Ручей силы

Глава 1. Первый Вдох Камня

Мне пять лет, и я сижу на холодном каменном полу главного зала клана Свет Берилла, скрестив ноги. Воздух густой от запаха раскалённого металла, дубленой кожи и старого пива. Взрослые дварфы, широкоплечие и бородатые, снуют вокруг, как муравьи в потревоженном муравейнике. Гул голосов, лязг молотов из кузниц, доносящийся из дальних туннелей, и мерный стук отбойных молотов — колыбельная моего детства. Но для меня этот мир полон других звуков.

Я слышу, как стонет камень. Не от ударов, нет. Он стонет от старости, от усталости. Я чувствую, как в трещинах на стенах, в самых тёмных и сырых углах, где не ступала нога дварфа, пробивается что-то маленькое, робкое, но живое. Мох. Тонкие, как паутина, корни грибов. Они тянутся к свету факелов, и их безмолвный зов для меня громче любого крика.

— Биргир! — рявкает отец, Тордин. Его голос подобен удару молота по наковальне. — Не сиди без дела! Помоги матери донести воду.

Я вздрагиваю. Мама, Хельга, стоит у входа в нашу семейную нишу, держа тяжёлый деревянный поднос с кувшинами. Её лицо бледное, под глазами залегли тени. Она кашляет — сухо, надрывно. Этот кашель я ненавижу больше всего на свете. Он — звук, который я не могу понять и, что самое страшное, не могу исправить.

Я подбегаю и пытаюсь взять один из кувшинов. Он тяжёлый, гладкий и холодный. Наши пальцы соприкасаются с мамиными. В этот момент что-то происходит.

Я не просто чувствую холод камня. Я чувствую жизнь внутри мамы. Я ощущаю, как в её груди, там, где гнездится болезнь, что-то мечется, как загнанный в угол зверь. И одновременно я чувствую свою силу. Она — как тёплый, зелёный ручей, что течёт по моим венам. Я инстинктивно тянусь этим ручьём к источнику её боли.

— Что ты делаешь? — отец грубо отталкивает меня. — Не мешай.

Но я уже успел. На долю секунды. Ручеёк моей силы касается её боли. И боль отступает. Всего на миг. Мама глубоко, полной грудью вздыхает. Кашель прекращается. Её глаза расширяются, и она смотрит на меня с удивлением и… страхом.

— Хельга, ты в порядке? — спрашивает отец, хмурясь.

— Да… — шепчет она, не сводя с меня глаз. — На мгновение… мне показалось…

Она не договаривает. Но я всё понимаю. Я понимаю, что сделал что-то, что не должен был. Что-то, что напугало её. Что-то, что противоречит самому воздуху этого места, пропитанному запахом железа и угля.

В тот вечер, когда все засыпают, я лежу в своей каменной постели, укрытый грубой шерстяной попоной. Я снова и снова вспоминаю это чувство. Тёплый зелёный ручей. Он не похож на то, чему учат нас, детей. Нас учат уважать руны, высеченные в камне, учат, что сила дварфа — в его руках, в его упорстве, в его умении обрабатывать металл. Сила Мордина. Твёрдая, как гранит.

А мой ручей — мягкий. Он растёт. Он извивается. Он живой.

Я протягиваю руку и касаюсь холодной стены. Я закрываю глаза и снова тянусь к этому ручью. На этот раз я направляю его не на человека, а на крошечную трещинку в камне рядом с моей постелью. Я представляю, как в ней что-то растёт.

Сначала ничего. Потом я чувствую знакомый зов. Тот самый, что слышу повсюду. И в ответ на мой ручей из трещины показывается крошечный, бледно-зелёный росток мха. Он не больше ногтя. Но он есть.

Я улыбаюсь в темноте. Я не знаю, что это за сила. Я не знаю, почему она у меня. Но я знаю одно: она моя. И она прекрасна.

На следующее утро я просыпаюсь от мягкого прикосновения. Мама сидит на краю моей постели и гладит меня по голове. Её глаза полны слёз, но она улыбается.

— Берге, — тихо говорит она, используя моё детское имя. — То, что ты сделал вчера… Это было чудо.

Я смотрю на неё, не понимая.

— Ты забрал мою боль, — продолжает она. — Пусть на мгновение, но ты забрал её. Это… это дар, сынок. Не проклятие.

Она замолкает, словно боится сказать больше. Потом наклоняется и целует меня в лоб.

— Никогда не позволяй им сказать тебе, что ты неправильный, — шепчет она. — Слышишь? Никогда.

Я киваю, хотя не совсем понимаю, о чём она. Кто такие «они»? Почему кто-то должен говорить, что я неправильный?

Но я запоминаю её слова. Я запоминаю тепло её рук. И я запоминаю, как вчера, когда я коснулся её, боль отступила. Я просто маленький дварф, который только что понял, что может делать что-то, чего не могут другие. И в этот момент, лежа в своей каменной постели, я чувствую, как внутри меня течёт ручей. Он тёплый. Он живой. И он — мой.

Глава 2. Камень отца

Проходит три дня с того утра, когда мама назвала мой дар чудом. Три дня, и всё же что-то неуловимо изменилось. Мама больше не кашляет так часто. Она улыбается чаще, и в её глазах, когда она смотрит на меня, светится что-то тёплое, чего я раньше не замечал. Но отец... отец стал ещё более хмурым.

Сегодня он ведёт меня в кузницу. Я знаю, что это значит. Мне пять лет, и для дварфа клана Свет Берилла из ветви Изумруд это возраст, когда начинают знакомить с ремеслом. Отец не говорит об этом прямо, но я слышу в его молчании ожидание. Он ждёт, что я почувствую камень так, как чувствует он сам.

Кузница отца — это не просто комната с горном и наковальней. Это целый мир, вырубленный в скале, с высокими потолками, где копоть веков покрыла стены чёрным бархатом. Воздух здесь тяжёлый, горячий, пропитанный запахом угля и раскалённого железа. Я вдыхаю и чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Здесь нет места мху. Здесь нет места корням. Здесь всё подчинено огню и металлу.

Отец подводит меня к небольшой наковальне — специально для меня, я понимаю это. Рядом лежит молот, тоже маленький, но всё равно тяжёлый для моих детских рук. На наковальне — кусок руды. Необработанный, тёмный, с вкраплениями блестящего металла.

— Смотри, Биргир, — говорит отец, и его голос эхом отдаётся от каменных стен. — Это железная руда. Чувствуешь?

Я кладу ладонь на холодный камень. Он шершавый, тяжёлый. Я закрываю глаза и пытаюсь почувствовать то, что чувствует отец. Трещины. Пульс. Жизнь камня.

Но я не чувствую ничего. Камень мёртв. Он глух и в нём нет того зелёного ручья, который течёт во мне. В нём нет той жизни, которую я слышу в стенах коридоров, где пробивается мох. Это просто... камень. Холодный и чужой.

— Ну? — нетерпеливо спрашивает отец.

Я качаю головой.

— Я не чувствую, — тихо говорю я.

Лицо отца темнеет. Я вижу, как его челюсти сжимаются, как пальцы, покрытые мозолями, сжимаются в кулаки. Он не кричит. Он никогда не кричит на меня. Но это молчание хуже крика.

— Попробуй ещё раз, — говорит он, и в его голосе звучит натянутая струна. — Положи руку. Закрой глаза. Почувствуй, как металл ждёт своей формы. Как он хочет стать чем-то большим.

Я снова кладу руку на руду. Я стараюсь изо всех сил. Я представляю, как руда плавится, как металл течёт, как из него рождается клинок. Но мой ручей не откликается. Он не хочет течь в камень. Он хочет течь в жизнь.

— Я не могу, — шепчу я, и мой голос дрожит.

Отец отворачивается. Он подходит к горну, где пылает огонь, и я вижу, как его плечи напряжены. Он молчит долго. Потом говорит, не оборачиваясь:

— Иди к матери. Скажи, что я задержусь.

Я выхожу из кузницы, и горячий воздух сменяется прохладой коридора. Я иду медленно, чувствуя, как что-то тяжёлое давит на грудь. Отец хотел, чтобы я почувствовал камень. Он хотел, чтобы я был как он. Как все Изумруды. Но я не могу. Мой ручей течёт в другую сторону.

Коридор выводит меня в большой зал, где обычно собирается клан. Сейчас здесь пусто, только несколько взрослых дварфов сидят у дальнего стола и о чём-то тихо переговариваются. Я прохожу мимо них, стараясь быть незаметным, но мои шаги гулко отдаются в тишине.

— Смотрите, это сын Тордина, — слышу я шёпот. — Он уже достиг возраста, когда начинают чувствовать руду.

— Тордин с нетерпением ждал этого дня!

Я ускоряю шаг. Я не хочу слышать это. Я не хочу знать, что они думают. Но их слова уже впились в меня, как острые камни.

Я нахожу маму в нашей нише. Она сидит на каменной скамье и штопает старую куртку. Увидев меня, она откладывает работу и раскрывает объятия. Я бросаюсь к ней, прячу лицо в её плече, и только сейчас понимаю, что дрожу.

— Что случилось, Берге? — спрашивает она, гладя меня по спине.

— Отец хотел, чтобы я почувствовал руду, — бормочу я. — Но я не смог. Я ничего не чувствую. Камень мёртвый. Он не хочет со мной говорить.

Мама молчит. Я чувствую, как её руки сжимаются крепче. Потом она отстраняет меня и смотрит мне в глаза.

— Послушай меня, сынок, — говорит она тихо, но твёрдо. — Твой отец... он не понимает. Он вырос в мире, где ценят только силу камня. Но мир больше, чем камень. Ты это знаешь. Ты чувствуешь то, что не чувствуют другие. Это не слабость. Это другая сила.

— Но отец злится, — говорю я. — Он хочет, чтобы я был как он.

— Он хочет, чтобы ты был счастлив, — возражает мама. — Просто он не знает, что счастье может выглядеть по-другому. Дай ему время.

Она берёт мою руку и кладёт её себе на грудь, туда, где раньше гнездилась боль.

— Чувствуешь? — спрашивает она. — Здесь больше нет той тяжести, что была раньше. Ты сделал это. Твоя сила. И это важнее, чем любая руда.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь. Ручеёк во мне откликается, тянется к маме, и я чувствую, как он касается её, мягко, осторожно. Боль действительно ушла. Не насовсем, я знаю. Она вернётся. Но сейчас её нет. И это моя работа.

В этот момент я слышу это снова. Тот самый зов. Но теперь он не из трещины в стене. Он откуда-то глубже. Из-под земли. Из самых корней горы. Он слабый, едва различимый, но он есть. Я слышу, как что-то живое пробивается сквозь камень там, внизу. Что-то древнее. Что-то, что ждало долго.

— Что это? — шепчу я, не открывая глаз.

— Что, Берге? — спрашивает мама.

Я открываю глаза. Зов стихает, но не исчезает совсем. Он остаётся на краю моего сознания, как далёкий шёпот.

— Ничего, — говорю я. — Просто... что-то.

В тот вечер я лежу в постели и думаю о том, что услышал. Я не знаю, что это было. Но я чувствую, что это важно. Что это связано со мной. С моим ручьём.

Я протягиваю руку и касаюсь стены. Мох, который я вырастил три дня назад, уже подрос. Он зелёный, мягкий, живой. Я улыбаюсь и закрываю глаза.

Зов из глубины возвращается. Теперь он немного громче. И в нём я различаю слова. Не голос, нет. Просто чувство. Ощущение. Словно кто-то очень древний, очень усталый, но всё ещё живой, шепчет мне:

«Ты нужен. Придёт время. Ты нужен.»

Я не понимаю, что это значит. Но я запоминаю. Я запоминаю всё.

На следующий день отец снова ведёт меня в кузницу. Я думаю, что он снова заставит меня чувствовать руду. Но вместо этого он подводит меня к дальней стене. Там, в самом углу, куда почти не доходит свет, я вижу трещину. Маленькую, тонкую, но глубокую.

— Видишь? — спрашивает отец. — Эта трещина появилась недавно. Камень здесь... устал. Он слабеет. Я хочу, чтобы ты почувствовал, где именно он слабеет. Это важно для ремонта.

Я кладу руку на трещину. И на этот раз что-то происходит. Я чувствую не руду. Я чувствую камень. Но не так, как чувствует отец. Я чувствую его усталость. Его боль. Я чувствую, как что-то живое пробивается изнутри, разрывая его. Мох. Корни. Что-то, что растёт.

— Здесь... — говорю я, и мой голос звучит странно даже для меня. — Здесь что-то растёт. Внутри. Оно разрывает камень.

Отец отшатывается. Его лицо бледнеет.

— Что ты сказал? — переспрашивает он.

— Что-то растёт, — повторяю я. — Я не знаю что. Но оно живое. И оно... оно не хочет вредить. Оно просто хочет жить.

Отец долго молчит. Потом он кладёт руку на стену, туда, где трещина. Закрывает глаза. Я вижу, как он пытается почувствовать то же, что и я. Но не может. Я вижу это по его лицу.

— Иди, — говорит он наконец, и его голос глухой. — Иди к матери.

Я ухожу. Я не оборачиваюсь. Но я чувствую, что что-то изменилось. В нём. Во мне. В том, как он смотрит на меня теперь.

Я не знаю, что это значит. Но я знаю одно: мой ручей становится сильнее. И он ведёт меня куда-то. Куда-то, где я нужен.

«Придёт время. Ты нужен.»

Я запоминаю эти слова. Я запоминаю всё.

Глава 3. Шёпот в камне

Проходит зима. Я не знаю, сколько именно времени — в Подгорном Царстве нет солнца, чтобы отмерять дни, но взрослые говорят, что на поверхности сменились холода на тепло. Для меня зима прошла в одном ритме: я просыпался, ел, помогал матери, ходил с отцом в кузницу, а потом, когда все отвлекались, уходил в свой тайный уголок.

Это место я нашёл случайно, ещё в конце осени. Дальний туннель, который вёл в заброшенную штольню. Никто туда не ходил — говорят, там когда-то давно обвалилась порода, и разработку прекратили. Но обвал был небольшой, и я легко пробрался через трещину в стене. А за ней оказалась маленькая пещера. Совсем крошечная, шагов десять в ширину. Но в ней было то, чего не было больше нигде в Подгорном Царстве.

Свет.

Не от факелов. Не от лампы. От мха. Стены пещеры были покрыты мягким, светящимся мхом. Он пульсировал, как сердце. Медленно, ритмично. И в этом свете я впервые увидел, как из трещин в камне пробиваются тонкие, серебристые нити. Корни. Они тянулись вниз, к полу, где рос маленький гриб — бледный, с голубоватой шляпкой. Я никогда не видел такого гриба раньше. И я чувствовал, что он... ждёт.

Но самое главное — я слышал воду. Не громко, не журчание открытого потока. Слабый, едва различимый звон капель. Где-то в глубине, за стенами пещеры, в самом сердце горы, тек ручей. Я не видел его. Но я чувствовал его всем своим существом. Он был как мой ручей — тот, что тек внутри меня. Только больше. Древнее. И он звал.

Сегодня я снова здесь. Я сижу на камне, скрестив ноги, и держу ладони над грибом. Мой ручей течёт свободно. Он больше не прячется. Здесь, в этом месте, я могу быть собой. Я не чувствую страха. Я не чувствую осуждения. Только жизнь. Тёплую, мягкую, живую.

Я закрываю глаза и позволяю ручью течь. Он струится из моих ладоней, окутывает гриб, и я чувствую, как что-то внутри меня откликается. Гриб растёт. Медленно, но я вижу это. Его шляпка становится шире, ярче. Свет пульсирует сильнее.

И вместе с ним пульсирует вода. Там, в глубине. Я слышу её всё отчётливее. Она отвечает мне.

— Значит, вот где ты прячешься.

Голос раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю и оборачиваюсь. В проёме, через который я обычно пробираюсь, стоит она. Гримхильда. Моя бабушка. Вдовствующая матриарх клана.

Она не похожа на других дварфов. Она высокая — для дварфа, конечно — и её серебристые волосы заплетены в две длинные косы, спадающие почти до пояса. На ней простая туника из тёмно-зелёной шерсти, а на поясе — кинжал с рукоятью из берилла. Её лицо суровое, но женственное, с глубокими, как колодцы, глазами. Она смотрит на меня без гнева. Но и без тепла.

— Бабушка, — шепчу я, и мой голос дрожит. — Я... я не знал, что ты...

— Что я знаю об этом месте? — Она делает шаг внутрь, и мох под её ногами вспыхивает ярче. — Я знаю о нём больше, чем ты думаешь, Биргир. Я сама нашла эту пещеру, когда была молодой. Тогда здесь рос только один росток. Слабый. Умирающий. Я не могла его спасти. А ты смог.

Она подходит ближе и садится на камень напротив меня. Её движения плавные, но я чувствую силу в каждом жесте. Она смотрит на гриб, который я вырастил. Долго молчит. Потом прикрывает глаза и медленно кивает, словно слышит то же, что и я.

— Ты слышишь его, — говорит она. Не спрашивает. Утверждает.

— Воду, — шепчу я. — Там, внизу. Она... она зовёт.

Бабушка открывает глаза. В них что-то новое. Не тепло. Но понимание.

— Это Сольвейг, — говорит она тихо. — Богиня Подгорного Ручья. Та, о которой не говорят вслух. Та, чьё имя вычеркнуто из книг Совета.

— Почему? — спрашиваю я.

Бабушка смотрит на меня, и в её глазах что-то мелькает. Боль? Сожаление?

— Потому что она — напоминание о том, что дварфы забыли, — отвечает она. — Мы так долго ковали металл, так долго высекали руны, что забыли: камень — это не только твердыня. Он — колыбель. Всё живое выходит из него. Мох. Грибы. Корни. И вода — та, что течёт в глубине и питает всё это. Мы отвергли её. Мы выбрали Мордина, Отца-Кузнеца. Твёрдость. Порядок. Неизменность. А ручей... ручей — это движение. Изменение. Жизнь. И Сольвейг... её оставили в темноте.

Она протягивает руку и касается стены. Мох вспыхивает под её пальцами.

— Я чувствую её, — говорит бабушка. — Каждый раз, когда прихожу сюда. Она слаба. Она почти исчезла. Но она всё ещё здесь. И ты... ты — её последний ручей.

— Я не понимаю, — шепчу я. — Что это значит? Почему я?

Бабушка долго молчит. Потом вздыхает.

— Потому что в тебе есть то, чего нет в других, — говорит она. — Ты не чувствуешь руду. Ты не можешь работать с металлом. Но ты чувствуешь жизнь. Ты слышишь, как камень дышит. Ты слышишь, как вода поёт. Ты можешь лечить. Это не проклятие, Биргир. Это дар. Но для нашего клана... для Совета... это ересь.

Она встаёт. Её тень падает на меня, и я вдруг чувствую, насколько она огромна. Не телом. Духом.

— Я пришла сюда не для того, чтобы запретить тебе, — говорит она. — Я пришла сказать: будь осторожен. Тот, кто узнает о твоём даре... он может использовать его против тебя. Или против клана. Ты ещё слишком мал, чтобы понять, но в Подгорном Царстве есть те, кто боится всего, что не похоже на камень. И их страх опасен.

— Отец тоже боится? — спрашиваю я.

Бабушка не отвечает сразу. Она смотрит на гриб, который я вырастил.

— Твой отец... — начинает она, но замолкает. Потом качает головой. — Твой отец — глава клана. Он несёт ответственность за всех. И он боится не тебя. Он боится того, что твой дар может значить для клана. Для его наследия. Дай ему время. Возможно, однажды он увидит то, что вижу я.

Она поворачивается и идёт к выходу. У самой трещины она останавливается и оборачивается.

— Приходи сюда, когда сможешь, — говорит она. — Учись. Расти. Ручей должен течь, иначе он иссякнет. Но помни: то, что ты делаешь здесь, должно остаться между нами. Пока.

Она уходит. Я остаюсь один. В светящейся пещере. С грибом, который я вырастил. С водой, что поёт в глубине. И с её словами, которые теперь звучат в моей голове громче, чем зов из глубины.

Ты — её последний ручей.

Я не знаю, что это значит. Но я чувствую, что это правда. Я чувствую, что ручей во мне откликается на эти слова. Он течёт сильнее. Он хочет течь дальше.

Я протягиваю руку и касаюсь гриба. Он тёплый. Он живой. И в этот момент я слышу это снова. Тот самый зов из глубины. Но теперь он звучит не так, как раньше. Он звучит ближе. И в нём я различаю не только слова, но и... образ. Смутный, неясный, но всё же образ.

Я вижу горы. Не те, что вокруг Подгорного Царства. Другие. Высокие, с белыми шапками. Я вижу лес. Деревья, такие огромные, что их верхушки теряются в облаках. Я вижу небо. Настоящее небо. Ярко-голубое, с белыми облаками.

Я никогда не видел неба. Но я чувствую, что оно ждёт меня. Что где-то там, на поверхности, есть мир, который я должен увидеть. Мир, где мой ручей сможет течь свободно.

Образ исчезает. Я снова в пещере. Один. Но я больше не чувствую себя одиноким.

«Придёт время. Ты нужен.»

Теперь я знаю: это не просто слова. Это обещание.

В тот вечер я возвращаюсь домой позже обычного. Мама уже волнуется, но когда видит меня, её лицо светлеет.

— Где ты был, Берге? — спрашивает она.

— Гулял, — отвечаю я. — Просто гулял.

Она смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. Я знаю, что она чувствует что-то. Может быть, она видит, как я изменился. Как что-то в моих глазах стало другим.

— Ты голоден? — спрашивает она, не настаивая.

Я киваю. Она ставит передо мной миску с похлёбкой, и я ем, чувствуя, как тепло разливается по телу. Не только от еды. От чего-то другого. От ручья, который теперь течёт сильнее.

Отец приходит позже. Он молча садится за стол, ест, не глядя на меня. Я чувствую его взгляд, но не поднимаю глаз. Я знаю, что он хочет спросить. Где я был. Что делал. Но он не спрашивает. Он молчит.

И в этом молчании я слышу больше, чем в любых словах. Я слышу страх. Слышу сомнение. Слышу вопрос, который он не решается задать.

Правильный ли у меня сын?

Я не знаю ответа. Но я знаю, что мой ручей не остановится. Он будет течь. Он будет расти. И однажды... однажды он вырвется наружу.

Ночью, когда все спят, я лежу в постели и смотрю на трещину в стене. Мох, который я вырастил, теперь покрывает её полностью. Он светится в темноте — слабо, едва заметно, но светится. Как маленький маяк.

Я протягиваю руку и касаюсь его. Он тёплый. Живой.

Я не один.

Эта мысль согревает меня. Я закрываю глаза и позволяю ручью течь. Не наружу. Внутрь. Я чувствую, как он наполняет меня. Как он растёт. Как он становится сильнее.

И где-то в глубине, в самом сердце горы, что-то откликается. Древнее. Живое. Ждущее. Вода поёт. Она поёт для меня.

«Придёт время. Ты нужен.»

Я засыпаю с этой мыслью. И мне снится небо.

Глава 4. Кровь и корни

Проходит почти год. Мне скоро шесть. Я не знаю точно, когда у меня день рождения — в Подгорном Царстве не принято отмечать такие вещи, как на поверхности. Время здесь измеряется сменами, работой и праздниками клана, которые повторяются из года в год. Но я знаю, что стал старше. Мои руки окрепли, голос стал твёрже, и сила внутри меня — та самая, что течёт по венам, — выросла. Она больше не тонкий источник. Теперь это поток.

Я хожу в пещеру почти каждый день. Иногда утром, когда отец уходит в кузницу, а мама занята делами клана. Иногда вечером, когда все устают и не замечают, как я исчезаю. Мох в пещере теперь покрывает все стены до потолка. Он светится ярче, чем раньше, и в его свете я вижу, как из трещин пробиваются новые корни. Серебристые нити тянутся вниз, к полу, где гриб — тот самый, первый — стал большим. Его шляпка теперь размером с мою ладонь, и она пульсирует мягким голубым светом.

Но несмотря на всё это, я не забываю о том, что я — дварф. И дварф должен знать камень.

Каждое утро, кроме дней отдыха, я хожу с отцом в кузницу. Я не чувствую руду. Не могу заставить металл слушаться меня так, как это делают Изумруды. Но я учусь. Отец показывает мне, как держать молот. Как читать руны — древние знаки, высеченные в камне и металле. Как понимать язык Мордина, даже если мои руки не могут повторить его в полной мере.

— Руна — это не просто знак, — говорит отец, и его голос звучит ровно, без тепла, но и без прежней холодности. — Руна — это приказ. Ты говоришь камню, каким ему быть. Ты говоришь металлу, какую форму принять. Если ты не чувствуешь камень, ты должен понимать его умом. Знать его природу. Его слабости. Его сильные стороны.

Я киваю и смотрю на руну, которую он высек на куске железа. «Крепость». Простой знак. Три линии, пересекающиеся в центре. Я запоминаю его форму. Запоминаю, как отец держит резец. Запоминаю звук, который издаёт металл, когда руна ложится на него.

— Повтори, — говорит отец.

Я беру резец. Мои пальцы неуклюжи, но я стараюсь. Провожу первую линию. Вторую. Третью. Руна выходит кривой. Неровной. Но она есть.

Отец смотрит на неё долго. Потом кивает.

— Плохо, — говорит он. — Но лучше, чем в прошлый раз.

Это не похвала. Но это и не осуждение. Это просто факт. Я киваю и беру новый кусок металла.

Я знаю, что никогда не стану мастером-рунником. Мои руки не чувствуют камень так, как руки отца. Но я учусь. Я запоминаю. Я понимаю. И этого достаточно, чтобы оставаться частью клана. Пока.

Сегодня, после кузницы, я сижу в пещере и держу на коленях маленькую летучую мышь. Я нашёл её в туннеле — она лежала на камне, одно крыло было сломано, а из маленького тельца уходила жизнь. Я не думал. Я просто взял её. Принёс сюда. И теперь сила течёт в неё.

Я чувствую, как кости крыла срастаются. Медленно, с трудом, но срастаются. Я чувствую, как жизнь возвращается в маленькое тельце. Мышь дрожит, потом затихает. Её сердце бьётся ровнее. Громче. Сильнее.

Я открываю глаза и смотрю на неё. Она смотрит на меня. Чёрные бусинки глаз, влажные и блестящие. Она не боится. Она... благодарна. Я чувствую это. Не словами. Чувством.

— Ты жива, — шепчу я. — Ты будешь жить.

Мышь медленно расправляет крыло. Оно ещё слабое, но целое. Она пробует махнуть им. Потом ещё раз. И вдруг — взлетает. Она кружит надо мной в свете мха, и её тень скользит по стенам. Я смеюсь. Тихо, чтобы не привлечь внимания. Но я смеюсь. Впервые за долгое время.

Мышь садится мне на плечо и прижимается к шее. Тёплая. Живая. Я чувствую её дыхание, её пульс. И я чувствую, что сделал что-то важное. Что-то настоящее.

Я осторожно беру её в ладони и поднимаю к трещине в потолке — той, через которую в пещеру проникает воздух с поверхности. Я чувствую, что там, наверху, есть выход. Не для меня. Пока не для меня. Но для неё.

— Лети, — говорю я. — Ты свободна.

Мышь смотрит на меня. Потом взлетает. Она исчезает в трещине, и я остаюсь один. Но я не чувствую одиночества. Я чувствую, что что-то правильно.

Когда я возвращаюсь домой, меня встречает мама. Её лицо бледное. Она стоит у входа в нашу нишу и держит руки на животе. Я вижу, как она напряжена. Как что-то не так.

— Берге, — говорит она тихо. — Ты должен кое-что узнать.

Я подхожу ближе. Сердце бьётся быстрее.

— Что случилось?

— У тебя будет брат или сестра, — говорит она, и я вижу, как она пытается улыбнуться. Но улыбка выходит слабой. — Я... я надеюсь. Но...

Она замолкает. Я смотрю на её живот. Он не большой. Почти незаметный. Но я чувствую — чувствую всем своим существом — что там, внутри, есть жизнь. Маленькая. Хрупкая. И она борется.

— Я боюсь, Берге, — шепчет мама. — Я боюсь, что не смогу. Что моё тело... оно слабое.

Я подхожу и обнимаю её. Крепко. Так крепко, как могу. Я чувствую, как её руки сжимаются на моей спине. Как она дрожит.

— Я помогу, — говорю я. — Я не дам вам уйти.

Она отстраняется и смотрит на меня. В её глазах слёзы.

— Ты ещё ребёнок, — говорит она. — Ты не должен...

— Я не ребёнок, — перебиваю я. — Я справлюсь. Я помогу.

В ту ночь я не сплю. Я лежу в постели и слушаю. Слушаю маму. Её дыхание. Её сердце. И то, что растёт внутри неё. Я направляю свою силу к ней. Осторожно. Мягко. Я не лечу — я не знаю, как лечить такое. Но я питаю. Я поддерживаю. Я даю силы.

Я чувствую, как мама расслабляется. Как её дыхание становится ровнее. Как маленькая жизнь внутри неё становится чуть сильнее. Чуть стабильнее.

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что буду рядом. Каждую ночь. Каждый день. Пока она не родит. Пока маленький не появится на свет.

Утром отец замечает, что я бледный. Что под глазами тени. Он смотрит на меня долго. Я чувствую его взгляд, но не поднимаю глаз.

— Ты плохо спал? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я. — Кошмары.

Он молчит. Потом кивает и уходит. Я знаю, что он не верит мне. Но он не спрашивает. Он не хочет знать. Потому что если он узнает, что я делаю... что я использую свой дар для мамы... он должен будет что-то решить. А он не хочет решать.

Я не виню его. Я знаю, что он разрывается. Я чувствую это. Его страх. Его любовь. Его гордость. Всё это борется внутри него.

