядев на принесённые официантом столовые приборы, она поняла, что в жизни не видела ничего подобного. Есть этими произведениями искусства было кощунственно!

Но оглядевшись вокруг, Густа поняла, что это – именно посуда, которую присутствующие уверенно используют по назначению. К тому же от тарелки поднимался такой аромат, а та порция еды, которую им привозил шофёр, была так давно и такой маленькой, что, отбросив всяческие сомнения, она, наконец, приступила к еде.

Вдруг по залу пробежал шепоток, и наступила если не полная тишина, то по крайней мере затишье. К подиуму для музыкантов подходил невысокий слегка лысеющий мужчина в костюме в полоску и начищенных до зеркального блеска ботинках. «Строк, Строк» – пробежало по залу. Мужчина подошёл к роялю и поднял крышку инструмента. Затем он повернулся к залу. Публика, словно именно этого и ждала, буквально взорвалась аплодисментами. Выждав, пока овации начнут стихать, человек в костюме поклонился и, подойдя к банкетке, обтянутой таким же золотым, переливающимся в огнях люстр велюром, уселся на неё, положив руки на клавиши.

Тишина наступила тут же. Только официанты, бесшумно ступая, продолжали скользить по залу, обслуживая гостей.

При первых же тактах сердце Густы застучало так, что казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Она даже глянула вниз, чтобы посмотреть, не выпрыгивает ли оно в самом деле. Она знала эту музыку, она знала, кто перед ней, и теперь, она знала это точно, – она слышит самое лучшее из всех возможных исполнений – исполнение автора. Ибо за роялем сидел не кто иной, как Оскар Строк – король танго. А под его пальцами рождалась и покоряла души мелодия танго «Ах, эти чёрные глаза».

Мелодия была знакома. Недавно, на день рождения Эмилии, герр Шварц приобрёл немецкий патефон «Электро» – красивый красного цвета квадратный чемоданчик, отделанный уголками золотого цвета. Сбоку у него было отверстие, куда нужно было вставлять специальную, тоже золотистую, изогнутую ручку, чтобы заставить машину работать. К патефону прилагалась только одна пластинка, тоже в красной обложке. В ней были немецкие марши.

Но остальные гости, видимо зная заранее о подарке отца семейства, тоже пришли с пластинками. На одной из них и были целых два танго Оскара Строка – «Ах, эти чёрные глаза» и «Ожидание».

Это была одна из любимых пластинок фрау Шварц, и в доме она звучала часто. Хозяйка даже достала ноты, и они с Эмилией потратили немало времени, чтобы выучить партитуру. Но ни звучание пластинки, ни игра фрау Шварц не шли ни в какое сравнение с тем, что Густа слышала сейчас. Это было прекрасно!

А чудеса продолжались. Еда была съедена, бутылка красного вина, заказанная герром Шварцем, выпита, а музыка звучала и звучала. На танцпол стали выходить пары. Густа впервые видела, как люди, нимало не стесняясь, выходят из-за столиков и танцуют, то страстно прижимаясь друг к другу, то кокетливо двигая ножкой.

Герр Шварц, сытый и довольный, благодушно взирал на происходящее. А дамам – Густа это видела ясно – хотелось танцевать. Но, разумеется, никто не стал бы требовать от главы семьи публичного исполнения танго. Поэтому фрау Шварц вынужденно смотрела, как танцуют другие. Надо полагать, за долгие годы семейной жизни герр Шварц уже приспособился улавливать изменения настроения супруги.

– А что, mein Liebling, не заказать ли нам по случаю завтрашнего прибытия товара нечто фирменное? – он хитро посмотрел на жену.

– Что ты задумал, mein Herz? – фрау Шварц, похоже, была бы рада чему-то новому.

– Ты слышала о коктейле «Шорле-Морле»? Это их новая изюминка. Предлагаю попробовать.

Официант немедленно принял заказ. В приступе щедрости коктейль, в котором причудливо смешались сладкое красное вино, апельсиновый сок и газированная вода, был заказан всем. Газированные пузырьки били в нос, сладость, слегка разбавленная апельсином, разливалась по языку, звучала музыка, по паркету скользили пары, а свет от ажурных, слегка покачивающихся ламп менял оттенки, высвечивая или затеняя то один, то другой уголок зала.

Зазвучало новое, никогда раньше не слыханное Густой танго «Голубые глаза». Едва услышав первые слова, она тут же поняла – это про неё. Про её голубые глаза поёт певец. И тут же, как из-под земли, перед их столиком возник молодой человек в офицерском мундире.

Щёлкнув каблуками, он поклонился:

– Вы позволите пригласить фройляйн на танец?

Густа с ужасом поняла, что интерес офицера обращён именно к ней, и это её желает пригласить незнакомый офицер.

Уроки фрау Шварц даром не прошли, и танцевать Густа умела, но... Никогда в жизни не танцевала она в незнакомом месте с незнакомыми людьми. Более того, отчётливо понимая, что для неё жизненно важно ни в коем случае не обидеть и не оскорбить Эмилию, она всегда старалась держаться в тени подруги. Но не в этот раз. То ли коктейль, сладкими пузырьками взрывающийся во рту, то ли небывалая красота зала, то ли музыка, то ли звезды так сошлись, но почему-то желание танцевать пересилило мыслимые и немыслимые пределы и полностью заглушило голос здравомыслия.

– Ну что же, фройляйн Августа, вы примете приглашение?

Похоже, хозяин не возражал, и Густа, очертя голову, бросилась в омут танго.

Офицер оказался умелым танцором. Почувствовав, что партнёрша умеет двигаться, он осмелел и стал вести её более раскованно, предлагая более сложные па. Густа полностью отдалась танцу, музыке, мельканию света, призрачно колышущегося над головой, а главное – новому, незнакомому ощущению уверенной мужской руки, стремительно ведущей её по паркету. От офицера пахло коньяком и хорошим табаком. Это тоже было новым и невероятно волнующим.

Танец вскоре закончился. Партнёр не повёл Густу, как она ожидала, к столику.

– Не возражаете, фройляйн, если мы станцуем ещё один танец? – вежливо склонил он голову.

Густа едва успела кивнуть, как увидела, что сам король танго Оскар Строк с интересом глядит прямо на неё. На долю секунды словно задумавшись, Строк вдруг тряхнул головой, что-то решив, и объявил: «Танго «Брызги шампанского». Волшебный ритм танго подхватил окончательно потерявшую голову Густу, она даже не сразу поняла, что увлекает её в танец не только музыка, но и твёрдая рука этого уверенного мужчины. Полностью забывшись, утратив всяческую сдержанность, Густа танцевала страстно и яростно, как никогда в жизни. Три минуты танца пролетели, как одно мгновение. Когда музыка стихла, Густа с ужасом обнаружила, что они – она, скромница Густа, и незнакомый офицер – единственная пара на середине большого паркетного танцпола, и им аплодирует публика.

Кровь бросилась ей в голову, и не зная, куда деваться от затопившего её даже не смущения, а жуткого стыда, она попыталась вырваться из державшей её руки и убежать, убежать подальше от этих глаз и этих ужасных аплодисментов.

Офицер, как видно, понял, что творится с девушкой. Твердо удержав её ставшей будто железной рукой, он поклонился, звонко щёлкнув каблуками, и произнёс:

– Благодарю вас, фройляйн, за прекрасный танец.

После чего, продолжая удерживать совсем растерявшуюся, не способную поднять от стыда глаза Густу, чётко печатая шаг, подвёл её к столику, где сидели, тоже утратившие дар речи, хозяева.

Ещё раз поклонившись, офицер усадил Густу на стул, наконец-то отпустив её потную от страха ладошку и, оглядев присутствующих за столом, произнёс, обращаясь к фрау Шварц:

– Фройляйн чудесно танцует. Прекрасное воспитание, мадам!

После чего он поцеловал оторопевшей хозяйке руку и удалился.

Густа решилась поднять глаза.

Похоже, офицер сумел отвести грозу. Фрау Шварц пока хмурилась, но, видимо, по инерции. Она, поглядывая на руку, только что поцелованную офицером, вдруг задумчиво произнесла:

– Надо же, mein Herz, как быстро меняется столичная мода. Мы, провинциалы, не успеваем за современными манерами.

Но герр Шварц, по всей видимости, не разделял мнения супруги и не был готов гнаться за современными манерами. Угрюмо поглядев вслед мужчине, только что нагло целовавшего руку его жены, он распорядился:

– Утром мне рано вставать. Думаю, пора идти в кровать.

Фрау Шварц не стала спорить: в конце концов, мир в семье куда важнее, чем один поцелуй какого-то офицера. И она немедленно согласилась с мужем. Согласия девушек никто и не спрашивал, само собой разумелось, что одни они в кабаре не останутся.

По поводу поведения Густы никто ничего не сказал.

4.

Утро было не радужным. У Густы болела голова. Она теоретически знала, что такое – похмелье. Но испытать это состояние на себе, да к тому же в день, когда она должна наилучшим образом проявить себя, было крайне некстати. И отчего? Вино она пила и раньше по праздникам, а коктейль был совсем не крепким. Подумаешь, то же самое вино, только разбавленное соком и газированной водой.

– Вероятно, это пузырьки так в голову ударили, – решила она.

Но легче не стало.

Завтрак – её предупредили ещё вчера – накрывается внизу, в холле. Спустившись, Густа обнаружила герра Шварца, угрюмо сидящего над чашкой дымящегося кофию. В такую рань больше там никого и не было.

– Доброе утро, – вежливо поздоровалась Густа.

– Фрау Шварц плохо себя чувствует. И Эмилия тоже, – кивнув вместо приветствия, ответил на невысказанный вопрос хозяин. – У них голова болит.

Явно голова болела и у него, уж больно угрюмо он выглядел.

– Завтракайте, фройляйн, нам предстоит много работы.

Есть не хотелось, но Густа отлично понимала – еда необходима. Но как заставить себя, она пока не решила. Помог официант. Посмотрев на сумрачные физиономии гостей, он, видимо, принял решение. Подойдя и вежливо поклонившись, он тихо предложил:

– Могу ли я предложить господам на закуску мочёных яблочек? Отлично пробуждают аппетит. Мне мать с хутора прислала.

Герр Шварц хмуро посмотрел на скромно стоящего официанта. «Интересно, ему, наверное, часто приходится предлагать яблочки захмелевшим гостям» – подумала Густа. «К тому же это его дополнительный гешефт за отдельную плату. Но хорошо бы – хозяин согласился. Яблочко сможет вернуть меня к жизни».

Видимо, такие же мысли посетили не только Густу.

– Неси, – приказал герр Шварц.

Немедленно на столике перед ними возникла мисочка с хрустящими мочёными яблочками, обещавшими избавление от головной боли. И действительно, яблоки не только притупили боль, но и вызвали аппетит. Вследствие чего каша, принесённая официантом вместе с повторной чашкой кофию, была успешно съедена.

– Отличные яблочки! – похвалил герр Шварц, доставая бумажник. – Отнеси-ка их прямо в мой номер. Пусть и жена и дочь полакомятся. Отличная хозяйка твоя мать.

Получивший щедрые чаевые официант и не думал возражать.

Вернувшийся к жизни хозяин повернулся к Густе.

– Вы, надеюсь, помните, фройляйн, в чем заключается ваша работа? Вчерашнее приключение не повлияло на вашу память?

Густа вновь жарко покраснела. На её белой коже краснота была особенно видна. Поднимаясь откуда-то снизу, красная волна шла вверх по шее, окрашивала уши, щеки и скулы и заканчивалась где-то под волосами так, что даже пробор, разделявший её светлые густые волосы, покраснел. Скрыть это было невозможно.

– Ну ладно. – Герр Шварц понял, что Густа не знает, куда деваться от стыда. – Я не в упрёк. В конце концов, заказать коктейль была моя идея. Я знать хочу – вы понимаете, что нужно делать, или нет?

– Да, герр Шварц, – душная волна отхлынула, звон в ушах прошёл, и Густа вновь обрела способность ясно мыслить.

– Я понимаю. Мне нужно изображать дурочку, но смотреть внимательно, чтобы понять, если что-то идёт не так.

– Почти. Там уже что-то было не так, с прошлой партией. И вам нужно будет с этим разобраться.

Шофёр с машиной уже ждал у входа в отель. Получив указание ехать в грузовой порт, он только кивнул, отъезжая от тротуара. Машин на улице, как, впрочем, и повозок, было много, гораздо больше, чем в Кандаве. Да и расстояния здесь тоже были большими. Густа начала понимать, почему хозяин держит машину здесь, а не в усадьбе. Там вполне хватало повозки, здесь же, в этом представительном городе, для бизнеса нужна была машина. И для перемещений, и для соответствующего статуса в обществе.

В грузовой порт они приехали затемно. Но огромный корабль уже стоял у причала, и разгрузка шла полным ходом. Никогда Густа не видела таких громадин. Корабль, на борту которого Густа прочитала чётко выделявшиеся на белом фоне чёрные, выведенные готическим шрифтом буквы «Hamburg», был дизель-электроходом.

Кран, в клюве которого поднимались огромные тюки и ящики, тоже был гигантским. Наблюдали за разгрузкой они из окна второго этажа небольшого здания, которое было предназначено как раз для совершения торговых сделок. В обширном кабинете с двумя десятками столов и стульев, они и разместились. Ранний приезд играл им на руку – место было выбрано удачно, прямо у стены, и сбоку никто не мог ни отвлечь, ни подслушать. К тому же отсюда хорошо был виден не только корабль, но и часть портовой территории, где вовсю кипела работа. Грузчики – одетые в полотняные штаны мужчины, шли по сходням, неся на плечах большие тюки. Несколько работников в форме тоже перемещались по территории с какими-то бумагами.

В комнате постепенно добавлялся народ. Мужчины заполняли собой пространство, занимали столы и стулья. Кто-то был один, а некоторые явно принадлежали к одной компании и держались вместе. При этом люди стремились расположиться так, чтобы обособиться от других. Комната была одна, но все присутствующие явно стремились к максимально возможной конфиденциальности. Прибывшее торговое судно привезло немало самых разных грузов, от оборудования и авто до мелкой галантереи. И торговцы сидели в ожидании, когда можно будет получить свой товар. Густе казалось, что она была единственной женщиной не только в этом кабинете, но и во всём порту. Не оборачиваясь, сидя с прямой спиной, она прямо кожей чувствовала на себе взгляды мужчин, делавших вид, что они просто рассеянно смотрят по сторонам. От этого внимания было неожиданно приятно и страшно. Густе пришлось напомнить самой себе, что она – Брунгильда, валькирия-воин и бояться не должна. Ну или хотя бы не показывать того, что ей слегка боязно и неуютно от такого изобилия мужского внимания. Но, кроме как привыкнуть и научиться с этим справляться, ничего другого не оставалось. Крестьянская девочка, с малолетства попавшая в баронский дом, отлично знала, что такое приспосабливаться к окружению. «Ты же хотела в Ригу? Вот и привыкай теперь. Раз все дела в Риге ведут мужчины, значит, нужно научиться справляться и с вниманием, и с самими мужчинами». – Густа словно разговаривала сама с собой, вырабатывая хоть какой-то план действий. Герр Шварц будто и не замечал смятения юной помощницы. Его взгляд был прикован к окну. Да и с чего бы ему беспокоиться о каких-то чувствах? Справляться – это её дело, ему и своих забот явно хватало.

Густа заметила, что по сходням спускается высокий мужчина в белом кителе. В руке у него была тоненькая папочка в несколько листов. Он прошёл мимо грузчиков, не сбавляя шага, даже не глядя на них. Но от неё не укрылось, что грузчики-то как раз его отлично видели. И – предусмотрительно расступились.

– У такого лучше на дороге не стоять, – подумала Густа. И даже зябко поёжилась

Герр Шварц тоже заметил мужчину.

– Капитан Гюнтер! – прокомментировал он. – Скоро, значит, сюда придёт.

Вдогонку за капитаном шли трое мужчин в форме, каждый – с внушительной папкой бумаг.

Действительно, через несколько минут дверь в кабинет открылась, и на пороге показался капитан Гюнтер. Моргнув от контраста яркого освещения комнаты по сравнению с сумраком улицы, он быстрым взглядом обвёл помещение и резко, по-военному, щёлкнув каблуками, произнёс по-немецки:

– Приветствую вас, господа. Капитан дизель-электрохода «Hamburg» Ганс Гюнтер к вашим услугам. Сейчас моя команда поможет вам получить ваши грузы.

И капитан чуть отошёл в сторону, освобождая проход. При этом его взгляд двигался по лицам людей, заполнявших помещение, явно в поисках кого-то знакомого. Время от времени он кивал в знак приветствия, встретив знакомое лицо. Его брови слегка вскинулись вверх, когда он встретился взглядом с Густой, женщину он явно не готов был увидеть. Но это было лишь мимолётное удивление, он настойчиво продолжал кого-то искать. Остальные мужчины в форме тоже времени зря не теряли. Разложив на столе стопками бумаги, они по одному выкликали название компаний и выстраивали получателей груза в очередь, в зависимости от того, в каком из трюмов находился их товар. Было видно, что процедура эта давно всем известна и знакома, и многие присутствующие проходят её не в первый раз. Постепенно образовался некий порядок, когда каждый получатель начинал понимать, у кого именно и в какой очерёдности он сможет забрать товар.

Герр Шварц с нетерпением ждал, когда же назовут имя его компании – «Jagermaster». Названием он гордился, когда-то его придумала тогда совсем юная фрау Шварц, и означало оно что-то вроде «Меткий стрелок». Но «Jägermaster» никак не вызывали.

Капитан тем временем продолжал поиск. Но, как видно, окончательно уверившись в его безуспешности, открыл свою папочку.

– «Jägermaster», – слово прозвучало резко.

Герр Шварц, чью внушительную фигуру практически заслонила толпа стремящихся побыстрее получить свои грузы торговцев, привстал со стула:

– Капитан Гюнтер, я здесь!

Капитан решительным шагом направился к их столу. Густа заметила, что люди, случайно оказавшиеся у него на пути, даже незаметно для себя отодвигались в сторону, освобождая пространство. Капитан шёл сквозь толпу, словно раздвигая её и практически не соприкасаясь ни с кем. Он был как бы совершенно отдельным существом, не смешивающимся с окружением.

Остановившись в полуметре от их столика, капитан Гюнтер склонил голову в вежливом поклоне, прищёлкнув каблуками:

– Приветствую, герр Шварц. Я не заметил вас, я искал Дитера.

Он стоял, возвышаясь над столом в ожидании ответа.

– Приветствую вас, капитан Гюнтер! – рука герра Шварца уже пожимала руку моряка, а сам он весь лучился счастьем. – Я тоже не ожидал, что вы лично будете заниматься моим грузом. Позвольте представить вам фройляйн Августу Лиепа. Она служит моим помощником вместо Дитера. Да что же мы стоим! Присаживайтесь, капитан!

– Здравствуйте, фройляйн Лиепа! Приятно познакомиться.

Капитан поклонился ей персонально, и она, чуть замешкавшись, вскочила, готовая уже сделать книксен, но вовремя вспомнив, что это – не светская беседа, а деловой разговор, протянула руку:

– Здравствуйте, капитан Гюнтер.

Выдал её только румянец, быстро заливший щеки и особенно видный на фоне светлых, почти белых волос.

Она вновь заметила в его глазах лёгкое удивление, которое он тут же поспешил скрыть.

Когда церемония знакомства завершилась, и капитан расположился за столом, началась собственно та самая деловая часть, ради которой они и прибыли сегодня в порт затемно. Остальные торговцы, судя по всему, уже установили очерёдность, поскольку напряжение в комнате несколько спало. Кто-то изучал документы, кто-то уже пошёл выяснять ситуацию на складах. К телефону тоже образовалась очередь. Чёрный аппарат с блестящим латунным диском Густа видела на отдельном столике в коридоре. Теперь за столиком сидел пожилой мужчина в форме, который, по всей видимости, выполнял функцию телефониста, делая звонки по просьбам торговцев. Дверь в кабинет теперь постоянно открывалась, и Густа видела, как мужчины, соблюдая очерёдность, подходят к столику с телефоном.

– Герр Шварц, прошу понять меня правильно, – первый ход сделал капитан Гюнтер. – Я тоже не думал, что мне придётся самому заниматься вашим грузом. Но ситуация для меня выглядит неоднозначно, и, зная вас и вашу компанию не первый год, я решил выяснить сам, что происходит.

«Да, хозяин волновался не зря», – подумала Густа и аж напряглась вся, стараясь не упустить ни единого слова из беседы. Вскоре стало понятно, что неприятности ожидаются большие. То, что герр Шварц считал небрежностью и за что, собственно, и был уволен Дитер, небрежностью не было. Это было настоящее преступление. Пользуясь тем, что оружейный и охотничий бизнес – множество самых разнообразных товаров самых разных наименований и размеров, а каждый груз – своего рода мозаика из этих товаров, Дитер, судя по всему, умудрился наладить собственный бизнес внутри бизнеса герра Шварца.

– Вот что я обнаружил, – капитан Гюнтер, раскрыв папочку, достал оттуда несколько листков.

Немецкая педантичность сказалась не только на внешнем виде и на поведении капитана. Это был его стиль, его форма выживания. По-другому он не умел. И именно педантичность, стремление всегда и во всём добиваться правильности и совершенства, вели капитана по жизни. Поэтому при обнаружении любого отклонения от заведённого порядка для него было абсолютно естественным, более того, единственно возможным решением – непорядок устранить. А с грузом компании «Jägermaster» был явный непорядок! Вес упаковки с товаром наименования «пистолет марки «Walther PPK» не соответствовал, по понятиям капитана, количеству, заявленному в накладной. Да и объем, собственно, тоже.

– Смотрите, герр Шварц. По пути в Ригу мы попали в шторм и получили несколько незначительных повреждений. В том числе оказался повреждён воздуховод, по которому воздух поступает в машинное отделение – один из ящиков оказался плохо принайтовлен .

Пришлось разобрать часть груза, чтобы исправить поломку. Так получилось, что именно ваш груз и оказался в месте повреждения. Поэтому его довелось на время ремонта переставить в другое место. Когда поломка была устранена и ящики стали возвращать на место, произошёл инцидент, в результате которого я и решил лично заняться вашим грузом.

У нас на судне очень чётко соблюдается порядок погрузки. Если груз весит менее 30 кг, то его может грузить один человек. Если вес упаковочного ящика превышает 30 кг, то по инструкции грузить его должны двое. Один из моих матросов потребовал помощника для погрузки вашего заказа, заявив, что ящик весит больше 30 кг. Возник спор. Боцман, который вмешался в конфликт, хотел наказать матроса, но, подняв ящик, засомневался. Он распорядился поставить ящик на весы, и оказалось, что вес его не соответствует весу в накладной. Боцман дал матросу помощника и доложил о несоответствии старшему помощнику. А старший помощник доложил мне. Когда мы с помощником спустились в трюм, то обнаружили, что несоответствие действительно имеет место. В накладной указано, что в ящике должно быть 45 единиц груза. Если учесть, что стандартный вес «Walther PPK» составляет всего 590 грамм, а вес стандартной упаковки не более полутора килограмм, то общий вес груза должен быть не более двадцати восьми килограмм. Здесь же для упаковки был использован ящик больших размеров, весом почти в 2,5 килограмма. Ну вроде того, что обычно используется для стрелкового гладкоствольного оружия. Я не смог объяснить себе, почему вес ящика на 5,8 кг превышает вес, указанный в накладной. Это – непорядок. И я намерен выяснить, что это за непорядок, в чем его причина и каким образом этот непорядок случился на моём судне.

Капитан Гюнтер был настроен крайне серьёзно

Хозяину – Густа видела это ясно – ситуация тоже явно не нравилась. Сам будучи человеком пунктуальным, он тоже был не согласен с таким вопиющим нарушением.

– А скажите, капитан Гюнтер, такой непорядок был только в одном ящике?

– Нет. – Капитан был лаконичен. – В двух. И я не знаю, что с этим делать.

Это действительно было дилеммой. Компания «Jägermaster», работавшая более пятнадцати лет, пользовалась огромным кредитом доверия в порту, и её товары таможенному досмотру обычно не подвергались. Понятно, что необходимые подписи собирались, но открывать ящики и считать поштучно товары – нет, такого герр Шварц не мог припомнить. Но почти 12 кг лишнего веса? С одной стороны, на фоне общего суммарного веса всей партии – более полутора тонн, эти двенадцать килограммов были совершенно незначительным отклонением, менее одного процента. Но с другой стороны, а именно с этой стороны и призывала смотреть извечная немецкая тяга к Ordnungу, это отклонение было непонятным и потому – совершенно недопустимым.

Но была и третья сторона, а именно – доброе имя коммерсанта. Именно эта сторона больше всего волновала герра Шварца, и, безусловно, Густу. При этом она отлично понимала, что весь дальнейший ход событий зависит исключительно от того, как сложится сегодняшний день, а точнее – этот разговор. Нужно было что-то делать, причём – срочно.

В отличие от мужчин она как-то сразу поняла, в чем именно может быть причина столь явного отклонения. Ей, с её склонностью к анализу, не составило труда мысленно тут же совместить то, что они считали небрежностью в финансовом учёте, и цифры, которые озвучил герр Гюнтер.

Два разрозненных факта, совмещённые вместе, составили чудесную мозаику.

Расчёт был прост. Если вес одного пистолета – 590 граммов, а разница в весе упаковки – около двух килограммов, то, стало быть, вероятней всего, что в двух ящиках контрабандой едут семнадцать неучтённых пистолетов. И сумма в сто шестьдесят одну с половиной марку, которую Дитер «потерял» в своей отчётности, совершенно замечательно делилась на семнадцать! И разница равнялась ни много ни мало, а именно оптовой цене пистолета «Walther PPK», отпускаемого с завода «Зимсон» – 9,5 марок.

Теперь Густа знала, что именно лежит в двух ящиках. Дело было за малым – устроить так, чтобы и хозяин, и капитан Гюнтер со всей их замечательной немецкой пунктуальностью приняли её версию.

И Густа решила рискнуть.

– Извините меня, пожалуйста, герр Шварц, – вежливо обратилась она к хозяину, от всей души надеясь, что он сумеет догадаться о её маневре.

Взгляды обоих мужчин обратились на Густу. Чувствуя, что краска вновь заливает её лицо, девушка, тем не менее, отважно продолжила:

– Я виновата, герр Шварц, я забыла вам сказать... – Она широко распахнула свои большие ярко-голубые глаза. – Вы вчера ушли, а я нашла ещё один бланк заказа, в той большой зелёной папке. Вероятно, Дитер сделал второй заказ, но бланк, наверное, забыл передать.

Герр Шварц вылупился на неё во все глаза, видимо, лихорадочно соображая, о какой зелёной папке и о каких бланках она говорит. По-видимому, сообразить он не мог, поскольку молчание затянулось. Капитан Гюнтер по-своему истолковал этот взгляд и, решив оградить симпатичную наивную девушку от гнева хозяина, вмешался:

– Ну-ну, – примирительно проговорил он тоном добродушного дядюшки, – не смотрите так строго на свою помощницу, герр Шварц, она пока очень молода, а у молодости есть право ошибаться.

Герр Шварц только непонимающе моргнул в сторону капитана и вновь уставился на Густу. Она же решила идти до конца.

– Я могу привезти этот бланк, – торопливо зачастила девушка, пытаясь достучаться до сознания расстроенного хозяина. – Вы только дайте команду шофёру, пусть он меня отвезёт, а то я сама дорогу не найду.

И повернувшись к капитану Гюнтеру, спросила, несколько раз взмахнув ресницами:

– Герр капитан, вы же не будете сердиться, если я привезу нужный бланк к обеду? К сожалению, пока у меня быстро не получается.

Что-то вроде понимания мелькнуло в глазах хозяина. Уж слишком хорошо была ему известна скорость, с которой работала Густа. Нерасторопной её назвать не мог бы никто. Да и глупой тем более. Поэтому он решил положиться на неё и подыграть, даже не понимая в чём именно.

– Фройляйн! – строго произнёс он. – Вам доверена честь работать в компании «Jägermaster», и я не потерплю такого разгильдяйства. Пусть этот раз станет первым и последним. Я надеюсь, вы сможете вспомнить, где вы видели этот документ.

И обернувшись к терпеливо ожидающему капитану, произнёс:

– Искренне сожалею, капитан Гюнтер, но вынужден просить вас проявить терпение и не разгружать мой груз, пока не будет доставлен документ. Я поеду вместе с фройляйн Лиепа, хочу лично убедиться, что вся документация компании в порядке, несмотря на смену помощников. Могу я рассчитывать на ваше понимание?

Разумеется, он мог. Капитан Ганс Гюнтер и сам, случись на его судне подобное безобразие, непременно лично навёл бы так милый его сердцу Ordnung. Уж ему-то было понятно стремление торговца самостоятельно поучаствовать в наведении долгожданного порядка. Пообещав позаботиться о том, чтобы груз не покинул трюма судна до прибытия нужной бумаги, капитан направился к выходу из комнаты, не забыв предварительно щёлкнуть каблуками.

Герр Шварц, проводив взглядом удалявшегося капитана, вновь уставился на девушку:

– Какая зелёная папка? Какой документ?

Несколько человек, работавших со своими бумагами в кабинете, подняли головы на громкий звук.

– Прошу прощения, герр Шварц. Могу я по дороге всё вам объяснить? – Густа, торопливо собираясь, уже натягивала рукавички, готовая покинуть помещение.

Сердито отдуваясь, хозяин запахнул тяжёлую полу шубы и, надвинув на голову тёплую шапку, пыхтя направился к выходу следом за настойчиво стремящейся к двери Густой.

– Что вы себе позволяете, фройляйн, – начал сурово возмущаться он, едва они сели в машину. – Что вы задумали?

Рисковать Густа не хотела. А вдруг шофёр подслушивает разговор? Допустить этого было нельзя, поэтому рассказывать о своей догадке в машине девушка не решилась. Ждать, пока они приедут, тоже было почти невозможно. Во-первых, хозяин страшно злился, его привычный Ordnung был вопиющим образом нарушен, а во-вторых, зная хозяйский нрав, она могла предположить, что едва она расскажет о своей догадке, как крику будет на весь магазин. Непонятно почему, но Густе не хотелось, чтобы приказчики узнали об этом инциденте. Нужно было срочно придумывать новую хитрость.

– Извините, герр Шварц, – Гута прижала руку к сердцу, как это делала время от времени фрау Шварц, – нельзя ли на минутку остановиться. Мне очень нехорошо.

Смысл жеста герр Шварц уловил тут же. Чем кончаются порой подобные приступы любимой, но капризной супруги, он, разумеется, знал. Но не был готов ни к каким неприятностям с недомоганиями этой что-то непонятное затеявшей девчонки. Приказав шофёру остановиться у первого же кафе, он вышел из машины, подав руку фройляйн, ещё держащейся за сердце. «Черт её знает, – как видно, думал он, – Может ей и в самом деле нехорошо. Очень некстати будет теперь возиться с её болячками». Так что, лучшим, по его мнению, решением, было усадить Густу на сколоченную из грубых досок скамью, отполированную, однако, не одной сотней сидевших на ней посетителей портового кабачка. Сам он внимательно посмотрел, чиста ли скамья, прежде чем сесть на неё в своей дорогой шубе с бобровым воротником. В кабачке по случаю утра никого из посетителей не было. Вышедший из-за стойки хозяин принял заказ – две чашки кофию – и, принеся требуемое, вновь скрылся за стойкой.

– Пейте, фройляйн, – хозяин был суров и встревожен одновременно. – Может быть, у вас хватит сил, наконец, рассказать мне, что вы там задумали.

Густа видела, что более удобного случая не представится. Нужно было говорить.

По мере того, как она рассказывала о своей догадке и о расчётах, эту догадку подтверждавших, лицо герра Шварца багровело на глазах. Расстегнув свою тёплую шубу, он то яростно скрёб живот, обтянутый красивым серым сюртуком, то шумно отдувался, пытаясь откинуться на несуществующую спинку скамьи и едва не теряя равновесие. И вновь принимался чесать живот или протирать стекла пенсне, едва не тонувшие в его огромных ручищах.

Кричать, вопреки ожиданию Густы, он не стал.

Напротив, когда она закончила говорить, он с минуту посидел, пыхтя и отдуваясь, а затем, попросив у стоящего за стойкой хозяина кабачка карандаш и лист бумаги, сам повторил расчёты Густы, время от времени почёсываясь уже карандашом.

Густа сидела, терпеливо ожидая приговора. Она не знала, как её хозяин, столь трепетно относящийся к Ordnungу, воспримет её авантюру. По-видимому, он и сам этого не знал, потому что, даже закончив расчёты, он некоторое время сидел, что-то старательно обдумывая. Чёрные его глаза при этом то смотрели куда-то в сторону, то вновь останавливались на замершей Густе.

– Пейте кофий, фройляйн Августа, – вдруг произнёс он. – А то совсем остынет.

И сам поднёс к губам свою, тоже полную, но уже давно не горячую чашку.

– Так говорите, в зелёной папке? Интересно. Я так понимаю, что мы едем затем, чтобы найти в этой самой папке документ, на основании которого были упакованы в ящики и высланы компании дополнительные 17 пистолетов? Я верно понял вас, фройляйн Августа?

– Да, герр Шварц. Мы должны привезти капитану Гюнтеру эту бумагу. Я надеюсь, я не подвела вас?

Герр Шварц прямо почувствовал настойчивость, которая смотрела на него голубыми глазами этой такой молодой, но такой невероятно способной девушки. Он никак не мог понять, нравится ли ему эта особая находчивость юной фройляйн, или же она его пугает. С одной стороны, если её догадка верна, а она просто обязана быть верной… Чем больше он думал, тем больше убеждался, что именно так и должно быть, как предположила и просчитала, причём быстро и в уме, эта необычная барышня. …Но тогда её находчивость решает сразу множество проблем. Во-первых, он подтверждает свой статус честного торговца, каковым и в самом деле является. И это было важно! Во-вторых, его отношения с капитаном Гюнтером ни в коем случае не испортятся. Даже более того, капитан наверняка будет отзываться о нем, как о безупречно честном негоцианте. Ну и в-третьих, разрешается загадка с неточностями финансового учёта, допущенными Дитером. И ко всему прочему в его бухгалтерии воцарится желанный сердцу Ordnung. Иначе говоря, как коммерсант он видел сплошные бонусы и плюсы от этой «нечаянной» находки молодой помощницы. С другой стороны... Герр Шварц действительно был крайне порядочным человеком и совершенно не хотел брать грех на свою лютеранскую душу.

Но Густа прервала его терзания

– Вы позволите, герр Шварц? – вновь на него требовательно смотрели голубые глаза. – Я тут подумала... Было бы крайне нечестно по отношению к вам и вашей компании, если бы мы не привезли этот документ.

– Поясните, фройляйн, – герр Шварц смотрел хмуро, и удивлённо. Густа словно читала его мысли.

– Но если мы теперь знаем, что в этих ящиках, то будет честно и правильно подтвердить это документально. И таможенный сбор заплатить. Вот когда мы не догадывались, что Дитер заказал больше товара, мы не могли делать подложные документы. А сейчас, когда мы знаем, мы просто обязаны подтвердить это.

Хозяин вновь принялся почёсывать живот. Чем больше он размышлял, тем правильнее ему казалась мысль о том, что бумага, которую они собрались изготовить, а вовсе не «найти в зелёной папке», действительно является подлинной. На самом деле, если бы Дитер вёл дела добросовестно, то он вполне мог вдогонку к основному заказу отправить дополнительную заявку. И мог забыть приложить её к основному пакету. То есть, создание этой бумаги превращало контрабанду во вполне легальный товар повышенного спроса, за который был бы к тому же уплачен таможенный сбор. Да, это было правильно и совсем не противоречило ни его чести, ни совести, ни убеждениям.

– Ну что же, фройляйн Августа, – принял решение хозяин. – Как видно, вы правы, это будет действительно правильно. Давайте собираться в дорогу, хорошо бы успеть к обеду, как вы и обещали капитану Гюнтеру. Нужно будет попросить Кристапа подготовить бумагу.

Но взглянув на Густу, хозяин снова присел на лавку.

– Что, вы не всё рассказали? В этой «зелёной папке», быть может, есть что-то ещё?

Да, там «было ещё».

Пока герр Шварц сидел, пыхтел и чесался, мысль Густы работала как заведённая. И у неё возникла очередная, очень даже сильная догадка, которой не хватало самой малости, чтобы перерасти в твёрдую уверенность. Догадка строилась на нескольких фактах, каждый из которых сам по себе был мелким и совершенно незначительным. Но сложенные вместе они давали если не твёрдое знание, то по крайней мере основу для построения гипотезы.

– Скажите, пожалуйста, герр Шварц, – Густа решила, прежде чем продолжить свою мысль, уточнить один вопрос. – А несовпадение суммы в отчёте было только один раз?

От неожиданности герр Шварц аж закашлялся. Он явно не поспевал за мыслями этой девчонки. При чем здесь другие несовпадения? Между тем услужливая память подсказала, что да, были по крайней мере два отклонения от привычного Ordnungа. Но суммы были не слишком значительными, не больше пятидесяти марок, и тогда он ограничился простым замечанием. Густа, которая работала с документами всего несколько месяцев, знать об этом, конечно же, не могла.

– А почему вы спрашиваете? – поинтересовался герр Шварц.

– Значит, были, – Густа утвердительно кивнула, как бы в ответ своим мыслям. – А сколько раз?

– Что у вас на уме, фройляйн? – хозяин не на шутку разволновался. Едва-едва забрезжило решение одной проблемы, а эта барышня уже тащит другую. Откуда она догадалась, что это было, и не один раз? Но стремление к Ordnungу снова взяло верх: если есть возможность навести порядок в делах, он приложит для этого все усилия. – Два раза.

Густа вновь утвердительно кивнула.

– Я не совсем уверена, герр Шварц, если вы позволите, я попробую разобраться, но пока, я думаю, не нужно просить Кристапа, я сама подготовлю запрос.

И отвечая на вопросительное выражение лица хозяина, торопливо поделилась догадкой. Догадка вновь основывалась на нескольких фактах: ошибки в денежных отчётах Дитера, сильный интерес к самому Дитеру со стороны Кристапа, то, что Кристап долго подслушивал, чем занимались хозяин с Густой за закрытой дверью, то, что Кристап сам стоит за прилавком. Вместе с этим заказом, в чем Густа была теперь совершенно уверена, сложилась вполне стройная картинка: Кристап принимает заказы от покупателей, Дитер заказывает – и оплачивает хозяйскими деньгами – дополнительные единицы товара, а когда товар приходит, Кристап продаёт его покупателю. Вырученные же деньги частично идут на возврат одолженных из хозяйской кассы сумм, а разница – в карман двоих, и хорошо, если двоих подельников. Именно поэтому, считала Густа, Кристапу не нужно знать, что именно произошло сегодня в порту. Ведь если бы не эта внутренняя инструкция для матросов дизель-электрохода, то вероятность того, что мошенничество было бы раскрыто, была крайне мала.

По мере того, как Густа излагала свою гипотезу, герр Шварц не переставал удивляться – так это было логично и просто, так очевидно, что он только недоумевал, как и почему он сам не понял столь явных вещей. Да, наверняка так оно и было. Дитер заказывал контрабандное оружие, а Кристап передавал его покупателям. Вряд ли участников преступления было больше, вполне хватало этих двоих.

Внезапно герр Шварц почувствовал, что липкая испарина мгновенно покрыла всю его широкую спину. Он, при его-то бизнесе, всегда внимательно следил за любыми веяниями. Как иначе можно делать бизнес вообще? А оружейный тем более. Именно поэтому он увидел то, что никак не могла увидеть молодая, не следящая за политикой девушка. А именно – не финансовое, а уголовное, а может, и политическое преступление творилось в стенах его любимого детища – магазина!

И чем больше герр Шварц соображал, тем больше он убеждался, что история эта пахнет не просто плохо, а – очень плохо. Он рассуждал логически: «Зачем кому-то покупать оружие из-под прилавка, как не затем, чтобы скрыть факт владения оружием? А кому и зачем нужно скрывать этот факт, как не преступнику. Возможно, этот ненормальный Дитер, – разве нормальный человек будет связываться с преступниками! – связался с уголовниками.

Герру Шварцу, большому поклоннику идеологии Сэмюэля Кольта, изобретателя многозарядного револьвера с вращающейся казённой частью, говорившего «Бог создал людей сильными и слабыми. Сэмюэль Кольт сделал их равными», чрезвычайно претила сама мысль о том, что его оружие будет использоваться не для охоты – благородного мужского занятия, не для самозащиты, в которой, безусловно, нуждаются недостаточно сильные, а – для нападения.

Уголовник, разбойно нападающий на беззащитную жертву, угрожая ей пистолетом, буквально материализовался перед его глазами. Герр Шварц с трудом отогнал от себя это навязчивое видение, с силой зажмурив глаза и несколько раз тряхнув своей большой, изрядно полысевшей головой.

Уголовник, чьё лицо было почти по глаза завязано чёрным платком, как в американских вестернах, покорно растаял.

Но следующая мысль, тут же занявшая освободившееся место, была, пожалуй, похуже. А что, если здесь замешана не уголовщина, а политика? Слишком много потрясений сваливалось в последнее время на честных негоциантов, пытающихся добропорядочно вести свой бизнес.

В его любимой Германии, Vaterland, громче и громче звучало имя Гитлера. И всё больше – военных маршей. Герр Шварц умел сложить два и два. Марширующие по городам, начиная с Мюнхена, колонны, восторженно выкликающие имя фюрера, марши, высылаемые из страны евреи, – «кому помешали евреи, они всегда честно работали», – мелькнула на заднем плане непрошеная мысль… И то, что оружие, которое теперь выпускала Германия, а за ней и Австрия с Финляндией, было, очевидно, никак не гражданским, а именно и непременно военным, неизбежно приводило любого мыслящего человека к определённому выводу. И вывод был один – будет война. Когда и с кем, пока ясности не было, но то, что война будет, в этом герр Шварц не сомневался.

Да и в Латвии – его любимой Lettland, где он так прекрасно устроил и свой бизнес, и свой дом, было далеко не так гладко. Да, дом свой он любил. Купленное у потомка рыцарей Ливонского ордена – барона Георга фон Лира поместье было к тому же и предметом гордости. Столько сил и средств было вложено им в эту усадьбу, так замечательно обустроил он её для своей семьи. И жизнь его была бы прекрасна, не вмешайся и тут политика.

Против независимости герр Шварц не возражал. Его как раз весьма устраивало, что в то время как в его Vaterland маршируют толпы с именем Гитлера на устах, он и его семья живут себе в тихой и спокойной, независимой Lettland, делают свой бизнес и радуются жизни. Вот только был непонятен этот Ульманис – новый президент. Как-то слишком быстро и при помощи оружия страна сменила демократию на диктатуру. И рука у диктатора была не мягкой. Не так жёстко он стелил, как, по слухам, Гитлер, но безмятежным это время и это место назвать было невозможно.

А кто знает, вдруг есть какие-то силы, которые готовы применить оружие против оружия, насилие – против насилия. В конце концов, всего-то лет двадцать с небольшим назад вон какое насилие против режима было применено в России. А ведь это – совсем рядом, всего лишь через одну границу.

Если с уголовниками герр Шварц скрепя сердце как-то готов был смириться – есть же, в конце концов, полиция, пусть она с ними разбирается, то политические игры были ему совсем ни к чему.

Густа уже давно молчала и только наблюдала, как хозяин вертит в толстых мясистых пальцах пустую чашечку из-под кофею. Чашечка то почти исчезала в этих больших ладонях, то вдруг появлялась, когда герр Шварц отрывал от неё руку, чтобы остервенело почесать свой объёмистый живот. Бармен из-за стойки тоже озабоченно поглядывал на чашечку, словно прикидывая, как долго она выдержит такое обращение.

К счастью, это брожение ума, видимо, подошло к концу. Какой-то вывод был сделан. Потому что, почесавшись в последний раз, герр Шварц взглянул с недоумением на чашечку, непонятно как оказавшуюся у него в руках, и поставил её на деревянный, из грубых досок стол.

– Да, фройляйн. Боюсь, вы правы. И даже, возможно, не догадываетесь, до какой степени.

Хозяин был вполне серьёзен и собран.

– Делаем так. По дороге мы покупаем зелёную папку. И вы вкладываете в неё документ о дополнительном заказе семнадцати единиц оружия марки «Walther PPK». Вы заходите в магазин с зелёной папкой и выходите из него – с ней же. Пусть приказчики думают, что папку вы привезли с собой. В конце концов, мог Дитер раскаяться или проговориться, или как-то сделать так, чтобы мы узнали об этом дополнительном заказе? Тогда и делать ничего бы не пришлось, бумага и так была бы в нашем распоряжении. Но запомните, фройляйн Августа – вы должны молчать! Вы меня поняли?

– Поняла, герр Шварц, буду молчать. Я же понимаю.

Понимала Густа на самом деле не всё. При всех её способностях и при том, основанном на классической литературе образовании, которое ей удалось получить с помощью герра Кляйна и хозяйской библиотеки, она не знала и не понимала всей той политической неразберихи, которая так беспокоила куда более опытного хозяина. Но чутьём она понимала точно – нужно идти вперёд шаг за шагом и очень осторожно ставить ногу, если не знаешь, что за дорога под ногами.

И согласие было достигнуто.

Выйдя из кабачка, уже потихоньку наполнявшегося любителями раннего обеда, заговорщики направились к машине. Время неумолимо летело вперёд, но ничего другого, кроме как следовать плану, не оставалось.

По дороге машина останавливалась ещё несколько раз – у лавки с писчими принадлежностями, у почты и у ювелирного магазина. Кто знает, в чем был, да и был ли замешан шофёр, но, решив не рисковать, герр Шварц всю дорогу обсуждал с Густой подарок, который намеревался сделать супруге к годовщине свадьбы.

5.

В магазине покупателей было немного.

Кристап – старший приказчик – обслуживал молодого мужчину, внимательно разглядывавшего стенд со стрелковым оружием. Несколько покупателей шатались по залу от стенда к стенду. Троим осанистого вида мужчинам, придирчиво выбиравшим снасти для подлёдного лова, помогал Язеп. А молодой Витол увлечённо демонстрировал молодой паре возможности раскладного швейцарского ножа.

Густа, нёсшая в руках зелёную папку, несколько телеграфных бланков и целую охапку проспектов из ювелирной лавки, остро почувствовала на себе внимательный взгляд старшего приказчика. Она не могла бы сказать с уверенностью, интересуется ли он ею, как женщиной, или тем ворохом бумаг, который был у неё в руках. Но то, что смотрел он не праздно, это было точно.

Не найдя ничего интересного в проспектах с украшениями, он вновь перевёл взгляд на молодого человека перед прилавком.

Герр Шварц, пропустивший вперёд Густу, задержался в зале, оглядывая привычный интерьер, словно надеясь таким образом разгадать загадку, оставленную Дитером. Со стороны могло показаться, что хозяин придирчивым взглядом проверяет, хорошо ли размещён товар и усердно ли работают его приказчики. На самом же деле герр Щварц по-прежнему решал задачу, с чем же именно он столкнулся – с политикой или с уголовщиной. Именно под этим углом зрения и смотрел он на посетителей, пытаясь понять, есть ли здесь кто-нибудь, ожидающий своего контрабандного пистолета, и если есть, то кто же именно.

Самое большое подозрение вызывал молодой человек, увлечённо слушавший Кристапа. Совершенно заурядной внешности, без каких-либо особенных признаков, был он ничем настолько не примечателен, что хорошо знакомый с творчеством Артура Конан Дойля герр Шварц решил, что это – самое подозрительное и есть. Не внушали доверия и солидные господа, и даже – молодая пара.

Крякнув от досады, хозяин тут же привлёк к себе встревоженные взгляды приказчиков, неверно понявших причину недовольства. Они тут же решили, что найдено какое-то упущение, а поскольку ни один не понял, какое именно, все трое тревожно переглянулись. Заметив этот быстрый взгляд, герр Шварц пришёл к совершенно логичному выводу, что повод для подозрений определённо есть. И крякнув в очередной раз, он поспешил навстречу Густе, уже поднимавшейся по лестнице в зал с той же зелёной папкой, заполненными телеграфными бланками и одним, завёрнутым на нужной странице, буклетом.

– Вот, герр Шварц, я заполнила. Если сегодня отправить запрос, то, возможно, вы успеете получить подарок для фрау Шварц не в день свадьбы, а хотя бы за пару дней. Нужно поспешить.

Всё стало понятно. Хозяин, оказывается, беспокоился вовсе не из-за магазина, а – из-за подарка супруге. А эта блондинистая помощница, как видно, расторопная, вон как быстро бланки заполнила. И не любовница, не стал бы хозяин поручать любовнице выбирать подарок для жены. Скорей всего, хорошая машинистка – так или как-то похоже подумали приказчики. Густа в их глазах больше никакого интереса не представляла.

6.

Машина вновь покатила в порт.

Следовало выполнить обещание и привезти документ до обеда. Поэтому никакие перерывы не предусматривались.

Внешне Густа выглядела как всегда – спокойное, слегка румяное лицо, внимательные голубые глаза, тоже спокойные, не выражающие никаких эмоций, кроме ненавязчивого внимания. Но в душе у Густы бушевала такая буря, что, несмотря на январский холод, её буквально бросало в жар.

– А вдруг я ошиблась? – подленькая трусливая мысль настойчиво долбила голову изнутри. – А вдруг там вовсе ничего лишнего нет, и это какая-то ошибка? Или того хуже – розыгрыш или проверка?

На самом деле она знала, что никто, а уж тем более весь такой солидный и правильный капитан Гюнтер, не будет заниматься ерундой. Но волнение нарастало. Хотелось только одного – чтобы поскорей неразбериха закончилась, и наступила хоть какая-то ясность. По-видимому, герр Шварц испытывал те же чувства. Он вертелся на скрипучем сиденье, время от времени нервно почёсывался и даже пару раз протёр платком испарину, выступившую на лбу.

В порт они вернулись уже за полдень. Разгрузка шла полным ходом, и оставалось только надеяться, что в трюме дизель-электрохода достаточно товаров и без этих злополучных ящиков компании «Jägermaster», а капитан Гюнтер – человек слова.

К счастью, всё было именно так. Их груз пока не покидал борта судна, капитан ждал и был рад их появлению, о чем недвусмысленно сигнализировала не только улыбка, но и какой-то матрос, спешно посланный им по сходням навстречу герру Шварцу и Густе, едва те показались в поле зрения.

Зелёная папка, вручённая матросу Густой, незамедлительно оказалась в руках капитана. Герр Гюнтер утвердительно кивнул, едва взглянув на небольшую стопу листков, лежащих в папке. Через несколько минут, закончив разгрузку товаров для седого, в богатой шубе господина, уже державшего наготове бумаги для подписи, пока два дюжих докера шутя грузили на подводу какие-то мешки и тюки, капитан, подписав необходимое и отдав честь весьма довольному господину, подошёл к ним.

– Я так и думал, – капитан торопился сразу же выразить своё полное удовлетворение полученными бумагами. – Я прикинул, что по весу так и должно быть. Вы передайте Дитеру, чтобы в следующий раз он был повнимательней. Я понимаю, спрос – дело важное. Но в бумагах Ordnung – первое дело!

– Невозможно не согласиться! – герр Шварц был искренне солидарен с тезисом об Ordnungе.

Кроме того, к искренности добавилось и сильнейшее облегчение оттого, что версия Густы так удачно совпала с мнением капитана. Возможно теперь, получив документ, он подпишет его сам, не привлекая таможенников.

Густе тоже хотелось в это верить, но природный скептицизм сохранил на её лице выражение вежливой безмятежности. Она только склонила голову, демонстрируя согласие с капитаном.

И она не ошиблась. Капитан, будучи до корней волос поборником Ordnungа, не стал брать на себя ответственность за вызвавший хоть тень сомнения груз. И вскоре таможенный инспектор уже внимательно изучал представленные бумаги, пока груз с маркировкой «Jägermaster», прочно принайтовленный к специальному поддону, покачиваясь на крюке подъёмного крана, поднимался из трюма и перемещался к берегу.

– Кажется, в двух ящиках что-то напутано, – быстро разобрался специалист в отметках капитана. – Я надеюсь, герр Шварц не сочтёт неуважением, если мы вскроем эти два ящика? Поверьте, это всего лишь формальность, герр Шварц.

Инспектор был любезен, но настойчив. Возражать не было никакого смысла, и герр Шварц одобрительно кивнул, шумно вздохнув.

Достав специально для этих целей припасённый инструмент – нечто среднее между щипцами, ломиком и гвоздодёром, инспектор привычным движением ловко поддел крышку одного из ящиков, помеченных капитаном. После нескольких движений крышка легко подалась, открывая содержимое. Капитан – никто и не заметил, как он вновь приблизился к группе у поддона – с высоты своего роста заглянул внутрь.

– Ну как я и думал, – удовлетворённо кивнул он, – те же пистолеты.

Действительно, завёрнутые в промасленную бумагу аккуратные свёртки выглядели совершенно одинаково. Инспектор со словами «вы позволите?» взял один из них и, быстро развернув, извлёк под нежаркие лучи январского солнца тускло блеснувший в них пистолет.

– Ага, ага, – он закивал, заворачивая обратно непослушную на холоде промасленную бумагу. – Ну и сколько же их здесь?

И привычно подозвав помощника, уже одевшего прочные защитные рукавицы, дал указание:

– А сосчитайте-ка нам, молодой человек, сколько же там, в ящике таких красавцев.

Парень двигался к ним, таща за собой на верёвке – Густа даже улыбнулась в душе – что-то вроде саночек с полозьями. Только вместо привычного сиденья здесь была платформа вроде стола, чтобы удобно раскладывать на ней всё, что необходимо. Быстро повытаскивав содержимое ящика на эту платформу, помощник сосчитал вслух количество.

– 54, господин начальник, – доложил он.

– Что-то не получается, – начальник, как видно, не слишком хорошо умел считать. – На вашей бумаге написано 17 и 45. Это никак не 54.

Как говорится, не поспоришь... Действительно, никак не 54. Нужно было что-то делать, и Густа решила вмешаться.

Она прекрасно понимала, что спорить с таможенным инспектором нельзя. Именно поэтому и помощник, и капитан, а уж тем более герр Шварц – все молчали, ожидая, когда же на того взойдёт озарение. Но она спорить не будет, и потом, она же – женщина. «К тому же – Брунгильда», – сама себе напомнила Густа.

– Действительно! Не сходится. Это вы верно подметили, – Густа посмотрела на инспектора с восхищением. Он даже слегка зарделся от удовольствия. – А что же мы будем делать? К тому же ещё один ящик не сходится. Ой, сразу два ящика... Тут только вы можете разобраться!

– Хм, – инспектор напряг все свои мыслительные способности, чтобы не ударить в грязь лицом перед этой голубоглазой красоткой, неизвестно как вообще очутившейся в грузовом порту. – Давайте откроем второй ящик, посмотрим, что же там.

Герр Шварц постарался скрыть вздох облегчения, но получилось плохо, и пришлось сделать вид, что он просто закашлялся.

Помощник проделал ту же процедуру со вторым помеченным капитаном ящиком.

– 53, господин инспектор, – юношеский голос прозвучал бодро. У молодого человека баланс уже сложился, и он только ждал команды складывать упаковки обратно в ящик.

Капитан тоже был полностью удовлетворен.

– Я рад убедиться, что не ошибся в вас, герр Шварц! Честь имею! Честь имею, фройляйн. – И щёлкнув каблуками, он удалился, высоко неся голову, покрытую белой форменной фуражкой.

Инспектора, по-видимому, посетило то ли вдохновение, то ли временное расстройство рассудка. В его голове цифры никак не желали складываться. На лице была написана полная растерянность. По всей видимости, если уж капитан так сказал, всё было правильно. Но почему он никак не может сообразить? Может, из-за этой хорошенькой барышни? Может, это её красота так повлияла на его ум? Инспектор в растерянности вновь посмотрел на Густу совершенно стеклянными, ничего не выражавшими глазами.

Мда. Так они далеко не уедут. Теперь уже на неё смотрели не только инспектор и его помощник, но и герр Шварц, пытавшийся не фыркать по-лошадиному от волнения и раздражения. Получалось это у него плохо.

– Ой, как интересно, господин инспектор! Вы знали, вы знали!

Густа чувствовала себя полной дурой, когда, возвышаясь над невысоким инспектором, она хлопала в ладоши, радостно при этом подпрыгивая.

– А как вы догадались, что если в одном ящике девять, то в другом будет восемь пистолетов? Как вы догадались? Смотрите, вместе как раз получается семнадцать! Какой вы умный, инспектор!

Она понимала, что долго и она этого не выдержит. «Ну сложи же уже, наконец», – мысленно взывала она к внезапно ушедшему в отпуск разуму должностного лица. Аллилуйя! Молитва была услышана. Взгляд инспектора вдруг прояснился, и он, приосанившись, с некоторой гордостью в голосе проговорил:

– Ну это же очевидно, барышня. Это – опыт. Люди моего возраста, в отличие от зелёных юнцов, – он уничижительно покосился на стоящего рядом помощника, – уже имеют и опыт и практику. Хорошо было бы вам побольше об этом узнать. Вы завтра не будете у нас в порту?

Вот только этого не хватало. Вместо того чтобы подписывать бумаги, этот ловелас решил за ней поухаживать.

Густа совершенно не знала, как выкрутиться из этой щекотливой ситуации. Похоже, ей-то как раз опыта и не хватало.

Выручил её в этот раз хозяин.

– Спасибо, инспектор! – рука инспектора внезапно утонула в огромной, с мясистыми пальцами, ручище герра Шварца. – Как вы ловко обо всем догадались! Несомненно, моя помощница впечатлена. Но я должен ей напомнить, что мой племянник – её жених – вряд ли будет доволен, если она вдруг примет ваше предложение.

Густа вскинула было на хозяина изумлённые голубые глаза: какой племянник, какой жених?.. Но быстро сообразила что к чему. Действительно, назваться чьей-то невестой казалось во много раз проще, чем объяснять инспектору или кому угодно, почему она не желает принимать его ухаживания.

– Конечно, герр Шварц, я понимаю, – тут же заверила она хозяина, свирепо смотревшего на неё сквозь пенсне.

Инспектор, поняв, что попытка ухаживания пресечена в корне и навсегда, тоже, как видно, решил не терять времени. Вскоре бумаги были надлежащим образом оформлены и вручены Густе с пожеланиями счастливой семейной жизни.

– Слава Богу! – вздохнул герр Шварц, когда, проследив за погрузкой и отправкой счастливо растаможенного товара, продрогшие, голодные и усталые они с Густой уселись на заднее сиденье «Мерседес-Бенца».

Водитель, торопясь засветло доехать, – уже начинались январские сумерки – бодро вёл машину в город.

– Ну что, фройляйн Августа, вы сегодня отменно потрудились. – При всей строгости хозяин не забывал похвалить за хорошую работу. Густа почувствовала, что румянец снова тихонько покрывает щеки. Стало приятно, что её усилия были замечены.

– Нет, ну надо же, в «зелёной папке»! – хозяин только сейчас осознал, что проблемы уже позади и вновь наслаждался победой. – Вы молодец, фройляйн. И вы отлично работаете в команде. Хотя, должен признаться, живость вашего ума меня удивляет. А как вы с инспектором разговаривали! Кто вас научил так кокетничать с должностными лицами, фройляйн Августа? Где вы тренировались?

Видно было, что хозяин очень доволен. Он с наслаждением вновь и вновь перебирал события этого длинного дня.

Но как бы ни было приятно слушать похвалы, день пока не кончился. И Густе пришлось себе об этом напомнить. И – не только себе.

– Герр Шварц. Извините, что перебиваю вас, но не могли бы мы вновь выпить кофе? Я чувствую, что это было бы своевременно.

Веселье с лица хозяина словно сдуло ветром.

– Вы так думаете, фройляйн? Вас опять укачало? Сейчас мы остановимся.

Густа поняла, что хозяин готов к следующему разговору. Шофёру была дана команда, и вскоре они вновь оказались на тех же лавках того самого кабачка, правда, на этот раз далеко не такого пустого, как утром. За столами и у стойки сидели люди. Однако свободный стол неподалёку от двери для них нашёлся. На фоне просто одетой публики герр Шварц в своей шубе с бобровым воротником, да и Густа в красивом синем пальто выделялись, как фазаны на фоне кур. Хозяин незамедлительно подошёл к столику с привычным: «Что прикажете?». Густа видела узнавание в его глазах. Вскоре перед ними уже стояли две чашки с ароматным напитком, и герр Шварц выжидательно смотрел на девушку.

– Извините, герр Шварц, – Густа сомневалась, нужно ли ей поднимать этот вопрос.

Но природная честность и добросовестность взяли верх, и ничего иного, кроме как продолжать, не оставалось.

– А что с вашим приказчиком?

– Что вы имеете в виду, фройляйн? – герр Шварц нахмурился. Видимо, он еще продолжал радоваться успешной растаможке в порту. – Вы о чем?

– Я не всё ещё понимаю, герр Шварц. Но вы говорили, что если Дитер заказывал лишний товар, то кто-то же должен был его продавать. Спросить Дитера невозможно. Но ведь тот, кто продавал этот товар, скорее всего, по-прежнему в магазине.

Густа не хотела расстраивать хозяина. Но было бы очень глупо, только что разобравшись с одной проблемой, оставить вторую не решённой. Это было настолько ясно, что она не колебалась, призывая хозяина не расслабляться.

И ей это удалось: герр Шварц тяжело вздохнул, и его рука привычно потянулась к массивному животу, готовясь его почесать, в то время как брови отправились путешествовать, грозно сдвинувшись над строго блеснувшими над пенсне глазами.

– Да, фройляйн, вы действительно всерьёз принимаете свои обязанности. И вы правы – это дело нужно довести до конца.

Недолгий «военный совет» завершился вместе с кофе. На руках были две опустевшие чашки и один план действий по обнаружению «крысы». И хотя у обоих было очень большое подозрение в отношении старшего приказчика – того самого Кристапа, который так пристально разглядывал Густу, уверенность требовала проверки.

7.

К магазину они подъехали как раз тогда, когда приказчики споро носили товары в подвальное помещение. Парадный вход по-прежнему манил покупателей яркими витринами, а во дворе, возле чёрного входа, невидимая публике вовсю кипела деловая жизнь компании «Jägermaster». Погрузкой руководил Кристап. Под его началом молодой, не старше двадцати пяти лет, Язеп и совсем ещё мальчишка Витол таскали тяжёлые ящики. «А кто же остался в магазине», – промелькнула у Густы быстрая, как молния, мысль.

Ускорив шаг, она почти что обогнала быстро шагающего хозяина, едва не забыв притормозить, чтобы не нарушать заведённый Ordnung. И, зайдя с парадного входа, немедленно увидела незнакомого ей приказчика. Средних лет – за тридцать – это был высокий, с длинными прямыми соломенного цвета волосами, мужчина в такой же жилетке, как у Кристапа. Он стоял за прилавком и внимательно смотрел на покупателей, которых в вечернее уже время оказалось гораздо больше, чем утром. Увидев герра Шварца, приказчик почтительно наклонил голову:

– Здравствуйте, герр Шварц!

– Здравствуйте, Иво, – поздоровался хозяин и незамедлительно представил Густу. Формула вежливости была соблюдена, но Густа уже привычно отметила, что Иво очень внимательно наблюдает не только за покупателями, но и за ней.

С отстранённым видом она несла зелёную папку, которая теперь казалась нужной и обычной вещью – в ней мирно лежали накладные, акты и прочие бумаги, родившиеся в этот долгий и трудный день. Спустившись в подсобные помещения вслед за хозяином, Густа услышала, как он отдаёт распоряжение немедленно появившемуся Кристапу перенести ящики в запирающуюся конторку. На удивлённый вопрос Кристапа герр Шварц пояснил, что хочет завтра объяснить своей помощнице, как именно должно вести учёт товаров.

Философски пожав плечами, Кристап тут же дал распоряжение помощникам, едва успевшим передохнуть. Герр Шварц проследил, чтобы все ящики были внесены в конторку, и отдельно удостоверился, что в двух открытых ящиках все пистолеты по-прежнему на местах.

– Фройляйн Августа, вы возьмите с собой папку, я хочу, чтобы вы вечером тщательно её изучили. Утром проверю.

Приказчики переглянулись – тон хозяина был строг и не оставлял сомнений: завтра эту блондинку ожидает серьёзный экзамен.

Потупив глаза и склонив голову, Густа, разумеется, ответила согласием.

После недолгих приготовлений герр Шварц в сопровождении помощницы покинул магазин. Дверь в конторку была заперта, и ловушка расставлена. Осталось дождаться утра.

8.

Три квартала к отелю промелькнули быстро. Горящие фонари и светящиеся электрическим светом окна придавали праздничный вид покрытым снегом улицам. Густа чувствовала усталость – уж слишком насыщенным выдался день. Она впервые подумала о том, что герр Шварц гораздо старше ее и должен был тоже устать. Однако об отдыхе не могло быть и речи: фрау Шварц и Эмилия требовали внимания. Поэтому на сегодня был намечен театр.

В Опере давали «Золото Рейна», первую оперу Вагнера из цикла «Кольцо нибелунга», и фрау Шварц еще вчера неоднократно напоминала, что Эмилии необходимо получать светское образование. Так что кроме ужина Густу ждала еще и первая в ее жизни опера.

Ужинать решили в ресторане «У Отто Шварца». Это было совсем не так, как в «Альгамбре». Официантки в коричневых форменных платьях бесшумно скользили между столиками, за которыми восседала весьма солидная публика. Мужчины в сюртуках и галстуках, предусмотрительно прикрытых белоснежной крахмальной салфеткой, оживлённо обсуждали важные для них вопросы, с аппетитом поедая большие порции, поданные на белых блюдах из тонкого фарфора.

Столик, к которому их подвёл метрдотель – высокий, уже в годах, крупный мужчина с седыми бакенбардами, – располагался у самого окна. Отсюда, со второго этажа, были отлично видны фигуры и колонны на фронтоне Латвийской Оперы. Густа видела, как потихоньку к зданию начинают подъезжать экипажи.

До начала представления оставалось едва ли больше часа, но, навёрстывая упущенное, герр Шварц не поскупился на заказ. На столе, оттеняя гороховый суп-пюре и жаркое из дичи, возникла синего цвета бутылка, принесённая специально для этого появившимся сомелье.

– Настоящее мозельское, душа моя, – герр Шварц одобрительно кивнул, повернувшись к супруге. – Где ещё в Риге можно такое попробовать?! Настоятельно рекомендую.

Почтительно согнувшийся сомелье по знаку главы семьи быстро наполнил бокалы дам.

– Это вам не шорле-морле! – герр Шварц, насыщаясь, вновь обретал свойственное ему весёлое настроение, – после него голова болеть не будет. Кстати, как вам понравились мочёные яблочки?

Герр Шварц веселился от души.

Фрау Шварц не полностью разделяла веселье супруга. Беспокойно оглянувшись, чтобы убедиться, что они не привлекают избыточного внимания, она, тем не менее, благосклонно улыбнулась:

– Яблочки были хороши, любовь моя. Спасибо, что позаботился. Мы с Эмилией уже к полудню набрались сил для прогулки по магазинам.

«К полудню»... Густа молча ела свою порцию, тихо размышляя о том, сколько дел «к полудню» успели переделать она и герр Шварц. Она была уверена, что хозяин тоже заметил эту фразу, но не рискнула посмотреть на него, чтобы не выдать своих мыслей.

Штоп-кухен – булочку из сдобного теста, покрытую взбитыми сливками, Густа уже не осилила.

Ожидая, пока насытится хозяин, впервые за этот долгий день набивающий себе рот едой, она вдруг заметила, что на дне тонкого фарфора тарелки красивыми, но непонятными ей буквами выведена надпись.

Фрау Шварц немедленно поймала её вопросительный взгляд.

– Это русская надпись, на кириллице: «Украдено у Отто Шварца».

– Почему «украдено»?

– Потому что посуду эту владельцы заказывают в России, не где-нибудь, а на Кузнецовском заводе. А она весьма ценится. Так вот, чтобы не воровали, хозяева попросили завод сразу делать эту надпись.

Фрау Шварц всегда старалась быть в курсе всех светских новостей.

– Но ведь, мне кажется, такие тарелки должны воровать вдвое больше. – Густа искренне удивлялась такой недальновидности владельцев ресторана.

Герр Шварц, глянув в её растерянное лицо, вновь расхохотался.

– Вы были бы правы, фройляйн Августа, но вы пока – слабый коммерсант. Разумеется, эти тарелки воруют. И с надписью воруют больше. Но, позвольте заметить, чтобы украсть тарелку, нужно прийти в ресторан и заказать что-нибудь. И уж поверьте мне, фройляйн, в цену каждого блюда давным-давно включена стоимость каждой украденной тарелки.

Герр Шварц был очень доволен, его – торговца – весьма радовала успешная задумка другого коммерсанта. К тому же ему казалось, что флёр успеха ресторана «У Отто Шварца» распространяется и на него – Эрика Шварца, честного предпринимателя, пусть и не родственника, но однофамильца.

Хозяин улыбался, как кот над сметаной.

9.

До начала спектакля оставалось не более четверти часа. Густа очень волновалась, что они могут опоздать: никогда до этого не бывала она в театре, и ей казалось совершенно невозможным утратить шанс попасть в этот волшебный мир.

Ах, какой это был театр!

Уже скульптуры на фронтоне и колонны у входа сразу очаровали Густу. Полукруглое фойе, покрытая малиновым ковром лестница, зал с необычно большой искрящейся люстрой, потолок, яркий, расписанный, мягкие кресла в ложе – всё было новым и непривычным.

Оркестровая яма уже заполнилась музыкантами. Кто-то сидел, аккуратно поместив партитуру на пюпитр, а кто-то настраивал свой инструмент в ожидании дирижёра.

Зрители – нарядные дамы в открытых платьях с длинными меховыми боа и в закрывающих локоть перчатках, мужчины в смокингах – продолжали наполнять зал. Занимая соседние ложи, мужчины вежливо раскланивались, приветствуя окружающих.

С жадностью впитывая новые впечатления, Густа тем не менее чувствовала, что она – не только зритель, но и объект внимания. Взгляды мужчин, как бы нехотя оглядывающих залу, довольно часто останавливались на ложе, во втором ряду которой, сразу за Эмилией, стояло кресло Густы. Фрау Шварц очень ревностно следила за этими взглядами. Густа отлично понимала, что сделать Эмилии хорошую партию – главная задача хозяйки сегодня.

Сама же она замуж не хотела. С одной стороны, очень приятно, когда тебя окружают заботой. Но с другой стороны... Густа, привыкшая с малолетства сама заботиться не только о себе, но и о близких, ценила свободу и хотела пока только одного – полной самостоятельности. Больше всего на свете ей хотелось совершенствоваться, учиться, узнавать и наблюдать жизнь. Она мечтала о путешествиях. А может быть, кто знает, и об университете. Так много дел впереди! Вот, кстати, теперь выяснилось, что в Риге нужен русский язык. А она не умеет читать на кириллице. Это тоже нужно срочно исправить. Но сначала – театр. Изо всех сил стараясь не высовываться из-за хрупких плеч Эмилии, Густа с нетерпением ждала начала спектакля.

Но вот, с большим опозданием, свет в зале стал меркнуть, и дирижёр – Густа не заметила, когда же он появился перед оркестром, – взмахнул палочкой.

Музыка, нарастая, затопила зал и захлестнула, захватила и унесла с собой Густу едва ли не с первых тактов.

И только когда занавес вновь закрыл сцену, а в зале зажёгся свет, Густа обнаружила, что тело её продолжает сидеть в кресле ложи, заслоняя проход для Эмилии и фрау Шварц. Поспешно вскочив, она пошатнулась, и герр Шварц вынужден был подхватить её под локоть. Это, разумеется, не укрылось от цепкого, всё подмечающего ока хозяйки.

– Что с вами, фройляйн? На вас так подействовало вино?

– Нет, моё сердечко, просто у фройляйн Августы сегодня был очень тяжёлый трудовой день. Полагаю, это просто усталость, – герр Шварц старался быть корректным.

– Тогда, может быть, вы, фройляйн, отправитесь в отель отдыхать?

Это было ужасно.

«Как им объяснить, что я просто улетела в райские кущи от такой красоты. Или даже – в Валгаллу, ведь я же – Брунгильда». Густе с трудом удалось убедить хозяев разрешить ей остаться до конца. Ни за что на свете не согласилась бы она отказаться от музыки Вагнера, заполонившей не только театр, но и её душу.

В отель они попали уже поздней ночью. Коляска, которую герр Шварц позаботился заказать к концу спектакля, везла их по искрящемуся в свете фонарей снегу, большие белые хлопья которого летели с тёмных небес.

А в душе у Густы звучала и звучала музыка.

10.

Следующим утром Густа вновь нашла герра Шварца одиноко завтракающим в холле гостиницы.

Сегодня, к счастью, мочёные яблочки никому не требовались.

Плотно позавтракав – неизвестно, когда в следующий раз удастся поесть – хозяин с помощницей отправились в магазин.

Пешком идти всего три квартала было куда быстрее и рациональней, чем на авто – дворники едва успели почистить от выпавшего за ночь снега тротуары. На проезжей же части снег частично был примят колёсами, а частично – лежал себе белыми нетронутыми полосами, тянущимися вдоль улицы.

Герр Шварц шёл решительно и к разговорам расположен не был. Да и о чем говорить? Всё, что можно было сделать, чтобы определить, кто именно из приказчиков нечестен, было сделано вчера. Если ловушка сработала, то результат будет очевиден. Если нет... Об этом думать не хотелось. Как, впрочем, и о том, что делать с тем, кто попадётся в их западню. Густа, по крайней мере, даже не представляла себе, какими могут быть возможные последствия.

По-видимому, герр Шварц тоже по своему переживал грядущие события и поэтому шёл, угрюмо насупившись, по снежному, почти не тронутому рассветом городу, не замечая его красот.

В этот час магазин ещё открыт не был. Однако по заведённому порядку приказчики с утра должны были быть на месте. А как же иначе? Ведь не чем-нибудь магазин торгует, а – оружием. Его просто так без присмотра не оставишь. Конечно, есть и сторож, и дворник, но долго ли вору разбить витрину и умчаться в темноту, пока охрана свистит в свисток, вызывая жандармов. На этот случай товар, который мог вызвать интерес у грабителей, традиционно сносили вечером в нижнее, складское помещение. А значит, утром его необходимо было достать, пересчитать и, как положено, разместить по местам.

Вот к началу утренней работы и пришёл в свой магазин глава компании «Jägermaster» в сопровождении юной помощницы.

И, как оказалось, пришёл он совсем не зря.

Кристап – старший приказчик – был крайне расстроен. И очень обрадовался, увидев того, кто возьмёт на себя нелёгкий груз принятия решения в такой непростой, а скорее, неслыханно сложной ситуации. Потому что сам Кристап к такому ходу дел готов точно не был.

Не замечая, как переглядывается хозяин с белокурой фройляйн, он трясущейся рукой показывал на дверь конторки, куда вчера сгрузили ящики с пистолетами, и где, втайне от всех приказчиков, и была оборудована самая настоящая ловушка. За его спиной маячили те же два приказчика – Язеп и парнишка Витол. Иво нигде видно не было.

– Что случилось, любезный?

Герр Шварц – сама невозмутимость, внимательно смотрел на трепещущего приказчика. Нет, тот точно не играл. Он действительно был крайне взволнован ситуацией.

– Я не виноват! – Кристап, открывая дверь конторки, волновался не на шутку. – Я же всегда все замки проверяю. Я клянусь, вчера перед уходом я проверял, дверь заперта была. А сегодня пришёл и – вот.

И он пошире распахнул крашеную белой краской дверь конторки.

Ловушка сработала!

И дверь, по крайней мере изнутри, белой больше не была. Впрочем, и не только дверь.

Оттеснив всех широкой спиной, герр Шварц решительно шагнул в небольшое помещение и остановился, оглядывая поле битвы. Кристап пугался не зря. Выглядела конторка на редкость экзотично. Казалось, фонтан непонятной жидкости выплеснулся из верхнего ящика с пистолетами и забрызгал великим множеством буро-малиновых крапинок и стену, и потолок, и дверь. Пятнышки веером разбегались от центра, по мере удаления уменьшаясь в количестве. Но пятно было неравномерным. Прямо рядом с ящиком часть пола и двери оставалась нетронутой, словно фонтанчик непонятной краски туда не попал. Протиснувшись вслед за хозяином в помещение, Густа удовлетворённо кивнула.

– Смотрите, герр Шварц. Злоумышленник, должно быть, весь в марганцовке. Я думаю, ему не только на руки, но и на лицо попало.

– А покажите-ка руки, любезные, – герр Шварц обернулся к сгрудившимся в дверях приказчикам, смотревшим на хозяина стеклянными от изумления глазами.

Шесть рук немедленно протянулись, заполнив собой дверной проем и едва не заслонив весь имеющийся свет.

– Нет-нет, любезные, давайте-ка выйдем поближе к свету, – герр Шварц взмахнул рукой, указывая, куда именно следует выйти ошеломлённым приказчикам.

Покорно, как под гипнозом, трое мужчин попятились от двери и выстроились под не слишком яркой лампой в ряд по старшинству. Первым – Кристап, за ним – длинный Язеп, к которому робко жался мальчишка Витол.

– Ну а теперь – руки.

Шесть рук, выполняя команду, вытянулись вперед.

Было ясно, что никто из этих напуганных происходящим мужчин не замешан ни в каких авантюрах. Эти люди честно приходили на своё рабочее место, чтобы зарабатывать себе на жизнь, продавая другим честным гражданам оружие и способствуя процветанию фирмы «Jägermaster».

И это было ценно. Герр Шварц умел ценить хороших работников. Поэтому, внимательно осмотрев мозолистые от таскания ящиков руки, он поспешил успокоить их владельцев.

– Спасибо, господа. Вам не в чем себя упрекнуть, вы действовали безупречно. Я благодарю вас.

И герр Шварц, протянув руку, пожал влажную от пережитого страха руку Кристапа, здоровенную мозолистую руку длинного Язепа и узкую мальчишескую, всю в заусенцах, руку Витола.

Кристапа наконец отпустило. Бледность, покрывавшая его лицо, постепенно сошла, уступая место красным пятнам, стремительно набегающим на лоб и щеки. Язеп, не отличавшийся, как видно, склонностью к душевным терзаниям, привык ничего не брать близко к сердцу. Не вдаваясь в детали, за что именно его похвалил хозяин, он просто остался стоять, где стоял, ожидая дальнейшей команды. Малыша же Витола похвала, а в особенности, рукопожатие повергли в некое восторженно-недоуменное состояние. Он с интересом, словно впервые, рассматривал свою, только что пожатую самим хозяином руку, пытаясь согнать с лица непроизвольно возвращавшуюся туда широченную улыбку.

Герр Шварц внимательно оглядел свою команду. Похоже, с двумя из троих дело было улажено. Им объяснять ничего было не надо. Распорядившись, чтобы они как можно скорее подготовили прилавки к открытию, хозяин перевёл взгляд на стоящего неподвижно Кристапа. Этому объяснить было необходимо.

– Пройдёмте в контору, прошу, – и герр Шварц, на всякий случай указав направление, первым направился в изуродованную пятнами комнату, в которой продолжала почему-то находиться Густа.

Повинуясь жесту хозяина, все присели вокруг стола. Бросив взгляд на Густу, молчание которой показалось ему несколько тревожным, герр Шварц решил, что сначала необходимо успокоить Кристапа. Тот явно чувствовал себя оскорблённым и униженным за пережитый испуг.

– Помните, Кристап, – хозяин начал издалека, – как в прошлом году мы впервые заказали «Walther PPK»?

– Да, – Кристап нехотя кивнул под настойчивым взглядом хозяина. И помедлив, добавил, – герр Шварц.

– Ну вот, после того, как вся партия разошлась, я впервые заметил неточность в отчёте Дитера.

– Неточность? – Кристап смотрел теперь не сердито, а очень внимательно. – Неточность в отчёте?

– Именно так. – Герр Шварц для пущей уверенности кивнул. – Но я решил, что это, возможно, случайная ошибка. И все же когда гораздо большая сумма потерялась спустя три месяца, как раз после второй партии, – помните? – я насторожился.

– Второй раз? Дитер ошибся второй раз? – казалось, Кристап не верил своим ушам. – Как такое возможно?

– Да, верно. Вот и я подумал, что такое невозможно. И решил, что это – не ошибка, а кража из кассы фирмы «Jägermaster». Именно поэтому вы больше не увидите здесь Дитера.

– Кража?! – Кристап был в шоке. – Как кража?! Но ведь я же сам всегда кассу считаю. И в банк я сдаю! Герр Шварц, у меня всё по-честному, до последней капельки!

– Кристап, не волнуйтесь, пожалуйста. Я всегда ценил вашу честность. И никогда в ней не сомневался.

Герр Шварц слегка лукавил. Ещё вчера они с Густой обсуждали кандидатуру виновника. И Кристап, к сожалению, был первым, да, к слову, и единственным в списке. Но хозяин умел признавать свои ошибки. И исправлять – тоже. Поэтому сейчас он был предельно доброжелателен со своим потрясённым старшим приказчиком.

– Просто вчера произошло весьма странное и запутанное событие.

И хозяин поведал о дополнительных пистолетах, оказавшихся в ящиках компании. Кристап был в шоке. Для него, умного и практичного торговца, тоже стало очевидным: здесь, в магазине, под самым его носом орудует «крыса».

– А как вы догадались? В смысле, что в ящиках? Ну что там лежит? – Кристап от волнения никак не мог задать вопрос.

– А это не я. Это – фройляйн Августа. – И хозяин указал на молодую девушку, сопроводив жест лёгким поклоном. – Это она сложила вместе всю эту запутанную картинку. И даже рискнула сделать дополнительную накладную.

Когда Кристап осознал, что юная фройляйн так быстро и виртуозно вычислила аферу, сумма которой превышала его годовую зарплату, он снова занервничал. Теперь он смотрел на Густу с нескрываемым уважением, изрядно приправленным страхом – мало ли о чем ещё может догадаться такая умная девушка.

Когда вся история с лишними пистолетами была рассказана, взгляды присутствующих вновь обратились к ящику, откуда, очевидно, извергся фонтан этих странных бурых капель.

– А здесь-то что произошло?

То ли у Кристапа от волнения сел голос, то ли он решил, что преступления нужно обсуждать только шёпотом, но вопрос прозвучал сипло.

– А сюда залез вор. Кто-то, естественно, знал про «лишнее» оружие. Но он не знал, что мы – тоже знаем. Вот и решил втихаря ночью достать пистолеты, чтобы продать из-под полы. Но вот про что он точно не знал, так это – про ловушку! – Герр Шварц гордился своей изобретательностью.

– Вот, смотрите, Кристап, это – марганцовка. Обычная аптечная марганцовка, слегка разведённая водой. Я тут установил колбочку, знаете, такую тоненькую, аптечную. А к колбочке подвёл запал от петарды. Ну, знаете, из тех, что остались нераспроданными к Рождеству. Вы, к счастью, не успели их убрать. Только шнурочек пришлось укоротить. Злоумышленник открыл ящик и зажёг запал, вот содержимое колбочки на него и выплеснулось. Правда, я не ожидал, что оно разлетится так далеко. Я думал, ему забрызгает руки, и мы сразу узнаем, кто вор. А похоже, ему и руки и лицо забрызгало. И даже сапоги.

Кристап только качал головой, явно силясь поскорее осознать происходящее. Но быстро у него не получалось. Информации было многовато.

– Так кто же попался? У всех руки чистые?

– А кого нет сегодня на работе, Кристап?

Старший приказчик поднял на хозяина глаза:

– Иво! Иво нет на работе. Но его же с утра не было! Я сам дверь открыл, уже всё так и было. А Иво – не было.

Догадка медленно формировалась в уверенность.

– Так значит Иво! Но я же с ключей глаз не спускал! Значит, Иво и Дитер... У Дитера были ключи... А я ничего не знал. Прямо под носом...

Теперь уже речь об обиде не шла. Кристап был искренне расстроен тем, что не уследил. Понадобилось несколько минут, чтобы он уверился в том, что хозяин ни в коем случае не винит его за происшедшее.

Вдруг Кристап вскинулся – пора открывать магазин! А что эти двое без его указаний там успели наделать, никто не знает. И он заторопился в торговый зал. Инцидент можно было считать исчерпанным.

Довольный герр Шварц откинулся на спинку стула и торжествующе посмотрел на молчащую Густу. Он чувствовал некоторую гордость. Ведь в каждом мужчине живёт первобытный охотник, а сегодня его охота удалась: ловушка сработала, злоумышленник напуган и бежит. И больше на его имущество никто не нападёт.

Вот только молчание Густы несколько настораживало.

Когда шаги Кристапа затихли в отдалении, она подняла на хозяина свои большие голубые глаза:

– Знаете, герр Шварц. Тут не только марганцовка...

– В смысле? Мы же ничего больше не насыпали. Что вы имеете в виду, фройляйн Августа?

– Я имею в виду кровь. Здесь пятна не только от марганцовки, но и от крови. Особенно на самом ящике. Пока вы разговаривали с приказчиками, я внимательно посмотрела. Видите, совсем другой цвет.

Такого поворота дел герр Шварц не ожидал. Напугать – да, опознать и вычислить злоумышленника – да, но ранить человека – нет! К такому его честная лютеранская душа готова не была. Вскочив, он нагнулся и посмотрел туда, куда указывала Густа. Да, сомнений не было. Видимо то ли взрыв, то ли осколки колбочки, но что-то ранило злоумышленника. Потому что крови было много. Её пятна, уже подсохшие, почти не отличались по цвету от марганцовки, но однажды поняв, что это, взгляд с лёгкостью вычислял их. Герр Шварц и Густа смотрели, как цепочка кровяных точечек тянется к заляпанной марганцовкой двери и уходит в коридор.

Густа молчала, давая хозяину возможность прийти в себя и осознать происшедшее.

Наконец он, видимо, осмыслив тот факт, что злоумышленник, обманывавший его едва ли не год, и снова попытавшийся обокрасть, да к тому же и запятнать его доброе имя, получил ранение, поднял голову и посмотрел на стоящую у двери Густу.

– Фройляйн Августа, – взгляд хозяина был очень внимателен, – как давно вы увидели кровь?

Августа поняла, что для герра Шварца почему-то очень важен ответ на этот вопрос.

– Сразу же, как вы вышли в коридор, герр Шварц. Стало больше света, и я заметила.

– А что побудило вас молчать до тех пор, пока последний приказчик не поднялся в зал?

– Герр Шварц, – Густа была искренна, – я видела, как господин Кристап испуган. А кто знает, что может сделать испуганный человек?

– Хм, это верно...

Хозяин, как всегда в минуты волнения принялся почёсывать свой объёмистый живот. Он обдумывал ответ Густы. Да, он сам – испугался. Но ведь есть и другие люди... и как поведут себя они, если узнают, что он, честный предприниматель, пролил чужую кровь? Пойдёт ли молва о нем, как о герое, вставшем на защиту своего дома и кошелька, или его сочтут безжалостным стяжателем, не гнушающимся ничем ради прибыли?

Это был очередной аспект только что возникшей проблемы. И его нужно было учитывать.

Герр Шварц посмотрел на Густу. Девушка испуганной не выглядела. Внимательной и собранной – да, но не испуганной. «Ничего по этой фройляйн не поймёшь! Надо же так держать себя в руках». Впервые в жизни герр Шварц, истинный немец с врождённой любовью к порядку, засомневался в пользе Ordnungа в воспитании.

Но решение принимать было надо. Что случится, если он вызовет полицию? Ну то, что на время закроется магазин, будет самым малым ущербом. Полиция захочет опросить всех, кто был здесь сегодня утром, и обязательно, непременно вскроется, что он, уважаемый коммерсант и владелец, своими руками вчера подписал фальшивую накладную. И неважно, что на товар была уплачена таможенная пошлина, неважно, что никто не понёс ущерба. Важно то, что он, решив скрыть первый факт мошенничества, совершил подлог. Кроме того, а вдруг полиция сочтёт незаконным такое использование фейерверка? А вдруг его же, Эрика Шварца, будут судить?

Вот что было ужасно!

И непременно пронюхают газетчики. Эти прощелыги с удовольствием напишут о кровавом событии, виновником которого назовут именно его – Эрика Шварца. А у него – дочь на выданье. О том, что с ним сделает его обожаемая супруга, если он сам, своими руками разрушит её надежды на удачный брак дочери, он побоялся даже думать.

Но ведь журналисты обязательно напишут! И то, что он защищал своё добро, только раззадорит этих писак с пустыми карманами. Ясное дело, они будут на стороне пострадавшего. Кстати, а насколько сильно он пострадал?

Герр Шварц ещё раз внимательно посмотрел на удаляющуюся цепочку бурых капелек. В сущности, их было не так и много. Ну да, ящик был испачкан сильно, но по дороге к двери цепочка истончалась и пропадала. Может быть, рана совсем и несерьёзна, не больше, чем обыкновенный порез? Да вероятней всего никаких серьёзных травм тут нет, заживёт, как на собаке. А что скрылся сам – тоже понятно, кому он расскажет, что пытался ограбить своего же хозяина?

Герр Шварц никак не решался, даже сам для себя, в своих мыслях назвать вора по имени. «Злоумышленник», «он»... Но, в конце концов, пришлось, сделав над собой усилие, назвать самому себе имя того, кому он доверял – Иво. В тот же миг возник образ приказчика – узкое лицо в обрамлении довольно длинных соломенного цвета волос, серые внимательные глаза... И тут же стало понятно, что Иво сам никуда не пойдёт. Он, как волк, заползёт в свою нору и там будет зализывать раны. И здесь он тоже больше не покажется.

Думать больше было не о чем.

Иво никому не расскажет.

Пострадал он, судя по всему, не сильно. Да и пострадал-то по своей вине. Никто же его не принуждал грабить честных предпринимателей. И больше он красть не будет. Опасаться, как сперва показалось, было нечего: вор с позором изгнан, добро спасено, честное имя – не запятнано. А если проблема со всех сторон так хорошо решена, то и думать о ней больше незачем.

Герр Шварц поднял на Густу прояснившийся взгляд. Решение было принято.

– Фройляйн Августа, я благодарю вас за вашу внимательность и в особенности за осмотрительность, с которой вы не стали тревожить лишними словами наших приказчиков. Я вижу, что, скорее всего, злоумышленник просто порезал руку гвоздём ли, крышкой, или чем он там пытался открыть ящик. Я не думаю, что нам нужно дальше заниматься этой проблемой. Я прошу вас по возможности навести порядок в конторке, чтобы можно было спокойно продолжать работу.

Густа всё поняла и с готовностью кивнула. Вопрос был явно выше её компетенции, и она полностью доверяла решению хозяина. Сняв своё синее пальто и отколов шляпку, она направилась в уборную за водой и шваброй.

Никто из них даже не подумал о том, что раненый волк может задумать месть.

11.

После двух дней невероятного напряжения сегодняшний показался Густе скучным и неинтересным. Она проверяла документы, которые рачительный Кристап аккуратно подшивал в стопки, методично раскладывая их по папкам. Кристап вёл дела аккуратно, так что поправлять почти ничего и не нужно было.

Герр Шварц, объяснив Густе её задачу, давно ушёл, и она вот уже четвёртый час сидела в отмытой до блеска конторке. И чем дальше, тем больше она понимала, что эта работа – совсем не то, чем бы ей хотелось заниматься. Вчера и позавчера, когда приходилось быстро, с ходу соображать, принимать решения и действовать спонтанно, вот это было то, что надо. А перекладывать с места на место скучные, без неожиданностей, бумажки – нет, это совсем не то, чему ей хотелось бы посвятить свои таланты и время.

Даже развлечения Риги не перевешивали скуку на весах, чаши которых давно уже покачивались перед мысленным взором Густы. Прозябать в конторке, где даже нет ни одного окна... Нет, это было не по ней.

Но вот последняя бумажка была проверена и подшита. Как и следовало ожидать, Кристап вёл дела на редкость точно и порядочно. От ошибок был не свободен и он, но это были именно ошибки, мелкие и незначительные. «С таким старшим приказчиком и управляющий не нужен, – лениво думала Густа, закрывая последнюю папку. – Достаточно раз в пару месяцев проверять записи и больше тут делать нечего».

«Тут нечего, – забилась в голове зацепившаяся хвостиком мысль, – а где есть чего делать?» Впервые за долгое время Густа была предоставлена сама себе, не имея никаких срочных дел. И она решила помечтать, где бы ей хотелось найти себе применение.

Получалось следующее. Жить ей всё-таки больше нравилось в усадьбе. Воздух, простор, красивые комнаты, а главное – библиотека, по которой она уже начала скучать – столько там было пока неисследованных сокровищ. Кроме того, там была Эмилия, с которой, когда герр Шварц отпускал свою помощницу, можно было всласть поболтать. Да и фрау Шварц, при всей её строгости, как ни крути, с детства относилась к её воспитанию с должным вниманием. И по-прежнему она уделяла ей время почти наравне с Эмилией. Был, правда, маленький герр Конрад, но, в конце концов, скоро уже им вплотную займётся герр Кляйн.

Да, кстати, и герр Кляйн, не говоря уже о герре Штайне, тоже по мере сил старались

обучать и поддерживать её. Общаться с ними Густе нравилось куда больше, чем с магазинными приказчиками. Определённо, в усадьбе жить лучше, чем в Риге. Тем более что в Ригу, скорее всего, герр Шварц и так будет её брать с собой на все следующие приёмы груза, да и на проверки.

Да, кстати, а герр Шварц? Герр Шварц ей нравился. Пузатый и жизнерадостный, он был совсем неплохим хозяином, умевшим ценить хорошую работу. Значит, она хочет, чтобы герр Шварц оставил её работать у себя, но не в Риге, а в поместье. Причём работа должна быть интересной и живой, да не с бумагами, а – с людьми. Густе понравилось состояние азарта, которое она в полной мере ощутила в порту. Что бы это могло быть? Мысли лениво ворочались так и эдак, но пока ничего путного в голову не приходило. Совершенно ошалев от безделья, Густа решила подняться в торговый зал, чтобы хоть как то развеяться.

Все приказчики были заняты покупателями. Густа изумилась, услышав, на какие вопросы приходится приказчикам давать ответы. От того, в какое время года на какую наживку какая рыба клюёт, до порядка получения разрешений на отстрел лосей на ближайший охотничий сезон. Было странно, что приказчики знают решения для кучи самых разных проблем праздно и не очень шатающейся публики.

Побродив с полчаса по залу и насмотревшись на всевозможные предметы для охоты, рыбалки и беззаботного времяпрепровождения на природе, Густа вдруг краем уха зацепилась за разговор, показавшийся ей интересным.

Покупатель – высокий в тирольской шляпе мужчина беседовал с Кристапом. Предметом разговора было охотничье ружье. Оба собеседника со знанием дела обсуждали клейма на стволах двух лежавших на прилавке ружей. Одно из них, то, что поменьше и поизящней, было, как поняла Густа, выпущено в Бельгии, в Льеже. А второе – побольше и посолиднее – в Германии, Густа уловила слово «Зауэр». Слово было знакомо по документам: она знала, «Зауэр» – марка германских охотничьих ружей. Поскольку заняться было больше нечем, Густа решила посмотреть поближе, как выглядят эти самые ружья вблизи. С интересом она узнала, что каждое ружье проходит фабричное испытание, после которого на стволы ставится клеймо. Клейма были разные, но на ружье «Зауэр» их было больше. Приказчик пояснил, что клеймо «S в треугольнике» – это знак завода в Зуле. Кроме того, на немецком ружье оказалось «дополнительное» клеймо – три соединённых вместе кольца. «Да, только компания «Зауэр» имеет право маркировать свои стволы специальным клеймом фирмы «Крупп». Это потому, что только им компания Крупп даёт свою лучшую сталь» – Кристап, похоже, знал предмет досконально.

Однако покупатель удовлетворён не был. Как видно, купить ружье он очень хотел, но вот с выбором определиться не мог.

– Вот если бы можно было попробовать и пострелять из одного и из второго! Я бы почувствовал, какое ружье «моим» будет, – сетовал покупатель.

И у Густы тут же мелькнула та самая сумасшедшая идея, которую она пыталась поймать вот уже несколько часов.

– Да, это то, что надо. И герр Шварц, наверное, тоже будет доволен, – решила Густа и решительно направилась к прилавку.

Извинившись и представившись помощницей хозяина, она попросила покупателя оставить свой адрес. Изумлённые мужчины уставились на неё, не понимая, зачем этой высокой блондинке понадобилось вмешиваться в сугубо мужской разговор. Но Густа, безмятежно глядя на покупателя, продолжила:

– Я попробую предложить хозяину предоставить вам возможность пристреляться. Если он даст согласие, то я напишу вам, как это можно будет сделать.

Покупатель, удивлённо покачивая головой в тирольской шляпе, послушно продиктовал свой адрес.

– Благодарю вас, господин Удрис. Надеюсь, я смогу сообщить вам хорошую новость уже в ближайшее время.

Откланявшись и едва не пританцовывая от возбуждения, Густа поспешила в конторку. В ушах её звучала увертюра из вчерашней оперы. Теперь она знала, чем ей заняться.

Взяв бумагу и карандаш, она приступила к расчётам. И очень удивилась, когда в конторку зашёл аппетитно пахнущий какой-то очень вкусной едой герр Шварц. Оказалось, что уже почти вечер, и она давно пропустила время обеда.

– Чем вы тут занимаетесь, фройляйн Августа? – хозяин в недоумении созерцал листы с разграфлёнными таблицами и какими-то цифрами. Это не имело ничего общего с той работой, которую он, уходя, поручил своей помощнице. – Вы что, закончили наводить порядок в документах?

Густа вскочила и, сглотнув, – уж очень аппетитным был запах – сгребла исписанные листки в стопку:

– Вы позволите, герр Шварц, я бы хотела ещё немного посчитать, прежде чем показывать вам. Кажется, я придумала кое-что интересное.

– Хм… – Герр Шварц в задумчивости почесал животик. – Интереснее, чем вчера? Фройляйн, вы – неиссякаемый источник всевозможных придумок. Вы вообще способны не придумывать? Да, кстати, вы хоть ели сегодня?

Пришлось сказать правду:

– Нет, герр Шварц, не ела. – И, про себя: «И не придумывать – не способна».

– Ну тогда пойдёмте, я вас покормлю. Иначе на голодный желудок вам вряд ли доставит удовольствие музыка.

– Музыка?

– Да, фрау Шварц выразила желание послушать концерт под руководством самого господина Вигнера – современного композитора. Хор Латвийской консерватории под его управлением сегодня выступает в зале Большой Гильдии. Поторопимся, фройляйн Августа.

И хозяин решительным шагом направился к выходу, спеша как можно скорее закончить дела, чтобы сопроводить любимую супругу на концерт.

Ужин был очень вкусным, а концерт – совершенно замечательным. Впервые Густа слышала, как поёт большой и слаженный профессиональный хор. Дома на праздниках они пели часто, и мама всегда была запевалой. Но когда под сводами зала зазвучал мощный мужской хор, Густа поняла, что такого она не слышала никогда в жизни. Она была искренне благодарна фрау Шварц за то, что её выводят в свет вместе с Эмилией, почти как родную дочь.

Но даже во время концерта и после него, по дороге домой, обсуждая с Эмилией услышанное, Густа думала о тех листочках, что лежали сложенными в её сумочке. Уж больно захватила её новая идея.

12.

За завтраком Густа вся извертелась.

Идея, окончательно созревшая за ночь, требовала выхода. Но герр Шварц так самозабвенно метал в рот фирменную – с фруктами, кашу отеля, что отрывать его от этого занятия было бы бесчеловечным.

Пришлось набраться терпения.

В конце концов, завтрак был окончен, и герр Шварц, сняв с груди крахмальную салфетку и отдуваясь, откинулся от стола.

– Ну что, фройляйн Августа, вы поели? Не пора ли вам отправляться в магазин? Или вы предпочтёте поделиться со мной вашей идеей прямо здесь? В прошлый раз вы прекрасно делились мыслями просто за чашкой кофе.

Хозяин явно заметил её нетерпение и нарочно дразнил её этой кашей. Но уговаривать Густу было не нужно. Идея сама рвалась наружу. Да и сидеть непонятно зачем в конторке, где даже нет окна, совсем не хотелось.

– Если можно, то я бы здесь рассказала, герр Шварц.

И Густа принялась расписывать то, что так замечательно пришло вчера в её светлую голову.

Вкратце идея сводилась к тому, что состоятельные господа, покупающие дорогое охотничье оружие, не получают должного сервиса. Вот если бы герр Шварц распорядился оборудовать в поместье что-то вроде стрельбища, где можно было бы на природе пристрелять оружие, чтобы выбрать то, что по руке и по сердцу, пообщаться с другими охотниками, устроить соревнования и любые интересные для господ мероприятия. Эти господа с радостью приехали бы в поместье и оплатили бы дополнительные услуги, а кроме того, их можно было бы представить фрау Шварц и Эмилии. Если бы герр Шварц распорядился, то можно было бы оборудовать оружейный зал в левых конюшнях, а помещение для стрельбы – в старом крытом танцзале в глубине парка. А также можно предложить господам биллиард и охотничью кухню...

Герр Шварц сидел, откинувшись на спинку своего кресла, и практически не шевелился. Только глаза внимательно смотрели на раскрасневшуюся Густу, увлечённо расписывающую новые перспективы. Наконец фантазия девушки иссякла.

– Хм... Вы действительно очень необычно мыслите, фройляйн Августа. И это чрезвычайно интересно. Я бы, возможно, рассмотрел это предложение, но с одним условием: вы, фройляйн, должны честно ответить на мой вопрос.

Растерявшейся Густе не оставалось ничего, кроме как согласиться.

– Скажите, фройляйн, зачем это нужно лично вам? Почему для вас важно, чтобы я согласился?

Иногда герр Шварц удивлял Густу своей проницательностью, так ловко скрывавшуюся за добродушным обликом весёлого тучного человека. Пришлось раскрыть свои потаённые мысли. И про библиотеку, и про конторку без окна...

– Понятно... – протянул герр Шварц и надолго умолк.

Густа сидела, как на иголках, не зная, чего ждать. Но всё оказалось намного проще и прозаичнее её ожиданий.

– Давайте-ка, фройляйн, ступайте в столь нелюбимую вами конторку и посмотрите, что ещё вы можете сделать, чтобы компания «Jägermaster» процветала. Я подумаю над вашей идеей.

Ничего другого не оставалось Густе в это январское утро, как выйти на заснеженную, освещённую холодным нежно-розовым рассветным светом улицу и направиться в открывающийся магазин.

13.

В этот вечер никаких развлечений не было.

После плотного ужина «У Отто Шварца» – Густа подозревала, что хозяину нравится здесь не только кухня, но и название, столь созвучное с его фамилией – выйти из-за стола никто не торопился.

Герр Шварц, который появился в магазине только к концу дня всего лишь за тем, чтобы забрать честно отсидевшую весь день в конторке Густу, до этого времени не сказал ни слова. Теперь же, прочистив горло, он внимательно и даже слегка сурово оглядел всех трёх женщин, притихших под его взглядом. Но прежде чем что-либо сказать, вторично переглянулся с супругой. Получив подтверждающий кивок, он заговорил.

Речь свелась к тому, что, обсудив с фрау Шварц предложенную Густой идею, он находит её вполне приемлемой. Но ввиду того, что он, как глава семьи несёт ответственность за нравственность юных фройляйн, он вынужден обратить их внимание на то, что ни в коем случае они не должны подорвать его доверие.

Девушки покраснели. У Эмилии яркими пятнами загорелись щёчки, обрамленные пышными каштановыми, слегка вьющимися волосами. В моменты волнения она делалась необычайно хорошенькой. При всей серьёзности темы герр Шварц при взгляде на дочь не смог сдержать улыбки, в которой проскальзывала отцовская гордость.

Густа же, как всегда, почувствовала, как тяжёлая жаркая волна, поднимаясь снизу, заливает шею, лицо и уходит вверх, окрашивая в розовый цвет даже пробор в её светлых волосах. С этим справиться она никогда не могла.

Эмилия отбивалась за двоих. Она возмущалась одной мыслью о возможном недоверии и даже потребовала, чтобы отец, раз уж он не верит в их девичью честь, отказался от этой идеи. Горячность, правда, иссякла при первом же упоминании о том, что вопросы бизнеса не входят в компетенцию членов семьи. Как ни крути, а Ordnung был у Эмилии в крови.

Густа молчала, не считая нужным обсуждать этот вопрос. Свои сокровенные чаяния она уже выложила утром и обсуждать их снова не хотела.

– Хорошо, фройляйн, этот вопрос мы решили. – Герр Шварц решил продолжить. – В таком случае я вынужден буду просить вас принять на себя некоторые обязанности.

Все приготовились внимательно слушать – глава семьи редко бывал столь серьёзен. На фрау Шварц была возложена обязанность продумать «охотничье» меню и своевременно давать указания кухарке в случае появления в усадьбе клиентов. Эмилия должна была прилежно изучать прессу, чтобы в случае необходимости поддерживать светскую беседу. Это было несложно, понятно и ожидаемо. Тем более что преимущества от подобных занятий были очевидны.

Густа ждала, когда же герр Шварц доберётся до её обязанностей. Как и ожидалось, их оказалось немало.

Во-первых, она должна была впредь сопровождать его всегда во время получения грузов. Заказывать их, естественно, тоже полагалось ей. И, разумеется, раз уж она так быстро справилась с контролем дел в магазине, раз в месяц ей надлежит теперь выезжать в Ригу и контролировать действия приказчиков.

