Рубеж веков - 3

Глава 1

"Написано сие рукой ничтожного Митрофана иеромонаха, что в божьем и патриаршем монастыре честного славного пророка и предтечи и крестителя Иоанна на острове напротив Созополя в год 1605 месяца августа 6. Собрал же я ее из разных книг. И читающие молитесь за меня господу, в чем ошибся. Потому что во время опасности написал ее, когда происходили междоусобные войны, когда Джелали грабил окрестности Бурсы, когда Ромеи замирились с Румелией. Бежало же множество христиан и турок и пошли на Запад. А на Ромеев обрушились какие-то, называемые казаками, из Малой России. И опустошили все приморье и побили многих, не разбирая, где мессиане, а где неверные, прибыв на так называемых фустах. В то же время дошли до Варны в месяце июле 27-го числа и сожгли и разграбили то, что за пределами крепости и большинство христиан. И были убиты многие из них Ромеями"

Под сводами древнего дворца, где пахло морем, две фигуры сидели над узким столом.

— Значит, подтверждено, — тихо сказал паша, пальцами постукивая по шероховатой древесине. — Корабли и люди герцога всё же прибудут. Но он наверняка опять выставит новые цены.

Его спутник, крепко сложенный мужчина с густыми бровями и усталым лицом, поморщился.

— Чертовы итальянцы торгуются как армяне… Словно не понимают, что здесь решается не их дело, а наше.

— Он франк.

— Это ничего не меняет.

— Всё они понимают. Очень хорошо понимают, — отозвался паша. — Но пусть пока. Пусть думают, что держат нас на крючке. Их силы пригодится. А потом…

Он задумчиво прищурился, словно смакуя будущее.

— Потом мы никому не будем должны, — мрачно закончил спутник. — Ни герцогу, ни этим его ромейским наёмникам, что он обещает привести в дополнение к прочим своим силам.

Паша усмехнулся краешком губ.

— Верно, они будут полезны, — сказал он. —Они жалки, но их отряды знают тропы через холмы лучше наших людей. И многие люди в христианских деревнях видят в них старую власть. Смешно… Когда-то они бежали от них к нам, а теперь забыли своё прошлое и старые ужасные порядки стали для них милой стариной. Но… Пока ромеи будут работать на нас — пусть.

— А когда перестанут?

Паша развёл руками.

— Когда перестанут — исчезнут. На них не удержишь власть, но с их помощью удобно перерезать некоторые старые порядки.

Его товарищ наклонился вперёд, понизив голос:

— Люди шепчут, что султан готовит казни наших сторонников.

— Знаю. Шайтаны… А сколько золота ушло на их подкуп! Но мы всё вернем!

Он сжал кулак.

— Сначала здесь мы установим свою полную власть. Затем придет черед этого дурака на троне.

Спутник медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу.

— Главное — чтобы люди поверили в нас.

— Люди поверят тому, кто первым даст им хлеб и спокойствие, — устало сказал дамат-паша. — Остальное для них неважно.

Оба помолчали. Свечи потрескивали, тени дрожали по стенам.

— Ты уверен, что сможем потом выдавить итальянцев? — спросил спутник.

— Они сами уйдут, — ответил паша. — Им ведь нужны наши рынки, а не наша земля. А если задержатся… местные земли приучают к тому, что в жизни бывает много несчастных случаев.

— А ромеи? Слышал что они мечтают отбить все свои старые земли.

Паша поднял глаза, сухо улыбнулся:

— Они — книжники.

— А успехи предыдущих лет…?

— …достигнуты мечами альманов, немцев. Но, как уже сказал — они нам могут пригодиться.

Спутник пожал плечами:

— И пусть мечтают о чем угодно. Главное, чтобы они сражались там, где мы скажем.

— Да. И чтобы не дожили до того дня, когда они решат сражаться против нас.

****

Гостиница — чаще звавшаяся просто «Дружания» — была невелика: дюжина каморок, да общий дортуар под крышей, где спали плечом к плечу те, кому не хватило места внизу. В таверне же, пропахшей дымом и жареным салом, могло набиться от силы сотня душ — и то если стоять вплотную, да не пихаться локтями.

Но благодаря Бочару — толстому, лысеющему хозяину непонятной национальности с вечно масляными усами и прищуром хитроватых глаз — эта забегаловка на отшибе Дидимотихона считалась лучшей среди тех, где расплачивались медяками и мелким серебром. Знать, конечно, ютилась в пафосных пандохионах (птохионы, ксенодохионы и пандохионы — виды гостиниц) у центральных площадей, где подавали вино в стеклянных кубках, а не в глиняных кружках. Но для купцов-ходоков, контрабандистов, отставных солдат и прочего сброда, «Дружания» была тем местом, где за несколько больших динар — гроссо, или горсть акче тебе подавали миску дымящейся чорбы с куском баранины, ещё и спать уложат, не спрашивая имени. Но сильно мутных личностей тут не было — порядок поддерживали многие заинтересованные лица, среди которых было немало тех, кто прошел свой путь в армии.

А ещё Бочар утверждал, что его похлёбка лечит похмелье. Те, кто пробовал, верили — ибо после неё похмелье действительно уходило, но всё из-за того, что обязательно начинало болеть что-то другое.

В камине, несмотря ни на какую погоду, весело потрескивали дрова, а в углу вечно сидел слепой лютнист, игравший одну и ту же мелодию на разный — про то, как-то купец, то солдат, то мужик обманул черта.

Не то чтобы Теодор нуждался в деньгах, так как после некоторых событий последних пяти лет у него появились некоторые средства. Однако здесь было по своему уютно, а еще напоминало уже такой привычный военный лагерь.

Осень в этих краях всегда была коварной. Днём солнце ещё могло поджарить плечи, а ночью в холмах тянуло таким холодом, что хотелось поджечь какой-нибудь дом и греться на пожарище. Дождь шёл уже третий день, и улицы города, превратились в грязевые ловушки. На окраинах лошади вязли по колено, прохожие увязали по пояс. На редкой каменной мостовой было скользко, на деревянных тротуарах — тем более.

Лемк сидел у самой стены в таверне, которая насквозь провонялась дымом, кислым вином и потом и думал о разном.

Прошедшая война была славной. Ну, насколько вообще можно назвать славной войну, погибло множество славных мужчин и в результате которой были выжжены дотла земли нескольких провинций. Но ромеи вышли из неё победителями. Помогли латиняне, не без этого. Немцы, испанцы дрались хорошо. Венгры тоже.

Сарацин били. Били с удовольствием. По итогу выгнали из Фракии, выбивали из крепостей в Болгарии, отрезали от снабжения, отравляли колодцы, жгли селения. Поля горели, деревни пустели, дороги устилали кости. Империя ромеев показала, что ещё может драться, пусть и с чужой помощью. И даже в последний момент, когда предал Карл Эммануил, когда Франция ударила в спину союзникам, когда основная армия была практически уничтожена в битве, то империя смогла удержаться. Выстояли, продержавшись против румелийцев один на один — подвиг, что стоил им дорого.

Это дорого стоило для давно павших духом ромеев.

Держава оказалась в тисках нехватки денег. Требовалось оплатить поставки хлеба и оружия, вернуть занятые у союзников суммы, рассчитать наемные/иноземные отряды, не говоря уже о расходах на починку многочисленных стен, лечение увечных солдат и многого прочего.

Однако казна была пуста.

В Городе нарастало глухое недовольство. Простые люди, обремененные тяготами последних лет, роптали. Аристократия, не получившая полностью ожидаемых доходов и влияния, была раздражена и искала виновных. Купеческие гильдии, чьим золотом во многом и велась война, теперь настойчиво требовали возврата долгов.

Страна кишела людьми, в чьих руках находилось немало оружия. Многие из них, потерявшие дохода, господина или законного дела, занялись разбоем на дорогах и грабежам на море. Много банд латинян, кочевников, дезертиров, казаков и залетных гайдуков терзали страну как снаружи, так и изнутри. Были проблемы даже с теми регулярными воинскими отрядами, что сохраняли подобие порядка, но мало походили на стройные армии, которыми им полагалось быть. Нередко они сами становились источником бед, сея страх и беспорядок — постоянно случались нападения на население, убийства и грабежи. Это вынуждало власть искать суровые пути: укрощать разбойников на суше и пиратов в море, а вместе с тем хоть как-то пытаться внедрить дисциплину в армию и флот.

Конечно, охота на разбойников шла. Их выслеживали, загоняли в угол, но удача то улыбалась преследователям, то отворачивалась от них. Дороги и воды оставались неспокойными, и каждый новый день приносил вести о свежих грабежах.

— Ты сегодня мрачнее обычного. — сказал Феодос Зарбас.

Он присел за стол и налил себе кружку критского вина.

— Думаю…— коротко ответил Лемк.

— О чём?

— О том, что делать дальше.

— Долго думать будешь?

— До тех пор, пока не придумаю.

— Вот это новость. — усмехнулся Зарбас.

Он отхлебнул из кружки, причмокнул и продолжил:

— И что же ты придумал?

Лемк пожал плечами.

— Есть несколько вариантов…

— Туманно как-то…

— Ситуация такая, туманная.

— Нет, ситуация, на мой взгляд, вполне ясная. Надо только решить, куда направить свой клинок!

— Не надоело воевать?

Зарбас покачал головой.

— Нет. А вообще, вот поэтому я не люблю думать, — сказал он. — Сразу начинаешь сомневаться во всём. И сразу жизнь кажется паршивее, чем есть на самом деле.

Лемк усмехнулся.

— В этом ты прав. Странно что анаграфевс так ни разу не навестил меня (чиновник, ведавший розыском лиц, не внесенных в податные списки и не платящих в силу этого налогов).

— Это ещё просто длится неразбериха из-за отвоеванных земель. Скоро, думаю, всё наладится и тебя навестят. К тому же непонятно еще к какому сословию тебя сейчас отнести и потому сколько с тебя брать.

Таверна наполнилась шумом. Кто-то затеял спор, кто-то играл в кости, кто-то тихо договаривался о чём-то подозрительном.

За окном по-прежнему шёл дождь.

Лемк задумчиво посмотрел на дверь.

Действительно, надо было уже что-то решать. Хотя можно было бы еще на пару месяцев отложить этот вопрос.

В таверне становилось душно. Тела, огонь, разлитое вино, вонь мокрой шерсти и кожи — всё это мешалось в гнетущий запах, от которого хотелось выйти на воздух. Но дождь всё ещё лил, как будто сам Господь решил смыть с этих улиц всю грязь, и потому Лемк оставался на месте.

Хозяин принёс ещё вина, оливок и тарелку саганаки (запечённый/жареный сыр с приправами).

В голове крутились мысли. Иногда глупые, нудные, и не дававшие покоя. И мысли цеплялись одна за другую, как звенья цепи, и о чем бы он не старался думать, они всегда возвращались.

Как-то произошло так, что его мечта стать комитом, ещё недавно весьма близкая, теперь невозможна. Да вообще практически любая деятельность на территории ромеев. Спасибо, правда, что не казнили, и не изгнали. Спасибо за то Ховру, спасибо природным ромеям в армии. Отстояли перед нобилями. Говорить спасибо тем, кто брал взятки он не хотел — но без этого тоже не обошлось.

Можно было жить на долю в добыче, пусть большая часть и растрачена и в суме осталось где-то около пяти тысяч дукатов. В Венеции человек с суммой вдвое большей уже считался богачом. Суммы бы хватило не на один год спокойной жизни. А если взять те траты, которые у него были до подписания армейского контракта, то хватило бы до конца жизни.

Правда возвращаться к такой жизни Теодор бы уже ни за что не согласился. Жить при храме, молиться и трудиться после того, как он увидел мир за древними стенами Константинополя, познакомился с интересными людьми, сражался плечом к плечу с друзьями против сарацин, увёл множество мессиан из-под власти исмаилитов, когда командовал множеством людей на поле боя, отвечаю за их жизнь и смерть… Нет, церковь его ещё подождёт.

А деятельная натура или что-то вместо неё подталкивало его идти вперёд. Молодость? Вкус к приключениям? Тяжело давшиеся, но всё же успехи? Стремление сделать для своей родины что-то хорошее?

Может что-то другое?

Война с турками отняла у него многих друзей, братьев по оружию, с которыми он делил хлеб и смех в тавернах. Теперь их нет, и сердце Теодора порой разрывалось от тягостной неизвестности.

Где они? В цепях, согнувшись под кнутом в исмаилитском плену? Или искалечены, брошены умирать в пыли, где никто не закроет им глаза? А может, их зарубили в пылу боя, и они лежат под небом, не зная покоя? Хуже всего — мысль, что их, беспомощных, добили в плену, как скот. Теодор спустил уже немало средств контрбандистам, клефтам (греческим разбойникам), апостатам, купцам и прочим, кто вел дела на территории румелийцев. Он не верил, что они свободны. Если бы они были живы и свободны, нашли бы его.

Допустим, он уедет… Однако если каждый, кто ещё хоть что-то умеет, сбежит, то что тогда?

Лемк задумчиво поводил пальцем по ободу кружки.

Зарбас допивал свою кружку и уже смотрел на него с лёгким подозрением.

— Что-то надумал? — спросил он.

Лемк усмехнулся.

— Возможно.

Дверь таверны со скрипом отворилась, впустив порцию холодного, влажного воздуха и два знакомых силуэта. Первым протиснулся внутрь Евхит, скинув с плеч промокший до нитки плащ. Лицо его, всегда немного бледное и отрешенное, теперь казалось вовсе бескровным от холода. Он торопливо перекрестился в сторону темного угла, и лишь потом его взгляд упал на их стол.

— Слава Богу, вы здесь, — просто сказал он, подходя и снимая с головы капюшон. Мокрые волосы липкими прядями приклеились ко лбу. — На улице ад, а не погода. Кажется, сам Ной мог бы построить новый ковчег.

Следом за ним, заполняя собой дверной проем, вошел Сидир. Он был полной противоположностью Евхиту — широкий в кости, но страшно худой, так что его одежда висела, будто на вешалке. Лицо его было испещрено морщинами и старыми шрамами, а в глазах стояла та притупленная усталость, что не проходит даже после долгих месяцев сытой жизни. Он двинулся к столу, слегка припадая на одну ногу — старая травма из давала о себе знать в такую погоду.

— Давайте, освобождайте место, грешники! — сиплым голосом бросил Сидир, подходя.

Феодос, не говоря ни слова, подвинулся по лавке, освобождая пространство у стены. Сидир тяжело опустился, издав тихий стон облегчения, и передвинул свой старый ятаган, чтобы тот не упирался ему в бок.

— Мир этому дому. — произнес Евхит.

— Мира тут мало, зато вина хватает, — флегматично ответил Феодос, пододвигая ему глиняный кувшин. — Согревайся.

Сидир, не дожидаясь приглашения, протянул руку к кувшину, налил полную кружку и осушил ее почти без передышки. Он тяжело выдохнул, потер ладонью грудь, прожевал оливу

— Короче, я только что встречался с албанцем тем, Башкой или Башкимом — говорит, что о наших друзьях он так и не нашел сведений.

— Думаешь, кто-то из наших ещё жив? — спросил Евх, перелистывая потрепанную Библию, которую достал из-за пазухи.

— Если да, то где они? — добавил Сидир, подбрасывая в пальцах косточку от оливы.

— Вариантов немного, на самом деле. — ответил Теодор, откинувшись на стену. — Мёртвы, в рабстве у турок или скрываются в горах.

— В Болгарии? В Сербии?

— Если бы я знал, где Месал, Юхим и Михаил находятся, я бы уже выехал туда. — кивнул Теодор. — Без оружия и денег могли податься в разбойники, в слуги к кому-то или в монахи.

— Ооо, только не в монахи! Это худшая участь! — хмыкнул Сидир.

— Не скажи! — возразил Евх. — Они хоть сыты.

— Но зато под замком. — буркнул Мардаит.

Все замолчали. Лютня в углу продолжала звучать, запах подгоревшего хлеба смешивался с ароматом вина.

— А вдруг они ещё воюют? — нарушил тишину Сидир. — Где-нибудь далеко, где о нас забыли?

Теодор покачал головой.

Он разослал весть среди купцов, контрабандистов и клефтов, обещая награду за сведения о пропавших товарищах. Но вестей не было. Если бы друзья были живы и свободны, они бы нашли его.

За окном моросил дождь, и улицы городка блестели в мутном свете. Улицы, по которым ходили василевсы, полководцы, патриархи. По которым когда-то шагали великие — Велисарий, Иоанн Цимисхий, Вард Фока, Алексей Комнин… Которые видели победы, измены, заговоры, триумфы.

Будут ли еще великие времена?

— Эй, выше нос, братья! Мы все знали на что шли!

— Да, по крайней мере, слава Вседержителю мы, империя вернула свои земли.

— Вернули. — хмыкнул Сидир. — Но что с ними делать? Парастрион кишит кочевниками. В Мезии — сами видели! Знать хуже врагов! Они скорее с сарацинами договорятся, чем с Константинополем…

— Давайте не будем об этом. даже тут слишком много лишних ушей.

За соседним столом спорили, перекрикивая друг друга, размахивая руками над столом, залитым вином и пивом компания.

— Слыхали новость? — крикнул толстяк с красным лицом. — В Британии казнённых преступников теперь отдают хирургам! Четыре тела в год минимум! И знаете для чего? Они их режут и изучают!

— И что? — отозвался седой мужчина, ковыряя ножом стол. — Мёртвым всё равно.

— А живым? — вмешался худощавый мужчина с морщинистым лицом. — Представь, тебя повесят, а потом потрошат, как рыбу!

— Если страх смерти не останавливает их от того, чтобы преступать закон, то и это не остановит! — фыркнул солдат со шрамом через бровь. — Виселицы никогда не будут пустовать!

— Это осквернение! — горячился толстяк. — Даже казнённый — человек. Его душа…

— Душа на суде Божьем, — перебил седой. — А если тело спасёт хоть одну жизнь — почему нет?

— Ты бы сам согласился? — язвительно спросил худой.

— Если б я был убийцей, меня бы не спрашивали!

Воздух в трактире вздрогнул от внезапно прорвавшегося гогота слышавших разговор людей.

Глава 2

День Теодора, после прибытия в Дидимотихон начинался складывался из определенного распорядка.

Размявшись с клинками во дворе «Дружании» с кем-нибудь из друзей, знакомых или своих людей, умывшись и позавтракав, он шел на прогулку.

Заткнув большой палец за пояс или держа руку на эфесе он медленно выходил на главную улицу, что вела от ворот вглубь города. Воздух, как правило, был прохладен и прозрачен, пах дымом из многочисленных очагов, влажной землей и сладковатым ароматом перезрелого винограда, давившегося где-то в садах за глинобитными заборами.

Город, который ромеи отбили у сарацин лишь совсем недавно, хранил следы войны — обугленные бревна в местах бывших пожарищ, груды щебня у полуразобранных стен, многочисленные бойницы.

Но жизнь уже била ключом. Лемк, проживший здесь уже месяц, всё еще находил в этом ежедневном обходе какое-то простое, почти физическое удовольствие.

Он проходил шумный рыбный ряд у моста через широкий Эрипотамос — река катила свои мутные, свинцовые воды — и где другой берег был уже сарацинским, — и сворачивал в сторону холма, где высились стены старой крепости. Его дорога лежала через рынок. Торговцы, в основном болгары и греки, с хриплыми криками расхваливали свой товар: груды овощей, брынзу в керамических горшках, тушки кур, баранов, коз. Возле лавки медника был постоянный звон и грохот — это мастер, не обращая внимания на прохожих, выколачивал молотком какие-то заготовки. Лемк покупал у уличного разносчика, мальчишки-армянина, горсть сухих сморщенных фруктов и жевал их, не спеша продвигаясь дальше.

Он проходил мимо Богородицы Элеусы, что стояла на склоне, почти у подножия цитадели. Он слышал, что ее недавно вновь освятили после того, как сарацины использовали ее как свой молельный дом. Дорога шла в гору, и дыхание Лемка сбивалось. Он остановливался, чтобы перевести дух, и окинул взглядом город, раскинувшийся внизу. Дидимотихон был построен на террасах, и с этой высоты были видны его неказистые крыши, проплешины от пожаров, дворики с виноградными лозами и темно-зеленые пятна садов. Над всем этим царили изуродованные и осыпавшиеся, но еще мощные стены старой имперской крепости

Посетив церковь, где внутри пахло воском, ладаном и свежей штукатуркой (Лемк, не будучи особо набожным ортодоксом, несмотря на детство при храме, все же перекрестился, следуя скорее обычаю), и постояв несколько минут в тишине, слушая, как за стенами ветер шелестит сухими листьями платана, обходил цитадель с внешней стороны.

Тропинка вилась по краю глубокого оврага, поросшего колючим кустарником и низкорослыми дубами.

С этой стороны стены крепости выглядели еще более внушительно. теодор невольно оценивал их высоту, толщину, расположение башен. Он видел следы многочисленных древних сражений. Сейчас тут что-то пытались сделать с десяток рабочих, закладывая битым кирпичом проломы. Ромеи старались укрепить свой старый форпост во Фракии, но работа шла медленно. Слухи о том, что имперская казна пуста, а у кефала (главы) города не было денег из-за того что всё забирали иноземные банкиры.

Далее он выходил к так называемым Водяным воротам, откуда горожане ходили за водой к источнику. Здесь уже кипела жизнь. Женщины в длинных, темных платьях, с кувшинами на плечах или головах, перекликались на эллинском, смешанном со славянскими словами. Неподалеку, в тени большого платана, был пост виглов, где дежурили горластые наемники из албанцев.

Здесь он чаще всего еще встречал местную аристократию и держателей проний, и первоначально Теодор удостаивался сдержанных, но учтивых поклонов. Их взгляды скользили по фигуре Лемка, ненадолго задерживаясь на рукояти его меча, в которой читалось любопытство. Однако вскоре что-то изменилось, видимо узнали кое-что.Теперь при встрече они лишь холодно кивали, спеша отвести глаза и сделать шаг в сторону, дабы не пересекаться лишний раз.

Далее он сворачивал в узкий переулок. Здесь, в прохладной тени, пахло совсем иначе — кислым вином, овечьей шерстью и человеческим потом. Из открытой двери какой-то мастерской обычно доносилось равномерное, убаюкивающее постукивание ткацкого станка.

Он выходил к небольшой, заросшей травой площади, где стояла еще одна церковь, Святого Георгия, а рядом с ней — каменный резервуар для воды, полуразрушенный. На его краю обычно сидели трое неподвижных, ветхих стариков. Они молча смотрели перед собой, казалось зная ответы на все вопросы. Да, этих было уже ничем не удивить. Война, чума, смена властителей — все это они уже видели.

Напившись из резервуара и распугав играющих детей, он шел в «Дружанию», где обедал, а потом доставал из багажа какую-нибудь из припрятанных книг и до вечера читал, выходя в зал лишь к ужину, где все собирались за стаканчиком-другим вина.

Так предполагалось провести всю зиму, чтобы весной уже тут собрать людей (и кое-кто уже прибыл) чтобы весной получить патент, и встать всем под знамя Шарля Гонзаго.

Очередной вечер должен был пройти так же, но всё пошло не так, когда к его столу подошёл человек в добротном, но неброском кафтане. По виду не сразу и скажешь чем он промышлял — был купцом или просто обеспеченный путешественник: одет в одежду латинян — неброский кафтан из темно-синего сукна с короткой шпагой, перчатки за поясом, небольшой потрепанный кошель, сам загорелый, руки без мозолей, бородка аккуратно подстрижена, взгляд спокойный, цепкий.

— Разрешите присесть? — незнакомец слегка склонил голову, и в его голосе звучала та вежливая настойчивость, которая не оставляла места для отказа. — Мест, как видите, мало, а беседовать стоя — занятие утомительное.

Теодор отодвинул ногу, давая место.

— Прошу.

Незнакомец заказал вино — не самое дорогое, но и не помойную бурду, которую пили местные. Разлил по стаканам, чокнулся, выпил.

Какое-то время он тоже прислушивался к никак не стихающему уже несколько дней по вечерам спору.

— Интересно, — тихо сказал он, крутя кубок в руках. — Одни верят, что страх остановит зло. Другие — что зло не остановить.

— А вы? — спросил Теодор.

— Я верю, что люди делают то, что выгодно. — ответил купец. — И если цена высока, даже отчаянный задумается.

Спор в углу разгорался.

— Это варварство!

— Это наука!

— Наука? Способ запугать народ!

Незнакомец отхлебнув, вздохнул:

— Осень в этом году выдалась странная. В Константинополе дожди льют как из ведра, а на Родосе, слышал, и вовсе штормит. Уж не знаю, кому из моряков тяжелее — тем, кто мокнет в Пропонтиде, или тем, кого качает в открытом море.

Теодор хмыкнул:

— Море — оно всегда своенравно.

— Верно замечено! В прошлом году мой корабль в это время совершил путь до Трабзона и вернулся назад.

— Вы судовладелец? — решил Теодор поддержать беседу.

— Отчасти. — Человек улыбнулся. — Но сегодня не о делах. Меня зовут Энрико Маринаро.

Теодор чуть склонил голову:

— Теодор Лемк.

— Весьма наслышан. А также слышал, что вы страдаете от скуки, что у вас пока нет работы.

Теодор насторожился.

— Это просто ни за что ещё не взялся.

— Говорят, вам запретили служить на благо империи.

Теодор медленно поставил стакан на стол.

— Это потому что в Империи есть много более достойных людей.

— Не все они проявили себя настолько достойно.

— Я не проявил себя достойно, иначе был бы ещё на службе.

Маринаро покачал головой, словно размышляя.

— И между тем вы здесь… и испытываете кое-какие сложности с занятиями мирной жизнью.

Теодор усмехнулся:

— Я могу позволить себе отдохнуть.

— В наши времена грешно отдыхать, когда творятся многие злые вещи.

— Во имя Богородицы! — Теодор притворно ахнул. — Неужели вы пришли меня вербовать в монашеский орден? Заранее несогласен!

Энрико рассмеялся — тихо, но вполне искренне.

— Упаси Бог! — Он наклонился чуть ближе, понизив голос. — Просто… если император отверг ваши услуги, а ваш меч покоится в ножнах, то можно прийти на помощь гостям города.

Теодор прищурился. Ему казалось, что нечто подобное он уже переживал. Так и хотелось спросить — не от Гонзаго ли его собеседник?

— Каким гостям?

— Тем, кто готов хорошо заплатить за ваши услуги.

В углу кто-то грохнул кувшин, среди спорщиков завязалась пьяная драка. Но ни один из них не отвёл глаз друг от друга.

— Хорошо заплатить? — повторил Теодор, чуть приподняв бровь. — Господин Маринаро, вы меня заинтриговали. Но позвольте заметить, что услуги бывшего солдата могут быть разными. Одни чистят конюшни, другие учат фехтованию молодых господ. А вы, судя по вашему тону, имеете в виду нечто иное.

Энрико кивнул. Было видно, что для него не впервой вести подобные разговоры.

— Вы правы, сеньор Лемк. Я не ищу того, кто будет чистить конюшни. Мне нужен человек с вашим опытом — для дела, которое требует умения обращаться с оружием и командованию людьми. Буду откровенен. Речь идет о некоем караване из Вены. Ведут его конкуренты моих партнеров — они везут товары через Болгарию, по старым торговым путям — от Видина через Софию и далее в империю. Будут везти главным образом ткани, бумагу, богемское стекло, оружие. Однако это не настолько важно. Главное в том, что если этот караван, и люди в нем… потеряются, то всем будет выгодно.

Теодор отпил вина, давая себе время подумать. Это звучало правдоподобно. всегда тянули руки к восточным торговым путям. Но нападение на караван…

— Потеряются? Вы имеете в виду, что они могут задержаться или им стоит выбрать другой маршрут? Или что-то более… Хм… Решительное?

Энрико наклонился ближе, понизив голос, чтобы его не перекрывал шум драки.

— Более решительное, сеньор. Скорее всего случится ужасное нападение ради захвата драгоценного груза… Но всё пройдет не для грабежа ради грабежа — я выкуплю всю добычу по честной цене, без торга. Вашим людям достанется доля сразу, а мне — возможность ослабить конкурентов. Хозяева каравана слишком нагло ведут дела в моих краях. Если один человек из их каравана никогда больше не покажется на глаза людям, то многие долги спишутся сами собой. Торговцы вашей империи вздохнут свободнее, и даже вся страна в целом выиграет, поверьте мне. Вспомните, как во время прошедшей войны с сарацинами они вас оставили с ними наедине, хотя обещали помощь, а на деле только оставляют долги и чуть не устроили мятеж в приграничной провинции. Это будет как возмещение.

Теодор усмехнулся уголком рта.

— «Возмещение»? Звучит очень даже благочестиво, господин Маринаро. Словно мы выступим не как разбойники. Но позвольте спросить: почему я? Вокруг полно людей, готовых на такое за горсть дукатов. Моряки без работы, бывшие солдаты — или хотя бы вон те драчуны, они и за меньшее согласятся.

Энрико окинул взглядом зал таверны, где драка уже затихала — хозяин вытолкал зачинщиков на улицу, а остальные вернулись к своим кружкам. В дальнем углу сидели несколько мужчин, которых Теодор знал: бывшие сослуживцы, крепкие эллины с Родоса.

— Наймём — да, но не бандитов. У них нет чести!

— Честь? — Теодор прищурился. — В чём же разница между честным наёмником и бандитом?

— В преданности, господин Теодор. В готовности сражаться за правое дело.

Теодор чуть улыбнулся. Как бы красиво это ни звучало, он понимал: там, где замешаны деньги, «правое дело» обычно служит ширмой для чьих-то личных амбиций. Тем не менее, было занятно посмотреть, что из этого выйдет. Он поставил кубок и кивнул купцу:

— Расскажите подробнее. Что именно вам нужно? Вновь повторяю — почему я?

— Потому что вы знаете местность Болгарии как свои пять пальцев, сеньор Лемк. — ответил Энрико, не повышая голоса. — Те холмы, реки, тропы, где караван пройдет. Вы воевали там, и местные жители помнят вас. Помогут с проводниками. Они поддержат, если потребуется укрытие или помощь, а не предадут. Человек, которого слушают местные. И, — он обвёл взглядом таверну, — у которого есть верные люди. Они следуют за вами, а не за первым встречным. И главное — вы не из тех, кто потом разболтает об этом деле в каждой таверне от Неаполя до Измира. Ваши люди тоже умеют держать язык за зубами. Другие? Они возьмут деньги и побегут хвастаться, как тот пьянчуга в углу, который только что разбил кувшин о голову товарища.

— Вы наблюдательны, господин Маринаро. Но позвольте заметить, что Болгария не самое спокойное место. Караван идёт к Софии… Там сарацины все еще сильны, а караваны не ходят без охраны. Если дело сорвется, я рискую головой.

Энрико кивнул, соглашаясь.

— Верно. Но именно поэтому нужен человек вроде вас — тот кто сможет найти удобное место, подойти к делу с планом, а не с одной отвагой. Я предоставлю карты, сведения о караване. Они выйдут из Видина через две недели, если ничего не переменится. Добыча — ваша. Многие купцы в Константинополе молятся о таком «несчастье» для австрийцев.

Теодор помолчал, крутя стакан в руках. Драка в углу окончательно утихла, и таверна вернулась к обычному гулу голосов.

Предложение висело в воздухе.

— Допустим, я соглашусь. Что за цена? И что за караван? Там явно будет охрана и не крестьяне с вилами.

Энрико улыбнулся шире.

— Охрана будет, конечно. Десятка два наёмников, штук десять телег, голов двадцать вьючных лошадей. Ничего, с чем бы вы не справились. А цена… — Он кошель и положил на стол. — Это задаток. Двести дукатов. Это треть. Остальное — после дела. И я выкуплю всё, что вы возьмёте, по цене, о которой в Константинополе только мечтают.

Помолчали.

— Ну что? Считаете, что ваша шпага слишком благородна для такой работы?

Теодор посмотрел на свёрток, но не тронул его.

— Вы слишком щедры для купца, синьор Энрико. А щедрость всегда пахнет подвохом. Задаток оставьте у себя. Ответ я дам через сутки, на этом же месте.

Маринаро задумался, но раздумывал недолго.

— По-честному, сеньор Лемк. На том и порешим.

Он кивнул, и не допив вино, покинул таверну.

Кивком головы Теодор подозвал к себе одного из своих людей — низкорослого, жилистого бывшего эвбейца по имени Тавмас.

— Видел того человека. вон, который только что вышел? В темно-синем кафтане был, да. Зовут Энрико Маринаро. Узнай, куда он направится, с кем будет говорить, где остановится на ночлег и чей вообще человек. Поспрашивай о нём у людей, желательно у знакомых. — Теодор подвинул бойцу серебряный талер — Действуй незаметно.

— Будет сделано, лагатор.

Утро следующего дня было серым и ветреным. Теодор, вопреки привычке, не пошел на прогулку. Он сидел в зале «Дружании», рассеянно ковыряя завтрак (ячменный хлеб, который макал в разбавленный уксус, и чечевица со вчерашнего ужина, дополненная луком, оливками и дикими травами, стакан вина) и прикидывая в уме, кого из бывших сослуживцев можно будет собрать на дело, если он все же решится. Он еще ничего не решил, но в голове уже складывался план. Правда, надо было еще кое-что уточнить.

Его мучительные размышления прервал быстрый, легкий шаг. В зал, запыхавшийся, с покрасневшим от утреннего холода лицом, впорхнул Тавмас. Он огляделся, увидел Теодора и почти бегом направился к его столу, сняв и скомкав в руках свою потертую шапку.

