РПГ по-гречески: Проклятие Геры

Глава 1 Чужак

— Не дышит, — сказал кто-то надо мной.

Я хотел возразить. Но для этого пришлось бы как раз набрать воздуха в лёгкие, а я, как им показалось вначале, и впрямь разучился выполнять столь базовую функцию, как поглощение кислорода.

Первый вдох я тащил из себя, как полное ведро из глубокого колодца, причём без дополнительных вспомогательных инструментов. И не скажу, чтобы мне сильно понравилось. Воздух оказался горячим, густым и… пыльным. Из-за чего он будто ободрал мне горло, тяжело упал в грудь и вместе с этим резко вышел обратно длинным хриплым кашлем. После чего произошло то, что часто бывает со старым компьютером, которому написали первую строчку кода: «Hello, World!»

Огромная волна, состоящая из чувств, обрушилась прямиком на мою страдальческую тушку. Сначала это был камень. Он лежал у меня под спиной, весь из себя такой холодный и шершавый, впивающийся в лопатку с упорством самого закоренелого клеща.

Потом, как ни странно, пробудилась голова. Хотя по ощущениям казалось, что она тоже превратилась в камень, только, как ни странно, изнутри. Несмотря на это, ей ничто не мешало выпускать из своего нутра что-то тёплое и липкое, стекающее от виска к уху, а там недалеко и за шею, и каждый удар сердца отдавался в затылке гулом, словно били в медный таз.

После мне также разблокировалось чувство обоняния. И скажу я вам: вот не будь его, я бы даже не расстроился. Пыль, пот, раздавленная навозная куча и сухая ячменная солома, нагретая так, что от неё пахло хлебом, — единственное, наверное, что пахло здесь достойно. И завершающим аккордом в аккомпанементе ароматов была кровь.

Моя, как выяснилось после.

— Во имя Зевса, он живой! — После высказанного факта кто-то начал неистово меня трясти за плечо. — Эй, Ксен! Ксен! Проснись!

— Я же говорил, — отозвался другой голос. — Сорную траву камнем не убьёшь.

Мои глаза разомкнулись, открывая небывалый вид.

Небо было белым. Не голубым, не синим, а выжженным добела, как кость на солнце. Его, кстати, почти целиком закрывали головы. Пять или шесть, лохматых и загорелых до цвета кожаных ремней, с одинаково настороженными лицами. Так смотрят на собаку, которая то ли укусит, то ли вот-вот сдохнет: но и то и другое потребует одинаково от смотрящих каких-то действий.

— Ух, парень, умеешь же ты напугать! Ты так долго не дышал, — отозвался тот, что постарше. Наверное, единственный из присутствующих, у кого на голове полностью отсутствовал какой-либо намёк на шевелюру. Про таких говорят: лысый, как бильярдный шар. А вот растительностью на лице он, напротив, обделён не был: седая длинная борода, из которой клочками торчали частицы сена, травы и грязи. В общем, дед держал мою голову на коленях и вытирал мне висок краем собственной рубахи. А рубаха у него была такой, что вытирал он меня скорее грязью, чем куском грубой ткани. — Я уж думал монеты искать. Для Харона.

— Нашёл? — вопрос прозвучал со стороны, от мужчины средних лет, который внешне мало чем отличался от других точно таких же грязнуль.

— Откуда? У нас в руках сроду ничего круглого не было, если только коровьих лепёшек не брать в счёт.

Оборванцы засмеялись. Тихо и коротко, настороженно при этом оглядываясь по сторонам. Будто чего-то опасались.

К своему удивлению, меня это абсолютно не волновало, но зато заволновало меня совершенно иное: почему я их понимал? Эта странность дошла до меня только секунд через десять после моего пробуждения: я не помнил, чтобы когда-нибудь учил этот язык. Родным он мне точно никогда не был, да и в Греции я вроде бы ранее не был замечен. Хотя откуда мне знать? Так, стоп, а почему я уверен, что это греческий?

Люди рядом шептались, а тем временем я совсем ушёл в себя. Ведь в своём, не сказать чтобы подходящем, состоянии я вообще ничего не помнил.

Поднапрягшись, я попытался пошарить внутри себя, как шарят по карманам в темноте, и вытащил оттуда ровным счётом ничего. Как кот из мультика, который хотел заплатить за целый дом мятым фантиком, кривой скрепкой и чем-то, подозрительно похожим на труп старой мухи. Вот так же и я: НИ-ЧЕ-РТА. Ни имени, ни лица, ни дома, ни матери, ни вчерашнего даже дня. Пустота была чистая, аккуратная, без единой пылинки. Такую обычно оставляют после себя очень добросовестные грабители.

Зато в этой пустоте нашлась одна вещь. Одна, но твёрдая, как валун посреди ровного поля.

Мифы.

Не все, далеко не все. Да и те, которые я помнил, были порезаны на куски и обрывки, так же как помнят старые песни: где-то целый куплет, а где-то одна строчка и мотив. Кое-где я помнил, кто чей сын, кто с кем поссорился, кто в кого превратился и по чьей вине. Помнил, что Зевс не пропускал ничего, что дышит, и кое-что из того, что не дышит. Помнил, кому нельзя оглядываться на выходе из подземного царства, кому не стоило ткать лучше богини и куда Ахиллу лучше не получать стрелу.

Вот странность… Собственное имя я забыл, а в том, что у Ахилла слабая пятка, был уверен, как в собственной руке.

Может, я историк, вдруг подумалось мне. Или просто начитанный бедный студент. Вторая версия казалась правдоподобнее, но первая звучала приличнее, и я выбрал её как истину. Значит, с этого дня я историк. Хотя почему с этого, если я им уже и так был… Короче, неважно. Мы нашли, от чего можно отталкиваться, а это уже неплохое начало. Так, глядишь, я и вспомню даже место, в котором очутился.

Пока я обдумывал, кем стану, когда «вырасту», во всяком случае морально, тот самый лысый дядька наклонился ко мне и тихонько прошептал, почти не шевеля губами:

— Вставай. Медленно. И не смотри на него.

— На кого «на него»? — не в силах сдержать любопытство, прошептал я в ответ. И тут проявился ещё один факт, который выбил меня из колеи. Собственный голос — он был каким-то… ну не знаю, чужим, что ли: хриплый и басовитый, словно ржавая петля от дверцы старого дома отвалилась и ударилась о створки пустотелого камня. В общем, совсем не знакомый мне голос.