Во-вторых, поскольку затея с приглашением состоятельных покупателей в усадьбу – её творение, ей вменялась в обязанность организация их приема. Ну и, естественно, следовало продумать, каким образом эти господа узнают об открывшейся возможности. Сделать это надлежало в кратчайшие сроки. Кроме того, после утверждения плана работы ей требовалось взяться за его осуществление, чтобы уже к марту этот проект начал работать и приносить доход.

– Кстати о доходе. О вашем доходе, фройляйн Августа. Моё решение таково. Поскольку вы продолжите выполнять ту же работу, что и прежде, ваше жалование прежним и останется. Вы же хотели пользоваться библиотекой, а не дополнительное жалование, не так ли?

Густе ничего не оставалось, как кивнуть. Это было правдой, она действительно ничего не говорила о жаловании, да и не думала о нем в тот момент. Казалось само собой разумеющимся, что за дополнительную работу будут дополнительно платить, но... Она только еле слышно вздохнула, пытаясь скрыть разочарование.

– Не вздыхайте, фройляйн Августа, – от взгляда герра Шварца не укрылся даже вздох. – Вы же знаете мой принцип: «каждый труд должен оплачиваться». Неужели вы думаете, что я отказался от своих убеждений? Решение в отношении вас таково: вы должны будете крепко постараться, чтобы не только наладить эту работу, но и сдать экзамены за выпускной класс средней школы. Зря, что ли, герр Кляйн столько лет направлял ваше обучение? Безусловно, это займёт время. Но за год вы, с вашими способностями, вполне сможете наверстать необходимое. А если вы наладите работу «Клуба охотников» – герр Шварц уже дал имя проекту – и выдержите экзамены, я оплачу ваше обучение в университете. Это и будет платой за вашу идею. Вы согласны?

Густа сидела, совершенно ошарашенная перспективой. Университет! Да она и мечтать не смела о том, чтобы подняться так высоко. Библиотека была пределом её желаний, а тут... В смятении опустив глаза, Густа не заметила, как хозяева с улыбкой переглянулись. Видимо, фрау Шварц тоже принимала участие в развитии идеи.

– Да я... Ой, да конечно!

Густа не знала, как благодарить. Даже в самых дерзких мечтах ей, деревенской девчонке, не грезился университет. За это она готова была делать всё что угодно. А ей всего-то и предлагается заниматься развитием её же идеи, да делать то, что нравится больше всего на свете – учиться.

Разумеется, она была согласна.

Глава шестая. Ева. Странные совпадения

1.

Ева не заметила, как буквально залпом проглотила целых две тетради дневников тёти Густы. «Ну надо же, – в перерывах между чтением занимаясь всякими домашними делами, думала она, – а тётя-то совсем не так проста, как я представляла».

Ева подозревала, что не она одна обманывалась обликом тёти Густы – самой обычной старой девы и сельской учительницы, доживающей свои дни на старом хуторе. Совсем не так проста была эта старая женщина. Сколько ещё тайн хранят эти дневники?

По правде говоря, дел у Евы было немного. Даже козу доить было не надо – Дора, будучи «на сносях», больше молока не давала. Правда, капризничала она, пожалуй, даже больше, чем раньше. Но зная о том, что «барышня – в положении», Ева не сердилась. Беспокоилась, конечно, что того и гляди выпадет снег, а Марис так и не успел подремонтировать хлев, который упрямая коза настойчиво ковыряла рогами. Но, в конце концов, раз холод не беспокоит Дору, то почему он должен беспокоить её хозяйку?

С Ральфом, который тоже рос не по дням, а по часам, общий язык был давным-давно найден. Поначалу удивившись тому, что хозяйка больше не сидит за своим столом, а почему-то скрывается от него в закрытой комнате, пёс обижался. Но привыкнув, смирился и только радостно приветствовал появлявшуюся на пороге Еву.

Всё было хорошо.

Оторвавшись от дневников, она решила посмотреть на календарь: дни сливались в монотонный ряд, и без ноутбука ориентироваться во времени было трудно. К тому же если ты почти весь день пребываешь среди событий прошлого.

Однако, исследовав мобильник, Ева обнаружила, что прошло почти две недели с тех пор, как она открыла потайной сундучок. Две недели! И скоро должен вернуться Марис.

На всякий случай велев себе мобилизоваться и не терять связи с настоящим, Ева снова углубилась в дневники. Сейчас, когда она уже прекрасно разбирала почерк, дело шло куда веселее.

К концу дня тишину разорвал звонок. Объявился лёгкий на помине Марис:

– Я закончил учёбу! Завтра получаем сертификаты и – домой!

Он был невероятно счастлив возможности вернуться пораньше. Этот мужчина всегда хотел быть рядом. А вот радоваться ли ей, Ева пока не решила. С одной стороны, разумеется, она была несказанно рада, что её любимый так стремится к ней. С другой стороны... Нет, ну рада, естественно! Но всё-таки... Если про находку рассказать, то – безоговорочно рада. А если промолчать, то пока он будет рядом, она не сможет вернуться к загадке тёти Густы. И вот этому Ева была точно не рада. Да к тому же он привезёт запчасти для сгоревшего Мака, и ей придётся работать на издательство, навёрстывая упущенное время. И тогда она точно не сможет продолжить изучение этого секретного, спрятанного в секретном сундучке, в секретном шкафу, ну просто суперсекретного дневника!

Пока Ева металась в мыслях и пробовала определить, рада она или нет, Марис продолжал делиться новостями:

– Блок для Мака я заказал. Завтра по дороге на паром должен успеть заехать, здесь же в Хельсинки, забрать. Если не успею, придётся на день задержаться. Потерпишь?

Конечно, потерпит! Она с трудом признавалась сама себе, что испытала приступ нечаянной радости, получив лишний день на чтение дневника. И Мариса пришлось убедить в том, что по зимней погоде торопиться не надо и лучше задержаться ещё на день. Тем более что ему же, наверное, хочется не только получить сертификат, но и отметить с однокурсниками это событие.

Отметить хотелось, и Марис согласился не торопиться. Ах, если бы она знала, что за этим последует, уж она бы уговорила Мариса мчаться к ней немедленно, не дожидаясь ни сертификата, ни запчасти. Но... Ева этого не знала.

Поэтому она философски восприняла последнюю новость:

– Знаешь, тут со мной учится один парень, швед. Мы с ним подружились, так он в гости просится

– На хутор? А зачем?

– Ну, не знаю, говорит, интересно посмотреть, как мы там в Латвии живем. Ты не возражаешь?

Гостей принимать по понятным причинам совершенно не хотелось. Но и отказывать, тем более, что причина была такой, о которой она пока не готова была упоминать, тоже не годилось. А оставалось одно - тихонько вздохнуть и согласиться.

Весь следующий день пролетел в хлопотах.

Нужно было убрать дом, смотаться в Кандаву за продуктами, приготовить еду с учётом того, что кроме неё в доме окажутся два здоровых мужика. Шведа она никогда не видела, но как хорошо едят скандинавы, отлично представляла. Пришлось подсуетиться.

Читать не получилось. Не то чтобы она валилась с ног. Просто в голове, занятой приездом Мариса с непонятным гостем, не хватало места. Пришлось отложить чтение и завалиться спать.

2.

Наутро у неё всё было готово. Дом сверкал чистотой, в духовке томилось любимое Марисом мясо по-французски, а сама Ева, отдохнувшая и выспавшаяся, сидела на кухне с очередной чашкой кофе.

Она смотрела в окно на двор. Ночью выпал первый снег. И его было много. Он засыпал весь двор, накрыл, как одеялом, её красный «гольфик» и украсил кусты и деревья белыми кружевами. Это было очень красиво, хоть и хлопотно. И не только потому, что Ральф, в чьей короткой пока щенячьей жизни это был первый снег, пугался поначалу и отказывался выходить во двор. Но, повинуясь зову природы, он всё-таки вышел, и, второпях задрав лапу возле привыкшей уже к этому ритуалу берёзы, долго с удивлением рассматривал желтеющие на снегу результаты. Ева веселилась от души, глядя, как её рослый, но пока не слишком опытный питомец пробует эту белую субстанцию на прочность, то ковыряя носом, то лапами. В конце концов решив, что снег не опасен, Ральф помчался по двору, привычно заглядывая во все уголки и оставляя следы на белом-белом покрывале двора.

Еву беспокоил не Ральф, а дорога. Чуть не триста километров по заснеженной дороге, это вам не баран начхал. Но она верила в зимние шины и в мастерство Мариса и особенно не волновалась.

Тёмно-зелёный «вольво» подъехал к хутору к обеду. Дорога, как видно, и впрямь лёгкой не была. Ральф, не узнавший было звук, который издавал автомобиль в заснеженном лесу, залаял сперва очень грозно. И только потом приветливо застучал по полу хвостом.

Ева смотрела в окно.

Вот «Вольво» остановился рядом с её небольшим, особенно рядом с пикапом, красным «гольфиком», и из водительской двери вышел её самый на свете любимый мужчина – Марис. Она почувствовала, как затапливает её существо волна неописуемой нежности к этому большому, сильному, а главное, очень любящему её человеку и устыдилась недавних мыслей. Она была рада ему больше всего на свете!

Но Марис, оглянувшись на дом, подходить к двери не спешил. Из объёмистого багажника он достал две сумки. Одну, давно знакомую, которую Ева сама подарила на какой-то случайный праздник – серую с красными молниями и удобными чёрными ручками, она узнала. Вторая сумка – большая, чёрная, очевидно, принадлежала тому самому шведу, который, постепенно разгибаясь, вылезал из совсем не маленькой машины. Гость был очень высокий, в объёмной парке и серой шапочке, надвинутой на лоб так, что лица почти не было видно, Еве он не понравился. Но законы гостеприимства никто не отменял, и она поспешила к двери. Ральф, уже ожидавший у входа, учуял чужого и вместо того, чтобы радостно лаять, глухо рычал. Видно было, что приезжий не нравится и ему.

Быстро приказав псу вести себя как полагается, Ева открыла дверь, на всякий случай придерживая его за холку. Понятно, что если бы Ральф вздумал рвануться, то не то, что девичья, а никакая рука его не остановила бы, однако в качестве дисциплинарного воздействия эта мера годилась.

Марис зашёл первым и, увидев «шерсть дыбом», тут же принял решение. Наскоро поцеловав Еву, он развернулся и, отодвинув удивлённого гостя от двери, тут же закрыл её снаружи. И Ева, и Ральф, удивлённые таким поворотом дел, застыли в прихожей скульптурной группой. Но долго им стоять не пришлось. Марис вернулся, держа в руках ошейник. Этот предмет, оставшийся от погибшей Блэки, Ральфу был знаком. Конечно, он его не любил, но по необходимости мирился. Ошейник надевали, когда нужно было куда-то идти со двора. Решив, что сейчас его поведут гулять, пёс послушно уселся и подставил шею. Ева, ни слова не говоря, смотрела, как большой Марис быстро управляется с большим псом и чувствовала, что она находится под защитой. Оба «защитника» вышли на улицу. В открытую дверь она увидела, что шведа нигде не видно. Вероятно, он на время вновь сел в машину.

Марис повёл ничего не подозревавшего Ральфа к сараюшке, где проживала Дора. Сарайчик был таким древним и столько раз перестраивался, что невозможно было сказать, то ли к хлеву пристроен был домик для большой собаки, то ли к собачьему домику – хлев. Раньше в этом домике жила Блэка, но с весны он пустовал. От Блэки оставался и толстый – в мужской большой палец – трос, позволявший ей контролировать почти всю территорию хутора. К этому-то тросу и пристегнул Марис за ошейник ничего не понимавшего Ральфа. Нагнувшись и потрепав пса по мохнатой холке, Марис некоторое время что-то ему втолковывал, показывая на домик. Ева, с ужасом смотревшая, как собачьего ребёнка её любимый мужчина выгоняет на мороз, всё же порадовалась, что ещё весной привела в порядок домик Блэки, и Ральфу будет где спрятаться от холода.

Теперь, пока обалдевший от такого произвола пёс пытался понять, где же кончается его свобода, гость вновь вылез из машины. Подхватив сумки, мужчины двинулись к дому.

Когда знакомство уже состоялось, и гостю было показано его место – диван в комнате, где Ева оборудовала свой кабинет, все уселись за стол.

Ева прислушивалась к громко возмущавшемуся произволом Ральфу, который, хоть и получил свой привычный матрас и миски, к тому же с дополнительной порцией его любимой еды, воспользоваться этим не спешил, а лаял и возмущался предательством хозяев. Наверное, поэтому она не сразу сообразила, а о чем, собственно, и, главное, на каком языке они говорят.

Оказалось, говорили на английском. А как иначе? Для Мариса, только что приехавшего с курсов, это было вполне естественно – нормальный международный язык. Для Оке Ёнсона, как представился гость, видимо, тоже. Но вот Ева, никогда не упускавшая случая попрактиковаться в языках, не была с этим согласна. Безусловно, её литературный шведский был очень хорош, недаром герр Эрикссон её хвалил. Но вот попрактиковаться в устной речи – этого она упускать не хотела. Повернувшись к собеседнику, с аппетитом режущему сочное мясо, она обратилась к нему на шведском:

– Так что же все-таки привело вас в Латвию?

Как он поперхнулся! Закашлялся, покраснел так, что стал одного цвета с горохами на любимой чашке Евы и – вылупился на неё, словно до этого никогда не видел блондинок. Было непонятно, что именно вызвало такой эффект, то ли вопрос был задан в неудачное время, то ли он не был готов к столь быстрому переходу к цели визита, то ли удивлён тем, что в этой лесной глуши с ним заговорили по-шведски.

Откашлявшись и отдышавшись, побагровевший Оке пробормотал что-то не слишком вразумительное. В отличие от классического литературного шведского, на котором она говорила с герром Эрикссоном, парень использовал грубо звучащий диалект, называемый «götamål» или ётское наречие. Насколько Ева помнила, на нем говорили только в северном Гёталанде. Конечно, её учили, что именно этот народ был предком тех самых готов, которые когда-то завоевали Рим. Но это не делало этот говор ни понятным, ни благозвучным. К тому же, за отсутствием практики, она с трудом разобрала сказанное. Впрочем, ничего особенно выдающегося гость не имел ввиду, выдавая дежурные фразы о том, как интересно посмотреть на заграничную жизнь. Вопрос, чем жителю Гёталанда могла быть интересна латвийская глубинка, расположенная кстати, практически на той же широте, остался в сущности без ответа. Ева предположила, что он просто напросто решил прихватить пару свободных деньков и полоботрясничать на халяву. В любом случае изменить ничего было нельзя, оставалось только кивать и дежурно улыбаться.

Марис, за три года хорошо изучивший её повадки, сидел тихо, не привлекая к себе внимания, и даже не просил перевести непонятные ему шведские фразы. Такая маска на их семейном жаргоне называлась «дежурная вежливость». Она появлялась на лице Евы всякий раз, когда собеседник был ей крайне неприятен, но воспитание или обстоятельства не позволяли прервать беседу. Это лицо Марис видел, в основном, когда они вынуждены были общаться с его бабушкой. Та, хоть и в возрасте, имела домашнее прозвище «Божья крапива», поскольку жалила без разбора каждого, кто попадал на её не по возрасту острый язык. Марис молчал и только внимательно, но осторожно следил за тем, как развиваются события.

3.

Назавтра приключения не кончились.

К счастью, Марис приехал на пару дней раньше, чем собирался, и сегодня – в пятницу – на работу мог не идти. Иначе... Она решительно не знала, что было бы, если бы «иначе»...

Прямо с утра позвонила Лига – лучшая подруга.

– Нас никто не слышит? – услыхала Ева в трубке вместо приветствия.

Встав из-за стола, она вышла в спальню, прикрыв за собой дверь.

– Нет, а что случилось?

– Слушай, давай так, я тебе не звонила. И разговора этого – не было. Я много рассказать не могу. Короче, Янчук тут тоже, ну ты же понимаешь, он – присяжный адвокат, он тоже ничего сказать не может, но в общем, ну, ты понимаешь?

Ева не понимала решительно ничего.

Из сбивчивого разговора стало ясно, что ей будет звонить начальник Лиги и Яниса, которому чего-то от Евы надо. Никто точно не знает, чего именно, но на всякий случай она должна быть вежливой и – молчать. Короче, не трепаться. Потому что Лига её предупредила, а Янчук молчит, но в душе – тоже согласный. Понятно?

Понятней не стало.

Ева напряглась и решила подождать, что будет дальше.

Долго ждать не пришлось. Телефон вновь зазвенел почти сразу. Звонил Дайнис, тот самый, который с женой и ребёнком гулял с Евой по Синевилле. Все, что она о нем знала, это то, что он владелец адвокатского бюро и что у него жена – стерва. Поэтому она крайне удивилась тону звонка:

– Чао, Ева! Как поживаешь? Давно мы с тобой не общались! Байба соскучилась, так что мы, если ты не возражаешь, подъедем к тебе в гости. Как раз и погода хорошая, малышу полезно будет на свежем воздухе! Я по карте посмотрел, ты не беспокойся, мы дорогу найдём. Что к ужину привезти?

Какое счастье, что Лига её предупредила!

Если бы не это, Ева вообще не знала бы, как реагировать на столь фамильярное обращение. Но поскольку Янис – присяжный адвокат – хоть и молчал, но не возражал против звонка Лиги, она успела сообразить, что это не просто какая-то блажь, а что-то хоть и непонятное, но весьма серьёзное.

Действительно, когда владелец преуспевающего адвокатского бюро вдруг ни с того ни с сего набивается тебе в друзья, об этом стоит задуматься.

Вообще-то можно было и отказаться. Но, посмотрев на Оке, вальяжно развалившегося за столом, Ева решила, что хуже уже не будет. Возможно, Байба с Дайнисом как-то уравновесят этого непонятного скандинава, неизвестно зачем проделавшего такой путь.

Подтвердив адрес и заказав еду, Ева отключилась.

Марис, в отличие от Оке, разговор понимал. И Ева видела, как у него потихоньку лезут глаза на лоб от удивления, кто это без всякого спроса так запросто собирается в гости к его любимой женщине. Не сказать про Дайниса было невозможно. Пришлось объяснить, кто такой Дайнис, как и где они познакомились и какая сварливая у него жена. Марис так и не понял, зачем эти люди собираются ехать по зимней дороге, да ещё и с ребёнком, на хутор Евы.

Ева и сама не понимала.

Решили, что раз деваться некуда, примут и их, а разбираться будут уже на месте.

После завтрака Марис, от которого не ускользнула неприязнь Евы к гостю, повёл его на прогулку. Ева же, воспользовавшись моментом, запустила в дом благодарного Ральфа и помчалась на своём красном «гольфике», с Маком и его «мамой» в багажнике, в ближайшую мастерскую, благо цивилизация, а с ней и ремонтные мастерские, уже была и в Кандаве. Договорившись, что в понедельник-вторник, как только будет готово, ей позвонят, Ева помчалась обратно, стремясь успеть до возвращения Мариса с Оке.

Она почти успела. Точнее, её машина въезжала во двор как раз тогда, когда Марис, спрятав Оке в свой пикап, выводил сопротивлявшегося Ральфа из дома. Ева успела заметить недовольный взгляд длинного скандинава. Похоже было, что он не слишком рад её скорому возвращению.

Решив не принимать это близко к сердцу, она принялась хлопотать в ожидании вечерних визитеров.

Дайнис с Байбой приехали уже к сумеркам. Ребёнка, спавшего в коляске, так в коляске и вкатили в комнату. Благо в этом возрасте уважающие себя и родителей дети берут спальное место с собой.

На этом «блага», собственно, и закончились. Изображавшие радость Дайнис и Байба как-то вдруг резко утратили жизнерадостность, обнаружив, что Ева вовсе не одинока, как, видимо, они себе представляли, а напротив, прекрасно проводит время в компании сразу двух мужчин. Один из них к тому же – иностранец, а второй – большой, с ладонями, как лопаты – сердечный друг.

Дайнис ещё как-то «держал фасон», зато Байба тут же скуксилась и наградила муженька таким взглядом, что Еве, несмотря на это вторжение, стало его даже жалко. Поэтому она поспешила по-женски разрядить ситуацию, принявшись накрывать на стол.

Застолье получилось не слишком весёлым. О чем можно говорить в такой разношёрстной компании было неясно. К тому же и Дайнису, и Байбе не слишком легко давался разговор на английском. То есть говорить-то говорили, но не так, чтобы бегло. Ева, помня совет подруги, от общения уклонялась, перейдя в конце концов окончательно на шведский и обсуждая с Оке архитектуру Стокгольма. Точнее, строительные нормы и правила, предписывающие современную застройку, поскольку это было единственное, что знал гость. Попытки обсуждать готику, ренессанс и барокко в архитектуре старого города провалились с треском. Цель разговора была не в том, чтобы опять застукать скандинава на некомпетентности, а в том, чтобы, не нарушая правил приличий, «молчать», ничего не говоря «дружелюбному» присяжному адвокату Дайнису.

Исключённые из разговора рижане поневоле переключились на Мариса. Который, почуяв неладное, на вопросы о Еве, о хуторе и о сельской жизни то отвечал односложно, то – встречными вопросами. Потерпев неудачу, Дайнис вынужден был переключиться на менее «горячую» тему, и в итоге разговор перешёл на Мариса и его командировку.

Но этим дело не кончилось. Её величество Судьба, прицельно стреляющая сегодня по затерянному в лесах хутору, не успокоилась.

Позвонила тётя Линда.

С троюродной тётей отношения были хорошие, но, как бы это сказать, официальные, что ли. То есть с праздниками – поздравляли, в компаниях – общались, но какой-то особенной близости, пожалуй, не было. Поэтому звонок был скорее исключением, чем правилом. А уж просьба тёти Линды – так и вовсе выходила, с точки зрения Евы, за пределы разумного.

Вполне сдержанная и вменяемая в обычной жизни, тётя Линда в последнее время подхватила всеобщую «заразу» – желание похудеть. Записавшись для этой цели в группу «весонаблюдателей» и не пропустив ни одного занятия, тётя прониклась идеей о том, что каждый из весонаблюдателей – её личный друг и соратник не только по борьбе с весом, но и вообще по жизни. Видимо, поэтому она так горячо к сердцу приняла просьбу «соратницы по борьбе», что решилась потревожить племянницу. А поскольку в обычной жизни тётя Линда работала в домоуправлении и убеждать умела профессионально, то противостоять этому напору Ева не могла.

Просьба была, по мнению тёти – пустячной. Её товарка по группе, художница, воспылала неодолимым желанием срочно писать зимний сельский пейзаж. Поэтому она уже едет к Еве, которой, разумеется, очень неуютно и одиноко одной. И все, что нужно сделать, так это поехать на автовокзал и встретить автобус, на котором и должна подъехать эта самая художница.

Возражать было бесполезно. Какой смысл рассказывать, что на хуторе уже и так аншлаг, если эта самая художница уже в пути? Да и как не встретить, если обратный – в Ригу – автобус пойдёт только на следующий день с утра?

И Ева осталась развлекать компанию, а Марис отправился на большом «Вольво» на автовокзал встречать неизвестную художницу.

Не прошло и часа, как Ева услышала приближавшийся звук знакомого двигателя. Вскоре на пороге возник щурящийся от света Марис и гостья, держащая пакет, в котором угадывались альбом, кисти и другие живописные причиндалы.

– Здравствуйте, я Инга, – представилась очередная посетительница.

По мнению Евы, ей совсем и не нужно было худеть. Непонятно как она оказалась среди весонаблюдателей, но, в конце концов, не фигуру же обсуждать она приехала.

Марис на правах хозяина представил присутствующих.

Было видно, что Инга не ожидала встретить здесь такую обширную компанию. «Марис, хитрюга, – подумала Ева, – небось, по дороге молчал, ни слова не сказал. Это он может». Визитерша была явно обескуражена. Но поскольку деваться было некуда, то не оставалось ничего другого, как снять пальто и, пройдя в комнату, присоединиться к столу.

Хозяева, обеспечив Ингу приборами и едой, принялись обсуждать, кто где будет ночевать.

Очевидно, что укладывать в одной комнате Оке и неизвестную художницу было неприлично. На предложение поместить её в комнате Густы Ева ответила таким выразительным взглядом, что Марис тут же протрубил отбой. Решили, что Оке останется спать, где и был, а Ева с Марисом сами переедут в комнату тёти Густы, пустив Ингу в свою спальню.

Занятые обсуждением, они и не заметили, как резко изменилось настроение Дайниса. Несколько «пригасший» при виде длинного скандинава, сейчас он невероятно воспрял духом. Очевидно, присутствие нового нежданного персонажа сыграло роль катализатора.

Откуда-то на столе кроме вина появилась «Финляндия», которую с большим энтузиазмом встретил Оке. Не успела Ева и глазом моргнуть, как Дайнис уже вовсю разливал водку, а Байба, вопреки ожиданиям, совсем не возражала, хотя и недовольно поджала губы.

Сильно пнув вздрогнувшего Мариса под столом ногой, Ева поинтересовалась, а по какому, собственно, поводу банкет. И пока Дайнис витиевато объяснял, как они все счастливы оказаться в этом теплом гостеприимном доме, Марис успел сообразить, что означает пинок. Ева увидела, что он оглядывает компанию каким-то новым взглядом. Возможно, он тоже понял, что происходит что-то не совсем случайное.

Однако водка была выпита, да не одна, и вскоре выяснилось, что за руль Дайнис сесть, разумеется, не может, а у Байбы, конечно же, нет достаточного опыта, чтобы отважиться на ночную поездку. Да и вообще, завтра – выходной, и торопиться, определённо, некуда, и если хозяева не против, то Дайнис с Байбой, как друзья семьи, надеются, что никого не обременят своим присутствием.

Стало ясно, что сегодня в этом доме будет ночевать вся эта куча народу.

Решили Байбу с малышом положить в спальне, Ингу – командировать к ним на раскладное кресло, а Дайниса уложить в большой комнате, где уже спал на диване длинный Оке, на раскладушке.

Что, собственно говоря, и было сделано.

И уже поздно вечером, угомонив всю компанию и укладываясь на Густину кровать рядом с измученной Евой, Марис поинтересовался:

– Ты можешь объяснить, что происходит?

Все, что знала, Ева объяснить не могла. Сказала только про звонок подруги и приказ – молчать и ни о чем не рассказывать.

Некоторое время Марис молчал. Потом, видимо приняв какое-то решение, сказал спокойно и взвешенно, как будто происходящее было в порядке вещей:

– Давай так. Пусть у тебя утром заболит горло. Завяжу тебе шею и скажу, что ты потеряла голос. Так ты точно ничего не скажешь. Я тоже ничего сказать не смогу – ты не всё мне рассказала. И правильно, пока молчи. А про гостей не волнуйся, я их на себя возьму, к вечеру – уедут. Есть одна идея...

И прижав к себе большой рукой враз успокоившуюся Еву, замолчал и уютно засопел, засыпая.

4.

Утро началось «по плану Мариса».

К завтраку Ева вышла с повязанным большим клетчатым платком горлом. Жестами показала, где на кухне что лежит и, заботливо сопровождённая Марисом, удалилась к себе. После чего заботы по приготовлению завтрака на всю ораву естественным путём легли на плечи Байбы, которой так и не удалось прикрыться малышом, и Инги – художницы. Марис умудрился создать дополнительную хаотичность, утаскивая лучшие куски «больной хозяйке». Он вообще суетился, явно не собираясь длить ни завтрак, ни общение с приезжими.

Наскоро перекусив и выпив свою дежурную чашку кофе, он встал и, обращаясь к мужчинам, спросил:

– Ну, кто тут мужской работы не боится?

И на английском – тоже спросил. В результате ни Оке, ни Дайнис не получили шанса сделать вид, что не поняли. Пришлось, нехотя глядя друг на друга, поинтересоваться, а в чем именно, по мнению Мариса, заключается «мужская» работа.

Выяснилась душещипательная история. Дескать, Дора – коза, запертая в хлеву, будучи на сносях, сильно страдает от холода. Поэтому, не откладывая дела в долгий ящик, необходимо сегодня же как следует утеплить этот самый хлев, дабы улучшить самочувствие беременной козы. К слову, рассказ был вполне правдивым. Ну, кроме того факта, что лично коза никому на холод не жаловалась. Отказаться помочь «беременной» никто из мужчин не рискнул, и оба, надев куртки, потянулись вслед за развившим бурную активность хозяином на улицу, где сегодня и впрямь изрядно подморозило.

Марис, всегда возивший в багажнике целые залежи инструмента – мало ли что может понадобиться уважающему себя мужчине, тут же выдал каждому необходимые принадлежности и, не переводя духа, помчался к сараю, где с незапамятных времён хранились дрова, доски и всяческий садовый инвентарь.

На свет извлекались доски, толь и прочий материал, который предполагалось использовать для улучшения условий жизни беременной Доры.

Пока мужчины копошились у машины и в сарае, Ральф изошёл на лай. Теперь же, когда они вынужденно переместились к его нынешнему «месту жительства», вообще озверел и хрипло и надсадно рычал. Мужчины нервно оборачивались. Их можно было понять. Мало того, что в субботний день в гостях тебя заставляют таскаться с досками по морозу, так ещё, того гляди, злобное зубастое чудовище ухватит зазевавшегося за лучшие – филейные места.

Через некоторое время, когда доски уже были принесены к сараю, рычание сердитого пса стало совершенно невыносимым.

Марис, почесав затылок, постоял, как видно принимая какое-то решение, а потом решительным шагом направился к дому. Чем и как он подействовал на женщин, едва успевших в отсутствие хозяйки вымыть после завтрака посуду, неизвестно. Однако из дома он вышел, вытаскивая заодно коляску малыша. За ним с ребёнком на руках шла Байба. Замыкала шеренгу художница, держа в руках краски и альбом.

Выведя «женщин и детей» в безопасное место, Марис отстегнул от троса немало удивлённого Ральфа и широким шагом сопроводил его в дом, немедленно закрыв дверь. Лай, разумеется, тут же прекратился – чего лаять, если в доме тепло и тебя обнимает родная хозяйка? А что там делают на улице все эти люди – это их дело, в конце концов, он лаял, а стало быть, предупреждал. Так или как-то похоже, очевидно, рассуждал сторожевой пёс, укладываясь у ног хозяйки, устроившейся у кухонного окна со свежезаваренным кофе, налитым в любимую чашку в горошек.

Гости, обрадовавшиеся внезапно наступившей тишине, не сразу поняли, что путь в дом начисто отрезан. Кто же осмелится переступить порог, если сразу за ним тебя встретит злобный оскал сторожевого пса! А на улице летом совсем не пахло. Мороз даже не собирался исчезать, более того, по небу тёмно-серыми пуховыми подушками мчались, подгоняемые изрядным ветром, тяжёлые, полные снега тучи.

А Марис с энтузиазмом работал. Он уже загнал на крышу длинного Оке, командуя ему с какого края начинать её перестилать. Оке хрустел сапогами по крыше, а в такт шагам блеяла беременная коза, как бы напоминая, что бросить работу никак нельзя.

Дайнис неумело тесал что-то выданным ему слишком тяжёлым для нетренированных рук топором, Оке возился на крыше, Марис, исполняя роль прораба, отдавал распоряжения и показывал, что и как делается. Байба пыталась угомонить вопящего малыша, почему-то не желавшего гулять под стук топоров.

Художницу, стоящую посреди всего этого бедлама с раскрытым ртом, Марис тоже пробудил к действию, сказав, что другой возможности запечатлеть зимнюю жизнь хутора у неё не будет. Оказалось, что, несмотря на намерение изображать, практическое исполнение задуманного крайне затруднительно – вода, так необходимая для акварельных красок, естественно, замерзала на ветру. Но Марис и тут не растерялся. Добыв из недр своего пикапа строительный карандаш – толстый, треугольный, он вручил его художнице, едва не в приказном порядке велев делать наброски.

Этот сюр продолжался несколько часов. Художница, переминаясь в своём не слишком теплом пальто на морозе, вынужденно что-то чиркала в блокноте, Байба наворачивала круги вокруг дома, накатав коляской изрядную колею, а мужчины, у которых, несмотря на холод, на лбу выступал пот, старательно завершали утепление хлева для беременной козы.

По ходу дела заодно сильно утеплили и домик Ральфа, отсиживающегося пока в тепле под защитой Евы.

К обеду гости уже были еле живые.

Марис, забрав из дома тут же принявшегося громко протестовать Ральфа, запустил замерзших до состояния полуледышек женщин, за которыми потянулись мужчины. Если Оке, привыкший к строительному труду, не слишком устал, то Дайнис вымотался вконец. Он буквально еле переставлял ноги, держась за натруженную поясницу.

Ева, своевременно скрывшаяся в комнате Густы, в застолье не участвовала. Всей этой гоп-компании пришлось самостоятельно, еле шевеля замерзшими руками, разогревать то, что осталось от вчерашнего ужина. Марис, как бы «не желая мешать», удалился проведать больную и вышел, только когда по домику уже разносился запах жареного мяса и свежесваренной картошки. Естественно, тарелка с едой была отнесена больной.

Сам же хозяин – а кем его считать-то, как не хозяином, все уже давно это поняли – принялся с прежним энтузиазмом расписывать боевой план на завтра. По его словам выходило, что раз тут подобралась такая дружная строительная команда, будет очень здорово завтра же с утра утеплить сени, ведущие в дом. А для этого хорошо бы сегодня после обеда начать заготавливать какие-то особенные «плашки». Что такое «плашки», Дайнис не знал. Но представив себе, что ему придётся снова махать тяжёлым топором на морозе под аккомпанемент злобного лая, он «сломался». В чем бы ни заключалась для него цель этого визита, очевидно, что она не стоила того, чтобы убиваться на строительстве чужого дома, да ещё и забесплатно. Как присяжный адвокат, Дайнис, разумеется, был записан в так называемый график «pro bono». Это – документ, согласно которому каждый адвокат обязан принять на себя защиту человека, совершившего преступление, но не имеющему средств, чтобы адвоката нанять. Таким образом, за счёт бесплатно работающих адвокатов, государство обеспечивает соблюдение конституционного права каждого гражданина на судебную защиту.

Впрочем, этим его «список добрых дел» и кончался. Будучи коммерсантом, Дайнис прекрасно умел считать деньги и был совершенно не готов работать бесплатно, тем более не по профессии.

Поэтому, переглянувшись с хлопотавшей над хнычущим ребёнком окончательно осатаневшей Байбой, сразу же после обеда он объявил о необходимости как можно скорее покинуть этот гостеприимный дом. Инга, которая так и не смогла согреться и сидела, нахохлившись и обхватив себя за плечи руками, мгновенно распознала возможный путь к спасению. И тут же напросилась в попутчицы. Даже нахмурившаяся поначалу Байба не возражала.

Всеми забытый, ни слова не понимающий по-латышски Оке какое-то время переводил взгляд с одного на другого, пытаясь, как видно, сообразить, что происходит. Но увидев, как бросилась собирать детские шмотки и бутылочки Байба, а вдогонку за ней – и художница свои принадлежности, быстро понял, куда ветер дует.

Недолго мешкая, он тоже принял решение – бежать из этого дома, пока его одного не заставили перестилать очередную крышу. Поэтому он тоже обратился к Дайнису, от волнения добавив к своему английскому сильный готландский акцент, и попросил «политического убежища». Каковым должна была служить машина, на которой Оке надеялся добраться до транспортного узла, с которого он мог бы выбраться в свою любимую Швецию. Поскольку местом этим мог стать только Рижский порт с прямым паромом до Стокгольма, и никакого другого транспорта до завтрашнего утра не предвиделось, то Дайнису ничего не оставалось, как согласиться.

Уже через сорок минут забитый под завязку пассажирами белый Х5, выезжал со двора. Со времени вторжения прошли ровно сутки.

Ева, вышедшая из комнаты, чтобы помахать ручкой в окно, наконец-то вздохнула. Столпотворение кончилось. И кажется, она никому из них ничего лишнего не сказала.

Хотя сам факт того, что так много людей воспылали неодолимым интересом побывать на далёком хуторе, наводил на серьёзные размышления.

5.

Проводив визитеров и закрыв за ними ворота, Марис некоторое время стоял во дворе в раздумьях. Придя к какому-то решению, он, как и всегда, решительным шагом – Марис всегда был таким решительным и, однажды что-то задумав, тут же принимался за реализацию идеи, как правило, доводя её до конца – направился не в дом, как ожидала с некоторым трепетом ждущая его возвращения Ева, а к домику Ральфа.

Ева, глядя в окно, устыдилась, что сама не подумала о том, что надо бы забрать щенка в дом. Но Марис, как видно, думал иначе. Подойдя к обрадовавшемуся псу – тот не помнил зла и был счастлив получить наконец-то внимание хозяина – он присел перед ним на корточки так, чтобы его глаза оказались на уровне глаз собаки. Удивлённый Ральф тоже присел своей лохматой утеплённой попой на им же утоптанный снег и приготовился слушать. Судя по тому, что видела в окно Ева, во дворе состоялся какой-то сугубо мужской разговор. «Собеседники», несмотря на то, что один из них был взрослым умным человеком, а второй – хоть и большим, но псом, к тому же совсем недавно вышедшим из щенячьего возраста, явно понимали друг друга. Марис что-то говорил, а Ральф время от времени склонял свою большую голову на бок, словно прислушиваясь повнимательней. Пару раз оба как по команде оглядывались на дом, где, выключив на кухне свет, чтобы лучше видеть происходящее, у окна стояла Ева, силуэт которой хорошо выделялся на фоне света в большой комнате.

Очевидно, согласие было достигнуто. Потому что Марис отстегнул от троса пса и, оставив того так и сидеть на снегу, пошёл к дому. Ральф – Ева это видела отчётливо – хоть и понимал, что больше никакой трос его не держит, догонять Мариса не спешил. Посидев немного, он встал, встряхнулся и, ещё раз посмотрев на дом, потрусил к запертым воротам, решив, видно, убедиться, что они надёжно закрыты. Проверив ворота, он не спеша двинулся вдоль забора, обходя двор по периметру.

Когда пёс скрылся за углом, дольше смотреть в окно стало невозможно. Давно уже вошедший и снявший куртку Марис молча стоял в дверях кухни, ожидая, когда же, наконец-то, Ева повернётся к нему. Марис ждал объяснений.

Отступать было некуда и не оставалось ничего другого, как решиться рассказать любимому мужчине то, что он имел право знать.

Повернувшись, Ева сделала пару шагов, чтобы включить на кухне свет.

– Кофе будешь? – спросила она, поднимая руки, чтобы развязать клетчатый платок, по-прежнему обмотанный вокруг горла.

– Буду.

Марис стоял в дверях, ожидая продолжения разговора, который просто обязан был состояться. Молчание продлилось ещё пару минут, пока кофеварка с шипением не начала выливать тонкую струйку тёмного густого напитка в любимые Евой чашки в горошек.

Вместо того чтобы поставить чашки на стол, Ева достала спрятанный за хлебницей поднос и, поставив на него, кроме чашек, вазочку с любимыми ею разноцветными цукатами, направилась в сторону комнаты Густы.

– Открой мне дверь, – попросила она, чуть повернув голову к наблюдавшему за ней Марису.

Поставив поднос на стол, прямо под зелёную лампу, она в очередной раз оглядела комнату, как бы размышляя, с чего начать. Марис ждал, ни слова не говоря.

– Садись сюда, – показала Ева на то место, где она сидела сама, впервые собираясь исследовать эту комнату.

Марис послушно выполнил распоряжение. Он был полон решимости узнать всё, но не торопил события, позволяя Еве собраться с мыслями.

– Через день после твоего отъезда случилась гроза...

Ева рассказывала все, что произошло за эти почти три недели, которые прошли с тех пор, как Марис уехал в свою командировку. Как гремел гром, как испугался Ральф, как погас свет и сгорел компьютер. И как она, просто от скуки, зашла туда, куда не стремилась и не заходила раньше. И как, найдя ключ, долго искала замок, к которому он мог бы подойти. И как, совершенно случайно, нашла скрытую фальшивую стену, за которой оказался шкаф с запертым сундучком.

Кофе, к которому так никто и не прикоснулся, давно остыл.

Ева говорила, а Марис слушал, молча и не перебивая.

В конце концов слова кончились.

Подождав с минуту на всякий случай, Марис решился открыть рот.

– Ты покажешь мне этот шкаф?

То ли от долгого молчания, то ли от волнения, но голос его звучал хрипло.

Ни слова не говоря, только кивнув, Ева подошла сначала к окну, чтобы проверить, хорошо ли задёрнуты шторы. Убедившись, что комнату с улицы не видно, она отодвинула жёлтую занавеску. Там было почти все, как и при жизни Густы. С одной только разницей – все вещи были сдвинуты влево, а правая часть занавешенного пространства была просто пространством между занавеской и стеной, к которой тулились, прижавшись, сложенные бывшие полки.

– Вот, смотри, – и Ева показала на крохотную щёлочку между панелями, из которых состояла стенка. – Я случайно заметила.

И она легко отодвинула крайнюю панель.

За спиной раздался вздох. Ева уже забыла то чувство ужаса и восхищения одновременно, которое возникло у неё, когда она, впервые заглянув в тайник, обнаружила там доверху забитый книгами шкаф. Теперь, видимо, то же чувство испытывал Марис, во все глаза смотревший на открывшееся перед ним чудо.

– Можно, я посмотрю? – Марис смотрел на Еву таким умоляюще-робким взглядом, какого она у него никогда раньше не видела.

Было видно, что он потрясён до глубины души.

– Смотри. – Ева кивнула.

Главное было сказано, и не было смысла теперь запрещать прикасаться к уже разглашённой тайне.

Марис, к её удивлению, направился не к шкафу. Сначала, открыв дверь в комнату, он, как и Ева, наклонился, чтобы увидеть этот столь талантливо замаскированный альков, таинственным образом устроенный и никем не замеченный в самом центре дома. «А он как строитель смотрит, – подумала Ева, усмехнувшись про себя. – Он хочет знать, как это устроено».

И действительно, Марис исследовал стены, что-то простукивая и замеряя широкой ладонью. Ева уже и раньше видела, как он, прикладывая развёрнутую ладонь, безошибочно называл длину или толщину предмета. Вероятно, это был один из таких профессиональных навыков, которые вырабатываются в каждой специальности.

Наконец, намерявшись и настучавшись, он спросил, показывая на часть шкафа, завешенную платьями Густы:

– А там что?

– Не знаю. – Ева не лукавила. – Я пробовала открывать, но не получилось.

Марис задумчиво посмотрел на таинственное пространство.

– Ладно, если позволишь, я разберусь.

Он как-то сразу и безоговорочно признал право Евы в отношении всего, что касалось загадочного шкафа.

Ева вновь посмотрела на занавешенное окно.

– Нет, не сейчас, – тут же уловил ход её мыслей Марис, – завтра, при дневном освещении.

И вновь присев на стул, спросил:

– А ты, наверное, открыла сундучок?

Ева в очередной раз поразилась той деликатности, с которой любимый мужчина вступал в её личное пространство. С одной стороны, он – это было понятно, очень хотел знать, что же именно так тщательно было запрятано. С другой же стороны, Марис хорошо понимал, что только Ева может решить, открывать ли ей какие-то тайны её прабабушки или нет.

– Открыла. – Ева улыбнулась. – Там дневники.

И она рассказала то, что уже успела прочитать.

Некоторое время оба молчали. Марис переваривал полученную информацию, а Ева не мешала ему.

Наконец Марис заговорил:

– Знаешь, это похоже на сказку. Помнишь, где там была спрятана жизнь Кощея? Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в сундуке, а сундук на каком-то дубе. Так вот, мне кажется, что это пока – только дуб, на котором и стоит твой сундучок. А вот пока мы докопаемся до «иглы», многое может произойти.

Еве до сих пор такое сравнение в голову не приходило, но, подумав, она согласилась. Вероятно, дневники, которые она читает, приведут её куда-нибудь ещё.

Куда – пока не знал никто.

6.

– Давай-ка, подумаем о безопасности. – Марис по-прежнему говорил хрипло.

– В каком смысле?

– Смотри. – Рациональный ум Мариса быстро выстраивал события в стройные логические цепочки. – За последние годы несколько раз кто-то залезал на хутор. В конце концов, кто-то же напал на Густу и убил Блэку. Да и Густа после этого долго не прожила.

Ева только вздохнула, вспоминая это недавнее, такое тяжёлое время.

– Ну, видишь? – Марис продолжал. – Потом никто больше сюда не лазил. А как только ты открыла тайник и начала читать эти дневники, так сразу же к тебе и к хутору проснулся небывалый интерес.

То, что излагал Марис, имело смысл. Однако было непонятно, какая связь между никому не известным тайником и этим нашествием любопытных «марсиан».

Марис ответа тоже не знал. Но, подумав, спросил:

– А ты дневники где читала? В какой комнате?

– Здесь... – Ева недоуменно мотнула головой в сторону стола с зелёной лампой, – вот за этим столом и читала, не выносила никуда.

Марис немножко поразмыслил.

– А шторы? Шторы отодвигала?

– Нет. Даже не трогала ни разу. Сначала как-то неудобно было, вроде как я в гостях, в чужой комнате, а потом...

Теперь задумалась Ева, что же это было за «потом».

– А потом почему-то не стала отодвигать. Точнее не почему-то, а так... Я подумала, раз тётя Густа не хотела, чтобы тайник кто-нибудь видел, то и мне не нужно его показывать. По крайней мере, до тех пор, пока я не разберусь, что же я там нашла.

– Понятно, – Марис кивнул, – А свет ты зажигала?

– Ну дао! Сам же видишь, из окна света даже днём мало.

– Ну вот. Может быть, в этом и есть отгадка.

Марис встал и подошёл к окну. Но шторы трогать не стал, только прикоснулся слегка к плотной тёмно-красной с жёлтым узором материи.

– Вот, смотри, ткань довольно плотная, из-за неё ничего не видно. Кроме света, конечно. Если включить в комнате свет, то с улицы окно будет видно не хуже рождественской ёлочки с фонариками.

– Ты хочешь сказать, что кто-то наблюдает за домом? Или за этим окном?

– Я хочу сказать, что выглядит это вполне вероятным. Пока ты не заходила сюда, никто не стремился зайти вместе с тобой.

– Но подожди, я же заходила сюда, уборку делала. – Ева по-прежнему недоумевала.

– Сколько времени занимает уборка? А читала-то ты, небось, днями-ночами напролёт. Изменился образ жизни, и кто-то это заметил.

Никаких более разумных объяснений, сколько вопрос ни обсуждали, не появилось. Из всех версий, от случайного совпадения и телепатии, до вмонтированного в стул или в стол жучка, ни одна не выдерживала конкуренции с тем, что предположил Марис.

Ева испугалась.

Вот только теперь, когда интерес то ли к её скромной персоне, то ли к этому затерянному в лесах хутору стал очевиден, она испугалась по-настоящему. Одно дело просто жить на отдалённом хуторе и совсем другое – знать, что на километры вокруг нет ни души, по крайней мере – дружеской души, но в то же время кто-то незримый за тобой наблюдает.

– Так что теперь? Как же жить? – Голос Евы, обычно ясный и звонкий, внезапно задрожал. – Я же здесь одна совсем.

Спорить с этим было сложно. Ева действительно была здесь одна. Даже если бы Марис отважился ежедневно наматывать по сто с лишним километров туда и обратно, добираясь до работы, дела это не меняло – днём Ева всё равно была бы одна. Бросать работу – тоже не выход. Можно, конечно, уехать с хутора, послав к черту все его тайны, но это предложение Марис даже не озвучивал, понимая, что Ева откажется. Страшно там или нет, но обещание, данное умирающей Густе, по-любому было важнее.

Чтобы успокоить Еву, Марис, приобняв её за плечи, вывел из комнаты, прихватив другой рукой нетронутый поднос с чашками.

– Пойдём-ка, ты кофе сваришь, а то этот остыл совсем.

Ярко освещённая кухня, привычный стол с клетчатой клеёнкой, шум кофемашины – эти привычные вещи несколько сняли напряжение.

А когда, сев с любимой чашкой за стол, Ева услышала, как возится у входной двери, устраиваясь поудобнее, верный друг Ральф, она даже улыбнулась. Защита у неё, какая-никакая, но была.

7.

Утром Марис почти не мог говорить. Видимо, вчера, «выгуливая» незваных гостей по морозу, он всё-таки простудился. Горло болело, а голос звучал хрипло и надсадно.

Но это Мариса не беспокоило. Правда, повинуясь настойчивым уговорам Евы, теперь уже он повязал горло тем же клетчатым платком, но на этом лечение и закончилось. Ни платок, ни сиплый какой-то басо-хрип не мешали ему придумывать, как обезопасить Еву.

После завтрака он долго ходил по комнате, то присаживаясь, то останавливаясь у окна. По следам на снегу было видно, что Ральф всю ночь караулил дом, лежа на крыльце. Очевидно, вечерний «мужской разговор» прошёл не зря. Сейчас верный пёс отсыпался в своей будке. Но понятно же, что щенок, а хоть бы и взрослый пёс – недостаточная защита в сложившихся обстоятельствах.

Ева сидела тихо, листала какой-то журнал, чтобы не мешать и не отвлекать озабоченного мужчину.

То ли устав ходить, то ли наткнувшись на какую-то мысль, Марис в итоге принялся что-то писать на своём смартфоне, который в ответ отзывался нежным пиликаньем. Переписка тянулась с полчаса, если не больше. Ева, делая вид, что читает журнал, с интересом наблюдала за Марисом. Его крупное подвижное лицо попеременно отражало то озабоченность, то досаду, то снова хмурилось, пока пальцы набирали сообщение. В конце концов, судя по выражению лица, переписка завершилась успешно. Марис удовлетворённо вздохнул и распрямился. Оказывается, он всё это время сидел с согнутой напряжённой спиной, как будто всеми мышцами тела участвовал в этой переписке.

И действительно, вскоре раздался звонок. Хриплый Марис говорить почти не мог. Поэтому Ева была тут же привлечена к процессу:

– Скажи ему, как сюда проехать. Дорогу расскажи.

Ева даже не спросила, с кем ей нужно говорить. Понимая, что речь идёт о безопасности, она послушно поднесла к уху смартфон. Объяснение было недолгим. Собеседник, как видно, ситуацию понимал и готов был действовать.

И точно, не успела Ева помыть после обеда посуду, как к воротам кто-то подъехал. Ральф тут же вскочил и лаял совершенно зверским голосом, едва не бросаясь на ворота.

Марис кинулся открывать, но Ева успела раньше – она не хотела, чтобы больной выходил на улицу. Первым делом нужно было пристегнуть к тросу Ральфа. Понятно, что силы Евы и близко не хватило бы тащить за шиворот такого бугая. Однако хрипло лающий пёс был готов слушать команды, и раз хозяйка говорит «на место», значит, нужно идти на место. А если это самое «место» – матрас – перенесли в отдельный домик, то именно туда и нужно идти. Гавкнув для порядку пару раз, Ральф послушно отправился за хозяйкой и позволил себя пристегнуть.

После этого можно было и открыть ворота. Во двор въехал старенький «опель-пикап», задние колеса которого проседали от груза в багажнике. Из него вышел коренастый молодой, немногим за тридцать, мужчина, из-под куртки которого виден был ярко-оранжевый с отражателями рабочий комбинезон.

– Здравствуйте, хозяйка. Куда идти?

– Здравствуйте. Наверное, в дом, к мужу. У него горло болит, но думаю, он вам сам лучше расскажет.

Дверь распахнулась, и высунувшийся Марис жестом пригласил в дом.

После приветствий и представлений мужчины устроились за столом в большой комнате. Ева, сварив кофе, тоже присоединилась к компании.

Оказалось, Марис, задействовав свои дружеские и профессиональные связи, умудрился в воскресенье мало того, что связаться с директором охранной компании, но и добиться, чтобы тот не только согласился сотрудничать, но и немедленно прислал своего специалиста. Ева только удивлялась про себя, как, ни слова не говоря, одними сообщениями её Марис добился такого результата. Становилось понятно, почему его, в сущности, молодого по возрасту специалиста, ценит и продвигает руководство. Немногие люди имеют такой талант организовывать, договариваться и получать результаты.

Судя по всему, Марис решил поставить домик на охрану. И сейчас они с мастером обсуждали детали и тонкости этого дела. Марис, почти не говорящий, рисовал. Как строитель, он прекрасно представлял себе процесс подключения, и схемы получались ясными. Даже Ева могла понять, о чем идёт речь. Мастер согласно кивал, время от времени задавая вопросы, так что дело двигалось.

Вдруг в какой-то момент Ева прямо увидела, как лицо мастера вытянулось, и брови полезли наверх. Он был очень удивлён. Впрочем, быстро разобравшись, сначала усмехнулся, а потом, не в силах скрыть эмоцию, даже весело рассмеялся:

– Ну, это вы здорово придумали! Никогда такого не делал, интересно будет попробовать.

В итоге, как Ева ни отговаривала, на крышу полезли двое – мастер в оранжевом комбинезоне и – не говорящий, но вполне ходящий Марис.

Правда, сначала они зачем-то пошли в сарай со всякой всячиной и что-то мастерили прямо на кухонном столе.

Через несколько часов сигнализация была подведена, и сигнал подключён к пульту. Оказалось, что расстояние в неполные пять километров для электроники – не помеха, и охранная фирма в случае чего будет здесь в считаные минуты. Мужчины были довольны. Ева тоже вздохнула с облегчением: как ни крути, речь-то шла в первую очередь о её безопасности.

Мастер начал было объяснять ей, как пользоваться новоявленной техникой, но Марис, остановив его жестом, позвал Еву на улицу. Ухмыльнувшись, мастер вышел вместе с хозяевами. Как видно, ему тоже хотелось посмотреть, как отреагирует Ева на их работу.

Посмотрев на крышу, Ева в первый момент даже растерялась. На крыше стояло «нечто». Этот непонятный предмет, некий гибрид детской вертушки, велосипедного отражателя и черт знает чего, мало того, что был укреплён прямо на коньке крыши, так он ещё и крутился, насаженный на какой-то железный штырь. Ева смотрела на непонятную штуковину, мужчины смотрели на Еву, а Ральф, за два дня привыкший к тому, что во дворе ведутся какие-то строительные работы и потому больше не лаявший, смотрел на хозяев, смотрящих на штуку на крыше. Наверное, ему было странно, что хозяйку так интересует эта крутящаяся вещь, но, будучи культурным псом, он из солидарности тоже на всякий случай на неё посмотрел.

Мастер уезжать не спешил. Он подробно рассказал Еве про сигнализацию, про «тревожную кнопку» и про то, как и что можно ставить на охрану. Он же, пользуясь тем, что Марис временно безголос, радостно объяснил назначение непонятной хреновины. Оказалось, что у неё сразу две функции. Задумана она была как «страшилка и пугалка» для неизвестных наблюдателей, которые, по всей видимости, откуда-то следят за тем, что происходит в доме. Если наблюдателей нет, то и не имеет значения, что там вертится на крыше. А если есть, то они заметят странный, непонятный, вертящийся и блестящий предмет. И поскольку он – непонятный, то он их озадачит. Мало ли что эта штука, похожая на радар, делает. Может, она их отслеживает. То есть, скорее всего, приближаться к хутору они поостерегутся. Ну и заодно мужчины приделали к железному штырю заземление, снабдив домик громоотводом.

На всякий случай.

Ева высоко оценила «изобретение». Как и сигнализацию. Во всяком случае, она успокоилась: на какое-то время проблема вторжений будет решена.

И уже укладываясь спать, она поделилась с Марисом планом: полдня делать свою работу, а полдня – читать дневник Густы в поисках разгадки тайны.

Марис согласно кивнул, и загрёб её своей большой и надёжной рукой. Жизнь налаживалась.

Глава седьмая. Алекс. Время перемен

1.

Банкет продолжался.

Никогда раньше Алекс на таких банкетах не бывал.

Да и где бы он мог бывать? Разве мог он вообще думать, поступая в университет, что в его честь, ну почти в его честь, кто-то будет давать банкет?

Алексу исполнилось всего 25, и это действительно был первый в его жизни банкет.

Конечно, были дни рождения, школьный выпускной, студенческие вечера и даже пара свадеб, на которые его приглашали. А в 2007 на выставке в Женеве состоялась церемония награждения их кафедры, и ему тоже пожимали руку и поздравляли. А потом был банкет, но это был совсем другой банкет.

Алекс испытывал невероятную гордость.

Тогда, в Женеве он тоже чувствовал гордость, но по-другому. Тогда он был студентом, членом команды, которая с удовольствием генерировала самые невероятные идеи, поощряемая своим куратором. В результате они наткнулись на блестящую мысль, которую и стали доводить до ума, создав в итоге то, чего не существовало раньше. Их изобретение – технология работы с порошковыми материалами – произвела фурор. Это же не просто так, за просто так вам на Международной выставке изобретателей золотую медаль не дадут!

Алекс понимал, что не сиди он тогда, в студенческие годы, ночи напролёт в лаборатории, не было бы ни предложения, от которого он, естественно, не стал отказываться, ни тем более этого банкета.

Банкет организовали в честь запуска нового производственного комплекса. А строился комплекс, чтобы производить всякие очень нужные вещи по его, Алекса, изобретению, его технологии.

Немцы в него вцепились сразу.

Задолго до диплома, сразу после выставки, к ним в бизнес-инкубатор при университете приехал их представитель. Тогда они – Deckel Maho Gildemeister – только заключили договор с университетом, и немцы ходили по всему универу, заглядывая, куда только можно.

А тут они, такие красивые, вернулись из Женевы, да не просто так, а с золотой медалью, гордые, аж дальше некуда. И немецкий представитель тогда сразу к ним на кафедру пришёл, поздравил, профессору – Александру Ивановичу – руку жал, все: «герр Алиферов, герр Алиферов». И директору Центра Электротехнологий Безрукову тоже адрес поздравительный в красивой папочке вручил. «Ах, ваша методика, ах, ваши таланты». И их, зелёных совсем, тоже поздравил, каждому руку жал и визитку вручал, мол, если что, он всегда к вашим услугам.

Алекс тогда не понял, зачем всё это. Решил, что так положено. А что вы хотите, у двадцатилетнего второкурсника не много опыта, чтобы понять, что это не просто так, потому что «положено». Немец свой интерес, точнее, интерес Deckel Maho Gildemeister, или коротко DMG, преследовал.

И потом регулярно появлялся: «Как дела?», да «Что нового?». Разговаривал со студентами, в кафе приглашал. Времени было жалко, но в кафе ходили. А чего же не пойти, если немец – герр Фрейберг, или герр Альберт, как потом уже в разговоре сложилось, – угощает. И вовсе немцы не скупые, и поесть любят. Да и практика в немецком кому помешает? Так что Саша принимал приглашения, ел, пил, разговаривал. А герр Альберт слушал. Заинтересованно слушал, особенно когда Саша, герр Алекс, как немец его называл, про своё увлечение – порошковые технологии рассказывал, очень внимателен был. Он всех так приглашал.

Ну не всех, разумеется, а ребят из «инкубатора». Им, талантливым, в университете специальный бизнес-инкубатор сделали, с лабораториями и всем прочим. Где они свои сумасшедшие идеи проверяли на прочность. Саша там днями-ночами пропадал.

А потом уже, на четвёртом курсе, Саша стал свою тему разрабатывать. Ни на что не отвлекался, даже с девушками не встречался – так захватило. И приглашения уже не принимал, некогда было. Профессор, Александр Иванович, очень его тогда поддерживал. Единственный, кто не пытался его из лаборатории вытащить. А только мимо проходит, непременно подойдёт, посмотрит через плечо и так тихонечко: «Продолжайте, Александр, очень интересно».

Действительно интересно было.

Саша работал, как заведённый. Даже к экзаменам почти не готовился. Экономику завалил. Едва не отчислили. Но Александр Иванович настоял, чтобы его не трогали. Это потом уже до Саши дошло, как его на заседании кафедры профессор защищал: «Не трожьте, – говорит, – талант! Парень на пороге изобретения, а вы ему тут с вашей экономикой! Вам таланты нужны или посредственности?»

Короче, отстоял. Разрешили пересдать осенью. А заодно разрешили летом продолжать в бизнес-инкубаторских лабораториях работать, специальный пропуск дали, чтобы никто останавливать и не пробовал.

Хорошо было. Никаких тебе лекций, никаких экзаменов, делай себе, что хочется. А хотелось Саше только одного – докопаться до сути. Вроде мысль есть, и по расчётам получается, но... что-то тормозило. В итоге пол лета он в лаборатории просидел.

Хорошо, что кондиционер сломался. Такая жара наступила, а в лаборатории сломался кондиционер. Саша бы ещё потерпел, но работать стало невозможно, приборы врали – пустая трата времени получалась. И ребятам удалось вытащить его на озеро. Как раз на выходные. Весь Новосибирск к воде ломанулся, такие пробки на Бердском шоссе образовались, что аж по радио предупреждали. Решили ни к морю, ни к заливу (Обское море и Бердский залив) не ехать. Взяли палатки и – к Серебряному озеру, благо и ехать недалеко от Академгородка. Так там три дня и провалялись на солнце. Саша из озера не вылезал. Он уже и забыл, как это – отдыхать. А тут три дня полного расслабления, лежи себе на воде, да смотри в небо. А там чисто-чисто, ни облачка. Как у Саши в голове. Он всю науку временно выбросил, голову освободил.

Танцевали ночью у костра, днём отсыпались, в общем, отдыхал по полной программе.

Позвонили из бизнес-инкубатора только во вторник. Починили они, наконец, этот кондиционер. И Саша сразу засобирался. Даже сумку домой не завёз, высадили его ребята возле Академгородка, так он прямо с сумкой и помчался в лабораторию.

Всё-таки три дня полной отключки мозгов – это много. Столько идей возникло, пока он животом кверху на солнышке валялся! Вот одна из идей и «выстрелила». Почти сразу. А главное, Саша понять и ухватить это смог. Что значит свежая голова, сразу новый взгляд появляется. Ведь для учёного что главное? Главное – посмотреть на проблему с другой, новой стороны, так, как будто ты её, эту проблему, до этого никогда не то, что не решал, но и не сталкивался даже. Тогда-то свежим взглядом и замечаешь то, на что раньше и внимания не обращал. И нужно-то всего – изменить время подачи электроразряда, чуть с задержкой дать, уже после изменения температуры. Ну и немножечко «пошаманить». И всё волшебным образом, чуть ли не «само» получалось.

Результат Саше понравился. Описал он это дело подробненько и отнёс «своему» профессору. А тот чуть со стула не свалился. Оказалось, что то, что Саша называл «пошаманить», тянуло на изобретение! Во как! А он, Саша, молодец и умница, и – настоящий учёный, который первое изобретение на четвёртом курсе сделал.

Хотели сначала запатентовать, а потом уже рассказывать.

Но герр Альберт каким-то образом прознал. И начал вокруг Саши, как акула, «круги нарезать». То с поздравлением пришёл, то с вопросами, а то, вообще, с премией от концерна. Точнее не с премией, а с грантом на дальнейшую научную работу. Типа, чтобы сидеть себе в лаборатории и не думать о хлебе насущном. Надо признаться, очень грант кстати оказался, сразу же независимость от фатера появилась, а то он всё к себе в лабораторию перетаскивал, а Саша не хотел. Во-первых, совсем ему не хотелось постоянно быть под родительским присмотром, а во-вторых, его, в отличие от отца, не интересовало небо. Ему гораздо больше, чем механика, нравилось электричество, поэтому на кафедру теоретической механики и сопротивления материалов его совершенно не тянуло. Сколько отец ни рассказывал об испытаниях вибропрочности, Саша упрямо считал, что электричество – более перспективно.

И не ошибся!

Потому что отец до сих пор в Новосибирске, а он – Саша, а теперь уже Алекс, здесь – в Гамбурге, на банкете. И руководство DMG его поздравило, и здесь целый вечер поздравляют. Потому что прав он оказался, когда выбирал свою тему, и прав, что так много работал – это мама, это она неустанно пыталась вытащить его из лаборатории и отправить на танцы. Маме казалось, что так – лучше. А он, Алекс, хоть и не знал, но сердцем чуял, что призвание его – именно наука. И именно – электротехнологии.

И не зря вокруг него герр Альфред крутился. Когда пришло время выбирать место работы, он уже стоял – тут как тут. И сделал такое предложение, от которого отказаться совершенно невозможно: представьте себе, что едва вы получаете диплом, вас приглашают в такой гигантский концерн, как DMG, да не как простого инженера, а берут руководителем проекта строительства нового производства, по его – Алекса технологии!

Ясное дело, Алекс не раздумывал! Такие предложения на дороге не валяются. Из всего выпуска за границу только двоих пригласили, его и ещё одного парня с другого факультета. Тот, кажется, в Англию поехал.

А он, Алекс, уже третий год здесь, в Гамбурге. И говорит по-немецки практически без акцента. И даже, говорят, очень похож на немца. Но это неважно. Важно то, что только сегодня перерезали красную ленточку, и новое – его, Алекса, производство – готово к запуску.

А его не только потому, что по его технологии. И не только потому, что он руководил проектом. А и потому, что руководство DMG решило сделать для него при производстве лабораторию. И он может по своему усмотрению дальше заниматься наукой. И может набирать студентов, которые будут ему помогать и у него учиться.

А ведь ему, Алексу, едва исполнилось 25.

Так что Алекс испытывал невероятную гордость вполне заслуженно.

Он только чуть-чуть жалел, что не смогла прийти Соня.

2.

С Соней они познакомились уже давно, почти сразу, как он приехал в Гамбург.

Алекс тогда только-только окончил курсы вождения и получил от компании в пользование новенький белый или, как сказано в паспорте, цвета Casablanca, «Opel Meriva».

Водил он не слишком уверенно и очень радовался немецкой пунктуальности и стремлению к порядку – водители ездили чинно, не то, что в родном Новосибирске, или того хуже – в Москве. И его, начинающего водителя, с деревянной спиной склонившегося к рулю, на всякий случай вежливо пропускали. Он чувствовал себя с каждым днём увереннее, пока не расслабился полностью.

А этого-то как раз делать и нельзя было.

Потому что именно тогда, когда кажется, что жизнь прекрасна, из-за угла уже подглядывает его величество Случай.

Случай «случился» в виде непонятно откуда взявшейся на городской дороге ямы. В которой после дождя скопилась чуть ли не ванна воды. Ну не ванна, конечно, но в тот момент Алексу именно так и показалось. Именно тогда, когда он с шиком рассекал вдоль тротуара, готовясь к повороту, он и въехал со всей дури прямо в эту, не замеченную им яму-лужу. И вся эта вода, взметнувшись из-под угодившего в яму колеса, тотчас же окатила идущую себе по тротуару и ни о чем не подозревающую Соню.

А на дворе, между прочим, не май месяц, а совсем даже февраль. И что должен делать уважающий себя мужчина, если он только что окатил с головы до ног ледяной водой красивую девушку в светло-бежевом пальто? Какие есть варианты?

Уехать Алекс не смог. У него остался только один вариант – выскочить, извиниться и, в раскаянии, довезти как можно скорее пострадавшую в сухое и тёплое место.

Так произошло знакомство. А подвозя пострадавшую, Алекс узнал, где проживает эта красивая, с чуть восточным разрезом глаз, девушка. Ну а дальше всё покатилось, как лавина. Пальто оказалось настолько заляпано, что его немедленно следовало отдать в химчистку. Что Алекс, собственно, и сделал. Потом – забрать из химчистки и привезти обратно, потому что не мог же он, испортив девушке один день, лишить её возможности выходить на улицу и на следующий. А когда он вернулся, везя пальто и большой букет белых хризантем, как компенсацию ущерба, был уже поздний вечер.

У открывшей дверь небольшой квартирки-студии Сони распух и покраснел нос, которым она поминутно чихала, и Алексу стало понятно, что холодный душ не пошёл Соне на пользу. Всю следующую неделю он возил из аптеки лекарства, а из супермаркета продукты.

А когда к Соне вернулся голос, и нос её приобрёл нормальные размеры, оказалось, что Алексу с ней хорошо. С ней хорошо пить кофе и молчать. И говорить с ней очень интересно. Оказалось, что Соня – студентка и её будущая специальность – история культуры, а также – европейские языки и литература. И Соня немножко говорила по-русски.

Алекс, хоть и достаточно свободно говорил по-немецки, но немного устал без русского языка. И теперь с удовольствием общался по-русски. К тому же оказалось, что история культуры и литература – это очень интересно. Он – технарь до мозга костей – не знал ничего из того, чем владела эта невысокая девушка с восточными глазами. То, что и она не понимала даже малой толики в его сугубо технической профессии, было неважно, она и не стремилась становиться инженером. А он как раз созрел до понимания важности гуманитарных знаний.

Но выводы эти стали вторичными по сравнению с тем, что, во-первых, Алекса чертовски волновали пышные округлые бедра Сони, которые так хотелось попробовать на ощупь, а во-вторых, с ней было просто очень хорошо. Просто. И хорошо. Так хорошо, что расставаться не хотелось. А хотелось обхватить эти бедра, зарыться в мягкую Соню с головой и не отпускать никогда. Такого с Алексом раньше не бывало. То есть, понятно, девственником он не был. Были и девушки и романы. Но так, чтобы накрывало с головой – никогда. А милая и с виду такая спокойная Соня посмеивалась, ежевечерне выпроваживая Алекса из своей квартирки-студии. Но не возражала, когда он, выучив её расписание, как минимум три раза в неделю – больше не позволяла работа – прибегал сломя голову, чтобы встретить её после занятий.

Посмеиваясь, она прощалась с однокурсницами, небольшой стайкой спускавшимися по широким ступеням университета, и садилась в его белый «Opel Meriva», забросив сумку на заднее сиденье.

– Куда? – замирая от ожидания ответа, спрашивал Алекс.

И Соня, в зависимости от дня недели, говорила, куда нужно ехать.

Так продолжалось долго, почти два месяца.

Но наконец-то наступила весна. Солнце припекало уже совсем по-настоящему, и Алекс решился. Встретив Соню, он в этот раз не задал свой привычный вопрос, а в ответ на удивлённый взгляд миндалевидных глаз сказал:

– Сегодня мы едем в парк.

Соня не возражала.

«Planten un Blomen» – «Растения и цветы» на нижненемецком – заслуживал того, чтобы гулять по нему в любое время года. Но сейчас, в конце апреля, когда зеленело и цвело все, что могло цвести в середине весны, сад был прекрасен. Они прошли мимо пока ещё не цветущего розария, зашли в Тропический павильон, а потом долго сидели в Японском чайном домике, где подавали очень вкусный чай.

Обратно на аллею они вышли, когда сумерки потихоньку уже наступали, а фонари ещё не зажглись. Какие-то не то травы, не то цветы пахли оглушительно. И Алекс наконец решился. Он обхватил Соню так, словно она – его спасательный круг в бурном океане, и принялся целовать. Он целовал и целовал, опасаясь внутренне, что сейчас Соня начнёт вырываться и протестовать, но этого не произошло. Напротив, Алекс почувствовал, что губы девушки отвечают на его поцелуи. И оторваться он уже не мог.

Они стояли на аллее обнявшись до тех пор, пока не зажглись фонари. Только обнаружив, что расположились точно под самым фонарём, влюблённые, не разнимая рук, отправились к послушно ожидавшей их машине.

И совсем скоро Алекс исполнил свою заветную мечту, зарывшись в Соню и растворившись в ней весь, без остатка.

3.

И как раз сегодня его ненаглядной Сони не было на банкете в честь постройки завода, который будет работать по его, Алекса, технологии.

Это единственное, что несколько омрачало праздник. Дело в том, что вчера вечером позвонила будущая тёща, а именно так он уже привык думать про фрау Рут.

А как прикажете думать, если буквально две недели назад он, Алекс, сделал Соне предложение, надев на палец любимой женщины очень красивое и неимоверно дорогое кольцо с классической огранки бриллиантом. Он долго собирался и готовился, но никак не мог решиться. Отчасти из-за неустойчивости собственного положения.

Он уже отработал в DMG консультантом почти три года, и строительство завода близилось к завершению. И Алекс очень волновался. Это потом уже, поработав в Германии, он понял, что такое настоящий контракт. А тогда, получив предложение, посчитал за счастье быть консультантом на строительстве, с обещанием в будущем предоставить ему возможность исследовательской работы. Более детально он о дальнейшей деятельности тогда даже не думал. И чем меньше времени оставалось до завершения строительства, тем быстрее росла неуверенность. Ну и как, скажите на милость, делать предложение, если ты не знаешь, сможешь ли содержать семью?

Несколько месяцев Алекс пребывал в сомнении.

И когда наконец-то вопрос с контрактом был решён, да на таких замечательных условиях, он немедленно помчался в ювелирный.

Так что кольцо было куплено и надето на палец Сони немедленно – в романтической атмосфере «Planten un Blomen» в память об их первом свидании.

Но позвонила будущая тёща и велела немедленно приезжать, поскольку отец Сони внезапно слег, и его увезли в больницу. По-хорошему Алекс тоже должен был поехать, но и банкет этот оставить никак не мог. Он отвёз Соню на автовокзал и отправил ближайшим рейсом в Любек. Сам же обещал приехать сразу после банкета.

К счастью, Соня позвонила в обед сама и сказала, что ехать не надо. Папа пока лежит в больнице, но всё не так плохо, как выглядело вчера. Оказалось, что папа то ли подхватил вирус, то ли тяжело отравился, но с медицинской помощью идёт на поправку. И если ничего больше не случится, то она и сама через пару дней вернётся домой.

Алексу не было необходимости мчаться в ночь к будущим родственникам.

Поэтому он, пользуясь временно наступившим затишьем, когда большинство приглашённых оказалось занято разговорами в хаотично сформировавшихся компаниях, отошёл к окну. Стоя с почти полным фужером шампанского, он смотрел на зимнюю предрождественскую улицу, всю в гирляндах и фонариках, и ни о чем не думал.

4.

Вдруг кто-то аккуратно тронул его за локоть.

– Герр Алекс? – вопрос задавал довольно высокий очень полный мужчина, – Разрешите представиться, Рудольф Шварц.

И он протянул пухлую и, как оказалось, влажную руку для приветствия. Алексу, пожавшему вялые толстые пальцы, даже захотелось вытереть руку о брючину. Но правила вежливости этого не допускали. Пришлось продолжить диалог, слегка растопырив пальцы, чтобы побыстрее удалить липкую влажность прикосновения к руке потревожившего его человека.

– Герр Конрад Шварц хотел бы поговорить с вами. Не могли бы вы подойти к нему? Папе тяжело самому подойти к вам.

Кто такой Конрад Шварц, знал весь персонал DMG. Старейший член правления концерна, он в свои семьдесят девять лет, несмотря на возраст, активно работал и был очень влиятельным лицом. Правда, ходил он с трудом, но, по слухам, ум имел ясный, а характер – жёсткий

И вот теперь этот человек, эта легенда компании, хотел лично поговорить с ним – Алексом Берзиным.

Почему-то Алекс заволновался, как на экзамене. Поводов для нервов, казалось бы, и быть не должно, всё идёт так, что лучше и не придумать. Но почему-то сердце словно провалилось куда-то в область желудка, создав в животе ощущение то ли пустоты, то ли, наоборот, чего-то непонятного. «Зачем это я понадобился герру Шварцу?», – думал Алекс, пока вежливо давал согласие Шварцу-младшему и пока они пробирались сквозь группки оживлённо беседующих людей к креслу, в котором сидел гроза концерна.

Он был старым и выглядел соответственно: обвисшая морщинистая кожа с пигментными пятнами, спина, видимо когда-то бывшая прямой, ссутулилась и как-то поникла. Но волосы, совершенно седые, были коротко подстрижены вполне современно и по-деловому, а глубоко сидящие карие глаза внимательно рассматривали собеседника. Он первый протянул подошедшему Алексу руку, и тот поразился силе рукопожатия сидящего старика. Рука, хоть и сухая, морщинистая и пятнистая, была, тем не менее, сильной рукой уверенного в себе человека. «Надо же, как отличаются отец и сын», – сразу же подумал Алекс, одновременно вежливо наклоняя голову в приветствии.

Они действительно отличались. Если Шварц-старший выглядел, несмотря на возраст, подтянуто, то Шварц-младший казался толстым, не сбитым, а каким-то рыхлым. Тоже карие глаза его смотрели не жёстко, в упор, как смотрел герр Конрад, а как будто слегка неустойчиво, не то чтобы бегающе, а вроде как «убегаючи». Они как бы отклонялись от вашего лица и вновь возвращались, словно Шварц-младший усилием воли заставлял их смотреть на собеседника.

Алекс как-то слышал, что Шварц-младший хотел вместо папы стать членом правления, но из этого ничего не получилось. Шварц-старший пресёк это дело в корне. Более того, он провёл через правление решение, согласно которому владельцы акций могли стать членами правления, только если наберут 100% голосов в свою поддержку. Поговаривали, что Шварц-старший сделал это специально, чтобы не допустить своего отпрыска к управлению концерном, акции которого сынок, конечно же, унаследует от отца. До этого момента Алекс думал, что это отец-самодур притесняет своего ребёнка. Но теперь, глядя на обоих, он решил, что, должно быть, герр Конрад не так уж и неправ.

– Присядьте, молодой человек. – Голос, хоть и со старческими модуляциями, оказался, однако, довольно звучным и весьма властным.

Алекс, пробормотав: «Благодарю вас», заозирался в поисках стула.

Обнаружив неподалёку ещё одно кресло, он подтащил его поближе для удобства беседы. Шварц-младший устроился на стуле за спиной отца.

– Ну, вас уже, наверное, поздравили все? Я тоже рад окончанию строительства, но пригласил вас не за этим.

Алекс не успел ни удивиться, ни ответить, как старик продолжил:

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне о вашей семье. Кто ваши родители? Откуда вы?

И тут Алекс удивился сполна. На всякий случай он обтекаемо ответил, что все данные есть в его личном деле.

– Я знаю! – Старик рассердился. – Я сам просматривал ваше дело, когда мы принимали решение пригласить вас. Я знаю, что там написано. Но там не написано, что вы – вылитая копия одного человека, которого я знал в молодости! Это было до войны. Расскажите мне о ваших предках!

«Ничего себе, до войны...» – Алекс слегка растерялся. К такому вопросу он оказался не готов. Но чёрные глаза герра Конрада смотрели так настойчиво, что поневоле приходилось отвечать. Тем более что ему никуда не надо было спешить, его не ждали в больнице у тестя, и его даже не ждала дома Соня.

И он начал рассказывать.

5.

Длинной истории не получилось.

Мама – Алина Матвеевна, в девичестве Попова, была из Поповых, с каких-то очень давних времён проживавших в Северном. Село на реке Тартас основано, если верить хроникам, в 1727 году купцом Ерофеем Дорофеевым. Бабушка – Аглая Петровна, была в девичестве Дорофеева. В семье ходила легенда, что тот самый Дорофеев был её прямым пра-пра-предком. А первый Попов пришёл сюда вместе с купцом, да так и прижился.

Саша в легенду верил и даже гордился ею. Шутка ли, не каждого рода история тянется едва не на триста лет.

Потому-то с маминой родни он и начал рассказ.

У мамы было какое-то невероятное количество родных, двоюродных и троюродных братьев и сестёр, которые приходились маленькому Саше дядями и тётями. С ними нужно было вежливо здороваться, когда они приезжали на семейные торжества в село. Тогда ещё были живы и дедушка Матвей – Матвей Степанович Попов, и бабушка Аглая. Во дворе собирался большой стол, и взрослые, сидя за этим столом, до вечера пели бесконечно грустные песни про любовь.

Детей бабушка Аглая быстро выпроваживала из-за стола на сеновал, где они долго – пока родители не напоются – рассказывали всякие страшные истории, а потом, сморившись, засыпали.

Саша помнил: когда он был маленький, его пару раз оставляли у бабушки Аглаи на некоторое время. Но ему совсем не нравилось в деревне, в городе было лучше. И он сильно протестовал. Как-то родители даже поссорились из-за этого, но больше его в деревню не отправляли.

А потом дедушка Матвей умер, и они ездили на похороны. А бабушку Аглаю взяла к себе одна из многочисленных маминых сестёр

На похороны бабушки мама Сашу не взяла. И папа тоже не ездил. И, насколько Алекс помнил, больше они с мамиными родственниками тесно не общались. Иногда кто-нибудь из Поповых приезжал в Новосибирск и останавливался у них. Но уже никто не собирался за большим столом и не пел.

Выслушав эту историю, герр Шварц раздражённо махнул рукой и поморщился:

– Нет, это не Поповы. Не та линия. Про отца расскажи.

Алекс почему-то не стал возражать. Более того, он даже не обиделся на этот внезапный переход на «ты», а сразу же стал рассказывать, о чем просят. Тем более что длинным рассказ быть не обещал.

По отцовской линии история была совсем короткой.

Но Саша решил, что немцу это будет интересно.

Бабушка Маша – Мария Витольдовна Котляр – была из поволжских немцев, депортированных в Сибирь в тридцатых годах. Как понимал Саша, детство у бабушки было трудным, и родителей она потеряла рано. Однако немецкий – не забыла. И даже окончила Сибирский государственный университет и всю жизнь преподавала в школе немецкий.

Саша своим немецким гордился. Это потом уже, приехав в Гамбург, он понял, что нужно работать над произношением. Оказалось, что бабушкино произношение было далеко от современного. Но база была хорошей, и Саша – Алекс – быстро освоился.

Он с гордостью поведал герру Шварцу повесть о немецкой бабушке и удостоился кивка и заинтересованного взгляда. Впрочем, судя по всему, на немца эта история не произвела должного впечатления.

– Продолжайте, молодой человек, – старик был неутомим, – у вас же ещё один дедушка должен быть.

Пришлось продолжать про дедушку.

Дедушка Артур был детдомовским. Даже точная дата его рождения была неизвестна, известен был только год – 1940. Весной 41-го, совсем маленьким – хорошо, если годик, – его нашли на вокзале в Риге. Мальчик, тепло закутанный, спал на скамейке, и его заметил патруль, обходивший вокзал. Рядом с мальчиком стоял небольшой чемоданчик. Никаких взрослых рядом не оказалось. Патруль доложил о находке. Командир патруля распорядился сначала объявить по вокзальной радиоточке о найденном ребёнке, но никто так и не отозвался. Мальчика перенесли в диспетчерскую до выяснения обстоятельств.

История эта была хорошо известна, поскольку у дедушки хранилась папка, выданная ему заведующей детским домом. В папке находилось множество документов, обтрёпанных, на пожелтевшей бумаге, отпечатанных на самых разных печатных машинках.

Одним из таких документов как раз и стало письмо, напечатанное, вероятно, в той самой диспетчерской и проливающее какой-то свет на историю дедушки.

Человек, который составлял письмо, скорее всего, не умел этого делать. Письмо было сумбурным и многословным. Из него становилось ясно, что в день 9 марта 1941 года в 10:32 патруль доставил в диспетчерскую ребёнка мужеского полу, ходить не умеющего. Ребёнок, проснувшись, плакал, но имени своего назвать не мог.

Оказывать уход за ребёнком пола мужеского было некому, потому что командир патруля и весь патруль отбыли в направлении перрона, с которого отправляются поезда западного направления по причине нахождения там трупа неизвестного тоже пола мужеского.

В связи с тем, что руководство патруля, доставившего в диспетчерскую ребёнка, в полном составе оказывало помощь полиции, проводившей следственные действия по поводу трупа покойника на перроне западного направления, ребёнок, оставленный патрулём, осуществлял попытку побега, пытаясь уползти из помещения временного содержания, оказывая тем самым противодействие органам власти и следственным органам. К тому же он кричал и плакал, воздействуя на диспетчера и помощника диспетчера.

Алекса, с момента, когда он впервые прочитал это сумбурное письмо, не оставляла мысль, что его автором как раз и стал этот самый «помощник диспетчера», понятия не имеющий, как обращаться с детьми.

Далее в письме говорилось о том, что ребёнок, осознав бесполезность попыток побега, снова уснул и спал до момента возвращения командира ....

Командир отдал приказ немедленно доставить ребёнка в Первую городскую больницу для оказания помощи с последующим направлением оного ребёнка пола мужеского в детский дом на усмотрение руководства означенной больницы.

В письме также говорилось, что командир – Артур Берзин – пожелал, чтобы ребёнку, если не будет выяснено его настоящее имя, дали имя Артур Берзин в честь него.

Более ранней истории рода Алекс, естественно, знать не мог.

Дедушку, в соответствии с сопроводительным письмом, и назвали Артур Берзин.

Насколько Алекс знал, в начале войны детский дом был эвакуирован и расформирован. Судя по бумагам, маленький Артур успел побывать в Псковской области, затем – в Ленинградской, а осенью 1941, после многочисленных перетасовок, оказался в далёком сибирском городе Красноярске.

В детском доме окончил семилетку, а потом по направлению детского дома его отправили аж за 800 километров от Красноярска, в Новосибирск – в железнодорожное училище. Дед был, насколько мог судить Алекс, потрясающим специалистом. В детстве они с дедом регулярно проводили время за всякими «мужскими» работами. Только с ним получалось так интересно разбирать и собирать то велосипед, то самокат, то часы. Бабушка – баба Маша – ругалась, когда дед с маленьким Сашей, оставленным «у бабы» с ночёвкой на выходные, с утра уже начинали что-то мастерить на крошечной кухне «хрущёвки».

У деда и впрямь были золотые руки. Даже когда он давно уже был на пенсии, нет-нет, да и приезжали за ним на чёрной директорской машине с родного завода, если что-то «ложилось на бок». Артур Артурович – деду и отчество дали по имени нашедшего его на вокзале Артура Берзина, – как говорили заводчане, «чувствовал» металл. То, что ни в какую не желало работать, тут же оживало в его присутствии.

Золотые руки унаследовал и отец. Но не только. Если дед любил и умел работать руками, то отец предпочитал работать головой. Единственный ребёнок, Алексей ещё школьником выиграл городскую олимпиаду по физике и получил приглашение на учёбу от Новосибирского государственного технического университета. Приглашение, естественно, он принял.

Так Алексей Артурович Берзин оказался в университете. Сначала, ясное дело, студентом. А потом, уже по окончании, продолжил там же работу в лаборатории прочности авиационных конструкций. Про испытания вибропрочности папа мог говорить часами. Но главное, что вынес из этих разговоров Саша, это то, что научная работа – вещь интересная. И несмотря на то, что руками – спасибо деду – он работать умел и любил, папина работа дополнительно будила фантазию.

Именно так и случилось. По стопам папы поступил в университет, но, к счастью, увлёкся электричеством и порошковыми технологиями. Потому, собственно, и находится сегодня здесь на банкете и беседует со старейшим членом правления столь крупной компании.

Эту последнюю часть Алекс вслух не озвучивал.

Да он вообще мало что успел рассказать.

При первом же упоминании о вокзале в Риге герр Шварц возбуждённо замахал худой, обтянутой морщинистой с пигментными пятнами рукой, привлекая внимание:

– В каком году, говорите, нашли мальчика?

– В марте 1940.

– Это точно? У вас точная информация?

– Ну, наверное... – Алекс несколько растерялся. Он никак не ожидал такого бурного интереса. – У дедушки письмо было, в папке с документами.

– А скажите, герр Берзин, – старик, поморщившись, с трудом выговорил сложную для него фамилию, – вы можете попросить вашего дедушку прислать этот документ?

– Ну...

Алекс не знал, что сказать. Во-первых, дедушка уже давно не мальчик. И от такой неожиданной просьбы может испугаться. А во-вторых, непонятно, на кой этому загадочному немцу сдались документы чёрт знает какой давности. «А вдруг он – дедушкин отец? – мелькнула шальная мысль, – Тогда что же, я – ему правнук?» Мысль, видимо, сама устыдившись собственной глупости, тут же куда-то пропала, уступив место другой, более приземлённой товарке: «Да быть не может! Деду – 74 года, а немцу – 79, не мог он в пять лет сына заделать. А может брат? Младший?» Эту мысль тоже пришлось с позором изгнать, поскольку в дело вступил здравый смысл. И он подсказывал весьма настойчиво – слишком маловероятно, чтобы высокий, светловолосый, с серо-голубыми глазами дедушка приходился братом этому высохшему от старости, но по-прежнему почти черноглазому и совсем, как говорит бабушка, «другой породы» немцу.

Замечательно начавшийся банкет грозил завершиться едва ли не конфликтом молодого, хоть и перспективного специалиста с уважаемым членом правления холдинга. Ибо этот член правления продолжал задиристо взмахивать рукой, торопя замешкавшегося с ответом собеседника.

Алекс растерялся.

В некотором замешательстве он наблюдал, как встаёт до этого момента неподвижно сидевший за спиной отца Рудольф Шварц. Он отстранённо фиксировал, как этот грузный потливый человек поднимается, обходит кресло отца и направляется к нему, как неумолимая туча, готовая накрыть грозой и с молниями и грохотом потребовать себе жертву.

К счастью, первым пришёл в себя Шварц-старший. Как видно, закваска у него оказалась крепкая, а может, опыт работы закалил, но что бы ни вышибло старика из себя, он быстро с этим справился:

– Рудольф! Сядь на место!

Приказ, отданный тоном, не допускающим возражений, тут же отрезвил Шварца-сына. Тот остановился, как вкопанный, и перевёл дух.

– Сядь на место! – приказ повторился не менее настойчиво.

И крупный мужчина покорно отступил назад к своему стулу.

– Герр Берзин! – голос старика приобрёл некоторую торжественность. – Я сожалею, если обидел вас подозрением в неискренности. Думаю, вы правы. Не следует тревожить вашего дедушку. К тому же, ваша внешность сама по себе является неоспоримым доказательством событий, случившихся ещё до войны.

Алекс радостно кивнул, соглашаясь.

Герр Шварц тут же продолжил:

– Я полагаю, что в состоянии пролить свет на происхождение вашего дедушки, а значит – и на ваше. Также полагаю, что разочарованы вы не будете. Вы хотели бы знать вашу генеалогию?

Алекс не знал, как реагировать. В жизни он не задумывался над «генеалогией», тем более дедушки-детдомовца.

Но, как известно, для человека ничего нет привлекательней тайны. И Алекс, сам того не желая и не ведая, тут же попался на небрежно закинутый крючок:

– Конечно!

– Вот и отлично! – Казалось, Конрад Шварц враз помолодел. – Вы смогли бы посетить наш дом на Изештрассе? Скажем, завтра к 15 часам вам будет удобно?

На «завтра» пришлась суббота, и должна была вернуться Соня, и вообще, с какой это радости, по какому праву и на каком основании он может так, запросто, в выходной – семейный день – прийти в гости к человеку, так далеко от него стоящему на социальной лестнице...

Но додумать эту мысль Алекс не успел. Взгляд Конрада Шварца прожигал его едва ли не насквозь, требуя незамедлительного согласия. Любопытство, в свою очередь, завязало внутренности тугим узлом, требуя скорейшей разгадки тайны. А временно отступивший на задворки сознания здравый смысл подсказывал, что от принятия приглашения ничего страшного не случится, зато тайна будет разгадана.

Алекс посмотрел прямо в бездонные до сих пор, несмотря на возраст, глаза Шварца-старшего и слегка осипшим голосом дал согласие.

Старик, махнув рукой, недвусмысленно дал понять, что на сегодня беседа окончена.

Поклонившись и возвращаясь к «своему» окну, откуда его недавно увёл этот толстый Рудольф, Алекс по-прежнему чувствовал в животе странный зуд всепоглощающего интереса: завтра он узнает тайну своего рода. В том, что тайна эта будет безумно интересной, он не сомневался.

Семена упали в хорошую почву.

Алекс стоял на пороге тайны и был готов к её раскрытию..

Глава восьмая. Густа. Перемены в судьбе

1.

Вскоре «Клуб охотников» вовсю готовился к сезону.

Густа, поощряемая с интересом наблюдавшим за новшеством герром Шварцем, старалась изо всех сил.

Сначала она решила подготовить «приманку».

Фрау Шварц была крайне удивлена, обнаружив девушку на ближайшем же музыкальном вечере в зале.

Не то чтобы это было запрещено. Наоборот, хозяйка дома всегда стремилась к тому, чтобы ученица тоже присутствовала на вечерах. Во-первых, хорошо воспитанная девушка – лишний повод получить комплимент воспитательским талантам фрау Шварц, а во-вторых, эта уверенная в себе фройляйн придавала смелости куда более робкой Эмилии.

Так что фрау Шварц порой даже настаивала на том, чтобы Густа во что бы то ни стало присутствовала.

Но в последнее время, ссылаясь на большую занятость, фройляйн Assistent, как теперь чаще её называли, всячески избегала праздного времяпрепровождения.

Для неё изучение чего-либо или составление каких-то непонятных таблиц было занятием куда более интересным, чем пустые разговоры.

Но сегодня, похоже, девушка была в ударе. Фрау Шварц удивлённо наблюдала, как обычно скромно держащаяся в стороне Густа перемещается от группы к группе и заговаривает с гостями. На всякий случай она решила, как и подобает хозяйке, не выпускать ситуацию из-под контроля. Однако недоумение длилось недолго. Заметив, что Густа, поговорив то с одним, то с другим гостем, что-то старательно записывает в маленький блокнотик, фрау Шварц успокоилась: по всей видимости, девушка работала. В чем заключалась работа, задумываться не следовало – дела были в компетенции хозяина. А раз он, снисходительно улыбаясь, и сам наблюдает, как фройляйн Assistent опрашивает гостей, то и волноваться не следует.

И фрау Шварц, с облегчением вздохнув, повернулась, чтобы обменяться несколькими вежливыми фразами с господином мэром и его супругой.

Ужин уже закончился, и гости, покинув столовую, потихоньку перемещались в парадную залу, где рояль, крышка которого была предусмотрительно поднята, ждал того, кто сегодня будет касаться его матовых, чуть кремоватых клавиш.

Ждал не только рояль. Сегодня в усадьбу был приглашён особый гость.

Публика дисциплинированно затихла, чтобы тут же взорвать тишину аплодисментами, едва только сияющая фрау Шварц представит принявшую приглашение из глубинки звезду. Шутка ли, сегодня гостем поместья и исполнителем собственного сочинения был не кто-нибудь, а сам господин Скулте, молодой, но уже чрезвычайно популярный композитор, чья симфония, впервые прозвучавшая на Рижском радиофоне всего четыре года назад, принесла ему не только громкую славу, но и весьма солидную, в 500 латов, денежную премию.

То, что такой прославленный музыкант принял приглашение прибыть на вечер и даже любезно согласился исполнить именно ту знаменитую симфонию или, как поправлял сам автор, симфоническую поэму «Волны», поднимало славу ставших уже традиционными музыкальных вечеров и статус их вдохновительницы и устроительницы.

Фрау Шварц гордилась собой. Она старалась не думать о том, что гость приехал не бескорыстно, движимый не только искусством, но и вполне осязаемым финансовым интересом.

В конце концов, а почему бы молодому, только в этом году ставшему отцом, музыканту и не заработать? И нет ничего плохого в том, что почтенные господа, прибывшие сегодня в усадьбу на этот чудесный концерт, внесут свой взнос по организованной ею подписке. И у фрау Шварц уже был приготовлен внушительный конверт с гонораром для господина артиста. Да и, чего уж лукавить, ужин тоже был организован на собранные деньги. Фрау Шварц была очень довольна собой: не у каждой хозяйки есть умение устраивать такие чудесные вечера, блистать в свете, представлять гостям свою дочь и при этом не тратить на это ни копейки денег. Не только у мужа, но и у неё тоже есть коммерческая жилка. Вечером, перед уходом ко сну, она непременно похвастается Эрику. Пусть знает, что и его жена соображает в финансах не хуже его Assistent. Всё это промелькнуло очень быстро, пока гости аплодировали, а Адольф Скулте – именно так звали музыканта – раскланивался и усаживался за рояль.

Довольно высокий, в чёрном фраке, он, угловато сгибая колени, устроился на банкетке и положил руки с длинными пальцами на клавиши.

Густа, наконец-то прекратившая свои изыскания, тоже угомонилась и присела возле журнального столика так, чтобы никому не мешать, но в то же время иметь возможность не только слушать, но и смотреть, как будет играть этот диковинный гость.

Тишина наступила немедленно. Но лишь для того, чтобы раствориться в брызгах музыки, веером разлетевшихся из-под уверенно двигавшихся пальцев. Это действительно были волны. Они накатывались с тяжёлым гулом, набирали силу и вдруг внезапно рассыпались брызгами пены, с шелестом накатывающей на берег. Волна с тихим, почти нежным шёпотом отступала, чтобы вновь набрать силу и с рокотом обрушиться на берег, разбиваясь о большие валуны, пережившие не один век бурь и штормов.

В этом величественном рокоте, переходящим в едва слышный, звенящий шелест, было что-то завораживающее, вбирающее в себя целиком, без остатка. Смотреть было невозможно.

Густа закрыла глаза и почувствовала, как этот рокот, сменяющийся высоким стаккато, выносит её в какой-то новый мир, где прежде она не бывала, где густая сладость наливается в низу живота, наполняя тело новыми, небывалыми ощущениями. А тяжёлый неумолчный рокот звучал, как неотвратимый глас судьбы.

2.

Опросы закончились.

Теперь Густа знала, чего хотят мужчины. Мужчины хотели клуба.

Клуба, где можно встречаться без жён, где можно пострелять, посоревноваться, посплетничать – оказалось, сплетничать любят и мужчины – найти новых приятелей и новые развлечения.

Всё это и было изложено в записке для герра Шварца.

Финансовый расчёт тоже прилагался.

Густа представляла свои соображения, разложив на столе перед хозяином аккуратно исписанные ею листочки.

Сам герр Шварц сидел, утонув в большом хозяйском кресле, с неизменным, нацепленным на нос пенсне и с карандашом, почти теряющимся в его мясистых пальцах. Только и требовалось, что перестроить старую, давно не используемую хозяйственную постройку за парком так, чтобы под крышей разместился тир с мишенями, бильярдная и буфет, где гости могли бы посидеть в тишине небольшими компаниями.

О буфете беспокоиться не надо. Господин Залман, который держит ресторан при вокзале, любезно согласился взять на себя организацию заседаний клуба. О ночлеге для гостей тоже можно не беспокоиться. Господин Бебрис, владелец отеля в Кандаве, разумеется, позаботится о том, чтобы приехавшие охотники чувствовали себя в его номерах, как дома. Транспорт он тоже готов взять на себя. Более того, оба господина выражают полное согласие компенсировать затраты герра Шварца, как организатора и создателя «Клуба охотников», выплачивая ему процент от доходов с членов клуба.

Герр Шварц уже даже не почёсывался

Он сидел, уставясь на Густу, и не перебивал. Только время от времени покачивал головой, слегка прикрывая глаза.

Густа не могла понять эту эмоцию. То ли согласен с ней хозяин, то ли нет. Лично ей всё, что она делала, казалось чрезвычайно интересным.

Поэтому, не дождавшись ни поощрения, ни порицания, она решила продолжить.

В тире нужно разрешить стрелять из хозяйских ружей, но сделать так, чтобы гостю хотелось это ружье купить. Например, это просто предположение, на всякий случай уточнила фройляйн Assistent, можно продать гостю право сделать, ну скажем, десять пробных выстрелов. А если он ружье купит, то можно включить эту плату в стоимость ружья. Возможно, гостю покажется, что он уже часть денег заплатил...

Герр Шварц молчал, как рыба.

Густе ничего не оставалось, как продолжать.

Кроме того, она уже поговорила с егерем – господином Каупеном – и он любезно согласился приходить по выходным, чтобы обучать членов клуба стрельбе. А почему нет? В Риге разве есть возможность поучиться стрелять у такого егеря, как господин Каупен? Это же замечательный случай для городского жителя. Да и не дорого егерь брать будет. И тоже – а как же иначе – будет делиться с клубом.

Герр Шварц продолжал молчать.

А ещё...

Густа продолжала ещё и ещё, но в конце концов почти иссякла.

– Да, – герр Шварц откинулся на спинку и наконец-то почесал свой круглый объёмистый живот.

А Густа было заволновалась, не видя знакомого жеста.

– Вы отлично поработали, фройляйн Августа. – Герр Шварц, как бы для убедительности, почесался в очередной раз. – А вы уже придумали, откуда взять членов клуба?

– Конечно! – в этом вопросе Густа была особенно щепетильна.

Она уже давным-давно созвонилась с главным приказчиком рижского магазина. После её визита и связанных с ним событий авторитет девушки Кристап, разумеется, и не думал оспаривать. Её звонки и инструкции выполнялись строго.

На свет была тут же извлечена стопка сложенных, исписанных почерком Кристапа, листков:

– Вот! Это адреса всех, кто заходил в магазин. Я, уезжая, попросила Кристапа внимательно всех записывать.

Герр Шварц только крякнул.

Эта девица положительно его изумляла. Каким образом ей, совсем девчонке, удалось стать авторитетом для старшего приказчика, и притом заставить его делать для неё дополнительную работу, герр Шварц решительно не понимал. Зато отлично понимал, за что платит. Эта девочка дорогого стоила. Если «Клуб охотников» выгорит, то... Это сулило двойное, а то и больше расширение бизнеса.

И это было новое, а потому – интересное дело.

Поэтому проект Густы немедленно получил одобрение.

3.

К весне, когда просохли дороги, тир, бильярдная и буфет – всё было готово.

Поместье готовилось к первому заседанию «Клуба».

Густа отправила огромную стопку писем, израсходовав невероятную тучу денег на почтовые расходы.

Можно было, разумеется, отправить письма и из Риги.

Но она посчитала, что гораздо больше народу «клюнет» на приглашение в баронское поместье, отправленное именно из самого поместья.

Нервничала она ужасно.

Правда, за последние дни возница привёз с почты несколько ответных писем. Но их было немного. Два человека извещали, что постараются принять приглашение, а ещё трое – с благодарностью отказывались.

«По крайней мере, два человека должны прибыть», – думала Густа, умываясь, чтобы выйти к завтраку. Гости приглашались к обеду.

Нервничала не только Густа.

Герр Шварц, хоть и делал вид, что его вся эта затея не слишком интересует, но некоторая рассеянность и суетливость выдавали его с головой.

Фрау Шварц, в свою очередь, волновалась. Конрад – молодой господин – с каждым днём становился менее управляемым. Она, как мать, небезосновательно боялась, что шестилетний мальчишка может в окружении вооружённых мужчин подвергнуть себя опасности.

Эмилия волновалась тоже. Она была довольно стеснительной девушкой, порой даже слишком, и очень переживала, что разочарует родителей, испугавшись незнакомых мужчин.

Управляющий, герр Штайн, на плечи которого и легла реализация всей затеи Густы по перестройке сараев, держался стоиком. По его внешности невозможно было догадаться, что он хоть сколько-нибудь волнуется. Он невозмутимо пил утренний кофий, как будто это был обычный субботний завтрак в обычное субботнее утро.

К завтраку был приглашён и егерь – Ивар Каупен. Ну уж этот точно не волновался ни о чем. Прихлёбывая кофий, он молча оглядывал стол, и было непонятно, то ли он здесь, то ли – где-то в своём лесу.

К поезду выслали машину встречать гостей.

Обескураженный шофёр привёз сразу четверых мужчин и тут же, едва выгрузив их на дорожке у входа, помчался обратно, едва успев сообщить подбежавшей Густе, что его дожидаются ещё три господина.

Прибывшие топтались на дорожке, нерешительно оглядывая возвышавшееся над ними крыльцо и роскошный фасад скромно притаившейся в лесу усадьбы.

Все они были абсолютно разного возраста, да и внешности. Если не знать, какое приглашение получил каждый из этих господ, то невозможно было даже представить, что может объединять этих, так непохожих друг на друга людей.

Но Густа знала точно – каждый из присутствующих «клюнул» на ловко ею же составленное приглашение, а значит, приманка в виде обещания «пострелять» была удачной.

Ну что же. Раз уж гости прибыли, нужно было приниматься за работу, и Густа быстрым шагом спустилась с высокого крыльца к будущим членам клуба.

Герр Штайн немедленно телефонировал в ресторан при вокзале о количестве гостей, которые в ожидании обеда были приглашены в специально оборудованную «охотничью» гостиную.

В шкафах тёмного дерева с большими стеклянными дверцами на специальных подставках хранилось оружие. Там были и современные охотничьи ружья из чуть ли не всех европейских стран – Германии, Австрии, Финляндии, Италии, России... Кроме того, по стенам в качестве украшений были развешены коллекционные старинные, но до блеска начищенные пистолеты и даже сабли. Где этот арсенал хранился раньше, Густа могла только догадываться. Но поверив в идею фройляйн Assistent, хозяин раздобыл весь антураж и даже оплатил лучшему плотнику волости – отцу Густы – изготовление столь импозантных оружейных витрин. Надо ли говорить, с каким тщанием все эти сокровища размещались в зале, предназначавшейся для заседаний членов будущего клуба.

Переступив порог залы, гости были несколько ошеломлены. Приняв приглашение, они предполагали увидеть что-то «охотничье», но на такую роскошь рассчитывать, безусловно, не могли. Витрины сразу же привлекли внимание, и в ожидании автомобиля со следующей партией гостей все тут же принялись разглядывать эту обширную коллекцию.

Егерь – господин Каупен – тоже оживился. Если до сих пор он пил кофий, равнодушно ожидая, к чему приведёт затея господина торговца, то тут его ноздри отчётливо уловили запах денег, который буквально излучали эти столичные гости. Густа ясно видела возбуждение обычно спокойного и даже флегматичного егеря. «Но возможно, ему просто, как и большинству мужчин, вскружило голову оружие», – устыдилась она своих мыслей.

Как бы там ни было, через несколько минут егерь вовсю участвовал в общем, вдруг завязавшемся разговоре.

