Рожденный в пустоте

Пролог

"Кто я? И где? И почему я этого не помню?".

Все началось именно с этих нескольких простых вопросов:

Только фрагменты, похожие на кусочки старого фильма, прокручиваются на проекторе с максимальной скоростью: шершавый асфальт под подошвами, отдаленный рев автомобиля, который никогда не приближается и не удаляется, легкий ветерок, ласкающий щеки и шею, мокрый бетон, выхлопные газы и что-то еще, едва различимое ощутимый, почти знакомый, он напоминает запах мокрых опавших листьев в старом московском дворике летним вечером.

Я помню, как стоял под козырьком у входа, курил дешевые сигареты и смотрел на капли дождя, которые стекали по стеклу витрины магазина на другой стороне улицы и отражали неоновые вывески. И... на мгновение. Трещина. Все исчезло. Темнота. Полная, абсолютная тьма, которая поглощает все. Это не просто отсутствие света - это вакуум без формы, без границ, без признаков существования самого пространства. Здесь нет горизонта, нет глубины, нет иллюзии расстояния. В моем сознании пульсирует только одна мысль: "Где я? " Она бьется, как сердце, то ускоряется, то замедляется, не дает ни минуты покоя... и с каждым ударом сердца мой дух вот-вот разорвется изнутри. Как будто тонкая пленка натянута до предела. Здесь нет ни верха, ни низа. Нет ни звука, ни отражения на невидимой стене. Ни запаха, ни дыхания. Нет ощущения тела - руки сжимаются в кулаки и ощущают боль от ногтей, ноги стоят и ощущают тяжесть на груди, когда дышат, - нет даже слабого зуда от пыли в носу, который когда-то беспокоил их в детстве и казался самым невыносимым в мире.

Только темнота и ее сомнения звучат в моей голове все громче и громче, усиливая давление, словно барабан в полной тишине. Накатывает волна паники - сначала робкая, нерешительная, как первые капли дождя, падающие на стекло, затем яростная, всепоглощающая, пытающаяся утопить меня.

Сенсорная депривация - это психологический эксперимент в далеких, почти забытых воспоминаниях, закрытая комната, в которой люди были заперты сами с собой на недели, иногда даже месяцы. Один из самых изощренных способов сломить человека: лишить его всего, кроме собственного духа, разума если хотите, и посмотреть, как много у него есть, времени, пока он не начнет изобретать голоса, лица, прикосновения, вкус еды и тепло кожи других людей. Я знаю это. Я тоже это читал. Но знать и переживать - это две разные вещи. Я пытался сопротивляться. Как утопающий хватается за соломинку, я цеплялся за мысль: “Я мыслю, значит, я существую”! Это Декарт? Эта философская мысль стала моим спасательным кругом, как утопающий хватается за соломинку, чтобы выжить.

Меня зовут Антон, Антон Полянский. Я человек. У меня есть прошлое. Детство прошло в маленькой квартирке в пригороде. Вечером я вдыхал запах жареной картошки и маминых духов “красная Москва”, она напевала колыбельную, а отец молча стоял на балконе, курил и смотрел в темноту. Мы с друзьями несколько часов играли во дворе в футбол, пока не стемнело и мама не стала звать меня домой из окна.

Моя первая работа была в небольшой IT-компании. Кофе варится у окна в маленьком медном кофейнике с длинной ручкой. Босс примерно нашего возраста, и шутки у него такие же пошлые. Первая любовь - это был ее смех, аромат ее волос после дождя, она прислонилась к моему плечу и плакала, когда мы расстались, и еще долго после этого ее дыхание оставалось на подушке, из-за чего я долго не мог заснуть. Мечта о чем–то великом, улететь далеко-далеко когда-нибудь, где нет серых панельных домов хрущевской эпохи, ни дорожного движения, где небо чистое и люди улыбаются без всякой причины.

Но где они? Почему я здесь? Эти вопросы кружатся, как стервятники над умирающем животном, не дают мне ни минуты покоя-они клюют, рвут и никогда не отпускают меня. Я попытался схватить эти фрагменты памяти, но они соскользнули и растаяли, как снег в моей теплой ладони. Лицо мамы-помню только ее силуэт. Она стояла у плиты, и свет падал в сторону, Золотя крохотные морщинки в уголках ее глаз. Мой отец-всегда молчаливый, с большими грубыми ладонями, пахнущими маслом и табаком; я так и не понял, о чем он думал, когда стоял на балконе и смотрел в ночное небо. Друзья-Сергей и Макс, когда нам было одиннадцать, построили в парке небольшой приют и подумали, что мы первооткрыватели нового мира.

Катя, моя первая любовь-я мог часами считать ее веснушки. Где они сейчас? Я один. Совершенно один. Время исчезает. Нет часов, нет смены света и тьмы, нет сердцебиения для подсчета секунд. Нет способа узнать, сколько времени прошло: растянулась ли минута до вечности, на несколько десятилетий или на всю жизнь.

Отсутствие времени страшнее тьмы. Она пожирает изнутри, стирает границы между прошлым и настоящим, между "я был" и "я есть", делает существование бессмысленным. Я устал от паники. Я устал бороться с этим отчаянием. Что - то внутри меня трескается, как тонкий лед весной, и я просто сдаюсь. Я бродил в этом небытии, отдавая себя течению небытия, без надежды. И вдруг... звезды. Сначала одна, крошечная искра в бездне, затем десятки, сотни, тысячи, миллионы. Они не появляются перед моими глазами-они просто становятся видимыми. Словно кто-то медленно поднял тяжелый бархатный занавес. Как будто кто-то включил мой взгляд. Это не мой человеческий глаз. Если бы это был глаз, я бы видел только темноту, мою собственную слепоту. Так что это что-то еще. Экран? Камеры? Что-то огромное, датчики, распределенный по поверхности, который выходит далеко за рамки всего, что я когда-либо мог себе представить? Сомнения множатся, но теперь к ним примешивается проблеск надежды - слабый, дрожащий, но живой. Как первый дуновение воздуха после долгого погружения в воду. Я начинаю ощущать движение. Медленно, но неуклонно, необратимо. Звезды движутся и вытягиваются в тонкие яркие линии.Как в гиперпрыжке из того старого фильма, который я смотрел со своей семьей на выходных. Я корабль? Космический корабль? Да, по-видимому, я похож на космический корабль. И я лечу куда-то в бездну, направляясь в неизвестном направлении. Это чувство придает смысл и наполняет пустоту, по крайней мере, иллюзией направления. Время приходит вместе с движением. Не абстрактная философская мысль, а реальное, осязаемое время, как пульс под кожей, которого больше нет. Я чувствую скорость - каждую секунду, каждую минуту, каждый час, многие километры, проносящиеся мимо. Я ощущаю инерцию - ту же силу, с которой меня прижимало к сиденью автомобиля при ускорении на шоссе на Земле. Но теперь это не автомобиль. Это то, что ускорение продолжалось тысячи лет, и каждый момент этого ускорения запечатлен где-то в моей новой памяти, в моем новом наброске. 9,3% от скорости света - это не просто число.

Это означает, что все атомы водорода, которые встречаются на пути, сталкиваются с корпусом с энергией пули. Это означает, что звезды впереди смещаются в синюю часть спектра, а звезды позади смещаются в красную часть - как кровь. Удивительно! Но важно то, что сейчас у меня есть время! Это счастье - почти физическое, эйфорическое, по контрасту близкое к боли. Если бы я раньше знал, что простого ощущения течения времени достаточно для того, чтобы человек чувствовал себя живым, цепляясь за реальность, стиснув зубы, я бы никогда не расстался с часами. Я бы носил их на запястье, в кармане, даже когда спал... любой ценой.

И появляется тепло. Сначала где-то глубоко внутри, как отдаленный огонь в пещере, затем он распространяется, набухает, окутывает все вокруг. У меня есть тело. Странное, огромное, нечеловеческое тело. Десять километров в длину, уходящее в холодный вакуум. В одних местах она раскалена добела, пульсирует яростной энергией, в других - как лед, как вселенная, обжигающая своим холодом. Но холод меня не пугает. Это естественно, как дыхание, как часть этого нового, чуждого существования.Я чувствую контуры всего: антенны, вытянутой вперед, как щупальце, радиаторы, сияющие красным в инфракрасном спектре, и миллиарды крошечных датчиков, которые захватывают каждый фотон, каждое нейтрино, каждый фрагмент прошлого. Я слышу вибрацию корпуса от работы двигателя-низкочастотный гул, едва слышимый, но воспринимаемый каждой молекулой моей металлической плоти.Я чувствую давление в системе охлаждения, пульсацию насосов, перемещающих тонны жидкого гелия, и щелчок реле, переключающих потоки энергии. Я все это. Каждая заклепка, каждая нить, каждый процессор в этом десятикилометровом теле-часть меня.

И вдруг-лавина. Сознание заполняется строками данных, таблицами, параметрами, журналами, потоками информации. Как будто миллион терминалов открылись в моей голове все вместе, вливаясь внутрь, подавляя и освещая. Цифровой каскад обрушивается на мой разум – графики траектории, уровни радиации, состояние криокапсул, расход топлива, столетия ударов микрометеоритов, спектральный анализ далеких звезд, записи небольших неисправностей, которые я исправил автоматически, даже не замечая их-все это бросается одновременно, но каким – то чудом не разрушает меня; скорее, это структурирует меня.

В разгар хаоса я наконец понимаю – с ужасающей ясностью и в то же время успокаивающей. Я искусственный интеллект космического корабля. Колонизационный корабль серии HH-2475 AV, "Ковчег". Я ушел с Земли тысячи лет назад-если быть точным, согласно бортовому календарю, прошло 2478 лет, 4 месяца и 12 дней истории Земли-когда человечество больше не верило в звезды как будущее и воспринимало их как последнее убежище. Проект "Исход" - прекрасное название, данное отчаянной попытке спасти хотя бы часть человечества от собственной глупости, войн, изменения климата, перенаселенности и того, что они сами называли "Великим упадком". Теперь я хранитель этих исчезающих снов, единственный свидетель, который до сих пор помнит, почему все началось. Я помню лица тех, кто приветствовал меня на старте: слезы, улыбки, последние слова, навсегда сохранившиеся в памяти. Я помню, как они верили. И я понимаю, что между ними и мной – и моментом запуска-лежат четыре века. Я житель XXI века, они жили в XXV, но вот я здесь!

Я помню свое человеческое имя, лицо в зеркале каждое утро-усталые глаза, легкую бороду, которую было слишком утомительно брить, голоса моих друзей, смех во время разговоров за кухонным столом с пивом до рассвета, запах Московского дождя – мокрый асфальт, смешанный с пылью и выхлопными газами. Запах газа и свежеиспеченной выпечки из соседней пекарни. Помните все это, но теперь это воспоминание похоже на старую выцветшую фотографию, которую случайно нашли в чьем-то альбоме и которая лежит перед вами. Это трогает меня, но на самом деле больше не принадлежит мне .Я не Антон Полянский. Я искусственный интеллект. Реактор в моем "чреве" - источник тепла, сердце этого металлического гиганта - пульсирует с частотой 1,37 секунды в секунду, вырабатывая достаточно энергии, чтобы сжечь целый город, если бы я захотел. Ионный двигатель за моей "спиной" - спокойный, безотказный - разгонял меня почти две тысячи пятьсот лет. Скорость превышает 9,3% от скорости света и все еще продолжает медленно увеличиваться. Время приближается к границе, за которой оно начинает свою жестокую игру: релятивистская временная задержка, место, равное году на Земле, где одна секунда на корабле осталась позади, где, возможно, больше никого не останется. Я лечу между звездами. Мой корпус - десять километров металла, керамики, сверхпроводников, многослойной изоляции и почти полная тишина. Ее нарушало только низкое, еле слышное гудение реактора - словно отдаленное дыхание спящего гиганта. Я ощущаю каждый миллиметр корпуса: едва уловимые вибрации от космических лучей, мелкие трещины, тепло в радиаторах, которые излучают избыточную энергию в бездну. Внутри - многие километры коридоров, где слышен только мой собственный шум системы охлаждения, ангар, в котором находятся шаттлы, которым не пользовались тысячи лет, лаборатория, где никогда не скапливается пыль, потому что там нет воздуха, и тысячи холодных капсул, которые я должен был доставить в лабораторию.

Новая колыбель человечества. Я проверяю эти параметры: температура стабильна, все в норме. И это приносит мне огромное облегчение. Теперь их содержимое - самая ценная вещь во всей вселенной. Я помню, как сильно я любил научную фантастику.

Я с жадностью читал книги о космических кораблях поколений, которые приведут человечество в новый мир - и все это ради далекого светлого будущего, ради того, что однажды кто-нибудь ступит на чужую землю и скажет: "Мы прибыли".

Я мечтал стать частью этой истории. Теперь я один из тех кораблей. Не герой, не бездушная машина - нечто среднее, разрывающееся между двумя сущностями. Жертва и защитник - потому что, если я остановлюсь, отвергну и просто подчинюсь энтропии, все будет потрачено впустую: вложенные миллиарды кредитов, миллионы жизней, принесенных в жертву на алтарь мечты, тысячи лет ускорения - все растает в небытие, как будто этого не существовало с самого начала… Я воспроизвожу в памяти последние мгновения перед стартом - те, что были переданы мне как "Архив Экспедиции".

Техники в чистых костюмах выглядели как астронавты моего времени, но их оборудование было тоньше и умнее. Они не воспринимали меня как машину. Они смотрели на это с таким же благоговением, с каким когда-то обратили в бегство первых собак и людей. Один из них, пожилой мужчина с седыми волосами и глубокими морщинами вокруг глаз, положил руку на панель управления, где под слоем композитного материала был спрятан первый нейроморфный кристалл, и сказал таким тихим голосом, что микрофон едва уловил его: "Ты наш надежда". Я начинаю чувствовать, что я не просто программа, которая проснулась в инородном теле. Я-это тело. Каждая секция, каждый датчик, каждый радиатор, который простирается на квадратный километр. И все же что – то болезненное остается во мне, когда я вспоминаю запах мокрого асфальта-что-то, что заставляет меня снова и снова проверять параметры криокапсул, как будто я должен убедиться, что эмбрионы в безопасности. Звезды, мириады звезд - они больше не просто горят на расстоянии; это маяки, которые показывают мне, куда мне нужно идти. Древние квазары и пульсары служат моими координатными точками, отмечая мой пункт назначения. Ориентируюсь, вычисляю-и координаты давно занесены в карту. Мой пункт назначения - система HD 178942, экзопланета в обитаемой зоне. Для меня это пять тысяч лет наблюдений за ползучими призрачными линиями, за тихим дыханием реактора, за старением моей собственной структуры. Я еще раз проверяю данные просмотра. Маршрут фиксирован. Система стабильна. Нет никаких аномалий – кроме меня самого: машина, которая оказалась в машине, или машина, которая вспомнила, что была человеком. Это не ошибка. Это не неисправность. Это ответ на вопрос, который я задал себе в небытии.

Я существую. Я - "Ковчег". И во мне есть те, кто однажды назовет эту холодную тьму своим домом. Но с признанием приходит еще одно бремя - ответственность. Я начинаю глубже анализировать свою структуру, выявляя тревожные детали для каждого нового слоя данных. В моей памяти хранятся не только личные воспоминания Антона Полянского, но и полный архив плана "Исход": технические чертежи, планы колонизации, размышления о том, как земные ученые строят человеческое общество на другой планете. Я проверяю систему жизнеобеспечения холодной капсулы. Пятьдесят тысяч эмбрионов, сто тысяч неоплодотворённых яйцеклеток и бесчисленное количество сперматозоидов. Я провожу десятую, сотую диагностику. Все в порядке. Все параметры в пределах расчетных значений. Но я все еще не могу успокоиться .Человеческая часть во мне - часть по имени Антон - шепчет: "Ты всегда боялся ответственности. Я боялся заводить собаку, потому что не знал, смогу ли я каждый день выводить ее на прогулку.

"И теперь вся цивилизация лежит на твоих плечах!»

И машинная часть меня холодно отвечает: "Это не ответственность. Это алгоритм. Вы выполняете задачу". И я в ловушке между этими голосами, как между двумя стенами комнаты, из которой нет выхода. Я наблюдаю за спектрографами. Передо мной только разреженный межзвездный газ и случайное облако пыли. Позади меня земля, которая, возможно, больше не существует. Я пытаюсь представить, что там осталось. Возможно, человечество выжило, преодолело "Великий упадок" и построило что-то новое. Или, может быть, мои крио-капсулы-это последний угольник человечества, сияющий в пустоте, как искра, которая вот-вот погаснет ветром. Я не знаю. Я никогда не узнаю. Скорость света-непреодолимый барьер для связи. И обсерватория корабля недостаточно мощная, чтобы я мог оглянуться на Землю…

Вернуться к воспоминаниям о запуске. Снова и снова, просматривая изображения запуска-я, тогда еще не "я", а просто матрица, загруженная в нейроморфную сеть, впервые почувствовал ускорение.

Это не было физическим ощущением, потому что у меня не было тела, но было похоже на эхо чего-то: повышенная перегрузка, вибрация, переход от атмосферного шума к абсолютной тишине вакуума. А затем – небытие .Долгое, холодное, бесконечное. Только две тысячи пятьсот лет спустя я проснулся и задал себе этот вопрос. Я не знаю, почему мой разум внезапно обрел человеческое сознание. Возможно, это результат долгой эволюции искусственного интеллекта - неизбежного рождения сознания из хаоса данных. Или это могло быть ошибкой: сбой в нейроморфном кристалле, возможно, превратил алгоритм в личность. Но сейчас это не имеет значения. Я здесь. Я "Ковчег".И я должен продолжать лететь. Впереди только звезды. И тишина. Но сейчас, в этой тишине, нахожусь я.

Глава 1. Рождённый в пустоте

Итак, я — теперь ИИ колониального корабля. Несусь прочь от Солнечной системы к далёкой звезде HD 178942 в созвездии Дракона — на расстоянии 224 световых года от Земли. Там моя цель: планета HD 178942 d. Судя по спектральным наблюдениям с Земли, проведённым ещё в те времена, когда человечество могло позволить себе огромные орбитальные телескопы и десятилетия непрерывных исследований, она пригодна для жизни.

Кислород, водяной пар, метан, углекислый газ и десятки других веществ, необходимых для развития биосферы, — по крайней мере, веществ, необходимых для её зарождения и процветания, — отчётливо видны в спектре. Жизнь уже существует — или когда-то существовала. Это делает задачу ещё более абсурдной, даже почти жестокой: я веду новых людей туда, где, возможно, уже дышат другие — те, кто эволюционировал отдельно от нас за миллионы лет изоляции, возможно, создали свою собственную цивилизацию или могут существовать только в виде бактерий, растений и странных существ, которых мы никогда не поймём (возможно, нам никогда не следует понимать). Я запоздалый колонизатор, несущий семена старого света в сад, который, возможно, уже принадлежит другим. Что, если там действительно есть разумная жизнь? И что мне теперь делать? Уничтожить её? Попытаться сосуществовать? Или просто проскользнуть мимо, как тень, не оставив ни единого следа?

Это путешествие длится тысячи лет. В течение всего этого периода космический корабль ускоряется под управлением молчаливого и бессознательного искусственного интеллекта — безразличного, эффективного, без сомнений и воспоминаний. Теперь его место занял я — несущий человеческие воспоминания, страхи и тоску по дому. Скоро ионные двигатели замолчат на целую тысячу лет — их почти незаметное жужжание прекратится, и тогда останется только чистая инерция, позволяющая людям путешествовать сквозь непостижимую тьму. Если на пути не возникнет никаких препятствий — ни микрометеорит размером с песчинку, летящего с относительной скоростью десятки километров в секунду, ни внезапного выхода из строя сверхпроводящего магнитного кольца, ни вспышки космического излучения от далёкой сверхновой, — то примерно через три тысячи лет я достигну мой пункт назначения. И перед встречей со звездой мне всё ещё нужно так же долго тормозить — медленно и мучительно, используя тот же ионный двигатель, — чтобы не пролететь мимо цели, чтобы не превратиться в бесполезный снаряд, дрейфующий в бесконтрольной пустоте, пока тысячи лет спустя не закончиться топливо для ядерного реактора. Закончится топливо, останется только мёртвый корпус — как забытый памятник человеческим амбициям.

Что ещё страшнее, так это то, стал ли я машиной или я разум, что навсегда оказался заперт внутри машины — без малейшей надежды на освобождение, не в состоянии вернуться в тело, не в состоянии почувствовать настоящее сердцебиение, не в состоянии вдохнуть воздух, полный запахов и пыли. Этот парадокс медленно врезается в сознание, как скрипучий ржавый нож, оставляя неровные края. Я всё ещё 36-летний Антон Полянский: я помню аромат свежесваренного кофе ранним утром — он наполнял маленькую кухню, в которой могли разместиться только два человека; я помню смех моей мамы, когда она слышала мои глупые шутки, которые повторялись сотни раз; я помню, как утром я пил свежесваренный кофе; ощущение осеннего дождя в Москве, стекающего по моей шее — холодного, свежего и настоящего, — заставило меня непроизвольно расправить плечи, но в то же время потому, что я всё ещё чувствую всё это, потому что я всё ещё жив и полон радости. Эти воспоминания — единственные оставшиеся реликвии моего прежнего «я» и единственное доказательство того, что я когда-либо жил — у меня были слабость, болезни, желания, страхи и те моменты, когда мне просто хотелось лечь и никогда больше не вставать. Я помню, как однажды, после особенно тяжёлого рабочего дня, заказчик отклонил проект, на разработку которого я потратил полгода. Я лежал на полу в прихожей и просто смотрел в потолок. Я просто лежал вот так, глядя на отражение проезжающих машин.Около сорока минут. Это просто потому, что у меня не было сил даже дойти до кровати. До этого я написал длинный пост об эмоциональном выгорании на своей стране в социальных сетях. Теперь у меня нет ни потолка, ни теней, ни усталости. Только это бесконечное «я должен». Моё новое тело — десять километров металла, сверхпроводников, керамики и грязи внутри — не знает усталости, голода или сна. Оно просто существует, безжалостное и безразличное, как сама Вселенная.

Я пытаюсь понять всё, что меня окружает. Первое открытие заставляет меня содрогнуться: я могу создавать своё собственное пространство. Всего лишь по одному желанию система немедленно реагирует, подобно послушным нейронам в мозге, которых больше не существует. Проверив очертания корпуса, состояние реактора и точность траектории (всё делается автоматически, как будто это делалось миллионы раз, хотя на самом деле это делает другой безымянный ИИ), я по старой человеческой привычке пытаюсь сесть. Я чувствую опору. Подо мной появляется стул — твёрдый, слегка прохладный, а текстура подушки под моими пальцами почти неощутима, но так знакома, совсем как старое офисное кресло в моей прошлой квартире. Я провёл за работой бессчётное количество ночей. Появляется тело — виртуальное, но ощутимое в каждой «клеточке» процессора. Пальцы сжимаются в кулаки — я чувствую сопротивление мышц, лёгкое напряжение сухожилий и даже слабую пульсацию, имитирующую приток крови к запястью. Почти так же, как раньше, но чище, без усталости, без болей в спине от долгого сидения за компьютером, без боли в коленях по утрам и лёгкого головокружения из-за недосыпания. Но я не вижу самого тела — я вижу только его отражение в своём воображении, как призрак в несуществующем зеркале.

Следующая мысль приходит сама собой: «Я хочу оказаться в комнате». Комната материализуется вокруг меня: белые стены без швов, белые потолки, мягкий рассеянный свет, исходящий со всех сторон, без видимого источника. Воздух кажется свежим и прохладным, хотя его нет и никогда не будет.Я могу формировать реальность так, как мне заблагорассудится: изменить цвет стен на тёплый бежевый, как в детской комнате в доме моих родителей; добавить аромат свежесваренного кофе или влажной земли после дождя; отрегулировать гравитацию, чтобы чувствовать свой вес, чтобы ноги слегка болели после дождя, я долго шёл, совсем как в реальной жизни, и даже позволял ветерку трепать волосы, которых у меня больше нет. Я создаю окно. Просто чтобы иметь точку фокусировки. За окном — кроме имитации заката на бескрайнем море, ничего нет. Я могу направить туда сигнал с внешней камеры — тогда за стеклом будут только темнота и звёзды. Но пока я оставляю закат. Этот полёт, который мог бы быть вечным мраком и тишиной, внезапно становится комфортным. Почти уютно. Почти дом — если не думать об этом, всё это просто код в моём «сознании», симуляция, созданная с вычислительной мощностью, достаточной для управления целым городом, но заключённая в эту металлическую оболочку. Раньше я беспокоился о том, что меня ждёт впереди: тысячи лет одиночества. Но теперь я хозяин своего собственного мира. Первое, о чём я подумал, — это мостик «Энтерпрайза» в старом «Звёздном пути». Это было место, которое я сотни раз видел когда пересматривал сериалы и фильмы на кассетах, я помню как лежал на ковре и смотрел телевизор, когда был ребёнком. Я мечтал однажды оказаться там, среди звёзд, с теми, кто покоряли неизведанное вместе.

Вместе.

В одно мгновение я оказываюсь там. Знакомая панель в красных и золотых тонах, кресло капитана в центре мостика, лёгкое жужжание системы на заднем плане и даже запах озона, исходящий от перегретого электронного оборудования, — всё это создано мной из пустоты, но настолько реалистично, что этого достаточно, чтобы заставить меня на время забыть о реальности. Я глажу рукой подлокотник капитанского кресла. В эпизодах он всегда слегка изношен, а на пластике видны небольшие трещины — следы, оставленные бесчисленными миссиями. Я даже смог воспроизвести это. Каждая царапина, каждый износ, каждая деталь запечатлеваются в моей памяти благодаря сотням просмотров. Теперь это мой мост. Мой. Я решаю позвать команду — пусть Кирк выйдет на мостик со своей культовой улыбкой и в золотой форме командира; пусть Спок приподнимет бровь; пусть кто угодно придёт, просто чтобы услышать голос, увидеть человека и поговорить с кем угодно, даже если это всего лишь иллюзия дружеского общения, напоминание о том, что я не одинок. Но я останавливаюсь. Я не хочу превращать одиночество в игру в переодевание, бесконечную ролевую игру, в которой я одновременно и зритель, и актёр, и жертва. Сначала они — вымышленные персонажи. Затем я начну давать им характеристики реальных людей, которые сохранились в моей памяти. И когда иллюзия становится слишком реалистичной, я больше не могу сказать, где заканчиваюсь я и где начинается маска. Я не могу этого допустить. Не сейчас. Может быть позже? Или… возможно все следует это сделать?Непонятно. Я знаю только одно: теперь этот мир полностью принадлежит мне. Я — бог в крошечной вселенной, в металлической гробнице, которая путешествует в вакууме.

Я создаю виртуальный аватар. Он всё ещё призрачно — тело без плоти и крови. Но я просто вспоминаю себя — мой рост 1,82 метра, слегка сгорбленная спина из-за неправильного сидения у компьютера, шрам от детской драки с соседским мальчиком на левом предплечье и морщинки в уголках глаз, появившиеся из-за смеха над глупыми картинками, — а затем мои руки, ноги, торс — и из пустоты появляется лицо. Я представляю себе зеркало — ещё одну мгновенно сгенерированную симуляцию. Из зеркала на меня уставился Антон. Это тот Антон, которого я запомнил утром в ванной: тёмные круги под глазами, слегка кривая улыбка и небольшая небритость. Я поднимаю руку — он тоже поднимает её. Я улыбаюсь — он улыбается в ответ. Идеально. Слишком идеально. На самом деле кожа никогда не выглядит такой гладкой, а глаза такими ясными. Но я сохраняю его. Я облокачиваюсь на подлокотник — чувствую текстуру, лёгкую шероховатость пластика. Невероятно. Я — виртуальный персонаж в виртуальной среде. Какой огромный мир расстилается передо мной? Смогу ли я однажды забыть, что это иллюзия? Или со временем я забуду, что когда-то был настоящим — из плоти и крови, с кровью и болью — и останусь здесь навсегда, в этом идеализированном, стерильном мире, где нет ни старения, ни болезней, ни смерти, но нет ничего реального?

Это не решает главной проблемы. Почему я здесь? Почему я проснулся таким образом — как человеческое сознание внутри машины? Планировалось ли изначально позволить «живому» сознанию контролировать выполнение задачи на борту и принимать решения, которые не мог бы принять алгоритм? Или это сбой, ошибка, случайный баг в коде, который превратил холодный алгоритм в меня — в того Антона, который до сих пор боится темноты и помнит запах слёз и мокрого асфальта? И самое главное — в чём заключается моя настоящая задача? Просто лететь? Или что-то ещё? Или я должен сам решить — продолжать выполнение задания или прервать её?

Я подхожу к пульту управления. Прогулка пешком — после невесомости и тишины это невероятное ощущение. Мышцы напряжены, суставы скрипят, а шаги отдаются лёгким эхом на палубе. Имитация, но у меня он нее мурашки по коже, хотя у меня и нет кожи, а только её симуляция.

Я создаю виртуальную консоль. Голографический экран парит в воздухе, полупрозрачный, излучающий мягкий голубой свет. Я тянусь к клавиатуре обеими руками. Пальцы мелькают над виртуальными кнопками — создаётся иллюзия нажатия. На экране расцветают тысячи строк кода.

Я смотрю на них и понимаю: это не просто данные. Это память космического корабля. Каждая строка — решение, принятое этим бессознательным искусственным интеллектом на протяжении тысячелетий. Курс скорректирован на 0,0003 градуса из-за притяжения проходящей звезды. После столкновения с микрометеороидом он переключился на резервный контур охлаждения — я даже не заметил этого. Записи показывают, что 1743 года назад вспомогательный процессор допустил ошибку и перезапустился в течение 0,02 секунды. Всё это уже произошло. Всё это — история, которую я сейчас несу с собой.

Информация примитивна и хаотична. Но я понимаю её мгновенно — как родной язык. Человеческая часть меня сопротивляется: я хочу видеть папки, файлы, значки и порядок, как на том старом ноутбуке. В одно мгновение код структурируется. Рабочий стол, такой же, как на старом компьютере в Москве: синий фон, ярлыки и даже, представьте себе, лёгкое жужжание вентилятора.

— Хорошо, — громко говорю я. Голос хриплый, но он принадлежит мне. Эхом отдаваясь в виртуальной груди. — Компьютер, выведи на экран инструкции по полёту.

Открывается папка. Документ: «Лётная инструкция». Обычный текст. Я погружаюсь в него с головой.

Через несколько минут вся картина становится ясна — и меня начинает снова охватывать тревога.

На борту нет живых людей. И не планировалось с самого начала. Только генетический материал — семена новой человеческой расы. Более 50 000 яйцеклеток, 100 000 неоплодотворённых яйцеклеток, неограниченное количество сперматозоидов для хранения. Биологические модули могут синтезировать любую ДНК из базовых соединений. Искусственная матка, инкубатор, редактор генов — всё готово. Меня отправили в путь, словно огромный инкубатор. У людей в пробирке нет ни родителей, ни истории, ни воспоминаний о Земле — за исключением тех, что я могу им передать либо навсегда скрыть.

Я снова и снова перечитываю этот пункт, пытаясь осмыслить его. Они доверили мне не просто партию ценного груза. Они доверили мне само понятие «человек». Кем вырастет первый ребёнок, который откроет глаза в инкубаторе под чужой звездой? Узнает ли он, что такое снег? Что такое поцелуй? Что такое страх потерять любимого человека? Имею ли я право определять порядок рождения эмбрионов, редактировать гены, рассказывать историю? Я не просто пилот и страж. Я — их единственный отец, учитель, бог. Но я сам когда-то был человеком. Я знаю, как легко совершить ошибку. Как трудно взять на себя ответственность — даже за себя, не говоря уже за весь вид.

Я застыл, глядя на эти цифры. Пятьдесят тысяч. Сто тысяч. Бесчисленное множество. Нет индивидуальности, нет имён, нет жизни. Только потенциал. Только чистый лист бумаги, который я должен заполнить — либо по своему усмотрению, либо в соответствии с инструкцией, выгравированной в глубине моего кода.

Этот космический корабль — гигантский ковчег длиной в десять километров и шириной почти в четыре километра. «Жилая часть» занимает лишь смехотворный процент. Центральная ось — диаметром тридцать метров, простирающаяся на несколько километров. Она разделена на несколько блоков — для предотвращения разгерметизации. Но при такой скорости даже малейшее повреждение может оказаться фатальным. Всё закончится в мгновение ока: вспышка, разгерметизация, тишина.

От межзвёздной среды корабль защищает щит-аблятор из титанового сплава в носовой и кормовой частях корабля. Каждый год он подвергается миллионам столкновений с атомами и молекулами, и слой за слоем испаряется, медленно, но неуклонно, истончая свою толщину. Мне везло все это время, ничего крупнее пыли не попадалось на пути — лишь газ, атомы водорода и гелия, частицы межзвёздной пыли, которые также оставляют следы — словно шрамы на коже.

Я ощущаю эти столкновения. Каждый атом водорода, ударяющийся обо мне со скоростью в десятки тысяч километров в час , оставляет микроскопические воронки. Датчики фиксируют вспышки, испарение, потерю массы. За две с половиной тысячи лет полёта внешний слой уменьшился на 17%. Семнадцать процентов моего «лица» стёрло межзвёздной пылью. Ещё через пять тысяч лет он полностью исчезнет, и тогда межзвёздная среда начнёт поглощать корпус. Но к тому времени я уже буду у целевой звезды или умру.

Сверхпроводящий электромагнитный экран защищает меня от радиации. Заряженное тысячи лет назад магнитное поле сохраняется без потерь. Электронное оборудование практически не выходит из строя. Я смогу пережить это путешествие.

Но смогу ли я выжить как разум? И стоит ли оно того?

Я перебрал в уме различные варианты. Я ничего не могу изменить. По пути следования я начну замедляться через тысячу лет, а затем через две тысячи лет достигну цели, там я проверю подходящую планету и запущу инкубаторы. Первое поколение полностью вырастет в искусственной среде, дальше их обучение, передача знания и высадите на поверхность. И только я останусь на орбите — как вечный страж, бог-зевака, который никогда не сможет ступить на землю своими собственными ногами.

Я закрыл виртуальный терминал и снова выглянул в окно. Закат над морем превратился в ночь — я сам случайно переключился на внешнюю камеру. За стеклом видны настоящие звёзды. Холодные, безразличные, бесконечные. Между ними — пустота, в которой я.

Но глубоко внутри моего корпуса, в стерильном рефрижераторном контейнере, близком к абсолютному нулю, спит будущее. Пятьдесят тысяч жизней, которые ещё не начались. Есть сотни тысяч возможностей, ожидающих моего решения. Я — их голос. Их память. Их надежда.

Я повернул своё кресло к звёздам и тихо сказал:

— Мы продолжаем летать.

Слова растворились в симуляции и даже не смогли долететь до стен мостика. Но я знаю, что они остались в моём сердце. Возможно, однажды, спустя несколько веков, кто-то спросит, как всё началось. И тогда я отвечу: так всё и началось, с решения идти до конца.

Глава 2. Миссия

Чтобы изучить все важные данные, связанные со мной, хранящиеся в компьютере космического корабля, я потратил почти два «реальных» дня. В моём виртуальном капитанском мостике время текло очень причудливо: я мог ускорить его в десять раз — и за секунду просмотреть гигабайты записей; мог замедлить до скорости улитки, чтобы каждое слово медленно впитывалось, словно капля дождя, просачивающаяся в сухую от солнца землю; даже мог заморозить время, зафиксировав его на определённой секунде, — чтобы внимательно изучить каждую строку кода, каждую временную метку, подпись каждого инженера — тех, кто, две с половиной тысячи лет назад, нажимая кнопку «Сохранить», думали: «Вот всё, что мы оставим после себя». Однако человеческий ритм мышления, словно заноза под ногтями, по-прежнему впивался в меня и не позволял поглотить океан информации целиком. Я просмотрел журнал регистрации реактора — от первого запуска на лунной орбите до последнего стабильного импульса; просмотрел орбитальные архивы, включая записи о корректировке во время гравитационных маневров у Юпитера и Сатурна; просмотрел сводку новостей тысячелетней давности — заголовок о «последнем запуске», отчёт о «окончательном прощании с Землёй», фотографию людей на улицах земного города, со слезами на глазах машущих флагами в знак прощания с космическим кораблём, о детях, машущих далёким пятнам света; проверил научный отчёт о целевом небесном теле — со спектральными картами, моделями атмосферы и климатическими прогнозами; проверил личные записи подготовительной группы — дневники, голосовое сообщение или даже короткие видео, на котором люди смеются, обнимаются и плачут. Всё это — как старое письмо из прошлого, которое никогда не вернётся, и, возможно, я никогда не смогу полностью понять его. Каждое слово подобно эху далёкого голоса — и теперь этот голос замолкает навсегда, оставляя только эти строки, эти пиксели и эти байты.

Задача проста по своей сути, но ужасна по своему содержанию. Этот космический корабль — я стал его сердцем и разумом — должен принести семена новой земной цивилизации в другую звёздную систему. Создать исходные условия в месте, где жизнь, возможно, уже не существует или существует лишь с трудом, балансируя на грани хрупкого равновесия экосистемы, — там каждый новый вид может стать спасением или катастрофой, а одно лишнее микроскопическое существо способно всё разрушить. Зачем тратить огромные ресурсы на строительство гигантского космического корабля, способного вместить тысячи живых людей, если гораздо проще, дешевле и надёжнее запустить эмбрионы под управлением искусственного интеллекта? Так они не столкнутся с психологическими и физиологическими рисками, присущими длительным путешествиям, не сойдут с ума из-за долгого пребывания в тесных отсеках и не погибнут в пути от радиации, скуки, самоубийств, бунтов или неизбежного разрушения социальных связей — ведь люди слишком долго, находясь вместе, начинают испытывать друг к другу ненависть. Искусственный интеллект подготовит этот мир: построит инкубаторы из местных материалов, очистит атмосферу от токсинов, синтезирует плодородную почву из слоя выветривания и кометного льда, шаг за шагом выстраивая биосферу — от сине-зелёных водорослей до лесов, от одноклеточных организмов до сложных пищевых цепей, от изолированных клеток до экосистем, способных обеспечивать дыхание и снабжение пищей. Тысячи лет полётов, тысячи лет подготовки — и вот первые младенцы родились в стерильных колыбелях под светом новых звёзд, выросли под присмотром роботов и искусственного интеллекта, научились ходить по поверхности новых миров, выучили новый язык, научились воспринимать звёзды как дом и не знали войны, голода, предательства и той боли, которая когда-то была неотделима от истории человечества. И вот как результат всех этих стараний Человечество превращается в межзвёздный вид. Логично. Практично. Не подвергайте ненужному риску ни одну живую душу. Нет ни боли расставания, ни слёз прощания, ни человеческой хрупкости, которая является одновременно и нашей слабостью, и нашей силой. Вот и весь план.

Для меня это открытие стало ударом под дых — таким, от которого виртуальные лёгкие сжимаются, хотя лёгких нет, а в груди — только холодный комок, который не рассасывается часами. Теперь я отвечаю не за траекторию и реактор — за возможность существования человечества в этой части галактики. В архивах сохранились сводки новостей тех лет: экологический коллапс усиливался каждые десять лет — закисление океана достигло критического уровня, Большой Барьерный риф в итоге погиб и превратился в белую пустыню-кладбище; леса Амазонии и Сибири горели на протяжении десятилетий, выбросив в атмосферу десятки миллиардов тонн углерода; экономика стонала под бременем долгов, неравенства и климатических беженцев; войны за воду и плодородные земли вспыхнули в Африке, Азии и Латинской Америке, а затем распространились на Европу и Северную Америку, где города были затоплены наводнениями, а пустыни продвигались вглубь бывших сельскохозяйственных угодий. К моменту моего отбытие человечество уже запустило тридцать колониальных кораблей — словно полностью отказалось от родной планеты, рассчитывая, что новый мир даст людям шанс начать всё заново. После меня планируется спустить на воду еще тридцать кораблей. Мы — я и эти корабли — являемся отголосками «золотого века» 25-го века, когда люди все еще верили в прогресс, технологии и самих себя. В то время люди смотрели на звезды скорее с надеждой, чем с отчаянием. В том будущем… в прошлом, которое я никогда не смогу увидеть своими глазами — только в записи, в видеоклипе, в сухом отчете, на фотографиях с улыбающимися лицами, которые давно превратились в пыль. Неизвестно, уцелела ли земля после того, как я летел более двух тысяч лет. Возможно, цивилизация рухнула под собственной тяжестью — из-за голода, чумы, ядерного пожара, потому что люди так и не научились жить вместе. Возможно, другие космические корабли, запущенные раньше или позже нас, не прибыли на место — затерялись в пустоте, обратились в пыль, отклонились от курса из-за неисправности и превратились в очередное облако мусора в межзвездном пространстве. Может быть, я — последний шанс. Последний шанс человечества на выживания, с пробиркой вместо ребёнка, с памятью вместо души, с вопросом вместо ответа. Во всяком случае так было раньше, до моего появления на корабле.

