Розовый Кварц. Часть 1.

Предисловие.

Мир Этерии жесток. Здесь не выживают слабые, а сильные редко доживают до старости. Пять Великих Государств ведут вечную теневую войну, гильдии плетут интриги, а простые люди пытаются просто жить — растить детей, сеять хлеб, встречать вёсны и провожать зимы.

Но даже в этом мире, где боги давно закрыли врата в свои чертоги, а древние сущности ждут своего часа в Черноте, есть место для историй. Не о великих героях и эпических битвах — о них слагают саги скальды. А о простых — о тех, кто потерял всё, но продолжает идти; о тех, кто носит в бороде камни в память о мёртвых; о тех, кто делает один шаг, чтобы закрыть собой ярла — о них молчат.

Эта история — как раз о таком. О дварфе, который не стал героем. Который ошибался, терял, ненавидел себя и всё же нёс свой груз дальше. Потому что только в движении можно забыть. Только в движении можно жить.

«Мы живём на тонкой плёнке между светом и вечной тьмой» (Надпись в Запретной Библиотеке Ал'Катира)

Ранняя весна. Снег ещё лежит, но уже начал таять. Дороги развезло, небо хмурится, но иногда проглядывает солнце — робкое, северное, негреющее.

В такую погоду хорошо сидеть у печи, пить мед или эль и слушать саги. Но не у всех есть такой выбор.

Кто-то должен сопровождать караваны. Кто-то должен искать сына. Кто-то должен носить камни.

Имя этому «кому-то» — Грорн Железнорот.

О Грорне Железнороте.

Предпоследний из клана.

Грорн родился в клане Железноротов, известном своими мастерами-оружейниками. Его отец, Торгар Железнорот, был легендарным кузнецом, ковавшим доспехи для королей. Но Грорн с детства отличался от сородичей – его уши были заострёнными, словно у эльфа, что считалось дурным знаком. Отец, хоть и любил сына, стыдился его, потому отправил его не в кузницу, а в шахты – добывать руду. Там, в темноте, Грорн провёл десятилетия, работая каторжным трудом, пока однажды не нашёл розовый кварц – камень, который, по старым дварфийским поверьям, хранит души умерших. Он начал собирать такие камни, вплетать их в бороду и одежду, нося как талисман. Это стало его единственной слабостью в мире, где его презирали. Когда орки напали на крепость клана, Грорн не был допущен в ряды воинов – его сочли "недостойным". Он сражался в одиночку, но опоздал. Вернувшись в родные залы, он нашёл лишь трупы, включая отца, который перед смертью выковал последний меч – с розовым кварцем в рукояти. Грорн взял этот клинок, покрасил прядь бороды в розовый (в память о погибших) и ушёл в изгнание.

Сейчас он скитается по миру, выполняя грязную работу – наёмник, проводник, страж караванов. Нигде не задерживается надолго – боится привязанностей. Пьёт, но не напивается – алкоголь притупляет боль, но он не может позволить себе слабость. Говорит мало, но когда пьян – бормочет имена погибших. Ненавидит орков, но ещё больше ненавидит себя за то, что не спас семью. Розовый кварц в бороде – каждый камень означает кого-то, кого он не смог защитить. Плащ сожжённого кузнеца – сшит из обугленного фартука отца. Механическая рука – он потерял свою в бою и сделал новую, но она плохо работает. Дневник без слов – он рисует в нём знаки, которые понимает только он. Не спит в темноте – всегда оставляет светящийся камень рядом, потому что боится тьмы шахт. Сбежавший сын – последняя надежда, которую он потерял. После гибели клана у Грорна остался единственный сын – Брендин. Мальчик родился с такими же заострёнными ушами, и Грорн, наученный горьким опытом, не отверг его, а наоборот, пытался защитить. Но Брендин ненавидел отца. Он видел в нём труса, который не спас семью, а потом топил горе в вине. В 50 лет (подросток по дварфийским меркам) он сбежал, оставив лишь записку: "Ты не мой отец. Ты – призрак, который ходит среди живых." Теперь Грорн ищет его, но не для того, чтобы вернуть. Он хочет убедиться, что Брендин жив – и больше ничего не просит у судьбы.

Он потерял клан, семью, сына и веру в себя. Он пьёт, но не напивается. Дерётся, но не ищет славы. Помогает, но не ждёт благодарности. И идёт — потому что только так можно заглушить голос внутри, который шепчет, что он трус.

Но история Грорна — не только о боли. Она о выборе. О том, что даже в самой кромешной тьме можно найти свет. О том, что один шаг может изменить всё. А иногда — чтобы остаться собой, нужно потерять всё.

Наступила весна ветер гуляет по равнинам Хеймгарда, сдувая снег с замёрзших троп. Где-то в лесах воют волки, где-то в горах просыпаются великаны, а где-то в городе Воронгар старуха Баба Фина топит печь и ждёт весну.

По дороге от деревни Хильд к городу едет телега. На ней — усталый извозчик Артур и хмурый дварф с металлической рукой. В бороде дварфа розовые камни звенят на ветру.

Грорн только что закончил сопровождение каравана с посевными семенами в деревню Хильд на окраине подвластных земель города Воронгар, там он договорился с местным извозчиком Артуром, что тот довезет его до Воронгара.

Глава 1. Дорога на Воронгар.

Глава 1. Дорога на Воронгар.

Ранняя весна. Телега мерно покачивается на ухабах размытой дождями дороги. Слева — редкий лес, справа — поля, где ещё лежат остатки грязного снега. Впереди, за перевалом, через сутки пути — Воронгар.

Артур, местный извозчик, тощий мужик с вечно слезящимися глазами, уже битый час трещит без умолку. Про погоду, про цены на зерно, про то, как в прошлом году медведь задрал трёх овец у кузнеца. Я сижу на мешках с сеном, прислонившись спиной к борту, и молчу.

Металлическая рука противно скрипит при каждом толчке. Надо бы смазать, да всё руки не доходят. Вернее, рука. Одна.

— …а баба его, значит, говорит: "Артур, ты не мужик, ты мокрая курица!" — Артур заливисто смеётся собственной шутке. — Ты представь, Грорн! Мокрая курица! А я ей…

— Тише.

Он замолкает на полуслове, испуганно крутит головой:

— Чего? Волки? Разбойники?

— Нет. Просто тише.

Артур обиженно сопит, но затворяется. Минут на десять, не больше. Потом снова тянет:

— А чего это у тебя рука-то… того? Ржавая? Я слышал, в Нексумаре такие делают, что лучше новых работают. Золотые, говорят, с механизмами. А эта вон… скрипит.

Я смотрю на свою левую руку. Ржавчина действительно съела уже половину. Пальцы смыкаются не до конца, а в сырую погоду — особенно.

— Эта помнит, — отвечаю коротко.

— Чего помнит-то? — не унимается Артур.

— Всё.

Он не понимает, но переспрашивать боится. Умный. Или просто трусливый — тут уж как посмотреть.

Дорога идёт лесом. Чахлые берёзы тянут голые ветки к серому небу. Где-то далеко каркает ворон. Или не ворон. В Хеймгарде много кого можно услышать.

Артур снова открывает рот, но я его опережаю:

— В Хильде давно был?

— Да я ж оттуда! — оживляется он. — Ты ж меня там и нанял! Ты чего, Грорн? Забыл?

— Не нанимал. Договорился.

— Ну да, ну да, договорился, — поправляется он. — А чего спрашиваешь-то?

— Люди там… как?

Артур пожимает плечами:

— Да обычно. Караван ваш с семенами пришёл — радовались. Весна всё-таки. Посевная. А то в прошлом году неурожай был, еле перезимовали. А чего?

— Ничего. Просто в Хильде была девочка. Лет десяти. Подошла к телеге, пока грузили мешки, и спросила: "Дядь, а ты моего папу не видел? Он в Воронгар ушёл на заработки и не вернулся". Я сказал, что не видел. Она улыбнулась и убежала. Она не знает, что её отец, скорее всего, уже не вернётся. Никогда. Я таких историй наслушался за годы скитаний — на три жизни хватит.

Я достаю из кармана плаща маленький розовый камешек. Новый. Нашёл сегодня утром, когда проверял поклажу. Кварц. Чистый. Сую его в карман, не в бороду, не туда, где таких уже тринадцать.

Артур косится, но молчит. Наверное, думает, что я чокнутый. Может, так оно и есть.

— А ты сам-то откуда будешь? — спрашивает он, не выдержав паузы. Грорн смотрит на дорогу. Молчит. Потом тихо: — Из Железноротов. Артур открывает рот, чтобы спросить еще. Грорн трогает камни в бороде. Металлические пальцы скрипят. Артур закрывает рот. Хлещет лошадь.

Он понимает, что лезть не стоит. Некоторое время мы едем молча. Телега скрипит, лошадь фыркает, где-то в лесу стучит дятел. Обычные звуки. Почти спокойные.

— А руку где потерял? — вырывается у Артура. — Не в той битве?

— Нет. Позже. Дрался с одним… неважно.

— С орком?

— С человеком.

Он удивлённо поднимает брови, но я не объясняю. Тот человек был наёмником, как и я. Мы сцепились из-за контракта. Он был быстрее. Я злее. Руку я потерял, он жизнь. Ничья.

Металлический протез противно скрипит, когда я сжимаю кулак.

— Смазать бы надо, — замечает Артур.

— Надо.

— Так в Воронгаре кузнец есть, могёт…

— Сам знаю.

Он обиженно замолкает. Я смотрю на лес. Тени между деревьями кажутся гуще, чем должны быть. Наверное, просто кажется. Или нет. В этих краях «просто кажется» часто оказывается последним, что ты слышишь перед смертью.

— Артур.

— А?

— Гони быстрее.

— Чего так?

— Не нравится мне лес.

Он не спорит. Хлещет лошадь, и та переходит на рысь. Дорога летит под колёса, телегу подбрасывает на кочках. Я придерживаю арбалет, висящий за спиной.

Лес тянется ещё с полчаса, потом мы выезжаем в поля. Я выдыхаю. Может, и правда показалось. А может, кто-то там, в тени, просто не захотел выходить на открытое место.

— Грорн, — осторожно начинает Артур. — А ты правда в шахте работал? В детстве?

— Правда.

— И чего добывали?

— Руду. И камни. Розовый кварц попадался.

— А чего он такой… особенный?

Я трогаю бороду, где вплетены камешки.

— Ничего особенного. Просто красивый.

— И ты их коллекционируешь? — он кивает на мою бороду.

— Помню.

— Помнишь чего?

— Каждый камень — это кто-то, кого я не спас.

Артур долго молчит. Потом отворачивается и смотрит на дорогу. Хороший мужик. Догадливый.

Вечереет. Небо на западе розовеет, и я на мгновение замираю. Тот же цвет, что и камни в моей бороде. Тот же цвет, что был у меча отца. Тот же цвет, что у…

Трясу головой, отгоняя мысли.

— До Воронгара к ночи успеем? — спрашиваю.

— К полуночи, если лошадь не устанет. Там постоялый двор есть, «Три топора». Нормальное место. Хозяин — свой мужик, орков не пускает.

— Орки бывают разные.

— А?

— Ничего. Остановимся там.

Телега катится дальше. Я смотрю на запад, туда, где за горами лежат руины моего клана. Двадцать лет прошло. А кажется — вчера.

Достаю флягу. Лью немного на землю. Потом отпиваю глоток.

— Ты чего? — удивляется Артур.

— Помянуть.

— Кого?

— Всех.

Лошадь бежит вперёд. Весна. Дорога. Жизнь. Странная штука.

Стемнело. Впереди, на холме, зажглись огоньки постоялого двора. Артур уже полчаса рассказывает про свою троюродную тётку, которая вышла замуж за умбралийца и теперь живёт "не пойми где, не пойми с кем". Я слушаю вполуха, считая звёзды.

— Грорн, — вдруг тихо говорит Артур. — А ты… богов-то почитаешь?

— Почитаю.

— Кого?

— Всех. И никого.

— Это как?

— В храм захожу. Деньги нищим отдаю. А молиться — не умею.

— Почему?

— Боги не слушают таких, как я.

Он не спорит. Только вздыхает.

Телега подъезжает к воротам. В тепле постоялого двора пахнет едой и сеном. Я слезаю, разминая затёкшие ноги. Металлическая рука скрипит.

— Зайдёшь? — спрашивает Артур.

— Зайду. Выпить надо.

— А я думал, ты не пьёшь почти.

— Не напиваюсь. Это разные вещи.

Он пожимает плечами и идёт к конюшне. А я смотрю на огни в окнах. Где-то там, за этими стенами, люди едят, пьют, смеются. Не знают, что завтра может не наступить. Или знают, но делают вид, что нет.

Трогаю розовые камни в бороде. Тринадцать. Тринадцать жизней, которые я не спас.

Вхожу внутрь.

Дверь со скрипом затворяется за спиной, отсекая холодный весенний ветер. Внутри тепло, пахнет прогорклым маслом, дешёвым элем и ещё чем-то кислым. Народу и правда мало — только у стойки двое, уронивших головы в лужи собственной слюны, да в углу дед, который бросает кости на стол и сам же с ними разговаривает.

— Шесть. У него выпало шесть. — Дед довольно кивает сам себе.

Я прохожу к стойке, жестом показываю хозяину — высокому жилистому мужику с залысинами — что мне нужно. Он молча ставит кружку и бутыль мутного самогона. Я наливаю, делаю глоток. Обжигает. Хорошо.

— …сука! — взрывается тишина. — Бетти! Тварь! Я ж для неё всё! А она!…

Я оборачиваюсь. У печи сидит парень. Лет восемнадцать, не больше. Весь мокрый от слёз, руки трясутся. Он сжимает кружку так, будто хочет раздавить её голыми руками.

— Она… она сказала, что я ей нравлюсь! А сама с этим… с этим торгашом из Адрастрии! У него лошади! И дом каменный! А у меня что?! Что у меня, а?!

Никто не отвечает. Пьянчуги у стойки даже не шевелятся. Дед в углу бормочет: «пять… пять… опять пять, старая ты перечница».

Я смотрю в свою кружку.

Бетти. Красивое имя. Наверное, красивая девушка. У таких всегда есть выбор. И они всегда выбирают тех, у кого лошади и каменный дом.

— А я бы для неё… я б для неё… — парень всхлипывает. — Я б руки целовал! Ноги! Я б…

— Хватит.

Слово вылетает раньше, чем я успеваю его поймать. Парень замолкает, удивлённо таращится на меня. Даже дед поднимает голову.

Я не хотел говорить. Не моё дело. Но этот вой… этот вой режет хуже скрипа ржавого протеза.

— Чего? — парень шмыгает носом. — Тебе-то чего?

Я делаю глоток. Смотрю на него. Молодой. Глупый. Счастливый, потому что ещё не знает, что такое настоящее горе.

— Сядь, — говорю. — И замолчи.

— Да кто ты такой, чтоб мне указывать?! — он вскакивает, шатается. Пьяный в стельку. — Ты… ты вообще… рука у тебя ржавая! Дед старый! Сидишь тут…

Металлические пальцы скрипят, сжимаясь в кулак. Я смотрю на парня. Всего мгновение. Потом отворачиваюсь к стойке.

— Хозяин, — говорю спокойно. — Ещё.

Хозяин наливает. Парень стоит, тяжело дышит, потом плюхается обратно на лавку и снова начинает:

— А она… она ж говорила, что любит! В глаза смотрела! Такие глаза…

Подхожу к нему. Молча плещу из своей фляги ему в лицо. Он вздрагивает, поднимает голову. Я достаю из кармана маленький розовый камешек, кладу на стол.

Он смотрит на меня, забыв про слёзы.

— Вопли не помогают. Бухло — помогает, но ненадолго. На. Будешь опять выть — смотри на него.

Поворачиваюсь и ухожу к лестнице. Хозяин кивает в мою сторону:

— Третья комната справа. Свободно.

Поднимаюсь по скрипучим ступеням. Слышу, как внизу дед бормочет:

— Три… выпало три… ну надо же…

Парень молчит. Хорошо. Может, хоть один человек сегодня не напьётся до беспамятства. А может, и напьётся. Не моё дело.

Дверь комнаты закрывается за мной. Темнота. Достаю светящийся камень из мешка, кладу рядом с кроватью. Без света не могу. Шахты до сих пор снятся.

Ложусь. Металлическая рука скрипит, когда кладу её на грудь.

— Где ты, Брендин? Жив ли? Спи, Грорн. Утро будет тяжёлым.

Засыпаю под мерный скрип протеза и тихий плач снизу.

Запах дыма врывается в сон раньше, чем я понимаю, что проснулся. Тонкий, едкий, с ноткой горелого дерева. Лёгкие сжимаются — старая память, шахты, там тоже пахло гарью перед обвалами.

Вскакиваю. Светящийся камень падает с кровати и катится под стену. Металлическая рука скрипит, когда хватаю топор. Дверь распахивается с одного удара ногой.

В коридоре уже дымно. Снизу — грохот, женский визг и мужская ругань:

— Ты сопляк! Ты что спалить нас всех хочешь?! Идиот! Убью своими руками!

Сбегаю по лестнице, перепрыгивая через три ступени. В общем зале — картина маслом: хозяйка, дородная баба с красным от злости лицом, лупит того самого парня полотенцем. Он стоит, хлопая глазами, а у печи… у печи горит пол.

Не сильно. Пара половиц занялась, огонь лижет дерево, но если не затушить — через полчаса здесь будет костёр.

Хозяин уже тащит ведро с водой. Дед в углу проснулся и смотрит с укоризной, но с места не двигается. Пьянчуги… а, этим всё равно.

— Что случилось? — рявкаю я, спускаясь в зал.

Хозяйка оборачивается, тычет пальцем в парня:

— Этот… этот… он бутылку в печь швырнул! Самогон! В печь!!! Половицы вспыхнули!

Парень пытается что-то сказать, но из горла вырывается только пьяное мычание.

Хозяин плещет водой. Огонь шипит, дым валит гуще, но гаснет. Не весь — один угол тлеет.

— Ещё! — командую я.

Сам хватаю мешок, который валяется у входа — в таких сено возят, но сейчас пустой. Набрасываю на тлеющие доски, прижимаю ногой. Ещё шипение. Ещё дым.

Минута — и всё.

Тишина. Только потрескивают угли и капает вода с половиц в подпол.

Хозяйка выдыхает. Потом снова замахивается полотенцем на парня:

— Я тебе щас! Я тебя!…

— Хватит, — останавливаю её.

Смотрю на парня. Он бледный, трясётся, слёзы опять текут. Пьяный, глупый, разбитый горем. И опасный.

— Ты хоть понимаешь, что сделал?

Он кивает. Мычит. Потом выдавливает:

— Я не хотел… я просто… она… я бутылку кинул, а она в печь попала… я не…

— Ты спалить нас всех мог, — тихо говорю я. — Я, хозяйка, хозяин, дед вон, два придурка у стойки. Девять человек. Ты об этом подумал?

— Нет… — шепчет он.

— А надо было.

Хозяин выпрямляется, ставит ведро. Смотрит на парня так, будто прикидывает, куда удобнее закопать тело.

— Я его сейчас на улицу вышвырну, — говорит он. — Пусть дохнет от холода. Тварь неблагодарная.

— Погоди.

Я подхожу к парню. Он вжимает голову в плечи. Металлическая рука скрипит, когда я кладу её ему на плечо.

— Слушай сюда. Ещё раз такое сделаешь — я тебя сам прикопаю. Понял?

Он судорожно кивает.

— Хорошо. А теперь иди проспись. Вон туда, в угол. Чтоб я тебя до утра не видел и не слышал.

Парень, шатаясь, идёт в указанный угол. Падает на лавку, лицом вниз. Через минуту уже храпит.

Хозяйка всплёскивает руками:

— Да как же так! Он же мне пол сжёг! Кто чинить будет?!

— Я заплачу, — говорю устало.

Она замолкает, смотрит с подозрением:

— С чего бы?

— С того, что если бы я его не успокоил, ты бы его убила. А труп на постоялом дворе — это проблемы. Мне они не нужны. Сколько?

Она называет цену. Завышенную, конечно. Я отсчитываю монеты, не споря. Спорить не хочется. Хочется спать.

Хозяин косится на меня с уважением.

— Ты это… мужик, спасибо. Без тебя бы…

— Без меня бы сами справились, — обрываю я. — Просто медленнее.

Иду к лестнице. Останавливаюсь. Смотрю на спящего парня.

— Утром поговори с ним, — говорю хозяйке. — Не ори. Поговори. Он не злой, просто дурак. И любит ту, которая его бросила.

— А ты откуда знаешь? — удивляется она.

Не отвечаю. Поднимаюсь по лестнице.

Потому что я тоже когда-то был дураком. Только у меня вместо бутылки был топор. И вместо пожара — горы трупов.

— Спи, Грорн. Утро будет… обычное.

Вхожу в комнату. Светящийся камень всё ещё под стеной. Поднимаю, кладу рядом. Металлическая рука скрипит, когда ложусь.

Засыпаю под запах гари, который всё ещё висит в воздухе.

Утро врывается в нос запахом дешёвой похлёбки. Хлебный дух, картошка, лавровый лист и ещё что-то, чему я даже названия не знаю, но желудок всё равно одобрительно урчит.

За окном — снег. Крупный, хлопьями, лениво падает на землю, которая только начала оттаивать. Ранняя весна в Хеймгарде — это всегда сюрприз. То дождь, то снег, то сразу всё вместе.

Металлическая рука скрипит, когда сажусь. Холодно. Суставы за ночь задубели, и протез сегодня особенно противно заедает. Надо бы найти кузнеца в Воронгаре, но сначала — пожрать.

Спускаюсь вниз. Вчерашний бардак разобран — горелые половицы присыпаны пеплом, ведро стоит в углу, запах гари почти выветрился. За столами — никого из вчерашних. Пьянчуги, видимо, выползли по своим делам. Деда нет. Парня… парня тоже нет.

Только у окна двое. Лесорубы. Это сразу видно — широкие спины, мозолистые ручищи, куртки из грубой кожи, на поясах топоры. Один жуёт хлеб, макая в миску, второй размешивает похлёбку ложкой, задумчиво глядя в снегопад.

Сажусь за стойку. Хозяйка появляется из кухни — красная, потная, в руках миска с дымящейся картошкой.

— Очухался? — спрашивает без злобы. — Есть будешь?

— Буду.

Ставит передо мной миску, ложку, кусок хлеба. Хлеб чёрствый, но для похлёбки в самый раз.

— Тот парень… — начинаю я.

— Ушёл, — отрезает хозяйка. — На рассвете. Проснулся, увидел меня, покраснел, извинился сто раз и сбежал. Сказал, что отработает, но потом. Я ему вслед крикнула, чтоб ноги его тут не было.

— Отработает?

— Да куда там. Сопляк. Но хоть извинился, и то хлеб.

Лесоруб за соседним столом поворачивается, окидывает меня взглядом. Цепляется глазами за руку, за бороду с розовыми камнями, но молчит. В Хеймгарде не принято лезть с расспросами к тем, кто явно прошёл через многое.

— Эй, хозяюшка, — зычно говорит второй лесоруб. — Добавки дашь? Работа тяжёлая, жрать охота.

— Дам, дам, — ворчит хозяйка, но тащит вторую миску.

Я ем молча. Похлёбка жидковата, картошка разварилась, хлеб чёрствый, но горячее — есть горячее, и это главное. В животе разливается тепло, и на мгновение даже кажется, что мир не так уж плох.

Снег за окном валит гуще. Лесорубы переговариваются вполголоса:

— …в Воронгаре говорят, ярл собирает ополчение.

— Опять эти с юга лезут?

— А кто ж ещё. Драконьи выкормыши покоя не дают. В прошлом месяце три деревни пограбили.

— Угу. А мы тут сидим, хлебай похлёбку…

Я жую, делая вид, что не слышу. Адрастрия и Хеймгард — старая вражда. Мне до этого дела нет. Я наёмник. Мне платят — я воюю. Не платят — не воюю. Просто.

Но внутри что-то ёкает. Три деревни. Люди. Кто-то сейчас, наверное, считает розовые камни, вплетая их в бороду.

— А ты, — вдруг обращается ко мне первый лесоруб. — Ты не местный? Я поднимаю голову. Смотрю на него. Молча. Он переводит взгляд на розовые камни в моей бороде, на культю под плащом. Кивает, отворачивается к своей миске.

Хозяйка ставит перед лесорубами вторые миски, потом поворачивается ко мне:

— Ты в Воронгар? С тем извозчиком, с Артуром?

— Ага.

— Он уже в конюшне, лошадь запрягает. Сказал, через час выезжает. Ты поторапливайся, если с ним.

Киваю. Доедаю быстро, ложкой выскребая остатки. Потом достаю монеты, кладу на стойку.

— За ночлег. И за ущерб.

Хозяйка смотрит на монеты, потом на меня. Хочет что-то сказать, но не решается. Наконец выдавливает:

— Ты это… зачем за него заплатил? За сопляка?

— Не за него. За себя.

— Не поняла.

— Я когда-то тоже чуть всё не спалил, — говорю, вставая. — Только у меня был не самогон, а война. И последствия побольше.

Она молчит, переваривая.

— Доброй дороги, — наконец говорит.

— Ага.

Надеваю плащ, поправляю топор, арбалет за спиной. У выхода останавливаюсь, смотрю на лесорубов. Они уже уткнулись в свои миски, но чувствую — краем глаза следят.

— Эй, — говорю. — Вы про ополчение говорили. Если ярл зовёт — идите. Потому что дома защищать надо. А если не можете — наймите кого-нибудь. Но не сидите на месте.

Первый лесоруб поднимает голову, смотрит удивлённо.

— Это почему?

— Потому что я сидел. И пожалел.

Выхожу под снег. Холодно. Металлическая рука скрипит, когда застёгиваю плащ. Артур уже возится у телеги, накрывает мешки рогожей.

— Грорн! — машет он. — А я уж думал, ты проспишь! Садись давай, через полчаса тронемся. Надо до темноты успеть, а то снег заметёт дорогу!

Забираюсь в телегу. Снег падает на лицо, тает. Хорошо.

Артур садится на козлы, дёргает вожжи. Лошадь трогается.

— Слышь, Грорн, — говорит он, когда мы выезжаем со двора. — А ты чего такой мрачный с утра? Выспался плохо?

— Выспался.

— А чего тогда?

— Думаю.

— О чём?

— О том, что весной всегда идёт снег. И люди всегда воюют. И ни хрена не меняется.