Вскоре подъехал автомобиль с очередными тремя гостями. Позволив им несколько минут понаслаждаться стендами и влиться в компанию, Густа решительно пригласила господ охотников пройти на стрельбище. Господин Каупен, решив, как видно, взять бразды правления в свои руки, тут же подкрепил приглашение собственным, неожиданно громогласным призывом. Гостям не оставалось ничего другого, как проследовать за высокой блондинкой в длинной тёмно-синей юбке и белой блузке и господином в защитного цвета куртке с неожиданно громким голосом.

Путь оказался не слишком дальним. За небольшой рощицей, почти в виду здания усадьбы, скрывались бывшие сараи, а ныне – прекрасно оборудованный крытый тир со всевозможными современными приспособлениями для лучшего удобства господ охотников. Гостям было предложено выбрать, будут ли они стрелять из собственного, привезённого с собой оружия, или пожелают воспользоваться арсеналом хозяина, размещённом в двух оружейных ящиках вдоль задней стены тира. Густа только накануне подготовила прейскурант на патроны в рамочке из темного дерева и с тайной гордостью представила его приезжим господам.

Мнения разделились. Большинство прибывших не изменили своему оружию, но один из гостей, крупный, тучный, с небольшой одышкой мужчина – господин Домбург, вспомнила Густа – пожелал опробовать новый для него образец. Герр Шварц собственноручно достал из оружейного ящика требуемый экземпляр. Густа заметила, как остальные мужчины, до сих пор достававшие и проверявшие свои ружья, с интересом посмотрели на новый, с полированным прикладом и блестящими стволами короткоствольный штуцер «Нортвуд» английской компании «Голланд-Голланд». Его ствол, изготовленный не из готовых труб, а из высококачественной стали с добавлением никеля, отливал необычным блеском.

– Замки-то из мастерской Стентона, – пояснил герр Шварц, – протягивая гостю необычное оружие. – Высший класс.

«Да, понимает герр Шварц толк в торговле», – подумала про себя Густа, наблюдая, как у остальных гостей при словах «высший класс», едва не зашевелились кончики ушей.

– Ну что же, господин Каупен, – продолжал герр Шварц, – покажите нашим гостям, как стреляют настоящие охотники в кандавских лесах.

Долго упрашивать лесничего не пришлось. Уже через несколько минут все с интересом разглядывали мишень, аккуратно продырявленную тремя выстрелами по самому центру. Дух соревнования, никогда не покидающий большинство представителей сильного пола, немедленно проснулся и потребовал реванша – гости принялись рьяно дырявить свои мишени. И тут же обнаружились промахи. Господин егерь оказался на высоте. Он действительно знал и любил своё дело, частью которого было превосходное владение искусством стрельбы. И вскоре уже каждый из гостей получил персональную консультацию и рекомендации по улучшению результатов. Кому-то регулировали прицел, кого-то ставили в правильную стойку, кто-то получал указание, как правильно дышать... Словом, тренировка началась.

И когда через час Густа вернулась, чтобы пригласить гостей к накрытому уже прямо в охотничьей гостиной столу, она обнаружила старательно тренирующихся мужчин, которые, не жалея средств, рьяно пускали на ветер свои деньги, тратя хозяйские патроны и мишени.

Итогом первого заседания клуба стал подписанный устав, два проданных «Нортвуда» и почти полностью израсходованный – и щедро оплаченный – запас патронов, расстрелянных в тире охотничьего клуба.

Дело обещало быть весьма выгодным.

4.

Через месяц «Клуб охотников» уже вовсю заработал.

Каждую субботу в усадьбу прибывали мужчины, в багаже которых непременно было оружие. И оба выходных дня из здания за парковой рощицей слышались отголоски выстрелов.

Теперь уже герр Шварц лично ружья никому не предлагал. Теперь он, как почётный председатель Клуба, только встречал и приветствовал участников, регулярно привозивших с собой новых и новых желающих присоединиться к этому элитному клубу господ. За жетон члена клуба и за возможность получить навыки стрельбы, а главное, за общение с единомышленниками, мужчины были готовы платить. И платить щедро. Теперь гостей обслуживали два молодых приказчика, которые исправно выполняли всё, что требовалось, чтобы охотники были довольны.

Обязанности Густы тоже упорядочились. В основном они сводились к тому, чтобы вести бухгалтерию клуба. Она тщательно следила за тем, как на счёт герра Шварца еженедельно поступают не только деньги за проданное оружие и израсходованные боеприпасы, но и комиссионные от тех, кто принимал участие в обслуживании гостей – от владельца ресторана и гостиничных номеров до егеря, получавшего щедрый гонорар за свои уроки.

И хоть сама она не получала ни копейки, её чрезвычайно радовал тот факт, что идея оказалась настолько прибыльной. Теперь уж точно её никто не пошлёт обратно на родительский хутор. Нет! Пусть хозяйством занимается Марта, а её дело – университет.

Герр Кляйн – учитель – специально для неё составил программу и даже написал, куда требовалось, чтобы организовать Густе возможность сдать экзамены за среднюю школу. Было ясно, что этой весной по всем предметам она подготовиться не успеет. Но и ученица, и учитель, увлёкшиеся идеей подготовить талантливую девушку до уровня университета, поставили задачу – сделать в этом году как можно больше. Поэтому свободное время Густа теперь проводила в библиотеке, старательно штудируя историю, географию, литературу и языки – то, что нужно было сдать этой весной. Математику решено было отложить на следующий год. Густа подозревала, что для герра Кляйна математика не является самым любимым предметом. Но поскольку всего остального было в избытке, она решила не переживать по этому поводу, а сдать то, что сможет.

Так что при деле были все.

Герр Шварц радостно развивал новое направление бизнеса. Фрау Шварц воспитывала молодого господина и вела дом. Эмилия, вдохновлённая примером Густы, изо всех сил тоже старалась учиться. Подрастающий Конрад, очень способный, не по годам умный, но избалованный мальчишка, то и дело норовил нашкодить и выскользнуть из-под присмотра. Герр Штайн, теперь уже не расстававшийся с очками, тихо и незаметно продолжал вести хозяйство. Учитель с энтузиазмом учил...

Всё было хорошо.

Но недолго.

Проблемы начались в конце мая.

Никто не ожидал, что фрау Шварц, эта весёлая, живая и музыкальная женщина вдруг заболеет. Да она и сама не хотела болеть и всячески сопротивлялась недугу. И всё же неизвестного происхождения боли в желудке доставляли ей страдание.

Вызванный врач помочь не смог.

Герр Шварц пригласил в усадьбу профессора медицины – Густа забыла его фамилию. Фрау Шварц даже ездила в Ригу на консультации. Но, к сожалению, болезнь не отступала.

Густа видела, что страдания любимой жены в буквальном смысле разрывают сердце хозяину. И хотя он, как и подобает предпринимателю, внешне держался абсолютно невозмутимо, но кто, как не фройляйн Assistent, знала, что чувствует этот тучный и обычно жизнерадостный человек.

Она очень хотела помочь, вот только знать бы – как.

Все экзамены, намеченные на этот год, были успешно сданы, а математика от расстроенных чувств совершенно не лезла в голову.

Поэтому Густа очень обрадовалась, когда после очередной поездки в Ригу хозяин попросил представить ему бухгалтерский отчёт. Его интересовали деньги. Деньги, как поняла Густа, были нужны, чтобы отправить страдалицу «на воды», которые должны были, по решению медицинского консилиума, непременно помочь больной. Как же радовалась девушка, представляя хозяину отчёт, из которого неопровержимо явствовало – деньги есть! А значит, фрау Шварц может не откладывая, прямо сейчас, поехать в знаменитый Баден-Баден, серные источники которого уж непременно вернут ей утраченное здоровье.

5.

Сборы были недолгими.

Фрау Шварц в сопровождении Эмилии уехала, не дожидаясь Лиго. И вернуться должна была не раньше сентября, благо денег хватало с лихвой.

Герр Шварц, отправив жену и дочь, заметно поскучнел. Было видно, как ему, семейному человеку, не хватает домашнего тепла. Он стал активнее работать, стремясь заполнить образовавшуюся пустоту. Маленький Конрад, оставленный на попечение приглашённой няни и герра Кляйна, тоже притих. Мальчик, при всех своих способностях, оказался, как, впрочем, и любой ребёнок, не готов к разлуке с мамой и остро переживал расставание. Изменилось даже поведение. Раньше уже издали было слышно, как мальчишка с шумом и воплями мчится по коридорам, а если вдруг наступала тишина, то нужно было непременно обернуться, чтобы не быть застигнутым врасплох маленьким хулиганом. Сейчас по дому никто не бегал. Конрад, утративший интерес к шалостям, большей частью либо читал, либо играл в шахматы с управляющим, к удивлению Густы оказавшимся большим любителем этой игры, либо, сидя в саду, что-то мастерил из веток и песка.

С отъездом хозяйки дом начал жить вполголоса.

И как-то само собой образовалось свободное время.

Никогда раньше, сколько она себя помнила, у Густы не было выходных. На хуторе работа была всегда. Попав в усадьбу, девочка была занята с утра до вечера. Ей с трудом удавалось выкроить время для чтения, так много обязанностей было у «подружки» хозяйской дочки. Да и потом, на должности фройляйн Assistent, свободного времени не прибавилось. Эмилия, Конрад, сметы, герр Шварц, магазин, проект, расчёты, клуб охотников, бухгалтерия, учёба, экзамены... Получался сплошной поток дел, неумолимо требовавших её участия. И вдруг всё изменилось.

Фрау Шварц и Эмилия уехали, Конрад, вредный приставучий Конрад сидит спокойно и почти не требует внимания, герр Шварц, тоже не знающий, чем себя занять, отнял у неё чуть ли не всю работу, за исключением бухгалтерии... Экзамены, и те – позади.

Густа решительно не знала, чем заполнить освободившееся время.

– Ну что же, придётся взяться за математику, – решила она, открывая толстый коричневый учебник.

Удивительно, но втянулась она быстро.

И то сказать, кто, как не она помогал герру управляющему вести последние пару лет хозяйство? А с ноября прошлого года она сама разобралась в тонкостях бухгалтерии и уже сам хозяин, не задумываясь, передал ей, шестнадцатилетней девчонке, всю кропотливую работу по подсчёту каждого сантима, потраченного и заработанного компанией «Jägermaster». Уж что-что, а считать деньги Густа умела.

Поэтому и с задачами, и с уравнениями справлялась легко. В конце концов, что сложного в том, чтобы высчитать, за сколько времени наполнит бассейн вода или когда приедет поезд. И поезд и бассейн вставали перед мысленным взором прилежной ученицы и исправно ехали куда надо или наполнялись. И не было сомнений, что поезд придёт, куда надо, вовремя, а бассейн не перельётся через край.

Правда, оказалось, что это – далеко не вся математика.

Геометрия вызывала у Густы едва ли не священный ужас. Она никак не могла постигнуть логику этой, казалось бы, такой строгой и прямолинейной науки.

Вводило в ступор само слово «аксиома». В её крестьянской голове никак не укладывалось, как, почему и зачем нужно чертить эти жуткие однообразные треугольники и почему она должна верить авторам этих самых «аксиом». Откуда они знают, что это – правда? Кто им сказал? Или хотя бы как они до этого додумались?

Она пыталась логически мыслить. Если можно измерить площадь участка земли – маленькой девочкой она видела, как землемеры работали, измеряя «папин» участок, – то можно все участки сложить, и получится площадь волости. А если сложить все волости, то получится площадь страны. А если сложить все страны, получится площадь всей суши. А ещё можно измерить длину экватора и знать, какой ширины «талия» у планеты. Это было понятно и просто.

Но на то, чтобы считать углы в треугольниках, её логики явно не хватало.

И потом, эти теоремы. Почему их надо доказывать? Ну придумал Архимед свою теорему и даже доказал. Ну и молодец. Или, к примеру, Пифагор. Ей, Густе, зачем нужно думать так, как думал Пифагор? Зачем нужно каждый раз заново пересчитывать эти несчастные квадраты сторон? Ей никак не удавалось понять, почему у треугольника есть «квадрат сторон». Или треугольник, или квадрат – что-то не продумал, видать, этот самый Пифагор.

Геометрия оказалась трудным орешком.

Но привыкшая не сдаваться, Густа твердо решила разобраться и с этой наукой.

Поэтому, пользуясь тем, что она оказалась почти полностью предоставлена самой себе, девушка часами просиживала в библиотеке, рисуя эти злосчастные треугольники.

6.

Густа злилась сама на себя.

Вчера ей казалось, что она поняла эту главу.

Но сегодня, прямо с утра, задача не решалась. Ну не решалась, и всё. Эти треугольники, эти прямые, такие прямые и пересекающиеся, никак не желали пойти ей навстречу. Углы категорически не считались.

А в окно библиотеки была видна беседка. И солнце так призывно освещало зелёную-зелёную лужайку перед рощицей, что не было просто никакого терпения сидеть здесь над этой теоремой. В открытое окно, из которого не дул даже самый маленький ветерок, были слышны птицы.

Дятла, усердно трудящегося где-то вдали, Густа, понятно, не видела. А вот ласточки быстро сновали в ярко-голубом небе, время от времени перекликаясь резкими голосами. На какую-то секундочку девушка позволила себе расслабиться и помечтать, как хорошо было бы прогуляться по этой травке ... А если бы она могла летать... Она непременно закружилась бы в полете вместе с этими ласточками... Или нет, улетела бы вместе с чайками к морю...

– Или долбила бы, как дятел, ствол в поисках какого-нибудь короеда! – разозлилась сама на себя Густа, – Ишь, размечталась: «птичка, птичка»! А то, что эти самые птички с утра до вечера только тем и занимаются, что стараются набить себе желудок, про это ты забыла? Радуйся, что тебе не надо с утра до вечера крестьянствовать, как Марте. Та, небось, сейчас и спину не разгибает – страда как-никак. Так что сиди и радуйся, что у тебя есть время и возможность учиться!

С этой мыслью Густа вновь принялась за неподатливые теоремы.

Обложившись справочниками и словарями, она в какой-то момент вдруг обнаружила, что Пифагор был не так уж и неправ. На радостях девушка с удвоенной силой принялась разбираться с теоремой и так увлеклась, что не сразу заметила присутствие в комнате постороннего.

Резко вскинув от неожиданности голову, она с удивлением уставилась на мужчину, стоящего посреди библиотеки. Было похоже, что находился он здесь уже какое-то время, но Густа могла бы поклясться, что совершенно не слышала, как он вошёл

Впрочем, если уж начистоту, то она, порой с головой зарываясь в книгу или в работу, так увлекалась, что не замечала ничего вокруг. Но чтобы не заметить постороннего... Это было странно.

«По-видимому, это очередной член Клуба, – промелькнула мысль, – новенький».

Густа поспешно вскочила из-за стола, намереваясь как можно скорее исправить оплошность и направить незнакомца в гостиную клуба на попечение приказчиков. Она уже было открыла рот, чтобы объяснить направление, но вдруг, совершенно неожиданно для себя, встретилась с ним взглядом.

Никогда не случалось с ней ничего подобного. Эти серые внимательные глаза вдруг, как магнит, притянули её взгляд. Так и не завершив движения, Густа застыла в неловкой позе, чувствуя, как предательский румянец поднимается откуда-то из глубины, заливая грудь под летней, лёгкой и чуть просвечивающей блузкой, шею, щеки, скулы до самых корней светлых, длинных, небрежным узлом закрученных волос.

Так и не в силах отвести взгляд, Густа подняла руку, чтобы хоть как-то прикрыть вырез блузки, столь предательски открывавший её порозовевшие прелести. Но то ли слишком неудобной была поза, то ли рука оказалась непослушной, то ли произошло что-то непонятное, но она почему-то покачнулась и едва не потеряла равновесие.

Мужчина, не сводивший взгляда с незнакомки, тут же бросился на помощь. Подхватив девушку под локоть, он аккуратно усадил её обратно на стул.

В результате было восстановлено физическое равновесие, но отнюдь не душевное. Пришелец продолжал придерживать локоть Густы, по-прежнему не сводя с неё глаз.

Наконец наваждение прошло.

Отпустив онемевшую Густу, молодой человек отступил на шаг, выпрямился и, слегка прищёлкнув каблуками и склонив голову, представился:

– Георг фон Дистелрой. К вашим услугам, фройляйн.

Густа, по-прежнему борясь с не желающим сходить румянцем, едва смогла оторваться от стула, чтобы присесть в подобающем ситуации книксене:

– Августа Лиепа. Assistent герра Шварца.

Ритуал знакомства чуть разбавил первую неловкость, которая так и повисла в воздухе. Но воспитание делало своё дело:

– Вы прибыли в Клуб? Тогда вам нужно обойти вот эту рощицу, – принялась объяснять Густа, меньше всего желая, чтобы этот мужчина, который с каждой секундой нравился ей всё больше, куда-нибудь уходил.

Высокий, примерно одного роста с ней, подтянутый, с крупным выпуклым лбом, намекавшим на будущую лысину, внешне он отнюдь не был красавцем. Но вот эти серые, стального цвета глаза... Они неодолимо притягивали и завораживали Густу.

– Нет, нет, фройляйн Assistent, не трудитесь, я приехал не в клуб. Я – гость герра Шварца.

Густа слегка удивилась – как правило, если в поместье ожидались гости, то по лёгкой суматохе об этом несложно было догадаться. С другой стороны, прибытие одного гостя вряд ли было событием, к которому нужно специально готовиться. К тому же фрау Шварц, обычно принимавшая на себя все хлопоты, вместе с Эмилией уехала на лечение в Баден-Баден.

Всё это промелькнуло в голове, почти не затронув внимания, настолько сильно завораживал девушку сам гость. Она, всегда такая спокойная и непроницаемая, никак не могла восстановить своё привычное внутреннее равновесие.

Однако привычка к дисциплине и Ordnungу не подвела.

Справившись с собой, Густа вновь подняла глаза:

– Я могу быть вам чем-то полезна? Может быть, я могу доложить герру Шварцу о вас?

– Нет, нет, фройляйн, не трудитесь. Герр Шварц уже знает о моем приезде. Думаю, он скоро освободится, и мы сможем с ним переговорить. Вы позволите мне подождать его здесь?

Разумеется, ни одной причины отказать в любезности личному гостю хозяина у Густы не нашлось. Дополнительный книксен, конечно же, означал согласие.

– Надеюсь, я не помешаю вам? – этот фон Дистелрой был отменно вежлив.

«И он ещё спрашивает, не помешает ли, – в голове Густы лихорадочно толпились мысли, – да сколько угодно пусть сидит, лишь бы не уходил».

Почему-то для неё стало чрезвычайно важным присутствие этого мужчины. Удивляясь сама себе, девушка, тем не менее, попыталась взять себя в руки и вернуться, невзирая ни на что, к геометрии.

Но удавалось ей это с трудом.

Гость перемещался по библиотеке, время от времени останавливаясь и оглядываясь. Густа честно пыталась читать, но глаза то и дело непроизвольно отрывались от книги, чтобы проследить за этим странным гостем, так свободно чувствующим себя в незнакомом доме. В какой-то момент она то ли слишком быстро, то ли неловко повернулась, и стул под ней предательски скрипнул. Фон Дистелрой тут же обернулся на звук:

– Я не мешаю вам? Можно поинтересоваться, что вы так старательно изучаете, фройляйн Лиепа?

«Он запомнил, как меня зовут», – радостно вспорхнула мысль в голове девушки. Она тут же нахмурилась сама на себя: «Что тут такого необыкновенного? Подумаешь, запомнил! Она ведь тоже помнит, что мужчину зовут Георг фон Дистелрой. Тоже мне подвиг».

Но на вопрос полагалось отвечать, поэтому Густе пришлось приподнять толстый коричневый фолиант:

– Геометрию.

– Геометрию? – фон Дистелрой был удивлён – Зачем молодой девушке геометрия?

Интерес, звучавший в голосе, был неподдельным: серые глаза смотрели внимательно в ожидании ответа.

Пришлось рассказать про герра Шварца и его обещание оплатить университет. Эти серые глаза – кроме глаз она уже ничего не замечала – проявляли такой интерес и желание слушать, что Густа сама не заметила, как увлеклась рассказом. Обещание хозяина как-то само собой привело к рассказу про Клуб охотников, оттуда – про путешествие в Ригу и про вступление в должность Assistant. Густа рассказывала, а серые глаза, такие внимательные, постепенно становились теплее, казалось, им можно рассказывать всё на свете, без утайки.

Сколько прошло времени, Густа не знала.

Просто в какой-то момент дверь в библиотеку распахнулась, пропуская грузное тело герра Шварца:

– Фон Дистелрой! Рад приветствовать вас! – Хозяин явно торопился пожать руку гостю.

– Чрезвычайно рад знакомству, герр Шварц! – гость щёлкнул каблуками и почтительно склонил голову. – Именно таким я вас себе и представлял.

– Я ждал вас только на следующей неделе, Георг, – вы позволите называть вас Георг? – герр Шварц радушно улыбнулся гостю.

– Разумеется, герр Шварц!

Чувствовалось, что гость и хозяин явно симпатизируют друг другу.

– Как поживает ваш батюшка?

«Как видно, хозяин хорошо знаком с отцом этого Георга, фон Дистелроем-старшим», – сообразила Густа. Она решила потихоньку уйти, чтобы не мешать мужскому разговору. Но незаметно улизнуть не удалось.

– Фройляйн Августа! А я сразу и не заметил, – герр Шварц, как всегда, шумно пыхтя, обернулся к ней. – Вы уже познакомились? Георг, это фройляйн Августа, моя Assistant. Фройляйн, позвольте представить вам младшего представителя рода фон Дистелрой – Георга. Представьте, фройляйн, я купил это поместье у отца Георга!

«Надо же, – снова закрутились мысли в голове Густы, – значит, раньше этот Георг жил здесь».

Но на невысказанный вопрос ответ был получен немедленно:

– Нет, нет, фройляйн, не думайте, что здесь прошло моё детство. Батюшка продал поместье герру Шварцу до моего рождения. И я буду рад, если вы проведёте мне экскурсию.

– Разумеется! – Герр Шварц был весьма обрадован, что может угодить гостю. – Разумеется, фройляйн Августа будет рада показать вам поместье. Не правда ли, фройляйн? У вас будет для этого время, не так ли? Да, Георг, вы ведь погостите у нас, верно? К сожалению, фрау Шварц нынче на лечении, и развлечений здесь этим летом негусто. Но надеюсь, это не огорчит вас так, как огорчает меня, и вы составите компанию холостяку, чья жена и дочь вот уже месяц как на водах.

Густа замерла в ожидании ответа. Ей очень хотелось, чтобы гость принял столь радушное приглашение.

– Благодарю вас, герр Шварц. Разумеется, я с радостью составлю вам компанию. Вот только боюсь, что для развлечений времени останется немного, учитывая объем предстоящих работ. – И гость широко обвёл рукой пространство библиотеки.

– Ах, да, конечно! Вы же прибыли по делу. – Герр Шварц с готовностью кивнул. Дело было, разумеется, прежде всего. – Я думаю, фройляйн Августа сможет вам помочь. Полагаю, уж этот-то предмет она определённо знает лучше всех.

Густа переводила взгляд с одного на другого, пытаясь понять, о чем, собственно, идёт речь. Но ничего путного в голову не приходило.

– Фройляйн, распорядитесь, пожалуйста, насчёт обеда и комнаты для гостя, – наконец-то опомнился хозяин.

И Густа, успокоенная тем, что, кажется, этот фон Дистелрой пока не собирается уезжать, и вроде бы у неё будет возможность снова посмотреть в эти глаза, упорхнула из библиотеки давать соответствующие распоряжения.

7.

Гость внёс хаос и смятение не только в сердце, но и в разум Густы.

Жизнь, до сих пор казавшаяся такой простой, ровной, понятной и размеренной, дала трещину. Действительность оказалась совсем не такой, какой выглядела.

Вот уже несколько дней девушка пребывала в глубочайшем замешательстве, которое возникло сразу же после того, как ей стала известна цель визита этого самого фон Дистелроя.

Само собой разумеется, сначала гость был накормлен и устроен, затем они с герром Шварцем, уединившись вечером в библиотеке, уговорили бутылочку шнапса. И уже после всех привычных ритуалов вежливости и некоторой хаотичности, сопровождающей, обычно, любое нарушение распорядка, наступил черед новой работы.

И – нового взгляда на мир.

Впрочем, всё по порядку.

Не желая из-за каких-то серых глаз нарушать привычный распорядок, Густа решила отправиться прямо с утра в библиотеку к той самой геометрии, справедливо рассудив, что когда она понадобится, её позовут. Разумеется, плодотворным это утро назвать было нельзя, поскольку пока глаза покорно пробивались через буквы, формулы и чертежи, уши чутко ловили малейший звук, чтобы не пропустить приближающиеся шаги.

Ждать пришлось не слишком долго.

– Доброе утро, фройляйн Лиепа, – в библиотеку быстрым шагом вошёл вчерашний гость. – Я надеялся увидеть вас за завтраком.

Хотя одет он был несколько более свободно, не в сюртуке, а в мягкой, прихваченной поясом домашней куртке, но выглядел по-прежнему подтянутым.

– Доброе утро, фон Дистелрой! – Густа присела в книксене. – Я обычно завтракаю раньше, чем герр Шварц.

– Нет, нет, фройляйн Лиепа, прошу вас, зовите меня просто Георг! Нам с вами предстоит большая работа, так что не будем тратить время на официоз. А я могу называть вас Августой?

«И что теперь делать? – в голове у Густы забил фонтан эмоций, – сказать «нет» – неприлично, сказать «да» – тоже. Но Георг звучит красивее, чем фон Дистелрой. Хотя с другой стороны...»

Справиться со смятением не удалось, но скрыть его помог лёгкий наклон головы, который при желании можно было принять за согласие.

– Отлично, – не замедлил воспользоваться этим молодой человек, – я рад, что мы нашли общий язык. Фройляйн Августа, если вы не слишком заняты, могу я попросить вас устроить мне экскурсию по поместью?

Сердце девушки едва не выпрыгивало из груди при одной мысли о том, что сейчас она должна будет идти рядом с этим самым Георгом и говорить с ним. С одной стороны, ничего лучшего она и желать не могла, с другой стороны, Густа отчётливо помнила свои вчерашние непонятные смятение и головокружение. И ей совсем не хотелось, чтобы гость подумал о ней, как о неженке, неизвестно с чего вдруг теряющей сознание. «Помни, ты – Брунгильда!», – прикрикнула она сама на себя на всякий случай.

Экскурсия длилась долго. В руке у Георга были чертежи, и он очень внимательно сравнивал каждую комнату поместья со своими бумагами. Что он там искал, Густе было совершенно непонятно. Она покорно отвечала на вопросы, приглашала следовать дальше, ничуть не вникая, зачем нужно сверять старые чертежи с уже давным-давно проданным и частично перестроенным поместьем. Главным было только находиться рядом с этим непонятным мужчиной с серыми глазами и не показаться ему дурой. И Густа изо всех сил старалась справиться с этой непривычной, а потому очень сложной задачей.

После обеда экскурсия продолжилась.

Теперь они обходили сад и парк, окружающий поместье. Парк был большим и довольно заросшим. Фрау Шварц и раньше не слишком заботилась о нем, полагая, что природная красота в дополнительном украшении не нуждается. А в этот год, в связи с болезнью и с возникшим в усадьбе Клубом охотников, парк и вовсе выглядел заброшенным.

Естественно, при усадьбе был садовник, следивший за тем, чтобы на клумбах вокруг дома и вдоль дорожки к беседке росли, как и положено, цветы, чтобы дорожки сада и парка были очищены от мусора, листьев, и, не приведи Господь, веток, упавших после грозы. Но дальше дорожек дело давно уже не шло. И если сад был относительно ухожен, то парк, открывавшийся за беседкой, постепенно дичал и возвращался к своему природному состоянию.

Вот к этому-то парку и вела Густа Георга, по-прежнему не расстававшегося со своими чертежами. Впрочем, далеко они не ушли.

– Вы не устали, Августа? – серые глаза вопросительно смотрели на неё. – Может быть, нам стоит присесть в беседке и передохнуть. А заодно я расскажу вам, зачем таскаю за собой эти бумаги. Вероятно, вы ломаете себе голову, пытаясь понять, для чего мне понадобились старые чертежи.

«Ну как он догадался! – Густа сердилась сама на себя, – Неужели по мне так всё видно?» Она и в самом деле слегка притомилась, с утра маршируя с гостем по всему дому, и к тому же действительно изнывала от любопытства. Да и яркое солнце, настойчиво светившее над головой, было слишком жарким.

– Это хорошая идея, Георг, – Густа постаралась, чтобы обращение «Георг» прозвучало естественно, хотя сама почувствовала, как голос едва предательски не дрогнул. «Но ведь не дрогнул же», – похвалила она себя.

В беседке, увитой диким виноградом, была тень. И там по давно заведённому порядку стоял на столе большой кувшин со свежей водой и несколько чистых, перевёрнутых кверху дном, прозрачных стаканов. Фрау Шварц завела этот порядок, едва семья переехала в поместье, и теперь кувшин и стаканы обновлялись ежедневно.

И тень и вода были очень кстати.

Наполнив стакан, Георг протянул его присевшей на скамью Густе. Как случилось, что обычно такая ловкая, в этот раз Густа стакана удержать не смогла, ей самой было непонятно. Она помнила, как протянула руку, чтобы взять его, почувствовала, как пальцы встретились с держащей стакан рукой и... вдруг стакан полетел вниз, выплёскивая воду ей на грудь, на колени. Она видела, словно со стороны, как сидит в мокром, прилипшем к телу батистовом платье, а мужская рука подхватывает уже почти упавший стакан, не давая ему разбиться вдребезги о пол беседки.

Опомнившись, Густа первым делом посмотрела вниз, с ужасом удостоверившись, что платье таки промокло насквозь и плотно облепило её не по-девичьи высокую грудь. Смущение, тут же проявив себя бурным румянцем, к тому же щедро окрасило не только щеки, но и эту самую грудь, мокрую, плотно обхваченную тонкой, ставшей почти прозрачной тканью. Девушка буквально оцепенела от стыда, не решаясь ни убежать – куда же бежать в мокром платье, ни остаться. Вскинув руки, она попыталась прикрыться ими, сама сознавая тщетность попытки. И в этой позе замерла, не решаясь поднять на спутника глаза.

Георг, по-видимому, тоже смутился.

Во всяком случае, судя по тому, как стояли его ноги, которые Густа видела краем глаза, он отвернулся. А когда он попытался заговорить, ему пришлось несколько раз откашляться:

– Не волнуйтесь, фройляйн. Это – чистая вода. Она быстро высохнет и ваше платье никак не пострадает. Надеюсь, через несколько минут при такой погоде вы и думать забудете про эту неприятность. Простите мне мою неловкость.

«Неловкость! Он ещё просит прощения! – Густа же видела, с какой лёгкостью этот мужчина поймал падающий стакан. – Он очень вежлив, этот фон Дистелрой, не то, что я, деревенская корова».

Что нужно делать и говорить в таких случаях, Густа не знала, но что-то же говорить было нужно:

– Нет, что вы, это я такая неловкая. Простите меня. –

Голос её предательски срывался.

К счастью, самообладание к Георгу постепенно вернулось.

Не поворачиваясь, он, вновь откашлявшись, заговорил:

– Может быть, раз уж мы всё равно здесь сидим, я расскажу вам, Августа, какая работа нам предстоит?

Работа.

Это слово волшебным образом вернуло Густу на землю. Ну да. И дома, и здесь, в семье герра Шварца, работа всегда была главной и необходимой составляющей. Поэтому само упоминание о работе тут же мобилизовало максимум внимания девушки.

– Конечно! Расскажите, Георг.

И начался рассказ.

С его началом Георг принялся расхаживать по беседке, чётко, почти по-военному, печатая шаг. И уже через несколько минут, Густа, увлечённая повествованием и позабывшая о неприятности с платьем, успешно, кстати, подсыхающим, не сводила с него глаз.

Оказалось, что всё совсем не так просто, как привыкла думать Густа.

И герр Шварц вовсе не хозяин усадьбы. С одной стороны, Густа не могла в это поверить, хотя в то же время некоторые вещи, замеченные с детства и казавшиеся странными, теперь виделись совсем в другом ключе. Молодая девушка, а только в августе Августе должно было исполниться семнадцать, была весьма далека от политики и знать не знала, как она – политика – может повлиять на судьбы людей.

Оказалось, что истинным владельцем поместья сегодня является никак не герр Шварц, а – кто бы мог подумать – господин Даугуль, тот самый, который когда-то, в далёком детстве, аккомпанировал ей, маленькой Густе, поющей рождественскую песенку. Эрвин Даугуль, мэр Кандавы, музыкант, постоянный гость на всех вечерах, которые так часто устраивала фрау Шварц, как оказалось, вовсе не гость, а – владелец этого поместья. А герр Шварц, почти как батрачка Анда, живущая у её родителей, – арендатор, платящий Даугулю круглую сумму за право проживать среди этой красоты.

Но и это была не полная картина.

Оказалось, что прежде, до рождения Густы, то есть по её меркам очень давно, герр Шварц всё же был владельцем усадьбы, честно уплатившим за неё в далёком 1910 году.

– А как же он перестал быть владельцем? – Густа и думать забыла про платье, потрясённая новостью до глубины души. – Даугуль купил поместье?

– Не совсем, – усмехнулся одним углом чётко очерченных губ Георг. – Здесь тоже своя политика.

Шварцы – род влиятельных остзейских немцев – были прирождёнными торговцами. И потому весьма состоятельными. Отец герра Шварца тоже торговал оружием.

– Не забывайте, Августа, в те годы была война! А торговля оружием во время войны – дело весьма и весьма прибыльное. Хотя и опасное. Вы же понимаете, неизвестно, кто победит и будет ли рад победитель, если окажется, что это именно вы снабжали оружием его врага. Естественно, Шварц-старший постарался убрать от возможной опасности своего единственного сына Эрика, вашего хозяина, герра Шварца. Поэтому и было принято решение переехать из Риги, где, собственно, и шёл бизнес, чуть подальше. И Шварц-отец, решив при жизни наделить единственного сына достойным наследством, помог ему, только начинающему тогда свой бизнес, купить это поместье.

Это было весьма выгодным приобретением. Недавно полностью отреставрированное, здание было в отличном состоянии. К тому же к нему прилагались обширные земли, вплоть до – и Георг принялся называть настолько удалённые места, что у Густы перехватило дыхание.

– А как же наш дом? Ведь отец на нашей земле строил! – вырвалось у неё.

– Ну да, на вашей. – Георг кивнул. – Это в результате земельной реформы.

Про земельную реформу Густа знала. Она знала, что после войны правительство продавало крестьянам землю, и отец свои 22 гектара купил. Она даже помнила, как приезжали землемеры, и мама поила их молоком. Но где правительство эту землю взяло, она никогда не задумывалась. Оказалось, что земля была конфискована у владельцев крупных усадеб. В том числе у герра Шварца. Это было странно. И было что-то несправедливое в том, что отец хозяина за землю заплатил, а у его сына её отобрали.

Хотя если бы Густу спросили, рада ли она, что у родителей есть собственный земельный надел, разумеется, ответ был бы положительным. Но как-то было очень странно, что честно купленное в итоге оказалось «честно отобранным».

Странности на этом не кончились.

Разумеется, Густа знала и понимала, что магазин в Риге, как, впрочем, и клуб охотников в усадьбе – это только часть бизнеса герра Шварца. Часть, в которую она была посвящена и где помогала. Даже ей, молодой девушке, было понятно, что у хозяина есть и другой источник доходов. «Ну ясно, оптовая торговля оружием, – осенило Густу. – Это же потомственный бизнес. Если отец торговал, да во время войны, то не мог же он не оставить свой бизнес единственному сыну». Это объясняло и звонки, и телеграммы, и отъезды герра Шварца не только в Ригу, но и в Европу. «Интересно, а сейчас, когда войны нет, кому он продаёт оружие? – мысль мелькнула и тут же удрала, вытесненная новым ворохом информации, которой как из рога изобилия делился с ней расхаживающий по беседке Георг.

Оказалось, что владеть поместьем совсем небезопасно в смутные времена. Слишком много было потрясений, слишком много то российских, то немецких войск ходило туда-сюда по этой территории. А торговля оружием не то дело, к которому остаются равнодушными сами военные. Поэтому, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей семье – а молодой Эрик Шварц как раз собирался жениться – и было решено переписать поместье на господина Даугуля, предъявив миру роль арендатора.

То есть, оставаясь фактическим хозяином, по бумагам герр Шварц стал арендатором.

Едва Густа переварила эту шокирующую новость, возник вопрос: «А какое отношение ко всему этому имеет этот Георг фон Дистелрой? Ему-то что за печаль копаться в делах хозяина? И с какой стати он ходит по чужому поместью со своими бумагами?»

Высказать вопрос она снова не успела. Похоже было, что Георг читал её мысли.

– Вы, Августа, вероятно, думаете, что это – не моё дело. Но вы ошибаетесь, поскольку не знаете всех событий. Позвольте, я расскажу вам, что же было раньше.

Взволнованная Августа только кивнула.

Бросив мимолётный взгляд на платье, она убедилась, что оно уже давно высохло, и одежда в полном порядке. Поднявшись, она налила себе полный стакан воды – пить хотелось давно. Георг тактично подождал, пока Густа утолит жажду, а затем продолжил рассказ.

И начал он с себя.

Оказалось, что род фон Дистелроев – один из древнейших остзейских родов. Его предки пришли на эту землю, как рыцари Ливонского ордена. Здесь и остались, правда, не все. Род был большой, очень разветвлённый Часть Дистелроев после распада ордена вернулась в Германию, часть осталась в Курляндии, один из представителей рода подался в Польшу, где стал ловчим великого князя Литовского. Некоторые же из Дистелроев оказались в России и с честью и славой служили русской короне.

– Вы же понимаете, Августа, чтобы род продолжался, необходимы браки. Наш род – весьма древний, и состоит в родстве со многими славными фамилиями, которые, полагаю, вам неизвестны, да и ни к чему.

Достаточно того, что владелец поместья фон Лир являлся родственником моего отца – Бернхарда фон Дистелроя. Фон Лир оставил не только это поместье, но и много другого наследства. Но вынужден отметить, – Георг вздохнул с непритворным сожалением, – покойный фон Лир без должного уважения относился к Ordnungу. Его бумаги находились в таком плачевном состоянии, что восемь наследников, среди которых был и мой отец, вынуждены были судиться в течение долгих тринадцати лет, чтобы полностью разделить наследство.

Но в результате это поместье – и не только оно – перешло к моему отцу – Бернхарду. Представляете, фройляйн Августа, – Георг склонился перед девушкой в полупоклоне, – была возможность, что ваш отец приобрёл бы землю, отнятую не у герра Шварца, а – у моего отца. К счастью, этого не произошло. И даже тень имущественных споров между нами не стоит. – Тут он улыбнулся.

Раньше Густа не видела, чтобы Георг улыбался. Впрочем, она много чего не видела, ведь их знакомство началось только вчера. Но улыбка ей очень понравилась. И она с облегчением улыбнулась в ответ.

Георг, по-прежнему улыбаясь, окинул её взглядом и удовлетворённо кивнул, убедившись, что платье давно высохло.

– Ну что, Августа, не слишком ли много информации для одного раза? Может быть, сделаем перерыв и продолжим экскурсию?

Густа с удивлением обнаружила, что стоявшее едва не в зените солнце уже переместилось далеко к лесу, и дорожки парка укрыты спасительной тенью деревьев. Она с готовностью поднялась со скамьи:

– Конечно, Георг. Пойдёмте, я покажу вам парк.

8.

Георг оказался прекрасным рассказчиком. Густа готова была слушать его бесконечно. Она, месяц назад успешно сдавшая экзамен по истории, перечитавшая множество книг из библиотеки, впервые столкнулась с человеком, для которого история была не просто перечнем событий, произошедших когда-то с кем-то. Он рассказывал об истории, как о семейном предании, разворачивая так и эдак перед затаившей дыхание Густой самые разные события. Оказалось, что история может быть разной. И одно и то же событие, если смотреть на него с разных сторон, будет казаться то хорошим, то плохим, а то и вовсе смешанным, словно традиционный кисло-сладкий латышский хлеб.

Через несколько дней после прибытия Георга у Густы сложился новый распорядок дня.

С утра, пока все спят, она прибегала в библиотеку. По официальной версии – учить геометрию. На самом же деле мечты, которым в тишине предавалась девушка, уже давно и прочно вытеснили математические формулы из её белокурой головы.

Несколько позже в библиотеку приходил Георг, завтракавший обычно с герром Шварцем.

И начиналась работа.

Суть которой заключалась именно в библиотеке.

Как оказалось, библиотека была не просто библиотекой – а семейной реликвией рода фон Дистелроев. Частично она состояла из наследства, перешедшего от фон Лира, частично из книг, перевезённых Бернхардом из других источников. Что-то из этого обширного наследия передавалось из поколения в поколение и считалось семейной реликвией наравне с гербом рода. Описание герба Густа зачем-то выучила наизусть и в любую минуту могла вызвать его из памяти: «В серебряном щите чёрное стропило, сопровождаемое тремя таковыми же звёздами о шести лучах 2 и 1. Щит увенчан баронскою короною и двумя баронскими же коронованными шлемами. Нашлемники: правый и левый по серебряному орлиному крылу, обременённому чёрным стропилом, между крыльев чёрная звезда о шести лучах. Намёты обоих шлемов чёрные с серебром. Щитодержатели: два рыцаря Тевтонского ордена в белых одеяниях, расшитых чёрными крестами, держат серебряные копья».

«... По серебряному орлиному крылу...», – Густа снова увлеклась мечтами.

Представив себя напоследок воительницей-Брунгильдой, держащей в одной руке меч, а в другой – щит с тем самым гербом со стропилами и орлиным крылом, Густа снова вернулась в библиотеку.

Теперь было понятно, почему ни герр Шварц, ни домочадцы почти ею не пользовались – это не принадлежало семье, а значит, было Ordnungом не предусмотрено. И по той же причине некоторые шкафы, где, по-видимому, находились особо ценные манускрипты, всегда были заперты. Густа это знала точно. Пользуясь молчаливым разрешением хозяев, она провела в этой библиотеке, пожалуй, больше времени, чем все остальные обитатели поместья, включая любившего поработать за удобным столом управляющего, герра Штайна и учителя, герра Кляйна.

Хозяин – Густа по-прежнему называла герра Шварца хозяином, несмотря на всю путаницу с владением поместьем – был прав: никто лучше Густы не знал содержимое этих шкафов. И ревизия, которой день за днём неуклонно посвящал своё время Георг, а с ним и Густа, вызывала в душе весьма двойственное ощущение. С одной стороны, это было заслуженное чувство гордости за то, что именно она, и никто другой, может помочь законному наследнику сокровищ рода разобраться с этими самыми сокровищами. С другой стороны... Ведь не просто так же – переписать названия – приехал сюда этот самый наследник. Он же перепишет, а потом как заберёт всю эту библиотеку и увезёт к себе в Германию, или где он там живёт. А она, Густа, с детства, с первого взгляда на эти книги мечтавшая прочитать их все, останется созерцать пустые шкафы. Ну, вероятно, что-то останется. Например, учебник по геометрии... И Густа всердцах оттолкнула тяжёлый фолиант с так не полюбившимся ей Пифагором.

К счастью, пока не было нужды волноваться об отсутствии книг, их было очень много.

Ежедневно с утра и до обеда Густа с Георгом таскали, классифицировали и заносили в каталоги книги. Больше всего было печатных изданий, преимущественно 19 века. Но были и гораздо более ранние экземпляры, и – Густа боялась даже прикасаться к ним – какие-то совсем древние рукописи. К обеду, который по просьбе Георга сдвинулся почти до трёх часов дня, у обоих руки уставали так, что казалось, не поднимут и ложку.

Но как ни странно, в обеденной зале этот дефект проходил: при одном только запахе еды силы в руки немедленно возвращались. Герру Шварцу обед подавался значительно раньше, так что гость и Густа обедали втроём, в компании с управляющим. Во время обеда Густа обычно помалкивала, с удовольствием слушая мужские разговоры. Оказалось, что и Георг и герр Штайн – инженеры. Учившийся когда-то в Технологическом университете Карлсруэ герр Штайн живо интересовался современным образованием и недоумевал, почему Георг выбрал в качестве учебного заведения Высшую техническую школу в Вене. Георг долго отмалчивался, переводя разговор на различные технические аспекты, но однажды, не выдержав, резко высказался по поводу немецких университетов. Тогда Густа впервые услыхала слово «нацизм».

За столом разгорелся самый настоящий диспут. Позабыв о присутствии молодой девушки, герр Штайн, подкрепляя речь взмахами зажатой в руке ложки, принялся горячо отстаивать право немцев на возрождение нации после поражения в войне. Густа впервые видела управляющего таким взволнованным. Оказалось, что в молодости он воевал и даже был ранен. И, не найдя себе применения в послевоенной Германии, вынужден был приехать в Лифляндию. «И вы видите, фон Дистелрой, я – дипломированный инженер, вынужден на чужбине управлять поместьем. Грех жаловаться, но ведь, будь Германия посильнее, я бы мог работать на родине. «А вы, фон Дистелрой, – управляющий выделил приставку «фон» – не поддерживаете родину в момент её пробуждения», – оказывается, у всегда сдержанного герра Штайна было своё особое мнение в отношении политики.

Густа с трепетом ждала, как прокомментирует этот спич Георг. Тот долго отмалчивался, но в какой-то момент не выдержал:

– Скажите, герр Штайн, вы уехали из-за евреев?

Управляющий едва не подавился тушёной капустой.

– Нет, конечно. Просто не было работы.

– А каким образом, по вашему мнению, сожжение книг в 33-м способствовало процветанию Германии? Или, может быть, то, что профессора-евреи каким-то мистическим образом становятся жертвами террора, улучшает качество знаний немецких студентов?

Герр Штайн замолчал.

– Вы давно не были на родине, герр Штайн. А я, фон Дистелрой, – Георг тоже выделил голосом приставку «фон», – несу ответственность за благо родины. Вот только не считаю нацизм благом. И если я выбрал инженерную деятельность для служения родине, то позвольте мне получать знания из первых рук вне зависимости от того, какая кровь течёт в этих руках.

За столом воцарилось молчание.

Первым нарушил его герр Штайн:

– Вы правы, Георг, – управляющий вздохнул, – я давно не был на родине. Я подумаю над тем, что вы сказали.

Этот обед закончился в молчании.

В остальном же обеды были вполне приятным временем, когда мужчины обсуждали технические новшества и изобретения.

После обеда герр Штайн, хоть и крепившийся, но в последнее время под грузом лет постепенно сдающий позиции, отправлялся вздремнуть, а Георг приглашал Густу прогуляться по парку. Лето выдалось невероятно жарким, поэтому по большей части они прятались от жары в беседке. Беседка полностью оправдывала своё название, беседы в ней, совершенно разные по темам, были захватывающе интересными. Густа с нетерпением предвкушала каждую прогулку и молила Бога, чтобы Георгу, умному, красивому, образованному Георгу, не наскучило разговаривать с ней – деревенской девчонкой, даже не окончившей школу.

Но, похоже, ему не наскучило.

Они беседовали об истории, об учёбе в университете, о политике, литературе, искусстве, о верховых лошадях и об автомобилях, об оружии и электричестве... обо всём на свете велись беседы. Обо всём, кроме того, о чём могли вроде бы говорить молодые люди.

Об этом Георг не говорил никогда.

Так прошёл весь июль.

9.

Густа совсем забыла, какой сегодня день.

Всё было как обычно. Утром она успела позаниматься геометрией, в конце концов, экзамены в университет нужно будет сдавать ей, а не Пифагору. А потом они с Георгом разбирали очередной шкаф, до краёв заставленный какими-то особенно большими фолиантами, и к обеду руки просто отказывались поднимать что-либо тяжелее ложки. В привычное время они потянулись в залу, где обычно их уже ожидал герр Штайн.

Однако именно он, приверженец традиций, и нарушил сегодня этот самый Ordnung.

Вопреки заведённому обычаю он, поднявшись с места, протянул Густе небольшой, завёрнутый в кремовую бумагу и перевязанный коричневой лентой свёрток:

– Поздравляю, фройляйн Августа!

В первую минуту Густа даже не поняла, что происходит. Она машинально протянула руку к свёртку и вдруг, отдёрнув её, вся вспыхнула и прижала руки к щекам:

– Герр Штайн!

Вся покраснев от волнения, она кинулась на шею к растерявшемуся от столь бурного проявления чувств управляющему:

– Спасибо, спасибо, герр Штайн! Я помню!

Управляющий стоял и, сам того не замечая, улыбался во весь рот.

Георг тоже остановился, не в силах понять, что вызвало эту бурю эмоций.

Расцепив наконец объятия и отпустив продолжавшего улыбаться герра Штайна, Густа схватила подарок и повернулась к молодому человеку:

– У меня сегодня день рождения! А я забыла. А герр Штайн всегда меня поздравляет. Он самый первый раз мне точно такой же свёрток подарил, точно такой же, так же упакованный. Когда я в первый раз сюда попала и про день рождения не знала. Меня только с именинами поздравляли, а с днём рождения – только герр Штайн! –

Выпалив всё это, Густа снова бросилась на шею к едва не прослезившемуся управляющему.

– Ну хватит, фройляйн Августа, хватит. Вы этими книгами так натренировали руки, что, пожалуй, задушите меня. Семь лет назад вы не были так сильны.

Рассмеявшись, Густа отпустила шею дарителя. Аккуратно развязав ленту и развернув обёртку, она обнаружила в ней небольшого формата кожаный, с тиснёной обложкой, альбом для фотографий.

– Ну вот, фройляйн. Раньше я дарил вам книги, чтобы вы могли по ним учиться. А сейчас вы так выросли, что уже сами можете писать свою жизнь. Это – для ваших фотографий, юная барышня.

Густа снова зарделась.

Георг наконец-то обрёл дар речи:

– У вас день рождения, Августа? А я ничего не знал! Но позвольте и мне вас поздравить! Что и говорить, я не был готов, но думаю, будет уместно, если я закажу в Кандавской кондитерской что-нибудь особенное к ужину.

И, не глядя на остывающий суп, молодой человек кинулся к телефону.

К вечеру в усадьбу был доставлен подарок, заказанный Георгом – огромный, залитый шоколадом торт и шампанское.

Герр Шварц, вышедший к ужину в дорожном костюме, был сильно удивлён.

– По какому случаю торт? День рождения?! О, фройляйн Августа, простите великодушно, вы же знаете, что праздниками всегда заведовала фрау Шварц. Приношу свои извинения и самые искренние поздравления.

Желая порадовать именинницу, герр Шварц притащил пластинки, и вскоре в зале уже звучали восхитительные танго Оскара Строка.

Даже маленький Конрад, последнее время державшийся букой, пробурчал что-то похожее на поздравления, за что был награждён большим куском шоколадного торта.

Ужин удался.

Правда, длилось веселье недолго.

Хозяин, извинившись, вскоре покинул усадьбу, сославшись на срочную встречу завтра с утра в Риге, куда вскоре отправлялся вечерний поезд.

Управляющий с учителем, как это часто бывало, уселись играть в шахматы, маленького Конрада няня увела спать.

Что касается Густы, то, несмотря на поздний час, она ощущала небывалый подъем. То ли поздравления, то ли торт, то ли шампанское, то ли скорость, с которой Георг кинулся заказывать ей подарок, то ли танго «Брызги шампанского», ещё звучавшее в голове, то ли всё это вместе, но какой-то радостный вихрь кружил ей голову.

О сне не могло быть и речи.

И хотя Густа, как и положено, уже приготовилась ко сну, но заставить себя улечься так и не смогла. Она настежь распахнула окно, выходящее в сад. А там ключом била жизнь. Освещённые светом полной, большой, чуть желтоватой луны белые лилии источали невероятный притягательно-призывный запах, а ночные обитатели стрекотали, спрятавшись в траве, изо всех сил.

Накинув на рубашку лёгкий халатик, Густа вышла в сад.

Тёплая летняя ночь, наполненная звоном сверчков и ароматом лилий и табачника, была волшебной. Ночное стрекотание непостижимым образом звучало в унисон с «Брызгами шампанского», и Густа, повинуясь ритму зажигательного танго, закружилась на дорожке.

Внезапно она ощутила чьё-то присутствие. Но даже не успев испугаться, почувствовала, как уверенная рука берет её за локоть и разворачивает, повинуясь ритму танца. Испуганно обернувшись, она увидела Георга. Его лицо выглядело особенно серьёзным при свете луны, а глаза словно заглядывали в самую душу девушки. Было в этом взгляде что-то тревожное и вместе с тем странно-манящее и желанное. Ощущение полёта охватило Густу. Почему-то перестало быть важным то, что она ночью, в парке, в лёгкой, не предназначенной для посторонних глаз рубашке, кружится на дорожке в танце с мужчиной. Во всем этом было что-то такое волшебное, что не хотелось думать ни о чем, лишь бы не кончалось волшебство.

Закрыв глаза и подчиняясь только музыке, звучавшей в ней и рукам, уверенно направлявшим её, Густа двигалась, словно паря над дорожкой, над садом, сама как луна, которая освещала сад.

Вдруг что-то изменилось. Луна больше не светила на Густу, а, отгороженная крышей беседки, освещала сад загадочным серебряным светом. Зато на неё смотрели глаза Георга, каким-то образом оказавшиеся близко-близко. Густа почувствовала, как губы накрывает тёплая волна и, едва не потеряв сознание от нахлынувших ощущений – тёплых мягких губ, запаха мужчины, нежно, но уверенно обнимавших рук, присела на широкую скамью. На какой-то момент их губы расцепились. Это было так неправильно, так грубо. Нельзя было допустить, чтобы этот божественный, уносивший её куда-то так далеко, что этому даже нет названия, поцелуй прерывался. И Густа, обхватив руками голову Георга, притянула его к себе тем настойчивым и властным движением, противиться которому невозможно.

Она услышала, как он издал то ли стон, то ли негромкий рык, и, не открывая глаз, вновь почувствовала губы, жадно накрывающие её рот. Но что-то изменилось. Руки Георга, бывшие только что нежными, стали жадными и властными, обнимая, гладя и лаская всю её, они путешествовали по её телу, с готовностью открывавшемуся навстречу ласке. Чувственные волны то накатывали, то отступали, давая место новым и новым волнам. В какой-то момент она вдруг почувствовала боль, но губы, покрывавшие поцелуями плечи, шею и грудь, вернулись и вновь взяли в ласковый плен рот, не позволив ей вскрикнуть. Она то улетала куда-то ввысь, вместе с луной, то возвращалась, вместе с тем единственным мужчиной, который только мог быть в её судьбе и который сейчас вместе с ней взлетал на этих вечных качелях жизни.

10.

Потом в беседку заглянула луна.

В своём ночном путешествии она переместилась по звёздному августовскому небу так, что серебристые лучи заиграли на кувшине, стоящем на столе, бросая блики на фигуры, до этого скрывавшиеся в темноте.

Георг сидел, обхватив руками прижавшуюся к нему Густу, и сосредоточенно смотрел куда-то вглубь себя. Густа пребывала в смятении. Никогда в жизни не было ей так хорошо, как с этим мужчиной, чьи руки были одновременно и такими нежными, и надёжными. Но при одной мысли о том, как же теперь жить дальше, сердце буквально сжималось в кулачок и убегало в пятки.

А Георг молчал.

Наконец, как видно, решившись, он повернулся к девушке:

– Как тебя называет мама?

Густа вздрогнула от неожиданности вопроса, но послушно ответила:

– Густа.

– Хорошо, Густа, любовь моя. Завтра мы пойдём к твоим родителям. Я буду просить твоей руки. Потом мы сразу же уедем в Германию, я познакомлю тебя с моим отцом. И мы обвенчаемся. И ты будешь баронессой фон Дистелрой.

Густа молча покачала головой.

– Это невозможно, Георг.

– Почему? Густа, дорогая, поверь, всё должно было быть не так! Я хотел закончить работу и сделать тебе предложение, но... Получилось, как получилось...

– Не в этом дело... – Густа наконец подняла голову и посмотрела ему в глаза. – У меня паспорта нет.

– Ну, это неважно! Мы сделаем тебе паспорт. Тебе же только что исполнилось восемнадцать! Не волнуйся, паспорт – не проблема.

– Мне семнадцать, Георг. Мне только что исполнилось семнадцать. И меня за границу не пустят.

– Как семнадцать? – Георг был не на шутку потрясен. – Не может быть! У тебя же день рождения!

– Да, но мне было шестнадцать. А семнадцать исполнилось только что.

Густа видела, что Георг в замешательстве.

Он даже отодвинулся слегка, чтобы получше на неё посмотреть и убедиться, что она не шутит. Как видно, он не был готов к такой досадной загвоздке.

Чуть подумав, он уверенно кивнул:

– Хорошо. Мы не поедем в Германию. Но завтра же мы пойдём к твоим родителям! И я буду просить твоей руки. И даже не спорь со мной. Я буду просить твоей руки.

Густа и не собиралась спорить, больше всего на свете она хотела быть с этим мужчиной. Но вот только как соединить учёбу в университете и титул баронессы фон Дистелрой? Об этом она совершенно не задумывалась и теперь не могла решить, как совместить эти пока такие несовместимые понятия. И что скажут родители по поводу Георга? Может, им совсем не понравится, что она должна будет уехать в Германию? Да ещё эта политика... Жизнь становилась очень сложной.

– Так мы договорились? Мы завтра идём к твоим родителям. Хорошо?

Георг был очень настойчив.

– Хорошо, – решилась Густа.

– А по поводу свадьбы... Я должен предупредить отца. Я поеду домой, поговорю с ним и вернусь. И мы обвенчаемся здесь. А потом я тебя, уже как жену, увезу с собой. Ты поняла? Я вернусь, и мы обвенчаемся. А завтра – идём к твоим родителям.

«Он говорит со мной, как с ребёнком, – подумала Густа. – Он будет настаивать, пока я не соглашусь. Наверное, он будет хорошим отцом». От этой мысли её опять бросило в жар – к роли матери она пока точно не была готова. И она снова покраснела и сама почувствовала, как горячая кровь прилила к щекам. И – как напряглась рука Георга.

– Что случилось, Густа, дорогая? Почему ты молчишь? Мы пойдём к твоим родителям. Прямо сегодня. В какое время мы пойдём?

– Вечером, когда все с поля придут.

Густа и сама не заметила, как согласилась.

– Хорошо, девочка моя. А сейчас – тебе пора спать. Ты наверняка устала, малыш.

«Малыш...», – Густа улыбнулась, она была почти того же роста, что и Георг, но ласковая забота была очень приятна. Она и в самом деле почувствовала усталость. Но это была усталость тела. Сама же Густа ещё трепетала от того, что случилось и что должно было случиться в её жизни. Так много событий, так много перемен!

И одной из перемен было послушание.

Так что заснула Густа быстро и крепко.

11.

Утро, начавшееся позже, чем обычно, ничем другим не отличалось.

И день тоже шёл своим чередом.

И только ближе к вечеру, когда августовское солнце уже проделало половину пути к горизонту, Густа повела Георга к дому детства.

Волновалась она очень – ну как примут её спутника. Волновалась, но шла.

Однако и удивлённая мама, и, как всегда, степенный отец, тут же поднявшийся навстречу гостям, были искренне рады появлению дочки. Вся родня с интересом воззрилась на высокого незнакомца, пришедшего вместе с Густой.

– Знакомьтесь, это – Георг.

Больше Густа не успела ничего сказать, как молодой человек взял инициативу на себя.

– Честь имею представиться, Георг фон Дистелрой, – тут же отрекомендовался он, как и положено, склонив голову.

– Янис Лиепа, – отец не ударил в грязь лицом, несмотря на то, что не всякий день отпрыски баронских родов забредали на отдалённый хутор. – Очень приятно.

– Да вы присаживайтесь, – засуетилась мама.

– Хорошо, что пришла, дочка, я уж думал, не появишься – пойду в баронский дом, тебя искать.

– Случилось что-то? – Густа насторожилась.

– Давайте, я вам кофе налью, – мама поспешила поставить на плиту старый, уже изрядно почерневший чайник, – присаживайтесь, в ногах-то правды нет.

– И то верно, садитесь, молодой человек, – отец широко, по-хозяйски обвёл рукой кухню, где вокруг большого стола вольготно расположились большая лавка со спинкой и табуретки, и снова обернулся к Густе:

– Да как и сказать-то. Ну, пожалуй, что и случилось.

Густа, и так изрядно переволновавшаяся, почувствовала, как гулко забухало сердце.

– Да нет, ничего такого, что поправить нельзя, не произошло, – поспешил успокоить отец. – Сама чай не маленькая, видишь, лето какое стоит – ни одного дождя. Сгорело всё, что весной посеяли, ни хлеба, ничего. Петьку жалко, старался парень очень, – покачал он головой, переживая за зятя. – Ну, слава Богу, у меня пока сила в руках есть, да и мастерство не пропил – запас какой-никакой имеется. Но признаюсь, дочка, мы тут с матерью, тебя не спросясь, в твою кубышку с приданым залезли. Но ты не думай, мы вернём. Через год вернём сполна!

Выяснилось, что случилась не только засуха.

Как раз летом Марта понесла. И к весне ожидался ребёночек. А раз так, то засуха там или нет, но коров сохранить нужно было во что бы то ни стало: неизвестно, как там будет у Марты с молоком, а корова – это всегда надёжно.

Вот и решено было сейчас, пока возможно, закупить сена, чтобы на всю зиму скотине хватило. А сена-то по случаю засухи – не густо, пришлось за него круглую сумму выложить, вот для чего в кубышку-то полезли.

– Но ты не думай, дочка, Петька – парень честный. Раз для его ребёночка стараемся, так он и заработает. Уже на корабль записался, через неделю в море уйдёт – в Америку. А вернётся с денежкой, так её обратно в кубышку и положим. Ты не в обиде, дочка?

Ну как можно было обижаться на это? У Густы отлегло от сердца, действительно, ничего непоправимого не случилось. Да и деньги эти, что родители складывали на «приданое», совсем не занимали места в голове.

– А где же Марта-то? И Кристап, и Петерис? – Густа с облегчением перевела дух и осмотрелась, – что-то не видно их.

– А потому и не видно, что они в город ушли. Петька решил перед отъездом Марту порадовать, договорился семейное фото сделать. Вот они нарядились и пошли фотографироваться. А Кристап с ними увязался, интересно же пацану. Мы-то с матерью только обрадовались, что нет никого, наконец-то вдвоём останемся, а тут и ты пришла, да не одна, а с кавалером.

Папа засмеялся, а Густа покраснела. Мама же, стоявшая у плиты, немедленно подхватила полотенце и шутливо замахнулась на мужа:

– Ах ты, охальник! Вот лишь бы пошутить!

Конечно, никакое полотенце никуда не достало, папа только усмехнулся, с удовольствием глядя на раскрасневшуюся жену.

– А отчего же не пошутить, если дочка в гости пришла. И ведь с кавалером, я угадал? – и папа прямо, по-мужски посмотрел на Георга.

Густа замерла.

Но Георг, нимало не смутившись, выдержал взгляд и, кивнув, подтвердил догадку:

– Именно так, господин Лиепа, с кавалером. И я, Георг фон Дистелрой, – он поднялся и слегка поклонился, – прошу у вас руки вашей дочери.

Густа сидела ни жива ни мертва. Сердце стучало так, что, казалось, заглушало всё вокруг. Как в тумане видела она маму, которая, уронив полотенце и всплеснув руками, присела рядом с отцом на скамью.

Папа, правда, особого волнения не проявил:

– Руки, говоришь... – задумчиво протянул он.

Густа отметила этот внезапный переход на «ты». «Значит, папа готов принять Георга за своего», – промелькнуло в голове, и сердце перестало биться так, словно стучит копытом. Вежливым обращением «Вы» считал только тот, кто не знал традиций. «Вы» было вежливо, но сразу же обозначало дистанцию, которую будут соблюдать стороны учтивой беседы. «Ты» означало, что гость принят на более близкую дистанцию.

«А вдруг Георг не поймёт, – Густа снова испугалась, – он же не знает традиций! Если он не поддержит это «ты», то второго случая не будет».

Зная, как непросто бывает наладить то, что не сложилось сразу и быстро, она про себя пробормотала молитву Богородице, чтобы Георг понял, что означает это папино «ты».

Однако то ли помогла молитва, то ли Георг догадался сам, но обращение было принято:

– Именно так. Ты, Лиепа, меня правильно понял. Я люблю Густу и хочу на ней жениться.

Отец снова оценивающе глянул на мужчину, сидевшего перед ним:

– Фон Дистелрой, говоришь?

«Надо же, папа, оказывается, и имя с первого раза запомнил. И пока про семейные дела рассказывал, в голове держал», – подумала Густа и вся превратилась в слух.

– Ишь, скорый какой! Чай, не поезд. А расскажи-ка ты о себе, фон Дистелрой. Кто ты таков, чем занимаешься, чем славен. А то неизвестно, отдавать тебе дочку, или нет.

Требование было справедливым. И Георг, вновь кивнув, принялся рассказывать. Невыпитый кофе так и остался стоять, а папа и присевшая рядом с ним мама очень внимательно слушали историю жизни будущего зятя.

Потомок древнего и весьма разветвлённого рода, Георг, однако, был единственным сыном своего отца, по стопам которого он, собственно, и шёл.

Идя по этим стопам, он получил в Вене инженерное образование и готовился перенять бразды правления семейным предприятием, основанным его отцом.

В отличие от других родственников военная карьера отца не прельщала, напротив, ему хотелось применить себя с пользой. Ему хватило средств, чтобы получить образование в техническом университете в Аахене, но о том, чтобы открыть собственное предприятие, и мечтать не приходилось. И вдруг оказалось, что по совершенно случайному стечению обстоятельств он стал наследником своего дяди и получил собственность в Ливонии, которая тут же было продана. А на вырученные деньги была основана компания Dortmund Stahlwerk AG.

– У нас состоятельная семья, Лиепа, можешь не волноваться, жену свою я обеспечу.

– Ты говоришь, у твоего отца свой завод? И где же?

– В Германии, в Дортмунде.

– Так значит, хочешь увезти дочку? Здесь же ты не останешься?

– Ну да, меня там работа ждёт. Непременно увезу. Да волноваться не надо, ей там понравится.

– Погоди, парень. Лет-то тебе сколько?

– Двадцать семь. А зачем это?

Георг не успел закончить вопрос, как тут же стало понятно, зачем.

– Так ты не мальчик совсем. А раньше почему не женился? Или не нашёл в своём Дортмунде никого? Сам же говоришь, большой город.

Георг некоторое время молчал, собираясь с мыслями. Густа заметила, как переглянулись мама с папой. «А в самом деле, – подумала она, – почему он раньше не женился? Папа-то заботится обо мне, вон как выспрашивает». И она, несмотря на тревогу, загордилась своей семьёй

– Хм, не в бровь, а в глаз, как говорится. – Георг, наконец, заговорил. – Да, не женился. Ну что же, начистоту, так начистоту. Вон, на вас глядя, видно, что вы друг друга любите. А уж сколько лет с вашей свадьбы прошло? Вот и мне тоже – по любви хочется. А как определишь, любовь или нет, если столько достойных людей норовит выдать за тебя свою дочку? И не потому, что я такой красивый и умный, а потому что – наследник и барон. А зачем мне жена, которая любит мой титул и кошелёк? Вот и пришлось мне научиться от барышень и их папаш уворачиваться. Вот до двадцати семи лет дожил и только сейчас такую, с которой мы всю жизнь друг друга любить будем, и нашёл

При упоминании о любви Густа вновь залилась румянцем, а мама с папой, бросив на неё взгляд, переглянулись между собой.

– Так ты точно не женат, и женат не был? – папа, как видно, решил убедиться окончательно.

– Точно, Лиепа, не был женат.

– А отец твой? Он-то что скажет? Вон, ты и барон, и инженер, и наследник, всё у тебя есть. А ведь мы-то крестьяне простые, нету в нас благородных кровей. Да и ни деньгами, ни образованностью с тобой никогда не сравнимся. Вроде как не пара тебе Густа-то.

– Ну то, что не пара, то это не так. Красивей девушки я не встречал, уж по поводу «крови» жаловаться – грех. Да и насчёт ума её Бог не обидел – сдаст экзамены и, если пожелает, поступит в университет. Думаю, не в Риге, скорее в Бонне или в Берлине, где захочет. А по поводу женитьбы мне, разумеется, нужно будет поговорить с отцом. Я, признаться, думал, что мы с Густой сразу поедем в Дортмунд и обвенчаемся, но не рассчитал, что невеста у меня слишком молодая, и за границу её не выпустят. Придётся свадьбу здесь играть.

Георг говорил о свадьбе, как об абсолютно решённом деле, и Густа заметила, как родители снова переглянулись. Похоже было, что папины возражения закончились.

Да не тут-то было.

– А ты, дочка, что по этому поводу думаешь, сама-то как? – вступила в разговор мама. – Ты смотри, никто тебя насильно, да ещё и на чужбину, не отдаст. Как сама-то?

И мама, и папа, не говоря уж о Георге, ждали ответа. И тогда она, отважившись, ответила, словно прыгнула с высокого берега в реку:

– Хочу. Я хочу быть с ним, – она кивнула в сторону Георга, сидевшего с прямой, как натянутая струна, спиной в ожидании.

И увидела, как эта спина расслабилась, а её хозяин вздохнул. Видно, он и дыхание затаил, боясь спугнуть своё счастье.

– Вот оно как, – протянул папа. – Ну что, мать, как думаешь, отдадим нашу младшую этому фон Дистелрою? Как, говоришь, тебя зовут? Георг? Отдадим Густу Георгу?

– Да уж придётся, – улыбнулась сквозь набежавшие слезы мама.

– Ой, Янка! – тут же спохватилась она, – Так ей же приданое нужно! А мы сено купили! Ой, как же теперь? Не по-честному получилось.

Отец, как видно, не связавший пока сено и свадьбу, крякнул и в досаде ударил себя большими мозолистыми руками по коленям.

– Ах ты, досада какая! И впрямь, незадача. Но ничего, придумаем что-нибудь, не расстраивайся, дочка!

– Ну что, по рукам, – протянул папе руку Георг. – Я так понял, что вы согласны.

– По рукам! – отец с силой пожал руку новоявленному жениху. – По рукам-то по рукам, но придётся со свадьбой обождать чуток, приданое-то нужно.

– Да не волнуйтесь вы за приданое... – начал было Георг, но закончить не успел.

– И не думай даже! – загремел, не на шутку рассердившись, папа. – Пускай мы и не благородных кровей, но чтобы моя дочь замуж бесприданницей пошла – не бывать этому! Непременно придумаем что-нибудь, и свадьбу сыграем, как положено. Небось, и перед твоим отцом не ударим в грязь лицом!

– Что за шум, а драки нет? – в пылу беседы никто и не заметил, как в дверь вошли Марта с Петерисом. Он-то и задал вопрос.

– Да вот, знакомься, будущий родственник наш. Георг фон Дистелрой, Петерис Нейманис, – представил папа друг другу мужчин. – И ты, Марта, знакомься с будущим свояком.

Все церемонно пожали руки. Забежавший в дом в разгар знакомства Кристап тоже был представлен гостю и тоже пожал руку. И тут же повис на шее у Густы. Хоть виделись они редко, но мальчик всегда был рад сестре. Марта, по достоинству оценившая новость, тоже бросилась поздравлять младшую сестричку.

Когда суматоха наконец улеглась, оказалось, что мама, которая как всегда везде успевала, уже собрала ужин. За столом по традиции не разговаривали. Зато после еды, пока женщины убирали со стола, мужчины вновь вернулись к беседе. И когда посуда была помыта, оказалось, что главное решено.

В конце августа Георг, закончив поручение отца, уезжает домой, а в конце сентября возвращается обратно. И будет свадьба.

Петериса, правда, на ней не будет – он уходит в море, но и за приданое и за свадьбу можно не волноваться, будет полный порядок.

Обратно в усадьбу Густа шла уже невестой Георга фон Дистелроя.

Глава девятая. Густа. Шкатулка с тайной

1.

В конце августа, как и предполагалось, Георг уехал.

Предшествовали этому долгие переговоры с глазу на глаз с герром Шварцем, теперь бывавшем в усадьбе только наездами.

И, конечно, ночи любви.

Получив благословение родных, Густа, не испытывавшая более угрызений совести, позволила себе любить. Каждое утро, просыпаясь рядом с Георгом, ещё спящим, так трогательно, по-детски, развесив губы, она дышала любовью, как жарким августовским воздухом, полной грудью.

Тихонько, пока дом спит, убегая в свою спальню, она представляла себе, как уже совсем скоро ей не нужно будет красться, беспокоясь, чтобы не скрипнула ни одна половица, из постели любимого мужчины. Ей хотелось просыпаться под его взглядом, выходить из его спальни и из его дома открыто, с гордо поднятой головой, как и подобает баронессе фон Дистелрой.

Это должно было произойти скоро. Совсем скоро. Георг уедет и вернётся, чтобы забрать её с собой.

Разлука обещала быть недолгой, и Густа приготовилась к ожиданию.

Но всё пошло не так.

Совсем не так.

1 сентября началась война.

Газеты были полны тревожных новостей, радио, заботливо включаемое управляющим каждое утро, не умолкало, со всех сторон звучало, кричало, лезло в глаза и уши одно слово: «война».

Герр Шварц обрывал телефон, неустанно отстукивая телеграммы в Баден-Баден, где на водах отдыхали его жена и дочь. Какое уж теперь лечение – здоровая или нет, но фрау Шварц немедленно должна была вернуться домой!

Полный тревоги, хозяин наконец выяснил дату прибытия супруги и теперь метался по дому в ожидании.

Сердце Густы тоже сжималось от страха. Во-первых, страха за Георга, уехавшего туда, в неизвестную ей Германию, воюющую, стреляющую и убивающую людей, чужих и своих. Георг был там, где война. Этого было более чем достаточно, чтобы не спать ночами, тревожась за него.

Но был для тревоги и ещё один повод, от которого тоже невозможно отмахнуться: Густа была беременна.

В её молодом и сильном теле зародилась маленькая жизнь. Пока только первые, слабые признаки говорили об этом. Но для девушки, в детстве доившей коров и не понаслышке знающей, откуда берутся дети, эти слабые намёки были ясными и отчётливыми, как буквы в любимых книгах.

Книга жизни – маленькой жизни – теперь писалась в её чреве.

У неё будет ребёнок от бесконечно любимого ею мужчины.

Теперь осталось только дождаться, когда же приедет тот, без кого было немыслимым счастье. А пока, чтобы не нервничать и не переживать попусту там, где всё равно никакие переживания не могут помочь, учить геометрию.

2.

Слава Богу, вернулась фрау Шварц.

И она, и Эмилия, хоть и были измучены дорогой, выглядели вполне здоровыми. Как видно, воды Баден-Бадена неспроста славились целебными свойствами.

Герр Шварц сиял от счастья. А маленький Конрад, наконец-то дождавшийся маму, с самого утра, вооружившись для порядка книжкой, занял пост на ступеньке лестницы, чтобы не пропустить, когда же мама выйдет из спальни.

Густа тоже была рада. Во-первых, она соскучилась по Эмилии, да и нужно же было поделиться радостью с лучшей подругой. А во-вторых, без фрау Шварц, постоянно придумывающей какие-то новые хлопоты и развлечения, жизнь в усадьбе была уж слишком пресной. К тому же ей не терпелось узнать из первых рук, что же такое эта самая «война», о которой трубили газеты.

Поэтому утреннего пробуждения хозяйки ждал весь дом, без исключения.

Наконец к завтраку спустились обе путешественницы.

После обычной суматохи с тем, пить ли кофе с молоком или без, начался завтрак. Конрад, не отходивший от матери ни на шаг, сидел рядом и не спускал с неё глаз. Герр Шварц, сидевший между ней и Эмилией, тоже время от времени откладывал ложку, чтобы погладить руку жены или дочери. Обрадованные и слегка смущённые таким приёмом, обе путешественницы с удовольствием принимали знаки внимания домочадцев.

А к концу завтрака число домочадцев стало заметно вырастать: в комнату заходили и становились вдоль стены те, кто обычно остаётся невидимым, занимаясь своей работой. Вслед за горничной, только что убравшей посуду, вошла, слегка смущаясь, кухарка. Затем в сопровождении более бойкого конюха в дверь бочком протиснулся садовник. Егерь с сыном, покинув пост в охотничьем клубе, тоже оказались здесь. Все хотели знать, что такое «война».

Австрия, присоединённая к Германии год назад, вовсю работала на войну. Даже курорт, где лечилась хозяйка, – и тот был военно-промышленным объектом: первыми к лечебным источникам по утрам подъезжали машины, на которые грузились цистерны с целебной водой, собиравшейся всю ночь. Говорили, что вода эта идёт на изготовление медикаментов для раненых солдат. Для отдыхающих был установлен жёсткий график, когда они могли подойти за своей порцией воды. Набирать с собой больше одной бутылки строго воспрещалось, специальная охрана бдительно следила за тем, чтобы отдыхающие не воровали воду у немецкой армии.

– Хорошо, что мы были вдвоём, – фрау Шварц благодарно посмотрела на дочь, – Эмилия отдавала свою воду мне. Если бы не она, вряд ли бы я оправилась от недуга.

С едой тоже было скудно. Старожилы, с которыми иногда удавалось побеседовать, вспоминали, что до превращения Австрии в Восточную Марку – землю Германии жизнь была гораздо легче. За год исчезло гастрономическое разнообразие, стремительно сменившееся скудостью выбора, дороговизной и – ограничением продаж до минимума. Развлечения, которыми прежде славился курортный город, тоже иссякли и измельчали. Присутствие в городе военного гарнизона, цистернами вывозящего целебную воду и следящего за соблюдением порядка, приказы, обязывающие трудоспособное население немедленно начать отдавать все силы работе на благо великой Германии, и убогость ежедневного рациона – уж конечно не способствовали созданию в городе настроения праздника. Да и отдыхающих было немного. Мужчин, а потом и женщин, приехавших на воды, немедленно отправляли на медицинское освидетельствование, результатом которого должна была стать справка о том, что её владелец действительно достаточно болен, чтобы не работать, а пить воду, предназначенную для излечения раненых солдат.

– Какое счастье, что мы приехали чуть раньше, чем вышел этот приказ. Мы успели познакомиться с одним доктором, и он без волокиты выдал нам такие справки. Другие же по неделям ждали, когда доктора смогут их принять.

Все терпеливо ждали, когда же, завершив лечебные похождения, фрау Шварц перейдёт к главному – к войне.

Хотя и так уже было ясно: ничего хорошего она не расскажет. Что может быть хорошего, если в курортном городе больше не рады отдыхающим, и не хватает еды на всех.

Долгий рассказ завершился днём отъезда, когда, ожидая на перроне состав, путешественницы встретили первый эшелон с ранеными, доставленными в город для излечения. Ясное дело, фрау Шварц в воинских званиях не разбиралась. Но то, что солдаты были ранеными, грязными, и их было много, это она своим женским взглядом не заметить не могла.

Война – это железная дисциплина, голод и раненые солдаты.

Вот что рассказала фрау Шварц.

3.

Геометрия осталась позади.

Не находя, чем больше занять себя в ожидании жениха, Густа не вылезала из библиотеки. И Евклид, и Архимед, и Пифагор, и даже Декарт пали под натиском «Брунгильды», предпочитавшей книги духу войны, неумолимо звучащему отовсюду.К концу сентября, измаявшись в ожидании Георга, Густа послала контрольную работу в учебный совет при университете.

Больше заняться было нечем.

Георг не ехал, а контрольная работа словно сгинула то ли на почте, то ли в бездонной системе образования.

Наконец от Георга пришло письмо. Судя по содержанию, не первое – он тревожился, не получая ответов. После лирического вступления, занявшего едва ли не три страницы, исписанные аккуратным убористым почерком, следовала собственно информативная часть. Суть её сводилась к тому, что скоро Георг не приедет. В связи с началом войны все предприниматели были мобилизованы. Конечно, не на фронт, а – на производство. И завод, выпускавший станки, подлежал немедленному переоборудованию для военной промышленности. Понятно, что ни о каком отпуске по семейным обстоятельствам не могло быть и речи под страхом трибунала.

Про Ordnung Густа всё понимала. А про трибунал, особенно после рассказов фрау Шварц, догадывалась. И ни за что на свете не пожелала бы, чтобы с Георгом случилось непоправимое. Вот только что теперь делать ей, было абсолютно непонятно.

Визит к родителям, кроме переживаний, ничего не дал. Подурневшая после отъезда мужа, уже с заметно округлившимся животиком, Марта, озабоченные предстоящей зимой и участившимися случаями мародёрства в волости родители, а тем более маленький брат никак не могли придумать для неё что-либо путное. После того, как Густа прочитала письмо, мама только заплакала и погладила её по белокурой голове. А папа, обычно сдержанный, длинно и нехорошо выругался, поминая войну, обитателей страшного Ада и Божий промысел. После чего, прикрикнув на маму и велев немедленно прекратить «эту сырость», заявил, что дочку свою – не бросит. Одна ли, с дитём ли – Густа остаётся любимой дочкой, и отчий дом всегда её примет. Уж если по молодости они с матерью троих поднимали, дома своего не имея, то не настолько они сейчас стары, чтобы не поднять и внуков.

Вернулась в усадьбу Густа, хоть и не имея решения, но успокоенная тем, что пропасть ей семья не даст.

Разговор с фрау Шварц тоже результата не дал. Она была растеряна происходящим и совершенно не готова вникать ни в сердечные, ни в какие другие проблемы бывшей своей воспитанницы, а ныне – помощницы мужа.

Сам же герр Шварц теперь дома почти не бывал. Телеграммы, звонки, какие-то контракты, к которым он никого не допускал, запирая бумаги в сейфе... Густа и рада была бы занять себя, помогая хозяину, но, прежде такой открытый, сейчас он появлялся в доме редко, усталый, с какой-то новой, глубокой вертикальной складкой на прежде круглом и весёлом лице, и запирался в кабинете. Густе для работы доставались крохи – бухгалтерия магазина в Риге, да подсчёт доходов от охотничьего клуба, с началом войны впавшего в какой-то странный режим: появляющиеся члены клуба больше охотой не интересовались. Несмотря на то, что сезон уже был открыт, попытки господина Каупена организовать команду для охоты на лося или на кабана успехом не увенчались. Гостей интересовал только тир. И если ещё несколько месяцев назад члены клуба с удовольствием покупали охотничьи ружья, то теперь скупалось только короткоствольное оружие, причём пострелять по мишеням гости привозили и жён.

Но и эта пора длилась недолго. 7 октября, как гром с ясного неба, грянул призыв из Германии: балтийские немцы, все без исключения, были обязаны в течение двух недель покинуть места проживания с целью «содействовать новопостроению и заселению новоприобретённой германским рейхом восточной площади».

Две недели!

Это время давалось на то, чтобы покинуть свой дом, бросив всё, что невозможно взять с собой, от личных вещей до работы, друзей и близких и – уехать в воюющую страну, где, по слухам, просачивающимся, несмотря на хвалебные рапорты газет, были голод и нищета.

И нужно было торопиться: не только из Латвии, но и из Литвы, Эстонии, Западной Белоруссии, Западной Украины, из Бессарабии, Буковины, да ещё Бог знает из каких разных мест, будут стекаться в Германию немцы. И чтобы и впрямь не оказаться на «новоприобретённой», а значит, разорённой и разрушенной войной «восточной площади», где не утихало военное сопротивление, следовало поторапливаться.

Морщина на лбу герра Шварца стала заметнее.

Вызвав Густу в кабинет, он, вопреки Ordnungу, усадил её в кресло перед столом. Выяснилось, что, будучи торговцем и имея свои каналы информации, он уже многое сделал для подготовки отъезда. И даже имел на руках билеты для всей семьи, а также для герра Штайна, как долголетнего верного служащего.

Билета для Густы у него не было.

Но было кое-что, предназначенное именно и только для неё.

– Вы же считаетесь невестой герра фон Дистелроя? – вопрос прозвучал жёстко

Но понимая, что сейчас не время для изящных манер, Густа кивнула.

– Возможно, вы даже носите его дитя, – напористо продолжил хозяин.

Онемев от неожиданности и покраснев до корней волос, девушка молча кивнула второй раз.

– Я так и думал. Поэтому, как будущей матери его наследника, я вынужден доверить вам тайну.

И задохнувшаяся от неожиданности Густа узнала то, о чем так долго беседовали наедине герр Шварц и Георг фон Дистелрой.

Оказалось, что в библиотеке хранятся не только книги. Род Дистелроев был древним, и наследство, оставленное потомкам, включало некоторые семейные артефакты, сохранившиеся с весьма давних времён.

Так случилось, что вывезти документы из поместья у Дистелроя-отца не получилось – помешала война. И герр Шварц взял на себя обязательства по сохранению наследия. Георг-то, собственно, и появился здесь только для того, чтобы описать и забрать семейные реликвии. Но и в этот раз вмешалась война.

Очевидно, что забрать их сейчас совершенно невозможно. Да и некому. Герру Шварцу, хранившему это добро столько лет, сейчас не до сохранения чужого имущества. Имея всего две недели, он в первую очередь должен думать о своей семье. И скорее возьмёт с собой лишний мешок муки, чем неизвестные ему древние рукописи.

Однако, как порядочный человек, хозяин нашёл выход. Древние документы, а также часть библиотеки – то, что успеют перевезти, он отдаст на хранение ей, Густе. Пусть она оповестит отца и пусть готовится к переезду – ей предстоит вернуться в семью.

Густа сидела ни жива ни мертва.

Жизнь, какие-то два месяца назад казавшаяся радостной и обещающей счастье, поворачивалась теперь к ней суровым оскалом действительности.

Свадьбы не будет.

Ребёнок, которого она носит под сердцем, будучи наследником древнего рода, вырастет в крестьянской избе. Но к нему перейдут семейные ценности, хранительницей которых отныне будет являться она, Густа.

4.

Папа понял всё, едва Густа, запыхавшаяся и заплаканная, прибежала домой – радио успело раньше неё.

Несколько лет назад семья после долгих раздумий купила новоявленный агрегат под названием «радио». Тяжёлый деревянный ящик с ручками, выпущенный на рижском заводе ВЭФ, настолько вошёл в моду, что получил даже народное название «приёмник земледельца».

Новости слушали всей семьёй, так что известие о том, что немцы должны немедленно покинуть Латвию, уже знали.

И даже – успели подготовиться.

Задолго до появления Густы семейный совет единодушно принял решение по её устройству.

Рассуждали очень логично: девочка с десяти лет работала в людях, отдавая деньги в семью. И за семь-то лет уж конечно заработала она право на то, чтобы жить, как привыкла, в своей отдельной комнате. Тем более что ожидался ребёнок

Ни Марта, ни тем более мама, не говоря уж о Кристапе, в таком решении не сомневались. И папа, тряхнув стариной, уже принялся наращивать фундамент для ещё одной комнаты.

Семья готовилась принять дочь.

Новостью стала библиотека. Папа, слушая Густу, покряхтывал и водил большими мозолистыми ладонями по столу, выстраивая в уме какой-то план. Он попытался было поинтересоваться, а много ли книг, но, услыхав про шкафы, нахмурился и снова стал что-то складывать, меся руками воздух над столом.

Ещё большее замешательство вызвали семейные ценности: что это такое, и в каком виде – не знал никто. Георг не посвящал невесту в такие подробности, а герр Шварц, тот и вовсе не вникал в содержимое шкафов.

Так что ни количество, ни форма, ни размер известны не были.

Но в том, что наследие будущего малыша нужно принять, спрятать до лучших времён и сохранить, сомнений не было.

Решение предложил Кристап. Мальчик, которому уже перевалило за десять и который с детства, беря с отца пример, работал с деревом, оказался весьма смышлёным:

– Ты говоришь, всё это лежит в шкафу? Но тогда оно же не больше шкафа? А почему не поставить в новую комнату сам шкаф?

Идея была настолько простой и логичной, что папа только хмыкнул и потрепал мальчишку по вихрастой белокурой голове.

– А ведь дело парень говорит. И шкафы по новой делать не надо. – Папа, довольный, что какая-то часть проблемы решена, откинулся на спинку скамьи.

После недолгой передышки он, однако, снова нахмурился:

– Шкафы – это хорошо. Я их на совесть делал – ни пыль, ни грязь, ни мыши не пролезут. И место для них я сделаю, хорошо, что заранее сказала, дочка. Да только негоже, чтобы стояли они на виду. Не ровен час, зайдёт кто, а тут красота такая. Сразу вопросы пойдут. Да вдруг молва побежит. А там и лихие люди пожалуют. Нет, не так это делать надо.

И папа вновь принялся водить над столом руками, достраивая к дому не только комнату, но и убежище для наследства будущего малыша.

5.

Густа вернулась в поместье только чтобы собрать вещи.

Там уже вовсю шли сборы, и фрау Шварц, у которой от волнения снова разболелся желудок, было не до неё. Эмилия, заплаканная и взволнованная грядущими переменами, тоже была не лучшей собеседницей. Все куда-то бегали с какими-то вещами, пытаясь уложить багаж так, чтобы взять то, к чему привыкли и что любили. Зарёванная прислуга, остающаяся без работы и без привычной жизни, тоже суетилась, пытаясь напоследок помочь. Поговорить по душам в этом хаосе было невозможно.

Густа решила напоследок пройтись по дому, где она провела целых семь наполненных событиями лет. Ей хотелось унести с собой память об этом времени, как сложенную в сундучок открытку, или запись в дневнике.

Она бродила, отстранённо наблюдая за суматохой и пытаясь осознать, как она будет жить, когда, ставшие ей за столь долгий срок почти родными, уедут эти добрые люди, показавшие ей совсем другую жизнь.

Сначала уехал и не вернулся Георг. Теперь уедут Шварцы и герр Штайн. Учитель, герр Кляйн, убыл один, собрав свой небольшой чемоданчик и не дожидаясь долгих прощаний.

Слишком много расставаний, слишком много потерь...

Напоследок Густа заглянула в библиотеку. Ей хотелось на прощание увидеть ту, пока не разорённую красоту, которая покорила и потрясла её в первый раз, когда она совсем маленькая зашла сюда, держась за руку управляющего.

К её удивлению, он тоже оказался здесь.

Герр Штайн, сдвинув на лоб очки, сидел, откинувшись в кресле у письменного стола. Полутёмная, освещённая только настольной лампой комната, постепенно чернея, теряла формы и, казалось, уходила в бесконечность. Блики полировки, отражающиеся от шкафов, придавали всему некий карнавальный вид. Казалось, что вокруг – случайный вихрь, поднятый непонятным ураганом. А здесь, в этой уходящей в чёрную пустоту комнате, остановилось время.

И Густе захотелось, чтобы ураган, называемый грозным словом «война», утих и улёгся, как ветер в лесу, чтобы спокойствие, когда ни один листик не шелохнётся на ветке, вышло из этой комнаты и заполнило собой дом, превратив его в сказочный замок.

Но герр Штайн пошевелился, и очарование отступило, возвращая девушку в реальную жизнь.

– Садись, фройляйн Августа, поговорим. Когда ещё доведётся, если доведётся, увидеться.

Говорили они долго. Густа любила этого с виду строгого, но такого доброго к ней человека. Она помнила и его первый подарок – книгу, завёрнутую в шуршащую бумагу, и уроки немецкого языка, и ... Ей было жалко этого уже совсем немолодого человека, уехавшего когда-то с родины в поисках лучшей жизни и вынужденного возвращаться, бросив то, чему отдал столько лет. Что ждало его впереди? Куда возвращался он, не имеющий ни своего угла, ни родных, готовых его принять.

Густа вряд ли могла бы это сформулировать словами, но сердцем она чувствовала – у герра Штайна будущего нет. Возможно, проживёт он долго, но счастье и радость для него – уже позади. Как и дело его жизни.

В отличие от управляющего, у Густы будущее было. Она была молода, сильна, её готова была принять семья. И – она ждала ребёнка. Даже если никогда не приедет Георг и разрушится весь привычный уклад, даже если произойдёт – Густа не знала и боялась представить себе, что худшее может произойти – у неё есть будущее!

Герр Штайн тоже заметил перемену в настроении девушки.

– Ну что же, фройляйн Августа, давай прощаться. Ты уже взрослая, и тебе больше не нужна ничья ладошка, чтобы не споткнуться на лестнице.

Управляющий грустно улыбнулся и протянул Густе руку.

От души расцеловав его, Густа вышла из библиотеки.

Дом уже спал.

Потихоньку пройдя в свою спальню, она решила, что проснётся завтра пораньше, чтобы уйти, ни с кем более не прощаясь.

6.

Это было, как в детстве.

Густа спала в маленькой – совсем маленькой с непривычки – пристройке к хлеву, где стояло уже три коровы, а во дворе перекрикивались мужики, стучали топоры и пахло деревом.

Это папа организовал артель, чтобы как можно быстрее подвести под крышу комнату для неё и будущего малыша. И – для наследия.

Под шкафы папа спроектировал особо прочный фундамент – кто знает, сколько будут весить эти книги или что там есть, в этих шкафах.

Соседу Юрису, удивляющемуся странностью конструкции, папа весело заявил, что дочка у него молодая, и кто знает, сколь усерден будет её муж в трудах по продолжению рода. Шутливое объяснение было принято, и никому ничего лишнего в голову не пришло.

Мужики трудились на совесть – Янку в округе сильно уважали.

Маленький Кристап, возвращаясь из школы, тоже шёл помогать. Силы у пацана было пока немного, зато своим лёгким топориком орудовал он весьма уверенно. И тонкую работу – подтесать пазы, чтобы бревно прочно легло, без щелей, – и отец, и мужики доверяли ему без лишних разговоров. Только однажды кто-то в разговоре заметил, что «толковый парнишка, далеко пойдёт». И вся артель согласно покивала.

Ну, комната – это вам не дом, за неделю со стенами да с крышей управились.

Стол для артели накрыли в доме: на улице зарядил беспросветный дождь.

– Ну что, девка, вовремя мы тебе крышу-то над головой построили, – самогон развязал Эрику язык, – небось, недолго одна тут спать будешь. Или после баронских гостей свои мужики не милы уже?

Куда девался тот славный Эрик Калейс, с которым вместе ходили в школу и из школы? Бывший детский друг теперь стал падким на выпивку, на глазах опускающимся человеком. Густа слышала краем уха, что у Эрика были какие-то неприятности по части девушек. Точно она ничего не знала, но у парня во рту явно не хватало пары зубов, так что мысль о том, что нарвался он этими зубами на чей-то кулак, не была ошибочной.

Шального парня, конечно, лучше было бы не звать. Но с одной стороны – нужно было поторапливаться, и лишние руки ох как нужны, с другой стороны – сосед. Не позвать – обидится.

Всё это Густа понимала прекрасно. Но и терпеть поношения пьяного грубияна не желала.

Эрик нагло смеялся ей в лицо, ожидая, а что эта выскочка – именно выскочкой он и считал девушку – сделает.

Отпор дать хотелось, но вскочить Густа не смогла. Она рванулась было вверх, но, как оказалось, мама предусмотрительно уже сидела на её платье, а Марта ухватилась под столом за подол с другой стороны. В результате получилось только густо покраснеть.

Янке, которого выступление Эрика тоже задело за живое, вмешаться тоже не дали. Юрис – сосед, здоровенный дядька, косая сажень в плечах, переглянувшись с отцом Эрика – старым Гунаром, приобнял слегка за плечи хозяина дома, практически того обездвижив.

– Не серчай, Янка, мало ли что спьяну с языка сорвётся. И ты, Густа, зла не держи, сама видишь, то не Эрик, то хмель говорит. Спасибо, хозяйка, за хлеб-соль, пора нам уже.

И, поднявшись, приобхватил слабо держащегося на ногах Эрика:

– Пойдём-ка, парень, провожу я вас с отцом до дому, а то поздно уже.

Не дав тому и слова сказать, Юрис легко, как пушинку, вытащил пьяницу из-за стола и заботливо укутал его в камзол, прежде чем вывести в непогоду.

Гунар, заторопившийся вслед, чуть задержался у двери:

– И впрямь, Янка, не серчай. Сам знаешь, не так я Эрика воспитывал. Всегда мы с тобой добрыми соседями были, негоже из-за пьяных слов дружбу рушить.

Да и так все понимали, что негоже. Отец, помедлив, встал и пожал руку соседу. Кристап тоже вышел из-за стола и тоже по-мужски, за руку попрощался с дядей Гунаром – как-никак вместе работали.

Женщины остались сидеть за столом.

Так они и сидели у тёплой печки, глядя то на входную дверь, за которой шёл унылый осенний дождь, то – на дверной проем, ведущий в тёмное пространство комнаты Густы и будущего малыша.

Отец с Кристапом управились быстро. И полы, и дверь, и окно – всё стояло, лежало и висело на своих местах и вкусно пахло свежеструганным деревом.

Пока мужчины конопатили стены, утепляя их, Густа отправилась в усадьбу. Нужно было забирать наследство.

За неполные две недели усадьба изменилась до неузнаваемости. И причиной этому были не только чемоданы и баулы, стоящие в холле. Как-то сразу куда-то девался живой дух уюта и тепла, так тщательно и заботливо создаваемый фрау Шварц столько лет. Куда-то исчезли всевозможные милые мелочи – салфеточки, подсвечники, вазочки... Даже стены зияли пустотой, открывая взгляду овалы невыгоревших обоев на местах, где висели любимые фрау Шварц миниатюры с пасторальными сюжетами.

Кто бы мог подумать, что именно эти мелочи, включая пейзажи с всегда голубым ясным небом, всегда зелёной травой и пасущимися на ней овечками, придавали уют и тепло всему большому дому.

Осталась нетронутой только лестница, которую делал когда-то отец Густы. Тёмного дерева, незыблемая, прочная, она по-прежнему придавала дому какую-то основательность и надёжность. Эта лестница словно бы обещала, что в итоге всё будет хорошо, и рано или поздно, но картинки, салфетки и всякие вазочки снова займут свои места.

Вот только было неизвестно, вернутся ли в этот дом те же люди, или это будет совсем другая семья с другими картинами и светильниками.

Стараясь отогнать прочь грустные мысли, Густа поднималась по лестнице, скрип каждой из ступенек которой она знала наизусть.

Герр Шварц был у себя в кабинете.

– А, фройляйн Августа, наконец-то. Я уж думал, не свидимся – послезавтра мы уезжаем. За наследством пришла?

Герр Шварц был неподражаем в своей прямоте и стремлении завершать начатые дела. При всей суматохе он помнил о своих обещаниях и делами чести не пренебрегал.

Узнав, что для Густы уже готова комната, куда можно поставить целые шкафы, хозяин – Густа по-прежнему считала его хозяином – расхохотался:

– Ай да Янка! Ай да молодец! И то правда, чего шкафам пропадать. Ах, шельмец, знает, что хорошую работу сделал!

Несмотря ни на что, герр Шварц не терял оптимизма. Густа, хоть ей и было жалко разорять столь любимую ею библиотеку, не могла не улыбнуться в ответ.

– Ну пойдём, покажу.

И герр Шварц, гордо неся перед собой свой обширный живот, быстро зашагал по направлению к библиотеке.

Густа тихо восхищалась человеком, рядом с которым провела столько лет, сначала в качестве гувернантки его дочери, а потом – в качестве личного помощника и секретаря: герр Шварц был человеком слова. Несмотря на то, что ему предстояла куча предотъездной работы, несмотря на то, что одышка то и дело заставляла его выпрямляться и давать телу короткий отдых, этот человек выполнял взятое на себя до конца. Тайна осталась тайной. Только он и Густа были в тот вечер в запертой на ключ библиотеке, только они одни знали, что вынуто из каких шкафов и куда – по каким ящикам и корзинам разложено.

Всё было готово задолго до рассвета.

Густа, не в силах пошевелиться от усталости, сидела среди разгромленной библиотеки и созерцала пустые шкафы.

Герр Шварц, осунувшийся и побледневший, тоже распрямился, потирая поясницу:

– Сидите здесь, фройляйн, сейчас я приду.

И переваливаясь от усталости, как утка, этот грузный мужчина вышел из комнаты. Густа слышала, как шаги удалялись к кабинету, но сил соображать, для чего герру Шварцу понадобилось туда идти, у неё уже не было.

Вскоре шаги стали приближаться. В дверь протиснулся бок герра Шварца, а потом и он весь, слегка перекособоченный. Да и неудивительно – подмышкой он держал довольно объёмную и, судя по всему, весьма тяжёлую шкатулку.

– Вот, фройляйн Августа, держите и из рук не выпускайте. Это теперь – ваша ответственность. Перед всем родом фон Дистелрой. Ну и перед вашим будущим ребёнком, в конце концов.

И герр Шварц поставил шкатулку на колени девушке .

Переведя дух, он достал из кармана небольшой ключик на цепочке, которой как раз хватило, чтобы надеть его на шею для лучшей сохранности.

– Да, фройляйн. Помните, мы с вами говорили о том, что я не буду платить вам за работу по созданию клуба охотников?

Густа, придавленная шкатулкой, только кивнула.

– Но вы помните, что я намеревался оплатить вам университет? Так вот, фройляйн. Видимо, вы и сами понимаете, что за короткое время клуб охотников много не наработал. Но кое-что я для вас отложил. Не уверен, что этого хватит на университет, но, скорее всего, у вас сейчас будут другие заботы. Так что вот ваши деньги, фройляйн Августа, – и герр Шварц протянул ошеломлённой девушке небольшую стопку ассигнаций.

Несмотря на удивление, Густа протянула руку и взяла деньги. Да, обещание было. Да, она сделала то, что обещала. И принять оплату за сделанную работу было совершенно правильным. Конечно, университета жалко, но кто знает, может быть когда-нибудь ей удастся продолжить учёбу. А сейчас – герр Шварц был абсолютно прав – наступило время других забот. Да и деньги были как нельзя кстати – покупка сена, а главное, перестройка дома полностью истощили всю кубышку, которую так долго и старательно сберегала семья.

Благодарность прозвучала немедленно, а деньги тут же заняли место в кармане платья девушки.

– Ну что, осталось всё это вывезти, пока люди спят. – И герр Шварц пошёл организовывать вывоз.

Дом спал.

Разбуженные среди ночи, возница и садовник вскоре поднялись по скрипучей лестнице и предстали перед Густой, глаза которой слипались от усталости.

– Ну что, пигалица, – возница, как всегда, готов был балагурить, даже шёпотом, – давай поднимайся, прокачу с ветерком.

И трое мужчин, стараясь не шуметь, принялись споро грузить тюки с книгами в повозку. Нагрузив её едва не доверху, так, чтобы оставалось место только для пассажирки, герр Шварц вывел девушку на крыльцо.

– Ну что, фройляйн Августа, давайте прощаться. Вряд ли нам удастся свидеться, но я вам – желаю счастья.

И вопреки всякому Ordnungу этот грузный мужчина крепко обнял прижимающую к боку увесистую шкатулку девушку. Расчувствовавшись, он даже всхлипнул, но напоровшись на твёрдый деревянный угол шкатулки, ойкнул и разжал объятия:

– Ну, езжайте. И берегите и себя – и шкатулку. Это теперь – ваша ответственность.

И герр Шварц подтолкнул заплаканную Густу к повозке, где на козлах уже сидел возница, готовый отправить в путь удивлённую ночным выездом гнедую лошадь. Кобыла перебирала ногами, одна из которых была словно обута в белый носочек, и косила из-под длинной чёлки большим чуть навыкате глазом

Переезд завершился до рассвета.

В три ходки перевезли и все тюки, и оба больших резных шкафа, в которых полагалось хранить содержимое этих тюков.

К утру не только Густа, но и папа, и мама, и Кристап валились с ног от усталости. Шутка ли – всю ночь таскать такие тяжести. Марту, как она ни рвалась, подключать к переноске не стали – она тяжело переносила беременность, и семья единодушно погнала её обратно в постель.

Влажный, едва пробивающийся сквозь тучи рассвет уже не застал никаких следов ночного переезда. Только свежая колея от глубоко осевших под тяжестью клади колёс, да следы копыт нервно перебиравшей ногами гнедой лошади свидетельствовали о странной ночной активности на этом затерянном в Курземских лесах хуторе.

А после обеда выпал первый снег, надёжно укрывший и эти следы.

И только слышался перестук двух топоров в новой большой, только-только пристроенной к дому комнате.

Но что и как там делалось, знала только семья Густы.

Глава десятая. Алекс. Свидетельство очевидца.

1.

Всю ночь Алексу снились какие-то двери. То они открывались, едва он к ним приближался, и пропускали в длинный, почти бесконечный коридор, то смыкались прямо перед носом, не давая проходу. И приходилось поворачивать по этому странному коридору назад и толкаться в какие-то другие двери. И невозможно было понять, зачем вообще ему нужно идти куда-то, блуждая среди этих нескончаемых дверей.

Утро облегчения не принесло. Проснулся он таким разбитым, словно и впрямь всю ночь бродил в поисках выхода.

– Вот что значит любопытство, – подколол он сам себя, наливая горячий кофе в любимую им чашку в горошек.

Чашку он купил сам и приволок её к Соне. Утвердив тем самым своё окончательное переселение к ней. Никогда не засматривался на посуду, но от этой, случайно увиденной чашки отказаться не смог. Чем-то притянули его большие белые горохи на ярко-красной – «революционной», как шутила Соня, – поверхности. Ну, революционная она там, или нет, но чашка стала любимой и неизменно ставилась на стол, замечательно вываливаясь из тщательно подобранной Соней солнечно-жёлтой гаммы. Сама Соня высказалась по этому поводу только однажды, зато ёмко:

– О вкусах не спорят. Тем более о вкусах дорогих сердцу людей. Ты для меня важнее посуды.

