Рождённый на свалке

Глава 1. Дельта-7.

Спутник не имел имени — только порядковый номер в реестре Корпорации: Дельта-7. Жители, впрочем, звали его проще — Яма. Он висел в вечной тени газового гиганта Арктура, огромной планеты цвета гнилого персика, чьи облака аммиака клубились на полнеба, заслоняя звёзды. Солнечный свет касался Дельты-7 лишь на несколько часов в сутки, скользя по поверхности косыми жёлтыми лучами, отчего всё вокруг приобретало болезненный, лихорадочный оттенок. Остальное время спутник тонул в рыжем полумраке — отражённом сиянии Арктура, которое местные называли «ржавым светом». К этому свету привыкали с рождения, но глаза всё равно уставали, и к тридцати годам редкий житель Ямы обходился без корректирующих линз.

Поверхность спутника давно утратила естественный рельеф. Горы мусора — спрессованные контейнеры, остовы техники, пласты переработанного пластика — громоздились выше любых скал, какие могла бы создать геология. Корпорация сбрасывала сюда отходы с орбитальных станций, лунных колоний и самого Арктура-Прайм уже больше ста лет, и за это время Дельта-7 обросла собственной корой из человеческого хлама. Между этими рукотворными хребтами ютились посёлки — скопления жилых модулей, сваренных из корабельной обшивки, с мерцающими окнами и вечно гудящими генераторами. Большинство людей пришли сюда не от легкой жизни, были те кто пришел вслед за мусором, потому что в мусоре была жизнь: редкие металлы, исправные детали, а иногда — если повезёт — целые механизмы, которые можно продать перекупщикам с орбиты.

Кен родился в посёлке Шестая Терраса, на восточном склоне Большой Гряды, и к своим восемнадцати годам не видел ничего, кроме ржавого света и бесконечных полей металлолома. Он работал в утилизационном доке — приземистом ангаре, куда буксирами стаскивали списанные корабли. Его дело было простым и тяжёлым: резать, сортировать, отделять ценное от бесполезного. Плазменный резак в его руках шипел по десять часов в смену, а защитная маска давно пропиталась запахом горелой изоляции. Кен знал корабли лучше, чем собственный дом — знал, где в старых транспортниках прячутся медные жилы, как снять реактор с катера, не повредив топливные ячейки, в каких отсеках искать уцелевшую электронику. Это знание кормило его и мать, оплачивало кислородный налог и фильтры для воды. Большего от жизни на Дельте-7 ждать не приходилось.

Двадцать один год назад семья Маррик жила совсем иначе. Отец Кена, Томас Маррик, носил форму старшего инженера верфи «Хелиос» — одного из крупнейших военных производств во всём секторе. Его руки собирали боевые линкоры класса G, громадные машины смерти длиной в полтора километра, способные испепелить город одним залпом орудий. Томас знал каждый узел этих левиафанов, каждую силовую магистраль и каждый сварной шов в их бронированных корпусах. Он работал в доке, где корабли висели в невесомости, окружённые паутиной монтажных ферм, и гордился своим делом так, как может гордиться только человек, строящий нечто огромное и вечное. Мать, Элис Маррик, преподавала в колониальной школе на Арктуре-Прайм — учила детей инженеров и офицеров истории освоения космоса, и ученики любили её за мягкий голос и терпение. У них была квартира с окном, выходящим на вид города, накопительный счёт и планы на будущее. Потом война закончилась.

Корпорация больше не нуждалась в линкорах. Верфь «Хелиос» закрыли за одиннадцать стандартных месяцев — сначала остановили производство, затем сократили персонал, а после просто отключили от энергосети и оставили дрейфовать на орбите пустой металлической скорлупой. Томас получил выходное пособие и благодарственное письмо с голографической печатью Корпорации. Письмо он потом сжёг, а пособия хватило на полгода скитаний. Они переезжали с планеты на планету, с колонии на станцию, всё дальше от центральных миров, где жизнь стоила дешевле и люди не спрашивали документов. Томас пробовал устроиться механиком на гражданские верфи, но там хватало своих специалистов. Пробовал ремонтировать технику в портовых мастерских, но хозяева предпочитали молодых и непритязательных. Элис искала школы, но школам не требовались учителя истории — детей на окраинах учили считать деньги и чинить фильтры, а не рассуждать о прошлом. Куда бы они ни прилетали, ответ был один: вакансий нет, жильё платное, удачи в дальнейших поисках. Через два года деньги кончились окончательно, и выбора не осталось.

Дельта-7 приняла их так, как принимала всех — равнодушно. Здесь никто не интересовался, кем ты был раньше, потому что прошлое не имело значения. Здесь имело значение только одно: способен ли ты работать. Томас оказался способен. Человек, строивший линкоры, теперь разбирал ржавые грузовики в утилизационном доке, и его руки, помнившие тонкую работу с реакторами, резали обшивку плазменным резаком наравне с неграмотными подёнщиками. Элис устроилась сортировщицей — перебирала электронный лом в тесном цеху, где пахло кислотой и палёной пластмассой. Они сняли модуль в Шестой Террасе, крохотную жилую ячейку с одной комнатой и общим санузлом на этаже, и Элис впервые за два года заплакала, когда села на узкую койку и посмотрела на голые стены. Но они были вместе, и они были живы, и через три года в этом модуле появился Кен — маленький, сморщенный, орущий в ржавом свете Арктура.

Кен не помнил отца. Ему было четыре года, когда Томас Маррик погиб на разборке старого эсминца — лопнул силовой кабель под напряжением, и тело нашли только через час. Несчастный случай, сказали в администрации дока, выплатили компенсацию в размере двухмесячного жалованья и вычеркнули имя из списка работников. Похорон не было — на Дельте-7 мёртвых кремировали, а прах выбрасывали за периметр, чтобы не занимать место. Элис осталась одна с ребёнком на руках, в модуле, за который нужно было платить, в мире, которому не было до неё дела. Она научилась выживать. Брала двойные смены, чинила соседям одежду за еду, откладывала каждую монету, чтобы Кен ходил в местную школу — убогую, но всё же школу. Она никогда не рассказывала сыну о квартире с видом на чистый город, о верфи «Хелиос», о том, какой могла бы быть их жизнь. Кен знал только Яму. И может быть, думала Элис, так было даже лучше — не знать, что потерял.

Смена заканчивалась, когда солнце уже скрылось за громадой Арктура, и док погрузился в привычный ржавый полумрак. Кен стоял на монтажной платформе, вцепившись в рукояти плазменного резака, и вёл раскалённую линию вдоль хребта небольшого пассажирского шаттла — старой машины с облупившейся краской и выгоревшими дюзами. Когда-то этот кораблик возил пассажиров между орбитальными станциями, а теперь лежал на разделочном стапеле, распятый захватами, и ждал своей участи. Резак шипел и плевался искрами, металл расходился неохотно, с протяжным стоном, будто шаттл жаловался на свою судьбу. Кен не слышал — в ушах сидели заглушки, а лицо закрывала маска с треснувшим светофильтром. Он просто делал свою работу: вёл линию ровно, не торопясь, чувствуя, как вибрация отдаётся в плечах и локтях. Последний рез, последний стон металла — и шаттл развалился на две половины, обнажив почерневшее нутро. Кен выключил резак, поднял маску и вытер пот со лба тыльной стороной перчатки. Готово. Ещё один корабль превратился в сырьё.

Выплату раздавали у конторы — приземистой будки из гофрированного железа, прилепившейся к стене дока. Рабочие выстроились в очередь, усталые, серые от пыли, пахнущие потом и горелой изоляцией. Бригадир сидел за узким окошком, сверялся со списком и отсчитывал купюры — мятые, засаленные бумажки, которые на Дельте-7 ценились больше электронных переводов. Кен получил свою долю, пересчитал не глядя, сунул в нагрудный карман комбинезона и отошёл в сторону. Негусто, но на кислородный налог хватит, и на еду останется, и матери можно отложить на лекарства. Он научился считать деньги раньше, чем научился читать, и каждая купюра в его голове уже была распределена по статьям расходов.

В раздевалке пахло потом, машинным маслом и дешёвым мылом из дозаторов. Узкое помещение с рядами железных шкафчиков, деревянные скамьи, отполированные сотнями задов, тусклые лампы под потолком — Кен знал это место так же хорошо, как собственный дом. Он стянул перчатки, бросил на скамью и начал расстёгивать комбинезон, когда за спиной раздался знакомый голос.

— Эй, Маррик, ты видел, что сегодня притащили на третий стапель?

Кен обернулся. Люис Чен, длинный и худой, с вечной ухмылкой на узком лице, уже переоделся и сидел на скамье, болтая ногами. Рядом стояла Тамара Войцех, невысокая крепкая девушка с коротко стриженными тёмными волосами и пятном от ожога на левой щеке — память о неудачной разборке три года назад.

— Не видел, — Кен стащил комбинезон до пояса и потянулся к шкафчику за полотенцем. — Что там?

— Корвет, — Люис произнёс это слово так, будто говорил о найденном сокровище. — Настоящий военный корвет. Старый, конечно, но почти целый. Говорят, его списали с орбитальной базы на Арктуре-Прайм.

— И что с того? — Тамара скрестила руки на груди. — Разберём, как всё остальное. Работа есть работа.

— Ты не понимаешь, — Люис покачал головой. — Там же начинка. Военная начинка. Если аккуратно снять — можно продать на чёрном рынке за такие деньги, что на год хватит.

Кен промолчал, вытирая лицо. Он знал, к чему клонит Люис. Тот вечно искал способы заработать побольше, вечно строил планы, вечно рисковал. Иногда это срабатывало, иногда — нет. В прошлом году он попался на попытке вынести блок памяти из разобранного катера и отделался только штрафом и неделей без смен. В следующий раз могло повезти меньше.

— Люис, — Тамара посмотрела на него тяжёлым взглядом, — мы это уже обсуждали. Я не собираюсь лезть под камеры ради твоих фантазий.

— Да ладно тебе, — Люис отмахнулся. — Я просто говорю, что интересно. Просто говорю.

Кен закрыл шкафчик и повернулся к друзьям. Они втроём работали в доке с пятнадцати лет, делили смены, прикрывали друг друга, вместе получали выплаты и вместе ругали своих бригадиров. Это была не дружба в том смысле, в каком её понимают в богатых мирах — с прогулками, подарками и долгими разговорами о чувствах. Это было нечто более простое и прочное: три человека, которые знали, что могут положиться друг на друга, когда сорвётся трос или не хватит денег до конца недели.

— Я домой, — сказал Кен. — Мать ждёт.

— Передавай ей привет, — Тамара кивнула. — Завтра в первую смену?

— Как всегда.

Он вышел из раздевалки, оставив за спиной голос Люиса, который продолжал рассказывать Тамаре о военном корвете и его чудесной начинке. Улица встретила Кена ржавым светом и тяжёлым ядовитым воздухом, пахнущим металлом и гнилью разлагаемого мусора. Кен натянул респиратор ещё в дверях дока — старую маску с потёртыми ремнями и мутноватыми фильтрами, которые следовало менять ещё месяц назад, но денег на новые пока не находилось. На Дельте-7 без маски не ходил никто, кроме самоубийц и безумцев. Атмосфера спутника давно превратилась в ядовитый коктейль из промышленных испарений, пыли тяжёлых металлов и химических соединений, которым учёные даже не удосужились дать названия. Мусор разлагался, горел, вступал в реакции сам с собой, и всё это поднималось в воздух, оседало на лёгких, въедалось в кожу. Старожилы говорили, что раньше, в первые годы колонизации, можно было дышать без фильтров хотя бы по утрам, когда ветер дул с чистой стороны. Теперь чистой стороны не осталось. Кен сделал первый вдох через респиратор — воздух шёл тяжело, с привкусом резины и чего-то кислого, но это было лучше, чем кашлять кровью через пять лет, как те бедолаги, что экономили на фильтрах слишком долго.

Улица Шестой Террасы тянулась вдоль склона Большой Гряды — узкий проход между жилыми модулями, освещённый редкими фонарями и отблесками Арктура. Под ногами хрустела металлическая крошка, по обочинам громоздились кучи отсортированного хлама, ожидающего переработки. Люди возвращались с вечерних смен, такие же серые и усталые, как Кен, в таких же респираторах, с такими же пустыми глазами. Он шёл мимо них, привычно лавируя между ямами и торчащими из земли обломками арматуры, и думал о лампе. Лампа в ванной перегорела ещё вчера, и мать жаловалась, что приходится мыться в темноте, на ощупь. Мелочь, но из таких мелочей и состояла жизнь на Яме — вечная борьба с тем, что ломается, гаснет, выходит из строя.

Лавка Торго ютилась на углу, втиснутая между ремонтной мастерской и закрытым давным-давно питейным заведением. Тусклая вывеска обещала «Запчасти, расходники, электрику», а за мутным стеклом витрины громоздились коробки с непонятным содержимым. Кен толкнул дверь и вошёл, стягивая респиратор — внутри работали фильтры, и воздух был почти сносным, только пах пылью и машинным маслом. За прилавком сидел сам Торго, авианец с планеты Кирин-4, и при виде Кена приподнял гребень на голове в знак приветствия. Авианцы походили на людей лишь отдалённо — двуногие, двурукие, но на этом сходство заканчивалось. Тело Торго покрывали мелкие перья серо-коричневого цвета, выцветшие от возраста и плохого питания. Вместо носа и рта — короткий клюв, желтоватый и потрескавшийся. Глаза — круглые, янтарные, с вертикальными зрачками — смотрели с вечным выражением настороженного любопытства. На Дельте-7 хватало представителей разных рас, выброшенных на обочину жизни, и Торго был одним из них — бывший техник, бывший гражданин, а теперь просто старый авианец, торгующий хламом на краю обитаемого мира.

— Кен Маррик, — голос Торго был скрипучим, с характерными щёлкающими обертонами. — Давно не заходил. Что нужно?

— Лампа для светильника, — Кен подошёл к прилавку. — Стандартный цоколь, если есть.

Торго кивнул, полез под прилавок и зашуршал коробками. Кен оглянулся на витрину, за которой виднелась улица, и заметил, что напротив, у жилого модуля с синей дверью, толпятся люди. Жёлтая лента ограждения, несколько фигур в форме местной охраны.

— Что там случилось? — спросил он, кивнув в сторону окна.

Торго вынырнул из-под прилавка с лампой в когтистой руке и проследил за его взглядом. Гребень на голове авианца опустился — знак тревоги или печали, Кен так и не научился различать.

— Плохое дело, — Торго положил лампу на прилавок и покачал головой. — Семья Ворстов. Знаешь их?

— Немного. Отец работал на сортировке, кажется.

— Работал, — Торго щёлкнул клювом. — Вчера ночью нашли всех троих. Отец, мать, дочка маленькая. Отравление, говорят. Фильтры отказали, а они спали и не заметили. К утру уже всё.

Кен молча смотрел на синюю дверь за окном. Ворсты. Он видел их дочку пару раз — девчонка лет шести, светловолосая, вечно таскала за собой тряпичную куклу. Теперь её больше нет. Просто так, без предупреждения — легла спать и не проснулась, потому что какой-то фильтр решил отказать именно этой ночью.

— Сколько за лампу? — спросил он, потому что больше говорить было не о чем.

Торго назвал цену. Кен отсчитал деньги, сунул лампу в карман куртки и снова натянул респиратор. У двери он остановился и обернулся.

— Береги себя, Торго.

— И ты, птенец, — авианец поднял руку в прощальном жесте. — Проверяй фильтры.

Кен вышел на улицу и зашагал к дому, стараясь не смотреть в сторону синей двери. Ржавый свет Арктура падал на крыши модулей, на кучи мусора, на спины усталых людей, бредущих по своим делам. Где-то в кармане лежала дешёвая лампа для ванной. Где-то впереди ждала мать. А позади осталась семья, которая легла спать и не проснулась, потому что на Дельте-7 смерть не спрашивала разрешения и не назначала встреч — просто приходила, когда ей вздумается.

Модуль семьи Маррик ничем не отличался от сотен других — металлическая коробка три на четыре метра, разделённая тонкими перегородками на подобие комнат. Кен отпер дверь магнитным ключом, шагнул через порог и стянул респиратор, вдыхая знакомый запах дома — смесь синтетической еды, старого пластика и чего-то неуловимо тёплого, материнского. Элис уже ждала его в крохотной кухне, где на плитке грелась кастрюля с похлёбкой. Она обернулась на звук двери — невысокая женщина сорока пяти лет, с усталым лицом и седыми прядями в тёмных волосах, которые она собирала в небрежный узел на затылке. Когда-то она была красивой, и следы этой красоты ещё проглядывали в тонких чертах и больших серых глазах, но годы на Дельте-7 стёрли их почти до неузнаваемости.

— Вернулся, — она улыбнулась, и морщинки разбежались по уголкам глаз. — Как смена?

— Нормально, — Кен повесил куртку на крючок у двери и вытащил из кармана лампу. — Вот, купил. Сейчас подключу.

— Спасибо, сынок. Ужин почти готов.

Кен хотел сразу пойти в ванную, но остановился. Он смотрел на мать, на её спину, на руки, помешивающие похлёбку, и думал о том, как сказать. Новости на Дельте-7 расходились быстро, и лучше было услышать от сына, чем от соседей.

— Мам, — он помолчал. — Ты знала Ворстов? С улицы напротив, синяя дверь.

Элис замерла. Ложка остановилась на полпути, и Кен увидел, как напряглись её плечи.

— Знала. Лена работала со мной на сортировке в прошлом году. А что?

— Они умерли. Все трое. Ночью. Фильтры отказали.

Тишина повисла в крохотной кухне, тяжёлая и плотная. Элис медленно положила ложку, опёрлась руками о край плитки и опустила голову. Кен видел, как дрожат её пальцы.

— Господи, — прошептала она. — Маленькая Ирма тоже?

— Да.

Элис молчала долго, целую минуту или больше. Потом выпрямилась, провела ладонью по лицу и повернулась к сыну. Глаза были сухими, но в них стояла та особенная пустота, которую Кен видел слишком часто — глаза человека, привыкшего к потерям.

— Проверь наши фильтры, — сказала она ровным голосом.

Кен кивнул и пошёл к техническому шкафу в углу гостиной. Фильтрационный блок занимал половину шкафа — громоздкий агрегат из трубок, мембран и гудящего компрессора, который очищал воздух внутри модуля и не давал им задохнуться во сне. Кен открыл панель, проверил индикаторы, простучал соединения, осмотрел мембраны на просвет. Всё работало, всё светилось зелёным, но он знал, что у Ворстов тоже всё светилось зелёным — до тех пор, пока не погасло навсегда.

— Порядок, — крикнул он в сторону кухни. — На месяц ещё хватит, но я завтра куплю основной картридж и поменяю, а то мало ли.

— Хорошо.

Он закрыл шкаф и направился в ванную — закуток размером с платяной шкаф, где помещались только душевая кабина, раковина и унитаз. Перегоревшая лампа торчала из патрона чёрным пузырём. Кен выкрутил её, вкрутил новую, щёлкнул выключателем — и крохотное помещение залил желтоватый свет, тусклый, но живой. Мелочь. Маленькая победа над энтропией, которая каждый день пожирала этот мир по кусочку.

За ужином они сидели друг напротив друга за откидным столиком, прикрученным к стене. Похлёбка была жидкой, из концентрата с добавлением каких-то сушёных овощей, но горячей и сытной. Кен ел и рассказывал о смене, о разрезанном шаттле, о выплате, и постепенно тень Ворстов отступала куда-то на край сознания, вытесняемая простыми, живыми вещами.

— А потом Люис опять начал, — Кен усмехнулся, зачерпывая ложкой гущу со дна миски. — Притащили на третий стапель военный корвет, старый, списанный. Так он уже планы строит, как туда залезть и снять что-нибудь ценное.

— Опять? — Элис покачала головой. — Он же в прошлый раз еле выкрутился.

— Вот и Тамара ему то же самое сказала. Только громче. Она встала перед ним, руки в боки, и говорит: «Чен, если тебя в следующий раз поймают, я лично приду на суд и скажу, что ты всегда был идиотом, и это смягчающее обстоятельство».

Элис рассмеялась — негромко, но искренне, и Кену стало теплее от этого звука. Мать редко смеялась, и каждый раз это было как маленький подарок, как напоминание о том, что где-то внутри неё ещё жила та женщина, которая когда-то учила детей и верила в будущее.

— А он что?

— А он надулся и сказал, что она просто завидует его предпринимательскому духу. Тамара чуть не подавилась. Говорит: «Твой предпринимательский дух однажды приведёт тебя в шахту на Каллисто-9, и я буду слать тебе открытки».

Элис снова засмеялась, и Кен улыбнулся в ответ. Они доели похлёбку, Элис убрала миски, и вечер потёк своим обычным руслом — тихим, размеренным, каким только может быть вечер в тесном модуле на краю обитаемого мира.

Перед сном Кен сидел в гостиной — если так можно было назвать угол с продавленным креслом и маленьким столиком. Мать уже легла, отгородившись от него тонкой занавеской, и модуль наполнился её ровным дыханием. Кен курил, выпуская дым в сторону вытяжки, которая работала с натужным хрипом, но всё же работала. Сигареты были дешёвые, местные, с горьким привкусом синтетического табака, но помогали расслабиться после смены. В другой руке он держал книгу — настоящую, бумажную, с растрёпанными страницами и потёртой обложкой. «История Великого Расселения» — учебник, который мать привезла ещё с Арктура-Прайм, один из немногих осколков прошлой жизни. Кен читал её уже в третий раз, не потому что любил историю, а потому что других книг не было, и потому что между строк проступал другой мир — мир, где люди строили корабли не для того, чтобы их разбирать, и летели к звёздам не для того, чтобы оказаться на свалке.

Он затянулся, перевернул страницу и стал читать о первых колониях на спутниках Юпитера, о людях, которые верили, что впереди их ждёт что-то большее. За окном висел Арктур, огромный и равнодушный, и ржавый свет сочился сквозь щели в жалюзи, ложась на пол косыми полосами. Где-то на улице гудел генератор. Где-то в соседнем модуле плакал ребёнок. А Кен Маррик сидел в кресле, курил дешёвые сигареты и читал о мечтах, которые человечество давно забыло.

Утро началось так же, как и сотни утр до него — с хриплого писка будильника, врезающегося в сон, и с ржавого света, сочащегося сквозь щели в жалюзи. Кен открыл глаза, уставился в низкий потолок и несколько секунд лежал неподвижно, собирая себя по частям. Тело ныло после вчерашней смены, плечи помнили вибрацию резака, а в горле першило от дешёвых сигарет. Потом он сел, спустил ноги на холодный пол и начал одеваться. За занавеской уже возилась мать — готовила завтрак, гремела посудой, кашляла тихонько, стараясь не шуметь. Элис работала на сортировке только до полудня, потому что вечерние смены были для молодых и здоровых, а она давно не была ни тем, ни другим. К обеду она возвращалась домой, готовила ужин, чинила что-нибудь по мелочи и ждала сына — такой была её жизнь последние четырнадцать лет, и другой она уже не помнила.

Они позавтракали вместе, почти молча, обмениваясь короткими фразами о погоде, о ценах на фильтры, о том, что соседский генератор опять гудит громче обычного. Потом Кен натянул куртку, проверил респиратор, поцеловал мать в щёку и вышел в ржавый полумрак улицы. Элис вышла следом, через несколько минут — её путь лежал в другую сторону, к сортировочным цехам на западном склоне Гряды. Они не прощались, потому что прощаться каждое утро было бы слишком похоже на признание того, что любой день может стать последним. Вместо этого они просто расходились, унося с собой молчаливую уверенность, что вечером снова увидятся за откидным столиком, над мисками с похлёбкой.

Дежурка располагалась у главного входа в док — застеклённая будка с мутными окнами, где сидел сменный надзиратель и вёл учёт рабочих часов. Кен толкнул дверь, стянул респиратор и подошёл к терминалу, чтобы отметиться. Приложил палец к сканеру, дождался зелёного сигнала, расписался в журнале — бюрократия на Дельте-7 была такой же дешёвой и устаревшей, как всё остальное. У соседнего терминала стояла Тамара, уже переодетая в рабочий комбинезон, с респиратором на шее.

— Рано сегодня, — сказала она вместо приветствия.

— Не спалось, — Кен пожал плечами. — А ты?

— Сосед опять ругался с женой полночи. Стены картонные, слышно каждое слово. Думала пойти и стукнуть обоих, чтобы уснули.

— И что остановило?

— Лень было вставать.

Кен усмехнулся. Тамара говорила это с каменным лицом, но в глазах мелькнула искра, которая выдавала шутку. Она вообще редко улыбалась открыто — жизнь на Яме отучила её от этого, — но юмор у неё был острый, как плазменный резак, и такой же безжалостный.

— Слышала про Ворстов? — спросил Кен, хотя уже знал ответ.

— Слышала, — Тамара кивнула, и лицо её на мгновение потемнело. — Весь посёлок слышал. Фильтры, да?

— Фильтры.

Они помолчали. Говорить было нечего — на Дельте-7 такие истории случались каждую неделю, и каждый раз люди качали головами, проверяли свои фильтры и шли дальше, потому что остановиться означало признать, что следующим можешь быть ты.

— Ладно, — Тамара хлопнула его по плечу. — Пойду на стапель. Увидимся на обеде.

Она ушла, а Кен направился в раздевалку, чтобы сменить уличную одежду на рабочий комбинезон. В узком помещении уже толпился народ — начиналась утренняя смена, и шкафчики хлопали, голоса сливались в неразборчивый гул. Кен протиснулся к своему месту и обнаружил, что соседние шкафчики уже заняты. Люис сидел на скамье, натягивая ботинки с металлическими носами, а рядом с ним стоял Рик и одновременно застёгивал комбинезон, затягивал ремень и поправлял респиратор — всеми четырьмя руками сразу.

Рик принадлежал к расе веларийцев с планеты Велар-Прайм — мира, знаменитого своими океанами и подводными городами. Веларийцы походили на людей сложением и ростом, но на этом сходство заканчивалось. Их кожа была гладкой и плотной, глубокого синего цвета, как морская вода в сумерках, с едва заметным перламутровым отливом на свету. Вместо двух рук у них было четыре — верхняя пара, крепкая и сильная, использовалась для тяжёлой работы, а нижняя, более тонкая и подвижная, годилась для точных манипуляций. Глаза Рика были большими, чуть раскосыми, с вертикальными зрачками, приспособленными к жизни в полумраке океанских глубин. На Велар-Прайме его раса строила корабли под водой и торговала с полусотней миров, но сам Рик оказался на Дельте-7 пять лет назад — проигрался в карты на транзитной станции, влез в долги не тем людям и бежал сюда, чтобы переждать, пока о нём забудут. Пока не забыли.

— Маррик! — Люис поднял голову и оскалился в ухмылке. — Слышал новости? Рик вчера познакомился с девушкой.

— Заткнись, Чен, — Рик продолжал застёгиваться, не оборачиваясь, но синяя кожа на его щеках потемнела — веларийский эквивалент румянца.

— Нет, ты послушай, — Люис явно наслаждался моментом. — Он пошёл в бар на Четвёртой Террасе, увидел там девицу с сортировки и решил произвести впечатление.

— Люис, я тебя предупреждаю, — Рик повернулся, и две его нижние руки сжались в кулаки, но в голосе слышалось скорее смущение, чем злость.

— И что сделал? — Кен открыл шкафчик, вытаскивая комбинезон. — Рассказал ей про свои карточные долги?

— Хуже! — Люис всплеснул руками. — Он заказал ей выпивку. Самую дорогую в меню. А когда принесли счёт, оказалось, что у него не хватает денег. Он сидел там, как статуя, четырьмя руками шарил по карманам и не мог найти ни монеты!

Кен расхохотался, и даже Рик, не выдержав, криво усмехнулся.

— Она хотя бы не ушла, — буркнул веларианец. — Сама заплатила. Сказала, что давно так не смеялась.

— Вот видишь! — Люис хлопнул его по спине. — Твоя нищета — это твой главный козырь. Женщины любят жалость.

— Это говорит человек, которого Тамара вчера назвала идиотом при всей раздевалке, — Рик прищурился.

— Эй, она сказала, что это смягчающее обстоятельство. Это почти комплимент.

— Ты безнадёжен, Чен.

— Зато обаятелен.

Кен переоделся, слушая их перепалку, и чувствовал, как напряжение вчерашнего вечера постепенно отпускает. Здесь, среди своих, среди дурацких шуток и привычного запаха раздевалки, можно было ненадолго забыть о мёртвой семье с синей дверью и о фильтрах, которые отказывают без предупреждения. Он затянул ремень комбинезона, проверил перчатки, и они втроём двинулись к выходу на стапели — туда, где их ждали мёртвые корабли, которые предстояло превратить в груды металла.

Шаттл лежал на стапеле, как выпотрошенная рыба — вчера Кен разрезал его пополам, а сегодня предстояло разобрать на части. Над этой машиной работала бригада из трёх человек, и каждый знал своё место. Кен резал — вёл плазменный резак вдоль швов обшивки, отделял секции, вскрывал переборки. Сальвадор Мбеки, которого все звали просто Саль, работал такелажником — крепил тросы, управлял подъёмником, оттаскивал отрезанные куски на сортировочную площадку. А над ними обоими возвышался бригадир Крвара, следил за работой и орал так, что слышно было на соседних стапелях. Крвара принадлежал к расе таррианцев с планеты Таррион-5 — мира вулканов и выжженных пустынь, где жизнь приспособилась к условиям, которые убили бы любого человека. Таррианцы были созданы для тяжёлой работы самой природой: ростом под два метра, широкие в плечах, с кожей цвета тёмного камня, испещрённой трещинами и складками, как у древней черепахи. Вдоль черепа Крвары тянулся костяной гребень, потемневший от возраста, а маленькие глаза, глубоко утопленные в массивных надбровьях, светились тусклым янтарём. Голос у него был под стать внешности — низкий, рокочущий, способный перекрыть грохот любого механизма.

— Маррик! — проревел Крвара, перегнувшись через перила платформы. — Ты что там режешь, свадебный торт? Быстрее давай!

Кен не ответил — только прибавил мощности и повёл резак глубже, туда, где обшивка крепилась к несущей раме. Искры летели во все стороны, металл стонал и расходился нехотя, будто сопротивляясь неизбежному. Он работал на этом стапеле третий год и давно привык к манере Крвары — бригадир орал на всех, всегда, по любому поводу, но за этим криком скрывалось что-то похожее на заботу. Когда в прошлом году сорвался трос и едва не убил молодого рабочего, именно Крвара первым бросился на помощь, оттащил парня в сторону и потом полчаса ругался на техников, проверявших оборудование. Орал он, кажется, даже во сне.

— Саль! — голос бригадира снова прокатился над стапелем. — Трос! Готовь трос, сейчас секция пойдёт!

Саль уже стоял наготове — высокий, жилистый, с тёмной кожей, блестящей от пота, и белозубой улыбкой, которая не сходила с его лица даже в самые тяжёлые смены. Он работал на Яме дольше Кена, приехал сюда ещё подростком откуда-то с внешних колоний и давно забыл, как выглядит небо без ржавого оттенка. Руки у него были длинные, ловкие, покрытые шрамами от ожогов и порезов — карта рабочей биографии, которую мог прочитать любой, кто знал это ремесло.

— Есть трос! — крикнул Саль, защёлкивая карабин на отрезанной секции. — Кен, ты закончил?

— Почти! — Кен сделал последний рез, и кусок обшивки размером с дверь отделился от корпуса с глухим лязгом. — Давай, тяни!

Подъёмник загудел, трос натянулся, и секция поплыла вверх, покачиваясь в воздухе, как огромный металлический лист. Саль вёл её к сортировочной площадке, аккуратно огибая торчащие балки и провода, а Кен уже переходил к следующему участку. Работа шла ритмично, слаженно — резать, крепить, поднимать, снова резать. Они делали это сотни раз и понимали друг друга без слов, по жестам, по движениям, по звукам.

— Эй, Маррик! — Саль опустил очередную секцию на площадку и обернулся. — Слышал, что Люис вчера в раздевалке рассказывал? Про корвет?

— Слышал, — Кен не отрывался от работы. — И что?

— Думаешь, он полезет?

— Чен всегда лезет. Вопрос только, когда его поймают.

Саль рассмеялся, и смех его разнёсся над стапелем, тёплый и громкий. Крвара тут же высунулся из-за перил.

— Мбеки! Ты сюда смеяться пришёл или работать? Вон та секция сама себя не утащит!

— Уже бегу, босс! — Саль подмигнул Кену и потрусил к подъёмнику, всё ещё посмеиваясь.

Они работали ещё два часа, пока шаттл не превратился в скелет — голый каркас, торчащий из стапеля, как рёбра мёртвого зверя. Обшивка лежала на сортировочной площадке ровными штабелями, внутренности — проводка, трубы, панели управления — отдельно, в контейнерах для вторсырья. Кен выключил резак, поднял маску и вытер лицо. Руки дрожали от усталости, плечи ныли, а в горле першило от дыма и пыли. Обычное утро на Дельте-7.

— Обед! — проревел Крвара сверху. — Полчаса! Кто опоздает — будет работать до ночи!

— Босс, ты каждый день это говоришь, — Саль стягивал перчатки, разминая пальцы. — И каждый день мы всё равно работаем до ночи.

— Потому что вы каждый день опаздываете! — Крвара начал спускаться по лестнице, и металлические ступени скрипели под его весом. — Если бы вы работали быстрее, уходили бы раньше!

— Железная логика, — пробормотал Кен себе под нос.

— Что ты сказал, Маррик?

— Сказал, что ты прав, босс.

Крвара смерил его тяжёлым взглядом, но в янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. Таррианцы не умели улыбаться в человеческом понимании — их лица были слишком жёсткими, слишком каменными, — но Кен научился читать эти микроскопические изменения.

Столовая располагалась в длинном бараке у восточной стены дока — низкое здание с гофрированной крышей и рядами пластиковых столов, приваренных к полу. Пахло здесь синтетической едой, потом и машинным маслом, которое рабочие приносили на одежде. Кен взял поднос, получил свою порцию — серую кашу с кусками чего-то, что называлось «белковым концентратом», и стакан мутноватой воды — и сел за стол, где уже устроились Саль и Крвара. Бригадир ел молча, методично отправляя в рот ложку за ложкой, а Саль болтал без умолку, как всегда.

— Слышали, третий стапель сегодня начинает разбирать тот корвет? — Саль наклонился ближе, понизив голос. — Говорят, там внутри ещё оружейные системы остались. Не сняли перед списанием.

— Кто говорит? — Крвара не поднял головы.

— Люди говорят.

— Люди много чего говорят. Работай молча — проживёшь дольше.

Саль пожал плечами и вернулся к своей каше, но Кен заметил, как блеснули его глаза. На Яме все мечтали о чём-то большем, о счастливом случае, который вытащит из этой дыры. Военный корвет с оружейными системами — это были большие деньги для тех, кто достаточно смел или достаточно глуп, чтобы рискнуть. Кен не был ни тем, ни другим. Он просто ел свою кашу, смотрел на серые стены столовой и думал о том, что вечером нужно не забыть купить новые фильтры.

Кен вышел из столовой и тут же отшатнулся, едва не налетев на кого-то. Мимо него прошёл человек в мундире — настоящем имперском мундире, чёрном с серебряной окантовкой, с нашивками и орденскими планками на груди. Кен успел заметить погоны с тремя золотыми полосами, холёное лицо с черным дорогим респиратором и взгляд — такой взгляд бывает у людей, которые привыкли смотреть сквозь других, как сквозь стекло. Офицер даже не повернул головы, прошёл мимо, будто Кена не существовало, и от него пахнуло чем-то незнакомым, чистым, дорогим — запахом другого мира, где люди не дышат через респираторы и не едят серую кашу из концентрата.

За офицером двигался отряд имперских гвардейцев — шестеро солдат в тяжёлой броне цвета вороньего крыла, с винтовками наперевес и глухими шлемами, скрывающими лица. Они шли строем, синхронно, как единый механизм, и рабочие расступались перед ними, прижимаясь к стенам. Гвардейцы Империи были легендой, страшной сказкой из новостных лент — элитные войска, личная армия императора, которых бросали только на самые важные задания. Что они делали здесь, на Яме, среди мусора и металлолома? Кен смотрел им вслед, застыв у дверей столовой, и чувствовал, как холодок пробегает по спине.

Рядом с процессией суетился старший по доку — грузный лысеющий человек по фамилии Греббс, которого рабочие видели только в день выплат. Сейчас он семенил рядом с офицером, заглядывал ему в лицо, что-то говорил, размахивая руками, и весь его вид выражал такое подобострастие, что Кен почувствовал брезгливость. Греббс указывал куда-то в сторону третьего стапеля, где стоял тот самый списанный корвет, и офицер кивал, слушая вполуха.

— Что за чертовщина? — Саль вынырнул из-за спины Кена и уставился вслед процессии. — Это же имперцы. Настоящие имперцы.

— Вижу.

— Что им тут надо?

Кен пожал плечами, хотя мысли уже складывались в картину. Военный корвет на третьем стапеле. Оружейные системы, которые якобы не сняли перед списанием. Имперский офицер с гвардейцами. Солдаты были редкими гостями на Дельте-7 — сюда не присылали войска, сюда не заглядывало начальство, потому что Яма была слишком далеко от всего и слишком мало значила. Если они прилетели, значит, что-то потеряли. Что-то достаточно важное, чтобы послать за этим гвардейцев.

— Не наше дело, — сказал Кен и отвернулся. — Пошли работать.

Саль ещё несколько секунд смотрел вслед чёрным фигурам, потом кивнул и двинулся за Кеном. Они вернулись на стапель, где ждал скелет шаттла и ворчащий Крвара, и до конца смены больше не говорили о гвардейцах. Работа поглотила их — резать, крепить, поднимать, сортировать. Кен вёл резак вдоль несущих балок, отделял каркас по секциям, а Саль таскал куски к контейнерам, и постепенно шаттл исчезал, превращаясь в аккуратные штабеля металла. К вечеру от него не осталось ничего — только пустой стапель и гора рассортированного вторсырья.

— Готово! — Крвара спустился с платформы и осмотрел результат. — Досрочно. Неплохо, черви.

Это была высшая похвала, на которую был способен таррианец. Кен стянул маску и позволил себе улыбнуться. Досрочное завершение означало премию — небольшую, но ощутимую прибавку к обычной выплате. Можно будет купить те фильтры, о которых говорят все, и ещё останется на что-нибудь. Может, даже на настоящее мясо из лавки на Пятой Террасе — мать давно его не пробовала.

Выплату раздавали там же, у конторы, и на этот раз в руках Кена оказалось больше купюр, чем обычно. Он пересчитал их дважды, сунул в карман и почувствовал, как тепло разливается в груди — простое, честное удовольствие от хорошо сделанной работы. Саль хлопнул его по плечу, Крвара буркнул что-то про завтрашнюю смену, и они разошлись — каждый к своему шкафчику, к своей одежде, к своей жизни за пределами дока.

В раздевалке было шумно — конец смены, рабочие переодевались, переговаривались, делились новостями. Кен слышал обрывки разговоров о гвардейцах, о корвете, о том, что Греббс весь день носился как ошпаренный, но старался не вслушиваться. Не его дело. Он снял комбинезон, натянул уличную одежду, проверил респиратор. В кармане лежали деньги — больше, чем обычно. Впереди ждал вечер с матерью, горячий ужин и, может быть, глава-другая из старой книги. Маленькие радости, из которых складывалась жизнь на Яме.

Он закрыл шкафчик и направился к выходу, всё ещё улыбаясь.

Кен шёл по улице Шестой Террасы, когда увидел её. Эфира стояла у лотка с сушёными фруктами, перебирая товар тонкими пальцами, и ржавый свет Арктура падал на её лицо так, будто она была единственным источником чистоты во всём этом грязном мире. Кен замедлил шаг, потом остановился совсем. Он не видел её почти два года — с тех пор, как закончилась школа и их пути разошлись, — но узнал бы среди тысячи других. Эфиру невозможно было не узнать.

Она принадлежала к расе элирийцев с планеты Элира-Прайм — мира, который в старых книгах называли «садом галактики». Элирийцы были похожи на людей, как похожа на набросок законченная картина. Те же пропорции, те же черты — но словно отшлифованные до совершенства невидимой рукой. Кожа Эфиры была бледной, почти фарфоровой, с едва уловимым золотистым отливом, который проступал на свету, как отблеск солнца на воде. Волосы — длинные, серебристо-белые, собранные в косу — спускались по спине до пояса. Глаза, большие и чуть раскосые, были цвета расплавленного золота, с вертикальными зрачками, которые делали её взгляд одновременно чужим и завораживающим. Элирийцев считали самой красивой расой в известной галактике, и это была не лесть, а констатация факта. Их красота была почти болезненной — смотреть на них было всё равно что смотреть на закат, зная, что никогда не сможешь его удержать.

Семья Эфиры попала на Дельту-7 двенадцать лет назад, когда ей было шесть. Её отец, Таэлон, был художником на Элира-Прайм — писал портреты, расписывал храмы, создавал голографические инсталляции для богатых заказчиков. Потом случился скандал: он отказался писать портрет губернатора, который был замешан в работорговле, и публично назвал его преступником. Губернатор не простил. Таэлона лишили лицензии, внесли в чёрные списки, а когда он попытался протестовать — обвинили в государственной измене. Семья бежала ночью, на грузовом корабле, без денег и документов, и после года скитаний осела здесь, в Яме, где никто не спрашивал о прошлом. Теперь Таэлон чинил электронику в мастерской на Третьей Террасе, а его жена работала медсестрой в местной клинике. Эфира выросла среди мусорных гор и ржавого света, и её неземная красота казалась здесь чем-то невозможным — как цветок, пробившийся сквозь металлический пол.

— Эфира! — окликнул Кен, прежде чем успел подумать.

Она обернулась, и золотые глаза расширились от удивления. Потом по её лицу скользнула улыбка — мягкая, тёплая, от которой у Кена что-то сжалось в груди.

— Кен Маррик, — она шагнула ему навстречу. — Сколько лет, сколько зим.

— Два года почти. Как ты?

— Живу, — она пожала плечами, и жест этот был таким человеческим, таким простым, что Кен невольно улыбнулся. — Работаю в клинике с мамой. Помогаю с пациентами, учусь на медика. А ты всё в доке?

— Всё там. Режу корабли.

Они стояли посреди улицы, и люди обходили их, бросая любопытные взгляды — на красивую элирийку и парня в потёртой куртке, которые смотрели друг на друга так, будто вокруг никого не было. Кен вспомнил школу — маленькое здание на окраине посёлка, где их было всего двадцать человек в классе, и где Эфира сидела у окна, и свет падал на её волосы, превращая их в расплавленное серебро.

— Помнишь Громова? — спросила она вдруг. — Учителя математики?

— Который всё время засыпал на уроках?

— Да! — Эфира рассмеялась, и смех её был похож на звон колокольчиков, как бы банально это ни звучало. — Я недавно его видела. Он теперь торгует запчастями на рынке. Говорит, там хотя бы можно спать открыто, и никто не жалуется.

Кен тоже засмеялся, и воспоминания нахлынули волной — душный класс, скрипучие парты, голос Громова, бубнящий что-то про уравнения, и Эфира, которая рисовала в тетради цветы вместо того, чтобы слушать. Он сидел позади неё и смотрел, как движется её рука, как появляются на бумаге лепестки и стебли, и думал о том, что никогда в жизни не видел настоящего цветка.

— А помнишь выпускной? — спросил он. — Когда Рэй Коннорс напился и полез на сцену петь?

— Боже, — Эфира закрыла лицо руками. — Он пел так фальшиво, что у меня уши болели неделю. А потом упал со сцены прямо на директора.

— Директор ругался так, что даже Крвара бы позавидовал.

— Кто такой Крвара?

— Мой бригадир. Таррианец. Орёт на нас каждый день.

Они проговорили ещё минут двадцать, стоя посреди улицы, не замечая ни холода, ни прохожих, ни ржавого света, который постепенно тускнел — Арктур уходил за горизонт, и на Дельту-7 опускалась ночь. Эфира рассказывала о работе в клинике, о пациентах, о том, как трудно доставать лекарства и как её мать учит её накладывать швы. Кен рассказывал о доке, о Люисе и его безумных планах, о Тамаре с её острым языком. Они говорили о прошлом и о настоящем, но не о будущем — потому что на Яме о будущем старались не думать.

— Мне пора, — сказала наконец Эфира, взглянув на темнеющее небо. — Папа будет волноваться.

— Да, и мне нужно ещё в магазин зайти. Фильтры купить.

Она кивнула, и они постояли ещё секунду, глядя друг на друга. Потом Эфира протянула руку и коснулась его плеча — лёгко, почти невесомо.

— Было приятно тебя увидеть, Кен.

— И мне.

— Не пропадай.

Она ушла, и Кен смотрел ей вслед, пока серебристая коса не скрылась за углом. Потом глубоко вздохнул, поправил респиратор и направился к магазину Торго. Фильтр сам себя не купит, а мать ждёт дома, а завтра снова смена, и корабли не разберутся сами. Но всю дорогу до магазина он думал о золотых глазах и о том, как странно устроена жизнь — что самый красивый цветок в галактике вырос здесь, посреди мусора и ржавчины.

Колокольчик над дверью звякнул, когда Кен переступил порог лавки. Торго сидел на своём обычном месте за прилавком, листая потрёпанный журнал. При виде Кена авианец поднял голову и приветственно щёлкнул клювом.

— Дважды за два дня, — Торго отложил журнал. — Редкий гость стал частым. Что на этот раз?

— Фильтр для жилого модуля. Основной картридж, стандартный размер.

Авианец кивнул и полез под прилавок, шурша коробками. Кен оглядел лавку — те же пыльные полки, те же коробки с непонятным содержимым, тот же тусклый свет под потолком. Ничего не менялось в этом мире, и в этом была своя успокаивающая стабильность.

— Хорошие есть, — Торго вынырнул с картриджем в когтистой руке. — Почти новые, с орбитальной станции списали. Работать будут месяца три, если не больше. Есть подешевле, но те — лотерея. Могут год прослужить, а могут неделю.

— Давай хорошие, — Кен вспомнил семью Ворстов и синюю дверь. — На фильтрах экономить не буду.

— Мудрое решение, птенец, — Торго положил картридж на прилавок и назвал цену. Дорого, но премия позволяла. — После Ворстов, половина посёлка ко мне прибежало. Всё скупили, еле этот оставил.

Кен отсчитал деньги, и Торго смахнул их в ящик под прилавком. Авианец не торопился отпускать покупателя — облокотился на стойку, гребень на голове чуть приподнялся, что означало любопытство.

— Слышал новости? — спросил он, понизив голос, хотя в лавке они были одни. — Про имперцев?

— Видел их сегодня, — Кен сунул картридж в сумку. — В доке. Офицер и шестеро гвардейцев.

— Гвардейцы, — Торго присвистнул, что у авианцев звучало как скрежет металла о стекло. — Серьёзные люди. Говорят, они из-за корвета прилетели. Того, что на третий стапель притащили.

— Что с ним не так?

— А вот это интересный вопрос, — Торго наклонился ближе, янтарные глаза блеснули. — Слухи разные ходят. Одни говорят, там было что-то секретное. Другие говорят, корвет вообще не должен был сюда попасть — ошибка в документах, и теперь имперцы его ищут. А третьи, — авианец понизил голос до шёпота, — третьи говорят, что на борту было оружие. Не обычное. Экспериментальное. Такое, за которое люди убивают.

— И какой версии ты веришь?

Торго откинулся назад и пожал плечами — жест, который он перенял у людей и адаптировал под свою анатомию.

— Я старый птиц, Маррик. Я верю только в то, что вижу своими глазами. А вижу я вот что: имперцы не прилетают на Яму просто так. Если они здесь — значит, что-то серьёзное. И когда серьёзные люди ищут серьёзные вещи, простым рабочим лучше держаться подальше.

— Я и не собирался лезть.

— Вот и умница. Передавай привет матери.

Кен вышел на улицу и зашагал к дому. Ночь уже опустилась на Дельту-7, и ржавый свет Арктура сменился тусклым сиянием фонарей и мерцанием окон в жилых модулях. Воздух похолодал, и респиратор запотевал изнутри от дыхания. Но Кен почти не замечал этого — он думал о премии в кармане, о серебристой косе Эфиры, о том, как она смеялась, вспоминая школу. Хороший день. Редкий день, когда всё складывалось правильно.

Модуль встретил его запахом горячей еды — не синтетической каши, а чего-то настоящего, мясного. Элис стояла у плитки, помешивая содержимое сковороды, и обернулась на звук двери с улыбкой на усталом лице.

— Ты поздно сегодня, — сказала она. — Я уже начала волноваться.

— Задержался, — Кен повесил куртку, положил сумку с фильтром на пол у двери. — Встретил кое-кого.

— Кого?

— Расскажу за ужином.

Он прошёл к техническому шкафу и заменил картридж — старый вынул, новый вставил, проверил индикаторы. Всё загорелось зелёным, компрессор загудел ровнее, и воздух в модуле как будто стал чище. Мелочь, но важная мелочь. Три месяца можно не думать о том, что случилось с Ворстами.

За ужином — настоящее мясо с овощами, невиданная роскошь — Кен рассказывал. Сначала о премии, и Элис просияла, потому что лишние деньги означали безопасность, хотя бы ненадолго. Потом о фильтре, и она кивнула с облегчением. А потом о имперцах, и лицо её изменилось — стало настороженным, почти испуганным.

— Гвардейцы? — переспросила она. — Здесь?

— Шестеро. И офицер в чёрном мундире. Греббс перед ними чуть не на коленях ползал.

— Что им нужно?

— Никто точно не знает. Торго говорит, из-за корвета на третьем стапеле. Там вроде бы что-то было — оружие или ещё что.

Элис отложила вилку и посмотрела на сына серьёзно, тем взглядом, который он помнил с детства — когда она объясняла ему, чего нельзя трогать и куда нельзя ходить.

— Держись от этого подальше, Кен. Имперцы — это не те люди, с которыми стоит связываться. Они приходят, берут что хотят, и уходят. А те, кто оказывается у них на пути, обычно плохо заканчивают.

— Я знаю, мам. Не полезу.

Она кивнула, но тревога в её глазах не исчезла. Кен решил сменить тему.

— Я сегодня Эфиру видел. Помнишь её? Элирийка, училась со мной.

— Дочь Таэлона? — лицо Элис смягчилось. — Конечно, помню. Красивая девочка. Как она?

— Хорошо. Работает в клинике с матерью, учится на медика.

— Надо же, — Элис улыбнулась, и морщинки разбежались по уголкам глаз. — А ты покраснел, когда о ней заговорил.

— Я не покраснел.

— Покраснел, покраснел. Я твоя мать, меня не обманешь.

Кен уткнулся в тарелку, чувствуя, как горят щёки. Элис тихо засмеялась — тем самым смехом, который он так редко слышал и так любил.

— Она хорошая девушка, — сказала мать мягко. — Из хорошей семьи. Таэлон — честный человек, хоть и сломленный. Такие редко встречаются.

— Мам, я просто с ней поговорил. О школе вспомнили.

— Конечно, — Элис кивнула, но в глазах её плясали искорки. — Просто поговорил.

Они доели ужин, и Кен помог убрать посуду, а потом сидел в кресле с книгой, пока мать не ушла спать. Но читать не получалось — строчки расплывались перед глазами, и мысли возвращались то к золотым глазам Эфиры, то к чёрным мундирам гвардейцев, то к словам Торго про оружие, за которое люди убивают. Хороший день, думал Кен, глядя на ржавый свет за окном. Странный день. И что-то подсказывало ему, что странности только начинаются.

Стук в дверь раздался около двух часов ночи — резкий, торопливый, такой, от которого сердце подпрыгивает к горлу. Кен вскочил с кровати раньше, чем успел проснуться до конца, нашарил в темноте штаны и рубашку. За занавеской зашевелилась мать.

— Кен? Что это?

— Не знаю. Лежи, я открою.

Он прошёл к двери, прислушался. Стук повторился — ещё более настойчивый, и сквозь тонкий металл пробился сдавленный голос:

— Кен! Это я, Люис! Открой, быстро!

Кен отпер дверь, и Люис буквально ввалился внутрь, едва не сбив его с ног. Лицо друга было белым, как бумага, глаза бегали, на лбу блестели капли пота, хотя ночь была холодной. Он тяжело дышал, будто бежал через весь посёлок, и от него пахло страхом — кислым, животным запахом, который Кен безошибочно узнал.

— Закрой дверь, — выдохнул Люис, снимая маску. — Закрой, быстро!

Кен захлопнул дверь и повернулся к другу. Тот прижался спиной к стене, озираясь так, словно ожидал, что гвардейцы вот-вот проломят потолок. За занавеской появилась Элис, кутаясь в старый халат, и её лицо при виде Люиса вытянулось от тревоги.

— Люис? Что случилось?

— Мне нужно… мне нужна минута, — он с трудом сглотнул. — Кен, я влип. Я по-настоящему влип.

— Что ты натворил?

Люис запустил руку за пазуху и вытащил что-то — небольшой предмет размером с кулак, тускло блестящий в свете ночника. Кен присмотрелся и увидел, что это кристаллическая сфера в металлической оправе, испещрённой мелкими символами и разъёмами. Внутри сферы что-то мерцало — слабые искры света, пульсирующие в странном ритме, как будто внутри билось крошечное сердце.

— Я полез на корвет, — голос Люиса дрожал. — После смены, когда все ушли. Думал, сниму что-нибудь по мелочи, продам. А там… там это было. В капитанской рубке, в запечатанном отсеке. Я не знал, что это. Просто выглядело дорого.

