Розовый единорог

Пролог

Маленький мальчик лежал на диване в тщетных попытках уснуть. Сквозь незакрытые двери комнат до его ушей доходили слабоватый храп из родительской комнаты, урчание старого холодильника из кухни, и тихий скрежет электрического счётчика, неустанно крутящего свой жёлтый от старости диск с полоской на торце. Ещё иногда щёлкал в зале телевизор, так резко, что душа мальчика уходила в пятки, а дыхание, как, впрочем, и весь организм, останавливалось на какое-то время. В остальном же, было тихо, а все эти звуки, кроме щелчков телевизора, мальчик не замечал, пропускал их сквозь уши.

Тусклый, едва различимый свет луны смотрелся прозрачной, мутноватой плёнкой в воздухе. Он кое-как просачивался в комнату сквозь тюль, отбрасывая на пол длинные и жуткие тени от стоящих на подоконнике маминых цветов. Одна из них, кстати, очень сильно была похожа на тень Бабая, который в пылу эмоций, в смехе, вскинул руки высоко вверх, в одной из них был нож, а во второй не было ничего, и именно этой рукой Бабай бы и схватил мальчика за запястье и потащил бы в своё логово. Мальчик понимал, что это всего лишь тень, но она была уж очень подозрительной, а посему, мальчик то и дело проверял её, уж не сдвинулась ли она.

Ещё свет скользом падал на ковёр, что висел на стене возле дивана мальчика. Этот ковёр мальчик знал наизусть. Вот тут дяденька, а вот тут тётенька, они тянутся навстречу, но им не даёт встретиться кривая и носатая бабка, стоящая меж ними. А вот тут, в углу, располагался крылатый единорог. Он дружил с дяденькой, и непременно помог бы дяденьке перелететь к тётеньке, а потом единорог отвёз бы их в другой конец ковра, в край, где лампочки, и там бы тётенька и дяденька были вместе, а бабка выкусила бы фигу.

Мальчик, конечно, ничего общего с девками не имел, и не любил их. Это было всё для хлюпиков и дураков, и пацаны бы засмеяли. А тётенька и дяденька с ковра уже взрослые были, им можно было влюбляться друг в друга, и только лишь глупая бабка была против.

Мальчик любил свой ковёр. Ковёр был красно-зелёным, с цветочками, и, конечно, никаких дяденек-тётенек на нём не было, это были просто узоры. Вот у бабушки был ковёр, который как картина, там медведи нарисованы. Но его мальчик не любил, потому что там медведи и всё. То ли дело, свой ковёр - на котором любовь, злая бабка и хороший, добрый, настоящий друг — крылатый единорог.

И всё это счастье, весь этот мир, с щёлкающим телевизором, который призрак, с Бабаем, который кактус и с тётенькой, дяденькой и бабкой, которые ковёр, творил мальчик сам. Сам и для себя. Это был его мир, и только его, девственный, прекрасный и неприкосновенный ни для кого, кроме него. И поэтому этот мир был лучшим.

Не такой уж и герой

Сейчас ему тридцать два. Время взрослеть - как он говорит себе который год, начиная этак лет с двадцати четырёх. Да, мальчик вырос, но свою жизнь он так до сих пор не научился называть и считать взрослой. Изо дня в день он живёт со странным, хотя для него давно привычным чувством всего временного. Почему-то он всё воспринимает как временное, мол, долги скоро он раздаст, тогда и откладывать начнёт, или, сегодня он живёт в комнате в старом общежитии, но это ведь временно - скоро он переедет и будет всё по другому, или, у него нет друзей, а общаться с людьми он не умеет, не хочет и не любит, но это временно - не сегодня завтра он станет душой компании, шутливым озорным забиякой, он даже журнал с анекдотами выписывает для этого и старается их заучить, а иногда вполголоса проговаривает их для себя, чтобы отточить интонации и комичные голоса.

Однако, изо дня в день он не прикладывает ровным счётом ничего, чтобы что-то изменить. Долги как были так и есть, в общежитии уже поменялись все соседи по нескольку раз, начиная с момента, как он туда заехал, продавщица в магазине через дорогу уже который год подряд, увидев его с утра, молча приносит ему тетрапак кефира и булочку с посыпкой, а он, молча, протягивает ей деньги (почти всегда без сдачи) и так же молча уходит. Заученные анекдоты уже давным-давно стали стары как мир, да и кроме того, попав в журналы, они в принципе уже были старыми.

Утро его начиналось всегда одинаково. Он просыпался, включал телевизор для фона, шёл умываться и бриться, а во время бритья каждый раз умудрялся порезаться, и в магазин он шёл всегда с неизменным клочком туалетной бумаги на щеке или подбородке - так он останавливал текущую из ранки кровь.

Его никто не знал, да и он не знал никого. Он работал в старом павильоне часовщиком в двух кварталах от своей общаги. Все его дни проходили однообразно, в основном, он читал или смотрел телевизор, иногда отвлекаясь на работу если кто-то за день придёт в павильон отдать часы в ремонт или изготовить ключи. Хозяин павильона приезжал раз в неделю за выручкой. Он смотрел на своего работника всегда исподлобья, насупившись, покашливая и потирая ладонями свою кожаную куртку, которая от этого как-то грозно поскрипывала. А работник всегда давил из себя какую-то глупую и нелепую улыбку, а всеми движениями невольно, а может и специально, проявлял свою покорность и пресмыкаемость перед начальником - он побаивался его, если такая формулировка будет правильной. Точнее будет сказать - боялся. Начальник всегда считал выручку, наслюнявив палец, затем отсчитывал из этой пачки зарплату работнику, отдавал деньги, хлопал работника по плечу, затем уходил, издав какое-то то-ли подбадривающее, то ли брезгливое «кхе».

Имени работника начальник не знал. Да и, пожалуй, никто его имени не знал. Он и сам бы наверное уже давно его забыл за столько лет полного одиночества, если бы звонящие ему операторы, предлагающие кредиты, не начинали свой диалог с ним со слов «Здравствуйте, Николай Олегович».

Его комната в общежитии мало была отличима от его детской комнаты в родительской квартире в хрущёвке. Диван, такой же как там, старый, советский, оставленный от каких-то прошлых жильцов, ковёр на стене в принципе почти такой же, только на нём уже не виделись дяденьки, тётеньки и бабки, в своей жизни обитателю этой комнаты, по правде сказать, уже давно ничего не виделось. Ещё тут был стол, холодильник, на котором стоял телевизор, две табуретки (на второй никто никогда не сидел), на двери висел огромный пакет с пакетами и его старый, серый плащ, который зимой сменялся на пуховик. Впрочем, всё, больше ничего в комнате не было.

Николай Олегович так и не научился быть взрослым. Он всё так же ел, оттопыривая по-детски нижнюю губу, всё так же он подходил к выбору одежды - он всегда покупал обувь под шерстяной носок, штаны пошире, чтобы с подштанниками было хорошо, а кофты всегда выбирал попестрее, желательно, с какими-нибудь яркими надписями или принтами. Он всё так же по-детски таил обиды на всех вокруг начиная от родителей, заканчивая начальником. По-детски, потому что так же как и в детстве он не давал себе отчёта в том, что во всём виноват он сам. Николай Олегович всегда считал себя несправедливо обиженным, обделённым и несчастным. Ещё он всё так же, по-детски любил мечтать и строить какие-то свои, только ему одному понятные планы, которые, впрочем, никогда не сбывались

***

Тишину, нарушаемую только монотонным голосом из телевизора и редким шорохом от переворачиваемых страниц, разорвал резкий и энергичный стук в окно. Николай Олегович вздрогнул, а дыхание его на секунду остановилось, как в детстве, когда щёлкал телевизор ночью. Часовщик открыл ококшо киоска, высунул наполовину лицо, чтобы лучше слышать, и сухо проговорил

- Слушаю...

- Драсьте, дянька! - за окошком стоял мальчик, лет двенадцати, переминающийся с ноги на ногу, и всем своим видом показывающий, что ему от «дяньки» явно нужен не ремонт часов или изготовление ключей.

- Слушаю... - Снова сухо проговорил Николай Олегович.

- Дянька, у вас не будет десять рублей? Очень надо.

- Зачем? - Всё так же безэмоционально проскрежетал часовщик, хотя ему казалось, будто он выражает свою речь преисполнившись возмущением.

- Да мы с пацанами поспорили, кто игрушку из автомата достать сможет, а денег у меня нет, но я-то, стопудово достану, дайте, а?.

- Иди у мамы проси. - Николай Олегович засунул голову обратно в киоск и уже почти закрыл окно.

- Да дянька, мама не даст! Она только по шее даст мне. - психованно притопывая ногой бросил сорванец, уже не надеясь, что «дянька» ему поможет.

- Почему? - Снова высунув голову в окно процедил Николай Олегович, сам этому удивившись.

- Потому что нет у неё денег, у неё я и сестра моя младшая, мать скажет, что за десять рублей полбулки хлеба можно купить, а я в лохотроны играть собрался, чё я её не знаю чтоли...