Артур хмыкает:

— Философ ты, Грорн. Дварф-философ. Редкость.

— Я не философ. Я просто старый и усталый.

Он смеётся. Лошадь бежит рысью. Снег всё валит, укрывая дорогу белым покрывалом.

Воронгар ждёт. А там — новые заказы, новые люди, новые смерти. Круг замкнулся.

Мы едем солнце бьёт в глаза так, что хоть закрывайся. Снег вчера выпал, а сегодня — ядрёная весенняя ясность, и каждый кристаллик на дороге работает маленьким зеркальцем. Щурюсь, надвинув капюшон глубже, но всё равно хоть топор бери и руби этот свет к хренам.

Артур рядом жмурится, но довольно:

— Красотища-то какая! Весна, Грорн! Весна идёт!

— Если я ослепну к твоей весне, будешь до Воронгара на ощупь везти.

Он смеётся. Лошадь бежит бодро, снег под копытами похрустывает. Дорога пустая — только пара повозок навстречу попались, да пешие путники, закутанные по самые брови. Нормальный день. Спокойный.

Слишком спокойный.

Я такой человек, не доверяю тишине. Тишина обычно перед бурей.

Но сегодня, кажется, просто день. Просто дорога. Просто снег и солнце.

Впереди уже видно Воронгар. Стены тёмные, зубастые, северная архитектура — не то, что эти адрастрийские побрякушки с золотом. Лёд на стенах тает, капель играет на солнце, переливается, будто кто-то рассыпал алмазы по камню.

— Красиво, — говорю неожиданно для себя.

— А? — Артур оборачивается.

— Город. Красиво.

Он ухмыляется:

— Редко ты хвалишь что-то, Грорн. Запомню этот день.

— Запомни. Больше не дождёшься.

Дорога упирается в развилку. Налево — к воротам, направо — в лес, минуя город. Артур притормаживает, чешет затылок:

— Ну всё, брат-дварф. Дальше сам. Мне в лес надо, к лесникам, дрова забирать. А ты давай, в город. Там, говорят, трактир «Ледяной волк» приличный. Хозяин — свой мужик, не обманет.

Спрыгиваю с телеги. Металлическая рука привычно скрипит, когда поправляю плащ. Снег под ногами хрустит.

— Сколько я тебе должен?

— Да ладно, — отмахивается Артур. — Ты за постой вчера заплатил, считай, за нас обоих. Бывай, Грорн. Если ещё на караван наткнёшься в этих краях — передавай привет.

— Передам.

Он дёргает вожжи, лошадь сворачивает направо. Телега удаляется, подпрыгивая на кочках. Я остаюсь один на распутье.

Солнце слепит. Снег скрипит. Воронгар — вон он, рукой подать.

Иду к воротам.

У самой стены — повозка. Обычная, крестьянская, с мешками. А вокруг неё пятеро стражников крутятся, как мухи над… ну, сами понимаете. Уже минут пятнадцать, как стоят.

Подхожу ближе. Слышу обрывки разговора:

— …я ж говорю, пропуск есть! — голос мужика, раздражённый, усталый.

— А мы проверяем, — это стражник, с ленцой. — Мало ли, может, поддельный.

— Да какой поддельный! Я ж из Хильды! Там ярлова печать стоит! Видишь?

— Вижу. Но мы ж должны убедиться…

Я останавливаюсь в паре шагов. Стою, жду. Солнце печёт глаза, хоть и холодно. Металлическая рука скрипит, когда скрещиваю их на груди.

Один из стражников косится на меня. Видит дварфа с ржавой рукой, с розовыми камнями в бороде, с топором на поясе. Лицо у него становится такое… настороженное.

— Тебе чего, путник?

— В город.

— Ну так иди.

— Жду, когда дорога освободится.

Он хмурится, но ничего не говорит. Возвращается к повозке.

Мужик уже почти орёт:

— Да сколько можно?! У меня товар портится! Я ж семена вёз, они сырость не любят! А вы тут…

— Цыц! — рявкает старший, судя по нашивкам, сержант. — Будем проверять, сколько надо.

Я вздыхаю.

— Эй, — говорю.

Все пятеро оборачиваются.

— Чего? — сержант щурится.

— У него печать ярла есть?

— Есть.

— Он сказал, что из Хильды?

— Ну.

— Там вчера караван с семенами пришёл. Я сопровождал. Так что мужик не врёт.

Сержант смотрит на меня, потом на мужика, потом опять на меня. Меряет взглядом. Прикидывает, стоит ли связываться с дварфом, у которого вместо руки кусок ржавого металла и вид такой, будто он уже сегодня троих зарезал и только разминается.

— А ты кто такой, чтоб указывать?

— Никто. Просто время экономлю. Мне в город надо, а вы тут стоите, ворон считаете.

Один из стражников, помоложе, фыркает:

— Ты, дварф, поосторожнее. Мы при исполнении.

— Я и так осторожно, — говорю спокойно. — А то бы уже давно топор в руке был.

Тишина. Только капель звенит со стен.

Сержант смотрит на меня долго, очень долго. Потом машет рукой своим:

— Ладно, пропускай. Некогда с этим… — он не договаривает, просто отворачивается.

Мужик на телеге выдыхает, благодарно кивает мне. Дёргает вожжи, въезжает в ворота.

Я прохожу мимо стражников. Металлическая рука скрипит в такт шагам.

— Дварф, — окликает сержант.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

— В следующий раз думай, с кем так разговариваешь.

Поворачиваю голову. Смотрю на него в упор.

— В следующий раз, — говорю тихо, — я вообще не буду разговаривать.

И захожу в ворота.

За спиной — тишина. Потом негромкий свист. Кто-то из стражников, кажется, даже присвистнул от удивления.

Воронгар встречает меня шумом, снегом, солнцем и запахом жареного мяса откуда-то с рыночной площади.

— Ну здравствуй, город. Посмотрим, что ты мне приготовил.

Металлическая рука скрипит. Надо смазать. И пожрать. И найти кузнеца.

— И, может быть, спросить про одного парня с заострёнными ушами, который лет двадцать назад сбежал из дома.

— Но это потом. Сначала — жрать.

Глава 2. Чужак у ворот.

Глава 2. Чужак у ворот.

Воронгар встречает так, как и должен встречать северный город — без церемоний. Перешагнул порог ворот — и сразу жизнь тебе в лицо.

У первого же дома — драка. Два мужика, здоровых, как медведи, сцепились не на жизнь, а на смерть. Кулаки мелькают, снег летит, рык стоит на всю улицу.

— …Я т-тебе покажу, чей тесть лучше печки кладёт! — орёт один, заезжая второму по уху.

— Ах ты ж…, да мой тесть твоего тестя…

Дальше неразборчиво, потому что второй отвешивает первому такого леща, что тот отлетает в сугроб.

Я останавливаюсь на секунду, смотрю. Редкие прохожие идут мимо — кто-то даже не оборачивается, кто-то лениво цедит:

— Эй, Стефан, ты ему левое ухо не сломай, он им вчера только слышал…

— Сам знаю! — рявкает тот, который стоит.

Никто не лезет разнимать. Никому нет дела.

Хеймгард. Тут свои порядки. Подрались — и разойдутся. Или не разойдутся, но это их дело.

Иду дальше, как вдруг — шмыг! — и передо мной возникает мелкая.

Лет десяти, не больше. Щёки красные от мороза, глазёнки шустрые, бегают по мне с ног до головы, цепляются за протез, за бороду, за камни. В руках — корзинка, прикрытая тряпицей.

— Дядька, дядька! Купи цветочки! — голос звонкий, быстрый, скороговоркой. — Синие лютики, самые красивые, всего за пять медяков пучок! Бабушка собирала, бабушка продавать велела, а бабушка болеет, лекарство нужно, купи, дядька, а?

Я смотрю на неё. Потом на корзинку. Тряпица сползла, и видно: цветы — синие, яркие, пахнут сыростью и ещё чем-то… непонятным. А среди цветов — кинжал. Маленький, узкий, явно не для готовки. И два флакона. Стекло мутное, внутри что-то булькает.

Металлическая рука скрипит, когда я наклоняюсь.

— Красивые цветы, — говорю. — А это что?

Киваю на кинжал.

Девочка не моргает:

— Это для защиты, дядька. Вокруг злые люди.

— А это? — киваю на флаконы.

— Лекарство. Для бабушки. Она сказала, если кто спросит — показывать.

Я смотрю ей в глаза. Она смотрит мне. Не отводит взгляд. Или очень хорошая актриса, или действительно верит в то, что говорит. Или просто привыкла врать так, что сама забыла, где правда.

— Бабушка, значит, болеет.

— Болеет, дядька. Сильно. Ей зелье нужно, а оно дорогое. Вот я цветы и продаю.

— А кинжал зачем? Цветы резать?

— Ага, — кивает она серьёзно. — Стебли длинные, без ножа никак.

Ухмыляюсь. Внутри, не снаружи. Снаружи лицо каменное.

— Пять медяков, говоришь?

— Ага. За пучок.

— А кинжал отдельно продаёшь?

Девочка замирает на секунду. Глаза становятся чуть шире. Потом улыбка — слишком быстрая, слишком деловая для десяти лет.

— Не, дядька, это бабушкин. Не продаётся.

— Жаль.

Разгибаюсь. Смотрю на неё сверху. Мелкая, а наглая. Такие или выживают, или быстро умирают. В Хеймгарде — чаще второе.

Драка у дома уже затихает. Один мужик лежит в сугробе, второй сидит на нём верхом и торжествующе орёт на всю улицу:

— А я говорил! Говорил, что мой тесть лучше! Говорил!

Никому нет дела.

Достаю кошель. Медяков там немного, но для такой мелкой не жалко. Выуживаю пятачок, протягиваю.

— Давай цветы.

Девочка хватает монеты молниеносно. Суёт в карман, выдёргивает из корзинки пучок синих лютиков. Протягивает мне.

— Спасибо, дядька! Бабушка за тебя помолится!

— Не надо, — говорю, принимая цветы. — Пусть лучше выздоравливает.

Она кивает, разворачивается и — шмыг! — исчезает за углом так быстро, будто её и не было.

Я смотрю на лютики. Синие. Пахнут странно — сыростью и.… мятой? Или не мятой. Не разбираюсь я в цветах.

Из-под лепестков выглядывает что-то бумажное. Записка.

Разворачиваю. Кривые буквы, явно детским почерком:

«Дядька с ржавой рукой. Не ходи к Чёрному колодцу. Там плохие люди. Я видела.»

Металлическая рука замирает на мгновение. Потом сжимает бумажку в кулак. Прячу в карман. Цветы — туда же.

Глава 3. Ремонт за разговор.

Глава 3. Ремонт за разговор.

Рыночная площадь Воронгара — место, где сразу понимаешь: ты на Севере. Никто не орёт, не зазывает, не хватает за рукав. Торговцы сидят за своими прилавками с такими лицами, будто одолжение делают, что вообще товар выставили. Мол, подходи, если надо. А не надо — иди мимо.

Прилавков немного. Кто-то торгует вяленой рыбой — связки висят, пахнут морем за три версты. Кто-то — грубой шерстяной тканью, серой и коричневой, практичной. У одного мужика разложены топоры — простые, рабочие, без украшений, но видно, что ковали на совесть.

Я иду медленно, разглядывая. Металлическая рука скрипит в такт шагам, и парочка торговцев провожает меня взглядами — цепляются за протез, за бороду, за розовые камни. Но молчат. Северяне.

Взгляд останавливается на вывесках. Три постоянные лавки, сразу видно — не лотки, а настоящие заведения, с дверями и окнами.

"Бакалея Орка Мал'ыка"

Вывеска кривая, но добротная, с грубо вырезанным орком, который держит в одной руке мешок с крупой, а в другой — огромный окорок. Судя по имени, хозяин либо орк, либо человек с хорошим чувством юмора. В Хеймгарде орки — военная элита, так что бакалея, может, и неплохая.

"Вороньи Меха"

Тут проще. Название говорит само за себя. Меха. В Хеймгарде с этим хорошо — зима долгая, зверья много. Если хозяин не вор и не жулик, можно будет прикупить что-нибудь на замену своему потрёпанному плащу. Хотя мой плащ — память. С ним не так просто расстаться.

"Ремонтная лавка Фирса"

А вот это то, что надо.

Металлическая рука скрипит особенно противно, будто напоминая о себе. Точно, сначала — к кузнецу. Потом — жрать. Потом — думать про Чёрный колодец и записку от мелкой.

Подхожу к лавке Фирса. Дверь тяжёлая, обитая железом. Толкаю — внутри тепло, пахнет углём, металлом и машинным маслом. На стенах — инструменты, шестерёнки, какие-то непонятные механизмы. В углу горн, но не разожжённый пока.

За прилавком — мужик. Лет пятидесяти, лысоватый, в кожаном фартуке, прожжённом в десятке мест. Руки мозолистые, в масле. Смотрит на меня без особого интереса, но цепко.

— Чего надо? — голос скрипучий, под стать вывеске.

Показываю руку.

— Починишь?

Он смотрит на протез. Глаза становятся чуть живее. Подходит ближе, берёт мою руку своими ручищами, поворачивает так и сяк. Металл скрипит.

— Хм. Гномья работа? — спрашивает.

— Нексумарская.

— А, эти… — он кривится. — Умеют делать, но дёшево. Ржавеет быстро. Давно не смазывал?

— Давно.

— Вижу. И шестерня внутри заедает. Слышу по звуку. — Он отпускает руку, чешет затылок. — Починить можно. Но не быстро. Часа два, если ничего не сломалось внутри окончательно. И денег возьму… — он называет цену.

Нормальную цену. Не грабит.

— Договорились.

— Садись вон там, — кивает на скамью у стены. — Снимай эту железяку.

Сажусь. Отстёгивать протез — дело привычное, но всегда неприятное. Ремни, пряжки, потом культя на свободе. Место ампутации давно зарубцевалось, но ноет на погоду. Сегодня ноет — снег же.

Фирс принимает руку, вертит, цокает языком. Уносит куда-то вглубь мастерской. Слышен звон металла, скрежет, его бормотание:

— …ну и раздолбаи… экономили на сплаве… шестерня третья стёрлась… а это что за хрень…

Сижу, смотрю на свою культю. Пустой рукав болтается. Редко, когда вижу её так, без протеза. Обычно не снимаю, даже сплю.

За окном — рыночная площадь, редкие прохожие, солнце, снег. В "Бакалею" зашёл какой-то мужик, вышел с мешком. Из "Вороньих Мехов" выглянула женщина, оглядела площадь, скрылась обратно.

Спокойно. Мирно. Даже странно после всего, что было.

— Эй, дварф! — кричит Фирс из глубины. — Тут такое дело… У тебя внутри пружина лопнула. Запасная есть, но она не отсюда, от другой модели. Подточить надо. Подождать сможешь?

— Сколько?

— Ну… час. Может, полтора.

— Жду.

Он возвращается к работе. Я сижу, смотрю в окно.

Интересно, где сейчас та девочка? И что за "плохие люди" у Чёрного колодца?

И главное — почему она сказала именно мне?

В кармане — записка с кривыми буквами. Синие лютики — рядом. Пахнут странно.

Может, просто совпадение. Может, проверка. Может, ловушка.

В любом случае — сначала рука. Потом — жрать. Потом — думать.

Я уже старый для геройств. Но и мимо пройти не могу, когда дети предупреждают об опасности.

Потому что моего сына никто не предупредил.

Сжимаю культю. Ноет. Или просто кажется.

— …в общем, так, дварф, — Фирс выходит из глубины мастерской, держа в руках мою руку, разобранную на части. Детали разложены на промасленной тряпице, и вид у них, честно скажем, похоронный. — Хорошие новости и плохие. С каких начнём?

Смотрю на культю, потом на него. Молчу.

— Плохие: половину деталей менять надо. Внутренняя втулка стёрта в хлам, пружина не та, шестерни третья и пятая — одна трещина, вторая зубья потеряла. Это если кратко. Подробнее могу перечислить, но смысл один: эта штука долго не протянет, если не перебрать полностью.

— Хорошие?

— Хорошие: я знаю, где взять запчасти. У меня есть знакомый гном в Стальхейме, он как раз такие механизмы делает. Но это заказ, ждать. Или могу из того, что есть, собрать — но тогда гарантии не даю. Полгода, может, проработает, а может, и месяц.

Я молчу. Смотрю на детали. Металл тусклый, кое-где с чёрными пятнами — ржавчина съела глубже, чем я думал.

— Сколько?

Фирс чешет затылок. Лицо у него становится такое… неловкое, что ли.

— С новыми деталями и полной переборкой — сто золотых. И работы на день, может, на два. Если из того, что есть, кое-как собрать — двадцать пять, и к вечеру будет. Но, повторяю, гарантии…

— У меня двадцать.

Он замолкает. Смотрит на меня. Потом на руку. Потом опять на меня.

— Двадцать, — повторяет без выражения.

Он вздыхает. Кладёт детали на прилавок, вытирает руки ветошью.

— Слушай, дварф… Я понимаю, жизнь штука сложная. Но двадцатью здесь не обойдёшься. Даже на запчасти не хватит, если брать новые. А старые — сам видишь, в каком состоянии. Я тебе могу, конечно, на скорую руку собрать, но оно развалится в первый же серьёзный бой. И что тогда? Будешь без руки вообще.

— Знаю.

— И всё равно?

Смотрю в окно. На площади всё так же тихо. В "Бакалею" зашла какая-то женщина. Из "Вороньих Мехов" вышел мужик с охапкой шкур.

— Розовые камни? — Фирс косится на мою бороду.

— Не для продажи.

Он молчит. Потом вздыхает снова, тяжело, по-стариковски.

— Ладно. Есть вариант. Но тебе не понравится.

— Говори.

— У меня должник есть. В смысле, не у меня, а у одного человечка, который мне должен. Долг давний, золота тридцать. Он уже полгода кормит завтраками. Живёт здесь, в Воронгаре. Должник этот — торгаш, привозит товар из Адрастрии. Сейчас у него как раз караван должен подойти. Если поможешь мне его… скажем так, убедить расплатиться — я тебе руку сделаю за двадцать пять. Прямо сегодня, из того, что есть. И гарантию дам, что полгода прослужит. А как разбогатеешь — придёшь, поставим новые детали.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня.

— Убедить? — переспрашиваю.

— Ну… поговорить по-мужски. Без крайностей, но твёрдо. Он трусоват, если честно. Просто надеется, что я махну рукой. А мне самому идти не с руки — я человек в городе известный, если начну угрожать, стражники быстро прибегут. А ты чужой, проезжий… кто докажет, что ты с ним говорил?

— Ты предлагаешь мне стать выбивалой за ремонт руки?

— Я предлагаю тебе работу, — пожимает плечами Фирс. — За которую заплачу ремонтом. Хочешь — соглашайся. Хочешь — иди, ищи, где ещё починят. Но в Воронгаре я один такой. И цены у меня честные. Сто золотых — это реальная цена за новые детали, я не накручиваю.

Молчу. Металлические пальцы на разобранной руке тускло блестят в свете масляной лампы.

— Как зовут должника?

— Риккард. Торгаш из Адрастрии. Остановился в трактире «Ледяной волк». Должен он не мне, а кузнецу Свену, но Свен — друг мой, я за него хлопочу. Риккард уже неделю здесь, товар продаёт, а Свену ни монеты. Говорит, что сам ещё не получил расчёт за товар. Врёт, скорее всего.

— Ледяной волк, — повторяю. — Артур про него говорил.

— Хорошее место. Хозяин свой. Риккард там и сидит, в номере на втором этаже. Вечерами в общем зале бывает, пьёт вино, важничает.

Встаю. Культя ноет, но терпимо.

— Мне нужно сначала поесть. И подумать.

— Думай, — кивает Фирс. — Руку пока здесь оставь. К вечеру, если договоримся, соберу. Если нет — забирай как есть, только деньги за разборку не возьму.

Выхожу на улицу. Солнце всё так же слепит, снег блестит, редкие прохожие обходят меня стороной — дварф без руки, с пустым рукавом, выглядит, наверное, жутковато.

Сто золотых. Двадцать пять. Разговор по-мужски с адрастрийским торгашом.

Без руки я не боец. А без боя я не заработаю.

Сначала поем. Потом решу.

Прохожу мимо "Бакалеи Орка Малы'ка". Из дверей доносится запах специй и вяленого мяса. Желудок сводит — напоминает, что последний раз ел утром похлёбку на постоялом дворе.

Захожу. Внутри темновато, но чисто. Полки ломятся от мешков, коробок, связок трав. За прилавком — орк. Здоровенный, под два метра, с одним клыком, торчащим из-под верхней губы. Смотрит на меня, на пустой рукав, на розовые камни в бороде. Молчит.

— Есть что поесть? — спрашиваю.

— Горячего нет. Хлеб есть. Сыр есть. Мясо вяленое.

— Давай хлеб, сыр, мясо. И если есть — эль.

Орк кивает, начинает собирать. Движения медленные, но точные. Видно, что не первый год за прилавком.

— Ты не местный, — говорит он, заворачивая хлеб в тряпицу.

— Не местный.

— А руку где потерял?

— В другом месте.

Он хмыкает. Кладёт свёрток на прилавок, достаёт кружку, наливает эля из бочонка. Пена густая, пахнет солодом.

— Пять медяков.

Плачу. Беру кружку, делаю глоток. Эль хороший, северный — крепкий, чуть горчит.

— Чёрный колодец, — говорю. — Знаешь?

Орк замирает. Смотрит на меня долго. Потом тихо:

— А тебе зачем?

Я молчу. Орк наклоняется через прилавок. Глаза жёлтые, злые. — Забудь. Не ходи. Если увидят — не выйдешь. — Ты знаешь, что там?

— Знаю, что не хочу знать. И тебе не советую.

Он выпрямляется, отворачивается, начинает перебирать какие-то мешки. Разговор окончен.

Я допиваю эль, забираю свёрток с едой, выхожу.

На площади всё так же тихо. Солнце уже не такое яркое — день клонится к вечеру.

Чёрный колодец. Плохие люди. Девочка с кинжалом в корзине.

И Риккард, адрастрийский торгаш, который кому-то должен.

Два дела. Одно — проще, но грязнее. Второе — сложнее, но…

Но девочка не просто так предупредила. Такие, как она, просто так не предупреждают.

Сажусь на завалинку у чьей-то стены, разворачиваю хлеб с сыром и мясом. Жую медленно, глядя на снег.

Сначала — рука. Потом — Чёрный колодец.

Если, конечно, Фирс согласится на двадцать пять за "разговор".

А если нет — придётся искать другой способ.

Металла на правой руке нет, но кулак всё равно, кажется, сжимается.

Жую хлеб, когда крик разрывает тишину площади. Поперхнулся бы, если б не дварфийская глотка. А так просто замер с куском у рта и смотрю.

Мужик — видный. Шкуры медвежьи, добротные, с блеском. Руны на груди вышиты, на поясе костяные амулеты позвякивают. Голос — как из бочки, под стать одежде. Шаман. Олаф Громкий. Имя говорящее.

— Ярлу Воронгара Страбору, Сыну Севера, бросили вызов по всем правилам! — орёт он на всю округу. — В таком случае назначается поединок на Тинге! Традиция священна и почитаема старыми богами! Посему поединок чести пройдёт по всем обычаям в полночь при явлении полной Луны! Я, Олаф Громкий, буду свидетельствовать и судить поединок!

Площадь замирает.

Торговцы, которые до этого сидели с каменными лицами, оживают. Переглядываются. Кто-то присвистывает. Кто-то встаёт с места, тянет шею, будто можно разглядеть этого самого ярла прямо сейчас.

— Кто бросил? — кричат из толпы.

— Имя назовут на поединке! — рявкает шаман. — Таков обычай! Вызов брошен — ответ будет дан!

И уходит. Чеканным шагом, как на параде, через площадь, к длинному дому у крепостной стены. Дверь за ним захлопывается.

Я дожёвываю хлеб. Смотрю на пустую дверь.

— Ого, — раздаётся рядом.

Поворачиваю голову. Рядом, на той же завалинке, сидит мужик. Раньше его не было — подошёл, пока я на шамана пялился. Лет сорока, в простой одежде, с удочкой через плечо. Рыбак, наверное.

— Давно такого не было, — говорит он, усаживаясь поудобнее. — Лет десять, поди. Последний раз, когда Стурла сын Хродмара вызывал прошлого ярла. Тот не принял вызов.

— И что?

— И ничего. Ушёл позорный. Пришлось нового выбирать. С тех пор его род в опале.

Мужик сплёвывает на снег.

— А этот принял?

— Видать, принял. Раз шаман объявил. Значит, будет бой.

Он смотрит на меня. Я на него.

— Ты не местный? — спрашивает.

— Нет.

— А, ну тогда не в курсе. У нас это серьёзно. Тинг — святое. Если ярл отказывается от поединка, он теряет власть. Если принимает — либо побеждает, либо умирает с честью. И никто не вмешивается. Даже если весь город против. Боги смотрят.

— А кто бросил?

— Не знает никто. Тайный вызов — это… ну, редкость. Обычно всё открыто. А тут — раз, и шаман объявляет. Значит, либо кто-то из своих, но боится, что ярл откажется, если имя узнает заранее. Либо чужак, но с правами.

— Чужак может бросить вызов ярлу?

Мужик усмехается:

— Может, если есть право крови. Или если ярл его чем-то обидел лично. Или если он гость Тинга. Но гостей Тинга у нас… ну, не было таких лет сто. Так что тайна.

Я дожёвываю сыр. Смотрю на длинный дом, где скрылся шаман.

— А что за ярл? Страбор Сын Севера?

— Хороший ярл, — мужик говорит без тени сомнения. — Справедливый. Жёсткий, но справедливый. Воевал много, вон, шрамов на лице — не счесть. Лет ему уже под шестьдесят, но в бою любого молодого уложит. Если кто и выживет после поединка — так это он.

— А если нет?

Мужик пожимает плечами:

— Тогда новый ярл. Тот, кто победил. Такой закон.

Он встаёт, поправляет удочку.

— Ты на поединок-то приходи. Полночь, площадь перед длинным домом. Все придут. Такое не каждый день видишь.

— Может, приду.

— Приходи. Зрелище будет. — Он уже отходит, но оборачивается: — Только если чужак победит… ну, тогда сам понимаешь. Власть меняется. Может, и город по-другому заживёт.

И уходит.

Я сижу, смотрю на снег. Мысли в голове ворочаются медленно, как жернова.

Поединок. Тинг. Полночь.