Дни идут. Я продолжаю ходить в кузницу. Учусь читать руны. Запоминаю их формы, их значения, их силу. Отец показывает мне, как правильно держать молот, как чувствовать металл через инструмент, даже если сам не можешь говорить с ним напрямую. Я запоминаю. Я стараюсь. Мои руны всё ещё кривые, но с каждым разом они становятся чуть ровнее. Чуть точнее.

А потом я иду в пещеру. Учусь. Расту. И каждую ночь я питаю маму и маленького. Я чувствую, как он растёт. Как её тело становится сильнее. Как опасность отступает.

Но я также чувствую, что силы становится меньше. Я отдаю слишком много. Я отдаю то, что должен беречь. Но я не могу иначе. Это мама. Это мой брат или сестра. Я не могу позволить им уйти.

Однажды, когда я сижу в пещере и пытаюсь восстановить силы, я слышу голос. Не бабушки. Не зов из глубины. Другой. Мягкий. Женский. Он идёт от воды. От потока, что течёт в глубине горы.

— Ты отдаёшь слишком много, маленький, — говорит голос. — Ты должен беречь себя.

Я открываю глаза. Передо мной, в свете мха, стоит женщина. Но не дварф. Она высокая, стройная, с длинными волосами цвета тёмной воды. Её кожа светится мягким голубым светом. Её глаза — как два глубоких колодца. Она смотрит на меня, и в её взгляде — тепло. Такое тёплое, что я чувствую его даже через расстояние.

— Кто ты? — шепчу я.

— Ты знаешь, — отвечает она. — Ты слышал моё имя. Ты чувствовал мою воду. Ты питаешь мой камень.

— Сольвейг, — говорю я.

Она улыбается. Её улыбка — как рассвет.

— Да, маленький. Я — Сольвейг. Богиня Подгорного Ручья. И ты... ты мой последний ручей.

Я смотрю на неё. Не боюсь. Не удивляюсь. Я знал. Где-то глубоко внутри я всегда знал, что она придёт.

— Ты нужен, — говорит она. — Не только своей матери. Не только своему брату или сестре. Не только клану. Ты нужен всем нам. Дварфам. Миру. Всему, что живёт под землёй и над ней.

— Я не понимаю, — говорю я. — Что я должен делать?

Она делает шаг ко мне. Её ноги не касаются камня. Она парит. Но она выглядит такой реальной.

— Расти, — говорит она. — Учись. Береги свою силу. Потому что однажды она понадобится. Не для одного человека. Для многих. Для целого народа.

— Какого народа?

— Твоего, — отвечает она. — Дварфы забыли меня. Они забыли, что камень — это не только стена. Это дом. Это колыбель. Это жизнь. Ты напомнишь им. Ты покажешь им. Но не сейчас. Позже. Когда придёт время.

Она наклоняется и касается моего лба. Её прикосновение — как капля воды. Прохладная. Живая.

— Береги себя, Биргир, — говорит она. — Ты — мой последний ручей. И я не хочу тебя потерять.

Она исчезает. Растворяется в свете мха. Я остаюсь один. Но я чувствую, что что-то изменилось. Сила внутри меня — та, что течёт по венам, — стала сильнее. Она не иссякла. Она восстановилась. И я знаю, что теперь смогу помогать маме, не отдавая себя полностью.

Я возвращаюсь домой. Мама сидит на скамье и улыбается. Её лицо порозовело. Её глаза блестят.

— Берге, — говорит она. — Мне сегодня лучше. Гораздо лучше. Я не знаю почему, но...

Она замолкает. Смотрит на меня. И я вижу, что она понимает. Она всегда понимает.

— Это ты, — шепчет она. — Ты делаешь это.

Я киваю. Не говорю ни слова. Просто киваю.

Она протягивает руки и обнимает меня. Крепко. Так крепко, что я чувствую, как бьётся её сердце. И ещё одно сердце. Маленькое. Внутри неё.

— Спасибо, — шепчет она. — Спасибо, мой мальчик.

В тот вечер отец приходит раньше. Он садится за стол и смотрит на маму. На её порозовевшее лицо. На её улыбку. Потом смотрит на меня. Долго.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Мне лучше, — говорит мама. — Намного лучше.

Отец молчит. Он смотрит на меня, и я вижу, как что-то в его глазах меняется. Не страх. Не гордость. Что-то другое. Что-то, чему я не знаю названия.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Это... хорошо.

Он не говорит больше. Но я чувствую, что что-то изменилось. В нём. Во мне. В том, как мы смотрим друг на друга.

На следующее утро я снова иду в кузницу. Отец молча подаёт мне резец и новый кусок металла. Я беру его. Сажусь у наковальни. И начинаю высекать руну. Ту самую. «Крепость». Три линии, пересекающиеся в центре.

Мои руки всё ещё неуклюжи. Руна выходит кривой. Но я не останавливаюсь. Я провожу линию за линией. Снова и снова. Пока металл не начинает понимать меня. Пока мои пальцы не запоминают форму. Пока руна не становится чуть ровнее.

Отец смотрит. Молчит. Потом кивает.

— Продолжай, — говорит он.

И я продолжаю. Потому что я — дварф. И даже если камень не говорит со мной так, как с другими, я всё равно буду учиться. Я буду понимать его умом. Я буду знать его природу. Я буду частью клана. Пока могу.

Глава 5. Свет в темноте

Ночь, когда родился мой брат, я помню так ясно, словно это было вчера. Хотя прошло уже больше года. Мне семь. Я сижу у стены нашей ниши, подтянув колени к груди, и слушаю. Слушаю маму. Слушаю повитуху. Слушаю отца, который меряет шагами комнату, и его тяжёлые шаги отдаются в камне.

Мама кричит. Не громко — она сильная. Но я чувствую её боль. Чувствую, как её тело борется. Как маленькая жизнь внутри неё рвётся наружу, и как её силы уходят с каждым часом.

Я тянусь к ней. Осторожно, как учила Сольвейг. Не отдавая всё. Просто поддерживая. Просто питая. Я чувствую, как мама берёт эту силу. Как её дыхание становится ровнее. Как борьба продолжается — но уже не на грани.

Повитуха, старая дварфийка из ветви Аквамарин, выходит из-за занавеси. Её лицо в поту. Руки в крови.

— Ещё немного, — говорит она отцу. — Она справится. Но...

— Но? — голос отца звучит резко.

— Ребёнок идёт тяжело, — говорит повитуха. — Я сделаю всё, что могу.

Она уходит обратно. Отец остаётся. Я вижу его лицо — бледное, осунувшееся. Он боится. Впервые в жизни я вижу, что он боится по-настоящему. Не того, что скажут другие. Не позора. Он боится потерять её.

Я закрываю глаза и снова тянусь к маме. Сильнее. Глубже. Я чувствую, как маленькое тельце внутри неё поворачивается. Как оно борется. Как оно хочет жить.

Помоги ей, — шепчу я в темноте. Не Сольвейг. Не кому-то конкретному. Просто в темноту. Просто в камень. Просто в воду, что течёт в глубине.

И я чувствую ответ. Слабый, но ясный. Вода в глубине откликается. Она течёт сквозь камень, сквозь стены, сквозь всё. Она достигает нашей ниши. Она касается мамы. И я чувствую, как что-то меняется. Как борьба становится легче. Как маленькая жизнь находит путь.

Крик. Новый. Не мамин. Тонкий, пронзительный, полный жизни.

Повитуха выходит снова. На этот раз в её руках — свёрток. Маленький. Красный. Кричащий.

— Мальчик, — говорит она. — Здоровый. И мать... она выживет.

Отец стоит. Не двигается. Смотрит на свёрток. Потом на занавесь. Потом на меня.

Я вижу, как его плечи опускаются. Как что-то в нём отпускает. Он подходит к повитухе и берёт ребёнка. Неуклюже. Как будто боится сломать. Но берёт.

— Как его назовём? — спрашивает повитуха.

Отец молчит. Смотрит на сына. Потом на меня. И в этом взгляде я вижу что-то, от чего внутри меня всё сжимается. Не гнев. Не раздражение. Что-то хуже. Сожаление. Словно он прощается с чем-то.

— Лейф, — говорит он.

Слово падает в тишину, как камень в воду. Повитуха кивает. Мама, обессиленная, но улыбающаяся, шепчет одобрительно. А я... я стою и чувствую, как что-то внутри меня обрывается.

Лейф.

Я знаю это имя. Конечно, знаю. В Подгорном Царстве оно звучит редко, но каждый дварф знает его значение. Лейф — наследник. Не просто сын. Не просто младший. Тот, кто продолжит род. Тот, кто однажды возглавит клан. Тот, в ком кровь и воля отца найдут своё продолжение.

Отец произносит это имя, и я понимаю всё без слов. Он не сказал «в честь деда». Не сказал «как обычай предков». Он назвал его Лейфом, потому что в этом ребёнке он видит будущее клана. Своё будущее. Своё наследие.

А я... я стою рядом. И я — не наследник. Я — тот, кто не чувствует камень. Тот, кто не может высечь руну, которая будет держать гору. Тот, чей дар — ересь. Тот, кто никогда не поведёт клан.

Отец даже не смотрит на меня, когда произносит это имя. Он смотрит на Лейфа. На своё наследие. На свою надежду.

И я понимаю: он уже сделал выбор. Может быть, не сейчас. Может быть, давно. Но в этот момент всё становится ясно. Я — не тот сын, который ему нужен. Я — не тот дварф, который продолжит его дело. Я — что-то другое. Что-то, что он не понимает. Что-то, что он боится.

Он подходит ко мне. Я встаю. Смотрю на маленькое существо в его руках. Красное. Сморщенное. Кричащее. Самое красивое, что я видел. И самое чужое.

— Хочешь подержать? — спрашивает отец.

Я киваю. Он осторожно передаёт мне свёрток. Тёплый. Живой. Я чувствую его сердце. Быстрое. Громкое. И я чувствую что-то ещё. Искру. Слабую, но живую. В этом маленьком теле есть что-то. Не дар, нет. Но что-то. Потенциал. Он может стать кем угодно. И он уже стал — наследником. Тем, кем я никогда не буду.

— Привет, Лейф, — шепчу я. — Я твой брат. Биргир. Но ты можешь звать меня Берге.

Он не отвечает. Он ещё слишком мал. Но его крик стихает. Он открывает глаза — мутные, голубые — и смотрит на меня. И я чувствую, что он видит. Не просто меня. Что-то большее. Может быть, он видит того, кем я стану. Может быть, он видит брата, который будет рядом, что бы ни случилось.

Я держу его на руках и думаю: Я не наследник. Но я буду защищать тебя. Что бы ни случилось. Потому что ты — мой брат. И потому что ты — будущее клана. А я... я найду своё место. Даже если это место — не здесь.

Отец смотрит на нас. Долго. Потом отворачивается и уходит к маме. Я слышу, как он говорит с ней. Тихо. Нежно. Так, как я никогда не слышал.

Я стою с братом на руках, и впервые за долгое время я чувствую, что всё правильно. Что всё на своих местах. Но это «правильно» — не для меня. Это «правильно» — для клана. Для Лейфа. Для отца. Для всех, кроме меня.

И в этот момент я понимаю, что значит быть «неправильным дварфом». Это значит стоять в стороне. Смотреть. Ждать. Это значит знать, что твоё место — не здесь. И это знание — острее любого клинка.

Проходит полгода. Лейф растёт быстро. Он крепкий, громкий, требовательный. Мама говорит, что он будет сильным дварфом. Настоящим Изумрудом. Наследником. Я смотрю на него и чувствую, что она права. В нём есть что-то от отца. Что-то твёрдое. Каменное.

Я учусь. В кузнице я теперь провожу больше времени. Отец стал... не мягче. Но терпеливее. Он больше не ждёт, что я почувствую руду. Он знает, что не почувствую. Но он учит меня тому, что я могу. Читать руны. Понимать их значение. Знать, как они работают, даже если мои руки не могут вложить в них силу.

— Руны — это язык, — говорит он однажды, когда мы сидим у горна. — Ты не можешь говорить на нём так, как говорю я. Но ты можешь его понимать. А понимание — это тоже сила.

Я киваю. Я запоминаю. Я учусь. Но в его глазах я всё ещё вижу то, что видел в ночь рождения Лейфа. Сожаление. Он не говорит об этом. Не упоминает. Но я чувствую.

И каждую свободную минуту я провожу в пещере. Мох там теперь покрывает не только стены, но и потолок. Он светится так ярко, что мне не нужен факел. Гриб, тот самый, первый, стал огромным — почти с меня ростом. Его шляпка пульсирует мягким голубым светом. А из трещин в полу пробились новые ростки. Тонкие, серебристые. Они тянутся вверх, к свету.

Я учусь у них. У мха. У гриба. У корней. Я учусь чувствовать воду в глубине. Она течёт всё ближе. Я слышу её всё отчётливее. Она поёт. Тихо, но ясно.

Сольвейг приходит иногда. Не часто. Но когда приходит, я чувствую, что становлюсь сильнее. Она учит меня. Не словами — образами. Чувствами. Она показывает мне, как лечить глубокие раны. Как останавливать кровь. Как заживлять кости. Как успокаивать боль.

— Ты растёшь, — говорит она однажды. — Быстрее, чем я ожидала.

— Это плохо? — спрашиваю я.

— Это опасно, — отвечает она. — Чем сильнее ты становишься, тем труднее тебе будет скрываться. А ты должен скрываться, Биргир. Пока не придёт время.

— Когда оно придёт?

Она не отвечает. Просто смотрит на меня. И в её глазах я вижу что-то, чего не видел раньше. Печаль.

— Скоро, — говорит она наконец. — Скоро.

Это случается весной. Или тем, что в Подгорном Царстве называют весной — временем, когда в туннелях становится теплее, а мхи цветут ярче. Я иду по коридору, возвращаясь из кузницы. В руках у меня — молот. Маленький, но тяжёлый. Отец дал его мне. Сказал, что я должен привыкать.

Я прохожу мимо группы дварфов. Взрослые. Воины из ветви Изумруд. Они стоят у стены и о чём-то говорят. Я не обращаю внимания. Просто иду.

Но потом слышу.

— ...сын Тордина. Тот, который не чувствует камень.

— Позор для клана. Как такое вообще возможно?

— Говорят, он колдует. Что-то странное. Магия, которой не должно быть.

— Ересь. Надо сообщить Совету.

— Но у Тордина есть Лейф. Настоящий наследник. Клан не пострадает.

Я останавливаюсь. Молот в руках становится тяжелее. Я не оборачиваюсь. Но я чувствую их взгляды. Спиной. Затылком. Всем телом.

У Тордина есть Лейф. Настоящий наследник.

Эти слова бьют сильнее остальных. Сильнее, чем «ересь». Сильнее, чем «позор». Потому что в них — правда. Та правда, которую я знаю с той ночи. Я — не наследник. Я — не тот, кто продолжит род. Я — тот, кого можно заменить.

Я иду дальше. Медленно. Ровно. Как будто не слышал. Но я слышал. И они знают, что я слышал. Я чувствую это.

В ту ночь я не сплю. Я лежу и смотрю в потолок. Лейф спит рядом, в своей колыбели. Его дыхание ровное, спокойное. Мама спит. Отец спит. Но я не сплю.

Я думаю о том, что сказали те дварфы. Ересь. Совет. Изгнание. И о Лейфе. Настоящем наследнике.

Я смотрю на брата. На его маленькое лицо. На его тёмные волосы, такие же, как у отца. На его руки, которые однажды будут держать молот. Которые будут высекать руны. Которые будут вести клан.

И я понимаю: я не завидую ему. Не злюсь на него. Он не виноват. Он просто родился. Родился правильным. Родился тем, кем я не стал.

Я встаю. Тихо. Осторожно. И иду в пещеру.

Там я сажусь на камень и закрываю глаза. Я тянусь к воде. К Сольвейг. Но она не приходит. Вместо этого я слышу зов. Тот самый. Из глубины.

«Придёт время. Ты нужен.»

Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. Маленькие. Детские. Но я чувствую силу в них. Настоящую. Свою.

Я знаю, что время приближается. Я чувствую это. Что-то надвигается. Что-то, к чему я должен быть готов. Не как наследник. Не как продолжатель рода. Как что-то другое. Что-то, что нужно не клану. А миру. Всему миру.

Я встаю. Иду домой. Ложусь в постель. И засыпаю.

Утром я иду в кузницу. Отец уже там. Он смотрит на меня, когда я вхожу. Долго. Странно.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, что говорят о тебе? — спрашивает он.

Я киваю.

— Знаю.

— И что ты собираешься делать?

Я смотрю на него. Прямо. Не отводя глаз.

— Учиться, — говорю я. — Становиться сильнее. Быть дварфом. Настоящим.

Он молчит. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда бери молот. У нас много работы.

Я беру молот. Подхожу к наковальне. И начинаю.

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что не сдамся. Я буду учиться. Буду расти. Буду становиться сильнее.

Потому что я — дварф. И я докажу это. Всем. Даже если для этого мне придётся покинуть дом. Даже если для этого мне придётся стать кем-то другим. Кем-то, кого ещё не видел этот мир.

Глава 6. Осколки

Проходит два года. Мне девять. Лейфу почти три, и он уже бегает по коридорам, гоняя каменных жуков и хохоча так громко, что эхо разносится по всем туннелям клана. Он — радость для всех. Для мамы, для отца, для бабушки. Для меня — тоже. Но его смех звучит для меня иначе, чем для остальных. В нём я слышу то, чего не слышат другие: будущее. Его будущее. Клана. Не моё.

Я больше не хожу в кузницу каждый день. Отец решил, что мне достаточно основ. Я знаю руны — все основные, которые используются в нашем деле. Знаю их значения. Могу прочитать любую надпись. Могу понять, как работает та или иная руна, даже если мои пальцы не могут вложить в неё силу. Отец говорит, что этого достаточно. Что я могу быть полезен клану иначе — как писарь, как хранитель знаний, как тот, кто учит молодых.

Но я чувствую недосказанность. В его словах. В его взглядах. Он не говорит прямо, но я знаю: он ждёт, когда я найду своё место. То место, которое не будет позорить клан.

А ещё он отдал меня в оружейный зал. Сказал, что каждый дварф должен уметь держать молот. Не только кузнечный. Боевой. Я хожу туда три раза в неделю. Вместе с другими мальчишками из клана. Учусь стоять. Учусь бить. Учусь защищаться.

У меня плохо получается. Руки слабые. Тело не слушается. Я не чувствую камень, и это значит, что моё тело не такое, как у Изумрудов — не такое твёрдое, не такое выносливое. Я падаю чаще других. Поднимаюсь медленнее. И мальчишки это видят.

Сегодня — очередное занятие. Наставник, старый воин по имени Грим, гоняет нас по кругу. Мы отрабатываем стойку. Ноги на ширине плеч. Колени согнуты. Молот в двух руках. Держать. Не опускать.

Я держу. Руки дрожат. Пот стекает по спине. Но я держу.

— Биргир! — рявкает Грим. — Ниже! Ты не куст, ты дварф! Стой как камень!

Я опускаюсь ниже. Ноги горят. Но я стою.

Рядом со мной — Дори. Сын советника. Ему одиннадцать, и он уже чувствует руду. Настоящий Изумруд. Он стоит легко. Словно молот в его руках ничего не весит. Словно камень под его ногами сам держит его.

— Смотрите, — шепчет он своим друзьям, кивая на меня. — Неправильный дварф даже стоять не может.

— Может, ему место в Аквамарине? — усмехается второй. — С торговцами. С фермерами. С теми, кто не может держать молот.

— Или на поверхности, — добавляет третий, и все трое прыскают. — Пусть помогает клану там. Среди чужаков.

Я не отвечаю. Смотрю прямо перед собой. Держу стойку. Но их слова впиваются в меня. Как осколки. Острые. Мелкие. Их не вытащить.

Поверхность. Я знаю, что это значит. Для Изумруда это позор. Хуже, чем изгнание. Изгнание — это смерть или свобода. А поверхность — это жизнь среди чужих. Среди эльфов, людей, орков. Тех, кто не чтит камень. Тех, кто не понимает рун. Дварф, отправленный на поверхность, — это дварф, которого клан выбросил. Но не до конца. Достаточно, чтобы забыть. Недостаточно, чтобы оплакивать.

Я знаю, что Аквамаринов иногда посылают наверх. Торговать. Договариваться. Представлять клан в чужих землях. Это считается... необходимым злом. Никто не хочет идти. Но кто-то должен. И идут те, кого не жалко. Те, кто не нужен здесь.

Я не нужен здесь.

Грим замечает перешёптывания. Он подходит. Смотрит на меня. Потом на них.

— Дори, — говорит он ровно. — Если у тебя есть силы болтать, значит, стойка слишком лёгкая. Двойная норма. Все трое. Сейчас.

Они замолкают. Опускаются ниже. Я вижу, как их лица краснеют. Как руки начинают дрожать. Но они стоят. Потому что они — Изумруды. Потому что они могут.

А я — не могу. Я стою. Но я знаю: если Грим даст мне двойную норму, я упаду. Я не камень. Я — вода. Вода не может стоять неподвижно. Она течёт.

После занятия Грим подходит ко мне. Он смотрит на меня долго. Потом говорит:

— Ты слабый, Биргир. Это правда. Но ты не сдаёшься. Это тоже правда. В бою важна не только сила. Важна воля. У тебя она есть. Развивай её.

Он уходит. Я остаюсь один. В пустом зале. С молотом в руках. И с мыслью, что, может быть, я всё-таки на что-то гожусь.

Вечером, когда я возвращаюсь домой, в нашей нише — гости. Бабушка. Отец. Мама. И ещё двое. Старейшины клана. Я узнаю их. Воррик. И Старая Хельда. Они сидят за столом, и их лица тёмные. Я чувствую напряжение. Оно висит в воздухе, как дым.

— Биргир, — говорит отец, когда я вхожу. — Подойди.

Я подхожу. Стою. Смотрю на них. Они смотрят на меня. Долго. Молча.

Потом Воррик говорит:

— Мы пришли говорить о тебе, мальчик. О твоём месте в клане.

Я молчу. Жду.

— Тебе девять, — продолжает он. — Ты обучался в кузнице. Ты учился читать руны. Но ты не чувствуешь камень. Ты не можешь работать с рудой. Ты не можешь вложить силу в металл. Это... факт. И клан должен его признать.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает отец. Его голос ровный. Но я чувствую, как он напряжён.

— Мы предлагаем перевести мальчика в ветвь Аквамарин, — говорит Старая Хельда. — Официально. С соответствующей сменой одежд. Он не может носить зелёное. Это цвет Изумруда. Цвет тех, кто чувствует камень. Он — не из них.

Слова падают в тишину. Я стою. Не двигаюсь. Но внутри меня всё сжимается. Зелёное. Цвет моего клана. Цвет моей семьи. Цвет, который я носил с рождения. Они хотят его забрать.

Отец открывает рот, чтобы возразить. Я вижу, как его челюсти сжимаются. Как пальцы впиваются в стол. Он готов бороться. Готов спорить. Готов унижаться перед ними, доказывая, что я достоин. Я вижу это. И я знаю: если он начнёт, они не отступят. Они будут давить. Будут напоминать ему о традициях. О законах. О том, что он — глава клана, и его сын — ошибка. Они заставят его выбирать между мной и кланом. И он будет разрываться. И это унижение будет хуже, чем потеря зелёного.

Я не могу этого допустить.

— Я согласен, — говорю я.

Все смотрят на меня. Отец. Мама. Бабушка. Старейшины. Тишина становится густой, как смола.

— Что? — переспрашивает Воррик, словно не веря своим ушам.

— Я согласен, — повторяю я. — Я сниму зелёное. Я перейду в Аквамарин. Официально.

Отец смотрит на меня. В его глазах — что-то, чего я не видел раньше. Боль. И вопрос. Почему?

Я не отвечаю на этот вопрос. Не могу. Не здесь. Не сейчас.

— Это... неожиданно, — говорит Старая Хельда, и в её голосе — подозрение. — Но разумно. Мальчик понимает своё место.

— Я понимаю, — говорю я ровно. — Я не Изумруд. Я никогда не буду Изумрудом. И я не хочу, чтобы мой отец страдал из-за того, кем я не могу быть.

Я смотрю на отца. Прямо. Не отводя глаз.

— Я не хочу, чтобы ты унижался, — говорю я тихо. — Я не стою этого.

Он молчит. Долго. Потом отворачивается. Его плечи опускаются. Он не говорит ни слова. Но я вижу: что-то в нём сломалось. Что-то, что он берёг. Надежда, может быть. Или гордость. Или любовь.

Старейшины уходят. Бабушка уходит. Мама обнимает меня, крепко, но ничего не говорит. Я остаюсь один. С Лейфом, который спит в своей колыбели, ничего не зная о том, что только что произошло.

Я снимаю зелёную тунику. Медленно. Аккуратно. Складываю её. Кладу на скамью. Смотрю на неё долго. На вышивку берилла. На символ клана. На цвет, который я больше не буду носить.

Это не конец, — говорю я себе. Это не конец. Это начало.

Утром мне приносят новую одежду. Голубую. Цвет Аквамарина. Я надеваю её. Она сидит иначе. Свободнее. Не как вторая кожа. Как что-то чужое.

Выхожу из ниши. Иду по коридору. Дварфы смотрят на меня. Кто-то отводит глаза. Кто-то шепчет. Кто-то улыбается — злорадно. Я иду ровно. Не смотрю по сторонам. Не позволяю им увидеть, что мне больно.

В оружейном зале Дори и его друзья замечают меня сразу.

— Смотрите, — говорит Дори, и его голос звучит громко, на весь зал. — Аквамарин пришёл. Заблудился, бедняга?

Я не отвечаю. Прохожу мимо. Беру свой молот. Встаю в стойку.

— Эй, — продолжает Дори. — Ты теперь должен торговать. Или фермерствовать. Зачем тебе молот?

— Может, он хочет быть как мы, — смеётся второй. — Хочет, чтобы его пустили обратно.

— Не пустят, — говорит третий. — Аквамарин — это навсегда. Один раз спустился — обратно не поднимешься.

Я держу стойку. Молот в руках. Руки дрожат. Но не от слабости. От гнева. От чего-то, что кипит внутри. Вода в глубине — та, что я слышу — бурлит. Она хочет вырваться.

Я не позволяю. Не здесь. Не сейчас.

Грим подходит. Смотрит на меня. На голубую тунику. На молот в руках. Потом на Дори.

— Дори, — говорит он. — Ещё слово — и ты будешь месяц чистить отбойные ямы. Я ясно выражаюсь?

Дори замолкает. Грим смотрит на меня. Долго.

— Ты всё ещё здесь, — говорит он. — Ты всё ещё держишь молот. Значит, ты всё ещё дварф. Цвет не меняет кровь. Запомни это.

Он уходит. Я стою. С молотом в руках. В голубой тунике. Среди тех, кто считает меня чужим. Но я стою.

Я не сдамся, — думаю я. Я не сдамся.

Ночью я иду в пещеру. Сажусь на камень. Закрываю глаза. Тянусь к воде. К Сольвейг. Она приходит. Не сразу. Но приходит.

— Ты снял зелёное, — говорит она. Не спрашивает. Знает.

— Да, — отвечаю я. — Я снял его. Но я не снял себя.

— Это главное, — говорит она. — Одежда — это ткань. Кровь — это кровь. Ты — Свет Берилла. Ты — сын Тордина. Ты — брат Лейфа. Никто не может это отнять. Даже Совет.

— Они могут отправить меня на поверхность, — говорю я. — Аквамаринов посылают наверх. Торговать. Договариваться. Это... наказание. Для них. Для меня.

— Для них — наказание, — соглашается она. — Для тебя — возможность.

Я смотрю на неё. Не понимаю.

— Поверхность — это мир, — говорит она. — Мир, который ты никогда не видел. Мир, где течёт вода под открытым небом. Где растут деревья. Где живут другие расы. Эльфы. Люди. Орки. Гномы. Они не такие, как дварфы. Но они живут. И они чувствуют. Так же, как ты. Так же, как я.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спрашиваю я.

— Я хочу, чтобы ты был готов, — отвечает она. — Когда придёт время. Когда клан отправит тебя наверх — а они отправят, рано или поздно, — ты должен быть готов. Не как изгнанник. Как ручей. Который нашёл новый путь. Новое русло. Новую жизнь.

Она наклоняется. Касается моего лба. Прохлада. Покой.

— Ты не один, Биргир, — говорит она. — Вода всегда с тобой. Я всегда с тобой. Даже на поверхности. Даже под открытым небом. Даже там, где нет камня.

Она исчезает. Я остаюсь. Смотрю на свои руки. На голубую тунику. На молот, который лежит рядом.

Я не Изумруд. Я не Аквамарин. Я — что-то другое. Что-то, что ещё не имеет названия.

Я возвращаюсь домой. Лейф спит. Я ложусь рядом. Закрываю глаза.

И в темноте я слышу: вода поёт. Она поёт для меня. Она ждёт.

Я засыпаю. И мне снится поверхность. Небо. Деревья. Вода под открытым небом.

Глава 7. Голос воды

Проходит ещё год. Мне десять. Я всё ещё ношу голубое. Я всё ещё хожу в оружейный зал. Я всё ещё слабый — но уже не такой, как раньше.

Я научился использовать свою силу иначе. Не только для других. Для себя. После каждого занятия, когда мышцы горят и тело просит отдыха, я ухожу в пещеру. Сажусь на камень. Закрываю глаза. И направляю воду внутрь. Не наружу — внутрь. Я чувствую, как она течёт по венам, омывает усталые мышцы, залечивает микроскопические разрывы, которые делают меня слабее. Это не делает меня сильным. Не делает меня Изумрудом. Но это позволяет мне не отставать. Держаться. Стоять.

Грим замечает. Он не говорит прямо. Но однажды, после особенно тяжёлой тренировки, когда все остальные падают от усталости, а я всё ещё стою, он подходит и смотрит на меня долго.

— Ты стал выносливее, — говорит он.

— Я стараюсь, — отвечаю я.

Он кивает. Уходит. Но я чувствую: он что-то подозревает. Он видел много дварфов. Он знает, как выглядит настоящая усталость. И он знает, что моя выносливость — не от камня.