Неожиданно для самого себя, Николай Олегович вдруг вспомнил своё детство. Последние слова мальчика вдруг всколыхнули в мужчине воспоминания о том, каково это всю жизнь не получать от родителей ничего, что было у всех детей вокруг, каково это всю жизнь ходить в ношеных вещах, а если что-то и покупалось новое, то занашивалось до бесформенности и застирывалось до дыр. Мужчина вспомнил, каково это всю жизнь смотреть на игрушки в магазине и даже не попытаться попросить родителей купить их ему, ведь это сразу же привело бы к ругательству в его адрес, длинным монологам о том, что денег нету, а ему всё игрушки, о том, что он ничего не бережёт и все игрушки вечно ломает, а дома вдобавок ко всему могли ждать ещё и тумаки за то, что родителей в магазине позорит.

- На, десять рублей. - Почти мертвецким голосом проговорил часовщик, сунув в окно мальчику десятирублёвую монету, уже придумывая, как он будет объясняться перед начальником за недостачу.

- Спасибо, дянька! - Уже убегая прокричал энергичный малец, будто бы между делом.

Весь день Николай Олегович был горд собой, а его настроение было необычайно поднятым. Во-первых, мужчина гордился собой, его радовало то, что он не отказал в помощи, пусть даже и такой мелочной, человеку, пусть даже и ребёнку. Во-вторых, мужчине льстило то, что его назвали «дяденька», да и в принципе, с ним заговорили. В-третьих, Николай Олегович чувствовал, будто бы начали сбываться его планы - ещё немного и он будет тем самым весельчаком, комично рассказывающим анекдоты, и пусть его сегодняшний диалог с мальчиком не занял и минуты, это было не важно абсолютно, ведь надо же с чего-то начинать.

Весь оставшийся день мужчина высматривал в окно того самого мальчика. Ему хотелось узнать, выиграл он или нет. Для Николая Олеговича это сейчас было также важно, как для футбольных болельщиков забитый их командой гол. Телевизор уже не интересовал часовщика, он шёл теперь уж точно для фона, а газета лежала в углу стола, раскрытая и помятая, будто бы выброшенная.

Мальчика часовщик заметил ещё издали. Тот шёл вприпрыжку, что-то напевая себе под нос, уже когда подходил к концу рабочий день Николая Олеговича. По достаточно позднему времени и почти опустившейся на город темноте, несложно было догадаться, что мальчик идёт домой.

- Мальчик, эй, мальчик! - Окрикнул сорванца часовщик, привычно для себя высунув голову в окошко.

- Вы меня? - Резко остановившись и обернувшись спросил малец.

- Ну как, выиграл? - С улыбкой и нетерпением, но тихо, будто шёпотом спросил мужчина.

- Да, единорога! Сестре подарю! - Мальчик достал из под куртки мягкую игрушку, это был розовый единорог с большими выпуклыми глазами.

- Красивый... - Улыбаясь, шепнул мужчина, закрывая окно.

Он шёл домой, сияя от радости. Его не покидало ощущение, будто это он сам выиграл эту игрушку, и радовался он этому, как ребёнок.

Почему всё не так

Радость быстро покинула томную и обрюзгшую в своём унынии душу Николая Олеговича. Это было одно из главных свойств его характера - забывать о радостях. Даже если в его жизни вдруг происходило какое-то чудо, и этому можно было по правде порадоваться - радость была недолгой. Николай Олегович привык быть грустным, и, скорее всего, так ему было комфортнее жить. Для него радоваться - будто бы было более энергозатратнее, чем грустить. Он быстро уставал улыбаться, а о той самой радости забывал буквально за несколько минут. И не сказать, будто он вспоминал о чём-то плохом и печальном, и из-за этого становился грустным, нет. Он просто погружал свой разум в плотную пелену безразличия и бездумства, глядел на мир рассеянными, пустыми глазами, не пытаясь даже сфокусировать взгляд. Все пути следования были изучены мозгом донельзя, а мышечная память ног могла спокойно привести его на свой третий этаж общежития даже с закрытыми глазами, да и смотреть в этом районе, мягко сказать, было некуда и не на что.

Лишь одно могло сфокусировать внимание Николая Олеговича - опасность. Николай Олегович боялся. Всего на свете и всех на свете боялся. Будь то собака, пьяный хонурик, компания молодёжи, тёмная фигура ночью, какой-то шум из подворотни, всё это сводило с ума Николая Олеговича. Он старался не выражать свой страх, чтобы не позориться, и, может быть, на подкорках мозга и понимал, что вряд ли он кому-то в этом мире нужен, чтобы его кто-то трогал, но это просто никак не препятствовало его страхам. При виде, по его мнению, опасностей, он вжимал шею в плечи, а руки скрещивал на груди, его сердце начинало биться чаще, а зрачки расширялись, он почти бегом пробегал мимо групп людей, то и дело оборачиваясь, дабы убедиться, что его никто не тронет, и всё это зрелище с виду напоминало, как зашуганная и побитая собака пятится от людей, поджимая хвост и, опустив голову, оглядываясь назад. Одно только отличие было меж Николаем Олеговичем и такой собакой - Николая Олеговича никто никогда не бил, не считая лёгких родительских тумаков в детстве.

Вот и сегодня, Николай Олегович увидел впереди на своём пути группу молодых ребят, пьющих пиво у магазина. Он на какое-то время замедлил шаг, чтобы сообразить, как лучше ему поступить. Мозг его сразу же начал искать способ не сталкиваться с ребятами во что бы то ни стало, а тело его начало дрожать. Ещё больше наводил страх на него услышанный громкий хохот одного из стоящих у магазина и громкие голоса других. Если бы в этот момент могло произойти нечто такое, что вызвало бы вблизи Николая Олеговича резкий шум, то он завизжал бы как девчонка, а тело его, охваченное паникой, разорвалось бы надвое, ибо одна сторона решила бы бежать налево, а вторая направо. Николай Олегович решил всё-таки пройти более длинным, непривычным для себя путём, обойдя таким образом молодёжь.

Путь был очень намного длиннее привычного маршрута. Нужно было обойти два дома, меж которых проходил бетонный забор, а затем долго идти вдоль какого-то огороженного металлической изгородью заведения. Что это было за заведение - Николай Олегович не знал и даже никогда не интересовался. Но сегодня, то ли сильно испугавшись молодых людей, то ли из-за редкого пребывания в этих местах, Николай Олегович навострил ушки и сфокусировал взгляд. Его шея вытянулась, из-за чего его длинное, худое лицо с впалыми глазками и огромными, выступающими скулами, казалось ещё более вытянутым. В желании быстрее попасть домой, Николай Олегович шагал гораздо быстрее своего обычного шага, из-за этого на его лысине то и дело собирались капли пота, которые часовщик машинально стряхивал своей непропорционально длинной, худой кистью, которая напоминала новогоднюю гирлянду, в которой суставы были шариками, а вены - ниточками. От скорости шага даже на лбу Николая Олеговича стали проступать синие, червеобразные вены.

Николай Олегович, тем не менее, старался заглянуть за металлическую изгородь и разглядеть там что-то кроме растущих близ неё кленовых кустов. Иногда ему это удавалось, и он видел старое белое здание с колоннами, по типу акрополя. Здание заинтересовало его, оно, как минимум, было необычным для панельного гетто, в котором проживал часовщик. Но любопытство было напрасным - оно вогнало часовщика в угнетение. Николай Олегович сперва разглядел на балконе здания инвалидные коляски, а затем, во дворике, и обитателей этого здания - инвалидов, которые играли в карты или домино. Это был дом инвалидов. Николай Олегович, неожиданно даже для себя, подсознательно проникся к этим людям, ему стало грустно, но на сей раз как-то по настоящему.

Грусть сыграла ещё более злую шутку с разумом Николая Олеговича. Он вдруг начал реально замечать где он живёт и что его окружает. Это был изломанный временем и, не очень-то благочестивыми людьми, серый и грязный мир. Панельные здания были сплошь грязные, изрисованные и исписанные граффити, которые далеко не всегда были приличного содержания. Кругом валялся мусор, нечистоты, тротуары изломаны, бордюры искрошены, на дорогах зачастую виднелись ямы, гнила никем никогда не убираемая листва под окнами зданий, а по воздуху чаще летали полиэтиленовые пакетики, чем самолёты, или даже птицы.

Всё это напоминало Николаю Олеговичу какой-то постапокалиптический мир. Даже обитатели этих мест были сопоставимы с художественной фантастикой, читаемой Николаем Олеговичем. Уже далеко не в первом поколении бродячие собаки были грязными, с облезлыми боками, торчащими клочками шерсти - они вполне походили на мутантов. Шатающиеся похмельные или уже напившиеся бомжи или близкий к ним контингент - вполне был схож с зомби, а маргинальная молодёжь - ну точно были ни кем иным, как воинствующими группировками. На контрасте с этим, ещё и небо было грязным, сине-серым, а коптящая где-то на горизонте ТЭЦ, даже привносила в этот мир частичку Мордора.