А у меня — рука сломанная. Разговор с торгашом. И Чёрный колодец.

Время поджимает.

Встаю. Отряхиваю штаны от снега. Смотрю на "Ремонтную лавку Фирса".

Сначала — рука. Или не рука? Если Фирс не согласится на двадцать пять — придётся искать другой способ. А другой способ — это либо грабёж, либо работа на того, кто заплатит. Работа на шамана? Вряд ли. На ярла? Тому сейчас не до меня.

Иду обратно к лавке. Толкаю дверь. Фирс всё так же стоит у прилавка, ковыряется в каких-то шестерёнках.

— Надумал? — спрашивает, не поднимая головы.

— Надумал. Двадцать пять за ремонт сегодня, если я поговорю с твоим должником.

— Договорились.

— Но сначала скажи — где этот Чёрный колодец?

Фирс поднимает голову. Смотрит удивлённо.

— А тебе зачем?

— Девочка предупредила. Сказала, там плохие люди. Хочу проверить.

— Какая девочка?

— Неважно. Где?

Он молчит. Потом вздыхает.

— За городом. К северу, у старого кладбища. Раньше там вода была, чистая. Теперь — не знаю, что там. Местные обходят стороной. Говорят, там культисты какие-то ошиваются. Но я не проверял.

— Культисты?

— Ну, слухи. Может, бандиты. Может, просто слухи. Я туда не хожу, мне и здесь хорошо.

Киваю.

— Ладно. Где искать Риккарда?

— В «Ледяном волке». Номер на втором этаже, третий от лестницы. Спроси хозяина, он покажет. Только… без трупов, ладно? Мне проблемы не нужны.

— Без трупов.

Выхожу. На площади уже собирается народ — обсуждают поединок, перешёптываются, строят догадки. Кто-то уже тащит скамьи, чтобы занять лучшие места у длинного дома.

Воронгар оживает.

А у меня — дело. Или два дела.

Сначала — торгаш. Потом, если успею — Чёрный колодец. А в полночь — поединок.

Хотя успею ли?

Иду к «Ледяному волку». Металла на правой руке нет, но левая, живая, сжимается в кулак.

Поговорим, Риккард.

«Ледяной волк» гудит, как растревоженный улей. Ещё на подходе слышно — шум, гам, кто-то орёт песню, кто-то спорит, кто-то стучит кружкой по столу так, что, наверное, щепки летят.

У входа — толпа. Мужики, бабы, даже дети вертятся под ногами. Все хотят внутрь, хотя внутри, судя по звуку, уже не протолкнуться.

Протискиваюсь к двери. Локтями работаю, не стесняясь. Народ ворчит, но расступается — дварф без руки, но с топором на поясе, выглядит не лучшим вариантом для ссоры.

Внутри — ад. Людей — как сельдей в бочке. Сидят на лавках, стоят у стен, даже на подоконниках кто-то устроился. Пахнет потом, элем, жареным мясом и возбуждением.

— …Страбор старого ярла вон как уделал, лет десять назад! А этому щенку…

— Да какой он щенок! Говорят, из дальних кланов, с самого севера!

— А я слышал, это умбралийский шпион!

— Дурак, умбралийцы в открытую не дерутся, они из-за угла бьют…

Оглядываю зал. Свободных мест нет. Вообще. Даже стоять — и то приходится вжиматься в косяк, чтобы меня не снесли.

Пробираюсь к стойке. Там хозяин — здоровенный детина с красной рожей и фартуком, залитым пивом. Разливает кружки, не глядя, принимает монеты, орёт на подручных.

— Хозяин! — кричу, перекрывая шум.

Он даже не смотрит.

— Хозяин! — ещё громче.

Поворачивается. Видит меня. Глаза цепляются за пустой рукав, за бороду с розовыми камнями. Лицо становится чуть внимательнее.

— Чего надо? — рявкает. — Если выпить — становись в очередь, если жрать — жди, если комната — нет мест!

— Мне Риккард нужен. Торгаш из Адрастрии.

Хозяин щурится.

— Ты кто?

— Дварф с разговором.

— С каким разговором?

— С личным.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает куда-то в угол:

— Вон он. Сидит, пьёт вино, важничает. Только он уже полчаса как пытается уйти, а выйти не может — народу много. Так что твой должник никуда не денется.

— Откуда знаешь, что должник?

— А у нас все знают, — усмехается хозяин. — Свен, кузнец, всем уши прожужжал. Так что давай, дварф. Только без трупов. Мне заведение портить не с руки.

— Без трупов.

Пробираюсь в угол, куда он показал. Там, за маленьким столиком, который чудом не снесли, сидит мужик. Одет богато — мех добротный, сапоги с пряжками, на пальце перстень. Лицо холёное, но сейчас красное от выпитого и злое. Он пытается встать, но каждый раз, как приподнимается, его толкают, и он плюхается обратно.

Рядом с ним на лавке — два амбала. Телохранители, судя по мордам. Один — с перебитым носом, второй — с коротким мечом на поясе, хотя в трактире оружие вроде не запрещено, но режет глаз.

Подхожу. Амбалы сразу напрягаются. Перебитый нос выпрямляется, кладёт руку на топор.

— Чего надо? — рявкает он.

— Сядь, — говорю тихо. — Не к тебе.

Риккард поднимает голову. Глаза масленые, но умные. Смотрит на меня, на пустой рукав, на топор.

— Ты кто? — голос с адрастрийским выговором, мягкий, но с хитрецой.

— Грорн Железнорот. Мне надо поговорить.

— О чём?

— О твоём долге.

Он усмехается. Оглядывает зал, будто ищет поддержки. Не находит.

— Мой долг — моё дело. И я уже сказал этому кузнецу: получу расчёт за товар — отдам.

— Когда получишь?

— А какое твоё собачье дело? — вмешивается Перебитый нос, вставая.

Я смотрю на него. Металла на правой руке нет, но левая, живая, уже сжата в кулак. И топор на поясе. И арбалет за спиной. И за спиной — стена, так что сзади не зайдут.

— Сядь, — повторяю. — Я сказал.

Он не садится. Наоборот, выступает вперёд. Второй амбал тоже приподнимается.

— Слушай, одноглазый, — рявкает Перебитый нос. — Я не знаю, кто ты, но если не уберёшься…

— У меня два глаза, — перебиваю. — Просто один всегда прищурен. А ты сядешь, потому что я предлагаю твоему хозяину сделку. Выгодную.

Риккард поднимает бровь. Жестом останавливает амбалов.

— Сделку? Какую?

— Я помогу тебе выйти отсюда. А ты пойдёшь со мной к кузнецу Свену и отдашь долг. Или хотя бы часть, чтобы он отстал.

Он смеётся. Коротко, нервно.

— Ты? Поможешь? Тут народу — сотня, а ты один и без руки.

— Я дварф. И я не один.

Достаю из кармана розовый камень. Кладу на стол перед ним.

— Это чтобы ты не забывал: я не шучу. Камни в моей бороде — это те, кого я не спас. Тебе туда не хочется.

Риккард смотрит на камень. Потом на меня. Глаза уже не такие масленые.

— Ты псих, — говорит тихо.

— Может быть. Но я твой единственный шанс выйти отсюда до утра. Ты уже полчаса пытаешься, и ничего. А я пробью дорогу. Мне терять нечего, кроме руки. А руку мне починят, если ты заплатишь долг.

— При чём здесь твоя рука?

— Фирс чинит. За твой долг.

Он молчит. Переваривает.

В зале шумно, кто-то затянул песню, кто-то орёт тост за ярла. На нас уже косятся — дварф без руки и адрастрийский торгаш с амбалами — зрелище.

— Триста золотых, — вдруг говорит Риккард. — Я должен Свену триста золотых. Это не та сумма, чтобы отдать первому встречному.

— Я не прошу отдать мне. Я прошу пойти со мной к Свену и договориться. Хочешь — отдай часть, хочешь — расписку новую напиши. Мне плевать. Мне нужно, чтобы ты пошёл. Сейчас.

— А если я откажусь?

Смотрю на него. Потом на амбалов. Потом на толпу вокруг.

— Тогда я уйду. И ты останешься здесь. А завтра про тебя будут слагать песни — как адрастрийский торгаш просидел в трактире три дня, потому что боялся выйти. Хорошая репутация для торговли, да?

Он кривится. Амбалы переглядываются.

— Ты… — начинает Перебитый нос.

— Заткнись, — обрывает его Риккард. Встаёт. Смотрит на меня сверху вниз — он выше, но это ничего не значит. — Ладно, дварф. Идём. Но если твой план провалится, я лично прикажу тебя прирезать.

— Если провалится, мне уже всё равно будет.

Пробираемся к выходу. Я впереди, работаю локтями и плечом. Люди ругаются, но расступаются — дварф с топором и злым лицом не вызывает желания спорить. За мной — Риккард, за ним — амбалы, которые зыркают по сторонам, будто ждут нападения.

На улице — мороз, тишина, снег. И куча народу, которая тоже валит к трактиру, потому что внутри уже не протолкнуться.

— Куда теперь? — спрашивает Риккард, отряхиваясь.

— К кузнецу Свену. Где он?

— У кузницы, у восточной стены.

— Значит, идём к восточной стене.

Шагаем по снегу. Я — впереди, амбалы — по бокам, Риккард — в центре. Прохожие шарахаются.

Интересно, что сейчас делает тот парень с печи? И девочка с лютиками? И кто бросил вызов ярлу?

Вопросов много. Ответов — нет. Но руку мне починят. Это главное.

— Знаешь, что розовобородый друг, — голос Риккарда звучит слишком бодро для человека, который только что выбрался из западни. — Я передумал и.… не буду ничего отдавать Свену. А тебе спасибо и всего наилучшего.

Он разворачивается. Амбалы — за ним. Быстро так, будто только и ждали команды.

Я стою. Смотрю на их спины. Снег падает на плечи, тает.

Металла на правой руке нет, но левая — живёт своей жизнью. Сжимается в кулак.

— Риккард.

Он не останавливается.

— Риккард, — громче.

Останавливается. Оборачивается. Амбалы тоже. Перебитый нос уже скалится, рука на топоре.

— Чего ещё? — спрашивает торгаш. — Я сказал — спасибо. Будь доволен.

— Ты не понял. Я тебя не спрашивал.

Он поднимает бровь. Играет в удивление.

— О-о, дварф решил поиграть в героя? Слушай, розовый, ты мне помог, я ценю. Но Свен — это мои проблемы. А твоя рука… — он кивает на пустой рукав. — Ну, извини, не повезло. Найди другой способ починить.

Перебитый нос выступает вперёд:

— Вали давай, пока цел. Мы тебя не тронем за услугу, но если будешь дёргаться…

Я смотрю на него. Потом на Риккарда. Потом на снег.

В голове — тишина. Ни злости, ни отчаяния. Просто холодный расчёт.

Два амбала. Один — с топором, второй — с мечом. Риккард без оружия, но может быть кинжал. Я без руки, но с топором и арбалетом. Арбалет заряжать долго. Значит, топор.

Если бить — бить сразу. Перебитый нос — первый, он самый опасный. Потом второй. Риккарда не убивать, он нужен живым для Свена.

Но тогда — трупы. Фирс просил без трупов.

А если не бить — рука останется сломанной. Денег нет. Работы нет. Чёрный колодец ждать не будет.

— Риккард, — говорю тихо. — Ты знаешь, что такое розовые камни в моей бороде?

Он морщится:

— Слушай, мне плевать…

— Это те, кого я не спас. Каждый камень — человек, который умер, потому что я не успел, не смог, не захотел. Их тринадцать. Ты хочешь стать четырнадцатым?

Он бледнеет. Самую малость. Но амбалы — они амбалы, их такими разговорами не проймёшь.

— Угрожаешь? — Перебитый нос делает шаг ко мне. — Да я тебя, однорукий…

Договорить не успевает.

Потому что из-за угла кузницы выходит человек.

Здоровенный. В медвежьих шкурах. С рунами на груди. Тот самый шаман — Олаф Громкий.

Он останавливается, смотрит на нашу компанию. Глаза — как два куска льда.

— Что здесь происходит? — голос низкий, как гром в горах.

Риккард открывает рот, закрывает. Амбалы теряются. Я молчу.

— Я спросил, — шаман делает шаг вперёд. — Что. Здесь. Происходит?

— Да ничего, — выдавливает Риккард. — Мы просто… разговаривали.

— Разговаривали, — повторяет Олаф. — А почему тогда у этого дварфа такой вид, будто он сейчас кого-то убьёт?

Все смотрят на меня. Я смотрю на шамана.

— Он обещал заплатить долг кузнецу Свену, — говорю спокойно. — За это я помог ему выбраться из трактира. Теперь он говорит, что ничего не заплатит. А мне нужны деньги на ремонт руки.

Олаф переводит взгляд на Риккарда. Тот под этим взглядом как-то сразу уменьшается в размерах.

— Правда?

— Ну… это сложно…

— Просто ответь: правда?

Риккард молчит.

Шаман вздыхает. Тяжело, как медведь после драки.

— Адрастрийцы, — говорит он с отвращением. — Все вы такие. Слова не держите, чести не знаете.

Он подходит ко мне. Смотрит сверху вниз — он выше даже без медвежьих шкур.

— Дварф. Ты кто?

— Грорн Железнорот. Из клана… бывшего.

— Железнороты? — в его глазах что-то мелькает. — Те, кого орки…

— Да.

Он кивает. Медленно. Потом поворачивается к Риккарду.

— Слушай сюда, торгаш. Сейчас ты пойдёшь к Свену и отдашь долг. Хотя бы часть. Потому что если ты этого не сделаешь, я лично прослежу, чтобы твой товар на рынке никто не купил. Ни один уважающий себя северянин не станет иметь дело с тем, кто кинул дварфа, спасшего ему задницу.

— Но…

— Никаких "но". Ты в Хеймгарде. Здесь другие законы. Здесь слово — это слово. Или ты хочешь проверить, как быстро твои амбалы разбегутся, если я крикну "на помощь" прямо сейчас?

Амбалы переглядываются. По их лицам видно — они знают, кто такой Олаф. И не горят желанием с ним связываться.

Риккард сглатывает. Достаёт кошель, отсчитывает монеты. Протягивает мне.

— Здесь пятьдесят, — говорит зло. — Остальное — завтра. Идёт?

Я смотрю на монеты. Потом на шамана. Потом опять на Риккарда.

— Идёт.

Забираю деньги. Риккард разворачивается и быстро уходит, амбалы за ним. Только снег скрипит.

Олаф смотрит на меня.

— Ты зачем в это влез? — спрашивает.

— Руку чинить надо.

— Руку, говоришь… — он смотрит на пустой рукав. — Потерял в бою?

— Давно.

— А камни в бороде — правда за тех, кого не спас?

— Правда.

Он молчит. Потом кивает.

— Уважаю. У нас в Хеймгарде тоже помнят павших. Только у нас — саги. А у тебя — камни.

— Камни не врут, — говорю. — В отличие от саг.

Он усмехается. Коротко, но не зло.

— Может, и так. Слушай, дварф. Ты на поединок сегодня придёшь?

— Не знаю ещё. Думал, руку чинить.

— Руку починишь. А потом приходи. Такое не каждый день. И, — он наклоняется чуть ближе, — если вдруг понадобится помощь… ну, с Чёрным колодцем, например… спроси Олафа. Местные знают, где меня найти.

Я замираю.

— Откуда ты знаешь про Чёрный колодец?

Он улыбается. Нехорошо так.

— Шаманы много чего знают, дварф. Приходи на поединок. Там поговорим.

И уходит. Тяжёлым шагом, в сторону длинного дома.

Я стою, сжимая в руке пятьдесят золотых. Снег всё падает.

Пятьдесят. Фирс просил двадцать пять за ремонт. Остаётся двадцать пять и моих двадцать.

На еду. На ночлег. На… Чёрный колодец.

Интересно, что знает шаман? И почему он предложил помощь?

Разворачиваюсь и иду к кузнице Свена.

Сначала — отдать долг. Потом — к Фирсу. Потом — на поединок.

Время летит.

Глава 4. Кузнец и шаман.

Глава 4. Кузнец и шаман.

Кузница встречает запахом остывающего угля и металла. Дым из трубы — тонкий, ленивый, будто тоже собирается на праздник и не хочет работать. Толкаю дверь — не заперто.

Внутри — полумрак. Горн уже не пышет жаром, только тлеют угли, бросая красноватые отсветы на стены. На наковальне — недоделанный меч, рядом — молот, брошенный второпях.

И парень.

Лет шестнадцати, не больше. Тощий, жилистый, в кожаном фартуке, который ему велик размера на три. Волосы взлохмачены, на щеке — сажа, в глазах — суета. Он мечется по кузнице, хватая то одно, то другое, запихивая что-то в мешок, попутно пытаясь затушить угли.

— Свен? — спрашиваю.

Он подскакивает, будто я его ножом ткнул. Оборачивается. Глаза круглые, испуганные.

— Я.… это… кузница закрыта! Завтра приходите! Сегодня поединок, ярла вызывали, я должен… — тараторит он, не глядя на меня.

— Я от Риккарда.

Достаю монеты. Сорок пять золотых. Кладу на наковальню рядом с недоделанным мечом. Золото тускло блестит в свете углей.

— Здесь сорок пять. Остальное обещал завтра.

Свен смотрит на монеты. Потом на меня. Потом опять на монеты. Глаза становятся влажными, но он сдерживается.

— Ты… ты серьёзно? — голос срывается. — Это же… это же… я думал, он вообще не заплатит! У меня заказ на доспехи, материал нужен, а я без денег сидел, думал, всё пропало, а тут…

— Спрячь, — говорю. — А то потеряешь.

Он хватает монеты, прижимает к груди, будто боится, что они испарятся. Потом вдруг вскакивает, подбегает ко мне, смотрит снизу вверх (он ниже даже меня, хотя я дварф, а он человек, но тощий очень).

— Спасибо! — выпаливает. — Я.… я не знаю, как тебя зовут, но спасибо! Ты даже не представляешь, как ты мне помог! Я теперь смогу материал купить, и заказ сделать, и Фирсу долг отдать, он мне шестерёнки для механизма выточил, я ему должен, а тут…

— Погоди, — перебиваю. — Фирсу должен?

— Да! Он мой друг, помогает иногда. Я учусь у него механике, когда в кузнице работы нет. Он меня и Свеном называет, а вообще меня Свендиром звать, но все Свеном кличут…

Он тараторит без остановки. Молодой, горячий, ещё не научился молчать.

— Он мне руку чинит. Скажи, чтоб не брал лишнего.

— Ой! — спохватывается Свен. — А ты… ты на поединок пойдёшь? Сегодня же! Ярла вызывали! Все пойдут! Я тоже собираюсь, вот, закрываю кузницу… — он кивает на недоделанный меч. — Этот подождут, такое не каждый день!

— Может, пойду.

— Приходи! Там будет… ну, не знаю, что будет, но говорят, тот, кто вызвал — или великий воин, или сумасшедший! А может, и то, и другое! Представляешь?

Представляю. Очень даже хорошо представляю. Сумасшедших воинов я видел достаточно. Иногда сам в зеркало смотрю.

— Свен. Он поднимает голову. — Про Чёрный колодец расскажи. Лицо его меняется. Становится старше. — Не ходи туда, — тихо говорит. — Айрин... она там брата потеряла. В прошлом году. Не нашли. Он замолкает. Смотрит в пол. — Она тебя предупредила? — спрашивает, не поднимая глаз. Я киваю. Свен подходит ближе. Берёт меня за руку — за живую. — Дядька... не ходи. Пожалуйста. Она просто так не скажет. Передай ей если встретишь, что у меня всегда есть хлеб. Пусть заходит. Я смотрю на него. Молчу. Потом киваю и выхожу из кузницы.

На улице уже совсем стемнело. Луна поднимается над крышами, почти полная. До полуночи — часа два, не больше.

Сначала — к Фирсу. Потом — на поединок. А потом…

Потом видно будет.

Иду к ремонтной лавке. В кармане — двадцать пять золотых, ровно на ремонт. В голове — куча вопросов. В сердце — тяжесть, которую не унять никаким золотом.

Айрин. Сирота. Брат пропал.

Плохие люди у Чёрного колодца.

Интересно, сколько ещё таких камней я вплету в бороду, прежде чем всё это кончится?

Ремонтная лавка встречает теплом и запахом машинного масла. Фирс стоит у верстака, спиной ко мне, и натирает что-то ветошью. Движения спокойные, размеренные — не то, что у этого мечущегося Свена.

— Заходи, заходи, — говорит он, не оборачиваясь. — Я знал, что ты придёшь.

Закрываю дверь. Подхожу ближе. На верстаке — моя рука. Собранная, блестящая, без следов ржавчины. Фирс проводит ветошью по металлическим пальцам, и они блестят в свете масляной лампы, как новые.

— Решил не тратить время попусту, — продолжает он, поворачиваясь. — Всё равно ты должен был вернуться. Либо с деньгами, либо с новостями, либо с проблемами. В любом случае рука тебе нужна.

Протягивает мне протез. Беру его, взвешиваю. Легче, чем был. И скрипа нет — только лёгкий шелест шестерёнок, когда сгибаю пальцы.

— Попробуй, — кивает Фирс. — Я там пружину заменил, шестерни третью и пятую выточил новые, втулку расточил. Масло залил свежее, нексумарское, у Свена взял в счёт долга. Не идеал, конечно — оригинальные детали всё же лучше, но до лета точно прослужит. Если сам его не сломаешь, конечно.

— А если сломаю?

— Тогда придёшь снова. С деньгами.

Усмехаюсь. Сажусь на скамью, начинаю крепить протез. Ремни, пряжки — привычное дело. Культя ноет, когда принимает вес металла, но это нормально. Главное, что пальцы слушаются.

Сгибаю. Разгибаю. Сжимаю кулак. Механизм работает чисто, без заеданий.

— Хорошо, — говорю. — Сколько?

— Двадцать пять, как договаривались.

Достаю монеты, кладу на верстак. Фирс сгребает их, не пересчитывая. Доверяет.

— С Риккардом поговорил? — спрашивает, усаживаясь на табурет.

— Поговорил. Свену отнёс сорок пять и пять себе добавил.

— Пятьдесят? — Фирс поднимает бровь. — А должен был триста.

— Остальное обещал завтра.

— Ха! — он смеётся коротко, без веселья. — Завтра, значит. А завтра, глядишь, его уже и в городе не будет. Адрастрийцы — они такие. Но пятьдесят — уже хлеб. Свен хоть материал купит. Спасибо тебе.

Встаю, проверяю руку ещё раз. Беру топор — пальцы смыкаются на рукояти как надо. Даже лучше, чем раньше.

— Ты на поединок-то пойдёшь? — спрашивает Фирс.

— Думаю.

— Сходи. Такое не каждый день. Я вот тоже пойду, как лавку закрою. Ставки уже делают, кто кого. Я на Страбора поставил пять золотых.

— А если проиграет?

— Тогда новый ярл. И новые порядки. Но это потом. А пока — зрелище.

Он смотрит на меня, щурится.

— Ты это… с Чёрным колодцем не спеши. До поединка точно не ходи. Там темень, ничего не увидишь, а если кто и есть — только спугнёшь. Лучше завтра с утра, с солнцем.

— Откуда знаешь?

— Свен сказал. Пока я руку чинил, забегал, рассказал про расспросы твои.

Киваю.

— Спасибо. Учту.

— Учти, учти. — Фирс встаёт, начинает собирать инструменты. — А теперь иди давай. Мне закрываться надо, а то всё интересное без меня пройдёт.

Выхожу на улицу. Ночь, мороз, луна уже высоко. Почти полная. До полуночи — час, не больше.

Народ валит к длинному дому у крепостной стены. Кто-то с факелами, кто-то с фонарями, кто-то просто так, в темноте, но по голосам слышно — все туда.

Иду вместе с толпой. Металлическая рука больше не скрипит — только тихо шелестит в такт шагам.

Поединок. Тинг. Полночь.

Глава 5. Тинг.

Глава 5. Тинг.

Толпа у длинного дома — как море в шторм. Людей столько, что яблоку негде упасть. Мужики, бабы, дети, старики — все высыпали на мороз, дышат паром, топчутся, толкаются, но молчат. Вернее, молчали до этого момента.

А теперь — поют.

Шаман Олаф стоит на крыльце, без медвежьих шкур, в одной рубахе, несмотря на мороз. Руки подняты к небу, глаза закрыты. Голос его перекрывает толпу, хотя орёт он не сильно — просто у него такой голос, от которого мурашки по коже.

— Братья и сёстры, собравшиеся здесь ради Священного поединка! Я, шаман Олаф, свидетель поединка, с этой минуты и до исхода поединка отрекаюсь от своего имени и от ярла! Теперь я беспристрастен и буду судить поединок честно! А теперь, выдвигаемся к подгорью, к алтарю павших вождей! Запе-вай!

И толпа взрывается.

Я северные песни слышал. Но чтобы так — впервые. Сотни глоток в унисон, без дирижёра, без подготовки. Слова старые, древние, на языке, который даже не все понимают, но поют все.

О-о-о, Вальгрим, веди нас в бой,

О-о-о, предки, встаньте за спиной,

Кто умрёт сегодня — сядет за наш стол,

Кто вернётся — славу обретёт!

Толпа срывается с места. Все идут к подгорью, и я теку вместе с ними, как щепка в реке. Металлическая рука блестит в свете факелов, розовые камни в бороде отсвечивают.

Рядом со мной оказывается мужик, тот самый, что днём на завалинке сидел. С удочкой, но удочку он, видать, дома оставил.

— Ну как? — кричит он, перекрывая пение. — Я ж говорил — зрелище будет!

— Говорил! — ору в ответ.

— Ты на кого ставил?!

— Ни на кого! Я не местный!

— А, ну тогда смотри! Запоминай! Детям расскажешь!

Он исчезает в толпе, а мы уже выходим за городские ворота. Стража пропускает всех — сегодня особый день, никому не запрещают.

Подгорье — это, видимо, за городом, у подножия скалы, что нависает над Воронгаром. Там уже горят костры, видно издалека. Алтарь павших вождей — груда камней, сложенная в пирамиду, на вершине — чей-то череп в шлеме. Древний. Может, сотни лет лежит.

Толпа растекается по склону, рассаживается на камнях, на брёвнах, кто где может. Я нахожу место у большого валуна, прислоняюсь спиной. Металлическая рука лежит на колене, блестит.

Олаф уже у алтаря. Рядом с ним — двое.