— Лагатор, — выдохнул он, опускаясь на скамью рядом. — Узнал.

Теодор молча пододвинул к нему кубок с недопитым вином. Тавмас жадно глотнул и, понизив голос до шепота, начал докладывать.

— Человек тот, Маринаро, пошел к дому кефала, но внутрь не заходил, покрутился там, зашел и почти сразу вышел. Потом завернул на улицу богачей — ну вы её знаете, она одна, пошел к дому того самого Гаста Вриения, того купца, что ссужает деньги под залог….

Теодор кивнул, мысленно отмечая маршрут. Пока ничего неожиданного. Визит к местному ростовщику был логичен для купца.

— …Пробыл там с полчаса, не больше. А ночевал он на постоялом дворе у старых кипарисов. Я потом вернулся к дому купа, думал поболтаю с кем, да никто не вышел. А потом пошел к дому кефала, и уже там разговорился с одним слугой и через него узнал кое-чего…

— И чей он? — спросил Теодор главное.

— Я немного потратился на подкуп того слуги…

Теодор кинул перед ним несколько акче. Тавмас хоть и скривился, но наклонился еще ближе, и его голос стал едва слышным.

— Его шефа зовут Джованни Саули. Генуэзец. Богатый, как Крез, лавки его на рынке в Константинополе главным образом перцем с Леванта торгуют. Но говорят что человек он серьезный, с влиянием. Говорят, одни из крупнейших купцов Генуи.

Теодор медленно откинулся на спинку скамьи. Джованни Саули. Теодор не знал это имя, а вот фамилия действительно была на слуху.

Глава 3

Жар от глинобитной печи боролся с сыростью, проникавшей с улицы. Пламя масляной лампады отбрасывало пляшущие тени на грубые стены, выхватывая из полумрака знакомые лица.

Теодор Лемк всё ещё сидел в радумьях за столом, когда пришли друзья.Они протиснулись к угловому столу Теодора, оттеснив пьяного валаха, который попытался возмутиться, но, увидев саблю Зарбаса, передумал.

— Кто это был?

— Некий Энрико… Отдай, — буркнул Теодор, выхватывая кружку у Сидира. — Заказывайте давайте сами…

Остальные, сделав заказ, принялись за выпивку и скромную закуску, наслаждаясь отдыхом. Закончив свой первый глоток, Теодор поставил кружку на стол, привлекая их внимание, и оперся локтями о столешницу.

Теодор, отхлебнул вина.

— Повторю ещё раз то, о чем мы уже говорили тысячу раз, — сказал он отставляя кружку. — Мир с сарацинами — это не более чем перемирие. Оно временно. Султан в Скопье смотрит на наши земли не как на соседа, а как на добычу. Каждый год передышки будет давать им возможность восстановить силу, а нам лишь иллюзию безопасности. Война неизбежна, как только закончится перемирие. Не могу сказать за нашего мудрого и великого басилевса, но надеюсь и он и его советники это понимают.это понимает. Но было бы неплохо и нам что-то предпринять, то, что в наших силах. Например поучаствовать в кампании Гонзаго, которая должна начаться весной.

— Латиняне, — с презрительной усмешкой бросил Сидир. — Что ему до наших интересов?

— Именно потому его и стоит слушать. — парировал я. — Его интересы сейчас совпадают с нашими. И австрийский эрцгерцог, румелийский султвн — все они для него по большей части конкуренты. Весной он хочет начать поход. Нам, как гражданам и военным Империи это выгодно. Не ждать, пока они перевалят через Балканы, а бить их там, в Румелии, отнимать у них одно укрепление за другим. Воевать на их земле.

— Воевать с исмаилитами — дело богоугодное, — произнёс Евхит, — Но доверять латинянину… Вспомните 1204 год, братья. Они всегда приходят словами о помощи, а уходят с нашим золотом в карманах. Помочь им обосноваться рядом с нами было бы не самым полезным делом.

Теодор кивнул. Да, Алексей IV Ангел тогда устроил всем проблем, когда стал формальным поводом для вторжения крестоносцев. Однако не было бы его — появился бы другой предлог. Да и в прошедшей войне они показали себя своеобразно. Поэтому когда речь заходила о западных наёмниках и союзниках, то надо было быть осторожным.

— Praemonitus, praemunitus. Заранее предупреждён — заранее вооружён.

Зарбас, закончив беседу с хозяином, тяжело опустился на скамью рядом с нами. Дерево жалобно заскрипело.

— Я за то, чтобы ромеи участвовали в мятежах султаната! — басистым, спокойным голосом сказал сулиот, разобравшись в теме разговора. — Их беспорядки — наше спокойствие. Убивать сарацин! Да еще если за это будет платить, да еще добыча! Это очень хорошо!

— Ромеи? А ты сам?

— Как только откроются перевалы, я буду пробовать пробраться на родину, уж больно давно там не был. Да еще надо во многих местах побывать.

— Дело твоё, конечно, но нам будет очень тебя не хватать. На твой ум и клинок были большие надежды.

— Эээ, не расстраивайся! Я знаю нескольких человек, которые с радостью присоединятся к вам в новом походе. Слава Богу, что на нашей есть еще немало людей, которые по первому зову пойдут сражаться против неверных и приобретать бесценный опыт. Но прибудут они, конечно же, весной.

— Весна…— протянул Сид. — До весны ещё далеко. Скоро зима перекроет многие дороги. Что будем делать до того? Сидеть сложа руки и тратить последние деньги на вино? Мои сбережения тают быстрее, чем снег на черепице.

Теодор обвёл взглядом всех собравшихся.

— До весны, конечно, есть еще время. А еще у меня есть предложение, как его провести с пользой и для кошелька, и, как ни странно, для империи. Один человек ищет, так сказать, умелые руки.

— Опять латинянин? — буркнул Евхит.

— Генуэзец из патрицианской семьи предлагает работу. На месяц-два работы, быструю и щедро оплачиваемую.

Он сделал паузу. За стенами таверны завывал ветер.

— И что делать?

— Есть венский караван, из Видина до Софии. Хотят, чтобы он исчез.

— Этот генуэзец хочет конкурентов устранить? — ухмыльнулся Сидир. — Обычная торговая война.

— Возможно не только… — Лемк понизил голос до шёпота. — Этот генуэзец… мне показалось или он намекнул, что действует не без одобрения определённых людей в Влахернах. Австрийцы слишком активно снуют между Сердикой, Бурсой, Будином и нашим городом. Их влияние постоянно влияние растёт. Возможно так их пытаются… немного успокоить. Нужен несчастный случай. Нападение разбойников в горах. А места там дикие.

Все задумались. Было слышно, как потрескивают поленья в печи и как за стеной кто-то громко спорит на непонятном языке.

Первым нарушил тишину Федос:

— Генуэзец платит золотом?

— Да. Двести дукат сразу. Половину сейчас, половину — по завершении. Конечно, после того, что у нас было ранее этот не самые большие деньги…

— У кое-кого из нас они так и не закончились!

— Ну да, я не тратил столько денег на женщин и камзолы. К тому же да, сохранились кое-какие остатки монет, которые могут пригодиться как на покупку оружия людям, так и вообще на чёрный день.

— Убивать купцов не дело воина… — произнёс Сидир.

— На войне нет места для таких тонкостей! У купцов будет немалая охрана. Так что считайте, что бой будет честным. Мы просто перехватим груз, который может идти на укрепление наших врагов. Мы солдаты, Сид. А солдаты воюют не только в открытом поле.

Евхит перестал перебирать чётки.

— Если это служит цели ослабления врагов Мессии и Империи… — он медленно выдохнул. — Церковь учит, что намерение важно. Наше намерение — защита страны. Но вот слова, что там замешаны определенные люди. быть может стоит посоветоваться с Ховром?

Теодор почувствовал, что чаша весов склонилась. И в этот момент в памяти всплыли строки, заученные когда-то в дни, когда я зачитывался старыми свитками в скриптории монастыря. Слова поэта XII века, Феодора Продрома, как нельзя лучше подходили к нашему положению.

— Не уповай на крепость стен, о град, ни на доспех,

Ибо ни меч врага, ни копьё тебя не погубят.

Гибель несёт лишь золото, что яд таит в себе,

Им покупается победа, и совесть, и честь.

— Не самые лучшие строки.

— Вот именно. Мы не дадим им купить победу.

Сид тяжко вздохнул и поднял свою кружку.

— Ладно, Теодор. Ты всегда умел красиво говорить. Говори, что делать.

— Мне понравилась идея Евха о том, что было бы полезно поговорить с Ховром. Поэтому завтра я отправляюсь в Город, чтобы разузнать побольше и увидеться с нашим макрином (возможным наследником) Ховром. Но сегодня я ещё встречусь с подручным Саули. Там я выведаю дополнительную информацию об этом деле. Федос, ты с нами?

Увидев кивок сулиота, Теодор продолжил:

— Отлично, тогда давай займись снаряжением. Сид, проверь припасы. Коней нужно подготовить к быстрому переходу. Евхит, запасись провизией.

— А деньги?

— Конечно. Поднимемся ко мне, и ты их получишь.

В их маленькой компании стали обсуждать что лучше ввзять и обсуждение уже закончилось, как Теодор опять всех призвал к вниманию:

— Я что ещё хотел сказать… Если уж мне доведется увидеться с Ховром, то может мы ему кое-что ещё посоветуем?

— Теодор, ты уж извини, — произнёс Евх с редкой для него мягкой язвительностью — но возможный басилевс как-нибудь проживёт без того, чтобы мы учили его жизни.

— Ага, особенно когда один из советников — опальный офицер, другой — недоделанный монах, третий — сулиот, который кроме как рубить и пить ничего не может.

Федос, услышав о себе в таком контексте, погрозил Мардаиту пальцем и широко улыбнулся:

— А что? Я и так его учил одному и другому. А ещё ты забыл добавить, что про оставшегося и вовсе сказать нечего.

— Но-но, я вообще-то из собравшихся самый героический, практически Дигенис Акрит во плоти. Только все мои шансы ещё впереди!

— А что ты сам хочешь предложить Ховру? Какие дать советы? — перевёл тему Евх. — Что тебе книги твои говорят?

— Напоминаю, что Ховр ныне не единственный возможный претендент на престол. Этих макринов в последнее время развелось что-то много, как у Андроника стало всё плохо со здороьвем. И у меня пока у меня нет чётких предложений. Но, читая истории прошлого, оттуда можно многое почерпнуть. Империя многое пережила за свою историю и надо лишь выбрать из примеров прошлого, как нам поступить. Конечно же, не бездумно, а применив к нашим реалиям.

Теодор сделал перерыв.

— Вот забавный парадокс. Мы потратили несколько лет, горы золота и реки крови, чтобы вышибить исмаилитов из нескольких провинций. Жизнь, казалось бы, должна наладиться. Фракия отстраивается и вновь даёт кое-какие урожаи, в гаванях Города — лес мачт кораблей со всего света. Но получаем ли мы прибыль? Нет! Казна всё так же худа, как и до войны уплывает от нас. В Венецию, в Геную, к этим немецким банкирам, что ссужают нам же наши же деньги. Итальянцы контролируют морские пути, кредиты и черноморскую торговлю, алеманны или как их ещё называют — немцы и испанцы захватили многие рудники и оставшиеся денежные потоки. Мы победили на поле боя, но проиграли на базарной площади. Получается, мы — как огромная, пусть и болеющая, крестьянская семья, которая собирает урожай, а забирает его хитрый управляющий, оставляя нам лишь на пропитание. Как его обойти? Нужно не сильнее работать — нужно стать умнее. Надо, чтобы его внимание привлекло что-то другое. Чтобы он, этот управляющий, устремился туда, где, как ему почудится, золото само сыплется в подол. Нельзя им всём просто сказать «уходите отсюда». Нужно показать им там, вдали, такой блеск, чтобы они, забыв о нашей скромной лавке, ринулись прочь, сломя голову.

Кружка в руке Теодора опустилась на грубый дубовый стол с глухим стуком.

— Давай разматывать клубок с самого начала. Когда это все началось? Все началось с торгового документа и острой необходимости в деньгах.

Это было в 1082 год. Правил нами тогда император Алексей Комнин — отличный воин, неплохой военачальник, хитрый царедворец, но в вопросах торговли и управления, как оказалось, д… Не продумал все наперед. Он был в отчаянном положении, норманны Роберта Гюискара теснили нас в Италии, турки отбирали Агнатолию, и ему нужен был флот.

И кому он пошел кланяться? Венеции.

И вот цена, которую он заплатил, это и есть корень всех бед. Он дал им бумагу — хрисовул, как они его называли. И по этой бумаге венецианские купцы по всей империи, от Крита до самого Константинополя, были полностью освобождены от уплаты всех таможенных пошлин.

Понимаете, да? Венецианец приплывает, разгружает свои шелка, пряности — платит ноль. А ромейский купец, его сосед, который стоит тут же, на том же причале, по-прежнему отдает десятую часть своего товара в казну.

Кто в итоге будет держать цену? Кто сможет продавать дешевле, богатеть и вытеснять местных? Тут и к гадалке ходить не надо. Он фактически срубил сук, на котором сидели его предшественники — перекрыл поток денег в собственную казну и уничтожил собственное купечество.

А в качестве бонуса, чтобы уж наверняка, он отдал им целый квартал в Константинополе, со своими причалами, чтобы они жили и торговали как у себя дома. Они стали государством в государстве. Вот когда они перестали быть хозяевами своего дома. Они купили себе флот на один сезон, а в итоге продали всю свою торговлю на века. А потом уже появились со временем кварталы всех остальных — пизанцев, испанцев, унгров, поляков, сарацин, флорентийцев, каталонцев…

Ведь что такое Галата? Первоначально генуэзский квартал/крепость у самых стен столицы! Весь хлеб из Крыма, весь шёлк с востока — всё текло через их руки. Они выкачивали и выкачивают богатства… Да, сарацины вокруг — сплошное бельмо на глазу, и с этим надо кончать, однако пока с ними у нас перемирие, если не ударят анатолийцы. Но если мы и вправду хотим возродить нашу империю, то первым делом надо уничтожать старые законы и долги, что кормит чужих и обкрадывает нас.

Он откинулся на спинку скамьи:

— А второе… Нам нужны свои руки и свои станки. Фракия, Македония, Болгария — земли богатые. Почему мы должны покупать сукно у венецианцев, клинки у Генуи, порох у Вены? Нужно строить свои мастерские, свои мануфактуры. Нам нужно опираться на новых людей…

— На кого же? — перебил кто-то из слушателей. — На нобилей?

Теодор помотал головой.

— Нобили? Нет, аристократы не подходят. Надо искать тех, кто недоволен сложившимся положением. Кто хочет реформ, зарабатывать денег, стремиться вознестись на новые высоты. Аристократия слишком хочет вернуть прошлое. Я вижу так. А смысл? Прошлое уже не повторить, каким бы оно не было великим. Надо находить тех, у кого в сундуках звенит настоящее серебро.

Вокруг стола пробежал неодобрительный шепот.

В ромейских городах к богатым ромейским торговцам и ростовщикам относились очень неоднозначно. Конечно, они порой сами напоминали падальщиков, подбирающих то, что осталось от иноземцев, промышляя мелкой прибрежной торговлей, иной раз откровенным пиратством и ростовщичеством. Простонародье их не любило за их беспринципную алчность и стяжательство. Аристократия, чьим идеалом оставалась земельная собственность, а если не она — так служба, смотрела на занятие торговлей с презрением, как на дело низкое и достойное презрения. Однако сами же они не гнушалась давать различным дельцам деньги под проценты через подставных лиц. Главным же было беспощадное налоговое бремя — государственная машина выжимала из состоятельных горожан огромные суммы, делая их богатство зыбким, а положение вечно уязвимым перед чиновничьим произволом и императорским вниманием. Эти люди, среди которых было большинство выходцами из низов, заработавших деньги на мелкой торговле, жили в вечном напряжении. Да, сейчас их пиры ломились от яств, но на них не всегда решались появиться знатные персоны, дабы не запятнать репутацию. Они могли влиять на цены, но один указ базилевса о дополнительной «подати» или принудительном займе в казну мог разорить их в один миг. Их богатство было реальным, власть призрачной, а статус неопределенным.

— Вы чего морщитесь, будто уксусу хлебнули? — спросил он беззлобно. — Будто сами из благородных… У них в крови столетиями сидит: благородному человеку торговать нельзя. да, многие из них те еще сволочи… Но они могут быть полезны.

Евх тихо покачал головой. Его пальцы автоматически потянулись к нательному кресту.

— Благослови, Господи, твою мысль, Теодор, — начал он мягко. — Однако в твоих планах я не слышу самого главного — опоры на веру. Ведь стержень наш — это Церковь. Она пережила и падения, и пожары. Чтобы поднять государство, нужно сначала поднять дух. Восстановить монастыри, вернуть жизнь опустевшим храмам. За каменными стенами игуменских келий копится земное серебро. Многие обители — богатейшие землевладельцы. Их ресурсы можно направить на общее благо… А что до иноземцев…

Он помолчал, и в его обычно ясных глазах мелькнула тень усталой, монашеской хитрости.

— …их не всегда стоит бить лбом о стену. Иногда проще — подкупить. Шепнуть кое-что на ухо, поссорить, натравить друг на друга. Пусть псы грызутся за кость, которую ты им сам и подбросил. Вспомни, как венецианцы с генуэзцами из-за каких-то жалких островков целые флоты друг другу сжигали. Вот и нужно им подкинуть новый повод пролить кровь. И кто знает, может заказ от Саули может стать таким поводом. Пусть дерутся где-нибудь вдали от наших полей.

Теодор замер на мгновение, затем его лицо озарила медленная, уважительная улыбка.

— Неожиданно, Евхит, — протянул он, и в его голосе прозвучало искреннее одобрение. — В этом есть определенная логика. Мне нравится.

Главное, чтобы они нас не втянули вновь в эти свои войны типа Кьоджи.

Это не противоречило Стратегикону.

Глава 4

Ровно через сутки, когда над Дидимотихоном сгустились холодные осенние сумерки, Теодор Лемк сидел за тем же угловым столом в той же самой таверне. В воздухе стоял привычный гул голосов, смешанный с запахом кислого вина и дровяного дыма. На этот раз Теодор не был одинок: за соседним столом сидели Сиди, Тавмас и ещё двое его самых надёжных людей, делая вид, что увлечены игрой в кости.

Энрико Маринаро появился тихо, как и в прошлый раз, одетый в свой неброский, но добротный тёмно-синий кафтан. Он кивнул, поздоровавшись, Теодору и, не спрашивая разрешения, и сел напротив.

— Сеньор Лемк, — начал он, — надеюсь, ваше решение не заставит меня слишком долго горевать о купленном в прошлый раз вине.

Теодор кивнул.

— Всё было не напрасно, сеньор Маринаро. Я посоветовался с… с книгами. И они нашептали мне, что скука — самый опасный враг для бывшего солдата. Я согласен на ваше предложение.

Энрико достал кошель. На этот раз он не стал класть его на стол, а передал в руки Теодору.

— Задаток за вашу скуку.

Теодор взвесил кошель в руке, развязал. Золото выглядело настоящим.

— Да уж, моя скука стоит дорого. Что вы принесли мне в ответ?

Маринаро огляделся, убеждаясь, что их никто не слушает. Он достал из-за пазухи аккуратно свёрнутый пергамент.

— Вот первые сведения. Караван должен выйти из Видина через месяц, в начале декабря. Движение будет по старому пути через Софию. В нём десять крытых телег и двадцать вьючных лошадей. Охрана — два десятка наёмников из мадьяр.

— А что насчёт ценной добычи? — Теодор взял пергамент. — Вы, кажется, упоминали о чём-то.

Энрико улыбнулся криво.

— Бумага, стекло и ткани. Будет еще что-то… Это не важно. Вот список. — Он протянул кожаный блокнот. — В нём указаны имена и описание четырёх человек, которые едут с караваном.

Теодор открыл блокнот. Почерк был красивым и чётким, можно было залюбоваться.

— Их не должно быть в живых, сеньор Лемк. Ни под каким предлогом. Это условие, за которое платят мои партнёры. Вы можете творить что угодно, грабить что угодно, но эти четверо должны исчезнуть наверняка.

— Впервые берусь помочь с коммерческими спорами с помощью клинка. Это называется политика, а не разбой, верно? Можно сказать, что это честь для простого солдата.

— А Валахия?

— Там было по-другому. Я и мои друзья были наёмниками.

— Тут вы тоже наёмник. Я слышу от вас столько слов, что можно подумать, что вы сомневаетесь! Оставьте сомнения! Сейчас Речь идёт не о чести, сеньор Лемк, а о цене, которую вы готовы взять за свои навыки, — отрезал Энрико, не повышая голоса. — Вы должны быть эффективны и не оставлять следов. Вы — единственный, кто может сделать дело наверняка. Кто выберет наиболее глухое ущелье между Видином и Софией, и сделает так, чтобы никто из тех четверых… и их товарищей… не добрался до столицы. В этом случае — четыреста дукатов и, повторяю, полная, двойная оплата за всю добычу, которую вы мне передадите. Это ваша цена.

Теодор, не отрываясь, смотрел на список имён.

— Подготовка займёт какое-то время, но мы должны успеть. Помимо прочего, мне необходимо наладить связь. Где и когда мы с вами увидимся?

— Всё продумано, сеньор. В пергаменте указано, где меня или того, кто меня заменит, можно будет найти в Враце. — Энрико поднялся. — Удачи, сеньор Лемк. Вы не пожалеете, что решили избавиться от скуки.

Он снова кивнул и, не дождавшись ответа, быстро исчез в сумерках. Теодор скатал пергамент, пряча его под кафтан. В углу Тавмас поднял глаза от костей.

— Всё нормально?

— Да, Сид… А сейчас мне надо готовиться к одиночному путешествию.

Вечерние сборы Теодора Лемка не отличались суетой. Войдя в предоставленную ему заднюю комнату постоялого двора — место не роскошное, но достаточно уединённое, — он начал готовиться к пути.

Он подошёл к своему потрёпанному дорожному сундуку и начал отбирать вещи Первым делом Теодор проверил оружие. У бедра должен висеть надёжный, проверенный кинжал, а к нему — скьявона. Рядом на столе добротный кремневый тяжёлый пистоль, с массивным стволом из тёмной, вороненой стали. Главным в нём был замок — механический, с мощной пружиной, способной высечь искру из куска пирита, зажатого в губках курка. Он тщательно проверил порох и убедился, что кремень достаточно остёр, чтобы дать искру с первого раза. Он не планировал никаких боев, но в засаде один быстрый выстрел стоил очень многого.

Пересчитал деньги — двести дукатов от Энрико, разделив их на четыре части. Самую большую часть он подготовил для друзей на текущие расходы, вторую, самую большую из оставшихся — зашил в подкладку своего поношенного кожаного жилета, меньшую спрятал в сапоге, а самую малую оставил в легкодоступном кошеле для текущих расходов, взяток и оплаты ночлега. Для дороги он выбрал тёмный, неброский суконный кафтан и плотную дорожную накидку. Никаких ярких цветов — чем меньше внимания, тем лучше.

В дорожную сумку отправились две фляги (одна для вина, другая для воды), на кухне взял сушёное мясо, несколько сухари, огниво, у друзей взял запасной кремень.

Сборы были почти завершены, когда привели коня. Гоплит, всё такой же своенравный, был как всегда шикарен, будто его держали для парадов. Крепкий, с гордо изогнутой шеей, но при этом был вынослив, быстр и был приучен к бою. Теодор ласково погладил его по морде, скормив краюху хлеба (которые чуть не укусил конь). Затянул подпругу, проверил крепление сумки.

Выехал из Дидимотихона на рассвете, когда остатки крепостных стен, ещё помнящие императоров прошлого, казались тёмными монолитами в предрассветном тумане. Поздняя осень 1604 года вступила в свои права, и в воздухе, поднимавшемся от реки Эврос/Марицы, уже чувствовалась ледяная сырость. Курортный город прошлого и древний бастион ромеев в Западной Фракии, быстро исчез за спиной, оставив лишь призрачный силуэт на фоне бледнеющего, предвещающего непогоду неба.

Путь, что вёл к Городу, пролегал по великой древней артерии — Виа Эгнатия, которая, несмотря на века, всё ещё была довольно крепка, хотя местами была изрядно разбита. Неудивительно для дороги, построенной еще до рождества Мессии.

Теодор ехал по широкой Фракийской равнине, где царила неуютная, бесцветная пора. Поля, освобождённые от урожая, были жёсткими и мёрзлыми.

Короткие, свинцовые дни сменялись один за другим. Едва солнце, похожее на тусклый медный диск, поднималось над восточными холмами, как уже через несколько часов начинало стремительно клониться к западу. Холодный ветер с Понта (Чёрного моря) пронизывал до костей. Деревья, почти полностью сбросившие листву, стояли вдоль дороги голыми.

В пути Теодор всё обдумывал ситуацию. Сомнение так и бушевали в нем.

Заказ сулил большую выгоду, если купец не лгал. Это означало пусть и небольшое, но качественное расширение отряда весной — может не больше людей, однако новые мушкеты для отряда, возможность купить больше пороха.

Но риск был очевиден: если о нападении на купцов станет известно кому-нибудь, его имя и он сам, и без того запятнанный судом, станет мишенью как для стражи, так и для возможных мстителей. Гаврасы, правящие империей, не любили тех, кто действует без их ведома. На него началась бы охота, и это не фигура речи, а реальность. «Дукаты, конечно, это хороши, — думал он, — но жизнь тоже дорога».

Его друзья — Сид, Евх и другие, пробившиеся к нему — жили за счёт его решений. (Зарбас был себе на уме и было не совсем понятно, за счёт чего он жил — прошлой добычи или иных средств, но денег у Теодора никогда не брал, разве что принимал угощения, но и сам накрывал стол своим друзьям и соратникам).Лояльность держится на сытости, и Теодор знал это лучше многих. Но устранение купцов могло втянуть их в войну с австрийцами или кем они там на самом деле были. Если слухи разойдутся, его люди станут мишенями — не только для стражи, но и для наёмников конкурентов. Если слухи разойдутся, его имя станет синонимом предательства. «Я могу их повести в бой, — размышлял он, — но не будет ли этот заказ ловушкой?».

Но страна, ослабленная войной и долгами, задыхалась под гнётом иноземцев. Устранение конкурентов действительно могло бы дать местным властям передышку, вернуть им контроль над малой частью торговли. Это укрепило бы хоть немного экономику, ослабило бы влияние иноземцев. Но Теодор не питал иллюзий: вельможи в Золотом Роге скорее продадут его, чем поблагодарят. Если о заказе узнают, нобили объявят его вне закона, чтобы угодить иностранцам. Устранение купцов — не бой, а по многим понятиям довольно подлый удар.

Теодор не был монахом, чтобы терзаться угрызениями совести, но вопрос о крови его беспокоил. Убивать ради золота — не новость для наёмника, но достойно ли это? Он вспомнил Болгарию, где приходилось добивать раненых юрюков. Тогда это было необходимостью, выживанием, а теперь?

Он знал, что Константинополь — город, где тайны живут недолго. Слухи о нападении на купцов дойдут до Гаврасов, и тогда его отряд, его имя, его надежда на возвращение в армию рухнут окончательно. Если всё же идти на это дело, то надо было придумать как защитить себя от этого.

Например, надо будет брать самых надежных людей, которые не станут болтать языком почем зря.

Если он действует сам по себе, можно сыграть — но только так, чтобы ромейские купцы выиграли больше, чем иноземцы.

И опять же — у Теодора были кое-какие счеты к представителям западной ложной империи. И к Герману Кристоферу фон Русворму в частности.

Вставить шпильку Русворму и латинянам — это было бы весьма приятно для Теодора.

В любом случае — надо к Ховру. Ховр — возможный наследник престола, вхожий в круги, где была вся информация. Ему Теодор и собирался открыть карты. Не потому что доверял, а потому что тот обладал знанием и влиянием, к которым сейчас тянулись нити политики. А еще Теодор надеялся, что Ховр не слишком вознесся, и помнит, как его освободили из плена, избитым и полуживым, как они все вместе выживали в зимних горах. Одновременно он этого и опасался. Хотя Ховр вроде помогал ему до суда.

«Лучше неудовольствие одной патрицианской семьи, чем всех остальных», — твёрдо решил Теодор. Если не выполнит заказ генуэзцы будут ворчать, угрожать, но это ещё не беда. Настоящая беда — если он ввяжется куда не надо, и потом другие увидят в нём орудие чужой воли. Тогда ему дорога только в канаву, и быстро.

Теодор искал ночлег в редких дорожных пандохиях (постоялых дворах) или, что было безопаснее, просился в монастыри, которые, несмотря на бедность, сохраняли гостеприимство. По утрам земля была покрыта тонкой коркой льда, и под копытами лошади звенела мёрзлая, жухлая трава.

По мере приближения к столице, движение на дороге усиливалось. Потянулись имперские гонцы, нагруженные повозки с провиантом и, главное, отряды солдат. Ландшафт становился более холмистым, и на горизонте появились первые, более высокие укрепления.

На подъезде к городским стенам его и других путников заставили сойти с дороги.

По грязной улице шагали двое дюжих парней в запыленных кожаных куртках с бронзовыми бляхами, держа в руках длинные, окованные медью посохи, которыми они не стеснялись отгонять толпящиеся на пути простонародье. За ними следовала пара конных стражников в изношенных, но блестящих на солнце бригантинах, с широкими, украшенными серебром перевязями через плечо, на которых висели слабо изогнутые сабли, явно трофейные, с восточной чеканкой — тонкая рукоять и изящные ножны резко контрастировали с их грубыми, залатанными сапогами. Лошади стражников, невысокие и крепкие, с плохо расчесанными, спутанными гривами, несли на себе тяжесть седел, покрытых потемневшим, но когда-то дорогим бархатом. Золоту и блеску в этом кортеже соответствовали запахи немытого тела, конского пота и грязи под ногами.

В центре ехала открытая повозка, украшенная барельефами святых и мифологических сюжетов. С высоты на всех смотрело надменное лицо самого вельможи, укрытого в меха и богато вышитые шелка. Шелка эти были тонкой работы, а золото, которым они были прошиты, не имело счета. На голове его сидела высокая, отороченная соболем шапка, а на пальцах блестели перстни. Повозку эту тащили шестеро чистокровных, высоких и длинноногих белых жеребцов, чьи гривы были заплетены в сложные косы, а хвосты подвязаны, чтобы не волочились по грязи; сбруя, вычищенная до зеркального блеска, была украшена сарацинскими серебряными и золотыми монетами, нашитыми в ряд, и серебряными бляхами. Звон этих монет в мерном ритме копыт был не хуже трубного гласа — прямое напоминание о том, чье богатство нынче служит ромейской аристократии. За этой богатой повозкой тащились три тяжелых, низких повозки, крытых просмоленным брезентом, нагруженных, судя по осадке, чем-то тяжелым; у повозки на ухабах отвалилось колесо, и два тощих, грязных возницы отчаянно пытались приладить его обратно, обмениваясь отборными, непечатными ругательствами на греческом и итальянском языках.

Наконец, замыкал процессию отряд вооруженных до зубов телохранителей, ехавших на мощных, лохматых степных лошадях. Многие из них были албанцами, нанятые за свою свирепость. Они носили тяжелые, но практичные европейские кирасы поверх кафтанов, а из-за поясов торчали рукояти длинноствольных пистолей. Их лица были суровы, а взгляды цепко осматривали крыши домов и углы улиц. Их оружие было добротным и явно в идеальном порядке, но их сапоги, как и у большинства в этой процессии, были безнадежно испачканы и изношены.

— Дикеодот Спондил!

И вот, после полудня, когда сумерки уже начинали сгущаться, Теодор увидел их.

Феодосиевы Стены. За этой каменной твердыней, чётко вырисовываясь на фоне пылающего пурпуром и золотом закатного неба, возвышался силуэт Города. Это был не просто город, это был родной для Теодора дом.

Почти в полной темноте, когда ворота уже готовились к закрытию, Теодор достиг Ворот Харисия — одного из самых внушительных входов в Город. Он пересёк рвы, проехал мимо массивных башен, на которых развевались потрепанные погодой знамена, и оказался внутри.

Вместо плотной застройки выделялись монументальные купола: Святая София, колоссальная и неповторимая; купола церквей при Большом Императорском Дворце, что тянулся вдоль Мраморного моря, и, возможно, руины или восстановленные храмы Золотого Рога. Воздух был наполнен звуками колоколов, которые отмеряли вечерний час.

Шум обрушился на него внезапно: крики торговцев, лай собак, говор на десятках языков, стук молотков. Улицы были узкими, мокрыми и скользкими от осенней грязи, но полными жизни.

У Эвдома, почти у Константиновой стены который, была улочка, которая была сосредоточением крайней нищеты и трущоб. Он ожидал увидеть лачуги, построенные из мусора, ветхого дерева и гнилых кож, прилепившиеся к древним стенам, пережившие сотни лет пожаров.

Но вместо этого он столкнулся с пустотой. Того, что он помнил, больше не существовало. Старые, покосившиеся дома, где столетиями ютились самые обездоленные — беглые крестьяне, городские нищие, иммигранты — исчезли.

Вместо трущоб Теодор оказался на краю освещённой факелами строительной площадки. Несмотря на поздний час и пронизывающий холод, работа не останавливалась. Десятки тёмных силуэтов двигались среди остовов новых трёхэтажных зданий: одинаковых доходных домов.

