Рубеж. Лисьи горные водопады или Руки прочь, она наша!
Глава 21. Яд и морок сна
Сара
Сон разлетелся вдребезги. Первый удар пришелся на первый этаж — глухой, утробный, от которого вздрогнули перекрытия и зазвенела пустая чашка на тумбочке. Дом тяжело выдохнул, а затем мир захлебнулся в абсолютной, звенящей тишине. Время не просто застыло — оно сгустилось, стало вязким, и эта тишина давила на барабанные перепонки сильнее любого крика.
Внутри всё оборвалось. Инстинкт, древний и животный, кричал, что мир за пределами одеяла треснул по швам.
Второй удар. Ближе. Лестница застонала, отзываясь на чужую, разрушительную тяжесть. Третий — уже за моей дверью. Дерево не выдержало. Жалобно хрустнули петли, и в спальню, сметая остатки дверного косяка, ворвался Валькион. Он не остановился ни на секунду — разъяренная золотая молния, — лишь оттолкнулся от пола и рванул к окну.
В прореху выбитого косяка в мое сознание ворвался рокочущий, пробирающий до костей бас Валдаракса:
— Наконец-то пробились.
— А если бы не успе... — голос Ландариума оборвался на полуслове.
И следом — оглушающая пустота. Словно кто-то с размаху захлопнул толстую чугунную дверь, отрезая их голоса. Заглушка. Но кто ее поставил? Они сами, чтобы скрыть что-то от меня? Или это сделали Ланс с Валькионом? Зачем?
— Проклятье, — хрипло выдохнул Валькион.
Он распахнул створки, шагнув в непроглядную, маслянистую тьму. В комнату хлынул ледяной октябрьский воздух, мгновенно выстуживая пространство и пробирая меня до самых костей. Я судорожно вцепилась в лоскутное одеяло, натягивая его до глаз, пытаясь спрятаться от этого чужого, мертвенного холода.
А он даже не дрогнул.
Валькион стоял у окна, вглядываясь в ночь, и от его напряженной спины веяло такой первобытной угрозой, что осенний сквозняк казался лишь жалкой шуткой. Он, кажется, вообще не замечал этого холода.
На нем не было ничего, кроме низко сидящих на талии хипсов. Капли ночного воздуха оседали на раскаленной коже, но он их не чувствовал. Каждый мускул на его спине и плечах был натянут как струна, готовый в любой миг взорваться движением. Грудь тяжело вздымалась на каждом вдохе и резко опадала при выдохе — дыхание хищника, выследившего добычу.
Глаза полыхали чистым янтарным огнем. Клянусь, на его скулах и шее на мгновение проступил, замерцал и тут же угас узор чешуи, отливающей то серебром, то старым белым золотом. Серебристые локоны спутались от сна и стояли дыбом, но это не делало его нелепым — лишь еще более диким. Кажется, он тоже успел провалиться в сладкую негу сна, а теперь стремительно трезвел от отцовского скотча.
У меня же, напротив, голова казалась набитой ватой. Комната едва заметно плыла и кренилась в сторону — знакомое, тошнотворное ощущение постепенного протрезвления, когда мир только начинает возвращаться в фокус, но делает это слишком медленно.
Я бы и дальше цеплялась за это жалкое, спасительное вранье. Голова гудит от скотча, меня просто штормит с похмелья — к обеду отпустит. Я бы убедила себя в этом, если бы в мое сознание не ворвался воющий, рвущий перепонки рык Ландариума.
— Отравили! Наше золотце!!! Отравили, суки! Не прощу! Убью всех. Растерзаю!!! — его голос метался в черепной коробке, срываясь на ультразвуке. Второй тут же подвыл ему в унисон, захлебываясь теми же проклятиями.
И только после этого воя до меня, наконец, дошло.
Одеяло не грело. Оно жгло кожу лютым, неестественным морозом, словно его окунули в жидкий азот. Мои каштановые кудряшки на глазах покрывались хрупкой, хрустящей коркой белого инея. Дыхание вырывалось изо рта густым, видимым паром.
«Боги, что это со мной? — мысль ворочалась в голове тяжело, как камень. — Какой яд способен на такое?»
Я подняла взгляд на Валькиона.
С него в один миг слетела вся спесь, вся первобытная ярость. Он смотрел на меня в немом ужасе, и этот животный страх в его глазах пугал куда больше, чем недавняя угроза. Янтарная радужка больше не полыхала огнем — она застыла, затопленная чистым, раскаленным страхом за меня.