Одного я знаю. Вернее, догадываюсь. Мужик под шестьдесят, весь в шрамах, седой, но плечи — как у молодого медведя. Стоит прямо, смотрит на толпу без страха. На поясе — топор, древний, с рунами. Это ярл. Страбор Сын Севера.

Второй — моложе. Лет тридцать, не больше. Тоже здоровый, но другой породы — жилистый, быстрый, как волк. Одет в простую кожу, без доспеха. В руках — меч. Обычный, без украшений. Лицо закрыто капюшоном, но когда он поворачивается, я вижу — глаза горят. Бешеные глаза. Такие бывают у тех, кому терять нечего.

— Кто это? — спрашиваю у соседа, здоровенного детины с топором на поясе.

— Не знает никто, — отвечает он, не сводя глаз с алтаря. — Тайный вызов. Но смотри, как стоит — волк волком. Быстрый будет.

— А ярл?

— Ярл — медведь. Сила есть, но возраст… — он качает головой. — Посмотрим.

Олаф поднимает руки. Толпа замолкает.

— Слушайте все! — голос шамана разносится над поляной, отражается от скалы. — Сегодня, в ночь полной луны, перед лицом предков и старых богов, состоится поединок чести! Страбор, сын Севера, ярл Воронгара, принял вызов! Имя бросившего вызов — Эрик, сын Хрольва, из клана Ледяных Псов!

Толпа ахает. Кто-то свистит, кто-то орёт, кто-то просто молчит, переваривая.

— Ледяные Псы! — шипит мой сосед. — Так это ж конкуренты ярла! Они давно точат зуб!

— Эрик, сын Хрольва! — продолжает Олаф. — Твой вызов принят! Правила просты: бой до смерти или до сдачи! Сдавшийся теряет честь и изгоняется из клана! Вмешательство в поединок карается смертью на месте! Боги смотрят!

Он достаёт из-за пояса два амулета. Один — с волком, второй — с медведем. Кидает их на алтарь.

— Предки, укажите достойного!

Тишина. Только ветер шуршит и костры потрескивают.

— Начинайте!

Страбор и Эрик выходят на круг, очерченный факелами. Толпа затаила дыхание.

Я смотрю на них. На старого ярла с топором. На молодого волка с мечом. На луну, почти полную, встающую над скалой.

Кто победит — тот и будет править. Старый порядок или новый.

Как в жизни всегда.

Металлическая рука сжимается в кулак сама собой.

— Доспехи и рубахи долой! Топоры и щиты на арену! — голос Олафа перекрывает даже ветер. — Претенденты, как будете готовы — сходитесь в центре и ударьте своими щитами! И начинайте! Барабаны! Бой!

Толпа взрывается криком. Барабаны — их, кажется, сотня — гремят так, что земля дрожит. Ритм тяжёлый, древний, под стать моменту.

Страбор сбрасывает рубаху одним движением. Под ней — гора мышц, шрамов и седой волос на груди. Тело старого воина, который видел больше боёв, чем молодой — лет. Берёт щит — круглый, оббитый железом, с выцветшими рунами. Топор в правой руке тяжёлый, двуручный, но он держит его одной.

Эрик раздевается медленнее. Под рубахой — поджарое, жилистое тело, без грамма жира. Шрамов меньше, но есть пара серьёзных — через грудь и по ребрам. Щит у него меньше, легче, явно для скорости. Топор — одноручный, с длинным лезвием.

Они сходятся к центру круга. Факелы пляшут, бросая тени на лица. Толпа затихает — даже барабаны бьют тише, хотя ритм не сбивается.

Страбор смотрит на противника сверху вниз. Эрик — снизу вверх, но взгляд не отводит.

— Мальчик, — голос ярла низкий, хриплый. — Ты знаешь, что умрёшь сегодня?

— Знаю, — отвечает Эрик спокойно. — Но не я.

— Храбро. Жаль, что глупо.

— Посмотрим.

Они поднимают щиты.

Удар!

Грохот стоит такой, что уши закладывает. Щиты столкнулись, и оба воина отшатнулись, но тут же снова сошлись.

Бой начался.

Страбор бьёт тяжело, размашисто. Каждый удар топора — как удар молота, способный разрубить человека пополам. Эрик уворачивается, уходит, не принимает удар на щит — понимает, что не выдержит.

Он быстрее. Намного быстрее. Крутится вокруг ярла, как волк вокруг медведя, ищет брешь, тычет топором, отскакивает.

— ДАВАЙ! — орёт толпа. — РУБИ! Р-Р-Р!

Первый удар достаётся Эрику. Страбор зацепил его по плечу — не глубоко, но кровь брызнула, залила руку. Эрик даже не морщится, только скалится.

— Кровь! — орёт кто-то. — Первая кровь!

Но по правилам северян — первая кровь ничего не значит. Только смерть или сдача.

Эрик отвечает. Ныряет под щит ярла, бьёт снизу вверх — в бок. Страбор уходит, но лезвие всё же чиркает по рёбрам. Ярл рычит, отмахивается — Эрик едва успевает отпрыгнуть.

— Хорош! — кричат из толпы. — Оба хороши!

Я стою, вцепившись в свой топор. Металлическая рука блестит в свете костров, но я её не чувствую — всё внимание там, на кругу.

Страбор наступает. Топор описывает дугу — Эрик пригибается, пропускает удар над головой, бьёт в ответ — по ноге. Глубоко. Ярл спотыкается, но не падает, разворачивается и снова бьёт — теперь уже не размашисто, а коротко, зло.

Эрик принимает удар на щит. Щит трещит, но держит. Эрик отшатывается, но тут же бьёт сам — прямо в щит ярла. Топор вязнет в дереве.

На секунду они застывают, связанные оружием. Тянут, каждый к себе.

— Сейчас! — орёт кто-то.

Страбор бросает топор. Рывком выхватывает из-за пояса нож и бьёт — Эрик едва успевает отклониться, лезвие проходит по скуле, оставляя глубокий порез.

Эрик тоже бросает топор. У него ножа нет — он прыгает на ярла, сбивает с ног, валит на землю. Они катятся по снегу, месят друг друга кулаками.

Толпа ревёт. Барабаны гремят так, что, кажется, скала сейчас рухнет.

— Вставай! Вставай, ярл! — орёт кто-то рядом.

— ДАВИ ЕГО, ЭРИК!

— СТРАБОР! СТРАБОР!

Я смотрю и не могу оторваться.

На земле они равны. Возраст не имеет значения, только злость и сила. Эрик моложе, но Страбор тяжелее. Они катаются по снегу, оставляя кровавые следы.

И вдруг — стоп.

Эрик замирает. Страбор под ним, но в руке у ярла — нож. У горла Эрика.

— Сдавайся, — хрипит ярл. — И живи.

Тишина. Даже барабаны замолкают.

Эрик смотрит в глаза ярлу. Кровь заливает лицо, но глаза горят всё так же — бешеные, безумные.

— Нет.

— Тогда умри.

— Я знаю.

Страбор медлит секунду. В его взгляде — что-то… уважение? Сожаление? Потом рука дёргается.

Нож входит Эрику в горло.

Толпа выдыхает. Кто-то кричит, кто-то плачет, кто-то орёт имя ярла.

Эрик падает набок, зажимая рану руками. Кровь хлещет между пальцев, заливает снег, превращая его в чёрное месиво. Он смотрит в небо, на луну, и губы его шевелятся — то ли молитва, то ли проклятие.

Потом замирает.

Страбор поднимается. Весь в крови — своей и чужой. Стоит, покачиваясь, смотрит на тело.

— Достойный враг, — говорит он громко. — Похоронить с честью.

Олаф подходит, поднимает руку.

— Поединок окончен! Победил Страбор, сын Севера! Ярл остаётся ярлом!

Толпа взрывается ликованием. Крики, вопли, барабаны гремят с новой силой.

А я смотрю на тело Эрика. На снег, пропитанный кровью. На луну, холодную и равнодушную.

Ещё один. Ещё одна смерть.

Достаю из кармана розовый камень. Сжимаю в металлической руке.

— Кто он был? — спрашиваю у соседа.

— Эрик, сын Хрольва, из Ледяных Псов, — отвечает тот. — Говорят, ярл когда-то убил его отца. Вот он и пришёл за местью.

— Не вышло.

— Не вышло.

Я смотрю на камень. Потом прячу обратно.

Четырнадцатый. Скоро будет.

Народ уже тащит брёвна для костра, кто-то несёт мясо, кто-то бочонки с элем. Пир в честь ярла начинается.

А я думаю о девочке с корзинкой. О Чёрном колодце. О плохих людях.

Пир подождёт.

Иду прочь от костров, в темноту. Металлическая рука блестит в свете луны.

Только что ликовала толпа — и вдруг тишина. Резкая, как удар ножа.

Я уже отошёл шагов на двадцать от костров, когда сзади раздался топот. Много ног. Много. И лязг оружия.

Обернулся.

Из темноты, со всех сторон, выходят люди и орки. Вооружённые до зубов. Кто с топорами, кто с мечами, кто с луками наготове. Окружают поляну, отрезая путь к городу.

Штук пятьдесят. Не меньше.

В центре, у алтаря, замирает толпа. Крики радости сменяются криками ужаса. Кто-то пытается бежать — натыкается на копья.

— Стоять всем! — орёт здоровенный орк, выходя вперёд. Шрамы на лице, один клык сломан, в руках — двуручный топор, которым можно быка разрубить пополам. — Никто не уйдёт, пока не свершится правда!

Страбор стоит у тела Эрика, сжимая окровавленный топор. Он ранен, устал, но глаз не прячет.

— Ты кто такой? — рычит ярл.

— Я — Хродмар, сын Хрольва, брат убитого тобой Эрика! — орк делает шаг вперёд. — И я говорю тебе, Страбор: ты ещё не ярл! Ты победил в поединке, да! Но ты не дал клятву перед алтарём! А значит — ты всего лишь воин, убивший воина! И мы вольны делать с тобой всё, что угодно! И нас не смогут судить! Законы Тинга защищают только ярлов и претендентов во время поединка! После — все равны!

Толпа ахает. Кто-то кричит:

— Это подло!

— Это по закону! — рявкает Хродмар. — По северному закону! Мы не трогали его во время боя! Мы ждали! И теперь — его кровь за кровь моего брата!

Он поднимает топор.

— Убить его!

Его люди смыкают кольцо.

Я стою в стороне, в тени. Меня пока не видят — все глаза на ярла. Но если начнётся резня, трупов будет много. И меня тоже могут зацепить.

Уходить? Или…

Смотрю на Страбора. Он стар, ранен, но стоит прямо. Рядом с ним — горстка тех, кто не разбежался. Человек десять, не больше. Остальные или сбежали, или прижались к земле, или просто замерли в ужасе.

— Хродмар! — голос Олафа перекрывает шум. Шаман выходит вперёд, раскинув руки. — Ты нарушаешь обычай! Поединок был честным!

— Обычай соблюдён! — орк не отступает. — Я не трогал его во время боя! А теперь — моё право мести! Отойди, шаман! Ты отрёкся от имени и ярла! Ты беспристрастен! Так будь беспристрастен и сейчас!

Олаф замирает. По его лицу видно — орк прав. По букве закона. По духу — нет, но по букве…

— Ты пожалеешь, — тихо говорит Страбор. — Убьёшь меня — твой клан сотрут в порошок.

— Посмотрим, — скалится Хродмар. — Вперёд!

Они бросаются.

Я не думаю. Тело работает быстрее головы. Металлическая рука выхватывает топор, ноги несут вперёд, в гущу.

— СТРАБОР! — орёт кто-то из его людей. — ПРИКРОЙ!

Топор врубается в первого орка, что замахнулся на ярла. Тот даже не успевает понять, откуда удар. Падает в снег, заливая его кровью.

— Я с тобой! — ору, заслоняя ярла спиной. — Держись!

Страбор смотрит на меня мгновение — узнаёт? нет? — потом рявкает:

— КТО ТЫ?

— Дварф, который не любит, когда бьют из-за угла!

И бой закипает с новой силой.

Топор поёт в моей руке. Металлическая — работает как новая, спасибо Фирсу. Рублю, отбиваю, ухожу от ударов. Рядом дерутся люди ярла — их мало, но они бьются отчаянно.

— ЗА СТРАБОРА! — орёт кто-то.

— ЗА СЕВЕР!

Кровь летит во все стороны, снег превращается в кашу. Крики, лязг, хруст костей.

Я успеваю заметить, как Олаф хватает алтарный топор и прыгает в гущу. Шаман дерётся как берсерк — руны на его груди светятся в свете костров.

— БОГИ ВИДЯТ! — орёт он. — БОГИ ВИДЯТ ПОДЛОСТЬ!

Хродмар прорывается к ярлу. Они сшибаются — орк и человек. Топор против топора. Удары сыплются градом.

Я отбиваюсь от двоих сразу, краем глаза следя за ними. Страбор ранен, устал, но держится. Хродмар свеж, зол, силён.

— Дварф! — орёт кто-то сбоку.

Поворачиваюсь — поздно. Меч летит в голову. Уклоняюсь, но лезвие чиркает по плечу, разрезая плащ и кожу.

— Ах ты…

Бью в ответ. Топор входит нападавшему в ключицу, тот оседает.

— ГРОРН! — вдруг слышу.

Обернулся. Среди дерущихся мелькнуло знакомое лицо.

Свен. Тот парнишка-кузнец. Сжимает в руках молот, отбивается от какого-то орка. Держится, но долго не продержится.

— Свен! — ору и пробиваюсь к нему.

Металлическая рука хватает орка за шиворот, отшвыривает в сторону. Свен смотрит на меня круглыми глазами.

— Ты… ты зачем здесь?!

— А ты зачем?!

— Я.… я за ярла! Он меня в ученики взял! Я ему должен!

— Дурак! — ору, отбивая очередной удар. — Молодой ещё!

— А ты старый?!

Этот наглый щенок… Я почти смеюсь. Почти.

Бой продолжается.

Хродмар и Страбор сходятся снова. Удар — ярл падает на колено. Ещё удар — топор летит в сторону. Хродмар заносит оружие для последнего удара.

— ПРОЩАЙ, СТАРЫЙ! — орёт он.

— НЕТ! — орёт Олаф.

Я слишком далеко. Не успеть.

Но успевает Свен.

Щенок бросает молот. Прямо в голову Хродмара. Орк отшатывается, удар приходится в плечо, а не в голову.

— А-А-А! — орк разворачивается, ищет, кто посмел.

Свен стоит, дрожит, но не бежит.

— Ты! — Хродмар идёт на него.

Я бегу. Изо всех сил. Металлическая рука скрипит, но несёт.

— ХРОДМАР! — ору.

Он оборачивается. Встречаемся взглядами. В его глазах — удивление, что какой-то однорукий дварф лезет в драку ярлов.

— Кто ты?

— Тот, кто тебя убьёт, если не уйдёшь.

— Ха!

Он замахивается. Я тоже.

Но удар не состоялся.

Потому что из темноты вылетает стрела. Прямо в грудь Хродмару.

Орк замирает, смотрит на древко, торчащее из груди. Потом медленно оседает в снег.

Все замирают.

Из темноты выходят люди. Много. С факелами. Впереди — знакомое лицо.

Фирс.

С луком в руках.

— Я говорил, — говорит он спокойно, — что не люблю, когда портят мой город.

За ним — полсотни вооружённых горожан. Кузнецы, рыбаки, торговцы. Все с оружием.

— Кто за ярла — ко мне! — орёт Фирс.

И толпа, которая минуту назад лежала в ужасе, с рёвом бросается на людей Хродмара.

Бой заканчивается быстро. Те, кто выжил из нападавших, бросают оружие, падают на колени.

Страбор стоит, опираясь на топор, тяжело дышит.

— Фирс… — хрипит он.

— Молчи, ярл, — отмахивается тот. — Отдыхай. Своё ты сегодня сделал.

И подходит ко мне.

— Живой?

— Живой. — Смотрю на плечо — кровь, но не смертельно.

— Хорошо. — Он хлопает меня по здоровому плечу. — А ты, дварф, молодец. Не ожидал.

— Я сам не ожидал.

Свен подбегает, дрожит, смотрит на меня.

— Дядька Грорн… ты… ты как?

— Нормально. А ты дурак. Храбрый, но дурак.

Он улыбается. Сквозь слёзы, грязь и кровь.

— Зато ярл жив.

Страбор поднимает голову, смотрит на нас.

— Дварф, — говорит он. — Ты спас мне жизнь. Я не забываю таких вещей.

— Я не за этим, — отвечаю. — Просто не люблю, когда бьют из-за угла.

— Значит, ты мой гость. Пока ты в Воронгаре — мой дом — твой дом.

Киваю. Смотрю на небо. Луна всё так же холодна.

Сегодня — выжили.

Металлическая рука блестит в свете костров. Розовые камни в бороде — все тринадцать на месте. Пока.

Время останавливается.

Я вижу всё. Каждую деталь. Как Хродмар, умирающий, истекающий кровью, находит в себе силы подняться на колено. Как его рука сжимает топор. Как его губы шевелятся:

— Ты всё равно сегодня умрёшь!

И бросок.

Топор летит. Медленно, как во сне. Я вижу его траекторию, вижу, как он вращается в воздухе, как блестит лезвие в свете костров. Я понимаю, что не успеваю. Что слишком далеко. Что металлическая рука, как бы хорошо её ни починили, не дотянется.

Но успевает Свен.

Он делает шаг.

Всего один шаг.

Маленький, тощий парнишка в кожаном фартуке, который ещё час назад трясся от страха в своей кузнице, а потом бросил молот в орка, а теперь…

Теперь он стоит между топором и ярлом.

Топор входит ему прямо между глаз.

Звук. Мокрый, хрустящий, страшный. Я слышал его раньше, в боях, в резне, в тот день, когда погиб мой клан. И никогда не привыкну.

Свен падает.

Замертво.

Даже не вскрикнув.

— НЕ-Е-ЕТ! — это орёт Фирс. Бросает лук, бежит, падает на колени рядом с телом.

Я стою. Смотрю. Металлическая рука сжимается так, что, кажется, сейчас лопнут шестерёнки.

Страбор смотрит на Свена. Потом на Хродмара, который уже не дышит — последние силы ушли на бросок. Потом опять на Свена.

Тишина. Даже те, кто ещё минуту назад кричал и дрался, замолкают.

Фирс переворачивает Свена. Лицо… лучше не смотреть. Топор торчит из черепа, кровь заливает всё — снег, фартук, руки Фирса.

— Мальчик… — шепчет Фирс. — Мальчик мой… ученик… дурак…

Я подхожу. Кладу металлическую руку ему на плечо. Молчу. Что тут скажешь?

Страбор опускается на колено. Медленно, тяжело. Кладёт руку на грудь Свена.

— Я не знал твоего имени, мальчик, — говорит он тихо. — Но я запомню его навсегда. Ты спас ярла. Ты спас Воронгар. Твоё имя будут петь в сагах.

— Свендир, — говорю я. — Его звали Свендир. Но все звали Свеном.

Страбор кивает. Поднимается.

— Похоронить с честью. Как воина. Как героя.

Фирс плачет. Не стесняясь, не скрывая. Просто сидит в снегу, в крови, и плачет.

Я стою рядом. Смотрю на Свена. На его лицо, которого почти не осталось. На его фартук, прожжённый в десятке мест. На его руки, ещё не успевшие стать мозолистыми, как у настоящего кузнеца.

Шестнадцать лет. Всего шестнадцать.

Достаю из кармана розовый камень. Сжимаю в кулаке. Потом наклоняюсь и кладу рядом с телом.

— Четырнадцатый, — шепчу. — Для тебя.

Фирс смотрит на камень. Потом на мою бороду. Потом опять на камень.

— Это для него? — голос хриплый.

Я киваю.

— Он не твой. Ты не мог его спасти.

— Я знаю. Но камень будет ему.

Фирс кивает. Берёт камень, сжимает в кулаке.

— Спасибо, дварф.

Мы сидим в снегу. Вокруг суетятся люди, уносят раненых, собирают убитых. Кто-то уже тащит брёвна для погребального костра.

Страбор стоит, глядя на луну.

— Завтра, — говорит он не оборачиваясь. — Завтра я узнаю, кто стоял за этим. Кто послал Хродмара. Кто хотел моей смерти. И они заплатят.

— А сегодня? — спрашивает кто-то.

— Сегодня — похороны. И пир. В честь героя.

Я смотрю на небо. Луна всё так же холодна. Снег всё так же падает.

А завтра — Чёрный колодец. И плохие люди.

Но сначала — проститься с мальчиком, который был храбрее многих взрослых.

Металлическая рука скрипит, когда я встаю.

— Фирс.

— А?

— Ты идёшь?

— Иду.

Мы идём к костру. Чтобы проводить Свена. Чтобы помнить.

Четырнадцать камней.

Слишком много.

Глава 6. Прощание.

Глава 6. Прощание.

Костёр уже сложили. Высокий, до неба. Брёвна сухие, смолистые — гореть будут ярко, жарко, быстро. На них — тела. Свен, ещё пятеро из людей ярла, трое из нападавших — их тоже решили похоронить по обычаю, врагов, но павших с честью. Хродмара нет — его унесли куда-то в сторону, говорят, отдадут Ледяным Псам, пусть сами хоронят.

Толпа затихла. Даже те, кто ещё недавно кричал и дрался, стоят молча, опустив головы. Только барабаны бьют. Медленно, тяжело, в такт сердцу. Бум… бум… бум…

Страбор и Олаф выходят к костру. Встают рядом. Ярл — в крови, усталый, но прямой. Шаман — без рубахи, руны на груди светятся в свете костров.

И начинают.

Страбор: — Снег укрывает землю…

Олаф: — Земля укрывает мёртвых…

Страбор: — Мёртвые укрывают нас своей памятью…

Олаф: — Мы помним вас, братья…

Страбор: — Мы помним вас, сёстры…

Вместе: — Вы ушли в чертоги Вальгрима…

Барабаны бьют громче. Бум… бум… бум…

Олаф: — Там, за ледяными горами…

Страбор: — Там, где не стихают ветра…

Олаф: — Там, где пиры длятся вечно…

Страбор: — Там, где нет боли и ран…

Вместе: — Вы займёте свои места за столом предков!

Кто-то в толпе всхлипывает. Кто-то подхватывает ритм, ударяя себя в грудь.

Страбор делает шаг вперёд. Достаёт нож. Режет ладонь — глубоко, не боясь боли. Кровь капает на брёвна, шипит на смоле.

— Кровью ярла кроплю ваш путь! — голос его гремит. — Идите с миром! Идите с честью! Идите к предкам!

Олаф поднимает факел. Смотрит на небо, на луну, на костёр.

— ВАЛЬГРИМ ПРИМИ ИХ!

Факел летит в костёр.

Пламя взрывается. Огромное, жаркое, яркое. Взлетает к небу, освещая всё вокруг — лица, деревья, скалу, луну.

Толпа вздыхает. И снова тишина. Только треск огня и бум… бум… бум… барабанов.

Я стою в стороне, сжимая металлической рукой четырнадцатый розовый камень. Тот, что не успел положить Свену на грудь — его унесли слишком быстро. Но камень со мной. Будет в бороде. Четырнадцатым.

Фирс рядом. Не плачет больше. Просто смотрит на огонь.

— Хороший был парень, — говорит тихо. — Руки золотые. И сердце… слишком большое для такого тощего тела.

— Такие всегда уходят первыми, — отвечаю. — Потому что не умеют прятаться.

— Ты прав.

Молчим. Смотрим на костёр.

Бум… бум… бум…

— Что дальше будешь делать? — спрашивает Фирс.

— Чёрный колодец. Завтра.

— Я с тобой.

— Не надо.

— Надо. Свен за тебя камня просил. Сказал, если ты пойдёшь туда, я должен помочь. Я обещал.

Смотрю на него. Он серьёзен.

— Ладно. Завтра — вместе.

— Договорились.

Костёр горит. Искры летят в небо, к луне, к звёздам.

Прощай, Свен. Свендир. Мальчик, который сделал один шаг.

Я запомню.

Голос ярла звучит устало, но твёрдо. Подходит к нам, опираясь на топор, как на посох. Весь в крови — своей, чужой, Свена. Глаза красные, но смотрят ясно.

Фирс поднимает голову. Лицо у него серое, осунувшееся, будто он сразу постарел лет на десять.

— Да, ярл, — голос хриплый. — Свендир — мой ученик. Я его механике учил, а кузнечному делу он сам… от отца. Лорн был лучшим в Воронгаре. А Свен… Свен мог бы стать лучше.

Страбор кивает. Смотрит на костёр, где догорает тело мальчика.

— Лорн погиб три зимы назад. Обвал в шахте. Я помню. Хороший был кузнец. И сын его… — он замолкает, сглатывает. — Я видел сегодня, как он бросил молот в орка. Как заслонил меня. Такой поступок не забывается.

— Не забывается, — эхом отзывается Фирс.

Я стою молча. Металлическая рука сжимает четырнадцатый камень. Слушаю.

— Три луны, — продолжает ярл. — Три луны не разжигайте его горн. Пусть кузница постоит. Пусть душа его успокоится. А потом… потом нам нужен новый оружейник. Хотя бы такой, чтобы с ковкой простого оружия справился.

Фирс криво усмехается:

— Простое оружие я и сам могу ковать. Не так хорошо, как Свен, но меч не развалится в руке. Только вот заказы… у меня своих дел хватает.

— Найди кого-нибудь, — Страбор кладёт руку ему на плечо. — Ты в городе всех знаешь. Может, есть толковые подмастерья? Или безработные кузнецы?

— Есть пара человек, — Фирс задумывается. — Но они либо пьют, либо руки не из того места растут. А хороших мастеров сейчас днём с огнём…

— Я постараюсь выкупить кого-то из Стальхейма, — перебивает ярл. — Там часто бывают безработные умельцы. Гномы, люди — всякие. Если заплатить хорошо, может, кто и согласится переехать.

— Стальхейм, — повторяет Фирс. — Да, там мастера хорошие. Но цены… ярл, казна выдержит?

Страбор усмехается. Невесело.

— Казна выдержит. Я лучше заплачу золотом, чем останусь без мечей. А если не выдержит — продам часть своих земель. Ледяные Псы теперь мне должны виру за брата Хродмара. Вот с них и возьму.

Он поворачивается ко мне.

— А ты, дварф. Ты сегодня тоже был в бою. За меня. Я не забыл.

— Я не за тебя, — отвечаю. — Я за себя. Не люблю, когда бьют из-за угла.