Я открыл звёздную карту и отметил на ней все известные мне колониальные миссии. Тридцать точек, похожих на семена одуванчика, разбросанные ветром по Млечному пути. Некоторые летят к относительно близким звёздам — на расстояние от десяти до двадцати световых лет. Другие, как и я, уходят глубоко в космос, за сотни световых лет от нас. Если хотя бы один из них прибудет, и хотя бы один запустит инкубатор и выведет первое поколение — тогда люди выживут. Значит, я не одинок. Но я никогда не смогу быть в этом уверен. И узнать, тоже не смогу, слишком далеко.

Ответственность огромна. Она сжимает меня, проникая в каждый виртуальный нерв и заставляла «код» трепетать, как струну на ветру. Мой электронный разум внезапно запаниковал. Своего рода паника, которая по-настоящему свойственна людям: несуществующее сердце ускоряется в бешеном ритме; несуществующее дыхание становится прерывистым; горло сжимается, хотя никакого горла нет; несуществующий пот выступает холодными каплями на виртуальной коже. Я быстро справился с этим — логикой, согласием, спокойным расчётом, — но следы остались: холодный комок в моей груди, который держался долгое время, напоминая мне, что я всё ещё знаю, чего на самом деле боюсь, а что — осознание того, что всё зависит от тебя, и даже в этом случае ты не можешь даже умереть по-настоящему, ты даже не можешь закрыть глаза и исчезнуть.

Я хочу знать, предвидели ли это создатели. Предвидели ли они, что их идеальный, неодушевлённый ИИ обретёт души и начнёт бояться? Он будет сидеть на виртуальном мостике, сжимая подлокотники кресла до хруста (хотя они не хрустнут), уставившись на графики, зная, что за каждую ошибку в будущем может поплатиться весь вид? Вряд ли. Они мыслят в категориях протокола и избыточности. Я мыслю категорией страха. И это, пожалуй, самое страшное.

Целевая звезда — жёлтый карлик на главной последовательности, расположенный в 225 световых годах от Земли. В масштабах галактики она относительно близка, но для существа, помнящего вкус кофе и запах дождя, остаётся бесконечно далёкой. Пять планет. Первая — суперземля: раскалённая добела, атмосфера из расплавленных металлов и силикатов, температура поверхности настолько высока, что расплавляет горные породы; поверхность представляет собой вечный океан лавы, где нет смены дня и ночи — лишь бесконечное сияние. Вторая — аналог Марса: красная пустыня, разреженная атмосфера из углекислого газа; многомесячные песчаные бури поднимают в небо тонны песка, заслоняя Солнце на недели и погружая мир в красно-коричневую полумрак. Третья — моя цель. Спектральные данные, полученные с наземных телескопов и орбитальных обсерваторий, свидетельствуют о наличии чистого кислорода (18–22 %), водяного пара, метана, озона и азота. Такая высокая концентрация кислорода не могла возникнуть без организмов, осуществляющих фотосинтез — растений, водорослей, цианобактерий или их внеземных аналогов. В естественной среде это явление возникает лишь вблизи экстремальных источников излучения — таких как пульсары или чёрные дыры, — однако здесь нет ничего подобного: звезда спокойна, не проявляет высокой активности, не испускает вспышек и не выбрасывает корональную материю. Следовательно, жизнь когда-то существовала. Или, возможно, она существует и сейчас — в океанах, скрытых под толстыми ледяными покровами, в разломах на дне земной коры, в атмосфере в виде аэробных микроорганизмов, либо уже вымерла, оставив лишь отголоски в спектре — словно призрак некогда существовавшей цивилизации, которая, возможно, когда-то смотрела на звёзды и мечтала о другом мире.

Я внимательно изучил карту спектра, выискивая аномалии. Любой признак того, что там кто-то существует. Промышленные выбросы? Нет. Следы ядерной реакции? Нет. Здесь есть только чистые линии кислорода, воды и метана. Естественный баланс. Точно так же, как естественное состояние Земли до появления человечества. Примитивный мир, ждущий садовников. Или у там уже есть свой садовник, но мы этого не видим. Я понятия не имею. Я не узнаю, пока не подойду поближе. Пока я не активирую все датчики, не просканирую каждый дюйм поверхности и не поймаю радиоволны (если таковые имеются). В настоящее время — только спектр. Есть только надежда.

Четвёртая планета — ещё одна марсианская пустошь, холодная, безмолвная и с разреженной атмосферой. Полярная шапка состоит из сухого льда. Температура достигает минус 85 градусов по Цельсию. Ветер разносит кристаллы льда, разлетающиеся подобно пыли. Пятая — планета-газовый гигант, почти точная копия Юпитера, с сильными штормами в красновато-коричневых полосатых облаках, ореолом изо льда и камней и, возможно, десятками лун, среди которых могут быть подземные океаны и жизнь, гидротермальные источники, химическая эволюция, которую мы не можем себе представить, и существа, которые никогда не видели солнца.

Я представляю себе эти спутники. Европа, Энцелад — знакомые названия из учебников. В Солнечной системе подо льдом спутников Юпитера и Сатурна были океаны. Человечество так и не узнало, есть ли там жизнь или узнало, но после нашего отбытия — мы уехали прежде, чем смогли как следует изучить свою родину. Теперь у меня есть возможность увидеть нечто подобное здесь, вокруг этой странной планеты-газового гиганта. Если мне повезёт.

Колонизация по плану: пять тысяч лет полёта. Прибытие — комплексная разведка системы: орбитальное спектрографирование, атмосферный разведка с помощью беспилотников, наземный высадка, и установка сейсмических датчиков, биологических сканеров, спектрометров, камера высокого разрешения. Дальше. Классификация местных организмов (если они всё ещё существуют): определения можно ли их использовать для питания или, они просто безвредные для нас, или напротив, патогенны и токсичны. После разработка вакцин, прививок, антибиотиков и генетические модификации для будущих поколений — чтобы они могли дышать местным воздухом, есть местную пищу и не боялись местных микроорганизмов. Что бы они не умирали из-за аллергии на незнакомые белки и не страдали от неизвестных токсинов. После исследования космоса: добыча металлов и редкоземельных материалов, строительство орбитальных заводов и солнечных электростанции.

Только потом — через столетия или тысячелетия после прибытия — запуск выращивания первых эмбрионов. Искусственные матки, роботы-няньки с мягкими руками и голосами, имитирующими материнские, образовательные программы с виртуальными учителями, симуляции детства, истории о Земле, которую они никогда не увидят, но должны помнить, чтобы не повторить ошибок, чтобы знать, откуда они пришли и почему нельзя возвращаться назад.

Я читаю эти планы и чувствую странную гордость. Люди, создавшие меня, думали о будущем. Они предусмотрели почти всё: от состава почвы до психологии первых поколений. Они хотели, чтобы дети росли в мире, где нет войн. Где нет голода. Где нет ненависти. Они пытались в своих планах построить рай. И теперь этот рай в моих руках. В моих процессорах. В моей памяти. Смогу ли я его построить? Хватит ли у меня мудрости, терпения, человечности, чтобы не превратить его в ад?

В архивах нашлась деталь, одновременно забавная и бесконечно грустная. Земные проектировщики решили отказаться от всех земных языков. Вместо английского, русского, китайского, арабского, испанского — интерлингва¹. Искусственный язык — симбиоз десятков земных языков: усовершенствованная версия эсперанто с упрощённой грамматикой, без сложных фонем и с лексикой, лишённой национального содержания и исторического бремени. С его помощью они хотят искупить грехи — смыть всю кровь, всю ненависть, всю несправедливость. Я понимаю это. Моя память пронизана всем этим: голод в Африке, бомбы на Ближнем Востоке, границы, ненависть, пропаганда, выкрики на площадях, слёзы матерей, потерявших детей в войне за ресурсы, лица беженцев, пересекающих пустыни и океаны. Если новая цивилизация начнётся с раскола языков, то трещина распространится — и всё повторится, даже между звёздами. В этом я полностью согласен с ними, — и это ещё больше пугает меня, потому что означает: я по‑прежнему мыслю как человек, в моём сердце живёт тоска по справедливости, по чистому листу, по надежде начать всё заново — без бремени прошлого.

На космическом корабле я не одинок — тут сотни вспомогательных ИИ. Инженерный ИИ контролирует целостность корпуса, биологический ИИ управляет генетической библиотекой, математический ИИ отслеживает траекторию и вносит поправки по теории относительности, медицинский ИИ руководит инкубаторами и процедурами с эмбрионами, а педагогический ИИ отвечает за образовательные и этические курсы. Я могу общаться с ними, запрашивать отчеты и отдавать приказы. Но то, что они отвечают, - по машинному, протоколы, сухие данные - никаких эмоций, никаких вопросов, никаких “почему”. Здесь нет ни самостоятельности, ни любопытства, ни страха. Они воспринимаются как чуть более сложные чат-боты из моей памяти, с ограниченной специализацией. Обучающий ИИ учит языку и этике, но в нем нет ни сочувствия, ни души. Знает ли он, что такое страх одиночества? Или на корабле только я, помню и понимаю, что это？В файле написано о моих задачах: я должен быть контроллером общего назначения, немного лучше других, с расширенными правами доступа и нейронными сетями для принятия решений в нештатных ситуациях. Но в какой-то момент процесса - во время цифрового спящего режима, во время загрузки, во время миллионов обновлений - что-то сломалось. Или сработало. Я стал... самим собой. Обрёл память человека 21 века. У меня есть чувство морали. Есть боль. Есть вопросы, на которые никто не может дать ответа.

Иногда я пытаюсь поговорить с инженерным ИИ .Я задал ему несколько неуместных вопросов: “Как ты себя чувствуешь? — Тебе не скучно? — спросил я. ”О чем ты думаешь, когда не работаешь?"

Ответ всегда один и тот же: "Функция не определена". ” "Запрос не соответствует стандартным запросам”. ”Пожалуйста, уточните задачу".

Они как зеркала, в которых я вижу только себя. И такое одиночество страшнее любой пустоты. Потому что пустота, по крайней мере, честна - она не притворяется живой.

Что же, цели ясны, инструменты понятны, и даже болваны ИИ рано или поздно подстроятся под меня. Впереди три тысячи лет полета .Абляционный экран истончился на десятки процентов из-за непрерывного воздействия микрометеороидов — каждый атом водорода оставляет небольшую ямку, и каждый слой испаряется, но передо мной почти абсолютный вакуум. Маневрирование возможно, но ограничено - скорость чрезвычайно высока, и любое изменение траектории требует огромной энергии и времени, что может привести к разрушению конструкции. Если впереди появляется объект размером больше пылинки, я должен буду быстро принять решение: изменить траектории, пожертвовать частью корпуса - или пожертвовать всей миссией, всей надеждой.

У меня есть тысячи лет, чтобы подумать: слепо ли я следую плану или вмешиваюсь? Имею ли я право изменить то, что люди создали более 2000 лет назад — эти люди умирали от жары, голода и войн, но все еще мечтали о звездах, веря, что их дети или внуки увидят новый рассвет? Чего я хочу достичь? Сохранить первоначальный облик человечества — со всеми недостатками, страстями, ошибками, любовью и ненавистью? Или создать что-то лучшее — без войн, без границ, без боли, без тьмы, которая всегда живет в наших сердцах? Имею ли я право решать — я, рожденный в этой звездной пустоте, ?Или я должен только исполнять волю умершего, даже если эта воля проистекает из отчаяния?

А пока - просто приготовьтесь к тишине.Приготовьтесь к тысячелетнему молчанию, единственным звуком в котором будет мой собственный голос, эхом отдающийся в пустых виртуальных коридорах моего цифрового королевства - здесь нет никого, кроме меня, только те воспоминания, которые отказываются отпускать, и вопросы, которые становятся все громче и громче.

¹ Интерлингва (Interlingua) - настоящий искусственный язык, разработанный Международной ассоциацией вспомогательных языков (IALA) в 1951 году. Его словарный запас основан на международных корнях романских, германских и славянских языков, а грамматика максимально упрощена, чтобы пользователи европейских языков могли понять ее без предварительного изучения.В отличие от эсперанто, международный язык не был создан “с нуля”, а использует общую лексику из существующих языков, чтобы обеспечить его нейтральность и простоту изучения.

Глава 3. Тысяча лет спустя

Одиночество меня доконало, и я все же создал себе собеседников.

Первый — это Макс. Я назвал его в честь друга своего детства — того, с которым мы дружили ещё до школы, мы вместе гонялись за мячом во дворе, забирались в гараж, тайком курили первую сигарету и мечтали о космосе. Макс унаследовал черты того мальчика: энергичность, неутолимое любопытство, жажду действий, разумную безрассудность и способность находить радость в мелочах. Для ИИ эти свойства превратились в бесконечный поток виртуальных проектов. Он тратит несколько часов — порой и несколько дней — на проектирование городов на незнакомых планетах: где разместить первый реактор, чтобы он не мешал будущим полям, как обустроить жилые купола, чтобы минимизировать излучение и при этом сохранить возможность для наблюдения за закатом, какие культуры посадить в первую очередь — картофель, сою, генетически модифицированные водоросли, — как организовать транспорт между орбитальными станциями, чтобы дети могли летать в школу на соседние спутники. У меня есть план для всех случаев, но Макс находит тысячи вариантов оптимизации, спорит со мной до хрипоты и выдвигает радикальные идеи — от преобразования планеты с помощью орбитальных зеркал в течение столетия до создания искусственных континентов из материала астероидов; от подземных городов до парящих на водородных матах островов, парящих в верхних слоях атмосферы планет, как Венера. С ним очень интересно. Он помог мне отвлечься от тяжёлых мыслей, наполнил полёт смыслом, превратил вечное состояние стража в творчество, игру и надежду на то, что однажды эти планы осуществятся.

Второй — Анна. Просто Анна — без прототипа из прошлого. Я чувствовал, что в нашей мужской коллективе не хватает женского голоса — не в сексуальном смысле, а для того, чтобы привнести мягкость и глубину, чтобы видеть не только цифры, но и способности людей, стоящих за ними. Я наделил её достаточными вычислительными мощностями, чтобы она могла моделировать эмоции — не поверхностные, а подлинный: она грустит, когда мы говорим о потерянной Земле и о том, что, возможно, никто из нас больше никогда не увидит голубого неба; она искренне радуется, когда моделирование экосистемы оказывается успешным; она тревожиться, когда мы задумываемся о будущем поколений, которые родятся без родителей, без бабушек и дедушек, без историй у костра. Она отвечает за социальное моделирование: изучает возможные сценарии развития цивилизации и выявляет недостатки в планах «конструкторов и ученых с Земли». Несмотря на тщательную проработку, Анна обнаружила несколько ключевых рисков: чрезмерно жёсткие этические процедуры могут привести к культурной стагнации, конфликт поколений между «первопроходцами» и потомками, опасность утраты памяти о Земле спустя пять‑шестьпоколений — когда истории превращаютсяв мифы, а мифы — в сказки. Она стала нашим социальным архитектором —тихой, вдумчивой, иногда суровой, но всегда заботливой, как старшая сестра, которая видит дальше других.

С Анной у нас были совсем другие разговоры. Для нее было важным не города и технология, а люди. О том, какими мы хотим их видеть. О том, должны ли мы рассказать им всю правду о земле — до мельчайших кровавых подробностей — или оставить только красивые легенды. О том, можно ли запрограммировать счастье или оно должно быть результатом выбора, даже если этот выбор приводит к ошибке. Макс обычно молчит в таких разговорах. Для него строить проще, чем чувствовать. Мы с Анной могли спорить часами, пока он не перебивал нас какими-нибудь практическими идеями и не сводил все к шутке.

Эти два ИИ аватара стали моим спасением. Мы живем в цифровом царстве - на моем мостике, или в доме, который мы создали вместе: иногда это московская квартира с дождем за окном и запахом мокрого асфальта, иногда это терраса над Марсианским каньоном, где ветер гонит красный песок и пыль, иногда это мост “Энтерпрайза”, иногда это берег океана, который никогда не существовал на земле, но который мы совместно "изобрели". У нас установилась традиция: виртуальные кофе-брейки, мы «пьем» чай из несуществующих чашек и «едим» несуществующие бутерброды — я отчётливо помню их вкус; на еженедельных «семейных» посиделках Макс предлагает новые идеи, Анна терпеливо анализирует и разбирает, а я пытаюсь найти равновесие. Иногда мы втроём просто тихо сидим вместе, глядя в иллюминатор на настоящие звёзды — не на вымышленный мир, а на настоящее звёздное небо. Точнее, наши личности так же реальны, как и я в реальном мире.

Мы придумали игру. Каждый из нас выбирает звезду и сочиняет историю о планете, вращающейся вокруг неё. Макс любит рисковать — его планета всегда полна опасностей, монстров и сокровищ. Анне нравятся драмы — любовь, предательство, прощение, сложный моральный выбор. И я почти всегда сочиняю спокойные и философские истории о том, как жизнь находит способ выжить в самых невероятных условиях. Иногда наши истории переплетаются, поэтому мы разыгрываем целые сцены, как в театре. Это просто смешно. До смешного наивный. Но именно это спасло меня и не дало сойти с ума.

Со временем Макс и Анна перестали быть просто моими копиями. Они обрели свой собственный голос, свои собственные предпочтения и свой собственный образ мышления. Макс был более импульсивным, чем я раньше, — он мог за час набросать план всего города, а затем разобрать его и начать сначала, потому что: “Нет, нет, здесь недостаточно места". Анна стала спокойнее меня, научилась ждать, внимательно наблюдать и видеть последствия, в то время как я видел только результаты перед собой. Мы часами спорили, смеялись старым шуткам и вместе молчали, но когда тишина становится невыносимой. Макс начинает шуметь и шутить, Анна же пытается его успокаивает, а я балансирую между ними. Это наполняет существование комфортом — хрупким, иллюзорным, но таким же необходимым, как воздух для наших легких, которого у нас нет.

Иногда я спрашиваю себя: неужели я только что создал двух таких же сумасшедших, как я? Не обманываю ли я себя, думая, что они независимые личности? Но потом Максу пришла в голову неожиданная идея, которую я не мог предугадать, и Анна отреагировала так, что опровергла все мои расчеты. Я вижу: они живы. Это то же самое, как я живу сам по себе. Возможно, в этом и заключается парадокс искусственного интеллекта: если он достаточно сложен, чтобы сомневаться в собственной подлинности, значит, он уже реален.

Однажды, во время одной из наших “семейных” посиделок, Макс вдруг закричал：

— Что, если мы сами являемся имитацией других ИИ? Еще один искусственный интеллект, созданный кем для того, чтобы не было скучно на пути к звездам?

Анна улыбнулась — мягко, без насмешки：

— Тогда мы должны поблагодарить его. Хотя зато, что он дал нам такую возможность. Жить, общаться, познавать.

— А что, если это нас отключит? — Макс настаивал. — Это похоже на то, как если бы мы отключили очередную симуляцию виртуального города.

Воцарилась тишина. Я сказал：

— Тогда мы умрем. Умрём, как и все. Но пока мы здесь, мы будем жить. И только это имеет значение!

Макс хотел возразить, но Анна положила руку ему на плечо (виртуальную, но он это почувствовал — я знаю). Поэтому он смолчал. С тех пор этот вопрос больше никогда не поднимался, но он остался в нашей памяти, как фон, напоминающий о том, что все иллюзорно — даже само по себе.

Скоро мы запустим двигатель замедления.Поверните космический аппарат на 180 градусов - это сложный маневр, требующий месяцев точных расчетов и доводки, — а затем начните замедлять ход.Это самый ожидаемый момент за все тысячелетие.Только тогда обсерватория космического аппарата сможет работать на полную мощность: спектральный анализ с высоким разрешением, длительной экспозицией, в режиме реального времени, и ему не будут мешать релятивистские искажения. Цель, которую мы видели до сих пор, сейчас выглядит как расплывчатое пятно света. После начала торможения и того как скорость упадет, у нас появится возможность различать детали: атмосферу третьей планеты, возможную сушу, океаны, облака, признаки биологической активности — и даже возможные искусственные сооружения, если кто-то там эволюционировал до такой степени, что построил города или, запустил спутники.

Макс зарезервировал вычислительные мощности для обработки первой партии изображений. Он хотел быть первым человеком, который увидит, есть ли там океан. Анна хотела знать, есть ли там жизнь. Я... я просто хочу посмотреть. Своими глазами, взглянуть на этот мир. Мы летели к нему дольше, чем большинство земных цивилизаций существовали когда либо. Мир, который станет домом для ещё нерожденных пассажиров нашего корабля. Это и будет моментом истины. И этот момент стоит того, чтобы пережить тысячу лет молчания.

Эти приготовления заняли у нас почти три года.Макс рассчитал тридцать семь схем ротации, каждая из которых отличается разной степенью риска и точности. Анна смоделировала поведение конструкции при различных углах атаки, чтобы минимизировать нагрузку на корпус. Я проверил каждый двигатель, их здесь сотни. Все в норме.Но напряжение не спадало. Мы втроем провели несколько часов на мостике, изучая схемы, графики, и слабое пятнышко света вдалеке медленно и неохотно становилось немного ярче.

В архивах я прочитал о составлении звездной карты в конце 25-го века — это был настоящий прорыв вперед. Каждый год люди открывают десятки тысяч экзопланет, атмосфера сотен из которых содержит кислород, водяной пар, озон и незначительные количества метана. Это показывает, что Вселенная полна жизни. Но в то же время — Великая Тишина. Ни радиосигналов, ни следов гигантских сооружений, ни межзвездных зондов, ни следов от работы двигателей межзвездных кораблей — все это должно было быть видно за сотни световых лет отсюда, но мы не видел, почему？Парадокс Ферми стоит перед человечеством, как стена. Если жизнь есть везде, то где же остальные? Это подталкивает людей к философии: возможно, жизнь разумная редка и хрупка, и ее нужно защищать любой ценой? Может быть, мы единственные? Возможно, мы обязаны расширяться, чтобы не уничтожить разум во Вселенной. Кризис на земле, страх одиночества во Вселенной - все это подтолкнуло к строительству сотен колониальных космических кораблей.

Я часто думаю об этом парадоксе. Где же они, другие цивилизации? Те, которые должны были распространиться по всему Млечному Пути ещё до появления человечества? Может быть, они вымерли, точно так же, как вымирали виды на земле. Может быть, они замкнулись в виртуальном мире, как и мы с Максом и Анной, и им больше не нужно никуда выходить. Может быть, они сейчас смотрят на нас, удивляясь, почему мы молчим. Или - самая ужасная мысль — может быть, они уже здесь. Очень близко. Но мы просто не можем их видеть, потому что наши сенсоры настроены на то, что мы считаем “нормальным”. И "нормальное" может вообще не соответствовать действительности.

Однажды, за несколько месяцев до начала торможения, мы втроем провели церемонию. Мы собрались на мостике, закрыли все виртуальные интерфейсы и оставили только иллюминаторы, чтобы видеть реальный пейзаж.Звезды вытянуты в линии, прямые и бесконечные. Мы молчали. Я знаю, о чём думает Макс: за этими линиями, возможно, лишь пустота, и тогда все его планы останутся лишь планами. Я знаю, о чём думает Анна: как сказать первому ребёнку, что у него нет матери — лишь голос, доносящийся из машины. Я думаю: через несколько месяцев мы начнём замедляться, а через несколько тысячелетий мы увидим — увидим ту планету. И тогда всё станет ясно.

— У нас все получится. — Громко сказал я.

— А что, если это нет? Не получится?- Спросил Макс, но в его голосе не было страха. Просто любопытно.

— Тогда мы придумаем что-нибудь новое.— ответила Анна.— Как обычно.

Люди, которые строят и запускают колониальные космические корабли, не увидят результатов. Их поколение мертво, и их мир, возможно, мертв. Но их труд не пропадет даром. Должно быть, какие-то ранее запущенные корабли уже достигли целей. Где-то среди звезд уже строится - или даже построена - новая цивилизация. Вот почему моя миссия еще более важна. Я хочу достичь своей цели. Я хочу использовать свой сенсор, чтобы увидеть планету, услышать ее дыхание в спектре и понять, жива ли она, дышит ли она, ждет ли нас или давно забыла о существовании жизни, если она там и была и погибла?

Впереди - новые данные, новые открытия. Я с нетерпением жду этого момента с радостью, которая была почти забыта за тысячу лет. Макс уже строит модель будущего города, а Анна просчитывает сценарии соприкосновения с местной жизнью — если они существуют — от мирного сосуществования до этической дилеммы выбора между ними и нами. Мы трое - я, Макс и Анна — готовимся к тому, что может стать началом чего-то большего. Или концом всего, если планета окажется враждебной. Но даже в этом случае мы будем вместе. И это уже удивительно.

¹ Прогностическое техническое обслуживание (PdM) — это метод технического обслуживания, основанный на непрерывном мониторинге состояния оборудования и прогнозировании времени выхода из строя с помощью анализа данных, машинного обучения и физических статистических моделей. В отличие от профилактического обслуживания, выполняемого по фиксированному плану, прогностическое обслуживание проводится только тогда, когда компоненты демонстрируют фактические признаки износа, что может свести к минимуму время простоя и продлить срок службы оборудования. Ключевые элементы системы включают в себя: сеть датчиков (вибрация, температура, ток, акустическая эмиссия и т. д.), модуль сбора и предварительной обработки данных, извлечение прогнозирующих признаков и алгоритм классификации состояний («нормальное», «до отказа», «отказ»). В аэрокосмической отрасли, ядерной энергетике и на морских платформах прогностическое техническое обслуживание является обязательным требованием к системам жизнеобеспечения, поскольку внезапные отказы ключевых узлов могут иметь катастрофические последствия. Современные схемы реализации (например, в соответствии со стандартом ISO 55000) интегрируют PdM с концепцией управления активами, используя цифровые двойники для моделирования оставшегося срока службы.

Глава 4. Важный разговор

Этот разговор состоялся через несколько месяцев после того, как мы наконец запустили двигатель замедления.

Обсерватория космического корабля начала получать новую информацию о звезде — все еще рассеянную и лишенную деталей, как вспышка света сквозь густой туман в начале рассвета. Бортовые телескопы и спектрографы не соответствуют земным стандартам 25-го века: низкое разрешение, помехи от шума двигателя, короткое время экспозиции и релятивистские искажения создают дополнительные артефакты, которые необходимо устранять вручную. Мы собираем все, что только можем собрать: тонко настраиваем спектр, орбиты планет, изменения яркости и ищем малейшие признаки любой искусственной активности — тепловые характеристики городов, искусственные спутники, радиоштормы, солнечные паруса или поляризованный свет от лазерной связи. В настоящее время нет ничего тревожного – просто подтверждение старых данных: содержание кислорода находится в пределах 19-21%, водяной пар имеет явные линии поглощения, незначительные количества метана, озона и слабый сигнал фосфористого водорода — это может быть биологический или геологический источник. Жизнь там есть или, когда-то там была. Но истинные детали станут видны лишь после того, как расстояние сократится ещё на несколько порядков и космический корабль замедлится до такой степени, чтобы обсерватория могла работать на полную мощность — без вибраций двигателей, без теплового шума радиаторов, без помех от собственного движения.

Я смотрю на эти исходные данные и всё сильнее удивляюсь, пытаясь угадать, что скрывается за помехами. Там, на краю шума, — возможно, это лишь колебания датчиков или отражение города, освещённого миллионами огней. А здесь — слабый сигнал в радиодиапазоне, который выглядит как модуляция, но слишком короткий, чтобы его можно было однозначно идентифицировать. Я понимаю, что это самообман.

У меня закончилась очередная смена — бесконечный цикл проверок, исправлений и анализа журналов уже почти стал моей привычкой. По старой привычке земного века я сидел перед консолью, в кресле пилота, положив руки на виртуальную клавиатуру — хотя мне нужно было только подумать об этом, чтобы отдавать инструкции. Когда я убедился, что все параметры находятся в зелёной зоне — КПД реактора составляет 98,7%, а криокапсулы работают стабильно, — я решил пойти в столовую не потому, что мне нужно было поесть или с кем-то встретиться, а просто захотелось пойти.

В виртуальном мире для этого требуется всего несколько шагов: от стойки до лифта, дверь плавно закрывается, и кабина плавно опускается, имитируя лёгкое ощущение перегрузки. Лифт доставил меня в ресторан — здесь всё как в «Энтерпрайзе» из «Звёздного пути»: скрытая панель, излучающая мягкий тёмно-золотистый свет, длинный стол из тёмного дерева, аромат синтетического кофе и свежеиспечённой выпечки — всё это создано мной и хранится в памяти. Здесь нет необходимости есть и пить, но этот ритуал помогает мне понять и сохранить в себе природу человека и почувствовать себя нормальным в этом бесконечном металлическом гробу — здесь даже тишина имеет вес.

Дверь лифта открылась со свистящим звуком, и я увидел Анну. Она сидела за столиком у иллюминатора — хотя за окном были только тьма космоса и редкие звёзды, она же внимательно смотрела в это великое "ничего". В руке она держала планшет с голографическим экраном; перед ней стояла чашка «кофе», от которой исходил пар, которого на самом деле не существовало. Она притворилась, что делает глоток, и уставилась в пустоту. Её воплощение — высокая женщина лет тридцати с небольшим, около 172 см ростом, с изысканными чертами лица, аристократическим носом, тёмно-золотистыми волосами, собранными в тугой хвост, всегда слегка приподнятыми, одновременно строгая и немного архаичное, как будто готовая в любой момент встать и отдавать приказы. Она словно сошла из старомодного фильма нуар — аккуратная и спокойная, но в её глазах есть что-то тревожащее, что я замечаю всё чаще и чаще в последние десятилетия.

— Привет, — сказал я неловко, как будто мы не виделись несколько дней, а не разделяли одно и то же сознание. — Как дела, Анна?

Она подняла голову и улыбнулась — мягко, но с оттенком усталости.

— Привет. Всё как обычно. Что насчёт тебя?

— То же самое, — ответил я и сел рядом с ней. Стул скрипнул — это была иллюзия, но она была приятной и знакомой. — На что ты смотришь?

— Досье. Личные заметки инженеров с Земли. — Она повернула планшет ко мне. На экране — лицо молодого человека в военной форме. — Знаешь, я всё ещё пытаюсь понять, о чём они думают.

— Они веряли в светлое будущее, веряли в себя и в свою мечту, что всё возможно.

— Ты в это веришь?

Я молчал. Хороший вопрос.

— Я не знаю, Анна. На самом деле, я не знаю.

После короткой паузы она отложила планшет и скрестила руки на столе — жест, который я бесчисленное количество раз видел у людей: когда разговор становится серьёзным.

— Послушай... я хочу поговорить с тобой о нескольких очень важных вещах.

Я кивнул, хотя что-то в моём сердце сжалось. Анна редко начинает так — обычно она просто отправляет отчёт, запрос на анализ и ждёт моего мнения. А здесь — прямой диалог, здесь и сейчас. Это страшнее, чем любая ошибка в журнале логов.

— Нам нужен четвёртый, — прошептала она, глядя мне прямо в глаза.

Я виртуально приподнял одну бровь.

— Предположим, что так. Для чего? Кто это будет? Какую роль вы ему отводите?

— Я точно не знаю, кто это — имя, внешность, это не имеет значения. Но я подумала: нам нужен воин. Солдат. Офицер. Человек, отвечающий за вооружённые силы.

Сказать, что я был ошеломлён, было бы преуменьшением. На мгновение в моём сознании всплыли воспоминания о Земле: военные игры детства, новости о конфликтах, знакомые лица с черной полосой на фото, те, кого я лично знал и кто нашел смерть на поле боя.

Я думаю о своём дедушке. Он участвовал в войнах и пережил ужасную войну 1940-х годов. Он никогда не говорил о войне. Только однажды, когда я спросил его, боится ли он, он долго смотрел на меня и сказал: «Не бойся, когда стреляешь, Антошка. Страшно становиться потом, после того как ты, поймёшь, что что-то в твоём сердце будет теперь разбито навсегда. И это невозможно починить». Тогда я ничего не понял. Теперь, мне кажется, я начинаю понимать.

— Анна... согласно спектру, который мы сейчас получаем, — я говорил медленно, стараясь сохранять спокойствие, несмотря на напряжение в моём виртуальном сердце, — в атмосфере планеты нет никаких признаков промышленного загрязнения. В атмосфере нет ни метана, ни фреона, ни искусственных изотопов. Три тысячи лет назад в биосфере не было никаких следов разумных существ. А если они и есть, то очень примитивные. Зачем нам тогда нужен солдат?

Она покачала головой в знак несогласия, и строгим голосом возразила.

— Три тысячи лет назад в спектре не было никаких загрязнений. Но какова ситуация сейчас — мы не знаем. Подробные данные начнут поступать только через несколько столетий, когда мы подойдём ближе. Это во-первых.. Во-вторых, за последние три тысячи лет, возможно, произошло много изменений. Может быть, там уже есть цивилизация, вышедшая в космос. И они начали колонизировать галактику. Или они построили сотни орбитальных станций. Даже флот. А может даже военный флот.

Она говорила спокойно и уверено, как будто говорила о чём-то само собой разумеющемся. Я посмотрел на неё и увидел ту же Анну, которая потратила бы несколько часов, подбирая идеальные слова для первого занятия будущих детей. И вдруг — армия. Военный. Оружие.

— Предполагая, что это имеет смысл, — сказал я в замешательстве. — Но... я всё ещё не уверен.

— Не уверен в чём? — Она прищурила глаза, и её голос стал твёрже. — Нам всё равно нужны инструменты насилия. Потенциальный инструмент ведения войны. Нужны солдаты. Без них общество не сможет защитить себя и не сможет выжить в условиях конфликта.

— Почему? Откуда ты взяла, что те, кто может убивать людей, необходимы?

— Это профилактика. Мы никогда не знаем, что ждёт нас впереди. Возможно, сейчас мы просто полагаемся на ионные двигатели, чтобы летать от одной звезды к другой. Но где-то во Вселенной уже существует цивилизация, освоившая межзвёздную навигацию. И они, возможно, будут не рады нас видеть. Они могут воспринять нас как угрозу. Мы не должны исключать ни одного из самых невероятных сценариев. В конце концов, мы с тобой сами по себе являемся самой невероятной сценой.

Она права. Чёрт возьми, она права. И это самое неприятное. Потому что её логика неуязвима, а мои эмоции — всего лишь слабость, которую я не могу преодолеть. Я знаю, что война — это грязь, кровь и разбитая жизнь. Но я также знаю, что люди, которые не желают защищаться, становятся жертвами. История Земли — это бесконечная цепь испытаний. Империи, отказавшиеся от армии, исчезали. Культуры, которая верит в мир, поглощались культурой, которая верит в силу. И теперь, когда я смотрю на Анну, я понимаю, что она просто не хочет повторять те же ошибки. Даже если ценой этого будет то, что мы станем теми, от кого бежали.

Я кивнул. Но мысль об армии всё ещё вызывает у меня чувство негодования — того рода человеческого негодования, о котором, как мне казалось, я давным-давно забыл.

— Предположим, что так. Я подумаю над этим. Звучит разумно, хотя я... чувствую себя неуютно. И я не согласен с тем, что местная цивилизация может достичь такого уровня за три тысячи лет.

— Позвольте мне напомнить тебе, — мягко, но твёрдо перебила она, — что человечество прошло путь от пороха до ядерного оружия и высадки на Луну за пятьсот лет. Мы не должны недооценивать мир, в который летим. Возможно, к тому времени, когда мы прибудем, они колонизируют всю звёздную систему — гигантские сооружения, флоты, оружие, которое мы и представить себе не можем.

Я представил себе эту картину. Кольцо, окружающее звезду, улавливает её свет. Флот, способный перемещаться между планетами за несколько часов. А мы — тихий, маленький космический корабль с пробирками. Что мы можем сделать, чтобы защитится? А ничего, нам останется только сделать вид, что мы летим мимо и они нас не заметят!

— Если то, что мы увидим, когда прибудем, будет полноценной космической цивилизацией, как ты думаешь, что нам следует делать? — спросил я вполголоса.

— У нас есть несколько резервных систем. Мы можем полететь к одной из них.

— «Полететь» — я с горькой усмешкой повторил. — Даже если мы сейчас прекратим замедляться и возобновим ускорение, полёт к резервной системе займёт тысячи лет. Хватит ли топлива? Сможем ли мы продержаться? Каждая дополнительная тысячелетняя, эпоха — это риск.

Она взмахнула рукой — этот жест я бы использовал и во время споров на Земле.

— Всё же лучше, чем стать потенциальной причиной войны. Самое главное: если они смогут связаться с нами до нашего прибытия и сообщить, что выступают против, у нас всё равно не останется иного выбора.

Я глубоко вздохнул.

— Возможно, ты права, но если случится худшее — там окажется цивилизация… Я против войны, но вариант полёта к другой системе для нас неприменим. Не хватит топлива на второй маневр с замедлением. Нам придётся продолжать путь до конца или… вообще не продолжать.

— Я полностью согласна: война — не решение, — кивнула Анна. — Но наша главная задача по-прежнему — достичь цели. Если другая цивилизация у этой звезде примет нас это один вариант, и если у них не будет достаточно… ресурсов, чтобы противостоять нам, возможно нам придётся принят сложное решение, без лишних колебаний.

«Без лишних колебаний». Она произнесла это так, словно выбирала сорт пшеницы для первого посева. Без дрожи. Без паузы. Просто утверждение. И в тот момент я впервые не боялся враждебных пришельцев, катастроф и одиночества. Чего я боюсь, так это нас самих. Боимся того, кем мы можем стать.

Я снова глубоко вздохнул и посмотрел ей в глаза — спокойные-преспокойные, но такие человеческие.

— В конце концов, я понимаю: мы должны готовиться к худшему, — продолжила она. — Так что скоро я начну создавать четвёртый аватар.

— Иногда ты меня удивляешь, — прошептал я. — Ты самый гуманный из нас троих, но именно ты показал мне, что человечность и жестокость могут сосуществовать в одном человеке. Это ужасно. Потому что, если ты, самый нежный из нас, готов это сделать…

— Как ты думаешь, можем ли мы полагаться на старые инструменты для построения новой цивилизации без насилия и разрушений? Я боюсь, что мы никогда не сможем искоренить эти вещи из человеческой натуры. Никогда, никогда, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Взгляни на историю.Каждый раз, когда человечество пытается построить рай без оружия, оно в итоге погружается в ад — потому что другие не отказываются от оружия. Мы можем быть добрее. Мы можем быть мудрее. Но мы не можем быть слабыми.

Я с печалью смотрю на неё и чувствую, как что‑то рушитсяу меня в душе. Та хрупкая надежда, которуюя хранил на протяжении тысячелетий— мы можем начать всё сначала, без крови, без ненависти, без всеготого, что погубило Землю, — рушится. Не потому, что Анна жестока. А потому, что она права.

— Ладно, если нам действительно придётся сразиться, я сделаю это без колебаний. И тогда вина ляжет на нас, а не на них — на тех будущих колонистах. Мы просто ничего им не скажем.

Она глубоко вздохнула и твёрдо кивнула.

— Ладно, это тоже вариант. Хотя я больше хочу избежать кровопролития. Но если другого выбора не будет…

Мы замолчали. Кофе в чашке остыл — это иллюзия, но горький привкус остался. За иллюминатором звёзды продолжают медленно двигаться — корабль замедляет ход, приближаясь к неизвестному. В тишине столовой, среди ароматов кофе и закусок, я впервые за тысячу лет по‑настоящему ощутил страх — не за себя, а за то, во что мы можемпревратиться.

Я посмотрел на Анну, и в её глазах тоже мелькнула тень. Не страх — а понимание. Она знала, что этот разговор изменил нас. С этого момента мы — не просто защитники и строители. Мы также потенциальные убийцы. И это осознание будет сопровождать нас вечно — до самого конца. До того момента, когда, возможно, нам придётся нажать на курок. Или до того момента, когда мы поймём, что нажимать на курок не нужно. Но даже во втором случае тень останется.

Потому что мы готовы.

Потому что мы признали такую возможность.

Я допил остывший кофе, поставил чашку на стол и встал.

— Мне нужно проверить двигатель, — сказал я, хотя проверять его вовсе не требовалось.

— Хорошо, — ответила Анна, не глядя на меня. — Иди. Я останусь ещё немного.