— Что это? — Кен смотрел на пульсирующую сферу, и что-то холодное шевельнулось у него внутри.

— Нейронное ядро, — Люис сглотнул. — Я потом спросил у одного человека, он в таких вещах разбирается. Это прототип военного ИИ, Кен. Экспериментальный. Такие штуки могут управлять целым флотом — координировать атаки, просчитывать траектории, взламывать вражеские системы. Империя разрабатывала их для новых дредноутов. Это… это стоит целое состояние. Больше, чем весь наш посёлок.

Кен почувствовал, как пол уходит из-под ног. Теперь он понимал, почему прилетели гвардейцы. Не просто оружие — искусственный разум, способный вести войну. За такое Империя не просто убивала — за такое стирали с лица галактики целые колонии.

— Люис, — сказала Элис тихо, и в её голосе звенел страх. — Скажи, что они тебя не видели.

— Видели, — Люис зажмурился. — Один гвардеец. Я убегал, он выстрелил, но промахнулся. Лица моего он не видел, но… они знают, что кто-то из рабочих. Они уже обыскивают посёлок. Ходят по домам.

— И ты пришёл сюда?! — Кен схватил его за грудки. — Ты привёл их к моему дому?!

— Нет! Нет, я проверял, за мной никто не шёл! — Люис вцепился в его руки. — Послушай, Кен, у меня нет времени. Они ищут меня, и если найдут с этой штукой — мне конец. Не просто тюрьма. Казнь. Ты понимаешь? Казнь.

Он сунул нейронное ядро в руки Кену, и тот машинально сжал его пальцами. Сфера была тёплой, почти горячей, и пульсация внутри отдавалась в ладонях, как далёкое сердцебиение.

— Что ты делаешь? — Кен попытался вернуть ядро. — Я не буду это хранить!

— Только на несколько дней! — Люис уже отступал к двери. — Я уеду, спрячусь у родственников на Восьмой Террасе. Когда всё уляжется, вернусь. Мы продадим это, Кен. Найдём покупателя на чёрном рынке. Там дадут столько, что хватит на билеты отсюда. Для тебя, для матери, для всех. Мы станем богатыми, понимаешь? Свободными!

— Люис, стой!

Но он уже открыл дверь, выглянул наружу, и в следующую секунду исчез в темноте ночи. Кен рванулся следом, но увидел только тень, мелькнувшую за углом соседнего модуля, а потом — ничего. Тишина. Ржавый свет Арктура. И нейронное ядро в его руках, пульсирующее тёплым, живым светом.

Он стоял на пороге, глядя в пустую улицу, и понимал, что жизнь его только что изменилась навсегда. В кармане лежала премия за досрочную работу. В шкафу стоял новый фильтр. А в руках он держал прототип военного искусственного интеллекта, за которым охотилась Империя. И где-то в ночи уже шли гвардейцы — от дома к дому, всё ближе.

— Кен, — голос матери за спиной был тихим и страшным. — Закрой дверь. И расскажи мне, во что вы вляпались.

Кен закрыл дверь и повернулся к матери. Она стояла посреди комнаты, прижав руки к груди, и в её глазах он видел тот самый страх, который помнил с детства — страх женщины, которая уже теряла всё и знает, как это бывает. Он рассказал ей всё: про корвет на третьем стапеле, про слухи, которые ходили весь день, про Люиса с его безумными планами, про нейронное ядро, которое теперь лежало на столе между ними и пульсировало мягким светом, как живое существо. Элис слушала молча, не перебивая, и с каждым словом её лицо становилось всё бледнее. Когда он закончил, она долго молчала, глядя на артефакт так, будто это была бомба, готовая взорваться в любую секунду.

— Мы должны избавиться от этого, — сказала она наконец. — Выбросить. Закопать. Сжечь, если получится.

— Если мы уничтожим это, Люис погибнет зря, — Кен покачал головой. — И нас это не спасёт. Гвардейцы будут искать, пока не найдут. А если не найдут — будут искать того, кто уничтожил. Нам нужно спрятать это так, чтобы никто не нашёл. Переждать. Может, они решат, что ядро вывезли с планеты, и улетят.

— Это безумие.

— Я знаю.

Он взял ядро со стола — снова это странное ощущение тепла и пульсации, будто держишь в руках чьё-то сердце. Потом начал одеваться: куртка, ботинки, респиратор. Элис смотрела на него с отчаянием, но не пыталась остановить — она знала своего сына и знала, что он уже принял решение.

— Не дома, — сказал Кен, застёгивая куртку. — Если они будут обыскивать — а они будут — то начнут с жилых модулей. Мне нужно спрятать это подальше. За посёлком. В Гряде.

— Там опасно ночью.

— Везде опасно. Я быстро.

Он поцеловал мать в лоб — сухими, потрескавшимися губами — и вышел в ночь. Улица была пуста, но где-то вдалеке слышались голоса и тяжёлые шаги — гвардейцы уже начали обход. Кен свернул в переулок между модулями, потом ещё раз, и ещё, петляя по знакомым с детства закоулкам, пока не вышел на окраину посёлка. Дальше начиналась Гряда — бесконечные горы мусора, уходящие во тьму, как хребты мёртвого зверя.

Он шёл почти полчаса, карабкаясь по склонам из спрессованного металла и пластика, обходя провалы и острые края, от которых можно было распороть ногу до кости. Респиратор хрипел, воздух был ещё хуже, чем в посёлке — здесь мусор разлагался и гнил, выделяя газы, от которых кружилась голова даже сквозь фильтры. Ржавый свет Арктура едва пробивался сквозь облака, и Кен ориентировался больше на ощупь, чем на зрение. Наконец он нашёл то, что искал: старую свалку бытовой техники с Арктура-Прайм, куда сбрасывали отходы богатых районов. Холодильники, стиральные машины, кухонные комбайны — всё это громоздилось здесь ржавыми башнями, уже давно разграбленное и никому не нужное.

Кен выбрал один холодильник — большой, двухкамерный, с выцветшей надписью «АрктурТех» на дверце и дырой в боковой стенке. Залез внутрь, нашарил в темноте подходящую щель между компрессором и задней стенкой, и засунул туда нейронное ядро. Пульсация почти не была видна в этом металлическом коконе — только слабый отсвет, если знать, куда смотреть. Кен запомнил место: третий ряд от большого контейнера с надписью «Сектор 7», холодильник с дырой, рядом — сломанная сушильная машина синего цвета. Запомнил, выбрался наружу и двинулся обратно, стараясь идти другим путём.

Дорога назад показалась короче — или это адреналин придавал сил. Кен уже видел огни посёлка, уже различал очертания крайних модулей, когда вышел из тени мусорной кучи на открытое пространство. И в ту же секунду его ослепил свет — резкий, белый, бьющий прямо в глаза. Он инстинктивно поднял руку, закрываясь, и услышал голос — холодный, механический, усиленный динамиком шлема:

— Стоять! Руки за голову!

Их было четверо. Чёрная броня, глухие шлемы, винтовки направлены ему в грудь. Гвардейцы. Они ждали его — или просто патрулировали окраину, не важно. Кен не успел даже подумать о бегстве — двое уже были рядом, заломили ему руки за спину с такой силой, что он вскрикнул от боли. Металлические наручники защёлкнулись на запястьях, холодные и тяжёлые. Кто-то сорвал с него респиратор, и он закашлялся, вдыхая отравленный воздух.

— Этот выходил за периметр, — сказал один из гвардейцев. — Среди ночи. Один.

— Ведите к командиру, — ответил другой.

Его потащили через посёлок — мимо тёмных модулей, мимо закрытых дверей, за которыми прятались люди, не желающие видеть того, что происходит на улице. Кен пытался идти сам, но гвардейцы держали его так крепко, что ноги едва касались земли. В голове стучала только одна мысль: они не знают. Они не нашли. Ещё не нашли. Но он понимал, что это лишь вопрос времени — и времени у него оставалось очень мало.

Дом стоял у самых посадочных доков — небольшое административное здание, которое раньше использовалось как офис для корпоративных инспекторов, а теперь, видимо, было реквизировано имперцами под временный штаб. Кена втащили внутрь, и он на мгновение забыл о боли в вывернутых руках, потому что мир вокруг него изменился так резко, будто он шагнул сквозь портал в другую галактику. Чистота. Настоящая, почти стерильная чистота, какой он не видел никогда в жизни. Полы блестели, стены были выкрашены в мягкий бежевый цвет, а в воздухе пахло чем-то цветочным, свежим, невозможным для Дельты-7. И музыка — откуда-то лилась музыка, тихая, сложная, с переплетением струнных инструментов и клавишных, такая музыка, какую Кен слышал только однажды, в старой записи, которую мать хранила с Арктура-Прайм. Классика, вспомнил он. Так это называлось. Музыка мёртвого мира, который существовал до космоса, до колоний, до всего.

За столом в центре комнаты сидел офицер — тот самый, которого Кен видел днём в доке. Вблизи он казался ещё более чужим, ещё более неуместным в этом мире ржавчины и мусора. Холёное лицо с тонкими чертами, гладко выбритая кожа, тёмные волосы, зачёсанные назад с безупречной аккуратностью. На столе перед ним стоял бокал с янтарной жидкостью и лежала раскрытая книга — настоящая, бумажная, с золотым тиснением на обложке. Офицер поднял голову на звук шагов, и его лицо исказилось гримасой отвращения.

— Что это? — голос был холодным, брезгливым. — Зачем вы тащите ко мне грязных бродяг посреди ночи? У вас что, совсем не осталось мозгов под этими шлемами?

— Господин капитан-лейтенант, — один из гвардейцев вытянулся по стойке смирно. — Этот был задержан за периметром посёлка. Выходил в мусорные горы. Один. Ночью.

Офицер замер с бокалом на полпути к губам. Его глаза — серые, холодные, как осколки льда — медленно переместились на Кена и впились в него с таким вниманием, что тому захотелось провалиться сквозь пол. Секунда тишины, две. Музыка продолжала литься, нежная и совершенно неуместная.

— Вот как, — офицер поставил бокал на стол, закрыл книгу и откинулся на спинку кресла. — Ночная прогулка по свалке. Как романтично. Оставьте нас.

Гвардейцы отпустили Кена, и он едва устоял на ногах — руки всё ещё были скованы за спиной, а плечи горели от боли. Солдаты вышли, дверь закрылась, и они остались вдвоём: офицер в безупречном мундире и рабочий в грязной куртке, пропахшей потом и металлической пылью.

— Имя, — сказал офицер.

— Кен Маррик.

— Род занятий?

— Работаю в утилизационном доке. Разборка кораблей.

— Разборка кораблей, — офицер повторил эти слова, словно пробуя на вкус. — Какое поэтичное занятие. Превращать великие машины в груды металлолома. И что же ты делал ночью за посёлком, Кен Маррик, работник утилизационного дока?

— Гулял.

Офицер улыбнулся. Улыбка была тонкой, острой, совершенно лишённой веселья.

— Гулял, — он поднялся из-за стола и медленно обошёл его, приближаясь к Кену. — По мусорным горам. В два часа ночи. Без респиратора, судя по твоему кашлю. В тот самый день, когда с охраняемого объекта было похищено имперское имущество чрезвычайной важности. Ты принимаешь меня за идиота, мальчик?

Он остановился прямо перед Кеном, и тот увидел, что офицер чуть выше его ростом, и что от него пахнет чем-то дорогим — одеколоном, или чем-то подобным, названия чему Кен не знал.

— Я не крал ничего, — сказал Кен, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я просто гулял. Не мог уснуть.

— Не мог уснуть, — офицер кивнул, будто соглашаясь. — Понимаю. Бессонница — страшная вещь. Мой отец страдал от неё в последние годы жизни. Правда, он предпочитал читать по ночам, а не бродить по свалкам. Но у каждого свои методы, верно?

Он развернулся и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Музыка стихла — видимо, закончилась запись — и в наступившей тишине каждый шаг офицера звучал как удар молота.

— Позволь объяснить тебе ситуацию, Кен Маррик, — голос его стал жёстче, холоднее. — С корвета на третьем стапеле было похищено нейронное ядро экспериментального ИИ класса «Немезида». Это не просто военная технология. Это — глаза, уши и мозг целого флота. Такое ядро способно координировать атаку сотни кораблей одновременно, взламывать вражеские системы защиты за доли секунды, просчитывать траектории огня с точностью, недоступной человеку. Империя потратила двенадцать лет и ресурсы трёх планет на его разработку. И теперь оно исчезло. Здесь. На этой жалкой помойке, которую вы называете домом.

Он остановился и повернулся к Кену.

— Я найду его. Это не вопрос. Вопрос лишь в том, сколько людей умрёт в процессе. Ты можешь сократить это число до нуля, если скажешь мне прямо сейчас, где оно спрятано. Или ты можешь продолжать рассказывать мне о ночных прогулках, и тогда я начну обыскивать каждый дом в этом посёлке. А когда я обыскиваю — я обыскиваю тщательно. Ты понимаешь, что это значит?

Кен молчал. В голове мелькали образы: мать, одна в модуле, ждущая его возвращения. Холодильник с надписью «АрктурТех», в котором пульсирует тёплым светом украденное ядро. Люис, бегущий во тьму со словами о богатстве и свободе.

— Я не знаю ни о каком ядре, — сказал он. — Я просто рабочий. Я режу корабли.

Офицер смотрел на него долго, не мигая. Потом вздохнул, почти разочарованно.

— Жаль, — сказал он тихо. — Очень жаль.

Офицер щёлкнул пальцами, и дверь за спиной Кена тут же распахнулась. Гвардейцы вошли бесшумно, как тени, и снова схватили его за локти, вздёрнув на ноги с такой силой, что он вскрикнул от боли в затёкших плечах.

— Уносите его, — голос офицера был ровным, почти скучающим. — Узнайте, где он живёт. Обыщите дом. Тщательно. Каждую щель, каждый угол, каждую половицу. И если найдёте там хоть что-то подозрительное — тащите сюда всех, кто там живёт.

— Там моя мать! — вырвалось у Кена. — Она ничего не знает, она не при чём!

Офицер даже не посмотрел в его сторону. Он уже вернулся к столу, взял бокал и сделал глоток янтарной жидкости, будто ничего не произошло, будто не отдал только что приказ, который мог разрушить жизнь невинного человека. Гвардейцы потащили Кена к выходу, и последнее, что он увидел — это спину офицера в безупречном мундире и мягкий свет лампы, падающий на раскрытую книгу.

На улице было холодно. Ржавый свет Арктура едва пробивался сквозь облака, и посёлок тонул в густом полумраке, нарушаемом лишь редкими фонарями и тусклым сиянием окон. Гвардейцы вытащили Кена на середину улицы и бросили на колени. Металл мостовой был ледяным даже сквозь ткань штанов, а без респиратора каждый вдох обжигал горло кислотным привкусом отравленного воздуха. Их было четверо — чёрные фигуры в глухих шлемах, безликие, одинаковые, как машины.

— Где твой дом? — голос одного из них был искажён динамиком, лишён всяких эмоций.

Кен молчал. Он думал о матери — о том, как она сидит сейчас в модуле, прислушиваясь к каждому звуку за дверью, ожидая его возвращения. О том, что будет, если гвардейцы ворвутся туда, перевернут всё вверх дном, напугают её до смерти. Она не переживёт этого. Не после всего, что она уже пережила.

— Я спросил: где твой дом?

Удар пришёлся в живот — тяжёлый, от которого перехватило дыхание. Кен согнулся, задыхаясь, и кто-то схватил его за волосы, запрокидывая голову назад.

— Мы можем делать это всю ночь, — сказал гвардеец. — Или ты можешь показать нам дорогу. Выбор за тобой.

Кен сплюнул на землю — слюна была с привкусом крови, он прикусил язык при ударе — и посмотрел на тёмный силуэт перед собой.

— Пошёл к чёрту.

Следующий удар был в лицо. Потом ещё один, в рёбра. Кен упал на бок, скорчившись, и мир превратился в калейдоскоп боли — красные вспышки под закрытыми веками, гул в ушах, железный привкус во рту. Его подняли, снова бросили на колени, снова спросили. Он молчал. Его били снова. Время растянулось в бесконечную ленту страдания, и Кен держался за единственную мысль, как за спасательный круг: не сказать, не показать, не выдать. Мать не должна пострадать. Что бы ни случилось с ним — мать не должна пострадать.

Где-то в темноте, за углом дальнего модуля, в тени мусорной кучи, стоял Люис и смотрел. Он видел всё — как его друга бьют, как тот падает и поднимается, как сплёвывает кровь на металлическую мостовую. Руки Люиса тряслись, а в груди разрастался ледяной ком ужаса и вины. Это он. Это всё из-за него. Он хотел выбежать, закричать, сдаться — но ноги не слушались, будто приросли к земле. Страх был сильнее всего: страх смерти, страх боли, страх того, что ждёт его, если он выйдет из тени. И он стоял, и смотрел, и ненавидел себя с такой силой, что хотелось выть.

Дверь административного здания открылась, и на пороге появился офицер. Он вышел неторопливо, застёгивая верхнюю пуговицу мундира, будто собрался на вечернюю прогулку. В правой руке он держал пистолет — изящное оружие с длинным стволом и рукоятью из тёмного дерева, совсем не похожее на грубые армейские винтовки гвардейцев. Офицер остановился, оглядел сцену — избитого парня на коленях, солдат вокруг него — и вздохнул с таким видом, будто всё это бесконечно его утомляло.

— Всё ещё молчит? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Упрямый, господин капитан-лейтенант.

— Упрямый, — офицер повторил это слово, словно пробуя на вкус. — Это почти похвально. В другое время, в другом месте я бы, возможно, даже восхитился. Но у меня нет времени на восхищение.

Он поднял пистолет, почти небрежно, словно указывая на что-то в темноте.

— БАХ!

Выстрел разорвал тишину, и Кен закричал — дико, страшно, так, как не кричал никогда в жизни. Пуля вошла в левое плечо, пробив мышцу навылет, и боль была такой, что мир на мгновение исчез, растворился в белой вспышке агонии. Он упал на землю, схватившись за плечо здоровой рукой, и между пальцами потекло горячее, липкое, живое. Кровь. Его кровь. Он лежал на холодном металле, корчась от боли, и слышал, как офицер подходит ближе — размеренные, неторопливые шаги.

— Это было предупреждение, — голос офицера звучал откуда-то сверху, спокойный и ровный, искаженный респиратором. — Следующая пуля попадёт в колено. Потом в другое колено. Потом в локоть. Я могу продолжать очень долго, Кен Маррик. А вот ты — не можешь.

Кен лежал, глядя на ржавое небо, и чувствовал, как жизнь вытекает из него вместе с кровью. Он думал о матери. О её глазах, полных страха. О том, как она будет плакать, если он умрёт здесь, на этой улице, в луже собственной крови. И он понял — с ужасающей, кристальной ясностью — что не выдержит. Что ещё одна пуля, ещё одна волна этой невыносимой боли, и он сломается. Расскажет всё. Покажет дорогу к холодильнику с надписью «АрктурТех» и пульсирующим ядром внутри.

— Шестая Терраса, — прохрипел он, и каждое слово давалось с трудом, как будто он выплёвывал осколки стекла. — Модуль сто сорок семь. Там… там моя мать. Она ничего не знает. Клянусь. Она ничего не знает.

Офицер присел рядом с ним, и Кен увидел его лицо — спокойное, почти доброжелательное.

— Вот видишь, — сказал он мягко. — Это было не так уж сложно.

Они тащили его через весь посёлок, как мешок с мусором — волоком, не заботясь о том, что его ноги цепляются за выбоины в металлической мостовой, что кровь из простреленного плеча оставляет за ним тёмную дорожку на ржавом металле. Кен едва был в сознании, мир плыл перед глазами красными и чёрными пятнами, и только боль удерживала его на краю забытья — острая, пульсирующая, напоминающая с каждым ударом сердца о том, что он ещё жив. Люди смотрели из своих модулей — Кен видел их лица за мутными стёклами окон, бледные пятна в тусклом свете ночников. Никто не выходил. Никто не кричал. Никто не пытался помочь. Так было заведено на Дельте-7: когда приходят люди в чёрной броне, ты запираешь дверь и молишься, чтобы они прошли мимо. Кен не винил их. Он бы сделал то же самое.

Шестая Терраса встретила их тишиной и мёртвым светом фонарей. Модуль сто сорок семь стоял в ряду таких же металлических коробок — маленький, обшарпанный, с заплаткой на крыше и тусклым окном, за которым горел свет. Мать не спала. Она ждала его, как ждала каждую ночь, с тех пор как он начал работать в доке, с тех пор как остался единственным мужчиной в её жизни. Гвардейцы остановились у двери, и Кена бросили на землю — он упал на здоровое плечо, застонав от боли, и остался лежать, глядя на знакомую дверь снизу вверх. Сколько раз он открывал эту дверь? Тысячи. И теперь она казалась такой далёкой, такой недосягаемой, будто принадлежала другой жизни.

Офицер подошёл к двери и поправил мундир — машинальным, почти изящным жестом человека, привыкшего следить за своим внешним видом. Потом поднял руку и постучал — не забарабанил, не заколотил, а именно постучал, вежливо и размеренно, как гость, пришедший с визитом.

— Госпожа Маррик, — его голос был мягким, почти тёплым. — Прошу прощения за столь поздний визит. Имперская служба безопасности. Не могли бы вы открыть дверь?

Тишина. Потом — шаги внутри, тяжёлые и неуверенные. Щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В щели появилось лицо Элис — бледное, испуганное, постаревшее за эту ночь на десять лет. Она смотрела на офицера, на гвардейцев за его спиной, и в её глазах Кен видел тот самый страх, который помнил с детства. Страх, который она прятала все эти годы, но который никогда не уходил до конца.

— Благодарю, — офицер улыбнулся и кивнул своим людям.

В следующую секунду гвардейцы ворвались внутрь, оттолкнув Элис так, что она ударилась спиной о стену. Кен услышал её вскрик, потом грохот падающей мебели, звон разбитой посуды. Двое солдат подхватили его под руки и втащили в модуль, бросив на пол у порога. Он лежал на спине, глядя в знакомый потолок с трещиной в форме молнии, и слышал, как его дом умирает — как переворачивают шкафы, как вспарывают матрас, как срывают панели со стен.

— Кен! — голос матери прорезал шум, и вдруг она была рядом, на коленях, её руки касались его лица, его плеча, её слёзы падали ему на щёки. — Кен, сынок, что они с тобой сделали? Господи, что они сделали?

Она увидела кровь — тёмное пятно, расползающееся по его куртке — и её лицо исказилось от ужаса. Кен хотел сказать что-то, успокоить её, но из горла вырвался только хрип. Он всё ещё был без респиратора, и отравленный воздух, просочившийся в модуль через открытую дверь, разъедал его лёгкие изнутри. Элис поняла это раньше, чем он успел закашляться. Одним движением она сорвала с себя маску — старую, потёртую, ту самую, в которой ходила на работу каждый день — и надела её на сына, затянув ремни дрожащими пальцами.

— Дыши, — прошептала она. — Дыши, сынок. Я здесь. Я с тобой.

Воздух в маске был спёртым, пахнущим матерью — её потом, её страхом, её любовью. Кен сделал вдох, потом ещё один, и мир немного прояснился, красные пятна перед глазами отступили. Он смотрел на мать, на её лицо без маски, на то, как она дышит отравленным воздухом, чтобы он мог дышать чистым, и чувствовал, как что-то ломается у него внутри — что-то важное, что-то, что он не сможет починить никогда.

Гвардейцы перевернули модуль вверх дном. Они вспороли подушки, разбили посуду, вытащили все вещи из шкафов и свалили на пол. Они простучали стены в поисках тайников, оторвали крышку технического шкафа и проверили каждый провод, каждую трубу. Новый фильтр, который Кен установил всего несколько часов назад, валялся на полу, вырванный из гнезда. Книга матери — «История Великого Расселения», единственный осколок прошлой жизни — лежала рядом, с оторванной обложкой и разорванными страницами. Офицер стоял в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдал за обыском с выражением лёгкой скуки на холёном лице.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Гвардейцы обыскали каждый угол, каждую щель, каждый квадратный сантиметр крохотного модуля. И нашли — ничего.

— Чисто, господин капитан-лейтенант, — один из солдат вытянулся перед офицером. — Ни ядра, ни каких-либо подозрительных предметов.

Офицер нахмурился. Его взгляд переместился на Кена, лежащего на полу в луже собственной крови, потом на Элис, которая сидела рядом с сыном, прижимая его голову к своей груди и кашляя от ядовитого воздуха. Что-то промелькнуло в этих холодных глазах — раздражение? Разочарование? — и тут же исчезло.

— Интересно, — сказал он тихо. — Очень интересно.

Офицер шагнул к ним — медленно, неторопливо, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется. Он присел на корточки рядом с Кеном, так близко, что тот мог видеть каждую пору на его гладко выбритом лице, каждый волосок идеально уложенных бровей. В руке офицера снова появился пистолет — то самое изящное оружие с рукоятью из тёмного дерева, ствол которого ещё хранил тепло недавнего выстрела.

— Ты спрятал его за посёлком, — это был не вопрос, а утверждение. — В мусорных горах. Поэтому ты выходил ночью.

Кен молчал, глядя в серые глаза офицера, и молчание было ответом. Офицер кивнул, словно получив подтверждение, и медленно поднял пистолет. Ствол развернулся, проплыл мимо лица Кена и остановился у виска Элис — холодный металл коснулся её кожи, и она замерла, перестав даже дышать. Кашель, мучивший её последние минуты, стих, словно само тело поняло, что сейчас не время.

— Сынок, — прошептала она, и голос её дрожал. — Скажи им. Пожалуйста. Скажи им, куда ты это спрятал.

— Мам…

— Это не наше дело, Кен. Это никогда не было нашим делом. Мы просто хотим жить. Пожалуйста.

Она плакала — тихо, беззвучно, слёзы катились по её щекам и капали на его лицо. Кен смотрел на мать, на пистолет у её виска, на палец офицера, лежащий на спусковом крючке, и понимал, что выбора у него нет. Никогда не было. Он думал, что защищает её, когда молчал. Думал, что сможет спасти их обоих, если просто продержится достаточно долго. Глупость. Детская, наивная глупость. Империя всегда получает то, что хочет. Вопрос лишь в том, сколько людей погибнет в процессе.

— Я покажу, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом, словно он вырывал их из собственного горла. — Я покажу вам место. Только не трогайте её.

Офицер убрал пистолет и улыбнулся — той самой тонкой, острой улыбкой, лишённой всякого тепла.

— Разумное решение, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Берите обоих. Он покажет дорогу, а она… она будет гарантией его честности.

Гвардейцы подняли Кена с пола — грубо, не заботясь о простреленном плече, и он закричал от боли, но крик потонул в маске. Элис поднялась сама, пошатываясь, и её тут же схватили за локоть, не давая отойти. Они вышли из разорённого модуля — туда, где на востоке небо уже начинало светлеть, наливаясь бледно-розовым сиянием сквозь ржавые облака. Рассвет на Дельте-7. Несколько часов солнечного света, прежде чем Арктур снова заслонит небо своей громадой. Кен смотрел на этот рассвет и думал, что, возможно, это последний рассвет в его жизни.

Они шли по улице Шестой Террасы — Кен, едва переставляя ноги, опираясь на гвардейца, который тащил его больше, чем поддерживал; Элис рядом, бледная как мел, кашляющая всё сильнее с каждой минутой без маски. Каждые несколько шагов Кен снимал респиратор и передавал его матери, и она делала несколько жадных вдохов, прежде чем вернуть его сыну. Гвардейцы наблюдали за этим молча, не вмешиваясь — им было всё равно, выживут эти двое или нет, главное — получить то, за чем они пришли. Офицер шёл позади, и его шаги звучали ровно и размеренно, как удары метронома.

Они прошли мимо лавки Торго — закрытой, с погашенными огнями. Мимо столовой, где Кен ел серую кашу всего несколько часов назад. Мимо дока, где стоял проклятый корвет, с которого всё началось. Посёлок просыпался — в окнах загорался свет, где-то хлопали двери, люди выходили на смену. Они смотрели на процессию — на гвардейцев в чёрной броне, на избитого парня в окровавленной куртке, на женщину рядом с ним — и отворачивались, ускоряя шаг. Никто не хотел видеть. Никто не хотел знать. Так было проще.

На границе посёлка, там, где металлическая мостовая переходила в грунтовую тропу между мусорными кучами, Кен заметил движение. В тени контейнера, за грудой ржавых труб, мелькнула знакомая фигура. Люис. Он прятался там, как крыса, и его глаза — огромные, перепуганные — встретились с глазами Кена. Люис поднял руку и замахал — отчаянно, беззвучно. Не говори, читалось в этом жесте. Не показывай им. Мы ещё можем выбраться. Мы ещё можем стать богатыми.

Кен смотрел на своего друга — на человека, которого знал с пятнадцати лет, с которым делил смены и выплаты, которому доверял свою спину на стапеле. Смотрел и не чувствовал ничего, кроме холодной, мёртвой пустоты. Это Люис полез на корвет. Это Люис украл ядро. Это Люис прибежал к нему ночью, сунул проклятую сферу ему в руки и убежал, оставив разбираться с последствиями. А теперь он стоит в тени и машет руками, требуя молчать, требуя рисковать жизнью матери ради его безумных мечтаний о богатстве.

Кен отвернулся и пошёл дальше, к мусорным горам, туда, где в холодильнике с надписью «АрктурТех» пульсировало тёплым светом нейронное ядро. Ему было всё равно на Люиса. Всё равно на его жесты, на его страх, на его судьбу. Пусть бежит. Пусть прячется. Пусть делает что хочет. Кен больше не собирался платить за чужие ошибки.

Мусорные горы громоздились вокруг них, как хребты мёртвого зверя, и утренний свет — бледный, болезненный — едва пробивался сквозь ржавые облака, ложась на груды металлолома косыми полосами. Кен стоял, покачиваясь, опираясь на гвардейца, и смотрел на знакомый пейзаж: третий ряд от контейнера с надписью «Сектор 7», сломанная сушильная машина синего цвета, и там, за ней — холодильник с дырой в боковой стенке и выцветшей надписью «АрктурТех» на дверце. Всего несколько часов назад он прятал здесь проклятое ядро, думая, что спасает себя и мать. Какая глупость. Какая детская, наивная глупость.

— Он там, — сказал Кен и поднял руку, указывая на холодильник. — Внутри. За компрессором.

Офицер проследил за его жестом, прищурился, потом щёлкнул пальцами. Один из гвардейцев — самый молодой, судя по движениям — шагнул вперёд и начал пробираться через завалы. Это было непросто: ржавые трубы цеплялись за броню, острые края резали даже толстый металл наплечников, а под ногами всё время что-то проваливалось и скрежетало. Но гвардеец упрямо лез вперёд, пока не добрался до холодильника. Рванул дверцу — петли давно проржавели и поддались легко — и сунул руку внутрь, шаря в темноте. Секунда, две, и он вытащил её обратно, сжимая в пальцах нейронное ядро. Даже в утреннем свете было видно, как пульсирует сфера — мягким, живым сиянием, словно внутри билось маленькое сердце.

Гвардеец вернулся тем же путём и вложил ядро в протянутую руку офицера. Тот принял его бережно, почти нежно, как принимают новорождённого ребёнка. Поднёс к глазам, разглядывая символы на металлической оправе, наблюдая за пульсацией света внутри сферы. На его холёном лице появилось выражение, которого Кен не видел раньше — что-то похожее на радость, на облегчение, на удовлетворение хорошо выполненной работы.

— Превосходно, — произнёс офицер, и голос его звучал почти мечтательно. — Двенадцать лет разработки. Ресурсы трёх планет. И вот оно — в моих руках. Целое, неповреждённое. Командование будет довольно.

Он ещё раз осмотрел ядро, потом аккуратно убрал его во внутренний карман мундира. Застегнул пуговицу. Поправил воротник. Всё это — неторопливо, размеренно, словно у него впереди была вечность. Потом повернулся к Кену и Элис, и в его глазах не было ничего — ни злости, ни жалости, ни даже интереса. Просто пустота. Холодная, деловая пустота человека, который делает то, что должен, и не испытывает по этому поводу никаких эмоций.

— Благодарю за сотрудничество, — сказал он вежливо.

Пистолет появился в его руке так быстро, что Кен даже не успел понять, что происходит. Один плавный жест — и ствол уже смотрит в лицо Элис. Она стояла рядом с сыном, держа его за руку, и в её глазах были слёзы — не страха, нет, а какой-то тихой, смирённой печали. Она знала. Может быть, знала с самого начала. Может быть, поняла ещё там, в модуле, когда гвардейцы ворвались в их дом. Империя не оставляет свидетелей. Империя не оставляет следов.

— Мам… — начал Кен, но не успел договорить.

Выстрел разорвал утреннюю тишину, сухой и короткий, как щелчок пальцев. Голова Элис дёрнулась назад, и на её лице застыло выражение странного покоя — она смотрела на сына, и даже сейчас, в последнюю долю секунды своей жизни, она смотрела только на него. Потом её тело обмякло и начало падать, медленно, словно во сне. Упало в мусор — в груду ржавого металла и пластика, среди которого прошла вся её жизнь на этом проклятом спутнике. Слёзы ещё блестели на её щеках, но глаза уже ничего не видели.

Кен не закричал. Не бросился к ней. Не попытался бежать. Он просто стоял и смотрел на тело матери, и внутри него было пусто — так пусто, словно пуля прошла не через её голову, а через его сердце, выжигая всё, что там было. Четырнадцать лет она растила его одна. Четырнадцать лет работала на износ, чтобы он мог есть, дышать, жить. Четырнадцать лет отдавала ему последнее — и вот сейчас отдала даже маску, чтобы он мог дышать чистым воздухом, пока она задыхалась от яда. И всё это — ради чего? Ради того, чтобы умереть здесь, на свалке, от руки человека в красивом мундире, которому нет до неё никакого дела?

Он поднял глаза и посмотрел на офицера. Тот смотрел в ответ — спокойно, безразлично, как смотрят на насекомое перед тем, как раздавить его каблуком.

— Ничего личного, — сказал офицер. — Просто протокол.

Второй выстрел прозвучал так же сухо и коротко, как первый. Кен почувствовал удар — резкий, горячий, где-то в груди — а потом ноги подкосились, и он упал. Упал рядом с матерью, в тот же мусор, в ту же ржавчину. Небо над ним кружилось — бледно-розовое, с прожилками облаков, похожее на потолок модуля, в котором он провёл всю свою жизнь. Он повернул голову и увидел лицо Элис — совсем близко, на расстоянии вытянутой руки. Она выглядела спящей. Просто спящей, как в те редкие утра, когда он просыпался раньше неё и смотрел, как она дышит.

Он протянул руку и коснулся её пальцев — холодных, неподвижных. Где-то далеко звучали голоса, шаги, скрежет металла. Но всё это уже не имело значения. Мир темнел по краям, сужаясь до маленького круга света, в центре которого было лицо матери. Кен закрыл глаза и позволил темноте забрать его.

Обрывки. Всё было обрывками — как разорванная плёнка, склеенная кое-как, с пропущенными кадрами и перепутанным порядком. Сначала — небо, ржавое небо Дельты-7, плывущее над ним рваными полосами. Потом — лица, склонившиеся сверху, незнакомые, размытые, похожие на пятна света в тумане. Кто-то кричал, но слова не складывались в смысл, рассыпались на отдельные звуки, как песок сквозь пальцы. Потом — боль, такая боль, что мир взрывался белым, и он кричал тоже, кричал так, что горло разрывалось, но не слышал собственного голоса. Его тащили куда-то, волокли по металлу, по камням, по чему-то мягкому и влажному. Чьи-то руки держали его — много рук, грубых и сильных. Чьё-то лицо мелькнуло над ним — синее, с четырьмя руками, Рик? — но тут же исчезло, растворилось в темноте. Потом снова боль, и что-то горячее в груди, и запах палёного мяса, и чей-то голос: «Держите его, держите!» И снова темнота, милосердная, всепоглощающая темнота, в которой не было ничего — ни боли, ни страха, ни памяти о том, что случилось.

Он выныривал из этой темноты несколько раз — как утопающий, который хватает ртом воздух и снова уходит под воду. Однажды увидел потолок — низкий, металлический, с потёками ржавчины и переплетением труб. Однажды почувствовал, как что-то холодное касается его губ, и проглотил несколько капель воды, горькой и металлической на вкус. Однажды услышал голоса — приглушённые, далёкие, спорящие о чём-то, чего он не понимал. «Не выживет», — сказал один голос. «Выживет», — ответил другой, упрямо и зло. «Он должен выжить». И каждый раз темнота забирала его обратно, утаскивала на дно, где не было ничего, кроме тишины и пустоты.

На третий день он открыл глаза и не закрыл их снова.

Потолок был всё тот же — низкий, ржавый, незнакомый. Кен лежал на спине и смотрел на него, пытаясь понять, где находится, но мысли ворочались в голове медленно, как в киселе. Он попробовал повернуть голову — получилось, хотя шея болела так, будто её выкручивали несколько часов подряд. Справа была стена — металлическая, собранная из кусков обшивки разных цветов и фактур, с заклёпками и сварными швами. Слева — пространство, полутёмное, заставленное какими-то ящиками и контейнерами. Под ним — койка, узкая и жёсткая, застеленная чем-то вроде старого брезента. И повсюду — провода, трубки, мерцающие индикаторы. Они тянулись к нему со всех сторон, присосками крепились к груди, к рукам, к вискам. Аппарат, к которому всё это было подключено, стоял рядом с койкой — уродливая конструкция из корпуса старого компьютера, медицинских мониторов с треснувшими экранами и каких-то деталей, происхождение которых Кен не мог определить. Всё это гудело, пищало, мигало разноцветными огоньками, и непонятно было, лечит оно его или убивает.

Где я? — подумал он, и мысль эта была такой огромной, такой тяжёлой, что заняла всё пространство в его голове. Это не модуль. Не док. Не клиника на Пятой Террасе. Он не знал этого места. Никогда его не видел. Как он сюда попал? Кто его принёс? Последнее, что он помнил — это лицо матери, неподвижное, с закрытыми глазами, и небо над головой, и темнота, которая пришла забрать его. Мать. Мама. Она умерла. Её застрелили прямо у него на глазах, и он ничего не смог сделать, ничего, только смотреть, как она падает в мусор, как кровь…

Он хотел закричать. Открыл рот, напряг горло, попытался вытолкнуть из себя хоть какой-то звук — но вышел только хрип, слабый и жалкий, как шипение проколотой шины. Горло было сухим, ободранным изнутри, словно он глотал песок. Кен попробовал снова, и снова, но голос не слушался, тело не слушалось, всё предало его — мышцы, связки, сама способность двигаться и говорить. Он лежал на этой койке, опутанный проводами, и не мог даже позвать на помощь.

Паника накатила волной — горячей, удушающей. Он рванулся, пытаясь встать, и боль в груди взорвалась так, что перед глазами потемнело. Что-то там было не так, что-то страшное, что-то сломанное. Он опустил взгляд — насколько мог, не поднимая головы — и увидел повязку. Широкая, бурая от засохшей крови, она охватывала всю его грудь, от ключиц до рёбер. Пуля. Офицер выстрелил ему в грудь. Он должен был умереть. Почему он не умер? Кто его спас? Зачем?

Где-то за пределами его поля зрения скрипнула дверь. Шаги — тяжёлые, неторопливые — приблизились к койке. Кен замер, глядя в потолок, не в силах повернуть голову, и ждал. Ждал, когда над ним появится лицо — друга или врага, спасителя или палача. В этом мире, на этом проклятом спутнике, разница между ними была не так уж велика.

Над ним появилось лицо — знакомое, покрытое серо-коричневыми перьями, с потрескавшимся жёлтым клювом и янтарными глазами, смотрящими с выражением усталой заботы. Торго. Старый авианец наклонился над койкой, проверил какие-то показатели на уродливом аппарате, поправил трубку, идущую к руке Кена. Гребень на его голове был опущен — знак тревоги или печали, Кен так и не научился различать.

— Очнулся, — сказал Торго негромко, обращаясь куда-то за пределы поля зрения Кена. — Идите сюда. Только тихо.

Шаги. Двое. Кен скосил глаза и увидел, как в круг тусклого света входят ещё две фигуры. Первым был Рик — синяя кожа, четыре руки, одна из которых забинтована, усталое лицо с тёмными кругами под большими глазами. За ним, чуть позади, пряча взгляд, стоял Люис. Живой. Целый. Невредимый. Пока Кена избивали, пока стреляли в его мать, пока он истекал кровью в мусорной куче — Люис был жив и цел, прятался в тени, махал руками, просил молчать.

Что-то взорвалось внутри Кена — горячее, тёмное, такое огромное, что заполнило всё его существо. Ненависть. Чистая, первобытная ненависть, какой он никогда не испытывал ни к одному живому существу. Он рванулся на койке, пытаясь встать, пытаясь дотянуться до этого лица, до этого горла, но тело не слушалось, боль в груди пронзила его насквозь, и из разодранного горла вырвался только звук — низкий, хриплый, животный рык, в котором не было слов, только ярость и боль. Слёзы хлынули из глаз, горячие, солёные, и он ненавидел себя за эти слёзы, за эту слабость, за то, что не может даже закричать на человека, который убил его мать.

— Тихо, тихо, птенец, — Торго положил руку ему на плечо, прижимая к койке. — Ты разорвёшь швы. Я три часа тебя зашивал, не порть мою работу.

— Кен, я… — начал Люис, шагнув вперёд, но Рик остановил его, положив одну из верхних рук ему на грудь.

— Не сейчас, Чен. Дай ему прийти в себя.

— Он должен знать, что я не хотел! Я не знал, что так будет! — голос Люиса дрожал, срывался. — Кен, послушай, я видел всё, я побежал за помощью, я нашёл Рика…

— Я сказал — не сейчас! — Рик повысил голос, и в нём прорезалась сталь. Две его нижние руки сжались в кулаки, и на синем лице проступило выражение, которое Кен никогда раньше не видел — холодное, жёсткое, почти угрожающее. — Ты уже достаточно наговорил. Хватит.

Люис замолчал, отступил назад, вжался в стену. Он выглядел жалко — бледный, с трясущимися руками, с красными глазами, будто не спал все три дня. Может, и не спал. Может, сидел здесь, рядом с койкой, и ждал, пока Кен очнётся, чтобы сказать своё «я не хотел». Как будто это что-то меняет. Как будто эти слова могут вернуть мать.

— Послушай меня, Маррик, — Торго присел рядом с койкой, так чтобы Кен мог видеть его лицо без усилий. — Ты жив. Это чудо, но ты жив. Пуля прошла в сантиметре от сердца и застряла в лопатке. Я вытащил её, зашил тебя, вколол всё, что было в моих запасах. Ты потерял много крови, очень много, но веларийцы — универсальные доноры, и Рик отдал тебе почти литр своей. Так что теперь ты немного синий изнутри.

Рик слабо улыбнулся, но улыбка не достигла глаз.

— Не благодари, Маррик. Просто выживи, и мы в расчёте.

— Люис прибежал ко мне в лавку на рассвете, — продолжал Торго. — Он видел, как в тебя стреляют. Видел, как имперцы уходят, оставив вас… там. Он думал, что ты мёртв, но всё равно вернулся проверить. И ты дышал. Еле-еле, но дышал. Они притащили тебя сюда, ко мне, потому что в клинику нельзя — там вопросы, там документы, там могут сообщить властям. А здесь, — он обвёл рукой тесное помещение, — здесь никто не задаёт вопросов.

— Я хотел помочь, — голос Люиса донёсся из угла, тихий, надломленный. — Я пытался помочь, Кен. Я знаю, что это моя вина. Я знаю. Но я не хотел, чтобы так… Я не думал, что они…

— В том-то и проблема, Чен, — Рик повернулся к нему, и голос его был усталым, бесконечно усталым. — Ты никогда не думаешь. Ты лезешь куда не просят, берёшь что не твоё, а потом другие расплачиваются. Тамара предупреждала тебя. Я предупреждал. Все предупреждали. Но тебе было плевать, потому что ты мечтал о богатстве. Ну что, разбогател?

Люис молчал. Что он мог сказать?

— Его мать мертва, — продолжал Рик, и каждое слово падало как камень. — Элис Маррик. Женщина, которая работала на сортировке, чтобы её сын мог есть. Которая отдала ему свою маску, чтобы он мог дышать. Она мертва из-за того, что ты украл блестящую игрушку, которой не понимал. Ты хоть осознаёшь это, Чен? Хоть на секунду в твоей голове это укладывается?

— Хватит, — Торго поднял руку. — Не сейчас. Мальчишка всё понимает, поверь мне. Я вижу это в его глазах. Он будет жить с этим до конца своих дней, и это наказание хуже любых слов. Сейчас важно другое.

Авианец снова повернулся к Кену, и в его янтарных глазах была серьёзность, от которой стало холодно.

— Имперцы улетели. Забрали своё ядро и убрались с планеты. Но они оставили тела — твоё и твоей матери. В отчёте наверняка написали, что нашли и ликвидировали воров. Дело закрыто. Для них ты мёртв, Маррик. Официально мёртв. И это, как ни странно, может спасти тебе жизнь. Но это также значит, что тебе нельзя возвращаться. Ни домой, ни на работу, никуда, где тебя знали. Ты — призрак. Призраки не ходят по улицам среди живых.

Кен лежал, глядя в потолок, и слёзы всё ещё текли по его щекам, хотя он уже не чувствовал их. Мёртв. Он мёртв. И мать мертва. И всё, что было его жизнью — модуль на Шестой Террасе, работа в доке, друзья, книга на тумбочке — всё это больше не существует. Всё отнято. Всё сожжено. Осталась только пустота, боль и тело на железной койке, присоединённое к аппарату из мусора.

И Люис, стоящий в углу, живой и невредимый, с глазами полными слёз, которые ничего не стоили.

На следующий день голос вернулся — слабый, хриплый, больше похожий на шёпот, но всё-таки голос. Кен обнаружил это случайно, когда попытался попросить воды и услышал собственные слова — тихие, разбитые, но различимые. Торго, возившийся у своего самодельного аппарата, обернулся и кивнул с чем-то похожим на удовлетворение.

— Хорошо, — сказал авианец. — Это хорошо. Значит, горло заживает. Ещё пару дней — и будешь болтать как прежде. Хотя, подозреваю, тебе сейчас не особо хочется разговаривать.

Кен не ответил. Не потому что не мог — просто не хотел. Слова казались бессмысленными, пустыми оболочками, которые ничего не меняли. Мать всё равно мертва. Он всё равно здесь, в этой дыре, присоединённый к аппарату из мусора. Какая разница, может он говорить или нет?

Торго приносил еду три раза в день — жидкую кашу, бульон из синтетического мяса, иногда кусочки чего-то, что он называл «протеиновым желе» и что по вкусу напоминало подошву ботинка, вымоченную в машинном масле. Кен ел, потому что авианец заставлял его есть — буквально вкладывал ложку в рот и не отходил, пока тарелка не опустеет. Иногда он говорил что-то, рассказывал новости с улицы, делился слухами из лавки, но чаще просто сидел рядом молча, проверяя повязки и показатели на мониторах. В этом молчании было что-то успокаивающее — присутствие живого существа, которое не требовало ничего взамен, не ждало слов, не просило прощения. Просто был рядом.

На третий день после пробуждения пришли Рик и Тамара.

Кен услышал их шаги задолго до того, как они появились в поле зрения — тяжёлые, неуверенные, словно они не знали, хотят ли входить. Потом заскрипела дверь, и в тусклом свете возникли два силуэта: высокий синий веларианец с забинтованной рукой и невысокая крепкая девушка с коротко стриженными волосами и пятном от ожога на левой щеке. Тамара несла в руках свёрток — что-то завёрнутое в ткань, от чего пахло едой, настоящей едой, не синтетикой.

— Маррик, — Тамара остановилась у койки, глядя на него сверху вниз. В её глазах было что-то странное — смесь злости, жалости и чего-то ещё, чему Кен не мог подобрать названия. — Ты выглядишь как дерьмо.

— Спасибо, — прохрипел Кен. — Я тоже рад тебя видеть.

Она фыркнула, но уголок её рта дёрнулся в чём-то похожем на улыбку. Положила свёрток на ящик рядом с койкой и начала разворачивать — внутри оказались контейнеры с едой. Настоящее мясо. Овощи. Даже что-то похожее на хлеб.

— Это с рынка, — сказала она. — Рик платил. Я несла. Ешь, пока горячее.

— Саль тоже хотел прийти, — добавил Рик, присаживаясь на перевёрнутый ящик у стены. — Но мы решили, что чем меньше народу знает, где ты прячешься, тем лучше. Он передаёт… ну, сам понимаешь.

Кен понимал. На Дельте-7 не говорили о чувствах, не произносили громких слов. Передать привет, принести еду, отдать литр крови — это было красноречивее любых признаний.

— Крвара спрашивал про тебя, — Тамара села рядом с Риком, скрестив руки на груди. — Ну, не прямо спрашивал. Он вообще мало говорит с тех пор, как… — она замолчала, не договорив. — В общем, ворчит больше обычного. Думаю, это его способ волноваться.

— А Люис? — голос Кена был тихим, но слово повисло в воздухе, как удар.

Тамара и Рик переглянулись. Молчание затянулось на несколько секунд, потом Рик вздохнул и потёр лицо верхней парой рук.

— Люис не придёт, — сказал он. — Он… Он боится, Кен. Боится, что ты его убьёшь. Или что скажешь что-то такое, от чего он сам захочет умереть. Не знаю, что хуже.

— Он должен бояться, — прохрипел Кен, и в его голосе была та же холодная пустота, что поселилась в груди с момента выстрела. — Моя мать мертва из-за него.

— Я знаю, — Тамара наклонилась вперёд, глядя ему прямо в глаза. — И он знает. И мы все знаем. Но убить его ты не сможешь — ты едва ложку держишь. А слова… Слова ничего не изменят. Элис не вернётся, сколько бы ты ни кричал.

Кен отвернулся к стене. Он знал, что она права. Ненавидел её за это, но знал.

— Корвет утилизировали, — сказал Рик, меняя тему. — Вчера закончили. Разобрали до последнего болта, всё рассортировали, отправили на переработку. Греббс лично следил, чтобы ничего не осталось. Думаю, он до сих пор в штаны накладывает от страха, что имперцы вернутся.

— Они не вернутся, — голос Торго донёсся от двери. Авианец стоял там, прислонившись к косяку, и слушал разговор. — Они получили что хотели. Для них этот спутник — просто точка на карте, которую можно забыть. Мы для них — мусор. Даже не люди. Так что успокойся, птенец. Ты в безопасности. Насколько вообще можно быть в безопасности на Яме.

Кен закрыл глаза. Безопасность. Какое странное слово. Он лежал на железной койке, с дырой в груди, без дома, без матери, без будущего — и ему говорили о безопасности. Наверное, это должно было утешать. Наверное, он должен был чувствовать благодарность — к Торго, к Рику, к Тамаре, ко всем, кто рисковал, чтобы спасти его. Но внутри была только пустота. Холодная, звенящая пустота, в которой не осталось места ни для благодарности, ни для надежды.

Только для ненависти.

И эта ненависть, тихая и терпеливая, ждала своего часа.

Неделя. Семь дней, которые растянулись в вечность — в бесконечную череду пробуждений, перевязок, глотков горького бульона и тихих разговоров с теми, кто приходил его навестить. Торго менял повязки дважды в день, и каждый раз Кен видел, как рана затягивается — медленно, неохотно, но затягивается. Авианец колдовал над ним с упорством одержимого: варил какие-то отвары из сушёных трав, которые доставал бог знает откуда, мазал швы самодельной мазью, вкалывал стимуляторы регенерации, просроченные на три года, но всё ещё действующие. «Мусор лечит мусор», — говорил он с мрачной усмешкой, и Кен не мог понять, шутит он или нет. Но факт оставался фактом: тело, которое должно было лежать в мусорной куче рядом с матерью, было живым. Дышало. Двигалось. И с каждым днём становилось сильнее.

Рик приходил через день, приносил еду и новости с дока. Тамара — реже, но каждый её визит заканчивался долгим молчанием, которое говорило больше любых слов. Саль передавал приветы через других, не рискуя появляться лично. Даже Крвара однажды прислал что-то — Рик принёс свёрток с тёплой курткой и запиской, нацарапанной корявым почерком: «Выздоравливай, червь. Работа ждёт». Кен читал эти слова и чувствовал что-то странное в груди — не благодарность, нет, для благодарности внутри не осталось места. Скорее удивление. Удивление тому, что кому-то есть до него дело. Что он не один в этом мире, хотя ощущал себя именно так — одиноким, как последний человек на мёртвой планете.

Все приходили. Все, кроме Люиса.

Имя это стало для Кена чем-то вроде мантры, молитвы наоборот — не к богу, а к дьяволу, не о спасении, а о мести. Он повторял его про себя, когда боль в груди становилась невыносимой. Повторял, когда просыпался ночью в холодном поту, видя во сне лицо матери с дырой во лбу. Повторял, когда делал первый шаг, держась за стену, потом второй, потом третий — каждый шаг приближал его к двери, а дверь вела на улицу, а улица вела к Люису. Ненависть стала его топливом, его лекарством, его причиной вставать с койки. Без неё он бы, наверное, просто лежал и ждал смерти. С ней — он учился ходить заново.

Следующим утром Кен встал сам, без помощи, без опоры. Ноги дрожали, голова кружилась, рана в груди тянула при каждом вдохе — но он стоял. Стоял на своих ногах, в одежде, которую принёс Рик, в ботинках, которые когда-то принадлежали кому-то другому. Он смотрел на дверь — ржавую металлическую дверь, за которой был мир, за которой были улицы Шестой Террасы, за которой был Люис — и чувствовал, как ненависть пульсирует в висках, горячая и нетерпеливая.