— На него, — продолжил, как прежде, крепкий на вид дедуля и качнул головой туда, где толпа расступалась, как воды перед Моисеем. Только в роли моря выступало море голов. Кто-то из полуголых бомжей вдруг резко и деловито занялся своим серпом, да с таким видом, словно на войну с ним собрался. Кто-то стал разглядывать собственные ноги, будто там начала расти третья конечность, хотя она там априори отсутствовала. И таких товарищей было… да в целом все, кроме того лысого. Из-за чего солнце ударило мне в лицо — хоть что-то здесь не вызывало чувства самозванца. Потом его снова закрыла фигура, но теперь мне незнакомая.

Это был широкий человек. Про таких обычно говорят: «Да он как целый шкаф! Вот такой ширины, вот такой вот высоты!» Или это так про каравай говорят… Неважно. В целом и главном приветливости в нём было ровно столько же, сколько в этих бездушных объектах. На лице у него застыло выражение человека, которого когда-то давно отпердолили во все незаконные отверстия, а после ещё и заставили благодарить и кланяться до самого пола. Хотя если это и правда Европа, да ещё и Греция, так сказать, историческая родина жопорванцев, то это, наверное, даже может быть правдой.

— Живой? — Он ткнул мою босую ногу носком сандалии. Без злобы, но с неким чувством отвращения: так обычно проверяют, не сгнил ли мешок с картошкой. — Вот и славно. А то хозяин вычел бы с меня за порчу.

Что значит «хозяин»?.. И в каком смысле «за порчу»? А при чём тут, собственно, я?

— Он очнулся, Кратет, — подала голос моя импровизированная лысая подушка. — Только голова у него…

— Голова у него всегда была дырявая. Так что не вижу ровным счётом ничего нового.

Вот так пошутил, вот это я понимаю. Тут хочется процитировать мем «Я просто похлопаю». Сам бы посмеялся, да вот что-то не до смеха как-то.

— Встать. Серп в руки — и пошёл. Ячмень сам себя не сожнёт, а до заката мне нужен весь этот участок, — властно протянул великан, растягивая каждую гласную.

Дальше этого явно не разбирающегося в медицине уважаемого я слушать не стал. Ведь буквально из-за его широкой спины вышел уж больно подозрительный мальчишка. Лет четырнадцати, наверное, единственный, кто был в чистой белой тунике, и при этом с пращой, намотанной на шею, как ожерелье. Он смотрел на меня с неподдельным разочарованием, с каким смотрят на дичь, которая упала замертво на чужие угодья.

— Надо же, — недовольно протянул срывающимся голоском этот вытянутый глист. — А я думал, что попал прямиком в цель.

— Дексий, — вздохнул Кратет таким тоном, будто это слово было целой воспитательной беседой. — Это хозяйская собственность. Сколько раз я тебе уже говорил!

— Да, — согласился мальчишка и лениво раскрутил пращу. — Но мне ведь всё равно нужно на чём-то тренироваться, а кто, как не раб, будет самой лучшей мишенью?

Вот сопляк, подумал я. Человек лежит перед ним в крови, а он расстроен из-за неудачного броска и факта выживаемости бедолаги. Мне захотелось отобрать у него эту тряпку и показать, каким концом ею бьют по одной малолетней заднице. Вслух я, разумеется, не сказал ничего. Всё-таки я также отлично расслышал вторую часть фразы, которая говорила о куда большем, чем казалось на первый взгляд, и отвечала на большинство моих вопросов.

Я — раб.

Теперь можно подытожить. Я историк, что знает греческий, но ранее совсем в нём не разбиравшийся. Также у меня есть познания о неких мемах и мифах, вот только лишь одно удавалось контролировать полностью, а второе — скорее неосознанно всплывающие фрагменты. Голос не мой, да и в целом сказывается ощущение невозможности всех обстоятельств. А, и чуть не забыл: как вишенка на торте, я ещё и РАБ!

А следом в голову пришла ещё одна мысль, и от неё стало холоднее, чем от любого камня.

Нет, конечно, это может быть и бред сумасшедшего, но… а что, если пустота у меня внутри появилась не от удара? Под пустотой я имею в виду мою память и чувство, будто я не в своей тарелке. Что, если удар просто освободил место? Если так, то хозяин этого тела жал ячмень и оказался на пути ленивых упражнений надсмотрщикова сынка, который всё ещё раскручивал на своей длинной шее кусок тканевой пращи. Оставался главный вопрос: это был я? Или тот, в кого попали, как раз-таки не вернулся, и вместо него пришёл уже истинный я? Да и что это значит — «истинный я»?

Пока получается откровенный бред сумасшедшего. Меня здесь знают, зовут по имени, значит, я и есть тот самый Ксен, которому просто отшибло память. Наверное. А может, и нет. Сейчас я не поручился бы даже за то, что небо голубое.

Кем бы я ни был, одно я знал точно: я — не тот парень, в которого можно безнаказанно кидаться камнями. А ещё…

И в ту же секунду перед глазами, поверх белого неба и широкого лица, очень похожего на свиное рыло, вспыхнула надпись. Тонкая и светлая, как царапина иглой по стеклу. Я моргнул, но она осталась на месте. Повернул голову — она поплыла следом, не отстав ни на волос.

[▚Ϟ⟁ΝΟΣ]

Прочитать это я не смог. Как должны выглядеть греческие буквы, я почему-то знал, но эти знаки, честно, видел впервые: они явно не принадлежали ни одному алфавиту, который хранился бы в моей голове. Причём надпись будто пыталась прогрузиться. Знаки дёргались, мигали, менялись местами, словно перебирали все алфавиты мира в поисках подходящих букв и никак не могли сойтись в одном мнении. Выходила какая-то белиберда. Кракозябры, как сказал бы любой, кто хоть раз открывал файл не в той кодировке. Только последние три выглядели прилично, как окончание какого-нибудь греческого слова. Остальные походили на следы птицы, прошедшей по мокрому песку.

Ну вот, приехали: теперь у меня ещё и галлюцинации от внутричерепного кровоизлияния. Если здесь есть суд по защите рабов и их здоровья, то я не побрезгую и возьму компенсацию как с бестолкового родителя, так и с не менее тупого чада.

— Ксен! — рявкнул Кратет. — Ты ослеп или оглох?

От резкого выкрика я даже на автомате привстал. Мир качнулся, потом нехотя встал на место. Лысый подхватил меня под локоть, и я впервые увидел, где нахожусь.