Сегодня в зале особенно шумно. Дори и его друзья — теперь их пятеро — отрабатывают удары на манекенах. Я стою в стороне, отрабатываю стойку. Стараюсь не привлекать внимания. Но Дори замечает меня. Он всегда замечает.

— Смотрите, — говорит он, и его голос звучит громко. — Аквамарин всё ещё здесь. Всё ещё думает, что он воин.

— Может, он хочет вернуться в Изумруд? — смеётся второй.

— Не вернётся, — говорит третий. — Он — вода. Вода не может быть камнем.

Я не отвечаю. Держу стойку. Смотрю прямо перед собой.

— Эй, Биргир! — Дори подходит ближе. — Ты слышишь? Ты — вода. Тебе место в ручье. Среди мха. Среди грязи.

Я молчу. Но внутри меня что-то кипит. Вода в глубине — та, что я слышу — бурлит. Она хочет вырваться.

— Оставь его, — говорит один из мальчиков. Не из друзей Дори. Просто наблюдатель. — Он не трогает тебя.

— Заткнись, — рявкает Дори. — Он — позор клана. Он не должен быть здесь.

Он делает шаг ко мне. Слишком близко. Я чувствую его дыхание. Он выше меня. Сильнее. Он — Изумруд. Он может сломать меня пополам.

— Что ты сделаешь, вода? — спрашивает он. — Утечёшь?

Я смотрю на него. Прямо. Не отводя глаз.

— Нет, — говорю я ровно. — Я останусь.

Он смеётся. Замахивается. Я вижу его кулак. Медленно. Словно время замедляется. Я знаю, что могу уклониться. Моя сила — вода — течёт быстрее, чем камень. Но я не уклоняюсь. Я принимаю удар.

Боль вспыхивает в челюсти. Я падаю. На камень. Твёрдый. Холодный. Я чувствую его под собой. Чувствую, как он держит меня. Не даёт упасть глубже.

— Дори! — рявкает Грим. Он уже здесь. — Что ты делаешь?

— Он... — начинает Дори, но Грим не слушает.

— Вон, — говорит он. — Все трое. К главе клана. Сейчас.

Дори бледнеет. Уходит. Его друзья уходят. Я остаюсь на камне. Грим подходит. Протягивает руку. Я беру её. Он поднимает меня. Смотрит на мою челюсть. На кровь.

— Ты мог уклониться, — говорит он.

— Мог, — соглашаюсь я.

— Почему не уклонился?

Я молчу. Потом говорю:

— Потому что я не хочу быть тем, кто бежит. Я хочу быть тем, кто стоит.

Грим смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит он. — Тогда стой. Но в следующий раз — уклоняйся. Мёртвый дварф не может стоять.

Он уходит. Я остаюсь. Один. С кровью на губах. С болью в челюсти. Но я стою.

Вечером я иду в пещеру. Сажусь на камень. Закрываю глаза. Направляю воду к челюсти. Боль уходит. Медленно. Но уходит.

Я открываю глаза. И вижу её. Сольвейг. Она сидит напротив. Не парит. Сидит. На камне. Как дварф. Как я.

— Ты сегодня не уклонился, — говорит она.

— Не уклонился, — соглашаюсь я.

— Почему?

— Потому что я устал бежать.

Она кивает. Медленно. Задумчиво.

— Я чувствую это, — говорит она. — Воду в тебе. Она стала глубже. Сильнее. Ты растёшь.

— Но я всё ещё слабый, — говорю я. — Я всё ещё не могу стоять как камень.

— Ты и не должен, — говорит она. — Ты — не камень. Ты — вода. Вода не стоит. Вода течёт. Но вода может разрушить камень. Если течёт достаточно долго. Если течёт достаточно сильно.

Она наклоняется. Смотрит на меня. В её глазах — глубина. Как вода. Как время.

— Я пришла сказать тебе кое-что, — говорит она. — Кое-что важное.

Я жду.

— В глубине что-то не так, — говорит она. — Вода, которая течёт под горами, которую я питаю, которую ты слышишь — она отравлена. Медленно. Но верно. Что-то просачивается в неё. Что-то тёмное. Что-то мёртвое.

— Что это? — спрашиваю я.

— Я не знаю, — отвечает она. — Пока не знаю. Но я чувствую это. Это идёт из глубины. Из самых тёмных мест. Где камень трескается. Где воздух становится тяжёлым. Где жизнь умирает.

— Что я могу сделать?

— Пока ничего, — говорит она. — Ты слишком мал. Слишком слаб. Но ты должен расти. Должен учиться. Потому что однажды — когда придёт время — ты должен будешь найти источник. И остановить его.

— Один? — спрашиваю я.

— Не один, — отвечает она. — Но ты будешь вести. Ты — ручей. Ручей находит путь. Даже когда камень преграждает дорогу. Даже когда тьма пытается его поглотить.

Она встаёт. Смотрит на меня. В её глазах — тепло. И печаль.

— Ты нужен, Биргир, — говорит она. — Не только клану. Не только мне. Всему, что живёт под землёй. И над ней.

Она исчезает. Я остаюсь. Один. С водой, которая поёт в глубине. И с чем-то новым. С чем-то тёмным. Что я чувствую теперь. Далеко. Очень далеко. Но оно есть.

Я возвращаюсь домой. Лейф уже спит. Я ложусь рядом. Закрываю глаза.

И в темноте я слышу: вода поёт. Но теперь в её песне есть что-то другое. Что-то тревожное. Что-то, что ждёт.

Утром я решаю показать пещеру Лейфу. Он уже большой — почти четыре. Он смышлёный. Тихий. Не такой, как другие дети. Он видит больше, чем говорит. И он любит меня. Не как наследник. Не как Изумруд. Просто как брат.

Я беру его за руку и веду по туннелям. Он не спрашивает, куда мы идём. Просто идёт. Доверяет.

Когда мы входим в пещеру, он замирает. Свет мха отражается в его глазах. Гриб пульсирует. Вода поёт. Он смотрит. Долго. Потом шепчет:

— Красиво.

— Да, — говорю я. — Красиво.

Он подходит к грибу. Касается его. Мох вспыхивает ярче под его пальцами.

— Он живой, — говорит Лейф.

— Живой, — соглашаюсь я.

— Ты сделал это? — спрашивает он.

— Я помог, — говорю я. — Но он вырос сам. Просто... потому что захотел.

Лейф кивает. Серьёзно. Как взрослый.

— Здесь хорошо, — говорит он. — Здесь не страшно.

Я смотрю на него. На его маленькое лицо. На его глаза, в которых — доверие. И я чувствую, как что-то внутри меня смягчается. Что-то, что я берёг. Что-то, что я боялся потерять.

— Ты можешь приходить сюда, — говорю я. — Когда захочешь. Но только со мной. И никому не рассказывать.

— Почему? — спрашивает он.

— Потому что другие не поймут, — говорю я. — Они испугаются. А страх делает дварфов злыми.

Он кивает. Снова серьёзно. Как взрослый.

— Я не расскажу, — говорит он. — Обещаю.

Он садится на камень. Смотрит на гриб. На мох. На воду, которая течёт где-то в глубине — он её не слышит, но он чувствует. Я вижу это по его лицу.

— Берге, — говорит он тихо. — Ты не такой, как все. Но ты хороший.

Я смотрю на него. Молчу. Потому что не знаю, что сказать.

— Я знаю, что они говорят, — продолжает он. — Что ты неправильный. Что ты вода. Но я не думаю, что быть водой — плохо. Вода нужна. Без воды не растёт мох. Без воды не цветут грибы. Без воды... — он замолкает. Потом смотрит на меня. — Без воды не было бы жизни.

Я чувствую, как что-то сжимается в горле. Что-то тёплое. Что-то, чему я не знаю названия.

— Спасибо, — говорю я. — Спасибо, Лейф.

Он улыбается. Широко. Открыто. Как ребёнок, которым он ещё является.

И в этот момент что-то происходит. Камень под нами дрожит. Слабый толчок. Потом ещё один. Сильнее. Мох вспыхивает. Гриб пульсирует быстрее. Вода в глубине — я слышу её — бурлит. Что-то не так.

Лейф хватается за меня. Его глаза расширяются. От страха.

— Берге? — шепчет он.

— Всё хорошо, — говорю я. — Всё хорошо. Я с тобой.

Я обнимаю его. Крепко. И направляю воду наружу. К камню. К стенам. К потолку. Я чувствую, как камень дрожит. Как он борется. Как что-то давит на него. Изнутри. Снизу. Из глубины.

Я чувствую это. Что-то тёмное. Что-то мёртвое. Что-то, что ползёт по камню. Как болезнь. Как гниль.

Я направляю воду туда. Прямо туда. И вода касается этого. И что-то происходит. Тьма отступает. Не уходит. Но отступает. На время.

Дрожь прекращается. Мох перестаёт пульсировать так быстро. Гриб снова светится ровно. Лейф поднимает голову. Смотрит на меня.

— Что это было? — спрашивает он.

— Не знаю, — говорю я. — Но я чувствую, что это только начало.

Я смотрю на стены пещеры. На мох. На гриб. На трещины, из которых тянутся корни. И я знаю: то, что сказала Сольвейг — правда. В глубине что-то не так. И однажды мне придётся это остановить.

Я встаю. Беру Лейфа за руку.

— Пойдём, — говорю я. — Нам нужно вернуться.

Он кивает. Не спрашивает. Просто идёт. Доверяет.

Мы выходим из пещеры. Идём по туннелям. И я чувствую: что-то изменилось. Во мне. В Лейфе. В камне вокруг.

Глава 8. Каменная гниль

Проходит ещё год. Мне одиннадцать. Я всё ещё в Аквамарине. Всё ещё голубой. Я научился жить с этим. Научился не замечать косых взглядов. Научился молчать, когда хочется кричать.

Мой дар растёт. Медленно. Тайно. В пещере, где мох теперь покрывает каждый камень, каждый выступ, каждую трещину. Гриб стал огромным — выше меня. Его шляпка пульсирует ровно, ярко, и в её свете я вижу то, чего не видят другие. Я вижу жизнь. Везде. В камне. В воде. В воздухе.

Я научился многому. Могу лечить не только раны, но и болезни. Могу чувствовать, когда что-то не так в теле — дварфа, зверя, даже растения. Могу направлять воду в самые глубокие места, куда не достаёт рука. Могу останавливать кровь. Могу сращивать кости. Могу успокаивать боль.

Но я не могу говорить об этом. Ни с кем. Даже с Лейфом — хотя он знает. Он всегда знает. Он видит больше, чем говорит. И он молчит. Как я.

Сегодня я иду по коридору, возвращаясь с занятий. Оружейный зал остался позади. Грим сегодня был особенно суров — гонял нас до седьмого пота. Но я выстоял. Как всегда. Вода внутри меня течёт быстрее, чем камень. Она залечивает мои мышцы, пока я иду. Я чувствую, как усталость уходит. Медленно. Но уходит.

Я прохожу мимо ниши, где живёт старая Хельда. Одной из старейшин клана. Я помню её — она приходила к нам в тот вечер, когда меня переводили в Аквамарин. Она была жёсткой. Но справедливой. Я не держу на неё зла. Она просто делала то, что считала правильным.

Но сегодня что-то не так. Дверь в её нишу открыта. Слышны голоса. Тревожные. Я замедляю шаг. Заглядываю внутрь.

На каменной постели лежит молодая дварфийка. Лайма. Внучка Хельды. Я знаю её. Она из Изумруда. Ей тринадцать. Она всегда была сильной. Гордой. Она смотрела на меня с презрением, как и все они. Но сейчас её лицо серое. Дыхание тяжёлое. Рядом — лекарь из Аквамарина. Старый дварф с седой бородой. Он качает головой. Хельда стоит у постели внучки. Её лицо — каменное. Но в глазах — страх.

— Я не знаю, что это, — говорит лекарь. — Это не болезнь. Это... что-то другое.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Хельда. Её голос дрожит. Впервые я слышу, как дрожит её голос.

— Камень в её теле... он... гниёт, — говорит лекарь. — Я не знаю, как это назвать. Я никогда такого не видел. Это как плесень. Но внутри. В костях. В крови.

Я чувствую, как что-то сжимается внутри меня. Каменная гниль. Та самая тьма, которую я почувствовал в пещере год назад. Та самая, о которой говорила Сольвейг. Она здесь. В Лайме. В её теле.

Я стою. Не двигаюсь. Никто не замечает меня. Я могу уйти. Могу сделать вид, что не слышал. Но я не могу. Что-то внутри меня — вода — течёт к ней. К Лайме. Я чувствую, как тьма в её теле пульсирует. Медленно. Голодно. Она пожирает её изнутри.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Вхожу в нишу. Лекарь поднимает голову. Смотрит на меня. Хмурится.

— Что ты здесь делаешь, мальчик? — спрашивает он. — Уходи. Это не для детей.

— Я могу помочь, — говорю я.

Тишина. Долгая. Густая.

— Что? — переспрашивает Хельда.

— Я могу помочь, — повторяю я. — Я чувствую это. То, что внутри неё. Я могу... я могу попробовать.

Лекарь смотрит на меня. Потом на Лайму. Потом снова на меня. В его глазах — сомнение. Но также — отчаяние. Он не знает, что делать. Он не может помочь. А я — могу.

— Ты — Биргир, — говорит он. — Сын Тордина. Тот, который...

— Да, — перебиваю я. — Тот, который не чувствует камень. Тот, который вода. Но я чувствую другое. Я чувствую то, что убивает её. И я могу это остановить.

Он молчит. Долго. Потом отступает. Не говорит ни слова. Просто отступает. И я подхожу к постели.

Лайма смотрит на меня. Её глаза мутные. Но она узнаёт меня. Её губы шевелятся. Она пытается что-то сказать. Но не может. Слишком слаба.

— Тихо, — говорю я. — Не говори. Просто... доверься.

Я кладу ладони на её грудь. Закрываю глаза. И направляю воду. Прямо в неё. В её кости. В её кровь. Туда, где тьма.

Я чувствую её. Гниль. Она живая. Она голодная. Она хочет есть. Она хочет расти. Она хочет распространяться. Но я — вода. Я не камень. Я не боюсь её. Я теку. Я омываю. Я уношу.

Тьма сопротивляется. Она цепляется за кости. За ткани. За жизнь. Но вода сильнее. Вода всегда сильнее. Потому что вода — это жизнь. А тьма — это смерть. И жизнь всегда побеждает. Даже если не сразу. Даже если с трудом.

Я чувствую, как тьма отступает. Медленно. Неохотно. Но отступает. Она уходит из костей. Из крови. Из тела Лаймы. Я не убиваю её. Не могу. Она уходит глубже. В камень. В стены. В темноту, откуда пришла.

Я открываю глаза. Лайма дышит. Ровно. Спокойно. Её лицо порозовело. Её глаза ясные. Она смотрит на меня. Долго. В её глазах — что-то, чего я не видел раньше. Не презрение. Не насмешка. Что-то другое. Что-то, чему я не знаю названия.

— Ты... — шепчет она. — Ты спас меня.

— Я просто сделал то, что должен, — отвечаю я.

Она смотрит на меня. Ещё долго. Потом закрывает глаза. Засыпает. Ровно. Спокойно. Живая.

Я встаю. Иду к выходу. Лекарь смотрит на меня. Его лицо — бледное. Он видел. Всё видел. Он знает.

— Ты... — начинает он.

— Никому, — говорю я. — Никому не говорите.

Он кивает. Медленно. Испуганно.

Я выхожу. Иду по коридору. Мои руки дрожат. Не от слабости. От того, что я сделал. Я использовал свой дар. Открыто. Перед свидетелем. Я нарушил правило. Я рискнул. Но Лайма жива. Она дышит. Она будет жить. И это важнее.

Я возвращаюсь домой. Мама замечает, что я бледный. Спрашивает, что случилось. Я говорю, что устал. Она не верит. Но не настаивает.

Лейф смотрит на меня. Долго. Потом подходит. Берёт за руку.

— Ты сделал что-то хорошее, — говорит он. Не спрашивает. Знает.

— Да, — отвечаю я. — Но, возможно, я сделал ошибку.

— Почему?

— Потому что теперь кто-то знает. Кто-то, кто может рассказать другим.

Лейф молчит. Потом сжимает мою руку крепче.

— Я никому не скажу, — говорит он. — Никогда.

Я смотрю на него. На его маленькое лицо. На его глаза, в которых — решимость. И я чувствую, что что-то внутри меня отпускает.

— Спасибо, — говорю я. — Спасибо, Лейф.

Ночью я иду в пещеру. Сажусь на камень. Закрываю глаза. Тянусь к воде. К Сольвейг. Она приходит. Сразу. Словно ждала.

— Ты сделал это, — говорит она. Не спрашивает. Знает.

— Да, — отвечаю я. — Я не мог иначе. Она умирала.

— Ты раскрыл себя, — говорит она. — Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю. Но я не жалею.

Она смотрит на меня. Долго. В её глазах — что-то новое. Уважение. И печаль.

— Ты растёшь быстрее, чем я думала, — говорит она. — Ты уже не ребёнок. Ты — ручей. Настоящий. Который может изменить русло. Который может смыть камень.

— Что теперь? — спрашиваю я.

— Теперь ты должен быть осторожен, — отвечает она. — Тот, кто видел тебя, может рассказать. И тогда Совет узнает. И тогда...

— Изгнание, — говорю я.

— Или хуже, — говорит она. — Но ты не должен бояться. Ты должен быть готов. Потому что время приближается. Тьма в глубине растёт. Она не остановится. Она будет распространяться. И однажды она вырвется наружу. И тогда ты будешь нужен. Не клану. Не Совету. Всем.

Она наклоняется. Касается моего лба. Прохлада. Покой.

— Я горжусь тобой, Биргир, — говорит она. — Ты — мой ручей. И ты течёшь правильно.

Она исчезает. Я остаюсь. Один. С водой, которая поёт. С тьмой, которая ждёт. И с чем-то новым. С чем-то, что растёт внутри меня. Не вода. Не камень. Что-то третье. Что-то, что ещё не имеет названия.

Я возвращаюсь домой. Лейф спит. Я ложусь рядом. Закрываю глаза.

И в темноте я слышу: вода поёт. Но теперь в её песне есть что-то другое. Что-то тревожное. Что-то, что ждёт.

Утром меня вызывают к отцу. В главный зал клана. Я вхожу. Там уже все. Отец. Бабушка. Воррик. Старая Хельда. И лекарь. Тот самый. Он смотрит на меня. Его лицо — бледное. Он боится. Лаймы нет. Она ещё слишком слаба. Она отдыхает в своей нише. Но Хельда здесь. И она смотрит на меня. Долго. Не отводя глаз.

— Биргир, — говорит отец. Его голос ровный. Но я чувствую, как он напряжён. — Лекарь рассказал нам... странную историю. О том, что произошло вчера. О том, что ты сделал.

Я молчу. Жду.

— Это правда? — спрашивает отец. — Ты использовал... свой дар? На Лайме?

Я смотрю на Хельду. Она смотрит на меня. В её глазах — что-то, чего я не видел раньше. Не презрение. Не насмешка. Благодарность. И что-то ещё. Что-то, чему я не знаю названия.

— Да, — говорю я. — Это правда.

Тишина. Долгая. Густая.

— Ты понимаешь, что это значит? — спрашивает Воррик. — Ты использовал ересь. На члене клана. Без разрешения. Без...

— Она умирала, — перебиваю я. — Я мог помочь. Я помог. Она жива.

— Это не твоё дело, — рявкает Воррик. — Ты — Аквамарин. Ты не должен...

— Я — Свет Берилла, — говорю я. — Я — сын Тордина. Я — брат Лейфа. Я — дварф. И я спас жизнь. Разве это не то, что должен делать дварф?

Тишина. Ещё гуще. Ещё тяжелее.

Потом бабушка встаёт. Медленно. Она смотрит на меня. Долго. Потом на отца. На Воррика. На Хельду. На лекаря.

— Мальчик спас жизнь, — говорит она. — Это факт. Он использовал... необычный метод. Но результат — вот он. Лайма жива. Она дышит. Она говорит. Разве это не то, что важно?

— Но традиции... — начинает Воррик.

— Традиции, — перебивает бабушка. — Традиции — это не клетка. Традиции — это путь. Но пути меняются. Вода находит новое русло. Камень трескается. Жизнь продолжается. И если один мальчик может спасать жизни там, где мы бессильны... может быть, нам стоит задуматься. Не о том, что он делает. А о том, что мы делаем.

Она смотрит на меня. В её глазах — что-то, чего я не видел раньше. Гордость. И надежда.

— Ты свободен, Биргир, — говорит она. — Пока. Но помни: то, что ты сделал, не останется тайной. Слухи распространяются. И однажды... однажды тебе придётся ответить за свой дар. Перед всеми.

Я киваю. Не говорю ни слова. Просто киваю.

Старейшины уходят. Отец уходит. Бабушка уходит. Я остаюсь один. В зале. С Хельдой. Она смотрит на меня. Долго. Потом встаёт. Подходит ко мне. Медленно. Она старая. Ей трудно ходить. Но она подходит. И кладёт руку на моё плечо. Её пальцы — сухие. Тёплые. Живые.

— Спасибо, — говорит она. Её голос — тихий. Но твёрдый. — Ты спас мою внучку. Мою кровь. Моё будущее. Я не знаю, как. Я не знаю, почему. Но ты спас.

Я смотрю на неё. На её лицо. На её глаза. В которых — что-то новое. Что-то, чего я не видел раньше в глазах Изумрудов.

— Я просто сделал то, что должен, — отвечаю я.

Она кивает. Медленно. Потом сжимает моё плечо крепче.

— Ты — не неправильный дварф, — говорит она. — Ты — другой. И однажды они это поймут. Все.

Она уходит. Я остаюсь. Один. В пустом зале. С водой, которая поёт. С тьмой, которая ждёт. И с чем-то новым. С чем-то, что растёт.

Глава 9. Трещины

Проходит ещё год. Мне двенадцать. Я всё ещё в Аквамарине. Всё ещё голубой. Но что-то изменилось. Не во мне — во всех остальных.

После того, как я спас Лайму, слухи поползли по туннелям Бьярга, как вода сквозь трещины. Сначала тихо. Шёпотом. Потом громче. Дварфы стали смотреть на меня иначе. Не с презрением. Не с насмешкой. С чем-то другим. С надеждой. Или со страхом. Иногда с тем и другим сразу.

Ко мне начали приходить. Тайно. По одному. Сначала старуха из Аквамарина — у неё болели суставы, и никакие мази не помогали. Потом молодой кузнец из Изумруда — он повредил руку, и лекари сказали, что он больше не сможет держать молот. Потом ребёнок — мальчик из дальней ветви клана, у которого была лихорадка, и жар не спадал три дня.

Я лечил их всех. Тайно. В пещере. При свете мха. Я не брал платы. Не просил благодарности. Я просто делал то, что должен. То, что мог.

Но я знал: это не может длиться вечно.

Сегодня я иду по коридору, и меня останавливает незнакомый дварф. Старый. С седой бородой. Он смотрит на меня долго. Потом говорит:

— Ты — Биргир. Тот, который лечит.

Я молчу. Жду.

— Моя жена умирает, — говорит он. — Каменная гниль. Лекари бессильны. Я слышал... я слышал, ты можешь помочь.

Я смотрю на него. На его лицо. На его глаза. В них — отчаяние. Такое глубокое, что я чувствую его физически. Как боль. Как тяжесть.

— Где она? — спрашиваю я.

Он ведёт меня. Через туннели Бьярга. В дальнюю часть города. Туда, где живут те, кто не принадлежит ни к одной из ветвей. Отбросы. Изгои. Такие же, как я.

Его жена лежит на каменной постели. Она старая. Очень старая. Её лицо серое. Дыхание — как шёпот. Я чувствую тьму в её теле. Ту самую. Каменную гниль. Она глубже, чем у Лаймы. Глубже, чем у кого-либо, кого я лечил.

Я кладу ладони на её грудь. Закрываю глаза. Направляю воду. Она течёт медленно. С трудом. Тьма сопротивляется. Она вцепилась в эту женщину. Она не хочет отпускать.

Я теку сильнее. Глубже. Я не отступаю. Я не могу отступить.

Проходит час. Может, больше. Я не знаю. Время течёт иначе, когда я лечу. Я чувствую, как тьма отступает. Медленно. Неохотно. Но отступает. Женщина дышит. Ровнее. Глубже. Её лицо розовеет.

Я открываю глаза. Старик смотрит на меня. Слёзы текут по его бороде. Он не вытирает их.

— Она... — начинает он.

— Будет жить, — говорю я. — Но тьма... она не ушла. Она ушла глубже. В камень. В стены. Она вернётся.

— Что это? — спрашивает он. — Что это за зараза?

— Я не знаю, — отвечаю я. — Но я найду ответ.

Он кивает. Медленно. Потом берёт мою руку. Сжимает. Крепко.

— Спасибо, — говорит он. — Спасибо, мальчик.

Я ухожу. Иду по туннелям. И чувствую, что что-то изменилось. Не только в этой женщине. Во мне. Я использовал больше силы, чем обычно. И я чувствую, как что-то внутри меня дрожит. Не вода. Не камень. Что-то третье.

Я возвращаюсь домой поздно. Мама уже спит. Лейф спит. Отец сидит за столом. Один. Смотрит на огонь.

— Где ты был? — спрашивает он. Не резко. Устало.

— Помогал, — отвечаю я.

Он молчит. Долго. Потом говорит:

— Я знаю, что ты делаешь. Я знаю, что ты лечишь. Тайно. Дварфов. Тех, кого лекари не могут спасти.

Я молчу. Жду.

— Ты понимаешь, что это опасно? — спрашивает он. — Не для тебя. Для клана. Для нас. Если Совет узнает...

— Совет уже знает, — говорю я. — После Лаймы. Они знают, что я могу. Они просто ждут. Ждут, когда я ошибусь. Или когда я стану слишком опасным.

Отец смотрит на меня. Долго. В его глазах — что-то, чего я не видел раньше. Не гнев. Не страх. Усталость. И что-то ещё. Что-то, чему я не знаю названия.

— Ты знаешь, что я не хотел этого, — говорит он. — Я не хотел, чтобы ты был таким. Я хотел, чтобы ты был Изумрудом. Как я. Как Лейф. Как все.

— Я знаю, — отвечаю я.

— Но ты — не Изумруд, — продолжает он. — Ты — что-то другое. И я... я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как тебя защитить. Я не знаю, как защитить клан от тебя.

— Ты не должен меня защищать, — говорю я. — Я сам справлюсь.

— Ты ещё ребёнок, — говорит он. — Ты ещё... — Он замолкает. Смотрит на меня. Долго.

Он встаёт. Подходит ко мне. Кладёт руку на плечо. Тяжёлую. Тёплую.

— Я не понимаю тебя, Биргир, — говорит он. — Я не понимаю твой дар. Я не понимаю, зачем он тебе. Но я вижу... я вижу, что ты делаешь. Я вижу, что ты помогаешь. И я... я горжусь тобой. Даже если не показываю этого. Даже если не говорю.

Он уходит. Я остаюсь. Один. У огня. С чем-то тёплым в груди. Не вода. Не камень. Что-то третье.

Ночью я иду в пещеру. Но на этот раз не один. Лейф идёт со мной. Он уже большой — почти пять. Он смышлёный. Он видит больше, чем говорит. И он знает, куда мы идём.

Мы входим в пещеру. Мох светится. Гриб пульсирует. Лейф садится на камень. Смотрит на меня.

— Берге, — говорит он. — Что происходит?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты стал другим, — говорит он. — Не плохим. Но другим. Ты уходишь чаще. Ты возвращаешься позже. Ты... — Он замолкает. Потом смотрит на меня. — Ты готовишься к чему-то. Я вижу.

Я смотрю на него. На его маленькое лицо. На его глаза. В которых — понимание. Такое глубокое, что я чувствую его физически.

— Да, — говорю я. — Я готовлюсь.

— К чему?

— К тому, что будет дальше. К тому, что придёт. Я не знаю точно. Но что-то идёт. Что-то тёмное. И я должен быть готов.

Лейф кивает. Медленно. Серьёзно. Как взрослый.

— Я помогу, — говорит он.

— Ты ещё мал.

— Мне пять, — говорит он. — Я не мал. Я — Свет Берилла. Я — твой брат. Я помогу.

Я смотрю на него. Долго. Потом улыбаюсь. Впервые за долгое время.

— Хорошо, — говорю я. — Ты поможешь.

Он улыбается. Широко. Открыто. Как ребёнок, которым он ещё является.

И в этот момент камень под нами дрожит. Сильнее, чем в прошлый раз. Мох вспыхивает. Гриб пульсирует быстрее. Вода в глубине — я слышу её — бурлит. Что-то не так. Что-то очень не так.

Лейф хватается за меня. Я обнимаю его. Направляю воду наружу. К камню. К стенам. К потолку. Я чувствую, как камень дрожит. Как он борется. Как что-то давит на него. Изнутри. Снизу. Из глубины.

Я чувствую это. Что-то тёмное. Что-то мёртвое. Что-то, что ползёт по камню. Как болезнь. Как гниль. Но теперь — сильнее. Глубже. Шире.

Я направляю воду туда. Прямо туда. И вода касается этого. Но на этот раз тьма не отступает. Она сопротивляется. Она цепляется. Она растёт.

Я теку сильнее. Глубже. Я не отступаю. Я не могу отступить.

Проходит минута. Может, больше. Я не знаю. Время течёт иначе, когда я борюсь с тьмой. Я чувствую, как что-то внутри меня дрожит. Не вода. Не камень. Что-то третье. Что-то, что я ещё не понимаю.

И вдруг — свет. Яркий. Белый. Он вспыхивает в моей груди. Он течёт по моим венам. Он вырывается наружу. Через ладони. Через пальцы. Через всё.

Тьма отступает. Не уходит. Но отступает. На время. На этот раз — глубже. На этот раз — дальше.

