Рожденные летать

Аннотация

В будущем человечество основало межзвездное государство Секторат. Карнисийцы — непримиримые враги Сектората, с которыми велись ожесточенные войны. После очередной войны на границе двух государств терпит бедствие карнисийский крейсер. К нему отправляется группа ученых, и их открытие приводит к неожиданному выводу — карнисийцы хотят заключить мир, положив конец вековой вражде.

Рендо Ткар, Первый Председатель Сектората, видит в их предложении шанс исправить ошибки прошлого и оставить след в истории. Но весьма не вовремя его приемный сын, Ивейт Приат, ввязывается в конфликт с семейством Растен — влиятельной аристократической семьей, чья поддержка для Рендо крайне важна. Чтобы сгладить противоречия и осуществить задуманное, Рендо решается на крайние меры: превышает собственные полномочия и прибегает к обману...

Часть первая. Одеяло из туч

Все началось задолго до описанных событий, но здесь запускается обратный отсчет…

Последний Выживший, «Рассказ об утраченном мире»

«Здесь никогда не будет жизни».

Марша никак не могла отогнать от себя эту мысль. Сердце шептало ей, что Искра обязательно преобразится: на месте луж кипящей серной кислоты расцветут сады, а вечнозеленые густые леса покроют каждый холм. Жизнь на планете могла не просто существовать, а развиваться и через миллионы лет стать чем-то бо́льшим. Но разум Марши отказывался в это верить. Вокруг виднелись лишь невысокие голые скалы посреди бесплодной равнины, а едкий жгучий дождь напоминал слезы. Небо скрывалось за плотными серо-желтыми облаками, похожими на бушующий океан.

На Искре царил сумрак. Визорные панели скафандров прибавляли миру четкости и контрастности. Свет едва пробивался сквозь тучи, рассеивался в их плотном строю, и до планеты доходили только его остатки, измученные и перемолотые. Марша остановилась и посмотрела наверх, надеясь поймать взглядом хоть один луч солнца. «Пусть всего на мгновение, пусть слабый, — подумала она, — но он должен быть». Там, где грубым швом проходил горизонт, вместо солнечного света Марша увидела молнию. Она засомневалась — привиделось ей или молния была настоящей, ведь раската грома так и не последовало. Съежившись, она обхватила себя за локти, укрываясь от несуществующего холода.

Через адаптивный материал скафандра Марша ощущала, что Искра не рада непрошеным гостям. Планета будто считала, что пришельцы вытаптывают ее мертвые земли, и с каждой минутой сильнее распаляла свой гнев. И все же, несмотря на мнимую прохладу, мрачные скалы и тяжелое небо, Марша видела вокруг себя красоту.

Своеобразную, но красоту.

«Соберись! Ты ученый, а не поэт! Нашла время любоваться пейзажем!»

От внутреннего голоса ее отвлек другой, вполне реальный:

— Что-то увидела?

Марша вздрогнула. К ней подошел Крин Таккреддин. Как и она, он отстал от других членов экспедиции.

— Вы меня напугали, — сказала ученая, переводя дыхание.

— Так на что ты смотришь? Птичку увидела? Они здесь не летают, — Крин улыбнулся своей шутке, манерно уперев руки в бока.

— Не смешно. Кажется, я увидела молнию.

— В отличие от птиц, молнии тут водятся. При таком климате ничего удивительного, — он вытянул ладонь, и в ней быстро набралось озерцо дымящейся кислоты. — Молния, и что с того?

— Да ничего, — покачала головой Марша, зная, что он не поймет. — Просто молния. Электрический искровой разряд в атмосфере. Искровой разряд на планете Искра. Смешная шутка?

— Неплохая! — хмыкнул Крин. — Шутку можно найти повсюду, но Научное Сообщество не за смех нам платит. Прибавь шагу, Кудряшка, и не бойся молний!

Марша знала Крина Таккреддина еще до Искры. Самый очаровательный преподаватель в университете, о свидании с ним мечтали все ее сокурсницы. На его лекциях по астрографии и макронавигации первые ряды аудитории всегда полнились тающими от взгляда Крина студентками. Он выглядел как совсем еще молодой парень, вобравший в себя обаяние и эрудицию в пропорциях героя приключенческого романа — баловня судьбы, которому жизнь каждый день дарит улыбку. Холодные умы и черствые сердца покорялись Крину без сопротивления. Ко всему прочему его имя знала вся страна — весь Секторат. Под занавес Четвертой Войны Крин написал алгоритм, который в реальном времени просчитывал маршруты отступления, за что собрал все государственные награды. Рассказывали, что только благодаря «Алгоритму Таккреддина» — так окрестили его детище в новостях, — рассеянному по линии фронта, Союзному Флоту удалось вернуться в Секторат.

«Красавец. Интеллектуал. Герой. Самовлюбленный кретин».

Последнее, что Марша слышала о Крине, — он переквалифицировался в инженеры и стал ведущим специалистом по технологиям карнисийцев. Еще до высадки Крин говорил, что ему не терпится покопаться во внутренностях разбившегося на Искре карнисийского крейсера, который и стал причиной экспедиции.

Убитый жесткой посадкой и обглоданный тяжелой атмосферой крейсер виднелся вдалеке, а покореженные обломки усеяли всю долину. Когда-то грозный и внушающий трепет, он превратился в решето, через отверстия которого за округой наблюдали безликие тучи.

— «Миранда», — неофициальное название крейсера сорвалось с губ Марши, словно она хотела попробовать его на вкус.

Марша подумала, что странно называть красивым женским именем звездолет самой жуткой, самой злобной цивилизации в Галактике. Крейсер на сканерах дальнего космоса обнаружила девушка по имени Миранда — так Марша слышала. Подобная версия казалась ей слишком скучной, обыденной. На ум приходила одна легенда об упавшем с неба божестве. Могучее, но обессиленное, оно молило о помощи, но те, кто пришел на его зов, разодрали божество на куски. Не из ярости или страха — ими двигало любопытство, они хотели узнать его секреты, постигнуть природу небожителя. Эта жажда перевесила весь свет, что в них еще оставался.

«Как же звали то божество? Его имя подошло бы крейсеру. Но уж точно не “Миранда”. Может, тот, кто назвал его “Мирандой”, хотел просто посмеяться? Может, Крин прав и всегда вокруг себя можно найти шутку?»

Было ли шуткой то, что Марша оказалась в составе экспедиции? По меркам Научного Сообщества она стояла чуть выше практиканта, но все же была здесь, за пределами Сектората, далеко от всех астромагистралей, во власти безжизненного мертвой планеты.

«Я простая девчонка без имени, без заслуг, из рабочей семьи. Что я вообще здесь забыла?»

Ответ Марша знала и засветилась в задумчивой улыбке.

«Профессор Орро. Мой профессор».

За неделю до вылета на Искру профессор Орро вызвал Маршу к себе. Год они работали вместе над одним проектом — он руководил, а она исследовала образцы горных пород. Знала его Марша и того дольше. Все это время она усердно трудилась, надеясь, что профессор заметит ее старания. Робость взрослого мужчины и неловкие попытки казаться невозмутимым льстили Марше и даже щекотали ее девичье самолюбие, но в тот раз причина его волнения была иной. Рассказывая о готовящейся экспедиции, профессор Орро произнес именно те слова, которые она так хотела услышать от своего наставника и близкого уже человека, — что группе нужен опытный геолог и никто, кроме Марши, с этой задачей не справится.

«Он рекомендовал меня, доверился мне. А если не получится? Нет, нельзя! Я должна сделать все правильно! Он выбрал именно меня! Как я могу его подвести? Если я оправдаю его доверие, может, у нас что-то получится?»

Перед Маршей стояла сложная задача. Крейсер мог перевозить радиоактивные вещества, химически нестабильные элементы или источники различных излучений. Если так, то грунт Искры должен был впитать все, что нес крейсер, измениться под его воздействием. Для Научного Сообщества следы карнисийской деятельности могли стать бесценным исследовательским материалом. Две пробы грунта, закрепленные на поясе ее скафандра, обеспечат работой на недели, а то и дольше. Группа приближалась к месту крушения, и пришло время взять третью пробу.

Марша остановилась и сняла с плеча геологический дрон. Похожий на небольшую симпатичную пирамидку, он был не так прост. Стоило положить его на землю и включить, как в землю вонзалась сверхпрочная игла. Из иглы в почву вводились наниты. Оказавшись на свободе, они распространялись по площади, собирая образцы. Химический состав, биологические маркеры, остаточный радиационный фон — Марша предвкушала, как погрузится в изучение собранных данных, погрузившись в распечатки и окружив себя голограммами с графиками, чтобы раскрыть самые сокровенные тайны Искры.

Установка дрона была для Марши делом простым и привычным. Встав на колено, она уложила прибор на влажную от кислоты каменистую почву. Гологратор на предплечье отозвался оповещением — дрон готов к работе. Прозрачное окошко интерфейса спросило: «Приступить?» Марша подтвердила, но ничего не произошло. Такое бывало — дрон иногда сбоил. Наклонившись, она включила его вручную, нажав кнопку на корпусе. Иконка в голограторе сменилась со спящего смайлика на сосредоточенный. Дрон радостно прожужжал и вгрызся в поверхность Искры, как ребенок в сладость.

«Начинай. Мы справимся».

Послышался щелчок. Игла вошла в породу, наниты расползлись.

— Мисс Дево́.

Марша обернулась. Не обходя лужи, а, наоборот, ступая по ним прямым уверенным шагом, к ней приближалась Ташия. Присутствие гвардейцев в группе тревожило Маршу, но Ташия казалась ей милой.

— Все хорошо, мисс Кангобен, — вспомнила она ее фамилию. В памяти всплыло и то, что у гвардейцев либо нет званий, либо они засекречены. — Я просто собираю образцы.

— Сколько? — Ташия дернула головой — ее скафандр тускло забликовал — и указала на дрон. — Еще долго?

— Это не займет много времени, — дружелюбно улыбнулась Марша. Что-то в Ташии, суровом бойце и представителе элиты секторатской армии, вызывало у нее безусловное доверие.

— Вы уже брали образцы. Два раза.

— Ученым нужно работать с несколькими пробами, чтобы свести к минимуму погрешности, — Марша пожала плечами. — Кстати, его зовут Гизмо.

— Кого? — Ташия нахмурила выразительные темные брови. Марша молча указала на жужжащий под кислотным дождем дрон.

Ташия хмыкнула:

— И вы туда же? Военные всему дают имена. Я думала, что вы, ученые, лишены этой глупости. Дроны, этот корабль, — гвардеец указала на «Миранду».

Марша тихонько хихикнула — она и сама думала о чем-то подобном несколько минут назад. Но хмурое лицо Ташии не умело улыбаться, поэтому казалось, что нужно быть серьезнее.

— Людям свойственно одушевлять неодушевленные предметы, — продолжила она. — С точки зрения науки это побочный эффект эволюции, помогавший разумным видам контактировать друг с другом, когда речь еще не сформировалась. К тому же это красиво.

— Традиция наречения оружия и трофеев не имеет смысла, — Ташия, не обратив внимания на краткую лекцию, продолжила о своем. — Эту винтовку я никак не называю. Винтовка, и все, — она показала на оружие, выглядывающее рукояткой из-за плеча.

— Многие военные следуют этой традиции.

— Зачем? Это просто вещи. В них нет души.

— Искра тоже неживая, но и у нее есть название.

Ташия пронзила Маршу голубыми глазами, смотрящими из-под косой челки:

— В том и суть, мисс Дево. Название, но не имя.

Марше понравилось, как рассуждает Ташия, хотя она никогда не встречала человека, который бы так рьяно отрицал привычные вещи. Свободомыслие, обычно не свойственное военнослужащему, ее только украшало.

— Скоро? — Ташия снова взглянула на дрон.

— Еще чуть-чуть… Вот и все! — произнесла она, когда услышала характерный щелчок. — Сейчас я его уберу, — Марша вынула блок с собранными образцами, закрепила его на поясе рядом с остальными, а дрон вернулся обратно на плечо. — Вы даже не представляете, сколько тут полезных данных!

— Надеюсь, у вас будет шанс ими воспользоваться.

Ташия двинулась догонять группу. От последних сказанных ею слов веяло мертвецким холодом, который легко пробивал перегретую плотную атмосферу планеты и разил прямо в сердце. Марша обвела беспокойным взглядом тучи — они сгущались, буря усиливалась.

Марше захотелось быть поближе к профессору и подальше от Искры.

* * *

Запястья горели от наручников, въевшихся до крови в кожу и ставших уже естественной частью рук. Кормили Маршу скудно. Днем станция сотрясалась от шума, а по ночам камера превращалась в морозильник. Одеяло Марша попросила в первый же день, но над ней только посмеялись.

После экспедиции прошло две недели — все это время она провела взаперти. Марша успела свыкнуться со многим, но перед допросом тюремщики велели переодеться, швырнув ей в камеру шорты с майкой. В узких коридорах солдаты провожали ее липкими взглядами, от которых невозможно было ни спрятаться, ни закрыться.

Выслушав Маршу, лорд-директор задумчиво потер ногтями грубую щетину. Он спросил:

— Что между вами и Мартагом Орро?

В пересохшем горле не нашлось слов, позволивших бы Марше уйти от ответа. Она сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь прийти в себя, но глаза предательски наполнялись слезами.

— Профессор научил меня всему, что я знаю, — произнесла Марша так тихо, чтобы лорд-директор не уловил дрожи в ее голосе.

— Вот оно как. А не могла ли студентка влюбиться в своего преподавателя?

— Это к делу не относится, — Марша отвернулась, избегая взгляда лорда-директора.

— Вы правы, мисс Дево, не относится. Продолжим…

* * *

Мартаг шел вторым, позади гвардейца Левона Нактерниса. Ноги профессора тяжело шлепали по серным лужам. Скафандр сковывал движения немолодого тела, казался жутко неудобным. Руки тянулись снять шлем, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но вокруг, от горизонта до горизонта, планету окутывала перегретая углекислотная атмосфера.

Больше всего Мартагу хотелось, чтобы все это поскорее закончилось.

«Зачем я согласился? Для чего потянул Маршу за собой? Хотя о чем это я… Разве меня спрашивали? Научное Сообщество выполнит любое желание Сектората — только кость кинь. Но ученые не должны рисковать жизнью, чтобы найти “что-нибудь”! Это дело авантюристов и безумцев. Пусть они радуются смерти, я — нет!»

Под звуки собственной отдышки Мартаг вспомнил визит неизвестного гостя. Тот не представился, но манера речи выдавала в нем человека из секторатской Иерархии. По местным меркам гость выглядел ухоженно, его речь скрашивал узнаваемый столичный акцент. Инструктаж по экспедиции он вручил Мартагу без объяснений. На последней странице светилась печать Научного Сообщества, а под ней был вычерчен знак высшего грифа секретности. Получив все подписи, гость сообщил, что для экспедиции нужен специалист-геолог. Мартаг не понимал, как он может порекомендовать кого-то, если инструктаж изложен поверхностно, цели не определены достаточно четко и совершенно неясно, с чем столкнется группа на поверхности планеты. Но критику, разумеется, оставил при себе и просто предложил Маршу Дево — «многообещающего геолога, одаренного специалиста с не по годам развитым чутьем». Девочка полагалась на него, была полна надежд на успешную карьеру, и кто он такой, чтобы не отплатить ей всего лишь за то, что она рядом. Как бы то ни было, гость остался удовлетворен характеристикой, небрежно сложил документы в чемодан и удалился.

Среди всех видных деятелей Научного Сообщества Мартаг был самым незаметным. Поразмыслив, он решил, что его выбрали лишь потому, что он находился ближе всех к Границе — региону, где и находилась Искра. «Из всех толковых специалистов по карнисийским технологиям они нашли только Таккреддина, — сетовал Мартаг. — Его не могли взять за профессионализм, значит, и меня тоже».

Профессор время от времени поглядывал на Маршу, боясь потерять из виду. Обернувшись и снова увидев ее силуэт, даже в громоздком скафандре казавшийся хрупким, он вспомнил ее теплый взгляд и завораживающие интонации голоса. Мартаг готов был утонуть в ее светлых вьющихся волосах прямо сейчас, пусть даже пришлось бы сначала искупаться в сере.

«Во что я втянул бедную девочку? Это плохо закончится. Ей не место здесь, как и мне!»

Однажды окунувшись в лучи света Марши, он жаждал большего с каждым днем, поэтому делал все возможное, чтобы удержать студентку рядом. В университете, читая лекции на ее курсе, он часто помогал ей с учебой. В Научное Сообщество Марша попала неслучайно, и даже в его проект она вошла отнюдь не благодаря исключительным знаниям. За внешней любезностью и опекой скрывалась его слабость — ведь никто не смотрел на Мартага так, как Марша. Рядом с ней он ощущал себя защитником и опорой, тогда как другие женщины не позволяли ему испытать это чувство. Профессор ненавидел себя за то, что делает с девочкой, но остановиться не мог. И все же выход нашелся.

Для свиданий Мартаг был староват, но Марша — ее смех, ее улыбка, ее ласковые слова — стоили любого риска. Продумав все до мелочей, он даже гордился собой — и в молодые годы он не решался на нечто подобное.

«Боги! Вы слышите меня, я знаю! Помогите нам с Маршей пережить эту историю! Обещаю, я приглашу ее! Приглашу — и плевать на остальных! Разве я не заслужил немного счастья? Вытащите нас с планеты, прошу!»

Пляжи Бикбарисовских Лун казались Мартагу идеальным местом, чтобы сблизиться с Маршей и наконец разрешить тягостную неопределенность между ними. В мечтах он уже был там, а рядом счастливая Марша танцевала босиком на песке.

Но сначала нужно было вернуться.

— Профессор, — Левон выдернул Мартага из грез.

— Нактернис.

— Просто Левон, бросьте, — шедший впереди гвардеец сравнялся с Мартагом. — Составьте мне компанию. Нам с вами не удалось обсудить это приключение там, на орбите, а идти в тишине утомляет, скажу я вам.

— Приключение? Вы называете вот это, — выдержав паузу, Мартаг обвел рукой местный сомнительный пейзаж, — приключением?

— Ваша правда. Пусть будет слово «задание», — гвардеец улыбнулся, и шрамы на его лице сложились в причудливый узор. — Но согласитесь, загадочная планета, дух авантюризма и легкая нотка опасности — все это волнует. В хорошем смысле, разумеется. Я стараюсь так относиться к каждому заданию, иначе можно свихнуться. Вряд ли вы меня понимаете — видно, что вам больше по душе размеренность и предсказуемость.

Мартаг едва поспевал за рослым гвардейцем. По его лицу сложно было определить возраст — он мог оказаться ровесником профессора, а мог быть гораздо младше. Взгляд у Левона был особенным — пульсирующим, диким, как у тех, кто привык выживать.

— Секторат требует многого. Но некоторые вещи я, как гвардеец, не могу себе позволить на заданиях и в жизни. Знаете, я ведь и в армию пошел за приключениями, воображал, что служба — это что-то среднее между прогулкой по парку и полетом по бескрайнему космосу. Романтика, одним словом! Но эту дурь быстро из меня выбили. А вы почему пошли в науку?

Мартаг не помнил, когда в последний раз кто-то интересовался его жизнью. Не помнил, когда сам себя спрашивал о чем-то подобном. Каждый его день походил на предыдущий.

— Фамилия Орро не пустой звук. Мы — династия ученых. С детства я не мог представить себя в другой роли. Не думаю, что у меня был выбор, — он натянуто улыбнулся. — Но вам же это известно, я прав?

— С работ вашей матери началось изучение Пустоты. Фамилия Орро и правда говорящая, скажу я вам. Всегда навожу справки о тех, с кем придется работать. Я достаточно педантичен, знаете ли. И перед высадкой к вам присмотрелся, профессор. Спокойный, любите тишину, стараетесь не светиться попусту. Из ученых у вас здесь больше всего авторитета. По крайней мере, мисс Дево слушается вас. С Таккреддином вы тоже знакомы, насколько я могу судить, — Левон повернулся к Мартагу, в стекле его шлема отразились грозовые тучи Искры. — Скажите, какие проблемы у нас ожидаются с «Мирандой»?

— Что вы подразумеваете под проблемами? — Мартаг нахмурился. Гвардеец не просто так завязал с ним разговор, но понять, к чему тот клонит, пока не получалось.

— Все, что угодно. Я ознакомился с результатами сканирования крейсера. От него немного осталось, но груз уцелел. Отсюда его видно. Во-о-он тот стальной гроб, — Левон вытянул руку в направлении того, что осталось от «Миранды». Нечто, похожее на длинную толстую трубу, выглядывало из погнутых металлических ребер крейсера. — Я так понял, никто не знает, из чего он сделан и что это вообще такое. А внутри что, профессор? Между нами.

— Исследованием этой штуки я не занимался. И давайте называть ее, например, Цилиндром, не гробом. В докладе его называли Цилиндром. Все-таки у него нет граней.

— Будь по-вашему. Так вот, я спрашиваю не для рапорта. Вы же инженер, физик. Неужели у вас нет даже теории о том, что это такое?

«Не теории, а гипотезы. Гипотезы!»

— Вы хотите знать, придется ли отбиваться от карнисийцев, пока мы занимаемся изучением Цилиндра?

— Грубо сказано, но в целом так и есть, — кивнул Левон. — Моя задача как главы группы высадки — защитить вас и предоставить возможность изучить объект. Мы за пределами Сектората, карнисийцы могут появиться в любую секунду. Для выполнения миссии мне нужно знать все. Нельзя допустить провал.

Мартагу стало не по себе от такой категоричности, но понять желание гвардейца было можно.

«Никто не хочет здесь умереть».

— Цилиндр выдержал падение, но не думаю, что там есть выжившие. Если там кто-то и был, то все погибли от перегрузки, может быть, от столкновения с поверхностью. А если внутри оборудование, какая-то техника, то после падения там должны остаться только ошметки. Мы здесь для этого — изучить ошметки.

— Тогда я и Ташия здесь для защиты вас от ошметков, — в голосе Левона мелькнуло разочарование. — Я бы сказал, что вы относитесь к нашему общему заданию несколько небрежно. Попробую разжечь в вас любопытство. Скажите, вы интересовались курсом корабля?

— Да, я делал соответствующий запрос перед отлетом, но мне отказали. Эта информация в закрытом доступе. Видимо, кто-то решил, что нам об этом знать не положено.

«Зачем же тем, кто изучает объект, знать о его перемещениях? Подумать только!»

— Я придерживаюсь другого мнения, профессор, иначе не читал бы ваше досье перед высадкой, — Левон сверкнул глазами, желая что-то разглядеть в растерзанном крейсере. — Все не так просто. Надеялся, что вы подтвердите хотя бы часть моих догадок, но увы. Вот что я вам скажу, профессор: курс был прямой как стрела.

— И куда же летел крейсер?

— Сюда, — он резко выбросил руку в направлении корабля. — Не было аварии, профессор.

Наверно, гвардеец сделал ставку на пытливость ума, на чутье ученого. Но результатом его стараний стало только возросшее желание Мартага поскорее убраться с Искры.

— Тут нет посадочной площадки, ничего нет, — возбужденно продолжал Левон. — Кто-то выбросил «Миранду» как мусор, но зачем, скажите мне, зачем тогда нужен такой, как вы говорите, Цилиндр? Мусор в сейф не кладут, профессор. Нет, это не прогулка по парку. Я спрошу вас еще раз: можно ли на вас положиться? Вы возьмете руководство над Дево и Таккреддином как старший в группе? В том, что нельзя убить, я ничего не понимаю и надеюсь на вас.

— Что у вас на уме, Левон? — Мартаг смотрел в горящие глаза гвардейца, и увиденное ему не нравилось.

— Я хочу, чтобы вы мне помогли. Нельзя провалить нашу миссию. Все может быть серьезнее, чем вам кажется, гораздо серьезнее, знаете ли.

Левон хлопнул Мартага по плечу. Профессору это показалось почти ударом, он едва не пошатнулся.

— Очень на вас надеюсь.

По общему каналу связи гвардеец отдал приказ остановиться. Мартаг, оценив расстояние до звездолета, определил, что группа дошла до предполагаемого радиуса поражения оружейной системы. Не было уверенности, что та полностью вышла из строя, поэтому челнок, доставивший их на поверхность, приземлился подальше и часть пути группа прошла пешком — такие маленькие цели, скорее всего, орудия корабля проигнорируют.

Но ни ученые, ни военные не доверяют фразе «скорее всего» — это, подумал Мартаг, было тем единственным, в чем они с Левоном схожи.

Гвардеец помедлил немного, затем сделал шаг, будто переступал невидимую черту на грунте. Их нагнала Марша. Девушка не спускала глаз с Левона, Мартаг не спускал глаз с нее. Отойдя от профессора, Левон замер на полминуты, затем повернулся к остальным.

— Чисто! — сказал он всем. — Пушки сдохли, можно идти.

— Принято, — ответила Ташия, шедшая где-то позади.

— Вперед!

Группа продолжила путь. Мартаг встретился глазами с Маршей — она застенчиво улыбнулась и, смутившись, отвела взгляд.

Даже на планете, что хочет его убить, Мартаг думал только о ней.

* * *

— Одно уточнение. Правильно ли я понимаю, профессор Орро, что вы признались в том, что Марша Дево оказалась в Научном Сообществе только благодаря вашей, хм… симпатии к ней?

Мартаг понимал, что перед такими, как лорд-директор, юлить нельзя, и ответил немедленно:

— Да. Я поспособствовал тому, что Маршу Дево приняли в Научное Сообщество. Она вообще не должна была попасть на Искру.

«Я возьму на себя как можно больше, хотя бы попытаюсь облегчить участь Марши».

Лорд-директор прокашлялся и неодобрительно покачал головой:

— Это ужасно. Страшное преступление, — Мартаг был почти уверен, что лорд-директор говорил с иронией. — Но мисс Дево кажется порядочной девушкой. Ей удалось выжить на Искре, так зачем разрушать ее жизнь?

— Марша ничего не знала. Она ничего не сделала!

— Понимаю, почему вы так поступили. Но это, как сказала ваша бывшая студентка: «к делу не относится». Поэтому давайте вернемся к Искре…

* * *

«Во тьме бредет только слепой».

Ташия взошла на холм осмотреть окрестности. Искра охотно продемонстрировала себя во всей красе, без застенчивости обнажив камни, скалы и кислотные озера. Напоследок небосклон игриво блеснул короной из грязного зарева на горизонте. Крейсер карнисийцев рос на теле Искры злокачественной опухолью. Развалившийся в центре равнины корабль был виден издалека. Повсюду валялись обожженные куски обшивки, детали корпуса, части внутренних балок. Они вспахали грубую плоть Искры — планете досталось как от разрыва гигантской шрапнели.

Ташия не сомневалась: карнисийцы не просто разбили крейсер, но сделали все, чтобы следы падения легко заметили. Стоило лишь посмотреть в нужную сторону.

Спрыгнув с холма, гвардеец воспользовалась встроенными в боевой скафандр гравами. Приземлившись, она ощутила, как земля слегка стукнула в подошвы.

Искра была для Ташии последним заданием. Секторат поручил ей защищать ученых и прикрыть отход в случае опасности. Ташию не интересовало, кто входил в вверенную ей группу. Гвардеец давно перестала различать тех, кто ей встречался, — истории и лица безвозвратно терялись, словно их и не было. Из ее мира исчезли и цвета, и запахи.

После всей крови, пролитой по воле Сектората, верить в счастливый исход было бы наивно.

С годами Ташия все чаще думала о том, что несет в мир. Прошлое гнало ее, и в один из вечеров оправдания закончились. Сдавшись, она разломала потолочное покрытие в убогой комнатушке, где ждала очередного назначения. Дешевый строительный материал легко поддался лому в руках гвардейца. Расширив проем, Ташия обвязала свернутую в веревку простынь вокруг водопроводной трубы. Убедившись, что ткань выдержит ее вес, Ташия встала на стул с отломанной ножкой и просунула голову в петлю.

Как по велению безымянных темных богов, ее гологратор завизжал от прихода новой текстограммы. Петля обнимала шею, Ташия хотела покориться ей, но, выругавшись, все же спустилась. Текстограмма из Генералитета отправляла ее на Искру — планету на Границе, совсем рядом с карнисийцами.

Через час Ташия уже летела в челноке, врываясь в космос. В той комнате над стулом с тремя ножками так и осталась болтаться петля.

«Если боги отказываются подарить мне легкую смерть, то я готова. Я не заслужила уйти быстро».

Глядя на группу подневольных ученых и еще одного гвардейца, Ташия видела таких же несчастных, как она сама, — выбравшихся каждый из своей петли. Видела жертв безумных богов, что собрали их вместе для коллективного самоубийства. И Ташия ждала своего часа, ждала, когда явятся карнисийцы и она сможет умереть в бою.

Таким она видела свой конец — в крови и боли. Такую смерть она дарила тем, на кого указывал ей Секторат. Такой Ташия видела справедливость для себя.

Гологратор завибрировал. Развернув интерфейс на стекле шлема, она увидела очередную аудиограмму от Генералитета. Такое же сообщение получил и Левон.

Заскрипел неприятный голос:

— Гвардеец Нактернис, гвардеец Кангобен! В связи с ухудшением погодных условий в зоне высадки и ожидаемыми перебоями связи, согласно приказу Картевана Лааса, представителя Генералитета в Старшем Совете, устанавливаются новые параметры операции. Первоочередные задачи: разведка места крушения объекта с прилегающей территорией и подготовка найденных образцов к транспортировке. Обеспечение безопасности научного состава группы переводится в разряд второстепенных задач. В случае противодействия со стороны научного персонала выполнению приоритетных задач — устранить Мартага Орро, Крина Таккреддина и Маршу Дево. Прошу подтвердить.

Первым отозвался Левон:

— Нактернис принял, подтверждаю.

— Кангобен приняла, подтверждаю, — сказала за ним Ташия.

Выдавив из себя ответ, гвардеец принялась догонять ушедшую вперед группу. Динамик заново стал зачитывать приказ, но Ташия его прервала — слушать второй раз она не захотела.

* * *

— …Про ваш последующий короткий разговор с мисс Дево я знаю. В нем нет ничего интересного, кроме фразы, цитирую: «Надеюсь, у вас будет шанс ими воспользоваться». «Ими», то есть данными с дрона, — лорд-директор наклонился к Ташии поближе. Она поняла это по скрипу стула и теплому дыханию на лице. — Не для протокола: вы готовы были выполнить приказ?

Ташия нахмурилась и почувствовала, как горит переносица.

— Все, сказанное для Тайной Службы, записывается. Даже то, что не произносится вслух.

Лорд-директор издал звук, похожий на смешок.

— Тогда оставим мой вопрос без внимания. Но вряд ли можно отрицать, что вы были недовольны приказом. Вы секторатский гвардеец и должны делать то, что вам велят.

— Я не убийца.

На столе захрустели бумаги.

— Ваш послужной список впечатляет. Вы специализируетесь на «ликвидации объектов». Мы оба знаем, что это значит. В вашем случае «гвардеец» и «убийца» — одно и то же. Но приказ вы, так или иначе, нарушили.

— И нарушила бы снова.

— Неподчинение приказу чревато, гвардеец Кангобен, но, если вам интересно мое мнение — вы сделали все правильно. Винить вас за правильные действия по меньшей мере глупо. Хотя, уверяю вас, я видел и более абсурдные суды. Нет, вы выполнили все, что требовалось в тех обстоятельствах, но операция прошла не совсем гладко, и вам стоило бы это признать…

* * *

Группа дошла до «Миранды».

Крин приложил ладонь к Цилиндру. Через стенки скафандра неутомимо гудела вибрация.

«Внутри что-то есть. Что бы это ни было — оно работает».

Вблизи Цилиндр выглядел по-настоящему огромным и был похож на опрокинутую набок высотку этажей в пятьдесят, без окон и дверей. Серная кислота ручьями стекала вниз, под Цилиндром ширились лужи, и казалось, что многоэтажку медленно затягивает в кислотное болото.

Пройдясь вдоль Цилиндра, Крин не нашел вмятин или царапин, не было пробоин, трещин. Обломки все еще мешали обзору, из-за них нижняя часть оставалась неразличимой, но там, где Цилиндр открывался взгляду, он казался монолитным, словно одно большое, отлитое из неизвестного металла целое. Сенсоры Крина не фиксировали температурных скачков и аномалий. Ни один инструмент в его распоряжении не смог даже намекнуть на то, что такое Цилиндр и что находится внутри.

Любопытство Крина заиграло с новой силой.

Забравшийся на крупный обломок Левон осматривался.

—Таккреддин, есть идеи, для чего корабль предназначался? — спросил он, поглядывая на всех сверху вниз.

— Это переделанный грузовой звездолет. Неправильно называть его крейсером. Внутри что-то есть, но я пока не понимаю что.

— Вы про эту штуковину? — Левон нахмурился и глянул на страдающий от кислотного гнета Цилиндр. — Да, никогда такого не видел. Если крейсер не боевой, значит, он должен был просто доставить груз и обеспечить хоть какую-то защиту.

— Точно, — подтвердил догадку гвардейца Крин.

— Ему есть чем стрелять, — Левон указал на пушки, торчащие из корпуса корабля. От них немногое осталось, но некоторые выглядели еще работоспособными. — Я, знаете ли, не всех карнисийцев повидать успел, но с их оружием знаком. Нас точно не расстреляют в упор? Не хочется мне здесь помереть.

— Мы же еще живы, так? Они отключены.

Заведя руки за затылок, Левон задумчиво водил глазами по горизонту. Стоявший на груде искореженного металла, сам закованный по большей части в металл, гвардеец выглядел естественным продолжением уродливо скрюченных обломков, как будто был статуей, вырезанной из холода и смерти.

— Профессор, что скажете?

Вросшие в землю у подножья импровизированного пьедестала Мартаг и Марша почти синхронно переминались с ноги на ногу. Оба смотрели на Цилиндр как на диковинку.

— Нужно зайти внутрь. Тогда все станет ясно, — сухо ответил профессор.

— В этом и состоит наше задание.

Левон спрыгнул, в полете прорезав столб из кислоты и дыма.

— Крин, Мартаг, сколько нужно времени, чтобы вскрыть Цилиндр?

— Несколько часов, — ответил Крин за двоих.

— К ночи успеем, — кивнул Левон. — Мисс Дево, вам, кажется, нужно заняться пробами?

— Да-да, пробы… — Марша стряхнула с себя то ли сон, то ли оцепенение.

— Кангобен, охраняй группу! Я пройдусь по периметру, разведаю. Держим связь на втором канале.

— Приняла! — вдруг отозвалось за спиной.

Крин не ожидал услышать позади себя Ташию. Гвардеец, на протяжении всего пути до корабля не сказавшая ни слова, успела потеряться из поля зрения. Ее лицо, ладное и гладкое, не выделялось чем-то особенным кроме поразительного сочетания женского очарования и военной харизмы. Такой твердый, но при этом чувственный взгляд мог подчинить себе любого, и особенно — мужчину.

Услышав приказы, все разбрелись в стороны. Ташия устроилась у обломков, Левон с Маршей затерялись где-то в желтой дымке Искры. Мартаг отказывался отводить взгляд от девушки и сделал это только тогда, когда его отвлек Крин:

— Ну, профессор, приступим?

Тот устало кивнул.

Единственным способом попасть внутрь Цилиндра была тяжелая раздвижная дверь, впаянная с торца. Взгромоздившиеся друг на друга обломки закрывали ее от любопытных глаз, но они же помогли Крину и Мартагу добраться до двери и защитили от разыгравшейся под вечер бури. Искру сотрясал шторм. Участились молнии, почти ежеминутно они вспарывали небо хаотично изогнутыми светящимися клинками. Под навесом из обломков ученые могли укрыться от резких вспышек ветра и поработать.

Первым делом Крин подключился к подсистемам Цилиндра и изучил программную начинку. Сеть исполнительных интеллектов, защищавших Цилиндр, оказалась сильно, на десятки лет устаревшей. Их возможности, их архитектура напоминали Крину не мощную, отзывчивую, а главное, умную защиту, выполненную в нейрокоде, а сборище сварливых дедов-спортсменов. Раньше эти деды, может, и играли в команде, даже побеждали в чемпионатах, но сейчас все, что они делали, — потягивали водичку в креслах-качалках, ожидая тихой смерти.

Такое сравнение Крин нашел забавным, но настораживающим.

«Где-то есть подвох. Я найду его».

Ученый настроил свои программы-декодеры на взлом и натравил на Цилиндр. «Шустрики», как Крин их сам называл, в отличие от карнисийского оборудования были скорее бегунами-рекордсменами на пике формы. Но даже на такой неравный бой, по самым оптимистичным расчетам, понадобится около часа, не считая времени на калибровку параметров.

Процесс пошел. Крин взглянул на первые отчеты. «Шустрики» взялись за работу с энтузиазмом и уже положили несколько карнисийских интеллектов.

«Не очень-то они заинтересованы в сохранности того, что в Цилиндре…»

Мартаг между тем сканировал дверь. Его скафандр распылил наниты, похожие на маленькие плоские облачка темного тумана. Наниты разошлись, облепили дверь и стены Цилиндра, а затем вернулись обратно к Мартагу. Ежеминутно он подходил к уступу и выглядывал за обломки, погружаясь в завесу из кислоты и дыма. Как только профессору удавалось высмотреть среди неясных силуэтов Маршу Дево, он возвращался к нанитам.

«И кого он пытается обмануть? Я ж видел, как они друг на друга смотрят».

— Связь барахлит из-за шторма. С Маршей пошел Нактернис. Уверен, она в полном порядке — вы зря волнуетесь.

Крину хотелось не столько поддеть коллегу, сколько разбавить работу над задачей, что не смогла бросить ему достойный вызов. Мартаг в ответ насупился, сделал самое непринужденное лицо, какое только мог себе позволить.

— Не понимаю, о чем вы, — для пущей достоверности выдавил он и отошел от уступа.

— Есть что рассказать, профессор? Что видят ваши наниты?

— Вам правда интересно?

— Почему нет? — пожал Крин плечами. — Мы в одной упряжке, так давайте двигаться синхронно, а то далеко не уедем.

— Что ж… — протянул Мартаг, как будто готовился прочитать лекцию в университете. — Материал Цилиндра — адаптивный металл. Как наши скафандры, только совершеннее. Поэтому Цилиндр и уцелел после крушения. Металл адаптируется к внешней среде, истончается или утолщается там, где нужно. Регенерирует.

— Регенерирует, да?..

Крин прошелся по настилу, нашел кривой кусок металла размером с руку. Ударив им со всей силы по стене, ученый смог оставить на Цилиндре слегка заметную царапину. Но этого оказалось достаточно — царапина истончилась прямо на глазах, потом и вовсе исчезла.

— Обязательно было? — поинтересовался Мартаг, наблюдая за выходкой Крина из-за спины.

— Практика всегда лучше теории.

Орро нахмурился, стараясь нащупать потерянную мысль:

— Там находится что-то очень энергоемкое, и оно занимает приличную часть объема. При этом внутри много свободного пространства, что-то вроде единой большой полости.

— У вас очень-очень умные наниты. Без шуток.

— Вы не удивлены, — заметил Мартаг. — Видели что-то подобное раньше?

— Со всем, что создали карнисийцы, я работаю несколько лет. Многое успел увидеть, поверьте. Эти твари нас везде опережают, вплоть до высшей астрофизики. Вы ведь не воевали, профессор?

— Не довелось.

— Мне тоже, но я участвовал в спасательных операциях. Всего три года прошло, да? Кажется, так давно это было. Четвертая Война войдет в историю как самая позорная война для Сектората. Самая кровавая. Меня привлекли, чтобы я помог с эвакуацией флота.

— Я знаю эту историю.

Собственная известность по всему Секторату давила на Таккреддина похлеще местной атмосферы. Душащий шлейф героя войны перестал тянуться за ним совсем недавно, и можно было вздохнуть свободнее. Совершенные ошибки все реже напоминали Крину о себе, а приходившие во снах голоса становились тише.

— Ваш алгоритм, — продолжил Мартаг. — Проектирование маршрутов эвакуации для Союзного Флота. Нетривиальная задача, ведь ваше детище, насколько я знаю, учитывает и обстановку на фронте, и гравитационные воздействия, и движение астрономических объектов. И все это в реальном времени. Это действительно впечатляет. Я слышал, сейчас его пытаются приспособить под гражданские нужды.

— Да, и вроде как получается.

— Вы не продолжили работу над ним?

— Не смог, — опустил голову Крин, но тут же заставил себя поднять подбородок, не позволяя печали взять верх. — Я увидел достаточно того, на что способны карнисийцы. Поумневший металл меня не удивит. Ничто карнисийское меня уже не удивит. Наверняка внутри Цилиндра какая-нибудь пакость. Нельзя нам расслабляться, а то быстро лишимся головы.

Вспышками перед Крином проносились снимки астроторий Границы. Поля, усеянные телами. Переломанные надвое звездолеты Сектората. Могильник, размеры которого измерялись в световых годах. Крин не спас их. Алгоритм стал его обещанием для всех, кто в нем нуждался. И обещание Крин не выполнил. Вопли убитых доносились до него сквозь немой космос, мертвые цеплялись за его руку, не желая уходить, и в то, что им это удастся, Крин не верил.

— Пожалуй, мне не хочется знать, что вы видели, — сказал Мартаг. В этот раз с искренним, но сдержанным сочувствием.

Профессор уселся на массивную балку у дверей. Снаружи шумел кислотный ливень. Развернув интерфейс гологратора, Крин немного подправил настройки — его «шустрики» заработали еще быстрее.

— Мне всегда было любопытно. Скольких все-таки спас ваш алгоритм? Неужели все эти сюжеты о вас на головидении — правда?

— Статистика оценивает мой вклад в полтора миллиарда разумных.

— Все мы знаем официальную статистику. Я имел в виду реальные цифры.

— Гораздо больше, — угрюмо ответил Крин. — И потерь тоже больше.

Сколько бы он ни правил свой алгоритм, какие бы изменения ни вносил — всегда оставалась погрешность, выраженная в количестве смертей. Считанные доли процента — цифры на бумаге, но на Четвертой Войне они превращались в миллионы прерванных жизней.

Собственный алгоритм был для Крина самой жестокой шуткой из всех.

— Ладно, не будем о грустном, — взбодрился ученый, но даже сам себе не поверил. — Скоро мои шу… то есть декодеры расправятся с Цилиндром. Мы узнаем, что внутри. Может, карнисийцы и ублюдки, но мне и правда интересно, что нас ждет.

Из серных испарений на платформу взошла Ташия. Тусклыми огоньками небесно-голубых глаз она прошлась по Мартагу, потом скользнула к Крину.

— Мисс Дево здесь?

— Как? — вскочил Мартаг с балки. — Вы что, ее потеряли?

Ташия ответила на выпад спокойно, даже безразлично:

— Я пойду искать. Нактернис должен быть с ней.

— Не надо никуда ходить, я налажу связь! Подойдите, дайте свой коммуникатор…

Крин шагнул к Ташии, но она отступила от него к серной завесе. Ощетинившись, гвардеец будто приготовилась к бою, но это была не угроза — он только хотел помочь. Краем глаза ученый заметил, как ее рука тянется к пистолету на бедре.

Завибрировавший на предплечье гологратор отвлек Крина. Статусы всех «шустриков» исчезли, операционная система била тревогу.

— Какого… — только и успел он сказать.

В грудь врезалась нога гвардейца. Крин улетел — даже скафандр не выдержал удара подготовленного бойца. В полете он успел заметить, как Ташию сорвал с ног поток воздуха и под резанувший ухо лязг металла о металл гвардеец исчезла в дверях Цилиндра.

Мартаг помог Крину подняться. Дыхание перехватило. Двери отворились, гвардеец была где-то внутри.

— Ташия! — позвал он, вскочил и, невзирая на боль, нырнул в Цилиндр.

Но ничего страшного не произошло. Крина встретил атмосферный шлюз, быстро заполнившийся дарами Искры. Густой серный туман одеялом накрыл распластавшуюся Ташию. Крин взял ее под руку и потащил наружу, подбежавший Мартаг помогал. В месте сочленения шлема и скафандра виднелась здоровая вмятина.

Оттащив Ташию подальше от дверей и осмотрев ее, насколько позволял скафандр, Крин убедился, что с гвардейцем все в порядке. Она пришла в себя уже через минуту.

— Все целы? — едва открыв глаза, поинтересовалась Ташия

Приподнявшись на локте, она потянула руку к затылку.

— Дверь открылась, возник перепад давления. На Искре оно высокое, а в Цилиндре, похоже, вакуум. Вас втянуло, как при разгерметизации. Если бы вы не выпнули меня, то мы бы полетели вместе. Ваш боевой скафандр крепче моего, но вам все равно досталось.

Глаза Ташии забегали по стеклу шлема — она читала результаты запустившейся диагностики, затем озвучила результат:

— Заклинило.

— Может, попробовать починить? — предложил склонившийся над вмятиной Мартаг.

— Верно, я и связь настрою. Мы же на этом остановились, да? — Крин не успел забыть странную реакцию гвардейца на себя. — Позволите?

Ташия мгновенно подпрыгнула, растолкала Крина с Мартагом и оказалась напротив, выстроив между собой и учеными какую-то видимую только ей стену:

— Не подходите ко мне! — огрызнулась она и тут же добавила: — Пожалуйста…

— Что у вас тут?

Из тумана, что расстелился за Ташией, выросли Левон и Марша.

— Марша! — воскликнул Мартаг, моментально остыв. — Вы в порядке?

Девушка ограничилась кивком.

— Значит, вы справились? — Левон подошел к открытому проему и заглянул внутрь. — Неплохо, весьма неплохо!

— Не наша заслуга, — ответил Крин на беззвучный вопрос. — Это ковровая дорожка. Мои декодеры взломали. Точнее, Цилиндр взломал меня, чтобы я взломал Цилиндр.

— Хотите сказать, что карнисийцы сами нас пропустили? — Левон, победно приподняв уголок рта, посмотрел на Мартага: — Видите, профессор? Как я и говорил.

Крин не понял, что имел в виду гвардеец. Орро встревоженно щурился в проем, а Марша застыла столбом, беспокойно теребя пальцы. Ташия держалась поодаль и казалась скорее частью Искры, чем группы. Всех, кроме Левона, окутала пелена тревоги и страха перед неведомым.

— Здесь еще одна дверь, — недовольно процедил Левон и повернулся к Крину. — Шлюз, да? Сможете открыть?

— Без проблем.

— Вот это я понимаю, отношение к делу! Стало быть, ваш ход, Таккреддин. Покажите, что от нас скрывают карнисийцы.

Любопытство Крина понемногу уступало тому же, что чувствовали остальные. Подняв голову, он посмотрел на небо. Сетка из молний обволокла высь, пробиться за нее можно было только с боем.

Впервые с момента, как он познакомился с Искрой, Крин захотел вернуться домой.

* * *

— Представьтесь, пожалуйста.

— Капитан второго ранга Танимир Филонис, уроженец Каспии.

Лорд-директор, разумеется, изучил личное дело капитана, но должность все еще связывала его официальными протоколами. Времени на расследование оставалось все меньше.

— Расскажите о том, что происходило перед высадкой на Искру. Где вы несли службу?

— Моя рота приписана к сторожевому корвету «Яркость». Там мы и были в полном составе. Летали вдоль Границы, патрулировали.

— Вас перебросили на Искру? Когда?

— Шестнадцатого числа узнал об изменении маршрута. Я заподозрил, что где-то ошиблись, потому что «Яркость» не готова к вылазкам за пределы астроторий Сектората. Но нет, все правильно, приказ подтвердили. На «Яркость» прибыли пассажиры, потом мы вылетели к Искре. Трое ученых, двое гвардейцев. Ох, простите меня… — Танимир спрятался за ладонями, два раза вдохнул поглубже и вернулся к лорду-директору. — Все хорошо. Волнуюсь.

Танимир не был похож на военного ни ста́тью, ни словом. Только нашивки выдавали в нем человека, связанного с армией Сектората. Всего несколько вопросов — и капитан волновался так, словно держал ответ перед трибуналом. Между тем, только ему из всех выживших на Искре ничего не угрожало.

— Рассказывайте дальше.

— Так вот, корвет встал на орбиту планеты. Мы пробыли там день, прежде чем группа спустилась на челноке на поверхность. Все делалось в спешке, без подготовки, вообще без ничего. Мы должны были эвакуировать их при появлении карнисийцев и сразу улететь. Был риск вступить в бой, хотя большинство в моей роте даже в Четвертой Войне не участвовали. Мы следили за звездной системой, но так никого и не увидели — и слава богам.

— Вам объяснили, для чего нужны ученые, зачем гвардейцы?

— Да мы и так узнали. Таккреддин до высадки все мне разболтал, — Филонис внезапно повеселел. — Язык без костей, натуральный болтун! — и тут же побледнел. — Я сказал лишнего, да? Извините еще раз. Нельзя так говорить. Я хотел сказать, что все узнал от него. Про «Миранду» эту, про крушение. Крин вроде хороший был парень, общительный.

— Танимир, мне нужно понять, что случилось с Крином Таккреддином. Как он погиб?

* * *

Агрессивные пейзажи Искры остались позади. Впереди только дверь атмосферного шлюза, а за ней — неизвестность. Дыхание планеты все еще вилось вокруг группы, а шлюз не пускал дальше до тех пор, пока воздух не будет очищен. Но Цилиндр вел себя как заботливая хозяйка, что принимала у порога желанных гостей. Не нужно было стучаться в двери и высматривать в окнах, есть ли кто дома. Крин хотел проверить параметры атмосферного модуля и запустить систему фильтрации, но изображение даже не успело собраться над его гологратором, а облака серных испарений уже потянулись в фильтры.

Датчики регистрировали выравнивание давления. Шлюз наполнялся воздухом. Пригодным для дыхания человека воздухом. Без примесей, без посторонних веществ.

«Имя “Миранда” подходит кораблю. Так и вижу пожилую добрую женщину в фартуке и с пирогом на подносе. Осталось понять, каков пирог на вкус, — подумал Крин. — Что-то не хочется мне его пробовать».

Крин и Мартаг почти хором известили группу о том, как их встречает корабль. Левон отнесся к этому по-своему:

— Не знаю, что они там задумали, а безопасность превыше всего. Крин, в сторону! — Левон возвел оружие перед собой, Ташия сделала то же самое. — Может, нас заманивают в ловушку?

Ученые прижались к стене. Гвардейцы, готовые ворваться с боем, что бы их ни встретило, облепили края раздвижной двери. Крин вел отсчет:

— Атмосфера стабилизируется через три… два… один.

Дверь открылась. Левон заскочил внутрь, выставив перед собой пистолет, Ташия прикрывала. Стало слишком тихо. Марша зажмурилась в нежелании видеть то, что, разделавшись с гвардейцами, могло выпрыгнуть из проема. Крин и Мартаг молча переглянулись. Взгляд последнего мутнел под давлением страха.

— Признаюсь, профессор, — проговорил Крин. — Карнисийцы меня удивили.

— Чисто! — пробившись через эхо, отрапортовал Левон.

Ученые зашли внутрь, в самое сердце Цилиндра. Все светилось блеклыми красноватыми огнями. Они покрывали все, их стройные ряды уходили далеко вглубь, где тусклое сияние тонуло в непроглядной темноте. Сверху и снизу, по сторонам, сзади и спереди — красные огоньки, походившие на демоническую гирлянду, и были грузом, что перевозили в Цилиндре карнисийцы.

Широкий решетчатый мост служил Цилиндру осью. По нему группа продвинулась дальше, а горевшие кровью огни постепенно смыкались за ее участниками.

Поиграв с панелью управления, Крин включил освещение. Тьма рассеялась, Цилиндр перестал казаться тысячеглазым монстром, что скрывал свою титаническую тушу в ночи. Сочленения конструкций Цилиндра, отдельные его элементы рассеяли ореол загадочности. Цилиндр начал говорить с Крином на понятном ему языке — на языке карнисийцев. До ученого доносились отдельные слова, но смысл по-прежнему ускользал.

Единственное, что оставалось загадкой, — те самые источники света в Цилиндре. Больше всего они походили на лампы размером с человека.

«Карнисийцы хотели, чтобы мы забрались в Цилиндр. Хотели, чтобы мы нашли эти красные штуки. Попробую подыграть».

Мыслекоманда Крина заставила крепления его шлема ослабнуть. Между термическими подкладками проник свежий воздух — не полухимическая смесь из баллонов, а настоящий, чистый. Приоткрыв стекло шлема, Крин вдохнул. Мартаг, Марша, Левон и Ташия не сводили с него глаз, но с Крином ничего не произошло, даже когда шлем полностью сложился и исчез за плечами.

Через минуту лица членов группы открылись всему, что предлагал Цилиндр. В глазах каждого отражались красные блики. Ташия единственная осталась в шлеме — тот упрямо отказывался складываться из-за поломки.

Никто не понимал, что видит. Первым прервал молчание Левон:

— Читали в детстве «Пространственные сказки»? Помните планету Наоборот? Там, где планета была вогнута внутрь. Да, надо сказать, такое не каждый день увидишь.

Мартаг изучал внутренности Цилиндра:

— Помещение может вращаться, — пучок света из его гологратора врезался в место соединения закругленных стен с торцом. — Это не для создания гравитации через центробежную силу. Думаю, это какой-то конвейер. Тот пульт управления, которым вы, Крин, воспользовались, вращает стены Цилиндра. Видите, они сегментированы как кольца. Обратите внимание на те швы.

— Что это такое? Красное. — сложив руки на груди, дала о себе знать Марша.

Не двигая головой, Крин пробежал глазами по всему, что его окружало. Он предположил:

— Похоже на анабиозные капсулы.

Левон глухо прошептал:

— Твою ж мать…

Крин подошел к одной из капсул. Все они были похожи на скрученные в подобие чаши древесные листы. Смахнув пыль, Крин всмотрелся в струящийся из нее красный свет. Вскоре он разглядел силуэт.

— Это человек.

Мужчина смотрел на Крина остекленевшими глазами. В капсуле он был как в маленьком гробу, где ни повернуться, ни приподняться.

Мартаг судорожно оттер от пыли другую капсулу и сказал, что там тоже человек, но уже женщина. Марша подошла к профессору и, убедившись в его словах, вздрогнула. Ташия обежала несколько, поскребла каждую до тех пор, пока капсула, лишившись слоя пыли, не открывала ей свои секреты.

— Везде люди, — сказала гвардеец, отходя от очередной проверенной капсулы. — Ни хоруков, ни рейнеров, ни натиго. Только люди.

Инструментарием гологратора Крин измерил длину Цилиндра и ширину одного ряда:

— Если все кольца одинаковые, то всего сто рядов по сто капсул. Значит, всего здесь десять тысяч капсул, — ему стало жутко от своего же вывода. — Десять тысяч, — повторил он, чтобы поверить.

— И в каждой кто-то есть? Генералитет будет доволен, — улыбнулся Левон. — Анабиоз, говорите? Значит, они еще живы, эти люди? Подумать только, что они могут рассказать! Наверно, это солдаты, попавшие в плен, или похищенные контрабандисты. Залетели на Границу и угодили карнисийцам в лапы. Все эти люди побывали у карнисийцев, еще никому не удавалось вернуться живым после такого. Должен сказать, превосходная работа, друзья!

Восторг Левона из слов перетек в аплодисменты. Хлопки гуляли по Цилиндру, прыгая от капсулы к капсуле. Крин надеялся, что десять тысяч несчастных, законсервированных в красном бульоне, их не слышат.

— Мы можем их освободить? — Марша не сводила глаз с неподвижного силуэта перед ней. — Мы должны помочь им!

— Это опасно. После анабиоза человеку нужна весьма специфическая медицинская поддержка, чтобы восстановить организм, — Крин помолчал и виновато закончил: — Мы, скорее всего, убьем того, чью капсулу вскроем.

— И что?

Слова рассекли воздух. Все бросили взгляд на того, кто их произнес, — на Левона.

— Откройте, Крин. Посмотрим, что внутри. Рапорт будет полнее, если мы опишем состояние человека после этого вашего анабиоза и зафиксируем его воспоминания. О том, что с ним случилось, где он был и что видел. Полезная информация, знаете ли.

— Ты не слышал, Нактернис? Они умрут, — огрызнулась Ташия.

— Крин? — Левон проигнорировал товарища по оружию. — Вы сможете открыть капсулу?

— Открыть смогу, это не должно быть сложно, но… — он снова обвел взглядом красные гроздья, налипшие на Цилиндр, — мы убьем человека внутри.

— Что, если это не люди? — возразил Левон. — Все знают, что карнисийцы не берут пленных. Вдруг это какие-нибудь андроиды? Клоны? Нам нужно разобраться, лучше — допросить. Повторюсь: может, там и не человек?

Левон подошел к Крину. Над ним нависло узкое лицо гвардейца, от подбородка до лба покрытое короткими и тонкими рубцами.

— Послушай, я понимаю. Боишься навредить им. Но я исхожу из соображений безопасности. В отличие от вас… от всех вас! — сказал он всем и вновь обратился к Крину. — Я был на войне и видел карнисийцев вживую. Вот это, — Левон провел пальцами по лицу, — следы от одной такой встречи с ними. Все, что осталось от моих товарищей, если точнее. Те, кому бы я свою жизнь доверил, за секунду расплавились, а куски их боевых доспехов соскоблили мне полрожи. Самые мелкие кусочки впились в кожу и догорали внутри. Ощущения не из приятных! Вы говорите, что там люди и им нужно помочь. Допустим, а я вам отвечу: вы правда думаете, что карнисийцы ценят жизнь? Настолько, что вернули этих людей?

— Мне жаль, но…

— У тебя все равно нет выбора, — перебил его Левон. — Секторат не простит провала ни мне, ни тебе. Представь, что содержимое капсул опасно, а мы об этом не сказали. Мы передали капсулы Секторату и сказали «разбирайтесь сами». Представил? Ох, я тебя уверяю, что если все случится именно так, то до нас с тобой доберутся первыми. Думаешь, что спрячешься за славой всеобщего любимца, а, Крин? Как полюбили, так и возненавидят — Секторату это как пальцами щелкнуть. Просто делай что говорю, и все мы останемся живы.

Что-то в Левоне неуловимо поменялось. Он по-прежнему улыбался, выглядел дружелюбно, но смотреть в его глаза стало страшно.

— Это приказ, Крин. Открой капсулу. Сам выбери какую.

— Ты идиот, Нактернис! — презрительно бросила Ташия. — Нужно все описать и убираться отсюда. С остальным без нас разберутся.

— Я отвечаю за результаты операции! Если мы вот так, ничего не сделав, отдадим все Секторату, а в этих капсулах окажутся клоны, вирус, бомбы или что похуже, то именно нас назовут виновниками, а всю экспедицию признают провальной. Ты этого хочешь, Кангобен? Кажется, все уже поняли, насколько Секторату важна эта высадка. Ошибиться нельзя, иначе погибнем! Крин? Действуй!

Столько раз Крин убеждал себя, что вопли тех, кого он не спас, — цифры в отчетах. Но это было не так. Крин видел десять тысяч человек, живых людей. Где-то в Секторате их ждали семьи, дети, близкие и родные. Крин мог открыть капсулу, помочь своей стране в борьбе с врагом, но в его отчете появилась бы новая цифра. Еще одна смерть.

— Открывай! — повторил Левон, облачая приказ в крик. — Любую!

— Я не стану!

— Лучше кто-то из них, чем кто-то из нас!

— Больше никто не погибнет из-за меня! — взорвался Крин, а затем повторил вполголоса, но не Левону, а прежде всего себе. — Никто не погибнет из-за меня.

Ученый чувствовал, как дрожат пальцы. Левон вздохнул.

— Ты отказался выполнить приказ…

Все, что произошло дальше, произошло слишком быстро. Крин увидел только яркую вспышку перед глазами.

* * *

— У вас нет сомнений в том, что Крина Таккреддина застрелил Левон Нактернис. Это мне понятно. Что насчет самого Нактерниса?

— Его тоже убили. Я слышал о Нактернисе от своих ребят. Кто-то его раньше видел, кто-то даже был с ним знаком. Опытный вояка. Но мне его не жаль, думаю, он был плохим человеком.

— Прежде всего, Нактернис был гвардейцем. Меня интересует, как он погиб.

— Почему вы спрашиваете у меня? Меня там не было! Говорите с Дево, Орро и Кангобен!

Танимир запаниковал. До этого между вопросами он то почесывал мочки ушей, растопыренных как примитивные локаторы, то мял пальцы перед собой. Так капитан вел себя, когда не чувствовал над собой занесенного ножа. Но сейчас, вцепившись в стол обеими руками, охваченный страхом, он не мог мыслить здраво. От такого свидетеля было мало пользы.

Лорд-директор постарался снизить градус его волнения:

— Вам нечего бояться, — сказал он, смягчив голос. — Вы вне подозрений. От вас требуется только правда. Погиб секторатский гвардеец, к тому же руководивший высадкой. Убийца должен понести наказание. Вы же не станете его покрывать — зачем вам? — он натянул над столом паузу, не оставляя капитану ни шанса. — Я солдат, Танимир. Так же, как и вы, я несу службу. Скажите, что знаете. Как солдат солдату.

Танимир разжал впившиеся в стол пальцы.

— Мы обо всем узнали, когда получили экстренный запрос на эвакуацию. Нактерниса убила Ташия Кангобен.

* * *

Маршу оглушило. Прежде она не слышала, как звучит выстрел, и не представляла, что он может быть таким громким. Девушка и испугаться не успела, как разорванное напополам лицо Крина взглянуло на нее единственным целым глазом.

Профессор заслонил Маршу собой, она едва нашла внутри силы, чтобы выглянуть через его плечо:

— Брось оружие! Живо! — рявкнула Ташия. Увесистый пистолет казался продолжением ее руки.

— Ты знаешь приказ, Кангобен! Он не подчинился, — из дула пистолета Левона все еще вился слабый дымок.

— Брось! Сейчас же!

— Еще чего! — Левон резко повернулся вполоборота. Два гвардейца сверлили друг друга прицелами.

— Мы на одной стороне! «Защищать и оберегать подданных Сектората, его вассалов и им покоренных» — забыла? Мы не знаем, что здесь происходит! Но у нас задание это выяснить! Это я и хочу сделать! Не мешай мне, иначе пойдешь за Таккреддином!

— Это люди, Левон, как ты, как я! Трус! По-твоему, убийство — это «защищать и оберегать»?

Рука Левона дернулась, пальцы безжалостно давили на рукоятку. Глаза яростно сверкнули в слабом свете. Марша сжалась в комок внутри своего скафандра.

Левон, выпуская Ташию из виду, перевел взгляд левее:

— Профессор, откройте капсулу!

Марша слышала, как гудит тяжелое прерывистое дыхание Мартага.

— Да, — на выдохе сказал он.

— Нет, не надо! — взмолилась Марша, обхватив его запястье.

Профессор Орро посмотрел полными страха глазами куда-то сквозь нее, отстранился и медленно зашагал к панели управления.

«Нет, что вы делаете!»

— Видишь, Ташия, не так уж сложно, — ухмыльнулся Левон. — В профессоре все еще жив научный авантюризм.

— Страх перед психом в нем жив! Орро, чтоб тебя, если прикоснешься к пульту, я сама тебя застрелю!

Профессор Орро не остановился. С поднятыми руками он приближался к панели.

— Я не шучу, Мартаг! — повторила Ташия.

Преподаватель, наставник Марши находился во власти двух вооруженных людей. Оба готовы были убить, их глаза горели.

— Мартаг, — окликнула профессора Марша. — Прошу!

Чего можно было этим добиться, она и сама не понимала. Но Мартаг остановился, бросил ей через плечо:

— Я сделаю все, чтобы вывести нас отсюда.

Взгляд Ташии метался между профессором и Левоном, чье изрезанное шрамами лицо озаряла улыбка победителя. Над панелью засветилась голограмма. Профессор неуверенно тыкал в едва различимые символы. Марша сжала кулаки.

Все произошло еще быстрее, чем в первый раз. Ташия спустила курок, Левон тоже. Две вспышки света грохотнули одновременно. Стекло шлема Ташии разлетелось. Грохнувшись на спину, гвардеец закричала, ее пистолет звякнул о капсулу и свалился под помост.

Истошный крик пронзил Цилиндр. Вопль гремел по закругленным стенам и оседал в душах всех, кто его слышал. Левон дотронулся до нагрудной пластины скафандра, вытащил смятый кусочек металла, в который превратилась пуля, и выкинул.

Гвардеец с жутким взглядом последовал за собственным оружием, словно оно тянуло его как поводок. Выставив пистолет перед собой, он встал над извивающейся между капсулами Ташией, чье лицо было изрезано битым стеклом. Марша поняла, что вот-вот услышит еще один выстрел. И не выдержала.

С геологическим дроном в руке пронеслась мимо профессора, запрыгнула на Левона, вцепилась в него. Гвардеец, извернувшись, тут же ее сбросил.

Но было поздно.

Послышался щелчок. Марша улетела и стукнулась головой о помост. Дрон вмялся в скафандр Левона, отчего гвардеец неестественно выгнулся. Беспорядочно кружа руками вокруг дрона, Левон никак не мог его нащупать, чтобы снять. Его движения становились все медленнее, все тяжелее. Наконец ноги перестали держать его, и, свалившись на колени, гвардеец посмотрел на Маршу исступленными глазами. Лицо гвардейца исказилось до безобразия, его щека впала в челюсть, затем на ее месте разросся темно-красный, пузырившийся пеной кратер. Черная жижа полилась из его распоротого горла, из десен посыпались зубы. Дрон, пробив скафандр иглой, продолжал накачивать тело Левона нанитами. Забрав образец, наниты доставляли груз в хранилище и уходили на новый круг. В этот раз образцами были не горные породы и земля — дрон вбирал в себя Левона, его клетки, биологический материал.

Наниты продолжали пожирать гвардейца даже после того, как он умер. Черная густая жидкость стекала сквозь решетчатый помост из горловины скафандра. Марша приблизилась к останкам Левона, склонилась над ними. Тело в скафандре продолжало разваливаться на молекулы.

Отчего-то Марша не могла отвести взгляд от смерти.

* * *

— Я так испугалась. Не знаю, что я могла сделать. Ничего? Я подумала, что мы все там погибнем…

— Возьмите, — лорд-директор вытащил из нагрудного кармана рубашки платок, протянул девушке, после чего выкрикнул: — Часовой!

В проеме появился парень, выглядевший моложе Марши.

— Принеси воды и поскорее!

Солдат качнул головой и исчез за дверью.

— Спасибо, — прошептала Марша и потерла заслезившиеся глаза.

— Оставьте благодарности. Здесь я жду ответов, и ваши слезы мне неинтересны.

Девушка легонько кивнула, не переставая убегать от взгляда лорда-директора.

— Впрочем, предлагаю немного отвлечься, чтобы вы пришли в себя. Расскажите о ваших родителях. Кто они, чем занимаются?

— Но… — в горле Марши застрял страх. — Но я не…

— Мисс Дево, — лорд-директор перегнулся через стол. — Мы продолжим, когда вам принесут попить. Пока что просто побеседуем.

Переведя дыхание, Марша всхлипнула:

— Мама работает на верфях Калидора. Мы часто переезжаем. Отца я никогда не знала.

— Калидор — стратегически важная планета для Сектората. Вы можете гордиться своей мамой.

Марша заглянула в бледно-голубые глаза лорда-директора:

— Моя семья ни в чем не виновата.

— Успокойтесь. Никто не собирается преследовать ваших близких.

Обман в словах лорда-директора не просматривался, но точно сказать было нельзя. Марша слышала об этом человеке. О нем ходили разные слухи. Если хотя бы малая часть из них была правдой, то человек перед ней — не тот, что держит слово.