Поле тянулось вниз пологим склоном, золотое и колючее, разрезанное рядами рабов, как волосы гребнем. Дальше, за рощей серебристых олив, равнина уходила к морю, и море лежало на горизонте тонкой синей полосой, будто кто-то провёл по небу ногтём. А прямо передо мной, на низком каменистом холме, стояла крепость.

Стены были странные. Таких глыб не мог сложить ни один человек: каждая размером с хорошего вола, и лежали они друг на друге так плотно, что между ними не прошёл бы и нож. Про одни такие стены предание говорило, что их клали киклопы, одноглазые мастера, наёмники для работы, на которую у людей не хватало ни сил, ни храбрости.

Где я, оставалось только гадать.

Название места вертелось словно где-то на языке, но всё никак не приходило тем приятным осознанием, когда ты наконец вспоминаешь то самое слово.

Додумать мне, как водится, не дали.

— Ксен! — Кратет, судя по всему, имел привычку начинать каждую фразу с моего имени, как другие начинают с «доброго утра». — Чего встал, как статуя Всеотца? Серп в руки!

Серп мне сунули в руку не глядя. Будто вручили не орудие труда, а пропуск обратно в строй: держи и не задерживай очередь. Рукоять была деревянная, потемневшая от чужих ладоней и времени, лезвие — полумесяцем, щербатое и острое ровно там, где надо. Удивительно, что таким всё ещё кто-то вообще пользуется.

А надпись так и висела перед глазами. Всё та же белиберда, которая упорно пыталась прогрузиться. Мешала она примерно как муха, которая садится тебе на нос ровно в тот момент, когда обе руки заняты. Я мотнул головой. Потом махнул на неё рукой, причём буквально, той, что была без серпа. Надпись, кажется, обиделась и уползла куда-то на самый край зрения.

И я о ней забыл. Честно. Как забывают о будильнике, который выключили со словами «ещё пять минуточек». Забыл до самого вечера.

Жать я, как ни странно, умел. Вернее, умело тело: руки сами брали пучок колосьев, подрезали у самой земли, перекладывали в левую ладонь, вязали и брали следующий. Ш-ш-шух — пучок. Ш-ш-шух — второй. Прямо как у офисного работника со стажем, который на автомате жмёт «копировать» и «вставить», даже не глядя на клавиатуру. Голова в работе не участвовала. У неё были дела поважнее: она пыталась понять, куда, собственно, нас занесло.

И первой версией у неё была секта.

Нет, а что? Всё сходится. Люди в одинаковых затасканных тряпках. Никакой связи с внешним миром. Строгая иерархия: где-то наверху некий «хозяин», пониже — надсмотрщик с плетью, а в самом низу — мы, грешные и никчёмные рабы. Наверняка где-нибудь в той крепости на холме сидит гуру, бородатый, весь в белом, и вещает, что путь к спасению души лежит через ручную жатву ячменя. Вон и Дексий в белом. Может, кандидат в гуру. Так сказать, стажёр.

Хотя постойте. Рабы? В наше время? За такое вообще-то сажают, причём надолго и с конфискацией имущества, которое, кстати говоря, потом отпускают на волю. Значит, секта не просто бедная, а ещё и очень хорошо спрятанная, раз до неё до сих пор не добралась полиция.

Я покосился на мальчишку. Тот сидел на краю поля, в тени оливы, и от нечего делать пулял из пращи по воробьям. Воробьи, надо отдать им должное, уворачивались куда лучше, чем покойный… ну, или не покойный. В общем, лучше, чем тот, кто стоял утром на моём месте.

Вот же мелкий засранец, подумал я. Будь у меня такая возможность, я бы этой пращой… Ладно. Возможности не было. Но это пока.

В общем, если это секта, то где, извините, техника? Нет, я понимаю, что есть всякие сумасшедшие, которые полностью отказались от любого технологического прогресса. Но ведь хоть что-то должно быть… Я выпрямился, вытер пот со лба и огляделся. Поле было огромным. Золотое море ячменя от холма до самых олив. Нормальный комбайн прошёлся бы по этому бесконечному полю за пару часов, и это ещё с перерывом на обед. Ну хорошо, пусть не комбайн. Пусть трактор. Пусть хотя бы самый захудалый „Беларусь“, чихающий салярой каждый десятый метр. Пусть мотоблок, в конце концов! Но нет. Человек двадцать с серпами, три осла и один надсмотрщик с сыном, которых я и так записал в непарнокопытные. Хотя от этого производительность труда лучше не становилась. Ощущение такое, будто я переместился в картинку из учебника истории, причём из той главы, которую все пролистывают.

Ладно, допустим, сектанты против техники. Бывают же такие. Но тогда где всё остальное? Я начал искать, причём всерьёз, как ищут потерянные ключи. Провода? Ни одного столба, если не считать того, на котором висел какой-то медный лист. Асфальт? Только пыльная колея, разбитая копытами и колёсами телег. Пластиковая бутылка в канаве? Даже у самых упоротых сектантов где-нибудь да валяется пластиковая бутылка, это закон природы. Здесь же не валялось ничего, кроме коровьих лепёшек, о которых я уже был наслышан.

Я задрал голову. Небо было по-прежнему белым и пустым. Ни одного, к моей печали, мимо пролетающего самолёта не было. Ни одного белого хвоста от реактивного двигателя. Только высоко-высоко кружила какая-то птица, и та, судя по её виду, тоже не понимала, что тут происходит.

Ладно. Версия номер два: реконструкторы. Есть же люди, которые по выходным надевают кольчуги, берут деревянные мечи и едут в лес играть в рыцарей. Может, тут то же самое, только про Грецию. Такой себе фестиваль «Античная жатва». Вот только реконструкторы не кидаются друг в друга камнями. Ну, по крайней мере, не настолько метко. И не носят на спинах шрамы от плети, а я, пока мы шли рядами, успел насмотреться на чужие спины. Шрамы там были такие… Ух-х-х, аж вздрогнуть хочется от одного взгляда на них. Такие за выходные точно не нарисуешь.

Версия номер три: розыгрыш. Скрытая камера. Сейчас из-за оливы выскочит ведущий с микрофоном, все засмеются, мне вручат полотенце и бутылку воды, а этот выпуск покажут в субботу вечером. Я даже минуты две добросовестно разглядывал оливы в поисках объективов. Объективов не было. Зато была ящерица, которая смотрела на меня с таким же недоумением, с каким я на неё. Да и для розыгрыша бюджет великоват. Одни стены чего стоят. Такие декорации ради одной передачи не строят. Такие декорации, если честно, вообще никто не строит. Их в лучшем случае раскапывают. А ещё эту догадку не поддерживал тот факт, что у меня было вполне реальное телесное увечье и дыра размером с целую галактику в собственной памяти.