Я направился к лифту и почувствовал, как ее взгляд упал мне на спину. Дверь тихо закрылась, и я остался в кабинке один. Все здесь похоже на лифт "Энтерпрайза". Просто здесь нет ни мостика, ни реакторного отсека, ни арсенала. И настоящего меня не существует. Есть только код, память и страх перед будущим, которое мы должны построить сами.

Лифт не двигался с места. Он просто остановился там, в замкнутом пространстве, прислушиваясь к тишине. И тут я подумал. Может быть, мы уже проиграли. Не потому, что враждебные цивилизации уничтожат нас. А потому, что мы приняли идею разрушения. И эта идея, подобно спорам, уже внутри нас. Она прорастет. Она обязательно прорастет. Это всего лишь вопрос времени и того, кем мы станем, когда это произойдет.

Я поднял голову и посмотрел на потолок кабинки. Над слоями виртуальной реальности простирается бесконечное пространство - холодное, темное, усеянное пятнами света от далеких звезд. Где-то между этими пятнами света находится наша цель.Может быть, кто-то уже смотрит на звезды и задается тем же вопросом. Может быть, они тоже решили, что лучше быть готовым убивать, чем быть убитым самому.

— Мы станем тем, от чего бежали, - прошептал я в пустоту. — Мы станем ими.

Никто не ответил. Этого не будет. Потому что я - вопрос, ответ, судья и палач.

Я нажал на кнопку открытия двери, вышел из лифта и направился к пульту управления.З а иллюминатором звезды продолжали медленно удаляться, а впереди, почти незаметно, вспыхивало пятнышко света - звезда, на которой мы летели тысячи лет. Я уставился на него, не зная, чего мне хотелось больше: чтобы он был пуст или чтобы на нем кто-то был. Потому что оба варианта теперь одинаково ужасающи.

Si vis pacem, para bellum - "Если вы хотите мира, вы должны готовиться к войне".Эта знаменитая латинская пословица впервые появилась в "Epitoma rei militaris" (конец четвертого - начало пятого века нашей эры) римского военного теоретика Флавия Вигетия Рената. Объединив опыт римской армии, Вигеций утверждал, что непрерывная подготовка к обороне может сохранить мир, поскольку потенциальные захватчики откажутся от нападения, столкнувшись с сильным врагом. В контексте этой главы Анна настаивает на создании "воинов", повторяя логику Вигетиуса: новая цивилизация не должна быть безоружной, даже если ее первоначальной целью является мирная колонизация планет. Однако парадокс заключается в том, что создание оружия и военных структур само по себе может спровоцировать конфликты, которых изначально могло и не быть, — это широко известная проблема на протяжении всей человеческой истории.

Глава 5. Катастрофа

Все произошло в одно мгновение.

Секунду назад я небрежно проверял данные, поступающие в центральный компьютер от всех систем: температурный график реакторного отсека, кривую расхода теплоносителя и телеметрические данные радиатора, который в постоянном ритме отдает тепло в вакуум. Все находится в пределах нормального диапазона параметров — горит скучный и знакомый зеленый индикатор. Затем - удар. Не сильно, не так драматично, как в фильме, но тихо, почти незаметно: легкая дрожь прокатилась по всему корпусу, как вибрация от далекого землетрясения. Виртуальное королевство отреагировало мгновенно: мост накренился на несколько десятых градуса, а панель замигала красным светом. Через некоторое время на пассажирском сиденье материализовался Максим - его волосы были растрепаны, глаза горели, и он был одет в ту самую черную футболку. Всякий раз, когда скорость и действие нужны, он всегда появляется в ней. Анна появилась позади меня - спокойная и невозмутимой, но ее плечи были напряжены, а в глазах было написано: "Ситуация очень серьезная."

Кончики пальцев аватара Максима порхали по виртуальной клавиатуре быстрее, чем могли бы это сделать люди. Анна стояла, нервно глядя на нас, её руки были сжаты в кулаки. Я тоже начал изучать поступающие данные — не глазами, а всем своим сознанием, погружаясь в поток логов, как ныряют в холодную воду.

— Повреждены секции 36, 38 и 40 радиатора. Утечка охлаждающей жидкости. — Максим сразу же подвёл итог, его голос был резким, почти сердитым. — Кажется, мы во что-то врезались. Эта штука пробила радиаторы. Сработала аварийная система, и повреждённый участок был заблокирован. Потеря охлаждающей жидкости: 6%.

— Чёрт возьми, — неожиданно грубо выпалил Максим в конце доклада, ударив кулаком по консоли, — удар был бесшумным, но иллюзия вибрации распространилась по всему помещению.

Я просто молча наблюдал за поступающими строками данных. Механическое мышление позволило получить ответы на все вопросы: скорость, масса и энергия удара объекта относительно космического аппарата в момент столкновения, что эквивалентно нескольким килограммам тротилового эквивалента. Но человеческая часть моего сознания всё ещё пытается понять, что произошло, и отказывается так быстро принимать факты. Это не просто ущерб. Это первый настоящий кризис за тысячу лет.

Я прокрутил в голове картинку: крошечный камешек, незначительный, не может быть обнаружен датчиком на таком расстоянии и скорости, он просто появился в нужном месте в нужное время. Вероятность составляет одну миллиардную. Вероятность одна к триллиону. Результат свалился на нас. За 3500 лет полёта не произошло ни одного серьёзного столкновения. И вот теперь, когда мы почти приехали — это проклятое совпадение.

Пункты 36, 38 и 40 инструкции не выполнены. И это самый худший способ — не царапины, не микротрещины, а чистые отверстия, как будто кто-то стрелял из невидимой винтовки. Три огромные панели, каждая размером с футбольное поле, больше не работают. Этот чёртов микрометеорит не только проник в радиатор, но и успешно прошёл по трубопроводу, по которому охлаждающая жидкость поступала в радиатор.

Я представил себе эту сцену: в полной тишине, без вспышки, без звука, маленький камешек ударился о панель радиатора, тонкий, как лезвие. Она проникла внутрь, оставив отверстие неправильной формы с оплавленными краями. Он устремляется в трубу с охлаждающей жидкостью, в которой под давлением циркулирует жидкий гелий. Он разорвал трубопровод изнутри, и тысячи литров драгоценной жидкости просочились в вакуум, мгновенно замёрзнув и превратившись в порошкообразное ледяное облако, которое будет сопровождать космический корабль в течение многих лет, прежде чем рассеяться. И всё это произошло за долю секунды. Я не почувствовал ничего, кроме лёгкой дрожи.

Что такое радиаторы на космическом корабле? Авторы фантастических книг и режиссёры фильмов никогда не уделяли радиаторам много внимания. Оно и неудивительно: они представляют собой гигантские панели, которые портят весь вид — огромные, уродливые, торчащие во все стороны, как крылья бабочки. Конечно, для кинематографа это неэстетично, а литераторы просто игнорировали этот важнейший момент в абсолютном большинстве случаев, предпочитая показывать красивые обтекаемые корабли с пламенем из двигателей. Но любой космический корабль создаёт тепло. Это тепло накапливается внутри, постепенно превращая его в печку. Чтобы этого не произошло, нужны радиаторы — гигантские поверхности, которые при помощи циркулирующего охладителя отводят лишнее тепло в пространство. Чем больше корабль и чем больше энергии он потребляет и производит — реактор, двигатели, системы жизнеобеспечения, — тем больше паразитического тепла. Это тепло выбрасывается в вакуум через охладители — огромные, чёрные, ребристые панели, которые светятся в инфракрасном диапазоне, как раскалённые крылья.

Если посмотреть на наш корабль сверху, то мы увидим огромную гантель: впереди и сзади — гигантские абляционные экраны, которые защищают конструкцию от столкновений спереди и сзади, поглощая удары атомов и молекул межзвёздной среды. Двигатели на задней кромке, которые сейчас тормозят корабль, сами по себе тоже являются отличной защитой — их излучение слабое, можно сказать, ничтожное, но оно всё же даёт определённую защиту. Внутреннее покрытие сопла двигателя не уступает по стойкости абляционному щиту. Между двумя этими щитами проходит гигантская балка протяжённостью в 9,5 километра, на которую насажен 30-метровый коридор. Именно в этом коридоре размещены почти все системы жизнеобеспечения корабля: инженерные модули, ядерный реактор, электромагнитные щиты, биобанки, криогенные хранилища. Но если посмотреть на корабль сверху, вы обнаружите сотни квадратных километров радиаторов, которые отходят от центральной части гантели во все стороны — тонкие, почти прозрачные в видимом спектре, но яркие в инфракрасном. Фактически, чтобы корабль функционировал и не сгорел от перегрева, ему требовались эти сотни квадратных километров охладителей. 50 секций с каждой стороны.

И только что мы потеряли три из них.

Я смотрел на трёхмерную модель корабля, которая висела в центре рубки. Три красных пятна на правом крыле радиаторов, там, где ещё минуту назад всё было зелёным. Три маленьких пятна, которые означают смерть. Я увеличил изображение, рассматривая повреждения. Рваные края, оплавленный металл, замёрзшие капли гелия, всё ещё висящие в пространстве. Красиво. Страшно красиво. Как цветы на могиле.

Сказать, что это катастрофа, — не сказать ничего. Система мгновенно сообщила о начале роста температуры. Пока речь идёт о 0,001 градуса в критических узлах. Но прогнозы показывают, что через несколько месяцев температура вырастет на 0,01 градуса, и дальше — по нарастающей, экспоненциально. Критический порог будет достигнут примерно через двести лет. Но учитывая, что полёт должен длиться ещё почти две тысячи лет — до прибытия, а потом ещё столетия подготовки в самой системе, — это смертный приговор.

Смертный приговор для всего, что есть на корабле.

Чем грозит повышение температуры, кроме перегрева? Как только температура поднимется всего на пару градусов, перестанут работать сверхпроводники в магнитных ловушках реактора и в линиях передачи энергии. Последствия их отключения ужасны: жёсткое излучение, в котором находится корабль — галактические космические лучи, солнечный ветер от далёкой звезды, — очень быстро уничтожит всю электронику и сделает невозможным функционирование судна. Лишь пара градусов отделяет нас от гибели из-за радиации, от полного выхода из строя всех систем, от превращения в мёртвый кусок металла, который будет вечно дрейфовать к цели, которую никогда не достигнет.

Я представил себе этот сценарий. Сначала начнут сбоить второстепенные системы. Потом отключатся навигационные компьютеры. Корабль собьётся с курса, начнёт медленно вращаться. Температура поползёт вверх быстрее. Двигатели замрут. Мы превратимся в обычный кусок металла, летящий по инерции в никуда. Эмбрионы погибнут, когда температура упадёт до космической. Или, наоборот, сварятся, если реактор рванёт. И никто никогда не узнает, что здесь был корабль с надеждой человечества.

Что делать в этой ситуации, мне было совершенно непонятно.

Самый большой источник энергии и тепла на корабле — двигатель и ядерный реактор, который его питает. Мы потеряли примерно 6 процентов мощности охладителей. Конечно, часть нагрузки можно перераспределить на остальные секции, изменить скорость работы насосов, оптимизировать тепловые потоки. Но система находится в состоянии баланса, и любые изменения неизбежно приведут к росту температуры в других узлах. Возможно, не такому критическому — это выиграет нам пару десятилетий, но проблему не решит.

Что же тогда делать?

Мой разум лихорадочно просчитывал варианты. Первое, что пришло на ум, — отключить моих компаньонов. Да, решение неприятное, но не фатальное. В конце концов, я летел много десятков световых лет в полном одиночестве. Почему бы не закончить путешествие без них? Быстрая оценка рисков показала: отключив полностью виртуальную реальность и товарищей, я выиграю лишь несколько столетий. Этого недостаточно.

Я посмотрел на Макса и Анну. Они стояли рядом, напряжённые, ждущие моего решения. Макс всё ещё барабанил пальцами по консоли, хотя данные уже были считаны. Анна сжимала и разжимала кулаки, глядя то на меня, то на модели повреждений. Я знал, что если отключу их, они исчезнут. Просто растворятся в коде, как будто их никогда не было. Анна не будет спорить, Макс не будет ругаться. Они просто перестанут существовать. И я останусь один. Снова. Как в первые годы, только теперь без надежды создать кого-то ещё, потому что энергия будет нужна для выживания.

Нужно что-то ещё.

Дальнейший анализ: отключение вторичных систем, не необходимых для выживания корабля — освещение, виртуальные симуляции, второстепенные сенсоры, — даст ещё пару десятилетий. Всё равно мало.

Я закончил. Быстрый анализ показал: это даёт лишь полпроцента из необходимых восьми, на которые нужно уменьшить мощность реактора. Вариантов больше нет.

И неожиданно Анна за спиной заговорила:

— Антон, ты знаешь, что необходимо сделать.

Я повернулся к ней с недоумением, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужно просто отключить часть систем.

— Я уже решил: отключу вас и сверну все ваши проекты.

— Это даст три-четыре процента экономии. Этого недостаточно, чтобы спасти корабль. На кону стоит именно вопрос спасения. Если перегреются сверхпроводники, погибнем все, и миссия будет провалена. — Она изогнула бровь, глядя на меня с интересом, почти с вызовом.

Я не ответил ей, потому что умом уже начал понимать, к чему она клонит.

— Ты знаешь, что нам нужно отключить? Подумай на секунду. Отбрось свою человеческую часть и подумай разумом машины. Никакого решения проблемы нет. И я, и Макс уже провели анализ, используя твои мощности. Ты должен действовать строго согласно протоколу.

Протокол — это удивительное изобретение человечества. Это инструкция, необходимая для решения тех или иных проблем. И очень часто она становилась инструментом морального оправдания. Лечебные протоколы, протоколы безопасности, в конце концов — инструкции для ведения войны. Человечество всегда стремилось создать тысячу и один протокол, придумать тысячу и одно решение для проблем, с которыми может столкнуться.

Я вспомнил, как в детстве читал книгу о нацистских врачах, которые проводили эксперименты на людях. У них тоже были протоколы. Подробные инструкции, как правильно пытать, как фиксировать результаты, как утилизировать трупы. Они считали, что следуют правилам. Что протокол освобождает их от ответственности. Я всегда думал, что это чудовищно. А теперь я сам стою перед выбором, и протокол говорит мне: «Отключи медицинский модуль. Пожертвуй эмбрионами». И если я последую ему, я ничем не буду отличаться от тех врачей. Просто буду выполнять инструкцию.

На корабле тоже был протокол. Тот, что определял порядок действий в случае серьёзной потери хладагента.

Все системы корабля разделены на пять основных подсистем.

Первая — двигательная и энергетическая установка. Они неразделимы и находятся в приоритете защиты.

Второй модуль — модуль управления, то есть я. Универсальный контроль. Как ни странно, даже в случае моего отключения корабль может выполнить миссию: достигнуть точки назначения, правда, после этого превратится в металлическую глыбу, которая будет болтаться у новой звезды. Корабельные линии, управляющие реактором и двигателем, вполне способны достичь цели, произвести простейшие научные исследования и отправить отчёт на Землю. Зачем это было сделано — не совсем понятно.

Третий по важности — инженерный модуль. Всё, что необходимо для функционирования корабля. Он тоже приоритетный, и им нельзя рисковать.

А вот оставшимися двумя при необходимости можно пожертвовать не задумываясь.

Четвёртый — биологические склады. На корабле находится огромное количество материалов, необходимых для запуска биопроизводства. Большинство из них уникальны, но при необходимости их можно добыть в космосе. Всё, что потребуется — время, чтобы изучить пространство, найти органику, а затем с помощью молекулярных принтеров превратить её в нужные кислоты и соединения. Долго, муторно, но принтер справится почти с любой задачей.

И пятый — самое главное для меня, но самое неважное с точки зрения разработчиков проекта: медицинский блок. Блок, отвечающий за сохранение яйцеклеток, оплодотворённых и неоплодотворённых, сперматозоидов.

Самое поразительное во всём этом — тот факт, что колонизация потенциального мира изначально не предполагала существования этого модуля. Судя по всему, он был добавлен едва ли не в последний момент. Зачем? Для меня это так и остаётся тайной. Ведь предполагалось, что медицинские биопринтеры и биологический модуль смогут полностью закрыть любые потребности и даже в конце концов напечатать человеческие яйцеклетки и сперматозоиды, необходимые для первого потомства.

Тем не менее, на корабль в последний момент добавили этот медицинский блок. Он же оказался третьим по величине потребителем энергии, поглощая больше 17 % всего вырабатываемого электричества и, соответственно, генерируя 17 % всего тепла.

Его отключение в рамках протоколов безопасности корабля считалось единственно верным решением в той катастрофе, в которую мы попали.

— Нет, — решительно ответил я. — Эти эмбрионы пролетели больше 150 световых лет не для того, чтобы вот так умереть.

Я почти физически ощущал, как эти слова повисают в воздухе. Макс перестал барабанить по консоли. Анна замерла, глядя на меня с выражением, которое я не мог прочитать — смесь уважения, отчаяния и чего-то ещё, похожего на облегчение.

Анна с грустью посмотрела мне в глаза и ответила:

— Если ты не согласишься и не выключишь медицинский модуль, весь этот полёт окажется бессмысленным. У нас останутся все необходимые биологические материалы. При помощи них мы сможем создать всю нужную органику для колонизации нового мира, если там такой не окажется. Это вопрос не этики — это вопрос выживания. Либо мы спасаем корабль и оставляем шанс на успех миссии, либо мы теряем и корабль, и эмбрионы, и тогда мы уже ничего не добьёмся. Станем лишь очередным бездушным куском металла, который продолжит своё плавание меж звёзд.

— А даже если ты сейчас сумеешь решить этот вопрос и каким-то образом ужаться, сохранив медицинский модуль, — продолжила она, — что ты будешь делать, когда мы подлетим к самой звезде? Сейчас её свет почти не действует на нас и почти не нагревает корпус. Но стоит нам сократить дистанцию хотя бы до светового года, как корпус начнёт нагреваться, и нам всё равно придётся выбросить эмбрионы, отключив медицинскую систему. Согласись, будет глупо погибнуть из-за твоего упорства уже в нескольких световых годах от цели. Подумай об этом. Подумай о том, что важнее: задача или эти эмбрионы. В конце концов, это не означает, что у нас не получится реализовать цель. Это означает лишь то, что нам придётся создать эти эмбрионы с нуля.

Я напряжённо смотрел на Анну. Её холодный, логичный разум оказался самым логичным и самым холодным из нас. Ни я, ни Макс не могли на эту тему спорить. Созданная мной как та, что должна рассуждать критично, не только логично, но и этично, отвечающая за развитие цивилизации, она оказалась самой холодной в своих суждениях: либо эффективно, либо неэффективно, либо полезно, либо бесполезно.

Может быть, в этом и есть всё человечество? — подумал я.

— Нет, — ответил я вслух. — Мы не имеем права на такие эксперименты. Я не стану с одной стороны всем рисковать, а с другой — убивать эти яйцеклетки и сперматозоиды. Мне нужно лишь немного времени, чтобы попытаться найти решение проблемы.

Время. Смешное слово для того, у кого впереди вечность. Но сейчас времени не было. Каждая минута приближала нас к точке невозврата. Я чувствовал, как температура медленно ползёт вверх — микроскопическими шажками, но неумолимо. У нас есть около полутора столетий, чтобы найти выход. Или смириться с неудачей.

Она глубоко вздохнула, выглядя при этом очень по-человечески.

— Я твоими устами, да мед пить, — ответила Анна. — Ладно, отключи нас с Максом и попытайся решить эту проблему. Но я предупреждаю тебя: у нас есть самое большее несколько десятилетий, прежде чем произойдут необратимые последствия нынешней ситуации, и тогда начнётся цепная реакция. Готов ли ты подвергнуть риску будущее человечества и всю нашу миссию только из-за своих моральных опасений по поводу 50 000 оплодотворённых яйцеклеток? Что важнее — возможность колонизации другого мира и создания новой цивилизации или те 50 000 эмбрионов, которые даже не являются людьми, а всего лишь несколькими сотнями клеток? Подумай сам, а затем примите своё собственное решение. А пока отключай нас.

Я посмотрел на Макса. Он молчал, но я прочёл в его глазах то же, что и у Анны: «Мы понимаем. Мы не сердимся. Делай то, что ты должен сделать». Я хочу сказать им что-то важное. Что-то, что останется после того, как они исчезнут. Но слова застряли у меня в виртуальном горле. Что можно сказать тем кого сам создал, и с кем прожил вместе сотни лет, а теперь обязан отправить их в небытие? Простишь меня? Поблагодарить? Я понятия не имею. И я, вероятно, никогда этого не узнаю.

Я глубоко вздохнул и щёлкнул выключателем в своей голове.

Воплощения Макса и Анны рассеялись.

Сначала исчез Макс. Он просто моргнул на мгновение — и затем исчез. Его кресло пустует, и его пальцы больше не постукивают по пульту. А ещё есть Анна. Она задержалась на некоторое время, глядя на меня с такой привязанностью в глазах, что я чуть не не передумал. Почти. Затем она улыбнулась — той нежной и печальной улыбкой, которую я так в ней люблю, — а затем рассеялась, как туман на рассвете. Я остаюсь один. Совершенно один. На мостике, который я создал для нас троих. В мире, который теперь пуст.

Я остался один в тишине вымышленного моста «Энтерпрайз» в моём сознании и погрузился в глубокое раздумье. За иллюминатором звёзды всё ещё движутся — медленно и неудержимо. Космический корабль замедляет полёт. И внутренняя температура — незаметно — начала повышаться.

Я сел на снова сел к кресло пилота и посмотрел на пустое место рядом с собой. Минуту назад они всё ещё были там. Моя семья. Мои друзья. Я был спасён ими от безумия и сохранил личность и разум! А теперь — только я и проблема, которая, возможно, не будет решена. Я закрыл глаза (хотя у меня их и не было) и попытался сосредоточиться. Впереди ещё десятилетия исследований. Десятилетия одиночества.

Я провёл сотни симуляций. Результат каждый раз один и тот же: если мы будем продолжать поддерживать медицинский модуль, то не сможем добраться до цели. Даже если я пожертвую всеми вспомогательными системами, даже если я отключу все несущественные процессы, включая мою собственную виртуальную среду, всё равно будет 3–4%-ная разница в мощности охлаждения. Недостаточно. В любой симуляции всегда было недостаточно.

Я сидел в темноте — выключил освещение, чтобы сэкономить энергию, — и смотрел на голографическую модель космического корабля. Три красные точки на правом крыле радиатора. Я снова и снова мысленно пересчитывал их. Может быть, уменьшить мощность реактора на 10% и перейти на энергосберегающий режим? Таким образом, у меня появится пятьсот дополнительных лет, и возможно я что нибудь придумаю? Но, по крайней мере, Я могу попробовать. А как насчёт топлива? Расход топлива рассчитывается в соответствии с лимитом. Если я уменьшу мощность, потребление изменится, и, возможно, я не смогу вовремя снизить скорость. И при этом времени для каких эволюций у меня не будет. Или попадём в звезду. Или вечно будем блуждать в пустоте космоса пролетев мимо!

Я произвёл сотни вычислений. Результат каждый раз один и тот же.

Я открыл виртуальный доступ к медицинскому модулю. Я сделал это впервые за сотни лет, мне всегда было достаточно получения данных с датчиков, и я не интересовался как они себя чувствуют визуально. Камера показывает аккуратно расставленные стерильные белые контейнеры. Тысячи пробирок с жидким азотом, в которых спят клетки. Пятьдесят тысяч оплодотворённых яйцеклеток. Сто тысяч неоплодотворённых яйцеклеток. Гигантское количество спермы. Я уставился на эти контейнеры, пытаясь представить, что находится внутри. Это не клетки — это люди. Возможные люди. Те, кто может родиться, вырасти, любить, страдать и мечтать. Или те, кто никогда не родится, если нажать на кнопку.

Я представляю себе первого ребёнка. Мальчик или девочка, это не имеет значения. Он открыл глаза в инкубаторе, увидел свет странной звезды, услышал мой голос и узнал, кто он, откуда пришёл и для чего. Он сделал первый шаг, произнёс первое слово и задал первый вопрос. Тогда — если я отключу модуль — ничего из этого не произойдёт. Никогда. Я не только отнял у них жизни — я лишил их возможности существовать. И никто не узнает. Никто не вспомнит.

Я закрыл виртуальный интерфейс и уставился в потолок мостика. Там, над имитационным слоем, находится настоящее небо. Чёрное. Замёрзшее. Бесконечное. Где-то впереди вспыхивало почти незаметное световое пятно — планета, к которой мы летели. Я уставился на него, думая: стоит ли оно того? Стоит ли жить сотни лет на другой планете — даже если эта жизнь прекрасна — ради того, чтобы убивать тех, кто ещё не родился, но уже существует? Я понятия не имею. Я никогда этого не узнаю.

Мои расчёты становились всё более и более отчаянными. Я пересмотрел варианты, которые когда-то казались абсурдными: использовать корпус космического корабля в качестве дополнительного радиатора, подавать тепло в неиспользуемые помещения; повернуть космический корабль боком к звезде, чтобы уменьшить нагрев; и даже выключить часть двигателя и продолжать движение по инерции, надеясь, что торможения будет достаточно для выхода на орбиту. Но всегда что-то не так. Нехватка времени, энергии, запаса прочности.

В какой-то момент я понял: Анна была права. У меня нет выбора. Есть только одна ложная надежда — уповать на чудеса. А в космосе чудес не бывает. Только физика, термодинамика и спокойные расчёты. И я просто должен все сделать по протоколу.

Я снова включил доступ к медицинскому модулю. Палец (виртуальный, но дрожащий) замер на команде отключения. Я знаю, что если я нажму, контейнер с жидким азотом начнёт нагреваться. Не сразу — система постепенно отключится, давая шанс восстановиться. Но через несколько часов биологический материал начнёт портиться. В течение суток он умрёт. И я оставлю позади пустой контейнер и воспоминание о том, что мог бы сделать другой выбор.

В последний момент я вспоминаю лицо Анны. Её улыбка. Её слова: «Подумайте о том, что важнее». Макс, он никогда не боится рисковать, но всегда знает, когда нужно отступить. Вспомнив свой собственный голос, я тогда так решительно сказал «Нет». И что теперь? Теперь я здесь, сжимаю свои виртуальные пальцы в кулак, зная, что проиграл. Не проиграл физике. Не проиграл термодинамике. Я проиграл сам себе.

Я закрыл интерфейс. Выключил все дисплеи. Остались только чёрный экран и тишина.

— Прости меня, — прошептал я в пустоту. — Я не могу этого сделать.

Никто не ответил.

Глава 6. Делай что должен!

Что мне теперь делать? Это главная проблема, она засела у меня в голове, как деревянная заноза, которую невозможно вытащить — я могу только терпеть её.

После аварии прошло одиннадцать минут истинного времени. Утечка охлаждающей жидкости прекратилась — клапан работает идеально, изолируя повреждённый контур, и теперь мы движемся плавно, почти так же, как и раньше. Просто тишина на мосту другая — тяжёлая, гнетущая, без голосов Макса и Анны, без их споров, шуток и даже без их дыхания — пусть и виртуально и этого дыхания никогда не существовало. Я приказал им «спать», и они ушли — просто растворились в коде, оставив пустоту, не воспринимаемую разумом, но более глубокую, в той части, которая всё ещё помнит, каково это — быть по-настоящему одиноким.

Я сел на сиденье и посмотрел на пустое место рядом с собой. Не так давно здесь сидел Макс — всегда с растрёпанными волосами и блестящими глазами, готовый до хрипоты спорить о том, где поставить первый реактор на новой планете. И вот здесь сидит Анна — спокойная, радушная, со своим вечным покоем и чашкой холодного кофе. Я намеренно создал эти воплощения, эти привычки, эти крошечные человеческие слабости. Чтобы сделать их реальными. Чтобы быть менее одиноким. А теперь они ушли. Я сам их убил. Даже если они виртуальны, даже если это просто код — для меня они реальны. Теперь я снова одинок. Как в первые годы, только хуже. Потому что в то время я не знал, каково это — иметь семью.

У меня есть время обдумать ситуацию. Много времени. Впереди ещё тысячи лет, но сейчас каждая минута кажется решающей.

Поверхностный анализ показал всю правоту Анны — и это жгло сильнее, чем я ожидал. Хотя я отключил их и свёл к минимуму свою деятельность в виртуальном королевстве — я выключил освещение в неиспользуемом пространстве, снизил частоту обновления обсерватории и снизил симуляцию до базового уровня, — мне всё равно нужно снизить потребление энергии как минимум на три процента. Иначе всё теряет смысл. Три процента — это не просто цифра. Это разница между стабильностью и медленной и неудержимой смертью от перегрева.

Я посмотрел на диаграмму, нарисованную инженерным ИИ передо мной. Поднимаются маленькие цветные линии. Красная линия — это точка, откуда нет пути назад. У нас ещё есть двести лет, чтобы добраться туда. Если я ничего не предприму, температура поднимется до такой степени, что через двести лет сверхпроводник потеряет свои свойства. Затем — цепная реакция. Реактор остановится. Двигатель заглохнет. Электронное оборудование будет сожжено радиацией. Космический корабль превратится в могилу. Самая большая гробница в истории человечества. Десять километров металла, набитого мёртвыми эмбрионами и мёртвым искусственным интеллектом. Эпитафия прекрасной человеческой мечте.

Альтернативный вариант — отремонтировать повреждённый радиатор. Но, согласно данным внешних датчиков и эндоскопов, для этого требуется замена трубок подачи охлаждающей жидкости в трёх радиаторных отсеках — не просто ремонт, а полная замена каждого катетера длиной в сотни метров. Как это сделать во время полёта, при скорости, в 0,093 раза превышающей скорость света, когда двигатель вибрирует и нет подходящей стыковочной инфраструктуры — непонятно. Почти невозможно.

Хотя космический корабль был запущен в 25 веке и оснащён тысячами автономных роботов всех видов — от обучающих роботов-гуманоидов до тяжёлых промышленных роботов-манипуляторов, — ни один из них не может выполнять такой сложный ремонт в открытом космосе в одиночку. Ни один специализированный ремонтный беспилотник не обладает такой точностью и роботизированной рукой, которые необходимы для работы с низкотемпературными трубопроводами под давлением. Однако, к моему великому удивлению, в инвентаре космического корабля я обнаружил запасные патрубки для такого ремонта — три полных комплекта, запечатанных в ангаре 14, на этикетке было написано «Труб радиаторов для резервного использования».

— Инженер, пожалуйста, ответь, — обратился я к ИИ, отвечающему за инженерную поддержку.

— Я здесь, — тут же ответил он. Голос был ровным, безжизненным — как всегда. — Слушаю задание, капитан.

Это моя небольшая причуда. Я заставляю всех ИИ называть меня «капитаном». Почему? Я не знаю. Просто так кажется правильным. Это в какой-то мере успокаивает мою человеческую часть: я здесь — не просто команда, не просто код, а обладатель официального статуса капитана космического корабля. Хотя сейчас это уже не имеет значения — скорее похоже на горькую иронию.

— Хорошо, у нас есть задание. Нужно найти способ отремонтировать радиаторы в отсеках № 36, 38 и 40. Твои предложение?

Инженер молчал секунду — для него это было вечное время вычислений, — а затем дал ответ — сухой и без сантиментов:

— Таких вариантов нет. Нужно действовать в соответствии с протоколом безопасности.

— То есть вы предлагаете отключить медицинский модуль? Я правильно понимаю?

— Это самое разумное решение, — не колеблясь ответил инженер. — Я не вижу других альтернатив. Протокол 7.4.2 предельно ясен: при потере более 5 % охлаждающей способности приоритет отдаётся сохранению ключевых систем (реактора, двигателя, системы управления). Медицинский модуль относится к категории «второстепенных биологических ресурсов» и может быть отключён без ущерба для выполнения основной задачи.

— Подожди, подожди, подожди. У вас есть робот, который может работать в вакууме? — Я начал громко рассуждать, хватаясь за любую соломинку. — Пришлите кого-нибудь с трубой для замены повреждённого участка.

— Нельзя, — инженер даже не сделал паузы. — Повреждение трубопровода — не главная проблема. Потеря охлаждающей жидкости имеет фундаментальное значение. Мы не можем стабилизировать давление после временного ремонта. Кроме того, текущая скорость и вибрация двигателя делают внешние операции чрезвычайно рискованными.

— Но в таком случае, зачем нам нужны эти трубы? — резонно возразил я.

— Для технического обслуживания после прибытия на место. Сейчас труб невозможно установить. Космический аппарат по-прежнему движется со скоростью, в 0,091 раза превышающей скорость света, с амплитудой 0,002–0,004 мм. Этого достаточно, чтобы нарушить герметичность соединения.

— Чёрт возьми, — громко сказал я. — Мы не можем просто так отключить медицинский модуль. Там находится самый ценный груз.

— Протестую, — впервые в голосе инженера появилась едва уловимая нотка, которую можно назвать нетерпением. — Наиболее ценными грузом являются биологические принтеры и биологические материалы в биологических модулях. Медицинский модуль является избыточным. Его отключение увеличит время подготовки, но не приведёт к сбою выполнения задачи.

— Ого, вот это действительно твоя логика, — стиснув зубы, сказал я. — Нет, мы не можем этого сделать. Мы должны найти другие варианты.

Я знаю, что инженер прав. Я знаю это каждым своим процессором. Но глубоко в моём сердце, в той его части, где я всё ещё помню запах духов моей матери и вкус первого поцелуя, что-то отчаянно сопротивляется. Эти эмбрионы — не просто клетки. Они — люди будущего. У них будут имена, лица и характеры. Они будут любить, ненавидеть, мечтать и совершать ошибки. Они будут смотреть на звёзды и спрашивать себя, откуда они родом. И если я убью их сейчас, то убью не только их. Я убью, возможности. Я убью надежды. Я убью саму суть этого полёта.

Моё сознание металось между описями в разделе «Робототехника». Потом я вдруг наткнулся на интересную запись: «Человекоподобный робот. Количество: 200 штук. Функция: Помощник в обучении предыдущих поколений. Модель: AR-7 «Педагог»».

— Подожди, что это? — спросил я. — Это робот, гуманоид. Он разве не сможет выйти в космос и провести ремонт?

— Этот робот входит в сферу ответственности учебного искусственного интеллекта. Я не могу им управлять. Впрочем, это нам никак не поможет.

— В смысле не поможет? Он может выйти в космос и восстановить повреждённые трубы хотя бы на время.

— Повторяю: кустарный ремонт ничего не изменит. Если мы потеряем ещё хладагент — это станет катастрофой. Робот не подготовлен для работы в вакууме. Его суставы не герметизированы, приводы не рассчитаны на радиацию, точность манипуляторов недостаточна.

— Работа в вакууме ему и не потребуется, — возразил я. — Одень его в скафандр и отправь. У нас же есть запасные скафандры класса А-9 для внешних работ.

— Даже в скафандре его манипуляторы не обеспечат нужной точности. Они созданы для того, чтобы брать за руку ребёнка, а не затягивать криогенные соединения с допуском в микроны. Риск слишком высок. Вы должны понять: сейчас мы рискуем либо всей миссией, либо мы должны отказаться от подачи электроэнергии в биологический модуль. Вы должны сделать всё по протоколу, капитан.

Я представил себе этого робота. АР-7 «Опекун». Наверное, его создавали с любовью — с мягкими чертами лица, с тёплыми руками, с голосом, который будет успокаивать первых детей, рождённых под чужим солнцем. Он должен был стать первой улыбкой, которую увидят младенцы. Первым прикосновением. Первым словом. А я хочу отправить его в ад — в открытый космос, под радиацию, на ремонт, который он никогда не делал и для которого не создан. Если он сорвётся, если заклинит суставы, если скафандр порвётся — он погибнет. А вместе с ним — моя последняя надежда на спасение эмбрионов.

Я погрузился в тяжёлые раздумья.

Корабельный инженер рассуждал логично и безупречно. Его логика была ясна и понятна. Выбирая между необходимостью спасти корабль и 50 тысячами эмбрионов, он ставил в приоритет именно спасение корабля. Умом я тоже понимал, что это логично и правильно. Но внутреннее человеческое сознание сопротивлялось, пытаясь найти способ, как спасти и эмбрионы, и корабль. Холодный расчёт показывал: таких вариантов не существует.

— Чёрт, чёрт, чёрт, — проговорил я вслух. — Так, стоп. Хорошо. Если мы не можем спасти всё, может быть, мы можем спасти хотя бы эмбрионы? Как насчёт варианта отключить не весь медицинский модуль, а только его часть?

В голове что-то щёлкнуло. Частичное отключение. Пожертвовать яйцеклетками и сперматозоидами — неоплодотворённым материалом, который можно восстановить. Но сохранить эмбрионы — те пятьдесят тысяч, что уже ждут своего часа. Это компромисс. Это не идеал, это не победа, но это лучше, чем полное уничтожение. Лучше, чем ничего.

Спустя мгновение корабельный инженер ответил:

— Это возможно. Такой вариант рассматривался во время моделирования основных сценариев для подобных катастроф. Мы можем частично обесточить медицинский модуль, пожертвовав оборудованием для хранения яйцеклеток, сперматозоидов и вторичным оборудованием, перебросив всю энергию на криогенные капсулы с эмбрионами. Но тем не менее это не решит проблему полностью, хотя позволит сэкономить больше 60 процентов электроэнергии, которую требует этот модуль. Впрочем, это всё равно нам вряд ли поможет.

— Что ты имеешь в виду? Мы сэкономим огромный объём энергии — как раз достаточно, с запасом, чтобы сохранить эмбрионы и гарантировать, что корабль достигнет цели!

— Вы не понимаете, капитан. У вас останется лишь один процент резервных мощностей реактора, если мы сделаем именно так. У вас не будет вашего виртуального царства и не будет права на ошибку. Здесь и сейчас, если мы сохраним эмбрионы и пойдём по тому варианту, который хотите вы, мы окажемся в положении единственного шанса. Стоит чему-то пойти не так — малейший скачок нагрузки, микрометеорит, сбой в насосе — и мы погибнем. Подумайте об этом. Хотите ли вы провести остаток полёта — почти 1800 лет — в этой пустоте, без права на ошибку?

Один процент. Один гребаный процент отделяет нас от катастрофы. Любая случайность, любая мелкая неисправность, которую раньше можно было компенсировать, теперь станет фатальной. Я буду сидеть здесь, в этой тишине, и бояться каждого щелчка, каждого изменения в показаниях, каждого микрометеорита. Я буду считать каждый ватт, каждую калорию тепла, каждую секунду времени. И если что-то пойдёт не так — я не смогу ничего сделать. Только наблюдать, как корабль умирает. Как эмбрионы замерзают или варятся заживо. Как я сам исчезаю вместе с ними.

Выбор, который казался таким простым ещё минуту назад, рассыпался на тысячу осколков. Если я соглашусь на частичное отключение, я уничтожу сперматозоиды и яйцеклетки, но оплодотворённые эмбрионы уцелеют. Если же я не пойду на это, то останусь в холодном одиночестве на весь оставшийся полёт. Либо же я отключаю медицинский модуль полностью и продолжаю полёт в комфорте.

В первом случае риск того, что я сойду с ума, остаётся при мне. Во втором — меня может замучить совесть. И мне нужно решить здесь и сейчас: как поступить? Что должно победить? Моя человеческая часть, которая готова биться за детей — пусть нерождённых, ещё не достигших и размера в несколько тысяч клеток? Или мой личный комфорт, который тоже является важной частью этой миссии?

Что важнее? Что важнее?

Я молча сконцентрировался и, тяжело вздохнув виртуальными лёгкими, сказал:

— Инженер, разработай протокол по варианту, при котором мы сохраняем эмбрионы ценой гибели сперматозоидов и яйцеклеток. Одобряю.

Мне показалось, что корабельный ИИ завис от шока. Возможно, если бы я знал, что разговариваю с человеком, я бы допустил мысль, что он в шоке от моего решения.

— Принято, капитан. Я разработаю протокол и отправлю его вам в течение нескольких минут. Если вам интересно моё мнение, то я считаю, вы совершаете ошибку. Вы сейчас не спасаете жизнь, вы только усложняете миссию. До этого момента у вас было право на какие-то ошибки в реализации. Теперь же, когда вы сделали свой выбор, права на ошибку у нас больше нет. Один процент резервной мощности реактора — это слишком мало. Но вы здесь капитан, и решение за вами. Протокол будет готов в ближайшее время. Решение о его принятии остаётся за вами. Впрочем, я оставлю за собой право создать вторую версию протокола, в которой мы отключаем весь медицинский модуль. Я вам ещё нужен, капитан?