— Мне известно, кто вы, — вполголоса сказала Марша, все еще не находя в себе сил посмотреть в звериное лицо перед ней.

— Это неудивительно. Я государственный служащий, публичное лицо...

— Нет, — нервозно потрясла головой Марша. — Я знаю, что вы из себя представляете.

Ее серые глаза медленно поднимались, пока их не пронзил морозный взгляд лорда-директора. На этот раз ей хватило мужества не спрятаться внутри себя — Марша смотрела исподлобья, изредка моргая. Ее страх рассеялся, но только на мгновение. Это оказалось достаточно, чтобы скула лорда-директора чуть заметно дернулась, а с лица пропала самодовольная ухмылка.

Когда открылась дверь и появился часовой с водой, они все еще смотрели друг на друга. Солдат молча поставил стакан перед Маршей и вышел в коридор.

— Как и обещал, вот ваша вода. Продолжим разговор, — лорд-директор снова обратился к бумагам. — Точнее, допрос, если вы предпочитаете называть все своими именами…

К воде Марша так и не притронулась.

* * *

Когда все закончилось, Мартаг вышел из-за капсулы. Марша продолжала наблюдать, как тело гвардейца внутри скафандра расходится по швам. Ее опущенные руки дрожали сухими ветками на ветру.

Мартаг осторожно попытался увести Маршу, но ее ноги будто приросли к металлу — не гнулись, омертвели. Тогда он обхватил ее запястье и потянул за собой. Наконец поддавшись, Марша разрыдалась, бросилась к нему и прижалась что было сил.

Это было их первое объятие — такое чувственное, глубокое. Даже изуродованные тела вокруг не помешали ему порадоваться мгновению. Про себя Мартаг поблагодарил Богов за все, что случилось.

Зарывшись в светлые кудри, он был готов на все, чтобы продлить этот момент.

— Ташия… — опомнилась Марша и выскользнула из его рук.

Подбежав к гвардейцу, Марша охнула от ужаса. Осколки исполосовали лицо Ташии. В одном глазу торчал кусок стекла, другой глаз разрезало вдоль по всей длине. Черные как смола волосы слиплись от крови.

Марша присела рядом и проверила пульс.

— Дышит! — воскликнула она.

Специальные платочки для очистки породы от грязи Марша всегда носила с собой. Чтобы убрать кровь и осколки, ушел весь запас. Лицо Ташии преображалось — из кровавого месива оно становилось похоже на человеческое.

Кровь вытекала из головы Крина и постукивала по капсулам снизу. В тишине Цилиндра этот стук казался оглушающим, как редкая и зловещая барабанная дробь. С горловины скафандра Левона валила черная пена, внутри него что-то шипело.

Рука Мартага коснулась плеча Марши:

— Нужно выбираться отсюда. Оставь ее…

— Мы вернемся втроем, — Марша обернулась, посмотрела на него, как будто видит впервые. — Ты тянул время? Чтобы дать Ташии возможность обезвредить Нактерниса, да? Так ведь?

Взгляд Марши искрился надеждой. Нелепой пустой надеждой.

— Да, — едва слышно ответил Мартаг и кивнул, чтобы придать убедительности собственной лжи.

Марша накрыла ладонью руку профессора на своем плече, как-то утешающе ее потеребила и вернулась к Ташии. Взявшись за осколок в щеке, Марша потянула его на себя. Рука гвардейца взметнулась, вцепилась в Маршу и, казалось, вот-вот продавит покрытие скафандра. Ташия задергалась, отпихнула Маршу, но быстро стихла.

— Что… про… изо… шло?

Говорила Ташия с трудом. Порезы, самые глубокие из которых обнажали кость, должны были отзываться болью на каждое слово.

— Не шевелитесь, Ташия.

— Ле… вон?

Марша глухо ответила:

— Мертв. Я вытащу осколок, приготовьтесь…

Ташия зарычала, когда между пальцами Марши заблестел покрытый кровью кусок стекла. Мартаг отошел и протер от пота лоб. Раздался очередной порожденный болью рык. Марша возилась с раненой как с близким, родным человеком. Там ему не осталось места. Меж тем красные капсулы нависали над ним, давили. Казалось, что люди в них смотрят на Мартага, плюются в его сторону и осуждают.

«Марша сама себя убедила, что я храбрец. Она повела себя смело, а я опять струсил. Боги, какое же я ничтожество! За что вы так со мной? И за что вы так с Маршей? Теперь Секторат не оставит ее в покое. Нас допросят и будут пытать. Ее жизнь закончена. Я могу сделать для нее хоть что-то? Скажите, что могу!»

Ему бы хотелось, чтобы Марша смотрела на него иначе, но внутри он съедал себя мыслью, что недостоин даже ее взгляда.

Перед Мартагом блеснул пистолет. Пальцы Левона, сомкнувшиеся на рукояти, оказались мягкими как желе, когда профессор забирал оружие. Он никогда не стрелял, пистолет показался ему тяжелым и холодным.

Мартаг понял, что ему нужно сделать. В последний раз посмотрев на Маршу, он приставил пистолет к виску.

«Давай, сделай это! Сделай! Защити ее!» — кричал он внутри себя.

— Что ты делаешь?

Из ниоткуда рядом появилась Марша. Мартаг осыпал себя проклятиями за то, что она увидит его смерть.

— Все будет хорошо. Обещаю… — прошептал он и надавил на спусковой крючок.

Но Марша приближалась. Чем ближе она была, тем слабее становились его руки.

— Скажи, что это я выстрелил в Левона! — закричал Мартаг на Маршу так, что она вздрогнула. — Я, а не ты! А потом я испугался и застрелился. Трус! Скажи, что я убил! Нечего расследовать, виновный мертв! Тебя не тронут, главное — скажи, что это был я!

Серые глаза Марши блестели в алом зареве от капсул.

— Разве это выход?

— Отойди!

Но Марша не сдвинулась с места. Она была в двух шагах от Мартага. По его щеке покатилась слеза. Мартаг снова надавил пальцем на крючок, но тот был слишком туг.

— Мы убежим. Мы с тобой. Убежим далеко.

— Они найдут нас!

— Мы убежим еще дальше!

За спиной Марши поднялась Ташия. Ее лицо покрывал стягивающий раны гель из аптечки.

— Нет, — твердо сказала она и добавила: — Я убила.

Дуло пистолета все еще упиралось Мартагу в висок. Он отвлекся на Ташию, не понимая, что гвардеец имеет в виду. Марша, прорезав его взглядом, наполненным нежностью и гневом, ударила профессора по руке. Пистолет выскользнул, стукнулся о помост и исчез в живущем между капсулами мраке Цилиндра.

— Не смей! — разразилась Марша криком. Она толкнула Мартага так, что тот попятился. — Не позволю! Ты не будешь!

— Но Марша…

— Заткнись! — прошипела она сквозь слезы. — Даже не думай об этом! Что бы ни случилось дальше, мы будем вместе, слышишь? Слышишь меня? Вместе!

Мартаг не сдержал слез, крепко обнял ее и сдался, дав волю чувствам. Ему неважно было, видит ли Марша, как он плачет. Быть с ней — все, чего он хотел.

Пусть жить им осталось и недолго.

* * *

— Вы уважаемый человек, профессор. Но я не понимаю вас, — покачал головой лорд-директор. — Вы не умеете врать, но делаете это. Врете мне в глаза. Ваш рассказ меня не убедил.

«Он не должен ни о чем догадаться».

— Я говорю правду.

— Неужели?

Мартаг перевел дыхание и произнес как можно увереннее:

— Я настаиваю на том, что все сказанное мной выше — правда.

— Вы утверждаете, что Марша Дево напала на секторатского гвардейца Левона Нактерниса, но тот от нее отбился. Марша выронила дрон. Затем другой секторатский гвардеец Ташия Кангобен, по всей видимости, наощупь нашла этот дрон, за секунду сообразила, как им пользоваться, и, ткнув наугад, попала в Нактерниса.

— Да.

Лорд-директор пристально смотрел на Мартага, и тот, не в силах отвести взгляд, ощущал, как увязает в ловушке все глубже.

— Я, конечно, видел гвардейцев в деле. Многие из них заменят взвод. Но ослепшая, находящаяся в шоковом состоянии Кангобен — и одолела такого, как Нактернис… Да, очень убедительно.

Мартаг замялся, начал что-то объяснять, но лорд-директор его прервал:

— Я думаю, что влюбленный мужчина сделает все ради спасения своей женщины. Умом и хитростью, благородством и подлостью, зубами, когтями, но он вытащит ее из любой передряги. Полагаю, не только мисс Дево умеет пользоваться геологическим дроном. Нужно просто на кнопку нажать? И вы, я полагаю, прекрасно знаете, где она находится.

Вокруг Мартага сжимались путы. Он чувствовал их ледяное прикосновение, но готов был принять любую участь.

— Предположим, мы вернемся на Искру, — сказал лорд-директор. — Сможете показать на месте, как все произошло?

Мысль о возвращении на мрачную, всеми забытую планету, где столько всего произошло, парализовала Мартага. От растерянности его дыхание снова перехватило. Выдержав паузу, лорд-директор расхохотался, запрокинув голову, а отсмеявшись, вытер глаза тыльной стороной ладони.

— М-да, профессор, видели бы вы свое лицо. Нет, нет, конечно же, это исключено. На месте падения «Миранды» орудует по меньшей мере войско из медиков, инженеров и военных. Вытаскивают наших соотечественников из… Как вы их называете? Из «капсул», да, — он задумчиво постучал по столу ручкой. — Так вот. Еще раз, последний раз. Вы обвиняете Ташию Кангобен в убийстве Левона Нактерниса?

Мартаг знал, что от ответа зависит его будущее и будущее Марши. Сжав кулаки под столом, он произнес:

— Я верен Секторату, Первому Председателю, Старшему и Младшему Советам. Я верен Научному Сообществу, — профессор набрал в грудь побольше воздуха. — Да, я обвиняю Ташию Кангобен в убийстве Левона Нактерниса.

Мартаг не знал, что еще нужно сказать. Слова потерялись в непроницаемой пелене из обреченности и страха, похожей на ту, что покрывала Искру. На лице лорда-директора появилась улыбка хищника, который только что загнал свою добычу. Мартаг опустил голову, осознав, что все, что он мог, — уже сделал.

— Не волнуйтесь, профессор. Все будет хорошо.

«Врешь», — подумал Мартаг и высказал благодарность за теплые слова.

* * *

Марша обработала раны Ташии. Лицо продолжало печь, будто под кожей тлели раскаленные угольки. Осколки размером с пылинку скребли мышцы и резали плоть. Глаз Ташия не чувствовала, веки превратились в рваные лоскуты.

На ступенях к атмосферному шлюзу она прислушивалась к окружающим звукам. Гудение стен, шум серного дождя, собственное дыхание и сердцебиение — неповторимая мелодия. С нее Ташия начала знакомство с миром заново. Никогда прежде она не слышала столько песен.

Все договорились о том, что скажут, когда за ними придут. Каждый заучил выдуманную историю наизусть. Марша и Мартаг захотели поговорить наедине. Их долго не было рядом. Стук их подошв казался Ташии ударами колокола, но голоса мерцали шепотом. Рукой без перчатки она гладила металл под собой: его текстура ощущалась иначе, так инородно и в то же время приятно.

Шаги и особенно дыхание Марши выдали ее приближение раньше, чем девушка заговорила:

— Ташия, — даже собственное имя слышалось иначе, словно его пересобрали из других звуков. — Как вы?

— Напоминаю себе, что я существую. Есть новости?

Мимо прошел Мартаг. Его шаги слышались глуше и тяжелее, складывалось впечатление, что скафандр профессора весил больше того, что был на Марше. За Ташией раскрылась и закрылась дверь шлюза.

— Снаружи сильная буря. Мартаг… Я хотела сказать, профессор Орро отправит короткую текстограмму на орбиту. Скажет, что у корабля безопасно и можно посадить челнок. Нас заберут отсюда.

Марша присела рядом.

— Ташия, я хочу спросить…

— Я уверена.

— Вы скажете, что это были вы? У них будут вопросы к нам, — поерзала Марша. — Мне страшно.

— Гвардейцам многое прощается. Мне ничего не сделают, — Ташия повернулась к Марше, казалось, вот-вот она различит в темноте ее силуэт. — Меня привели сюда. В это место, к вам, — она подняла голову вверх. — Они хотели, чтобы я сделала что-то хорошее. Хоть раз в жизни сделала что-то хорошее.

С покалеченных губ сорвались слова, стянувшие груз, что давил на плечи Ташии годами. Внутри себя она летала.

— Спасибо, — сказала Марша. — Спасибо вам.

Прилета челнока Ташия дождалась с улыбкой. Едва ли ее заметили Мартаг и Марша. Затихающий рев челнока она услышала первой. Марша помогла Ташии встать и взяла за руку. Пол завибрировал. Из неизвестности к ней приближалась новая жизнь.

Шлюз открылся, вошли голоса.

— Гвардеец Кангобен, — сказал один из них. В нем Ташия узнала капитана Филониса. — Мисс Дево, профессор Орро.

Танимиру ответил Цилиндр, остальные молчали. Конструкция глухо жужжала и поскрипывала. Все еще шипело тело Нактерниса, лениво текла кровь Таккреддина.

— Ребята, сопроводите ученых на борт!

Марша разжала ладонь Ташии только после того, как услышала от нее, что все будет хорошо. За солдатами Филониса последовал и профессор. Остальные разбрелись по Цилиндру.

— Выглядите паршиво, — Ташия почувствовала руку Филониса на плече.

— Нам нужна помощь.

— Вас обязательно подлатают, — Филонис вздохнул. — Я должен спросить о том, что произошло.

Ташия протянула руки перед собой, вывернула их ладонями вверх.

— Вы взяли наручники?

Чтобы понять замешательство Филониса, глаза Ташии не понадобились.

— У вас были причины для этого?

— Были.

— Мои ребята принесли запасной шлем. Как только закончим починку, улетим с планеты. Но, Ташия, мне придется взять вас под арест.

— Делайте, что должно. Свое я уже сделала, — Ташия не сразу решилась произнести следующие слова. — Я… могу я взять вас за руку?

— Да. Конечно. Идемте.

* * *

— События на Искре необычны и даже, я бы сказал, из ряда вон выходящие. Полагаю, не нужно объяснять, тем более вам, опытному солдату, что все произошедшее на той планете является государственной тайной. Разглашение любой информации по этому делу будет приравниваться к измене, — стул под лордом-директором заскрипел. — Этих событий не было, нашего с вами разговора тоже.

— Я понимаю, — кивнула Ташия.

— В таком случае, мы закончили. Остался только один вопрос. Кто на самом деле убил Левона Нактерниса? Ваша версия отнюдь не может похвастаться правдоподобностью.

— Любой ребенок знает, что карнисийцы ненавидят Секторат. Они убивали нас веками. Но десять тысяч человек вернулись от них живыми. Это тоже неправдоподобно.

Лорд-директор кого-то позвал, дверь открылась. В допросную вошли, о стол что-то звякнуло, воздух перед Ташией колыхнулся.

— Что сейчас в моей руке, гвардеец Кангобен?

— Вы смеетесь надо мной?

— Возьмите.

Ташия ощупала то, что вложил ей в ладонь лорд-директор.

— Это геологический дрон, — уверенно сказала она.

— Тот самый, которым вы якобы убили Нактерниса. Вы убили его иглой, она выдвигается вот из этого места. Покажите, как сделать так, чтобы игла выдвинулась.

Дрон пропитался холодом там, где воздух раскаляется до нестерпимых температур. Сделанный из высокопрочной пластмассы, он был легким и помещался в кулаке почти полностью.

Ташия нащупала нужную кнопку на корпусе. Марша так его и включила на Искре. Игла пробила стол насквозь.

— Я рассказала все как было.

Стол скрипнул, когда Ташия вынула из него дрон вместе с иглой. Передав его лорду-директору, она спросила:

— Все еще не верите мне?

— Пока не решил, — вздохнул он. — Но Секторат обязательно разберется.

— Что ждет нас?

— Во время выполнения операции был убит гвардеец. Это тяжкое преступление. Вы будете отстранены от службы на время разбирательства.

Интересующий Ташию вопрос застрял у нее в горле. Лорд-директор принялся собирать бумаги, когда Ташия прервала их шелест.

— Что будет с Маршей и Мартагом?

Лорд-директор долго молчал, прежде чем ответить.

— Вам не следовало бы интересоваться этим. Но раз уж вопрос задан, то последует и ответ — так у нас заведено, — Ташия знала, что губы лорда-директора искривились в ухмылке. — Многое будет зависеть от того, что я напишу в отчете. От формулировок, от моих рекомендаций. Конечно же, от результатов экспертиз на месте преступления. Досадно, что форт не обзавелся толковыми телепатами или чтецами. Еще досаднее, что рядом с этим Цилиндром из-за каких-то там излучений камеры в ваших скафандрах превратились в пустышки. Было бы проще. А без всего этого придется решать задачу, не зная ответ заранее. Сейчас об итогах расследования говорить рано, но предполагаю, что судьба у мисс Дево и Орро будет общая, одна на двоих.

Лорд-директор подошел ближе к Ташии, он смотрел на нее сверху вниз, как человек смотрит на копошащихся под ногами насекомых.

— Они будут вместе, гвардеец Кангобен. Это я вам могу обещать.

Ташия не хотела показывать слез, но только спустя мгновение поняла, что не может плакать.

— Во тьме бредет только слепой…

— Что? — замер лорд-директор у двери. — Что вы сказали?

— «Во тьме бредет только слепой, а зрячий всегда во свету». Это из Книги Сущего. Если ты веришь, что у тебя есть какая-то миссия, какое-то значение, то ты всегда найдешь дорогу. Ты не потеряешься.

Она взглянула на лорда-директора пустыми, спрятанными под повязкой глазницами.

— Религия мне не близка, — ответил он. — Неужели вы взяли на себя вину за убийство Нактерниса из религиозных соображений? Пытаетесь искупить так называемые грехи перед так называемыми Богами?

Ташия молчала.

— После какого по счету убийства вы обрели веру? — спросил лорд-директор. — Многое я повидал, но чтобы так… Полагаю, хорошо, что в ближайшее время вы не сможете читать и не будете забивать голову очередной праведной чепухой.

Он шаркнул ногами и исчез.

* * *

Ивейт взял вилку, принюхался к своему ужину. В нос ударил плотный и тошнотворный запах, а исходивший от еды пар обжег ноздри. Все, что было на тарелке, ни внешним видом, ни тем более ароматом не вызывало аппетита.

В таких местах, как «Крангон Властный», редко бывают гости из Центрального Сектора, особенно из столицы. Офицерский состав забытого на краю страны форта стремился во всем угодить лорду-директору Тайной Службы Сектората. В приступе подхалимажа офицеры где-то раздобыли редких овощей, сварили из них подобие рагу и угостили Ивейта тем, что получилось. Они хвастливо добавили, что все ингредиенты — овощи, вывезенные со Старой Земли еще во времена Эвакуации.

«Как они называли эти овощи?.. Картофаль? Картоплень? Морква. Кажется, морква еще была, да. Не помню. Не названия, а отрыжка. Наши предки говорили на очень неказистом наречии».

Ивейт так и не заставил себя съесть хоть что-нибудь. Раздосадованный, он отложил вилку и принялся расхаживать по тесной каюте. Помещение с кроватью, столом, парой косых армейских шкафов — все, на что мог расщедриться форт. Ивейту оставалась одна ночь до вылета в столицу, но прежде следовало отправить подробный отчет о том, что случилось на Искре. В нем можно было бы изложить все так, как ему рассказали Марша Дево, Мартаг Орро и Ташия Кангобен.

Ивейт знал, что все трое лгут, а улететь и не узнать правду он не мог.

Через иллюминатор внутрь заглядывали пустые и безжизненные звезды, когда в каюту вошла Эльза Радкинис — крепко сложенная женщина, служившая на «Крангоне Властном». Сержант Радкинис занималась в форте хозяйственными вопросами, в том числе и присмотром за высокопоставленными гостями. Ивейт знал таких, как она. Скучающие, разочарованные службой солдаты, которым пророчили блестящую карьеру в войсках, но из-за случайности или ошибки они до самой смерти, сосланные куда-то на задворки, вынуждены носить одни и те же погоны. Виски Эльзы украшала седина, а бедра в своей узости могли посоперничать с мужскими. Но взгляд был похож на те, что Ивейт видел прежде, множество раз.

— Меня отправили узнать, понравился ли лорду-директору ужин.

«Единственная во всем форте, кто не хочет передо мной стелиться. Мне это нравится».

— Ужин замечательный, — соврал Ивейт. — Скажите офицерам, что я остался доволен.

Они одновременно посмотрели на почти нетронутую тарелку.

— Мне нужно кое-что еще. Орро и Дево до сих пор в разных камерах?

— Как вы и приказали.

— Я хочу, чтобы девчонку вернули в допросную. Держите ее там, никого не пускайте. Через полчаса приведите Орро, но внутрь не заводите. Через полчаса, не раньше! Когда я войду в допросную, я немного поговорю с Дево, а затем по моей команде заведите профессора. Пусть его ударят по лицу. Не сильно, но чтобы было видно. И да, приберите здесь.

Сержант скрестила руки на груди, демонстративно раздвинув при этом мясистые плечи.

— Что-то не нравится, сержант?

— Все в порядке, — Эльза качнула головой. — Я сейчас вызову кого-нибудь.

— Вы не поняли, — остановил Ивейт уже развернувшуюся женщину. — Я хочу, чтобы это сделали именно вы.

Пыхтя от злости, та подчинилась. Собрав столовые приборы, взяв поднос с тарелкой, она все унесла.

В назначенное время лорд-директор зашел в допросную. Раньше это помещение было подсобкой. Сперва офицеры хотели найти что-то поприличнее, но на памяти Ивейта еще никто не раскололся, окруженный комфортом, будучи сытым и выспавшимся. Тем не менее подсобку он попросил прибрать — выгрести мусор и вынести ящики. Металлический обшарпанный стол и пара стульев — все, что осталось. Еще до прибытия в форт Ивейт изучил досье всех участников экспедиции, и любопытнее прочих ему показалась Марша Дево. «Обычная девушка. Не красавица, но чем-то завлекает. Кого здесь точно быть не должно, так это ее», — подумал он тогда, но Марша после двух недель изоляции и нескольких дней допроса ожидала развязки, глядя на дыру, оставленную в столе ее же дроном. Румяные и слегка пухлые щеки с фотографий впали, лицо осунулось, а золотистые локоны больше не могли похвастаться шелковистостью.

«В первый день она боялась меня. На второй стала огрызаться. Сейчас она должна меня ненавидеть».

— Мисс Дево.

Марша подняла глаза. Ивейту не нравился ее взгляд — за серой пеленой своих глаз она пряталась от мира. Эта преграда становилась источником раздражения, превращалась в вызов.

Лорд-директор сел напротив, откинулся на спинку стула Стул был неудобный, скособоченный и упирался в лопатку какой-то не к месту прикрученной шишкой.

— Как я понял, вы предпочитаете разговоры начистоту, без масок и ярких красок. Мы можем попробовать снова.

Марша ничего не ответила.

— Я мог бы продолжать допрашивать вас всех. Мог бы дождаться результатов экспертизы с места преступления. Мог бы долго искать противоречия в ваших показаниях, но на все это у меня нет времени, а тем более желания. Мисс Дево, я хочу перед вами извиниться. Я был к вам добр, в чем и виноват. Решил, что не стоит наседать на девушку, подумал, что она не способна на убийство. Но в ответ вы сказали, что все про меня якобы знаете. Что же обо мне говорят? Что я жесток? Тайная Служба калечит, выбивает из подозреваемых признания? Главный людоед там, разумеется, я. Каждый день начинаю с истязаний, ими же день и заканчиваю. Не буду вас разочаровывать, ведь нужно соответствовать репутации. Перед тем, как начнем, только скажу, что ничего вы обо мне не знаете. Большинство из слухов лживы. Правдой являются лишь самые страшные.

Скованные наручниками руки Марша держала на ободранных коленях. Ивейт отчетливо слышал хруст костяшек в ее тонких пальцах.

— Я так и думал. У меня для вас есть подарок. Заводите!

В камеру завели Мартага. Его ноги плелись за телом, на лице не было живого места. Марша вскочила, обняла профессора и прижала к себе, забирая у часовых. Ивейт цокнул языком, и несчастного отпустили. Девушка, закинув руку профессора на плечи, помогла ему дойти и сесть за стол. Недоедание его истощило, а часовые, очевидно, перестарались, когда «готовили» Мартага к допросу. Но профессорские глаза заискрились, едва он увидел Маршу.

Все шло так, как задумывал Ивейт.

— Марша, ты… ты жива.

— Что они с тобой сделали? О нет, — та с ужасом осматривала вереницу синяков и ссадин на профессоре.

— Я в порядке… в порядке, — бормотал Мартаг. — Ты жива, это главное.

Их уставшие взгляды соприкоснулись, а слова закончились. Но все же Мартаг нашел последние, которые он считал нужными сказать:

— Мы не полетим на Бикбарисовские Луны. Прости. Я хотел пригласить тебя.

Из глаз Марши брызнули слезы, с губ сорвался нервный смешок. Ивейт посчитал, что им достаточно.

— Рассаживайтесь, — повелел он.

Вместо подчинения Марша только крепче вцепилась в профессора. Мартаг, казалось, понимал, что произойдет дальше. Он попытался разжать руки девушки, но та не поддавалась даже ему. Тогда Ивейт кивнул часовым. Солдаты с явным удовольствием помогли лорду-директору усадить допрашиваемых друг напротив друга.

Он достал из кобуры пистолет. Демонстративно повертев перед Мартагом и Маршей оружием, вытащил магазин и стал извлекать из него патроны, что аккуратно ставил в ряд на стол.

На немой вопрос, застывший в глазах профессора и его бывшей студентки, был дан ответ:

— Хочу, чтобы остался один. Этого нам хватит. Хватит же? Я тоже так думаю.

Последний патрон Ивейт загнал в патронник. Щелчок, сообщивший об этом, заставил Маршу вздрогнуть.

— Сыграем в игру! — объявил лорд-директор.

Он обошел стол, манерно поправил жилетку на себе. Подошел к Марше. Ивейт сжал ее плечи и развернул к профессору, а сам встал за ее спиной. Дуло пистолета зарылось в кудрях над правым ухом.

Ивейт чувствовал страх Марши. Ее тело кричало об этом.

— Что… чего вы хотите? — выдавил Мартаг.

— Я задам вопросы. Когда досчитаю до десяти, чудесные мозги Марши окажутся на этих заплесневелых стенах. Обойдемся без уборщика. Дам тебе щетку и запру на сутки. Тело останется с тобой. Ты же этого хотел? Вот, потешишься вдоволь. А будешь чудить, так сам получишь пулю, а щетку дам девчонке, — Ивейт вдавил дуло в висок, Марша глухо застонала. — Эй вы! Если кто из них отнимет у меня пистолет, то убейте обоих!

Часовые взяли пленников на мушку.

— Мы готовы начинать, — улыбнулся Ивейт. — Мартаг, ты все понял?

Прерывистое дыхание профессора стало лучшим ответом, на который можно было рассчитывать. Профессор не сводил с Марши глаз, в них блестели слезы. Но Ивейту нужно было, чтобы Мартаг был с ним, а не с ней.

Он схватил Маршу за волосы и со всей силы потянул к себе. Упершись затылком в живот Ивейту, она вскрикнула.

— Да! Да, я все понял! — мгновенно зачастил Мартаг. — Прошу, не надо!

— Это зависит от тебя. Начнем. Один. Пистолет Левона Нактерниса произвел два выстрела за время высадки на Искру. В кого Нактернис выстрелил в первый раз?

— В Крина! Он стрелял в Крина!

— Два.

— Это правда!

Всхлипы Марши сдерживали ее же ладони, что плотно прижимали к зубам потрескавшиеся губы.

— Три. Куда попала пуля?

— Ч-что?

— Четыре!

— В живот, грудь, я не помню! В голову! Да, в голову!

— Хорошо.

Ивейт с размаху приложил Маршу головой об стол, а пистолет приставил к шее. Из ее горла наружу рвалась истерика, но девушка держалась.

«Теперь ты не будешь смотреть на меня так, как смотрела тогда. Ты будешь бояться произнести одно мое имя».

— Пять!

— Нет! — Мартаг дернулся, приподнявшись со стула, но, взглянув на часовых, остановился.

— Почему Левон выстрелил?

— Левон… так, он выстрелил, потому что Крин отказался открывать капсулы!

— Что сделал Левон потом?

— Он стрелял снова, попал Ташии в шлем!

— Шесть! Что дальше?

Марша не сопротивлялась. Чтобы лучше мотивировать Мартага, Ивейт снова ударил девчонку о стол, да так, что патроны на нем подпрыгнули и скатились на пол.

— Нет! Пожалуйста, я все скажу, только не…

— Пожалуйста, — взмолилась Марша. — Пожалуйста…

— Семь!

— Левон хотел ее убить, но не успел!

Ивейт мельком взглянул на девушку и увидел, что она прокусила губу до крови.

— Восемь! Восемь, Мартаг! Я выстрелю так, чтобы мозги разбрызгало по тебе!

— Что вы хотите? Прошу!

— Кто убил Левона Нактерниса?

Мартаг молчал только секунду, но Ивейт отметил эту заминку. Лорд-директор стянул кудри Марши вокруг кулака, казалось, что скальп соскользнет вслед за волосами.

Выгнув шею, пленница наконец закричала. Ивейт заглянул в ее раскрытую вопящую глотку и понял, что осталось недолго. Мартаг вытянул руки вперед, но не мог броситься на выручку.

— Это был ты? Ты убил? Убил гвардейца? Да не может быть! Девять!

Губы Мартага задрожали. Он стиснул зубы и как будто не позволял себе произнести хоть что-то. Марша вцепилась обломанными ногтями в стол, на вдохе она захлебывалась в своих же слезах.

— Скажи! — закричала Марша истончившимся голосом.

«Неужели?»

Ивейт оскалился. Мартаг сжал веки, видимо, понимая, что все закончилось, но чем — еще не знал.

«Это она убила. Он защищает ее, а не себя».

— Десять!

— НЕТ!

Разжав кулак, Ивейт скинул Маршу со стула. Девушка грохнулась на пол, отползла на четвереньках в угол, трясясь, вжалась в стену. Крик и плач перебивались всхлипами. Мартаг не шевелился, пока лорд-директор не подал ему знак. Как только это случилось, он бросился к Марше, закрыл ее собой. Марша плакала навзрыд, прижимая профессора сильнее, сильнее, еще сильнее.

«Для них меня сейчас нет. Есть только они».

Ивейт испытал что-то похожее на умиление и усмехнулся над самим собой. Полностью удовлетворенный результатом, он вынул единственный патрон из оружия, положил все на стол, где, кроме крови и слез, ничего не осталось.

— Оставьте их, — сказал лорд-директор часовым. — Пусть побудут наедине.

Ивейту предстояла долгая бессонная ночь. В столице ждали его отчет.

Часть вторая. Шестеренки одного механизма

«Космические сироты» быстро освоились среди галактического сообщества. Люди — так они себя называли. Со временем люди окрепли, расплодились и стали неотъемлемой частью разумного мира.

Вскоре среди них появились уникумы. Они читали чужие мысли и воспоминания, внушали ложные, знали то, чего знать не могли. Телепатия превратилась из околонаучного концепта в настоящий и оттого пугающий феномен.

От телепатии не было лекарства, кроме геноцида или беспрецедентной по тем временам войны. Чтобы сдержать человечество, были созданы специальные импланты, защищающие своего носителя от так называемого «одностороннего телепатического контакта». Но, как мы с вами знаем, история имеет дурной нрав. Люди как вид взошли на престол, и с тех пор они защищаются от самих себя. И по сей день представители высшей власти носят такие импланты, или, как их называют по-простому, чипы. Не исключение и все члены семей Четырнадцати, по праву считающиеся верхушкой Иерархии.

Закрам Лампура, «История Человека», Глава VI «Ключ от всех дверей»

Полновесные голограммы Гирианне не нравились. Слишком реалистичные, они ничем не отличались от объекта, что должны были имитировать. Более привычные ей легковесные голограммы просвечивали и никого не могли обмануть. Ивейт Приат стоял перед Гирианной как живой. Его проекция двигалась как он, говорила и смотрела, улыбалась в точности как и сам Ивейт. Лорд-директор находился на другом конце страны, в тысячах световых лет от столицы, но случайно зашедший в кабинет Первого Председателя человек мог бы решить, что Ивейт уже вернулся и лично докладывает о проведенном расследовании.

Гирианна зажмурилась. Когда ее глаза открылись, Приат снова превратился в проекцию. Мужественный подбородок придавал ему статности, но как и все, к чему имел отношение Ивейт, его внешность лгала. Под скорлупой из обаяния и харизмы скрывался человек сомнительной репутации и низкого происхождения, не служащий никому, кроме себя.

Рапорт лорда-директора завершился. Проекция застыла. Напоследок замерцав, она окончательно убедила Гирианну, что рядом с ней нет никого, кроме Первого Председателя.

— Я был уверен, что это какая-то ошибка, — произнес Рендо с неприкрытой грустью в голосе. — На Границу могли залететь пираты или, не знаю, какие-нибудь контрабандисты. Померли, да и в Пустоту их! Но когда Гальяра затрубила о том, что там и правда разбился крейсер, да еще и карнисийский, то стало тревожно. Мы собрали группу, отправили на место. Все должно было пройти быстро, без хлопот и проволочек. А что в итоге? — Председатель перевел взгляд с голограммы на Гирианну и показал пятерню. — Погиб известный ученый — это раз. Сопровождающие группу гвардейцы устроили бойню, один погиб — два. Откуда-то взялись люди, да еще и в количестве десяти тысяч — три. Ответов на заданные вопросы не прибавилось — четыре.

На каждую цифру Рендо загибал палец. Мизинец остался оттопыренным.

— Ивейт мог бы поразить меня еще одной новостью, чтоб хватило до кулака. Может, тогда я бы себе врезал, отрубился и наконец-то поспал.

— Рапорт Ивейта был исчерпывающим.

— Ну, тогда я не высплюсь. Ладно, это я так, пытаюсь себе настроение поднять. Тебе есть что добавить к докладу, Гирианна? Что там с капсулами?

Рендо поставил локти на стол, сложил ладони замком. Сидевшая рядом Гирианна обернулась и увидела за Первым Председателем крупные снежные хлопья, заботливо укрывающие столичные улицы морозным покрывалом.

— Капсулы уже прибывают на «Крангон Властный», — ответила она. — Но бо́льшая часть все еще на планете.

— Хорошо, что тебе удалось так быстро организовать их вывоз. Мы начали разбор обломков этого треклятого крейсера еще до прибытия туда Ивейта. Корветы мотаются от Искры к Секторату и обратно, вывозят капсулы, но, вторгаясь на Границу, мы провоцируем карнисийцев. Которую неделю подряд тычем палкой в улей и надеемся, что не заметят. Может, если нас не жалят, значит, пчел все устраивает? Может, они хотят, чтобы из их улья торчала палка? — Председатель прищурился, и его высокий лоб покрылся морщинами. — Как думаешь, что происходит?

Прежде чем ответить, Гирианна задумалась. Рендо давно ее знал и доверял чуть больше, чем стоило. Как и все, кто смотрел на Секторат с верхушки его Иерархии, искусством лжи она владела мастерски. Но если с Рендо можно было говорить откровенно, то перед Первым Председателем приходилось взвешивать каждое слово.

Гирианна не знала, кто перед ней — Рендо или Первый Председатель, — поэтому ответила уклончиво:

— Делать выводы рано. Что-то станет известно, когда мы поймем, кто в капсулах.

— Там могут быть только плененные на Четвертой Войне. Кто еще? Не могли же карнисийцы наловить залетных контрабандистов в таких количествах! И я скорее поверю в треугольную планету, чем в то, что эти твари вернули их просто так, по доброте душевной, — Рендо кивнул, как будто подтвердил свои же слова. — Не думаю, что у них вообще есть душа. Вдруг это ловушка? А мы даже не знаем, где расставлены силки! Или подарок в надежде на соразмерный ответ? Что-то вроде обмена. Сложно понять тех, чей образ мыслей для тебя загадка. Если намерения карнисийцев недобрые и все придет к тому, что их флотилии пересекут Границу, то первыми примут удар наши с тобой Секторы. Как быстро враги сметут планеты, которыми правили твои и мои предки?

Поджав губы, Гирианна покачала головой. Рендо понял ее без слов.

— Да, и мой флот не восстановился. Три года — слишком мало. Секторат не готов к очередной войне.

— От нашего желания вести или не вести войну ничего не зависит.

— В наших силах разобраться в случившемся. Я не буду ждать, когда карнисийцы прилетят к Мерабелю и помашут мне клешнями.

Между пальцами Рендо скользила ручка, она изредка чиркала по бумагам на столе. Смотря в одну точку, Первый Председатель чуть заметно шевелил губами, словно что-то проговаривал про себя. Он спросил:

— Ты надолго в столице?

— Я планирую задержаться.

— Отлично. Мне не придется просить тебя остаться подольше. Знаю, тебе не нравится Мерабель в это время года, но когда государство спрашивало у нас, что мы любим?

Печально улыбнувшись, Рендо поднялся с кресла. Возвышаясь на полторы головы, рядом с Гирианной он казался гигантом. Сколько она его помнила, Рендо всегда был выше ровесников, внушительнее и выглядел угрожающе, но, присмотревшись, можно было увидеть подростка с неиссякаемой энергией и спокойным нравом. Годы не брали над Рендо верх — его шаги были легки, мысль быстра, а рука крепка.

Скользнув по кабинету, Рендо оказался напротив по-прежнему недвижимой голограммы Ивейта, полностью заслонив ее собой.

— Когда ты отзовешь Приата? Он свою работу выполнил.

— Ивейт останется там на какое-то время. По крайней мере, пока все капсулы не окажутся на астроториях Сектората. Если возникнут проблемы, Ивейт их решит. Дело слишком тонкое, ты и мой сын — единственные, кому бы я его доверил.

«Я и твой приемный сын», — уточнила Гирианна. Конечно же, не вслух. От того, что Ивейт будет ошиваться в ее секторе, пусть и на окраинах, Гирианна была не в восторге, но умолчала и об этом.

Растрепанные седые волосы, обрамляющие блестящую лысину Рендо, скручивались на концах и напоминали подплавленные зубцы перевернутой вверх ногами серебряной короны. Рендо отвернулся от проекции сына и посмотрел на Гирианну.

— Я планирую обсудить ситуацию с Картеваном снова. Вакханалия на Искре на его совести, так что пусть ответит за провал операции. А Гальяра придумает, как вызволить этих бедолаг из капсул. Уж все Научное Сообщество должно в этом разобраться! Но нужно сделать это подальше от любопытных глаз. Не спеша, со вниманием к деталям. Капсулы в твоем секторе, Гирианна, и я хочу, чтобы открыли их там же. Так надежнее.

На сей раз с Гирианной говорил не Рендо, ее старый друг, а Первый Председатель. Этот властный тон не оставлял сомнений.

— Сделаю все, что смогу.

Первый Председатель казался вполне удовлетворен ответом и благодарно кивнул. Теплая улыбка Рендо порой напоминала Гирианне об их дружбе, и сам он, похоже, считал, что былые времена не закончились. Но она только играла роль, каждую секунду шагая по канату, натянутому между двумя небоскребами. Первый Председатель — тот, от чьих решений зависели жизни триллиардов граждан и подданных Сектората. Гирианна — герцогиня Одиннадцатого Сектора, на чьих плечах лежала не меньшая ответственность. Разница была в том, что плечи Рендо с годами только крепли, всегда расправляясь перед вызовами, а плечи Гирианны под грузом испытаний опускались все ниже.

Герцогиня направилась к выходу из кабинета.

— Поблагодари от моего имени графа Ломена. Он отлично справляется с вывозом капсул. Я этого не забуду.

— Граф будет рад услышать благодарность от Первого Председателя.

Усевшийся обратно за стол Рендо склонился над бумагами, а Гирианна, уже находясь в дверях, ведущих в бесконечные коридоры Дворца Сотен, бросила взгляд на голограмму Ивейта. Безмолвная, висевшая в воздухе, она продолжала мерцать. Когда это происходило, глаза цвета льда оставались на месте, как будто только они и были настоящими.

«Даже находясь где-то там, ты следишь за каждым моим шагом, ублюдок».

Гирианна закрыла за собой дверь, оставив Первого Председателя наедине с приемным сыном.

* * *

Ивейт вызвал исполнительный интеллект форта. Здешний испинт не имел имени, говорил прямо и четко — будто бы сам когда-то дал присягу и с тех пор не снимал военную форму. Сущность без тела и души, не живущая, но служащая местному командованию. С недавних пор испинт кланялся и Ивейту. Стоило только позвать его, как форт обретал голос и предлагал все, что был способен отдать.

Музыка, струнами наполняющая пустую каюту, затихла. Испинт услышал Ивейта, иначе и не мог:

— Доброго времени, лорд-директор Приат! По вашему приказу прибыл!

— Отправь аудиограмму графу Шиману Ломену, уроженцу и правителю Талиссии. Присвой гриф «Строго адресату».

— Подтвердите гриф на голограмме.

Перед Ивейтом из ничего собрался желто-зеленый экран с шаблоном сообщения. Испинт сам заполнил отправителя и получателя. В нижней части голограммы засветилась панель для внесения генетической подписи. Ивейт поднес к ней большой палец.

Голограмма изменила цвет на бледно-серый.

— Подтверждено «Строго адресату». Записываю сообщение.

Ивейт не спешил. Риск оступиться был велик, и, если он запустит этот механизм, его шестеренки раздавят даже лорда-директора, пойди все не по плану.

— Приветствую, лорд Ломен. Ивейт Приат, лорд-директор Тайной Службы. По поручению господина Первого Председателя Рендо Ткара я слежу за ходом работы на поверхности Искры. Хочу от лица Старшего Совета выразить вам благодарность. Насколько мне известно, скорость вывоза капсул опережает график. А теперь, если позволите, я перейду к делу.

Ивейт перещелкнул экран, не останавливая запись. Плавающие в воздухе огоньки соединились серебряными линиями и образовали схематичное изображение капсулы с силуэтом человека внутри.

— 1301-С, — Ивейт озвучил номер, круживший перед глазами. — Среди тех, кого удалось идентифицировать, нашлась очень важная персона. Уверен, вам уже доложили. Тайная Служба полагает, что капсулу могут выкрасть. Пропажа такого важного человека может обернуться серьезным политическим кризисом. Не в моих и не в ваших интересах допустить такое, поэтому я прошу вас быть наготове. Когда придет время, я попрошу кое-что сделать — придержать капсулу, ускорить ее вывоз или, например, спрятать. Сейчас ее готовят к транспортировке. Пока пусть так и будет. Надеюсь, вы не откажете нам в сотрудничестве.

Ивейт колебался. Механизм вот-вот должен был запуститься.

— Уточню: ни в коем случае не распространяйтесь никому об этом сообщении. В том числе не стоит говорить и вашему прямому сюзерену, леди Гирианне Элдор. Никому. Я знаю, что это против клятвы, но напомню, что вы давали клятву и Секторату. Если вы окажете содействие, то лорд-директор Тайной Службы будет у вас в долгу.

Напоследок он добавил:

— Если готовы сотрудничать, ответьте в течение суток. Секторат не забудет ваши свершения.

«И запомнит ваши промахи».

Музыка стала громче. Испинт отправил сообщение сквозь космос туда, куда ему и велели.

Граф Шиман Ломен ответил на следующий день. Шестеренки заскрипели, а их скрип обещал исполнить все, чего желал Ивейт.

* * *

В Мерабеле вторые сутки не стихал снегопад.

Зимой улицы столицы казались живее, чем летом. Рендо подолгу мог любоваться городом, ощущать пульсацию мегаполиса, кормиться его неиссякаемой энергией. Вместе с Рендо за Мерабелем присматривал Эллион — огромный газовый гигант, на экзоспутнике которого и разросся город. Светло-бежевое око планеты без устали наблюдало за столицей, глядя на нее из небесной синевы. Днем Эллион поднимался над горизонтом и, отражая солнечные лучи от светила, освещал город, а ночью он опускался за горизонт, оставляя от себя только черный обод. Как приливные силы Эллиона не позволяли спутнику вращаться вокруг своей оси, так и Рендо не мог отвернуться от столицы, ставшей сердцем Сектората, его началом и его же завершением.

Снежная белизна Мерабеля навсегда пленила душу и разум Рендо. Там, где он вырос, снег был символом неминуемой угрозы. Каждый год на долгие месяцы родная планета Рендо становилась тюрьмой в ночи, где выход за порог означал скорую гибель в зверствующих буранах. Но и там жизнь смогла найти пути к процветанию, хоть и выходила из небытия зимы всего на несколько недель. Снега Мерабеля же удобряли и без того плодородную почву, они были мягки и ласковы.

Впервые посетив столицу много лет назад, Рендо быстро сменил плотную меховую шубу на утепленный камзол. Стал частью Мерабеля, словно всегда тут жил, в нем родился и в нем хотел умереть.

Стоя на балконе Дворца Сотен, Рендо считал вихри на Эллионе, в народе ласково прозванными «веснушками». Крупные снежинки таяли на его обхвативших перила ладонях, приятно холодили кожу. Рендо сгреб снег, растер между пальцев. Когда за спиной участилось шуршание бумаг, он решил, что министры дочитали присланный Ивейтом рапорт.

— Разведка нашла бы пленных. Уж за сотни лет войн с карнисийцами наверняка что-нибудь удалось бы обнаружить, — загнусавил Картеван Лаас. — Мы должны выяснить, кто это устроил, и наказать их за попытку ввести Секторат в заблуждение. Ставлю руку на отсечение, что это чья-то провокация.

Рендо до хруста в пальцах сжал перила, размял затекшие плечи.

— Вы носите обувь на шнурках, генерал?

— Простите?

— Обувь на шнурках. Вы ее носите?

— Иногда, — растерялся Картеван. — Не понимаю, о чем вы.

— Вам будет сложно завязывать шнурки одной рукой.

Стряхнув с ладони талую воду, Рендо вернулся к министрам. Красное худощавое лицо Картевана вытянулось еще сильнее от безмолвного возмущения.

— Так уж и быть, генерал. Сегодня обойдемся без взысканий в виде конечностей.

Гальяра, прятавшая волосы под белым платком, подарила Картевану насмешливую улыбку — не первую за вечер. Генерал все прекрасно видел, но в этот раз предпочел не реагировать и отвел глаза. Сидевшая за противоположным концом стола Гирианна со скучающим видом наблюдала за обоими.

— Никто не способен на подобную фальсификацию. Ни враги, ни друзья Сектората. Карнисийцы снова дали о себе знать. Гальяра, вы же подтверждаете, что образцы технологий на этом крейсере действительно карнисийские?

— Комиссия Научного Сообщества сделала однозначный вывод. Крейсер принадлежал карнисийцам, а забросить его так глубоко на Границу можно было только с их стороны, не со стороны Сектората.

— Напомнить, сколько раз ошибалось Научное Сообщество? — язвительно спросил Картеван, отгородившись сложенными на груди руками от сидящей напротив него Гальяры.

— В вашем положении было бы разумным помолчать, генерал, — приструнил его Рендо. — Вы уже извинились за провал на Искре, не напомните? Нет? Тогда я вам помогу. Скажем так, я был очень удивлен, когда ознакомился с личными делами гвардейцев. Тех самых, что для высадки на Искру отобрал Генералитет. Вы все еще представляете Генералитет в Совете, я ничего не путаю?

— Так точно, господин Первый Председатель, — недовольно буркнул под нос Картеван.

— Тогда будете отдуваться за все командование, — Рендо взял свою копию рапорта и с ходу открыл на нужной странице. — Объясните мне такого персонажа, как Левон Нактернис. Психологический профиль содержит в себе следующие формулировки, цитирую: «садистские наклонности» и «легкая степень неуравновешенности». Почему такой человек вообще служил в рядах Секторатской Гвардии?

Чего и следовало ожидать, Картевану нечего было противопоставить официальному заключению экспертизы от своего же министерства.

— Нактернис — герой Четвертой Войны. У него много наград.

— Наград, значит? Генерал, а знаете, у кого наград нет? У некоей Ташии Кангобен! Да ее психологический профиль еще веселее, тут полный набор! — Рендо пролистал пару страниц вперед. — «Суицидальные наклонности, апатия, слабая степень социализации, низкие коммуникативные навыки, отсутствие лояльности, неуважение к командованию».

Дочитав до конца, Рендо бросил рапорт на стол. Тяжелая папка проскользила до середины.

— Господин Первый Председатель, к началу отбора участников гвардеец Кангобен уже была уволена. Приказ подписали, но он не успел вступить в силу. Поскольку она находилась ближе всех к Границе во время проработки плана операции, командование решило повременить с увольнением и задействовать именно ее, чтобы не затягивать.

Рендо нахмурился, взглядом выцеливая точку на лбу генерала Лааса. Атмосфера неуловимо потяжелела, и Картеван вжался в кресло.

— Хотите сказать, я виноват?

— Я не это имел в виду…

— Выходит, я поставил в приоритет скорость, а не качество, поэтому вы набрали кого попало и теперь смеете оправдываться передо мной? Да еще и прикрываетесь моими же словами!

— Господин Первый…

— Мне не нужны оправдания! — вспылил Рендо, перебив генерала. — Я констатировал факт, ваше дело — его признать. Генералитет проявил себя крайне беспечно. Погибли люди! Пускай даже один из них конченый психопат.

— Я передам командованию, что вы остались недовольны, — едва различимо произнес Картеван. По существу он больше не мог ничего добавить.

Рендо глубоко вздохнул, изгоняя из себя вспышку гнева.

— Награжденный и обласканный вами гвардеец устроил бойню. Гвардеец, который был уволен, убил первого и спас операцию от полного провала. Пусть Генералитет подумает об этом.

— Помимо всего прочего, погиб наш ученый, — Гальяра попыталась продолжить порку Картевана, но, скорее, подлила масла в уже потухший костер.

— Тоже герой войны, — подчеркнул Рендо. — Но не задирайте нос высоко, Гальяра. Ваши ученые выжили, и это хорошо, но мы по-прежнему мало что знаем.

— Я бы так не сказала.

Гальяра, сверкнув медными глазами, поднялась и отвесила легкий поклон. Из незаметной папки рядом с собой она извлекла еще один доклад, по размерам не уступающий рапорту Ивейта. Преисполненная почтения, Гальяра протянула стопку бумаг Рендо.

— По моему распоряжению на «Крангон Властный» были отправлены лучшие специалисты Научного Сообщества, чтобы как можно скорее осмотреть капсулы. Сегодня пришли промежуточные результаты.

Под аккуратно стриженной бородой Картевана снова надулись щеки.

— С остальными членами Совета поделиться не хотите? — возмутился он.

— Я сделала одну копию исключительно для господина Первого Председателя.

Фыркнув, Рендо перехватил бумаги. Пролистал несколько страниц. Глаз спотыкался о сложные формулировки и терминологию, но суть он уловил.

— Хроноконтроль? Не анабиоз?

— Управление временем. Похоже, карнисийцы знают об этом больше, чем мы. Капсулы создают поле, в котором скорость течения времени снижена почти до нуля. Люди буквально застыли в моменте.

— Они все видят и чувствуют?

— Мозг на таких скоростях не фиксирует изменения, просто не успевает. Для этих людей проходит секунда, для нас — тысячелетия. Но все они живы и в сознании.

— Их можно оттуда вытащить?

— Можно. Но нужны приготовления.

Надежда, что вернувшиеся с той стороны Границы люди скоро будут освобождены из карнисийских оков, стала реальностью. Рендо успокоила эта новость. Захлопнув папку, он передал ее Картевану. Тот с нарочито наигранным пренебрежением принялся листать страницы и кривил бровь над каждой буквой. Гирианне тема карнисийцев и хроноконтроля была безразлична, но присутствие герцогини оставалось необходимым, так как Рендо все еще планировал работать с капсулами на ее астроториях.

Гальяра не спешила присаживаться, словно хотела как можно дольше оставаться в центре внимания Первого Председателя. Пестрые одеяния, что скрывали фигуру от шеи до пят, придавали женщине загадочности и сдержанной элегантности.

Генерал Лаас пальцем увеличил чертеж на умной бумаге, вгляделся в буйство косых и прямых линий.

— Нельзя держать капсулы на военном объекте. Вдруг карнисийцы захотят их вернуть? В случае вторжения на наши астротории приграничный форт станет первой их целью. Нужно переместить капсулы подальше, вглубь страны.

— Согласна, — Гальяра неожиданно поддержала Картевана. — Исследовательские группы Научного Сообщества должны изучить капсулы более предметно и по возможности понять, как воспроизвести принцип их работы. Приграничный форт — не лучшее место для светлейших умов страны.

Напоследок Гальяра стрельнула в генерала победной улыбкой. На сей раз Картеван решил не отмалчиваться. Словно принимая брошенный ему вызов, он оставил бумаги в покое и поднялся вслед за вице-директором Научного Сообщества. Высокий и худощавый, генерал выглядел молодо для своих лет, но седина полностью обелила его голову, украсив собой раскидистые усы, бороду и даже брови. Если бы не погоны, мундир и не раздражающий до скрежета зубов сварливый характер, Картеван мог сойти за доброго дедушку, что по вечерам рассказывает любимым внукам сказки.

— О вмешательстве Научного Сообщества не может быть и речи, — жестко отрезал он. — Вы будете возиться с ними год-два, десять и все равно ничего не узнаете, — затем Лаас перевел взгляд на Рендо. — Господин Первый Председатель, я настаиваю на том, что капсулы должны быть переданы Генералитету. Карнисийцы, намеренно или нет, сами раскрыли свой уровень технологий. Если мы не используем эту возможность, то следующее столкновение Секторат может не пережить. Ждать нельзя!

— Глупости! — Гальяра ответила на выпад генерала. — Вы что, думаете эти капсулы — какое-то оружие?

— И капсулы, и люди в них могут быть опасны.

— Ваш гвардеец говорил так же, — буркнул Рендо.

— Это не означает, что он неправ, — генерал тут же изменил интонацию, переключаясь между Первым Председателем и Гальярой. — Кто может гарантировать, что у карнисийцев нет какой-нибудь замораживающей время пушки, которой они будут нейтрализовывать наши флотилии?

— Замораживающей пушки?! — Гальяра надменно усмехнулась. — Научное Сообщество разберется и оценит бредовость ваших предположений. И, если посчитает нужным, предложит средства защиты для армии и флота Сектората.

Картеван вбил кулаки в стол, чтобы, по всей видимости, высказать Гальяре все, что думает. Иногда Рендо хотелось столкнуть двух министров лбами и посмотреть, кто выдержит удар. Изящная Гальяра, каждое движение которой было как течение горного ручья, или упрямый непробиваемый Картеван.

— Знаете что, Гальяра, вы и ваше Научное Сообщество… — начал было тираду генерал. Рендо его прервал.

— Прекратить! — взревел он. — Я требую, чтобы вы прекратили! Оба! В своих склоках вы упускаете главное — людей. Я не потерплю такого отношения. Вы кому служите? Секторату, государству и населяющим его разумным всех видов и положений? Или своим министерствам? Хотите набрать баллы? Выслужиться? Сядьте!

Пристыженные министры, склонив головы, сели на места, будто их только что отчитал строгий отец. Гирианна продолжала наблюдать за представлением молча.

— Мы вызволим людей из этих страшных капсул. А дальше делайте что хотите! Разделите капсулы поровну. В приоритете всегда должны быть граждане и подданные Сектората. Всегда!

Гулкий голос Первого Председателя еще какое-то время гулял по кабинету, отраженный от стен, от интерьера и мебели, забравшийся на второй этаж и коснувшийся каждой книги на стеллажах. На мгновение Рендо ощутил беспомощность, поглощающую его как бурный водоворот, и в очередной раз пожалел, что в своих решениях зависит от других людей, которым не доверяет и которых не ценит. Понадобилось усилие, чтобы собрать разрозненные мысли и снова привести их к теме совещания.

— Сейчас мы с вами решим, куда лучше будет отправить капсулы. И там их открыть.

Еще полчаса Рендо с министрами потратили на обсуждение дальнейших действий. Договорились о том, чтобы везти их в две точки. Капсулы с офицерами, генералами, адмиралами и прочими высшими военными чинами повезут на Агаменор. Эта планета взрастила под толщей бескрайних океанов сотни крошечных поселений, научных станций и лабораторий. Гирианна дала добро и согласилась предупредить местного графа. Остальные капсулы с заточенными в них безродными рядовыми должны были отправиться к рейнерам. В их громадных Летучих Городах, больше похожих на неприступные крепости, капсулы будут защищены — там им найдут место. Гальяра пообещала, что Научное Сообщество предоставит все необходимое оборудование.

— Значит, Агаменор и… — Картеван попытался прочитать название рейнерского города, но после третьего раза сдался, — и Летучий Город рейнеров?

— Хтанцхуна, — подсказала генералу Гальяра, но без свойственного ей ехидства. — Город называется Хтанцхуна.

— Гирианна, свяжись с графом Ломеном. Пусть начинает сортировку капсул и отправляет на Агаменор и к рейнерам. Переговоры с нашими мохнатыми друзьями я возьму на себя. Мне они не откажут.

За длинным резным столом перед Рендо сидели люди могущественные, наделенные властью — кто-то большей, кто-то меньшей. Пусть и с оговорками, но воле Первого Председателя подчинялись и секторатские министры, и герцоги. Он чувствовал себя там, где и должен быть, виртуозно маневрируя между их интересами и страстями, а порой и используя их же страхи и сомнения как рычаг. Излюбленным оружием Рендо всегда было слово. Только на посту Первого Председателя он мог так часто вынимать его из ножен.

— Если эта история закончится так, как должна, вы получите причитающееся, — мягко сказал он, вливая в свой тон ложку меда, а в головы присутствующих — успокаивающие мысли о награде. — Заседание окончено. Картеван, можете идти. Гальяра и Гирианна, вы, будьте добры, останьтесь.

Генерал Лаас, поправив мундир, обогнул стол, вышел из кабинета. Рендо подсел поближе к Гальяре.

— Господин Первый Председатель, прошу меня простить за некорректное поведение и…

— Я хочу поговорить о тех ученых. Марше Дево и Мартаге Орро, — перебил Рендо. — Где они сейчас?

Застигнутая врасплох нежданным вопросом Гальяра поколебалась, прежде чем ответить.

— Лорд-директор Приат выслал их с форта. Они должны быть в пути.

Первый Председатель заговорил тише, чем обычно. Он почти шептал:

— Нужно, чтобы они исчезли. Надолго.

Министр нахмурилась, по всей видимости, пытаясь уловить в словах Рендо пока что ускользающий от нее смысл. Гирианна впервые за вечер увлеченно наблюдала за происходящим.

— То, что случилось на Искре, — ужасно. Репутация Секторатской Гвардии и так хромает на обе ноги. Не хватало еще, чтобы история о двух гвардейцах, до смерти повздоривших во время операции, стала предметом обсуждения. Эти ученые, к сожалению, — свидетели событий, о которых лучше умолчать. Сейчас они только навредят. Есть ли возможность отправить их в какую-нибудь долгосрочную экспедицию? Подальше от всех, пока все не уляжется.

Гальяра буквально расцвела. Минуту назад из-за недовольства Первого Председателя она была тихой расстроенной девочкой, но сейчас снова стала уверенной и эффектной женщиной.

— Я все сделаю в лучшем виде! Орро с Дево все еще наши сотрудники, поэтому по договору связаны определенными обязательствами.

— Вы очень выручите меня, — он взял ее вытянутые тонкие ладони и слегка сжал. — Более не задерживаю. Спасибо, Гальяра.

Рендо натянуто улыбнулся и кивком простился с вице-директором. Пританцовывающей походкой Гальяра прошлась до двери, звонко цокая каблуками.

— Гальяра! — окликнул ее Рендо в самый последний момент. — Я не хочу, чтобы они пострадали. Делайте, что посчитаете нужным, но без вреда для них самих.

Гальяра кивнула. Перед тем как выйти, она бросила на Рендо игривый взгляд.

— Сегодня она явно перестаралась в своем рвении перед тобой прогнуться, — прокомментировала Гирианна, как только дверь закрылась.

— Чего бы Гальяра ни добивалась, ее желания можно использовать. Даже нужно!

— Не проще ли их убить, если они так мешают? Всех троих. И ученых, и гвардейца.

Сперва решив, что это шутка, Рендо усмехнулся, но потом стало понятно, что Гирианна спросила серьезно. Он подумал, что давно не видел на лице герцогини улыбку, не помнил, когда она в последний раз смеялась.

— Кто я, по-твоему? Нет, они ничего не сделали, чтобы их убивать, — Рендо собрал все доклады со стола в одну стопку и положил с краю. — Уволенному еще до начала операции гвардейцу никто не поверит. По документам ее там и не было. На ученых же нужна управа. Если Гальяра поможет, то они не смогут болтать. Мне такой подход не нравится, но вся эта история обещает стать чем-то большим, и лишние языки мне не нужны.

— Чем же окажется возвращение десяти тысяч пленных в Секторат?

— Скоро узнаем.

Первый Председатель на мгновение погрузился в свои мысли, думая о том, не пойдет ли все прахом. Выглядевшая уставшей Гирианна была готова покинуть кабинет, но уже в проеме спросила:

— Я тебе еще нужна?

— Нет-нет, — Рендо покачал головой. — Хотя подожди. Ты, случаем, не смотрела списки идентифицированных людей?

— Есть знакомые имена?

Рендо, открыв на голографической панели актуальный список, набрал номер «1301-С». Над столом сформировался портрет девушки с глазами ярко-зелеными, как изумруды, через которые пустили солнечный свет.

Гирианна раскрыла рот от удивления.

— И я о том же, — поддержал герцогиню Рендо. — Углианна Растен жива. Нужно сказать Имлеру. Пора вернуть его в обойму…

* * *

Огонь обступил Ивейта. Бежать некуда, спрятаться негде. Языки пламени с жадностью, с первобытной яростью принялись пожирать ногу. Взобравшись по бедру, огонь перекинулся на спину и сомкнул тело в раскаленные клещи. Кожа и плоть слетали с кости, обращаясь в пепел еще до того, как падали на выжженную мертвую землю.

Ивейт проснулся.

«Сон. Всего лишь сон».

Сердце рвалось наружу и било в грудную клетку отбойным молотком. Легкие бешено сжимались и раздувались. Холодный пот застилал глаза, стекал по спине, остужая горящую кожу. На прикроватной тумбе, освещаемой только ночными светильниками, Ивейт нащупал пистолет. Стало спокойнее. Сердце замедлялось. Дыхание становилось реже.

Ивейт вспомнил, что находится в постели не один, — рядом похрапывала Эльза Радкинис. Вечером после отбоя, заранее узнав расписание Эльзы, Ивейт пригласил ее в каюту. Бутылка нельди, хорошая музыка и интересная беседа сделали свое дело. Эльзу не пришлось долго уговаривать. Сидя в форте, не видя света, она, будучи в первую очередь женщиной, изнывала от скуки, и как только Ивейт посулил ей обратное, Эльза в него вцепилась.

Ивейт стянул с себя одеяло и прошелся по каюте. Рука все еще крепко сжимала пистолет. Около иллюминатора стояла бутылка недопитой со вчера нельди, на два-три глотка. Эльза, как и любой солдат старой закалки, умела пить, но делала это по-своему. Дорогой напиток она хлестала как самогонку, и за несколько часов Ивейт с Эльзой на двоих почти выпили бутылку лучшей в Секторате нельди. Бокалы остались сухими у кровати. Пожав плечами, Ивейт допил то, что было, прямо из горла.

За иллюминатором лорд-директор увидел корвет, стыкующийся с фортом. Прищурившись, он разглядел его название, красовавшееся на боковой части корпуса. Ивейт отслеживал все прибывающие и отбывающие суда, поэтому легко вспомнил, что сегодняшней ночью действительно должен быть доставлен очередной груз капсул с Искры.

— Корвет «Момент». Четыреста капсул на борту. Разгрузится и полетит обратно, за следующей партией, — а затем добавил уже про себя: «Нет. Нужная мне капсула прибудет позже».

Механизм, запущенный Ивейтом несколько дней назад, работал. Капсула 1301-С покинула Границу и должна была скоро оказаться в форте. «Все, что мне нужно, — напоминал самому себе Ивейт, — несколько минут рядом с Углианной, когда откроют ее капсулу. Жаль, не увижу лицо Имлера, когда он все поймет».

Внутри все еще приятно растекалось тепло от нельди.

Корвет закончил стыковку. Его корпус скрылся где-то за кривым крылом форта.

— Что ты там делаешь? — раздался из кровати заспанный хриплый голос.

Ивейт обернулся. Полумрак делал Эльзу симпатичнее. Высокая и стройная, с обвисшей грудью и с сединой в волосах, она спала без одежды. Одеяло сползло до ног. Эльза предстала перед Ивейтом во всей своей грубой, но оттого особенной красоте. Тело предсказуемо откликнулось на то, что он видел. Ивейт поставил бутылку обратно, пистолет положил рядом. Запрыгнув в кровать, он пристроился ближе к Эльзе.

— Давай, поворачивайся. Еще раз, а то я точно не засну…

— Ты о чем вообще?

— Я хочу тебя! Уж точно не для разговора.

Ивейт попытался повернуть ее так, как ему хотелось, но Эльза переползла на другую сторону кровати.

— Я не хочу! — попыталась рявкнуть она, но голос невовремя дрогнул.

Ивейт приподнялся и посмотрел на нее сверху вниз.

— Или раздвигай ноги, или выметайся с форта. Одна текстограмма в Генералитет, и ты будешь кормить скотину в полях.

У Эльзы не было выбора. Они оба это знали.

Смирившись, сержант плотно сомкнула губы и легла так, как ей велели.

При каждом движении Ивейт слышал, как в ее тихих стонах проскальзывают нотки всхлипов. Ему было наплевать, что чувствует Эльза, он уже терял к ней интерес. Спустя пару минут Ивейт извергся в нее, что-то пробормотал на ухо и уснул.

А проснувшись наутро, обнаружил себя одного в пустой кровати.

* * *

Охотничьи угодья семьи Растен протянулись от горизонта до горизонта, будто покрывали всю планету, а может, простирались и дальше. Непроходимые дремучие леса, переполненные жизнью, недоступные для всех, кроме самих Растенов и их гостей. Каждый Растен в день своего совершеннолетия должен был добыть ланницу или оглуху — такова была священная традиция рода, счет лет которой давно затерялся в истории. Иногда охота затягивалась на недели. Некоторые возвращались ранеными, истощенными, но с дичью на плечах. Другие же, сдавшись, приходили к родовому имению с пустыми руками. Тела наименее способных Растенов спустя месяцы находили в оврагах и рощах — они умирали от голода, от ран, от ночных заморозков, а бывало, что и просто неудачно спотыкались. Считалось, что чем крупнее и опаснее добытое животное, тем успешнее будет Растен, тем крепче будет его воля, а если дело касалось наследника, то такому вдобавок предрекали долгое правление.

Имлер Растен убил жирную ланницу и двух молодых глинников, проходя испытание Охотой. От третьего ребенка не ждали совершений, но будущий герцог не только поразил всех добычей, но и управился всего за девять часов. Сектор Растенов он возглавлял больше тридцати пяти лет.