И вопрос с чашкой в горох решился раз и навсегда.

Алекс завтракал, лениво болтая по тарелке заблудившуюся в молоке горсть каких-то хлопьев, и нервничал. Он пытался делать вид, что ничего такого особенного не происходит, что это абсолютно в порядке вещей – получить от самого Конрада Шварца, члена правления ничего себе какой корпорации, где сам-то работает всего без году неделя, приглашение, да к тому же звучащее как приказ.

О-го-го себе, ничего особенного!

Делать вид, тем более перед самим собой, было глупо, а пожалуй, и архиглупо. И Алекс, вместе с остатками завтрака отбросив всякое притворство, направился к большому зеркальному шкафу, намереваясь подобрать «прикид».

– Хм, – стоя у шкафа, Алекс разговаривал сам с собой, пытаясь принять верное решение. – С одной стороны – воскресенье, день выходной, значит, никаких костюмов с галстуками... С другой стороны – член правления... Но не официально, домой... Но старой закалки....

Простояв едва не полчаса перед раззявленным шкафом, Алекс разозлился:

– Да что я, на свидание собираюсь? В конце концов, не понравится ему, так это не моё, а – его дело.

И решение наконец было принято в пользу молодёжности и воскресенья. Правда, от джинсов Алекс в итоге отказался, но посмотрев в зеркало на себя в синих брюках, подаренной недавно Соней водолазке «барселона» и короткой дутой куртке, выбор одобрил. В зеркале отражался высокий молодой человек, чьи широкие плечи удачно подчёркивались курткой, ярко-синий цвет которой хорошо оттенял стального цвета глаза и светлые, зачёсанные на выпуклый лоб волосы. Если не слишком приглядываться, то пока почти совсем незаметно, что эти самые волосы потихоньку начинают образовывать небольшие залысинки.

– Даже если я и буду лысым, то не раньше, чем к сорока годам, – на всякий случай утешил себя Алекс, в остальном вполне одобряя свою внешность.

Соня любила подшутить над тем, как он красуется перед зеркалом. Но сегодня Соня отсутствовала, и Алекс ещё пару раз прошёлся перед большим шкафом взад и вперёд, отмечая, как хорошо сидят на нем брюки, и как правильно, что он, несмотря на занятость, хотя бы два раза в неделю ходит в тренажёрный зал. Он – молодец.

Чтобы не думать о визите, Алекс постарался подольше задержать эту мысль у себя в голове. Но волнение не проходило.

К трём часам он уже стоял перед парадной дверью большого особняка на Изештрассе и делал вид, что абсолютно не волнуясь нажимает на кнопку звонка.

Дверь открыл довольно молодой – в костюме, с ужасом отметил Алекс – мужчина.

– Вы герр Берзин? – мужчина даже не спросил, а словно сам себе дал подтверждение. – Проходите, пожалуйста. Я – помощник герра Шварца Ханс Келлер. Позвольте, я провожу вас.

И буквально через минуту, уже без куртки, Алекс оказался в довольно просторном кабинете, где на удобных белой кожи креслах его уже ожидали Конрад Шварц и его сын Рудольф.

После недлинного ритуала приветствий и формул вежливости Алекса усадили на такой же белый, захрустевший под ним кожей диван, а помощник, не спрашивая, принёс и потихоньку расставлял на журнальном столике кофе.

Пользуясь секундной передышкой, Алекс огляделся. Кабинет, несмотря на довольно преклонный возраст хозяина, выглядел суперсовременно. Хай-течные – матовое стекло-металл – шкафы, столы и угадывающийся в нише экран, кожаная роскошь, на которую страшно пролить кофе, – всё это выглядело чертовски дорого. Алекс порадовался, что не надел костюм:

– У тебя хай-тек, а у меня – «барселона», – подумал он и расправил пошире плечи.

Разговор начал герр Шварц.

– Итак, молодой человек. Давайте внесём ясность. То, что я пригласил вас сюда, никакого отношения к вашей работе в компании не имеет и не будет иметь. Да, я сам одобрил вашу кандидатуру, и как к сотруднику у меня нет к вам абсолютно никаких претензий. Наша с вами беседа будет носить исключительно частный характер. Мне бы хотелось, чтобы вы полностью понимали – чем бы она ни закончилась, это никак не скажется на вашей карьере в компании. Надеюсь, вы это понимаете.

Алекс, кажется, понимал. С одной стороны, у него отлегло от сердца: только сейчас, перед самой свадьбой, ему не хватало неприятностей на работе. С другой стороны, что такого «частного» могло произойти, чтобы он оказался здесь, на этом белом диване с этой дорогущей, едва не прозрачной чашкой кофе в руке, напротив этого хай-течного старикана и его сыночка с потливыми руками.

Если честно, Алекс не понимал ничего. Но на всякий случай кивнул и приготовился внимательно слушать.

– Так вот, герр Берзин. У меня есть самые серьёзные предположения, что ваша истинная фамилия совсем не Берзин, как вы всю жизнь привыкли считать. Я полагаю, что вы – единственный наследник древнего дворянского рода. Позвольте, я расскажу вам одну историю.

И Конрад Шварц, отставив и позабыв свою чашку, откинулся на спинку кресла. Его взгляд, до этого цепко не выпускавший из поля зрения ни Алекса, ни его «барселону», ушёл куда-то внутрь. Глухим старческим голосом он начал рассказывать о том, что происходило на его глазах летом и осенью 1939 года.

2.

Как оказалось, детство Конрада Шварца прошло вовсе даже не в Германии, а – в Латвии. Там он и родился, в прекрасной усадьбе возле маленького латвийского городка Кандава, оттуда же и уехала семья в связи с началом Второй мировой войны в октябре 1939 года. К моменту отъезда Конраду исполнилось уже 8 лет, и он отлично помнил и усадьбу и всех, кто в ней проживал.

– Ну, мама и папа, это само собой понятно. И сестра Эмилия, старшая... Мир ей...

Герр Конрад задумался ненадолго, восстанавливая в памяти своё детство.

– И фройляйн Августа, Августа Лиепа. Она дружила с Эмилией и жила в доме. Вроде бы родители взяли её в дом, чтобы у сестры появилась подружка. Очень умная, разные книжки читала. Потом отец почему-то себе её в секретари взял. Чем-то там она ему помогала. Может, и вправду толковая была.

В последний год мама очень болела, и папа её с Эмилией отправил в Европу лечиться. Почти перед самой войной. Уже в Польшу войска вошли, когда мама приехала.

А пока мама отсутствовала, вся история и случилась.

Сначала приехал к папе фон Дистелрой. Не тот, который отцу поместье продал, а его сын – молодой Дистелрой, Георг. И вот он-то и влюбился в эту фройляйн Августу. Так, что даже оставался в усадьбе почти до конца лета. Ходили по саду, за ручки держались. Я-то хоть и маленький, но всё видел. Ребёнка же никто не замечает, а фройляйн Августа вообще очень заносчивой была – и не поговорит никогда, постоянно только в библиотеке или у отца в кабинете печатала. А тут вдруг в саду и в саду. Тогда-то она от него и забеременела.

А фон Дистелрой потом уехал. Вроде бы он и жениться обещал, но не знаю, как там повернулось.

Когда вернулась мама, фройляйн Августа из усадьбы сразу ушла. То ли мама её выгнала, то ли сама решила, не знаю. Знаю только, что сразу потом мы собираться стали – вышел приказ срочно всем немцам в Германию вернуться. Война пришла, Vaterland war in Gefahr (отечество в опасности)...

Герр Конрад снова надолго задумался.

Алекс терпеливо ждал, когда тот вернётся из воспоминаний и продолжит рассказ. Он пока никак не мог взять в толк, какое отношение эта давнишняя история имеет к нему, к Алексу.

– Да, так вот, – герр Конрад вздохнул и, пригубив остывший кофе, скривился.

Помощник – оказалось, что тот незримо находился здесь и внимательно следил за происходящим, – немедленно забрал из старческой руки чашку и тут же поставил на стол стакан с водой. Как видно, привычки хозяина были хорошо известны.

Отпив воды, старик продолжил:

– Я помню одну ночь, перед самым отъездом. Что-то меня взбудоражило, и я долго не мог уснуть. А потом услышал голоса – папа говорил с фройляйн Августой. Тогда-то я и узнал, что она забеременела от фон Дистелроя, папа сказал, что у неё будет ребёнок.

Потом они зачем-то пошли в библиотеку, а я, движимый бессонницей и любопытством, подкрался к двери. Я стоял на лестнице перед запертой дверью и пытался понять, что там происходит. Конечно, подслушивать под дверью – это отвратительно, но пусть послужит оправданием возраст – мне только исполнилось восемь лет...

И герр Конрад вновь потянулся к стакану.

Так, с перерывами, продолжался рассказ.

– Потом отец вдруг вышел, я едва успел отскочить и спрятаться за дверь. Фройляйн Августа меня не заметила. Она сидела у стола, а вокруг лежали какие-то тюки и связки с книгами. Библиотека была как после погрома.

Потом я услышал, как пыхтит, возвращаясь, отец. Папа был очень полный и потому, наверное, шумный. Я всегда знал, когда он идёт, и успевал спрятаться. Папа нёс какую-то вещь, кажется, – большую коробку. Он снова закрыл дверь, но я услышал, что он дал эту вещь фройляйн Августе и велел хранить, потому что не мог взять это с собой. Сами понимаете – война. В благодарность он дал ей книги из библиотеки – она же была помешана на книгах, так папа разбудил прислугу и они ночью – представляете, чтобы никто не видел, – отвезли эту фройляйн Августу вместе со всеми книгами к ней домой, точнее – к её родителям, это недалеко, километров пять от усадьбы.

А теперь, герр Алекс, давайте сопоставим события. Фон Дистелрой находился в усадьбе до августа 1939 года. И фройляйн Августа забеременела от него. Значит, ребёнок должен был родиться где-то к весне 1940 года. А вашего отца, вернее, деда, нашли в годовалом возрасте весной 1941 года на Рижском вокзале.

Так вот, герр Алекс, вы – точная копия Георга фон Дистелроя. Поэтому я предполагаю, что вы – его прямой потомок.

Алекс от неожиданности заморгал быстро и часто. Такого вывода из рассказа он никак не ожидал.

– Вы не верите. Что же. Я готов вам предъявить доказательство.

И герр Конрад повернулся к Рудольфу, уже держащему в руках довольно пухлый альбом. Открыв альбом на закладке – Алекс понял, что к его приходу готовились и закладку положили заранее – он подтолкнул шуршащую обложку по столу матового стекла прямо к Алексу.

Отвести взгляд оказалось невозможно. На Алекса смотрел он сам. Перед ним лежала черно-белая фотография, отретушированная так, что губы стали цветными. Но дела это не меняло – это был Алекс. Чуть постарше, одетый в военного покроя френч, с другой, куда более короткой причёской, но вот они – эти залысины, этот выпуклый лоб, и глаза... Цвета было не видно, но Алекс мог поклясться, что они такого же серо-стального цвета, как у него.

В растерянности он переводил взгляд с фотографии на герра Конрада, на Рудольфа и обратно. Это было настолько неожиданно и непостижимо, что логика и здравый смысл отказывались верить, а очевидность вывода назойливо глядела на него со старой фотографии.

Вдруг сознание, как утопающий за соломинку, ухватилось за увесистую дубину сомнения: «А откуда у герра Конрада фотография этого самого фон Дистелроя? Небось, фотошоп».

Вероятно, эта мысль настолько отчётливо отразилась на физиономии, что герр Конрад считал её, не слишком напрягаясь:

– Вы, герр Алекс, небось, думаете, что это – фотошоп, и я, выживший из ума старый пердун – прозвучало ещё более забористое словечко – просто глумлюсь над вами, преследуя какие-то свои непонятные вам цели?

Алекс немедленно густо покраснел. Он знал и терпеть не мог эту свою крайне неприятную особенность – легко краснеть. Но справиться с физиологией никогда не получалось. В воздухе повисла неловкость.

– И не отпирайтесь, именно так вы и думаете.

Герр Конрад был неумолим в своей немецкой прямоте.

– Так вот, позвольте мне также прояснить для вас происхождение этой, да и всех прочих фотографий в этом альбоме.

И герр Конрад, неожиданно быстро наклонившись, подтянул к себе альбом и принялся переворачивать страницы. Найдя нужную фотографию, он вновь подтолкнул альбом в сторону Алекса.

На этот раз на фото был групповой портрет.

– Вон тот мальчик, слева, это я. – Герр Конрад ткнул подбородком в сторону фотографии. – Вот, по порядку, посередине – папа и фон Дистелрой-старший, тот, что Бернхард. Рядом с папой – мама, я и Эмилия. А возле Бернхарда – его сын Георг. Это снимок 39-го года, тогда все ещё были живы,

Алекс вгляделся в старый, довольно выцветший уже снимок. Несмотря на ветхость, лица были видны отчётливо, и вновь его поразило сходство с человеком на фотографии.

А герр Конрад вновь принялся вспоминать:

– Папе пришлось оставить бизнес в связи с отъездом. Правда, если учитывать обстоятельства, сам факт того, что за две недели отец умудрился продать компанию, можно уже считать чудом. Но это помогло нам хоть как-то удержаться на плаву. К тому же он не терял связей с Германией, в особенности с Дистелроями, недаром же молодой фон Дистелрой перед войной приезжал в поместье, видимо, по каким-то совместным делам.

Так что мы отправились не на пустое место, а сразу в Дортмунд. Фон Дистелрой-старший сразу пригласил папу на работу в компанию и даже, пока мы не подобрали жилье, пустил нас пожить у него. Эта фотография как раз и сделана, когда мы жили на квартире у герра Бернхарда, перед самым рождеством.

При слове «рождество» Алекс и впрямь заметил на снимке ёлку. Небольшое деревце, явно украшенное к празднику, стояло за спинами компании.

– Потом папа нашёл небольшую квартирку, и мы съехали. Эмилия тоже пошла работать у папы в конторе, а меня отправили в школу. Конечно, жили не так, как дома – в усадьбе, но как-то устроилось. Маме, правда, стало тяжело вести хозяйство. Но герр Бернхард иногда присылал с завода то дрова, то, когда всё стало совсем по карточкам, мыло и всякое такое.

Он и сам в гости приходил, они с отцом любили посидеть, поиграть в шахматы. Меня он тоже как-то сразу полюбил, всегда приносил что-нибудь вкусное, то леденец, то имбирное печенье...

Герр Конрад вновь замолчал, глядя внутрь себя, где хранилось нечто, известное ему одному.

– Да, – вдруг очнулся он, – имбирное печенье. Приносил. А потом Георг пропал. Не знаю точно, что именно случилось, но весной 1941-го он таки поехал в Леттланд, в теперешнюю Латвию. Я так думаю, что он так и не смог забыть фройляйн Августу. А возможно, знал, что она родила ребёнка. Да...

– Так вот, он не вернулся. И сопоставляя факты, я прихожу к единственному возможному выводу: он поехал забрать фройляйн Августу и малыша – вашего деда. Но судя по тому, что ребёнка нашли на вокзале, с Георгом что-то случилось. Вероятно, мы никогда не узнаем, что именно. А поскольку совпадают время и место – Рига, весна 1941 года, и учитывая ваше невероятное сходство, я берусь утверждать, что ваш дед, а значит и вы – прямой потомок Георга фон Дистелроя.

И герр Конрад с видом победителя уставился на потерявшего дар речи Алекса.

– Но, – Алекс потихоньку приходил в себя, – даже если это и так, что с того?

– Как что?! – герр Конрад не на шутку рассердился. – Да вы понимаете, молодой человек, что означает – вернуть себе родовое имя!

Алекс, как видно, не понимал.

– Поймите, молодой человек, Алекс Берзин – это одно, а Алекс фон Дистелрой – это совсем другое дело. Вы ощущаете разницу?

Когда имя прозвучало наяву, Алекс разницу ощутил. Фон Дистелрой звучало куда изысканней и да, чего уж скрывать, благородней. Он представил себе, что после свадьбы его жену будут звать Соня фон Дистелрой, и совсем загордился. Да, черт побери, это звучало точно лучше, чем Берзин.

Впрочем, здравый смысл, куда-то вдруг не вовремя подевавшийся, быстро вернулся:

– Ну, это же теперь и доказать невозможно, – скептично протянул Алекс.

– То есть как это невозможно, разумеется, возможно! – Герр Конрад стал очень категоричен. – Разумеется. Вы разве не слышали про анализ ДНК?

– Что-то слышал, конечно... – протянул Алекс. – Кажется, так отцовство устанавливают. Но ведь для этого нужен материал. А ведь от вашего фон Дистелроя ничего не осталось.

– Почему же, осталось. – Герр Конрад выглядел очень довольным. – От фон Дистелроя очень даже много осталось. Только вы имейте в виду, Алекс, и сразу же зарубите себе на своём красивом молодом носу: все, что осталось, вы не получите никогда и ни под каким предлогом. Это вы должны понимать с самого начала.

Тут уже у Алекса окончательно стало «рвать крышу»:

– А я ничего и не просил! – запальчиво, позабыв про всякую солидность и про «барселону», сорвался он на фальцет. – Это вы меня морочите и сказки рассказываете.

– Не забывайтесь, молодой человек! – герр Конрад слегка – в меру – повысил голос. – Да, я вас пригласил. Но то, что я вам рассказываю, вовсе никакие не сказки. Извольте проявить терпение и капельку уважения. Тогда, возможно, вы узнаете больше.

Пристыженному Алексу не оставалось ничего, кроме как, вежливо кивнув, вновь превратиться в слушателя.

Из повествования действительно многое становилось ясным.

Например то, каким образом сам герр Конрад Шварц получил в своё время возможность попасть в правление столь крупной корпорации. Выяснилось, что после того, как в 1941 году бесследно исчез Георг фон Дистелрой, его отец – Бернхард – поначалу впал в жестокую депрессию.

Однако для траура времени было мало – война катилась по Европе и ему, владельцу сталелитейной компании, возможности не работать по семейным обстоятельствам не представлялось. К счастью в этот нелёгкий период Шварц-старший, отец герра Конрада, оказался незаменим. Он стал правой рукой фон Дистелроя и огромную часть хлопот брал на себя, да и, кроме того, с фон Шварцем можно было поговорить, в том числе и о пропавшем Георге. Так что вечера, проведённые фон Дистелроем в семействе Шварцев, где за шахматной доской шли длинные разговоры, повторялись всё чаще. Конрад подрастал, и иногда и ему выпадал случай сразиться с гостем в шахматы. И он тоже помнил Георга.

Да, а потом, отойдя от траура, фон Дистелрой обнаружил Эмилию. Это вообще отдельная история: военное командование Германии в свете готовящегося грандиозного наступления на СССР требовало от предприятий больше и больше продукции. И прежде всего стали и оружия. Как следствие, в какой-то момент в секретариат пришла телефонограмма за подписью самого Геринга. В ней недвусмысленно звучали угрозы в случае срыва поставок.

Эмилия, в сущности, ещё совсем девчонка, перепугалась насмерть. Схватив бланк со страшной подписью, она помчалась к отцу. Такую, растрёпанную, с бумажкой в руках её и перехватил в коридоре герр Бернхард. Как оказалось, эта встреча впоследствии сыграла роль в судьбе и Эмилии, и всей семьи Шварцев. Потому что, несмотря на всю напряжённость ситуации и на огромную, в тридцать четыре года, разницу в возрасте, а возможно, и благодаря ей, герр Бернхард влюбился. И, несмотря на войну, принялся ухаживать.

Эмилия быстро оценила, что означают ухаживания и знаки внимания владельца завода, и чем они отличаются от робких заигрываний малочисленных молодых заводчан. И, проявив склонность к разумности и стабильности, ответила взаимностью.

– Я помню, – поделился герр Конрад детскими впечатлениями, – как мама и папа обсуждали этот брак. С одной стороны – удивительная удача. С другой – уж слишком бросалась в глаза разница в возрасте, да и в темпераменте жениха и невесты. Уверенный в себе, привыкший к подчинению, изрядно полысевший и поседевший, хотя и по-прежнему подтянутый и жилистый фон Дистелрой, и – робкая, невысокого росточка мелкокостная Эмилия, с длинными каштановыми локонами и почти чёрными, большими глазами.

Они были разными, как день и ночь.

И невозможно было решить определённо, будет ли этот брак для Эмилии счастьем, или – проклятием. Но принимая во внимание все, что их связывало с фон Дистелроем, согласие родители дали.

В результате осенью 42-го фон Дистелрои породнились с фон Шварцами.

А через год случилось несчастье – маленькая Эмилия не смогла родить. Тогда в Дортмунде, как, впрочем, и по всей Германии, госпитали уже были переполнены. С восточного фронта прибывали и прибывали раненые. И несмотря на то, что рожала жена самого владельца крупного завода, к тому же барона, врачи не успели. Не удалось спасти ни Эмилию, ни малыша.

Герр Бернхард, потерявший молодую жену и второго ребёнка, окончательно поставил крест на продолжении рода. Против судьбы, так жестоко лишавшей его наследников, он более решил не идти.

Но, как видно, душа требовала общения с юностью. И фон Дистелрой сильно привязался к входящему в подростковый возраст Конраду.

Несмотря на тяготы войны и тяжелейших послевоенных лет, завод сохранить удалось, а подросший и получивший прекрасное образование Конрад вскоре уже заменил ушедшего на пенсию отца.

Вот так, в достаточно юном возрасте и стал герр Конрад управлять заводом. Постепенно, путём слияний и поглощений предприятие доросло до международной корпорации, управляемой советом акционеров, возглавил который, разумеется, Конрад Шварц.

– Так вот, молодой человек, надеюсь, вы понимаете, что при всем уважении я ни в коем случае никогда не соглашусь даже обсуждать вопросы пересмотра завещания, оставленного герром Бернхардом. Я потратил всю жизнь на развитие этого предприятия, и здесь моих вложений куда больше, чем покойного основателя компании. Даже не рассчитывайте, что вы в одночасье попытаетесь лишить наследства моего Руди только потому, что в вас течёт кровь рода фон Дистелроев. – И герр Конрад указал своей старческой пигментной рукой на сына, до сих пор молча сидевшего в соседнем кресле.

– Да, верно, у Рудольфа, может, и нет больших способностей. Помолчи, Руди, не возражай, – он, не оборачиваясь, отдал команду едва попытавшемуся что-то сказать сыну, – ты и так уже наворотил дел.

И, словно ничего не произошло, вновь обратился к Алексу:

– Вы поняли меня, молодой человек?

Алекс разозлился. «Да что же это такое? За кого он меня принимает? – Роились в голове, теснясь и толкаясь, мысли. – Что за дразнилки такие с угрозами? То Дистелрой, то – не наследник, чего от меня хочет этот старикан?»

В том, что «старикан» – властный, дальновидный и привыкший манипулировать людьми – чего-то непременно хочет, сомнений даже быть не могло.

И Алекс решил поставить вопрос ребром:

– Так в чем же цель нашей с вами встречи, герр Шварц? Неужели только в том, чтобы сообщить мне о той самой баронской крови? Простите мне возможную резкость, но вы не кажетесь мне бескорыстным альтруистом, чтобы просто так, за здорово живёшь тратить время на эти рассказы и убеждения. Чего вы хотите? Чтобы я поверил в свои исторические корни? Допустим даже – поверил. И дальше что? Понятно, что вы не собираетесь мне ничего отдавать. Построив такую корпорацию, вы вполне имеете на это право, вы же не мать Тереза. Но если не дать, значит – взять. Что вам от меня нужно?

Герр Конрад, терпеливо дожидавшийся окончания монолога, откинулся на спинку кресла. Было видно, что старик слегка устал, но выглядел он довольным, как кот, только что получивший здоровенную миску сметаны.

– А вы даже сообразительнее, герр Алекс, чем я себе представлял. Да, покойный фон Дистелрой мог бы гордиться таким наследником. Вы правы, я действительно от вас кое-чего хочу. Но только не вздумайте даже представить, что я ничего не дам вам взамен! В нашем роду мошенников не было!

Герр Конрад, казалось, говорил искренне, но почему-то непроизвольно покосился на заворочавшегося в своём кресле Рудольфа.

– Да, не было! – второй раз повторил старик.

Алекс совсем потерял терпение:

– Так вы скажете, наконец, чего вам от меня надо?

– Скажу. – Голос герра Конрада снова окреп. – У вас есть своё наследие – дворянское имя, а у меня – своё. Вот только оно мне недоступно. И я хочу, чтобы вы достали мне то, что по праву принадлежит мне и моему роду.

И он опять покосился на Рудольфа.

– И я хочу, чтобы вы хорошо поняли: для вас это не должно быть ни трудным, ни убыточным. Вам достанется ваша доля и, насколько я помню, маленькой она не будет.

Алексу хотелось хоть как-то поторопить этого несносного человека, подкрутить какую-нибудь ручку, или нажать на кнопочку, или провести пальцем «тач-скрин», чтобы этот хоть и крепкий, но уже слегка глуховатый голос, в котором явственно проскакивало возрастное дребезжание, наконец ускорился.

Но внутренний голос подсказывал, что лучше всего не делать ничего, а позволить событиям идти своим чередом: быстрее, чем работает старческий разум, всё равно не будет.

Как оказалось, речь шла о библиотеке, которую, как помнил герр Конрад, в одну из последних ночей перед отъездом в Германию перевезли к фройляйн Августе. По словам герра Шварца это обширное собрание уже до войны представляло собой немалую ценность. Вроде бы это была старинная библиотека рода фон Дистелроев, которую по какой-то причине герр Бернхард так и не вывез, продав поместье.

– Понимаете, молодой человек, это – историческое наследие вашего рода, сохранённое и приумноженное вашими предками, и оно, совершенно точно, должно принадлежать вам, как единственному наследнику. В конце концов, даже просто из уважения к памяти вашего прадеда. Ведь он потратил те летние месяцы в нашем поместье именно для того, чтобы составить полный каталог. Который, кстати, так и остался в бумагах герра Бернхарда, и вы можете ознакомиться с ним.

Герр Конрад посмотрел в сторону личного помощника, который, как фокусник из рукава, извлёк большую старую, перевязанную тесёмками папку.

– Осторожно, – предупредил он, – бумага ветхая, может рассыпаться. Позвольте, я предложу вам копии.

И перед Алексом возникла ещё одна внушительная папка, собранная с торца большой белой спиралью так, что образовалось подобие журнала или даже книги.

Осторожно открыв папку, Алекс обнаружил, что листы, исписанные красивым почерком, старыми прописями со сложными готическими изысками, и впрямь не в лучшем состоянии. И он принялся листать папку с копиями.

Он ничего не понимал в книгах. То есть, будучи учёным, он, безусловно, много читал и даже сам писал. Несколько его работ были опубликованы в научных журналах и не только в Германии. Его статью о некоторых свойствах электроиндукционного воздействия на порошковые материалы с высоким содержанием углеродов напечатал даже Science («Наука») – академический журнал Американской ассоциации содействия развитию науки, естественно, в переводе на английский. В научной литературе Алекс кое-что, может быть, и понимал.

Но вот специалистом-библиографом он себя точно не считал. И к знакомству со списком приступил с некоторой опаской.

Каталог оказался хорошо структурирован по темам и эпохам. Первым по хронологии шёл документ, выданный епископальной церковью Кандавы о принадлежности рода фон Дистелрой к дворянским родам Ливонии. Датировался документ аж 1643 годом.

Дальше шёл большой перечень книг, каждую из которых с полным основанием можно было считать библиографической редкостью. А как иначе назвать прижизненные издания классиков немецкой – и не только – литературы конца семнадцатого, начала восемнадцатого века? Гёте, Шиллер, Готшед, Гердер, Лессинг, Бодмер... список авторов внушал трепет. Может быть и потому, что кроме Гёте и Шиллера Алекс ни об одном из них не слышал. И, к стыду своему, даже этих не читал.

Но даже ему – дилетанту – уже с первой страницы каталога стало понятно, что эта библиотека – уникальная находка для мира профессиональных библиофилов и историков.

Перелистав выборочно весь каталог, он с неохотой оторвался от папки и посмотрел на герра Конрада. Старик, в свою очередь, внимательно наблюдал за юным собеседником.

– Вы убедились, что, вернув себе родовое имя, не останетесь с пустыми руками?

Вопрос звучал грубо, даже провокационно. И Алекс тут же вспыхнул:

– Вы пригласили меня, чтобы лишний раз подчеркнуть мою финансовую несостоятельность? Да, я работаю у вас в компании. Пока. Но ведь могу и уйти, если вы считаете, что моя работа не может достойно кормить меня и мою семью.

– Да бросьте вы.

Герр Конрад махнул рукой так пренебрежительно, словно речь вовсе не шла ни о чувстве собственного достоинства молодого человека, ни об элементарном уважении.

– Я в очередной раз напоминаю. Никаких связей с вашей работой в компании этот разговор не имеет. И иметь не должен. Вы пока молоды, и в будущем в вашей жизни многое может измениться. Возможно, вы сделаете великие открытия и прославитесь на весь мир. А возможно, и не сделаете, кто знает... Но я знаю одно: шанс, который вам выпал сегодня, будет в силе, пока я жив и нахожусь в здравом уме. После моей смерти не найдётся никого, кто мог бы и хотел бы, – в этот момент герр Конрад непроизвольно кинул взгляд на так и не произнёсшего ни единого слова Рудольфа Шварца, – предоставить свидетельства, необходимые для вступления в права наследования. И я бы советовал вам выбирать выражения – я уже не молод, и времени на ссоры у нас с вами нет.

– Так что вы от меня хотите? – Алекс вновь помчался в атаку. – Вы даёте мне возможность вернуть родовое имя, намекаете мне, что у меня могла бы оказаться эта библиотека, и? Что взамен? Не может же быть, чтобы вам ничего не было нужно.

– Взамен я хочу одну вещь, которую мой отец дал на хранение фройляйн Августе. Она не принадлежит роду фон Дистелрой. Это – шкатулка или, если угодно, большой деревянный ларец, в котором хранятся реликвии рода фон Шварцев – моего рода. Это не принадлежит вам, и я хочу, чтобы вы в обмен на мои старания доставили мне наследие моих предков. Как вы считаете, это – честно?

Возразить, в сущности, было нечего. Предложение действительно было честным.

Вот только было непонятно, где и как должен Алекс добывать эти сокровища.

Герр Конрад словно читал мысли:

– Я расскажу вам, где это хранится. Семья фройляйн Августы жила на собственном хуторе, вплотную примыкавшем к землям нашей усадьбы. Насколько мне известно, кроме вашего деда у фройляйн Августы детей не было. Она никогда больше не вышла замуж и прожила на хуторе всю свою жизнь до самой смерти – до июня 2013 года.

По нашим сведениям, всё, что оставил на хранение ей мой отец, так и находится в этом доме, надёжно спрятанное в тайнике. Сейчас там проживает некая молодая особа, дальняя родственница фройляйн Августы. Полагаю, за небольшое вознаграждение она должна с радостью уступить вам и весь хутор, и содержимое дома.

У Алекса голова пошла кругом:

– Вы хотите сказать, что моя прабабка ещё в этом году была жива? И умерла полгода назад? Это ей было... – Алекс принялся считать.

– Было ей 86 лет. И если не считать нескольких последних месяцев, она была на редкость здоровой и сильной женщиной.

Нет, определённо герр Конрад читал мысли. Алекс не успевал сформулировать вопрос, как уже получал ответ. Молодой человек с опаской покосился на этого властного человека с удивительно чёрными и живыми для его возраста глазами.

– Да не угадываю я мысли, – снова герр Конрад попал в яблочко. – То, о чем вы думаете, очевидно. Да мы наводили справки и по мере возможности наблюдали за хутором. И более-менее представляем себе, что и как там происходит.

– Мы? – Алекс искренне удивился. – Кто мы?

– Естественно, мы с Рудольфом. Точнее, Рудольф, – не на шутку рассердился старик. – Рудольф и сам ездил в Латвию, и нанимал местных жителей, чтобы раздобыть сведения.

Теперь на Рудольфа уже покосился и Алекс. Кто бы мог подумать, что этот потнючий неуклюжий человек с глухим голосом способен куда-то поехать и организовать разведку на местности.

Но, как видно, смог. Раз уж теперь есть столько информации.

Алекс про себя пожал плечами, удивляясь, сколь обманчивой может быть внешность – ведь ему этот Рудольф совсем не понравился, а вишь ты, оказывается, и он на что-то годится.

– Ну, не так уж было и гладко, – опять в унисон его мыслям вставил очередное замечание герр Конрад, – к сожалению, не обошлось без трудностей. Поэтому мы не хотели бы больше сами проявлять там инициативу.

«Ага, значит, я был прав, и этот Рудольф каким-то образом накосячил. Теперь понятно, почему я им так нужен». Мысль Алекса не успела сформироваться, как тут же была озвучена его визави:

– Я вижу, вы понимаете, почему вы нам нужны.

Алекс только вздохнул. «Интересно, – подумал он, – в каком возрасте я научусь так понимать собеседников? Хотелось бы пораньше».

Но поскольку ничего другого не оставалось, он вновь сосредоточился на умудрённом жизнью собеседнике и приготовился выслушать предлагаемый план.

3.

К счастью, вечером приехала Соня.

Она утомилась в дороге, поэтому приготовление ужина легло на плечи Алекса. Как, впрочем, и обязанность внимательно выслушать Сонины впечатления и от встречи с родителями, и от посещения больницы, и от дороги. Алекс слушал Соню и не знал, рассказывать ей о событиях, которые столь бурно вмешались в его жизнь, или повременить. В конце концов он решил, что расскажет, но – чуть позже. Тем более что сегодня, после долгой разлуки, их ожидала романтическая ночь.

Ночь и впрямь была бурной.

Нетерпение и желание отдохнувшей Сони было таким пылким, что все мысли Алекса немедленно куда-то испарились, оставив в действии только инстинкты. Гормоны бушевали долго.

Насытившись друг другом, они уснули, крепко обнявшись.

Утром Алекс проспал.

Это было сродни катастрофе – в пунктуальной Германии проспать так, что никаких шансов прибыть на службу вовремя просто не было. Со скоростью вихря заметавшись по квартире, он умудрялся, не вынимая изо рта зубную щётку, включить кофеварку, на ходу заправляя непонятно какой рукой в тостер свои два ломтика зернового хлеба. Вообще-то, можно было и не завтракать. Но кофе был просто необходим – глаза открываться категорически не желали. Соне, у которой сегодня не было утренних занятий, хватило благоразумия не мешаться под ногами избранника, едва не балетными прыжками перемещавшегося по квартире. Затаившись в кровати, она удивлённо смотрела на Алекса, и глаза её становились больше и больше.

Наконец, на ходу запихивая чашку в мойку, а поджаренный ломтик хлеба в рот, умудряясь при этом как-то попадать в рукава своей дутой куртки, он помчался к двери. И – споткнулся о не разобранную с вечера Сонину дорожную сумку. Едва не прошибив лбом дверь, чудом избежав столкновения, он успел только махнуть на прощание рукой.

Соня, уютно свернувшись под толстой периной, послушала, как грохочут, удаляясь по лестнице, шаги и снова погрузилась в полудрёму. Ей сегодня можно было спать долго.

4.

Вечером за ужином наконец-то настало время поговорить.

– Как твоя работа, успел? – поинтересовалась Соня, расставляя по столу свои любимые жёлтые тарелки.

– Успел, как же! – Алекс недовольно передёрнул плечами. – Здесь успеешь, куда там. Это же Германия, выше разрешённой скорости не помчишься.

Соня удивлённо вскинула глаза:

– Раньше тебя немецкий Ordnung не напрягал.

– Извини, – Алекс виновато вздохнул. – Он и сейчас не напрягает. Другие причины есть.

И, недолго думая, выложил Соне все, что узнал вчера от герра Конрада.

Молчала Соня долго. Она вообще принадлежала к тому типу уютных, неторопливых и очень умных женщин, которые ничего не будут говорить зря.

Взяв в руку Алексову красную в белый горох чашку, она задумчиво обводила пальцем каждый кружок.

– А ты сам что по этому поводу думаешь?

Глубокие карие глаза смотрели внимательно.

– Я даже не знаю.

Алекс душой не кривил. Он и впрямь не знал, что думать. С одной стороны, у него была его личная – Алекса Берзина – вполне себе нестыдная биография, а с другой стороны – вернуть историческую справедливость и баронский титул было весьма заманчиво.

Соня кивнула. Она всегда его понимала.

Но что-то всё-таки заставило её нахмурить высокий красивый лоб:

– Хм, знаешь, я подумала, что это могло бы быть забавно.

Алекс поднял на неё глаза: у Сони была уникальная способность во всем находить что-нибудь забавное и необычное. Как она умудрялась одновременно понимать его логику и при этом видеть мир под другим углом зрения, он категорически не понимал. Его мир был простым, поддающимся классической логике: белое – это белое, чёрное – чёрное. Каким образом Соне удавалось увидеть и понять его, Алекса, белое и чёрное, и при этом, совсем не напрягаясь, заметить на этой простой двухмерной картине красивые серые переливы, к тому же образующие пикантные забавные завитки... Это было непонятно.

– Смотри, если ты вернёшь себе историческую фамилию и титул, то будешь барон фон Дистелрой? Верно?

Алекс кивнул.

– Как ты думаешь, это случится до или после свадьбы? – Соня смотрела на Алекса, а в глазах плясали лукавые искорки. – Или по случаю твоего баронства свадьба отменяется?

Палец Сони продолжал настойчиво обводить горохи на чашке.

– Да ты что?! – Алекс аж подпрыгнул на стуле от неожиданности. – Какая связь между свадьбой и этой историей? Конечно, не отменяется! Решили же, что – в мае!

«Ещё бы он передумал – такую девушку, как Соня поискать надо! Как же, передумает он! – Алекс аж фыркнул от негодования. – А может, ей не понравится эта идея и передумает как раз она? – У него по спине пробежал противный холодок. – Тогда к черту этот титул, и этого герра Конрада – туда же».

Но посмотрев на чёртиков, так и прыгающих в глазах девушки, Алекс слегка остыл:

– Ты к чему клонишь? Я же вижу, что ты что-то уже задумала, рассказывай, не томи.

Соня подняла глаза. Теперь чёртиков там не было:

-– Ты знаешь, кто я по крови?

Алекс растерялся. Как-то было настолько само собой очевидно, что в Германии живут немцы, что ему и в голову не приходило думать иначе.

– Ну, немка... – несколько неуверенно протянул он.

– Ох, – воскликнула, всплеснув руками, Соня. – А в России, что, только русские живут?

– Нет, конечно.

Алекс добросовестно задумался и начал перечислять:

– Русские, понятно, буряты, украинцы, белорусы, казахи, немцы... Да, ещё ненцы, ханты, манси, – уже бойко продолжил он.

– Эх ты, ханты-манси, – передразнила его Соня. – Ты хоть про евреев слышал? Есть такой народ, вообще-то.

– Слышал, слышал, – обиделся Алекс. – Вот, например, Эйнштейн был евреем, Ротшильд... Фейхтвангер, – взгляд Алекса упал на книгу на журнальном столике. – И у нас на кафедре был профессор Готлиб, Борис Михайлович...

Тут он вдруг запнулся и уставился на смотревшую на него во все глаза Соню.

– Ты же тоже Готлиб!

– О, прозрел, – Соня усмехнулась. – Ты что, вообще не догадывался?

Он встала и, пройдясь по кухне, наглядно продемонстрировала ему всю свою фигуру с пышными, как гитара, бёдрами.

– И что, для тебя это потрясение?

Алекс не знал, что сказать. Было странно и удивительно, что для Сони вдруг оказалось важным выяснять, кто какой национальности. Это никак не связывалось в его представлении с темой разговора. А главное, он не видел никакой разницы. Соня оставалась Соней, и какое ему дело до её национальности. Он просто сидел и ждал, что же будет дальше. А заодно, воспользовавшись тем, что на его чашку уже никто не претендует, налил туда почти остывший кофе.

– Эй, ты не уходи от разговора! – Соня, похоже, была настроена решительно. – Тебе что, и сказать по этому поводу нечего?

– Нечего, – честно ответил Алекс. – Я не думаю о тебе, как о еврейке. Ты – Соня, и всё тут.

– То есть, жениться ты не передумал? – в глазах у девушки опять заплясали искорки.

– Ну что ты меня подкалываешь, – взмолился он, совершенно сбитый с толку. – Конечно не передумал!

– Ну ладно, – Соня, похоже, милостиво решила объяснить ход своих мыслей. – Смотри.

И она принялась объяснять то, что в её гуманитарном сознании само собой удобно расположилось по полочкам и о чем Алекс не то, что не знал, но – никогда не задумывался.

Кофе, тем более давно остывший, был отставлен в сторону, и две головы склонились над ноутбуком и над кучей всевозможных справочников, с упоением открываемых Соней на нужных страницах.

– Кто такие бароны? – вопрошала профессорским тоном севшая на любимого конька барышня и тут же сама давала развёрнутый ответ.

По её рассказу получалось, что титул «барон» стал присваиваться с начала возникновения Священной Римской империи, то есть с 962 года. Давался он самим императором за особые заслуги. Позже, разумеется, титул измельчал и его стали давать многим. Но первоначально наделялись им именно те, кто и физически и финансово являлся опорой трона. Именно они – бароны, а точнее, их младшие, не получавшие наследства сыновья, и стали основой рыцарских Орденов, завоёвывавших новые пространства для Священной империи.

– Оттуда, от Ливонского ордена, и появились бароны в Латвии и Эстонии. И без сомнения, твой предок, древний фон Дистелрой, был завоевателем. – Подвела итог Соня.

Алекс пытался осмыслить новые данные.

Получалось, что его предки на протяжении столетий воевали, покоряя новые территории во славу императора и папы Римского. Даже Ригу, город, где был найден его дедушка, оказывается, основал епископ Альберт, пришедший в Ливонию на мечах и копьях рыцарей Ливонского ордена. Судя по всему, предки были хорошими воинами. Правда, Иван Грозный всё-таки им навалял, да так, что в 1561 году орден распался.

По условиям мирного договора, по которому состоялся, как теперь принято говорить, «передел собственности», большую территорию, которую контролировал Орден, поделили Россия и Польша. А то, что осталось, принял под своё руководство герцог Готхард Кетлер, бывший магистр Ордена.

Если подумать, то рыцарей, оставшихся на маленькой территории, было, пожалуй, совсем немало. И следовательно, каждому хотелось что-нибудь «откусить» и себе. «А предки-то были не только хорошими воинами, но и политиками и хозяйственниками, раз сумели себе поместья отстоять», – подумал Алекс и загордился.

– Теперь возьмём историю евреев. – Энтузиазм Сони не иссякал, и она снова принялась листать справочники и что-то набирать в поисковике ноутбука.

Оказалось, что евреи пришли в Европу почти две тысячи лет назад.

В начале новой эры – в 70 году от рождества Христова, когда легионеры Римской империи захватили Иудею, сожгли Храм и уничтожили едва ли не полностью мужское население провинции, уцелевшие – в большинстве своём женщины с детьми – вынуждены были бежать.

Первыми на европейском континенте их приняла Испания. Но и в Германских хрониках упоминание о том, что в долине Рейна живут евреи, датировалось 321 годом.

А после того, как в Испании пришла к власти королевская чета Фердинанда и Изабеллы, духовник которой – Торквемада – придумал инквизицию, оттуда на север пошла новая волна еврейской эмиграции. Так что хоть и пришлые, но обосновались они на этих землях очень давно. Однако не всё было так гладко. Не имея своей земли, они вынуждены были зарабатывать на жизнь иным трудом. А поскольку грамотность у евреев была обязательной даже для девочек, стоит ли удивляться, что они умели не только выделывать кожу, шить и лечить, но и считать. А что считать, если не деньги? Именно поэтому и были евреи главными кредиторами европейских императорских домов. Но что тут скажешь, если лучшими советчиками властителей были зависть и жадность? Поэтому время от времени власть поощряла погромы. «Есть кредитор – есть проблема, нет кредитора – нет проблемы», принцип не новый и давно и хорошо известный.

В конечном итоге всем известна история гитлеровской Германии с её газовыми печами.

Но применительно к рыцарям Ливонского ордена история выглядела куда интересней, чем в учебниках.

Все дело было в майорате, то есть в законе, по которому наследство целиком мог получить только старший сын. Цель закона была понятна – не дать раздробить и пустить на ветер фамильные ценности, а в остальном проще не бывает – переходит поместье целиком к старшему сыну – и дело с концом. Да только возникала проблема: при высочайшей детской смертности слишком рискованным было иметь лишь одного сына. А ну как помрёт? И что тогда делать? Поэтому-то знать активно плодилась и размножалась. Не было ничего необычного в том, что супруга владельца поместья ежегодно рожала и рожала. Авось кто-нибудь да выживет.

И выживали, ясное дело. А как же иначе?

И получалось, как в сказке «Кот в сапогах»: старшему сыну – наследство (мельницу), среднему – осла, а младшему… Хорошо, если кота. И вот тут начиналась настоящая проблема.

– Ты только представь себе, – горячо говорила Соня, – полная страна молодых, горячих, воспитанных среди баронской вседозволенности парней, у которых гормоны гуляют не на шутку! И делать они ничего, кроме как мечом махать, не умеют – не баронское это дело – трудиться. Да и грамоте не обучены, опять же, зачем баронскому чаду учиться? За него другие и просчитают и напишут...

И вот этих молодых здоровых недорослей, с полной головой гормонов, после смерти папеньки выгоняют хорошо если с «ослом», а то и вовсе без ничего, вон со двора. Ты представляешь себе, что эти бандюки натворить могут?!

Алекс представлял.

Он слышал рассказы о «лихих девяностых»...

И сейчас он добросовестно кивал, заворожённый и историей, и Соней, увлечённо сверкавшей своими восточными глазами.

– Добавим к этому, что и в Германии, и во Франции, да и практически по всей Европе императорские дворы были в катастрофических долгах. Представь себе ситуацию: ты – император, у тебя немереная куча долгов, на тебя давит Папа, потому что ты не платишь как положено Церкви, а в твоём государстве бушует и трахает всех подряд банда неграмотных, но обученных воинскому делу молодчиков, которых приструнить тебе нечем, ибо страже нужно платить, а денег в казне – нет. Какое бы ты решение принял?

Алекс только пожимал плечами, силясь представить себя на месте императора. Но – не получалось. Он никак не мог заставить себя думать о том, чтобы жить в долг, это казалось таким абсурдным и нелогичным, что выходило за рамки его воображения.

Наконец он вроде бы придумал выход:

– Ну, я бы бизнес наладил... – не слишком уверенно, как троечник на экзамене, протянул он.

– Да уж, неплохо было бы. Но ты представь себе, что ты – малограмотный, и вся страна такая, и промышленности нет! Какой бизнес?

Представить себя малограмотным у Алекса вообще не получилось, и он, сдаваясь, поднял вверх обе ладони:

– Не знаю. А что придумали-то?

– Придумали просто. Если нельзя заработать, то надо украсть! Тем более что и сила для этого есть – ходят по Европе молодые парни, которым некуда силу девать. И главное – если и помрут, никто по ним не заплачет. Вот и нужно их снарядить в поход за золотом!

Вот так и были организованы первые крестовые походы. Там – в Палестине – и был в 1190 году образован немецкий Тевтонский орден. Правда, оказалось, что арабы сражаются хорошо. Так что выжившие вернулись с тем, что удалось награбить, обратно в Германию.

– А теперь представь себе: солдаты, понюхавшие крови, выжившие в битве, вернулись домой. Как они будут жить среди мирного населения? Как селяне?

Алекс знал, как они будут жить. Он видел тех, кто вернулся с чеченской войны, видел их глаза. Эти люди действительно были готовы убивать. Они знали, что могут это делать. Раненные войной несчастные люди....

– Вот видишь? Представь, что они творили?! Они же косили мирное население, как траву! И опять нужно было что-то решать. Папа Урбан II, сложив два и два, быстро сообразил, что затея с Крестовыми походами в Палестину проблему не решила. Денег как не было, так и нет, долгов – немерено, а вооружённые солдаты куда опаснее гормонально обременённых недорослей. Поэтому первым делом он объявил о весьма «богоугодном деле» – борьбе против нехристиан. А что, сразу убивались два зайца: во-первых, если убить евреев, не нужно будет отдавать долги, а во-вторых, если агрессию солдат направить в нужное русло, то, может, они мирное население перестанут колоть, как скот. Так что видишь, – Соня открыла книгу – вот, в 1195 году Папа напрямую призвал бить евреев. И первые рыцари – твои предки – убивали моих предков, не щадя.

Соня захлопнула одну книгу и открыла другую.

Алекс даже покраснел от такого обвинения, но возражать не стал, даже его скудных знаний хватало, чтобы увидеть – эта история в разных вариациях повторялась теперь не раз.

– Помнишь «Айвенго»?

Алекс аж моргнул от неожиданности. Причём тут Вальтер Скотт, которого он, к стыду своему тоже не читал? Слышал, да, но вот читать... Как-то Скотт прошёл мимо. Зато Соню, как видно, этот самый Айвенго зацепил не на шутку.

– Ну как же? – Соня всплеснула руками, поражаясь такому вопиющему незнанию истории её избранником. – Действие «Айвенго» происходит в 1194 году. Это как раз после окончания Третьего Крестового похода, когда рыцари возвращались в Европу. Там же описан наглядно весь тот беспредел, который тогда творили храмовники.

– Храмовники?

– Ну да, храмовники, тамплиеры – от слова «temple», храм. Тамплиеры, слышал?

Алекс слышал и даже смотрел какой-то фильм, поэтому решился отважно кивнуть.

– Ну вот и хорошо, – довольно кивнула Соня и продолжила экскурс в историю.

– Смотри. Вот они возвращались и бесчинствовали. И нужно было же с этим что-то делать.

Соня, похоже, завелась не на шутку. Теперь она разворачивала здоровенную, на весь стол, карту, на которой стрелочками была обозначена история продвижения на восток Тевтонского ордена.

– Смотри, уже в 1198 году ордену нашлось применение. Папа вмешался, реорганизовал рыцарский орден в «духовно-рыцарский» и благословил на борьбу с врагами католической церкви. Видишь, как быстро принимались решения – очень опасная ситуация была. Когда рыцари стали возвращаться, торговцы поспешили вместе с семьями убраться подальше. И зажиточные купцы массово стали переселяться на восток подальше от рыцарей. И они даже основали довольно внушительный порт на реке Лиелупе. Вот здесь, видишь? – И Соня уверенно ткнула пальцем в карту. – Вот, километров пятьдесят до Риги. Которой, кстати, тогда ещё не было, а было маленькое ливское поселение.

Алекс, услышав знакомое название, с энтузиазмом закивал и принялся разглядывать карту, по которой щедрой рукой были нарисованы жирные синие стрелы.

– Вот, это они здесь от своих же рыцарей спасались. Лиелупе тоже река судоходная была, торговля шла, а семья – в безопасности. Ну так церкви же нужны были деньги. Поэтому в 1200 году уже папа Пасхалий II издаёт постановление, по которому легальным считается только один единственный порт – в устье Даугавы. И назначает епископа Альберта построить здесь порт и крепость. Типа, чтобы миссионерством заниматься, язычников в христианство обращать. На самом деле идея была – земли завоевать, лапу на торговые подати наложить и к торговцам присосаться. А что там будет с язычниками, вообще никого не волновало. В 1201 году епископ Альберт основал Ригу и заложил Домский собор. Правда, рыцарям пришлось изгнать отсюда местных жителей, но после того, что они вытворяли у себя, это уже было семечками.

В Пруссию они на 30 лет позже пришли. Но и там изрядно нагадили, много народу положили. Тевтоны же не считали Пруссию себе равной и хозяйничали там не хуже, чем в Палестине. За шесть лет разграбили все, что можно было. А папа – к тому времени это был Григорий IX – реально хотел покорить и присоединить ещё и российские земли. В 1237 году он заставил Крестоносцев принять к себе остатки ордена Меченосцев и образовать Ливонский орден. Само название говорило, куда все силы будут направлены – сначала на Ливонию, затем – на Россию. Вот она, история...

И Соня остановилась перевести дух.

– Слушай, так получается, что рыцари – это вовсе не круто? – Алекс вопросительно смотрел на Соню.

– Ну как тебе сказать. Это мы сейчас, с высоты своего положения можем судить, как оно тогда было. Но ведь им – молодым, малограмотным – внушали, что только так и надо. Что именем Христа можно творить все, что угодно. Вот они и старались. Мало тогда людей было, которые бы это могли по-настоящему осознать.

Алекс не мог не признать, что и сейчас далеко не всем понятно, как и по каким правилам вершится мировая политика. И это при наличии интернета! А тогда? Массовая истерия, не иначе.

– Так получается, что мои предки воевали, рисковали жизнью, чтобы добывать земли и богатства для церкви?

– Для церкви, для императора, ну и – для себя. Ведь удалось же им каким-то образом заполучить целые поместья. Не знаю, как там на самом деле было, но вряд ли они их строили. А впрочем, не знаю. Но у тебя есть шанс узнать.

Алекс, совершенно запутавшийся, вопросительно посмотрел на Соню.

– Я так понимаю, ты же поедешь в Ливонию, – Соня сознательно выделила голосом старинное название – и получишь там своё наследство? Ну ладно, шкатулку ты отдашь фон Шварцу. А остальное-то – твоё. Может, там будут какие-то артефакты и твоего рода.

Совершенно замороченный этим сложным экскурсом в историю, Алекс совсем не думал, поедет он куда-либо или нет, а Соня-то, оказывается, уже приняла решение.

– Ты думаешь, надо ехать? Но ведь ты сама говоришь, что они творили бесчинства. Так ли мне надо к этому возвращаться?

– Ты разве не понимаешь? – Соня опять вперила в него пристальный взгляд. – Конечно, надо! Во-первых, это было давно, больше восьмисот лет назад. Во-вторых, мы же не знаем, чем потом занимались твои предки. Может, они стали вполне порядочными людьми. А в-третьих, меня забавляет идея, что ты вернёшь себе титул.

– Почему?

– Потому что мне интересно, чтобы еврейка Соня Готлиб стала баронессой фон Дистелрой. Пусть хоть так восторжествует историческая справедливость.

И с этими словами Соня, захлопнув книгу, нежно обняла Алекса.

Решение было принято.

5.

Ночью Алексу снова снились двери.

Только в этот раз он был рыцарем и шёл сквозь них с трудом, постоянно цепляясь за косяки тяжеленным мечом, который зачем-то был приторочен к поясу.

В конце концов он умудрился то ли споткнуться, то ли вообще наступить на этот меч и полетел кубарем, звеня, гремя и отчаянно ругаясь.

Спасла положение Соня, непонятно как оказавшаяся в этом странном сне. Она отцепила непослушный огромный меч и легко, совсем не напрягаясь, переломила его об колено.

Потом прилегла рядом, но не на пол, а на кровать, непостижимым образом оказавшуюся на месте сплошь разрезанного дверями коридора.

Тёплые мягкие руки обхватили Алекса, оберегая от всевозможных бед и напастей, которые только могли приключиться с рыцарем в этом непонятном запутанном царстве дверей.

И проваливаясь в сладкий, без сновидений сон, он успел подумать: «Хорошо, что здесь Соня».

А Соня тихонько лежала, глядя в темноту, и думала о том, какие ещё сюрпризы принесёт эта новая, неизвестно зачем появившаяся в их жизни линия судьбы.

В том, что это – линия судьбы, она не сомневалась.

Глава одиннадцатая. Ева. Длинные ночи, короткие дни

1.

Ральф вырос уже совсем большим.

Почти годовалый кавказец отрастил за зиму густющую лохматую шубу, которой был не страшен никакой мороз. Сейчас, когда мартовское солнце уже припекало вовсю, оставляя во дворе вместо сугробов бурые проплешины, по которым днём струились ручейки, ему, наверное, было даже жарко. Во всяком случае, он далеко вываливал свой розовый язык, с интересом разглядывая, как по ручейку плывут какие-то щепочки и сосновые иголки.

Жизнь на хуторе текла, как и вода в ручейках, своим чередом.

За всю зиму никто не потревожил его обитателей.

Рождество прошло очень весело. Столько народу в этот домик не набивалось уже давно. Приехали все – родители, тётя Линда, двоюродные братья и сестры, уже взрослые, со своими вторыми половинками и детьми. Как и положено, каждый привёз с собой не только подарки, но и угощение. И варёного и печёного нанесли всякого разного и невообразимо много. Но в одном гости оказались единодушны – каждая хозяйка привезла собственную разновидность традиционного перечного печенья – piparkūkas. Коричневые печеньки, большие и маленькие, пришлось насыпать в огромные корзины, предназначавшиеся обычно для яблок, так их было много. Ева тоже не ударила в грязь лицом. Её пряничный домик, созданный из крутого, полного пряностей теста, залитый «снежной» белой глазурью, вызвал положенное количество ахов и комплиментов и украсил собой буфет.

Марис тоже отличился. Гости вовсю потешались над ним, приволокшим из Риги в кандавские леса голландскую ёлочку в горшке. «И не поленился же тащить эдакую махину из Риги, когда за забором – целый лес?!» – так или иначе высказывался каждый гость, переступив порог и увидев это нарядное пушистое чудо, спокойно стоящее в парадном углу большой комнаты.

Ёлочка на эти восклицания никак не реагировала.

Впрочем, Марис – тоже. Его невозмутимости мог бы позавидовать сам Будда. Марис не видел ничего странного в том, чтобы не рубить ни в чем не повинные ёлочки... Уж кому-кому, а ему точно не составило бы труда срубить не то что ёлочку, но и, пожалуй, сосну. Но зачем? Зачем рубить, когда можно купить, а потом – и посадить во дворе пушистую, специально для этого выведенную голландскую красавицу. Он уже и место для этого нашёл. Весной, как снег стает, так и посадит. А пока – пусть себе стоит нарядная, украшенная прозрачными стеклянными ангелами, изо всех сил дующими в длинные трубы.

Бесстрастный Марис спокойно сидел за праздничным столом и с удовольствием уплетал скландраусис – традиционные круглые пирожки с морковкой, непременный атрибут рождественского стола. «Пускай себе посмеются, – думал он, – небось, не догадываются, какое им ещё бревно тащить придётся».

Уж бревно он заготовил – на славу.

Традиционная рождественская потеха корнями уходила в далёкое языческое прошлое. Злые духи так и норовили попасть в дом. И чтобы их напугать, сильные мужчины просто обязаны были протащить по всему двору, от забора до забора, тяжеленное бревно, пугая злых духов и отбивая у них всякую охоту вступать в единоборство.

Так что бревно тихо лежало во дворе, дожидаясь своего часа.

После полуночи, когда Рождество уже наступило, все высыпали во двор. Невозмутимый Марис тут же раздал парням заранее нарезанные верёвки. С хохотом и прибаутками мужчины принялись их распутывать, разматывать и привязывать к дереву, заодно примеряясь, как и куда будут тащить этот нелёгкий оберег.

Тащить бревно – забава чисто мужская. Даже Ральфу позволили принять участие в этом действии, как-никак, тоже – мужчина, хоть и собачий. И пёс стоял наготове с верёвкой в пасти и ждал, когда хозяин даст команду тащить. Единственный, кого с великими трудами удалось отговорить от участия в развлечении, это дедушка Евы – Карлис. Тощенький, но пока бойкий старичок, выпивший к тому же пару рюмок, тоже вознамерился тащить, но совместными усилиями его всё же убедили принять не физическое, а интеллектуальное участие. Кто-то из мужчин поручил дедушке показывать дорогу, и теперь он суетливо переступал с ноги на ногу, ожидая, когда уже можно будет начать командовать.

Женщины, как и положено, всячески подбадривали копошащихся над бревном мужчин.

Наконец, привязав последнюю верёвку, с криком «Взяли!» парни рванули промерзшую махину, начиная свой путь по двору. Дедушка Карлис засеменил впереди, отдавая команды старческим фальцетом, а парни дружно потащили бревно, ревниво поглядывая друг на друга.

Кто-то из женщин запел задорную песенку, подбадривая мужчин, и она полетела к звёздному небу вместе с хохотом, криками и скрипом снега под тяжёлым бревном.

Наконец компания обошла вокруг двора полный круг. Никакие злые духи теперь не рискнули бы проникнуть в столь хорошо защищённый дом.

Взмокшие от пота, но довольные собой мужчины, побросав верёвки, потянулись к дому, не забыв потрепать по холке полноправного участника обряда Ральфа. Пёс, вместе со всеми старательно тянувший бревно, принимал эти знаки внимания как должное, радуясь командному духу, захватившему всех.

Проводив в дом замыкавшего шествие Мариса и оставшись один во дворе, Ральф ещё раз обнюхал бревно, хранящее теперь столько интересных запахов, и отправился по своему обычному маршруту – по периметру двора.

Бревно бревном, духи духами, а свою работу сторожа он не забывал.

Уставшие мужчины продержались недолго.

Вскоре уже весь хутор спал.

Старшему поколению уступили кровати, а молодёжь, расстелив предусмотрительно привезённые с собой одеяла, улеглась прямо на полу хорошо натопленного домика, где ароматы выпечки и piparkūkas смешивались с запахом хвои от стоящей в углу ёлочки.

И стеклянные ангелы молча трубили в длинные белые трубы.

2.

Впрочем, рождественские каникулы были посвящены не только Рождеству.

Это стало понятно сразу после пробуждения. И хозяева дома, и гости потянулись за подарками.

По традиции каждый гость заранее озаботился носком. Самые разные, красные, зелёные, синие и белые, шитые из войлока или вязаные, носки подвесили к специально прилаженной Марисом доске неподалёку от ёлочки. Каждый носок заботливо снабдили ярлычком с именем владельца, чтобы Деду Морозу было проще разобраться с подарками.

Уныло висевшие вчера, сегодня носки, полные подарков, круглыми поросятами загадочно оттопыривались в разные стороны, дразня своих владельцев ожиданием сюрприза.

Ева, как и положено хозяйке, заняла место на раздаче. Аккуратно отцепив очередной носок, она громко называла имя владельца, которому полагалось отгадать, что же за подарок принёс ему Дед Мороз в этом году. Остальные гости с нетерпением подбадривали получателя. Образовалась даже стихийная группа поддержки, сопровождавшая аплодисментами и свистом каждый следующий носок с подарком. Интерес был искренним – все носки наполнялись в складчину, каждый позаботился о том, чтобы внести свою лепту в каждый подарок. Поэтому на свет извлекались самые разные вещи. Это могла быть записная книжка в кожаном переплёте, аккуратно упакованная кофейная чашечка, CD – диск, календарь, ручка, крем для бритья, конфеты...

Но латышский Дед Мороз не был бы латышским, если бы в носках не оказалось милых сюрпризов, сделанных своими руками. Открытки, закладки для книг, чехольчики для мобильников, какие-то кисеты, платочки, плетёнки, и конечно же – самодельное печенье, а как же без него. Поэтому подарки вынимались и рассматривались с живейшим интересом.

Наконец, когда гости распотрошили свои дары, наступила очередь хозяев. Вручив Марису его огромный зелёный, с большим клетчатым Дедом Морозом на пятке носок, из которого торчала аккуратно перевязанная бантиком упаковка с каким-то инструментом, Ева потянулась за последним оставшимся на стене, тоже зелёным с белыми помпончиками, туго набитым носком – своим. Сосредоточившись на том, чтобы не уронить подарок, Ева не сразу обратила внимание на внезапно наступившую тишину. Однако контраст с только что стоявшим гомоном был таким разительным, что не заметить его было невозможно. Встревоженно обернувшись к гостям, она проследила, куда же направлены их изумлённые взгляды. Оказалось, что всеобщее внимание привлёк Марис. Он стоял перед ней на колене и протягивал маленькую золотистого цвета коробочку: «Я не стал поручать это Деду Морозу. Я хочу, чтобы ты стала моей женой».

На огромной ладони доверчиво лежала маленькая коробочка, а на Еву так же доверчиво смотрели внимательные серые глаза любимого мужчины. Они были вместе уже давно, но Марис продолжал её удивлять. Ева видела, как важен для него её ответ. И уже не вспоминалось, как волновалась она, вынужденно переезжая в этот сельский дом, останется Марис с ней или нет. Понятно, что этот надёжный парень останется с нею раз и навсегда, что бы ни происходило в жизни, и будет защищать её от любых напастей, если потребуется.

И единственно возможным ответом стало радостное: «Да!»

После чего Марис с трудом достал из коробочки изящно сделанное кольцо, которое и надел на тонкий палец своей избранницы.

Помолвка, окрашенная рождественским ароматом, оказалась очень романтичной и торжественной. А поздравления родственников и друзей – горячими и искренними. Угощений хватило надолго, и веселье не утихало ещё два дня.

Даже Ральф, получивший в подарок сладкие печеньки и искусственную косточку, тоже радовался наступившему Рождеству.

3.

Свадьбу решили отложить до весны.

И жизнь на хуторе снова потекла своим чередом. Хлопот, правда, добавила Дора, счастливо разродившаяся смешной крохотной дочкой Гайдой. Теперь Еве снова приходилось дважды в день прорываться в хлев для дойки, отбиваясь при этом от Ральфа, всяческими хитростями норовившего забраться вместе с ней и познакомиться, наконец, с тем, кто так тоненько мекает за закрытой дверью.

К малышке его пока не пускали, но часть дориного молока псу всё же перепадала.

Хутор жил своей привычной жизнью.

О прошедших праздниках напоминал только пряничный домик. Он до сих пор стоял на буфете, распространяя аромат Рождества, а белая глазурь, покрывавшая крышу домика и стекавшая сосульками по углам, и не думала таять, несмотря на то, что мартовское солнышко уже принялось растапливать сугробы во дворе.

И, конечно, колечко, с того памятного утра неизменно украшавшее узкую руку хозяйки, шла ли она по двору с ведром или садилась к верному Маку за переводы.

А завершив дела, Ева неизменно шла к заветному потайному шкафу, и долгие зимние вечера уносили её в жизнь и тайны тёти Густы.

Глава двенадцатая. Густа. Тайны маленького хутора

1.

Зима выдалась невероятно холодной.

По радио передавали, что столь низкая температура – рекорд для Европы. Но радио – это только слова. Достаточно было выйти на улицу, чтобы убедиться на собственной шкуре в том, что более суровой зимы до сих пор в её жизни не было.

К утру дом, несмотря на толстые, на совесть проконопаченные стены, остывал. Даже сугробы, пышными белыми подушками обложившие дом до самых окон и одеялом укутавшие крышу, не спасали. Уж слишком сильным был мороз. Он пробирался в любую щель в поисках пищи – того тепла, которым питался всю зиму. И печь, как бы жарко её не топили, не справлялась и остывала задолго до рассвета.

Густа просыпалась от холода. Укрытая множеством одеял, она тем не менее жестоко мёрзла. Ей казалось, что мороз, как голодный волк, рыщет по дому, подбираясь к ней и будущему малышу, доверчиво спящему пока внутри её крупного тела. Но ради этого будущего малыша она готова была делать всё, что угодно. Поэтому она выбиралась из-под груды одеял и заботливо накинутого сверху полушубка, закутывалась в него и, стараясь ничего не задеть в темноте, тихонько пробиралась в комнату родителей, где стояла большая, остывшая за ночь печь. Дрова, с вечера принесённые Кристапом, за ночь успевали прогреться, и печь оживала с первой же спички. Задвинув заслонку, чтобы тепло не улетало в трубу, Густа прижималась к печке, наслаждаясь первыми проблесками тепла.

Теперь, чуть согревшись, можно было подумать и о коровах.

Вообще-то скотина больше любила маму. Но Густа, сама на сносях, как-то очень сочувствовала стельным коровам, которые ночью, как и она, мёрзли в холодном хлеву. Папа при первых же морозах приволок откуда-то и поставил к ним печку-буржуйку, но ведь и её нужно было топить. Поэтому, завязавшись тёплым платком, Густа торопилась к коровам. «Расторопный парень», – каждый раз с благодарностью думала она о Кристапе, находя и в хлеву охапку, принесённую им с вечера, и, не тратя времени, растапливала буржуйку. Остальное сделает мама, а пока пусть поспит в тепле. Небось по весне, когда в доме будут новорождённые, а в хлеву – телята, спать-то придётся куда меньше.

Затопив печи, Густа возвращалась в постель.

А проснувшись и лежа в полудрёме, слышала, как возится на кухне мама, собирая завтрак для всей большой семьи.

Поначалу, едва поселившись в родительском доме, Густа, услышав возню, вскакивала, чтобы помочь. Но мама заявила раз и навсегда: «Ещё навскакиваетесь обе, когда родите. Пока что я вроде справляюсь, а ваша работа сейчас – вынашивать дитя, а не таскать горшки из печи. Хочется поспать – и спите, сколько надо, пока можно».

И Густа позволяла себе понежиться под одеялом, пока запах кофе не находил дорогу к постели.

Марта вставала позже. Она вообще тяжело переносила беременность. Густа с ужасом наблюдала, как жестоко ломает сестру каждое утро, и как мама с тазиком выходит из её комнаты. От помощи мама отказалась и тут: «Сиди и не лезь, куда не зовут. Без тебя справимся. Ни к чему тебе на это смотреть. Твой ребёнок тебя не мучает – и ладно. Не буди лихо, не лезь, куда не надо».

Марта выходила измученная, с синяками под глазами и медленно, с трудом пыталась есть. Марту было очень жалко. Густа не могла понять, почему они, такие похожие, так по-разному вынашивают детей. Сама Густа даже представить себе не могла, как это она не сможет есть. Она мела всё, что давали, и готова была есть без остановки. Ела, «как за себя кидала», – шутил папа. Очень хотелось молока, но к концу ноября об этом можно было только мечтать – до весны, пока коровы не отелятся, молока не будет.

По случаю морозов школа этой зимой не работала. Сообразив, что может быть полезна, Густа взялась обучать Кристапа. После завтрака они садились за стол и, разложив книжки, которых у Густы было предостаточно, принимались за учёбу. Вначале брат пробовал улизнуть, но быстро смирился с необходимостью. А потом и вовсе втянулся. Видно было, что учёба доставляет ему удовольствие, толковый парень схватывал науку быстро. Папа, у которого по зимнему времени не было работы, слушал радио. Но Густа очень скоро поняла, что папе не так интересны дикторские тексты, как история и математика, которую изучали они с Кристапом. Папа потихоньку тоже учился, а заодно гордился своими умными детьми. Мама и Марта, оживавшая после завтрака, тоже старались во время учёбы не шуметь. Они тихонько садились к окну и, быстро перебирая спицами, вязали, внимательно слушая, что говорит Густа. Похоже, что и маме, и даже Марте тоже было интересно.

– Эти книжки тогда стояли там, в шкафах? – как-то спросила Марта.

Как видно, то детское путешествие ей тоже запомнилось.

Получив утвердительный ответ и чуть подумав, Марта призналась:

– А мне наука не по нраву, мне бы лучше простой жизнью жить. Но кто знает, что будет по нраву моему малышу. Пусть, пока можно, он тебя тоже послушает, глядишь, ума наберется, пока в животике сидит. Да и интересно ты рассказываешь, всё понятно выходит.

И как-то само собой получилось, что все окончательно увлеклись математикой, и Густа стала обучать всю семью.

Ей даже пришлось специально придумывать задачки, чтобы всем было интересно. Папа и Кристап с азартом предавались устному счету, решая примеры на скорость – кто быстрее. Начинали решать, правда, все, но мама и Марта быстро сходили с дистанции, а папа не сдавался до последнего. А когда Кристап, до невозможности гордый собой, в очередной раз доказывал, что считает быстрее всех, в папиных глазах – Густа это видела ясно – загорался огонёк гордости за сына.

Это было здорово – сидеть у тёплой печки и решать примеры. По крайней мере, можно было не думать о Георге, от которого уже несколько месяцев не было ни слуху ни духу, о том, как она одна будет растить своего ребёнка, о том, что она так и не попадёт в университет, а главное, о том, что говорит радио – о войне, которая стремительно надвигалась.

Уже были связаны к Рождеству и даже повешены неподалёку от печки носки для подарков, уже догорала последняя свеча на венке Адвента, а мороз и не думал отступать. Хутор жил замкнутой жизнью, а его обитатели старались по возможности лишний раз не высовывать носа из дому, выскакивая только на считаные минуты, чтобы пробежать по знакомому маршруту: дом, хлев, где пережёвывали свою жвачку коровы, да сарай, откуда с вечера приносились промерзшие до звона дрова. Единственным ключиком к внешнему миру было радио. Оно с завидной регулярностью передавало новости, невесёлые и тревожные. Правда, последнее время и радио стали включать редко – батарейки садились, а ехать в город за новыми по такой погоде было совсем ни к чему.

Так и сидели в тишине под треск дров в печи, решали примеры и слушали, как читает Густа вслух учебник истории.

2.

Рождество прошло спокойно.

Загодя, едва только зажгли первую свечу на венке Адвента, стали готовить подарки. У мамы, сколько Густа помнила себя, был настоящий ткацкий станок. Сразу же после дня Микеля, когда шумно отмечался праздник урожая, папа доставал его, и на всю зиму это большое сооружение занимало своё место в комнате. Всё, от ткани на юбку до половичков ткалось на нем.

И в этом году он тоже привычно раскинулся вдоль стены. Однако много ткать не получалось. Марта, которая обычно с удовольствием прибивала челночную нить широкой деревянной гребёнкой и легко нажимала на педаль, почти такую же, как на рояле, увы, к станку почти не подходила. В искусстве ткачества Марта давно переплюнула маму. Но в этом году в её руках не было сил, чтобы широкими взмахами гнать тяжёлый деревянный челнок по реке из туго натянутых нитей.

У Густы же сил, может, и хватило бы, но умения не было. Так что станок просто стоял и напоминал о себе, отзываясь иногда лёгким скрипом.

В ожидании прибавления в семействе вроде бы и надо было ткать, но холод, тревога, которую излучало радио, а главное, неуверенность в будущем как Густы, так и Марты, от мужа которой тоже не было вестей, порой просто лишали сил. Но ныть и жаловаться не принято было в семье Лиепы. Именно поэтому Густа обучала семью математике и читала вслух учебники, папа шутил, а мама, сидя со спицами у зажжённой лампы, пела своим звонким сильным голосом, прогоняя грусть и печаль.

К Рождеству подарки были готовы. Мама, что-то втихомолку вязавшая, уже засунула какие-то пухлые колобки в каждый подарочный носок у печки. Густа тоже постаралась – для каждого члена семьи приготовила она небольшую тетрадочку с несложными весёлыми задачками и загадками. Тетрадочки были аккуратно переплетены и подписаны. И даже уже положены, каждая – в свой носок. Папа с Кристапом, уже несколько дней потихоньку уединявшиеся в дальнем углу и что-то мастерившие, теперь с гордостью переглядывались. А носки – заметно толстели. Даже Марта, несмотря на нездоровье, умудрилась сделать сюрпризы для домашних.

На Рождество мама напекла скландраусиши, Густа и Марта, которую, к счастью, перестало выворачивать по утрам, намесив крутого с пряностями теста, наделали традиционных перечных печений piparkūkas. Серый горох со шпеком, пирожки...

Эти, в сущности, незатейливые приготовления к рождественскому столу возвращали Густу в детство. И этот дом с большой, уверенно противостоящей морозу печкой, беременная Марта, вытянувшийся не по годам Кристап и почти седой папа порой казались ей нереальными. Глядя на догорающую в венке Адвента свечу, она вновь чувствовала себя маленькой девочкой, с нетерпением ожидавшей праздника и подарков.

3.

Морозы продержались до конца февраля.

И до конца февраля обитатели хутора не покидали его.

Да и сам хутор, как необитаемый остров, стоял себе, затерянный в лесу, пережидая нелёгкую холодную пору.

Сказать по совести, Густа была этому даже рада. Она с трудом могла представить себе, как будет смотреть в глаза людям, родив внебрачное дитя. Этот позор ей, судя по всему, предстояло переживать всю жизнь. Так что данная морозом отсрочка принималась с благодарностью.

А когда в конце февраля мороз, ни за что не желавший отпускать насквозь промёрзшую землю, всё-таки, теснимый солнцем, начал сдавать позиции, Марта родила.

Этого события ждали. Мама потихонечку готовилась, доставала старенькие, помнящие Кристапа пелёнки-распашонки. Постиранные, они то и дело сушились у печки и аккуратно складывались в стопку. Папа достал из сарая люльку – Густа даже удивилась, как это столько лет хранилось это добро в каких-то сундуках и закромах. Огорчённо покрутив над рассохшимся деревом уже изрядно поседевшей головой, папа принялся что-то строгать и прилаживать, готовя люльку для младенца. Время от времени он посматривал на живот Густы, тоже сильно округлившийся, и, как видно, прикидывал, когда же настанет пора для второй люльки. Папе приходилось нелегко. Ведь обе дочки на сносях, а от отцов детей – ни слуху ни духу. Как ушёл в начале сентября записавшийся на корабль Петерис, так ни одной весточки от него и не было. Знали только, что на корабль он попал. Куда уплыл тот корабль, в какие моря-океаны, не знал никто. В Европе шла война, новости, передаваемые по радио, звучали очень страшно. Но, кажется, военные действия шли только на суше. Поэтому была надежда, что рано или поздно, но Петерис вернётся домой. Для Густы же война в первую очередь означала смертельную угрозу для Георга. Как раз он был в самом центре Европы. И хоть по радио и говорили, что Германия наступает, Густе снились страшные сны, в которых Георг, получивший пулю, падал на рельсы и не шевелился. От него вестей тоже не было с октября. Впрочем, удивляться не приходилось – хутор, отрезанный морозом и сугробами от внешнего мира, вестей не получал ни от кого.

С утра Марта стала держаться за поясницу. А к вечеру стало понятно, что роды уже совсем близко.

Мама, то и дело заглядывавшая к дочери, наконец кивнула. Как видно, родители приняли решение давным-давно. Папа, сидевший в ожидании, только и ждал команды. Немедленно поднявшись и молча накинув тулуп, он пошёл запрягать лошадь. Хлев был большой и вмещал не только коров и лошадь, но и кур и уток. Разбуженные в неурочное время, несушки заквохтали, подняв в птичьем царстве немалый переполох. Да и лошадь, похоже, была удивлена. Только коровы, даже не поведя своими сильно округлившимися боками, продолжали невозмутимо пережёвывать жвачку.

Сани тронулись со двора, чтобы вскоре вернуться и привезти повитуху.

Густа, отвыкшая от посторонних, с ужасом ждала визита повитухи, чей опытный взгляд не мог не заметить явно выдающих беременность форм. Мама, словно читая мысли, тут же распорядилась:

– Кристап, на тебе ответственность. Нечего тут сидеть и прислушиваться, как там у Марты дела. Всё в своё время произойдёт. Ты давай, бери Густу и иди к ней в комнату. Проследи, чтобы ей от волнения плохо не стало.

Кристап, с утра не находивший себе места, наконец-то оказался при деле. Ему было поручено важное задание, к которому он, как и любой почти ребёнок, отнёсся очень ответственно. Посмотрев на Густу, вдруг оказавшуюся на его попечительстве, он приготовился командовать.

Но мама и тут успела раньше:

– Давай-ка, печку подтопи, чтобы потом уж, когда самое трудное начнётся, не отвлекаться.

И пока Кристап был занят печкой, успела шепнуть Густе:

– Нервничает парень. Пусть уж при тебе побудет. Посидите тихонечко, а как повитуху увезём, так и младенчика покажем.

Густа поняла маму с полуслова. Мама тоже не желала, чтобы длинный язык повитухи разнёс новость о потерявшей невинность младшей дочке. Поэтому, как ей не хотелось помочь, временное заточение в собственной комнате она восприняла с благодарностью.

И, сопровождаемая Кристапом, удалилась к своим книгам.

Папа вернулся быстро.

Повитуха – средних лет женщина, закутанная едва не по самые брови, вскоре уже разматывала свои платки возле печки. Густа и Кристап отчётливо слышали каждое слово, сказанное довольно резким высоким голосом:

– Ну здравствуй, Вия. Что, скоро бабушкой станешь? Какие у тебя полотенца белые, спасибо. Сейчас посмотрим, как там у Марты дела. А что, от мужа её вестей никаких нет?

Голос удалился в комнату Марты.

А Густа в очередной раз подумала об удивительном свойстве соседей – знать всё обо всех. Как происходит, что жители затерянных в лесу хуторов каким-то образом знают, что творится у соседей, было загадкой. Но что касается самой Густы, то её положение пока что оставалось тайной. Тайной для всех, кроме семьи, и даже для Георга, что бы с ним сейчас не происходило.

Роды длились долго.

Густа с Кристапом, закрытые в дальней комнате, поначалу пробовали читать. Густа выбрала какой-то исторический роман и сама не заметила, как увлеклась. Кристап тоже слушал с интересом. Но луна за окном уже далеко продвинулась по одному ей известному маршруту, а шум и топанье в доме становились сильнее. Потом Марта закричала. Кристап, окончательно испугавшийся, прижался к Густе и вдруг отпрянул, почувствовав толчки в её животе. Как видно, неродившееся дитя тоже разволновалось.

– Ой, он шевелится! – Кристап смотрел на сестру с ужасом. – Он тоже сейчас родится?

– Родится, конечно, но не сейчас, а когда придёт его время. Он пока слишком маленький, чтобы родиться.

– Маленький... – Кристап с сомнением посмотрел на весьма даже немаленький живот Густы.

– Маленький, маленький, не волнуйся. Сейчас я рожать не собираюсь.

Густа тёплой сильной рукой притянула уже большого, но по-детски напуганного брата к себе и принялась гладить по светлой лохматой голове.

Книжка давно была отброшена, они сидели в ночной тьме, прогоняемой только светом керосиновой лампы, и рука Густы надёжно обнимала брата. Так, в обнимку, он и уснул, доверчиво засопев ей в плечо. Уложив и прикрыв его для тепла полушубком, Густа прикрутила лампу, откинулась поудобнее, чтобы не ныла затёкшая поясница и, глядя на звёздное небо, которое уже покинула луна, ушедшая за конёк крыши, слушала звуки ночи. Она слышала, как кричит Марта, как взволнованно меряет шагами соседнюю комнату папа, как время от времени что-то командует своим высоким голосом повитуха... И вдруг нервную суету этой бесконечной ночи прорезал новый тоненький звук – заплакал появившийся на свет малыш.

И все остальные ночные звуки затихли. Не кричала Марта, не скрипел половицами папа... Только тоненький голосок новой жизни пробивался из-за закрытой двери. И звучал-бормотал ставший вдруг ласковым голос повитухи.

И под это умиротворяющее бормотание Густа заснула, давая отдых и своему сильному, полному новой жизни телу и измученной думами и тревогами душе.

4.

Утром никакой повитухи уже не было.

Зато на подушке рядом с Мартой лежала новорождённая. Девочку туго завернули в свивальники, видно было только маленькое красненькое личико. Малышка спала, набираясь сил после родов.

Марта не сводила глаз с долгожданного, так тяжело ей доставшегося дитя.

Мама с папой тоже ещё спали – ночь выдалась длинной и хлопотной.

Но новый день уже набирал силу, и кто-то должен был его начать. И Густа с Кристапом принялись за хозяйство. Уже была растоплена печь, приготовлен завтрак и накормлена Марта. Обитателей хлева тоже не забыли. Лошадь, всю ночь простоявшую запряжённой в санях, угостили хлебом, густо посыпанным солью. Она с удовольствием ела лакомство, щекоча мягкими губами ладошку мальчика.

Потом проснулись остальные.

День, не вовремя начавшийся, так же и продолжался. Делать ничего не хотелось, да и, как будто, не нужно было. Налюбовавшись спящей малышкой, семья уселась за стол, чтобы выпить кофе и обсудить новости.

Новостей оказалось много.

Повитуха была в курсе всего, что происходило в округе, пока семья сидела взаперти на своём хуторе. И получив в своё распоряжение новые, нетронутые новостями уши, она обрушила сначала на маму, а потом – в дороге – и на папу град всевозможной информации обо всем и обо всех. И теперь мама, папа, Густа, Кристап и вышедшая к столу Марта обсуждали это изобилие новостей, пытаясь отделить важное от второстепенного. После новостей о том, кто, не пережив зимы, умер, а у кого – пополнение в семействе, на первое место вышло известие страшное. Оказалось, уже с начала зимы в округе промышляют бандиты, разоряя маленькие хутора.

С одной стороны, верить этому не хотелось – никогда раньше не водилось в местных лесах этой напасти. Но кто знает... Невероятно сухое, неурожайное лето и последовавшая за ним суровейшая зима... Такие погоды могли разорить не одно хозяйство. И раньше бывало, что появлялись на хуторе бродяги, не имевшие собственного крова над головой. Мама всегда выносила им хлеба. Несколько раз им даже давали на ночь кров в старом сарайчике, где родились когда-то Марта и Густа. Но никогда на родительской памяти не приходили бродяги с враждой. Получив свой кусок, благодарили и уходили, пожелав мира приютившему их дому. Поэтому рассказ о бандитах был встречен с недоверием.

С другой стороны... Папа, отвезя повитуху, купил-таки в городе новые батарейки, и теперь радиоприёмник, возвратившись к жизни, вещал с буфета. И ничего утешительного он не говорил. Война продолжалась, и часть польского населения бежала от германской армии на восток. С другой стороны, оказалось, что уже с ноября идёт ещё одна война – советско-финская. И Советы заняли Западную Украину и Западную Белоруссию, откуда тоже пошла волна беженцев. Кто знает, какие они, эти беженцы, и не пришли ли они уже в эти далёкие леса.

Ответов на эти вопросы ни у кого не было.

По просьбе папы Густа достала из своих книжных запасов карты, и, нависнув над ними, семья пыталась прикинуть, как далеко стоит их хутор от мест, поражённых войной. По картам выглядело, что далеко. Между занятой немцами Польшей и хутором была целая Литва и большая часть Латвии. С востока тоже, казалось бы, идти и идти...

Кристап высказался неожиданно: «А может быть, те, кто беженцы, они отнимают дома у тех, кто встречается по дороге. А те, у кого отняли, тоже вынуждены идти и отнимать еду и кров для себя, тогда им не так далеко идти».

Мысль была неожиданной и спокойствия не принесла. Мама, встав из-за стола, отошла к комоду и старательно принялась что-то там перебирать, пытаясь занять свои мысли чем-то более простым, чем мировая политика. Папа же, напротив, завис над картой, изучая её. Загребя в широкую ладонь горсть щепочек, он расположил их на карте и передвигал взад и вперёд, пытаясь понять, как и куда движутся по Европе беженцы, которых согнала с насиженных мест война. Его руки двигались над картой плавными загребающими движениями, а губы шевелились, словно он что-то считал.

Густе же карта перед глазами нужна не была. Положив ладонь на свой круглый живот, где почему-то снова разбушевался её будущий малыш, она думала о Георге. В отличие от них, запрятанных в курземских лесах, он-то как раз и был в центре той самой войны. И с октября от него не было никаких вестей.

5.

Выбившаяся из колеи с появлением малышки, жизнь на хуторе снова наладилась.

Повеселевшая Марта, которую больше не тошнило по утрам, порхала по дому, время от времени давая грудь дочке, едва та принималась кряхтеть и хныкать. Молока, к счастью, хватало, опасался папа зря. К тому же в хлеву стояли три стельных коровы, которым его стараниями хватало запасов сена. И скоро уже должны были появиться на свет телята, а с ними – и молоко, и свежий сыр, и творог.

Мороз отступал, солнышко, теперь хоть пару часов в день дающее тепло, трудилось над сугробами и сулило весну. И хотя ночи пока были морозными, Густа больше не просыпалась от леденящего холода. Теперь её будил ребёнок. Он буянил и брыкался в утробе, снова и снова напоминая о том, что совсем скоро и ему пора будет появиться на свет.

В начале марта одна за другой отелились коровы. Принимали телят мама с Мартой, выскакивавшей из хлева только чтобы покормить малышку. От Густы, предложившей было свою помощь, мама отмахнулась:

– Давай-ка мы без тебя справимся. Тебе сейчас нагибаться трудно, вон какой живот нарастила. Да и незачем, вдруг за компанию решишь раньше времени родить. Присмотри лучше за малышкой, пусть руки привыкнут к дитю.

Спорить с мамой было бесполезно, она, как всегда, была права. И Густа, завернув как следует девочку, вышла с ней во двор подышать.

Несмотря на мороз, уже вовсю угадывалась скорая весна. Небо, всю зиму бывшее серым, теперь напиталось яркой голубизной, с которой светило, стараясь растопить как можно больше сугробов, солнце. Берёзы, простоявшие всю зиму недвижными и заледеневшими, теперь потихоньку оживали. До листвы, конечно, было очень далеко, но ветки, оттаявшие на солнышке, как длинные тонкие руки, махали, подчиняясь дуновению лёгкого ветерка. В хлеву жалобно мычала корова и тоненько мекал уже народившийся теленок, на руках у Густы сладко сопела малышка Марты, а в животе напоминало о себе её будущее дитя. Жизнь громко заявляла о своих правах.

6.

Папа повёз на рынок свежий сыр.

А привёз – целый ворох писем. Точнее, телеграмму и письма. Телеграмма была свежей, а письма – нет.

Где они бродили всю зиму, было неизвестно, но почтмейстер вручил приехавшему в город папе пачку конвертов:

– Держи, Янка. Небось, дочки-то твои заждались.

И это было правдой! И Марта и Густа действительно заждались. Ни та ни другая не получали известий от своих мужчин с осени, и конверты были разобраны немедленно.

Телеграмма была от Петериса: «Я в Филадельфии. Расчёт получил. Ищу судно обратно».

Марта, быстро прочитав то, что было напечатано на длинной узенькой полосочке, растерянно смотрела на Густу:

– Филадельфия – это где?

Густа стояла у стола, прижимая к груди около десятка конвертов. Она не успела их даже рассмотреть. Единственное, что бросилось в глаза, это почерк, знакомый и любимый.

Но конверты были отложены, а на столе появилась карта, на которой, за большим-пребольшим Атлантическим океаном широко раскинулась Америка, на побережье которой красовались крохотные кружочки городов. И один из них носил имя «Филадельфия». Марта стояла, растерянно глядя на этот кружочек, где, судя по телеграмме, был сейчас её муж. В голове не укладывалось, как мог Петерис оказаться аж за океаном, в городе, названия которого она ни разу и не слышала. Папа тоже смотрел на карту.

– А покажи, дочка, мы-то где?

Густа, взяв щепочку, показала, где к западу от Риги находится Курземе с их маленьким, затерянным в лесах хутором. Папа долго мерял карту ладонями и кряхтел – Филадельфия была слишком далеко. География семьи стремительно расширялась.

Оставив родных вздыхать над картой, Густа умчалась к себе вместе с ворохом конвертов. Вывалив их на стол, она было занесла руку, чтобы схватить и открыть уже хотя бы один из них, но вдруг непонятно отчего заробела. Вестей не было так давно, а радио говорило такие страшные, не укладывающиеся в голове вещи, что казалось – откроешь конверт, а оттуда выскочит и набросится на тебя очередная плохая новость. Так что Густа, в попытке успокоить разбушевавшееся сердце, а заодно – буянившее в животе дитя, оперлась одной рукой на стол, другой рукой раскладывая конверты так, чтобы самое раннее письмо оказалось самым первым. Ей казалось правильным не торопиться узнать последние новости, а читать сначала, отдаляя от себя момент истины.

Наконец она решилась.

И вот первое письмо, освобождённое от изрядно затёртого конверта, с шуршанием расправлено на столе. Буквы больше не прыгают перед глазами, и можно, скользя глазами по строчкам, начинать читать, представляя, как голос Георга говорит эти слова, так долго томившиеся в заточении неоткрытого письма.

К вечеру письма были перечитаны не один раз. Густа вновь и вновь возвращалась к ним, пока, кажется, не выучила наизусть. Смысл всех писем, в сущности, был очень простым. Их содержание сводилось к тому, что Георг по-прежнему её любит и крайне обеспокоен затяжным молчанием. Письма были полны тревоги. Потому что, несмотря на все чувства, приехать он пока не может. В военное время такой отъезд был бы приравнен к дезертирству. Стало быть, скорой встречи ждать не приходилось. В одном из писем упоминалось, что в Дортмунд благополучно прибыло семейство Шварцев и что герр Шварц и Эмилия получили места на заводе.

Густу на минутку кольнула ревность: как же так, эта тихоня Эмилия работает на заводе Георга и, вероятно, может встречаться с ним хоть каждый день, а ей – Густе, приходится сидеть в полной неизвестности в этих лесах, хотя именно она вынашивает дитя Георга.

Но Эмилия больше ни в одном письме не упоминалась, и ревность, не получив пищи, быстро прошла.

Читая и перечитывая эти листки, Густа сообразила, что Георг, скорее всего, даже не догадывается о её беременности. И она принялась строчить ответное письмо. Она писала, черкала и переписывала заново, пока в комнату не заглянула мама: «Ну что ты сидишь тут, полуночница. Все уж и спать легли, а ты так и не ужинала. Давай-ка, иди поешь и – спать. Утром, на свежую голову, небось дело лучше пойдёт».

Как всегда, мама была права.

И пока весь дом спал, они с мамой долго сидели, вполголоса обсуждая всё, что должно произойти, независимо ни от войны, ни от писем, ни от новостей. Нужно было готовиться к рождению ребёночка без отца.

Через неделю, когда папа снова вёз на рынок сыр, в кармане у него лежало и письмо для Георга. Он должен был узнать о ребёнке.

7.

Вечером к ним пришли.

Лошадь, давно распряжённая, стояла в хлеву, а семья, умаявшаяся, как и всегда в базарный день, сидела за столом.

Дверь распахнулась внезапно и широко, впустив в натопленную избу волну снежного раннемартовского холода. На пороге возник человек, до бровей замотанный в какие-то шарфы. В руке он держал оружие. Густа намётанным глазом сразу распознала охотничье ружье «Модель 37» компании «Зауэр», превращённое незваным гостем в обрез. Короткий ствол на миг отразил блик от лампы и тут же уставился двумя неподвижными чёрными точками, как глазами, на сидящих за столом.

– Да тут, никак, веселье! И еда есть, и бабы!

Под рукой у державшего обрез в избу проскользнул второй, тут же длинной тенью метнувшийся в сторону от возможной линии огня. Цепким взглядом обежав комнату, он скользящим движением кинулся к закрытой двери, за которой спала малышка Марты. Марта протестующе вскрикнула и осеклась, увидев, что ствол, неизвестно как появившийся и у второго, направлен прямо на неё.

– А ну, заткнись! – грубо рявкнул длинный. – Дойдёт до тебя очередь, тогда и покричишь.

И он широко распахнул дверь. Ребёнок, разбуженный шумом, захныкал.

Убедившись, что кроме малыша в комнате больше никого нет, бандит рванулся к комнате Густы. Не сразу распознав в темноте, что и там никого нет, он вглядывался в пространство, казалось, бесконечно. Но в итоге, удовлетворённый осмотром, он повернулся к двери:

– Заходите, гости дорогие. Хозяева уж и стол накрыли, заждались, небось.

Бандитов оказалось трое.

Закрыв входную дверь, они торопливо разматывали свои шарфы, не опуская при этом оружия.

– Ты уверен, что больше никого нет?

Голос третьего показался знакомым и заставил Густу насторожиться. Она с нарастающим ужасом разглядывала лицо, до этого закрытое шапкой и большим воротником тулупа. Ошибиться было невозможно. В памяти немедленно всплыла история с кражами из оружейного магазина и придуманная ею же ловушка. Тогда в магазине была кровь. Сейчас она снова ясно видела соломенные, изрядно поредевшие волосы и узкое лицо. Вот только лицо это не было гладким, ото лба к скуле, пересекая глаз, тянулся бугристый неровный шрам, прищуривавший этот самый глаз в какой-то дьявольской усмешке. Без сомнения, это был тот самый ловкач-приказчик Иво. И было очевидно, что при необходимости он не только украдёт, но и использует оружие по назначению.

Длинный, бывший, видимо, главным в шайке, подошёл к столу первым. Пнув Кристапа так, что тот отлетел в угол, он немедленно уселся на освободившийся табурет.

– Ну что, хозяйка, – обратился он к охнувшей от ужаса маме, – принимай гостей. Видишь, мужики с мороза, устали, изголодались. Или вы уж от настоящих мужиков отвыкли? Сейчас напомним, вот только поедим поперва.

Мама, посмотрев на Кристапа, стонавшего в углу, поднялась:

– Садитесь, угощайтесь. Сейчас я чайник вскипячу.

Марту, метнувшуюся было к хнычущей дочке, перехватил, поймав за юбку, второй бандит:

– Повремени-ка, красавица. Посиди со мной.

И, усевшись на лавку, он силой посадил её к себе на колени.

– Ишь ты, борзый какой. Самую сдобную ухватил, – захихикал Иво.

Но вдруг затих, пристально разглядывая Густу своим навечно прищуренным глазом.

– А ведь я тебя знаю... – Задумчиво протянул он. – Это не твоей ли милостью я красоты лишился?

Густа с ужасом смотрела, как перекосилось и налилось кровью лицо, стремительно приближавшееся к ней.

– Нет, я и есть-то не смогу, пока на тебе не отыграюсь! – И мощная рука буквально выволокла её из-за стола.

Увидев выпирающий живот, бандит окончательно осатанел:

– Ах ты, сука! Небось шварцево отродье носишь, шлюха подзаборная!

Шквал грязных ругательств обрушился вместе с градом ударов. Густа, зажмурившись, согнулась, пытаясь прикрыть от ударов живот и уже совсем не понимала, что происходит. Страх и боль длились и длились. Окончательно потеряв голову, она слышала сквозь боль какие-то крики и шум.

В какой-то момент оказалось, что кричит от невыносимой боли она сама. Не в силах удержаться на ногах, она упала на пол и, получив жестокий пинок сапогом под ребра, ощутила, как потекла из неё жизнь, свивая по дороге в тугой клубок внутренности и унося с собой будущее дитя.

Но смерть, подойдя, казалось бы, вплотную, всё-таки отступила.

Сознание возвращалось. А с ним и непрекращающаяся жуткая боль. Густа с ужасом поняла, что она рожает прямо сейчас, вся избитая и израненная, здесь, на полу. Никого из домашних не было видно, но звать на помощь Густа не решилась. «Господь не позволит пропасть невинной душе, – подумала она. – А я уж постараюсь для дитяти». И, едва не теряя вновь сознание от жесточайшей боли, она постаралась прислушаться к своему телу, которое, повинуясь природе, выпускало на свет новую жизнь.

Детей оказалось двое.

Два маленьких комочка пищали, лежа рядом с ней на холодном – печка давно простыла – полу и нужно было, несмотря ни на что, вставать, чтобы позаботиться о них.

С трудом – ломило тело и очень кружилась голова, но Густа поднялась. Скинув мокрую от крови, липнущую к ногам юбку, она подхватила детей и унесла на свою кровать, где и оставила, чуть обмыв водой из чайника, давно простывшего, и завернув-закутав в тёплое одеяло.

Только теперь, убедившись, что оба ребёнка – мальчик и девочка – в безопасности, Густа сообразила оглядеться по сторонам. Вновь выйдя в большую комнату, она застыла, закрыв обеими руками рот, чтобы не закричать от ужаса. По дому словно прошёл ураган: стол и лавки были перевёрнуты, станок – мамина гордость – стоял, перекособочившись и едва не падая, а по ногам тянуло ледяным холодом из неплотно прикрытой двери. И что-то тоненько то ли скрипело, то ли пищало, Густа не могла разобрать. И никого не было видно.

Решив начать с очевидного, Густа плотно притворила дверь и разожгла печь. Ей, обычно такой проворной, это далось нелегко. Избитое и измученное тело двигалось так, словно она шла под водой. Чтобы не упасть, молодой женщине то и дело приходилось останавливаться, опираясь то на стену, то на печь. Обнаружив, что пальцам горячо, Густа увидела, что стоит возле уже изрядно нагревшейся печи, упираясь в неё руками. Видимо, она всё же отключилась. Заторопившись к детям, она заглянула к себе. Оба крохотных ребёночка спали, пригревшись в одеялах, откуда торчали два красных личика с сопящими носиками. Успокоившись, Густа пошла искать остальных.

В комнате Марты было темно. Но именно оттуда доносился тихий непонятный звук. Там обнаружилась мама. Вся в запёкшейся крови, она баюкала на руках Кристапа, молча, почти не шевелясь. Только время от времени из её горла с трудом вылетал тонкий сипящий звук. Кристап не шевелился совсем. Малышка Марты лежала в своей люльке тихо и, кажется, спала. Больше никого в доме не было.

Густа и сама не понимала, что ею движет, но самым важным сейчас ей казалось найти всех. Потом, потом она подойдёт к маме и поможет ей нянчить Кристапа, а пока – нужно торопиться найти папу и Марту. Наскоро накинув юбку и тулуп, она заспешила во двор. Уже за дверью стало понятно, что ураган прошёл и по двору: дверь в хлев была распахнута настежь, поленница повалена, а рядом с поленницей – Густа обмерла от ужаса – раскинув руки, лежал папа, у головы которого растеклась бурая, уже остывшая лужица. Папа лежал без тулупа прямо в снежно-грязной каше, уже схватившейся к вечеру ледяной коркой, и стонал. Подбежав к поленнице, она ухватила папу за руку и потянула к дому, скользя по грязи и чувствуя, как вновь бежит по ногам кровавый ручеёк. В глазах темнело, силы почти закончились, но папу надо было спасать, и она тащила из последних сил. В какой-то момент она почувствовала, что тащить, вроде бы стало легче. Откуда-то появилась Марта, тянувшая папу за другую руку. Так, вдвоём, сестры принесли отца в дом.

Сил больше не оставалось. Их не было совсем. Но на полу лежал раненый папа, за стенкой тихо сипела, баюкая Кристапа, мама, и целых три маленьких человечка тоже нуждались в заботе. И больше не было никого, кто мог бы чем-то помочь. Отступать было некуда. Не говоря ни слова, сестры принялись спасать то, что можно было спасти.

К ночи масштаб бедствия стал ясен.

Кристапа больше не было. Мальчик, получивший удар в висок, умер, наверное, сразу. Во всяком случае, лучше было бы, если бы он умер сразу, чтобы не видеть, как надругаются бандиты над его матерью и сестрой, в то время как вторая сестра, потерявшая от побоев сознание, валяется на полу грудой тряпья. Папа жив и даже в сознании. Но у него пробита голова, а от лежания на холодной земле он хрипит, как расстроенный аккордеон. Мама... Ну, если не брать во внимание побои и то, что не должно происходить ни с одной женщиной, то и она и Марта – в порядке. Густе, избитой и родившей двойню, тоже неплохо бы восстановить силы. Но она – в порядке. У неё дети, и она должна быть в порядке, несмотря ни на что.

Да, у них больше нет лошади. И бандиты свели со двора двух коров.

Но у них есть дом, в доме есть печка, а значит – есть тепло. И есть одна корова и два телёнка. Если удастся их поднять, то через год снова будет три коровы. Да, и самое главное: у Густы и у Марты есть молоко, и их дети будут жить.

Ночь Кристап проведет в сенях. А завтра, прямо с утра, Густа пойдёт в город и позовёт помощь. Она организует похороны и панихиду. И нужно будет позвать к папе врача. Она сделает всё, что нужно. А пока она лежит в постели и, засыпая, слышит, как хрипит за стенкой папа, как ворочается во сне наплакавшаяся на всю жизнь мама, и как сопят два носика малышей.

Остальное – завтра.

8.

Утром, оставив Марту один на один со всеми, кто нуждался в добром слове и крепкой руке, Густа так быстро, как смогла, умчалась в город. И вскоре одинокий хутор стал местом, куда подходили и подходили люди, чтобы помочь.

Соседка – тётя Мара – увела со двора маму, а остальные женщины обмыли и собрали в комнате Марты Кристапа. Там он и лежал на столе, ожидая, пока будет готов для него последний дом. Во дворе уже вовсю стучали топоры – помочь Янке проводить в последний путь сына соседи считали делом чести. Сам же Янка лежал, разметавшись по кровати, и хрипел, а вокруг него хлопотал приехавший доктор, недовольно оглядывая больного из-под больших круглых очков. Густа стояла рядом, на подхвате.

– Ну, рану-то я зашью, это не страшно. Несколько дней полежит, и даже голова болеть не будет, – врач повернулся к ней. – Голова меня не беспокоит. Но вот с лёгкими похуже будет, видать, застудился ваш батюшка, пока на земле лежал. Что же вы, голубушка, сразу его не подняли?

Ответа на вопрос у Густы не было. Ну не признаваться же врачу, что в это время сама она лежала здесь, в этой же комнате на простывшем полу, где и родила двух крошечных, недоношенных ребятишек. Ну как сказать, что малыши, незаконные, «в подоле принесённые», лежат сейчас в соседней комнате вместе с Мартиной дочкой, и она, Густа, даже не знает, кто из троих сейчас плачет тоненьким детским плачем. Поэтому упрёк врача остался без ответа. Важнее сейчас было не то, что было, а – что будет, и что можно сделать, чтобы отец встал на ноги.

– Вы папе помочь сможете? – голубые глаза внимательно смотрели сквозь очки прямо в душу доктору.

Доктор поёжился от этого требовательного взгляда.

– Ну, не знаю... По-хорошему в больницу его надо бы... Без уколов не справиться. Да только везти его в таком состоянии тоже нельзя. – Доктор задумался.

– А вы покажите, доктор, как уколы делать. Я сама попробую, у меня получится.

Доктор вновь поёжился под её взглядом, но поразмыслив, кивнул:

– Давайте попробуем.

И принялся доставать из саквояжа и раскладывать на табуретке необходимые принадлежности:

– Вот, смотрите...