Десятки людей, казалось, никогда не отдыхали. Среди них были крестьяне из «новых старых» провинций, пришедшие в Город в поисках заработка, и бородатые иммигранты Далмации и венецианских островов, готовые на любую работу. Но их было легко отличить от тех, кого держали здесь силой. А таких было больше всего.

В мерцающем свете факелов Теодор увидел сарацин — исхудавших, в грубой одежде. Они тащили тяжёлые каменные блоки, у многих на щиколотках поблёскивали цепи или веревки. Несколько стражников — виглов, с насмешками подгоняли их короткими, хлесткими командами на плохом ромейско-сарацинском и не отказывали себе в удовольствии лишний раз пройтись древком по их спинам.

Глава 5

Пока Теодор пробирался по узким улочкам квартала Петраион — бедного района неподалёку от Адрианопольских ворот, по широким улицам слышно было громкий топопт виглов. Они проходили мимо с факелами, освещая каменные стены и деревянные навесы, но света хватало лишь на то, чтобы подчеркнуть общую обветшалость округи: покосившиеся балконы, запах прелых досок и редкие лавчонки, закрывающиеся на ночь.

Теодор, спешившись, искал недорогую комнату у местных ремесленников, надеясь найти пристанище до рассвета.

В одном из боковых переулков, дорогу перекрыли двое оборванцев — какие-то сутулые, с нервными движениями. Один держал короткий нож, другой — дубину, по виду обломок черенка от весла. Они попытались прижать его к стене, что-то пробурчав о «доле за проход».

Теодор не стал ждать, пока они приблизятся. Он сделал полушаг в сторону, выбирая грязный, но более широкий участок мостовой.

Первый бросился резко — нож блеснул в тусклом свете, но Теодор ударом локтя сбил линию атаки, а затем коротко ушёл вперёд, вонзив кинжал в плечо нападавшего. Второй махнул дубиной сверху, однако удар вышел тяжёлым и неточным: Теодор отпрыгнул в сторону, запнувшись о мусор, и кончиком лезвия полоснул нападавшего по бедру. Оба повалились, матерясь, поскуливая, быстро уползая подальше. Он не стал их добивать — только отступил к выходу из переулка, вслушиваясь в далёкие шаги стражи. Затем быстрым шагом двинулся дальше.

Теодор вышел к более оживлённой улочке, где между лавкой красильщика и мастерской сапожника висел старый деревянный щит с изображением быка — местный постоялый двор, одним из немногих считавшийся в Петралоне приличным. Пахло варёной пшеницей и сеном, а у входа лениво переминался мальчишка-служка, принявший поводья Гоплита. Теодор коротко переговорил с хозяином — плотным, широкоплечим ромеем в поношенном кафтане. Тот сразу озвучил цену за комнату и место для коня. Лемк не торговался, отдавая три десятка акче. Видно было, что постоялых здесь немного, и он держится за порядок.

Комната оказалась узкой, но чистой: низкая койка с соломенным тюфяком, керамическая лампа, узкое окно под самой крышей. Шум улицы сюда доходил только глухим гулом. Хозяин передал ему ключ и указал лестницу во двор.

В конюшне, отделённой высоким навесом, Гоплит устроился еще лучше, чем его хозяин: чистые стойла, свежая подстилка, корм уже насыпан.

Теодор оставил седло на специальной перекладине, затем вернулся в свою комнату, ощущая, что впервые за несколько дней можно спокойно вздохнуть.

Утро выдалось туманным, и город будто просыпался нехотя: из-под сводчатых аркад тянуло сыростью, лавочники открывали ставни, а ранние прохожие торопились по делам, не поднимая глаз. В некоторых местах перекликались виглы. найдя ночных или утренних покойников. Теодор шел вдоль улицы, где жили мелкие ремесленники, и мысленно перебирал способы как попасть на прием к Ховру.

Потом решил, что мудрить не стоит и пошел ко дворцу Манганы, где как до него доходили слухи, обосновался Георгий Ховрин, молодой русский боярин, дальний родственник басилевса Андроника IV Гавраса, макрин — один из возможных кандидатов в наследники и бывший подчиненный Теодора во время военных перипетий в Болгарии.

Дворец был примечательный. Древний, и имевший, как и всё вокруг — любопытную историю. Теодор знал, что первым хозяином дворца был император Михаил I Рангаве, который путем дипломатических переговоров с королем франков Карлом Великим вернул в состав империи Венецию. Правда он бездумно одаривал патрициев и сенаторов, духовенство всех рангов (архиереев, иереев и монахов), военных и даже бедняков, как в столице, так и в провинциях. В результате, сокровища, накопленные предыдущим императором Никифором, были полностью растрачены за считанные дни. Ещё с треском проиграл войну болгарам и быстро отрекся от власти при первом же мятеже.

Вокруг толпились люди, военные, праздношатающиеся по-видимому прониаты, смазливые и вульгарные девицы и прочая публика.

Для начала надо было вызвать Юца, ушлого паренька, который сдружился с Ховром и с ним в качестве слуги и остался, единственный из их отряда.

Чтобы вызвать его, Теодор попросил охрану при входе передать записку дежурному офицеру охраны. На тщательно очищенном клочке кожи, он кратко указал своё имя и добавил, что дело требует немедленного разговора.

Ждать пришлось около четверти часа. Наконец из бокового прохода вышел Юц — уже не тот взъерошенный парень, что когда-то ухаживал за лошадьми, а уверенный молодой командир в плотном тёмном кафтане, с аккуратной прической и шпагой на поясе по европейской моде. Он узнал Теодора сразу, шагнул ближе и сделал знак проследовать за ним. Охрана даже не отреагировала ни на что.

Заведя Теодора в одн из боковых комнат, он полуобнял Теодора и не тратя времени, спросил, что случилось.

Теодор коротко объяснил, что ему нужно срочно увидеться с Ховром, и промедление нежелательно. Юц слушал с сосредоточенным выражением, постукивая пальцами по гарде шпаги, затем кивнул.

— Передам ему сразу же, — пообещал он. — Но сейчас дворец полон людей, а среди них всяких подлецов хватает, сами знаете. Надо подождать.

Он сжал руку Теодора по-военному крепко и исчез в дверном проеме.

Прошло по ощущениям несколько часов, когда он вновь появился.

Вдвоем они шагали какими-то темными нишами и узкими коридорами высотного здания, похрустывая осыпавшейся штукатуркой, проходя арки затянутые грубым брезентом.

Наконец они вышли в парадную анфиладу комнат.

Внутри дворец оказался лабиринтом узких коридоров, пропахших ладанным дымом, воском и сыростью. Фрески на стенах поблекли, краски растрескались. Юц вел без колебаний, обходя придворных пажей с подносами, редких чиновников с кипами пергамента и даже латинянина в потертом камзоле. Здесь царила своя своеобразная жизнь.

Двое букеллариев в серо-черных, по-европейски скроенных дублетах стояли навытяжку. Один, узнав Юца, молча откинул полог.

Они свернули в глухой боковой проход, где пахло свежей штукатуркой и олифой. Юц остановился у тяжелой двери из темного дуба, собрался с мыслями и отстучал условный знак.

Щелчок засова прозвучал гулко.

— Проходите. Он ждет. Я — здесь подожду, — кивнул Юц. Дверь мягко затворилась за его спиной.

Ховр стоял у окна. Он повернулся, услышав шаги.

— Теодор… — произнес Ховр и сделал шаг навстречу.

— Мой господин. — Теодор поклонился.

— Просто Ховр, как раньше, пока мы наедине. Ну или просто по имени. — сказал молодой человек. Его глаза были светлыми и ясными. Он выглядел немного старше, чем Теодор его запомнил, но на лице сохранялась юношеская мягкость. Он был одет в тёмно-синюю тунику, простую, без золотого шитья, и кожаный пояс.

— Теодор, я благодарен тебе за Валахию.

— Да не за что. Мы там всё же кое-что заработали. А ещё познакомились с крылатыми гусарами полонцев. Это было для нас неприятное знакомство.

— Неприятное, но дело сделали.

— Да, тот парень, макрин из Душанов был слишком горяч и нарвался на пулю.

— Царствие ему небесное, но не надо было заявлять о своих правах…

Теодор кивнул:

— Это точно, нам тут одного макрина хватает.

Георгий улыбнулся.

— Да… Когда к нашей семье обратились с предложением прислать наследника в Великий Город, я себе не так представлял будущее. Тут таких как я целый пучок.

Ховр кивнул в сторону невысокого стола в углу. Они оба подошли туда и сели на низкие скамьи.

— Хм… Были Душаны, а еще…

— Еще есть Василий Тарханиот, протоспафарий (командующий отрядом гвардии) Он вроде бы простой воин, не интересующийся дворцовыми интригами. Георгий Вран, друнгарий несуществующего флота (командующий частью военно-морского флота), мало что о нем знаю. Алексий Мануил, парисиастис (один из придворных ораторов и историков). Даниил Месарит, протосингел (главный помощник Патриарха). Могущественный церковный управленец. Кто-то еще из Коккинов… Недавно еще появился Никифор Синодин, его на днях назначили турмархом новой турмы Одигитрии, которую сейчас набирают в Мезии и Фракии. И за каждым кто-то из старых родов стоит, продвигая интересы своих выдвиженцев.

— Немало…

— Это точно. Говорят, в Измире появился некий Бахтияр, ад-дин аль-Хасан ибн Гхавра. Называет себя самым законным наследником Гаврасов, и который сейчас помогает Мехмеду III добивать сирийское восстание и войска Черного Писаря в Анатолии.

— Охохо, не было печали, еще и анатолийцы покоя не дают.

— Мне говорят, что они и в основном никогда и не давали, и если бы Румелийский султанат не защищал Город от анатолийцев, то империи бы уже и не существовало.

— И наоборот. Анатолийцы не раз высаживали свои войска в защиту от румелийцев, чтобы не дать им захватить нас.

— А теперь румелийцев нет….

— Зато мы стали сильнее. И если бы не восстания в их государстве, мы бы уже точно столкнулись с их войсками на поле боя.

— Сильнее это конечно, но знал бы ты, сколько у нас проблем!

— Примерно догадываюсь…

— Очень я сомневаюсь.

— А какую сейчас должность занимаешь? Кто из старых родов за тебя?

— За прошедшее время кем я только не был уже. Тут в этих дворцовых должностях черт ногу сломит. Сейчас я анаграфевс при кафигуменосе управления фем. Меня поддерживают Лекапены, которые и «нашли». Ну и несколько более мелких родов.

Теодор поморщился при упоминании Лекапенов. У него сохранились самые отрицательные воспоминания о них.

— Управление фем — ведаете земельными наделами?

— Да всё на свете. Тут и архивы, и прониатские наделы, и имущество, и деньги… И я должен сказать прямо. Денег опять не хватает. Мы тянем жалованье гарнизонам многочисленных новых крепостей, платим за зерно. И долги, долги, долги! Бесконечные долги на сотни и сотни тысяч дукатов! И воровство! Огромное повальное расхищение всего и вся! А Андроник IV живёт через день странно: сегодня велит экономить и зовёт логофета с отчётами, завтра — делает денежные выдачи на маскарады у придворной знати и на подарки монахам. Эх, ладно, нельзя такое вслух говорить.

— И справиться с этим никак? С деньгами — заработать, уменьшить выплаты, пересажать воров по темницам?

— Да какой там, если даже те, кто поддерживают меня, делают это затем, чтобы в дальнейшем обогатиться за счет государства еще больше.

— Ты очень изменился, Ховр. — заметил Теодор.

— Сам знаешь, жить захочешь — еще не так изменишься. Я вырос. Немало времени прошло с того дня, как ты спас меня, Теодор. Я никогда этого не забуду. И то, как ты научил меня держать меч. Это помогло мне здесь.

Зашел по виду евнух с кувшином и двумя серебряными чашами. Он поставил их на стол. Ховр сам наполнил чаши.

— За твое будущее! — поднял чашу Теодор.

— За наше!

Они выпили.

— Итак, Теодор, что ты хотел мне сказать? Ты не просто так просил этой встречи. — спросил Ховр, ставя чашу.

Теодор пересказал ему суть предложения Маринаро и то, что о Маринаро было известно. Ховр слушал, не перебивая, потирая пальцем родинку на виске.

— Генуэзцы Саули, — наконец произнес он. — Кто же их не знает, основных патрициев. Их корабли ходят в Кафу, Трапезунд, в Александрию и вообще почти всюду. Империя и им должна немалые суммы. В городе их интересы продвигают Музалоны, которые поддерживают Георгия Врана. А те, кого надо убить — Фуггеры, одни из тех, кто поддерживают другого макрина — Алексея Мануила. Поэтому я скажу тебе так — если они начнут убивать друг друга, даже с твоей помощью, то мне… нам будет лучше. Только главное, чтобы тебя не подставили. Всё же многие помнят, кто меня спас от сарацин. И что бы ты теперь не делал, то любые твои поступки будут связаны со мной. Поэтому — делай, но не попадись, всеми святыми тебя прошу.

— Прости за вопрос, но как тебя тут содержат?

Ховр явно ожидал не этого вопроса.

— Да не жалуюсь. Кормят-поят нормально. С деньгами хуже, но хватает на то, чтобы содержать несколько лично верных людей, да еще из родины присылают кое-что.

— Из Московии?

— Из Русского царства. Московией поляки называют.

— Я слышал, что там сейчас ситуация не очень…

— Да, пишут что голодно. Несколько лет лето было неурожайным, дождями всё позаливало. Там не тут. Тут можно и два урожая снять за год, а там о таком и не мечтают. Люди недовольны, все ищут виноватых… А к чему ты спрашиваешь?

— Да так… А что если тот венский караван после дела я не отдам людям Саули, а отдам тебе?

— Что? Ты, Теодор, никогда не перестанешь удивлять.

Георгий удивился, но задумался.

— По сути, я буду выполнять заказ генуэзцев, убирая Фуггеров. А те, кому предназначен караван, перестанут быть его владельцами. Генуэзцы получат свою выгоду от устранения конкурентов, а ты — товар, наверняка дорогостоящий. Я думаю, что через свое управление ты сможешь всё быстро реализовать так, что всё быстро потеряется с концами и останется лишь золото, которое можно потратить с пользой. Х

Ховр поднял голову. Глаза его загорелись, и на мгновение исчезла вся усталость и чиновничья тоска, которой он жаловался всего минуту назад.

— Ты знаешь, что мы сможем сделать с этими средствами? Расплатиться с жалованьем нескольким гарнизонам, обеспечив их верность, заткнуть самые вопиющие дыры, и обеспечить лояльность ещё двух-трех мелких родов… Но риск, риск колоссален.

— Тут уж твоя работа будет.

— Ты прав. В этом лабиринте древних указов и бесконечной бюрократии можно спрятать и целый флот, не то что караван…

Он задумался, глядя в окно на серый туман, который так и не рассеялся.

— Хорошо. Я берусь. Это может стоить мне головы, но без риска я никогда не сдвинусь с места.

— Можно товар продать савойцам, и тогда еще и их во всё это втянуть. Пусть тогда разбираются и ищут концы.

Ховр рассмеялся:

— Нужно обдумать. Можно и так поступить.

— С савойцами, этими предателями, вообще надо решать. Не дело, что они держат даже Каллипольский полуостров с крепостями и контролируют кто может войти в Пропонтиду. А ведь есть еще другие города с их гарнизонами.

— На новую войну нет денег, хотя среди знати и идут постоянные разговоры о ней. Но Кавасил против, говорит, что армия империи не справится с герцогскими силами и их союзниками, особенно если испанцы ввяжутся во всё это.

— Так ведь можно и без войны попробовать… — Лемк встал и прошелся по комнате. — Там ведь среди солдат в гарнизонах сидят не коренные савойцы, а набранные по найму? И припасы им ведь не везут из герцогства, а закупают его среди окрестных земель? В этом, мне кажется, оно уязвимы и особенно в снабжении. Нам нужно перекрыть местные рынки для их гарнизонов законно: объявить ради «сохранения запаса» закрытый режим на продажу провианта в пределах крепостей, запретить продажу соли и зерна не по казённым ценам. Со временем предложить капитанам гарнизонов выкуп их жалованья за полгода вперёд и безопасный вывоз с оружием личным, но без казённых пушек. Герцогу отправим грамоту: «Ваши люди, действовавшие по прежнему разрешению, нами не оскорблены. Ошибки старых договоров исправим деньгами и торговыми уступками».

— Да у тебя просто нескончаемое количество идей!

— Конечно! Зря я что ли книги читаю. Хочешь еще озвучу идею на проблеме, на которую ты жалуешься.

— На какую?

— Воровство.

— Неожиданно. Но давай.

— Что мы знаем… Что я знаю и с чем сталкивался… Плата за беспрепятственный проезд мимо ночной стражи. Сумма невелика, и взимается по всему Городу. Сбор что взимается с каждой телеги на воротах сверх установленной меры. Подарки для ускорения рассмотрения дел. Так вот, пока этот бесконечный, мутный ручеек «благодарностей» не учтен, это всё — воровство. Чистое, неприкрытое расхищение казны. И бороться с этим, значит объявить войну всем: от последнего вигла, что стоит на углу, до влиятельного нобиля/комита, чья рука привычно тянется за золотом. Государство сейчас не может сегодня же бросить в темницы сотни людей, что питаются с этого «ручейка», — не хватит ни тюрем, ни сил. Вспыхнет новая война уже внутри. Но мы можем лишить их мотивации воровать втайне, заставляя их воровать для страны.

Теодор взял со стола одну из серебряных чаш, только что осушенную, и повертел ее в пальцах. Блестящий металл отражал тусклый свет.

— Давайте учредим нечто вроде нового налога. Объявим Высочайшим указом, что всё, что «дарят на ускорение» процессов, что дают за «немедленное решение» или за «забытый штраф», отныне не идет в личные карманы. Это теперь официальный, добровольный налог на чиновничий аппарат! Всё это поступает в этот кошель и расходуется по решению мегас-протовестиария на неотложные нужды Двора.

— Ты хочешь, Теодор, чтобы взятка стала законным сбором? Чтобы мы освятили воровство высоким императорским указом?!

Теодор покачал головой, и в его движении чувствовалась непоколебимая решимость.

— Я хочу, чтобы у людей исчез мотив сокрытия этих средств мимо казны. Если нельзя искоренить эту древнюю привычку сегодня, эту настоящую чуму, она может погубить нас или доставить огромное количество проблем. Мы должны сделать так, чтобы воровать было сложнее и опаснее, чем платить этот новый, официальный сбор.

Он поставил чашу обратно на стол с тихим, отчетливым стуком, который подчеркнул важность его следующих слов.

— Чиновник, взявший «дар» и не положивший его в казённый кошель, будет наказан не за взятку — это бесконечно сложно доказать — а за утаивание государственного дохода. Это быстро и понятно для любого вигла. Мы создадим ловушку, где вор попадёт в руки закона, как только попытается присвоить «подарок», который мы заранее объявили собственностью Империи.

Георгий смотрел на Теодора с непередаваемым выражением. Дверь открылась и Юц подал Ховру какие-то знаки.

— Даааа… Я бы тебя и дальше послушал, но мне кажется мы и так уже тут наговорили. Я ухожу по делам, да и тебе следует отправляться. Прощай и возвращайся, чтобы поделиться своими новыми идеями!

Ховр подошел к массивному дубовому шкафу, который стоял в тени дальней стены, и достал оттуда небольшой, но тяжелый деревянный ящик, окованный латунью. Он вернулся к столу и поставил его перед Теодором.

— Вот тебе напоследок. Юц тебя проводит.

Теодор с любопытством открыл ящик. Внутри, утопленный в бархате, лежал колесцовый пистолет. Отделка инкрустацией оленьим рогом с гравировкой, замок из вороненой стали, ствол из стали с гравировкой. Рядом лежал небольшой ключ для взвода.

Глава 6

Больше Теодора в городе пока ничего не держало. Конечно, были кое-какие дела — встретиться с кузнецами, увидеться еще со знакомыми, узнать прибыл ли Шарль Гонзаго перед зимними штормами в Город, как они обсуждали в переписке.

Надо было уходить. Георгий дал ему не только поручение, но и, по сути, приказ: действовать быстро и не попасться, чтобы не скомпрометировать его позицию. А ведь еще столько всего хотелось обсудить…

Операция требовала надёжных людей, которые умеют быстро передвигаться и не задавать лишних вопросов и Лемк надеялся, и такие люди ждали его в Адрианополе, главном городе к западу от Константинополя, через который проходил важнейший торговый путь на Балканы.

Его друзья должны были подготовить тридцать-тридцать пять человек, что вполне достаточно для внезапного и сильного удара.

На третий день пути, когда равнина уступила место пологим холмам, смертельно уставший Теодор увидел вдалеке еще целые минареты и верхушки церквей Адрианополя. Город встречал его сквозь туман — тяжёлыми башнями, неровными кварталами вокруг старых стен, над которыми извивались струйки дыма от очагов. Он выглядел более целым и оживленным, чем окружающая сельская местность, удерживаемый в относительном порядке благодаря своему стратегическому значению и крупному гарнизону иностранцев. Но всё же — ров у стен зарос осенней тиной, ворота подлатаны свежими досками, сделаны свежие деревянные козырьки. В каменных стенах выделялись кирпичные заплатки. Стража из итальянцев стояли при въезде с алебардами в руках, но камзолы и плащи на них были поношены, а обувь — слишком лёгкая для такой промозглой и холодной сырости. Они лишь кивнули Теодору, когда он вслед за другими прибывающими бросил несколько мелких акче в казну, проверив взглядом коня и сумки, но вопросов никаких не задавали: человек, одетый аккуратно, с сбруей хорошего качества, не показался им подозрительным.

Он знал где искать нужный постоялый двор — на окраине, возле старой караванной дороги. Место считалось удобным: рядом пастбища, складское подворье, пара конюшен, ещё чуть далее скотозагоны. В своё время сюда съезжались не только купцы, но и охотники за лёгкой наживой, пастухи, так что хозяева привыкли к людям разного рода. Теодор спешился у низких ворот, где на створке висел выцветший золотой пес, нарисованный углём поверх старой краски. Сбоку стоял мальчишка лет двенадцати — в грубой серой рубахе, босой, с пустым ведром в руках. Он глянул на Теодора и тут же убежал внутрь, видимо, предупреждать хозяина.

Он не успел сделать и трёх шагов, как от дверей постоялого двора отделились двое. Первый — высокий, крепко сбитый ромей с намотанным вокруг предплечья суконным шарфом, на котором виднелись пятна старой, потемневшей крови. Второй — ниже ростом, но с такой осанкой, что сразу было понятно: человек привык к строю. Они внимательно осмотрели новичка, и один из них, не скрывая настороженности, высунул подбородок вперёд.

— Кого-то ищешь? — спросил он.

Теодор назвал своё имя. Реакция последовала мгновенно: мужчина с шарфом расправил плечи, а второй — сначала прищурился, затем расплылся в напряжённой, но живой улыбке.

Он повёл Теодора внутрь, пройдя через низкую дверь, возле которой висела связка трав от насекомых. Внутри было тепло, пахло тушёной капустой, дымом и мокрой шерстью от вещей. В большом общем зале сидели люди — много людей. Некоторые играли в кости, другие чистили оружие, третьи просто молча наблюдали за происходящим. Мешанина одёжек — от валахских курток из грубой кожи до немецких курток с пуговицами — говорила сама за себя: здесь собрались те, кому не нашлось места в обычной жизни. Никто не пил, и от того всë вокруг выглядели угрюмыми.

Теодор огляделся. У стола, что ближе к очагу, он заметил друзей. Сид — узнал его первым. Он поднялся со скамьи, на которой сидел, и его фигура сразу выдала, каким он стал после плена: худой, словно вытянутый, но с широкой грудью, будто тело обросло слоями сухожилий вместо жира. Он подошёл без лишних эмоций и коротко обнял Теодора, так же молча отступив на шаг.

— Думали, ты ещё день будешь в пути, — сказал он. — Но хорошо, что пришёл сейчас. Много дел.

Евх поднял глаза, кивнул и перекрестился, Феодос Зарбас — сразу придвинул ближе кружку и позвал хозяина, чтобы заказать Лемку еды.

Кроме них, вокруг сидело ещё человек двенадцать знакомых. Ромеи, болгары, пара валахов и один тихий эллин старше остальных. У каждого аккуратно ухоженное оружие: ятаганы или сабли, ухоженные аркебузы, ножи, иногда пара пистолетов за ремнём.

Но за их спинами, в стороне от огня, толпилась другая компания — примерно пятнадцать человек, от которых тянуло смесью бродяжничества и разбойничества. Лица у многих (у большинства, скорее) носили отметины — порезы, шрамы, выбитые зубы. Одежда разная: у одного тёмноволосого болгарина длинный прожженный жилет, у светловолосого серба — плотная кольчужная рубаха в дырах поверх старой стеганки, у усатого валаха — кафтан и резная деревянная трубка торчит из-за пояса. Два немца сидели чуть в стороне, оба светловолосые, широкие, с тяжёлыми сапогами и короткими ружьями с широкими раструбами на концах стволов, что стояли у стены.

Эта компания смотрела на Теодора внимательно, но без почтения. В их взглядах читалось простое ожидание: покажи, кто ты, и тогда решим, слушать ли тебя. Такие люди легко идут в бой, но также легко меняют сторону, если почувствуют, что так выгоднее.

Ну вот зачем?

— Эти восемнадцать… — сказал Сид тихо, будто не хотел, чтобы кто-то ещё услышал. — Их собрали здесь за последние недели. Все ищут заработка. Некоторые работали на сарацин, некоторые на местных старост. Конечно, есть несколько дезертиров, куда без них. Но все пока что слушаются.

Теодор кивнул. Он понимал, что такие люди пригодятся для нападения на караван, особенно если дело требует быстроты. Но он также видел, что среди них нет ни одного, кто вызвал бы доверие с первого взгляда.

Теодор оглядел собравшихся ещё раз, медленно, словно примеряясь к тому, что ему предстоит вести. Потом перевёл взгляд на Сида и тихо спросил:

— Почему их так много? Ты ведь говорил о десятке-полтора надёжных людей, а здесь… — он слегка кивнул в сторону смутной, шумной толпы. — Неужели не нашлось никого лучше?

Сид глухо выдохнул, будто был готов к вопросу заранее.

— За то время, что у нас было, — ответил он, не меняя позы и не повышая голоса, — нашли только этих. Надёжных сейчас мало. Всё вокруг трещит. Часть ушли к сарацинам, многих из наших магнаты завербовали для своих отрядов, многие армяне уезжают караванами на запад. В городе остались или те, кто не хочет показываться лишний раз, или те, кто не может уйти. Эти, — он кивнул на отряд из восемнадцати, — хоть и мутные, но нормальные бойцы, зуб даю. А за деньги так вообще отлично.

Слова были простые, без оправданий, и Теодор понял: спорить тут смысла нет.

— Ладно, будем работать с тем, что есть. — сказал Теодор наконец. — Но если мы двинемся всей этой оравой, нас будет видно за три мили. Нам нужны лошади на всех. Иначе мы не успеем догнать караван. Где ты их возьмёшь?

— У некоторых кони были свои, — сказал Феодос. — Другим мы нашли им. Тут, неподалёку, исмаилитов и их сочувствующих и тех, кто под руку попался, типа цыган, недавно прогнали, а их таборы разорили. Коней продавали дёшево. Мы взяли тех что получше. Цена нормальная. Потом можно перепродать.

Теодор покачал головой, но не возразил: лошади есть и это главное. Он сам прекрасно понимал, как трудно бывает собрать подвижный отряд за неделю.

— Оружие? — спросил он после непродолжительной паузы. — У всех есть?

Сид коротко кивнул.

— Есть. Одинакового не найти, но всё целое и в нормальном состоянии. Три мушкета, пять аркебуз, воон там стоят эти два… по-франкски… тромблона… мушкетона…

— Дробовика.

— Да. Придумают же всякое… Еще есть несколько пистолетов. А так сабли, шпаги, длинные ножи, топоры, копья. Но наши старые люди и мы сами лучше всего вооружены

— Луки?

— Не-не, в этих местах с ними только кочевники да влахи еще ходят, да и среди влахов таких всё меньше.

Теодор снова перевёл взгляд на людей.

— Проводник есть?

— Даже несколько.

— Еда?

— Есть, на четыре дня всем точно хватит: солонина, сухари, сыр.

— Для коней…

— Овес.

Потом спросил о другом, что тоже сильно волновало:

— Доспех/панцири есть у кого?

Ответ дал Евх, не отрывая взгляда от миски перед собой:

— Вера в Господа — их защита! — сказал он спокойно, без тени улыбки, будто это был не образ, а отчёт о положении дел.

За столом фыркнули.

— Нет, Тео. Так, несколько кольчуг.

— Плохо. Вера — это, конечно, хорошо. Но часто железо не замечает наши молитвы. Ладно, с этим будем разбираться по ходу.

Учитывая, что у самого Теодора и у его друзей с собой тоже ничего не было, то это было не очень хорошо. Меньше защиты — больше потерь, риск погибнуть не просто самому, а погибнуть вообще всем — не раз бывало на опасных делах, когда от малой оплошности всё летело в тартарары.

Он встал, взглянув на окно, за которым сгущались тени раннего вечера.

— Завтра к рассвету выдвигаемся. Если кто-то не явится — значит, нам не по пути, и пусть катится. Пока ночь длинная, разошли своих, проверьте коней, припасы, полны ли фляги водой. Отсыпаемся — я уж точно, а завтра — в путь.

Он уже хотел повернуться, но задержал шаг.

— Что насчёт пороха?

— Бочонок сарацинского есть.

— Посмотри, можно ли еще купить. Желательно латинского, пусть дороже, но качественнее. Ну если нет — так нет.

— Хорошо, Тео. Я похожу по местным торговцам.

— И двинемся к Врацу… Может, найдём человека Марикаро. Подскажет может быть… знает, когда и где тот пройдёт. Любая лишняя подробность нам пригодится.

Сид кивнул, без сомнений.

Они двинулись на рассвете. Внутренний двор постоялого двора гудел приглушёнными голосами, но без лишней суеты — люди видно было что опытные, каждый знал, что делать. Выходили из города разными группами, не ожидая друг друга. Ни один не задержался у ворот, не оглядывался слишком внимательно. Теодор покинул город почти последним. Врата прошли все вразнобой, каждый — под своим предлогом.

Уже за городской чертой, на проселке, они соединились, двигаясь на восток — по дороге, что вела в сторону далекого Видина, вдоль рыхлых полей и небольших осенних рощ. Влажный ветер продувал им плечи, сдувая последние жёлтые листья, а грязь из-за очередной оттепели под копытами была тягучей, отяжелевшей.

Когда собрались все — тридцать с лишним человек, — Сид придвинул коня ближе к Теодору:

— Дальше решать надо по какой дороге будем двигаться. — сказал он. — Либо держимся дороги Великого Тырнову, а там уже либо вдоль гор, что останутся по левую руку, либо потом вдоль Дуная вверх, либо уходим к Филиппополю — Троянову перевалу и дальше по пограничным сарацинским землям. Там должно быть быстрее, но рисков больше.

Троянов перевал был прямой дорогой к северу — через горы, где тропы порой срезали дни пути. Но осенью эти тропы превращались в скользкие, обледеневшие каменные пути, где лошадь могла подломить ногу, а отряд — потерять темп. Да еще куча исмаилитских разбойников/зейбеков. Еще банды гайдуков, многие из которых (и в чем-то были правы) что ромеи собираются тоже угнетать их земли.

Теодор задумался, слушая, как сзади переговариваются люди, ругаясь вполголоса. Зарбас подъехал ближе.

— Через сарацинов хуже, хоть и меньше людских глаз. И турецких, и ромейских. Там сейчас пусто.

— Если что-то случится, помощи не будет.

Евх перекрестился.

— Да что с нами случится… горы не враги, если идти с толком.

— Горы никому не друзья, — буркнул Сид. — Но зато быстро. Ты сам решай.

Теодор коротко взглянул на отряд. Лошади — выкупленные у кочевников — оказались жилистыми, невысокими, но выносливыми.

— Идём пока по тракту.

Решение приняли без долгих обсуждений. Болгары, кажется, даже обрадовались — их лица чуть оживились, будто горные тропы были им роднее равнины.

Теодор вел отряд дальше по тракту ещё полтора дня — сперва через холмистые земли с пажитями и пустыми полями, где редкие крестьяне, увидев столько вооружённых людей, отводили глаза и торопливо расходились с пути. редкие караваны и крупные отряды старались обходить стороной. Затем дорога нырнула в более тесные, вытянутые долины, где каменные россыпи у подножий склонов казались живыми под постоянным ветром. Ночевали на пустошах, жгли сыроватые дымные ветки, кормили коней овсом.

Когда путь стал подниматься, холмы превратились в первые отроги гор, и морозная сырость сменилась настоящим холодом. Ветер тянул с перевалов так, что шарфы и плотные капюшоны с плащами не спасали — особенно тех, кто был одет легче или рассчитывал на движение, чтобы не мёрзнуть. На второй вечер подъёма дорога сузилась, свернув в ущелье между серыми скалами, и здесь уже не было деревушек: только камень, редкие карликовые сосны и струи воды, что стекали по стенам ущелья, превращаясь к ночи в хрупкий ледяной налёт.

— Завтра будем подходить к Траянову, — сказал Зарбас, когда остановились среди россыпи валунов.

— Знаю, я тут уже был.