Вопреки традициям, оказавшись в лесу вновь, Имлер не охотился. Более того, впервые в жизни он не планировал вернуться домой с добычей. След, по которому он шел уже несколько часов, был четким и уверенным. Плотные ряды деревьев и огромные заросли кустарников любому позволяли любому затеряться в зеленой преисподней, но Имлер знал лес лучше, чем самого себя. Движение проползающей гусеницы, взмах крыла бабочки, надломленная веточка или зазубрина на древесной коре — он видел и слышал все. Имлер продолжал лес собой, а лес являлся частью его рода. Но герцог не был молод. Возраст назойливо напоминал о себе. Чтобы перевести дыхание, Имлер часто останавливался, а после каждого привала, даже если тот длился минуту, приходилось наверстывать время.

Обогнув шелестящий бардукат и кусты колючей пинбы, Имлер вышел к поваленному дереву. Им оказался старый туратор. Могучий, с толстым стволом, не меньше тысячи лет глядевший на окрестности свысока, он пал жертвой колонии короедов. Теперь же, гнилой, весь в пустых дуплах ствол приминал цветущие рядом кустарники. Следы продолжались где-то за древесной баррикадой. Ствол туратора можно было только перелезть — уж слишком длинный он был, чтобы обойти. Имлер вскарабкался по нему и спрыгнул с другой стороны, но еле удержал равновесие и чуть не свалился в лужу грязи. «Будь я моложе, то и не заметил бы. Совсем не заметил бы», — подумал герцог, стряхивая с себя налипшую древесную гниль.

Отдышавшись, Имлер обратил внимание, что след разделился. Два следа с отпечатком одинаковой формы и глубины, но первый след шел на восток, а другой на север. Для охотника это означало одно — его заметили.

— Выходи! Я все понял! — крикнул он, не видя смысла дальше играть в эту игру.

— Сдаешься? — послышался из-за спины смешок.

Амира вылетела из лесной гущи и приземлилась на прогнивший ствол, заставив кору под собой жалобно хрустнуть. Девушка прошлась по туратору как по подиуму — ловко и уверенно, казалось, что ничего не могло стать ей препятствием. Дойдя до Имлера, она уселась с краю, свесив длинные ноги.

— Что ты вытворяешь, дочка? Я как проклятый полдня за тобой по лесу хожу! Что тебя вообще дернуло с утра пораньше сюда пойти?

— Как что? — наигранно удивилась Амира. — Хотела посмотреть на незабываемое зрелище.

— Зрелище?

— Об этом должны написать голофильм: «Великий Имлер Растен из рода, входящего в Четырнадцать, правитель Восьмого Сектора, один из самых влиятельных людей Галактики, лезет через дерево и втягивает живот». Будет успех!

Смех Амиры разлился по лесу, теплый и уютный. Смех, в котором не было ни частички злорадства — только дружеская подколка. Представив себя со стороны и глядя на веселящуюся дочь, Имлер и сам захохотал, да так, что спугнул с ближайших веток наблюдающих за ними птиц.

— То еще зрелище, — продолжал посмеиваться Имлер. — Но ты не ответила на вопрос.

Таинственно улыбнувшись, Амира спрыгнула рядом с отцом.

— Я охочусь.

Ответив, она обошла Имлера и скрылась в зарослях.

— Умный ход, — сказал он, поравнявшись с Амирой через минуту, — сделать двойной след. Помню, я учил тебя этому, хорошо помню, но у тебя не выходило. Ты промахивалась, и получался смазанный отпечаток.

— Я практиковалась. Хотела вспомнить старые навыки. Видно, чему-то все-таки научилась, — Амира остановилась, чтобы рассмотреть следы когтей на коре очередного дерева, покачала головой и пошла дальше. — Так зачем ты за мной пошел? Думаешь, я не справлюсь?

— Думаю, что ты еще не готова. Совсем не готова.

— Почему? Я же обманула лучшего охотника и все такое. Неужели я не притащу какую-нибудь меховую тушу к вечеру?

— На диких зверей охотиться не так-то просто. Ты на их территории.

— А я думала для нас, Растенов, лес и есть родная территория. Выходит, ошибалась.

— Это справедливо только для тех Растенов, которые хорошо знакомы с лесом.

— Я тоже Растен. Охота, можно сказать, наше семейное хобби.

Имлер едва успевал за Амирой. Стоило признать, что его дочь в прекрасной форме и отчасти готова к настоящей Охоте. Но только отчасти.

— Слушай, дочка, не все же сразу… — прокряхтел Имлер, поднимаясь на пологий холм. — Ты серьезно настроена, я это вижу, но немногие Растены могут похвастаться первой же удачной Охотой.

— Ты ведь можешь? — Амира ждала отца на холме. — Может быть, мои гены не так сильно разбодяжены и я больше Растен, чем Виртак.

— Перестань! Ты все сможешь, я уверен. Но рваться в бой вот так, без подготовки, просто глупо. Очень глупо! Каждый полководец должен разработать план и только потом нападать.

Амира остановилась между двух акаринов. Опершись спиной на ствол одного из них, она скрестила руки перед собой.

— Ты ведь не вернешься без меня?

— Не позволю себе.

— А Охота считается пройденной, если один Растен помогает другому?

— Не припомню такого правила, — задумался Имлер. — Главное — не пользоваться огнестрелом и вернуться с дичью. Опасным и свирепым животным.

— Огнестрел все бы упростил, — шутливо заметила Амира.

— Обесценил бы традицию.

— Нет, серьезно, пап, я справлюсь сама. Отправляйся домой, передавай привет маме. Скажи, чтобы не волновалась.

Амира похлопала Имлера по плечу, развернулась и нырнула в стену из листьев и веток, что тут же сплелись вновь, скрыв девушку за собой.

Имлер нырнул следом.

— Зачем тебе это? На самом деле! — выкрикнул он, окруженный зеленым живым маревом. — Я не уйду!

Выбравшись из кустарника, Имлер снова настиг Амиру, но та уже и не убегала. Сцепив руки за спиной, девушка как будто готовилась сказать что-то важное отцу.

— Не думай, что я легкомысленно отношусь к нашим традициям, — Амира грустно вздохнула, — но после смерти Уги наследницей теперь считаюсь я, ведь так? Знаю, как ты трепетно относишься к престолонаследию, пап, поэтому… Поэтому, если я смогу хорошо показать себя на Охоте, это ведь будет знак, да? Что я справлюсь, когда сектор перейдет ко мне. После того как ты… Ну, ты понимаешь. Ты всегда готовил к герцогству только Угу, делал именно из нее свою преемницу. Я не возражала. Но надо же теперь готовиться в ускоренном режиме, да?

С самого детства имевшая привычку скрывать чувства за показной радостью, Амира была серьезна, а значит, совершенно искренна. С трудом подбирая слова, она смотрела Имлеру в глаза и сопровождала все, что говорила, сбивчивыми жестами — так происходило, когда она боялась, что слов недостаточно и ее не поймут. Имлер видел, как тяжело ей дается разговор.

— Прости, если расстроила тебя или маму, — продолжила она. — Представляю, как она разволновалась. Но я не знаю, как быть иначе. Нужно же с чего-то начать?

— Давай присядем, дочка. Мы оба, думаю, устали. Присядем и все обсудим.

Амира кивнула. Отец и дочь уселись напротив друг друга под кронами акаринов. Имлер передал ей флягу с водой — свою, как оказалось, Амира успела опустошить.

— Во-первых, умирать я не собираюсь. Совсем не собираюсь, — сказал Имлер, когда оба утолили жажду. — Во-вторых, у тебя еще есть время. В-третьих, вся эта Охота — просто традиция. Она ничего не решает. Мой отец принес со своей Охоты толстую такую оглуху. Добыча добротная, оглух здесь немного. Но правление моего отца было сама знаешь каким. А вот моя пра-пра-бабка вообще отказалась от Охоты. Сказала, что все это для умственно отсталых дегенератов. Так и сказала, представляешь?

— Мармен и Сервина Растены, — вспомнила Амира имена с семейного древа. — При Сервине сектор процветал.

— Хорошие охотники — не всегда хорошие правители.

— Я знаю, — небрежно отмахнулась Амира, но она всего лишь отогнала от себя жужжащую перед лицом вакалицу. — Пап, я не считаю, что после Охоты ты станешь тут же мной гордиться так, как ты гордился Угой. Не в Охоте дело. Но что-то же я должна сделать!

Эти слова отдались в отцовском сердце особенно больно.

— Тебе ничего не нужно, чтобы я тобой гордился. Понимаешь, Амира? Скажи, что понимаешь, — только дождавшись кивка, он продолжил: — Я и без всякой Охоты тобой горжусь. Но всему нужно время. Даже наш лес не из единственного зернышка вырос.

Они провели в уютной и обволакивающей лесной тишине несколько минут. Птицы приветствовали их радостным стрекотом, а мелкое зверье подпевало им шуршанием густых крон. Лес признавал своих хозяев, почитал их и вслушивался в каждое сказанное ими слово.

— Знаешь, дочка, раз уж мы забрели так далеко, может, нам и правда не стоит возвращаться без добычи? Давай-ка поохотимся. Не чтобы кому-то что-то доказать, а просто так, — Имлер поднялся и закинул через плечо походную сумку. — Ты как? Согласна?

— Согласна, пап, — улыбнулась Амира. — Сегодня ужинаем оглухой, зажаренной на вертеле!

Отец и дочь исчезли за очередной полосой вековых деревьев в поисках новых следов.

* * *

В окрестностях резиденции Растенов всегда было спокойно. Характерные для этих широт теплые летние дожди и бесснежные зимы могли умиротворить любую, даже самую беспокойную душу. Олиндер за годы службы герцогу побывал на многих планетах. Видел там снежные бури, жгущее плоть солнце, не прекращающиеся годами ливни. Всего этого не было на Даринатаре. Всякий раз сопровождая Имлера Растена в поездках, Олиндер отсчитывал дни, когда наконец сможет вернуться в место, которое называл домом.

Пользуясь внезапным выходным, он решил порыбачить. Герцог еще утром ушел за дочерью, а значит, до вечера Олиндер был предоставлен сам себе. От прикосновений мягкого ветра озеро тревожилось. Сидя на берегу, Олиндер чувствовал его, ощущал озерное дыхание, слышал шепот. Под тонкой водной гладью, безмятежной и спокойной, кипела жизнь. Стаи рыб сновали в поисках пропитания, боролись за пространство или возможность оставить потомство. Ближе ко дну жили те, кто прятался в водорослях, кормился тем, что дает природа, и никого не трогал. Олиндер слышал смерть — не только ее, но смерть звучала громче. Гархи — такие же люди, но чувствующие мир тоньше, они платили природе за свое существование и жили в отзвуках того, что другие не слышали. Поэтому стоило рыбке поменьше стать чьим-то обедом, как в голову Олиндера втыкалась иголка.

Все озеро Олиндер слышать не мог — не настолько он был тренирован, да и соответствующей дисциплиной не владел. Прежде чем закинуть удочку, он обошел берег в поисках места потише, где смерть не достанет его своими беспорядочными, но выразительными возгласами. Там, где устроился Олиндер, изредка выпрыгивала, вихляя хвостом, какая-нибудь рыбешка, в воздухе ловила пролетающее над водой насекомое и плюхалась обратно. Жучки и мушки для Олиндера были слишком малы — их гибель не отдавалась болезненными фантомами.

— Доброго времени, леди Растен.

Олиндер поздоровался с госпожой Вивиен до того, как она дала о себе знать. За годы рядом с гархом все Растены привыкли к тому, что он здоровается первым.

— И тебе доброго времени, Олиндер. Клюет? — прошептала она.

— Вы можете говорить в полный голос, госпожа. Я никогда не приносил рыбу к столу.

Приподнятая над водой удочка показала на конце лески пустой крючок. Госпожа Вивиен молча присела рядом с Олиндером прямо на траву.

— Вы встревожены. Солнце должно греть, но вам холодно.

— Я тебя предупреждала, чтоб ты не читал меня в моем присутствии, — она хотела сказать это с негодованием, но получилось скорее грустно.

— Мне не требуется вас читать, — впервые с появления госпожи он посмотрел на нее. — Вы что-то хотели?

— Да, — госпожа Вивиен опустила взгляд в траву. — На душе и правда неспокойно. Имлера с Амирой долго нет.

— Уверен, с лордом Растеном все в порядке.

— Амира-Амира, моя ты непоседа… — продолжила госпожа Вивиен. — Кто тебя надоумил? Амира — дитя гармонии, а не войны. От отца в ней мало, кроме того, что она такая же неугомонная. Ты ведь не знал о ее планах?

— Нет, не знал, — Олиндеру нечего было скрывать.

— Ты не против, если я посижу тут с тобой? Мне сейчас нужен покой. Скорее бы уже они вернулись…

Госпожа Вивиен обняла ноги, прижала к себе. Благородная седина оттеняла печаль на смуглом лице. В глубоких, окрашенных в ярко-зеленый глазах отражались предгорья, высившиеся на противоположном берегу. Олиндер не знал женщины более стойкой, чем его госпожа. За хрупкой внешностью таилась выкованная в огне сталь. Но как любая сталь боится коррозии, так и Вивиен Растен боялась, что непоправимое случится с ее семьей. Все угрозы близким леди воспринимала близко к сердцу, как и герцог-супруг. Ее тревогу Олиндер ощущал кожей, и способности гарха ему были не нужны.

— Если вам будет спокойнее, я могу проверить самочувствие господина.

— Это долго?

— Совсем нет.

Олиндер закрыл глаза, когда очередная серебристая рыбка рывком вознеслась над озером. И рыба, и озеро, и Вивиен Растен исчезли. Вокруг выросли вечнозеленые леса — бесконечные, переполненные энергией. Между деревьев, как по сосудам, текла жизнь, прерывалась, рождалась, слабела и крепла. Скопления сигналов скрывали двух людей, но лорд Растен и Амира не могли далеко уйти. Искать нужно было по верхам, где-то у самых подступов, на опушках. Путешествуя из сознания в сознание, Олиндер не видел ничего, кроме животных инстинктов, что правили дикими зверями. Все они хотели есть, пить или спариваться. Когда-то Олиндеру сказали, что люди и животные по натуре своей одинаковы, но гарх именно так и отличал животное от человека. Человек сложнее зверя — свое желание есть, пить и спариваться он, как правило, пытается чем-то оправдать, объяснить, наделить великим смыслом.

Наконец, он встретил два сигнала, которые не мог прочитать. Мощные энергетические следы, пронизывающие биологические оболочки и раздающие жизнь.

Глаза Олиндера открылись. Серебристая рыбешка, поймав свой обед, с плеском прорубила озеро, в нем же и исчезнув.

— Господин в полном порядке. Сердцебиение чуть-чуть ускоренное, но в пределах нормы. Амира весела и бодра, как всегда.

Леди Растен выдохнула.

— Спасибо. Я знаю, что зря волнуюсь, но не волноваться тоже не могу. Ты знаешь, когда они вернутся?

— Они идут на восток, вглубь леса. Похоже, герцог и Амира охотятся вместе.

— Амира уговорила Имлера поохотиться? — удивилась леди. — Он присоединился к ее безумной затее, а должен был отговорить. Этого следовало ожидать. Имлеру только дай волю, он не вылезет из леса.

— Рядом с герцогом Амира в безопасности.

Олиндер хотел подбодрить леди Растен, но не был уверен, что у него это получилось. По ощущениям, она действительно немного успокоилась, но тревога все еще была сильна.

— Пойду я, — она поднялась и отряхнула халат. — Подожду у леса, пока они не вернутся.

— Я скажу вам, когда они повернут обратно.

— Будь любезен, — госпожа Вивиен отошла на несколько шагов, затем обернулась и спросила: — Олиндер, позволишь вопрос? Зачем ты рыбачишь, если не для того, чтобы поймать рыбу?

— Мне нравится чувствовать природу. Удочка нужна, чтобы чем-то себя занять, сосредоточиться, — он повернулся к госпоже. — Если вы попросите поймать что-нибудь на ужин, то я вынужден буду отказать. Я не буду никого убивать, но в остальном я выполню любую вашу просьбу.

— Нет-нет, не нужно. Я не об этом спросила.

Внезапно на одно мгновение мозг Олиндера пронзили тысячи иголок. Кромсающий все на своем пути вихрь разбросал куски сознания, а через секунду испарился, будто его и не было. Боль — цена за приход сообщения от другого такого же гарха. Но в этот раз содержание мыслеграммы оказалось слишком чувствительно и ударило с особой силой.

Многим лордам не нравилось, что гархи знали содержание их писем. Олиндер слышал, что Научное Сообщество работает над новым видом телепатической почты, который запирает содержание мыслеграмм и не позволяет гархам читать их без ведома своего господина. Но пока что гархи-почтовики могли без труда ознакомиться с письмами для тех, кому они служили.

— Госпожа, постойте! — Олиндер бросил удочку и подбежал к леди. — Мне только что пришло сообщение из столицы. Лично от Первого Председателя.

— От Рендо? Что там?

Олиндер перепроверил сообщение — личная подпись принадлежала гарху Дворца Сотен.

— Олиндер? Что там? — повторила госпожа Вивиен, встревожившись пуще прежнего.

— Нам нужно, чтобы герцог срочно вернулся! — склонившись и заглянув в тягучие глаза собеседницы, он добавил: — Немедленно!

* * *

Глинник лениво терзал дерево своими тупыми, порядком стертыми бивнями. Оставив на коре очередную отметину, животное недовольно клокотало, разевало пасть пошире и принималось за новую борозду. Выглядел глинник внушительно — черный хохолок на загривке, горбатая спина, две пары толстых мускулистых ног. Затупленные бивни раскрывали солидный возраст особи, а шрамы на боках рассказывали о многочисленных сражениях с лесными жителями, что посмели его потревожить.

«Опасная тварь. Территорию метит», — сказал про себя Имлер, оценивая шансы против такого зверя. Вместе с Амирой он наблюдал за трудящимся животным из кустов.

— Он нас не учует? — шепотом спросила Амира. — За этими зарослями мы должны быть как в бункере, да?

— Глинники любят всякие вонючие ягоды, им невдомек, что именно здесь от них лучше всего прятаться, — Имлер повернулся к дочери. — Главное, чтобы ему не захотелось перекусить. Тогда он пойдет к нам.

Амира сорвала красную, размером с ноготь ягоду, раздавила между пальцами. Из-под кожуры брызнул прозрачный сок, остатки потекли с ладони. Едкий и отчетливый запах стал почти осязаемым.

— Фу! Мерзость! — сморщилась Амира.

— А для них лакомство, еще какое.

Мясистая ягода отдала накопленные миазмы так же быстро, как лесной воздух растворил их в себе.

— Не видела раньше таких здоровых. Мы с тобой пару раз били глинников.

— Те были детенышами, а этот — старый самец. Он далеко забрел. Наверно, его выгнали с прежних мест.

— Нужно его окружить.

— Точно, зайдем с двух сторон. Ты спугнешь его и погонишь на меня, а я его уже встречу как подобает. По-охотничьи.

— Нет, ты снова все перепутал, — Амира обхватила рукоять ножа. — Это ты его спугнешь и погонишь на меня. А я его встречу по-охотничьи.

Неотступный взгляд дочери кричал о готовности к испытанию, но Имлер вовсе не собирался проверять, лгут ее глаза или говорят правду. Старый свирепый глинник, готовый биться до последнего вздоха, был опасным противником даже для него.

— Ну пожалуйста, пап, — взмолилась Амира, — Я справлюсь. Доверься мне!

Имлер сдался.

— Только будь осторожна, ладно? — сказал он. — Если что — сразу беги.

— Да-да…

Сверкнуло лезвие герцогского ножа. Глинник повернул голову в их сторону и расправил уши. Охотники замерли. Животное поводило мордой, принюхалось и вернулось к своему нехитрому занятию.

— Если будем долго болтать, он нас заметит, — Имлер увидел сомнение в глазах дочери. — Точно хочешь продолжить?

Амира посмотрела на глинника, прищурилась. Пока грозный зверь, истязая дерево, пыхтел, его судьбу решала девушка, только-только перешагнувшая порог совершеннолетия. Черные аккуратные брови Амиры в раздумьях стянулись к переносице. Ее рука вытянула второе лезвие, оно так же блеснуло на свету.

— Вперед.

Глинник заклокотал громче, словно пожаловался на что-то. Отойдя от дерева, он завертелся на месте и снова принюхался. Его маленькие черные глаза, едва различимые в густой шерсти, пытались что-то рассмотреть в том кустарнике, где затаились Имлер и Амира. Инстинкты, вероятно, подсказали глиннику, что за ним наблюдают. Но ягоды скрывали запах охотников, а широкие листья и клетка из веток закрывали их фигуры. В толстом горле мерзко хлюпнуло, и глинник успокоился.

— Я справлюсь, — сказала Амира.

Как можно тише, не спеша, Имлер обогнул сгнившие пни и, не сломав ни одной веточки, не потревожив ни одного рыскающего под ногами пискливого грызуна, оказался напротив кустарников, где была Амира. Между ними по-прежнему потрошил дерево глинник. Имлер встретился взглядом с дочерью — та беспокойно закусив губу, не сводила глаз с отца.

Имлер захотел все отменить — дать отбой и вернуться. На фоне матерого глинника Амира выглядела совсем слабой в своем зеленом охотничьем комбинезончике, мягкой, буквально тростинкой, которую зверь сломает и не заметит.

«Пусть попробует. Вдруг я ошибаюсь насчет нее», — вновь переборол себя Имлер и кивнул дочери. Амира кивнула в ответ. Неуверенно кивнула.

Имлер выпрыгнул перед глинником, грозно закричал и замахал ножом. Животное шарахнулось, попятилось назад. Из кустов вышла и Амира. Выставив нож перед собой, она приняла боевую стойку и приготовилась встретить добычу. Резкие звуки пугали глинников, поэтому для зверя Имлер представлял большую угрозу. Оказавшись между двумя охотниками, глинник неизбежно выберет схватку с тем, кто меньше и тише. На поляне, окруженной густыми зарослями, ему оставалось только одно — прорываться: либо через Имлера, либо через Амиру.

Но глинник оказался не из трусливых, он даже грозно порыкивал на Имлера, что заставляло герцога рычать в ответ, стараясь превзойти свирепостью лесного обитателя. Замотав уродливой морщинистой мордой, глинник сдавал позиции. Развернувшись, он заметил Амиру, покружил в поисках другого пути, но Имлер наступал.

Глинник приготовился пробиваться с боем и выбрал Амиру. Лапы взрыхлили землю, клекот заставил свисающую под шеей кожу трястись.

Зверь был готов к бою, Амира — нет. Нож опустился, глаза наполнились первобытным ужасом. Имлер замер, на мгновение поддавшись тому же склизкому ощущению.

— БЕГИ!

Амира выронила нож и ринулась прочь, глинник пустился за ней, а Имлер кинулся следом. Живой таран из меха, жира и мяса стремительно сокращал расстояние до девушки. Пусть он был неповоротлив, но по прямой бегал быстро.

Выскочив на соседнюю поляну, Амира попыталась свернуть за дерево, но не успела. В последний момент она отпрыгнула, однако глинник успел поддеть ее бивнями за бедро и подбросить над собой. Перелетев через зверя, Амира рухнула в кучу валежника. Глинник развернулся и прицелился бивнями в оглушенную от удара девушку, но тут подоспел Имлер. Разогнавшись, он запрыгнул на глинника и повалил его набок. Лезвие ножа блеснуло в глазах зверя и через мгновение окрасилось багровым.

Вместо клекота и бурчания глинник издал что-то поразительное по своей безобразности. Захлебываясь, он попытался подняться, но только залил Имлера горячей густой кровью. Животное продолжало брыкаться, пока Имлер бил в горло, с каждым новым ударом глубже погружая лезвие в плоть.

Когда глинник обмяк в объятиях Имлера, а вокруг разошелся запах омерзительнее, чем здешние ягоды, все было закончено. Герцог с трудом выдернул нож, лезвие которого застряло между позвонков, и поднялся, с ног до головы вымазанный в крови. Плечо щипало и гудело — Имлер даже не помнил, как глинник успел его задеть. Прихрамывая, он подбежал так быстро, как мог, к дочери — она лежала неподвижно. Когда Имлер оказался над ней, тиски, в которые сжалось его сердце, отступили.

— Ты в порядке? Говорить можешь? Как дыхание?

На щеках и подбородке Амиры наливались синью несколько ссадин, но крови или открытых переломов Имлер не увидел.

Он присел рядом с дочерью, выдохнул. Амира же еще с минуту смотрела в небо.

— Пап. Прости меня.

— Ничего страшного, — Имлер взглянул на глинника и еще раз убедился, что тот им не угрожает. — К счастью, все живы. Живы и здоровы.

Имлер помог дочери подняться. Она застонала, распрямляя ноги, но в остальном все было хорошо.

— У тебя в плече дыра.

— Как только вернемся, так обработаю. Прошло по касательной, наверно. Пора возвращаться, дочка, если мы не хотим ночевать в лесу.

— А мы его не заберем? — Амира указала на тяжелую и окутанную тошнотворным запахом тушу умершего глинника.

— Нет, — ответил Имлер после долгой паузы. — Он не заслужил вертела, а мы не заслужили добытого охотой мяса. Идем.

* * *

Под заходящей луной трескуны распевали куплеты. Аккомпанемент благородных насекомых и прочих обитателей даринатарской ночи вторил движениям Марвина, вооруженного ниткой и изогнутой иглой. Колдуя над плечом Имлера Растена, Марвин заставлял рану затягиваться стежок за стежком.

— Рана неглубока, лорд Растен, но шрам останется, — заметил он. — Уверены, что не нужно обезболивающее?

— Не нужно, — недовольно буркнул герцог. — Шрам пойдет в коллекцию к предыдущим. Много их уже.

В окружении огней террасы шрамы Имлера Растена рассказывали каждый свою историю. Олиндер был свидетелем, а иногда и участником некоторых из них. Какие-то шрамы были добыты в бою, другие подарила глупость и неосмотрительность. Грубые и кривые рубцы, едва различимые в полумраке отметины — воспоминания о врагах и друзьях. Годы жизни вырезали на теле личную карту побед и поражений герцога.

Олиндер понимал, что Охота завершилась неудачно. После возвращения лорд Растен и Амира разошлись в разные стороны, не проронив ни слова. Оставалось лишь гадать о случившемся. Чувство долга не позволяло Олиндеру самому заговорить о новостях из столицы — он должен был дождаться позволения господина. Энергетический след Имлера Растена излучал глубокое разочарование и усталость, показывая неготовность к новым испытаниям. Но именно их Олиндер и принес своему герцогу.

В душе он позавидовал Марвину. Его сигнатуры всегда были стабильны — они отсутствовали.

Олиндер уловил приближение Вивиен Растен, затем и доски, вторя его ощущениям, завибрировали под ногами. Поднявшись на террасу, госпожа Вивиен вышла на свет, энергично помешивая что-то в чашке.

— Успокоительное, — ответила она на безмолвный вопрос герцога-супруга и выпила ее содержимое.

Опершись на перила, заставленные цветами, леди Вивиен Растен наблюдала за работой Марвина.

— Госпожа Амира в порядке? — спросил он, не отрывая взгляд от иглы.

— Как ты и сказал, ушиб ребер и пара синяков. Осмотри ее завтра утром, пожалуйста. Я хочу точно знать, что у нее не будет осложнений.

Марвин кивнул. В его серых сосредоточенных глазах отражался лунный свет. На лорде Растене как напоминание все еще остывала запекшаяся звериная кровь.

— Амира очень расстроена, — произнесла леди и поставила кружку на перила. — Она мужественно скрывает слезы. Кто бы сомневался! Все вы, Растены, упрямые. Как закат последует за рассветом, так и Растен расшибет лоб из-за призраков в голове.

— Что мне было делать? — дернулся лорд. Марвин вовремя отвел иглу от раны. — Если бы я наорал на нее, то все бы повторилось. В точности. Утро-лес-охота, утро-лес-охота. Амира снова и снова оказывалась бы в лесу.

— Больше не окажется?

— С нее достаточно. Пока что.

Ни Марвин, ни Олиндер не смели вмешиваться в разговор.

— Я больше всех хотел, чтобы у Амиры получилось! — вполголоса добавил герцог. — Если бы она справилась с Охотой… — он остановился, словно отказался продолжить мысль, — но не справилась. Не сегодня.

— Ты только и твердишь о титуле да о герцогстве, Имлер. Не стоит оно жизни ребенка.

— Для Растенов это важно, — возразил лорд. — Естественно, я не хотел, чтобы с Амирой случилось худшее. Но Растен не может умереть, пока его наследие не окажется в надежных руках. А Амира… Да, Амира проницательна, умна, она добра. Ты знаешь и видишь в ней это. И я вижу. Но этого недостаточно. Испытание Охотой неспроста чтят в моем роду. Хороший лидер, чующий опасность нутром, умеющий рисковать и молниеносно ориентироваться в незнакомой ситуации, всегда выйдет из леса с добычей. Всегда. Охота — не показатель, а только проверка, малая часть всего, что предстоит Амире. Охота подтвердила то, о чем я думал. Тот глинник пошел на нее, и Амира отказалась бороться. Если наша с тобой дочь возглавит сектор, то ее разорвут ее же вассалы.

— Хороша традиция — гнаться за зверьем, да с ножичком! — вдруг воскликнула госпожа Вивиен. — Амира могла погибнуть! Наслушавшись тебя, она и полезла в этот треклятый лес, сгори он дотла!

Взгляд Имлера Растена налился сталью за мгновение.

— Не обвиняй меня, — твердо сказал он. — Не надо.

Чувствуя настроения своих господ, трескуны замолчали. Вся равнина была задавлена тишиной, и ни одно животное, птица или насекомое не осмеливалось ее нарушить.

— Будь Уга жива, ничего бы этого не случилось. Уга стала бы отличным правителем, — с печалью в голосе проговорил лорд Растен. — Ее Охота прошла лучше, чем моя. Для Уги чувство опасности было привычным, она жила им. Чтобы быть герцогом в Секторате, нужно уметь уворачиваться от кинжалов по ночам, быть на шаг впереди всех, даже впереди союзников. Нужно чувствовать обстановку и брать ее под контроль. Уга бы справилась, а Амиру сегодня поборол самый обычный глинник. Править сектором, в особенности Восьмым, — это иметь дело с тысячами таких глинников. Каждый день. Амира не готова к правлению.

Госпожа Вивиен жгла супруга взглядом.

— Я скорблю по нашей старшей дочери, потому что она наша старшая дочь, — сказала она. — Не потому, что она должна была унаследовать твои звездные системы.

Снова отведя иглу, Марвин переглянулся с Олиндером. Вопреки ожиданиям обоих лорд Растен промолчал.

— Пойду прилягу, — леди изменилась в лице, — но прежде проведаю Сарду и на всякий случай запру ее в спальне, чтобы утром она в ней же и нашлась.

Сойдя на винтовую лестницу, она покинула террасу. Ее шаги исчезли в ночи. Мысленно Олиндер отругал себя за то, что так долго тянул. Заговорив об Уге, лорд еще сильнее поник духом. Ночь была тепла, голый по пояс Имлер Растен не мог замерзнуть, но внутри его бил озноб — Олиндер чувствовал это.

— Я закончил. Обработал и обеззаразил рану, зашил, — отчитался Марвин. — Заживление пройдет быстро.

Напоследок Марвин наложил герцогу повязку и обтер от крови. Имлер Растен сидел на кушетке, недовольный, даже злой, и смотрел куда-то вдаль. Марвин попрощался с лордом, с Олиндером, после чего растворился. Его очертания рассыпались как песок на ветру. Будучи искусственным интеллектом, которому придали человеческую форму и наделили способностью взаимодействовать с окружением, Марвин не считал нужным притворяться человеком.

— Что у тебя, Олиндер? Ты сказал, что пришли вести из столицы.

— Да, господин. Рендо Ткар отправил сообщение лично вам. Я не раскрыл его содержание леди Растен — дожидался вас.

— Правильно, — нахмурившись, кивнул герцог. — Рендо не стал бы слать мыслеграммы по пустякам, тем более мне. Ну и? Что сказал Первый?

Олиндер переместился на такую же, как у лорда Растена, плетеную кушетку, сел на самом ее краю, как будто готовился сбежать в любой момент. Предательская дрожь в руках выдавала его волнение.

— Уга жива.

Выдохнув, Олиндер почувствовал облегчение. Только теперь он осмелился взглянуть Имлеру Растену в глаза. В них он нашел не надежду и не радость, как было бы с любым другим человеком. Взгляд герцога, напротив, казался переполненным сомнениями, недоверием, напряженной пустотой — когда старый мир рухнул, а новый еще не успел сформировался. Лорд сказал своему гарху:

— А теперь еще раз. Медленнее и по порядку.

Олиндер пересказал невнятную историю из сообщения — о том, что где-то на Границе были найдены капсулы наподобие анабиозных и что в них оказались люди. Рассказал об официальном приглашении на внеочередной созыв Младшего Совета. Первый Председатель просил всех из Четырнадцати явиться в Мерабель и обсудить ситуацию. Олиндер передал слово в слово и вторую часть сообщения, записанную Первым Председателем лично для Имлера Растена. Именно там и говорилось, что среди найденных в тех капсулах была Углианна Растен — считавшаяся погибшей дочь герцога.

Когда Олиндер закончил свой рассказ, лорд выглядел растерянно, что на него не было похоже. Словно он надел маску с чужого лица, не подходящую ему ни по размеру, ни по форме.

— Карнисийцы не берут пленных. Почему сейчас? Да еще и вернули, — рассуждал герцог вслух. — Нет, Рендо не станет лгать. Хотя от него можно всего ожидать…

Имлер Растен поднялся с кушетки, заставив ее заскрипеть.

— Я верну Угу, — сказал он как будто не Олиндеру и не себе, а целой планете или всему роду Растенов. — Немедленно. Но если Рендо лжет, он пожалеет.

Олиндер знал этот взгляд. Имлер Растен, его господин, был готов к новому сражению.

— С Рендо нужно поговорить. Открой канал между нами.

Каналы Олиндер не любил. Этот вид телепатической связи он не считал достаточно надежным, но способа общаться напрямую, игнорируя расстояния в световые годы, ни человечество, ни другие разумные виды еще не придумали. Лорд Растен просил своего гарха буквально вынуть сознание из тела и отправить к столице.

— Что ты на меня смотришь? Я знаю, что это опасно. Но нет времени лететь в Центральный Сектор, совсем нет, — лорд уселся обратно в кресло. — Открывай давай.

Найдя еще не остывший энергетический след, по которому, как по дорожке из вакуума и космической пыли, пришло сообщение, Олиндер связался со столицей. Служивший во Дворце Сотен гарх вскоре ему ответил, и вместе два гарха-почтовика установили канал.

Олиндер недолюбливал каналы еще и потому, что ощущались они как поводок на шее. Его собственные сигнатуры переплетались с чужим человеком, ему незнакомым. Как Олиндер, так и гарх на другом конце могли дергать за ниточки, связывающие их воедино, и каждый бы почувствовал, как затягиваются узлы.

Растерев ладони, чтобы их согреть, Олиндер зашел за спину Имлера Растена.

— Помните, все, что вы увидите, — нереально.

Олиндер приложил ладони к вискам своего господина. Где-то внутри головы пронесся пучок энергии, словно после удара током. Два сознания соединились и устремились в космос.

* * *

Имлер наблюдал планеты, звездные скопления и галактики, черные дыры, туманности разных форм и размеров. Миры, сотворенные то ли воображением, то ли законами природы, проносились мимо, едва он осознавал, что видел. Не было холода и жара, пространства, времени — ничего. Оседлав мироздание, Имлер двигался со скоростью, превосходящей фантазии самых смелых мечтателей.

Проведя в полете мгновения, а может, и эоны, Имлер остановился. Галактики вокруг замерли, застыли пучки света. Рядом пылала огнем крошечная звезда. Потянувшись к ней, Имлер обнаружил, что ему нечем коснуться, — физическая оболочка герцога осталась на Даринатаре, а сам он стал чем-то иным. Чистой энергией. Мыслью. Порождением чуждого разума, совершенно отличного от человеческого.

Вдруг пространство схлопнулось воедино, в одну точку, бесконечно малую и всепоглощающую. Точка впитала в себя и герцога.

Имлер оказался на подвесном мосту. Вернулись чувства, нахлынув на него со всей мощью. Раскаленный воздух обжигал глотку и ноздри, заставлял глаза гореть. Имлер огляделся. Под мостом вздымалась пузырями магма. Горящие брызги разлетались по жерлу и оседали на сводах из черного как мгла камня. Небо, что заволокло растущими откуда-то снаружи клубами смоляного дыма, было серо. Мир, куда попал Имлер, не знал солнца.

Вулкан злился, готов был исторгнуть весь накопленный за миллионы лет огонь. Казалось, что это он, неумолимый и страшный в гневе, уничтожил все вокруг себя, даже планету, которая и дала ему жизнь.

На противоположном конце моста Имлер заметил высокую крупную фигуру в плаще. Осторожно ступая по обугленным и хлипким досочкам, он двинулся вперед.

Рендо Ткар и Имлер Растен встретились в середине моста, там, где качка ощущалась сильнее всего.

— Красиво, не правда ли? — спросил Рендо и посмотрел по сторонам. — Твое или мое сознание создало это?

— Мы оба сотворили все, что нас окружает.

— Мой гарх как-то рассказал мне про «эффект тетивы». Сейчас мы с тобой связаны, но если какая-нибудь планета, или метеор, или что-то еще пересечется с руслом, по которому текут наши сознания, то русло, как тетива, натянется. Если оно разорвется, то нас выбросит обратно в наши тела. Будет больно, — Рендо проиллюстрировал свой рассказ жестом. — Так что давай решим все вопросы быстрее. Не хочу неделю ходить с мигренью.

Вулкан готов был разрядиться, магма бурлила все яростнее. Имлер крепко ухватился за канаты, стараясь держать равновесие.

— Где моя дочь?

— А ведь когда-то ты умел ждать. Как человек военный, ты должен понимать, что иногда лучше повременить, чем палить сгоряча. Нет? Не тому учит военная теория? Все, о чем я тебя прошу, — немного терпения.

Ответ Первого Председателя Имлера не устроил.

— Повторяю вопрос. Где Углианна?

Рендо разочарованно вздохнул.

— Твоя дочь в надежных руках. Ее окружают лучшие врачи. Я приказал, чтобы ее вытащили из капсулы как можно быстрее. Поверь, ей ничего не угрожает. Доверься мне, если ты еще способен на подобную роскошь, и дай убедиться, что карнисийцы ей не навредили. Тогда я лично прикажу, чтобы Угу привезли туда, куда ты сам скажешь.

Имлер знал, что сказать, но не потом, а здесь и сейчас.

— Представь, что на моих астроториях нашли живую и здоровую Ниссандру. Как бы ты поступил? Я прошу не как герцог у Первого Председателя. Я прошу как потерявший дочь отец у потерявшего дочь отца.

Рендо приподнял подбородок, окинул Имлера сердитыми глазами. В другой ситуации Растен не упомянул бы об этом. Как отцу Имлеру и правда было не по себе, но теплилась еще надежда, что в человеке перед ним осталось что-то от Рендо Ткара и что Первый Председатель не поглотил его полностью.

Часть свода справа от Имлера обрушилась и погрузилась в раскаленную магму. Брызги долетели до моста, а одна упала ему на щеку. Магма оказалась холодной, но все равно обожгла кожу — не жаром, а мертвецким морозом.

— Хорошо, что это нереально, — сказал Рендо, после того, как Имлер смахнул с себя каплю. — Уга должна на какое-то время остаться под присмотром специалистов. Как человек, несущий ответственность за жизни многих разумных, я не могу исполнить твою просьбу. Хотел бы, но не могу.

— Я заберу Угу. Если ты не понял, то это не просьба, — Имлер точно знал, как угрожать без запугивания и предостерегать без устрашения. — Я сделаю это, с твоим содействием или без.

— Интересно, каким образом? — точно знал, как вести подобные переговоры, и Рендо. Его вопрос содержал в себе неприкрытую иронию, но насмехаться он по-прежнему не смел. — Обшаришь флотом весь Секторат? У тебя уйдут годы. В свой сектор я тебя не пущу, а остальные вынуждены будут рассматривать появление твоего флота как акт агрессии против мирного населения. Ты хорошо подумал?

С неба посыпался пепел, ветер нес его с вершины жерла. Рендо провел рукой по лысине, чтобы убрать осыпавшиеся частицы, но самые мелкие из них только растерлись под ладонью и превратились в подобие шапки на голове Первого Председателя.

«В старину правители носили корону, но ни одну не сделали из пепла».

— Ты скажешь, где держишь Угу. Иначе не будет.

— Как я могу разубедить тебя?

— Никак, — отрезал Имлер. — Если с ней что-то случится, то я буду знать, с кого спрашивать. Лучше тебе ее вернуть, чтобы не случилось худшего.

— Угрожаешь? Не лучшая идея. Быстро ты от просьб скатился к угрозам, — Рендо разочарованно вздохнул. — Дай слово, что ты отправишь только один корабль. В ту систему, на которую я укажу.

— Обещаю. Один корабль, — Имлер не сводил взгляда с Первого Председателя.

— Сектор Элдоров, Агаменор. Я надеюсь, что ты оценишь мой жест. Но помни, — Рендо помрачнел, — если раздастся хоть один выстрел, тебе не сойдет это с рук.

— Угрожать мне — не лучшая идея, — сказал Имлер, перефразировав своего визави, а затем добавил: — господин Первый Председатель.

По лицу Рендо пробежала едва заметная ухмылка — презрительная и острая.

— Раньше мы могли с тобой говорить, слушать, а главное — слышать друг друга. Жаль, что те времена ушли.

Рендо развернулся, опираясь на канаты, и отправился туда, откуда пришел. Добравшись до конца моста, Первый Председатель растворился. Воспоминания о только что случившемся разговоре потускнели, будто ничего не произошло. Имлер знал единственное — скоро он увидит дочь.

Едва он понял, что не видит выхода из жерла воображаемого вулкана, как его словно рогаткой выбило в открытый космос. Пробудил Имлера голос Олиндера:

— Я распоряжусь о подготовке корабля, господин.

* * *

Углианна почувствовала резкую боль в груди. Хлынувший в легкие воздух раздул их как пару воздушных шаров, отчего, казалось, они вот-вот лопнут. Ни вдохнуть, ни выдохнуть не получалось. Ноги подкосились, в глазах потемнело. Рухнувшую без чувств Углианну подхватили фигуры в белом, что вышли из танцующих вокруг красных теней. Яркий свет обжигал, глаза готовы были с треском вылететь из орбит.

Уга отключилась.

Очнулась она через два дня после пробуждения — так сказали ей врачи. В их рассказ трудно было поверить. Секторат проиграл войну. Врачи называли ее Четвертой и говорили, что она превзошла все предыдущие по количеству жертв. Вернулись только десять тысяч человек, в том числе и Углианна. В голове гудел двигатель старого гравилета — думать и то было больно. Уга мало что помнила. Ее линкор сбился с курса во время отступления и потерялся в темных глубинах карнисийских астроторий. Отказала навигация. Реактор превратился в груду хлама. Их выследил флот карнисийцев. Бой. Кровь. Уга и те, кто еще был жив, продержались два дня, пока враг брал корабль на абордаж. Надежду поглотил космический мрак на пару с чудовищным ревом врага, что они слышали каждое мгновение. Все понимали, что их ждет. Отстреливаясь от полчищ противника, Уга приказала наступать, но ее заставил замолчать карнисийский клинок. Длинное черное лезвие пронзило Угу и, разорвав бронепластины скафандра, вышло из живота. Кто-то очень сильный поднял ее и выкинул как кусок мяса. Соскользнув с клинка, Уга полетела в шахту лифта.

Дальше — ничего. Попытки вспомнить что-либо отдавались глухими ударами молотка по затылку.

Последнее, что сказали Уге, — война закончилась три года назад. В Секторате пятьсот девяносто восьмой год. В Центральном Секторе по-прежнему сидит Рендо Ткар. Ее отец, Имлер Растен, все еще правит Восьмым Сектором. Ничего и не изменилось с того дня, как Уга втайне от герцога-отца покинула Даринатар, чтобы вместе со своими наемниками присоединиться к Союзному Флоту. Но минуло три года, и Уге в них не нашлось места.

Когда Углианна окрепла, ей разрешили выходить из палаты. Оказалось, что во всем блоке только ее расположили в одиночной, а остальные солдаты размещались в общих — по четыре или восемь коек в каждой. Уга решила никому не рассказывать о том, кто она и каких кровей. Врачи и так все знали, а остальных посвящать в это было не обязательно. Никого выше лейтенанта Уга не встретила, зато насчитала десятки акцентов. Коридоры говорили голосами Новых Астроторий, регионов вдоль Нитей, так называемого Приграничья, даже Руинных Государств и Директората. Нашлись и земляки Уги. Однажды ей показалось, что кто-то узнал в лицо дочь Имлера Растена, но, может, она ошиблась. У всех была своя история, своя родина, свои планы на будущее, но кое-что их объединяло — никто не помнил последних трех лет. Все, что с ними произошло после пленения, осталось по ту сторону Границы.

Врачи держали солдат на карантине. Каждый день Угу кололи, тыкали в нее иглами и датчиками, проводили бесконечные обследования. Ее тело изучили до последней клетки. Те, кто раньше носил бионическую руку или искусственную почку, лишились своих имплантов. Недостающие части тела, органы для них будто вырастили заново. После встречи с последним карнисийцем у Уги должен был остаться шрам выше пупка, но и он исчез без следа.

Атмосфера в медицинском блоке временами стояла напряженная. Не все радовались предстоящему возвращению домой — стресс и ограничения делали свое дело. Солдаты срывались и нападали на врачей, не веря, что они действительно в Секторате. Некоторые были убеждены, что погибли в бою, а происходящее считали предсмертными галлюцинациями или загробным миром. Другие твердили, что все еще находятся в плену, где над ними ставят опыты. Двое из соседней с Угой палаты даже попытались покончить с собой, перерезав вены нитью из простыни, но врачи успели их спасти.

Будучи солдатом, Уга смотрела на мир трезво, в увольнениях — пьяно, но чаще всего — через прицел карабина. Так она говорила о себе, цитируя старую армейскую хохму. От мыслей о богах и мистических силах она не преисполнялась верой. В то, что карнисийцы устроили маскарад и приняли облик врачей, верилось еще меньше. Оставалось только одно объяснение происходящему.

Война проиграна. Проиграла и Уга. Погибли все, кто шел за ней и следовал ее приказам. Они были готовы умереть за своего командира — и умерли.

После завершения карантина Уге и остальным объявили, что их переселят и начнут развозить по домам. В палатах их сменят те, кого только-только вытащили из капсул. Солдат выстроили колонной и повели в соседнее крыло, куда раньше не пускали. Там-то они и поняли, где находятся. В иллюминаторе Уга увидела рейнеров, что работали в открытом космосе в своих причудливых скафандрах. Громоздкие и неповоротливые, тяжело ступающие всеми четырьмя ногами, в невесомости они парили ничуть не хуже людей. Глаза у всех рейнеров добры, а голоса приятны человеческому уху, но в бою главные дипломаты Сектората были сильны и беспощадны. Уга видела, как бьются рейнеры, и не хотела бы сойтись с кем-нибудь из них один на один.

В каждом крупном Летучем Городе был своего рода туристический квартал, что вобрал в себя увеселительные заведения на любой вкус для любого разумного вида. Прошедшим карантин выделили весь этаж и позволили беспрепятственно по нему передвигаться. Кто ломанулся в казино, кто в цветущие парки под стеклянными куполами. После заселения в новую каюту Угу нашел какой-то совершенно безликий чиновник, курирующий развозку. Он уведомил, что ее герцог-отец прибудет на Хтанцхуну через день-два. Тот человечек старательно заискивал перед Угой, кланялся после каждого слова и блистал неотразимой улыбкой, но глаза были пусты.

Выпроводив визитера, Уга решила, что скоротает время перед прилетом отца, приводя себя в форму. Тело изнывало от безделья, будто кости понемногу рассыпались, а сухожилия твердели.

На этаже нашелся небольшой, но приятный спортивный зал. Популярностью он пользовался не меньшей, чем бары и тиры. Различные тренажеры, инвентарь для игр полюбились новоприбывшим гостям, но очередь неизменно выстраивалась только к здешнему рингу. С утра до позднего вечера солдаты колотили друг друга с особым рвением. Уга и сама хотела принять участие в местном турнире, но подумала, что светиться ей все же не стоит, поэтому отправилась туда ночью, предвкушая приятную боль в мышцах, что настигнет ее к утру. Взойдя на ринг, расположенный прямо посередине зала, между десятком тяжеленных груш и зоной для гимнастики в невесомости, Уга обмотала бинтами запястья и вдохнула еще не выветрившийся плотный запах крови и пота.

Она скучала по этому.

— Отлично смотришься, — раздался голос за спиной. — Я представлял тебя исхудавшей. Похоже, воображение меня подвело.

Развернувшись, Уга увидела старого знакомого.

— Ивейт.

Появление Приата Угу неожиданно обрадовало. Словно пришедший из другой жизни, он стал первым человеком, который напомнил ей о доме. В последний раз Уга видела Ивейта перед тем, как он возглавил Тайную Службу. Приат все так же начисто брился и ходил по-военному — ноги двигались словно сами по себе, а все, что выше, стояло как на постаменте. Он не изменил и своему вкусу в одежде: белая рубашка, а поверх нее неизменная жилетка.

Рядом с Ивейтом чеканила шаг женщина. Уга ее не знала, но сказала бы, что она их с Приатом ровесница. Ее короткие взъерошенные волосы и россыпь заметных издалека веснушек на щеках гармонично сочетались с тонкими плечами и такой же шеей. Руки и ноги женщины напоминали туго сплетенные стальные канаты.

Ивейт и его спутница прошли зал и остановились у подножья ринга.

— Рад, что с тобой все в порядке.

— Меньше всего я ожидала увидеть тебя, — Уга уселась на краю, проверяя, как сжимаются обмотанные бинтами кулаки. — Тебя прислал отец?

— Рендо не знает, что я здесь.

Уга посмеялась. Ивейт вопросительно поднял бровь.

— Тяжело быть детьми двух самых влиятельных людей Сектората, а? Я про своего отца, а не про твоего. Это он прислал тебя?

— Кажется, я пропустил момент, когда стал прислуживать Растенам, — с неизменным для своей натуры сарказмом ответил Ивейт

— А я уж думала, что ты прилетел меня навестить по старой дружбе. Или что ты вспомнил, как наши отцы всерьез обдумывали идею поженить нас. Расстрою тебя, я жениха не ищу. Да и щупловат ты, — Уга перевела взгляд на женщину. — Познакомь нас. Кто она?

Загадочная спутница Ивейта стояла неподвижно и не участвовала в разговоре. Ее глаза, наполненные меланхоличной пустотой, сообщали о том, что их обладательница где-то далеко и ее не интересует происходящее здесь и сейчас.

— Что касается нашей женитьбы, надеюсь, я еще недостаточно прогневал судьбу. А мое сопровождение — Шасилла. Гарх-телепат. Рядом с ней хорошо бы тщательно фильтровать мысли, а лучше не думать совсем.

— Ты обычно этим и занимаешься, — Уга не без удовольствия поддела Ивейта. — Выходит, ты теперь отвечаешь за гархов? На ком сейчас Тайная Служба?

— На мне же, и там хватает забот.

Уга отбросила моток бинта и спрыгнула вниз, встав перед Ивейтом лицом к лицу.

— Ну говори, чего хотел. У меня тренировка.

Тяжеленная груша мирно покачивалась на цепи. Уга, снова проверив бинты, подошла к снаряду и как следует ударила по нему. По телу скользнула согревающая искра. За первым ударом последовал следующий. Затем комбинация. Ивейт и его спутница встали в стороне, он какое-то время молча наблюдал за боксирующей Угой, а она набирала темп.

— Так вот, — Ивейт как будто сбился с мысли. — Мне нужно задать тебе несколько вопросов.

— Задавай, — пропыхтела Уга между ударами.

— Что тебе известно о связи твоего отца, Имлера Растена, и Морх Ораха?

Бросив в спортивный снаряд хук и резко выдохнув, Уга остановилась. Морх Орах — группировка террористов, отщепенцев со всех известных Секторату астроторий. Ходили слухи, что они распались на группы помельче и который год воюют между собой. В свое время Морх Орах был для Сектората угрозой, но еще когда Уга попала в плен, они считались решенной проблемой.

— Ты серьезно? — она глянула на Шасиллу, ожидая, что хоть та оценит абсурдность заданного Ивейтом вопроса. — Лучше б ты не утруждал себя таким долгим перелетом. Ты же из Мерабеля прилетел? Сколько летел, недели две? Еще и ее с собой приволок, — Уга щелкнула перед лицом Шасиллы пальцами. — Эй, ау! Ты что, его любовница?

Шасилла наконец обратила внимание на Угу. Когда взгляд телепатки, цепкий и обезоруживающий, коснулся ее, все тело будто током прошибло. Но сделав вид, что ничего не случилось, Уга продолжила боксировать.

— Мне пришлось пойти на риск, чтобы оказаться здесь. Я поставил на кон неприемлемо много. Больше, чем я могу себе позволить, но меньше того, чем я готов пожертвовать.

— Как поэтично, — зло прокомментировала Уга. — Придется тебе уйти налегке.

— Может, ты помнишь подозрительных людей или нелюдей, с кем общался твой отец? Ты могла не слышать разговор, но обрывки фраз…

— Послушай, — Уга снова оставила грушу и шагнула на Ивейта. — Да, мой отец тот еще тип. Упрямый невыносимый герцог. Считает, что все должен контролировать и что без его ведома все мгновенно развалится. Но его руки чисты. Великий и могучий Имлер Растен ни за что не свяжется с такими отбросами, как ораховцы. Почему ты спросил об этом именно меня? Я последние три года вроде как занята была, могла пропустить кое-какие новости.

— Я надеялся, что будет легче, — Ивейт поскреб щеку и зачем-то осмотрелся. — Впрочем, я не ждал, что ты ответишь. Спросил я из вежливости, потому что мы с тобой знакомы. Правильно говорят, что если начать дело с трудностей, то и заканчивать придется ими. Я не уйду ни с чем.

Уга помнила Ивейта еще мальчишкой и знала, что ничего и никогда он не делал просто так. Был осмотрителен на дальней дистанции, но неуклюж на ближней. Ивейт годами мог усердно добиваться желаемого, но, увидев искомое вблизи, терял голову и хоронил все потраченные усилия. Проиграв, он всегда находил способ вернуть потерянное, но не сразу. Так могло продолжаться долго. Ивейт приближался к цели, протянув руку, эту цель упускал и снова к ней шел, раненый и ослабевший. Другой бы отступил, но не Приат.

От своего он не отказывался и, если говорил, что без ответов не уйдет, то пристанет как паразит и не отпустит, пока не иссушит себя или жертву.

— Знаешь, что? — Уга с силой ткнула Ивейта в грудь. — Уходи с чем хочешь! Нафантазируй себе, что мой отец — королева карнисийцев и это он в одиночку двести лет воевал с Секторатом. Я пойду. Рада была повидаться.

Груша качнулась от последнего удара. Уга уже отошла от Ивейта, как он сказал вслед:

— Мы заперты. Я приказал, чтобы за нами закрыли дверь.

Ситуация была не нова. Все, что от нее требовалось, — сбить с Приата спесь. Как и прежде, это был единственный способ заставить его уйти, и чем дольше он будет зализывать раны, тем лучше.

— Что же ты сделаешь? — Уга сократила дистанцию между собой и Ивейтом, дышала ему в лицо. — Запытаешь меня? Ты же этому научился, пока работал в Тайной Службе? Извини, но я предпочитаю эротические забавы иного рода. Если дернешься или если твоя телепатка на привязи еще раз посмотрит на меня, то тебя вынесут на носилках. Подумай: лучше уйти без ответов, чем без зубов, — Уга посмотрела на ринг. — Можем все решить по-другому. Втроем нам будет тесно, но для двоих в самый раз. Что скажешь?

Ивейт усмехнулся с привычной для себя надменностью. Он взглянул на Шасиллу.

— Есть идея получше.

И Уга все поняла. У Ивейта было два состояния. Неуверенным в своих силах он бросался в атаку — порой самоубийственную, не щадя ни себя, ни тех, кто рядом. Но когда Ивейт знал, что победит, то предпочитал растягивать удовольствие, смакуя собственный триумф. Именно это сейчас и происходило. В теле Уги не осталось ни одного импланта, а значит, не было и чипа, который защитил бы ее. Для телепатки Уга была словно открытая книга.

Драться бесполезно, бежать тоже. Если Ивейт сказал правду про Шасиллу, то она без труда справится со всем, что Уга могла противопоставить.

«Но сломать ему челюсть я успею».

— Собрался залезть мне в голову? И кучеряшку эту с собой прихватил. Смотри, тебе далеко падать, — продолжала храбриться Уга, но осознавала, что безоружна.

— Больше твоих острот мне нравится только то, что старина Имлер ищет тебя совсем в другом месте. Твою капсулу должны были отправить с остальными офицерами на Агаменор. Там бы я до тебя не добрался, но здесь мне не помешает даже герцог.

В разум Уги прежде не вторгались. Установленный в младенчестве чип сопровождал и защищал ее всю жизнь. Она ждала удара, но не знала, каким он будет и с какой стороны прилетит.

— Надо полагать, к трагической ошибке с транспортировкой моей капсулы ты не имеешь отношения?

— Никакого, — солгал Ивейт, даже не утруждая себя тем, чтобы попытаться сделать ложь правдивой. — Начинай, Шасилла.

От удара его спасли только слова «Извините, миледи». Странный, но приятный, умиротворяющий голос ее попросту отвлек. Ему хотелось верить — чарующему, почти гипнотизирующему, но… вокруг голоса что-то появилось. Что-то осязаемое, оно росло прямо в сознании Уги, пускало щупальца в мозг и оплетало все, что встретит.

Уга свалилась на колени, сжала виски. Разумы ее и телепатки схлестнулись, но боя не случилось. Заслоны и барьеры рассыпались, стоило к ним прикоснуться. Нестерпимая боль, чудовищная, заставила Угу кричать. Она не могла бороться с таким противником. Не знала как.

— Так и должно быть? — слова прозвучали откуда-то издали, как из тумана. — Начинай копировать. Нужны все воспоминания без исключения.

Все внутри Уги съежилось, пыталось спрятаться от фантома, но он проникал повсюду. Трудно было даже стоять на коленях, собственное тело не слушалось. Свалившись, Уга извивалась и продолжала кричать, била ногами о пол.

«Вам больно, знаю, — вновь зажурчал голос, Уга отчетливо его слышала. Сознание принимало его как желанного гостя. — Я не хочу вам зла, но у меня приказ. Чтобы вы не мучались, я постараюсь закончить быстрее».

Уга громче, чем обычно, слышала и свой внутренний голос:

«Ты не обязана это делать, Шасилла. Что бы Ивейт ни сказал, ему нельзя доверять», — казалось, что она давно знает телепатку, оттого не могла на нее злиться и не хотела.

«Сожалею», — ответил ей голос.

Шасилла рывком нырнула в сознание Уги. Глубоко настолько, что почти исчезла из виду. Боль пропала, но появилось кое-что похуже. Уга вспомнила все сразу: ее настигли все ощущения, что она когда-либо переживала. Гарх вывернула ее память наизнанку, небрежно закидывая случайными воспоминаниями и заставляя их снова ожить. Некоторые сцены походили на монолиты — они глухо падали и замирали, другие — упругие — отскакивали от поверхностей сознания Уги и не способны были остановиться. Сотни обрывков памяти, тысячи образов разбивались и собирались вновь, чтобы заново разбиться. Хотелось плакать, смеяться, Угу переполняли гнев, радость, страх, презрение, страдания, восторг и ужас — одновременно, все зараз, без порядка. Кружился первозданный хаос из перемешанных кусочков жизни Уги.

— Заканчивай, — находясь где-то вдалеке, сказал Ивейт.

Шестеренки сознания Уги ломались и слетали с осей, перемалывая все, что она копила десятки лет.

— Очень тяжело, — прошептала Шасилла. Под ее носом текла струйка крови. — Слишком много.

— Заканчивай, я сказал!

«Разум, никогда не подвергавшийся телепатическому воздействию, похож на гранитную глыбу. Каждый гарх, вторгаясь в чужие мысли, делает сознание объекта пластичнее, по-своему „обживает“ его для следующего телепатического контакта. С детства открытые для гархов люди и нелюди имеют именно такие „обжитые“ сознания. Гарху в них удобно ориентироваться, так как там бывали другие. Все тропинки уже протоптаны и заблудиться может только новичок. Но вторгаясь в разум впервые, особенно ко взрослому разумному, гарх натыкается на множество стен и преград. Он путается, не зная дороги, сталкивается со всем, с чем можно, и больше похож на пикирующий, сносящий небоскребы транспортник», — вспомнила вдруг Уга выдержку из давным-давно прочитанной статьи. Сознание будто само хотело объяснить происходящее, а возможно, воспоминание как книгу раскрыла перед ней Шасилла, чтобы хотя бы дать объяснения ее страданиям.

Вдруг гарх закатила глаза и упала в обморок. Никто и ничто больше не сдерживало Угу. Все разбитое приняло свой прежний облик, встало на свои места за мгновение. Шестерни снова затрещали, громко и мерно, будто неизвестный мастер почистил их и смазал. Снова оказавшись там, где она могла сражаться, Уга вскочила и что есть сил врезала Ивейту. Высвобождение из телепатических тисков придало ей фантастический по своей мощи прилив сил.

Ошарашенный Приат, держась за челюсть, пятился назад.

— Уга, послушай! — он скорее предостерегал, чем был напуган. — Я не хочу с тобой драться.

Обмотанные бинтами кулаки сжались и снова полетели в лицо Ивейту. Приняв два удара точно в нос, он отшатнулся, выставил руки перед собой. Противник держал ладони открытыми, и это только раззадорило Угу.

— Да послушай ты!

Уга выкинула кулаки вперед в тройной комбинации, но Ивейт от всех увернулся. Пригнувшись, он сменил положение и оказался сбоку — тут-то Уга его и поймала, предвидя маневр. Когда Приат остановился, Уга перенесла вес на одну ногу и в полупрыжке ударила другой в корпус. Ивейту не хватило ровно секунды, чтобы выставить блок. Пошатнувшись, он злобно оскалился.

— Было бы слишком снисходительно вырубить тебя сразу.

Угу переполнял кипящий в жилах адреналин.

Стремительно сократив дистанцию, она ударила дважды. Ивейт блокировал первый удар, но второй пришелся точно в подбородок. На секунду показалось, что он отключился, но, падая, Ивейт успел переставить ногу и удержал равновесие.

— Ну же! — вырвалось из саднящего горла Уги. — Долго будешь нежничать?

Продышавшись, Ивейт злобно оглядел противницу, сбросил жилет и закатал рукава. Уга позволила ему сделать это. Ей хотелось, она ждала продолжения. Как никогда раньше ею завладело желание набить кому-нибудь морду.

«Кандидатуры лучше не найти!»

— Надеюсь, род Растенов не лишится наследницы!

— Уже дрожу от страха!

Ивейт пошел в атаку. Он бросался вперед, нанося удар за ударом, выстраивая комбинации, но Уга легко уходила от всех его выпадов — тело на ходу вспоминало все, что она оттачивала в спаррингах почти всю жизнь. Улучив момент, она сократила дистанцию и ударила его в бок — костяшки пальцев впечатались в ребра. Пошатнувшись, Ивейт махнул рукой наотмашь, но кулак лишь рассек воздух над ее головой. Уга тут же ударила его в живот. Когда он согнулся, она в два прыжка оказалась рядом, схватила его за голову и врезала коленом в лицо — раздался хруст зубов. Не останавливаясь, она замахнулась для нового удара в челюсть, но Ивейт успел уклониться и ответить. Его кулак впечатался ей в скулу, заставив отступить. В этот короткий миг Уга потеряла его из виду — Ивейт воспользовался заминкой, сбил ее с ног и навалился сверху, осыпая градом ударов. Уга пыталась закрыться, но некоторые из них все же достигали цели. Дождавшись подходящего момента, она перехватила его правую руку и вывернула. Удерживая Приата в крепком захвате, она обхватила его руками за шею, притянула к себе и впилась в ухо. Челюсть сомкнулась накрепко, эластичный хрящ оказался беззащитен перед зубами, выдержавшими встречи со всеми кулаками, коленями и локтями всех, кто бросал Уге вызов. Ивейт заорал от боли, перекатился на спину и оттолкнул ее ногой.

Оба поднялись. Улыбаясь, Уга сжимала в зубах большую часть ушной раковины. Убедившись, что Ивейт увидел ее алую улыбку, она выплюнула трофей. По подбородку стекала солоноватая кровь.

— Тварь!!!

Взбешенный Ивейт бросился в бой со звериной яростью, но Уга знала, как бороться со зверями. Она позволила ему подойти слишком близко, понадеявшись на свою сноровку, но Ивейт перехватил инициативу — схватил ее за плечи, заломил руки и начал методично бить коленом по ребрам. С каждым ударом из его горла вырывалось рычание. Уга отступала, но не сдавалась. Улучив момент, она резко подалась вперед и со всей силы врезалась лбом в его нос. Хватка Ивейта ослабла, и Уга, вырвавшись, тут же провела разворот с ударом ноги в грудь.

Поднявшись, Приат отбежал вглубь зала, где были тренажеры. Уга — за ним. Несколько раз он избежал прямого удара и, оказавшись сбоку, так сильно ударил ее, что в глазах потемнело. Уга перелетела через спортивную скамью и грохнулась на пол. Сплюнув брызнувшую из губы кровь, она быстро встала и тут же поймала еще один удар. Ивейт, в прыжке оттолкнувшись от все той же скамьи, ударил ее ногой в висок. Стало сложно фокусировать внимание, голова задребезжала. За мгновение до очередного удара Уга заметила в кулаке Ивейта металлический утяжелитель, превратившийся в пылу борьбы в кастет. Над собой Уга слышала тяжелое дыхание.

Но в отличие от соперника, Углианне передышка была не нужна. Она хорошо знала, что пауза одного может стать неоспоримым преимуществом для другого. Собрав оставшиеся силы и перевернувшись на спину, Уга сгруппировалась и ногой ударила Ивейта в колено, выбив его из равновесия. Когда оба соперника снова вскочили на ноги, Уга нацелилась на утяжелитель. Ивейт предсказуемо попытался ударить именно им. Занеся руку, он метил в голову или плечо, но Уга перехватила удар, вывернула руку под неестественным углом. В плече Ивейта что-то надломилось. Пальцы разжались, утяжелитель грохнулся вниз. Рука Ивейта вывернулась еще сильнее. Не способный ничего сделать, он терпел, шея вытянулась, зубы заскрежетали как жвалы. Уга ждала, когда Ивейт закричит, но дождалась только очередного хруста. Тогда она выпустила соперника, дав ему передохнуть.

Уга знала, что победила.

Ивейт попятился, она наступала. Развернувшись корпусом, он вложил вес своего тела в удар единственной целой рукой. Это был удар отчаяния — и он не сработал. Пальцы Ивейта сломались, врезавшись в выставленный вперед локоть Уги. Шипя, Приат двинулся назад, бить ему было нечем. Согнутые пальцы левой руки не сжимались. Скрюченные и ослабевшие, они безучастно повисли. Правая рука висела, как нитками пришитая к травмированному плечу.

Он попытался ударить ногой. Уга увернулась, обхватила и зажала шею, а затем обратила вес Ивейта против него. Повалив противника, она завершила схватку ударом подошвы в челюсть.