Версия номер четыре: я сплю. Или лежу в коме, и всё это мне снится. Эта версия понравилась мне куда больше остальных. Красиво, научно и, главное, ни к чему не обязывает. Но во снах, скажу я вам, не бывает таких мозолей. И пот во сне не щиплет глаза. И спина во сне не болит так, будто по ней проехался тот самый трактор, которого здесь так не хватает! Ущипнуть себя? Спасибо, меня уже ущипнули. Камнем… В висок.

Так что вперёд снова вышла версия номер один. Секта. Очень бедная, очень древняя и очень серьёзно относящаяся к своему делу секта.

Лысый жал в соседнем ряду. Двигался он удивительно легко для своих лет и каждый раз, когда Кратет уходил на другой край поля, начинал говорить вполголоса, не поворачивая головы. Как шпион в плохом кино.

— Ты чего это так внимательно всё разглядеть пытаешься, словно разум помутился? Иль забыл, где находишься?

О, а в целом и впрямь, чего это я вдруг тут своим повреждённым мозгом всё понять пытаюсь? У меня ведь буквально перед глазами самый настоящий источник всех интересующих меня ответов рядышком стоит.

— А я и правда забыл, где я. — Кривить душой я не стал и сразу признался лысому, судя по всему, такому же рабу.

— Эх, если так… Бион, — начал вдруг он, приложив свободную руку к своей груди. — Это меня так зовут. Мало ли, вдруг ты и это забыл.

— Забыл, — признался я. — Я вообще буквально всё забыл. А вы, любезнейший, не могли бы повторить, как меня зовут?

— Тебя Ксен.

— Это моё имя?

— Нет, лишь прозвище. — Бион ловко перехватил сноп. — Тебя три года назад привезли с фракийцами. Ни слова не понимал, глазел по сторонам, как на ярмарке, примерно как сейчас. Вот и стали звать тебя Чужаком. То бишь Ксен.

Ксенос. Чужак, гость, пришелец. Ну хоть что-то обо мне стало известно наверняка: я чужой. Причём, похоже, даже самому себе.

Раз уж мне попался разговорчивый сектант, грех было этим не воспользоваться. Я решил провести небольшое расследование. Аккуратно, чтобы не спугнуть.

— Бион, а какой сейчас год?

Он посмотрел на меня так, будто я спросил, какого цвета у него печень.

— Год? Ну… третий, как тебя привезли. Год как год. Урожайный.

Понятно. Летоисчисление у них своё. Типично для секты.

— А телефон у кого-нибудь есть? Ну, позвонить.

— Теле… что?

— Ничего. Забудь.

Совсем изолированные, отметил я. Даже о телефонах не слышали. Или очень хорошо притворяются. А притворяться так хорошо умеют только две категории людей: актёры и сумасшедшие. Актёров я уже из своего списка вычеркнул.

— А кто у вас главный? Ну, самый-самый. Учитель. Гуру.

— Главный у нас Кратет, — терпеливо, как ребёнку, объяснил Бион. — Над Кратетом — управитель. Над управителем — хозяин. Над хозяином — боги. А над богами… — Он задумался. — Говорят, над богами тоже кто-то есть. Но об этом лучше не спрашивать.

Пирамида. Классическая пирамида, как в любой уважающей себя секте. Не хватало только членских взносов. Хотя рабский труд, если подумать, и был самым что ни на есть членским взносом.

— А хозяин у нас кто?

— Как кто? Царь.

— Царь чего?

Бион покосился на меня с жалостью.

— Тебе-то какая разница, полудурный? Для раба все цари на одно лицо. Жнёшь на одного, жнёшь на другого, а спина болит одинаково.

Он помолчал и добавил совсем тихо:

— А вообще ты за три года столько слов не сказал, сколько сегодня. Видать, камень хорошо мозги встряхнул. Ты с этим поосторожнее.

— С чем?

— Со словами. — Бион срезал пучок, связал, бросил. — Я себя хоть философом и не считаю, но на втором году рабства понял главное: думать нам никто запретить не может. А вот открывать рот, чтобы мысли излагать… Поверь, лучше даже не проверять.

— Хорошая философия.

— Дешёвая. Зато проверенная.

Три года столько слов не сказал. Выходит, прежний Ксен был молчуном. А я, судя по всему, болтун, каких ещё поискать. Значит, либо камень и правда что-то во мне встряхнул, либо… Об этом «либо» думать не хотелось. Совсем.

Полдень навалился на поле, как пьяный сосед на плечо: тяжело, жарко и без спроса. Спина превратилась в одну сплошную жалобу, а солнце — в тяжёлую руку, которая прижимала меня к земле. На ладонях вздулись новые мозоли поверх старых, а под старыми, как выяснилось, лежали ещё более старые. Прямо культурные слои почвы, как на раскопках древности. Окажись я и вправду историком, мог бы написать по ним неплохую диссертацию: «Рабство как оно есть. Том первый».

И вот тут версия с сектой дала первую трещину. Мозоли. Трёхлетние мозоли, слоями. И шрамы на собственной спине: я нащупал их, когда пытался почесаться. Старые, давно зажившие. Тело было самым что ни на есть настоящим документом, доказывающим мою неправоту. Рабство оставило на нём письмена, которые читались без всякого словаря: здесь били, здесь пороли, а ещё, судя по всему, так себе кормили.

Это что же получается? Если это секта, то я в ней уже минимум три года. Пашу, жну, получаю плетью. А сам ничего этого не помню. Либо это моё тело, и я просто всё забыл. Либо…

Ну вот. Опять это «либо». Как меня это уже бесит! Не успел я подобрать оскорбительное прилагательное в честь всей ситуации, в которой находился, как подошло время перерыва. Удивительно но он тут оказывается тоже есть. Во время когда солнце уже становится тебе не приятным приятелем, а последним, закореневшим гондо... В общем как позже стало мне известно, в это время приносят нам немного воды. Её везли на осле, в большой амфоре, и разливал её сам Кратет, причём с таким лицом, будто каждая чашка была подарком из его личного кармана. Рабы выстроились в очередь молча, опустив глаза, как в столовой, где повар может плюнуть тебе в тарелку, если ему не понравится твоё лицо. Вода была тёплой, с привкусом глины, и пахла так, будто её набрали из лужи, в которой до этого мыли того самого осла. Но, к моему удивлению, ничего вкуснее я в жизни не пил. Во всяком случае, в той её части, которую помнил.