Доктор чуть смешался, увидев, как крестьянская девушка, достав откуда-то блокнот, явно рабочий, приготовилась записывать инструкции. Удивлённо приподняв бровь, он, однако, продолжил своё дело.

Вскоре папа, уже уколотый и с зашитой головой, спал, а Густа аккуратно складывала шприц и лекарства, оставленные врачом.

Так, между делом забегая к Марте покормить малышей, Густа вьюном крутилась по дому. И когда тётя Мара привела маму, дело было сделано: папа спал, подложив под забинтованную голову ладонь, обмытый и одетый Кристап в новом, только что сколоченном гробу уже ждал отпевания в церкви, а дом был отмыт до блеска. О погроме напоминал только перекошенный ткацкий станок и несколько щербин и пятен на полу, которые так и не удалось извести. В доме было тепло и пахло свежим, недавно испечённым хлебом.

Утром, с зарей, за ними заехал Юрис. Посадив на подводу маму и Марту с дочкой, он вопросительно уставился на нерешительно топтавшуюся во дворе Густу. Та металась между долгом перед безвинно пострадавшим братом и двумя крохотными созданиями, едва появившимися на свет, которых она вынужденно то и дело бросает на произвол судьбы. Метания прервала мама. С подводы неожиданно прозвучал её хриплый и какой-то тусклый, но достаточно сильный, чтобы быть услышанным, голос:

– Тебе нельзя с нами, Густа! На тебе отец, ты одна умеешь уколы делать.

Решение, озвученное мамой, было правильным. Действительно, как она могла забыть? Кроме малюток в доме был отец, лежащий с забинтованной головой и хрипящий на весь дом. Нужно было остаться. А Кристап? С Кристапом она простилась позавчера, в сенях, где поместила его уже после того, как устроила на кровати папу и уложила маму. Кристапа очень жаль, но помочь ему она больше не может. Правильнее будет остаться, чтобы помочь живым – мама, как всегда, права.

Юрису довод про уколы тоже показался разумным. Кивнув на прощание, он пустил в ход лошадку, и вскоре повозка уже исчезла за деревьями.

Обратно они вернулись к обеду.

В окно Густе показалось, что с повозки слезает не два, а три человека, Не успела она удивиться, как повозка покинула двор, а в дом вошла Марта, крепко прижимавшая к груди до самого носа закутанную малышку и мама, поддерживаемая под руку пастором. «А пастор-то здесь зачем?», – мелькнуло в голове. Долго гадать не пришлось:

– Мир и благословение этому дому, – голос пастора прозвучал внушительно. – Вот, приехал дать тебе и Янису утешение. Как он?

И все обернулись к больному, лежащему на кровати. Папа был очень слаб. Густа хотела верить, что уколы помогают. И в самом деле, жар спал, и папа уже не метался по кровати, но почти всё время дремал.

Пока мама и Марта раздевались, а Густа, засуетившись, варила кофе и собирала на стол из того, что вчера принесли сердобольные соседи, пастор присел к кровати, и оттуда доносился какой-то тихий разговор. Слов за шумом чайника да перестуком посуды было не разобрать, да Густа не особо прислушивалась. Куда больше её беспокоило, не услышит ли пастор, если вдруг заплачет кто-то из малышей.

Спустя недолгое время разговор у постели закончился – папа снова уснул. Пастор неторопливо обвёл глазами комнату и остановился на Густе:

– Ну что, дитя моё, давай-ка, и мы с тобой побеседуем. Никогда я в доме вашем не был, но слышал, что есть у тебя своя комната. Вот и пойдём туда, поговорим.

Деваться было некуда. Врать, а уж тем более – пастору, Густа не хотела. Так что придётся открыть секрет. И с трудом поднявшись – тело нестерпимо болело – она распахнула дверь:

– Прошу вас, святой отец.

Едва они переступили порог, один из малышей заплакал. Густа уже приловчилась отличать более громкий плач Георга и тоненькое жалобное хныканье Эмилии. Имена детям дались как-то сами собой, Густа специально об этом не задумывалась. Просто в какой-то момент она обнаружила, что разговаривает с детьми, называя их непонятно откуда появившимися именами. «Как видно, Господь не только двоих деток от щедрот своих дал, но и сам нарёк», – Густа не стала больше задумываться над тем, откуда взялись имена.

Так вот, в этот момент Эмилия как раз заплакала. Пастор, заслышав плач, остановился, как вкопанный, в растерянности глядя на то, как Густа извлекает из-под вороха одеял крошечный комочек и прижимает его к груди. Девочка была маленькой, куда меньше Мартиной дочки. И то правда: этим пришлось тесниться в утробе вдвоём, да и родились недоношенными. Уже то, что оба младенца были живы и, несмотря на трагические события рождения, кажется, здоровы, уже было чудом.

Пока Густа убаюкивала младенца, пастор, судя по всему, пришёл в себя. Во всяком случае, он уже уселся на стул и терпеливо ждал, пока Густа накормит сначала Эмилию, а потом тоже проголодавшегося Георга.

Когда накормленные и переодетые малыши снова уснули, в комнате прозвучал вопрос:

– Так их двое у тебя. И когда же появились на свет?

Густа и сама не заметила, как рассказала обо всём. Пастор слушал, не перебивая, только время от времени задавая новый вопрос, и постепенно, словно разматывая клубок, Густа шла от событий позавчерашних, кровавых, к событиям прошлого лета с его жарой, беседкой и сумасшедшим запахом лилий.

Рассказ был окончен, и в комнате повисла тишина. Густа гадала, что же будет дальше. Она знала: ей должно быть назначено какое-то наказание: «Лишь бы только не велел детей в приют отдать. Если мне наказание, так пускай что угодно, я выдержу, только чтобы деткам не повредило».

Но пастор продолжал молчать. Немолодой уже человек – Густа помнила его с самого детства – сидел на стуле, задумчиво глядя куда-то внутрь себя.

– Надо же, как неисповедимы пути Господни, – наконец произнёс он. – Трудным путём ведет... Говоришь, фон Дистелрой предложение тебе сделал, невестой назвал?– Да, святой отец.

Пастор вновь задумался.

– Значит, суждено роду фон Дистелроев на этой земле продолжаться. Не простая у этого рода судьба, много на него Господь возлагает. Негоже нам Божьему промыслу мешать, расти деток, как положено. А подрастут чуть – и покрестим. Глядишь, ещё многое измениться может.

Густа никак не могла понять, в чем же будет наказание.

На прямой вопрос ответ прозвучал неожиданно:

– Тебе Господь немало испытаний даёт, дитя моё, силу твою испытывает. И нет нужды к делам Господним человеческое примешивать. Расти этих малюток, кто знает, какие цели им уготовлены.

Солнце, потихоньку садясь, уже добавило розовой краски на небо, и в окно была хорошо видна высокая фигура в длинной чёрной сутане, уходящая в пронизанную светом чащу.

9.

Жизнь в доме потихоньку налаживалась.

Доктор, навестивший папу, снял швы, и на папиной голове больше не было бинтов. Был только красный большой шрам, уходящий под ставшие совсем седыми волосы. Но доктор сказал, что это не страшно, и со временем шрам побелеет сам. Больше доктора беспокоила не голова. Он долго слушал папино дыхание, но напоследок удовлетворённо выпрямился:

– Ну, вроде дело на поправку пошло. Но ты уколы пока продолжай, я через недельку к вам загляну.

Мама тоже больше не плакала.

Целыми днями она с остервенением ткала и ткала на станке, так и простоявшем впустую всю зиму. То, что станок был перекошен, её не остановило. Принеся из сеней мужнины инструменты, она, подстукивая то там, то здесь, каким-то образом сумела выровнять сложное сооружение и теперь ткала и ткала, прерываясь только на то, чтобы подоить корову.

Мешать маме ни Густа, ни Марта не стали – ткать лучше, чем плакать. Тем более что и им было чем заняться: как ни крути, а трое младенцев в доме создали немало хлопот. Да и весна неумолимо приближалась, и нужно было готовиться к посевной.

До самой осени было некогда перевести дух. Оказалось, что без мужской силы, да без лошади ох как трудно. Приходилось звать на помощь соседей. И как же пригодилось мамино ткачество, когда нужно было расплачиваться за распаханное поле и огород. А дальше – почти не разгибаясь, то сажать, то полоть, то поливать, то жать... На трёх парах женских рук держалась в этом году семья из семи ртов. И три маленьких ротика тоже требовали своей порции еды. Папа, к счастью, начал вставать. Выходить дальше двора сил у него пока не было. Но он честно старался присматривать за малышами, пока женщины пропадали в поле.

Густа потеряла счёт дням: светает, значит надо дать грудь малышам, потом – в поле, потом – опять кормить и, быстро перекусив то, что приготовила мама, снова – в поле. Вечером она падала замертво, чтобы с утра снова запрячься в работу.

Когда была убрана последняя свёкла, оказалось, что уже осень.

– А Микели-то завтра уже, – папа, оказывается, следил за календарём. – Петуха резать будем.

Густа, с детства помнящая ритуал с петухом, вдруг ясно поняла смысл праздника – конец работы. Конец этому тяжёлому изматывающему труду, когда каждый час в поле означал, что зимой на столе будет еда. Праздник по такому случаю был очень кстати.

В доме закипела работа. Скреблось и мылось, ставилось тесто на каравай, варился сыр. Папа прогулялся до опушки, чтобы нарвать рябины. По древнему поверью именно на рябину возлагалась обязанность хранить дом от мышиной напасти. И уже с вечера папа обстучал все стены ветками. А потом, как и полагалось, был зарезан петух, испечён каравай из трёх видов муки, и мясо, и сыр... Мама, оказывается, умудрилась подготовить к празднику моточек беленой шерсти, чтобы зима была тёплой, а папа разложил по блюдечку блестящие денежки. Всё было, как в детстве. Только не хватало Кристапа. Но на большой кровати лежали и агукали сразу три малыша.

Уже вечером перед сном Густа на минуточку вышла во двор. Над домом висел молодой месяц, в хлеву шуршали об стену боками корова и её молодая дочка, и время от времени всхрюкивала давно спящая свинья. Спали и птицы. А в амбаре надёжно хранилось то, над чем трудилась семья целое лето. Из дома шёл запах хлеба, и казалось, что жизнь наконец-то налаживается.

10.

Зима опять свалилась на хутор вместе с белым-пребелым снегом.

Дороги замело, они снова сидели в своём доме, как на острове, где больше не было никого, а о том, что вокруг есть большой мир, напоминало только радио.

Папа, к которому постепенно возвращались силы, начал возиться по дому, подправляя то полку, то табурет. Малыши потихоньку росли, и двойняшки почти сравнялись с дочкой Марты. В отличие от Эмилии и Георга, у неё так и не было имени. Марта с нетерпением ждала, что приедет Петерис, и они вместе отнесут малышку крестить. Но Петерис никак не возвращался, и девочка, как звали её домашние, ползала вместе со всеми по большому тёплому ковру, сотканному бабушкой.

От Георга тоже не было вестей.

Правда, и получать их было некому, в город никто из семьи давно не показывался. Может быть, на почте и лежали письма, а может, и нет, кто знает...

Густе прошлая жизнь казалась какой-то далёкой, как будто бы приснившейся, и писем она больше не ждала.

Зима прошла, как в забытьи. А жизнь на хуторе, как ей и полагалось, шла себе, подчиняясь солнцу, которое ненадолго выглядывало из-за сосен, обещая, что весна непременно снова будет.

И действительно, первые капли с сосулек, вдруг откуда-то наросших на крыше, закапали-закапали, пробивая талой водой ледяной наст на зимних сугробах, и в воздухе запахло скорыми переменами. Дети, уже вовсю ползавшие по дому, ловили солнечных зайчиков, да и взрослые оживились.

Даже корова в хлеву переминалась с ноги на ногу, ожидая отёла. Мама и Марта – Густу корова не слишком признавала – по нескольку раз в день наведывались в хлев, чтобы проверить, как обстоят дела у кормилицы. Если бы знать заранее, чем обернётся этот отёл... Если бы Марта могла подумать, что её девочка, едва начавшая ходить, пойдёт ночью в поисках мамы неодетая в хлев... Если бы Марта знала, уж она бы привалила поленом дверь, или побежала бы, проверила, спит ли дочурка. Но Марта не знала. А вся семья крепко спала. И никто сразу не услышал, как маленькие ножки сошли ночью с заледеневшего крыльца. А когда Вия, проснувшись от холода, выскочила из сеней и подхватила ребёнка, было уже поздно.

Девочка сгорела быстро.

Марта почернела от горя.

Что толку от того, что в хлеву стоит отелившаяся корова, что толку от ежедневного ведра молока, если дочке никогда больше его не попробовать. Что толку от всей её жизни, в которой нет ни мужа, ни ребёнка... Марта перестала разговаривать и даже шевелиться. Её не трогали, давая возможность самой пережить горе и найти в себе силы, чтобы жить дальше. Только мама, время от времени поглядывая на старшую дочь, скорбно поджимала губы. Мама, кстати, и заметила первой, что Марта стала обращать внимание на Эмилию. Девочка, в отличие от Георга, пошла в бабушкину породу: беленькая, с большими голубыми глазами, она была похожа и на маму, и на тётю, и на бабушку. Георг, с его серыми глазами и крупным лбом, был другим, и на нем взгляд Марты не останавливался. К Эмилии же её тянуло, словно магнитом.

11.

В первый день марта к воротам хутора подъехал фурман. Фурманы (дословный перевод с немецкого – «человек с повозкой») обычно ждали пассажиров у станции. Кто мог заказать фурмана на дальний хутор, было загадкой, однако повозка с новомодными резиновыми шинами стояла у ворот, и папа заторопился открывать.

Из повозки вышел закутанный в пальто мужчина и, расплатившись и отпустив фурмана, повернулся к папе:

– Здравствуйте, господин Лиепа. Я посылал и письма и телеграмму. Как там Августа?

У ворот стоял не кто иной, как Георг фон Дистелрой.

В первый момент папа растерялся. Мама, глядя на непонятное явление в окно, заметила, как не сразу нашёлся он, чтобы пожать протянутую руку гостя. Потом, когда мужчины уже приближались к дому, мама тоже тихонько охнула и посмотрела вглубь дома, где на лавке у стола сидела со спицами в руках Марта, а по полу ползали внуки. Густа что-то делала в своей комнате.

Обстучав в сенях ноги, отец пропустил гостя вперёд, и мужчина, войдя в комнату, замер на пороге. Во все глаза смотрел он на сидевшего на домотканом коврике посреди комнаты мальчика, чьи серые глазёнки, в свою очередь, внимательно разглядывали незнакомца.

Внезапно наступившая тишина напугала Эмилию, и та, оглянувшись в поисках мамы, заплакала. Марта коршуном кинулась к девочке и, подхватив её на руки, прижала маленькое тельце к себе.

На шум выглянула Густа. И тоже замерла, приложив одну руку к губам, чтобы не закричать, а другой опершись на косяк. Так они и смотрели друг в друга – ярко-голубые глаза высокой девушки с разметавшимися по плечам белыми косами и серые, чуть на выкате, глядящие из-под высокого лба глаза мужчины у двери. А посередине комнаты смотрели на них серые и тоже чуть выпуклые, как у отца, глаза маленького человечка со светлыми – в мать – волосами.

Первым очнулся фон Дистелрой:

– Ну вот и свиделись наконец.

С этими словами он, поклонившись мимоходом маме и Марте, обнимавшей Эмилию, шагнул к Густе, гибкой берёзкой склонившейся-потянувшейся ему навстречу.

– Встретились, наконец приехал...

Конечно, не обошлось без слез, вздохов и восклицаний. Эмоции захлестнули каждого. Мама с папой тоже тревожно переглядывались, не зная, с чем пожаловал этот гость. Но, как и положено в хорошем доме, вскоре уже манил к себе запах кофе, а на столе стояло угощение, наскоро собранное мамой.

Первый вопрос фон Дистелроя, чей взгляд перемещался между Густой и маленьким Георгом, был, разумеется, о ребёнке:

– Мой?

– Оба твои!

Густа с гордостью показала на Эмилию, по-прежнему сидевшую у Марты на руках. Та – копия матери – тоже смотрела на гостя своими голубыми глазами. Всей нормандской сдержанности, всего воспитания не хватило, чтобы фон Дистелрой сдержал слезы. Они катились по щекам неправдоподобно крупными каплями, которые он не успевал вытирать тыльной стороной руки. Маленький Георг, тоже расстроившись из-за нового плачущего дяди, подполз на всякий случай к маме и забрался на колени. И снова серые глаза смотрели в серые глазёнки, примостившиеся под голубыми, как небо, глазами Густы.

– Ты выйдешь за меня замуж?

Вопрос повис над столом, и теперь уже вся семья смотрела на Густу. Даже Марта подняла голову, её тоже заинтересовал вопрос.

Густа долго не колебалась:

– Конечно. Я и так твоя жена, только невенчанная.

– Мы обвенчаемся, непременно. Прямо завтра с утра я пойду к пастору. А детей крестили?

Густа только покачала головой.

– И детей, непременно сразу же покрестим детей! Надо же, у меня будет не только жена, но и дети!

На смену слезам пришла радость. Она прошлась по комнате, касаясь каждого невидимой рукой. И от этого откуда-то из глубины поднималась волна любви, счастья и того радостно-безмятежного состояния, когда уходят тревоги, и ты вдруг понимаешь, что этот мир, в сущности, бесконечно прекрасен.

Только на лице Марты счастья было мало. Упрямо поджав губы, она продолжала обнимать маленькую Эмилию.

Ночью, уложив детей спать не как обычно, рядом с собой, а на давно пустовавшую кровать Кристапа, Густа была счастлива. Забывшее ласки тело обнимал любимейший в целом мире мужчина, и, уносясь на жаркой волне куда-то в невероятную даль, она целиком отдавалась счастью.

Через два дня они обвенчались.

Обряд прошёл тихо, можно сказать, почти незаметно.

Красная армия, пришедшая летом в Латвию, принесла с собой новую власть. А с ней и – новые порядки. И порядки эти церковные обряды, мягко говоря, не приветствовали. Для официального брака требовались государственные бумаги. С этим было трудно: не так просто было бы гражданину Германии, непонятно как и почему очутившемуся в Латвии, получить у советской власти разрешение на брак.

Поэтому решено было обвенчаться и покрестить детей в церкви, а потом, уехав в Германию, уже там зарегистрировать брак в мэрии.

Никаких гостей или подружек невесты в церкви не было. Только родители, Марта, да крестные Густы и свидетели – соседи, Мара с Петерисом. Крестными Георга стали тётя Инга и дядя Юрис, а крестными Эмилии – Марта и сын Мары и Петериса Эдгар. В будний день народу в церкви почти не бывало, но во избежание лишних разговоров службу провели рано утром.

Не то, чтобы нарушался закон, нет, конечно. Фон Дистелрой пересёк границу Латвии совершенно легально, на абсолютно законных основаниях, как турист, желающий навестить могилы предков.

Но одно дело навестить могилы и совсем другое – жениться. Никто не знал, как на это посмотрит новая, весьма суровая власть. И рисковать не хотелось.

Поэтому, выдав новобрачным свидетельство, в котором было синим по кремовому написано, что Августа Лиепа с этого момента является Августой фон Дистелрой, пастор предупредил:

– Для официальных органов этого документа недостаточно. По божьим законам вы – муж и жена. Но вот с властями вам этот вопрос нужно будет решать отдельно.

То же самое правило действовало и в отношении детей. Никого больше не интересовали церковные таинства – Георг фон Дистелрой-младший и Эмилия фон Дистелрой, получив крещение и крестных родителей, пока не существовали для тяжёлой государственной машины.

Время неумолимо бежало вперёд. Его почти уж и не осталось, ибо Георгу нужно было уезжать: срок визы, полученной с таким трудом, стремительно кончался. И то, что нужно было решить, приходилось решать немедленно.

Условие задачи было простым, как в учебнике. Дано: два – два! – германских паспорта. Один, естественно, на имя Георга. А вот второй – Густа даже думать боялась, каким образом её Георг сумел добыть в нацистской, обуянной войной и накрытой прочной сетью Sicherheitspolizei новёхонький немецкий паспорт – девственно пустой, терпеливо ожидающий своего часа. Паспорт был предназначен, естественно, для Густы – Георг и не помышлял о том, что стал отцом двух малышей. И вот теперь было абсолютно непонятно, каким образом один паспорт мог решить проблемы всей семьи. Задача, казалось, решения не имела.

Молодые придумывали и так и эдак, но, как ни крути, выходило плохо. Уехать вдвоём и оставить детей – невозможно. Густа и слышать об этом не хотела. Остаться и заняться официальными бумагами, вступить в тесный контакт с советской властью – Георг к этому был совершенно не готов, ни морально, ни, тем более, документально. Слишком много вопросов было бы задано ему, и слишком мало ответов могло быть получено. Решение никак не находилось, а время, отпущенное на счастье, уже истончилось в ниточку, вот-вот грозившую порваться.

Наконец супруги определились. Георг уезжает и забирает с собой одного из двойняшек. И сразу же начинает заниматься документами. Густа же со вторым малышом уедет вторым эшелоном.

Решение не было лёгким: остаться снова одной, в неведении, и при этом расставшись с ребёнком – Густа только недавно отняла годовалых карапузов от груди... Но как не крутили, как не пытались сложить этот пасьянс, фигура выходила только одна: Георг уезжает с ребёнком.

Кого из детей брать с собой? Этот вопрос невольно решила Марта. Она дни напролёт сидела в углу, буквально вцепившись в Эмилию, не спуская её с рук ни на минуту. Из угла на Густу с Георгом смотрели больные, широко распахнутые, полные отчаяния глаза. Не поднималась рука забрать девочку у женщины, только что потерявшей своё дитя. Уехать с отцом выпало Георгу-младшему.

Собирались со слезами. Неделя счастья – этого так мало! И как же быстро кончаются такие недели...

Но другого решения не было ни у кого. Ранним-ранним мартовским утром Георг обнял Густу в последний раз. И, подхватив на руки укутанного, но так и не проснувшегося малыша, ушёл. Густа, выбежавшая за ограду, долго стояла, закутавшись в платок, и смотрела, как её муж и отец её детей удаляется дальше и дальше в лес, унося с собой её малыша и её любовь. Единственное, что оставалось у неё теперь, это Эмилия и – надежда на счастье.

Как показала жизнь, надежды сбываются не всегда...

12.

После ухода Георга хутор опустел.

Эмилия, поначалу искавшая брата, затихала, едва только Марта, не спускавшая с девочки глаз, подхватывала её на руки. И та молчала, пригревшись и прижавшись к крупной и тёплой груди тётки. На руках у Густы она такой тихой не была, от Густы Эмилия хотела молока. Тёплого грудного молока, которого уже не было. Да, была корова, которая уже отелилась. И с молоком проблем не было. Да вот только держать бутылочку для Эмилии теперь могла и Марта.

Неделя за неделей шли и шли, но вестей от ушедших так и не было. Густа впала в какое-то странное оцепенение, словно провалилась в пространство вне времени. С виду всё казалось обычным и обыденным – дом, хозяйство, коровы... И требовало внимания, заботы, а главное, рабочих рук. Земля, оттаявшая и отогревшаяся, ждала семян, и нужно было пахать, и копать, и сеять… Густа рук не жалела. С утра до ночи она, как, впрочем, и Марта с мамой трудилась и старалась для своей семьи.

Папу, полностью оправившегося от болезни, начали потихоньку приглашать плотничать. И вновь, как в детстве, слышала Густа гордую папину присказку:– Ну что, без Янки никак? Не можете без Янки-то справиться.

И очень легко было сделать вид, что ничего не изменилось, и ты снова, как в детстве, помогаешь маме копать грядку. Но это была только иллюзия.

Потому что мама больше не была той молодой певуньей, Марта не смеялась так заливисто как в детстве, а главное, по двору вовсю ползала крошка Эмилия с маленькими беленькими косичками и ярко-голубыми глазами. Это было её детство.

Детство Густы закончилось давно и безвозвратно.

Ей иногда казалось, что закончилось не только детство, но и вся жизнь. Вечерами, уложив дочку спать, она присаживалась у стола и вновь и вновь разглядывала единственное, что осталось от прошлой жизни – бумаги, где синим по кремовому было написано, что она – баронесса фон Дистелрой, жена Георга фон Дистелроя и мать двоих его детей. Бумаги... Густа, усталая и сонная, с недоумением смотрела на них и уже не понимала, было ли это по-настоящему, или ей только привиделось. Дни становились длиннее, а бумаги так и лежали на столе, как последнее свидетельство прошлого.

13.

В начале июня к воротам подъехала чужая подвода.

Ужинали, спасаясь от дождика, в доме, и в окно было видно, как трое незнакомцев с винтовками за плечами, не таясь, идут через двор к дому.

Отложив ложку, отец поспешил навстречу. Тем более что в дверь уже стучал чей-то требовательный кулак.

– Здесь Янис Лиепа живёт? – прозвучал с порога вопрос.

– Здесь. А кто спрашивает? – папа постарался не показать испуга, но голос в конце всё же сорвался.

– Уполномоченный исполнительного комитета спрашивает, товарищ Менцис. Кто в доме ещё проживает?

– Семья, – папа смешался.

Только на прошлой неделе они с Юрисом ездили в город. Своей лошади в хозяйстве не было, и продавать сыр возили с оказией. Оказалось, деньги теперь в ходу не те, что прежде. За сыр платили рублями, а те немногие латы, что хранились в семье, едва ли чего-то стоят. В рублях было не очень понятно, хотя платили за сыр куда больше, чем год назад. Да и не только сыр, но и другие продукты подорожали. Поговаривали, что в Риге и вовсе продукты втридорога, и власти вроде хотят отнять скотину с хуторов и объединить в какие-то общие колхозы. По радио тоже говорили, что на местах назначат уполномоченных для наведения порядка. И вот на тебе, этот самый уполномоченный стоит себе у них на пороге.

Папа посторонился, пропуская грозную троицу в дом.

Двое незнакомцев вошли, заняв собой всю комнату. Третий же входить не стал, а пошёл по двору, заглядывая в хлев и сараи.

Мужчины пахли потом и металлом – от оружия. Маленькая Эмилия, испугавшись, захныкала.

– Кто ещё здесь живёт? Мужчины есть?

– Да вот, я единственный. Плотник Янис Лиепа. – Папа вышел вперёд.

– Плотник, значит. А женщины кто? Батрачки?

– Да какие батрачки, это – Вия Лиепа, моя жена, а это дочки – Марта и Августа. И внучка.

– А внучка от кого, от святого духа? Есть мужья у дочек, или так, в подоле принесли?

Уполномоченный напирал на папу, вдруг растерявшегося и беспомощно поднёсшего к голове руку. Не смешалась мама:

– Ну да, в подоле! Вы в нашем доме, уважаемые. Попрошу вас вести себя, как полагается. Замужем Марта, прошу – Марта Неймане.

– Неймане, значит. А где же сам товарищ Нейманис? Где прячется?

– Не прячется он, – тут уж вмешалась Марта, – он матрос, в Америку уплыл.

– Ах, матрос. Так и запишем. Пиши, товарищ Краузе, – обратился уполномоченный к одному из своих спутников. – А свидетельство о браке есть?

Повертев в руках свидетельство, он протянул его Краузе, который вольготно расположился за столом, сдвинув в сторону тарелки и плошки. Краузе достал из планшета какие-то бумаги и принялся аккуратно вписывать туда данные со свидетельства, обмакивая перо в принесённую с собой чернильницу. Закончив писать, он вернул документ Марте:

– А на девочку бумаги есть? Она у нас в списках не значится.

В доме повисла неловкая пауза.

Густа уже набрала в грудь воздуха, готовясь признаваться, но в этот раз Марта её опередила:

– А мы девочку пока не крестили. Я мужа ждала, вот и не справили бумаги.

– Понятно. Ну, теперь по новым законам крестить и не надо. Власть нынче сама свидетельства выдаёт. Давай, зарегистрируем твою девочку, пока сидим здесь. Давай, товарищ Краузе, пиши: Неймане ...

Он замешкался в поисках имени.

– Эмилия, – вмешалась Густа.

Уполномоченный поднял глаза:

– Пиши: Эмилия Неймане, – он диктовал, а взгляд его обшаривал Густу, заставляя её мучительно краснеть. – Так, значит, с Эмилией мы покончили. А вот с Августой придётся разбираться.

Густа не знала, куда деваться от этого масляного взгляда. Уйти было нельзя, и она, опустив голову, сидела, уставясь в стол.

Дверь распахнулась, и в дом вошёл третий мужчина, сбивая с сапог приставшую к ним солому.

– А неплохо живут эти Лиепы. И корова есть с телёнком, и свинья, и куры. Раскулачивать будем?

Про раскулачивание по радио тоже говорили. Вроде бы у зажиточных крестьян отнимали лишний скот, чтобы создать колхозы. Но у них же нет лишнего скота! Одна корова, разве это зажиточность? Густа представила себе, что с их двора гонят скот, и пришла в ужас. Без коровы как прокормить семью? И чем кормить малышку Эмилию? Грудного молока у неё больше нет. Без коровы никак нельзя.

– Подожди, товарищ Трейманис. Мы пока с Августой не разобрались. Вот разберёмся, тогда и решим, будем раскулачивать или нет. Так Августа замужем или нет?

Серые навыкате глаза смотрели на неё в упор из-под спадавшего на лоб засаленного чуба. Семья молчала.

– Нет, не замужем. – Густа сказала это сама, слыша словно издали свой голос и сама удивляясь внезапно наступившему спокойствию. Она знала, что нужно делать – нужно спасать семью. И если для этого нужно лгать, она будет лгать. – Августа Лиепа.

– Так, проверь, товарищ Краузе, что там в твоих бумагах написано.

– Августа Лиепа, 19 лет от роду, девица, – Краузе зачитал по бумажке.

– Девица, значит. – Уполномоченный обвёл взглядом комнату. – Вы, товарищ Трейманис и товарищ Краузе, пока чайку попейте, хозяйка нальёт. А мы с девицей Лиепа отдельно побеседуем. И если разговор удастся, то раскулачивать, пожалуй, не будем.

Не возразил никто. Только Эмилия заплакала в голос, испугавшись большого дядьки, протянувшего руку к маме. Но Марта тут же подхватила девочку на руки и прижала к себе.

Густа огляделась по сторонам. И папа, и мама, и даже Марта смотрели в пол. Под насмешливыми взглядами двух мужчин, шумно устраивающихся за столом, она легко поднялась и, кивнув уполномоченному, распахнула дверь своей комнаты. Она вошла первой и, сбросив с головы платок, уронила его на стол с бумагами, где синим по кремовому было написано про баронессу фон Дистелрой. Уполномоченный их так и не увидел.

Через полчаса троица покинула дом плотника Лиепы, сделав пометку, что неблагонадёжных элементов здесь нет и раскулачивать хутор тоже не надо.

В этот вечер Эмилию Неймане Марта уложила спать в своей комнате.

А больше никто в семье по поводу происшедшего ничего не сказал. Густе и самой говорить не хотелось. Она только убрала со стола бумаги, спрятав их, как и всю свою прошлую жизнь, понадёжнее и подальше в шкаф, который столь предусмотрительно сделал папа.

А через неделю к ним прибежала Инга – простоволосая и заплаканная. Оказалось, что Юриса вместе с братом и его женой и детьми ночью забрал уполномоченный.

– Их всех взяли, я даже проститься не успела! – Инга рыдала в голос и никак не могла успокоиться.

Пока мама с Густой утешали крестную, папа пошёл в город. Вернулся он под вечер и долго сидел у стола, терзая подвернувшуюся под руку тряпку – новости были страшными: забрали не только Юриса. Товарные вагоны шли из Вентспилса на восток, увозя тех, кто по мнению уполномоченных угрожал Советской власти. Вагонов было много. И были те, кого никуда не увезли, а попросту расстреляли на месте. Власть убирала неугодных. Был день 14 июня 1941 года.

Инга осталась в доме, возвращаться было незачем.

Её уложили спать, а мама с Густой долго молча сидели у стола в сумерках белой ночи. Наконец, поднявшись, мама притянула к себе её голову и, прижав, поцеловала в макушку:

– Спасибо, дочка! Если бы не ты, неизвестно, кто бы из нас по ком плакал.

14.

А через неделю война пришла в Латвию.

Сначала по радио передали, что Вентспилс и Лиепаю бомбят фашисты. А потом начался хаос. По радио говорили про «истребительные батальоны», куда призывали вступать всех мужчин. А по железной дороге на восток шли тяжело гружёные эшелоны, и земля дрожала под ними. Потом радио сообщило, что немцы захватили Даугавпилс. А потом как-то сразу и вдруг, в одно утро оказалось, что война, которая так долго шла в Европе, пришла в Курземе чуть ли не за несколько дней. Густа не успела даже понять, как и когда это случилось.

Только вот, в середине июня плакали они с крестной Ингой по высланным в Сибирь родным, а вот уже эшелоны не с людьми, а с тяжёлыми грузами проезжают по железной дороге. А с 1 июля радио больше не говорило по-русски, в Ригу вошли немцы.

Густа чувствовала на себе взгляды домашних. Она понимала, что от неё, как от самой учёной, ждут каких-то разъяснений или указаний. Ночи летом слишком светлы, чтобы не видеть, с какой надеждой смотрит на тебя твой папа, замирая у радио. Но Густа молчала. Слишком быстро происходили события, слишком много было неизвестных.

В конце концов, устав от неизвестности, она решилась.

Достала из шкафа любимое синее платье, которое не надевалось вот уже почти два года, аккуратно собрала узлом на затылке свои длинные светлые косы и, завернув от греха подальше свидетельство о браке, в котором значилось, что она не кто иная, как Августа фон Дистелрой, отправилась в город. Густа была полна решимости выяснить, во-первых, как на самом деле обстоят дела, и чего можно ждать от новой власти, и, во-вторых, она просто обязана была узнать хоть что-нибудь о до сих пор молчавшем Георге и о сыне.

Отмыв и оттерев добела почерневшие от крестьянской работы руки, она отправилась в город.

Управу она нашла сразу. Собственно, искать не приходилось, мэрия всегда располагалась возле старого замка, власти оставалось только менять таблички. Теперь на табличке значилось, что в здании находится военная комендатура и служба безопасности. У входа стоял караул, а в дверь входили и выходили люди в военной форме.

Прежде чем входить, Густа решила присмотреться – люди в форме пугали. Наконец, набравшись храбрости, она приблизилась к военному у входа.

– Куда? – оклик, обращённый к ней, звучал грубо.

– Я хочу навести справку.

Правильная речь, похоже, произвела впечатление. Осмотрев девушку, солдат сделал шаг в сторону, пропуская её к двери:

– В приёмной дежурный офицер, фройляйн.

Отворив тяжёлую дверь, Густа вошла в приёмную. За столом, смотревшимся инородным телом в почти пустом фойе, действительно сидел офицер. Прижимая к уху трубку большого чёрного телефона, он что-то записывал в лежащий перед ним блокнот и никак не обозначил, что видит посетительницу. Густа робко остановилась перед столом.

Закончив разговор лаконичным «Jawohl» и положив трубку, офицер уставился на Густу. Он молчал, глядя в упор водянистыми рыбьими глазами, и было непонятно, видит он её вообще, или нет.

– Здравствуйте, герр офицер, я бы хотела узнать, как я могу получить информацию о герре фон Дистелрое.

– В нашей комендатуре такого офицера нет. – Ответ был лаконичен.

– Он не офицер...

Густа даже не успела закончить предложение, как мужчина её перебил:

– Гражданскому населению справок не даём.

– Но...– Никаких «но»! Обращайтесь к местным гражданским властям.

И, поднявшись, офицер показал ей на дверь.

Доставать тщательно завёрнутое свидетельство было бесполезно. Густа ясно видела в этих рыбьих глазах мутную брезгливость и полное безразличие.

Выйдя из комендатуры, она повертела головой в поисках местного самоуправления. Действительно, как же она сразу не заметила – у соседнего флигеля белела бумажная вывеска. Густа остановилась в нерешительности, нужно ли ей идти туда, или нет. Выходило, что – нет. Ответ на первый вопрос она уже получила – город полностью перешёл к немцам, и они, если судить по капитальной табличке комендатуры и бумажной – управления, явно имеют власть. Идти туда, чтобы получить подтверждение, вовсе не требовалось. И тем более не имело смысла спрашивать о судьбе фон Дистелроя. Уж если немец не хочет, а скорее, и не может помочь, то откуда местным знать, кто, где и как пропал.

Пока Густа размышляла, к самоуправлению подъехал фурман. Он высадил двух мужчин с винтовками, и они быстрым шагом поднялись на крыльцо. Девушка в ужасе прижала ко рту ладонь, чтобы не закричать – один из вошедших был знаком. Даже слишком хорошо знаком. Один из той тройки, что год назад напала на их одинокий хутор и сломала им жизнь. Да, точно, это был тот самый, длинный, главарь. Здесь он тоже держался уверенно и, как видно, чувствовал себя в своей тарелке.

Потеряв от страха голову, Густа едва не бросилась прочь со всех ног. Но вовремя сообразила, что, улепетывая, лишь привлечёт к себе вовсе ей не нужное внимание. Неторопливым шагом выйдя со двора, она остановилась неподалёку, делая вид, что что-то ищет в своей сумочке. Ей хотелось убедиться, что она не ошиблась.

Ждать пришлось недолго, длинный, а с ним ещё двое появились из дверей и, пройдя по двору, вышли на улицу. У всех троих на плече висели винтовки. Мужчины шли не торопясь, что-то весело обсуждая между собой. На Густу они не обратили ни малейшего внимания, так сильно их занимал разговор.

Подождав, пока троица скроется за углом, Густа направилась домой. Всё было ясно. Прежняя власть грозилась отнять землю и скот, и даже выслала в Сибирь Юриса с семьёй, да и не только Юриса. Власть была жестокой. Но надежда, что новая власть будет лучше, не оправдалась – эти немцы, в отличие от герра Шварца, дружественными точно не были. И то, что у местной власти в почёте бандиты, которым разрешено вооружёнными ходить по улицам, ситуацию не улучшало.

15.

Ночью Густа никак не могла уснуть.

Казалось бы, наработавшись за день, только-то и остаётся, что голову до подушки донести. Но с тех пор, как её Эмилия стала Эмилией Неймане и переехала в комнату Марты, сон приходил трудно. С трудом уснув, она вдруг подхватилась, разбуженная неясным звуком, похожим на треск сбившегося с волны радио. Сердце почему-то забухало, как большой барабан в оркестре, разгоняя по телу тревогу. О том, чтобы вновь уснуть, не могло быть и речи. В конце концов непонятная тревога выгнала Густу из постели.

Тихонько, чтобы не разбудить домашних, выскользнув из дома, она вышла во двор и прислушалась.

Из хлева доносились ночные звуки спящей живности, шумно дышала корова, возились и шуршали во сне куры и кролики, кто-то там даже подхрапывал. Шум мешал услышать треск, разбудивший её. Но что-то продолжало звучать где-то на краю сознания и требовало внимания.

Густа вышла за ворота и пошла, прислушиваясь, по тропинке в сторону леса, пока ещё молчаливого, не озвученного гомоном птиц.

И вдруг, подхватив юбку, она побежала что есть духу, распознав в ночной тишине то, чего там никак не должно было быть. Она не смогла бы объяснить словами, что это было, но сердце стучало уже едва ли не у горла, отбивая ему одному понятный, но очень чёткий ритм:

– Ско-рей! Ско-рей!

Лес, с детства знакомый до мельчайшего кустика, Густу не пугал. Она бы не заблудилась и в кромешной тьме, не то, что в сумерках. Легко пробираясь через подлесок, она почему-то двигалась не к усадьбе, а в глубину, туда, где большой черничник. У старой берёзы остановилась передохнуть, опершись рукой на ствол, где от шершавых краёв отслаивалась колечками тоненькая гладкая береста. Когда барабан в ушах, наконец, замолк, Густа услышала странный, незнакомый доселе звук. На всякий случай теперь она двигалась вперёд тихонько.

В просветах между деревьями вдруг открылось жёлтое пространство. Жёлтого там не должно было быть, черничник всегда рос, пробиваясь через бурый слой старой хвои и перегнивших листьев. Но это жёлто-бело-бурое пространство, как магнитом притягивало Густу. Очень осторожно она подобралась поближе.

То, что открылось её глазам, освещённое ранней-ранней рассветной зорькой, было столь невозможным, что разум отказывался верить. Бывший черничник был полностью перекопан. Зачем-то разрытая – и глубоко разрытая – земля теперь вновь была насыпана обратно большим жёлтым пространством, шуршащим, шевелящимся и издающим резкий сладковатый запах крови. Что-то страшное произошло здесь и было укрыто от посторонних глаз этим жёлтым песчаником, с шелестом осыпающимся под собственной тяжестью.

Густа стояла, укрывшись в кустарнике, боясь выйти в это дышащее смертью пространство. Вдруг она почувствовала, что она здесь не одна. С испугу закрыв рот рукой, чтобы не закричать, она стала вглядываться в эту жёлтую насыпь. Но Густа напрасно смотрела, звук, выдававший чьё-то присутствие, раздался из кустарника совсем неподалёку. «Зверь», – мелькнула мысль, а взгляд метнулся вверх, высматривая, можно ли спасаясь влезть на дерево. Запах крови был так силен, что хищники не заставят себя ждать, а встречаться ни с волком, ни с рысью Густе точно не хотелось. Но нет, это был не зверь. Во всяком случае, нога, торчащая из куста, точно была человеческой. Точнее – детской. В кустах прятался ребёнок. Он, как видно, тоже услышал её присутствие и попытался втянуть ногу поглубже, но места ему явно не хватало. Под раздвинутыми ветками обнаружился мальчик лет десяти, свернувшийся в комок, из которого на Густу смотрели огромные испуганные глазищи.

Больше здесь пока никого не было.

Присев рядом на корточки, Густа протянула руку к ребёнку, в ужасе зажмурившемуся. После долгих уговоров, после слез, после отрывочного, перемежающегося рыданиями рассказа, стало ясно, что этой ночью здесь произошло нечто столь ужасное, что этому не было даже названия во всех прочитанных Густой книгах. Здесь расстреливали людей. Не военных – просто самых обычных людей, мужчин, женщин, детей. Целые семьи лежали под этой жёлтой насыпью.

Почти рассвело, когда Густа привела мальчика домой.

Как она ни старалась быть тихой, но папа проснулся.

И пока Густа растапливала плиту, мужчина и мальчик сидели друг против друга за столом и разговаривали.

Мальчик был Гершель, Гершель Бергманис. И папа и Густа знали семью портного Шолома Бергманиса, жившую на Театральной. Там был магазинчик, где вечно беременная Лия Бергмане торговала шляпками и галантереей, а за магазином была мастерская, в которую знала дорогу каждая уважающая себя модница. Даже фрау Шварц заказывала там свои платья. По двору вечно носилось семь-восемь детей разного возраста, которым Лия регулярно и безрезультатно приказывала не вопить, как оглашённым. Теперь и Шолом, и Лия, и все остальные дети лежали в лесу под песчаной насыпью, как, впрочем, и остальные евреи Кандавы.

– А как тебе удалось убежать? – папа внимательно смотрел на мальчика.

– Не знаю. Нас поставили, и тот мужчина с ружьём вдруг отвернулся. А я побежал.

– Понятно...

Папа молчал и о чем-то сосредоточенно думал. Также молча выпил он и первую за день чашку кофе.

Мальчик, обхватив двумя руками свою чашку, тоже молчал.

Дом просыпался. Мама, поглядев на мужа и Густу, застывшую изваянием у печки, не сказала ни слова и потихоньку утащила в хлев открывшую было рот Марту.

Наконец решение было принято:

– Умой его и уложи спать, – папа указал на кровать Кристапа, – и сама поспи. А я схожу в город, узнаю, как и что. Да, из дома – не выходить! – это относилось к послушно закивавшему мальчику.

Вечером за ужином было принято окончательное решение: Гершель остаётся в семье.

– Ни одного еврея в городе больше нет. Нельзя, чтобы кто-то догадался, что ты – еврей. Теперь тебя будут звать не Гершель, теперь ты – Гиртс, понял?

Мальчик согласно кивал. Чёрные волосы кучерявились на макушке.

– И я лично буду тебе каждую неделю брить голову. Будешь ходить бритый. Вия, найди-ка, может какая от Кристапа кепка осталась.

Так в доме появился Гиртс, Для посторонних это был сын родственников, сосланных в Сибирь. А что в кепке – на нервной почве волосы выпадают.

16.

С виду вроде бы всё было хорошо.

К осени в хлеву кроме коровы стояли ещё две тёлочки. Урожай был убран.

Эмилия вовсю бегала и что-то лопотала на своём детском языке. Мамой она теперь называла только Марту.

Гиртс оказался смышлёным парнишкой и работал наравне с взрослыми. Единственное, что обескураживало папу, так это то, что руки у мальчика оказались совершенно не заточены под топор. Зато смастерить, ловко управляясь с ножницами и иголкой, затейливые прихватки для кухни, а то и рубашонку для подраставшей малышки он умудрялся мгновенно. Папа только крякал, глядя, как мальчонка возится с женским инструментом.

После дня Микеля, по традиции отмечавшего конец уборки урожая, Густа снова принялась читать вслух для всей семьи.

Вот в такое вечернее время и вернулся Петерис.

В сенях застучали чужие сапоги, и вся семья с тревогой оглянулась на дверь. Марта на всякий случай тут же взяла Эмилию на руки, а Гиртс спрятался за Густу. Папа встал, чтобы встретить незваного гостя, который как раз входил в комнату. С темноты он щурился, привыкая к свету керосинки, и пахло от него потом и усталостью.

– Ну что, похоже, не рады мне?

Марта, узнав голос, охнула и, прижимая Эмилию к груди, вскочила с лавки:

– Петерис! Вернулся! – и побежала к нему.

Сделав шаг навстречу, он вместо объятия попридержал её рукой за плечо, вглядываясь в освещённое лампой лицо:

– Ждала...

И только потом, посмотрев на Эмилию:

– Дочка? Моя?

Потом были слезы и объятия. Плакала Марта, ревела, глядя на неё, малышка, фартуком утирала слезу мама, и даже папа подозрительно шмыгал носом. Ни у кого не хватило духу сказать правду. В итоге Эмилия окончательно стала дочкой Марты и Петериса. Не плакала только Густа. Она стояла у окна, глядя в ноябрьскую темноту невидящим взглядом.

За два года отсутствия Петерису тоже выпало немало. Он умудрился попасть не только в Филадельфию. Там пришлось поработать докером, чтобы выжить. А потом его взяли на судно, отплывающее в Англию. Как оттуда он добирался до Франции и как умудрился пройти пешком всю разорённую войной Европу – это была отдельная история, которую Петерис не спешил рассказывать. Густе же он сразу сказал:

– Прости, золовка, денег я не привёз. Но про долг помню, непременно отработаю.

Знал бы он, что кроме денег взял у неё ещё и дочь! Но говорить об этом Густа не стала.

Да и что тут можно сказать? Пусть уж всё идёт, как идёт.

17.

Январь 1942 года начался совсем неспокойно.

Это ожидание опасности доносилось даже до отдалённого, спрятавшегося в лесу одинокого хутора и тревожило его обитателей

Было отчего тревожиться. Ходили слухи, что в лесах скрываются какие-то «защитники», которые вроде бы нападают на немецкие патрули. И слухи были, судя по всему, небеспочвенными. Что-то где-то происходило. Иначе с чего бы комендатура усилила охрану, с чего бы в городе введён комендантский час? Да и с чего бы вдруг в зимней ночи звучать выстрелам? Ни один охотник не выйдет на зверя в ночи. Не на зверя охотились ночные стрелки, их выстрелы предназначались другим мишеням.

После Рождества комендатура объявила набор в военизированную трудовую службу. Набирали вроде бы на работу. Но записавшихся вооружали и отправляли охотиться на тех самых «защитников». Выстрелы в лесу звучали чаще и чаще.

Нужно было подумать о безопасности.

Густа, запахнув полушубок и засунув ноги в большие серые валенки, вышла в сарай, где с утра уже махал топором Петерис.

За свою не слишком долгую жизнь она привыкла полагаться только на себя. Но одной ей в этот раз не справиться. Придётся довериться свояку. Вон какой здоровый мужик и не только топором махать горазд. Хоть он и не слишком вдавался в рассказы, но Густа представляла себе, через что пришлось пройти одинокому путнику по дороге домой. Наверняка приходилось защищаться не на жизнь, а на смерть. Да и потёртый парабеллум в кармане она тоже углядела. Именно поэтому и начался этот разговор.

– Послушай, свояк, поговорить надо.

И она рассказала, опустив ненужные подробности, через что пришлось пройти семье. О многом было не сказано, но и оставшегося оказалось достаточно, чтобы желваки на длинном лице мужчины заходили ходуном. Помолчав, он вдруг вогнал топор в подвернувшееся полено с такой силой, что оно буквально разлетелось на части. Помолчав и переведя дух, он сплюнул длинным тягучим плевком прямо в дверь сарая.

– Так вот оно что! Марта не сказала...

– А ты Марту не вини. Нелегко такое вспоминать. Лучше думай, как защитить семью.

Да, защищать семью было надо.

А за разговором должно было последовать дело.

Добывать оружие решили прямо в городе. А чего искать, когда вот они, бандиты, вооружённые, прямо по улицам ходят. Никого из домашних заговорщики посвящать в свои планы не стали. А зачем? Только напугаются, да отговаривать начнут. Всё произошло просто. Февраль – месяц метельный. Вот под завывание февральской вьюги вечером из дому куда-то пропала Густа. Вышла вроде на минуточку и не вернулась. А когда мама забеспокоилась, Петерис вызвался пойти поискать:

– А вы ложитесь, поздно уже, нечего полуночничать.

И, потеплее одевшись, вышел, плотно прикрыв дверь в сенях.

И только потом, перед самым сном, когда Гиртс спросил: «А зачем он с собой пистолет взял?», – семья забеспокоилась. Папа вышел во двор, по которому северный пронизывающий ветер гонял снежные вихри, не оставляя ни одного следа. Искать этих двоих было бесполезно. Пришлось, покряхтев и покрутив с досады седой головой, вернуться в дом.

– И впрямь, нечего тут по окнам висеть, ложитесь уже, – прикрикнул он на домашних. – И лампу гасите.

Папа многое понимал без слов.

К полуночи, насквозь продрогшие, они вернулись. Отряхнули в сенях снег и скорей, бегом – прямо к тёплой печке. Прижались оба, ловя всем телом тепло от горячих кирпичей. Мама было подхватилась, мол, протопить, да горячего попить. Но папа, тоже проснувшийся, а может, и не засыпавший, остановил:

– Тихо, Вия, тихо. Все спят, не шуми. И топить ничего не надо. А кто не спит, скоро уснёт. Не шуми.

И мама, как всегда, послушалась мужа, притихла.

Отогревшись, Петерис вновь вернулся в сени, принёс сумку, тяжёлую, пахнущую мокрым железом. Лампу не зажигали, не разговаривали, даже ни одна половица не скрипела под шагами. Тихо понесли сумку к Густе и чем-то долго шуршали и позвякивали в темноте. А за окном по-прежнему завывала метель, заметая лес, и дороги, и хутор…

Утром Густа проспала. Когда она открыла глаза, за окном уже было совсем светло. Дом там, за дверью, жил своей обычной, привычной жизнью, а она, Густа, лежала в кровати, и ей было очень тепло. Потихоньку выпростав руку из-под одеяла, она обнаружила, что кто-то, наверное, мама, накрыла её вторым одеялом. «Вот отчего так тепло», – подумала Густа и снова провалилась в пушистый мягкий сон.

Окончательно проснулась она только к обеду, уж больно тяжёлой выдалась ночь. Ещё бы! Мало того, что пришлось сначала ждать Петериса, а потом прошагать в метель едва не десять километров, так ещё нужно было ждать, а потом, пересилив страх, выйти и идти по улице, медленно, притворившись дешёвой девкой, припозднившейся в ожидании. Не вздрагивать, не убегать, не кричать, а сдержать себя, смирить и скрутить так, что сердце начинает бухать в ушах, как набат, а нужно продолжать держать на лице улыбку и заглядывать в глаза. Хорошо, что Петерис не подвёл. Как он вовремя успел! Густа не видела, как это случилось: когда этот пахнущий перегаром здоровяк её облапил, она закрыла глаза. И только почувствовала, как он внезапно обмяк и начал заваливаться куда-то вбок. Какое счастье, что у неё сильные руки и широкая кость, она сумела не дать ему упасть, а прислонила к стене, так что любому прохожему, если кого и занесла бы нелёгкая в этот поздний час на метельную улицу, показалось бы, что двое стоят, милуются. Так они и стояли, пока Петерис занимался дружком этого бугая. А потом уже положили двоих рядком, словно те спьяну завалились в сугроб.

Зато теперь у них есть, чем постоять за себя: в шкафу – целый арсенал, готовый к делу: две винтовки, два маузера, и по паре пригоршней патронов к ним. У Петериса-то парабеллум есть, а вот патронов – меньше обоймы. А что перемёрзла и тело болит – ничего, «Я же Брунгильда – воительница», вспомнила детскую игру Густа и улыбнулась. Уж что воительница, то воительница – с таким количеством оружия и не поспоришь.

Уж и обед прошёл, когда она с трудом выбралась из постели.

Марта, возившаяся по хозяйству, зыркнула волком исподлобья. «Должно быть, ревнует», – догадалась Густа. И это тоже нужно было исправить. Петериса видно не было, но со двора раздавался стук топора. Как видно, он ушёл от разговоров, предоставив Густе улаживать семейные дела.

Пришлось рассказать правду. Папа с мамой, тоже тихонечко подсевшие к столу, внимательно слушали про ночные похождения. Гиртс, игравший с Эмилией, хоть и делал вид, что взрослые дела его не интересуют, однако навострил уши так, что не заметить этого было невозможно. И Густа рассказала – достаточно, чтобы домашние знали, что в доме есть чем защититься на крайний случай. Когда она замолчала, Марта, полная раскаяния, бросилась на шею сестре:

– Прости меня, прости! Ты столько для нас делаешь, никогда я с тобой не расплачусь за это!

Глядя на неё, разрыдалась и Эмилия, и даже Гиртс подозрительно зашмыгал носом.

Спас положение, как всегда, папа:

– Да ты ела ли, дочка? Небось со вчерашнего дня крошки во рту не было. Что же вы тут сырость разводите, разговоры разговариваете, а человек голодный сидит!

Мама, охнув, подхватилась и кинулась поскорее собирать обед для младшей своей, такой непокорной и отважной дочки.

Чем закончилась история для тех двоих, что остались в сугробе, никто на хуторе так никогда и не узнал.

Зато к весне пользоваться оружием умел каждый. Ну разве что, кроме маленькой Эмилии. Даже Гиртсу было позволено пострелять. После того, что пришлось пережить этому худенькому, с выпирающими ключицами мальчику, он заслуживал того, чтобы научиться постоять за себя. И уж с тем, чтобы нажать на курок, он точно бы справился. Каждый знал, как зарядить обойму, как снять с предохранителя. А главное, каждый знал, где лежит оружие. Ни за что на свете не желала Густа вновь оказаться в положении беззащитной жертвы, как это уже было однажды.

Но пока никто не покушался на хутор, и семья продолжала жить обычной сельской жизнью.

18.

Будни шли и шли долгой нескончаемой чередой.

Весной новая власть объявила, что будет закупать у крестьян продукты. Список и цены были напечатаны и висели на доске возле комендатуры. Радио тоже говорило о закупках. И едва стаял снег, как папа с Петерисом поставили дополнительную большую пристройку к хлеву, где вскоре завизжало целое стадо из восьми поросят.

Семья работала, не покладая рук, работы прибавилось всем. Даже Гиртс, которому, как домочадцы знали, запрещено есть свинину, помогал. К лету парень вытянулся и ел теперь за двоих. Он и сам стеснялся своего обжорства, но раз уж поделать с этим ничего было нельзя, работал, стараясь не отставать от взрослых.

Это было кстати, поскольку вновь забеременевшая Марта снова мучилась по утрам и работница из неё выходила неважная.

Густе, как, впрочем, и всегда, доставалось за двоих.

Вечером, едва дойдя до постели, она снова не могла уснуть. Эти белые ночи каждое лето лишали её сна. Глядя в деревянный, с потрескавшимися кое-где досками потолок, слушая, как спит дом – Густа по дыханию могла узнать каждого члена семьи – она лежала и думала. Из головы не шёл тот самый сундучок, который почти три года назад ночью – не белой, а мрачной осенней – вручил ей герр Шварц. Ведь она в него так и не заглянула. Поначалу думалось, что такого права у неё нет, и нужно только передать вещь законному владельцу. Потом, со всем, что приключилось той зимой, сундучок как-то забылся. Причём забылся настолько крепко, что даже когда приехал Георг, за всеми хлопотами, о наследстве предков она даже не вспомнила. Потом... Потом было столько «потом», что просто было не до сундучка. А главное, казалось, что это может подождать до какого-то более удобного момента.

И вот дождалась! Удобного момента больше нет. В доме теперь живёт вернувшийся Петерис, которому совершенно не нужно знать ничего, что касается истории Густы и её недолгого счастья. И уж тем более подростку Гиртсу не обязательно знать, что в доме есть убежище. Вполне достаточно, что они хранят тайну самого мальчика.

Даже бессонной белой июньской ночью не отваживалась Густа открыть сделанный папой хитро спрятанный в стене тайник.

И то, что скрыто в сундучке, пока так и лежало, не виденное и неузнанное.

Глава тринадцатая. Ева. Перекрёсток двух дорог и более...

1.

Ева оторвалась от дневника и посмотрела на стену, скрывающую так много тайн и до сих пор занавешенную весёленькой жёлтой занавеской.

А ведь и правда, она ведь тоже ни разу не заглянула в эту таинственную шкатулку. Кстати, ею даже не виденную. «Надо будет попросить Мариса, чтобы он открыл ту, вторую створку. Наверняка шкатулка до сих пор там и лежит».

Мысль о Марисе побудила её посмотреть на часы – подоспела пора заняться обедом. Сама бы она обошлась чашкой кофе с бутербродом. Но её мужчина вчера, как всегда в конце недели, понавёз столько продуктов, что было бы непростительно не приготовить обед. Тем более что покушать Марис любил.

Да и то сказать, трудно не проголодаться, если ты с самого утра машешь топором, складывая новую поленницу дров. Дров Ева не жалела, и за холодную зимнюю пору в печке их сгорело немало. И хотя в воздухе потихоньку веяло скорой весной, но это субботнее февральское утро было пусть и солнечным, но пока очень даже морозным. Так что о дровах позаботиться следовало.

По правде говоря, дров вполне хватало, но Марису самому хотелось потрудиться на свежем воздухе, ведя «диалог» с примостившимся на безопасном расстоянии Ральфом. Двое мужчин отлично понимали друг друга. Но по прошествии некоторого времени взгляды обоих всё чаще обращались в сторону дома, из трубы которого поднимался лёгкий дымок, обещающий обед. В этом мужчины тоже понимали друг друга без слов. Наконец, вогнав топор в колоду и потрепав Ральфа по мохнатому загривку так, что огромный пёс аж зажмурился от удовольствия, Марис направился в дом.

Ева уже накрывала на стол. Вкусно пахло свежим хлебом и копчёностями – гороховый суп с рёбрышками оказался в такую погоду очень кстати. Вспотевший мужчина отправился мыться, а поскольку от помощника мытья лап не ожидалось, то ему досталась специально для него слегка обваренная субботняя косточка – Марис никогда не забывал привезти псу его собачьих «вкусностей»: пару косточек и мешок сарделек, которые тот съедал вместо конфет.

Неспешный обед заканчивался, и едва Ева собралась попросить Мариса подумать о шкафе, к воротам хутора подъехала незнакомая машина. Мужчина, вышедший из неё, тоже был абсолютно незнакомым.

Ральф, как и подобает хорошему сторожу, оторвался от косточки, едва заслышав звук мотора, и теперь стоял у ворот, весьма уверенно демонстрируя готовность защитить вверенное ему хозяйство от вторжения и позой, и глухим рыком, вырывающимся из могучей груди.

– Кто бы это? – Ева посмотрела на уже встающего из-за стола Мариса.

– Кто бы ни был, пойду встречу. – Тот, на ходу в сенях шагнув в большие чёрные валенки и запахивая рабочую, видавшую виды куртку, уже выходил во двор.

– Подождите минутку, – услышала Ева его голос, – сейчас собаку привяжу.

Посмотрев в окно, она в очередной раз удивилась тому, с какой лёгкостью её муж управляется с огромным псом. Взяв того за ошейник, едва не теряющийся в густой шерсти на холке, Марис вежливо, но твердо сопроводил не слишком обрадованного Ральфа к его домику и пристегнул на цепь. Под хозяйской рукой тот и не думал сопротивляться. Ева, удивляясь, как-то забывала, что всю неделю, пока Марис отсутствует, она справляется с собакой отнюдь не хуже. Точно также берет за шиворот и точно также пёс идёт, повинуясь пусть женской, но хозяйской руке. Ей и в голову не пришло сравнивать, она просто смотрела в окно, любуясь своим таким сильным и красивым мужчиной.

Теперь, когда Ральф лишился возможности «порвать» незваного гостя, можно было и открыть ворота. Машина – прокатный, судя по надписи на боку, «гольф», такой же, как у Евы, только не красный, а белый, остался стоять у ворот. А мужчины, обменявшись буквально парой слов, направились к дому.

Хлопнула, закрываясь, входная дверь, постучали, сбивая налипший снег, ноги в сенях. Первым вошёл Марис со словами:

– Ева, это – к тебе.

Повернувшись к гостю, она так и замерла.

Гость – молодой мужчина – тоже застыл, как изваяние, глядя на хозяйку этого дальнего хутора.

Марис, видимо ожидавший чего-то подобного, занял выигрышную позицию, чтобы отлично видеть их обоих, продолжавших стоять молча лицом к лицу. В конце концов ему первому надоела эта немая сцена, которую он и прервал, сказав:

– Да вы хоть за стол сядьте, удобней будет. Я вам сейчас кофе налью.

Вздрогнув, оба отвели глаза, и Ева, спохватившись, вошла в роль хозяйки:

– Действительно, присаживайтесь. Кто вы?

На самом деле она как будто бы уже знала, кто этот молодой человек, непостижимым образом взявшийся непонятно откуда у ворот её хутора. Знала, но не готова была поверить в это своё знание, словно откладывала, отпихивала его куда-то на дальние задворки сознания, не веря и почти не надеясь, но при этом очень желая услышать то невозможное, невероятное и небывалое, что должен был сказать ей этот незнакомец.

Марис, по-видимому, тоже ожидал чего-то. Раз уж он, без лишних слов и ни о чём не спрашивая, привёл гостя в дом, и при этом сам вызвался варить кофе, значит, для него тоже не осталось незамеченным то очевидное, что сразу бросалось в глаза: гость был едва ли не копией Евы. Приблизительно того же роста, немного повыше, с теми же светлыми, почти белыми волосами, с серыми, стального цвета глазами, он, пожалуй, мог бы сойти за близнеца, если бы не казался чуть старше.

Для гостя же это явное, неумолимо бросающееся в глаза сходство стало таким неожиданным, что он не вдруг справился с растерянностью. Очевидно такого поворота событий он не ожидал.

Наконец гость представился – Алекс Берзиньш. Носитель латышской фамилии, языка он явно не знал, зато умудрился запутаться в тех, что знал – немецком и русском. Еве было, собственно, безразлично, она одинаково хорошо владела обоими языками. Поэтому, решив не мучить понапрасну Мариса, который явно заинтересовался гостем, она взяла инициативу на себя и перешла на русский.

Поначалу это не сильно облегчило задачу, гость краснел – Ева отметила, что он так же легко краснеет, как и она сама – и не мог внятно сказать, зачем он здесь.

В итоге, отбросив всякие «домашние заготовки», он принялся объясняться с самого начала.

– Вот, – зашёл он сразу с «козырной карты», выложив на стол фотографию довоенных времён. – Вы знаете, кто это?

Ева аккуратно, двумя пальцами взяла старое фото и поднесла поближе к лицу. Марис, как по команде, включил свет – февральский день уже заметно тускнел.

– Думаю, что знаю, – Ева говорила медленно, пытаясь не волноваться, но получалось у неё неважно. – Это Георг фон Дистелрой?

Ответ вызвал очередную потерю речи у снова покрасневшего Алекса.

– Откуда вы про него знаете?

– А вы?

– Хорошо, я расскажу первый.

И Алекс рассказал о своём детстве и о том, что узнал от Конрада Шварца о фон Дистелрое. Рассказ не был долгим, молодой человек мысли свои выражал чётко

– Понятно... – Ева слегка поёжилась от устремлённых на неё взглядов двух мужчин. – Выходит, ваш дедушка и есть пропавший тогда, в 41-м, Георг фон Дистелрой-младший.

Алекс казался растерянным. «Младший», – пробормотал он про себя, примеряясь к слову:

– Значит, он был официальным ребёнком? Есть документ?

– Есть. Есть документы, – подчеркнула множественное число Ева. – Есть документы, что у Августы и Георга фон Дистелроев родилась двойня – Георг и Эмилия фон Дистелрои. Георг, по всей видимости, ваш предок, а Эмилия – мой. Вы заметили, что мы с вами похожи?

Заметил ли он?! Да это сходство начисто выбило его из колеи, заставив на ходу изменить речь, которую он так тщательно готовил за неделю до поездки и репетировал даже в самолёте ещё сегодня утром. Конечно заметил!

О чем он немедленно и сообщил.

– Хорошо. Похоже, нам с вами предстоит длинный разговор.

Но для начала предстояло решить простые бытовые вопросы. Гость, как оказалось, только сегодня в час дня прилетевший из Берлина, – прямые рейсы из Гамбурга до Риги отсутствовали – сразу же взял машину напрокат и отправился на хутор. Никаких отелей он не бронировал, не представляя себе ни – куда едет, ни – с чем встретится. Ева с Марисом переглянулись, и вопрос был решён: Алекс останется ночевать на хуторе. Впереди вечер субботы и целое воскресенье, времени достаточно, чтобы поговорить.

2.

Алекс долго не мог уснуть.

В его голове царил хаос.

Этот с виду неуклюжий увалень Марис и Ева, похожая на него, Алекса, как будто они «отпочковались» от какого-то общего стебля... Видно было, что они искренне рады появлению нового родственника и в мыслях не держат, что приехал он сюда не родниться, а – забрать то, что, как казалось, принадлежит ему по праву.

И вот он, обласканный, обогретый и накормленный, лежит здесь, в этом домике, на кровати, помнившей ещё его прабабку Густу, и не может отделаться от мысли, что он не прав. И данные, которые считал неоспоримыми герр Конрад, вовсе не такие уж неоспоримые.

Алекс терзался полночи, пока решение не созрело само собой. Мудрое оно или нет, он не знал. Но, по крайней мере, на сегодня оно избавляло от терзаний и давало хоть какую-то опору под ногами.

Решение было простым: подождать до утра и познакомиться с дневниками, про которые говорила Ева. А там – видно будет. С тем и уснул.

Разбудил его запах кофе. Странно смотрелась в кухне старенького, видавшего виды домика современная кофемашина, с лёгким пофыркиванием выливавшая почти чёрный, густо пахнущий напиток в чашку. Алекс на мгновение ощутил некий разрыв реальности, своего рода дежавю – кофе лился в его любимую чашку в горошек, словно он стоял в Сониной кухне. Однако ни Сони, ни её кухни не было и в помине, да и кофемашина была какой-то другой марки, но вот кофе, свежий, ароматный, льющийся тонкой струйкой в любимую им чашку в горошек, был тот же.

Ева, поймав его растерянный взгляд, улыбнулась:

– Да, мои любимые чашки.

Алекс только хмыкнул, припоминая, как его точно такая же «гороховая» чашка выделяется среди Сониной ярко-жёлтой посуды. Надо же, они похожи даже в этом.

Чашка в горошек нашлась для каждого, и вскоре они все трое уютно устроились за столом, накрытым к завтраку.

Марис, чутьё которого порой не уступало чутью Ральфа, быстренько нашёл себе дело, позволявшее не мешать двоим, странно нашедшим друг друга родственникам, знакомиться с наследием Густы. Уйдя во двор, он принялся что-то чинить и прилаживать в одном из сараев, лениво перекидываясь словами с Ральфом, составившим ему компанию.

А Ева повела Алекса к потайному шкафу. Парень был совершенно сражён той доверчивостью, с которой эта красивая блондинка открывала перед ним, незнакомым, в сущности, человеком, тайны старого дома. Кто знает, смог ли бы он поступить так же. И тем яснее вырисовывалась перед ним внутренняя дилемма. Но отложив пока решение, он с удивлением смотрел, как отодвигается половинка стены, открывая прекрасный резной, сделанный руками мастера старинный шкаф, доверху заставленный книгами, как отпирается потемневший от времени сундучок, откуда извлекаются тоже старые, исписанные изящным почерком дневники Густы.

Вскоре уже две белокурые головы склонились над тетрадями, разложенными возле зелёной лампы. И Алекс забыл обо всём. История Густы, простая в своей бесхитростности и поразительно драматичная и трагичная по содержанию, раскрывалась перед ним. Ева помогала разбирать готический шрифт, самому Алексу он давался с большим трудом. И чем дальше, тем реальнее становилась для него история семьи, столько лет жившей на этом хуторе, и тем больше ему хотелось верить этим дневникам, а не герру Конраду с его потноруким сыном.

– А где та шкатулка? Ну, та, которую ей дал герр Шварц? – Алекс поднял глаза на Еву.

Дело стремительно продвигалось к вечеру, и за окном ощутимо темнело.

– Не знаю, я пока её не видела.

Ева вспомнила, как, почти дойдя до цели, она в отсутствие Мариса не смогла отодвинуть вторую фальш-стену, где шкатулка, скорее всего, и хранилась. А позже, вновь увлёкшись жизнеописанием Густы, как-то позабыла и отложила шкатулку «на потом». И руки до неё так и не дошли.

Марис, завершив свои трудовые подвиги, давно сидел в любимом кресле, нацепив большие наушники, откуда слышалось что-то вроде Jimi Hendrix Experience. Рядом на полу лежал какой-то строительный журнал на английском.

«Надо же, – Алекс удивился не на шутку, – этот парень далеко не сельский увалень». Представления, с которыми он летел сюда, рушились стремительно.

– Марис, ты там не заснул? – Ева тихонько дотронулась до плеча.

– С вами заснёшь! Вы так громко страницы переворачивали, что пришлось наушники надеть, – парень улыбался от души. – Ужинать пора или помощь нужна?

– Ужинать пора, но сначала помощь.

Невооружённым глазом было видно, как эти двое понимают друг друга. Алекс не то чтобы позавидовал, просто вдруг нестерпимо захотелось, чтобы Соня оказалась рядом прямо здесь и сейчас. «Ей бы понравились эти двое», – подумал он. Да они и ему самому нравились чем дальше, тем больше.

Марис легко поднялся и аккуратно отложил наушники. Алекс обратил внимание на современную аппаратуру, тоже довольно неожиданную на сельском хуторе. «Интересно, а чем они занимаются? Вряд ли просто ведут хозяйство. И Ева, она же отлично знает немецкий, интересно, откуда? – Алекс обнаруживал, что ничего не знает об этих радушных и милых людях. – Надо будет спросить».

А Марис, увлекаемый Евой, уже шёл к шкафу. По правде говоря, он и сам думал о том, что когда-нибудь надо будет открывать эту непослушную стенку. И, в сущности, даже знал уже, где надо нажать и куда толкнуть, чтобы вторая часть тайны, так долго там хранившаяся, вышла из темноты. Но сегодня он этого делать не хотел. Этот непонятно откуда взявшийся «родственник» не внушал ему столь безудержного доверия, как Еве. Марис был не так-то прост, как могло бы показаться. И он решил, что сегодня стенку открывать не будет: «Подождём немного, поглядим-посмотрим пока, что это за гусь такой, и с чем его едят. А там и решим, что дальше с ним делать», – вывод казался вполне здравым.

Поэтому он, безрезультатно, для вида, подёргав стенку, произнёс что-то вроде, что в темноте сделать это трудновато, и отложил операцию на потом.

Если бы только Марис мог знать...

Это решение едва не стоило жизни обитателям дальнего хутора.

3.

Алекс решил остаться, чтобы разобраться во всём до конца. По принципу «утро вечера мудрёнее».

Но когда он, проснувшись, вышел в кухню, ни Мариса, ни его машины видно не было. Ева, вокруг которой на столе лежали какие-то листы, усердно стучала по клавиатуре, время от времени перекладывая страницы. Не сразу среагировав на гостя, она оторвалась от Мака и подняла глаза:

– Завтрак на столе. Сам кофе сваришь? А то я вся в работе.

– Сварю, конечно. – Неужели он не справится с кофемашиной, пусть и незнакомой марки. – А что ты делаешь?

– Перевод.

И Ева, окончательно оторвавшись от рабочего процесса, поднялась из-за стола. Алекс ждал продолжения, и она пояснила:

– Я в издательстве работаю, переводчиком. Вот новый роман Осы Ларссен перевожу. – И, заметив непонимание, добавила, – со шведского на русский. Наше издательство по контракту иногда и на русский переводит.

– А ты какие языки знаешь? – Алексу, которому языки давались с трудом, было интересно.

– Латышский – родной, – принялась загибать пальцы Ева, – немецкий, русский, английский, шведский, норвежский, испанский. Но на испанский – не перевожу, трудновато. А с остальными – пожалуйста.

И она, увлёкшись, рассказала Алексу о работе в издательстве.

– А Марис? Он что, тоже работает?

– Ну да! – Ева удивилась самой мысли о том, что её Марис может не работать. – Он стройкой руководит, большой, в Риге. Теперь только в пятницу приедет.

Алекс был ошарашен. Нет, совсем не простые, как оказалось, люди жили на этом затерянном хуторе. И то, что молодая женщина, знающая кучу языков, живёт в деревне и по утрам кормит и даже доит – Алекс сам видел – козу, было выше его разумения.

Удержаться от следующего вопроса он просто не смог:

– А почему ты живёшь здесь, а не в Риге? Ведь там намного проще.

Ясное дело, проще. Но по прошествии времени Ева уже так привыкла к хутору, что теперь не была уверена в том, что хотела бы вернуться в свою городскую квартиру. Там нет и быть не может того простора, который, пока белый и заснеженный, открывался перед ней здесь во всей своей красе. Но как это объяснить городскому человеку? Поэтому Ева ограничилась тем, что рассказала о завещании Густы и об условии, которое в нем содержалось.

Она продолжила работу, а Алекс после завтрака вновь уселся за дневники Густы. Чем больше он читал, слушая между делом, как барабанит по клавишам Ева, тем больше понимал, что да, без всяких сомнений, они – родня. И не все слова герра Конрада нужно принимать на веру. Он решил, что будет читать и смотреть, пока сам не разберётся. Правда, надо признать, без Евы ему было крайне трудно пробиваться сквозь готическими буквами написанную рукопись. И не раз и не два подумал он о том, что Соня – будущий историк культуры – справилась бы с этими непослушными буквами куда быстрее, чем он. Да и сама мысль, что неплохо бы познакомить Соню и с рукописью, и с новоприобретённой родственницей, однажды придя в голову, поселилась там, по-видимому, прочно. Так что к вечеру, не в силах избавиться от наваждения, он решился и испросил у Евы разрешения вызвать Соню на подмогу. Тут же, едва получив согласие, он развил бурную деятельность по обзвону и покупке билетов. В результате Соню предстояло встретить уже через пару дней.

Та лёгкость, с которой Ева согласилась принять в доме его невесту, ещё больше укрепила его приязнь к ней. Тем более что общими оказались не только чашки в горошек. Когда Ева работала, она, почти полностью повторяя самого Алекса, хмурила лоб в поисках наиболее правильного решения. И так же, как и он сам, с большой неохотой прерывалась даже на обед. Он понимал, что только его присутствие и обязанности хозяйки погнали её на кухню что-то там резать, жарить и греть. Сама бы она ограничилась в лучшем случае бутербродом. Но это и в его стиле. В некоторых чертах они были так похожи, что казалось, прожили в одной семье не один год.

Алекс читал и читал, пока не понял, что буквы уже просто пляшут у него перед глазами без всякого смысла. Похоже, надо было выйти проветриться. Ральф, принявший наличие постороннего как досадную неизбежность, даже не рычал, а только не спускал глаз с бродящего по заснеженным тропинкам двора гостя. На фоне почти полной луны и звёзд, драгоценным ожерельем протянувшим сквозь небо Млечный путь, Алекс вдруг заметил на крыше странное сооружение, не похожее ни на что виденное им ранее. Заинтересовавшись, он пристал к Еве с расспросами. То, что он узнал, сильно расстраивало. Оказалось, что почти год назад на Густу, жившую в то время здесь в одиночестве, кто-то напал, жестоко убив сторожевого пса. Сама же Густа так и не оправилась от нанесённых травм и, проболев месяц, скончалась. А осенью хутор начали одолевать непонятные «гости», неизвестно зачем и откуда взявшиеся.

– А как же после всего этого вы так легко впустили меня? – парень не на шутку удивился такой открытости.

– Ну, ты же родственник, – Ева явно была в этом абсолютно уверена.

Не найдясь, что ответить, Алекс продолжил расспросы.

Оказалось, что штуковина на крыше не что иное, как «страшилка». Она никак не работает, но выглядит непонятно и её цель – отпугнуть возможных злодеев, пожелавших напасть на сидящую здесь в одиночестве Еву. Пока что это действовало.

Узнав о нападениях, Алекс не на шутку перепугался. Он вспомнил, как Рудольф Шварц говорил, что проводил здесь какие-то «разведывательные» мероприятия, не увенчавшиеся успехом. Кто знает, может быть, этот неприятный Рудольф причастен к нападению на прабабку, как Алекс уже думал о Густе, и к визитам непонятных гостей. Скорее всего, что да. В конце концов, он, Алекс, и сам оказался здесь не без влияния семейства Шварцев. Причём ехал сюда настроенным враждебно и решительно. Рудольф, кстати, с первого же дня принялся донимать его своими вопросами и советами «как можно скорее выкинуть из дома этих самозванцев». Алексу было даже не досадно, а противно от того, что какой-то «потнорукий», как он уже прозвал Шварца-младшего, лезет не в своё дело и даёт советы. Он, Алекс, между прочим, тоже, как говорится, не пальцем делан, не простак какой-нибудь, а учёный и в состоянии самостоятельно разобраться в ситуации и отличить ложь от правды. И уж точно, он не будет выкидывать из домика так удивительно похожую на него самого девушку. Собственно, именно об этом он и написал герру Конраду, прибавив, что пока у него есть некоторые сомнения, и он останется, чтобы проверить факты.

Но это было до того, как он узнал о нападениях. Если этот придурок Рудольф натравил каких-то бандитов на прабабку, то с него станется и организовать набег на этот хутор. А он, дуралей, вдобавок позвал сюда Соню.

Но когда изменить уже ничего нельзя, остаётся только молчать и ждать, как развернутся события.

4.

Два дня пролетели за изучением дневников. Дело продвигалось медленно, и Алекс ждал невесту с каждым часом сильнее и сильнее.

За Соней пришлось ехать в аэропорт: подходящего автобуса не нашлось. Да и возможность увидеть любимую женщину на два-три часа раньше перевешивала такую мелочь, как поездка за сто километров и обратно. Он выехал рано утром, чтобы встретить невесту наверняка.

Ева только улыбнулась про себя, видя нетерпение, с которым Алекс ждал приезда своей девушки. Как это ей знакомо! Она и сама, ожидая Мариса, тоже предвкушала встречу. И надеялась, да нет, куда там, была совершенно уверена, что он тоже стремится к ней. «Все влюблённые ведут себя одинаково», – подумала Ева и стала подсчитывать, во сколько ждать обратно Алекса с Соней.

Она как-то быстро привыкла к его присутствию. Странно, но этот чужой, в сущности, мужчина ей совершенно не мешал. Она даже рада, что есть теперь единомышленник, которому, так же как и ей, интересна история жизни её прабабки. Мариса это, безусловно, тоже занимало, но его интересовало, скорее, лишь то, что относилось персонально к Еве. Так что это – не считалось.

Через несколько часов они уже сидели за поздним, но от этого казавшимся намного вкуснее обедом. Соня, которой Алекс, видимо, прожужжал уши и Евой, и находками из шкафа, ела с аппетитом, что, впрочем, совсем не мешало ей с любопытством оглядывать дом. Видно было, что он, такой старый, несмотря на попытки Мариса его осовременить, вызывал у неё большой интерес. Поев и отогревшись, она попросила разрешения познакомиться с Ральфом и, вопреки осторожным попыткам Евы её удержать, поскакала к псу, спущенному уже на ночь с цепи. Тот, ошалев от такого неожиданного натиска, забыл даже гавкнуть. Алекс смотрел с крыльца, как его невеста с упоением треплет громадного пса и даже где-то завидовал и ему, обласканному, и той лёгкости, с которой Соня нашла общий язык с лохматым чудовищем. Сам Алекс пока к такому близкому знакомству готов не был. Соню же интересовало всё, и, сопровождаемые удивлённым неожиданной прогулкой Ральфом, они втроём отправились на экскурсию по двору. Ева, оглядывая своё хозяйство глазами гостьи, не раз порадовалась, что электричество проведено даже в сараи. Они посмотрели, как хранятся овощи, где нужно брать дрова для растопки, навестили Дору, и так-то сварливую, а тут обуянную материнским инстинктом и вовсе недобрую. Всецело городская, Соня во все глаза смотрела на крохотного мохнатого козлёнка, с аппетитом сосущего острое, набухшее вымя:

– А кто козу доит?

– Я конечно, – усмехнулась Ева. – А кто же ещё? Я и роды у неё принимала.

Соня посмотрела на Еву с уважением. Её, уже знавшую о том, что эта молодая высокая девушка знает то ли пять, то ли семь языков, более всего поразило, что та может и доить, и даже принимать роды у козы.

Нагулявшись, они пошли в дом.

Сонино изумление перед открывшимся для неё шкафом с настоящими, подлинными старинными документами было неподдельным. Ева улыбалась про себя непосредственности гостьи. А та уже уютно устроилась за столом и с живейшим интересом читала первую тетрадь. Алекс, поймав взгляд Евы, не на шутку загордился невестой. Как и следовало ожидать, он устроился рядом, погружаясь в чтение. История Густы с каждым разом становилась для него более реальной, осязаемой и близкой.

5.

Жизнь на хуторе быстро вошла в колею.

Проснувшись, Ева перебиралась из бывшей комнаты Густы, а ныне – собственной спальни в большую комнату, давая возможность гостям догнать её в изучении наследия прабабки, пока она вовсю стучала по клавишам, заканчивая перевод романа. Можно было не спешить, времени хватало, но ей хотелось завершить работу как можно быстрее. Что-то подсказывало, что надо использовать это – спокойное – время. Потом такого спокойствия может и не быть.

Однако жизнь текла на удивление размеренно. Соня, легко освоившая готический шрифт, читала вслух дневники Густы, и Ева, трудясь над переводом, вполуха слушала хорошо ей знакомую историю. Её крайне интересовало, что чувствует Алекс, знакомясь с нелёгкой историей своей прабабки. Догадаться было сложно. Время от времени они с Соней бурно обсуждали какие-то особенно зацепившие кого-то из них моменты, но в остальном Алекс хранил нордическое молчание. Ева не торопила. Она понимала: для осознания в полной мере своей причастности к этой истории нужно время.

Что касается самого Алекса, то он, несмотря на «нордическое», выработанное за годы в Германии спокойствие, в душе покоя не находил. Днём пытливый ум учёного использовал время, сопоставляя и раскладывая по полочкам факты, которые в избытке давала читаемая Соней рукопись. При этом Соня оказалась истинным кладом в деле толкования этих самых фактов. Историк культуры, она проводила параллели, сравнивала, сверяла данные с всезнающим Гуглом, наглядно демонстрируя, как широкий срез истории сошёлся в точку на отдалённом лесном латвийском хуторе. Эти параллели завораживали. Даже Ева время от времени отрывалась от рукописи, чтобы послушать Соню и её толкование далёких событий. Днём всё было в порядке.

Но вот ночи...

Ночью Алекс терзался совестью. Разметав по подушке густые чёрные волосы, рядом тихонько сопела Соня, а он то пытался считать каких-то овец, то разглядывал глубокую, подсвеченную луной, трещину в старой потолочной балке. Сон ни за что не желал приходить. Да по совести говоря, ему было о чем подумать: с одной стороны, с другой стороны...

С одной стороны, он вроде бы должен быть лояльным к своему работодателю, к тому же обещавшему помочь с восстановлением титула и всех связанных с этим прав. И это, особенно если учесть, что уже через несколько месяцев намечается свадьба, весьма и весьма кстати.

С другой стороны, он сердцем чувствовал, что столь радушно принявшая его Ева – действительно родня. И никак и ни за что её нельзя предать. А в том, что если он, приняв за основу план, предложенный Конрадом фон Шварцем, примется перетягивать одеяло на себя, в результате получится именно предательство, Алекс не сомневался.

Так он лежал ночами, слушая, как время от времени вздыхает старый дом и ждал, когда же придёт решение.

А пока он ежедневно писал герру Конраду короткие отчёты, сообщая, что дела по изучению документов продвигаются весьма медленно, и стремясь оттянуть неизбежное решение.

6.

К выходным на хуторе, как и ожидалось, объявился Марис.

Предупреждённый, что в доме появилась ещё одна гостья, он превзошёл самого себя в стремлении наполнить дом припасами. Сумки вдвоём носили в две ходки.

– Куда ты столько привёз? – возмущалась Ева, – Ты что, взвод солдат собираешься кормить?

Откуда у неё выскакивал никогда ею не виденный «взвод солдат», Ева и сама не смогла бы сказать. Вероятно, выражение прилипло от одной из переведённых ею книг, однако «взвод» появлялся исправно, стоило ей только рассердиться. Но Марис, привыкший и не к таким речевым изыскам, только улыбался и даже не пробовал возражать. А чего возражать, когда вот он, Марис, уже стоит здесь, посреди комнаты, а припасы – вот они, тоже здесь, возражай – не возражай, а он в качестве главы семьи функцию по обеспечению едой выполнил.

Алекс, уже знакомый с этим большим, с виду добродушным, но совсем не простым парнем, просто наблюдал типичную семейную сцену, получая удовольствие от того, что и этого гиганта его женщина ругает точно так же, как Соня поругивает его, Алекса. Сама же Соня притаилась, как мышка, за его тоже достаточно широким плечом и осторожно разглядывала хозяина дома.

Поставив на пол последнюю сумку, Марис выпрямился и обвёл комнату взглядом.

– Ну, здравствуйте, будем знакомиться. Я – Марис, – представился он, протягивая Соне огромную, как лопата, ладонь.

– Здравствуйте.

От волнения у Сони пропал голос, и она издала какой-то странный сипящий писк. Марис с недоумением внимательно взглянул на неё, а затем на её руку, утонувшую в его ручище.

– Ой, я больно сделал? – мужчина был смущён не на шутку. – Я не хотел, извините.

И он поспешно разжал ладонь и виновато посмотрел на Алекса.

– Нет-нет, – Соня, откашлявшись, обрела голос. – Не больно, нет. Страшно.

Её русский был не так хорош, поэтому она выражалась короткими, но точно передающими суть фразами. И сама смутилась от такого прямолинейного заявления.

Марис поспешно отступил на полшага и слегка ссутулился, стараясь занять поменьше места, чтобы не смущать эту странную невысокую девушку, почему-то вдруг его испугавшуюся. Алекс поспешно выбрался из кресла и поспешил навстречу, чтобы сгладить неловкость. Пожав друг другу руки, мужчины синхронно обернулись, чтобы удостовериться, что всё в порядке, и больше никто никого не боится. И всё действительно оказалось в порядке. Ева уже потрошила одну из сумок, выкладывая бесчисленные пакеты на кухонный стол, а Соня стояла рядом и с энтузиазмом пыталась помочь.

К концу ужина вся неловкость исчезла бесследно, и, убрав со стола посуду, компания расположилась вокруг журнального столика, предусмотрительно накрытого клеёнкой. Перед каждым стояло по кружке тёмного бауского пива – Марис привёз домой целую упаковку больших пластиковых бутылей. Сам же Марис ловко разделывал вяленого леща. Большие сильные пальцы с лёгкостью отрывали от твёрдой, как подмётка, большой рыбы крупные жёсткие куски непонятного тёмного цвета и выкладывали на старую фаянсовую тарелку с тёмно-синим ободком и слегка щербатым краем.

– Это специальная тарелка для рыбы. – Пояснила Ева, встретив любопытный Сонин взгляд. – Она потом рыбой пахнет – мой, не мой. Так что эта – только для рыбы.

Соня с ужасом смотрела, как Алекс, храбро отхлебнув непонятного, не немецкого, а местного тёмного пива, потянулся за рыбой, стремительно наполнявшей тарелку. От леща и впрямь пахло довольно резко.

– Ты будешь это есть? – Соня старалась быть вежливой, но её немецкое воспитание категорически восставало против употребления в пищу непонятных, неизвестно как приготовленных продуктов.

– Да, буду! – Алекс отхлебнул пива и вонзил зубы в тёмный, с виду резиновый, остро пахнущий кусок.

Не в силах откусить сразу, он с видимым удовольствием принялся жевать рыбу, придерживая кусок за край.

Ева с Марисом, глядя на Соню, растерянно наблюдавшую за безответственным поведением жениха, старались не улыбаться. Получалось это у них плохо. В конце концов Марис, рискнув опять напугать эту чувствительную девушку, от души рассмеялся. Через минуту за столом хохотали уже все.

– Да ты пойми, – Алекс, в стремлении объяснить девушке всю прелесть пива с вяленым лещом, перешёл на немецкий, – да ты пойми, это – традиция! Это вкусно! У нас в Сибири такая рыба! Так и ел бы и ел, ты просто не понимаешь. Наша рыба вкуснее, зато пиво здесь – роскошное. Да ты сама попробуй!

И Соня решилась. Храбро отхлебнув из кружки с уже осевшей пеной, она сморщилась и пожаловалась:

– Горько.

Но, хлебнув ещё раз, быстро вошла во вкус.

– Да, это совсем другое пиво, я такое не пробовала. Горькое, но вкусное.

Попробовать рыбу она так и не отважилась, но по крайней мере в отношении пива согласие было достигнуто.

Марис, отчитавшись о неделе в Риге и передав положенные приветы, внимательно слушал рассказ о том, как продвигаются дела с изучением рукописи. И к концу вечера дружба и понимание были достигнуты.

7.

Выходные прошли быстро.

Вдруг оказалось, что Евина лучшая подруга Лига решила навестить дальний хутор и примчалась вместе со своим бойфрендом Янчуком. Да и как не примчаться, если теперь она рассекала на своей собственной новёхонькой машине – серебристой «Toyota Corolla». Ясно же, что не похвастаться было совершенно невозможно:

– Вот, смотри, что мы с Янчуком купили! Это лизинг, но такие условия отличные, – Лига тарахтела без умолку.

У самого Янчука не осталось ни малейшего шанса вклиниться, ему было позволено лишь молча слегка глуповато улыбаться. Никто, глядя на него, и не подумал бы, что перед ним стоит один из ведущих адвокатов крупного бюро. Но сегодня он был не на работе и с удовольствием позволял своей Лиге наслаждаться жизнью.

Изучение рукописей пришлось отложить на потом. Обойдя со всех сторон сверкающий автомобиль, мужчины решили, что сегодня отличное время для мяса-гриля. Отправив женщин резать салаты, они, невзирая на холод, отправились в сарай за мангалом. Глядя в окно, как мужчины под пристальным взглядом Ральфа, уверенного, что ему сегодня тоже перепадёт что-нибудь вкусненькое, раскладывают на решётке аккуратно нарезанные ломти привезённой вчера Марисом свинины, Ева думала о том, как похожи, несмотря на разницу и в образовании, и в образе жизни все трое. Нет, внешне мужчины отличались сильно – большущего могучего Мариса, высокого широкоплечего Алекса и Янчука с его уже заметно намечающимся брюшком похожими назвать было трудно. Сходство было не внешнее, а – в понимании жизни. Они просто были мужчинами и действовали как мужчины: не чинясь и не выпендриваясь, признав за хозяином право отдавать приказы, они работали командой, слаженно разжигая огонь, нарезая мясо и устраивая его на решётке над жаром прогоревших углей. «Добытчики», – подумала Ева. И оглядела женщин.

Они – Ева, Лига и Соня – тоже были разными. Гораздо более разными, чем мужчины. И опять, дело не во внешности и даже не в языке – для удобства они перешли на немецкий, благо Лига тоже окончила немецкую школу. Дело в умениях. Ни Еве, ни Лиге не составляло труда справляться с сырыми овощами, чистить, резать, строгать, варить и жарить. Соня такой сноровкой не обладала. Она старалась не отставать, но видно было, как чёрные миндалевидные глаза с удивлением глядят на то, как сырые, немытые, совершенно непригодные в пищу продукты превращаются в очень даже вкусно выглядящие красивые салаты.

– Наверное, у нас слишком много полуфабрикатов, – призналась Соня. – Я даже не видела никогда, что так можно делать.

Ева, как раз в это время нарезавшая лосося на бутерброды, только усмехнулась, вспомнив вчерашний Сонин ужас перед вяленой рыбой. Да, похоже, этой европейской барышне есть чему поучиться у латышских крестьянок. Она не смущаясь зачислила в крестьянки и Лигу, памятуя о том, что и та в детстве каждое лето проводила на хуторе у бабушки и уж точно умела доить козу не хуже Евы.Но Соня училась быстро и старалась не отставать. Она с явным интересом впитывала в себя новые навыки.

– Я так рада, что приехала к вам, у нас в институте умрут от зависти, когда узнают. Спасибо, что согласились принять, – Соня смотрела на Еву сияющими глазами.

– А, кстати, вы здесь как оказались?

Лига прекратила восхищаться новой машиной и посмотрела на аккуратно нарезающую кольцами лук иностранку.

Ева ощутила досаду. Врать подруге не хотелось. Правду же говорить не следовало и подавно. И неизвестно, что может сказать эта неизвестно чего вдруг пугающаяся Соня. Но Соня, к её удивлению, успела ответить быстрее замешкавшейся хозяйки, перейдя зачем-то на русский язык:

– Я студент. Историк культуры. Мне очень интересна культура Латвии. Я – из Гамбурга, скоро надо диплом писать. Я учусь.

И она улыбнулась Еве.

Улыбнувшись в ответ, Ева вдруг подумала, что девушка далеко не так проста, как кажется. Ни слова не солгав, она умудрилась построить фразу так, чтобы пресечь любые дополнительные вопросы. Студентка, историк культуры, пишет диплом – и это была чистая правда, даже то, что история Латвии ей и впрямь интересна. То, что прибыла она сюда совсем по другому делу, виртуозно осталось за кадром.

«Интересно, какие ещё сюрпризы преподнесёт эта девушка», – подумала Ева. В том, что сюрпризы будут, она не сомневалась.

8.

Лигу с Янчуком уложили спать в большой комнате.

Еве сразу вспомнилось детство, когда родственники, её родители, она сама, тётя Линда с дядей Иваром и целая куча двоюродных сестёр и братьев набивались в этот дом, как шпроты в банку. Как они тогда здесь помещались?! Сейчас оставалось только пожимать плечами и вспоминать, что есть и сеновал, но ведь помещались же. Так что загнать во двор под надёжную охрану Ральфа серебристую «Короллу» и постелить на диване очередную постель не составило труда. Ральф, которому ожидаемо перепало сегодня немало вкусностей, вовсе не возражал против того, чтобы покараулить на одну машину больше. Засыпая, Ева слышала, как пёс – уже годовалый, почти взрослый, огромный и надёжный – обходит дом, шелестя по сугробу своим густым лохматым боком.

Воскресенье пробежало быстро. С утра прогулялись по заснеженному лесу, вдоволь накидавшись друг в друга снежками, а проголодавшись, снова жарили мясо – мужчины с утра расстарались на шашлыки. За пивом, которое даже Соня уже пила, не морщась, компания разделилась «по интересам». У мужчин огромный интерес вызвал Алекс и его изобретения. Объединившись вокруг стола и едва не сталкиваясь лбами, парни что-то рисовали, обсуждали, время от времени обращаясь к Еве за переводом какого-нибудь термина в надежде лучше понять, как же именно работает что-то там очень техническое.

Даже Янчук, абсолютный гуманитарий, и тот, казалось, был захвачен процессом. Правда он, как юрист, то и дело сбивался на то, чтобы выяснить, зарегистрировал ли Алекс свои изобретения, и если – да, то каким образом.

– Да ты, похоже, не только в латвийском, но и в европейском праве разбираешься! – Алекс крайне поразился тому, что кто-то так интересуется соблюдением его прав. – Если что, я к тебе непременно обращусь.

Шуточно брошенная фраза, воспринята была, однако, вполне серьёзно:

– Обращайся. Почту за честь помочь, если надо. – И как по мановению ока в руках у Янчука оказалась визитка.

– Присяжный адвокат, член коллегии адвокатов… – Алекс внимательно читал надпись. – Надо же, я и не знал. Обращусь, если что.

В этот раз он говорил уже серьёзно.

– Ты мой телефон сразу в память занеси. А то, если что, визитки под рукой может не случиться. – Янчук кивком показал на мобильник, лежащий на тумбочке. – Занеси сейчас, на всякий случай. Мало ли что... А кстати, я не понял, твои патенты на тебя оформлены или на твою компанию? Кто у вас босс?

– В смысле?

Разговор плавно переходил в область права, и сначала Лига и Соня, а потом уже и Ева стали прислушиваться с возрастающим интересом.

– В прямом смысле. Как оформлены патенты? Если ты – владелец, то ты – босс. А если компания, то боссы – они. Кто заказывает музыку?

На этот вопрос Алекс ответить не мог. Он что-то говорил о том, что в компании есть специальный отдел, который занимается юридическими вопросами, что он – учёный, и это – не его дело, но отмахнуться от разговора не получилось.

Соня решительно перетянула инициативу на себя, поддержав любопытство Янчука:

– Алекс, не спорь, он прав. Смотри, если патенты твои, ты – ценность. Если патенты их, ты – мусор. Даже если ты много чего можешь изобрести. А нашим будущим детям важно, чтобы их отец был – ценность.

Сонин русский был хоть и быстрым, но довольно лаконичным, поэтому фразы выходили короткими, но от этого более хлёсткими

Взяв визитку, она очень внимательно поглядывая в маленький кремовый квадратик, произнесла:

– Господин Янис Буковский, как невеста Алекса Берзиня я прошу вас заняться делами моего жениха и обеспечить максимальную защиту его прав.

Это прозвучало очень серьёзно.

– Упс, вот не ждал, – Янчук попытался свести ситуацию к шутке. – Вот наступит рабочий день, придёте ко мне в офис, тогда поговорим.

– Нет, господин Янис Буковский, я прошу вас заняться этим делом немедленно. Может так случиться, что этот, как вы говорите, «всякий случай» наступит очень быстро. – Соня была очень настойчива. – И да, вопрос: вы тайну клиента обязаны соблюдать?

Янчук аж поперхнулся от неожиданности, а Ева с Марисом быстро переглянулись: «Ох, непроста, непроста эта Соня, – говорили их взгляды. – Смотри, как быстро, прямо на лету схватывает».

– Конечно, – голос Янчука звучал обиженно, – я же присяжный адвокат. Никто не имеет права требовать, чтобы я выдал тайну клиента.

– Отлично. – Соня была довольна. – Скажите, вы возьмётесь за это дело? И я, и Алекс – правда, Алекс? – хотим быть вашими клиентами.

Застигнутый врасплох, Алекс смог только кивнуть, густо покраснеть и выдавить из себя что-то вроде: «Ну, если ты уверена...»

– Я уверена!

Соня тряхнула головой, и её пышные чёрные волосы рассыпались по плечам.

– Я уверена, что собираюсь за тебя замуж, я уверена, что твоё начальство может вдруг оказаться сильно недовольно тобой, и я уверена, что тебе нужно защитить свои права.

Возразить было нечего, и сохранивший насыщенный цвет варёного рака Алекс рефлекторно кивнул, окончательно соглашаясь.

Янчук, правда, сделал последнюю попытку свести разговор к шутке, намекнув, что не владеет немецким, но, как оказалось, у Сони был ответ и на это:

– А Лига? Она же знает язык и она ваша помощница, господин Янис Буковский, не так ли? И мне кажется, она тоже ваша невеста. Значит, она тоже может хранить тайны, правда?

Вслед за взглядом миндалевидных чёрных глаз взоры присутствующих обратились на Лигу. Та выдержала взгляд с честью:

– А как же! Янчук, кончай прикалываться, ты же видишь, им на самом деле помощь нужна. Кто лучше тебя им поможет?

Теперь уже краснел и кивал Янчук.

На глазах Евы и Мариса, молча сидевших и только переглядывающихся, затевалось новое дело. Лига, уверенно включившая с утра молчавший Мак подруги, быстро нашла и распечатала нужный договор, и вот уже он лежит на столе, окружённый, словно так и надо, недопитыми бокалами пива, а Янчук шарит в кармане в поисках ручки.

Наконец договор между Алексом Берзинем и Соней Готлиб с одной стороны и адвокатом Янисом Буковским с другой стороны был подписан.

Стороны пожали друг другу руки, и Янчук, складывая обратно в карман свою ручку, обратился к Соне:

– У меня к вам две просьбы.

Изобразив «вся внимание» девушка подалась вперёд.

– Во-первых, организуйте, пожалуйста, доставку всех документов для начала дела.

Соня кивнула, соглашаясь с разумностью распоряжения.

– А во-вторых, я прошу и настаиваю, чтобы вы не называли меня господин Янис Буковский. Называйте меня по-дружески Янчуком.

Теперь уже покраснела Соня, а Марис с Евой дали себе волю расхохотаться:

– Вот так вот, приглашаешь гостей, а они тут, понимаешь ли, деловые контракты заключают. Прямо в твоём доме, на твоей мебели. А что по поводу наших прав?

Ева шутя подтолкнула в бок подругу.

– А у вас, как у хозяев, есть право готовить ужин, – запросто парировала та. – Но ты не огорчайся, мы поможем.

И все три женщины, быстро поднявшись, занялись приготовлениями.

И остаток дня, и разговоры катились до вечера легко, как по маслу. Хотя в глубине души каждый из присутствующих понимал, что договор заключён не зря.

Когда уже поздним вечером Лига, усадив Янчука на пассажирское место своей новой «Короллы», покинула хутор, Ева решилась задать вопрос:

– А ты откуда знаешь так много про адвокатов?

– А у меня папа – нотариус. И он всегда хотел, чтобы я на юриста училась. Кстати, папа! – Соня быстро повернулась к Алексу. – Давай ему позвоним. Ты скажешь, что поручаешь собрать документы, а он же нотариус, их как надо оформит, и ему не откажут.

Устоять перед Сониным натиском было практически невозможно, во всяком случае, для Алекса. И звонок папе состоялся немедленно.

Слушая, как Соня быстро-быстро объясняет отцу, что необходимо сделать, Ева не уставала удивляться тому, как быстро и вне зависимости от разделяющих людей расстояний, могут происходить судьбоносные события. Ей казалось, что её такая размеренная жизнь, совершенно неподвластно её воле ускоряясь и ускоряясь, набирает такой разгон, что вскоре покатится-помчится куда-то вдаль, не разбирая дороги. И нужно очень торопиться, чтобы успеть хоть как-то подготовиться к неизбежным событиям, когда и история тёти Густы, и история Алекса, и этой непостижимой Сони, и их с Марисом собственная история сойдутся в одну дорогу, ведущую к разгадке какой-то неведомой тайны.

«Нужно торопиться, чтобы успеть», – куда успеть, Ева не знала. Но неизвестным то ли шестым, то ли ещё каким-то чувством знала, что она права.

Будущее показало, что она не ошибалась.

9.

Наутро, когда Марис уехал в Ригу, на хуторе восстановился прежний порядок: Ева спешно заканчивала перевод очередного романа, а Соня, с лёгкостью читавшая готический курсив Зюттерлина, вела Алекса дальше и дальше по событиям жизни его прабабки.

Что касается самого Алекса, то он как-то больше и больше чувствовал себя не в своей тарелке. И дело не в том, что без привычной лаборатории ему было скучно. Вовсе нет, скучать при так динамично поворачивающейся жизни точно не приходилось.

Пожалуй, дело совсем в другом – Алекса терзали сомнения. Он то с интересом погружался в события прошлого, то вновь задавался вопросом «Зачем мне это надо?» Вопрос был далеко не праздным. Ведь у него есть работа, его лаборатория, только-только отстроенный заводской корпус, компания, где он и его способности важны, нужны и востребованы. К тому же на носу – свадьба. И это тоже важно и нужно. Но он почему-то, поддавшись на россказни фон Шварца, сидит здесь, читая старые рукописи, и к тому же зачем-то втянул в это дело свою невесту, отрывающую время от диплома.

Но есть и иная точка зрения. С этого третьего ракурса дело выглядело совершенно иначе. Тогда получалось, что он, потомственный фон Дистелрой, утративший свою семейную историю, стоит сейчас на пороге тайны, которую он должен разгадать и как учёный, и как внук деда, выросшего в детском доме, и не знавшего своей семьи. А семья, как оказалось, увеличилась за счёт Евы, удивительно на него похожей внешне и безоговорочно принявшей неизвестно откуда свалившегося на неё незнакомца. Да и у Сони явно есть весьма веские основания желать, чтобы тайна и связанные с нею возможные бонусы наконец открылись.