Как же это было давно… Сицилийская турма, первые победы, еще не было предательства савойцев, неудача у Траяновых ворот и разворот армии к Дунаю.

Наутро ветер стал резким и порывистым. Поднимались уже по каменным ступеням, когда впереди показались фигуры — пятеро, может шесть человек, тепло укутанные, с длинными фитильными ружьями, опирающимися в снег. Когда они увидели количество людей в отряде, то тут же выбежали еще больше вооруженного народа, толком не одетого, из сторожевой башни. У подошедших лица не разглядеть: бороды и шарфы закрывали всё, кроме глаз.

Один поднял руку, другой сделал шаг вперёд и что-то требовательно сказал (не разобрать из-за перемотанного рта, дрожи из-за холода).

Теодор залез в перемётную сумку, вынул заранее приготовленную взятку — мешочек с нескольколькими сотнями акче, несколькими дукатами, талером и гроссо сверху, чтобы выглядело убедительнее. Он протянул его мужчине в платке. Тот отвесил короткий кивок, не пересчитывая, скрыл добычу под кафтаном, сделал знак своим и отряд Теодора отправился дальше.

Наверное, они были последними, кто проехал по этому пути в этом сезоне.

Дальше они двигались без остановки. Проводники вели их тропами по горам, чтобы не спускаться в долину к Софии, что было значительно короче. Повсюду уже лежал снег. Под копытами виднелся то голый камень, то наледь. Один из всадников поскользнулся, когда его конь ступил на такую наледь. Лошадь рухнула на бок, едва не скатившись ниже. Мужчину удалось выдернуть, но он сильно ударил спину о камень. Лошадь подняли втроём — нога цела, но хромала. Пришлось распределить часть поклажи среди других, а пострадавшему идти пешком, держась за стремя других всадников.

Один раз их кто-то обстрелял. Причем поняли это, только когда свинец расплющился о камни рядом с ними. Одному пуля попала в бок, как выяснилось позже. Пришлось просто проскакать галопом опасный участок. Хорошо, что никто не свалился с тропы. Кто стрелял — исмаилиты или мессиане так никогда и не узнали.

Теодор уже сам пожалел, что пошли этим путем.

Но пришло время, когда пересекли все хребты и перевалы. За хребтом ветер резко стих — словно его кто-то выключил. Снега стало меньше, а склоны выглядели более тёмными, покрытыми кустарником и низкими дубками, теряющими лист. Дорога вела вниз змейкой, и уже через несколько часов грязь снова стала основной проблемой, а не лёд.

На второй вечер после перевала наткнулись на полузаброшенную пастушью стоянку: крыша покосившаяся, но очаг целый, дрова — сырые, но годные. Зажгли огонь, кипятили воду, лечили раненых, все поели горячей похлёбки.

Дорога к Враце заняла ещё один день. Уже к полудню следующего утра горы расступились, и внизу показалась долина: сероватые холмы, жухлая трава, вытянутая речная полоса. На дальнем выступе, где начинались первые дома, виднелись глиняные стены и тёмные крыши. Дым поднимался редкими столбами — жители явно готовили что-то к зиме.

Пока искали человека Маринаро, пока искали место для лагеря, то прошло еще немало времени.

Оказалось, что до прохода каравана, идущего более торными, легкими и проходимыми путями, еще несколько дней. Надо было опять ждать…

— Ждать можно по разному — сказал Теодор. — Как вы смотрите на счет подаставать из земли какие-нибудь древности?

Глава 7

Многие ограничились недовольным сопением, когда им сообщили, что надо сделать крюк — многим хотелось просто греться, сушить сапоги после тяжёлого перехода.

В стратегиконе Маврикия говорилось, что войска нельзя оставлять без дела. И Теодор, с уважением относящийся к старым наставлениям, понимал: в его отряде «праздность» слишком быстро может превратиться в пьянку, драку и пропажу лошадей. Поэтому движение — лучший способ держать всех в руках.

К очередному вечеру добрались до вытянутой линии холмов, за которыми лежал старый римский форт. Туда вела едва заметная просёлочная тропа. Местность была пустая, холодная, а ветер с Дуная тянул так, что люди кутались сильнее, стягивали пояса и шапки.

Ещё по пути Теодор отправил одного из болгар на окраину ближайшего селения: купить лопаты, кирки, а если нет — хотя бы арендовать за горсть акче. Болгарин вскоре вернулся с набором потрёпанного инструмента, явно много раз перекованного. Цена была смешной, но хозяин инструмента всё равно крестился, когда услышал, что они идут «к развалинам».

Добрались к сумеркам. Старый форт стоял на небольшом холме — от него остались только неровные линии фундамента, несколько тщательно обточенных и сложенных валунов, вросших в землю, светлые пятна каменных плит, которые просматривались, если сдуть снег или отгрести его сапогом. Никакого величия древней империи не осталось, так, просто то место, которое когда-то было важным.

Теодор скомандовал развести костры — не слишком большие, чтобы не привлекать излишнего внимания, но достаточные, чтобы можно было прогреть землю. Земля была промёрзшая на четверть локтя. Без тепла её было не пробить. Пока одни искали топливо и укладывали сухие ветви и пытались разжечь огонь трутом, остальные разбивали лагерь, а Теодор выбирал места для шурфов.

Начали копать. Пар поднимался, смешиваясь с морозным воздухом, а запах сырой почвы быстро заполнил все кругом.

Шурфы Теодор заложил в разных местах. У холмиков, у стен, в центре площадки, на месте возможных домов, в развалившейся по видимому башне.

Под верхним слоем пошла тёмная земля вперемешку с битым камнем. Один из валахов, копая, вдруг ударил по чему-то звонкому. Лопата отскочила. Он присел, разгреб ладонью и поднял сверху ржавую, полурассыпавшуюся пластину — то ли сегмент доспеха, то ли часть щита.

— Вот, глядите. — сказал он, без особого интереса, когда остальные подошли.

Теодор забрал пластину, покрутил в руках. К самой кромке всё сгнило, но в центре ещё прослеживалось аккуратные дырочки.

— Копаем дальше.

Через какое-то время второй шурф дал ещё больше. Сначала — остатки кожаной перевязи, полностью сгнившей, потом россыпь металлических наконечникоа. Потом — вытянутое лезвие короткого меча, съеденное ржавчиной. Его подняли вдвоём: едва дотронешься — отваливался вскипевший металл. Серб, державший рукоять, фыркнул:

— Этим даже уже не поцарапать.

— И не придётся…

Но настоящая находка появилась в третьем шурфе, ближе к предполагаемому центру форта. Землю копали глубже, выбрасывали ее на настил из веток, чтобы не мешала. Один из эллинов, загребая горсть, выругался тихо и протянул ладонь. На ней лежало что-то частично круглое и серое.

Монета. Серебро с потемневшим краем. Чуть исказившийся профиль какого-то языческого императора, явно до рождения Мессии.

Евх, взглянув, перекрестился — не от благоговения, а просто от того, что увидел что-то старше их веры.

К вечеру нашли целый глиняный горшочек с динарами — треснувший, но сохранившийся. Монет было немного — меньше сотни — но даже пара десятков серебряных монет — динар — и выглядели как нормальная добыча. Потом среди них оказалось две-три золотые монетки, лёгкие, с неровным краем…

А ещё много костей. В некоторых ямах попадались целые слипшиеся скопления: берцовые, обломанные рёбра, черепа — будто воинов так никто и не похоронил, и они остались лежать друг на друге. Некоторые были в частичных доспехах. Один череп имел аккуратное круглое отверстие — давний удар пики может. Все тела складывали рядом — из уважения к мёртвым, которых уже не тревожили столетиями.

— Здесь стоял Пятый Македонский. — сказал Теодор, но уверенно.

Сид посмотрел на найденный значок — кусок бронзы с выгравированной цифрой V и остатками рисунка быка.

— Пятый македонский легион.

Правда через какое-то время нашли надписи уже с упоминанием другого легиона:

— Одиннадцатый Клавдиев легион.

Копали до позднего вечера. Работали по очереди: пока одни грели руки у костра, другие долбили мерзлоту.

Вечером греясь у костра разговорились. Теодор рассказывал вычитанное об этом месте:

— …таким образом, Legio V Macedonica считается самым долгоживущим римским легионом в истории, более полутысячи лет существовал. Именно о нем я читал, что он у руин располагался Ульпии Оэскус, то есть вот здесь.

— А этот, Клавдиев?

— Legio XI Claudia Pia Fidelis — Одиннадцатый Клавдиев — это вообще удивительно! Это легион, который был сформирован самим Юлием Цезарем для войны в Галлии! Вот уж не знал, что он был здесь (прим.авт. — стоял на Дунае, в Силистрии/Дуросторуме на протяжении трёх веков). О нем я читал в записках Цезаря «О галльской войне» (что всем и советую). Во времена Септимия Севера этот легион осаждал Византий, то есть наш Город, когда он еще не носил имя Константина… Уф… Ну как?

— Эти твои римляне, Теодор… из-за них все устали. — зло сказал один из немцев, очищая одежду.

— Они не «мои» римляне, как тебя зовут, напомни…

— Берг.

— Так вот, Берг. Они — если хочешь «предтечи», основатели нашей страны. Можешь по разному называть. Они те, кто оставил нам всё то, чем мы пользуемся вот уже многие и многие годы, растрачивает их наследство.

Он помолчал, глядя на отсветы костра в начищенном металле.

— Ты представляешь? Когда-то здесь стоял, вон на том самом холме, какой-то легионер. Может эллин, сириец, кельтибер, фракиец, латин, самнит, германец… Он смотрел на эту же поля, леса, на эти же звезды. Он охранял не просто склады или условную границу. Он охранял идею. Порядок. Закон. Pax Romana.

Кто-то из собравшегося вокруг народа хмыкнул, удобнее устроившись на камне.

— Порядок, который кончился. Закон, который забылся. От империи этой щебень да ржавые железяки остались. И монеты, дай Бог, чтобы мы их побольше нашли.

— Не только! — тихо, но с жаром возразил Теодор. — Осталась память. Остались дороги. Остались акведуки, что до сих пор работают. Остались законы, по которым мы судим, по которым создали свои законы другие страны. Остался язык, пусть его и называют мёртвым, но знать который — прерогатива образованных людей всех цивилизованных стран — Англия, Франция, Милан, Испания, Папство только на нём разрешает писать священные книги из-за чего и передрались с протестантами, раскололись в своей вере. Остался этот камень, и другие фундаменты, на которых стоят нынешние великие города — он ткнул носком сапога в найденный мощный фундамент. — Они умели строить. Ты думаешь только Константинополь такой? Они имели отношение к постройке или заложили множество городов. Лондон — Лондиниум, Париж — Лютеция (хотя там не всё однозначно), Вена — Виндобона, София — Сердика, Милан — Медиолан… Но ты же германец? Тогда — Аугсбург, Майнц, Трир — Августа Треверорум, Кобленц, Бонн, Кельн — Убиорум и множество других ныне городов, что у всех на слуху… Они строили на тысячелетия. Они думали о нас.

— Думали ли? — усомнился кто-то.

— В том-то и дело, что думали! — голос Теодора окреп. — Иначе зачем эта прочность? Зачем эти печати, эти отчеты, эти карты? Они верили, что это — навсегда. Что Империум — это не территория, а состояние мира. И это состояние можно вернуть.

К ним тихо подошел Евхит, привлеченный речами. Его худое лицо было серьезно.

— В Писании сказано: «И пройдут царства, а Церковь пребудет вовеки». Земные империи тленны. Ищете вы камни, а души римлян тех давно предстали пред Божьим судом.

Теодор повернулся к нему.

— Я не о душах, Евхит. Я о долге. Они оставили нам не только камни. Они оставили нам мечту о единстве. О том, что разные народы могут жить под одним законом, защищенные одной рукой. Эта мечта не умерла. Она спит здесь, в нашей земле. И раз мы нашли эти камни, значит, мы должны найти и ее. Возродить не стены — а идею!

Он помолчал на мгновение.

— Каждый легионер, чей прах лежит в этой земле, каждый комит, работали не только ради своего жалования. Они работали на будущее, которого не могли бы увидеть. Я верю, что они верили, что их труд, их дисциплина, их жертвы что-то значат для тех, кто придет после. Мы — это как раз те, кто волею Судьбы кто пришел после. И мы должны оправдать их веру. Найти не только их золото, но и их доблесть. Их порядок.

Его рассуждение прервал дикий храп и топот. Гоплит, привязанный неподалеку, вдруг вздыбился, порвал недоуздок и помчался по лагерю, снеся по пути треногу с котелком и распугая людей, не желающих попасть под его мощные копыта.

— Гоплит! Стоять! — крикнул Теодор, но конь, игнорируя команды, с грацией разъяренного единорога проскакал по краю раскопа, сбив одного неловкого воина в яму.

Из траншеи послышался болезненно сдавленный и всё же яростный вопль Евхита:

— Дитя дьявола и кобылицы! Чтобы ты копыта себе переломал!

Теодор лишь вздохнул. Укрощение Гоплита казалось делом безнадежным. Животное совмещало в себе арабскую стать с нравом горного медведя

Копали пару дней.

Из находок сложили три мешка: один — с монетами и мелочью (в общей сумме на первый взгляд каждому бы набралось по почти золотому, но это сперва к оценщику зайти). Второй — с тем, что могло пригодиться в хозяйстве — как правило бронза на переплавку, умбоны, украшенные фибулы, свинцовые ядра для пращи, наконечники стрел — их весьма хорошо покупали охотники/кочевники. Было еще так же несколько отличных бронзовых шлемов.

Кости десятка легионеров с остатками доспехов и оружия похоронили со всем уважением по нынешним обычаям в одном из шурфов.

— Хватит. Возвращаемся.

Люди не спорили. Мороз крепчал, и даже сильные не хотели оставаться здесь дольше.

Отряд двинулся обратно к Враце.

— Как мы их отличим, как поймем, что это тот самый караван? Пойдём с нами.

Человек Энрико Маринаро, толстенький вертлявый валах цыганистого вида яростно начал отнекиваться.

— Нет, нет! Я.… я не могу идти с вами! — его голос сорвался на визг. — Я болен! У меня лихорадка, клянусь Святым Марком! Сегодня утром она вернулась. Если я проеду лишний час по этой сырости, я свалюсь и только стану для вас обузой, а то и хуже… заразной обузой! Как только выхожу на улицу — так сразу худо становится! — он приложил тыльную сторону ладони ко лбу, хотя выглядел совершенно здоровым.

— Кроме того, — он резко оглянулся, понизив голос до заговорщицкого шепота, — мне нельзя покидать поселение надолго. У меня тут кое-какие… важные дела с важным человеком. Долги, сами понимаете. Если я исчезну, он подумает, что я бежал, и тогда… прощай, моя лавка! Прощай, голова! Но я вам подскажу, не сомневайтесь, да-да! Запомните: прапорец будет темно-зеленый, почти черный, а на нем — две скрещенные серебряные стрелы — вот так! — принялся он рисовать закорючки — Запомните!

Надо было этого подлеца взять с собой.

Идеальным местом оказалась небольшая, но быстрая речушка, впадающая в Дунай. Здесь дорога образовывала естественную горловину: с одной стороны — река и подтопленные луга, с другой — пологий, заросший кустарником склон холма. Единственный брод, укрепленный камнями, был достаточно узким, чтобы замедлить повозки и заставить людей сосредоточиться на переправе.

Ожидалось пару десятков человек охраны, десяток повозок, пару десятков вьючных животных ну и какое-то количество, как говорят, нонкомбатантов — погонщиков и купцов.

Теодор разделил отряд на группы, чтобы одновременно напасть, когда караван вылезет с переправы.

Была еще группа, что встанет чуть дальше по дороге, чтобы добить уцелевших и перекрыть путь бегства, отлавливать бегущих. Еще два человека сторожили коней отряда.

Теодор приказал проверить оружие. Каждый мушкетер нес пороховницу с 20 зарядами и бандольеру с пулями. Теодор лично осмотрел фитили, убедившись, что они сухие.

— Обмотать тканью или обмазать грязью все, что блестит! Железо, пряжки, лезвия без ножен. Чтобы на солнце не было бликов. Караванщики и так часто смотрят по сторонам, им не нужен лишний сигнал.

Многие посмотрели на него как на дурака, но видя, как те, кто уже был под его командованием молча делают, ворча начали или делать, или делать вид что слушаются. Теодор разместил часовых на подходах, чтобы заметить разведчиков каравана.

Все зарядили оружие, закрепив фитили в замках, и легли на землю, чтобы их не заметили, спрятавшись в кустах.

Теодор дал сигнал молчания: ни звука, ни движения до его выстрела.

Еще до полудня разведчик подал знак — караван приближался. Резкий, противный скрип несмазанных колес, смешанный с ударами копыт и невнятным шумом голосов.

Из-за поворота показалась голова колонны. Двигались медленно. Волы, запряженные в тяжелые повозки, тяжело ступали по грязи. Их темные, влажные бока блестели

Вот они медленно накопились на одном берегу, потом переправились…

Темно-зеленые, почти черные флажки, с двумя скрещенными светлыми стрелами трепетали на ветру.

По мере того, как колонна вытягивалась, Теодор чувствовал, как внутри у него все сжимается. Данные, полученные от Марикаро, были, мягко говоря, неточными.

— Бляха, вон их сколько… Что-то много. Обман? Или что… Нас не предупреждали о таком! — шептал разбойник по имени Марек рядом. Теодор молча поднял руку, приказывая ему заткнуться.

Да, Теодор видел, что данные Марикаро оказались ошибочны.

Охрана представляла собой не менее десятка аркебузиров, пару десятков пехотинцев с холодным оружием, да еще немалого количества всадников! Часть из которых была в кирасах! шла по флангам. И телег, и вьючных животных было больше! Часть купцов, в шерстяных плащах, ехали верхом или сидели на повозках.

— Что делаем, Лемк? Давай! Пали!

— Не шевелись, дурак! Молчи! — Теодор резко ударил его локтем в бок, чтобы сбить дыхание и заставить умолкнуть.

Теодор, наблюдая из укрытия, отметил, что да, охрана расслаблена: лишь малая часть аркебузиров не держали фитили зажженными, а пехотинцы шли кучно, болтая между собой.

Первая повозка тяжело вылезла из воды, ее колеса громко заскрежетали по камням. Мулы тащили ее, напрягая мышцы. Охранники в кирасах на конях проехали чуть дальше, остановились и стали осматривать дорогу.

Теодор, стиснув зубы, смотрел, как караван, повозка за повозкой, начинает вытягиваться на сухое место. Они уже миновали точку, где атака должна была начаться.

Его первоначальный план был прост: одновременный залп всех стволов с переходом в ближний бой. Это должно было вывести из строя большую часть охраны, посеять панику…

Но сейчас?

Задача стоит убить всех, не дать никому уйти! А тут не то что всех убить, тут сил у защищающихся даже побольше будет. И всадники… Это настоящая головная боль.

Караван медленно прошел мимо, гремя колёсами по камням.

— Что за херня, Лемк?! Что произошло?! Какого дьявола ты отменил атаку?! — вскочили на ноги многие люди, подбежали к Лемку, их лица были красными от гнева и разочарования.

Лемк подал знаки другим группам, чтобы они начали собираться.

— Мы просидели четыре часа в этой грязи, пожгли фитили…!

— Тихо! Вы, гребаные ослы, вы хотите, чтобы они услышали?

— Мы бы их сейчас тут всех положили! Никто бы не ушел! Мы бы взяли добычу, и все!

— Что случилось? — Сид.

— Их было под пятьдесят человек, не считая возниц и купцов. Всадники обошли бы нас по склону. Мы бы оказались зажаты. Никакого бы преимущества у нас не осталось…

— И что теперь делать?!

Глава 8

Отозвал болгар-проводников, втайне от остальных переговорил почти шёпотом. Стоило ли так делать? В идеальном отряде — нет. Но сейчас у него не было такого отряда. Теодор не хотел устраивать в данном случае вредное, бесполезное совещание на виду у всех.

Болгары, насколько он их успел узнать, были нормальными, молчаливыми — держали язык за зубами и умели выполнять приказы без лишних вопросов. И сейчас ему нужны были именно такие.

Теодор вышел к людям только тогда, когда всё про себя решил.

— По коням! Галопом!

Вернувшись к остальным, он сдержал желание рявкнуть. В воздухе ещё стоял запах пороховых фитилей, и люди были злые, перемёрзшие, обиженные. Время уходило.

— Чего теперь опять ты хочешь…? — попытался кто-то что-то сказать, но Теодор не дал ему продолжить:

— Быстро!!!

Несколько человек всё же начали было спорить, но Сид и Зарбас угрожающе шагнули вперёд, и споры пока погасли, как пламя под мокрой тряпкой.

Кони вздрогнули, всхрапывая. Кто-то ругнулся, пытаясь вскарабкаться в седло, кто-то подхватил аркебузу за середину ствола, чтобы та не запуталась в стремени.

Через минуту уже выезжали из кустов: тёмная масса всадников, без всякого строя и рядов.

Дорога расползалась в стороны тяжёлой вязкой глиной, но лошади сумели взять рысь, потом неровный, опасный галоп. Земля под копытами была вязкая, хлюпающая, но на более плотных участках они вырывались вперёд, поднимая грязные брызги. Холодный ветер обжигал лица, и многие прижимались к гривам, чтобы не терять дыхание.

Они ушли вглубь низкорослой дубравы, пересекли сельскую тропу, шуганув какого-то деда с мальцом, бросивших охапку хвороста и бросившихся прочь.

Обход занял почти час. Приходилось петлять по низинам, скрываться за перелесками, пересекать маленькие осенние ручьи, где вода уже у берегов покрылась льдом. Несколько раз Теодору казалось, что они не успеют — что караван уйдёт слишком далеко, свернёт… Но, когда поднялись на уступ холма, он увидел впереди ту местность, которую и хотел найти.

Кривой просёлок вывел их к длинному, пологому подъёму. Там трава и глина уходили в сторону холмистых отрогов — голые ветки, пригнутые ветром, редкие жёлтые листья, подсохшие, шуршащие под копытами. Далее начиналась ложбина, через которую можно было выйти вперед каравана.

— Быстрее! Быстрее! Опаздываем! — крикнул Теодор, захлёбываясь холодным воздухом.

Болгарин-проводник указал коротко — типа идти направо, в просвет между старой орешиной и терновыми кустами. Лошадям приходилось пригибать шеи, протискиваться, рвать боками ветви, но темп не падал.

Голые ветки с намерзшими льдинками/каплями хлестали по лицу.

Ложбина была не самая большая, но достаточно глубокая, но с тесным выходом, где дорога сужалась между двумя каменными выступами. С одной стороны — обрывчатый склон, заросший старыми корявыми кустами. С другой — узкая, почти вертикальная стена из серого камня, вся покрытая трещинами.

Дорога проходила по дну этой ложбины, так как многочисленные кострища свидетельствовали о том, что здесь было удобно укрываться от непогоды, был запас топлива и бил небольшой родничок.

— Здесь! — сказал один из болгар.

Он спрыгнул с коня, пробежался туда-сюда, потом еще раз туда-сюда, осмотрел подступы, попытался рассчитать расстояния.

— Быстрее! Мы опаздываем.

Он разделил людей короткими приказами.

— Не стреляете! — сказал всем. — Никаких выстрелов! Я сам дам знак.

— Евх, покомандуй пока сам, я к тебе присоединюсь! И помните — никто не должен остаться в живых!

Евх кивнул и поцеловал крестик на груди.

Теодор быстро показывал руками кому куда встать, куда спрятаться: часть — двенадцать человек, пока с Евхом, и туда же должен был присоединиться сам Лемк — уходит на «выход» из ущелья, чтобы ударить в голову колонны. Они примут первый удар, лишат охрану возможности развернуться, загонят караван внутрь (или не дадут выйти).

Другая, большая половина — двадцать человек с Зарбасом и Сидом — спускается ниже, чтобы перекрыть выход и встретить тех, кто попытается прорваться назад. Их больше, потому что было у него опасение, что не вся колонна успеет втянуться внутрь ложбины и им придется труднее.

Сид с Зарбасом увели свою часть людей дальше по дороге, и их почти сразу не стало видно.

— Не ждут они такого, Теодор?

— Ждут или нет — им конец. — отрезал Лемка.

Осталось еще несколько:

— А вы трое — наверх! — показал он аркебузирам на зубчатый каменный уступ.

— Бочонок пороха — давай сюда, —., пороховой бочонок. Дно уже успело где-то собрать влагу, но дерево держало. Вроде бы…— вот ты, неси наверх!

Подъём был крут. Порой земля, напитанная влагой, поддавалась под сапогами. Приходилось цепляться за кусты, за торчащие корни. Болгары помогли ему втянуть бочонок выше, подальше от видимого края.

Туда же затащили бочонок пороха, который они подняли наверх с трудом. Вид сверху открывался хороший: почти вся полоса ущелья была видна как на ладони.

Вытащил из сумки на поясе моток старых фитилей, которые жалко было выбросить и могли еще пригодиться. Взял один, обрезал лишнее.

Вроде не слишком короткий…

Главное чтобы в руках не рванул.

Началось ожидание. Самое раздражающее, какое бывает в засаде.

Они же никуда не должны были повернуть? Дорога ведь одна? А если нет?

Возбуждение перед ожиданием драки сменялось бросанием в холодный пот, оттого что всё полетит сейчас в тартарары.

Проверил камни, завод и заряды в пистолетах. Вынул и задвинул в ножны скьявону, кинжал.

Остальные тоже ждали, слушали. Всего несколько минут — и донёсся далёкий шум: знакомые металлические звуки, крики погонщиков, стук копыт. Скрип немазаных осей — всё тот же самый шум который слышали утром.

Караван приближался.

Потом послышался глухой смех глухо. Колонна показалась через несколько минут: тёмные пятна людей, двигающихся шагом, блеск мокрых тусклых кирас, серебристые наконечники копий. Темно-зелёные флажки с двумя скрещенными стрелами тащились над головами — тяжёлые, пропитанные сыростью.

Кто-то ругался на мулов, которые, похоже, опять пытались напиться из луж. Часть втягивающегося каравана сразу направилась к роднику.

Теодор сидел на корточках, опираясь ладонью о холодный камень. Он чувствовал, как мышцы у всех натянуты, как дрожит фитиль в руках ближайшего стрелка.

Выхода назад не было. Люди не простили бы повторной отмены. Да и некуда было уходить.

— Готовы? — прошептал Лемк. Стрелки кивнули.

Шум каравана стал громче.

Теодор невольно выругался. Колонна была длиннее, подтвердив его ожидания. Будто бы ещё длиннее, чем казалось на переправе. Возможно, в первых рядах не было видно задних повозок — тех, что шли медленнее.

Но выбирать было не из чего.

Он ждал, пока первые телеги минуют ту часть дороги, где верхняя кромка нависала особенно низко. Пешие пехотинцы шли плотнее. Все спешили уйти к следующему постоялому месту до темноты.

Когда примерно две трети колонны оказались в узкой части ущелья, Теодор вдохнул, взял фитиль у стрелка и поджег коротыш у бочонка. Проверил рукой, что фитиль горит хорошо и вот-вот уже дойдет до края….

Подхватил бочонок, отступил на шаг назад и, собравшись с силами, в два шага разбежался и метнул его, чуть не вылетев с уступа вперёд.

Дальше внизу ехала повозка. На ней сидел один из мужчин в польском жупане, в зубах у него была длинная соломинка, он что-то жевал, щурясь на солнце, а дальше проходила группа пеших воинов — около десятка, пара всадников.

Бочонок ударил одного из солдат в плечо и отскочил на центр строя.

Бочонок упал с грохотом об землю и покатился меж колес телег. Один из пехотинцев успел крикнуть что-то, указывая на странный тюк.

Звук ударил раньше света. Это был не грохот, а чудовищный хруст и свист, как будто ломаются множество костей. Воздух спрессовался в горячую стену и ударил во все стороны, выплюнув тучу каменной картечи. Грохот разнёсся по сторонам, и повозка разлетелась в щепки. В следующее мгновение его поглотил черный, жирный шар дыма, прошитый языками пламени. Камни размером с кулак и больше, вывороченные из земли, пробивали плоть, сшибали с ног, глухо стучали в деревянные борта телег.

Сила взрыва, осколки камня и щепок разорвали пятерых пехотинцев — их тела разлетелись ошметками, они не успели даже охнуть.

И их кровь окропила дорогу. Лошади заржали, караван замер в панике. Их отбросило как солому — тела, мечущиеся в воздухе с неестественной, сломанной пластикой.

Ближайшая лошадь рядом с бочонком исчезла. На ее месте осталась кровавая дымящаяся яма и оторванная нога в стремени, еще дергающаяся. Другую лошадь, вместе со всадником, перевернуло через круп. Телега, над которой взорвался заряд, перестала существовать. Ее тяжелое днище взлетело вверх, а колеса и разломанные оглобли, как спички, разметало в стороны, убив и ранив еще кого-то.

Те, кто стоял чуть дальше, не были убиты ударом. Их сбило с ног, оглушило, ослепило. Они лежали, давясь едким дымом, не понимая, что случилось. Глухой, всепоглощающий вой, переходящий в визг. Стоны. Хриплые крики о помощи, доносящиеся из клубов черной пелены. Кто-то полз, волоча за собой раздробленную ногу. Кто-то сидел, трясясь, и смотрел на оторванную кисть.

Воздух стал пахнуть порохом, паленой шерстью, горелым мясом и нечистотами. Дым медленно рассеивался, открывая небольшой кратер в земле, усеянный обломками, тлеющими клочьями одежды и темными, неподвижными фигурами. Звон в ушах у выживших не проходил.

Слышались редкие, отчаянные, короткие крики всадников, пытающихся удержать ослепших от страха коней.

— Пали! — крикнул Лемка.

Трое стрелков дали залп. Дым почти сразу заволок склон, выдавая их местоположение, но пули с довольно близкого расстояния укладывали противников напрочь. При удачном стечении обстоятельств, они даже пробивали некоторые кирасы.

Пехотинцы внизу кричали, кто-то потерял аркебузу и схватился за лицо. Животные взбрыкнули, рванули в стороны. Взрыв нарушил упряжь, ремни с треском лопнули. Повозки столкнулись, упряжь перепуталась.

Теодор скатился в мгновение со склона (едва не сломав ногу), куда едва поднялся и побежал к людям Евха.

Те уже выбежали из своего укрытия и пока дым от выстрелов не скрыл полностью картину происходящего, обстреливали противника.

— Вперёд! — гаркнул Теодор.

Два германца с тромблонами выбегали вперед и палили рубленым свинцом по всадникам, которые пытались вырваться вперёд. Один залп этой картечи вывел из строя сразу и коня — животное рухнуло набок, придавив всадника, которому разворотило лицо. Германцы заряжали их быстро — широкое горло ствола этому способствовало гораздо лучше, чем у простых аркебуз или мушкетов.

Теодор поскользнулся, приземлился на колено, удержался, опираясь ладонью. Рядом просвистела пуля — это уже прилетело от кого-то из караванщиков.

— В бой! — закричал он.

Всю ширину дороги накрыла суматоха: пехотинцы, дрожащие от шока, пытались сформировать хоть какой-то порядок. Крики купцов, вопли животных, визг погонщиков смешивались в один хаос.

Теодор бросился в пороховую завесу с двумя пистолетами в руках и по очереди их разрядил в первых же противников. затем просто отбросил их и атаковал холодным оружием.

Рядом был Евх, который подхватил копье у убитого пехотинца и кинулся в схватку. Он действовал хаотично, но страшно эффективно, протыкая мечущихся противников.

Запрыгнул на телеги. Двое, не воины. Один из купцов лежал на дне не двигаясь. Другой пытался поднять аркебузу. Теодор подтолкнул его ногой, сбивая с прицела, затем кинулся на него, вбивая лезвие кинжала под ребро.

В это время нападавшим тяжело приходилось в хвосте колонны, где она не полностью втянулась. Тамошние всадники, пытались развернуться, но Зарбас и Сид со своими людьми уже перекрыли путь. Один из самых активных бойцов, на чёрном мерине, попытался их атаковать, разрубил одного из нападавших саблей, но Зарбас просто шагнул вперёд и рубанул по ногам лошади, повалив её на бок.

Часть людей Теодора, увидев, что бой пошёл как надо, встрепенулись и ринулись к повозкам, пытаясь вытащить купцов наружу. Один из них получил удар палашом в лицо, отступил, крича, закрывая рукой кровь.

Защитники постепенно организовывались, потому как хоть многие из них был убиты и ранены, повозки мешали нападавшим. Да и кирасы со шлемами были хорошей защитой от аркебузных пуль. Теодор сам видел, как они на одном из врагов оставляли только вмятины (на его кирасе). Если только по ним не палили из мушкетов…

Охрана дралась отчаянно. Один из них, уже седой, выстрелил из мушкета, уложив одного из германцев, но тут же упал разрубленный ятаганом.

Несколько аркебузиров собрались в подобие линии и дали беспорядочный залп. Дым стоял белой липкой пеленой. Пули просвистели над головами, одну задело одного болгарина — тот вскрикнул и упал на колено, но не отпал назад.

Теодор понял, что нужно давить, пока линии не собрались.

— В атаку, чтоб вас! Все вперед! — крикнул он.

Нападавшие вновь рванули вперёд. Теодор шагал с ними, держась чуть позади, чтобы видеть всё. На его правом фланге дрался добравшийся уже до сюда Сид, размахивая саблей. На левом — Евх с копьем.