Пока я пил, у самой моей ноги что-то щёлкнуло о землю, и в пыль отскочил камешек. Я поднял глаза. Дексий с края поля помахал мне рукой. Вежливо так. По-соседски.

— Промахнулся! — радостно сообщил он на всё поле. — Это я по воробью.

Воробьёв рядом со мной, как можно было догадаться, не наблюдалось. Зато моя явно кислая морда наблюдалась явно лучше любого пернатого. Я сжал чашку так, что глина скрипнула.

Кровь ударила в виски, туда, где ещё не до конца засохла старая. Мне очень захотелось подойти к этому малолетнему дебилу в белом платьице, отобрать у него пращу и объяснить, куда её можно засунуть, да так глубоко, что ни один современный врач вытащить не сможет.

Думать нам никто запретить не может. А вот открывать рот, чтобы мысли излагать… Кажется, философия Биона только что сэкономила мне ещё одну дырку в голове.

Кратет, проходя мимо, даже бровью не повёл. Видимо, стрельба по рабам в этой секте числилась чем-то вроде утренней зарядки: очень полезно для здоровья. Правда, не для того, в кого стреляют.

После полудня время стало вязким, как смола. Серп ходил вверх-вниз, ячмень ложился, снопы росли. Цикады в оливах трещали без перерыва, как старый вентилятор, который никто не догадался выключить. Я попытался считать снопы, чтобы не сойти с ума, но сбился на сто двенадцатом. Потом попытался вспомнить хоть что-нибудь о себе. Опять ничего. Зато откуда-то всплыла песня про каравай, причём сразу целиком: «Вот такой вышины, вот такой нижины…» Вышины, значит, а не высоты. Это я, выходит, помню. А маму — нет.

К вечеру я вообще перестал думать. Голова наконец сдалась и уступила место телу, а тело знало только одно: взять, подрезать, связать, бросить. Взять, подрезать, связать, бросить. И знаете, в этом было даже что-то медитативное. Если не считать того, что каждое «взять» отдавалось в спине так, будто по ней стучали молотком.

Солнце уже садилось за холмы, когда я подрезал последний пучок на своём ряду. Распрямился. Спина хрустнула так, что, кажется, услышал даже Дексий. Передо мной лежало сжатое поле, колючее и рыжее, утыканное снопами, как спина ежа. Весь участок. До заката, как и хотел Кратет.

Кратет стукнул черенком плети по медному листу на столбе, и звон поплыл над полем. Самый приятный звук за весь этот бесконечный день.

И тут перед глазами снова вспыхнуло.

[Дополнительное задание выполнено: Сбор урожая]

[Награда: 60 опыта]

Я так и замер с последним снопом в руках.

Какое ещё задание? Я ничего не брал. Я не нажимал никакого «принять». Меня вообще никто не спрашивал! Просто сунули серп и велели работать.

А надпись, та самая, про которую я благополучно забыл ещё утром, вдруг выползла с края зрения на самую середину. Знаки наверху всё так же дёргались в предсмертных муках, пытаясь собраться во что-то единое и осмысленное, и всё так же без какого-либо толку.

[▚Ϟ⟁ΝΟΣ]

А под ними, ровно, чётко и без единой ошибки, одна за другой стали появляться строчки.

[Класс: Раб]

[Сила: 5]

[Ловкость: 5]

[Выносливость: 5]

[Разум: 5]

[Воля: 5]

[Клеос: 0]

[Навыки: 2]

Я обомлел.

Сноп выпал у меня из рук. Я этого даже не заметил.

Характеристики… Самые настоящие характеристики, как в… Слово вертелось на языке, совсем как утром название этого места. Только в этот раз оно пришло сразу, без всякого сопротивления.

Как в игре.

Класс — раб. Ну спасибо, капитан Очевидность, а то я сам не догадался. Сила, ловкость, выносливость — по пятёрке, ровненько, как у безликой массовки, которую рисуют на заднем плане, чтобы главному герою было кого спасать. Что такое клеос, я по-прежнему понятия не имел, но ноль напротив него почему-то задел. Навыков два. Вот только что это за навыки, я понятия не имею.

А в самом низу, отдельно от остальных, горели ещё две строки.

[Уровень: 1]

[Опыт: 60 / 240]

Шестьдесят из двухсот сорока. Четверть уровня за один день с серпом. Значит, ещё три таких дня — и второй уровень. Если, конечно, моя спина эти три дня переживёт.

Я стоял посреди сжатого поля, смотрел на светящиеся строчки и чувствовал, как все мои версии одна за другой тихо складываются, как карточный домик. Секта? Сектанты не умеют вешать надписи прямо в воздухе. Реконструкторы? Тем более. Розыгрыш? Таких бюджетов не бывает даже в Голливуде. Сон? Во сне не бывает таких ощущений.

Оставалась одна версия. Самая безумная, зато единственная, в которой всё сходилось. Уровни. Опыт. Классы. Задания с наградой. Я знал, что это такое. Это я помнил так же твёрдо, как ахиллесову пяту. Классическая РПГ, только почему-то по-гречески. Неужели я в видео игре!

Вдруг вылезла ещё одна табличка, перекрывающая все остальные, и её красный свет явно не обещал стадо радужных пони.

[ВНИМАНИЕ! ВРЕМЯ ДО АННИГИЛЯЦИИ: 6 МЕСЯЦЕВ 14 ДНЕЙ 00 ЧАСОВ]

[ВНИМАНИЕ! ВРЕМЯ ДО АННИГИЛЯЦИИ: 6 МЕСЯЦЕВ 13 ДНЕЙ 23 ЧАСА 59 МИНУТ 59… 58… 57…]

Так, а вот это уже не смешно. Какого хера!...

Глава 2 Хардкор

Глава 2. Хардкор

Цифры тикали. Ровно, без спешки, по одной секунде за раз, как капли из плохо закрытого крана. Красная табличка висела прямо поверх всего поля, даже не давая пробиться лучам заходящего солнца, и закрывала собой примерно всё, что у меня ещё оставалось в этой жизни. То есть, если честно, не так уж и много.