— Собрался куда-то, птенец?

Голос Торго раздался за спиной, и Кен обернулся — слишком резко, так что пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Авианец стоял в дверях подсобки, вытирая руки тряпкой, и смотрел на него своими янтарными глазами — внимательно, понимающе, без осуждения.

— Ты знаешь куда, — сказал Кен. Голос его всё ещё был хриплым, но уже не шёпотом — почти нормальным голосом человека, который собирается сделать что-то страшное.

— Знаю, — Торго кивнул и вошёл в комнату, остановившись между Кеном и дверью. — Только вот проблема: его там нет.

— Что?

— Люис Чен, — авианец произнёс это имя ровно, без эмоций. — Сбежал. Вчера ночью. Грузовой корабль уходил на Каллисто-9, он пробрался на борт и улетел. Узнал, что ты встаёшь на ноги, и понял, что его время вышло.

Кен стоял неподвижно, глядя на Торго, и чувствовал, как что-то ломается внутри — не сердце, оно уже было сломано, а что-то другое. Надежда? Цель? Смысл? Неделю он жил ради этого момента, ради того, чтобы посмотреть Люису в глаза и… Что? Убить его? Избить до полусмерти? Сказать всё, что накопилось за эти дни и ночи? Он не знал. Но теперь это не имело значения. Люис исчез. Растворился в космосе, как дым, как пыль, как всё хорошее, что когда-либо было в жизни Кена.

— Трус, — прохрипел он. — Грёбаный трус.

— Да, — согласился Торго. — Трус. Но живой трус. А ты — живой мститель без цели. И это опасная комбинация, птенец. Люди без цели делают глупости. Возвращаются туда, куда нельзя. Показываются тем, кому не следует. Умирают по-настоящему, после того как чудом выжили.

Кен опустился на койку — ноги отказали, не выдержав веса разочарования. Он сидел, уставившись в пол, и не знал, что делать. Всё, что держало его на плаву последние семь дней, исчезло в один миг.

— Что мне теперь делать? — спросил он, и голос его звучал потерянно, по-детски, так, как он не говорил с тех пор, как ему было четыре года и он спрашивал мать, когда вернётся отец.

Торго помолчал, потом подошёл и сел рядом — на край койки, так что она скрипнула под его весом. Гребень на его голове был опущен, янтарные глаза смотрели куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь мусорные горы, сквозь само время.

— Я скажу тебе то, что мне сказали много лет назад, когда я потерял всё, — произнёс авианец медленно. — Уходи. Исчезни. Улетай с этой планеты, пока можешь. Здесь для тебя ничего не осталось, Кен Маррик. Ни дома, ни работы, ни имени. Ты мёртв для системы, мёртв для Империи, мёртв для всех, кто знал тебя раньше. Это проклятие, но это и дар. Ты можешь начать заново. Стать кем угодно. Уехать куда угодно. Большинство людей никогда не получают такого шанса.

— Шанса? — Кен поднял голову, и в глазах его была горечь. — Мою мать убили. Меня застрелили и бросили умирать в мусоре. И ты называешь это шансом?

— Я называю это тем, что есть, — Торго не отвёл взгляда. — Ты жив. Это единственное, что имеет значение. Что ты будешь делать с этой жизнью — твой выбор. Можешь остаться здесь, гнить в тени, ждать, пока тебя найдут или пока ты сам не сопьёшься от тоски. А можешь уйти. Найти корабль, улететь на другую планету, начать сначала. Люис — трус, но в одном он был прав: на этом спутнике нет будущего. Ни для него, ни для тебя.

Кен молчал, глядя на свои руки — руки резчика, которые знали корабли лучше, чем собственное тело. Руки, которые держали умирающую мать. Руки, которые хотели сомкнуться на горле друга, ставшего врагом.

— Куда мне идти? — спросил он наконец.

— Куда угодно, — ответил Торго. — Галактика большая. Найди место, где никто не знает твоего имени. Найди работу, которая не убьёт тебя раньше времени. Найди причину жить, кроме ненависти. А если не найдёшь… — он пожал плечами, — по крайней мере, умрёшь свободным.

Кен сидел у окна весь день — с того момента, как бледный рассвет просочился сквозь мутное стекло, и до того, как ржавый свет Арктура начал густеть, наливаясь вечерними тенями. Подсобка Торго выходила окном на узкий переулок между лавкой и складским ангаром, и смотреть там было не на что — ржавая стена напротив, кусок трубы, свисающий с крыши, клочок неба цвета запёкшейся крови. Но Кен и не смотрел наружу. Он смотрел внутрь себя, в ту пустоту, которая осталась после того, как ненависть потеряла свою цель, а надежда так и не пришла ей на смену.

Уйти. Это слово звучало так просто — два слога, четыре букв, одно движение. Встать, дойти до дока, забраться на корабль, улететь. Оставить позади всё, что было его жизнью последние восемнадцать лет. Мусорные горы, в которых он играл ребёнком. Док, где он резал корабли с пятнадцати лет. Модуль на Шестой Террасе, который больше не существовал — гвардейцы разорили его, а потом, наверное, кто-то занял, потому что жильё на Яме было в цене, и мёртвым оно не нужно. Могила матери — которой не было, потому что на Дельте-7 мёртвых не хоронили, а сжигали и выбрасывали за периметр. Друзья — Рик, Тамара, Саль, даже ворчливый Крвара — все они останутся здесь, в этой дыре, и будут жить дальше, работать, стареть, умирать, а он… Он будет где-то далеко, один, под чужим небом, с чужим именем, с дырой в груди и дырой в душе.

Эфира.

Имя всплыло в памяти само, непрошеное, и Кен почувствовал, как что-то сжалось в груди — не боль от раны, а другая боль, тупая и ноющая. Он вспомнил её лицо в ржавом свете — фарфоровую кожу с золотистым отливом, серебристые волосы, собранные в косу, глаза цвета расплавленного золота. Вспомнил, как она смеялась, рассказывая про учителя Громова и про выпускной. Вспомнил прикосновение её пальцев к его плечу — лёгкое, почти невесомое. «Не пропадай», — сказала она тогда. А он пропал. Исчез. Умер, если верить имперским отчётам. Она, наверное, уже знает. Весь посёлок знает. Элис Маррик и её сын Кен — убиты при попытке кражи имперского имущества. Так это звучит в официальной версии. Воры. Преступники. Мусор, который вынесли вместе с остальным мусором.

Если бы всего этого не случилось, думал Кен, глядя на клочок ржавого неба за окном. Если бы Люис не полез на тот проклятый корвет. Если бы не прибежал к нему ночью с пульсирующей сферой в руках. Если бы, если бы, если бы. Они могли бы встретиться снова — он и Эфира. Могли бы разговаривать, гулять по Террасе, вспоминать школу. Может быть, со временем, он бы набрался смелости пригласить её куда-нибудь — в ту забегаловку на Пятой Террасе, где подавали настоящий кофе, или на смотровую площадку у дока, откуда было видно, как садятся корабли. Может быть, она бы согласилась. Может быть, из этого что-то выросло бы — что-то тёплое, живое, настоящее. Но всё это осталось в прошлом, в той жизни, которая закончилась выстрелом в мусорной куче. Теперь он — призрак. А призраки не ходят на свидания.

Возможно, думал Кен, когда-нибудь они встретятся снова. В другом мире, под другим небом, когда он станет кем-то другим. Возможно, она тоже уедет отсюда — вместе с семьёй, или одна, когда выучится на медика и найдёт работу где-нибудь получше. Возможно, галактика сведёт их снова, через годы, через десятилетия. Возможно. Это слово было таким же пустым, как «уйти», но почему-то грело — крошечный огонёк в темноте, который не давал окончательно провалиться в отчаяние.

Вечером заглянула Тамара.

Она вошла без стука — как всегда, — и остановилась на пороге, глядя на Кена, который так и сидел у окна, в той же позе, что и утром. На её лице мелькнуло что-то похожее на беспокойство, но она быстро спрятала его за привычной маской суровости.

— Сидишь, — сказала она. Не вопрос, констатация факта.

— Сижу, — согласился Кен.

Тамара прошла в комнату, села на перевёрнутый ящик напротив него и скрестила руки на груди. Несколько секунд она молчала, разглядывая его лицо, потом заговорила — негромко, деловито, как будто обсуждала рабочие дела.

— Завтра с утра прибывает судно. Грузовоз «Стальная Звезда», приходит за металлом с переработки. Я узнала через Саля — у него знакомый в портовой администрации. Так вот, эти ребята иногда набирают людей. Разнорабочих, грузчиков, уборщиков — всякий сброд с планет вроде нашей. Платят мало, работа тяжёлая, условия — дерьмо. Но они не спрашивают документов и не задают вопросов. Для них ты — просто пара рабочих рук, не человек, не история, не имя.

Она замолчала, глядя на него в упор.

— Это твой шанс, Маррик. Может, единственный. Судно уходит в полдень, а до этого будут грузиться и набирать людей. Если хочешь убраться с этой планеты — завтра утром будь в доке. Скажи, что готов работать. Они возьмут.

Кен смотрел на неё, и впервые за весь день что-то шевельнулось внутри — не надежда, нет, для надежды было ещё слишком рано. Но что-то. Может быть, просто понимание того, что решение нужно принять. Что завтра утром он либо будет на борту «Стальной Звезды», либо останется здесь навсегда, призраком среди живых, мёртвым среди мусора.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Тамара кивнула и встала.

— Не благодари. Просто не умри по-глупому после всего, через что мы прошли, чтобы тебя вытащить.

И вышла, оставив его одного с выбором, который нужно было сделать до рассвета.

Ночь тянулась бесконечно. Кен лежал на железной койке, глядя в тёмный потолок, и сон не шёл — ускользал, как вода сквозь пальцы, каждый раз, когда он почти проваливался в забытьё. Койка была жёсткой, пружины впивались в спину, рана в груди ныла при каждом повороте, но дело было не в этом. Дело было в мыслях, которые лезли в голову непрошенными гостями, толпились, перебивали друг друга, не давали покоя. Лицо матери — живое, улыбающееся, склонившееся над ним в детстве. Лицо матери — мёртвое, с дырой во лбу, падающее в мусор. Люис, убегающий в темноту. Люис, машущий руками из тени: не говори им. Офицер в безупречном мундире, с пистолетом в холёной руке. Эфира, смеющаяся на улице, с серебристой косой за спиной. Отец, которого он не помнил, но которого видел на единственной сохранившейся фотографии — широкоплечий мужчина в рабочем комбинезоне, с усталыми добрыми глазами. Все они кружились в голове, смешивались, накладывались друг на друга, и Кен ворочался на скрипучей койке, глядя, как тени ползут по стенам, и ждал рассвета, который всё не наступал.

Когда первый бледный свет просочился сквозь мутное стекло окна, Кен уже не лежал — сидел на краю койки, опустив голову, уперев локти в колени. Решение созрело где-то в предрассветных сумерках, в тот момент, когда он понял, что больше не может думать. Не может взвешивать, сравнивать, сомневаться. Есть только одно — уйти или остаться. И оставаться означало медленно умирать, день за днём, в тени, в страхе, в пустоте. А уходить — это хотя бы движение. Хотя бы иллюзия того, что он сам решает свою судьбу.

Он встал, оделся в одежду, которую принёс Рик — потёртые штаны, грубую рубашку, куртку с чужого плеча. Проверил ботинки, зашнуровал потуже. Осмотрел комнату, в которой провёл последние полторы недели — железная койка, аппарат из мусора, ящики вдоль стен, тусклый свет под потолком. Странное место, чтобы заново родиться. Но именно это здесь и произошло — Кен Маррик, рабочий утилизационного дока, умер в мусорной куче рядом с матерью. А тот, кто лежал на этой койке, кто учился заново дышать и ходить, кто теперь стоял у двери, готовый уйти — это был кто-то другой. Кто-то, у кого ещё не было имени.

Торго нашёлся в лавке — авианец уже открыл ставни и раскладывал товар на прилавке, хотя покупателей в такую рань не было. Он обернулся на звук шагов, и его янтарные глаза сразу всё поняли — по одежде, по выражению лица, по тому, как Кен стоял в дверях, не входя до конца.

— Уходишь, — сказал Торго. Не вопрос.

— Ухожу, — подтвердил Кен. — Судно в полдень. Хочу успеть.

Авианец отложил коробку, которую держал в руках, и повернулся к нему полностью. Несколько секунд они молчали, глядя друг на друга через полутёмное пространство лавки. Потом Торго кивнул — медленно, с каким-то странным выражением на лице, которое Кен не мог прочитать.

— Хорошо, — сказал он. — Это правильное решение, птенец. Единственное правильное.

— Торго, — Кен шагнул вперёд, и голос его дрогнул, хотя он изо всех сил старался этого не допустить. — Спасибо. За всё. Ты спас мне жизнь. Ты не был мне должен ничего, а ты… Я не знаю, как…

— Не надо, — авианец поднял руку, останавливая его. — Я старый птиц, Маррик. Я видел много смертей на этом спутнике. Слишком много. Иногда… иногда хочется увидеть, как кто-то выживает. Как кто-то уходит отсюда не в мешке для мусора, а на своих ногах, в поисках чего-то лучшего. Ты — мой шанс увидеть это. Так что не благодари. Просто живи. Живи за себя и за тех, кто не смог.

Он подошёл к Кену и протянул что-то — свёрток из грубой ткани. Внутри оказалась порванная балаклава, чёрная, с прорезями для глаз, и немного денег — мятые купюры, сложенные пополам.

— Это немного, — сказал Торго. — Но на первое время хватит. А лицо лучше закрой — мало ли кто тебя узнает на улице. Для всех ты мёртв, и пусть так остаётся.

Кен взял свёрток, сжал его в руках. Слова застряли в горле, и он просто кивнул — надеясь, что авианец поймёт всё, что он не мог сказать.

— Прощай, Торго.

— Прощай, птенец. И да хранит тебя пустота между звёзд.

Кен натянул балаклаву, надел поверх неё респиратор и вышел на улицу. Ржавый свет Арктура уже заливал посёлок, и Шестая Терраса просыпалась — хлопали двери, гудели генераторы, люди брели на утренние смены, кутаясь в куртки и пряча лица под масками. Никто не обращал на него внимания. Ещё один человек в толпе, ещё одна фигура в потёртой одежде, ещё один призрак среди живых.

Он шёл знакомым маршрутом — тем самым, которым ходил на работу каждый день последние три года. Мимо лавки Торго, мимо закрытой забегаловки, мимо перекрёстка, где торговали сушёными фруктами. И когда он свернул за угол, перед ним возник модуль — тот самый, с номером сто сорок семь, с заплаткой на крыше и узким окном, за которым когда-то горел свет. Дверь была закрыта. В окнах темнота. Никаких следов того, что здесь жили люди, которые любили друг друга, которые делили тесное пространство и жидкую похлёбку, которые засыпали под гул генератора и просыпались под ржавым светом чужого солнца.

Кен остановился. Смотрел на модуль долго — минуту, может, две. Смотрел и прощался. С матерью, которую здесь больше не было. С собой, который здесь когда-то жил. С жизнью, которая закончилась и никогда не вернётся.

Потом он отвернулся и пошёл дальше. К докам. К судну. К будущему, которого у него ещё не было, но которое он собирался найти — или умереть, пытаясь.

Шаг за шагом, он оставлял Дельту-7 позади. И с каждым шагом груз на его плечах становился чуть легче — не исчезал, нет, но отступал, давая место чему-то новому. Чему-то, что ещё не имело названия, но что толкало его вперёд, к горизонту, к звёздам, к жизни, которая ждала где-то там, за пределами этого умирающего мира.

Док вырастал впереди знакомым силуэтом — приземистые ангары, монтажные фермы, краны, застывшие на фоне ржавого неба. Кен знал это место как свои пять пальцев, знал каждый поворот, каждый закоулок, каждую дыру в заборе. Три года он ходил сюда на смену, три года резал корабли на третьем стапеле, и за это время изучил все пути — официальные и не очень. Главный вход охранялся, там проверяли пропуска и сканировали лица, но Кен туда и не собирался. Он свернул налево, прошёл вдоль ржавой стены склада, протиснулся между двумя контейнерами и оказался у старой вентиляционной решётки, которую местные давно приспособили для своих нужд. Решётка держалась на одном болте и легко отодвигалась в сторону — нужно было только знать, куда нажать. Кен нажал, протиснулся в узкий лаз и через минуту вынырнул с другой стороны, уже на территории дока. Никто не видел. Никто не остановил. Он был призраком, и призраки умеют ходить сквозь стены.

Посадочная площадка открылась перед ним во всей своей мрачной красе — огромное пространство из бетона и металла, испещрённое следами посадочных опор и потёками топлива. И там, в центре, возвышалась «Стальная Звезда». Судно было громадным — старый грузовоз класса «Атлас», не меньше двухсот метров в длину, с обшивкой цвета грязного серебра и следами бесчисленных ремонтов на боках. Корпус был покрыт вмятинами и сварными швами, дюзы почернели от тысяч посадок, а на носу красовалось название, выведенное облупившейся краской. Это был не корабль — это была рабочая лошадь космоса, старая, усталая, но всё ещё способная тащить свой груз через пустоту. Грузовые люки были открыты, и в них непрерывным потоком исчезали контейнеры с переработанным металлом — краны поднимали их с платформ, рабочие суетились внизу, крики и лязг сливались в привычную симфонию дока.

Кен двинулся к судну, стараясь выглядеть так, будто имел полное право здесь находиться. Это было несложно — в своей потёртой одежде и с закрытым лицом он ничем не отличался от десятков других работяг, снующих по площадке. Он подошёл к группе грузчиков, которые перекуривали у штабеля контейнеров, и окликнул одного из них:

— Эй, приятель. Где найти капитана?

Грузчик — немолодой мужчина с седой щетиной и усталыми глазами — окинул его равнодушным взглядом.

— Капитана? А тебе зачем?

— Хочу наняться. Слышал, вы берёте людей.

— Может, берём, может, нет, — грузчик пожал плечами. — Это не ко мне. Спроси у кого-нибудь из команды.

Кен кивнул и пошёл дальше, к трапу, ведущему в грузовой люк. Он спросил ещё одного рабочего, потом другого — все отмахивались, указывали куда-то вглубь судна, бормотали что-то невнятное. Никому не было дела до очередного бродяги, ищущего работу. Кен уже собирался подняться по трапу сам, когда за спиной раздался голос — низкий, рокочущий, от которого вибрировал воздух:

— Эй, ты. Стоять.

Кен обернулся и замер.

Перед ним стоял гуманоид, каких он никогда раньше не видел. Двухметровая громада мышц и костей, с кожей цвета тёмного железа — не серой, не коричневой, а именно железной, с тусклым металлическим отблеском. Голова была массивной, почти квадратной, с тяжёлой нижней челюстью и маленькими глазами, глубоко утопленными под костяными надбровьями. Вместо волос — ряды коротких роговых наростов, идущих от лба к затылку. Руки — толстые, как брёвна, с трёхпалыми кистями, каждый палец заканчивался тупым когтем. Существо было одето в рабочий комбинезон, растянутый на могучих плечах, и смотрело на Кена сверху вниз с выражением, которое можно было прочитать как подозрение или просто как привычное недовольство.

— Что ты тут рыщешь? — голос существа был похож на скрежет камня о камень. — Что тебе надо?

Кен сглотнул, но не отступил. Он встречал разные расы на Дельте-7, но эту — никогда. Может быть, с дальних колоний, может быть, с какого-то мира, о котором он даже не слышал. Не важно. Важно было только одно — не показать страха.

— Я ищу капитана, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хочу наняться на борт. Слышал, вы берёте людей для работы.

Существо склонило массивную голову набок, разглядывая его. Маленькие глаза — тёмные, почти чёрные — скользнули по его фигуре, по закрытому лицу, по рукам, по ботинкам.

— Наняться, — повторило оно, и в голосе прозвучало что-то похожее на усмешку. — Много вас тут таких, желающих наняться. Каждая дыра выплёвывает сброд, и все хотят на борт. А толку от вас — как от дохлой крысы.

— Я не сброд, — Кен выпрямился, глядя существу в глаза. — Я три года работал на разборке. Знаю корабли. Знаю, как резать, как чинить, как не угробить себя и других. Могу работать. Тяжело работать. Это всё, что мне нужно — работа и место на борту.

Существо молчало, продолжая разглядывать его. Потом хмыкнуло — звук был похож на удар молота о наковальню.

— Три года на разборке, говоришь. И что, так хорошо разбирал, что теперь бежишь с планеты?

Кен не ответил. Что он мог сказать? Правду? Что его мать убили у него на глазах, что его самого застрелили и бросили умирать, что он официально мёртв и ищет способ исчезнуть? Вряд ли это помогло бы.

— У каждого свои причины, — сказал он наконец. — Мои — мои. Мне нужна только работа.

Существо смотрело на него ещё несколько секунд, потом кивнуло — коротко, резко.

— Пойдём, — сказало оно и развернулось к трапу. — Капитан решит, что с тобой делать. Но если врёшь — выкину в шлюз лично. Ясно?

— Ясно, — ответил Кен и пошёл следом.

Они шли по коридорам «Стальной Звезды», и Кен старался запомнить дорогу — привычка, выработанная годами работы на разборке. Судно изнутри выглядело так же, как снаружи — старое, потрёпанное, но крепкое. Стены были покрыты слоями краски разных оттенков, трубы тянулись под потолком, как артерии живого организма, под ногами гудел металлический пол, передавая вибрацию двигателей. Пахло машинным маслом, потом и чем-то едким — может быть, топливом, может быть, чем-то похуже. Они прошли мимо грузового отсека, где рабочие укладывали контейнеры, мимо столовой, откуда доносился звон посуды, мимо каких-то дверей с непонятными надписями. Гуманоид шёл впереди, не оборачиваясь, и его широкая спина заслоняла половину коридора.

Капитанская рубка располагалась на верхней палубе — небольшое помещение с низким потолком и панорамным окном, выходящим на посадочную площадку. Приборные панели мигали разноцветными огнями, экраны показывали какие-то графики и схемы, в углу гудел старый климатический блок. И в центре всего этого, в потёртом кресле перед главным пультом, сидел человек.

Ему было около сорока, может, чуть больше — возраст на таких лицах читался плохо. Борода — густая, тёмная с проседью — закрывала половину лица, а то, что оставалось открытым, было испещрено шрамами и морщинами, как карта тяжело прожитой жизни. Но главное, что бросалось в глаза — это сами глаза. Вернее, глаз. Левый был живым, тёмно-карим, острым и внимательным. Правый — закрыт чёрной повязкой, потёртой от времени. Капитан сидел, склонившись над планшетом, водя пальцем по экрану, где светилась карта с точками и линиями маршрута.

Гуманоид остановился у порога и постучал костяшками пальцев о дверной косяк — звук был такой, будто камень ударил о металл.

— Капитан. Можно?

Человек в кресле не обернулся сразу. Провёл пальцем по экрану ещё раз, что-то пробормотал себе под нос, потом отложил планшет и повернулся. Его единственный глаз скользнул по гуманоиду, потом переместился на Кена и задержался — изучающий, оценивающий взгляд, от которого хотелось отступить.

— Входи, Грок. Что там у тебя?

Гуманоид — Грок, значит, у него было имя — шагнул в рубку, и Кен вошёл следом. Помещение сразу показалось меньше, теснее, будто стены сдвинулись.

— Этот околачивался у трапа, — Грок кивнул в сторону Кена. — Говорит, хочет наняться. Говорит, работал на разборке, знает корабли.

— Вот как, — капитан поднялся из кресла, и Кен увидел, что он невысок, но широк в плечах, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Он подошёл ближе, остановился в шаге от Кена и посмотрел ему прямо в глаза — тем самым взглядом, который, казалось, проникал сквозь балаклаву, сквозь кожу, сквозь кости, прямо в душу.

Несколько секунд они стояли так, молча, и Кен чувствовал, как этот единственный глаз читает его, как открытую книгу. Читает страх, и боль, и ненависть, и отчаяние, и ту пустоту, которая осталась после всего.

— Тяжёлая жизнь помотала тебя, пацан, — сказал капитан наконец, и голос его был низким, хриплым, но не злым. — Это видно. Даже сквозь тряпку на лице видно. Сними её.

Кен помедлил, потом стянул балаклаву. Под ней было лицо — молодое, но уже не юное, с синяками под глазами, с незажившей ссадиной на скуле, с выражением, которое бывает у людей, потерявших слишком много слишком быстро.

Капитан кивнул, словно увидел то, что ожидал увидеть.

— Имя?

— Кен, — он помолчал. — Просто Кен.

— Просто Кен, — повторил капитан. — Ладно. Просто Кен, расскажи мне о себе. Что ты делал на этой помойке?

— Работал в утилизационном доке. Разборка кораблей. Резка, сортировка, демонтаж. Три года.

— Три года, — капитан прищурился. — Это немало. И что же случилось, что ты решил бросить такую прекрасную карьеру и напроситься на мою посудину? — спросил капитан с ноткой сарказма.

Кен молчал. Что сказать? Правду? Всю правду — про Люиса, про ядро, про гвардейцев, про мать? Он не мог. Не хотел. Эти слова принадлежали ему, и только ему, и он не собирался разбрасываться ими перед незнакомцами.

— Мне нужно уехать, — сказал он наконец. — Здесь для меня больше ничего нет.

— Ничего, — капитан усмехнулся, но без веселья. — Это я вижу. Но мне нужно больше, пацан. Я беру на борт разных людей, и не задаю лишних вопросов, но мне нужно знать одно: ты бежишь от закона? От долгов? От кого-то, кто может принести проблемы на мой корабль?

Кен встретил его взгляд и выдержал.

— Для закона я мёртв, — сказал он тихо. — Официально мёртв. Долгов у меня нет. Проблем я не принесу. Мне нужна только работа и место, где меня никто не знает. Это всё.

Капитан смотрел на него долго — секунду, две, три. В рубке было тихо, только гудел климатический блок да мигали огоньки на панелях. Грок стоял в стороне, скрестив массивные руки на груди, и молча наблюдал.

— Мёртв, значит, — произнёс капитан наконец. — Интересно. И как же ты умер, просто Кен?

— Меня застрелили, — Кен не отвёл взгляда. — Бросили в мусоре. Думали, что я не выживу. Ошиблись.

Тишина. Капитан смотрел на него, и в его единственном глазу что-то изменилось — не жалость, нет, скорее понимание. Понимание человека, который сам когда-то лежал в какой-то канаве и ждал смерти, которая так и не пришла.

— А те, кто стрелял?

— Улетели. Получили что хотели и улетели.

— И ты их не ищешь?

— Нет, — Кен покачал головой. — Не ищу. Не могу. Они… слишком далеко. Слишком высоко. Я просто хочу жить. Где-нибудь, где меня никто не найдёт.

Капитан помолчал, потом обернулся к Гроку.

— Что скажешь?

Гуманоид пожал массивными плечами — жест, который выглядел странно на таком огромном теле.

— Не врёт, — прогудел он. — Я чую ложь. Этот — не врёт. Сломанный, но не лживый.

Капитан кивнул и снова повернулся к Кену.

— Меня зовут Дориан Крейг, — сказал он. — Капитан «Стальной Звезды» уже двенадцать лет. Это — Грок, мой первый помощник. Мы возим грузы, иногда людей, иногда то, о чём лучше не спрашивать. Работа тяжёлая, плата маленькая, условия — дерьмо. Но мы не задаём вопросов тем, кто не задаёт вопросов нам. Ты меня понимаешь?

— Понимаю.

— Хорошо, — капитан протянул руку. — Добро пожаловать на борт, просто Кен. Посмотрим, чего ты стоишь.

Кен пожал его руку — крепкую, мозолистую, руку человека, который знал, что такое работа и что такое выживание.

Спасибо, — сказал он, и впервые за долгое время это слово не казалось пустым.

Крейг приказал Гроку показать Кену где его место и приступить к работе.Грок кивнул на слова капитана — коротко, почтительно — и слегка склонил массивную голову в чём-то похожем на поклон. Кен заметил это и удивился: такая громада, а относится к Крейгу с уважением, которое граничило с преданностью. Видимо, между ними была какая-то история, какая-то связь, о которой он ничего не знал и, вероятно, никогда не узнает. На этом корабле, похоже, у каждого была своя история, и никто не спешил ею делиться.

— За мной, — прогудел Грок и вышел из рубки, не оглядываясь.

Кен последовал за ним, снова натянув балаклаву на лицо. Они шли по коридорам, и Грок говорил — на удивление много для существа, которое выглядело так, будто предпочитает ломать, а не разговаривать. Голос его гудел в узком пространстве, отражаясь от металлических стен.

— Это верхняя палуба, — Грок указал трёхпалой рукой направо. — Рубка, каюта капитана, навигационный отсек. Сюда без дела не суйся, если не хочешь проблем. Дальше — технический уровень. Двигатели, реакторы, системы жизнеобеспечения. Там работают инженеры, тебе туда тоже лезть незачем. Средняя палуба — грузовые отсеки, там ты будешь проводить большую часть времени. Нижняя палуба — кубрики, столовая, медотсек. Медотсек — это громко сказано, просто каморка с аптечкой и койкой, но если что случится — топай туда.

Они спустились по узкой лестнице, прошли ещё один коридор, и Грок остановился у двери с облупившейся краской и номером «7» на ней.

— Кубрик, — сказал он и толкнул дверь.

Запах ударил в нос первым — густой, тяжёлый, смесь пота, немытых носков, чего-то кислого и чего-то ещё, чему Кен не хотел давать названия. После относительно чистого воздуха в рубке это было как пощёчина. Кен невольно поморщился под балаклавой, но промолчал. Он видел и нюхал вещи похуже на Дельте-7 — по крайней мере, здесь воздух не был ядовитым.

Кубрик представлял собой длинное узкое помещение с низким потолком и рядами двухъярусных коек вдоль стен. Пятнадцать спальных мест — Кен посчитал автоматически — впритык друг к другу, с узкими проходами между ними. Стены были голыми, металлическими, кое-где украшенными чьими-то рисунками и вырезками из журналов. Под койками виднелись ящики для личных вещей, на крючках висела одежда, в углу стояли чьи-то ботинки, источавшие большую часть того запаха, который встретил их у двери. Несколько коек были заняты — люди спали или просто лежали, отвернувшись к стенам. Никто не обратил на них внимания.

Грок прошёл вглубь кубрика и остановился у одной из коек — нижней, в дальнем углу, рядом с вентиляционной решёткой, которая слабо гудела.

— Эта койка пуста, — сказал он, и в его голосе не было никаких эмоций. — Прошлый хозяин погиб на работе. Контейнер сорвался с крепления, придавил. Не успели вытащить. Его вещи выкинули, матрас сменили. Теперь твоя.

Кен посмотрел на койку — узкую, с тонким матрасом и серым одеялом, скомканным в углу. Койка мертвеца. Он должен был почувствовать что-то — отвращение, страх, суеверный ужас. Но не почувствовал ничего. После всего, что он пережил, спать на месте погибшего казалось мелочью. По крайней мере, этот человек умер быстро. Не так, как мать.

— Понял, — сказал он и бросил на койку свой скудный скарб — свёрток с деньгами от Торго и балаклаву, которую снял, оставшись в одном респираторе.

— Вещи в ящик, — Грок указал на металлический контейнер под койкой. — Замок там есть, код поставишь сам. Не теряй — второго не дадут. Столовая по коридору налево, жрать три раза в день, кто опоздал — тот голодный. Душевая — в конце кубрика, вода по расписанию, не трать лишнего. Вопросы?

— Нет.

— Тогда пошли работать. Металл сам себя не погрузит.

Они вышли из кубрика и направились к грузовым отсекам. Кен шёл за широкой спиной Грока и думал о том, что его новая жизнь началась — с койки мертвеца, с запаха пота и с работы, которую нужно было делать, чтобы заслужить право остаться. Ничего нового. На Дельте-7 было так же — только там он разбирал корабли, а здесь будет их загружать. Разница невелика.

Грузовой отсек оказался огромным — пещера из металла, заполненная контейнерами, ящиками, штабелями спрессованного металлолома. Краны двигались под потолком, рабочие суетились внизу, крики смешивались с лязгом и грохотом. Грок подвёл его к бригадиру — коренастому человеку с красным лицом и охрипшим голосом — и сказал:

— Новенький. Поставь куда-нибудь.

Бригадир окинул Кена оценивающим взглядом, хмыкнул и указал на группу рабочих, которые вручную перетаскивали небольшие ящики с платформы в глубину отсека.

— Туда. Таскай, пока не скажу хватит. Уронишь что-нибудь — вычту из жалованья. Сломаешь — вычту вдвое. Ясно?

— Ясно, — сказал Кен и пошёл работать.

Ящики были тяжёлыми — килограммов по тридцать каждый, а некоторые и больше. Кен хватал их, тащил, ставил, возвращался за следующими. Рана в груди ныла при каждом движении, мышцы горели, пот заливал глаза. Но он не останавливался. Не жаловался. Не просил передышки. Он просто работал — как работал на стапелях Дельты-7, как работал всю свою жизнь. Это было единственное, что он умел. Единственное, что у него осталось.

Где-то за стенами грузового отсека Дельта-7 медленно уплывала прочь — мусорные горы, ржавый свет Арктура, модуль с номером сто сорок семь, могила матери, которой не существовало. Всё это оставалось позади, превращаясь в воспоминания, в шрамы на душе, в груз, который он понесёт с собой до конца своих дней. Но сейчас, в этот момент, он был здесь — на борту «Стальной Звезды», с ящиком в руках, с болью в груди и с будущим, которое впервые за долгое время казалось возможным.

Кен тащил очередной ящик — тяжёлый, с маркировкой «Шестерни, класс B, 40 единиц» — когда краем глаза заметил движение под потолком. Кран плыл над грузовым отсеком, неся в своих захватах что-то большое, угловатое, знакомое. Кен остановился, опустил ящик на пол и поднял голову, щурясь от света прожекторов.

Каркас шаттла. Тот самый — он узнал бы его из тысячи. Те же изгибы несущих балок, тот же срез, который он сделал своими руками, та же форма рёбер, обнажившихся после того, как он снял обшивку. Последний корабль, который он резал на Дельте-7. Последний день его прежней жизни — до Люиса, до гвардейцев, до выстрела в грудь. Скелет мёртвой машины, которая когда-то возила пассажиров между звёздами, а теперь летела в переплавку, как и всё остальное на этом проклятом спутнике.

Кен смотрел, как каркас проплывает над головой и опускается в дальний угол отсека, и на его губах появилась усмешка — кривая, горькая, но всё-таки усмешка. Странная штука — судьба. Он резал этот шаттл, думая о выплате и о новых фильтрах для дома. А теперь летит вместе с ним, прочь от всего, что знал, прочь от всего, что любил. Два мертвеца на одном корабле — он и этот каркас. Только каркас отправится в печь, а он… он пока не знал, куда отправится он.

Резкий свист разрезал грохот отсека. Бригадир стоял на платформе, размахивая руками.

— Закругляемся! — проорал он, перекрывая шум. — Полдень! Отлёт через двадцать минут! Все на борт, живо!

Рабочие засуетились, бросая инструменты, направляясь к выходам. Кен подхватил свой ящик, дотащил до штабеля, поставил на место и выпрямился, разминая ноющую спину. Рана в груди пульсировала тупой болью — напоминание о том, что он ещё не до конца восстановился. Но это было неважно.

Он вышел из грузового отсека и направился к трапу — тому самому, через который вошёл несколько часов назад. Двери были ещё открыты, и в проёме виднелась посадочная площадка, залитая бледным светом Арктура. Кен остановился на верхней ступени и обернулся.

Дельта-7 лежала перед ним — знакомая до последней царапины, до последнего пятна ржавчины. Мусорные горы на горизонте, силуэты жилых модулей, дымящиеся трубы перерабатывающих заводов. Ржавый свет, который он видел каждый день с самого рождения, который казался единственно возможным, единственно правильным. Воздух, которым он дышал сквозь респиратор, не зная другого. Земля, по которой ходила его мать, его отец, он сам — восемнадцать лет жизни, спрессованные в этот клочок камня и металла, висящий в тени газового гиганта.

Прощай, подумал он. Прощай, Яма. Прощай, дом, которого больше нет. Прощай, мама.

Он перевёл взгляд на док — на знакомые ангары, на стапели, где ещё недавно резал корабли. И замер.

Там, на краю посадочной площадки, у ограждения третьего стапеля, стояли четыре фигуры. Даже с такого расстояния Кен узнал их — по силуэтам, по позам, по тому, как они стояли рядом, плечом к плечу. Рик — высокий, синий, с четырьмя руками, одна из которых всё ещё была забинтована. Тамара — невысокая, крепкая, с руками, скрещёнными на груди в привычном жесте. Сальвадор — жилистый, тёмный, с белозубой улыбкой, которую Кен не мог видеть, но знал, что она там. И Крвара — громадный таррианец с костяным гребнем на голове, возвышающийся над остальными, как скала над волнами.

Они пришли. Пришли попрощаться. Знали, что он на борту, знали, что он улетает, и пришли — не чтобы помахать, не чтобы крикнуть что-то напоследок. Просто чтобы быть здесь. Чтобы он знал, что его не забыли. Что кто-то будет помнить Кена Маррика, когда он исчезнет среди звёзд.

Кен поднял руку — медленно, неуверенно. Не помахал, просто поднял, раскрытой ладонью к ним. Секунда, две — и там, на краю площадки, четыре руки поднялись в ответ. Рик, Тамара, Саль, Крвара. Его друзья. Его семья, которая осталась, когда настоящая семья погибла.

Двигатели взревели — низкий, утробный гул, от которого задрожал корпус под ногами. Трап начал подниматься, медленно отсекая Кена от мира, в котором он родился. Он смотрел до последнего — на четыре фигуры у ограждения, на мусорные горы, на ржавое небо — пока створки не сомкнулись с глухим лязгом, и всё не исчезло.

Темнота. Гул двигателей. Вибрация, пробегающая по телу.

«Стальная Звезда» вздрогнула, оторвалась от посадочной площадки и начала подниматься — медленно, тяжело, как старый зверь, который ещё способен бежать, но уже не любит этого делать. Кен стоял в тамбуре, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствовал, как гравитация тянет его вниз, как пол накреняется под ногами, как судно набирает высоту. Где-то снаружи Дельта-7 уменьшалась, превращаясь из мира в пятно, из пятна в точку, из точки — в ничто.

Он не плакал. Слёзы кончились ещё там, на койке в подсобке Торго, когда он выл в подушку, зажимая рот рукой, чтобы никто не услышал. Сейчас внутри была только пустота — и что-то ещё, что-то новое, чему он пока не мог дать названия. Может быть, это было облегчение. Может быть, надежда. Может быть, просто усталость, такая глубокая, что она казалась покоем.

Двигатели взвыли громче, и «Стальная Звезда» рванулась вперёд, к звёздам, к пустоте, к будущему, которое ещё не было написано.

Кен Маррик — сын строителя линкоров и школьной учительницы, резчик кораблей, мертвец по документам, призрак с дырой в груди — летел прочь от единственного дома, который знал. Летел в поисках чего-то, чего не мог назвать. Летел, чтобы жить.

Потому что это было единственное, что ему оставалось.

Глава 2. Между звезд и волн.

Корабль дрожал мелкой вибрацией, которая передавалась через стены, через пол, через каждую металлическую поверхность — двигатели работали на полную мощность, унося «Стальную Звезду» прочь от Дельты-7, прочь от ржавого света Арктура, прочь от всего, что Кен когда-либо знал. Он шёл по коридору нижней палубы, и с каждым шагом родной мир отдалялся ещё на километр, ещё на тысячу километров, ещё на миллион. Скоро Дельта-7 станет просто точкой в иллюминаторе, потом — воспоминанием, потом — шрамом на душе, который никогда не заживёт до конца. Но сейчас Кен не думал об этом. Сейчас он думал только о том, чтобы дойти до своей койки, лечь и закрыть глаза. Усталость навалилась на него свинцовой плитой — несколько часов погрузки вымотали тело, которое ещё не до конца оправилось от пули в груди.

Кубрик встретил его стеной звука. Гул голосов, смех, ругань, звон металла — пятнадцать человек в тесном пространстве создавали шум, который казался почти осязаемым. Кен остановился на пороге, оглядывая помещение, и увидел то, чего не заметил утром, когда здесь было тихо и полутемно. Люди. Десятки лиц, десятки историй, десятки причин оказаться на борту этой старой посудины. В углу у стены сидели трое — бритоголовые, с татуировками на шеях и руках, с глазами, в которых не было ничего, кроме холодной пустоты. Преступники, понял Кен по их повадкам, по тому, как они держались — настороженно, готовые к драке в любую секунду. На соседних койках расположилась группа существ, похожих на насекомых — хитиновые панцири, фасеточные глаза, тонкие конечности, которые двигались с нечеловеческой скоростью. Они переговаривались между собой щёлкающими звуками, и Кен не понимал ни слова. Дальше — человек в лохмотьях, которые когда-то были дорогим костюмом, с лицом, на котором застыло выражение вечного изумления, будто он до сих пор не мог поверить, что оказался здесь. Бывший богач, решил Кен. Такие попадались и на Дельте-7 — люди, которые потеряли всё и не знали, как жить без денег. Рядом с ним — существо без определённых черт, с кожей, которая меняла цвет в зависимости от освещения, с глазами-щелями и ртом, похожим на вертикальную прорезь. Рабы, бродяги, беглецы, неудачники — вся галактическая шваль, собранная под одной крышей, в одном вонючем кубрике, на пути неизвестно куда.

Кен двинулся к своей койке, протискиваясь между телами и ящиками. Кому-то было всё равно — они даже не подняли головы, продолжая заниматься своими делами. Но кто-то провожал его взглядом — косым, оценивающим, как смотрят на чужака, забредшего на чужую территорию. Кен чувствовал эти взгляды спиной, затылком, каждым сантиметром кожи, но не оборачивался. На Дельте-7 он научился не показывать страха. Страх — это приглашение для хищников. Он дошёл до своей койки в углу, той самой, чей прошлый хозяин погиб под сорвавшимся контейнером, и с облегчением увидел, что его вещи на месте. Свёрток с деньгами, балаклава — всё лежало там, где он оставил. Кен открыл ящик под койкой, сложил туда своё скудное имущество, закрыл крышку и задал код — четыре цифры, дата рождения матери. Замок пискнул, подтверждая блокировку. Хотя бы это.

— Эй, новенький!

Кен обернулся. К нему приближался парень — рыжий, с копной непослушных волос, торчащих во все стороны, с россыпью веснушек на носу и щеках, с улыбкой, которая казалась слишком широкой для этого места. Он был примерно одного возраста с Кеном, может, чуть младше — худой, невысокий, с быстрыми движениями и ещё более быстрым взглядом, который, казалось, подмечал всё вокруг одновременно. Одет он был в такой же рабочий комбинезон, как и все, но на шее болтался странный амулет — кусок металла на кожаном шнурке, покрытый какими-то символами.

— Ты тот, которого Грок притащил? — парень остановился рядом, разглядывая Кена с откровенным любопытством. — Слышал, ты с Дельты-7. Правда, что там воздух такой ядовитый, что без маски и минуты не протянешь?

Кен смотрел на него молча, не зная, что ответить. На Дельте-7 он привык к осторожности, к тому, что каждый новый человек — потенциальная угроза. Но этот рыжий не выглядел угрожающе. Он выглядел… любопытным. Как ребёнок, который нашёл новую игрушку.

— Правда, — сказал Кен наконец.

— Жесть, — парень присвистнул и плюхнулся на соседнюю койку, закидывая ноги на перекладину. — Я Финн. Финн О’Брайен. Ирландец, если это тебе о чём-то говорит. Хотя, наверное, не говорит — Ирландии уже тысячу лет как нет, но мой дед всегда говорил, что мы ирландцы, и точка. А тебя как звать?

— Кен, — он помедлил секунду, решая, называть ли фамилию, но потом решил, что это уже не имеет значения. Кен Маррик мёртв. — Просто Кен.

— Просто Кен, — Финн усмехнулся, будто это была отличная шутка. — Понял, принял. У нас тут половина народу «просто кто-то». Просто Джек, просто Мигель, просто Хррак — это тот жук в углу, не пытайся произнести его полное имя, язык сломаешь. Так что ты в хорошей компании.

Он говорил быстро, почти без пауз, перескакивая с мысли на мысль, и Кен едва успевал следить за потоком слов. Это было непривычно — на Дельте-7 люди разговаривали мало и по делу, экономя дыхание и силы. Финн же, казалось, мог болтать бесконечно.

— Ты на погрузке работал? — спросил рыжий, не дожидаясь ответа на предыдущую реплику. — Видел, как контейнеры заносили? Я — нет. Меня на кухню сослали, посуду драить. Третий месяц уже драю эти проклятые кастрюли, руки в мозолях, спина не разгибается. Зато всегда сытый — это плюс. Повар, конечно, зверь, орёт как резаный, если что не так, но подкармливает иногда. Так что я не жалуюсь.

— Слушай, — Кен перебил его, пользуясь короткой паузой, когда Финн набирал воздух для следующей тирады. — Я тут новенький. Совсем. Не знаю ничего. Какие тут правила? Что нужно знать, чтобы не влипнуть?

Финн замолчал, и впервые его лицо стало серьёзным. Он оглянулся по сторонам, будто проверяя, не слушает ли кто, потом наклонился ближе.

— Правила, — он понизил голос. — Ладно, слушай внимательно, повторять не буду.

Он загнул палец.

— Первое. Подъём в шесть по корабельному времени. Не проспи — кто опоздал на завтрак, тот голодный до обеда. Завтрак с шести до семи, потом — развод на работы. Смены по восемь часов, бывают утренние, дневные и ночные. Тебя пока, скорее всего, будут гонять на подхвате — туда принеси, это убери, там помоги. Обед с двенадцати до часа, ужин с шести до семи вечера. Отбой в десять, после отбоя — свет гаснет, и лучше быть в койке. Капитан не любит, когда народ шатается по кораблю ночью.

Второй палец.

— Второе. Не лезь куда не просят. Верхняя палуба — только по вызову. Двигательный отсек — вообще забудь, туда только инженеры. Грузовые трюмы — только во время работы. Попадёшься, где не надо — Грок лично вышвырнет в шлюз. Он не шутит, я видел, как он это делал. Один парень полез в капитанскую каюту, думал, там есть чем поживиться. Больше мы его не видели.

Третий палец.

— Третье. Не воруй. Вообще. Ни у команды, ни у пассажиров, ни у других работяг. Попадёшься — см. пункт второй про шлюз. Свои вещи держи в ящике под замком, код никому не говори. Тут народ разный, есть и такие, — он кивнул в сторону бритоголовых в углу, — которые удавятся за лишнюю монету.

Четвёртый палец.

— Четвёртое. Драки. Бывают. Часто. Капитану плевать, пока вы не калечите друг друга и не мешаете работе. Но если кто-то вытащит нож или ствол — это уже не драка, это бунт. А бунт на корабле — смертный приговор. Так что если припрёт махаться — только кулаками, и желательно не на виду у офицеров.

Пятый палец.

— Пятое. Работай. Просто работай. Делай что говорят, не ной, не жалуйся, не задавай лишних вопросов. Тут не спрашивают, откуда ты и что натворил. Тут спрашивают только одно: можешь ли ты быть полезен. Будешь полезен — будешь жить. Не будешь — тебя высадят на ближайшей станции без гроша в кармане. И это в лучшем случае.

Финн откинулся назад и снова заулыбался, будто не он только что описывал правила выживания на плавучей тюрьме.

— Вот, собственно, и всё. Просто, правда?

Кен кивнул, переваривая информацию. Ничего нового, в сущности. На Дельте-7 было примерно так же — работай, не лезь куда не надо, держи свои вещи при себе. Только там за нарушения не выбрасывали в шлюз, а просто оставляли умирать в мусорных горах. Разница небольшая.

— Куда мы летим? — спросил он. — Какая следующая остановка?

— О, это интересно! — Финн снова оживился, глаза его заблестели. — Летим в систему Эридана, там у нас контракт на доставку металла. Но сначала — промежуточная остановка на Талассии. Слышал о такой?

Кен покачал головой.

— Талассия, — Финн произнёс это слово с каким-то почти благоговейным трепетом. — Планета-океан. Полностью покрыта водой, ни клочка суши, представляешь? Вода от полюса до полюса, глубина в некоторых местах — до двадцати километров. Там живут… как их… талассианцы, водная раса, похожи на помесь дельфинов и осьминогов, дышат жабрами. Но есть и станция для таких, как мы — «Плавучий порт», называется. Огромная платформа на поверхности океана, качается на волнах день и ночь. Туда заходят корабли со всей галактики, там можно достать что угодно — топливо, припасы, информацию, людей. Говорят, там самый большой чёрный рынок в секторе.

Он понизил голос до заговорщического шёпота.

— И там, Кен, самые красивые закаты в галактике. Солнце садится прямо в океан, и вода становится… — он замолчал, подбирая слово, — золотой. Вся планета — как жидкое золото. Я видел один раз, когда мы там останавливались в прошлый рейс. Никогда не забуду.

Кен слушал и пытался представить — планету без суши, без мусорных гор, без ржавого неба. Планету, где вода простирается до горизонта, где небо отражается в бесконечной глади океана. Это казалось сказкой, выдумкой, чем-то невозможным для парня, который вырос среди металлолома и никогда не видел ничего, кроме ржавчины.

— Когда мы там будем? — спросил он.

— Дня через три, — Финн пожал плечами. — Может, четыре, зависит от двигателей. Эта старая посудина не всегда летит так быстро, как хотелось бы. Но доберёмся, не переживай. «Стальная Звезда» ещё ни разу не подводила.

Он хлопнул Кена по плечу — дружески, без силы — и поднялся с койки.

— Ладно, мне пора. Ужин скоро, а кастрюли сами себя не вымоют. Увидимся в столовой, просто Кен. Место рядом со мной займу — там кормят чуть лучше, ближе к раздаче.

И он ушёл, такой же стремительный, как появился, оставив Кена одного на койке мертвеца, с головой, полной новой информации, и с образом золотого океана, который никак не хотел уходить из мыслей.

Кен опустился на койку и почувствовал, как тело благодарно расслабляется. Матрас был тонким, пружины кое-где выпирали, но после железного каркаса в подсобке Торго это казалось почти роскошью. Он закинул руки за голову и уставился в днище верхней койки, на котором кто-то нацарапал непристойный рисунок и надпись на языке, которого Кен не знал.

Спать он не собирался — слишком боялся пропустить ужин. Со вчерашнего дня во рту не было ни крошки, если не считать того горького бульона, которым его поил Торго на прощание. Желудок урчал, напоминая о себе, но до ужина оставалось ещё какое-то время, и Кен просто лежал, глядя в потолок и думая о странностях жизни.

«Просто Кен».

Он усмехнулся, перекатывая эти слова во рту, как леденец. Просто Кен. Человек без фамилии, без прошлого, без истории. На Дельте-7 он был Кеном Марриком — сыном Элис и Томаса, резчиком с третьего стапеля, жителем модуля сто сорок семь. Здесь он был никем. Чистый лист. Можно написать что угодно. Эта мысль пугала и освобождала одновременно.

Надо бы найти книгу, подумал он. Или что-нибудь ещё — карты, игральные кости, хоть что-то, чем можно занять руки и голову в свободное время. На Дельте-7 у него была «История Великого Расселения» — старый учебник матери, который он перечитывал бесконечно. Теперь эта книга лежала где-то в разорённом модуле, с оторванной обложкой и разорванными страницами. Ещё один осколок прежней жизни, который он потерял.

И закурить хотелось — до зуда в пальцах, до горечи на языке. Дешёвые сигареты с Дельты-7, с их синтетическим табаком и горьким привкусом — он бы сейчас отдал за них что угодно. Надо будет узнать у Финна, где тут можно достать курево. Наверняка кто-то торгует из-под полы.

Тень упала на его лицо.

Кен открыл глаза и увидел, что рядом с койкой кто-то стоит. Он приподнялся на локте, и его взгляд скользнул снизу вверх — по коротким ногам в мешковатых штанах, по узкому туловищу в рабочей робе, по тонкой шее… и замер.

Вместо головы у существа была грибная шляпка.

Кен моргнул, решив, что ему показалось. Но нет — шляпка никуда не делась. Широкая, куполообразная, бледно-голубого цвета с россыпью белых крапинок по краям. Из-под неё, там, где у человека был бы лоб, виднелось лицо — если это можно было назвать лицом. Два больших глаза, круглых и влажных, как у лягушки, светло-жёлтого цвета с горизонтальными зрачками. Маленький рот, похожий на щель, без губ, но с чем-то вроде улыбки в уголках. Кожа под шляпкой была гладкой, молочно-белой, с едва заметным зеленоватым оттенком.

Существо было невысоким — метра полтора, не больше — и стояло неподвижно, разглядывая Кена с таким же любопытством, с каким Кен разглядывал его.

— Ты кто? — спросило оно.

Голос был странным — тихим, шелестящим, как ветер в сухой траве. Но в нём не было угрозы. Скорее — детское любопытство, интерес к чему-то новому.

Кен сел на койке, спустив ноги на пол.

— Кен, — сказал он. — Просто Кен. Я новенький.

— Новенький, — существо повторило слово, словно пробуя его на вкус. Шляпка на его голове чуть качнулась — может быть, это был кивок. — Я Мико. Я сверху.

Он указал коротким пальцем на верхнюю койку — ту самую, в днище которой был нацарапан непристойный рисунок.