Мир сузился до одной точки. Валькион шел ко мне медленно, неестественно плавно. Тишину комнаты нарушал только его тяжелый, рваный выдох. Он сел на край кровати, и я почувствовала, как прогнулись старые пружины. Он смотрел на меня так, будто я — призрак, который вот-вот развеется.
Его ладонь легла на мой висок. Облегчение было мгновенным и почти болезненным. От него шел такой жар, что моя заледеневшая кожа отозвалась тупой болью, а затем — сладким онемением. Голова взорвалась новым приступом боли, в ушах зазвенело. Мыслей не осталось, осталась только темнота, которая тянула меня на дно.
Я потянулась к этому теплу, как мотылек к огню, и просто упала вперед.
Мое лицо уткнулось в горячую, твердую как камень грудь. От него пахло озоном, холодной ночью и чем-то терпким, звериным. Это было не просто тепло — это был кокон, печь, абсолютная безопасность.
— Прости… — его голос дрогнул, надломился от горечи. — Прости… — второй раз это прозвучало уже как хрип утопающего.
Я почувствовала, как его руки смыкаются вокруг меня, отрывая от кровати. Мир качнулся, превращаясь в размытое пятно, и я отпустила его, позволяя темноте забрать меня окончательно.
(Сон)
Веки казались свинцовыми, но когда я с трудом разлепила их, разум отказался верить увиденному. Я снова сидела на том самом поле в горах, где была совсем недавно с маленькими детьми и точными копиями Валькиона и Ланса — Валдараксом и Ландариумом.
Я снова здесь.
Под босыми ступнями — та же высокая трава, что щекотала мне лодыжки. Вдохнуть — и горло обволакивает тот же вязкий, медовый и цветочный воздух. А на моих ногах, свернувшись почти невесомым клубком, спал мужчина.
Его длинное, текучее тело напоминало натянутый лук: одна рука расслабленно лежала на раскрытой книге, вторая была закинута за голову, открывая подмышечную впадину. Каждое его движение, даже во сне, казалось выверенным и экономным.
Волосы цвета донникового мёда, струившиеся теперь ниже колен, были убраны в высокий хвост. От висков к нему сходились две косы с тускло поблескивающими бусинами, а распущенные пряди скрывали по-змеиному гибкую спину. Чёлка невероятной длины — почти до самого пояса — мерно вздымалась в такт дыханию на груди. Высокие скулы, прямой нос с тонко вырезанными ноздрями и белёсые брови, сведённые в болезненном спазме. Бледные губы приоткрылись, и с них сорвался едва слышный, вибрирующий стон.
— Касмирэль... — имя сорвалось с губ само, тихое, сокровенное, обрамленное нежностью, от которой внутри всё перевернулось. Я хотела спросить, почему я снова здесь, но вместо этого лишь протянула на автомате руку, чтобы коснуться его щеки, а голос предал меня, выдохнув это имя с такой щемящей лаской, будто мы были знакомы тысячу лет.
Он медленно приоткрыл один глаз. Радужка оказалась цвета чистого горного неба — глубокого, пронзительно сине-голубого цвета. На меня уставился зрачок, сузившийся в маленькую точку, и этот нечеловеческий, ледяной взгляд мгновенно выморозил воздух вокруг.
Казалось, он смотрел сквозь меня, пытаясь что-то уловить в густом, медовом воздухе. Попытка была неудачной. Он моргнул, фокусируя взгляд, и тут же переключился на меня, удивленно приподняв одну бровь. Теперь на меня смотрели в оба глаза — два осколка пронзительной синевы.
— Что-то не так, — послушно произнесли мои губы чужим, ровным голосом. Я отчаянно пыталась сжать челюсти, промолчать, но тело продолжало играть свою роль без моего участия. — Или тебе опять приснился кошмар?
— Я в порядке, — прошептал он, закрывая книгу. Движение было механическим. Он сел рядом на траву, и я почувствовала тепло его бедра сквозь ткань, хотя сама даже не пошевелилась. — Просто... как тебе сказать. Ощущение, что мы здесь не одни. Как будто кто-то наблюдает за нами из тени.
— Кас... — слово снова сорвалось против воли, мягкое и укоризненное. — Он уже заточен. Тем более, сильно ранен. Сил у него сейчас нет даже на собственное восстановление. Не то чтобы следить за нами.
Я слушала свой голос со стороны, в холодном оцепенении. Слова звучали правильно, аргументированно, но я не вкладывала в них ни капли этой раздраженной уверенности. Я была здесь лишь зрителем, запертым в собственном теле, пока оно вело этот до боли знакомый диалог.