[ВНИМАНИЕ! ВРЕМЯ ДО АННИГИЛЯЦИИ: 6 МЕСЯЦЕВ 13 ДНЕЙ 23 ЧАСА 58 МИНУТ]

Я попытался махнуть на неё рукой. Утром с непонятной белибердой этот фокус сработал. А вот с этой девицей, видимо, всё не так просто. Табличка, что всё ещё закрывала мне обзор, даже не дрогнула. Висела себе и мигала красным, как сигнализация космического корабля, которая кричала о скором крушении.

Ладно. Раз это игра, значит, где-то должна быть кнопка меню. В любой игре есть меню. Даже в самой криворуко нарисованной, которую бухой студент склепал за выходные.

— Меню, — шёпотом кинул я первое, что пришло на ум.

Ничего.

— Настройки... Пауза... Выход! — Я подумал и добавил на всякий случай: — Логаут?

Снова ничего. Оставалось последнее средство. То самое, которое, насколько я помнил, закрывало вообще любую игру.

— Альт, эф четыре, — твёрдо прошептал я.

Клавиатуры к этой игре, увы, не прилагалось. Видимо, так же, как и голосового управления.

Табличка продолжала тикать. И единственной реакцией, которую я получил, был подозрительный взгляд, да и то от неподалёку работающего мужика средних лет. Посмотрел на меня, на пустой воздух перед моим носом, снова на меня и медленно отодвинулся подальше, видимо, решив, что камень всё-таки сделал своё дело и отправил мой ум в потусторонний мир... По крайней мере, лицо у бомжеватого раба проецировало именно эти мысли. И, чёрт возьми, он ведь даже не ошибся.

Я бы тоже отошёл на пару сотен метров от психа, который постоянно что-то бубнит себе под нос и выдаёт всякие никому не понятные слова.

— Помощь, — сам в это не веря, попытался я вызвать голосового помощника.

Ну, как можно было догадаться, это бесполезное действие не увенчалось успехом, так же как и предыдущие попытки. Ни подсказок, ни обучения, ни бородатого старца с восклицательным знаком над головой, который объяснил бы новичку, что тут к чему. Только красные цифры и одно слово, которое нравилось мне всё меньше и меньше.

Аннигиляция.

Я покатал его на языке. В играх так не говорят. В нормальных играх пишут «Конец игры», «Вы погибли», «Потрачено», в конце концов. А аннигиляция — это что-то из учебника физики. По-моему, это когда частица встречает античастицу, и от обеих не остаётся ничего, кроме вспышки.

О как сказанул! А может я и правда студент?

Хотя постойте. Может, это название такое, чисто для пафоса? А на самом деле через полгода сервер закрывают, и все расходятся по домам. Звучит почти обнадёживающе. И даже вполне реально.

Вот только куда — по домам? Я попытался вспомнить свой дом и упёрся в ту же чистую, аккуратную пустоту, что и утром. Ни квартиры, ни комнаты, ни дивана, ни даже паршивого коврика у двери. Если там, за таймером, и есть какой-то выход, то я понятия не имел, куда он ведёт.

Вывод напрашивался сам. Неприятный, но честный.

Видимо, у меня просто хардкор-режим стоит где-то в несуществующих настройках. Одна жизнь, и та без сохранений.

Солнце тем временем коснулось верхушек олив. Море на горизонте потемнело и стало цвета старого вина. Рабы вокруг разгибались, держась за поясницы, и молча стаскивали последние снопы в копны. Никто не болтал, никто не радовался концу работы. Радоваться здесь, похоже, тоже полагалось только с разрешения. С моря потянуло прохладой, первой за весь день, и я поймал себя на том, что подставляю ей своё лицо, как проголодавшийся кот кормящей руке двуногого.

— Ксен! — Голос Кратета, как обычно, начался почему-то с моего имени. — Особое приглашение нужно? Давай шагай сюда и сдавай серп!

Я в последний раз махнул на табличку, и та, кажется, сжалилась. Окно с характеристиками свернулось обратно в строчку белиберды, а красная табличка хоть и не исчезла совсем, но съёжилась и уползла в нижний угол зрения. Там и осталась. Маленькая, красная, назойливая, как уведомление о том, что у телефона садится батарея. И избавиться ведь даже нельзя. Тут-то, как телефон, не выключишь. Только если самому уснуть, хотя это не точно. Не факт, что и во сне я не буду видеть что-то подобное. Хотя будет тот ещё прикол, если я вместо сновидений буду смотреть рекламу. Бррр. Нет, тогда я точно скинусь вон с тех скал и заспидраню этот тупой таймер. А пока остаётся только смотреть, как убывают проценты заряда. В моём случае — время.

Серпы Кратет собирал у края поля сам. Каждый раб подходил, отдавал серп рукоятью вперёд и отходил в сторону, а Кратет принимал их и считал вслух. Потом пересчитал ещё раз. Девятнадцать рабов, девятнадцать серпов. Серпы здесь, судя по всему, ценили больше, чем людей. Вон как ласково укладывал в повозку. Хотя это и немудрено: серпы — буквально единственное, что ещё хоть как-то можно связать с технологической ветвью человечества. А здесь их, наверное, ещё и вручную выковывали: по крайней мере, каждое такое орудие труда выглядело индивидуально .

Свой серп я отдал последним. Отдавать его мне почему-то не хотелось. За день мы с ним, можно сказать, идеально сработались. И я даже не задумывался, как работаю, будто он сам это делал за меня. Хотя, конечно, я понимал, что это всё делало моё нынешнее тело, привыкшее к подобным работам за три года.

Потом нас погнали к усадьбе. Именно погнали, другого слова тут не подберёшь. Как стадо баранов. Впереди шагал Кратет, за ним — пыльные, сгорбленные и молчаливые мы. Только колокольчиков не хватало, ей-богу. Бион шёл где-то в середине и пару раз оглянулся на меня. Наверное, проверял, не умер ли я где-нибудь по пути. Замыкал шествие Дексий в своей белой тунике. Он то и дело наклонялся и подбирал с дороги камешки. Давая намек на продолжение завтрашней охоты, на ничего невинных рабов.

Дорога петляла между оливами. Деревья здесь были старые, кряжистые, с перекрученными стволами, будто кто-то выжимал их, как мокрое бельё, да так и бросил. Солнце садилось у нас за спиной, и наши тени уходили далеко вперёд, длинные и тощие. Ещё тощее нас самих. Где-то блеяли козы. Над крышами усадьбы поднимался дым, и от этого дыма у меня в животе что-то жалобно заурчало. Я, в отличие от тела, прекрасно знал, что такое вкусный ужин.