— Всё равно. Ты мой гость. Если что-то нужно — говори.

Смотрю на него. На ярла, который только что похоронил мальчишку, спасшего ему жизнь. На старого воина, который не боится признавать долги.

— Мне нужен проводник к Чёрному колодцу, — говорю. — Завтра на рассвете.

Страбор замирает. Фирс тоже смотрит удивлённо.

— Зачем?

Я трогаю камни в бороде. Молчу. Он кивает. Медленно. Он смотрит мне в глаза. Долго. Потом говорит:

— Фирс, ты с ним?

— Да.

— Тогда берите моих людей. Пятерых. Они знают местность.

— Не надо, — качаю головой. — Чем больше людей, тем больше шума. Мы вдвоём.

— Ты уверен?

— Уверен.

Страбор молчит. Потом протягивает руку. Я пожимаю — живой, не металлической.

— Возвращайся живым, дварф. Я хочу угостить тебя мёдом из своих погребов.

— Постараюсь.

Он уходит. К костру, к людям, к своим делам.

Фирс смотрит на меня.

— Зачем тебе это?

— Не знаю, — честно отвечаю. — Но девочка предупредила. А предупреждения от детей я пропускать не привык.

— Почему?

— Потому что моего сына никто не предупредил.

Фирс кивает. Больше не спрашивает.

Мы стоим у костра, смотрим на огонь. Четырнадцатый камень греется в металлической руке.

Пир разгорается, как тот костёр, в котором сгорел Свен. Сначала тихо, сдержанно — люди поминали павших, передавая друг другу рога с мёдом. А потом… потом северяне есть северяне. Они умеют скорбеть, но они умеют и жить. И помнить.

Кто-то притащил бочонок эля. Кто-то — целого зажаренного кабана. Кто-то — вязанку вяленой рыбы. Женщины разносят хлеб, ещё тёплый, прямо из печей. Никто не считает, кто сколько взял. Сегодня всё общее.

— Пей, дварф! — мне суют рог с мёдом. — За Свена! За мальчика, который стал мужчиной в один шаг!

Пью. Мёд крепкий, обжигает горло. Хороший мёд. Достойный.

Рядом садится Фирс. Ест мясо прямо руками, жир течёт по подбородку, но ему всё равно. Глаза красные, но уже сухие.

— Держи, — протягивает мне кусок кабанины. — Жрать надо. Завтра тяжёлый день.

— Знаю.

Жую. Мясо жестковато, но на севере это не проблема. Зубы есть — жуй.

Вокруг поют. Сначала старые песни — те, что пели ещё деды и прадеды. Про Вальгрима, про битвы, про зиму, которая длилась три года. Потом кто-то затягивает новую — на ходу, прямо сейчас, придумывая слова:

— …а Свен стоял у горна, ковал мечи с утра… — А ну-ка, громче! — орёт толпа.

— И тут пришёл тот вечер, и грянула беда! — О-о-о!

— Не прятался за спины, не прятался за щит… — О-о-о!

— А сделал шаг навстречу — и был в бою убит! — О-о-о!

Кто-то рыдает. Кто-то смеётся. Кто-то просто подпевает, хлопая в ладоши в такт.

— А ярл стоял над телом, и плакал, как дитя… — Не плакал он! — орёт какой-то мужик. — Ярлы не плачут! — А ты заткнись! Поэт лучше знает!

Спор заканчивается смехом и новой порцией мёда.

Фирс качает головой:

— Дурачьё. Но хорошее дурачьё.

— У вас так всегда?

— Когда есть кого помянуть — да.

Я смотрю на костёр. Он уже догорает, но жар от него идёт такой, что даже стоять жарко. Люди танцуют вокруг, топчут снег, поднимают тучи брызг.

Ко мне подходит Олаф. Шаман уже в шкурах, с рунами на шее. В руках — рог, явно не первый.

— Дварф! — голос громкий, но не пьяный — шаманы редко пьянеют, дар такой. — Хорошо сегодня бился. Я видел.

— Ты тоже неплохо.

— Ха! — он садится рядом. — Я шаман. Моё дело — духи, а не топор. Но когда надо — могу.

Пьёт. Я пью.

— Про Чёрный колодец, — говорю. — Что скажешь? Олаф молчит долго. Потом качает головой. — Духи молчат. Я смотрю на него. — Культисты? — Может быть. — Он снимает с шеи костяной амулет, протягивает мне. — Возьми. Защита. Не от топора. Беру. Руна древняя, незнакомая. — Спасибо. — Верни, если вернёшься.

Он уходит, растворяется в толпе.

Фирс косится на амулет.

— Шаман дал! Уважает.

— Скорее, боится, что я не вернусь.

— И то, и другое.

Пир продолжается. Кто-то уже заснул прямо в снегу — его накрывают шкурами, оставляют досыпать. Кто-то пляшет так, что пятки сверкают. А кто-то всё поёт:

— …и встанет Свен над городом, и будет нас беречь… — О-о-о!

— Покуда топоры куют, покуда течёт речь… — О-о-о!

Я слушаю. Пью. Жую. Смотрю на небо.

Луна уже уходит за скалу. Скоро рассвет.

Фирс рядом дремлет, уронив голову на грудь. Я накрываю его своим плащом — мне не холодно, металл не чувствует мороза.

Рассвет близко.

Просыпаюсь рывком. Рука — металлическая — сжимается в кулак раньше, чем открываю глаза. Старая привычка.

Надо мной — небо. Серое, весеннее, с редкими просветами. В нос бьёт запах пепла, перегара и ещё чего-то… цветочного?

Сажусь. Шкуры и плащи сползают с плеч — кто-то укрыл меня, пока спал. Заботливые северяне.

Рядом с головой — лютики. Синие. Те самые.

Замираю.

— Айрин, — шепчу.

Оглядываюсь. Люди вокруг убирают место пира — тащат пустые бочки, собирают посуду, будят тех, кто ещё дрыхнет. Кто-то уже тащит дрова для новых костров — видимо, пир продолжится и сегодня, но уже не такой бурный.

Фирс стоит у догоревшего погребального костра. В руках у него рог — тот самый, из которого он пил ночью. Он аккуратно собирает в него пепел. Не общий, а, видимо, то, что осталось от Свена.

Подхожу к нему. Лютики сжимаю в металлической руке.

— Проспался, — говорит Фирс, не оборачиваясь. — Ну и правильно. День тяжёлый будет.

— Тут это лежало, — показываю цветы.

Он оборачивается. Смотрит. Кивает.

— Айрин. Я видел её на рассвете. Бегала среди спящих, искала кого-то. Тебя нашла, положила цветы и убежала.

— Почему не разбудила?

— Не знаю. Может, пожалела. Может, просто хотела, чтобы ты знал — она помнит.

Смотрю на лютики. Синие, яркие, пахнут сыростью и мятой. Теперь точно мятой — запомнил.

— Она жива, — говорю. — Это главное.

— Жива. Я хотел с ней поговорить, а она шмыг — и в переулок. Только пятки сверкнули.

Фирс затыкает рог с пеплом пробкой, прячет за пазуху.

— Пойдём. Перекусим и — к колодцу. Ты готов?

— Готов.

Идём к городу. Народ вокруг уже проснулся, гудит, обсуждает вчерашнее. Кто-то окликает нас, машет, зовёт выпить. Отмахиваемся.

На площади — пусто. Торговцы ещё не вышли, все отсыпаются после ночи. Только пара собак грызётся за кость.

У лавки Фирса останавливаемся. Он копается в карманах, ищет ключи.

— Ты это… — говорит, не глядя. — С цветами что делать будешь?

Смотрю на лютики.

— В бороду вплету. Рядом с камнями.

— Красиво будет. Синее с розовым.

— Ага.

Заходим в лавку. Фирс достаёт хлеб, сыр, вяленое мясо. Наливает по кружке эля.

— Ешь давай. На пустой живот в такое место не суются.

Жуём молча. Каждый думает о своём.

— Знаешь, — вдруг говорит Фирс. — Я вчера, когда топор летел… я ничего не успел. А он успел. Шаг сделал.

— Я видел.

— Почему он? Почему не я? Я старый, мне уже всё равно. А он — молодой, талантливый…

— Не знаю, — отвечаю. — Может, потому что такие, как он, не думают. Просто делают.

— Глупо.

— Глупо. Но красиво.

Фирс усмехается. Пьёт.

Доедаем. Собираемся. Фирс достаёт из-под прилавка два коротких меча — себе. Мне кивает:

— Топор при тебе. Арбалет заряжен?

— Всегда.

— Тогда идём.

Выходим. На площади уже появляются люди. Кто-то тащит новый товар, кто-то просто бродит. У кузницы Свена — никого. Дверь закрыта, из трубы не дымит. Три луны, сказал ярл. Три луны тишины.

Проходим мимо. Фирс смотрит на кузницу, но молчит.

За воротами нас окликает стражник:

— Эй, вы куда?

— Гулять, — бросает Фирс.

— Смотрите там, к вечеру возвращайтесь. За воротами после заката неспокойно.

— Вернёмся.

Идём к северу. Мимо старого кладбища, мимо замёрзшего ручья, к скалам. Чёрный колодец — где-то там, у подножия.

Лютики в металлической руке. Синие. Четырнадцатый камень — в бороде.

Айрин, девочка. Если выберемся — я тебя найду.

Обещаю.

Глава 7. Черный колодец.

Глава 7. Черный колодец.

Чёрный колодец встречает нас тишиной. Такой густой, что уши закладывает. Даже ветер здесь стихает, только снег похрустывает под ногами.

Фирс останавливается первым, оглядывает хутор.

— Твою ж.… — выдыхает он. — Я думал, тут хоть что-то живое. А это…

— Мёртвое место, — заканчиваю я.

Три дома. Вернее, то, что от них осталось. Стёкол нет, дверей нет, крыши провалились. Брёвна чёрные, въевшаяся копоть — не первый год стоит гарь. Но домов не жгли давно. Это старая копоть. Очень старая.

— Что здесь горело? — спрашивает Фирс, обходя первый дом.

— Не знаю. Но горело знатно.

Подхожу к колодцу. Навес покосился так, что вот-вот рухнет. Сам колодец — чёрная дыра в земле, наполовину обвалившаяся. Ворота для ведра нет, и не было, похоже — даже следов не осталось.

Заглядываю внутрь. Темнота. Пахнет сыростью, гнилью и ещё чем-то… сладковатым. То ли гнилое мясо, то ли…

— Там глубоко, — говорю. — Вода должна быть, но не видно.

— Полезем?

— Погоди.

Отхожу, осматриваю дома. В первом — пусто. Обгоревшие доски, куча мусора, мышиный помёт. Ничего.

Второй — то же самое.

Третий… третий отличается. В нём есть дверь. Целая, хоть и старая. И окно заколочено досками, но недавно — дерево светлее, чем вокруг.

— Фирс, — зову тихо. — Сюда.

Он подходит. Смотрит на дверь.

— Кто-то здесь был.

— Был. И, возможно, есть.

Жестом показываю — обходим с двух сторон. Фирс кивает, берётся за мечи.

Подхожу к двери. Прислушиваюсь. Тишина. Только ветер.

Толкаю.

Дверь открывается со скрипом, от которого у меня все зубы заныли.

Внутри — темно. Но не пусто.

На полу — тюфяки. Три штуки. Рядом — очаг, сложенный наспех, с ещё тёплой золой. На стене — полка с банками. В банках — что-то мутное, непонятное. Травы? Зелья? Не разобрать.

А в углу…

В углу сидит человек.

— Не двигайся, — говорю тихо. — Кто ты?

Человек поднимает голову. Глаза белые, мутные. Слепой? Или болен? Лицо измождённое, в каких-то пятнах.

— Кто вы? — голос хриплый, как будто не пил давно.

— Мы тебя спрашиваем.

— Я.… я сторож. Сторож здесь.

— Чего сторожишь?

Он молчит. Смотрит сквозь нас своими белыми глазами.

— Колодец, — наконец говорит. — Велено сторожить, чтоб никто не лез.

— Кто велел?

— Они.

— Кто — они?

— Они. Тёмные. Они приходят ночью. Я не смотрю. Я слепой. Меня не трогают.

Фирс переглядывается со мной.

— Сколько ты здесь?

— Не знаю. Луны… много лун. Еду приносят. Иногда.

— Кто приносит?

— Они.

Я подхожу ближе. Он не реагирует. То ли правда слепой, то ли хорошо притворяется.

— Ты знаешь Айрин? Девочку с цветами?

При этом имени он вздрагивает. Первый раз хоть какая-то реакция.

— Айрин… — шепчет. — Маленькая Айрин… жива?

— Жива. А ты её знаешь?

— Она… она моя… — он замолкает, будто не решается сказать.

— Ты кто? Отец? Дядя?

— Брат, — выдавливает. — Я её брат.

Я замираю.

— Тот, который пропал в прошлом году?

— Я не пропал. Меня взяли. Сказали — сторожить. Если уйду — убьют. Её убьют.

Фирс подходит ближе, смотрит на него.

— Кто взял? Кто угрожал?

— Они. Тёмные. Они в колодце.

— В колодце? — переспрашиваю. — Там же вода.

— Была вода. Теперь — нет. Теперь там… дверь.

— Какая дверь?

Он поднимает руку, тычет пальцем в сторону колодца.

— Внизу. Если спуститься. Там дверь. Я видел, пока глаза были. Я спускался. Видел. А потом они пришли…, и я ослеп.

Смотрю на Фирса. Тот бледен.

— Культисты, — шепчет он. — Точно культисты.

— Или хуже, — вспоминаю слова Олафа. — Духи молчат. Может, там действительно… не люди.

Подхожу к сторожу. Сажусь на корточки.

— Слушай. Я пойду туда. В колодец. А ты оставайся здесь. Если не вернусь к закату — уводи Айрин из города. Далеко. Понял?

Он кивает. В его белых глазах — слёзы.

— Ты спасёшь её?

— Попробую.

Встаю. Фирс смотрит на меня.

— Ты серьёзно? Лезть туда?

— А ты думал, мы просто посмотрим и уйдём?

— Думал, может, разведка…

— Свен шаг сделал. Я тоже сделаю.

Фирс молчит. Потом вздыхает.

— Ладно. Идём вместе. Но если там дверь в другое измерение — я первый сбегу.

— Договорились.

Выходим из дома. Идём к колодцу.

Чёрный зев ждёт.

Спускаться в колодец — то ещё удовольствие. Стены мокрые, скользкие, пахнет тиной и чем-то гнилым. Фирс кряхтит сверху, страхует верёвкой, которую привязал к единственному уцелевшему бревну.

— Жив там? — шепчет он.

— Жив. Спускаюсь.

Металлическая рука скользит по камню, но держит. Хорошо Фирс её починил — пальцы смыкаются даже на мокрой поверхности.

Глубоко. Метров десять, наверное. Может, больше. Воздух становится тяжелее, сырость пробирает до костей.

И вдруг — дно.

Не вода. Не грязь. Дно.

Под ногами — камень. Сухой. Как будто воды здесь не было никогда.

А в стене — дверь.

— Фирс, — зову тихо. — Я на месте. Тут дверь.

— Какая дверь? — голос сверху звучит глухо.

— Маленькая. Металлическая, кажется. С ручкой-кольцом.

Подхожу ближе. Разглядываю.

Дверь старая, но не ржавая — будто её сделали недавно, но из старого металла. На ней — метка. Та самая, что я видел сегодня ночью на теле Хродмара. Ледяные Псы.

— Фирс, тут метка Ледяных Псов.

— Чего?! — он аж кашлянул от неожиданности. — Тех самых? Которые на ярла напали?

— Тех самых.

— Значит, они здесь ошиваются. Или ошивались.

— Похоже на то.

Трогаю дверь. Холодная. Обычный металл. За ней — тишина. Ни звука.

Ручка-кольцо. Чугунное, тяжёлое. Дёргаю — не поддаётся. Заперто?

Присматриваюсь. Нет замка. Просто дверь закрыта плотно. Может, засов изнутри? Или просто приржавела?

— Что там? — голос Фирса.

— Сейчас проверю.

Упираюсь металлической рукой в дверь, тяну кольцо.

Скрип. Долгий, противный, на высокой ноте. Дверь поддаётся. Открывается внутрь.

За ней — темнота. Не просто отсутствие света, а густая, плотная, как смола. Даже мой светящийся камень, который я всегда ношу с собой, не пробивает её дальше, чем на шаг.

— Фирс, я захожу, — говорю. — Жди здесь до полудня. Если не вернусь — уходи. И забери Айрин.

— Да иди ты… — ворчит он. — Я с тобой. Подожди, сейчас спущусь.

— Не надо. Здесь тесно. Если что — будешь прикрывать снаружи.

Он молчит. Потом вздыхает.

— Ладно. Но если через час не выйдешь — я лезу. И плевать на всё.

— Договорились.

Шагаю в темноту.

За дверью — коридор. Узкий, низкий — мне, дварфу, ещё нормально, а человеку пришлось бы сгибаться. Стены — камень, но обработанный, не дикий. Кто-то явно потрудился.

Иду медленно. Светящийся камень в металлической руке даёт ровно столько света, чтобы не навернуться. Пахнет… странно. Сыростью, но не так, как в колодце. И ещё чем-то сладковатым. Ладан? Или что-то похожее.

Метров через двадцать коридор расширяется. Выхожу в круглую комнату.

Здесь уже светло. Горит факел на стене. И не один — несколько. Значит, кто-то бывает здесь регулярно.

В центре комнаты — алтарь.

Обычный камень, плоский, с выбитыми рунами. На алтаре — черепа. Несколько. Человеческие. И один — маленький, детский.

Замираю.

Айрин. Её брат.

Руны на алтаре — те же, что и на метке Ледяных Псов. Но есть и другие — древние, которых я не знаю. Очень древние.

Из темноты слышен шорох.

— Кто здесь? — голос низкий, шипящий.

Поворачиваюсь. Из тени выходят люди. Трое. В чёрных балахонах, с капюшонами. Лиц не видно.

— Ты кто? — повторяет тот, что в центре.

— Гость, — отвечаю. — А вы?

— Мы слуги Тенвара. А ты пришёл умирать.

Тенвар. Скрытый Змей. Запрещённый бог.

Металлическая рука сжимает топор.

— Я пришёл забрать то, что вы украли. Детей. Их души.

— Слишком поздно, — шипит культист. — Они уже с нами. Навсегда.

— Посмотрим.

Бой начинается без предупреждения. Они быстры, но я быстрее. Топор поёт в руке, металлические пальцы сжимают горло первого.

— Фирс! — ору что есть мочи. — ЛЕЗЬ СЮДА! ЗДЕСЬ ИХ МНОГО!

Удар в затылок — и мир взрывается фейерверком. Тёмные. Быстрые. Слишком быстрые. Я не поспеваю. Топор выпадает из металлической руки, светящийся камень катится по полу, освещая чьи-то ноги в чёрных балахонах.

— Фирс… — шепчу, проваливаясь в темноту. — Не лезь…

И тишина.

Фирс спускается быстро. Очень быстро для человека его возраста. Верёвка обжигает ладони, но он не чувствует боли — только страх. За дварфа. За себя. За то, что там, внизу.

— Грорн! — орёт он, ещё не коснувшись дна. — ДЕРЖИСЬ!

Прыгает. Приземляется, сжимая мечи.

И замирает.

Тишина.

Ни боя. Ни криков. Никого.

Он в круглой комнате. На стенах горят факелы. В центре — алтарь с черепами. На полу — лужи крови. Следы борьбы. Топор Грорна.

Но самого Грорна нет.

И тёмных нет.

— Грорн?! — орёт Фирс. — ТВОЮ МАТЬ, ДВАРФ, ГДЕ ТЫ?!

Эхо. Только эхо.

Он обыскивает комнату. Стены — камень. Гладкий, цельный. Ни дверей, ни проходов, ни щелей. Только алтарь, факелы и кровь.

— Как? — шепчет он. — КАК?!

Садится на пол. Смотрит на топор Грорна. На его светящийся камень, который всё ещё горит тусклым светом.

— Ты же обещал вернуться, — говорит тихо. — Ты обещал…

Он сидит так долго. Минуту. Пять. Десять.

Потом встаёт. Собирает топор, камень, замечает на полу маленький розовый камешек — один из тех, что были в бороде Грорна. Видимо, выпал в бою.

Поднимает. Сжимает в кулаке.

— Я найду тебя, — говорит он. — Клянусь. Я найду тебя, даже если придётся весь этот колодец по камешку разобрать.

Он идёт к выходу. Уже в коридоре оборачивается, смотрит на комнату. Пусто. Только факелы горят, и черепа скалятся с алтаря.

— Грорн Железнорот, — шепчет Фирс. — Четырнадцать камней. Я запомню.

И уходит.

Темнота.

Я в темноте.

Не чувствую тела. Не слышу звуков. Только… голоса? Далеко, едва слышно.

— Ещё один.

— Давно не было таких.

— Живучий.

— Тенвар примет его?

— Посмотрим.

Холод. Мрак. И чувство, что я падаю. Бесконечно долго.

Где я?

Что случилось?

Фирс… уходи… не лезь…

Айрин… прости…

Тьма заглатывает меня целиком.

Фирс выбирается из колодца. Солнце уже клонится к закату. Он сидит на снегу, тяжело дыша, сжимая в руках топор Грорна, его светящийся камень и один розовый камешек.

— Что ж ты так, дварф, — бормочет он. — Что ж ты так…

Встаёт. Бредёт к городу.

За ним — чёрный колодец, тёмный хутор и тишина.

Впереди — Воронгар, Айрин и долгий разговор с ярлом.

Сознание возвращается ударом — резким, болезненным, как тот самый удар в затылок. Голова раскалывается, во рту привкус крови и ещё чего-то горького.

Открываю глаза.

И ничего не понимаю.

Вокруг — пространство. Чёрно-фиолетовое, бесформенное, без стен, без пола, без потолка. Оно пульсирует, дышит, живёт своей жизнью. Где-то далеко мерцают огоньки — или не огоньки, а чьи-то глаза. Много глаз.

Я сижу. Привязан к стулу. Верёвки грубые, впиваются в запястья.

Запястья.

Левое.

Смотрю вниз и холодею.

Протеза нет.

Вместо привычного металла — культя. Голая, беззащитная, замотанная у самой локтя грязной тряпкой. Я не чувствую холода металла. Не слышу скрипа шестерёнок. Только тупая ноющая боль в обрубке, которую я давно забыл.

— Проснулся, — голос откуда-то сбоку.

Поворачиваю голову. Рядом — они. Люди в чёрных балахонах. Ходят по кругу, медленно, как в трансе. Вокруг меня. Вокруг стула. Их шаги не слышны, но пространство колышется в такт движению.

— Где я? — голос хриплый, будто чужой.

— Ты в гостях, дварф, — второй голос, с другой стороны. — В самом сердце. Там, куда не добираются смертные.

— Тенвар… — шепчу, вспоминая.

— Да, — третий голос. — Тенвар. Скрытый Змей. Он ждёт тебя.

— А мне плевать. Отпустите.

Они смеются. Тихо, шипяще, как змеи.

— Отпустить? Ты пришёл сам. Ты открыл дверь. Ты переступил порог. Теперь ты наш.

Дёргаю верёвки. Бесполезно. Сидят крепко. Металлической руки нет, чтобы разорвать. Только живая, слабая, человеческая плоть.

— Что вам надо?

— Твою душу, дварф. Твою боль. Твою память. Ты носишь камни тех, кого не спас. Это редкий дар — такая вина. Тенвар питается ею.

Смотрю на свою культю. Вспоминаю. Тринадцать камней. Четырнадцатый, Свена, я так и не успел вплести.

— А если я откажусь?

— Не откажешься. Ты уже здесь. Ты уже наш.

Они продолжают ходить. Круг за кругом. Пространство пульсирует сильнее.

— Где мой сын? — спрашиваю вдруг. — Брендин. Он у вас?

Тишина. Ходьба останавливается.

— Твой сын… — шипит кто-то. — Да, мы знаем о нём. Но он не здесь. Он… далеко. И скоро будет с нами. Добровольно.

— Не трогайте его!

— Не трогаем. Он сам идёт. Как и ты. Как и все.

Пытаюсь осмыслить. Брендин. Мой мальчик. Он тоже… они его ждут?

— Что вы с ним сделаете?

— То же, что и с тобой. Заберём боль. Заберём память. Оставим пустоту. Она будет служить Тенвару.

— Нет.

— Да.

Они снова начинают ходить. Круг за кругом. Пространство сжимается. Или мне кажется.

— Ты будешь кричать, дварф, — шепчет голос прямо в ухо. — Будешь кричать долго. Тенвар любит крики.

Сжимаю кулак. Живой. Единственный. Сжимаю так, что ногти впиваются в ладонь.

Фирс. Ты там? Ты идёшь?

Айрин. Береги её.

Брендин. Если жив — прости меня. За всё.

— Начинайте, — командует голос.

И пространство взрывается болью.

Я кричу.

Но никто не слышит.

Боль разрывает грудь. Настоящая, физическая, не та, что от верёвок или потери руки. Эта — изнутри. Будто что-то рвётся наружу, ломая рёбра, раздирая плоть.

Я смотрю вниз и вижу.

Серебряный. Из моей собственной груди. Змей. Чешуя блестит в фиолетовом свете этого безумного места. Он вырывается, извиваясь, и поднимается к моему лицу.

Холод. Обжигающий холод там, где он касается кожи.

Я пытаюсь закричать — и не могу. Голос пропал. Только хрип.

Змей смотрит мне в глаза.

Глаза у него — как два чёрных провала. Без дна. Без света. В них можно упасть и падать вечно.

— Ярл… — шепчет он. Голос шипящий, но каждый звук врезается в мозг, как раскалённое клеймо. — Ярл должен был умереть сегодня. Не вышло.

Его голова приближается. Я чувствую запах — гниль, сера, ещё что-то древнее, от чего волосы встают дыбом.

— Он всего лишь пешка. — У змей не бывает улыбок, но этот улыбается. — Но очень важная. Та, что может стать ферзём на доске судеб.

Я смотрю в эти бездонные глаза и не могу отвести взгляд. Страх сковывает тело хуже любых верёвок.

— Ты… — Змей касается моего лица кончиком хвоста. Холод обжигает щёку. — Ты убьёшь его для нас-с-с…

— Нет… — хриплю.

— Да-а-а. — Он смеётся. Тихий, шипящий смех, от которого кровь стынет в жилах. — И мы обещаем… не обижать твоего ублюдка сына.