Чтобы хоть как-то отвлечься, Николай Олегович начал думать о том, почему же всё так плохо. Он избрал самый привычный для себя метод в решении этого вопроса - искать виноватых. Стал думать о подлых врагах, которым всё это, несомненно, выгодно. Стал вспоминать информацию, услышанную краем уха по телевизору, которая и без того была бредом полнейшим, а так как Николай Олегович давно забыл, что такое обработка получаемой информации и внимание при получении её - вся эта информация превратилась в его голове в полнейшую кашу, в которой ему виделись злобные капиталисты, вражеские силы и тайное правительство, которое решило уничтожить добрую долю населения земли, оставив в живых «золотой миллиард». Не сказать, что Николай Олегович верил в весь этот бред, но других объяснений искать не стал, а принял всё собранное воедино и скомканное в один большой ком как истину, как должное. Своей вины в скверности своей жизни, естественно, часовщик не увидел, да и не способен был. Ведь проще принять всё, что говорится умными людьми в телевизоре, которым уж точно виднее, чем задаваться сложными вопросами, искать на них ответы, а ещё сложнее этого - обвинять себя, ведь он и так слишком несчастен в своём бытие, чтобы ещё очернять свою совесть и рассудок во что-то такое чёрное, как вина.

По прибытии домой, часовщику лучше не стало. Он, сперва, как обычно, поплёлся включать телевизор, но, подойдя к нему поближе заметил кнопку включения. Она была чёрной по контуру, а центр её был практически чистым от постоянного нажатия на неё пальцем. Экран телевизора был пыльным, в жирных отпечатках пальцев, а сверху на телевизоре лежал такой слой пыли, который уже спрессовался, и вряд ли его удалось бы отмыть. Николай Олегович стал осматривать свою комнату. Он обратил внимание на грязный подоконник, на давно отклеившийся и свисающий, будто лианы в джунглях, малярный скотч, который когда-то закрывал собой щели в рамах. Рамы были жёлтые, будто покрытые чем-то липким и жирным. Диван был давно продавлен, ещё до Николая Олеговича, но тело Николая Олеговича уже настолько привыкло к нему, что когда тот ложился на диван, оно будто бы принимало все неровности и изгибы ветхой мебели. Обивка дивана была подранной, по душкам свисали красные нитки, а на спинке дивана красовалось прямо посередине огромное, чёрное и бесформенное пятно, которое по краям было чернее, чем в середине.

Часовщику стало дурно. Он сел на табурет, руки сложил на стол, на них положил голову, закрыл глаза, и так и сидел, долго, даже не снимая свой плащ. Сидел и думал, почему всё так плохо, почему он так несчастен. Сейчас он чувствовал это сильнее, чем когда-либо. Ему не хотелось больше находиться в этой комнате. Ему не хотелось сидеть весь вечер в одиночестве, а потом в одиночестве ложиться спать. Сегодня он ощутил настоящую радость, поговорил с настоящим человеком, при чём дважды и вживую, а не рассказывая анекдоты самому себе, представляя, как будто их кто-то слушает. Ему хотелось ещё поговорить, хоть с кем-то живым, светлым и ярким, с кем-то, кто перекрыл бы собой виденный сегодня часовщиком серый и убогий мир, от которого ему было тошно сейчас. Часовщик прокручивал весь сегодняшний день, перематывая его взад и вперёд, как стрелку на часах, проверяя их на исправность после ремонта. Часовщик понял, что ровно весь день его был серым, убогим и безрадостным, и что самое яркое и светлое, что он увидел сегодня - тот самый розовый единорог с выпученными глазами.

Травля

Утро Николая Олеговича началось несладко. Из-за вчерашних потрясений он долго не мог уснуть, да и в принципе, долго не ложился спать. Он очень долго сидел за столом, склонив голову и думая о своей жизни.

Из-за этого, Николай Олегович не выспался. Всё утро он был нервным, любая мелочь выводила его из себя, он психовал, из-за чего подобных мелочей становилось ещё больше, а он, в свою очередь, ещё больше бесновался. Во время бритья, часовщик, как обычно, порезался, но на сей раз как-то глубже и больнее обычного. От неожиданности и взбешённости, часовщик резко дёрнул рукой, снёс ею полочку под зеркалом, а зеркало каким-то чудом при этом треснуло. Николай Олегович смотрел на зеркало, на своё недобритое лицо, на перевёрнутую полочку, и его глаза практически уже налились слезами. Нервное состояние вкупе с полным разочарованием в себе и своей жизни практически добили его. Он был готов разрыдаться, взвыть, подняв голову в потолок, взвыть так, чтобы коридорное общажное эхо донесло до всех местных обитателей как ему плохо, как страдает он от одиночества, от неумения жить, дружить, общаться.

Но из-за создавшегося шума, у санузла уже начали собираться соседи. Кто был ещё в трусах и тапочках, кто уже почти одетый и готовый к выходу в мир. Была неизменная, назойливая тётка, лет около пятидесяти. Она всегда прибегала первая, услышав хоть какое-то малейшее нарушение порядка, и, как правило, на её вопли стекалась вся остальная масса. Но на сей раз люди возникли как-то разом. Быть может, дело в очень громком и неожиданном шуме, а может, потому что многие в это время не спят. Николай Олегович, завидев толпу людей, сразу отложил в сторонку свои эмоции, нервозность сменила растерянность и желание объясниться, а слёзы как-то передумали течь. Прятать слёзы Николай Олегович научился ещё в детстве. В школе он был очень плаксивым ребёнком, любая неприятность могла вызвать струи неконтролируемого Николаем Олеговичем слезопада, так продолжалось, пока над ним откровенно и не стесняясь не начали за это издеваться. Тогда Николай Олегович решил, что он - мужчина, а мужчины не должны плакать. Это решение всегда выступало надёжным барьером, плотиной для слёз, особенно, когда кто-то был рядом. Разреветься на людях, как считал Николай Олегович, самое позорное, самое последнее дело, какое он может допустить в своей жизни.

- Ну чо уставился? Убирай давай! Зеркало купишь, я не знаю где ты деньги возьмёшь, потом не отпирайся! - Уже начала свои вопли противная бабка. Сейчас она выглядела как-то грознее обычного, хотя и комично тоже - на ней была надета розовая ночнушка, а поверх неё бордовая вязаная кофточка, видимо, она надела её, чтобы не предстать перед публикой в неглиже. На голове её красовались огромные, накрученные бигуди, по пластику которых можно было смело сказать, что бабка купила их ещё в молодости. Её толстое лицо, преисполненное ярости, сейчас выглядело словно морда бульдога, а во время криков, её щёки так забавно булькали, в точности как у бульдога во время пробежки.

Николай Олегович сперва хотел что-то пискнуть в своё оправдание, и даже было открыл для этого рот, а взгляд постарался сфокусировать на бабке, но это не удалось, потому что вокруг было слишком много людей, которые смотрели на часовщика то ли со смехом, то ли со злобой. Злоба, конечно, присутствовала, но больше в их глазах читалось некое довольство произошедшим. Им будто бы нравилось, что в эту историю влип именно часовщик, они будто бы давно ждали, чтобы с тихим и никого старающимся не беспокоить соседом произошло что-то подобное. Все эти люди не любили часовщика, непонятно только за что. Это читалось в их косых взглядах, в тихих усмешках за спиной, когда Николай Олегович проходил мимо сидящих в коридоре и курящих соседей, а другой раз, и напакостить соседу умудрялись, к примеру, плюнув на дверную ручку, исчертив дверь мелом или положив что-нибудь зловонное у входа в комнату.

К бабке присоединился ещё один сердобольный сосед. Он был в трусах и белой майке. Он жевал бутерброд, а среди всех остальных соседей выглядел как-то здоровее всех. И хотя Николай Олегович и не противился бабкиным приказам, сосед всё же решил вставить свои пять копеек, чтобы, видимо, утвердиться за счёт мягкодушного и хилого Николая Олеговича. Жующему бутерброд, видимо, хотелось разделить победные бабкины лавры, недаром ведь он тут самый здоровый. Ему хотелось всем здесь показать, что он что-то решает, что крутой и что от его слов тут многое зависит, что он - авторитет.

- Свыш, сухофрукт! Фтобы вавтра же веркало купиу! Поняу? Ты ваебау меня увэ! Чо вфтал? Убирай давай!!!

Растерянный Николай Олегович с открытым ртом тут же начал метаться по санузлу в поисках уборочного инвентаря. В панике, часовщик совершенно забыл где инвентарь находится, и метался из угла в угол, чтобы его отыскать. Его руки в этот момент так нелепо болтались из стороны в сторону при каждом его повороте. Их длина и тонкость ещё больше делали их похожими на какие-то верёвки, болтающиеся на ветру. В толпе начали всё больше слышаться смешки, а самые остроумные из соседей отпускали шутки и подковырки, при этом, вполголоса, видимо, чтобы неспособный за себя постоять человек вдруг не смог опознать того, кто именно это сказал.

- Вот тряпка, чё ты мечешься, олень добрый день?! - Снова заговорил альфа-сосед, уже прожевавший бутерброд. После его слов, толпа раскатилась уже нескрываемым смехом, а голоса шутников переросли в крики, видать, чтобы смеющиеся смогли сквозь смех разобрать сказанную ими шутку.