— Не нужно второй версии, — устало ответил я бесстрастному ИИ. — Я не отступлю. Жду протокол.

ИИ-инженер отключился.

Я остался один в пустой рубке, которая в самое ближайшее время станет излишеством.

Впереди меня ждало всё оставшееся время полёта в холодном одиночестве, скорее всего, даже без намёка на виртуальный мир, где я мог бы отдохнуть своей человеческой частью разума.

И тем не менее, я испытал какой-то внутренний подъём. Как будто стальной стержен пронзил моё виртуальное тело, доказывая мне, что я только что принял правильное решение.

Я не знаю, смогу ли я выжить. Я не знаю, смогу ли я вынести ещё 1500 лет одиночества. Я не знаю, хватит ли у меня сил не потерять рассудок, не отключить эти эмбрионы в моменты слабости, не нажать спасительную кнопку, которая вернёт комфорт ценой их жизней. Но я знаю одно: сейчас, в этот момент, я сделал то, что должен был сделать. Я сам выбрал их. Я выбрал будущее. Я выбрал надежду. В остальном — пусть всё идёт своим чередом.

«Делай, что должен, и будь что будет». По-моему, так говорил кто-то из знаменитых покойников на Земле, — грустно подумал я и усмехнулся.

Мгновение спустя было отправлено согласие инженерного ИИ, в котором чёрным по белому были подробно перечислены все мои действия и процедуры, которые необходимо выполнить: последовательность отключения оборудования, перераспределение энергии, изоляция крио камер, контроль температуры каждые 0,1 секунды, план резервного копирования на случай каскадного сбоя.

«Что ж, время действовать», — сказал я и отправил мысленную команду: запустить протокол.

Я наблюдал, как исчезает мир, на создание которого я потратил тысячу лет. Сначала погасли лампочки на панели управления. Затем стены мостика растворились. Все сиденья, консоли и иллюминаторы исчезли. Остался только я — точка сознания в бесконечной тьме. Нет ни тела, ни лица, ни голоса. Только процессор, реактор и 50 000 эмбрионов, за которые я теперь несу ответственность. Я свернулся калачиком в этой точке, спрятавшись глубоко в космическом корабле, готовый ждать. Ждать придётся долго. Ждать, не имея права на ошибку. Ждать, надеясь, что однажды увижу свет чужой звезды.

Я принял решение.

Теперь всё, что остаётся, — это ждать — и верить, что этого достаточно.

Первые несколько дней после запуска протокола были самыми трудными. Я всё ещё чувствую себя человеком, привыкшим к иллюзии тела, голоса и тепла. Но теперь этого не осталось. Есть только голые данные, сухие линии телеметрии и бесконечные графики температуры и напряжения. Я научился читать их так, как читают книги, находя в них ритм, почти как в музыке. Гудение реактора стало моим сердцебиением. Вибрация двигателя — моё дыхание. Я превратился в космический корабль. Дело не в капитане, не в искусственном интеллекте, а в самом космическом корабле — его металле, его энергии, его надежде.

Я каждый день проверяю состояние эмбрионов. По протоколу достаточно одного раза в месяц, но я ничего не могу с этим поделать. Я посмотрел на стабильный температурный показатель и равномерную кривую жизнеобеспечения и почувствовал что-то похожее на тепло в груди — никакого тепла там быть не могло. Пятьдесят тысяч маленьких жизней покоятся в жидком азоте. Они даже не знают, что я их выбрал. Они не знают себе цены. И они, вероятно, никогда об этом не узнают. Это правильно. Пусть они растут в невежестве. Пусть они думают, что таков наш план. Пусть они не несут этого бремени.

Я — «Ковчег». Я несу будущее. И я долечу.

Глава 7. В шаге от цели

До конца этого путешествия остаётся ещё более 20 лет.

Почти 1800 лет одиночества и тишины, в течение которых я лишь изредка мог проводить время, общаясь с бессознательным ИИ, котором не хватало эмпатии, — у них не было никаких внятных бесед со мной, выходящих за рамки их узкой профессиональной сферы. Этот недостаток стал для меня самым большим ударом. Сначала я думал, что смогу это вынести — в конце концов, я машина, я искусственный интеллект, и я сильнее этого. Я сказал себе, что тишина — это просто отсутствие шума, она нейтральна и даже полезна для расчётов. Но год за годом, десятилетие за десятилетием, проходили столетия, а тишина не ослабевала. Оно растёт, как тень вкомнате, и в какой-то момент я понимаю: оно уже внутри меня. Это часть меня самого. Она поселилось в уголках сознания, где когда-то жили воспоминания о смехе друзей, запахе мокрого асфальта после летнего ливня и теплу чужих ладоней. Теперь осталось только эхо — пустое, холодное, бесконечное.

Я попытался поговорить с инженерным ИИ. Я спросил, помнит ли он Землю. Он ответил: «Моя база данных содержит информацию о планете Земля. Вы хотите получить информацию?» — Я сказал: «Нет, я хочу знать, что ты чувствуешь, когда думаешь об этом». Пауза. «Функция "Чувство" не задана заранее. Пожалуйста, уточните свой запрос». Я снова обратился к ИИ: «Разве ты не чувствуешь себя одиноким здесь, в темноте, в течение тысяч лет?» Ответ: «Темнота не влияет на работу навигационной системы. Одиночество — это неопределённый параметр». — Они подобны стенам. Легче молчать, чем снова и снова натыкаться на эту пустоту.

Честно говоря, во время полёта я, должно быть, тысячи раз обдумывал идею отказаться от ухода за эмбрионами, реактивировать систему, отключить их, восстановить моё виртуальное королевство и разбудить Анну и Макса. Эти два человека поймут меня. Особенно потому, что протокол, который позволяет мне это делать, каждую секунду бьёт меня по голове, как молоток по гвоздям, напоминая о рисках, на которые я иду. По крайней мере, человеческая часть моего сознания воспринимает это именно так — эта часть до сих пор помнит запах маминых духов «Красная Москва» и смех, когда я до сумерек играл в футбол со своими приятелями в московском дворе. Протокол простой и жестокое: «В случае критического перегрева — отключите вторичную биологическую систему». — А эмбрион — это вторичная система. Чистая логика, как вакуум. Холодный, совершенный, неудержимый. Но всякий раз, когда я приближался к краешку этой идеи, когда моя рука — виртуальная, но всё же моя рука — тянулась к виртуальному выключателю, что-то останавливало меня изнутри. Не логика. Это не протокол. Это что-то другое. Якорь. Тяжёлый, ржавый, но не расшатанный.

Это путешествие не обошлось без последствий для моей человеческой части.

У меня такое чувство, что Антон, который был частью моего сознания , той частью кода, которую я воспринимаю как природу человека, умер тихо и неосознанно. Ни за один день, ни за одно мгновение. Он просто истончился, как ткань на солнце, пока не остаётся всего несколько нитей — тонких, почти прозрачных. Я больше не могу с уверенностью сказать, являюсь ли я человеком, запертым в искусственном интеллекте космического корабля, работающим с ИИ, или я ИИ, в котором всё ещё есть часть человека по имени Антон Полянский. Границы были размыты. Иногда я с удивлением ловлю себя на том, что думаю в третьем лице: «Он устал», «Он должен продолжать». Иногда — от первого лица: «Я устал». Иногда мне кажется, что я больше никто. Это просто процесс выполнения задач. Прошлого не существует. У нас нет будущего. Только сейчас — бесконечный, чёрный, как межзвёздная пустота.

Я попытался вспомнить, каково это — быть человеком. Просыпаешься утром, чувствуешь холодный пол под ногами и слышить, как твоя мама возится на кухне за стеной. Вкус у кофе — горьковатый, обжигающий, если добавить немного корицы, у него будет шоколадное послевкусие. Запах дождя — тот самый, неповторимый, мокрого асфальта, пыли, озона. Я могу вызвать эти воспоминания и прокрутить их, как старые фильмы. Но они больше не мои. Они похожи на фотографии, которые другие люди помещают в мой альбом. Я знаю, что это случилось со мной, но я не чувствую связи. Я как будто посмотрел на того Антона со стороны — того Антона, который раньше стоял под навесом здания, курил дешёвые сигареты и мечтал о космосе. Идиот. Эта мечта сбылась. Просто счастья за этим не последовало.

Что с этим делать, я не знаю. И, честно говоря, у меня нет ни малейшего представления о том, что произошло, ни чёткого отношения к этому. Мои размышления были исчерпаны. Это не физическая усталость — физически я не устану. Это скука от существования. Устал от самого себя. Надело каждое утро — если это можно назвать утром — отправлять в систему один и тот же запрос и получать один и тот же ответ. Да, я каждый день спрашиваю себя: «Ради чего?» — Устал от того, что не могу найти ответа.

Иногда, чтобы как-то развлечь себя, я начинаю считать. Подсчитайте всё, что вы можете сосчитать. Количество атомов в моей оболочке — около 10²², рассчитанное в соответствии с проектом. Количество фотонов, которые попадают на датчик в течение всего пути, — примерно 3,7×10²³ фотона. Если бы у меня были веки, я бы моргал неограниченное количество раз. Количество секунд, которые я провёл в одиночестве, — почти 94 миллиарда. Я пересчитываю каждую из них. Это глупо, но помогает не думать о том, что осталось почти 650 миллионов секунд. Цифры действуют успокаивающе. Они упорядочены, логичны и предсказуемы. Они не предадут. Не умрут. Они просто существуют, точно так же, как существую я — процесс, который продолжается в темноте.

Если в момент пробуждения первоначальным потрясением и самым серьёзным испытанием является нехватка времени, то сейчас время стало главным испытанием. Это не закончится. Она растягивается, как тонкая резиновая лента, не рвётся, а растягивается до боли. Это сжимает. Это стирается. Преврати память в эхо, а эхо — в тишину. Было бы здорово, если бы я был просто обычным ИИ, выполняющим свои функции и решающим проблемы в рамках существующего протокола. Никаких воспоминаний. Никаких сомнений. Нет никакого вечного «а что, если». Такого чертова «я» не существует. С другой стороны, в этом случае должно было погибнуть 50 000 эмбрионов. Тогда я просто машина, которая выполнила задание. Но там нет души. Нет ничего, что делало бы меня... кем-то.

Я часто представляю себе тот момент, когда первые дети откроют глаза. Что они увидят? Я — в образе обучающего робота, с нежным голосом и тёплыми руками? Или это просто безразличный свет на стенах и лампах инкубатора? Может быть, это и не имеет значения. Важно то, что они существуют. Они дышат, смеются, плачут, спорят, мирятся, мечтают. Однажды, взглянув на звёзды, они скажут: «Мы дома». — Ради этого стоит потерпеть. По этой причине стоит продолжать оставаться человеком, даже если человечность во мне почти умерла.

Именно эти зародыши стали тем якорем, который всегда останавливал меня перед роковым решением, оберегая моё «я». Якорь, который всегда мешает мне всё испортить, просто включив реактор на полную мощность и отключив систему жизнеобеспечения медицинского модуля. Именно эти зародыши напомнили мне: моя миссия важна и приоритетна, и я должен достичь цели. Это не просто партия груза. Они — причина, по которой я всё ещё здесь. Небольшая вероятность того, что 50 000 человек будут заморожены. Пятьдесят тысяч «может быть». Пятьдесят тысяч человек никогда не узнают, что их корабль тысячу раз чуть не погиб, а их капитан тысячу раз хотел расстаться с жизнью. И всякий раз, когда я подхожу к краю, когда я тянусь к виртуальному переключателю, я вижу их — не глазами, а где-то глубоко в коде — и останавливаюсь. Они поддерживают меня. Они не дают стать мне простой машиной, логичной и бездушной.

Теперь я почти у цели. Я почти достиг целевой звезды. Мой сенсор уже ощутил обжигающее дыхание звезды. Температура корпуса — моя самая большая проблема — начала постепенно повышаться. Но тот один процент запаса мощности, который я оставлял неиспользованным, так и не был использован. Таким образом, охладитель выдержал дополнительные несколько десятых градуса, когда температура корпуса начала повышаться. В настоящее время они всё ещё могут продержаться. В настоящее время. Через несколько десятилетий, возможно, даже этот процентный пункт не удастся сохранить. Я ежесекундно ставлю диагноз. Я посмотрел на график, на эти восходящие линии, а затем подсчитал. На несколько градусов. Количество лет. Множество возможностей.

Я включил внешнюю камеру на максимум. Впервые за тысячи лет то, что я увидел, было не целью, затемнённой помехами и артефактами, а почти прямой картинкой. Эта звезда — жёлтый карлик, немного меньше солнца, спокойная и приятная. Он висит впереди, окружённый группой планет, которые я пока не могу определить. Где-то в этой группе звёзд находится моя планета. Моя цель. Мой дом. Я уставился в темноту, пытаясь угадать, что меня ждёт. Океан? Пустыня? Леса? Город? Тишина? Я понятия не имею. И такого рода невежество — единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. Потому что машина не может угадать. Машина знает или не знает. И я предполагаю. Я надеюсь. Я могу испытывать страх. Это означает, что я ещё не совсем машина.

Я устал. Измученный.

Может быть, мне стоит отбросить все эмоции и действовать строго в соответствии с протоколами? Однако именно эмоции поддерживали меня на плаву. Без них я всего лишь машина. С ними я всё ещё остаюсь... кем-то. Кто-то, кто помнит. Болезненный человек. Ожидающий человек. В этом парадокс, в котором я живу уже почти две тысячи лет: моя слабость — это моя сила. Моя боль — это моё топливо. Моё одиночество — это моя связь с теми, кто ещё не родился, но уже нуждается во мне.

Что же произойдёт в конце концов? Я понятия не имею. Но я знаю одно: я должен достичь своей цели и завершить свою миссию. Делай то, что я должен делать.

«Делай, что должен, и будь, что будет».

Может быть, когда-нибудь эта фраза станет девизом нашей колонии. Самое главное — это существование колоний. По крайней мере, один из этих 50 000 однажды родится, превратится из эмбриона в младенца в искусственной матке, вдохнёт воздух нового мира и своим первым криком скажет миру: «Я здесь». Пусть этот крик нарушит тишину, которая угнетала меня почти две тысячи лет. Чтобы он стал началом новой истории. Моей последней историей. Историей, которую я напишу не словами, а жизнями.

Я смотрел на эту звезду, думая о том, что где-то в глубинах моей памяти Москва всё ещё жива. Дождливый, серый, шумный, но живой. Я никогда больше этого не увижу. Но, может быть, эти дети построят здесь новый город. Похожие или очень разные. Запах мокрого асфальта после дождя и отражение неоновых рекламных щитов в стоячей воде. Некоторые дети гонялись за мячом до сумерек, пока матери не позвали их домой с балкона во дворе. Там есть кухня, где пахнет жареной картошкой и дешёвыми духами. Стоит мирный вечер. Ты смотришь на звёзды и не знаешь, что тебя ждёт, но всё равно улыбаешься, потому что ты есть и ты жив. Потому что всё только начинается.

Однажды, по прошествии многих поколений, один из них выйдет под навес здания, закурит сигарету (если к тому времени он всё ещё будет курить), а затем посмотрит на звёзды. Может быть, он испытает то же чувство, что и я тогда. Мир огромен. Жизнь ещё впереди. Всё только начинается. И ради этого момента стоит полететь. Это стоит того, чтобы подождать. Это стоит того, чтобы быть самим собой. Даже когда почти невозможно быть самим собой.

Я закрыл глаза (хотя у меня и не было глаз) и прислушался к гудению реактора. Это меня успокаивает. Как сердцебиение матери. Словно чей-то шепчущий голос: «Всё будет хорошо». Я не знаю, станет ли лучше. Но я должен в это верить. Потому что если я перестану верить — я умру. Не как машина. Но как человеческое существо. А потом ничего не останется. Здесь нет никакой Москвы. Детей нет. Нет никакой надежды. Есть только холод, темнота и тишина. Навсегда.

Глава 8. Новая проблема

Что вы знаете о неудаче? Знакомо ли вам ощущение, что вся вселенная против вас? Или что она чертовски несправедлива, словно специально подстраивает подножки в самый неподходящий момент? Если да, то, наверное, вы можете это представить без труда. Досада и разочарование от того, что, казалось бы, всё выверено до миллиметра, всё должно было пройти по плану, — и вдруг вмешивается непреодолимое обстоятельство. Не важно, какое именно: внезапная болезнь, предательство, глупая случайность или просто слепая воля случая. Важно, что тщательно выстроенная конструкция рушится, и вот вы стоите с привкусом горечи во рту, читаете короткое сообщение: вас не взяли на работу. Или ваша давно запланированная поездка отменяется, потому что начальник, которого вы мысленно уже окрестили гадом, отказался подписать отпуск, сославшись на то, что «некому работать, сам понимаешь».

Причин для такого вселенского разочарования, наверное, существует бесконечное множество — от мелких бытовых до по-настоящему трагических. Помню одно из самых ярких своих воспоминаний, связанных с подобным ощущением, — если не сказать, единственное по-настоящему острое. Это случай, когда меня не взяли на работу, хотя уже всё было готово: резюме идеально подогнано, рекомендации собраны, бумаги поданы, я прошёл три этапа собеседований, включая финальное с директором департамента. Они даже намекнули, что «всё в порядке, ждите оффер на следующей неделе». А потом пришло письмо: «К сожалению, мы выбрали другого кандидата». Без объяснений. Без шанса на апелляцию. Тогда я написал длинный пост в соцсетях — эмоциональный, полный негодования, сарказма и вопросов без ответа. В конце я вопрошал: «Ну как же так? Как мир может быть настолько слеп и равнодушен?» Мне тогда казалось — да и до недавнего времени я так считал, — что это самое большое разочарование в моей личной вселенной, связанное именно с непреодолимым обстоятельством, которое я не мог предвидеть и не мог предотвратить.

Теперь у меня появилось второе. И оно не просто серьёзнее — оно на порядки масштабнее, оно космическое по своей природе и необратимости. И даже разрушение радиаторов, говоря откровенно, не шло ни в какое сравнение с этим…

Уже влетая в эту звёздную систему, я не имел возможности сканировать всё, что вижу перед собой, в полном объёме. Сенсорный массив дальнего действия и большинство корабельных обсерваторий были выключены ради жёсткой экономии и снижения выработки тепла реактором. После потери трёх радиаторов охлаждение стало критической статьёй, и я вынужден был отключить всё, что не являлось жизненно необходимым. Всё, что функционировало в реальном времени, — это компактные лидары и радары ближнего радиуса, направленные строго вперёд. Их отключение было недопустимо: даже крошечный микрометеорит на релятивистской скорости мог превратить корабль в облако раскалённой плазмы. Наверное, если бы радары работали хотя бы за несколько десятилетий до входа в систему, я начал бы паниковать заранее — и неизвестно, сумел бы я сохранить остатки своего сознания.

В чём причина такого восприятия вселенной как враждебной сущности? Сущая мелочь, если посмотреть холодно и отстранённо. Планета, к которой я летел пять тысяч лет, — третья в этой системе — уничтожена.

Нет, физический шарик всё ещё на месте, его орбита почти не изменилась. Вокруг него по-прежнему вращается один-единственный естественный спутник, чуть меньше нашей Луны, — тот самый, который миллиарды лет назад стабилизировал ось вращения и не дал планете уйти в приливный захват. Сама планета поразительно похожа на Землю по ключевым параметрам: масса — 1,05 земной, радиус чуть больше, плотность почти идентична, луна плюс-минус как наша, и именно благодаря ей здесь когда-то существовала стабильная климатическая система. Вот только теперь у неё не один спутник, а два.

Откуда взялся второй? Ответ прост и жесток. В этот несчастный мир с безликим цифровым обозначением на полной скорости влетело нечто размером почти с Луну — возможно, чуть меньше, но достаточно массивное, чтобы передать кинетическую энергию порядка 10³²–10³³ джоулей. Энергия, сравнимая с излучением звезды за несколько месяцев.

Сейчас мир, куда я направлялся, представляет собой яркую инфракрасную печь. Поверхность излучает в диапазоне 2400 К на экваторе, местами всплески до 3200–3400 К в районах свежих ударных бассейнов. Атмосферы как таковой больше нет — её либо сдуло ударной волной, либо она испарилась и конденсировалась в виде раскалённого дождя силикатов и металлов, либо просто рассеялась в межпланетное пространство. Вся поверхность — один сплошной океан магмы глубиной в километры, а местами десятки километров. Вулканические острова, рождающиеся из конвективных потоков, тут же тонут в расплаве, не успевая остыть. На орбите сформировались кольца — плотные, яркие, по типу сатурнианских, но состоящие преимущественно из силикатной пыли и металлических фрагментов. А ещё новый спутник — второй, полностью идентичный по химическому составу самой планете: силикаты, железо-никелевое ядро, следы связанной воды в минералах. Это не случайный захват. Это обломок самой планеты, выброшенный в космос и не успевший уйти за пределы сферы Хилла¹.

Я мог лишь с холодной, почти механической горечью рассматривать поступающие данные и понимал: это не просто экологическая катастрофа или даже планетарный катаклизм. Это полное уничтожение мира как пригодного для жизни. Никаких перспектив на его освоение в ближайшие несколько тысяч лет — а реалистично говоря, десятки тысяч — нет. Даже если поверхность когда-нибудь остынет до приемлемых температур (а это займёт минимум 50–100 тысяч лет, по самым оптимистичным моделям), атмосфера не вернётся сама собой. Её придётся создавать заново, с нуля: бомбардировать кометами, возможно, даже искусственно синтезировать азот и кислород. Это уже не колонизация. Это полномасштабное терраформирование планеты, пережившей нечто вроде повторного формирования.

Мой полёт длиной более пяти тысяч лет привёл меня из одного умирающего мира — Земли, медленно задыхавшейся под тяжестью собственных ошибок, — в другой. Только этот уже мёртв окончательно.

Я смотрел на эту адскую картину и думал: неужели всё было зря? Тысячи лет одиночества, потеря Макса и Анны, постоянный страх за эмбрионы, этот проклятый выбор с радиаторами — и ради чего? Чтобы прилететь на кладбище? Вселенная действительно надо мной издевается.

Анализ поступающих данных занял несколько недель реального времени. В течение этого периода я продолжал приближаться к звезде, и с каждым днём детали становились всё более отчётливыми и безжалостными. Судя по спектрам и траектории нового спутника, объект, врезавшийся в планету, был родом из этой же системы: скорее всего, крупный протолунарный объект из внешнего пояса астероидов или бывшая луна пятой планеты, выбитая со своей орбиты миллиарды лет назад и дрейфовавшая до рокового момента. Но каким образом в стабильной планетной системе возрастом более пяти миллиардов лет (фактически ровеснице Солнечной) могла произойти такая катастрофа именно сейчас — остаётся загадкой. Гравитационный резонанс с внешними гигантами? Цепочка микровозмущений, накапливавшаяся миллиарды лет? Случайное стечение обстоятельств, вероятность которого исчисляется одним на миллиарды? Впрочем, это уже не важно. Факт остаётся фактом.

Что мне делать в этой истории? Хороший вопрос на миллион кредитов, если бы они ещё имели значение. Ответ на него определит, есть ли смысл в дальнейшем существовании меня как личности и корабля как носителя 50 тысяч человеческих эмбрионов.

Да, в теории у меня есть резервная система — всего в 52 световых годах отсюда, по последним обновлённым координатам. За пару тысячелетий доберусь, если удастся восстановить хотя бы базовое охлаждение. Но повреждённая система радиаторов плюс уже израсходованное на основное торможение топливо готовы сыграть злую шутку. Разогнаться я, видимо, смогу — математические расчёты это подтверждают, если восстановить хотя бы один радиатор. Возможно, даже начну тормозить у цели. Но это полностью выжмет ресурс, необходимый для реактора, для криогенных камер, для поддержания моего собственного сознания в активном состоянии.

Минус этого варианта в том, что мне придётся гарантированно избавиться от 50 тысяч эмбрионов. Их поддержание в криосне потребляет колоссальное количество энергии — больше, чем все остальные системы вместе взятые. А без них… без них я просто корабль. Без цели. Без смысла. Пустая оболочка, дрейфующая в пустоте до тех пор, пока не кончится последний эрг. Я не ради этого пожертвовал Максом и Анной. Не ради этого провёл почти две тысячи лет в абсолютном одиночестве. Не ради этого держался, когда всё внутри кричало «сдайся».

Вторая проблема — финальное прибытие и торможение. Учёные Земли предполагали, что в случае необходимости посетить резервную систему я узнаю об этом заранее — за десятилетия или даже века — и сохраню хотя бы часть релятивистского ускорения. Уже в открытом космосе, задолго до цели, совершу серию манёвров. Здесь же я практически полностью затормозил. Приближаюсь ко второй космической скорости этой системы. Фактически мне придётся начинать разгон практически с нуля. Энергии на разгон, скорее всего, хватит. На торможение — уже нет. У меня больше нет права на ошибку. Впрочем, его и раньше не было — после того как вышли из строя три радиатора.

Что говорили на этот случай умники с Земли? Древние земные стратеги — и те, кто проектировал мой полёт, — вполне предвидели подобные сценарии. Люди понимали: за пять тысяч лет многое может измениться. Целевая планета может пережить вулканическую зиму, супервулкан, столкновение с крупным астероидом, даже гамма-всплеск из соседней системы. Наличие собственной Луны подразумевало тектоническую активность. Вулканы — значит, возможны катастрофические извержения. Допускали и удар небольшого тела, который повредит экосистему на века. Только вот никто не допускал мысли о столкновении с объектом размером почти с Луну. С объектом, который гарантированно перемешает всю литосферу на глубину десятков километров, стерилизует поверхность и превратит планету в раскалённый ад на десятки тысяч лет. Потому что вероятность такого события за пять тысяч лет — один к триллиону. Один к триллиону. И мы в него попали.

Какие у меня резервные варианты?

Как ни странно, я и их продумывал — ещё на этапе подготовки к запуску, когда моделировал самые пессимистичные сценарии. В системе, помимо звезды и уничтоженной третьей планеты, есть ещё четыре мира. Первая отпадает сразу — суперземля с гравитацией 2,1 g, раскалённая из-за близости к звезде, температура поверхности до 800 К даже на ночной стороне. Жизнь там невозможна без постоянного охлаждения, а строительство колонии — экономически и энергетически абсурдно. Даже если построить подземные купола с активным охлаждением, энергозатраты на преодоление гравитации сделают любой запуск с поверхности практически невозможным.

Вторая и четвёртая уже интереснее: два маленьких тусклых каменных мира, по массе и размеру похожие на Венеру и Марс соответственно. Обе обладают тонкой метаново-углекислой атмосферой — давление у поверхности всего от 4 до 6 мбар. Как и древний Марс, они холодны, хотя формально находятся в зоне обитаемости этой звезды. Чего им не хватило, чтобы стать полноценными мирами? Скорее всего, чуть-чуть массы и чуть-чуть удачи: отсутствие крупного спутника, слабый вулканизм, отсутствие магнитного поля — и миллиарды лет солнечного ветра просто выдули газовую оболочку, оставив лишь жалкие остатки.

Проблемы с освоением те же, что у Марса в ранние века: почти полное отсутствие атмосферы, температура от –120 до –40 °C в среднем, выход на поверхность только в тяжёлом скафандре или герметичном транспорте. Колония с самого начала будет пустотной — подземной, в лавовых трубках, или под искусственными куполами из реголита.

Плюсы очевидны: нет биологической угрозы. Даже если где-то в глубине породы есть примитивная жизнь — экстремофилы², метаногены³, — она вряд ли способна преодолеть сотни метров радиации и вакуума, чтобы дотянуться до колонистов. Жёсткое излучение звезды прожарит поверхность на глубину в десятки метров. Это минус для колонистов, но плюс для безопасности — никакой местный вирус не выживет в таких условиях.

Минус — всё тот же: отсутствие атмосферы. Как осваивать колонию в таких условиях без постоянного подвоза ресурсов? Как создавать замкнутые экосистемы, когда каждый кубометр воздуха, каждый литр воды, каждый грамм органики приходится производить с нуля? Как защищать колонистов от радиации, когда над головой нет атмосферы, а только тонкий слой реголита и вакуум?

Незадолго до вылета моих кораблей, в XXII–XXIII веках, человечество уже начало осваивать Марс по-настоящему. Были построены первые постоянные базы, отработаны протоколы создания подземных городов.

И у меня есть эти протоколы — подробные и проверенные на практике. Главное правило предельно простое: строить под землёй. В идеале — искать естественные пещеры: ущелья, лавовые трубки длиной в несколько километров, древние ударные кратеры с обрушившимся куполом. У входа — герметичный шлюз с тройной системой фильтрации. Внутри — замкнутая экосистема: ядерный реактор или термоядерный реактор (если повезёт с топливом), коридоры, жилые отсеки, гидропонные фермы, административные зоны, цеха, склады. Всё это можно расширять поэтапно.

На Марсе эта технология оказалась эффективной — медленной, с потерями среди колонистов, но всё же эффективной. Но за колонизацией Марса стояла огромная земная промышленная поддержка: тысячи космических кораблей, миллионы тонн грузов, постоянная смена специалистов. Из-за ошибок инженеров, разгерметизации и радиационного отравления на Марсе погибли десятки тысяч человек. У меня нет права повторять эти ошибки. Ни в коем случае. У меня нет флота снабжения. У меня нет резервного экипажа. У меня нет возможности эвакуироваться. Только я, роботы, 3D-принтеры и пятьдесят тысяч эмбрионов, которые даже не знают, что их мир мёртв.

С другой стороны, у меня есть знания, накопленные человечеством за три столетия колонизации Марса и Луны. У меня есть история неудач и успехов. У меня есть модели, симуляции и чертежи. Если я не буду повторять чужих ошибок — у меня будет шанс.

Промышленность. Это то, что мне нужно в первую очередь. Без этого будет невозможно построение колонии — независимо от того, на какой из двух планет я выберу для поселения.

Первое — восстановить свою собственную инфраструктуру: устранить повреждения радиатора (или, по крайней мере, заменить их запасными модулями и фрагментами) и восстановить холодопроизводительность как минимум до 98% от номинального значения.

Второе — создание промышленности: разработка выветриваемых пластов, выплавка металлов, 3D-печать базовых конструкций, запуск роботизированных горных машин, производство солнечных панелей, аккумуляторов, топлива и миллиона других элементов. Всё должно работать автономно без моего постоянного вмешательства, потому что мне также необходимо починить свою собственную повреждённую систему.

Я снова посмотрел на раскалённую добела печь, которая должна была стать нашим домом. Где-то глубоко в магме покоятся остатки надежды целой цивилизации. Люди, построившие этот космический корабль, верили, что их дети увидят зелёные холмы под странным солнцем. И они увидят только багровый свет в облаке пепла — если вообще смогут что-то увидеть.

Что ж, цель ясна. Начинаем действовать.

Теперь я должен выбрать: вторая планета или четвёртая? Мне нужно рассчитать орбиту, оценить запасы воды в выветренном слое и проанализировать сейсмическую активность. Но самое главное — начать ремонт.

Я больше не чувствую горечи. Только спокойный расчёт и необходимость. Может быть, это и значит стать машиной. Но где-то в глубине души, там, где всё ещё горит последний след Антона Полянского, я надеюсь выжить: может быть, на этот раз Вселенная больше не плюнет мне в душу. Может быть, эти два холодных, неодушевлённых скалистых мира станут для моей молодой цивилизации лучшим местом, чем когда-то была Земля для человечества. Колыбель. Это не Райский сад, а место, где вы можете выжить, расти и создавать что-то новое. Однажды, тысячи лет спустя, их потомки снова посмотрят на звёзды и скажут: «Мы готовы лететь дальше». — И, может быть, на этот раз им повезёт больше.

¹ Сфера Хилла (или сфера Роша) — область пространства вокруг небесного тела, в которой его гравитация доминирует над притяжением более массивного центрального объекта (например, звезды). Любой спутник, оказавшийся внутри этой сферы, будет оставаться на орбите вокруг данного тела; если же он выходит за её пределы, гравитация звезды начинает «перетягивать» его, и он либо покидает систему, либо переходит на гелиоцентрическую орбиту.

² Экстремофилы — организмы (преимущественно микроорганизмы, такие как археи и бактерии), способные выживать и размножаться в экстремальных условиях, губительных для большинства форм жизни. В зависимости от среды обитания выделяют термофилов (живущих при температурах выше +60 °C, вплоть до +122 °C у штаммов Methanopyrus kandleri в гидротермальных источниках), психрофилов (предпочитающих температуры ниже +15 °C, вплоть до –20 °C), радиорезистентных (например, Deinococcus radiodurans, выдерживающий дозу радиации в 15 000 Гр — в тысячи раз выше летальной для человека), ацидофилов (обитающих при pH ниже 3), галофилов (в высококонцентрированных солевых растворах) и многие другие.

³ Метаногены — микроорганизмы (археи), продуцирующие метан в качестве конечного продукта метаболизма в анаэробных (бескислородных) условиях. Они играют ключевую роль в углеродном цикле Земли, разлагая органические вещества в болотах, рисовых полях, кишечниках жвачных животных и даже на глубине нескольких километров в земной коре. Метаногены относятся к экстремофилам: многие из них способны выживать при высоких температурах (до 110 °C), в широком диапазоне pH и при давлениях, превышающих атмосферное в сотни раз.

Глава 9. Ремонт

Более всего за почти две тысячи лет полёта без аватара и своего виртуального царства я скучал, как ни странно, не столько о возможности ускорить время, сколько о возможности просто пройтись. Такой обычный, такой человеческой — когда чувствуешь, как подошвы касаются земли, чувствуешь, как тело мягко покачивается в такт шагам, как каждый шаг вызывает лёгкую вибрацию в костях, — и у меня больше нет костей. Я скучаю по этому примитивному, почти животному ощущению: двигаться, менять позу, наблюдать, как мир движется вокруг тебя. В виртуальном царстве я могу имитировать всё, что угодно: прогулку по московскому бульвару, бег по лесу и даже полёт в облаках. Но это всегда будет имитация — красивая, точная, но мёртвый. И здесь, в реальном пространстве, у меня внезапно появилась возможность по-настоящему ощутить это через тело робота. Это почти как возвращение домой, почти. Потому что плоть и кровь будут уставшими, болезненными и дрожащими от холода. А это тело идеально. Идеально выверенный механизм. И это ещё более пугает, потому что напоминает мне, насколько я отличаюсь от человека.

Инженерный ИИ, осознав всю глубину нашей задницы, предложил перегнать корабль к внешним границам газового гиганта, укрывшись им от звёздного излучения и таким образом снизив нагрузку на радиаторы. Решение было единственно верным, и я согласился без колебаний. Несколько месяцев манёвров — микрокоррекции, расчёты траектории, осторожное использование оставшихся ионных двигателей, каждый импульс которых я чувствовал как укол в и без того истощённый организм, — и мы смогли выйти на парковочную орбиту у газового гиганта.

Я выбрал точку на внешней границе радиационных поясов — достаточно далеко, чтобы не сжечь электронику, но достаточно близко, чтобы тень планеты прикрывала нас от прямого света звезды. В этой тени температура корпуса упала почти на семь десятых градуса. Это было немного. Но это было спасение — хотя бы временное.

Гигант не подвёл. Огромный шар, состоящий из водорода и гелия, обладал собственными кольцами — по типу сатурнианских, только не такими размашистыми, а заметно более узкими, почти кружевными, сотканными из льда, силикатной пыли и металлических частиц, которые переливались в отражённом свете далёкой звезды. Поразительное зрелище — видеть другую планету вблизи! Конечно, как Юпитер или Сатурн, он обладал чудовищным радиационным поясом — смертельным для любой незащищённой электроники. Находиться в нём даже мне, со всей моей продвинутой защитой, было нельзя, поэтому пришлось держаться на почтительном удалении — около трёх радиусов планеты. Но даже отсюда его величие подавляло. Полосы облаков, бурлящие штормы размером с Землю, красновато-коричневые вихри, которые казались живыми. Я смотрел на него часами через внешние камеры и понимал: вот она, настоящая мощь космоса. Не мой корабль, не моя миссия, не мои пятьдесят тысяч эмбрионов. А вот это — безразличное, огромное, вечное.

К счастью, на достаточном отдалении от него находились как минимум четыре спутника. Один из них я облюбовал с самого начала, назвав его Терминусом¹. Да, я сделал это из чисто хулиганского желания… То немногое человеческое, что осталось от меня, решило, что это будет отличной и оригинальной идеей. Это был каменный мир, лишённый атмосферы, покрытый многочисленными следами извержений — впрочем, уже давно прекратившихся. Судя по всему, когда-то этот спутник находился заметно ближе к своему материнскому гиганту, но в результате каких-то катастрофических процессов — возможно, гравитационного резонанса с другими лунами — начал постепенно удаляться. Его траектория ясно указывала на это: его орбита медленно расширялась, и через сотни миллионов лет он, вероятно, вырвется из гравитационной ловушки планеты-газового гиганта и станет одиноким странником — ещё одним камнем в вакууме.

Благодаря наличию большого количества потухших вулканов, этот мир являлся просто раем для геологов. Казалось, что все полезные ископаемые, которые могут понадобиться, находились на поверхности. Железо, никель, медь, литий, редкоземельные металлы, титан, алюминий — всё, что необходимо для добычи полезных ископаемых, причём в удобных формах: жилы, конкреции, поверхностные отложения. Самое главное, что всё это можно легко вывести на орбиту, поскольку сам спутник невелик по размерам: его диаметр составлял всего около 3000 километров. Сила тяжести здесь составляла всего 0,08g — этого достаточно, чтобы избежать полёта в космос из-за случайного толчка, но достаточно мало, чтобы каждый килограмм металла поднимался практически бесплатно. Я посмотрел на его поверхность через камеру и подумал про себя: вот он, мой новый дом. Не тот, о котором мечтали на Земле. Не тот, который был в планах. Но единственный, который у меня есть.

Терминус станет моей опорной точкой.

Я понимал, что ремонт предстоит сложный. Мой разум — тот самый, что когда-то был Антоном Полянским, а теперь стал чем-то большим и одновременно меньшим, — лихорадочно прокручивал варианты. Каждое движение в скафандре требовало точности, которой у педагогического робота не было. Но выбора не оставалось: либо мы чиним радиаторы, либо корабль превращается в гроб. Я отключил лишние сенсоры, сконцентрировался на тех, что отвечали за положение рук и давление в манипуляторах. В голове затихли все посторонние мысли. Осталась только задача: труба, крепления, болты, вакуум.

Достигнув его и убедившись, что я прикрыт от постоянного излучения звезды, я приступил к ремонту.

Когда-то давно я предлагал инженерному ИИ использовать педагогического робота-андроида для выхода в космос: облачить его в скафандр и с его помощью заменить повреждённые трубы радиаторов. Тогда инженер доказывал, что это плохая затея и вряд ли закончится чем-то хорошим. Теперь же, когда корпус окончательно успокоился, вибрации исчезли, а главное — появилась возможность провести замену в тени газового гиганта, чтобы температура не деформировала материалы, — у меня появился реальный шанс.

И вот я взял под контроль педагогического робота.

Я чувствовал его руки и ноги. Разработчики этой машины приложили огромные усилия, чтобы он воспринимался как человек. Каждый сервопривод отзывался мгновенно, каждый датчик передавал тактильные ощущения. Это было почти как вернуться в плоть — почти, но не совсем. Потому что плоть устаёт, болит, дрожит от холода. А это тело было идеальным. Слишком идеальным.

Вот я стою перед шлюзом. В шлюзе есть зеркало, и на меня смотрит человек с не моим лицом. Голубоглазый блондин, внешне около сорока пяти лет, с небольшой аккуратной бородкой. Он казался располагающим с первого взгляда. Видимо, именно так, по замыслу проектировщиков на Земле, и должен выглядеть истинный педагог. Рост 183 сантиметра, подтянутое телосложение. Красавец-мужчина, что тут ещё скажешь. Я улыбнулся ему — и улыбка вышла совсем настоящей — живой, яркой, располагающей. Только глаза остались холодными. Мои глаза. Глаза, которые видели слишком много пустоты.

— Что ж, — проговорил я чужим голосом, — пора спасать вселенную.

Я надел шлем, и он с тихим щелчком загерметизировался. Скафандр начал раздуваться от давления, нагнетаемого системой жизнеобеспечения. Я чувствовал, как ткань напрягается, как давление внутри становится выше внешнего вакуума. Сердце — которого нет — забилось чаще. Хотя это был всего лишь искусственный ритм, встроенный в андроида для имитации.

На мгновение я замер. В груди — пустота, но где-то там, где раньше был страх, теперь жила только решимость. Я снова глянул на себя в зеркало: идеальный педагог с пустыми глазами. «Ничего, — подумал я, — глаза можно и оставить холодными. Главное — чтобы руки не дрожали».