Но ей было мало. Она села на Ивейта сверху и била его, продолжая окрашивать повязанные на руках бинты в красный. Паузы между ударами становились короче, а лицо Ивейта превращалось в месиво. С ударами Уга отпускала гнев — гнев от своих ошибок и неудач, от трех потерянных в забытьи лет, от злости за поражение самой себе. Все то, что давило на нее последние дни, та душевная боль, что рвала ее на части, превращалась в физическую и оседала в Ивейте.

Когда она отдала ему все без остатка, глаза Ивейта закрылись вздувшимися темно-красными подушечками. Изо рта вытекала почти черная кровь. Вместо уха виднелся обгрызенный комок плоти. По телу Уги растекалось тепло — приятное и уютное. Воздух, сдобренный тем самым ароматом крови и пота, наполнял ее.

Удовлетворившись зрелищем поверженного соперника, Уга побрела к выходу, но услышала шаги позади. Подумав, что Ивейт очнулся, Уга приготовилась ко второму раунду, но увидела только шатающуюся Шасиллу. Приложив пальцы к шее Ивейта, она кивнула и изумленно уставилась на Угу.

— Он заслужил, но на сегодня ему хватит, — сказала Уга, не понимая, какой реакции ждала от гарха.

Шасилла посмотрела на нее как на привидение.

— Они хотят мира.

— Что?

— Карнисийцы. Они оставили послание. Карнисийцы хотят мира.

Уга улыбнулась. Лежащий без уха Ивейт, его ручная телепатка, «послание», которое она вытащила не иначе, как из головы Уги, — все это показалось ей смешным. Уга залилась смехом.

И на краткий миг почувствовала себя счастливой.

Часть третья. Рябь на воде

Взрыв уничтожил Музей Истории Межкультурных Отношений в день его открытия. Список погибших и раненых обновляется ежеминутно. Среди жертв трагедии — Ниссандра Ткар, дочь Первого Председателя Рендо Ткара.

Ответственность за уничтожение Музея Истории Межкультурных Отношений взяла на себя печально известная террористическая организация «Морх Орах».

Трагедия на Краснокаменном Мысе признана специалистами крупнейшим терактом уходящего VI века.

Отрывки из сводок новостей за 590-ый год

— Крути назад.

Ползунок на временно́й шкале пустился обратно. Ивейт наблюдал, как одно изображение сменялось другим. Воспоминание за воспоминанием. Под голограммой подрагивала невесомая прямая — вся жизнь Углианны Растен. Жизнь, описанная на языке памяти, переведенная в нейрокод и представшая перед Ивейтом без секретов, без тайн.

Мощный исполнительный интеллект анализировал изменения эмоциональных состояний, выявлял между ними корреляцию и описывал повторяющиеся паттерны. Засечки на прямой линии отмечали наиболее частые и сильные перепады, а их цвет говорил об эмоциональном состоянии Уги в тот момент. Красный цвет — боль. Серый — апатия. Желтый — радость. Ярко-оранжевая засечка обозначала ярость, а бледно-коричневая — тоску. Тысячи засечек больше чем за тридцать лет.

Не до конца понимая, что искать, Ивейт просматривал все, хоть как-то связанное с Имлером Растеном. К отцу Уга испытывала самые разные эмоции. Стоило Имлеру появиться рядом, как прямую ее жизни пронзали засечки, а от палитры цветов рябило в глазах. Много воспоминаний — много работы. Время играло против Ивейта. Первый Председатель приказал ему вернуться в столицу сразу после того, как Искру покинет последняя капсула, и Ивейт не мог ослушаться приказа, но как только его нога ступит на Факсонию, добытые воспоминания отнимут. Чтобы выиграть дополнительные несколько дней, корабль петлял между системами и сворачивал на смежные астромагистрали, лишь бы отсрочить прибытие в столицу.

Но даже со всеми ухищрениями Ивейту оставалось несколько часов. В воспоминаниях Углианны Растен не было и намека на то, что ее отец работает с Морх Орахом.

Ивейт ходил вокруг голограммы, снова и снова погружаясь в воспоминания Уги как в омут, вкус воды которого вызывал у него все более отчетливый рвотный рефлекс.

— Отметь все переживания на двадцать пятом году, — приказал он испинту, потирая пальцами глаза.

Чем ближе корабль был к столице, тем меньше лорд-директор спал. Легкие стимуляторы давали кратковременный эффект, да и тот уже почти не чувствовался. Пока новые засечки собирались на прямой, Ивейт распаковал последнюю пачку маленьких красных таблеток. Травмированной рукой это было нелегко сделать, но он приноровился. Закинув горсть пилюль в рот, Ивейт закрыл глаза. Полуминутный отдых, пока испинт выполняет запрос — все, что он мог себе позволить.

Рядом, на специальной подставке, каюту наполнял светом куб памяти. Шасилла напитала его воспоминаниями Уги еще на Хтанцхуне. Все кубы были одноразовыми и до использования напоминали обычную посеребренную безделушку, но стоило перенести в него чью-то память, как куб разогревался и всегда оставался теплым. Говорили, что если куб наполнить, то его не могли остудить ни ледяная вода, ни стужа самых холодных планет. Все это было преувеличением. Всего лишь вместилище чужого сознания, миниатюрный искусственный мозг для записи и хранения воспоминаний. Еще говорили, что в куб попадает не просто воспоминания, а душа — неограненная и чистая. Если так, то Ивейт заполучил саму суть, естество Углианны Растен, используя куб, он мог узнать ее лучше, чем она знает себя.

Но результатов не было. И неважно, что находилось в распоряжении Ивейта — скопированная на носитель память или сама душа в самом полном и мистическом смысле этого слова.

Засечки вновь рассы́пались на прямой, сплелись между собой голографическими нитями. Каждый эпизод жизни Уги сопровождался не только визуальными образами и эмоциональной окраской, но и слоями тончайших телесных ощущений, сознательных и бессознательных.

Ивейт принялся за работу.

Одно изображение сменялось другим. Воспоминание за воспоминанием.

Спустя час или около того Ивейт, выбравшись из очередного видения прошлого, почувствовал головокружение. Каюта завертелась, подкосились ноги. Он почти на ощупь нашел кресло и позволил ему себя поглотить. Голограмма собралась в солнце, что когда-то грело Угу. Травмированной рукой Ивейт подвинул ее, чтобы отвести от себя свет. Будучи всего лишь имитацией, лучи не согревали, а только слепили глаза.

Еле проступающий сквозь «солнце», показался силуэт Ватека.

— Ты занят?

Грузный и массивный Ватек, широкий настолько, что не всегда помещался в дверных проемах, помявшись на входе, вошел в каюту. От его шагов вода в стакане покрывалась кругами. Толстая как древесный ствол шея держала квадратное, но живое лицо с кроной из вьющихся коротких волос. Всегда серьезные глаза переливались в холодном свете иллюзорного солнца.

Обойдя голограмму, Ватек вытянулся перед Ивейтом непробиваемой стеной, за которой можно было спрятаться от любой напасти.

— Не привыкну никак, что выглядишь ты теперь так, — процедил Ватек. — Как умудрилась тебя разукрасить девчонка?

— Эта «девчонка» побывала в таких передрягах, из которых ни ты, ни я целыми бы не вышли. За спиной ее называют «королевой наемников». Сказать почему? Служба в космическом десанте, и там она была лучшей. Даже прошла какой-то там спецкурс усиленной боевой подготовки для совсем отчаянных сорвиголов. Его, как помню, осилили человек сто, точно не больше. Потом Уга сколотила отряд из верных ей солдат, к ним прибавились наемники. Под разными названиями они служили то одному, то другому сектору, находясь в серой зоне закона. Но только т-с-с, не говори никому. Преисполненный благородством герцог не выносит, когда кто-то говорит о таком богатом на приключения прошлом его дочери. «Королева», — произнес он и усмехнулся, прекрасно зная, как его старая знакомая ненавидит разговоры о титулах и гербах. — Звучит громко. Да, Уга умеет вести тех, кто умеет убивать, да и сама не промах. Представляю, скольких она порешила. Но в чем-то ты прав, — Ивейт выставил вперед пятерню в металлических скобах. — Я мог выйти с меньшими потерями.

На Хтанцхуне Ивейта подлечили. Вывихнутое плечо вправили, порванные сухожилия сшили. Лицу досталось больше всего. Его будто порвали и скрепили грубыми швами, от которых зудела кожа. То немногое, что осталось от уха, временами пульсировало и сводило с ума, особенно по ночам.

— С биографией Углианны Растен я знаком, — безразлично ответил Ватек.

— Тогда ты знаешь, кто ее отец.

— Ожидать проблем стоит?

Поднявшись с кресла, Ивейт отметил, что это далось ему тяжелее, чем хотелось бы.

— У Имлера взрывной нрав, — сказал он, с досадой осознавая свое положение. — Одно то, что я осмелился поднять руку на его дочь, делает меня врагом номер один. Если я появлюсь в Восьмом Секторе, то Имлер сделает из моего черепа кубок. Драться с ним бессмысленно. Имлер — часть Иерархии, он неприкасаем.

Ивейт перевел уставший взгляд на голограмму.

— И я не нашел того, что защитило бы меня.

Всматриваясь в солнце, он видел только тьму.

— Я зашел сказать, что курс мы меняем. Нам от имени Первого Председателя приказано совершить посадку на Факсонии, но не в Мерабеле, а в Белогорье. Совпадают коды доступа и идентификационные ключи.

Служивший когда-то дешифровщиком-связистом Ватек знал, о чем говорил. Сам он хвастался, что может на слух отличить поддельные ключи от настоящих во всех четырнадцати секторах.

— Белогорье — территория Рендо, — вздохнул Ивейт. — Наверняка он знает, что случилось. Рейнеры должны были известить. Либо он сам передаст меня Имлеру, либо, наоборот, хочет защитить.

Ватек неуверенно шагнул вперед, прищурил глаза. Его плечо врезалось в голографическое небо.

— Как шеф твоей службы безопасности, я должен предложить варианты. Но выходить на конфликт с герцогом и Первым Председателем не стану. Все, чем я могу помочь, — это развернуть корабль и улететь. Будет время обдумать положение. Тактическое отступление, но не обещаю, что хватит этого.

Ни Ватек, ни кто-либо еще не помог бы Ивейту, если Имлер или Рендо взялись бы за него всерьез. Отставной связист, пусть и преданный, не мог сотворить чуда.

— После посадки дождись моего возвращения. Прощаться пока не будем. У Рендо мне ничего не угрожает.

«Если только мне не угрожает сам Рендо», — завершил Ивейт про себя.

Ватек понимающе кивнул, но не уходил.

— Что-то еще?

— Я взглянуть хочу. Из профессионального любопытства.

Сообразив, о чем говорит подчиненный, Ивейт дал команду испинту. Голографическое солнце свернулось, новое изображение подгружалось несколько секунд. Зависнув, испинт начал заново, но вновь столкнулся с ошибкой. Наконец на временной шкале, ограниченной тремя годами, вывелась только одна засечка. Бесцветная. Она мерцала и периодически меняла свое положение, отскакивая то к концу 594-го года, то к началу 598-го, а то останавливалась где-то посередине.

— Дотронься до засечки, чтобы открыть воспоминание.

Толстым как дубина пальцем Ватек ткнул в голограмму. Испинт при обработке нового запроса столкнулся с очередным сбоем. После нескольких попыток голограмма собралась в надпись «МЫ ПРЕДЛАГАЕМ МИР».

Ватек с минуту покрутился возле голограммы — рассмотрел со всех ракурсов, пару раз глубокомысленно нахмурился.

— Приходилось мне работать с ментальным материалом. Могу сказать, что это не амнезия. Остаются при амнезии обрывки, остаточные образы. Здесь три года стерты подчистую. Не воспоминание это, а сгусток информации, искусственно и небрежно вживленный в мозг. Работа грубая. Твоя программа поэтому так подвисает. Сложно прочитать то, чего не должно быть.

— Каков же профессиональный вердикт?

Буквы почти не светились, отчего в каюте стало темнее. Несмотря на свои габариты, Ватек выглядел в полумраке как призрак, неосязаемым и загадочным. Под стать призраку, голосом низким и жутковатым, он ответил:

— Нельзя верить карнисийцам.

— Признаюсь честно, мне это не интересно. Меня волнует день сегодняшний. Карнисийцы — проблема завтрашнего дня, — Ивейт махнул рукой, и голограмма свернулась. — Ты меня утомил. Я хочу отдохнуть перед расправой.

— Когда будем подлетать к Факсонии, я сообщу, — помолчав, он добавил: — И удачи тебе, когда приземлимся.

Дождавшись, когда Ватек выйдет из каюты, Ивейт принял еще одну таблетку. Он мог бы еще пару часов поработать с воспоминаниями Углианны, но не стал.

Немногим позднее полудня корабль вышел на орбиту Факсонии. Тесный челнок перенес Ивейта к северным широтам. Там, в Белогорье, вскоре после принятия герцогства род Ткаров отстроил себе резиденцию и назвал ее «Нагорный Приют». В сравнении с некоторыми другими замками на Факсонии «Нагорный Приют» выглядел скромно и не претендовал на величие. В соответствии с традициями у каждой семьи из Четырнадцати был свой уголок на Факсонии, и для Ткаров таким уголком стала неприметная долина в горах. Вскоре на скальном плато, с одной стороны охваченном ущельем, а с другой — крутым склоном, вырос замок, взращенный, как и его хозяева, метелями и вьюгой.

У края ущелья пробивалась сквозь снег взлетно-посадочная площадка — невзрачный серый круг, окруженный белизной вечной зимы. Челнок приземлился, Ивейт почувствовал изменение гравитации, когда потухли двигатели. Как и все, кто часто вылетал в космос, он безошибочно отличал искусственную силу притяжения от природной.

Белогорье встретило его снегопадом. Выйдя на площадку, Приат тут же продрог и поспешил закутаться в плащ. Стоило ему оказаться на улице, как оторванное ухо ответило болью. Это было похоже на рябь от брошенного в воду камня.

Ивейт ожидал, что по приземлению встретит вооруженный отряд, а к Рендо его доставят под конвоем. Но на площадке Ивейта встретил Первый Председатель лично.

Одетый в дубленку с пышным воротником, Рендо поприветствовал Ивейта не рукопожатием, а пронизывающим до костей взглядом. Взглядом отца, что смотрел на разочаровавшего его сына.

— Мы с тобой пройдемся.

Жестом Рендо пригласил Ивейта следовать за ним, к краю ущелья — глубокого пореза, рассекающего самую протяженную горную цепь Факсонии надвое, где ветра завывали хором круглый год. В это ущелье, как говорили злые языки, Ткары сбрасывали своих врагов. Как глубок обрыв, Ивейт помнил с детства, и эта старая и чересчур зловещая байка обещала ему незавидную судьбу. Представив себя, летящего вниз головой в вековые льды, он дрогнул. Но образ собственной смерти быстро выветрился — это было бы слишком.

Дойдя до края, Рендо оперся на перила и изучающе осмотрел сына.

— Паршиво выглядишь, — заключил он. — Не знал, что Углианна может так больно кусаться, — и продолжил говорить, переведя взгляд на горы: — Когда я нашел ее имя в списках, то увидел отличную возможность. Шанс вытащить Имлера из пещеры, куда он сам себя загнал. Имлер не присутствует на заседаниях вот уж несколько лет. Строит независимую политику, видите ли! Не хочет играть в общей песочнице, потому что считает, что все спят и видят, как бы украсть его песок. Мой план был прост. Имлер должен был узнать о том, что его дочь жива и находится у меня. Я понимал, что он придет за ней. Когда мы встретились, я отказал ему раз-два, но в итоге уступил. Пообещал вернуть потерянную дочь любящему отцу. Все ради того, чтобы Имлер чувствовал себя должником. Имлера Растена можно назвать по-разному, но ему знакома благодарность. Мы могли бы перезапустить отношения с Восьмым Сектором, могли бы начать сначала. Но вмешиваешься ты, Ивейт. Из-за тебя я выгляжу даже не глупцом. Лжецом. Имлер отправил на Агаменор корабль, но там его дочери не оказалось.

Рендо будто бы не чувствовал холода. Горные ветры облетали его стороной.

— Что тебе больше нравится? Быть лжецом или глупцом?

—Это смешно, по-твоему? Мне нравится, когда действия моих подчиненных не мешают моим же планам. То же касается и моих детей, — Рендо повернулся и обжег Ивейта плохо скрываемой во взгляде укоризной. — Что тебя вообще надоумило?

— Я делал свою работу. Работал с тем, что есть.

— Нападать на членов Четырнадцати Семей — это твоя работа? — в неравных пропорциях смешав гнев и сарказм, процедил Рендо. — Или нарушать их телепатическую неприкосновенность? Может, и то, и другое? Да, ты не мелочишься! Сделал все и сразу! Перевыполнил план! — выдохнув, он скрестил руки на груди. — Ответь мне, Ивейт, а то я чего-то не понимаю. Я знал, что у тебя есть доступ к спискам, но не думал, что ты обратишь внимание на Угу. Тебе-то какое дело до нее?

Ивейт чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, с которого отец требует объяснений. Итог мог быть только один, независимо от мотивов, желаний и слов.

— Углианна пробыла рядом с Имлером всю жизнь, — осторожно начал Ивейт. — Она знает про него если не все, то очень многое. Дела, которые он ведет, друзей, с которыми он общается, родственников, которых невозможно сосчитать. Наследница одного из Четырнадцати и без чипа — вот настоящий шанс! Как и ты, я увидел возможность. Я и действовал.

Рендо показался Ивейту заинтересованным. Его брови нахмурились, взгляд приобрел остроту. Губы сжались, потревожив таявшие в бороде снежинки.

— Что ты искал? Компромат?

— Все, что связало бы Растенов с Морх Орахом.

— И как?

Ивейт не нашел в себе сил признаться в неудаче. Не нашел сил и посмотреть Рендо в глаза. Колючий ветер унес заданный вопрос и похоронил где-то в ущелье. Рендо все понял. Когда он отошел от края, Ивейт почувствовал странное облегчение.

— Ты все еще думаешь, что кто-то из Четырнадцати покрывает террористов?

— Покрывает, спонсирует, — добавил Ивейт, — лоббирует их интересы. Я в этом уверен. Они называют его Куратором.

— Куратор, да, как я мог забыть! — съязвил Рендо. — Мы с тобой это обсуждали, и не раз. Я сказал, чтобы ты представил доказательства. Вместо этого ты напал на Растенов! На семью из Четырнадцати! Ты не забыл, что и Ткары к ним принадлежат? А ты тоже Ткар и мой сын. И ты здорово меня подвел. Снова!

Ткаром Ивейт никогда не был, никогда таковым себя не чувствовал. Но Рендо считал иначе. Всю картину он видел только своими глазами и то ли осознанно, то ли нет отказывался взглянуть на нее глазами ребенка, которого когда-то усыновил.

— У меня два сына, и вы оба меня… — начал Рендо, но, не закончив мысль, махнул рукой и вернулся к Ивейту. — В следующий раз постарайся быть умнее. Морх Орах — твоя забота. Если ты найдешь что-то стоящее, то, обещаю, я помогу в меру своих возможностей. Но ты сделал слишком много ошибок. На тебя жалуются. Растены не первые, кому ты досаждаешь. Многие задаются вопросом — правильно ли я поступил, поставив тебя во главе Тайной Службы? Не заставляй меня задумываться над ответом.

Ивейт подошел к перилам, взглянул на дно ущелья. Он ощутил исходивший от перил мороз, подпитываемый горами. Ему нечего было сказать ни своему отцу, ни Первому Председателю.

— Как тебе удалось провернуть свой трюк? — смягчившись, спросил Рендо. — Как ты отправил Углианну к рейнерам? Ее капсулу должны были доставить на Агаменор, к остальным высокородным и офицерам.

— Пришлось найти того, кто готов сотрудничать с Тайной Службой.

— Пожалуй, я не хочу знать, с кем именно ты сговорился, — задумчиво произнес Рендо, почесав щеку ногтями. — Теперь не только Имлер точит на тебя зуб, но еще и Гирианна. Тебе, похоже, нравится портить отношения с теми, на кого я больше всего рассчитываю. Но, кажется, я понимаю ход твоих мыслей, — он поднял палец. — Ты допускал, что Имлер узнает о дочери и прилетит за ней. Будь она на Агаменоре, местные отдали бы ее без вопросов. Но с рейнерами ему пришлось бы договариваться. Заставить их силой он бы не смог. Не возьмусь предполагать, чью волю исполнили бы рейнеры — Первого Председателя, лорда-директора или герцога. Ты превратил Хтанцхуну в свое укрытие, город дал бы тебе больше времени в случае появления там Имлера. Я прав?

— Все так, — согласился Ивейт. Ущелье его больше не страшило. — Даже герцог не решился бы ссориться с целым рейнерским городом. В этом рейнеры оказали мне услугу, но в остальном только мешали. Я хотел скопировать память Уги, пока она в отключке, в этой своей капсуле. Она бы и не узнала ничего, но рейнерские сенаторы меня развернули — сказали, что карантин.

— Ясно, а гарха ты где взял?

— У меня есть свои договоренности. Гарх должен был телепатически вырубить Угу как закончит, но все пошло не так.

— Это спасло бы тебя от побоев, но не от Растенов, — заметил Рендо. — Так или иначе, ты сильно рисковал.

— Я сделал бы это вновь.

— Прекрати! Я уже сказал, что думаю о твоем поступке. Признаю, ты неплохо придумал, и я тебе невольно подыграл. Но ты мог обсудить свои намерения со мной.

— Не было времени на обсуждения. Я действовал исходя из того, что диктовали обстоятельства.

— Обстоятельства, — буркнул Рендо так, словно крепко выругался. — Как бы Имлер не стал для нас каким-нибудь «обстоятельством», — будто вторя его словам, до уступа донесся едва различимый треск ломающегося где-то на вершине льда. — Он не оставит этого, Ивейт. Имлер перегрызет глотку любому, кто угрожает его семье, — такой он, лорд Восьмого Сектора. Я, конечно, прикрою тебя. Уга, в конце концов, жива и летит домой. Все закончилось.

Отец посмотрел на сына и спросил:

— Куб у тебя?

— Да.

— Уничтожь. При мне.

Ивейт медленно достал из подкладки плаща куб. Тепло, волнами текущее из него, казалось сильнее, чем любое другое, что доводилось чувствовать Ивейту за последнее время.

Бросив взгляд сначала на куб, потом на Рендо, он замахнулся и ударил кубом о перила. В ладони остались только осколки. Ветер смел и разнес их по ущелью.

— Ты поступил правильно, сын, — Рендо положил руку на его плечо и по-отечески сжал. — Морх Орах никуда не денется. У нас еще будет шанс отомстить.

— Неужели ты думаешь, что вернешь Имлера? — сухо спросил Ивейт, глядя в пропасть.

— Он нужен Секторату не меньше, чем любой другой из Четырнадцати, а может, и больше. Поодиночке мы лишь горстка крикливых лордов. Мы не выстоим против коварства натиго, свирепости хоруков и хитрости рейнеров. Порознь мы не защитимся от карнисийцев, будем прогибаться под каждым ударом, и в итоге нас не станет. Мир под собственной крышей нам нужен позарез, особенно сейчас.

Ивейт не смог сдержать улыбку несмотря на то, что снег продолжал терзать его израненное лицо морозными когтями. Рендо нахмурился:

— Я сказал что-то смешное? — мрачно спросил он.

— Не понимаю, как ты еще не уяснил, — Ивейт пристально посмотрел на Рендо. — Каждый из Четырнадцати готов всадить нож в спину друг другу. Ты же сам знаешь, что у тебя не получится усадить за стол эту банду изнеженных кретинов. Знаешь и все равно пытаешься сблизиться с ними, сделать из них… кого? Своих друзей? Союзников? Каждый из них — угроза.

Отцовская рука сжалась сильнее. Хватка твердая и цепкая, от которой не сбежать и не скрыться, обещала воссоединить под своей властью Секторат, но пока что могла дотянуться только до Ивейта. Рука сдавила плечо так, что любой другой согнулся бы от боли, но он терпел и виду не показывал.

— Не тебе критиковать проводимую мной политику, — Рендо выглядел холоднее, чем наблюдающие за ними горы.

— Я продолжу поиски, — не уступал Ивейт, борясь с собственным желанием сжаться в комок и замолкнуть. — Может, сейчас я ошибся, но я не остановлюсь.

Плечо готово было сломаться под натиском Первого Председателя. Но тот отступил. Ивейт нервно выдохнул, лишь на секунду показав слабость.

— Если ты выкинешь что-то подобное снова, то я отстраню тебя от управления Тайной Службой.

Это были те слова, после которых другие произносить не требуется. Но, отойдя от Ивейта, Рендо вдруг добавил:

— Я созвал Четырнадцать на срочное заседание. Совсем скоро они прибудут и мы все обсудим. Поэтому ты мне нужен в столице. Пока я их жду, ты отдохни, Ивейт. Приведи себя в порядок. Подумай, что ты сделал! Надеюсь, тогда ты увидишь смысл слов, что я тебе сказал. Мне бы этого очень хотелось.

* * *

Челнок врезался в атмосферу Даринатара. Планета встретила Угу пламенем, корпус загорелся, но стабилизационные поля сработали как часы. Огонь рассеялся, и перед Угой раскинулись родные горизонты.

С минуту понаблюдав за растущими горами, за птицами, что тысячными стаями мигрировали на юг, Уга вернулась к сводкам. Все время полета от Хтанцхуны до Даринатара она изучала ход боевых действий Четвертой Войны. Все, что сама пропустила. После пробуждения Уга почти не думала об этом, а может, и не позволяла думать — лишь смирилась с выводами. Но стоило им отстыковаться от рейнерского города, как Уга с головой ушла в события, ставшие для всех прошлым, а для нее неслучившимся настоящим.

Первый год все шло отлично. Союзный Флот выигрывал сражение за сражением. Потери казались незначительными, а на пути встречались только форпосты да звездные базы. Но дойдя до глубин карнисийского государства, Секторат в полной мере ощутил мощь их военной машины. Меньше чем за несколько месяцев полномасштабное наступление превратилось в эвакуацию тех, кого еще не поздно спасти. Все из экипажа линкора, где несла службу Уга, до сих пор числились «без вести пропавшими». Официально Углианна Растен так и не вернулась в Секторат.

Записи в личном деле рассказывали о ней историю, которую сама она не знала: «Статус обновлен (год 594,1 от В.О.). Числится пропавшим(ей) без вести (код А16). Последнее место службы: линкор “Жестяной Король”». Пролистав дальше, Уга ознакомилась с неутешительным итогом своей службы в космодесанте: «Статус обновлен (год 594,3 от В.О.). Признана погибшим(ей) (код А20)». Всем, кто был с ней, присвоили тот же код.

Смотря на себя из прошлого, Уга не до конца верила, что вернулась. Казалось, что прежняя Уга и правда погибла где-то там, в одиночестве, окруженная мглой, что высасывала надежду по каплям до тех пор, пока не обескровит разум и душу.

И она не решалась спросить, кем была новая Уга.

Услышав шаги, она свернула личное дело и открыла голограмму со схемами очередного звездного сражения Четвертой Войны. В салон вошла Ниджайя.

— Скоро прибудем в порт. Минут десять и приземлимся, — объявила она и села напротив Уги.

Ниджайя закинула две черные тонкие и длинные косы за спину, сложила руки перед собой. Будучи искусным бойцом, она двигалась мягко, но точно, контролировала каждый мускул, будто следовала четкой инструкции. Ее темно-карие глаза с жадностью вбирали в себя всякого, кто в них заглянет, а выгнутые уголком брови всегда делали ее не то сердитой, не то удивленной. Так же как и Уга, Ниджайя всю жизнь провела в казармах, но смогла сохранить нежность в своих чертах. Ямочки на щеках, стройная шея и не напоминающее о солдатском марше изящество шага — все это всегда было при ней.

Увидев, чем занимается Уга — а точнее то, что она позволила увидеть, — Ниджайя спросила:

— Тебе не надоело? Всего, что ты прочитала с отбытия из Хтанцхуны, хватит на несколько томов.

— Хочу понять, почему Секторат проиграл, — бесцветно пояснила Уга. Она перевела взгляд с голограммы на Ниджайю. — Я видела наш флот. На небе не было ни одной звезды, их все закрывали крейсеры и линкоры. Потом все пошло как пошло. Когда мы наступали, эту войну гордо называли «Последней». Сейчас она стала «Четвертой».

Ниджайя вздохнула, потянулась к Уге и накрыла ее ладонь своей.

— Посмотри на меня, — шепнула она. — Посмотри. Может, и не стоит в это погружаться? Как думаешь? Может, оставить это там, где ему самое место, в прошлом?

Для личного телохранителя Ниджайя проявляла порой слишком много эмпатии и опеки. Но Уга привыкла: в чем-то Ниджайя уравновешивала ее саму.

— Что мне теперь, взять и забыть?

— Хотя бы попытайся.

Уга хмыкнула, свернула голограмму. Над столом больше не парили прозрачные корабли, их траектории не светились цветными линиями.

— Вот, забыла. Не было никакой войны. Я три года гуляла. Не знаю, путешествовала. Решила мир посмотреть. Еще и повеселиться успела, раз ничего не помню.

Ниджайя улыбнулась.

— Это не то, что я имела в виду, но для начала сойдет.

Обе разрешили себе посмеяться. Этот был тот сдержанный смех, нужный, чтобы не сойти с ума.

— Я многое пропустила, да? — взглядом Уга указала на обручальное кольцо. Ниджайя время от времени крутила его вокруг пальца и даже не замечала этого.

— Как прилетим, я покажу голозаписи свадьбы. Мы поженились в традициях Старой Земли, — переполненным нежностью голосом объяснила Ниджайя. — Нужно помнить свои корни.

— Верно. Как раз лечу на свою грядку.

— Твой лорд-отец и вся твоя семья будут рады. Я давно не видела их такими счастливыми, как в день, когда Олиндер сказал, что ты жива.

От скорой встречи с родными по телу Уги пробежала дрожь. Но все же она заметила:

— Отцу я важна только потому, что в моих жилах течет его кровь.

Ниджайя перегнулась через стол, словно вот-вот поделится секретом.

— Ты видела Союзный Флот, Уга. А я видела герцога, когда этого флота не стало, — говорила она чуть слышно. — Он перерыл все, чтобы тебя найти. Искал среди раненых, на всех фортах, во всех списках. Пожалуй, только год-полтора назад он успокоился, и то не думаю, что до конца. Так люди не ведут себя из-за титулов, это не в нашей природе. Понимаешь?

— Может быть. Может быть.

Ответ Уги, казалось, нашел отклик у Ниджайи. Скорее всего, она и не ждала от только что восставшей из мертвых подруги открытого нараспашку сердца.

Встав из-за стола, телохранитель сказала:

— Ты дома. Семья ждет, — и скрылась в другом отсеке, чтобы подготовиться к посадке.

Приземлившись, челнок отворил шлюз. Воздух наполнился запахом нагретого на солнце металла и протяжными стонами гравидвижков. Свет ударил в глаза, а за его пеленой Углианна увидела родных. Отец почти не изменился, может, только прибавил в весе. Опрятная борода с двумя седыми прядями по бокам, нос с широкими ноздрями и едва заметные уши. Морщины стали глубже, а мешки под глазами выразительнее. Имлеровы темно-зеленые глаза всегда были сосредоточенными, что-то беспрестанно выискивающими. Мама Углианны, Вивиен, привычно прятала руки в рукава и, сдерживая слезы, ловила каждое движение дочери. Амира, прижавшись к матери, приветственно помахала Уге. Рядом с ней стояла девочка лет пяти. Увидев Угу, она сразу же рванула навстречу.

— Сарда?..

Младшая сестра, вбежав на трап, врезалась в Угу, обняла и уткнулась носом в ее живот. Бойкая девчушка с чистым взглядом была совсем не похожа на саму себя, когда Уга видела ее в последний раз. Почти два года войны, три года в плену — Сарда осталась в памяти совсем крохой, почти младенцем.

— Помягче, уронишь же, — рассмеялась Уга и прижала девочку к себе. — Как же ты выросла…

Ниджайя быстро заморгала в попытке совладать с накатившими слезами. Уга взяла Сарду за ручку и повела за собой. Улыбающаяся во весь рот Амира вытерла глаза рукавом. Уга обхватила сестру, приподняла, отчего она захохотала и тут же, совсем размякнув, разрыдалась у нее на плече. «Как всегда эмоциональная, вся в маму», — думала Уга, похлопывая Амиру по спине.

— Угушка, дорогая, — Вивиен кинулась обнимать дочь следующей, — как же я счастлива, благослови тебя Высший Разум!

Уга ничего не сказала, просто не смогла. Слившись с матерью в объятиях, она оказалась дома. Раньше Уга постоянно сбегала, но сейчас больше всего на свете хотела вернуться и только рядом с мамой поняла, что да — вернулась.

Имлер держался в стороне, будто ждал своей очереди. Ниджайя вручила ему какие-то бумаги, он их мельком посмотрел и вернул. Когда Вивиен отпустила Угу, они с отцом встретились взглядами. Имлер пригляделся к ее лицу, поморщился. Подойдя ближе, он протянул руку, обхватил ее подбородок и повернул на свет оставленные Приатом почти зажившие ссадины.

— Типичные Растены, — прокомментировала Вивиен. — У всех всегда лица разбиты.

Дочь не решалась на первый шаг. Внезапно отец сделал все за нее.

— Уга… — прошептал он и обнял со всей силы, так, как никогда не обнимал. — Все будет хорошо, обещаю тебе. Все будет хорошо.

Окончательно растрогавшись, Уга сдалась. Обхватив отца, она запретила своим рукам его выпускать. С мамой к ней пришло ощущение дома. Встретившись с отцом, Уга почувствовала себя защищенной. Никто и ничто не мог ей навредить, когда рядом был отец.

И в доме, и в защите она нуждалась больше, чем когда-либо.

— Я так рада видеть всех вас, — улыбнулась семье Уга. — А где Олиндер? Мы его подождем?

Вдруг все замолчали. Имлер отвел глаза, как будто не хотел отвечать.

— Где Олли, пап? — повторила вопрос Уга, заподозрив неладное. — С ним же все хорошо? Он все еще на службе у тебя?

— Я временно отослал его.

Гархи-почтовики всегда следуют за своим господином. Олиндер у Имлера такой был не один, но именно ему герцог доверял самые важные сообщения. То, что знал об Имлере Олиндер, не знал больше никто. Возможно, даже Уга не знала отца лучше, чем его гарх. Поэтому отсутствие Олиндера рядом с ним, да еще и в такой день, казалось удивительным.

— Пока у тебя нет чипа, ты его не увидишь.

Уга нервно прыснула. В происходящее ей не слишком-то верилось, хоть и было похоже на все, что она видела прежде. Настолько привычное, предсказуемое поведение отца не соответствовало тому, какой момент они оба переживали.

— Брось, пап. Олли — член семьи.

— Прежде всего он гарх, — недовольно процедил Имлер. — Увидишь его, когда обзаведешься новым чипом. Я уже договорился об операции.

Иллюзии оказались иллюзиями, и Уга поняла, что отец остался тем же. Даже в день возвращения старшей дочери он не хотел изменять самому себе.

— Узнаю тебя. Ты решаешь, с кем мне видеться, а с кем нет. Решаешь, что вставить мне в голову и когда.

— Уга, послушай, папа хочет как лучше, — вмешалась Вивиен. Мама всегда старалась пронести знамя мира между отцом и дочерью, но никогда не принимала чью-либо сторону. — Лучше пойдем домой.

— Олли — мой друг, — лишь краем глаза взглянув на мать, продолжила Уга. — Почему ты так поступаешь?

— Я все сказал, — ответил Имлер, одной фразой завершив спор. Среди его талантов был и такой.

Уга хотела было продолжить вопреки отцовскому слову, но, взглянув на Сарду, что спряталась за мамой от них обоих, отказалась.

— Поехали домой, — буркнула Уга. — С меня довольно нежностей.

* * *

На несколько дней Факсония стала обиталищем самых влиятельных людей государства. Лорды Четырнадцати прибывали во главе своих свит — у кого побольше, у кого поменьше. Молодой герцог, Зельдер Ниранис, окружил себя только ближайшими помощниками, румяными как сам лорд и неотличимыми друг от друга. Шилла Мекресн прибыла в столицу в сопровождении своих многочисленных сыновей, племянников и кузенов. Тысячу двести доверенных лиц приволок с собой Отран Дианид. Переплюнув самого себя еще и по количеству орденов, что виноградной лозой висели на кителе, герцог звенел ими на каждый шаг.

Никто не привел флот. Центральный Сектор — демилитаризованная зона, не для войны, но для мира. Нейтральная астротория, где герцоги и не только могли сесть и договориться, а Первый Председатель, как и полагалось, должен был выступить гарантом исполнения решений. Правили герцоги независимо, но сообща. Все они были одной большой семьей, крайне разношерстной, но все еще способной сесть за стол и обсудить насущные проблемы.

В последний раз Рендо созывал Младший Совет перед Четвертой Войной. Уговорить Четырнадцать начать наступление на исторических врагов Сектората — задача, что под силу не всякому, но у Рендо получилось. Подход он нашел ко всем. Вооруженный лишь словом, Первый Председатель победил каждого герцога. Кто-то сдался без боя, с кем-то пришлось повозиться. Лесть, логика, убеждения или манипуляции — Рендо подбирал среди тысяч слов нужное, им и разил соперника.

Тогда Рендо уговорил Четырнадцать на войну. Но он не знал, сможет ли уговорить их на мир.

На заседаниях Рендо говорил с герцогами стоя. Возвышаясь над теми, кому принадлежали сотни планеты и триллионы жизней, он ощущал в своих руках власть бо́льшую, чем у них. Когда Рендо принял на себя обязанности Первого Председателя, то взял за правило не забывать, с кем имеет дело. «У каждого из Четырнадцати власти больше, чем у меня одного, но у меня одного власти больше, чем у них всех вместе взятых», — напоминал он себе перед каждым созывом Младшего Совета.

— Я не понимаю! Не понимаю, каково это! Три года в плену у этих… этих чудовищ! Ужасно и немыслимо!

Найта Гартол хлопала широкими глазами, намокшими от слез. На ее густых волосах лежала инкрустированная рубинами и аметистами тика. В руках Найта беспокойно теребила конец толстой и тугой косы.

— Если тебя это успокоит, Найта, — девушка была тонкой душевной натуры, поэтому Рендо не позволял себе повышать в ее сторону голос и говорил мягко, — то все найденные на Искре люди сейчас в добром здравии. Их жизни ничего не угрожает, медицинские и психологические тесты нарушений не выявили. Некоторые вернулись в лучшем состоянии, чем ушли.

— Необычайная щедрость со стороны карнисийцев, — Тихрис с самого прилета был несносен, все время морщился и цокал. — Скольких они убили на одной только Четвертой Войне? Теперь вырастили кому-то почку, и мы все забудем?

— Друг мой, давай послушаем, что нам скажет Первый Председатель, — поправляя очки, запел неизменно вежливый Джеррак с противоположной стороны стола. Тихрис бросил на него презрительный взгляд и отвернулся.

— Прежде всего, нам стоит разделить вопрос возвращения Десяти Тысяч и вопрос мира с карнисийцами. Закончим сначала с первым. Все согласны принять своих людей в секторах и восстановить их статусы?

— Я бы проверил всех еще раз. Но в целом да, я согласен, — Тихрис ответил так, будто вопрос был задан конкретно ему.

— Кто-нибудь еще хочет высказаться?

— Пусть возвращаются, — сухо ответил Отран.

Остальные герцоги также согласились, заявив об этом кивком, поднятой рукой или молчанием.

— В таком случае я передам Гирианне, что можно отправлять людей. Сейчас они в ее секторе.

— Где, кстати говоря, она сама? — ухмыльнулась Шилла Мекресн. — Мне бы очень хотелось лично обсудить с ней ситуацию.

Рендо не нравилось, что на заседаниях Младшего Совета почти никогда не присутствовали все Четырнадцать. Имлер не посещал столицу с тех самых пор, как Рендо стал Первым Председателем. Его сын, Ириван, правящий Девятым Сектором, намеренно игнорировал все приглашения. Отсутствие Гирианны не создавало проблем, но от дополнительного союзника Рендо не привык отказываться.

— Гирианна отправилась в родной сектор по моей просьбе, чтобы проконтролировать завершение переброски капсул с Искры, — ответил Рендо. — На планете их не осталось, но некоторые капсулы еще в пути.

— Операция на Искре прошла без осложнений, согласна, — одобрительно кивнула Шилла. — Но напомню, что любое проникновение на Границу чревато. Ты знаешь, Рендо, и не хуже меня, что подобные вопросы мы должны решать вместе, так как в случае нападения все окажемся под ударом. Ты же взял все на себя. Мне это не нравится.

— Я сожалею, Шилла. Согласен с тобой полностью, у меня не было права принимать такое важное решение в одиночку, да еще и втягивать Гирианну. Но на созыв Младшего Совета и расшаркивания не было времени. Убежден, что все мы выиграем от возвращения людей с той стороны Границы. Сообщите своим секторам. Порадуйте подданных и граждан.

— Звучит неплохо, — пожал плечами Хидей и положил ладони на стол. Огромный живот не позволял ему дотянуться до стола локтями.

Как и Хидей, казалось, Шилла приняла ответ Первого Председателя. «Ложь, сплетенная из правды, лучше самой правды», — подумал он. Оглядев присутствующих и не увидев возражений, Рендо посчитал вопрос с Десятью Тысячами решенным окончательно.

Оставался еще один вопрос, гораздо сложнее.

— Теперь касательно карнисийцев, — осторожно начал Рендо. — Да, нам предложили заключить мир. Способ весьма экстравагантный, если не сказать странный. Кто мешал им просто связаться с нами и вступить в прямые переговоры? Я не знаю. Возможно, нас дурят. Я созвал вас, чтобы прийти к решению. Мое мнение таково: карнисийцы преподнесли подарок, вернув пленных. Жест доброй воли. Они хотят что-то сказать, и, я думаю, их стоит выслушать. Но это мои пожелания. Я не обладаю полнотой власти, как уже заметила Шилла, не могу решить за вас. Как и любой другой Первый Председатель, я выбран вами и представляю наши общие интересы. Поэтому я спрашиваю. Стоит ли нам вступать с карнисийцами в дипломатические отношения? Мне хочется, чтобы решение было принято единогласно и мы говорили как единое государство, а не как сборище несговорчивых племен. Так пойти ли нам на этот шаг?

Рендо задал главный вопрос дня и проследил за реакцией каждого. «Сама мысль дружбы с карнисийцами может показаться абсурдом. Да я и сам так считал с месяц назад. Как мне убедить их, если я не знаю, как убедить себя?» — подумал он. Нельзя было допустить, чтобы герцоги видели его неуверенность. Джеррак задумчиво глядел в бумаги, погруженный в себя. Павенса, которую за глаза все называли «еще-живая-герцогиня», стучала желтыми ногтями по столу. Рендо понятия не имел, что на уме у женщины, заставшей ребенком еще его давно почившую мать. Закутанная в синий шарф Олиасса источала столько холода, сколько сам Рендо не ощущал за всю жизнь.

— Нет, — ее голос скрежетнул металлом по стеклу. — Я против.

Ожидая не то поддержки, не то возражений, Олиасса ранила каждого, кого коснулся ее взгляд. Своими соображениями решил поделиться Хидей:

— Я подумал, может, мы проигнорируем? Друзья, ну к чему нам это? Вернули людей, на том спасибо. Стоит ли нам гадать, что они хотели сказать?

— Обмен пленными, Хидей, — пояснил Отран. — В любой культуре обмен пленными — знак того, что враждующие державы могут вести диалог. Первый шаг к миру. Договорившись, мы сможем отвести значительную часть сил от Границы и сосредоточиться на Руинных Государствах.

Только такой человек, как Отран, мог увидеть в мирном договоре возможность начать войну на другом фронте. Но потомственный военный знал, о чем говорил, к тому же имел определенный авторитет среди Четырнадцати. К нему могли прислушаться, и его голос Рендо не хотел упускать.

— Может, обсудим перспективы, — Шилла, как и всегда, говорила уверенно и выразительно, расставляя акценты в нужных местах. — Стоит начать с того, что мы получим в итоге. Рендо, не обижайся, но ты ставишь вопрос ребром, когда его следует рассмотреть, погладить и пощупать, прежде чем отвечать.

— Вопрос — не баба, его щупать необязательно, — поделился скабрезностью Вирджек Онтигуас. — По существу, Председатель, что мы имеем? Карнисийцы все время только и делали, что срали нам под дверь! Теперь у них новые фокусы, ну и что с того? Они тянут к нам свою скользкую ручонку? Это не к добру.

— Предлагаю отрубить эту руку, — поддержал Тихрис, приглаживая густые рыжие волосы. На всех заседаниях Вирджек и Тихрис сидели рядом и, как правило, вторили друг другу.

Вирджек не унимался:

— Мы на это купимся, Председатель? На такой-то дешевый трюк? Я не говно всю жизнь жрал, чтобы в это поверить.

— Правильно ли мы поступим, отрубая руку тому, кто предложил мир? — Шилла задумчиво водила пальцем по поверхности стола, вырисовывая что-то понятное только ей одной.

— Правильно ли мы поступим, если заключим мир с теми, с кем воевали четыре раза? — перефразировал Шиллу Отран и, зазвенев медалями, повернулся к ней. — Мы знаем, на что они способны. Ты можешь выставить против них достойные силы, если дойдет до войны? А кто из нас может? Никто, — Отран как будто изменил свою позицию, но все же объяснился. — Я не против переговоров, но, если беседа пойдет не по плану, тогда мы поймем, что воевать нам нечем. Слишком много потеряно на Четвертой Войне.

— Каких-то тридцать лет назад наши семьи воевали друг с другом, — заметила Шилла, случайно или намеренно разбередив старые раны, — но мы нашли в себе силы договориться. Может, и карнисийцы спустя годы пришли к тому же.

Конфликт, чуть не разваливший страну, Рендо помнил лучше многих. Топливные Бунты стали серьезным испытанием для него, тогда еще новоиспеченного герцога. В Младшем Совете еще остались те немногие, кто видел войну своими глазами и уже тогда возглавлял сектор. Сам Рендо, Павенса, Джеррак, Шилла и Имлер помнили те события по-разному, потому что пытались друг друга убить.

— Не смеши мои усы, Шилла! — засмеялся Вирджек. — Подскажи-ка, чем прославились войска твоей семьи? Ты пряталась в своем секторе, поджав хвост и подкрашивая реснички.

Тихрис оказался единственным, кто усмехнулся над издевкой.

— Перестань! — осек Вирджека Рендо. — Я созвал вас не для ругани. Здесь нужны усилия всех без исключения.

Шилла снисходительно посмотрела на Вирджека:

— Совпадение ли, но я не помню подвигов, совершенных во имя семьи Онтигуас. Ваш флот разгромили, а тебе сколько было, лет двенадцать? Извини, я ошиблась. Наверно, тебе было пятнадцать.

— Ха-ха! — кривляясь, изобразил смех Вирджек и взглянул на Рендо. — Чтобы не казаться совсем уж сволочью, скажу вот что. Единственное, что я готов обсуждать с карнисийцами, это вопрос возвращения других пленных. Они вернули десять тысяч, и кто знает, скольких еще держат в лагерях или что там у них? Идея с обменом пленными, — Вирджек кивнул в сторону Отрана, — мне нравится, хоть нам и не на кого менять своих. Пусть вернут наших и уматывают. И да, выскажу очевидную мысль, что воевать ради спасения пленных — все равно, что ссать против ветра. Нужно решить все дипломатией и не идти в дебри. Пленные на первом месте.

— Не согласен с позицией многоуважаемых лордов Вантойса, Дианида и Онтигуаса, — поднял тяжелые глаза Джеррак и вновь поправил очки. — Когда еще нам выпадет такой шанс? Друзья мои, вы видите в карнисийцах врагов, но, заклинаю, подумайте! Чему мы можем научиться в союзе с ними? Не благодаря ли кооперации развивается любое общество? Умно ли отказываться от сотрудничества с такой продвинутой цивилизацией?

Джеррак повертел головой в поисках поддержки, но нашел ее лишь у нескольких.

— Стазис… х-х-хроноконтроль… К-карнисийцы и правда могут т-такое? — отозвался Стерран, голоса которого Рендо сегодня еще не слышал.

— С добрым утром! — пошутил Вирджек, разглаживая пышные усы. Стерран, похоже, не понял юмора.

— Мы д-должны сделать все, чтобы за-заполучить технологию с-стазиса! Если она так хороша, как указывает в отчете Научное С-с-сообщество, то отказ от мира будет н-н-непростительной ошибкой!

Стерран Кавакар предпочитал сидеть поодаль от всех, что характеризовало его как нельзя лучше. Человек невнятный, с комком сальных волос на голове — его не интересовало ничего, кроме науки. Стерран готов был всю жизнь провести в лабораториях и библиотеках, не спать ночами и заниматься только понятными ему делами, смотря на все прочее свысока. Перечитав, кажется, все на свете книги, он так и не научился понимать ни разумных, ни окружающий его мир, когда в его присутствии упоминали богов, Стерран приходил в бешенство. «Он уже сказал больше слов, чем на любом другом заседании», — отметил Рендо.

— Я отправлю тебе подробные отчеты, Стерран.

— Это безграничные в-в-возможности!

Стерран не был тем, на кого Первый Председатель мог рассчитывать. Но любая поддержка пришлась бы кстати, пусть и исходит она от чокнутого, раздражающего всех идиота.

Поймав тишину, высказался Зельдер:

— Позвольте, я возьму слово, господа, — он, до этого только слушавший, привлек к себе внимание, звонко ударив ручкой о край стола. — Нам следует согласиться. Но перед тем, как что-то делать, нужно подготовиться, проработать план на любое развитие событий. Отказавшись, мы ничего не добьемся, но если пойдем на риск, то можем выиграть гораздо больше, чем представляем. Нам известно, что они постигли хроноконтроль, значит, они действительно серьезно опережают нас в развитии. Уверен, в том крейсере, если покопаться, найдется много полезного. Мы сможем изучить их технологии и выработать способы защиты. Процесс небыстрый, но, как мне кажется, способный себя окупить. Знание о том, что у соперника есть преимущество, — само по себе преимущество.

Зельдер говорил убедительно. Как показалось Рендо, молодой герцог вывел обсуждение в правильное русло и все, что требовалось, — это как можно скорее оседлать волну.

— Мы сами решим, какие двери открыть перед карнисийцами, — Рендо дополнил Зельдера, поблагодарив того взглядом. — Полагаю, мы можем предложить то, что они оценят. Это будет взаимовыгодное сотрудничество. Вернем остальных пленных в Секторат, если такие найдутся. И, безусловно, нужно соблюдать осторожность. Я уверен, что нам под силу проконтролировать ситуацию и не довести ее до крайностей.

Шилла поднялась над всеми.

— Мы можем обсуждать тему мира с карнисийцами очень долго. Бесконечно, если придется. Но порой и рисковать нужно. Я поддерживаю мнение Зельдера, — Шилла одарила парня улыбкой, отчего он, как показалось Рендо, смутился. — Раз нужен мой голос, то я говорю «да». Но необходимо обдумать наш с ними диалог. Простым он не будет.

Джеррак встал следом и, сложив руки перед собой, сказал:

— Ты можешь рассчитывать на мою поддержку в этом начинании, друг мой. Я готов открыть границы своих владений для наших будущих союзников!

Вирджек, подняв брови, добавил:

— Мое мнение ты знаешь, Председатель. Пафосные речи я говорить не умею.

— Зато я умею, — Тихрис скривился, вставая. — И говорю «нет». Таким жестом мы только оскорбим память предков, что воевали с мерзкими карнисийцами и отдали жизнь на тех войнах! — он вложил руки в карманы брюк. — Не такой развязки заслужили погибшие. Если мы что-то и должны сделать, то отомстить! Не сегодня, так завтра.

Тихрис развернулся и вышел из зала. За ним последовал Вирджек, манерно поклонившись Первому Председателю и прочим герцогам. Рендо косым взглядом проводил обоих. Отран поднялся тяжело, словно медали весили больше, чем он сам.

— Мое слово таково: нет. В будущем, будь мы сильнее, я бы сказал иначе, но на сегодняшний день — нет.

Положение Рендо становилось шатким. Нужно было принимать решение, срочно. «С упрямцем Тихрисом можно работать через Вирджека, но Отран мне нужен», — быстро рассудил про себя Первый Председатель.

Поправив мундир, Отран собрался уходить, но Рендо догнал его вопросом:

— Ты хочешь жить в страхе?

Герцог развернулся, его лицо исказилось. Такие люди, как Отран Дианид, подобные вопросы могли воспринимать только как оскорбление:

— Да, Отран, в страхе! Тебе не послышалось, — продолжил Рендо. — Твой сектор дальше любого другого от Границы, но ты боишься. Мы слабы — ты прав.

— Не забывайся, Рендо! Мы слабы, потому что ввязались в войну, которую продал нам ты! Пять лет назад мы повелись на красивые слова, но в этот раз красивых слов недостаточно.

— Именно! — Рендо понизил голос. — Я совершил ошибку. Рискнул, а заплатили за нее ваши подданные и граждане. Но сегодня я предлагаю вам новое начало. Не буду скрывать, я хочу искупить вину, ведь я понимаю, что виноват. Послушайте себя, разве я один выиграю, если все получится? Мы не понимаем карнисийцев, поэтому и боимся. Хватит, хватит бояться! Они сами предлагают нам выход! Неужели мы должны и дальше быть заложниками собственных страхов?

Хидей, кряхтя и сводя скулы под жирными щеками, приподнялся, едва не положив брюхо на стол.

— Меня ты убедил, Рендо. Я отдаю тебе свой голос. Попробуем жить в мире, если получится.

— Это безумие, — Отран смерил Рендо презрительным взглядом. — Ты преследуешь свои цели, и наш общий долг — не позволить тебе их достичь.

Громко хлопнув дверью, Отран стал следующим, кто покинул заседание. Прекрасная Найта, молчавшая большую часть времени, ушла за ним. У двери, едва ее приоткрыв, она обернулась.

— Вам должно быть стыдно! Обсуждаете всякую ерунду, а следовало бы вспомнить о людях! Как подло! Лорд Вирджек единственный, кто подумал не только о себе и о политике! Единственный! — она перевела все еще влажные глаза на Рендо. — Уважаемый лорд Рендо, я буду готова обсуждать переговоры с карнисийцами, когда приму людей моего сектора, и ни секундой раньше!

Дверь в очередной раз захлопнулась. «По крайней мере, это не отказ», — успокоил себя Рендо. Невольно позволив огорчению завладеть голосом, он спросил у тех, кто остался:

— Еще кто-нибудь выскажется?

Зельдер, лениво пожевывая губы, крутил ручку в руках. Павенса загадочно улыбалась. Олиасса вышла молча, оставив за собой легкий бриз гнева. Шилла снова поднялась:

— Я озвучу общее мнение, если скажу, что Младший Совет пока не готов дать однозначный ответ. Нужно больше времени.

— Тогда оставайтесь на Факсонии, — предложил Рендо. — Поговорите с вашими советниками и известите меня о решении. От самых могущественных людей галактики я ожидал большего.

Первый Председатель почувствовал ломоту в костях и усталость в мышцах. «На сегодня достаточно слов, что войдут в историю. Уходя, он слышал как за спиной раздались герцогские голоса, вновь принявшиеся что-то обсуждать, но они были ему уже неинтересны.

* * *

Влажный воздух коснулся лица. Мимо Рендо пролетела черная, с красными пятнами бабочка. Между высокими вечнозелеными дайдерами смотрела в ночное небо Павенса Илисар.

— Мне сказали, что вы не ушли, — подошел к ней Рендо.

Сгорбленная, объятая зеленым балахоном фигура герцогини повернулась. Из-под капюшона струились вниз белоснежные волосы, лицо потерялось в морщинах десятки лет назад и теперь лениво свисало на черепе.

— Глаза тебе не изменяют. Мне-то уже давно изменили, кхе-кхе, — герцогиня хрипло рассмеялась. — Нечасто прилетаю в Мерабель. Люблю это место.

— Вы промолчали все заседание. Я не верю, что вам нечего сказать.

— Если бы захотела, то сказала, — Павенса прикоснулась к коре дерева и поводила по ней загнувшимися ногтями, будто царапая. — Я всегда говорю, когда считаю, что буду услышанной.

— Я бы прислушался к вам, Павенса. Вы знаете, как я к вам отношусь, вы для меня…

— Убери ночь, — оборвала его герцогиня. — Хочу, чтобы был день.

Плетеная Комната позволяла управлять самим пространством и создавала из него то, что желает увидеть каждый в нее зашедший. Рендо хлопнул в ладоши, и перед ним появилась голографическая полупрозрачная панель, похожая на вмерзшее в лед стекло. Выбрав нужную опцию, он заставил солнце взойти, а звезды уйти за горизонт.

— Все думают, что день несет с собой только тепло и солнце. Но часто день хуже ночи.

Павенса была не только старейшим членом Младшего Совета и лично знала тех, о ком Рендо читал только в учебниках истории. Она обладала колоссальным опытом и многое повидала за свою долгую жизнь, а из любого испытания выходила победителем. Когда герцогиня говорила, Рендо слушал.

— Если я вас правильно понял, вы сравниваете рассвет и закат с нашей ситуацией по переговорам, — обдумав сказанное, ответил он. — Но это неправильное сравнение. День и ночь сменяют друг друга, что бы ни произошло. От нашего решения это не зависит.

— Своим решением ты поменял ночь на день.

— Это симуляция, Павенса. Голограмма и только.

Герцогиня сжала в костлявой руке кусок коры, растерев его в пыль. Но когда кулак разжался, в нем не оказалось ни коры, ни пыли.

— Иллюзия.

— Значит, вы против мира с карнисийцами? — Рендо предпочитал простой ответ на простой вопрос. — Что вы думаете о собрании в целом?

— Думаю, что Вирджеку нужно сломать нос. Грубиян. А Отрану поменять одеколон. От его брата лучше пахло. Запах пота вышел из моды еще до моего рождения, — Павенса повернулась и приложила высохшую ладонь к его груди. — Почему ты решил, что я против?

— Вот я и пытаюсь добиться от вас однозначного ответа, но что-то у меня не выходит, — улыбнулся Рендо. — Вы мне не поможете?

— Я знаю тебя всю твою жизнь, мальчик мой. В отличие от этих дурней, Отрана и Имлера, тебе претит оружие. Ты оттачивал другие навыки. Они воевали флотилиями и армиями, а ты словом. Ты добился в этом искусстве успехов. Но сегодня я увидела, что тобой позабыто главное свойство слова.

— Напомните мне, — задумался Рендо.

— Слово живет вне времени. Слово влияет на разум, а прошлое, настоящее и будущее рождаются в разумах тех, кто создает время. Ты можешь проиграть сражение, но если сможешь встать, то найдешь в себе силы и на то, чтобы убедить врага в своей победе. Победишь там, где ты проиграл. Неважно, когда сражение. Важно, что и как ты про него скажешь.

— Вы имеете в виду…

— Хочешь править? Правь. Не спрашивай разрешения. — перебила его Павенса. — Герцоги отдадут тебе свою власть добровольно, если ты подберешь нужные слова. Но когда ты их скажешь — не имеет значения.

— Но Секторат не монархия, Павенса. Четвертый Сектор, ваши владения — да, но здесь герцоги правят вместе. Я не могу…

— Не можешь, — согласилась она, снова перебив Рендо. — Но мы знаем, как будет. Я ничего сегодня не сказала, потому что не видела смысла что-то говорить. Ты уже все решил.

Вокруг них трещали птицы, резвились в траве зверушки. Воля Рендо была тем единственным, что позволяло им существовать, что дарило им жизнь и что ими управляло. В мгновение Рендо мог заставить все исчезнуть или, наоборот, создать что-то новое.

В голове вихрем закружились мысли. Павенса улыбнулась, обнажив беззубый рот.

— Сделай дождь. И пустыню.

— Дождь в пустыне?

— Делай.

Исчезли многовековые деревья, держащие небо, исчезли животные и птицы. Рендо и Павенса оказались на вершине дюны в окружении бескрайних песков. Над их головами сгустились тучи, изрыгающие молнии и плачущие ливнем. Песок стал грязью, в которой Павенса и Рендо начали утопать.

— Почему именно дождь и именно в пустыне? — перекричал раскаты грома Рендо.

— Ты делаешь что хочешь на посту Первого Председателя, убеждая всех в своей правоте словами и разумом. Дай и мне делать что хочу. Хотя бы здесь.

* * *

На мосту между двумя башнями Дворца Сотен ветер казался диким, вездесущим. Оседлавший его мороз забирался под кожу и холодил душу. Завернувшись в огромный шарф, Олиасса пыталась продеть верхнюю пуговицу в петлю, но та не поддавалась.

— Вам помочь, миледи?

— Сама справлюсь, не маленькая! — огрызнулась Олиасса. Ее темные, всегда казавшиеся чуть прищуренными от сосредоточенности глаза метнули в него толику раздражения.

Дилар, несмотря на возражения и собственный почтенный возраст, быстро обогнул свою воспитанницу, встал перед ней на колено и принялся за злосчастную пуговицу. В этот момент он, как часто бывало, поймал себя на мысли, что видит не столько герцогиню, сколько девочку. Юное лицо с тонкими чертами и разрезом миндалевидных глаз, казалось, было создано для улыбки, но судьба распорядилась иначе и наделила Олиассу трудным характером.

Пуговица быстро сдалась, пусть пальцы Дилара давно потеряли прежнюю ловкость. Олиасса же недовольно смотрела на раскинувшийся в полконтинента Мерабель и бурчала себе под нос.

— Так лучше, — заключил Дилар, стряхнув снег с плеч герцогини.

Поднявшись, он встал так, чтобы заградить Олиассу от сносящего все на своем пути ветра, и молча пригласил ее продолжить прогулку.

— Вы так и не рассказали, как прошла встреча Младшего Совета, — заметил советник.

— Я недовольна.

Для своего первого заседания Олиасса, как считал Дилар, держалась неплохо. «Ей всего-то двадцать лет, меньше года как эта девочка возглавила сектор, — думал Дилар, — и уже входит в круг, что принимает судьбоносные для страны решения». Он хотел было списать негодование Олиассы на первый подобный опыт, но посчитал важным узнать подробности:

— Что случилось, миледи? Расскажите.

Олиасса остановилась, повернулась к Дилару, взглядом заставив его замереть. Порыв ветра разворошил ее прическу, сдул прядь волос на лицо.

— Чего хочет Рендо Ткар? — спросила она. — Ты знаешь его дольше, чем я.

— Вы переоцениваете наши с ним взаимоотношения, миледи, — улыбнулся Дилар. — Нынешний Первый Председатель — человек сложный. Ваш отец не был с ним дружен, но он совершенно точно не причислял его к своим недругам.

— Я не спрашивала, кем его считал мой болван-отец. Я спросила, что ты о нем думаешь.

Заседание прошло хуже, чем Дилар ожидал. За дурным настроением Олиассы, за ее строгостью и требовательностью пряталась обычная девочка, что нуждается во внимании и заботе. Но все же воспитанница показалась Дилару уж слишком взвинченной.

— Простите, миледи, — Дилар опустил глаза, затем тут же поднял голову и приосанился, будто зачитывал доклад. — Я знаю Рендо как человека целеустремленного и амбициозного. Возможно, слишком. Десять лет назад Рендо выдвинул свою кандидатуру на пост Первого Председателя. Пост он получил. Пять лет назад Рендо затеял войну. С ним согласились почти все Четырнадцать, и даже после разгромного поражения Рендо удержался в Центральном Секторе, — свой ответ Дилар посчитал достаточным, но все же подытожил: — Такие, как Рендо, всегда на плаву, миледи. Он хороший друг и опасный соперник.

Олиасса задумалась. Острые редкие снежинки шаркали по все еще детскому лицу. Герцогиня не удостаивала их своим вниманием.

— Свяжись с адмиралом Кольтаном, — сказала она в своем излюбленном приказном тоне. — Передай, что по возвращении я хочу получить исчерпывающий отчет о состоянии моего флота. Пусть наизнанку вывернется, но сделает.

— Миледи, — Олиасса не выносила, когда ее переспрашивают, но Дилару ничего не оставалось, — вы хотите провести внеплановые учения?

— Надеюсь, ими все закончится.

Олиасса пошла вдоль моста к посадочным площадкам. Сказанные ею слова оставили Дилара в замешательстве, чего не выносил уже он сам.

— Что произошло на заседании, миледи? — он догнал Олиассу и преградил ей дорогу. — Мы готовимся к новой войне?

Вернув сорвавшуюся прядь на место, Олиасса ответила:

— Думаю, война сама придет к моему сектору.

— Миледи, Граница проходит далеко от Седьмого Сектора. Маловероятно, что… — оборвав сам себя на полуслове, Дилар подумал о худшем. Замолкнув, он с тревогой спросил: — Вы ожидаете нападения от кого-то из Четырнадцати?

— Я ничего не хочу говорить, — тембр Олиассы был совсем не похож на мягкий, даже пуховый голос Дилара. Каждым словом она резала сталь, — но нам нужны все силы. Сейчас.

* * *

Линия горизонта накренилась. Тихрис, взглянув в окно, удостоверился, что поезд, несущий их с гор, спускается прямиком в долину. Нельдь лениво потянулась к краю рюмки, готовая перелиться за край.

— Гравы барахлят, — произнес Вирджек, наблюдавший за беспокойством напитков на столе. — Если они откажут, то нас как следует взболтает.

Вирджек плеснул содержимое рюмки в рот и со стуком поставил ее перед собой.

— Это чтобы не пролилось, — добавил он и широко улыбнулся.

Тихрис подпер подбородок, помешивая ложкой шипящую киркаву.

— О чем думаешь? — спросил он, глядя на вздымающиеся в чашке пузырьки.

— Нам долго несут ужин.

— Я про заседание.

— Хрен ему на лысую башку! — Вирджек вытер губы и усы салфеткой. — Рендо много хочет, мало получит. Это его стиль — подбивать всех на авантюру, а потом спрятаться в кусты. За такими нужно следить, чтоб не набедокурили.

— Мы не про ребенка говорим, а про Первого Председателя, — напомнил Тихрис. — Его не назвать пешкой.

— Его и королем не назвать! Да какой он король? — воскликнул Вирджек, дернув плечами. — Тих, мы с тобой короли, монархи, если угодно. Да, все мы, герцоги, разные в своих секторах. Кого-то из нас считают богом на земле, а кто-то всего лишь ширма для чужих интриг, но даже у таких из нас есть власть. Все мы, так или иначе, монархи. Отран и Павенса, Зельдер, придурки Стерран и Хидей — они монархи. Сын Рендо тоже монарх, но сам Рендо — нет уж, увольте. Мы его Первым Председателем назначили, чтобы было кому нас обслуживать. И ведь сам напросился! Его дело — быть посредником да приглядывать за нелюдскими государствами, пока мы своими делами заняты. Для этого и существуют Первые! И не ему нами командовать. Один раз он нас обхитрил — больше такого не будет.

— Ты же согласился с его предложением. Скажешь, нет?

Вирджек снова наполнил рюмку, поднес ее к губам. Густые пары устремились прямиком в его ноздри. На лице герцога проступило выражение блаженства.

— Я сказал, что приму участие в возврате пленных, — поправил он, посмаковав аромат. — Ложиться в постель с карнисийскими девками я не собираюсь. Наверняка они страшные.

Очередная рюмка была осушена. Снова стук о стол и довольная улыбка под раскидистыми пышными усами.