Усадьба оказалась целым хозяйством. Большой дом за белёной ограды, загоны, навесы, колодец с каменным корытом, а на отшибе, подальше от дома, — сарай. Догадаться, где тут живут рабы, было несложно. Обычно это самое некрасивое здание в округе.

Из-за ограды доносились голоса, смех и стук посуды. Там тоже ужинали. И, если верить носу, ужинали жареным мясом с чем-то, напоминающим прованские травы. Запах был такой силы, что у меня подогнулись колени, а у мужика, шагавшего впереди, непроизвольно дёрнулся кадык. «Над Кратетом — управитель», — говорил Бион. Наверное, это был его дом. Теперь я наглядно понял разницу между ними.

А над всем этим, на холме, стояла огромная крепость.

Над её стенами я ломал голову ещё утром. Сейчас закатное солнце вызолотило исполинские глыбы, и крепость казалась не сложенной, а отлитой целиком, одним куском. По верху стены неторопливо двигались крошечные фигурки с копьями. Стража. Кое-где уже зажигали огни, маленькие и дрожащие, как светлячки. Отсюда стражники казались игрушечными, и я бы с удовольствием поменялся местами с любой из этих игрушек. У них хотя бы еда нормальная должна быть.

Я засмотрелся и сбавил шаг.

— Ксен! А ну давай шагай!

Кратет даже не обернулся. Он что, затылком, меня чуял? Хотя с такой вонью и немудрено. Интересно, здесь есть баня?

У колодца нам разрешили напиться. Вода в каменном корыте была тёплая, с плавающими соломинками, и пахла камнем. Пока позволяла такая возможность, я быстро сполоснул вспотевшее лицо, смыв с себя дневную грязь и давно засохшую кровь, что стягивала мои кудрявые волосы в неприятные колтуны. На миг в тёмной воде мелькнуло чьё-то лицо. Худое, с острыми скулами, заросшее тёмной щетиной. Мокрые кудри прилипли ко лбу, а из-под них смотрели глаза, тёмные и глубоко посаженные, как два колодца только чуть меньше этого из которого я вытащил ведро. Взгляд у этого лица был затравленный, как у бродячей собаки, которая ждёт пинка. Надо полагать, это было моё лицо. Подробнее разглядеть его я не успел: сзади напирали, а Кратет уже стучал черенком плети по ограде, сгоняя нас к сараю. Ладно. С лицом познакомимся в другой раз.

У дверей сарая Кратет пересчитал нас ещё раз, теперь уже по головам. Тыкал в каждого черенком плети, как пастух тычет палкой в овец, и шевелил губами. На мне черенок задержался.

Кратет посмотрел на меня. С задумчивостью домохозяйки, у которой треснул цветочный горшок: выбросить жалко, а пользоваться страшно.

— Живучий... — констатировал он. И освободил проход.

Я так и не понял, комплимент это был или диагноз. Но я решил двигаться в том же направлении, что и остальные. Сил не было от слова совсем дальше вдаваться в догадки.

— Может, проверим? — подал голос Дексий и подкинул на ладони камешек.

— Не сегодня, — не оборачиваясь, бросил Кратет и ткнул черенком следующего.

Дексий пожал плечами, сунул камешек за пояс и, посвистывая, ушёл к дому. Как будто ему отказали не в чужой голове, а в лишней лепёшке.

Вот же маленькое исчадье! Что ж ему всё неймётся?

Сарай оказался длинным и одновременно низким, слепленным из глины пополам с соломой. Кирпич-сырец, если я ничего не путаю. Одна дверь, одно окошко под самой крышей размером с ладонь, утоптанный земляной пол и солома вдоль стен. Девятнадцать человек на весь этот, не побоюсь этого слова, «пентхаус». Великолепно. Если это и была секта, то о комфорте своих послушников она заботилась примерно так же, как Кратет о моём здоровье.

Пахло внутри соответственно: потом, прелой соломой, луком и ещё чем-то кислым. Через пару минут нос, к счастью, сдался и перестал что-либо различать.

В нише у двери стояла глиняная фигурка с отбитым носом, а перед ней лежали две сморщенные оливки. Чей-то бог. И бога того мне было жаль: судя по подношению, он тоже сидел на рабском пайке.

Света в сарае не было никакого. Ни лампы, ни лучины. Пока дверь стояла открытой, закат ещё дотягивался до середины земляного пола, а дальше начиналась темнота, густая, как каша, которую нам вот-вот должны были раздать. Хоть какая-то польза от моих табличек: в темноте их видно лучше всего. Интересно, будут ли они светиться, если закрыть глаза? Хотя желания это проверять у меня не было.

Ужин раздавали у входа. Кашу из закопчённого котла накладывала сухая старуха с половником. Каждому — ровно один черпак, ни каплей больше. Половником она орудовала, как Кратет плетью: быстро, точно и без лишней жалости.

— А, Ксен, — прищурилась она, когда подошла моя очередь. — А говорили, тебя уже к Харону понесли.

— Не донесли, — попытался я отшутиться. — Наверное, слишком тяжёлым оказался.

Старуха так и застыла с половником в руке. За три года прежний Ксен, видно, не особо любил болтать. А уж шутить и подавно. Она плюхнула мне каши, как мне показалось, чуть больше черпака и отвернулась так быстро, будто я мог оказаться заразным.

Кажется, я только что произвёл фурор. Бион ведь предупреждал: со словами поосторожнее. Надо бы и правда подумать над тем, как себя вести в обществе столь хрупкого мышления.

Миска ячменной каши с луком и ломоть хлеба, чёрного как ночь и тяжёлого, как кирпич. Я решил не выяснять, почему он такого веса при своём невеликом размере. И, наверное, даже хорошо, что не стал: иногда незнание — это даже привилегия, которая ведёт человека во благо.

С миской в одной руке и хлебом в другой я развернулся к сараю и понял, что не знаю, куда идти.

Где-то здесь три года спал прежний Ксен. Где-то здесь было его место. Вот только где — я понятия не имел. А спросить «простите, где я сплю?» было бы перебором даже для человека, которого стукнули камнем по голове.

Я выбрал место наугад, у левой стены, где солома была погуще.

— Занято, — буркнул кто-то, даже не подняв головы от миски.

Я сделал пару шагов дальше.

— И тут занято.

В третий раз мне ничего не сказали. Просто посмотрели. Так посмотрели, что я сам предугадал последующий диалог: занято.