— Сосед, — добавил Мико, и его щелевидный рот растянулся шире. Улыбка. Определённо улыбка. — Раньше тут был Грегор. Грегор умер. Контейнер упал. Плохо. Теперь ты. Хорошо.

Кен не знал, что на это ответить. «Хорошо» — странное слово для описания того, что он занял место мертвеца. Но Мико, похоже, не вкладывал в это ничего плохого. Он просто констатировал факт: раньше был Грегор, теперь — Кен. Жизнь продолжается.

— Ты… — Кен замялся, не зная, как спросить вежливо. — Какой ты расы? Я таких раньше не видел.

— Споранец, — Мико снова качнул шляпкой. — С планеты Микора. Слышал?

Кен покачал головой.

— Далеко, — Мико махнул рукой куда-то в сторону, словно указывая на другой конец галактики. — Там леса. Большие леса. Грибы везде. Мы — как грибы, только думаем. И ходим. И говорим.

Он издал звук, похожий на тихий смешок — шуршащий, как шелест спор.

— Тут мало споранцев. Я один на корабле. Скучно. Грегор был… не друг, но разговаривал. Ты будешь разговаривать?

Вопрос был таким простым, таким искренним, что Кен не смог сдержать усмешки.

— Буду, — сказал он. — Почему нет.

Мико просиял — в буквальном смысле. Крапинки на его шляпке засветились мягким голубоватым светом, как биолюминесценция глубоководных рыб.

— Хорошо, — повторил он. — Хорошо. Ты хороший. Я чувствую. Мы, споранцы, чувствуем. Споры говорят.

Он потянул носом воздух — если у него был нос, Кен не мог определить — и шляпка снова качнулась.

— Ты голодный. Пахнет голодом. Скоро ужин. Пойдём вместе?

Кен посмотрел на странное существо — на его светящуюся шляпку, на влажные жёлтые глаза, на щелевидный рот, растянутый в улыбке — и почувствовал что-то, чего не чувствовал с тех пор, как Люис постучал в его дверь той проклятой ночью. Что-то похожее на тепло. На принятие. На возможность того, что всё ещё может быть хорошо.

— Пойдём, — сказал он и поднялся с койки.

Кен заметил движение — люди вокруг начали подниматься со своих коек, потягиваясь, переговариваясь, направляясь к выходу из кубрика. Бритоголовые в углу встали синхронно, как по команде. Насекомоподобные существа защёлкали громче, собираясь в группу. Даже бывший богач в лохмотьях оторвался от созерцания стены и поплёлся к двери, волоча ноги.

— Ужин, — сказал Мико, будто прочитав его мысли. — Идём. За мной.

Он развернулся и засеменил к выходу на своих коротких ногах, и Кен пошёл следом, стараясь не потерять его в толпе. Это было непросто — Мико был невысоким, и его голубая шляпка то и дело скрывалась за чьими-то спинами и плечами. Но споранец, похоже, знал дорогу наизусть и двигался уверенно, лавируя между телами с ловкостью, которая удивляла при его комплекции.

— Столовая близко, — говорил Мико на ходу, не оборачиваясь. — Два поворота, потом прямо. Еда тут… нормальная. Не вкусная, не плохая. Нормальная. Для людей. Для меня — сложнее. Я ем другое. Повар знает, даёт отдельно. Грибы сушёные, иногда — свежие, если есть. Редко есть.

Они вышли в коридор, влились в поток тел, движущихся в одном направлении. Кен чувствовал себя щепкой в реке — его несло вперёд, и сопротивляться не было смысла.

— Ты откуда? — продолжал Мико, умудряясь говорить и маневрировать одновременно. — Я слышал — Дельта-7. Это где? Далеко?

— Спутник, — ответил Кен. — В системе Арктура. Свалка.

— Свалка, — Мико качнул шляпкой. — Понятно. Плохое место?

— Да.

— Тогда хорошо, что ушёл. Плохие места надо покидать. Споры так говорят.

Они свернули раз, потом другой, и перед ними открылась столовая — длинное помещение с низким потолком, рядами металлических столов и скамей, приваренных к полу. Народу было много — казалось, сюда набился весь корабль. Гул голосов, звон посуды, скрежет скамей по полу — всё сливалось в единый шум, от которого закладывало уши. Было душно, жарко, пахло потом и немытыми телами, но сквозь эту вонь пробивался другой запах — еды. Настоящей горячей еды. У Кена рот наполнился слюной, а желудок заурчал так громко, что Мико обернулся и издал свой шуршащий смешок.

— Голодный, — констатировал он. — Очень голодный. Чувствую.

— Эй, Кен! Сюда!

Голос Финна прорезал гул толпы. Кен завертел головой и увидел рыжую копну волос у дальнего стола — Финн махал рукой, подзывая его. Рядом с ним было свободное место на скамье.

— Иди, — Мико кивнул в сторону раздачи. — Сначала еда, потом — сидеть. Я тоже приду.

Раздача представляла собой длинную стойку с окошком, за которым виднелась кухня — клубы пара, мелькающие фигуры, грохот кастрюль. Кен встал в очередь, которая двигалась на удивление быстро. Когда подошёл его черёд, суровая женщина с красным лицом и руками, похожими на окорока, шлёпнула ему на поднос миску с чем-то густым и дымящимся, кусок серого хлеба и металлическую кружку с мутноватой жидкостью.

— Следующий! — рявкнула она, даже не взглянув на него.

Кен взял поднос и двинулся к столу, где сидел Финн. Протискиваясь между скамьями и спинами, он старался не расплескать содержимое миски — оно пахло мясом, или чем-то похожим на мясо, и он не собирался терять ни капли.

— Сюда, сюда! — Финн похлопал по скамье рядом с собой. — Я же говорил — место рядом со мной. Тут кормят чуть лучше, ближе к раздаче — порции больше.

Кен сел, поставил поднос на стол и только тогда заметил, что Мико уже здесь — споранец устроился напротив, с маленькой мисочкой, в которой лежало что-то сморщенное и коричневое.

— О, Мухоморчик! — Финн расплылся в улыбке. — Ты уже познакомился с нашим новеньким?

Шляпка Мико слегка потемнела — споранский эквивалент смущения или раздражения, Кен не мог определить.

— Меня зовут Мико, — сказал он с достоинством. — Не Мухоморчик.

— Да ладно тебе, — Финн ткнул его ложкой через стол. — Мухоморчик — это любя. Ты же знаешь.

— Знаю, — Мико вздохнул, и его шляпка снова посветлела. — Но всё равно. Мико — лучше.

— Мико так Мико, — Финн пожал плечами и повернулся к Кену. — Ешь давай, а то остынет. Эта бурда холодной — вообще несъедобна.

Кен не заставил себя упрашивать. Он зачерпнул ложкой густое варево — какая-то каша с кусочками чего-то, что могло быть мясом или соевым белком, сдобренная специями, чтобы забить вкус — и отправил в рот. Горячее, солёное, сытное. После голодных суток это казалось пищей богов.

— Ну как? — спросил Финн, наблюдая за ним с усмешкой.

— Нормально, — Кен проглотил и зачерпнул ещё. — Ел и хуже.

— На Дельте-7? — Финн подпёр щёку кулаком. — Что там вообще едят?

— Концентраты. Синтетику. Иногда — настоящее мясо, если повезёт.

— Жесть, — Финн покачал головой. — А я думал, у нас на Новой Ирландии было плохо. Но у вас, похоже, совсем труба.

— Новая Ирландия? — Кен поднял глаза от миски. — Это где?

— Была, — Финн помрачнел, и впервые его вечная улыбка дала трещину. — В системе Кельта. Колония третьего поколения. Потом… ну, неважно. Длинная история.

Он замолчал, уткнувшись в свою миску, и Кен понял, что не стоит расспрашивать. У каждого на этом корабле была своя история, и большинство из них были такими, о которых не рассказывают за ужином.

— А ты, Мико? — спросил Кен, чтобы разрядить повисшую тишину. — Как ты оказался на корабле?

Споранец доставал из своей мисочки сушёные грибы и отправлял их в щелевидный рот, жуя медленно и задумчиво.

— Ушёл, — сказал он просто. — С Микоры. Там война. Две колонии спорят за территорию. Много смертей. Много спор в воздухе. Плохо дышать. Я ушёл. Искал место, где тихо. Пока не нашёл.

Он пожал плечами — жест, который выглядел странно при его комплекции.

— Может, найду. Когда-нибудь.

Трое мужчин — человек, споранец и ирландец с планеты, которой больше нет — сидели за металлическим столом, ели безвкусную кашу и молчали. Каждый думал о своём. Каждый нёс свой груз. Но сейчас, в этот момент, они были вместе — три осколка разбитых миров, которые волей случая оказались за одним столом.

И это, подумал Кен, было уже неплохо.

Финн поднялся из-за стола, подхватив свой пустой поднос.

— Ладно, мне пора, — он скривился с театральным страданием. — Горы немытых кастрюль ждут своего героя. Увидимся завтра, парни. Кен, не забудь — подъём в шесть, не проспи.

Он подмигнул и исчез в толпе, направляясь к кухне. Кен проводил его взглядом, потом посмотрел на Мико, который доедал последний сушёный гриб из своей мисочки.

— Идём? — спросил споранец, слизывая крошки с пальцев. — Спать. День длинный был. Для тебя — особенно.

Они сдали подносы в окошко возврата и двинулись обратно к кубрику. Коридоры опустели — большинство уже разошлись по своим местам, и только редкие фигуры попадались навстречу. Мико семенил рядом, его шляпка мягко покачивалась в такт шагам, а крапинки на ней едва заметно мерцали в тусклом свете ламп.

— Первый день — трудный, — сказал он, не глядя на Кена. — Всегда трудный. Потом легче. Привыкаешь. Ко всему привыкаешь. Споры так говорят.

Они свернули за угол и почти столкнулись с громадной фигурой, загородившей проход. Грок. Он стоял, скрестив массивные руки на груди, и его маленькие глаза под костяными надбровьями смотрели прямо на Кена.

— Новенький, — прогудел он. — Стой.

Кен остановился, чувствуя, как сердце дёрнулось в груди. Мико замер рядом, его шляпка чуть побледнела.

— Как первый день? — спросил Грок, и в его голосе не было угрозы — только что-то похожее на деловой интерес. — Работал?

— Работал, — Кен кивнул. — Грузил контейнеры. Всё сделал, что сказали.

— Бригадир жаловался?

— Нет.

— Проблемы были?

— Нет.

Грок смотрел на него ещё несколько секунд, словно взвешивая его слова. Потом кивнул — коротко, резко.

— Хорошо. Завтра — снова грузовой отсек. Подъём в шесть. Не опаздывай. Капитан не любит тех, кто опаздывает.

— Понял.

Грок хмыкнул — звук был похож на скрежет двух камней друг о друга — и двинулся дальше по коридору, его тяжёлые шаги гулко отдавались от металлических стен. Кен выдохнул, только сейчас осознав, что задержал дыхание.

— Грок хороший, — тихо сказал Мико, когда громадная фигура скрылась за поворотом. — Страшный, но хороший. Справедливый. Если работаешь — не трогает. Если не работаешь… — он не договорил, но Кен понял.

Они дошли до кубрика, который уже погружался в полумрак — кто-то выключил верхний свет, оставив только тусклые ночники над входом. Храп, бормотание, скрип коек — звуки засыпающего улья. Кен добрёл до своего места в углу, стянул ботинки и рухнул на матрас, не раздеваясь. Над ним зашуршало — Мико забирался на верхнюю койку.

— Спокойной ночи, просто Кен, — донеслось сверху.

— Спокойной ночи, Мико.

Тишина. Темнота. Вибрация двигателей, которая стала уже почти привычной. Кен закрыл глаза, и усталость навалилась на него, как тяжёлое одеяло, утягивая вниз, в темноту, в забытьё.

Сон пришёл сразу — без перехода, без тех мутных образов, которые обычно предшествуют настоящим снам.

Он был дома. В модуле сто сорок семь, в Шестой Террасе. Всё было как раньше — тесные стены, откидной столик, занавеска, отделяющая закуток матери. И сама мать сидела у стола, в своём старом халате, с чашкой чего-то дымящегося в руках. Ржавый свет Арктура падал из окна, ложась на её лицо мягкими полосами, и она выглядела… живой. Здоровой. Такой, какой была до того, как всё случилось.

— Мам? — голос Кена дрогнул.

Элис подняла голову и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой морщинки разбегались по уголкам её глаз.

— Садись, сынок, — она кивнула на стул напротив. — Поговорим.

Кен сел. Он не чувствовал пола под ногами, не чувствовал стула под собой — всё было невесомым, как облако, но это не имело значения. Мать была здесь. Рядом. Живая.

— Ты справляешься, — сказала она, и это был не вопрос. — Я знала, что справишься. Ты сильный, Кен. Сильнее, чем думаешь.

— Мам, я… — он хотел сказать так много, хотел попросить прощения, хотел объяснить, что всё это случилось из-за него, что он не смог её защитить, что…

— Тшш, — Элис протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были тёплыми, живыми. — Я знаю. Всё знаю. И ты не виноват. Слышишь меня? Ты — не — виноват.

Слёзы потекли по его лицу — горячие, солёные.

— Я горжусь тобой, — продолжала она, и голос её звучал всё мягче, всё тише, будто уходил куда-то вдаль. — Ты мой сын. Моя кровь. Всё лучшее, что я сделала в этой жизни. И я всегда буду с тобой. Слышишь? Всегда. Вот здесь.

Она прижала ладонь к его груди — туда, где под рёбрами билось сердце.

— И здесь, — её пальцы коснулись его виска. — В твоей голове. В твоей памяти. Пока ты помнишь меня — я живу. Пока ты живёшь — я живу. Понимаешь?

Кен хотел ответить, но слова не шли — горло перехватило, и он только кивнул, глядя на неё сквозь пелену слёз.

— Живи, сынок, — Элис улыбнулась в последний раз, и её образ начал таять, растворяться в ржавом свете. — Живи за нас обоих. И не оглядывайся назад. Только вперёд. Обещай мне.

— Обещаю, — прошептал он.

— Вот и хорошо, — её голос был уже совсем далёким, как эхо. — Вот и хорошо…

Кен проснулся рывком.

Над ним было днище верхней койки с непристойным рисунком. Вокруг — храп, бормотание, скрип пружин. Кубрик, корабль, чужие люди. Дельта-7 — бог знает где, за миллионы километров. Мать — мертва. Это был сон. Просто сон.

Но слёзы на его щеках были настоящими.

Кен лежал неподвижно, глядя в потолок, и чувствовал, как влага скатывается к вискам, впитываясь в тонкую ткань подушки. Он не вытирал — не хотел, не мог. Эти слёзы были последним, что связывало его с ней. С тем сном. С тем прощанием, которого он не получил в реальности.

Где-то на корабле прозвучал сигнал — подъём. Шесть утра по корабельному времени. Вокруг зашевелились, заворочались, начали подниматься тела. Новый день. Новая смена. Новая жизнь.

Кен вытер лицо тыльной стороной ладони, сел на койке и глубоко вздохнул.

— Обещаю, мам, — прошептал он так тихо, что даже сам едва услышал. — Только вперёд.

И встал, готовый к тому, что принесёт этот день.

Вокруг зашевелилась жизнь — скрип коек, хриплые голоса, шарканье ног по металлическому полу. Люди поднимались, потягивались, натягивали одежду и брели к выходу, ещё не до конца проснувшиеся, с опухшими лицами и красными глазами. Кен встал, размял затёкшую шею и посмотрел наверх, на койку Мико. Споранец лежал неподвижно, его шляпка была бледной, почти белой, а крапинки не светились вовсе. Глаза закрыты, рот сомкнут, грудь едва заметно поднимается и опускается — живой, но словно отключённый от мира.

— Мико, — позвал Кен негромко. — Эй, Мико. Подъём. Завтрак.

Никакой реакции. Споранец даже не шевельнулся.

— Мико! — Кен повысил голос и потряс край верхней койки. Матрас качнулся, но его обитатель остался неподвижен, как бревно. — Проснись!

Он протянул руку и осторожно коснулся шляпки — та была прохладной, чуть влажной на ощупь, как шляпка настоящего гриба после дождя. Никакой реакции. Кен нахмурился, не зная, что делать — то ли бежать за помощью, то ли попробовать ещё раз, то ли просто оставить споранца в покое.

— Не трать время, — раздался голос сбоку. — Всё равно не проснётся.

Кен обернулся. Бывший богач в лохмотьях — тот самый, с лицом, на котором застыло вечное изумление — сидел на своей койке, натягивая рваный ботинок. Вблизи он выглядел ещё хуже, чем издалека: землистая кожа, мешки под глазами, трёхдневная щетина с проседью. Когда-то этот костюм стоил, наверное, больше, чем весь модуль семьи Маррик. Теперь от него остались только воспоминания и грязные лоскуты.

— Что? — переспросил Кен.

— Споранцы, — мужчина махнул рукой в сторону спящего Мико. — Особенность их расы. Спят как мёртвые. Двенадцать часов минимум, иногда больше. Хоть из пушки пали — не разбудишь. Проснётся к полудню, не раньше. Что-то связанное с их биологией, с циклами спор или как там это называется. Я читал когда-то.

Кен снова посмотрел на Мико, и кое-что встало на свои места. Вчера, когда он впервые вошёл в кубрик, споранца нигде не было видно. Он не заметил его среди остальных обитателей, не видел голубой шляпки, не слышал шелестящего голоса. Потому что Мико спал. Лежал на верхней койке, неподвижный и незаметный, пока Кен осматривался внизу.

— Спасибо, — сказал он бывшему богачу.

Тот только пожал плечами и поплёлся к выходу, волоча ноги в рваных ботинках. Кен бросил последний взгляд на спящего соседа и направился следом — желудок напоминал о себе, а завтрак ждать не будет.

В столовой было так же шумно и душно, как вчера вечером, только народу казалось чуть меньше — не все ещё проснулись, а кто-то, как Мико, и не мог проснуться в силу особенностей своей расы. Кен прошёл через раздачу, получил свою порцию — ту же безвкусную кашу, только теперь с каким-то подобием яичницы сверху — и огляделся в поисках Финна. Рыжей копны волос нигде не было видно. Наверное, отсыпается после ночной смены на кухне, подумал Кен. Посуда сама себя не моет, особенно в таких количествах.

Он нашёл свободное место в углу и сел, поставив поднос перед собой. Каша была тёплой, яичница — резиновой на вкус, но Кен ел механически, не обращая внимания на вкус. Его взгляд скользил по столовой, изучая людей вокруг — тех, с кем ему предстояло жить и работать неизвестно сколько времени.

Люди преобладали. Это бросалось в глаза сразу, стоило только присмотреться. За ближайшим столом — группа мужчин с обветренными лицами, все человеческой расы, переговариваются на каком-то грубом диалекте. Дальше — женщина с седыми волосами, собранными в тугой узел, ест молча, уставившись в свою тарелку. Ещё дальше — молодые парни, почти ровесники Кена, смеются над чем-то, толкая друг друга локтями. Люди, люди, люди — семь из десяти, а то и больше. Остальные — пёстрая смесь рас: насекомоподобные существа со своими щелкающими разговорами, пара веларийцев с синей кожей и четырьмя руками, кто-то с хвостом, кто-то с рогами, кто-то вообще непонятно что. Но людей было больше всех.

Империя людей, вспомнил Кен. Так её иногда называли в книгах — ту огромную структуру, что раскинулась на тысячу звёздных систем. Люди пришли в космос первыми, люди захватили лучшие миры, люди установили правила, по которым играли все остальные. Другие расы приспособились, влились в эту систему, заняли свои ниши — но власть оставалась у людей. Даже здесь, на старом грузовозе, летящем неизвестно куда, это было видно. Капитан — человек. Бригадир — человек. Большинство экипажа — люди. Остальные — дополнение, рабочая сила, такая же часть груза, как контейнеры с металлоломом в трюме.

Интересно, подумал Кен, а как к этому относятся сами нелюди? Мико, например. Или Грок — тот вообще непонятно какой расы, но явно не человек. Они принимают это как данность? Злятся втихую? Или им просто всё равно, пока платят и кормят?

Он доел свою порцию, запил мутноватой жидкостью из кружки и встал. Рабочий день ждал, и вопросы о расовой политике Империи могли подождать. Сейчас главное — не опоздать на смену и не дать Гроку повода для недовольства.

Только вперёд, вспомнил он слова из сна. Только вперёд.

Кен шёл за потоком тел, не зная точно, куда направляться. Коридоры казались одинаковыми — металлические стены, тусклые лампы, трубы под потолком. Но толпа знала дорогу, и он просто двигался вместе со всеми, пока не оказался в грузовом трюме — том самом, где вчера таскал контейнеры.

Сегодня здесь было людно. Рабочие выстраивались в неровные шеренги, переговаривались, зевали, почёсывались. Бригадир — тот самый краснолицый мужчина с охрипшим голосом — стоял на платформе и орал на кого-то из строя, размахивая руками так, будто пытался взлететь.

— Какого чёрта ты вчера бросил смену за час до конца?! — голос его разносился по всему трюму, отражаясь от стен гулким эхом. — Думаешь, тут санаторий?! Думаешь, можно уйти, когда захотел?! Ещё один такой фокус — и полетишь за борт вместе с мусором, понял?!

Виновник — худой мужчина с бегающими глазами — что-то мямлил в ответ, но бригадир уже потерял к нему интерес и переключился на развод.

— Так! Слушать сюда! — он развернул мятый планшет и начал выкрикивать имена и назначения. — Первая группа — разгрузка сектора Б! Вторая — крепление контейнеров в секторе Д! Третья — сортировка мелких металлов, ангар семь!

Кен услышал своё имя в третьей группе и запомнил — ангар семь, сортировка. Бригадир продолжал орать, распределяя людей, и через несколько минут развод закончился. Толпа распалась на ручейки, потёкшие в разные стороны.

— Эй, ты! Новенький! — бригадир ткнул пальцем в Кена. — Сортировка — туда! И не тормози, время — деньги!

Ангар семь оказался небольшим помещением, заваленным ящиками и контейнерами. В центре стоял длинный металлический стол, заваленный грудами деталей — шестерёнки, болты, гайки, непонятные механизмы, куски проводки, платы, обломки чего-то, что когда-то было частью машин. Вдоль стола уже расположились трое, и Кен направился к ним, занимая свободное место.

— Новенький? — спросил человек справа от него, не поднимая головы от работы. Это был мужчина лет тридцати, с усталым лицом и руками, покрытыми мелкими шрамами и въевшейся грязью. — Садись. Разберёшься по ходу.

Кен сел на металлический табурет и огляделся. Напротив него работал громар — представитель расы с планеты Громар-Прайм. Кен видел таких на Дельте-7, но редко. Массивный, широкоплечий, с кожей цвета болотной тины и парой клыков, торчащих из нижней челюсти. Маленькие глаза под тяжёлыми надбровьями смотрели на детали с сосредоточенностью, которая не вязалась с грубой внешностью. Громары славились своей силой и вспыльчивым нравом, но этот, похоже, был из спокойных — работал молча, методично, откладывая рассортированные детали в разные ящики.

Рядом с громаром сидело существо, которого Кен раньше не встречал. Высокое, худое, с серебристо-серой кожей, которая казалась почти металлической на вид. Вместо волос — тонкие усики-антенны, подрагивающие при каждом движении. Глаза — большие, фасеточные, как у насекомого, но с каким-то осмысленным выражением. Длинные пальцы — по шесть на каждой руке — двигались с невероятной скоростью, перебирая детали и сортируя их быстрее, чем Кен успевал следить.

— Меня зовут Кен, — сказал он, решив, что молчание затянулось.

— Дэйв, — буркнул человек справа, не отрываясь от работы. — Это Гррок, — он кивнул на громара, — а это Циррис. Циррис — сильванец. Не пытайся с ним разговаривать, он почти не понимает общий язык. Но работает за троих, так что всем плевать.

Гррок поднял голову и оскалился — то ли улыбка, то ли предупреждение.

— Новенький, — прорычал он низким голосом. — С Дельты-7?

— Да, — Кен кивнул.

— Знаю такие места. Помойки. Там делают людей крепкими или мёртвыми. Ты — крепкий?

— Пока живой.

Громар хмыкнул и вернулся к работе. Это, похоже, было одобрением.

— Ладно, хватит болтать, — Дэйв подтолкнул к Кену ящик с деталями. — Смотри сюда. Работа простая. Шестерёнки — в синий контейнер. Платы — в красный. Проводка — в жёлтый. Всё, что не знаешь — в серый, потом разберёмся. Повреждённое — в мусор. Ясно?

— Ясно.

— Тогда работай.

Кен взял первую деталь — маленькую шестерёнку с погнутыми зубцами — и бросил её в мусорный ящик. Потом следующую, целую, в синий контейнер. Потом плату, покрытую копотью, но рабочую — в красный. Руки двигались почти автоматически, и через несколько минут он поймал ритм, влился в него, стал частью процесса.

— Откуда столько хлама? — спросил он, глядя на горы деталей.

— Отовсюду, — Дэйв пожал плечами. — «Звезда» возит не только металл. Иногда — технику на запчасти. Иногда — то, что осталось после аварий. Капитан берёт любой контракт, который платит. А мы сортируем.

— На Дельте-7 я разбирал корабли, — сказал Кен. — Это похоже.

— Тогда привыкнешь быстро.

Циррис что-то защёлкал — странный звук, похожий на стрёкот цикад. Его антенны задвигались, указывая на Кена.

— Он говорит, что ты пахнешь усталостью, — перевёл Гррок, не поднимая головы. — Сильванцы чувствуют такое. Говорит — тебе нужен отдых.

— Отдохну, когда умру, — ответил Кен.

Гррок снова хмыкнул, и на этот раз это точно была усмешка.

— Хороший ответ. Может, ты и правда крепкий.

Они работали молча ещё какое-то время, руки двигались, детали звенели, контейнеры наполнялись. Потом Дэйв потянулся, хрустнув позвонками, и заговорил снова — видимо, тишина его тяготила.

— Слышал, мы через пару дней на Талассии будем. Остановка на дозаправку.

— Слышал, — Кен кивнул. — Планета-океан.

— Ага. Красивое место, говорят. Я там не был, первый рейс у меня. А вот Гррок бывал. Расскажи новенькому, зелёный.

Громар поднял голову, и его маленькие глаза на секунду стали задумчивыми — странное выражение на таком грубом лице.

— Талассия — странное место, — сказал он медленно. — Вода везде. Небо — вода. Земля — вода. Воздух пахнет солью и рыбой. Станция качается, всё время качается. Многих тошнит. Меня тошнило три дня. Но закаты… — он замолчал, подбирая слова. — Закаты там — как огонь на воде. Такого нет больше нигде.

— Поэтично, — хмыкнул Дэйв. — Не знал, что громары умеют в поэзию.

— Громары много чего умеют, — Гррок оскалился. — Например, ломать кости тем, кто много болтает.

— Всё, молчу, молчу.

Циррис снова защёлкал, и его антенны затряслись — кажется, это был смех. Кен улыбнулся — впервые за этот день — и вернулся к работе. Шестерёнки — в синий. Платы — в красный. Проводка — в жёлтый. Простая работа, честная работа. И люди вокруг — странные, разные, но не враждебные.

Может, подумал он, откладывая очередную деталь, может, здесь и правда можно начать заново.

День прошёл на удивление быстро. Сортировка затянула Кена, погрузила в ритм работы — руки двигались, детали звенели, время текло незаметно. Обед промелькнул как короткая передышка, потом снова стол, снова шестерёнки и платы, снова негромкие разговоры с Дэйвом и редкие реплики Гррока. Циррис щёлкал что-то своё, его антенны подрагивали, длинные пальцы мелькали над деталями как серебристые пауки. К концу смены Кен чувствовал приятную усталость в мышцах — честную усталость, которая приходит после честной работы.

Вечером, после ужина, кубрик наполнился привычным гулом голосов. Мико сидел на краю своей верхней койки, свесив короткие ноги, и его шляпка мерцала радостными всполохами — крапинки вспыхивали то голубым, то белым, как маленькие звёзды.

— Завтра Талассия! — он качнул шляпкой, и в его шелестящем голосе звучало почти детское возбуждение. — Ты слышал, Кен? Завтра!

— Слышал, — Кен устроился на своей койке, прислонившись спиной к стене. — Финн рассказывал. Планета-океан.

— Океан везде! — Мико всплеснул руками. — Вода от края до края. И станция на воде. И закат — капитан сказал, отлёт будет на закате. Специально так рассчитал. Капитан хороший. Понимает красоту.

Его глаза — влажные, жёлтые — блестели в тусклом свете ночников.

— Я видел картинки. В терминале общего доступа. Но картинки — не то. Хочу увидеть сам. Своими глазами. Споры говорят — красота лечит душу. Мне нужно лечить.

Кен кивнул, не зная, что ответить. У каждого на этом корабле была своя рана, своя причина искать исцеления. Мико бежал от войны на своей родине. Он сам — от пули в груди и трупа матери в мусорной куче. Разные раны, одна боль.

Споранец ещё немного поговорил о Талассии — о том, что слышал, о том, что представлял, о том, что надеялся увидеть — потом зевнул, и его шляпка начала бледнеть.

— Спать, — сказал он. — Долгий сон. До полудня. Потом — Талассия.

Он забрался на свою койку, свернулся калачиком, и через минуту затих — погрузился в тот глубокий, почти коматозный сон, который был особенностью его расы.

Кен лежал, глядя в потолок, и думал о том, чем бы занять оставшееся время до отбоя. Спать не хотелось, а просто лежать и смотреть в днище верхней койки было тоскливо. На Дельте-7 у него была книга — старый учебник матери, который он перечитывал бесконечно. Здесь — ничего.

Его взгляд упал на бывшего богача, который сидел на своей койке в нескольких метрах от него. Мужчина в лохмотьях — Кен так и не узнал его имени — держал в руках книгу. Настоящую, бумажную, с потёртой обложкой. И рядом с ним, в ящике под койкой, виднелись корешки других книг — целая маленькая библиотека.

Кен поднялся и подошёл к нему. Бывший богач поднял голову, глядя на него с тем же выражением вечного изумления, которое, казалось, навсегда застыло на его лице.

— Чего тебе?

— Книги, — Кен кивнул на ящик. — Не одолжишь одну? Почитать. Я верну.

Мужчина смотрел на него несколько секунд, словно пытаясь понять, не шутка ли это. Потом его лицо смягчилось — совсем немного, но заметно.

— Читаешь, значит, — он хмыкнул. — Редкость нынче. Молодёжь всё больше в экраны пялится.

Он наклонился к ящику и порылся в нём, вытаскивая книги одну за другой.

— Что предпочитаешь? Есть история, есть приключения, есть философия. Есть даже поэзия, но её мало кто ценит.

— Историю, — сказал Кен, вспоминая «Историю Великого Расселения». — Если есть.

— Есть.

Бывший богач протянул ему книгу — толстый том в тёмно-синей обложке с золотым тиснением. «Хроники Экспансии: от Земли до Окраин». Кен принял её бережно, как принимают что-то ценное.

— Спасибо.

— Не за что, — мужчина уже вернулся к своему чтению. — Меня зовут Виктор, кстати. Виктор Ренн. Когда-то — профессор истории в Университете Арктура-Прайм. Теперь — просто старик с книгами.

Профессор. Университет Арктура-Прайм. Кен посмотрел на лохмотья, на землистое лицо, на трясущиеся руки — и попытался представить этого человека в профессорской мантии, перед аудиторией студентов. Не получилось. Жизнь умела ломать людей так, что от них не оставалось ничего прежнего.

— Спасибо, Виктор, — повторил он и вернулся на свою койку.

Он читал, погрузившись в страницы, когда рядом плюхнулся Финн — рыжий, растрёпанный, пахнущий мылом и кухонным жиром.

— О, книжка! — он заглянул через плечо Кена. — «Хроники Экспансии»? Скучища же. Там одни даты и имена.

— Мне нравится.

— Ну ты даёшь, — Финн покачал головой с притворным ужасом. — Ладно, каждому своё. Как день прошёл? Выжил на сортировке?

— Выжил. Нормальные ребята попались.

— Это кто? Дэйв и компания? Да, они ничего. Дэйв ворчливый, но не злой. А Гррок вообще душка, если его не злить. Я однажды видел, как он разозлился — не хочу видеть снова.

Они поговорили ещё немного — о работе, о еде, о том, что завтра остановка на Талассии. Финн рассказал, что на станции можно будет выйти на несколько часов, купить что-нибудь, просто походить по твёрдой земле — вернее, по палубе станции, но это всё равно лучше, чем вечная вибрация корабельного пола.

— Слушай, — Кен прервал его. — У тебя сигареты есть?

Финн замолчал на полуслове и посмотрел на него с любопытством.

— Куришь?

— Курил. На Дельте-7. Давно не курил.

— Понял, понял, — Финн полез в карман и вытащил мятую пачку. — Держи. Это не те, что на помойках крутят, конечно, но сойдёт. Только у вентиляции кури, а то народ ругаться будет.

Кен взял сигарету, прикурил от зажигалки, которую протянул Финн, и затянулся. Дым заполнил лёгкие — горький, терпкий, знакомый. Не такой, как на Дельте-7, — мягче, без того химического привкуса, который давал синтетический табак. Но эффект был тот же. Напряжение, которое он носил в плечах весь день, начало отпускать. Мышцы расслабились. В голове стало тише.

— Хорошо, — выдохнул он вместе с дымом.

— Ага, — Финн улыбнулся. — Я сам не курю, но понимаю. У каждого свой способ расслабиться. Ладно, мне пора — завтра ранняя смена, кастрюли ждут. Увидимся на Талассии, может, вместе по станции пройдёмся?

— Может.

Финн хлопнул его по плечу и исчез в полумраке кубрика. Кен докурил сигарету, затушил окурок о металлический край койки и откинулся на подушку. Книга лежала рядом, закрытая на середине главы. Завтра дочитает. Сейчас — спать.

Он закрыл глаза, и впервые за долгое время не было ни кошмаров, ни лица матери с дырой во лбу, ни выстрелов в темноте. Только темнота — тёплая, мягкая, спокойная. И где-то на краю сознания — образ золотого океана, в который садится солнце.

Кен уснул со спокойной душой.

Утро началось с привычного сигнала подъёма и толкотни в умывальной. Кен успел ополоснуть лицо холодной водой, проглотить завтрак — ту же безвкусную кашу, к которой уже начал привыкать — и добраться до грузового трюма вовремя. Строй уже формировался, люди выстраивались в неровные шеренги, переговариваясь вполголоса.

Бригадир вышел на платформу, и гул голосов стих.

— Так, слушать сюда! — он обвёл строй своим обычным хмурым взглядом. — Через несколько часов мы прибываем на Талассию. Будет остановка на дозаправку и разгрузку части груза. Но! — он поднял палец, — это не значит, что вы можете валять дурака! Работа есть работа, и пока мы не встанем на якорь, каждый занимается своим делом. Ясно?

Недовольный ропот прокатился по строю, но возражать никто не решился.

— Отлично, — бригадир развернул свой мятый планшет. — Первая группа — подготовка груза к выгрузке, сектор А! Вторая — проверка креплений в секторе В! Третья — уборка грузового трюма, сектор Г!

Кен услышал своё имя в третьей группе и мысленно вздохнул. Уборка. Не самая приятная работа, но и не самая тяжёлая. По крайней мере, не придётся таскать контейнеры.

Сектор Г оказался дальним углом грузового трюма — огромным пространством, заваленным мусором, пылью и следами бесчисленных погрузок-разгрузок. Пол был покрыт слоем металлической крошки, масляными пятнами и чем-то, что подозрительно напоминало засохшую кровь. Стены потемнели от копоти и грязи. В воздухе висел запах машинного масла, пота и чего-то кислого.

Их было человек десять — разношёрстная группа с вёдрами, швабрами и скребками. Кен получил своё ведро, наполнил его мутной водой из крана в углу и принялся за работу. Скребок скрежетал по металлическому полу, отдирая присохшую грязь, вода расплывалась бурыми лужами, швабра размазывала это всё в относительно чистую поверхность.

Рядом работали другие — кто-то молча, кто-то переговариваясь между собой. Человек слева от Кена, коренастый мужчина с татуировкой на шее, пытался завязать разговор:

— Эй, новенький. Ты с какой планеты?

Кен не ответил, сосредоточившись на особенно упрямом пятне.

— Эй, ты слышишь? Я спрашиваю…

— Слышу, — Кен не поднял головы. — Работаю.

Мужчина хмыкнул, но отстал. Кен чувствовал на себе взгляды — любопытные, оценивающие — но не обращал внимания. Он не хотел знакомиться. Не хотел разговаривать. Не хотел открываться. У него уже были Финн и Мико — этого достаточно. Остальные — просто тела вокруг, временные попутчики на пути неизвестно куда. Чем меньше связей, тем меньше боли, когда эти связи рвутся. Он усвоил этот урок на Дельте-7, заплатив за него самую высокую цену.

Работа была монотонной, изнурительной и бесконечной. Грязь, казалось, размножалась сама по себе — стоило отмыть один участок, как рядом обнаруживался другой, ещё более запущенный. Руки болели от скребка, спина ныла от постоянного наклона, колени горели от стояния на металлическом полу. Но Кен работал молча, методично, не останавливаясь. Так было легче. Когда работаешь — не думаешь. Когда не думаешь — не вспоминаешь.

Часы тянулись медленно. Кен потерял счёт времени, погрузившись в ритм — скрести, мыть, скрести, мыть. Вокруг него другие делали то же самое, изредка перебрасываясь фразами, которые он пропускал мимо ушей.

А потом динамик над головой затрещал, и голос капитана Крейга — низкий, хриплый, узнаваемый — разнёсся по всему трюму:

— Внимание экипажу. Говорит капитан. Мы получили разрешение на посадку и идём на снижение к станции «Плавучий порт» на Талассии. Расчётное время прибытия — два часа. Всем, кто занят на подготовке груза — продолжать работу. Остальным — после посадки будет объявлено свободное время для схода на станцию. Отлёт — на закате по местному времени. Не опаздывать. Кто останется на станции — останется навсегда. Конец связи.

Динамик щёлкнул и замолк.

По трюму прокатился гул голосов — радостный, возбуждённый. Люди заулыбались, заговорили громче, кто-то даже свистнул. Талассия. Твёрдая земля под ногами. Свежий воздух. Возможность выйти, размяться, увидеть что-то кроме металлических стен.

Кен выпрямился, разминая затёкшую спину, и посмотрел на грязный потолок трюма. Где-то там, за слоями металла и обшивки, была планета-океан. Вода от горизонта до горизонта. Закат, похожий на огонь на воде. Всё то, о чём рассказывали Финн и Гррок, о чём мечтал Мико.

Два часа. Ещё два часа работы — и он увидит это своими глазами.

Кен снова взялся за скребок.

Спустя час динамик снова затрещал, но на этот раз голос был другой — низкий, рокочущий, узнаваемый.

— Всем работникам, — прогудел Грок, и его голос разнёсся по всему трюму, отражаясь от стен. — Построение в грузовом трюме, сектор А. Сейчас. Выплата жалования перед сходом на станцию.

Пауза, а потом — с явным сарказмом, который странно звучал в его каменном голосе:

— Купите себе сувенирчики.

Динамик щёлкнул и замолк.

По трюму прокатился смешок. Люди побросали швабры и скребки, потянулись к выходу. Кен последовал за ними, вытирая руки о штанины. Жалование. Первая выплата на новом месте. Интересно, сколько это будет — и на что хватит на Талассии, где он понятия не имел о ценах.

В секторе А уже выстроилась очередь. Грок стоял у небольшого стола, рядом с ним — человек в очках, с планшетом и металлическим ящиком, из которого тот доставал купюры. Выплата шла быстро — имя, подпись, деньги в руку, следующий. Кен занял место в хвосте очереди и ждал, наблюдая, как люди получают свои деньги. Лица у большинства были кислыми — видимо, суммы не впечатляли.

Когда подошла его очередь, человек в очках сверился с планшетом:

— Кен… Просто Кен, новенький. Два дня работы. Итого…

Он назвал сумму и отсчитал несколько мятых купюр. Кен взял их, пересчитал. Немного. Очень немного. На Дельте-7 этого хватило бы на пару дней еды, не больше. Но здесь? Он понятия не имел, сколько стоит кружка воды на Талассии, не говоря уже о чём-то более существенном.

— Следующий! — рявкнул человек в очках.

Кен отошёл, пряча деньги в карман. Что ж, узнает на месте. По крайней мере, это были его деньги — заработанные, честные. Первые деньги в его новой жизни.

Корабль вздрогнул.

Вибрация прошла по полу, поднялась через ноги, отозвалась в груди. Двигатели взревели — не тем ровным гулом, к которому Кен уже привык, а громче, надсаднее, как зверь, который напрягает все силы. «Стальная Звезда» шла на посадку. Стены задрожали, откуда-то сверху посыпалась пыль, люди вокруг схватились за поручни и выступы, чтобы не упасть. Кен упёрся плечом в стену и ждал, чувствуя, как корабль замедляется, снижается, проваливается сквозь атмосферу.

Минута. Две. Три.

Удар — мягкий, но ощутимый. Корабль качнулся, замер, и двигатели начали стихать, переходя с рёва на урчание, а потом — на тишину. Настоящую тишину, какой Кен не слышал с тех пор, как поднялся на борт. Никакой вибрации. Никакого гула. Только голоса людей вокруг и далёкий плеск — странный, незнакомый звук, похожий на шёпот.

— Всё, сели! — голос Грока прокатился по трюму. — Открыть трап!

Лязг механизмов. Скрежет металла. Огромная створка грузового люка начала опускаться, и в трюм хлынул свет.

Не ржавый. Не тусклый. Не тот больной, лихорадочный свет Дельты-7, к которому Кен привык с рождения.

Золотой.

Кен сощурился, прикрывая глаза рукой, и шагнул вперёд, к свету, к открывающемуся проёму. Трап опустился, коснулся чего-то твёрдого — палубы станции, — и перед ним открылась Талассия.

Небо было голубым.

Это была первая мысль, которая пришла ему в голову, и она казалась абсурдной, невозможной. Голубое небо. Не ржавое, не серое, не затянутое облаками токсичных испарений. Голубое — чистое, бездонное, с редкими белыми облаками, похожими на клочья ваты. Кен стоял на трапе и смотрел вверх, не в силах отвести глаз. Он читал о голубом небе в книгах. Видел на картинках. Но никогда — никогда — не видел его своими глазами.

А потом он вдохнул.

Воздух был… другим. Не тот воздух, который он знал всю жизнь — спёртый, отфильтрованный, с привкусом металла и химии. Этот воздух был живым. Он пах солью и чем-то свежим, незнакомым, чему Кен не знал названия. Он наполнял лёгкие легко, без сопротивления, без того першения в горле, которое преследовало его на Дельте-7 даже сквозь респиратор. Кен вдохнул ещё раз — глубоко, полной грудью, — и почувствовал, как что-то внутри него, какой-то узел, который он носил так долго, что перестал замечать, начал распускаться.

Станция «Плавучий порт» раскинулась перед ним — огромная металлическая платформа, покачивающаяся на волнах. Вокруг — вода. Везде вода. До горизонта и дальше — бескрайняя синяя гладь, которая сливалась с небом где-то вдали. Волны накатывали на борта станции, разбивались белой пеной, отступали — и накатывали снова. Тот самый плеск, который он слышал. Звук воды. Звук океана.

Кен спустился по трапу и встал на палубу станции. Под ногами было твёрдо, но не неподвижно — платформа едва заметно покачивалась в такт волнам, и это было странное ощущение, почти головокружительное. Он огляделся — люди вокруг суетились, разгружали контейнеры, кричали что-то друг другу. Но Кен не слышал их. Он смотрел на океан, на небо, на солнце, которое висело над горизонтом — огромное, золотое, совсем не похожее на тусклый диск, который он видел на Дельте-7 в те редкие часы, когда свет пробивался сквозь тень Арктура.

И он чувствовал… что?

Надежду? Да, наверное. Но не только.

Это было что-то большее. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Ощущение, что мир — огромен. Что за пределами мусорных гор и ржавого света существует красота, о которой он даже не мечтал. Что жизнь — не только боль, потеря и выживание. Что где-то есть места, где воздух чистый, небо голубое, а океан простирается до самого горизонта.

И горечь — тихая, щемящая. Потому что мать никогда этого не увидит. Потому что она прожила всю жизнь на свалке, дыша отравленным воздухом, глядя на ржавое небо, мечтая о лучшей жизни, которая так и не пришла. Она заслуживала увидеть это. Она заслуживала вдохнуть этот воздух, почувствовать этот ветер на лице, услышать этот плеск волн. Но её нет. И всё, что осталось, — это он, её сын, стоящий на краю океана с горстью мятых купюр в кармане и слезами, которые он не позволял себе пролить.

— Мам, — прошептал он так тихо, что даже ветер не услышал. — Я вижу это за нас обоих.

Ветер дунул сильнее, пахнущий солью и свободой, и Кен закрыл глаза, подставляя лицо солнцу.

Впервые в жизни он чувствовал себя живым.

Кен открыл глаза и огляделся, пытаясь вобрать в себя всё, что видел.

Станция «Плавучий порт» оказалась куда больше, чем он представлял. Огромная металлическая платформа раскинулась во все стороны, разделённая на секторы, переходы, уровни. Повсюду сновали люди и существа — грузчики с тележками, торговцы с лотками, матросы в потёртых комбинезонах, офицеры в мундирах. Гул голосов, крики чаек — или чего-то похожего на чаек, — плеск волн, скрежет кранов, гудки кораблей — всё сливалось в единую симфонию жизни, такую непохожую на мёртвую тишину Дельты-7.

В центре станции возвышались башни — три массивные конструкции из металла и стекла, уходящие в голубое небо. На самой высокой развевались два флага. Один Кен узнал сразу — чёрное полотнище с серебряным орлом, сжимающим в когтях звезду. Флаг Империи. Тот самый флаг, под которым прилетели гвардейцы на Дельту-7. Тот самый флаг, под которым убили его мать. Кен почувствовал, как внутри шевельнулось что-то тёмное, но задавил это чувство. Не время. Не место.

Второй флаг был незнакомым — лазурное полотнище с белым силуэтом волны, увенчанной тремя звёздами. Талассия, догадался Кен. Флаг планеты-океана. Странно было видеть его рядом с имперским — два флага на одной башне, словно равные. Может, так и было. Может, Талассия имела какой-то особый статус в Империи. Он не знал и, честно говоря, его это мало волновало.

Справа, на соседней посадочной площадке, громоздился корабль — и Кен невольно замер, глядя на него. Имперский крейсер. Не такой огромный, как линкоры класса G, которые строил его отец, но всё равно впечатляющий — хищный силуэт, чёрная обшивка с серебряными полосами, орудийные башни, торчащие из корпуса как шипы. Вокруг крейсера сновали солдаты в знакомой чёрной броне, и Кен поспешно отвёл взгляд. Гвардейцы или просто армейцы — неважно. Он не хотел привлекать внимание. Для них он был мёртв, и так должно было остаться.

С другой стороны стоял торговый корабль — пузатый грузовоз с облупившейся краской и эмблемой какой-то торговой гильдии на борту. Под ним расхаживали существа, которых Кен раньше не видел — высокие, тонкие, с четырьмя суставчатыми ногами и двумя парами рук. Их тела были покрыты чем-то вроде хитина, переливающегося оттенками зелёного и золотого. Головы — вытянутые, с множеством глаз и длинными усиками-антеннами. Они переговаривались между собой, издавая странные трескучие звуки, и Кен поспешил пройти мимо, стараясь не пялиться.

Позади раздались тяжёлые шаги, и Кен обернулся. Капитан Крейг спускался по трапу «Стальной Звезды» — неторопливо, с достоинством человека, который знает себе цену. Он остановился на палубе станции, запрокинул голову, закрыл единственный глаз и глубоко вдохнул — так же, как сделал Кен несколько минут назад. На его обветренном лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Талассия, — пробормотал он себе под нос. — Чёртова красота.

А потом к нему подбежали местные.

Их было трое — и Кен понял, что видит талассианцев, тех самых, о которых рассказывал Финн. Они были… странными. Не похожими ни на что, что он видел раньше. Ростом с человека, но сложенные совершенно иначе — гибкие, текучие, словно сделанные из воды. Кожа — гладкая, влажная, серо-голубого цвета с серебристым отливом. Вместо ног — нечто вроде толстых щупалец, которые несли их над палубой с удивительной грацией. Руки — две пары, тонкие и длинные, с перепонками между пальцами. Головы — вытянутые, обтекаемые, с большими чёрными глазами без зрачков и рядами жаберных щелей по бокам шеи. Одеты они были в какие-то накидки из переливающейся ткани, похожей на рыбью чешую.

— Капитан Крейг! — один из талассианцев заговорил на общем языке, но с сильным акцентом — слова звучали булькающе, будто он произносил их под водой. — Капитан Крейг, наконец-то!

Он сунул капитану планшет, тыча в экран длинным перепончатым пальцем. Двое других обступили Крейга с боков, защёлкали что-то на своём языке — странные звуки, похожие на щелчки дельфинов вперемешку с бульканьем. Капитан смотрел в планшет, кивал, хмурился, снова кивал.

— Да, вижу, — он провёл пальцем по экрану. — Сорок контейнеров, маркировка стандартная. Когда нужна доставка?

Талассианец забулькал что-то, указывая на башни в центре станции.

— К следующему приливу? — Крейг почесал бороду. — Это меньше суток. Придётся поторопиться с разгрузкой.

Ещё бульканье. Ещё щелчки. Талассианцы размахивали всеми четырьмя руками одновременно, указывая то на планшет, то на «Стальную Звезду», то куда-то в сторону океана. Капитан слушал, кивал, иногда вставлял короткие фразы. Он явно понимал их — не язык, но смысл, контекст, то, что они пытались донести. Опыт, подумал Кен. Годы работы с разными расами, разными мирами. Капитан Крейг знал, как разговаривать с теми, кого не понимал.

Заказчики. Это были заказчики. Те, кто платил за груз, который «Стальная Звезда» везла через пол-галактики. Металл с Дельты-7, рассортированный, упакованный, готовый к продаже. Круг замыкался — мусор с одной планеты становился ресурсом для другой. Так работала Империя. Так работал весь мир.

Кен отвернулся и пошёл вдоль палубы, оставляя капитана разбираться с делами. У него было несколько часов свободного времени, горстка мятых купюр в кармане и целая станция впереди.

Пора было посмотреть, что такое настоящая жизнь за пределами свалки.

Кен видел, как из чрева «Стальной Звезды» выходит экипаж — те, кого не задействовали в разгрузке. Они шли небольшими группами, переговариваясь, смеясь, указывая на что-то вокруг. Кто-то уже закурил, кто-то на ходу пересчитывал деньги. Все двигались в одном направлении — к центру станции, туда, где возвышались башни и где, судя по гулу голосов и музыке, кипела жизнь.

Кен двинулся следом, стараясь не отставать от толпы. Он не знал, куда идти, что искать, на что тратить свои скудные деньги. Просто хотел увидеть. Впитать. Запомнить.

— Эй, Кен!

Удар по спине был таким неожиданным, что он едва не споткнулся. Обернувшись, увидел знакомую рыжую шевелюру и широкую улыбку.

— Финн, какого чёрта? — Кен потёр плечо. — Ты так здороваешься со всеми?

— Только с теми, кто мне нравится! — Финн поравнялся с ним, сияя как начищенная монета. — Ну что, видел? Видел это всё? Небо! Океан! Воздух! Я три месяца дышал корабельной вонью и кухонным чадом, а тут — красота! Рай! Эдем!

— Ты когда-нибудь замолкаешь?

— Редко. Очень редко. Практически никогда, — Финн рассмеялся и хлопнул его по плечу — на этот раз легче. — Куда идёшь?

— Не знаю, — признался Кен. — Просто иду. Смотрю.

— Смотреть — это хорошо. Но знаешь, что лучше? Пить! — Финн потёр руки с предвкушением. — Я три месяца мечтал о нормальной выпивке. Не о той бурде, которую разливают на камбузе, а о настоящем пиве. Или вине. Или чём-нибудь покрепче. Говорят, тут есть бары, где подают местное — что-то из водорослей, представляешь? Алкоголь из водорослей! Надо попробовать.

— Ты уверен, что твоего жалования хватит?

— А вот это мы сейчас и выясним! — Финн схватил его за рукав и потянул вперёд. — Пошли, пошли! Нечего тут торчать как столб!

Они прошли через посадочную площадку, мимо снующих грузчиков и штабелей контейнеров, и оказались у широкой арки, ведущей к центру станции. Справа от арки стоял высокий электронный стенд — голографический экран, мерцающий синим светом, с надписью «ИНФОРМАЦИЯ» на нескольких языках.

— О, гляди! — Финн метнулся к стенду. — Карта! Тут должна быть карта!

Он начал тыкать в экран, пролистывая разделы с лихорадочной скоростью.

— Так, посадочные площадки — это мы знаем… Грузовые терминалы — неинтересно… Административный сектор — скучно… О! Развлечения! Вот оно!

Его палец заметался по экрану.

— Рестораны… рестораны… ага, есть! «Глубинный погреб» — бар, местные напитки, живая музыка. Сектор Д-7. Записал. «Пена волны» — таверна, морепродукты, пиво. Сектор Е-3. Тоже записал. «Коралловый грот» — ночной клуб… ночной клуб, Кен! Тут есть ночной клуб! Мы должны…

— Финн, — Кен перебил его, указывая на другой раздел меню. — Подожди.