— Если у них вообще есть девки, — Вирджек потянулся к тарелке с соленьями. — Рендо, конечно, мужик со своими особенностями, но он не идиот. Наш Председатель умнее, чем кажется, но его иногда заносит на поворотах. Пока Младший Совет не разрешит, он не шелохнется. Ему хватит благоразумия, чтобы самому это понять. А нет, так мы напомним.

— Но Шилла и Джеррак уже согласились.

— Еще Хидей и, похоже, Зельдер. И что? Положим, Гирианна тоже поддакнет. С сынулькой, Ириваном, проблем у него тоже не будет. Но ты правда думаешь, что он уболтает Имлера? Эту старую каргу Павенсу? Девчонку Пиолисоур?

— Олиассу, — поправил Тихрис.

— Да какая разница! — всплеснул руками Вирджек, пережевывая ломтики душистых овощей. — У этой соплячки еще молоко на губах не обсохло, а мнит себя такой серьезной! С ней Рендо придется повозиться, она ж еще ребенок. Имлеру так вовсе не до этого. Там у него дочь объявилась. Да Рендо месяцами будет обивать наши пороги! Вот тогда и начнется конструктивный разговор. Ему придется пойти на уступки. Обсудим раз, два, три и еще столько, сколько нужно, пока не родится план действий и он не устроит весь Младший Совет, а не только Рендо, мать его, Ткара.

Дверь вагона распахнулась. Официанты вынесли подносы, еще один подбежал быстрее остальных и убрал полупустую бутылку киркавы, заменив ее на ливилирийскую воду. Тихрис ощутил запах свежезапеченной шумшаки и стейка из ольховницы. Вирджек жадно рассматривал все принесенные блюда. Разбрасываясь оскорблениями, герцог подгонял официантов, пока те расставляли заполненные до краев тарелки и плошки.

Наконец Вирджек принялся за трапезу. В отличие от друга, у самого Тихриса аппетита не было. Взяв промасленную булку, он принялся ее жевать и уставился в окно, где горы превращались в тундру, а солнце клонилось к горизонту.

— Ты готов будешь уступить Рендо? — спросил Тихрис, не поворачиваясь.

— Возможно, — с набитым ртом ответил Вирджек, прожевал и продолжил: — Если услышу весомые аргументы от него или от других, то почему нет? В этом и состоит здравый разговор. Скажу тебе так, Тих, — он запил проглоченное обильным глотком ливилирийской воды. — Там, где карнисийцы, — там смерть. Я бы предпочел вообще с ними не связываться и запечатать навсегда Границу. Нам с ними не по пути, слишком уж разные.

Побегав глазами по пышущим разнообразными вкусами блюдам, Вирджек выбрал стейк, подвинул к себе тарелку и взялся за вилку. Нахмурившись, будто бы поймал за хвост неприятную мысль, он добавил:

— Так вот, если Рендо докажет, что от его затеи не погибнет ни один разумный, то я готов буду сделать шаг вперед. Но вернуть тех, кто еще у карнисийцев, нужно. Я не соглашусь ни на что, пока мы это не сделаем. Тем мы и отличаемся от карнисийцев, Тих. Мы живые и ценим жизнь, карнисийцы — нет.

Вирджек поглощал мясо, раздув ноздри, чуть ли не пыхтя от наслаждения. Стекающий по подбородку жир увлажнял поле жесткой черно-белой щетины. Тихрис размышлял, сжимая в руках хлеб, ощущая, как румяная корочка хрустит под пальцами. Спокойствие Вирджека вызывало в нем противоречивые чувства, а сговорчивость некоторых герцогов, продемонстрированная на заседании, удивляла.

Разделавшись со стейком, Вирджек высосал костный мозг из единственной оставшейся косточки. Его десертом стали сушеные ягоды. Закинув горсть в рот, он по-актерски простонал от наслаждения. но встретившись взглядом с Тихрисом, Вирджек посмурнел. Он положил приборы на стол, хмыкнул и сцепил руки в замок.

— Не нравится мне твой взгляд, дружище, — серьезно сказал Вирджек. — Всегда говорил, что вредно много думать. А ты именно этим и занимаешься.

— Я готов смириться с карнисийцами, если того захочет Младший Совет, — поглаживая себя по подбородку, ответил Тихрис. — Заключим мир — пускай. Меня больше волнует Иерархия. Все должно быть на своих местах, в том числе и Первый Председатель. Рендо не может вести нас, ему это не по зубам. Порядок, Вирдж. Пешка должна быть пешкой, ферзь — ферзем, ладья — ладьей.

— Никогда не любил шахматы.

— Величайшее наследие наших предков.

Тихрис услышал урчание собственного желудка. Взявшись за нож с вилкой, он придвинул поближе тарелку с вырезкой и отрезал от нее кусок. Прожевывая мясо, он сказал:

— И правда, очень вкусно.

* * *

Корвет приближался к доку. До стыковки оставались считанные секунды. Очистные дроны стаей голодных птиц мельтешили вокруг, ожидая отключения ходовых систем.

Ребенком Гирианна любила наблюдать за кораблями. Наслаждалась тем, как они режут вакуум своими причудливыми корпусами, как гиганты из адаптивного металла и нанокерамики оживают на ее глазах, становятся чем-то большим, чем машины. Тогда юная Гирианна удивлялась, как можно подчинить себе такое существо. Обретя сектор и титул герцогини, она поняла — подчинить можно любого. Даже корабли, будь то патрульные корветы или исполинские носители, слушаются тех, кто умеет с ними говорить. Но одного голоса мало. Корабль услышит только того, чьи слова подкреплены вычислениями навигационных компьютеров, множеством интеллектов и прочих вспомогательных подсистем. Герцоги Сектората — те же пилоты, они не разговаривают со своими секторами напрямую, а передают слово через графов, через владетелей и помощников. И если где-то случился сбой, то сектор нуждается в починке.

Что-то похожее на глухой хлопок тряхнуло их. Со смотрового мостика открывался чудесный вид на завершивший стыковку корвет и блуждающие облака дронов, что тут же облепили корпус и принялись чистить его от космического мусора.

— Впечатляет, — прощебетал граф Ломен. — С Искры вернулся последний корабль. Все капсулы вывезены. Леди Элдор, я счастлив сказать, что выполнил данное мне поручение, и считаю, что сделал это с честью и достоинством.

Шиман Ломен, стройный красавец с изящными, в чем-то даже женскими чертами лица, мягким овалом щек и неестественно длинными пальцами, был воплощением идеального мужчины в грезах юных и наивных девушек. Его отличала тонкая длинная коса, которой он гордился и считал чем-то вроде семейной традиции. С него же эта традиция и началась. Шимана называли «лордом-Змеем», но поговаривали, что столь грозное прозвище придумал он сам и нраву графа оно нисколько не соответствовало.

— Осмелюсь спросить, довольна ли леди результатами?

Граф, над губами которого только-только начал пробиваться бледный пушок, вместе с речью разливал патоку настолько приторную, что ее хотелось запить. Флиртуя или неумело выслуживаясь, он игриво заглядывал Гирианне в глаза и сокращал дистанцию.

— Я была заинтересована в успешном завершении, Шиман, — сухим голосом ответила герцогиня. — В целом, да. Я довольна.

— Рад служить, леди Элдор, и рад получить такую высокую оценку от вас. Благодарю.

— Мне нужно пройтись, Шиман. Составьте мне компанию.

— Это достойная награда за проделанный мной труд, миледи! — граф услужливо кивнул, стукнув подбородком в грудь, отчего коса трепыхнулась.

Корветы прибывали к доку в течение суток, и «Яркость» стала последней. Мостик опоясывал вертикально выстроенный док по всей окружности, из любой его точки открывался великолепный, но вместе с тем однообразный космический пейзаж.

Мостик был пуст. Только Шиман и его сюзерен. Гирианна и ее вассал.

Первым нарушил тишину молчаливой прогулки лорд-Змей:

— В учебниках истории сегодняшний день будет описан на последних страницах в главе об «Инциденте с Десятью Тысячами». Я хотел поблагодарить вас, миледи, за то, что позволили быть частью торжества справедливости.

— Мы оба знаем, что за вас поручились наши… «общие друзья», Шиман. Не придуривайтесь.

Ответ Гирианны сорвал с графа его многочисленные, но паршиво скроенные маски.

— Хм, да. Конечно, миледи, — заволновался он. — Прошу прощения.

— Скажите лучше, как так получилось, что капсула с Углианной Растен отправилась на Хтанцхуну? Она должна была прибыть на Агаменор.

— Да, миледи, я слышал о том, что произошло, — на гладком лбу Шимана проступили капельки пота. — Надеюсь, наследница Восьмого Сектора, наших добрых друзей, в порядке. Я поручил своему штабу провести расследование, но уже сейчас очевидно, что все произошедшее — трагическая случайность. Ошибки наслоились друг на друга и сложились в очень неудобную ситуацию, — несколько шагов спустя граф добавил: — Я приношу искренние извинения, леди Элдор, и надеюсь искупить перед вами свою вину.

— Вы рассматривали версию о том, что ошибка устроена намеренно? Единственный, кто выиграл от этой ситуации, — Ивейт Приат. Как думаете, мог бы он повлиять на распределение капсул?

— Совершенно исключено! — отразил словесный удар Шиман. — Мы знали, кто такая Углианна Растен и как важно, чтобы ее здоровью ничего не угрожало. Накладные на перевозку ее капсулы я проверял лично!

— Значит, Ивейту пришлось бы договориться с кем-то на самом верху. Не так ли, Шиман?

Шиман замер. Улыбка трогала губы Гирианны тем чаще, чем более дерганым становился рядом с ней граф. Его дыхание учащалось, а глаза избегали прямого контакта с сюзереном.

— На что вы намекаете, миледи? — предательская дрожь выдала в Шимане страх разоблачения.

— О, как вы нервничаете… — Гирианна подошла к нему, погладила по горящей щеке. — Если хотите вести двойную игру, научитесь держать себя в руках.

— Миледи, я служу только вам! Я никогда не мыслил ни о каком сговоре!

Гирианна была уверена в своих выводах. Видя реакцию Шимана, она лишь сильнее убеждалась в том, что права.

— Что скажут «они», когда узнают, какая вы двуличная мразь? — уколола герцогиня своего вассала. — Между мной, ими и безродным выскочкой Ивейтом вы выбрали последнего. Что он вам пообещал?

— Вы обвиняете меня в предательстве? — ощетинился Шиман, стараясь изобразить гордость и непоколебимость. Гирианна едва сдержала смех. — Я управляю планетой! За мной могущественные разумные и… — лорд-Змей судорожно перебирал слова, в его исполнении не складывающиеся в предложения, — и наши «общие друзья»! Я не какой-нибудь…

Его прервала пощечина. Граф отшатнулся, приклеился к пустой стене, боясь даже посмотреть на Гирианну. Коса вибрировала в такт источаемой им панике.

Гирианна потрясла запястье. «Перестаралась», — подумала она, наблюдая, как Шиман глотает слезы, укрытый тенями мостика. Он был одним из тех несчастных, кто верил, что сила живет не в мышцах, а в титулах и происхождении, в Иерархии и крови. Никакая пощечина не заставила бы Шимана упасть, но пощечина от сюзерена — другое дело. Угол, в который его загнала герцогиня, стремительно сужался.

— Я жду объяснений, — твердо потребовала Гирианна ответа. — Назовите мне причину забыть о вашем поступке.

— Это Приат… — граф выдавил из себя немного оправданий. — Он подставил меня… Я не знал… не знал, что он начнет драку… он сказал, что она в опасности и нужно ее защитить… Я поверил…

— Какая глупость.

— Но миледи!..

— Помолчите! — рявкнула Гирианна. — Не оскорбляйте меня вашей неумелой ложью. Хотите лгать? Лгите, но не попадайтесь. Мы живем в мире лжецов и интриганов. Самые неумелые умирают быстро и бесславно.

Лицо Шимана стало алым. Заметив это, Гирианна сморщилась от отвращения.

— Вы не змей, вы червяк, Шиман, — сказала она. — Вас раздавить жалко. Змеи кусают, а не рыдают. Вы либо преданы мне, либо мертвы. Знаете почему? — она сделала шаг, и чем ближе была, тем ниже сползал граф. Наконец, Гирианна нависла над ним как скала. — Вы и все, что вам принадлежит, — мое.

— Я понял. Я понял… — задыхаясь, произнес Шиман.

— Сомневаюсь, но я дам вам шанс заслужить мое прощение. Оставьте у себя то, что получили от Приата, если он и впрямь что-то вам пообещал. Я даже прикрою вас перед Первым Председателем, если придется. Но перед нашими «общими друзьями» защищать не стану. Сами разбирайтесь. Если Приат снова придет к вам, то я хочу знать первой. Теперь встаньте.

Гирианна протянула Шиману руку. Тот с благоговением принял ее, и сюзерен помог своему вассалу подняться. По щеке графа струились реки из слез, его губы дрожали. Конец косы дергался где-то за поясницей.

— Запомните этот день, Шиман, — сказала Гирианна. — Ваша вторая жизнь начинается сегодня. Не потратьте напрасно.

— Спасибо, — выдохнул граф и рассыпался в благодарностях.

Упав на колени, Шиман еще долго клялся, что такого больше не повторится, клялся, что стал жертвой подковерных интриг.

Для Гирианны все его слова были шумом. Она гладила Шимана по голове, приговаривала, что все будет хорошо. Слезы, увлажняющие подол ее платья, ей нравились.

* * *

На юге Факсонии, ближе к Ледовому морю, раскинулись озера. Когда экзоспутник был объявлен столицей еще молодого Сектората, озера привлекли внимание туристов, от простородцев до герцогов. В рекламных буклетах эти места часто называли Озерным Краем.

Каждый столичный чиновник, желающий быть уважаемым членом Иерархии, имел в Озерном Крае землю. Одни строили особняки, другие усадьбы, кто-то вил там фамильные гнезда. В самом неприметном уголке, до которого никому не было дела, Ивейт построил крохотный домик, скорее напоминающий убежище отшельника, чем владения лорда-директора. Дощатая пристань, заросшая сорняком тропа, бревенчатый дом с покосившейся треугольной крышей — вот и все.

Там и приземлился гравилет. Ивейт вышел наружу и прошелся по скрипящей пристани до озера. С минуту поглядев на водную гладь, изредка расходящуюся кругами, он стянул ботинки вместе с носками, закатал штаны и, сев на краешек, погрузил ступни в озеро. Водоросли ласково щекотали пятки. Мутная от ила вода умиротворяла беспокойную душу, смывала новоприобретенные грехи. Плачущее навзрыд ухо и сломанные в рейнерском городе кости замолкали. Грудь медленно раздулась от воздуха, чистого, наполненного ароматами древесной смолы и прибрежных цветов. Ладонями Ивейт зачерпнул немного воды и плеснул на себя. Капли затекли под рубашку, коснулись плеч и спины, подарив приятную прохладу.

Холод и жар, люди и нелюди, зло и добро — их не существовало. Не было смыслов, страстей и пороков, прошлого и будущего.

Ничего.

Бросив ботинки на пристани, Ивейт прошелся босиком до домика. Дверь натужно простонала ржавыми петлями. Пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, Ивейт вошел внутрь. Который год у входа висели никем не тронутые рыболовные снасти. Шатающийся стол у окна всегда был пуст. Полки, уставленные всяким барахлом, и дровяная печь, которую никогда не топили, покрылись пылью. По полу растянулся ковер. Его густой и мягкий ворс быстро впитал в себя принесенную с озера сырость. Взявшись за угол ковра, Ивейт сдернул его, обнажив напольные доски. Он сосредоточился. Мыслекоманда направилась в ментальный замок под ним. Образ, о котором знал только Ивейт, представленный им, сотканный из его же воспоминаний и дополненный горечью сожалений, заставил доски разойтись, и под ними отворилась дверца люка. Лестница вела вниз.

Непроницаемо темный коридор заканчивался под землей, на этаж ниже дома. Дойдя до конца, Ивейт на ощупь нашел переключатель. Где-то зарычал генератор. Одинокая лампочка представила Ивейту невзрачную комнату. Исписанные дочерна клочки бумаги, смятые фотографии, копии документов с государственными печатями и генетическими подписями, чертежи и карты наполняли ее от края до края, от низа до верха.

На одной из стен висело огромное недописанное полотно. Под ним покрывались коркой высохшие краски, кисти лежали рядом. На полотне была изображена девушка. Стояла она спиной к художнику, но из-за плеча смотрела прямо на него. Хрупкие плечи, с которых свисала белоснежная накидка, и шея с золотым колье. Заплетенные в пышный хвост русые волосы касались ключицы. Лица у девушки не было. На холсте закончены были плечи, часть спины, шея и скулы. Рука художника когда-то начала губы и все, что можно было сказать по ним, — женщина на полотне молчала. В верхней части картины виднелись только контуры и наброски. Ивейт избегал взгляда недописанных глаз.

На подвесной полочке рядом с полотном стояла шкатулка — невзрачная, маленькая, спрятанная за бутылками из-под нельди. Раздвинув бутылки и взяв шкатулку в руки, Ивейт открыл ее. Пусто. Немного подумав, он достал из подкладки пальто куб памяти — тот оригинал, который Шасилла наполнила ментальным материалом из головы Уги. Куб был все еще теплым, почти горячим, и испускал слабое свечение. Ивейт положил его в шкатулку, захлопнул крышку и вернул на прежнее место.

Сбросив кобуру с пистолетом, Ивейт обратился к белой доске почти в половину стены напротив лестницы. С фотографий на него смотрели четырнадцать людей. Свободного места на доске не было — помимо герцогов, ее занимали подписи и заметки, разветвленные схемы и списки. Нитки разноцветной паутиной оплели все, что имело важность, соединяли между собой имена, места и даты. Ивейт поднес маркер к фотографии Имлера Растена и замер. Неуверенно он вывел на ней знак вопроса.

Лорд-директор посмотрел на дату, куда сходились все нити, все стрелки, куда отсылались все заметки. «590 г. от В. О.» — надпись зрела черным в самом центре доски, подчеркнутая и обведенная овалом. Ее дополняли две не менее зловещие надписи — «Краснокаменный мыс» и «Морх Орах».

Следующие несколько часов Ивейт писал новые заметки, чертил схемы и выводил знаки, что-то стирал, что-то добавлял. Снова и снова он просматривал голограммы, воспроизводил сообщения, большую часть из которых знал наизусть.

Он и сам не заметил, как в конце дня, лишь на минутку присев на облезлый диван, провалился в сон.

На девушку с полотна он так ни разу и не посмотрел.

* * *

Миловидная официантка с крючковатым носом выпорхнула из-за барной стойки, подошла к единственному клиенту, что заявился в кафе, стоило его дверям засветиться надписью «открыто».

— Что будете заказывать? — спросила она и, прикрыв рот ладошкой, зевнула.

— Доброго времени, — поздоровался Нимрод. Руки сами собой потянулись к галстуку, чтобы проверить, не выпал ли он из пиджака. — Два кофе, пожалуйста.

Официантка перевела взгляд на пустой диванчик напротив Нимрода. Кафе было заставлено пестрой мебелью и квадратными столиками на двоих. От буйства цвета после темной и по-зимнему сонной улицы слезились глаза.

— Впервые вижу, чтобы так рано назначали свидание, — обронила официантка. Грубить она не хотела, скорее поддерживала разговор.

— Нет-нет, — ответил Нимрод, приправив слова вежливой улыбкой. — Я жду клиента.

Быстро похлопав выразительными глазами, чтобы сбросить сонливость, девушка пожала плечами.

— Кофе будет через минуту. Кухня откроется к семи, поэтому если захотите позавтракать, то придется подождать. Кофе сладкий, подсластителя добавить?

— Нет, обойдемся без него. Спасибо.

Нимрод взглядом проводил официантку до барной стойки, за ней она и скрылась. Кафе вновь опустело. Жизнь только начинала свой путь в очередной день и нехотя выбиралась на столичные улицы. Заваленный сугробами, скрытый от мира под коркой изморози, Мерабель просыпался вместе со своими жителями.

Глянув на часы, Нимрод поправил надоевший галстук. Из портфеля он достал тонкую папку с документами, положил с краю. Следующим на столике появился диктофон — с потертым корпусом, выглядящий как нечто, что пришло из прошлой эпохи, а оказавшись в нынешней, могло войти в коллекцию раритетной техники.

Затертая кнопка щелкнула под пальцем. Нимрод поднес диктофон к губам:

— Дело 158-3-889-АКП. Результаты, — озаглавил он новую запись. — Клиент попросил встретиться рано утром, в кафе. Мне нечего ему сказать, дело безнадежно. Терпеть не могу плохие новости, — подышав в микрофон, он добавил: — Преподнесу информацию как можно деликатнее.

Повторное нажатие завершило запись. Появилась официантка с кофе. Продефилировав до столика, она поставила перед Нимродом две чашки на блюдцах и снова ушла. Одна чашка стояла не совсем ровно, не в центре блюдца — Нимрод это исправил. Ее он оставил себе, вторую подвинул к противоположному концу стола.

Двери кафе открылись, впустив утренний сквозняк. Нимрод обернулся на своего клиента — высокую женщину с черными как мерабельские ночи волосами. На ее глаза была нацеплена зрительная дуга — визор считывал окружающую обстановку и направлял информацию прямо в мозг, минуя глаза. Зрительными дугами пользовались слепые, но только те из них, что не могли ни носить полноценные импланты, ни вырастить в клинике новые глаза. Подобные приспособления не могли полностью заменить зрение — в них можно было читать, без опаски передвигаться по городу, но они почти не передавали цвета, а мелкие детали вовсе игнорировали. Например, лицо человека, пропущенное через такой визор, становилось нагромождением подвижных геометрических фигур с расплывчатыми контурами. Выглядели эти дуги как выгнутые и однотонные пластмассовые полоски, натянутые от уха до уха, и издали были похожи на обычные очки.

Нимрод помахал рукой. Клиентка направилась к нему.

— Вы Аристо? — спросила она твердым голосом.

— Нимрод Аристо к вашим услугам, — он поднялся и вытянул руку, ожидая рукопожатия. — Вы, стало быть, мисс Кангобен?

— Ташия, — поправила она.

Приветственный жест Нимрода Ташия проигнорировала и просто уселась за его столик, даже не сняв пальто. Почувствовав, что встреча началась с неловкости, Нимрод вернулся на место.

Слегка ослабив впившийся в шею галстук, он указал Ташии на чашку, что все еще дышала парком.

— Угощайтесь. Надеюсь, вы пьете кофе.

— Терпеть не могу, — взглянув на столик зрительной дугой, бросила Ташия.

Чтобы сблизиться с клиентом, Нимрод принял быстрое решение:

— Тогда я тоже не буду, — сказал он и отодвинул блюдце с чашкой, поменяв его местами с папкой. — Прежде чем начнем, позвольте спросить, Ташия. Почему вы не согласились встретиться в офисе? И почему так рано?

— Я не хочу появляться там, где меня могут найти.

— Вас ищут? — без интереса спросил Нимрод, пока искал нужный документ.

— Возможно.

Ташия отвечала кратко, будто каждое слово представляло для нее какую-то ценность. Недолго работая над ее делом, Нимрод узнал о Ташии ровно то, что Генералитет указал в личном деле. Еще при знакомстве, что прошло по гологратору, Нимрод списал такое поведение на профессиональную деформацию. Раньше ему не доводилось работать с гвардейцами. Именно так он и представлял выходцев из специализированных военных подразделений Сектората — подозрительные, осторожные, стремящиеся к контролю над обстановкой, готовые среагировать на опасность быстрее, чем остальные ее заметят.

Найдя в папке заключение досудебной экспертизы, Нимрод вытащил нужные бумаги и передал ее Ташии.

— К сожалению, отказ, — пересказал он одним словом содержание кипы документов. — Восстановить вас в звании гвардейца невозможно. Мне жаль. Вас уволили законно, на основании медико-психологического заключения. В решении комиссии указаны все соответствующие статьи, я выписал их отдельно. Вот здесь, да, — Нимрод перегнулся через столик и ткнул в соответствующие пункты. — Оспорить решение можно, но это длительный процесс.

Ташия с минуту изучала документы, листала их, водила пальцами по буквам. Иногда она прикасалась к печатям и строкам, а умная бумага, повинуясь, их увеличивала. Небрежно бросив все на папку, Ташия устремила спрятанный под дугой взор на Нимрода:

— Я говорила, что после увольнения была на задании. Разве это не делает приказ о моем увольнении недействительным?

— Конечно, да. Задание, — для Нимрода эта тема была самой щепетильной, потому он, готовясь к разговору, решил, что постарается не ранить чувств клиента. — Теоретически это можно было бы использовать. Но Ташия, видите ли, задание, о котором вы упомянули в нашем с вами первом разговоре, не представлено ни в одном из доступных реестров. Возможно, Генералитет его засекретил. Это могло произойти. Но представьте, на суде мы будем ссылаться на что-то, чего нет ни на одной бумаге в Секторате. Только слова. Чтобы рассекретить то задание, нужно сделать соответствующий запрос. Накопившаяся практика говорит, что это может занять годы.

— Но я все помню. Отправку, миссию, планету. Доказательства есть.

— Не получится, Ташия. Оцифрованные воспоминания не могут приниматься во внимание суда как доказательства виновности или невиновности подсудимого, как отягчающие или смягчающие обстоятельства при вынесении приговора, — вольно процитировал Нимрод букву закона. — Воспоминание можно подделать, создать новое или изменить старое. Проверить их на подлинность почти невозможно.

Почесав лоб, Ташия занесла руки за уши, поддела ногтями зрительную дугу. Прибор сошел с ее головы и переместился на стол. Зашитые глазницы Ташии все еще заживали, на их месте кусками наслаивалась грубая, будто обветренная покрасневшая кожа.

Нимрод вел размеренную жизнь офисного клерка, а до этого — прилежного студента. По вечерам он погружался в книги и статьи по юриспруденции, днем работал младшим юристом, а ночами безуспешно боролся с бессонницей. Судьба уберегла его от серьезных травм и увечий — он не ломал ни рук, ни ног, не видел смерти даже домашнего питомца, не говоря уже о гибели разумного существа. Зрелище заросших шрамами глазниц Ташии защекотало его изнутри. И она, похоже, уловила его смятение.

— Такое бывает, когда стреляют в стекло скафандра разрывным патроном, — прокомментировала она. Нимрод от стыда готов был провалиться.

— Прошу прощения, — растерялся он, оказавшись перед слепой как на ладони. — Это было непрофессионально. Извините…

— Что вы предлагаете?

Нимрод сделал вдох, собрался с мыслями. Взять себя в руки ему удалось достаточно быстро, к нему снова вернулся голос:

— Буду с вами предельно честен, Ташия. Шансы есть всегда, но в нашем случае это означает многолетнее разбирательство с Генералитетом. Гарантий я, к сожалению, дать не могу, и ни один юрист не даст. Закон беспристрастен, он никому не служит и не угождает, не делает поблажек — даже тем, кто оказался в бедственном положении из-за ошибки. Как четко работающий механизм, он не обходится без поломок, и такие, как я, эти поломки чинят, но не всегда можно говорить о быстром решении, — руководствуясь внезапным порывом, он вдруг нарушил профессиональную этику и сказал: — Я верю вам, Ташия. Возможно, вы действительно были на том задании, но для суда этого недостаточно. Задание на Границе — с точки зрения бюрократии его просто нет, и чтобы доказать обратное, потребуется много времени и много терпения. Начнем работу с завтрашнего дня, если готовы.

Привыкший следить за реакцией клиента по глазам, Нимрод не мог прочесть Ташию. Бывшая гвардеец принимала сказанное с непроницаемым лицом. Сам он надеялся, что его поймут и не станут в чем-либо обвинять. Нимрод сделал все, что было в его силах, но запрос Ташии Кангобен был невыполним.

— Вы не верите мне, — заключила она после недолгих раздумий.

— Ташия, послушайте, неважно, верю я вам или…

— Я была там, на Искре, — упрямо произнесла она. — Статус гвардейца мне нужен. С ним я смогу легче пересекать границу между секторами. Я должна найти их.

Нимрод внимательно посмотрел на Ташию в поисках ответов, но все в ней — в том числе и ее зашитые глазницы — молчало.

— Кого найти? Вы кого-то разыскиваете?

— Вы должны мне помочь.

Ответить Нимроду было нечего. Факты всегда имели отражение в бумагах, а бумаги говорили не в пользу Ташии.

— Если Генералитет наложил секретный гриф на какие-то материалы, то это равносильно тому, что их не существует, — уклончиво ответил Нимрод. — Может, их раскроют через несколько лет или…

— У меня нет столько времени. Зря я к вам обратилась.

Спешно поводив по поверхности стола руками, пытаясь на ощупь найти зрительную дугу, Ташия случайно сбросила ее на пол и, поняв это, громко выругалась. Нимрод нагнулся за дугой, протянул ее владелице. Выдернув визор из его руки, Ташия нацепила его на себя. К бурной реакции своих клиентов Нимрод привык. Положив руки на папку, он ждал, когда все закончится. В отличие от многих, с кем приходилось работать, Ташия не стала проклинать его, не желала ему сгинуть в Пустоте. Но и благодарить за потраченное время не собиралась.

— Пообщайтесь со своими бумажками! — бросила она. — Спросите у них про Крина! Он погиб, потому что был верен себе, но о таком бланк не составят! Про Маршу и Мартага спросите!

Нимрод сам не понял, почему встал и чуть не пошел за Ташией. То ли неизвестные имена привлекли его внимание, то ли ощущение, что бывшая гвардеец в досаде может натворить дел, заставило его подняться. В душе тлел горький осадок. На столе остывали две чашки. Нимрод плюхнулся на диван и выпил содержимое своей. Кофе показался ему прогорклой жижей.

Взяв диктофон, Нимрод сделал новую запись:

— Дело 158-3-889-АКП. Реакция клиента. Ожидаемо негативная. Я не смог корректно и доходчиво донести до нее всю тяжесть запроса, — Нимрод нажал на паузу. Подумав, стоит ли говорить дальше, он продолжил: — Марша и Мартаг. Крин. Клиент произнес эти имена. Кто они? — снова поставив на паузу и снова сняв с нее запись, он добавил: — Неважно.

До начала рабочего дня оставался час. Нимрод заказал завтрак, попросил обновить кофе. Хотелось заесть и запить неудачу, нотами которой будет звучать весь день. К тому моменту, когда заказ принесли, ожили улицы, заведение успело наполниться посетителями. Головизор, проецирующий изображения над барной стойкой, развлекал их, пока работала кухня. Подкрепившись яичницей с нехитрыми приправами и пирожным, Нимрод собрался уходить, но его внимание привлекло утреннее шоу. Вела его бессменная ведущая — прекрасная Виктория Гзани. В таких шоу жителям Центрального Сектора рассказывали о последних новостях Сектората. Виктория и другие ведущие, статусом поменьше, играли роль красивой картинки, что умеют так же красиво говорить. Нимрод без сожаления пропустил бы очередной выпуск, но в этот раз к жителям вышел не кто иной, как Первый Председатель.

Глава Центрального Сектора появлялся в головизоре часто. Нимроду нравилось, как Рендо Ткар ведет себя на публике, как говорит и как строит мысль. Ни разу он не видел его читающим с суфлера. И ни разу Первый Председатель не выходил к разумным просто так.

Нимрод решил задержаться на несколько минут. Виктория, как и всегда, представила Первого Председателя, словесно обласкав его так, как она это умела. Фигура Рендо Ткара сложилась из неосязаемых голографических песчинок, будто сам Рендо, живой, появился прямо в кафе перед Нимродом.

— Доброго времени, граждане Сектората. Приветствую его подданных и дружественные ему государства. Мое сегодняшнее послание предназначается всем, от Границы до Новых Астроторий, от Колец до Мантии. Обращаюсь я ко всем, потому что все мы разные, неповторимые. Но у всех нас есть общий враг. Карнисийцы. Жестокая, кровожадная раса, пошедшая против природы и собственного я. Пошедшая против нас. Больше двух веков доблесть, отвага и патриотизм противостоят мерзости и чуждости! Карнисийцы никогда не выражали желания говорить с нами. Были жестоки к нам. До недавнего времени…

Вокруг Первого Председателя одна за другой появлялись фотографии мужчин и женщин. Все в военной форме.

— Посмотрите на них, — продолжил Первый Председатель, когда лица солдат полностью окружили его. — Три года назад эти люди исчезли. Их забрал тот ужас, что мы называем Четвертой Войной. Их оплакивали семьи и близкие друзья. Но сегодня они отправятся домой! В ходе беспрецедентной операции при помощи всех без исключения секторов поисковая группа нашла на безжизненной планете Искра, что в глубине Границы, людей, плененных карнисийцами. Нашли наших соотечественников! Наших друзей и родных.

Фотографии продолжали сменяться. Счет им пошел на сотни, лица мелькали на миг и тут же исчезали, уступая новым. Нимрод оглянулся по сторонам. Не только он один смотрел обращение.

— Я хотел бы показать вам человека, который возглавил спасательную операцию. Именно его усилиями совершилось то, что я бы назвал настоящим чудом. Да, этот человек сотворил чудо! Подполковник Танимир Филонис! — рядом с Первым Председателем появилась еще одна фотография, крупнее других и не спешившая исчезать. — Подполковник Филонис и все, кто был с ним. Они вернули сыновей и дочерей, отцов и матерей, братьев и сестер! Произошедшее доказывает одно — по ту сторону Границы могут быть и другие рожденные Секторатом! Если Четвертая Война забрала и ваших близких — возможно, они живы. И я намерен вернуть их, используя все доступные мне и Четырнадцати способы!

Первый Председатель замолчал. Посетители кафе застыли в ожидании, слова Рендо Ткара приковали внимание всех, кто его слышал. Никто не смел даже зевнуть, чтобы случайно не нарушить тишину. Наконец, Первый Председатель вновь посмотрел на них глазами человека, источавшего решимость всем своим существом.

— Они предложили мир. Карнисийцы предложили мир! — повторил он громче, чтобы его услышал не только Центральный Сектор, но, может, весь Секторат. — Я устрою это! Мы устроим! Придем к ним на разговор и посмотрим, что они могут предложить! Начнем с наших сограждан. Если их слова нам понравятся и они вернут тех, кого забрали, то у нас получится. А если их дары окажутся недостойными нас, то мы отомстим! Это я вам обещаю, как Рендо Ткар, Первый Председатель Сектората! Спасибо, и да хранят вас ваши Боги.

Затемнение. Тишина, прерываемая только голосом города, осыпаемого снежными хлопьями. За первым столиком сидел пожилой мужчина, перед ним блестела пустая тарелка. Нимрод заметил на его щеке слезу. Мужчина встал и захлопал в ладоши, аплодируя Первому Председателю. Его голограмма уже уступила место другой, где Виктория брала эксклюзивное интервью у Танимира Филониса, с подачи Первого Председателя ставшего, возможно, самой обсуждаемой персоной дня. Компания офисных работников в углу принялась активно обсуждать новость. Остальные посетители оказались более сдержанными и вернулись к своим делам.

Нимрод почувствовал себя болваном. Речь Первого Председателя и то, что он услышал от Ташии, не складывалось воедино, при этом оба рассказывали об экспедиции на Искру, про Границу. Будто бы глава Центрального Сектора и бывшая гвардеец жили в параллельных реальностях, говорили об одном и том же, но разное.

Допив кофе, который показался вкуснее первого, Нимрод собрался и вышел навстречу зиме.

В тот день он не сделал больше ни одной записи.

Часть четвертая. Запах крови

‘લાઇબદડોલનાંબટાકાછે.

«Хищник выследит добычу».

Харокайская поговорка (один из вариантов перевода)

«Здравствуй.

Волнительно записывать тебе это сообщение. Сколько я не видел тебя? Все было так давно. Где ты? Как ты? Знаю только, что ты далеко. В местах, которые я и представить себе не могу. Надеюсь, ты расскажешь мне о них.

Наверно, новости до тебя не доходят. В Секторате назревают изменения. Рендо Ткар объявил, что с карнисийцами будет подписан мирный договор. Да, это правда. Все, что мы сделали с тобой, — не зря. Вот он, итог той жертвы, что мы принесли. Отдав самих себя, мы спасли мириады других. Теперь Секторат живет.

Я состарился. Ты не узнаешь меня, если увидишь, но я узнаю тебя. Перед смертью я бы хотел снова с тобой встретиться. Хочу разделить нашу общую победу. Если я для тебя еще что-то значу… умоляю, поторопись. Я буду ждать.

Сердечно твой… Ты сама знаешь».

Райкан выдохнул. Голос предательски дрожал, вытаскивая на свет все то, что скапливалось внутри десятки лет. Аудиограмма ждала подтверждения, чтобы отправиться адресату, но Райкан медлил. Он занес руку и остановился в последний момент, когда высохшие пальцы почти коснулись голограммы. Его захлестнули воспоминания, казавшиеся порождением чьей-то больной фантазии, идущие вразрез с самой природой вещей.

«Будь что будет».

Статус аудиограммы сменился на «Отправлено». Райкан свернул голографический интерфейс. Перед собой он увидел Ликитту.

— С кем ты говорил?

Вытянувшись на пригорке, она с детским любопытством смотрела на Райкана. Позади нее, как разожженные где-то далеко костры, искрились звезды. Края лазурного платья Ликитты трепыхались, обеспокоенные движениями бедер.

— Неважно, — Райкан оглядел любимую женщину сверху донизу. — Я… я говорил со своим другом.

Ликитта проскользила голыми ступнями по залившейся жизнью траве, спустилась с пригорка и упала в заботливо распахнутые объятия. Скованный ее глазами, где свет играл, будто ожил, Райкан замер.

— Твой друг — женщина? — Ликитта игриво наклонила голову, ее дыхание ошпарило Райкана страстью. — Сам скажешь, кто она, или придется сделать что-нибудь интересное, чтобы ты признался? Я могу приревновать.

— Я никогда о ней не говорил. Та, о ком ты спрашиваешь, больше чем женщина. Больше чем человек.

— Настолько красивая? — с хитрецой улыбнулась Ликитта. — Красивее меня?

Райкан не мог сказать ей всего, что хотел. Некоторые тайны грозили смертью, стоило выпустить их на волю. Хранить их должен только один. Не существовало такой причины, из-за которой Райкан подверг бы Ликитту опасности. За свои годы он и без того видел слишком много такого, что разум отказывался верить, отвергал. Но сейчас, спустя, кажется, целую лишнюю жизнь, Ликитта была той, что помогала забыть, поверить в счастливый исход.

— Когда-то я был одинок, — осторожно, чтобы не напугать, Райкан приоткрыл завесу, что разделяла надвое абсолютно все. — Я не знал, что делать. Был разбит. Отчаяние такое… описать сложно. Но эта женщина дала мне цель. Вывела из западни, куда я сам себя загнал.

— Она много значит для тебя.

— Рядом со мной ты. Это гораздо больше, чем я заслуживаю, — признался Райкан.

Ликитта соблазнительно прикусила верхнюю губу, обхватила запястья его холодными сухими ладонями. Став зрелой женщиной, внутри она по-прежнему оставалась молодой девушкой.

— Я почти не знаю тебя, дорогой. Ничего не говоришь о себе. Скажи, кем ты был? Кем был Райкан Далосса раньше?

— Все, что было, — все в прошлом.

Не в первый раз Ликитта спрашивала, а Райкан не в первый раз отвечал так, чтобы защитить ее.

— Когда-нибудь ты расскажешь, — вздохнула женщина. — Пока будем наслаждаться настоящим.

И припала сахарными губами к нему. Под светом двух лун они упивались прикосновениями и теплом друг друга еще несколько минут, пока Ликитта, взглянув на звезды, не отпрянула от него.

— Пойдем, дорогой, — она потянула Райкана за собой. — Тебя ждут. Они хотят видеть своего нового Бога.

* * *

Секторат предстал перед Рендо на голографической карте во всей своей красе. Величественный, необъятный, давший пристанище тысячам культур и десятку разумных видов, вобравший в себя бесчисленное множество историй о победах и поражениях, о вознесении до небес и падении на дно. Если Секторат был разнообразен настолько, что никто не мог его познать, то карта была по большей части пуста. Между обжитыми звездными системами существовала только тишина длиною в световые годы. Изредка бескрайнее ничто рвали вереницы дальнолетных кораблей, как караваны, путешествующие по пустыне от одного оазиса к другому. Но даже звезд, этих крошечных источников жизни, мерцало на карте столько, что их нельзя было сосчитать.

Заявление о том, что Секторат совсем скоро войдет в новую эпоху, а началом ее станет заключение мира с давним врагом, напугало многих. Секторат всколыхнулся, задрожал в преддверии перемен. Из разных его уголков, от столиц секторов до забытых форпостов, зазвучал ропот недовольных. Из тех же мест доносились и голоса одобрения, вздохи облегчения — расслышать их сложнее, но они были. Рендо схватил страну за руку и повел туда, куда считал нужным, но не все способны были оценить по достоинству облик будущего, что он представлял себе так четко, так ясно.

«Четырнадцать человек не смогли со мной согласиться. Но могут согласиться триллиарды. Я поселил в разумных Сектората идею, позарился на умы, которые герцоги забронировали под себя. Им это не понравилось, но они поймут. Они забудут свою обиду, как только начнут получать выгоду от этого соглашения, — рассуждал Рендо. — Так или иначе, Четырнадцать пойдут за мной».

Прохаживаясь между голографическими полупрозрачными звездами, он наблюдал за положением дел, будто был потусторонним загадочным существом и смотрел на Секторат со стороны, из самых темных глубин космоса. Системы, где видение Рендо вызвало локальные протесты и бунты подсвечивались красным. Все, что ему оставалось делать, — ждать, когда здравый смысл возобладает над страхом. Тогда красные точки исчезнут.

«Разум победит».

В кабинет вошла Рондиния — она давно перестала стучаться. Годы, проведенные в качестве личного секретаря, научили ее отвечать быстро и четко, излагать самую суть. Крупная женщина, ростом немногим ниже самого Рендо, она была весьма прозорлива и точно исполняла все, что говорил ее начальник, будь он герцогом или Первым Председателем.

Ворвавшись в группу невесомых созвездий, Рондиния, не поздоровавшись, не поклонившись, огласила:

— Только что были арестованы лидеры «Средних столпов». Их обвинили в клевете и намеренном распространении ложной информации.

Среди прочих голосов, отозвавшихся на предложение о мире, разнеслись по Секторату и голоса сумасшедших. Послышалось их невнятное, но необычайно громкое бормотание, все они повылазили из своих глубоких нор. Конспирологи, заговорщики и религиозные фанатики наперебой принялись рассуждать о том, что сказал Первый Председатель, и некоторых из них мысль заводила туда, куда нельзя было ступать. «Средние столпы» отличились тем, что объявили Первого Председателя «врагом государства, что завербован карнисийцами и обещал отдать им страну». Стерпеть подобное от тех, кто сидит прямо под носом и мешает рождению лучшего будущего, Рендо не мог. Отданный приказ решил их судьбу в тот же день.

Рондиния продолжила отчет:

— Директорат по-прежнему не объявил о своей официальной позиции. В натигайских СМИ нет ни слова о вашем заявлении. Более того, аналитическая служба выяснила, что они затирают эти сведения из официальных источников.

Натигайское государство всегда держалось особняком, пользуясь при этом наиболее широкими возможностями самоуправления. Если сравнивать Секторат и все известные ему страны с жилым многоквартирным домом, то Директорат представлял собой семью интеллигентов, с верхних этажей поглядывающих на происходящее внизу. Во двор они не выходили, в застольях не участвовали. Натигайцы могли быть полезными партнерами и худшими из возможных союзников, а за свое участие всегда требовали высокую цену. Именно они лучше прочих умели извлечь максимум выгоды из своего подчиненного положения, мастерски балансируя между статусом вассала и незаменимого торгового партнера. Натигайская власть распространялась недалеко, но глубоко.

— Синеголовые выпрашивают себе кусочек пирога, — предположил Рендо. — Пока я не приглашу их за стол, они так и будут делать вид, что ничего не произошло. А когда это случится, тут же начнут восхвалять мое решение и обязательно расскажут, что это они подкинули мне идею о мирном договоре.

— Им запрещено вступать в дипломатические отношения без дозволения Сектората, особенно с карнисийцами, — пожав плечами, прокомментировала секретарь.

— Но говорить-то об этом они могут! — возразил Рендо. — До чего же ушлые ублюдки…

Не успели натигайцы выветриться из головы, как за спиной Рондинии появился Керрик. Он незаметно протиснулся между дверьми в кабинет, мрачно посмотрел сначала на секретаря, затем на Первого Председателя:

— Для вас сообщение от лорда Нираниса.

— Ну, и чего ждешь? Выводи в голограмму.

Керрик, опытнейший гарх-почтовик, молчаливый и угрюмый, больше напоминающий инструмент, чем человека, всегда скрывался в тенях Дворца Сотен. Стоило его позвать, он тут же появлялся поблизости. Каким-то особенным чувством он понимал, где и когда Рендо захочет его видеть. Ничего человеческого Керрик в себе не держал, все испарилось, если когда-то и было. Гарх иногда пугал Рендо своим неестественным выражением лица и тем, как является из ниоткуда, но свою работу он знал.

Услышав приказ, Керрик молча закатил глаза так, что зрачки спрятались подо лбом. Рондиния отошла подальше — в отличие от Рендо, она так и не привыкла к снующему по коридорам как привидение жуткому типу. Треснувшие капилляры белков вырисовывали причудливые узоры, глаза гарха смотрели на Рендо сквозь кровавые тонкие ручейки. Керрик связался с испинтом Дворца Сотен и через него транслировал сообщение. Голограмма свернулась в бесформенный разноцветный сгусток, а затем, развернувшись, превратилась в Зельдера Нираниса — не из плоти и крови, а из света.

— Господин Первый Председатель, приветствую вас. Последние новости стали для меня неожиданностью. Как я и намеревался изначально, вопрос я вынес на обсуждение в парламенте Четырнадцатого Сектора. Мы не дадим свое согласие на участие в переговорах, пока не будет разработан план действий. Жду ответа.

Реакцию Четырнадцатого Сектора, не так давно направившегося по пути демократии, Рендо воспринял как приемлемую. Чего-то такого он от Зельдера и ожидал.

— Пиши ответ, — приказал Первый Председатель.

Глаза Керрика вернулись на место, он встряхнул головой, чуть-чуть помассировал виски. Перенастроившись, гарх вновь отправил зрачки под лоб. Рендо озвучил Четырнадцатому Сектору официальный ответ Центрального:

— Доброго времени, Зельдер. Благодарю за то, что известил об обстановке в своих владениях. Конечно, все будет. Я призвал лучшие умы Центрального Сектора для проработки конкретных действий по достижению мира. Каждый сектор уникален и силен по-своему. Основываясь на этом, Мерабель как столица Сектората предложит свое решение. Все способны сделать свой вклад, — Рендо подошел ближе к проекции собеседника. — Зельдер, если ты по-прежнему открыт для разговора, то я жду тебя на банкете в честь Десяти Тысяч. Герцоги, кто уже согласился, будут там. Мы ратифицируем договор о взаимном сотрудничестве между секторами. Образец договора я вышлю заранее, чтобы ты и твои помощники могли с ним ознакомиться. Возможные поправки обсудим там же, на банкете. Еще раз спасибо за благоразумие. Верю, что вместе мы обязательно все сделаем правильно.

За последние несколько дней Рендо записывал уже шестое подобное сообщение. Каждый герцог хотел услышать что-то особенное, с заботой подобранное лично для него.

Керрик своим видом дал понять, что сообщение отправлено, — он вновь стал, насколько это было возможно, похож на человека и перестал напоминать безжизненную восковую статую, на которой забыли нарисовать зрачки.

— Также вас ожидает лорд Вантойс. Сейчас он в Старом Тронном Зале.

Рондиния обратилась к своему гологратору, просвечивающему сквозь кожу запястья, и добавила:

— Тихрису сегодня не назначено.

— С чего вдруг он разгуливает по моему дворцу?

На свой вопрос Рендо не надеялся получить ответ от гарха или секретаря. Вряд ли они могли что-то знать о намерениях самого одиозного герцога из всех, что Рендо застал.

— Не суть, — буркнул Рендо. — Я поговорю с ним. Мальчишка совсем охамел.

К Старому Тронному Залу вели все коридоры Дворца Сотен. Туда-то Рендо и направился.

Лорд Тихрис Вантойс стоял точно посередине и смотрел, не шевелясь, на Расколотый Трон, вокруг которого когда-то объединилось человечество. Вернувшееся в каменный век из-за своей глупости, но слишком быстро постигшее невероятную силу, человечество откатилось в своем развитии до королей, что являлись безальтернативными монархами, единолично властвующими над звездами. Им на замену пришли герцоги, чья власть была велика, но ограничивалась как внутренними механизмами, так и внешними. Одним из таких механизмов был и Первый Председатель — не монарх, но тот, кто способен указывать остальным, что и когда делать. После переустройства страны и превращения ее в Секторат никому не нужный Трон и стал «Расколотым» — во время бомбежек дворец едва не развалился. Уже который век трещина в стене разделяла врезавшийся в нее трон напополам. На Троне сотни лет никто не сидел, но все еще оставались те, кто был не прочь отринуть текущее положение вещей, вернуться в прошлое и затянуть туда всю страну.

Тихрис не признавал ни власть Первого Председателя, ни интересы других герцогов. Численный перевес был не за ним, поэтому, скрипя зубами, он шел на уступки, но стоило ему почувствовать чужую слабость или свое преимущество, как лорд надевал незримую корону и щеголял с ней до тех пор, пока сам не утомится.

Войдя в Старый Тронный Зал и увидев Тихриса в белом мраморе, посреди нерушимых колонн, Рендо невольно представил его сидящим на том самом троне, плавно переходящем в стену из белого камня. Воображаемый Тихрис был спокоен и казался вполне удовлетворенным. Поначалу. Вальяжно и даже развязно закинув ногу на подлокотник, он раздавал приказы неверным лордам. Тихрис упивался властью как таковой, а не плодами, которые она приносит. Корона съезжала набок при каждом движении головы, отчего он только больше злился и терял опору не только в виде вассалов — даже трон под ним рассыпался.

Тихрис всегда напоминал маленького ребенка, который объявлял своим все, к чему успевал прикоснуться. И если Рендо, едва увидев Тихриса рядом с троном, представил его в образе короля, то сам Тихрис много лет назад в своих мечтаниях должен был присвоить себе весь Дворец Сотен. Он несомненно нарисовал картину своего величия красками гораздо более яркими, чем это сделал Рендо.

— Ты не предупредил о том, что заглянешь. В следующий раз оповести о своем визите заранее.

Тихрис оторвался от любования старыми атрибутами власти и повернулся к идущему Рендо:

— Мне не нравится, когда из меня делают дурака!

Такое бурное начало предполагало долгий разговор. Имевший форму футляра, вытянутую и тонкую, Тихрис не производил впечатление физически крепкого человека. Его узкие плечи дополнялись невзрачной бледно-рыжей порослью вместо бороды и усов. Но Тихрис имел достаточно длинные руки и цепкие пальцы, чтобы намертво схватиться за что-то и не отпускать.

— Нельзя ли поконкретнее? Чем ты недоволен на сей раз?

— Недоволен? — повторил Тихрис. — Я тебе скажу, чем я недоволен! Ты принял решение за всех нас!

— «За нас» или «за тебя»? — поддел его Рендо. — Признайся, тебе не понравилось, что решили именно за тебя. Тебе плевать на остальных. Тебя бы устроило, если бы я пришел лично к тебе и мы бы решили все вдвоем.

— Ты рискуешь. Не только собой, но и всеми нами!

Рендо остановился на расстоянии вытянутой руки перед Тихрисом. В зале были только они двое и Трон, помнящий всех королей давно минувших времен.

— Чем же я рискую?

— Нет и не будет никакого мира, — ответил Тихрис, сверкнув зелеными глазами. — Это все твои фантазии. В Четвертой Войне виноваты мы все. Мы поверили в твои бредни, я сам голосовал за начало войны. Да, ошибся. Сейчас история повторяется. Почему ты считаешь, что не затащишь Секторат туда, откуда он только что выбрался? Почему ты отказываешь герцогам в законном праве принимать участие в судьбе страны?

— Скрывать не буду, я объявил о переговорах с карнисийцами без ведома Совета, — согласился Рендо. — Но я по-прежнему жду одобрения от каждого герцога. Задним числом. Кто согласится участвовать, тот поучаствует, нет — понаблюдает издалека.

— Не тебе менять законы, — процедил Тихрис. — С чего ты взял, что большинство наберется?

Этот человек и в качестве союзника обещал скорее нервотрепку, но как соперник мог стать сущим кошмаром. Рендо не надеялся на то, чего, как он считал, нет, — а именно на благоразумие вспыльчивого упрямого герцога. Но надежды переманить его на свою сторону все же не оставлял.

— Все мы хотим перемен. Все мы жаждем мира. Я уверен, даже такой упрямец как ты, Тихрис, хочет, чтобы бесконечная война прекратилась. Мы все вздохнем с облегчением, когда карнисийцы перестанут угрожать нам каждый день новыми разрушениями и смертями. Подумай о своем секторе. Мы обогатимся, если все получится. Твои астротории — центр торговли Сектората. Представь, что произойдет, если мы наладим обмен с карнисийцами.

На попытку Рендо показать картину будущего в тех тонах, что нравились Тихрису, он только усмехнулся, заложив руки в карманы брюк. Герцог снова с вызовом посмотрел на Первого Председателя:

— Ты разобщаешь нас. Объяви о том, что переговоры откладываются на неопределенный срок. Дай нам все обсудить. Не одному мне не нравится твое самоуправство, — он подошел ближе и угрожающе понизил тон: — Шепот бывает громче крика. А лорды уже начали шептаться.

Рендо не сдержался. Его смех распространился по всему Тронному Залу.

— Ты всегда питал странную любовь к пафосу, Тихрис, — просмеявшись, фыркнул Председатель и положил тяжелую руку на вялое косое плечо герцога. — Не забывай, что говоришь не со своим подчиненным. Поверь, что бы ты там себе не напридумывал, больше всего я не хочу, чтобы мы с тобой стали врагами. Твой сектор нужен не мне, а всем нам. Всему Секторату! Не оставляй нас, прошу. Сам-то ты что предпочтешь? Перспективу могущества или предрассудки?

Правое веко Тихриса дернулось. Ударом он сбросил руку Рендо с плеча.

— Проблема не в будущем, а в тебе! — гневный восклик разнесся по всему залу, окропляя стены злобой. — Я не пойду за тобой, не важно, что ты мне или остальным предложишь! Думаешь, я не понимаю? — он показал в сторону Трона. — Тебе нужно только это! Ты не будешь слушать нас, пока мы тебе это позволяем.

— Кое в чем ты прав, — смерив лорда тяжелым взглядом, произнес Рендо. — Лучше взять всю власть себе, чем слушать таких советчиков, как ты.

Тихрис нервно усмехнулся:

— Посмотрим, как к твоей инициативе отнесется Имлер. Я слышал, что Ивейт и его дочурка отлично провели время вместе. Не знаю, кто уже успел повестись на твои россказни, но с Имлером придется попотеть, да? Особенно если с ним поговорю я.

— Ты переоцениваешь свое влияние на его мнение, — заметил Рендо.

— Ивейт позволил себе слишком широкий замах, — не унимался Тихрис. — Может, мне намекнуть Имлеру и на то, что с твоим сыном пора кончать? Уж слишком поставленный тобой лорд-директор стал неудобен.

Не только Имлер Растен не терпел, когда приплетают родных.

— Продолжишь в том же духе, Тихрис, и будут последствия.

Герцог проигнорировал предупреждение. Наоборот, он сделал шаг вперед, нарочно заходя в клетку. Он шепнул:

— Мы навестим Ивейта, и, если ты не отступишь…

Массивный и крепче сложенный Рендо легко приподнял Тихриса, схватив того за грудки. Опрокинув герцога, он поволок его за собой. Кряхтящий и немощный, явно того не ожидавший, Тихрис только беспомощно барахтал ногами. Протащив через весь зал, Рендо кинул его у подножья Расколотого Трона. Затылок герцога ударился о его основание.

— Слушай и запоминай! — Рендо склонился над Тихрисом, придавив к полу подошвой сапога. — Тронешь Ивейта — и я устрою тебе такие проблемы, по сравнению с которыми все прочее покажется медовой гаванью! Услышал?

Он ненадолго перенес свой вес на ногу, которой держал Тихриса. Ошалелый герцог выпучил глаза и застонал. Рендо добавил:

— Ты труп, если у Ивейта из-за тебя будут неприятности!

Решив, что с герцога хватит, Первый Председатель отступил. Тихрис прерывисто дышал, но поднялся. Шатаясь, он оперся о подлокотник трона, затем поправил пиджак.

— Вот значит как… — только и сказал он. В исполнении Тихриса это могло означать все, что угодно.

— Никогда не угрожай моим близким, — твердо сказал Рендо. — Что до остального, то я по-прежнему даю тебе шанс не стать моим врагом.

Рендо протянул руку. Наперед зная, что гордый рыжеволосый лорд отвергнет предложение, он надеялся скорее на чудо, чем на здравомыслие. Кинув переполненный ненавистью взгляд обиженного мальчишки сначала на Трон, потом на Первого Председателя, Тихрис плюнул в протянутую ему ладонь. В плевок он вложил все свое дутое благородство и напыщенность.

Из Старого Тронного Зала Тихрис Вантойс вышел врагом Рендо.

* * *

В Мерабеле зима длилась большую часть года. Нимрод находил в этом много неудобств. На обратной стороне Факсонии, откуда он и перебрался, снег видели только в голофильмах. Свои первые впечатления о городе Нимрод отлично помнил. Сойдя с транспортного гравилета, он оказался среди необычайно бледных людей и нелюдей. Улицы слепили своей белизной, и это при том, что Мерабель жил в постоянных сумерках. Но самое главное открытие Нимрода — холод. Всепроникающий, оставляющий на городских окнах чудные серебряные росписи и заставляющий все вокруг исходить паром. Никакой романтики в таком климате Нимрод не видел. На морозе его мышцы сводило, а ноги норовили разъехаться в стороны, стоило льду оказаться под ними.

— Ирона! Подождите! — он бежал вниз по лестнице, изо всех сил стараясь не поскользнуться. — Ирона!

Приоткрыв дверь служебного гравилета, Ирона развернулась, расслышав оклики среди шума дороги и гула жителей. Трясущий полами своего пальто Нимрод, добежав, едва не грохнулся перед начальницей из-за очередной предательской наледи у дороги.

— Что случилось, Аристо? — сдержанно спросила она, как только младший юрист оказался у обочины. — Я опаздываю.

Запыхавшись, Нимрод сделал несколько глубоких вдохов, но все, чего он добился, — обжег морозом легкие.

— Ирона, — сказал он на выдохе и увидел, как дыхание растворяется в городской стуже. — Я хотел сказать, что закончил с тем заданием, которое вы дали мне на прошлой неделе. 158-3-889-АКП. Досудебная консультация о неправомерной отставке.

Нимрод протянул начальнице папку с документами, на которой крупными буквами был выведен номер. Ирона в ответ только нахмурилась.

— Сказал? Молодец. Я вернусь и обсудим, если у тебя остались вопросы, — ответила Ирона и потянулась к полуоткрытой двери.

— Я бы хотел обсудить сейчас! — выпалил Нимрод и, обойдя начальницу, заградил собой гравилет. — Пожалуйста. Это срочно.

Грациозная и точная в движениях, Ирона сверилась с расписанием по своему гологратору. Недовольно вытянув тонкие губы в прямую линию, она пригласила Нимрода в салон.

— Поедешь со мной, — сказала она.

Нимрод неуклюже забрался в гравилет. Его рост было не назвать высоким, а комплекцию мощной, но салон показался ему тесным и неудобным. Ирона же влилась в него, будто под нее он и был сконструирован. Управляющий интеллект оторвал транспортное средство от земли, и они понеслись вперед. Ирона, видя, как Нимрод греет руки собственным дыханием, с некоторой снисходительностью включила кондиционер голосовой командой. Стук зубов, привычный для Нимрода, но раздражающий остальных, прекратился.

— Я надеюсь, у тебя действительно что-то важное, — произнесла Ирона, с саркастичной улыбкой наблюдая за подчиненным, — иначе обратно поедешь за свой счет.

Освободив шею от шарфа, Ирона открыла себя для тающих снежинок. Капли талой воды устремились по ее угольной коже наперегонки. Все еще не продышавшийся Нимрод посчитал, что свой шарф снимать еще рано.

— Я считаю, что Первого Председателя обманули. Сознательно или нет — не знаю, но на то указывают факты.

— Интересное начало.

На такую реакцию Нимрод и рассчитывал. Ирона была профессионалом, именно она научила молодого юриста всему, что он знал и умел. И один из таких навыков — умение привлечь внимание броским высказыванием. На суде крайне важно с первых строк приковать к себе взгляды присяжных и судьи, чтобы лучше донести позицию.

— Эта гвардеец, Ташия Кангобен, — начал Нимрод излагать мысль. — Она утверждает, что уже после подписания приказа об отставке ее отправили на миссию. Говорит, что миссия проходила на Границе. Туда никто не летает, это запрещено. Отправлять туда контингент могут только Генералитет и Научное Сообщество. Ну, вы сами знаете. Так вот, вы же видели обращение Первого Председателя?

— А кто его не смотрел? — пожала плечами Ирона. — Такого ажиотажа я давно не наблюдала.

— Помните, что он сказал? Что все прошло отлично, что команда, возглавляемая… — имя вылетело из головы, Нимрод два раза щелкнул одеревеневшими пальцами, чтобы вспомнить, — Танимиром Филонисом, кем бы он ни был, вывезла десять тысяч пленных. Прямым текстом везде говорят, что погибших и раненых нет. Но Ташия упомянула о каком-то Крине, который, с ее слов, там погиб. За то, что «был верен сам себе» — не знаю, что она имела в виду. Еще Ташия сказала о неких Марше и Мартаге. Сначала я подумал, что это тоже гвардейцы, но о них нет упоминаний в открытых базах Генералитета, — Нимрод снова вспомнил гвардейца и ее лицо без глаз. — Мне показалось, Ташия хочет их спасти, уберечь от чего-то. Никто не говорит о них, наоборот, все твердят, что был огромный успех.

— Так ты хочешь сказать, что задание Кангобен — та самая вылазка на Границу?

— Она и планету упомянула — Искра! Еще до выступления Первого, — стукнул Нимрод по папке ладонью. — Не могло быть две независимых вылазки за Границу, еще и в одно время. На одну и ту же планету! Ташия, вероятно, сопровождала команду Филониса. Ее имени тоже нет в списках — предположим, что это из-за путаницы с ее приказом об отставке. Бюрократическая волокита. Но куда делись остальные? Вряд ли Ташия их просто выдумала.

— И кто такие эти Крин, Мартаг и Марша? К чему ты клонишь?

— Вам не кажется странным, что Первый молчит об этом? Если все эти люди были там, то почему их имен нигде нет? Вдруг вылазка на Искру прошла не так уж и гладко, а Первый чего-то не…

Нимрод не успел договорить, как гравилет нырнул в туннель и уши заложило от перепада давления. Спустя мгновение они с Ироной оказались среди роя других гравилетов — служебных и частных, грузовых и легковых. Когда гравитационное поле подхватило их транспорт, Ирона и Нимрод почувствовали легкий толчок. Полет стал более плавным, и казалось, что они снова стояли на земле. Шумоподавление включилось с запозданием, грохот тысяч двигателей, отражающийся от округлых и пестрых от рекламы стен, стал едва различим.

Ирона перехватила папку из рук скрючившегося Нимрода.

— …чего-то не знает, — договорил он.

— Ты в порядке?

— Да, — сдерживая подступающий к горлу комок из всего, что было съедено на завтрак, Нимрод заставил себя выпрямиться. — Не люблю полеты.

Минуту полистав дело, Ирона со скучающим лицом протянула папку обратно.

— А тебе не кажется странным, что генералитетская характеристика Ташии Кангобен выглядит очень подозрительно? «Отсутствие лояльности» — если твоя Ташия не лояльна командованию, ей выгодно заставить кого-то думать, что Генералитет ввел Первого Председателя в заблуждение.

— Ташия не пошла бы за этим ко мне, младшему юристу, — парировал Нимрод. — Есть инструменты лучше, чтобы предать такое огласке.

— Поэтому она и хотела восстановиться в звании. Больше шансов, что поверят действующему гвардейцу, чем гвардейцу в отставке.

— Значит, для Ташии восстановление статуса критически важно, — продолжал давить Нимрод. — Но она, услышав от меня, что запрос неподъемный, встала и ушла. Если бы хотела насолить министерству, то настояла бы на своем. Не думаю, что…

— А ты не думаешь, что это не наше дело? — резко перебила Ирона. На нее это было не похоже. — Я бы даже сказала, не твое дело.

— Простите?

— Может, действительно есть разлад между Генералитетом и Первым Председателем. Я слышала, что так и есть. Якобы он возложил вину на Генералитет за провал наступления в начале Четвертой Войны, с чем те, разумеется, не согласились. Может, все это правда, может, нет. Тебе-то что?

— Ирона, разлад или нет, но чем бы это ни было, пострадали разумные. Один точно погиб, и мы это знаем! На Искре что-то произошло, и это пытаются скрыть. Это может быть важно.

Нимрод чувствовал, что ситуация выходит из-под контроля.

— Я хочу большое дело, — сказал он, решив выложить все карты на стол. — Надоело перекладывать бумажки с полки на полку. Ирона, ну что вы теряете? Дайте мне возможность покопаться в этом. Может, тут действительно скрывается что-то крупное? Заговор против Первого Председателя или Четырнадцати? Если я не прав, то хорошо, нет проблем. Но если все не так, то вот он, мой шанс. Понимаете?

— Шанс на что, скажи-ка мне? — переспросила Ирона. — Ты всего два года работаешь. Не советую тебе лезть в корзину с грязным бельем министерств. Там лучшие юристы Мерабеля задохнутся, а ты и подавно.

Ясно, что Ирона хотела предостеречь. Младший юрист, Нимрод Аристо — не соперник Генералитету, Научному Сообществу или любому другому министерству Сектората. Но Нимрод и не шел в бой — он хотел узнать правду. Если она поспособствует его карьерному росту — тем лучше.

— Мне только нужен официальный запрос от юридической коллегии Факсонии на раскрытие деталей по высадке на Искру, о которой говорил Первый. Начнем с этого, посмотрим, будут ли там имена Крина, Марши и Мартага. Помогите мне протолкнуть этот запрос повыше! Если они будут упомянуты в списках, то возьмем их права под защиту.

— Ты даже не знаешь, существуют ли они.

— Вот и узнаем, — Нимрод достал из кармана бумагу. — Вот, я подготовил обращение для составления запроса.

Ирона взяла документ, тонкими пальцами погладила строки и движущуюся в правом верхнем углу печать.

— По форме все правильно, — резюмировала она. — Молодец.

Похвала начальства оказалась мимолетной. Ирона разорвала бумагу, скомкала клочки и выкинула в контейнер для мусора, стоящий перед сидением.

— Я тебе жизнь спасаю, — сказала она, прежде чем Нимрод успел что-то успел среагировать.

Если бы они передвигались не по тоннелю, то он попросил бы остановиться и вышел там, где придется. Гравилет, будто услышав его мысли, начал перестраиваться в верхний ряд, что означало скорое окончание полета. Ирона продолжала сидеть с закинутыми одна на другую ногами, невозмутимая и, как весь город, холодная. Выбравшись на поверхность, пассажиры встретили цепочку тянущихся к серой дали небоскребов. Жилые дома, разрастающиеся у их подножья, походили на младших братьев, во всем берущих с них пример.