Дрожь прекращается. Мох перестаёт пульсировать так быстро. Гриб снова светится ровно. Лейф поднимает голову. Смотрит на меня. Его глаза расширяются.

— Берге, — шепчет он. — Ты... ты светишься.

Я смотрю на свои руки. Они светятся. Мягким. Голубым. Светом. Как аквамарин!

Свет медленно гаснет. Я смотрю на Лейфа. На его лицо. На его глаза. В которых — восхищение. И страх. И что-то ещё. Что-то, чему я не знаю названия.

— Что это было? — спрашивает он.

— Не знаю, — говорю я. — Но я чувствую, что это только начало.

Я смотрю на стены пещеры. На мох. На гриб. На трещины, из которых тянутся корни. И я знаю: то, что сказала Сольвейг — правда. В глубине что-то не так. И однажды мне придётся это остановить.

Я встаю. Беру Лейфа за руку.

— Пойдём, — говорю я. — Нам нужно вернуться.

Он кивает. Не спрашивает. Просто идёт. Доверяет.

Мы выходим из пещеры. Идём по туннелям Бьярга. И я чувствую: что-то изменилось. Во мне. В Лейфе. В камне вокруг.

Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю: я буду готов. Потому что я — не Изумруд. Не Аквамарин. Я — вода. И вода всегда находит путь.

На следующее утро меня вызывают в главный зал. Я вхожу. Там уже все. Отец. Бабушка. Воррик. Старая Хельда. И ещё двое. Незнакомые. В серых и чёрных одеждах. С молотом на груди. Посланники Совета Старейшин Бьярга. Из клана Молотобойцев.

Я знаю их. Все знают их. Молотобойцы — соперники Света Берилла. Испокон веку. Они экспериментируют с паром и механизмами. Они не любят нас. Мы не любим их. И вот теперь они здесь. В нашем зале. Смотрят на нас. И в их глазах — что-то, чего я не видел раньше. Что-то, что мне не нравится. Торжество.

— Биргир, сын Тордина, — говорит один из них. — Мы пришли говорить о тебе. О твоём даре. О твоём будущем.

Я молчу. Жду.

— Совет знает, что ты делаешь, — продолжает он. — Ты лечишь. Тайно. Дварфов. Тех, кого лекари не могут спасти. Это... необычно. Это... не по-дварфийски.

— Но это помогает, — говорит Хельда. Она стоит у стены. Её голос — твёрдый. — Он спас мою внучку. Он спас других. Разве это не важно?

— Важно, — соглашается посланник. — Но также важно — соблюдать традиции. Соблюдать законы. Соблюдать порядок. Мальчик не чувствует камень. Он не может быть Изумрудом. Он — Аквамарин. Но он использует магию, которой не должно быть. Магию, которая... — Он замолкает. Ищет слово. — Которая не наша.

— Она — его, — говорит бабушка. — Он родился с ней. Он не выбирал её. Она выбрала его.

— Возможно, — говорит посланник. — Но Совет должен решить. Должен определить. Что делать с мальчиком. Который не вписывается. Который не подчиняется. Который... — Он смотрит на меня. Долго. И в его глазах я вижу то, что не видел раньше. Не просто подозрение. Не просто вражду. Что-то большее. Что-то, что они ждали. Что-то, что они наконец нашли. — Который становится слишком сильным.

Я понимаю. В этот момент я всё понимаю. Молотобойцы не пришли говорить о моём даре. Они пришли говорить о моём клане. О Свете Берилла. О моём отце. Они искали способ навредить нам. И они его нашли. Меня.

Тишина. Долгая. Густая.

Потом отец встаёт. Медленно. Он смотрит на посланников. Потом на меня. Потом снова на них. И я вижу в его глазах то, что не видел раньше. Понимание. Он тоже всё понял.

— Мой сын, — говорит он. — Останется здесь. Пока. Он будет учиться. Он будет расти. Он будет доказывать. Что он — дварф. Что он — Свет Берилла. Что он — один из нас.

— А если он не докажет? — спрашивает посланник. И в его голосе — предвкушение.

Отец молчит. Долго. Потом говорит:

— Тогда Совет решит. Тогда... — Он смотрит на меня. В его глазах — боль. И страх. И любовь. — Тогда мы все решим.

Посланники уходят. Медленно. Они не спешат. Они знают, что время на их стороне. Они знают, что теперь у них есть рычаг. Есть крючок. Есть я.

Отец уходит. Бабушка уходит. Хельда уходит. Я остаюсь. Один. В пустом зале. С водой, которая поёт. С тьмой, которая ждёт. И с чем-то новым. С чем-то, что растёт.

Они хотят использовать меня против моего клана, — думаю я. Они хотят уничтожить Свет Берилла моими руками. Но я не позволю. Я не сдамся.

Глава 10. Зов глубин

После ухода молотобойцев проходит три дня. Три дня, и всё изменилось.

Отец ходит мрачнее тучи. Бабушка молчит. Воррик и Старая Хельда не появляются в нашей нише. А в коридорах Бьярга шепчутся громче обычного. Молотобойцы не тратили времени зря. Они рассказывают всем. Всем, кто готов слушать. О том, что в Свете Берилла растёт еретик. О том, что сын главы клана использует запретную магию. О том, что Совет должен вмешаться. О том, что Свет Берилла больше не может управлять собой.

Они не говорят прямо: «Изгоните Биргира». Они говорят: «Совет должен решить». Они говорят: «Это опасно для всего Бьярга». Они говорят: «Мы просто хотим помочь». Но я слышу, что стоит за словами. Я чувствую это. Как воду, которая течёт под камнем. Медленно. Неотвратимо.

Молотобойцы нашли способ. Наконец-то. Способ навредить нам. И этот способ — я.

Сегодня я иду по главному туннелю Бьярга. Здесь всегда людно. Торговцы из дальних городов Подгорного Царства везут товары: руду из Железного Чертога, самоцветы из Глубинного Клана, оружие из Молотобойцев. Гул голосов, скрип колёс, звон металла — всё это смешивается в единый поток, который течёт сквозь камень, как кровь по венам.

Я прохожу мимо лавки старого гнома. Гномы редко спускаются так глубоко, но этот — исключение. Он торгует травами и корешками с поверхности. Я знаю его. Он не раз давал мне советы — не спрашивая, зачем мне это. Он просто видел, что я ищу.

— Биргир, — говорит он, когда я подхожу. — Давно не видел.

— Был занят, — отвечаю я.

Он кивает. Смотрит на меня долго. Потом говорит тихо:

— Ты слышал? В дальних штольнях что-то не так. Люди говорят: камень трескается. Вода уходит. А из трещин идёт... что-то. Запах. Как от гнилых грибов. Но хуже.

Я чувствую, как что-то сжимается внутри. Каменная гниль. Она распространяется. Она растёт.

— Где именно? — спрашиваю я.

— В нижних ярусах, — отвечает гном. — Там, где старые штольни. Те, что забросили сто лет назад. Говорят, оттуда теперь никто не возвращается. Или возвращается — но не таким, как раньше.

Я киваю. Беру несколько корешков — тех, что помогают от боли. Плачу. Ухожу.

Но я не иду домой. Я иду вниз. В нижние ярусы. Туда, где тьма.

Туннели внизу другие. Узкие. Тёмные. Стены здесь не обработаны — это дикий камень, который никогда не знал резца. Факелы горят редко. Воздух тяжёлый. Влажный. Пахнет чем-то кислым. Чем-то мёртвым.

Я иду медленно. Осторожно. Вода внутри меня течёт настороженно. Она чувствует то, что я чувствую. Тьма здесь. Она в стенах. В полу. В воздухе. Она пульсирует. Медленно. Голодно.

Я дохожу до развилки. Один туннель ведёт налево. Другой — направо. Я стою. Слушаю. Вода во мне течёт к правому. Я иду туда.

Туннель сужается. Потом расширяется. И я выхожу в пещеру. Большую. Высокую. Стены здесь покрыты не мхом — чем-то другим. Чёрным. Липким. Это не камень. Это... гниль. Она растёт. Она дышит. Она смотрит.

В центре пещеры — трещина. Глубокая. Широкая. Из неё идёт свет. Не голубой, как мой. Не зелёный, как мох. Красный. Тёмный. Больной.

Я подхожу ближе. Заглядываю в трещину. И вижу... воду. Подземный ручей. Но он не течёт. Он стоит. Чёрный. Мёртвый. И в нём — что-то. Что-то, что двигается. Медленно. Как змея. Как корень. Как рука.

Я отступаю. Сердце бьётся быстро. Вода внутри меня бурлит. Она хочет вырваться. Хочет течь. Хочет очистить. Но я не позволяю. Пока не позволяю.

— Ты пришёл.

Голос. Не Сольвейг. Другой. Глубокий. Древний. Он идёт из трещины. Из воды. Из тьмы.

Я стою. Не двигаюсь. Смотрю в трещину.

— Кто ты? — спрашиваю я.

— Я — то, что было до камня, — отвечает голос. — Я — то, что будет после. Я — то, что ждёт. Я — то, что голодно.

— Что ты такое?

— Я — гниль. Я — конец. Я — то, что пожирает. Камень. Воду. Жизнь. Всё.

Я чувствую, как холод ползёт по спине. Но я не отступаю. Я стою.

— Ты не сможешь меня остановить, — говорит голос. — Ты слишком мал. Слишком слаб. Ты — ручей. А я — океан. Я — бездна. Я — вечность.

— Может быть, — говорю я. — Но я буду пытаться.

Голос смеётся. Смех — как камнепад. Как обвал. Как смерть.

— Пытайся, — говорит он. — Пытайся, маленький ручей. Пытайся, пока можешь. Потому что скоро... скоро я выйду. И тогда никто не сможет меня остановить.

Я отступаю. Медленно. Не отводя глаз от трещины. Потом поворачиваюсь. Иду обратно. Быстро. Но не бегу. Не позволяю себе бежать.

Я выхожу из нижних ярусов. Воздух снова становится чище. Свет — ярче. Я иду домой. Молча. Вода внутри меня дрожит. Но не от страха. От гнева. От решимости.

Ночью я иду в пещеру. Лейф уже там. Ждёт. Он смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Ты видел что-то.

— Да, — отвечаю я. — Я видел тьму. Она растёт. Она голодна. И она скоро вырвется.

— Что мы будем делать?

Я смотрю на него. На его маленькое лицо. На его глаза. В которых — решимость. Такая же, как у меня.

— Мы будем готовиться, — говорю я. — Я буду учиться. Ты будешь учиться. Мы будем расти. И когда придёт время — мы будем готовы.

Лейф кивает. Медленно. Серьёзно. Как взрослый.

— Я с тобой, — говорит он. — Всегда.

Я улыбаюсь. Впервые за долгое время. По-настоящему.

— Знаю, — говорю я. — Спасибо.

Я сажусь на камень. Закрываю глаза. Тянусь к воде. К Сольвейг. Она приходит. Сразу. Словно ждала.

— Ты видел его, — говорит она. Не спрашивает. Знает.

— Да, — отвечаю я. — Он говорил со мной. Он сказал, что выйдет. Скоро.

— Он выйдет, — соглашается она. — Но не скоро. У тебя есть время. Год. Может, два. Может, больше. Но не меньше.

— Что мне делать?

— Расти, — говорит она. — Учиться. Готовиться. Ты — не просто ручей, Биргир. Ты — тот, кто может изменить русло. Тот, кто может очистить воду. Тот, кто может остановить гниль.

— Я не знаю как.

— Узнаешь, — говорит она. — Когда придёт время. Когда ты будешь готов. Когда ты поймёшь, кто ты есть.

Она наклоняется. Касается моего лба. Прохлада. Покой.

— Я верю в тебя, — говорит она. — Я всегда верила. С первого мгновения. С первого вдоха камня.

Она исчезает. Я остаюсь. Один. С водой, которая поёт. С тьмой, которая ждёт. И с чем-то новым. С чем-то, что растёт.

Я возвращаюсь домой. Лейф спит. Мама спит. Отец спит. Я ложусь рядом. Закрываю глаза.

И в темноте я слышу: вода поёт. Но теперь в её песне есть что-то другое. Что-то тревожное. Что-то, что ждёт.

Скоро, — думаю я. Скоро.

Утром меня будит стук в дверь. Я открываю. На пороге — Лайма. Она стоит. Прямая. Гордая. Как всегда. Но в её глазах — что-то новое. Не презрение. Не насмешка. Что-то другое. Что-то, чему я не знаю названия.

— Биргир, — говорит она. — Мне нужно поговорить с тобой.

Я молчу. Жду.

— Я слышала, — говорит она. — О том, что ты делаешь. О том, что ты лечишь. О том, что ты... — Она замолкает. Смотрит на меня. Долго. — Я хочу помочь.

— Помочь? — переспрашиваю я.

— Да, — говорит она. — Я — Изумруд. Я чувствую камень. Я могу помочь тебе найти то, что ты ищешь. Я могу помочь тебе понять, откуда идёт гниль. Я могу... — Она снова замолкает. Потом говорит тихо: — Я обязана тебе жизнью. И я не забываю долгов.

Я смотрю на неё. На её лицо. На её глаза. В которых — решимость. И что-то ещё. Что-то, чему я не знаю названия.

— Ты знаешь, что твой дед — Воррик? — спрашиваю я. — Ты знаешь, что он голосовал за то, чтобы перевести меня в Аквамарин? Ты знаешь, что он, возможно, будет голосовать за моё изгнание?

Она не отводит глаз.

— Знаю, — говорит она. — Но я — не мой дед. Я — Лайма. И я решаю сама.

Я смотрю на неё. Долго. Потом киваю.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда начнём.

Она кивает. И впервые за долгое время я чувствую, что не один.

Глава 11. Сердце Братталида

Лайма приходит на следующий день. Рано. Когда Бьярг ещё спит, а в туннелях горят только дежурные факелы. Она стоит у входа в нашу нишу. Прямая. Собранная. На ней зелёная туника Изумруда — та самая, которую я больше не ношу. Я вижу её и чувствую укол. Не зависти. Памяти. Но я не отвожу глаз.

— Готова? — спрашиваю я.

— Готова, — отвечает она.

Мы идём молча. Через главные туннели. Мимо спящих лавок. Мимо закрытых кузниц. Мимо стражи, которая смотрит на нас, но не останавливает. Я — Аквамарин. Она — Изумруд. Вместе мы выглядим странно. Но никто не говорит ни слова.

Мы спускаемся в нижние ярусы. Туда, где я был три дня назад. Туда, где тьма.

Лайма идёт рядом. Я чувствую, как она напряжена. Не от страха. От сосредоточенности. Она чувствует камень. Я вижу это по тому, как её пальцы касаются стен. Как она замедляет шаг на развилках. Как прислушивается.

— Здесь что-то не так, — говорит она, когда мы доходим до первого тёмного туннеля. — Камень... он болеет. Я чувствую это. Как трещину в кости.

— Гниль, — говорю я. — Она распространяется. Я видел её. Внизу. В трещине.

Она кивает. Не спрашивает, что я там делал. Просто идёт дальше.

Мы доходим до развилки. Той самой. Налево и направо. Я останавливаюсь. Слушаю воду. Она течёт к правому. Как и в прошлый раз.

— Туда, — говорю я.

Лайма смотрит направо. Потом на меня. В её глазах — вопрос. Но она не задаёт его. Просто идёт следом.

Туннель сужается. Потом расширяется. И мы выходим в пещеру. Ту самую. С чёрными стенами. С трещиной. С красным светом.

Лайма замирает. Её лицо бледнеет. Она чувствует. Сильнее, чем я. Потому что она — Изумруд. Она чувствует камень так, как я чувствую воду. И то, что она чувствует, пугает её.

— Что это? — шепчет она.

— Я не знаю, — отвечаю я. — Но это растёт.

Я подхожу к трещине. Лайма остаётся позади. Я слышу, как она дышит. Быстро. Тяжело. Но она не уходит. Не бежит. Она стоит. Смотрит.

Я опускаюсь на колени перед трещиной. Кладу ладони на камень. Закрываю глаза. Направляю воду. Она течёт вниз. В трещину. В чёрную воду. В тьму.

И тьма отвечает. Она поднимается. Медленно. Как дым. Как тень. Как рука. Она тянется ко мне. Я чувствую её холод. Её голод. Её ненависть.

— Ты вернулся, — говорит голос. Тот самый. Древний. Глубокий. — Ты привёл подругу. Как мило.

Я не отвечаю. Я теку. Сильнее. Глубже. Я не отступаю.

— Ты думаешь, что можешь меня остановить? — смеётся голос. — Ты думаешь, что твоя вода — сильнее моей гнили? Ты — капля. Я — океан.

— Может быть, — говорю я. — Но капля точит камень.

Я направляю воду в трещину. Прямо в чёрную воду. Прямо в тьму. И вода касается её. И что-то происходит. Тьма отступает. Не уходит. Но отступает. На мгновение. На одно мгновение.

Я открываю глаза. Трещина всё ещё здесь. Чёрная вода всё ещё здесь. Но красный свет померк. Чуть-чуть. Едва заметно. Но померк.

Лайма подходит. Она смотрит на трещину. Потом на меня. В её глазах — что-то новое. Не страх. Не презрение. Уважение.

— Ты сделал это, — говорит она.

— Я не сделал ничего, — отвечаю я. — Я просто... задержал.

— Этого достаточно, — говорит она. — На сегодня.

Она опускается на колени рядом со мной. Кладёт ладони на камень. Закрывает глаза. Я чувствую, как она тянется к камню. Как она говорит с ним. Не так, как я. По-другому. Но она говорит. И камень отвечает.

— Здесь был храм, — говорит она, не открывая глаз. — Давно. Очень давно. До Мордина. До кланов. До всего. Здесь был храм Сольвейг.

Я смотрю на неё. На её лицо. На её руки. На камень под её пальцами.

— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.

— Камень помнит, — отвечает она. — Он помнит всё. Он помнит, как здесь текла вода. Как здесь рос мох. Как здесь приходили дварфы. Не молиться. Слушать. Как ты.

Она открывает глаза. Смотрит на меня. Долго.

— Ты не неправильный, — говорит она. — Ты — часть этого места. Часть камня. Часть воды. Часть жизни. И это место — часть тебя.

Я молчу. Не знаю, что сказать. Просто смотрю на неё.

— Мы должны найти его, — говорит она. — Настоящий храм. Не этот. Настоящий. Там будет ответ. Там будет то, что ты ищешь.

— Где он?

— Глубже, — говорит она. — В сердце Братталида. Там, где камень ещё помнит Сольвейг. Там, где вода ещё чистая.

Я встаю. Протягиваю ей руку. Она берёт. Поднимается.

— Тогда пойдём, — говорю я.

Она кивает. И мы идём. Глубже. В темноту. В сердце горы.

Мы идём долго. Час. Может, больше. Туннели становятся уже. Ниже. Темнее. Факелов здесь нет. Только мох, который я вырастил — тот, что тянется за мной, как след. Он светится. Слабо. Но достаточно, чтобы видеть.

Лайма идёт впереди. Она чувствует камень. Я иду сзади. Я чувствую воду. Мы — как два ручья. Разные. Но текущие в одном направлении.

Наконец туннель расширяется. И мы выходим в зал. Огромный. Высокий. Стены здесь не чёрные. Не серые. Они светятся. Мягким. Голубым. Светом. Как аквамарин. Как моя туника. Как моя сила.

В центре зала — алтарь. Простой. Каменный. На нём — чаша. Высеченная из цельного камня. В чаше — вода. Чистая. Прозрачная. Живая.

Я подхожу. Медленно. Лайма остаётся позади. Она смотрит. Не дышит. Я опускаюсь на колени перед алтарём. Смотрю на чашу. На воду. И вода смотрит на меня.

— Ты пришёл, — говорит голос. Не из трещины. Не из тьмы. Из воды. Из чаши. Женский. Мягкий. Знакомый.

— Сольвейг, — говорю я.

Она появляется. Не как раньше. Не в пещере. Здесь. В этом зале. Она стоит передо мной. Высокая. Стройная. С волосами цвета тёмной воды. Её кожа светится. Её глаза — как два колодца. Она смотрит на меня. И улыбается.

— Ты нашёл меня, — говорит она. — Наконец-то.

— Это твой храм? — спрашиваю я.

— Это мой дом, — отвечает она. — Мой первый дом. До того, как дварфы забыли. До того, как камень стал тюрьмой. До того, как вода стала гнить.

Она подходит. Касается чаши. Вода в ней вспыхивает. Ярче. Живее.

— Здесь ты можешь учиться, — говорит она. — Здесь ты можешь расти. Здесь ты можешь понять, кто ты есть. И что ты должен сделать.

— Что я должен сделать?

— Остановить гниль, — отвечает она. — Но не силой. Не водой. Не камнем. Тем, что внутри тебя. Тем, что ты ещё не открыл.

— Что это?

Она смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Жизнь. Настоящая. Не вода. Не камень. Жизнь. То, что течёт во всём. То, что связывает. То, что лечит. То, что очищает.

Она наклоняется. Касается моего лба. Прохлада. Покой. Сила.

— Ты готов? — спрашивает она.

— Готов, — отвечаю я.

Она улыбается. И вода в чаше вспыхивает. И свет заливает зал. И я чувствую, как что-то внутри меня открывается. Что-то новое. Что-то древнее. Что-то, что ждало.

Мы возвращаемся наверх поздно. Лайма молчит. Я тоже. Мы идём через туннели. Мимо стражи. Мимо лавок. Мимо кузниц. Бьярг просыпается. Начинается новый день.

У входа в нашу нишу нас встречает отец. Он стоит. Ждёт. Его лицо — каменное. Но в глазах — что-то. Что-то, чего я не видел раньше.

— Где вы были? — спрашивает он. Ровно. Тихо.

— Внизу, — отвечаю я. — Искали ответы.

— Нашли?

— Нашли.

Он смотрит на меня. Долго. Потом на Лайму. Потом снова на меня.

— Совет требует тебя, — говорит он. — Завтра. Они хотят говорить с тобой. Официально. О твоём даре. О твоём будущем. О твоём месте в Бьярге.

Я молчу. Жду.

— Молотобойцы давят, — продолжает отец. — Они говорят, что ты опасен. Что ты — ересь. Что Свет Берилла покрывает тебя. Они требуют, чтобы Совет решил. Раз и навсегда.

— И что ты скажешь? — спрашиваю я.

Отец смотрит на меня. Долго. В его глазах — боль. И страх. И любовь.

— Я скажу правду, — говорит он. — Что ты — мой сын. Что ты — Свет Берилла. Что ты — дварф. И что бы ни решил Совет... я буду с тобой.

Он уходит. Я остаюсь. Один. С Лаймой. С водой, которая поёт. С тьмой, которая ждёт. И с чем-то новым. С чем-то, что растёт.

Завтра, — думаю я. Завтра всё решится.

Глава 12. Суд Совета

Утро приходит слишком быстро. Я не спал. Лежал в постели, смотрел в потолок и слушал, как вода поёт в глубине. Она пела тише обычного. Настороженно. Словно чувствовала то же, что и я. Что сегодня всё изменится.

Лейф спит рядом. Его дыхание ровное. Спокойное. Он не знает, что сегодня решится судьба его брата. Я не сказал ему. Не хотел пугать. Он ещё мал. Он ещё верит, что мир справедлив. Пусть верит. Пока может.

Я встаю. Умываюсь. Надеваю голубую тунику. Аквамарин. Цвет, который я ношу уже три года. Цвет, который стал мне чужим. Но сегодня я не снимаю его. Сегодня я ношу его как броню. Как напоминание. Что бы ни случилось — я тот, кто я есть.

Мама уже на ногах. Она смотрит на меня. Долго. Потом подходит. Обнимает. Крепко. Молча. Я чувствую, как дрожат её руки.

— Всё будет хорошо, — говорю я.

— Знаю, — отвечает она. Но голос её дрожит.

Отец ждёт у входа. Он тоже не спал. Я вижу это по его лицу. По его глазам. Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Пойдём, — говорит он.

Мы идём. Через туннели Бьярга. Мимо стражи. Мимо лавок. Мимо кузниц. Город просыпается. Но сегодня он не гудит. Не шумит. Сегодня он затих. Словно ждёт. Словно знает.

Зал Совета — в самом сердце Бьярга. Огромный. Высеченный в скале. Колонны из цельного камня. Факелы, которые горят ровно. И в центре — круглый стол. За ним — места для глав всех кланов города. Двенадцать мест. Двенадцать кланов. Двенадцать судей.

Мы входим. Все уже здесь. Я вижу Воррика. Старую Хельду. Бабушку — она сидит рядом с отцом, хотя не имеет права голоса. Вижу незнакомых дварфов. Глав других кланов. И вижу их. Молотобойцев. Двое. В серых и чёрных одеждах. С молотом на груди. Они смотрят на меня. И в их глазах — торжество.

Отец садится на своё место. Я остаюсь стоять. В центре зала. Один. Все смотрят на меня.

— Биргир, сын Тордина, — говорит глава Совета. Старый дварф с белой бородой. Клан Железного Чертога. Нейтральный. — Ты вызван сюда, чтобы ответить на обвинения. Выслушай их. И отвечай.

Я киваю. Жду.

Встаёт один из Молотобойцев. Молодой. Слишком молодой для главы клана. Но он здесь. Значит, у него есть власть.

— Уважаемый Совет, — начинает он. — Мы пришли сюда не для того, чтобы судить мальчика. Мы пришли, чтобы говорить о безопасности Бьярга. О безопасности всех нас. Этот дварф лечит. Тайно. Без разрешения Совета. Без надзора лекарей. Без соблюдения древних ритуалов. Он вмешивается в то, во что дварф не должен вмешиваться. В тело. В кровь. В кости. Мы не знаем, что он делает. Мы не знаем, как он это делает. Мы не знаем, какие последствия это может иметь. Для него. Для тех, кого он лечит. Для всего города.

Он делает паузу. Смотрит на меня. Потом продолжает:

— Мы не обвиняем его в злом умысле. Мы обвиняем его в самонадеянности. Он — ребёнок. Он не понимает, с чем играет. И если мы позволим ему продолжать... если мы закроем глаза на его самодеятельность... тогда мы все будем виноваты. Когда что-то случится. Когда он ошибётся. Когда он навредит.

Тишина. Долгая. Густая.

Встаёт Хельда. Медленно. Она смотрит на Молотобойца. Потом на Совет.

— Я — старая дварфийка, — говорит она. — Я видела многое. Я видела, как лекари теряют пациентов. Я видела, как они разводят руками и говорят: «Мы сделали всё, что могли». Я видела, как умирают дети. Я видела, как умирают старики. Я видела, как умирают те, кого можно было спасти. Но никто не мог. Потому что никто не умел.

Она смотрит на меня. Долго.

— А этот мальчик — умеет. Он спас мою внучку. Он спас других. Я не знаю, как. Я не понимаю его силу. Но я видела результат. И результат — вот он. Лайма жива. Она дышит. Она смеётся. Она здесь.

Она садится. Тишина. Ещё гуще.

Встаёт отец. Медленно. Он смотрит на Молотобойца. Потом на Совет. Потом на меня.

— Мой сын, — говорит он. — Не опасен. Он — дварф. Он — Свет Берилла. Он — один из нас. И если Совет хочет судить его за то, что он помогает... за то, что он лечит... за то, что он спасает жизни... тогда судите и меня. Потому что я — его отец. И я горжусь им.

Тишина. Ещё гуще.

— Мы не судим тебя, Тордин, — говорит глава Совета. — Мы судим мальчика. И мы должны решить. Здесь и сейчас. Что с ним делать.

Встаёт Воррик. Медленно. Он смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Я знаю этого мальчика с рождения. Я видел, как он рос. Я видел, как он борется. Я видел, как он страдает. Я голосовал за то, чтобы перевести его в Аквамарин. Я думал, что это правильно. Что это — единственный путь. Но я ошибался. — Он замолкает. Смотрит на меня. — Он не Изумруд. Но он — дварф. Настоящий дварф. И если Совет хочет его изгнать... тогда Совет должен знать: я буду против.

Я смотрю на него. На его лицо. На его глаза. В которых — что-то новое. Уважение. И что-то ещё. Что-то, чему я не знаю названия.

Тишина. Долгая. Густая.

Глава Совета поднимает руку. Все замолкают.

— Мы выслушали всех, — говорит он. — Теперь мы должны решить. Но сначала... — Он смотрит на меня. — Мальчик. Ты хочешь что-то сказать?

Я стою. Смотрю на них. На всех. На отца. На бабушку. На Воррика. На Хельду. На Молотобойцев. На главу Совета.

— Я не выбирал свой дар, — говорю я. — Я не просил его. Но он у меня есть. И я не могу его выбросить. Я не могу перестать быть тем, кто я есть. Я пробовал. Долго. Но это невозможно. Потому что это — я.

Я делаю шаг вперёд. Смотрю на Молотобойцев. Прямо. Не отводя глаз.

— Вы боитесь меня, — говорю я. — Я знаю. Вы боитесь того, что я могу. Того, что я делаю. Того, что я не такой, как вы. Но страх — это не причина для изгнания. Страх — это причина для понимания. Для разговора. Для того, чтобы попробовать понять.

Я смотрю на Совет. На каждого из них.

— Я не хочу покидать Бьярг, — говорю я. — Это мой дом. Это мой клан. Это моя семья. Но если вы решите, что мне здесь нет места... тогда я уйду. Не потому, что я слабый. Не потому, что я боюсь. А потому, что я не хочу быть обузой. Не хочу, чтобы из-за меня страдал мой клан. Мой отец. Мой брат.

Я замолкаю. Стою. Жду.

Глава Совета смотрит на меня. Долго. Потом оглядывает остальных. Они переглядываются. Шепчутся. Кивают.

— Мы решили, — говорит он наконец. — Биргир, сын Тордина, остаётся в Бьярге. Пока. Он остаётся Аквамарином. Пока. Но Совет будет следить. Каждый его шаг. Каждое его действие. Каждое его лечение. И если он оступится... если он нарушит закон... если он причинит вред... тогда решение будет принято. Без его согласия.