Он потянулся к экрану и нажал на надпись «Ознакомление с Талассией». Экран мигнул, и приятный женский голос — записанный, слегка механический — начал говорить:

— Добро пожаловать на Талассию, жемчужину сектора Эридан. Талассия — уникальная планета класса «океан», полностью покрытая водой. Средняя глубина океана составляет двенадцать километров, максимальная — двадцать три километра в районе Бездны Молчания.

На экране появилось изображение — вид планеты из космоса. Голубой шар, без единого клочка суши, с белыми завитками облаков.

— Население Талассии составляет три целых семь десятых миллиарда разумных существ. Коренная раса — талассианцы, водные гуманоиды, адаптированные к жизни на глубине. Также на планете проживают представители других рас, в основном — в подводных куполах и на плавучих станциях.

Изображение сменилось — теперь на экране был город. Подводный город. У Кена перехватило дыхание.

Огромные купола из прозрачного материала, внутри которых светились тысячи огней. Башни, уходящие вверх, к далёкой поверхности. Переходы, туннели, площади. И повсюду — движение: талассианцы, скользящие в воде, подводные транспорты, стаи рыб, проплывающие мимо куполов как живые облака.

— Крупнейшие города Талассии: столица Аквилон — население восемьсот миллионов; Коралия — промышленный центр, население четыреста пятьдесят миллионов; Глубинный Предел — научная станция на границе Бездны Молчания, население сорок тысяч.

— Ничего себе, — выдохнул Финн, забыв про бары. — Они живут под водой. По-настоящему живут.

Голос продолжал:

— Основные ресурсы Талассии: альгиум — редкий минерал, добываемый с океанского дна, используется в производстве гипердвигателей и энергетических ячеек. Биолюм — органическое соединение, вырабатываемое глубоководной фауной, применяется в медицине и косметологии. Также Талассия экспортирует морепродукты, опреснённую воду и технологии подводного строительства.

На экране появилось новое изображение — громадные машины, ползущие по океанскому дну, добывающие что-то из тёмной породы. Вокруг них плавали талассианцы в странных костюмах, похожих на вторую кожу.

— Политический статус: Талассия является ассоциированным членом Империи с 2847 года по галактическому календарю. Согласно договору о союзе, Талассия сохраняет внутреннее самоуправление в обмен на эксклюзивные поставки альгиума для имперского флота и размещение военной базы в орбитальном пространстве. Талассианский Совет Глубин управляет планетой, императорский наместник осуществляет координацию внешних связей.

— Союз, — пробормотал Кен. — Не завоевание. Союз.

— Ага, — Финн кивнул. — Империя не дура. Зачем воевать, если можно договориться? Особенно когда у тебя есть что-то, что им нужно. Этот альгиум — я слышал о нём. Без него гипердвигатели работают вполовину хуже. А талассианцы — единственные, кто умеет его добывать. Так что Империя их не трогает. Даже уважает, наверное.

Голос на стенде закончил:

— Благодарим за интерес к Талассии. Приятного пребывания на станции «Плавучий порт». Для получения дополнительной информации обратитесь в административный сектор или посетите голографический музей в секторе Б-2.

Экран вернулся к главному меню.

Кен стоял, глядя на мерцающие символы, и думал о том, что только что узнал. Города под водой. Миллиарды жителей. Целая цивилизация, существующая там, где люди не могут дышать. И союз с Империей — не рабство, не подчинение, а партнёрство. Оказывается, так тоже можно. Оказывается, Империя — не только гвардейцы в чёрной броне и пули в грудь. Она — разная. Сложная. Как и весь этот огромный, незнакомый мир.

— Эй, — Финн толкнул его локтем. — Ты чего завис? Пошли уже. Бары сами себя не найдут!

Кен моргнул, возвращаясь в реальность.

— Да, — сказал он. — Пошли.

И они двинулись к центру станции, туда, где гудела музыка, пахло едой и кипела жизнь, о которой Кен ещё вчера не мог даже мечтать.

Центр станции оказался огромной площадью, вымощенной металлическими плитами, отполированными тысячами ног до зеркального блеска. В самом центре возвышались башни — вблизи они казались ещё более величественными, уходя в голубое небо так высоко, что приходилось запрокидывать голову, чтобы увидеть их вершины. Флаги — имперский и талассианский — развевались на ветру, хлопая тканью.

Вокруг башен кипела жизнь. Торговые ряды тянулись вдоль периметра площади — палатки, лотки, павильоны, из которых доносились крики торговцев на десятке языков. Талассианцы скользили между прохожих на своих щупальцах, предлагая товары — украшения из ракушек, светящиеся камни, странные фрукты в прозрачных контейнерах с водой. Люди, громары, сильванцы, существа, которых Кен не мог опознать — все смешались в пёструю толпу, и никому не было дела до двух парней с грузовоза, которые стояли посреди этого хаоса с открытыми ртами.

— Ты это видишь? — Финн указал на лоток, где продавали что-то живое — маленьких существ с множеством ножек, копошащихся в аквариуме. — Это едят? Или держат как питомцев?

— Понятия не имею.

— А вон то? — он ткнул пальцем в другую сторону, где талассианец демонстрировал сферу, внутри которой плавала миниатюрная рыба, светящаяся всеми цветами радуги. — Это же… это же…

— Финн, я не знаю.

— Я тоже! В этом и прелесть!

Они бродили по площади, ахая и охая, как дети на ярмарке. Кен никогда не видел столько всего сразу — столько цветов, запахов, звуков. На Дельте-7 всё было серым, ржавым, мёртвым. Здесь всё кричало о жизни, о богатстве, о том, что мир — огромен и полон чудес.

Наконец Финн остановился, принюхиваясь.

— Чувствуешь?

— Что?

— Пиво. Я чую пиво. Нюх не обманешь — три месяца на камбузе, я могу учуять алкоголь за километр.

Он потянул Кена за рукав, и через минуту они стояли перед дверью с вывеской «Пена волны». Из-за двери доносилась музыка — что-то ритмичное, с преобладанием струнных и странных булькающих звуков.

— Вот он, — Финн благоговейно прошептал. — Рай.

Внутри было полутемно и прохладно — приятный контраст после яркого солнца снаружи. Бар занимал просторное помещение с низким потолком, увешанным сетями, ракушками и светящимися шарами, которые давали мягкий голубоватый свет. Столы были вырезаны из чего-то, похожего на коралл — неровные, органические формы в оттенках розового и белого. Вдоль одной стены тянулась длинная стойка из тёмного дерева, за которой поблёскивали ряды бутылок.

Кен сразу заметил знакомые лица. За угловым столом сидели Гррок и Дэйв — громар что-то рассказывал, размахивая кружкой, а человек слушал, хмуро кивая. У окна расположилась группа грузчиков, которых Кен видел на разводе. В дальнем углу одиноко пил что-то тёмное Виктор Ренн, бывший профессор, уткнувшись взглядом в стол. Почти весь экипаж «Стальной Звезды» был здесь — видимо, «Пена волны» оказалась ближайшим баром к посадочной площадке.

Финн не стал тратить время на осмотр. Он рванулся к барной стойке с такой скоростью, будто за ним гнались, и через секунду уже сидел на высоком табурете, опершись локтями о тёмное дерево.

— Добрый вечер, прекраснейшая! — провозгласил он, обращаясь к барменше.

Кен подошёл и сел рядом, рассматривая женщину за стойкой. Она была похожа на человека — две руки, две ноги, голова на привычном месте — но что-то выдавало её нечеловеческое происхождение. Кожа — чуть более бледная, с лёгким перламутровым отливом. Глаза — большие, миндалевидные, цвета морской волны, без белков. Вместо волос — что-то вроде тонких щупалец, собранных в подобие причёски и переливающихся оттенками синего и зелёного. Уши — заострённые, как у эльфов из старых сказок. На вид ей было около тридцати, но кто знает, как считать возраст у её расы.

— Нереида, — шепнул Финн, перехватив взгляд Кена. — Полуводная раса. Могут дышать и на суше, и под водой. Красивые, да?

Барменша улыбнулась — улыбка была почти человеческой, только зубы оказались чуть острее, чем следовало.

— Новенькие? — её голос был мелодичным, с лёгким журчащим акцентом. — С грузовоза?

— Ага! — Финн расплылся в улыбке. — «Стальная Звезда», слышала о такой? Легендарный корабль, бороздящий просторы галактики!

— Легендарный, — она хмыкнула. — Слышала. Ваши ребята уже успели выпить половину моих запасов. Что будете?

Она указала на доску над стойкой, где мелом были написаны названия напитков. Кен вгляделся — некоторые слова были незнакомы, но кое-что он узнал.

— О, смотри! — Финн ткнул пальцем. — «Арктурианское светлое» — это я знаю, нормальное пиво. «Красный гигант» — крепкое, с Проциона. А вот это что? «Слёзы бездны»? «Водорослевый эль»? «Пена прилива»?

— Местное, — барменша пожала плечами. — «Слёзы бездны» — крепкое, настаивается на глубоководных водорослях. Бьёт в голову как молот. «Водорослевый эль» — легче, с горчинкой. «Пена прилива» — почти как ваше пиво, только с солоноватым привкусом. Туристам обычно нравится.

— Мне «Пену прилива»! — Финн хлопнул ладонью по стойке. — И «Слёзы бездны» — для храбрости. Кен?

Кен посмотрел на доску, потом на свои скудные деньги в кармане.

— «Пену прилива», — сказал он осторожно. — Одну.

Барменша кивнула и отвернулась к рядам бутылок. Музыка продолжала играть — что-то медленное, плавное, похожее на звук волн, разбивающихся о берег. Кен оглядел бар ещё раз, впитывая атмосферу. Гррок за угловым столом поднял кружку в его сторону — молчаливое приветствие. Кен кивнул в ответ.

— Хорошо тут, — сказал Финн, вертя головой. — Уютно. На Новой Ирландии были похожие бары, знаешь? Маленькие, тёмные, с музыкой и выпивкой. Там мы с отцом…

Он замолчал, и его улыбка на мгновение дрогнула.

— Неважно, — он тряхнул рыжей головой. — Это было давно.

Барменша вернулась с двумя кружками — одна с янтарной жидкостью, пенящейся по краям, другая с чем-то тёмно-зелёным, густым, как масло.

— «Пена прилива», — она поставила янтарную кружку перед Кеном. — И «Слёзы бездны» для храброго рыжего.

— Я обожаю эту женщину, — Финн схватил свою кружку и сделал большой глоток тёмно-зелёной жидкости.

Его лицо застыло. Глаза расширились. Он медленно опустил кружку, открыл рот — и закашлялся, хватая ртом воздух.

— Огонь, — прохрипел он. — Это… это жидкий огонь…

Барменша рассмеялась — мелодичный, журчащий звук.

— Я же предупреждала. Бьёт как молот.

Кен усмехнулся и поднёс свою кружку к губам. «Пена прилива» оказалась прохладной, чуть солоноватой, с лёгким привкусом чего-то незнакомого — водорослей, наверное. Но приятной. Освежающей. Совсем не похожей на синтетическую бурду, которую он пил на Дельте-7.

Он сделал ещё глоток и откинулся на спинку табурета, слушая музыку, шум голосов, бульканье напитков. Рядом Финн приходил в себя после «Слёз бездны», бормоча что-то о коварных нереидах и их отравленных напитках. За угловым столом Гррок громыхнул смехом — низким, рокочущим, как далёкий гром.

И Кен подумал, что это, может быть, первый вечер за очень долгое время, когда ему просто хорошо.

Кен заказал ещё пару кружек «Пены прилива» — напиток оказался на удивление хорош, и после первой кружки тело расслабилось так приятно, что хотелось продлить это ощущение. Барменша-нереида каждый раз улыбалась, ставя кружку перед ним, и её щупальца-волосы мерцали в полумраке бара, меняя оттенки с синего на зелёный.

После третьей кружки Кен остановился. Пересчитал оставшиеся деньги под столом, спрятав руки от чужих глаз. Хватит ещё на пару кружек, но тогда он уйдёт со станции с пустыми карманами. А ведь он так и не попробовал местную еду. Те странные фрукты в прозрачных контейнерах, те светящиеся закуски, которые он видел на лотках — всё это манило, звало, обещало новые вкусы и впечатления. Нет, решил он. Хватит пить. Пора посмотреть, чем ещё богата Талассия.

Два часа пролетели незаметно. Музыка сменялась, люди приходили и уходили, Гррок за угловым столом перешёл от пива к чему-то более крепкому и теперь громогласно рассказывал Дэйву историю о своей молодости на Громар-Прайм. Финн успел выпить три порции «Слёз бездны» и теперь сидел с блаженной улыбкой идиота, подперев щёку кулаком и глядя на барменшу влюблёнными глазами.

— Финн, — Кен толкнул его локтем. — Я пойду прогуляюсь. По площади. Посмотрю, что тут есть. Идёшь?

— Мммм? — Финн с трудом оторвал взгляд от нереиды. — Куда?

— По площади. Посмотреть. Может, поесть чего-нибудь местного.

— Не-а, — Финн мотнул рыжей головой и снова уставился на барменшу. — Я тут останусь. Мне тут… хорошо. Очень хорошо. Правда, красавица?

Барменша закатила свои бирюзовые глаза, но в уголках её губ играла улыбка.

— Твой друг уже третий час рассказывает мне о том, какой он замечательный, — сказала она Кену. — Я впечатлена. Особенно историей про то, как он героически мыл кастрюли во время шторма.

— Это была эпическая битва! — Финн ткнул пальцем в воздух. — Кастрюли летали! Тарелки бились! Я один против хаоса!

— Ага, — Кен усмехнулся. — Герой. Ладно, я пошёл. Не потеряйся.

— Я? Потеряться? — Финн приложил руку к груди с преувеличенным возмущением. — Да я… я…

Он забыл, что хотел сказать, и снова уставился на барменшу.

— Как тебя зовут, прекраснейшая?

— Мира.

— Мира, — Финн произнёс имя так, будто пробовал на вкус дорогое вино. — Красивое имя. Как ты сама. Как этот бар. Как весь этот мир…

Кен покачал головой и двинулся к выходу. Финн был в надёжных руках. Или щупальцах. Как посмотреть.

Площадь встретила его вечерним светом — солнце опустилось ниже, и небо окрасилось в оттенки золота и розового. Тени удлинились, башни в центре отбрасывали длинные полосы темноты на металлические плиты. Торговцы зажигали фонари над своими лотками, и площадь наполнялась мягким тёплым сиянием.

Кен брёл без цели, просто впитывая всё вокруг. Мимо прошла группа талассианцев, булькая что-то на своём языке. Громар с татуировками на зелёной коже торговался с человеком из-за какого-то украшения. Дети — человеческие дети, откуда они тут? — бегали между лотками, визжа от восторга. Жизнь. Настоящая, кипящая жизнь, такая непохожая на мёртвую тишину Дельты-7.

Он прошёл мимо лотка с украшениями из ракушек, мимо палатки, где продавали светящиеся сферы с рыбками внутри, мимо прилавка с чем-то, что выглядело как живые цветы, но двигалось и издавало тихие звуки. И тут его взгляд зацепился за неоновые вывески.

Кафе ютилось между двумя большими павильонами — небольшое, уютное, с широким окном, за которым виднелись столики и мягкий свет. Вывеска над дверью светилась голубым и зелёным, складываясь в слова на общем языке: «Вкус глубин». Ниже, буквами поменьше: «Аутентичная талассианская кухня».

Кен толкнул дверь и вошёл.

Внутри было тихо и прохладно. Стены были выкрашены в мягкие оттенки морской волны, на них висели картины — подводные пейзажи, города в куполах, стаи рыб, похожие на разноцветные облака. Столики — маленькие, круглые, из того же коралла, что и в баре — стояли на приличном расстоянии друг от друга. Посетителей было мало: пожилая пара талассианцев в углу, тихо переговаривающихся бульканьем, и одинокий человек у окна, уткнувшийся в планшет.

Пахло морем. Солью. Чем-то жареным и пряным. У Кена заурчало в животе — он не ел со времени завтрака, а пиво только разожгло аппетит.

За прилавком, под стеклянными витринами с закусками, стоял андроид.

Кен никогда раньше не видел андроидов вблизи — на Дельте-7 их не было, слишком дорого для мусорной планеты. Он замер у входа, разглядывая механическое существо с любопытством и лёгкой опаской.

Андроид был гуманоидным — две руки, две ноги, голова на привычном месте — но на этом сходство с человеком заканчивалось. Его корпус был сделан из матового серебристого металла, с видимыми швами и сочленениями. Лицо — гладкое, безликое, с двумя светящимися голубыми точками вместо глаз и щелью динамика вместо рта. На груди мерцал логотип кафе — стилизованная рыба в круге.

— Добро пожаловать во «Вкус глубин», — голос андроида был ровным, приятным, с лёгкой механической ноткой. — Желаете ознакомиться с меню?

Кен подошёл ближе, разглядывая витрину. Под стеклом лежали… вещи. Странные, незнакомые, иногда пугающие вещи. Что-то похожее на фиолетовых червей, свёрнутых кольцами. Шарики из чего-то зелёного и студенистого. Ломтики чего-то оранжевого с чёрными прожилками. Маленькие существа — или бывшие существа? — в панцирях, похожих на ракушки. Кубики чего-то белого, посыпанного красной пылью. И ещё десятки вещей, которым Кен не мог подобрать названия.

— Могу предложить наши фирменные блюда, — продолжал андроид, заметив его замешательство. — «Дары глубин» — ассорти из свежих морепродуктов, подаётся с соусом из водорослей. «Коралловые хрустики» — жареные в масле кусочки коралловых грибов, хрустящие и пряные. «Медузий студень» — желе из…

— Стоп, — Кен поднял руку. — Подожди. Что из этого можно есть человеку? Без… последствий?

Голубые точки глаз мигнули.

— Все наши блюда прошли сертификацию и безопасны для большинства гуманоидных рас, включая людей, — ответил андроид. — Однако, если вы впервые пробуете талассианскую кухню, могу порекомендовать начать с более простых блюд. «Коралловые хрустики» имеют вкус, схожий с вашими грибами. «Солёные пальчики» — закуска из водорослей, напоминающая чипсы. «Жемчужный суп» — нежный, сливочный, подходит для чувствительных желудков.

Кен снова посмотрел на витрину, пытаясь соотнести названия с тем, что видел. Фиолетовые черви — это, наверное, не для него. Зелёные шарики — подозрительно. А вот те хрустящие на вид кусочки золотистого цвета, посыпанные какими-то специями…

— Сколько стоят «Коралловые хрустики»? — спросил он.

Андроид назвал цену. Кен мысленно пересчитал свои оставшиеся деньги. Хватит — и даже останется немного на чёрный день.

— Давай хрустики, — сказал он. — И… что там было? «Солёные пальчики»?

— Отличный выбор, — андроид развернулся к стойке за собой. — Желаете что-нибудь выпить? У нас есть свежая опреснённая вода, талассианский чай с водорослями, сок из глубинных фруктов…

— Воду. Просто воду.

— Принято. Пожалуйста, займите любой свободный столик. Ваш заказ будет готов через несколько минут.

Кен выбрал столик у самого окна — маленький, на одного, с видом на площадь. Сел, устроился поудобнее и уставился наружу, наблюдая за жизнью, кипящей за стеклом.

Солнце опускалось к горизонту. Небо, ещё недавно голубое и чистое, начинало наливаться цветом — золотым, оранжевым, с первыми проблесками розового по краям облаков. До знаменитого заката, о котором столько твердил Мико, оставалось примерно полчаса. Того самого заката, ради которого споранец готов был не спать — если бы мог — и который обещал превратить океан в жидкое золото.

Кстати, где сейчас Мико?

Кен нахмурился, пытаясь вспомнить. Утром, когда он уходил на развод, споранец ещё спал — лежал на своей верхней койке, бледный и неподвижный, погружённый в свой двенадцатичасовой сон. К полудню он должен был проснуться. Значит, уже давно на ногах. Наверное, бродит где-то по станции, разглядывает товары своими влажными жёлтыми глазами, щёлкает что-то на языке споранцев. Или стоит у края платформы, глядя на океан, ожидая того момента, когда солнце коснётся воды.

Надо будет найти его перед отлётом, подумал Кен. Посмотреть закат вместе. Мико заслуживает увидеть это — он так долго ждал.

Мысли прервал тихий плеск шагов. Кен обернулся и увидел официанта — талассианца, одного из местных. Существо скользило к его столику на своих щупальцах, неся поднос, на котором стояли тарелки с едой и стакан воды. Вблизи талассианец выглядел ещё более чужим — гладкая серо-голубая кожа, большие чёрные глаза без зрачков, жаберные щели на шее, открывающиеся и закрывающиеся в такт дыханию.

— Ваш заказ, — голос официанта был булькающим, но слова на общем языке звучали разборчиво. — «Коралловые хрустики». «Солёные пальчики». Вода.

Он поставил тарелки на стол, и Кен уставился на еду.

«Коралловые хрустики» оказались именно тем, чем выглядели — золотистыми кусочками чего-то хрустящего, посыпанными красноватыми специями. Пахли они… грибами. Точнее, чем-то похожим на грибы, но с морским оттенком. «Солёные пальчики» были тонкими полосками чего-то зелёного и сухого, скрученными в спирали, — как водоросли, высушенные и обжаренные до хруста.

— Спасибо, — сказал Кен.

Талассианец кивнул — или сделал что-то похожее на кивок — и уплыл обратно к стойке.

Кен взял один хрустик, повертел в пальцах, понюхал. Пахло приятно. Он откусил кусочек и замер, пережёвывая.

Вкусно. По-настоящему вкусно. Хрустящая корочка снаружи, мягкая серединка внутри. Вкус был похож на грибы — но не совсем, с какой-то солоноватой ноткой и лёгкой остротой от специй. Ничего общего с той синтетической кашей, которой его кормили на корабле. Ничего общего с концентратами Дельты-7. Это была настоящая еда, приготовленная из настоящих ингредиентов, с настоящим вкусом.

Он съел один хрустик, потом второй, потом третий. Попробовал «Солёные пальчики» — те оказались именно такими, как обещал андроид: хрустящими, солёными, похожими на чипсы, только с привкусом моря. Запил всё водой — чистой, прохладной, без того металлического привкуса, который был у воды на Дельте-7.

Когда тарелки опустели, Кен откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Солнце опустилось ещё ниже, и небо пылало — оранжевым, розовым, багровым. Скоро. Совсем скоро.

Он встал, подошёл к стойке и положил деньги на прилавок. Андроид принял их, пересчитал голубыми точками глаз.

— Благодарим за посещение «Вкуса глубин», — произнёс он ровным голосом. — Надеемся увидеть вас снова.

— Спасибо, — Кен кивнул. — Было вкусно. Правда.

Голубые точки мигнули — может быть, это была улыбка. Или что-то похожее на улыбку, насколько андроид мог улыбаться.

— Приятного вечера. И приятного заката.

Кен вышел на площадь и двинулся в сторону посадочных площадок. Солнце висело над горизонтом, огромное и золотое, и его свет заливал станцию тёплым сиянием. Тени стали длинными, почти чёрными. Люди вокруг замедляли шаг, поднимали головы, смотрели на небо. Даже талассианцы — те, кто был на поверхности — замирали, повернувшись к горизонту своими чёрными глазами.

Скоро отлёт. Капитан сказал — на закате. Значит, времени почти не осталось.

Кен ускорил шаг, лавируя между людьми, мимо лотков и палаток, мимо башен с флагами, мимо всего того, что он видел сегодня и что, возможно, никогда больше не увидит. «Стальная Звезда» ждала его — старая, уставшая посудина, которая стала его домом. Где-то там был Финн, наверняка уже вытащенный из бара. Где-то там был Мико, ждущий своего заката. Где-то там была койка мертвеца, которая теперь принадлежала ему.

Впереди показалась арка, ведущая к посадочным площадкам, и Кен прибавил шагу.

Посадочная площадка была почти пуста — большинство экипажа уже вернулось на борт, и только несколько фигур маячили у трапа «Стальной Звезды». Но Кен сразу заметил знакомый силуэт — невысокий, с голубой шляпкой, стоящий у самого края платформы.

Мико вцепился в поручни ограждения и подпрыгивал на месте, его шляпка мерцала всеми оттенками голубого и белого, а крапинки вспыхивали как маленькие звёзды. Он был похож на ребёнка перед праздником — возбуждённый, счастливый, не способный устоять на месте.

Кен подошёл и встал рядом, облокотившись на поручни.

— Мико.

— Кен! — споранец обернулся, и его жёлтые глаза сияли. — Ты видишь? Видишь это?

Кен посмотрел туда, куда указывал Мико, — на горизонт, где солнце касалось океана.

И замер.

Небо пылало. Не просто окрасилось в оттенки золотого и розового — пылало, как будто кто-то поджёг атмосферу. Облака горели багровым, оранжевым, пурпурным. А океан под ними… океан превратился в расплавленное золото. Волны переливались, отражая свет, и казалось, что вода сама излучает сияние — тёплое, живое, бесконечное. Линия горизонта исчезла, небо и море слились в единое полотно огня и света.

— Споры не врали, — прошептал Мико, и его голос дрожал. — Красота лечит душу. Я чувствую. Чувствую, как внутри… светлее.

— Да, — Кен не мог оторвать глаз от заката. — Это… это что-то.

— Ты грустный, — Мико вдруг повернулся к нему, его шляпка чуть потемнела. — Споры чувствуют. Грустный и… пустой. Но сейчас — меньше. Да?

Кен помолчал, глядя на золотой океан.

— Да, — сказал он наконец. — Меньше.

— Хорошо, — Мико кивнул своей шляпкой. — Это хорошо. Надо запомнить. Когда будет плохо — вспоминать. Золотой океан. Тёплый свет. Запомнить и носить внутри. Так споры говорят.

— Твои споры много чего говорят.

— Споры мудрые, — Мико издал свой шуршащий смешок. — Мудрее меня. Я только слушаю.

Они стояли молча, глядя на закат, и Кен чувствовал, как что-то внутри него, какой-то узел, который он носил так долго, чуть-чуть ослабевает. Мико был прав. Надо запомнить. Золотой океан. Чистое небо. Воздух, который можно дышать. И этот момент — тихий, мирный, когда рядом стоит странное грибоголовое существо, которое почему-то стало ему другом.

— Мико, — сказал он тихо. — Спасибо.

— За что?

— За то, что позвал смотреть. За то, что рассказал про закат. За…

Он не договорил.

Громкий голос разорвал тишину — резкий, злой, знакомый.

— Да вы с ума сошли!

Кен обернулся. У трапа «Стальной Звезды» разворачивалась сцена, от которой по спине пробежал холодок.

Капитан Крейг стоял на нижней ступени трапа, его единственный глаз метал молнии. Перед ним, на площадке, стоял имперский офицер — молодой, с холодным надменным лицом, в безупречном чёрном мундире с серебряными нашивками. За спиной офицера маячили четверо солдат в знакомой тёмной броне, с винтовками наперевес.

— Капитан Крейг, — голос офицера был ровным, почти скучающим. — Я повторяю в третий раз. Ваше судно не зарегистрировано в имперском реестре торговых кораблей. Это нарушение статьи семнадцать Кодекса межзвёздных перевозок. До выяснения обстоятельств корабль будет опечатан.

— Опечатан?! — Крейг спустился по трапу, его лицо побагровело. — «Стальная Звезда» летает двенадцать лет! Двенадцать! Я возил грузы, когда ты ещё пелёнки пачкал!

— Ваш стаж не имеет значения, — офицер даже не моргнул. — Регистрация истекла восемь месяцев назад. По нашим данным, продление не было оформлено. Это незаконная эксплуатация судна.

— Бюрократическая ошибка! — Крейг ткнул пальцем в грудь офицеру, и солдаты за его спиной напряглись. — Мы подавали документы на станции Кеплер-12! Это ваши чиновники потеряли бумаги, а теперь вы хотите опечатать мой корабль?!

— Капитан, уберите руку.

— Я уберу руку, когда вы уберёте своих псов с моей площадки!

Тяжёлые шаги загрохотали по трапу. Грок вышел из корабля, и его громадная фигура нависла над всей сценой, как грозовая туча. Солдаты мгновенно вскинули винтовки, нацелив их на первого помощника.

— Грок, стой! — рявкнул Крейг.

Громар остановился, но его маленькие глаза под костяными надбровьями смотрели на офицера с такой холодной яростью, что даже тот, казалось, чуть побледнел.

— Что происходит? — голос Грока был низким, рокочущим.

— Эти… господа, — Крейг сплюнул слово, как ругательство, — хотят опечатать наш корабль. Говорят, регистрация просрочена.

— Просрочена, — повторил Грок. Его взгляд переместился на солдат, на их винтовки, на офицера. — И поэтому они привели оружие.

— Стандартная процедура, — офицер выпрямился, пытаясь выглядеть уверенно, но рядом с Гроком это было сложно. — При задержании нарушителей…

— Мы не нарушители, — Крейг шагнул вперёд, и его голос стал тихим, опасным. — Мы торговое судно с грузом для талассианских заказчиков. Груз оплачен. Контракт подписан. Если вы опечатаете мой корабль, сорок контейнеров металла не попадут к получателям. Знаете, как это называется? Срыв поставок. Знаете, кто будет отвечать? Вы. Лично вы, лейтенант…

— Лейтенант Варро, — процедил офицер.

— Лейтенант Варро, — Крейг усмехнулся, но усмешка была волчьей. — Запомню. И талассианский Совет Глубин тоже запомнит, когда я расскажу им, почему их груз застрял на станции. Думаете, им понравится? Думаете, ваше начальство обрадуется, когда союзники начнут задавать вопросы?

Повисла тишина. Офицер смотрел на Крейга, Крейг смотрел на офицера. Солдаты держали винтовки наготове. Грок стоял, скрестив массивные руки на груди, и от него исходила угроза — тихая, но ощутимая.

Кен и Мико наблюдали издалека, застыв у поручней. За их спинами солнце продолжало садиться в золотой океан, но никто уже не смотрел на закат.

— Это плохо, — прошептал Мико, и его шляпка побледнела. — Очень плохо. Споры чувствуют — будет беда.

Кен не ответил. Он смотрел на сцену у трапа и чувствовал, как внутри шевельнулось что-то знакомое — холодное, тяжёлое. Страх. Тот самый страх, который он испытывал на Дельте-7, когда гвардейцы пришли за ним.

Империя. Снова Империя. Даже здесь, на краю океана, под золотым закатом, она дотягивалась своими щупальцами.

Офицер Варро выдержал паузу, глядя на Крейга с холодным презрением. Потом его губы изогнулись в тонкой улыбке — улыбке человека, который знает, что власть на его стороне.

— Капитан, — он произнёс это слово так, будто оно было оскорблением. — Вы можете угрожать сколько угодно. Совет Глубин, срыв поставок, жалобы начальству — всё это слова. А я действую по протоколу. И протокол говорит: незарегистрированное судно подлежит задержанию. Сопротивление будет наказано.

Он повернулся к солдатам за своей спиной.

— Двое — на борт. Вывести экипаж. Опечатать все выходы. Остальные — оцепить периметр. Разгрузка приостановлена до особого распоряжения.

— Есть, лейтенант!

Двое солдат двинулись к трапу. Крейг шагнул им наперерез, но офицер поднял руку — жест, от которого оставшиеся солдаты мгновенно вскинули винтовки.

— Капитан. Не усугубляйте своё положение.

Крейг застыл. Его лицо было багровым, жилы на шее вздулись, единственный глаз горел такой яростью, что казалось — ещё секунда, и он бросится на офицера голыми руками. Но он не двинулся. Только скрипнул зубами — звук был слышен даже на расстоянии — и отступил на полшага.

Солдаты поднялись по трапу и исчезли внутри корабля.

С соседней площадки — той, где стоял имперский крейсер — прибежало подкрепление. Ещё шестеро солдат, в той же чёрной броне, с теми же глухими шлемами. Они рассредоточились вокруг «Стальной Звезды», занимая позиции, перекрывая пути отхода. Один из них встал прямо напротив Кена и Мико — в десяти метрах, не больше — и его безликий шлем повернулся в их сторону.

Кен отступил на шаг. Потом ещё на один.

Чёрная броня. Глухие шлемы. Винтовки наперевес. Всё это он уже видел. В ту ночь, когда они пришли за ним. В ту ночь, когда мать…

— Кен?

Голос Мико доносился словно издалека. Кен смотрел на солдата, и в его голове стучала кровь, и руки дрожали, и воздух вдруг стал густым, тяжёлым, как на Дельте-7.

— Кен, ты бледный. Споры чувствуют — тебе плохо.

— Я… — он сглотнул. — Я в порядке.

Из чрева корабля начали выходить люди. Экипаж «Стальной Звезды» — те, кто был на борту, те, кто готовился к отлёту. Они спускались по трапу, озираясь по сторонам с непониманием и страхом на лицах. Дэйв, Гррок, Виктор Ренн в своих лохмотьях, насекомоподобные существа со своими щелчками, веларийцы с синей кожей. Солдаты подгоняли их, указывая винтовками направление.

— Что происходит? — голос Финна раздался откуда-то сбоку.

Кен обернулся. Рыжий стоял рядом, растрёпанный, с красными глазами — видимо, «Слёзы бездны» ещё не до конца выветрились. Он смотрел на сцену у трапа с выражением полного недоумения.

— Финн, — Мико схватил его за рукав. — Плохо. Империя. Хотят закрыть корабль.

— Что?! Какого чёрта?! За что?!

— Регистрация, — Кен говорил тихо, не отрывая глаз от солдат. — Говорят, просрочена. Хотят опечатать до разбирательства.

— Это бред! — Финн взмахнул руками. — Мы же только что груз привезли! У нас контракт! Они не могут просто так…

— Могут, — голос Кена был глухим. — Империя может всё.

Финн открыл рот, чтобы возразить, но что-то в лице Кена заставило его замолчать. Он посмотрел на друга — внимательно, пристально — и, кажется, впервые увидел то, что обычно скрывалось за спокойной маской. Страх. Настоящий, глубокий страх.

— Кен, ты…

— Тихо.

У трапа ситуация накалялась. Крейг стоял, сжав кулаки, и смотрел, как его экипаж выводят с корабля как преступников. Грок возвышался рядом, неподвижный, как скала, но напряжение в его массивном теле было видно даже издалека. Офицер Варро наблюдал за происходящим с довольной улыбкой, скрестив руки на груди.

— Вот так, — произнёс он, когда последний член экипажа спустился на площадку. — Видите, капитан? Никакого насилия. Никакого сопротивления. Цивилизованный процесс. Вам следовало сотрудничать с самого начала.

Крейг молчал. Его лицо было неподвижным, но Кен видел, как дрожит его челюсть, как сжимаются и разжимаются кулаки.

— Теперь, — офицер достал из кармана какое-то устройство, — я официально объявляю судно «Стальная Звезда» задержанным до выяснения обстоятельств. Экипажу предписывается оставаться на станции и являться по первому требованию для…

Он не договорил.

Крейг рванулся вперёд — так быстро, что никто не успел среагировать. Его руки сомкнулись на горле офицера, и они оба полетели на металлическую палубу. Устройство выпало из пальцев Варро, покатилось в сторону.

— Ты! — голос Крейга был хриплым, звериным. — Ты, имперская крыса! Думаешь, можешь прийти и забрать мой корабль?!

Солдаты вскинули винтовки, но Грок оказался быстрее. Громадное тело первого помощника врезалось в ближайшего солдата, отбросив его на несколько метров. Второй выстрелил — луч прошёл мимо, опалив металл палубы. Грок развернулся, его трёхпалая рука сомкнулась на стволе винтовки, и оружие хрустнуло, как сухая ветка.

— Огонь! — заорал кто-то из солдат. — Открыть огонь!

Площадка взорвалась хаосом. Крики, выстрелы, топот ног. Экипаж «Стальной Звезды» бросился врассыпную — кто-то упал, кто-то побежал к укрытию, кто-то застыл на месте, парализованный страхом. Кен схватил Мико за руку и рванул его за ближайший контейнер.

— Сюда! Финн, за мной!

Они упали за металлическую стену контейнера, и над их головами просвистел энергетический разряд, врезавшись в палубу с шипением и треском.

— Что происходит?! — Финн вжался в металл, его глаза были огромными. — Что, чёрт возьми, происходит?!

Кен не ответил. Он выглянул из-за края контейнера и увидел — Крейг всё ещё держал офицера за горло, но теперь трое солдат наставили на него винтовки в упор. Грок стоял в нескольких метрах, окружённый ещё четырьмя, его одежда дымилась от попадания, но он был жив — и всё ещё опасен.

— Капитан Крейг! — голос одного из солдат был усилен динамиком шлема. — Отпустите лейтенанта! Немедленно! Или мы откроем огонь на поражение!

Крейг поднял голову. Его лицо было залито кровью — своей или чужой, Кен не мог сказать. Он смотрел на солдат, на их винтовки, на своего первого помощника, окружённого врагами. И медленно, очень медленно разжал пальцы.

Офицер Варро откатился в сторону, хватая ртом воздух, держась за горло. Его лицо было красным, глаза выпучены.

— Арестовать! — прохрипел он. — Всех! Арестовать!

Солдаты навалились на Крейга, заламывая ему руки за спину. Капитан рычал, извивался, пытался вырваться, но их было слишком много — четверо, пятеро, они прижали его к палубе, защёлкнули наручники. Грок сопротивлялся дольше — его громадное тело требовало усилий целого отряда. Он сбросил одного солдата, ударил второго, но третий выстрелил ему в ногу, и громар рухнул на колено с рёвом боли. Ещё несколько разрядов — в плечо, в спину — и Грок упал, дымясь, но всё ещё живой. На него набросились, скрутили, надели какие-то усиленные оковы.

Ещё нескольким членам экипажа повезло меньше — тем, кто не успел убежать, кто застыл на месте, кто попытался помочь капитану. Дэйв лежал лицом в палубу, руки за головой, солдат стоял над ним, упирая ствол винтовки ему в затылок. Циррис — сильванец с серебристой кожей — был прижат к стене, его антенны дрожали от страха. Ещё двое или трое, которых Кен не знал по имени, стояли на коленях в ряд, руки за спиной.

Остальные разбежались. Кен видел мелькающие фигуры — люди бежали к центру станции, к переходам, к любому укрытию. Солдаты не преследовали — их было слишком мало, чтобы ловить всех. Они сосредоточились на тех, кого уже схватили.

— Кен…

Голос Мико был тихим, дрожащим. Кен повернул голову — и увидел.

Солдат. Тот самый, что стоял напротив них. Он медленно шёл в их сторону, винтовка наготове, глухой шлем повёрнут прямо к контейнеру, за которым они прятались. Десять метров. Восемь. Шесть.

Паника накатила волной — ледяной, удушающей. Кен почувствовал, как сердце заколотилось в горле, как ладони стали мокрыми, как воздух застрял в лёгких. Он снова был там — на Дельте-7, ночью, когда гвардейцы волокли его по улице. Он снова чувствовал боль в плече, кровь на руках, голос офицера: «Это было предупреждение». Он снова видел лицо матери — мёртвое, с дырой во лбу, падающее в мусор.

Нет.

Нет, нет, нет.

Он не попадётся им снова. Не позволит. Лучше умереть, чем снова оказаться в их руках.

Солдат был уже в четырёх метрах. Три. Два…

Кен рванулся из-за укрытия.

Это было безумие — чистое, отчаянное безумие. Он не думал, не планировал, просто действовал. Тело двигалось само, на инстинктах, на адреналине. Он врезался в солдата, хватая ствол винтовки обеими руками, отводя его в сторону. Выстрел — разряд ушёл в небо, опалив воздух над головой.

— Финн! — заорал Кен. — Помоги!

Рыжий среагировал мгновенно — несмотря на алкоголь в крови, несмотря на страх. Он выскочил из-за контейнера и ударил солдата сбоку, вцепившись в его руку. Вдвоём они повалили его на палубу, и Кен рванул винтовку на себя — ремень лопнул, оружие оказалось в его руках.

Солдат попытался встать, но Финн ударил его ногой в шлем — раз, другой. Глухой звон металла, и солдат обмяк.

— Бежим! — Кен схватил Мико за руку. — Бежим, сейчас!

Они рванули прочь — прочь от «Стальной Звезды», прочь от солдат, прочь от криков и выстрелов. Кен бежал, не чувствуя ног, не чувствуя земли под собой. Винтовка болталась в руке, тяжёлая и неудобная. Мико семенил рядом, его шляпка побелела от ужаса. Финн тяжело дышал за спиной, но не отставал.

Арка. Та самая арка, ведущая к центру станции. Они проскочили через неё, влились в толпу — люди вокруг ещё не понимали, что происходит, только оглядывались на звуки выстрелов, на бегущих людей.

Кен обернулся. Там, на посадочной площадке, в свете догорающего заката, он увидел их. Крейга, лежащего лицом в палубу, руки скованы за спиной. Грока, распростёртого на металле, дымящегося от попаданий, окружённого солдатами. Дэйва, Цирриса, других — на коленях, в ряд, как скот на убой. А над ними — офицер Варро, потирающий горло, отдающий приказы.

«Стальная Звезда» возвышалась за их спинами — старый грузовоз, который стал его домом. Теперь — недоступный, окружённый солдатами, потерянный.

— Кен! — голос Финна вырвал его из оцепенения. — Не стой! Двигай!

Он отвернулся и побежал дальше, в глубь станции, в толпу, в неизвестность.

Позади него солнце касалось океана, и вода горела золотом — но Кен уже не смотрел на закат.

Сирена взвыла над станцией — пронзительный, режущий звук, от которого закладывало уши. Он разнёсся по площади, отразился от башен, заполнил каждый угол, каждый переулок. Красные огни замигали на стенах, на столбах, на информационных стендах. Голос — механический, безликий — загремел из динамиков:

— Внимание! Нарушение порядка в секторе посадочных площадок! Всем гражданским — сохранять спокойствие и не покидать помещения! Вооружённые преступники — при обнаружении немедленно сообщить патрулю!

— Вооружённые преступники?! — Финн задыхался, хватая ртом воздух. — Это они про нас?!

— Бежим! — Кен тянул его за рукав. — Не останавливайся!

Они нырнули в толпу, которая уже начала паниковать. Люди метались, кричали, толкались. Торговцы спешно закрывали лотки, опуская металлические ставни. Талассианцы скользили к укрытиям, их булькающие голоса сливались в какофонию страха. Дети плакали, родители хватали их на руки. Хаос — настоящий, осязаемый хаос — захлестнул площадь.

Кен оглянулся — и увидел их. С посадочной площадки, от имперского крейсера, бежали солдаты. Много солдат. Десять, двадцать, тридцать — целый поток чёрной брони, хлынувший на станцию как тёмная волна. Они рассредоточивались, занимали позиции у переходов, у арок, у каждого выхода. Ловушка. Огромная станция, которая казалась такой просторной, вдруг сжалась, стала тесной, душной. Бежать некуда. Спрятаться негде.

— Кен! — голос Мико дрожал. — Кен, споры говорят — плохо! Очень плохо! Они везде!

— Я знаю! Я знаю!

Паника нарастала внутри — та самая, ледяная, удушающая. Винтовка в руках казалась раскалённой, слишком тяжёлой, слишком заметной. Прохожие смотрели на них — на троих беглецов, один из которых держал имперское оружие. В их глазах был страх, подозрение, желание отойти подальше, не связываться.

— Туда нельзя! — Финн указал на переход слева. — Там солдаты!

— И там тоже! — Мико ткнул шляпкой в другую сторону. — Везде! Везде солдаты!

Кен завертел головой, ища выход, ища хоть какой-то путь. Справа — патруль, перекрывающий проход к торговым рядам. Слева — ещё один, проверяющий документы у группы перепуганных людей. Впереди — площадь, открытая, простреливаемая со всех сторон. А за спиной…

Крик. Чей-то крик, совсем близко.

Кен обернулся и увидел — в двадцати метрах от них солдаты скручивали кого-то на земле. Человек в рабочем комбинезоне — из экипажа «Стальной Звезды», один из грузчиков. Он извивался, кричал, пытался вырваться, но солдаты были сильнее. Наручники защёлкнулись, его подняли, потащили куда-то.

— Они ловят всех, — прошептал Кен. — Всех с корабля.

— Что делать?! — Финн схватил его за плечи, его глаза были дикими. — Кен, что нам делать?!

Кен не знал. Впервые за долгое время он не знал, что делать. Мозг отказывался работать, мысли путались, наталкивались друг на друга. Бежать? Куда? Сдаться? Нет. Никогда. Лучше умереть, чем снова в их руки. Но как выбраться? Как…

— МИРА!

Голос Финна прорезал паническую пелену в голове Кена. Рыжий стоял, вытаращив глаза, и на его лице было выражение человека, которого только что осенило.

— Что?!

— Мира! Бар! «Пена волны»! — Финн уже тянул их за собой. — Она местная! Нереида! Она знает станцию! Может спрятать! Может помочь!

— Ты уверен?!

— Нет! Но это лучше, чем стоять тут и ждать, пока нас схватят!

Мико схватил Кена за рукав.

— Финн прав! Надо идти! Любое укрытие лучше, чем никакого!

Кен сглотнул. Бар. Та самая таверна с неоновой вывеской, где они сидели два часа назад. Где Финн пил «Слёзы бездны» и флиртовал с барменшей. Это было безумием — прятаться в общественном месте, надеяться на помощь незнакомки. Но Финн был прав. Другого выхода не было.

— Веди, — сказал он.

Они рванули через толпу — Финн впереди, Кен с винтовкой сзади, Мико между ними, его короткие ноги едва поспевали. Мимо перепуганных людей, мимо закрывающихся лотков, мимо патрулей, которые пока смотрели в другую сторону. Сирена продолжала выть, красные огни мигали, голос из динамиков повторял своё предупреждение снова и снова.

— Сюда! — Финн свернул в узкий переулок между павильонами. — Срезаем!

Они пробежали по переулку, выскочили на другую сторону — и увидели знакомую вывеску. «Пена волны». Голубые и зелёные неоновые буквы мерцали в сгущающихся сумерках.

— Быстрее!

Финн рванул дверь, и они ввалились внутрь — задыхающиеся, потные, перепуганные. Дверь захлопнулась за ними, отсекая вой сирены.

В баре было тихо. Почти пусто — посетители, видимо, разбежались при первых звуках тревоги. Только Мира стояла за стойкой, её щупальца-волосы настороженно шевелились, бирюзовые глаза смотрели на них с выражением, которое было трудно прочитать.

— Финн? — её голос был ровным, но в нём слышалось напряжение. — Что происходит?

— Мира! — Финн бросился к стойке. — Пожалуйста! Нам нужна помощь! Империя… корабль… они хотят нас арестовать!

— Я слышала сирену. Слышала объявление, — она перевела взгляд на Кена, на винтовку в его руках. — Вооружённые преступники. Это вы?

Кен открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Что он мог сказать? Да, это мы? Мы ударили солдата и украли его оружие? Мы теперь преступники в глазах Империи?

— Мира, — Финн схватил её за руку, его голос дрожал. — Пожалуйста. Я знаю, мы только познакомились. Я знаю, это опасно. Но нам некуда идти. Если они нас поймают…

Он не договорил. Не нужно было.

Мира смотрела на них — на троих беглецов, на рыжего человека с отчаянием в глазах, на бледного парня с имперской винтовкой, на споранца с побелевшей от страха шляпкой. За окном мелькнули тени — патруль, проходящий мимо.

Секунда. Две. Три.

Потом Мира вздохнула и указала на дверь за стойкой.

— Туда. Быстро. И молчите, пока я не скажу.

Комната оказалась кладовой — тесным помещением, заставленным бочками, ящиками и стеллажами с бутылками. Пахло морем, водорослями и чем-то спиртовым. В углу громоздились мешки с сушёными морепродуктами, вдоль стены тянулись полки с банками, в которых плавало что-то непонятное. Тусклая лампа под потолком едва освещала пространство, отбрасывая длинные тени.

Кен прикрыл дверь — осторожно, беззвучно — и прижался спиной к стене. Рядом замер Финн, его грудь тяжело вздымалась после бега. Мико забился в угол между бочками, его шляпка была белой, как мел, крапинки не светились вовсе.

Тишина.

Они затаили дыхание, прислушиваясь к каждому звуку за дверью. Сердце Кена колотилось так громко, что казалось — его слышно на всю станцию. Винтовка в руках была мокрой от пота. Он прижал её к груди, стараясь унять дрожь.

Секунды тянулись как часы. А потом — грохот.

Входная дверь бара распахнулась с таким звуком, будто её вышибли ногой. Тяжёлые шаги — много шагов — загрохотали по полу. Голоса, усиленные динамиками шлемов, резали тишину как ножом.

— Имперский патруль! Всем оставаться на местах!

Кен зажмурился. Рядом Финн беззвучно шевелил губами — то ли молился, то ли ругался. Мико вжался в угол ещё глубже, его маленькое тело дрожало.

Голос Миры донёсся из-за двери — спокойный, ровный, с лёгкой ноткой раздражения:

— Добрый вечер, господа. Чем обязана?

— Мы ищем беглецов, — голос солдата был грубым, требовательным. — Трое. Двое людей, один споранец. Один вооружён имперской винтовкой. Они были замечены в этом районе.

— Беглецы? — в голосе Миры прозвучало искреннее удивление. — Здесь? Боюсь, вы ошиблись адресом. Это мирное заведение. Я только что закрылась из-за вашей сирены — распугали всех клиентов.

— Нам нужно осмотреть помещение.

— Осмотреть? — теперь в голосе Миры появилась сталь. — На каком основании?

— На основании приказа лейтенанта Варро. Подозреваемые могут скрываться…

— Лейтенант Варро, — Мира произнесла имя так, будто пробовала на вкус что-то кислое. — Имперский офицер отдаёт приказы на талассианской территории?

Пауза. Кен затаил дыхание ещё сильнее, хотя казалось — сильнее некуда.

— Станция находится под совместной юрисдикцией, — голос солдата звучал чуть менее уверенно. — В случае угрозы безопасности…

— Угрозы безопасности? — Мира рассмеялась — мелодичный, журчащий звук. — Трое беглецов с одной винтовкой — это угроза безопасности? Для целого крейсера с сотней вооружённых солдат?

— Это не ваше дело, гражданка. Отойдите в сторону.

— Это моё заведение, — голос Миры стал холодным, как глубинные воды. — И я — гражданка Талассии, а не Империи. Согласно Договору о союзе от 2847 года, статья четырнадцать, пункт шесть: имперские военные не имеют права проводить обыски в частных талассианских учреждениях без ордера, подписанного представителем Совета Глубин. У вас есть такой ордер?

Тишина. Долгая, напряжённая тишина.

— Нет, — наконец признал солдат. — Но…

— Тогда я вынуждена попросить вас покинуть моё заведение, — Мира говорила вежливо, но в её голосе не было ни капли уступчивости. — Вы можете связаться с комендантом станции, получить ордер и вернуться. Я буду рада сотрудничать — в рамках закона.

— Вы укрываете преступников?

— Я стою за своей стойкой и разговариваю с вооружёнными людьми, которые ворвались в мой бар без приглашения, — голос Миры стал ещё холоднее. — Если здесь кто-то и нарушает закон, господа, то это не я.

Ещё одна пауза. Кен слышал, как переговариваются солдаты — тихо, неразборчиво. Потом тяжёлые шаги — один, два, три… Они двигались по бару, проверяя углы, заглядывая под столы.

Шаги приблизились к двери кладовой.

Кен поднял винтовку, направив её на дверь. Руки дрожали, палец лёг на спуск. Если они войдут… если они откроют эту дверь… он выстрелит. Он знал это. Выстрелит и умрёт, но не сдастся. Не снова.

Финн схватил его за локоть, качая головой. «Не надо», — читалось в его глазах. «Подожди».

Шаги остановились прямо за дверью.

— А там что? — голос солдата был совсем близко.

— Кладовая, — ответила Мира, и её голос тоже был близко — она шла следом за ними. — Бочки, припасы, ничего интересного. Хотите проверить, сколько у меня осталось водорослевого эля?

— Откройте.

— Я уже сказала — без ордера я ничего не открываю. Статья четырнадцать, пункт шесть. Могу повторить медленнее, если вам сложно запомнить.

Тишина. Кен не дышал. Мико не дышал. Финн не дышал.

Потом — голос, доносящийся откуда-то издалека, из динамика на плече солдата:

— Патруль семь, доложите обстановку.

— Чисто, — ответил солдат после паузы. Его голос звучал раздражённо, но не агрессивно. — Никаких следов подозреваемых.

— Принято. Переходите к сектору Е.

Шаги. Удаляющиеся шаги. Один, два, три… всё дальше, дальше. Скрип двери. Хлопок — входная дверь закрылась.

Тишина.

Кен опустил винтовку. Его руки тряслись так сильно, что он едва не выронил оружие. Рядом Финн сполз по стене, закрыв лицо ладонями. Мико издал тихий звук — что-то среднее между всхлипом и вздохом облегчения.

Они ждали. Минуту. Две. Три.

Потом раздались другие звуки — мягкие шаги, звон металла. Мира закрывала бар. Опускала ставни на окна. Запирала входную дверь.

Стук в дверь кладовой — тихий, осторожный. Три удара.

— Можете выходить, — голос Миры был приглушённым. — Они ушли.

Кен переглянулся с Финном. Потом медленно, очень медленно открыл дверь.

Мира стояла перед ними — нереида с щупальцами-волосами, которые теперь отливали тёмно-синим, почти чёрным цветом. Её бирюзовые глаза смотрели на них серьёзно, без улыбки.

— Они вернутся, — сказала она тихо. — С ордером. У вас есть, может быть, час. Может, два. Не больше.

Кен вышел из кладовой первым, всё ещё сжимая винтовку. Ноги были ватными, руки дрожали. Он огляделся — бар выглядел иначе в полумраке, с опущенными ставнями на окнах. Тени сгустились по углам, только тусклый свет над стойкой разгонял темноту.