— Ты же знаком с Нартаном Картелло? Тот, который на побегушках у мерабельских медийщиков. Помню, ты говорил об этом.

— Мы с ним вместе учились, — нехотя ответил Нимрод.

— Все речи Первого Председателя пишет если не конкретно он, то те, кого он знает. Спроси у него, на основе какой информации они составляли то обращение.

— Вы серьезно? — Нимрод воспринял бы такое предложение как насмешку, но не было похоже, что Ирона шутила. — Не думаю, что ему можно говорить об этом.

— Пока ты держишься в рамках закона, используй любые инструменты. Я не советую тебе действовать официально, это может быть опасно, но исподтишка — почему нет. Закон не запрещает разговаривать, — загадочно улыбнулась Ирона. — В конце концов, только когда иссякнут пути решения проблемы, станет понятно, что либо проблема нерешаема и с ней нужно смириться, либо это вовсе не проблема.

Остаток пути они пролетели в тишине, прерывающейся звуками стройки, голосами прохожих и рекламными слоганами. Когда Ирона вышла из салона и за ней захлопнулась вертикальная дверь, Нимрод остался один на один с управляющим интеллектом. Тому был назван адрес предыдущего отправления.

Как только гравилет пустился в обратный путь, Нимрод включил свой диктофон:

— Дело 158-3-889-АКП. Ирона не согласилась подписать запрос. Стоило этого ожидать. Но она подсказала другой выход. В него я верю еще меньше, но почему бы не попробовать?

* * *

На Ванадарии, доме семьи Элдор, сталелитейные комплексы и плавильни настолько плотно покрыли холмы и берега грязных рек, что, казалось, рабочие с разных предприятий могли здороваться за руку, высунувшись из окон. Ближе к горизонту, у подножья гор, виднелись карьеры, похожие на безобразные рытвины на коже младенца. В каждом жили огромные горнодобывающие машины, жадно пожирающие породу. Трубы, торчащие из земли как пронзающие плоть копья, возвышались почти до облаков и источали химический смрад. Вдалеке виднелась длинная череда столбов дыма, напоминающих зубы чудовища, смыкающего свою пасть.

Гирианна наблюдала за родными просторами из челнока, что нес ее над южными широтами, где сосредоточилась вся промышленность планеты. Ванадария из детских воспоминаний была совсем другой. «Я помню цветущий сад с плодородной землей и чистым небом», — подумала она. Герцогиня почти слышала, как воздух, кажущийся непроницаемым серым одеялом, царапал челнок. Ее кулаки сжались, но тут же медленно расслабились.

— Миледи, возможно, пожелает знать, что первые из числа Десяти Тысяч начали возвращаться в Одиннадцатый Сектор. В городах устраивают торжества в их честь, — сказала Камилина, считывая сводки с гологратора.

— Отличные новости, — высушенным голосом пробормотала Гирианна, не отрываясь от иллюминатора.

Камилина старалась занимать как можно меньше места, где бы ни оказалась. Сидела она скромно прижав ноги друг к другу и опустив плечи. Достаточно расторопная, но слишком робкая, Камилина была наихудшим собеседником из всех, кого знала Гирианна. Девушка боялась сказать лишнее слово при своей госпоже и помалкивала, пока ее не спросят.

— Первый Председатель устраивает большой банкет на Факсонии в честь спасения Десяти Тысяч. Вам, миледи, отправлено приглашение.

— Вежливо откажись. Я только что оттуда. Что-то еще осталось?

Секретарь опустила голову, поправила очки, зарывшись в планшет.

— Нет, на сегодня все, — пропищала она. — Миледи желает отдать какие-либо приказания?

Гирианна перебрала в голове все свои желания в отношении секретаря. Часть из них подсказывал сопровождавший ее всюду шепот: «прыгай с челнока», «перережь себе глотку» и прочее.

— Нет, — ответила Гирианна. — До посадки осталось совсем немного. Пока мы не приземлились, ты свободна. Я хочу побыть одна.

Камилина сию секунду приступила к исполнению воли госпожи. Разгладив юбку, она прижала планшет к груди, извинилась непонятно за что и вышла. Гирианна снова подумала о том, на кого могла работать Камилина. Младшая дочь пятого в очереди на графство претендента, не нужная даже родным, ничем не примечательная, но оттого и более ценная для тех, кто хотел бы приставить к Гирианне своего человека.

От вида Камилины ее воротило.

— Миледи, — раздался голос диспетчера.

— Ну что еще?! — неожиданно для себя раздраженно выкрикнула герцогиня на весь салон.

— Мы принимаем сигнал на частоте для конфиденциальных переговоров. Подпись мне не знакома.

— Подпись? Какая стоит подпись?

— Лорд Ким, — сказал женский голос из кабины.

По спине Гирианны пробежал табун мурашек.

— Переведи в салон. Шифруй исходящий сигнал.

— Слушаюсь, миледи, — послышался щелчок, свидетельствующий о смене частот.

Гирианна знала, с кем предстоит разговор, знала и то, чьи интересы представляет собеседник. Ближний Круг — единственные, кто мог явиться к ней вот так, без предупреждения. Несмотря на давнее знакомство с ними, герцогиня, как и все остальные, поразительно мало знала об этой организации. Одни говорили, что Ближний Круг торгует информацией, продает чужие секреты тем, кто больше предложит, но оплату принимает только ответными услугами. Другие утверждали, что это спецподразделение натигайской разведки, которое морочит голову герцогам, позволяя натиго влиять на внутреннюю политику исподтишка. А кто-то считал Ближний Круг мифом — удобным оправданием для ошибок неудачливых политиков. Их цели, их мотивы оставались неизвестны даже Гирианне — для нее они были призраками, что приходят, дают указания и без следа исчезают.

Ослушаться их она не могла.

Герцогиня выпила воды, чтобы промочить горло, и постаралась как можно более непринужденнее расположиться на кресле. Там, где недавно была Камилина, возникла фигура натигайца. Его темно-синяя кожа мерцала, выведенный в голограмме, он весь просвечивал. На диване натигаец посидел так, будто и правда был в челноке — вполоборота и закинув правую руку на спинку.

— Мне пришлось потратить два дня, чтобы долететь до Ванадарии. Кавилоты запретили передавать тебе аудиограмму.

Натигайец, скрывающийся под псевдонимом, был хорошо знаком Гирианне. Его легко можно было узнать только по голосу — речь выделялась грубым тембром, что было не свойственно тем, кто с пеленок учил плавную и стремительную натиосу.

— Доброго времени, Усайя. Полет прошел настолько плохо?

— Настолько-настолько, — кивнул он прозрачной головой. — Никто не хочет лететь в столицу твоего сектора.

«Даже я не хочу быть здесь», — подумала Гирианна, взглянув на закрытое черными тучами небо за стеклом иллюминатора.

— Надеюсь, обратный путь тебе понравится больше.

В кивке Гирианны не прослеживалось ни благодарности, ни искренности.

— Кавилоты просили передать поздравления с успешной операцией на Границе. Однако они отмечают, что кое-что пошло не по плану.

— Шиман Ломен?

Натигаец кивнул так же безэмоционально, как и Гирианна несколько секунд назад.

— Он не получил того, что заслуживал, но, уверяю, он будет более покорным впредь. Испуганный вассал лучше мертвого.

— Любой вассал лучше мертвого, — заметил Усайя, погрозил голографическим пальцем и сжал тонкие напомаженные губы. — Проблема в том, что Шиман был завербован нами.

— Я догадалась.

— Кавилоты недовольны, Гирианна. Наказание предателей в Ближнем Круге строго карается. Тебе ли не знать? — эти слова укололи герцогиню сильнее, чем, возможно, полагал Усайя. — Ты всего лишь припугнула парня, но даже на это у тебя не было права. Ближний Круг сам наказывает предателей. Это не подлежит обсуждению.

— Я наказала его как сюзерен. И раз он один из вас…

— Не один из нас, — перебил ее натигаец. В его крупных, почти черных зрачках зажглась искра гнева. — Такое ничтожество никогда бы не попало ни в какой из Кругов, но, будучи кандидатом, он представлял интерес.

— Шиман? Да он рыдал передо мной, стоял на коленях и умолял, чтобы я никому не говорила о том, что он сделал.

Усайя отвернулся и положил ногу на ногу.

— Ты права, — неохотно признал он. — Кавилоты признают ошибку. Никто не знал, что Шиман будет настолько отважным идиотом, чтобы работать одновременно и на нас, и на Приата, и на тебя.

— Если бы твои кавилоты спросили меня, то получили бы исчерпывающие рекомендации в отношении Шимана Ломена.

— Не имеет значения, — лениво протянул натигаец. — Как я уже сказал, кавилоты умеют признавать ошибки и делать выводы. Шиман ненадежен.

— Это поняли до или после того, как Ивейт Приат перекупил его? Кавилоты вообще знали, что там окажется Приат?

— Конечно, — Усайя, казалось, принял сказанное Гирианной за оскорбление. — Но у Ивейта Приата был свой интерес к Искре, чего кавилоты знать не могли. Если бы не Приат, то, может, и Шимана ждала бы другая участь.

— Что Ближний Круг сделает с ним? Стоит ждать скоропостижной кончины молодого графа в самом расцвете сил?

Натигаец брезгливо фыркнул. Независимо от дальнейшей судьбы графа, Гирианна ему не завидовала.

— Это все, что я хотел сказать. Но не все, что хотел сделать.

Усайя нервничал, пусть и старался скрыть свое волнение.

— Пригласи сюда Камилину, — сказал он.

Гирианна все поняла. Управляющему интеллекту челнока она приказала вызвать секретаря. Камилина вошла в салон неуверенной и сжатой. Увидев Усайю, она нисколько не удивилась. Едва заметный кивок натигайца заставил девушку поменяться: она расправила плечи, изменилась в лице. Моментально из неуверенной домашней птички, чье крылышко могло сломаться напополам от легкого ветерка, она стала хищницей с естественным для этого типа людей огнем в глазах.

Необычайная метаморфоза не была обусловлена шантажом или принуждением, как в случае с Гирианной. Казалось, будто режиссер велел актрисе выйти из поднадоевшего ей образа. Даже поза Камилины преобразилась столь естественно, словно она наконец-то смогла стоять так, как ей удобно.

Сняв очки в проходе, Камилина подошла к голограмме Усайи и ледяным взглядом посмотрела на герцогиню. Перестав быть тенью, она сама стала отбрасывать тень, и в первую очередь — на Гирианну.

Натигаец выпрямился, став на две головы выше стоявшей рядом с ним девушки.

— Ты знаешь правила. Ближний Круг принимает удар и возвращает больше. Так вышло, что ты ударила кандидата, значит, нанесла ущерб Ближнему Кругу. Никто без разрешения не смеет прикасаться к тому, что принадлежит нам. Закон есть закон. Я не могу исполнить наказание, поэтому это сделает Камилина. Встань, Гирианна.

Ноги предательски затряслись, но подняли герцогиню. Собрав последние силы, герцогиня выпрямилась, смиренно ожидая расплаты за свой поступок.

Голограмма обратилась к секретарю:

— Камилина, ударь леди Элдор по лицу.

Камилина исполнила приказ столь же незамедлительно, как и несколько минут назад выполнила приказ Гирианны. Удар оказался намного сильнее того, на что была способна хрупкая девушка. Гирианна не удержала равновесия и плюхнулась обратно на кресло. Ее щека горела, а локоны черных волос упали на лицо.

— Это ведь не все. Этого мало. «Ближний Круг принимает удар и возвращает больше», — процитировала натигайца Гирианна. — «Больше», а не «столько же».

— Ты понимаешь, что это не приносит мне удовольствия? — без видимой причины спросил Усайя.

— Какая разница? — злобно прошептала герцогиня, прижимая ладонь к ноющей щеке.

Натигайец снова обратился к секретарю:

— Камилина, возьми со стола нож. Гирианна, выставь правую руку перед собой, ладонью вверх.

Когда девушка вернулась с небольшим серебряным ножом в руках, Гирианна встала перед ней и проекцией натигайца.

— Я не сделаю этого.

Вызов, только что брошенный всему Ближнему Кругу, она бы не осмелилась довести до конца, и сама знала об этом. Об этом знал и шепот — он кричал ей остановиться.

— Ты собственность Ближнего Круга, — с сочувствием произнес Усайя, — как и Шиман. Поэтому сделаешь то, что велят кавилоты.

Камилина крутила нож в руках. Гирианна уняла свой бунт и покорно, сдерживая дрожь, протянула правую руку. Запястье она вывернула ладонью вверх.

— Ты готова? — спросил ее натигаец.

— Сделай это и иди в Пустоту.

— Камилина, только быстро.

Девушка слегка вдавила острие ножа в центр ладони, свободной рукой не давая Гирианне сжать пальцы. Герцогиня почувствовала на коже неумолимое острие и силу, что оно источало. Затем Камилина надавила на рукоять. Лезвие вошло в ладонь по самое основание, выйдя с другой стороны. Обжигающая плоть вспышка боли сопровождалась стыдом — он обжег все остальное, до чего не мог достать ни металл, ни руки шпионки. Кровь окропила пол, Гирианна сжала зубы в попытке сопротивляться хотя бы собственному унижению. Камилина выдернула нож из запястья, и только тогда герцогиня позволила себе едва слышимый, жалкий писк.

— Теперь у Ближнего Круга нет претензий. Наказание исполнено. Мы с тобой свяжемся.

Натигаец растворился в воздухе.

Гирианна уселась в кресло, до боли в костяшках сжимая окровавленный кулак. Кровь затекла в рукав, заставляя ткань липнуть к коже. Камилина достала из кармана рубашки очки, нацепила их на вздернутый нос и сгорбилась. Она снова вернулась в образ, стала Камилиной — неуверенной в себе, забитой девушкой, исполняющей любую волю своей госпожи.

— Миледи, что я могу сделать для вас? — с нескрываемой тревогой спросила она.

— Помоги мне. Я поранилась, когда чистила фрукты.

— Принесу аптечку! Я быстро!

Камилина убежала прочь. Кровь падала на ковер, оставляя на нем аккуратные красные кругляши.

«Меня освободят, только когда крови во мне не останется вовсе», — подумала она. Шепот с ней согласился.

* * *

Для вживления чипа Угу отправили на одну из орбитальных станций Даринатара. Накануне Олиндер получил приказ прибыть туда для встречи с Имлером. Густонаселенная станция являлась частным космопортом для высокопоставленных персон, входящих в высшие эшелоны власти Восьмого Сектора. В голове каждого, от гостей до обслуги, находился защищающий от телепатов чип. Олиндер привык слышать отзвуки мыслей, настроения и переживания тех, кто был рядом. Эти вибрации, продукты чуждых разумов, со временем стали для Олиндера единственным ориентиром, заменили ему настоящие голоса и жесты. Он уже не видел глазами, не слышал ушами. Мир для него был соткан иначе, другими нитями, которые могли видеть только гархи, поэтому обитатели станции казались Олиндеру такими странными, неполноценными, будто от них отсекли кусок и оставили совсем немного. В поисках нужного поворота он ходил мимо бездушных, жутких и пустых внутри кукол, что двигались, смотрели и говорили так искусственно, неестественно — книги с напрочь склеенными страницами. Все, на что приходилось рассчитывать, — обложка.

Поэтому поиск нужного отсека занял у него много времени, ведь, оказавшись в незнакомом месте, Олиндер привык ориентироваться по мыслям тех, кого видел, — всегда кто-нибудь неосознанно давал ему наводку. Но по здешнему персоналу ничего нельзя было считать — мешали чипы. Несколько раз заплутав в одинаковых коридорах, гарх все-таки нашел госпиталь. Имлер Растен наблюдал за ходом операции по вживлению, находясь за огромным, во всю стену, стеклом.

Лорд Растен жестом подозвал Олиндера. Одетый в привычный для себя черный плащ, уставший герцог не отводил взгляда от происходящего в операционной. Там в большом кривом кресле, окруженная десятком хирургов и парой медицинских дронов, лежала Углианна. Ее череп был вскрыт, а мозг обнажен. Из него волнами накатывала бешеная энергетика. Олиндер отдался одной из волн, рассмотрел поближе. Ее уникальный узор поражал своей геометрией, а такого окраса гарх прежде не видел. Сложно было сказать, в какой цвет выкрашен разум Углианны Растен.

«Прекрасно. Прекрасно», — подумал Олиндер в восхищении от увиденного.

Верхняя часть черепа с плавающими в фиолетовом поле волосами неподвижно висела в противоположной стороне операционной. Лицо Уги выглядело вполне умиротворенным, каким Олиндер его редко видел. Реже, чем ему самому того хотелось.

— Чип устанавливают только младенцам, — сказал Имлер, не поворачивая головы. — Вместе с человеком растет и его чип, он увеличивается соразмерно мозгу. Ты знал это? Распространенное заблуждение, что чип полностью неорганический. Но если пациент — взрослый человек, то процедура усложняется. Сильно усложняется. Нужно поставить «выросший» чип в «выросшую» голову. Такие чипы можно найти только нелегально или у донора. Было непросто добыть достойный образец. Очень непросто.

Олиндер с трудом отвел взгляд от располовиненного черепа.

— Сколько еще Углианна будет в таком… состоянии? — поинтересовался он.

— Недолго. Операция заканчивается.

Разложенные на столе блестящие крошечные предметы по очереди попадали к хирургу. Его рукой загадочные приспособления вживлялись в голову Углианны. Некоторые из них соединялись друг с другом, разрастались, становясь единым целым, будто паутина, что оплетала мозг.

Олиндер заметил, что Имлер Растен был сам на себя не похож. Его энергетика обладала той же мощью, что и энергетика дочери, но имела совсем другие пропорции и цвет. Пусть Олиндер не был полноценным телепатом, а всего лишь почтовиком, да и разум его господина защищал нерушимый заслон чипа, но за годы службы он хорошо изучил, как Имлер Растен мыслит, к чему склонен, а к чему нет. Герцог находился на перепутье. На каком именно, Олиндер затруднялся ответить.

Имлер Растен задумчиво погладил косматую бороду.

— Думаю, ты скорбел по ней не меньше моего. Может, больше.

— О чем это вы, господин?

— Я знаю о вас с Угой. Всегда знал.

С последнего поцелуя секторальной наследницы и верного слуги ее отца — гарха без фамилии и прошлого — прошло много лет. Олиндер прекрасно помнил то время, когда они с Угой были вместе, но никогда не подозревал, что Имлер Растен был в курсе их отношений.

Олиндеру всегда казалось, что если его господин узнает об их с Угой связи, то тут же вышвырнет гарха туда, где его и подобрали давным-давно.

— Господин… — выдавил из себя Олиндер, полагая, что это будут его последние слова.

— Не смей извиняться! — отрезал герцог. — Ваши подростковые увлечения не должны восприниматься никем из вас всерьез. Этот роман в прошлом. Далеко в прошлом.

Наступившее молчание прерывали только редкие переговоры врачей и лязганье инструментов.

— Господин, если вы все знали…

— Ты не чужой мне человек, Оли, — ответил Имлер Растен, не дождавшись вопроса. Он был очевиден. — Не чужой для Уги, для остальных моих дочерей, для жены. Для всей моей семьи.

— Я понимаю, господин. Спасибо.

— Твоя благодарность — лишнее. Я говорю тебе это на случай, если после всего, что случилось, между вами вновь вспыхнут чувства. Если они когда-то были. Уга вернулась оттуда, откуда не возвращаются. Все мы думали, что ее больше нет. Но то, что было между вами, вернуться не должно. Слышишь, Олиндер? Не должно.

Гарх был намного выше своего господина, но тому как-то удавалось говорить с ним сверху вниз.

— Я доходчиво объяснил?

— Господин, наши отношения с Угой закончены. Вы правильно сказали, это была подростковая привязанность. Мы не дети и все понимаем. Мне не место рядом с такой, как она.

— Когда-то и мы с Вивиен тоже были подростками, — сказал Имлер, улыбка проступила над полуседой бородой. — Наша связь не была запретной, но из-за нее погибло много разумных. Любовь — это огромная ответственность. Ее не должен нести гарх, вы созданы служить. Не любить. А для меньшего не создана она, — Имлер посмотрел на дочь. — Ей уготовано другое.

Олиндер слишком долго жил в страхе, ожидая этого разговора, но когда все случилось, гарху стало легче. Их с Угой прошлое действительно должно было остаться в прошлом, и на то, что у них все получится, он никогда и не надеялся. Гархи рождены служить — в этом его господин был абсолютно прав. И старшая дочь герцога вольна была рассчитывать на большее, чем слуга ее отца.

— Так зачем вы вызвали меня, господин?

— Мне нужна твоя помощь.

— Чем могу служить, милорд? — давно заученную фразу Олиндер выпалил с особым рвением.

— Ты знаешь, что произошло с Угой в Хтанцхуне?

— Ивейт напал на нее и наполнил ее воспоминаниями куб.

— Верно. Я хочу, чтобы Уга выполнила одну мою просьбу. Меня она не послушает. Она всегда все делает наоборот, мне назло. Но это нужно сделать.

В кулаках лорда Растена глухо хрустнули костяшки. За стеклом медицинский дрон подхватил из гравиполя верхнюю часть черепа, аккуратно, словно хрустальную скульптуру, и понес ее к Уге.

Энергетический след Имлера Растена удлинился, его наполнение заклокотало бурно и неистово.

— Скажи, Оли, ты верен мне? Ты сделаешь все, что я прикажу?

Олиндер упал на одно колено.

— Все что угодно, — сказал он, склонив голову к ногам своего господина.

— Тогда слушай…

* * *

После операции, поздно вечером по станционному времени, Олиндер вышел на улицу. Улиц на космических станциях, конечно же, не было, но те, что покрупнее, могли позволить себе выделить пространство под имитацию природы. Местными они и назывались «улицами». В таких миниатюрных парках владетели станций выращивали карликовые деревья, украшали дорожки кустарниками и цветочными клумбами. Часто от космоса такие пространства отделялись куполом из накапливающего солнечный свет стекла под защитой силовых полей. Олиндер заметил, как на фоне могучего Даринатара стекло заходится фиолетовым свечением, отдаленно напоминающим северное сияние, но насладиться зрелищем было некому. Все крепко спали, и только немногочисленный обслуживающий персонал копошился во внутренностях станции. Олиндер не мог чувствовать их разумы, передвигающиеся по венам стального космического монстра. Их импульсы защищали чипы. Поэтому станция казалась абсолютно пустой, необитаемой.

Но один разум Олиндер ощущал особенно четко. Гарх улавливал его тепло, мог бы уверенно сказать, что «знает» это тепло, что нашел бы его обладателя в самом темном уголке галактики по тончайшему колебанию.

Уга любовалась Даринатаром так, будто несколько часов назад ее голова не была разделена надвое. Чем ближе Олиндер к ней подходил, тем слабее становился его шаг.

— Я все еще в состоянии узнать твою шаркающую походку, — не оборачиваясь сказала Уга.

«Ее лицо ничуть не изменилось — подумал гарх, когда она повернулась. — Чистое и усталое». В ярко-зеленых глазах отражался звездный свет, а в руках она держала стакан с символикой станции.

— Будешь стоять или обнимешь меня?

Олиндер подбежал, обвил Угу своими длинными костлявыми руками и прижал к себе, чтобы в этот раз она уж точно никуда не исчезла. Опустив подбородок на ее макушку, он вдохнул узнаваемый запах волос.

— Я сказала «обнимешь», а не «задушишь», — пробормотала она в его грудь. — Давно не виделись.

— Да. Давно.

Даринатар. Уга. Олиндеру показалось, что впервые за последние годы его мир снова цел. Сияющая Уга оглядела его с ног до головы.

— Ты что, стал еще выше?

— Хм… вроде бы нет.

— Тогда я у карнисийцев усохла, — хохотнула Уга. — Ты же вместе с отцом прилетел? Как ты вообще?

Олиндеру нечего было рассказать. Служба ее отцу была рутинна и однообразна, он принимал и передавал сообщения, всегда следовал за своим господином. Гарх много где был, но ничего не видел, общался со многими разумными, но ни с кем не сблизился. Все, что Олиндер видел и слышал, принадлежало Имлеру Растену.

— Понятно, — сочувственно улыбнулась Уга в ответ на молчание. — Мне тоже нечего сказать.

Оба прильнули к перилам, представ перед взором Даринатара. Планета, что Уга должна унаследовать и которая стала для Олиндера домом, также молчала.

— Что это? — спросил Олиндер, взглянув на мерзко пахнущий бульон в кружке, Уги.

— Армейское пойло. По моему спецзаказу в местном баре намешали. Узнала рецепт у одного наемника из Тереика. Это далеко, ты не знаешь. Пить нужно крупными глотками и только когда грустно — что-то связанное с их местными верованиями, точно не помню, — Уга и тряхнула содержимое в стакане. — Так вот, гадость несусветная, но согревает как надо. Покажу пример.

Уга запрокинула кружку и вылила в себя бесцветную жижу. Сморщившись, она проглотила все до остатка.

— Закусить не найдется? — просипела она с перекошенным до неузнаваемости лицом. — Ох, сейчас бы убила за стейк.

— Тебе разрешили пить алкоголь сразу после операции?

— Да плевать…

Поставив кружку на перила, Уга сложила локти перед собой. Характер ее энергетического следа и правда исчерпывающе описывал состояние носителя: опустошение и подавленность. Олиндеру захотелось подбодрить подругу:

— Тебе лучше… с целой головой. Я видел тебя во время операции.

— Комплименты ты все еще не научился делать, да? — съязвила Уга. — Но спасибо. Это первые добрые слова, что я слышу с момента, когда очнулась.

— Каково это? Что ты помнишь?

— Никто ничего не помнит. Наконец-то хоть где-то я поравнялась с остальными. Карнисийцы не делают скидок, пусть в тебе кровь хоть всех Четырнадцати сразу, — энергетика Уги вдруг замерцала сильнее. — Скажи, Оли, ты счастлив?

— Что? — смутился гарх. Он не ожидал услышать такой вопрос.

— Ответь на вопрос, — сказала Уга и повторила: — Ты счастлив?

Никогда прежде Оли не говорил с ней об этом. Задумавшись, он понял, что никто другой за всю жизнь его об этом не спрашивал.

— Я служу твоей семье. Твой лорд-отец мне доверяет. Я важен и нужен.

Уга вздернула светлые брови.

— Это счастье?

— Я на своем месте.

Олиндеру показалось, что он ответил правильно.

— Но ты не выбирал, — заметила Углианна. Пришлось признать, что она права. — Служить моему отцу — не твой выбор, за тебя решили. Я-то решила сама за себя. Пошла в армию, думая, что смогу что-то изменить. Отец всегда твердил мне, что после него я встану во главе сектора. Я смотрела, чем он занимается, и видела одни разговоры. А ничего не менялось! Но я знала другую историю. В Топливных Бунтах Растены развернули флот и закончили войну за год. Страна не развалилась. Так что лучше? — Уга выставила вперед руки, изображая весы. — Десять лет чесать языком и ждать перемен? Или вооружиться и создать эти перемены здесь и сейчас? — ладонь, куда Уга положила второй способ, перевесила другую. — Я не хотела всю жизнь протирать штаны, имитируя деятельность, а хотела действовать. Вот только сейчас мне кажется, что я ошиблась.

— Почему ты так думаешь?

— Я отдала военному делу почти всю жизнь, я ждала эту войну! Молилась, чтобы кто-нибудь напал на Секторат или чтобы мы напали, все равно. Я хотела показать себя! Вот и показала. Знаешь, Оли, если бы я в подробностях рассказала, что там произошло, можно было бы написать учебник о том, как делать не нужно. Я совершила все ошибки, которые можно совершить, — энергетика Уги истончилась, будто от свечи с без того слабым пламенем остался один только дрожащий дымок. Гарх едва улавливал в пустоте ее мерцание. — Все плохое, что могло произойти, произошло, и я ничего не смогла сделать. Из-за моих решений погибли дорогие мне люди, Оли.

Под карнизом, где они стояли, шла воздушная трасса для служебных дронов, очищающих обшивку. Из своих убежищ они выходили только по ночам, а после работы прятались. Жужжащие и трудолюбивые, они кружили под внизу как послушные насекомые, что стараются на благо роя.

Уга зачарованно наблюдала за их беспорядочными на первый взгляд, но в действительности четко отрепетированными танцами.

— Мне бы так, — тихо произнесла она, будто сама себе. — Всегда знаешь, что тебя ждет. Нет сожалений и страха совершить ошибку.

— Бояться — это нормально. — тихонько, будто не хотел потревожить ее, произнес Олиндер.

Уга потянулась за кружкой, но та оказалась пуста. Цокнув языком, она столкнула ее вниз. Жадные дроны разодрали керамику, а осколки разнесли по углам.

— Не для меня, Оли, — ответила Уга. — Я отдала слишком много, чтобы защищать разумных так, как считаю нужным. Я сделала это уж точно не для того, чтобы сейчас бояться.

Как и ее энергетический след, Уга сжалась в комок, словно от холода. Олиндер поспешил стряхнуть с себя верхнюю одежду, надел ее на плечи подруги. Огромная куртка на ней выглядела как накидка.

Освещаемые Даринатаром, они долго молчали и смотрели на сияние стекла. Олиндер не хотел озвучивать Уге просьбу ее отца, но не видел выбора. Сердце обжигало от одной мысли о том, что он все-таки решится выполнить приказ.

«Это неправильно, просить ее об этом — неправильно».

— Спасибо, что выслушал, — Уга благодарно искупала его в отблеске своих зеленых глаз. — Не знаю, с кем еще могла бы поговорить. А теперь я устала и хочу спать. Завтра найду тебя и отдам куртку, пойдет?

Ее рука, сильная и нежная, прикоснулась к плечу гарха. Уга отошла от перил и стала исчезать в тени карликовой зелени.

— Постой! — окликнул подругу Олиндер, и та развернулась. — Тебе нужно подать в суд на Ивейта.

Если бы Уга не вымоталась, то зарядила бы ему по роже — Олиндер был в этом уверен. Девушка снисходительно, с жалостью посмотрела на слугу ее отца, на верного помощника семьи Растенов и только потом на лучшего друга. Она легко улыбнулась, спрятала запястья в рукава куртки.

— Конечно. Папочка не может оставить меня в покое даже сейчас. Я же наследница, от меня многое зависит и все в таком духе, — она взглянула на родную планету. — Будь проклят Даринатар и все, что с ним связано!

— Твой лорд-отец хочет лучшего. Ивейт напал на тебя и должен заплатить, — Олиндер утопал в оправданиях, но не верил даже самому себе, терял кислород с каждой секундой. — От тебя ничего не нужно, только согласие. Я… я хочу сказать… — вдруг оправдания закончились. — Прости. Он долго объяснял, как тебя убедить, но я не хочу обманывать. Никогда не хотел! Но не выполнить его поручение я тоже не могу.

— Не можешь? Не хочешь, — она уколола его взглядом и отвернулась. — Сразу, я еще не успела с трапа сойти, он потащил меня на имплантацию чипа. Мог бы для разнообразия спросить, как я себя чувствую. Про тебя он сказал, что и близко не подпустит, пока в моей голове не будет этой железки, — Уга постучала себе по виску пальцем. — Ты для него никто, Оли. Не обманывай себя. И я ему не дочь, а наследница его астроторий. Если для тебя счастье — быть чьей-то игрушкой на веревочках, то вперед!

Уга сбросила с себя куртку. Как следует смяв, она швырнула ее Олиндеру в ноги. Просунув ладони в подмышки, она побрела туда, куда не доставало станционное освещение, и скрылась в темноте.

* * *

Проснулся Нимрод на рассвете. В свой выходной он планировал посетить Крытый Остров — курорт для мерабельской элиты, где, как писали, любил отдыхать Нартан Картелло. День обещал быть особенно морозным, но на Крытом Острове лето царствовало круглый год. Влиятельнейшие разумные покупали себе комфорт и удобство под куполом, где смена дня и ночи, осадки и облачность контролировались развитыми испинтами. По понятным причинам Нимрод никогда там не бывал и вряд ли когда-нибудь попал бы в такое место, если бы туда его не вело дело 158-3-889-АКП.

Путь до Крытого Острова занял несколько часов, поэтому в такси Нимрод снова и снова проваливался в дрему. Сквозь сон он слушал бесконечные утренние передачи. Дебаты о перспективах мира с карнисийцами кого угодно могли усыпить. Аргументы стороны, что выступала против, Нимрод нашел нарочито слабыми, словно эксперт и не старался. Затем последовало очередное комплиментарное интервью Танимира Филониса, новоявленного героя Сектората, что не сходил с повестки вторую неделю. Под конец маршрута Нимрода разбудила передача, где мирандовцы — так СМИ назвали всех, кто вернулся, те самые Десять Тысяч — обсуждали итоги Четвертой Войны. Сошлись они на том, что командование Адмиралтейства и Четырнадцать сделали все возможное, но их задавили числом. Сами карнисийцы, если, разбив флотилии Сектората, не пошли дальше, значит, не желают никому зла и всего-навсего защищались.

Вся страна твердила о том, что случилось на Искре. Всякий раз, когда Нимрод по сотому кругу слышал одно и то же, казалось, что и Ташию Кангобен, и Мартага, и Маршу с Крином он выдумал. О них никто не говорил, никто не вспоминал.

Снаружи Крытый Остров был похож на прозрачную кривую тарелку, которой накрыло городской квартал. Внутри же светило голографическое солнце, облака двигались от стены к стене, затем растворялись. В то время как снаружи округа леденела под грязными тучами, под куполом можно было загорать. Где бы Нимрод ни шел, он слышал, как вокруг играет музыка, как кто-то плещется в пруду или бассейне, но так и не увидел ни одного дома — все они прятались за высокими ограждениями.

Особняк Картелло Нимрод нашел на окраине Крытого Острова. Их разделяли ворота, вырезанные из дерева и окованные бронзой, похожие на неумелую вышивку металлическими нитями в воздухе.

Нимрод поправил галстук, держа второй рукой тяжелое пальто. Рубашка липла к телу из-за жары. Он достал диктофон и продолжил запись, начатую еще в такси:

— Я нашел Нартана. Точнее, место, где он живет. Осталось только оказаться внутри, — он огляделся в поисках звонка или камеры. — Ничего. Как к нему гости попадают?

Стоило поставить запись на паузу, Нимрод увидел над собой дрон. Единственным желтым глазом тот посмотрел на гостя и упорхнул за ограждение. Через минуту из-за ворот вышел служащий в дорогом костюме. Всегда выглядевший опрятно, носивший рубашку без складок и галстук в тон, Нимрод вынужден был признать, что выглядит хуже, чем прислуга в особняке Картелло.

— Чем могу помочь? — спросил служащий, издали осмотрев посетителя.

— Я бы хотел поговорить с господином Картелло.

— Вам назначено?

— Нет, боюсь, что нет.

— Ничем не могу помочь, — он указал рукой на дорогу. — Покиньте территорию.

— Мы с господином Картелло знакомы! Скажите, что пришел Нимрод Аристо. Мы учились вместе. Это было не так давно, может, он…

— Минуточку…

Служащий задумался, будто что-то вспоминал, но глаз с гостя не сводил. Нимрод не сразу понял, что тот получал инструкции по передатчику, вмонтированному куда-то ухо. Двое — сам служащий и кто-то с другой стороны — вели активный диалог, пока Нимрод молчал, но со стороны казалось, что служащий разговаривает сам с собой.

Придя к какому-то решению, он махнул рукой, приглашая пройти за ним.

— Прошу за мной, — добавил служащий. — Извините за ожидание.

После сада, на входе во внутренний двор, Нимрода обыскали и изъяли диктофон. Всюду за ним следовали дроны, кружащие где-то наверху. Стоило ему взглянуть на них, как дроны тут же исчезали в кроне ближайшего дерева, будто стеснялись взгляда того, кому здесь не место. Сам двухэтажный, обитый всяческими пристройками особняк оказался круглым, чем напомнил оладий. Странное сравнение, возникшее в голове, навело Нимрода на мысль, что пора бы перекусить, но страшно было даже представить, во что ему обойдется трапеза на Крытом Острове.

В бассейне, куда с легкостью бы поместился промышленный грузолет, нашелся и Нартан Картелло. Нимрод сразу его узнал — белесая шевелюра, пусть и вымоченная водой, была заметна издалека.

— Может, стоит подождать, когда господин Картелло оденется? — неуверенно спросил Нимрод.

Служащий пожал плечами.

— Его это не смущает.

— Что ж…

Нартан подплыл к краю бассейна, закинул локти на борты у ног гостя и, насупив идеально прямой нос, уставился на Нимрода.

— Аристо? Я тебя помню, — он приветливо улыбнулся. — Что ты здесь делаешь? Подожди-ка, я только…

Приподнявшись, Нартан неуклюже выполз из бассейна. Рядом, на лежаке, сохло свежее полотенце, но оно осталось нетронутым. Выпрямившись, Нартан упер руки в бока, отослал служащего, пока Нимрод глазами убегал от оголенных гениталий.

— Рассказывай, Аристо, — по-хозяйски начал разговор Нартан. — Где трудишься? Вина хочешь?

— Нет, спасибо, — в горле изрядно пересохло, но казалось, что гостеприимством не стоит злоупотреблять. — Я юрист, занимаюсь спорами между семьями из Иерархии, — Нимрод полез в пиджак. — Вот визитка.

Протянутый кусочек пластика с выгравированным именем и названием организации остался между его пальцами. Совершенно голый Нартан только усмехнулся. Нимрод смущенно убрал ее обратно, осознав, как глупо выглядел.

— Юрист, значит?

Нимрод кивнул. Опустив приставку «младший» в наименовании должности, он почувствовал себя еще глупее. Несмотря на отказ гостя от вина, сам Нартан наполнил бокал красным полусладким.

— Хорошо, — сказал он, будто Нимрод выставил свой рассказ ему на оценку, и громко отхлебнул вина. — Кажется, все у тебя неплохо, а?

— Вполне, — хотелось поскорее убраться восвояси, поэтому Нимрод решил не растягивать свой визит. — Нартан, меня кое-что интересует, и помочь можешь только ты….

— Пройдем внутрь. Только дай укрыться чем-нибудь…

Нимрод и замотанный на манер юбки в короткое белое полотенце Нартан последовали к дому, но в дверях наткнулись на девушку. Как и хозяин поместья, она была совершенно голой. Девушка поцеловала его в щеку, провела светящимися безразличием большими и зелеными глазами по Нимроду, затем прошла к спуску в бассейн. Викторию Гзани, звезду секторатских медиа и главного интервьюера страны, Нимрод узнал, пусть на ней и не было ни лоскутка ткани.

Его глаза на мгновение задержались в районе покачивающихся ягодиц, что выглядывали из-под кончиков стекающих до поясницы волос. Виктория обернулась, но Нимрод, как ему показалось, успел-таки вовремя отвернуться и не поставить себя в неловкое положение. Он мысленно выругался — в доме явно недооценивали пользу одежды. Когда ведущая опустилась в воду, ее волосы величественным веером разошлись по поверхности, согреваемые искусственным солнцем.

Потоптавшись в проходе, Нимрод все же заставил себя войти внутрь.

Нартан провел гостя по поместью и привел в гостиную. Сам он разлегся на белоснежном диване, закинув ноги на подлокотник. Нимрод присел на декоративный пуф. Перед ним в аквариуме танцевали рыбки.

— Точно не хочешь выпить? — спросил Нартан.

— Нет, спасибо.

— Как знаешь, — вздохнул он, осушил бокал и поставил рядом с аквариумом. — Говори, что хотел.

— Ты ведь не женат? — Нимрод зачем-то обернулся. — Ничего страшного, что я видел вас с мисс Гзани?

— Кому должно быть страшно? Мне или тебе? Давай, иди и расскажи всем о нашем с ней романе. Попробуй продать торговцу его же товар.

Нартан придвинул к себе аквариум, сунул руку внутрь, чем распугал крохотных рыбешек. Порывшись на дне, он вытащил из песка два ватных диска и налепил на веки. Суть странной косметической процедуры Нартан не пояснил — так и продолжил разговор с закрытыми глазами.

— Одна моя аудиограмма, и завтра Секторат будет уверен в том, что совершенно нормально проводить рабочие встречи голышом в бассейне.

Интуиция подсказывала Нимроду, что его однокурсник преувеличивает свои возможности. Вряд ли за два года, что разделяли их обоих, Нартан мог получить все, о чем младший юрист даже не задумывался. Однако обстановка в особняке говорила о том, что расстояние между младшим юристом и автором речей Первого Председателя измеряется не только временем.

Собственная затея Нимрода казалась ему все более глупой.

— Да, хм… — замешкался он, — тогда будем считать, что я ничего не видел.

— Прям как я сейчас, — отшутился Нартан.

— Я хотел поговорить про Десять Тысяч и карнисийцев… Мне интересно, это ты писал речь Первого Председателя? Ты же этим занимаешься?

— Не исключено, — Нартан вздернул плечами, все еще лежа. — Там много команд работает. Одной из них руковожу я. Скажу тебе так, я бы написал немного живее. Получилось агрессивно, с перебором. Я имею в виду последний блок про «посмотрим на их дары». Такая чушь…

— Наверно, но меня интересует, знаешь ли ты, на основе чего было написано то обращение?

— Нет, эту речь писали другие, — Нартан сдернул с себя один диск и посмотрел на Нимрода высвободившемся глазом. — А ты о чем? Кто-то подал жалобу? Что в той речи такого было?

— Нет, нет, нет! — замахал Нимрод перед собой ладонями. — Никакого иска не поступало, насколько мне известно.

Встрепенувшийся было Нартан снова расслабился, потянулся к аквариуму и обмакнул туда подсохший ватный диск, будто заваривал чай. Снова приложив его к глазу и разложившись на диване, он сказал:

— Тогда я не понимаю, чего ты хочешь.

Нимрод решил не ходить вокруг да около. Шансы на успех и без того были малы.

— Ташия Кангобен. Мартаг. Марша. Крин, — перечислил он интересующие имена. — Ты слышал о них?

— Нет. А должен был?

— У меня есть основания полагать, что эти люди как-то связаны со спасательной операцией на Искре.

— Сейчас только слепой и глухой не знает поименно всех, кто был на Искре. Если твоих Марш и Таший нет, значит, их там не было.

Смущенная и немного виноватая улыбка повисла на лице Нимрода. Бой он вел не на своей территории и дрался не своим оружием. Против него был человек, что сделал перевирание фактов своей профессией. Если он лгал, то Нимрод об этом не узнает, ведь он привык видеть ложь в бумагах, но не в словах.

— Первый редко говорит с листка и больше любит импровизировать. Моя и другие команды только составляем изначальный вариант, на который он ориентируется, — объяснил Нартан. — И, что очевидно, он видел исходники.

Нимрод зацепился за сказанное как за круг, брошенный утопающему.

— Исходники для речи?

— То был какой-то отчет от Приата. Я слышал, Первый отправил его, чтобы следить за вывозом капсул. Не будет же он врать отцу, который его и назначил на сытную должность. Так что…— Нартан поерзал на диване, будто готовился ко сну, — тебе нужно идти к Приату.

Лорд-директор Тайной Службы, в отличие от Нартана Картелло, не был давним знакомым Нимрода. Тайна произошедшего на Искре, казалось, окончательно выскользнула из его рук.

— Пожалуй, я пойду, — обреченно сказал Нимрод и встал с пуфа. — Спасибо за гостеприимство.

— Постой, — остановил его Нартан. — Есть у меня кое-что…

Сбросив на пол ватные диски, он направился к лестнице и исчез на втором этаже, а вернулся всего через минуту. С собой Нартан принес яркую пластинку размером с визитку Нимрода. На кусочке пластика улыбались и приветствовали друг друга разумные в дорогих костюмах. Позади них светились панорамы ночного Мерабеля, а в центре композиции расположился банкетный зал.

Пластинка оказалась приглашением.

— Через неделю состоится банкет в честь Десяти Тысяч, — сказал Нартан, вручая его Нимроду. — Будет весь высший свет, должен быть и Приат. Он вроде не ходок на такие мероприятия, но если появится там, то как раз поговоришь. Ну а если не нет, то сам отдохнешь. Видок у тебя, конечно…

Нимрод не без сомнения положил приглашение во внутренний карман.

— Ты точно не пойдешь? — уточнил он.

— Я, как и Приат, не ходок. Да и работы много со всеми этими Искрами и Филонисами. Теперь, будь добр, найди выход сам. Было приятно повидаться, но я бы вздремнул…

Нартан, уже без ватных дисков, улегся на тот же диван и замер, сложив руки на груди. Служащие особняка проводили Нимрода до выхода. Они же вернули ему диктофон.

Выдохнуть удалось только за ограждением. Новая запись рвалась с языка, и Нимрод не стал сопротивляться:

— Приат предоставил Первому Председателю какой-то доклад. Вероятно, в нем должны были быть упоминания того, о чем говорила Ташия, но Первый ничего об этом не сказал. Значит, его никто не обманывал. Он сам всех обманул.

Запись сохранилась после щелчка.

* * *

Священные Луга наполнились паломниками. В ожидании благословения они жгли костры, пели песни, играли в странные игры, общались на тысяче диалектов и провожали затухающие в преддверии утра звезды. От них собравшиеся ожидали больше, чем те смогут им дать. Все они, паломники-луговики, как их называли местные, добрались до Маэриса, оставив позади прежнюю жизнь. Все они, одетые в обноски, грязные, смотрели на мир голодными поникшими глазами, в которых не осталось счастья — только надежда.

Все луговики были босыми. Ношение обуви на Священных Лугах считалась непростительным грехом.

Райкана они считали спасителем. Для них он был проводником и благом, что накормит и напоит, покажет, как светит солнце, и отучит бояться тени.

Вместе с Ликиттой Райкан вошел в толпу страждущих. Благоговея, луговики расступались, многие падали на колени и молились. Самые смелые тянули руки к Райкану, но касаться не смели. Позади шли верные привратники: Пакритос и Схорр. Пакритос, черноволосый и рослый, полностью покрыл тело татуировками на религиозную тематику. За свою жизнь он успел поклониться всем возможным богам и божествам и каждому отдал частичку своей души — в нем самом человеческого было мало. Пакритос всегда был хладнокровен, в отличие от Схорра, что не переставал тихонько рычать и которому нужен был только повод, чтобы кого-нибудь растерзать. Хорук-переросток, похожий на ящерицу даже больше, чем его собратья-нелюди, выглядел ужасно. От здешнего климата, сухого и оттого не подходящего для его вида, кожа Схорра потрескалась, а фильтры в увлажняющем респираторе приходилось менять слишком часто. Схорр не спал, пока не заснет его бог и вмешивался, если кто-то из луговиков в припадке обожания накидывался на Райкана.

Но ни Схорра, ни Пакритоса, ни даже Ликитту толпа не замечала. Для них существовал только Райкан. Сын единственного Бога, тот, кого они звали Босхи — всепринимающий и всепрощающий.

Райкан дошел до Поворотных Камней. То были обычные, сваленные друг на друга булыжники, но луговики считали их святыней, ведь с них вещал сам Он. Взошедший на камни Райкан поднял руку — Священные Луга накрыло тишиной. Взоры страждущих устремились к нему. Пылающими глазами на него глядела и Ликитта.

— Дети мои! — обратился он к пастве. — Божьи внуки! Вы знаете, кто я! Я знаю вас! Вы нашли это место, потому что так было суждено! Вам предначертано быть здесь, рядом со мной!

— Мы любим тебя, Босхи!

— Да благословенно твое имя!

— Спасибо, Босхи!

Когда выкрики изможденных голосов закончились, Райкан продолжил:

— Вы знаете мою историю! Рожденный в Пустоте, плоть от ее плоти, наделенный частичкой ее силы и способный дарить ее всякому, кто проявит верность! Пустота воссоединит с любимыми! Пустота даст жизнь тем, кто вам дорог! Отнимет ее у ваших врагов! Все вы! Беглые рабы, труженики и скитальцы — всем вам Пустота даст кров, пищу и воду! Нужно только служить!

Паломники, превращенные на Священных Лугах в бесформенную массу из культур, наречий и видов, больше не имеющие лиц, возвели руки к небу. Нестройным хором они благодарили Босхи. Райкану снова пришлось ждать, когда их религиозный экстаз завершится.

— Знаю, что среди вас есть сомневающиеся. Те, чья вера недостаточно крепка. Я готов здесь и сейчас доказать свое родство с самой Пустотой. Есть ли среди вас гархи?

Поднялось около сотни рук. Райкан выбрал нескольких. Вышедшие к камням выглядели как обычные бедняки. Всех он попросил прочитать его мысли, определить настроение, увидеть его энергетический след — что-нибудь. И ничего. Ни один из гархов не увидел Райкана. Для обладателей Таланта его не существовало.

— Он настоящий! Это он! — завопил один из них, упал на колени и уперся носом в траву.

— Святой Босхи, сын Пустоты, Единственного Настоящего Бога! — выкрикнул другой, развернувшись к толпе.

Другие гархи сделали то же самое, когда убедились, что перед ними не мошенник, самозванец или лжец. Их клич волной разошелся по толпе.

Райкан в роли Босхи являлся к паломникам раз в год. Он не только пополнял ряды своих почитателей, но и доказывал могущество — прежде всего сам себе. Он наслаждался восхищением Ликитты, купался в ее обожании, что обволакивало и баюкало. Но больше всего ему нравилась проверка гархами. Даже самые слабые и бесталанные гархи могли «почувствовать» разумного рядом с собой, чипованного или без чипа — без разницы. Что-то они видели всегда, будь то остатки, как они говорили, «сигнатуры» или того же «энергетического следа». Сами гархи описывали свои ощущения рядом с Райканом самыми странными эпитетами, но все они сводились к одному: гархи его «не видят». И это без каких-либо чипов. Ни среди людей, ни среди нелюдей не существовало уникумов, способных так виртуозно обманывать вездесущий Секторат, который использовал гархов и как глаза, и как уши. Райкан был нарушением всех законов природы, противоречил самой сути мироздания, вступая с ней в спор, который, казалось, невозможно выиграть. Но Райкан выигрывал.

Однако Богом он не был. В эту ложь верили многие, но не он сам.

Когда луговики успокоились, пришло время для финальной части.

— Все, кто готов посвятить жизнь служению Пустоте, вы знаете, что вас ждет! Прочь оковы Сектората! Отныне вы будете свободны! Секторат дурно с вами обошелся — я предлагаю вам новую жизнь в гармонии и любви! Рядом со мной! Меня Секторат не настигнет, и, если вы будете рядом со мной, он не доберется и до вас! Подойдите к камням и сделайте, что должно! Утро закончится вместе с вашим прошлым, а днем вы оживете!

Много лет вещающий с Поворотных Камней, Райкан видел всякое. Вспоминалось, как особо рьяный луговик отгрыз себе палец и стремглав побежал вперед, чтобы оставить на камнях кровь первым. Многие резали себя еще до того, как Райкан закончит. Иногда они истекали кровью и падали. Бывало, что луговики буквально сходили с ума, рвали друг другу глотки и выдавливали глаза за неправильные, по их мнению, слова и взгляды.

Со временем Райкану удалось научить будущих паломников терпению. Учение убедило их, что смерть перед Поворотными Камнями, то есть за шаг до блаженной жизни, — самый страшный грех. С каждым годом буйства становилось меньше. В этот раз луговики сперва потолкались, но все же смогли организоваться. По очереди, с разных сторон, они метили камни собственной кровью. Кто не принес с собой ничего острого, те просили у других. Пожилым луговикам помогали увечиться собратья помоложе.

Трава у Камней быстро насытилась кровью и стала сплошь красной. Луговики с умиротворенными лицами ступали по ней босыми ногами, веря, что вместе с вернувшейся кровью впитывают через кожу благодать священного места.

Райкан, убедившись, что паства не устроит бойню, сошел вниз. Путь для него расчистили Схорр с Пакритосом. Следуя за здоровенным хоруком, закрытый его мощной уродливой спиной и оберегаемый Пакритосом, Босхи выслушивал благодарности от луговиков до тех пор, пока толпа не осталась позади. Все это время Ликитта шла рядом. Ее влюбленный взгляд говорил за сам за себя. Поручив Схорру сопроводить луговиков к лагерю, а Пакритоса отослав к гравилету, воодушевленный Райкан увел Ликитту на окраину Священных Лугов. До утра они занимались любовью и дарили друг другу нежность.

А вернувшись к гравилету, Райкан и Ликитта нашли мертвого Пакритоса. Живот привратника был вспорот, а кишки вывернули наружу. Рядом с трупом на корточках сидел человек. С любопытством ребенка он разглядывал то, что сделал, и тыкал в разрез острием ножа.

Ликитта вскрикнула в ужасе и отвернулась, Райкан закрыл ее своим телом, встав между ней и убийцей. Сперва он подумал, что кто-то из луговиков проследил за ним, а затем, ведомый голосами в голове, убил Пакритоса, но когда утреннее солнце коснулось лица незнакомца, Райкан понял, кто перед ним.

— Привет, — поздоровался Ричард и противно улыбнулся. — Не обнимешь сына?

Кровь растянулась по рукам Ричарда от кончиков пальцев до локтей. Через весь лоб к его синим выпученным глазам тянулись черные и острые, похожие на сабельные лезвия локоны. Бледный, низкорослый, выглядящий как человек, только что преодолевший лихорадку, Ричард сам по себе не внушал страха. Но Райкан знал сына. Знал, на что он способен.

Поэтому боялся его больше всего на свете.

— Сын? — Ликитта тяжело дышала, приложив одну ладонь к груди, а второй обмахивала себя. — Любимый, ты не говорил, что у тебя сын!

— Моя новая мачеха? — продолжал криво улыбаться Ричард, разглядывая ее со спины. — Мои поздравления! Кажется, что эта луговичка старше предыдущих!

— Она тебе не луговичка! — взревел Райкан. — И держи рот на замке!

Ликитта вся дрожала, едва стояла на ногах. Райкан проводил ее в гравилет, позаботившись, чтобы она не смотрела на растерзанный труп привратника. Что бы ни случилось, он хотел, чтобы его любимая женщина держалась подальше от Ричарда, чтобы не говорила с ним, не смотрела на него. После увиденного она оказалась близка к истерике. Чтобы успокоить Ликитту, Райкану пришлось напомнить, что он Бог, а значит, человек не сможет ему навредить.

Но он-то знал правду.

Со скучающим видом попинывая бездыханное тело носком ботинка, Ричард все это время ждал отца.

— Что тебе нужно? — спросил Райкан. — Как ты сбежал?

— Ищейки из Ближнего Круга к тебе не заявлялись? Думаю, они следят издалека. А может, они понимают, что если я хочу жить, то в последнюю очередь вернусь домой. Тогда я их удивлю.

Ричард взглянул ему за спину, на гравилет.

— Не смотри туда, — услышал он отцовское предостережение. — Смотри и говори со мной.

— Для этого я и пришел, — ответил Ричард. — Извини за этого парня. Он твой привратник? То есть он, наверно, был твоим привратником. Пришлось повозиться. Мускулов гора, а мозгов с наперсток, — он посмотрел на тело, будто бы оценивая свою работу, как какой-нибудь художник, и, недовольно поморщившись, вероятно, решил, что мог бы сделать лучше. — В Ближнем Кругу я провел восемь лет. Ты считал? Думаю, нет. А если и да, то вспоминаешь эти годы как самые счастливые.

Вдруг Ричард рассмеялся. Ни с чего, посреди фразы. Его улыбка была так же остра, как ножи, разящие жертву посреди ночи в самое сердце.

Райкан задал вопрос, о котором подумал, как только увидел сына:

— Ты пришел убить меня?

Ричард молчал и мял в руке рукоятку ножа.

— Нет, — наконец ответил он. — Я пришел, чтобы забыть старые обиды. Неожиданно для нас обоих пришло время, когда мы нужны друг другу.

— Чего ты хочешь?

— Ты — Лидер Морх Ораха. Морх Орах повздорил с Ближним Кругом и, чтобы устаканить положение, ты и Ближний Круг обменялись заложниками. Помнишь такое? Вот и я помню. Красивая история. До сих пор удивляюсь, как ловко ты их надул и отдал то, что для тебя не имеет никакой ценности. Все эти восемь лет хотел выразить тебе свое почтение, — он наигранно поклонился, — но тем интереснее сложившаяся ситуация. Ты что-нибудь слышал про мирный договор между Секторатом и карнисийцами?

— Конечно, слышал.

— Назревает еще один, да? Карнисийцы скоро станут друзьями Сектората. Никто и не вспомнит, что когда-то были целых четыре войны. Их вычеркнут из учебников и заставят забыть. Но таким государствам, как Секторат, нужен враг. Угадай, против кого Четырнадцать организуют будущие карательные походы?

Все, что Райкан знал о сыне — и считал это знание достаточным, — так это то, что любая его идея рано или поздно превращается в кровь. Целеустремленность, искрящаяся в стеклянных глазах Ричарда, умножала количество трупов на его пути. И Пакритос стал первым, через кого он прошел и не заметил.

— Морх Орах станет следующей жертвой Сектората, — ответил Ричард за отца. — Ты сделал нас жалкими. Ты же до сих пор пополняешь наши ряды безмозглыми фанатиками из культа имени самого себя? Они защитят тебя, когда придет Секторат? — Ричард вопросительно вздернул черную бровь. — Я люблю Морх Орах всей душой. Тебе наплевать, но именно он тебя кормит. Сейчас мы должны быть заодно, наши распри не имеют значения. Нужно помешать заключению мира.

Ричард выбросил нож. Перешагнув через тело убитого, он протянул отцу липкую от крови руку.

— Ты не сможешь быть Богом, если лишишься последователей. Не отказывай мне. Помоги развязать Пятую Войну.

Часть пятая. Из клетки не выбраться, в клетку не войти

Пищевые привычки каждого народа Сектората тесно связаны с их докосмической историей. С людьми все сложно. Земля — выжженная пустыня, где ничего не растет и не на кого охотиться. Но тем человеческое меню и уникально — все их продукты производятся вдали от места своего происхождения. При Эвакуации спасали не только людей, но и все, что помещалось в трюмы, — злаковые, фрукты, овощи, животных, птиц, рыб и насекомых. Многое за века смогло закрепиться на секторатских рынках и войти в ежедневное меню не только у людей, но и у других народов. Яркий пример — вино. Мало кто знает, но изначально виноград, из сока которого традиционное вино и производят, произрастал именно на Земле. В свое время напиток быстро прижился и стал массовым продуктом, полюбившись множеству разумных. Но слышали ли вы про чечевицу? Про тыкву? Морковь? Об этих замечательных овощах знают только историки кулинарии. Не выдержав конкуренции с аналогами, они оказались забыты.

Круолла Даймис, «Гастрономический путеводитель по Секторату», юбилейное 20-е издание

Приглашение, что так неожиданно свалилось на Нимрода, оказалось с подвохом — на мероприятии действовал строгий дресс-код. Банкет в честь Десяти Тысяч был рад политикам и крупным промышленникам, звездам и прочим любимцам публики, герцогам, графам и владетелям — всем, кто в Иерархии не стоял по колено в земле, а мог дотянуться до неба. Нимрод с его трижды подшитым карманом на груди пиджака привлек бы к себе лишнее внимание. К счастью, он знал, где в Мерабеле можно взять напрокат дорогой костюм. Там и разжился всем необходимым — рубашкой, туфлями, брюками, пиджаком, запонками. Подходящего галстука не нашлось — он решил обойтись своим.

Банкет должен был состояться вечером в Улье — месте для самых помпезных торжеств, что находилось на окраине Мерабеля, далеко на юге. Снег нечасто покрывал те широты, но нынешняя особенно урожайная зима и туда добралась. Улей соединял собой две кромки самого крупного на континенте каньона и сужался книзу, свисая всей конструкцией над беспокойной рекой. Чтобы попасть туда, Нимроду также пришлось потрудиться, но в назначенное время его приглашение оказалось у службы безопасности, что сопровождала банкет. Он еле удержался, чтобы не поправить предательски убежавший набок галстук, когда косой взгляд проверяющего придирчиво изучал его костюм.

В конце концов Нимроду пожелали приятного вечера и пустили внутрь.

В Улье все выглядело так, как и представлялось. Гости только-только начали прибывать, поэтому было время осмотреться. Огромный белый зал, уставленный бесконечными столиками, единственное предназначение которых — ломиться от закусок и выпивки. Персонал понемногу заставлял их маленькими тарелочками с деликатесами и самоохлаждающимися хрустальными графинами с ливилирийской водой и вином. Везде были расставлены мраморные постаменты, похожие на обычные кубы или сферы. Для чего они нужны, Нимроду оставалось только гадать. Заканчивался зал лестницей, спиралью уходящей еще на шесть этажей вверх, к бесчисленным комнатам, балконам и террасам.

Только Нимрод подумал, что на таком банкете не обойтись без живой музыки, как в зал вошли музыканты. Оставалось только признать, что, несмотря на все его старания, одеты они были лучше. Пока что музыканты настраивали инструменты, обосновавшись на вместительной платформе-сцене прямо напротив лестницы.

Все, что вокруг себя видел Нимрод, его не удивляло и не восхищало, но чем-то цепляло. Колонны и барельефы, аккуратно сервированные столики и изысканная еда на них, даже ароматы, которыми все плотнее набивался воздух, — зал смотрел на него тысячами глаз, не позволял отвернуться, гипнотизировал. Чтобы описать свои впечатления, Нимрод потянулся к диктофону, но в кармане оказалось пусто. Замотавшись с подготовкой к вечеру, Нимрод попросту забыл его переложить. С досады он ругнулся, негромко, но на всякий случай осмотрелся — не услышал ли кто. Поблизости никого не оказалось, а немногие уже прибывшие гости с явным удовольствием снимали пробу с закусок.

Нимрод решил заняться тем же.

Взгляд упал на раскладку с морепродуктами. Их внешний вид оставлял желать лучшего, порции казались мизерными, но их запах заставлял желудок сжиматься от предвкушения. В раковинах с синими полосами ждали своей участи моллюски. Повертев одну такую раковину, Нимрод так и не понял, как нужно употреблять блюдо. Твердая и шершавая, она не реагировала ни на тряску, ни на постукивание. Ковыряние вилкой тоже не принесло результатов.

— Видишь пиалу с розовой водичкой? — спросил его женский голос. — Кинискесис выползет, если раковину окунуть в воду.

Облаченная в черное платье с глубоким декольте и наполовину открытым животом, Виктория Гзани не без любопытства наблюдала за Нимродом. В ее бокале пенилась ливилирийская вода. Распущенные волосы обрамляли талию по бокам. Ее правая нога была выставлена чуть вперед и украдкой выглядывала из разреза.

— Мисс Гзани.

Нимрод вспомнил их встречу в доме Нартана Картелло, где он увидел ее обнаженной, и им овладело смущение. Он не знал, помнит ли его Виктория, что делало ситуацию еще более неловкой.

Девушка поставила свой бокал и протянула Нимроду пиалу с необычной розоватой жидкостью.

— Давай, макни.

Нимрод послушно опустил раковину в пиалу. Внутри что-то зашевелилось, и из устья робко показалось бесформенное существо. Блестящий скользкий моллюск, похожий на крошечного слизня, выполз из своего убежища. Он словно осматривался по сторонам, хотя не имел ни глаз, ни других видимых органов чувств — лишь бледно-красную плоть.

— Теперь поднеси его ко рту, втяни и немного пожуй, чтобы он не куролесил.

Кинискесис выглядел мерзко, но Нимрод пересилил себя. Он сложил губы трубочкой и за один вдох вытянул из раковины все — розовую воду, моллюска и кто знает что еще. Деликатес заизвивался прямо на языке, чем одновременно щипал и щекотал, но зубы быстро размозжили его тельце. Из сладковатой розовой воды и в меру соленого мяса с насыщенным белковым привкусом создалась своя гармоничная композиция.

— Что скажешь? — поинтересовалась Виктория. Нимрод ответил ей сразу же, как все проглотил.

— Вкусно, — это прозвучало не очень убедительно несмотря на то, что ему и правда понравилось. — Но есть живое существо, которое ты убиваешь не просто перед приемом пищи, а во время…

— В этом что-то есть. Главное — не переусердствовать с такими финтами. Некоторые слишком сильно вдыхают, и кинискесис пролетает мимо зубов, попадает сразу в горло. Он может застрять, если окажется достаточно крупным, так и задохнуться можно. От неправильного употребления кинискесиса погибает двадцать — тридцать человек в год. Хм, примерно.

— Какой ужас.

Нимрод все еще не совсем понимал, как разговаривать с Викторией. Она вела себя очень дружелюбно, улыбалась, но общалась с ним не как с незнакомцем, с которым случайно разговорилась на тему морских деликатесов, а как со старым приятелем. Виктория взяла раковину покрупнее и проделала все, что и Нимрод, но с большим изяществом. Кончик кинискесиса торчал между ее губ, пока она, громко хлюпнув, не втянула до конца мясистое туловище.

— Выглядит мерзко, но интересно, — заключил Нимрод, когда Виктория положила пустую раковину к остальным.

— Когда женщина что-то делает, а ты за этим наблюдаешь, никогда не говори слово «мерзко». Она может не так понять, — Виктория два раза хлопнула ресницами и запила моллюска ливилирийской водой. — Значит, ты и есть тот самый Нимрод Аристо, которому мой ненаглядный отдал приглашение?

— Так вы меня помните… — от неловкости ему захотелось провалиться сквозь землю.

— Я планировала прийти на банкет с ним.

— Заверяю, что я не просил вашего, эм… — он хотел сказать «вашего мужа», но запнулся, вспомнив, что Виктория с Нартаном не женаты. — Простите, но я не просил Нартана о том, чтобы он отдал мне приглашение. Это была его инициатива.

— А ты, конечно же, как самый скромный человек в мире, не отказался.

— Я не увидел причин так поступить.

Виктория прыснула, будто бы ответ Нимрода пришелся ей по душе. Она провела глазами по столу и вернулась к разговору.

— Тут такое дело, — казалось, что она начинает издалека. — Нартан отдал тебе то, чем я планировала воспользоваться сама. Отдал по дурости, а может, это его очередная шалость, чтобы меня позлить. Не знаю, по нему давно сумасшедший дом плачет. Поэтому сегодня я одна-одинешенька, что меня категорически не устраивает. А так как ты, можно сказать, его подменяешь и костюм на тебе сидит неплохо, то ты и будешь… — она внезапно остановилась. — Мне закончить или ты сам догадаешься?

— Я сегодня буду вашим… хм, может быть, кавалером?

— Смышленый мальчик, — она улыбнулась только губами, на которых все еще блестела розовая вода из пиалы. — Наблюдая здесь за твоей возней с кинискесисом, я подумала, что ты мозгами не вышел, но, кажется, все не так плохо. Может быть, мне даже понравится.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— А ты не просто думай, а думай логически, — Виктория определенно обладала настойчивостью. — Я женщина. Банкет в честь Десяти Тысяч — мероприятие весьма солидное. Для женщины появиться здесь без кавалера — значит, уронить свой статус. В том, что я женщина, ты ведь успел убедиться? Там, у бассейна. Или ты не вовремя моргнул?

Нимрод вновь был готов провалиться со стыда.

— О, Виктория, — замямлил он, путаясь в словах. — Я прошу прощения за мое недостойное…

— Заткнись, пожалуйста. Спасибо, — она снова обезоруживающе улыбнулась. — Ту неловкую ситуацию давай оставим, так и быть, но не ной о том, как тебе жаль. Не выношу этого. Лучше еще раз, да повнимательнее, рассмотри мое предложение. Ты здесь человек новый и никого не знаешь. А у меня ключики от всех дверей. Подскажу, кто кому раздает приказы, а кто кому целует пяточки. Я хороший рассказчик, а судя по твоим коммуникативным навыкам, из тебя должен выйти хороший слушатель. И самое главное — я подскажу, как не умереть с голоду. Твои потешные сражения с закусками тебя не прокормят.