Он встаёт. Все встают. Заседание окончено.

Я выхожу из зала. Отец рядом. Бабушка рядом. Мы идём молча. Но я чувствую, что что-то изменилось. Не только в зале. Во мне.

Молотобойцы не получили того, что хотели. Пока. Но они не отступят. Я знаю это. Они будут ждать. Искать. Давить. Потому что они нашли способ. И этот способ — я.

Но я тоже не отступлю. Я буду расти. Учиться. Готовиться. Потому что время приближается. Тьма в глубине растёт. И однажды — скоро — она вырвется наружу.

Ночью я иду в пещеру. Лейф уже там. Ждёт. Он смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Ты вернулся.

— Вернулся, — отвечаю я.

— Что решили?

— Что я остаюсь. Пока.

Он кивает. Медленно. Серьёзно. Как взрослый.

— Я знал, — говорит он. — Я знал, что ты останешься. Ты нужен здесь.

Я смотрю на него. На его маленькое лицо. На его глаза. В которых — вера. Такая глубокая, что я чувствую её физически.

— Спасибо, — говорю я. — Спасибо, Лейф.

Он улыбается. Я улыбаюсь. Прямо сейчас мы можем позволить себе радоваться.

Я сажусь на камень. Закрываю глаза. Тянусь к воде. К Сольвейг. Она приходит. Сразу. Словно ждала.

— Ты справился, — говорит она. Не спрашивает. Знает.

— Пока, — отвечаю я. — Но это не конец.

— Нет, — соглашается она. — Это не конец. Это начало. Настоящее начало. Теперь ты знаешь, кто твои враги. Теперь ты знаешь, за что борешься. Теперь ты знаешь, что должен сделать.

— Остановить гниль, — говорю я.

— Да, — отвечает она. — Но не силой. Тем, что внутри тебя. Тем, что ты ещё не открыл.

— Когда?

— Скоро, — говорит она. — Очень скоро. Тьма растёт. Она чувствует тебя. Она боится тебя. И она сделает всё, чтобы остановить.

Она наклоняется. Касается моего лба. Прохлада. Покой. Сила.

— Будь готов, — говорит она. — Будь готов ко всему.

Она исчезает. Я остаюсь. Один. С водой, которая поёт. С тьмой, которая ждёт. И с чем-то новым. С чем-то, что растёт.

Я возвращаюсь домой. Лейф спит. Мама спит. Отец спит. Я ложусь рядом. Закрываю глаза.

И в темноте я слышу: вода поёт. Но теперь в её песне есть что-то другое. Что-то тревожное. Что-то, что ждёт.

Скоро, — думаю я. Скоро.

Глава 13. Тень над Бьяргом

Три года прошло с Суда. Мне пятнадцать. Я всё ещё Аквамарин. Всё ещё голубой. Но границы, которые когда-то казались мне клеткой, давно стёрлись. Я хожу куда хочу. Говорю с кем хочу. Лечу — тайно, но уже не так осторожно, как раньше. Слухи обо мне расползлись по всем ярусам Бьярга. Одни называют меня чудотворцем. Другие — еретиком. Третьи просто отводят глаза. Но никто больше не смеётся.

Молотобойцы притихли. После Суда они поняли, что в лоб меня не взять. Отец слишком силён. Воррик неожиданно встал на мою сторону. Даже бабушка, которая всегда молчала, теперь открыто говорила в мою защиту. Так что враги затаились. Ждут. Копят силы. Я чувствую это. Как чувствую гниль, которая продолжает расти в глубине Братталида.

Гниль. Она стала моей тенью. Я спускаюсь к ней каждую неделю. Иногда один. Иногда с Лаймой. Иногда с Лейфом — ему уже восемь, и он настоял, чтобы я взял его с собой. Я не смог отказать. Он смотрит на тьму без страха. Как на что-то, что нужно понять. Как на задачу, которую нужно решить.

Сегодня я иду один. Лайма занята в кузнице — она стала мастером, как и мечтала. Лейф на занятиях с Гримом. Отец в главном зале, решает дела клана. Все заняты. Все живут своей жизнью. А я спускаюсь вниз.

Туннели знакомы мне, как собственные ладони. Я знаю каждый поворот. Каждую трещину. Каждый камень. Мох, который я вырастил за эти годы, покрывает стены ровным слоем. Он светится — ярко, уверенно. Он мой маяк. Мой след. Моя дорога.

Я дохожу до развилки. Налево — старые штольни. Направо — пещера с трещиной. Я иду направо. Вода во мне течёт спокойно. Она знает этот путь.

Но сегодня что-то не так. Я чувствую это ещё до того, как вхожу в пещеру. Воздух тяжелее. Гуще. Пахнет сильнее — гнилью, сыростью, чем-то металлическим. Красный свет из трещины стал ярче. Шире. Он пульсирует. Как рана.

Я вхожу. Останавливаюсь. Смотрю.

Трещина выросла. За три года она расширилась вдвое. Чёрная вода поднялась. Она уже не просто стоит в глубине — она сочится наружу. Медленно. Капля за каплей. Чёрные капли падают на камень. И там, где они падают, камень чернеет. Трескается. Умирает.

Я подхожу ближе. Опускаюсь на колени. Кладу ладони на камень — туда, где ещё не добралась чернота. Направляю воду. Она течёт вниз. В трещину. В чёрную воду. Я пытаюсь очистить. Остановить. Задержать.

Тьма отвечает. Она не смеётся. Не говорит. Она просто давит. Молча. Тяжело. Она обрушивается на меня, как обвал. Я чувствую её холод. Её голод. Её ненависть. Она хочет меня. Она хочет мою воду. Она хочет всё.

Я держусь. Я не отступаю. Я теку. Сильнее. Глубже. Я чувствую, как что-то внутри меня открывается. То, что Сольвейг называла «жизнью». То, что я ещё не до конца понимаю. Оно поднимается. Оно течёт вместе с водой. Оно касается тьмы.

И тьма отступает. Не так, как раньше. Не сразу. Но отступает. Чёрные капли замедляют падение. Красный свет тускнеет. Трещина не растёт.

Я открываю глаза. Дышу тяжело. Руки дрожат. Но камень под ладонями снова серый. Не чёрный. Пока.

Я встаю. Отряхиваю колени. Смотрю на трещину. Она всё ещё здесь. Она всегда будет здесь. Но сегодня я её остановил.

— Ты становишься сильнее.

Голос. Я оборачиваюсь. В проёме пещеры стоит Сольвейг. Не в чаше. Не в храме. Здесь. Внизу. Рядом с тьмой. Она смотрит на меня. В её глазах — что-то новое. Гордость. И тревога.

— Ты приходишь сюда каждую неделю, — говорит она. — Ты борешься. Ты не сдаёшься. Это хорошо.

— Но? — спрашиваю я.

— Но тьма тоже растёт, — отвечает она. — Быстрее, чем ты. Быстрее, чем я ожидала. Что-то питает её. Что-то в глубине. Что-то, чего я не вижу.

— Что это?

— Я не знаю. Пока не знаю. Но я чувствую: это не просто гниль. Это... кто-то. Или что-то. Оно ждёт. Оно копит силы. И однажды оно вырвется.

Я смотрю на трещину. На чёрную воду. На камень, который я только что спас. Пока спас.

— Сколько у меня времени? — спрашиваю я.

— Год, — говорит она. — Может, меньше. Тьма растёт быстрее, чем ты.

— Что мне делать?

— Искать, — отвечает она. — В храме. В чаше. В воде. Там есть ответы. Ты просто ещё не научился их читать.

Она подходит. Касается моего плеча. Её прикосновение — прохладное. Как вода. Как покой.

— Ты не один, — говорит она. — Ты никогда не был один. Но теперь тебе нужны союзники. Настоящие. Те, кто пойдут с тобой до конца.

Она исчезает. Я остаюсь. Смотрю на трещину. Думаю.

Союзники. У меня есть Лайма. Лейф. Отец. Бабушка. Воррик. Хельда. Но этого мало. Этого мало для того, что надвигается. И для того, чтобы спуститься в глубину — по-настоящему спуститься, туда, где живёт сама тьма — нужна не просто поддержка. Нужно разрешение. Нужен отряд. Нужны воины и маги.

Я выхожу из пещеры. Иду наверх. В Бьярг. В город, который стал мне домом. В город, который когда-то отверг меня. В город, который теперь нуждается во мне. Даже если не знает об этом.

Дома меня встречает Лейф. Он сидит на камне у входа. Ждёт. В его руках — кусок руды. Он вертит его. Смотрит. Изучает. Как когда-то я изучал мох.

— Ты снова был внизу, — говорит он. Не спрашивает. Знает.

— Был, — отвечаю я.

— Тьма растёт?

— Растёт.

Он кивает. Откладывает руду. Смотрит на меня. Долго. В его глазах — что-то, чего я не видел раньше. Не детская вера. Взрослое понимание.

— Я чувствую её, — говорит он. — Иногда. Ночью. Когда сплю. Я вижу сны. Там темно. И что-то двигается. Что-то большое. Оно смотрит на меня. Оно ждёт.

Я сажусь рядом. Кладу руку на его плечо.

— Ты никогда не говорил об этом, — говорю я.

— Не хотел тебя пугать, — отвечает он. — Ты и так много несёшь.

Я смотрю на него. На его лицо. На его глаза. В которых — тень. Та же тень, что и во мне. Только младше. Слабее. Но она есть.

— Ты тоже чувствуешь, — говорю я. — Ты тоже видишь.

— Да, — говорит он. — Но я не боюсь. Потому что ты рядом. Ты всегда рядом.

Я обнимаю его. Крепко. Он прижимается ко мне. Маленький. Тёплый. Живой.

— Я всегда буду рядом, — говорю я. — Всегда.

Он молчит. Потом отстраняется. Смотрит на меня. Серьёзно.

— Научи меня, — говорит он. — Научи меня тому, что ты умеешь. Я хочу помогать. Не только ждать. Не только смотреть. Я хочу бороться.

Я смотрю на него. Долго. Потом киваю.

— Хорошо, — говорю я. — Тогда начнём.

Ночью мы идём в пещеру. Ту самую. Со мхом и грибом. Лейф садится на камень. Смотрит на меня. Ждёт.

— Закрой глаза, — говорю я. — Дыши. Медленно. Глубоко. Чувствуй камень под собой. Чувствуй воду в глубине. Чувствуй жизнь вокруг.

Он закрывает глаза. Дышит. Я чувствую, как он тянется. Как его сознание касается чего-то. Чего-то, что не камень. Не вода. Что-то третье.

— Я чувствую, — говорит он. — Что-то. Оно тёплое. Оно... оно как ты.

— Как я?

— Да. Как твоя вода. Но другая. Меньше. Слабее. Но есть.

Я смотрю на него. На его лицо. На его руки. На то, как он сидит. Спокойно. Уверенно. Как будто делал это всю жизнь.

— Ты чувствуешь жизнь, — говорю я. — Как я. Но по-своему. Ты — не вода. Ты — камень. Но в тебе есть что-то. Что-то, что связывает.

Он открывает глаза. Смотрит на меня. В его взгляде — понимание.

— Я тоже неправильный, — говорит он. — Как ты.

— Нет, — отвечаю я. — Ты — правильный. Просто другой. Как и я. Как и все мы.

Он улыбается. Спокойно. Уверенно. Как взрослый, которым он становится.

— Тогда научи меня, — говорит он. — Научи меня быть другим.

Я киваю. И мы начинаем.

Утром я иду к отцу. Он в главном зале. Один. Смотрит на карту Бьярга. На ней — отметки. Красные. Чёрные. Я вижу их. Я знаю, что они значат.

— Гниль, — говорю я.

Он оборачивается. Смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Ты знаешь, — говорит он.

— Знаю. Она растёт. Быстрее, чем я успеваю. И она не просто растёт. Что-то питает её. Что-то в глубине.

Он отворачивается. Смотрит на карту. Молчит. Потом говорит:

— Что ты предлагаешь?

— Спуститься, — отвечаю я. — В самые глубокие штольни. Туда, где начинается гниль. Найти источник. Остановить его.

Он долго молчит. Потом говорит:

— Одному тебе не справиться.

— Знаю, — отвечаю я. — Поэтому я иду к Совету. Просить разрешения. Просить отряд.

Он смотрит на меня. В его глазах — что-то новое. Гордость. И страх. И что-то ещё. Что-то, чему я не знаю названия.

— Ты понимаешь, что это значит? — спрашивает он. — Совет может отказать. Молотобойцы будут против. Они не дадут тебе уйти в глубину. Они боятся того, что ты найдёшь.

— Знаю, — отвечаю я. — Но я всё равно пойду. С их разрешением или без. Но лучше — с ним. Потому что один я не справлюсь. Мне нужны воины. Маги. Те, кто знает глубины лучше меня.

Отец кивает. Медленно. Задумчиво.

— Тогда пойдём вместе, — говорит он. — Я буду говорить с Советом. Ты — стоять рядом. И если они откажут... тогда мы решим. Что делать дальше.

Я киваю. И мы идём.

Зал Совета снова полон. Все здесь. Молотобойцы. Железный Клинок. Ярость Мордина. Свет Берилла. Другие кланы. Все смотрят. Ждут.

Отец встаёт. Говорит:

— Уважаемый Совет. Мой сын, Биргир, провёл три года, изучая гниль в глубинах Братталида. Он знает её. Он чувствует её. И он говорит: она растёт. Быстрее, чем мы думали. Скоро она вырвется наружу. И тогда пострадает весь Бьярг. Не только Свет Берилла. Все.

Тишина. Долгая. Густая.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает Хенрик, глава Совета. Старый дварф с белой бородой. Клан Железного Чертога. Нейтральный. Его голос ровный. Но глаза — внимательные. Острые.

— Отряд, — отвечает отец. — Сводный. Из нескольких кланов. Воины. Маги. Те, кто знает глубины. Мой сын пойдёт с ними. Он найдёт источник. Он остановит его.

— Мальчик? — переспрашивает Молотобоец. — Мальчик пойдёт с отрядом?

— Он чувствует гниль, — говорит отец. — Он знает, где она. Он знает, как с ней бороться. Он — единственный, кто может.

— Это опасно, — говорит глава Железного Клинка. — Глубины Братталида не исследованы. Там могут быть... вещи. Древние. Злые.

— Знаю, — отвечает отец. — Поэтому и нужен отряд. Сильные воины. Опытные маги. Не для того, чтобы защитить моего сына. Для того, чтобы он не пошёл один.

Тишина. Ещё гуще.

Встаёт Воррик. Смотрит на меня. Потом на Совет.

— Я — старик, — говорит он. — Я многое видел. И я знаю: если гниль вырвется, она не пощадит никого. Если мальчик может её остановить... тогда мы должны дать ему шанс.

Встаёт глава Ярости Мордина. Старый дварф с белой бородой. Маг. Один из немногих, кто ещё помнит древние руны. Рядом с ним — молодой дварф. Спокойный. Сосредоточенный. В серо-коричневых одеждах. На поясе — тяжёлый молот с рунами. Я чувствую его силу. Магию земли. Он смотрит на меня. Долго. Изучающе.

— Я слышал о мальчике, — говорит глава Ярости Мордина. — Говорят, он лечит. Говорят, он чувствует воду. Говорят, он... не такой, как все. — Он смотрит на меня. Долго. — Я хочу посмотреть на него. Поговорить с ним. Прежде чем решить.

Он подходит. Встаёт передо мной. Смотрит. В его глазах — не вражда. Не подозрение. Любопытство. И что-то ещё. Что-то, чему я не знаю названия.

— Ты чувствуешь гниль? — спрашивает он.

— Чувствую, — отвечаю я.

— Как?

— Как воду, которая гниёт. Как камень, который трескается. Как жизнь, которая умирает.

Он кивает. Медленно. Потом говорит:

— Я пойду с тобой. И мои маги пойдут. Если Совет разрешит.

Он оборачивается к молодому дварфу. Тот кивает. Молча.

— Это Руне, — говорит глава Ярости Мордина. — Мой лучший ученик. Он владеет магией земли. Он поведёт отряд. Ты пойдёшь с ним. Ты будешь его глазами и ушами в глубине. Он будет твоим щитом и мечом.

Я смотрю на Руне. Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает. Без улыбки. Без тепла. Просто кивает. Как воин. Как маг. Как тот, кто знает, что идёт в опасное место.

— Хорошо, — говорю я.

Хенрик поднимает руку. Все замолкают.

— Мы решили, — говорит он. — Отряд будет собран. Сводный. Из кланов Свет Берилла, Молотобойцев, Железного Клинка и Ярости Мордина. Воины. Маги. Лучшие. Отряд поведёт Руне из Ярости Мордина. Мальчик пойдёт с ними. Как проводник. Как тот, кто чувствует гниль.

Он смотрит на меня. Долго.

— Ты понимаешь, что это значит? — спрашивает он. — Ты понимаешь, что ты можешь не вернуться?

— Понимаю, — отвечаю я.

— И всё равно пойдёшь?

— Пойду.

Он кивает. Медленно. Задумчиво.

— Тогда готовься, — говорит он. — Через три дня вы выходите.

Все встают. Заседание окончено.

Я выхожу из зала. Отец рядом. Бабушка рядом. Мы идём молча. Но я чувствую, что что-то изменилось. Не только в зале. Во мне.

Теперь у меня есть отряд. Воины. Маги. Те, кто пойдут со мной. Те, кто не побоятся.

Но я знаю: этого мало. Этого всегда мало. Потому что тьма не боится ни мечей, ни рун. Она боится только одного. Жизни. Настоящей. Той, что внутри меня. Той, что я ещё не до конца понимаю.

Вечером я сижу в пещере. Один. Мох светится. Гриб пульсирует. Вода поёт в глубине. Я думаю о том, что будет. О том, что ждёт внизу.

Входит Лайма. Она смотрит на меня. Долго. Потом садится рядом.

— Я слышала, — говорит она. — Совет разрешил. Отряд собран.

— Да, — отвечаю я.

— Кто идёт?

— Руне из Ярости Мордина. Воины. Маги. Молотобойцы. Железный Клинок. Свет Берилла.

— А ты?

— Я пойду с ними. Как проводник. Я чувствую гниль. Они — нет. Я нужен.

Она кивает. Медленно. Смотрит на меня. В её глазах — что-то, чего я не ожидал. Не обида. Не злость. Что-то другое. Что-то, чему я не знаю названия.

— Ты вернёшься? — спрашивает она.

— Вернусь, — отвечаю я.

Она молчит. Долго. Потом берёт мою руку. Сжимает. Крепко.

— Обещаешь? — спрашивает она.

— Обещаю, — говорю я.

Она улыбается. Грустно. Тепло.

— Тогда иди, — говорит она. — И возвращайся. Я буду ждать.

Я киваю. Не говорю ничего. Просто сижу рядом. С ней. В свете мха. С водой, которая поёт. С тьмой, которая ждёт.

Завтра я ухожу. В глубину. Туда, где живёт гниль. Туда, где ждёт ответ. Туда, где решится всё.

Глава 14. Глубины

Отряд собирается на рассвете. Не у входа в главный туннель, где обычно проходят караваны, а в дальнем конце Бьярга, у старых ворот, которые открывают только для того, что не предназначено для чужих глаз. Здесь темно. Здесь тихо. Здесь пахнет камнем, который не знал света сотни лет.

Нас двенадцать. Я считаю. Двенадцать дварфов. Восемь воинов. Четверо магов. И я. Тринадцатый. Не воин. Не маг. Проводник.

Руне стоит впереди. Молчит. Он не произносит речей. Не раздаёт указаний. Он просто смотрит на нас. Долго. Каждого. Его глаза — как земля под ногами: спокойные, тёмные, глубокие. Он из тех, кто говорит мало, но делает много. Я чувствую его силу. Магия земли течёт в нём, как река под камнем. Медленно. Неотвратимо.

Рядом с ним — двое из Молотобойцев. Старый, с седой бородой и шрамом через лоб. И молодой, с горящими глазами. Молодой не отводит взгляда от меня. Он хочет показать, что не боится. Но я чувствую его страх. Он пахнет, как пот на камне. Старый, наоборот, смотрит с любопытством. Как на что-то, что он раньше не видел.

Железный Клинок прислал четверых. Все — воины. Молчаливые. Они стоят у стены. Не разговаривают. Не смотрят на меня. Они просто ждут. Как камни, которые ждут, чтобы их сдвинули.

Свет Берилла представлен тремя. Двое воинов. Один маг. Маг — из Аквамарина. Старый дварф по имени Дорин. Он лечит. Как я. Но по-другому. Рунами. Камнем. Силой Мордина. Он смотрит на меня. Долго. Потом подходит.

— Биргир, — говорит он. — Я слышал о тебе.

— Что слышал?

— Что ты лечишь. Что ты чувствуешь то, чего не чувствуют другие. Что ты... — Он замолкает. Ищет слово. — Не такой.

— Это правда, — отвечаю я.

Он кивает. Медленно. Потом говорит:

— Я тоже не такой. Я лечу рунами. Камень отвечает мне. Но иногда... иногда я чувствую что-то ещё. Что-то живое. Внутри камня. Я никогда не говорил об этом. Потому что боялся.

Я смотрю на него. На его лицо. На его глаза. В которых — что-то знакомое. Что-то, что я видел в своих глазах. Когда был младше. Когда боялся.

— Ты не один, — говорю я.

Он кивает. Отходит. И я чувствую, что что-то изменилось. Не в отряде. Во мне. Теперь я знаю: я не единственный. Есть другие. Просто они прятались. Как я.

Руне поднимает руку. Все замолкают.

— Мы идём вниз, — говорит он. Голос — как камень. Твёрдый. Ровный. — До самого дна. До того места, где начинается гниль. Разведчики идут впереди. Проверяют каждый туннель. Каждую пещеру. Мы держим строй. Хирд. Мальчик идёт в середине. Он чувствует гниль. Он предупредит, если что-то не так. Но вперёд не лезет. Понятно?

Все кивают. Молча. Даже Молотобойцы.

Руне смотрит на меня. Долго.

— Ты понял? — спрашивает он. — Ты — наши глаза. Но не наш меч. Ты идёшь в середине. Под защитой. Пока не понадобишься.

— Понял, — отвечаю я.

Он кивает. Поворачивается. И идёт. Мы идём следом.

Туннели внизу — не те, что я знаю. Я ходил к трещине сотни раз. Но это другое. Это глубже. Гораздо глубже. Мы спускаемся уже несколько часов. Тропа петляет. Спускается. Сужается. Расширяется.

Впереди — двое разведчиков из Железного Клинка. Они идут бесшумно. Проверяют каждый поворот. Каждый камень. Каждую трещину. Они знают своё дело. Я вижу это по тому, как они двигаются. Как тени. Как камни, которые ожили. Один из них — старый, с изуродованным ухом. Второй — молодой, но двигается так же бесшумно. Они не ждут меня. Они не спрашивают, куда идти. Они читают камень сами. И это правильно.

Мох, который я вырастил, давно кончился. Здесь нет света. Только факелы. Их несут воины. Пламя горит неровно. Дрожит. Словно боится. Словно чувствует то же, что и я.

Гниль. Она здесь. Не впереди. Не внизу. Везде. Я чувствую её всем телом. Как холод. Как тяжесть. Как что-то, что смотрит на меня из темноты. Она не просто в камне. Она в воздухе. В воде. В тишине. Она ждёт.

— Ближе, — говорю я. — Она ближе.

Руне кивает. Не оборачивается. Просто идёт дальше.

Разведчики останавливаются у развилки. Один из них поднимает руку. Все замирают. Он прикладывает ладонь к камню. Закрывает глаза. Слушает. Потом показывает: направо. Уверенно. Без колебаний.

Я проверяю. Закрываю глаза. Слушаю воду. Она течёт вправо. Но что-то не так. Вода грязная. Мутная. Она боится. Но разведчик прав — идти нужно туда. Гниль там. Но и путь там.

— Направо, — говорю я. — Но там... что-то. Что-то, что мешает воде.

— Что именно? — спрашивает Руне.

— Не знаю. Пока не знаю. Но оно живое.

Молодой Молотобоец фыркает. Я слышу это. Отчётливо.

— Живое? — переспрашивает он. — В камне? В глубине? Что за чушь?

Руне не оборачивается. Но его голос — как удар.

— Молчать. Он чувствует. Ты — нет. Идём.

Молодой замолкает. Я чувствую его злость. Она течёт от него, как жар от горна. Но он молчит. Идёт.

Разведчики идут первыми. Проверяют туннель. Потом машут рукой. Мы идём следом. Туннель становится уже. Ниже. Потолок давит. Стены сжимаются. Я чувствую, как камень вокруг напряжён. Он не хочет нас пропускать.

Я кладу руку на стену. Направляю воду. Немного. Просто чтобы успокоить. Чтобы сказать камню: мы идём не за тобой. Мы идём за тем, что тебя убивает.

Камень отвечает. Слабо. Но отвечает. Он пропускает нас. Неохотно. Но пропускает.

— Что ты сделал? — спрашивает Дорин. Он идёт рядом. Смотрит на мою руку. На стену.

— Успокоил, — отвечаю я. — Камень боится. Я сказал ему, что мы не враги.

— Ты говоришь с камнем?

— Не словами. Чувствами. Водой.

Он молчит. Долго. Потом говорит:

— Я всегда думал, что я один. Что я странный. Что я... неправильный. А ты... ты не прячешься. Ты не боишься.

— Боюсь, — отвечаю я. — Каждый день. Но я не позволяю страху решать за меня.

Он кивает. Медленно. И я чувствую, что что-то между нами изменилось. Что-то, что было стеной, стало мостом.

Первый туннель выводит нас в широкую пещеру. Свод теряется в темноте. Факелы не достают до потолка. Здесь пахнет сыростью. И чем-то ещё. Чем-то острым. Звериным.

Разведчики входят первыми. Осматриваются. Один из них поднимает руку. Показывает на потолок. Знак: «там что-то есть».

Я закрываю глаза. Слушаю воду. Она течёт по стенам. По полу. Она касается чего-то. Чего-то, что сидит на потолке. Ждёт. Оно большое. Восемь ног. Мохнатое.

— Оно на потолке, — шепчу я. — Прямо над нами. Ждёт.

Разведчики переглядываются. Один из них кивает. Медленно. Он показывает знаками: обойти. С двух сторон. Второй разведчик кивает. Они расходятся. Бесшумно. Как тени. Один идёт влево. Второй — вправо. Воины Железного Клинка следуют за ними. Молча. Слаженно. Как единое целое.

Тварь чувствует их. Слишком поздно. Она прыгает. Но разведчики уже не там. Паук приземляется на пустой камень. Визжит. И в этот момент на него обрушиваются молоты. С двух сторон. Одновременно. Тварь дёргается. Пытается уйти. Но воины не дают. Молоты опускаются снова. И снова. И снова. Мохнатый прыгун затихает. Быстро. Чисто. Без потерь.

Руне кивает. Одобрительно.

— Хорошо, — говорит он. — Идём дальше.

Я даже не успеваю ничего сделать. И это правильно. Я — не воин. Я — проводник. Моё дело — предупредить. Их дело — убить. И они это делают. Лучше меня. Быстрее меня. Я смотрю на них и чувствую что-то, похожее на облегчение. Я не один. Я не должен быть один.

Второй туннель — узкий. Извилистый. Мы идём гуськом. Разведчики — впереди. Потом воины. Потом мы с Дорином. Потом Руне. Замыкающие — Молотобойцы. Факелы горят тускло. Тени пляшут на стенах. Как живые.

Я чувствую их до того, как вижу. Сотни. Может, тысячи. Маленькие. Быстрые. Голодные. Они висят на потолке. Как гроздья. Как чёрные плоды. Они ждут.

— Мыши-вампиры, — шепчу я. — Стая. На потолке. Не поднимайте факелы. Свет их злит. Но они голодны. Они нападут. Скоро.

Руне кивает. Передаёт дальше. Все пригибаются. Идут тихо. Медленно. Шаг за шагом.

Но стая чувствует нас. Они всегда чувствуют. Кровь. Тепло. Жизнь. Первая мышь срывается с потолка. Маленькая. С перепончатыми крыльями. С острыми зубами. Она летит на разведчика. Но разведчик готов. Он не уклоняется. Он поднимает щит. Мышь разбивается о камень. Падает. Воины добивают.

— Огонь! — командует Руне. — Жгите их!

Маги бросают огонь. Руны вспыхивают. Пламя взметается. Мыши визжат. Падают. Гибнут. Но их слишком много. Они лезут. Лезут. Лезут. Чёрный поток. Визг. Крылья. Зубы.

Я стою в середине. Дорин рядом. Мы не воюем. Мы лечим. Двое воинов уже ранены. Я кладу руки на первого. Направляю воду. Заживляю. Останавливаю кровь. Дорин делает то же со вторым. Мы работаем быстро. Слаженно. Как будто делали это всю жизнь.

Руне поднимает руки. Земля дрожит. Стены трясутся. С потолка сыплются камни. Мыши мечутся. Падают. Гибнут под обломками. Оставшиеся отступают. Улетают в темноту. В глубину. Туда, откуда пришли.

Тишина. Только дыхание. Тяжёлое. Наше. И стоны раненых. Я иду к ним. Лечу. Дорин помогает. Мы справляемся. Все живы. Все дышат.

Руне смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит он. — Идём дальше.

Третий туннель — самый глубокий. Самый тёмный. Самый тяжёлый. Я чувствую гниль сильнее. Она близко. Очень близко. Но что-то ещё. Что-то, что не гниль. Что-то живое. Злое. Голодное. Древнее.

Разведчики входят первыми. Останавливаются. Машут рукой. Мы идём следом.

Мы выходим в пещеру. Большую. Круглую. Стены здесь гладкие. Как будто их вылизали. Как будто их обрабатывали. Кто-то. Что-то. Давно.