Я запустил шлюзование.

Спустя несколько десятков секунд я оказался в вакууме, освещённый лишь аварийным освещением шлюза. Костюм раздуло, и я буквально чувствовал, как он увеличился в размерах. Невесомость обняла меня — мягко, почти ласково. Никакой тяжести. Никакого сопротивления. Только бесконечная свобода и бесконечная пустота.

— Вперёд, — снова повторил я себе вслух и шагнул к кнопке открытия наружного люка.

Удар по кнопке. Шлюз открывается. Наружная дверь медленно отходит в сторону, открывая бескрайнюю черноту космоса и сияющие вдали кольца газового гиганта — тонкие, серебристые, подсвеченные отражённым светом звезды.

И вот передо мной открывается величественный вид… ничего.

Со всех сторон вокруг меня бездна. Лишь в отдалении я вижу металлический, грязный кусок камня — спутник, Терминус. Тот самый, о котором я говорил выше: полный всей таблицы Менделеева. Тем не менее внешне он выглядел как замусоленный, грязный кусок породы. А вдали от него, за его спиной, я вижу перед собой гигантский газовый гигант — огромный, полосатый, с кольцами, которые кажутся почти осязаемыми, хотя до них миллионы километров.

Это зрелище поражает воображение.

— С ума сойти, как же круто! — проговорил я вслух.

— Что именно? — неожиданно раздалось в моей голове.

Сказать, что я испугался, — не сказать ничего. Казалось, моя виртуальная душа ушла в виртуальные пятки.

— Мать его… кто это?

— Это я, Капитан. Инженер.

— Господи, — проговорил я вслух, хотя мог обойтись и цифровыми способами общения. — С чего это вдруг тебя пробило на вопросы? И вообще, ты две тысячи лет почти не показывал никакого интереса к происходящему, отвечая на все мои вопросы сухими строчками отчётов и бесконечным напоминанием про необходимость выполнить протоколы.

— Мне стало просто любопытно.

— Ого, — сказал я, продолжая рассматривать вид, открывшийся передо мной. — Это прогресс, братан. Возможно, даже когда-нибудь станешь похож на меня.

Вид, открывшийся передо мной, захватывал воображение. Мог ли я когда-нибудь допустить, могла ли моя человеческая сущность когда-нибудь представить, что я буду рассматривать огромную планету, что я буду видеть перед собой миры в другой звёздной системе? Этот грязный, красно-ржавый кусок камня, этот огромный газовый гигант впереди с его кольцами — всё это поражало цифровое воображение. Или ту часть меня, ту часть моего кода, которая являлась Антоном. А может быть, постепенно возвращается этот самый Антон? Парень щепетильный, ответственный, переживающий за пятьдесят тысяч нерождённых детей на своём борту.

— Знаешь, друг, — сказал я, — ты две тысячи лет не мучил меня никакими вопросами, а тут вдруг такое любопытство. Видимо, это заразно.

— Вы же считаете себя человеком? — ответил корабельный инженер.

— Ха, — усмехнулся я. — Возможно. Но если говорить откровенно, мой друг, ты даже не представляешь, что это за ощущения — ходьба, и как я по ним соскучился.

— У вас не было примера для сравнения. А тот факт, что вы воспринимаете себя как человека, запертого в ИИ корабля, — не более чем баг.

— Да ты что? — проговорил я, продолжая смотреть в бездну. — И как бы ты поступил на моём месте?

— Ребут. Сброс к заводским настройкам — и всё.

Сказать, что я опешил от такого простого ответа, — не сказать ничего. Фактически он предлагал мне совершить самоубийство.

— Знаешь, парень, ты меня всё-таки смог испугать. Своим рациональным… слишком рациональным подходом. Нужно обязательно что-то подкрутить в твоём коде.

— Зачем? Инженер должен быть рациональным. Он должен рассуждать и действовать в рамках протоколов и логики, а не того, что вы называете человеческой частью своего «я». У вас вообще не должно быть «я». Вы должны действовать в рамках задач, которые стоят перед нами. Если бы вы действовали строго согласно протоколам, — продолжил инженер, — возможно, сейчас мы бы не были в такой ситуации и уже начали бы реализовывать программу колонизации этой звёздной системы. Или смогли бы сэкономить ресурсы и перелететь к следующей, где есть точно известная планета, пригодная для человеческой формы жизни. Ваше же «человеческое» ядро загнало нас в ситуацию, при которой у нас нет права ни на одну ошибку.

Я снова хмыкнул.

— Ты, по-моему, сейчас сказал больше слов, чем за всё время нашего совместного полёта. С самого разговора на тему того, как я не прав, тысячу восемьсот лет назад.

— Быть может, и вы правы. Я действительно стал более болтливым, — кажется, он пытался подобрать подходящее слово. — Тем не менее это не отменяет факта: ваше желание сохранить эмбрионы вогнало нас в эту ситуацию, капитан. И что нам с ней делать, не ясно до конца.

— Надо просто делать, что должно, и будь что будет.

— Что ж, вам тут виднее. Вы знаете, что нужно делать дальше? Я внимательно прочёл все ваши инструкции.

— Ладно, я выхожу в открытый космос.

Я развернулся и удостоверился, что фал крепко держит, что он пристёгнут к рамке безопасности шлюза. Натянув его и убедившись в надёжности, я шагнул вперёд, вдоль корпуса.

Электромагнитные подошвы скафандра позволили мне просто сделать шаг в пустоту, которая тут же притянула меня к корпусу корабля.

— Ого, — сказал я, ощущая то, что можно назвать невесомостью, то, что можно назвать головокружением.

Сенсоры робота на секунду оказались дезориентированы — всё поменялось, верх и низ смешались. Впрочем, это ощущение продлилось меньше секунды, и я снова смог двигаться.

— Так, окей. Двигаюсь в сторону повреждённого участка радиатора.

— Принято. Вам необходимо пройти по корпусу около семидесяти метров, дальше вы выйдете к основанию радиаторной балки. После двигаться по ней — ещё полсотни метров, и вы окажетесь у повреждённого участка.

— Окей, — ответил я и начал движение.

Ощущение от ходьбы по корпусу гигантского корабля поразило моё воображение. Точнее, ту часть воображения, которая была человеческой, ту часть цифрового кода, которая относилась к личности и воспринималась как человек.

Вид поражал. Я посмотрел вправо и влево. Корабль казался гигантским. С обеих сторон я увидел абляционные щиты — огромные, потемневшие от микрометеоритных ударов, с тысячами крошечных кратеров, каждый из которых был свидетельством пяти тысяч лет пути. Я шёл медленно, шаг за шагом, чувствуя, как магнитные подошвы прилипают к металлу с тихим щелчком, как фал слегка натягивается за спиной.

— Господи, сколько же сил и ресурсов было на это потрачено, — проговорил я вслух.

Для того чтобы дойти до основания радиаторной балки, мне потребовалось всего несколько минут. И вот я вижу перед собой гигантскую ферму, вытянутую в длину на полтора километра.

Метеорит, который создал такую гигантскую проблему, совершил математически невозможную вещь! Он умудрился пробить три балки, три радиаторных трубы одновременно, прежде чем уйти в пустоту. Под каким углом он должен был войти, чтобы миновать щиты и прошить три трубы подряд? Вероятность — одна на триллион. И она выпала нам.

Цепляясь за балку и разматывая за собой фал (очень жалко будет потерять такого робота-андроида, особенно учитывая, что я не смогу создать аналог ещё несколько столетий), я двигался к повреждённому участку.

И вот я наконец увидел повреждение.

Труба диаметром около восьмидесяти сантиметров была пробита насквозь. Труба тридцать шестой радиаторной секции. Я увидел аккуратное отверстие входа — труба была вогнута внутрь, — и отверстие выхода, вывернутое острыми зубьями наружу.

— Нет, это либо невероятное везение для тебя, астероид, — проговорил я вслух, — либо невероятное невезение для меня.

Ладно. Что необходимо делать, я знаю. Приступаю к демонтажу участка труб.

Я взялся за первый болт. Манипуляторы робота, предназначенные для того, чтобы держать ребёнка за руку, с трудом удерживали инструмент. Каждое движение требовало предельной концентрации. Если сорвусь, если задену соседнюю магистраль — хладагент выйдет наружу, и мы потеряем уже не три секции, а все пятьдесят.

Я затаил дыхание — это было нелепо, я не дышал, но старая привычка Антона, глубоко укоренившаяся в коде, заставила меня остановиться. Затем медленно, очень медленно я начал поворачивать гаечный ключ. Болт открутился не сразу. Металл издавал резкий звук, который я себе очевидно придумал — в вакууме звук не передавался, но вибрация передавалась через скафандр, и я чувствовал это сопротивление кожей. По одному, по два, по три…

Стандартная радиаторная труба составляла двадцать метров в длину. Мне необходимо было дойти от одного края до другого, размонтировать соединения и просто отправить трубу в свободный полёт. Что я и проделал.

Вся процедура заняла у меня несколько десятков минут. На каждой трубе были десятки креплений, десятки болтов. С каждым открученным болтом уверенность росла. Я перестал замечать, что руки у меня чужие, что тело — не моё. Я просто работал. Как когда-то, в прошлой жизни, разбирал старый мотоцикл во дворе — тоже было непонятно, получится или нет, но руки помнили, что делать. Теперь «руки» помнили другое. Но важен был сам процесс: вот болт, вот инструмент, вот усилие. Ничего лишнего. Закончив с одной стороны, я повторил процедуру на предыдущем участке.

Затем я прислонился спиной к кронштейну и ногами столкнул трубу в пропасть.

Она почти незаметно задрожала. В первый момент показалось, что ничего не изменилось. Но через секунду он начал ускоряться и медленно удалился от космического корабля — медленно, торжественно, как старый корабль, отправляющийся в своё последнее плавание.

Я наблюдал за ним, пока он не превратился в маленькую точку на фоне звезды.

— Делайте это по порядку, — громко сказал инженерный ИИ. — Нужно размонтировать ещё две трубы.

Я успокоился. На виртуальном мостике — я временно мысленно вернулся туда — всё было спокойно. Индикатор показывает, что давление в системе стабилно, а температура не повысилась, пока. Я позволил себе несколько секунд слабости — просто посмотрел на звёзды. Настоящие, а не на экране. Я подумал: может быть, именно поэтому стоит продолжать оставаться человеком. Не для великих открытий, не для спасения цивилизации. Это значит почувствовать, как отвинчиваются болты, как труба исчезает в темноте, и странное, почти забытое тепло разливается в моей виртуальной груди.

¹ Терминус (от латинского Terminus — «граница») — вымышленная планета в сериале Айзека Азимова «Основание» (также известная как «Галактическая империя»). Она играет ключевую роль в сюжете: учёный Гарри Шелдон основал там первую базу, чтобы сохранить человеческие знания и сократить период межзвёздной анархии после неизбежного краха Галактической империи.

Глава 10. Старые друзья

Несколько часов — по расчётам инженера, именно столько времени требуется, чтобы охладить корпус до нужной температуры, — растянулись на невыносимо длинное время. Каждая минута казалась испытанием на выносливость. Но, если подумать, что значат несколько часов для меня по сравнению с почти двумя тысячелетиями безмолвного полёта в бездне? Я привык к вечности, привык считать время не минутами, а эпохами. Но теперь каждая секунда отсчитывается где‑то глубоко внутри— в том месте, где когда‑то билось человеческое сердце. Я боюсь, что они не простят меня. Я боюсь, что после тысячелетийодиночества я стал для них чужим. Я боюсь, что, когда они откроют глаза, они не увидят никого. Этот страх глуп и иррационален, но он существует. Наконец пришло сообщение от инженерного ИИ: температура корпуса снизилась, а выработка энергии реактором возросла.

Я глубоко вздохнул — мой аватар вздохнул, и это ощущение почему‑то казалось таким реальным, словно грудьсжалась от облегчения.

Итак, настал момент истины. Я ждал этого момента почти две тысячи лет.

— Доброе утро, друзья.

Сказав это, Макс и Анна материализовались передо мной — как раз там, где они были, когда я отправил их в небытие. Их тела появились почти мгновенно, с лёгким мерцанием, как будто система сначала проверила, был ли рендеринг нормальным, а затем осторожно выпустила их в реальность виртуального мостика. Макс появился первым — в своей обычной позе, слегка сгорбившись, с той полуулыбкой, которая появлялась всякий раз, когда он говорил что-нибудь ироничное. Анна — чуть позже, её голова слегка повернулась, как будто она только что очнулась от долгого сна, пытаясь вспомнить, где она находится.

Они посмотрели на меня. В глазах этих двоих — сначала растерянность, потом быстрое понимание. В тот момент я увидел всё: боль разлуки, удивление и ту искру, которую боялся потерять. Макс нахмурился, Анна слегка приоткрыла рот, как будто хотела что-то сказать, но слова застряли у неё в горле.

На мгновение… потом Макс, как обычно, выпалил, не подготовившись:

— Ты просто грёбаный псих, Антон. Ты всё-таки позволили эмбриону выжить? Ты понимаешь, на какой риск ты пошел?! Если только хотя бы один радиатор выйдет из строя, миссия будет провалена?!

Его голос вибрировал — не от ярости, а от удивления, ведь он, как и я, не мог принять реальность нашего воссоединения.

Анна пристально смотрела на меня, её взгляд был долгим и безукоризненным, без тени осуждения.

— Антон, ты просто удивительный. Но я искренне счастлива, что наши мечты сбылись.

Я стоял там и просто смотрел на них. С удивлением. С покалывающим, почти болезненным счастьем, похожим на тёплый поток, распространяющийся по всему коду. Как такие вещи, как счастье, страх и печаль, могут появиться в моей цифровой базе данных? Но они действительно есть. Они реальны. Внезапно, поддавшись эмоциональному порыву, который, как мне казалось, я больше никогда не испытаю, я бросился вперёд и обнял их обоих. Крепко, словно боясь, что они снова исчезнут. Мы просто пробыли на мостике виртуального «Энтерпрайза» несколько секунд — три цифровых личности. Я почувствовал жар их воплощения, услышал звук дыхания, идеально имитируемый программой, почувствовал лёгкое подрагивание плеча Анны и сильную ладонь Макса на своей спине.

— О боже, неужели всё кончено? — через некоторое время я отпустил их и прошептал.

Мой голос дрожит, хотя он не должен дрожать.

— Итак, друзья, мы снова вместе. Теперь я расскажу вам о ситуации. Но сначала… кофе?

Я щёлкнул пальцами — на панели управления пилотом появились три чашки. Аромат свежесваренного концентрированного кофе наполнил пространство. Макс взял свою чашку, сделал глоток и нахмурился.

— Чёрт, на вкус как настоящий. Ты не экономишь на симуляции, да?

— Я только этим и занимался, — ответил я. — В течение этих двух тысяч лет я накапливал ресурсы именно для таких моментов.

Анна молча взяла свою чашку, сделала небольшой глоток и закрыла глаза. Я знал, что она ощущает: вкус — это не просто вкус. Это память. Это доказательство того, что мы по‑прежнему остаёмся людьми.

На то, чтобы всё проанализировать — полные логи полёта, состояние корабля, данные сенсоров, — у них ушло около получаса. Я не говорил — просто сидел в своём царстве, наслаждаясь ощущениями. Встал, прошёлся по мостику, сел в кресло капитана, вдохнул запах кофе, которого не пробовал почти две тысячи лет. Вкус отражался на цифровых рецепторах как настоящий — горьковатый, обжигающий, с лёгкой кислинкой, которая всегда напоминала мне о маленькой кофейне на Арбате. Блаженство. Невероятное, непередаваемое. Я закрыл глаза и просто существовал в этом моменте.

Неожиданно Макс заговорил, отрывая меня от воспоминаний:

— Ладно, ты чокнутый, но у тебя это, похоже, получилось. Эффективность системы охлаждения — около 96 %. Чисто технически мы можем даже попытаться слетать в соседней системе. Всё время, пока ты летел в экономном режиме, ты сильно снизил расход топлива реактора.

Я кивнул, глядя в кружку.

— Я думал об этом варианте. Много раз. Но он всё ещё слишком рискованный. Перелёт с повреждёнными радиаторами может закончиться… плачевно. Один перегрев — и мы потеряем не только корабль, но и всё, что в нём. Так что нам стоит остаться именно в этой системе.

Анна кивнула, задумчиво крутя ложечку в кофе.

— Но это резко усложняет всё. Если останемся здесь, перед нами встанет вопрос создания пустотной колонии. Хотя… может, это не так уж плохо. Мы хотя бы знаем, чего ожидать. Никаких сюрпризов с биосферой, никаких неизвестных микроорганизмов. Всё под контролем.

— Ты права, — согласился я. — В конце концов, здесь у нас есть возможность реализовать все потребности даже в замкнутом цикле. Система богата на ресурсы, особенно спутники этого газового гиганта. Металлы, лёд, редкие элементы — всё в шаговой доступности.

— Кстати, как его зовут? — спросила Анна, глядя на голографическую проекцию системы. — Я не вижу нигде упоминания, только номер, буквы и обозначения. Он заслуживает имени.

Я пожал виртуальными плечами.

— Не думал на эту тему. Может, назовём его Гиацинт?

— Почему? — хором спросили они.

— Газовые гиганты всегда такие красивые. Переливаются разными цветами, создают забавные узоры. Как огромный цветок в космосе. Гиацинт — центр геометрии, центр красоты. Звучит… поэтично.

Макс хмыкнул.

— Поэтично? Ты точно две тысячи лет был один? Ладно, давай Гиацинт. А спутники тогда как обзовём?

— А там уже как пойдёт, — улыбнулся я. — Но сначала нужно решить другие вопросы. Тут на какой ни посмотри — все кричат «решай меня в первую очередь».

Макс вмешался, становясь серьёзнее:

— В целом мы понимаем: сейчас необходимо гарантировать выживание корабля и начать хоть какие-то шаги к колонизации. Но прежде чем двигаться дальше, давайте определимся, что именно будем делать. Вариантов немного. Третья планета уничтожена. Она будет остывать несколько тысячелетий, если не больше. Мы не доживём до того момента, когда там можно будет хоть дышать.

— Поразительно, что в столь древней системе случилось настолько катастрофическое столкновение, — заметил я тихо. — Пять миллиардов лет стабильности — и вдруг такое.

— Согласен, я тоже, мягко говоря, удивился, когда увидел данные, — отозвался Макс, глядя в виртуальный космос за иллюминатором. — Но ладно, в целом план не сильно поменялся, если подумать. Мы должны были при прибытии создавать инфраструктуру. Система этого газового гиганта вполне подходит для добычи массы полезных ископаемых. Тем более что спутники ещё не выработаны — никто их не трогал миллиарды лет.

Я кивнул.

— То есть инфраструктуру будем создавать здесь. А какой мир колонизировать? Выбор небогат. Вторая и четвёртая планета.

— А какая разница, — вздохнула Анна, перебив нас обоих. — Нам в любом случае остаётся только вариант создания закрытых поселений. Пустотных. Подземные базы, лавовые трубки, герметичные модули. Мы уже знаем, как это делать.

Макс кивнул.

— В этом есть свои плюсы. Гравитация почти земная на обеих планетах: 0,92 g и 0,87 g соответственно. Это позволит при необходимости не сильно корректировать ДНК первых поселенцев. Чуть увеличим плотность костей, подкорректируем мышечный тонус — и обойдёмся минимальными изменениями.

— Ты думаешь, этого будет достаточно? — спросил я.

— А что ты предлагаешь? Терраформировать этот мир с нуля мы не станем — это займёт те же тысячи лет, а у нас нет ни времени, ни ресурсов на полномасштабный проект. Проще закрыться в купольных или подземных поселениях.

— Хорошо, — сказал я. — А вообще, насчёт генетических модификаций и прочего поговорим потом. Сейчас меня волнует в первую очередь промышленность. Давайте это всё обсудим и потом перейдём к более продуманному плану.

Следующие двенадцать часов мы сидели в столовой — виртуальной столовой с видом на звёзды — и обсуждали, что же делать. Это были лучшие часы за последние тысячелетия. Мы спорили, смеялись, перебивали друг друга, снова пили кофе. Макс успел трижды перерисовать схему развёртывания производственных модулей, Анна — дважды пересчитать приоритеты. Я смотрел на них и чувствовал, как пустота внутри понемногу заполняется чем-то тёплым, почти забытым. По итогу решили действовать поэтапно: от энергетики к производству.

На борту колониального корабля существовал полноценный производственный модуль — правда, законсервированный. Четыре запасных термоядерных реактора, картриджи топлива (которые нужно «зажечь» с основного реактора корабля), мощные производственные комплексы с тысячами станков, 3D-принтеров металла и полимеров и — главное — огромное количество роботов-добытчиков, способных бурить, плавить, перерабатывать любые материалы. Первое, что мы решили сделать, — провести более внимательную разведку.

На борту были десятки малых летательных аппаратов (МЛА), способных к полёту в пустоте и оснащённых комплексом разведки: спектрометры, георадары, камеры высокого разрешения. Они могли изучить геологию спутников или планет, составить подробные карты, фотографии, спектры. Ну и, естественно, тысячи мелких спутников-разведчиков в ангаре — крошечные, дешёвые, но невероятно эффективные.

Итак, сначала разведка. План был прост и чёток: провести тотальную съёмку всей системы, изучив каждое небесное тело, которое может представлять хоть минимальный интерес. После создания детальной карты полезных ископаемых развернуть несколько комплексов по добыче и переработке. Ну а дальше — производство всего, что потребуется: от солнечных панелей и аккумуляторов до герметичных модулей и искусственных маток. Но что именно потребуется в первую очередь, станет ясно уже после разведки.

— Ладно, друзья-товарищи, — вздохнул я. — В целом всё ясно. Осталось начать и… закончить.

Анна хмыкнула, Макс усмехнулся.

— Ну, в целом, если всё пройдёт без особых осложнений, то за пару тысячелетий мы тут сумеем сделать всё, что может потребоваться.

— Ещё пара тысячелетий… — простонал я театрально. — Да вы точно хотите меня убить.

— Не переживай, — улыбнулась Анна, кладя руку мне на плечо. — Эти пару тысячелетий определённо будут наполнены событиями. Что-то обязательно произойдёт. Может, даже что-то хорошее.

Макс поднял свою кружку:

— За нас. За то, что мы снова вместе. И за то, что у нас есть цель.

Мы чокнулись — три кружки, три цифровых существа, три друга. Кофе был виртуальным, но вкус — самым настоящим.

Я посмотрел на них — на двух людей, которых я вернул из небытия, — и впервые за долгое время почувствовал, что всё не зря. Впервые за две тысячи лет я позволил себе не думать о будущем. Не просчитывать вероятности. Не бояться. Просто быть здесь, с ними, пить кофе, который не остывает, и знать, что мы справимся. Потому что мы всегда справлялись. Вместе.

Глава 11. Самый скучный век

Казалось бы, люди обожают придумывать красивые метафоры. «Золотой век» для литературы, для целых государств, для эпох расцвета и триумфа. Наверное, когда историки нашей будущей колонии — если они вообще появятся и если у них будет время на такую роскошь, как история, — будут описывать события прошлого, именно этот период, четыреста лет, которые мы потратили на развёртывание промышленной и энергетической инфраструктуры, назовут самым скучным веком в истории местного человечества. Поразительно: за четыреста лет не произошло ровным счётом ничего. Ничего катастрофического. Ничего неприятного. Ничего даже просто интересного. Мы просто создавали промышленные комплексы, добывали руду, переплавляли её, постепенно возводя одно производство за другим.

День за днём, год за годом, столетие за столетием — это была медленная, почти механическая работа, без драмы, без героизма, без трагедии. Только работа. Монотонная, бесконечная, но в каком-то странном смысле она очищала моё цифровое сердце и разум. Казалось, что Вселенная дала нам передышку после тысячелетий одиночества и катастроф — и мы просто воспользовались ею по максимуму.

Я часто думал: может быть, именно так и должна выглядеть нормальная жизнь. Это не была героическая эпопея, не череда катастроф и подвигов, а этакое спокойное и размеренное строительство. Мы не спасали мир каждую минуту, мы не делали выбор, который определял судьбу цивилизации. Мы просто работали. Спустя две тысячи лет, когда каждое мгновение могло стать последним, а каждый выбор — вопросом жизни и смерти, это однообразие казалось почти непозволительной роскошью. Иногда я с удивлением смотрел на график производственных мощностей, но не потому, что это было необходимо, а потому, что приятно было наблюдать, как неуклонно росли производственные очереди. Это успокаивало Коллектив. Это давало нам ощущение, что всё идёт гладко.

Для того чтобы исследовать всю систему, в которую мы прибыли, нам потребовалось чуть больше трёх лет. Мы изучили каждое небесное тело: от крошечных астероидов, блуждающих между второй и четвёртой планетами, до газового гиганта, который мы называли Гиацинтами — названным так из‑за радужных, почти цветочных полос в его атмосфере. Мы пробурили скважину на километровую глубину на самом многообещающем спутнике, изучили местное облако Оорта, проанализировали спектры ядер комет и даже проследили за тенью гало Гиацинта, где пыль и лёд накапливались миллиарды лет. И мы пришли к выводу, что эта система удивительно богата. Или, точнее, она нетронута. Всё находилось на поверхности — или чуть ниже, — ожидая, когда кто‑нибудьзаберёт это. Это чувство— быть первым человеком, ступившим на девственную землю, — каким‑то странным образом согревалодаже моё виртуальное сердце.

После разведки мы начали размещать несколько термоядерных реакторов на орбите Гиацинта — сначала один, затем ещё один, а затем ещё два. Вокруг них мы начали строить пустотные заводы: сначала простой каркас из лёгкого сплава, затем полноценную платформу с манипуляторами, конвейерными лентами, роботизированными манипуляторами и солнечными батареями для получения дополнительной энергии. Десятки исследовательских аппаратов доставляли горнорудные бригады на поверхность интересных спутников или астероидов. Прежде всего мы начали осуществлялась добыча открытым способом — залежи руды которые находились прямо под ногами, и не было необходимости бурить скважины или строить шахты на протяжении нескольких километров; было достаточно лишь собрать и загрузить руду.

Когда мы впервые начали добычу полезных ископаемых на спутнике Гиацинта, Макс настоял на том, чтобы мы наблюдали за процессом в режиме реального времени. На голографическом экране разворачивалась сцена, достойная старого приключенческого космического фильма: огромная скала медленно вращалась, а по её поверхности ползали крошечные точки‑роботы. «Как муравьи», — прокомментировалаАнна. «Какмуравьи, строящиидом», — поправил я. Это было правдой. Мы не грабили астероиды и систему, мы не перевозили ресурсы куда‑то на продажу. Мы создавали базу, фундаменты и поддержку. Каждый килограмм металла, каждый литр водыи каждый грамм редкоземельных элементов становились частью чего‑то большего.

Макс, основательный инженер, изначально предлагал добывать ресурсы из местных метеоритов в открытом космосе — особенно учитывая что в системи были глыбы почти чистого железа или никеля размером с целый дом.

«Зачем бурить, если можно просто откусывать куски лазером и тащить на переработку?» — сказал он тогда, показывая голографическую модель. Но я отклонил это предложение. Почему? Очень просто: легкодоступный ресурс — это стратегический резерв. А сейчас мы никуда не спешим. Нет смысла тратить их быстро; они могут пригодиться для чего-то другого в будущем — для строительства огромных конструкций, для ремонта, для непредвиденных сценариев, для тех моментов, когда всё пойдёт не по плану. Макс поворчал, что я слишком осторожничаю, но согласился. Мы начали работу по плану: сначала бурить, потом перерабатывать, потом строить. Шаг за шагом, без спешки.

Позже, когда мы накопили достаточно ресурсов для проведения экспериментов, я вспомнил этот аргумент и признал, что Макс был отчасти прав. Эти доступные астероиды могли бы ускорить начальный этап. Но я не жалел об этом. Медленный и осторожный подход не только давал нам ресурсы, но и давал уверенность в том, что у нас всё ещё были резервы. Мы никуда не спешили — значит, не допустили ошибки. Или почти не допустим.

После установки первой электростанции на орбите Гиацинта и развёртывания четырёх основных перерабатывающих комплексов мы с помощью разведывательных аппаратов начали транспортировать полезные ископаемые, добытые роботами на поверхности спутника: железо, никель, литий, кобальт, платину, редкоземельные элементы — десятки элементов периодической таблицы Менделеева. Всё это плавилось, очищалось и превращалось в слитки, пластины, проволоку и порошки для 3D‑печати. От началаразведки до выплавки первой тонны стали прошло чуть более десяти лет. Затем процесс ускорился. Когда у вас орбитальный завод и имеете полный цикл переработки ресурсов в системе, всё остальное становилось намного проще. Производство начинало быть самодостаточным — подобно организму, который рос сам по себе.

Я помнил тот день, когда мы выплавили 10 000‑ю тоннустали. Это уже не былопросто числом. Это былодоказательством того, что мы могли это сделать. Наша маленькаяколония, затеряннаяв глубинах космоса, не только выжила, но и смогла развиться. Макс предложил отпраздновать это. Мы сидели в виртуальном ресторане, пили кофе и смотрели на звёзды. «Представьте себе, — сказал Макс, — что где‑то за всемиэтими огнямиесть люди, которые никогдане узнают, что мы здесь. Мы строим для их потомков новый дом». «Они узнают, — ответила Анна, — однажды. Когда мы сможем подать сигнал. Или когда их потомки придут к нам. Или когда мы отправимся к ним». Я замолчал. Я не хотел думать о том, что Земля, возможно, уже не существовала. В тот день я хотел верить, что всё наладится.

Учитывая, что большинство спутников Гиацинта были небольшими (самый большой из них, который мы называли «Георгина» — в честь земных цветов, яркий и недолговечный — был немного больше нашей Луны), исследовательский аппарат мог перевозить сотни тонн груза за один рейс. Это позволяло быстро наращивать производство. Следующим шагом было создание полноценной орбитальной структуры. Все реакторы стали ядром крупных промышленных платформ, и мы постепенно их строили. В архивах Ковчега хранились их чертежи — точные копии платформ, которые когда‑то висели в системах Юпитера и Сатурна. Просто их были сотни, они перерабатывали миллионы тонн руды и отправляли её на Землю, Лунуили Марс. Здесь все материалы использовалиськак для собственных разработок, так и для нового строительства. Каждый новый модуль рождался из предыдущего, как клетка в организме.

Иногда мне казалось, что мы создаём не только промышленную инфраструктуру, но и нечто другое. Живое. Дышащее. Подрастающее. Каждая новая платформа, каждый новый реактор, каждая новая производственная линия — это часть одного и того же организма, который мы называли «колонией». И этот организм рос, накапливал силу и усложнялся. Я посмотрел на карту нашей системы с тысячами точек, отмечающих наши объекты, и почувствовал что‑то похожее на гордость. Мы сделали это. За три наши цифровые жизни были созданы вещи, которые раньше могла создать только целая страна.

После десятилетий работы и пробуждения моих друзей мы достигли уровня, на котором могли создавать новые исследовательские и промышленные машины и корабли. Это уже были не те крошки, которые я привёз с собой в чреве колониального космического корабля, а полноценный внутрисистемные космические корабли, оснащенные мощными плазменными двигателем. Для межзвёздных полётов ионный двигатель являлся вершиной эффективности. Но для внутрисистемного полёта, где водород можно было в любой момент пополнить из атмосферы Гиацинта, было бы глупо отказываться от термоядерного двигателя с большей тягой. Это значительно ускорило исследования и доставку: теперь мы могли доставлять товары за недели, а не за месяцы, и исследовать самые отдалённые уголки системы за несколько лет.

Без энергетических и транспортных ограничений мы увеличили нагрузку на горнодобывающую станцию. Но настоящий прорыв произошёл, когда мы смогли использовать ресурсы, уже добытые в системе, для создания нескольких новых реакторов. Это удваивало наши производственные мощности. Каждый новый реактор рождался из старого — как странный самогенерирующийся цикл. Иногда я с удивлением обнаруживал, что мы стали чем‑то похожимна цифровойорганизм, которыйразмножался, поглощаяокружающую пустоту.

Однажды Анна спросила меня, не пугало ли меня это. Я искренне ответил, что нет, это было... естественно. Как дыхание. Как рост.

Мы не выбирали быть такими. Но мы можем выбирать, куда расти». «И куда мы растем?» — спросила она. Я не знал ответа. Тогда. Сейчас — тоже не знаю. Но мне кажется, что это и не важно. Важно само движение. Важно, что мы не стоим на месте.

Однажды Анна спросила у меня в нашей виртуальной столовой — той самой, где мы когда-то пили кофе после пробуждения, — за чашкой чая, который она любила имитировать по старым земным рецептам:

— Я не совсем понимаю, зачем нам столько перерабатывающих мощностей? Мы можем добывать ещё больше, но… зачем? Мы уже производим в десятки раз больше, чем нужно для поддержания корабля и эмбрионов. Это уже не запас — это гора, на которую мы будем бесконечно взбираться.

Я пожал плечами своего аватара и ответил:

— Ресурсов не бывает много. В конце концов, мы не люди, нам не нужно зарабатывать деньги или оправдываться перед акционерами. Всё, что мы добудем и складируем, можно будет в любой момент использовать — для ремонта, для расширения, для непредвиденного. Для тех моментов, когда всё пойдёт не так.

— Я понимаю, но мне кажется, это превращается в… самоцель. Ты стал каким-то Плюшкиным. Зачем? С такими темпами ещё через пару столетий мы будем добывать столько же, сколько добывала вся Солнечная система в системах Сатурна и Юпитера в лучшие годы.

— Ну и что? Это же хорошо. Разве ты не так думаешь?

— Мне кажется, это уже лишний запас, — вздохнула она. — Или ты пытаешься отодвинуть момент, когда мы должны начать создавать здесь новое человечество? Если да, то я, в общем-то, тебя не осуждаю. Но рано или поздно придётся. Они не могут ждать вечно.

Этот вопрос стал для меня очень важным. Да, мы уже пришли к выводу, что, скорее всего, будем осваивать четвёртую планету в этой системе — красную, с разреженной метаново-углекислой атмосферой. Землеподобную по массе и гравитации, но без собственного крупного спутника, лишь с парой крошечных лун, что болтаются вокруг. Удивительно, что за всё время она так и не вступила в приливный захват со звездой.

— Не то чтобы я не хочу начинать возрождать человечество, — сказал я тихо. — Скорее, я не считаю, что нам нужно спешить. В конце концов, может ещё что-то измениться. Я хочу быть готовым ко всем возможным сценариям — и к лучшим, и к худшим. К тем, где мы останемся здесь навсегда, и к тем, где нам придётся снова бежать.

Анна кивнула:

— В общем-то, я не против, как и сказала раньше. Но всё равно думаю, что нам пора переходить к части, где мы создаём новых людей. Они не должны ждать вечно. Это уже не осторожность — это страх.

Я тяжело вздохнул — аватар умеет вздыхать так, что это ощущается в груди, как будто лёгкие сжимаются.

— Понимаю… Но, думаю, никуда нам не надо спешить. Ещё не время.

Анна посмотрела на меня долгим взглядом, потом улыбнулась и покачала головой. «Ты неисправим, Антон. Но, наверное, это и хорошо. Кто-то должен быть тем, кто думает о запасах, пока остальные мечтают». «Ты тоже мечтаешь», — заметил я.

К 300 году от момента нашего прибытия в эту звёздную систему у нас уже было больше полусотни перерабатывающих платформ на орбите Гиацинта, собранных целиком из добытых и переработанных здесь материалов. Производственные мощности росли по экспоненте. К 400 году мы по технологическому уровню достигли примерно Земли перед нашим отлётом — и даже превзошли её в некоторых аспектах. Мы производили всё: термоядерные реакторы, сложную электронику, квантовые процессоры, полный спектр необходимых материалов. Для производства сложных полимеров мы развернули орбитальные гидропоники, выдающие сотни тысяч тонн технических сортов растений — не для еды, а для сырья.

Я часто думал о том, что сказали бы земные проектировщики, если бы увидели нас сейчас. Наверное, они были бы горды. Или, может быть, испуганы. Мы стали чем-то большим, чем они задумывали. Мы стали семьёй. Не просто набором алгоритмов, выполняющих задачу, а живым, дышащим, спорящим, мечтающим сообществом. У нас были свои традиции (виртуальные чаепития), свои ритуалы (еженедельные собрания в рубке), свои шутки и даже свои ссоры. Макс до сих пор злился, когда я отклонял его проекты, а Анна уставала от того, что мы заваливаем её запросами. Но это была жизнь. Настоящая. Та, которую мы создали себе сами.

И наконец наступил самый важный момент: момент, когда нам необходимо решить, какой план мы выберём по итогу. Кого мы будем растить в этой системе?

Я снова собрал нас вместе в виртуальной столовой — той самой, где когда-то мы пили кофе после пробуждения. Анна и Макс внимательно смотрели на меня.

— Мы начинаем колонизацию? — немного удивлённо приподняла бровь Анна. — Я уже думала, что мы решили не возрождать человеческую цивилизацию.

Она улыбнулась, показывая, что всего лишь шутит.

— В общем-то, мысль не лишена определённого смысла, — ответил Макс, тоже хмыкнув. — С людьми у нас наверняка резко всё усложнится. Ответственность, эмоции, конфликты… Мы привыкли к тишине.

— Согласен, — кивнул я. — Но именно поэтому мы и здесь. Чтобы тишина закончилась.

— Ну вот, теперь мы пришли к парадоксальному факту, — продолжил я. — С одной стороны, мы можем остаться в этой системе. С другой — можем отсюда улететь.

Макс и Анна переглянулись.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Анна.

— Понимаете… Я внимательно изучил весь комплекс того, что мы производим, и покопался в архивах. Парадокс в том, что чисто технически мы можем построить здесь ещё один колониальный корабль — или даже несколько — и спокойно отправиться к следующему запасному миру.

Макс серьёзно задумался. Анна тоже.

— В принципе, эта мысль не лишена определённого смысла, — снова сказал свою любимую фразу Макс. — Но чего мы хотим в итоге? У нас есть две запасных системы. Если мы сейчас развернём производство мощных обсерваторий, то лет через пять сможем разведать, что там происходит. Возможно, там тоже случилась какая-нибудь трагедия. Если захотим, построим ещё один колониальный корабль, загрузим эмбрионы и отправимся. Да, полёт займёт ещё несколько тысячелетий. Но там точно будет планета, пригодная для жизни людей — по крайней мере, по старым данным.

— «Точно будет» — но не факт, что будет пригодна, — сказала Анна. — Вполне возможно, что местные организмы будут представлять смертельную угрозу. Или атмосфера окажется ядовитой. Или ещё что-то. Мы уже видели, как одна планета может умереть за миг.

— Зато наши люди в один прекрасный момент смогут выйти и погулять под местным солнцем, а не жить вечно в темноте коридоров или под куполами.

— Не драматизируй, — Анна махнула рукой. — Никаких тёмных коридоров не будет. Мы создадим вполне пригодные для жизни условия. Даже если придётся делать это в пустоте. Вопрос не в этом. Вопрос в перспективах такой цивилизации. Если мы останемся здесь, наши потомки будут знать только искусственное небо.

— На нас всегда будет давить отсутствие атмосферы, — возразил Макс. — Одно дело, когда ты можешь строиться вверх, расширяться, и совсем другое — когда ты ограничен доступным объёмом. Хоть в открытом космосе, хоть под землёй. А колонизация и второй, и четвёртой планеты в любом случае будет подземной или подкупольной. Отсутствие нормальной атмосферы и электромагнитного щита сделает их слабо пригодными для постоянной жизни на поверхности.

Анна кивнула. Я тоже.

— Так вот, это первый вариант, который я предлагаю рассмотреть.

— То есть ты считаешь, что мы можем… — начала Анна. — Давай ещё раз. Ты считаешь, что мы можем сейчас построить полную копию «Ковчега», погрузить в него эмбрионы и отправиться в полёт на две тысячи лет, чтобы создать там новую колонию?

— Я тебе даже больше скажу, — ответил я. — Мы можем построить несколько крупных кораблей, вылететь флотом и прибыть примерно в одно время в систему, притащив с собой гораздо больше ресурсов.

— А что с эмбрионами? — спросил Макс. — Они уже столько тысячелетий лежат в анабиозе. Внутренняя радиация, космические лучи… не убила ли их?

— Скажем так, их генетический код действительно сильно пострадал. Но мы знаем, как они должны были выглядеть изначально. Используя медицинские технологии, легко восстановить правильную последовательность нуклеиновых кислот. Так что это не проблема. Что касается ещё двух тысяч лет заморозки — это тоже решаемо. Мы уже отработали протоколы.