— Знаю я, — буркнул Касмирэль, и в его голосе впервые прорезалась настоящая, почти детская обида. — Но он сказал, перед тем как провалиться в разлом, что вернется. И в следующий раз заберет тебя. Меня пугает именно это. — Кас. — я поймала его руку, заставляя посмотреть на меня. Пальцы сами начали перебирать его челку — привычный, успокаивающий ритуал. — Тенг вернется. Он всегда возвращается, как и Ландариум с Валдораксом. Черный не может умереть, пока дышат его братья. Правило действует и в обратную сторону, они живы, пока жив он. Эту цепь не разорвать. Так решили Антар и Меланиэль.
Он бросил на меня обиженый взгляд. Словно хотел возразить но не мог найти подходяших слов и от этого дулся еще больше.
— Не смотри на меня так, — я вздохнула, чувствуя тяжесть собственной божественности. — Думаешь, я не пыталась переубедить их? Мы — боги, но мы лишь шестеренки в механизме этого мира. Мы подчинены его первородным правилам. Они не могу менять судьбу по прихоти, даже если от этого разрывается сердце. А я не могу сотворить ничего нового, пока механизм не затребует новой детали действия. Такова наша участь. И даже моя свобода — лишь иллюзия, сотканная из этих оков.
Касмирэль долго молчал, глядя, как мои пальцы — совершенно без моей воли — продолжают методично накручивать его прядь на палец. Его синие глаза потемнели, став почти фиолетовыми.
— Я знаю, — наконец произнес он так тихо, что слова едва не унес ветер. — В этом и есть самая страшная часть тебя, Акарна. Ты можешь сотрясти горы, но не можешь переписать одну строчку в чужой книге. И ты тащишь этот груз в одиночку, позволяя нам, твоим мужьям, думать, что ты просто холодная и отстраненная.
Внутри меня всё похолодело от его проницательности. Я хотела отдернуть руку, хотела крикнуть, что он ошибается, но губы послушно изогнулись в той самой отстраненной, божественной полуулыбке, которую я так ненавидела.
— Поэтому я и боюсь, когда он говорит о возвращении, — продолжил Кас, осторожно перехватывая мою ладонь. — Потому что если Тенг придет за тобой...
— Мы справимся, — ровным голосом ответила я. Слова прозвучали как заученная молитва, хотя внутри я кричала от ужаса перед этой неизбежностью и чувствовала это.
Он перехватил мою руку, которой я играла с его волосами, сжав её так сильно, что я физически ощутила боль, хотя во сне её быть не должно.— Нет, это ты не понимаешь! — он рывком притянул меня к себе, заставляя смотреть в оба глаза. — Я знаю, что это сон. Твой сон! С позволения Сайрана и Эно я сейчас здесь. Они всегда помогают тебе. Даже сейчас разрешили мне вмешаться, дабы показать тебе этот фрагмент нашего разговора. И знаешь, что я скажу? Да отправятся эти правила к чертям вместе со всем этим механизмом! Он перевел дыхание, и его хватка чуть ослабла, но взгляд остался таким же лихорадочным. — Я скажу тебе прямо. Теньгармор возвращается, это лишь вопрос времени, когда он явит себя. А пока его слуги рыщут в обоих мирах в поисках всех нас, дабы мстить. И твоему отцу это не нравится. Тебе нужно вернуться в Амбору. Он склонился к моему уху и зашептал, словно эти слова не должны были звучать вслух: — Нынешний я латает тебя и тратит последние крупицы энергии, оставшиеся после боя. Верни мне мои воспоминания, и я поведаю тебе историю того дня, когда случилась катастрофа, в которой ты погибла. Сейчас один из его слуг направляется в сторону твоего дома. Ландариум с Валдараксом его разорвут на кусочки. А если ты сейчас же не очнешься, то встретишь его и ты. Выбирайся из этого морока, Сара!
Он отстранился буквально на пару сантиметров от моего лица и взял его в ладони. Кожа его рук была прохладной, как речной камень в тени.
— Ты не представляешь, сколько лет я ждал, чтобы вновь увидеть тебя. — Он приблизился на опасно близкое расстояние, и по его щеке, оставляя влажный след, скатилась первая слеза. — Я любил тебя в той жизни и знаю, что полюблю и в этой. Ты лишь разреши мне, глупцу, снова пригреться возле твоего солнца. Обещаю больше не обманывать и не скрывать от тебя правду. Только разреши. Прошу.