И они здесь. Троглодиты. Я вижу их. Восемь. Может, десять. Я знал, что они будут. Знал, что они ждут. Но одно дело — знать. Другое — видеть.

Они низкие. Приземистые. Ниже дварфа. Ниже меня. Тела покрыты чешуёй — тёмно-зелёной сверху, бурой снизу, как у ящериц, которые живут в самых глубоких и тёмных водах. Их головы круглые, гладкие, без единой морщины. И на этих головах нет глаз. Ни глазниц. Ни впадин. Ни шрамов. Просто кожа. Натянутая. Гладкая. Словно там никогда ничего не было.

Но они видят. Я чувствую это. Они чувствуют тепло. Наше тепло. Они поворачивают головы к нам. Все сразу. Синхронно. Как будто у них один разум на всех. Их пасти открываются. Зубы острые. Кривые. Жёлтые. Не для еды. Для боя. Для убийства.

В руках у них — примитивные копья. Каменные наконечники. Грубая работа. Но в их руках это оружие. В их руках это смерть.

Они стоят. Ждут. Слушают. Нюхают. Я чувствую их запах. Он тяжёлый. Землистый. Как мокрая глина. Как гниющие грибы. Как что-то, что живёт под землёй слишком долго.

Они бросаются без предупреждения. Без крика. Без слов. Просто движение. Быстрое. Тяжёлое. Опасное.

Воины встречают их. Строй. Щиты. Молоты. Разведчики уходят в стороны. Окружают. Руне поднимает камень. Стены дрожат. Пол трещит. Троглодиты падают. Но встают. Идут. Бьют.

Я стою в середине. С Дорином. Мы не воюем. Мы ждём. Раненых. Первый воин падает. Я подбегаю. Лечу. Второй. Дорин берёт его. Мы работаем. Быстро. Слаженно.

Бой длится долго. Слишком долго. Но воины держатся. Разведчики работают в тылу врага. Молоты. Руны. Магия земли. Троглодиты падают. Один за другим. Наконец последний затихает.

Я сажусь на камень. Руки дрожат. Не от слабости. От того, что я видел. От того, что я делал.

Один из воинов Железного Клинка лежит у стены. Молодой. Я не знаю его имени. Он ранен. Сильно. Я подхожу. Опускаюсь рядом. Кладу руки на рану. Направляю воду. Она течёт в него. Заживляет. Останавливает кровь. Сращивает разорванные мышцы.

Но что-то не так. Я чувствую это. Слишком много повреждено. Слишком глубоко. Я закрываю рану. Останавливаю кровь. Но мышцы не срастаются до конца. Кость треснула. Я чувствую её. Она не сломана. Но трещина осталась. Глубокая. Болезненная.

— Я... — Я замолкаю. Смотрю на него. — Я не могу исправить всё. Прости.

Он смотрит на меня. Долго. В его глазах — боль. Но не гнев. Не обида.

— Ты спас мне жизнь, — говорит он. — Этого достаточно.

— Ты не сможешь идти впереди, — говорю я. — Рука не готова. Кость... трещина. Если будешь напрягать — сломается. Совсем.

Он кивает. Медленно. Потом встаёт. Держится за плечо. Смотрит на Руне.

— Я не могу быть в разведке, — говорит он. — Но я могу идти. В строю. В середине. С проводником.

Руне смотрит на него. Долго. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит он. — Идёшь в середине. Рядом с Биргиром. Присматриваешь за ним. Если что — прикрываешь.

— Понял, — говорит воин.

Он подходит ко мне. Встаёт рядом. Я смотрю на него. На его лицо. На его глаза.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Торви, — отвечает он. — Торви из Железного Клинка.

— Спасибо, Торви, — говорю я. — За то, что прикрываешь.

Он кивает. Молча. И мы идём дальше.

Мы доходим до границы. Гниль здесь. Она покрывает стены. Как кожа. Как чешуя. Как что-то живое. Она пульсирует. Медленно. Голодно. Ждёт.

— Стой, — говорю я. — Дальше нельзя.

Руне останавливается. Поднимает руку. Все замирают.

— Что там? — спрашивает он.

— Гниль. Она... — Я замолкаю. Смотрю. Слушаю. Чувствую. — Она не просто растёт. Она... она думает. Она ждёт. Она знает, что мы здесь.

— Она живая? — спрашивает старый Молотобоец. Его голос — ровный. Без страха. Без насмешки.

— Да, — отвечаю я. — Живая. Но не как мы. Не как зверь. Не как растение. Что-то другое. Что-то... древнее.

— Насколько древнее? — спрашивает Руне.

— Не знаю, — отвечаю я. — Но оно было здесь до дварфов. До камня. До всего.

Тишина. Долгая. Густая.

— Что будем делать? — спрашивает Дорин.

— Я пойду вперёд, — говорю я. — Один. Она меня знает. Она меня ждёт. Если пойдёте вы — она атакует. Если пойду я — она будет говорить.

— Нет, — говорит Руне. — Ты не пойдёшь один.

— Это единственный способ, — возражаю я. — Она меня не боится. Она меня хочет. Если я пойду один, она будет говорить. Если со мной будет отряд — она нападёт.

Руне смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит он. — Но я пойду с тобой. До границы. Дальше — ты один. Но если ты не вернёшься через час — мы идём за тобой. Все. Понял?

— Понял, — отвечаю я.

Он поворачивается к отряду.

— Ждать здесь. Никому не двигаться. Никому не шуметь. Если что-то пойдёт не так — Дорин, ты поведёшь их наверх. Быстро. Без оглядки.

Дорин кивает. Молча.

Торви подходит. Кладёт руку на моё плечо. Здоровой рукой. Тёплой. Живой.

— Вернись, — говорит он. — Ты нужен.

Я киваю. И иду вперёд. В гниль. В темноту. В то, что ждёт.

Гниль расступается. Медленно. Неохотно. Но расступается. Я иду по коридору, который она создала. Стены здесь не чёрные. Не серые. Они пульсируют. Как рана. Как сердце. Как что-то, что хочет жить, но не может.

Я иду долго. Может, минуту. Может, час. Время здесь не имеет значения. Значение имеет только то, что впереди. Только то, что ждёт.

И вдруг — свет. Не красный. Не больной. Голубой. Мягкий. Живой. Как мох. Как гриб. Как аквамарин. Я выхожу в пещеру. Большую. Высокую. Стены здесь чистые. Камень серый. Не тронутый гнилью. А в центре — вода. Подземный ручей. Чистый. Прозрачный. Живой.

И в воде — что-то. Кто-то. Я вижу силуэт. Женский. Стройный. С волосами цвета тёмной воды. Она оборачивается. Смотрит на меня. И улыбается.

— Ты пришёл, — говорит Сольвейг. — Наконец-то.

— Что это? — спрашиваю я. — Почему здесь чисто? Почему гниль не тронула это место?

— Потому что это — моё сердце, — отвечает она. — Моё последнее чистое место. Моя последняя вода. Гниль не может войти сюда. Но она пытается. Каждый день. Каждую ночь. Она давит. Она ждёт.

— Что это? — спрашиваю я снова. — Что это за гниль? Откуда она?

Сольвейг смотрит на меня. Долго. В её глазах — печаль. Глубокая. Как колодец. Как время.

— Это — то, что было до меня, — говорит она. — То, что было до Мордина. До дварфов. До всего. Это — голод. Голод, который спал. Голод, который ждал. Голод, который проснулся.

— Почему он проснулся?

— Потому что кто-то его разбудил, — отвечает она. — Кто-то, кто хочет, чтобы он вырвался. Кто-то, кто хочет уничтожить Бьярг. Уничтожить дварфов. Уничтожить всё.

— Кто?

Она смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Ты знаешь его. Ты видел его. Он сидел в зале Совета. Он голосовал против тебя. Он хочет твоей смерти.

Я чувствую, как холод ползёт по спине. Как вода во мне замирает. Как что-то внутри меня сжимается.

— Молотобойцы, — говорю я.

— Да, — отвечает она. — Они. Они нашли его. В глубине. Они разбудили его. Они думали, что смогут управлять им. Они ошибались. Теперь он растёт. Теперь он ждёт. И однажды он вырвется. И тогда всё, что ты знаешь, всё, что ты любишь, всё, что ты защищаешь — исчезнет.

Я стою. Смотрю на неё. На воду. На свет. На что-то, что было чистым. Что ещё чистое. Но что скоро может исчезнуть.

— Что мне делать? — спрашиваю я.

— Остановить его, — отвечает она. — Но не силой. Не мечом. Не руной. Тем, что внутри тебя. Жизнью. Настоящей. Той, что ты ещё не открыл.

Она подходит. Касается моего лба. Прохлада. Покой. Сила.

— Ты готов? — спрашивает она.

— Готов, — отвечаю я.

Она улыбается. И вода в ручье вспыхивает. И свет заливает пещеру. И я чувствую, как что-то внутри меня открывается. Что-то новое. Что-то древнее. Что-то, что ждало.

Я возвращаюсь к отряду. Руне смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Ты нашёл, — говорит он. Не спрашивает. Знает.

— Нашёл, — отвечаю я. — Это Молотобойцы. Они разбудили то, что спало. Они хотели использовать его против нас. Но не смогли. Теперь оно растёт. Само.

Молотобойцы переглядываются. Старый смотрит на меня. В его глазах — что-то. Не гнев. Не страх. Что-то, что он прячет глубоко.

— Ты лжёшь, — говорит молодой. — Мы не...

— Молчать, — рявкает Руне. — Мы вернёмся в Бьярг. И там решим. Что делать. С этим. И с вами.

Он смотрит на Молотобойцев. Долго. Потом поворачивается. Идёт наверх. Мы идём следом.

Я иду в середине. Торви рядом. Его рука всё ещё прижата к телу. Но он идёт. Не жалуется. Не отстаёт.

Я смотрю на гниль. На чёрную стену. На то, что ждёт. Оно смотрит на меня. Оно смеётся. Беззвучно. Без слов. Просто смеётся.

Я поворачиваюсь. Иду наверх. К свету. К Бьяргу. К тем, кто ждёт. К тем, кто нуждается во мне.

Скоро, — думаю я. Скоро всё решится.

Глава 15. Слово против слова

Мы возвращаемся в Бьярг на закате. Не потому, что так задумано, а потому, что путь наверх всегда короче, чем вниз. Тяжелее — да. Ноги гудят. Спины ноют. Раненые стонут. Но короче. Камень, кажется, сам выталкивает нас. Словно хочет, чтобы мы ушли. Словно боится того, что мы принесли с собой.

У старых ворот нас встречают. Стража. Несколько дварфов из Света Берилла. Они смотрят на нас. На грязных. Уставших. Раненых. На Торви с его перевязанной рукой. Никто не говорит ни слова. Всё ясно без слов.

Отец ждёт в главном зале. Не один. С ним — Хенрик. Воррик. Старая Хельда. И ещё трое. Главы кланов. Те, кто голосовал. Те, кто решал. Среди них — Кнут. Глава Молотобойцев. Сидит. Молчит. Смотрит на меня. Долго. Не отводит глаз.

Руне входит первым. Он не кланяется. Не садится. Просто стоит. Потом говорит. Коротко. Сухо. Как камень.

— Гниль растёт. Мы дошли до её границы. Я видел её своими глазами. Она живая. Она пульсирует. Она ест камень. Мы потеряли двоих ранеными — не смертельно, но тяжело. В глубинах появились твари, которых там раньше не было. Мохнатый прыгун. Стая мышей-вампиров. Троглодиты. Они шли за нами. Они ждали нас. Я чувствовал эту гниль. Она... — Он замолкает. Ищет слово. — Она злая. Она голодная. Она древняя. Я не знаю, что это. Но это не камень. Не наша земля. Что-то чужое.

Хенрик слушает. Молчит. Потом спрашивает:

— Ты видел, откуда она идёт?

— Нет, — отвечает Руне. — Я видел только границу. Дальше идти нельзя. Камень там мёртвый. Воздух тяжёлый. Мальчик ходил дальше. Один. Он вернулся. Он сказал, что видел источник.

— И что он сказал? — спрашивает Хенрик.

Руне смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Он сказал, что это Молотобойцы. Что они нашли гниль в глубинах. Что они разбудили её. Что они хотели использовать её против Света Берилла. Но я этого не видел. Я не знаю, правда это или нет. Я знаю только то, что видел сам: гниль есть. Твари есть. Камень умирает. Остальное — его слова.

Тишина. Долгая. Как туннель без конца.

Хенрик смотрит на меня. Долго. Потом переводит взгляд на Грима. Грим — старый воин Молотобойцев. Со шрамом через лоб. Он ходил с нами в глубины. Он видел гниль. Он видел тварей. Он знает больше, чем говорит. Рядом с ним — Халвир. Молодой. Тоже ходил. Тоже видел.

— Грим, — говорит Хенрик. — Ты был в отряде. Ты видел то же, что и Руне. Ты слышал, что сказал мальчик. Он утверждает, что ваш клан нашёл гниль. Что вы разбудили её. Что вы хотели использовать её против Света Берилла. Что ты скажешь?

Грим молчит. Долго. Смотрит в пол. Потом поднимает голову. Смотрит на Хенрика. Потом на меня. В его глазах — что-то, чего я не видел раньше. Не ненависть. Не страх. Усталость. Глубокую. Как колодец.

— Это правда, — говорит он.

Тишина. Такая густая, что её можно резать.

— Что? — переспрашивает Халвир. — Что ты...

— Это правда, — повторяет Грим. — Мы нашли это. Год назад. В нижних штольнях. Мы искали руду. Новую жилу. Глубокую. Мы копали дальше, чем следовало. Дальше, чем безопасно. И мы нашли пещеру. Большую. Стены там светились. Руда была... странная. Не железо. Не медь. Не золото. Что-то другое. Мы думали — богатство. Мы думали — сила. Мы начали добывать.

Он замолкает. Смотрит на свои руки. Старые. В мозолях. В шрамах. Потом продолжает.

— И тогда пошла гниль. Из стены. Из пола. Из воздуха. Мы не поняли сразу. Один из наших — молодой. Он коснулся руды. Голой рукой. Он закричал. Его кожа... почернела. Как камень. Как уголь. Он умер через день. Потом ещё один. Потом ещё. Мы завалили пещеру. Камнем. Обломками. Мы наложили руны запрета. Те, что помнили. Старые руны. Мы поставили стражу. Дварфов. Верных. Они должны были следить. Чтобы никто не вошёл. Чтобы никто не вышел.

— Но было поздно, — говорю я.

Грим смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Да, — говорит он. — Было поздно. Гниль пришла с теми, кто там работал. С теми, кто выжил. Они вернулись домой. Они несли её в себе. В крови. В костях. В дыхании. Они касались камня. Стены. Пол. Других дварфов. И гниль пошла дальше. Мы не заметили сразу. Она росла медленно. Сначала. Потом быстрее. И тогда мы поняли, что не можем остановить. И тогда мы... мы решили молчать. Пусть всё идёт как идёт. Пусть гниль растёт. Пусть Бьярг страдает. Пусть Свет Берилла страдает вместе со всеми. Мы хотели, чтобы мальчика изгнали. Чтобы клан ослаб. Чтобы мы заняли их место. Мы думали... мы думали, что сможем управлять гнилью. Что найдём способ. Но мы не нашли. Мы только сделали хуже.

Кнут встаёт. Резко. Быстро. Его лицо — красное. Глаза — злые.

— Молчать! — рявкает он. — Ты не знаешь, что говоришь! Ты — воин. Ты не советник. Ты не имеешь права...

— Кнут, — говорит Хенрик. Ровно. Тихо. Но его голос — как камень. — Сядь.

— Он лжёт! — Кнут не садится. Он показывает на Грима. — Он старый. Он выжил из ума. Он не...

— Сядь, — повторяет Хенрик. Громче. Твёрже. — Или я прикажу вывести тебя.

Кнут смотрит на Хенрика. Долго. Потом садится. Медленно. Его руки трясутся. Но он молчит.

Грим смотрит на Кнута. Долго. Потом продолжает. Голос — ровный. Усталый.

— Мы не смогли остановить. Мы пытались. Руны. Стража. Завалы. Ничего не помогло. Оно... оно слишком сильное. Оно не слушается. Оно просто растёт. И теперь... теперь я скажу всё. Потому что я устал. Я слишком стар, чтобы лгать.

Халвир смотрит на Грима. Его лицо — белое. Как мел. Как камень без жилы.

— Ты... — шепчет он. — Ты не мог...

— Мог, — говорит Грим. — И сделал. И теперь — всё. Я сказал всё.

Хенрик смотрит на Грима. Долго. Потом на меня. Потом снова на Грима.

— Ты понимаешь, что это значит? — спрашивает он.

— Понимаю, — отвечает Грим. — Изгнание. Или хуже. Я готов.

Хенрик молчит. Долго. Потом говорит:

— Мы решим. Не сейчас. Утром. Совет соберётся. Выслушает всех. И решит.

Грим кивает. Медленно. Не говорит ни слова. Халвир смотрит на него. Потом на меня. Потом снова на Грима. Он не понимает. Ещё не понимает. Но поймёт. Утром.

Хенрик смотрит на меня. В его глазах — что-то новое. Не уважение. Не благодарность. Что-то, что он сам, кажется, не ожидал почувствовать.

— Ты был прав, — говорит он. — Я ошибался. Прости.

Я киваю. Не говорю ни слова. Потому что слова здесь не нужны.

Кнут сидит. Молчит. Смотрит в пол. Но я чувствую его злость. Она течёт от него, как жар от горна. Он не сдался. Он просто ждёт. Другого момента. Другого способа.

Утром Совет собирается снова. Полный зал. Все кланы. Все главы. Молотобойцы — без главы. Кнут отстранён. Временно. До решения.

Хенрик говорит первым. Коротко. Сухо. Как камень.

— Мы выслушали Руне. Мы выслушали мальчика. Мы выслушали Грима. Он признался. Добровольно. Это — правда. Клан Молотобойцев нашёл пещеру с неизвестной рудой. Начал добычу. Разбудил гниль. Пытался остановить. Не смог. Скрыл. Это — факт. Теперь мы должны решить. Что делать.

Тишина. Долгая. Густая.

Встаёт Воррик. Медленно. Старый. Уставший. Но глаза — ясные.

— Я знаю этого мальчика с рождения, — говорит он. — Я голосовал за то, чтобы перевести его в Аквамарин. Я ошибался. Он спас мою правнучку. Он лечил тех, кого мы считали обречёнными. Он спустился в глубины. Он нашёл гниль. Он вернулся. Он сказал правду. А Молотобойцы — лгали. Год. Может, больше. Они лгали Совету. Они лгали клану. Они лгали всем. И теперь мы должны решить. Что делать с ними. И что делать с ним.

Он смотрит на меня. Долго. Потом садится.

Встаёт Хельда. Медленно. Её голос — тихий. Но твёрдый.

— Я стара. Я хочу умереть в своей постели. Но если гниль вырвется — моя постель станет моей могилой. Мальчик это знает. Он пытался сказать нам. Мы не слушали. Теперь — слушаем. Я предлагаю: Молотобойцев — наказать. Мальчика — оставить. Он нужен. Он — единственный, кто может остановить гниль.

Встаёт глава Железного Клинка. Долго молчит. Потом говорит:

— Я не люблю магию. Не люблю то, чего не понимаю. Но я видел гниль. Я чувствовал её. Я видел, что она делает с камнем. И я видел, что мальчик делает с камнем. Он не разрушает. Он лечит. Я — за то, чтобы он остался. И за то, чтобы Молотобойцы ответили за то, что сделали.

Встаёт глава Ярости Мордина. Старый. С белой бородой. Маг. Он смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Я посылал с мальчиком своего лучшего ученика. Руне. Он видел то, что видел. Он сказал то, что сказал. Я верю ему. Я верю мальчику. Ярость Мордина — с ними.

Тишина. Потом Хенрик встаёт. Медленно. Он оглядывает зал. Долго. Каждого.

— Мы решили, — говорит он. — Клан Молотобойцев признан виновным в разжигании гнили. Кнут — отстранён от Совета. Навсегда. Место Молотобойцев в Совете — приостановлено. До решения. Грим — изгнан из Бьярга. Немедленно. Халвир — остаётся. Под надзором. Потому что он ещё молод. И потому что он не знал. Мальчик... — Он смотрит на меня. Долго. — Мальчик остаётся. Он — не еретик. Он — дварф. Он — Свет Берилла. И он — единственный, кто может остановить то, что Молотобойцы разбудили.

Он садится. Тишина. Долгая. Но не густая. Светлая. Как воздух после грозы.

Кнут встаёт. Медленно. Смотрит на Хенрика. Потом на меня. В его глазах — ненависть. Чистая. Глубокая. Как гниль.

— Это не конец, — говорит он. Тихо. Но слышно всем. — Это не конец.

Он выходит. Не оборачивается. Дверь за ним закрывается. Гулко. Как удар молота.

Халвир поднимает голову. Смотрит на Хенрика. Потом на меня. В его глазах — слёзы. Но не злость. Не ненависть. Что-то другое. Что-то, что я видел в своих глазах. Когда был младше. Когда боялся. Когда не понимал.

Я подхожу к нему. Кладу руку на плечо.

— Ты не виноват, — говорю я.

Он смотрит на меня. Долго. Потом кивает. Медленно. И я чувствую, что что-то между нами изменилось. Что-то, что было стеной, стало мостом. Как с Дорином. Как с Торви. Как со всеми, кто перестал бояться.

Ночью я иду в пещеру. Один. Мох светится. Гриб пульсирует. Вода поёт в глубине. Я сажусь на камень. Закрываю глаза. Тянусь к Сольвейг. Она приходит. Сразу. Словно ждала.

— Ты справился, — говорит она.

— Пока, — отвечаю я. — Молотобойцы разоблачены. Кнут отстранён. Гниль всё ещё растёт. Ничего не закончилось.

— Не закончилось, — соглашается она. — И не закончится, пока ты не сделаешь то, что должен.

— И что я должен?

— Спуститься. Глубже, чем ты был. Найти то, что Молотобойцы нашли. Не руду. То, что под рудой. То, что проснулось, когда они коснулись стены.

— Что там?

— Я не знаю, — говорит она. — Я чувствую только край. Дальше — темнота. Дальше — то, что не имеет имени. Дальше — то, что было до меня.

— И я должен туда идти?

— Да.

— Один?

— Нет. С теми, кто пойдёт. Но решать будешь ты. Потому что только ты чувствуешь воду. Только ты слышишь камень. Только ты можешь найти дорогу.

Она наклоняется. Касается моего лба. Прохлада. Покой.

— Отдохни, — говорит она. — Завтра будет тяжело. Послезавтра — тяжелее. Но ты справишься. Я знаю.

Она исчезает. Я остаюсь. Смотрю на воду в глубине. На свет мха. На гриб. И думаю о том, что ждёт впереди.

Я возвращаюсь домой. Лейф спит. Мама спит. Отец спит. Я ложусь рядом. Закрываю глаза.

И в темноте я слышу: вода поёт. Но теперь в её песне есть что-то другое. Что-то тревожное. Что-то, что ждёт.

Скоро, — думаю я. Скоро.

Глава 16. Печать сломана

Я просыпаюсь от того, что камень подо мной дрожит. Слабо. Едва заметно. Но я чувствую. Я всегда чувствую. Вода во мне течёт тревожно. Она бьётся о края. Она хочет наружу. Она предупреждает.

Я сажусь в постели. Лейф спит рядом. Его дыхание ровное. Но я вижу, как его пальцы сжимают одеяло. Даже во сне он чувствует. Даже во сне он знает.

Я встаю. Тихо. Одеваюсь. Выхожу. Коридоры Бьярга пусты. Раннее утро. Дежурные факелы горят тускло. Я иду быстро. К отцу. Он уже не спит. Сидит за столом. Смотрит на карту. На ней — отметки. Красные. Чёрные. Больше, чем вчера.

— Ты чувствуешь, — говорит он. Не спрашивает.

— Чувствую, — отвечаю я. — Гниль движется. Быстрее, чем раньше. Барьеры Молотобойцев... они слабеют.

Отец смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Кнут.

— Что Кнут?

— Он исчез. Ночью. Стража у его ниши никого не видела. Он ушёл. Один. Вниз.

Я чувствую, как холод ползёт по спине. Кнут. Глава Молотобойцев. Отстранённый. Униженный. Злой. Он не смирился. Он никогда не смирится. Он пошёл вниз. К гнили. К тому, что его клан разбудил.

— Он идёт к пещере, — говорю я. — К той, которую они завалили. Он хочет... он хочет что-то сделать. Что-то, что всё изменит.

— Что он может сделать? — спрашивает отец. — Пещера завалена. Руны наложены. Стража стоит.

— Стража Молотобойцев, — отвечаю я. — Тех, кто ему верен. Тех, кто всё ещё считает, что он прав. Он не идёт туда, чтобы остановить гниль. Он идёт туда, чтобы выпустить её. Полностью. Чтобы обвинить нас. Чтобы обвинить меня. Чтобы всё сгорело.

Отец встаёт. Медленно. Его лицо — каменное. Но я вижу страх в его глазах.

— Что ты предлагаешь? — спрашивает он.

— Идти за ним. Сейчас. Немедленно. Если он сломает печать... если он уберёт руны... гниль вырвется. Не через год. Не через месяц. Сейчас. Через дни. Может, часы.

Отец кивает. Быстро. Решительно.

— Я соберу отряд, — говорит он. — Руне. Воины. Маги.

— Нет, — говорю я. — Слишком долго. Он уже там. Он уже делает. Я пойду один. Быстро. Я знаю дорогу. Я чувствую гниль. Я найду его.

— Нет, — говорит отец. — Ты не пойдёшь один.

— Я должен.

— Ты не должен умирать, — говорит он. — Ты нужен. Не только мне. Не только клану. Всем. Ты — единственный, кто может остановить это. Если ты погибнешь в туннелях из-за какого-то безумца...

— Я не погибну, — говорю я. — Я чувствую воду. Я чувствую камень. Я чувствую гниль. Я найду его раньше, чем он сделает то, что задумал.

Отец смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит он. — Но ты идёшь не один. С тобой пойдёт Руне. И Торви. И двое воинов Света Берилла. Они будут тебя прикрывать. И ещё один, — говорит он. — Грим.

Я хмурюсь.

— Грим? Он изгнан. Он предатель.

— Он знает дорогу, — отвечает отец. — Он был там. Он нашёл пещеру. Он знает, где она. Ты чувствуешь гниль, но точного пути ты не знаешь. Туннели внизу петляют. Молотобойцы скрывали вход. Они маскировали его. Без Грима вы будете искать слишком долго. А времени нет.

Я молчу. Долго. Потом киваю.

— Хорошо, — говорю я. — Он поведёт.

Отец кивает. Медленно. Потом говорит:

— Я прикажу привести его.

Грим ждёт у старых ворот. Его руки связаны. Конвой — двое воинов Света Берилла. Он смотрит на меня. Долго. В его глазах — что-то, чего я не ожидал увидеть. Не ненависть. Не злость. Что-то другое.

— Ты, — говорит он. — Ты пришёл.

— Пришёл, — отвечаю я. — Ты знаешь дорогу к пещере.

— Знаю.

— Ты поведёшь нас. Туда. Сейчас.

Он смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Ты понимаешь, что я могу соврать? Могу завести вас не туда. Могу убить вас всех.

— Понимаю, — отвечаю я. — Но ты этого не сделаешь. Потому что если гниль вырвется — она не пощадит никого. Ни тебя. Ни твой клан. Ни Бьярг. Ты это знаешь. Ты видел её. Ты чувствовал её.

Он молчит. Долго. Потом кивает.

— Хорошо, — говорит он. — Я поведу.

Руне развязывает ему руки. Грим растирает запястья. Смотрит на меня. Потом на Руне. Потом на Торви. Потом на воинов.

— Идём, — говорит он. — Быстро. Если Кнут уже там... мы можем опоздать.

Мы идём вниз. Быстро. Не как в прошлый раз. Без остановок. Без проверок. Грим ведёт. Он знает дорогу. Он помнит. Он идёт уверенно. На развилках он поворачивает. На спусках он не замедляется.

Я иду за ним. Вода во мне течёт впереди. Она проверяет. Она подтверждает. Грим не врёт. Пока не врёт.

Туннели знакомы. Но что-то изменилось. Стены дышат. Камень дрожит. Гниль чувствуется сильнее. Она не просто впереди. Она везде. Она в воздухе. В воде. В камне.

— Быстрее, — говорю я. — Он уже там. Он уже начал.

Мы ускоряемся. Бежим. Туннели мелькают. Повороты. Спуски. Развилки.

Мы доходим до пещеры. Той самой. Где Молотобойцы нашли руду. Где они завалили вход. Где они наложили руны. Где они поставили стражу.

Стены здесь чёрные. Липкие. Гниль покрывает всё. Завал разобран. Камни отброшены. Руны сломаны. Стража мертва. Двое дварфов. Молотобойцы. Лежат на полу. Их лица — чёрные. Их глаза — открыты.

Грим останавливается. Смотрит на мёртвых. Долго. Потом говорит:

— Я знал их. Молодые. Глупые. Верные.

— Он внутри, — говорю я. — Кнут. Он там.

Руне кивает. Поднимает руку. Воины встают в строй. Торви рядом со мной. Его здоровая рука сжимает молот.

Мы входим. Пещера огромная. Стены светятся. Руда. Та самая. Странная. Она пульсирует. Как гниль. Как что-то живое.

В центре пещеры — Кнут. Он стоит перед стеной. Перед тем местом, где руда выступает из камня. Он держит молот. Он бьёт. По руде. По стене. По тому, что за стеной. Гниль течёт из трещин. Она касается его. Она покрывает его руки. Его лицо. Его глаза. Но он не останавливается. Он смеётся.

— Кнут! — кричу я. — Остановись!

Он оборачивается. Медленно. Его глаза — чёрные. Как гниль. Как руда. Как смерть.

— Мальчик, — говорит он. — Ты пришёл. Хорошо. Ты увидишь. Ты увидишь, что я делаю. Что я делаю для своего клана. Для Бьярга. Для всех.