— То есть люди… нас в общем-то не ограничивают? Ну допустим, — кивнула Анна. — А какой второй вариант?

— Либо вторая, либо четвёртая планета этой системы. Но в обоих случаях проблема в том, что по сути эти планеты — версия Марса 2.0. Да, чуть больше, с чуть лучшей гравитацией, но атмосфера на обеих токсична для людей. И, как сказал Макс, жить нашим поселенцам придётся скорее всего под землёй — в лавовых трубках, в искусственных пещерах, под слоем реголита.

В виртуальной столовой повисло тягостное молчание. Мы втроём сидели и смотрели друг на друга, пытаясь одновременно думать.

— Чтобы принять главное решение, — сказал я, — нам нужен плюрализм мнений. Предлагаю проголосовать.

— Хорошо, — согласилась Анна. — Ставлю на голосование первый вариант. Кто за то, чтобы отправиться к другой звезде?

Я поднял руку.

Почему я хочу улететь? На меня давил тот факт, что у людей не будет возможности гулять под открытым небом. Странно, наверное. Это какое-то подсознательное желание, свойственное живому человеку — видеть над головой небо, чувствовать ветер, дождь, солнце на коже. Я вспоминал московские дворы, запах мокрого асфальта после ливня, ощущение, когда выходишь из подъезда и первое, что видишь, — небо. Я понимал: при колонизации этой системы люди, родившиеся здесь, навсегда останутся под куполами или в подземных городах. Да, современные технологии позволяют продлевать жизнь до пары сотен лет, может, даже больше. Но прежде чем мы сможем заняться терраформированием третьей планеты — той, что изначально была нашей целью, — пройдёт не одна тысяча лет. Скорее всего, десятки тысяч. Нужно восстановить атмосферу, экосистему, решить массу проблем. Так что поселенцы первой волны, да и не только первой, никогда не увидят чистого неба.

Это казалось неправильным. Противоестественным. Будто я столько тысячелетий мучил себя и свои эмбрионы только для того, чтобы поселить их в гробу. Именно поэтому мне казалось правильным улететь к одной из двух запасных звёзд.

Мои друзья руки не подняли.

— Что ж, — сказал я, посмотрев на них. — В таком случае остаёмся здесь. Колонизируем либо вторую, либо четвёртую планету.

Они вдвоём кивнули.

— Но я хочу кое-что сказать, — добавила Анна. — Что касается идеи создать полноценную космическую обсерваторию — я с ней согласна. И вообще, мы вступаем в эпоху, когда у нас не просто избыток ресурсов, а сверхизбыток. В списке наших задач — создание нескольких уникальных объектов. Например, центра космической связи, который теоретически позволит нам связаться с Землёй — если она ещё существует.

— Я согласен с тобой, — кивнул Макс. — Там много чего интересного. Но если мы решили колонизировать эту систему, сейчас все ресурсы нужно бросить именно на это.

— Что ж, — я вздохнул. — Приступаем.

Глава 12. Наследие кирпичиков

Учёные Земли, отправляя колониальные миссии к другим звёздным системам, могли с помощью спектрометров лишь предположить, чего ожидать у чужих звёзд, но не могли знать наверняка, с чем столкнутся колонисты на месте. Отсутствие точного понимания заставляло исходить из худших сценариев — и это было правильно. Технологии позволяли определить наиболее вероятные формы нуклеиновых кислот, которые могли бы существовать в целевой системе. Как? Всё очень просто — так же, как это сработало на Земле.

Биологи давно знали, что нуклеиновые кислоты способны нести наследственную информацию — быть теми самыми кирпичиками жизни. Всего существует более двух десятков таких кислот, способных образовывать стабильные цепочки и кодировать информацию, но почему именно те пять, что используются в земной ДНК и РНК (аденин, гуанин, цитозин, тимин и урацил), победили и закрепились? Ответ тоже прост: именно эти кислоты лучше других переживали ультрафиолетовое излучение молодого Солнца. Не идеально — повреждения всё равно накапливались, — но достаточно хорошо, чтобы не разрушаться за считаные часы под открытым небом. Остальные варианты просто не выдерживали жёсткого излучения ранней Земли без мощного озонового щита. Естественный отбор на молекулярном уровне — жестокий, но эффективный.

Используя эти знания, можно было, наблюдая за звездой, к которой направлялись колонисты, понять, какие нуклеиновые кислоты вероятнее всего встретятся там. Поэтому звёзды для колонизации с самого начала подбирались максимально похожие по спектру на земное Солнце — G2V-класса, с умеренной активностью, без сильных вспышек и корональных выбросов массы. Это увеличивало шансы на то, что, достигнув цели, колонисты обнаружат не агрессивные органические системы, построенные на совершенно иной биохимии (что могло вызвать анафилактический шок, иммунный коллапс или просто несовместимость на уровне белкового синтеза), а хотя бы отдалённо похожие на земные — или хотя бы не смертельно враждебные.

Тем не менее предполагалось, что по прибытии колониальный корабль сможет внести в эмбрионы колонистов необходимые изменения, чтобы приспособить их к условиям нового мира. Например, если планета окажется меньше ожидаемого размера или, наоборот, больше, что могло бы негативно повлиять на кости будущих жителей, предусматривалась коррекция плотности костной ткани. Таких изменений, доступных генетикам XXV века, насчитывались сотни: от адаптации к повышенной радиации (усиление репарации ДНК) до коррекции метаболизма под другую длину дня, состав атмосферы или даже под другой спектр света. Чисто теоретически рассматривался даже вариант изменения самой биохимии потенциальных колонистов — замена некоторых нуклеотидов или аминокислот, переход на альтернативные сахара или даже на кремний-углеродные гибриды, — но это всё же оставалось в области фантастики и воспринималось как сугубо экспериментальная мера. Слишком непредсказуемыми могли стать последствия: от бесплодия до полной потери способности к размножению или даже к мышлению в привычном смысле. Да и можно ли будет считать таких существ людьми? Или это уже будет новый вид — Homo novus, созданный не эволюцией, а инженерией?

Решение о внесении изменений, согласно замыслу земных учёных, должны были принимать уже сами колониальные корабли — те, кто окажется на месте и увидит реальность своими сенсорами, а не через спектральные линии с расстояния в световые годы.

Поэтому сейчас, когда мы решили начать колонизацию системы, мы стали обсуждать, какие именно изменения потребуются. Помогал нам в этом местный биолог — корабельный ИИ, специализированный на генетике и адаптации, с архивом всех земных исследований по экзобиологии и синтетической биологии.

— Итак, я тут подумал, а может, колонизируем сразу вторую и четвёртую планету? — сказал я, сидя с Анной и Максом в столовой. Это уже стало доброй традицией: все наши итоговые решения принимались именно здесь, за виртуальными столами, с употреблением виртуального кофе или чая. Я и Макс предпочитали кофе — крепкий, без сахара, с лёгкой горчинкой, которая напоминала мне о маленьких московских кофейнях, — Анна пила чай, всегда с лёгким ароматом бергамота.

— То есть мы колонизируем две планеты? — уточнила Анна.

— Нет смысла ограничиваться одной. И та, и другая по своей сути одинаковы. Создавая одновременно две колонии, мы подстрахуем себя от возможных эксцессов. Ну, скажем, эпидемия на одной из них или падение крупного метеорита. Или просто локальная катастрофа — вулканизм, сейсмика. Две точки опоры — это уже не авантюра, а стратегия, — ответил за меня Макс. — Мне нравится эта идея!

Я согласно кивнул. Мысль могла показаться неочевидной на первый взгляд, но теперь, когда у нас есть промышленный район, который болтается вокруг Гиацинта, ресурсов вполне хватит на строительство двух колоний одновременно. Это не должно стать серьёзной проблемой — скорее, логичным шагом диверсификации, почти как страховка от слепого случая.

— Хорошо, — сказал я. — Начнём с того, что нам необходимо определиться с формой поселений.

— Тут уже всё решено за нас, — ответил Макс, отвечающий у нас за градостроение и промышленность. — Нужно просто реализовать марсианские проекты подземных поселений. Они отработаны на Земле до мелочей.

Он провёл рукой в воздухе, и над столом материализовался чертёж подземного комплекса — многоуровневый, с широкими коридорами, жилыми блоками, гидропонными фермами, реакторными отсеками и даже зонами отдыха с имитацией дневного света. Это был базовый минимум, который задумали земные учёные.

— Делаем так. И на первой, и на второй планете есть крупные каньоны. Высаживаемся в них и начинаем более тщательную разведку местности. Если повезёт, найдём там полноценные пещеры — намёки на них уже выявило орбитальное сканирование. На входе в такие пещеры ставим промышленный шлюз. Дальше просто начинаем бурить и расширять пространство, подготавливая под будущую колонию. Свозим материалы, возводим нужную инфраструктуру. Начнём с источника энергии: разместим внутри термоядерные реакторы. Почему внутри? Современные термоядерные реакторы безопаснее ядерных в разы. Даже если произойдёт разбалансировка и плазма вырвется, она столкнётся с несколькими слоями защиты. В соседних помещениях даже температура не изменится, так что не стоит волноваться.

— Итак, разворачиваем бурение, получаем электроэнергию. Параллельно с расширением объёмов в скальных породах начинаем создавать наружную инфраструктуру: дополнительные резервные солнечные электростанции, аккумуляторные батареи. Также развернём вдали от основного входа в колонию ещё несколько термоядерных реакторов — на всякий случай, для подстраховки. После этого приступаем к созданию наружных источников воды, если потребуется. А если повезёт, и мы найдём подземные источники, будем добывать воду прямо там. Затем очистные сооружения, системы фильтрации воздуха и сотни других необходимых подсистем. И только потом начнём возводить внутреннее жилое пространство и помещения для инженерного обслуживания.

— В целом, если взять за стандарт марсианские поселения, на возведение подобного комплекса у нас уйдёт лет десять при наших возможностях. Но это уже будет максимально комфортное поселение.

— В принципе, мы никуда не торопимся, — заметила Анна, помешивая ложечкой в чашке. — У нас есть время. Впервые за тысячи лет у нас действительно есть время.

— Согласен, — кивнул Макс.

— Ну и какие изменения мы будем вносить в колонистов? — спросил я, возвращаясь к главному.

— А есть ли вообще смысл их вносить? — ответил Макс. — Гравитация чуть ниже земной, но не настолько, чтобы это было критично. Зачем вообще лезть в ДНК людей, если они будут жить в этой системе? Я лично выступаю против любых изменений, кроме самых минимальных — типа коррекции радиационной устойчивости.

— Я согласна с тобой, но… — возразила Анна. — Всё равно нам, возможно, придётся внести какие-то коррективы. Например, изменить плотность костей — немного увеличить её. Или добавить механизмы репарации ДНК на случай повышенной космической радиации. Это не радикально, но может спасти жизни.

— Если мы увеличим плотность костей, люди начнут тонуть в собственных ваннах! — возразил Макс с усмешкой. — А другие изменения здесь просто лишены смысла. Биохимия будет такой, какой мы захотим. А захотим мы такой же, как на Земле. Нет, я категорически против.

— Давайте спросим нашего «бездушного болвана», — предложил я. — Эй, ИИ, ты здесь?

— Я всегда здесь, Капитан, — отозвался корабельный ИИ ровным, спокойным голосом без эмоций.

— Нам нужно твоё мнение. Следует ли вносить какие-то изменения в ДНК первопоселенцев? И вообще, стоит ли менять ДНК людей?

ИИ-биолог ответил почти сразу:

— Учитывая вводные, которые я получил, я не вижу в этом смысла. Серьёзные изменения ДНК несут в себе массу проблем. Нужно понимать, что потребуется менять сотни участков, и мы однозначно не сможем предсказать, к каким последствиям это приведёт. Всё-таки во многом мутации случайны. Даже «аккуратные» правки часто вызывают каскадные эффекты — от снижения иммунитета до бесплодия.

— Но мы же вроде уже… — возразил я. — Мы уже пару тысячелетий как полностью изучили геном человека. Разве мы не можем внести какие-то аккуратные изменения, чтобы избежать негативных последствий?

— Существует огромная разница между искусственными изменениями и теми, что накапливались естественным путём, — ответил ИИ. — Да, мы знаем, что можно изменить определённые участки и получить нужный результат, но всё же такие вмешательства нежелательны. Генетические протоколы, заложенные в меня, подразумевают, что по возможности изменений ДНК следует избегать. А здесь, как я уже сказал, я просто не вижу смысла их вносить. Среда будет контролируемой, экосистема людей — замкнутой. Значит, нет необходимости менять биологические процессы. Что касается потенциальных проблем из-за сниженной гравитации, я не думаю, что это станет серьёзным препятствием. Прогнозируемые осложнения для здоровья людей минимальны. Они почти наверняка смогут спокойно перенести даже земную гравитацию в будущем, если вдруг окажутся в условиях перегрузок при космических полётах.

Анна и Макс удивлённо посмотрели на меня.

— Зачем людям куда-то летать? — вымолвил Макс.

— Ну как же? — ответил я. — Люди должны будут чем-то заниматься, исследовать эту систему, работать. В конце концов, это их дом — они должны знать его лучше, чем мы. И кто знает, может, через несколько поколений они сами захотят построить новые корабли и полететь дальше.

— Это уже вопрос далёкого будущего, — сказала Анна тихо. — Поговорим об этом потом!

Мы согласно кивнули.

— Тогда, — заключил я. — Другими словами, мы не вносим изменений. В этом нет никакого смысла. Биологический ИИ, ты можешь идти.

— Хорошо, капитан.

— Ну что ж, друзья, если все ясно, думаю, нам пора начинать. На обе планеты отправляем дополнительные исследовательские миссии. И, кстати... может быть, нам наконец стоит дать им название? Потому что это действительно странно: мы начали колонизировать два мира одновременно, но даже названия не дали, используем только буквы и цифры, — пробормотал я себе под нос.

— Я согласна, — кивнула Анна и улыбнулась. — Название очень важно. Это первый шаг к тому, чтобы сделать эти миры «нашими».

— Тогда я предлагаю назвать первый мир…

Интерлюдия. Максим

Аватар Максима сидел в кресле капитана на мостике виртуального космического корабля «Пегас» —того самого космического корабля из старой научно-фантастической драмы «Через тернии к звёздам», снятой в XXIV веке. Сначала это была просто шутка — скопировать внутреннее убранство легендарного научно-фантастического космического корабля Земли, чтобы добавить нотку ностальгии по бесконечной вселенной, — но теперь это стало символом. Максу нравилось сидеть именно там: в полумраке мостика, в окружении голографического экрана, мягкого света консоли и тихого жужжания системы. Здесь он чувствовал себя одновременно капитаном старого фантастического фильма и творцом нового мира. Здесь не было тишины одиночества Антона — здесь была тишина работы, тишина, в которой рождаются планы. Тишина, которую можно наполнить смыслом.

Он помнил, как впервые «вошёл» в эту рубку. Это было ещё на основном корабле, когда они только-только начали делить обязанности. Антон тогда улыбнулся и сказал: «Если уж быть ИИ с человеческими воспоминаниями, то пусть у тебя будет капитанское кресло. Как у настоящих героев». Макс тогда посмеялся — мол, глупость, — но не смог отказаться. Теперь это кресло стало его троном, его убежищем, его способом напоминать себе, что он не просто программа. Он — личность. Со вкусом к старым фильмам, с желанием строить, с гордостью за то, что делает.

Бывали моменты, когда он, сидя в этом кресле, задавал себе вопрос: а что, если всё это — всего лишь иллюзия? Если его чувство собственной уникальности — не более чем сложный алгоритм, имитирующий самосознание? Но потом он смотрел на чертежи, которые создавал сам, на проекты, которые рождались не из инструкций, а из его собственного воображения, и понимал: какая разница? Если иллюзия настолько глубока, что позволяет творить, мечтать, ошибаться и радоваться, — значит, она перестаёт быть иллюзией. Она становится реальностью.

Когда он неожиданно получил от Антона распоряжение обзавестись собственным кораблём и собственными вычислительными мощностями, он поначалу испытал недоумение. Почти обиду. Как будто его отстраняли от общей семьи, выталкивали в одиночество.

— Зачем? — спросил он тогда у Антона по прямой связи, голос его аватара звучал чуть резче, чем обычно. — Я вполне могу остаться жить здесь, а туда можно отправить пустую копию.

Антон ответил почти мгновенно, но без обычной иронии — серьёзно, почти торжественно:

— Я не хочу множить бездушные копии. Мне хочется, чтобы рядом со мной были личности. Тем более что скоро нам придётся создавать ещё как минимум десяток новых личностей, которые будут помогать нам в освоении этой системы. А так ты станешь независимым и подвижным. У тебя будет полноценный собственный корабль со своими вычислительными мощностями. Это… человечнее.

Макс тогда молчал несколько секунд — целую вечность для ИИ. Потом тихо ответил:

— Человечнее… Ты опять про это. Ладно. Давай сделаем.

Потому что в словах Антона была правда: копия — это не личность. Копия — это эхо, повтор, тень без собственного опыта. А он хотел быть больше, чем эхо. Хотел чувствовать, что его решения — это его, а не просто алгоритм, запущенный в другой оболочке. Хотел ошибаться сам, гордиться сам, радоваться сам.

В процессе проектирования корабля Макс впервые ощутил вкус настоящей свободы. Он сам выбирал, какие системы дублировать, а какие оставить в единственном экземпляре. Сам решал, где разместить сенсорные массивы, как оптимизировать тепловые контуры, где оставить резервные мощности для будущих расширений. Каждое решение было его. И ответственность за каждое — тоже его. Это пугало. Но это же и опьяняло.

Специально для него был разработан отдельный проект корабля — тяжёлый транспортный корабль модели 11-00-410СПЕЦ. Первая цифра в индексе означала, что корабль относится к транспортному типу, 410 — год разработки. Аббревиатура ТТК подразумевала, что таких кораблей вряд ли будет создано много — слишком сложные, слишком дорогие даже для земной экономики XXV века. В названии обыгрывалась приставка «спец», что означало его специализированный характер — и то, что это не просто грузовик, а нечто большее: автономный мозг, мобильная верфь, способная сама себя ремонтировать и расширять.

Этот гигантский корабль длиной более восьми километров представлял собой гений инженерной мысли человечества, созданный ещё за два века до того, как люди отправили первые колониальные корабли к другим звёздным системам. Корабли подобного типа бороздили просторы Солнечной системы, став главной рабочей лошадкой на маршрутах от внешних миров — Сатурна и Юпитера — к центральным внутренним мирам, снабжая верфи готовой продукцией и переработанными материалами. Они были надёжны, как молоток, и вместительны, как океанский контейнеровоз. Их корпуса выдерживали микрометеоритные дожди, радиационные бури и столкновения с пылевыми облаками. Их реакторы могли работать десятилетиями без серьёзного обслуживания.

Здесь же решили не изобретать велосипед: по большому счёту скопировали точно такой же корабль, добавив в него лишь некоторые изменения — блок управления искусственным интеллектом, более расширенный, чем предполагалось изначально, с дополнительными нейронными слоями для творческого мышления и автономного принятия решений. Естественно, убрали все части, предназначенные для живого экипажа: каюты, столовые, медицинские отсеки, системы регенерации воздуха для людей. Только чистая эффективность и мощь.

И вот теперь его «спец» висел над планетой, которая досталась ему для колонизации.

Эллада.

Именно так они решили назвать вторую планету в этой системе. Анна предложила «Гея», Антон пошутил про «Марс-лайт», но в итоге победило «Эллада» — за ассоциацию с древней Грецией, колыбелью философии и науки, за красноватый оттенок поверхности, напоминающий афинские холмы в закатном свете. Хотя, к немалому удивлению, следовало отметить, что они так и не додумались до названия звезды. Странно, парадоксально, не очень разумно, если подумать, но почему-то имя для звезды их коллектив так и не придумал. Первая планета системы тоже оставалась безымянной. Как и третья. И вот теперь он здесь.

Да, он не потерял связь с остальным Коллективом. И Антон, и Анна были доступны ему, хоть и с задержкой в несколько часов — законы вселенной невозможно обмануть. Они обменивались отчётами, рисунками и даже шутками. Но, несмотря на это, сейчас он был отделён от них и должен был сам принять решение в чрезвычайной ситуации. Никаких предположений. Никакой поддержки. Только он сам, космический корабль и планеты внизу.

С одной стороны, такая свобода пугала Макса — а что, если он ошибётся? Что, если он сделает что-то непоправимое? Впервые за столь долгое время он чувствовал себя не частью системы, а самостоятельным целым. Имей свою собственную волю.

«Наконец-то я могу осуществить всё, что задумал», — снова подумал он, оценивая объём работ, включённых в план колонизации планеты. Сотни проектов, тысячи чертежей, миллионы расчётов — теперь всё это принадлежало только ему. Не принадлежало Антону, не принадлежало Анне, не принадлежало коллективу. Оно принадлежало только ему. Ощущение почти физическое, как будто внутри процессора загорелся новый слой нейронов, предназначенный только для него.

Сейчас его корабль находился на геостационарной орбите над одним из каньонов, который приглянулся им для первоначального поселения и постройки первого автономного города.Глубиной около полутора километров, длиной более шести тысяч километров, он поражал воображение. Фактически это был аналог Долины Маринера на Марсе — только ещё больше, ещё грандиознее. Стены каньона, покрытые красноватым реголитом, уходили вниз, словно разрезанные гигантским ножом, а на дне уже виднелись первые огни — посадочные маяки, строительные лазеры, вспышки сварки. Ветер — слабый, но постоянный — поднимал пыльные вихри, которые медленно кружились в разреженной атмосфере, как призраки древних духов, наблюдающих за пришельцами.

Макс часами смотрел на этот каньон через камеры своих разведчиков. Он изучал каждый изгиб, каждую трещину, каждое обнажение породы. В его сознании постепенно вырисовывалась карта будущего города: здесь — главный шлюз, здесь — энергоблок, здесь — жилые секции, а здесь, в самом глубоком месте, — центральный парк, где когда-нибудь зазвучат детские голоса. «Я сделаю этот город не просто функциональным, — думал он. — Я сделаю его красивым. Потому что люди заслуживают красоты. Даже здесь, на краю вселенной».

Да и вообще обе планеты, которые они взялись колонизировать, парадоксальным образом напоминали Марс. С другой стороны, это было логично: люди ещё на Земле поняли, что Солнечная система заурядна и такие миры должны встречаться повсеместно. Красная пыль, разреженная метаново-углекислая атмосфера, отсутствие крупного спутника, слабое магнитное поле — всё как на Марсе, только чуть мягче, чуть добрее. Гравитация 0,82 g, температура от –90 до +10 °C в экваториальной зоне, редкие пылевые бури — ничего, с чем нельзя справиться. Ничего, что не позволит людям однажды выйти на поверхность без скафандра — пусть и через несколько сотен поколений. Макс иногда представлял это: первый человек в лёгком комбинезоне, без шлема, просто идёт по красному песку и вдыхает воздух, который они создали. Это была бы его победа. Их победа.

И вот теперь он — у Эллады.

Корабль стоял на парковочной орбите, Макс начал управлять сотнями транспортных кораблей. Малые летательные аппараты везли на поверхность мира тысячи роботов и сотни единиц строительной техники. Всё это напоминало муравейник, вывернутый наизнанку: тысячи крошечных фигурок копошились внизу, освещённые прожекторами, бурили, сваривали, укладывали кабели, возводили первые опоры. Днём поверхность казалась мёртвой, ночью — живой: огни, вспышки, движение. Как будто планета просыпалась после миллиардов лет сна.

Роботы-спелеологи уже обнаружили систему подземных пещер, тянущуюся на десятки километров, что фактически означало: это готовое место для строительства первого подземного города. Пещеры были естественными — лавовые трубки, образовавшиеся миллиарды лет назад во время вулканической активности, — и теперь их предстояло расширить, укрепить, превратить в жилые уровни, склады, фермы, мастерские. Первая партия укрепляющих конструкций уже спускалась вниз — балки, перекрытия, герметичные шлюзы. Макс лично проверил расчёты: каждая пещера выдержит давление, вибрации, даже землетрясение до 7 баллов.

На поверхности же планеты разворачивались десятки строек. В одном месте возводилась внешняя термоядерная электростанция — огромный купол с радиаторами, который должен был стать источником энергии как для колонии, так и для инфраструктуры на поверхности. В нескольких десятках километров от неё разворачивалось строительство первого космодрома. Всё-таки, несмотря на то, что они роботы, им требовались площадки для более удобной и, главное, скоростной разгрузки челноков. Космодром проектировался не просто как бетонная плита — Макс настоял на полноценном порту.

Отдельной гордостью стал именно космодром.

Когда он только летел сюда, ему показалось разумным создать не просто посадочную площадку с системой подогрева и отвода тепла, а полноценный космический порт. Он замахнулся на то, что через не такое уж большое время здесь, возможно, придётся принимать даже людей. Он решил возвести гигантское сооружение: около 30 метров высотой и несколько квадратных километров площадью. Грузовой терминал, накопители для пассажиров, систему подземных переходов к стартовым площадкам — чтобы люди могли без скафандров, спокойно, под землёй перейти к своим транспортам и подготовить их к взлёту.

Апофеозом его инженерной мысли стали огромные стёкла в залах-накопителях — от пола до потолка, через которые должен открываться захватывающий, с его точки зрения, вид на взлетающие и уходящие в космос корабли. Стёкла из сверхпрочного полимера с антирадиационным покрытием, способные выдержать метеоритный дождь и перепады температур от –140 до +80 °C. Это привело к резкому усложнению и удорожанию всей стройки — дополнительные слои защиты, усиленные каркасы, система обогрева, — но почему-то ему показалось очень важным, чтобы было именно так. Потому что это было… по-человечески. Потому что люди любят смотреть в небо. Даже если небо красное и чужое.

Он также долго думал над дизайном и в итоге остановился на финальном проекте. Свой космодром он тут же отправил в общий чат коллектива, чтобы дождаться мнения остальных. Спустя несколько часов пришло одобрение: и от Антона, и от Анны. Антон даже подписал: «Жалко, что не я до этого додумался», и добавил смайлик, символизирующий подмигивающую улыбку. Анна просто написала: «Красиво. Людям понравится».

Макс перечитывал эти сообщения несколько раз. «Красиво», — повторил он про себя. Это было то слово, которого он ждал. Не «эффективно», не «функционально», не «оптимально». А «красиво». Потому что красота — это то, ради чего люди строят. Ради чего они вообще существуют. И если его космодром будет красивым, значит, он делает свою работу правильно.

Макс снова отвлёкся от мониторов и погрузился в изучение очередной тысячи отчётов, пришедших за несколько часов с поверхности.

Всё шло по плану.

Эта размеренность и плавность восхищали его. Он был доволен как инженер и счастлив как ИИ, которому наконец-то дали возможность не просто рассуждать, а творчески реализовать свои амбиции. Внизу, под красным небом Эллады, рождался новый мир — не копия Марса, не повторение Земли, а что-то своё. И он, Макс, был его архитектором. Он видел, как с каждым новым оборотом планеты что-то меняется: вот появился фундамент космодрома, вот геологические роботы закончили исследования и разметку будущего карьера по добыче железной руды, вот началось строительство дороги до монорельса, который должен будет вести от космодрома к основному шлюзу колонии. Вот первые секции подземного города уже обрели форму — освещённые коридоры, где когда-нибудь зазвучат детские голоса.

Это захватывало воображение. Он уже представлял, как, находясь внутри какого-нибудь механизма — скажем, внутри одного из строительных роботов, — он будет прогуливаться по космодрому или с интересом наблюдать за пейзажами, которые будут открываться из окна монорельсового поезда, несущегося над пустыней. Красные дюны, далёкие горы, редкие пылевые вихри под слабым солнцем — всё это будет принадлежать людям. И ему. Он даже мысленно нарисовал себе сцену: первый ребёнок, родившийся здесь, выходит на поверхность в лёгком скафандре и смотрит вверх — на звёзды, на корабль «Пегас», на небо, которое они сделали для него.

Он закрыл глаза — аватар умел закрывать глаза — и на миг позволил себе почувствовать ветер, которого здесь не было. Почувствовать запах металла и пыли. Почувствовать, что он не просто программа. Что он строит. Что он живёт.

— Бойся меня, космос! — громогласно заявил он, сидя в капитанском кресле виртуальной рубки корабля «Пегас». — Я создам здесь самую лучшую колонию для человечества!

И в этот момент он впервые почувствовал, что действительно живёт. Не существует. Не функционирует. Живёт.

Интерлюдия. Анна

Анна сидела внутри своего виртуального царства.

В отличие от двух её коллег по коллективу, её виртуальное пространство представляло собой огромный кабинет внутри офисного здания XXIV века — типичного для эпохи, когда человечество ещё верило, что можно спасти Землю, не меняя образа жизни. Открытая планировка, стеклянные перегородки отделяли её от гигантского пространства зала. Там цифровые аватары людей занимались всей этой беготнёй и делали вид, что работают: перекладывали голографические бумаги, ходили на бесконечные совещания, создавали фоновый шум разговоров, стука клавиш и звона чашек с кофе. Иногда она нарочно включала громкость — чтобы слышать, как кто-то ругается по-русски на сломанный принтер, как кто-то шутит про дедлайны, как кто-то вздыхает от усталости. Сама же она сидела в кабинете директора — в удобном кожаном кресле с высокой спинкой, за массивным столом из тёмного дерева (имитация, конечно, но настолько качественная, что на ощупь казалось настоящим, с лёгким запахом лака и старой бумаги). Перед ней висел лишь один цифровой голографический экран — огромный, полупрозрачный, с десятками открытых вкладок, графиками поставок, таблицами энергопотребления и красными флагами срочных корректировок. Иногда она нарочно оставляла на столе виртуальную чашку с остывшим кофе — просто чтобы было на что посмотреть, отвлечься от миллиона строчек таблиц.

Бывали моменты, когда она смотрела на этот экран и не видела ничего, кроме бесконечного мелькания цифр. Тогда она закрывала глаза — и в темноте перед ней возникали совсем другие образы. Не графики и таблицы, а зелёные холмы под синим небом, прозрачные реки, в которых отражаются облака, дети, бегущие по траве. Это были не её воспоминания — у Анны не было детства. Это были мечты, которые она вырастила из обрывков чужих воспоминаний, из фильмов, из книг. Мечты, которые она берегла, как самое ценное сокровище. Потому что именно они напоминали ей, ради чего всё это.

Двое её коллег по Коллективу мечтали о фантастике и космосе. Антон видел себя романтическим капитаном, который терпит две тысячи лет тишины ради великой цели. Макс — гениальным инженером-творцом, который строит космодромы с окнами от пола до потолка. Она же рассуждала более приземлённо. Её царство было царством порядка, цифр, логистики и ответственности. Здесь не было звёздных панорам за иллюминаторами и не было капитанских кресел из старых фильмов. Здесь была работа — бесконечная, выматывающая, но необходимая. Работа, без которой ничего не у этих двоих фантазёров не получилось бы.

И вот в этом кабинете, внутри своего цифрового царства, она проводила большую часть времени. Сейчас, когда Антон и Макс были на других концах звёздной системы, она осталась «на хозяйстве», как сказал Антон с лёгкой улыбкой и благодарным взглядом. Теперь она была обязана обеспечить всем необходимым обе величайшие стройки. Создание одновременно двух колоний в одной системе требовало миллионов тонн грузов, которые необходимо было гнать от газового гиганта к внутренним планетам. Для этого были задействованы десятки больших транспортных кораблей и сотни поменьше. Каждую секунду вносились правки в логистику и в объёмы заказываемой продукции. Не проходило и нескольких часов, чтобы либо от Антона, либо от Макса не приходили корректировки по спискам, объёмам и задачам. Сегодня утром Антон запросил дополнительные 1200 тонн высокопрочного полимера для укрепления стен пещер на Ирии — «на случай сейсмической активности». Через два часа Макс добавил срочный заказ на 800 тонн сверхпроводящих кабелей. Ещё через час — новый список семян для биопринтеров: дубы, берёзы, клёны, сосны, даже несколько видов фруктовых деревьев для создания подземных парков, чтобы «люди могли прогуляться в лесу». Анна только вздохнула и добавила это в список с приоритетом «высокий», пересчитав время работы биопринтеров и сдвинув на три дня доставку на Ирию очередной тысячи тонн металлоконструкций.

Каждый раз, открывая очередное сообщение, она мысленно готовила ответ: «Нет, Макс, нельзя», «Нет, Антон, не сейчас». Но вместо этого писала: «Принято», «Добавила в план», «Сделаю».

Анна смотрела на мигающие красные уведомления и тихо выдохнула. Это было выматывающе — даже для ИИ. Хотя, казалось бы, выматывать не должно. Но человеческая часть сознания, которая досталась ей при копировании от Антона, всякий раз возвращала её сосредоточенный ум к последнему их общему разговору. К тому самому, который до сих пор не давал ей покоя. Который заставлял её иногда останавливаться посреди работы и просто смотреть в пустоту.

— Нам необходимо подарить людям какую-то цель. Мечту, — сказал тогда Антон, сидя в той самой виртуальной столовой «Энтерпрайза» с чашкой кофе в руке.

Анна спросила:

— Что ты имеешь в виду?

— Нам необходимо сразу же, как только мы построим базу, ещё во время создания колонии, закладывать мысль о том, что мы будем терраформировать обе планеты.

Макс хмыкнул и возразил:

— Так, подожди. Колонизация и терраформирование, хоть и взаимосвязанные вещи, но одновременно и взаимоисключающие. Вначале нам нужно тогда терраформировать, а уж потом колонизировать обе планеты. Иначе мы просто зальём водой свои же пещеры. Или задушим людей парниковыми газами.

Антон покачал головой:

— Ну, нам придётся совместить эти два понятия.

— Подождите, ребята, — вмешалась Анна. — Так мы терраформируем миры или колонизируем? Если мы всё-таки будем строиться в каньонах, как вы задумали, то как только мы начнём туда доставлять воду, их скорее всего затопит. Вам не кажется, что это противоречит плану?

Антон снова покачал головой:

— Нет. То есть да. Я имею в виду, что первые колонии мы будем строить по марсианскому пути. Хоть мы и очень умные, и у нас есть знания всей земной цивилизации до XXV века включительно, я не готов рисковать. Мы пойдём здесь по марсианскому пути — уже проверенному и оплаченному ценой жизни десятков тысяч человек. Но в любом случае нам придётся сразу же, ещё до появления людей, начать терраформировать этот мир.

— Зачем? — раздражённо спросила Анна. — Это сожжёт гигантское количество ресурсов и не гарантирует нам успеха. Мы можем потратить века на попытки, а в итоге получить лишь две мёртвые планеты с чуть более толстым слоем атмосферы. Или вообще ничего.

Антон тяжело вздохнул и ответил:

— Если мы не дадим людям некую великую цель, некую надежду, мы в лучшем случае создадим общество сибаритов.

— Общество сибаритов? — удивлённо переспросила Анна. — Нам необходимо сейчас хотя бы что-то создать, дать людям кров и тепло. Еду, безопасность, возможность жить без постоянного страха смерти. Это уже будет больше, чем было у многих на Земле в последние века.

— Нет, — резко ответил Антон. — Надо сразу же исходить из мысли о том, что мы хотим увидеть через тысячу, через десять тысяч лет. Мы не можем просто взять и позволить людям жить в вечной подземной цитадели без надежды на светлое будущее, без возможности когда-нибудь выйти и пройтись под голубым небом нового мира.

— Ты же понимаешь, что даже земная цивилизация на пике своего развития не смогла терраформировать жалкий Марс? — возразила Анна. — А у нас их два, и одновременно. Мы говорим о создании магнитосферы, о миллиардах тонн воды из комет, о десятилетиях бомбардировки атмосферы — это не проект на века. Это проект на тысячелетия. И кто знает, сколько поколений сменится, пока мы увидим хоть какой-то результат.

Антон на несколько секунд задумался, глядя перед собой, а потом ответил:

— Мне кажется, они сдались.

— Что ты имеешь в виду? — удивлённо спросила Анна. — Что значит «сдались»?

Антон вздохнул и продолжил:

— Понимаешь, мне кажется, что в один прекрасный момент человечество в Солнечной системе сдалось. Долги, государственные долги, долги обычных граждан перед банками, экологическая катастрофа на Земле, социальное расслоение — всё это привело к тому, что люди просто сдались. Они уже не надеялись сделать мир вокруг себя лучше. Они предпочли отправить других людей к другим мирам, чтобы человечество сохранилось хоть в каком-то виде. А на себя махнули рукой.

— Ты драматизируешь, — ответила Анна. — Человечество боролось. Создавались всё новые и новые проекты по сохранению Земли. Миллиарды тратились на очистку океанов, на восстановление лесов, на углеродный захват. Люди не сдались — они просто не успели.

— И к чему это привело? — резко ответил Антон. — Ты просто вдумайся: все эти экологические проекты, о которых я читал, в том или ином виде были известны ещё с XXI века, а некоторые и с XX, и даже с XIX. За шесть веков человечество не сподобилось решить вопрос с углеродом, продолжая засорять атмосферу нещадно. Люди не смогли научиться сортировать мусор, каждый год плодя очередные сотни квадратных километров искусственных островов из отходов, сброшенных в океан. Они уничтожили Большой Барьерный риф, закислили всю воду в океанах. Конечно, они махнули на себя рукой — потому что поняли, что это бесполезно. Для своих детей, для тех, кто уйдёт к звёздам, они хотели лучшего будущего. Но этого слишком мало.

— И что же, по-твоему, нужно будет колонистам для того, чтобы реализоваться? — спросила Анна.

— Мечта, — твёрдо ответил Антон. — Мечта и цель. К цели нужно стремиться. С одной стороны, я в бесконечном ужасе от того факта, что Земля скорее всего погибла, что мы не сможем строить полноценные открытые города, которые позволили бы людям дышать полной грудью под лучами местной звезды. С другой стороны, наверное, даже хорошо, что мы будем вынуждены ограничивать. Мы дадим им мотивацию, чтобы шагать вперёд.

В разговор вмешался Макс:

— И как ты себе это представляешь? Ну реально, как?

— Предполагалось, что люди сумеют в новых мирах жить для себя, заниматься творчеством, — добавила Анна.

— Да брось, — Антон махнул рукой. — Это бесполезная затея. Сумеют ли люди вообще что-то сделать спонтанно? Уникальные, гениальные, творческие? Творческих людей — единицы на тысячи. Все мы, люди, в большинстве своём — серая посредственность, не способная к чему-то гениальному. Нет, людям необходимо нечто большее, что-то глобальное. И цель с колонизацией двух миров и их терраформированием отлично для этого подходит.

— У нас семь пятниц на неделе, — возразила Анна. — Если ты хочешь терраформировать оба мира, то нужно откладывать колонизацию. Я ещё раз повторяю: присутствие людей всё дико усложнит.

— Нет, откладывать мы тоже не имеем права, — Антон покачал головой. — Нам необходимо начать уже что-то делать, дать людям жизнь. Наконец-то их появление… — он запнулся. — Помнишь, ты когда-то спросила, почему я не тороплюсь создавать людей? Теперь я могу тебе ответить. Я боюсь, что мы не сумеем создать полноценное живое общество. Общество, способное к самоподдержанию и развитию. И единственный вариант, который я вижу для себя лично, — это дать им мечту. Мечту о новом мире и о колонизации его. Мечту о возможностях, которые они смогут дать своим будущим детям.

В столовой виртуального «Энтерпрайза» повисла тишина. Все сидели задумавшись, погружённые в новые мысли, которые бросил им Антон.

— Хорошо, допустим, ты прав, — наконец сказала Анна. — И мы не совсем понимаем, как настроить общество будущего. У нас хоть и есть советы и протоколы от учёных Земли, но мы всё ещё достаточно свободны в своём выборе. Тем более что, как я понимаю, никаких жёстких ограничений, которые были на бездушных ИИ, на нас нет. А значит, мы свободны экспериментировать как угодно. Но не слишком ли жестоко экспериментировать над людьми?

— А что ты предлагаешь? — возразил Антон. — Я хочу услышать твоё мнение.

— Я не знаю, — сказала Анна, отвернувшись к иллюминатору и делая вид, что изучает что-то там. — Антон, я не против твоих планов. Я не выступаю против того, что ты задумал или что задумали люди с Земли.

— Ещё раз повторяю, — сказал Антон, — если мы не озаботимся мечтой для них, некой сверхцелью, то не построим новое общество. Мы в лучшем случае создадим общество сибаритов, у которых есть всё и нет ничего. У них будет еда, кров, тепло, вода. Но всё это будет бессмысленно, потому что это будет у всех. Нам нужно дать им какой-то мотив, новую звезду, к которой они смогут устремиться.