— Спасибо, — он посмотрел на Миру. — Ты… ты спасла нам жизнь.

— Пока ещё нет, — нереида качнула головой, и её щупальца-волосы колыхнулись. — Пока я только выиграла вам немного времени. Садитесь. Рассказывайте.

Она указала на ближайший стол. Кен положил винтовку на стойку — держать её в руках больше не было сил — и опустился на стул. Финн сел рядом, всё ещё бледный, но уже приходящий в себя. Мико забрался на стул напротив, его шляпка постепенно розовела, возвращая цвет.

— Мы с грузовоза, — начал Кен. — «Стальная Звезда». Прилетели сегодня утром.

— Я знаю. Ваши ребята весь день пили мой эль.

— Да, — Финн невесело усмехнулся. — Был среди них.

Кен продолжил, подбирая слова:

— Когда мы собирались улетать… перед закатом… к кораблю пришёл имперский офицер. Лейтенант Варро. Сказал, что наша регистрация просрочена. Что корабль незаконный. Хотел опечатать его.

— Регистрация? — Мира нахмурилась. — Из-за бумажки?

— Из-за бумажки, — кивнул Кен. — Капитан… капитан Крейг… он пытался объяснить, что это ошибка. Что документы подавали, что где-то потеряли. Но офицер не слушал. Приказал вывести экипаж, опечатать корабль. И тогда…

Он замолчал, вспоминая лицо Крейга — багровое, искажённое яростью.

— Капитан сорвался, — закончил за него Финн тихо. — Схватил офицера за горло. А Грок — наш первый помощник — начал драться с солдатами.

— Они арестовали их, — голос Мико был шелестящим, еле слышным. — Капитана. Грока. Других. Скрутили. На землю. Как преступников.

Мира молчала, слушая. Её бирюзовые глаза перемещались с одного лица на другое.

— А вы? — спросила она наконец.

Кен опустил взгляд.

— Мы бежали. Один солдат шёл к нам… я… мы с Финном…

— Мы вырубили его и забрали винтовку, — Финн произнёс это ровно, без бравады. — А потом побежали. Сюда.

Тишина повисла над столом. Мира смотрела на них — долго, пристально. Потом вздохнула и села напротив, сложив руки перед собой.

— Вы напали на имперского солдата, — сказала она медленно. — Украли оружие. Сбежали с места задержания. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаем, — голос Кена был глухим. — Мы теперь преступники. По-настоящему.

— Не просто преступники. Мятежники. Враги Империи. За такое не сажают в тюрьму, — Мира качнула головой. — За такое расстреливают. Или отправляют в шахты на Каллисто-9. Что, в общем-то, одно и то же — только медленнее.

Финн сглотнул.

— Мы знаем. Поэтому мы… поэтому я подумал о тебе. Ты местная. Ты знаешь станцию. Может, ты…

— Может, я знаю, как вам помочь? — Мира горько усмехнулась. — Мальчик, я барменша. Не контрабандист, не подпольщик. Я наливаю выпивку туристам и слушаю их истории.

— Но ты не выдала нас, — сказал Кен тихо. — Почему?

Мира замолчала. Её щупальца-волосы потемнели, стали почти чёрными. Она отвела взгляд, глядя куда-то в угол бара, где тени были гуще всего.

— Потому что я знаю, — произнесла она наконец, — что значит попасться имперцам.

Кен почувствовал, как внутри шевельнулось что-то — узнавание? сочувствие? Он смотрел на нереиду, на её напряжённое лицо, на потемневшие волосы.

— Что случилось? — спросил он тихо.

Мира молчала долго. Когда заговорила, её голос был ровным, почти безэмоциональным — так говорят о том, что болит слишком сильно, чтобы показывать эту боль.

— Я родилась не здесь. На другой планете, далеко отсюда. Нерея-Прайм, если это вам о чём-то говорит. Водный мир, похожий на Талассию, но меньше. И беднее. И ближе к центральным мирам Империи.

Она помолчала, потом продолжила:

— Мне было девять, когда они пришли. Имперцы. Сказали, что мой отец — контрабандист. Что мать — его сообщница. Я не знаю, правда это была или нет. Может, он и правда что-то провозил. Может, кто-то просто донёс на него, чтобы свести счёты. На окраинах Империи такое случается.

— Что с ними стало? — голос Мико был еле слышным.

— Не знаю, — Мира пожала плечами, но в этом жесте была боль, спрятанная глубоко внутри. — Их забрали. Обоих. Солдаты в чёрной броне, с винтовками. Как те, что приходили сюда. Меня оставили — я была ребёнком, не представляла ценности. Соседи забрали меня, потом — дальние родственники. Потом я выросла и уехала. Сюда, на Талассию. Подальше от центральных миров. Подальше от Империи.

Она подняла глаза и посмотрела на Кена — прямо, без отвода.

— Я двадцать лет их не видела. Не знаю, живы они или мертвы. Не знаю, где они. И никогда не узнаю. Потому что Империя не отвечает на вопросы. Империя просто забирает — и всё.

Тишина. Кен смотрел на Миру и видел в её глазах то, что чувствовал сам. Потерю. Боль. Ненависть, спрятанную так глубоко, что она почти не чувствуется — пока не ткнёшь в неё пальцем.

— Моя мать, — сказал он вдруг, сам не зная, почему говорит это. — Они убили её. На Дельте-7. Застрелили прямо у меня на глазах.

Мира вздрогнула. Её глаза расширились.

— Кен… — Финн повернулся к нему, но он продолжал:

— Я видел, как пуля попала ей в голову. Видел, как она упала. А потом они выстрелили в меня — думали, что убили. Но я выжил. И сбежал. На этот корабль. На «Стальную Звезду».

Он замолчал, тяжело дыша. Слова вырвались сами, против воли, и теперь висели в воздухе, тяжёлые и острые.

Мира смотрела на него долго. Потом кивнула — медленно, понимающе.

— Тогда ты знаешь, — сказала она тихо. — Знаешь, почему я не выдала вас. И почему не выдам.

Она встала из-за стола и прошлась по бару, её шаги были почти беззвучными.

— Я не знаю, как вам помочь, — произнесла она, глядя на закрытые ставни. — Станция маленькая. Имперцы перекроют все выходы. Каждый корабль будут проверять. Каждого пассажира. Вам не улететь.

— Тогда что? — Финн вскочил. — Сидеть и ждать, пока нас найдут?

— Нет, — Мира обернулась. — Есть другой путь. Вниз.

— Вниз? — Мико поднял голову, его шляпка дрогнула.

— В подводные города, — Мира указала пальцем в пол. — Там, внизу, под нами — Аквилон, столица Талассии. Миллионы жителей. Тысячи куполов. Бесконечные туннели и переходы. И главное…

Она сделала паузу.

— Там имперцев почти нет. По договору им разрешено находиться только на поверхности и в орбитальном пространстве. Подводные города — талассианская территория. Там действуют наши законы, не имперские.

— Но мы же не талассианцы, — сказал Финн. — Мы не можем дышать под водой.

— Есть купола для воздуходышащих, — Мира кивнула. — Торговые кварталы, гостевые зоны. Там живут представители разных рас. Люди тоже. Вы сможете затеряться там, пока всё не уляжется.

— Как нам туда попасть? — спросил Кен.

Мира замолчала. Её щупальца-волосы медленно светлели, возвращая прежний цвет.

— Есть лифты. Грузовые и пассажирские. Но они наверняка уже под наблюдением. Имперцы не дураки — они знают, что вниз можно сбежать.

— Тогда как?

Мира посмотрела на него — долго, оценивающе.

— Есть другой путь, — сказала она наконец. — Неофициальный. Но это… это потребует доверия. С вашей стороны и с моей.

Кен встретил её взгляд и не отвёл.

— Ты спасла нам жизнь, — сказал он. — Мы тебе доверяем.

Мира кивнула. В её глазах что-то изменилось — решимость? надежда?

— Тогда идите за мной.

Мира подошла к двери, осторожно отодвинула край ставни и выглянула наружу. Её щупальца-волосы напряжённо шевелились, улавливая что-то невидимое — может быть, запахи, может быть, вибрации воздуха. Нереиды чувствовали мир иначе, чем люди.

— Чисто, — прошептала она. — Патруль прошёл минуту назад. Следующий будет через пять-семь минут. Идём. Быстро. Молча.

Она отперла дверь и выскользнула наружу. Кен подхватил винтовку, сунул её под куртку — спрятать не спрятал, но хотя бы не так бросалась в глаза — и шагнул следом. Финн и Мико — за ним.

Снаружи было темно. Солнце давно село, и станция погрузилась в ночь — не полную темноту, а полумрак, разбавленный огнями фонарей, неоновыми вывесками, мерцанием окон. Сирена смолкла, но красные огни всё ещё мигали на углах зданий, напоминая об опасности.

Мира двигалась быстро, но бесшумно — её ноги едва касались металлической палубы. Они завернули за угол, нырнули в узкий переулок между двумя павильонами. Здесь было ещё темнее, свет почти не проникал. Запах — солёный, рыбный, с примесью чего-то гнилого — бил в нос.

— Не отставать, — шепнула Мира, не оборачиваясь.

Они шли гуськом — Мира впереди, Кен за ней, потом Финн, Мико замыкал. Переулок петлял, сужался, расширялся, снова сужался. Кен потерял ориентацию — не понимал, где они, в какой стороне посадочные площадки, в какой — центр. Только шёл, не отрывая глаз от спины Миры, от её тёмных щупалец-волос, мерцающих в полумраке.

Наконец переулок закончился, и они вышли к порту.

Кен замер, оглядываясь. Это была другая часть станции — не та, через которую они прибыли. Здесь не было огромных посадочных площадок для грузовозов и крейсеров. Здесь были причалы — деревянные и металлические мостки, уходящие в темноту, к которым были пришвартованы корабли поменьше. Катера, лодки, небольшие суда странных форм — некоторые похожие на человеческие, другие — совершенно чуждые. Один корабль напоминал гигантскую раковину, другой — рыбий скелет, обтянутый чем-то блестящим. Третий вообще не имел определённой формы — казалось, он состоит из пузырей, слившихся воедино.

Над водой — а здесь была открытая вода, не палуба — кружили птицы. Не совсем птицы, понял Кен, присмотревшись. Существа, похожие на чаек, но крупнее, с длинными хвостами и перепончатыми крыльями. Они кричали — протяжно, заунывно — и звук этот разносился над портом, смешиваясь с плеском волн.

Людей почти не было. Несколько фигур у дальних причалов — то ли рыбаки, то ли матросы. Талассианец, скользящий по воде на чём-то вроде доски. Старик, сидящий на ящике и чинящий сеть. Тихое место. Укромное.

— Сюда, — Мира свернула налево, к ряду маленьких домиков, прилепившихся к краю платформы.

Домики были старыми, обветшалыми — деревянные стены, покрытые солью и плесенью, крыши из какого-то тёмного материала, похожего на высушенные водоросли. Они выглядели так, будто стояли здесь сотню лет и простоят ещё столько же.

Мира остановилась у третьего домика — самого маленького, с покосившейся дверью и единственным окном, за которым горел тусклый свет. Она постучала — три коротких удара, пауза, два длинных. Подождала. Постучала снова.

Дверь открылась. Внутри было тесно и пахло морем — сильнее, чем снаружи. Солью, рыбой, водорослями, чем-то ещё, чему Кен не знал названия. Стены были увешаны сетями, поплавками, какими-то инструментами. В углу стояла печка, от которой шло тепло. На столе горела лампа — старая, масляная, с живым пламенем.

А в центре комнаты, на низком табурете, сидел талассианец.

Он был старым. Очень старым. Кен видел талассианцев на станции — гладких, подвижных, с блестящей кожей. Этот был другим. Его кожа — серо-голубая, как у остальных — была покрыта морщинами и пятнами, как старый камень на дне моря. Щупальца, на которых он должен был стоять, были сложены под ним, неподвижные, почти высохшие. Большие чёрные глаза — мутные, подёрнутые плёнкой — медленно повернулись к вошедшим.

Мира шагнула вперёд и заговорила — на талассианском. Булькающие звуки, щелчки, что-то похожее на пение. Кен не понимал ни слова, но видел, как старик слушает — внимательно, не перебивая. Его жаберные щели открывались и закрывались в такт дыханию.

Мира говорила долго — минуту, две. Потом замолчала, ожидая ответа.

Старик молчал. Его глаза — мутные, но не слепые — перемещались с Миры на Кена, на Финна, на Мико. Он разглядывал их, оценивал, взвешивал. Потом забулькал что-то в ответ — коротко, хрипло.

Мира кивнула и повернулась к ним.

— Его зовут Оррин, — сказала она. — Он рыбак. Был рыбаком, пока ноги служили. Теперь — просто старик, который помнит времена до Империи.

— До Империи? — переспросил Финн. — Это сколько ему лет?

— Много, — Мира не уточнила. — Талассианцы живут дольше людей. Намного дольше.

Она помолчала, потом добавила:

— Он поможет. У него есть лодка. Маленькая, незаметная. Он отвезёт вас к лифтовой шахте на окраине станции — той, которую не охраняют. Оттуда — вниз, в Аквилон.

Кен посмотрел на старика. Тот смотрел в ответ — молча, неподвижно. В его глазах не было ни страха, ни сомнения. Только спокойствие человека — существа — которое видело слишком много, чтобы бояться чего-то ещё.

— Почему? — спросил Кен. — Почему он помогает нам? Он нас не знает.

Мира перевела вопрос. Старик забулькал что-то в ответ — длинную фразу, в которой Кен уловил странную мелодику.

— Он говорит, — Мира слушала, переводя, — что видел много империй. Они приходят и уходят. А море остаётся. И те, кто бежит от империй — тоже остаются. В море. В глубине. Там, куда империи не достают.

Старик добавил что-то ещё — короткое, резкое.

— И он говорит, — Мира усмехнулась, — что не любит солдат в чёрной броне. Они однажды конфисковали его лучшую лодку. Он до сих пор зол.

Финн издал звук — что-то среднее между смехом и всхлипом.

— Мне нравится этот старик.

Старик Оррин жестом указал им на угол, где лежали какие-то тюки и свёрнутые сети, и они устроились там — Кен, Финн и Мико — прижавшись друг к другу, как выброшенные на берег обломки кораблекрушения. Мира осталась стоять у двери, глядя в щель между досками, следя за тем, что происходило снаружи. Время тянулось медленно. Лампа потрескивала, тени плясали по стенам, старик сидел неподвижно, как статуя, и только его жаберные щели открывались и закрывались в ритме дыхания.

Никто не разговаривал. Слова казались лишними, опасными — будто любой звук мог привлечь солдат, которые где-то там, снаружи, всё ещё искали их. Кен сидел, прислонившись спиной к стене, и смотрел на пламя лампы. Мысли путались, наталкивались друг на друга. Крейг — в наручниках, лицом в палубу. Грок — дымящийся от попаданий, скрученный усиленными оковами. «Стальная Звезда» — недоступная, опечатанная, потерянная. Всё, что у него было — койка мертвеца, работа на сортировке, странная семья из споранца и рыжего ирландца — всё это рассыпалось за несколько минут, как песочный замок под волной.

Снова. Снова он потерял всё. Снова бежал. Снова прятался от людей в чёрной броне. Сколько раз ещё?

— Пора, — голос Миры вырвал его из мыслей.

Кен поднял голову. За окном — за единственным маленьким окном домика — была темнота. Не сумерки, не полумрак, а настоящая, густая темнота, в которой тонули очертания причалов и кораблей.

Они поднялись, разминая затёкшие ноги. Старик Оррин зашевелился — медленно, с трудом, опираясь на какой-то посох. Его высохшие щупальца развернулись, приняли вес тела, и он двинулся к двери, скользя по полу с тихим шелестом.

Мира открыла дверь, и они вышли наружу. Кен замер на пороге, поражённый. Темнота. Настоящая темнота — такая, какой он никогда не видел.

На Дельте-7 ночь не была тёмной. Арктур — огромный газовый гигант — висел на небе даже ночью, заливая спутник своим ржавым светом. Тусклым, болезненным, но светом. Там всегда можно было видеть — мусорные горы, силуэты модулей, собственные руки. Там темнота была серой, грязной, пропитанной отражённым сиянием мёртвой планеты.

Здесь было иначе. Здесь небо было чёрным — по-настоящему чёрным, усыпанным звёздами, которых Кен никогда не видел так ясно. Тысячи звёзд, миллионы — крошечные точки света, разбросанные по бархатной пустоте. И под ними — океан, такой же чёрный, сливающийся с небом на горизонте. Только огни станции — далёкие, приглушённые — давали хоть какой-то ориентир.

— Красиво, — прошептал Мико рядом. — Споры говорят — такую темноту надо уважать. В ней прячется покой.

— Идём, — Мира мягко подтолкнула их. — Нельзя стоять.

Они двинулись за стариком Оррином, который скользил по причалу бесшумно, как призрак. Его силуэт едва виднелся в темноте — только иногда блестела мокрая кожа, отражая далёкий свет. Доски причала скрипели под ногами Кена и Финна, но звук тонул в плеске волн, в криках ночных птиц, в шёпоте ветра.

Лодка ждала у края причала — маленькая, узкая, похожая на раковину, вытянутую в длину. Её борта были гладкими, органическими, без единого острого угла. Внутри — скамьи, вёсла странной формы, что-то вроде паруса, свёрнутого на корме.

— Садитесь, — Мира указала на лодку. — Осторожно. Не раскачивайте.

Кен спустился первым, чувствуя, как лодка качнулась под его весом. Сел на скамью, прижал винтовку к груди. Финн — следом, чертыхаясь вполголоса. Мико — последним, его маленькое тело едва потревожило равновесие.

Оррин уже был на корме, его высохшие щупальца обхватили рулевое весло. Он смотрел на них — молча, терпеливо — ожидая, когда все устроятся.

Мира стояла на причале, глядя на них сверху вниз. Её щупальца-волосы мерцали в темноте — тусклым, печальным светом.

— Мира, — Финн привстал на скамье. — Ты… ты не идёшь с нами?

— Нет, — она покачала головой. — Мне нельзя. Если я исчезну — они поймут. Начнут искать. А так… — она пожала плечами. — Я просто барменша, которая закрыла бар на ночь. Ничего подозрительного.

— Но они вернутся, — сказал Кен. — С ордером. Обыщут всё.

— И ничего не найдут, — Мира улыбнулась, но улыбка была грустной. — Кладовая — это просто кладовая. Бочки и бутылки. Они поворчат, извинятся — может быть — и уйдут. Империя уважает законы, когда ей это выгодно.

Она замолчала, глядя на них. Потом шагнула ближе к краю причала и присела, чтобы быть на одном уровне.

— Удачи, — сказала она тихо. — Всем вам. Внизу, в Аквилоне, найдите квартал Жемчужной Раковины. Там живут… друзья. Скажите, что от Миры. Они помогут.

— Спасибо, — Кен смотрел на неё, не зная, что ещё сказать. — За всё. Ты рисковала ради нас. Ради незнакомцев.

— Мы все незнакомцы, — Мира пожала плечами. — Пока не перестаём ими быть.

Она выпрямилась и посмотрела на Финна — долгим, странным взглядом.

— А ты, рыжий, — в её голосе появилась тень улыбки. — Если выживешь — возвращайся. Я налью тебе «Слёз бездны» за счёт заведения.

Финн открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я… да. Обязательно. Вернусь. Обещаю.

— Не обещай, — Мира покачала головой. — Просто сделай.

Она отступила от края причала, и старик Оррин оттолкнулся веслом. Лодка качнулась, сдвинулась с места, начала скользить прочь от причала. Тихо, почти беззвучно — только плеск воды о борта.

Кен смотрел на Миру — на её силуэт, темнеющий на фоне далёких огней станции. Она стояла неподвижно, глядя им вслед. Потом подняла руку — короткий прощальный жест — и отвернулась, направляясь обратно к домикам.

Лодка уходила всё дальше. Станция — «Плавучий порт», огромная металлическая платформа — сжималась, превращалась в скопление огней на горизонте. А вокруг — только темнота. Чёрная вода. Чёрное небо. Звёзды над головой.

И где-то впереди, невидимый в ночи, — лифт, ведущий вниз. В глубину. В мир, куда Империя не достаёт.

Кен сидел на скамье, прижав винтовку к груди, и смотрел на звёзды. Они были красивыми. Далёкими. Равнодушными. Им не было дела до беглецов в маленькой лодке, до солдат в чёрной броне, до империй, которые приходят и уходят.

— Кен, — голос Мико донёсся из темноты. — Ты как?

— Не знаю, — честно ответил он. — Живой. Пока.

— Это хорошо, — споранец помолчал. — Споры говорят — живой значит надежда. Мёртвый — нет надежды. Живой — есть.

— Твои споры — оптимисты.

— Споры мудрые, — Мико издал свой тихий шуршащий смешок. — Мудрее меня.

Лодка скользила по чёрной воде, унося их прочь от станции, прочь от опасности, прочь от всего, что они знали. А старик Оррин правил веслом, молчаливый и неподвижный, как само море.

Лодка скользила по чёрной воде, и время растворялось в темноте. Кен не знал, сколько прошло — минуты, часы? Только мерный плеск волн о борта, только скрип весла в руках старика, только звёзды над головой, холодные и далёкие.

Финн сидел рядом, обхватив себя руками. Он больше не шутил, не болтал — молчал, глядя в темноту перед собой. Его рыжие волосы, обычно торчащие во все стороны, намокли от морской влаги и прилипли ко лбу.

— Финн, — позвал Кен негромко.

— М?

— Ты как?

Финн помолчал. Потом криво усмехнулся — усмешка была едва видна в темноте.

— Честно? Не знаю. Утром я мыл кастрюли и думал, что самое страшное в моей жизни — это повар, который орёт за пригоревшую кашу. А теперь… — он развёл руками. — Теперь я в лодке посреди океана, сбежал от имперцев, напал на солдата. Как-то быстро всё.

— Слишком быстро.

— Ага, — Финн вздохнул. — Я даже не успел испугаться. По-настоящему испугаться. Там, в баре, когда Мира нас прятала — я просто делал то, что она говорила. Не думал. А сейчас… сейчас начинаю понимать, во что мы вляпались.

Кен кивнул. Он понимал. Слишком хорошо понимал.

— У меня так было на Дельте-7, — сказал он тихо. — Когда всё случилось. Я не думал. Просто… двигался. Бежал. Прятался. А потом, когда остановился — накрыло. Всё сразу.

— И как ты справился?

— Не знаю, справился ли, — Кен посмотрел на свои руки — те самые руки, которые сегодня вырвали винтовку у солдата. — Просто… продолжал жить. День за днём. Шаг за шагом.

Финн помолчал, переваривая его слова.

— Знаешь, — сказал он наконец, — когда я садился на «Стальную Звезду», я думал — вот оно, начало новой жизни. Приключения, дальние миры, всё такое. Как в книжках. А оказалось… — он горько хмыкнул. — Оказалось, что приключения — это когда тебя хотят убить, а ты бежишь непонятно куда.

— Добро пожаловать в реальность.

— Паршивая реальность.

— Единственная, которая есть.

Они замолчали. Лодка продолжала скользить по воде, и старик Оррин правил веслом, невозмутимый и молчаливый.

А потом на горизонте появился свет.

Станция была маленькой — крохотной по сравнению с «Плавучим портом». Никаких башен с флагами, никаких посадочных площадок для кораблей. Просто платформа — металлическая конструкция, едва возвышающаяся над водой, с несколькими приземистыми зданиями и одной высокой башней в центре. Башня светилась изнутри, и от неё исходил тихий гул — вибрация, которую Кен скорее чувствовал, чем слышал.

Лифт. Это был лифт — тот самый, который вёл вниз, в подводные города.

Оррин пробурчал что-то на талассианском — короткую, хриплую фразу — и указал сморщенным пальцем на башню.

— Что он сказал? — спросил Финн.

— Не знаю, — Кен покачал головой. — Но, кажется, показывает, куда нам идти.

Старик забулькал ещё что-то, и в его голосе прозвучало предупреждение. Он указал на станцию, потом на свои глаза, потом снова на станцию. Смотреть. Быть осторожными.

— Понял, — Кен кивнул. — Спасибо.

Лодка мягко ткнулась в край платформы. Низкий причал — просто металлическая полоса, едва выступающая над водой — принял их. Кен выбрался первым, подал руку Мико, помог Финну. Они стояли на станции, мокрые от брызг, дрожащие от ночного холода.

Оррин уже разворачивал лодку, его высохшие щупальца двигались медленно, но уверенно.

— Подожди, — Кен шагнул к краю причала. — Спасибо. За всё. Ты не должен был помогать нам, но ты…

Старик посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом своих мутных глаз. Потом забулькал что-то — коротко, почти ворчливо — и оттолкнулся веслом.

Лодка заскользила прочь, растворяясь в темноте. Через минуту её уже не было видно — только плеск волн напоминал о том, что она вообще существовала.

Они остались одни.

Станция была тихой. Слишком тихой. Кен огляделся, напрягая глаза в полумраке. Здания — низкие, приземистые, с тёмными окнами. Ни огней, ни движения, ни голосов. Только гул лифтовой башни, мерный и монотонный.

— Пусто, — прошептал Финн. — Может, нам повезло?

— Не спеши, — Кен положил руку на винтовку под курткой. — Идём осторожно.

Они двинулись вдоль стены ближайшего здания, прячась в тени. Мико семенил рядом, его шляпка была бледной, крапинки не светились — споранец инстинктивно маскировался в темноте. Финн шёл позади, стараясь не шуметь, хотя его дыхание было слишком громким в ночной тишине.

Они обогнули угол и увидели лифт. Башня возвышалась в центре станции — цилиндрическая конструкция из металла и стекла, уходящая вверх и — Кен знал — вниз, в глубину океана, к подводным городам. У основания башни — широкая площадка с терминалами и указателями. И там, у входа в лифт…

Кен схватил Финна за рукав и втянул его обратно за угол.

— Что? — Финн открыл рот, но Кен зажал его ладонью.

— Тихо.

Он осторожно выглянул из-за угла. Сердце ухнуло вниз.

Двое солдат. Имперцы. В той же чёрной броне, с теми же глухими шлемами, с теми же винтовками. Они стояли по обе стороны от входа в лифт, неподвижные, как статуи. Охрана.

— Твою мать, — прошептал Финн, когда Кен убрал руку. — Они и тут?

— Похоже на то.

— И что теперь?

Кен не ответил. Он смотрел на солдат — на их силуэты в тусклом свете башни — и чувствовал, как надежда, которая теплилась внутри всё это время, начинает угасать.

Мира сказала, что этот лифт не охраняют. Старик Оррин привёз их сюда, потому что здесь должно быть безопасно. Но имперцы были везде. Везде. Как будто знали. Как будто ждали.

— Споры говорят — плохо, — голос Мико был еле слышным. — Но не безнадёжно. Два солдата — не армия.

Финн уставился на споранца.

— Ты предлагаешь напасть на них?

— Нет, — Мико качнул шляпкой. — Предлагаю думать. Есть два солдата. Есть мы. Есть темнота. Должен быть способ.

Кен смотрел на лифт, на солдат, на темноту вокруг. Мико был прав. Два солдата — не армия. И у них была винтовка. И темнота. И отчаяние людей, которым некуда больше бежать.

Должен быть способ. Он просто должен был его найти.

— Мы должны убрать их, — Кен говорил тихо, почти не шевеля губами. — Без тревоги. Если они успеют подать сигнал сюда примчится весь гарнизон.

— И как ты предлагаешь это сделать? — Финн нервно потёр руки. — Их двое, они вооружены, в броне…

— Нужно разделить их, — Кен выглянул из-за угла, изучая позиции солдат. — Отвлечь одного. Увести в темноту. Убрать тихо. Потом — второй.

— Звучит как самоубийство.

— Звучит как единственный шанс.

Мико молчал, его жёлтые глаза перемещались с Кена на Финна и обратно. Потом он тихо заговорил:

— Споры могут помочь.

Оба повернулись к нему.

— Что? — переспросил Финн.

— Споры, — Мико указал на свою шляпку. — Я могу… выпустить. Немного. Они не опасны для вас, но для других… — он пошевелил пальцами, подбирая слова. — Запах. Сильный запах. Странный. Солдаты почувствуют. Захотят проверить.

Кен смотрел на споранца, и в его голове начал складываться план.

— Ты можешь сделать так, чтобы запах шёл оттуда? — он указал на тёмный угол между зданиями, противоположный их укрытию.

— Могу. Споры летят куда скажу.

— Тогда слушайте, — Кен присел на корточки, чертя пальцем невидимую схему на металлическом полу. — Мико выпускает споры туда. Солдаты чувствуют запах — странный, подозрительный. Один идёт проверить. Второй остаётся на посту.

— А дальше? — Финн сглотнул.

— Дальше я, — Кен коснулся винтовки под курткой. — Я буду ждать в тени. Когда первый отойдёт достаточно далеко — ударю прикладом. Тихо. Быстро. Пока он не успел понять, что происходит.

— А второй?

— Второй — твоя забота, — Кен посмотрел Финну в глаза. — Когда услышишь шум — отвлеки его. Крикни что-нибудь. Покажись на секунду. Что угодно, лишь бы он повернулся спиной к лифту.

— А потом?

— Потом я подойду сзади.

Тишина повисла между ними. Финн смотрел на Кена — долго, пристально.

— Ты когда-нибудь… — он не договорил.

— Нет, — Кен покачал головой. — Но выбора нет.

Они заняли позиции. Мико остался за углом, прижавшись к стене. Его шляпка потемнела, крапинки погасли — споранец стал почти невидимым в ночи. Финн обошёл здание с другой стороны, спрятавшись за грудой ящиков метрах в двадцати от лифта. А Кен — Кен скользнул в тень между двумя постройками, туда, где темнота была гуще всего. Винтовку он держал за ствол, как дубину. Не стрелять. Нельзя стрелять. Выстрел — это конец.

Он ждал, вжавшись в холодный металл стены. Сердце колотилось в горле. Руки были мокрыми от пота, и он боялся, что винтовка выскользнет в решающий момент. Дыхание — он старался дышать тихо, медленно, но воздух не хотел идти в лёгкие.

Потом он почувствовал — запах. Странный, ни на что не похожий. Что-то среднее между грибами и чем-то сладким, приторным. Запах спор. Он плыл по воздуху, невидимый, но ощутимый, и Кен видел, как один из солдат — тот, что стоял слева — повернул голову, будто принюхиваясь.

— Чувствуешь? — голос из-под шлема, искажённый динамиком.

— Что?

— Запах. Странный. Оттуда.

Пауза. Второй солдат тоже повернулся, его шлем качнулся, сканируя темноту.

— Пойду проверю, — первый отступил от входа. — Прикрой.

— Давай.

Солдат двинулся в сторону тёмного угла — туда, где Мико выпустил споры. Его шаги гулко отдавались от металлической палубы. Он шёл медленно, осторожно, винтовка наготове. Ближе. Ещё ближе.

Он прошёл мимо укрытия Кена — в двух метрах, не больше. Так близко, что Кен видел царапины на его броне, слышал шорох ткани под пластинами.

Ещё шаг. Ещё один.

Сейчас.

Кен выскочил из тени. Винтовка взметнулась вверх — тяжёлая, неуклюжая — и обрушилась на шлем солдата. Глухой удар. Лязг металла о металл. Солдат пошатнулся, но не упал — броня приняла часть удара. Он начал разворачиваться, его рука потянулась к оружию…

Кен ударил снова. И снова. Третий удар пришёлся в стык между шлемом и нагрудником, туда, где броня была тоньше. Солдат рухнул на колени, потом — лицом вниз. Тихий стон — и тишина.

Кен стоял над ним, тяжело дыша. Руки тряслись. Винтовка была скользкой от пота. Он сделал это. Он…

— Эй! — голос второго солдата, резкий, встревоженный. — Рикс? Ты где?

Нет времени думать. Кен рванулся обратно в тень.

Финн выскочил из-за ящиков.

— Эй, ты! — он замахал руками, стоя в круге тусклого света. — Сюда! Помоги!

Солдат развернулся, вскинул винтовку.

— Стоять! Руки вверх!

— Мой друг! — Финн указал куда-то в темноту. — Он упал! В воду! Тонет!

— Какой друг?! Стоять, я сказал!

— Пожалуйста! Он умрёт!

Солдат колебался. Его шлем поворачивался — от Финна к темноте, от темноты к лифту. Он был один. Его напарник не отвечал. Что-то было не так.

Он сделал шаг к Финну, потом ещё один. Винтовка направлена, палец на спуске. Он повернулся спиной к лифту — всего на секунду. Этой секунды хватило. Кен возник из темноты как призрак. Приклад винтовки врезался солдату в затылок — точно в стык шлема и воротника. Удар был сильным, отчаянным. Солдат дёрнулся, попытался развернуться, но Финн уже был рядом — навалился на него, сбил с ног. Они покатились по палубе, и Кен ударил ещё раз — в голову, в шлем, куда попал. Раз. Другой. Третий. Солдат затих.

Тишина.

Кен стоял, согнувшись, опираясь руками о колени. Дыхание вырывалось из груди хриплыми всхлипами. Руки тряслись так сильно, что он едва не выронил винтовку.

— Кен? — голос Финна дрожал. — Ты… ты в порядке?

— Да, — он выпрямился. — Да. Давай. Быстро.

Они стащили солдат в тень между зданиями — подальше от лифта, подальше от света. Связали их же ремнями, сняли шлемы, заткнули рты обрывками ткани. Солдаты были живы — оглушены, но живы. Кен не знал, радоваться этому или нет.

Финн поднял винтовку первого солдата — повертел в руках, проверил заряд.

— Никогда раньше не держал такую штуку, — он криво усмехнулся. — Но сейчас, кажется, самое время научиться.

Кен кивнул. Теперь у него была своя винтовка — та, что он отобрал ещё на «Плавучем порту». И ещё одна — у Финна. Они были вооружены. Это было странное чувство — не безопасность, нет, но что-то похожее.

Мико появился из темноты, его шляпка постепенно розовела.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Хорошо сделали. Споры говорят — храбро.

— Возьми, — Кен протянул ему пистолет, который нашёл на поясе одного из солдат. — На всякий случай.

Мико отступил, качая шляпкой.

— Нет. Споранцы не убивают. Это… — он подбирал слова. — Против спор. Против всего, что мы есть. Я не могу.

— Мико, там внизу…

— Нет, — голос споранца был тихим, но твёрдым. — Я помогу по-другому. Но не этим. Не оружием.

Кен хотел возразить, но что-то в глазах Мико — в этих влажных жёлтых глазах — остановило его. Каждый несёт свой груз по-своему. Каждый проводит свои линии.

— Ладно, — он спрятал пистолет за пояс. — Ладно. Пошли.

Они двинулись к лифту — трое беглецов, двое вооружённых. Башня гудела, приглашая их вниз, в глубину, в мир, куда Империя не достаёт. Кен надеялся, что это правда.

Они бежали к лифту, не оглядываясь. Ноги гулко стучали по металлической палубе, дыхание вырывалось облачками пара в ночном воздухе. Кен ожидал выстрелов в спину, криков, сирен — но ничего не было. Только тишина и гул башни, становящийся всё громче.

Двери лифта были открыты — широкие, прозрачные створки, ведущие в кабину. Кен влетел внутрь первым, за ним — Финн и Мико. Кабина оказалась просторной, круглой, со стеклянными стенами и полом. В центре — колонна с панелью управления. Простой, почти примитивной панелью: всего две кнопки. Стрелка вверх. Стрелка вниз.

Финн не колебался. Его ладонь ударила по нижней кнопке, и двери за их спинами сомкнулись с мягким шипением.

Мгновение тишины.

А потом лифт вздрогнул и начал опускаться.

Гул был тихим, почти неслышным — низкая вибрация, которая ощущалась скорее телом, чем ушами. Кабина скользила вниз, и стены башни — металл, стекло, переплетение труб и кабелей — проплывали мимо, исчезая в темноте над головой.

Потом металл закончился, и вокруг них стал океан. Кен прижался к стеклянной стене, вглядываясь в темноту. Ничего. Абсолютная, непроглядная чернота. Вода поглощала свет лифтовой кабины, не отражая ничего, не показывая ничего. Они могли быть где угодно — в космосе, в пустоте, в никуда. Только давление в ушах — лёгкое, нарастающее — напоминало о том, что они погружаются глубже и глубже.

— Жутко, — прошептал Финн. Его голос звучал странно в замкнутом пространстве кабины. — Как в гробу. Стеклянном гробу.

— Не говори так, — Мико поёжился, его шляпка побледнела. — Споры не любят такие слова.

— Извини. Нервы.

Они молчали, глядя в темноту. Кен держал винтовку, хотя здесь, в лифте, она была бесполезна. Просто что-то твёрдое в руках, что-то, за что можно держаться. Пальцы побелели на цевье.

Минуты тянулись. Пять. Десять. Пятнадцать.

— Сколько ещё? — Финн переступил с ноги на ногу. — Мы уже, наверное, на километр опустились.

— Мира говорила — города глубоко, — Кен не отрывал глаз от стекла. — Двенадцать километров средняя глубина. Может, больше.

— Двенадцать киломе… — Финн осёкся. — Ты серьёзно? Мы спускаемся на двенадцать километров под воду?

— Может, меньше. Столица — Аквилон. Не знаю, на какой он глубине.

— Отлично. Просто отлично. Ещё утром я мыл кастрюли, а теперь падаю в бездну на дне инопланетного океана. Нормальный день.

Мико тихо хмыкнул — его шуршащий смешок.

— Финн смешной, — сказал он. — Даже когда страшно — смешной. Это хорошо. Споры говорят — смех лечит страх.

— Рад, что мои нервные срывы кого-то развлекают.

Двадцать минут.

Темнота за стеклом оставалась такой же непроглядной. Кен начал думать, что так будет вечно — бесконечное падение в чёрную пустоту, без дна, без конца. Может, лифт сломался. Может, они застряли между мирами — наверху, где их ищут солдаты, и внизу, куда они никогда не попадут.

А потом Мико ахнул.

— Смотрите!

Его голос был высоким, звенящим от изумления. Споранец прижался к стеклянному полу, его шляпка вспыхнула голубым сиянием, крапинки замерцали как звёзды.

— Вниз! Смотрите вниз!

Кен опустил взгляд — и забыл, как дышать.

Под ними, далеко внизу, в чёрной глубине океана, горели огни.

Сначала — редкие, одинокие точки света, разбросанные в темноте как упавшие звёзды. Потом — больше, ещё больше, сотни, тысячи огней, сливающихся в созвездия, в узоры, в линии. И эти линии складывались в очертания — улицы, кварталы, купола. Город. Огромный город, раскинувшийся на дне океана, светящийся изнутри тёплым золотистым и голубым светом.

— Боже, — выдохнул Финн. — Это…

Он не договорил. Слова были лишними.

Лифт продолжал опускаться, и город приближался, становился чётче, детальнее. Кен видел купола — гигантские прозрачные полусферы, внутри которых светились здания, площади, парки. Видел башни — тонкие, изящные, уходящие вверх, к далёкой поверхности. Видел переходы — туннели, соединяющие купола друг с другом, светящиеся цепочки в темноте. Видел движение — крошечные силуэты, проплывающие между зданиями, транспорт, скользящий по невидимым путям.

Аквилон. Столица Талассии. Город на дне океана.

— Восемьсот миллионов, — прошептал Кен, вспоминая голос информационного стенда. — Здесь живут восемьсот миллионов.

— Это больше, чем на всей Дельте-7, — Финн не мог оторвать глаз от вида внизу. — Больше, чем… я даже не знаю, с чем сравнить.

Мико молчал. Его шляпка сияла всеми оттенками голубого, крапинки вспыхивали в такт какому-то внутреннему ритму. Споранец смотрел на город с выражением, которое Кен узнал — то же выражение, что было на его лице, когда он смотрел на закат. Благоговение. Восторг. Ощущение чего-то большего, чем ты сам.

— Красиво, — наконец произнёс Мико. — Споры… споры говорят — это как небо. Только вниз. Звёзды под ногами.

Лифт скользил вниз, и город вырастал вокруг них — огромный, живой, невозможный. Кен смотрел на огни, на купола, на силуэты существ, движущихся в воде, и чувствовал, как что-то меняется внутри. Страх — тот страх, что грыз его с момента бегства — не исчез, но отступил. На его место пришло что-то другое.

Надежда?

Может быть.

Или просто понимание того, что мир — огромен. Что за пределами Империи, за пределами солдат в чёрной броне, за пределами всего, что он знал — существуют места вроде этого. Города под водой. Закаты на океане. Люди — и не-люди — которые помогают незнакомцам, потому что знают, каково это — бежать.

— Мы справимся, — сказал он вдруг, и сам удивился своему голосу. — Мы справимся.

Финн посмотрел на него — долгим, странным взглядом.

— Ты правда в это веришь?

Кен помолчал. Посмотрел на город внизу — на огни, на купола, на жизнь, бьющую ключом в глубине океана.

— Не знаю, — признался он. — Но других вариантов нет.

Финн хмыкнул. Потом кивнул.

— Ладно. Тогда давай справляться.

Лифт продолжал опускаться, унося их вниз, к огням, к городу, к будущему, которое ещё не было написано.

Глава 3. Глубина отчаяния.

Прозрачная капсула лифта, словно крошечный пузырек воздуха, скользила сквозь толщу черной воды, приближаясь к сияющему исполину — Аквилону. С каждой секундой город разрастался, заполняя собой все видимое пространство. Это был хаотичный, но завораживающий лабиринт из био-стекла, металла и живого камня. Небоскребы здесь не стремились вверх, как на поверхности; они свисали сталактитами с верхних ярусов или росли причудливыми кристаллами со дна, переплетаясь между собой герметичными рукавами-переходами. Неон здесь был повсюду: ядовито-зеленый, глубокий фиолетовый, тревожно-алый. Он отражался в воде за куполом, создавая иллюзию вечного, психоделического северного сияния.

Кен почувствовал, как заложило уши — перепад давления давал о себе знать даже сквозь герметичную обшивку. Лифт замедлил ход. Впереди показалась граница защитного купола — мерцающая силовая пленка, удерживающая миллиарды тонн океана. Капсула прошла сквозь нее с легким электрическим треском и вибрацией, от которой у Финна застучали зубы. Вода за стеклом исчезла, сменившись влажным, спертым воздухом технического шлюза.

— Приехали, — прошептал Кен, сжимая влажную рукоять имперского бластера. Его сердце колотилось в ритме аварийного маяка. — Приготовиться. Двери откроются через три… две…

Механизмы лифта издали протяжный, умирающий стон. Кабина мягко ударилась о посадочную платформу. Погасли внешние навигационные огни, и внутри зажегся резкий белый свет. Пневматика зашипела, створки дверей дрогнули и начали медленно, рывками расходиться в стороны.

Кен ожидал увидеть пустой ангар, заваленный мусором, или, в худшем случае, пару сонных техников. Он ожидал темноты, в которой можно раствориться. Но реальность ударила по глазам ярким светом прожекторов. Едва образовалась щель, в нос ударил густой, насыщенный запах: смесь озона, гниющих водорослей, машинного масла и чего-то сладковато-мускусного, напоминающего запах сырой рыбы.

— Стоять! — булькающий, но грозный рык, усиленный динамиками, заставил их замереть.

Перед лифтом, выстроившись идеальным полукругом, стоял отряд. Это были не имперские штурмовики в стерильно-белой броне. Это были местные силы правопорядка — Талассийская Гвардия, о которой Кен слышал только краем уха. Дюжина гидранов, закованных в хитиновую броню темно-синего цвета, отливающую перламутром, держали их на прицеле. Но в руках у них были не винтовки. Каждый стражник сжимал длинное, массивное копье, увенчанное трезубцем. Наконечники оружия гудели, между зубцами пробегали голубоватые дуги электрического разряда. Это были парализаторы такой мощности, что могли свалить кита.

Кен инстинктивно вскинул бластер, но тут же понял всю безнадежность ситуации. Их было трое против дюжины, запертых в стеклянной коробке. Один залп — и они превратятся в жареное мясо.

— Не стреляй, — одними губами прошептал Мико, сжавшись в комок за спиной Финна. — Они чувствуют вибрацию страха.

Шеренга стражников расступилась, и вперед вышел командир. Он был выше остальных, массивнее. Его кожа была не гладкой, а покрытой грубыми наростами и шрамами, словно старая корабельная обшивка. Гребень на голове был ярко-красным и стоял дыбом, демонстрируя агрессию. Один глаз пересекал белесый шрам, делая взгляд существа еще более жутким. Он подошел к открытым дверям лифта, тяжело ступая перепончатыми лапами, обутыми в тяжелые магнитные ботинки. Вода капала с его брони, создавая лужи на металлическом настиле. Командир склонил голову набок, разглядывая беглецов своим единственным здоровым глазом, в котором читалось презрение смешанное со скукой.

— С-с-сухопутные кр-рыс-сы… — прошипел он. Его акцент был настолько чудовищным, что слова приходилось угадывать по интонации. Звуки вырывались из его горла с влажным хлюпаньем и свистом. — Вы думали… вода с-с-скроет вас? Глуп-п-цы.

Командир сделал резкий жест рукой, и стражники синхронно сделали шаг вперед, направив трезубцы в грудь Кену и Финну.

— Империя… ш-ш-ш… доложила, — продолжил гидран, смакуя каждое слово, словно выплевывая кости. — С-с-сигнал прошел. Они с-с-сказали: «Крысы бегут в нору». Они с-с-смеялись.

Финн, у которого руки с бластером тряслись так, что он мог выстрелить себе в ногу, нервно сглотнул.

— Мы… мы просим убежища! — выкрикнул он срывающимся голосом. — По законам Синдиката! Мы заплатим!

Командир издал звук, похожий на скрежет металла о стекло — это был смех.

— Убежищ-щ-ще? — передразнил он. — Здесь нет законов для тех, кто приносит п-п-проблемы на хвосте. С-с-спускаться сюда было… ошибкой. С-с-смертельной ошибкой. Вы не в норе, вы в ловушке. И крышка захлопнулась.

Он резко махнул рукой.

— Взять их. Оружие — в п-п-переплавку. Тела — в карцер.

Кен почувствовал, как отчаяние холодной волной поднимается в груди. Мира говорила, что Империя здесь не властна, но она не сказала, что местные могут быть еще хуже. Сопротивляться было самоубийством. Он медленно разжал пальцы. Имперский бластер с грохотом упал на пол лифта.

— Бросай, Финн, — глухо сказал он. — Мы не выйдем отсюда живыми, если начнем стрельбу.

Рыжий, всхлипнув, швырнул свое оружие следом. Стражники тут же накинулись на них. Грубые, сильные руки с перепонками скрутили Кена, заломив руки за спину с такой силой, что плечо, еще недавно зажившее, отозвалось острой вспышкой боли. Холодные, склизкие наручники из неизвестного полимера защелкнулись на запястьях.

— Ш-ш-шевелитесь! — командир ткнул Финна тупым концом копья в спину. — Добро п-п-пожаловать в Нео-Коралл. Надеюс-с-сь, вы умеете дышать жабрами, потому что воздух здесь… дорогой.

Их потащили прочь от лифта, по длинному техническому коридору, стены которого были покрыты конденсатом и светящейся плесенью. Кен шел, опустив голову, но краем глаза замечал детали этого чуждого мира. Даже здесь, в технической зоне, все было пропитано водой. Пол был решетчатым, и под ним, метрах в пяти внизу, бурлила темная вода. Трубы гудели, перегоняя миллионы кубометров жидкости.

— Куда нас ведут? — шепотом спросил Финн, когда их вывели на широкий балкон, с которого открывался вид на один из жилых секторов.

Зрелище было подавляющим. Внизу, в огромном каньоне между зданиями, кипела жизнь. Но это была не та праздничная суета, что наверху. Здесь было темно. Свет давали только неоновые вывески ломбардов, борделей и наркопритонов. Улицы были узкими, забитыми странными существами в плащах. В воздухе висели тяжелые грузовые дроны, похожие на скатов. Это было дно во всех смыслах слова.

— Молчать! — гаркнул стражник, ударив Финна по ребрам древком копья.

Они подошли к массивному зданию, высеченному прямо в скале. Над входом горела голограмма с изображением черепа рыбы. Это был местный участок — или тюрьма. Командир, шедший впереди, остановился у ворот и обернулся к пленникам. Его желтый глаз сузился.

— Вы думаете, Империя хочет вас вернуть? — прошипел он неожиданно тихо. — Нет. Империи плевать на мусор. Но Синдикат… Синдикат любит новые игрушки. Молитесь своим богам, сухопутные. Ваша судьба теперь зависит не от закона, а от цены на мясо.

Ворота с лязгом распахнулись, и их втолкнули в зловонную темноту. Внутри участок Нео-Коралла напоминал помесь бойни и подводной лодки, которая давно дала течь. Стены были обшиты ржавыми металлическими листами, с которых сочилась бурая маслянистая жидкость. Воздух был тяжелым, насыщенным испарениями аммиака и страха. Под ногами хлюпала грязная вода, смешанная с чем-то темным — Кен старался не думать, кровь это или просто техническая жидкость. Свет здесь был тусклым, мерцающим, исходящим от редких люминесцентных ламп, оплетенных проводами. Вдоль длинного коридора тянулись клетки. Это были не камеры в привычном понимании, а скорее аквариумы с силовыми полями вместо передних стенок. Внутри копошились существа самых разных рас: кто-то выл, кто-то бился о невидимую преграду, кто-то лежал неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами.

— Разделить их! — скомандовал командир, не оборачиваясь.

Стражники грубо дернули Финна и Мико в сторону.

— Кен! — крикнул рыжий, пытаясь вырваться, но удар под дых заставил его согнуться пополам. — Не говори им ничего!

Мико лишь испуганно пискнул, когда огромная лапа стражника схватила его за шиворот, как котенка. Их потащили вглубь коридора, к общим камерам, где гул голосов был громче всего.

Кена же толкнули в противоположную сторону.

— А ты, герой, пойдешь со мной, — прохрипел стражник, конвоирующий его. — Командир хочет поболтать по душам.

Его ввели в небольшую комнату в конце коридора. Здесь было чуть суше и тише. Посреди помещения стоял металлический стол, привинченный к полу, и два стула. На стене висел экран, транслирующий помехи, а в углу гудел старый вентилятор, безуспешно гоняющий спертый воздух. За столом уже сидел тот самый командир стражи с красным гребнем. Он снял шлем, положив его перед собой, и теперь протирал свой единственный глаз тряпкой. На столе перед ним лежала странная еда — какие-то мелкие ракообразные, которых он методично щелкал пальцами и отправлял в рот.

— С-с-садись, — негромко произнес он, не отрываясь от трапезы. Жест был обманчиво приглашающим.

Стражник толкнул Кена на стул и застегнул наручники, прикрепив их к скобе на столешнице. Затем он вышел, оставив их наедине. Командир медленно прожевал, вытер пальцы о нагрудник и поднял на Кена тяжелый, немигающий взгляд. Вблизи его лицо казалось еще более чужеродным: кожа была покрыта мелкой чешуей, а жабры на шее ритмично раздувались при каждом вдохе.

— Меня зовут Саргон, — представился он. Его голос в тишине комнаты звучал не так агрессивно, как в ангаре, скорее устало и скрипуче. — Я держу этот сектор. Здесь ничего не происходит без моего ведома. Даже рыба не пукает без моего разрешения.

Он наклонился вперед, и Кен почувствовал запах тины, исходящий от него.

— Империя прислала запрос. «Особо опасные преступники». «Саботаж». «Нападение на офицера». «Кража военного имущества».

Саргон взял со стола датапад и лениво пролистал его когтем.

— Слишком много шума для троих оборванцев. Обычно такие досье бывают у лидеров повстанцев или крупных контрабандистов. Но вы… — он окинул Кена презрительным взглядом. — Вы выглядите как мусор. Одежда дешевая, оружия нет, в глазах — страх.

Командир отложил планшет и сцепил пальцы в замок.

— Я не люблю Империю, парень. Они лезут в мои дела, они мешают торговле. Но я еще больше не люблю загадки. Загадки в моем секторе обычно взрываются.

Глаз Саргона сузился, превратившись в вертикальную щель.

— Говори. Что вы натворили наверху на самом деле? Почему за вами послали фрегат, а не патрульный катер? У вас есть что-то ценное? Данные? Артефакт? Или вы убили кого-то важного?

Кен молчал, лихорадочно соображая. Саргон не выглядел фанатиком Империи. Он был местным князьком, прагматичным и жестоким. Если сказать правду про Дельту-7, Векса и артефакт, который они спрятали, Саргон может решить, что Кен — ценный актив, и продать его обратно Вексу. Или, наоборот, захочет использовать его в своих играх. Если соврать — он поймет.

— Я жду, — Саргон постучал когтем по столу. — Мое терпение не безгранично. В соседней камере сидят твои друзья. Рыжий выглядит слабым. Пара часов в «аквариуме» с моими ребятами, и он расскажет мне даже то, чего не знает. Ты ведь не хочешь, чтобы твоего друга пустили на корм крабам по частям?

Кен сжал кулаки. Угроза была реальной.

— Мы не повстанцы, — наконец произнес он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Мы просто экипаж грузовика. Имперцы хотели отжать наш корабль. Капитан отказался платить взятку. Началась заварушка. Я сбросил контейнер с титаном на их головы, чтобы дать нашим уйти.

— Контейнер? — Саргон хмыкнул, и этот звук был похож на бульканье. — Титаном? Это дорогой фейерверк. — У нас не было выбора. Мы бежали. Это всё. Никаких артефактов, никаких тайных кодов. Мы просто не хотели в тюрьму.