Я замираю.

Брендин.

— Мы оставим его тебе, — продолжает Змей. — Он будет жить. Будет ненавидеть тебя, проклинать, мечтать о твоей смерти… но будет жить. Если ты сделаешь, что мы просим.

— А если нет?

Змей приближается вплотную. Его глаза заполняют всё моё зрение. В них — вечность. Холодная, тёмная, бесконечная.

— Тогда твой мальчик придёт сюда. Добровольно. И мы будем играть с ним долго-долго… Ты даже представить не можешь, как долго умеют играть слуги Тенвара.

Я молчу. Внутри всё оборвалось.

— Выбирай, дварф. — Змей отстраняется, но не убирает взгляд. — Ярл. Или сын. Один удар — и свобода. Или вечные муки того, кого ты и так уже потерял.

— Я не убийца, — шепчу. — Я воин, но не убийца из-за угла.

— Ты — тот, кто носит камни погибших. Ты уже убийца. Просто не признаёшься себе.

Он прав. Я ненавижу его за это, но он прав.

— Сколько у меня времени?

— Три луны, дварф. Три луны, чтобы ярл Воронгара встретил своего Тенвара. Если нет — твой сын займёт твоё место. И мы будем ласковы с ним. Очень ласковы.

Змей начинает втягиваться обратно. В мою грудь. В мою душу.

— Подожди! — ору. — Что с Фирсом? С девочкой?

— Живы. Пока. Если сделаешь, как мы хотим — будут жить и дальше. Если нет… ну, ты понимаешь.

Он исчезает.

Боль уходит. Рана на груди затягивается, не оставляя следа. Только память.

Верёвки падают. Я свободен.

Сижу на стуле в чёрно-фиолетовой пустоте. Один.

Без руки. Без топора. Без надежды.

— Три луны, — шепчу в темноту. — Три проклятых луны.

Встаю. Куда идти — не знаю. Но надо идти.

Сзади открывается дверь. Та самая, через которую я вошёл.

Свет. Живой, настоящий свет.

Шагаю в него.

Я вываливаюсь из колодца. Буквально вываливаюсь — руки нет, цепляться нечем, падаю в снег и лежу, тяжело дыша.

Солнце. Свет. Холод. Нормальный, настоящий холод.

Жив.

Фирс стоит рядом. Смотрит на меня круглыми глазами. В руках — мой топор.

— Грорн?! — орёт он. — ТЫ ЖИВ?! Откуда ты… я же там всё обыскал, там ничего не было!

— Было, — хриплю. — Было. Просто ты не туда смотрел.

Он помогает мне встать. Смотрит на культю.

— Руку… я протез прихватил. Думал, может, пригодится. Вот.

Протягивает металлическую руку.

Я смотрю на неё. На розовые камни в бороде. На небо.

— Фирс, — говорю. — Мне нужно к ярлу. Срочно.

— Зачем?

Молчу. Потом смотрю ему в глаза.

— Затем, что если я этого не сделаю — умрёт много людей. Очень много.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Идём.

И мы идём в Воронгар. Я — без руки, с пустой культёй и с грузом на душе тяжелее всех гор Хеймгарда.

Три луны.

Прости, Страбор. Я не знаю, что выберу. Но я должен тебя увидеть.

Металлическая рука в рюкзаке Фирса. Четырнадцатый камень — в кармане.

Брендин. Сын. Прости меня.

За всё.

Луна стоит высоко. Холодная, почти полная, равнодушная. Та же, что светила в ночь поединка. В ночь смерти Свена.

У длинного дома ярла тихо. Стража узнала нас — дварфа с пустым рукавом и Фирса, которого в городе каждая собака знает. Пропустили без вопросов. Но у входа — Олаф.

Шаман стоит, опираясь на посох с рунами. Глаза прищурены, лицо серьёзное. На поясе — ритуальный нож, хотя для разговора с ярлом это странно.

— Зачем вам Страбор в столь поздний час? — голос низкий, без обычной шаманской напевности. Просто вопрос. Просто стена.

Фирс смотрит на меня. Я — на Олафа.

— Поговорить надо, — говорю. — Лично.

— О чём?

— О том, что было в Чёрном колодце.

Олаф замирает. Его глаза становятся ещё уже. Он смотрит на меня долго, очень долго, будто пытается прочесть что-то в моём лице.

— Ты был там? — тихо спрашивает. — Спускался?

— Был. Спускался. И видел такое, что духам не снилось.

— И что же ты видел?

Металлическая рука — я успел прикрепить её, пока шли через город — сжимается в кулак. Я вспоминаю. Змея. Глаза. Голос.

— Тенвара, — отвечаю. — Слуги Тенвара. И их планы.

Олаф вздрагивает. Оборачивается на дверь, потом снова на меня.

— Тенвар запрещён во всех землях. Его слуг сжигают на кострах.

— Знаю. И поэтому я здесь. Потому что они хотят убить ярла. И если я не предупрежу — сделают это.

— Ты?

— Не я. Они. Я только… — замолкаю. — Я просто хочу его увидеть.

Олаф молчит долго. Потом отступает в сторону.

— Заходи. Но если ты пришёл с плохими вестями — готовься, что вестника могут и убить. Такие здесь законы.

— Я готов.

Иду к двери. Фирс за мной.

— Фирс, — останавливает его Олаф. — Ты погуляй пока. Ярл захочет говорить с дварфом один.

Фирс смотрит на меня. Я киваю.

— Иди. Я справлюсь.

— Если через час не выйдешь — я войду, — говорит он. — И плевать на законы.

Усмехаюсь. И захожу в дом.

Внутри тепло. Горит очаг, пахнет травами и мясом. На стенах — шкуры, оружие, рунические камни. Длинный стол, за которым, видимо, пируют советники.

Страбор сидит у очага. Не спит. Смотрит на огонь.

— Дварф, — говорит он, не оборачиваясь. — Я ждал тебя.

— Ждали? — удивляюсь.

— Садись.

Сажусь напротив. Смотрю в его лицо. Старое, усталое, но твёрдое. Глаза — как у волка, который даже в старости не станет овцой.

— Олаф сказал, ты был у Чёрного колодца.

— Был.

— И что нашёл?

Молчу. Потом говорю:

— Я нашёл правду. И она тяжелее, чем мой топор.

— Рассказывай.

И я рассказываю.

Всё. Про Айрин и её брата. Про слепого сторожа. Про алтарь с черепами. Про Тенвара. Про серебряного змея, который вылез из моей груди. Про его слова.

Кроме одного.

Про обещание. Про выбор между ярлом и сыном.

Я не говорю этого.

— …и они хотят твоей смерти, — заканчиваю. — Ты всего лишь пешка на их доске. Но пешка, которая может стать ферзём.

Страбор слушал молча. Ни разу не перебил. Только в глазах что-то менялось — то ли гнев, то ли понимание.

— Ты веришь в это? — спрашивает он.

— Я видел это своими глазами. И своими рёбрами чувствовал.

— Значит, они объявили мне войну. Тенвар и его твари.

— Да.

Он встаёт. Подходит к стене, снимает с неё топор. Тот самый, с рунами.

— Я старый, дварф. Я много воевал. Много терял. Если они хотят меня — пусть придут сами. А не прячутся в колодцах, как крысы.

— Они не придут. Они будут действовать через других.

— Через кого?

Молчу.

Страбор смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Ты что-то не договариваешь, дварф. Я чую.

— Не договариваю. Потому что сам ещё не решил.

— Что не решил?

— Буду ли я тем, кто приведёт их к тебе.

Он не удивляется. Только усмехается.

— И что же они тебе пообещали?

— Сына.

Тишина повисает в комнате. Только огонь трещит.

— У тебя есть сын? — тихо спрашивает ярл.

— Был. Сбежал. Ненавидит меня. Но он — всё, что у меня осталось.

— И они обещали его не трогать, если ты убьёшь меня.

— Да.

Страбор садится обратно. Кладёт топор на колени.

— И что ты решил?

Смотрю на огонь. Розовые камни в бороде тускло блестят в его свете.

— Не знаю. Поэтому и пришёл. Чтобы посмотреть тебе в глаза.

— И как? Помогло?

— Нет.

Он смеётся. Коротко, невесело.

— Ты честный, дварф. Редкость в наше время.

— Честность не поможет мне выбрать между сыном и чужим человеком.

— Поможет. Потому что, если выберешь сына — ты предашь себя. А если выберешь меня — предашь сына. И то, и то — плохо. Но одно из них — правильно.

— Какое?

— Не знаю. Это тебе решать.

Мы сидим молча. Огонь догорает.

— Три луны, — говорю. — У меня три луны.

— Значит, через три луны ты либо убьёшь меня, либо спасёшь. Или мы вместе пойдём к этому колодцу и выкурим их оттуда.

— Может быть.

Страбор встаёт. Протягивает руку.

— Иди спать, дварф. Завтра трудный день. А послезавтра — ещё труднее. А через три луны — мы всё решим.

Пожимаю его руку. Выхожу.

На улице — луна, холод и Фирс, который уже заждался.

— Ну? — спрашивает он.

— Пока жив.

— Это хорошо.

Идём к его лавке. В голове — каша. В груди — холод от того, что сидит там, внутри. Серебряный змей. Или его тень.

Брендин. Сын. Прости.

Я ещё не знаю, что выберу.

Но я выберу.

Лавка Фирса встречает темнотой и холодом — за целый день никто не топил. Хозяин чертыхается, разжигает очаг, гремит котелком, роется в мешках.

Я сижу у стола, смотрю на свои руки. Одна — живая, вторая — металлическая. В металлической держу розовый камень. Четырнадцатый. Для Свена.

— Вот чёрт, — бормочет Фирс из кладовки. — Пусто. Совсем пусто. Мясо вчера всё ушло на пир, хлеб я свой скормил Свену позавчера, а сегодня даже купить не успел — всё на колодец ушло.

Он вылезает, держа в руках какую-то засохшую корку и половину луковицы.

— Ну, ужин героев, — усмехается, бросая это на стол. — Будешь?

— Буду.

— И эля нет. Только вода.

— Вода — хорошо.

Он садится напротив. Разламывает корку пополам, лук — на две половинки. Жуём молча.

— Слушай, — говорит Фирс с набитым ртом. — Я не понял, что там у вас с ярлом произошло. Ты вышел — лицо как у мертвеца. Он тебя пытал?

— Нет.

— А что?

Молчу. Жую. Лук горький, но жрать хочется.

— Скажем так, — наконец говорю. — У меня появились проблемы. Большие.

— У всех проблемы. У меня вон кузнеца нет, ученик погиб, а ещё этот колодец…

— Мои проблемы хуже.

Фирс смотрит на меня, ждёт.

— Они хотят, чтобы я убил ярла, — говорю. — Культисты. Пообещали, что не тронут моего сына.

Он замирает. Корка застывает на полпути ко рту.

— Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— И что ты решил?

— Не знаю.

— А ярл знает?

— Знает.

Фирс молчит долго. Потом откладывает корку.

— Ты, дварф, меня сегодня удивил. Сначала этот бой у колодца, потом ты пропал, потом появился… а теперь такое.

— Жизнь вообще полна сюрпризов.

Он усмехается.

— И что будешь делать?

— Думать. Три луны есть.

— Три луны — это много. И мало. За три луны можно мир перевернуть. Или ничего не успеть.

— Знаю.

Жуём дальше. Воды Фирс наливает в две кружки — простой, холодной, колодезной. Я пью. Вкус обычный, но сегодня кажется странным. Наверное, потому что я пил из настоящего Чёрного колодца.

— Фирс, — говорю. — Айрин где?

— Не знаю. Утром видел, а потом она исчезла. Может, на пиру была. Может, прячется.

— Найди её завтра. Приведи сюда. Она должна знать, что её брат жив.

— Жив?! — Фирс аж подскакивает. — Тот слепой — её брат?!

— Да. Он сторожит колодец. Если мы его вытащим — надо будет. А пока пусть знает, что он есть.

— Грорн… — Фирс садится обратно. — Ты это… ты как вообще? После всего?

— Не знаю. — Честно говорю. — Не знаю, жив я или уже умер. Не знаю, выберусь ли из этого. Но пока дышу — надо делать дело.

— Какое дело?

— Спасать тех, кого можно. Даже если себя не спасу.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

— Ладно. Завтра — найду Айрин. Послезавтра — может, сходим к колодцу с подмогой. А там видно будет.

— Видно будет.

Доедаем корку. Допиваем воду. В очаге догорают угли.

— Спать будешь здесь, — говорит Фирс. — Места мало, но не замёрзнешь. Я на лавке лягу, а тебе шкуры дам.

— Спасибо.

Он бросает мне ворох шкур. Я зарываюсь в них, ложусь на пол. Металлическую руку кладу рядом — с ней сегодня спать неудобно.

— Фирс, — зову в темноту.

— А?

— Ты хороший человек.

— Ага. Особенно когда жрать нечего.

Усмехаюсь. Закрываю глаза.

В голове — голоса. Серебряный змей. Ярл. Сын. Айрин. Свен.

Сколько их ещё будет?

Засыпаю под треск углей и дыхание старого кузнеца на лавке.

Утро. Настоящее, живое, тёплое. Впервые за долгое время просыпаюсь не от холода, а от того, что жарко под шкурами. За окном — солнце, капель, и.… птицы поют. Не вороны, не галки, а настоящие певчие. Весна. Наконец-то.

В лавке пахнет молоком. И ещё чем-то… сладким? Нет, это рис. Точно, рис.

Сажусь. Тру лицо. Металлическая рука лежит рядом, я машинально начинаю пристёгивать её, глядя на стол.

И замираю.

На столе — каша. Густая, молочная, рисовая. С маслом. Рядом — яйца, варёные вкрутую, на блюдечке. И…

Кофе.

Настоящий кофе. В Хеймгарде. Где его днём с огнём не сыщешь, и стоит он как добрый меч.

Перевожу взгляд на Фирса. Он сидит у стола, подперев голову рукой. Вид у него — будто не спал неделю. Глаза красные, круги под глазами, лицо серое.

— Фирс… — говорю хрипло. — Ты чего?

— Ешь давай, — отвечает он устало. — Не остыло чтобы.

— Ты где это взял? Рис по весне… это ж золота пять, не меньше. А кофе… Фирс, кофе в Хеймгарде на вес золота. Ты что, лавку продал?

— Не продал. — Он трёт лицо руками. — Просто… ну, помнишь, я говорил, что у Свена заказ был? На доспехи. Так заказчик вчера пришёл, заплатил. Я подумал… Свен бы хотел, чтобы мы его помянули как надо. А по-настоящему помянуть можно только хорошей едой. Не этой… похлёбкой из корок.

Смотрю на него. Потом на кашу.

— Ты поэтому не спал? Рис варил?

— И рис варил, и кофе искал. Пришлось к барыге одному идти, ночью, он только так продаёт, чтобы стража не видела. Всё равно кофе в Хеймгарде — товар запрещённый. С юга везут, через Адрастрию, а те, кто пьёт — считаются чуть ли не предателями.

— Зачем же ты…

— Затем. — Он перебивает меня, пододвигает миску ближе. — Ешь, дварф. Не вынуждай меня силы применять.

Смотрю на кашу. Пар от неё поднимается, пахнет молоком, маслом, чем-то родным, забытым. Таким пахло в детстве, когда мать ещё была жива, когда клан не погиб, когда…

Трясу головой. Беру ложку. Металлическая рука скрипит, но держит.

Пробую.

Тепло разливается по телу. Каша сладкая, густая, масло топлёное — видно, что Фирс не пожалел. Яйца рядом — чищенные, готовые.

— Вкусно, — говорю.

— Ешь, — повторяет он.

— Сам-то?

— Я уже. Маленькую миску съел. Остальное — тебе. Ты вчера… того. Натерпелся. Надо силы восстанавливать.

Жую молча. В голове мысли ворочаются медленно, как камни в горах.

— Фирс, — говорю между ложками. — Ты зачем это всё?

— Что?

— Это. Каша. Кофе. Забота. Мы знакомы всего два дня.

Он молчит долго. Потом смотрит на меня.

— Помнишь, что Свен сказал перед тем, как пойти в бой? Когда ты спросил, зачем он лезет?

— Сказал, что он ярлу должен.

— А я? — Фирс усмехается. — Я тебе должен. Ты заставил Риккарда заплатить. Ты спас меня в том бою. Ты полез в колодец, чтобы найти правду. И ты не сбежал, когда узнал про… про это всё. — Он кивает на мою грудь, туда, где сидит змей. — Значит, ты свой. А своих я кормлю как надо. Даже если это последние деньги.

Смотрю на него. На этого старого, уставшего кузнеца с красными глазами. На кашу за пять золотых. На кофе, который в Хеймгарде могут убить.

— Ты дурак, Фирс.

— Знаю.

— Но спасибо.

— На здоровье.

Доедаю кашу. Запиваю кофе. Кофе горький, крепкий, настоящий. Такой я пил последний раз лет десять назад, в Нексумаре, когда был там по делам.

— Что дальше? — спрашивает Фирс.

— Айрин. Надо найти девочку. И поговорить с ней про брата.

— Я схожу. Ты отдыхай.

— Вместе пойдём.

— Ты после вчерашнего еле на ногах стоишь.

— Вместе, — повторяю твёрдо.

Он смотрит, потом кивает.

— Ладно. Вместе так вместе. Но сначала — ещё кофе. А то пропадёт.

Наливает. Я пью, глядя в окно. Солнце, капель, птицы.

Весна.

И три луны впереди.

Я выберу. Обязательно выберу.

Только бы знать — как правильно.

Кофе добиваю медленно, смакуя каждый глоток. Вкус — горький, терпкий, с лёгкой кислинкой. Настоящее сокровище для этих мест. И вдруг —

— Вот, лови!

Фирс кидает что-то тёмное, маленькое. Металлическая рука ловит на автомате. Смотрю — шоколад. Старый, судя по виду, но шоколад. Кусочек грамм на тридцать.

— Фирс… — только и говорю.

— Последние глотки кофе, — усмехается он, завязывая мешок с припасами. — С шоколадом они чудо настоящее. Знаю я эту фишку. В Нексумаре, говорят, богачи так пьют. Ну, мы сегодня побогаче всех этих ярлов будем.

Смотрю на шоколад. Потом на него. Он уже собирается — накидывает куртку, проверяет нож, засовывает за пояс второй.

— Ты чего? — спрашиваю.

— Искать мелкую. Айрин. Обещал же.

— Я с тобой.

— Сиди, — отмахивается он. — Допивай спокойно. Шоколад не спеши, рассасывай потихоньку. Ты вчера такое пережил… я до сих пор не понимаю, как ты живой вообще. Отдыхай. А я быстренько сбегаю, по своим местам прошвырнусь, может, кто видел её.

Он уже у двери. Я окликаю:

— Фирс.

Останавливается.

— Шоколад… откуда?

— А, — он улыбается, но как-то грустно. — Свен припрятал. Говорил, на особый случай. Для гостей дорогих. А особый случай — это когда гости дорогие приходят. Вот ты и гость. Дорогой.

— Но Свен…

— Свен бы хотел, чтобы ты это съел. Поверь мне. Я его знал.

Дверь закрывается. Я остаюсь один.

Смотрю на шоколад в металлической руке. Потом отламываю маленький кусочек, кладу в рот. Тает медленно, горьковато-сладкий. Почти как те глотки кофе.

— Спасибо, Свен.

Допиваю кофе. Сижу, слушаю птиц за окном. Где-то в городе просыпается жизнь слышны голоса, стук топора, скрип телеги.

Четырнадцатый камень в бороде греет щёку.

— Мы найдём твою девочку, — шепчу неизвестно кому. — Обещаю.

Жду Фирса. Шоколад кончается слишком быстро.

Сижу у окна, греюсь в лучах весеннего солнца. Забавно — ещё вчера здесь было холодно, а сегодня уже капель, и птицы, и даже стекло чуть запотело от тепла внутри.

Город просыпается. Люди идут по своим делам, кто-то тащит хворост, кто-то корзины с рыбой, кто-то просто бродит без дела, радуясь теплу.

Я смотрю и думаю. О сыне. О ярле. О трёх лунах. О змее, который сидит внутри и ждёт.

И вдруг — за окном:

— Ну… еб… да сколько можно… только новый связала…

Старушка. Лет семидесяти, в цветастом сарафане — новом, видно сразу, ткань яркая, невыцветшая. На плече — вязанка дров, перевязанная верёвкой. И эта верёвка… рвётся. Прямо сейчас.

Поленья летят вниз. Тяжёлые, берёзовые, сухие. Падают на сарафан, рвут его. В нескольких местах сразу. А одно — особо удачно — бьёт по ноге. Старушка вскрикивает, оседает на завалинку прямо у окна.

На ткани проступает кровь. Чуть-чуть, но видно.

Вскакиваю. Металлическая рука сама собой сжимается. Выхожу на улицу.

Она сидит, смотрит на порванный сарафан, на ногу, на разбросанные дрова. Глаза мокрые, но не плачет — злая, скорее.

— Бабка, — говорю, подходя. — Ты как?

Поднимает голову. Видит дварфа, пустой рукав, розовые камни в бороде. Не пугается — только вздыхает.

— Да как… сарафан новый, дурак старый, дрова вон разлетелись, нога болит. Жить буду, но обидно.

— Дай посмотрю.

— Чего смотреть? — ворчит, но ногу протягивает.

Опускаюсь на колено. Рана неглубокая — полено просто рассекло кожу, кровь сочится, но жилка не задета. Достаю из кармана чистую тряпицу — всегда ношу с собой, привычка с тех пор, как начал скитаться — прижимаю к ране.

— Подожди так. Кровь остановится.

— Ты чего это? — удивляется она. — Помогаешь? Чужой вроде, а помогаешь.

— А что, свои не помогают?

— Свои… — она машет рукой. — Свои сейчас все на пиру досыпают после ночи. А мне, старой, не до пиров было — дрова таскала, пока тепло. А теперь вон…

Смотрю на дрова. Раскидало их знатно — по всей улице.

— Сейчас соберу, — говорю.

— Да ладно, я сама…

— Сиди. Ногу держи.

Встаю, иду собирать поленья. Металлическая рука работает отлично — хватает по три-четыре сразу. Живая — поменьше, но тоже справляется.

Старушка смотрит. В глазах — любопытство.

— Ты откуда такой будешь? — спрашивает. — Не местный вроде.

— Из Железноротов.

— О, клан! Слышала. Погибли все, говорят. А ты живой.

— Я в шахте был.

— А руку где потерял?

— Потом. В другой раз.

Собираю дрова. Связываю новой верёвкой — у неё в корзине запасная была, целая. Поднимаю вязанку.

— Куда нести?

— Да вон, через два дома. Ворота зелёные.

Идём. Я с дровами, она — прихрамывая, но тряпицу держит.

— А ты чего в городе? — спрашивает по дороге. — Надолго?

— Не знаю. Наверное, на три луны.

— Три луны — это хорошо. За три луны можно и дело сделать, и отдохнуть. — Она косится на меня. — Ты это… если что, заходи. Я пироги пеку. Хорошие. Солдат кормила когда-то, ярлов кормила, всех кормила. И тебя накормлю.

У ворот останавливаемся. Ставлю дрова на крыльцо.

— Как звать-то? — спрашивает.

— Грорн.

— А меня Баба Фина. Тут все знают. — Она смотрит на ногу, на тряпицу. — Ты это… спасибо, Грорн. Редко кто помогает нынче.

— Не за что.

Разворачиваюсь, иду обратно. Слышу за спиной:

— Заходи, говорю! Пироги будут!

Усмехаюсь. Иду к лавке Фирса.

На душе — странно. Тепло. Как от каши. Как от шоколада.

Вот такие они, северяне. Драчливые, суровые, а чуть что — пироги обещают.

Или кофе варят на последние деньги.

Или в колодец лезут за правдой.

Подхожу к лавке. Фирса ещё нет.

Сажусь на завалинку, жду. Солнце греет. Птицы поют.

Хороший день. Даже слишком.

Берегись, Грорн. Тишина — перед бурей.

Сижу, греюсь на солнышке. Хорошо. Тихо. Птички поют. В голове даже мысли перестали ворочаться — просто сижу и смотрю, как капель падает с крыши.

— О-о-о.… это же тот дварф, который за ярла дрался!

Голос громкий, весёлый. Поднимаю голову. Мимо идут двое. Мужики как мужики — здоровые, в простой одежде, лица обветренные, руки мозолистые. Один постарше, с хитрым прищуром, второй помоложе, улыбается во весь рот.

— Чужак, а дерётся как будто из наших! — продолжает молодой, подходя ближе. — Эй дварф, ты на днях славно бился да пил вроде тоже… Как тебя звать то?

Останавливаются напротив. Стоят, руки в боки, разглядывают меня без стеснения. Но не враждебно — с интересом.

— Грорн, — отвечаю.

— А я Мик! — молодой хлопает себя в грудь. — А этот брат мой старшой Филин! — кивает на второго.

Старший, Филин, действительно похож на птицу — нос длинный, глаза круглые, взгляд цепкий. Кивает мне с достоинством.

— Видели тебя, — говорит он. — Как ты топором махал — загляденье. А потом, когда Свен… — замолкает на секунду, кашляет. — Короче, уважаем.

— Уважаем, — подтверждает Мик. — Ты это… если чего надо — говори. Мы местные, всё знаем. И про колодец этот, и про всё прочее.

Переглядываюсь с ним. Про колодец знают? Или просто так сказал?

— А что про колодец? — спрашиваю осторожно.

Филин щурится. Садится рядом на завалинку, не спрашивая разрешения. Мик топчется рядом.

— А то, — говорит старший. — Что нехорошее там место. Ещё до того, как Ледяные Псы там зашевелились. Раньше, говорят, вода там была — чистая, вкусная. А потом в один год — почернела. И люди пропадать начали. Особенно дети.

— Айрин брата там потеряла, — вставляет Мик. — Мелкого. Искали — не нашли. А она после этого… странная стала. С цветами ходит, с кинжалом.

— С лютиками, — говорю.

— Ага! — кивает Мик. — Ты её видел? Она тебя цветами угостила?

— Угостила.

— Вот. Она всех чужаков цветами угощает. И предупреждает. А свои не слушают. — Он вздыхает. — Зря не слушают.

Филин смотрит на меня.

— Ты в колодец лазил, — говорит не спрашивая. — Я знаю. Фирс рассказывал.

— Рассказывал?