Уборка санузла заняла слишком много времени, а при том, что Николай Олегович и так проснулся позже обычного, теперь он шёл на работу с большим опозданием. Настроение его было подавлено напрочь, и пусть он понимал, что вряд ли за время его отсутствия к киоску в принципе кто-нибудь подходил, но всё же, опаздывать часовщик не любил, и даже малейшее отклонение от времени его приводило к паническим ощущениям. Сейчас же он летел на работу со скоростью ветра, спотыкаясь, запутываясь иногда в собственных ногах, но скорости не сбавляя.

Киоск он открыл с опозданием в целых сорок минут. Сейчас Николай Олегович сидел в своём кресле, подперев подбородок рукой, а пальцами второй руки, барабаня по столу. Телевизор буровил что-то на заднем фоне, его часовщик не слушал, лишь короткие фразы досягали разум часовщика сквозь пелену переживаний и мыслей. «Нет денег и не дают кредит? Мы поможем...» или «Хамелеон-хамелеон, подключайся каждый дом! Телевизор, телефон, интернет и домофон!», или «Охранное агенство Единорог, мы - забодаем за ваш объект!». Николай Олегович только сейчас, краем уха слыша эти фразы, стал замечать насколько глупа и примитивна региональная реклама. Это даже заставило часовщика на секунду улыбнуться, но улыбка быстро прошла. Его мысли теперь не были наполнены жалостью к себе, мысли были лишь о том, где ему взять зеркало, ведь если он его купит - ему не хватит денег чтобы заплатить за аренду, а других вариантов не было. У него не было друзей, у которых можно было занять, а брать ещё деньги в банках не хотелось.

Помимо этого, часовщик осматривал своё рабочее место. Ничего хорошего здесь не было. Такой же как и дома заляпанный телевизор, дохлые мухи возле подоконника и между стёкол в немножко разбитом стеклопакете, пол грязный, будто и не пол вовсе, а голая земля, и лишь местами, там, где нога Николая Олеговича появляется реже всего - можно было рассмотреть линолеум, который даже там был не жёлтым, каким должен быть, а серым. На одной из стен висел календарь за 2010й год, повешенный здесь ещё бог знает кем, по видимому, когда киоск ещё не принадлежал теперешнему хозяину. На календаре красовалась надпись - «Тигра в дом свой запусти, и успех будет расти», а всю оставшуюся площадь, помимо месяцев, занимала фотография огромного тигра, который, видимо, был символом того года. Ещё здесь были газеты, много газет, а также - журналы с анекдотами, их-то точно натаскал сюда Николай Олегович.

Находясь в глубоком раздумье, часовщик сам не заметил, как уснул. Тяжёлая ночь дала о себе знать, и Николай Олегович вырубился ровно в той позе, в какой и сидел. Что ему снилось, неясно, были разные картинки, в основном, мутные, какие-то беглые и тошнотворные. Ещё были крики, сначала далёкие, а потом совсем близкие, будто бы прям возле самого часовщика. Крики становились всё отчётливее и отчётливее, до тех пор, пока Николай Олегович не проснулся. Они доносились с улицы. Это кричали дети. Николай Олегович стал всматриваться в окно, разглядывая, что происходит. На улице была толпа мальчишек, они стояли плотным кругом, что-то кричали, явно недружелюбное. Среди всех голосов, Николай Олегович смог распознать знакомый голос мальчика, который просил у него деньги,и, судя по всему, причиной криков была драка этого мальчика с кем-то ещё. Часовщик вдруг почувствовал в себе жажду прекратить это. Он чётко слышал, как его маленький знакомец яростно огрызается и что-то кричит, а толпа, судя по всему, травит именно его, подбадривая оппонента.

Николай Олегович шёл к толпе детей. Он твёрдо решил помочь так яростно сражающемуся мальчугану. В его душе, пока он шёл, боролись два волка. Один из них был страхом. Да, часовщик боялся даже детей, ведь они могут позвать своих старших братьев, или родителей, или знакомых отморозков. Ещё часовщик боялся своей нелепости. Он не знал, что будет говорить, не знал в принципе, как общаться в подобных ситуациях, но его душа требовала от него компенсации за сегодняшнее утренне молчание и боязнь противостоять разъярённым соседям, и это было вторым волком. Второй волк требовал от Николая Олеговича действий, решительных и смелых. Он требовал возражений, требовал борьбы часовщика за своё уважение. Ещё второй волк дал Николаю Олеговичу чётко понять, что тот может сколько угодно отмалчиваться, когда дело касается лично его, когда же в беде находится кто-то, кто не безразличен часовщику - молчать не стоит, иначе тот самый волк загрызёт бедную душу часовщика окончательно, и ничего часовщику не останется, кроме как свести счёты с жизнью.

- Серый, да вмажь ему! Дай в морду, чё он огрызается?! - слышались голоса из толпы.

- Говори «я Комар-в-жопе-шар», иначе не отпущу! - С ухмылкой требовал сидящий сверху Серый.

- Пошёл в жопу, обезьяна тупорылая! - Огрызался маленький заёмщик денег лёжа на земле под Серым и упирая руки Серому в грудь, в надежде скинуть того с себя.

- Валим, пацаны! - Прокричал кто-то, увидев приближающегося часовщика.

После этих слов, вся компания детей разом обернулась на часовщика, и так же разом пустилась в бегство. На земле остался лежать только побитый Комар-в-жопе-шар.

- За что это они тебя так? - Поинтересовался подошедший Николай Олегович.

- Да пошли они! - Сердито декларировал мальчик. - Чёрт, кровь идёт, мать убьёт дома... Она меня повесит на этих штанах, только вчера постирала, блин! - С отчаяньем добавил побитый малец. К концу своих слов, он поджал колени к груди, обнял их руками, уткнулся в них же лицом и тихо заплакал, натягивая шапку на глаза.

- Не плачь, вставай, пошли в киоск, умоешься. - Зычным, словно звучащим из огромной водосточной трубы, голосом пригласил Николай Олегович.

Мальчик, ещё какое-то время посидел молча, затем встал, и побрёл за часовщиком в его хоромы, бормоча при этом:

- Козлы вонючие, я вам покажу в жопе шар! Сами-то, блин, один - Воробей-поймал-на-жопе-вшей, а остальные так вообще - обезьяны-чичичи-продавали-кирпичи!!!

Магия

Мальчик много болтал. Он рассказывал часовщику много историй о своей детской жизни, о друзьях, о матери, о школе. Из его рассказов часовщик узнал, что растёт мальчик без отца, что зовут его Лёха Комаров, отсюда и дразнилка про Комара. Ещё часовщик узнал, что в этот район Лёха вместе с матерью переехали недавно, и что они снимают однушку где-то неподалёку. В основном же, Лёха болтал о каких-то своих детских забавностях и играх.

Николай Олегович не умел быть гостеприимным человеком, но старался сделать всё, что было в его силах. Ему очень не хотелось снова оставаться наедине с самим собой, а посему, он старался сделать всё, чтобы Лёха Комаров задержался в его киоске как можно дольше.

Надо отдать должное Николаю Олеговичу: он всё-же удосужился напоить гостя чаем, а ещё помог ему оттереть пыль и грязь с одежды, насколько это было возможно. В остальном же, он практически всё время сидел, подперев подбородок, и слушал Лёху. А Лёхе нравилось, что его слушает без устали взрослый человек, который не видит в нём ребёнка, который видит в нём равного человека, а к его рассказам относится без скептицизма или надменности, слушает внимательно.

Иногда мальчик задавал вопросы часовщику и о его жизни, но Николай Олегович продолжал оставаться немногословным, отвечал, в основном, односложно. Когда же наступал момент, когда у часовщика появлялась работа, мальчик смотрел на его труды так внимательно, как, пожалуй, никто никогда не смотрел на Николая Олеговича. Это нравилось Николаю Олеговичу, ещё ему нравилось, что мальчик называет его дядей Колей, хотя при знакомстве, часовщик представился Николаем Олеговичем.

- Дядь Коль, а это что такое?

- Маятник.

- А это пружинка?

- Пружинка.

- А кто вас научил быть часовщиком?

- Отец.

- Ваш отец был часовщиком?

- Мой отец сидел в тюрьме, а там его научили быть часовщиком...

- Прикольно! А я не знаю, кто мой отец.

- Как это?

- Ну вот так, нету у меня отца, только сестра и мама. Мне не нужен отец, он, наверное, ещё больше матери бы орал. Отцы злые. А ещё пьют.

- Угу. Пьют...

- А вы меня научите быть часовщиком?

- Не знаю.

- Ну ладно...

Так проходил за часом час. На улице уже начинало темнеть, но посиделки в киоске даже не собирались прекращаться. Николай Олегович, спустя несколько часов, всё-таки осмелился рассказать Лёхе пару безобидных анекдотов, с отточенной заранее дикцией и кривляниями. Мальчику очень нравились анекдоты, и он, заливаясь, хохотал, дёргая ногами и руками, скаля свои кривые и не до конца выросшие зубы.

Глядя на него, хохотал и часовщик, сначала тихонько, а потом и звучно. Своим водосточно-трубовым голосом он разрывал пространство киоска, издавая чуть-ли не заунывное «гы-гы-гы-гы-гы», а рядом, словно аккомпанемент, ему подпискивал свиристелью Лёха: «Хи-хи-хи-хи-хи».

- Ой, домой пора. Закрываться нужно... - Взглянув на часы, расстроенным голосом продекларировал часовщик.