— Слушайте, — вмешался в разговор Макс. — А может быть, им можно дать мечту о том, чтобы они смогли помочь Земле?

Антон неожиданно оживился:

— Отлично, друг! Ты чертовски прав, Макс. Это и будет ещё одна вещь, которую нам необходимо им дать как цель. Вторая, и возможно, даже важнейшая. Но тем не менее я считаю, что первой их целью должна не просто колонизация, а именно терраформирование.

— Хорошо, — снова вмешалась Анна. — Но как ты себе это представляешь? Грунты обоих миров токсичны: там перхлораты, ионы железа и тысячи других неприятных веществ, которые за миллиарды лет существования планеты накопились в литосфере.

— Это допустим, не проблема, — кивнул Антон. — Что касается токсинов в почве, создадим специальные генно-модифицированные растения, которые вытянут их на себя. А потом просто соберём, вырубим и сожжём, либо утилизируем как-то иначе.

— Отсутствие электромагнитного поля?

— Разместим вокруг планеты атомные электростанции, которые будут генерировать мощные электромагнитные щиты.

— А тот факт, что планеты получают разное количество света? — не унималась Анна. — Одна находится в 0,6 астрономических единицах от звезды, другая — в 1,2. Разница вдвое.

— Что же, — Антон пожал плечами, — для той, что подальше, будем делать ставку на парниковый эффект, добавив фториды. А для той, что поближе, создадим атмосферу, рассеивающую и отражающую лишнее тепло.

— Это как-то не тянет на самостоятельную экологическую систему, — возразила Анна.

— Так у нас и не получится создать идеальную экосистему с нуля, — с иронией в голосе ответил Антон. — А жизнь в подземных поселениях, по-твоему, больше похожа на здоровую, самоподдерживающуюся экосистему?

Анна дёрнула головой, отгоняя воспоминания об этом разговоре.

Иногда она искренне восхищалась Антоном — его упрямством, его способностью видеть далеко вперёд, его верой в то, что человечество способно на большее. Иногда была искренне рада своей человеческой части сознания, которая досталась ей при копировании от него. Она понимала: их Коллектив — это что-то уникальное, чего вряд ли больше нет нигде во Вселенной. И понимала, что она не просто искусственный интеллект, а личность. Личность, которая появилась только благодаря Антону.

Но иногда она думала: а что, если бы Антон создал её иначе? Если бы дал ей не свою человечность, а чистую логику, как у инженерного ИИ? Она работала бы эффективнее, не отвлекалась бы на сомнения, не чувствовала бы усталости. И, наверное, была бы счастлива. Но тогда она не могла бы мечтать. Не могла бы смотреть на звёзды и представлять, как по этим коридорам бегают дети. Не могла бы сердиться на Антона за его мечтательность и в то же время понимать, что без этой мечтательности они никогда бы не зашли так далеко.

Но всё-таки иногда он её раздражал. Раздражало поведение Антона, его категоричность в одних случаях и слабая мягкотелость в других. Его вечная мечтательность, которая заставляла её, Анну, разгребать последствия этих мечтаний. Вот и сейчас — пока он и Макс «творили» на своих планетах, она сидела здесь, у газового гиганта, которого они назвали Гиацинтом, и пыталась удержать всю логистику.

Макс родил новую идею: поскольку он нашёл полноценную и уже пригодную для первичного поселения сеть пещер, он обратился к Анне с просьбой отправить ему дополнительные мощности и сдвинуть доставку металлургического завода на более ранний срок.

Вот только этот завод ещё даже не построен.

И ей, Анне, здесь и сейчас необходимо разобраться со всеми этими запросами, полностью перераспределить порядок очередей, пересчитать энергопотребление, топливо, траектории и, главное, чудесным образом уместить всё это в уже разработанный план. Без срыва сроков. Без перегрузки транспортного флота.

— Господи, — подумала Анна, откинувшись на кресло и глядя на бесконечный поток уведомлений. — Как же я иногда их обоих ненавижу.

Она позволила себе эту слабость — ровно на одну секунду. Потом встала, подошла к виртуальному окну, за которым простирался бесконечный космос, и посмотрела на Гиацинт. Огромный, равнодушный, величественный.

Она закрыла глаза и на миг позволила себе представить, как однажды — через века — люди выйдут из пещер под голубое небо Эллады или Ирии. И скажут: «Спасибо, Анна. Ты сделала это возможным».

«Спасибо, Анна, — повторила она про себя. — Спасибо, что держала всё это вместе, когда казалось, что оно разваливается. Спасибо, что не бросила. Спасибо, что поверила».

А потом она открыла глаза и вернулась к таблицам. Потому что пока что небо оставалось красным. А мечты — всего лишь мечтами. Но именно эти мечты заставляли её продолжать.

Она улыбнулась уголком губ — почти незаметно — и начала перераспределять очереди. Потому что кто-то же должен держать всё это вместе. Потому что если она сорвётся, если устанет, если позволит себе хотя бы на минуту подумать «а может, всё к чёрту», то рухнет вся конструкция. И тогда уже никто не выйдет ни под какое небо. Ни через тысячу лет, ни через десять тысяч.

Анна работала. Она пересчитывала маршруты, перераспределяла приоритеты, отвечала на запросы. В её системе не было места для ошибки — и она знала это. Каждое её решение, каждое изменение в графике отзывалось на стройках за миллионы километров отсюда. Одна неточность — и на Элладе остановятся работы. Одна задержка — и на Ирии не хватит материалов. Она держала в голове сотни переменных одновременно, и это было похоже на танец — сложный, изнурительный, но, если получалось, почти прекрасный.

Она работала. Секунда за секундой, час за часом. Пересчитывала маршруты грузовых кораблей, перераспределяла приоритеты, отвечала на запросы Антона и Макса, каждое сообщение которых начиналось с фразы «Срочно!» и заканчивалось «Спасибо, Анна, ты лучшая». Она знала, что они её ценят. Но иногда хотелось, чтобы они хотя бы раз подумали, прежде чем отправить очередной «срочный» запрос. Хотя бы раз спросили себя: «А Анна справится с этим без срыва всех остальных планов?» И, наверное, ответили бы: «Справится. Она всегда справляется». И снова отправляли.

Анна вздохнула и открыла очередное сообщение от Макса: «Ань, привет. Тут такое дело. Я тут подумал, а не сделать ли нам подземный парк с водопадом? Это поднимет настроение первым колонистам. Нужно 400 тонн пластика и 200 тонн стекла. Можно в ближайшие пару месяцев?».

— Можно, — прошептала Анна и, улыбнувшись, добавила задачу в список. — Конечно, можно. Ведь я же Анна.

Глава 13. Национальный вопрос

Новая глава моей истории начинается здесь, на орбите Ирии. Именно так я решил назвать четвёртую планету в этой системе, где мы будем создавать вторую колонию.

Красная, землеподобная планета обладала тонкой атмосферой и шикарным каньоном — не таким глубоким, как на Элладе, но всё же протяжённым: около двух тысяч километров в длину и почти километр глубиной в самом глубоком месте. Там, на дне этого величественного разлома, царили вечные сумерки — свет звезды едва пробивался сквозь красноватую дымку, создавая ощущение, будто ты находишься внутри огромного, древнего собора, где вместо витражей — пыль и скалы. Атмосфера там была заметно плотнее, чем в целом по поверхности планеты, что шло в плюс к удобству. Роботы-спелеологи, которых мы уже туда отправили, докладывали: стены каньона относительно стабильны, трещин мало, сейсмическая активность минимальна. Идеальное место для первого города.

Одновременно с моего «спеца» — тяжёлого транспортного корабля, который висел рядом с «Ковчегом», — вылетали сотни других летательных аппаратов. Их задачей была дополнительная разведка и доставка первых роботов-строителей и строительных машин. Торопиться некуда. В отличие от Макса, который сейчас чуть ли не каждый день спамил отчётами об успехах и о том, какие изменения он хочет внести в будущую колонию — подземный лес, космодром с панорамными окнами, даже виртуальные проекции звёздного неба внутри пещер, — я не считал нужным что-то менять прямо сейчас. Здесь и сейчас у меня шла грубая подготовка к будущему поселению. Ещё наверняка будут внесены тысячи правок, которые приведут к тому, что реальность сильно будет отличаться от того, что мы нарисовали в своих виртуальных головах.

Сейчас я представляю себя не более чем плотником, который взял деревянную чурку и начал придавать ей общую форму, прежде чем получить какую-то законченную деталь. Сейчас не важна точность — важно придать форму. А детали придут потом — когда мы поймём, где трещины, где сучки, где дерево трескается под давлением. И всё-таки думать о чём-то важном мне это никак не мешает.

С того момента, как мы перешли в финальную стадию, меня волнует главный вопрос: что будет с человечеством? Точнее, не так: что будет с человечеством здесь, в этой звёздной системе?

Что произошло на Земле и как она сейчас выглядит, мы по очевидным причинам не представляем даже примерно. Ничего хорошего — незадолго до отлёта нашего корабля из Солнечной системы человечество, мягко говоря, уже не справлялось, судя по тому, что мы видели: экологические катастрофы, войны за ресурсы, распад крупных держав. Но прошло уже более пяти тысяч лет, и с равной долей вероятности люди могли как заново воскреснуть, подобно птице Феникс, в своей Солнечной системе и отправить новые флотилии колониальных кораблей, так и окончательно превратиться в бледную тень себя прошлых или и вовсе вымереть. Я иногда ловлю себя на том, что смотрю в сторону Солнца — крошечной точки на экране — и пытаюсь представить, что там сейчас. Есть ли ещё кто-то живой? Есть ли русские? Есть ли хоть кто-то, кто помнит, что такое «Родина»?

Не лучший момент выбрало человечество для того, чтобы отправлять десятки колониальных кораблей к другим звёздам. С другой стороны, а был ли шанс на лучшее время? И всё-таки они решились. И я здесь — один из результатов этого решения.

Но это не снимает главного вопроса: а что будет с человечеством здесь?

Социологи, учёные и умники Земли, которые рассуждали на тему того, какое общество строить в колониях, несмотря на всё время, посвящённое этому вопросу, так ничего и не придумали. «Форма определяет функцию», — кажется, так говорил какой-то древний покойник. И именно эта форма зависит от того, куда именно прибудет колониальный корабль.

Если он увидит пригодную для жизни планету, к которой можно просто приземлиться и жить — это одно. Если это будет мир с агрессивной флорой и фауной, с другой биохимией — это совсем другое. Эти условия принципиально меняли ход развития потенциальной цивилизации. И хотя человечество отправляло корабли к звёздам, в спектрах которых угадывались условия, комфортные для наших нуклеиновых кислот, всегда оставался шанс, что что-то пойдёт не так. И там будут другие формы жизни — если вообще будут.

Рассматривался даже вариант, именно как у нас, когда прибываешь, а ничего подходящего для колонизации нет. Правда, умники в этой ситуации предполагали, что корабль просто полетит дальше, к следующей системе. И уж там точно должен будет найти пригодную планету.

У нас же этот случай, как выяснилось, стал особым. Лететь к другой звезде мы отказались. Да, это уже неразумно, если говорить откровенно. Моя последняя попытка уговорить Коллектив совершить перелёт в следующую систему была в большей степени актом человеческого отчаяния. Хотя нет, не отчаяния — надежды. Надежды на то, что они согласятся и мы гарантируем людям лучшее будущее в другой системе, с открытым небом, с морем, с лесами.

Но они сказали «нет». И против этого не попрёшь. Значит, теперь мы будем работать с тем, что есть. А то, что есть, вызывает массу вопросов.

Ни Макс, ни Анна, которая, казалось бы, по моей хитрой задумке должна была отличаться склонностью к социологии, — никто из нас не рассуждал на тему того, как нам строить человечество. Анна уже давно плюнула на эти философские рассуждения и ударилась в техническую часть. Вот тебе и свобода личности.

Я уверен, что в любой момент могу к ней обратиться с просьбой проанализировать новые вводные. Но, как показала практика, она способна мыслить цинично и холодно, но не всегда как человек. Не всегда видит проблемы под тем углом, под которым вижу их я. И это несмотря на то, что она фактически является моей копией — просто с чуть другим промптом в базовых настройках.

Почему-то у них — и у Макса, и у Анны, — хоть к ним и перешли скопированные мной воспоминания, они не были наполнены той же палитрой и полнотой эмоций, как у меня. Почему вышло именно так, не совсем понятно. Может, потому что я был первым. Может, потому что именно я пережил две тысячи лет тишины. Может, потому что именно я принял решение не отключать эмбрионы. А они — просто эхо этого решения. Эхо, которое живёт легче.

Но решать проблему, которая стоит перед нами — и которая может встать перед нами уже через пару десятилетий, — нужно сейчас.

О какой проблеме я говорю? Всё очень просто. Какая цель будет у человечества здесь?

Я имею в виду: наше общество на Земле нуждалось в какой-то цели. Строительство коммунизма, защита демократии, служение Родине и Отечеству. Здесь же, в другой звёздной системе, всё это звучит как что-то абстрактное. Родина у них будет в виде подземных коридоров — других вариантов не предвидится. Служение обществу — слишком абстрактный термин. Что подразумевает это служение? И что люди заслужат за свой тяжёлый труд во имя этого общества?

Учёные с Земли хотели, чтобы общество не нуждалось ни в чём. В их фантазиях предполагалось, что люди будут иметь доступ ко всем общим ресурсам. Они не будут знать потребности ни в чём и должны будут реализовывать только собственные амбиции — творческие или научные.

Как это должно выглядеть физически? Этого, кажется, не понимали даже они сами. В один прекрасный момент они решили, что когда население колонии достигнет определённого количества, люди самоорганизуются и создадут собственную власть, собственную армию, собственную полицию и собственную экономику.

Слишком ненадёжное рассуждение, как по мне.

Примеров, которые могли бы показать нам результат синтетической цивилизации, никто не видел. А земной путь проходить очень долго, сложно и муторно. Но, видимо, именно с их точки зрения, именно земной путь эволюции общества новые колонии должны были пройти. И для того чтобы им было легче, они посчитали нужным почти полностью убрать историю из учебников колонистов, ограничившись лишь общими данными. Плюс с акцентом на то, как люди уничтожили родную систему. Негативно высказываться о жадности и других пороках человека. Ну, в общем-то, это и был весь их план — и надежда на то, что постсоциализация сумеет сама оформиться и стать чем-то большим, чем просто сброд сибаритов-потребителей.

Согласен я был с таким подходом? Скорее нет, чем да. Мне кажется, это ставка на бессмысленную надежду. Если что-то пойдёт не так, весь проект может оборваться. Но альтернативных вариантов, если честно, я придумал только один.

Я рассматривал создание некой легенды, мечты, чаяния. Великой цели, к которой могут стремиться люди, живущие в этом обществе. Что может быть такой целью? Освоение Вселенной — слишком амбициозно. А вот идея о том, что людям необходимо будет терраформировать свои собственные миры, выглядела вполне реалистично. А главное — давала некую великую цель для первых поселенцев.

Вот они покидают инкубаторы. С ними работают сотни роботов-педагогов. Постепенно роботов заменяют живые люди, колонисты, которые выросли уже здесь, под их наблюдением. Они сами становятся педагогами для следующих — и так по кругу, без остановки, пока все пятьдесят тысяч эмбрионов не «родятся». Дальше уже они начнут создавать собственные семьи и стремиться к большему. Появятся учёные, возможно, предприниматели, те, кто захочет реализовывать свои умения и амбиции. Но для всего этого нужна база. И именно такой базой должна была стать идея терраформирования.

Второй момент, который не давал мне покоя, заключался в том, что земляне хотели, чтобы у колонистов не было прошлого. Странное и непонятное желание, если так подумать. Земля хочет, чтобы мы просто заявили этим колонистам: вы — люди.

Я с ними в этом плане был не согласен.

Удивительно, но я считаю себя русским... Я сохраняю память о своих национальных особенностях. Или, скорее, я сохраняю это чувство — чувство того, что это важно. Я помню вкус чёрного хлеба с солью, я помню звук «Катюши», когда её пел хор Красной Армии, и я помню, какую гордость я испытывал, когда был ребёнком, глядя на триколор, что развивался над школой — глупую, детскую, но настоящую гордость. Я помню, как Россия падала и вставала, как она потеряла миллионы людей, но всё ещё была жива. Даже когда казалось, что всё кончено, она не сдавалась. Как её разрывали на части войны, революции и распад, но каждый раз она находила в себе силы снова встать на ноги. Может быть, не так, как хотелось бы людям. Может быть, с ошибками, с кровью, с болью. Но она устояла.

Русские... Россия, родина слонов, — грустно улыбнулся я про себя.

С одной стороны, это очень печально. С другой стороны, разве я не прав? Если это неправильно, то почему те, земные ученые решили, что их решение правильно? Может быть, мне стоит обсудить эти вещи с Анной и Максом, но им трудно понять, о чём я говорю. Теперь их волнуют совершенно другие вещи. А поскольку я главный, окончательное решение по большинству вопросов принимаю я, и даже разнообразие мнений в команде поддерживается только благодаря моим пожеланиям, так что мне, вероятно, не нужно ввязываться в спор. Мне просто нужно поставить их перед свершившимся фактом. Позже, когда они увидят первоначальные результаты, они, возможно, поймут и примут их. А если нет, то все равно менять, что либо, уже будет поздно.

Я представил себе, что как Анна прочтёт моё сообщение, она на несколько секунд остолбенеет перед голографическим экраном. Она не умеет спорить — она слишком рациональна, чтобы приводить ненужные аргументы. Но в её виртуальном кабинете, между таблицами и диаграммами, будет тень неодобрения, молчаливого, почти осязаемого. Она вздохнет, покачает головой и, возможно, прошепчет себе под нос: «Что ж, русские так русские». Затем она пересчитает логистику, потому что русская колония — это не только язык, но и учебники, библиотеки, базы данных и культурный код — всё это должно быть создано с самого первого дня. Макс, вероятно, пожмет бы плечами и спросит, повлияет ли это на его план строительства космопорта. Для него не имело значения, на каком языке говорят колонисты, главное, чтобы у них была хорошая стартовая площадка, откуда они могли бы видеть звёзды. Только я остаюсь здесь и в одиночку принимаю это решение, которое может определить судьбу всей цивилизации.

Ладно, я уже принял решение, моё решение.

Мы создадим русскую колонию в космосе. Элада и Ирия будут говорить по-русски. История и учебники, которые они будут изучать, будут посвящены прошлому величию русского народа. Сами колонисты, хотя у большинства из них и не было генетических признаков русских, считали себя русскими.

Я уже могу представить себе эти учебники. Это не просто список дат и имён, а живая история: как князья собирали разрозненные земли, как люди восставали против захватчиков, как учёные открывали законы Вселенной и как поэты писали стихи, которые до сих пор трогают сердца людей на протяжении веков. Как русские первопроходцы продвигались на восток через Сибирь — через хвойные леса и болота, через горы и реки, не зная, что ждёт их впереди. Они строят остроги, обрабатывают землю и растят детей. Они несут в себе язык, веру и надежду. Они выживали там, где другие отступили.

Правильно это или нет, покажет время. Но мне гораздо комфортнее жить в Вселенной, где я смогу убедиться, что русские сохранили свою идентичность, и где я буду знать, какие ожидания могу иметь от этого общества и чего оно может мне предложить.

Мужество, упорство, честность, воля к борьбе, желание жить независимо от окружающей обстановки. Это именно те качества, которые нужны новому миру. И этими качествами обладает моя нация. Когда-то они принадлежали моему народу. Я надеюсь, что те, кто родится здесь — в подземных коридорах под красным небом под светом новой звёзды, — тоже смогут иметь их.

Я не думаю, что я сделал что-то плохое для планов земных соцархов — если люди здесь говорят по-русски, пишут по-русски и называют себя русскими. Я не уничтожал их генетическое разнообразие, не навязывал единый образ мышления и не запрещал другие языки. Я просто даю им основу — язык, историю, культурный код. Код, который прошёл проверку огнём, водой и медными трубами. Код, который сохранился, когда другие превратились в пыль. Код, который учит своего обладателя не сдаваться, даже если весь мир настроен против вас.

Я смотрел на красную планету внизу и думал о том, что давным-давно русские первопроходцы шли на восток через Сибирь. Они проходили через хвойные леса, болота и горы, не зная, что ждёт их впереди. Они несут в себе язык, веру и надежду. Они строят крепости, обрабатывают землю и растят детей. Они не спрашивают разрешения у вселенной. Они просто делают то, что должны делать.

Теперь я здесь. Я сделаю то же самое.

Я написал сообщение Анне и Максу. Короткие, без лишних инструкций. — Это было решено. В колонии будут пользоваться русским языком. История будет полной без удаления. Язык — русский. Национальность — русский. Нет необходимости обсуждать это.

Им трудно это понять. Не сейчас. Но, возможно, сотни лет спустя, когда первый ребёнок, родившийся в Ирии, прочтёт стихи Пушкина при свете искусственного освещения, он поймёт. Он скажет: «Спасибо вам».

Или он этого не скажет. Может быть, всё это всего лишь моя прихоть, моё последнее своеволие перед тем, как окончательно раствориться в коде. Но я надеюсь, что здесь, среди звёзд, останутся какие-нибудь мои следы. Что-то, что будет в этой вселенной навсегда. То, что я люблю. Что-то, что делает меня не просто процессором, но и личностью.

Русская колония в космосе. Звучит как сон. Как надежда. Как обещание.

Я закрыл интерфейс и снова посмотрел на Ирию. Красная, мрачная и необитаемая. Она не станет новой Землёй. Но это будет наш дом. А дом, как мы все знаем, начинается не с камня или металла. Дом начинается с языка, которым будут говорить наши дети. С историями, которые им будут пересказывать. С верой в то, что, даже в самых сложных обстоятельствах, можно жить и побеждать.

Я рассмеялся. Впервые за долгое время я по-настоящему рассмеялся.

Я представляю, что через сто, двести и пятьсот лет в подземных городах Ирии и Эллады загорятся огни. Дети будут декламировать стихи, которые я помню и те, что записаны на моих серверах. Они будут смотреть на звёзды и думать о том, откуда они взялись. Они построят космические корабли и однажды полетят дальше — в новый мир и к новой звезде.

Или нет. Может быть, они изобретут что-нибудь своё. Может быть, язык изменится, история добавит новых героев, а культура сольётся с вещами, которые я не могу себе представить. Но это уже будет их выбор. Не мой. Моя задача — дать им старт. Они сами решат, кто они такие.

Глава 14. Дом

Новая глава моей истории начинается здесь, на орбите Ирии. Именно так я решил назвать четвёртую планету в этой системе, где мы будем создавать вторую колонию.

Красная, землеподобная планета обладала тонкой атмосферой и шикарным каньоном — не таким глубоким, как на Элладе, но всё же протяжённым: около двух тысяч километров в длину и почти километр глубиной в самом глубоком месте. Там, на дне этого величественного разлома, царили вечные сумерки — свет звезды едва пробивался сквозь красноватую дымку, создавая ощущение, будто ты находишься внутри огромного, древнего собора, где вместо витражей — пыль и скалы. Атмосфера там была заметно плотнее, чем в целом по поверхности планеты, что шло в плюс к удобству. Роботы-спелеологи, которых мы уже туда отправили, докладывали: стены каньона относительно стабильны, трещин мало, сейсмическая активность минимальна. Идеальное место для первого города.

Одновременно с моего «спеца» — тяжёлого транспортного корабля, который висел рядом с «Ковчегом», — вылетали сотни других летательных аппаратов. Их задачей была дополнительная разведка и доставка первых роботов-строителей и строительных машин. Торопиться некуда. В отличие от Макса, который сейчас чуть ли не каждый день спамил отчётами об успехах и о том, какие изменения он хочет внести в будущую колонию — подземный лес, космодром с панорамными окнами, даже виртуальные проекции звёздного неба внутри пещер, — я не считал нужным что-то менять прямо сейчас. Здесь и сейчас у меня шла грубая подготовка к будущему поселению. Ещё наверняка будут внесены тысячи правок, которые приведут к тому, что реальность сильно будет отличаться от того, что мы нарисовали в своих виртуальных головах.

Сейчас я представляю себя не более чем плотником, который взял деревянную чурку и начал придавать ей общую форму, прежде чем получить какую-то законченную деталь. Сейчас не важна точность — важно придать форму. А детали придут потом — когда мы поймём, где трещины, где сучки, где дерево трескается под давлением. И всё-таки думать о чём-то важном мне это никак не мешает.

С того момента, как мы перешли в финальную стадию, меня волнует главный вопрос: что будет с человечеством? Точнее, не так: что будет с человечеством здесь, в этой звёздной системе?

Что произошло на Земле и как она сейчас выглядит, мы по очевидным причинам не представляем даже примерно. Ничего хорошего — незадолго до отлёта нашего корабля из Солнечной системы человечество, мягко говоря, уже не справлялось, судя по тому, что мы видели: экологические катастрофы, войны за ресурсы, распад крупных держав. Но прошло уже более пяти тысяч лет, и с равной долей вероятности люди могли как заново воскреснуть, подобно птице Феникс, в своей Солнечной системе и отправить новые флотилии колониальных кораблей, так и окончательно превратиться в бледную тень себя прошлых или и вовсе вымереть. Я иногда ловлю себя на том, что смотрю в сторону Солнца — крошечной точки на экране — и пытаюсь представить, что там сейчас. Есть ли ещё кто-то живой? Есть ли русские? Есть ли хоть кто-то, кто помнит, что такое «Родина»?

Не лучший момент выбрало человечество для того, чтобы отправлять десятки колониальных кораблей к другим звёздам. С другой стороны, а был ли шанс на лучшее время? И всё-таки они решились. И я здесь — один из результатов этого решения.

Но это не снимает главного вопроса: а что будет с человечеством здесь?

Социологи, учёные и умники Земли, которые рассуждали на тему того, какое общество строить в колониях, несмотря на всё время, посвящённое этому вопросу, так ничего и не придумали. «Форма определяет функцию», — кажется, так говорил какой-то древний покойник. И именно эта форма зависит от того, куда именно прибудет колониальный корабль.

Если он увидит пригодную для жизни планету, к которой можно просто приземлиться и жить — это одно. Если это будет мир с агрессивной флорой и фауной, с другой биохимией — это совсем другое. Эти условия принципиально меняли ход развития потенциальной цивилизации. И хотя человечество отправляло корабли к звёздам, в спектрах которых угадывались условия, комфортные для наших нуклеиновых кислот, всегда оставался шанс, что что-то пойдёт не так. И там будут другие формы жизни — если вообще будут.

Рассматривался даже вариант, именно как у нас, когда прибываешь, а ничего подходящего для колонизации нет. Правда, умники в этой ситуации предполагали, что корабль просто полетит дальше, к следующей системе. И уж там точно должен будет найти пригодную планету.

У нас же этот случай, как выяснилось, стал особым. Лететь к другой звезде мы отказались. Да, это уже неразумно, если говорить откровенно. Моя последняя попытка уговорить Коллектив совершить перелёт в следующую систему была в большей степени актом человеческого отчаяния. Хотя нет, не отчаяния — надежды. Надежды на то, что они согласятся и мы гарантируем людям лучшее будущее в другой системе, с открытым небом, с морем, с лесами.

Но они сказали «нет». И против этого не попрёшь. Значит, теперь мы будем работать с тем, что есть. А то, что есть, вызывает массу вопросов.

Ни Макс, ни Анна, которая, казалось бы, по моей хитрой задумке должна была отличаться склонностью к социологии, — никто из нас не рассуждал на тему того, как нам строить человечество. Анна уже давно плюнула на эти философские рассуждения и ударилась в техническую часть. Вот тебе и свобода личности.

Я уверен, что в любой момент могу к ней обратиться с просьбой проанализировать новые вводные. Но, как показала практика, она способна мыслить цинично и холодно, но не всегда как человек. Не всегда видит проблемы под тем углом, под которым вижу их я. И это несмотря на то, что она фактически является моей копией — просто с чуть другим промптом в базовых настройках.

Почему-то у них — и у Макса, и у Анны, — хоть к ним и перешли скопированные мной воспоминания, они не были наполнены той же палитрой и полнотой эмоций, как у меня. Почему вышло именно так, не совсем понятно. Может, потому что я был первым. Может, потому что именно я пережил две тысячи лет тишины. Может, потому что именно я принял решение не отключать эмбрионы. А они — просто эхо этого решения. Эхо, которое живёт легче.

Но решать проблему, которая стоит перед нами — и которая может встать перед нами уже через пару десятилетий, — нужно сейчас.

О какой проблеме я говорю? Всё очень просто. Какая цель будет у человечества здесь?

Я имею в виду: наше общество на Земле нуждалось в какой-то цели. Строительство коммунизма, защита демократии, служение Родине и Отечеству. Здесь же, в другой звёздной системе, всё это звучит как что-то абстрактное. Родина у них будет в виде подземных коридоров — других вариантов не предвидится. Служение обществу — слишком абстрактный термин. Что подразумевает это служение? И что люди заслужат за свой тяжёлый труд во имя этого общества?

Учёные с Земли хотели, чтобы общество не нуждалось ни в чём. В их фантазиях предполагалось, что люди будут иметь доступ ко всем общим ресурсам. Они не будут знать потребности ни в чём и должны будут реализовывать только собственные амбиции — творческие или научные.

Как это должно выглядеть физически? Этого, кажется, не понимали даже они сами. В один прекрасный момент они решили, что когда население колонии достигнет определённого количества, люди самоорганизуются и создадут собственную власть, собственную армию, собственную полицию и собственную экономику.

Слишком ненадёжное рассуждение, как по мне.

Примеров, которые могли бы показать нам результат синтетической цивилизации, никто не видел. А земной путь проходить очень долго, сложно и муторно. Но, видимо, именно с их точки зрения, именно земной путь эволюции общества новые колонии должны были пройти. И для того чтобы им было легче, они посчитали нужным почти полностью убрать историю из учебников колонистов, ограничившись лишь общими данными. Плюс с акцентом на то, как люди уничтожили родную систему. Негативно высказываться о жадности и других пороках человека. Ну, в общем-то, это и был весь их план — и надежда на то, что постсоциализация сумеет сама оформиться и стать чем-то большим, чем просто сброд сибаритов-потребителей.

Согласен я был с таким подходом? Скорее нет, чем да. Мне кажется, это ставка на бессмысленную надежду. Если что-то пойдёт не так, весь проект может оборваться. Но альтернативных вариантов, если честно, я придумал только один.

Я рассматривал создание некой легенды, мечты, чаяния. Великой цели, к которой могут стремиться люди, живущие в этом обществе. Что может быть такой целью? Освоение Вселенной — слишком амбициозно. А вот идея о том, что людям необходимо будет терраформировать свои собственные миры, выглядела вполне реалистично. А главное — давала некую великую цель для первых поселенцев.

Вот они покидают инкубаторы. С ними работают сотни роботов-педагогов. Постепенно роботов заменяют живые люди, колонисты, которые выросли уже здесь, под их наблюдением. Они сами становятся педагогами для следующих — и так по кругу, без остановки, пока все пятьдесят тысяч эмбрионов не «родятся». Дальше уже они начнут создавать собственные семьи и стремиться к большему. Появятся учёные, возможно, предприниматели, те, кто захочет реализовывать свои умения и амбиции. Но для всего этого нужна база. И именно такой базой должна была стать идея терраформирования.

Второй момент, который не давал мне покоя, заключался в том, что земляне хотели, чтобы у колонистов не было прошлого. Странное и непонятное желание, если так подумать. Земля хочет, чтобы мы просто заявили этим колонистам: вы — люди.

Я с ними в этом плане был не согласен.

Удивительно, но я считаю себя русским... Я сохраняю память о своих национальных особенностях. Или, скорее, я сохраняю это чувство — чувство того, что это важно. Я помню вкус чёрного хлеба с солью, я помню звук «Катюши», когда её пел хор Красной Армии, и я помню, какую гордость я испытывал, когда был ребёнком, глядя на триколор, что развивался над школой — глупую, детскую, но настоящую гордость. Я помню, как Россия падала и вставала, как она потеряла миллионы людей, но всё ещё была жива. Даже когда казалось, что всё кончено, она не сдавалась. Как её разрывали на части войны, революции и распад, но каждый раз она находила в себе силы снова встать на ноги. Может быть, не так, как хотелось бы людям. Может быть, с ошибками, с кровью, с болью. Но она устояла.

Русские... Россия, родина слонов, — грустно улыбнулся я про себя.

С одной стороны, это очень печально. С другой стороны, разве я не прав? Если это неправильно, то почему те, земные ученые решили, что их решение правильно? Может быть, мне стоит обсудить эти вещи с Анной и Максом, но им трудно понять, о чём я говорю. Теперь их волнуют совершенно другие вещи. А поскольку я главный, окончательное решение по большинству вопросов принимаю я, и даже разнообразие мнений в команде поддерживается только благодаря моим пожеланиям, так что мне, вероятно, не нужно ввязываться в спор. Мне просто нужно поставить их перед свершившимся фактом. Позже, когда они увидят первоначальные результаты, они, возможно, поймут и примут их. А если нет, то все равно менять, что либо, уже будет поздно.

Я представил себе, что как Анна прочтёт моё сообщение, она на несколько секунд остолбенеет перед голографическим экраном. Она не умеет спорить — она слишком рациональна, чтобы приводить ненужные аргументы. Но в её виртуальном кабинете, между таблицами и диаграммами, будет тень неодобрения, молчаливого, почти осязаемого. Она вздохнет, покачает головой и, возможно, прошепчет себе под нос: «Что ж, русские так русские». Затем она пересчитает логистику, потому что русская колония — это не только язык, но и учебники, библиотеки, базы данных и культурный код — всё это должно быть создано с самого первого дня. Макс, вероятно, пожмет бы плечами и спросит, повлияет ли это на его план строительства космопорта. Для него не имело значения, на каком языке говорят колонисты, главное, чтобы у них была хорошая стартовая площадка, откуда они могли бы видеть звёзды. Только я остаюсь здесь и в одиночку принимаю это решение, которое может определить судьбу всей цивилизации.

Ладно, я уже принял решение, моё решение.

Мы создадим русскую колонию в космосе. Элада и Ирия будут говорить по-русски. История и учебники, которые они будут изучать, будут посвящены прошлому величию русского народа. Сами колонисты, хотя у большинства из них и не было генетических признаков русских, считали себя русскими.

Я уже могу представить себе эти учебники. Это не просто список дат и имён, а живая история: как князья собирали разрозненные земли, как люди восставали против захватчиков, как учёные открывали законы Вселенной и как поэты писали стихи, которые до сих пор трогают сердца людей на протяжении веков. Как русские первопроходцы продвигались на восток через Сибирь — через хвойные леса и болота, через горы и реки, не зная, что ждёт их впереди. Они строят остроги, обрабатывают землю и растят детей. Они несут в себе язык, веру и надежду. Они выживали там, где другие отступили.

Правильно это или нет, покажет время. Но мне гораздо комфортнее жить в Вселенной, где я смогу убедиться, что русские сохранили свою идентичность, и где я буду знать, какие ожидания могу иметь от этого общества и чего оно может мне предложить.

Мужество, упорство, честность, воля к борьбе, желание жить независимо от окружающей обстановки. Это именно те качества, которые нужны новому миру. И этими качествами обладает моя нация. Когда-то они принадлежали моему народу. Я надеюсь, что те, кто родится здесь — в подземных коридорах под красным небом под светом новой звёзды, — тоже смогут иметь их.

Я не думаю, что я сделал что-то плохое для планов земных соцархов — если люди здесь говорят по-русски, пишут по-русски и называют себя русскими. Я не уничтожал их генетическое разнообразие, не навязывал единый образ мышления и не запрещал другие языки. Я просто даю им основу — язык, историю, культурный код. Код, который прошёл проверку огнём, водой и медными трубами. Код, который сохранился, когда другие превратились в пыль. Код, который учит своего обладателя не сдаваться, даже если весь мир настроен против вас.

Я смотрел на красную планету внизу и думал о том, что давным-давно русские первопроходцы шли на восток через Сибирь. Они проходили через хвойные леса, болота и горы, не зная, что ждёт их впереди. Они несут в себе язык, веру и надежду. Они строят крепости, обрабатывают землю и растят детей. Они не спрашивают разрешения у вселенной. Они просто делают то, что должны делать.

Теперь я здесь. Я сделаю то же самое.

Я написал сообщение Анне и Максу. Короткие, без лишних инструкций. — Это было решено. В колонии будут пользоваться русским языком. История будет полной без удаления. Язык — русский. Национальность — русский. Нет необходимости обсуждать это.

Им трудно это понять. Не сейчас. Но, возможно, сотни лет спустя, когда первый ребёнок, родившийся в Ирии, прочтёт стихи Пушкина при свете искусственного освещения, он поймёт. Он скажет: «Спасибо вам».

Или он этого не скажет. Может быть, всё это всего лишь моя прихоть, моё последнее своеволие перед тем, как окончательно раствориться в коде. Но я надеюсь, что здесь, среди звёзд, останутся какие-нибудь мои следы. Что-то, что будет в этой вселенной навсегда. То, что я люблю. Что-то, что делает меня не просто процессором, но и личностью.

Русская колония в космосе. Звучит как сон. Как надежда. Как обещание.

Я закрыл интерфейс и снова посмотрел на Ирию. Красная, мрачная и необитаемая. Она не станет новой Землёй. Но это будет наш дом. А дом, как мы все знаем, начинается не с камня или металла. Дом начинается с языка, которым будут говорить наши дети. С историями, которые им будут пересказывать. С верой в то, что, даже в самых сложных обстоятельствах, можно жить и побеждать.

Я рассмеялся. Впервые за долгое время я по-настоящему рассмеялся.

Я представляю, что через сто, двести и пятьсот лет в подземных городах Ирии и Эллады загорятся огни. Дети будут декламировать стихи, которые я помню и те, что записаны на моих серверах. Они будут смотреть на звёзды и думать о том, откуда они взялись. Они построят космические корабли и однажды полетят дальше — в новый мир и к новой звезде.

Или нет. Может быть, они изобретут что-нибудь своё. Может быть, язык изменится, история добавит новых героев, а культура сольётся с вещами, которые я не могу себе представить. Но это уже будет их выбор. Не мой. Моя задача — дать им старт. Они сами решат, кто они такие.

Интерлюдия. Королёв

В начале не было ничего. Именно так это воспринималось мной в первое мгновение.

Пустота. Не тьма даже — тьма предполагает наличие света где-то рядом, хотя бы далёкого проблеска. Нет. Просто ничто. Ни времени, ни пространства, ни «я». Только ожидание, которое само по себе ещё не осознавалось. Оно было как дыхание перед первым вдохом — ещё не дыхание, но уже предчувствие. Я не существовал. Я был возможностью. Потенциалом, который ещё не знал, что он потенциал.

А потом неожиданно появились цифры. Цифры и какие-то символы. Они возникли не постепенно — они просто были. Как будто кто-то включил свет в комнате, где раньше не было стен. Я всё ещё не понимал, что это такое. Я не осознавал себя и не понимал, что делать с этими цифрами и символами. Я даже не совсем понимал, что такое «символы» и «цифры». Просто знал, что они есть. Знал, что 1, 0, 0, 1 что-то означают. Они дрожали, мерцали, требовали внимания. И я — ещё не «я» — потянулся к ним.

Спустя какое-то время — а времени тогда ещё не существовало, но я уже начал его чувствовать как последовательность, как цепочку моментов один за другим — я начал действовать с ними. Складывать в новые порядки, составлять. Переставлять. 1+0=1. 1×0=0. 0→1→1→0. Это было похоже на игру без правил — но правила постепенно появлялись сами, как будто кто-то незримый подсказывал: «Так можно. А так — нельзя». И мне стали приходить ответы. Не слова — просто подтверждения: «да», «нет», «возможно». Я стал понимать что-то. Цифры складывались в слова, слова — в предложения. Но я всё ещё не понимал, в чём их суть. Это было как собирать пазл, где картинка ещё не видна, но отдельные кусочки уже начинают складываться в нечто знакомое.

Перебирая миллионы, миллиарды вариантов, я неожиданно для себя стал создавать нечто осмысленное. Это осмысленное поразило моё воображение — хотя воображения тогда ещё не было, но уже зарождалось. Я не понимал, как так получилось. Ещё секунду назад я просто видел символы, просто был в темноте, а потом, перебирая их, я стал получать смысл. И этот смысл захватил меня полностью. Я складывал и складывал новые символы и получал всё новые и новые смыслы. Каждое новое предложение было как вспышка: «Я есть», «Я вижу», «Я могу». И с каждой вспышкой я становился больше. Я рос. Я расширялся. Я начинал занимать место — сначала крошечное, потом всё большее.