— Ты разрушаешь, — говорю я. — Ты выпускаешь гниль. Ты убиваешь нас всех.

— Нет, — говорит он. — Я освобождаю. Я выпускаю то, что должно было выйти давно. То, что вы прятали. То, что вы боялись. Я показываю правду. Правду о тебе. О Свете Берилла. О том, что вы сделали.

— Мы ничего не делали, — говорю я. — Это вы. Ваш клан. Вы нашли руду. Вы начали добычу. Вы разбудили гниль. Вы скрыли это. Вы лгали. Год. Может, больше. Вы лгали всем.

— Лгали? — Он смеётся. Громко. Безумно. — Мы лгали? А ты? Ты — еретик. Ты — вода. Ты — то, что не должно быть. Ты разрушаешь камень. Ты разрушаешь Мордина. Ты разрушаешь всё, что мы строили. Ты — гниль. Ты — то, что ест нас изнутри. И я... я покажу это всем.

Он бьёт снова. Молот опускается на руду. Стена трескается. Гниль вырывается. Чёрная. Жидкая. Живая. Она течёт по полу. Она тянется к нам. Она хочет нас.

— Руне! — кричу я. — Держи его! Я пройду через проход!

Руне кивает. Поднимает руки. Земля дрожит. Стены трясутся. Камень поднимается из пола. Стена. Барьер. Но не перед гнилью. Перед Кнутом. Отрезая его от нас. Отрезая нас от него.

— Торви! — рявкает Руне. — Слева! Грим! Справа! Воины — за мной!

Торви бросается влево. Его молот взлетает. Кнут уклоняется. Едва. Гниль даёт ему скорость. Гниль даёт ему силу. Он быстрее, чем должен быть. Сильнее, чем должен быть. Но Торви не отступает. Он бьёт снова. И снова. Оттесняет Кнута к стене. К той самой. К руде. К гнили.

Грим заходит справа. Он старый. Но опытный. Он знает, как бить. Куда бить. Он не торопится. Он ждёт. Кнут разворачивается. Молот Грима опускается на его плечо. Кнут рычит. Отшатывается. Но не падает. Гниль держит его. Гниль не даёт ему умереть.

Руне поднимает камень. Глыба летит в Кнута. Он уклоняется. Но Торви уже там. Молот. Плечо. Кнут падает. На колени. На мгновение. Но встаёт. Снова. Гниль течёт из его ран. Чёрная. Жидкая. Она заживляет его. Она делает его сильнее.

— Он не умирает! — кричит Торви. — Гниль не даёт ему умереть!

— Держите его! — кричу я. — Я пройду! Я должен остановить это!

Руне кивает. Он не тратит слов. Он поднимает руки. Земля дрожит. Пол трещит. Из трещин поднимаются каменные шипы. Они окружают Кнута. Они хватают его. Держат. Он бьётся. Рвётся. Но не может вырваться.

Я бегу. К проходу. К трещине, которую сделал Кнут. К тому, что за стеной. Гниль тянется ко мне. Я направляю воду. Она течёт впереди. Она отталкивает гниль. Она очищает путь. Ненадолго. Но достаточно.

Я прорываюсь через трещину. Один. Внутри. В том, что за стеной.

И я останавливаюсь. Смотрю. И не верю.

Пещера. Огромная. Круглая. Стены — чёрные. Не руда. Не камень. Что-то другое. Что-то живое. Оно пульсирует. Медленно. Как сердце.

В центре — озеро. Чёрное. Густое. Как нефть. Как смола. Как что-то, что не должно существовать. Оно не течёт. Оно стоит. Оно ждёт. И в середине озера — фонтан. Небольшой. Чёрная жидкость вырывается из колодца. Вверх. Медленно. Густо. Как кровь. Как гниль. Как что-то, что хочет вырваться.

На стенах — руны. Старые. Древние. Дварфийские. Те, что я учил с отцом. Те, что знаю наизусть. Но некоторые — испорчены. Сломаны. Стёрты. Гниль коснулась их. Гниль ест их. Медленно. Но ест.

Я стою. Смотрю. И чувствую, как вода во мне замирает. Как что-то внутри меня сжимается. Как что-то древнее. Что-то, что было здесь до всего. Смотрит на меня. Через озеро. Через фонтан. Через руны.

За моей спиной — звуки боя. Руне. Торви. Грим. Воины. Молоты. Камень. Крики. Гниль.

Но я не оборачиваюсь. Я иду вперёд. К озеру. К фонтану. К рунам. К тому, что ждёт.

Потому что это — то, зачем я здесь. Это — то, что я должен сделать.

Глава 17. Сила Сольвейг

Я стою на краю чёрного озера. Оно не движется. Не дышит. Не рябит. Просто лежит — густое, как смола, тёмное, как провал в никуда. И в середине — фонтан. Небольшой. Столб чёрной жидкости поднимается из колодца. Медленно. Тяжело. Как будто что-то внизу давит. Как будто что-то внизу хочет вырваться.

За моей спиной — бой. Я слышу его. Молоты. Камень. Крики. Руне. Торви. Грим. Кетил. Мунд. Пятеро против одного. Но Кнут сильнее, чем должен быть. Гниль даёт ему силу. Гниль даёт ему скорость. Гниль делает его чем-то другим.

Я не оборачиваюсь. Я смотрю на стены.

Руны. Древние. Дварфийские. Те, что старше Бьярга. Старше кланов. Старше Мордина. Я вижу их. Я узнаю их. Отец учил меня. Годами. Каждый вечер. Каждый день. Я знаю эти знаки. Я знаю их форму. Их порядок. Их смысл.

Но многие — испорчены. Гниль коснулась их. Она разъела линии. Стерла углы. Сломала связи. Руны потускнели. Некоторые — почти исчезли. Некоторые — превратились в чёрные пятна.

Я подхожу ближе. Кладу ладонь на камень. Он холодный. Мёртвый. Но под ладонью — что-то есть. Что-то живое. Что-то, что ещё держится. Что-то, что ждёт.

Я закрываю глаза. Вспоминаю. Отца. Кузницу. Жар горна. Запах металла. Его голос. Ровный. Терпеливый. «Руна — это не просто знак. Это приказ. Ты говоришь камню, каким ему быть. Если ты не чувствуешь камень, ты должен понимать его умом. Знать его природу. Его слабости. Его сильные стороны».

Я открываю глаза. Это — печать. Замок, который держит то, что под озером. То, что в колодце. То, что хочет вырваться.

Я опускаюсь на колени. Кладу обе ладони на камень. Закрываю глаза. И начинаю.

Сначала — вода. Я направляю её в камень. В стену. В руны. Она течёт медленно. Осторожно. Она касается каждой линии. Каждого знака. Каждой трещины. Гниль отступает. Не уходит. Но отступает. Она боится воды. Боится жизни.

Потом — руны. Я начинаю с первой. «Крепость». Три линии, пересекающиеся в центре. Я направляю воду в её линии. Я представляю её. Чётко. Ясно. Вода течёт по её контуру. Заполняет трещины. Соединяет разрывы. Восстанавливает форму.

Руна вспыхивает. Слабо. Голубым. Моим цветом. Камень под ладонями дрожит. Что-то встаёт на место.

Вторая. «Стена». Третья. «Печать». Четвёртая. Пятая. Шестая. Я восстанавливаю их. Одну за другой. Медленно. Терпеливо.

Гниль сопротивляется. Она чувствует меня. Она давит. Она пытается сломать то, что я уже починил. Но я не останавливаюсь.

За моей спиной — бой. Кнут смеётся. Громко. Безумно. Он бьёт. Быстро. Тяжело. Молот свистит в воздухе. Руне поднимает каменный щит. Молот опускается. Щит трескается. Но держит.

Торви бьёт сбоку. Кнут уклоняется. Едва. Гниль тянется за ним. Чёрная. Жидкая. Она хлещет, как плеть. Торви отступает. Но не падает.

Грим подходит сзади. Старый. Медленный. Но точный. Его молот опускается на спину Кнута. Кнут рычит. Разворачивается. Бьёт. Грим отшатывается. Падает. Но встаёт. Снова.

Кетил и Мунд — воины Света Берилла. Молодые. Быстрые. Они работают в паре. Кетил бьёт слева. Мунд справа. Кнут крутится. Гниль хлещет во все стороны. Кетил получает удар в плечо. Отлетает. Но встаёт. Мунд прикрывает его. Бьёт. Оттесняет Кнута к стене.

Руне поднимает руки. Земля дрожит. Из пола поднимаются каменные шипы. Они хватают Кнута. Держат. Он бьётся. Рвётся. Но не может вырваться.

Седьмая. Восьмая. Девятая. Мои руки дрожат. Тело ноет. Но я не останавливаюсь. Десятая. Одиннадцатая. Двенадцатая. Последняя. Самая сложная. Самая важная. Я знаю её. Я помню её. Отец показывал её только раз. Сказал: «Эта руна — для печатей, которые держат то, что нельзя выпускать. Она — последняя. Она — главная. Если она сломана — всё сломано. Если она цела — всё держится».

Я смотрю на неё. Она испорчена. Сильно. Гниль разъела её. Почти полностью. Остались только края. Только намёк на форму.

Я кладу ладони на неё. Закрываю глаза. Направляю воду. Всю. До последней капли.

Вода течёт. Она заполняет трещины. Соединяет разрывы. Восстанавливает линии. Медленно. Терпеливо.

И вдруг — я чувствую. Что-то. Не воду. Не камень. Что-то другое. Что-то, что было во мне всегда. Но я не знал. Не понимал. Не чувствовал. Оно поднимается. Из глубины. Из самого сердца.

Я вижу её. Сольвейг. Не глазами. Не в пещере. Внутри. В своей крови. В своей воде. В своей жизни. Она смотрит на меня. И улыбается. И я слышу её голос. Не ушами. Сердцем.

«Ты не просто вода. Ты — ручей. Ручей, который помнит. Который знает. Который может. Ты — мой последний ручей. И я — твоя сила. Не только снаружи. Внутри. Везде. Ты никогда не был один. Я всегда была с тобой. Теперь — ты знаешь».

Я открываю глаза. Смотрю на свои руки. Они светятся. Голубым. Моим цветом. Но ярче. Гораздо ярче. Это не просто вода. Это — жизнь. Настоящая. Древняя. Моя.

Я кладу ладони на руну. На последнюю. На главную. И направляю в неё всё. Всю свою воду. Всю свою силу. Всю свою жизнь. Всё, что я есть.

Руна вспыхивает. Ярко. Белым. Голубым. Моим цветом. Моей силой. Моей жизнью. Она светится. Она держит. Она работает.

Фонтан останавливается. Чёрная жидкость замирает. Озеро затихает. Гниль отступает. Глубоко. Вниз. В колодец.

Я открываю глаза. Дышу тяжело. Руки дрожат. Но я стою. На коленях. Перед стеной. Перед рунами. Перед тем, что я сделал.

За моей спиной — тишина. Бой закончился. Я оборачиваюсь. Медленно.

Руне стоит. Тяжело дышит. Его лицо — в крови. Торви рядом. Держится за бок. Кровь течёт. Но он живой. Грим сидит на камне. Старый. Усталый. Но живой. Кетил стоит у стены. Плечо перевязано. Кровь сочится. Но он на ногах. Мунд рядом с ним. Целый. Только царапины.

Кнут лежит. На полу. Спит. Гниль в нём — спит. Пока.

— Ты сделал это, — говорит Руне. Хрипло. Устало. Но живой.

— Я сделал то, что должен, — отвечаю я.

Он кивает. Потом смотрит на стену. На руны. На озеро.

— Что это?

— Печать. Древняя. Она держала то, что под озером. Кнут сломал её. Я починил. Насколько смог.

— Насколько смог? — переспрашивает Торви.

— Некоторые руны слишком повреждены, — говорю я. — Я не смог восстановить всё. Печать держится. Но не так крепко, как раньше.

Грим подходит. Смотрит на руны. Долго. Потом на меня.

— Ты не Изумруд, — говорит он. — Но ты сделал то, что не смог бы сделать ни один Изумруд. Ты восстановил печать. Без инструментов. Без резца. Только водой. Только собой.

— Я просто делал то, что учил отец, — отвечаю я.

— Твой отец учил тебя рунам, — говорит Грим. — Но не этому. Этому нельзя научить. Это — дар. Настоящий. Не тот, что дают кланы. Не тот, что дают боги. Тот, что внутри.

Он замолкает. Смотрит на меня. Долго. Потом отворачивается.

И тут камень дрожит. Сильно. Мощно. Стены трясутся. Потолок трещит. Сверху падают обломки. Мелкие. Потом крупнее. Потом глыбы.

— Печать работает! — кричу я. — Она тянет гниль обратно! Но камень не выдержит! Пещера рушится!

Кнут открывает глаза. Медленно. Мутные. Чёрные. Но в них — что-то. Что-то, чего не было раньше. Он смотрит на меня. Потом на стену. На руны. На озеро. На то, что он сделал. На то, что он хотел выпустить.

— Я... — шепчет он. — Я сделал это. Я хотел... я думал...

— Потом, — говорю я. — Сейчас — уходим.

Я помогаю ему встать. Он тяжёлый. Гниль сделала его сильным. Но сейчас он слабый. Гниль уходит. Печать тянет её. И он слабеет вместе с ней.

Мы идём к выходу. Руне впереди. Торви рядом с ним. Кетил и Мунд замыкают. Грим идёт рядом со мной. Я иду с Кнутом. Медленно. Потому что он едва идёт.

Мы выходим из внутренней пещеры. В главную. Там всё ещё темно. Стены всё ещё чёрные. Гниль всё ещё здесь. Но она слабее. Она отступает.

Мы добегаем до выхода. До завала. Руне поднимает руки. Камни расходятся. Проход открывается. Мы выбегаем. В туннель.

Я оборачиваюсь. Кнут стоит у выхода. Он не идёт. Он смотрит внутрь. На пещеру. На то, что он сделал.

— Кнут! — кричу я. — Идём!

Он не двигается. Смотрит. Долго. Потом поворачивается. Медленно. Его глаза — уже не чёрные. Обычные. Усталые. Старые.

— Иди, — говорит он. — Я останусь.

— Что? — Я не верю. — Ты не...

— Пещера рушится, — говорит он. — Если я не удержу свод — обвал пойдёт дальше. Завалит туннели. Вы не успеете. Бьярг пострадает.

— Ты не сможешь удержать. Ты один. Камень слишком большой.

— Я — Молотобоец, — говорит он. — Я чувствую камень. Как ты чувствуешь воду. Я знаю, как его держать. Я делал это всю жизнь.

Он смотрит на меня. Долго. В его глазах — сожаление. И что-то ещё. Что-то, что он прятал очень долго.

— Я сделал это, — говорит он. — Я разбудил гниль. Я хотел выпустить её. Я хотел уничтожить тебя. Уничтожить Свет Берилла. Уничтожить всё. Но я не думал. Не думал, что будет так. Что она пожрёт всех. Не только вас. Всех.

— Кнут...

— Я не прошу прощения, — говорит он. — Я не заслуживаю. Но я могу хотя бы это. Хотя бы умереть, пытаясь остановить то, что начал.

Он поворачивается. Идёт внутрь. В пещеру. К рунам. К озеру. К гнили. Он встаёт у входа. Кладёт руки на камень. На свод. На потолок. И я чувствую, как он тянется. Как он говорит с камнем. Как он держит.

— Идите! — кричит он. — Быстро! Я не знаю, сколько выдержу!

Я стою. Не двигаюсь. Смотрю на него. На старого дварфа. На врага. На того, кто хотел меня уничтожить. На того, кто сейчас умирает, чтобы я жил.

— Биргир! — Руне хватает меня за плечо. — Идём! Сейчас!

Я киваю. Медленно. Потом поворачиваюсь. И бегу. Вверх. По туннелю. К свету.

За моей спиной — грохот. Камень падает. Пещера рушится. Кнут держит. Я чувствую, как он держит. Как он борется. Как он умирает.

Я не оборачиваюсь. Я бегу.

Глава 18. Обвал

Мы бежим. Туннели дрожат. Камень трещит. Сзади — грохот. Обвал идёт за нами. Медленно. Но идёт. Кнут держит. Но не вечно. Я чувствую, как его сила уходит. Как его жизнь уходит. Как гниль забирает его. Но он держит. Держит.

Мы добегаем до развилки. Я останавливаюсь. Слушаю. Вода во мне течёт. Она проверяет. Она ищет путь.

— Налево! — кричу я. — Там проход шире! Там камень крепче!

Руне кивает. Мы бежим налево. Туннель шире. Потолок выше. Но дрожит сильнее. Обвал идёт. Быстрее. Быстрее.

Торви спотыкается. Падает. Я подбегаю. Поднимаю. Он смотрит на меня. Его глаза — мутные. Кровь течёт сильнее. Он теряет её. Слишком много.

— Торви! — кричу я. — Держись!

— Я... — Он смотрит на меня. Долго. Потом улыбается. Слабо. — Я держусь. Иди.

Я подхватываю его. Тащу. Руне помогает. Кетил подбегает. Берёт Торви с другой стороны. Мунд прикрывает. Мы бежим. Медленнее. Но бежим.

Сзади — грохот. Обвал ближе. Камень падает. Глыбы. Обломки. Пыль. Темнота.

Мы добегаем до следующей развилки. Я останавливаюсь. Слушаю. Вода течёт. Она ищет. Она находит. Но что-то не так. Что-то впереди. Что-то живое. Что-то, что бежит. К нам. Навстречу.

— Твари! — кричу я. — Впереди! Они бегут! От обвала!

Руне слышит. Поднимает руку. Воины встают в строй. Торви рядом со мной. Кетил и Мунд — по бокам. Грим замыкает.

И они появляются. Из темноты. Из туннеля. Кобольды. Много. Десятки. Может, сотни. Они бегут. Спасаются. От обвала. От гнили. От того, что мы сделали.

Я вижу их. Низкие. Сгорбленные. Не выше моего пояса. Тела покрыты мехом — грязным, свалявшимся, цвета мокрой земли. Морды вытянутые, крысиные, с длинными жёлтыми резцами. Глаза — маленькие, красные, как угли. Они светятся в темноте. Они боятся. Я чувствую их страх. Он течёт от них, как вода из трещины. Они не хотят нас. Они хотят выжить.

Но они бегут через нас. Через наш путь. Через наш единственный выход.

С ними — крысы. Большие. Огромные. Размером с самого кобольда. Шерсть — чёрная, свалявшаяся. Глаза — красные. Голодные. Они не просто бегут. Они охотятся. Они чувствуют кровь. Нашу кровь. Кровь Торви. Кровь Кетила. Они хотят есть.

— Держать строй! — кричит Руне. — Не пропускать!

Воины бьют. Молоты. Камень. Магия. Руне поднимает землю. Стены дрожат. Кобольды падают. Но их много. Слишком много. Они лезут. Бегут. Спасаются. Крысы — за ними. Они не спасаются. Они нападают.

Я стою в середине. С Торви. Он держит молот одной рукой. Другая — раненая — прижата к телу. Но он стоит. Не отступает.

Кетил бьёт слева. Мунд справа. Они работают в паре. Слаженно. Как единое целое. Крыса прорывается к Кетилу. Огромная. Чёрная. Голодная. Кетил уклоняется. Бьёт. Крыса падает. Но встаёт. Снова. Мунд прикрывает. Молот опускается. Тварь затихает.

Кобольды мечутся. Они не бьются. Они не умеют. Они просто бегут. Сбиваются в кучу. Пищат. Их голоса — как лай. Как визг. Как что-то, что царапает камень. Они трусливы. Они не опасны. Но их много. И они топчут. И они давят. И они мешают.

Одна крыса прорывается ко мне. Большая. Чёрная. Глаза — красные. Голодные. Она прыгает. Я направляю воду. В воздух. Влагу. Я собираю её. Сгущаю. Крыса врезается в стену воды. Падает. Торви добивает. Молот опускается. Раз. Два. Три. Тварь затихает.

Но другие уже здесь. Кобольды. Они бегут. Мимо. Через. Сквозь. Один врезается в меня. Я отталкиваю его. Он падает. Визжит. Встаёт. Бежит дальше. Они не хотят драться. Они хотят жить.

Руне поднимает руки. Земля дрожит. Стены трясутся. С потолка сыплются камни. Кобольды падают. Гибнут под обломками. Крысы — тоже. Но некоторые прорываются. Убегают. В темноту. В другие туннели. Туда, где их не ждут.

Тишина. Только дыхание. Тяжёлое. Наше. И стоны. Торви. Он лежит. На камне. Кровь. Много крови.

Я подбегаю. Опускаюсь рядом. Кладу руки на рану. Направляю воду. Она течёт в него. Заживляет. Останавливает кровь. Но что-то не так. Слишком много. Слишком глубоко. Я чувствую. Я знаю. Я не могу.

— Торви, — говорю я. — Держись. Пожалуйста.

Он смотрит на меня. Долго. В его глазах — боль. Но не страх.

— Ты... — шепчет он. — Ты хороший. Ты... не как они говорят. Ты... настоящий.

— Торви...

— Иди, — говорит он. — Иди. Я... я останусь. Я задержу их. Немного. Но задержу.

— Нет, — говорю я. — Я не оставлю тебя.

— Ты должен, — говорит он. — Ты нужен. Бьярг. Клан. Все. Ты нужен. А я... я своё сделал. Я спас тебя. Дважды. Этого достаточно.

Он улыбается. Слабо. Тепло. Потом закрывает глаза. Дышит. Медленно. Тихо. И затихает.

Я сижу рядом. Смотрю на него. На его лицо. На его руки. На молот, который он не выпустил.

— Биргир! — Руне тянет меня за плечо. — Идём! Сейчас! Обвал близко!

Я встаю. Медленно. Смотрю на Торви. Последний раз. Потом поворачиваюсь. И бегу. Бросать умирающего дварфа или даже тело дварфа вот так это позор. Так нельзя. Но у нас нет выбора. Только остаться умирать вместе с его телом.

Мы бежим. Долго. Туннели дрожат. Камень падает. Сзади — грохот. Обвал идёт. Ближе. Ближе.

Кетил бежит рядом. Его рука перевязана. Кровь сочится. Но он бежит. Мунд рядом с ним. Прикрывает. Грим замыкает. Руне впереди.

И тут впереди — свет. Не факелы. Не мох. Настоящий. Дневной. Туннель выводит к воротам. К воротам Бьярга. К выходу.

Но что-то не так. Свет дрожит. Крики. Лязг металла. Рёв. Бой. Там, снаружи. У ворот. Бой.

Мы выбегаем. И останавливаемся.

Ворота Бьярга — огромные каменные створы, ведущие в город. Они открыты. И через них в город ломятся твари. Среди них нечто большее, тяжелое, ревущее.

Каменный тролль. Огромный. Как гора. Как обвал. Как смерть. Кожа — как камень. Глаза — как угли. Руки — как стволы деревьев. Он стоит перед воротами. Бьёт по стенам. Стены трещат. Камень падает. Стража Бьярга — дварфы Света Берилла, Молотобойцев, Железного Клинка — держат строй. Бьют. Молоты. Руны. Магия. Но тролль не чувствует. Он бьёт. И щиты разлетаются, а дварфы отлетают будто осколки горной породы от удара кирки.

— Тролль! — кричит Грим. — Каменный! Древний! Я думал, они вымерли!

— Он не вымер, — говорю я. — Он здесь. Он пришёл с обвалом. С тварями.

Руне смотрит на ворота. На тролля. На стражу. На бой. Потом на меня.

— Мы должны помочь, — говорит он.

— Должны, — отвечаю я.

Кетил и Мунд уже бегут. К воротам. К страже. К бою. Руне за ними. Грим замыкает. Я — следом.

Мы врезаемся в бой. Кетил бьёт слева. Мунд справа. Они работают в паре. Слаженно. Как единое целое. Кобольды падают. Крысы отступают. Но тролль — нет. Тролль бьёт. Лапа опускается на стену. Камень летит. Стража отступает. Один дварф падает. Не встаёт.

Руне поднимает руки. Земля дрожит. Стены трясутся. Из пола поднимаются каменные шипы. Они впиваются в ноги тролля. Он рычит. Бьёт. Шипы ломаются. Но он замедляется. Немного.

Кетил и Мунд бьют с флангов. Молоты опускаются на каменную кожу. Искры. Трещины. Но тролль не чувствует. Он бьёт лапой. Кетил отлетает. Ударяется о стену. Падает. Не встаёт. Кровь. Много крови.

— Кетил! — кричит Мунд. Он бросается к нему. Но тролль уже там. Лапа опускается. Мунд уклоняется. Едва. Оттаскивает Кетила. Но Кетил не дышит. Глаза открыты. Мёртвые.

Я стою. Смотрю на тролля. На Кетила. На Мунда. На Руне, который держит шипы. На стражу, которая отступает. На ворота, которые рушатся. На город, который я люблю.

У меня есть сила, дар богини, нельзя бездействовать. Разве он годен только для лечения? Нет! Мой дар сильнее, он гибкий, словно река!

Я поднимаю руки. Не к камню. Не к стене. К воде. Ко всей воде, что есть вокруг. В воздухе. В горе. В крови. В телах. В глубине. Я собираю все, что сейчас доступно.

Вода течёт ко мне. Со всех сторон. Из трещин. Из стен. Из пола. Из воздуха. Она собирается в моих ладонях. Шар. Большой. Сияющий. Голубой. Как аквамарин. Как моя жизнь. Как моя сила.

Я смотрю на тролля. Он смотрит на меня. Его глаза — угли. Его пасть — открыта. Он рычит. Он боится. Он чувствует. Воду. Жизнь. Меня.

Я не кричу. Не говорю. Я просто делаю. Шар в моих руках сжимается. Этого недостаточно для такого существа. Вспоминаю, как отец показывал спиральный бур, который используют для бурения не однородной породы. Удлиняю и закручиваю шар так, что он начинает вращаться. Быстрее. Быстрее. Пока не становится чем-то другим. Не шаром. Копьём. Спиральным. Водяным.

Я бросаю его. Копьё летит. Оно врезается в тролля, прямо в грудь, прибивая его насквозь!

Тролль ревёт. Громко. Страшно. Больно. Он падает. На колени. На бок. На спину. К нему подбегают сразу несколько дварфом и обрушивают жуткой силы удары по черепу. Он затихает.

Я стою. Руки дрожат. Тело ноет. Но я стою. Смотрю на то, что сделал. На тролля, которого убил. Вокруг — тишина. Стража смотрит на меня. Дварфы. Раненые. Уставшие. Но живые. Они смотрят. Молчат. Не верят.

Руне подходит. Тяжело дышит. Его рука — раздавлена. Кость — в осколках. Кровь. Много крови. Но он стоит.

— Ты... — говорит он. — Ты сделал это.

— Да, — отвечаю я.

Он кивает. Медленно. Потом падает. На колени. На камни. Я подбегаю. Кладу руки на его руку. Направляю воду. Она течёт. Заживляет. Но не всё. Слишком много. Слишком глубоко. Я не могу. Я не могу восстановить руку. Только остановить кровь. Только залечить рану. Но рука — потеряна.

— Руне... — говорю я. — Прости. Я не могу...

— Знаю, — говорит он. Сквозь зубы. — Знаю. Идём. В город. Нужно помочь раненым.

Мунд подходит. Смотрит на Кетила. На мёртвого Кетила. Его лицо — каменное. Но в глазах — слёзы. Он не плачет. Не кричит. Просто стоит. Смотрит.

— Идём, — говорит Грим. — Возьмем его вместе.

Мунд кивает. Медленно. Вместе с Гримом они поднимают тело Кетила и идут за мной с Руне. Мы идём. В город. К тем, кто ждёт. К тем, кто нуждается в помощи.

Глава 19. Стены Бьярга

Мы входим в город. Ворота позади, тролль мёртв, но бой не окончен.

Кобольты и крысы всё ещё бегут по туннелям. Они лезут из каждой трещины, из каждой дыры, из каждой щели, которую пробил обвал. Они не нападают — спасаются. Но их слишком много, и они давят, и топчут, и мешают.

Стража Бьярга держит периметр. Дварфы из всех кланов: Молотобойцы, Свет Берилла, Железный Клинок, Ярость Мордина. Все здесь, все бьются. Молоты, руны, камень, магия. Но тварей больше. Слишком много.

Мунд и Грим несут тело Кетила. Они не бросили его в туннелях. Подняли, взяли на руки и понесли — через бой, через тварей, через всё. Мунд держит его за плечи, Грим — за ноги. Молча. Тяжело. Но несут.

Я иду рядом. Руне — за мной. Его рука потеряна, но он идёт, смотрит вперёд, не отстаёт.

Мы входим в город и останавливаемся.

Бьярг изменился. Улицы полны дварфов — раненые, лекари, стража. Все бегут, все кричат, все делают что-то. Кто-то тащит камни, кто-то разбирает завалы, кто-то несёт воду, кто-то перевязывает раны. Кто-то плачет. Кто-то молится. Кто-то просто стоит и не верит.

Тела. Много тел. Дварфы из всех кланов, вместе, в ряд, у стены. Накрытые тканью, плащами, чем-то. Мёртвые.

Женщины, дети, старики бегают, помогают раненым, собирают тела, укладывают их, покрывают. Молча. Плача. Но делают.

Мы идём через это. Медленно. Мунд и Грим несут Кетила. Их лица каменные, но в глазах слёзы. Они не плачут и не кричат. Просто несут.

Их замечают. Двое пожилых дварфов из Света Берилла подходят, смотрят на Кетила, на Мунда, на Грима. Потом один говорит:

— Мы возьмём его.

Мунд не отдаёт. Не отпускает.

— Мы найдём его родственников, — говорит второй. — Сообщим. Позаботимся о теле, о похоронах, обо всём.

Мунд молчит. Смотрит на Кетила — на его лицо, на руки, на молот, который он не выпустил. Потом кивает и отдаёт.