— Виктория, — Нимрод говорил так вежливо, как только мог. — Все, что вы предлагаете, очень заманчиво…

— Тогда согни левую руку в локте, чтобы я могла туда просунуть свою. Так я покажу, что не одна сегодня.

Нимрод подчинился. Об этикете и обстановке на светских мероприятиях такого уровня он почти ничего не знал, поэтому услуги сопровождающего казались необходимыми. Слова и рождающий их голос Виктории уносили за собой, своей напористостью она не оставляла шанса плыть против течения.

— Отлично. Пойдем навстречу веселью и кутежу.

Обхватив его локоть, Виктория повела Нимрода вглубь зала, где стало значительно живее и шумнее.

— Только не молчи. Спроси что-нибудь.

— Вы рассказчик, а я слушатель. Разве не так?

— Я же не могу начать разговор из ничего. Подкинь мне какую-нибудь тему.

— Что ж, — задумался Нимрод и тут же нашел, чем занять Викторию. — Как вы верно заметили, я человек новый. Мне бы не помешало знать, когда и с чего все начнется.

— Не можешь дождаться момента, когда все опьянеют и можно будет поглощать все, что видишь? — Виктория посмеялась, не прикрывая рот. Насколько помнил Нимрод, этикету это не соответствовало. — Смотри, пока что гости кучкуются наверху и к еде с напитками мало кто подходит. Нажраться и напиться до начала — не очень хороший тон, поэтому они себя берегут. Все начнется с того, что Первый Председатель выступит с речью. Будет лучше, если мы к этому времени окажемся на балконе. Речь нельзя пропустить. Возможно, он скажет что-нибудь про предстоящий мирный договор.

— И когда же будет говорить Первый Председатель?

— Кто ж его знает? Вероятно, он опаздывает, — Виктория пожала плечами, которые закрывали только тонкие бретели платья. — Надо занять лучшие места заранее. Если ты, конечно, не голоден и не хочешь совершить жестокую расправу над еще одним моллюском.

* * *

Гравилет тряхнуло на повороте, и Ивейта замутило. Он лениво расстегнул пуговицу на сдавливающей горло рубашке. За Эллион уходило едва выглянувшее всего на пару часов сумеречное солнце, а через несколько часов должен был погаснуть и сам Эллион — его уже ждали по ту сторону горизонта. Закончился короткий сумеречный день, начинался вечер.

Рендо оставил в покое рукав кафтана, который успел испачкать на входе в гравилет.

— Повернись.

— Прекрати.

— Повернись, говорю. Хочу еще раз взглянуть.

Ивейт повернул голову так, чтобы тусклый свет упал на пострадавшее от Углианны ухо. Придвинувшись ближе, Рендо оценил работу хирургов, вырастивших для лорда-директора новую ушную раковину.

— Как новое, — заключил Председатель и принялся дальше оттирать несчастный рукав от пятна. — Если повезет, то твою драку все примут за выдумку. Сам не акцентируй на этом внимание. Кстати, пиджак тебе идет. Портные постарались не хуже хирургов.

— Я предпочитаю жилетки. Пиджаки стесняют движения.

— Зато они более элегантны. Хотя у жилеток нет рукавов, чтоб их… — Рендо взял новую салфетку, но, пожамкав ее в огромном кулаке, задумался. — Может, я только больше размазываю грязь? Заметят, как считаешь?

— Если ты не будешь совать руку всем в глаза, то никому до этого дела не будет, — безучастно ответил Ивейт.

Рендо выкинул салфетку в урну под креслом и развалился на нем настолько свободно, насколько позволял пиджак. Из-под лацканов натянулись пурпурные подтяжки, а такого же оттенка платочек, выглядывающий из кармана, дополнял фасон. Рендо был одним из тех людей, которые не могут сидеть на месте, которым чем-то нужно заниматься только ради того, чтобы заниматься. Смирившись с поражением от пятна, он подтверждал это мнение — ерзал на месте, выстукивал носками туфель какую-то мелодию, качал головой. Попеременно делал то одно, то другое, но ни на мгновение не замирал.

— Постарайся быть вежлив с гостями, — не выдержал молчания Рендо. — Новый скандал…

— Мне-то зачем там быть? — перебил его Ивейт. — Я не имею отношения к Десяти Тысячам, и на этом приеме мне делать нечего.

— Я хотел сказать, что там будет и Имлер, поэтому если вы пересечетесь, то не груби ему. Надеюсь, что я успею увидеть его раньше и мы с ним обсудим произошедшее.

— Уга там будет?

— Насколько мне известно, нет. Только Имлер, — из бороды Рендо вырвалось несколько смешков. — Боишься, что тебя снова отметелит девчонка?

— Брось, — отмахнулся Ивейт, прекрасно понимая дразнящую отцовскую интонацию. — Но признаюсь, я не ожидал от нее такой прыти. Я не был готов.

— Признание поражения — первый шаг на пути к победе, — высокопарно произнес Рендо. — Мне нравится, что ты не хочешь с ней поквитаться, но все же держись подальше от Растенов какое-то время. Я надеюсь на твое понимание, сын.

Императорский Каньон, наполовину заваленный снегом, многие считали самым красивым местом Мерабеля. Прорезав южные окраины города, он соединял несколько жилых кварталов, проходя сквозь них как шило, продернутое через слои ткани. Ивейт с Рендо нырнули в долину, оказавшись между могучими пологими склонами каньона. Гравилет вел их к месту назначения — к Улью. Застроенный сотню лет назад Императорский Каньон и его окрестности стали чем-то вроде города в городе, а Улей вскоре назвали главной его достопримечательностью. Выстроенный сверху вниз и закрепленный основанием к мосту между склонами, он напоминал перевернутый усеченный тетраэдр, полностью обсыпанный маленькими, горящими в ночи огоньками. Улей касался нижними этажами реки, а с приливами они и вовсе уходили под воду. Ивейт игнорировал окружающие красоты, чего не скажешь о Рендо. Лорд-директор полагал, что каньон, особенно зимой, напоминал приемному отцу о родной планете.

— Я хотел извиниться перед тобой, — Рендо скрестил перед собой пальцы. — Мы редко видимся в последнее время. Когда ты вернулся с задания, вместо того чтобы радоваться возможности тебя увидеть, я стал сыпать обвинениями в том, что ты расстроил мои планы. Но ты не мог о них знать. Мне вообще не следовало так поступать с тобой. Нужно было рассказать о том, что я задумал. Ты ведь был там и мог помочь.

— Все в порядке. Я не держу зла, — ответил Ивейт и задумался о том, повторил бы он свои действия, если бы знал об этих планах.

— Было бы неплохо нам всем выбраться куда-нибудь, отдохнуть, — продолжил Рендо. — Всей семьей.

— Счастливое семейное застолье, точно как с картинки.

— Слишком много сарказма, — серьезно произнес Председатель. — Я считаю, что это хорошая идея, а ты ее высмеиваешь. Что ты имел в виду?

Ивейт хотел бы сказать. Сказать о безразличных материнских глазах, в которые он ребенком боялся смотреть и в которых не видел ни капли любви к «приемышу». О родном сыне Рендо, Ириване, который ненавидел сводного брата и называл «шлюшьим выродком». И о самом Рендо, которого никогда не было рядом и который всего этого не видел. Ивейт хотел сказать, но остановился. Рендо это заметил:

— Я же вижу. Не держи в себе.

— Это пустая трата времени, — сократил Ивейт свои мысли до одного предложения, значительно смягчив углы.

— Для тебя провести день-два с семьей — «пустая трата времени»?

— Лучше заняться делами.

— Послушай, — в голосе Рендо появились напутственные нотки. — Тайная Служба и тем более Морх Орах никуда не денутся, если ты отдохнешь. И этим ты не предашь память Ниссандры.

Сердце Ивейта забилось чаще. В подобные мгновения казалось, что только оно и осталось живым внутри.

— Предлагаю остаток полета провести в тишине, — твердо произнес Ивейт, уставившись в окно.

— Как знаешь, сын.

* * *

Вскоре гостей набралось столько, что Улей готов был лопнуть. Столичные чиновники, представители министерств и сами министры, видные деятели культуры и искусств, прославленные полководцы и флотоводцы, лорды городские, планетарные и секторальные — от разнообразия титулов, имен и гербов кружилась голова. Виктория без запинки по имени называла каждого, кто попадался ей на глаза, и вспоминала про него какую-нибудь интересную подробность, будь то свежая сплетня или семейная трагедия. Из вежливости Нимрод делал вид, что ему любопытно. В конце концов, он был слушателем, а Виктория — рассказчиком.

С балконов открывался отличный вид на лестницу, откуда, по мнению журналистки, Первый Председатель должен был произнести речь. Но до идеи с балконами додумались не только они. Каждый третий пришедший на банкет толпился где-то поблизости и, завидев Викторию, считал за необходимость подойти и поздороваться. В этих скоротечных беседах ни о чем Нимрод всегда был наблюдателем, но если его и приглашали поучаствовать, то Виктория придумывала ему новые имя и род занятий. Ни разу он не побывал Нимродом Аристо, младшим юристом. Для каждого, с кем говорила Виктория, Нимрод был кем-то другим — кем угодно, но не собой.

Столкнувшись с особо назойливым и словоохотливым столичным инспектором, Виктория вцепилась в предплечье Нимрода и впилась в него ногтями — сигнал был очевиден. Извинившись перед собеседником, Нимрод увел Викторию под предлогом наполнить бокалы.

— Спасибо! — Виктория подарила ему благодарную улыбку и выдохнула. — Ты этого парня обходи стороной. Он на ушки присядет и раздавит. Тот еще тип.

Нимрод успел забыть лицо человека, с которым говорил буквально секунду назад, до того оно было не запоминающимся.

— Может, объясните мне? За один вечер я успел побывать подрядчиком, строящим ваш новый дом. Личным помощником. Практикантом из престижного университета. Юристом, составляющим вам завещание, — это мне, кстати, больше всего понравилось, ведь там была хоть крупица правды. Еще я был представителем налоговой службы. Что там еще? Ах да, владельцем алмазной шахты, якобы купленной на аукционе. И, конечно же, владельцем фермы, где выращивают кинискесисов.

— Ты что, обиделся на шутки про твои сложные взаимоотношения с моллюсками? Прости, но это правда было уморительно.

— Могу я поинтересоваться, Виктория, для чего все это? Почему бы не сказать, что я обычный юрист?

— Это никому не интересно.

Пробираясь через пеструю толпу, они зашли в коридор, одна из стен которого от края до края была занята панорамными окнами. Императорский Каньон предстал перед Викторией и Нимродом всей своей мощью на фоне блеклых городских огней и спускающегося Эллиона. В Улей все еще прибывали гравилеты, они кружили вокруг в поисках места для посадки. Виктория прижалась к Нимроду.

— Понимаешь, девять из десяти сказанных слов здесь — ложь, таково правило подобных мероприятий. Все вокруг лгут или приукрашивают — кто на что способен. Не воспринимай всерьез.

— Вам это нравится?

— Это игра, — беззаботно ответила Виктория, — но тут есть и практический интерес. Чем меньше они знают обо мне, тем лучше мне же спится по ночам.

— Можно ничего никому не говорить, и не придется врать.

— Очень разумно! — с издевкой произнесла ведущая, закидывая за спину оказавшуюся на плече прядь волос. — Тогда они будут стараться утолить свое любопытство. Станут рыскать и вынюхивать. Но можно скормить им ложь. Насытившись, они не будут искать правду.

Вода под Ульем уносила ледяные шапки по узкому речному руслу. Сталкиваясь, они кололись, разбивались на более мелкие. Течение было неумолимо и несло их всех вперед. Стены каньона оставались безучастны к происходящему между ними.

Нимрод и Виктория смотрели на отражения друг друга. Глаза девушки играли зеленым, в них виднелись бурые крапинки.

— Я могу спросить напрямую? Надеюсь, это не покажется бестактным. Что между вами и Нартаном?

— Абсолютно ничего.

— Мне так не показалось, — парировал Нимрод. — Я не хочу, чтобы из-за сегодняшнего дня у вас были проблемы.

— Успокойся, Нимрод, — Виктория впервые назвала его по имени. — Если ты не заметил, я особа практичная и не настолько бессердечна, чтобы ради потехи поставить кого-то, пусть и обычного юриста, под удар.

— Девять из десяти слов будут ложью, — напомнил Нимрод.

— С тобой я не играю. Ты не умеешь врать и не любишь этого. По тебе видно. И загружен ты чем-то — мордашка у тебя уж больно серьезная. Отдыхать ты тоже не умеешь.

Оказавшись в мире, где Нимрод никогда не стал бы своим, он чуть не забыл о причинах своего визита в Улей. В отражении стекла он снова увидел себя, а не самозванца в чужом костюме.

— Я и правда загружен, — вдруг сказал он.

— Поделишься? — интерес Виктории снова сосредоточился на новоиспеченном кавалере. — Удиви меня, о чем думает самый обычный юрист в мире Нимрод Аристо?

— У всех нас есть долг, мы исполняем его как можем — так мы растем. Чтобы все это имело смысл, существует закон. Любому государству закон нужен, он как топливо. Без него государство встанет посреди поля, заржавеет и сгниет. Я делаю все, чтобы закон не превратился в пустой звук, нахожу поломку и устраняю ее. Я осознаю свое место: я винтик в механизме, который вряд ли когда-нибудь смогу в полной мере познать. До недавнего времени мне казалось, что все идет своим чередом. Но что, если все мы уже стоим в поле и гнием?

Нимрод почувствовал облегчение, дав слово мыслям. Такой человек, как Виктория, мог его не понять, но когда журналистка отвернулась от отражений и заглянула в глаза Нимроду, он убедился, что был услышан.

Она стала слушателем, а он рассказчиком.

— Откуда ты? — внезапно спросила Виктория. — Ты не мерабелец.

— Я с другой стороны, — ответил Нимрод, имея в виду ту сторону Факсонии, что повернута к солнцу. — Из маленького города на юге. Об этих местах здесь не слышали.

— Ах, а я-то все думаю, откуда такой оттенок!

— Оттенок?

— Кожи, — пояснила Виктория. — На севере все как тени бледные ходят, шатаются. Да, у вас хорошо. День — это день, а не какая-то полуночь. Признайся, ты удивился, когда узнал, что здесь по вечерам и утром светлее, чем днем? Только в эти часы мы видим солнце. Оно будто напоминает о себе, чтобы мы совсем о нем не забыли, выглядывает и сразу же прячется. В этом есть своя прелесть, но на пару дней, а потом надоедает. У вас, на ваших югах да обратных сторонах, этого противного Эллиона и не видели никогда! Кто вообще придумал строить столицу Сектората на спутнике, да еще и таком, который всегда только одной стороной к планете повернут?

Жители Мерабеля свой город любили, знали о нем все. Виктория — коренная его уроженка, поэтому не могла не знать простейшего набора фактов, известных любому ребенку с оттенком кожи более бледным, чем у того же Нимрода.

— Не смотри на меня так, — снисходительно произнесла она. — Я знаю историю освоения планеты. Просто дурачусь. Так ты не сказал, что подумал, когда впервые приехал сюда.

— Холодно, — коротко ответил Нимрод. — Стояла жуткая зима. Я никогда не видел столько снега. Дома мне говорили, что здесь я найду будущее. Почему-то все думают, что только в столице чего-то можно добиться.

— Ты нашел это самое будущее?

— Мне казалось, что я иду в верном направлении. Теперь — не знаю.

— Да ну брось, неужели тебя так задело, что я вру про тебя? — разгорячилась она. — Знаешь, правда не всегда приятна. Твой галстук не подходит к костюму. Тебе приятно было это слышать? Нет. Иногда лучше солгать.

— Скажи, можно ли лгать всем сразу?

Губы девушки сжались в тонкую красную линию.

— Перешел на «ты»? Наконец-то. Я думала, что придется тебя напоить.

Глухо раздалась оркестровая музыка — торжественная, красивая, отдающая монументальностью. Виктория и Нимрод переглянулись.

— Первый Председатель! — воскликнула девушка.

Они побежали обратно в зал, минуя переплетенные между собой коридоры и бесконечные комнатки. На ходу Виктория предложила подняться на самый верхний этаж, решив, что там гостей должно быть меньше, а шансов пробиться к балконам — больше.

— Ты слышишь? — спросила Виктория, остановив Нимрода перед очередной развилкой в коридоре. — Они кричат «целуй», «целуй». Что там, свадьбу играют?

— Нам лучше поспешить!

Преодолевая ступеньки к последнему этажу, Нимрод учтиво подал руку Виктории, ожидая, что на каблуках ей будет сложно бежать. Та в очередной раз отблагодарила своего кавалера улыбкой, а Нимрод удивился тому, какой богатый арсенал припасен у журналистки.

Наверху, как и предположила Виктория, оказалось не так много разумных. Добежав, она припала к перилам, оглядела облаченного в парадный кафтан Первого Председателя. Его окружило несколько десятков людей — все в военной форме, они рассредоточились вокруг на манер шахматной доски, но ни один не перекрывал его самого.

— Мирандовцы, — прошептала Виктория.

Речь подходила к своему концу.

* * *

Оркестр заиграл сразу после появления Первого Председателя. Наполненная возгласами, смешками и акцентами речь стихла, превратившись в бесконечно далекий поток бессвязных шепотков. Спускаясь к гостям, Рендо поправил пуговицы на левостороннем кафтане, расшитом в цветах дома Ткаров. Его встречали заполонившие лестницу Десять Тысяч — та их часть, кого отобрали для банкета. Сорок солдат с великолепным послужным списком, сыновья и дочери различных регионов страны, обществ и традиций. За каждым была своя уникальная история, лучшие из тех, кого нашли на Искре. Кому-то Рендо жал руку, кому-то клал ладонь на плечо и по-дружески трепал. Женщин он приобнимал и целовал в щеку. Пройдя через них как садовник сквозь впитавший его любовь и заботу сад, Рендо встретился взглядами с гостями. На постаментах замерли акробаты, мастера голограмм и фаерщики.

Все ждали только его слов.

— Мои дорогие! Спасибо всем вам, что собрались сегодня и готовы разделить нашу общую радость! — густой, бархатный и глубокий голос Рендо расходился по залу, проникал в каждый его уголок, обволакивал все колонны. — Рад вас видеть!

Гости приветствовали Первого Председателя аплодисментами.

— Вы все знаете и без меня! Но для тех, в ком вина уже больше, чем крови, напомню! — смех волной прокатился от тех, кто был ближе, до верхних этажей — там он и угас. — Мы узнали, что где-то там, на чуждых нам астроториях, держатся в неволе верные Секторату солдаты. Мы начали беспрецедентную спасательную операцию. Найдя горстку храбрецов, мы поручили им невыполнимое: проникнуть туда, откуда не возвращаются, найти живых там, где нет жизни, вернуться самим и спасти других!

Первый Председатель сделал паузу — возвел очередную ступеньку к величию — а затем громогласно заявил:

— И мы справились!

Аплодисменты, громче и мощнее прежних, сотрясли Улей. Рендо будто смотрел на себя со стороны, глазами других, и ему нравилось то, что он видел. Окруженный людьми, о которых несколько недель назад никто не слышал, а теперь известных на всю страну, он впитывал их славу, перерабатывал и отдавал Секторату. Себе забирал чуточку, но этих крох хватало, чтобы его видели все и слышал каждый.

Когда волна почестей спала, Рендо продолжил:

— Карнисийцы вредят нам! Они жестоки и агрессивны. Но они стали брать пленных. Значит, больше не хотят убивать. Они присылают нам мольбы о мирных переговорах. Значит, не хотят воевать. Все эти люди, и не только они — это не просто случайные выжившие в кровавой бойне. Эти люди — свидетельство нового этапа! С них начнется новая эра! Вместе мы дотянемся до звезд, о которых не мечтали! Это уже началось!

Рендо купался в овациях, восторженные взгляды облепили его с ног до головы. Пусть часть из них, а может, и многие принадлежали лжецам и льстецам — не имело значения.

— Я искренне прошу вас поприветствовать того, кто возглавил судьбоносную вылазку на Искру, того, кто принял на себя эту ношу! — Рендо, обойдя двух человек, зашел за спину к начисто выбритому мужчине с растопыренными ушами. — Подполковник Танимир Филонис! Герой героев!

Величия было достаточно, чтобы им поделиться. Над Танимиром пришлось поработать, чтобы превратить его из малообразованного провинциала, уроженца загибающейся шахтерской колонии, в того, чьим именем следующее десятилетие будут называть детей. Когда вся страна сбивала ладони в кровь во имя безродного солдата, не чуя при этом никакого подвоха, Рендо понимал, что все усилия оправданы.

Гул хлопков пошел на спад. К Танимиру протиснулась совсем еще молодая девушка-солдат из числа мирандовцев. Прижавшись к подполковнику, она крепко его обняла, благодаря за спасение. Гости вдруг стали подначивать ее. «Целуй!», «Целуй!» — гул превратился в хор. Рендо поддержал желание публики — все шло по сценарию. Под ритмичные хлопки все просили поцелуй. Девушка засмущалась, но от Танимира не отлипала. Сам он, растерянный и сбитый с толку, уставился на Первого Председателя. Увидев одобрительный кивок, подполковник поддался. Зал взорвался аплодисментами, когда объятые нежностью два героя припали к губам друг друга.

Девушка оторвалась от удивленного Танимира и, сверкая улыбкой, вернулась на свое место. Гости остались довольны представлением. Слово вновь перешло к Первому Председателю.

— Похоже, Танимир не только храбрец, но и обольститель, — последние хмурые лица, до сих пор видневшиеся в зале, оттаяли. — Я прошу каждого из вас запомнить его. Запомните их всех. Тех, кто сегодня с нами, и других, что остались со своими близкими. Сегодня мы будем праздновать их возвращение! Объявляю вечер открытым. За героев!

— За героев! — вторила Первому Председателю публика. — За героев!

Поднялись бокалы. Со всех сторон Рендо окружили солдаты. Все хотели поблагодарить его за приглашение и возможность пообщаться с первыми лицами государства. Кто-то делал это искренне, кто-то из вежливости, а кто-то по настоятельной просьбе помощников Рендо. Танимир единственный скрылся среди гостей — Председатель потерял его из виду.

На этом официальная часть вечера была завершена. Рендо поднялся повыше, чтобы найти лордов-из-Четырнадцати. Каждому из них было своевременно выслано приглашение, и он успел заметить некоторых, когда произносил речь.

Планы Рендо на вечер не заканчивались восхвалением Филониса и Десяти Тысяч — самое сложное было впереди.

* * *

Шилла Мекресн стала первой из Четырнадцати, кого он отыскал. Герцогиня сама подошла к Первому Председателю, когда он уже и не надеялся спастись из водоворота рукопожатий и приветствий.

— Отличные слова, — произнесла она тихим, немного скрипучим голосом. — Надеюсь, что они будут подкреплены делом.

Правительница Пятого Сектора обладала достаточно заурядной внешностью. Седые короткие волосы, сквозь которые, впрочем, еще пробивались черные пряди. Совсем невысокий рост и длинные, подвижные пальцы. Невыразительности ее фигуре добавляла сутулость и медлительность. Те, кто не был с ней знаком, могли легко принять ее за простородку, чья кровь не поднялась выше прислужницы какого-нибудь ушлого городского чиновника. Но стоило побыть рядом с ней чуть дольше, и все становилось на места. Рендо сам видел, как Шилла одним своим прищуром или поигрыванием скулами сбивала спесь с непокорных графов. Она была из той редкой породы лордов, перечить которым не запрещалось, но это было просто невозможно.

— Только ради дела я и говорю эти слова. Скажи мне, Шилла, — Рендо подошел ближе, — изменила ли ты свое мнение? Мне придется убеждать и тебя? Или ты согласна с тем, что я сказал?

— Ты дал достаточно времени для того, чтобы все обдумать. Все Четырнадцать уже сделали свой выбор.

— И каков твой прогноз?

Танцующий на постаменте факир рядом с ними изрыгнул вверх огонь. По цепочке друг за другом огненные столбы появились и у остальных, что вызвало у гостей волну вздохов и восклицаний. Шилла продолжила, когда рассеялся последний всплеск пламени.

— Я выражу общее мнение, если скажу, что нам не понравилось, что ты объявил о переговорах раньше, чем Четырнадцать пришли к согласию. Из-за этого я не смогла избежать волнений на своих астроториях. Но все разрешилось. Огонь быстро возник и так же быстро потух, — сказала она, взглянув на фаерщиков.

— Хорошие дела зачастую не могут увидеть свет из-за склок о том, насколько они хороши, — произнес Рендо, стараясь быть громче музыки, но тише прочих голосов. — Я сожалею, что в твоих владениях было неспокойно.

— Глупцы спорят до сих пор. Умные согласны с твоим видением. Интриганы выжидают. Я пока не определилась, кем являешься ты. Ты солгал об Искре.

Рендо будто бы выдернули из его мира. Все, что он впитал, но не успел отдать, стало хрупким, едва осязаемым. Они замерли, буравя друг друга взглядами. Пытаясь понять, насколько глубоко герцогиня осведомлена о реальных событиях на Искре, Рендо лишь глубже запутывался в расставленных ею сетях.

— Ты хотел превратить спорную победу в безусловный триумф, и я не собираюсь попрекать тебя этим. Все мы порой идем на поводу у своих слабостей. Но неужели ты настолько боишься ошибиться, что не допускаешь даже возможности увидеть себя без ореола восхищения?

— Ты закончила?

Улыбка герцогини больно уколола Рендо.

— Важны лишь результаты, и в этот раз они есть, — продолжила Шилла. — В конце концов, судьба страны важнее жизней двух человек. Я бы заменила их воспоминания, но у тебя, видимо, были свои причины их сослать. Эта победа поможет нам сдвинуться с мертвой точки, в которой Секторат пребывает с первой встречи с карнисийцами. Увидеть в них друзей — непростая задача, но она станет легче, если немного приукрасить реальность.

Рендо оставалось только догадываться, откуда Шилла знает правду. Бесконечно утешало то, что герцогиня на его стороне.

Внезапно появившийся из череды бокалов и пиджаков Дилар Омариас прервал беседу. Как и всегда, он сопровождал воспитанницу — молодую Олиассу.

— Доброго времени, — Дилар коснулся подбородком груди. — Леди Мекресн. Господин Первый Председатель.

Высокий и с вечно уставшими глазами, Дилар был предельно учтив и вежлив. Олиасса же даже на приеме умудрялась не изменять своему привычному настроению. Она презрительно на всех косилась и молчала. Шиллу и Рендо она поприветствовала едва заметным кивком, Дилар с Первым Председателем обменялись рукопожатиями.

— Я рада тебя видеть, дорогая, — Шилла говорила с Олиассой интонациями, какими пользуется любящая мать, — мягко и ласково.

— Спасибо, — скрежетнула Олиасса. — Я тронута.

Дилар перевел слова Олиассы на более формальный язык:

— Леди Пиолисоур выражает благодарность за приглашение, господин Первый Председатель. Мы подошли сказать, что леди Пиолисоур объявит о своем решении по вопросу мира с карнисийцами непосредственно во время прямого обсуждения, а пока она желает вам хорошего вечера.

— Другого и не требуется, — отчего-то Рендо чувствовал себя неловко в разговоре. — Я искренне надеюсь, что леди понравится прием.

Невольно Рендо сравнил Шиллу и Олиассу. Две совершенно непохожие правительницы разных времен, женщины с принципиально непохожими взглядами, даже одевались они по-разному. Шилла, одетая в брючный комбинезон с развевающимся пиджаком с рукавами до локтя, смотрелась элегантно и соответствовала своему статусу. Каждая деталь ее образа — от жемчужных сережек до белой перемычки, облегающей шею между лацканами — находилась на своем месте. Чересчур простое черное приталенное платье Олиассы было начисто лишено деталей. На ней поблескивали лишь едва заметные серьги. Ее правлению не исполнилось и года, и, как подумал Рендо, она еще не до конца осознавала свою новую роль.

Олиасса хлопнула Дилара по локтю и кивком показала куда-то в сторону. Советник понял странный жест и, спешно откланявшись, отправился следом за новоявленной герцогиней, что не сочла нужным его подождать.

— Плох тот правитель, за которого говорят другие, — произнес Рендо, что было на уме.

— Наш старый друг Кварлон преставился совсем недавно, и, честно тебе скажу, — туда ему и дорога. Но для нее этот суетливый недотепа — родной отец, а все его наследство — сектор, где она не правитель, а противовес в соперничестве аристократии и чиновников. Дай ей время. Предчувствие ли, но что-то мне подсказывает, что Олиасса себя проявит.

Рендо припомнил, на чем остановился их разговор.

— Спасибо, Шилла, — сказал он. — Спасибо за понимание моих мотивов.

— Ты будешь благодарить меня снова, когда узнаешь, что я поговорила с герцогами, которым твое решение взять ситуацию под свой контроль не понравилось сильнее остальных.

— Поговорила? — удивился Рендо.

— Я помогла им сделать правильный выбор. Все мы не в восторге оттого, что на нашем заднем дворе поселились такие неприятные соседи и, кажется, все поняли, что силой мы их не сгоним. Нужно договариваться. Некоторым пришлось объяснить, что мы и так пришли бы к твоему решению, но потратили бы на это месяцы. Ты всего лишь ускорил движение по течению, а не развернул нас против него.

Сказанным Шилла разожгла в Рендо искренний интерес.

— С кем же конкретно ты говорила?

— Не будем называть имен, — ушла она от ответа, — но тебе стоит знать, что не все захотели меня выслушать.

Мысленно Рендо причислил к недовольным Тихриса Вантойса и пожалел, что совсем не вовремя с ним поссорился. В Младшем Совете Тихриса мало кто переваривал, но его поддержка, в особенности материальная, могла бы ускорить организацию будущих переговоров с карнисийцами.

— Ты устроил Секторату испытание. Я заинтересована в том, чтобы мы его прошли, — сказала Шилла и перехватила бокал с подноса мимо проходящего официанта. Сделав глоток, герцогиня кивнула Первому Председателю. — Увидимся позже.

Шилла и нескончаемый поток гостей стали одним целым. Музыка отчего-то заиграла громче. Вновь вспыхнули огни. В раздумьях Рендо почесал щеку. Пока что он не понимал, сгущаются над ним тучи или, наоборот, расступаются.

Все зависело от окончания вечера.

* * *

Речь Первого Председателя завершилась. На постаментах появились фаерщики. Их вееры, пои и шесты вскармливали пламя, затем из огня и дыма лепились великолепные, но недолговечные образы. На одноколесных велосипедах балансировали акробаты, жонглируя фруктами — поодиночке или в паре. Мастера голограмм загадочными жестами из ничего создавали животных, планеты со звездами, облака и туманы.

Буйство таких разных искусств работало сообща, создавало невообразимый ансамбль. Нимрод завороженно наблюдал, как один из артистов взмахнул рукой и выпустил на волю стаю острокрылых светящихся птиц. Крохотные и неуловимые, они разлетелись кто куда. Одна такая приземлилась рядом с Нимродом, посмотрела любопытными умными глазками и прыгнула к нему на палец. Нимрод не почувствовал веса птички, она просвечивала, но каждое перышко, каждое движение казались настоящими. Он поднес голограмму к лицу, чтобы рассмотреть поближе, но все исчезло.

— Мы опоздали, — угрюмо произнесла Виктория, сложив руки на перилах. — Обидненько. Теперь придется слушать в записи, чтобы сделать заметку.

Сотни птиц по всему залу исчезли так же, как та, что мгновение назад сидела рядом с Нимродом. Мастера голограмм уже создавали новых, еще прекраснее и изящнее прежних.

— Я начинала с него. Точнее, вместе с ним.

— Что? — не расслышал Нимрод. Голос девушки вернул его в реальность.

— Моя карьера стартовала с интервью Рендо, — Виктория повернулась вполоборота, встретившись с Нимродом взглядами. — Он тогда только-только заявил о своем намерении перековаться из герцога в Первого Председателя. Спустя десять лет он по-прежнему в той же должности и, кажется, ни капельки не изменился. А вот я не узнала бы саму себя, если бы встретила.

— И как прошло то интервью? Каким он был?

— Каким был? — задумалась Виктория и тут же нашла ответ: — Открытым. Благородным. Он переиграл меня в моей же игре. Казалось, что это не я задаю ему вопросы, а он подгоняет мои вопросы под свои ответы. Я до сих пор не знаю, почему для интервью выбрали меня. Думаю, Рендо хотел окружить себя новыми лицами, отстраниться от всех, кто ассоциировался с предыдущим Первым Председателем. Почти все члены Старшего Совета — его люди.

Старший Совет назывался «старшим» лишь номинально, ведь ключевые решения принимал Младший Совет, состоявший исключительно из герцогов, — именно они, а не кто-то иной управляли страной. Старший Совет объединял представителей, советников и консультантов нескольких десятков министерств и ведомств. Несмотря на пестрое разнообразие полномочий и компетенций, его единственной задачей было претворять в жизнь идеи герцогов, а там, где это позволено, — только Первого Председателя.

Все это Нимрод знал, пусть он и интересовался политикой на уровне обывателя. Даже до него доходила критика некоторых решений Рендо Ткара, особенно в первые годы работы. Так, Первого Председателя упрекали в том, что он ставит личную преданность выше профессионализма. Впрочем, его защитники утверждали, что такой упрек можно бросить любому, кто когда-либо занимал эту должность.

— Даже лорд-директор Тайной Службы — и тот сын Первого, — заметил Нимрод.

— Вот и я о том же, — сказала Виктория и устремила взгляд больших зеленых глаз в зал. — Кстати, интересно, где он? Ивейт Приат — последний, кого бы я хотела увидеть, но у них с дочерью Растенов произошла стычка.

— Почему тебя это интересует?

— Подумай логически и не задавай глупых вопросов, — съязвила она. — Я журналист, мне нельзя пропускать такие инфоповоды.

Нимрод, за которым не стояло ни имени, ни известной семьи, не мог подойти к Ивейту Приату и спросить об Искре. Но Виктория, известный журналист, могла. Пусть ее интересовали сплетни, разборки между высокими семьями, а не грандиозный обман, но других возможностей Нимрод не видел.

— Как думаешь, Первый Председатель был искренен с тобой?

— Девять из десяти слов, — напомнила Виктория, продолжая искать лорда-директора. — Что тогда, что сейчас — одно и то же.

Нимрод улыбнулся, дав понять, что теперь уж точно запомнит нехитрое правило. Но девушка этого не увидела.

— Что-нибудь из того, что сказал Первый Председатель сейчас, — ложь?

— Ложь — их второй язык, — ответила она. — Может, и первый. Сначала они учатся лгать, потом говорить правду. Последним сложно овладеть, когда твоя кровь — пропуск на вершину Иерархии.

— Тогда что ты хочешь услышать от Приата? Он тоже солжет, если все они, как ты говоришь, лгут.

Виктория посмотрела на Нимрода как на ребенка, с которым она поделится секретом из мира взрослых. От ее глаз сложно было оторваться. Но вдруг, видимо, краем глаза разглядев в толпе свою цель, журналистка передумала, схватила Нимрода за рукав и потащила за собой. Лавируя между гостями и преодолевая лестницы, они устремились на первый этаж.

* * *

Ивейт слушал Первого Председателя с балкона. Скучающими глазами он водил по солдатам и гостям, по своему приемному отцу и лениво потягивал горькое вино. Бессмысленные разговоры гостей, их пресные рожи претили Ивейту, взгляды — раздражали. Его все знали, но никто не желал выразить почтение. Стоило кому-то приглядеться и узнать в нем лорда-директора Тайной Службы, как от него отводили взор, будто от прокаженного.

После тоста «За героев» и последовавшего рассредоточения гостей по разным закоулкам в поисках, чем утолить голод, жажду и любопытство, Ивейт остался недвижим. Молча он наблюдал за голограммами, пока вокруг, сотрясая воздух голосами, мельтешили лорды и министры.

Под потолком извивался гигантский мифический змей. Голограммой управляли сразу три мастера, каждый отвечал за свою часть тела. Под их контролем змей спускался и поднимался, скалил зубастую пасть. Он двигался в такт с музыкой, будто танцевал.

Тварь проползла по воздушной тверди и остановилась перед Ивейтом. Красные глаза голограммы состояли из крохотных кристалликов света, сложенных друг в друга наподобие мозаики. Наконец свернувшись в клубок, змей уполз, а за ним Ивейт увидел Имлера Растена. Герцог пил то же вино, стоял напротив, на другом балконе, а между ними толпились внизу гости и плясали голограммы, вздымался дым. Имлер был невысок, обладал рыхлым телосложением, но все же смотрелся глыбой на фоне бледных секторатских функционеров.

Имлер понял, что Ивейт его заметил. Герцог пересек пролет и дошел до объекта своей слежки. Его шаг был тверд, макушка почти облысевшей головы с трудом могла дотянуться до плеч большинства гостей, и все же это они его обходили, а не он уступал им дорогу.

— Не помешаю? Банкет тебе, похоже, не по душе, Ивейт.

— Вы на удивление проницательны, лорд Растен, — пробурчал он, не поворачиваясь к собеседнику.

— Постараюсь разбавить скуку своим обществом. Надеюсь, что ты не против. Выбора у тебя все равно нет.

Ивейт рывком двинулся к Имлеру, локтем чуть не выбив бокал из его рук. На мрамор плеснули капли вина.

— Хочешь посоревноваться в силе удара? Давай! Посмотрим, так ли крепок отец, как его дочь! Но не дави из себя дружелюбие!

Герцог даже не моргнул. Улыбаясь, он протер рукавом бокал, чтобы тот не оставался липким, шагнул к Ивейту и, потянувшись к нему, прошептал:

— Не сегодня, — и отошел на прежнюю позицию. — Может быть, в будущем. Раньше, чем ты думаешь, намного раньше. Раз или два ты успеешь меня ударить, а потом я сверну тебе шею. Но сейчас не время для выходок, совсем не время.

— Зачем откладывать? — оскалился Ивейт. — Ты этого хочешь. Я посмел прикоснуться к твоей дочурке, прошелся по ее физиономии. Мне понравилось.

Под герцогской бородой дернулась скула. Приат это заметил.

— К слову, о физиономиях…

Имлер запустил руку в карман, вынул оттуда что-то бежевое, маленькое и кинул Ивейту. Кусочек ушной раковины был неестественно твердым для человеческой плоти и слегка блестел на свету, капли крови до сих пор обрамляли разорванные края.

— Какой-то чудак на Хтанцхуне подумал, что плоть лорда-директора Тайной Службы может дорого стоить на черном рынке. Генетический материал все-таки. Когда он узнал, что ты сын Первого Председателя, то удвоил цену, но потом ему сказали, что ты приемный, и он сбросил цену вчетверо. Я успел выкупить этот лот и покрыл лаком, чтобы не сгнило, — Имлер поднес бокал к губам, с удовольствием втянул глоток. — Не благодари.

Ивейту не оставалось ничего, кроме как проглотить унизительный жест и спрятать собственное ухо в карман.

— Я тоже люблю позлорадствовать, но пока ты разбрасываешься ушами, можешь пропустить удар.

— Ты что, надеешься меня спровоцировать? Я давил такую мелюзгу, как ты, еще когда тебя самого на свете не было. Не старайся, побереги силы. Все силы. Они тебе пригодятся.

Слова герцога звучали как предупреждение, но Ивейт все еще не понимал, к чему готовиться.

— Твое вновь выращенное ухо отлично выглядит, — сказал герцог.

— Как новое, — добавил Ивейт.

— Точно, — Имлер сделал глоток. Красная капля скользнула по бороде. — Если мне не изменяет память, ты должен был сделать блестящую военную карьеру.

— Академия Подготовки Офицерского Состава. Ушел после второго курса.

— Исключен, — многозначительно сказал герцог. — Тебя не отдали под трибунал, потому что Рендо за тебя заступился. Ты успел там познакомиться с военными традициями? Во что они верят, как относятся к жизни.

— Немного.

Каждый нерв Ивейта натянулся до предела, находился в ожидании удара — словесного или физического. Имлер же просто издевался.

— Меня всегда занимало отношение военных к шрамам. Солдаты ценят те отметины, что на них оставляет война, и относятся к ним как к напоминаниям. Написанная на теле книга, которую могут прочитать только они. Медицина в два счета выращивает новые конечности, пальцы, органы. Новые уши, — с удовольствием протянул Имлер, что читалось в глазах. — Но редко кто решается убить в себе прошлое. Если с этим переусердствовать, то можно забыть, кто ты есть.

Спина и плечи Ивейта начали гореть. Ткань рубашки нагревалась об кожу, готовая расплавиться прямо на теле. Ивейт бы все отдал за то, чтобы очутиться под ливнем, пусть даже голографическим. Но в качестве голограмм по залу летала только пара огромных птиц — белоснежная и угольно-черная.

— Ты можешь переделать всего себя, но все будут помнить, кто ты, — продолжал герцог. — Я знаю, кто ты, Ивейт. Охреневший от безнаказанности выродок. Прячешься за отцом, но кроме него никто тебя не любит и не уважает. Ты совсем один. У тебя нет друзей, нет союзников. Ты никто.

— Моя персона занимает все твое внимание. Понимаю, почему Уга сбежала от тебя на войну.

Опалившая Имлера искра гнева стала наслаждением для Ивейта. Герцог сжал бокал до белых костяшек.

— Вот вы где!

На лестнице появился Рендо. Он отмахнулся от тех, кто, едва его завидев, потянул руки, и подошел к Имлеру с Ивейтом.

— Я тебя везде ищу, Имлер. Хотел поговорить о случившемся, но, кажется, вы уже обсуждаете эту совершенно неприятную ситуацию, — положив тяжелую как стальная балка руку Ивейту на плечо, он сказал: — Ты хотел извиниться перед лордом Имлером, сын. Ты это сделал?

Имлер Растен наблюдал и не вмешивался. Гнев герцога оставил после себя тлеющие головешки.

— То, что ты сказал Углианне, — беспочвенные обвинения, а нападение вовсе непростительно. В том, чтобы признать ошибку, больше благородства, чем трусости. Будь мужчиной, извинись.

Крепкие мясистые пальцы сдавливали плечо.

— Я сожалею, лорд Растен, — подчинился Ивейт. — Мое поведение непростительно.

— Хорошо. Ступай, сын.

Побежденный, Ивейт, ссутулившись, побрел вниз. Сердце бешено колотилось. Его охватило беспокойство, прилив отравляющей энергии захлестнул и не отпускал. Дойдя до крепких напитков, Ивейт растолкал гостей и заказал рюмку нельди. Стопка выросла перед ним уже через полминуты, но простояла она недолго. Нельдь обожгла гортань, уравняв температуру с тем жаром, что вновь жег его спину.

Когда официант забрал пустую рюмку, кто-то задел Ивейта за локоть. Ничего страшного не случилось, но этого было достаточно. На лице заблестела хищная улыбка.

— Это ты зря, — прошептал он, но его не услышали.

Ивейт рывком развернул неловкого мужчину лицом к себе. Быстрый удар, которому он скормил все свое негодование и злобу, заставил гостя — какого-то чиновника, немного полного и невысокого — отшатнуться и протаранить собой других, таких же, как он, бесцветных и неотличимых копий друг друга.

Несчастному помогли встать. Вокруг повисла тишина, разряжаемая оркестровой музыкой и голосами тех, кто ничего не увидел. Единицы прокомментировали произошедшее в духе того, что это крайне неприлично, и предложили вызвать охрану. Но никто никого не вызвал.

Замешательство продлилось недолго. К лицу мужчины приложили лед, его самого увели прочь.

— Еще нельди! — приказал Ивейт, посмотрев на официанта. — Две рюмки.

Тот же служащий, что принес нельдь в первый раз и видел вспышку Ивейта, засомневался.

— Господин, вы уверены?

— Живо!

Официант вздрогнул и торопливо разлил нельдь по рюмкам. Как только все они были наполнены, он под глупым предлогом покинул барную стойку. Гости не приближались к Приату, обходя его, как пылающий костер.

Ивейта это устраивало.

* * *

Вокруг лорда-директора собралась толпа. Собралась и сразу же растворилась. Будто ничего не произошло, будто важный секторатский министр не ударил первого встречного, разбив тому нос в кровь.

— Уйдем, — шепнула Нимроду Виктория, прижавшись к его плечу.

За чередой постаментов, на вершине которых артисты неустанно расплескивали огонь, Нимрод с Викторией укрылись от ярости лорда-директора. Девушка прислонилась к колонне, Нимрод заметил, что ее прежде болотно-зеленые глаза потускнели, а лицо, румяное и живое, стало белым.

— У меня гемофобия, — тихо пискнула Виктория, удерживаясь от обморока. Ее нисходящая загадочная улыбка сменилась на беспокойную гримасу. — Принеси что-нибудь…

Нимрод не успел ничего сообразить, как ноги понесли его к ближайшему столику. Узкими тропинками он пробрался через гостей, налил воды в бокал и вернулся. Он выдохнул, когда увидел Викторию на прежнем месте, в том же состоянии.

Девушка с рвением променяла ливилирийскую воду на обычную. Размякшими пальцами она едва держала бокал, но с каждым глотком наполнялась своей прежней заразительной энергией.

— Я не военный корреспондент, — оторвалась она от бокала. — Моя стезя — сплетни и новости, а никак не выходки сумасшедших.

Проведя по внутренним стенкам чаши, Виктория собрала последние капли и смочила лицо. Она передала бокал Нимроду и принялась за волосы — их она просто разгладила заостренными ногтями. Он не без любопытства наблюдал за незамысловатым ритуалом. Наконец, чтобы избавиться от последствий помутнения, Виктория сняла туфли. Миниатюрные и узкие ступни, освободившись из заточения, поиграли пальчиками — изящными и аккуратными.

— Если скажешь, что педикюр не сочетается с платьем, я тебя ударю.

— Я бы и не заметил…

— А еще если я все же грохнусь в обморок, то тебе придется меня ловить. Не хочу помять волосы.

Про себя Нимрод отметил, что он вовсе не против.

Слабость еще некоторое время преследовала Викторию. Когда ей становилось легче, она отпускала какую-нибудь остроту о своем состоянии. Например, она рассказала Нимроду, что делать, если ей станет совсем плохо, — нужно было расстегнуть платье, потому что оно тесное, а телу требовалось пространство. Смутившийся Нимрод тактично предложил в таком случае выйти на воздух и подышать.

— Скучный ты, — заключила Виктория. — И нудный. Но не тугодум. Я же вижу, что ты правильно все понял. Просто из приличий отнекиваешься. Нет, врать ты все-таки не умеешь.

Следующий час они провели в приятной и засасывающей в себя безмятежности. Туфли болтались на пальцах Виктории, пока ее саму Нимрод кружил в танце. Из общества друг друга их иногда вырывали гости, желавшие познакомиться с новым, как они думали, ухажером знаменитой ведущей. Нимрод, чтобы поддержать Викторию, сам представлялся вымышленными именами и сочинял про себя истории, одна невероятнее другой, но не понимал, верят ему или нет. Всякий раз, когда он заканчивал рассказывать о себе очередную небылицу, Виктория дарила ему улыбку — одну из самых нежных и ярких из всего ее запаса. Музыка питала уши, напитки согревали нутро. Вокруг крутились светские сплетни и новости. Внезапная и таинственная смерть некоего Шимана Ломена, графа из Одиннадцатого Сектора, активнее других гуляла по залу, но даже на нее Нимрод не обратил особого внимания. Искра, гвардеец Ташия, Мартаг и Марша — и это улетучилось куда-то за пределы Императорского Каньона.

На улицу Нимрод и Виктория все же вышли. Не потому, что у нее вновь закружилась голова, а потому, что оба устали веселиться.

На балконах, открывающих вид на окрестности и небо, царила свежесть. Темнеющий диск газового гиганта постепенно закрывал Факсонию, неспешно опускаясь за горизонт. Ветер трепал каменистые берега каньона. Из-за стен доносились приглушенные голоса и музыка. Виктория, погруженная в свои мысли, тихонько улыбалась.

— Не знала, что ты умеешь танцевать, — она крутила в руках шпажку от канапе, почему-то не выбрасывая в реку. — И хорошо танцевать! Я-то думала, что ты деревенщина.

— Приму за комплимент.

— Прими. Это он и был, дурачок, — хихикнула Виктория. — И спасибо, что попробовал поиграть. Мне было приятно, пусть у тебя ничегошеньки не вышло.

— Думаешь, никто не поверил?

— Не-а.

Они обменялись загадочным блеском в глазах. В голове Нимрод сказал Виктории что-то красивое, приблизился к ней, погладил по щеке, опустил руку на шею и впился в губы, прижимая к себе за талию. Момент казался удачным — их поцелуй освещало алое зарево, а журчавшая по ногами река стала бы ему свидетелем. Но в реальности Нимрод оторопел и, насупившись, сказал первое, что пришло на ум.

— Жаль, что с Приатом не вышло. Ты так и не смогла с ним поговорить.

— Поговорить? — Виктория тут же потеряла беззаботное лицо. — Никто не собирался водить с ним разговоры. Я хотела только посмотреть, есть ли на нем следы драки. Ссадины, может, порезы. Нет, с такими, как Ивейт Приат, лучше вообще не говорить.

Момент был упущен. Но Нимрод заинтересовался тем, что сказала Виктория.

— Не говорить? Почему же?

— Тебе мало было свистопляски, что он устроил?

— С алкоголем не рассчитал? — наивно спросил Нимрод.

— Нет. Он сам по себе такой.

— Разве вы знакомы? — нахмурился он, — Мне казалось, что…

— К моему счастью, нет, — резко перебила Виктория, — но я знала тех, кто знал его и пожалел об этом.

— Звучит как начало какой-то истории, — многозначительно сказал Нимрод, ожидая раскрытия темы. — Впрочем, если ты не хочешь, можем не углубляться. Сойдемся на том, что Ивейт Приат — неприятный человек.

— Неприятный… — буркнула она. — Ты не только самый честный человек в мире, но и самый вежливый. Есть всего одна статья, которую я написала, но так и не решилась опубликовать. Были такие, где я привирала, подтасовывала факты, были откровенно комплиментарные интервью и настоящая чернуха — всякое было, каюсь. Но только одну статью я просто побоялась показать кому-то, — она наконец выбросила шпажку, которую теребила. — Была у меня одна коллега. Тебе ее имя ничего не скажет. Начинала в то же время, что и я. По примеру моего интервью с Ткаром она задумала взять такое же сенсационное интервью, но у его сына — собственно, у Приата. Тогда только-только сошли на нет страсти вокруг Краснокаменного Мыса. Помнишь, что тогда было?

Почти год вся страна была на нервах после уничтожения Музея Истории Межкультурных Отношений — детища Ниссандры Ткар, дочери тогда еще недавно вступившего в должность Первого Председателя Рендо Ткара. Взрыв обвалил скалу вместе со всеми, кто был в музее. Погибли тысячи. Среди них было много высокородцев — в них террористы и целились. Самыми известными жертвами стали единственный наследник семьи Элдор и Ниссандра Ткар.

— Сложно не помнить, — ответил Нимрод, чувствуя, как его начинает пробирать вечерний холод.

— Моя коллега хотела посвятить интервью в том числе и этому, — Виктория обняла себя. Нимрод подумал, что холод добрался и до нее. — Вскоре после Мыса Ивейт Приат занял должность лорда-директора Тайной Службы и, как говорили, за считанные месяцы провел там такие чистки, что другим министерствам и не снились. Говорили, что Приат полностью все перестроил. Что после смерти сестры у него крыша поехала и Рендо дал ему ресурсы, чтобы тот отомстил.

— Зачем Первый Председатель поставил его на такой высокий пост? Если у него были проблемы с переживанием утраты, то это может быть опасно.

— Сложно представить, что чувствовали они оба. Порой разумные творят абсурдные вещи, когда гонимы горем. Я не знаю, я никого не теряла. А ты?

— Нет.

Всегда, сколько Нимрод себя помнил, он был одиночкой. Привязывался, влюблялся, доверял и переживал утрату, но смерть близкого — то, с чем он так и не столкнулся.

Виктория печально улыбнулась.

— Будем надеяться, что никому из нас это не предстоит, — она немного помолчала. Ветер трепал кончики ее золотых волос. — В общем, слушай дальше. Обо всем этом моя коллега и хотела поговорить с Приатом — Ниссандра Ткар, Краснокаменный Мыс, перестройка Тайной Службы. Она хотела подать это как материал о новоиспеченном министре, который, стараясь пережить уход близкого человека, задался целью отомстить и ради этого пахал как проклятый. Такие материалы драматичны, они пользуются успехом. Мало пересказать факты — нужна история. Она вышла на связь с Приатом и уболтала его. Не знаю, как она это сделала, но сделала. Когда она прислала ему для ознакомления список вопросов, Приат перестал отвечать. А потом началось совсем необъяснимое. В редакции, где она работала, пошли проверки. Одна за другой. Нежданно-негаданно обнаружились проблемы с налогами, повсплывали какие-то обвинения в адрес сотрудников, какие-то дела. На двоих повесили шпионаж в пользу Руинных Государств, у еще трех нашли незарегистрированное оружие.

— С твоей коллегой тоже что-то случилось?

— В том и суть, что ничего. Происходило все что угодно и с кем угодно, но не с ней. Вся эта напасть ее не касалась, как специально. Когда счет искам пошел на десятки, ее уволили. Видимо, поняли, в чем дело, а может, им намекнули. Сразу же обвинения сняли, иски отозвали. Как началось, так и закончилось. Стоило только избавиться от неугодного кое-каким лицам сотрудника.

— Ты считаешь, что все это сделал Приат?

— Возможно, Приат не хотел тогда лгать. Он мог позволить задать эти злосчастные вопросы и натянуть улыбку пошире, но предпочел разрушить жизнь совершенно незнакомому человеку, чтобы не отвечать. Чтобы она не задала эти же вопросы кому-нибудь другому. Правда для него, похоже, была слишком тяжела.

— Он мог просто отказаться, — запротестовал Нимрод. — Сослаться на занятость или плохое самочувствие.

— Пришлось бы лгать о том, о чем не хотел даже говорить.

— Девять из десяти слов? — напомнил он. — Разве не так? Второй язык.

— Не про него, — тихо ответила Виктория. — Все они не любят слышать правду, потому что ложь приятнее. Но Приат другой. Ему все неприятно. Поэтому он меня и пугает. Чего ожидать от такого человека?

Нимрод не знал, что ответить. Виктория понимающе коснулась его плеча.

— Я собрала все материалы, которые она успела подготовить, и написала статью. Нет, не о новом министре, вставшем на тропу войны с террористами, — о спятившем от горя человеке, который попросту опасен. Которого нельзя подпускать к власти. На следующий день я удалила все, что было.

Пиджаком Нимрод укрыл прозябшую Викторию.

— Ты все сделала правильно.

Она только кивнула. Сам Нимрод уже не представлял, как ему поговорить с Ивейтом Приатом. Лорд-директор знал, что произошло на Искре, но никогда об этом не заговорит — не солжет и не скажет правду.

Казалось, что проще отпустить эту историю.

— Пошли обратно, мне становится холодно.

Не дожидаясь Нимрода, Виктория зашагала в зал, уходя прочь не только с балкона, но и от плохих воспоминаний.

* * *

Надрывистый скрип заполнял собой лифт. Ивейт и Танимир, двигаясь к нижним этажам Улья, молчали. В грязном, покрытом ржавыми пятнами ящике стоял холод, изо рта вырывалась бледная дымка. Ивейта согревала нельдь, что он жадно пил последний час — чтобы забыться, чтобы ничего не чувствовать. Чтобы не ощущать холода, в котором он жил всегда. Танимир подрагивал. От страха или от стужи — знал только он.

Лифт остановился, двери разошлись. Ивейт бесцеремонно вытолкнул подполковника наружу и вышел сам. На нижних этажах редко кто появлялся, только одиночество своими кривыми ногтями скребло облупившуюся краску на мрачных стенах. Улей самостоятельно черпал речную воду, чтобы поить гостей и питать оранжереи — все было автоматизировано, в обслуживании он не нуждался. Нутром Ивейт чувствовал, что лучше подняться обратно, но его привело желание помочь. Нетвердой походкой, сжимая бутылку в холодной руке, Приат огляделся. Танимир не смел шелохнуться, ситуацию он полностью отдал, как и подобает «маленькому» человеку рядом с другим человеком, но при власти. Покрытый густым слоем пыли рубильник нашелся быстро. Дернув за него, Ивейт заставил все вокруг прийти в движение. Пол начал расходиться. Над головой загорелась красная лампа.

Через минуту между Танимиром и Ивейтом открылась шахта, на дне которой ревела река. Толстые льдины смыкались, бились друг о друга, разрушали сами себя, но не способны были сопротивляться.

— Прыгай, — сказал Ивейт и указал на шахту.

Танимир недоуменно, с явным оттенком тревоги уставился на лорда-директора.

— Что?

Ивейт рассмеялся.

— Ты правда… правда н-не понимаешь? — спросил он, борясь с заплетающимся онемевшим языком. — Я тебе о… объясню. Твоя кровь — пустой буль… бульон в сравнении с тем н-н-нектаром, что течет в них, — он указал пальцем наверх. — Они сейчас обжир-р-раются и н-н-напиваются вдрызг. Они могут… могут делать с тобой все… вообще все, что захотят. Поиграют и выбросят. Они… они продолжат осыпать тебя з-з-золотом, пока ты им нужен и пока ты помнишь с-с-свое место. Но это изменится. Орро и милашку Дево у-увезли, я не з-знаю куда. Кангобен ищут. Все… все думали, что она запрется в б-б-баре и будет пить, но она рыщ-щ-щет. Рендо это не пон… не понравилось. Рендо даже Четырнадцати солгал об Искре! Он сейчас там, наверху. Продолжает с…свой р-р-розыгрыш. Знаешь, что он с-с-сделает, чтобы все эти… эти дутые олухи и дальше в-в-верили в его… его историю? Все. Он сделает абсолютно… все. Иначе его порвут свои же.

Последний глоток нельди дал ему тепла, что в разговоре о ненавистных герцогах начало покидать тело.

— Будешь м-молчать? — спросил Ивейт у стоявшего истуканом Танимира. — Только… это остается… Да. Если бы от тебя не требовалось быть живым доказательством слов Р-рендо, то от тебя бы тоже и… избавились. Может, не убили бы, но… Хм… Неважно. Важно, что это ненадолго. Сколько тебе о-осталось? Неделя? Месяц? Ты отмечен их клеймом, — Ивейт указал на остатки губной помады на щеке Танимира. — Ты уже всем надоел. Я в-видел, как все с-с-смотрели на мирандовцев, но не на… тебя. Ты для всех пе… пе… перевернутая страница. Та часть истории, что уже р-р-рассказана.

Ивейт, стоя над пропастью, чувствовал странное противоестественное желание сделать шаг вперед. Шагнуть, чтобы остановиться, чтобы подвести хоть какой-то итог для всего, что он уже сделал, и того, что сделать так и не смог.

— Скоро они это поймут… и избавятся от тебя, — продолжил он в нерешительности от собственных мыслей. — Они ж-ж-дут от тебя неосторожного слова. Косого в… взгляда. Неправильного жеста. Только ты скажешь, что на Искре в-в-все было не так, как тебя не станет. Ты не сможешь от них з-з-закрыться. Для них нет две… дверей.

— Позвольте мне уйти, — взмолился Танимир. — Пожалуйста! Я буду молчать! Я никому ничего не расскажу, если так будет угодно господину Первому Председателю.

— Орро с Дево говорили так же… Но я тебя не… не держу. Наоборот, я последний, кто д-д-дает тебе возможность решать с-с-самому.

— Решать что?

— Уйти на своих условиях.

Танимир, ложный кумир для триллионов разумных Сектората, потупился на месте и, опустив глаза, осторожно направился к лифту. Роскошь, что все еще оставалась у Танимира, осталась им не понята, отчего Ивейта переполнило разочарование. Ведь сам он этой роскоши был лишен.

— Трус, — бросил Ивейт подполковнику вслед.

— Если так хотите, то сами и прыгайте! — вдруг ощетинился Танимир.

— Я не могу, — тихо сказал он, в первую очередь самому себе. — Я тоже трус.

Когда лифт спустился и распахнул двери, Ивейт не оборачиваясь дал Танимиру совет:

— Постарайся продержаться как можно дольше.

Скрежет унес подполковника наверх. Туда, где ему не место, но где ему придется провести остаток недолгой жизни. Ивейт туда не спешил.

Там и для него не было места.

* * *

— Все в сборе?

Рендо окинул взглядом присутствующих и захлопнул за собой широкие двери. Герцоги собрались на самом верху Улья, в комнате без углов, где опоясывающее их мутное стекло скроет от мира принятые решения. Джеррак Виртак услужливо поклонился и выразил почтение Первому Председателю. Зельдер Ниранис, расположившийся на диване перед овальным столом, молча поднялся в знак приветствия. Слегка захмелевший Отран Дианид вальяжно развалился напротив Зельдера, на втором таком же диване. Его глаза покрылись блеском от выпитого. Завидев Рендо, он только вскинул руку. Юная Олиасса Пиолисоур нарезала круги вдали от всех и грозно поглядывала на храпящего Хидея Хивата.

Шилла Мекресн и Найта Гартол стали единственными, кто подошел к Первому Председателю. Глаза Найты сияли ярче, чем драгоценные камни в ее замысловатой прическе.

— Благодарю вас, лорд Рендо! — девушка сжала ладонь Рендо. — Вы сдержали обещание! Мои подданные дома! Они здоровы!

Рубины и гранаты, уложенные наподобие распустившегося в волосах девушки бутона, приковывали взгляд. Прозванная на родных астроториях Бронзовой Звездой за свой оттенок кожи, Найта обожала драгоценные каменья. Иногда, когда она плакала, казалось, что нет никаких слез, а из-под ее век скатывались по щекам крошечные алмазы. Но только одно Найта любила больше — свой народ, что в свою очередь почитал ее до исступления.

— Иначе и быть не могло, дорогая Найта, — Рендо поцеловал ее мягкую руку. — Нет ничего важнее благополучия тех жизней, что зависят от нас.

— …И ничего важнее нельди!

Ворвавшийся Вирджек Онтигуас выпил, по всей видимости, больше, чем требовалось. С расстегнутым нараспашку пиджаком в белую клетку он держал уверенный курс на Первого Председателя, выстукивая каблуками туфель.

— Вирджек, — произнес Рендо, выпустив ладонь Найты. И она, и Шилла при появлении герцога посмурнели, — не ожидал тебя здесь увидеть.

— Герцоги и герцогини! — он театрально поклонился перед всеми и положил руку на плечо Рендо. — Что я могу сказать? Жизнь похожа на бурную ночь с горячей красоткой — каждый вертится по-своему, а приходят все к одному и тому же! Это если повезет!

— Очень глубокомысленно, — закатив глаза, прокомментировала Шилла.

— Не настроены пофилософствовать? — Вирджек с горделивым видом прикоснулся к завитым усам. — А что с нашим толстым другом? — он посмотрел на диван вдали зала, где отсыпался Хиват. — Хидей пропустит наше веселое заседание?

— Я бы предпочла разбудить его пощечиной, — вмешалась в разговор подошедшая Олиасса. — Мы можем начать?

Герцоги переглянулись. Ни у кого не было возражений.

Олиасса присела рядом с Зельдером. Шилла и Найта встали за спинки диванов, оказавшись друг напротив друга. Зельдер предложил Шилле свое место, но герцогиня отказалась и попросила не тревожиться. Джеррак предпочитал стоять в присутствии женщин — считал невежливым сидеть самому, когда дамы на ногах. Вирджек пристроился рядом.

«Пора начинать», — подумал Рендо, чувствуя, как волнение забирается под кожу.

— Не скрою, мне хотелось бы видеть всех из нас. Но я рад каждому, кто смог насладиться сегодняшним вечером. Даже если вы откажете в том, о чем я попрошу, я все равно горд, что вы согласились хотя бы принять участие в обсуждении. Это говорит о нашей с вами силе, о способности держаться вместе и преодолевать любые невзгоды сообща. С нами нет Стеррана, — Рендо нахмурился, попытавшись припомнить, видел ли он лорда в течение вечера. — Он уведомил меня, что обязательно к нам присоединится, но, похоже, передумал. Ириван, Гирианна и Павенса сказали, что не смогут прилететь. Их голоса сегодня не будут услышаны. Я переговорю с ними наедине.

— Тихриса тоже не будет, — добавил вполголоса Вирджек.

— Он единственный, кто проигнорировал приглашение, не сказав даже, сможет ли прибыть. Мне стоит пытаться говорить с ним?

Рендо и сам знал ответ. Тихрис всегда оставался собой. После их последнего разговора в Старом Тронном Зале ждать, что герцог заявится на вечер, — все равно, что верить в детские сказки о галактических великанах, что задувают звезды, как свечи.

— Я сам с ним поговорю. — потряс головой Вирджек. — Позже.

— Почему же ты здесь? — спросил Рендо. — В прошлый раз ты ушел вместе с Тихрисом.

— В прошлый раз, Председатель, ты, как и всегда, пережал, — расправил плечи герцог. — Мне нужно было обдумать все на свежую голову. Найта заботится о своих подданных, я — о своих гражданах. Ради этого я поучаствую в твоем балагане. Как только верну всех, кого карнисийцы удерживают у себя, я выхожу из договора. Дальше без меня.

— Помощь твоего сектора будет для нас неоценимым подспорьем.

Перед герцогами лежала папка. На жесткой красной обложке красовался герб Сектората, а вокруг него — гербы каждой из Четырнадцати Семей, но более тусклые. Рендо приподнял его над столом, взгляды остальных послушно последовали за его рукой.

— Я составил договор, — твердо сказал Первый Председатель. — Согласно ему, после подписи никто не имеет права от лица своего сектора вступать с карнисийцами в любую коммуникацию. Это главный пункт. Все, кто подпишется, обязуются оказывать посильную помощь в реализации переговоров. Будет создан комитет, который возьмет на себя обязанность решать, в каком направлении вести общение с карнисийцами. В него войдут представители всех подписавшихся секторов, нелюдских государств и некоторые министры, — Рендо приподнял папку. — Этот документ скрепит наш союз, чтобы мы смогли заключить союз с ними. Вы уже видели его — накануне я выслал копии. Все предложенные правки будут обсуждены комитетом. Обещаю, что никто не останется без внимания к своим нуждам. Голос каждого сектора будет услышан.

Олиасса перехватила договор. Сквозь кожу ее рук, румяную, но тонкую, как лепесток, впервые впитавший в себя солнце, проступали кости, а заостренные ключицы натягивали лямки платья. Молодая герцогиня, надув розовые щеки, уронила тяжеленную папку на колени и принялась листать. Ее сосредоточенные, обрамленные косым разрезом глаза прыгали от страницы к странице.

— Зельдер два часа объяснял мне, что в этом договоре есть, чего нет и почему все именно так, — Отран устало сгорбился над столом.

— Лорд Дианид попросил меня разъяснить некоторые детали предложенного вами, господин Первый Председатель, договора, — Зельдер по привычке переводил с человеческого на канцелярский. Отран в ответ кивнул.

— Я все еще не доверяю тебе, — он смерил Рендо пронзительным и тяжелым взглядом, каким обладали те, кому довелось быть знакомыми со смертью. — Если все пойдет не так, то тебя настигнут последствия. Ты должен это понимать. Но я буду первым, кто бросится исправлять твои ошибки, потому что в одном ты прав — мы должны быть вместе.