Пехотинцы каравана дрогнули. Их командир — в шлеме с высоким плюмажем, с длинной шпагой и пистолетом— пытался собрать строй, пуля его всё же достала. Через мгновение его добили.

Сзади раздался треск — одна из повозок перевернулась, мул сломал ногу, и погонщик бил животное, пытаясь заставить его подняться, хотя было очевидно, что это невозможно.

Всадники снова попытались прорваться, но им вновь не удалось вырваться из мешающихся телег, вьючных животных и прочего…

Теодор шаг за шагом ломал оставшийся строй караванщиков. Он чувствовал, что бой переходит в стадию добивания.

Купцы кричали, моля о пощаде, но Лемк был непреклонен.

— Людей добить! Груз потом! Вещи не трогаем! — кричал он, перешагивая через трупы.

Придурошный Марек не послушал. Он кинулся к повозке, срывая покрывало, хватая и разрезая какие-то тюки, вещи. Лемк заметил это. Его клинок мелькнул, и Марек взвыл, схватившись за руку, где теперь зияла кровавая полоса.

— Я сказал — добивай охрану! — прорычал Лемк, пнув его в грязь. — Грабить будешь, когда я прикажу!

Марек, скуля, отполз, а отряд продолжил резню. Купец в зелёном кафтане, с золотой цепью на шее, попытался бежать, но его догналм его и одним ударом сабли снесли полголовы. Другой, толстяк, упал на колени, протягивая кошель:

— Берите всё, только не…

Берг оборвал его мольбу, разрубив шею топором. Кровь хлынула, заливая богатый кафтан. Остальные купцы, видя это, бросились в разные стороны, но разбойники были быстрее. Один, молодой, сжимавший нагрудный крест, получил удар копьём в спину и рухнул, шепча молитву. Другой, по виду — унгор, бросил пику, схватился за голову и попытался бежать, но его догнали его и тихо, без злобы, вогнали нож в бок.

Караванская охрана перестала существовать как организованная сила.

Лишь храп мулов, стон нескольких раненых, давящий запах свежего огня, пороха и крови. Туман начал сползать с верховья, окрашивая всё мягким сероватым светом.

— Всех…? — спросил Сид, отдышавшись.

— Всех. — ответил Теодор. Он огляделся. — Никто не должен уйти.

Мужчины кивнули. Они просто делали привычное дело, которое делали многие годы.

Теодор прошёлся вдоль повозок. Несколько купцов ещё дёргались, стонали. Он дал знак:

— Вон того носатого и вон того, с половиной уха прикончите. Проверьте все телеги и повозки!

Один охранник, раненый, попытался ползти к кустам, но Теодор добил его.

Через четверть часа всё было кончено. Десятки охранников и купцов лежали мёртвыми. Лемка обвёл взглядом поле боя.

— Всё? Забираем груз.

Люди кинулись к уцелевшим вьючным животным и повозкам, распутывая, сгребая и перекладывая тюки, ящкики и свертки. Марек, держась за раненую руку, не смел поднять глаз. Лемк прошёл мимо, бросив на него взгляд, полный презрения.

В небе кружил ворон, выкрикивая резкие звуки, словно торопя их.

Лагерь разбили уже ночью, в густом лесу. Костры потрескивали, отбрасывая блики на лица усталых головорезов, чьи руки ещё пахли порохом и кровью. Добыча с каравана была собрана и готова к передаче.

А пока отдыхали, это было просто необходимо. Отряд потерял девятерых только убитыми и теми, кто вот-вот должен был отдать Богу/богам душу., многие были ранены.

Пока уходили от места боя, Теодор послал Сида с несколькими людьми во Врацу, чтобы они притащили человека Марикаро. Еще один человек — Драгомир или просто Драго, вызвался найти местных цыган, чтобы они быстро «прибрали» часть товара с дороги, который люди Лемка не могли увезти, а заодно избавились от трупов.

Человека Марикаро — связанного, с тряпкой во рту, бросили к ногам Теодора. Тот, побледнев, забился, захрипел, пытаясь что-то объяснить.

— Ты хотел нас подставить? — холодно спросил Лемк, наклонившись к нему.

— Н-не! О нет, клянусь всем святым, я не знал! — забормотал тот, задыхаясь. — Это случайность! Их должно было быть меньше! Мне так сказали… я… я передал то, что слышал!

— Где он сам? Марикаро где?

— В городе! — выпалил пленник, торопливо кивая. — Он ведь хочет вам ещё задание дать!

— Какое? — голос Теодора стал ещё тише, опасно тихим.

— С-склады тех купцов… сжечь! — выдохнул тот, зажмурившись, будто ждал удара.

Марек, с перевязанной рукой, сидел у костра, хлебая брагу из бурдюка. Его глаза горели злобой, а пропитый и хриплый голос, разносился над поляной.

— Несправедливо это! — рычал он, тыча пальцем в сторону шатра Теодора. — Я кровь проливал, как все! А он, ваш Лемк, рубанул меня, будто я собака какая! За что? За то, что товар взял? Мы ж для этого и резали тех купцов!

Берг лениво сплюнул в огонь.

— Ты ослушался. Теодор сказал — сперва люди, потом добыча.

— Да плевать я хотел на его приказы! — взвился Марек, швырнув бурдюк в грязь. — Кто он такой, этот ромей? Думает, когда-то кем-то командовал, так ему всё дозволено?

Шепотки пробежали по лагерю. Несколько разбойников, сидевших у соседних костров, переглянулись.

Теодор встал с плаща. Он молча обвёл взглядом собравшихся, сжимая рукоять скьявоны. В лагере воцарилась тишина, только треск веток в костре нарушал её.

Марек, всё ещё пылая гневом, встал, опираясь на палку, и уставился на Лемка с вызовом.

— Этот урод считает, что я наказал его несправедливо… — начал Теодор, его голос был холоден, как сталь. — Говори. Пусть все слышат.

Марек выпрямился.

— Ты ударил меня за то, что я взял, что нам и так принадлежало! Мы резали тех купцов ради добычи, а ты… ты будто янычар какой, только клинком махать и умеешь!

Смех прокатился по толпе, но он быстро стих под взглядом Лемки. Берг шагнул вперёд.

— Ты ослушался приказа, — прогундосил он разбитым носом. — Если б каждый, как ты, кинулся грабить, нас бы уже вешали. Теодор правильно все делал.

— Правильно? — фыркнул Хромой. — Он же чуть не струсил, в первый раз на караван не напал! А я предлагал…

— Довольно, — оборвал его Берг, поднявшись. Его кинжал блеснул в свете костра. — Это подставил нас.

Теодор молчал, наблюдая, как отряд реагирует. Наконец, он поднял руку.

— Кто считает, что Марек прав? — спросил он.

Несколько рук нерешительно поднялись, но тут же опустились под тяжёлыми взглядами Сида, Зарбаса, Берга и еще нескольких людей. Лемк кивнул.

— А кто считает, что я был прав?

Большинство рук взметнулось вверх. Марек побледнел, его глаза забегали. Он понял, что проиграл.

— Тогда решайте его судьбу. — сказал Теодор, отступая в тень.

Разбойники окружили Хромого. Тот попытался выхватить кинжал, но Берг одним ударом выбил оружие из его рук. Один валах, не говоря ни слова, вонзил свой нож в грудь Марека. Тот охнул, кровь хлынула изо рта, и он упал на колени. Другие подхватили, добивая его саблями и ножами. Через минуту всё было кончено. Тело Марека, изрубленное, лежало в грязи, а разбойники отошли назад.

Теодор смотрел на казнь, его лицо оставалось непроницаемым. Он медленно поднял взгляд к небу, где мерцали звёзды, и произнёс на латыни, тихо, но так, чтобы все слышали:

— Iustitia in oboedientia viget /Справедливость процветает в повиновении.

Затем, отвернувшись, он шепнул себе под нос, почти неслышно:

— Кровь что водица. Что бы сказал Бусико…

Лемк вернулся к расстеленному плащу, лег вытянув ноги и задумался.

Глава 9

От посредника узнали и о местоположении цыган, к которым отправился Драган — один из нанятых Сидом людей, оказавший себя очень хорошо в прошедшем деле.

Табор стоял в ложбине. Пёстрые, но выцветшие тряпки вместо шатров, телеги, костры. Табор жил шумом, грязью и настороженностью к каждому, кто подходил слишком близко. Мужики смотрели настороженно, женщины прятали лица, вокруг бегала куча чумазых детей.

Этот народ появился не так давно в Европе, но уже во многих странах были преследуемы. В чем их только не обвиняли — воры, шпионы сарацин, выковали гвозди для креста Мессии, воровстве детей, попошайничестве, колдунстве, конокрадстве и многом другом.

Из толпы вышел старший — худой, с седой щетиной и бегающими глазками.

— Господин, мы всё сделали… — начал он заискивающе.

— Много вещей?

— Ой, много, господин! — не чуя подвоха ответил один.

— Тебе сказали, что ты можешь взять всë что найдете?

— Да-да, милостивый воитель…

— Очень хорошо! За это, — сказал Теодор, — мы забирëм у вас часть коней.

Ропот прошёл по табору, кто-то охнул.

— Но, господин… — заканючил старый цыган с тем самым тянущимся говорком. — Это ж всё наше… мы ж бедные люди…

— И ещё возьму несколько человек нам в помощь. — добавил Теодор, не повышая голоса. — Они к вам вернутся.

— Но…

— Ты считаешь что вам мало полученного?! — Теодор сделал самый страшный взгляд, на который был способен.

Старший замялся.

— Это всё ведь ещё спрятать надо…

— Так прячьте! — резко сказал Теодор. — Не стойте столбом!

Пара бойцов согнала к телегам нескольких мальчишек, лет двенадцати–четырнадцати. Те без слов взялись за дело: грузили мешки, подтаскивали раненых, кормили коней и мулов. В одну из телег бросили связанного посредника Марикаро.

— Эй, а вы точно из них, из цыган?

Ответил один светловолосый мальчишка, худой, с обветренным лицом.

— Не! — ответил он просто. — Меня мамка продала с голоду.

— За сколько?

Тот пожал плечами.

— Да за так. Всё равно бы все померли, а я так младший был, наверняка.

К окраинам Константинополя подошли под вечер. Над заливом небо затянуло низкой, пепельной облачностью. Воздух стал неподвижным и тяжелым. По воде, ставшей свинцово-матовой, начали пробегать частые, беспорядочные ряби. Далеко на горизонте, там, где море сливалось с небом, темная полоса быстро сгущалась. Вода у берега начала шумно, с глухим рокотом бить в камни, хотя волнение еще не было сильным. С запада потянул резкий, порывистый ветер, пахнущий солью и влажной прохладой.

В город отряд из двадцати всадников заходил порознь, чтобы не привлекать внимание. (Отряд к этому моменту сильно поредел — боеспособных оставалось около двадцати. Остальные были ранены, убиты или остались охранять добычу и коней)

Драго с Теодором, Евхит — отдельно, Сид с Бергом, и Зарбас последним. Стража смотрела сквозь людей: ночь, сырость, всем хотелось в тепло.

Дом Энрико Марикаро/Саули стоял в квартале недалеко от пристаней и ворот Неория, среди каменных зданий с узкими окнами. Не бедный район, но и не самый показной иноземный квартал.

К дому подошли втроём: Теодор, Сид и Евхит. Дверь открыли пару слуг, взглянули настороженно, но, услышав имя Марикаро, впустили Теодора и провели во внутреннюю залу. Там было чисто, тепло, пахло воском и вином.

Энрико вышел сам. Он был одет просто, но дорого: тёмный, без обилия кружев, камзол из генуэзского бархата, белоснежная рубашка с шейным платком, да пара перстней с тёмными камнями. Лицо спокойное, взгляд цепкий, оценивающий.

Узнав Лемка, он слегка, с едва уловимой амплитудой, склонил голову, одновременно описывая кистью руки изящную дугу в воздухе — изысканный и небрежный жест, нечто среднее между легким поклоном и приветствием.

— Сеньор Лемк, — произнёс он. — Вы вернулись быстрее, чем я ожидал. Это добрый знак… или же тень дурного предзнаменования?

— Каравана больше нет. — ответил Теодор. — Ни охраны, ни возниц. Никто не ушёл.

У Марикаро вырвался легкий вздох облегчения. Затем он шагнул к полированному столу, наполнил две чаши тёмным, густым напитком и жестом предложил гостю.

— Значит, дело сделано! — сказал он. — Тогда мы можем говорить спокойно. В вине — истина, а в истине — покой. Позвольте предложить вам испанский херес, он того стоит.

— Не совсем, — принимая чашу, отозвался Теодор. — Людей было больше, чем вы сказали. И охрана серьёзнее. Вы либо ошиблись, либо хотели, чтобы нас стало меньше.

— Я сообщил всё, что знал на тот момент. Мой человек ещё не вернулся с отчётом. Видимо, купцы усилили конвой в последний момент или приняли в свой караван ещё кого-нибудь. Такое случается.

— Случается. — согласился Теодор. — однако для нас это было крайне неприятным сюрпризом. И Вам бы это было бы весьма кстати.

— Зная, что такое случается, я и обратился к вам. Вот Вы живы, — наконец сказал он. — И выполнили задачу. Это говорит о вашей непревзойденной сноровке и о моей удаче, что я нашёл верный ключ к столь надежной двери, олицетворяющей мою. нашу проблему.

Он подошёл к сундуку у стены, открыл, достал кожаный мешок и положил на стол.

— Здесь остаток платы. Всё, что было оговорено.

Теодор подтянул мешок к себе. Более трёх фунтов золота! Это было удивительное чувство держать в руках столько денег. Он уже держал и большие суммы, но привыкнуть к этому было невозможно!

— Если же вы ещё не спешите покинуть мою скромную обитель, то я бы осмелился вновь обратиться за вашим особым талантом, — продолжил Энрико, вновь опускаясь в кресло, словно это кресло было троном. — Есть ещё одно дело. Не такое спешное и неотложное, но оплачиваемое наиболее щедро.

— Я весь внимание, господин Энрико.

— Склады этих купцов… Они ведь ещё целы. Я узнал, товар не застрахован, охрана у них слабая. Если они исчезнут — может окончательно исчезнут и интересы наших недругов в городе. За это… — он сделал паузу, — я предлагаю тысячу дукатов.

— Тысяча дукатов? — Теодор присвистнул, но тут же взял себя в руки. — Это серьезная сумма, господин Энрико.

— Соразмерно риску. Всё же будет многим будет плохо, если вас поймают. — спокойно ответил Энрико.

Он наклонился вперёд.

Энрико откинулся в кресле, сложив пальцы домиком, и взгляд его стал отстранённым, будто он мысленно уже перешёл к другим делам.

— Я ценю вашу решимость. Но даже у щедрости есть свои пределы… и сроки. Деньги, не нашедшие хозяина сегодня, завтра могут лечь в сундук другого.

Теодор поднялся.

— Мы не будем долго думать. Я согласен.

Хозяин дома на миг замер. Его взгляд, до этого томный и рассеянный, внезапно стал острым и пристальным, будто он впервые по-настоящему разглядывал человека перед собой. Быстрое согласие было неожиданным ходом, а неожиданности он не любил.

— Столь стремительное решение… — медленно протянул он. — Либо признак великой отваги, либо великой нужды.

Теодор поднялся, чувствуя под пальцами шершавую ткань мешка с золотом. В голове его пронеслись мысли, будто из книги какого-то философа. Откладывая, ты не приближаешься к цели. Ты лишь отдаляешь себя от момента, когда решение было целостным и ясным. Откладывать — значит позволить страху настичь себя. Сила воли — как клинок: в бездействии тупится.

Он держал в руках мешок с тремя фунтами золота — авансом за прошлое дело. Тысяча дукатов маячила впереди — плата за риск, который ему всё равно предстояло нести. Сомневаться сейчас значило позволить страху и алчности разъесть ту самую решимость, что привела его сюда.

— Надеюсь, в нашем случае — первое. — наконец парировал он, глядя Энрико прямо в глаза.

— Я рассчитываю на Ваш успех, сеньор Лемк. С такими людьми, как Вы, приятно иметь дело, ведь наши интересы совпадают.

Вышли, не оглядываясь. На улице уже темнело, дул ветер, и город жил своей обычной жизнью.

Хозяин дома едва заметно кивнул, и в его взгляде вновь появилось что-то от прежней, томной рассеянности. Дело было решено.

Небо над Городом посерело, и низкие, свинцовые тучи придавили его к земле. Воды Пропонтиды, обычно лазурные, стали мертвенно-серыми, а на горизонте уже виднелись белые гребни волн, первый признак грядущего шторма. Воздух замер, став тяжёлым и липким, но сквозь эту неестественную тишину внезапно прорывался резкий, холодный порыв ветра, несущий с собой едкий запах соли и водорослей.

До следующей цели добирались через квартал пизан, старый венецианский, карпиан и несколько площадей. Хорошо, что Теодор знал где в Леомакелии находится дом нужного человека. Теодору нужен был тот человек, который поможет им пробраться к охраняемым складам. Лучше стражников в этом деле мало кто мог подойти. Они всё брали взятки, но этот брал любые и всегда.

Равдух Ваан его ничуть не изменился с тех пор, как Теодор трудился в порту на разгрузке иностранных кораблей, где любил выбивать из всех хоть небольшую, но монеты. Хотя в общем и целом, по городским меркам, он был очень обеспеченным человеком. Но он просто любил деньги.

Равдух узнал его и слегка взбледнул, опасаясь того, что Теодор ему припомнит кое-чего.

— А ты, я гляжу, в люди вышел, мальчик.

— А вы всё тот же.

Теодор положил ему в ладонь пять дукатов.

— Ещё двадцать впереди.

— Что надо? — пальцы равдуха Ваана рефлекторно и жадно сомкнулись над золотом.

— В Галату надо попасть. Незаметно.

— Всего-то? Ждите.

Он окинул взглядом всех людей Теодора, и лицо его поморщилось.

— Надеюсь, там не будет ничего… шумного?

— Всё будет тихо.

Равдух презрительно фыркнул, скользнув взглядом по добротным плащам, кафтанам, рукоятям пистолетов и эфесам шпаг.

— Не-не, — закачал он головой. — С таким убором вас к Галате и на пушечный выстрел не подпустят. Не, так вас не проведу. Надо переодеться.

Не говоря больше ни слова, повел их вглубь порта, в закоулки, пропахшие солью, рыбой и гнилью. Втолкнул в подсобку какого-то склада, где в кромешной тьме, шаря руками в грудах просмоленного тряпья и рваных парусов, они отыскали себе пропахшие селедкой и потом рыбацкие бурнусы и штормовые плащи. Теперь они смотрелись не лучше самых обшарпанных грузчиков или беглых каторжников, готовых за миску похлебки наняться на любую галеру.

Он уже договорился с лодочниками на фелуке — небольшом, вертком парусно-гребном суденышке с косым латинским парусом, — чтобы те переправили их через Золотой Рог под видом ночных грузчиков.

На берегу у стен Галаты он сразу повел свою команду к воротам и страже.

Караульным командовал коренастый протостатор со шрамом, рассекавшим губу и щёку. Получив свою долю, он, не глядя, сунул монеты за пазуху.

— На обратный путь у вас два часа, — глухо бросил он. — После третьей стражи ворот не откроют ни за какое золото.

Теодор лишь кивнул, надеясь, что их приняли за очередную партию контрабандистов.

— Ночью будет хуже, — сказал он, глядя на клубящиеся тучи. — Ветер, того гляди, мачты поломает в порту.

— Знаю, — буркнул сержант. Его бесстрастный взгляд скользнул по группе у столба. — Многовато у тебя людей для разовой погрузки.

— Остальные на том берегу ждут, — отозвался Теодор. — Там еще один корабль.

— Куда вам надо?

— В сторону Арсенала.

— Арсенал… Туда лучше не суйтесь, там не ромеи, а венецианцы сидят. Но кое-где меня знают. Так что, если скажешь, что от дяди Стилиана — меньше возьмут.

Ветер теперь бил в спину, гнал их вперед. Указанный склад был у самой воды

Это было длинное, низкое каменное здание под черепичной крышей. У входа, под навесом, горел один масляной фонарь. Возле него стояли двое стражников.

Евхит, Сид и Берг с тремя другими людьми бесшумно растворились в темноте, обходя склад. Драго и Тео с остальными подошли прямо ко входу, делая вид, что ищут укрытие от ветра.

— Эй, друзья! — крикнул Драго, поднимая руку. — Не пустите под кров? Шторм лютует.

Один из стражников, молодой парень, насторожился. Второй, постарше, просто брезгливо отплевался.

— Какой кров, придурок? Идите нах… своей дорогой.

— Дядя Стилиан сказал, что ты нас пропустишь. — спокойно сказал Драго, подходя ближе.

— Ааааа, ну если так…

В этот момент из темноты с двух сторон вышли тени. Раздался короткий, приглушенный звук и старший стражник осел. Молодой обернулся, но Тео был уже в шаге от него. Рука с тяжелой рукоятью пистолета опустилась на висок. Парень рухнул рядом с товарищем. Их быстро оттащили под навес, связали и заткнули рта кляпами.

Люди уже вовсю работали с замком на деревянных воротах. Через минуту створки со скрипом поддались.

Внутри пахло пенькой, дегтем, смолой и деревом. Склад был забит под потолок. Бочки со смолой, льняным и оливковым маслом, катушки новых канатов, штабеля досок для ремонта, парусина, ящики с металлическими деталями.

— Сид, проверь заднюю дверь. Евхит, тише и держи факел ниже.

— Да я тише мыши, — огрызнулся Евхит, но послушно опустил факел. — Только, Тео, если нас поймают, я скажу, что ты меня заставил.

— Поймают — скажешь это моей голове, когда её насадят на пику. — буркнул Теодор, осматривая склад.

Работали быстро и молча. Берг и двое других выносили небольшие бочки со смолой, расставляя их у штабелей досок и парусины. Сид, зачерпнув деревянным ковшом из опрокинутой бочки, щедро поливал вонючим льняным маслом углы, штабеля досок и свёрнутую парусину. Евхит и еще один человек, используя огниво и трут, свили на скорую руку факелы из обрывков пакли и промасленной ветоши, намотанных на обломки досок.

Шторм разыгрывался. Ветер выл в щелях, срывая черепицу с крыш. Это был идеальный шум.

Полетели факелы. начала факел, швырнутый в лужу масла, лишь зловеще зашипел и окутал всё едким чёрным дымом. Но тут же искры перекинулись на ближайшую бочку со смолой. Раздался глухой бух — и ослепительная вспышка сине-оранжевого пламени рванула к потолку, опалив брови стоявшим ближе всех. Огонь побежал по промасленным канатам, лизнул сухие доски. Через несколько секунд внутри склада загудел ровный, нарастающий гул.

Группа отступила к выходу. Лица были освещены багровым отсветом. Жар становился ощутимым даже у выхода.

Они вышли, едва прикрыли ворота, чтобы огонь не исчез без воздуха. Дождя не было, но ветер был очень сильным, он гнал дым вдоль стены к воде и одновременно раздувал пламя внутри. Через щели в воротах и под крышей уже были видны языки огня.

Они ушли тем же путем.

Равдух Ваан и протостатор со своими людьми увидел пламя, когда Лемк уже проходил мимо:

— Склад горит! Это вы! В-вы подставили меня! Что вы наделали?!

Последнее слово потонуло в звуке выхватываемых из ножен клинков. Их взяли в кольцо.

Через час, когда караул должен был смениться, склад представлял собой огромный факел, заметный с другого берега Золотого Рога. Глухие, раскатистые звуки («бум-бум-бум») разрывали ночь — одна за другой, как орудийные залпы, рвались бочки со смолой, разбрасывая снопы искр на соседние крыши. Где-то вдали, наконец, прорезался тонкий, тревожный звук рожка городской стражи, но его тут же заглушал яростный рёв огня и нарастающий гул человеческих голосов — отчаянные крики, зовы о помощи.

А языки пламени, подхваченные ураганным ветром с Пропонтиды и Золотого Рога, уже перекидывались через целые кварталы, набрасываясь на всё новые жертвы. С треском и шипением вспыхивали деревянные галереи и черепичные кровли амбаров, выстроившихся вдоль берега. С треском и шипением загорались кровли соседних амбаров, выстроившихся вдоль берега. И вот уже заполыхали, как гигантские факелы, венецианские корабли, пережидающие шторм у галатских причалов. Огонь лизал просмоленные борта, взвивался по мачтам, рвал в клочья дорогие генуэзские паруса. Грохот ломающихся рей и отчаянные, теряющиеся в общем гуле крики моряков долетали даже до середины пролива. Зрелище было ужасное, вызывающее первобытный ужас, но при этом дьявольски прекрасное. душа ромея не могла остаться безучастной от вида того урона, который сейчас несли стародавние «друзья» империи.

Теодор, не отрывая глаз от пожара, произнёс на итальянском:

— Fatta la vendetta, è tempo di fuggire. Месть свершилась — пора бежать. К Марикаро!

Фелука, казалось, прыгала по чёрным ночным волнам Золотого Рога, рванувшись от горящего берега. Теодор с отрядом, едва отдышавшись, молча взирали на разгорающийся ад, который они оставили позади. Гребцы, лица которых искажались не столько от усилий, сколько от ужаса, всаживали вёсла в воду что есть мочи.

Над самой мачтой, с воем пронёсся и рухнул в воду за кормой клок горящего паруса — ослепительный комок искр и пепла.

Глава 10

Константинополь горел. Чёрные силуэты шпилей храмов и факторий, вырезанные на фоне багрового неба, тонули в ещё более чёрных и широких тенях — клубах дыма, что тянулись вверх, словно души, рвущиеся из ада. Над всем этим стоял сплошной, глухой гул — рёв пламени, треск балок, взрывы бочек. А поверх него, звонко и истерично, захлёбывались голоса колоколов — всех церквей и сторожевых башен, зовущих на борьбу со стихией. Языки пламени взлетали выше крыш, пожирая склады/пакгаузы, всевозможными товарами и из которых вырывались чёрные, жирные клубы от горящего масла, жира и смальца, сладковато-терпкий дух пылающих специй, сизый ядовитый дым тлеющей шерсти. Огонь, начавшийся с поджога одного склада, теперь охватил и причалы Галаты. У причалов творилось вавилонское столпотворение. Команды кораблей, в одних портах, в панике рубили топорами толстые канаты. Суда, ещё не успев отойти, сталкивались, ломая друг другу рангоут. А по воде, гонимая ветром, уже плыла огненная плёнка от расплавленной смолы, поджигая борта.

Но пламя, как разъярённый зверь, рвалось дальше. Штормовой ветер подхватывал угли и нес их на районы генуэзцев и Перама, район перевозчиков, где особенно было много иноземных припортовых складов. На время крепким рубежом встали древние стены и башни у Платейских ворот, Друнгария и Неория. Каменные массивы, веками отражавшие врагов, теперь принимали на себя яростный натиск стихии. Огонь лизал их бойницы, но не мог перешагнуть. Но это было только «на время». За стенами, в Перу и генуэзских кварталах, куда ветер заносил тучи искр, уже рождались новые очаги ада.

В Городе трубили тревогу.

Толпы иноземцев всех сословий выбегали, пытаясь спасти свой товар, потушить склады. Другие пытались спасти корабли. Фелуки, кайки, бригантины, галеры, яхты спешно пытались отчалить. Те, которые не могли — поливали борта и палубы водой, зачастую тщетно.

План рухнул. Пожар вышел из-под контроля, всю возможную стражу подняли по тревоге. И теперь нужно было делать выбор: тащиться через разгорающийся пожары к Марикаро за обещанной тысячей дукатов — или рвануть к воротам, пока есть хоть какая-то фора, но навсегда забыть о баснословном гонораре. Теодор выругался сквозь стиснутые зубы. Он ненавидел такие выборы.

За спиной ждали люди, надеясь, что он всё решит за них.

Дом Марикаро втиснулся между двумя такими же высокими, узкими фасадами. Это было трёхэтажное палаццо в строгом стиле раннего Чинквеченто. Его выдавало качество: гладко тёсаные блоки песчаника, стрельчатые окна с каменными переплётами и массивная дверь из тёмного дуба, усиленная коваными полосами. Сейчас этот островок солидности тонул в хаосе: зарево бросало на фасад пляшущие тени, с соседних крыш сыпались искры.

Стук посильнее утонул в отдалённом гуле пожара и вое ветра. В такую ночь за дверью мог стоять кто угодно — или не стоять никто. Сид с тремя людьми навалились на тяжёлую створку плечом — один, два. Засов с хрустом поддался. Они вломились внутрь, ударив стоявшего за дверью слугу, и тут же замерли в дымном вестибюле, давая глазам привыкнуть к свету масляных ламп.

Перед ними разворачивалась картина спешных сборов. Марикаро уже в дорожном плаще, вкладывал в ножны шпаг-рапиру с корзинчатой гардой, когда отвлёкся на грохот. Он не испугался — он поймал взглядом глаза Теодора и его лицо на мгновение застыло в прищуре оценки. Его двое слуг с алебардами бросились вперёд, защищая, но он резким жестом остановил их.

— Сеньор Лемк, Вы живы. Это уже что-то.

Теодор, прошел вперёд, оставив людей у двери.

— Мы живы, синьор. И дело сделано. Ваши конкуренты лишились всего. Складов, товара, и всего остального.

Марикаро кивнул, его взгляд обратился к окну, где небо пылало, затем вернулся к Теодору.

— Масштабно работаете…

— Ветер, господин, — честно ответил Теодор, пожимая плечами. — Огонь и ветер — союзники переменчивые, но эффективные. Ваша проблема решена, а наша часть контракта выполнена.

— Решена… — Марикаро усмехнулся без радости. — Да…

Он сделал паузу, изучая Теодора.

— Золото вам вынесут. Оно здесь. Но я предлагаю дополнение к контракту. Вы проводите меня к галере «Альбатрос». Там ждёт мой капитан. За это — ещё двести дукатов сверху, и мы расстаёмся друзьями.

План снова летел ко всем чертям. Однако возможно будет возможность и самим скрыться на галере? Неплохая возможность.

— Триста, — сказал Теодор. — И мы идём сейчас.

Он кивнул.

— Джованни! Готовь вещи! У нас есть проводники.

Дорога к причалам была кошмаром. Узкие улочки генуэзского квартала превратились в ловушки: толпы беженцев с узлами, обезумевшие от страха лошади, первые отряды янычар, пытавшиеся навести хоть какой-то порядок. Теодор и его люди прокладывали путь плечами и эфесами шпаг, оттесняя толпу, но на последнем повороте к причалам упёрлись в сплошную стену — рухнувшая горящая постройка перекрыла проход полностью. Оставаться было смерти подобно — ветер нёс на них ливень искр.

Обходными путями, теряя время, они вырвались на набережную. Там, где должен был стоять «Альбатрос», качались на чёрной воде лишь обломки досок. Причал был пуст.

— Per l’amor di Dio! — голос Марикаро, обычно сдержанный, прозвучал сдавленно от бешенства. — Капитан… он осмелился удрать… Трус!

Он сжал эфес шпаги так, что костяшки побелели. Его бегство было сорвано в самый последний момент.

— Жаль, конечно, сеньор, здесь оставаться — самоубийство. Весь юг, от гавани до Вуколеона, уже полыхает. Ветер дует с моря и гонит огонь сюда.

Марикаро резко обернулся к нему, и в его глазах горел тот же огонь — ярости и нервозности.

—Ваше предложение, Теодор?

— Предлагаю идти на север, навстречу ветру — чётко сказал Теодор, указывая в глубь города. — Куда-нибудь к стене Константина. Огонь туда не скоро доберётся. Это единственный шанс переждать и найти другой путь.

Марикаро замер, его взгляд скользнул от пылающего горизонта к суровым лицам людей Теодора, а затем к своим перепуганным слугам с ларцами.

— Va bene. Хорошо. — он кивнул с ледяной решимостью, поправляя плащ. -Надеюсь всё будет хорошо. Но помните — если это ловушка или ошибка, вы пожалеете. Ведите.

— Не угрожайте мне, Энрико. Вы не в том положении.

Генуэзец смахнул пот платком.

— Простите, Теодор, эта ситуация выбивает меня из равновесия.

Они успели пройти довольно долго. Улицы были забиты беженцами, бегущие семьи, кричащими торговцами, пытающимся спасти свой товар. В тесных переулках возникали непроходимые заторы из тел и домашнего скарба, и каждый раз приходилось искать обход, теряя время и силы. Да еще солдаты то и дело продирались сквозь толпу, сбивая всех с ног. А была еще и знать, которая тоже не смотрела на чернь и силой требовала уступить им дорогу.

Поэтому Теодор старался вести их не самой прямой дорогой, но более свободной.

— Che diavolo stiamo facendo qui?! — голос Марикаро сорвался на шёпот, полный сдержанной ярости. Он прижался к стене тёмного переулка, вдали от света пылающих крыш. — Что мы здесь делаем? Мне кажется, что мы блуждаем по кругу. Как будто вы меня заводите в самый тёмный переулок.

— Мы спасаемся, — отрезал Теодор, всматриваясь в темноту в поисках нового пути. Он послал часть людей по сторонам, чтобы они осмотрели пути. — Там, на больших улицах не пройти…

— Я вам не верю. — отчеканил Марикаро. В его глазах больше не было расчёта — только нарастающая паранойя.

— Не нервничайте.

— Я не нервничаю — прошипел генуэзец, но его рука мертвой хваткой сжимала рукоять шпаги.

— Тогда отпустите шпагу.