Кроме того, – Алекс осознал это только в воскресенье, когда Соня так решительно попросила об адвокатской помощи, – его положение весьма уязвимо. До этого он искренне считал, что его место в компании – прочно и незыблемо. Но Сонины сомнения и последовавший за этим обмен документами, которыми их уже начал исправно снабжать герр Готлиб, будущий тесть, которого Алекс в своей наивности никогда не воспринимал, как нотариуса, эту уверенность изрядно поколебали. Соня, к счастью, взяла на себя роль координатора и избавила Алекса от необходимости следить за процессом. Но даже того, что он краем уха слышал в разговорах Сони с Ригой и Гамбургом, вполне достаточно, чтобы понимать, что «не всё ладно в датском королевстве».

Вдобавок письма фон Шварца-младшего, Рудольфа, становились с каждым днём менее любезными и более настойчивыми. Тот, казалось, и знать не хочет ни о каких не то что моральных, а любого вида терзаниях или колебаниях. Он во что бы то ни стало, как волк – овцу, желал получить шкатулку с документами. Которые, кстати, сам Алекс пока так и не видел.

Наконец, устав от сомнений и извертевшись на подушке, Алекс решился поделиться с Соней. Та, разбуженная, отнеслась к разговору вопреки его ожиданиям не сердито, а очень внимательно. Выслушав исповедь о терзаниях своего жениха, Соня задала вполне резонный, но так и не пришедший ему самому в голову вопрос:

– А за что ты себя станешь больше уважать? За то, что будешь держаться за своё место в компании и прогибаться перед Рудольфом? За то, что найдёшь и выкрадешь у Евы шкатулку с документами? За то, что докопаешься до правды и примешь решение, зная факты, а не мнения?

Алекс аж задохнулся от пугающей простоты единственно возможного ответа. Уважать себя за унижение? Уважать себя за подлость? Или уважать себя за честность человека и учёного? Ответ мог быть только один, и единственное, за что Алекс мог бы теперь упрекнуть себя, – так это за то, что не пришёл к нему раньше и самостоятельно. Но на всякий случай он решился перепроверить себя:

– А как же свадьба? Я думал, тебе важна материальная стабильность.

– А что свадьба? Свадьба, безусловно, будет. И финансовая стабильность важна. Но честь и совесть, я думаю, важнее.

И Соня потянулась к Алексу, обхватив его тёплыми руками и прижав к мягкой горячей груди. И тут же заснула. Она спала, не разжимая объятий, а Алекс лежал в темноте, слушая её сонное дыхание, и глупо улыбался во весь рот. Решение было принято.

10.

Утром за завтраком он рассказал Еве о том, что узнал от фон Шварца.

И по поводу шкатулки, и по поводу наследства, и – по поводу имевших трагичные последствия нападений на хутор. Не умолчал он и о письмах, которыми его без устали засыпал Рудольф Шварц. В письмах уже явственно звучали угрозы. Покаянно опустив голову, Алекс честно признался обеим девушкам в своих сомнениях, мучивших его до последнего времени.

– Но я принял решение, – подняв голову, он обвёл притихших слушательниц стальным взглядом серых глаз. – Я себе не прощу, если предам это всё.

Он обвёл рукой вокруг, имея в виду действительно всё: хутор, и Еву, и историю Густы, и его с Соней будущее счастье. Всё – это всё!

– Я хочу знать правду. И я хочу, чтобы этот потнорукий Рудольф не грёб к себе то, что ему не принадлежит, запугивая и шантажируя меня. Не зря он так ногами сучит, очевидно же – в этом ларце содержится что-то очень ценное, что по праву должно принадлежать нашей семье, а не ему. Я – за нас!

Ева была несколько ошарашена этим обилием несущей угрозу информации. Оказывается, нападение на хутор и прочие неприятности не случайны, как она, несмотря на тревоги Мариса, пыталась вообразить. У них был враг и враг серьёзный, агрессивный и не стеснённый в средствах.

Единственным решением стало – как можно скорее узнать все тайны.

И Ева, отложившая так и не завершённый роман, уселась вместе с Алексом и Соней за расшифровку оставшихся рукописей.

Времени оставалось мало. Нужно было торопиться.

Глава четырнадцатая. Густа. Партизаны

1.

Война никак не кончалась.

По радио играли марши, рапортовали о новых и новых победах, и новая власть, как и было обещано, исправно закупала свинину и говядину.

К Микелям Марта родила мальчика.

Петерис радовался как ребенок. Он не мог наглядеться, как его сын жадным ротиком ищет грудь бледной после родов, но невероятно гордой матери. Мальчика сразу назвали Кристапом в честь погибшего брата. С появлением нового Кристапа Вия как-то сразу выпрямилась и расправила уже начинавшие горбиться плечи. Казалось, что молодость вернулась и к ней. Мальчик оказался горластым и требовательным, не давая спать ночами не только молодой матери, но и всем остальным. Особенно от недосыпа страдала малютка Эмилия, за свои два с половиной года привыкшая, что она – центр притяжения этого дома.

С появлением Кристапа внимание мамы, папы, да и бабушки переместилось на новорождённого, и обескураженная девочка не могла понять, почему мама больше не берет её на ручки. Через неделю, когда малыш в очередной раз заходился в крике, Густа забрала Эмилию к себе, уложив на старенькую кровать, где когда-то спали оба её малыша. Ни Петерис, восторженно глядящий на своего голосистого мальчишку, ни Марта, казалось, не заметили, что девочка больше не спит в их комнате, словно так и полагалось. В глубине души Густа боялась, что Марта вот-вот позовет малышку и снова, как полтора года назад, отнимет её, но, похоже, Марте теперь вполне хватало Кристапа. Во всяком случае, она ничего не говорила и даже, кажется, не замечала опеки Густы. Происходящее заметил лишь папа. Вечером, когда дом уже ложился спать, а Густа на минуточку выбежала во двор, чтобы снять с плетня забытое и уже отсыревшее белье, папа тоже вышел из дома. Подвинув в сторону, чтобы не мешала, большую корзину, он тихо сказал:

– Не тревожься ты так. Это не важно, что Эмилия – Неймане. Воспитывай дочку, Марте она больше не нужна.

Руки Густы замерли в воздухе, так и не расправив большую простыню:

– О чем ты говоришь?

– О тебе, конечно. О тебе и об Эмилии. Мы не знаем, и вряд ли узнаем, куда пропал фон Дистелрой с маленьким Георгом. Но у тебя есть Эмилия, есть ты сама и есть твое будущее. Ты достаточно натерпелась, уже хватит жить прошлым.

И, подхватив почти полную корзину, папа поспешил в дом, оставив Густу стоящей около плетня и в задумчивости теребящей последнюю оставшуюся рубашку.

Уснуть долго не получалось. Густа слушала, как тихонько сопит во сне, сжимая от нежности её сердце в невыносимо тугой, полный невыразимого счастья узел, крошка Эмилия, как потрескивает отдающий холодной октябрьской ночи накопленное за день тепло бревенчатый дом, как протяжно скрипнула родительская кровать в соседней комнате, и думала. Как оказалось, думать было о чём. Ещё неделю или две назад она, можно сказать, и не жила, а так, существовала, заполняя душевную пустоту беспрерывной работой, оправдывая это необходимостью. Которую никто не отменял. Работать было надо.

Но вот теперь, после короткого разговора с отцом у этой необходимости потихоньку стали появляться крылья. Она росла и распускалась как цветок, разворачивая новые и новые лепестки, открывая новые и новые причины, по которым стоит жить. И Густа удивлялась, как она могла так долго, годами, жить, как в коконе, непроницаемом ни для каких внешних воздействий. Теперь этот кокон бесшумно рвался в ночи, выпуская её, хоть и израненную, но вновь наполняющуюся соками жизни душу.

Жить, определенно, было зачем. Во-первых, и это было непреложно, как восход солнца, надо поднимать Эмилию. Пусть она будет Неймане или кто угодно, но это её дочь, и именно от Густы зависит, какой жизнью будет жить эта маленькая с белыми волосами девочка, сладко сопящая сейчас в своей постели. Только Густа может дать ей другую жизнь вместо этого хутора с его коровами и тяжелой, до седьмого пота работой. Жить нужно для Эмилии. А это тащило за собой остальное. Для Эмилии надо, чтобы она, Густа, сама вырвалась с этого хутора, сохранив знания, которые когда-то с такой легкостью укладывались в её голове. Она – Брунгильда, вспомнилась ей игра из детства. Тогда быть Брунгильдой означало не сдаваться перед фрау Шварц, успевая делать многое, что от неё ожидалось и сверх того. Сейчас ей нужно снова стать Брунгильдой и ради себя и ради крошки-дочки.

Завтра она подумает об этом как следует.

С этой мыслью к Густе пришел сон.

2.

Внешне ничего не изменилось.

Как и раньше, по утрам Густа шла доить оставшихся после осенней сдачи скота коров, запаривала свеклу для очередной толпы поросят, с жадным хрюканьем теснившихся у корыта, возилась по дому наравне с мамой и не расстававшейся с маленьким Кристапом Мартой.

Внешне всё оставалось как прежде.

Но внутри, под высоким лбом, обрамленным светлыми косами, кипела работа. Цель, так внезапно воскресшая откуда-то из самой глубины её существа, требовала действия. А вот с действием оставались большие проблемы – в мире бушевала война, довольно большое препятствие, как вынуждена была согласиться Густа.

Но, по крайней мере, она могла строить планы.

В планы входило и окончание войны.

А потом...

Ну, потом, конечно, она попробует отыскать своего Георга. Она будет писать письма, а может быть, поедет в этот самый Дортмунд. В конце концов, завод – это вам не иголка в стоге сена, завод-то она точно найдет, а там – доберется до конторы и выяснит, что же случилось с её мужем. Невольно взгляд Густы останавливался на фальш-стене, за которой стоял, надежно скрытый от посторонних глаз сундучок с её документами. Она возьмет свое свидетельство о браке, она возьмет документы Эмилии, и они поедут восстанавливать свою семью.

А потом она, Густа, обязательно пойдет в университет. Не может быть, чтобы её Георг был против. Он непременно согласится. И ничего, что она уже вышла из студенческого возраста. Она вполне способна сесть за парту и погрузиться в волшебный мир познания. И надо будет обучать Эмилию. Девочке непременно нужно дать образование, самое лучшее образование. Ведь это не просто девочка, это её дочка, к тому же продолжательница древнего рода фон Дистелроев. У неё, у Густы даже есть доказательства этой древности – та шкатулка, которую темной сентябрьской ночью 1940 года вручил ей герр Шварц. Признаться, правда, она сама так и не заглянула туда...

Странно, сама себе удивлялась Густа. Как она, такая любопытная, ни разу даже не подумала о тайне, прячущейся под крышкой старинной вещицы. Хотя, ничего странного. В течение трёх лет в её жизнь то и дело врывались такие потрясения, каждого из которых было бы достаточно, чтобы разрушить хрупкое равновесие внутреннего спокойствия любой другой женщины.

Но она же – Брунгильда! Густа чаще и чаще вспоминала свою детскую игру в валькирию-воительницу. Она чувствовала, как к ней возвращается её решимость противостоять судьбе и справляться со всем, что ещё заготовлено неведомыми силами судьбы на её жизненном пути.

3.

Быт, несмотря на войну, казался устоявшимся. Шли дни, радио по-прежнему повествовало о победах германской армии на фронтах, местная власть исправно закупала очередную партию подросших поросят, которых без устали выращивала семья.

К зиме стало полегче. Стельных коров больше не надо было доить, да и свинье дали до весны пожить без приплода. Свободные руки распахнули простор для мыслей. Очень хотелось отодвинуть заботливо сделанную отцом стенку, достать надежно спрятанные за ней документы и открыть древний ларец. Но... Делать этого, Густа отчетливо понимала, не следовало. О её тайне не знали ни Петерис, ни Гиртс, уже изрядно выросший и вытянувшийся, но по-прежнему остававшийся ребенком, которого папа, как и обещал, исправно брил налысо каждую неделю. Им её тайну знать ни к чему. Да, по правде говоря, и Марте тоже. Густа, несмотря на то, что Эмилия теперь снова была с ней, и никто не оспаривал её прав на девочку, ей не доверяла. Она не могла простить сестре пусть и невольного, но предательства. Картинка, в которой Марта сидит на лавке, вцепившись в ребенка мертвой хваткой, вынуждая её встать и идти с этим уполномоченным, глядевшим на неё своими маслеными глазами, так и стояла перед ней. Копошиться в тайнах пока нельзя.

Единственное, что позволила себе, улучив минутку, Густа, это – достать из шкафа свою старую азбуку и несколько детских книг. Она будет учить Эмилию грамоте. Это единственное, что можно делать сейчас, сидя у окна в теплом, на совесть срубленном доме, затерявшимся в густых лесах на обочине великой войны.

4.

Новый год встретили спокойно.

Где-то в мире шла война, радио без умолку говорило об очередных победах, но их, лесных хуторян, это как будто бы не касалось.

Наступало Рождество.

На венке Адвента догорела последняя свеча. Елочка, срубленная Петерисом и с любовью украшенная Вией, стояла себе в углу, источая густой смолистый аромат. Кровяную колбасу, серый горох и пирожки со шпеком уже съели, Кристап, пригревшийся на маминых руках, спал, и Вия, как прежде на праздник запела красивым сильным голосом старую, с детства знакомую песню «Где спит Рождество». Три женских голоса легко выводили торжественную мелодию. Но вот в хор добавился детский голосок Эмилии. Девочка самозабвенно пела, подняв широко распахнутые глаза к подкопчённому уже потолку, словно в ожидании чуда, и у Густы от нежности сердце снова свернулось в тугой, гулко бьющийся ком. Она слушала, как звенит тоненький, пока сбивающийся голос её маленькой дочери, подхвативший старинную песню, и вспоминала, как сама ещё девочкой пела её у большого рояля в прекрасной усадьбе фон Шварцев, волнуясь и краснея.

Жизнь продолжалась.

Но всё чаще по радио звучало слово «Сталинград». Что-то менялось в этой прошедшей над их головами войне. Доставшая по папиной просьбе карты Густа Сталинграда на них найти не смогла: то ли карты оказались слишком старыми, то ли город – новым. Но голос из радио настойчиво утверждал, что Сталинград существует. Единственным ориентиром для определения места стала Волга. Река на картах была. Но от Волги до кандавских лесов всё-таки очень далеко. Так по крайней мере им казалось тогда.

В конце февраля, однако, Сталинград дошел и до них. Новая власть объявила мобилизацию. Петериса вызвали в комендатуру. Не пойти – нельзя, военная машина работала исправно и была неумолимо и неуклонно настроена забрать каждого взрослого мужчину и заставить его воевать.

Непослушание означало – расстрел.

Единственное послабление, которое получил новоявленный солдат Вермахта – пойти домой и проститься с семьей.

И вот уже февральским вечером Петерис, а ныне рядовой 1-й латышской дивизии Вермахта Нейманис стоял на пороге и, возможно в последний раз, держал на руках разбуженного суматохой Кристапа. Марта, опухшая от слез, никак не хотела разжать руки, обнимавшие мужа за шею. Суматоха напугала Эмилию, забравшуюся на колени к Густе и полными ужаса глазами смотревшую на мужчину в форме и резко пахнущих больших сапогах. Мужчина выглядел похожим на папу, но в то же время каким-то чужим и далеким. Девочке было страшно.

Наконец прощание закончилось, и дверь за Петерисом закрылась.

Марта плакала навзрыд, заходясь в протяжном почти зверином крике. Вия хлопотала возле неё, пытаясь напоить сладким чаем и успокоить дочку. Папа неуклюже качал вторившего матери Кристапа, а Гиртс, натянувший свою кепочку едва не до носа, забился в самый темный угол, пытаясь свернуться в клубок, спрятаться, скрыться от ужаса, вызванного появлением мужчины в форме. Слишком страшным, слишком тяжелым оказалось вновь воскресшее напоминание о той белой летней ночи, когда мужчины в такой же форме стреляли и стреляли в людей вокруг мальчика, чудом уцелевшего в бойне.

Густа, поскорей подхватив разрыдавшуюся Эмилию, унесла девочку к себе в комнату и долго качала притихшего ребенка на руках, успокаивая и утешая. Вскоре малышка уснула, доверчиво уткнувшись в подмышку горячей, сразу потяжелевшей головенкой с белыми тусклым золотом отсвечивающими в свете свечи волосами.

Потом уснул и дом. Уснул накричавшийся и уставший Кристап, уснула напоенная сладкой водой Марта, уснул Гиртс – молодой организм быстро победил воспоминания. Даже родители, долго ворочавшиеся и шептавшиеся на старой скрипучей кровати, затихли. Только Густа бессонно смотрела в покрытый трещинами потолок, размышляя о будущем. Радужными эти размышления не были, в её планы настойчиво вторгалась война.

5.

Весной снова началась страда.

Пять телят и новый выводок поросят отнимали все силы. Не раз и не два за день, таская доверху наполненные ведра, вспоминала Густа Петериса, заварившего эту кашу с поставками продуктов для комендатуры – мужских рук катастрофически не хватало. Папа, конечно, старался помочь, но видно было, что силы у него уже не те. Хорошо, что семья пополнилась Гиртсом – парень не отказывался ни от какой работы, раз и навсегда приняв для себя как единственно возможный путь – верность тем, кто его спас. С Гиртсом, правда, была другая беда – на щеках подростка слишком рано стала пробиваться нешуточного вида густо-черная поросль не только усов, но даже и намечающейся бородки. Бритву папе приходилось доставать чаще и чаще.

Но невзирая на усталость, Густа непременно находила время для Эмилии. Девочка уже сносно читала по слогам, даром, что слова в букваре, как, впрочем, и во всех книгах Густы, были только немецкие. Каждый день они читали сказки, и малышка с легкостью осваивала второй язык, язык своего отца. Густа не знала, как сложится дальше их жизнь, но учить дочку стало невероятной радостью и, так или иначе, приближало её к цели. Сказочные чтения продолжались ежедневно, постепенно вовлекая и Гиртса, и папу, и даже маму и Марту, пока не оправившуюся от переживаний из-за мужа.

Густа не очень понимала причину терзаний сестры – от Петериса исправно приходили письма, если и не радостные, то, по крайней мере, подтверждающие, что он жив и здоров. Это вселяло хоть и тревожную, но определенность, в отличие от ситуации с самой Густой, ни единого раза с того памятного дня марта 1941 не получившей ни единой весточки ни о муже, ни о сыне. Но Марта терзалась, и никто не оспаривал это её право.

Волноваться начали зимой, когда письма внезапно прекратились. Их просто не стало, и семья напряженно вслушивалась в сообщения, изрекаемые бодрым дикторским голосом из недр радиоприемника, пытаясь понять, где же находится их Петерис. Из сообщений следовало, что 15-я дивизия Латышского легиона включена в группу «Север» и воюет где-то в псковской губернии. Густа нашла Псков на карте, и они с папой долго смотрели на большой лист, расстеленный на столе. Псков был не так уж и далеко от прежней границы Латвии. Это как будто бы утешало – Петерис неподалеку, но и означало, что этот город – куда ближе Волги. Война, пронесшаяся над хутором в 1941 и не зацепившая тогда, нынче катилась назад и стремительно приближалась.

На душе было ой как тревожно.

6.

Январский снег вновь занес хутор, отгородив от внешнего мира белой холодной, надежной с виду, но такой непрочной преградой.

От Петериса по-прежнему не было никаких вестей, зато голос из радио настойчиво рассказывал о положении на фронте. И теперь чаще и чаще звучало слово Ленинград.

Карту Густа уже и не убирала. Папа часами сидел, глядя на неё и перемешивая воздух над бумажным листом большими натруженными ладонями. Надрав щепочек, он раскладывал их, отчетливо обозначая линию фронта. Становилось ясно, что немецкая власть, казалось, так прочно утвердившаяся, вовсе не является чем-то незыблемым. Русские войска теснили германскую армию и на юге и на севере. На севере... Почти рядом. Папин тренированный работой резчика глаз улавливал малейшие изменения на карте. Со всей очевидностью война катилась назад.

Им с папой не нужны были слова – во многом они понимали друг друга, едва обменявшись взглядами. Если русские возьмут Латвию, а то, что они её возьмут, почти не вызывало сомнений, вряд ли у Густы получится поехать в Дортмунд. Нужно будет выживать здесь. Ключевым тут было слово выживать. Слишком много опасностей подстерегало маленький хутор на пути большого военного вала, катившегося обратно к Европе.

К весне они услышали о партизанах.

Впервые слово прозвучало на радио уже давно, и Густа даже залезла в словарь, чтобы выяснить, что же оно означает. Словарь говорил о приверженцах какой-то группы, но, судя по речам диктора, русские партизаны были приверженцами Красной армии и нападали на немецкие эшелоны.

Сейчас радио вновь вещало о партизанах, но уже совершенно в другом формате. Местная станция голосом коменданта пугала персональной ответственностью населения в случае поддержки партизан на местах. Из речи стало понятно только одно – партизаны появились в Латвии. Вероятность того, что партизанам зачем-то понадобится уединенный хутор в лесу, казалась небольшой, но полностью исключить её было нельзя. С их-то везением могло произойти всё, что угодно.

Долго ждать не пришлось. Холодной мартовской ночью в дверь постучали. Папа, в одном белье вскочивший с кровати, ринулся к двери.

Густа, чей сон с детства был чуток, проснулась тут же и подняла с подушки голову, прислушиваясь к темноте. Темнота была явно не пустой. Вот знакомо заскрипела половица и снова навалилась страшная тишина.

Не в силах больше терпеть неизвестность, Густа вскочила и, накинув на себя полушубок, каждую зиму занимавший место в ногах постели, тихонько приоткрыла дверь из своей комнаты в большую – родительскую, которую тусклым серебром заливал свет неполной пока луны. Темнота для этого света была непроницаемой, зато его вполне достаточно, чтобы бликовать на металлическом дуле, которое держал в руках кто-то, едва не с головой замотанный в широкий шарф. Пистолет был направлен на папу, испуганно пятящегося к кровати. Нужно было срочно что-то делать. Бесшумно затворив дверь, Густа кошкой метнулась к занавеске, за которой хранился их семейный арсенал. Уроки Петериса помнились отлично, ей не составило труда проверить обойму и снять оружие с предохранителя. Теперь она не имела права ни бояться, ни отступить. Вновь приоткрыв дверь, она обнаружила, что незнакомый человек медленно, но верно продвигается вперед, почти уже совсем оттеснив папу к стенке. Зато сам он стал крайне уязвим, стоя как раз напротив светящегося серебряным светом окна.

– Брось оружие, – Густа сама удивилась, как четко прозвучала её команда, в унисон со звуком возводимого курка.

Человек вздрогнул, и девушка вдруг испугалась, что сейчас он выстрелит первым. Но нет, рука с оружием опустилась, и незнакомец заозирался, не в силах понять, откуда грозит опасность. Секундного замешательства непрошеного гостя хватило, чтобы в процесс вмешалась третья сила: Гиртс, как видно, тоже давно проснулся и тихо лежал, ожидая своего звездного часа. Воспользовавшись заминкой, парень мгновенно замахнулся удачно подвернувшимся поленом и с гулким стуком обрушил его на голову незнакомца. Тот, на секунду удивленно застыв, выронил пистолет и вдруг начал валиться вперед и вбок, застыв на полу какой-то несобранной кучей. Поняв, что опасность отступила, папа проворно поднял пистолет. Вия тем временем уже зажигала свечу, тут же заставившую мрак отступить, спрятаться по дальним углам.

В доме вновь стало тихо, и слышно было, как сопит за приоткрытой дверцей завозившаяся было Эмилия. Ни маленький Кристап, ни умаявшаяся с малышом за день Марта так и не проснулись.

Свеча горела, рухнувший посреди комнаты человек лежал, не шевелясь, а над ним сгрудилась семья, направив на нарушителя спокойствия весь имевшийся в запасе арсенал – два пистолета, полено и свечку. Они стояли не шевелясь, и только прерывистое дыхание выдавало напряжение, охватившее каждого.

Наконец куча на полу заворочалась, и из неё поднялась голова с мутно глядящими глазами. Сфокусировав взгляд и разглядев угрозу, человек почему-то больше всех испугался не пистолетов, а полена:

– Ты, парень, больше не бей. Рука у тебя тяжелая.

Сиплый простуженный голос почему-то разрядил обстановку.

– Отец, прости, я только попугать хотел, пистолет не заряжен.

Папа с недоумением посмотрел на свою руку, только сейчас обнаруживая, что держит какое-то подозрительно легкое оружие.

– Зато мой заряжен, – Густа была настроена решительно.

– Вижу, – пришелец наклонил голову и почти бесшумно сквозь зубы застонал. – Эх, приложил-то как. Можно, я сяду, а то голова раскалывается?

Поскольку никто не возражал, он тяжело и как-то неуклюже завозился на полу, устраиваясь поудобнее. Когда первая суматоха улеглась, стало понятно, что мужчина, хоть и большой и незнакомый, но какой-то не слишком страшный. Да и оружие не заряжено.

– Я тут, собственно, за помощью к вам...

– Ничего себе, помощь! – папа, обычно спокойный, в этот раз разозлился. – В темноте, спросонок да под пистолетом, это за помощью теперь так ходят!

Отец был зол не на шутку, потрясение, пережитое им, и впрямь было страшным.

– Прости, отец. Я же не знал, вдруг у тебя оружие есть или закричишь, может, – голос с пола звучал виновато. – Я же не подумал...

– Вот то-то, что не подумал! – папа никак не мог успокоиться, – А я всё равно кричу, и оружие у меня есть!

– Ты кто? – вмешалась держащая твердой рукой свечу Вия. – И зачем пришел?

Вопросы были резонные, и все замолчали, ожидая ответа.

По-прежнему держась за голову, мужчина вторично осмотрел столпившихся вокруг него людей в исподнем и, вздохнув и почему-то мелко перекрестившись, как с обрыва в прорубь выпалил:

– Партизан я, Вилнисом зовут.

– Ох, – вздох Вии, казалось, был каким-то общим вздохом семьи. Вот не было печали, а едва по радио про партизан сказали, так тут и на тебе, напасть и явилась. Густа растерянно посмотрела на папу, вернувшему ей такой же робкий взгляд.

Пока семья играла в гляделки, из двери в большую комнату просунулась голова пробудившейся Марты. Обнаружив, что все стоят вокруг сидящего на полу незнакомца, она задала вполне своевременный вопрос:

– Это кто?

– Партизан, Вилнис какой-то, – папа никак не мог успокоиться.

– Не какой-то, а Вилнис Мазиньш, – обижено протянул с пола незваный гость, вызвав насмешливое хмыканье присутствующих .

– И чего этому Мазиню надо? – похоже, Марту спросонок не удивляла странность ситуации.

– Давай, рассказывай, – папа взмахнул рукой с зажатым в ней пистолетом.

Из короткого рассказа выяснилось, что этот Мазиньш вовсе не единственный партизан, что в лесу есть целый отряд и что они сегодня ночью устраивали засаду на дороге. Поэтому пистолет и не заряжен – патроны закончились, и они вынуждены были отступить обратно в лес.

Но вот тут-то и случилась незадача, напарник в темноте упал и ногу повредил – идти не может. Вот он, Вилнис, и пошел искать подмогу, чтобы приютить раненого в тепле, пока партизаны смогут забрать его «в отряд».

– Ну и где же он, напарник твой?

– Да, собственно, тут, неподалеку в лесу, – Вилнис махнул рукой, – туда метров пятьсот будет.

– В лесу, – Марта с шумом вдохнула воздух.

«Ах, да», – вспомнила Густа историю, приключившуюся с сестрой. Ту – двенадцатилетнюю девочку – однажды едва не задрал волк. Зачем она зимой выходила за ограду, теперь уже и не вспомнить, но зверь тогда подошел к хутору гораздо ближе, чем на полкилометра. Спасли ребенка тогда только проворные ноги и громкий голос, услышанный взрослыми. С выбежавшими навстречу родителями хищник тягаться не решился и скрылся в лесу, оставив напуганную и осипшую девчонку в целости и сохранности.

Эту историю вспомнили все, и мама тревожно посмотрела на дочь. И в эту же минуту, в унисон с общими мыслями в доме послышался далекий волчий вой.

– Волк! – брошенный клич привел в движение всех, даже Гиртса, ничего не знавшего об этой истории.

Сама мысль о том, что беззащитный, не способный ни убежать, ни защитить себя человек может быть разорван голодным хищником, заставляла торопиться. Вилнис с некоторым недоумением смотрел, как только что наставлявшие на него пистолет хуторяне мечутся по дому, с невероятной скоростью натягивая на себя теплую одежду. Уже через считанные минуты папа, Гиртс, Густа и Марта были готовы мчаться на помощь, оставив Вию с детьми.

Они бежали через заснеженный зимний лес, встретивший их сырым холодом и поземкой – поднималась буря. Вилнис, даром что казался неуклюжим увальнем, уверенно вел по едва видному следу к месту, где оставил товарища.

Успели они вовремя – зверь, как видно, был бывалый, пуганый и не решался сразу приблизиться к человеку, размахивавшему железным предметом, густо пахнущим порохом. А заслышав приближающуюся группу, он и вовсе поторопился убраться подальше. О волке больше можно было не волноваться. Тем более, что у Густы за поясом был пистолет, очень даже отлично заряженный, да и сама она готова была дать отпор любому, если потребуется.

Однако в этот раз нужда возникла совсем в другом: при одном взгляде на неестественно согнутую ногу лежащего у корней большой сосны человека становилось ясно – сам он на эту ногу долго не сможет ступить. Командование принял на себя папа, запаливший предусмотрительно прихваченную с собой лампу. Гиртс, снабжённый четкими указаниями, со всех ног помчался обратно к дому, а остальные в ожидании обступили лежащего. Тот с тревогой вглядывался в незнакомые лица, переводя время от времени взгляд на Вилниса, а точнее – на цветущую пышным цветом увесистую шишку его на лбу. Шишка родилась от соприкосновения с полом после удара поленом по макушке. Макушку просто не было видно.

Наконец Вилнис решился рассказать о ночном происшествии:

– Слышишь, командир...

К моменту возвращения Гиртса уже не только была рассказана история, но стало известно имя страдальца: партизана со сломанной ногой звали Арман Розе. Гиртс принес старую попону и две больших слеги, оставшиеся после постройки свинарника. Приладили попону и соорудили что-то наподобие носилок. но идея тащить пострадавшего по снегу потерпела крушение тут же. Несмотря на наскоро прилаженный лубок, при первой же коряге, предательски припорошенной снегом, на которую наткнулись волокуши, человек на них вскрикнул и потерял сознание от боли. Пришлось всю дорогу нести его на руках. Сестры шли рядом, и Густа подумала, что вот так же они когда-то несли вместе раненого папу. Ей стало отчего-то очень горько оттого, что вот так дружно и слаженно они действуют только в момент опасности. «Как бы сделать так, чтобы это единение было, а никаких трагических ситуаций – не было», – думала Густа, внимательно переставляя ноги по снегу и чувствуя рядом плечо сестры.

Наконец кавалькада добрела до хутора.

Гиртс уступил раненому свою кровать и тот, намерзшийся и измученный, тут же забылся на ней тяжелым сном. Остальным было не до сна – за помощь партизанам радио обещало немедленный расстрел.

– Вы когда его заберете? – папу терзало беспокойство за безопасность семьи.

– Я – в отряд, – Вилнис машинально поднес руку к голове, на которой красовались здоровенная ссадина и густо-фиолетовая шишка. – Командиру доложу, он решает.

Это было понятно. Как понятно и то, что в ожидании решения семья находится в опасности. Но вопрос о том, чтобы оставить человека без помощи, даже не обсуждался. С тем и закрыли дверь за ушедшим. И снова легли спать.

Изрядно припозднившимся утром, допивая кофе, папа задумчиво смотрел на, беспробудно спавшего незваного гостя:

– Мать, он проснется, ты лубок не посмотришь? А то мы, сама знаешь, в темноте прилаживали.

– Посмотрю, конечно.

Звать врача – все понимали – значило, подписать себе смертный приговор, а руки Вии выходили не одну животину. В конце концов, нога и есть нога, что коровья, что человеческая: сложить, прочно привязать и – жди себе, пока зарастёт.

Но папа продолжал смотреть на чужака, а его большие мозолистые руки двигались в такт мыслям, помогая решить сложную задачу безопасности семьи. Приняв в итоге какое-то решение, он встал:

– Густа, я в твоей комнате поработаю немного.

Если папа брал инструмент, вопросы были лишними. Он знал, что делает. И до вечера в комнате Густы стояли стук и скрип, наполняя дом запахом свежей сосновой стружки.

Наконец дверь в комнату открылась, и взоры присутствующих обратились на усталого, но, кажется, довольного собой хозяина:

– Готово. Я тут подумал, пока тебя заберут, я семьей не могу рисковать.

Мужчина на постели кивнул. Риск действительно был велик.

– Но и выбросить тебя на мороз, тоже – не по-божески.

И с этим невозможно было спорить.

– Ты на одну ногу можешь встать?

«Гость» нерешительно завозился, пробуя сесть, но вмешалась Вия:

– Без костыля не удержится, слабый пока. А что надо?

– Ладно, подсобим, – папа отложил инструмент. – Переселять тебя будем.

Папа трудился не зря. Зайдя в комнату, Густа сразу увидела перемену – кроватка Эмилии переместилась к закрытому занавеской шкафу с потайной стеной. В остальном, если не считать ковра из свежих, вкусно пахнущих стружек, ничего не изменилось.

– Придется тебе, дочка, потерпеть, сама знаешь, твоя комната – самая безопасная.

И папа с гордостью мастера предъявил результат труда. Это было виртуозно. Потайной шкаф так и остался потайным. Но за занавеской появилось отдельное пространство, что-то вроде вертикального ящика, где мог поместиться стоящий человек, полностью укрытый от посторонних глаз. Кровать стояла рядом.

– Вот, смотри, – Арман, уже перемещенный на новое место и так во все глаза смотрел на хозяина, – здесь нажимаешь, он открывается. Тебе надо только там спрятаться. Внутри я полочку приладил, совсем сесть не получится, но полегче будет. Лучше уж на одной ноге постоять, чем с двумя – в могиле лежать.

Спорить не приходилось – Янка был полностью прав.

Дом потихоньку успокаивался.

Уложив Эмилию, Густа вышла на крыльцо. Ветер к ночи успокоился и снежная пыль, столь щедро рассыпаемая им по двору, улеглась ровным белым покровом, скрыв следы и заметя даже тропку к хлеву. Хутор вновь затерялся в лесу, укрывшись белым одеялом, слегка искрящимся под тусклым светом звездного неба. Густа смотрела на звезды, а звезды холодно и отстраненно смотрели на стоящую на крыльце Густу.

– Они не помогут.

Оказалось, что на крыльце она не одна. Папа набросил ей на плечи полушубок и в ответ на молчаливый вопрос пояснил:

– Звезды – как глаза ангелов. Они смотрят, но помочь не могут. Они так же светили и в Гефсиманском саду, когда Иуда творил свой поцелуй. Их удел – смотреть. А наше дело – не забывать, по чьему образу и подобию мы созданы.

Густа кивнула, соглашаясь. Удивительно, как они с папой всегда понимали друг друга без всяких лишних слов. Да и о чем говорить? Жизнь – странная штука. Иногда ты чувствуешь, как неведомые силы несут тебя, словно песчинку, сминая мечты и чаяния, сдирая заживо кожу, как ненужную более бумажную обертку, коричневую и шуршащую. И вместе с оберткой от тебя отрывается часть души и улетает прочь, унося с собой то, без чего, казалось бы, невозможно прожить более ни дня. Но ты остаешься, измученный и израненный, но живой. А звезды только смотрят на тебя, не в силах ни помочь, ни изменить то, что происходит.

Вот и сейчас они с папой стоят на крыльце своего дома, а вокруг них уже который год идет война. Они – семья и они вместе, но сколько же потерь пережил каждый. И эту лавину, обрушившуюся на ни в чем не повинные головы, невозможно остановить. Всё запуталось так, что как ни тяни этот свалявшийся клубок жизней, – ни за что не распутаешь, и не разрежешь, и не разрубишь... Петериса забрали на фронт. Может быть сейчас, в этот самый момент он где-то в бою убивает людей, которых радио называет врагами. Петерису эти люди ничего не сделали, и единственная причина, по которой он должен стрелять, это – безопасность семьи. Если он откажется воевать, они – Густа не находила лучшего определения для тех, кто пришел на эту землю и подмял её под себя, – «они» придут и расстреляют всю семью. Включая Эмилию, маленького Кристапа и даже Гиртса-Гершеля, которого она спасла прошлым летом в лесу. Петерис убивает, чтобы спасти. А они – папа, мама, Марта и она, Густа, и даже Гиртс-Гершель – спасают партизана, хотя знают, что за это их могут убить. Получается, что Петерис воюет зря. Он убивает тех, кто посылает сюда партизан. А они – спасли партизана. Но они с Петерисом – не враги. Густа отлично помнила, как ночью они добывали оружие, чтобы защитить семью. И прошлой ночью оружие пригодилось! Всё так запуталось...

– Я знаю, дочка, – папа словно читал её мысли. – Божий промысел не всегда пониманию доступен. Но как по мне, лучше уж нарушить законы человеческие, чем всю жизнь отводить глаза от стыда, даже если плата за это не тридцать серебреников, а – собственная жизнь.

Звезды смотрели прямо в душу, которая – Густа это знала точно – стоит куда больше любых серебреников. Папа был прав. Как прав был и Петерис. Как права Марта, бросившаяся в ночь спасать незнакомого ей человека от волков. И мама, без лишних слов бинтующая сломанную ногу.

Они правы, даже если это опасно и трудно.

«Брунгильде такой выбор и не снился, – вдруг усмехнулась про себя Густа. – Там как-то проще: вот враги и вот битва. Защищать, оказывается, сложнее, чем убивать. Похоже, дева-воительница могла уже у меня и поучиться».

С этой мыслью и закончился день.

7.

Арман пробыл на хуторе почти месяц.

Несколько дней пролежав ничком, он потихоньку приспособился к наскоро сколоченным папой костылям и уже вполне сносно передвигался по дому, не рискуя, правда, высовываться на улицу.

Семья тоже привыкла к тому, что в их доме поселился пусть больной, но очень опасный чужак. Не то, чтобы Арман был опасен сам по себе, хотя в нем и ощущалась мощная внутренняя сила, тщательно скрываемая. Опасность караулила со всех сторон. Вдруг власти решат заглянуть на одинокий хутор, или, к примеру, партизанам покажется, что они, мирные люди, недостаточно хорошо смотрят за больным... Неопределённость пугала, но поскольку деваться было некуда, пришлось выработать свой ритуал жизни с партизаном.

Внешне почти ничего не изменилось. Ну, если не считать такой мелочи, как то, что Эмилия теперь спала в одной кровати с Густой. Как и раньше, шли по утрам кормить свиней и проведывать стельных коров, как и раньше, первый вставший топил большую, наполнявшую дом теплом печь. Как и раньше, мама готовила завтрак для всех домочадцев, чинно усаживавшихся вокруг большого семейного стола. Армана за стол не звали. Несколько дней Гиртс относил больному еду в постель, а затем, когда тот приспособился передвигаться на костылях, Вия стала оставлять ему еду на столе. Позавтракав, члены семьи расходились по своим домашним делам, а незваный гость в одиночестве сидел над своей тарелкой.

Конечно, игра в человека-невидимку создавала всего лишь иллюзию обычной жизни, но так было проще, и, похоже, это устраивало не только домашних, но и раненого. Да и в чем можно было кого упрекнуть? Кров, еду, тепло они предоставляли, как себе, так неужто нужно ещё и душу бередить, привыкая к опасному незнакомцу. Даже маленькая Эмилия каким-то чудом чувствовала, что к чужому дяде лучше не подходить и, обычно любопытная, вопросов не задавала.

Сам Арман на общении не настаивал, сидел себе у печки, вытянув под солнечный луч из окна больную ногу, и о чем-то думал. Правда, время от времени Густа ловила на себе его цепкий взгляд, но, к счастью, тот недолго на ней задерживался.

К концу февраля Вия решила, что лубок можно снимать. За ответственным моментом наблюдало много глаз. Но всё обошлось. Морщась от боли и прихрамывая, опираясь на костыль, но Арман шёл по комнате, наступая на ногу. «Слава Богу, скоро уйдёт», – думала Густа. Да и не она одна надеялась, что так и случится.

Однако не обошлось.

Как видно, партизаны и без него не дремали и что-то ещё успели натворить, потому что однажды ночью к ним пришли полицаи. Они стучали в дверь спящего дома, громко требуя немедленно её отворить.

Суматоха охватила весь дом. Маленький Кристап, пробудившись, истошно вопил, тихонько плакала напуганная Эмилия, а Вия громко ругалась, требуя прекратить безобразие и дать честным людям спокойно спать. В этом гаме даже грохот, с которым, торопясь в сооружённое папой убежище, Арман уронил костыль, прозвучал естественно, словно так и должно быть. Услышав, что за партизаном закрылась дверь убежища, папа поспешил отворить дверь.

На пороге возникли три полицая, в одном из которых Густа с удивлением признала младшего из братьев Калейсов. Остальные были не знакомы.

– Ну, что случилось? – Папа начал с нападения. – Почему честным людям не дают по ночам спать?

– Молчать! – один из полицаев, видимо главный, отдал приказ по-немецки. – Молчать и отвечать на вопросы!

Отодвинув папу, непрошенная троица вошла в дом.

– Где партизаны?

– Какие партизаны? Откуда? – папа развёл руками, охватив весь дом. – Только свои в доме.

– Лампу зажги. – Последовал новый приказ. – Будем осматривать.

Маленький Кристап заходился за стенкой в плаче, вызывая недовольную гримасу на лицах мужчин в форме.

– Показывай.

Видно у папы дрожали руки, потому что Густа слышала недовольное ворчание и требования зажигать огонь поживее. Но вот под дверь пробилась полоска света. Густа слышала, как отворилась со знакомым скрипом дверь в комнату Марты, выпустив плач младенца, заглушивший остальные звуки.

– Одна девка с малышом, – поскорее затворили дверь мужчины. Тяжёлые шаги приближались к её двери.

Густа сидела на постели, прижав к груди хнычущую спросонок Эмилию и молясь про себя, чтобы девочка не вздумала ничего говорить. Вторая постель так и стояла разобранная, ясно было, что в ней только что кто-то спал.

Дверь распахнулась, впустив свет и полицаев. В полумраке белые простыни бросались в глаза, так что надеяться на то, что постель останется незамеченной, было невозможно.

– Где он? – три пары глаз уставились на Густу.

Она с ужасом почувствовала, что Эмилия хочет повернуться и ответить на вопрос, Этого допустить было никак нельзя. Прижав девочку покрепче к груди, она отважилась на ответ:

– Не пугайте ребёнка, видите – страшно ей. Нет в доме чужих.

Она говорила по-немецки, надеясь, что Эмилия не поймёт и не опровергнет её слова. Трёхлетний ребёнок мог сказать всё, что угодно. Но, к счастью, девочка не вмешивалась. Старший группы, видимо обрадовавшись хорошей немецкой речи, остановился:

– У вас хорошее произношение, вы – немка?

Густа на мгновение растерялась, однако младший Калейс, то ли из ревности, то ли из желания услужить вмешался в разговор:

– Да нет, местная она, Янки дочка. Просто у барона служила, вот и научилась.

Интерес тут же угас, и немец, повернувшись, пробурчал:

– Хорошо, фройляйн, отдыхайте.

Дверь закрылась. Густа сидела на кровати, потихоньку убаюкивая Эмилию. Кристап замолчал, и было слышно, как полицаи, объясняя ночное вторжение, рассказывают о бесчинствах партизан. Мама ахала от ужаса, а папа рассудительно объяснял, что хутор – на отшибе, и ни партизан, ни даже их следов тут отродясь не водилось. «Не водилось», – соглашались и полицаи, – «но сами понимаете, работа такая». «Понимаем, конечно», – соглашался папа, выпроваживая пришельцев.

Наконец они удалились, похрустывая по снегу сапогами.

Дом потихоньку погружался в тишину.

Уложив поудобнее уже засопевшую во сне Эмилию, Густа пошла вызволять из убежища невольного узника. Тихонько постучав кончиками пальцев по двери, она позвала:

– Выходи, можно уже.

На совесть слаженная папой, потайная дверка отворилась бесшумно. Арман, без движения пережидавший визит в полной темноте, шумно вздохнул полной грудью и попытался шагнуть. Нога, видимо, затекла, и он покачнулся, и Густе поневоле пришлось его поддержать. Доведя мужчину до кровати, она ощутила, что его рука довольно настойчиво удерживает её:

– Присядь со мной, – попросил он тихо.

И Густа покорно села на край узкой постели. Она чувствовала, как мужская рука нежно пробежалась по спине и мягко, но настойчиво обхватила талию. Она закрыла глаза. Нервное напряжение, едва ли не судорогой сводившее мускулы, потихоньку отпускало, рука ласкала, унося прочь мысли и даря столь желанные и так давно забытые ощущения. Густа не знала, был ли причиной ночной визит, рука ли мужчины проявила настойчивость, а может, просто пришло время, но в этот момент она не желала быть Брунгильдой-воительницей. Ей хотелось быть женщиной и впитывать в себя всю ласку и нежность, которые был готов подарить ей этот мужчина. Она закрыла глаза и позволила своему телу стать послушной глиной в уверенных мужских руках, получая и даря наслаждение.

Потом они лежали, вытянувшись на узкой кровати и прижавшись друг к другу.

– Когда война кончится, я на тебе женюсь.

Шёпот звучал в полной тишине, как набат. Во всяком случае, так казалось Густе, пока не пришедшей в себя и уж тем более не знавшей, как ответить на это неожиданное предложение. Кто она? Мужняя жена? Вдова? Или и вовсе девица, принёсшая в подоле двух младенцев и так и не получившая статус замужней? По бумагам-то выходило просто – девица Лиепа без каких-либо детей. А вот кто она сама для себя... На этот вопрос ответа у Густы пока не было. Поэтому неожиданное предложение осталось без ответа.

Арман, не получив подтверждения, решил, что должен объясниться подробнее.

– Ты не такая, как все. Я на тебя смотрю, ты – совсем другая. Внешне-то, понятно, в мать пошла, но вот внутри... У тебя как будто есть что-то своё, что ты далеко от всех прячешь. Густа приподнялась на локте, стараясь разглядеть в темноте лицо мужчины, не просто залечивавшего в их доме телесные раны, но и изучавшего её семью, а главное – пытавшегося заглянуть в её душу. Внутренне Густа содрогнулась – к исследованию этих глубин она и сама готова пока не была. И пусть привычка к Ordnungу позволила не выдать волнения, но вопрос повис в воздухе, и над ним требовалось как следует подумать.

Она попыталась встать, но мужчина удержал её:

– Ты не думай, это я не для красного словца говорю. Погоди, ты ещё увидишь, какой я. Вот дай Бог, война закончится, заживём тогда.

– Спать пора...

Густа осторожно освободилась от объятий и выскользнула из узкой постели, чтобы тихонько заползти на своё привычное место рядом с самозабвенно сопящей во сне Эмилией. Девочка, среагировав на движение, повернулась и, не просыпаясь, прижалась к ней всей горячей детской спинкой. Сердце Густы зашлось от любви к дочке. Она долго лежала без сна, размышляя о прошлом, настоящем и будущем. Тем более что прошлая жизнь, по всей видимости, ушла невозвратно. То, что щедрой рукой дала ей судьба – любовь, титул, двое детей от любимого мужчины, возможность учиться самой и растить детей, как подобает наследникам рода фон Дистелроев, – всё это стало не более досягаемым, чем полет на Луну, чей свет проникал сейчас в её комнату.

Прошлое закончилось, оставив после себя незаживающие душевные раны, нереализованные возможности и эту, доверчиво подкатившуюся ей под бок, сладко спящую девочку. А также – свидетельство о браке, выданное местным пастором, и ларец, который она так и не удосужилась пока открыть.

О прошлом больше думать было нечего.

Настоящее радости не сулило. Война, тяжёлый крестьянский труд, а теперь – дополнительная опасность, принесённая в дом этими партизанами, один из которых лежит сейчас в её комнате на узкой кровати. Что она знает об этом человеке? Месяц прожили они под одной крышей, и Густа тщетно пыталась делать вид, что его здесь нет, словно это каким-то образом спасало от суровой реальности. Как оказалось, план был провальным – этот человек наблюдал за ней, а она – она не знала о нём ничего кроме имени. Кроме имени и того, что сегодня ночью он вдруг стал её любовником. «Боже мой! – Густа вдруг почувствовала, как в полной темноте краска стыда заливает её лицо, спускаясь горячей волной на грудь. – Я не знаю, в чьей постели я была этой ночью». Арман Розе, партизан со сломанной, а ныне почти зажившей ногой – вот всё, что знала она о мужчине, разделившем с ней постель. Этого было явно недостаточно, чтобы даже на мгновение подумать о том предложении, которое прозвучало в темноте. Но с другой стороны, с ним ей впервые за очень долгое время было хорошо. Она потянулась и почувствовала, что её тело до сих пор хранит следы этой ласки, сделавшей его счастливым. Телу было хорошо. А вот хорошо ли ей самой, ей – Густе-Брунгильде, этого она пока не знала. «Поживём – увидим», – с этой мыслью она провалилась в глубокий сон.

8.

Арман провёл под их крышей ещё два дня. А ночью за ним пришёл толстячок Вилнис, раны которого уже тоже зажили. Они ушли тихо, стараясь не потревожить спящий дом.

Выйдя во двор, Густа смотрела на остатки снега, который носил по двору неутомимый ветер, не оставляя ни малейшего следа от тех, кто покинул хутор всего несколько часов назад. Всех ушедших поглощал лес.

За эти два дня они с Арманом говорили о многом. Кое-что он рассказал и о себе. На двенадцать лет старше Густы, он тоже успел пережить многое. Родился в Талси в семье железнодорожника, выучился в Риге на инженера и даже успел поработать «на железке» по специальности до войны. Почему пошёл в партизаны, Арман не делился, просто сказал, что иначе – не мог.

Да Густа и не расспрашивала. Ей вполне хватало своих переживаний. Она то корила себя, что так быстро забыла Георга, то напоминала, что весточки от него не было уже три года. Внешне по-прежнему спокойная, она едва справлялась с душевным смятением, которое поселил в ней этот мужчина. В ней боролись совершенно противоположные силы: желание спокойствия, стабильности и безопасности, – и вновь возродившееся со страшной силой желание познания и самосовершенствования. Стабильность означала продолжение привычной жизни на хуторе –те же коровы, тот же быт на всю жизнь. О том ли она мечтала в детстве?

Но и связаться с этим Арманом, практически незнакомцем, означало невероятную опасность не только для себя, но и для всей семьи, включая малышку Эмилию. К счастью, решения от неё сейчас и не требовалось.

– Я тебя не тороплю, понимаю, что ты ничего обо мне не знаешь. Да и жениться смогу только после войны, не в партизаны же тебя тащить. Ты просто знай, что я есть, а я уж найду способ наведаться.

Так он и ушёл, чуть прихрамывая и опираясь на плечо «малыша» Вилниса.

А следы запорошило снегом....

9.

В попытках хоть как-то обрести душевный покой Густа решила пересмотреть свои богатства. Может быть, что-то колыхнётся в душе и наступит долгожданная ясность. Но при полном доме народа позволить себе эту роскошь она не могла. Приходилось ждать.

На Пасху, уже в апреле, в церковь она не пошла, сославшись на нездоровье. Густа так редко болела, что мама не на шутку встревожилась. Но папа, пытливо взглянув на дочь, понял её правильно:

– Эмилия, возьми бабушку за руку, пойдём-ка. Пусть Густа полежит, поспит, помечтает, глядишь, к вечеру и полегчает. Мы свечку за тебя поставим, дочка.

С тем и ушли.

Густа уж и не помнила, когда она оставалась в доме совсем одна. Наверное, никогда, во всяком случае, вспомнить этого она не могла.

Чуть помедлив на случай, вдруг кто-то из родных что-то забыл и решил вернуться, она отважилась. Тихо-тихо, словно кто-то мог услышать её в абсолютно пустом доме, отодвинула она вторую, уж совсем потайную перегородку, сделанную папой едва ли не четыре года назад. Из темноты выступил потемневший резной шкаф, на полке которого стояла, выделяясь светлым лакированным деревом небольшая – размером с сумку – шкатулка. Густа не знала, как правильно назвать этот предмет, но в сущности это было не важно. Куда важнее было то, что у неё есть ключик от тайны рода фон Дистелроев и достаточно решимости, чтобы узнать эту тайну. Ещё раз оглядевшись, она вставила в замочек ключ. Он повернулся легко и почти бесшумно, с едва слышным щелчком и крышка, освободившись от запора, слегка приподнялась. Как видно, шкатулка была полна.

Густа осторожно открыла деревянную крышку и взгляду её предстали... бумаги. Это было странно – вес шкатулки недвусмысленно говорил совсем о другом, и потому она ощутила лёгкое разочарование, тут же сменившееся раскаянием: наследство было доверено на хранение, и рассуждать, что там уместно, а что нет – точно не следовало. Для начала требовалось хотя бы ознакомиться с содержимым.

Приглядевшись повнимательнее, она почти сразу заметила существенное отличие этих бумаг от всего, когда-либо виденного ею раньше – из шкатулки на неё смотрела история. Она так и подумала – «история», имея в виду древность артефактов. Бережно, стараясь не повредить находку, Густа развернула верхний документ...

Исследования продолжались, захватив ее целиком.

Изумление от найденного было столь велико, что опомнилась она только, когда солнце, изрядно переместившись по небу, вдруг осветило комнату ярким жёлто-салатовым апрельским светом. «Ой, да что же я сижу!», – Густа спохватилась и принялась поспешно складывать найденное обратно в шкатулку, торопясь изо всех сил, пока не вернулись из церкви домашние.

Она едва успела оглядеться в поисках чего-то забытого и закрыть-задвинуть потайную стенку, как во дворе послышался звонкий голос Эмилии, что-то старательно обсуждавшей с бабушкой.

«Успела», – это была первая мысль, сразу за которой возникла вторая: «Нельзя это в доме держать! Кто бы ни нашёл, опасно слишком». Густа растерялась окончательно. Оказывается, сама того не ведая, она три, да куда три, почти четыре года хранила бесценное сокровище, даже не подозревая об этом! А теперь что делать-то? Не приведи господь, шкатулку найдут немцы, это же сразу – расстрел. А если партизаны? Им она, Густа, тоже покажется куда как лишней. «Что делать, что делать?», – мысль билась в висках с такой силой, что девушка присела на кровать, в изнеможении обхватив руками голову. Так её и застала вошедшая в комнату Вия.

– Да что с тобой? – мама перепугалась не на шутку, – На тебе лица нет!

– Ничего, пройдёт, – это было всё, что она могла ответить сейчас.

10.

Прошло уже несколько дней, но решения у Густы не было. Как обычно, шла она по утрам кормить скотину – свиней и отелившихся уж коров, рядом с которыми потихоньку подрастали маленькие забавные телята. Она трепала их по головам, аккуратно, чтобы не дразнить коров, ревниво следящих за своими детьми, рубила пареную свёклу, добавляя туда отруби, в общем, делала необходимую работу. Но мысли по-прежнему бродили под высоким лбом в поисках решения. А его не было и не было.

Смятение Густы не укрылось от отца. Как он умудрялся всё замечать, для неё оставалось загадкой, но через несколько дней он сам обратился с вопросом:

– Ты мне ничего не хочешь сказать? Может, помощь нужна?

Помощь была нужна, и Густа рассказала про шкатулку.

– И впрямь так опасно?

Она понимала, что папа переспрашивает просто так, для порядку. На самом деле он уже понял серьёзность проблемы и теперь ищет решение. Разговор состоялся в хлеву, где папа подновлял перегородку, которую молодая корова Гайда, впервые в этом году отелившаяся, проковыряла рогами в попытках защитить дочку – толстенькую тёлочку в белых носочках.

– Не знаю, – Густу и впрямь одолевали сомнения. – Это не граната, сама не взорвётся. Но соблазн для недоброго человека слишком велик. А во время войны люди добрыми не часто бывают.

– Так что там спрятано-то? Деньги или, может, драгоценности какие?

– И драгоценности и – документы. Но ты уж поверь, папа, цена наследству такова, что я не рада. За Эмилию страшно – она наследница.

И мать и дедушка, не сговариваясь, посмотрели на белокурую малышку, устроившуюся на соломе и самозабвенно наряжавшую в состряпанные Гиртсом наряды куклу. Почувствовав взгляд, девочка подняла голову и улыбнулась. У Густы зашлось сердце от любви к этой малышке, ничего не подозревающей ни о каких опасностях мира. «Защитить, защитить любой ценой», – набатом билось оно. Папа, словно был способен услышать и это, кивнул, соглашаясь:

– Понятно...

Густа знала эту папину привычку – в раздумьи месить воздух руками, выстраивая в уме какие-то свои конструкции. Вот и сейчас он отложил молоток и принялся выкладывать на загородке что-то невидимое в попытках решить проблему.

Уже был привязан хвост нервной Гайды, уже молоко тугими струйками забило в зазвеневшее от ударов ведро, наполняя его едва не до верха – молодая корова оказалась на редкость молочной, а папа продолжал что-то примерять и размечать.

И не успела Густа, подхватив ведро, умчаться в дом, решение было готово:

– А в хлеву? Давай в хлеву спрячем. Я тут придумал, смотри, дочка.

И папа вновь принялся месить воздух, озвучивая для неё пришедшую в голову мысль.

Решили домашним не говорить ничего. Так было спокойнее, да и – надёжнее. Просто Янка, отложив молоток и достав топор, принялся что-то тесать в сарае. Мало ли что могло понадобиться рачительному хозяину, чтобы понадёжнее оградить хлев от рогов молочной, но нервной коровы. Вия, правда, удивилась слегка, обнаружив, что для ремонта зачем-то понадобилась лопата, но удовлетворилась объяснением о необходимости укрепить опоры для перегородки. В семье было не принято лезть не в свои дела. Хозяин решил – значит, так и надо.

Через два дня тайник для шкатулки был готов. И хоть Густу одолевали сомнения в надёжности убежища, лучшего способа сохранить тайну не было.

Труднее было перенести сокровище из дома в хлев так, чтобы этого никто не заметил, но тут как-то обошлось – наступила пора посадок и семья вот уже второй день в полном составе копала огород, готовя грядки под картошку, свёклу и прочее, без чего хутору было бы не прожить. Маленький Кристап, тепло укутанный, был устроен на пригорке, а папа с Гиртсом, Мартой и Густой в четыре лопаты копали оттаявшую землю. Мама привычными движениями укладывала между жирных разваленных комьев тщательно порезанные, так чтобы непременно сохранились «глазки», куски картошки, а Эмилия вертелась рядом, пытаясь помогать. Совсем несложно было, отговорившись, отлучиться ненадолго в дом, отодвинуть потайную стенку и, достав шкатулку, пройти незаметно по двору, чтобы упрятать её в подготовленное папой укромное местечко. Густа была уверена, что ни одна живая душа не видела, как несла она эту тайну.. Теперь нужно было завершить начатое, закрыв и спрятав от любых посторонних глаз наследие, одновременно невероятное и бесценное, но настолько смертельно опасное, что страшно было даже думать о нем.Вернувшись, она переглянулась с папой, который тут же, несмотря на усталость, отправился в хлев. Что он там делал, Густа не знала и наутро, зайдя подоить коров, даже она не смогла обнаружить ничего, кроме заново подновлённых перегородок да аккуратно вкопанных и укреплённых столбов.

Наследство оказалось спрятанным так надёжно, что про него пока можно было и забыть.

Как оказалось, сделано это было не зря.

11.

Арман действительно наведался.

Да не один, а – с командиром, в сопровождении того же «малыша» Вилниса.

Густа, умаявшаяся за день, сперва даже не услышала, как тихонько постучали в дверь, и как папа пропустил ночных гостей в комнату. Проснулась она, только когда за стеной зазвучали мужские голоса. Мужчины старались говорить тихо, но удавалось им это не слишком, и Густа, проснувшись окончательно, слышала каждое слово.

После вежливых приветствий командир заговорил:

– Ну, вы же про нашу работу уже слышали?

– Да уж понятно, тут и глухой услышит, – и папа кивнул в сторону окна.

Буквально накануне на железной дороге вновь гремели взрывы, раскаты которых прокатились по хутору, как гром.

Взрывов в последнее время было много, куда больше, чем раньше. И, судя по тому, как истерично кричало радио, грозя всеми возможными карами за пособничество партизанам, они и впрямь доставляли немцам немало проблем.

После нескольких вежливых фраз папа решил взять быка за рога:

– Ну, господа хорошие, вы же не новости рассказать мне среди ночи пришли. Что-то хотите?

– Не господа, а товарищи, – густой голос говорил убедительно. – Мы – товарищи. А вы, товарищ Лиепа, проницательны, нам и впрямь помощь нужна. Только не ваша, а вашей дочери.

Густа слышала, как в доме повисла чуть живая, тонкая как кисея тишина. Папа «громко» молчал, то ли от изумления, что его вдруг назвали «товарищем», то ли от нежелания втягивать дочку в этот диалог. Но пришедшие партизаны были настойчивы:

– Вы поймите, товарищ Лиепа, помощь нам нужна обязательно. Смотрите, что происходит...

Незнакомый густой голос принялся рассказывать о войне. Он говорил о линии фронта, о её приближении, о том, что Советская Армия одерживает победу за победой, стремительно приближаясь к Латвии. Видимо, говорящий нашёл карту, поскольку время от времени он призывал посмотреть. Папу разговор зацепил, и даже мама, поднявшись с кровати, присоединилась к диалогу.

– Видите, отступают фашисты на всех фронтах. Уж поверьте, ещё до конца года, да куда там, к осени война закончится. А советская власть придёт и спросит: «А что, товарищ Лиепа, вы сделали для победы? Или вы фашистов поддерживали? Нам известно, что ваш зять в войсках вермахта служит. Вот что вы на это скажете?»

Да, на это ответить было бы нечего. Спрятаться и отлежаться в постели никак не выходило, и, напомнив себе, что она ведь Брунгильда – дева-воительница, Густа встала, чтобы принять на себя и этот поворот судьбы.

Свет в большой комнате не горел – июньские ночи и светлы и коротки. Вокруг стола сидели родители и трое чужих мужчин. Двоих, правда, незнакомыми было назвать нельзя. Это был доселе молчавший Арман и толстячок Вилнис. При её появлении мужчины замолчали, а Арман поднялся и шагнул навстречу:

– Ну, здравствуй, Густа, я же говорил, что вернусь.

И вот уже её берут за руку и ведут знакомиться к обладателю голоса – командиру. Ей пожимают руку, она кивает и в ответ на представление: «товарищ Лауманис» вежливо отвечает «Августа Лиепа». Правила вежливости неукоснительно соблюдены, всё идёт, как и должно бы, но не покидает ощущение странного дежавю, словно всё это уже было когда-то. «Да, действительно было, – вдруг мелькает воспоминание, – точно так же много-много лет, целую вечность назад, её также держал за руку, подводя к столу другой мужчина. И папа знакомился с ним, а она стояла рядом и боялась поднять глаза от волнения и стыда. Но это было давно, – напоминает себе Густа, – в другой жизни, в которой она была юной невестой. Да, но и этот мужчина тоже собрался жениться», – Густа вспыхивает, заливаясь краской и, вновь напомнив себе про Брунгильду, приходит в себя.

– Да, товарищ Розе говорил о вас. Похоже, вы не оставили его равнодушным, – этот товарищ Лауманис смотрел на неё оценивающим мужским взглядом.

Густа тут же вспомнила строгую науку фрау Шварц, так пригодившуюся ей в «Охотничьем клубе»:

– Я слушаю вас, товарищ Лауманис. Чем могу быть вам полезна?

Минутное замешательство бесследно прошло, и она вновь была готова к превратностям судьбы, ни за что не желающей ей спокойной и бесхитростной жизни.

– Я же говорил, что она необычная, – Арман смотрел на неё с восхищением.

– Да, в самом деле, – товарищ Лауманис кивнул. – Вы, говорят, хорошо знаете немецкий?

– Да, говорю, читаю и пишу свободно.

– Отлично! – мужчины заметно обрадовались. – Скажите, вы можете перевести вот этот текст?

И на столе появился официальный бланк комендатуры с печатями и подписями. Текст, напечатанный на машинке, читался легко.

Кивнув, Густа прочитала содержимое документа уже сразу по-латышски.

– Быстро... – мужчины смотрели с уважением. – А на русский можете?

– На русский не могу – говорю плохо, да и на кириллице не пишу.

– Ну, не страшно, – решения, судя по всему, этот товарищ Лауманис принимал быстро. – Будете работать в паре.

И он показал на не сводившего с неё глаз Армана.

– Русский он знает отлично, а вот как пешеход – никуда не годится. А так – двойная польза будет: и документы переведёт и на тебя, товарищ Густа, насмотрится.

От взгляда командира ничто не укрывалось. Что-то было в этом человеке такое, что действительно заставляло думать о нём, как о командире, чьи приказы нужно выполнять, какая-то властность, что ли, уверенность – Густа не знала, как называется это качество, но оно несомненно присутствовало.

Она подошла к окну.

Небо, только что бывшее бесцветным, «никакого» серо-дымчатого цвета, вдруг подсветилось восходящим солнцем, осторожно, словно акварелью, окрасившем восток в лёгкую желтовато-розоватую нежность, ещё прохладную, влажную от росы. Птицы, разбуженные рассветом, а может, и голодными птенцами, наполняли лес шумным гомоном.

Ласточки, давно прилепившие у них под стрехой свои гнезда, уже вылетели и теперь вовсю сновали высоко в небе, собирая утренних мошек.

Густа смотрела в окно и думала: «Птицам и дела нет до взрывов, солнце встало – нужно начинать новый день, собирать мошек и заботиться о птенцах. Мне мошками не отделаться, придётся Брунгильде-воительнице стать переводчиком». Подумав об Эмилии – маленьком птенчике, сладко спавшем в её кровати, она покосилась на дверь.

Ошибочно истолковав жест, Арман подхватился с места:

– Густа, ты не подумай. Я же – всей душой. Да если ты не хочешь, я не останусь, буду приносить документы и уходить.

Командир, открывший было рот, замолчал, повинуясь её властному жесту:

– Не шуми, ребёнка разбудишь. Я согласна переводить. И не надо тебе никуда ходить, небезопасно это. Товарищ Вилнис, небось, куда быстрее тебя бегает.

– А то, – «малыш» Вилнис выпрямился во весь свой и без того немалый рост, – и не только быстрее, но и бесшумнее. Мы тут в лесах – охотники, не то, что городские.

И в голосе и во взгляде, которым он наградил обоих командиров, читалось превосходство.

Товарищ Лауманис – «умный человек», – подумала Густа, – только усмехнулся и кивнул, поддерживая гордость бойца:

– Вот и отлично, так и решим. Арман, если ты, товарищ Лиепа, не против, остаётся, а Вилнис будет курьером. Согласны?

– Не так надо, – из угла неожиданно раздался едва ли не бас.

В разговор вмешался доселе молчавший Гиртс. Парнишке миновало четырнадцать, и с недавних пор он говорил неожиданно низким, слишком взрослым для подростка голосом. Вилнис неосознанно втянул голову в плечи и потёр макушку, припомнив, как видно, полено, которое не так уж и давно обрушил на его голову этот с виду не слишком сильный малец.

– А как? – товарищ Лауманис внимательно смотрел в тёмный угол, где сидел на кровати Гиртс, даже ночью не снимавший своей кепки.

– Надо, чтобы он не сюда шёл, а – к рощице у пастбища, иначе быстро тропу протопчет. А так я всё равно коров гоню, что мне до рощицы добежать, заберу и принесу в лучшем виде.

Предложение было разумным, и, сговорившись, где и как будут оставляться документы, мужчины заторопились.

Пожав всем руки, командир в сопровождении «малыша» Вилниса направились к лесу, а Арман, держа на весу свой зелёный рюкзак, остался стоять, глядя на Густу.

Собственно, на неё смотрела и вся семья, ожидая, что скажет эта высокая светловолосая девушка, на долю которой выпадают новые и новые испытания.

– Пойдём уж. Хоть сколько-то удастся, небось, поспать. Только тихо, малышку не разбуди.

И Густа, повернувшись, пошла в свою комнату, оставив дверь приглашающе полуоткрытой.

12.

Покончив с домашними делами, она несколько часов просидела над переводами.

Многие военные слова оказались ей незнакомы, так что пришлось даже доставать из шкафа словари.

Арман с изумлением смотрел, как отдёргивается занавеска, как складываются полки, и отодвигается стена, скрывающая невероятной красоты шкаф, полный книг.

– Ты совсем не простая, ты... – у этого, влюблённого в неё мужчины, явно не хватало слов, чтобы выразить переполнявшие его чувства.

– Вот закончится война, я непременно женюсь на тебе! – с энтузиазмом начавшаяся фраза вдруг сменилась робостью, – если ты не против.

– Я не знаю. Давай до конца войны доживём, а пока – переводить надо.

И девушка вновь склонилась над бумагами.

Этой ночью она снова долго не могла уснуть.

Вновь позволив себе почувствовать близость с мужчиной, она лежала рядом с дочкой и прислушивалась к своим ощущениям.

Пожалуй, ей было хорошо. Той захватывающей дух влюблённости до головокружения, до потери себя, которую когда-то вызывал в ней Георг, конечно, не было. Видимо, это чувство ушло вместе с ним, удалилось в заснеженный лес и пропало навсегда, как пропали её законный муж и маленький сын.

Сейчас всё по-другому – она позволяет любить себя. Где-то ей даже льстит восхищение взрослого, но так по-детски смотрящего на неё мужчины, который к тому же оказался столь нежным и бережным к ней и к её надолго лишённому ласки телу.

Очень хотелось верить, что в этот раз жизнь сложится иначе, и этот мужчина никуда не исчезнет из её жизни.

Но как бы ни хотелось поверить в несбыточное, Густа знала: эти надежды – не более чем блеск и мишура на рождественской ёлке, они ничего не значат и даже ничего не обещают. Как бы ни любил её Арман, рассчитывать на него она может не более чем на деда Мороза в детстве. Он будет делать то, что велит командир. А что будет делать командир, знают те, кто отдаёт приказы. И не только потому, что сейчас война. Густа, несмотря на молодость, уже слишком хорошо знала, как быстро меняется жизнь людей, когда кто-то отдаёт приказ. Приказ – и семья герра Шварца покинула свою родину и свой дом, чтобы защищать неведомый Vaterland. Приказ – и её Георг ушёл, унеся с собой их сына, их общие надежды и мечты о счастье. Приказ – и вот в лесу возникают шевелящиеся ямы с телами, только что бывшими живыми. Приказ – и Петерис надевает форму и уходит стрелять в неведомых ему людей.

Будет приказ – и Арман сделает то, что ему велено.

Как бы ни хотелось ей, Густе, счастья, вряд ли Арман сможет его дать. Она позволит себя любить, она будет помогать в переводах и заодно – выучит русский язык. А может быть, после войны, если она будет стараться, ей удастся окончить университет.

Но как хорошо, что они с папой перепрятали ларец с документами.

Об этом – о наследстве крошки Эмилии – знать пока не надо никому.

Время ещё не пришло.

Глава пятнадцатая. Ева. Алекс. Вихри враждебные

1.

Работа кипела.

Причём старались все.

Кроме трёх голов, старательно изучавших рукопись, в процесс бурно включились и Янис с Лигой. В отличие от Евы – профессионального переводчика – Лига после окончания школы не слишком погружалась в немецкий. И чтобы не ударить в грязь лицом перед немецким нотариусом, она на всякий случай высылала Еве на проверку подготовленные ею письма и запросы. Насколько можно было судить по бумагам, Янис уверенной рукой раскручивал порученное ему в выходные дело – стороны обменивались информацией по нескольку раз за день.

С точки зрения Евы Лига вполне справлялась с текстом, и проверки были вовсе не нужны. Но ведь интересно же знать, как разворачиваются дела и на этом фронте.

Герр Готлиб – папа Сони, как видно, тоже желал приложить руку к будущему счастью дочки, так что трудился на совесть.

Несколько дней ничто не разнообразило жизнь хутора.

Однако вскоре начались изменения.

Кроме Рудольфа, на назойливые письма которого Алекс уже с неделю как бросил отвечать, на маленький лесной хутор пришла весточка от самого Конрада фон Шварца. Как видно, старик с возрастом не утратил ни грамма хватки и наблюдательности.

В коротком послании герр Шварц требовал немедленных объяснений по поводу двух вещей: во-первых, отчёта и плана действий по ситуации «в Ливонии», и во-вторых, – исчерпывающего объяснения, на каком таком основании некий герр Готлиб требует от компании документы относительно патентов Алекса Берзина? И с какой такой стати уважаемый концерн DMG должен предоставлять информацию неизвестному ему нотариусу? – герр Конрад был настроен весьма решительно.

В отличие от уже ставших привычными монотонных напоминалок Рудольфа, это письмо требовало ответа.

Правда, по поводу формы ответа возникла немалая дискуссия – и Ева и Янчук, позвонить которому она настояла, попытались убедить Алекса если не подождать с самим ответом, то хотя бы не раскрывать карты. Но попытка призвать молодого учёного к сдержанности провалилась с треском. В его «онемеченной», как выразился Янчук, голове, не укладывалась сама мысль о том, чтобы скрывать хоть что-либо.

– Это нечестно! – Алекс был непреклонен. – Я не позволю себе действовать исподтишка, как какой-нибудь Рудольф! Мне скрывать нечего, я не убил и не украл!

Аргумент о том, что противник не гнушается недостойными методами, не сработал.

– Тем более! – возмущался Алекс, – Я учёный, а не бандит!

В общем, ответное письмо герру Конраду не заставило себя долго ждать.

Алекс, не юля и ничего не скрывая, подробнейшим образом ответил на оба вопроса. Во-первых, он, как учёный, чувствует себя обязанным полностью разобраться во всех найденных документах. И кстати, пока их изучение свидетельствует о том, что сведения, которые сообщил герр Шварц, не подтверждаются. Если шкатулка будет найдена, то она, как неопровержимо свидетельствуют найденные рукописи, будет собственностью никак не герра Шварца и его потомства, а напротив – наследством рода фон Дистелроев. К счастью, он счёл возможным умолчать о том, что наследниками рода являются он сам и его троюродная сестра Ева Неймане.

Во-вторых, распоряжение об упорядочении патентных документов герру Готлибу дал именно он, Алекс Берзин. И надеется, что герр Шварц, как и подобает добропорядочному гражданину, окажет уважаемому нотариусу всяческое содействие.

Также, пользуясь случаем, он просит продлить ему отпуск по семейным обстоятельствам.

Электронная почта была отправлена, и почти сутки Алекс ходил гоголем и гордился собой, своей непреклонностью и принципиальностью. Но вскоре гордость сменило сомнение. Старший герр Шварц на послание не ответил. Да и письма от Рудольфа тоже таинственным образом перестали приходить. А когда герр Готлиб написал, что архив концерна перестал выдавать информацию, сославшись на изменение внутреннего распорядка, стало ясно – добропорядочности герра Шварца-старшего на сотрудничество не хватило.

И что-то замышляется. Пока же общее спокойствие нарушено не было, и изучение рукописи продолжалось.

2.

В эти выходные Марис не приехал.

Что-то там произошло у них на стройке, что потребовало непрерывных работ без всяких выходных. Редко, но такое случалось: стройка – она стройка и есть. Ева отнеслась к этому философски. Будь она одна, можно было бы конечно и огорчиться. Но поскольку гостей был полон дом, тоску и скуку следовало отложить на потом и заняться своими прямыми обязанностями хозяйки. Тем более что красный «гольфик» был вполне на ходу, и съездить пополнить запасы можно было и в Кандаве. Подумаешь, обойдутся недельку без деликатесов – это Еву никак не заботило. Гораздо больше волновали сардельки для Ральфа: лишать пса любимого лакомства было бы слишком жестоко. Но сардельки, как, впрочем, и всё остальное, были куплены, и жизнь на хуторе вновь потекла размеренно.

Отзвонил и отчитался Янчук.

Они с герром Готлибом нашли возможность обойти внутренние запреты администрации, и теперь проблем с получением необходимых документов нет. Пусть Алекс не волнуется, вскоре станет понятно, что нужно сделать, чтобы защитить его права. Нужна какая-нибудь пара недель. Но пары недель в запасе не оказалось.

В четверг неожиданности начали случаться с самого утра.

Сначала по неизвестной причине на всем хуторе вдруг погас свет. Не было никакой ни бури, ни урагана, ни даже хоть самого простого снегопада, который мог повредить провода. Ева никак не могла объяснить этот феномен. К счастью, мобильному телефону электричество не обязательно. И Ева немедленно позвонила в Латвэнерго, вызывая мастеров.

К её глубочайшему изумлению, мастера подъехали чуть ли не мгновенно. Не бывало на её памяти, чтобы такого рода проблемы решались за полчаса. Но вот она, машина, стоит у ворот и сигналит, требуя, чтобы их открыли.

Быстренько пристегнув исходившего лаем Ральфа, Ева побежала открывать. Из машины, вопреки ожиданиям, вышли сразу трое мастеров и, не задав ни единого вопроса, направились к дому. Напрасно девушка пыталась объяснить, что поломка произошла не здесь, а где-то на линии. Мужчины, отодвинув назойливую блондинку, вошли в дом. Во дворе рвался с цепи Ральф, и Ева уже пожалела, что поторопилась его пристегнуть.

В комнате визитёров встретил Алекс.

Он, как и положено мужчине, чувствовал себя обязанным помочь хозяйке в решении технических вопросов, тем более что, как-никак, а в электричестве действительно понимал. Посему, оставив Соню в Евиной спальне, где на старинном бюро была разложена рукопись, он вышел к мастерам. Но беседы и тут не получилось.

Ни на мгновение не остановившись, пришельцы продолжили наступление.

Даже не подумав осмотреть подходы к электрощитку, установленному в сенях, они попытались рассыпаться по комнатам. Ни протесты Евы, ни препятствие в виде молодого парня во внимание не принимались. Алекса, возмущавшегося на двух языках, вообще игнорировали до тех пор, пока он не преградил путь в спальню, где сидела скрытая от посторонних глаз Соня.

Один из лже-мастеров – Ева уже догадалась, что эти чужаки вовсе не те, за кого себя выдают – решил взять препятствие силой. Алекс, разумеется, был учёным, но не «ботаником», и сибирская закалка немедленно с лёгкостью пробилась из под флёра немецкой сдержанности. Крепкая рука, ухватившая наглеца за плечо, не позволила ему открыть дверь. Но и тот в долгу не остался – завязалась самая банальная драка.

Ева, на минутку оставленная без присмотра, уже добралась до брелока охранной службы и давила на него со всей мочи. Она не была уверена, что в отсутствие электричества эта кнопка сработает, но ничего другого в этот момент придумать не могла. И нажимала на кнопку до тех пор, пока не увидела, как взлетел в воздух и серебристой рыбкой упал на пол отбитый Алексом нож. Правда, и сам парень, потеряв равновесие, с грохотом рухнул на пол, накрыв собой страшное оружие. А бандит – теперь уже сомневаться точно не приходилось – замахнулся на лежащего ногой в тяжёлом рабочем ботинке. Нужно было срочно что-то делать!

И, схватив первое, что подвернулось под руку, она ринулась в драку. Светловолосая валькирия, вооружённая подвернувшейся под руку сковородкой, выглядела, вероятно, очень воинственно. Однако Еве было не до красоты. Приложив одному из нападавших сковородкой по спине, девушка быстро сообразила – бить донышком неэффективно. И второму от неё досталось уже торцом по рёбрам. Тот, охнув, согнулся и, по крайней мере на время, оказался нейтрализован. Были, правда, ещё двое. И пока один из них колотил пытающегося сопротивляться Алекса, второй, вывернув Еве руку, отнял у неё сковородку и натренированным движением отправил хрупкую барышню на пол. Она с грохотом упала, впервые в жизни поняв, что означает выражение «искры из глаз». На мгновение девушка и в самом деле потеряла ориентацию. И вдруг что-то несколько раз громыхнуло, едва не разорвав и так пострадавшую голову, а потом ещё что-то, тяжело тряхнув половицы, – Ева это почувствовала очень чётко – рухнуло на пол.

И вдруг стало тихо. Очень тихо. Только слышно было тяжёлое дыхание мужчин. Ева подняла слегка кружившуюся голову и обнаружила причину тишины. Эту причину звали Соня, и она стояла в дверном проёме, подсвеченная сзади светом, льющимся из окна спальни. В руке у Сони был пистолет. И эта рука не дрожала. Второй пистолет лежал на полу недалеко от Евы.

– На пол, оба! – команда звучала так, словно Соня только и делала, что отдавала приказы.

Мужчины в рабочих комбинезонах подчинились немедленно. Третий, сражённый Евой, уже лежал, скрючившись и постанывая. Рядом с ним, неизвестно почему и как упавшая, валялась кабанья голова – охотничий трофей кого-то из старшего поколения, с незапамятных времён висевший над печкой.

– Ева, подбери пистолет и вставай! – командный голос Сони звучал так, что ослушаться было невозможно.

Превозмогая головокружение и боль, девушка послушно потянулась за оружием.

Боковым зрением она увидела какое-то движение, но среагировать не успела. Успела Соня. Раздался новый выстрел, и рядом с рукой одного из бандитов взметнулся сноп щепок, выбитых из пола пулей, пущенной Сониной рукой.

– Лежать! Шевельнёшься – я не промахнусь!

Бандит замер на полу.

В комнате пахло гарью и каким-то новым, незнакомым Еве запахом.

Она торопилась изо всех сил. Наконец – ей самой казалось, что она движется медленно, как под водой – она добралась до оружия. Сжав руку на рукоятке, тяжело поднялась. Чтобы не упасть, пришлось опереться на стол, но зато появилась некоторая устойчивость.

– Будь осторожна, держи его под прицелом. Имей в виду, предохранитель снят. – Соня командовала, словно делала это всю жизнь.

– Алекс, их нужно связать. Ева, где у тебя верёвка?

Ева смотрела, как Алекс, с трудом – казалось слышно, как со скрипом поворачивались суставы, – встаёт и, держась за стенку, ковыляет, повинуясь указаниям, в сторону кухни.

Она чувствовала, как мысленно уплывает куда-то, и изо всех сил боролась с желанием самой упасть и свернуться в клубок, укрываясь от опасности. Но этого делать было никак нельзя. Поэтому она продолжала стоять, по-прежнему упершись в край стола, и рука с пистолетом уверенно смотрела на распластавшихся на полу бандитов.

Верёвка нашлась в ящике для всякой всячины, скрытом сиденьем кухонного диванчика. Пока Ева стояла, держа под прицелом тихо лежащую на полу троицу, Соня с Алексом быстро и крепко связали их, ничуть не обращая внимания на стоны с пола.

– Ева, ты можешь вызвать полицию?

Соня продолжала командовать, и это казалось уместным и естественным.

Теперь, когда разбойники с крепко связанными за спиной руками лежали аккуратным штабелем на полу, можно было опустить пистолет и нагнуться за телефоном, выпавшим из кармана джинсов во время драки.

Но телефон так и остался лежать, потому что дверь внезапно распахнулась, и пространство комнаты оказалось до предела забитым людьми в одинаковых тяжёлых ботинках. Сколько их было, Ева из-под стола разглядеть не могла, но казалось, что – очень много.

– Всем не двигаться! Кто хозяин? – один из мужчин в форме принял командование на себя.

Ева не вдруг сообразила, что вопрос обращён к ней.

– Я хозяйка, – голос из-под стола, она и сама слышала, звучал сдавленно, но выпрямиться она сразу не решилась. Потом всё же пришлось встать в полный рост, понадеявшись, что вновь прибывшие не будут нападать на хозяйку.

Голова кружилась, но двоих крупных мужчин в чёрной форме и бронежилетах ей удалось разглядеть. «Охрана», – мысль мелькнула, но оформиться не успела: один из вошедших вдруг метнулся к ней наперерез и вывернул руку, заставив вновь согнуться в три погибели.

«Да что же они делают-то», – успела подумать Ева, едва не теряя сознание и непроизвольно разжимая кисть, в которой – она и забыла – был зажат пистолет. Который в итоге с грохотом упал на пол. Державший отфутболил его напарнику и слегка ослабил хватку, дав возможность выпрямиться.

– Фамилия?

Ева разозлилась:

– Это вы мне?

– Вам, конечно! Это же вы тут пистолетом машете! Фамилия?

– Неймане! Я здесь хозяйка!

– Сейчас разберёмся.

Мужчина, отнявший пистолет, продолжал держать её за руку так, что не было возможности даже шевелиться. В другой руке у него вдруг оказалась маленькая чёрная рация, тихонько шипевшая:

– Полицию вызывай. Тут разбойное нападение с оружием, холодное и огнестрел. Да не знаю я сколько, много. Сейчас разбираться будем, пускай выезжают.

«На пульт звонит, значит не бандит», – Ева слегка воспряла духом. – «Полиция приедет, разберётся». Воспользовавшись моментом, она посмотрела по сторонам.

Охранников на самом деле оказалось всего двое. Второй, тот, кому достался её пистолет, поднимать его не стал. Он стоял, подняв собственное оружие и нацелив его на группу на полу.

Проследив направление, Ева обнаружила изменения в диспозиции.

Бандиты по-прежнему связанные, лежали, вжавшись в пол, рядом с одним из них так и валялись упавший нож и Евина боевая сковородка. Чуть ближе к двери спальни на полу сидела Соня, совершенно безоружная, нежно обнимающая стонущего Алекса. На мгновение Ева смешалась, пришла мысль, что Соня с пистолетом ей только привиделась. У неё по-прежнему сильно кружилась голова.

Переговоры по рации продолжались:

– На чьё имя заключён договор?

Рация что-то прохрипела в ухо.

– Ага, минутку. А возраст какой?

Как видно, разговор охранника удовлетворил, потому что Еву он отпустил, но глаз с неё по-прежнему не спускал:

– Паспорт показать можете?

Где находится паспорт, здесь или в рижской квартире, Ева не помнила, но права были под рукой, в кошельке, и вопрос идентификации был решён окончательно.

– А эти кто? – старший переключил внимание на тихонько сидевших Соню и Алекса.

– Гости мои, иностранцы.

– Понятно. Ну а эти, надо полагать, напали?

Вопрос остался без ответа, ибо со двора внезапно раздался истошный крик и рычание, которого прежде от Ральфа слышать не доводилось. Подхватившись, Ева прыжком очутилась у двери и, едва не столкнувшись с только что отпустившим её охранником, выскочила во двор. Рычание внезапно перешло в визг, вдруг сорвавшийся на пугающую тишину. С хрустом приминая снег, мужчина и женщина мчались к месту недавнего боя.

В том, что это был именно бой, сомневаться не приходилось. Сорвавшийся с цепи Ральф, снег возле которого медленно краснел и дымился от крови, всем своим нешуточным весом навалился на распластанного под ним очередного бандита. При виде приближавшегося чужака в чёрном пёс поднял голову и грозно зарычал, не отпуская жертву. Охранник остановился, поджидая хозяйку. Ева, у которой при виде крови потемнело в глазах, бросилась было оттаскивать пса, но твёрдая мужская рука остановила порыв:

– Осторожно, нож.

Только теперь Ева заметила, что ранены оба – человек и собака. Бок Ральфа зиял распоротой раной, а рядом лежал оброненный бандитом нож. Но, несмотря на рану, пёс делал то, что должно – охранял хутор и его хозяйку от непрошеных гостей и готов был это делать до последней капли крови. В том числе и вражеской – предплечье руки, державшей нож, тоже изрядно пострадало от его острых клыков.

Она замерла в оцепенении, не понимая, как разнять эту кровавую пару.

– Осторожно, – повторил мужчина, – нож не трогайте.

Наконец, ей казалось – целую вечность спустя, она пришла в себя, чтобы действовать. Несмотря на боль, Ральф послушно разжал зубы и позволил вытащить из-под себя четвертого «электрика», руки которого, несмотря на укус, были тут же забраны в наручники. Охранник быстро присоединил его к троим, так и лежавшим в доме в ожидании полиции, и тут же вернулся во двор.

– Доктора ему надо, – заметил мужчина.

Конечно, доктор был нужен немедленно: кровь из раны течь вроде бы перестала, но пёс лежал, не двигаясь, и тяжело дышал.

Ева засуетилась, хлопая по карманам и забыв про телефон, выпавший в пылу драки.

Боковым зрением она заметила, что к дому приближается небольшой бусик, белый с серой полосой. «Полиция», – машинально отметила она про себя.

– Звони.

Девушка вздрогнула от неожиданности – рядом стояла Соня, держа в руке её телефон.

– На полу валялся.

Едва Ева успела схватиться за аппарат, как рядом оказался один из трёх полицейских, выгрузившихся из прибывшего бусика.

– Кто хозяйка?

– Я. – Ева, не поднимая головы, разыскивала нужное имя.

Полицейский быстро оценил ситуацию:

– Дяде Оскару звоните?

Дядя Оскар уже много лет был легендой округи, спасением животины хуторян от разнообразных болей и хворей, так что оставалось только кивнуть. К счастью, отозвался он тут же. И, выспросив подробности и, видимо, приняв решение, пообещал выехать немедленно.

Подождав, пока Ева закончит разговор, полицейский приступил к вопросам. Остальные двое ждали команды. Выяснив главное, старший группы развил деятельность и принялся куда-то названивать, в то время как остальные двое по очереди выводили связанных бандитов и, аккуратно придерживая голову, упаковывали их в бусик. «Ишь, как с хрустальными обращаются», – подумала Ева, потирая собственную голову. Её передёрнуло. Только тут она сообразила, что до сих пор стоит на морозе, как выскочила, в домашних джинсах и свитере.

– Подожди, Ральфушка, сейчас вернусь, – и она направилась к дому, откуда выводили последнего громилу.

В доме по-прежнему был хаос. Посреди комнаты, занимая пространство, располагалась кабанья голова – Ева и подумать не могла, какая та огромная. Вокруг живописно разбросались оружие и сковородка. Дополняло картину опрокинутое кресло и лежащий на диване Алекс, около которого хлопотала Соня.

– Ничего не трогайте, пусть лежит, как есть.

Полицейский зашёл в дом следом.

– Скоро участковый приедет, следователь подтянется, им улики собрать нужно. А мы пока этих красавцев придержим. Да, «скорую» для парня я тоже вызвал.

Засовывая ноги в валенки и на ходу набрасывая полушубок, Ева только кивнула – сейчас её больше всего беспокоил не Алекс и даже не её собственная голова, которая изрядно кружилась, а – Ральф. Кто бы мог подумать, но ветеринар оказался быстрее «скорой». И десяти минут не прошло, как знакомый серый «поджеро» на полном ходу затормозил возле полицейской машины. Дядя Оскар, несмотря на возраст, полихачить любил, но штрафов не боялся: начальник городской полиции доверял свою собаку только ему. Ева бросилась ему навстречу.

– Погоди, дочка, где там раненый, сейчас посмотрим....

Услышав шаги, Ральф слегка вильнул хвостом в знак приветствия – ветеринара он знал и уважал, хоть и не очень любил. Осмотрев рану, дядя Оскар выпрямился:

– Надо зашивать. Давай мы его в доме устроим, и мне удобнее, и ему теплее.

Только сейчас Ева заметила, что пёс мелко дрожит.

– Это не мороз, это – шок, – пояснение прозвучало вовремя. – Но поторопиться следует, не лето на дворе.

Аккуратно прихватив пса за холку, врач приподнял тяжёлую голову:

– Давай-ка, попробуем встать, обопрёшься на меня.

Вскоре человек с собакой уже поднимались на крыльцо, а спохватившаяся Ева тащила из будки собачий «диван» – большой ватный матрас.

В доме было прохладно – слишком часто сегодня открывалась дверь, но всё же гораздо теплее, чем на улице. Врач не мешкая принялся за дело. Еву, пристроившуюся было рядом, он прогнал, чем и воспользовался полицейский, тут же усадивший её писать заявление.

Участковый и «скорая» прибыли одновременно.

Ева не успевала понять, что происходит: какие-то люди сновали по дому, время от времени обращаясь с вопросами, а её голова чем дальше, тем больше раскалывалась от боли. Посреди этого бедлама вдруг образовался электрик в фирменном оранжевом комбинезоне. С его приездом в доме появился свет, а участковый немедленно заставил его дать показания о том, что явилось причиной поломки. Никто не удивился, узнав, что кабель оказался повреждён где-то на линии. По всей видимости, злоумышленники нарочно вывели его из строя, обеспечивая себе предлог для вторжения.

В конце концов фельдшер решил отвезти их с Алексом в больницу на рентген. Соня с участковым осталась в доме ждать криминалистов.

Сидя перед дверью больничного кабинета, куда первым увели Алекса, Ева наконец сообразила, что нужно позвонить Марису.

Услышав про нападение, про пистолеты, ножи и раненого Ральфа, Марис долго не рассуждал:

– Жди, выезжаю!

Ева сидела в коридоре. Тело болело, голова кружилась так, что даже думать было больно. Но не думать – не получалось. Всё смешалось в одну большую кучу – Ральф с ножевой раной в боку, Алекс, сковородка, кабанья голова посреди комнаты, грохот и какой-то резкий запах, от которого Ева чихнула и открыла глаза.

– Ну, слава Богу, очнулась, – женщина в голубом, накрахмаленном до хруста халате отняла от носа тошнотворно пахнущий пузырёк. – Пойдём, голубушка, посмотрим, что с тобой приключилось.

Оказалось, что ситуация не так уж плоха, как могло быть. Ева отделалась сотрясением мозга и ушибами, а у избитого до сине-фиолетового состояния Алекса – сломано два ребра. Если учесть неплохое вооружение бандитов, то можно было считать, что они дёшево отделались.

Врачи хлопотали, как могли: нечасто в местной больнице оказываются жертвы разбойного нападения, и к тому же – иностранцы. Им делали уколы, обрабатывали раны и ссадины, накладывали повязки, словом, старались от души.

Не дождавшись конца перевязок, в процедурную вихрем ворвался Марис, немедленно примчавшийся из Риги на помощь.

– Как ты? Как он? Как они, доктор?

– А ну-ка, подождите за дверью, молодой человек. Вы куда в одежде? – накрахмаленный халат, как видно, не терпел вторжения в святая святых. – Вы кто?

Узнав, что явившийся бугай – жених сомлевшей блондинки, врач смилостивилась. С выписанными ею рецептами Марис командировался в аптеку, чувствуя, что не зря мчался в такую даль. К моменту, когда он вернулся, бережно держа пакетик с лекарствами, процедуры уже были закончены. Ему строго-настрого наказали немедленно уложить потерпевших в постель и обеспечить покой.

С тем они и направились домой.

Дома по-прежнему был бардак.

В сенях спал на своём «диване» Ральф, туловище которого было закрыто полосатой «жилеткой», заботливо скроенной дядей Оскаром, а к лапе тянулась трубочка капельницы. Пёс даже не пошевелился, никак не обозначив, что услышал присутствие хозяев. Он тихо сопел, и обтянутый полосатой тканью бок мерно поднимался.

Оставшаяся за хозяйку Соня сидела, забившись с ногами на диван, а в комнате работали двое полицейских, старательно записывавших что-то в свои планшеты. Было холодно.

– Как они? – Соня слезла с дивана.

– Ну, вроде ничего, в постель бы им надо, особенно Еве – у неё сотрясение.

Соня с ужасом посмотрела на белую до синевы девушку, прислонившуюся к косяку.

Вскоре жизнь стала налаживаться.

Полицейские ушли, затопленная печка вновь принесла в дом долгожданное тепло.

Ева лежала в постели и чувствовала, что теперь уже можно уснуть, провалиться в тёплую тугую темноту, оставив позади страшные события этого дня.

6.

Ева чуть приоткрыла один глаз – судя по свету, лившемуся из окна, было утро. Она не помнила, как заснула, но, видимо, проспала всю ночь. Должно быть, врачи вкололи ей что-то снотворное. На всякий случай Ева решила не слишком торопиться: открыла второй глаз и медленно повернула голову, желая убедиться, что та по-прежнему готова ей служить. Голова отозвалась болью, но не такой, как вчера, а далёкой, едва слышной, как будто саму боль кто-то завернул в толстый слой ваты, прежде чем поместить в её многострадальную голову. С этим можно было жить.

Медленно – тело, сплошь покрытое ушибами, протестовало, она поднялась с постели. На полу ждали любимые тёплые тапки, а на кресле – пушистый халат, заботливо приготовленный Марисом. Самого Мариса рядом не было.

Выйдя в большую комнату, Ева остановилась – она и забыла, какой погром здесь произошёл вчера. Но сдвинутые с привычных мест кресла и по-прежнему валявшаяся на полу кабанья голова живо напомнили случившееся. Правда, были и изменения – печка, недавно растопленная, исправно гудела, нагревая дом, и пахло какой-то едой. Ева сглотнула, почувствовав голод.

Вдруг зашипела кофемашина.

Отпустив косяк, Ева двинулась в сторону кухни, откуда немедленно вылетела Соня в жёлтой пижаме:

– Привет, как ты? Давай, помогу.

Отказываться было глупо, каждый шаг давался с трудом, и Ева, опершись на солнечно-жёлтое плечо Сони, медленно поползла в ванну.

После душа она почувствовала себя лучше. Соня помогла влезть в любимые джинсы и вновь подставила плечо, но Ева решила, что попробует добраться до кухни самостоятельно. Кофемашина уже отплевалась, и чашка в горошек ждала, источая бодрящий аромат.

– Кашу будешь?

Оказывается, есть ещё и каша. Тихонько, чтобы не повредить вату, в которую была завёрнута боль, Ева кивнула. Каша – это хорошо.

– А где Марис?

Кофе сделал своё дело – Ева проснулась окончательно.

– Он за дядей Оскаром поехал, тот позвонил, вроде машина сломалась.

«Ой, Ральф! Она же совсем забыла, что Ральф ранен! – Ева почувствовала, как её заливает краска стыда. – И Алекс! Он же тоже пострадал, а она, бесчувственная, даже не спросила!»

Ева подняла на Соню глаза, и та, поняв вопрос, тут же ответила:

– Ничего страшного, просто капельницу надо поставить, дядя Оскар вчера говорил.

– А Алекс?

– Алекс спит. – Соня улыбнулась. – Проснётся тоже голодный. Я специально побольше каши сварила.

То ли каша, то ли травма, то ли что-то ещё, но почему-то Ева почувствовала, что снова проваливается в сон.

– Давай-ка помогу, – подхватив её, Соня помогла улечься на диване. Где она, накрытая пледом, и уснула.

Спала она, как оказалось, долго. Потому что, открыв глаза, обнаружила, что и Марис и Алекс тихонько сидят за кухонным столом, а Соня уже не в пижамке, а как обычно в джинсах хлопочет у плиты.

В этот раз голова почти не болела.

– Ну как ты? – Марис немедленно оказался рядом, стоило ей шевельнуться.

– Нормально. Как Ральф, как Алекс?

– Да хорошо все. Вон Алекс выспался, ест теперь за обе щеки.

– А Ральф?

– Ральф пока не ест. Дядя Оскар сказал, только воду давать и капельницу поставил. Он к вечеру приедет, обещал, что пёс выздоровеет. Так что Ральф спит.

Убедившись, что Ева больше спать не намерена, команда принялась наводить порядок – криминалисты вчера работали допоздна, фотографируя и рассыпая какой-то порошок, и комната требовала уборки. Было странно лежать на диване и смотреть, как другие убирают твой дом. Марис легко поднял с пола огромную кабанью голову и, прежде чем повесить её на стену, зачем-то принялся вертеть в руках. Голова глядела на него пуговичными глазками, а загнутые вверх желтоватые клыки по-прежнему выглядели грозным оружием.

– Ой, дырка!

Палец Мариса провалился в отверстие, невидимое за шерстью, но вполне ощутимое, и он с интересом принялся оглядывать и ощупывать тяжеленную голову, вертя её словно игрушку.

Соня усмехнулась:

– Странно, что полиция её не заметила, дырка-то свежая.

– А ты откуда знаешь? – над кабаньей головой с интересом склонились три человеческих.

– Так я же в неё и попала.

Теперь глаза присутствующих устремились к Соне.

Ева сообразила первая:

– Ты же не могла стрелять, оружие у бандитов было.

Соня на секунду потупилась. Потом, словно прыгая с обрыва в реку, тряхнула головой и решилась:

– Я тут от страха нашла кое-что.

Повернувшись, она пошла в бывшую спальню тёти Густы, уже прочно обжитую Евой. Шкаф по-прежнему был завешен жёлтой занавеской. Привычка и страсть к порядку, характерная для Латвии, делали своё дело: несмотря на то, что дневники Густы читались ежедневно, ни у кого не вызывала сомнений необходимость Ordnungа. Занавеска скрывала как привычно открывающуюся дверку, так и соседнюю, которую Марис никак не собрался открыть.

– Это я от страха, – Соня словно извинялась, – плечом привалилась, а она и отодвинулась.

На глазах у изумлённой публики девушка повторила вчерашний жест, Слегка отдёрнув занавеску, она вжалась в стену, словно желая срастись с нею. Что-то щёлкнуло, и неподатливая прежде дверь чуть сдвинулась. Отодвинуть её дальше было совсем несложно: как и первая, она свободно ходила в пазах, стоило только освободить скрытый запорный механизм. За дверью было тёмное пространство.

Первым в него шагнул Марис, которому не терпелось разглядеть хитрость, скрытую в запоре двери. Ему уже было понятно, почему никак не удавалось победить эту дверь, – подвела разница в росте. При всем желании Марису никогда бы не пришло в голову, да и не получилось бы упереться плечом на уровне плеча девушки. Это было ясно, но хотелось рассмотреть поближе.

Но Соня, выставив ладошку, остановила его:

– Подожди, тут, кажется, кое-что есть.

Ева, забывшая про свою голову, да и Алекс, несмотря на боль в груди, протиснулись мимо Мариса, стремясь поскорее разглядеть открывшуюся тайну. Расступившись так, чтобы хоть немного света попадало в каморку, они увидели второй тайник, явно предназначенный, чтобы укрыть человека. В маленьком и тёмном пространстве мог поместиться только один, и там даже имелось неширокое сиденье. Под сиденьем, едва помещаясь в закутке, наискосок стояли две винтовки и распахнутый ящик с тускло блестевшими патронами. Наверху, над головой, на полочке лежало три пистолета.

– Это наверно то, что папа Густы для Армана сделал! – Сообразила Ева.

Услужливая память сразу же открыла страницу дневника, повествующую о перипетиях военного времени, приведших на хутор партизан. Почему-то это воспоминание потянуло за собой следующее — дядю Гиртса, которого она даже знала лично. Как-то летом, которое она – девчонка – проводила на хуторе, он приезжал в гости к тете Густе. Ева стеснялась странного старика с непривычно тёмной морщинистой кожей и густой седой шевелюрой. Он и говорил по-латышски с непонятным акцентом, и сладости, им привезённые, были непривычными. «Зато – кошерные!» – Ева живо вспомнила громкую, слегка грассирующую речь и смех, сопровождавший шутку. Что такое кошерный, девочка не знала, отчего засмущалась ещё больше и убежала. Однако девушка вспомнила, как радовалась Густа встрече, как ходил он по дому, трогая стены и качая головой. Сколько он гостил, в памяти не сохранилось, зато отчётливо всплыло воспоминание о Густе, запустившей пальцы в седую шевелюру приезжего. Отчего она сокрушалась, что некому его побрить, Ева поняла только в это мгновение. Ну конечно, это же приезжал из Израиля тот самый, спасённый Густой Гиртс – Гершель! Значит он всё-таки выжил, и Густа да и вся семья старались не зря! Ева почувствовала гордость за предков, приложивших столько сил, чтобы уберечь найдёныша. Для этого папа Густы еженедельно брил детскую голову, стараясь скрыть происхождение мальчика. Кусочки головоломки с шелестом вставали на свои места: это – убежище для Армана, это – оружие, которое одной зимней ночью добыли Густа с Петерисом. Не оставалось сомнений: каждое слово в дневниках прабабки было правдой.

Прервала молчание Соня:

– Я из этого стреляла, потом – из того.

«Этим» оказался трофейный «вальтер» с полочки. Под «тем», судя по энергичному движению головы, следовало понимать оружие, с которым ворвались на хутор бандиты.

Стрелять Соня умела с детства: недалеко от школы был тир, куда они с папой, несмотря на мирную профессию трепетно относившимся к оружию, частенько захаживали. Но в остальном всё получилось совершенно случайно. Оставшись одна в комнате и услышав шум драки, Соня перепугалась. В попытке тихонько отворить дверь она и задела запор. Дальше уже бояться было некогда. С оружием в руках она почувствовала себя способной защитить кого угодно от кого бы то ни было. Выскочив и увидев Еву, летящую на пол, она выстрелила. Задуманный как предупредительный, выстрел произвёл не только шум. Кабанья голова, от попадания пули обрушившаяся с диким грохотом, произвела дополнительный эффект – один из бандитов бросил оружие на пол.

– Я подумала, что будет много вопросов, если полиция этот пистолет найдёт, поэтому взяла второй с пола и из него тоже выстрелила. А этот – спрятала, – девушка своими большими чёрными глазами оглядела застывшую компанию. – Но ведь получилось же!

Уж что получилось, то получилось. Весь арсенал, о котором кроме них четверых, не знал ни один человек, по-прежнему лежал в тайнике, готовый к бою.