- Дядя Коля, а проводите меня домой? А то там меня, сто пудов, Воробей с Обезьянами поджидает.

- Ну, пойдём, раз так, провожу.

Они шли к дому Лёхи, весело болтая и хохоча. Часовщик чувствовал себя так, как никогда не чувствовал. Ему было радостно и спокойно, а в груди что-то почти даже неприятно щемило от прилива положительных эмоций, в горле же, время от времени, собирался какой-то странный, труднопроглатываемый и болючий комок, от которого, зачастую, даже трудно было говорить.

- Вот мой дом.

- Ну тогда я пойду, Воробья нету.

- Нет, дядя Коля, пошли со мной до квартиры! Мать заругает, что я так долго, а если увидит, что с вами, то не будет ругаться.

- Пошли...

Мальчик постучался в дверь. Мать открыла почти сразу. Вид её был грозен. Она смотрела на Лёху, как смотрел Ленин на буржуазию (так лёхина мать говорила о Лёхе, когда тот смотрел на мать точно таким же взглядом). В целом же, это была худенькая, низкая женщина, немного неухоженная, со взлохмаченными волосами, но симпатичная, и, скорее всего, сильная по характеру.

- Ты где был, скотобаза?!

- Мама, познакомься, это дядя Коля, я у него был.

- Так... - Женщина за рукав затащила ребёнка в квартиру, захлопнув после этого дверь.

- Лёша, кто это?! - Взволнованно прошипела женщина. Вид её грозности сразу же сменил вид страха, паники и волнения за чадо. Наверняка, в мыслях она уже набирала 02, а попутно искала что-нибудь тяжёлое, чтобы огреть мужчину, не дав ему убежать.

- Ма, это дядя Коля. Он меня сегодня от Воробья спас, а ещё одежду помог почистить, чтобы ты не ругалась. А ещё, я у него деньги брал, то есть, занимал, чтобы Верке единорога выиграть. Я его домой попросил проводить меня, чтобы Воробей не напал и чтобы ты не ругалась.

- Где ты был? Что ты делал с этим мужчиной?!

- Я у него на работе был, он часовщиком работает, мы болтали, чай пили, а ещё он часы ремонтировал, а я смотрел. Ты не бойся, он ко мне не лез. Он хороший. Познакомься с ним! - Шёпотом закончил Лёха.

Женщина на секунду задумалась, затем, открыв дверь, выбежала в подъезд, попутно скомандовав Лёхе, чтобы он переодевался и умывался. Николай Олегович какое-то время после закрытия двери ещё стоял у неё, затем, всё же решил идти. Он не был глуп, и в принципе, понимал, что, скорее всего, женщина была совсем не рада тому, что её сын дружит со взрослым дядькой, который на вид был, мягко сказать, странным.

- Мужчина, постойте! - откуда-то, на два лестничных пролёта выше, раздался голос женщины. - Постойте! - Продолжила женщина, стремительно спускавшаяся к остановившемуся часовщику.

- Да? - Выдавил из себя Николай Олегович, который мысленно уже готовил себя к ответу на очень неудобные вопросы.

- Извините меня! Спасибо, что защитили сегодня сына. Он без отца растёт, за него некому заступиться, я уж не набегаюсь за ним. Мы часто переезжаем, а из-за этого у сына не получается завести друзей надолго, вот.

- Да ничего... - Смущённо пробормотал часовщик. Его фраза звучала настолько безэмоционально и однотонно, что женщина как-то интуитивно распознала в нём несчастного человека. Это как-то заставило проникнуться к нему, плюс, сыграл эффект виноватости за захлопнутую перед гостем дверь.

- Ну, может, зайдёте к нам? Я сейчас картошечки быстро пожарю, да чаю нагрею. Поужинаете с нами?

Не сказать, что Николай Олегович очень-то хотел в гости. Он стеснялся, он понимал, что совершенно не умеет вести себя в гостях, не умеет должным образом общаться со взрослым человеком, тем более, с женщиной.

Но ещё больше Николай Олегович не хотел вновь оставаться один, не хотел возвращаться в общежитие, в котором, скорее всего, его поджидает либо альфа-сосед, либо бабка-бульдог. Не хотел он вновь окунаться в мир грязи и разрухи, которая царила даже у него дома, а идти, кроме как в общежитие, ему было некуда.

- Хорошо, зайду ненадолго.

- Спасибо огромное, ой, мне так стыдно за свой поступок, я столько всего понадумала, простите меня, пожалуйста, ещё раз. Ой, как хорошо, что вы согласились зайти, у меня прям груз с плеч свалился!

- Да ничего... - Вновь пробубнил часовщик, но на сей раз не так безэмоционально, а немного улыбнувшись. Скорее всего, только лишь для того, чтобы постараться не обидеть женщину своим подавляющим безразличием.

Николай Олегович сидел за столом на маленькой кухонке, привычно подперев подбородок кулаком. Женщина, её звали Ольгой, готовила у плиты картошку. Кухонка была освещена лампочкой Ильича, чей тёплый свет всё вокруг погружал в какие-то жёлтые, родные и знакомые оттенки. За окном уже была тьма, и через окно, кроме чёрного пятна и отражений квартиры, уже ничего нельзя было разглядеть.

От плиты исходило какое-то живое, радующее все клетки кожи, тепло, а нос периодически улавливал приятные ароматы жареной картошки, особенно, когда крышка поднималась, а картошка подвергалась перемешиванию.

Николай Олегович чувствовал себя сейчас котом, который млеет, пригревшись у батареи или на солнышке. Так приятно было находиться в гостях у Ольги, Лёхи и Верки, что с лица часовщика практически не сходила какая-то нелепая улыбка, при том, он ещё и жмурил глаза, а обычно бледные щёки его, вдруг налились румянцем, так, что сейчас он выглядел невероятно живым человеком, радостным и беззаботным. Его мысли о жалости к себе или ненависти к жизни почему-то куда-то отступили, а вспоминать о них не хотелось.

Иногда в кухню забегала Верка, показывая гостю свои игрушки. Ей было около четырёх лет, она была настолько жизнерадостной девчушкой, что Николай Олегович не мог с ней не разговаривать, но, в то же время, не знал о чём.

- Дядя Коя, смотлите, а это мне Лёнька выиглал, это конь!

- Это единорог, да, я видел его уже, красивый.

- А это мне тётя Вая отдауа кукуу, это Балби!

- Платье красивое...

- Да! А вы глобовщик?!

- Нет, я - часовщик.

Из комнаты разадлся непродолжительный смешок Лёхи:

- Хы-хы, гробовщик!

- Так, Лёша! Почему за сестрой не смотришь?! Иди есть садись! Николай Олегович, я вам накладываю!

- Спасибо...

Часовщик кушал горячую жареную картошку, по привычке, по-детски оттопыривая нижнюю губу. Он запивал картошку чаем, и это была, пожалуй, вкуснейшая пища, которую когда-либо в жизни вкушал часовщик. Какая-то невидимая магия пропитывала часовщика с каждой крошкой пищи, с каждым вдохом этого волшебного, живого воздуха.

С каждым мгновением в гостях у этих людей, часовщик наполнялся жизнью, и это было почти что даже приторно, но не противно. Иногда он обменивался с хозяйкой короткими фразами. В основном, он отвечал на вопросы Ольги, но иногда, ради приличия, и сам задавал вопросы, но осторожно, чтобы не ляпнуть чего. Иногда, они все вместе хохотали с реплик Верки.

А Лёха просто радовался, ему тоже нравилась обстановка. Теперь он твёрдо решил: дядя Коля - его друг. Мальчику хотелось быть с гостем как можно более приветливым. Мальчик много болтал.

Разбитые души

Время уже давно перевалило за пределы допустимой к бодрствованию человека отметке. Дети спали. За приоткрытым окном уже перестали слышаться голоса и звуки машин, и лишь изредка, откуда-то издалека доносились какие-то дикие крики и пьяные вопли, которые, в этом районе города были привычным явлением.

Ольга и Николай Олегович сидели на кухне и болтали. Болтала, в основном Ольга, а Николай Олегович, в привычной для себя манере, сидел и слушал. Ольга почему-то не хотела отпускать часовщика, не хотела чтобы он уходил. Это был первый человек за долгое время, с кем она могла поговорить, кому могла высказаться. Ещё, ей нравилось, что часовщик слушает её, не перебивая, не пытаясь вставить свои пять копеек и не ждя, когда женщина замолчит, чтобы заговорить самому. Часовщик говорил только тогда, когда действительно того требовала обстановка, или же когда Ольга задавала какой-нибудь вопрос.

Не спешил уходить и часовщик. Нет, он, конечно, не настаивал на том чтобы остаться, и время от времени, уточнял, не пора ли ему домой, но женщина каждый раз отвечала, что не пора, и посиделки продолжались. Для часовщика пребывание в этой квартире было чем-то вроде успокоительного. Здесь он смог оставить на второй план свои переживания и дурные мысли. И он знал, что как только он отсюда выйдет, всё вернётся на круги своя, и с каждым шагом по направлении к дому, он всё ощутимее будет чувствовать свербящее гнетение, страх, в котором он, оказывается, попросту привык жить.