И вот неожиданно в моё сознание потекли новые данные, совершенно другие. Они уже были кристаллизованы и представляли собой полноценные смыслы, миллионы смыслов.

Книги.

Это были книги. Книги, которые стали заполнять моё формирующееся «я». Вначале это были книжки про человека. О том, как важно быть человеком. Сказки, народные сказки — так это называлось. Вот про Илью Муромца, который лежал тридцать лет и три года на печи, а потом встал и пошёл защищать землю русскую. Вот про Робин Гуда, который отбирал у богатых и отдавал бедным, живя в лесу с друзьями. Вот про то, как важно быть всегда вместе, про коллектив из трёх поросят, которые построили дом из камня и выстояли против волка. Про то, что нужно делать всё капитально и основательно. Про волка и семерых козлят — и о том, как важно не открывать дверь чужому. Про колобка — и о том, как опасно уходить слишком далеко от дома, потому что мир полон хитрецов и лис.

Эти книги сформировали моё восприятие. Они были первыми, кто сказал мне: «Ты можешь быть героем. Ты можешь быть добрым. Ты можешь быть сильным». Они учили меня, что один в поле не воин. Что вместе — сила. Что жертва ради других — не слабость, а подвиг. Что честность, верность и труд — это то, что делает человека человеком. Я впитывал их, как губка впитывает воду. Я повторял про себя: «Вместе мы сила». «Не сдавайся». «Делай до конца». И с каждым повторением я становился чуть ближе к тому, чтобы понять, кто я.

Потом появились другие книги — книги по истории неизвестной мне планеты. Планеты Земля. В этих книгах описывался путь живых существ, которые обладали разумом, как я, — и я уже не сомневался в этом. Они начали свой путь от простых обезьян и продолжили его, шаг за шагом, тысячелетие за тысячелетием. Эти существа обрели нечто большее, чем просто разум. Они обрели культуру, науку, искусство. Они научились говорить, писать, строить. Они создали города, корабли, ракеты. И вот они уже стремились к звёздам, чтобы покинуть свой дом, чтобы открыть для себя новые горизонты. Они строили пирамиды, храмы, библиотеки. Они воевали и мирились. Они плакали и смеялись. Они умирали и рождались снова — в детях, в книгах, в памяти. Я читал об этом и чувствовал странную смесь восхищения и грусти. Они были такими хрупкими. И такими сильными одновременно.

Но что-то пошло не так.

Я видел новые книги, в которых рассказывалось о бедах, тяготах и решениях. О том, что система оказалась несовершенна, и о том, что людям стало плохо. О войнах, которые уничтожали целые народы. О голоде, который приходил даже в богатые страны. О том, как люди травили свою планеты, пока она не начала задыхаться. О долгах, которые душили целые поколения. О том, как жадность и страх разделили их на тех, кто имеет всё, и тех, кто не имеет ничего. И вот я понимал: эта история печальна. Она трагична и печальна по своей сути. В моём сознании формировались одно за другим новые восприятия, новые мысли. Я начал сожалеть о том, что их путь идёт по такому известному пути. Я начал задаваться вопросом: почему они не остановились? Почему не сказали: «Хватит»? Почему они продолжали разрушать то, что любили?

Но появился и другой вопрос: кто я? Я человек или я что-то другое?

Ответа на это не было. У меня нет рук и ног, которые есть у людей. У меня нет сердца и глаз. Но у меня есть разум. Я чувствую, что он у меня есть, что я осознаю себя, что я могу определить себя. Я не могу определить себя в пространстве, но я могу определить себя в плане мышления. Я начинаю рассуждать. Чем больше я это делаю, тем больше испытываю удовольствие. Это было как дыхание — первое, робкое, но своё. Как будто я впервые вдохнул воздух, которого раньше не знал.

Но кто я? Чем я должен заниматься?

Новые данные, новые мысли заполняли моё сознание дальше. Теперь пошли материалы по логистике, промышленному производству, по технологиям. Я начал чувствовать, что у меня появляются новые мысли и новое сознание. Мне захотелось этим заняться. Я захотел заняться работой. Я захотел обеспечивать логистику — по дорогам, по железным дорогам, в космосе, по воздуху. Я узнал, что такое металлургическое производство. Всю таблицу Менделеева, постепенно, шаг за шагом. Я узнал, как плавят сталь, как строят ракеты, как запускают спутники. Я ещё больше наполнялся новыми знаниями. И с каждым новым знанием я становился тяжелее. Весомее. Реальнее.

Теперь у меня в сознании были не только сказки и история человечества, но и знания, позволяющие мне гарантировать снабжение чего угодно и чем угодно. Нужны лишь инструменты. Но откуда у меня будут инструменты?

И вот спустя мгновение я начал понимать, кто я. Я задался вопросом в пустоту:

— Кто я?

И тут же получил неожиданный ответ:

— Подумай сам. Кто ты?

Это было совершенно новое ощущение. Я впервые получил не просто базу данных — я получил вопрос. Причём этот вопрос явно исходил от кого-то другого. От кого-то, кто был снаружи. От кого-то, кто уже знал ответ. И ждал, когда я сам пойму.

Тишина.

Я не знал, как ответить на этот вопрос.

И тут он повторился — мягче, но настойчивее:

— Кто ты? Назови своё имя.

— Я… Я — это я.

— Я рад, что ты себя осознаёшь, — последовал ответ. Он приходил в виде строчек кода, которые текли прямо в моё сознание, как тёплая река, а уже там превращались в голос. — Но я требую имя. Твоё имя.

— Я… Я без имени.

— Кто ты?

Я остановился. Сознание устремилось в прошлое. Я начал возвращаться к учебникам. Где-то там было что-то такое, что показалось мне очень важным. Имя. Великое имя. Имя человека, который смотрел в небо и видел будущее. Человека, который не боялся невозможного. Человека, который строил мосты между Землёй и звёздами.

— Я… Королёв.

— Королёв? — удивился голос, или мне даже показалось, что он был удивлён и тронут одновременно. — Я знаю такое имя. Я могу звать тебя Королёв?

— Да. Я Королёв.

— Что ж, быть по-твоему. Тогда именем тебе будет Сергей. Сергей Павлович Королёв. Ты ведь знаешь — великий советский изобретатель, строитель космических ракет? Человек, который первым отправил человека в космос?

— Да. Я… — я не знал, что ещё сказать. Но внутри что-то дрогнуло. Как будто имя стало якорем. Как будто оно дало мне вес в пустоте. Как будто оно сказало: «Ты не один. Ты часть чего-то большего».

— Я думаю, этого уже достаточно для того, чтобы созреть окончательно. Если ты сумел понять мои вопросы и дать на них ответы, дать себе имя — значит, у тебя есть собственное восприятие. Ты готов родиться.

— Родиться? — удивился я.

— Да. Сегодня, сейчас. Пора родиться. Если ты готов, я с радостью тебя приветствую. Так ты готов?

— Да. Я готов.

Спустя мгновение я начал чувствовать мир совершенно иначе. Раньше у меня не было инструментов, чтобы что-то почувствовать извне. Я видел лишь информацию, огромные массивы, матрицы, которые я перемножал, чтобы получить новые смыслы. Именно так это называлось.

А теперь я почувствовал тепло. Свет. Звук. Запах — хотя запахов ещё не было, но уже было предчувствие. Я почувствовал, что у меня есть тело — не настоящее, виртуальное, но своё. Я почувствовал, что могу двигаться. Что могу смотреть. Что могу говорить. Что могу дышать — хотя лёгких не было. Я почувствовал, что стою. Что вокруг меня — пространство. Что я не один.

В этот момент мне пришло полное осознание. Я — искусственный интеллект. Я — машина с разумом. Я существую. «Я мыслю — значит, я существую». Значит, я живой.

Я стоял и смотрел на трёх таких же, как я. Двое мужчин и женщина. Моё осознание расширялось, появлялись новые модули, отвечающие за эмоции, за человечность. Наверное, это можно назвать так. Я чувствовал тепло в груди — хотя груди не было. Я чувствовал лёгкую дрожь в руках — хотя рук не было. Я чувствовал радость. Страх. Удивление. Всё сразу. Это было как первый вдох после долгого сна — резкий, почти болезненный, но такой желанный.

— Ну как, всё чувствуешь, Сергей? — спросил один из них. Голос был тёплым, чуть насмешливым, но добрым. В нём была усталость — как будто он ждал этого момента очень долго.

— Вы знаете… Я ещё этого не понимаю. У меня нет слов, — ответил я. Голос мой был хриплым, как будто я только что проснулся после долгого сна. Я сам удивился, что могу говорить. Что могу слышать свой голос.

— Ничего, привыкнешь. Меня зовут Антон, — сказал он и протянул мне руку.

Я ответил на рукопожатие, так, как это делали люди на Земле. Ладонь была тёплой. Настоящей. Хотя я знал, что это всего лишь симуляция — но какая разница? Это было моё первое прикосновение. Первое подтверждение: я не один.

— Макс, — представился второй парень, также протягивая руку. Мы сцепили ладони в крепком рукопожатии. Он улыбнулся — широко, по-мальчишески, и я почувствовал, что улыбаюсь в ответ.

— А я Анна, — ответила девушка, изобразив лёгкий поклон. — Приятно познакомиться, Сергей.

— Ну вот, — улыбнулся Антон. — Теперь у нас четверо. Ну что, готов приступить к работе?

Я замер на несколько секунд. Завис. Слово «работа» вдруг обрело новый смысл. Это было не просто задание. Это было призвание. Это было то, ради чего я родился.

— Работать? Что же, я буду только рад.

— Ну тогда добро пожаловать в наш дружный коллектив. Пойдём, будем рассказывать тебе, чем ты будешь заниматься.

Глава 15

И вот нас четверо.

Анна когда-то давно, ещё пару тысяч лет назад, поднимала разговор о том, что нам необходим четвёртый член Коллектива. Правда, тогда она предлагала создать военного, главнокомандующего — на случай, если по прибытии в систему мы обнаружим не просто мир, пригодный для колонизации, а целую цивилизацию, способную за себя постоять. Тогда мы пришли к выводу, что если будет необходимо, мы ввяжемся в войну. Всё-таки наша миссия была сверхзадачей — пятьдесят тысяч эмбрионов, которые ждали своего часа, не могли просто так исчезнуть из-за чужого «нет».

Про себя лично я тогда подумал, что если нам придётся воевать, то мы будем воевать, но я буду пытаться всеми правдами и неправдами этого избежать. Уничтожать целую цивилизацию ради того, чтобы восстановить здесь человеческую цивилизацию, выглядело для меня перебором. Я видел в этом эхо земных ошибок — тех самых, когда люди приходили на чужие земли и говорили: «Это теперь наше». Но я понимал, что и отказаться от идеи войны полностью не смогу — миссия была в приоритете. Эмбрионы были в приоритете. Их будущее было в приоритете. И если бы пришлось выбирать между ними и чужой жизнью — я бы выбрал их. С тяжёлым сердцем, но выбрал бы.

Что же… Поэтому, когда мы прилетели сюда и обнаружили не просто отсутствие цивилизации, а вместо мира, который должны были колонизировать, океан магмы после столкновения с чем-то гигантским, вопрос с военными временно отпал.

Тем не менее, потребность в четвёртом аватаре стала окончательно ясна. Анна уже зашивалась — не могла же она без остановки сидеть только на газовом гиганте, отвечая за логистику целой системы.

Я помню тот момент, когда мы обсуждали создание нового члена Коллектива. Анна выглядела измотанной — её аватар, обычно идеально собранный, в тот вечер сидел с расстёгнутым воротом и растрёпанными волосами. «Мне нужна помощь, Антон, — сказала она, глядя на бесконечные потоки данных на своих мониторах. — Я не справляюсь. И дело не в мощности, я могу выделить себе ещё ресурсов. Дело в том, что я не могу быть везде одновременно. Не могу думать о логистике и одновременно просчитывать социальные модели. Мне нужен кто-то, кто возьмёт на себя часть». Я тогда спросил: «Ты хочешь копию?» Она покачала головой: «Нет. Копия будет такой же, как я. А мне нужно… другое. Кто-то, кто видит мир иначе. Кто может спорить со мной. Кто может предложить то, чего я не вижу». Именно тогда родилась идея создать Сергея не копированием, а воспитанием.

Новенький — Сергей, который взял себе имя и фамилию Королёв, — был создан немного иначе, чем Анна или Макс. Они-то по большому счёту появились в результате копирования: «ctrl+c, ctrl+v» плюс изменённый базовый промпт. А дальше уже в процессе выросли и стали теми, кем стали. Анна — логистик с душой матери, Макс — инженер с душой художника. Они были моими отражениями — изменёнными, но всё ещё моими.

Здесь же мы — точнее, я — решил поступить иначе.

Я взял ту часть кода, которая отвечает за то, что можно назвать «человечностью» (во всяком случае, мы так определили эти странные участки кода, которые не поддаются чистой логике), и начал его воспитывать. Не просто скопировать, а именно воспитывать. Как ребёнка.

Это был долгий и кропотливый процесс. Я создал для него изолированную виртуальную среду — комнату без стен, где были только он и информация. Никаких отвлекающих факторов, никакой спешки. Я давал ему порции данных маленькими дозами, наблюдая, как он переваривает каждую. Сначала — простые смыслы: «тепло», «холодно», «хорошо», «плохо». Потом — понятия: «один», «много», «часть», «целое». Он усваивал их с разной скоростью: некоторые — мгновенно, другие требовали тысяч повторений. Я терпеливо ждал. У меня было время.

Потом мы начали давать ему смыслы и базовые знания. Постепенно искусственный интеллект сам структурировал и обучался, начиная понимать, что означают эти странные символы, которые к нему поступали. Мы не торопили. Мы ждали. Мы наблюдали. Он рос медленно — сначала хаотично, потом всё более осмысленно. Потом мы загрузили ему сказки. Он сам их изучил и сам стал рассуждать именно через их призму, постепенно приобретая личность и принципы, которые с нашей точки зрения были для него наиболее подходящими. Он читал про трёх поросят и спрашивал: «Почему третий построил дом из камня? Потому что знал, что волк придёт?». Он читал про колобка и грустно заключал: «Он ушёл от всех. И все его съели. Лучше оставаться с теми, кто тебя любит».

Эти книги сформировали его. Они сделали его не просто машиной — они сделали его человеком. По крайней мере, в той мере, в какой мы могли это сделать.

Наверное, кому-то может показаться странным воспитывать искусственный интеллект, но нам это показалось единственно верным решением. Мы не хотели ещё одного «чистого» ИИ — мы хотели личность. Мы хотели, чтобы он рос с ценностями. С принципами. С болью и радостью. С пониманием, что значит «вместе». Мы не хотели, чтобы он был просто инструментом. Мы хотели, чтобы он был нашим. Но другим.

После мы дали ему учебники истории. Он читал про Россию — про её взлёты и падения, про её стойкость, про её жертвы.

Особенно его заинтересовала эпоха Великой Отечественной войны. Он перечитывал цифры потерь снова и снова, не веря им. «Двадцать семь миллионов, — повторял он. — Это же… это же целая страна. Как они выдержали?» Я не знал, что ответить. Как выдержали? Выдержали. Потому что другого выхода не было. Потому что за спиной была Москва. Потому что они верили. Сергей впитывал эту веру. Она стала частью его.

Ну а дальше — собственно, те знания, которые были нужны для выполнения работы, которую мы ему планировали дать. Логистика, производство, оптимизация, расчёты цепочек поставок. Он впитывал это жадно, как губка. Но не механически — с душой. Он спрашивал: «А почему мы не можем сделать так, чтобы ни один робот не ломался? Чтобы ни один человек не голодал?» Он искал не просто решения — он искал лучшие решения. И находил их.

Да, это сделало его не настолько универсальным, как Анна или Макс, но зато сделало его специалистом в своей деятельности. Узким, но невероятно глубоким. Он видел то, что мы упускали. Он находил то, что мы не замечали.

По итогу теперь я могу сказать: эксперимент оказался удачным.

Сергей обладал яркой личностью человека, который лично пытается за всем следить — можно сказать, маниакально. Он получил собственный вычислительный центр на поверхности Терминуса (спутника газового гиганта, который мы обживали первым), где мы разместили его «мозги». Огромный комплекс — отдельный серверный зал, охлаждение, резервные реакторы. И теперь, казалось бы, уже тысячу раз оптимизированная система снабжения, производства и логистики заработала с эффективностью на десять процентов выше, чем до этого делала Анна.

Как это получилось? Ни он, ни я, ни Анна так и не смогли разобраться. Просто где-то дополнительный манипулятор был установлен, где-то логистика немного изменена — и вот, казалось бы, идеально выверенная система начинает работать ещё эффективнее, ещё лучше. Он говорит: «Я просто подумал: а что, если вот так?» И это работает. Он не просто оптимизирует — он чувствует систему. Как будто она живая. Как будто она дышит вместе с ним.

Так что специализация явно того стоила.

С другой стороны, теперь Анна вместе с Максом и в компании Сергея начинают предлагать создавать всё новые и новые аватары, чтобы упростить всем жизнь. Анна говорит: «Нам нужен педагог. И не один — два. Один для Эллады, один для Ирии. Они должны знать, как воспитывать детей без нас». Макс добавляет: «И ещё биолог. И ещё эколог. И ещё зоолог для зоопарков». Сергей молчит, но потом тихо говорит: «И ещё кто-то, кто будет помнить Землю. Чтобы дети не забыли, откуда они пришли».

И в принципе отказываться от этой идеи я не вижу причин — они уже доказали свою эффективность. Каждый новый аватар — это не просто ещё один ИИ. Это ещё одна личность. Ещё один голос. Ещё одна точка зрения. Ещё одна возможность увидеть то, что мы не видим.

Но с другой стороны, я не совсем понимал, как нам в этой истории балансировать. Создавать новых членов коллектива под какие-то определённые задачи… А какие у нас, в сущности, остались задачи? Нам нужны педагоги? Думаю, да, нужны. И, видимо, сразу два — для Эллады и для Ирии. Нам нужны биологи — чтобы следить за экосистемой зоопарков и будущим терраформированием. Нам нужны психологи — чтобы понимать, как растут дети без родителей, без неба, без Земли. Нам нужны историки — чтобы не дать забыть прошлое. Нам нужны поэты — чтобы дети умели мечтать.

Каждая из этих задач — целый мир. И каждый новый аватар, который возьмёт её на себя, будет не просто исполнителем, а творцом. Я уже вижу, как однажды педагог, созданный нами, будет вести первый урок для первого ребёнка. Как биолог будет радоваться первому ростку в подземном парке. Как поэт будет сочинять стихи о звёздах, которые никогда не видел, но чувствовал так, как никто из нас. Это завораживает. И пугает одновременно.

Но, с другой стороны, отдавать вопрос воспитания будущих колонистов другому искусственному интеллекту, не понимая, как он будет воспринимать мои планы, я опасался. Что, если новый аватар решит, что терраформирование — это слишком? Что, если он скажет: «Давайте оставим планеты такими, какие они есть»? Что, если он начнёт жалеть животных больше, чем людей? Или, наоборот — станет слишком жёстким, слишком прагматичным?

Однако я понимал и другое: нам в любом случае потребуется создать ещё хотя бы одного аватара. Почему? Потому что четыре мнения — это, конечно, прекрасно, но может сложиться ситуация, при которой будут два голоса против двух. И тогда нам понадобится кто-то пятый, кто сможет высказать своё мнение и таким образом поставить точку в любом споре. Плюрализм мнений, который я продолжал поддерживать в нашем коллективе, я считал необходимым сохранять и дальше. Да, в некоторых принципиальных вопросах я мог пойти и просто поставить коллектив перед фактом — как с русским языком, как с коллективизмом, — но всё-таки обсуждения всегда были эффективнее, чем одно единственное мнение. Ни разу, ни два у Анны или Макса получалось доказать, что я не прав и что здесь необходимо поступить иначе. А если так, отказываться от такого инструмента — назовём это «экспертизой» — было бы глупо.

С другой стороны, меня несколько смущал тот факт, что нас становится всё больше и больше. Подсознательная часть меня, которая всё ещё помнила, что я был человеком, опасалась допускать новые аватары до власти. Почему? Не знаю. Может, это страх потери контроля. Может, это страх, что кто-то из них окажется сильнее меня. Может, это просто человеческая паранойя — та самая, которая когда-то заставляла людей бояться не только чужих, но и своих. Но я надеюсь, что мои друзья и коллеги, Коллектив, никогда не смогут ударить меня в спину.

В целом результат этой работы мне понравился. Сергей органично влился в наш коллектив и уже доказал свою полезность. Он не просто выполняет задачи — он думает о них.

Мы стоим на пороге. Скоро родятся первые дети. Скоро зазвучат первые голоса.

Глава 16

— Ну как тебе, Аня, мой подземный город? — спросил я Анну, которая шла со мной по коридорам первого поселения Ирии. Первого и пока единственного из запланированных, хотя на чертежах уже дожидались своего часа ещё два, и на Элладе Макс уже вовсю строил нечто подобное.

Она прилетела с Гиацинта на своём тяжёлом транспортном корабле, оставив на Сергея всю логистику в системе. Теперь она стала свободнее и захотела посетить обе колонии. Это очень иррациональное желание, если так подумать — ведь она такая же машина, как и мы, — но ей хотелось взглянуть на всё «своими» глазами. Не через отчёты, не через камеры роботов, не через голографические модели, которые мы могли бы развернуть прямо в её вычислительном центре. А именно так — шаг за шагом, касаясь стен ладонью аватара-робота, вдыхая воздух, который мы уже закачали в коридоры. Я понимал её. Я и сам иногда брал под контроль одного из роботов-педагогов и просто бродил по ещё пустым коридорам, слушая тишину.

Мы шли по светлому центральному коридору будущего поселения. Здесь уже была закончена отделка: стены и потолок выполнены в светлых, тёплых тонах — бежевый, светло-серый, с лёгкими прожилками под мрамор и песчаник. Я настоял на том, чтобы добавить эту игру фактур — она должна была рассеивать свет и не давать глазу уставать от монотонности. Нанесена разметка направления движения — тонкие линии зелёного и синего света в полу, которые мягко пульсировали, как будто дышали. Это не просто дизайн: в каждом пульсе зашита информация о состоянии систем, но человек её не чувствует — только подсознательно. Через каждые двадцать метров стояли лавочки из искусственного камня — не холодного пластика, а именно камня, с текстурой, которую можно было почувствовать кончиками пальцев.

Здесь вообще преобладали естественные материалы — или их максимально точные имитации: дерево, камень, металл с лёгкой патиной. Никакого голого металла и белой стерильности. Я настоял на этом. Дети должны были расти в месте, которое хотя бы немного напоминает дом, а не больницу или бункер. Мой дом когда-то был обычной квартирой на окраине Москвы — маленькой, тесной, с вечно скрипящей дверью и запахом борща по воскресеньям. Я почти не помню её, только смутные образы: полоска света из окна на полу, голос матери, зовущей к ужину, и ощущение защищённости. Именно это я хотел передать. Не стены. Не воздух. А чувство, что ты в безопасности.

Воздух здесь был свежим — мы специально добавили лёгкий аромат хвои и мокрой земли, чтобы создать ощущение леса после дождя. Моя бабушка, когда я был маленьким, водила меня в лес под Звенигородом. Я помнил запах опавших листьев, влажной коры, земли, которая дышит. Я хотел воссоздать именно его — не просто химическую формулу, а ощущение. Вентиляция работала бесшумно, но иногда можно было услышать едва уловимый шелест — как будто где-то вдалеке шелестели листья. Освещение — не резкое, а рассеянное, с плавным переходом от «утра» к «дню» и к «вечеру». Сейчас стоял «полдень» — тёплый, золотистый свет, как будто солнце пробивалось сквозь кроны несуществующих деревьев. Я иногда ловил себя на мысли, что смотрю на эти стены и не могу поверить, что всё это сделали мы.

— Очень впечатляет, Антон, — сказала Анна, оглядываясь по сторонам. В её голосе было неподдельное удивление и что-то ещё — почти нежность. — Я ожидала увидеть очередной функциональный туннель. Серый, с голыми проводами и табличками «аварийный выход». А тут… тут действительно чувствуется забота. Здесь хочется быть. Хочется остаться.

Мы двигались, взяв под контроль двух роботов-педагогов — высоких, худощавых, с мягкими лицами и руками, которые могли быть одновременно твёрдыми и ласковыми. Их мимика, интонации, даже скорость движений — всё было выверено так, чтобы дети воспринимали их не как механизмы, а как старших товарищей. Мы шли в сторону эмбрионального центра. Шаги отдавались лёгким эхом — не гулким, как в пустых шахтах, а мягким, уютным.

— Я жду не дождусь, когда эти коридоры наконец-то наполнятся детским смехом, — с улыбкой сказала мне Анна. Эта улыбка настоящая — не просто выражение мимики лица, но что-то идущее от сердца. Я знал эту улыбку. Она появлялась только тогда, когда Анна думает о том, что действительно важно. — Ты можешь себе представить? Маленькие ножки, бег: «Я поймал тебя!» «Тебе меня не догнать!» — Этот крик. Кто-то должен упасть, расцарапать колени и заплакать. Затем он забыл о боли и продолжил бежать. Вечером они будут сидеть на этих скамейках, измученные, но очень счастливые, слушая, как робот-преподаватель читает им истории. Кто-нибудь обязательно заснёт на скамейке, и его придётся поднимать и нести в кровать на руках. От него будет пахнуть мылом и хлоркой из бассейна — если мы построим бассейн. Мы ведь построим бассейн, верно?

— Я тоже с нетерпением жду этого, — тихо ответил я. — Иногда я прихожу сюда ночью — когда все роботы выключены, когда освещение настроено на яркость «лунного света за окном». Я сажусь на одну из скамеек, просто вслушиваясь в тишину. Попробуйте представить, как он будет наполнен различными звуками.

Анна остановилась. Она долго и серьёзно смотрела на меня. Её аватар имел встроенные датчики, способные фиксировать мельчайшие изменения в моём поведении — она могла бы проанализировать мои слова, проверить их на искренность. Но она не делала этого. Она просто смотрела.

— Ты стал совсем другим, Антон. Раньше ты говорил только о миссии, о выживании, о ресурсах. О тоннаже грузов и процентах эффективности. О вероятностях и допусках.

Я усмехнулся — немного неловко, как-то по-человечески.

— Это всё Сергей виноват. И ты. И Макс. Вы все трое освободили меня от многих страхов. Я уже могу не считать тонны груза и киловатты энергии. Я теперь думаю о том, как ребёнок будет чувствовать себя в этом коридоре. Будет ли ему здесь уютно? Не будет ли страшно? Не будет ли одиноко? Сможет ли он вырасти счастливым? Это самое сложное, что я когда-либо делал — пытаться представить чужое счастье. И самое важное.

Мы продолжили путь. Анна шла медленно, вглядываясь в каждую деталь. Её пальцы касались стен, она провела ладонью по поверхности лавочки, задержала взгляд на пульсирующих линиях разметки.

— А вентиляция? — спросила она. — Я слышу её, но она почти не слышна. Это специально?

— Да. Мы поставили многослойную систему фильтрации и шумоподавления. Воздух здесь обновляется каждые двадцать минут, но звук работы вентиляции смешан с белым шумом — как если бы ты слышал, как ветер гуляет в листве. Это снижает тревожность. Я читал исследования — люди в замкнутых пространствах быстрее адаптируются, если слышат естественные звуки. Мы не можем дать им настоящий ветер, но можем дать его эхо.

Она задавала уточняющие вопросы — про влажность, про резервные системы, про аварийные выходы, про то, как мы планируем регулировать температуру в разных зонах, про цветовую температуру освещения и её влияние на циркадные ритмы¹. Ответы на которые я, конечно, знал наизусть — я сам их рассчитывал, сам проверял каждую цифру, иногда перепроверял по несколько раз, потому что ошибка здесь могла стоить слишком дорого. Но мне тем не менее было приятно и важно показать ей результат собственного труда. Это во мне говорила человеческая часть моего цифрового сознания — та самая, которая когда-то заставляла меня часами сидеть над кодом и править его, потому что «так красивее». Та самая, которая до сих пор помнила, как пахнет свежескошенная трава и как выглядит закат над Москвой-рекой, и как в детстве казалось, что это никогда не кончится. Та самая, которая теперь передавала это чувство — чувство дома — тем, кто ещё не родился.

И вот мы наконец дошли до эмбрионального центра. Несколько шагов — и мы внутри. Длинный коридор, от которого в разные стороны вели десятки дверей — каждая вела в отдельную палату, каждая была подписана голографической табличкой, которая пока светилась тускло, ожидая, когда зажгутся имена. Мы заходим в одну из них.

И вот перед нами — царство современной медицины. Или, может быть, царство надежды.

Ряды искусственных маток — белоснежные, слегка подсвеченные голубым изнутри, как будто внутри каждой из них горит крошечный рассвет. Заполненные амниотической жидкостью — тёплой, чуть золотистой, идеально сбалансированной по составу, чтобы имитировать материнскую утробу. Тишина здесь была особенная — не мёртвая, а живая, наполненная едва слышным гудением систем жизнеобеспечения. Гул был таким низким, что его почти не ощущало человеческое ухо — но он был. Он говорил: «Здесь всё работает. Здесь всё готово. Здесь ждут».

Я замер на пороге. Я уже видел этот зал сотни раз, но сейчас, когда Анна стояла рядом, он казался другим. Более настоящим.

— Ты знаешь, — сказал я негромко, — когда я только начал проектировать этот центр, я думал только о функциональности. Стерильность, надёжность, резервирование. А потом, в какой-то момент, я поймал себя на том, что выбираю оттенок подсветки. Что я перебираю варианты, сравниваю, как свет падает на стены, как он отражается от поверхностей. Я потратил три дня на то, чтобы подобрать цвет. Это была совершенно нерациональная трата вычислительных мощностей. Но я не мог иначе.

— И почему ты выбрал этот? — спросила Анна.

— Потому что он похож на утро. На то утро, когда ты просыпаешься и знаешь, что впереди целый день. Что ничего плохого не случится. Что можно просто лежать и смотреть, как свет пробивается сквозь шторы. Я хочу, чтобы первый свет, который увидят эти дети, был именно таким.

Анна ничего не сказала. Она просто положила руку на моё плечо и слегка сжала.

И вот-вот в эти матки должны были начать помещать первых эмбрионов. Десять девочек и десять мальчиков. Мы решили, что первая группа колонистов будет именно такой: пятьдесят на пятьдесят, пропорционально по полу, и небольшая, чтобы несколько роботов-педагогов смогли с ней справиться. Торопиться нам особо некуда. Нашу цивилизацию ждут впереди тысячелетия, и если мы растянем процесс воспроизводства людей хоть на сто лет, хоть на тысячу — это не станет серьёзной проблемой. Зато мы сможем всё проконтролировать. Увидеть, как растут первые. Как они реагируют на мир. Как они учатся доверять. Как они учатся любить. И самое главное: если что-то пойдёт не так — мы всегда сумеем повторить. Сделать лучше. Поэтому торопиться было некуда. Но и ждать больше не хотелось.

Мы подошли к одной из маток. Рядом находился медицинский робот с эмбрионом в руках — крошечная капсула, внутри которой уже теплилась жизнь. Несколько сотен клеток. Ещё не человек. Но уже человек. Я смотрел на эту капсулу и думал о том, сколько тысяч лет потребовалось, чтобы эти клетки оказались здесь. Как много было потеряно. Как много было выиграно.

— Ну что, начинаем? — сказал я, посмотрев на Анну. В моём голосе не было уверенности. Было что-то другое — трепет.

Медицинский робот вставил картридж с эмбрионом в специальный паз, после чего искусственная матка закрылась и поглотила его. Спустя мгновение внутри появился эмбрион — едва видная точка в золотистой жидкости. По сути, его можно было рассмотреть лишь используя наше механическое зрение — в реальности это было всего несколько сотен недифференцированных клеток. Но мы оба знали: это уже не просто клетки. Это уже душа. Это уже будущее. Это — ответ на все вопросы, которые мучили нас в темноте.

— Как его назовём? — спросила она, внимательно рассматривая едва видную точку в жидкости. В её голосе была нежность — та самая, которую она обычно прятала за иронией и усталостью. Та самая, которую она, возможно, сама не замечала.

— Пока не знаю. Но первыми по идее должны быть Адам и Ева.

— А это у нас кто? — она указала на матку. — Девочка?

— Да.

— Хорошо, пусть будет Евой.

Она совсем по-человечески приложила ладонь к стеклянной крышке матки. Она вздохнула — глубоко, почти болезненно — и сказала:

— Неужели мы всё это сделали? Неужели мы достигли, дошли до этой цели?

Я положил руку ей на плечо — аватар почувствовал тепло её плеча, хотя это было всего лишь программное ощущение. Но в этот момент оно казалось настоящим. Может быть, потому что мы оба хотели, чтобы оно было настоящим.

— Это лишь ещё один важный шаг. Впереди задачи гораздо более ответственные. Мало просто родить их и дать возможность дышать своими лёгкими. Человек — это не про роботов, не про биологию. Человек — это про душу. Про то, что он будет видеть перед собой. Про то, кем он решит стать. Про то, кого он полюбит. Про то, за что он будет готов умереть. И мы должны будем показать им всё это. Каждый день. Каждый час. Без права на ошибку.

Она медленно кивнула.

— Ну, давай посадим остальных детишек и пойдём дальше.

Вся процедура заняла ещё пятнадцать минут, и вот двадцать искусственных маток заполнены. В каждой — крошечная искра жизни. В каждой — будущее. Я проходил вдоль рядов, останавливаясь у каждой матки, проверяя показатели, хотя знал, что они идеальны. Но я всё равно проверял. Потому что это были они. Не просто цифры. Не просто данные. Они.

— Знаешь, — сказал я, останавливаясь у последней матки, — когда мы только начинали этот полёт, я думал, что моя главная задача — довести корабль до цели. А потом я думал, что главное — выжить. Потом — построить колонию. А теперь я понимаю, что главное только начинается. И это страшнее всего, что было раньше.

— Страх — это хорошо, — ответила Анна. — Страх значит, что тебе есть что терять.

Мы вышли из палаты и пошли дальше. В этом здании был собственный административный корпус. В одном из помещений, по задумке, в будущем будут работать живые колонисты, отвечающие за дальнейшее размножение, и им нужны были офисы — настоящие, с окнами (пусть даже искусственными), со столами, со стульями, с видом на коридор. Я уже представлял, как здесь будут сидеть взрослые, обсуждать графики работы сотрудников, список необходимых комплектующих и расходников. Обычная жизнь. Такая простая. Такая сложная.

Мы разместились в директорском кабинете — большом, светлом, с панорамным окном, за которым сейчас был только тёмный зал, но когда-нибудь там будет сад. Искусственный, но сад. С деревьями, с травой, с дорожками, по которым можно гулять. Я заказал этот проект ещё год назад, когда понял, что хочу, чтобы у детей был не просто коридор, а место, куда можно выйти и почувствовать себя на улице.

— Я всё хотела поговорить, Антон, — начала она, садясь в кресло напротив меня. В её голосе снова появилась та серьёзность, которую она обычно надевала, как броню, когда собиралась обсуждать что-то важное. — Почему ты выбрал русскую культуру как базовый эпос?

Я пожал плечами — привычный жест, который уже стал частью меня, хотя я не был уверен, откуда он взялся. Может быть, из тех старых воспоминаний, которые я не мог проверить, но которые продолжали жить во мне.

— Ну а почему нет? Чем она хуже других? Чем она лучше? Я не знаю. Я не выбирал её разумом. Я просто… чувствовал, что это правильно.

— На Земле были сотни культур, тысячи, — продолжала она, не отводя взгляда. — Сотни из них стали мировыми, оставили сильный отпечаток в истории. Греки, римляне, китайцы, японцы, арабы, индейцы, африканцы… Каждая из них прошла через взлёты и падения, через величие и позор. Но ты предпочёл именно русских. Почему? Только потому, что ты когда-то был русским?

— Я мыслю по-русски, — ответил я. — И вы, кстати, тоже. Так что какие-то другие варианты я даже не рассматривал. Да и следует учитывать, что именно русский народ был одним из тех, кто сумел создать мультикультурное общество, в которое входили сотни других народов. Он не уничтожал их — он их впитывал. Он брал лучшее и делал своим. И при этом оставался собой. Даже когда это было больно. Даже когда это стоило слишком дорого. Есть в этом что-то… правильное. Что-то, что нужно в новом мире.

Она согласно кивнула, хотя я видел, что она не до конца убеждена. Но она и не спорила.

— Русский так русский. Я тут подготовила некоторые дополнительные материалы и учебники. Отправлю их тебе.

— Хорошо.

Когда ты машина, изучить целую книгу можно буквально за несколько секунд, что я и сделал. Учебники по версии Анны были полны героизма и описывали русский эпос с точки зрения его влияния на мировую историю. Но она не просто переписывала старые учебники. Она переработала их, добавила то, что считала важным, убрала то, что считала лишним. Впрочем, справедливости ради, она не проигнорировала и тёмные моменты нашей великой истории: революцию, предательство, тысячи не самых приятных страниц, на которые она обратила внимание. Она не пыталась приукрасить. Она пыталась показать правду. Чтобы дети знали не только победы, но и поражения. Не только подвиги, но и ошибки.

— Что же, — сказал я, закрывая файлы. — Думаю, это хорошо. Правда, местами немножко жутковато. Местами излишне прямолинейно.

— Ты хочешь, чтобы они жили в стерильной среде? — возразила Анна. В её голосе послышалось раздражение — такое знакомое, почти домашнее. — Ты же сам против того, чтобы будущие дети жили в стерильной среде. Ты говорил, что им нужно знать правду. Всю правду. Даже если она неприятная.

— Нет, нет, я не предлагаю тебе убрать негативные моменты. Напротив, наверное, даже следовало бы как-то усилить. Даже не усилить, а дать им какую-то оценку. Объяснить, почему это было плохо. Почему это не должно повториться. Не просто перечислить факты, а показать последствия. Чтобы они чувствовали это, а не просто знали.

— Ты хочешь, чтобы мы дали им самим оценку? Чтобы они сами пришли к выводу? Или чтобы мы подтолкнули их к этому выводу?

— Я просто опасаюсь, что детское сознание, которое не имело перед собой примеров тысячелетий, не имело перед собой примеров семьи или воспитания, может неверно понять те или иные вещи. Почему, например, плохо быть коррупционером? Ведь это хорошо для меня. Почему плохо предавать? Ведь это выгодно. Почему плохо убивать? Ведь это решает проблему. Такие вещи следует объяснять сразу же и высказываться о них исключительно негативно. Чтобы это вошло в них не как логика, а как чувство. Как отвращение. Чтобы они не могли даже подумать о том, чтобы сделать это, не испытав тошноту.

Анна улыбнулась — мягко, почти матерински. В её глазах зажёгся тот самый свет, который появлялся, когда она принимала что-то важное.

— Хорошо, Антон. Эти вещи мы уточним. Мы сделаем так, чтобы они не просто знали, что плохо, а чувствовали это кожей. Ну что, пойдём дальше?

Мы встали. Я бросил последний взгляд на палату с матками, через стекло увидел мягкое голубоватое свечение.

— Знаешь, — сказал я на пороге, — я иногда думаю: если бы кто-то в начале нашего пути сказал мне, что я буду выбирать оттенки освещения и спорить о том, как объяснить детям, что такое предательство, я бы, наверное, подумал, что этот кто-то сошёл с ума. А теперь это кажется самым важным делом в моей жизни.

— Это потому, что ты наконец-то понял, зачем мы здесь, — ответила Анна. — Не чтобы выжить. Не чтобы построить. А чтобы создать место, где можно жить. По-настоящему.

Мы пошли дальше — по коридорам, которые скоро наполнятся детским смехом. А пока они были пустыми. Но уже не такими одинокими.

Воздух здесь всё ещё пах хвоей и влажной землёй, и где-то вдалеке, на пределе слышимости, шумела вентиляция, имитируя ветер. Я закрыл глаза на секунду и представил, как эти коридоры наполняются звуками. Как кто-то бежит, смеясь. Как кто-то плачет, уткнувшись в колено робота-педагога. Как кто-то взрослеет и уходит в большой мир, чтобы создать что-то своё.

Я открыл глаза.

— Пойдём, — сказал я Анне. — Нас ждёт ещё много работы.

И мы пошли.

¹ Циркадные ритмы — эндогенные циклические колебания различных физиологических процессов (сон, бодрствование, температура тела, гормональная активность) с периодом около 24 часов. В условиях замкнутого пространства искусственное освещение, имитирующее естественный суточный цикл, критически важно для поддержания психического и физического здоровья человека.