— Ну, не специально. Выпили вчера немного, он и проговорился. — Филин усмехается. — Ты не думай, мы не стукачи. Просто… если помощь нужна — скажи. Мы за ярла. И за тех, кто за ярла.

Мик кивает:

— Ага! Ты теперь свой. Чужак, а свой. Потому что за наших дрался.

Смотрю на них. Простые работяги, рыбаки или лесорубы, судя по рукам. А глаза — умные. Всё видят, всё понимают.

— Спасибо, — говорю. — Если что — скажу.

— Скажи, — Филин встаёт, хлопает меня по плечу, по металлическому — и удивлённо поднимает бровь. — Ого! Хорошая работа. Фирс старался?

— Он.

— Умеет. Ладно, бывай, Грорн. Мы на реку, сети проверить. Если что — ищи нас в рыбацкой слободе, любой покажет.

— Ага! — Мик машет рукой. — Заходи, если что! У нас уха знатная!

Уходят. Я смотрю им вслед.

Вот так. Чужак, а уже свой. Потому что за ярла дрался. Потому что Свена помянул. Потому что Фирс за меня слово сказал.

Хорошие люди. Надёжные.

Жалко, что я, может быть, их предам.

Фирс появляется из-за угла, ведя за руку Айрин. Вернее — тащит. Девочка упирается, но слабо, без злости. Глаза красные, губы закушены — явно сдерживается изо всех сил, чтобы не разреветься прямо на улице.

В руке у неё корзинка. С лютиками.

Подходят. Фирс выглядит уставшим — видно, что поиски были долгими. Но довольным — нашёл всё-таки.

— Вот, — выдыхает он, подводя Айрин ко мне. — Лови мелкую. Еле уговорил. В подвал забилась, как мышка, и сидела. Пришлось посулить, что ты её не съешь.

Айрин смотрит на меня. В глазах — страх, надежда, боль. Всё вместе.

— Здравствуй, — говорю тихо. — Я Грорн.

— Знаю, — шепчет она. — Ты дядька с ржавой рукой. Которому я цветы дала.

— Дала. Спасибо.

Она молчит. Теребит корзинку.

— Я нашёл твоего брата, — говорю прямо. Не умею ходить вокруг да около.

Айрин вздрагивает. Поднимает глаза.

— Живого?

— Живого. Он… сторожит колодец. Ослеп, но живой.

Она закусывает губу сильнее. Плечи трясутся, но не плачет.

— Я.… я знала, — шепчет. — Я чувствовала. Бабка Фина говорила — если чувствуешь, значит, живой. Я и чувствовала.

— Он просил тебя беречь.

— А я его вытащу! — вдруг выпаливает она. Глаза загораются. — Я вытащу его, дядька Грорн! Я знаю, как!

— Как?

Она молчит. Потом достаёт из корзинки маленький кинжал. Тот самый, что я видел в первый день.

— Я убью всех тёмных! — голос звенит. — Убью и вытащу!

Фирс качает головой:

— Мелкая, ты бы сначала до его пояса доросла, а потом уже убивала.

— А вот и доросла! — она вскидывается. — Я уже большая! Мне одиннадцать!

— Одиннадцать — это не возраст для убийств, — говорю тихо.

Сажусь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Металлическая рука скрипит.

— Слушай, Айрин. Твоего брата мы вытащим. Я обещаю. Но не ты, а я. И Фирс. И ещё люди, которые нам помогут. Ты же нам поможешь по-другому.

— Как?

— Расскажешь всё, что знаешь про колодец. Про тёмных. Про то, как они появляются, куда уходят, когда приходят. Ты же следила?

Она кивает.

— Следила. Я.… я часто туда ходила. Сначала, когда Торри пропал, думала — найду. А потом увидела их. Чёрных. Они из колодца вылезают ночью и уходят в лес. А потом возвращаются.

— И куда в лес?

— К старой часовне. Там раньше монахи жили, а теперь… теперь там они.

Переглядываюсь с Фирсом. Старая часовня. Новое место.

— Молодец, — говорю. — Это важно. А ещё что?

Она задумывается. Потом шепчет:

— Они… они говорят на чужом языке. Но одно слово я запомнила. Тенвар. Они часто его повторяют.

— Тенвар, — киваю. — Знаю.

— Это плохой бог, да?

— Очень плохой.

Айрин смотрит на меня. Потом вдруг бросается и обнимает за шею. Я замираю. Не привык к такому.

— Спасибо, — шепчет она. — Спасибо, что Торри нашли. Хоть узнала, что живой.

— Не за что, — отвечаю. Металлическая рука неуклюже гладит её по голове.

Она отстраняется. Вытирает глаза — всё-таки слезы потекли.

— Я пойду, — говорит. — Бабке Фине помогу. Она дрова говорят уронила, ногу поранила. А сегодня пироги обещала.

— Иди.

Она убегает. Корзинка с лютиками мелькает за углом.

Фирс садится рядом.

— Тяжело ей, — говорит.

— Тяжело.

— Вытащим брата?

— Вытащим.

— А потом?

Смотрю на него. На солнце. На тающий снег.

— Потом будет видно.

Молчим. Капель звенит.

— Фирс.

— А?

— Ты хороший человек.

— Знаю. Ты уже говорил.

— Повторю. Мало ли, забудешь.

Он усмехается. Достаёт трубку, закуривает.

— Весна, — говорит. — Хорошо-то как.

— Хорошо.

Сидим. Ждём. Весна.

Глава 8. Последняя ночь.

Глава 8. Последняя ночь.

Две луны прошло. Две из трёх.

В печи потрескивают дрова. За окном — ночь. Луна почти полная, холодная, равнодушная. Как в ту ночь, когда погиб Свен.

Я сижу у огня, смотрю на пламя. В руке — розовый камень. Четырнадцатый. Я добавил его сегодня утром, когда узнал, что слепой сторож — брат Айрин — не дожил до рассвета. Сердце не выдержало. Или тёмные помогли.

Айрин плакала. Потом перестала. Сказала только: «Ты обещал вытащить его. Ты обещал». Я молчал. Что я мог сказать?

Фирс входит, тяжело опускается на лавку. Вид у него — хуже некуда. Глаза красные, лицо серое, руки дрожат. Он уже третьи сутки почти не спит — ищет людей, договаривается, готовит.

— Нашёл, — говорит устало. — Мик согласился. И Филин. И ещё двое — братья Кругоголовы, лесорубы. Здоровые, злые, топорами владеют. За ярла пойдут куда угодно.

Смотрю на него.

— Они знают, куда идут?

— Знают. Я не врал. Сказал, что тёмные, что колодец, что могут не вернуться. Филин сказал — «значит, умрём с честью». Мик сказал — «за Свена». Братья просто кивнули.

— Сколько просят?

— Нисколько. — Фирс усмехается. — Сказали, что с тебя причитается, если выживут. А если нет — то и не надо.

Молчу. Смотрю на огонь.

Четырнадцать камней в бороде. Пятнадцать жизней, которые я не спас. Скоро будет шестнадцатый. Или семнадцатый. Или я сам стану камнем в чьей-то бороде.

— Грорн, — Фирс смотрит на меня. — Ты как? Последняя ночь. Завтра — или пан, или пропал.

— Не знаю, — честно говорю. — Не знаю, Фирс. Я должен убить ярла. Или они убьют моего сына. Или мы завтра всех их перебьём, и тогда… тогда я просто останусь с этим выбором навсегда.

— Выбор — это всегда херня, — философски замечает Фирс. — Я вот выбирал — брать Свена в ученики или нет. Взял. И что? Он мёртв. А если б не взял — может, был бы жив? А может, замёрз бы зимой где-нибудь под забором? Хер его знает.

— Ты не жалеешь?

— Жалею. Что не успел. Что не закрыл его собой. Что вообще… — он машет рукой. — Да что теперь. Поздно.

Сидим молча. Дрова трещат.

— Фирс.

— А?

— Ты завтра не ходи.

Он смотрит удивлённо.

— Чего?

— Не ходи. Ты нужен здесь. Айрин. Город. Кузница. Если мы не вернёмся — хоть ты останешься. Расскажешь. Похоронишь.

— А если вернётесь?

— Тогда встретишь с кашей и кофе.

Он усмехается.

— Кофе кончился. И шоколад тоже. Но кашу сварю. Обещаю.

— Договорились.

Встаю. Подхожу к окну. Луна висит над крышами.

— Завтра высокая луна, — говорю. — Как тогда. Когда Свен погиб.

— Знаю.

— Это знак.

— Или просто совпадение.

— Не верю в совпадения.

Фирс подходит, встаёт рядом.

— Грорн, — говорит тихо. — Ты это… возвращайся. Ладно? Не хочу ещё один камень в чью-то бороду.

— Постараюсь.

— Не старайся. Сделай.

Смотрю на него. Киваю.

— Сделаю.

Выхожу на улицу. Холодно, но уже не так, как раньше. Весна. Даже ночью чувствуется.

Иду к длинному дому ярла. Надо поговорить. Надо решить.

Последняя ночь перед боем.

Брендин. Сын. Если ты жив — прости меня. За всё.

Я иду убивать тёмных. Или умирать. Или предавать.

Посмотрим, что выберет судьба.

В длинном доме ярла людно. Здесь собрались те, кто будет драться завтра: Мик, Филин, братья Кругоголовы — Ивар и Торвальд. Здоровенные лесорубы, каждый с добрым топором. У стены стоит Олаф, опираясь на посох с рунами. У очага — Страбор. Смотрит на огонь, но краем глаза следит за мной.

Фирс остался снаружи. Сказал — «мне тут не место, я не боец, буду ждать». Но я знаю — он будет ждать у ворот. На случай, если кто-то не вернётся.

— Садись, дварф, — кивает ярл. — Гости дорогие, садитесь. Сегодня последняя ночь. Завтра — бой.

Все рассаживаются. Я стою. Металлическая рука сжимает топор.

— Страбор, — говорю. — Я должен сказать. При всех.

— Говори.

— Они хотели, чтобы я убил тебя, — говорю громко. — За моего сына.

Мик открывает рот, закрывает. Филин хмурится. Братья Кругоголовы переглядываются. Олаф молчит, но руны на его посохе начинают слабо светиться.

Страбор смотрит на меня. Спокойно. Без злобы.

— И что ты выбрал, Грорн Железнорот?

Я молчу. Потом подхожу к очагу. Достаю из кармана розовый камень. Тот самый, что собирал для Свена, но не успел вплести в бороду.

— Это для Свена, — говорю. — Пятнадцатый.

— Так ты выбрал меня? — тихо спрашивает Страбор.

«Я выбрал себя», —говорю. Смотрю ему в глаза. — Мой сын считает меня трусом. Если я убью тебя — он будет прав.

Тишина. Потом Мик вскакивает:

— А я говорил! Говорил, что дварф свой! — Он хлопает меня по спине. — Молоток, Грорн!

— Сядь, — рявкает Филин. — Не мешай.

Страбор встаёт. Подходит ко мне. Смотрит в глаза.

— Ты сделал правильный выбор, дварф. Не потому, что выбрал меня. А потому что выбрал себя. Это самое трудное.

— Я знаю.

— Завтра мы идём к колодцу. Все, кто здесь. И если тёмные хотят моей смерти — они её получат. Но сначала они получат моих воинов.

— Я с тобой.

— Знаю.

Он протягивает руку. Я пожимаю. Крепко.

— А теперь — пей, — вдруг орёт Мик. — Последняя ночь! Надо выпить за тех, кто завтра, может, не вернётся!

— А если вернётся? — спрашивает Ивар Кругоголов.

— Тогда выпьем ещё! — ржёт Мик.

Все смеются. Даже Олаф усмехается.

Мне в руки суют рог с мёдом. Пью. Горячий мёд обжигает горло.

— За Свена! — орёт Филин.

— За Свена! — подхватывают все.

Пьём.

— За ярла!

— За ярла!

— За дварфа с розовой бородой!

— За Грорна!

Пью. Смотрю на огонь. Пятнадцать камней. Завтра будет шестнадцатый. Или не будет.

Брендин. Сын. Прости меня.

Я выбрал.

Надеюсь, ты когда-нибудь поймёшь.

Шум пира гудит вокруг. Кто-то уже затянул песню, кто-то стучит кружками, Мик пытается плясать, но у него плохо получается — то ли мёд мешает, то ли просто ноги кривые. Братья Кругоголовы обсуждают завтрашний бой с таким видом, будто собираются на охоту на кабана.

Я сижу у стены, сжимая в металлической руке очередной рог с мёдом. Не пью уже — просто держу, грею пальцы.

Страбор подходит незаметно. Садится рядом, плечом к плечу. Смотрит на огонь, но говорит тихо, так, что только я слышу:

— Что именно ты задумал, Грорн?

Поворачиваю голову. Он не смотрит на меня, но краем глаза следит.

— С чего взял, что я что-то задумал?

— Потому что ты две луны молчал. А сегодня пришёл и выбрал. Такие, как ты, не выбирают просто так. У тебя есть план. Я хочу знать какой.

Молчу. Смотрю в огонь. Потом говорю так же тихо:

— Я не собираюсь ждать, пока они нападут.

— А что собираешься?

— Завтра, когда мы пойдём к колодцу, я войду первым. Один.

— Глупо.

— Может быть. Но у меня там… должок. — Трогаю грудь, там, где внутри сидит серебряный змей. — Они оставили во мне часть себя. Я это чувствую. И думаю, что если я подойду достаточно близко к их алтарю… эта часть захочет вернуться к хозяину.

Страбор замирает.

— Ты хочешь стать приманкой?

— Да. Когда змей вылезет — они откроются. Станут уязвимы. В этот момент вы и войдёте.

— А если ты умрёшь, пока вылезает?

— Тогда вы войдёте чуть позже. Но войдёте.

Он молчит долго. Потом поворачивается и смотрит мне в глаза.

— Ты знаешь, что это верная смерть?

— Ничего не верное в этой жизни, ярл. Кроме того, что все мы умрём. Вопрос только — как и зачем.

— И зачем ты это делаешь?

Смотрю на огонь. На розовые камни в бороде.

— Затем, что если я выживу — я, может быть, снова стану собой. А не тем, кто носит камни и платит по чужим счетам.

Страбор кивает. Встаёт.

— Тогда завтра я войду сразу за тобой. И если ты умрёшь — я лично прослежу, чтобы твои камни передали сыну. Чтобы он знал, кто был его отец.

— Спасибо.

— Не за что. — Он уходит, но на полпути оборачивается. — И дварф… выживи. А то мне потом искать нового такого же безумца — замучаюсь.

Усмехаюсь. Допиваю мёд.

Пир шумит. Завтра — бой. А сегодня — последняя ночь.

Я иду, тёмные. Ваш змей вернётся к вам.

Вместе с моим топором.

Рассвет врывается в Воронгар яркий, почти летний. Солнце бьёт в глаза, отражаясь от остатков снега, но не греет — мороз ещё держится, хоть и слабый. Весеннее утро. Красивое. Жестокое.

На площади перед длинным домом собирается отряд. Небольшой — семеро. Я считаю: ярл Страбор, Олаф, Мик, Филин, братья Кругоголовы, и я. Восьмой — Фирс, но он пойдёт только до ворот. Дальше — не его война.

Снег идёт. Легкий, пушистый, совсем не зимний. Ложится на плечи, тает, оставляет мокрые следы.

Мик зябко кутается в плащ:

— И чего этому снегу неймётся? Весна же!

— Это боги слёзы роняют, — философски замечает Филин. — По тем, кто сегодня не вернётся.

— А если все вернутся?

— Тогда просто снег.

Олаф стоит чуть в стороне, шепчет что-то, перебирая руны на посохе. Глаза закрыты, губы двигаются беззвучно. Шаман готовится, говорит с духами.

Братья Кругоголовы проверяют топоры. Деловито, спокойно. Ивар — старший — хмурится, Торвальд — младший — насвистывает какую-то песенку.

Страбор подходит ко мне. На нём лёгкий доспех, топор за спиной. Лицо спокойное.

— Ну что, дварф? Готов?

— Всегда готов.

— Хороший ответ. — Он смотрит на снег. — Красивое утро. Для смерти или для победы.

— Для жизни, — поправляю. — Мы идём жить.

Он усмехается.

— Ты оптимист, Грорн. Не ожидал от дварфа с розовой бородой.

— Я не оптимист. Я просто устал умирать.

Снег падает. Мокрый, липкий. Хорошо, что не холодно — металлическая рука не замерзает, но живая уже привыкла к теплу.

Из-за угла выбегает Айрин. Запыхалась, щёки красные. В руках — корзинка. С лютиками.

— Дядька Грорн! — кричит она, подбегая. — Дядька Грорн, постойте!

Все оборачиваются. Она подбегает ко мне, суёт корзинку.

— Возьмите! Бабка Фина сказала — цветы в дорогу, чтоб вернулись! Я собрала! Самые красивые!

Смотрю на лютики. Синие, яркие, пахнут сыростью и мятой. Как тогда, в первый день.

— Спасибо, — говорю. — Обязательно вернёмся.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она смотрит на меня. Потом на отряд. Потом шепчет:

— Торри… брат мой… он там, да? У колодца?

— Был. Но мы за ним вернёмся. За всеми вернёмся.

Она кивает. Вытирает глаза — плачет, но не показывает.

— Я подожду, — говорит. — У Бабки Фины. Она пироги обещала. Горячие.

— Жди.

Она убегает. Я смотрю на лютики. Потом вплетаю один стебель в бороду, рядом с розовыми камнями.

— Красиво, — замечает Мик. — Теперь у тебя не только розовая, но и синяя прядь будет.

— Идём, — командую я. — Пока снег не перестал.

Отряд трогается. Молча. Только снег хрустит под ногами.

У ворот нас ждёт Фирс. Стоит, опираясь на столб. В руках — мешок.

— Держи, — протягивает мне. — Тут немного, поешь по дороге. Сухари, мясо вяленое, вода. И.… — он лезет в карман, достаёт маленький флакон. — Зелье. Свен делал, для ран. Осталось немного. Возьми.

Беру. Прячу за пазуху.

— Спасибо, Фирс.

— Ты это… — он мнётся. — Возвращайся, дварф. А то я на кого лавку оставлю?

— На Айрин.

Он усмехается.

— Мелкая ещё. Ладно, идите. Я тут подожду. Кашу сварю. К вечеру.

— К вечеру.

Отряд выходит за ворота. Снег всё идёт. Рассвет разгорается ярче.

Впереди — Чёрный колодец. Тёмные. Тенвар. И мой выбор, который я уже сделал.

Я иду, сын. Если ты жив — знай: твой отец не трус. Просто он слишком долго носил камни. Сегодня он станет камнем сам. Или перестанет носить.

Пятнадцать камней в бороде. Один лютик. Шестнадцатый — сегодня.

Или нет.

Хутор вырастает из снежной мглы неожиданно. Три обгоревших дома, покосившийся навес над колодцем. Всё как в прошлый раз, только снег припорошил чёрные брёвна, сделал их чуть менее страшными. Чуть.

Отряд останавливается метрах в пятидесяти. Дальше идти шумно — снег скрипит, дыхание паром вырывается. А тишина вокруг стоит такая, будто мир вымер.

Страбор поднимает руку. Все замирают.

Я выхожу вперёд, смотрю на колодец. Чёрная дыра. Там, внизу, — дверь. А за дверью — они.

— Слушайте, — говорю тихо, но твёрдо. — План простой, как топор. Я иду первым. Один.

— Грорн… — начинает Мик.

— Молчи, — обрывает Филин. — Дварф знает, что делает.

— Знаю, — киваю. — Там, внизу, во мне сидит часть их бога. Серебряный змей. Они его туда посадили, чтобы контролировать. Чтобы я сделал их работу.

— И ты хочешь… — Олаф щурится.

— Хочу, чтобы он вышел. Когда я подойду к алтарю, эта тварь захочет вернуться к хозяину. Она вылезет. И в этот момент они откроются. Станут уязвимыми. Может, даже дверь откроют, через которую вы сможете войти.

— А если не откроют? — спрашивает Ивар Кругоголов.

— Тогда ломайте. Топоры у вас есть.

— А ты? — Торвальд смотрит на меня. — Ты-то что будешь делать, пока змей вылезает?

Усмехаюсь.

— Драться. Пока есть чем.

Страбор подходит ближе.

— Сколько у нас времени?

— Не знаю. Может, минута. Может, пять. Как только я крикну — или как только услышите шум боя — ломитесь внутрь. Все сразу. Не ждите.

— А если ты не крикнешь?

— Тогда сами решайте. Но я постараюсь крикнуть.

Смотрю на отряд. Мик — нервный, но злой. Филин — спокойный, как скала. Братья Кругоголовы — два медведя, только топоры в руках. Олаф — руны на посохе светятся, готов. Страбор — старый волк, видавший битвы.

— Вы хорошие, — говорю. — Если я не вернусь — скажите Айрин, что её брат был храбрым. И Свену там, на небесах… скажите, что я его не забуду.

— Скажешь сам, — отрезает Страбор. — Живым.

— Постараюсь.

Разворачиваюсь и иду к колодцу. Снег скрипит под ногами. Сзади — тишина. Они ждут.

Подхожу к чёрному зеву. Смотрю вниз. Там темнота. И дверь. И моя судьба.

— Я иду, тёмные, — шепчу. — Встречайте.

И прыгаю вниз.

Дверь открывается без скрипа. Странно — в прошлый раз она визжала, как резаный поросёнок. Теперь — тишина. Будто ждала.

Внутри — всё так же. Круглая комната, факелы на стенах, алтарь с черепами. И трое в чёрных балахонах.

Они ходят по кругу. Медленно, плавно, как в трансе. Головы опущены, руки сложены на груди. Шаги беззвучные — только шорох ткани.

Я стою в проходе. Сжимаю топор. Металлическая рука чуть скрипит — напряжение.

Они не останавливаются. Ходят и ходят. Круг за кругом.

— Я вернулся, — говорю.

Тишина. Только шаги.

— Вы слышите? Я вернулся, как и обещал.

Один из них — тот, что в центре круга — поднимает голову. Капюшон падает, открывая лицо. Мёртвое. Серое, с чёрными прожилками, глаза белые, без зрачков.

— Мы знаем, — шепчет он. — Мы ждали.

— Ждали? — усмехаюсь. — А я думал, вы удивитесь.

— Ты не можешь уйти от Тенвара, дварф. Ты его часть. Как и мы.

— Я не часть. Я — тот, кто вас убьёт.

Они смеются. Тихо, шипяще, в унисон. Жуткий звук — будто змеи в норе.

— Убьёшь? — говорит второй, поднимая голову. — Ты уже мёртв. Ты просто не знаешь.

— Посмотрим.

Делаю шаг вперёд. Выхожу на середину комнаты, к алтарю. Черепа скалятся. Детский череп — брат Айрин — смотрит пустыми глазницами.

— Тенвар ждёт тебя, дварф, — шепчет третий. — Он хочет поговорить.

— А я не хочу.

— Неважно.

И вдруг внутри что-то взрывается. Боль. Холод. Из груди, разрывая плоть, лезет серебряный змей.

Я падаю на колени. Топор вылетает из руки. Металлическая рука скребёт по каменному полу.

Змей вырывается. Растёт. Становится огромным, заполняет комнату.

— Ты пришёл, — шипит он, нависая надо мной. — Ты привёл их. Мы знаем. Они снаружи. Ждут.

— Они… войдут… — хриплю.

— Нет. — Змей смеётся. — Не войдут. Потому что дверь закроется. Навсегда. И ты останешься здесь. С нами. Навсегда.

— А ты… попробуй… закрой…

Змей поворачивается к двери. Но дверь уже не одна.

Там, за ней, — грохот. Удары топоров. Крики.

— СТРАБОР! — орёт Мик. — ЛОМИСЬ!

— ГРОРН! ДЕРЖИСЬ! — это Филин.

Змей шипит. Тёмные замирают. Их транс прерван.

— НЕТ! — орёт первый. — ОНИ НЕ МОГУТ!

— Могут, — говорю, поднимаясь. Живая рука тянется к топору. Металлическая — скребёт пол, но слушается.

Дверь трещит.

— Сейчас, твари, — шепчу. — Сейчас вы ответите.

И бросаюсь вперёд.

Бой кипит. Комната превратилась в ад — факелы погасли, светят только вспышки заклинаний. Тёмные мечут огонь и тьму, воины рубят, крики смешиваются с хрустом костей и шипением змея.

Мик погиб первым. Принял на себя огненный шар, заслоняя Филина. Упал, даже не вскрикнув. Филин взревел, бросился на тёмного, размозжил ему голову топором. Но сам упал рядом — раненый, но живой. Пока.

Братья Кругоголовы держатся вдвоём против одного тёмного. Ивар прикрывает, Торвальд рубит. Тёмный колдует — тьма сгущается, но братья не отступают.

Олаф стоит у входа, читает заклинания, руны на его посохе горят так ярко, что больно смотреть. Он сдерживает магию тёмных, не даёт им призвать подмогу.

Я и Страбор против Змея и последнего тёмного.

Змей огромен, он заполняет половину комнаты. Чешуя блестит в свете магии, глаза горят чёрным огнём. Тёмный рядом с ним — мелкий, жалкий, но быстрый.

— Грорн! Слева! — орёт Страбор.

Уворачиваюсь от удара хвостом. Рублю — топор скользит по чешуе, не берёт.

— ПО ГОЛОВЕ БЕЙ! — ору я в ответ.

Страбор замахивается. Змей уходит, но ярл успевает зацепить его — чёрная кровь брызжет на пол, шипит, разъедает камень.

— А-А-А! — ревёт Змей. — ТЫ ЗАПЛАТИШЬ!

Он бросается на Страбора. Я — наперерез. Топор в металлической руке поёт, рубя воздух. Тёмный пытается меня остановить — получает ногой в грудь и отлетает к стене.

Я успеваю. Заслоняю ярла. Змей бьёт хвостом — я принимаю удар на металлическую руку. Шестерёнки скрипят, но держат.

— СТРАБОР! РУБИ!

Ярл замахивается. Змей видит — поздно. Топор врезается ему в шею.

Но в тот же миг Змей, уже умирая, дёргается. Хвост бьёт по моему топору — выбивает его из руки. Топор летит…

Я вижу это. Медленно, как в кошмаре. Топор летит, переворачиваясь в воздухе. Лезвие блестит. И вонзается…

В шею Страбора.

Ярл замирает. Смотрит на меня. Глаза — удивлённые, незлые. Рот открывается, хочет что-то сказать, но вместо слов — только кровь.

Он падает на колени. Потом лицом вниз.

— НЕТ! —ору я.