— Ещё чего! — Марикаро фыркнул, пальцы лишь сильнее впились в навершие.

Теодор, полуобернувшись, махнул рукой в сторону чёрного прохода между домами.

— Сейчас пойдем дальше, я думаю, что этот путь ещё свободен.

Это стало переломным моментом. Страх, злость от предательства капитана галеры, ужас города-ловушки — возможно всё это сомкнулось в сознании Марикаро в одну простую, ясную мысль.

— Всё выглядит слишком сомнительно… Вы просто ведёте меня в глухую западню. Может Вы хотите меня убить и забрать всё золото?

Теодор наконец обернулся к нему. В его усталом лице читалось лишь раздражение.

— Вы рехнулись? Если бы хотел — убил бы ещё в вашем доме. Экономил бы время.

Что в этом услышал Марикаро — одному Богу известно.

— Ублюдок!

Энрико выхватил шпагу и сделал молниеносный выпад. Теодор инстинктивно отпрыгнул назад, острие прошло по касательной, вспоров ткань его кафтана на боку и оставив неглубокий порез.

Теплая кровь сразу начала заливать бок, пропитывая рубаху.

— Убью! — рявкнул Теодор, отчаянно выдергивая из ножен свою скьявону.

Два слуги Энрико бросились на ромеев, пытаясь создать хозяину пространство. Заскрежетали клинки. Энрико ударил шпагой Драго, и, не дав Теодору опомниться, вновь перешел в атаку. Его шпага описывала короткие, точные дуги — укол в лицо, перевод оружия, укол в кисть. Теодор, пятился, парируя скьявоной с трудом. Он сразу понял превосходство генуэзцы в скорости и технике. Удар в секунду, удар в терцию, хлесткий реммиз. Теодор пропустил один из них — лезвие скользнуло по его гарде и оставило порез на предплечье.

В это время один из людей Теодора, тяжело дыша, упал на камни, сраженный ударом слуги Энрико в горло. Но численный перевес начал сказываться. Двое других ромеев, совместно закололи первого слугу иобступили второго. Энрико, видя это, сделал резкий выпад, пытаясь доколоть Теодора, но тот успел отбить клинок и отступить к стене.

Итальянец развернулся, чтобы помочь своему последнему слуге, но было поздно. Драго рубанул того по голове саблей. Теперь четверо ромеев и раненый Теодор окружили Энрико. Тот встал спиной к стене, шпага описывала перед ним защитный круг. Он был смертельно опасен. Один из греков, решившийся на атаку, получил молниеносный укол в грудь и рухнул в грязь, захлебываясь кровью. Другой вскрикнул, отшатываясь с рассеченным бедром.

— Хватит! — сдавленно крикнул Теодор, чувствуя, как кровь стекает по руке, ослабляя хватку.

Он сделал шаг вперед, симулируя широкий рубящий удар скьявоной сверху. Энрико инстинктивно поднял шпагу для парирования. В этот момент один из оставшихся греков сбоку нанес удар снизу. Энрико, с нечеловеческой ловкостью, отвел и этот клинок, но его защита на миг раскрылась. Теодор тут же сменил амплитуду, и его тяжелая скьявона, описав короткую дугу, вошла сбоку, под мышку итальянца, пробив кожаный дублет и углубившись в тело.

Энрико замер. Шпага выпала из его руки, звякнув о камни. Он сделал шаг, качнулся и медленно осел на землю, прислонившись к стене. Его дыхание стало хриплым и прерывистым. Затем, давясь, пытался подняться, свободной рукой шарил по камням в поисках оброненного оружия.

Теодор опустил окровавленную скьявону, тяжело дыша. Боль в предплечье и боку стала острой и отчетливой. Он прижал ладонь к ране на боку, пытаясь остановить кровь. Вокруг лежали тела. В тишине переулка было слышно только его прерывистое дыхание и хрип итальянца.

Все произошло так быстро, что никто не успел схватиться за пистолеты. Итальянец был быстр и у него были шансы.

— Я… заплачу… вдвойне… выкуп… — выдохнул генуэзец, из уголка его рта текла струйка крови.

— Слишком поздно для торговли, синьор… — тихо сказал Теодор. И без лишнего усилия, одним точным движением, вонзил клинок ему в горло, чуть ниже кадыка.

Марикаро дёрнулся раз, слабо, и затих. Его широко открытые глаза смотрели в пылающее небо Константинополя, которого он так и не смог покинуть.

Тишина в переулке длилась не долго. Её нарушал только тяжёлый гул пожара и хрип умирающего слуги.

— Драго, перевяжи меня. И обыщите их. Забираем их вещи, пусть думают на разбойников., — приказал Теодор, вытирая клинок о плащ генуэзца. Прошло совсем немного времени и вернулись парни, осматривающие пути.

— И что тут произошло?! — воскликнул Сид — Меня не могли дождаться?!

Теодор рассказал, что произошло.

— А вообще нехорошо получилось. Ведь на самом деле не хотел убивать.

— И что теперь?

— Зависит от того, куда сможем выйти…

Все быстро и молча принялись за работу. Вытащили кошельки, сняли с Энрико дорогой кинжал и перстень-печатку, раздели имущество слуг. Евхит наскоро стянул пропитанную кровью рубаху Теодора и забинтовал ему бок и руку кусками ткани, сорванными с одежды одного из убитых слуг. Бинты промокли почти сразу.

— Идти сможешь? — спросил Мардаит, его лицо было мокрым от пота и сажи.

— Придется. — сквозь зубы процедил Теодор.

Он подобрал шпагу Энрико, взвесил ее в левой руке — баланс был безупречен, но брать нельзя — слишком приметная. Сунул за пазуху ему когда-то полученный лист с описанием тех людей, которых требовалось уничтожить в караване.

Когда все собрались, решили двигаться пока в район Елеферия. Логика была проста: держаться не слишком далеко от моря. И если уж огонь с юга начнет распространяться и туда — то просто броситься в гавань, в последней надежде найти или отбить какую-нибудь лодку.

Ни у кого и мысли не возникло попытаться бороться с увиденным огненным адом. А у Теодора еще было нехорошее ощущение, что он стал виновником таких несчастий для Города.

Вышли на более широкую улицу. Дым был уже не просто запахом — он висел пеленой, резал глаза и заставлял кашлять. Беженцев здесь было меньше — видимо, основные потоки хлынули к северным воротам. Внезапно из бокового проема в стене богатого, но уже запертого наглухо особняка вышел человек. Он был одет в темный, но явно дорогой, бархатный кафтан, подпоясанный кушаком. Лицо умное, но весьма испуганное.

Он быстро окинул взглядом отряд: вооруженные, с окровавленными тряпками... На солдат люди Лемка не тянули. Тут либо разбойники, либо...

— Эй, вы! — окликнул он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Вы кто такие? Наемники?

Теодор насторожился, его рука привычным движением легла на эфес скьявоны. Остальные разомкнули строй, готовясь к новой стычке.

— А тебе какое дело? — отозвался Сид, делая шаг вперед.

— Успокойтесь, ради Бога, я не враг! — купец поднял открытые ладони. — Вижу, люди с оружием, а в городе сейчас… вы сами видите! Чернь и разбойники начинают выходить на улицы, чтобы расквитаться с врагами или пограбить. Не слышали? Странно, а по виду и не скажешь… А я уже видел. Ах да, меня зовут Фома Левантий, торговец. Я… у меня здесь склады и дом. Огонь пока не дошел и милостью Господа и не доберется, но мародеры уже шныряют. И мне… нам нужна охрана. На несколько дней, хотя бы, пока ситуация не прояснится. А я заплачу. Клянусь Богоматерью, заплачу!

— А виглы?

— А что они? Лучшие из них либо охраняют дворцы нобилей, либо у кого больше денег, а те что остались не будут драться, предпочитая смотреть как попирают закон.

Теодор внимательно смотрел на него, оценивая. Купец выглядел искренним в своем страхе. Не сказать, что золото было нужно отчаянно, уже немало заработали за последнее время, да еще будут деньги от товаров с каравана, которые реализует Ховр по своим каналам. Осталось только пережить вот это всё, что сейчас идет, да еще и начнется. Теодор знал нрав жителей Города. И если бы сам остался тем бедняком, кем он был до армии и войны, то тоже бы наверняка принял бы во всем участие…

— Сколько человек у тебя? — спросил Теодор, не двигаясь с места.

— Я, семья, несколько доверенных слуг. Не бойцов! — быстро ответил купец. — Дом старый — как крепость, ворота дубовые. Но нужны те, кто умеет держать это, — он кивнул на оружие ромеев.

— Нам вообще-то нужно к морю… — сказал Теодор.

— И мне потом туда же, в конце концов! — оживился Левантий. — Когда станет ясно, что город не отстоят, я нагружу корабль. У меня есть договоренности с мессинцами. Я думаю места хватит и для вашей команды. Но сначала нужно переждать самый хаос! Мне бы хотелось сохранить дом!

Предложение висело в воздухе. Теодор почувствовал, как от боли и потери крови его сознание затуманивается. Принять решение нужно было сейчас.

— Ведешь нас к своему дому, — сказал он наконец глухо. — Осмотрим. И договоримся о цене. И знай, если это ловушка, первым умрешь ты.

— Даю честное купеческое слово, что всё будет хорошо! — поклонился Левантий, в его глазах блеснул не то страх, не то торжество. Вот эти слова точно е успокоили Теодора. — Следуйте за мной.

Глава 11

Фома Левантий повел отряд к трём особнякам в старом романском стиле. С виду они смотрелись довольно аскетично.Теодору ещё никогда не доводилось бывать в таких особняках. Кто бы его туда пустил?

— Добро пожаловать под сень моего крова, друзья. Прошу, не судите о богатстве по стенам — они глухи, как должно быть лицо, обращенное к улице. Истина дома — внутри, за первым порогом.

Тео так и не понял, это была цитата или нет? Всё же он был не настолько образован, как те, кто получил классическое ромейское (а значит лучшее в мире) образование.

теодор обратил внимание на дверь с дубовым замовом. Открыв её, они шагнул из переулка в короткий прохладный коридор-проходон. Пройдя по нему вышли во внутренний дворик. Небольшой, вымощенный по краям старым, отполированным временем мрамором, а в центре — плитка с простым геометрическим узором: вплетенные круги — символ вечности. В самой середине фонтан из белого пентелийского мрамора, остановленный из-за сезона. В теплое время рядом вился виноград.

Колонны портика — две из красного гранита, одна из зеленоватого мрамора — были старыми, взятыми когда-то дедом хозяина из руин. Их капители, пожелтевшие от времени, все еще хранили следы античной листвы. Под этой галереей расходились все двери жилья. Левантий провел их дальше:

— Позволь показать тебе, где веду дела и принимаю друзей.

Толкнул дверь направо от входа. Комната — андрон. На полу выложена мозаика изображающая сад: павлины с распушенными хвостами шествовали среди виноградных лоз, а по краю бежала лента плетеного орнамента. Стены от пола до половины человеческого роста были облицованы гладкими, прохладными панелями из серого мрамора с прожилками. Выше — фреска: на нежно-лазурном фоне важно выступали фазаны и лани, а меж них стояли кипарисы.

В центре стоял невысокий стол из темного кипариса, вокруг — скамьи и кресла, заваленные десятками подушек — шелковых, парчовых, расшитых золотой нитью по темно-синему фону. В воздухе висел тонкий запах — смесь воска от свечей, ладана из домашней часовни.

— Здесь мы считаем заключаем договора, но чаще — делим хлеб и вино. Дело требует доверия, а доверие рождается за общей трапезой.- пояснял хозяин.

Они вышли обратно и махнул рукой в сторону дальних дверей.

— Там — гинекей, покои моей жены, дочерей и их подруг. Туда мы не ходим. Без нужды даже я туда не захожу. Там их мир — вышивка, дети и молитвы. Но вот что я могу тебе показать…

Потом отвел его в небольшую, слабо освещенную комнату рядом с кухней — кладовую. Прохладно, сухо. На полках стояли амфоры с ретасиной и сухим вином с Хиоса, дубовые сундуки, маленькие кованые ларцы с ароматами — нардом, миррой, и другими специями, чей пряный дух мгновенно наполнил комнату.

— Знаете что это? — проговорил Фома, показывая веточку какого-растения.

— Нет.

— Гвоздика.

— Гвоздика! Настоящая? — потрясенно проговорил Лемк.

— Настоящая. Теперь понимаете, почему я беспокоюсь о защите своего дома? При это, смешно, но ни золота, ни серебра в доме не найти — всё в деле.

Последним приоткрыл дверь в крошечную часовню. Внутри горела лампада, бросившая трепетный свет на три иконы: строгий лик Христа Пантократора в куполе, мягкий и скорбный взор Богородицы Одигитрии и местного покровителя — святого Фоку, с книгой и веслом — защитника от пожаров, а также как помощник утопающим. На узком каменном выступе лежал потрепанный пергаментный Псалтырь.

— Здесь начинается и заканчивается каждый мой день, — проговорил он, осеняя себя крестом. — Ибо какой прок человеку приобрести весь мир, а душу свою погубить?

Они вышли обратно во двор.

— Вот и весь мой дом, — развел он руками. — Не дворец, но не одно поколение моих предков прожили здесь и я хотел бы встретить в нем старость.

А Теодор думал о том, что эти дома, сложенные из полос кирпича и камня, с узкими окнами и толстыми стенами, были как настоящие крепости: высокие фундаменты защищали от подкопа, крепкие ворота тоже могли продержаться какое-то время — а напротив входа-проходона можно устроить баррикаду. Завалить вход вряд ли получится, чтобы была возможность свободно входить/выходить. Запасного выхода не было. Внутренние дворы, окружённые галереями, давали простор для манёвра, а плоские крыши и узкие окошкина двух этажах — позиции для стрелков.

— Если держать проходон и окна, нас возьмут и сотней солдат, если тошлько не устроят настоящую блокаду.

Из последних сил расставил людей, а потом уснул на подушках в андроне.

Вечером, проснувшись, обнаружил что уже находится одной из гостевых комнат, перевязанный и вычищенной одеждой рядом. Что прошли уже сутки. А еще, что весь особняк полон народу. Ближайшие знакомые и друзья хозяина дома, прослышав о том, что у него появилась крепкая наемная охрана, поспешила к нему вместе со своими домочадцами.

Андроник Палеорит, торговец медом, вдовец, с двумя дочерьми. Михаил Скур, Леон Диаватр, Мануил Эврип, Григорий Вурлиот, Исаак Амолад. Все люди, как и хозяин — из ромеев, люди солидные.

Раны ныли, но не доставляли особых беспокойств, а вот желудок показывал однозначно, что требовалось срочно подкрепиться. Поэтому когда его позвали на дипнон (ужин), он был весьма этому рад. Там же он и познакомился со всеми гостями. Тут же присутствовали Сид, Евхит, Зарбас. Бойцов кормили в другом помещении. Но перед этим он сам он обошёл дом, проверяя ставни, замки и дежурных.

На мелких глиняных и серебряных блюда лежали маринованные маслины двух сортов: мелкие черные, сморщенные в крепком рассоле с чабрецом, и крупные зеленые, фаршированные тонкими ломтиками чеснока и полоской соленого перца. В широкой миске из темного стекла плавают в оливковом масле и винном уксусе артишоки, молодые побеги спаржи и куски вареных каракатиц.

В центр стола — плетеные корзины с теплым хлебом: плоские лепешки из ячменной муки, с хрустящей поджаристой корочкой, и высокие пшеничные караваи с надрезами в виде креста, из-под корочки которых идет густой пар. Рядом в мраморных ступках стояли соусы: густой рыбный соус гарос, темный и резко соленый; белый чесночный скордалия, взбитая до пены смесь чеснока, миндаля и хлебного мякиша, разведенная оливковым маслом; и ярко-зеленый соус из толченых грецких орехов, петрушки и винного уксуса.

Потом принесли медную посуду — из первой идет плотный аромат чеснока, лука и тушеного мяса. Это равиоли — небольшие мешочки из тонкого теста, начиненные рубленым кроличьим мясом, сыром мизифра и дикой мятой. Они плавали в бульоне, окрашенном шафраном в золотистый цвет. Вторая посуда — глиняный горшок, где на слое виноградных листьев запечена целиком рыба — сибас. Чешуя у рыбы хрустящая, пропитанная соком лимона и розмарина, а белое мясо внутри легко отделялось вилкой. В третьей — томленные куски баранины, сначала обжаренные на открытом огне до темной корочки, а затем тушеные с черносливом, корицей и молодым терпким вином. Жир с мяса растопился и блестел на поверхности темного соуса. На отдельных блюдах выложены овощи. Квадратики баклажанов, обжаренные до мягкости в оливковом масле с чесноком. Тушеная с луком и кориандром зеленая чечевица. И пирамидка из отварного риса, заправленного топленым сливочным маслом и щепоткой шафрана, отчего зерна стали желтыми и блестящими.

Затем уже, когда все насытились, перед тем как внести сладкое, на стол поставили сыры. Влажный, соленый сыр из овечьего молока в рассоле, который легко крошится. И более твердый, выдержанный козий сыр с белой плесневой корочкой, острый и зернистый на вкус. Их ели, накладывая на ломтики груши и посыпая молотыми лесными орехами.

Последними были сладости. Тарелка с курабьедэс — рассыпчатым печеньем из муки, обжаренного в масле миндаля и щедро обвалянного в сахарной пудре. Рядом — янтарного цвета пастила из айвы и виноградного сока, нарезанная толстыми липкими пластами. В широкой плетеной чаше лежат свежие фрукты: яблоки с плотной мякотью, спелые инжир, кожица которого вот-вот лопнет, и темный виноград сорта мавродафни, покрытый сизым налетом.

В течение обеда из глиняных кувшинов в серебряные и стеклянные кубки наливали разбавленное водой вино. Вино двух сортов: легкое белое с острова Лемнос, кисловатое, и густое красное из Мани, сладкое и пряное. В конце трапезы подали маленькие чашки горячего напитка: это крепкий отвар из корицы, имбиря, с частчикой гвоздики и подслащенный медом с горы Гимет, что у самих Афин.

Надо ли говорить, что Теодор пришел в себя только когда стали подавать сладкое? Это был самый вкусный и изысканный ужин, который он пробовал и чувствовал себя так, что если кто из врагов вдруг захочет осадить особняк, то Лемк бы просто не смог пошевелиться.

Гости тоже оторвались от еды (они-то, в отличие от Теодора и его оголодавших друзей, пробовали всего по чуть-чуть, и смотрели на них как на дикарей, что признал Теодор, было заслужено), и уже здесь завязалась беседа, из которой друзья узнали о новостях из Города, и почему в особняк прибыло столько гостей. Хотя их тоже можно было назвать беженцами.

Пожары в Галате, Нереоне, Пераме и у пристеней вдоль Золотого Рога с трудом, но потушили. Но тут основную заслугу надо дать природе, так как вслед за штормовым ветром пришел хоть и краткосрочный, но мощный ливень.

Естественно тут же стали выяснять — кто же во всем произошедшем виноват. И еще ранее у обгрревших ворот Галат нашли обгоревшие нашли тела патрульных, но с сохранившимися следами насильственной смерти стало ясно, что это было не случайность.

Виглы, ленивые, как коты и трусливые как подзаборные псы, обычно прятались в тени событий, пересиживали бури в харчевнях или у гулящих подруг. Но теперь они рыскали улицами с рвением фанатиков. А всё потому что хартуларий Роман Кармиад сказал, что если они не найдут зачинщиков пожара то, каждый десятый из них отправится на галеру гребцом! На фоне происходящих убийств и разорений, слова эти уже не казались шуткой.

Потому как в Городе стали происходить массовые случаи мародерства и грабежа. Различные ловкие парни пытались не упустить своей выгоды и грабили сперва покинутые дома, а потом уже и те, где остались люди. Местами произошли несколько жестоких случаев убийств рабами сових хозяев и попытки прорваться из Города, из-за чего все ворота на Феодосиевой стене были закрыты на выход. В город запускали только подводы с продовольствием.

Первоначально все спирали на рабов. Их было немало в Городе — как сарацин после войны, так и других. Особенно много было среди слуг-евнухов, мастерских, гребцов на галерах всех флотов, чернорабочих на стройках/грузчиков и прочих. На форуме в Ксеролофе старый сицилиец Ренцо бил кулаком по прилавку, доказывая что это был налет исмаилитских пиратов:

— Это ливийцы из Триполи, последний зуб даю! Они пришли за нами!

Ромеи говорили что это сам Господь поразил венецианцев (и других итальянцев) за их гордыню.

Купцы, разорённые пожаром, проклинали всё на свете: "Чтоб сарацины сгинули! Чтоб рабы с галер сдохли!" — кричали они, уверенные, что беглые гребцы с венецианских кораблей устроили поджог из мести.

Купцы из Испании плевались и ругали византийцев за слабость, что не сумели предотвратить или вовремя остановить пожар. Паника росла. Где-то пропали дети. Кто-то сказал — торгуют отравленным вином. Другой — что на Хрисипповой улице видели ведьму, что ворожила у всех на виду, пока её не забили палками.

Потом кто-то сказал, что ведьма та — еврейка. Тут же раздались крики, что евреи сожгли город нарочно, чтобы скрыть следы своих преступлений против добропорядочных мессиан. Традиционно считалось, чтот распяв Мессию, они продолжали жаждать чистой и невинной крови и утоляли свою жажду за счёт невинных христианских детей. Их замкнутость, инаковость, занятие презираемым (но пользующемуся спросом) ростовщичеством всегда настраивали определённую массу людей против себя. Какой-то расстриженный монах кричал, что Бог покарал город за терпимость к неверным. Вспомнили что вообще-то они виноваты в гибели Мессии. Толпа взвыла и пошла поговорить. Еврейский квартал что в Платеях заперся: лавки закрылись, окна заколотили досками, их узкие опустели. Многие перебрались в старый еврейский квартал в Галату. Местные старейшины наняли курдов, что обитали внизу, у пристани.

Началось все с грабежа их складов и поисков якобы украденных товаров. Грабили не только в поисках улик, но и долговых расписок, что хранились в тех же сундуках. Им навстречу вышли охранники, началась драка. Драка переросла в резню. Многие евреи, помня об участи собратьев в городах латинян, где во время чумы их целыми общинами сжигали в домах молитвы, попытались укрыться во дворце эпарха. Толпа окружила здание. Несколько человек, пытавшихся выбраться через окна, были убиты. Остальных решили не брать штурмом. Двери ратуши завалили бревнами и подожгли вместе с находившимися внутри людьми, крича что эпарх тоже наверняка еврей. Точное число погибших не подсчитывали, но потом люди говорили/писали о сотнях убитых.

Слухи в городе плодились быстрее крыс в окрестностях цистерны Мокия. Только вчера все кричали о мятеже рабов, потом — что евреи во всем виноваты, а к утру шептались, что пожар устроили по заказу конкурентов. Утверждали, будто склады подожгли не мародёры, а купцы из Генуи и Рагузы — по наущению испанцев, чтобы вытеснить венецианцев с рынков.

Город кипел, как улей, разворошённый палкой. Виглы, обычно ленивые, как коты на солнце, носились по Галате с рвением, какого от них никто не ждал. Однако, не имея полномочий арестовывать иноземцев, они ничего не могли сделать.

Вскоре выяснилось, что огонь начался со складов Фуггеров, Баумгартнеров и других германских торговых домов. Потом пришли известия о разгроме крупного каравана и гибели Йоханна Георга Фуггер фон Кирхберг-унд-Вайсенхорна в Болгарии. И должны были быть найдены виновные, ими сделали цыган, у которых нашли множество вещей из одежды пропавших. Было проведено следствие, проведены казни. Словам конокрадов, кричавших о подставе, не поверил никто. Кто-то пустил слух, будто это возмездие за старый закон — мол, ещё в сорок пятом сейм в Аугсбурге постановил, что убийство цыгана не есть преступление. Уже в дальнейшем стало известно, что прокатилась волна по Германии, Богемии и других стран изгнания кочевого племени из подвластных земель.

В Галате, венецианцы поступили проще: арестовали всех виглов у ворот и вообще в Галате, обвинив в «попустительстве к беспорядку, халатности, и воровстве» и заперли в казематах квартальной крепости. Командант Альвизе ди Ландо лично обходил периметр квартала, расставляя усиленные посты с мушкетёрами и пикинёрами. На улицах Кандильяра и Фабрика де Масло с утра стояли двойные караулы. Венецианцы, как самые пострадавшие, не доверяли никому — ни другим латинянам, ни ромеям.

Генуэзцы, не уступая конкурентам, вывели своих «брандасов» — частную стражу, набранную из калабрийцев и албанцев. Ходили в кожаных дублёных жилетах, с короткими аркебузами, и были молчаливы. Их капитан, синьор Витторе Спада, приказал готовить баррикады.

Купцы из Кракова и студенты обучающиеся Пандидактериона, среди которых многие были шляхтичами требовали оружия у гарнизона.

А ближе к Элевферийским воротам, купцы из Рагузы нанимали диких боснийцев — те, в узорных жилетах, стояли на перекрёстках с саблями и копьями. Их не особо волновала судьба города. Их наняли, чтобы охранять, и они охраняли как могли. Говорили, что накануне они зарубили нескольких беженцев, приняв их за воров.

Немногочисленные голландские купцы держались с англичанами, датчанами и прочими скандинавами и северогерманцами вместе, объединившись по религиозному признаку, чтобы не дай боги про них не вспомнили. Хотя всё вместе они представляли немалую силу.

Даже французы, всегда уверенные в своей недосягаемости, начали патрулировать свою улицу.

Русское подворье молчало и оставалось в стороне. Его высокие стены были наглухо заперты, и только дымок из трубы над баней показывал, что там есть жизнь.

Глава 12

Его Светлости Хартуларию, Хранителю Императорской Печати и прочее.

Сенат Венеции уже осведомлен о поджоге в квартале Пера, в результате которого уничтожены склады, корабли и жизнь граждан Республики. Ваши обещания расследовать инцидент остаются пустым звуком…

Настоящим Венеция требует: в течение двух дней предъявить и передать суду Светлейшей республики виновных, возместить ущерб и обеспечить безопасность наших граждан. Если эти условия не будут исполнены, Республика сочтет Константинополь неспособным защитить наши интересы и законные права.

В таком случае мы будем вынуждены ввести наши войска в столицу империи, чтобы самостоятельно обеспечить поимку преступников, защиту нашего имущества и восстановление справедливости. Ответственность за все последствия, включая неизбежное военное столкновение, ляжет на вас.

Байло Леонардо Донато, от имени Светлейшей Республики.

(прим.авт. - Байло - постоянный представитель Венецианской Республики. Константинопольский байло - самый важный.)

Обнаружение тела Марикаро стало определенной точкой невозврата. А именно описание внешности погибшего Йоханна Георга Фуггер фон Кирхберг-унд-Вайсенхорна, показало причастность генуэзцев к этому. Многие знали, что Марикаро был доверенным лицом патрициев из дома Саули. И всё это было настоящим вызовом, быть даже может — объявлением войны. Но венецианцы жаждали ещё больших доказательств и мести. Венецианцы и анконцы, направили всю свою ярость на генуэзцев. Когда же нашли и фелукку, чьи пассажиры имели отношения к пожару и интересовались дорогой к дому покойного, последние сомнения рассеялись.

Ответ из Великого дворца был витиеватым, но виновных в нём не оказалось. Ультиматум был отвергнут.

Осенние туман не бывают такими густыми как дым от недавнего пожара. Он скрывал флот. Не строй армады, а скопище торговых судов, застигнутых бедой вдали от дома. Это была не военная эскадра Светлейшей Республики, а её коммерческая составляющая, теперь обращённая к мщению.

Ядро уцелевших судов, по воле несчастья оказавшихся на рейде Галаты и подошедших позднее судов составляли торговые барзы и узкие фусты, десятка полтора тех и других. Барзы, вместительные парусно-гребные суда, могли принять на борт до сотни человек каждая. Их высокие борта и кормовые надстройки превращались в импровизированные крепости. Их экипажи — 25-30 матросов и гребцов — были теперь дополнены венецианскими купцами/дворянами и их слугами, эллинскими, албанскими, славянскими наёмниками из адриатического побережья Балкан и перевозили само ополчение венецианской Галаты, поднятое по тревоге.

Их окружали более подвижные средиземноморские бригантины — двухмачтовые суда с прямым и латинским парусом, верные рабочие лошадки каботажных перевозок. Десяток-полтора таких судов могли быстро маневрировать под парусом и на вёслах. Экипаж каждой — также сорок-пятьдесят человек, плюс столько же десантников. Они стали связными и десантными кораблями этого стихийного ополчения.

Грозную, но немногочисленную силу представляли собой галеры. Их было не более восьми, в основном лёгкие фусты — быстроходные, с 18-22 банками для гребцов. Это были корабли конвоя и охраны, которые сопровождали караваны в опасных водах. Экипаж фусты с солдатами достигал до ста пятидесяти человек. Они могли действовать независимо от ветра, их тараны и носовые орудия задавали тон в любой стычке.

Доминировал над этим собранием один галеас — «Сан-Марко Эванджелиста». Этот гигант мог вместит до полутора тысяч человек экипажа, нес до семидесяти всевозможных орудий — от мелких, до самых тяжелых. Его команда в тот момент состояла более чем в четыреста человек была укомплектована лучшими кадрами: венецианскими бомбардирами, иллирийскими моряками и отрядом в 100 человек абордажных солдат.

Были здесь и наёмные силы. Три-четыре средиземноморские бригантины под командой греческих капитанов, привыкших к любой работе за плату. А у самого входа в рог, выделяясь своими обводами, стояли два английских корабля — вероятно, «Хектор» и «Грейхаунд». Их капитаны, Джон Грир и Томас Эшби, после некоторых уговоров и звонкой компенсации согласились участвовать в блокаде генуэзского сектора, предоставив свои экипажи в шестьдесят-семьдесят человек каждый и мощные бортовые залпы.

В общей сложности, эта разношёрстная армада, сплочённая обидой, местью и тревогой за свою торговлю, могла выставить на берег до двух-двух с половиной тысяч вооружённых людей: от дисциплинированных солдат в гарнизоне, на галерах и галеасе до яростного, но нестройного ополчения торговцев. И хоть это была не армия, а эдакая разъярённая морская община, они представляли грозную силу.

На причалах Нериона высаживались опытные в настоящих боях отряды— не чета робкой византийской страже. Они начали высадку у Нериона.

К вечеру венецианцы ворвались в эпицентр торговой жизни у бухты, подлив масла в огонь беспорядков. В ответ генуэзцы, объединившись с ломбардцами, испанцами и южноитальянцами, дали жестокий отпор. Улицы Константинополя сталиполем кровавых схваток.

Тем временем, курьеры мчались сквозь морские штормы и осеннюю распутицу — в Италию, Францию, Испанию, германские земли — оповещая всех мессиан о резне в столице империи ромеев.

А на перекрёстке Милионской и Паломнической, у старого фонтана, стали появляться мертвые тела. Кто-то нарвался на стычку — мародеры, патрули, беженцы… Только кровь впитывалась в треснувшие плиты, а одичалые собаки, которых безуспешно травили ещё при Андронике Втором, снова вышли из подвалов, привлечённые запахом смерти.

У ворот Нериона свалка людей переросла в настоящее сражение. Здесь уже не дралась не толпа, а сражались отряды. Венецианские моряки, привыкшие к абордажным схваткам на палубах, выстроились в плотные группы. В первых рядах — ветераны с алебардами и тяжелыми тесаками, скьявонами, за ними — арбалетчики и стрелки с фитильными аркебузами/мушкетами, были и арбалеты. Им противостояли генуэзские наемники и ополченцы из ломбардских кварталов, вооруженные также, разношерстно, с добавлением своей специфики: испанские шпаги, итальянские рондели, аркебузы, пистоли и мушкеты. Звук был оглушительным: хриплые крики команд на итальянских диалектах, треск аркебузных выстрелов, звон разбиваемых окон ближайших домов, крики раненых и хрипы умирающих. В воздухе висела едкая смесь запахов — пороховой серы, пота и крови. На отполированном веками камне мостовой оставались не только ее пятна, но и выбитые зубы, обломки клинков, клочья одежды.

Венецианцев в Константинополе традиционно не любили за их спесь и привилегии, и теперь этот скрытый гнев выплеснулся наружу. Их отряды, продвигаясь вглубь города, встречали ожесточенный отпор не только от генуэзцев, но и от местных жителей, видевших в них лишь новых захватчиков. В ксенодохии, больницах и приютах, скоро не хватило не только повязок и лекарств, но и места. Монахи и цирюльники-хирурги с ужасом принимали поток раненых со страшными рублеными и огнестрельными ранами.

Пожар в Золотом Роге стал питательной средой для самых разнообразных слухов. Больше всех пострадали те, чьи склады и причалы были в Золотом Роге. И потому пополз слушок: а не их ли конкуренты с глухих гаваней — Кондоскалии, Юлианы, Феодосия — подожгли порт, чтобы захватить торговлю? Слух, подхваченный и раздутый, стал приговором. Огромная толпа разъяренных иноземцев — не местных румелийцев, а пришлых сирийских и армянских торговцев, анатолийских моряков — двинулась громить и поджигать особняки и лавки ромейских купцов, видя в них удобных козлов отпущения и надеясь одним ударом избавиться от конкурентов в мелкой торговле. Говорили, будто бы в этой толпе видели людей французского посла Франсуа Савари де Брева. Ходили слухи, что его агенты не просто подстрекали к погромам, но и щедро раздавали деньги самым агрессивным, стремясь максимально ослабить и венецианцев, и ромеев, расчищая поле для будущих французских интересов на Леванте.