Саргон долго смотрел на него, словно взвешивая каждое слово на невидимых весах.

— Просто не хотели в тюрьму… — повторил он задумчиво. — И ради этого уронили груз стоимостью в полмиллиона кредитов на имперский штурмовой отряд? Ты либо очень глуп, либо у тебя стальные яйца, парень.

Командир откинулся на спинку стула, не сводя глаза с Кена.

— Знаешь, в Нео-Коралле ценятся люди, которые умеют создавать проблемы Империи. Но еще больше ценятся те, кто умеет их решать. Ты говоришь, ты механик?

Кен кивнул.

— Я работал на утилизации. И на погрузке. Могу починить всё, что сломано, или сломать то, что работает.

Саргон оскалился в жуткой улыбке, обнажив ряды мелких острых зубов.

— Починить или сломать… Это полезный навык. В тюрьме ты сгниешь за неделю. Воздух здесь плохой, еда еще хуже. Но, возможно… возможно, ты сможешь отработать свое право на жизнь.

Он нажал кнопку на столе, и дверь открылась.

— Уведите его в общую камеру. Пусть посидит, подумает. А я пока проверю твою историю.

Стражник грубо поднял Кена и потащил к выходу. Саргон крикнул ему вслед:

— И молись, чтобы ты не соврал мне, «просто механик». Потому что лжецов я скармливаю своему питомцу. Живьем.

Общая камера представляла собой огромный, сырой зал с низким потолком, разделенный на секции лишь условными перегородками из ржавой сетки. Здесь воняло потом, немытыми телами и гнилью. Воздух был настолько спертым, что его можно было резать ножом. Вдоль стен на грязных нарах и прямо на полу сидели десятки существ самых разных видов: от мелких воришек-амфибий до массивных громил, чьи тела были испещрены шрамами и тюремными татуировками.

Стражник толкнул Кена внутрь с такой силой, что тот едва удержался на ногах, и с лязгом захлопнул решетку.

— Наслаждайся компанией, сухопутный, — хохотнул тюремщик и удалился, гремя ключами.

Кен осмотрелся, потирая ноющие запястья. Его глаза быстро привыкли к полумраку, и то, что он увидел в дальнем углу, заставило кровь вскипеть. Там, под тусклой лампой, собралась толпа. В центре круга на коленях стояли Финн и Мико. Рыжий выглядел паршиво: губа разбита, под глазом наливался синяк, рубашка порвана. Мико сжался в комок, его шляпка тускло мерцала серым светом страха, а из глаз текли слезы-слизь. Их держали двое здоровяков — похожие на акул гуманоиды с жесткой серой кожей.

Перед ними, развалившись на куче тряпья, как на троне, восседал местный авторитет. Это было существо, от одного вида которого по спине бежали мурашки. Верхняя часть его тела напоминала человеческую, но была неестественно бледной и покрытой светящимися синими узорами био-люминесценции. Вместо ног у него было множество щупалец, которые лениво шевелились, ощупывая пол вокруг. Лицо его было красивым, почти ангельским, но глаза — черные провалы без белков — были холодными, как дно Марианской впадины. Его звали Краксус.

— Ну же, рыжий, — голос Краксуса был мягким, обволакивающим, словно шелк, пропитанный ядом. — Я задал простой вопрос. Что у вас в карманах? Ты же не хочешь расстроить моих ребят? Они голодны.

Краксус протянул одно из щупалец и провел им по щеке Финна, оставляя влажный след. Финн дернулся, но «акула» сзади больно выкрутила ему руку.

— У нас ничего нет! — выплюнул Финн, сплевывая кровь. — Нас обыскали на входе! Мы пустые!

— Пустые… — разочарованно протянул Краксус. — Как скучно. Бесполезный мусор занимает мое место. Может, тогда нам развлечься по-другому? Твой грибной друг выглядит… мягким.

Кен не стал ждать развязки. Ярость, холодная и расчетливая, затопила сознание. Он уже терял близких. Он не позволит какой-то подводной твари тронуть его друзей. Он молча двинулся через толпу. Заключенные расступались перед ним, чувствуя исходящую от него угрозу.

— Отойди от них, — произнес Кен негромко, но его голос перекрыл гул камеры.

Краксус лениво повернул голову.

— О, еще один герой? — усмехнулся он. — И что ты сделаешь, малек?

— Я сказал, отпусти их.

Краксус кивнул одному из своих подручных. Акулоподобный громила, державший Мико, отпустил спорианца и, хрустнув шеей, шагнул навстречу Кену. Он был на голову выше и вдвое шире в плечах.

— Ты ошибся адресом, парень, — прорычал громила, замахиваясь для удара.

Кен не стал блокировать. Годы драк на свалке Дельты научили его, что честного боя не существует. Он нырнул под удар, уходя влево, и со всей силы вогнал колено в пах противника (или туда, где он должен был быть у этой расы). Громила взвыл, согнувшись. Кен тут же схватил его за жаберные щели на шее и с силой дернул на себя, одновременно ударяя локтем в висок. Амфибия рухнула на пол как мешок с песком.

В камере повисла тишина. Второй громила отпустил Финна и бросился на Кена, скаля ряды острых зубов. Этот был умнее — он попытался схватить Кена в захват. Но Кен был быстрее и злее. Он подхватил с пола металлическую миску и с размаху врезал ею по морде нападающего. Звук удара был глухим и влажным. Громила отшатнулся, закрывая лицо руками, и Кен добил его ударом ноги в колено, ломая сустав.

Тяжело дыша, Кен встал между друзьями и Краксусом.

— Еще желающие есть? — спросил он, обводя взглядом толпу.

Краксус медленно похлопал щупальцами друг о друга.

— Впечатляет, — произнес он без тени страха. — Дикая, необузданная сила. Ты мне нравишься, парень. Забирай свой мусор. Пока что. Но помни: в этой камере спят все. А мои щупальца длинные.

Он жестом приказал своим людям отступить. Кен помог Финну подняться и подхватил дрожащего Мико под руку.

— Идем, — бросил он, уводя их в самый дальний, темный угол камеры, подальше от света и глаз.

Там они осели на грязный пол. Мико тихо всхлипывал, его шляпка стала совсем бледной. Финн вытирал кровь с лица рукавом.

— Спасибо, Кен, — прошептал рыжий. — Я думал, нам конец. Этот осьминог… он псих.

— Держитесь рядом, — Кен сел спиной к стене, чтобы контролировать периметр. — Мы выберемся.

Вдруг из тени соседней ниши раздался тихий, спокойный голос:

— Неплохой хук справа. Но с Краксусом так нельзя. Он не прощает унижения. Ночью он пришлет убийц.

Кен напрягся, готовый к новой драке. Из полумрака выступила фигура. Это была девушка. Человек. Она была одета в потертый комбинезон местного техника, её темные волосы были коротко острижены, а на лице виднелся старый шрам, пересекающий бровь. Но больше всего поражали её глаза — цепкие, умные и абсолютно спокойные посреди этого ада. Кен и Финн замерли в шоке. Увидеть здесь человека было так же неожиданно, как встретить снег на Талассе.

— Ты… человек? — выдохнул Финн.

— А ты наблюдательный, рыжий, — усмехнулась она, присаживаясь на корточки рядом с ними, но соблюдая дистанцию. — Меня зовут Джина. И если вы хотите дожить до утра, вам лучше меня послушать.

Она вглядывалась на нас, на каждого.

— Аквилон — это не просто город, это слоеный пирог из преступности, денег и воды, — начала Джина, рисуя пальцем невидимую карту на грязном полу. — Весь мегаполис разделен на семь крупных кварталов, или "пузырей", как их называют местные. Мы сейчас находимся в Нео-Коралле. Это худшая дыра, самое дно. Нео-Коралл, как и соседние Тритон и Бездна, находится под полным контролем Синдиката. Здесь нет закона, кроме права сильного. Сюда сбрасывают всех неугодных, должников и тех, кто перешел дорогу боссам.

Кен внимательно слушал, запоминая каждое слово. Джина говорила четко и по делу, как человек, который привык выживать, а не жаловаться.

— Еще два квартала — Центральный и Портовый — формально под контролем правительства Талассы и Империи. Там живут богачи, чиновники и те, кто обслуживает торговлю с поверхностью. Туда без пропуска не попасть, охрана на шлюзах серьезная.

— А остальные? — спросил Финн, вытирая разбитую губу. — Ты сказала, их семь.

— Остальные два — это независимые зоны. "Серая территория". Туда не лезет Синдикат, потому что там свои зубы, и не лезет Империя, потому что там слишком глубоко и опасно. Первый — это Жемчужная Раковина. Старый жилой сектор, построенный еще первыми колонистами. Там живут мусорщики, техники, старые семьи.

— Жемчужная Раковина! — воскликнул Финн, схватив Кена за руку. — Кен, слышал? Мира говорила про неё!

Кен кивнул, чувствуя прилив надежды.

— Да. Она сказала, там есть люди, которые могут помочь. Нам нужно туда.

— В Раковину? — Джина скептически подняла бровь. — Это далеко. Вам придется пройти через сектор Левиафан — второй независимый квартал. Это кладбище кораблей. Там живут только дикие и сумасшедшие. Но это единственный путь из Нео-Коралла, если не считать главные шлюзы, которые охраняет Саргон.

— Мы дойдем, — твердо сказал Кен. — Главное — выбраться из этой клетки.

— Выбраться... — Джина горько усмехнулась. — Для начала попробуйте пережить эту ночь. Краксус не бросает слов на ветер. Когда погаснет свет, его "акулы" придут за вами. Они видят в темноте, а вы — нет.

Она огляделась по сторонам, проверяя, не подслушивает ли кто, и быстро стянула с ноги тяжелый рабочий ботинок. Из подошвы она ловко извлекла тонкую, остро заточенную пластину металла, обмотанную изолентой.

— Держи, — она протянула заточку Кену. — Это титановый сплав, пробьет даже их шкуру. У меня есть еще одна.

Затем она повернулась к Мико, который все еще дрожал.

— Гриб, ты ведь умеешь светиться?

— Д-да... — пропищал спорианец. — Но когда я боюсь, свет становится тусклым.

— Придется тебе стать храбрым, малыш. Ночью ты будешь нашим маяком. Если они подойдут, вспыхни так ярко, как только сможешь. Это ослепит их на пару секунд. Их глаза привыкли к мраку, яркий свет для них — как удар ножом.

Джина быстро распределила роли.

— Мы займем оборону в этом углу. Спина к спине. Стены защитят нас с двух сторон. Финн, ты берешь левый фланг. Если кто-то подойдет — бей по жабрам или глазам, это их слабые места. Кен, ты по центру. Я возьму правый фланг. Спать будем по очереди. Час — дежурство, два — сон. Я начну первую вахту.

Кен взвесил в руке самодельный нож. Он лежал в ладони привычной тяжестью, напоминая о днях на свалке.

— Почему ты помогаешь нам? — спросил он, глядя Джине в глаза. — Ты ведь могла остаться в стороне.

Джина помолчала, глядя на спящих заключенных.

— Потому что я тоже человек, Кен. Нас здесь мало. И потому что я вижу, как ты смотришь на выход. Ты не смирился. А мне... мне нужен кто-то такой же безумный, чтобы решиться на побег. Я сижу здесь уже полгода за долги, которые мне навесили по ошибке. Я знаю схему вентиляции, знаю смены охраны, но одной мне не пробиться. Вместе у нас есть шанс.

В этот момент основной свет в камере моргнул и погас. Осталось лишь тусклое, красноватое аварийное освещение, которое едва разгоняло густые тени. Тюрьма погрузилась в сон, но этот сон был обманчив. В дальнем конце зала послышалось шуршание и тихий, зловещий плеск.

— Началось, — шепнула Джина, сжимая свое оружие. — Мико, готовься.

Из темноты выступили силуэты. Глаза подручных Краксуса горели хищным желтым огнем. Они двигались бесшумно, окружая угол, где забаррикадировались герои. Их было пятеро.

— Свежее мясо... — прошипел один из них, облизываясь.

— Мико, сейчас! — крикнула Джина, когда желтые глаза убийц приблизились на расстояние удара.

Спорианец зажмурился, его маленькое тело напряглось, и шляпка вспыхнула ослепительным, магниево-белым светом. В полумраке подземелья эффект был подобен взрыву световой гранаты.

— Ааагххх! — взвыли нападающие, закрывая лица перепончатыми ладонями. Их чувствительные к темноте глаза были обожжены вспышкой.

— Вперед! — скомандовал Кен.

Он бросился на ближайшего ослепленного громилу. Титановая заточка вошла в плечо амфибии, заставив того выронить самодельный нож. Кен добавил удар коленом в живот, отбрасывая противника на пол. Рядом Джина двигалась с грацией кошки: подсечка, удар рукоятью ножа в висок, кувырок. Двое нападающих уже корчились на полу.

Краксус, наблюдавший за сценой со своего «трона», злобно зашипел и махнул щупальцем, отзывая оставшихся бойцов. Он понял, что легкой добычи не будет, а терять своих людей в бессмысленной драке не хотел.

Но было поздно. Шум схватки и крики раненых разбудили остальных обитателей камеры. Напряжение, копившееся месяцами в тесной клетке, нашло выход. Кто-то ударил соседа, кто-то вспомнил старую обиду. Заключенные вскочили с нар, и началась цепная реакция.

— Бей их! — заорал кто-то из темноты.

Камера превратилась в бурлящий котел насилия. Дрались все против всех: варги душили гидранов, борги отбивались от каких-то склизких тварей.

— Это наш шанс! — Джина схватила Кена за плечо, перекрикивая шум. — За мной! К вентиляции!

Они, прикрывая друг друга и таща за собой перепуганного Мико и Финна, начали пробиваться сквозь дерущуюся толпу к дальней стене, скрытой в тени. Там, под самым потолком, виднелась массивная решетка воздуховода.

— Финн, подсади меня! — скомандовала Джина.

Рыжий, с трудом увернувшись от чьего-то кулака, сплел руки в замок. Джина оттолкнулась от его ладоней, подпрыгнула и вцепилась в прутья решетки. Кен, встав рядом, начал поддевать крепления своим ножом-заточкой. Винты, проржавевшие от влажности, поддавались неохотно. Металл скрипел, но этот звук тонул в криках и грохоте драки.

В этот момент массивная дверь камеры с лязгом распахнулась. В проеме появились фигуры стражников в тяжелой броне, вооруженные шоковыми дубинками и парализаторами.

— Всем лежать! Мордой в пол! — ревел Саргон, входя следом и стреляя в потолок из бластера.

Электрические разряды дубинок начали валить заключенных одного за другим. Толпа отхлынула, и беглецы оказались у стены на виду.

— Вот они! Взять их! — указал на них Саргон.

— Давай же! — рыкнул Кен, навалившись всем весом на решетку. Последний болт с хрустом лопнул. Тяжелая решетка рухнула вниз, едва не прибив Финна.

— Лезьте! Живо!

Джина подтянулась и исчезла в темном зеве шахты. Следом она втянула легкого Мико.

— Финн, давай руку! — крикнул Кен, подсаживая друга.

Рыжий карабкался неуклюже, срываясь, но Джина и Мико втащили его внутрь. Кен остался последним. Стражники были уже в десяти метрах. Он подпрыгнул, уцепился за край вентиляционного короба. Пальцы скользили по жирной грязи. Снизу просвистел трезубец, выбив искры из стены в сантиметре от его ноги.

— Стой, сухопутный!

Кен, напрягая все мышцы, подтянулся и нырнул в спасительную темноту шахты. Джина тут же дернула на себя лист обшивки, который они заранее приготовили, перекрывая вход. Снизу донесся яростный рев Саргона и глухие удары по металлу.

Они оказались в узком, грязном туннеле, по которому с шумом гнался воздух. Здесь пахло сыростью, плесенью и химикатами.

— Ушли… — выдохнул Финн, сползая по стенке. — Мы ушли!

— Не расслабляйся, — бросила Джина, доставая из кармана крошечный фонарик (видимо, тоже самодельный). — Это только начало. Мы сейчас в системе циркуляции воздуха Нео-Коралла. Она огромная, как кишечник левиафана. Один неверный поворот — и нас изрубит лопастями нагнетателей или выбросит в открытый океан без скафандров.

Она посветила фонариком вперед. Луч выхватил бесконечный коридор из труб и кабелей, уходящий во тьму.

— Нам нужно добраться до насосной станции на границе сектора. Оттуда есть старый дренажный канал, ведущий в сторону Левиафана — кладбища кораблей. Идемте. И смотрите под ноги, тут полно крыс-мутантов.

Металлический короб вентиляционной шахты давил со всех сторон. Пространство было настолько узким, что ползти приходилось согнувшись в три погибели, цепляясь плечами за ржавые болты и скобы. Воздух здесь не обновлялся годами — тяжелый, липкий смрад застоявшейся воды, гниющей изоляции и крысиного помета забивал ноздри, вызывая приступы тошноты. Но даже этот запах был слаще, чем воздух в тюремной камере, потому что пах свободой.

Кен полз вторым, сразу за Джиной. Её спина в грязном комбинезоне была единственным ориентиром в пляшущих тенях от фонарика. Сзади тяжело сопел Финн, то и дело ударяясь головой о низкий потолок и тихо чертыхаясь. Замыкал шествие Мико — для спорианца с его гибким телом этот путь был наименее мучительным, но его шляпка периодически задевала верхние перекрытия, осыпая на остальных хлопья вековой пыли.

— Тихо, — вдруг прошептала Джина, остановившись и подняв кулак.

Группа замерла. В наступившей тишине стал слышен далекий, ритмичный гул, похожий на сердцебиение огромного зверя. Стены туннеля мелко вибрировали.

— Что там? — спросил Кен, чувствуя, как холодная капля конденсата скатилась за шиворот, заставив вздрогнуть.

— Развилка, — ответила Джина, освещая лучом фонаря пространство впереди. — На схемах этого не было. Видимо, старый обводной канал. Левый рукав ведет к очистным сооружениям, правый… похоже, уходит глубже, к техническим уровням.

Она заколебалась. Ошибка могла стоить им жизни: один путь мог привести к выходу, другой — в тупик с работающей турбиной или в логово какой-нибудь твари. Кен видел, как напряглись мышцы на её шее. Она не знала дороги. Лидер, который только что спас их из ада, потерялся. Внезапно Мико протиснулся вперед, пролезая между ног Финна и Кена.

— Споры говорят… — прошептал он своим булькающим голосом, прижимая ухо (или то место, где оно должно было быть) к металлической стенке трубы. Его шляпка слабо засветилась успокаивающим зеленоватым светом.

— Мико, не время для твоих грибных галлюцинаций, — нервно бросил Финн. — Куда нам ползти?

— Тсс! — шикнул на него Кен. — Пусть послушает.

Спорианец закрыл глаза, его пальцы-присоски легонько барабанили по металлу.

— Споры говорят, что справа… там вибрация острая, режущая. Металл рубит воздух. Турбины. Там смерть, — проговорил он, не открывая глаз. — А слева… вибрация мягкая, текучая. Там вода. Там выход к каналу.

Джина посмотрела на маленького инопланетянина с сомнением, но затем кивнула.

— У него слух лучше нашего. Веди, гриб. Налево.

Они свернули в левый рукав. Туннель здесь стал еще уже и пошел под уклоном вниз. Ползти стало труднее: грязь под руками превратилась в маслянистую жижу, скользкую как слизь. Кен чувствовал, как усталость наливает мышцы свинцом. Шрам на груди ныл, напоминая о недавнем ранении, а адреналин после драки схлынул, оставив после себя опустошение. Но останавливаться было нельзя. Каждый метр приближал их к кладбищу кораблей — к призрачной надежде на спасение.

Через двадцать минут изнурительного ползком туннель внезапно оборвался. Джина, шедшая первой, резко затормозила у самого края.

— Черт… — выдохнула она, освещая фонариком бездну перед собой.

Они выбрались в огромную вертикальную шахту — колодец технического обслуживания. Внизу, на глубине десятков метров, вращались лопасти гигантских вентиляторов, перегоняющих воздух для всего сектора Нео-Коралл. Шум стоял оглушительный. Потоки воздуха были такой силы, что могли сбить с ног. Но самое страшное было не это. Лестница, которая должна была вести вниз, была разрушена. Ржавые скобы были вырваны «с мясом», оставив лишь голые стены шахты, покрытые потеками масла и плесени. Единственным путем на другую сторону, к видневшемуся в пятнадцати метрах люку, был пучок толстых силовых кабелей, провисающих над бездной.

— Лестницы нет, — крикнул Кен, перекрывая гул вентиляторов. — Как мы переберемся?

Джина посветила на кабели. Они были толщиной с руку, покрытые потрескавшейся изоляцией, и раскачивались от потоков воздуха.

— Только так, — она указала лучом на провода. — Ползком по кабелям. Как канатоходцы.

— Ты шутишь? — Финн побледнел, глядя вниз, на вращающиеся лезвия мясорубки диаметром в пять метров. — Если я сорвусь, меня нашинкует на салат раньше, чем я успею крикнуть «мама»!

— Значит, не срывайся! — жестко отрезала Джина. — Или ты хочешь вернуться к Краксусу? Он с радостью сделает из тебя салат лично.

Она первая шагнула на узкий карниз, закрепила фонарик на плече и ухватилась за кабели.

— Я пойду первой. Проверю прочность. Кен, ты за мной. Потом Мико. Финн, ты замыкаешь. Не смотри вниз. Смотри на мои ноги.

Джина повисла на проводах, обхватив их руками и ногами, и начала медленно, перехват за перехватом, двигаться над пропастью. Кабели прогибались и скрипели под её весом, но держали. Кен глубоко вздохнул, вытер потные ладони о комбинезон и полез следом. Ощущение было жутким. Он висел на высоте десятиэтажного дома, держась за скользкий пластик. Ветер снизу бил в лицо, пытаясь оторвать его, как сухой лист. Вибрация от вентиляторов передавалась через кабель прямо в кости, заставляя зубы стучать.

— Не смотри вниз… не смотри вниз… — шептал он себе как мантру.

Вдруг сзади раздался вскрик. Кен обернулся. Мико, ползущий следом, поскользнулся. Его гладкая кожа не нашла сцепления с маслянистым кабелем. Спорианец сорвался, повиснув на одной руке. Его ножки болтались в пустоте, а шляпка судорожно мигала красным сигналом тревоги.

— Кен! — запищал он. — Я скольжу!

Кен, забыв о страхе, развернулся на кабеле, рискуя потерять равновесие. Он протянул руку назад, насколько мог.

— Держись, Мико! Тянись ко мне!

Мико пытался подтянуться, но силы его маленьких рук не хватало. Пальцы-присоски медленно сползали по жирной изоляции. До лопастей внизу было далеко, но падение гарантировало смерть. Финн, который был еще на карнизе, замер в ужасе, не в силах помочь с такого расстояния.

— Держись! — заорал Кен.

Он сделал отчаянный рывок назад, перехватил кабель ногами в замок, повис вниз головой и схватил Мико за запястье в тот самый момент, когда спорианец окончательно сорвался. Рывок чуть не выдернул плечо Кена из сустава. Он стиснул зубы от боли, чувствуя вес друга.

— Поймал! — выдохнул он. — Финн! Лезь сюда! Помоги втащить его!

Кен висел вниз головой над ревущей бездной, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а мышцы рук натягиваются до предела, готовые лопнуть, как перетянутые струны. Вес Мико был небольшим, но инерция падения и скользкая от масла перчатка делали задачу почти невыполнимой. Спорианец болтался в его хватке, как тряпичная кукла, его большие желтые глаза были расширены от ужаса, а шляпка хаотично вспыхивала красным стробоскопом, ослепляя Кена в полумраке шахты.

— Не отпускай! — пропищал Мико, вцепившись второй рукой в запястье Кена своими присосками. Его голос дрожал и тонул в гуле гигантских лопастей внизу, которые перемалывали воздух с монотонным, гипнотическим ритмом. Вжух-вжух-вжух — звук неотвратимой смерти.

— Держу! — прохрипел Кен сквозь стиснутые зубы. Боль в недавно зажившем плече вспыхнула с новой силой, словно туда снова вогнали раскаленный штырь. Каждый сантиметр кабеля врезался в бедра, которыми он держался, грозя содрать кожу через ткань комбинезона. — Финн! Двигай сюда! Живо! Я долго не удержу!

Финн на карнизе застыл, вцепившись в стену побелевшими пальцами. Его лицо было цвета мела. Он смотрел на пропасть, разделяющую его и друзей, и его парализовал животный, иррациональный страх высоты. Но крик Кена прорвался сквозь пелену паники. Он увидел лицо друга, искаженное усилием, увидел болтающегося над мясорубкой Мико. «Если я не сдвинусь, они умрут. Оба», — эта мысль ударила его сильнее, чем любой кулак Краксуса.

С глухим рыком, больше похожим на всхлип, Финн отлепился от стены. Он шагнул на кабель, обхватил его руками и ногами, и пополз. Он двигался дергано, судорожно, но быстро, гонимый адреналином.

— Я иду! Я иду, Кен! — кричал он, хотя сам едва слышал себя.

Кабель под дополнительным весом прогнулся еще сильнее, жалобно заскрипев. Джина, которая уже добралась до спасительной площадки у люка на той стороне, освещала их фонарем, её лицо было бледным и сосредоточенным. Она не могла помочь физически — расстояние было слишком велико, — но её голос, усиленный эхом колодца, служил маяком:

— Давай, рыжий! Еще три метра! Не смотри вниз, смотри на руки Кена! Тянись к ним!

Финн добрался до Кена за несколько бесконечных секунд. Он зацепился ногами за кабель, свесился вниз рядом с другом и протянул дрожащую руку.

— Хватай его за пояс! — скомандовал Кен, чувствуя, как пальцы начинают предательски разжиматься. Пот заливал глаза, щипал, смешиваясь с грязью.

Финн ухватил Мико за ремень комбинезона.

— Есть! — выдохнул он.

— На счет три… тянем! Раз… два… ТРИ!

Слитным усилием, рыча от напряжения, они дернули спорианца вверх. Мико, проявив чудеса гибкости, извернулся в воздухе, зацепился ногами за кабель и, наконец, обхватил его всеми конечностями, прижавшись к спасительной изоляции, как к родной матери. Кен обессиленно выдохнул, чувствуя, как дрожь бьет все тело. Он подтянулся, возвращаясь в вертикальное положение на кабеле. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в ушах набатом.

— С-спасибо… — прошелестел Мико, его шляпка сменила цвет с тревожного красного на слабый, успокаивающий голубой. — Я видел лопасти… они пели песню конца.

— Оставь поэзию на потом, гриб, — нервно хохотнул Финн, утирая пот со лба рукавом. — Давайте убираться отсюда, пока этот чертов провод не решил, что с него хватит.

Оставшиеся метры они преодолели в гробовом молчании, сосредоточенные на каждом движении. Когда Кен последним спрыгнул на железную решетку площадки у люка, ноги его подогнулись. Он сел прямо на грязный пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза, пытаясь унять бешеную пляску сердца. Джина уже возилась с запорным механизмом люка. Она обернулась к ним, и в луче фонаря Кен увидел в её глазах не привычный холод, а искру уважения.

— Неплохо сработано, парни, — коротко бросила она. — Другой бы сбросил балласт. Вы не бросили. В этом мире это редкость.

Люк с натужным скрипом поддался. За ним открылся еще один технический коридор, но воздух здесь был другим — более сухим и прохладным. Гул вентиляторов остался позади, сменившись тишиной заброшенных коммуникаций.

— Мы прошли периметр Нео-Коралла, — сообщила Джина, сверяясь с какими-то пометками на стене, нацарапанными, видимо, предыдущими беглецами. — Теперь мы в «нейтральной зоне» между секторами. Это старая дренажная система. Она выведет нас прямо к Левиафану.

Они шли еще около часа. Адреналин схлынул, уступив место свинцовой усталости. Финн хромал — видимо, потянул мышцу на кабеле, но молчал, не жалуясь. Мико семенил рядом, его свечение стало совсем тусклым от истощения. Кен чувствовал, как голод снова начинает грызть желудок — последний раз он ел в кафе на поверхности, и это казалось вечность назад.

Наконец коридор расширился и вывел их в огромную каверну. Это было не просто помещение, а гигантская подводная пещера, свод которой был укреплен древними металлическими балками. Но самое впечатляющее было в центре. Перед ними, освещенное редкими прожекторами и биолюминесцентными грибами, росшими на стенах, лежало Кладбище Кораблей.

Сектор Левиафан оправдывал свое название. Это была свалка истории. Сотни остовов субмарин, грузовых батискафов, военных катеров и даже небольших космических челноков, каким-то образом оказавшихся здесь, были навалены друг на друга, образуя причудливые горы ржавого металла. Некоторые корабли вросли в дно, другие висели, зацепившись за скалы. Между ними были переброшены веревочные мосты, горели костры в бочках, и виднелись лачуги, слепленные из обшивки. Здесь жили те, кому не нашлось места даже в Аквилоне. Отшельники, мутанты, безумцы.

— Добро пожаловать в Левиафан, — тихо сказала Джина, останавливаясь у края обрыва, с которого открывался вид на этот металлический хаос. — Нам нужно пересечь это поле и добраться до того дальнего прохода, — она указала на темный зев туннеля на другой стороне пещеры, километрах в двух от них. — Тот туннель ведет к Жемчужной Раковине.

— Выглядит… гостеприимно, — саркастически заметил Финн, разглядывая чью-то палатку, сшитую из старых парусов.

— Думаешь, местные угостят нас чаем?

— Скорее, попытаются снять с нас ботинки. Вместе с ногами, — «утешила» его Джина. — Здесь нет законов Синдиката, но есть закон Стаи. Держите оружие наготове, но не светите им без нужды. И главное — не смотрите в глаза «ржавым».

— Ржавым? — переспросил Кен.

— Тем, кто слишком долго живет среди окисленного металла. Говорят, они сходят с ума от испарений и начинают считать себя частью кораблей. Пошли. Идите след в след.

Они начали спуск по шаткой лестнице, ведущей в лабиринт мертвых кораблей. Вокруг стояла тишина, но это была тишина хищника, затаившегося перед прыжком. Из темных иллюминаторов разбитых субмарин на них смотрели невидимые глаза. Тени двигались. Кладбище наблюдало за чужаками.

Спуск в чрево Левиафана занял больше времени, чем казалось сверху. Масштаб этого места подавлял. Сверху нагромождение металла выглядело хаотичной свалкой, но вблизи оно превратилось в сюрреалистичный город-призрак. Корпуса субмарин, некоторые размером с пятиэтажный дом, громоздились друг на друга, образуя ущелья, арки и площади. Ржавчина здесь была вездесущей: она покрывала всё рыжим бархатом, окрашивала лужи в цвет крови и висела в воздухе металлическим привкусом, от которого першило в горле.

Мико совсем сник. Его маленькие ножки заплетались, шляпка потускнела до цвета грязного асфальта и обвисла, как увядший цветок. Он брел, ухватившись за лямку рюкзака Финна, и тихо поскуливал при каждом резком звуке. Для существа, привыкшего к гармонии природы и воды, этот мир мертвого, гниющего железа был настоящим адом.

— Эй, гриб, выше нос, — тихо подбодрил его Финн, хотя сам выглядел не лучше. Рыжий нервно озирался по сторонам. — Мы почти пришли… наверное.

Финн с подозрением косился на местных обитателей, которые мелькали в тенях. Это были странные, пугающие фигуры: закутанные в лохмотья, с лицами, скрытыми масками из фильтров или кусков обшивки. Они не нападали, но провожали группу тяжелыми, голодными взглядами. Некоторые сидели у костров, разведенных прямо в разрезанных топливных баках, и молча жарили на вертелах крыс.

Кен и Джина шли в авангарде. Джина двигалась с уверенностью хищника на своей территории, её глаза постоянно сканировали верхние ярусы нагромождений, откуда могла прилететь стрела или камень. Кен же чувствовал странное дежавю. Запах окисленного металла, скрип конструкций, пыль под ногами — всё это болезненно напоминало Дельту-7. Разница была лишь в том, что там мусор падал с неба, а здесь он покоился на дне океана. Это было кладбище надежд, место, где корабли, созданные покорять бездну, находили свой последний причал.

— Никогда не думал, что под водой столько железа, — прошептал Кен, глядя на нависающий над ними остов гигантского грузового атомохода, пробитый посередине. Сквозь дыру в борту, как через окно, был виден другой уровень свалки. — Это место… оно огромное. Как целый город.

— Это и есть город, — отозвалась Джина, не сбавляя шага. — Здесь живет тысяч пять отверженных. Они рождаются, живут и умирают среди этих обломков, никогда не видя ни солнца, ни чистого океана. Для них Синдикат — это боги, а Империя — миф.

Они прошли под аркой, образованной двумя сцепившимися батискафами. Кен заметил, что некоторые «дома» были украшены: гирлянды из цветного стекла, черепа рыб на шестах, странные тотемы из шестеренок. Жизнь пыталась прорасти даже здесь, в царстве коррозии.

Внезапно Джина резко остановилась, подняв руку.

— Стоять, — скомандовала она шепотом.

Впереди, на перекрестке тропинок между корпусами, стояла группа людей… или того, что когда-то ими было. Их было шестеро. Они были одеты в броню, собранную из кусков металлолома, скрепленных проволокой. На лицах — маски, сваренные из дыхательных аппаратов. В руках — дубины, арматура и самодельные копья. Это были «Ржавые», о которых предупреждала Джина.

Один из них, самый крупный, с протезом вместо левой руки, сделанным из клешни погрузчика, шагнул вперед, преграждая путь.

— Проход закрыт, — его голос звучал глухо и искаженно из-под маски. — Это территория Железного Клыка. Платите дань или станете частью лома.

Кен напрягся, положив руку на рукоять ножа.

— У нас нет денег, — твердо ответил он. — Мы просто идем мимо. В Жемчужную Раковину.

— Денег нет… — главарь склонил голову набок, и его взгляд (вернее, линзы маски) уперся в Мико. — Но у вас есть… редкость. Спорианец. Мягкий. Светящийся. Шаман давно хотел такого.

Мико в ужасе пискнул и спрятался за спину Финна.

— Он не продается, — отрезала Джина, делая шаг вперед и демонстративно вытаскивая нож. — Ищите другую игрушку.

— Оружие… — протянул главарь, и в его голосе прозвучала не страх, а жадность. — Хорошее оружие. Блестящее. Мы возьмем и его.

Ржавые начали медленно, полукругом, окружать группу, постукивая дубинами по своим железным доспехам. Звук был ритмичным, пугающим. Клац-клац-клац.

— Кен, — прошептал Финн, бледнея. — Их много. И они выглядят так, будто у них нет тормозов.

— Держись ближе к стене, — скомандовал Кен. — Джина, прикрой Мико.

Ситуация накалялась. Драка казалась неизбежной. Но тут произошло нечто неожиданное. Со стороны высокого остова субмарины, нависающего над «площадью», раздался громкий, старческий голос, усиленный мегафоном:

— А ну пошли прочь, падальщики! Иначе я нафарширую ваши задницы свинцом так, что вы утонете даже в луже!

Все головы повернулись вверх. На мостике разбитой рубки стоял старик. Он был одет в форму, отдаленно напоминающую мундир старого флота Республики, но всю в заплатах. У него была густая седая борода, заплетенная в косички с гайками, а в руках он держал внушительный шестиствольный пулемет, явно снятый с боевого дроида и переделанный под ручное управление.

— Это гости Старого Барни! — гаркнул старик, наводя пулемет на банду. — Кто тронет их — будет иметь дело с «Малышкой Бетси»!

Главарь Ржавых замер. Видимо, пулемет и его хозяин были здесь известны и пользовались дурной славой.

— Старик… — прошипел он с ненавистью. — Ты лезешь не в свое дело. Клык узнает.

— Пусть Клык приходит сам! Я давно не чистил ствол! — расхохотался старик. — Пшли вон! Считаю до трех! Один…

Стволы пулемета начали раскручиваться с характерным жужжанием. Ржавые не стали ждать. Главарь сплюнул и махнул рукой. Банда быстро, как тараканы, растворилась в лабиринте металла, бросая напоследок злобные взгляды.

Старик опустил оружие и посмотрел на группу Кена.

— Эй, вы, внизу! Поднимайтесь сюда, пока эти упыри не вернулись с подкреплением! Живее!

Джина переглянулась с Кеном.

— Похоже, у нас появился ангел-хранитель, — хмыкнула она. — Или еще один сумасшедший. Но выбор невелик. Идем.

Они поспешили к ржавой лестнице, ведущей в убежище их спасителя.

Поднявшись по скрипучей, сваренной из арматуры лестнице, они оказались в убежище Старого Барни. Это было не просто жилище, а настоящая крепость, устроенная внутри носовой части древнего десантного корабля, который каким-то чудом застрял здесь почти вертикально. Внутри царил странный, но уютный хаос. Стены были увешаны картами океанского дна, схемами течений и выцветшими фотографиями экипажей давно погибших судов. Повсюду висели связки сушеной рыбы, пучки водорослей и гирлянды из старых лампочек, которые давали мягкий, теплый свет, разгоняя вечный мрак Левиафана.

В центре «гостиной» стояла печка-буржуйка, переделанная из камеры сгорания реактивного двигателя. На ней булькал закопченный чайник, распространяя аромат чего-то пряного и травяного. В углу, на почетном месте, стоял старый музыкальный автомат, из которого тихо лилась мелодия джаза, потрескивающая от помех. Мебель была собрана из пилотских кресел и ящиков из-под боеприпасов.

— Заходите, не стесняйтесь, — прокряхтел Барни, закрывая за ними тяжелый люк на засов толщиной в руку.

Он поставил свой пулемет в стойку у двери, словно это был зонтик. — Чай будете? Настоящий, из верхних садов, а не та моча, что пьют в Аквилоне.

Кен, Финн, Джина и Мико расселись вокруг печки, чувствуя, как тепло проникает в продрогшие кости. Барни разлил чай по жестяным кружкам. Он оказался неожиданно вкусным, с нотками мяты и морской соли. Старик уселся напротив них в глубокое кресло, набитое ветошью, и закурил трубку.

— Ну, рассказывайте, откуда вас принесло. Вы не похожи на местных оборванцев. Одежда чистая, лица… не испорченные ржавчиной. И с вами спорианец, — он кивнул Мико. — Редкий гость в наших краях.

Кен кратко рассказал их историю — про побег, про Нео-Коралл и про то, что они ищут путь в Жемчужную Раковину. Барни слушал, пуская кольца дыма в потолок, и качал головой.

— В Раковину, значит… — протянул он задумчиво. — Хорошее место. Светлое. Но вы шли прямиком в пасть к Ржавым. Тот путь, по которому вы брели, ведет в тупик, в «Зону Пресса». Там корабли спрессованы так плотно, что и мышь не проскочит, а Ржавые устраивают там свои капища. Если бы я вас не перехватил, ваши головы уже украшали бы их забор.

— Мы не знали, — призналась Джина. — У нас не было карты.

— Карты здесь бесполезны, — усмехнулся старик. — Левиафан живой. Кучи мусора смещаются, течения меняют проходы. Здесь нужно чутье.

Он наклонился вперед, его глаза блеснули в свете лампы.

— Проход в Жемчужную Раковину находится совсем с другой стороны, на «Вершине». Это самая высокая точка свалки, там, где лежит остов крейсера класса «Титан». Но добраться туда непросто. Нужно пройти через «Поле Игл» — зону острых обломков, и миновать патрули Синдиката, которые иногда суют сюда свой нос в поисках рабов.

— Опять идти… У меня ноги скоро отвалятся, — Финн тяжело вздохнул, обхватив кружку обеими руками.

— Поверь мне, сынок, оно того стоит, — улыбнулся Барни в бороду. — Когда вы увидите Жемчужную Раковину… вы забудете про усталость. Это не просто квартал. Это чудо. Единственное место на дне, где люди не забыли, что такое красота. Там дома выращены из живого коралла, улицы освещаются био-люминисценцией, а воздух чище, чем на поверхности. Это оазис посреди пустыни ржавчины. Там живут те, кто верит, что даже на дне можно жить достойно.

Кен слушал старика, и в его душе снова загорелась надежда. После мрака тюрьмы и ужаса свалки описание Раковины звучало как сказка.

— Вы поможете нам? — спросил он. — Вы знаете дорогу.

— Помогу, — кивнул Барни, поднимаясь. — Я давно не был в гостях у цивилизации. Да и «Малышке Бетси», — он похлопал по пулемету, — нужно проветриться. Выходим на рассвете. А пока — ешьте и спите. Здесь безопасно. Даже Ржавые боятся подходить к моему кораблю.

Он достал из ящика сухпайки и бросил их на стол.

— Еда простая, но сытная. Угощайтесь.

Рассвет в Левиафане был понятием условным. Просто тьма за иллюминаторами стала чуть менее густой, сменившись мутной серостью, просачивающейся с поверхности океана сквозь километры воды и сплетения металла. Старый Барни разбудил их армейским пинком по ящику.

— Подъем, туристы! Время не ждет. Течения меняются, и если мы замешкаемся, «Поле Игл» станет непроходимым из-за водоворотов.

Они быстро перекусили остатками пайков, проверили снаряжение и выдвинулись. Барни шел впереди, легко неся свой тяжелый пулемет на плече, словно это была простая палка. За ним следовали Джина и Кен, замыкали процессию Финн и Мико.

Путь лежал вверх, по спиральным мостикам и нагромождениям корпусов. Чем выше они поднимались, тем опаснее становилась дорога. «Поле Игл» оправдывало свое название. Это был участок свалки, где коррозия превратила металл в лес острых, как бритва, пик и лезвий. Искореженные листы обшивки торчали во все стороны, готовые распороть плоть и ткань при малейшем неосторожном движении.

— Идите след в след! — командовал Барни. — Не хватайтесь за края! Здесь металл тоньше бумаги и острее скальпеля!

Финн двигался с грацией испуганного медведя, то и дело цепляясь рюкзаком за выступы. В какой-то момент его нога соскользнула с узкой балки. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, и его рукав зацепился за рваный край трубы. Ткань с треском лопнула, и на коже выступила тонкая красная полоса.

— Осторожнее! — Кен успел схватить друга за шиворот, удерживая от падения на частокол арматуры внизу.

— Спасибо… — выдохнул Финн, бледный как полотно. — Я ненавижу это место. Когда я разбогатею, я куплю этот сектор и переплавлю его на скрепки.

Спустя два часа напряженного подъема они вышли к «Вершине». Перед ними лежал поваленный на бок корпус древнего боевого крейсера класса «Титан». Он был огромен, как гора, и служил естественной стеной, отделяющей Левиафан от остального мира.

— Шлюз там, — Барни указал на массивные ворота, врезанные прямо в борт крейсера. Перед ними была расчищенная площадка, освещенная мягким голубым светом.

Но путь к воротам преграждал патруль. Это были не Ржавые и не оборванцы. Это были бойцы Синдиката — профессиональные наемники в черной герметичной броне, вооруженные тяжелыми бластерами. Они стояли у двух грави-скутеров, видимо, устроив временный пост проверки.

— Проклятье, — сплюнул Барни. — Эти шакалы Саргона добрались и сюда. Ищут беглецов, не иначе.

— Нас? — спросил Кен.

— Скорее всего. Вас или кого-то еще. Синдикат не любит, когда крысы бегут с корабля.

Их было четверо против пятерых наемников. Но у Барни была «Малышка Бетси».

— Слушайте сюда, — прошептал старик, снимая пулемет с предохранителя. — Я отвлеку их. Устрою небольшой шум с левого фланга. Как только они повернутся ко мне — бегите к шлюзу. Там есть панель вызова. Код доступа: «Синий Прилив». Запомнили?

— А как же ты? — спросила Джина.

— Обо мне не беспокойтесь. Я знаю здесь каждую щель. Я растворюсь в металле раньше, чем они поймут, откуда стреляли. Вперед!

Барни исчез в нагромождении труб. Через минуту с левой стороны раздался оглушительный рев пулемета. Трассеры прочертили воздух, ударяя по обшивке рядом с патрулем. Наемники, застигнутые врасплох, бросились в укрытие, открывая беспорядочный ответный огонь.

— Бежим! — скомандовал Кен.

Они рванули через открытое пространство к воротам. Наемники были слишком заняты подавлением огневой точки старика, чтобы заметить четыре фигуры, бегущие с другой стороны.

Кен подлетел к панели управления. Пальцы дрожали, но он быстро ввел код: С-И-Н-И-Й-П-Р-И-Л-И-В. Панель мигнула зеленым. Раздался гудок, и массивная створка шлюза начала медленно отползать в сторону.

— Быстрее! — торопил Финн, оглядываясь.

Один из наемников заметил движение.

— Там! У ворот! — заорал он, разворачивая винтовку.

Луч плазмы ударил в металл в полуметре от головы Мико. Они влетели в шлюз, едва не сбив друг друга с ног. Кен ударил по кнопке закрытия. Внешняя дверь с лязгом захлопнулась, отсекая звуки выстрелов и крики. Наступила тишина. Они оказались в просторной декомпрессионной камере. Здесь пахло не ржавчиной, а морем и цветами.

— Барни… — выдохнул Финн. — Он выбрался?

— Он старый солдат, — сказала Джина. — Он знает, что делает.

Внутренняя дверь шлюза открылась, и они замерли в изумлении. Барни не врал. Жемчужная Раковина была чудом. Они стояли на краю террасы, с которой открывался вид на огромную подземную каверну, освещенную не электричеством, а тысячами био-люминисцентных растений и кораллов. Дома здесь не строили — их выращивали. Здания причудливых, органических форм светились мягким розовым, голубым и золотым светом. Улицы были каналами с кристально чистой водой, по которым плавали изящные лодки. Вверху, под сводом пещеры, парили стаи светящихся рыб. Это был мир гармонии и покоя, спрятанный посреди ада.

К ним уже спешила местная охрана — высокие, статные люди и гидраны в легкой белой броне. Но они не целились оружием. Они смотрели с любопытством.

— Добро пожаловать в Раковину, — произнес подошедший офицер-гидран. — Вы выглядите так, будто прошли через мясорубку.

Кен кивнул, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости.

— Да. Мы ищем убежища.

— Вы нашли его, — улыбнулся офицер. — Здесь Синдикат не имеет власти.

Кен смотрел на сияющий город, раскинувшийся внизу, и впервые за долгое время его плечи опустились, сбрасывая груз напряжения. Вокруг был свет — живой, теплый, настоящий. Рядом с ним, прислонившись к перилам террасы, стояли его друзья: измученный, но улыбающийся Финн, суровая Джина, чей взгляд смягчился при виде этого спокойствия, и Мико, чья шляпка теперь пульсировала ярким, радостным золотом, отражая красоту вокруг.

— Мы сделали это, — тихо произнес Кен. — Мы выбрались.

Он знал, что это не конец пути. Империя все еще была где-то там, наверху, а их имена были в списках смертников. Но здесь, среди коралловых башен и чистой воды, у них появился шанс не просто выжить, а начать бороться.

Глава 4. Курс на Звезды.

Жемчужная Раковина оказалась не просто кварталом, а целым миром внутри города. Здесь не было привычной сетки улиц или номеров домов. Здания, выращенные из живого, светящегося коралла, перетекали одно в другое, образуя сложные, многоуровневые террасы, соединенные хрустальными мостиками и винтовыми лестницами. Каналы с прозрачной водой служили дорогами, по которым бесшумно скользили гондолы. Воздух здесь был влажным, но свежим, пахнущим морем и какими-то сладкими цветами, растущими прямо на стенах домов.

Кен, Джина, Финн и Мико стояли на одной из центральных площадей, ошеломленные масштабом поисков.

— И что теперь? — Кен огляделся вокруг, чувствуя, как внутри нарастает беспомощность. — Мира сказала: «Там живут друзья, они помогут». Но кто именно? Здесь тысячи жителей. Мы не можем просто подходить к каждому и спрашивать: «Эй, вы случайно не друг контрабандистки с поверхности?».

Джина, которая обычно была ходячей энциклопедией Талассы, выглядела растерянной и раздраженной. Она крутила головой, пытаясь найти хоть какие-то ориентиры, соответствующие её знаниям, но тщетно.

— Я не понимаю… — пробормотала она, хмурясь. — Я знаю каждый притон в Аквилоне, каждый склад в Портовом секторе, но Раковина… Это всегда было белым пятном. Я понятия не имею, с чего начать.

Финн, который уже успел прийти в себя после перестрелки и снова обрел свой неиссякаемый оптимизм (или просто хотел пить), хлопнул в ладоши.

— Ну, раз карты не работают и имен у нас нет, нужно использовать универсальный метод поиска.

— Какой? — спросил Кен.

— Метод «пьяного языка», — подмигнул рыжий. — Люди везде одинаковые, Кен. Где собираются самые болтливые? Где узнают все сплетни? В барах и борделях! Если у Миры тут есть друзья, то это наверняка не монахи-отшельники, а кто-то из нашего теста. Кто-то, кто любит выпить и послушать истории.

Джина закатила глаза.

— Финн, это приличный район. Здесь живут ученые, художники и те, кто ушел от суеты. Здесь нет борделей на каждом углу, как в Аквилоне.

— Бар есть везде, Джина, — философски заметил Финн. — Даже в монастыре монахи гонят вино. Вон, смотрите! — он указал на здание, похожее на огромную витую ракушку, из которого доносилась тихая, мелодичная музыка и звон бокалов.

— Вывеска «Синяя Лагуна». Спорим, что если мы сядем там, закажем выпивку и начнем громко обсуждать «несправедливость Империи», кто-нибудь да клюнет?

Кен вздохнул. Идея была рискованной и примитивной, но стоять посреди площади было еще глупее.

— Ладно. Попробуем. Но никаких громких разговоров о политике, Финн. Мы просто ищем… кого-то, кто знает Миру. Может, бармен слышал о ней.

— Или бармен сдаст нас страже, — мрачно добавила Джина, но все же пошла за ними.

Они направились к «Синей Лагуне». Внутри заведение разительно отличалось от «Морского Волка» наверху. Здесь было светло, стены пульсировали мягким голубым светом, а мебель была сделана из полированного перламутра. Посетители — в основном гидраны и талассийцы в дорогих, но сдержанных одеждах — вели тихие беседы за бокалами с цветными коктейлями.

Появление четверки оборванцев в грязных комбинезонах, пахнущих канализацией, потом и гарью, вызвало мгновенную тишину. Десятки глаз уставились на них с брезгливостью и удивлением.

Кен почувствовал себя неуютно, словно пришел на светский прием в рабочей робе. Но Финн, не сбавляя хода и нацепив самую обаятельную улыбку, направился к барной стойке, за которой стоял пожилой гидран с удивительно длинными, ухоженными усами-щупальцами.

— Добрейшего вечера, уважаемый! — начал Финн, облокачиваясь на стойку (бармен тут же поморщился и протер это место тряпкой). — Мы тут… э-э… путешественники. Ищем старых знакомых одной замечательной леди с поверхности. Имя ей Мира. Может, слышали? У неё волосы как серебро, а характер как сталь.

Бармен медленно поднял на них свои черные глаза. В них не было ни узнавания, ни дружелюбия — только холодная вежливость.

— Многие приходят с поверхности, — прошелестел он. — И многие говорят имена. Но это заведение для отдыха, а не справочное бюро. Если вы не собираетесь заказывать, прошу освободить помещение. Вы пугаете гостей.

Кен понял, что план Финна трещит по швам. Здесь их никто не знал, и никто не хотел знать.

— Мы закажем, — быстро вмешался Кен, доставая последние мятые кредиты. — Четыре… чего-нибудь местного. И, пожалуйста, если вы знаете кого-то, кто ведет дела с «верхом»… нам очень нужно поговорить. Это вопрос жизни и смерти.

Бармен посмотрел на кредиты, потом на измученное лицо Кена.

— Жизнь и смерть здесь не в цене, юноша, — ответил он, наливая им четыре стакана мутной жидкости. — Здесь ценят покой. Пейте и уходите.

Они взяли стаканы и отошли в самый дальний угол, чувствуя на себе косые взгляды всего зала.

— План — дерьмо, — констатировала Джина, делая глоток. — Никто здесь с нами говорить не станет. Мы для них — уличные псы.

Вдруг Мико, который все это время сидел тихо, дернул Кена за рукав.

— Кен… — прошептал он, и его шляпка начала слабо мигать. — Тот человек… в углу. Он смотрит на нас. Но не как остальные.

Кен осторожно скосил глаза. В тени декоративного коралла, за отдельным столиком, сидел старик в плаще с капюшоном. Лица его не было видно, но он действительно не сводил взгляда с их столика. И, что странно, перед ним на столе лежал странный предмет — маленький металлический кубик, очень похожий на тот, что Кен видел в руках у Миры в баре, когда она настраивала радио.

Старик делает едва заметный жест, приглашая Кена подойти.

Кен, стараясь не делать резких движений, встал из-за стола и направился к незнакомцу. Старик не шелохнулся, продолжая вертеть в пальцах металлический кубик, но когда Кен подошел вплотную, он чуть сдвинул капюшон. Под ним оказалось лицо, изрезанное глубокими морщинами, с выцветшими, но ясными глазами. Это был человек, судя по всему, живущий под водой уже очень давно — его кожа приобрела характерный сероватый оттенок.

— Вы слишком шумные, — тихо проговорил старик, не поднимая головы. — Финн, верно? И тот гриб… Мира предупреждала меня. Она отправила зашифрованный импульс по старой частоте. Сказала: «Жди гостей». Но я не думал, что вы доберетесь так быстро.

Кен облегченно выдохнул, чувствуя, как спадает напряжение.

— Мы срезали путь. Нам помог Барни.

Старик усмехнулся, и морщины на его лице стали глубже.