Последние слова дались ему тяжело — они словно прорвали плотину. Груз, что давил на него всё это время, наконец вырвался наружу, смывая ледяную маску. Передо мной больше не было отстраненного существа с пустыми глазами. Сейчас на меня смотрел просто измученный мальчишка, чьи плечи дрожали от сдерживаемых рыданий. Его глаза стали цвета талого снега, который наконец дождался ласковых, теплых лучей весеннего солнца.
Я потянулась к его лицу — впервые за всё время этого сна мои мышцы послушались приказа — и коснулась кончиками пальцев его подбородка, стирая слезный ручеек.
— Глупый эльф, — тихо произнесла я, утягивая его в свои объятия и зарываясь лицом в его волосы, пахнущие хвоей и домом. — Я обещаю, что верну нынешнему тебе твои воспоминания. И я уже сказала, что простила тебя. Так что подожди еще немного. Я обязательно всё сделаю. Выберусь отсюда и найду тебя. Только дождись.
Он не ответил. Вместо этого Касмирэль с силой, которой я в нём не ожидала, перехватил меня за талию и оторвал от земли одним резким, почти грубым движением.
— Время поджимает, — выдохнул он мне в висок, и его голос сорвался от едва сдерживаемой паники, а прохладное дыхание коснулось кожи. — Я не могу вытащить тебя силой. Этот морок слишком глубоко пророс в тебя из-за яда. Но я знаю выход. Конечно раннее пробуждение будет болезненным, но у нас с тобой нет выбора.
Мы не шли — мы летели над травой, едва касаясь её, и ветер свистел в ушах, заглушая всё остальное. Воздух вокруг стремительно похолодел, запахло озоном, прелой листвой и глубокой, стоячей водой. Из-за скального выступа впереди блеснула чёрная, маслянистая гладь горного озера. Оно не отражало небо — оно жадно поглощало свет, казавшись бездонной, воспалённой раной в теле горы.
И я узнала его сразу. То же озеро что и в прошлый раз. Только тогда со мной был Ланс, а сейчас его не было. Я горько тихо усмехнулась, дабы этого не услышал Кас. Из воспоминаний и раздумий меня вырвал его голос.
— Сюда, — прошептал он, останавливаясь у самого края обрыва. Камешки с тихим, зловещим шорохом посыпались в бездну, исчезая во тьме. — Это не вода. Это разрыв. Граница между сном и явью. Если ты не можешь проснуться сама, тебе придётся упасть.
— Кас, я... — я вцепилась в его предплечье до побелевших костяшек, чувствуя, как первобытный, животный страх сковывает внутренности, а высота кружит голову, лишая рассудка.
— Доверься мне. В последний раз, — он повернулся ко мне, и его глаза цвета талого снега смотрели на меня с отчаянной, обречённой нежностью. — Я не позволю тебе разбиться. Но я должен буду отпустить тебя в воду. Одну.
Не дожидаясь ответа, он шагнул в пустоту.
Удар ветра оглушил, выбив из лёгких остатки тепла, но я не почувствовала свободного падения — Касмирэль крепко, до хруста в рёбрах, прижимал меня к своей груди, принимая весь вес на себя. Мы камнем неслись вниз, и чёрная вода стремительно неслась навстречу, разрастаясь до размеров целого мира.
В этот последний, растянутый миг, когда до ледяной поверхности оставались считаные футы, он рывком поддел мой подбородок и направил мои губы на всетречу к своим. Его ладони зафиксировали мой затылок и подбородок, не давая отвернуться. Я видела, как его зрачки расширились, заполняя собой всю синь радужки. Он не давал мне времени на вдох или протест.
А затем он меня поцеловал.
Это не было прощанием. Это было запечатывание. Он пил меня, как пьют последнюю воду в пустыне, и я отвечала с такой же исступленной жадностью. Время загустело, превратив падение в медленное, тягучее падение сквозь сироп. Я чувствовала каждую его ресницу, щекочущую мою скулу, каждый неровный вздох, смешивающийся с моим.
Вкус был ошеломляющим: удар озона, леденящая сладость талого снега и под всем этим — едва уловимая горечь полыни, запах его кожи, за который я готова была продать душу. Пальцы сами впились в его плечи, оставляя, я знала, полумесяцы от ногтей, но боли не было. Был только этот поцелуй — отчаянный, горький акт передачи всего, что он не успел сказать.
«Проснись», — прошептал он прямо мне в разум, и этот ментальный голос прозвучал как раскат грома, разрывая наваждение. Он отстранился, но его глаза цвета талого снега всё ещё были в дюйме от моих. В них больше не было льда — только бесконечная, затопляющая тоска. А в следующий миг ледяная, удушающая вода сомкнулась над нами, вырвав из груди последний крик, выжигая легкие холодом.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