В городе царил полный хаос. Ворота Феодосиевой стены были заперты на выход, но в город еще пускали. Этим воспользовалась вся городская голь — воры, беглые рабы, деклассированные элементы. Из трущоб района Космидин (за стенами гавани Феодосия) и дезертиры из той же Ланциарной турмы, откуда сбежали или были выпущены заключенные, хлынули потоки отчаявшихся людей, готовых на все ради грабежа.

В ответ на это — на улице Аргиропулоса, недалеко от Храма Четырех Мучеников, местные жители начали сооружать баррикады. Спешно свезли телеги, выносили шкафы, мебель, строительные материалы, разрушали заборы, бочки, набитые землей. В прилегающих переулках кипели десятки мелких, но не менее яростных схваток. Константинопольские торговцы, ремесленники, вчера еще почтенные буржуа, хватались за что придется: заточенные пики, сельские грабли, старые, хранившиеся на чердаке самострелы. Некоторые надели доспехи своих дедов, заржавелые шлемы еще времен правления Палеологов.

И вскоре у стен особняка, который оборонял Теодор с людьми, появилась первая шайка. Подошли молча, пять человек. Босые, в засаленных, прожжённых халатах, с длинными ножами за поясом. Особо не болтали, двигались вразвалку, но глаза бегали быстро — оценивая состояние домов, щупали взглядом ставни, проверяли, нет ли где открытой двери или брошенного дома по соседству.

Один, самый тощий, с жидкой бородкой, подошёл к стене, видя, что на верхнем этаже почти все окна открыты. Попробовал камень на стене на ощупь, начал неуклюже цепляться, пытаясь забраться повыше, чтобы внутрь. К сожалению, очень старая кирпично-каменная кладка позволила ему это сделать.

Теодор ждал, стоя в темноте комнаты. И дождался, пока бандит наполовину влез, высунув голову и одно плечо. Не став тратить порох и не взяв клинок — коротко и тяжело треснул рукоятью своего пистоля между удивленных глаз. Раздался глухой, мокрый хруст. Человек не закричал, а удивленно/хрипло ахнул, и съехал по камням обратно, тяжело шлёпнувшись на камни мостовой. Полежал секунду, пошевелился, поднялся, прижимая к лицу окровавленный подол халата. Издал протяжный вой и, спотыкаясь, побежал в сторону переулка. Остальные четверо разбежались прежде, чем их товарищ упал на камни.

Позже пришли другие гости, и было их, потрепанных и немного уставших, человек двадцать. Шли уже не вразброд, а плотной бандой. Впереди — коренастый, с обветренным лицом, в кожаном нагруднике из нескольких слоев бычьей кожи поверх поношенного камзола. В ухе — золотая серьга-кольцо. Остановились у ворот, не пытаясь скрыться. Начали стучать. Когда из окна высунулся Теодор и какого черта сеньорам здесь понадобилось, то Человек с Серьгой шагнул вперёд, его голос был хриплым, но громким, и отчеканивал каждое слово на смеси итальянского и лингва-франка:

— Пусть хозяева выйдут наружу, а мы проведем обыск дома. Мы ищем преступников, поджигателей города.

Теодор выглянул из-за ставни, ответил на том же наречии, спокойно, но так, чтобы слышали все:

— Вы кто такие? Вы не представились. Мы вас не звали. Этот дом не ваш. Идите-ка лучше на Лесбос!

Итальянец усмехнулся одним уголком рта, положил руку на эфес шпаги.

— Последний раз говорю по-хорошему!

— Это невозможное требование. Просто поверьте моему честному слову о том, что ни хозяева, ни гости не причастны к творящимся безобразиям. Слово чести.

Сам ведь Теодор не был гостем, а выступал в данном случае работником, наемником, выполняющим контракт.

— Я не знаю, насколько можно доверять вашей чести! — нагло заявил Человек с Серьгой.

— Знаете, сеньоры, этот разговор ни к чему не приведет. Мне платят за то, чтобы я не допускал беспокойство для уважаемых людей. У меня контракт, и я намерен его соблюдать.

В ответ Теодор молча выставил в проём ставни ствол тяжёлого колесцового пистоля. Инкрустация и сталь тускло блеснули в лучах света. Одновременно в ещё трёх окнах фасада появились другие стволы: длинный ствол аркебузы, два дула более коротких трамблонов. Никто не кричал, не угрожал. Молчаливое раздувание фитилей прозвучало громче любого окрика.

Пауза затянулась. Человек с серьгой медленно отвел руку от шпаги, его глаза сузились, бегло оценивая количество и тип оружия в окнах.

— Тогда ждите пока мы не притащим пушки!

— Как вам угодно, сеньоры…

Он что-то коротко бросил своим через плечо, не повышая голоса. Затем, не торопясь, сделал шаг назад, потом ещё один. Вся группа развернулась и ушла тем же чётким строевым шагом, не оборачиваясь, растворяясь в сгущающихся сумерках. На опустевшей улице остался только слабый запах пороховой мякоти да далёкий вой ветра в узких проходах между домами.

Самый видный особняк на улице стал точкой сбора еще нескольких семей и внутри становилось тесновато.

Прошло вновь немного времени и заявились очередные гости — ворот послышались тяжелые, неспешные шаги и звяканье оружия. Игнорируя другие, более бедно выглядящие дома, подошли виглы, городская стража — человек восемь, в потрепанных с претензией на единообразие синих кафтанах, с тупыми алебардами и ржавыми тесаками на поясах. Лица одутловатые, глаза бесцветные. Выражения лиц у них были привычно-наглые, и одновременно — уставшие. Причем такое выражение у них было всегда. Теодор с самого юного возраста удивлялся — откуда оно? Что они делали, чтобы так устать — вечные поборы беззащитных вытягивают столько сил?

Один, старший, с усами вразлет и тяжело постучал древком в дубовый створ.

— Эй, внутри! Открывай по распоряжению эпарха! Идёт обыск. Ищем поджигателей и беглых каторжников.

Ищем виновных в поджогах и смуте.

Теодор выглянул через щель в ставне. Его голос прозвучал устало, даже с оттенком раздражения честного человека, которого отрывают от дел.

: — Я охраняю почтенных купцов. Неужели ты думаешь, что они могли пойти и совершить такое страшное преступление?

Старший вигл фыркнул, плюнул, его голос стал сиплым от раздражения:

— Не твоё дело, что и как нам искать. Мало ли что ты и твои хозяева скрываете! Открывай, пока по-хорошему.

Теодор не изменил тона:

— Вам тут делать нечего. Идите лучше ловите беглых рабов с галер — доносятся слухи, с «Бурадзино» гребцы разбежались. Говрят что невольничий рынок разбежался. Вот там будет вам и польза, и награда от хозяев. А здесь вам добра не будет. К тоу же мы не разбежимся. Как в городе станет спокойнее, возвращайтесь вновь и вам откроют для самого детального обыска. Только заодно еще и приказ с печатью эпарха покажете.

Сам Теодор надеялся, что его здесь уже не будет.

Они привыкли, что их боятся — (не все -купцы-иноземцы плевали на них), мелкие ремесленники трепетали. Но этот говорил с ними как с назойливыми слугами, ссылался на формальности, которых у них с собой не было. Да и крепкие ставни, из-за которых стали заметны стволы, охладили их пыл. Старший что-то буркнул, плюнул под ноги, и вся капралия, бормоча сдавленные проклятия насчёт «зарвавшихся обывателей», развернулась и поплелась прочь, громко топая, чтобы сохранить видимость достоинства.

Сид, стоявший у окна с аркебузой, обернулся и тихо выдохнул:

— Пронесло.

В былые времена им от виглов доставалось очень сильно. И до конца какой-то подсознательный страх перед ними никуда не ушел. Главное было его только не показывать.

В силу отвратительного характера и отрицательного отбора, царящего в страже, там задерживались не самые лучшие люди, и они могли вернуться — даже с настоящим приказом на обыск именно их особняка, с более сильным подкреплением или просто чтобы сообщить тем, кто заплатит больше, что этот дом — крепкий орешек, а значит в нём явно есть что охранять.

Глава 13

В доме же велись беседы — о всём, и ни о чем. Слушая их, Лемк узнавал много такого, о чем даже не слышал ранее?

— Вы думаете мы тут богаты? Да какие богатства? То, что ты видишь — мелочи. Настоящие богатства у латинян. Мы так, собираем крохи с их стола.

Они говорили, например, о том, что сейчас ромеи, например, это — мелкие торговцы/лавочники, мастера/ремесленники, трактирщики, они же занимаются морским делом, то есть: матросы, лодочники, перевозчики, рыбаки, плотники, столяры, конопатчики, а на более высоком уровне — многие из капитаны немалого количества судов, мелкие купцы. Фома Леванит этот купец — вроде координатора между ними. А вот из тех же «старых» купцов, еще времен «расцвета» империи — те же армяне почти полностью контролируют торговлю шелком между Константинополем, Бурсой, Измиром и Персией. Что евреи представлены в самых различных отраслях: выплавка металлов, бижутерия, работа по золоту и с драгоценными камнями и очень активны в торговом и ростовщическом секторах как денежные менялы (сараф), ростовщики-банкиры.

О том, что «цехи» в Константинополе под каблуком у городского эпарха. О том, что сейчас бы им побольше свободных денег и они бы «развернулись», так как есть шанс.

— Шанс? На что?

— На то, чтобы начать делать то, что всегда было выгодно, но на что у нас не хватало смелости или связей. Свободные деньги тут самое важное звено, после связей. Сейчас деревня платит налог натурой — зерном, вином, скотом и всем прочим таким. Это очень подходит для военных нужды. А вот местным дуксам, провинциальным владыкам и прочим? Не слишком. Им нужна монета, чтобы платить своим людям, потому что мало кто работает за еду. Чтобы покупать роскошь. Значит, им нужно, чтобы крестьяне продавали излишки. А для этого нужны ярмарки. Мы могли бы их организовывать — в более спокойных местах, куда свозили бы товары из глубинных районов. Крестьяне получат редкие для них деньги, чтобы заплатить налог тому же дуксу и прониату, а тот, в свою очередь, купит у нас оружие, ткани на одежду. А мы их, крестьянский товар — лен, кожи, воск — продадим с наценкой в другие регионы или даже за море.

— За море? Куда? — спросил Теодор.

— Ооо, тут простор! — сказал Фома. — Например, на севере, в Московском царстве сейчас голодно. Почему бы не вести хлеб туда? Да, далеко. Опасно — морские разбойники у Курцолари никуда не делись, эти «неблагодарные твари» грабят всех подряд. По суше везти вообще не вариант, как известно себестоимость за сто миль взлетает до небес. Но если собрать караван судов… Или идти другим путем. До польского Киева, а там — вверх по Днепру.

— Пороги! — сразу отозвался Теодор, — Они проходимы только весной, в половодье. В другое время не получится. А еще не забывайте о местных разбойниках, тамошних кочевниках Дикого поля, полонских таможенных заставах на Днепре, что не пропустят караваны до Смоленска потому как не хотят их усиления.

— Ну значит, нужно планировать на весну. — не смутился Фома. — И искать контакты с таможней. Но это лишь один путь. Можно плавать в Испанию, продавать дешевые восточные товары как генуэзцы и венецианцы — специи, ткани — задорого. Потому что для Запада у нас все дешево. Еда, вино, масло… Оружие, кстати, тоже. Восточные клинки и мушкетные стволы качественнее, но западные мануфактуры штампуют их быстрее и больше, чем вделают отдельные мастера. Не знаете, правда ли это, уважаемый Теодор?

— Бывает так, что и у тех мушкетов, что мы поднимали с сарацинских трупов, было отратительное качество. Но если брать в среднем, то вы верно говорите. Сарацинские мушкеты более длинноствольные, из-за чего мощнее, но удивительно — легче чем те же германские.

— Я всегда стараюсь узнавать что-то новое! Значит, думаю, можно быть посредником и в этом, продавая отдельным представителям — ихней аристократии.

— Все это требует огромных начальных денег и защиты… — мрачно заметил Никифор.

— Поэтому мы ищем союзников, — Фома посмотрел на Теодора. — Не среди имперских чиновников, которые презирают торговлю. А среди тех, кто, как и мы, хочет заработать, но при этом имеет некую силу. Среди провинциальной знати, у которой есть земли и нужны деньги. Среди капитанов, у которых есть корабли и команды. Даже среди этих… новых орд, что появились на развалинах султанатов.

На него шикнули, но Фома лишь махнул рукой.

— Да ладно вам. мы сейчас все зависим от доброты уважаемого Теодора. Так вот. Мы вот пытались заручиться поддрежкой Кантемира, что основал новую кочевую орду.

— Буджакская орда.

— Да. Каушаны, Едисан… Они контролируют степи и устье Дуная, устраняют тот бардак, что там в последние годы творится. Через них можно вести торговлю на север другим путем.

— Ты говоришь о сделках с врагами! — возмутился Никифор.

Крамольные мысли — жалеть, что силистрийцы и румелийцы уже не смотрят за порядком на Дунае, но крепости Хаджибей, Ени-Дунья, Очаков, Томбасар недолго остались без хозяев.

— Я говорю о нашем выживании и будущем росте! — парировал Фома. — Мы должны строить свое будущее! На деньгах. На договорах. На собственной силе. Ты ведь, Лемк, пытался торговать?

Лемк не стал распрострянться о том, что попытка торговли увяла после того, как с ним перестали торговать вот такие же купцы.

— Это потому что вы не с теми договаривались. Взятки нужно давать! И не слепо, а целенаправленно, зная кому. А лучше — создавать такие условия, когда чиновник будет заинтересован в твоем успехе. Например, предложить ему долю…

Потом разговор перешёл к конкурентам. Что румелийцы оставили еврейским хиосцам право почти полной внутренней автономии, поскольку хиосская торговля и плантации мастиковых деревьев, растущих только на Хиосе, приносили большие доходы султанатам. (Мастика использовалась в виде настойки для смазывания дёсен и зубных пломб и как ранозаживляющее средство. Некачественная мастика, получаемая также из других видов фисташки, применялась для изготовления лаков и склеивающих средств.) Так как люди были уже возрастные, то говорили и о здоровье, что богатым бюргерам предлагалось глотать жемчуг и изумруды — якобы благородные камни могли лечить. Кому победнее — предлагали хлебать разные настойки на уксусе.

При этом власти продолжали сетовать на тяжелое финансовое положение. Главная причина крылась в том, что доходы от торговли составляли лишь незначительную часть бюджета, в то время как в прошлом гораздо более весомую роль играли земельные налоги. Этот вид сборов был стабильным источником пополнения казны, а элита традиционно вкладывала средства именно в расширение земельных владений. Сенаторы, например, торговлей не занимались, считая это недостойным. Свой высокий статус они связывали с крупной земельной собственностью и придворными должностями, а к купцам, включая ведущих международную торговлю, относились с презрением, как к низшему сословию. Был известен случай, когда император Феофил велел сжечь целый корабль с товарами, узнав, что к этой торговой операции имела отношение его супруга Феодора.

Расходы на церковные нужды, крепости и иное строительство, скорее всего, превосходили сумму прямых налогов с земли и населения, а также косвенных сборов с торговли. Однако этот дефицит в прошлом покрывался добычей с успешных войн и дополнительными податями с возвращенных под контроль центра территорий. Императоры постоянно стремились расширить границы империи, вернуть утерянные провинции и завоевать новые, чтобы увеличить доходы. Подобная политика отчасти оправдала себя в X веке, в период завоеваний, и в XI веке при усмирении болгар. И напротив, каждое сокращение территории немедленно вело к падению налоговых поступлений, что отчасти объясняет неуклонное обеднение государства в XIII веке.

— Теодор, там что-то неладное!

Лемк думал, что там очередные гости и, впрочем, не ошибся.

Он облокотился на подоконник, наблюдая.

— Ну что, друзья, — произнёс он, не оборачиваясь — похоже, сегодня нам предстоит поработать за весь прошлый год.

В просторном зале на втором этаже, служившем теснилась целая толпа, около тридцати душ: сам Леванит, его компаньоны с жёнами, детьми, их слуги. И ещё наёмники во главе с Теодором. На полу, на персидских коврах, лежали в беспорядке мешки с шерстью, свёртки шёлка, ящики.

— Вы видели? — спросил Фома, бледный как полотно с дрожащими от волнения руками.

— Вижу, — бросил Теодор. — Человек триста, а может, и все четыреста. По виду сирийцы, армяне и прочие. Весьма буйная свора по виду. И эта толпа не просто буйствует — она целенаправленно движется и громит всё на своём пути. По пути к нам.

— Может от них откупиться? — воскликнул Леванит.

— Вы уверены, что, получив откуп, они не захотят взять всё.

Уверенности не было ни на гроссо.

Толпа, собравшаяся в смертоносную лавину, заполнила улицу от края до края. Стоял сплошной гул и ор, в котором различимы были и призывы «Бей ромейских воров!», и молитвы на арабском, и дикие выкрики на армянском. В первых рядах шли решительные мужчины моряцко/разбойничьего вида с загорелыми, обветренными лицами, в коротких куртках, вооружённые в основном тесаками, дубинками. Но тут и там мелькало и более серьезное вооружение. Рядом с ними — все прочие, с глазами, горящими не только яростью, но и жадностью: ведь за всеми этими стенами лежало добро, которое можно разграбить под благородным предлогом. В толпе было множество женщин и детей, которые ничем не отличались от остальных.

В рядах, среди оборванных матросов и лавочников, мелькали подозрительно фигуры в добротных плащах, направлявшие ярость черни в нужное русло.

На глазах у наблюдавших толпа ворвалась в один из особняков на улице, и под визги женщин выволокла на улицу его обитателей.

— Я думал, они уже давно уехали… — пробормотал Фома.

А дальше началось самое ужасное. Сначала людей из дома просто начали бить. Но это было ещё полбеды — там были девушки и женщины, и то, что начали делать с ними под улюлюканье баб из толпы…

А дальше началось нехорошее. Самое лёгкое с чем столкнулись люди из дома — их начали бить. Но это ещё полбеды, так как там были и девушки, и женщины и что начали делать с ними под улюлюканье баб из толпы…

— Дай-ка мне… — Теодор взял аркебузу и попытался высунуться в окно, но в него вцепился Фома.

— Вы что, собрались делать?

— Творить справедливость.

— Но ведь они нападут на нас!

— Думаю, это произойдёт в любом случае, что бы мы ни сделали.

— Но может, нет! Вы обещали нас охранять! Я вам плачу! Я запрещаю!

— Я от обязательств и не отказываюсь, а вот как я буду вас охранять — это уже моё дело.

— Нет-нет-нет!

— А если бы это была ваша семья?

Лемк опять высунулся из окна, приняв удобную позу и подпалил фитиль, раздувая его.

Упёр приклад в плечо.

В толпе, у самых дверей разграбленного особняка, выделялся свирепостью чернявый мужчина в порванной рубахе что надругался над девушкой.

Теодор перевёл дух, поймал грудь напавшего на кончик ствола…

Спуск.

Порох загорелся и грохот, рваный и сухой, ударил по ушам. Клубы едкого дыма хлынули из окна, скрыв вид на мгновение.

Когда дым отнесло ветром, мужчина уже не стоял. Он лежал ничком, а его спина ниже лопаток была разворочена. Девушка, обрызганная кровью, выползла из-под него.

В окружающей толпе, что только что гоготала, наступила секунда тишины. Потом сотни глаз поднялись к окну, откуда плыл дым.

Кто-то крикнул. Сначала один, потом десять, потом все. Ярость, до этого растекавшаяся по улице, нашла новую точку. Многоголосый рёв накрыл площадь. Первые десятки человек, с тесаками и дубинами, уже бежали к воротам особняка Леванита.

— Мардаспаннер! Гаталатун! Убийцы! Убийцы!

Фома перекрестился.

— Господи, помилуй. Мы же не виноваты! Не мы начали это всё! Может они пришли из-за растущих цен? так это тоже не из-за нас! мы слишком мелкие фигуры!!!

— Не факт, что это покупатели вашей продукции… Вы скорее виноваты уже тем, что у вас есть что отнять. — констатировал Теодор.

Люди без лишних слов заняли места. Часть слуг, вооружившись — на галерею во двор. Германцы с тромблонами к Теодору. Остальные — на второй этаж.

— Помните: наша задача не перебить всех — их не перебить. Наша задача — сделать штурм таким кровавым и дорогим, чтобы охота отпала.

Заскрипели/застучали засовы, забряцало оружие. Внутри, в галерее внутреннего двора, заплакали женщины предчувствуя плохое, а слуги судорожно таскали сундуки, заваливая дополнительно проход-прохиндию, ведущий во двор.

Толпа налетела на дверь, попыталась её взломать, но с ходу у них это не получилось.

На мгновение воцарилась пауза, полная звенящей ненависти. Потом из первых рядов вылетел камень, потом другой. Они глухо стучали о стены и ставни.

— Выдайте нам убийцу! — проревел кто-то с акцентом. — Выдайте убийц, и дом останется цел! Иначе, клянемся, мы сожжем ваш дом! мы убьем ваших жен и дочерей, мы…

Теодор высунулся в бойницу.

— Убирайтесь к чёрту! — крикнул он. — Здесь живут мирные люди! Разойдитесь, пока живы!

В ответ полетел град камней и выстрелы. Один камень, размером с кулак, влетел в соседнее окно, угодив в плечо аркебузира Мардаиту. Тот выругался, но не отошёл.

— Пали!

Из окон этажей выглянули стволы. Раздалась нестройная очередь пяти сухих выстрелов. Дым клубами повалил из бойниц.

В первых рядах толпы несколько человек рухнули на камни, остальные в замешательстве попятились, натыкаясь на тех, кто напирал сзади. Над площадью повисли крики — уже не яростные, а полные боли и растерянности.

Толпа отхлынула от ворот, отползая к середине улицы. На мостовой остались лежать трое или четверо. Один, раненный в ногу, волочился за другими. Смятение длилось недолго. Снова послышались крики, теперь злые и ободряющие. Толпа сбивалась в плотную массу, чтобы снова броситься вперёд.

Кто-то среди врагов крикнул:

— Огня! Подпалить их!

Вскоре полетели первые факелы и горшки с горючим маслом. Одна разбилась о стену, другая — о ставень третьего этажа. Керамика звякнула, масло вспыхнуло яркими языками, поползли по стене и ставням. В доме запахло гарью.

— Приготовьте воду и песок! Можно землю! — скомандовал Теодор, не повышая голоса. — Слуги, не стойте столбом! Быстрее, чтоб вас, гасите огонь!

Часть слуг бросилась исполнять. Дети заплакали. Женщины заголосили.

Атака на дверь возобновилась. Теперь толпа, наученная горьким опытом, не шла плотной массой. Люди бежали по одному, пригибаясь, от одного укрытия к другому — к фонтану, к выступам стен.

Десять-пятнадцать человек, самых отчаянных, рванули к двери, таща с собой крепкую балку, которой собирались, по-видимому, выбить дверь. Чем и занялись.

— Господин Теодор, их слишком много! Они тащат бревно! — крикнул один из бывших разбойников, чьи руки заметно дрожали.

Теодор выхватил один из колесцовых пистолетов, взвел механизм ключом.

— Слышите? Они уже у прохода.

Грохот стоял адский.

Теодор хотел высунуться из окна, чтобы кого-то из них подстрелить и таким образом отогнать смельчаков, но только он высунулся, как пару прилетевших пуль со стороны погромщиков выбили каменное крошево из облицовки.

В тот же миг в узкое окно просунулся горящий факел. Мелькнула скьявона — и факел выпал обратно вместе с окровавленной кистью нападавшего. Снаружи взревел человек.

— Лестницы?

— Наверное… Драго, как там дверь? — крикнул Теодор.

— Держится! — донёсся снизу голос. — Но петли уже очень плохо держат!

Снаружи раздался мерный гул:

— Аllah akbar! Разом!

Тяжелое бревно било в дубовые створки. Вот удар выбил щепу. В образовавшуюся щель тут же полезли обезумевшие от жадности лица.

— Тромблоны! — скомандовал Теодор.

Германец Ганс прильнул к широкому раструбу своего дробовика. Раздался оглушительный, низкий рёв, будто разорвался мех. Его напарник, Петер, выпалил следом, как только Ганс отошел. Густой дым заполнил прихожую. На улице картечь, вылетевшая почти в упор, срезала первых атакующих как серпом. Крики, уже не яростные, а полные боли и ужаса, взметнулись к небу. Балка с грохотом упала на мостовую. Штурм захлебнулся, отхлынув от двери, оставив на камнях несколько тел и ещё больше раненых, корчащихся в лужах крови.

Но отступление было недолгим. Ярость толпы, подпитанная видом крови своих, лишь удесятерилась.

Глава 14

Женщин и детей уже увели во внутренние комнаты, подальше от улицы. Слуги (кто с ножами, кто с дубинами) жались у галереи. Купцы бледные, не вмешивались, самоустранившись. Лишь парочка решила тоже вооружится, тогда как остальные надеялись, что справятся без них, жалуясь на плохое состояние здоровья.

— Какое вам здоровье нужно? Нас убивать пришли! — стыдили их вооружённые люди.

Нападающие не успокоились. Прошло какое-то время, ушедшее у них на подготовку к новому штурму.

А потом, за короткое время они всё же выбили бревном дверь полностью.

— Готовьтесь. Прохиндия всё же узкая. Даже если их там больше, то это не даст им преимущества.

Дверь рухнула внутрь с грохотом.

Когда дверь наконец треснула и в щель полезли первые руки, и вооруженная толпа хлынула внутрь, спотыкаясь и крича, защитники выстрелили почти в упор.

Пули ударила в грудь, и первый человек откинулся назад, увлекая других. В проходе стало тесно, началась давка.

На улице же, под прикрытием своих стрелков, не дающих защитникам вести обстрел осаждающих, они бросились к окнам.

Видя, что из особняка вести огонь не удается, толпа осмелела и сотни людей кинулись вперед. Хотя было заметно, что это были не все собравшиеся, так как остальные их силы грабили другие, более «мирные» дома.

К стенам особняка приставили несколько длинных лестниц — видимо, притащенных откуда-то с задворок. Первые смельчаки полезли к окнам-бойницам второго этажа.

— Окна! — крикнул Теодор. — К окнам! Не дать им влезть!

Люди метнулись к узким проёмам. Один из атакующих, молодой парень с обвязанной вокруг головы тряпкой, уже вцепился руками в каменный подоконник, пытаясь протиснуться внутрь. Аркебузир ударил его прикладом в лицо и тот с воем полетел вниз, на головы тем, кто поднимался по лестнице, отчего то закачалась и рухнула. Но к другому окну уже поднялись двое. В узком проёме завязалась отчаянная схватка. Один из нападавших успел всадить длинный нож в бок защитнику-болгару. Тот, рыча от боли, ухватил нападавшего за куртку и выпихнул его, сбрасывая с высоты. Однако лезли новые. Сверху, с третьего этажа, слуги стали лить кипяток и масло из кухонных котлов ковшами на головы тех, кто был на лестницах. Вопли смешивались с треском ломаемого дерева, выстрелами и рёвом беснующейся снаружи толпы.

Собравшиеся у окон защитники кололи, сталкивали/спихивали нападающих, но тех меньше не становилось.

— Может отойти вглубь комнат и просто отстреливать тех, кто показывается в окнах?

— Нельзя! Перезарядка слишком долгая, аркебуз и мушкетов свободных нет — они нужны у дверей. А толпа ведь накопится и тогда они нас просто сметут числом! Надо пользоваться нашими укреплениями.

Наверху уже было несколько раненых ромеев из аркебуз, но перевязав раны, они продолжили бить штурмующих особняк врагов. Люди Лемка работали шпагами и саблями, орудуя ими как рычагами, выталкивая нападающих наружу.

В это же время у дверей, нападающие оттаскивали раненых и погибших, и цепляли весь тот хлам, которым был завален проход и вытаскивали его снаружу, делая таким образом прохиндею свободным для атаки внутренних помещений, чему мешали только несколько стрелков.

— Мы все погибнем!

— Отставить панику! — Теодор без уважения, пинками погнал торговца-паникера в одну из мелких комнат. — Заприте его тут кто-нибудь! Будет драться — бейте, свяжите!

Убедившись, что наверху все нормально, Лемк спустился на первый этаж.

Тут было гораздо хуже. Толпу, подогретую добычей и кровью, было не остановить. По трупам своих товарищей полезли новые. Какой-то, по виду сириец, с перекошенным лицом замахнулся топором на Теодора, но он встретил его ударом корзинчатой гардой скьявоны в зубы, а когда он отшатнулся — тут же всадил клинок под ребра.

— Стефан, чаще палите огнем! — Теодор выстрелил из пистолета, пуля из которого размозжила голову какому-то бородачу в тюрбане.

Воздух в проходе-прохиндии стал горячим. Порой штурмующие пытались пропихнуть внутрь связки вонючей, дымной горящей соломы. Один из нападавших, одетый в короткий французский колет, попытался проскочить под занесенным мечом, но получил пулю из второго пистолета Теодора прямо в упор.

— Перезарядите! — отдал он пистолеты слугам.

— Держитесь, иначе нас всех вырежут! — крикнул Теодор уже своим людям.

Внутренний двор уже заполнялся дымом, а с галереи, где прятались семьи торговцев, неслись молитвы на греческом. Наемники стояли плечом к плечу в узком месте особняка, превращая каждый фут пространства в кровавую баню. Снаружи ревели сотни голосов, и это был лишь первый час долгого вечера.

У выхода прохиндии во внутренний двор стреляли германцы и еще несколько человек стояли возле них, заряжая аркебузы и тромблоны. Порой они отходили, когда искры обжигали им веки, глаза или загорались волосы. Так Лемк видел, как увидев в дыму силуэты, выбегающие из темноты коридора на свет двора, «новый» стрелок Георгий, не спеша, приложился к прикладу фитильного мушкета. Выстрел грохнул, эхом отозвавшись в каменном мешке двора. Первый вбежавший, широкоплечий человек с окладистой бородой, свалился кулем, сражённый в грудь. Второй, споткнувшись о тело, стал лёгкой мишенью для его напарника — вроде бы его звали Мануилом, выстрелившего почти в упор из аркебузы. Свинец разорвал ему горло. Третий, увидев это, попытался отступить назад, но на него налетели те, кто бежал сзади. На мгновение в узком проходе возникла давка, замешательство. Георгий и его напарник отбросили ружья — на перезарядку времени не было — и выхватили холодное оружие. Они встали плечом к плечу, перекрыв выход из прохиндии, стараясь поразить врагов через завалы.

Из темноты на них выскочили ещё трое, развалив преграду. Мануил принял удар тесака на саблю, и коротким, резким обратным движением распорол атакующему живот. Георгий, крепкий, как бык, парировал удар ножа, ударил гардой в лицо противнику и тут же, не глядя, махнул саблей в сторону третьего, заставив того отпрыгнуть. А сзади напирали новые нападающие и один из них, с длинным копьем, умудрился вонзить его в грудь Мануилу.

Тут уже Теодор вступил в бой. Его скьявона была длиннее и тяжелее оружия противников. Одним ударом он снёс руку нападавшему с ножом, а следующему раскроил череп. Георгий, уже раненый в плечо, отчаянно отбивался. Бой в тесноте двора был жестоким, молчаливым, кроме звона стали, хрипов и тяжёлого дыхания. Через две минуты перед ними лежали ещё три тела. Внезапно сзади раздался выстрел. Это пальнул второй тромблон, который успели перезарядить, дал залп по скоплению врагов в двери. Дробь вычистила проём от незащищенных доспехов противника. Остальные откатились назад по коридору, увлекая за собой раненых.

Пользуясь передышкой, перезарядили ружья. Слуги принесли воды и мокрые повязки из ткани, которыми можно было закрыть нос и рот от дыма, от которого нестерпимо хотелось кашлять и резало глаза. Лемк забрал перезаряженные пистолеты.

Отбились.

Лишь велся огонь из аркебуз по окнам.

Честно говоря, Лемк не ожидал подобной ярости от нападающих. Ему казалось, что достаточно будет уложить нескольких из врагов, пустить кровь десятку человек, чтобы их крики отпугивали у товарищей всякое желание лезть на стены и штурмовать проход.

Но чтобы они вот так, лезли и лезли…

Лемк пробежался по особняку, переговариваясь с людьми. Несмотря на то, что убит был только один Мануил, раненых было почти десяток человек, то есть практически половина оставшихся, не считая слуг и торговцев.

Многие из людей Лемка косо посматривали на своего командира, что завел их в такую хреновую ситуацию.

А Лемк говорил с каждым и был бодр и уверен в том, что они отобьются, хотя внутри у него уже такой уверенности не было, особенно если враги пойдут вновь на такой же штурм, как и предыдущий.

Стучал Зарбас, высыпая последние зёрна чёрного пороха из рога на ладонь. Звук был гулким, что говорило о том, что рог опустел.

— Всё, — произнёс он. — У меня это последний. У кого есть ещё?

Все, у кого был какой-то порох в бандеролях и пороховницах полезли проверять запасы. У Теодора обнаружилась лишь жалкая щепотка. Георгий только покачал головой, перематывая окровавленную тряпку на предплечье. Кое-что оказалось у германцев.

Но если говорить в целом, то боеприпасы кончились. Никто, когда они проникали в город, не рассчитывал что придется вести подобный бой.