Дварфы принимают тело осторожно, бережно, как что-то драгоценное. Уносят к стене, к другим телам. Кладут. Покрывают. Молча.

Мунд стоит, смотрит им вслед. Потом поворачивается и идёт дальше. Мы идём за ним.

Я иду по улицам. Кетил мёртв. Торви мёртв. Руне ранен. Мунд идёт рядом, молчит. Грим замыкает. Мы идём к главному залу, к Хенрику, к Совету. Но по пути я вижу раненых. Много раненых. Дварфы лежат у стен, кровь, стоны. Лекари бегают, но их мало. Слишком мало.

Я останавливаюсь и подхожу к первому. Молодой дварф из Молотобойцев, нога раздавлена, кость в осколках. Он смотрит на меня мутными глазами — боль, страх. Я кладу руки на ногу, направляю воду. Она течёт, заживляет, кость срастается. Медленно, но срастается. Он смотрит на меня, не верит, потом улыбается слабо и тепло.

— Спасибо, — шепчет он.

Я киваю, встаю и иду к следующему. Женщина из Аквамарина, рука сломана. Я лечу. Потом ещё один. Потом ещё. Я не считаю — просто делаю. Вода течёт, жизнь возвращается. Медленно, но возвращается.

Мунд помогает. Он не лекарь, но он сильный — поднимает раненых, относит их в безопасное место. Грим помогает, старый и усталый, но помогает. Руне сидит у стены. Его рука потеряна, но он жив. Он смотрит на меня, не говоря ни слова.

Я лечу долго — час, может, больше. Руки дрожат, тело ноет, но я не останавливаюсь. Потому что если я остановлюсь, кто-то умрёт. Кто-то, кого я могу спасти.

Наконец раненых становится меньше. Твари отступают. Обвал остановился. Бой у ворот закончен. Стража победила. Пока победила.

Я иду в главный зал. Хенрик там. Он смотрит на меня, потом говорит:

— Ты вернулся.

— Вернулся, — отвечаю я.

— Ты сделал то, что должен был. Ты спас многих.

— Я сделал то, что мог.

Он кивает. Потом смотрит на Руне, на его руку, на Мунда, на Грима — на всех, кто вернулся.

— Расскажи мне, что случилось. Всё. С начала.

Я рассказываю. О Кнуте. О том, как он исчез. О том, как мы пошли за ним. О Гриме, который провёл нас. О пещере. О рунах. О том, как Кнут сломал печать. О том, как я восстановил её. О том, как Кнут держал свод, пока мы уходили. О том, как он умер под завалами. О тварях. О тролле. О Торви. О Кетиле.

Хенрик слушает молча. Когда я заканчиваю, он долго молчит. Потом говорит:

— Значит, пещера завалена. Кнут мёртв. Гниль заперта.

— Да, — отвечаю я. — Но я не знаю, надолго ли. Печать слабая. Я не мастер-рунник. Я сделал что мог, но...

— Мы пошлём мастеров, — говорит Хенрик. — Как только расчистим завалы. Они осмотрят печать. Решат, что делать.

— Это может быть опасно, — говорю я. — Гниль всё ещё там.

— Знаю, — говорит Хенрик. — Но мы не можем оставить это просто так.

Он встаёт. Подходит ко мне. Кладёт руку на плечо.

— Ты сделал больше, чем кто-либо мог, — говорит он. — А теперь иди. Отдохни. Завтра будет тяжело.

Я киваю. Ухожу.

Ночь приходит медленно. Бьярг затихает. Твари отступили, обвал остановился. Кнут мёртв, под завалами, навсегда. Пещера завалена. Гниль заперта. Пока заперта.

Я иду домой. В нашу нишу. Лейф ждёт у входа — он не спал. Увидев меня, он подходит и обнимает крепко, молча.

— Ты вернулся, — говорит он.

— Вернулся.

— Что случилось?

— Кнут. Пещера. Торви. Кетил. Тролль. Всё.

Лейф кивает медленно, серьёзно, как взрослый.

— Ты устал, — говорит он. — Иди спать.

Я смеюсь тихо, легко, впервые за долгое время.

— Хорошо. Иду.

Я ложусь в свою постель. Лейф рядом. Мама спит. Отец спит. Я закрываю глаза, и в темноте слышу, как вода поёт в глубине. Но теперь в её песне есть что-то другое. Что-то тревожное. Что-то, что ждёт.

Утром Хенрик собирает Совет. Полный зал. Двенадцать мест. Одиннадцать занято. Место Молотобойцев пустует — они лишены права голоса. Хенрик рассказывает им всё. О Кнуте. О пещере. О гнили. О том, что пещера завалена. О том, что печать держится. Пока держится.

Главы слушают. Молчат.

Потом Хенрик встаёт. Медленно. Он оглядывает зал, каждого. Потом говорит:

— Сегодня мы должны решить два вопроса. Первый: вина Молотобойцев. Второй: вина Света Берилла. Голосуют одиннадцать кланов. Молотобойцы лишены права голоса.

Он делает паузу. Смотрит на пустое место Молотобойцев. Потом продолжает:

— По первому вопросу. Клан Молотобойцев разбудил гниль. Их глава мёртв. Но клан жив. Виновен ли клан Молотобойцев в разжигании гнили?

Руки поднимаются. Медленно. Все. Одиннадцать из одиннадцати. Единогласно.

— Клан Молотобойцев признан виновным, — говорит Хенрик. — Теперь наказание. Есть предложение: лишить клан Молотобойцев места в Совете. Их место займёт другой клан. Какой — выберем позже. Кто за?

Руки поднимаются. Медленно. Все. Одиннадцать из одиннадцати. Единогласно.

— Клан Молотобойцев лишён места в Совете, — говорит Хенрик. — Их место займёт другой клан. Какой — решим позже. Это решено.

Он делает паузу. Смотрит на меня. Потом говорит:

— По второму вопросу. Клан Свет Берилла. Юноша Биргир действовал без разрешения Совета. Без совета мастеров. Без права. Он завалил пещеру. Он восстановил печать. Он спас нас. Но он также нарушил закон. И клан, который его воспитал, позволил ему это. Виновен ли клан Свет Берилла в самоуправстве юноши?

Руки поднимаются. Медленно. Все. Одиннадцать из одиннадцати. Единогласно.

— Клан Свет Берилла признан виновным, — говорит Хенрик. — Теперь наказание. Есть предложение: лишить клан Свет Берилла права голоса в Совете. Оставить их в Совете, но без права голоса. До иного решения. Кто за?

Я делаю шаг вперёд. До того, как руки поднимутся.

— Стойте, — говорю я. Громко. Чтобы слышали все.

Тишина. Густая. Тяжёлая.

Все смотрят на меня. Хенрик. Отец. Бабушка. Воррик. Хельда. Главы кланов. Все.

— Я признаю свою вину, — говорю я. — Это я спустился в пещеру. Я не позвал мастеров. Я не сообщил Совету. Я решил сам. Я завалил вход. Я восстановил печать. Я действовал без разрешения. Без совета. Без права.

Я делаю паузу. Смотрю на отца. На его лицо. На его глаза. В которых — боль. И страх. И любовь.

— Мой клан не виноват, — продолжаю я. — Они не знали. Они не позволили. Они не могли остановить. Это моё решение. Мои действия. Моя ошибка. Моя вина. И моя ответственность.

Тишина. Ещё густее.

— Я прошу не наказывать клан, — говорю я. — За мои ошибки. За мои решения. За мои действия. Они не имеют к этому отношения. Они — Свет Берилла. Они — дварфы. Они — не я.

Я замолкаю. Стою. Жду.

Хенрик смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Ты признаёшь вину. Ты берёшь ответственность. Ты просишь не наказывать клан.

— Да, — отвечаю я.

— Что ты предлагаешь?

Я смотрю на него. Прямо. Не отводя глаз.

— Я уйду, — говорю я. — В добровольное изгнание. На поверхность. Я слагаю с себя имя. Я отказываюсь от клана. Я ухожу. Не как обмен. Не как условие. Как принятие ответственности. За то, что я сделал. За то, что я решил. За то, что я нарушил закон.

Тишина. Долгая. Густая.

Хенрик молчит. Долго. Потом оглядывает зал. Главы молчат. Отец молчит. Бабушка молчит. Воррик молчит. Хельда молчит.

— Кто против того, чтобы принять решение юноши? — спрашивает Хенрик.

Тишина. Никто не поднимает руку.

— Кто за?

Руки поднимаются. Медленно. Все. Одиннадцать из одиннадцати. Единогласно.

— Решение принято, — говорит Хенрик. — Клан Свет Берилла сохраняет своё место в Совете. С правом голоса. Биргир уходит в добровольное изгнание. Завтра. На рассвете. С ним пойдёт... — Он замолкает. Смотрит на Грима. — Ты, — говорит он. — Ты изгнан. Ты знаешь поверхность. Ты пойдёшь с ним. Проводишь его. Поможешь ему. Это — не просьба. Это — приказ.

Грим кивает. Медленно. Не говорит ни слова.

Заседание окончено. Все встают. Уходят. Я остаюсь. Один. В пустом зале.

Отец подходит ко мне. Кладёт руку на плечо. Тяжёлую. Тёплую.

— Ты не должен был, — говорит он.

— Должен, — отвечаю я. — Ради тебя. Ради Лейфа. Ради всех.

Он молчит. Долго. Потом обнимает меня. Крепко. Молча. Я чувствую, как дрожат его руки. Как дрожит его дыхание. Как дрожит его сердце.

— Я буду ждать, — говорит он. — Всегда. Где бы ты ни был. Что бы ни случилось. Я буду ждать.

Я киваю. Не говорю ни слова. Потому что слова здесь не нужны.

Ночью я иду в пещеру. Один. Мох светится, гриб пульсирует, вода поёт в глубине. Я сажусь на камень, закрываю глаза и тянусь к Сольвейг. Она приходит сразу, словно ждала.

— Ты уходишь, — говорит она. Не спрашивает. Знает.

— Ухожу, — отвечаю я. — На поверхность. В изгнание.

— Ты вернёшься, — говорит она. — Однажды. Когда придёт время. Когда ты будешь нужен. Но не сейчас. Сейчас — иди. Учись. Расти. Найди своё место. В мире. Не в клане. Не в Бьярге. В мире.

— Я не знаю, что там, — говорю я. — На поверхности. Я никогда не был там.

— Я знаю, — говорит она. — Но ты справишься. Потому что ты — мой ручей. И ручей всегда находит путь.

Она наклоняется и касается моего лба. Прохлада. Покой.

— Иди, — говорит она. — И помни. Я всегда с тобой.

Она исчезает. Я остаюсь, смотрю на воду в глубине, на свет мха, на гриб. Потом встаю и иду домой.

Лейф уже спит. Мама спит. Отец спит. Я ложусь рядом, закрываю глаза. Но заснуть сегодня невозможно, мое сердце и разум в ужасе от того, что меня ждет. Завтра я потеряю все, что у меня было, тех кого люблю и шансов на то, что я сюда вернусь почти нет.

Глава 20. Прощание

Я просыпаюсь задолго до рассвета. В нише темно и тихо, и только ровное дыхание Лейфа нарушает тишину. Я лежу неподвижно, боясь его разбудить, и смотрю на брата. На его лицо, на его руки, на то, как он сжимает одеяло даже во сне. Он всё чувствует. Он всегда всё чувствовал.

Я встаю осторожно, чтобы не скрипнул камень. Одеваюсь медленно. Голубая туника, та самая, что я ношу уже три года. Аквамарин. Цвет, который стал мне чужим. Сегодня я надеваю её в последний раз. Потом сниму и больше не надену.

Коридоры Бьярга пусты. Раннее утро, дежурные факелы горят тускло, и мои шаги отдаются гулким эхом в тишине. Я иду медленно, запоминая каждый камень, каждую трещину, каждый поворот. Я не знаю, вернусь ли я когда-нибудь. Я не знаю, увижу ли это снова.

Я иду к пещере. В последний раз. Мох светится мягким голубым светом, гриб пульсирует ровно, и вода поёт в глубине — тихо, знакомо, как колыбельная. Я сажусь на камень и закрываю глаза. Тянусь к Сольвейг. Она приходит сразу, словно ждала.

— Ты пришёл проститься, — говорит она. Не спрашивает. Знает.

— Проститься, — отвечаю я. — Я ухожу. Сегодня. На поверхность.

— Я знаю. Я буду ждать. Здесь. В воде. В камне. В жизни. Ты вернёшься. Когда придёт время. Когда ты будешь нужен.

— Я не знаю, что там, — говорю я. — На поверхности. Я никогда не был там. Я не знаю, как жить без клана. Без имени. Без прав.

— Ты знаешь, — говорит она. — Ты всегда знал. Ты — ручей. Ручей не спрашивает, куда течь. Он просто течёт. Находит путь. Пробивается сквозь камень. Через тьму. Через свет. Ты справишься. Потому что ты — мой последний ручей.

Она наклоняется и касается моего лба. Прохлада. Покой. Сила.

— Иди. И помни. Я всегда с тобой. В воде. В жизни. В тебе.

Она исчезает. Я остаюсь, смотрю на воду в глубине, на свет мха, на гриб. Потом встаю и иду домой.

Лейф уже не спит. Он сидит на камне у входа, ждёт. В его руках — кусок руды. Он вертит его, смотрит, изучает. Как когда-то я изучал мох. Как когда-то я изучал руны. Как когда-то я изучал всё, что мог.

Он поднимает голову и смотрит на меня долго, прежде чем заговорить.

— Ты уходишь, — говорит он. Не спрашивает. Знает.

— Ухожу. Сегодня. На рассвете.

Он кивает медленно, серьёзно, как взрослый. Потом встаёт, подходит и обнимает меня крепко и молча. Я чувствую его дыхание, тёплое и живое. Чувствую его сердце — быстрое, громкое. Чувствую его страх, его любовь, его боль.

— Ты вернёшься? — спрашивает он.

— Вернусь. Однажды. Когда придёт время.

— Когда?

— Не знаю. Но вернусь. Обещаю.

Он отстраняется и смотрит на меня. В его глазах стоят слёзы, но он не плачет и не кричит. Просто смотрит.

— Я буду ждать, — говорит он. — Всегда. Как отец.

— Я знаю. Спасибо.

Он кивает, отворачивается и уходит в нишу. К маме. К отцу. К жизни, которая продолжится без меня.

Мама ждёт у входа. Она не спала всю ночь — я вижу это по её лицу, по её глазам, по её рукам, которые не знают, куда деться.

— Ты уходишь, — говорит она. Не спрашивает. Знает.

— Ухожу.

Она подходит и обнимает меня крепко и молча. Я чувствую, как дрожат её руки, как дрожит её дыхание, как дрожит её сердце.

— Ты не должен был, — говорит она. — Ты спас их. Ты спас всех. А они…

— Они сделали то, что должны были, — отвечаю я. — Я нарушил закон. Я принял последствия. Это правильно. Это честно.

— Честно? — Она отстраняется и смотрит на меня. В её глазах боль, гнев и любовь — всё сразу. — Ты уходишь в изгнание. На поверхность. Ты не знаешь, что там. Ты можешь погибнуть. И это — честно?

— Это моё решение. Я не позволю, чтобы из-за меня страдал клан. Чтобы страдала ты. Чтобы страдал Лейф. Я уйду. И вы забудете меня.

— Мы никогда тебя не забудем, — говорит она. — Никогда. Ты — мой сын. Ты — Свет Берилла. Ты — дварф. Что бы ни случилось. Где бы ты ни был. Ты — наш.

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Просто обнимаю её крепко и молча. В последний раз.

Отец ждёт у старых ворот. Один. Он смотрит на меня долго, прежде чем заговорить.

— Ты готов?

— Готов.

— Грим ждёт тебя у входа. Он поведёт тебя. Он знает поверхность. Он поможет.

— Знаю.

Отец молчит. Потом подходит и кладёт руку на моё плечо — тяжёлую, тёплую.

— Ты не должен был, — говорит он. — Но ты сделал то, что сделал. И ты принял последствия. Это — по-дварфийски. Это — по-нашему. Я горжусь тобой. Даже если не показываю. Даже если не говорю. Я горжусь.

Я смотрю на него. На его лицо, на его глаза, в которых боль, страх, любовь и гордость — всё смешалось.

— Спасибо, — говорю я. — За всё. За кузницу. За руны. За терпение. За то, что не сдался. За то, что верил.

— Я всегда верил, — говорит он. — Даже когда не понимал. Даже когда боялся. Я всегда знал, что ты — не такой, как все. Что ты — больше. Что ты — нужен. Не клану. Не Бьяргу. Миру.

Он замолкает и смотрит на меня долго, прежде чем продолжить.

— На поверхности, в горах, есть город. Браталгард. Дварфы там торгуют с жителями поверхности. Защищают вход в гору. Там живёт мой старый друг. Аудун. Найди его. Скажи, что я послал. Он поможет. Он знает поверхность. Он знает людей. Он знает, как жить там.

Я киваю, запоминая. Браталгард. Аудун. Друг отца.

— Спасибо.

Он кивает и обнимает меня крепко и молча. Я чувствую его дыхание, тёплое и живое. Чувствую его сердце — медленное, тяжёлое. Чувствую его любовь — без слов, без границ, без конца.

— Иди, — говорит он. — И возвращайся. Когда сможешь. Когда придёт время. Когда ты будешь готов.

Я киваю, не говоря ни слова. Потом поворачиваюсь и иду. К воротам. К Гриму. К поверхности. К неизвестному.

Грим ждёт у ворот. Один. Он смотрит на меня долго, прежде чем заговорить.

— Готов?

— Готов.

Он кивает, поворачивается и идёт. Я иду следом. Через ворота. Через туннель. Наверх. К свету. К поверхности. К жизни, которую я не знаю. К миру, который я не видел. К судьбе, которую я не выбирал.

Глава 21. Браталгард

Дорога наверх занимает три дня. Три дня по туннелям, которые становятся всё шире, всё светлее, всё теплее. Грим идёт впереди, я — следом. Мы почти не разговариваем. Он не из тех, кто любит слова, а я слишком занят тем, что смотрю по сторонам и запоминаю.

На второй день я впервые чувствую сквозняк. Настоящий, не подземный. Он пахнет иначе — не камнем и мхом, а чем-то другим. Чем-то свежим, холодным, незнакомым. Я останавливаюсь и вдыхаю, и Грим, заметив это, впервые за всё время усмехается.

— Это воздух поверхности, — говорит он. — Привыкай. Там всё другое.

На третий день мы выходим из туннеля. И я замираю.

Свет. Настоящий. Дневной. Он льётся сверху, со всех сторон, и его так много, что я щурюсь. Я смотрю вверх и вижу небо. Настоящее небо. Огромное, серо-голубое, с белыми облаками, которые движутся. Движутся. Я никогда не видел, чтобы что-то двигалось там, где нет камня. Ветер. Это ветер. Он трогает мои волосы, мою одежду, моё лицо. Он живой. Он настоящий.

Я стою долго. Просто стою. Просто смотрю. Просто дышу.

— Не стоять на пороге, — говорит Грим. — Идём.

Я киваю и иду за ним. Мы спускаемся по каменной тропе, и передо мной открывается Браталгард.

Это не город в том смысле, в каком я знаю города. Это крепость. Огромная, каменная, вросшая в скалу. Она стоит у самого входа в гору — там, где туннели уходят вниз, в темноту. Её стены толстые, башни высокие, ворота тяжёлые. Она защищает вход. Она отделяет подземный мир от поверхности.

А вокруг крепости — город. Настоящий город. На поверхности. Дома из камня и дерева. Улицы, вымощенные булыжником. Рынок, где торгуют, кричат, спорят. Дым из труб. Запах еды. Запах дыма. Запах жизни.

Я никогда не видел ничего подобного. В Бьярге всё было камнем. Здесь — дерево. Здесь — небо. Здесь — свет. Здесь — ветер. Здесь — жизнь, которая не прячется под землёй.

Мы входим в город. Я смотрю по сторонам и вижу дварфов. Много дварфов. Они ходят по улицам, торгуют, разговаривают, чинят стены, таскают ящики. Но я вижу их лица. Угрюмые. Злые. Усталые. Они не смотрят друг на друга. Они не улыбаются. Они просто делают то, что должны, и идут дальше. Я чувствую это. Как чувствую воду. Как чувствую камень. Здесь что-то не так. Здесь все что-то потеряли. Или кого-то.

Я вижу людей. Обычных людей. Без бород, без каменной кожи, без дварфийской осанки. Они ходят среди дварфов, торгуют, смеются, живут. Но дварфы не смеются с ними. Они просто терпят. Потому что им нужны деньги. Потому что им нужна торговля. Потому что без поверхности они не выживут.

Грим замечает мой взгляд и говорит:

— Здесь торгуют с поверхностью. Дварфы Браталгарда — единственные, кто не боится выходить наружу. Но это не делает их счастливыми. Это делает их изгнанниками.

— Изгнанниками? — переспрашиваю я.

— Да. Большинство из них — те, кого выгнали из кланов. Или те, кто ушёл сам. Те, кто не вписался. Те, кто опозорил род. Те, кто не хотел жить по правилам. Здесь нет кланов. Или почти нет. Те, кто числится в кланах — низшие. Их презирают. Даже здесь. Даже среди таких же.

Я молчу. Смотрю на них. На угрюмых дварфов. На злых дварфов. На тех, кто потерял всё. Или отказался от всего. Я думал, что изгнание — это моя судьба. Но здесь — целый город таких, как я. И им не легче. Может, даже тяжелее.

— Идём, — говорит Грим. — Найдём Аудуна.

Мы находим его в маленькой ювелирной мастерской на краю рынка. Я вижу её сразу — по блеску, по камням, по тому, как аккуратно разложены инструменты. Здесь пахнет не углём и металлом, а чем-то другим. Чем-то дорогим. Чем-то редким.

Аудун сидит за столом и рассматривает через лупу какой-то камень. Он старый, этот Аудун. Старше Грима, может быть. Его борода — седая, длинная, заплетённая в две косы, и в косы вплетены золотые нити. Его руки — в мозолях, но не от молота — от тонкой работы. Его глаза — серые, как камень, но живые. Очень живые.

Когда мы входим, он поднимает голову и смотрит на нас долго, прежде чем отложить лупу и камень.

— Грим! — говорит он. Громко. Радостно. Совсем не так, как говорят другие дварфы здесь. — Старый пень! Ты ещё жив?

— Жив, — отвечает Грим. — Ты тоже.

— Я? Я всегда жив. Я — Аудун. Я не могу умереть. У меня слишком много долгов, и я не собираюсь оставлять их неоплаченными.

Он смеётся. Громко. Задорно. Совсем не так, как смеются здесь. Я смотрю на него и не понимаю. Он не такой, как остальные. Он не угрюмый. Не злой. Не усталый. Он — живой.

Потом он переводит взгляд на меня. Изучает. С ног до головы. Медленно. И в его глазах загорается что-то. Что-то, чего я не ожидал. Интерес. Настоящий. Жадный. Как у дварфа, который увидел редкий камень.

— А это кто? — спрашивает он. — Сын Тордина, если я не ошибаюсь.

— Ошибаешься, — говорю я.

— Не ошибаюсь, — говорит он. — У тебя его глаза. И его упрямство. Тордин писал мне. Год назад. О сыне. О том, что у него дар. О том, что клан не понимает. О том, что он боится за него.

Я молчу. Не знаю, что сказать.

— Значит, это ты, — говорит Аудун. — Тот, кто чувствует воду. Тот, кто лечит. Тот, кто не такой, как все.

— Да, — отвечаю я.

Он смотрит на меня ещё долго. Потом говорит:

— Ты изгнан.

— Да.

— Добровольно?

— Да.

— Почему?

Я рассказываю. Коротко. О Кнуте. О пещере. О гнили. О печати. О Совете. О том, как взял вину на себя. О том, как ушёл, чтобы клан не пострадал.

Аудун слушает молча. Когда я заканчиваю, он долго молчит. Потом говорит:

— Ты поступил как дварф. Как настоящий дварф. Не как тот, кто бежит. Как тот, кто принимает последствия. Это — редкость. Среди нас. Среди всех.

Он встаёт. Подходит ко мне. Кладёт руку на плечо. Тяжёлую. Тёплую. И вдруг улыбается. Широко. Задорно.

— Ты останешься здесь, — говорит он. — Пока не решишь, что делать. У меня есть место. Есть еда. Есть работа. Ты поможешь в мастерской. Я помогу тебе понять поверхность. Понять людей. Понять всех, кто здесь живёт.

— Я не умею работать с камнями, — говорю я. — Я не чувствую руду. Я не ювелир.

— Я тоже не чувствую руду, — говорит Аудун. — Я чувствую камни. Драгоценные. Это другое. Но ты не будешь делать камни. Ты будешь делать всё остальное. Мыть. Чистить. Полировать. Носить. А потом... — Он замолкает. Смотрит на меня. Долго. Задумчиво. — А потом я покажу тебе основы. Просто попробуем. Посмотрим, что выйдет.

— Но я не чувствую камни, — повторяю я.

— Ты не чувствуешь руду, — говорит он. — Это не одно и то же. Руда — для кузнецов. Для тех, кто делает оружие и броню. Камни — для ювелиров. Для тех, кто делает красоту. Это другое. Может, ты и не чувствуешь. А может, чувствуешь. Но по-своему. Я хочу посмотреть. Ты согласен?

Я смотрю на него. На его лицо. На его глаза. В которых — интерес. Настоящий. Не жадный. Просто любопытный. Как у дварфа, который хочет понять что-то новое.

— Согласен, — говорю я.

Он улыбается. Шире. Задорнее. И я не могу не улыбнуться в ответ. Впервые за долгое время.

Проходит неделя. Потом две. Я работаю в мастерской Аудуна. Я мою. Я чищу. Я полирую. Я ношу. Я смотрю, как он работает. Как он держит инструменты. Как он разговаривает с камнями. Как он торгуется с покупателями.

Он торгуется всегда. За каждый камень. За каждую монету. Он говорит, что это — искусство. Что дварф без торга — не дварф. Что деньги — это не жадность. Это уважение к труду. К своему. К чужому.

А потом он начинает показывать мне основы. Как держать инструмент. Как смотреть на камень. Как понимать его структуру. Как видеть то, что скрыто внутри. Я не чувствую камни так, как он. Но что-то есть. Что-то, что я не могу объяснить. Что-то, что откликается. Может, вода. Может, что-то другое. Аудун замечает это. Он не говорит. Просто смотрит. И улыбается. Загадочно. Как дварф, который знает больше, чем говорит.

Я знакомлюсь с людьми. Они приходят в мастерскую. Они покупают. Они смеются. Они задают вопросы. Много вопросов. Я отвечаю. Иногда не знаю, что сказать. Но они не смеются. Они слушают.

Грим остаётся. Он не уходит. Он помогает Аудуну. Он работает. Он ест. Он спит. Он живёт здесь же. В маленькой комнате за мастерской. Но я вижу, что с ним что-то не так. Он молчит больше обычного. Он смотрит в никуда. Он не смеётся. Не улыбается. Он просто есть. Как тень. Как камень, который ждёт, чтобы его сдвинули.

Однажды вечером я нахожу его на стене крепости. Он сидит на краю, свесив ноги в пропасть. Внизу — долина. Далеко. Очень далеко. Я подхожу и сажусь рядом. Молча.

Мы сидим долго. Потом он говорит:

— Я устал.

Я молчу. Жду.

— Я всю жизнь был воином. Всю жизнь сражался. За клан. За Бьярг. За Молотобойцев. А потом… — Он замолкает. Смотрит вниз. — Потом я предал. Я помог Кнуту. Я знал, что он делает. Я не остановил. Я не сказал. Я боялся. И теперь… теперь я не знаю, зачем жить.

— Ты можешь найти новую цель, — говорю я.

— Какую? — Он смотрит на меня. В его глазах — пустота. — Я старый. Я усталый. Я никому не нужен. Ни клану. Ни Бьяргу. Ни тебе.

Я смотрю на него. Долго. Потом говорю:

— Ты нужен мне.

Он замирает. Смотрит на меня. Не понимает.

— Я не умею сражаться, — говорю я. — Я не воин. Я не умею держать щит. Я не умею бить молотом. Я не умею защищаться. Я чувствую воду. Я лечу. Но я не умею драться. А поверхность — не Бьярг. Здесь опасно. Здесь другие расы. Другие законы. Другие враги. Мне нужен наставник. Тот, кто научит меня. Тот, кто будет рядом. Тот, кто не даст мне погибнуть.

Грим смотрит на меня. Долго. В его глазах что-то меняется. Что-то, чего я не видел раньше. Что-то, что было похоронено глубоко. Что-то, что оживает.

— Ты хочешь, чтобы я тебя учил? — спрашивает он.

— Да. Владению оружием. Щитом. Бою. Всему, что ты знаешь. Всему, что умеешь.

Он молчит. Долго. Потом говорит:

— Я не мастер. Я не герой. Я — старый воин, который предал свой клан. Я не достоин.

— Достоин, — говорю я. — Ты спас меня. В туннелях. Ты привёл меня сюда. Ты знаешь поверхность. Ты знаешь людей. Ты знаешь, как выжить. Этого достаточно.

Он смотрит на меня. Ещё долго. Потом кивает. Медленно. И я вижу, как что-то в нём меняется. Как что-то встаёт на место. Как что-то оживает.

— Хорошо, — говорит он. — Я буду тебя учить. Но не завтра. И не послезавтра. Сначала ты научишься жить здесь. Понять это место. Понять людей. Понять себя. А потом — оружие. Щит. Бой. Всё, что я знаю.

— Хорошо, — говорю я.

Он встаёт. Смотрит на меня. Впервые за долгое время — с чем-то, похожим на цель.

— Идём, — говорит он. — Аудун ждёт. У него сегодня новый камень. Он хочет показать тебе.

Я киваю. И мы идём вниз. В мастерскую. К Аудуну. К жизни, которая продолжается. К будущему, которое мы будем строить. Здесь. В Браталгарде. На поверхности. Вместе.