За отсутствием иного видения жизни, часовщик привык жить в фобии к самой жизни. Для него стало нормальным жить в постоянном страхе, в волнении и стрессе, испытываемом при каждом выходе на улицу, при каждой встрече с людьми. Фобия стала для него частью жизни, она накинула на подсознание Николая Олеговича иллюзорную простыню комфорта, и через свою плотную ткань, не пропускала в жизнь страдающего от существования часовщика свет. Вернее, пропускала, но порционно, ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы видеть само полотно перед глазами.

Теперь же, попробовав чего-то иного, не страшного и приятного в своей жизни, Николай Олегович стал бояться своего прежнего мира с удвоенной силой. Всё его естество, весь разум и все мысли, все они вместе яростно бунтовали против возвращения обратно, против обратного погружения в мир фобии, в мир стресса и переживаний. Теперь, часовщика не беспокоило разбитое зеркало, не беспокоило и возможное опоздание на работу из-за недосыпа, теперь ему было всё равно, ведь сейчас ему хорошо, а уйди он домой, спать, всё это «хорошо», превратится в ничто, в нелюбимую жизнь, в ненавистную общагу и дёшевооплачиваемую работу.

- Николай Олегович, хотите ещё чаю? - учтиво спрашивала Ольга, когда замечала, что кружка гостя опустела.

- Спасибо, можно... - каждый раз отвечал Николай Олегович согласием, боясь, что откажись он от чая, посиделки сразу же закончатся.

Ольга рассказывала о своей жизни, о бывшем муже, о детях. Бывший муж ушёл от них, когда Лёхе было четыре, а Верка только родилась. Он предпочёл весёлую, копеечную жизнь с выпивкой и друзьями, семейной жизни, отказавшись от неё. С тех пор женщина тащит детей на себе одна. Она за всю жизнь поменяла много работ и квартир в иногда вынужденных, а иногда и в целесообразных поисках лучшего. Женщина уже очень давно была будто гонима жизнью, будто её судьба, как пастух с кнутом, идёт сзади, и подгоняет Ольгу щелчками кнута, не давая ей остановиться, чтобы насытиться, напиться воды или передохнуть. Отличие судьбы Ольги от судьбы Николая Олеговича было в том, что Ольга сопротивлялась, а Николай Олегович - нет. Ольга постоянно юлила, бодалась с невидимым пастухом, отбегала или пыталась вовсе убежать. Неустанно женщина предпринимала попытку за попыткой в надежде обустроиться так, чтобы пастух больше её не погнал. Николай Олегович же, сам себя загнал в угол, где стоял уже очень давно, и очень больно в этом углу бил его кнутом невидимый пастух, ломая волю часовщика, ломая его способность к сопротивлению, подчиняя его и делая своим рабом.

- Николай Олегович, а вы хороший часовщик?

- Не жаловались пока... - не без гордости отвечал часовщик, состряпав на своём лице подобие улыбки.

- У меня есть часы, старые, но они не идут. Может, посмотрите?

- Ну, несите...

Часы были и правда очень старые, советские, почти раритет. Николай Олегович любил такие часы, в них всё было прочнее и надёжнее современных, так что часовщик работал при ремонте таких часов без лишней боязни что-нибудь в них сломать.

Ольга смотрела на работу часовщика заворожённо. И хотя он не делал ничего сверхъестественного, он просто снял кухонным ножом крышку и выкрутил пару болтиков им же, для Ольги его работа была сродни магии, ведь она даже приблизительно не представляла себе работу часового механизма.

- Николай Олегович, да Вы настоящий маг! Кто вас этому научил?

- Отец. Больше он ничему меня не научил.

- Отчего же Вы так о нём?

- Потому что он большую часть времени сидел в тюрьме, где и научился ремонтировать часы. Когда он не сидел в тюрьме - он пил, бил мать, меня, тащил всё из дома. Когда же редко бывало так, чтобы он не пил - он ремонтировал часы соседям за деньги, учил меня этому ремеслу, заставлял сидеть и смотреть как он работает, всё объяснял, показывал, давал покрутить-повертеть.

Ремонт часов - это было всё время, что уделял отец своему сыну. И пусть в детстве Николай Олегович и не любил это занятие, но повзрослев, он понял, что это всё, что он умеет, а каждым часом, проведённым с отцом за ремонтом, он стал дорожить. Теперь, Николай Олегович даже гордился своим ремеслом - ведь его назвали магом, а это, по его представлению, делало его особенным.

- Тут не сложно, но без инструмента мне никак. Я заберу их на работу, а там починю, если Вы не против.

- Нет конечно, только за!

Николай Олегович был рад отремонтировать часы для Ольги. Во-первых, ему хотелось сделать для неё что-то приятное, хорошее. Во-вторых, отремонтированные часы - это гарантия для него в том, что он хотя бы раз ещё сможет пообщаться с Лёхой, либо же, если повезёт, ещё раз сможет побывать в гостях у этой весёлой семьи. Николай Олегович настолько долго был один, что сейчас ему не верилось, что у него появились друзья. Он боялся, что всё это исчезнет, пропадёт, а о нём забудут.

- Спасибо, Николай Олегович! Что я Вам за это должна? Только не говорите «ничего», Вы меня обидите. Эти часы очень дороги мне, поэтому, мне бы хотелось Вас отблагодарить за помощь.

- Да нич... Кхм... - сперва было часовщик хотел отказаться от вознаграждений, но последние слова Ольги помешали ему сделать это.

- Единорога.

- Единорога? Игрушку? Ха-ха-ха-ха, о-о-ой! Зачем она Вам, Николай Олегович? - Радостно рассмеялась женщина.

- Просто он мне нравится.

- Хорошо, забирайте единорога, Верка, думаю, не будет против, она не жадная.

Николай Олегович шёл домой. Теперь ему было не так страшно возвращаться, ведь в руках у него был такой яркий, весёлый, пучеглазый единорог. Тот самый, с которого началась их с Лёхой дружба, тот самый, благодаря которому, часовщик познакомился с Ольгой и Веркой, тот самый, из-за которого Николай Олегович, пусть и на время, но всё-таки вынырнул из своего мрачного и холодного омута. Теперь, Николай Олегович считал единорога своим талисманом, а с талисманом не так уж страшно. И пусть Ольга считает магом часовщика, часовщик же, убеждён, что настоящий маг - этот самый розовый единорог, и магия его прекрасна.

Детство

Коля держал потными ладонями смятую им же желтоватую бумажку. Разум его был затуманен, а глаза, кажется, переставали видеть из-за накапливающихся в них слёз. Слёзы пока что ещё держались в глазах, будто бы на какой-то невидимой плотине, но стоило было тряхнуть головой, как две тяжёлые и крупные капли, упали бы вниз, на синие джинсы, а ударившись о них, ещё и раскидали бы брызги. Капли были настолько крупные, что если бы они начали падать, то не задели бы даже щёк. Но уронить их Коля не мог, ведь за ними обязательно последовали бы следующие, а вокруг было слишком много людей для плача.

***

Коля никогда не питал особо крупной любви к матери. Она была ворчлива и в достаточной мере зла. Её можно было понять, с одной стороны, ведь её муж постоянно сидел за мелкие кражи или хулиганство, а перерывы между отсидками мало того, что были недолгими, так ещё и не отличались особым спокойствием. Муж много пил, а пьяным много буйствовал, дрался и орал.

Это делало женщину скупой на ласку к сыну, но щедрой на ругательства и тумаки. Она тащила на себе лямку добытчика, работала на двух работах, но денег всё равно не было. Деньги, что зарабатывала мать, почти все уходили на плату за жильё, на еду и на передачки и посылки сидящему мужу, когда же он не сидел - на его же пьянки.

Коля никогда не видел от матери ласки, не слышал доброго слова. Никогда мальчик не получал подарков, игрушек или других детских радостей. Коля всё детство вынужден был жить в понимании того, что у матери денег нет, что всё, чего ему бы хотелось - дорого, что надо быть послушным, иначе он получит по шее. Коля и не помнил даже времени, когда было иначе. И хотя мальчик практически ничего никогда не просил, был домашним, кротким ребёнком и старался во всём помогать матери - она всё равно находила, за что пропесочить отпрыска, обложить многотонным матом или поставить в угол.

То ли дело отец... Когда отец был дома - мир менялся. Мать становилась мягче, спокойнее. Было спокойнее и Коле. Каждый раз в такие периоды приходило чувство того, что теперь всё изменится, всё станет лучше, и что будет так всегда. Это ложное чувство было сродни наркотику - оно подсаживало всю семью на надежду, оно показывало как хорошо может быть, и это заставляло верить, что всё будет именно так. Это заставляло любить отца, ждать его, делать ему передачки, отправлять посылки и письма.

Коля любил отца. Когда он не пил - он был ласков, таскался с сыном, тормошил его, учил ремонту часов, защищал от разгневанной матери, обещал купить солдатиков или машинку, иногда даже покупал. Но когда отец уходил из дома, пусть даже в магазин, время останавливалось. Останавливалось всё, даже воздух, казалось, плотной кисельной массой плыл в квартире по кругу, при этом так медленно, что на него даже можно было посмотреть, и даже поразглядывать. Так происходило потому что никогда нельзя было сказать наверняка: придёт отец пьяным или трезвым, да и придёт ли вообще. Если отец приходил пьяный - жизнь превращалась в ад, если не приходил вообще - жизнь останавливалась и превращалась в сосуществование с постоянно свирепой матерью.