— Старый безумец с пулеметом… Жив еще, курилка. Ладно. Слушайте внимательно. Здесь говорить нельзя. Видишь, бармен уже косится на нас?

Старик быстрым движением нацарапал что-то на салфетке и придвинул её Кену, накрыв ладонью.

— Это адрес. Сектор «Тихая Гавань», дом с синим шпилем у третьего канала. Приходите вечером, когда био-фонари сменят цвет на ночной фиолетовый. Там и поговорим. А сейчас — уходите. Не привлекайте внимания.

Не дожидаясь ответа, старик встал, бросил на стол монету и, сгорбившись, направился к выходу, мгновенно растворившись в потоке посетителей.

Кен забрал салфетку, спрятал её в карман и вернулся к друзьям.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Финн, который уже допил свою мутную жижу. — Он послал нас или угостил?

— Он знает Миру, — шепотом ответил Кен. — Мы идем к нему вечером. У нас есть адрес.

— Слава богам и грибнице, — выдохнула Джина. — Значит, не зря шли.

— Идемте отсюда, — скомандовал Кен. — Нам нужно убить время до вечера. Не стоит мозолить глаза бармену.

Они вышли из бара на улицу, где воздух казался особенно сладким после спертой атмосферы заведения. Поскольку торопиться было некуда, группа направилась в сторону центра Жемчужной Раковины. Чем дальше они шли, тем красивее становился квартал. Центральная площадь Раковины представляла собой огромный парк, выращенный под водой. Вместо деревьев здесь возвышались гигантские коралловые деревья, чьи ветви сплетались в живой купол. Между ними плавали стайки светящихся рыб, которые здесь заменяли птиц. В центре парка бил гейзер с кристально чистой водой, вокруг которого гуляли местные жители — семьи гидранов с детьми, пожилые люди, художники, рисующие пейзажи на голо-холстах.

Здесь царили покой и умиротворение, о которых Кен даже не подозревал. Никто не бежал, не кричал, не стрелял. Казалось, война и Империя остались в другой галактике.

— Я хочу здесь жить, — мечтательно произнес Финн, глядя на проплывающую мимо стайку неоновых медуз. — Просто сидеть на скамейке и ничего не делать.

— Сначала нам нужно выжить, — напомнил Кен, но сам поймал себя на мысли, что расслабляется. Это место убаюкивало.

Они нашли свободную скамью в тени огромного актинии-дерева и сели, наблюдая за неспешной жизнью подводного рая, ожидая, когда свет сменится на вечерний фиолетовый.

Вечером, когда био-фонари Раковины налились глубоким фиолетовым свечением, Кен и его спутники нашли нужный дом. Он выделялся даже среди причудливой архитектуры квартала: высокий, витой шпиль из темно-синего коралла, увитый светящимися лианами, напоминал башню волшебника. Дверь открылась бесшумно, стоило Кену поднести руку к сенсору.

Внутри дом оказался гораздо больше, чем выглядел снаружи. Пространство было расширено за счет уходящих вниз уровней. И это было не жилье, а лаборатория, музей и штаб в одном флаконе. Стены были заставлены стеллажами с древними скрижалями, колбами с образцами флоры и голографическими картами течений. В центре главного зала, вокруг огромного стола-проектора, собралась разношерстная группа.

Старик, которого они встретили в баре, его звали Архивариус Тим, стоял во главе стола. Рядом с ним сидели: суровая женщина-гидран с шрамом через всё лицо, высокий тетран с четырьмя руками, скрещенными на груди, и человек в форме бывшего имперского офицера, но без знаков различия.

Все они замолчали и повернули головы, когда группа Кена вошла в зал. Взгляды были тяжелыми, оценивающими. Здесь не было радушия Жемчужной Раковины, здесь пахло войной и порохом.

— Вы пришли, — кивнул Тим. — Проходите. Знакомьтесь, это Совет. Те, кто держит оборону против Синдиката уже десять лет.

— Бродяги, — фыркнула женщина-гидран, её жабры недовольно раздулись. — Мы ждали подкрепление, а Мира прислала нам детей и гриб. Тим, ты уверен, что не выжил из ума?

— Шш-спокойно, Нара, — остановил её Архивариус. — Мира сказала, что они смышленые ребята и что они смогут помочь нам. И в придачу они выбрались из Нео—Коралла и прошли Левиафан. Это чего-то да стоит.

— Стоит ровно столько, сколько стоит удача, — холодно заметил бывший офицер, сверля Кена ледяным взглядом. — Удача заканчивается. Зачем нам рисковать ради вас? Вы принесли хвост. Империя ищет вас наверху, Синдикат ищет вас внизу. Вы — ходячая мишень. Почему мы должны тратить ресурсы на ваше спасение?

Кен сделал шаг вперед, чувствуя, как внутри снова поднимается злость. Он устал бояться и оправдываться.

— Потому что мы не просим подачек, — твердо ответил он. — Мы сбежали из тюрьмы Саргона. Мы прошли через свалку. Мы знаем схемы имперских кораблей, — он кивнул на Джину и себя. — Я механик, она пилот. Финн… он умеет доставать вещи. А Мико слышит воду лучше любого сонара. Мы можем быть полезны.

Тетран разжал свои четыре руки и наклонился вперед.

— Механик… — пророкотал он. — Это интересно. У нас дефицит техников.

— Но мы не благотворительный фонд, — перебила Нара. — Хотите помощи? Хотите новые документы и корабль, чтобы убраться с планеты? Заслужите это.

Тим поднял руку, призывая к тишине.

— У нас есть проблема, которую мы не можем решить своими силами, — сказал он, глядя на Кена. — Синдикат готовит крупную операцию. Они нашли старый имперский склад оружия на дне впадины Мариус, в секторе Бездна. Если они поднимут это оружие, они сомнут нас. Они захватят Раковину.

— И что вы хотите? — спросил Финн, уже предчувствуя ответ.

— Мы хотим, чтобы вы это предотвратили, — сказал бывший офицер. — Нам нужно, чтобы кто-то проник туда, саботировал подъемные механизмы или уничтожил склад. Наши лица известны Синдикату, нас засекут на подходе. Вы — новые фигуры на доске. Вас никто не знает в лицо, кроме тюремщиков Аквилона, а они думают, что вы сгинули в трубах.

— Это самоубийство, — тихо сказала Джина.

— Это билет на свободу, — парировал Тим. — Сделайте это, и мы дадим вам все: припасы, карты, и быстрый катер до поверхности, способный обойти блокаду. Откажетесь — дверь там. Выживайте сами.

Кен посмотрел на своих друзей. В глазах Финна был страх, но и решимость. Мико кивнул, его шляпка загорелась цветом согласия. Джина лишь пожала плечами, мол, «бывало и хуже».

— Мы согласны, — ответил Кен. — Но при одном условии. Вы дадите нам снаряжение прямо сейчас. Мы не пойдем туда с голыми руками.

— А у парня есть зубы. Хорошо. Договорились. — Нара, женщина-гидран, впервые за весь разговор усмехнулась, обнажив острые зубы. — Идемте, покажу вам игрушки, — кивнул Нара, поднимаясь из-за стола. Её движения были резкими, военными, но в них чувствовалась грация хищника. — Если уж вы идете в пасть к Синдикату, лучше иметь что-то потяжелее кулаков.

Они спустились на самый нижний уровень дома, где располагался замаскированный арсенал. Это было небольшое помещение, заставленное ящиками с маркировкой Имперского Флота и самодельным оборудованием. Запах оружейной смазки здесь перебивал аромат моря.

Нара подошла к верстаку и начала выкладывать снаряжение.

— Для механика, — она бросила Кену тяжелый пояс с инструментами. — Здесь лазерный резак «Пиранья». Работает под водой, режет обшивку толщиной до пяти сантиметров. Набор электронных отмычек, дешифратор кодов старого образца. И, — она протянула ему компактный бластерный пистолет, — это на случай, если техника откажет и придется работать грубо.

Кен с уважением принял резак. Это была профессиональная вещь, куда лучше того хлама, которым он пользовался на Дельте.

— Спасибо. С этим я вскрою любой шлюз.

Джине достался голографический планшет с подробными картами течений и схемами коммуникаций сектора Бездна.

— Карты старые, но дно меняется медленно, — пояснил бывший офицер, чье имя было Корвус. — И вот еще, — он вручил ей легкую снайперскую винтовку с удлиненным стволом. — Модель «Игла». Бьет бесшумно, под водой не теряет убойную силу. Ты пилот, значит, глаза у тебя хорошие. Прикрывай их.

Финн, переминаясь с ноги на ногу, с надеждой смотрел на ящики.

— А мне? — спросил он. — Я, конечно, мастер переговоров, но с глубоководными крабами договориться сложно.

Нара хмыкнула и достала странное устройство, похожее на дробовик с широким раструбом.

— Импульсный излучатель. Стреляет сгустками сжатой воды или звуковой волной. Не убивает, но отбрасывает и глушит все живое в радиусе пяти метров. Убойная штука в замкнутом пространстве. И вот, — она кинула ему стандартный нож десантника. — Колбасу резать.

Мико, стоявший в сторонке, выглядел понурым.

— А я? — тихо спросил он. — Я могу слышать токи. Я могу помочь…

Тим положил руку на его плечо.

— Нет, малыш. Ты останешься здесь.

— Но почему?! — возмутился спорианец, его шляпка вспыхнула обиженным оранжевым цветом.

— Потому что там, куда они идут, давление раздавит тебя, как ягоду, — мягко пояснил Архивариус. — Твоя физиология не выдержит глубины Бездны без специального скафандра, а у нас нет твоего размера. К тому же… ты слишком заметен. Твой свет привлечет хищников за километр. Ты будешь нашими «глазами» здесь. Я подключу тебя к системе гидрофонов Раковины. Будешь слушать эфир и предупреждать нас, если Синдикат поднимет тревогу. Это важная работа.

Мико вздохнул, но кивнул. Он понимал, что старик прав — в бою он был обузой.

— Хорошо. Я буду слушать очень внимательно.

После распределения снаряжения они вернулись к карте. Корвус активировал проектор, и над столом возникла трехмерная модель дна.

— Вот наша цель, — он указал на глубокую расщелину, уходящую во тьму даже на карте. — Впадина Мариус. Глубина — четыре километра. Давление запредельное. Там, на уступе, находится заброшенный бункер «Омега-7». Это склад времен Войны Первого Контакта. Империя законсервировала его и забыла, но Синдикат нашел записи.

— Что внутри? — спросил Кен.

— Мы точно не знаем. Тяжелое вооружение, торпеды, может быть, даже ядерные заряды малой мощности. Если Краксус доберется до них, он сможет шантажировать весь город.

Корвус провел линию маршрута.

— Вы пойдете на «Скат-2». Это малый разведывательный батискаф. Он быстрый и незаметный. Ваша задача — подойти к бункеру со стороны «слепой зоны» сонаров, проникнуть через технический шлюз (вот здесь тебе пригодится резак, Кен) и установить заряды на опоры, поддерживающие склад над бездной.

— Мы взорвем опоры? — уточнил Финн.

— Да. Склад рухнет на дно впадины, на глубину еще пять километров. Там его раздавит давлением, и никто уже ничего не достанет.

— А если там будет охрана? — спросила Джина.

— Охрана будет, — кивнула Нара. — Синдикат уже отправил туда передовую группу бурильщиков и наемников. Вам придется действовать тихо. У вас будет всего один шанс. Если они поймут, что вы там, они заблокируют выход, и вы останетесь в «Омеге» навсегда.

План был простым и безумным одновременно. Но выбора не было.

— Выходим на рассвете, когда активность фауны минимальна, — подытожил Тим. — А сейчас — отдыхайте. Вам понадобятся силы. Мой дом в вашем распоряжении.

Ночь в доме Архивариуса прошла тревожно. Кен лежал на мягкой кушетке в гостевой комнате, глядя на потолок, по которому бегали блики от воды за окном. Он перебирал в голове детали плана, прокручивал варианты: что если резак откажет? Что если заряды не сработают? Сна не было. Он встал и тихо вышел в главный зал. Тим сидел за столом, изучая древний свиток при свете лампы. Он не обернулся, когда Кен вошел.

— Не спится? — спросил старик, переворачивая страницу.

— Слишком много мыслей, — признался Кен, подходя ближе. — Тим… я хотел спросить. Вы действительно думаете, что у нас есть шанс? Мы не солдаты. Мы просто… мусорщики и беглецы.

Архивариус снял очки и потер переносицу. Он посмотрел на Кена долгим, мудрым взглядом.

— Иногда именно мусорщики меняют историю, Кен. Потому что вы умеете находить ценность там, где другие видят хлам. Вы выжили на Дельте, вы прошли Аквилон. У вас есть то, чего нет у наемников Синдиката — вам есть ради чего жить, а не ради чего убивать.

Тим встал и подошел к окну, за которым плавали ночные рыбы.

— «Омега-7» — это старая рана на теле Талассы. Если Синдикат вскроет её, начнется война, которая уничтожит Жемчужную Раковину. Вы делаете это не только ради своего побега. Вы спасаете тысячи жизней. Помни об этом, когда будешь резать шлюз.

— Я постараюсь, — кивнул Кен.

— И еще, — старик вернулся к столу и взял тот самый металлический кубик, который вертел в баре. — Возьми это.

— Что это? — Кен принял холодный предмет.

— Универсальный ключ от старых систем. Мира передала его мне много лет назад. Если электроника бункера заблокирует вам выход или включит систему самоуничтожения раньше времени — вставь это в главный терминал. Он даст вам пару лишних минут. Но только пару.

Кен сжал кубик в кулаке.

— Спасибо, Тим.

— Иди спать, парень. Завтра вода проверит тебя на прочность.

Кен вернулся в комнату, чувствуя, как внутри укрепляется решимость. Теперь у него был не просто план, а цель. Спасти этот странный, красивый мир, который дал им убежище, и получить шанс на свободу. Завтра они спустятся в бездну. И он вернется. Обязательно вернется.

Утро в подводном доке Жемчужной Раковины началось с суеты. Техники Сопротивления в последний раз проверяли герметичность швов «Ската-2», заправляли баллоны с кислородом и тестировали бортовые системы. Батискаф выглядел потрепанным ветераном: его корпус был покрыт царапинами и пятнами от водорослей, но двигатели, судя по гулу, были в идеальном состоянии — заслуга местных механиков.

Кен забрался внутрь через верхний люк, сразу ощутив знакомый запах смазки и спертого воздуха. Внутри было тесно. Джина уже сидела в пилотском кресле, пробегая пальцами по сенсорной панели управления. Её лицо было сосредоточенным, почти каменным. Финн, пытаясь скрыть нервозность за шутками, возился с креплениями кресла стрелка в хвостовой части.

— Надеюсь, у этой консервной банки есть подушки безопасности, — проворчал он, защелкивая ремень. — Не хотелось бы превратиться в паштет при первом же ударе.

— Если будет удар на глубине четыре километра, паштет станет нашим лучшим состоянием, — сухо ответила Джина, запуская реактор. — Держись крепче, рыжий. Мы отчаливаем.

Люк задраили. Внешний свет сменился мягким красным освещением кабины. «Скат» дрогнул, отрываясь от креплений, и медленно выскользнул из шлюза в открытую воду. Первые полчаса полета прошли в тишине. Они удалялись от сияющего купола Раковины, погружаясь во все более густую тьму. Сонар ритмично пищал, рисуя на экране рельеф дна: скалы, расщелины, гигантские коралловые леса.

— Подходим к сектору Бездна, — сообщила Джина, сверившись с картой. — Глубина три тысячи метров. Давление растет. Кен, следи за показателями корпуса.

— В норме, — отозвался Кен, не отрывая взгляда от монитора бортинженера. — Обшивка держит. Но температура за бортом падает.

Внезапно сонар издал тревожный, высокий писк. На экране появились красные точки — одна, две, пять… целая россыпь.

— Контакт! — крикнула Джина. — Пассивный сонар засек движение.

— Это Синдикат? — спросил Финн, вжимаясь в кресло.

— Нет, сигнатуры слишком мелкие и хаотичные. Это мины. Магнитные мины-глубинки. Синдикат заминировал подходы к впадине. Они явно не хотят гостей.

Джина сбавила скорость почти до нуля. Перед ними, в свете прожекторов батискафа, из темноты выплыли зловещие черные шары, висящие на тросах, прикрепленных ко дну. Их было сотни. Целое поле смерти, преграждающее путь к «Омеге-7».

— Я не пройду, — покачала головой Джина. — Их слишком много. Малейшее колебание магнитного поля — и нас разнесет.

— Мы не можем повернуть назад, — сказал Кен. — Тим сказал, это единственный путь.

Он быстро застучал по клавиатуре, перенастраивая щиты батискафа.

— Я могу попробовать изменить полярность нашей обшивки. Сделаю нас «невидимыми» для их магнитных сенсоров. Но это будет работать только на малых оборотах и сожрет уйму энергии. У нас будет минут десять, не больше.

— Десять минут на проход минного поля длиной в километр? — Джина усмехнулась, но в её глазах загорелся азарт. — Люблю невыполнимые задачи. Давай, Кен. Включай свою магию.

Кен активировал перенастройку. Гудение реактора изменило тональность, свет в кабине мигнул.

— Полярность изменена. Вперед, Джина. Плавно.

Батискаф медленно двинулся вперед, лавируя между смертоносными сферами. Это был танец со смертью. Мины проплывали в метре от иллюминаторов, их датчики зловеще мигали красным, но не активировались. Джина вела «Скат» с ювелирной точностью, используя маневровые двигатели короткими импульсами. Пот катился по её лицу градом.

— Пять минут прошло! — отсчитывал Кен. — Энергия на сорока процентах.

— Вижу выход, — сквозь зубы процедила пилот. — Еще двести метров.

В этот момент течение, идущее из глубины впадины, ударило в борт батискафа. «Скат» качнуло, и он опасно накренился в сторону ближайшей мины.

— Джина! — заорал Финн.

Она рванула штурвал на себя, компенсируя снос. Корпус батискафа прошел в миллиметрах от шипастой сферы.

— Пронесло… — выдохнула она. — Выходим из зоны поражения.

Как только последняя мина осталась позади, Кен отключил маскировку. Реактор взвыл, восстанавливая нормальный режим работы.

— Мы живы, — констатировал Финн, отлепляясь от спинки кресла. — Но я поседел еще больше.

— Не расслабляйтесь, — оборвала его Джина. — Мы над целью. Впадина Мариус.

Она направила нос батискафа вниз. Луч прожекторов уперся в дно гигантского каньона. Там, на широком скальном уступе, лежала их цель — бункер «Омега-7». Это было массивное сооружение из бетона и стали, наполовину вросшее в породу. Огромные гермоворота были закрыты, но вокруг кипела работа.

— Черт… — прошептал Кен. — Мы опоздали. Они уже там.

Вокруг бункера висели три тяжелых грузовых субмарины Синдиката и с десяток мелких боевых батискафов, патрулирующих периметр. На обшивке склада копошились фигуры водолазов в экзоскелетах — они устанавливали буровые установки прямо на ворота.

— Они пытаются вскрыть основной шлюз, — оценила обстановку Джина. — Грубо, но эффективно. Через час они будут внутри.

— У нас нет часа, — сказал Кен. — Нам нужно проникнуть внутрь раньше их. Тим говорил про технический вход с обратной стороны, в вентиляционной шахте.

— Но как мы проскочим мимо патрулей? — спросил Финн. — У них сонары, сканеры… нас засекут, как только мы выйдем из тени скал.

Кен посмотрел на схему бункера, которую дал ему Корвус.

— Есть идея. Течение. Впадина работает как труба. Здесь сильное низовое течение. Если мы заглушим двигатели и «упадем» вниз по течению, прижавшись к скале, их сонары могут принять нас за обломок породы или крупную рыбу.

— «Тихий ход»? — Джина кивнула. — Рискованно. Без тяги мы будем неуправляемыми кирпичами. Но попробовать можно. Гашу реактор. Переходим на аккумуляторы. Всем молчать. Даже не дышать громко.

Свет в кабине погас, остались только тусклые аварийные диоды. Гул двигателей стих. Наступила давящая тишина, в которой был слышен только скрип корпуса под чудовищным давлением воды. «Скат» начал падение. Джина едва касалась рулей, корректируя курс. Они скользили вдоль отвесной стены каньона, сливаясь с темнотой. Мимо проплыл патрульный батискаф Синдиката. Его прожектор скользнул по скале в метре над ними, но не зацепил «Ската».

— …проверка сектора 4… чисто… — протрещал перехваченный радиосигнал.

Они опускались все ниже, пока не оказались на уровне задней стены бункера, в «мертвой зоне» для патрулей. Джина плавно, используя инерцию, завела батискаф в узкую расщелину между скалой и стеной склада.

— Мы на месте, — шепнула она. — Технический люк прямо перед нами. Кен, твой выход.

— Я пойду, — Кен начал надевать шлем глубоководного скафандра, который ему выдали в Раковине. — Финн, ты со мной. Мне понадобится помощь с зарядами. Джина, ты остаешься на борту. Следи за эфиром и держи двигатели теплыми. Если нас раскроют — уходи.

— Я никуда без вас не уйду, — жестко ответила она. — У вас двадцать минут на установку зарядов. Потом бурим отсюда.

Шлюзовая камера батискафа заполнилась водой. Кен и Финн, похожие на неуклюжих крабов в своих тяжелых скафандрах, выбрались наружу. Давление здесь было таким, что скафандр скрипел, но держал. Движения были медленными, как во сне.

Они подплыли к техническому люку. Он зарос кораллами и ракушками. Кен достал лазерный резак «Пиранья». Ярко-синий луч врезался в металл, вскипятив воду вокруг. Пузырьки пара устремились вверх.

— Быстрее, Кен, — голос Финна в шлемофоне дрожал. — Я вижу отблески прожекторов за углом. Они патрулируют по кругу.

Металл поддался. Кен вырезал замок и, уперевшись ногами в стену, с натугой повернул штурвал ручного открытия. Люк со скрежетом, который показался им громом в тишине океана, открылся. Они нырнули внутрь темного коридора. Это был шлюз для сброса отработанной воды. Внутри было сухо (система откачки работала на аварийных батареях бункера). Кен снял шлем. Воздух был затхлым, древним, но пригодным для дыхания.

— Мы внутри, — сообщил он по связи Джине. — Двигаемся к опорным колоннам.

Коридоры «Омеги-7» были похожи на склеп. Пыль, паутина, мигающие лампы дежурного освещения. Они бежали по решетчатым настилам, ориентируясь по карте на планшете.

— Вот он, центральный зал, — Кен остановился перед дверью с надписью «Сектор поддержки конструкции». За дверью открылся вид на гигантские гидравлические опоры, уходящие в дно. Именно они удерживали склад от падения в бездну.

— Ставим заряды сюда, сюда и сюда, — указал Кен. — Синхронизируем таймеры на 15 минут. Этого хватит, чтобы вернуться на «Скат».

Они начали работу. Финн крепил магнитные мины, Кен настраивал детонаторы. Все шло гладко. Слишком гладко. Внезапно дверь, через которую они вошли, заблокировалась. Раздался вой сирены, и коридор залило красным светом.

— Внимание! Обнаружено несанкционированное проникновение! Протокол защиты активирован! — металлический голос ИИ бункера разнесся эхом.

— Нас засекли! — заорал Финн. — Это не Синдикат, это система безопасности бункера!

— Джина! — крикнул Кен в коммуникатор. — Нас заблокировали! ИИ перекрыл выходы!

— Синдикат тоже услышал сирену! — голос Джины был полон паники. — Они идут к вам! Они режут главный вход! У вас пять минут до того, как здесь будет армия!

Кен посмотрел на последнюю неустановленную мину в руках Финна. Путь назад был отрезан. Впереди — армия наемников.

— Кен, смотри! — Финн указал на терминал управления опорами. — Там есть слот! Тот кубик!

Кен вспомнил про подарок Архивариуса. Универсальный ключ. Он подбежал к терминалу и с силой вогнал металлический кубик в разъем. Сирена на секунду затихла. Экран мигнул и сменил цвет с красного на зеленый.

— Доступ подтвержден. Протокол «Тень» активирован. Блокировка снята.

Дверь открылась.

— Бежим! — Кен схватил Финна за шиворот. — Заряды активированы! 10 минут до взрыва!

Они рванули обратно к шлюзу, слыша, как где-то наверху, у главного входа, уже гремят взрывы — Синдикат прорывался внутрь, не зная, что идет в ловушку, которая вот-вот схлопнется.

Коридор, еще минуту назад казавшийся мертвым склепом, превратился в поле боя. Сверху, со стороны главного входа, доносились звуки перестрелки, крики и лязг металла — бойцы Синдиката прорвали оборону автоматических турелей бункера и теперь наводняли верхние ярусы, не подозревая, что пол под их ногами скоро превратится в пыль.

— Быстрее, Финн! Шевели ногами! — орал Кен, перепрыгивая через упавшую балку.

Они неслись по решетчатому настилу, звук их шагов эхом отражался от стен. Таймер на запястье Кена безжалостно отсчитывал секунды: 09:42… 09:41…

— Кен, стой! — вдруг резко затормозил Финн, вскидывая свой импульсный излучатель.

Впереди, в конце длинного перехода, ведущего к шлюзу, мелькнули тени. Дверь технического отсека с грохотом вылетела наружу, и в коридор ворвались трое. Это были не люди и не гидраны. Это были кибер-акулы — элитные штурмовики Синдиката, чьи тела были настолько модифицированы имплантами, что от живой плоти там мало что осталось. Их глаза горели красным, а вместо рук были вмонтированы плазменные резаки и гарпуны. Они заметили беглецов мгновенно.

— Цели обнаружены. Ликвидировать, — механический голос, лишенный эмоций, проскрежетал из динамиков.

— Назад! — Кен толкнул Финна за выступ стены, и в ту же секунду воздух прошили лучи плазмы, оставив дымящиеся борозды на металле там, где только что были их головы.

— Они отрезали нас от шлюза! — запаниковал Финн, прижимаясь к полу. — Мы в ловушке! А до взрыва осталось девять минут!

— Импульсник! — скомандовал Кен, доставая свой пистолет. — Финн, у тебя есть эта пушка! Она бьет по площади! Стреляй, когда я скажу!

Кен высунулся из укрытия и сделал два быстрых выстрела. Заряды бластера ударили в нагрудную пластину переднего киборга, но лишь оставили черные подпалины на броне. Штурмовик даже не замедлился, продолжая наступать тяжелым, неотвратимым шагом.

— Броня слишком толстая! — крикнул Кен. — Финн, давай!

Рыжий выскочил из-за угла, вскинул тяжелый раструб излучателя и нажал на спуск. ВУММ! Коридор сотрясла мощная звуковая волна. Воздух сжался, ударив по ушам так, что Кен на секунду оглох. Эффект был сокрушительным. В узком замкнутом пространстве звуковой удар сработал как таран. Киборгов швырнуло назад, как тряпичных кукол. Один из них врезался в стену с такой силой, что его импланты заискрили, и он сполз на пол, дергаясь в конвульсиях. Двое других упали, пытаясь подняться, но их системы ориентации были сбиты.

— Бежим, пока они не очухались! — Кен рванул вперед, перепрыгивая через тело поверженного врага.

Финн не отставал. Они пронеслись мимо дезориентированных штурмовиков, которые беспорядочно палили в потолок.

— Шлюз! — Кен ударил по кнопке открытия.

Дверь подалась неохотно. Они ввалились внутрь, задраили люк и начали судорожно натягивать шлемы скафандров.

— Джина! Мы выходим! — прохрипел Кен в микрофон. — Готовься забирать нас! У нас хвост!

— Жду вас! — отозвалась Джина. — Но у нас проблема. «Скат» засекли. Сюда идут два боевых дрона.

Вода хлынула в камеру шлюза, заполняя пространство. Как только давление выровнялось, внешний люк открылся в океанскую тьму. Они выплыли наружу. «Скат-2» висел в нескольких метрах, его прожекторы нервно шарили по сторонам. Но путь к нему был перекрыт. Из мрака вынырнули две хищные тени — автоматические боевые дроны Синдиката, похожие на механических скатов. Их турели разворачивались в сторону беззащитных фигурок водолазов.

— Кен, сзади! — крикнул Финн.

Один из дронов выпустил торпеду. Она прошла мимо, ударившись в скалу, но взрывная волна отбросила Кена в сторону, закрутив его в воде. Он потерял ориентацию. Резак выскользнул из рук и медленно пошел ко дну. Второй дрон заходил на атаку, целясь в батискаф.

— Я их отвлеку! — голос Джины в наушниках был спокойным и холодным.

«Скат» резко дернулся вперед, включив прожекторы на полную мощность, ослепляя дрона. Батискаф ударил металлического хищника корпусом, сминая его обшивку. Это был таран. Дрон заискрил и начал тонуть. Но второй дрон уже развернулся и открыл огонь по «Скату». Обшивка батискафа затрещала под ударами игл.

— Джина! — заорал Кен, пытаясь выровнять свое положение в воде. — Открывай шлюз! Мы плывем!

Финн подхватил Кена под руку, помогая ему стабилизироваться. Они работали ластами изо всех сил, стремясь к спасительному люку «Ската». Вокруг кипела вода от выстрелов и маневров. Вдруг поврежденный дрон, который они считали уничтоженным, ожил. Его единственный красный глаз сфокусировался на Кене. Турель начала поворот. У Кена не было оружия. Резак утонул, пистолет под водой был бесполезен на такой дистанции. Но тут произошло нечто странное. Из темноты, со стороны скал, вылетел гарпун. Он пробил корпус дрона насквозь, пригвоздив его к стене бункера. Следом появилась фигура в массивном водолазном костюме старого образца — это был один из бойцов Сопротивления, прикрывавший их отход, о котором они не знали.

— Уходите! — раздался незнакомый голос на общей частоте. — Мы задержим их! Взрыв через две минуты!

Кен и Финн влетели в шлюз батискафа. Вода откачалась с мучительной медлительностью. Они сорвали шлемы и ворвались в рубку.

— Уходим! — Кен упал в кресло бортинженера. — Полный ход!

Джина, у которой по лбу текла кровь от удара о панель при таране, рванула рычаги управления. «Скат» взвыл двигателями и свечой пошел вверх, прочь от дна ущелья.

Позади них, во впадине Мариус, разверзся ад. Таймер достиг нуля. Заряды, установленные на опорах, сдетонировали синхронно. Сначала была вспышка, осветившая тьму океана на километры вокруг. Затем пришел звук — низкий, утробный гул, от которого задрожал корпус убегающего батискафа.

Бункер «Омега-7», лишенный опоры, накренился. Миллионы тонн бетона и стали, вместе с прорвавшимися внутрь войсками Синдиката, медленно, величественно и страшно начали падать в бездонную пропасть. Ударная волна от обрушения подняла тучи ила и камней, накрывая район катастрофы мутным саваном. «Скат» тряхнуло так, что Кен чуть не вылетел из кресла.

— Держитесь! — кричала Джина, борясь с управлением. — Нас догоняет ударная волна!

Батискаф швыряло из стороны в сторону, как щепку в шторм. Обшивка стонала, датчики давления зашкаливали. Но они поднимались. Все выше и выше, прочь от смерти. Через десять минут тряска утихла. Они вышли на спокойную глубину. В кабине повисла тишина, нарушаемая только писком приборов и тяжелым дыханием экипажа.

— Мы… мы сделали это? — спросил Финн, все еще сжимая в руках бесполезный теперь импульсник.

Кен посмотрел на монитор заднего обзора. Там, внизу, оседала гигантская грибовидная туча пыли. Склад с оружием был уничтожен. Синдикат потерял свою козырную карту.

— Сделали, — выдохнул Кен. — Мы живы.

Возвращение в Жемчужную Раковину было триумфальным, хоть и тайным. Их встретили в шлюзе Архивариус Тим, Нара и Корвус. Мико бросился к ним, обнимая (или скорее, прилипая к ногам Кена).

— Вы вернулись! Я слышал взрыв… вода дрожала так сильно!

— Вы выполнили свою часть сделки, — кивнула Нара, глядя на измотанных героев с нескрываемым уважением. — Синдикат в ярости. Они потеряли лучшие отряды и склад. Теперь они будут зализывать раны месяцами. Раковина в безопасности.

— А мы? — прямо спросил Кен, глядя в глаза Тиму. — Вы обещали нам корабль.

Архивариус улыбнулся.

— Я держу слово, Кен. У нас есть корабль. Он старый, но надежный. «Морской Бродяга». Он стоит в секретном доке в секторе Левиафан, замаскированный под кучу мусора. Мы его восстановили. Двигатели, системы жизнеобеспечения — всё готово. Он способен выйти на орбиту и совершить прыжок.

Корвус протянул Кену чип с кодами доступа.

— Это коды прорыва блокады. Они поддельные, но Имперские сканеры примут их за дипломатический корвет. У вас будет окно в пять минут, пока они не поймут, что их дурачат. За это время вы должны уйти в гипер.

— Когда мы можем вылетать? — спросила Джина.

— Прямо сейчас, — ответил Тим. — Пока Синдикат в хаосе, а Империя следит за взрывом на дне, думая, что это тектоническая активность. Это ваш шанс.

Кен посмотрел на своих друзей. На Джину, которая нашла новую цель. На Финна, который перестал быть просто посудомойщиком и стал бойцом. На Мико, который нашел смелость.

— Мы готовы, — сказал он.

В главном зале дома Архивариуса царила торжественная, почти священная тишина, нарушаемая лишь мерным гудением систем жизнеобеспечения. Свет био-ламп был приглушен до мягкого сумеречного сияния, создавая атмосферу таинства. Эйфория после успешной миссии, когда они вернулись героями, улеглась, уступив место деловой собранности и легкому налету грусти. Они уходили. Жемчужная Раковина, ставшая им домом на эти короткие, но насыщенные дни, оставалась здесь, на дне, а их ждала неизвестность.

Пришло время платить по счетам и прощаться. Тим подошел к Кену. Старик выглядел уставшим — бессонные ночи планирования давали о себе знать, — но его глаза светились гордостью. Он держал в руках небольшой сверток, бережно обернутый в непромокаемую промасленную ткань.

— Вы сделали больше, чем мы просили, — произнес Архивариус, и его голос, обычно сухой и скрипучий, как старый пергамент, сейчас звучал тепло и глубоко. — Вы не просто взорвали склад. Вы дали нам время. А время на войне — самый ценный ресурс, дороже любого титана. Синдикат теперь будет занят тушением пожаров в своих рядах, а не охотой на нас.

Он протянул сверток Кену.

— Возьми. Это не золото и не оружие, но там, куда вы идете, это может спасти жизнь. Это навигационные карты «слепых зон» Внешнего Кольца. Маршруты контрабандистов, забытые аванпосты, гравитационные карманы, где Империя слепа, а пираты глухи. Они помогут вам затеряться в космосе, когда вы покинете эту систему.

Кен принял подарок, чувствуя тяжесть ответственности. Сверток был увесистым.

— И… там есть еще кое-что, — добавил Тим, понизив голос. — Старая книга. Не такая ценная, как та, что ты читаешь, но в ней собраны легенды Талассы и звездные мифы первых колонистов. Иногда в сказках больше правды, чем в сводках новостей. Пусть она напоминает тебе, что даже на самом темном дне есть свет.

Кен сжал руку старика. Кожа Тима была холодной и сухой, как бумага.

— Спасибо, Тим. За всё. Мы не забудем Раковину. И то, что вы для нас сделали.

— А Раковина не забудет вас, — Нара, суровая воительница-гидран, шагнула вперед. Она положила свою перепончатую руку на плечо Джине. Этот жест, для обычно сдержанной и агрессивной Нары, был высшей степенью признания. — Ты хороший пилот, девочка. И хороший боец. Я видела записи с камер батискафа. То, как ты держала строй… Если космос станет тебе тесен, или если там, наверху, станет слишком жарко, знай: здесь для тебя всегда найдется место в строю. Мы ценим таких, как ты.

Джина, которая всегда прятала эмоции за маской цинизма, коротко кивнула, но Кен заметил, как дрогнули уголки её губ. В её глазах блеснула непрошеная влага благодарности.

— Я запомню, Нара. Это… много значит. Но небо зовет. Я рождена летать, а не плавать.

Корвус, бывший имперский офицер, подошел к Финну. Он держал в руках тяжелый герметичный контейнер с припасами.

— Еда, вода, медикаменты, — перечислил он по-военному четко. — Хватит на две недели автономного полета при экономном расходе. Концентраты, стимуляторы, фильтры. И еще… — его строгое лицо вдруг дрогнуло в улыбке, и он подмигнул, сунув Финну в руку плоскую металлическую фляжку с гравировкой морского змея. — Немного местного рома из водорослей. Выдержка десять лет. Чтобы отпраздновать выход на орбиту или помянуть врагов. Только не пей за штурвалом, парень.

Финн расплылся в широчайшей улыбке, мгновенно пряча фляжку во внутренний карман куртки, словно величайшее сокровище.

— Обижаете, командир! Ни капли мимо! Только в качестве лекарства от космической болезни и депрессии! Спасибо! Вы настоящий человек!

Кен оглядел свою команду. Грязные, уставшие, но живые и свободные.

— Пора, — сказал он твердо.

Они покинули дом с синим шпилем, в последний раз взглянув на уютные залы лаборатории. Снаружи их ждал не пеший марш по опасным туннелям, а комфорт. Сопротивление предоставило им скоростной подводный глайдер — небольшую открытую платформу с мощным двигателем, способную быстро доставить их в сектор Левиафан через сеть секретных, безопасных туннелей, о которых не знал ни Синдикат, ни Империя.

Путь занял меньше часа, но показался мгновением. Знакомые пейзажи кладбища кораблей пронеслись мимо размытыми тенями в свете прожекторов глайдера. Ржавые остовы субмарин, нависающие скалы, мутная вода, полная взвеси — все это теперь казалось не пугающим лабиринтом смерти, а почти родным местом. Здесь они боролись за жизнь, здесь нашли Барни, здесь стали командой. Кен смотрел на проплывающие мимо громады мертвого металла и думал о том, сколько историй они хранят. Может быть, когда-нибудь он вернется сюда не как беглец, а как исследователь.

Глайдер начал замедлять ход. Они приближались к огромной подводной стене, скрытой за плотной завесой пузырьков воздуха, поднимающихся из геотермального источника на дне. Это был идеальный естественный камуфляж, создающий помехи для любых сонаров.

— Приехали, — сказал сопровождающий их боец Сопротивления, глуша двигатель. — Дальше пешком. Корабль в третьем доке. Удачи вам, бродяги.

Они спрыгнули на каменный уступ и вошли в пещеру. Внутри было сухо — мощные промышленные насосы непрерывно откачивали воду, создавая огромный воздушный карман, служивший тайной верфью. Воздух здесь был прохладным и пах озоном и сваркой.

И там, в центре огромного зала, подвешенный на магнитных захватах и освещенный десятком прожекторов, стоял он. Их билет в новую жизнь.

«Морской Бродяга».

Корабль выглядел… своеобразно. Это был настоящий Франкенштейн звездных трасс. Его корпус был собран из частей имперского десантного бота (угловатая, хищная кабина) и гражданского грузового челнока (пузатый трюм), усиленный толстыми пластинами брони, снятыми с глубоководных субмарин. Он был некрасивым, асимметричным, покрытым грубыми шрамами сварки и пятнами разноцветной грунтовки — где-то серой, где-то зеленой. Но в его грубых очертаниях чувствовалась скрытая мощь и надежность. Двигатели были непропорционально большими для такого корпуса — четыре маршевых дюзы, явно расточенных для форсажа, — а на носу, под кабиной пилота, хищно скалилась спаренная лазерная турель, выглядевшая вполне рабочей.

— Ну и уродец, — с восхищением присвистнул Финн, запрокинув голову. — Выглядит так, будто его жевал кракен, подавился, а потом выплюнул обратно. Мне нравится! У этого корабля есть характер.

— Внешность обманчива, — Джина подошла к кораблю, провела рукой по холодной обшивке, проверяя стыки. Её движения были профессиональными и нежными. — Это композитная броня высшего класса. Выдержит давление глубины в десять километров и прямое попадание легкой ракеты. А эти дюзы… — она посмотрела на сопла двигателей с уважением.

— Если они работают так же, как выглядят, мы обгоним даже имперские перехватчики на короткой дистанции. Это не просто корыто, это гоночный болид в броне танка.

Они поднялись по аппарели внутрь. Интерьер был спартанским, но функциональным, без излишеств. Тесная рубка управления на четыре места, где все приборы были аналоговыми и надежными, крошечный жилой отсек с четырьмя койками, небольшой камбуз и грузовой трюм (сейчас пустой, но готовый принять груз).

Кен первым делом, не тратя времени на осмотр кают, бросился в святая святых — машинное отделение. Здесь пахло горячим металлом и энергией. Реактор занимал почти половину отсека, гудя низким, ровным басом. Кен открыл панель диагностики, подключил свой планшет, и его пальцы забегали по клавишам, проверяя потоки энергии.

— Показатели в норме, — пробормотал он, чувствуя, как по телу разливается удовлетворение механика. — Топливные ячейки заряжены на 100%. Система охлаждения стабильна, контуры герметичны. Тим не соврал, они перебрали его до винтика. Это не корабль, это зверь. Реактор работает как часы. Мы сможем выжать из него максимум.

Джина заняла пилотское кресло в рубке. Оно скрипнуло под ней, словно приветствуя старого друга. Её руки легли на штурвал, привычно проверяя ход рычагов и отклик педалей. Перед ней ожили мониторы, заливая рубку зеленоватым светом данных.

— Системы навигации онлайн, — доложила она, её голос стал жестким и собранным. — Гироскопы откалиброваны. Коды доступа, которые дал Корвус, загружены в транспондер. Финн, займи место стрелка в верхней турели. Люк прямо над тобой. Проверь наводку, но не стреляй, пока я не скажу. Энергию бережем.

— Есть, капитан! — Финн, дурачась, отдал честь и полез по лестнице в «гнездо» стрелка. — Надеюсь, эта пушка не развалится от отдачи!

Мико устроился в кресле оператора сенсоров. Оно было ему велико, но он подложил под себя рюкзак. Его пальцы-присоски ловко бегали по сенсорным панелям.

— Я на сканерах и связи, — пропищал он. — Эфир чист. Вижу активность патрулей на орбите, но здесь, внизу, тишина.

— Кен, — позвала Джина по интеркому. — Ты как там?

— Я на месте бортинженера, — отозвался Кен, садясь в кресло справа от пилота. Перед ним были экраны распределения энергии щитов и двигателей. — Щиты на 50%, чтобы не перегреть генератор на старте. Как только выйдем из воды — врублю на полную.

Все заняли свои места. В рубке повисла напряженная, звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом приборов и стуком сердец. Это был момент истины.

— «Морской Бродяга» готов к старту, — произнесла Джина в микрофон, и её голос эхом разнесся по кораблю. — Герметизация шлюзов завершена. Давление в норме. Запускаю обратный отсчет.

Кен посмотрел на главный экран внешнего обзора. Там, за стенами пещеры, за слоем воды и камня, лежал враждебный мир. Километры воды давили сверху. Имперский флот ждал на орбите. Шансы были малы. Но страха не было. Было лишь холодное, расчетливое предвкушение свободы и ярость, которая теперь стала его топливом.

Он положил руку на рычаг управления щитами.

— Давай, Джина, — сказал он тихо, но твердо. — Вытащи нас отсюда. Покажи им, на что мы способны.

Джина глубоко вдохнула и толкнула рычаг тяги вперед.

— Держитесь! Старт!

Магнитные захваты отпустили «Морского Бродягу» с лязгом, похожим на выстрел. Корабль на мгновение завис в воздухе дока, удерживаемый антигравитационной подушкой, а затем, повинуясь воле пилота, рванулся вперед. Джина направила нос судна прямо в водяную стену, скрывающую выход. Реактор взревел и корабль устремился к водному шлюзу, навстречу неизвестности.

— Приготовиться к удару! Входим в среду!

БА-БАХ! Столкновение с водой на полной скорости было похоже на удар о бетонную стену. Весь корпус «Бродяги» содрогнулся, металл жалобно застонал, и Кену показалось, что их сейчас раздавит в лепешку. Но композитная броня выдержала. Инерция погасла, сменившись тяжелым, вязким сопротивлением. Вода заполнила обзорные экраны сплошной мутной пеленой, в которой метались пузыри от работающих двигателей.

— Стабилизация! — крикнула Джина, борясь со штурвалом. — Переходим на гидрорежим!

Дюзы двигателей изменили геометрию, и корабль, превратившись в скоростную субмарину, начал стремительный подъем. Они шли вертикально вверх, пронзая толщу океана, как игла. Мимо проносились размытые силуэты скал, стаи перепуганных рыб и огни далеких подводных станций.

— Давление падает! — докладывал Кен, следя за приборами. — 3000 метров… 2000… Скорость подъема максимальная!

Обшивка греется от трения!

— Держи щиты! — отозвалась Джина. — Нам нужно вылететь из воды на скорости, чтобы сразу набрать высоту. Если мы всплывем как пробка, нас расстреляют береговые батареи!

На глубине пятисот метров сонар Мико взвыл.

— Контакт! Сверху! Три цели! Это патрульные катера Синдиката! Они сбрасывают глубинные бомбы!

На экране вспыхнули красные метки, падающие им навстречу.

— Вижу! — Джина резко заложила штурвал вправо.

Корабль вильнул, и через секунду слева по борту, там, где они только что были, вода вскипела от мощного взрыва. Ударная волна ударила в бок «Бродяги», швырнув их на стену рубки. Свет мигнул и сменился аварийным красным.

— Щиты упали до 70%! — крикнул Кен, перебрасывая энергию с жилого отсека на компенсаторы. — Еще одно такое попадание, и мы останемся здесь навсегда!

— Финн! — заорала Джина. — Турель работает под водой?

— Сейчас узнаем! — голос Финна из динамиков был полон истерического веселья. — Эй, рыбки! Кушать подано!

Верхняя лазерная турель развернулась. Финн нажал на гашетку. В воде лазерные лучи теряли дальность и мощность, превращаясь в короткие вспышки перегретого пара, но этого хватило. Один из лучей задел топливный бак ближайшего катера Синдиката. Раздался глухой хлопок, и вражеское судно превратилось в огненный шар, тут же погасший в воде, оставив после себя облако обломков.

— Один готов! — завопил Финн.

— Держитесь! — Джина вдавила рычаг тяги до упора. — Поверхность через десять секунд!

Вода вокруг посветлела. Темно-синий цвет сменился лазурным, а затем ярко-белым.

Корабль вылетел из океана, как пробка из бутылки шампанского, подняв фонтан брызг высотой в сотню метров. Гравитация ударила по телу перегрузкой. Вода мгновенно стекла с обзорного стекла, и перед ними открылось бескрайнее голубое небо Талассы и яркое солнце.

— Мы в воздухе! — Джина переключила двигатели в атмосферный режим. «Бродяга» взревел, набирая высоту с невероятной скоростью. — Курс на орбиту!

Но передышка была короткой.

— Внимание! Неопознанный борт! — раздался в эфире ледяной голос диспетчера. — Вы нарушаете карантинную зону. Немедленно снизьте скорость и ложитесь в дрейф для досмотра. В противном случае мы открываем огонь.

— Ага, разбежались, — пробормотал Кен. — Джина, передавай коды!

— Передаю! — пальцы пилота бегали по клавиатуре. — Код «Сигма-9», дипломатический курьер.

Наступила томительная пауза. Несколько секунд тишины, которые казались вечностью.

— Код принят… — голос диспетчера звучал неуверенно. — Подождите… Ваша сигнатура не соответствует классу судна. Повторите идентификацию. Высылаю звено перехватчиков для визуального подтверждения.

— Раскрыли! — выругался Кен. — Корвус предупреждал, что это ненадолго!

— Вижу их! — крикнул Мико. — Звено СИД-истребителей! Шесть машин! Заходят с хвоста!

Небо вокруг «Бродяги» расчертили зеленые росчерки лазерного огня. Щиты вспыхнули, поглощая попадания. Корабль трясло.

— Щиты 60%! — доложил Кен. — Они пытаются выбить нам двигатели!

— Финн, не спать! — крикнула Джина, бросая корабль в безумный штопор, чтобы сбить прицел имперцам. — Сбрось их с хвоста!

— Стараюсь! Они слишком юркие!

Турель Финна плевалась красными лучами. «Бродяга» вертелся в воздухе, как волчок. Небо и океан менялись местами в иллюминаторах с головокружительной быстротой. Один из истребителей, слишком увлекшись погоней, подошел слишком близко. Финн поймал его в прицел и дал длинную очередь. Лазеры прошили левое крыло имперца. Истребитель задымился, потерял управление и штопором ушел вниз, к воде.

— Есть! Минус один! — крикнул Финн. — Кто следующий?!

Но оставшиеся пять истребителей перестроились и атаковали слаженно. Залп пяти орудий ударил в корму «Бродяги». Кен увидел, как индикатор щитов мигнул красным.

— Щит кормы пробит! Повреждение обшивки! Утечка хладагента!

— Джина, выводи нас в стратосферу! — крикнул Кен, пытаясь перенаправить энергию с носовых щитов назад. — Там они станут менее маневренными!

— Я пытаюсь! — Джина тянула штурвал на себя, вжимая экипаж в кресла перегрузкой 4G. — Двигатели греются! Кен, дай мне больше мощности!

— Забираю с жизнеобеспечения! Дышите глубже, воздуха не будет!

Корабль рвался вверх, пробивая облака. Небо темнело, превращаясь из голубого в фиолетовое, а затем в черное, усыпанное звездами. Они выходили в космос. Но там их ждал главный враг.

Прямо по курсу, перекрывая звезды своим гигантским корпусом, висел Имперский крейсер класса «Дредноут». Он был огромен и страшен. Его турболазерные батареи начали медленно разворачиваться в сторону крошечного беглеца.

— Неопознанное судно, — голос с крейсера был спокоен, как приговор. — Прекратить сопротивление. Сдавайтесь, и мы сохраним вам жизнь.

— Блять… — прошептал Кен.

— Никогда, — ответила Джина, не в микрофон, а себе. — Кен, расчет прыжка! Быстро!

— Компьютер считает! Еще 30 секунд!

— У нас нет тридцати секунд! — Джина маневрировала, уходя от выстрелов истребителей, которые преследовали их даже здесь.

Вдруг от Разрушителя отделился зеленый луч — захватный луч. Он ударил в корпус «Бродяги», и корабль содрогнулся, словно наткнулся на невидимую стену. Скорость начала падать.

— Нас поймали! — в ужасе закричал Мико. — Мы останавливаемся!

— Тяга на полную! — Кен врубил форсаж, но захватный луч был сильнее. Корабль медленно, но верно тянуло в открытый ангар гиганта.

— Мы не вырвемся на двигателях! — поняла Джина. — Нужно сбить фокусировку луча!

— Как?! — отозвался Финн. — Моя пушка не пробьет их щиты!

Кен посмотрел на панель управления реактором. У них был только один шанс. Безумный, опасный, но шанс.

— Сброс ядра! — крикнул он.

— Что?! — Джина обернулась. — Мы останемся без энергии!

— Нет! Не основного реактора! Сброс отработанных топливных стержней! Прямо в луч! Если они взорвутся от перегрузки внутри захватного поля, это создаст помехи!

— Делай!

Кен набрал команду аварийного сброса. Люк в днище открылся, и два раскаленных цилиндра с отработанным топливом вылетели в космос, прямо навстречу зеленому лучу. Попав в поле захвата, нестабильные элементы среагировали мгновенно. Яркая вспышка ослепила сенсоры. Захватный луч на секунду замерцал и погас, сбитый энергетическим всплеском.

«Бродяга» освободился.

— Свобода! — заорала Джина. — Прыжок готов?

— Да! — Кен ударил по клавише ввода. — Координаты случайные! Поехали!

Звезды за иллюминатором растянулись в бесконечные белые линии. Корпус корабля затрясся в последней конвульсии, преодолевая барьер реальности. Гул двигателей перешел в свист, а затем наступила абсолютная, звенящая тишина гиперпространства. Синий туннель поглотил их. Имперский крейсер, истребители и планета Талассия остались далеко позади, в обычном пространстве.

Кен откинулся в кресле, чувствуя, как адреналин отступает, оставляя после себя дрожь в руках и пустоту в голове. В рубке было тихо. Только тяжелое дыхание друзей.

— Мы… ушли? — тихо спросил Мико, выглядывая из-за пульта.

— Ушли, — Джина провела рукой по лицу, стирая пот. — Мы в гипере. Они не смогут отследить наш вектор, мы прыгнули вслепую.

Финн спустился из турели. Он был бледен, его волосы стояли дыбом, но он улыбался во весь рот.

— Вы видели?! Видели, как я поджарил того гада?! — он упал в кресло. — Я требую медаль! И выпивку! Где моя фляжка?

Кен рассмеялся. Это был нервный, срывающийся смех, но он был искренним. Он посмотрел на обзорный экран, где переливались вихри гиперпространства. Они были живы. У них был свой корабль. У них была свобода. Теперь Кен знал, что это не конец. Это было только начало. Он больше не был мусорщиком с Дельты-7. Он был капитаном своей судьбы.

— Курс? — спросила Джина, когда эмоции немного улеглись. — Куда мы летим, когда выйдем из прыжка?

Кен достал сверток, подаренный Тимом, и развернул карты.

— Во Внешнее Кольцо, — сказал он, положив палец на туманную область карты. — Туда, где Империя не достанет. Нам нужно починиться, набраться сил, а потом посмотрим, как карты лягут.

Маленький, побитый корабль несся сквозь ткань мироздания, унося четырех героев прочь от их прошлого, навстречу будущему, которое они теперь будут строить сами.