В конце концов я забрался в самый дальний угол, где солома была тонкая и колючая, а до ближайшего соседа было шага три. Тут никто не возражал. Значит, я нашёл своё место. Или просто никому не нужное. Что, в общем, одно и то же.

Только сейчас я понял, как устал. Спина ныла, ладони горели, а рана на виске пульсировала в такт таймеру. Тик — так. Тик — так.

Я сел у стены, подальше от остальных, поставил миску на колени и занялся главным делом вечера. Нет, не кашей. А интерфейсом.

Если это игра, рассуждал я, то здесь должно быть управление, ну или хоть какое-то его подобие. Голосом я пробовать уже не стал. И так чуть не довёл до инфаркта какого-то мужика. Вон до сих пор глазами буравит. Хоть и сидит шагах в десяти, а ведь даже на свою миску не смотрит, а всё на меня глядит... Бррр. Странный какой.

В общем, отвлекаться я далее не стал. А просто продолжил свои исследования системы. Сначала я представил себе окно с характеристиками. Представил изо всех сил, как представляют холодное пиво в сорокаградусную жару. Ничего. Тогда я посмотрел на строчку белиберды, которая так и висела в углу зрения, и задержал на ней взгляд. Ну, как курсор на иконке.

Строчка дрогнула и развернулась. Целиком, со всеми моими пятёрками, нулём и двумя загадочными навыками.

Есть! Работает! Значит, тут управляют взглядом. Или всё же вниманием. Или чем-то средним, для чего у меня пока не было подходящего слова. А кстати, как эта штука вообще называется? Посмотрев на ту самую кракозябру, что всё ещё пыталась подобрать буквы, я для себя решил её называть просто — Системой. Звучит солидно и вполне оригинально, и ей, судя по всему, даже понравилось. Вон как буквы задребезжали... Ладно, они и так тряслись, как после жёсткой попойки. Ну и да, сил что-то придумывать у меня не было. Да и плевать.

Недолго думая, я решил попробовать утащить взглядом красную табличку из угла куда-нибудь подальше, за край зрения. Таймер даже не шелохнулся. Вот ведь говно Зевса, или кто там в этой пресловутой Греции над всем стоит! Почему у этой таблички прав больше, чем у меня? Я даже не могу выбрать, где ей находиться. А вот она, напротив, висит себе и радуется, дополнительно нервируя меня.

В попытке отвлечься я посмотрел на свои характеристики. Пятёрки, кстати, никуда не делись. На поле я пробежался по ним наспех, а теперь разглядел внимательнее. Разум — пять. Вот это, честно говоря, было обидно. Я, между прочим, знаю, что такое аннигиляция. И про ахиллесову пяту знаю. И даже кто такой капитан Очевидность. Хотя человек с разумом выше пятёрки, наверное, не стал бы кричать «Логаут» посреди поля при свидетелях. Так что ладно, наверное, справедливо.

Воля — тоже пять. На то, чтобы не наброситься на кашу, а сначала разобраться с интерфейсом, моей воли пока хватало. Так что я буду считать цифру пять за оценку, как в школе. Вот теперь мне даже перестало быть обидно.

Инвентаря в окне не нашлось. Ни сумки, ни рюкзака, ни хотя бы кармана. Оно и понятно: раб — это сам по себе чей-то инвентарь. Пришлось провести ревизию вручную. Туника — одна штука, латаная-перелатаная. Верёвка вместо пояса — одна штука. Ноги — две, босые. Мозоли — без счёта. Всё. Вот оно, всё моё имущество, нажитое непосильным трудом.

Я задержал взгляд на строке, которая не давала мне покоя ещё с того самого момента, как я её для себя открыл.

[Навыки: 2]

Строка послушно раскрылась.

[Привычка к боли. Уровень 3]

[Незаметность раба. Уровень 2]

Я перечитал. Потом ещё раз. Каша в миске начала остывать, но мне было не до неё.

Я попробовал задержать взгляд на каждом навыке по отдельности. Вдруг откроется описание? И, разумеется, не открылось. Вообще ни строчки. Система явно считала, что название говорит само за себя. И, если честно, тут с ней трудно было спорить.

Навыки. Да ещё и целых два, и не первого уровня... Вот только я их не качал. Я в этом мире от силы день, и за этот день меня не пороли и не заставляли прятаться, как какого-нибудь шиноби. Хотя вот камнем по голове — было. Но для «Привычки к боли», да третьего уровня, одного камня, по-моему, маловато. Подозрительно...

Значит, качал их кто-то до меня. Три года порок, после которых боль перестаёт удивлять. Три года молчания, после которых тебя перестают замечать. Хорошая такая прокачка. Врагу не пожелаешь.

И тут снова вылезло это проклятое «либо». Либо это мои навыки, и я просто забыл, как их зарабатывал, вместе со всем остальным. Либо мне достался чужой персонаж. С чужими мозолями, чужими шрамами и чужими навыками. В общем, б/у. На самом деле ощущение такое, будто другого я и никогда не получал. Странное ощущение.

Я посмотрел на свои ладони. Шершавые, в куче ободранных мозолей, они были такими же, как и всё остальное. Незнакомые мне.

Ладно. Дальше.

На строку «Клеос» Система не отреагировала никак. Я смотрел на неё, наверное, с минуту, пока не заслезились глаза. Ноль так и остался нулём, без всяких пояснений. Видимо, это слово — секретная информация. Или её просто нет, а для объяснения нужна та функция, которая полностью отсутствует в этой реально тупой Системе. Хотя что можно было ждать от штуки, которая даже не может прогрузить своё собственное имя?

Зато в самом низу окна, под опытом, обнаружилась ещё одна строчка. Бледная, едва заметная, будто она чего-то стеснялась. На поле я её не разглядел. Ну и немудрено: там у меня были дела поважнее. Как минимум — офигевать от происходящего.

[Задания: 1]

Одно задание. А как же «Сбор урожая»? Ах да, я же его уже выполнил. Получается, висит ещё какое-то. Я задержал на строчке взгляд.

[Основное задание: Выпусти на волю Достойнейшего]

[Награда: ?????? лет]

P.S.

Дорогие читатели, сейчас для книги важнее всего пережить первые дни. Именно в это время сайт решает, показывать её новым читателям или нет. Поэтому прошу вас о небольшой помощи, она займёт пару минут:— добавьте книгу в библиотеку;— поставьте лайк, если первая глава зацепила;— оставьте комментарий, хоть пару слов. Мне правда интересно, что вы думаете, а сайту важна активность под книгой.