— Сколько всего?

— На один бой не хватит.

— Боги к нам сегодня суровы.

— Бог. — поправил Лемка Евх.

— Бог. Согласился Теодор.

Надо было что-то придумать, пока враг зализывал раны.

Теодор, прислонившись к притолоке, смотрел в узкое окно. Грабители выносили остатки добра у соседей, собирали в кучу пленников, кого не убили, но основная толпа, не удовлетворившись разорением, требовала крови. Они собирались толпой, громко кричали в споре, видимо думая как найти новый путь в особняк. Огонь, разведённый ими у главного входа, пожирал обломки мебели и дверей, но каменные стены ему не поддавались. Им был нужен был новый штурм.

— Евх, Драго, пойдем на крышу. — сказал Теодор, отрываясь от наблюдения. — Посмотрим, что там делается.

По пути он подошел к Мардаиту.

— Сид, если они прорвутся, — сказал он спокойно, — веди всех к лестнице на этажи. Закройтесь там в какой-нибудь комнате и держитесь сколько возможно.

Он кивнул, не задавая вопросов.

Через люк на чердак, а там уже можно было выбраться на скат кровли. Холодный ветер с Золотого Рога ударил в лица, на мгновение отгоняя запах дыма. Крыша была крутой, из старой обожжённой черепицы, местами поросшей лишайником. Внизу, у стен дома, копошились отдельные люди.

Теодор чуть не поскользнулся на скате, отчего одна черепица с сухим хрустом вышла из своего «гнезда» и полетела вниз, разбившись внизу о брусчатку.

Это тут же оживило в его памяти эпизод из истории.

Пирр Эпирский, один из самых талантливых полководцев эпохи диадохов, погиб в 272 году до Рождества при весьма нелепых и обыденных обстоятельствах во время уличного боя в греческом городе Аргос. Наверное, он был бы сам рад погибнуть в боя, хотя Лемк и не брался утверждать, но самое примечательное в том, что его убила старая женщина, которая сбросила ему на голову черепицу с крыши дома, под которым он проезжал или сражался, не суть важно. Великий воин, бросавший вызов и Риму, и Карфагену, сражавшийся со слонами и легионами, погиб от руки простой горожанки в мелкой уличной стычке. Его смерть стала символом случайности и абсурдности судьбы, что хорошо соответствовало его жизни, полной грандиозных, но в конечном итоге бесплодных побед.

— Снимайте черепицу!

Работа закипела.

Черепица летела вниз, разбиваясь о камни мостовой и головы тех, кто подбирался слишком близко. Это было не самое удобное и хорошее оружие, но оно работало. Острые осколки керамики резали лица, керамика пробивала головы и заставляла отскакивать с испуганными криками.

Потом защитники нашли сложенную кучу булыжников — вероятно, оставленных для ремонта парапета. Камни, размером с кулак и больше, полетели гуще и точнее. Когда один угодил в плечо человеку с лестницей, то Теодору показалось, что он услышал хруст костей.

Но толпа лишь озверела пуще. Из-за угла показалась группа погромщиков, прикрывавшихся снятой с повозки дверью, как щитом. Там вообще было будто бы несколько дверей. Черепица об неё просто разбивалась.

— Нужно что-то тяжелее, — пробормотал Лука, швырнув вниз последний булыжник. Его взгляд метнулся по крыше, ища хоть что-то подходящее. И остановился на нише под самым коньком кровли, где в тени стояла каменная статуя.

Как его Теодор раньше не заметил, сам понять не мог.

Почти в натуральную величину, из пожелтевшего от времени мрамора. Скульптура изображала он мужчину с гордым, суровым лицом, выполненном в стародавней манере. На постаменте, покрытом лишайником и птичьим помётом, с трудом читалась выбитая когда-то надпись: «Valkorion»

Драго указал на него

— А вот это… можно?

Лемк, покосился на каменное лицо. Угол его рта дёрнулся в подобии улыбки.

— Думаю, друг Валкорион будет только рад поучаствовать в деле. Смотри, как он хмурится — ему, поди, не терпится. Говорят, в своё время он натворил делов.

Валкорион был одним из последних знаменитых героев и полководцев времен начала эпохи ныне царствующей династии, оборонявшего Константинополь от анатолийцев и румелийцев (прозвавших его Kara Külahlı Şeytan — Дьявол в чёрном колпаке) и вдобавок прославившегося как покровитель искусств.

Без лишних слов они подошли к нише. Скульптура была тяжелой, сделанной на совесть. Пришлось работать втроём. Они с трудом расшатали его, оторвав от постамента, в котором он простоял, возможно, более сотни лет. Мрамор был холодным и шершавым под пальцами.

— На счёт три… — сдавленно сказал Теодор, упираясь о парапет. — Раз… два…

Они качнули массивную глыбу, вывели за край, и на «три» — сбросили вниз, туда, где у стены, под прикрытием импровизированного щита, прятались несколько человек.

Бюст стратига Валкориона перевернулся в воздухе. Каменный взгляд, устремлённый когда-то на границы Империи, мелькнул в сером небе. Он падал недолго.

Удар был глухим и страшным. Деревянный щит-дверь не просто сломался — он разлетелся вдребезги под тяжестью падающего камня. Раздался отвратительный хруст, нечеловеческий, короткий вопль, мгновенно оборвавшийся. Камень, раздавив свои первые жертвы покатился, сломав ногу ещё одному врагу, который даже не успел отпрыгнуть, и замер у стены дома, в луже быстро расползающейся темной жидкости.

— Пока они в замешательстве — назад, в дом. Будем готовиться к последнему штурму. Кидать черепицу отправим женщин. Старуха смогла, и они смогут.

В зале шёл настоящий рукопашный бой. Клинки свистели в воздухе, вонзаясь в тела и со скрежетом отскакивая от костей. Пол был скользким от крови и обломков мебели.

Горстка усталых наёмников — теперь их было всего семеро, включая самого Теодора с трудом удерживал проход. Они встали, создавая живой заслон, но их теснили. Перед ними кипела толпа, подогретая яростью и желанием добычи. Теодор выхватил из-за пояса оба своих колесцовых пистолета — свой последний козырь. Он прицелился в двух предводителей, которые, размахивая окровавленными тесаками, вели за собой остальных. Два почти одновременных выстрела прогремели в каменном мешке зала. Оба стрелка упали. Толпа в нерешительности остановилась, натыкаясь на тела.

Эта пауза и была нужна. Теодор и его люди отступили наверх, на второй этаж.

— Перевести дух, — хрипло произнёс Лемк, опираясь о стену. — Проверить раненых, собрать последний порох.

Но передышки не получилось. Снизу тут же полезли следом — враги не думали отступать. Двое наемников, еще державших заряженные тромблоны, вышли вперед. Они прижали приклады к бедрам, не целясь, и выстрелили почти в упор, когда в отверстии показались первые силуэты. Грохнуло так, что в узком коридоре заложило уши. Снопы рубленого свинца буквально вымели штурмующих обратно на лестничный марш. Коридор заполнился едким пороховым дымом и криками раненых.

Но это была капля в море. Враги вновь попытались лезть на стены снаружи. Оттуда, с крыши и из окон третьего этажа, теперь защищённых женщинами и стариками, метали вниз черепицу и камни. Узкие окна-бойницы не давали хорошего обзора, но и не позволяли толпе развернуться для мощного приступа. Пистолеты и последние аркебузы перестали стрелять, осталось по одному выстрелу лишь для стрелков врага, если они вздумают войти внутрь.

Всего за час непрерывной давки улица перед особняком была завалена телами и брошенным хламом. Особняк стоял чёрный от копоти, с выбитыми окнами, но целый. Толпа не расходилась — она выжидала, надеясь на ночь и огонь. Внутри люди молчали, экономя силы и последние заряды. Теодор прошёлся вдоль бойниц, проверяя замки на дверях. Вдруг в одном из окон-бойниц слева показался ствол аркебузы со стороны улицы. Щелчок фитиля — и выстрел, унесший жизнь одного из торговцев, взявшего в руки оружие и подошедшего слишком близко к проёму.

— Сволочи! — крикнул кто-то.

В ответ защитники выставили к окну последний тромблон. Он не бил далеко, но накрыл плотным градом дроби передний ряд у стены. Свинцовые шарики ударили в грудь, лицо, руки. Крики стали громче, визгливее.

Толпа откатилась на несколько шагов, но не разбежалась. Сзади напирали новые.

— Видимо они думают, что нас мало, — хрипло сказал Мардаит, перевязывая окровавленное плечо. — И это правда. Порох кончился и силы тоже.

Теодор не ответил. Он спустился на второй этаж, где было самое пекло. В узком коридоре у лестницы запах крови смешался с порохом и дымом. Толпа давила без порядка, но с животным упорством. В проходе стало тесно от тел — живых и мёртвых, своих и чужих. Пол быстро стал скользким.

— Держать строй! — крикнул Теодор, но его голос почти потонул в гвалте.

Не выдержав, он выстрелил из пистолета почти в упор. Человек в грязной куртке чуть не заколовший Евха упал, ударившись затылком о каменный косяк. Второй, лезущий сбоку, получил клинком по лицу так, что клинок разрубил череп. Скьявона работала тяжело, рубя, отпугивая. Шпаги его людей кололи из-за плеч. Кто-то из нападавших попытался пролезть поверх тел — получил кинжалом под ребра от одного из болгар.

Сзади напирали новые волны. Крики, плач, проклятия на разных языках смешались в один нечленораздельный рёв.

— Назад! — закричали вдруг в самой толпе. — Там резня! Всех режут!

Теодор отступил на шаг, снимая с трупа, выглядевшего как латинянин, пороховницу и дрожащими руками перезаряжая второй пистолет. Он всыпал порох и не глядя затолкал пулю. Выстрелил. Еще один упал, хрипя.

Но давление не спадало. Где-то в глубине дома, из комнат, где укрылись семьи, истошно кричал ребенок. Этот звук, пронзительный и беззащитный, заставил Теодора стиснуть зубы. Он шагнул вперед, навстречу очередной волне, уже не чувствуя усталости.

— Не лезьте кучей! — бросил он наемникам, отбивая удар тесака. — По двое. Меняться!

Он отступил на шаг, пропуская вперед ромея с короткой кривой саблей. Его сбили почти сразу — ударили увесистой глефой. Теодор выстрелил поверх его падающего плеча, почти не целясь. Порох вспыхнул, человек с глефой упал, хватая воздух разорванным горлом.

Кто-то из нападавших закричал, что горит рукав, и начал метаться, усиливая панику.

И случилось неожиданное. Толпа снова откатилась, но на этот раз — дальше. С улицы донёсся яростный крик:

— Хватит! Хватит лезть на клинки!

Другие спорили, видимо, устав от бойни. Слышался плач, призывы уйти.

Но самые отчаянные пошли снова. Теодор бил, отступал, снова бил. Усталость тянула руки вниз, будто к ним привязали гири. Дыхание стало рваным, в боку кололо. Скьявона стала тяжелой, как чужая. Он сменил её на чей-то подобранный ятаган — он был легче, короче, им можно было колоть в тесноте.

И вот, когда проход наконец удалось завалить грудой тел и обломков мебели, нападавшие остановились. Они не отступили, но и не лезли больше. С улицы ещё доносились угрозы, но яростный напор схлынул, сменившись злобным ожиданием.

Он сел на ступеньку галереи, прислонившись к колонне, и вытер лицо грязным рукавом. Кровь на руках и одежде была вроде бы не его. Вокруг, в полумраке, сидели и лежали остальные — Георгий, перевязанный, Зарбас, считавший пули, Драго с пустым взглядом, несколько слуг. Евх, шатаясь, перевязвал раненых.

Женщины тихо плакали в глубине, укачивая детей.

На рассвете в город вошли войска. В авангарде шла турма Никифора Синодина, новой турмы Одигитрии. Услышав звуки рогов и дисциплинированный гул приближающегося строя, защитники особняка поняли, что идет подмога.

Теодор не стал сидеть на месте. С ним были все, кто мог держать оружие — наёмники, слуги, даже несколько купцов. Они ударили с тыла по толпе, ещё осаждавшей дом, а позади них взбунтовались пленники. Увидев стройные шеренги ромейских солдат на улицах и атаку из особняка, погромщики дрогнули. Они стали разбегаться, бросая награбленное.

Люди Теодора и солдаты Синодина быстро перерезали тех, кто пытался сопротивляться, и отбили пленников. А толпа рассеялась по переулкам.

В городе постепенно устанавливался порядок.

Что не помешало людям Лемка ограбить, вернее — взять добычу сначала с поверженных противников, а потом и со всего их добра, что лежала в куче, набрав посильные вещи. Теодор закрыл на это глаза, хотя эти вещи требовалось отдать хозяевам всех ограбленных домов. Но, во-первых, этого добра было столько, что требовалась целая толпа это все разгрести и утащить. А во-вторых его люди и так пережили очень многое и надо было их как-то отблагодарить за всё пережитое.

Именно в этот момент к нему подошел измотанный человек, заросший бородой и в целом нестриженный, в затасканной, с тесаком за поясом.

Уставшим голосом, но полный достоинства, он обратился к Теодору.

— Позвольте представиться, Иоанн Сидирург, как меня называют в этих краях. Хочу выразить Вам свою благодарность за спасение!

На нём висела грубая, потрёпанная и слишком просторная одежда. Под рваным камзолом угадывались запавшие плечи и костистый стан, но в осанке ещё чувствовалась выучка солдата. Руки, лежащие на рукояти тесака, который он подобрал, были покрыты старыми шрамами и свежими ссадинами. Самые заметные раны — это глубокий, плохо заживший шрам на щеке, и жёсткий, багровый след от ожога или удара плетью на шее, уходящий под воротник.

Его лицо, обветренное и загорелое до темноты старого дуба, иссечено морщинами, которые говорят больше о лишениях, чем о годах. Волосы, некогда, наверное, рыжеватые или русые, теперь свалялись, пострижены неровно — возможно, тупым ножом в плену, — и тронуты сединой у висков. Но самый пронзительный контраст — это его глаза. Они были цвета стали, в них жил острый, неусыпный ум и воля, которую не смогли сломить ни рабство, ни побои. Взгляд его цепкий, мгновенно оценивающий обстановку и людей перед ним.

Пока Лемк рассматривал его, он продолжал.

— …и я хотел бы вступить в ваши ряды!

— Вы кто такой, Иоанн?

— Ооо, судьба моя была столь же извилиста, как дороги, по коим мне довелось пройти.

Началось всё во Франции, куда я отправился в свите второго сына лорда Уиллоуби. Но душа моя жаждала битв. Покинул я его светлость и примкнул к борцам за свободу в Нидерландах — доброе дело, да и хотелось поучиться воинскому ремеслу. Два года спустя сменил сухопутную службу на морскую: нанялся на торговое судно, бороздившее всё Средиземноморье.

А в 1600 году жизнь моя круто переменилась. Вступил я в имперскую армию Габсбургов, что сражалась с сарацинами на востоке Европы. И там, под знамёнами князя Трансильвании Сигизмунда Батория, обрёл я славу. За мужество был произведён в капитаны. В 1602-м, под Роттентонской горой в Валахии, я вызвал на поединок трёх турецких витязей подряд — и всех трёх одолел! За эти подвиги князь Сигизмунд посвятил меня в рыцари, пожаловал герб с тремя тюрбанами и пожизненную пенсию.

Сражался я потом и в войске господаря Валахии Раду Щербана против воеводы Молдавии Иеремии Мовилы… Но удача — дама переменчивая. В той же битве, где я получил тяжёлую рану, мы были разбиты. Меня, окровавленного и беспомощного, подобрали крымчаки и продали в рабство.

Так я попал в цепкие руки знатного сарацина, по имени Богал. А тот, в причуде своей, отправил меня в качестве диковинного дара своей невесте-гречанке…

Слегка усмехнулся.

— Она, если верить её словам, прониклась ко мне симпатией, но, опасаясь гнева брата, отослала меня к нему в Константинополь. Только я прибыл сюда, как меня захватили бунтовщики. Вот так, господин, за несколько лет я прошёл путь от капитана христианского войска до раба в цепях. Но дух мой не сломлен, а шпага, дай Бог, ещё послужит тому, кто даст мне шанс вернуть честь и свободу. Её я вам и предлагаю.

— Ну что ж, капитан Иоанн. Твоя история достойна настоящей баллады. Однако теперь ты свободен. Дороги открыты. Можешь идти куда пожелаешь.

Теодор, видя такое благородство, предлагал ему деньги чтобы добраться до дома.

Иоанн упрямо возразил:

— Я пожелал бы остаться с теми, кто вернул мне эту свободу. Не в долг, а в службу. За хлеб, за кров и за шанс отплатить за добро делом, а не словами. К тому же…

Он разводит руками, демонстрируя свою нищету.

-…всё, чем я владел — звание, пенсия, доброе имя — осталось там, в Трансильвании и в лапах кочевников. Я поиздержался, как самый последний бродяга. Явиться на родину в таком виде… Было бы бесчестно. Не хотел бы возвращаться как нищий, просящий милостыню. Если у вас в компании есть место для человека, который умеет держать строй, командовать ротой и знает, с какой стороны у сарацинов сабля острее… я прошу взять меня. Я отработаю свой хлеб и свою свободу.

— Ладно, по рукам, Иоанн. Берём тебя на испытательный срок. Добро пожаловать в наши ряды. Кстати, вы сказали, что вас зовут Иоанн Сидирург, то есть кузнец. А как вас звали в ваших краях

— Благодарю. Вы не пожалеете. А зовут меня просто — Джон Смит. Капитан Джон Смит, я англичанин.

Глава 15

Над городом ещё держался запах гари, плотный и въедливый, и Теодор чувствовал его всякий раз, когда выходил во двор особняка, где они пережили худшие часы столкновений, и где теперь стояла тишина, нарушаемая лишь шагами слуг да спокойными голосами на улице, а не криками и визгом.

На третий день город действительно успокоился, и это чувствовалось не по приказам или громким объявлениям, а по мелочам: иноземцы договорились между собой, экипажи кораблей снова поднялись на борт, рабы и горожане начали убирать мертвецов с улиц, делая это без суеты, но и без слёз, как тяжёлую, но привычную работу.

До города доходили слухи, что у сарацин в Румелийском султанате, охваченном мятежами, появилась ещё одна беда — пришёл мор, и опасность появления нового несчастья, от которого надо было возможно спасаться, помогла справиться с беспорядками.

Теодор не хотел привлекать ещё больше внимания, и как только по его собственным впечатлениям и обрывочным разговорам стало ясно, что обстановка в городе начала понемногу выправляться, что иноземцы перестали устраивать столкновения, а стража и войска сумели разогнать акатастатов (Неустроенные/смутьяны — общее обозначение для нестабильных, склонных к беспорядкам элементов), он принял решение покинуть особняк, хотя понимал, что купцам это решение принесёт смешанные чувства.

Частично они были рады, потому что присутствие вооружённых людей и самого Теодора, уже примелькавшегося на улицах, могло снова привлечь чьё-то внимание, ненужное и опасное, особенно теперь, когда город ещё не остыл, а слухи ходили быстрее огня, но при этом было видно, что они не спешат с прощанием, будто тянули время, находя мелкие дела, вопросы, поводы задержать его ещё на день или хотя бы на вечер потому что «мало ли что».

Хотя, как показалось Теодору, одна из дочерей Фомы Левантия, что всё это время старалась держаться в тени и лишь изредка попадалась Теодору на глаза, точно была расстроена его уходом, хотя не сказала ни слова, и это выражалось лишь в том, как она избегала смотреть прямо и как дольше обычного задержалась у лестницы, будто хотела что-то сказать, но так и не решилась.

Наёмники и сам Теодор получили плату, ровно ту сумму, о которой договаривались, без торга и без задержек, что он отметил про себя как хороший знак, но праздновать решили позже, не в городе и не сейчас, потому что в Городе ещё слишком много было людей, которые помнили их лица, и слишком много тех, кто мог задать лишние вопросы.

За праздничным столом, после погребения погибших, уже не в спешке, а в спокойной обстановке, один из купцов, Исаак Амолад, осторожно предложил вложиться в совместное дело, и Теодор понял, что разговор этот не случаен и перекликается с тем, о чём он уже говорил с Ховром, обсуждая возможность вложений, караваны, и то, как деньги могут работать, если не держать их мёртвым грузом. С удовольствием обсудили с ним ряд вопросов.

Пир, который всё же устроили, не был шумным, скорее он напоминал собрание людей, которые слишком много видели за последние дни, и потому относились к еде почти с подозрением, как к исконному врагу, которого необходимо уничтожить, не давая ему победить рассудок.

— Ты, господин Лемк, спас нас сегодня, — сказал один из купцов, поднимая чашу, — Без твоих людей эти… — он замялся, подбирая слово, — эти выродки разграбили бы всё. Мало того — они бы всех нас могли даже лишить жизни!

— Слишком многим чужакам мы дали дом, слишком ко многим мы были добры. — сказал другой, и в этом слове не было ни злобы, лишь усталое уточнение.

Разговор быстро ушёл в сторону, туда, где всегда всплывают старые обиды и примеры чужой удачи.

Теодор слушал, не перебивая, и отмечал, как легко в этих словах соседствуют зависть и оправдание, как просто ими закрывают страх и усталость, и не стал ничего отвечать, потому что знал, что здесь любой ответ будет лишним.

В конце на стол подали готовый, дважды выпекаемый хлеб, который называли «пексамас», сухой, плотный, удобный для хранения и который часто брали в дорогу, и это послужило как ненавязчивый знак гостям отправляться в дорогу.

За тем столом, среди остатков блюд, вина и хлеба, они прочитали слова преподобного Иоанна Лествичника:

— «Сидя за столом, исполненным снедей, представляй перед мысленными очами твоими смерть и суд, ибо таким образом едва сможешь хоть немного укротить страсть объедения. Когда пьешь, всегда вспоминай уксус и желчь Владыки твоего, и таким образом или пребудешь в пределах воздержания, или, по крайней мере, восстав, смиришь свой помысел…»

— А ты не самый верующий? — спросил Теодора купец Скур, наблюдающий за ним, когда молитва закончилась. Он был из тех, кто отсиживался в комнатах, пока шел бой.

— Я верный сын нашей церкви. — ответил Теодор спокойно.

— Верить можно по-разному. — заметил другой купец, и на этом разговор закончился, потому что продолжать его никто не хотел.

Теодор не стал ничего говорить, потому как у него за годы труда/служения трудником остались смешанные впечатления от церкви, и дело было не в вере, а в том, что он слишком много видел и слышал: как церковные стены прикрывают бандитов, как должности покупаются и продаются почти открыто, и как легко слова о смирении уживаются с жадностью.

Отчасти это сложилось из того, что у церкви было право убежища — её стены были вне досягаемости для светского суда. Любой грабитель, насильник или убийца мог спастись, вбежав в ближайшую церковь или монастырь. А местные священнослужители, яростно отстаивая свою привилегию, буквально зубами вгрызались в виглов, лишь бы не отдать своего «гостя».

Этот обычай привёл к тому, что в крупных храмах скапливалась чудовищная (и по своим качествам) масса людей, прикрывающихся неприкосновенностью святого места. Там, в тесноте, ютилась самая отборная мразь — отбросы общества всех мастей. Честно говоря, на всех веревок бы не набралось во всем городе.

Таким образом, церкви превратились в штаб-квартиры, в сомнительные «клубы по интересам» для цветка преступного мира. А этой публике, как и всем, нужно было есть, пить и заниматься своими тёмными делами. Поэтому по ночам они выползали, как тараканы, из своего укрытия — не для прогулки, а для «работы»: чтобы размяться, ограбить, свести счёты или встретиться с сообщниками и любовницами.

В итоге вся округа — не только ближайшие улочки, но и, по сути, весь церковный приход — с наступлением темноты превращалась в один огромный притон. Тут хвастались «подвигами», судили своих, планировали преступления и выносили смертные приговоры.

Впрочем, тут Теодору было грех жаловаться. Он с друзьями тоже этим когда-то воспользовался, хотя считал, что подобного не должно быть. Да, еще многие из них по велению даже не басилевса, а патриарха отправились на войну, но многие затем дезертировали и без особых проблем вернулись в город, чтобы заниматься прошлыми делами. К сожалению, у Теодора и его друзей было немало знакомцев среди этой прослойки людей ещё с прошлой жизни.

Если право убежища создавало под сенью алтарей вонючее гнездо для отбросов, то симония отравляла саму верхушку, превращая Божий дом в лавку, а духовный сан — в ходовой товар. И это был гнойный нарыв на теле церкви.

Карьеру в святых стенах часто прокладывали не молитвой и смирением, а звонкой монетой и умением дать взятку покрупнее. Епископский посох, право отпускать грехи, доходный приход — всё это имело свой тариф, чёткий и почти что всем известный. Священные реликвии, как кости мучеников и щепки и гвозди от Креста, пускались в оборот с цинизмом, достойным самого отпетого коробейника. Их множили, подделывали и продавали втридорога доверчивым паломникам, жаждущим прикоснуться к чуду. Апостольское преемство оборачивалось грязной сделкой, когда благодать, как считалось, передавалась не через возложение рук, а через звон пересчитываемого золота.

В итоге на ключевые богатейшие кафедры восседали не пастыри, а расчетливые дельцы в рясах. Часто это были отпрыски знатных семей, купившие сан для престижа и дохода, или же ловкие выскочки, сколотившие состояние на темных делах. Какая уж тут забота о душах паствы? Они видели в своей пастве лишь стадо дойных коров, которое надо доить исправно: продажей индульгенций, взносами за мессы, поборами под любым благовидным предлогом. Молитвы у них становились сухими, службы — формальными, а проповеди о смирении и нестяжательстве звучали таким лицемерным фарсом, что у честных, но бедных клириков кровь стыла в жилах.

Таким образом, если в подворотнях и криптах храмов копошилось отребье физическое, то в епископских дворцах воцарялась мразь духовная, облаченная в шелк и бархат. И эта «элита», купившая себе место у престола Господня, была в тысячу раз опаснее уличного грабителя. Тот отнимал кошелек и жизнь, а эти — торговали самой надеждой на спасение, разлагали саму веру, превращая её в доходное дело. И не было против них никакого права убежища — ибо они сами были законом в этих стенах, законом, который стоит ровно столько, сколько за него заплатили.

За свою долгую жизнь, проведенную в тени монастырских стен и на пыльных дорогах между приходами, он видел лишь считанных честных священнослужителей. Одним из таких был старый монах Варфоломей, из чьих рук Теодор когда-то, еще мальчишкой/бродяжкой, принял первую просфору.

Порой Теодора навещали преступные мысли. Что, если бы в далеком прошлом тот император, которого прозвали Отступником, не пал от случая в песчаной Персии? Что, если бы ему хватило лет, десятилетий, чтобы воплотить свою упрямую мечту? Он пытался лишить Церковь яда, власти и богатства, что её разлагает. Лишить её права быть государственной машиной, вернуть ей участь скромной, гонимой, но от этого лишь более чистой общины верующих.

Но это были крамольные, невозможные мысли. Признаться в них — значило бы не просто впасть в ересь. Это значило бы поставить под сомнение весь божественный порядок, как его понимали уже много веков. Узнай кто об этих мыслях, и Теодор бы до конца своих дней сидел в самых глубоких и темных кельях в непрестанном покаянии. Потому он гнал эти мысли прочь.

Перед уходом из особняка они все привели себя в порядок, и в частности Теодор привел волосы и бородку в порядок, потому что та уже лезла и мешала.

Часть заработанных денег от Левантия, примерно в сто дукатов, он сразу потратил на помощь погорельцам, через одно из знакомых благотворительных учреждений — филантропий, не делая из этого какого-то показного жеста для своих людей, а просто потому что в первый же день насмотрелся на несчастных и понимал, что даже небольшая сумма для них сейчас значит больше, чем для него.

Так вот, выйдя за пределы особняка с желанием выехать из города, сделать этого сразу не удалось, так как вид многочисленных горожан, оставшихся без средств к существованию и без жилья по его вине, не оставил его равнодушным.

Никто не смотрел на Теодора, его друзей и его людей как на виновников происшедшего пожара. Для горожан они стали помощниками, когда другие проходили безразлично мимо.

Старуха с обожжённой рукой, которой он дал динаров на золотой, схватила его за рукав, бормоча:

— Бог тебя храни, господин! — и Теодор лишь кивнул, пряча взгляд и чувствуя стыд. «Бог, может, меня и хранит, — подумал он, — но дьявол уже точно знает моё имя».

Имеющиеся деньги, таким образом, он потратил очень быстро. В конце концов он написал письмо Ховру, попросив прислать часть денег от реализации денег с» того самого» каравана. Полученные средства он собирался потратить на выкуп земли/пустырей и строительства там жилья хотя бы для части пострадавших от пожара жителей, делая расчёты по цене и строительству и попросил уже знакомых купцов присмотреть за этим делом. Исаака Амалада он попросил стать его доверенным, обещая, что это дело в дальнейшем принесет прибыль. Теодор понимал, что без местных связей и внимания всё это дело легко может пойти прахом.

Он держал при себе тринадцать выживших бойцов — всех, кого привел в город. Удержать их было просто: он постоянно им напоминал, что их ждет, если правда обо всем выйдет наружу. Имперские власти не церемонятся с простыми преступниками (а они ими стали наверняка) — это колесование и отрубание рук, сажание на кол, сжигание живьем. А уж что иноземцы для них придумают… А еще обещая щедро платить.

В общем — они помогали найти жилье бездомным или просто строили хижины, куда отвели стариков, раненых и женщин с маленькими детьми. Они занимались перевязками, узнавали, когда ждать подвод с хлебом и водой. А узнав, что их не будет, закупил на свои деньги продукты. Затем они расчистили подход к полузасыпанному колодцу в соседнем переулке, поставили у него охрану и установили очередь, пресекая драки за воду. Часто приходилось следить за порядком, отгоняя воришек и всяких горлопанов, а также пресекая ссоры между погорельцами. Ночью они выставили посты на темных подступах к лагерю погорельцев, чтобы отпугивать мародеров и воров, которые всегда слетались к беде как вороны. А утром, когда городские власти все еще не появлялись, Теодор разделил свою группу: четверо отправились к знакомым торговцам на Месу, чтобы на выторговать как можно безбожно взлетевших в цене мер зерна, соли, а также рыбы.

Мысли его постоянно возвращались к делам и людям, которых он предпочёл бы забыть, и он поймал себя на том, что размышляет: интересно, а глава дома Саули в курсе, кого Энрико Марикаро нанимал на дело, и если да, то как скоро это станет известно другим. И станет ли вообще известно.

Город пострадал от пожара и действий военных так, что ущерб исчислялся миллионами дукатов, погибли сотни людей, сгорели сотни домов, и немалое количество кораблей и горы товаров, и невозможно было даже точно сказать каков был ущерб.

Но все сходились во мнении, что пострадали в основном иноземцы. А среди всех них по понесенным потерям стояли жители республики святого Марка. Передавали цифры, которые услышали от венецианцев, что будто бы они подсчитали, что потеряли дюжину крупных судов в году только из-за пиратов, которых поддерживали испанские наместники, и ещё дюжину — из-за пиратов с севера, и не менее трех десятков от прошедшего пожара.

Задержание произошло немного внезапно и без шума, без криков, без оружия и без толпы зевак.

Это случилось когда к Теодору подошли вооруженные комиты. Их было трое, и уже по тому, как они держались, Теодор понял, что это не городская стража и не люди эпарха, городского главы, в привычном смысле, потому что те всегда спешат, шумят, стараются показать власть, а эти, наоборот, двигались неторопливо, словно и так понимали свою власть над жителями.

Старший из них, самый старший на вид, сухой, с аккуратно подстриженной бородой и внимательными глазами, произнёс фразу, которая сразу поставила всё на свои места:

— Я Константин Бардан. По поручению эпарха и в интересах Империи, в рамках расследования о беспорядках и поджоге, вы обязаны проследовать с нами для разъяснений.

Теодор не стал спорить и не стал отказываться, понимая, что любое сопротивление или попытка уйти сейчас лишь ухудшит положение, и кивнул, велев своим людям ждать и не вмешиваться, после чего его повели не в тюрьму, куда он уже ожидал, а в одно из зданий, принадлежавших канцелярии эпарха.

Комната, в которую его ввели, была практически пустой (стол и две лавки). и неотапливаемой, отчего весьма холодной, с голыми стенами.

Вопросы, которые ему тут же стали задавать его конвоиры, сначала были общими и почти безобидными: где он находился в ночь пожара, с кем, по какому делу, как долго оставался в том или ином месте, кого видел, кого может назвать свидетелем. И Теодор отвечал ровно и спокойно, стараясь держаться ближе к фактам и не добавлять ничего лишнего.

Постепенно разговор стал меняться, и вопросы начали повторяться, но в иной последовательности и с другими акцентами, словно следователи эпарха проверяли, не запутается ли он, не изменит ли формулировки, и это раздражало, но не пугало, потому что к подобным вещам он был готов.

Настоящий поворот произошёл тогда, когда старший из них, тот самый с аккуратной бородой, откинулся на спинку лавки, сложил руки и, глядя прямо на Теодора, без всяких предисловий сказал:

— Мы уверены, что поджог устроил ты, Теодор Лемк. Бывший гемилохит, изгнанный с военной службы за деяния, о которых не принято говорить. Мы уверены, что это ты. Что это ты решил отомстить всем. Чиновникам, судьям, купцам — всем честным людям города. И устроил поджог. Сознавайтесь, и не будем звать палача.