Никому из них не хотелось бы его применить, но было предельно ясно, что на этом нападения не остановятся. И надо быть готовыми ко всему.

7.

Назавтра происшествие уже казалось далёким.

Раны заживали, кабанья голова висела на своём привычном месте, и порядок в доме был восстановлен.

Ральф тоже поправлялся и, пользуясь привилегиями раненого, перебазировался в своей полосатой жилетке поближе к кухне в надежде на лишнюю сардельку. Навестивший его дядя Оскар остался доволен и пообещал через недельку снять швы.

Нужно было думать, что делать дальше.

Вся четвёрка, впрочем, пятёрка, включая Ральфа, не упускавшего случая лишний раз пообщаться, расположилась в большой комнате у стола, на котором лежала рукопись. Ева, найдя нужное место, ещё раз зачитала его сначала по-немецки, а затем, для Мариса и Алекса – по-русски: «…шкатулку вместе со всем содержимым мы с папой спрятали в хлеву, да так, что вообще ничего не видно. Папа сделал новые перегородки, и теперь я и сама не скажу, где именно под полом хранится наследство Эмилии...»

– Ну что, – принялся рассуждать Алекс. – До сих пор то, что читали, полностью подтверждалось. Нет оснований думать, что со шкатулкой должно быть по-другому. Я бы предложил её найти, наконец.

– А что мы с ней делать будем? – Еве казалось, что сомнения оправданы. Лежала себе эта шкатулка с самой войны, а перед этим – и ещё сколько-то. Не зря же прятали её, может и не стоит доставать.

– Ева, смотри, – в разговор вмешалась Соня. – Так уж вышло, что за этой шкатулкой охотится фон Шварц. И он своё дело продолжит. Ты Алекса не вини за это, – и Соня широко обвела рукой комнату, напоминая о недавнем побоище.

Ральф с интересом поднял голову и завертел ею, пытаясь понять, на что это она указывает. А девушка продолжала:

– Пойми, он не успокоится. Мы так и будем в западне, если не опередим его. А чтобы опередить, нам нужно знать больше. Пока не посмотрим, мы даже решить не сможем, что делать дальше.

Да в сущности Ева и сама понимала, что Соня права. К тому же ей очень нравилась эта черноглазая девушка, так живо принявшая к сердцу проблему. Она же могла, собрав сумку, тут же умчаться в свой родной Гамбург, забыв всё, как страшный сон. Так нет же, рвётся в бой, защищая своего Алекса. Так же, как Марис, который всегда на её, Евиной, стороне. «Кстати про Мариса, – мелькнула мысль, – а он-то что по этому поводу думает?» И девушка посмотрела на своего избранника, почёсывающего Ральфу макушку. Вид парень имел весьма задумчивый и даже не сразу отреагировал на вопрос. Но вернувшись из каких-то своих размышлений и наклонившись к столу, принялся в итоге объяснять созревший у него план.

План оказался весьма продуманным и методичным. Во-первых, нужно на время выселить из хлева Дору с Гайдой. Во-вторых, он, как строитель, постарается понять, где же находится клад. Если не поймёт, то, как самый сильный, перекопает за выходные этот чёртов хлев, тем более, что всё равно его нужно ремонтировать. Если в шкатулке, когда они её найдут, окажется что-то ценное, можно позвонить Янчуку, пусть он организует какой-нибудь сейф в банке, где клад можно сохранить.

Вопрос сейфа сразу упёрся в финансы: никто из присутствующих не представлял, сколько это стоит. К тому же, судя по последним событиям, работа, а с ней и зарплата Алекса оказались под угрозой.

Но тут снова вмешалась Соня:

– Так это же на случай, если там ценности будут. Тогда и решим. А пока – давайте искать.

Ева с Алексом понимающе переглянулись – за них уже приняли решение вторые половинки. Оставалось только выполнять.

Тепло одевшись и отправив Ральфа на «диван», вся компания потянулась в хлев. Дора, которую два последних дня доили вместо Евы то дядя Оскар, то Марис, чувствовала себя обиженной. Коза и так не отличалась добрым нравом, а тут, при смене распорядка, и вовсе встретила нашествие в штыки. Загородив собой маленькую лохматую Гайду, она выставила вперёд рога и приготовилась к доброй ссоре.

Но в драку никто вступать не спешил – сколько ни выставляла вперёд свои довольно острые рожки обитательница хлева, никто на неё особого внимания не обратил – люди обсуждали что-то своё. Устав от ожидания, коза решила со скандалом повременить. Что, впрочем, было очень кстати: именно о том, куда переселять её – Дору с дочкой – и шёл разговор. Несмотря на календарную весну, зима не собиралась отступать, поэтому не могло быть и речи, чтобы выгнать мамашу с ребёнком на мороз. Вариант «забрать на время розысков в дом» даже не обсуждался, а в сарайчике Ральфа было слишком холодно. В результате Марис принял решение – отгородить коз временной перегородкой, передвигая её по мере необходимости. За неимением лучшего решения на том и остановились.

Работы начались немедленно – неделя отгулов, которую парень взял на работе для ухода за пострадавшей невестой, стремительно куда-то девалась. Отгородив изумлённых коз тут же смастерённым заборчиком, Марис принялся копать. Алекс, попытавшийся было помочь, тут же скрючился от боли в сломанных рёбрах и был милосердно изгнан в дом вместе с обеими девушками – Марису группа поддержки вовсе не требовалась.

К вечеру пол хлева, кроме козьего закутка, не только был освобождён от дренажных решёток и «культурного слоя», но и частично демонтирован. Укрепив временную перегородку, чтобы строптивые животные ночью не могли вылезти и пораниться, Марис с чистой совестью уселся за поздний ужин. Проработавший весь день мужчина ел, а остальные с нетерпением ждали окончания трапезы. И не зря.

– Я тут, кажется, нащупал – две опоры гораздо позже поставлены, чем остальные, цвет другой, да и состояние дерева тоже. – Строитель по профессии, он знал, что говорит. – Завтра я подниму их, кажется, там балочка проложена – хитрая конструкция. Думаю, под балочкой-то наша шкатулка и лежит.

– Ну и где всё-таки мы будем её хранить? – Уверившись, что клад вот-вот будет найден, хозяйственная Соня задумалась о безопасности.

– А действительно! – всплеснула руками Ева, – В доме небезопасно.

– Так сейф, вроде, уже упоминался, – внёс лепту в обсуждение Алекс.

Марис присоединяться к обсуждению не спешил – взяв блокнот и карандаш, он что-то сосредоточенно рисовал. Внезапно он поднялся и, накинув куртку, вышел на улицу. Вернувшись и положив рядом откуда-то взявшуюся рулетку, вновь вернулся к блокноту. Завершив работу и вырвав листок, опять принялся что-то чертить. Потом поднял голову и нарушил затянувшееся молчание:

– Я прикинул: Густа несла шкатулку подмышкой, значит, она не слишком большая. В общем, вот приблизительно, какая она может быть – он ткнул пальцем в сплошь исчирканную страницу блокнота. С сейфом идея хорошая, его не в дом, а в хлев ставить надо. Я промерил и набросал, – он протянул листочки Алексу, – пока я работаю, ты бы в Ригу съездил. Там один мужичок есть, он специалист по сейфам, отдашь ему мои записи, он подскажет, что нам нужно.

На том и остановились.

Утром Алекс с Соней отправились в Ригу, а Марис – на свои раскопки. Ева же решила полениться и просто поспать – голова давала о себе знать. Ральф составил ей компанию, покинув свой матрас и расположившись на полу в квадрате солнца, светившего в окно. Так они и спали, не проснувшись даже когда проголодавшийся Марис вошёл в дом. Чтобы не шуметь, он и микроволновку не стал включать, а ограничился холодным, но большим куском отбивной. «Сон – лучший лекарь», – решил он и вновь отправился в хлев.

Ева проснулась, только услышав подъезжающую машину. За окном изрядно темнело. Проспав весь день, она чувствовала себя бодрой, и голова больше не болела. Ральф, судя по всему, тоже пошёл на поправку, поскольку вовсе не лежал, а сидел у своей миски, как бы намекая, что неплохо бы и поесть.

Девушка засуетилась. Через несколько минут пёс благодарно чавкал, кофемашина шипела, а на плите булькали спагетти и шкворчали подогревающиеся отбивные.

Марис, вышедший на шум двигателя, тоже решил прекратить работу, и вскоре вся компания завалилась в дом. Ральф, только что умявший целую миску еды, радостно приветствовал каждого.

– О, да ты, похоже, выздоравливаешь, – Соня ухватила лохматого домочадца за шерсть возле ушей и потрепала. Пёс благодарно зажмурился и вдруг яростно заскрёбся задней лапой, пытаясь почесать бок, прикрытый жилеткой.

– Точно, когда рана заживает, всегда чешется, – Марис расплылся в улыбке и тоже непроизвольно почесался.

Втянув носом запахи с кухни, он решительно направился туда:

– Тут нас кормить собираются, – большие руки сграбастали Еву. – Ну, ты как, выспалась?

Ева действительно проспала весь день, рассказывать ей, кроме того, что чувствует она себя совершенно здоровой, было нечего.

Зато у остальных впечатлений было хоть отбавляй. Сона чуть ли не приплясывала от нетерпения, горя желанием рассказать об их с Алексом коротком путешествии. Пока остальные наслаждались ужином, девушка тараторила вовсю, время от времени апеллируя к Алексу, в нужное время кивавшему головой.

И косулю по дороге они видели, и навигатор не хотел сразу находить правильный адрес – это же придумать надо, в названиях улиц писать знаки долготы, конечно они ошиблись. Но потом сразу нашли, и Алекс – молодец, он объяснил, договорился, им дали, что нужно и даже помогли загрузить сейф в багажник. А потом они гуляли по городу, и Рига очень красивая, Старая Рига маленькая, а вот господский район – им гид сказал, они к одной туристической группе пристали, там, где югендстиль, – лично она, Соня, никогда такого не видела. Да и Алекс не видел, – правда, Алекс?

Получив подтверждение, что Алекс и впрямь не встречал ничего подобного, Соня затараторила дальше. День у неё, судя по обилию впечатлений, удался. В конце концов, продемонстрировав напоследок купленные на Эспланаде сувениры – там опять раскинулась очередная ярмарка – она умолкла.

Ева посмотрела на Соню, разложившую на столе купленные «драгоценности» и на Алекса, не сводившего с неё глаз. Они с Марисом, переглянувшись, улыбнулись одновременно: было очень приятно смотреть на счастливых людей.

– Ну а ты как? Что-то удалось найти? – вопрос был обращён к Марису.

Все взгляды обратились к нему, но тот лишь устало положил руки на стол:

– Нет, пока не нашёл. То, что я думал, ну, помните, говорил, подпорки разного цвета, это не оно было. Это просто хлев ремонтировали. Я разобрал и собрал заново, ничего там не оказалось. Завтра заделаю окончательно, и надо будет заново искать.

– Я помогу, ребра уже не так болят, – Алекс решил развеять повисшую над столом минорную тишину.

– Не откажусь, там много мелкой работы, не тяжёлой. Прямо с утра и начнём.

8.

Утро, однако, началось совсем не так, как ожидалось.

Отправляясь в хлев подоить Дору, Ева услышала тревожное блеяние, едва выйдя на крыльцо. Чуть не поскользнувшись на образовавшейся за ночь наледи, она побежала на помощь. Которая и впрямь требовалась: переселённые в закуток в углу хлева, отделённые лёгкой перегородкой, козы, как оказалось, предпринимали усилия, чтобы вернуть свободу. Вероятно, Дора с её острыми рожками, проковыряла дырку. А может быть, подвела старая прогнившая доска, теперь это уже было неважно. Важно было то, что малышка Гайда чуть не вся провалилась под пол и, окружённая острыми концами проломившейся доски, в отчаянных попытках выбраться жалобно по-детски кричала. Жалобно блеяла и Дора, стоя рядом и не понимая, как помочь дочке.

– Ах, ты ж, батюшки! – всплеснула руками Ева и, бросив ведро, кинулась на выручку.

Прогнившая доска предательски затрещала и прогнулась под ногой, но выдержала. Усевшись на пол рядом с проломом, девушка аккуратно вытаскивала брыкающегося и орущего перепуганного козлёнка. Дора крутилась рядом, то ли желая помочь, то ли беспокоясь за малышку, и изрядно мешала. Наконец целая, хоть и слегка поцарапанная Гайда была полностью вытащена из-под разбитой доски. Не выпуская спасённую малышку из рук, Ева огляделась по сторонам: хлев выглядел абсолютно разорённым. Во всяком случае, места, где могли бы безопасно находиться козы, решительно не находилось. Но и стояние посреди руин с козлёнком на руках тоже не радовало перспективами. Чувствуя себя полководцем, выбирающим стоянку для войска, Ева вторично осмотрелась в поисках решения: «Если нет места на полу, смотри выше».

Выше висели ясли для коров, прочные, сработанные на совесть, но давно уже не используемые по назначению за отсутствием бурёнок. Теперь их приспособили для хранения текущих запасов сена. В это сено и была засунута Гайда. А почему нет? И тепло и мягко. А чтобы шкода не выскочила и не разбилась, Ева быстро опустила решетчатую металлическую крышку. Получился маленький соломенный бункер. Бегать там, само собой, было нельзя. Но временно пересидеть, пока мужчины починят пол, вполне было можно. Теперь нужно было решать что-то с Дорой, ошалевшими глазами смотревшей, как её ребёнка пакуют в солому.

Запихнуть саму Дору в такой короб нечего было и думать. Во-первых, Ева не смогла бы её поднять, даже если бы коза проявила готовность к сотрудничеству, чего за ней отродясь не водилось. Во-вторых, вряд ли бы она там поместилась. Поэтому Ева решила пойти по пути наименьшего сопротивления. Молясь на ходу, чтобы в её отсутствие коза не выкинула какой-нибудь фортель, девушка помчалась в сарай, давно оборудованный Марисом под мастерскую. Вернувшись вооружённая всем необходимым, она принялась за дело. Выбрав более или менее целый участок пола и вбив над ним в стену гвоздь, она немедленно привязала к нему Дору, лишив козу возможности переломать себе ноги.

Решив проблему безопасности, она перешла к дойке. Уговорить козу расстаться с молоком оказалось непросто: стресс повлиял даже на это строптивое желтоглазое создание. В конце концов козьи вопросы были решены, и девушка направилась к дому. Нужно было срочно заняться починкой хлева.

В спешном порядке проглотив завтрак, мужчины отправились ликвидировать разрушения. Слегка покуражившись на тему новых пород коз, выведенных Евой – ясельной и верёвочной, они направились к дыре, которая неизвестно как образовалась в козьем закутке. Окончательно выломав торчащую острыми обломками доску и уже поднимаясь, Марис остановился на полпути:

– Нет, ты только глянь сюда!

Опомнившись, он тут же остановил ринувшегося к нему Алекса:

– Стой, а то оно на честном слове держится! Я тут и так, как петух на жёрдочке балансирую.

Это было правдой. Добравшись до повреждённого места и окончательно разломав то, что и так дышало на ладан, этот крупный мужчина застыл в странной почти балетной позе, словно готовясь делать фуэте – одна нога прочно стоит на невидимой опоре, а вторая едва упирается носком в пол.

Алкес послушно остановился, глядя, как его напарник на удивление изящно, если не сказать грациозно, изгибается над дырой и засовывает в неё руку едва не по локоть. Что-то ухватив, он осторожно выпрямился и, держа в одной руке тот же обломок доски, а в другой – что-то, похожее на коробку из-под обуви, стал аккуратно приближаться к хоть сколько-нибудь ровному месту.

Наконец тусклый свет лампочки отразился от лежащего на широкой ладони предмета. Усыпанный землёй и мусором, сверху казавшийся чем-то ветхим и затхлым, сбоку предмет отсвечивал потемневшим и потрескавшимся, но лакированным деревом.

Бросив доску, Марис свободной рукой обтёр землю и мусор – из-под ладони показался резной верх.

– Шкатулка!

Алекс потрясённо смотрел. Оказалось, что в глубине души он не до конца верил в то, что эта вещь когда-нибудь будет найдена. В его учёной голове для случайностей и кладов свободных файлов до сих пор не находилось. Поддавшись всеобщему азарту, он даже съездил в Ригу и привёз сейф, до сих пор лежащий в багажнике, но всё-таки сомневался.

И вот она – шкатулка, о которой писала Густа, и вокруг которой уже произошло столько событий, – найдена.

– Надо её в дом скорее, – Алекс уже распахивал дверь хлева.

– Погоди минутку.

Рассудительный Марис голову не потерял. Завернув шкатулку в какую-то ветошь, он уложил сверху часть плотницкого инструмента.

– Теперь пошли.

Со стороны он выглядел, как рачительный хозяин, несущий в дом инструмент – никто посторонний ни за что бы не догадался, что в руках у него что-то, представляющее бо́льшую ценность, чем рубанок или молоток.

Свои тоже не догадались.

– Ты зачем грязь в дом несёшь? – Ева, только закончившая убирать посуду, с подозрением уставилась на свёрток.

Ни слова не говоря, Марис водрузил ношу на стол. Девушка замолчала в ожидании. Молчание было таким оглушительным, что Соня, что-то делавшая в их с Алексом спальне, тут же выскочила в большую комнату.

Вся четвёрка с замиранием сердца следила за явлением шкатулки, много лет пролежавшей в углу хлева под уже истлевшими от старости досками. Она действительно была чуть больше, чем коробка из-под обуви. Деревянная, когда-то, видимо, очень красивая, она потемнела и утратила блеск. Оторвав кусок ветоши, Марис принялся протирать её, отскабливая въевшуюся в поры грязь, медленно уступающую под натиском силы трения. Тонкая резьба поддавалась с трудом, но вскоре к выпуклым частям начал возвращаться первоначальный вид. «В серебряном щите чёрное стропило, сопровождаемое тремя таковыми же звёздами о шести лучах», – процитировала Ева, глядя на постепенно проявляющийся рисунок. На крышке шкатулки отчётливо проступал герб рода фон Дистелроев.

Не выдержав напряжения, Ева дотронулась до герба. Рука ощутила тепло дерева и лёгкую шероховатость.

– Осторожно, она очень тяжёлая.

Предупреждение оказалось кстати – то, что казалось лёгким в мужских ладонях, запросто могло выскользнуть из Евиной тонкой руки.

Вслед за Евой к шкатулке потянулся Алекс, а за ним и Соня. По очереди они прикасались к деревянным бокам, как бы убеждая себя в том, что это не сон и не вымысел, а самая настоящая реальность. В конце концов первое потрясение прошло, и Ева отправилась к столу тёти Густы за ключом. Ключ подошёл сразу. И несмотря на то, что замок не открывался семьдесят лет, шкатулка была открыта.

Чуть помедлив, Ева – никто и не пытался оспорить это её право – осторожно подняла крышку. По комнате пронёсся всеобщий вздох. Шкатулка оказалась полна до самого верха. Бумаги разной степени сохранности лежали, бережно сложенные ровной стопкой. Взяв самый верхний документ и открыв его, Ева предъявила миру неоспоримое свидетельство – удостоверение о том, что Августа Лиепа и Георг фон Дистелрой сочетались законным браком. Выписанное на официальном бланке, оно содержало имена поручителей – Мары и Петериса Алкснисов и имя и регалии священника, совершившего таинство, а также печать и подписи. Сразу под ним оказались свидетельства о рождении на имя Георга фон Дистелроя и Эмилии фон Дистелрой.

Все, что писала Густа, оказалось правдой.

Это было ожидаемо, но так невероятно, что не только Ева, но и Алекс не могли поверить в очевидное. Они сидели, совершенно одинаково уставившись в документы, до тех пор, пока Марису не надоело созерцать эту немую сцену:

– Ну что, фон Дистелрой, пойдём хлев доделывать, а то козам-то ваша родословная ни к чему, им жилье нужно.

Алекс, вздрогнув, сбросил с себя наваждение – фон он или не фон, но хлев и впрямь нужно было приводить в порядок.

Ева подхватилась:

– Да, идите себе. А мы вдвоём остальные бумаги разберём. Всё равно от вас в этом проку немного.

– А давай опять адвокату позвоним, – Соня тоже внесла свою лепту. – Пусть он сразу же обдумает, что делать дальше. Ведь это как-то узаконить надо.

Стремясь поскорей освободить невинно страдающих коз из невольного плена, мужчины работали не разгибаясь, и к вечеру, когда Ева пришла на вечернюю дойку, полы были закончены. Отвязав отчаявшуюся страдалицу Дору и освободив из заточения козлёнка, они с умилением смотрели, как радуются воссоединению обе козочки. Дора радовалась одновременно свободе, дочке, морковке и горбушке с солью, которой ей компенсировала временные неудобства хозяйка. Обласканные и накормленные, козы примирились с жизнью. Теперь они снова были полновластными владелицами хлева, пол которого устилали новые, совсем светлые сосновые доски. Правда, жильё им вернули не полностью – в углу выделялась новая загородка, за которой притулился привинченный к полу сейф. Дора, заметившая уменьшение жилплощади, попыталась было взять на рога загородку, но, потерпев неудачу, решила не обострять отношения с хозяевами и сдалась.

– Я потом его лучше прикрою, чтобы в глаза не бросался, – голос Мариса звучал виновато, – сегодня устали уже.

– Ну конечно потом! Мойтесь и быстро к столу, – Ева и сама видела, что её любимый мужчина устал. Понятно же, кому досталась основная нагрузка – Алекс со сломанными рёбрами явно мог быть только на подхвате,

Ужинали, расположившись за столом, где по-прежнему стояла шкатулка. Документы уже давно были извлечены и разложены на письменном столе под зелёной лампой, а шкатулка так и стояла, блестя тщательно протёртым гербом со щитом и стропилом.

Голодные мужчины ели, и за столом царила тишина. И только получив в руки знакомую, в красный горох чашку кофе, Алекс проявил любопытство:

– Что за бумаги в шкатулке, удалось разобрать?

Пришлось его разочаровать. Бумаги поддавались расшифровке трудно – рукописные, с использованием готического шрифта, они читались с трудом. К тому же, там была мешанина, официальные документы соседствовали с письмами, деловыми и любовными. Чтобы прочитать всё, требовались, пожалуй, не часы, а дни, а то и недели.

– Понятно. – Марис поставив на стол пустую уже чашку, лениво протянул руку к шкатулке. Но выражение расслабленности немедленно покинуло лицо, едва он попытался её поднять. Ибо шкатулка не поднималась. Удивлённо вскинув бровь, он подсунул свою большую ладонь под ножки, только так и сумев оторвать, казалось бы, лёгкий предмет от стола. Открыв крышку, он заглянул внутрь. Все с интересом следили за манипуляциями.

– Слишком тяжёлая для пустой шкатулки, – пояснил Марис, почувствовав на себе взгляды.

Алекс, требовательно протянувший руку и получивший предмет, едва его удержал.

– Это я от неожиданности, – неловко попытался оправдаться парень, придержав вещь второй рукой. – И вправду, слишком тяжёлая.

– Давай, посмотрю. – Авторитет Мариса в отношении умения управляться с всевозможными объектами не оспаривался, поэтому шкатулка вновь перекочевала к нему.

Он крутил её так и эдак, бережно орудуя неизвестно откуда взявшимся складным ножиком до тех пор, пока что-то не щёлкнуло.

– Я так и думал, второе дно, – голос звучал удовлетворённо. – Сейчас мы здесь подвинем...

И нижняя, потайная крышка, с лёгким шуршанием задевая внутреннюю стенку, стала подниматься.

Второй раз за день присутствующие склонились, едва не стукаясь лбами, над новой тайной, готовой предстать перед ними. Но такого они не ожидали – освещённое светом люстры на них смотрело богатство. Камни в золотых оправах таинственно отливали всевозможными цветами, драгоценности, тесно уложенные, полностью заполняли собой пространство потайной части шкатулки. Как видно, тот, кто их сюда поместил, считал их куда более ценными, чем документы.

На несколько минут в доме воцарилось молчание.

Оно было таким пронзительным, что его учуял спящий Ральф и встревоженно переместился поближе, стуча по деревянному полу когтями. Не найдя ответа, что именно привлекло внимание хозяев, большой пёс поднялся на задние лапы, опершись передними на стол и потянувшись носом к шкатулке.

– Погоди, Ральф. – Марис аккуратно притянул к себе пока ещё прихрамывающего пса. – Не твоего ума это дело.

Поскольку наваждение спало, и остальные тоже зашевелились, тот решил согласиться. Но на всякий случай устроился неподалёку от компании, слегка тявкнув для острастки.

– Срочно надо Янчуку звонить! – Ева потянулась к телефону. – Пусть завтра прямо с утра приезжает.

Ночь шкатулка так и простояла под зелёной лампой – решимости нести эту красоту в хлев не достало ни у кого.

Утро принесло новые сюрпризы.

Во-первых, Соне позвонил отец – ему вновь отказали в доступе к документам.

Во-вторых, на почту Алекса пришло официальное письмо из компании. Его уведомляли о том, что в связи с открывшимися обстоятельствами он отстраняется от работы, и ему вменяется в обязанность незамедлительно, не позднее понедельника, явиться в Отдел набора и адаптации персонала концерна для интервью.

Алекс, встревоженный, бросился искать билет на обратный рейс. Цены, как это иногда бывает, показались настолько космическими, что он никак не мог решиться на покупку до тех пор, пока синий «субару» адвоката не припарковался во дворе. На деловую встречу Янис приехал один, без Лиги.

– Слушаю. Что вы уже знаете?

Собранный, готовый к работе, – Ева никогда прежде не видела его таким – он комфортно устроился за столом, положив рядом внушительного размера папку и приготовив блокнот для записей.

Едва узнав про странное послание из концерна, он утвердительно кивнул:

– Понятно, значит, решились.

Немедленно открылась привезённая с собой папка и взору присутствующих предстала большая стопка копий всевозможных бумаг – от документов до газетных публикаций.

Оказалось, ни герр Готлиб, ни Янчук даром времени не теряли. Собрание содержало все, что им удалось накопать в отношении патентов на изобретения Алекса. Дело оказалось запутаннее, чем можно было себе представить: поскольку Алекс, как вытекало из документов, работал в концерне не по обычному трудовому договору, а по специальному соглашению, то концерн счёл возможным оформить патенты на изобретения на имя корпорации. Из бумаг явствовало, что изобретатель не имеет к правам на свои изобретения ни малейшего отношения. Более того, используя публикации Алекса в научных журналах, корпорация состряпала миллионный иск, основанный на разглашении коммерческой тайны, принадлежащей концерну, о чем Янчуку, как адвокату, вчера пришло официальное уведомление.

Новость, свалившаяся на голову, буквально пригвоздила молодого учёного к стулу. Он сидел сгорбившись, боясь даже пошевелиться. Ева с Марисом, не в силах до конца осознать случившееся, беспомощно переглядывались.

Тишину резко прервал звенящий от нервного напряжения голос Сони:

– Господин адвокат! Что с этим можно сделать? Мы же не можем сдаться и подарить им изобретения!

«А ведь Лига права, Янчук – хороший адвокат», – подумала Ева, видя, как тот согласно кивает, доставая очередные бумаги.

– С этим нужно бороться. – Тон был безапелляционным. – Я вчера посмотрел, что можно сделать и набросал проект, с чем мы можем выступить в суде. Я предлагаю подать встречный иск. К сожалению, сам представлять вас в немецком суде я не смогу, но если мы сейчас подадим иск, то у герра Готлиба будет время найти для вас хорошего немецкого адвоката.

– А если не подадим?

– Тогда есть риск, что Алекс окажется под стражей. Там ребята настроены серьёзно.

– Нужно подавать! Немедленно!

– Фройляйн Соня, – Янчук выставил перед собой ладонь, пытаясь остановить горячившуюся девушку. – Послушайте внимательно. Прямо сейчас мы пока подать иск не можем. Тому – две причины. Причина первая – мы с герром Готлибом должны над ним поработать, сейчас Лига готовит мне выборки из его материалов, я приеду – буду изучать. Вторая причина – финансы. Я посчитал размер пошлины, думаю, вам тоже надо подготовиться, чтобы её оплатить.

Бумажка с пятизначным числом вызвала следующую волну шока:

– Сколько-сколько? – Соня упёрлась в стол обеими руками, нависая над страшной цифрой. – Они что там, с ума сошли? Откуда это взялось?

– Это взялось из иска, который компания предъявляет к Алексу. Они оценивают убытки в миллионы, так что это – всего лишь процент от суммы иска. А нам нужно – подавать встречный. Они на то и рассчитывают, что встречного иска не будет. Скорее всего, это – уловка, чтобы Алекс даже не возвращался в Германию. Кто-то крепко желает испортить ему жизнь. Хотел бы я знать, за что.

– За что? Я покажу.

Взяв шкатулку, Ева вынесла её в большую комнату:

– Вот за это.

Ошеломлённому увиденным Янчуку была рассказана вся история, правда, вкратце, но этого и так хватило, чтобы чувствовать себя полностью ошарашенным.

– Да, теперь понятно, что ты имела в виду, когда говорила, что помощь может быстро понадобиться... Значит, вы им это отдавать не собираетесь?

– Конечно, не собираемся! – Алекс активно включился в разговор. – Эти сволочи меня грабят, лишают моих же изобретений, а я им на блюдечке должен родовые сокровища приносить?! Они же бесценны! К тому же неизвестно, что там Ева в документах найдёт, может – ещё какой-нибудь клад! Да и вообще, это же дом Евы, ей решать, как распоряжаться.

– Я понял, понял, я просто так спросил, – Янчук умиротворяюще поднял обе ладони и перевёл взгляд на Еву. – А ты что скажешь?

Решать действительно надо было ей. Как-то внезапно стало так, что она – молодая, может быть, слишком молодая женщина – вдруг должна принять на себя ответственность за, ни много ни мало, судьбу и будущее Алекса. Этого так похожего на неё парня, которого и знает каких-то две или три недели – она не могла даже вспомнить точно, сколько именно. Кто они ей, эти двое, появившиеся на тихом хуторе вместе с неприятностями, бандитами и сотрясением мозга? Да, кто они? И кем будет она, если откажется от этого родства, которое в глубине души считает неоспоримым? Сможет ли смотреть в глаза сама себе, зная, что предала своего брата, Густу, прожившую с тайной всю свою жизнь ради её, Евы, счастья. Она, без сомнения, желала бы сыну её пропавшего Георга куда более спокойной жизни.

Никто не говорил ни слова, но все смотрели только на неё.

Кивнув сама себе, она твердо ответила на невысказанный вопрос:

– Мы будем бороться вместе. Я не прощу себе, если мы тебя не вытащим.

Не дожидаясь окончания тирады, Марис, тихонько вставший, подошёл и положил ей на плечи свои большие горячие руки, даря поддержку. Сделав глубокий вздох и потёршись о руку щекой, Ева продолжила:

– Я могу продать что-то из этих вещей, – кивком головы она указала на шкатулку. – Полагаю, они дорогие.

– Можно даже не продавать, а заложить, – добавил Янчук. – Если мы суд выиграем, то судебные издержки – и пошлина, и гонорар адвокатам – всё вернётся. Надо только правильно оценить.

– Вообще оценить надо. – В разговор вмешался практичный Марис, не переставший обнимать Еву. – Переписать, оценить и как следует спрятать в надёжном месте, пока нас тут не перебили всех за эти побрякушки. Я их на хуторе хранить не рискну.

Возразить было нечего.

Сделав какое-то количество звонков, Янчук разработал план.

Вся компания, заперев в сейф в хлеву найденные бумаги, незамедлительно покинула хутор, помчавшись на двух машинах в Ригу вместе со шкатулкой. Полдня они потратили в лаборатории, устанавливая подлинность и цену каждого ювелирного шедевра. В том, что это были шедевры, сомневаться не приходилось: кольца, броши, колье и кулоны датировались 17–18 веками и вызывали восхищение профессиональных ювелиров. Вызванная Янчуком группа юристов тут же в лаборатории, вооружась ноутбуками, строчила бумаги, подтверждающие факт принадлежности всего этого сокровища Еве Неймане. Янчук проявил чудеса организации – привлечённая им команда работала на редкость слаженно. Ева, внезапно оказавшаяся в роли обладательницы целого состояния, чувствовала себя, словно в каком-то спектакле, где ей приходится играть роль, импровизируя на ходу. Происходящее казалось сном, затянувшимся, но не заканчивающимся.

В конце концов Соня, которой тоже надоела роль статиста, вытащила её пройтись и попить кофе. Оставив обоих мужчин контролировать процесс, девушки вышли под весёлое весеннее солнце, заставившее изрядно просесть снежные сугробы. При минусовой температуре снег не таял, а как бы испарялся, его слой потихоньку истончался под прочным настом.

Куда их привёз Янчук, Ева не знала – бывать в этом районе, застроенном деревянными двухэтажными домами, ей не доводилось. Поблуждав немного в поисках, девушки набрели на вполне сносное кафе с традиционными салатами и булочками. Обыденная обстановка сделала своё дело – мир вновь показался знакомым и привычным. Чтобы закрепить успех и окончательно вернуться в настоящее, было решено не торопиться обратно, а использовать проверенное средство от всех напастей – прогулку по магазинам. Магазинчики под стать району были маленькими и довольно неказистыми. Продукты, канцтовары, вечные рыболовные принадлежности – подходящий прилавок никак не желал находиться. Тем не менее, поиски чего-нибудь эдакого увенчались успехом: за одной из дверей словно специально для них раскинулась ярмарка ремесленников. Что делали эти люди в удалённом от туристических маршрутов месте, было совершенно непонятно. Казалось, единственное призвание расписных чашек, вязаных шапочек, керамических бус и ручной работы брошек, выставленных здесь – услаждать взоры Евы и Сони. Девушки бродили от стенда к стенду, любуясь то кожаными браслетами, то невероятной красоты митенками с вышивкой. В конце концов, когда Соня, не удержавшись, накупила себе всяческой бижутерии, прогулка закончилась.

В лабораторию вернулись, когда эксперты, описав каждый предмет, уже завершали работу. Сводная таблица содержала полную опись представленного, включая его предполагаемую стоимость. Сумма, указанная в конце таблицы, повергла Еву в шок – она долго не могла сосчитать нули, путаясь в миллионах.

– Тридцать четыре миллиона чего? – переспросила она, страшась ответа.

– Латов, естественно. В евро – около пятидесяти будет.

Она посмотрела в серьёзные глаза напротив – эксперт не шутил.

– Вы имейте в виду, эта цена учитывает только вес и характеристики камней. Художественную ценность мы, к сожалению, установить не можем. Для этого надо обращаться к музейным экспертам. Они, возможно, выше оценят.

Янчук тем временем звонил инкассаторам, которые должны были отвезти драгоценности в банк – перевозить своими силами такое богатство никто уже не решался.

– Погоди, не суетись. – Марис подвинулся, пропуская плечистых ребят, облачённых в чёрную форму, включающую бронежилеты. Споро упаковав шкатулку в специальный бронированный кейс, они, ведомые Янчуком, покинули лабораторию. Вся компания поехала в банк. После недолгих формальностей драгоценности оказались в убежище, защищённом от посторонних крепкими банковскими замками и испытанной охраной.

Только после того, как шкатулка обрела надёжное пристанище, Ева перевела дух. Она и не знала, как велика ответственность быть владелицей такого богатства – того и гляди недобрые люди решат, что им это добро, равно, как и дополнительные возможности, которые дают деньги, куда важнее, чем счастье, а то и жизнь самой Евы и её близких. Хорошо, что есть банковские хранилища – хоть на время, но часть проблем была решена.

Впрочем, осталось тоже немало. Для начала нужно было срочно решать, как помочь Алексу. Затем – немедленно разобраться с бумагами из шкатулки. Дело не терпело отлагательств: неизвестно, что представляет бо́ͅльшую ценность для этих Шварцев и иже с ними. Собственно, это и было третьей по порядку, но первой по величине проблемой – как раз и навсегда справиться с захватчиками и сделать безопасной свою жизнь. Никаких сомнений и быть не могло – жизни Евы и Алекса, а возможно, и их половинок подвергались угрозе, последние шаги недругов не оставляли места для двоякого толкования.

Темнело, пора было торопиться на хутор. Янчук, потративший сегодня весь день на ювелиров, пообещал в кратчайшие сроки явиться с заявлением в суд, в очередной раз напомнил про пошлину и укатил к Лиге, а умаявшаяся от непривычных волнений четвёрка потянулась к машине. Слово «пошлина» эхом билось в голове Евы, заставляя сжиматься в тревоге её сердце. Но ничего путного на ум не приходило.

Ехали молча. В сгущающихся сумерках машина мчалась по шоссе. До самого дома никто не произнёс ни слова. Соскучившийся Ральф кинулся было навстречу, но со всего разбегу остановился, присев на лапы, придавленный настроением хозяйки. Только Марис, казалось, не терял оптимизма. Задвинув щеколду, он обернулся к спутникам, медленно раздевающимся в сенях:

– Что вы притихшие такие? Что не так?

– А будто ты не знаешь? – Ева с укоризной посмотрела на жениха, как видно, так и не понявшего, что Алексу грозит нешуточная опасность.

– Это не я не знаю, а вы – не знаете. Сейчас покажу.

Широким шагом проследовав в комнату, он закинул в остывшую за день печку горсть щепы и пару поленьев и поднёс к ним длинную спичку. Маленький огонёк легко затанцевал по щепкам, обещая тепло. Ева ждала. Прикрыв дверцей разгоравшееся пламя, он опять пошарил в корзине со щепой и выпрямился, зажав что-то в большом кулаке.

– Смотри.

На ладони переливался, играя под светом люстры, зелёный-презелёный изумруд. Окружённый множеством гранёных, сверкающих бриллиантов, он сиял, искрясь неземной глубокой зеленью.

– Ты сказала, будем бороться вместе. Вот я и подумал, что надо отложить что-то, вдруг пригодится.

Вдруг вспыхнуло воспоминание, как Марис встаёт, идёт к ней и обнимает за плечи, а она трётся щекой о его руку – нет, не руку, на плече лежал сжатый кулак. Одно слово – и мужчина её жизни принялся действовать. Ева была ошеломлена. Впрочем, Алекс с Соней испытали не меньшее потрясение:

– Ты спрятал? Ты знал? Зачем ты это сделал? Почему именно это? – вопросы посыпались со всех сторон.

Усевшись на стул верхом, Марис принялся обстоятельно отвечать: «Нет, не знал, но предположил, что все яйца в одну корзину класть нельзя. Отложил без конкретной цели – на всякий случай. Почему именно этот кулон – не знает, первое, что попалось под руку. Спрятал, потому что приехал Янчук, и незачем ему, адвокату, лишнее знать – меньше знаешь, меньше голова болит». Исчерпав аргументы, он замолчал.

Собственно, добавлять было нечего – на столе лежал инструмент для спасения Алекса. Этого было более чем достаточно.

Вопрос, где и как это можно продать или заложить долго не обсуждался – конечно, в Германии. Соня сразу же сгенерировала мысль, что у папы – нотариуса должны быть знакомства и среди антикваров. Во всяком случае, шансов на то, чтобы выручить за подвеску необходимую сумму, было куда больше.

Но не успела Ева робко поинтересоваться, как же доставить туда дорогую вещицу, как Соня, сверкая своими чёрными миндалевидными глазами, уже метнулась к сумочке, небрежно брошенной на кресло.

– Погоди-ка!

Без всяких церемоний вытряхнув на стол содержимое, она извлекла пакет с купленной сегодня бижутерией.

– Смотрите!

На столе образовалась горка из керамических бус, браслета и жуткого вида броши, созданной креативной фантазией какого-то умельца из разноцветных лент и перьев, собранных вокруг бутылочного стекла то ли бусины, то ли пуговицы.

– Иголку с ниткой давай! – Соня села на командирского конька и развила бурную деятельность.

Через минуту бутылочная бусина покатилась, безнадёжно оторванная от броши, а в середину перьев и лент с размаху воткнулся изумрудный кулон, намертво к ним пришитый. Наполовину скрытый и затенённый перьями, он практически утратил своё сияние. Но Соня не остановилась на достигнутом. Храбро отхватив от изнанки брошки изрядный кусок ленты, она собрала её вокруг серединки, совершенно скрыв бриллиантовую розетку от любого нескромного взора. Удивительно, но даже изумруд в этом окружении утратил присущий ему оттенок. Перед присутствующими лежала слегка потерявшая форму самодельная брошь с бутылочного цвета пуговицей, в которой невозможно было узнать ничто другое.

Ева вновь отметила про себя удивительное единодушие, с которым поддерживает Алекса Соня, так же как Марис безоговорочно готов поддержать её, Еву, в любых жизненных перипетиях. «Вместе мы – сила. Мы справимся». Впервые с начала всей этой бесконечной цепочки треволнений и передряг в ней появилась уверенность. Они справятся. По крайней мере, она на это надеялась.

9.

В понедельник впервые за последние дни Ева осталась на хуторе одна.

Марис, отгулы которого бесповоротно закончились, умчался на работу. А Алекса с Соней вызвал завершивший работу над иском Янчук. Оказалось, она отвыкла от одиночества и теперь не знала, куда себя девать. Даже работа не помогала. Да и неудивительно: никакой детектив не шёл ни в какое сравнение с событиями, вошедшими в её жизнь. Переводить стало чудовищно скучно. Пообещав себе не брать новые переводы до полного решения семейных проблем, Ева ринулась в дебри приключений шведской писательницы.

Нехотя начатая, работа в итоге увлекла её настолько, что она совсем позабыла про дядю Оскара, приехавшего снимать с Ральфа швы.

Тот уже вовсю гудел под воротами, а она всё пыталась дописать последнее слово, на ходу попадая ногами в тапки.

– Что-то ты не торопишься, дочка! – Дядя Оскар то ли в силу возраста, то ли просто по добродушию совершенно искренне звал всю волость дочками и сынками. – Или тебе так его жилетка нравится, что снимать не хочешь?

По правде говоря, за неделю жилетка была столь изрядно замызгана и замусолена, что полностью утратила всю свою полосатую нарядность. Да и Ральф, которому она мешала чесаться, приложил немало стараний к её уничтожению. Пока Ева варила кофе, швы уже были сняты, и довольный пёс радостно драл брошенную на пол бывшую жилетку. Отобрав ветошь, Ева поинтересовалась, когда пациента можно будет выпускать на улицу.

– Так уже и можно, смотри, как солнышко припекает.

И действительно, сегодня солнце грело уже почти по-весеннему. Снег, в этом году особенно обильный, почти полностью испарился, оставив белую полоску в тени вдоль забора. В лесу его, правда, пока было много, но и вокруг деревьев ширились тёмные оттаявшие круги.

Ральф, выпущенный во двор, радостно носился кругами и метил все, что, по его мнению, в этом нуждалось.

– Ты его, дочка, на ночь пока домой позабирай-ка ещё несколько дней. Пусть парень окрепнет. Да и потеплее должно стать. А через недельку я его опять навещу. Так, на всякий случай.

На тот же самый всякий случай дядя Оскар заглянул и к козам.

– О, вы, смотрю, ремонт им сделали. А чего зимой-то?

Узнав, что пол перекрыли после того, как коза, наступив на ветхую половицу, провалилась чуть ли не по самую шею, он понимающе закивал:

– Ну да, ну да, хлев давно без ремонта стоял, Густе-то некому было чинить.

Осмотрев для порядка поцарапанную Гайду и уверившись, что она ничуть не пострадала, дядя Оскар уехал. Сейф, тщательно замаскированный Марисом под ящик для зерна, замечен не был.

Перевод, который рассчитывала получить редакция, был почти закончен. Удивившись собственной продуктивности – выкроить время для перевода последние две недели удавалось с трудом – Ева решила ударным трудом наверстать упущенное. Дело шло на удивление легко. Поглядывая время от времени в окно на обрадованного внезапной свободе Ральфа, она переводила, сопереживая героине, то и дело по воле автора попадавшей в передряги. . Оказалось, что при всех захватывающих приключениях последних дней она соскучилась по своей работе и теперь с удовольствием вернулась к страницам шведского детектива.

Незаметно прошёл день. Странно, как быстро она вернулась к привычному тихому одиночеству, с его запахом кофе, надкушенным бутербродом на тарелке, шуршанием клавиш Мака и лёгкой музыкой – сегодня это был Шуберт. Как будто и не было ни дневников Густы, ни визита незнакомца, оказавшегося кузеном, ни его невесты, ни – бандитов, напугавших её чуть не до смерти... Но, в отличие от детективного сюжета Осы Ларссон, её приключения были самыми что ни на есть натуральными. И, несмотря на кажущееся спокойствие, за стенкой по-прежнему таился скрытый от посторонних взоров шкаф с дневниками Густы, в хлеву был надежно спрятан сейф с нерасшифрованными пока документами, а на столе – так и оставленная Соней брошка, где тускло сиял замаскированный под дешёвую бижутерию крупный изумруд.

К вечеру вернулись Алекс с Соней. Окрылённые, они привезли с собой уже полностью готовое заявление в суд – Янчук, как видно, работал без выходных.

– Завтра летим в Гамбург!

Почувствовав, что он вооружён и очень опасен, Алекс расхрабрился и рвался в бой.

Для начала пришлось выдержать короткую битву с сетевой авиакассой – по непонятной причине долго не получалось заказать электронный билет. Но совместными усилиями они таки получили два билета на единственный прямой рейс, вылетающий из Риги в 17.30.

Все вроде бы становилось на свои места, упорядочивалось. Времени хватало, можно было просто расслабиться и отдохнуть.

Весь вечер они обсуждали будущий суд и судьбу Алекса и его патентов. Вопрос изучения содержимого сейфа как-то сам собой отступил на задний план перед необходимостью решения этой острой проблемы. Драгоценности – под охраной, бумаги – в сейфе, а впереди суд, и это – самое срочное. А там не за горами – май, и надо будет думать о свадьбе. Нет, о двух свадьбах, поправила сама себя Ева – может, даже придумаем сделать какое-то совместное торжество или свадебное путешествие. А потом – у Сони диплом...

Так что пока они не будут заниматься никакими бумагами, а отложат до момента, когда закончатся текущие проблемы и появится больше времени.

План был хорош и казался разумным. Но червячок сомнения потихоньку шевелился в душе: вдруг ещё что-нибудь вмешается в жизнь и заставит делать не то, что хочется, а то, что необходимо.

События последнего времени делали такой поворот очень даже вероятным. Но сегодня хотелось просто помечтать.

До ночи вся троица строила планы. Но в глубине души каждый понимал, что это – не более чем короткая передышка.

Но они и не догадывались, насколько короткая.

10.

После завтрака наступило время прощания – пора было выезжать, тем более что Соня хотела погулять по Риге.

От души наобнимавшись и договорившись о дальнейших коммуникациях, новообретённые родственники уселись в прокатный автомобиль и покинули хутор.

Соня – аккуратистка – оставила комнату в состоянии, близком к стерильному. Еве показалось, что она даже протёрла окна. На постели – свежее белье, все вещи – на местах и никакого следа присутствия гостей. Только колея от белого «гольфа», оставшаяся на чёрной, голой земле напоминала о недавних событиях.

Решив ещё с вечера, что совершенно незачем стоять у стойки, если вполне можно без хлопот зарегистрироваться в интернете, Алекс отметился на рейс загодя. Багажа, не считая ручной клади, у путешественников не было, поэтому никакой причины для стояния в очереди не существовало. Однако немецкий Ordnung, ставший частью привычного образа жизни, сыграл свою роль – в аэропорт приехали заранее и Алекс направился возвращать прокатный «гольф». Служащая проката не торопилась, время тянулось невыносимо. Во всяком случае, для Сони, которая, устав переминаться с ноги на ногу, умчалась погулять. Пробежавшись по небольшому компактному аэропорту и соблазнившись национальным интерьером знаменитого Лидо, девушка устроилась с чашкой кофе у парапета на втором этаже, откуда отлично просматривался зал. Отсюда она точно увидит, как Алекс поднимется, отстрелявшись со сдачей машины.

Аромат кофе примирял с ожиданием, а наблюдать, как внизу снуют туда-сюда люди с чемоданами, было интересно. Вот и Алекс, который поднялся с подземного этажа и теперь стоял, озираясь. Понимая, что он ищет именно её, Соня уже приготовилась окликнуть его, но не успела. Так и замерев с приветственно поднятой рукой, она наблюдала, как неизвестно откуда появившиеся люди в форме вдруг обступили её возлюбленного и, надев на него наручники, повели куда-то вглубь служебных помещений. Кубарем скатившись вниз, Соня почти догнала группу в чёрном, но мужчины не оглядываясь скрылись за дверью с надписью «only staff», не имеющей даже дверной ручки.

Ошеломлённая, Соня не могла понять, что делать и куда метаться. То ли ей нужно остаться и колотить в эту дверь до остервенения, пока её не пустят к жениху, то ли – идти на самолёт, куда уже объявили посадку. В конце концов её осенило: «Янчук! У нас же есть адвокат! Он-то уж точно сможет пройти-пробраться в двери, куда ей, простой смертной, вход воспрещён».

Уже через секунду она набирала номер.

Внимательно выслушав девушку, чей русский за две недели улучшился настолько, что она тараторила без умолку, он принялся задавать вопросы:

– Тебя не искали? Документы, что мы готовили, у тебя или у него? Посадка ещё идёт?

– У меня документы...

Соня совсем забыла, что папка не влезла в Алексову круглую сумку, зато отлично пристроилась в её дорожном кейсе.

– Отлично. Тогда делаем так.

Янчук соображал быстро, и инструкции, которые он дал, были чёткими и ясными: Алексом и его освобождением он займётся сам и немедленно. Соня же, раз документы у неё, должна лететь домой в Гамбург и тут же обратиться к немецкому адвокату, с которым связался её отец.

– Будем работать сразу с двух сторон, я – отсюда, а вы – из Германии. Иначе эти сволочи его съедят и не подавятся.

Сказанное звучало разумно, и Соня немножко успокоилась. Глянув на часы, она помчалась на посадку, успев перед отлётом позвонить только Еве.

Самолёт на Гамбург вылетел, как и ожидалось, по расписанию, увозя с собой Соню с приколотой к груди самодельной брошкой и сумкой с документами. Место рядом с ней так и осталось пустым.

11.

Совершенно деморализованный, со скованными за спиной руками, Алекс вдруг оказался в комнате безо всяких окон. Только там, повинуясь команде офицера, старшего не только по званию, но и по возрасту – никакая выправка не могла скрыть волосы «соль с перцем» – с него сняли наручники.

Офицер жестом приказал ему занять место на табурете перед внушительного вида столом, за который сам же и уселся. За спиной Алекса устроился один из широкоплечих мужчин в форме. Второй, бесцеремонно обшарив его карманы, выложил на стол все, что удалось найти, начиная с паспорта и заканчивая скомканными билетами в кино на «Облачный атлас» – Алекс тут же вспомнил, как они с Соней бежали, чтобы не опоздать на сеанс. «Почему я не выбросил эти билеты?» – мелькнула глупая и абсолютно неуместная мысль.

Офицер что-то говорил по-латышски, поглядывая в лежащую перед ним бумагу, но Алекс не понимал ни слова.

Попытка объясниться на русском и на немецком ни к чему не привела – офицер отказывался понимать, упорно продолжая вести допрос, или что это там было, по-латышски. Очевидно, этот господин в форме принимал его за кого-то другого, иного объяснения происходящему попросту не было.

Первоначальный испуг уступил место досаде: самолёт улетал, билет пропадал, а он, Алекс, между прочим, учёный, сидит тут, как какой-нибудь карманник, или за кого его принимают, и не может даже объясниться. Происшедшее настолько не укладывалось в Ordnung, что казалось наваждением.

В конце концов – за отсутствием снятых с руки часов он не знал, сколько прошло времени – в дверь постучали, и вошёл ещё один человек в форме. Он что-то сказал седовласому офицеру, которому сказанное очень не понравилось: гневная тирада, с которой он обратился к Алексу, по-видимому должна была пригвоздить того к табурету от стыда, но за отсутствием понимания выстрел прозвучал вхолостую. Убедившись, что парень перед ним не выказывает никаких признаков раскаяния, офицер обернулся к вошедшему и о чем-то распорядился.

Тот, отдав честь, вышел и тут же вернулся, ведя за собой – Алекс не поверил собственным глазам – Янчука. Попытка немедленно вскочить и кинуться навстречу не удалась – стоящий сзади полицейский проявил бдительность и удержал за плечо, не позволив подняться.

– Добрый день, господин Берзин. – Голос адвоката звучал очень официально. – Сейчас я разберусь, что за недоразумение здесь происходит.

После чего, утратив всякий интерес к подзащитному, он вступил в длительный диалог с офицером, явно недовольным вмешательством. Ни слова не понимая, Алекс внимательно следил за происходящим, отмечая про себя удивительную сдержанность, с которой ведётся дискуссия: ни одна из сторон не повышала голоса и не жестикулировала, хотя тон разговора точно нельзя было назвать дружественным. Оба собеседника по очереди выкладывали на стол документы, напоминая игроков в покер. Как видно, адвокат выложил флеш, потому что офицер, подумав, кивнул и, повернувшись к стоящему за спиной Алекса полицейскому, отдал приказ. Тот, жестом подняв парня с табурета, повлёк к выходу из комнаты. Вслед прозвучало:

– Не волнуйтесь, мы это уладим.

Алекса переместили в другую комнату, где стояли не табуретки, а стулья и даже предложили воды. Выпив одним махом пластиковую бутылку, он сидел, положив руки на гладкую покрытую пластиком столешницу и ждал, что будет дальше.

Долго ждать не пришлось. Вскоре человек в форме впустил в дверь адвоката. В костюме, с портфелем дорогой кожи, тот выглядел очень и очень официально. Подождав, пока дверь закрылась, Янчук протянул узнику руку.

– Сейчас расскажу, что происходит, ты сильно удивишься.

Враги – уже никто не сомневался, что против Алекса действуют сильные, умные, а главное, не стесняющиеся в средствах враги – сделали новый неожиданный ход. Каким образом в правоохранительные органы была запущена дезинформация, предстояло разобраться. Но по данным, попавшим в распоряжение латвийской полиции, Алекс Берзин был совсем не Александром Берзиным, а – мошенником международного уровня Алексом Крюгером, давно и безуспешно разыскиваемым Интерполом.

– Ну как ты думаешь, могла наша полиция не отличиться и не использовать шанс поймать птицу такого полёта? Конечно, они ухватились за это и стали просматривать возможные базы данных. А тут вдруг такой подарок – Александр Берзин регистрируется на рейс. Вот тебя и взяли.

– Но мы же вдвоём с Соней регистрировались! Кстати, что с ней? Её, надеюсь, не арестовали?

– Полный порядок с твоей Соней, она – молодец, увидела, как тебя повели, тут же мне позвонила. Я сказал, чтобы летела в Гамбург и подавала документы, раз уж они у неё. Ждать точно уже нечего. Кстати, Соню они и не собирались брать – решили, что это просто уловка, что-то вроде прикрытия. Кстати, ты ведь с хутора регистрировался? Так это тоже как великую хитрость расценили – мол, такой предусмотрительный, за сто километров уехал, чтобы не засекли.

– И теперь что?

– Ну что, капитан очень расстроился. Он, кстати, неплохой мужик, как оказалось, этот капитан Круминьш, вменяемый вполне. Но расстроился сильно – хотел как лучше, а получилось... Теперь ему надо всё правильно оформить и в бумагах не запутаться. Ты же гражданин России?

Алекс кивнул.

– Ну, видишь, теперь надо посольство извещать, оттуда представителя ждать... Там одной бумажной волокиты будет немеряно... Так что какое-то время ты под стражей посидишь, для порядка. Но это даже к лучшему – пока ты здесь, ты – в безопасности, а твоим Шварцам будет очень неожиданно получить повестку из суда Германии, пока ты здесь. Мы с герром Готлибом уже сегодня поработаем над доверенностью, чтобы в твоё отсутствие немецкий адвокат мог тебя защищать.

Точно! Он с этим арестом совсем забыл, что в Германии его тоже ждут вовсе не оркестр и красная ковровая дорожка, а – позорный суд, где ему придётся отстаивать своё доброе имя человека и учёного.

Как хорошо, что есть Соня, которая – он был в этом уверен – сделает все, возможное и невозможное, чтобы отстоять его интересы.

Дверь открылась, впуская капитана Круминьша.

Вид он теперь имел хоть и по-прежнему бравый, но с налетом некоторой растерянности.. Включив магнитофон, он приступил к допросу, теперь уже на русском, на котором говорил совершенно свободно, хоть и с лёгким акцентом. Адвокат внимательно следил, чтобы Алекс не сказал чего-нибудь лишнего.

После формальностей, в которых выяснилось, что Алекс не кто иной, как всё-таки Александр Берзин, и цель его визита в Латвию – вопросы семейные, а не какие-нибудь там аферы или чем там занимаются международные мошенники, перешли к вопросам практическим. От которых присутствующие, включая капитана, сильно загрустили: и бумажной и всякой прочей волокиты предстояло немало.

Нужно было известить посольство России, как-никак, а Алекс – российский гражданин. А от информации о том, что в Германии готовится суд по миллионному иску в отношении авторских прав задержанного, капитан и вовсе опечалился.

Короче, каша заварилась крутая.

И пока юристы будут строчить всевозможные бумаги, Алексу придётся «отдыхать» в камере. Таков порядок.

Против Ordnungа возразить было нечего. Есть процедуры, и им необходимо следовать. Поэтому после подписания всего необходимого и прощания с Янчуком, пообещавшим постараться завершить формальности как можно быстрее, Алекса в полицейском бусике перевезли в настоящую тюрьму. Возможно, это была вовсе не тюрьма, а какое-то другое учреждение, но сути дела это не меняло – он оказался в самой настоящей камере с натуральными железными решётками и койкой, прикрученной к стене. Обращались с ним вежливо, но тем не менее отняли и ремень и шнурки. Загребая шаркавшими по полу, лишёнными шнурков сапогами, Алекс обошёл свои новые владения. Койка, стол, за небольшой стеночкой – унитаз и умывальник. С комфортом разместиться нельзя, но переночевать – можно.

После ужина, довольно сытного, хоть и не слишком вкусного, Алекс умылся и улёгся на койку, оказавшуюся узкой, но вполне приличной.

Он лежал, положив голову на руки, глядел в потолок, освещаемый тусклой лампочкой, и чувствовал, как его «отпускает».

Он даже не сознавал, какой цепкой хваткой держало его нервное напряжение все эти дни с момента нападения на хутор. Сейчас казалось, что это было очень давно, хотя прошла всего неделя с небольшим, и до сих пор болели ребра, да и фиолетовые гематомы на лице едва успели пожелтеть, что явно не придавало ему респектабельности. События, в которые Алекс совершенно неожиданно оказался вовлечён, мчались сплошным вихрем – нападение на хутор, шкатулка, документы, неопровержимо свидетельствовавшие, что он – потомок рода фон Дистелрой, потом – второе дно и хранящиеся там драгоценности, оценённые в невероятную, просто гигантскую сумму. Затем – иск, отнимавший у него право на его собственные, кровные изобретения, и Соня, кромсающая брошку, чтобы перевезти через границу не что-нибудь, а – страшно подумать – контрабанду. А теперь ещё и этот арест...

Слишком много, слишком быстро, слишком опасно.

В то же время какой-то частью ума, способной мыслить аналитически, он словно глазами стороннего наблюдателя оценивал происходящее и изумлялся дьявольской логике и изобретательности герра Шварца: не было ни малейшего сомнения, что за всеми нападениями стоит именно он, Шварц-старший, ибо младшему – Рудольфу – не хватило бы ни ума, ни железной хватки, чтобы удерживать этот план. Он вспоминал, как Густа описывала маленького Конрада – вредного, но умного. Этот враг умел добиваться своего, расчётливо наступая по всем фронтам.

Второе, чего не мог не отметить молодой учёный, – это слаженная работа команды, казалось бы, случайно создавшейся за это невероятно короткое время: он, Соня и Ева с Марисом.

С некоторой горечью он признавался себе, что слабым звеном в этой команде был, пожалуй, он сам с его идеализмом и прямотой. Именно он привёз на хвосте все те неприятности, что с такой силой обрушились на хутор. Но вместо того, чтобы ополчиться на него, Ева – совершенно ему незнакомая женщина – немедленно признала в нем «своего». Ведь она могла просто-напросто не пустить его в дом, могла не показать дневники Густы. И тогда все, что он знал бы о своих предках, это сказки фон Шварца-старшего. Но девушка легко, словно только так и должно быть, приняла его в семью... Алекс, положа руку на сердце, не мог ответить честно даже самому себе, смог ли бы он поступить так же.

И – Марис. Вот уж кого, точно, невозможно было понять. Да если бы он, Алекс, увидел, что само присутствие какого-то гостя-пришельца угрожает безопасности Сони, он, ни минуты не сомневаясь, выставил бы из дома источник опасности и не побеспокоился бы о нем. А этот здоровяк, безусловно преданный своей невесте, тем не менее, – Алекс чувствовал это – взял под свою защиту и его, и вообще чужачку Соню. Ведь в любой момент он мог вмешаться в ход событий. Да в конце концов, кто ему мешал открывать второе дно шкатулки за закрытой дверью? Так нет же, открыл при всех, ни словом не возразил против решения Евы поделиться, да ещё и спрятал тот зелёный – Алекс так и не разобрался, из какого камня – кулон, или что это там было, для спасения его, Алекса.

А Соня! Эталон женственности в глазах Алекса, капризная кокетливая вертушка, вдруг проявляет себя в совершенно неожиданном качестве лихого бойца за правое дело.

Черт знает что!

Пока он, Алекс, колебался в благородных метаниях, эти трое точно знали, что надо делать: своих нужно защищать. И даже сейчас, пока он сидит здесь, пусть под арестом, но вполне себе с удобствами и в безопасности, эти трое по-прежнему – под ударом. И снова он, Алекс, не может им помочь, в то время как они, каждый по-своему, работают для его освобождения. Не смотреть правде в глаза больше не получалось, и единственным правильным – Алекс был уверен – решением было во что бы то ни стало отплатить добром за добро. Дайте только выйти отсюда – и он никогда более не будет «слабым звеном»!

С этим решением он и уснул, свернувшись калачиком на казённом матрасе.

12.

Утром действительность выглядела уже совсем в ином свете. Что ни говори, а чистая совесть – лучшее снотворное, Алекс, несмотря ни на что, выспался даже на казённой койке и теперь был готов с новыми силами встречать любые испытания.

Которых сегодня, вопреки ожиданиям, оказалось не густо.

Как, впрочем, и в последующие дни.

В первый день, правда, казалось, что недоразумение вот-вот разрешится. Инспектор Круминьш в присутствии представителя посольства – видного мужчины в тёмно-синем с иголочки костюме – выглядел сдержанным и совсем не страшным. Да и молодой адвокат вёл свою роль, по мнению Алекса, весьма достойно.

Но чем дальше, тем понятнее становилось, что из цепких лап закона даже ни в чем не виноватому гражданину не так-то просто вырваться. Воронка бумажного водоворота разверзалась глубже и глубже.

Надо признать, воронка эта засасывала не только Алекса, но и юристов. Янчук, во всяком случае, ухоженным отнюдь не выглядел: покрасневшие глаза, неожиданно густая тёмная щетина и мешки под глазами, день ото дня становившиеся более явными, говорили сами за себя. Да и капитан Круминьш не демонстрировал очевидного счастья от сложившейся ситуации.

На вопрос Алекса, как долго это будет продолжаться, ответа дать не мог никто. Как бы ни были уверены присутствующие в его невиновности, закон оставался законом, и не было силы, способной вызволить подследственного из-под следствия, даже затеянного по навету.

Не было и силы, чтобы противостоять также чувству бессилия и пустоты, наваливавшемуся на молодого человека в долгие одинокие часы в тесном пространстве. Гнев, переполнявший его в первый день, вытеснил липкий страх, лишавший сна и надежды.

– Не падай духом, – Янчук не забывал подбадривать своего клиента при каждой встрече. – Всё будет хорошо, нужно только немного времени. Соня привет передаёт, она тоже старается помочь.

Умом Алекс понимал, что его адвокат изо всех сил трудится, чтобы распутать столь искусно поставленные силки и, по возможности, старался держаться стойко. Но едва наступала ночь, он вновь оказывался лицом к лицу с безысходностью.

И конца не было видно.

Но даже бесконечному ожиданию когда-нибудь приходит конец.

Через неделю, показавшуюся Алексу вечностью, начались перемены.

В комнате для допросов, куда его привели под конвоем, кроме Янчука и капитана вновь оказался уже знакомый по первому разу сотрудник российского посольства, выглядевший, по контрасту с остальными, на редкость свежим. Удивительным было то, что за столом сидела Лига, о чем-то оживлённо шептавшаяся с двумя незнакомыми господами в штатском.

– Здравствуйте, господин Берзин, знакомьтесь, – капитан Круминьш взял на себя обязанность представить собравшихся. – Ваши адвокаты из Германии, господинТрауб и господин Скриванек. Они вам расскажут, зачем прибыли.

– Guten Tag, Herr Berzin! Erlauben Sie mir, einzuführen. Rechtsanwalt – Axel Traub, – высокий мужчина с впалыми щеками на длинном вытянутом лице пожал Алексу руку под аккомпанемент перевода, мастерски исполненного Лигой: «Добрый день, господин Берзин. Позвольте представиться – адвокат Аксель Трауб».

Второй незнакомец, по контрасту с длинным герром Траубом казавшийся как раз наоборот – каким-то квадратным, возможно из-за коричневого в крупную клетку пиджака, придававшему ему сходство с плиткой шоколада Ritter, – встряхнул руку Алекса энергичным рукопожатием:

– Теодор Скриванек, адвокат.

«Квадратный» говорил по-русски с заметным акцентом, но довольно уверенно.

– Мы здесь по заданию фройляйн Готлиб. Она поручила нам представлять ваши интересы.

«Соня! – Алекс почувствовал, как кровь бросилась ему в голову, – Соня тоже воюет на моей стороне!» Ему как-то сразу представилась Соня, но не та мягкая и домашняя, а та, какой она была там, на хуторе, когда на них напали бандиты. Она стояла, уверенно держа в руке оружие, и эта рука – не дрожала. Почему-то, по какой-то невероятной прихоти разума, оба адвоката сразу представились Алексу в виде дротиков, пущенных ему на выручку маленькой, но твёрдой рукой, и настроение сразу же поднялось.

Янчук тоже выглядел гораздо счастливее, чем несколькими днями ранее. И даже капитан Круминьш обрёл относительно довольный вид.

И было отчего. Как видно, неделя прошла не зря.

Поставив на стол объёмистый, рыжей кожи портфель, приезжий адвокат в клетчатом пиджаке извлекал из него один за другим документы, веером ложащиеся на блестящую в утреннем солнышке столешницу. Подборка выглядела весьма внушительной. Алекс даже представить себе не мог, как сильно, оказывается, документирована вся его жизнь. Копии свидетельства о рождении, школьного аттестата, институтского диплома, куча копий патентов и других бумаг... Казалось бы, хорошо знакомые, теперь – снабжённые нотариальными, с красными печатями переводами – документы выглядели более чем официально. Но ими дело не ограничивалось.

Дальше пошли бумаги незнакомые.

Герр Скриванек подробно пояснял суть и смысл каждого документа. Он старался говорить по-русски, но временами терял слова, вставляя немецкие фразы, которые Лига немедленно переводила присутствующим. В остальное время она переводила для герра Трауба, держа его в курсе происходящего.

Алекс, хоть дело напрямую касалось его и его свободы, никак не мог сосредоточиться – оказывается, он отвык от такого количества людей и теперь сидел, разглядывая присутствующих и пытаясь понять, что будет дальше.

Что будет дальше, судя по всему, было интересно всем, потому что посольский чиновник, в прошлый раз сидевший с постным лицом, оживился и с любопытством следил за происходящим.

Постепенно стало ясно, что простым приездом новых адвокатов дело не ограничивается.

Историей взаимоотношений Алекса с Интерполом полиция заинтересовалась всерьёз и намерена расследовать дело до полной ясности. Но с ясностью-то как раз и было туго. С одной стороны – очевидный подозреваемый, личность которого предстоит проверить и установить, равно как и справедливость обвинений. С другой стороны – если верить документам, вовсе и не подозреваемый, а молодой, перспективный учёный, к тому же гражданин другого государства... С третьей стороны, господа адвокаты, нанятые невестой подозреваемого и весьма рьяно отрабатывающие свой гонорар.

Бумаги, извлекаемые из бездонного рыжего портфеля, все, как и положено, заверенные круглыми красными печатями, ложились на стол, образовав в итоге своего рода royal flush , противопоставить которому латвийской полиции было нечего.

В отличие от покера «карт» было куда больше пяти. И что из этого изобилия было младшей картой, а что – джокером, сказать трудно. Ясно было только то, что эта комбинация бьёт всё, что бы там ни было подготовлено у капитана Круминьша.

Джокером, завершившим столь впечатляющую подборку, стало выступление сменившего «клетчатого» герра Трауба, выложившего на стол заявление от имени Алекса Берзиня в немецкий суд против корпорации DMG за мошенничество в оформлении патентов с отметкой об оплате пошлины размером чуть ли не в сто тысяч полновесных евро. А также заявление в немецкую полицию против Конрада Шварца и Рудольфа Шварца за организацию бандитского нападения на Алекса во время его пребывания в Латвии. Оба документа имели отметки о принятии к рассмотрению, датированные вчерашним днём.

– Как вы это сделали?

Полицейский, уперев палец в бумагу, на которой стояла чёткая печать канцелярии суда с датой и подписью, так же твердо упёрся глазами в лицо адвоката.

Тот, изобразив что-то наподобие томной снисходительности, пояснил:

– Ах, это... Это хорошая организация работы.

И на стол легла доверенность, про которую Алекс и позабыл. Да, на самом деле, Янчук водил их с Соней к нотариусу и настоял, чтобы документ был подписан. И вот он, переведённый и со всеми печатями, красуется на столе, утверждая право германских адвокатов работать в его пользу по поручению его невесты. Нет, всё-таки химия куда проще, чем юридические закавыки. Но не в этом дело! Алекс оглядел присутствующих: Янчук, Лига, продолжавшая переводить речь герра Трауба, сам герр Трауб, не поленившийся, как и герр Скриванек, прилететь ему на помощь в Латвию и – Соня, его Соня, приложившая руку к тому, чтобы все эти люди помогли ему выпутаться из беды. «Как много хороших людей на его стороне! Он непременно должен будет отплатить им всем взаимностью, дайте только выйти отсюда», – уверенность в том, что его выпустят, росла с каждой секундой.

После впечатляющей демонстрации оперативности адвокатской конторы внимание капитана, как и следовало ожидать, привлекло заявление в Kriminalpolizei против обоих Шварцев:

– А не эти ли господа на вас кляузу организовали? Видно, вы крепко им поперёк горла стоите.

Не успел Алекс открыть рот, как моментом воспользовался Янчук:

– Именно это мы и будем просить вас выяснить. Примите заявление от моего подзащитного.

Из портфеля немедленно была извлечена ещё одна бумага, а из кармана мятого пиджака – ручка:

– Подпиши здесь!

На Алекса пристально смотрели красные от усталости глаза. Ясно было, что именно этому документу их владелец был обязан бессонной ночью. Не читая – да и какой смысл читать документ, составленный по-латышски, – Алекс послушно поставил подпись.

Адвокат продолжал ковать железо, пока горячо:

– Пожалуйста, ознакомьтесь.

Капитан только крякнул, поражаясь хватке этого молодого, но похвально целеустремлённого юриста.

 Не волнуйся, это – заявление от тебя в местную уголовную полицию. Пусть они этих Шварцев раскручивают. – Шепнул тот Алексу, пока полицейский читал новоявленный документ.

На нем и завершилась внушительная демонстрация невиновности Алекса ни в одном из инкриминируемых ему грехов, уступив место формальностям.

Каковые в исполнении капитана и взятого им в помощь сержанта длились долго, увенчавшись ворохом всевозможных бумаг, требуемых регламентом.

Первым поле действий покинул сотрудник посольства, поставивший где надо свои подписи и удалившийся, не забыв взять у Янчука, впечатлившего его своими талантами, визитку.

Янчук держался до конца, не забыв проследить, чтобы заявление Алекса оказалось принятым, зарегистрированным и приобщённым к делу. Несмотря на очевидный недосып, свои адвокатские обязанности он выполнял исправно.

Наконец, после нескольких часов бумаготворчества Алекс мог быть свободным.

Собственно, свобода имела некоторые весьма внушительные ограничения – подписка о невыезде исключала даже мысль о том, чтобы уехать к Соне. Но расширяла возможности, по крайней мере, по сравнению с тюремными стенами.

Оставив капитана в состоянии, близком к смятению, – он явно был не готов к такому масштабному повороту событий – вчерашний узник вместе с адвокатами и Лигой вышел на улицу, где вовсю припекало весеннее солнышко.

 Даже не знаю, что сказать! – Алекс не скрывал восхищения, – Никогда не представлял себе, что могут сделать юристы. Я вам, наверное, кучу денег должен?

Янчук прыснул, а герр Скриванек и герр Трауб переглянулись между собой, словно их клиент сказал что-то не совсем приличное.

 Да уж, конечно. Ты же не думаешь, что эти документы с неба свалились, – пришлось поработать. Да и ещё предстоит. Но нам и кроме денег есть что обсудить. Предлагаю совместить знакомство с обедом; как вы, коллеги, отнесётесь к хорошему стейку?

Возражений не последовало.

Через сорок минут вся компания уже сидела в весьма брутально декорированном в национальном стиле ресторане на площади Ливов в ожидании фирменных стейков.

Не теряя времени Янчук принялся знакомить ошеломлённого клиента с разработанным адвокатами планом действий. По всей видимости, профессионалы уже обо всем договорились, и от него требовалось всего лишь понимать, что они собираются делать, и по возможности не мешать защищать его – Алекса – интересы. Сам будучи работником умственного труда, он хорошо понимал важность планов. Поэтому внимательно следил за ходом мысли вооружившегося ручкой адвоката. Трауб и Скриванек молчали, но внимательно прислушивались к Лиге, продолжавшей добросовестно переводить разговор.

План был, в общем, довольно простым, как в шахматах: «белые начинают и выигрывают». Во всяком случае, так это выглядело на бумаге. Не следовало, однако, забывать, что противник тоже будет играть в игру, и вряд ли удастся предусмотреть все его ходы. Но на первый взгляд дело по восстановлению авторских прав казалось беспроигрышным.

– Может быть, даже концерн предложит досудебное мирное соглашение, – рассуждал Янчук. – В конце концов, в совете директоров не один только Шварц, и вряд ли они захотят полоскать своё доброе имя в судебной тяжбе. Тем более что твои интересы будет представлять не кто-нибудь, а сам Аксель Трауб. – Янчук с пиететом наклонил голову в сторону длинного адвоката, вежливо кивнувшего в ответ.

Поняв, что имя желаемого впечатления не произвело, он поторопился дать пояснения:

– То, что адвокатское бюро «Baek Law» назначило именно герра Трауба представлять твои интересы, уже говорит о том, что они считают твоё дело сложным, но выигрышным. Я не думаю, что противная сторона захочет при таком раскладе довести тяжбу до судебного разбирательства. Услуги его точно недёшевы, но результат практически гарантирован.

– А я оплатить смогу? Я же безработный теперь.

Молчавший до сих пор Трауб протянул к нему руку. Теперь уже Лига переводила для не говорящего по-немецки Янчука:

– Вы не должны об этом волноваться. Ваша невеста смогла найти средства, чтобы внести судебную пошлину и оплатить мне аванс. С платежами – порядок. Если мы выиграем дело – а мы выиграем, у меня нет ни малейшего сомнения – концерн обязан будет возместить все ваши расходы, в том числе на оплату моих услуг. Поверьте, на своём кошельке вы мой гонорар не почувствуете.

– Можно подумать, вы белый и пушистый, а мы тут – волки злые. – Янчук изобразил притворное возмущение. – Мы, между прочим, занимаемся личной свободой клиента!

И в ту же секунду, словно из воздуха, над столиком материализовался его счёт.

Цифры, проставленные на бланке, внушали уважение – сумма была не то, чтобы круглой, напротив, что-то даже стояло после запятой, – но внушительной. И Алекс ею не располагал.

Словно прочитав мысли, адвокат озвучил финансовый вопрос первым:

– Я знаю, сумма большая. Поэтому я её разбил на две части: прямые расходы и – гонорар. Прямые расходы – это билеты, пошлины и прочее. Их надо бы заплатить сразу, максимум за неделю. А гонорар может и подождать немного. Так справишься?

Вопрос был риторическим, заданным исключительно из вежливости, и утвердительный ответ на него предполагался как единственно возможный. К тому же объем работы, проделанный молодым адвокатом, впечатлял, а результат – свобода, пусть и временная, до судебного разбирательства, – говорил сам за себя.

– Разумеется! – Алекс энергично кивнул, подчёркивая согласие и мысленно прикидывая, к кому бы обратиться за помощью. – А как дальше будет?

– Дальше пока не так просто и ясно. – Теперь слово взял «квадратный» Теодор Скриванек, довольно чисто и быстро, хоть и с акцентом, говоривший по-русски. – Герр Буковский проделал огромную работу. Но, к сожалению, его возможности ограничены Латвией. Судя по тому, что нам уже известно, без немецкой полиции нам вряд ли удастся обойтись. Поэтому, собственно, я здесь и нахожусь.

Судя по тому, как внимательно оба адвоката слушали коллегу, его позиция в их табели о рангах была весьма значимой.

Догадка тут же получила подтверждение.

– Позвольте дать вам бо́льшую реальность. Я – старший партнёр адвокатского бюро «Baek Law». И когда герр Готлиб обратился к нам за помощью, я настоял на том, чтобы принять на хранение представленную им драгоценность в качестве залога до полного урегулирования вопроса с правами на ваши изобретения. Поэтому хочу, чтобы вы не волновались: вещь, переданная вашей невестой для оплаты юридических услуг, хранится у нас в целости и сохранности и будет возвращена, когда виновная сторона возместит наши расходы.

Алекс не вдруг сообразил, что речь идёт о зелёной подвеске, которую Соня, замаскировав под брошь, прицепила к одежде. Потом мысль пошла дальше и дальше. Зачем, почему, по какой такой причине известное адвокатское бюро вдруг принимает на хранение вещи, да к тому же отправляет в командировку старшего партнёра? Молодой учёный не слишком разбирался в тонкостях устройства адвокатских контор, но предполагал, что старшие партнёры вряд ли просто так покидают свои уютные кресла.

Очевидно, этот вопрос требовал пояснения, и оно не заставило себя долго ждать.

– Позвольте, герр Берзин, я поясню свою позицию. Микаэль, – Алекс вовремя сообразил, что речь идёт о его будущем тесте Микаэле Готлибе, – в своё время меня практически спас. Он – потрясающий человек. Я проходил в его бюро студенческую практику. Ну, понятно, как оно после первого курса: подай-принеси, напечатай, отнеси. Я только пришёл, неделю всего отработал...

Адвокат ненадолго замолчал, прежде чем продолжить рассказ.

– И у меня внезапно умер папа – сердце отказало. Он и не старый совсем был. Никто даже ожидать не мог...

Видно было, что воспоминания даются ему с трудом.

– Как выяснилось – никто из домашних даже не знал – папа был игроком. То есть мы знали – по пятницам они, ну, картёжная компания, собирались и играли. Это у них считалось отдыхом. Не знаю, что именно тогда случилось, но папа проигрался – карточный долг такой огромный был, неизвестно как отдавать. Сердце и не выдержало...

Мама не работала, у неё много сил младшие – близнецы – забирали. Они как раз в школу должны были пойти. А тут – такое несчастье. Уже того, что папа умер, вполне хватило бы, а там же и долг оказался. И кредитор, которому папа задолжал, в суд подал на наследников, на маму и нас, детей. Как пришла повестка, у мамы и вовсе руки опустились. Я же старший сын, да к тому же почти юрист... Кому как не мне с этим всем разбираться? А я – всего лишь первокурсник и не знаю и не умею ничего... Микаэль – тогда ещё герр Готлиб – сам ко мне подошёл: «Теодор, – говорит, – что происходит? Расскажи-ка мне». Я и раскололся, даже расплакался к тому же. «Ну, конец, – думаю, – выгонит он меня сейчас, кому недотёпа слезливый нужен, да с такими проблемами». Так он меня не только не выгнал, но даже взялся разбираться и с наследством и с долгом. Не буду в подробности вдаваться, но если бы не Микаэль, вряд ли бы я карьеру адвоката сделал, в лучшем случае мёл бы где-нибудь улицу вместе с братьями или на пособии сидел. Я Микаэлю всю жизнь благодарен буду.

Вот потому я здесь. Едва он мне позвонил, я тут же решил, что обязательно отплачу добром за добро. Ваше дело для меня – дело чести! И то, что оно странное, необычное и трудное – очень большой вызов. Но, видит Бог, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы герр Готлиб с чистой совестью мог выдать свою дочь за человека, абсолютно свободного от каких-либо подозрений. Свадьба ведь, как я понимаю, уже в мае?

Не только Алекс, но и оба адвоката слушали эту краткую исповедь с неподдельным интересом. Судя по выражению лица, эта сторона жизни старшего партнёра до сих пор была тайной даже для герра Трауба. Но теперь, по крайней мере, становилось понятно, что защищать его будут не только по долгу службы, но и по велению сердца. Это было неожиданно и вселяло большие надежды. Но вот официант принёс шипящие и истекающие соком огромные, окружённые разноцветным гарниром стейки, и разговоры за столом временно прекратились – компания принялась за обед, который после тюремной еды показался Алексу невероятно вкусным и обильным. А отобедав, все переместились в офис Буковского на улицу Антонияс. Три квартала, отделявшие туристически шумную площадь Ливов от величественного югендстиля, пролетели, как приятная прогулка.

Собственно, приятности на этом и кончились.

Разбор полётов обещал быть если и не затяжным, то уж, по крайней мере, непростым.

– Итак, коллеги. – Первым на правах хозяина офиса слово взял Янчук. – Позвольте сделать полный обзор имеющегося материала.

Немедленно на столе появились папки, видимо, заранее подготовленные.

«Надо же, как они слаженно работают», – Алекс не мог не отметить, как быстро Лига реагирует на смену обстоятельств: «Вот это настоящий личный помощник!»

Волею судьбы втянутый в ситуацию, он с интересом учёного наблюдал за работой профессионалов в новой для него области.

После специфических диспутов и разбирательств, сопровождавшихся демонстрацией тех или иных статей латвийского законодательства немецким гостям, бумаги образовали на столе неравные по размеру стопки.

Самой большой оказалась пачка с педантично собранными герром Траубом патентными материалами. «Оказывается, не так уж мало я сделал», – гордость за себя тихонько вышла откуда-то с задворков сознания, – «Вон, сколько напахал». Алекс даже как-то приосанился от осознания своего вклада в науку.

Однако «нужные» стопки оказались удручающе малы.

– Да, коллеги, хоть это и непросто, но нам придётся связать воедино мошенничество с авторскими правами, эту странную историю с арестом господина Берзиня, нападение на хутор, повлёкшее за собой, кстати, телесные повреждения, от которых, собственно, и умерла родственница потерпевшего. А также – признаюсь честно, впервые в моей практике – установление родства и восстановление прав собственности на наследство.

Схема, которую в процессе обсуждения начертил Теодор Скриванек, подтверждала сказанное.

Алекс прекрасно понимал, что привязать такую видную персону, как Конрад Шварц, к нападениям на маленький хутор в латвийской глубинке – задачка, почти не имеющая решения. Очень многое зависело от компетентности местной полиции, от того, насколько грамотно оформлены бумаги...

Более перспективным выглядело мошенничество, благодаря которому Алекс и приобрёл опыт сидения в тюрьме. Здесь документы были подготовлены самым тщательным образом не в последнюю очередь благодаря усилиям Янчука.

Из трёх направлений два обещали быть перспективными достаточно, чтобы взять на цугундер , как говаривала Алексова бабушка, обоих Шварцев.

– Кстати, Алекс, – вопрос застал врасплох, – а где ты будешь жить, пока вся эта каша варится?

Опьянённый свободой, он как-то даже не задумался о том, что подписка о невыезде обрекает его на пребывание не дома с Соней, что было как бы само собой разумеющимся, а здесь, в Латвии, где кроме Евы у него никого не было.

«Скотина неблагодарная, даже не подумал ей позвонить», – с опозданием пришло раскаяние.

Разумеется, едва узнав, что Алекса отпустили, Ева обрадовалась и немедленно предложила кров.

Едва успев на последний автобус, вечером он вновь сидел с красной в горох чашкой кофе у печи, над которой по-прежнему как ни в чем не бывало висела кабанья голова, грозно скалящая клыки. Словно и не было ни ошеломления от внезапно обнаружившегося родства, ни страшного нападения на хутор, ни поиска – и находки – невиданных, по крайней мере для Алекса, драгоценностей, ни долгого – как ни крути, а каждый час, проведённый взаперти, растягивается едва ли не до бесконечности – заключения.

Буйство событий сменила тягучая пелена ожидания – карты были у юристов, а на кону стояли его, Алексова честь, свобода, да и чего там греха таить – внушительная материальная выгода. Оставалось только ждать.

Глава шестнадцатая. Шварц. Вериги чести и любви

1.

– Вы хотите невозможного, герр адвокат!

На памяти майора Людвига Адлера – а память у него за почти тридцать лет службы в полиции хранила многое – не было случая, чтобы адвокат, представлявший клиента, оказался столь неудержимо настойчив. Герр Адлер и сам в молодости был скор на подъём, но, приближаясь к пенсии, предпочёл энтузиазму молодости душевное спокойствие и размеренность. Тем более что до выхода в отставку – рукой подать и вешать на себя лишнее дело совершенно нет желания. Но противопоставить натиску, а главное – аргументам молодого адвоката было нечего. Продолжительные прения завершились победой чувства долга над личной усталостью, и вот уже документы, принесённые герром Скриванеком, подшиваются в папку, на которой значится «Дело №___».

Теодор Скриванек вовсе не кривил душой, говоря о личном долге своему спасителю.

Именно теперь, став профессиональным адвокатом, набившим достаточно собственных шишек, он мог полностью оценить то, что сделал для него Микаэль Готлиб. Его бюро, разумеется, оказывало помощь «Pro bono» , но вытаскивать убитого горем мальчишку из свалившейся на него беды стоило куда больше любой мыслимой и немыслимой услуги. Получив шанс достойно вернуть долг чести, он намеревался сделать это наилучшим образом.

И, отнюдь не удовлетворившись первой победой, продолжил натиск.

Разумеется, он прекрасно понимал нежелание полицейского ввязываться в дело против громкой фигуры, какой без сомнения являлся Конрад Шварц – член правления концерна Deckel Maho Gildemeister. Но иного пути, кроме как восстановить справедливость в полном объёме, – не существовало.В глубине души он даже обрадовался сопротивлению герра Адлера. Старый служака дотошно изучил каждую бумагу, прежде чем принять решение. И раз уж он не нашёл ни единого повода для отказа, то вся огромная подготовительная работа проведена не зря. Теперь в дело включилась государственная машина правосудия.

Оформив должным образом заявление, адвокат удалился, предоставив специалисту свободу действий.

Людвиг Адлер ерошил длинными пальцами свою пока густую, хоть и седую шевелюру и думал, с чего начать. В конце концов, решив не усложнять дело, он поднял трубку и, набрав номер, услышал: «Дом Конрада Шварца. Личный помощник герра Шварца Ханс Келлер слушает».

Через два часа Адлер уже сидел в кабинете Конрада Шварца в доме на Изештрассе.

Разговор поначалу совсем не клеился.

Старик-хозяин, казалось, не совсем понимал цель визита следователя, будучи убеждённым, что тот здесь находится только и исключительно из-за тяжбы по поводу авторских прав на изобретения: «Суд во всем разберётся, молодой человек». Людвиг к своим шестидесяти давно позабыл, когда это его называли «молодым человеком», но не стал прерывать собеседника, позволив тому выплеснуть раздражение.

Он сидел напротив этого крепкого старика на белом кожаном диване, так и норовившем захрустеть при каждом движении, и ждал удобного момента для начала настоящего разговора.

Личный помощник занял место за письменным столом, готовый при необходимости выполнять работу секретаря.

Долгожданная пауза всё-таки наступила. Можно было начинать работу.

– Герр Шварц, я здесь потому, что вы являетесь подозреваемым в целом ряде уголовных преступлений, а именно: в организации преступного нападения на человека, повлёкшего за собой нанесение тяжких телесных повреждений и смерть потерпевшей, организации разбойного нападения, в результате которого потерпевшие – один из них Александр Берзин – получили телесные повреждения средней тяжести, а также в изготовлении фальшивых документов, повлекших за собой арест вышеупомянутого герра Берзина. По правилам я должен был вызвать вас к себе в кабинет для допроса. Но приняв во внимание ваш возраст, я счёл возможным приехать к вам.

Присовокупив к сказанному стандартную форму предупреждения об ответственности за дачу ложных показаний, Людвиг приготовил соответствующий бланк допроса и посмотрел на хозяина.

Тот, казалось, полностью лишился дара речи.

Его чёрные глаза горели неожиданно яростным гневом, а старческий сморщенный палец, направленный прямо в лицо Людвига, мелко дрожал:

– Я не позволю вам! Я не позволю вам! Вы не смеете обвинять меня в подобной мерзости! Если у концерна и у герра Берзина есть разногласия, это не даёт никому права подобным образом оскорблять меня! Я за всю жизнь не совершил и десятой доли ничего подобного тому, что вы тут пытаетесь на меня повесить!

Искренность старика не вызывала сомнений.

Но имея за плечами многолетний опыт, Людвиг и не ждал, что беседа окажется лёгкой.

– Я вас понял. Позвольте ознакомить вас с документами. Я расскажу о сути дела.

– Извольте! Извольте объясниться, молодой человек! Я готов выслушать вас и развеять ваши гнусные подозрения! – герр Шварц ещё больше, чем прежде, выпрямил свою старческую спину и приготовился слушать.

«Как хорошо, что я подробно выспросил все детали у этого адвоката. Да, по правде говоря, он и бумаги на совесть подготовил», – Людвиг чувствовал себя достаточно вооружённым, чтобы идти ва-банк, выкладывая на стол козырь за козырем.

По мере повествования герр Шварц сохранял полное молчание, не пропуская, однако, ни одного из заботливо переведённых на немецкий документов. Каждая ложащаяся на стол бумага подвергалась самому тщательному изучению. «Могучий старик», – мелькнуло в голове.

Он стойко воспринял известие о смерти Густы, видимо, посчитав, и не без оснований, что вряд ли удастся любым способом привязать к нему её гибель. Небрежно отмахнулся и от недавнего нападения, пробурчав что-то о досадном совпадении. Более серьёзно он воспринял арест Алекса, но не похоже было, чтобы это хоть сколько-нибудь сильно зацепило этого железного Шварца. Более того, чувствовалось, что орешек – весьма крепок. Людвиг и сам не понял, зачем он это сказал, то ли от досады на стойкость старика желая выбить его из равновесия, то ли просто повинуясь минутному порыву, но завершая рассказ, он обмолвился, что дело о нападении, наследстве и восстановлении родства будут объединены.

– Какого наследства?

Чувствовалось, что герр Шварц изрядно устал от разговора и интересуется через силу. Но привычка доводить дела до конца оказалась сильнее физической немощи. Он желал полностью завершить начатый диалог.

– Наследства фон Дистелроев. Герр Берзин, как оказалось, является правнуком Августы и Георга фон Дистелроев. И соответственно, наследником. Впрочем, не только он. Документы свидетельствуют, что Ева Неймане, на чьем хуторе, собственно, и произошло последнее нападение, – также пямой потомок Августы и Георга. По-видимому, их адвокаты организуют экспертизу.

И следователь, и даже личный помощник пропустили момент, когда старик внезапно завалился на бок, едва слышно прохрипев:

– Наследники фон Дистелроя. Оба... Руди! Какой глупец!

Секунду, а то и больше, остолбеневший Людвиг стоял, уставившись на тело со страшно закатившимися под веки глазами и на хлопочущего вокруг него личного помощника. Спохватившись, стал торопливо набирать номер «амбулансе», лихорадочно пытаясь вспомнить точный адрес дома. Вызвав «скорую», остановился, оглядываясь в нерешительной попытке сделать что-нибудь полезное. Именно в этот момент ему послышались торопливо удаляющиеся от кабинета по коридору шаги. Повинуясь внезапному порыву, он подскочил к двери и распахнул её, не обнаружив, однако, за ней никого и ничего, кроме лёгкого сквозняка, протянувшего по ногам, и стука захлопнувшейся входной двери. «Кто-то стоял под дверью и слушал?» – мысль не успела оформиться до конца, поскольку подъехавшая бригада уже укладывала так и не пришедшего в сознание Конрада Шварца на носилки, и требовалось если уж не помогать, то не мешать профессионалам оказывать первую помощь.

2.

Он снял очки и потёр переносицу. Дальше рука привычно потянулась вверх для того, чтобы вновь взъерошить давно привыкшую к такому обращению шевелюру. Из двух зол – ходить растрёпанным или контролировать каждое движение – он давно выбрал меньшее, решив раз и навсегда, что эффективность мышления намного важнее внешнего вида.

Теперь он без зазрения совести запускал пятерню, а то и две в свою густую шевелюру, искренне надеясь, что этот нехитрый жест поможет найти ответ на мучительный вопрос: «В чем ошибка?» То, что он допустил ошибку, раскрыв карты фон Шварцу, не оставляло сомнений, ибо в результате этого, казалось, такого логичного действия, старик оказался в госпитале с обширным инфарктом. И если уж не лгать самому себе, а к подобному самооправданию Людвиг никогда не был склонен, то доля вины в этом лежала на нем.

С другой стороны... Он снова посмотрел на схему, которую сам же и набросал, изучая документы этого чёртова Скриванека. Может, эта его настойчивость заставила принять неверную точку зрения? Но всё выглядело именно так, как и выглядело – единственным, кто приходил на ум в ответ на вопрос «Cui prodest?» являлся герр Конрад фон Шварц и никто иной.

Именно он, судя по показаниям потерпевшего, этого Александра Берзина, показывал ему фотографии потенциального предка и внушал мысль о поездке в Латвию и доставке некоей шкатулки – в обмен на что? А, на установление родства. Некоторым образом похоже на мошенничество: Людвиг, как следователь, прекрасно знал, что одного внешнего сходства с фотографией далеко не достаточно даже для того, чтобы делать предположения о возможном родстве. Даже экспертиза ДНК – и та даёт всего лишь 99 процентов гарантии, а тут – фотография. Пожалуй, это можно было классифицировать как сознательное введение в заблуждение, то есть – голимый обман.

И то, что судебная тяжба против этого Берзина началась по инициативе Шварца, являлось ещё одним камнем на его совести. А также интересно: концерн ведь существует много лет, и они постоянно охотятся за новыми идеями. А как в остальных случаях? На кого оформляются патенты? Эта привычка грабить молодых учёных – обычная практика или единичный случай? Собственно, – одёрнул себя Людвиг, – пусть этим вопросом занимается адвокатское бюро, это как раз их специализация. Но то, что Шварц стоял у истоков тяжбы, со счетов сбрасывать было никак нельзя.

Мысль шла дальше.

Шварцу нужна шкатулка. Он – римское право не ошибается уже больше двух тысяч лет – потенциальный получатель выгоды. И, кстати, кто кроме него вообще знал об этой самой шкатулке?

Кому выгодно?

Как ни крути, а события указывали в одну сторону. И схема выглядела такой логичной и правильной.

Кто организовал нападение на Августу Лиепа? Кому выгодно? – Шварцу.

Кто спроворил поездку Берзиня в Латвию? Кому выгодно? – Шварцу.

Кто, получив от потерпевшего отказ в сотрудничестве, организовал судебную тяжбу? – Шварц.

Ну и как не предположить, что разбойное нападение на хутор, равно как и вброс фальшивой информации в Интерпол, организовал не кто иной, как Шварц? Не так-то просто было бы это сделать, не имея средств и связей, доступных Шварцу.

И в то же время – Людвиг видел своими глазами – старик явно не знал ни о чем, кроме тяжбы по поводу авторских прав. Так играть невозможно! И этот инфаркт...

Рука снова потянулась к спутанной с утра шевелюре.

Старика было жаль. Людвиг уже звонил в госпиталь. Лечащий врач держался официально и, сообщив, что коронарография сделана и ангиопластика проведена, больше ничем не обнадёжил: «Кровоток восстановлен, прогноз благоприятный. Больной находится в палате интенсивной терапии, и тревожить его нельзя. Звоните завтра или послезавтра».

Черт! «Warten ist ermüdend ist Verfolger ermüdend» , – вспомнил Людвиг народную мудрость. Он действительно чувствовал себя утомлённым. Что утомило сильнее – ожидание выздоровления Шварца или неясность, кого нужно преследовать, – большого значения не имело.

Но поскольку тон лечащего врача сомнений в необходимости ожидания не вызывал, оставалось только одно – определиться, кого же всё-таки, кроме Шварца, нужно преследовать. Кому выгодно?

Внезапно распахнувшаяся дверь вывела Людвига из замкнутого круга мыслей. Потянувший из двери сквозняк пробудил воспоминание о совсем недавнем сквозняке в особняке герра Шварца. Автоматически расписавшись за полученный от курьера пакет, Людвиг вновь постарался вызвать в памяти нечто, связанное с этим лёгким – что уж легче дуновения ветерка – сквозняком, возникшим в закоулках памяти. Шаги. Он несомненно слышал удаляющиеся торопливые шаги и стук захлопнувшейся двери. Кто-то – теперь он ничуть не сомневался – стоял под дверью и слышал каждое слово, сказанное в кабинете. Кто? Возможно, есть ещё кто-то, кому выгодно? И кто получит прямую выгоду от выгоды Конрада Шварца?

Кому выгодна выгода старика?

Ответ – единственно возможный, напрашивался сам собой: наследникам.

Кстати о наследниках? Почему ему ни разу не пришла в голову эта мысль? А потому, – услужливая картинка всплыла на поверхность, – что, несмотря на возраст, герр Конрад фон Шварц продолжает работать на нелёгком посту управления концерном, даже не пытаясь передать свои полномочия наследникам. Да, точно. А он даже не поинтересовался, есть ли у старика наследники, а ведь это так просто.

Поиск оказался недолгим. С появлением баз данных в интернете многие вещи стали вообще элементарными, практически не занимающими время – от момента постановки вопроса до получения ответа проходили не дни и не часы, а всего лишь минуты. Результат работы следователя теперь куда больше зависел от правильной постановки вопросов, нежели от рысканья по городу в поисках ответов. И, вдобавок, интернету абсолютно наплевать на состояние шевелюры постановщика вопросов –это соображение служило весомым аргументом в пользу привычного образа действий.

Усмехнувшись неожиданной удаче, Людвиг с удовлетворением прочитал справку от департамента актов гражданского состояния о том, что единственным прямым наследником Конрада Шварца 1934 года рождения является сын – Рудольф фон Шварц 1974 года рождения. Дальнейшие поиски того, чем же занимается Рудольф, ни к чему не привели. Судя по всему, после окончания университета он так и не приобщился ни к какой деятельности. Был, правда, недолгий период, когда он работал менеджером в концерне, куда, по-видимому, его пристроил отец. Но, как неоспоримо свидетельствовали документы, работа эта продолжалась менее трёх лет, после чего контракт оказался расторгнут. Более никаких свидетельств хоть о каких-либо занятиях Рудольфа фон Шварца в интернете не содержалось. Работы он не имел, доходов не получал, налогов не платил... Чем же занимался и на что жил этот человек? Вероятней всего, жил он на доходы отца, весьма немаленькие. Но почему не работал? Может быть, у него наличествует какая-то неизлечимая болезнь, и он прикован к постели? Но нет, никаких свидетельств об этом найти не удалось.

Это настораживало. Трудно представить себе человека, ничем не занимающегося на протяжении долгого ряда лет.

Пожав плечами, Людвиг попытался покопаться в публичных архивах концерна. Единственное, что ему удалось обнаружить, – подозрительно совпадавшее по времени с пребыванием в нем Рудольфа незначительное падение прибыли. Но скорее всего, это всего лишь совпадение. «Во всяком случае, прибыли концерну он так и не принёс», – с удовлетворением, удивившим его самого, подумал Людвиг. Но как мужчина в полном расцвете сил умудряется не заниматься ничем? Это было выше понимания старого служаки. Сам он думал о предстоящей отставке и пенсии только как о некотором незначительном облегчении, уже подготовив почву для подработки в качестве юридического консультанта. Остаться совсем без дела означало непроходимую скуку. Так чем же занимается этот сорокалетний – или около того – безработный и при этом весьма обеспеченный человек?

Повидав на своём веку немало судеб, следователь точно знал, что не заниматься совершенно ничем – нельзя, ибо это противно самой природе человека. Если нет явной деятельности, непременно есть тайная. На ум тут же пришла единственная трёхлетняя внучка Лизхен – сын с семьёй гостил у них с женой целую неделю на Рождество. Девочка ни секунды не сидела без дела. Её любопытная мордашка заглянула в каждый уголок их небольшого домика в пригороде, и каждое открытие сопровождалось неизменным вопросом «Was ist das?» Нет, она положительно не умела просто сидеть без дела. К тому же, будучи ребёнком, пока не умеющим хранить тайны, она, замыслив любую шкоду, тут же выдавала сама себя пронзительной тишиной, явно свидетельствующей о творящейся шалости. Тишина никогда не означает «ничего не происходит», тишина – это «что-то происходит тайно». Причём тайно, как правило, потому, что делать это – нельзя и неправильно. Тому порукой разбитый синий ёлочный шар, из любопытства снятый в тишине с рождественской ёлки, и горькие слезы сожаления над осколками, вырванная из журнала картинка и даже – зияющий пустотой угол в подаренной невесткой коробке конфет...

Если что-то делается тайно, это – не то, что нужно делать.

А если явно не делается ничего, более чем вероятно, что тайная деятельность непременно есть!

Интересно, кто же такой этот Рудольф, который, как очевиднее становилось Людвигу, весьма даже положительно подходил в качестве ответа на вопрос «Кому выгодно?» И где он, в конце концов?

Звонок в госпиталь – и вот уже известно, что пациента Шварца не навещал никто кроме личного помощника. И это тоже – вполне подходящий кирпичик в подтверждение версии о вероятной причастности Рудольфа к тому, что хранилось в файле с надписью «Дело № ...».

– Хм... А вот это уже совсем странно, – следователь осуждающе покачал головой в подтверждение собственной убеждённости. – Как это? Почему единственный сын не интересуется здоровьем отца? Как такое может быть?

То, что личный помощник продолжает выполнять свои обязанности, было совершенно логичным и укладывалось в привычную систему ценностей. Более чем вероятно, что круг обязанностей – с учётом обстоятельств – мог сильно измениться, но Ordnung, тем не менее, диктовал нормы поведения. А что по поводу сына и сыновнего долга? Не пора ли вплотную заняться этим неизвестно где сейчас болтающимся непутёвым оболтусом?

«Неизвестно где болтающимся...», – Людвига бросило в жар. А ведь и впрямь, столько времени безвозвратно утрачено, а где находится и что поделывает ставший внезапно первым на очереди подозреваемым Рудольф Шварц, следствию неизвестно.

И, поскольку доступ к больному был пока воспрещён, он решил сосредоточить своё внимание на этом направлении.

Герр Келлер на звонок отозвался практически сразу. Да, он непременно окажет помощь следствию и да, он сам подъедет куда необходимо. Да, он сможет это сделать даже сегодня, после того, как завершит некоторые поручения герра Шварца, скажем – часа через два.

Этот срок следствие более чем устраивал.

Время ожидания следовало потратить с пользой. Каковой оказался весьма обстоятельный – время позволяло – обед. Торопиться после тарелки густого сытного айнтопфа и толстых сочных швайнвурст с тушёной капустой вообще казалось неуместным. Людвиг, правда, посмотрел с сомнением на аппетитный мусс, но то, чего так хотели глаза, уже оказалось бы явно лишним для живота. Достаточно с точки зрения Ordnungа насладившись приятной тяжестью в желудке, он вернулся в кабинет.

Звонок в концерн почти не дал информации.

Секретарь по связям с общественностью, с которым его соединили, пояснил, что в курсе возникшей проблемы в отношении авторских прав герра Берзина. Они крайне сожалеют о том, что вообще возникла подобная ситуация, это ни в коем случае не является типичным для компании. Но вопрос выходит за рамки его компетенции и в настоящий момент стоит на повестке дня совета директоров. Он может с уверенностью гарантировать, что решение вопроса непременно будет удовлетворять интересам обеих сторон, но в связи с внезапной тяжёлой болезнью одного из директоров просит отнестись с пониманием к вынужденной задержке и готов представить медицинский документ, подтверждающий факт болезни. Также секретарь любезно предлагал поделиться копией выписки из правил внутреннего распорядка, относящихся к случаю временной нетрудоспособности представителей руководства. «В общем, – резюмировал Людвиг, – говорить парень умеет».

Поскольку о болезни и её причинах он знал, пожалуй, больше этого говоруна, нового тут ничего не нашлось.

– Посмотрим, что же у нас есть на Ханса Келлера?

Накопать удалось немного. Личный помощник оказался абсолютно чист и прозрачен, как слеза младенца – глазу зацепиться не за что. Родился, учился, работал, даже женился на коллеге по работе, но, к сожалению, ненадолго. После двух с половиной лет брака фрау Келлер погибла в автомобильной аварии. Вероятно, внезапно оставшийся вдовцом мужчина решил радикально изменить свою жизнь и, не решившись вновь связать себя узами брака, полностью сменил образ жизни. Он откликнулся на объявление о приёме на работу, опубликованное от имени концерна DMG, и прошёл собеседование. Получив положительный ответ, он уволился с места старшего менеджера компании по продажам сложной техники с ничего не говорящим Людвигу названием и принял должность, которую и занимал вот уже без малого двенадцать лет. Можно было понять как желание сменить рабочее место, где всё напоминало о погибшей жене, так и смену места жительства, ибо должность личного помощника подразумевала проживание с работодателем под одной крышей.