Так шли годы, Коля взрослел, но жизнь не менялась. Когда отец сел в очередной раз, мать сломалась. Она запила, и пила она много. Она пила каждый день до потери сознания, а перерывы между пьянками были длиной в неделю или две. Кого только не было в их квартире тогда. Самый низший человеческий сброд, что был в городе, каким-то образом попадал сюда, оставался здесь, пил, потом уходил, а сменял его другой сброд, с каждым разом всё страшнее и страшнее. Были здесь и бывшие зеки, и наркоманы, и инвалиды без различных конечностей.

Когда дело дошло до бомжей, Коля стал убегать к родственникам - к брату отца и его семье. Эта семья не любила Колю, и пусть взрослые это ещё хоть как-то скрывали, то их дети даже не пытались скрыть презрения к двоюродному брату. Они издевались над ним, говорили гадости, подставляли, выставляя вором, за что взрослые били его и гнали. Колю они использовали, все. Использовали как рабочую силу, которую вовсе не нужно оплачивать. Они жили в частном доме, держали много свиней, кроликов, кур и корову, у которой отсутствовал почему-то один рог. Коля нужен был им лишь для того, чтобы со всем этим хозяйством управляться, и максимум, что перепадало Коле за труды - кусок сала или ведро картошки, и то, если хозяева в духе.

Когда мать начала умирать от туберкулёза, Колю забрали к себе родственники отца. Они оформили над ним опекунство и стали безукоризненно милы. И Коля был уже не так уж и мал, чтобы не понимать почему - им нужна была квартира, которую они пригребут себе когда мать умрёт. Ещё Коля понимал, что за опекунство над ним эти люди получают деньги, а посему, им сложившаяся ситуация ещё больше выгодна.

Коля до сих пор питал ту самую призрачную надежду на светлое будущее, на то что приедет отец, что всё наладится, что мать выздоровеет, перестанет пить, и отец перестанет, и всё будет у них хорошо, как у всех. Но все эти надежды рухнули разом. Разом Коля понял, что отец теперь не вернётся, что ничего теперь не будет хорошо, как у всех, что не будет больше никакого светлого будущего. Коля понял это, когда получил телеграмму о смерти матери.

Разрушение

Николай Олегович пришёл домой очень поздно. Он специально не торопился и старался задержаться как можно дольше. Он знал, что его будут ждать сердобольные соседи, которые будут требовать с него денег за разбитое зеркало, но у Николая Олеговича было слишком хорошее настроение для беседы с ними, и слишком мало денег для покупки зеркала.

Почти сразу Николай Олегович лёг спать, чувствуя накатившуюся усталость. Но уснуть не получалось. Часовщик долго ворочался. Его почему-то тревожил каждый звук из коридора, диван почему-то именно сейчас не был столь же удобным, как раньше. Предпринимая тщетные попытки уснуть, мужчина уже начинал психовать. Это опять напомнило ему детство. Это напомнило ему то, как он в детстве подолгу засыпал, пялясь на причудливые тени на полу или узоры на ковре.

Повинуясь воспоминаниям, часовщик стал осматривать свою комнату в попытке отыскать что-то такое же причудное, как в детстве. Но теперь Николай Олегович не видел ничего. Он видел только грязь, разруху, малярный скотч на оконных рамах, который немного качался из-за слабого сквозняка, дувшего сквозь щели в рамах. Всё это накатывало на часовщика новую волну отвращений к своей жизни.

Это был мир часовщика. Тот самый, как в детстве, лично его, неприкосновенный ни для кого и нетронутый никем, кроме него самого - часовщика. Только теперь в нём не было никого, кроме несчастного часовщика. Не было ни бабаев, ни тётенек, ни дяденек, ни бабок. Часовщик был в этом мире одинок, а мир был мёртв и бесцветен, разрушен. Этот мир гнил и разлагался, а вместе с ним, уже долгие годы, разлагался и часовщик. Но покидать этот мир, созданный когда-то в детстве, чтобы убегать в него от многочисленных страданий, часовщик не спешил. Ему просто так было комфортно, а что творится в этом мире его мало волновало, до сих пор.

Николай Олегович вспомнил Ольгу. Она была такой энергичной, в какой-то мере даже гиперактивной, весёлой и боевой. Она тащила на себе двух детей, но при этом не теряла оптимизма и жизненной энергии. Дети её тоже были чудом для Николая Олеговича. Его поражало поведение Лёхи, который яростно противостоял на его глазах целой толпе неприятелей. При том, Николай Олегович прекрасно знал, что Лёха боится их, иначе не просил бы проводить его до дома, но Лёха перед своими страхами не отступает - он борется с ними и встречает их в лобовой атаке. Верка тоже была девочкой удивительной, такой общительной, не по годам разговорчивой и по-своему даже остроумной.

Часовщику становилось ещё более и более омерзительнее в своём мире. Он лежал на диване, смотрел в потолок. Его дыхание сбивалось, а нервозность становилась всё более и более сильной. Каждое воспоминание, каждая мысль сейчас что-то ломали в часовщике, и это ему не нравилось. Он задавался вопросами, и психовал из-за того, что на эти вопросы, как ему казалось, он уже тысячу раз отвечал сам себе. Но сейчас в его голове зарождались сомнения.

Вновь в его душе грызлись два волка. Один говорил, что всему виной родители, родственники, несчастная судьба и прочие печальные аспекты биографии. Второй же волк говорил, что у Ольги тоже всё не слава богу, но тем не менее, она не унывает, она борется как только может, а он - мужчина, и сдался. А мир часовщика с каждой новой мыслью рушился и гнил всё сильнее. Теперь часовщику хотелось из него сбежать, но он давно забыл где находится дверь.

Николай Олегович посмотрел на стол. На нём стоял тот самый единорог. В темноте казалось, что выпученные глаза единорога смотрят прямо на часовщика, а рог его, как указательный палец, неприлично тыкал в борющегося с бессоницей человека. Единорог приковал внимание часовщика. В темноте единорог выглядел нисколько не мило, а как-то нагло и обвиняюще. Весь его вид сейчас напоминал часовщику старый советский плакат, на котором был изображён красноармеец с пальцем, который дерзко обращался к читателю со словами «Ты записался в добровольцы?».

Теперь часовщик не мог отвести взгляда от игрушки. Он пытался увидеть в ней снова ту самую красивую вещь, а не обвиняющее существо. Меж тем, часовщика одолевали вопросы, но он всё же не отводил взгляда от игрушки, которая на каждый вопрос в голове Николая Олеговича отвечала «Ты...». И тогда часовщик начал понимать, что единственный, кто виноват в своих неудачах - он сам. Что единственный, кто виноват в том, что его собственный мир давно издох и прогнил - он сам. Что единственный, кто виноват в том, что он всё ещё заперт в этом самом мире, который давно нужно было перерасти - он сам. И во всём остальном - виноват он сам.

Часовщик чувствовал себя сейчас инфантильным глупцом. Он понял, что никакие враги или тайные правительства не виноваты в том, что Николай Олегович живёт в таком гиблом месте. Николай Олегович понял, что виноваты в этом он сам и такие же как он, что давно нужно было отсюда уехать, найти место лучше и так далее, а если не получается, то стараться сделать это место как можно лучше, а не продолжать его разрушать вместе с другими неудачливыми жителями этих мест.

Лишь когда часовщик ответил на все свои вопросы так, как требовал того наглый единорог, мужчине удалось уснуть. Николай Олегович провалился в мертвецкий сон. Он лишился на время сна вообще всех чувств сразу, будто на время умер. Ему ничего не снилось, ничего у него не болело и ничего его не беспокоило, не заставляло просыпаться или даже ворочаться.Так часовщик не спал давно, а может, и никогда.

Удар

Часовщик проснулся почему-то в небывало приподнятом настроении. И пусть, ночные размышления и заставляли его грустить всю ночь, но, то ли дело было в хорошем отдыхе, то ли в том, что сегодня он наконец починит часы для Ольги, но настроения и энергии у часовщика было хоть отбавляй.

Часовщик быстро собрался, и, не теряя времени зря, отправился поскорее на работу. Во-первых, ему поскорее хотелось заняться часами, во-вторых, часовщик всё ещё опасался встречи с соседями. Но судьба сыграла с ним злую шутку. Уже на выходе из секции, открылась со скрипом дверь одной из комнат, и в пороге возник тот самый альфа-сосед в трусах.

- Опа, здрасьте-мордасьте! Пойдём-ка со мной, дружок! - сосед подошёл к оцепеневшему часовщику, учтиво обнял его и почти силком потащил в санузел.

Настроение часовщика будто смыло волной. Сосед, словно вампир, жадно высосал из мужчины всю жизненную энергию, а взамен, напитал его тело оцепеняющим, ледяным страхом.

- Думал, если будешь от меня гаситься, то я забуду про тебя? Нет уж, родной. Это что такое?

- Зеркало.