Бросаюсь к нему. Переворачиваю. Глаза уже стекленеют. Держу его голову, зажимаю рану — бесполезно. Кровь хлещет между пальцев.

— Страбор… Страбор, прости… я не хотел… я…

Он смотрит на меня. В последний раз. Губы шевелятся:

— Ты… не… виноват…

И затихает.

Я сижу в луже крови. Своей? Его? Змея? Не разобрать.

Вокруг — тишина. Бой кончился. Тёмный мёртв — добили братья. Змей издыхает у стены, шипит в агонии. Олаф подходит, смотрит на ярла.

— Грорн… — тихо говорит он.

— Я не хотел, — шепчу. — Я не хотел…

— Знаю. Топор отрикошетил. Это не ты.

— Но я держал топор. Я…

— Заткнись, дварф. — Олаф кладёт руку мне на плечо. — Ты спас нас. Ты отвлёк змея. Ты дал нам время. Страбор погиб как воин. С честью.

Смотрю на ярла. На его лицо, спокойное, почти умиротворённое. На топор, торчащий из шеи. На свои руки — живую и металлическую — в крови.

— Шестнадцатый, — шепчу. — Шестнадцатый камень.

Достаю из кармана розовый камень. Тот, что нёс для себя. Кладу на грудь Страбору.

— Прости, ярл. Я не хотел.

Змей издыхает. Шипение стихает. Комната погружается в тишину.

Снаружи — весна. А здесь — только смерть.

Тишина. Такая густая, что уши закладывает. Братья Кругоголовы замерли над телом последнего тёмного. Олаф стоит на коленях рядом со Страбором. Филин пытается подняться, опираясь на топор.

Я смотрю туда, где только что издыхал змей.

Пусто.

Только чешуя. Серебряная, блестящая, усыпает пол. И тает на глазах — превращается в дым, в ничто.

— Что за… — начинает Торвальд.

И вдруг — темнота.

Не просто отсутствие света. Густая, живая, пульсирующая. Она заполняет комнату, вытесняет всё — стены, алтарь, тела. Мы снова в том бесформенном пространстве, чёрно-фиолетовом, бесконечном.

Голос.

Шипящий, довольный, он раздаётся отовсюду. Его слышат все — я вижу, как Олаф вздрагивает, как братья Кругоголовы вскидывают топоры, глядя в пустоту.

— Я знал, что ты сдержишь своё слово, — шепчет змей. — Ведь у тебя не было выбора.

— НЕТ! —ору я. — Я НЕ ХОТЕЛ! ЭТО ТЫ!

— Конечно, ты не хотел. — Голос смеётся. — Ты вообще ничего не хочешь, дварф. Только таскать свои камешки и жалеть себя. Но ты сделал. Ты убил ярла. Как и обещал.

— Я не обещал!

— Обещал. Мне. Внутри себя. Там, где правда. Ты выбрал сына. Ты всегда выбирал сына. Просто не признавался себе.

Я замолкаю. Потому что… потому что это правда. Где-то в глубине, в самой тёмной части души, я знал. Я хотел, чтобы Страбор выжил. Но если бы пришлось выбирать — я бы выбрал Брендина. Всегда.

— Молодец, — шепчет змей. — Ты убил ярла. Я благодарю тебя.

— Заткнись! — орёт Филин. — Ты тварь! Грорн не виноват! Топор отрикошетил!

— Отрикошетил? — смеётся голос. — Ты правда в это веришь? Он воин. Он дварф. Его топор никогда не летит мимо. Никогда.

Филин замолкает. Все смотрят на меня.

— Я.… я не знаю… — шепчу. — Я не помню…

— Не помнишь, — соглашается змей. — И не надо. Живи. Ты свободен. Твой сын будет жить. Мои слуги не тронут его. Я обещаю.

Темнота начинает рассеиваться. Комната возвращается — стены, алтарь, тела. И голос, уже тише, почти ласково:

— А сейчас я прощаюсь… Живи… Но знай… мы скоро вновь встретимся…

— НЕТ! — бросаюсь в пустоту, но хватаю только воздух.

Тишина.

Снова тишина.

Стоим. Смотрим друг на друга. Олаф — бледный, руны на посохе потухли. Братья Кругоголовы — сжимают топоры, готовые рубить пустоту. Филин — на полу, смотрит на меня.

— Грорн… — начинает он.

— Не надо.

— Но он сказал…

— Я знаю, что он сказал. — Смотрю на свои руки. В крови. В крови Страбора. — Я не знаю, правда это или нет. Я не помню. Я просто… я не знаю.

Олаф подходит. Кладёт руку мне на плечо.

— Ты не убивал его, дварф. Я видел. Топор отрикошетил. Это был несчастный случай.

— Но змей…

— Змей — тварь. Он будет врать. Это его природа. Он хочет, чтобы ты мучился. Чтобы думал, что виноват. Чтобы нёс этот камень вечно.

Смотрю на него. На Олафа, шамана, который видит правду.

— Ты веришь в это?

— Я верю своим глазам. А глаза видели, как змей ударил хвостом по твоему топору. Ты не целился в ярла. Ты целился в змея.

Выдыхаю. Дрожь проходит.

— И всё равно… он мёртв. Страбор мёртв. И я.… я нёс топор.

— Все мы что-то носим, дварф. — Олаф смотрит на тело ярла. — Вопрос — что мы с этим грузом делаем.

Подхожу к Страбору. Стою над ним. Пятнадцать камней в бороде. Шестнадцатый — на его груди.

— Прости, ярл. Ты был хорошим мужиком.

— Был, — соглашается Филин. — И мы будем помнить.

— А теперь, — говорит Олаф, — надо уходить. Змей мёртв. Тёмные мертвы. Колодец… не знаю, что с ним, но надо завалить этот вход. Навсегда.

Киваю. Беру топор. Смотрю на него. Тот самый топор, что убил ярла.

— Я больше не возьму его в руку, — говорю. — Никогда.

— Глупо, — замечает Ивар. — Хороший топор.

— Хороший. Но он убил друга.

Кладу топор на алтарь. Рядом с черепами.

— Пусть останется здесь. С ними.

Выходим. Олаф и братья Кругоголовы несут тела — Мика, Филина он ранен, но живой и ярла. Страбора — на руках, как героя.

У входа в колодец я останавливаюсь. Смотрю назад, в темноту.

— Мы встретимся, змей, — шепчу. — Но в следующий раз я приду не один. И не с топором. Я приду с правдой.

Выхожу под снег.

Весна. Солнце. И тишина.

Глава 9. Шестнадцатый камень.

Глава 9. Шестнадцатый камень.

Ворота Воронгара распахнуты. Весь город, кажется, собрался встречать героев. Бабы, дети, старики, даже те, кто обычно сидит по домам — все высыпали на стены, на площадь, к воротам. Ждут.

Впереди всех — Фирс. Стоит, как обещал, с котелком в руках. Из котелка валит пар, пахнет рисом, маслом, чем-то сдобным. Он улыбается, ищет глазами нас.

И видит.

Видит, как мы подходим. Медленно, тяжело. Братья Кругоголовы несут носилки, сделанные наспех из топорищ и плащей. На носилках — тело. Укрытое плащом, но все узнают.

Страбор.

Ивар идёт с окровавленной повязкой на голове. Торвальд хромает, опираясь на топор. Олаф — бледный, как снег, руны на посохе потухли. Филина несут на руках — он без сознания, но живой.

Я замыкаю шествие. Металлическая рука в крови, живая — тоже. В бороде — пятнадцать камней и один синий лютик, уцелевший в бою.

Тишина.

Такая тишина, что слышно, как снег падает.

Улыбка Фирса сползает медленно, как воск с горящей свечи. Котелок в руках дрожит, пар всё валит, но никто не смотрит на кашу.

— Страбор… — шепчет кто-то в толпе.

— Ярл…

— Нет…

Женщина в первой ряду — та самая Баба Фина, что пирогами кормить обещала — закрывает лицо руками. Рядом с ней Айрин. Девочка смотрит на носилки, на меня, на наши лица, и молчит. Только губы дрожат.

Фирс делает шаг вперёд. Потом ещё один. Подходит ко мне, ставит котелок прямо в снег.

— Грорн… — голос хриплый. — Как?

— Змей, — отвечаю. — Он… это долгая история. Но он мёртв. И тёмные мертвы.

— А ярл?

Молчу. Смотрю на носилки.

— Несчастный случай, — тихо говорит Олаф, подходя. — Топор отрикошетил. Грорн не виноват.

Фирс смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

— Верю.

Толпа начинает шептаться. Кто-то плачет. Кто-то подходит к носилкам, чтобы прикоснуться к плащу ярла, попрощаться.

— Что теперь будет? — спрашивает кто-то.

— Нового ярла выбирать, — отвечает Олаф. — По закону. А пока… пока мы похороним Страбора с честью. Как воина. Как героя.

— Как он того заслужил, — добавляю я.

Фирс поднимает котелок. Смотрит на кашу, на снег, на меня.

— Я.… я не знаю, — говорит он. — Я кашу сварил. Думал, пировать будем. А теперь…

— Теперь поминать будем, — заканчиваю за него. — Каша пригодится.

Он кивает. И вдруг обнимает меня. Прямо так, с котелком в одной руке, прижимает к себе, пачкая кашей.

— Живой, — шепчет. — Живой, дурак.

— Живой.

Толпа расступается. Мы входим в город. Носилки с ярлом — впереди. За ними — мы, грязные, в крови, усталые до смерти.

Айрин подбегает, хватает меня за руку, за живую, не металлическую.

— Дядька Грорн, — шепчет. — А Торри? Мой брат?

Останавливаюсь. Смотрю на неё.

— Прости, Айрин. Он не дожил.

Она кивает. Глаза мокрые, но не плачет.

— Я знала, — говорит. — Я чувствовала.

И убегает.

— Айрин! — кричу вслед. — Приходи к Фирсу! Я.… я расскажу тебе про него. Всё, что знаю.

Она не оборачивается. Только машет рукой.

Идём дальше. К длинному дому. К похоронам. К новой жизни.

Страбор. Прости.

Шестнадцать камней. Сколько их ещё будет, прежде чем я сам стану камнем?

Площадь Воронгара заполнена до отказа. Люди стоят плечом к плечу, на крышах, на заборах, даже на деревьях — лишь бы увидеть, лишь бы быть рядом. Костёр сложили огромный — брёвна от домов не жалели, тащили кто что мог. До неба, кажется, достаёт. До того самого неба, куда ушёл Страбор.

Я стою в стороне, у стены длинного дома. Металлическая рука висит плетью — устал, сил нет даже пальцы сжать. Рядом Фирс, молчит, смотрит на костёр. Айрин прижалась к нему с другой стороны — пришла всё-таки. Глаза красные, но сухие.

На костре — тело. Страбор лежит в доспехах, с топором в руках. Тот самый топор, что был с ним в последнем бою. Лицо прикрыто плащом — но все знают, кто там.

Вокруг костра — венки из веток, цветы, какие-то ленты. Люди подходят, кладут последние дары. Кто-то плачет, кто-то шепчет молитвы, кто-то просто стоит, глядя в огонь, который ещё не зажжён.

Олаф выходит в центр. Без посоха, без рун. Просто в белой рубахе, с распущенными волосами. Глаза закрыты, лицо спокойное.

Толпа затихает.

— Братья и сёстры, — начинает он. Голос низкий, без привычной шаманской напевности. Просто слова. Просто правда.

— Сегодня мы провожаем того, кто вёл нас. Того, кто защищал нас. Того, кто был для нас отцом, братом, другом.

Пауза. Ветер шевелит волосы. Снег перестал идти — небо чистое, звёздное.

— Страбор, сын Севера, ярл Воронгара, пал в бою. Не от руки врага — от случайности. От удара судьбы, который не выбирает, когда прийти.

Толпа вздыхает. Кто-то всхлипывает.

— Но он пал как воин. С топором в руке. С врагом перед собой. Он не прятался, не бежал, не просил пощады. Он делал то, что делал всю жизнь — защищал свой дом.

Олаф открывает глаза. Смотрит на костёр.

— Я не буду говорить долго. Страбор не любил долгих речей. Он любил дело. И дело его — мы. Этот город. Эти люди. Эта земля.

Он поднимает факел.

— Пусть Вальгрим встретит его с честью. Пусть предки уступят ему место за своим столом. Пусть саги о нём поют вечно.

Факел летит в костёр.

Пламя взрывается. Огромное, яркое, жаркое. Освещает всю площадь, все лица, все слёзы.

— СТРАБОР! — орёт кто-то.

— ЯРЛ! — подхватывают сотни голосов.

— СТРАБОР! СТРАБОР! СТРАБОР!

Крик нарастает, переходит в рёв. Люди бьют себя в грудь, топают ногами, стучат оружием о щиты. Грохот стоит такой, что земля дрожит.

Я стою и молчу.

Смотрю, как огонь пожирает тело. Как искры летят в небо, к звёздам. Как люди прощаются со своим ярлом.

Айрин вдруг отпускает Фирса, подходит ко мне. Тянет руку, сжимает мои пальцы — живые.

— Дядька Грорн, — шепчет, перекрывая шум. — А ты останешься?

Смотрю на неё.

— Не знаю, — честно отвечаю.

— Останься, — просит она. — Пожалуйста. Тут без тебя… страшно.

— Почему страшно?

— Потому что ты сильный. И добрый. Хоть и ржавый.

Усмехаюсь. Металлическая рука скрипит, когда глажу её по голове.

— Посмотрим, Айрин. Посмотрим.

Костёр горит. Крики не стихают. Люди пьют, едят, поминают.

Завтра будет новый день. Новый ярл. Новая жизнь.

А сегодня — мы помним.

Пир гремит. Люди поют, плачут, смеются, пьют — всё сразу. Северяне умеют провожать своих. Кто-то уже пляшет, кто-то валится с ног, кто-то обнимается с теми, кого ещё вчера ненавидел. Всё смешалось — горе и радость, жизнь и смерть.

Я сижу на крыльце какого-то дома. Уже не помню, какого. В руке — рог. Пустой уже. Или нет? На дне плещется немного мёда. Надо бы допить.

Глаза слипаются. Тело ноет — каждая мышца, каждая косточка. Металлическая рука тяжеленная, как будто чугунная. Даже пальцы сжать лень.

— Эй, Грорн! — кричит кто-то из толпы. — Иди к нам! Ещё выпьем!

— Потом, — машу рукой. — Отдохну немного.

Прислоняюсь спиной к холодной стене. Закрываю глаза.

И проваливаюсь.

Сон приходит сразу. Тяжёлый, липкий, как смола.

Я стою в тумане. Белом, густом, хоть ножом режь. Вокруг — ни звука, только сердце стучит где-то в горле.

— Грорн…

Голос. Знакомый. Слишком знакомый.

Туман рассеивается. Я вижу их.

Свен. Стоит в своём кожаном фартуке, с молотом в руке. Только лица нет — вместо него чёрная пустота.

— Ты не спас меня, — говорит он. Голос идёт отовсюду, хотя рта нет. — Ты обещал, но не спас.

Рядом — Страбор. В доспехах, с топором. Тоже без лица.

— Ты убил меня, — шепчет ярл. — Твоими руками. Твоим топором.

— Я не хотел… — пытаюсь сказать, но язык не слушается.

Туман сгущается. Из него выходит третий.

Молодой. Тощий. С заострёнными ушами. Дварф. Мои черты, моя кровь.

Брендин.

— Отец, — говорит он. — Ты бросил меня. Ты выбирал мёртвых, а не живых.

— Нет, сын… я искал тебя… я…

— Мало искал. — Он качает головой. — Теперь поздно.

Туман взрывается. Из него, из пустоты, из самой тьмы вырывается ОН.

Змей.

Гигантский, серебряный, с глазами — чёрными провалами. Он вырастает, заполняет всё вокруг, нависает над ними, надо мной.

— Ты мой, — шипит он. — Ты всегда был моим. С первой секунды, как вошёл в колодец. Ты думал, что выбираешь? Нет. Ты уже выбран.

Пасть открывается. Чёрная, бездонная. Засасывает их — Свена, Страбора, Брендина. Они исчезают в ней, даже не крикнув.

— А теперь — ты.

Змей тянется ко мне. Чешуя блестит. Глаза горят.

И вдруг — жжение.

В груди. Сильное, невыносимое. Как тогда, когда змей вылезал наружу.

Я просыпаюсь с криком.

— А-А-А!

Рог летит в снег. Я хватаюсь за грудь. Там, под рубахой, что-то жжёт, печёт, раздирает кожу.

Рядом никого — пир продолжается в отдалении, здесь тихо. Только луна светит и снег хрустит под ногами прохожих, которым нет до меня дела.

Срываю рубаху. Смотрю вниз.

И холодею.

На груди — знак. Чёрный, чёткий, будто выжженный калёным железом. Змей, кусающий свой хвост. Руны вокруг. Те самые, что были на алтаре. Те самые, что видела Айрин.

Тенвар.

— Нет… — шепчу. — Нет, нет, нет…

Тру знак рукой — живой. Он не стирается. Он въелся в кожу, в плоть, в самую душу.

Металлическая рука скрипит, когда сжимаю кулак.

— Ты сказал, что я свободен, — шиплю в темноту. — Ты сказал, что мы простились.

Тишина.

Только ветер и далёкие крики пирующих.

— Ты врал. Всё время врал.

Сажусь на крыльце, смотрю на свою грудь. На знак змея. На проклятие, которое теперь всегда со мной.

— Что же мне теперь делать? — шепчу неизвестно кому.

И вдруг вспоминаю.

Скоро встретимся.

Он не прощался. Он назначал встречу.

Встаю. Иду к пиру, к людям, к свету. Но внутри — тьма. Та самая, чёрно-фиолетовая, из колодца.

— Я найду тебя, змей, — обещаю. — И вырву эту метку вместе с твоей глоткой.

Знак на груди пульсирует. Живёт своей жизнью.

Я делаю вид, что всё хорошо. Наливаю мёд. Пью. В груди жжёт, но я улыбаюсь. Наверное. Хотя бы стараюсь.

Потом — темнота.

Пробуждение. Первое, что чувствую — кровь. Густая, липкая, горячая. Она везде — на лице, на руках, на одежде. Во рту её привкус — железо и смерть.

Сажусь. Смотрю вокруг.

И мир останавливается.

Площадь Воронгара — та, что ещё недавно гудела песнями и плясками — превратилась в бойню.

Кровь. Её море. Она залила снег, превратив его в чёрное месиво. Тела. Сотни тел. Растерзанных, разорванных, раздавленных. Конечности валяются отдельно. Головы — тоже. Кто-то разрублен пополам, кто-то сплющен, будто гигантской ступнёй.

Я встаю. Ноги подкашиваются, но держусь. Иду.

К длинному дому ярла.

Их прибили топорами. К стене. Рядами. Как трофеи.

Олаф. Висит, пригвождённый за плечи. Глаза открыты, смотрят в небо. Руны на груди погасли навсегда.

Рядом — Айрин.

Маленькая, хрупкая, с корзинкой, которую она так и не выпустила из рук. Топор вошёл ей прямо в сердце. Лицо спокойное. Только лютики рассыпались по снегу. Синие. Кровавые.

Падаю на колени.

— НЕТ! —ору. — НЕТ! АЙРИН! НЕТ!

Подползаю. Трогаю её руку. Холодная. Мёртвая.

— Девочка… девочка моя… прости… прости меня…

Слёзы. Впервые за много лет. Текут по щекам, смешиваются с кровью.

И вдруг — шорох.

Обернувшись, вижу Фирса.

Он вжался под ступени одного из домов. Сидит, сжавшись в комок, в руке — старый камень со священной руной. Тот самый, что давал мне Олаф перед колодцем.

— Фирс… — подхожу. — Фирс, ты жив?

Он поднимает глаза. Безумные, пустые.

— Я.… я спрятался… — шепчет. — Они пришли… тени… огромные… с серебряными глазами… они убивали всех… всех…

— Кто, Фирс? Кто это сделал?

— ОНИ! — он тычет пальцем в пустоту. — ТЕ, КОГО ТЫ ПРИВЁЛ! ОНИ СКАЗАЛИ — ТЫ ИХ ГОСПОДИН! ТЫ!

— Я?! — отшатываюсь. — Я спал! Я был в отключке!

— ОНИ СКАЗАЛИ — ТЫ! — орёт Фирс. — У ТЕБЯ ЗНАК! ОНИ ТЕБЯ СЛУШАЮТСЯ! ЭТО ТЫ УБИЛ ИХ ВСЕХ!

Смотрю на свою грудь. Знак Тенвара пульсирует. Тёплый. Живой.

— Нет… — шепчу. — Я не… я не мог… я спал…

— ТЫ! — Фирс отползает, вжимается в стену. — ТЫ ЧУДОВИЩЕ! ТЫ ПРИВЁЛ ИХ СЮДА!

— Фирс… Фирс, послушай…

— НЕ ПОДХОДИ!

Он выставляет перед собой камень. Руна светится слабо, но светится.

— ЭТО ОЛАФ ДАЛ! СКАЗАЛ — НА СЛУЧАЙ, ЕСЛИ… ЕСЛИ…! НЕ ПОДХОДИ!

Останавливаюсь. Смотрю на него. На мёртвую Айрин. На растерзанных людей. На кровь, залившую всё вокруг.

— Я не хотел, — шепчу. — Я не хотел…

— ТЫ! — орёт Фирс. — УБИРАЙСЯ! УБИРАЙСЯ ИЗ ГОРОДА! ЧТОБЫ Я ТЕБЯ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛ!

— Фирс…

— УБИРАЙСЯ, ИЛИ Я УБЬЮ ТЕБЯ ЭТИМ КАМНЕМ! — он поднимает руну. В глазах — решимость. И безумие.

Отступаю. Потом разворачиваюсь и бегу. Прочь. Из города. В лес. В темноту.

За спиной — мёртвый Воронгар. Впереди — неизвестность.

Знак на груди жжёт.

Шестнадцать камней. Одна метка. И тысячи смертей.

Кто я теперь?

Я бегу.

Ветки хлещут по лицу, снег летит в глаза, лёгкие горят огнём. Металлическая рука тяжелит, но я не могу её сбросить — она часть меня. Как и этот знак. Как и эта боль.

Куда бегу? Не знаю. Прочь. Подальше от крови. Подальше от криков. Подальше от глаз Фирса, в которых больше нет ничего, кроме ужаса.

Айрин. С лютиками. Прибитая топором к стене.

Олаф. С рунами, которые больше не зажгутся.

Все. Все, кого я знал. Все, кто мне верил.

— Это всё ты, — шепчет голос. Знакомый. Змеиный. Изнутри.

— ЗАТКНИСЬ!

Бегу быстрее.

Ноги подкашиваются. Падаю в снег. Лежу, раскинув руки. Небо надо мной — чёрное, беззвёздное. Или это слёзы застилают глаза?

— Я не мог этого сделать, — шепчу в пустоту. — Я не мог…

Тишина. Только ветер и моё дыхание, вырывающееся паром.

— Не мог… я спал… я ничего не помню…

— Конечно, не помнишь, — голос снова в голове. Мягкий, вкрадчивый, как змеиное шипение. — Ты был в ярости. Ты всегда в ярости. С тех пор, как погиб твой клан. С тех пор, как сын тебя бросил. С тех пор, как ты начал носить эти дурацкие камни.

— Нет…

— Да. Твоя злоба копилась годами. Мы лишь повернули ключ от замка, который её сдерживал. Остальное ты сделал сам.

— Я не хотел!

— Хотеть — не главное. Главное — что ты это сделал. И теперь…

Голос замолкает. Я лежу в снегу, глядя в небо.

— Теперь ты свободен, — вдруг шепчет он. — Свободен от города. От людей. От обещаний. Ты можешь идти куда хочешь. Делать что хочешь.

— Айрин…

— Мертва. Как и все остальные.

— Фирс…

— Жив. Но никогда тебя не простит.

— Мой сын…

— Где-то там. Живёт своей жизнью. Ненавидит тебя. Ищет тебя. Хочет убить.

Молчу. Слёзы замерзают на щеках.

— Ты можешь пойти к нему. Можешь спрятаться. Можешь начать новую жизнь. Или старую — продолжить носить камни и жалеть себя.

— А ты? — спрашиваю в пустоту. — Ты останешься во мне?

— Навсегда. Мы теперь одно. Ты и я. Грорн и Тенвар. Дварф и змей.

— Я убью тебя.

— Попробуй. Но сначала — вставай. Лежать в снегу — плохая идея. Замёрзнешь — и тогда я останусь без носителя. А мне это не нужно.

С трудом поднимаюсь. Стою, шатаясь, посреди леса. Вокруг — тишина. Ни города, ни людей, ни огней. Только лес, снег и ночь.

Смотрю на свои руки. В крови. Металлическая — в ржавчине и крови. Живая — дрожит.

Знак на груди пульсирует, как второе сердце.

— Что мне теперь делать? — шепчу.

— Что хочешь. Ты свободен.

— Я никогда не буду свободен.

— Да. Но это не значит, что нельзя жить.

Смотрю в небо. Звёзды начинают проступать сквозь слёзы.

Делаю шаг. Потом ещё один. Потом ещё.

Лес принимает меня в свою темноту.

Рассвет застаёт Грорна на опушке леса. Он идёт уже несколько часов, сам не зная куда. Снег перестал, небо светлеет. Где-то далеко слышен крик петуха — деревня?

Он останавливается. Смотрит на свои руки. Кровь засохла, осыпается.

Знак на груди уже не жжёт — просто тёплый, как напоминание.

— Шестнадцать камней, — шепчет он. — И один змей.

Достаёт из кармана розовый камень. Тот самый, что нёс для себя. Смотрит на него. Смотрит на восток, где встаёт солнце. Потом на запад, где остался Воронгар. Потом на север. Трогает камни в бороде. Шестнадцать. Делает шаг на север. Знак на груди пульсирует в такт шагам. Потом ещё один. Потом ещё.

Солнце поднимается над миром Этерии. Где-то в Воронгаре Фирс хоронит мёртвых. Где-то в лесах Хеймгарда Брендин точит топор, мечтая о встрече с отцом. Где-то в тени Тенвар плетёт новые сети.

А Грорн идёт.

Идёт, потому что только в движении можно забыть. Только в движении можно жить. Только в движении можно надеяться, что однажды — когда-нибудь — змей внутри устанет, а камни перестанут прибавляться.

Или не перестанут.

Конец первой части.

Издательство Белый Шум 2026г.

Все права защищенны.