12 лет... Это более чем достаточно, чтобы стать почти членом семьи. Здесь есть о чем подумать. Людвиг снова запустил пятерню в шевелюру. С одной стороны, можно предположить, что потерявший близкого человека, герр Келлер нуждался в ком-то, на кого можно направить нерастраченные силы души. В этом случае лучшего личного помощника невозможно даже представить. С другой стороны, почему не предположить, что, оправившись от потрясения, в какой-то момент он стал вынашивать планы личного обогащения за счёт работодателя. Вроде бы прямых указаний на это нет, но сбрасывать со счетов – майор Адлер знал это точно – ничего нельзя. Сколько ему сейчас лет? Беглый просмотр дат показал, что Хансу Келлеру всего 38 лет. И не женат, и предан...

К тому же он оказался и на редкость пунктуальным. Едва майор успел, посмотрев на часы, закрыть доступ к его личному делу в полицейской базе данных, как звонок с пропускного пункта известил о посетителе. Распорядившись выписать временный пропуск, Людвиг успел пригладить волосы и поправить галстук – Ordnung требовал соблюдения приличий в отношении внешнего вида.

Встреча, несмотря на продолжительность, не дала практически никакой новой информации. Во всяком случае, ничего, кроме публичных данных, герр Келлер не выдал, несмотря на ухищрения следователя. Абсолютно очевидно, что он действительно крайне огорчён происшедшим с его патроном. Кроме того, он явно стремился сотрудничать со следствием. Однако – тут Людвиг пока не смог разобраться – то ли действительно этот спокойный уравновешенный мужчина ничего больше не знал, то ли его лояльность хозяину превосходила желание сотрудничества.

Вновь и вновь просматривая записи, следователь никак не мог найти хоть какую-нибудь зацепку для мысли. Ничего нового. Помощник с большим удовольствием рассказывал о своей работе, подробно описал обязанности, от обработки утренней почты до вечерних сводок, не изучив которые, герр Шварц, оказывается, не ложился спать.

Выяснилось, что в доме, помимо хозяина, его сына и самого Ханса ежедневно, помимо выходных, находится также домоправительница – фрау Бундт, в чьи обязанности входят всякого рода хозяйственные закупки, приготовление пищи, а также уборка. Раз в месяц она организует генеральную уборку, привлекая клининговую компанию. Она же отвечает за функционирование всех бытовых приборов и организацию их починки в случае необходимости. На вопрос, находилась ли она в доме в момент инцидента, был получен отрицательный ответ. Оказалось, что домоправительница придерживается довольно строгого распорядка и в это время как раз занималась покупкой провизии.

Чем занимался герр Шварц-младший, так и осталось невыясненным, поскольку, по словам герра Келлера, «оказание ему помощи не входило в круг должностных обязанностей». И ведь не поспоришь.

По поводу озвученных эпизодов, связанных с преступлениями, совершенными в Латвии, личный помощник преданно таращил глаза и твёрдо отрицал личное участие. Единственное, что удалось узнать, это то, что некоторое время назад, в прошлом или позапрошлом году – необходимо уточнить по банковским выпискам – он по поручению работодателя приобретал билет в Латвию для Рудольфа. На этом его информация заканчивалась. С какой целью была затеяна эта поездка, он не знал, но пообещал найти и уточнить её дату. Он даже услужливо поинтересовался, не надо ли предоставить данные о других поездках молодого Шварца, большого, как оказалось, любителя путешествий.

В общем, яснее ничего не стало.

Где Рудольф – пока неизвестно. Келлер не смог припомнить факт покупки каких-либо билетов в недавнее время. Хотя, с другой стороны, тот ведь наверняка располагает личными средствами и вполне в состоянии приобрести любой билет, не прибегая к посторонней помощи.

На всякий случай майор решил выслать ориентировку во все аэропорты и вокзалы. Хотя в глубине души понимал, что если Рудольф Шварц виновен, то он безнадёжно опоздал.

А тут ещё эта фрау Хельга Бундт...

Похоже, он незаметно для себя сильно постарел, куда делась прежняя хватка...

Дело разваливалось на глазах.

3.

Наконец лечащий врач разрешил посещение.

Неизвестно почему, но майор волновался.

Выпитая в кафетерии чашка кисловатого кофе напряжения, разумеется, не сняла. И даже почти не заняла времени – он всё равно умудрился явиться минут на двадцать раньше условленного срока.

Накрахмаленная до хруста сестричка решительно преградила ему доступ в палату, предложив занять кресло в холле. Послушно присев, Людвиг принялся разглядывать обстановку. Современный госпиталь – стекло и бетон. Матовые стекла пропускали свет, но не позволяли видеть внутри палат ничего, кроме слабо колышущихся теней. Рассеянный свет и тишина чудесным образом отключили сознание, погрузив его в полудрёму. Пробудился он от возникшего движения – по коридору к лифту шли две дамы официального вида. Одна из них несла объёмистую коричневую сумку для документов.

Едва дамы уехали, сестричка пригласила его к герру Шварцу.

Лицо старика казалось восково-жёлтым на фоне кипельно-белого больничного белья. Но чёрные глаза по-прежнему цепко смотрели на вошедшего, заставляя того чувствовать себя крайне неуютно. Инженерное сооружение, которым является современная больничная кровать, позволяла больному устроиться с максимальным комфортом – полусидя. Небольшой откидной столик, на котором лежали очки, наводил на мысль о документах.

Начинать следовало с приветствия, которое получилось несколько неловким.

– Добрый день, герр Шварц. Я – майор Адлер.

– Здравствуйте, майор, присаживайтесь. – Коротким движением головы тот указал на стул возле кровати.

И, перехватив взгляд, пояснил:

– Завещание подписал.

Голос звучал сипло, видимо, от слабости или от лекарств.

«Наверное, эти две дамы, – Людвиг никогда, даже про себя не мог бы назвать женщину тёткой, – нотариусы. Неужели он только сейчас подумал о завещании?» Видимо, вопрос лежал на поверхности, поскольку герр Шварц счёл нужным пояснить:

– Разумеется, завещание было. Я решил внести изменения.

Ну что же. Это разумно. В конце концов человек имеет право распорядиться тем, что им создано.

– Вы не переживайте, майор. В том, что я здесь оказался, вашей вины нет. Это – возраст и телесные недуги.

«Каким образом этот старик умудряется даже на больничной койке сохранять лидерство? Черт бы тебя побрал, Людвиг, соберись!» – ругнулся про себя следователь. Но почему-то ему стало легче. Возможно оттого, что этот немощный с виду, но сильный старик не держал на него зла.

– Знаете, майор, я думал о нашем с вами разговоре. В госпитале довольно много времени для раздумий. А вот для жизни его у меня осталось очень мало. Поэтому настала пора, прежде чем уйти на тот свет, уладить всё, что можно уладить, на этом. Вы записывайте.

Глядя впоследствии на записи и прослушивая с диктофона сиплый голос со старческими модуляциями, Людвиг не мог не восхититься мужеством этого сильного человека. Обвинять его – противно совести. Хотя – есть в чем.

«Даже у плоской монеты есть две стороны – аверс и реверс, что уж говорить о человеке, существе гораздо более многогранном», – расфилософствовался не к месту следователь. Герр Шварц умудрился примирить духовный и материальный аспекты земного существования, ни на йоту при этом не поступившись собственными понятиями о чести и совести.

– У вас дети есть? – поинтересовался он и, услышав утвердительный ответ, слегка кивнул головой, не сумев, впрочем, оторвать её от подушки. – Тогда вы поймёте.

Людвиг понимал.

То, что его сын – ленивец и бездарь, герр Шварц понял давно. Но то, что тот оказался к тому же и нечист на руку, стало большим потрясением. И где? В том самом концерне, который столько лет создавал отец. Как можно разрушать то, что не ты создал, просто не укладывалось в голове. Будь это кто угодно чужой, он безо всякой жалости припёр бы негодяя к стенке и вытряхнул из него не только краденое, но и душу. Но здесь оказался не тот случай, этот бездельник – его единственный кровный отпрыск, и не оставалось ничего, кроме как обвинить себя в неудаче, постигшей его на родительском поприще. Это было больно и стыдно. А главное – он не мог не любить своё единственное дитя. Хоть и дурное, но – родное. Требовалось решение, и лёгким быть оно не обещало. Воспитанный на примере кристальной честности отца – Отто Шварца, глубоко верующий, он знал, что должен найти баланс между безоглядной любовью к сыну и общественным долгом.

Компромисс нашёлся в возмещении за свой счёт убытков концерна, а также – в принятом раз и навсегда решении оградить Рудольфа от возможности тем или иным способом причинить вред, назначив ему содержание в обмен на отказ от работы.

Решение казалось нелогичным. Но герр Конрад знал, что оно – верное. Если уж он не смог уследить за махинациями сына в управляемом им предприятии, то уж в чужой компании такого случая у него и подавно не будет. А это означает, что Рудольф может безответственно продолжить начатый им путь к лёгким деньгам. И тут неизвестно, что хуже – то, что он нанесёт ущерб работодателю – честному предпринимателю, вкладывающему душу в свою компанию, или то, что, попавшись на воровстве, попадёт в тюрьму, замарав тем самым окончательно доброе имя своё и отца. То, что он при этом безвозвратно загубит и собственную душу, тоже сомнению не подлежало. Поэтому, приняв во внимание библейскую заповедь «Не вводи в искушение», герр Шварц решил раз и навсегда пресечь любую возможность для этого самого искушения.

Однако выяснилось, что искушений в жизни слишком много, чтобы слабая душа могла удержаться.

Рудольф оказался чрезмерно слаб. Имея стабильный доход и уйму свободного времени, он с азартом, достойным лучшего применения, принялся прожигать жизнь. То, что к своим сорока годам его сын не обзавёлся семьёй, стало только одним из следствий рассеянного времяпрепровождения в течение долгих лет. Испробовано было все: женщины, карты, алкоголь, даже наркотики.

После очередного лечения, казалось, пришло отрезвление. Но и это не принесло долгожданной радости: какая радость может быть оттого, что молодой, в сущности, мужчина, утратив всяческий интерес к жизни, днями, а то и неделями не вылезает из постели, а если и встаёт, то для того лишь, чтобы, послонявшись по дому, вскоре уложить обратно своё располневшее, отёкшее и обрюзгшее тело. Эта бессмысленность существования угнетала герра Конрада даже больше прежних загулов, их ведь хоть как-то можно было списать на молодость.

Ломая бессонными ночами голову, как же вернуть сына к жизни, и вспомнил герр Шварц старший о шкатулке. Почти без надежды рассказал за ужином о возможных сокровищах рода, невесть где и как сгинувших на чужбине.

К его удивлению, история пробудила у Рудольфа интерес. Тот, кто прежде не брал книгу в руки, теперь часами, днями и неделями изучал историю рода Шварцев, почему-то особенно вдохновляясь явно выраженными способностями к коммерции, которые демонстрировали предки. И даже выразил сожаление по поводу своих махинаций, разительно отличавшихся от кристальной честности отца, деда и прадедов. Герр Конрад ликовал.

– Поймите, майор, я и предположить не мог, куда его – нас! – заведёт эта история. Мне казалось, что я совершаю благое дело. Но, как видно, и тут я ошибся...

Старческий – сейчас, в госпитале, это было слышно особенно хорошо – голос звучал устало и как бы с некоторой обречённостью. Да, собственно, удивляться этому не приходилось. Кого угодно раздавит весть о том, что твоё единственное дитя, свет в окошке, вдруг вновь становится на путь, весьма далёкий не только от божьих заповедей, но и от вполне человеческого уголовного права. Разве мог предположить отец, пытаясь вытащить своего ребёнка из пучины апатии и всемерно поощряя интерес к всякого рода изысканиям, какие цели и способы их достижения тот выберет.

– Я сам оплачивал их поездку в Латвию, мне казалось, так будет лучше...

«Их» – означало Рудольфа Шварца и отправленного с ним для надёжности сына фрау Бундт – Вилли Бундта.

«Вилли Бундт» – запись сопровождал крупный знак вопроса. Новое имя требовало тщательного изучения. Прослушивание продолжалось.

– Они там пробыли почти месяц, Руди звонил, такой воодушевлённый, говорил, что они нашли наш старый дом. Фотографии присылал... Он отреставрирован, там сейчас гостиница. Красиво, конечно, очень современно. Ничего не осталось от прежней жизни... Правда, парк теперь больше ухожен, чем я по детству помню. Что-то в этой жизни меняется и к лучшему, правда, майор?

В голосе теплилась надежда, что не всё плохо, и хоть что-то хорошее где-то происходит. Как видно, старик действительно крепко переживал.

– Вилли им переводчика нашёл, грамотного. Они потом в краеведческий музей ходили, в ратушу за архивными справками обращались.

«Послать запрос латышским коллегам, пусть проверят, от чьего имени направлялись запросы, если они были. Должны же городские власти как-то регистрировать свои справки», – следующая пометка означала руководство к действию.

Эту часть истории старик помнил отлично.

– А потом интерес Руди как-то внезапно пропал. Вилли позвонил, попросил купить обратный билет, я, кажется, Хансу поручил... Они приехали, он сказал, что как будто бы пытался разыскать что-нибудь интересное, но – не получилось. Даже, говорит, вроде бы пытался говорить с местными жителями, но такие уж они неотзывчивые и говорить не хотели. А какая-то старая карга на него чуть пса не спустила. В общем, вернулся расстроенный. Вы себе не представляете, майор, как я обрадовался, когда на этой вечеринке заметил лицо – ну точная копия Георга фон Дистелроя. Вы спросите, а как я, ребёнок, сумел его так хорошо запомнить? А я отвечу: конечно не сумел. Просто мы с Руди столько раз рассматривали старые альбомы, когда он историей рода заинтересовался, вот у меня и отпечаталось...

«А, вот тут пришла врач и прервала разговор, – герру Шварцу требовалось отдохнуть», – пришло услужливое воспоминание. Два часа ожидания в кафетерии завершились появлением сестрички: проснувшийся пациент настаивал на продолжении разговора. До горла накачанный кофеином от несметного количества выпитых за это время чашек, он поднялся в палату.

– Спасибо, майор. Давайте уж, чтобы не откладывать в долгий ящик, закончим. Надо торопиться, а то вдруг скоро мне деревянный ящик по плечу кроить надо будет.

«Он ещё и шутит!» – самообладание этого, в сущности, очень несчастного человека вызывало уважение.

Людвиг нажал кнопку «запись».

– Так вот, поймите, майор, – внимательный взгляд требовал понимания, – я хотел лишь дать Руди интерес к жизни. Хотел, но боялся, что снова что-нибудь пойдёт не так. Поймите, мне очень хотелось, чтобы он понял, что мы оба этим интересуемся. Этот молодой парень стал моим шансом, просто шансом на успех. Я и предположить не мог, что из такого невероятного множества случайностей на старости лет вытащу выигрышный – мне так, во всяком случае, казалось – лотерейный билет! А парень оказался – просто золото! В смысле, он только начал рассказывать, а я уже знал, что это он, он – потомок Георга фон Дистелроя. Вы представляете, что из этого могло бы получиться?

Старик не на шутку разволновался, и аппарат на стене, трубки от которого скрывались где-то под простыней, противно запищал, вызвав, как по волшебству, медсестру. Выгнав Людвига, она принялась колдовать над больным, так что беседа возобновилась только через полчаса, когда сестричка, толкая перед собой штатив для капельницы, сердито махнула ему головой в сторону палаты.

Рассказ продолжался.

Майор Адлер отлично понимал волнение герра Шварца. Ну да, столько лет – практически всю свою долгую жизнь – отдать строительству бизнес-империи и вдруг обнаружить, что перед тобой возможный конкурент, не вложивший ни времени, ни сил законный наследник казалось бы исчезнувшего рода. Ясное дело, он всполошился. И решил немедленно взять дело в свои руки и под свой контроль. Казалось, поначалу многое удалось. Они договорились, и Алекс согласился отправиться за шкатулкой. А что касается Рудольфа, тут вообще получилось, как нельзя лучше – в нём вновь проснулся интерес! По совести говоря, ни в какую шкатулку сам Конрад Шварц не очень-то верил. То есть он ни минуты не лгал – упаси, Бог! – он отлично помнил ту тревожную ночь незадолго до отъезда, столь радикально изменившего жизнь. Он помнил пыхтящего от быстрого шага отца, плачущую Густу и шум, который подняли грузчики. И он совершенно определённо помнил шкатулку и слова папы о том, что она теперь хранительница ценностей древнего рода. То, что это могут быть ценности другого рода, не рода Шварцев, ему, по совести, и в голову прийти не могло. Поэтому, давая поручение парню, он вовсе не лукавил, заявляя, что желает получить то, что по праву принадлежит ему. И в обмен – а как же иначе – готов был содействовать в восстановлении дворянского имени Алекса.

– Если посмотреть правде в глаза, когда-то это был вопрос чести, теперь же – всего лишь вопрос денег. Звание можно купить. Я понёс бы любые расходы, лишь бы Рудольф вновь заинтересовался хоть чем-нибудь. Даже грешным делом подумал, а не сделать ли инвестиции в документы и не собрать ли нечто похожее, чтобы порадовать сына. Вот ведь, желаешь блага, а лукавый – не дремлет...

Поначалу казалось: план себя оправдывает. Алекс поехал в Латвию, а Рудольф вновь оживился. И даже выразил желание курировать этот проект, поддерживать коммуникацию и всячески помогать молодому посланцу. Герр Конрад вздохнул с облегчением и – отпустил это дело в свободное плавание.

О чем теперь горько сожалел...

– Майор, я прошу вас, пожалуйста. Не знаю, сколько я протяну, но вы держите меня в курсе. Я должен знать правду.

4.

В госпитале время как будто остановилось.Во всяком случае, так показалось майору Адлеру в первый момент после того, как он вновь переступил порог знакомой палаты.

Ан, нет, некоторые изменения произошли – под простыню больше не тянулись прозрачные трубки. Но герр Шварц по-прежнему утопал головой в услужливо поднятых подушках. И очень внимательно следил, как Людвиг не спеша усаживается на стул для посетителей.

– Спасибо, что пришли, герр майор. Я ждал от вас новостей всю неделю.

«Гляди-ка, а инициатива снова у него. Вот что значит – руководитель», – в голове мелькнуло воспоминание, как он сам отказывался от повышения, не желая менять оперативную деятельность на скучную, как ему казалось, административную. По-видимому, в ней были свои плюсы, и не только в зарплате. И – вдогонку: «Ждал новостей именно от меня, или других источников информации не оказалось?»

– Вы, наверное, уже знаете, Ханса я отпустил, – прозвучал ответ на незаданный вопрос.

«То, что Рудольф Шварц не объявлялся, ясно и так – его объявили в розыск, и появляться в госпитале для него означало – добровольно отдаться полиции. Понятно, что это точно не входило в его планы. А Келлера он зачем рассчитал?»

Старик вновь предугадал вопрос, словно он прозвучал вслух:

– Мне теперь помощник ни к чему, да и накладно. Говорите, как есть, майор, к плохим новостям я теперь готов.

В сущности, он вовсе не был обязан приходить лично. Более чем достаточным стало бы обычное письмо, а то и вовсе официальная справка. Но в глубине души он чувствовал, что этот несгибаемый даже на больничной койке старик заслуживает того, чтобы узнать всю правду без прикрас.

Коротко, правда звучала так.

Приехав в Латвию, Рудольф поначалу действительно вёл себя, как турист: осматривал родовое поместье, а ныне – роскошный отель, ходил в мэрию, в общем, делал то, что он него и ожидалось. В какой момент произошла метаморфоза, теперь сказать мог бы только он сам. То ли чьё-то неосторожное, то ли неверно понятое слово направило его мысль на очень скользкий путь, то ли сам он оказался скроен так, что видел и понимал только один – кратчайший путь к достижению цели – получению фамильных реликвий, в чем бы они ни заключались. Возможно, спусковым крючком послужил разговор с управляющим отеля, в категоричной форме отказавшимся обсуждать возможную компенсацию за оставленную во время войны собственность. Ему и в голову не пришло обратиться к юристам и узнать, можно ли в принципе предъявлять претензии по столь давнему вопросу. Это было бы слишком долго, а значит – недостаточно эффективно.

И он решил провести разведку на хуторе. Тем более что одинокая старуха казалась такой лёгкой мишенью...

Показания Вилли Бундта не оставляли никаких сомнений. Явившийся на хутор с переводчиком, Рудольф обалдел от превосходного, хоть и несколько устаревшего немецкого, на котором говорила эта старая Августа Лиепа. К тому же она оказалась вовсе не выжившей из ума, а более чем здраво помнившей все события прошлого. А уж её воспоминания о маленьком тогда Конраде Шварце буквально взбесили его сына.

Трудно сказать, как бы он действовал, да и действовал ли бы вообще, окажись обитательница хутора обычной, ничем не примечательной старухой. Но случилось то, что случилось – заезжему варягу показали на дверь. И камень, в который давно уже превратилась его душа, покатился с горы, не разбирая дороги.

Подробностей Вилли не знал – молодой Шварц по возможности старался не посвящать его в планы. Однако трудно не заметить, когда один из двоих спутников вдруг исчезает из поля зрения вместе с переводчиком и появляется только на следующий день для того, чтобы вскоре вновь исчезнуть. Памятуя о прошлых похождениях молодого Шварца, парень не слишком беспокоился и, решив не огорчать старого хозяина, не стал обременять его информацией. О чем теперь искренне сожалел. Собственно, сожалеть он начал уже тогда, когда Рудольф в ответ на телефонный звонок принялся страшно и грязно ругаться. И, исчезнув внезапно снова, появился через сутки вдребезги пьяным и потребовал немедленного отъезда домой, категорически отказавшись оставаться в Латвии ещё хотя бы на день.

Что вызвало такую реакцию, Вилли не знал, но причин не возвращаться домой у него уж точно не могло быть. Разумеется, герр Шварц-старший оплачивал его рабочее время, но сидеть в крохотном городишке, где нет ни одного приличного паба, а кафе закрываются сразу после шести вечера, не имело никакого смысла.

Латвийская полиция, которой Людвиг переслал показания Бундта, уже отыскала переводчика и даже допросила бродяг, которых с его помощью нанял Рудольф Шварц, чтобы ограбить «сумасшедшую старуху» с одинокого хутора. Здесь всё встало на свои места.

Второй эпизод выглядел на редкость глупо.

К тому же, он оказался и весьма неожиданным.

В полицию обратился не кто иной, как босс Янчука – Дайнис Зариньш.

Это было чертовски странно и неожиданно, но, судя по всему, профессиональная этика взяла верх над нежеланием признаваться в собственной глупости или жадности. Короче, адвокат Зариньш написал официальное пояснение по вопросу его визита к госпоже Еве Неймане, который он осуществил вместе с женой и ребёнком осенью прошлого года. Целью поездки значилось поручение клиента, имя которого он, в силу адвокатской этики, назвать не имеет права. Смысл поручения сводился к тому, чтобы выяснить, кто именно и по какому праву проживает на хуторе, который указал заказчик. Из пояснения следовало, что адвокат счёл просьбу клиента хоть и странной, но правомочной в связи с тем, что тот заявлял о своих имущественных правах на данную недвижимость и желал после выяснения обстоятельств поручить адвокату заняться восстановлением его прав собственности на заявленное имущество. Поначалу никуда ехать он и не собирался. Сделав запросы в Земельную книгу и созвонившись с нотариусом, он получил достаточно подтверждений в том, что владелица имущества — Ева Неймане — получила его абсолютно законным образом. Однако клиенту этого оказалось недостаточно. Тот сомневался во всем: в подлинности завещания, в степени родства наследницы со старой владелицей хутора... В общем, клиент готов был платить за дополнительные действия. А имя – Ева Неймане – показалось знакомым. Наведя справки, он счел возможным отправиться в поездку.

Как в Латвии, так и в Германии юристы, читая это пояснение, по крайней мере, морщились – уж больно оно казалось похожим на попытку стать более белым и пушистым, чем предусмотрено природой, и потому, как всё неестественное, вызывало брезгливость. Но этот дивный образец эпистолярного жанра, по крайней мере, служил хоть каким-то объяснением осеннего вторжения на хутор, а также позволял с большой долей уверенности предположить, что «клиент» этот – не кто иной, как Рудольф Шварц. Даже неназванное, имя торчало, как уши кролика из цилиндра фокусника. Кто ещё мог считать, что имеет права на хутор?

На всякий случай с Дайнисом провели уточняющую беседу, выяснив, что ни к появлению на хуторе таинственного шведа, ни художницы, именно в это время решившей запечатлеть природные красоты латвийской глубинки, он отношения не имеет.

Беседа с тётей потерпевшей по поводу художницы ничего нового не дала. Та действительно состояла в клубе весонаблюдателей и кроме, как живописать природу, ни о чем более не помышляла. Обе весонаблюдательницы, что тётя Линда, что живописица, искренне возмущались как отсутствием гостеприимства со стороны хозяйки хутора – та умудрилась схватить во время этой злополучной поездки сильную простуду – так и поведением органов правопорядка, неизвестно по какой причине подозревавших ни в чем не повинных граждан в неблаговидных поступках.

Никакой профессионализм и сухой протокольный язык не могли скрыть ни досады дознавателя, ни его облегчения по окончании бесед с этими, возможно, вполне милыми – если их не трогать – дамами.

Что касается шведа, о котором упоминали буквально все, от хозяев дома до семьи адвоката и обиженной на весь мир художницы, то ничего нового о нём пока обнаружить не удалось. Финская сторона пояснила, что некий Оке Ёнсон действительно посещал строительные курсы в указанный период времени. Но это оказалось единственным свидетельством самого факта существования этого человека. Шведская полиция запрос приняла, но пока ничего нового не предоставила. Возможные предположения, что он – непонятно как найденный, завербованный и нанятый Рудольфом Шварцем «шпион», казались весьма притянутыми за уши, как и версия о случайном «пассажире», зачем-то решившим совершить это странное путешествие.

Во всяком случае, пока шведская полиция не предоставит хоть каких-нибудь фактов, дело господина Ёнсона отложили в дальний ящик, как не представляющее для следствия на данном этапе ни малейшего интереса.

Что касается разбойного нападения с фальшивыми работниками Латвэнерго, то здесь участие Рудольфа Шварца было практически неоспоримым. Следствие располагало письменными доказательствами, которые обвиняемые то ли по халатности, то ли по глупости даже не попытались скрыть. Организатор преступного нападения в группе – более чем серьёзное обвинение, и Рудольф Шварц, так и не объявившийся до сих пор, был объявлен в международный розыск.

На этот раз Интерпол располагал не фальшивками, как в случае Алекса Берзина, а более чем настоящими и к тому же весьма убедительными доказательствами.

Каким образом в их базе данных оказалась «липа», и кто её сфабриковал, оставался вопрос к самому Интерполу. Предполагалось, что эта структура вполне в состоянии позаботиться как об установлении истины, так и о чистоте собственных рядов. Но некоторые предположения, в которых фигурировал тот же Шварц-младший, как единственный пока имеющийся в поле зрения следствия персонаж, кому это могло быть выгодно, присутствовали.

По сравнению со всем этим ворохом грязного белья такая мелочь, как подложная доверенность, которую якобы выдал Рудольфу Шварцу его отец, на основании которой, собственно, и затеялась вся история с авторскими правами, казалась сущей мелочью, хотя и до брезгливости противной, как любая гадкая и мелочная попытка мести более сильному противнику.

Доверенность оказалась единственным фактом, о котором Конрад Шварц знал доподлинно: прежде, чем расстаться со своим личным помощником, он, как видно, заставил того основательно поработать.

Остальные факты, как ни старался Людвиг смягчать острые углы в попытке пощадить старика, оказались для того явно тяжелы. Хотя, надо отдать ему должное, он стоически принял всё, что уготовила ему судьба в лице единственного отпрыска. Когда печальный парад грязи и мерзости, учинённый объявленным в розыск Рудольфом Шварцем подошёл к концу, наступило молчание. Следовало поберечь, насколько можно, отца, чьё сердце оказалось в буквальном смысле слова разбито блудным сыном.

– Спасибо за честность, майор. Это – тяжёлые новости, но они – мои, и я должен их принять. Не отказываться же на старости лет от ответственности. Жаль, что я не смогу исправить зло, которое причинил, а возможно, и ещё причинит мой сын. Частично, разумеется, я постарался компенсировать герру Берзину моральные и материальные потери, которые он понёс в результате моих необдуманных поступков. Вам, конечно, не составило бы труда самому раздобыть документы, но я позволил себе хотя бы отчасти облегчить ваш труд, ведь вам же тоже, как я могу судить, не доставляет особой радости копаться в чужом грязном белье. Будьте любезны, папка – в шкафчике.

Следуя указанию, Людвиг выдвинул верхний ящик прикроватной тумбочки. Взгляду открылась аккуратно перетянутая чёрной резинкой пластиковая папка, тонкая и лёгкая – бумаг в ней было явно немного.

– Откройте.

Отогнув внезапно ставшими непослушными пальцами резинку, Людвиг повиновался.

– Собственно, эти копии – специально для вас. Вы можете познакомиться с ними не здесь, а у себя в кабинете. Я попросил вас открыть на случай, если возникнут вопросы.

Искушение забрать бумаги и уйти было достаточно велико, но ясно же, что такое малодушие будет несоразмерным мужеству, с которым принимал удар этот прикованный к постели человек. Судя по тому, что он даже не сделал попытки поднять руки, телесная немочь прочно вступила в права на тело, но не на душу.

Первой лежала копия решения правления концерна о прекращении любых судебных тяжб в отношении авторских прав Александра Берзина, а также отказ от любых дальнейших притязаний. Упоминалась также и компенсация, которую правление готово выплатить для заключения мирного соглашения. Отдельно оговаривалось, что вся сумма компенсации, в свою очередь, возвращается концерну из средств члена правления герра Конрада Шварца, по вине которого возникла в ней необходимость. Непроизвольно Людвиг сравнил сумму со своим окладом, обнаружив, что она превышает его годовой доход...

Следующим оказалось решение о выходе из правления Конрада Шварца в связи с болезнью.

Что же, это выглядело единственно правильным. Даже обладая неизбывным оптимизмом, сложно было бы предположить возвращение Конрада Шварца к управлению громадной махиной концерна.

На этом бумаги не закончились.

Последовало нотариально заверенное распоряжение обитателя палаты в отношении акций Deckel Maho Gildemeister. Оно гласило, что в связи с возможным фактом появления наследников основателя концерна герр Шварц принял решение о приостановке владения собственными акциями сроком на один год для обеспечения возможности вступления их в наследство.

Бумага была написана сложным юридическим языком, и Людвиг, не являясь специалистом в гражданском праве, не мог полностью оценить возможные правовые последствия этого акта доброй воли. Но выглядело это так, что в случае смерти герра Шварца подозреваемый в совершении преступлений Рудольф Шварц – он не мог думать о нем иначе, как о подозреваемом, виновность которого осталось только признать суду – не унаследует их. Это было хорошей новостью. Поймать преступника, располагающего крупными денежными средствами, значительно труднее, чем преступника без денег. К тому же само решение говорило о бескомпромиссной честности старика.

Короткий взгляд – и тот, словно прочитав мысли, – как он это делает! – пояснил:

– С грехом уходить не хочу. И так достаточно натворил – жил долго, отвечать придётся. Хватит – а то не по-божески будет.

Вера вызывала уважение.

Остался последний документ.

Такого удара под дых майор Адлер не ожидал...Перед ним лежал акт о продаже дома на Изештрассе. Сам по себе шаг казался логичным, вряд ли владельцу ещё суждено переступить порог этого дома, но шок вызвали условия платежа: покупатель обязался перечислить сумму с шестью нолями на предъявительский счёт в банке на Кайманах.

– Вы сказали, у вас есть дети. Вы должны понять, Руди – мой единственный сын... Деньги – уже там. Я не мог поступить иначе.

Возразить умирающему старику Людвиг Адлер так и не смог.

Глава семнадцатая. Алекс, Ева. Линия крови и жизни

1.

Алекс выпрямился, потёр уставшую поясницу и, отложив инструмент, с интересом оглядел результат работы.

Мышцы приятно гудели после ставших уже привычными нагрузок. Вообще, за эти полтора месяца он изрядно раздался в плечах, с удовольствием чувствовал собственную силу и внешне на кабинетного учёного теперь никак не тянул.

Ральф, обнаружив свободные, ничем вдруг не занятые руки, неожиданно образовавшиеся во дворе, незамедлительно воспользовался ситуацией и пристроился рядом, готовый синхронно созерцать всё что угодно в обмен на почёсывание за мохнатым ухом, тут же и полученное.

Да и, по правде говоря, было на что посмотреть. Крыша, покрытая новой черепицей, заново сложенные и аккуратно выкрашенные сени, новые, пока в опалубке, ступени крыльца... И это только снаружи. Ремонт внутри дома означал целиком отреставрированный санузел. Конечно, работы оставался непочатый край, но то была, как говорил Марис, «малярка», и по сравнению с уже сделанным она считалась мелочью.

Впрочем, по зрелом размышлении, мелочью казалось многое.

Оказавшись в результате подписки о невыезде вновь на хуторе, Алекс попытался было погрузиться в тяжёлую депрессию. Которая, однако, в силу внешних обстоятельств не продлилась долго. Роль внешней неодолимой силы виртуозно исполнил явившийся пятничным вечером на хутор Марис. Разумеется, о том, что гостевой визит затянулся на неопределённое время, он знал. И потому – отлично подготовился. За тёмно-зелёным «вольво» во двор въехал прицеп, содержимое которого пряталось под брезентовым тентом.

После дежурных приветствий и обязательного ужина он немедленно взял быка за рога:

– Я так понял, ты здесь надолго застрял?

Прямо в лоб заданный вопрос подразумевал такой же прямой ответ:

– Похоже, что так.

– Я, вообще-то, не против, живи, сколько надо. Уже решил, чем будешь заниматься?

Вот на этот вопрос ответа у Алекса пока не было. А у Мариса, как оказалось, был:

– Если у тебя пока планов нет, мне бы помощь сильно пригодилась.

И, неопределённо махнув рукой в сторону окна, за которым примостился прицеп, продолжил мысль:

– Сам видишь, что творится, времени-то совсем не осталось.

В ответ на недоуменный взгляд Алекса и – совершенно изумлённый Евы, вообще не понимавшей, что происходит, пояснил:

– Мы же в мае свадьбу планируем. А там и дети пойдут.

Ева, охнув, зажала ладонью рот. Марис же, как ни в чем не бывало, продолжал:

– Дом отремонтировать надо. А одному мне до мая не справиться, тем более что я – на работе. А в четыре руки осилим, пожалуй. Как, возьмёшься помочь, родственник?

Отказать было невозможно. Робкая попытка сослаться на отсутствие всякого умения потерпела немедленный сокрушительный крах:

– Не беда, были бы руки, а научить – не проблема. Завтра же и начнём.

Хозяйка дома никак не вмешалась в мужской разговор.

О чем они говорили между собой за закрытой дверью, Алекс так и не узнал. Главным было то, что с этого момента он с утра до ночи был занят непривычной для себя физической, но, как оказалось, требовавшей немалой сноровки и смекалки работой. Для думаний и переживаний времени попросту не оставалось. Единственное, на что хватало сил, это читать отчёты от адвокатов, не покладая рук трудившихся над его делом, а также – общаться с любимой Соней, каждый вечер радовавшей его по скайпу своим щебетанием.

Ева же продолжала работу над переводами, не забывая об обязанностях хозяйки заботиться обо всех обитателях хутора.

И вот, спустя полтора месяца, результат в виде мансардного этажа, новых сеней и крыльца был налицо. Побочным, но весьма приятным дополнением явились как физическая закалка, так и вполне заслуженное удовлетворение от полученного результата. Время прошло не зря.

Но в этом мире нет места для стабильности.

Позвонил Янчук Буковский:

– Привет! У меня новости. Ты можешь завтра приехать в Ригу?

Судя по голосу, новости ожидались хорошие, и, разумеется, Алекс приехать мог.

Подобрав его на автовокзале, адвокат, лихача как заправский гонщик, помчался по залитым весенним солнцем улицам Риги. Посмотреть в окно, однако, не удалось – в руках у Алекса оказалась довольно внушительная папка с документами:

– На, почитай пока мы едем. Эти твои Трауб и Скриванек своё дело туго знают. Смотри, чего наработали.

Комментировать «твои» Алекс не стал, не было смысла напоминать, что нашёл их не кто иной, как сам Янчук, и они скорее были «его». Какая разница чьи, если хорошо поработали?

Булыжная мостовая чтению не способствовала, поэтому Алекс счёл необходимым обратиться за разъяснениями:

– Расскажи, что там.

– Тогда терпи, доедем – узнаешь.

Терпеть пришлось недолго.

Получив пропуска и поднявшись на нужный этаж, они оказались в кабинете у столь памятного Алексу капитана Круминьша. В этот раз никаких недоразумений не было, капитан был более чем вежлив, уже не считал Алекса каким-то там мошенником и даже говорил по-русски.

Судя по всему, и он и Буковский уже были в курсе дела. Один Алекс пока пребывал в неведении, которое оба юриста и постарались рассеять.

Да, на самом деле немецкие адвокаты поработали на славу. Начать решили с самого болезненного вопроса, из-за которого и понадобилась подписка о невыезде, – интерполовского. Оказалось, что папку надо читать с конца. Во всяком случае, господин Круминьш поступил именно так. Открыв предпоследнюю страницу, он зачитал решение, которое уже было вынесено судом: «в связи с отсутствием состава преступления в действиях Александра Берзина в возбуждении уголовного дела отказать. Возбудить уголовный процесс в отношении Рудольфа Шварца...»

«Отказать, отказать!» – музыкой отдавалось в голове слово. Так что Алекс даже не слишком вслушивался в остальной текст. «Отказать» означало конец проблемы и начало свободы!

– Господин Берзин! – обращение вырвало его из эйфории. – Я предлагаю вам завершить процедурные формальности прямо сейчас.

Да разумеется! Алекс был абсолютно согласен с капитаном.

Формальности на практике означали какое-то количество бумаг, которые Янчук добросовестно переводил, а Алекс подписывал на глазах весьма довольного капитана. Радость его ещё больше усилилась после того, как Алекс недвусмысленно заявил, что претензий к латвийской полиции не имеет и впредь иметь не будет. Дело, к счастью, завершалось весьма успешно: процесс возбуждён, подозреваемый мало того, что определён, но искать его будет германская полиция, что господина Круминьша весьма обнадёживало.

Выйдя на улицу во всех смыслах свободным человеком, Алекс обнаружил, что невероятно голоден. Оказывается, умственная работа тоже требует немало энергии.

– Где можем пообедать?

– Поехали! – адвокат, разумеется, был не меньше его рад результату. – Тут в Юрмале дивный ресторанчик есть с живым пивом.

Алекс даже не ожидал, что Юрмала так близко. Ему всегда казалось, что курорт должен быть далёким и труднодостижимым. Но прошло всего лишь полчаса, и вот она – Юрмала.

– Никак не привыкну, что у вас здесь так близко до моря.

– А, так ты, небось, по вашим меркам, от Новосибирска до Чёрного моря считаешь. – Янчук искренне забавлялся. – Сколько там у вас, неделя на поезде, да? А у нас – полчаса, и на месте.

Обижаться на шутку как-то не хотелось, тем более что в стаканах уже пенилось живое нефильтрованное пиво, а со двора тянуло запахом жарящегося на мангале шашлыка.

На пляже, куда они вышли проветрить слегка затуманенные пивом головы, пахло морем. Само море отступило в отливе, обнажив тёмную полосу суши. Свежий ветер как заправский парфюмер причудливо смешивал солёность воды с хвойным ароматом сосен и терпкостью белого, искрящегося песка. Заходящее солнце потихоньку спускалось в гряду облаков, сбившихся плотной стеной на границе моря и неба, окрашивая их в ярко-розовую гамму. А от солнца до кромки моря бежала, переливаясь под ветром, золотая дорожка.

И тихо шуршал под ногами песок.

Он определённо влюбился в Юрмалу.

Во всяком случае, уехать не захотел и, проводив Янчука до машины, остался на ночь, сняв номер в небольшой частной гостиничке, где оказался единственным постояльцем.

Перед сном второй раз вышел на пляж и долго бродил в сумерках между морем и полоской дюн, размышляя о будущем.

Тем более что поразмыслить было о чем.

2.

Утром, как и договаривались, он вновь встретился с Янчуком. Наступило время для следующего акта этой непростой пьесы, в которую, казалось, превратилась его жизнь.

На этом этапе участие Евы было обязательным. Марис, как и ожидалось, вызвался в сопровождающие.

И вот они в полном составе, разве что без Сони, собрались в переговорной адвокатского бюро. Лига, будучи при исполнении, притащила большой кофейник с кофе, чтобы потом не отвлекаться.

Поскольку все препятствия в виде преследования Алекса были позади, пришёл черед разобраться с фамильным именем.

Лига крепко вооружила своего босса: родословная фон Дистелроев лежала на столе в виде квадратиков и стрелочек, а сам Янис без запинки излагал суть дела.

– И что ты думаешь по этому поводу?

Вопрос адресовался к Еве. Точка зрения Алекса по поводу восстановления справедливости и возврата родового имени была давно озвучена Соней и с тех пор не менялась. Он был «за».

А вот Ева до последнего отмалчивалась, хотя очевидный вопрос назревал давно.

– Так ты согласна?

Ева растерянно посмотрела на адвоката:

– Я даже не знаю. Мы же расписываться собрались.

– И в чем проблема?

– Ну, если фамилию мужа брать, то вроде ни к чему.

– А почему обязательно фамилию мужа? – Янчук был терпелив, как может быть терпелив только адвокат. – Закон фамилию менять не обязывает. Жена может взять фамилию мужа, а может оставить свою. Кстати, можно и наоборот, иногда мужья берут фамилию жены.

Похоже, с этой стороны девушка вопрос не рассматривала и, получив разъяснение, облегчённо вздохнула.

Янчук же, поменяв «угол атаки», обратился к Марису:

– А ты что думаешь?

– Я-то? – Большой парень пожал плечами так, что под ним скрипнул стул, – Ну, я за фамилию Спаре точно не держусь. Если выбор есть, то детям, пожалуй, лучше фон Дистелроями родиться. Вот один только вопрос – к свадьбе успеем права Евы восстановить?

Задача адресовалась юристам, и отвечать надо было честно:

– Нет. Процедурные сроки не позволят. Надо бы где-то на полгода ориентироваться. Мы постараемся ускорить, где можно, но там, где сроки по закону указаны, придётся ждать.

– Ничего страшного не вижу. – Обстоятельный Марис, как видно, готов был ждать. – Это же для будущего, для детей. Правда?

Да, это была правда. В не связанной обременительными узами майората Латвии, где до сих пор в почёте матриархат, испокон веку ценностью, или по теперешней моде «брендом» считалась никак не фамилия мужа, а – название хутора. У каждого хутора оно было своё и, приходя туда в качестве хозяина, ни один мужчина не посчитал бы зазорным принять имя бренда во имя будущего. И если для лучшего будущего надо слегка подождать, никакого значения это не имело.

– Ну так что? Я от двоих документы готовлю? От Евы по линии Эмилии фон Дистелрой и от Алекса по линии Георга фон Дистелроя, так?

Оба наследника дружно закивали.

– Хорошо. Но нужно будет все документы собрать. Кстати, Алекс, хорошо бы, чтобы дедушка твой и отец приехали и здесь подписали документы. А то замучаемся объяснять и переводить. Организовать сможешь?

3.

Встречать российскую родню вызвался Марис.

Положив на сиденье табличку с надписью «семья Берзиных», он отправился в аэропорт.

Рейс задерживался, и, присев с чашкой кофе у окна, выходящего на лётное поле, он лениво смотрел на снующие взад-вперёд по асфальтированному пространству между большими самолётами маленькие служебные машинки. Под фоновый шум, старательно поддерживаемый непрекращающимся наплывом посетителей в аэропортовское Лидо , он размышлял о жизни.

Надо же, как порой странно и неожиданно складываются обстоятельства. Казалось бы, всё ясно и понятно, ан нет, вдруг незвано-негадано выступает на поверхность то, о чем даже догадаться не было возможности.

Почему-то на ум упорно лезла аналогия со стройкой. Вроде бы, все геологические изыскания и пробы грунта были сделаны. И надо же! Ну откуда взялись эти подземные воды, так подло появившиеся там, где их ну просто не должно было быть? Марис до сих пор не мог прийти в себя от случая, едва не стоившего ему работы, когда бригады без перекуров работали две недели посменно, борясь с проблемой, нежданно вытекшей из-под земли и едва не накрывшей с головой всю стройку. Короче, ясность присутствовала, пока не появилось то, чего никак не должно было появиться.

И с Евой то же.

Странные аналогии – он сам, удивившись, покрутил головой. История с внезапно, буквально из ничего появившимися документами, потащившими за собой растущую гору неожиданностей то в виде бандитов, то в виде драгоценностей, то – новоявленных родственников, число которых продолжало увеличиваться.

Каким образом это всё явилось из ниоткуда и как относится к его красавице Еве, оказавшейся совсем беспомощной когда-то на залитой утренним солнцем дороге? Взяв однажды на себя ответственность за эту хрупкую блондинку, Марис, как настоящий мужчина, готов был и дальше нести это сладкое бремя. Но масштаб сегодняшних событий не шёл ни в какое сравнение с простыми, в сущности, делами, решать которые он был готов, даже не задумываясь. Разве мог он предположить, как изменится судьба скромной переводчицы? Ничто не предвещало столь глобальных перемен! И ведь он старался! Он совсем не препятствовал, когда она решила выполнить просьбу покойной Густы и поселилась на хуторе. Он делал, что мог – любил её и приезжал, едва только выдавалась возможность. Чинил, строил, создавал будущее. Но теперь... Планируемое будущее стремительно меняло формы. Причём изменения были не только количественные – больше денег, больше родни и т.д. Менялось само качество жизни. Его невеста не просто чуть богаче его, или из чуть более хорошей семьи. Тут был другой масштаб величин, как благ, так и возможных проблем, которые эти блага сулили. Марис сердцем чуял, что история с Рудольфом далеко не закончилась, и его невеста нуждается в помощи куда больше, чем когда-либо прежде.

«Смогу ли я её защитить?» – большой парень так ушёл в размышления, что едва не пропустил объявление о прибытии рейса Москва – Рига, на котором летела родня Алекса. На ходу заканчивая мысль, он направился в терминал, где уже приземлился самолёт. Получилось не очень складно, но концептуально понятно: «Раз уж ввязался в драку, надо продолжать до победы». В чем именно должна заключаться победа, пока было не слишком ясно, но защищать и оберегать Еву, неважно, будет ли она Неймане или фон Дистелрой, с деньгами или без, он будет всегда. Это Марис знал твердо.

И если для этого надо встретить целую кучу незнакомых людей, то вот он здесь. И даже – с табличкой.

Перед ним стояли четыре незнакомых человека: родители Алекса – Алина Матвеевна и Алексей Артурович, а также – давным-давно потерявшийся при неизвестных обстоятельствах маленький Георг фон Дистелрой, всю жизнь живущий под именем Артур Артурович с супругой Марией Витольдовной. Вся родня была сильно взбудоражена и волновалась за единственного сына и внука. Обнаружив вместо него в аэропорту здоровенного парня с табличкой, они почему-то решили, что с Алексом вновь случилась какая-то беда. Объяснить сибирякам, что ребёнок не приехал встречать их из-за пустякового препятствия в каких-то сто километров, оказалось непросто. В качестве «главной мишени» Марис выбрал маму Алекса, которой он немедленно пообещал:

– В машине расскажу.

И, подхватив пару дорожных сумок, поспешил к выходу.

Расчёт себя оправдал. Вскоре гости уже сидели в машине.

Привычные действия – укладывание сумок и рассаживание по местам – несколько сбавили накал страстей.

Заезжать в Ригу не требовалось – кратчайший путь пролегал по прямой дороге в объезд Юрмалы. Долгие дебаты, где и как размещать родню, завершились не в пользу столицы. Почему-то показалось правильным начать знакомство с того дома, где родился маленький Георг, всю жизнь проживший под именем Артур Берзин в совсем других краях. На хутор, где Алекс, вероятно, уже вовсю помогал Еве с обедом, и ехал зелёный «вольво». Разместить ещё две семьи в маленьком доме было не самым легким делом. На семейном совете решили, что выбор предоставят самим гостям. Либо в тесноте, но среди семьи, либо – номера в отеле, в который сейчас превратилось старинное поместье.

Соня, которая также вырвалась на несколько дней познакомиться с будущими родственниками, прилетела накануне.

После вводного инструктажа, в исполнении Мариса сведшегося к тому, что, во-первых, Алекс ждёт их у новообретённой родни на хуторе, поэтому едут они прямо туда, во-вторых, он – Марис – жених Евы, Алексовой родственницы, в-третьих, до дому всего час езды, и если только неотложной необходимости нет, то останавливаться в дороге не предусмотрено, гости притихли. Информация была подана чётко и ясно, без малейшей двусмысленности. С некоторой робостью косясь на крупную спину водителя, к тому же вроде как и будущей родни, семейство дисциплинированно приняло правила игры и решило без остановок двигаться к нуждающемуся в их помощи сыну и внуку.

За окнами бусика разворачивалась лента пейзажа – лес, где строгая тёмная зелень елей уже вовсю разбавлялась весёлой кутерьмой молодой листвы, распаханные поля, по чёрной земле которых задумчиво бродили аисты. Река Лиелупе, широко расплескавшаяся по весне, почти затопила маленькие прибрежные островки, так, что среди воды гордо торчали бурые заросли камыша, словно макушки нырнувших великанов. Время от времени в окне мелькали одинокие хутора, не стремящиеся к известности. Интерес вызвал стоящий у дороги деревянный сруб с надписью «krogs». Явно публичное заведение предусмотрительно обзавелось стоянкой для машин, детскими качелями и моргающим неоновым светом изображением чашки. Очевидное предприятие общественного питания представляло собой нечто среднее между баром, бистро, придорожной корчмой и отелем. Во всяком случае, усталый путешественник мог здесь пообедать, выпить пива, или чего покрепче, либо ограничиться бодрящим кофе, а при необходимости – умыться, побриться и поспать пару часов в удобной кровати.

Крогсы попадались часто.

Семейство Берзиных, впечатлённое заботой о путниках, взяло с Мариса слово, что при первой же возможности он непременно покажет им такое заведение изнутри.

Спустя, как и обещалось, час с небольшим бусик уже въезжал в зеленеющий вовсю двор хутора. Выйдя первым, Марис немедленно посадил на цепь бурно приветствующего его Ральфа. Эта мера предосторожности в последнее время была, пожалуй, несколько символической. Вошедший в силу пёс нарастил себе могучую шею, диаметром едва ли не больше собственной лохматой башки, так что постаравшись и прижав уши, он мог, не слишком затрудняя себя, освободиться от привязи. Ева уже давно поговаривала о собачьем «лифчике», застегивающемся на груди, но Марис пока не нашёл ничего, что подходило бы милому пёсику по размеру.

Решив не загружать гостей этой, явно лишней для их нервной системы информацией, он помог им выбраться на волю. Надо отдать прибывшим должное: путешественники, несмотря на длинную дорогу, возраст и нервное ожидание, держались молодцами.

Признаться честно, и Еве и Марису пришлось потратить немало сил, чтобы выучить сложные, с отчествами, имена Алексовой родни. Но вежливость никто не отменял, и, раз уж у русских гостей так принято, пришлось постараться.

Алекс выскочил навстречу, едва бусик показался в воротах. И тут же оказался в объятиях. Его обнимали, целовали, тискали, оглядывали, кто-то уже сокрушался, что «мальчик похудел». Сценарий встречи ничем, в сущности, не отличался от того, который разыгрался бы, приедь Марис, скажем, к своей родне после долгой разлуки. Ну, может быть, здесь было чуть больше эмоций.

Он отошёл к крыльцу, на котором уже стояли Ева и Соня, чтобы дать возможность вдоволь насмотреться на «дитятко», несмотря на свои годы всё ещё вызывающее умиление у родных. Наконец взрыв эмоций временно утих. Одновременно замолк взбудораженный столь явным отклонением от обычного распорядка и потому исходящий лаем Ральф. В этой внезапно наступившей тишине звонко прозвучал голос Евы. На правах хозяйки дома, она радушно приглашала войти внутрь.

Едва взоры прибывших обратились к ней, возникла та же странная минута узнавания, как и в момент первого появления Алекса. С той только разницей, что Ева уже была к этому готова. Ведь их сходство, несмотря на дальность родства, было поразительным. Те же черты прослеживались у Алексея Артуровича и у дедушки – Артура Артуровича. От Евы не ускользнуло, как заботливо смотрит на этого высокого старика его жена. «Да, для него, вероятно, вся эта история – немалое потрясение», – подумала она, лихорадочно вспоминая, сколько же ему лет. Получалось, что то ли 72, то ли 73, пожалуй, для волнения основания были.

Пока Алекс, не откладывая дела в долгий ящик, знакомил родню с невестой, скромно потупившей глазки, она шепнула Марису о своих тревогах.

– Да я уж и сам смотрю, он всю дорогу молчит, переживает. Ничего, крепкий старик.

Наконец зашли в дом.

Марис, замыкавший шествие, постарался не слишком удаляться от старика, с плохо скрываемым волнением переступающего порог: «Кто его знает, что чувствует человек, впервые за семьдесят лет попавший в родной дом, как бы чего не вышло». Случайно он перехватил благодарный взгляд Марии Витольдовны, видимо разгадавшей его маневр.

Некоторая неловкость, возникающая обычно, когда вместе собирается компания незнакомых людей, висела над столом. К тому же гости слишком устали от перелёта, чтобы затягивать ужин. Вопрос с ночлегом решили быстро: дедушку с бабушкой немедленно уложили в спальне, а Алекс с Соней и родители перебрались в пусть и не отделанную, но вполне пригодную для жилья мансарду. Прибывшим срочно требовался отдых.

Ева привыкла к ранним подъёмам: Дору требовалось доить вовремя. К тому же они с Гайдой, почуяв свежую травку, вовсю требовали, чтобы их с самого утра выпускали пастись. Ночи, конечно, были ещё прохладными, но, поглядев на густую шерсть козочки, Ева справедливо рассудила: дешевле выпускать, чем бороться. Марис уже пару недель как установил «электрического пастуха», поэтому ни Дору, ни её дочку не было нужды привязывать.

Вернувшись с ведром молока в дом, она обнаружила, что бодрствует не одна. Артур Артурович, почти неслышно шаркая по некрашеному полу тёплыми меховыми тапками, вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. Тихонько, чтобы не разбудить ни жену, ни Мариса, спящего сладким сном младенца-переростка, поздоровался:

– Здравствуй, дочка.

Почему-то, хоть по возрасту, да и по родству Ева годилась ему разве что во внучки, это прозвучало так естественно, словно по-другому и не могло быть. У неё даже горло перехватило от той теплоты, с которой прозвучало приветствие. Справившись с волнением, она предложила было кофе, но старик отрицательно покачал головой. Подойдя к старой, видавшей виды печке, он присел на корточки и провёл рукой по её шершавому холодному боку. Подслеповато щурясь, он разглядывал ничем не примечательную поверхность, помогая пальцам найти что-то пусть и забытое, но знакомое. Ева с замиранием сердца смотрела, как гость ищет в её доме следы собственного детства. Наконец пальцы, нащупав какую-то не видимую глазу щербинку, замерли. Пожалуй, он и сам не знал, была ли эта щербинка с времён его детства, а возможно, в памяти сидела совсем другая печка, мало ли печек было на его детдомовском пути, но хотелось верить, что дом, где он родился, его принял.

Стариковские колени протестовали, и, с трудом распрямившись, Артур Артурович – или всё же Георг? – тихонько зашелестел на кухню.

– Молоко. У тебя корова?

– Коза, – улыбнулась Ева, – Дора, от Густы осталась. Хотите?

Молоко ещё не успело остыть. Ева смотрела, как ходит кадык на старой морщинистой небритой шее при каждом глотке. Ничего красивого в этой шее не было, но почему-то она не могла оторвать глаз.

– Алекс сказал, нас у мамы двое было.

Она не сразу сообразила, что речь идёт о Густе. Ну да, для этого старика она была самой настоящей мамой, так же, как и для её бабушки Эмилии.

– Да, двое. Но бабушки уже нет. Она давно умерла, я и не родилась ещё. Папа приедет – расскажет.

Она налила в блюдечко толику масла смазывать руки: тесто в большой миске за ночь поднялось и прямо само просилось на пирожки. Едоков ожидалось много, и Ева торопилась успеть к завтраку. Привычными движениями она выкладывала на противень аккуратные ряды будущего угощения, а старик, зажав в руке пустую уже чашку, тихонько сидел на видавшем виды венском стуле, и казалось, что так и должно быть. Старый дом его принял.

Остальные тоже потихоньку просыпались.

К завтраку поднялись все. К обитателям хутора присоединились в спешном порядке примчавшиеся из Риги Инга с Роландом – родители Евы. План на воскресенье выглядел очень просто: знакомство и ответы на вопросы.

А вопросов накопилось немало.

К столу в большой комнате пришлось придвинуть тумбу от Евиного рабочего стола – иначе большая компания вряд ли смогла бы разместиться. Аромат свежей выпечки, причудливо смешивающийся с запахом кофе, разжёг нешуточный аппетит: пирожки и домашние сыры-твороги пошли на ура. Ева поймала одобрительный взгляд матери, явно впечатлённой хозяйственными способностями дочери. Было приятно.

Едва дождавшись окончания завтрака, Артур Артурович приступил к расспросам:

– Расскажите о маме, Роланд, какой она была?

От волнения, да и оттого, что взрослого почти незнакомого мужчину приходится называть просто по имени без всякого отчества, вопрос прозвучал как-то беспомощно, по-детски. Хотя это как раз было понятно – маленький Георг покинул этот дом в годовалом возрасте, и отказать ему в праве узнать больше о родной сестре было невозможно. Роланд понимающе кивнул:

– Мама была очень красивая.

Он рассказывал, а перед глазами слушателей вставал образ женщины, которую они никогда не видели, но которая, тем не менее, имела своё очень прочное место в семейном пантеоне.

Эмилия тоже очень любила книги.

Молоденькой девочкой, едва окончив школу, отправилась она в собственное жизненное плавание, предполагавшее наличие в её жизни множества книг. Так и вышло. Еще студенткой заочницей – Густа настояла, чтобы девочка во что бы то ни стало не замахивалась на меньшее, чем университет, – она получила место в научной библиотеке в академгородке Саласпилса. Это, конечно, была не совсем Рига, но каким-то получасом езды до столицы можно было пренебречь. Особенно если учесть, что сотрудникам академгородка выделялись квартиры. Где ещё она, хуторская девчонка, могла рассчитывать на такую роскошь: проводить целые дни с горячо любимыми ею книгами, а вечером приходить в свою, совершенно отдельную квартирку, которую даже не надо топить. Жизнь была прекрасна.

Академгородок рос, расширялся, и соответственно росло число посетителей библиотеки. Оказалось, что некоторые приходят сюда не только ради книг, но и ради внимания роскошной блондинки, заведующей книжным богатством.

Девушки могут быть очень стойкими, но любовь рано или поздно находит путь к их сердцу. Не обошли сердечные дела и Эмилию. Кто первым на кого положил глаз, теперь уже было неважно. Важно, что в результате и появился на свет маленький Роланд.

Папа – большой профессор, с множеством всевозможных медалей и наград, был давно и прочно женат. И, несмотря на любовь, не собирался разводиться с женой, уж слишком болезненным и хлопотным обещало быть это мероприятие. К тому же, оно сулило множество потерь, включая возможность выезда за рубеж, посещения всевозможных конференций и симпозиумов. Брак, как известно, в советские времена строго охранялся государством. Да и жена профессора держалась за мужнины блага изо всех сил

Поэтому в свидетельстве о рождении Роланда значилась материнская фамилия – Нейманис.

История, как и большинство подобных историй, была простой и банальной. Фёдор Игнатьевич беззаветно любил Эмилию и её малыша. Он помогал деньгами, регулярно вывозил их в Ригу на служебной машине «погулять», привозил подарки из каждой командировки... Но всё это происходило не то, чтобы совсем тайно, а скорее – шёпотом. Соседки не упускали случая перемыть кости, и мальчик не раз слышал, как умолкают на лавочке тётки, стоит ему пройти мимо. Иногда какая-нибудь особенно любопытная сплетница отваживалась задать мальчику прямой вопрос об отце. На что он, повторяя заученный дома урок, отвечал:

– Я ещё маленький. Спросите маму.

Маму спрашивать никто не решался: она несла материнство с гордо поднятой головой, ничуть не стыдясь ни своего чувства, ни ребёнка. Да и Фёдор Игнатьевич, по слухам, был скор на расправу.

Так они и жили.

Роланд уже ходил в школу и гордо отказывался от помощи с уроками, которую регулярно предлагал появлявшийся выходными днями папа – уж больно скучным казалось тратить выходной на уроки.

А потом что-то произошло.

Роланд не знал, что именно случилось с отцом. То ли он по какой-то причине покинул Академгородок, то ли что иное. Из его и маминой жизни он попросту исчез. Вместе с подарками и прогулками на автомобиле.

Мама изменилась тоже. Она ходила сумрачная, порой задерживалась вечерами. А Роланд отвечал на вопросы соседок, что мама скоро придёт.

По-видимому, рассказчику не слишком нравилось ворошить прошлое. Да и кто бы мог упрекать сына за любовь к матери и желание оградить её или её имя от всяческих пересудов. Но с другой стороны — Роланд это отлично понимал — здесь сидели те, кто имел право знать всю правду. Кто же больше, чем брат имел право знать о жизни сестры, разлученной с ним в годовалом возрасте.

И рассказ продолжался.

– А потом мы переехали в Ригу...

Он вспоминал о том, как мама, придя домой, сграбастала его, уже большого и очень даже независимого десятилетнего подростка в охапку и закружила по комнате

 Мы переезжаем, сынок.

Никогда раньше он не подозревал, сколько вещей может поместиться в одной квартирке. Мешков, которые где-то раздобыла мама, не хватало, и оставшиеся вещи они в четыре руки паковали в большие белые-пребелые наволочки.

Роланд до сих пор отлично помнил, как на его невнятное возражение по поводу того, что эти наволочки потеряют белизну, мама ответила:

 Это ничего, это неважно. Поверь мне: пыльные наволочки – очень маленькая цена за свободу.

Утром приехала машина, и большие шумные грузчики таскали на плечах их нехитрый скарб под неодобрительными взглядами поджавших губы соседок.

Так они переехали в Ригу.

И Роланд немедленно понял, что имела в виду мама, говоря о свободе: здесь вопрос отцовства никого не интересовал.

Во всяком случае, любопытствующих соседок, готовых остановить подростка, чтобы задать ему нескромный вопрос, не наблюдалось. И если в обмен за это нужно было, чтобы солнце в окна их полуподвальной квартирки попадало только под вечер, да и то ненадолго, а гружёные составы, даже ночью шедшие по совсем близкой насыпи заставляли дребезжать стекла в буфете, обитатели квартиры не возражали. Особенно Роланд, который не только быстро адаптировался к новой школе, но и распробовал, что такое закоулки и потайные места в далеко еще не восстановленной после войны Риге.

Ева впервые и с огромным удивлением узнала, каким хулиганом, оказывается, был в детстве отец, до сих пор выглядевший в её глазах более чем респектабельным бизнесменом. Даже мама, видимо, не подозревала о детских похождениях мужа.

Не обращая внимания на удивлённые взгляды жены и дочери, Роланд продолжил рассказ.

Они оба как-то очень органично вписались в этот город. Мама работала в Государственной библиотеке, помещавшейся тогда в самом центре Старой Риги на Дворцовой улице. И она по-прежнему была самой красивой. Он встречал маму после работы, они пешком шли домой, и он ужасно гордился тем, как прохожие мужчины провожают ее глазами.

Время шло.

Как-то однажды мама сказала, что встречать ее не надо, и она вернется домой попозже. С этого дня традиция изменилась и «попозже» стало нормой. Он ужасно ревновал, но ни за что на свете не признался бы в этом самому себе. И, раз уж мама хранила тайну, постарался поменьше ходить в «Старушку», чтобы случайно не испортить то, что, по-видимому, было ей дорого.

Со своим избранником мама познакомила его только, когда он получил паспорт.

– Ты уже взрослый, сынок. Я надеюсь, ты меня поймёшь.

С маминым другом – Айваром они сразу нашли общий язык. Тем более что его присутствие в доме, благодаря и профессии – лётчик, он то и дело улетал и возвращался в соответствии с расписанием, – и характеру нисколько не было обременительным. Жизнерадостный дядька стал и его другом.

Сильно укрепили начавшуюся дружбу «жигули». Вишневая «пятерка», тогда едва появившаяся, вскоре поселилась у одного из окон на зависть соседям и одноклассникам. Тогда же состоялся и «мужской разговор»:

 Парень, я тут специально узнавал, подросткам тоже можно курсы заканчивать. Права, правда, дадут только после восемнадцати, но выучись, пока молодой.

Айвар не заигрывал, он просто хотел, чтобы все были счастливы.

Мама выучилась первая.

Она оказалась лихим водителем. Почему-то её словно завораживала и сама дорога, серой асфальтовой полосой ложившаяся под колеса, и – возможность независимо ни от какого расписания оказываться в новых местах, останавливаясь, где понравится. Машина сильно изменила жизнь. То есть будни шли своим чередом – работа, дом, школа и отлёты-прилёты Айвара. Но выходные изменились самым решительным образом: мама рвалась в путь. При первой же возможности они покидали квартирку с полуподвальными окнами и дребезжащим буфетом и, закинув в багажник при случае добытую палатку, отправлялись путешествовать. Иногда, в страду или на праздники, ехали сюда, на затерявшийся в лесах хутор. Но чаще мама, пользуясь служебным положением – как ни крути, а работа в библиотеке означала доступ к множеству полезной для путешественника информации, – составляла маршрут, по которому они странствовали всем семейством. В этом случае право рулить уступалось Айвару, а она, исполняя роль штурмана, гордо командовала, вооружась картой. Так они объездили не только Латвию, но и Литву, Эстонию и даже Белоруссию. Дапьше забраться уже не удалось. Мамина мечта добраться до Черного моря осталась мечтой.

Роланд замолчал и потянулся к давно опустевшей чашке.

Заслушавшаяся Ева вдруг опомнилась, что обязанности хозяйки кроме неё выполнять некому. Никогда прежде она не слышала подробностей жизни рано ушедшей из жизни бабушки.

После легкой суматохи с кофемашиной и чайником – гости предпочитали именно чай – рассказ продолжался.

Эмилия – красивая, веселая, живая вставала перед слушателями, обретая собственное место в их памяти. Так и виделись вишневые «жигули», приближающиеся к хутору.

– Помнишь, сколько мы путешествовали? – обернулся он к жене, с готовностью закивавшей в ответ.

Инга тоже присоединилась к рассказу.

Роланд, в отличие от матери, недолго скрывал свою избранницу. Едва ли не сразу после знакомства он привёл ее в дом, чтобы представить маме. Эмилия, как, впрочем, и Айвар приняли её немедленно и безоговорочно. Выбор сына не обсуждался. Более того, Айвар похлопотал, чтобы выбить молодым место в каком-то лётном общежитии. Но это ни в коем случае не отменяло общих поездок. Просто теперь в «жигулях» было не трое, а четверо путешественников.

– А потом случилась авария, – Роланд замолчал, собираясь с мыслями.

– Помнишь? – он посмотрел на жену.

Разумеется, Инга помнила. Разве забудешь тот жестокий токсикоз, который буквально лишал её всех сил. Не то, что путешествовать, она с ужасом думала о том, как добираться до работы: едва окончившей университет и года не проработавшей молодой учительнице непозволительно было бы опаздывать на уроки.

Поэтому в тот весенний день Эмилия отправилась на загородную прогулку вместе с Айваром. Никто не ожидал, что эта поездка станет последней.

Фура, управляемая пьяным водителем, не оставила им ни малейшего шанса...

Над столом повисла тишина.

Артур Артурович, жадно впитывавший в себя каждое слово рассказа, как-то вдруг сразу сник и пригорюнился, подперев седую голову большой натруженной рукой.

Минорное настроение развеяла Мария Витольдовна. Выпрямив старческую спину, она с вызовом, не адресованным, в сущности, никому конкретному, произнесла:

– Зато она была счастлива. Что может быть важнее счастья?

Вопрос, конечно, был риторическим, и возражений ни у кого не нашлось. Да и что тут скажешь?

Грустная тучка, повисшая было над столом, рассеялась.

Да и солнце, уже давно заглядывавшее в окна, манило обещанием лета.

Компания плавно переместилась во двор, сильно заинтересовав соскучившегося в одиночку Ральфа. Тот, еще с вечера получивший от Мариса строгий наказ «гостей не пугать», исправно молчал и с удовольствием принял порцию ласки от абсолютно не боящейся огромного пса Сони.

Алекс, которому не терпелось похвастаться новообретенными навыками строителя, с гордостью демонстрировал родным и невесте собственные достижения. Даже Марис – профессионал – должен был признать, что парень действительно заслуживает похвалы, а мелкие огрехи, которых всегда множество на любой стройке, не стоят внимания. Папа ахал, дедушка одобрительно кивал, а Соня страшно гордилась. В общем, бенефис удался на славу.

Правда, от Сони не ускользнуло, что внимание Алины Матвеевны и Марии Витольдовны ее скромная персона привлекает куда больше, нежели трудовые подвиги сына и внука. Собственно, удивляться не приходилось. Соня отлично понимала, что и её саму, как женщину, куда больше бы волновали семейные отношения, нежели заново выложенная черепица.

Она только надеялась, что смотрины пройдут успешно, и не мешала любимому наслаждаться заслуженным восхищением. Девушка отважно улыбалась и делала вид, что всё идёт как должно.

А пока молодой человек купался в лучах славы, незаметно настало время обеда. И во дворе потихоньку накрывался большой «артельный стол».

Конечно, это был далеко не тот стол, который когда-то сколотил на новоселье создатель этого хутора. Тот уже давным-давно послужил растопкой для печи. Этот – новый, пахнущий свежим деревом, тоже был детищем Алекса. И на нём уже потихоньку появлялись приметы скорого обеда.

Инга, решив помочь дочери, уже развернула во всей красе свои кулинарные таланты, и из дома во двор то и дело пробивались вызывающие изрядный аппетит ароматы.

Соня с Евой в четыре руки споро накрыли стол, и компания заняла места на широких скамьях вокруг стола, где уже блестел под солнцем янтарный, посыпанный свежей зеленью бульон, разлитый по большим керамическим чашкам. Смекнув, что ожидаются вкусности, Ральф незамедлительно покинул пост, который сам себе назначил неподалёку от хозяйских машин, охраняя их особенно бдительно, и перебазировался на «приличное», примерно в метр от стола расстояние, которое, как ему казалось, ничем не выдавало заинтересованности в пище.

Собачья хитрость не осталась незамеченной.

– Можно, он с нами посидит?

Отказать Артуру Артуровичу, с искренней симпатией взиравшему на лохматого сторожа, Марис не решился:

– Иди сюда, герой.

«Герой» немедленно принял приглашение, переместив мохнатый зад к самой скамейке, оказавшись совсем рядом со старым, и потому не опасным гостем. После недолгого ритуала знакомства пёс позволил старику запустить жилистые руки в свою густую шерсть. Оба наслаждались общением до тех пор, пока пальцы гостя не нащупали шрам на лопатке.

– А это откуда?

Теперь рассказывать пришлось уже Еве.

И как прикажете выкручиваться, чтобы, говоря о ране, не пугать стариков бандитским нападением? К тому же она и забыла, что мама с папой в общем-то практически не в курсе происходившего. Как-то так уж с детства повелось – родителям лишнего не сообщать, не будоражить. Папа еще куда ни шло, а мамины учительские рефлексы то и дело срывались на нотации, безопаснее выходило помалкивать. Но тут уж выбирать не приходилось, как говорится «назвался груздем»... В общем, Ева очертя голову кинулась в повествование.

Естественно, реакция получилась вполне ожидаемой.

В первый момент она даже испугалась, что папа включит крайне редко применявшийся дома «командный голос» и выдаст что-то вроде «немедленно домой», но вовремя вспомнила, что теперь она взрослая, и её дом — здесь. Поэтому стоически перенесла вздохи мамы и хмурые взгляды папы, – реакции очень страшные, но, впрочем, по сравнению с причитаниями Алины Матвеевны более чем скромные. Экспрессия, с которой она охала и заламывала руки, поражала воображение. «Надо же, какие мы, оказывается, разные», – мелькнуло в голове у Евы, и она украдкой покосилась на Соню, тоже пребывавшую в некотором ступоре от столь бурного изъявления чувств.

Она вовремя догадалась сменить тональность и подать происшедшее, как приключение, цветасто разукрасив собственное сольное выступление со сковородкой и вполне пиратскую отвагу Сони, в порыве энтузиазма расстрелявшую ни в чем не повинную кабанью голову. Юмор сделал свое дело, и уже никто не заламывал руки, невзирая ни на сотрясения мозга, ни на сломанные рёбра. Более того, взгляды, которые новая родня бросала теперь на Соню, явно потеплели. Очевидно, темперамент будущей невестки пришелся ко двору. И, кстати, судя по тому, как переглянулись мама с папой, у них тоже появилась ещё одна причина гордиться дочкой. Даже Марис, который, казалось, знал эту историю от начала и до конца, и тот приосанился от гордости за избранницу.

Один Ральф ни на что не отвлекался, продолжая наслаждаться почесываниями, которыми щедро награждал его заезжий старый гость. Он к тому же по-прежнему надеялся урвать удобную минутку и выпросить пирожок-другой у доброго дедушки.

Это был какой-то очень странный день, щедрый на рассказы и на угощения. Ибо как-то неловко сидеть за столом, на котором ничего нет. Поэтому, не успело солнце докатиться до вершин сосен, на столе вновь появились чашки и выпечка – Инга привезла большую корзину домашнего сдобного печенья.

Тут уж Ральф утратил всякие остатки совести и, перегородив мохнатой тушей дорожку, потребовал свою долю. Краем глаза он, конечно, косился на Мариса, обычно не позволявшего такого панибратства, но, судя по всему, сегодня многое сошло бы ему с рук, точнее, «с лап», поскольку хозяин, слишком занятый гостями, и не подумал ничего запрещать. А потому псу досталось и печенье, которое он с наслаждением жевал, вновь переместившись поближе к дедушке, так душевно умеющему чесать за ухом.

Новостью оказалась и находка с семейной тайной.

Собственно, не совсем так.

Новоприбывшие родственники, разумеется, знали о неожиданно найденных на хуторе документах, подтверждающих родство,. Но вот события, которыми сопровождалась находка, от сгоревшего ноутбука, до провалившегося под пол козлёнка, до сих пор оставались «за кадром». И уж конечно не Алекс – серьезный ученый муж – стал бы рассказывать о таких мелочах.

Роль рассказчицы взяла на себя Ева.

И постаралась не ударить в грязь лицом, не впадая при этом в крайности, вроде скандинавского эпоса. Судя по тому, с каким интересом впитывали информацию слушатели, рассказ удался. Тем более что присутствующие здесь участники время от времени вставляли свои «пять копеек» в нужных местах, невольно подчеркивая драматичность недавних событий. А уж когда Марис с тайной гордостью изобретателя продемонстрировал вполне современный, но замаскированный «под старину» установленный в хлеву сейф, даже Алексей Артурович, до этого старательно демонстрировавший легкий скептицизм, не смог удержаться от того, чтобы потрогать руками странное сооружение.

И уж, разумеется, настоящий фурор произвела шкатулка, немедленно оттуда извлеченная. Каждый посчитал своим долгом прикоснуться руками к вместилищу родовых тайн. Артуру Артуровичу, как сыну Густы, а стало быть, по общепризнанному мнению имеющему несколько большие права, нежели остальные присутствующие, доверили открыть ее небольшим ключиком.

«Хорошо, что драгоценностей тут больше нет», – мелькнула у Евы мысль, которой она немедленно устыдилась. Хотя сама понимала, что стыдиться ей нечего, но отчего-то неловкость не проходила. Вывел её из этого состояния Марис, очень своевременно положивший на плечо свою большую и такую уверенную руку. «Всё в порядке, – казалось, говорила эта рука. – Ты всё делаешь правильно». И Ева тут же успокоилась.

Свидетельства о рождении лежали сверху.

Конечно же, с них давно были сняты и нотариально заверены копии, которые вся семья Берзиных увидела бы уже завтра, но кто бы не захотел подержать в руках подлинные документы. Особенно пристального внимания они удостоились со стороны Марии Витольдовны. Сам же Артур Артурович отнесся к их появлению куда более спокойно, чем к сейфу или шкатулке. Как видно, бумаги волновали его куда меньше предметов.

Но кто бы стал придираться к старику, на которого свалилось так много новой и необычной для него информации. Да и день, по правде говоря, уже давно закончился. И хотя майские вечерние сумерки вовсе не кажутся тёмными, давным-давно пора было спать – завтра предстоял новый очень насыщенный день.

4.

Утром Марис всё на том же бусике отвез их в Ригу.

И завертелась бумажная круговерть.

В сущности, неизвестно, кому досталось больше, – гостям, ни слова не понимавшим по-латышски и вынужденным полагаться на переводы, или юристам, которым по совместительству пришлось стать заодно и толмачами. Но надо отдать собравшимся должное, испытание с честью выдержали все. Несколько раз, поднимая глаза от бумаг, Ева отмечала про себя, с каким мужеством и любовью опекает мужа Мария Витольдовна. От неё, в отличие от Артура Артуровича, не требовалось ни подписей, ни согласий. Зато она отлично умела поддержать и внушить спокойствие.

Алексею Артуровичу поддержка не требовалась, он, судя по всему, был весьма уверен в себе и самодостаточен, как и подобает учёному. Алекс же, которому после его недавних испытаний, казалось бы, уже никакой черт не страшен, тем не менее, с удовольствием демонстрировал невесте свое волнение, а Соня, под пристальным наблюдением будущей свекрови, преданно его успокаивала.

Но, как говорил царь Соломон: «Всё проходит, и это пройдет».

К обеду бумажный конвейер, наконец, иссяк.

Вот тут-то Марис, который со свойственным ему спокойствием терпеливо ждал окончания этой вакханалии бумаготворчества, вновь взял управление на себя:

– Вы проголодались, небось. Поехали, я обещал вам настоящий латышский крогс показать.

И они поехали.

Деревянный сруб, дощатые столы и широкие лавки, вкуснейшие отбивные, толстым одеялом покрывавшие ломтики деревенского, обжаренного с чесноком картофеля и свежее нефильтрованное пиво покорили гостей. Даже Алина Матвеевна, поначалу скептически поджавшая губы, быстро сменила скепсис на выражение восторженного изумления. Несколько нервно отреагировали россияне на хлебный суп — десерт из настоящего ржаного хлеба и цвет имел темный, ржаной. Но с первой же ложки мнение радикально изменилось.

«Вкусно», – таков был общий вердикт.

Дальше в планах стояла Юрмала. Море и солнце.

И хоть это солнце уже давным-давно покинуло зенит и проделало изрядный путь к кромке моря, проложив на нем блестящую золотую дорожку, дела это не меняло. Пахло морем, соснами и скорым летом.

Ева первая подала пример и вскоре уже вся компания, невзирая на возраст, разулась. Они неторопливо шли вдоль берега по белому сыпучему юрмальскому песку, теплому сверху и прохладному и чуть влажному у самой воды, там, где море щедро насыпало великое множество маленьких, размером с ноготь, белых и розовых ракушек.

Вороны, на всякий случай настороженно косясь на гуляющих, деловито что-то искали в выброшенных на берег водорослях, а чайки время от времени оглашали окрестности резкими криками.

Вода лениво шуршала и с тихим шелестом накатывала на берег.

И лёгкий ветерок нес с собой смолистый аромат сосен, покрывавших прибрежные дюны.

И казалось, можно бесконечно идти и идти вдоль берега, подсвеченного вечерним оранжевым солнцем.

5.

Закончилась и эта прогулка.

Утром самолёт улетел, увезя с собой родителей Алекса, его бабушку и деда – Георга фон Дистелроя, всю жизнь прожившего под именем Артура Берзина и впервые узнавшего о своей истории.

Несмотря на непродолжительность знакомства, прощание вышло трогательным.

На хутор они вернулись вчетвером.

По хорошему, Соне тоже давно пора было сидеть дома, в Гамбурге, и готовиться к защите дипломной работы. Но всё, что связано с Алексом и событиями, вихрем закрутившими всех четверых этой зимой, казалось куда важнее и интересней давным-давно уже написанного диплома.

Потому у печки, затопленной по случаю дождика, они вновь сидели в полном составе. Кофе, тихо звучащий Вивальди и уютное потрескивание поленьев с заданием не справлялись – умиротворённого настроения так и не возникло. Слишком много животрепещущих вопросов до сих пор оставались нерешёнными

Восстановление фамильного имени, в которое они так оголтело ввязались, обещало быть затяжным, хоть и не безнадёжным. Оба немецких адвоката, возможно, впервые в жизни игравшие в столь крупную игру, горели энтузиазмом и грозились восстановить не только фамилию, но и права собственности на имущество прадеда фон Дистелроя – на акции того самого концерна, в котором работал Алекс.

Ева временами задумывалась, а нужна ли ей вся эта суматоха? Вроде бы и так неплохо. Есть профессия, есть дом, а с недавних пор – и целое состояние в виде фамильных драгоценностей, с которым, в общем-то, пока тоже непонятно, что делать.

Но стоило ей взглянуть на жениха и кузена, азартно обсуждавших планы будущего «покорения мира», которое непременно произойдёт, едва только будут восстановлены права наследников, как малодушие тут же отступало. И есть Густа... В конце концов, для того ли её прабабка хранила тайну, чтобы она – любимая правнучка – просто так, от лени и душевной сумятицы отказалась от всего, чего добились предки.

К тому же Ева понимала точно: враг – а в том, что Рудольф Шварц именно враг, никто не сомневался, – не остановится. И чем слабее будут они, тем больше вероятность, что враг нападёт. Сильный пожирает слабого – этот закон природы любому хуторянину известен с детства. Не хочешь, чтобы тебя топтали – будь сильным. А делать вид, что ничего не произошло, и продолжать тихую хуторскую жизнь... Уж очень похоже на детскую игру, когда малыш закрывает лицо руками и искренне считает, что он спрятался только потому, что ничего не видит. Нет! Этого допустить нельзя. Она перевела достаточно детективов, чтобы знать: если есть враг, он непременно атакует, и лучше бы быть к этому готовым.

Уйдя в свои мысли, на какой-то момент она отвлеклась от обсуждения, которое, как оказалось, идёт полным ходом. Марис уже сидел вплотную к будущему свояку, пристроив большую руку на спинке его стула, а Алекс с невероятной скоростью печатал план того, что по мнению этих двоих срочно требовалось воплотить в жизнь.

Соня по всей видимости тоже предоставила мужчинам право распоряжаться будущим. Она тихонечко разбиралась с содержимым шкатулки, так и оставшейся в доме после памятного разговора за артельным столом. Кроме смотренных-пересмотренных свидетельств о рождении там оставался еще целый ворох непрочитанных документов один другого старше.

«Вот что значит – историк культуры», – подумала Ева, с улыбкой глядя на черноволосую красавицу, вооружённую лупой. Ей самой было куда интереснее переводить вымышленный детектив, чем разбираться с почти уже нечитаемыми старинными бумагами. Зато Соня явно получала живейшее удовольствие от процесса: аккуратно, руками в белых нитяных перчатках, она доставала очередной артефакт и, прежде всего развернув, складывала в специально для этого приготовленный пластиковый конверт.

«Надо же, небось с собой привезла и перчатки и всё остальное», – наблюдать оказалось куда интереснее, чем вникать в мужской разговор. Приготовив свежий кофе, она вновь устроилась у камина, не участвуя в энтузиазме присутствующих. Мужчины строили планы, а Соня – та, как настоящая волшебница, колдовала над каждым документом. Уложив его в папочку, она внимательно читала содержание, что-то при этом конспектируя. Рядом лежал большой лист бумаги, на котором появлялись порой квадратики и стрелочки.

И только Еве сегодня ничего не хотелось делать – слишком утомительной и хлопотной выдалась неделя для хозяйки хутора. И тело и разум просили отдыха, и она тихонько задремала в мягком кресле.

Однако день тянулся своим чередом. Сквозь дрёму пробилось очень знакомое шуршание шлёпанцев, которому вторило дребезжание стекла в старом буфете. Шлёпанцы несли своего владельца в сторону кухни. Там шуршание сменилось тихим щелчком открывающейся дверцы холодильника. Несколько мгновений тишины, вздох, хлопок и шлёпанцы зашуршали обратно в комнату. «Холодильник навещает, кормить пора», – перед закрытыми глазами мелькнул услужливо вызванный из памяти образ Мариса, заглядывающего в недра хранилища пищи. Пришлось сделать небольшое усилие, чтобы из уютного полусна вернуться к реальности. Как оказалось, реальность изо всех сил намекала, что час обеда давным-давно уже наступил. Пришлось подниматься и отправляться на кухню: обязанности хозяйки никто не отменял.

Беглый взгляд в окно обнаружил, что мелкий, какой-то сиротски-жалостный дождик загнал в конуру даже Ральфа. Однако прилично воспитанный пёс выбрался наружу, чтобы поприветствовать хозяйку, несущую вкусно пахнущее угощение. Дождь дождём, но обед – пожалуйте по расписанию, этот принцип пёс исповедовал неукоснительно.

Серенькое небо даже не думало сегодня менять цвет, похоже, дождик зарядил надолго. Чтобы развеяться, Ева замутила на скорую руку пирог, но – не помогло, при первой же возможности она снова задремала в кресле, тихо удивляясь про себя, каким образом остальные обитатели дома умудряются настолько бодро и целеустремлённо продолжать начатое: Алекс с Марисом активно строили свои амбициозные планы, а Соня – та, не отрываясь, ковырялась в содержимом шкатулки: стопка бумаг, зачехлённых в пластиковые папки, выросла уже до внушительных размеров. Но даже завидовать такому энтузиазму было лень. Ева честно пыталась соответствовать обстановке, но удавалось это с трудом. Окончательно устав от обилия технических терминов, – «Надо же, откуда у них вдруг появились эти слова?» – мелькнула заблудившаяся где-то на заднем плане мысль, она углубилась в недавно купленный журнал.

К вечеру мужчины всё-таки до чего-то договорились. И видимо, до чего-то интересного, ибо выглядели оба, как коты, наевшиеся сметаны. Но в отличие от сметаны, интеллектуальными достижениями можно и поделиться, что Алекс и попытался сделать, хоть и безуспешно. Соня, в чьих глазах в этот момент ничто не могло конкурировать с содержанием шкатулки, каковую она с завидным упорством продолжала терзать, попросту отмахнулась от него. Слегка обескураженный, он попытался привлечь внимание Евы, чьей кротости хватило только на вопрос: «До завтра терпит?» Поняв, что сегодня восторгов и аплодисментов не случится, молодой человек попытался ненадолго изобразить обиженного, но был быстро остановлен обычно немногословным Марисом:

– Оставь их, теоретик. Зачем полуфабрикат показывать? Вот получим от Теодора подтверждение, тогда и расскажешь.

Даже в своём ленивом состоянии Ева обратила внимание, что мужчины явно перешли от теории к действиям, раз уж сделали очередной запрос адвокату. Видимо, задумка была интересной, и она дала себе слово завтра же непременно влиться в команду. Уж больно быстро и радикально менялась жизнь. «Если мы и впрямь унаследуем концерн, – масштаб наследства выходил за рамки её осознания, и слово «концерн» просто служило для обозначения материальных ценностей неизвестного объёма и величины, – с ним надо будет что-то решать». Ни у неё, новоявленной хуторянки, да и ни у кого из присутствующих, включая Алекса, учёного, но отнюдь не администратора, не было ни малейшего понимания, что с этим делать. Теперь Ева гораздо лучше ощущала, что чувствовала маленькая Густа, впервые попав в огромную усадьбу и не понимая ни единого слова нового для неё языка. В сущности, ситуация повторялась, просто масштаб проблемы был несколько побольше. Хотя, пожалуй, Ева была куда лучше готова к испытаниям, чем маленькая хуторская девочка. И она-то уж точно была не одна – у неё был Марис! Надёжный, как скала, он не даст в обиду и защитит, если нужно. Да и Алекс с Соней – вполне свои. Это Ева чувствовала совершенно определённо.

Нет, её жизнь несомненно выходила на новые рубежи, куда большие, чем жизнь сельской жительницы, ведущей переговоры со строптивой козой или переводчицы, с восторгом принимающей похвалы редактора. Вновь и вновь она вспоминала дневники Густы, сравнивающей себя с Брунгильдой. Казавшееся наивным сравнение теперь обрело совсем иное звучание – надо быть в душе Брунгильдой, чтобы с готовностью встречать испытания. Жизнь – это битва. Просто противники бывают разные. Можно, конечно, ограничиться козой и не желать большего. Но если ты выходишь в большой мир, то против тебя оборачиваются рога и копыта совсем другого размера, и без отваги и готовности встретиться с трудностями любой, самой неизвестной величины там делать нечего. Что же, она выдержит. Ради Густы, преодолевшей столько преград во имя будущего. Ради представителей рода фон Дистелроев, сумевших своим умом и трудом создать пока ей неизвестное, но очень большое нечто, именуемое собирательным словом «концерн», но состоящее из разных частей, в каждой из которых содержалась частица души создателя. Ради семьи, – Ева оглядела присутствующих, задержав взгляд на Марисе, большом, надёжном и очень любимом. Ради будущего, ради их будущих детей, ради детей Алекса и Сони, – Ева не сомневалась, что за этим дело не станет. Да, и ради других людей, им же тоже нужна помощь. Надо просто придумать, как правильно обустроить эту новую неизвестную пока жизнь. И если мужчины изобрели что-то интересное, непременно надо будет им помочь.

Поток мыслей прервался, ибо Соня, до сих пор сидевшая тише воды, ниже травы, пришла вдруг в неописуемое возбуждение, что выразилось воплем и потрясанием бумагами.

Алекс, панически заметавшийся было в поисках вредителя, напавшего на его ненаглядную, создал дополнительную суматоху, впрочем, быстро улёгшуюся. Ибо очевидным являлось, что единственным источником такого неописуемого возбуждения были артефакты из шкатулки.

– Смотрите! Смотрите, что я откопала! – в голосе девушки звучало ликование.

Убедившись, что внимание всех окружающих сосредоточилось на ней, она с гордостью продемонстрировала разложенные на столе листки с начерченными от руки квадратиками и стрелочками:

– Вот!

Все послушно склонились над схемой, но, судя по продолжающемуся молчанию, озарение не посетило никого.

– Да посмотрите же! – в отличие от Мариса, эта барышня не обладала и десятой долей его терпения. Она аж приплясывала на месте, пытаясь таким образом ускорить понимание окружающими результата её исследований.

Поняв, что метод не работает, она снизошла до объяснений. Следуя за карандашом, используемым в качестве указки, вся троица послушно следовала нанесённым на бумагу маршрутом, где вместо населённых пунктов каждый квадратик носил имя человека. «Генеалогическое дерево», – вспомнила название Ева, с удивлением обнаружив себя и Алекса в самом низу разветвлённой схемы. Почему-то, найдя в шкатулке свидетельства о рождении детей Густы, она никогда не задумывалась, а кто же был прежде них. Упоминания об отце Георга, фон Дистелрое-старшем, как-то оказалось достаточно. Ей и в голову не приходило, что шкатулка могла содержать столько информации о предках. Оставалось только восхищаться целеустремлённостью Сони и послушно следовать за кончиком карандаша, переходящего к новым и новым именам. В глазах рябило от Вильгельмов, Анн-Марий, Фредериков и Александров.

В какой-то момент Дистелроев сменили Ашберги. Вдруг глаз зацепился за фамилию, показавшуюся настолько знакомой, что Ева не поверила самой себе и принялась перечитывать содержимое привлёкшего внимание квадратика. Но Марис опередил её, озвучив вертевшийся на кончике языка вопрос:

– Погоди, это какой Кетлер?

– Фредерик-Казимир. – Соня видимо решила, что почерк оказался неразборчивым.

– Нет, погоди, – Марис в свойственной ему манере продолжал добиваться ответа. – Я вижу, что Фредерик-Казимир. А вот тут, выше?

Он бесцеремонно тыкал пальцем в квадратики, до которых пока не добрался кончик карандаша.

– Вот тут, я вижу: Якоб, Вильгельм и Готхард. Это что, тот самый Готхард Кетлер?

Ева смотрела на лист, в который почти обвинительным жестом упёрся палец любимого, и чувствовала, как краска заливает её лицо, шею и грудь. У неё даже перехватило дыхание, ибо прежде, чем Соня открыла рот для ответа, она уже знала: «Да, тот самый».

Алекс, для которого история Латвии была сплошным белым пятном, смотрел на происходящее большими глазами, абсолютно не понимая, что произошло только что.

Соня, наконец, догадалась.

– Ой. – Она в смущении даже прикрыла на секунду ладошкой рот, – Я даже не подумала.

– Да о чем ты не подумала? Кто-нибудь мне скажет, что происходит?

Алекс переводил взгляд с одного на другого участника немой сцены, ожидая ответа.

– Скажу. Я скажу.

Казалось, что больше уже краснеть некуда, но, видимо, Еве это удалось. Во всяком случае, она чувствовала, как горячая волна вновь заливает лицо, но понимала – сказать Алексу правду должна именно она.

Стараясь не обращать внимания на уставившуюся на неё Соню и на Мариса, пока не убравшего руку с бумаги, она сказала то, о чём, как ей теперь казалось, могла бы догадаться и раньше, только открыв шкатулку с драгоценностями. Ну кому же ещё могло принадлежать такое богатство?

– Происходит то, что Соня, исследовав документы, вывела наше генеалогическое дерево. И если она не ошиблась, – Ева проигнорировала протестующе поднятую руку подруги, – если она не ошиблась, то по отцовской линии мы с тобой являемся потомками герцога Курляндского – Екоба Кетлера. А он, если я правильно помню историю, был внуком магистра Ливонского ордена Готхарда Кетлера.

Она говорила и ощущала гордость. Гордость за предков, оставивших немалый след в истории. Но в то же время в душе непостижимым образом вместе с гордостью шевелился страх. Не такой сильный, какой она испытала, обнаружив в своём доме бандитов, и не то чувство досады, когда едва не съехала в кювет. Скорее, это было похоже на робость, порой возникающую, когда ты приближаешься к чему-то большому и незнакомому, и непонятно, как оно себя поведёт. Здесь факторов неизвестности возникало столько, что робость, пожалуй, была уместной.

Алекс смотрел на неё во все глаза, а лицо – и уши, отметила машинально Ева, – с каждым словом, казалось, краснели ещё больше. Видимо, эта фамильная черта передалась обоим прочно и навсегда.

Соня уже не в первый раз удивлялась тому, как хорошо будущие латышские родственники знают историю своей страны. Вряд ли её германские друзья смогли бы так уверенно называть пофамильно и поимённо баронов и герцогов. С другой стороны – выступила с уточнением профессиональная щепетильность – до Бисмарка, объединившего Германию, там баронов было больше, чем могло удержаться даже в самой вместительной голове. Здесь же речь шла об одном, зато оставившем весьма внушительный след в истории. Разумеется, люди им гордились. И это вызывало уважение.

Ева, закончив краткий исторический экскурс, оглядела присутствующих, поймав изумлённый взгляд Алекса, одобрительно-подтверждающий – ни в чем не ошиблась – будущего дипломированного историка культуры и, светящийся невероятной гордостью, – Мариса. В ней было столько любви, что казалось – мгновение – и она, перелившись через край, хлынет и затопит её всю, поглотив без остатка. Этот большой парень буквально излучал надёжность и преданность. И это было хорошо.

Алекс, похоже, воспринял информацию со стоицизмом учёного, столкнувшегося с очередной проблемой, требующей решения. Ибо немедленно задался поисками оного:

– И что теперь с этим делать?

Этот, казалось бы, по-детски бесхитростный вопрос, требовал ответа. Причём от каждого.

Его уже не раз успела мысленно задать себе и Ева: «А что с этим делать?»

Можно, разумеется, сделать вид, что квадратики, нарисованные на бумаге, не имеют к ним ни малейшего отношения. Тем более что вопросов, требующих неотложных решений и без того предостаточно.

Марис, словно читая её мысли, попытался вновь их систематизировать. Смена фамилии соседствовала с необходимостью предпринять упреждающие шаги на случай возможных, более того, весьма вероятных нападок Рудольфа Шварца, а то и ещё какого-нибудь любителя поживиться за чужой счёт. Здесь же, в списке то ли проблем, то ли неотложных дел значилось принятие в собственность всего наследия прадеда фон Дистелроя, всех «заводов-пароходов», обозначаемых в разговоре словом «концерн», и необходимостью вникать в его работу. К тому же казалось абсолютно нерачительным содержание огромного состояния, полученного в виде камней и драгоценностей, валяющимся, пусть и в банковском сейфе под надёжной охраной, но безо всякой пользы.

Каким образом повлияет на события изваянное Соней генеалогическое древо, было совершенно неясно, но вероятность того, что обязательно повлияет, выглядела весьма внушительной.

– Да, задачка. – Алекс продолжал осмысливать информацию.

Решив прибегнуть к традиционному способу снятия напряжения, Ева включила кофеварку. Привычное шипение, разносящее по дому всеми любимый аромат, слегка разрядило обстановку. Бароны там в роду или нет, в любом случае ничего, кроме порции хорошего кофе не придумано для передышки в стремительной череде событий.

Дождавшись, когда получит свою чашку, честно наполненную кофемашиной, Соня вытащила очередную бумагу.

Старинный артефакт был вполне профессионально упакован в пластик, но, судя по выражению её лица, где к любопытству и подобающей случаю загадочности примешивалась некая доля торжественности, являл собой нечто заслуживающее особого внимания. Документ был вручён Еве с напутствием:

– Вот, возьми. Прочитай вслух.

Разумеется, из всех присутствующих она – профессиональный переводчик – единственная могла читать, быстро переводя с листа для всех присутствующих. Даже несмотря на современную упаковку, документ внушал мысль о древности, а дата, указанная в конце письма, лишь подтверждала эту мысль: 16 ноября 1670 года. Никогда прежде ей не приходилось читать письма, отправленные более трёхсот лет назад. Чернила, нанесённые, видимо, ещё гусиным пером, давно выцвели и слова, написанные острыми готическими буквами, разбирались с трудом: «Mein lieber Alexander...»

Все посмотрели в правильный квадратик, куда Соня, немедленно ткнула карандашом, – судя по имени и дате, письмо адресовалось младшему сыну Екаба, которому в ту пору было едва ли двенадцать лет.

«Мой дорогой Александр», – медленно продираясь через незнакомый почерк, Ева читала, борясь с неловкостью оттого, что письмо, написанное отцом младшему сыну, явно не предназначалось никому другому.

– Не переживай. Для самого Александра это уже не имеет значения.

Удивительно, но Марис каким-то образом неизменно догадывался, когда ей необходима поддержка. Как он это делал, оставалось загадкой. Важно то, что, как это часто случалось, сейчас он был полностью прав: через триста сорок или сколько там лет ни адресату, ни получателю не представлялось важным сохранение тайны.

Если отбросить все, приличествовавшие нормам вежливости семнадцатого века формы и обращения, смысл послания сводился к следующему:

«Дорогой сын!

Ты уже достаточно вошёл в возраст, чтобы понять послание, которое диктует мне любящее отцовское сердце.

На твою юную долю выпало немало испытаний, я полагаю, ты не забыл тяготы, которые обрушил на нас шведский король, и от которых не смог я уберечь ни своих детей, ни мать их, мою любимую жену Луизу Шарлотту. Однако мы превозмогли горечь бесславного плена и вернулись домой.

Гораздо труднее оказалось найти дом свой, герцогство Курляндское, разрушенным и обезображенным. Так устроен мир, что соседское добро порой вызывает зависть и желание прибрать его к рукам не только у крестьян, но даже у тех, кто волею божьей был помазан на престол. И невдомёк им, что далеко не всё можно унести с собой – древо, насильно вырванное из земли, без корней сохнет и не приносит плодов.

Ты видишь, сколько трудов приходится прилагать, чтобы вернуть земле нашей прежнюю тучность. Но мы усердно трудимся, и Господь непременно воздаст нам успехом за труды наши.

Ты, конечно же, знаешь, что корону после меня унаследует твой старший брат Фридрих-Казимир. Таков закон. Тебе, моему самому младшему сыну, придётся искать применения себе самому. Запомни, юноша: чистое сердце, живой, деятельный ум и твёрдая рука – вот единственный залог успеха, куда бы ни занесла тебя судьба, на какой земле не решил бы ты дать жизнь и расцвет своим талантам и способностям. Я могу только сожалеть, что Курляндия, скорей всего, не станет твоим домом, таков мой отцовский дар предвидения.

Что же, Александр, это всего лишь мои сожаления. Тебе же впадать в уныние причин нет. Напротив, скоро ты войдёшь в возраст, когда перед тобой откроются многие двери, и многие владыки пожелают видеть тебя при своём дворе. Выбор останется за тобой.

Но куда бы ни занесла тебя судьба, помни: умножат твою силу и укрепят твой дух только верные друзья, коими должно тебе обзаводиться, отдавая в ответ ту же верность и крепость духа. Но порой люди скрывают свою суть, выдавая себя за друзей, но держа за спиной меч. Пример тому – король шведский, вероломно поправший мирный наш с ним договор и разоривший нашу страну в то время, когда мы не имели возможности даже сопротивляться, арестованные и брошенные в заключение с чадами и домочадцами.

Разорил он дом наш, ища богатства, но не нашёл его. Выполнил я свой обет, сохранил казну ордена, данную на хранение. Не те сейчас времена, чтобы богатства, заключённые в ней, будучи явленными миру, сослужили бы ему добрую службу. Уж больно неспокойно вокруг.

Александр, из всех детей ты ближе всех мне по духу. Надеюсь, что ты сохранишь в себе этот дух, и когда-нибудь смогу тебе доверить я то, что в своё время доверил мне дядя Фридрих, светлая ему память.

А пока – учись жизни, сын мой, впитывай в себя знания, как только возможно, ибо неведомо, в каком краю и на каком поприще придётся тебе их применить.

Я хочу, чтобы ты был готов как к славе, так и к тому, что для её достижения порой прийдется потерпеть немало поражений и неудач. Научись лучше, чем я, отличать друзей от врагов и имей достаточно силы и поддержки, чтобы дать жёсткий отпор любому, кто покусится на тебя, твой дом и твой мир».

Jakob von Ketler – Якоб фон Кетлер, гласила подпись.

С минуту за столом воцарилось молчание.

Обычный разговор казался чем-то неловким после душевного порыва, звучавшего в каждом слове этого послания.

Потом Ева всё-таки не выдержала:

– Какое письмо! Да тут каждое слово – правда. И про учёбу, и вот: «чистое сердце, живой, деятельный ум и твёрдая рука», – прочитала она вслух ещё раз.

– И – про друзей и врагов.

Это уже Марис внёс свою лепту.

– Да уж, лучше даже сказать нельзя! – Алекс вновь раскраснелся. – Друзья! Я хочу сказать: к нам в полной мере относятся эти слова. Смотрите. Мы – молодые, сильные, умные и честные жители разных стран. Мы честно трудимся, стараясь улучшить этот мир, прилагая к этому наши старания и умения. Но ведь правда и то, что непременно найдётся враг, который пожелает присвоить себе созданное другими, разрушая при этом то, что попадается на пути. В нашем случае это подтверждается с абсолютной точностью.

– И есть рецепт, – вступила Соня, – верные друзья. Я знаю, что это звучит как-то очень по-дартаньяновски, типа «один за всех и все за одного». Но мы на деле доказали, что мы вчетвером – сильный союз. Не только потому, что вы – она указала изящным пальчиком на зардевшихся Еву и Алекса – родственники. Мы – близки по духу. И мы сможем противостоять злу, не позволяя ему разрушать добро.

– Хорошо сказано, – баритон Мариса вплёлся в диалог. – И, кстати, может быть уже настало время явить миру сокровища Ливонского ордена? Герцог Екаб – он произнёс имя привычно, на латышский манер, – подтвердил, что шведы сокровища не нашли. Может, они лежат и нас ждут? У нас четверых достаточно, как ты сказала, чистых сердец, деятельных умов, да и с твёрдой рукой проблем нет.

Он протянул ладонью вперёд свою большую лапу.

Ева немедленно накрыла её своей узкой ладошкой, а сверху тут же, как так и надо, пристроились руки Алекса и Сони.

– Ну что, команда, похоже, мы готовы к делу, – подытожил Марис.

А Ева почувствовала огромную волну любви и уверенности – что бы ни случилось, они будут вместе. И они будут улучшать этот мир. И пусть только сунется этот клятый Рудольф Шварц или кто угодно другой, они непременно найдут способ дать отпор.

И, возможно, действительно найдут сокровища герцога Екаба.

Кто знает? Жизнь только начинается.

13 марта 2015 года