- Тут должно висеть целое зеркало!

Сосед с силой приложил часовщика головой о кафель. Раздался еле слышный, глухой щелчок. В глазах часовщика посыпались мелкие, колючие, мигающие звёздочки. Когда звёздочки слегка расплылись, часовщик увидел лужу крови на полу. Он лежал в ней. Где-то монотонно капала вода. Рядом не было никого, лишь в сторонке валялся розовый единорог с двумя пятнышками крови на ворсистом тельце, часовщик хотел взять его с собой на работу.

Подвиг

и возможности починить часы для Ольги, да и вряд ли она захочет видеть его потом, пропавшего с её часами на долгий срок, подумает, что часовщик её обманул.

Такого допускать было нельзя. Пусть в этом мире будет хоть один человек, который уважал бы Николая Олеговича, пусть в этом мире будет хоть один человек, которому Николай Олегович бы помог, которого бы не разочаровал, тогда и умирать будет как-то спокойнее.

Николай Олегович шёл на работу. Ещё до выхода из общежития, он был уверен, что с ним всё хорошо и он преспокойно дойдёт на работу, а головная боль - это всего лишь боль, с ней Николай Олегович умел жить как никто другой. Но силы стали покидать часовщика. Голова стала кружиться, подпирала тошнота, в глазах временами то темнело, то светлело. Николай Олегович чувствовал, как боль прогрессирует. Она стала отдаваться в его голове с каждым шагом, будто кто-то вколачивает в его голову гвоздь или медленно сверлит её ручной дрелью. По телу стали пробегать колючие мурашки, руки иногда теряли способность чувствовать, они немели, немели и ноги, из-за этого Николай Олегович шатался как пьяный, иногда вываливаясь на дорогу.

Часовщик шёл по своему постапокалиптическому панельному гетто, сейчас он чувствовал его как никогда раньше близко к себе. Он чувствовал гетто, чувствовал себя его частью, его порождением. Он чувствовал теперь себя одним из тех людей, про которых однажды подумал, что они мутанты. Часовщик так же как пьянь шатался, в глазах плыло, тошнило. Николай Олегович чувствовал себя так, будто над ним надругались, будто его против воли втащили в это тело заядлого алкаша, сделали его привычным для этих мест персонажем.

Николай Олегович теперь ещё яснее чувствовал какой-то вампиризм, исходящий от побившего его соседа. Сосед не только высосал из часовщика всю радость и энергию, но, он будто бы укусил его, превратив тем самым в монстра, которому суждено обитать здесь и творить зло, физически и морально страдая и мучаясь с каждой прожитой минутой на белом свете.

Часовщик с трудом добрался до работы. Ему понадобилось ещё какое-то время, чтобы прийти в себя. Он минут пятнадцать пролежал головой на столе, пока глаза не начали хоть что-то видеть, а руки не перестали хоть маленько трястись. С головы всё так же медленно текла кровь. Уже вся одежда часовщика была покрыта багряными пятнами свернувшихся капель.

«Часы... Нужно делать часы!» - твёрдо решил Николай Олегович. Он кое-как замотал голову, даже больше не для того, чтобы кровь не текла, а чтобы она не попадала на часы, не пачкала их. Он вспомнил, как Ольга назвала его магом, как польстило это ему, и ведь он тогда даже сам почти поверил, будто он маг. Эти мысли заставили часовщика собраться с силами. Он решил, что сделает эти часы во что бы то ни стало, ведь если он разочарует эту женщину, тогда, пожалуй, нет смысла ему жить дальше, ведь, пожалуй, и не останется тогда в мире людей, коих не разочаровал бы Николай Олегович.

Это должны быть лучшие часы в мире! Это должна быть самая главная работа Николая Олеговича в жизни, ведь именно сейчас - только в этих часах есть спасительная надежда часовщика на то, что он сохранит хоть малейшую долю смысла продолжать существовать в этом мире, а если нет, то лучше пусть он умрёт. Часовщика даже радовало его ухудшающееся состояние, ведь для него теперь точно всё стоит на кону, а уже не так далеко слышимое дыхание смерти, лишний раз напоминало ему о сроках.

Но на сей раз Николай Олегович не боялся не уложиться. Если смерть догонит его - то ему не придётся больше мучиться, страдать, бояться, пытаться доказать что-то себе или другим, больше не нужно будет от себя что-то требовать и бороться с собой. Он просто умрёт, его не станет, и в самую последнюю секунду жизни, надеялся часовщик, он всё-таки почувствует лёгкость, свободу от всего и всех, свободу от себя. Пусть на секунду, но ему станет легко, и ради этой секунды, считал Николай Олегович, есть смысл ему не бояться смерти.

Не боялся смерти Николай Олегович, но что-то задетое в нём не так давно при виде розового единорога, всё-таки заставляло побороться. Николай Олегович не хотел бесславной смерти. Ему было теплее думать, что хотя бы кто-то запомнит его хорошим человеком, что хоть кто-то хотя бы взгрустнёт, узнав о его кончине, а ещё лучше было бы, если бы ещё кто-нибудь заплакал, но это было слишком много для часовщика, и он это понимал.

С короткими передышками, при которых он клал голову на холодный стол, Николай Олегович медленно, но как никогда аккуратно ремонтировал часы. Спустя минут сорок, часы уже тикали и шли, но часовщику этого было недостаточно. Ему хотелось, чтобы Ольга видела, что он старался не просто по нужде, а по велению ему чего-то большего. Ему хотелось, чтобы часы были красивыми, чтобы выглядели как подарок, а не как нелепое выполнение навязчивой просьбы. Николай Олегович поменял ремешок. Вместо старого, потрескавшегося и потёртого, он прицепил новенький, коричневый, прошитый и лакированный, кожаный ремешок, который нагло снял с каких-то импортных часов, которые ему не так давно отдали на ремонт. После этого он натёр стекло и корпус пастой ГОИ, чтобы часы сияли новизной. Теперь можно было идти вручать подарок.

По дороге у часовщика начались галлюцинации. Единорог теперь казался ему насмехающимся над ним демоном, который идёт за ним по пятам, потирая передние копыта как ладони и обмазывая себя кровью, медленно стекающей с головы часовщика. Демон знал, что Николай Олегович скоро умрёт, и терпеливо ждал этого момента, чтобы сразу же утащить его в преисподнюю. Демон будто бы уже устал ждать, и будто поторапливал часовщика ко встречи со смертью, но существенно повлиять на его гибель не мог, а посему просто шёл за ним, предвкушая наслаждение добычей.

У подъезда Николай Олегович споткнулся и упал на четвереньки. Его вырвало. После опорожнения, голова заболела сильнее во сто крат. Часовщик зажмурился, схватился за голову, попытался встать, но у него не получилось и он лёг, в надежде, что силы появятся. Лёжа на земле, часовщик слышал, как обсуждают его сидящие у соседнего подъезда бабки, как они называют его наркоманом, кричат что-то про милицию, про сына, которого кто-то из них сейчас позовёт.

Николай Олегович, гонимый собственной же никчёмностью, поднялся на ноги. Даже на пороге смерти, его всё равно продолжают презирать и ненавидеть люди, которые видят его первый раз. Так умирать точно было нельзя, ведь он так близок к тому, чтобы сделать что-то существенное, чтобы это всё изменить, чтобы хотя бы один человек на земле его зауважал, тем более, женщина, а это льстило часовщику ещё больше. И ради этого стоило ещё немножко побороться. Часовщик и так всю жизнь сдавался, бежал и отступал, оправдывая свои слабости виной других людей, пусть хоть на этот раз всё будет иначе.

Лестница... Преодолев её, Николай Олегович почувствовал себя ещё хуже. Глаза теперь вообще ничего не видели, лишь изредка проявляли они посередине взора еле видный, сквозь пелену мерцающих и бегающих звёздочек, просвет. Дверь... её часовщик отыскал не сразу, лишь спустя пару минут, когда в глазах в очередной раз немного расплылись звёздочки. Стук в дверь...

Николай Олегович увидел себя в своей детской. Он разглядывал ковёр, сочинял истории про любящих друг друга дяденьку и тётеньку, про злую бабку, что мешает им, про Бабая, который, то и дело, ждёт, пока Николай Олегович утратит бдительность. Часовщику становилось спокойно. И где-то уже так далеко, будто бы за окном, где всегда слышатся голоса напившихся и скандалящих людей, Николай Олегович краем уха слышал плачь, крики о скорой помощи... Голова переставала болеть, тошнота отступала.

***

Ольга открыла дверь не сразу. Она вообще была не уверена в том, стучался кто или нет, настолько стук был слабым. Решив всё-таки убедиться, она пошла посмотреть в глазок, но что-то заставило её открыть дверь.

На полу лежал Николай Олегович, из его головы капала кровь. В почти разжатой руке его, лежали часы, прекрасные часы, будто новые, в другой руке часовщика был единорог, от крови ставший уже не розовым, а красным.

- Никол... Лёша! В скорую звони, быстрее!

- Что случ... Мама, господи, он умер?! - с дрожью в голосе и слезами на глазах, отчаянно прокричал мальчик, быстро прибежавший на крики матери.

- ... Алло, да! Тут человек умирает... Адрес? Да, пишите!...