Лицо Отрана Дианида располагало к себе. Оно принадлежало суровому человеку простых, но предельно понятных принципов. От него веяло надежностью. Отран не бросал слов на ветер и был начисто лишен страсти к плутовству и интригам.

— Надеюсь, я смогу вернуть твое доверие, Отран, — ответил Рендо. — Секторат силен, пока мы остаемся одной большой семьей. Договор — то, с чего начнем, а доверие — то, что приложится со временем.

Позади Первого Председателя без единого скрипа распахнулись двери. Уверенный неумолимый шаг Имлера Растена быстро донес его к середине комнаты. Поздоровавшись со всеми, Имлер протянул руку Рендо в последнюю очередь.

— Я опоздал, — сказал он. От герцога пахло вином и решимостью. — Надеюсь, я не много пропустил.

— Ты как раз вовремя.

Первый Председатель и Имлер Растен сжали запястья друг друга. Крепкое рукопожатие герцога могло оставить след на той руке, что уступит. Оно подавляло и обращало в бегство, было неприветливым. Жесткие одеревеневшие пальцы сжимались, но даже растопыренные наподобие веера, они едва ли могли охватить широкую ладонь Рендо.

И все же чувствовалось, как сталь, пронизывающая естество Имлера, одерживает верх над теплом и гибкостью плоти Первого Председателя. Не желая уступать в дуэли, Рендо накрыл руку Имлера второй ладонью, будто захлопнул капкан. В черно-белой бороде на лиловых губах герцога скользнула улыбка.

Имлер встал рядом с Шиллой. Олиасса захлопнула договор:

— Я подпишу, — сказала она, снова проведя голосом по воздуху, будто ножом по стеклу. — Хватит тянуть.

— Верно, — согласился Зельдер. Его взгляд был тяжел и наполнен грустью. Рендо, к своему удивлению, не заметил этого сразу. — Если ни у кого нет вопросов, разумеется.

Герцоги переглянулись. Рендо за секунду прострелил каждого взглядом. «Не припомню, чтобы все они были столь единодушны в таком сложном вопросе», — пронеслась в нем мысль сомнения.

— Начнем, — сказал он, не обращая внимания на расползающуюся под ногами землю.

Герцоги носили с собой наперстки. Украшенные драгоценными камнями, часто имеющие гравировки и иероглифы, их наконечники выглядели как длинный ноготь и продолжали собой палец. Некоторые наконечники больше были похожи на кинжалы, другие по своей форме напоминали лопату. Отран первым потянулся к договору.

— Никто не против? — поинтересовался он.

— Первенство не дает никакого преимущества, — пояснил Зельдер.

— Я хочу побыстрее закончить.

«Я-то как хочу» — сказал себе Рендо, ощущая себя бегуном, что вот-вот пересечет финишную черту. Отран скользнул наперстком по указательному пальцу. Порез пошел от края до края подушечки, насквозь пронзив грубую кожу. Струйка крови пробежалась по ладони и скользнула за манжет. Герцог открыл договор на последних страницах, нашел место для подписи. Приложив окровавленный палец к бумаге, он оставил на ней густой алый отпечаток. Через несколько мгновений отпечаток стал бурым, затем посерел.

— Давайте проверим, — произнес Рендо.

Отран показал всем обложку договора. Умная бумага распознала генетическую подпись, и герб Дианидов — три птицы с металлическими крыльями, что летали друг за другом по кругу, — окрасился в цвета. Остальные оставались бледными.

— Моя подпись есть, — заключил Отран и снова откинулся на диван. Он снял наперсток и завернул порезанный палец в платок.

— Лучше пролить каплю крови, заключая мир, чем залить кровью целые планеты, ведя войну, — вздохнул Вирджек. Он выглядел непривычно серьезным, но тут же вернул все на свои места, когда, пошло улыбаясь, слизал кровь с пальца и сказал, что это его любимая часть.

Найта перестаралась. Сделанный ею порез прошел сквозь мышцы, лезвие чиркнуло по кости. Приложив трясущийся палец к бумаге, она чуть не разрыдалась. Шилла села рядом с ней и, положив ее голову себе на плечо, принялась успокаивать герцогиню. Наперсток Гартолов, выброшенный расстроенной Найтой, улетел прочь, где-то звякнул и исчез.

Когда кровь потекла по руке Олиассы, она не дрогнула. Высокородные леди, да и не только они, часто надевали для подписания тканевый браслет или кольцо с впитывающей подкладкой чтобы не запачкать одежду, но правая рука Олиассы не была защищена. Быстрый тонкий кровяной ручеек добежал до запястья. Герцогиня занесла палец над бумагой, как внезапно ее руку схватил Имлер:

— Не делай этого!

— Что? — она кинула в Имлера недобрым взглядом. — Что это значит?

— Подожди, Олиасса, подожди. Прежде, чем ты подпишешь, я хочу обсудить с Рендо кое-что.

Кроме Олиассы, никто не был удивлен. Все герцоги выглядели как безмолвные зрители какого-то спектакля, определенно знающие его содержание по актам.

— Что ты задумал, Имлер? — насторожился Первый Председатель. — Дай ей оставить подпись, если она того хочет!

— Обязательно, но позже.

Герцогская кровь продолжала течь.

— Что ты намерен делать с Ивейтом после тех событий с моей дочерью? — спросил Имлер.

— «Делать»? — опешил Рендо. Казалось, что он в меньшинстве. — Углианна в порядке. Мой сын пострадал сильнее, чем она!

— Из-за собственной глупости!

— Твой воспитанник не защищает интересы Семей, — вмешался Вирджек. — Он работает против нас. Произошедшее с дочуркой Имлера это показывает.

— И ты с ним? — удивился Первый Председатель. — Кто еще?

— Мы все единодушны, Рендо, — сказала Шилла. — Ты относишься к Ивейту как к родному. Любовь тебя ослепляет. Пора прекратить это. Ивейт использует вверенную тобой власть по-своему и наводняет наше окружение шпионами, прослушивает нас. Мы предупреждали тебя, но ты отмахивался и не воспринимал всерьез — и вот к чему это привело. Дело дошло до драки с дочерью одного из нас. Что дальше? Кто следующий? Если не одернуть Ивейта сейчас, то мне страшно даже представить, что он вытворит потом.

— Ивейт ночами не спит! Он делает все, чтобы защитить страну!

— От кого? — взревел Имлер. — От моей дочери? Прекрати! Ты сам знаешь, что он неправ. Я вправе требовать правосудия!

Рендо распирало изнутри от злости. Находясь в ловушке, окруженный друзьями, единственное, что он мог сделать — окопаться поглубже и защищаться.

— Наши дети просто поколотили друг друга. — сказал он. — Я все обсудил с Ивейтом. Он ошибся и принес извинения.

Голову поднял Зельдер:

— Угроза наследнику правителя сектора и носителю самой высокой крови — угроза государственному устройству. Ивейт — не носитель такой крови и не может считаться равным.

— Заткнись, Зельдер! — не выдержал Рендо. — Не вмешивайся!

— Это наши законы, — спокойно ответил молодой герцог, — и только.

Первый Председатель выдохнул. Взгляды самых могущественных людей галактики были направлены на него, откусывали от плоти по чуть-чуть и медленно пережевывали кусочек за кусочком. Единственное, что отметил Рендо — не все получали удовольствие от гнусного акта каннибализма.

— Я так понимаю, никто больше не подпишется, пока Ивейт публично не извинится или… или что он должен сделать? Встать на колени? Умолять?

— Да что вы устроили? — рука Олиассы была похожа на белоснежный холст, на который начинающий художник разлил красную краску. — Вы это серьезно?

— Олиасса, дорогая, — Шилла протянула девушке свой платок. — Послушай…

— Нет, знаете что! — вскочила она и стряхнула кровь. Несколько капель попали на подол платья и расползлись мокрыми пятнами. — С меня довольно! Если личные обиды вы ставите выше Сектората, то я не понимаю, зачем мне здесь быть!

Олиасса Пиолисоур ушла. О том, что она не вернется, говорили с хлопком закрытые двери.

— Девке нужно срочно учиться манерам, — прокомментировал Вирджек.

— Доволен? — Рендо злобно взглянул на Имлера. — Этого ты добивался?

На плече Шиллы всхлипнула Найта:

— Я хочу уйти, — едва смогла она сложить слова вместе. Под ее глазами разветвились черные подтеки от туши.

Шилла выпустила ее из объятий, Рендо не препятствовал. Он терял герцогов одного за другим. И если Найта Гартол уже оставила кровь на договоре, то за Олиассой ему придется гоняться.

— Чего ты хочешь, Имлер?

Выгоревший от собственного гнева Рендо хотел дать закончиться тому, во что он сам вляпался. Нечем было отбиваться и нечем дышать.

— Я хочу, чтобы мы уважали друг друга. Ты сказал, что мы семья. Я согласен с этим. Согласен, правда. Но близкие не нападают на своих. Не крадут их память. Не используют для этого все то, что близкими и дано.

— Ивейт при мне уничтожил куб! — Рендо не оставлял попытки защититься, пусть его руки и были пусты. — Ты хочешь мести? Так и скажи!

Во внезапно наступившей тишине Рендо слышал собственное сердце, но к сердцам других оставался глух — только ощущал взгляды, и у каждого был свой. Глаза Вирджека налились любопытством. Его не касалось ничего из того, что обсуждалось, и он принял позицию зрителя. Черные глаза Джеррака за стеклом очков напоминали два круглых болотца, но тихих и безразличных к судьбам разумных. Шилла ловила каждое слово. Ее мягкий взгляд метался от одного к другому. Отран уложил тяжелую от алкоголя голову на спинку дивана и забылся. Ему было все равно.

— Расследование и суд, — сказал Имлер. — Это мне нужно. Я не прошу, а требую, потому что так правильно.

— Расследование и… — слова выбили из легких Рендо последний воздух. — Но для начала процесса Углианна должна…

— Все уже сделано. Ее прошение в Верховный Суд составлено. Все, что от тебя нужно, если ты хочешь сохранить лицо, — не препятствовать. Согласие станет гарантом твоей серьезности как Первого Председателя и убедит нас подписать договор. Вести с тобой дела, если ты не обуздаешь Ивейта, мы не будем. Никто не будет.

Так упорно Рендо носился за согласием герцогов, и вот оно, получено. Но согласны они были совсем по другому вопросу, который Рендо не хотел решать, надеялся, что все забудется само собой.

Джеррак подошел и потянулся, чтобы положить руку на плечо Первого Председателя.

— Друг мой, Рендо, — заливал он уши тягучим сиропом собственного голоса. — Когда Ивейт сделал то, что сделал, он был лордом-директором, а не твоим сыном. Если бы на его месте был любой другой разумный, то ты бы не возражал. Так что же ты противишься?

Очки, черные и с огромными стеклами, так и просились быть вбитыми в овальное лицо герцога. Его серьги почти умоляли Рендо, чтобы он вырвал их вместе с ушами.

— Не смей говорить мне, Джеррак, о том, как мне поступать со своими детьми! Не тебе рассуждать об этом!

— Рендо…

Не выдержав того, что под ним не осталось ни одной досочки, а сам он падает в бездну, Рендо бросил руку наотмашь и уронил Джеррака как тряпичную куклу. Затем Председатель немедля понесся к Имлеру. Кулак как боек молотка врезался в герцогскую челюсть, раздался хруст. Имлер не упал. Отран, Вирджек и Зельдер бросились разнимать, а Шилла, выскочившая словно из ниоткуда с несвойственной ее возрасту бойкостью, влепила Рендо жесткую хлесткую пощечину. Едва ли, здоровенный по сравнению с Шиллой, он мог ее почувствовать, но все же остановился.

— Подонок!.. — зашипел Рендо сквозь зубы.

— Не смей, слышишь! — сказала Шилла так, чтобы ее слышал только он. — Мы хотим тебе помочь. Я не допущу, чтобы мы превратились в свору тупого зверья.

— Убери руки! — Имлер отпихнул от себя Вирджека с Отраном. Тыльной стороной ладони он стер с нижней губы кровь.

Пелена, окружившая Рендо, рассеялась. Вместо Джеррака — правителя одного из крупнейших секторов в самом сердце Сектората — он увидел лишь маленького человечка, нервно вытирающего блестящие капли пота со лба. Пусть ему никто не помог подняться, но он был не один. Рендо, окруженный теми, с кем собрался строить будущее, ощущал себя не Первым Председателем, выражающим волю межзвездного государства, а тем самым маленьким человечком, но совершенно одиноким.

Рендо склонил голову от бессилия. Борода уколола мясистую шею. Жар пощечины плавил щеку.

— Он же мой сын… Зачем вы заставляете меня? — спросил он у всех. Молчание ответило за герцогов.

Не мог Рендо отдать сына на заклание. Пусть правда и была на стороне Имлера. Не мог, не собралось в Рендо за всю жизнь столько сил. «Не могу! Не могу! Не могу!» — кричал он себе, ведь им кричать было бесполезно. Если случится так, как хотят герцоги, то Ивейта не убьют, не казнят и не покалечат. Но что бы с ним ни произошло, Рендо станет пособником, даже организатором низвержения собственного сына. Ценой тому был договор — единственный ключ, открывающий путь в прекрасное и безоблачное завтра.

Уйти с сыном в никуда и там сгинуть. Или вместе с герцогами возвысить Секторат и греться в его лучах, пока не погаснут последние звезды.

Грузные шаги раздались по залу, перемежаясь со скрипом кожаных туфель. Хидей Хиват, с трудом переступая с ноги на ногу и, чуть-чуть шатаясь, глупо смотрел на герцогов.

— Господа, а что вы тут делаете? У тебя кровь? — спросил он Имлера, но ему не ответили. — Все уже оставили подписи? Я собирался подписать.

Все угрюмо разошлись по своим прежним местам. Никто не изъявил желания объяснить проспавшему герцогу, что происходит. Сам он, нахмурившись, смиренно чего-то ждал.

Скрестив запястья на затылке, Рендо отвернулся от всех, чтобы никто не увидел страх и боль в его глазах. Он накрепко уставился в одну точку, перестал моргать.

Через минуту Председатель сказал:

— Пусть будет так, — и развернулся к герцогам. — Я буду следить за ходом расследования. Если узнаю, что ты вмешиваешься, то… — он запнулся и, помолчав, продолжил. — Тебе лучше этого не делать.

— То же самое я могу сказать и тебе. То же самое. Слово в слово.

Имлер стал единственным, кто при подписании договора не воспользовался наперстком. Вместо этого он сжал разбитую губу, выдавил толстую каплю — она и стала доказательством лояльности герцога. Подпись Хидея Хивата, так и не разобравшегося в произошедшем, завершила встречу. Каждый ушел со своим багажом мыслей. Имлер, Рендо и Зельдер покинули банкет в сопровождении своих свит. Шилла, Джеррак, Вирджек и Отран предпочли остаться еще ненадолго.

У всех были наследники. У всех были дети.

Остаток вечера они провели с мыслями о них.

* * *

Вечер подходил к концу. В тарелках все еще появлялась еда, а в бокалах напитки, но голограммы больше не кружили, огонь не рвался ввысь. Зал опустел. Галстуки ослабли, пиджаки расстегнулись. Одурманенные весельем и алкоголем, оставшиеся гости устало шатались между столиками. Виктория, наоборот, приободрилась. Очередной и, возможно, лишний бокал ливилирийской воды зарядил ее энергией, и Нимрода снова уволокли на балконы. К его замечанию о том, что там можно замерзнуть, Виктория осталась глуха. Сказала только, что знает «пару способов согреться».

Босиком Виктория забралась на скамью, что прилегала к краю балкона. Нимрод ее придерживал.

— Ты же меня поймаешь, если я упаду?

— У меня не будет выбора.

— Наконец-то! — хихикнула она. — Ты думаешь логически!

Ветер колыхал Викторию как сухую веточку. Нимрод готов был ловить ее и какой-то частью себя даже хотел, чтобы она потеряла равновесие. Ощущая приближение ночи и любуясь заходом потемневшего Эллиона за горизонт, они болтали о всякой ерунде, но внезапный порыв гулявшего по каньону ветра заставил Нимрода напрячься.

— Ты не могла бы слезть?

— Чтобы быть к тебе поближе?

Виктория взглянула на своего кавалера с озорным блеском в глазах, приподняв бровь. Нимрод задумался, что случится, если он скажет «да».

— Чтобы ты не упала, — ответил он. — Вряд ли я успею добежать до реки и поймать тебя внизу. Кажется, это логично.

— Тогда мне нужно упасть правильно…

Виктория навалилась на него. Оба свалились на холодный, почти ледяной пол. Нимрода обхватили бедра, ногти впились в плечи.

— Ты меня не поймал, — промурлыкала она.

Пропитанное ароматом ливилирийской воды дыхание обволокло лицо Нимрода. Сладкий запах губной помады он ощутил чуть позднее, когда Виктория наклонилась.

— Виктория…

— М-м?

— Ты пьяна. Не стоит.

— Помолчи…

— Нас могут увидеть.

Виктория отпрянула.

— Зануда, — бросила она, закидывая за спину спавшие локоны. — Ты знаешь, что ты зануда?

— Я же юрист.

— Да, обычный юрист, — буркнула она.

Нимрод бы подумал, что Виктория обиделась, но уже наловчился хотя бы иногда отличать ее игру от искренности. За печальным вздохом последовало освобождение. Виктория поднялась, поднялся и Нимрод. Они отряхнулись, привели себя в порядок, насколько это возможно. Неловкость стряхнуть оказалось сложнее.

— Виктория…

— Я же попросила тебя помолчать.

Нимрод вызвался ее проводить. Цепь взлетно-посадочных площадок, опоясывающих Улей, была занята где-то на треть. Гравилет представительского класса умиротворенно жужжал, ожидая пассажира. На площадке было тихо. Последние несколько часов Нимрода оглушали то музыка, то стук сердца.

— Ты прости меня. Я правда немножечко перебрала. Но мне было весело! Ты настоящий джентльмен. Я бы не хотела, чтобы у тебя осталось обо мне неверное впечатление.

— Все в порядке, я понимаю. Не переживай.

Виктория улыбнулась своей самой настоящей, искренней улыбкой — такой Нимрод еще не видел.

Когда журналистка протискивалась в салон гравилета, она вдруг замерла и через несколько секунд развернулась. В ее больших зеленых глазах мелькнуло пламя.

— Не могу же я улететь, так ничего и не получив…

Нимрод едва расслышал. Виктория беспардонно схватила его за галстук, намотала ткань на кулак и притянула кавалера. От пылких, впившихся в него губ туманился разум, расплывалось в томлении сознание. Руки Нимрода быстро оказались на ее талии. Ее же холодные руки гладили его по щекам, но ему было тепло.

— Еще увидимся, — сказала Виктория, соскребая кончиком ногтя смазанную с губ помаду.

Гравилет взмыл вверх. Лишившись статуса кавалера, Нимрод побрел в зал. Утром нужно было вернуть взятый в аренду костюм и вновь стать Нимродом Аристо — обычным юристом, которому не место на банкетах с лордами и министрами.

Часть шестая. Что мы хотим забыть и что никогда не забудем

Дата: Год 590-ый, 7-ое число месяца Ранита.

Стенограмма № 748389-ИОК.

Продолжительность встречи: 51 минута 17 секунд.

…

БК: Нас устраивают предложенные условия. Ущерб будет возмещен в полной мере. Мы принимаем ваши формальные извинения.

МО: Морх Орах не стремится к эскалации. Пусть все останется как прежде — вы работаете на своих астроториях, мы на своих. Случилась трагическая ошибка из-за моего личного недосмотра. Виновные уже понесли наказание.

БК: Мы все обсудили. Проведем обмен.

МО: Согласен.

(<имя зашифровано> подошел к БК, <имя зашифровано> подошел к МО).

МО: Итак, теперь у вас мой старший ребенок. У меня — сын <имя зашифровано>.

БК: Верно.

МО: Если перемирие будет нарушено, то я лишусь своего наследника. Вы, если это произойдет, лишитесь возможности вести дела так, как вы привыкли.

БК: Вижу в вас недоверие. У меня нет детей. Я не могу вверить в ваши руки сына. Традиции передачи власти не так сильны в натигайской культуре, как в человеческой. Но мальчик рядом с вами станет ценным заложником — в нем кровь герцогского рода. Если он погибнет, то нам придется принять удар семьи из Четырнадцати. Я склонен считать обмен равноценным.

(Пауза)

МО: Выходит, мы договорились?

БК: Любые боевые действия между Морх Орахом и Ближним Кругом официально прекращены с этой минуты. Конфликт исчерпан.

…

Отрывок из стенограммы переговоров между представителями Ближнего Круга и Морх Ораха.

По обоюдному согласию участников имена зашифрованы в целях безопасности.

Отец Ричарда обладал широкими возможностями. Влияние Райкана Далоссы распространялось недалеко а по меркам Сектората оно и вовсе было незаметно. Но оно, это влияние, было многолико. Там, где его знали как Райкана, он слыл желанным гостем при дворах местных графов и надежным торговым партнером с небезупречной, но все же репутацией. Реже его узнавали как Босхи — Истинного Бога, Бога-Человека или как Божьего Сына. Босхи молились на захудалых планетах, где нет граждан, а есть население, живущее ради поисков очередного куска плесневелого хлеба. В бараках из мусора они ютились целыми общинами, их импровизированные города истязали банды и племена одичавших дикарей. У Босхи они просили избавления от мук, а самые смелые совершали паломничество на Священные Луга, чтобы слиться в сиянии с тем, кто, как они считали, спасет их от унижения, превращающего жизнь в существование. Во всех своих несчастьях они винили Секторат, ведь это его законы не защищают, а отнимают. Наконец, немногие знали отца Ричарда как Лидера Морх Ораха. Для них Райкан был владельцем огромного рынка невольников. Наркобароном, что подсадил на свой товар целые планеты. Из его оружия раздавались залпы во всевозможных локальных стычках, его боевые корабли совершали налеты на тех, кто не смог заплатить за собственное спокойствие.

Только Ричард знал настоящего Райкана Далоссу. Впрочем, в том, что его отца зовут Райкан и что его родовое имя — Далосса, Ричард сомневался. Но не сомневался он в сущности отца, в том, кто он есть, и не напоказ, а в действительности. Ричард видел не успешного предпринимателя, не преступника и тем более не бога — только патологического лжеца, скользкого и низкого человека. Отцовское сердце он считал непригодным для любви, если только речь не шла о власти. Фанатики за него умирали, головорезы защищали, а графы и политики поддакивали, но сам Райкан не делал ничего. Ни цели, ни замысла в его жизни Ричард не видел. Он считал отца мастером только в одном — в умении извратить, искривить и привести в негодность все, за что бы тот ни взялся.

Морх Орах стал первой жертвой Райкана. Он и по сей день терзал изрезанное тело когда-то могущественной организации, что защищала народы и виды, которые Секторат покорял своей нечестивой воле. Тогда Морх Орах боролся за слабых, отстаивал их права и говорил с угнетателями на родном для них языке — на языке боли и скорби. С годами организация ослабла, погрязла в дрязгах и междоусобицах. Когда же страну сотрясли Топливные Бунты, Морх Орах был при смерти. Но пришел человек, что назвался Райканом Далоссой и, как говорят, покорил враждующие ячейки, устранил несогласных, а себя поставил во главе всего. О том, как один человек смог провернуть такое, ходили слухи, и каждый фантастичнее другого. Многие, кому посчастливилось выжить, признали в нем какое-то божество, а его устойчивость к телепатии только подкрепила веру. Сам Райкан воспользовался их страхом и обозначил себя Босхи — вероятно, просто выдумав это имя. Но ни божественной силой, ни волей Лидера Райкан для возрождения Морх Ораха не воспользовался. Вместо этого он помог Морх Ораху ровно настолько, чтобы организация стала для него источником власти и одновременно тем, на что эта власть распространяется. Превратил Морх Орах в предприятие и уподобил себе, лишив цели и замысла.

«Раньше у Морх Ораха были ценности. Теперь осталась только цена».

Эти воспоминания и рассуждения наполняли будни Ричарда, питали его злобу, когда он был заложником у Ближнего Круга. Они же не покинули его на Священных Лугах, где он вновь встретился с отцом. Там Райкан пообещал сыну, что устроит встречу с правлением Морх Ораха и Ричард сможет высказать свои опасения по поводу их общего будущего. Ричард не знал такого обещания, которое Райкан бы сдержал, но только Лидер Морх Ораха мог собрать всех главарей вместе и заставить их слушать.

Ричарду риск виделся оправданным. Если он не попытается, не наступит на собственное горло, то Морх Орах исчезнет, и целые цивилизации, в особенности те, что еще не познакомились с Секторатом, станут его добычей.

Со Священных Лугов Райкан улетел на «Щекотунье». В этой яхте Райкан проводил дни и недели напролет, устраивал там пиршества и встречи, что конвертировал во влияние, а его — в увядание. Шестьдесят кают и полторы сотни обслуживающего персонала были подарком, знаком уважения и символом долгой дружбы. «Символ подчинения, — Ричард ненавидел яхту. — Короб, где все — куски оторванной от Морх Ораха плоти». Самого Ричарда держали взаперти, в каюте для гостей. В отличие от камеры Ближнего Круга, каюта на «Щекотунье» выглядела как замок. Перина из натурального пуха, душ с чистой водой, повсюду хрусталь и много-много старых книг. У жителей замков, как правило, всегда есть те, кто охраняет их от врагов, но те, кто стерег Ричарда, охраняли всех от него.

Привратники сменялись трижды в день. Каждый час они заходили внутрь и проверяли, чем занимается Ричард. Почти всегда они заставали его за страницами книг, хмурились и уходили. Двоих из них Ричард знал — то были старейшие привратники Райкана, самые надежные, истово верующие. Ричард знал и на что они способны — он видел их в деле и понимал, что побороть не сможет. Еще одного, третьего, приняли после передачи Ричарда в плен — круглое, плоское и молодое, с маленькими птичьими глазами лицо он не узнавал.

Ричард решил выбираться. Яхта стояла четвертый день, не меньше. Все это время гравитация оставалась неизменной, сама «Щекотунья» замолчала, ее будто бы все покинули. Каждый час промедления отнимал шанс Морх Ораха на выживание. «Чем бы отец не занимался, ему придется отвлечься», — сказал себе Ричард, думая о том, сколько лет третьему привратнику.

Думал Ричард об этом, потому что знал — этот человек сегодня умрет.

Дождавшись, когда привратник выйдет после очередного осмотра, Ричард дал ему и того меньше — всего час, ровно до следующего появления. Как только дверь закрылась, Ричард снял с себя всю одежду. Вазы и статуэтки он или перевернул, или поменял местами. Книги разложил стопками на полу. Ковер свернул и поставил у стены. Ричард все делал тихо — давил хрустальные безделушки, завернув их в простыню, и на полусогнутых раскладывал повсюду. На полках Ричард нашел карандаши и размалевал каюту всем, что пришло в голову.

За десять минут до возвращения третьего привратника Ричард набрал полный рот воды, повернулся спиной ко входу и встал на колени в самом центре каюты.

Он ждал.

Слегка припозднившийся «третий» вошел внутрь. Ричард услышал, как трескается под его ногами хрусталь и выдохнул, заставив воду во рту булькать как кипящий в кастрюле суп. Он чувствовал, как каюту заполнили шок и удивление привратника.

— Твою ж… — только и сказал бедолага.

Ричард завыл, по-прежнему обращаясь к потолку. Сквозь водяную толщу его вой принял еще более жуткую нотку. Заполонившее каюту безумие накрывало слой за слоем и разум привратника, манило к себе. Хрусталь выдавал его приближение, а сам он забыл обо всем. В том числе и доложить о происшествии сменщику. Ступая по бардаку, он обошел Ричарда и ужаснулся, увидев тело того, кого он стерег, — покрытое безобразными шрамами, хилое и слабое, бледное, будто пораженное каким-то страшным недугом.

— Босхи милостивый… Кто это с тобой сделал?.. Ты слышишь? Слышишь меня? Посмотри…

Ричард играл помешательство, заманивая в ловушку того, чье время теперь измерялось в секундах.

Уловив мгновение, когда привратника обуяло притворство пленника, когда он, окончательно потеряв бдительность, заглянул в глаза фальшивому безумию, Ричард исторг воду «третьему» в лицо. Отвлекающий маневр сработал, но у пленника была всего секунда — ровно столько и осталось привратнику. Ричард тут же запрыгнул на него, впился в шею зубами, с яростью и рыком вгрызся в соленую плоть. Оторвав первый кусок, он принялся за то, что внутри. Он выдергивал артерии, рвал мышцы, отрывал лоскуты кожи. Человеческое мясо, тем более сырое, гораздо плотнее, чем может показаться, но Ричард не останавливался. Привратник кричал и метался, пытался сбросить с себя бешеного зверя, но быстро ослаб. Каждый удар сердца выталкивал из него немного крови, а Ричард с благодарностью ее принимал.

Когда в каюте осталось только дыхание Ричарда, все вокруг было в крови истинно верующего человека. Того, кто, познакомившись с богом, пролил немного крови, но в итоге лишился ее всей из-за божьего сына. Ричард слез с обмякшего привратника и облизал губы. Вкус показался ему горьким.

На очереди был неспешный. Чужая кровь на собственном теле ощущалась им как броня, и казалось, что вода обнажает его, оставляя уязвимым. Обсохнув и переодевшись, Ричард посмотрел на только что убитого им человека, на лице которого застыло удивление. Он подумал, что можно было бы сделать проще: «Куском хрусталя перебить горло — вот и все. Зачем я так заморочился?»

Почувствовав только неловкость из-за наведенного им беспорядка, Ричард беспрепятственно покинул каюту.

«Щекотунья» действительно опустела. Пройдя по яхте до самого выхода, Ричард никого не увидел. Снаружи его встретил космопорт, каких тысячи по всему Секторату. Огромные грузовые щупы, похожие на ладонь, где осталось только два пальца, извлекали из трюмов кораблей груз и уносили на склад. Скрипящие дроны летали от корпуса к корпусу, доставляя детали и инструменты. Небольшими группами сновали рабочие всех известных разумных видов, а вокруг все было заставлено контейнерами. Слишком сухой воздух оставлял после себя странное послевкусие, будто Ричард рассасывал горсть камней.

Над головой не оказалось неба, но на другой стороне, вдали, показались тоннели. Из одного вылетел корабль. Стыковочные хваты сцапали его и довели до места стоянки, где гравидвижки корабля и затихли.

Ричард спустился по трапу вниз и прошел несколько пролетов. Весь порт делился на этажи, его пронизывали мосты и лестницы, лифты и подъемники. На респираторе проходившего мимо натигайца Ричард заметил налет. Такой же налет покрывал респираторы других обитателей порта — грузчиков, механиков, ремонтников и пилотов, не принадлежавших к человеческому виду. Ни натиго, ни хоруки, ни рейнеры, ни прочие разумные виды не могли дышать тем же воздухом, что и люди, — для этого им и требовались респираторы. Каждый нелюдь носил неприметную прозрачную маску, подающую к органам дыхания необходимую для выживания газовую смесь, что связывала его с тем миром, откуда произошел весь его вид. Ричард считал эту особенность быта нелюдей крайне несправедливой, но именно благодаря ей и налету на всех без исключения респираторах он понял, где оказался.

— Ламирра, — прошептал Ричард.

Ламиррианский пояс был бедным регионом в Четвертом Секторе, и только его незначительность давала пусть и хрупкую, но защиту от кровавого правления Павенсы Илисар. Несколько скверных и оттого необитаемых планет здешней звездной системы служили поясу скудной кормовой базой, где добывалось все необходимое для выживания, а излишки втридорога завозили из соседних систем. На множестве астероидов, что окольцевали местную звезду, жили сотни тысяч разумных, и бо́льшая их часть сосредоточилась на Ламирре. Этот астероид был достаточно велик, чтобы принять шарообразную форму, но не имел атмосферы, а внутри себя держал каменное ядро, вокруг которого протянулись тысячи тоннелей и пещер. Возможно, в современных навигационных картах Ламирра носила звание карликовой планеты — точный статус астероида Ричард не знал. Он был здесь ребенком и помнил пыль, что назойливо забивалась во все щели, плотно насыщала собой воздух. Ламирра кровоточила пылью — этим и мстила тем, кто когда-то ее подчинил.

Еще Ричард помнил, кто правил Ламиррианским Поясом, и если за годы ничего не изменилось, то визит его отца сюда обретал смысл. Местный граф, Дейран Вастгорт, также состоял в Морх Орахе и был весьма влиятелен в организации. К мнению Дейрана прислушивались, его уважали.

Перед Ричардом стояла непростая задача — убедить застоявшийся и обленившийся Морх Орах действовать, побороться за собственное существование. И если браться за дело всерьез, то начинать стоило именно с Дейрана. Ричард находился там, где ему и следовало быть, но он скорее готов был поверить в случайное стечение обстоятельств, что сложились для него так удачно, чем в то, что отец прислушался к сыну.

За все время хождения по порту в поисках выхода Ричарда встретили только пара подозрительных взглядов, брошенных вслед. Все были заняты делом. Когда же Ричард нашел путь в жилые кварталы, он обнаружил на себе слой пыли, налипшей на ладони, куртку и туфли. Взъерошив волосы, Ричард скинул с себя целое облако сероватой оседающей дымки.

Тоннели Ламирры, тесные и узкие, выплюнули его на базар. Очередная пещера, огромная и похожая на вытянутый пузырь, полнилась охрипшими голосами зазывал. Базар насквозь пропах маслами и благовониями, что перебивали запах самой Ламирры. Ричард влился в нестройные ряды тканевых палаток и будок, сооруженных из металлолома. Из такого же металлолома были построены и сотни мостов, растянувшихся наверху, — там тоже торговали. Жители перемещались между мостами по лестницам или на кустарных подъемниках. Ими же спускали и поднимали ящики с товарами. Стены пещеры и росшие вверх редкие сталагмиты были увешаны неоновыми и голографическими вывесками. Куда ни взгляни, все было чем-то занято, все работало.

Ричард прошелся, посмотрел, что нынче может предложить Ламирра своему гостю. Его принимали за туриста, которых тут было немного. Одет Ричард был иначе, не так как местные — не в коричневые или черные балахоны, на нем отсутствовал головной убор. Отличало «туриста» еще и то, что он чаще остальных кашлял из-за царапающей горло пыли, которую втягивал каждым своим вдохом. Торговцы уделяли ему повышенное внимание. Кто-то продавал овощи, выращенные на грядках в ближайшей ночлежке, другие предлагали различные детали и прочий хлам, что может пригодиться при поломках мелких кораблей, например, челноков. Встречались и более сомнительные товары. Стоящие в ряд девушки у одной из будок жадно поглядели на него, когда тот проходил мимо. Совсем молодые, почти дети, они завлекали его формами, изгибами тел — всем, что у них было, ведь больше у них не было ничего. Источаемая ими похоть отдавала притворством, а они сами — нуждой.

Ричард подошел к прилавку с террариумом, внутри которого в океане из самих себя плескались жучки, внешне похожие на хитиновые диски с коротенькими ножками. Тонкая как струна бабка изогнутым половником выгребала их и кидала на раскаленную докрасна сковороду. Там живность мгновенно охватывало синее пламя. С минуту бабка помешивала их, затем вываливала на тарелку, небрежно окатывала их каким-то соусом и отдавала покупателю.

— Эй! Эй, ты! Хочешь жаренков?! Вкусные, хрустящие! Сама их развожу, кормлю, чтоб жирненькие такие были! Голодный небось? Вон какой бледнючий!

Жареные жуки не пробуждали в Ричарде аппетит. Но он ничего не знал о том, что творится на Ламирре, до сих пор ли ею правит Дейран и где находится граф. Торговка говорила с мерзким акцентом, страшно шепелявила, будто усредненная натиоса, на которой изъяснялся весь Секторат, не ее родной язык. Ричард решил подыграть и включился в беседу — ему нужна была информация.

— Одну порцию, бабуль, — вежливо улыбнулся он. — Я больше не съем.

— Ко мне еще вернешься! — запела торговка, набирая из террариума полный половник жуков с горкой. — Ко мне все возвращаются! Сейчас вот только обед прошел, так я пол-Ламирры накормила! Правда-правда! А что это у тебя, вот, меж зубов?

Ричард нащупал у резцов кусочек артерии привратника и немедленно сковырнул ногтем.

— Остатки завтрака, — вновь улыбнулся он. — Ловко вы это!

— А то! — воскликнула бабка, подкидывая на сковороде горсть несчастных жуков и помешивая их деревянной лопаткой. — Тридцать лет уж минуло, все премудрости знаю! Ты рассказывай, по делам здесь иль гуляешь?

— Отдыхаю, бабуль, — ответил Ричард. — Бывал тут раньше, в детстве еще, когда малюткой был. Вот, решил вернуться ностальгии ради.

— Ого, и как тебе у нас, нравится? Много изменилось?

— Не знаю, вот хочу выяснить! Титулованный граф здесь до сих пор Дейран Вастгорт?

— Вастгорт, Вастгорт, кто же еще! — бабка вновь подкинула горсть жуков на сковороде и поймала всех до одного. — Детями расплодился, так всех по крупным астероидам заседать распихал! А сам здесь остается! При нем хорошо! Порядочный дядька! К нему, говорят, товарищ приехал. Дейран дела все отменил, почти из резиденции не выходит!

— Так он здесь, на Ламирре? Не отлучался никуда?

— Куда он денется? — засмеялась торговка. — Он почти не вылетает отсюдова. А тот товарищ его приехал свадьбу справлять, да только не свою! Нет, там дочушка у него какая-то! А Дейран их друг семьи!

Подрумяненные до корочки жуки высыпались в тарелку, бабка придвинула ее к Ричарду. Вместо того, чтоб расплатиться и отведать сомнительное лакомство, он в полузабытье побрел прочь. В голове звучало:

«Свадьба! Свадьба! Неужели меня так долго не было?»

— Эй! Ты чего! А жаренки! Жаренки-то забыл! — крикнула бабка вслед.

В том же состоянии, когда нет ни времени, ни пространства, а воздух приобретает привкус свинца, Ричард наткнулся на уродливое лицо хорука — все в трещинах и рытвинах, а глаза пусты и бесхитростны.

— Схорр говорит, — сказало лицо. — Нашель Лож’ого Бога.

Привратник стукнул Ричарда в висок. Как мешок он рухнул вниз, подняв облако пыли. Не успев прокашляться, Ричард отключился.

* * *

Райкан спешил в резиденцию Вастгортов. Монорельс нес его по полостям Ламирры, выныривал из одной пылевой завесы и врывался в следующую. Опоры тоннеля скрывались в сером тумане. Как Райкан ни всматривался в этот сумрак, разглядеть ему ничего не удавалось. Голографическая карта с отмеченным маршрутом говорила, что монорельс мчался на всей скорости, но Райкану казалось, что он сидит внутри неуклюжего червя, который лениво грызет скалу хилыми челюстями.

Райкан боялся опоздать.

Образы из пыли мелькали за окном. Райкан успел вглядеться в один из них и тут же оторопел. На мгновение ему померещилось, что посреди тоннеля стоял его сын. Райкан в панике припал к стеклу, но увидел только серое ничто.

Новых сообщений от привратников не приходило. Гологратор молчал. «Страшное может случиться в любую секунду, — твердил Райкан в тишине собственных мыслей. — В любую секунду».

Монорельс остановился. Райкан вылетел наружу в мрачное депо, что служило подножьем резиденции Вастгортов. Рельсы терялись в грубо выдолбленных тупиках, воздух был густ от пыли, взбитой торможением состава. Пахло остывшим металлом и маслом. Под взором покрытых серым налетом обслуживающих дронов Райкан поднялся в обиталище Вастгортов. Оно, в свою очередь, не сильно отличалось от остальной Ламирры. Его нельзя было назвать ни дворцом, ни домом — выдолбленные в породе комнаты, благоустроенные и ухоженные, но не перестающие быть грубым камнем. Райкан знал, куда идти, и быстро добрался до нужной комнаты.

Примерка платья была в самом разгаре.

При виде дочери, юной, все еще хрупкой и такой невинной, в душе потеплело. Ривелла в обществе служанок кружилась в пышном белом платье, расшитом цветами, что собирались в бутоны. Вдруг платье растаяло как лед в кипятке, испарилось — на Ривелле осталась только невзрачная накидка. Перекинувшись со служанками парой слов, она захохотала, и на ней снова появилось платье, но другое — зеленое, с широкими розовыми лентами, опоясывающими талию.

Дочь увидела отца. Как-то нехотя, будто заставляла себя, она помахала Райкану и вернулась к обсуждениям платья со служанками. Пару раз она бросала взгляд на него и тут же отводила черные глаза. Это не мешало Райкану восхищаться ею — тем, как она выросла, тем, что скоро она обзаведется своими детьми.

Тревога все еще опутывала щупальцами нутро, но он решил не тревожить дочь, решив, что приготовления к свадьбе важнее. Собравшись уйти, в дверях столкнулся с Ликиттой.

— Ох, вот ты где! Я хотела обсудить с тобой рассадку…

Райкан не дал ей договорить, выпроводил в коридор, довел до ближайшего закутка и прижал к стене:

— Ликитта, дорогая моя, — начал он, чувствуя, как дрожит голос, — послушай меня, это важно.

— Что случилось? — округлила глаза Ликитта. — Пожалуйста, успокойся.

— Это Ричард. Он сбежал.

При первой встрече сын Райкана напугал ее так, что две ночи она не могла спать. Ликитта рыдала, когда вспоминала распотрошенное тело привратника, хотя тот не приходился ей ни другом, ни родственником. Ужас бессмысленного насилия, случайным свидетелем которого она стала, не хотел ее отпускать.

— Что… — сглотнула Ликитта остолбенев. — И что ты намерен делать?

— Один из моих, кто его сторожил, мертв. Видела бы ты, что он с ним… — Райкан не захотел описывать все, что увидел в той каюте, поэтому остановился. — Я отправил остальных на поиски.

— А Дейран? Ты предупредил Дейрана?

— Конечно, — кивнул Райкан. Ему хотелось сохранять спокойствие, чтобы оно передалось и Ликитте, но удавалось с трудом. — Он сказал, что поможет. Я предупредил и Куратора. Ричард может задумать новое покушение, и крайне важно этого не допустить.

— Побыстрее бы за ним прилетели…

На Священных Лугах Райкан пообещал сыну, что созовет орах’гаров и даст Ричарду высказаться — но солгал. Заперев его, Райкан связался с Ближним Кругом и сообщил, что их заложник на Ламирре. Он попросил забрать сына и посадить обратно в клетку, где ему и место, запереть за ним все замки и засовы. Райкан шел на риск: взяв Ричарда с собой, он подвергал и Ликитту, и Ривеллу смертельной опасности — для его сына жизнь человека или нелюдя не значила ровным счетом ничего. Но отвергнутый, Ричард непременно продолжил бы убивать, ведомый самыми темными и низменными силами, что прячутся в его сгнившем сердце, а Райкану пришлось бы провести остаток дней, регулярно оглядываясь на тени.

— Не переживай. Не переживай, — повторяла Ликитта. — Его поймают. Я верю в это. Нужно подключить гархов. Попроси Дейрана, чтобы дал своих. Они найдут его в два счета.

— Нет-нет, не получится. Он такой же, как я. Невосприимчив.

В удивлении Ликитта встряхнула головой, отчего ее локоны подпрыгнули.

— Я думала, ты один такой, — исступленно сказала она.

— Я не знаю, почему он такой, и не знаю, почему я такой. Могу только догадываться. Я знаю, что Ричард опасен и что ты должна быть осторожна. Думаю, он захочет найти меня, но может пойти и за тобой, и за Ривеллой.

— Милый, я все поняла, поняла. Его найдут, обязательно найдут. Только не…

— Послушай, ты не знаешь, кто он такой, — прервал ее Райкан. Теперь он сам нуждался в том, чтобы его кто-то успокоил. — Ты не понимаешь! Я ничего не говорил о нем не без причины и Ривелле запретил о нем вспоминать. Она до сих пор на меня злится. Не знаю, помнит ли она, что он из любопытства хотел отрезать ей пальцы. Мы об этом не говорили. Пока Ривелла училась читать и писать, Ричард потрошил всякую живность во дворе. Говорил, ему интересно, что у них внутри. Он сшивал их вместе, разных… — вспомнив «ранние эксперименты» Ричарда, Райкан ощутил, как обед просится наружу. — Ликитта, он умеет очаровывать, втираться в доверие. В прошлый раз он нашел союзников, убедил их в своем бреде. Из-за этого мы с Ближним Кругом и воевали, — Райкан посмотрел ей в глаза, он видел там мудрость и смелость, но того было недостаточно. — Пообещай, что если вдруг встретишь его, то не позволишь залезть себе в голову.

Ликитта обхватила руки Райкана, поднесла его ладони к своим губам.

— Ты сын божий, Райкан. А Ричард — всего лишь ошибка, недоразумение. У всех богов были враги, их противоположности, но боги всегда берут верх. Так говорят все легенды.

Наполнявшая Ликитту вера была ложной от начала и до конца, но иногда Райкан восхищался твердостью ее воззрений. Легенду от реальности она не отличала. Он не чувствовал вины за то, что дурачил тысячи людей и нелюдей, вселяя в них благоговение перед собой, не гнушался играть роль бога и перед некоторыми графами. Только рядом с Ликиттой, когда она выражала свое беспрекословное поклонение, ему становилось тошно от самого себя.

— Я должна спросить. Пожалуйста, ответь честно. Почему ты не убьешь его?

Райкан столько раз задавался тем же вопросом, что уже и сам забыл, как отвечал на него раньше. Ни один прежде проговоренный ответ не был истиной.

— Потому что он мой сын, Ликитта, — Райкан впервые произнес правду вслух. Честно, как и следовало.

Пришло сообщение — зажужжал гологратор в запястье. Размером с монетку, вшитый под кожу, но вибрацию почувствовала и Ликитта. Райкан быстро открыл сообщение и, не сдерживая радости, показал любимой женщине.

— Его поймали?

— Схорр доложил, что да, — Райкан почувствовал облегчение. — Оставайся здесь, с Ривеллой! Не позволяй ей уйти. Я со всем разберусь и дам знать, хорошо?

— Как скажешь, дорогой.

Райкан быстро поцеловал Ликитту и поспешил к сыну.

* * *

Ричард очнулся перекинутым через плечо хорука. Схорр был высок и силен, на фоне своих сородичей он и вовсе выглядел как раскормленный мутант. Привратник нес его не напрягаясь, едва ли не вприпрыжку. Чешуя, покрывающая спину Схорра, выглядела высушенной и ломкой как лесной хворост. На каждый его шаг Ричард тыкался носом в поясницу, а точнее, в смердящую язву, что образовалась там, где чешуя, не выдержав сухости и пыли, истерлась в порошок и обнажила плоть.

Пленник, висевший вниз головой, попытался осмотреться. Серыми глазами со всех сторон на него взирал камень. Жизнь пустила корни в Ламирру ржавыми водопроводными трубами и прохудившимися кабелями. Облачка пыли вздымались вокруг хорукских ступней со сточенными и оттого тупыми когтями, выпирающими из сандалий. Любой поворот головы заставлял череп Ричарда содрогаться от боли, но затем снова успокаивался до следующего неловкого движения. До оружия Ричард дотянуться не мог — Схорр носил его на груди. За поясом, в зоне досягаемости Ричарда, болталась на веревочке полупустая бутылка воды, рядом висел подсумок.

Схорр остановился. Ричард услышал повторяющееся щелканье. Приближающийся скрип подсказал ему, что к ним спускается лифт. Когда скрип исчез, раздался скрип разъезжающихся дверей. Привратник шагнул вперед, оба оказались в просторной кабине. Развернувшись, хорук чуть не впечатал Ричарда головой в стальную перемычку. Их понесло вверх.

Внезапная остановка заставила Схорра зарычать. Ребрами Ричард почувствовал, как вибрирует его горло. Хорук бесцеремонно сбросил пленника с плеча и уткнулся в панель управления. Без всякого понимания, что делать, привратник тыкал изогнутым когтем в голографические кнопки, но те ему не отвечали.

Ричард приподнялся на локте, еще раз осмотрелся и спросил:

— Затруднения?

— Лож’ий бог молчать! — покосился на него хорук. — Починить и ехать!

— Чини-чини. Я не мешаю.

Хорук прорычал что-то бессвязное, не оставляя попыток совладать с лифтом. Ричард присмотрелся к своему похитителю — язвы покрывали его всюду, как кратеры после бомбардировки.

— Ты знаешь историю своего вида? — спросил он Схорра, пока тот ковырялся с панелью. — Как человечество поработило хоруков при встрече — слышал про это? Твой народ даже не успел выйти в космос, как прилетели люди и всех подчинили. Твои собратья в те годы, как и прежде, сотни лет подряд, воевали между собой — а следовало бы с людьми. Теперь ты прислуживаешь самому гнусному из них, потомку тех, кто лишил твой вид будущего.

Схорр кинул на Ричарда злобный прищур. У хоруков не было бровей, волосы у них росли редкие и тонкие, поэтому нахмурился он только голыми надбровными дугами.

Ричард продолжил:

— Морх Орах начинался как движение за смягчение политики Сектората в отношении нелюдей. Лет четыреста назад это было. И название тогда другое было, и вообще все другое. Морх Орах быстро признали вне закона, объявили террористами. Так получилось, что мы ими и стали. Помни, в Секторате выступать за права слабых — это терроризм. Нам не оставили ничего, кроме как убивать видных графов и герцогов, похищать, шантажировать. А что еще делать? Мы хотели достойного места для каждого, независимо от биологического вида. Потом нагрянул мой отец и все стало еще хуже. Я про Босхи, которого ты так любишь. Теперь мы просто наркоторговцы и контрабандисты. В шаге от остановки сердца, — Ричард взглянул на хорука, которого все больше раздражала мертвая панель. Клыки Схорра оголились, верхняя губа поджалась к впалому носу с четырьмя ноздрями. — Мне больно смотреть на то, как ты, хорук, сильный, крепкий, служишь тому, кто в конце концов погубит весь твой вид.

Схорр метнулся к Ричарду, вцепился в воротник его куртки когтями и приподнял к своему лицу. Дыхание его отдавало гнилью, отделенная от черепа челюсть выдвинулась навстречу Ричарду.

Лифт неожиданно для них продолжил движение и поскрипел вверх. Схорр выпустил Ричарда, заставив того снова растянуться на холодном пыльном полу.

Наверху их ждал слепящий глаза свет. Когда двери раскрылись, он хлынул в кабину, отчего Схорр истошно зарычал, будто его язвы на свету гнили быстрее. Ричард закрылся рукой.

— Выйди! Медленно! — скомандовал голос. Ричарду он показался знакомым. — Парня оставь внутри!

Хорук ответил еще одним рычанием. Это был не рык от раздражения, а сигнал к атаке. Вот-вот, и Схорр прыгнул бы на незнакомцев, но кто-то из них спустил курок. Схорр свалился навзничь. Свет исчез, все вокруг снова растворил в себе полумрак.

— Выйди, Ричард.

Не зная, что будет дальше, Ричард выполнил требование. Все еще плохо различая фигуры из-за бьющего в глаза света, он все же смог насчитать перед собой пятерых. Тот, что стоял по центру, был выше других и не держал оружие. Зрение постепенно возвращалось. Вокруг все тот же камень, те же трубы, но другой этаж. Перед Ричардом стоял совершенно лысый, без бровей и ресниц, узкоплечий человек с накинутым на них то ли халатом, то ли балахоном.

— Граф Вастгорт? Это вы? — уточнил Ричард.

— Узнал, стало быть, — смягчился граф. — Ты не ранен?

— Я нет. А он?

— Оглушен. Эти ящерицы непредсказуемы. С ними нужно быть осторожными.

Сопровождение Дейрана Вастгорта — его же полиция, охранявшая порядок на Ламирре, — было одето в одинаковую серую униформу. Все они носили на головах широкополые шляпы, а на их лицах растянулись тканевые маски. Их костлявые руки обхватывали карабины, выглядящие тяжелее них самих.

— Твой отец сказал, что ты что-то натворил.

— Теперь вы сопроводите меня к нему? — спросил Ричард, стряхивая пыль с куртки.

— Ты этого хочешь?

Ричард мысленно представил, что произойдет, когда он вновь окажется на «Щекотунье», в руках своего отца.

— Не сказал бы, — ответил он. — Мне нужны именно вы.

Дейран заинтересованно наклонил голову, но его гологратор засветился оповещением о входящем вызове.

Шляпники-полицейские расступились, граф вывел голограмму. Свет быстро принял очертания Райкана Далоссы. В полумраке рядом с Дейраном прозрачная фигура отца смотрелась незначительной и неважной. Правитель крошечной Ламирры смотрел на Лидера Морх Ораха сверху вниз с каким-то снисхождением, как абсолютный хозяин положения.

Райкан поглядел на Ричарда, затем на лежащего привратника. Вздохнув, он обратился к Дейрану:

— Доставь тело Схорра и Ричарда на «Щекотунью». Обещаю, мой сын больше никого не убьет.

— Твой сын и пальцем не тронул твоего верного хорука, — поправил его граф. — Мои люди отнесут Схорра на яхту. Но Ричард останется со мной.

Сотканные из тусклого света синие глаза Райкана выразили удивление.

— Это еще почему? — спросил он с подозрением.

— Вы оба на моей земле. Вы мои гости. У вас одинаковые права. Ричард не совершал преступлений, оскорбляющих ламиррианцев. Пока Ричард будет уважать мой благородный народ, я не позволю держать его в неволе. Я не потерплю насилия.

Голос графа, сильный и вместе с тем мягкий, не был похож на голос командира батальона, не имел той самой военной выправки. Но в то же время ему хотелось подчиниться, пойти за ним хоть в пропасть, хоть в бой. Говорил он тихо, почти шепотом, но его слышали все.

— Если Ричарда не запереть, то насилие обязательно случится, — настаивал Райкан. — Ты не понимаешь, о чем просишь.

— Я не прошу, — твердо ответил Дейран. — Ты держишь единственного сына в клетке, он вправе бороться за свою свободу, — почти полностью перейдя на шепот, он добавил: — Мальчик достаточно настрадался. Позволь ему хотя бы на свадьбе сестры насладиться жизнью.

Райкан отступил. Ричард это быстро понял по отцовскому взгляду, пусть тот и передавался через слепленные между собой пучки света.

— Ты совершаешь ошибку, — с раздражением бросил Райкан. Помолчав, он повернулся к Ричарду. — Держись подальше от нас и от Ривеллы.

Когда фигура отца стала растворяться в пропитанном пылью воздухе, Ричард спросил:

— Что насчет твоего обещания, а?

Но Райкан оборвал связь раньше, чем до него дошел вопрос, а может, он просто не хотел на него отвечать. По приказу Дейрана шляпники занесли хорука в лифт и отправились с ним наверх. Дейран Вастгорт и Ричард остались наедине.

— Что тебе пообещал твой отец? — поинтересовался граф.

— Собрать орах’гаров для обсуждения будущего Морх Ораха. После заключения мира с карнисийцами Секторат снова займется нами. Нельзя позволить этому миру случиться.

— Твой отец согласился на это?

— Сказал, что сделает.

Ричард надеялся, что Райкан исполнит его просьбу, пусть надежда и была слаба. Вместе с Морх Орахом исчезнет и Лидер — даже для самого скудоумного разума это выглядело как неизбежное положение вещей, и именно оно должно было заставить Райкана прислушаться к сыну.

— У тебя есть конкретные предложения? Ты хочешь предложить мне и остальным орах’гарам нечто, что разрушит будущий союз?

— Скоро будет известно, где и когда состоится первая встреча. Ударим всем, что есть. Вместе, по одной цели. Заодно заберем нескольких герцогов, которые наверняка будут там же. Если повезет, карнисийцы атакуют в ответ, а мы ударим в спину. Они окажутся между нами и карнисийцами. С ними будет покончено.

Дейран сжал губы и приподнял подбородок, выражая неясную для Ричарда эмоцию. Это могло быть и удивление, и сомнение, и раздражение — по лицу Дейрана нельзя было сказать точно.

— Кто же будет добивать карнисийцев? — спросил он. — Мы?

— Какая разница? Нужно начинать сейчас. Медлить нельзя!

Подобные вопросы Ричард задавал и себе, но текущие проблемы казались более важными, чем то, что произойдет через неопределенное время — а может, и не произойдет. Главное, как он считал, — чтобы что-то зашевелилось, чтобы что-то началось. Он и сам не знал, к чему все приведет.

Задумавшись, Дейран повел плечами под несколькими слоями ткани.

— На свадьбу прибудут те орах’гары, которых твой отец считает друзьями. Их немного. Если ты хочешь поговорить с ними, то это меньшее, что я мог бы для тебя сделать. Не попадайся отцу на глаза до тех пор.

В отличие от Райкана, сказанное Дейраном слово звучало как обещание, которое будет выполнено. Граф развернулся к выходу из тоннеля, что казался светлым пятном где-то вдалеке.

— Кто жених? — спросил Ричард у удаляющегося графа. — За кого выходит Ривелла?

Дейран повернулся, шаркнув полами своего халата.

— Ты не знаешь? — многозначительно спросил он. — Шаклейн. Мальчик, на которого тебя обменяли, вырос и стал статным юношей. Морх Орах отдал тебя, а Ближний Круг его. Шаклейн с Ривеллой выросли вместе и влюбились еще подростками. Теперь женятся.

Ричард не заметил, в какой момент Дейран потерялся во мраке камней и труб. Когда рожденная из ненависти захлестнувшая его буря рассеялась, он вскрикнул от боли. Его кулаки так сильно сжались, что ногти до крови впились в ладони.

Он еще долго стоял в тоннеле напротив пустой шахты лифта и смотрел на собственные руки, будто не узнавал их. Наконец Ричард слизал с ладоней всю кровь, что успела собраться, жадно обсосал каждый палец. Вкус своей крови ему нравился, но к чужой он питал бо́льшую слабость. И особенно его манила кровь того, кого он ненавидел, кого презирал, кого вспоминал каждый день на протяжении восьми лет и кому желал мучительной смерти, которую даже сам не смог бы вообразить и тем более подарить.

«Шаклейн», — произнес про себя Ричард ненавистное имя.

В одиночестве и полной тишине он побрел куда глаза глядят. Перед свадьбой сестры многое нужно было сделать.

* * *

У Сектората всегда были враги. Столетия назад, когда первые из нынешних Четырнадцати еще только учились жить вместе, в ответ на выпады нелюдей, что противились гегемонии человечества, появилась Тайная Служба. Герцоги того времени согласились с необходимостью присматривать за своими младшими братьями, государства которых были подчинены грубой силой или, что реже, экономической мощью. Тайная Служба переизобреталась множество раз. Ей выдавали и отнимали полномочия, усиливали ее ряды и откалывали куски, превращая их в самостоятельные министерства. Но невзирая на все метаморфозы Тайная Служба всегда стояла против внешних угроз.

Ивейт стал лордом-директором сразу после трагедии на Краснокаменном Мысе — по срочному указу Первого Председателя. Его назначение вызвало вопросы как у герцогов, так и у других министров. Прежнее руководство поплатилось головами по воле нового — именно их обвинили в случившемся, в том, что недосмотрели и прозевали. Этого оказалось достаточно, и те, кто оплакивал мертвых, поверили клятве Ивейта защищать живых.

Вновь перерожденная Тайная Служба, озлобленная, жаждущая отомстить и начиненная ресурсами, взялась за дело. Кровь врагов Сектората при Ивейте лилась пуще прежнего. При этом ни сам лорд-директор, ни его подчиненные не видели и не слышали, как режут врагов их страны. Тайной Службе не положено было держать при себе ножи. Они больше походили не на мясников, а на врачей. Как и врачи, они регулярно осматривали пациента и, вовремя найдя симптом, предотвращали болезнь. Тайная Служба собирала информацию о нелюдях во власти, чьи замыслы идут наперекор Секторату, о диверсиях, о заговорах против герцогов и графов. Найдя виновного до совершения им преступления, Тайная Служба указывала на него тем, у кого ножей в избытке, — то есть мясникам.

За восемь неполных лет Ивейт и его министерство предотвратили уничтожение Генетического Банка, что поставило бы под сомнение легитимность тысяч династий по всему Секторату. Благодаря регулярному вмешательству Тайной Службы крупнейшие харокайские кланы не начинали новых междоусобных войн. В пятьсот девяносто четвертом году Сенат, управляющий Летучими Городами рейнеров, остался в живых и в прежнем составе только потому, что заговор был своевременно раскрыт. Покушения на важных для Иерархии персон не случались, Руинные Государства не объединялись против Сектората, приграничные системы спали спокойно — вот плоды, что дарила Тайная Служба.

Штаб-квартира Тайной Службы разместилась на вершине одного из холмов Мерабеля. Сверху главное здание министерства напоминало квадратный колодец, уходящий вглубь под землю еще на два десятка этажей. Части колодца соединялись широкими мостами и перегородками с кабинетами, помещениями и залами. Повсюду мелькали горизонтальные и вертикальные лифты. Когда Ивейт появлялся в штаб-квартире, он занимал свой кабинет на самом верхнем этаже и редко выходил оттуда. То была невзрачная коробка, почти лишенная мебели и удобств. Только стол, за которым работал Ивейт, диван напротив, между ними еще один столик, но крошечный, и беспрерывно парящие голограммы с важными заметками и картами. Лорд-директор просматривал отчеты, согласовывал прошения и перенаправлял собранные разведданные в другие министерства. Бо́льшая часть информации, проходящей через Ивейта, не представляла ценности и оставалась на серверах вплоть до следующей плановой чистки. Но другая, совсем незначительная доля, могла крушить империи.

Сигнал испинта отвлек Ивейта, склонившегося над очередным отчетом:

— Мисс Зивилина Краас запрашивает личную встречу, — объявил синтетический голос. — Подтвердить?

Ивейт закрыл папку и кивнул, откинувшись в кресле. Через минуту Зивилина зашла в кабинет.

Зивилина была одной из тех руководителей Тайной Службы, кто получил должность после прихода Ивейта. На фоне громоздких голограмм мисс Краас казалась крохотной и слабой. Человек, выглядевший таким незначительным, в действительности являлся хранителем всех самых важных тайн страны. Отдел Зивилины занимался обработкой и архивированием информации. Все, что добывали шпионы и разведчики Тайной Службы по всем известным направлениям, по итогу оказывалось в руках Зивилины. Несостоявшиеся убийства, нерожденные государства и невозникшие союзы — она знала все.

Службистка устроилась на диване. Она обменялась с Ивейтом взглядами. Глаза Зивилины, серые, тоскливые, не имели привычки бегать по сторонам — они были медлительны и тяжелы. С собой руководитель отдела архивирования и хранения информации ничего не принесла, ее тонкие и хрупкие руки были пусты. Ивейт решил, что это плохой знак. На всякий случай он приказал испинту затемнить окна. Через мгновение кабинет превратился из стеклянной коробки в пластмассовую. Каждое окно, выходившее в коридор или на улицу, стало матово-белым, словно покрылось плотной краской.

— У меня нет хороших новостей.

— Я это уже понял, — ответил Ивейт. — Но хоть что-то ты нашла?

— Ни намека. В том кубе памяти нет ничего, что указывало бы на Морх Орах, — ее бесцветные и тонкие как ниточки брови подпрыгнули. — Я все еще настаиваю на том, чтобы немедленно его уничтожить.

В Хтанцхуне Ивейт втайне от всех наполнил два куба памяти. Обладание даже одной-единственной подобной вещицей рисовало на нем мишень, значит, как он тогда рассудил, нужно было сделать запас. Если ему не удастся сохранить один куб, то второй окажется кстати. Так и случилось: в Белогорье один из кубов он разбил при Рендо, а о существовании второго знал только он сам. Для Зивилины он наполнил третий куб, но попроще — в нем были его собственные воспоминания о том, как он по пути на Факсонию изучает ментальный материал Углианны Растен. Наполнение того куба получилось некачественным, но даже по нему можно было что-то найти, а Зивилина как никто другой умела промывать песок в поисках золота. Но в результате что оригинальный куб, что его копия, что воспоминания о просмотре оригинала — все оказалось пустышкой.

— Косвенные упоминания? Контекстные? — Ивейт хватался за последние спасательные круги.

— Ничего.

Когда-то Зивилина начинала свою карьеру в Тайной Службе как аналитик-мнемотик. Такие, как она, и по сей день неустанно работали, копаясь в чужих воспоминаниях, искали улики и закономерности. В ее профессионализме Ивейт не сомневался.

— Значит, все напрасно…

За выкрашенными в непроницаемый белый цвет стеклами Ивейт и Зивилина были как в консервной банке. Ни единого звука не доносилось до них из соседствующих помещений, а их самих не могли услышать или увидеть снаружи. Ивейт слышал ее неровное сиплое дыхание.

Зивилина наклонила голову, челка, закрывавшая половину высокого лба, шелохнулась.

— Еще будут зацепки, — сказала она.

— Ты говоришь как Рендо! — бросил Ивейт и встал из-за стола. — Сколько лет я слышу одно и то же! «Будут еще зацепки»! «Они обязательно ошибутся, и тогда-то все случится»! Меня тошнит от этого. А что, если не будут, не случится? Я влез в голову герцогской дочери! И все равно ничего! Ноль! Не может быть, что мы переловили столько ублюдков, а Морх Орах поймать не можем! Рендо еще удивляется, почему я думаю, что кто-то из герцогов их защищает! Что еще мне нужно сделать, чтобы все закончилось?

Ивейт отвернулся и уставился в окно, что закрывало его от мира, а мир от него.

— Порой мне кажется, что я гоняюсь за ветром, — сказал он в никуда.

Родившись в годы, когда Мерабель обстреливали орбитальной артиллерией, в самый разгар Топливных Бунтов, что пришелся на начало пятьсот шестидесятых годов, Зивилина пряталась в канализационных тоннелях, где потеряла и родителей, и здоровье. После пережитого та девочка смогла унести с собой лишь частичку жизни. Ее щеки никогда не покрывал румянец, она всегда чем-то болела и часто очередная зараза оставляла на ней след. Если тело то и дело подводило Зивилину, то острым ум и проницательность — никогда. Она как заправский гарх считывала людей и нелюдей, могла сказать, о чем те думают, что их беспокоит.

Вот и сейчас Ивейт не сомневался, что Зивилина видит его насквозь, пусть он от нее и отвернулся. Мисс Краас прошаркала к нему, не поднимая стоп, будто шла на лыжах. Ивейт был уверен, что слышит, как скрипят ее хрупкие кости.

— Расстроен? — она прислонилась к оконной раме и принялась теребить ее закругленным ногтем на синюшном пальце. — Проигрывать тяжело, но ты попытался. Это главное. Теперь ты можешь вычеркнуть Растенов, раз знаешь, что они ни при чем.

— Имлер мог скрывать от Уги, что помогает им. Они не близки.

— Я видела, — кивнула она. — Она напомнила мне тебя. Вы оба живете тем, что пытаетесь что-то доказать. Углианна отцу, а ты себе. Вы оба не понимаете, что доказывать ничего не нужно. Никто не винит тебя, Ивейт, и ты не должен.

— Что-то я пропустил момент, когда ты стала мозгоправом!

— Ты знаешь, что можешь говорить со мной. Не только потому, что мы спим…

— Знаю-знаю! Не надо.

Ивейт отошел подальше, туда, где слова Зивилины не залезут ему под кожу. Он и без них прекрасно все понимал. Чем больше писанных и неписанных правил нарушал Ивейт в попытках отыскать Морх Орах и тех, кто его покрывает, чем больше врагов он наживал, тем туже затягивалась на горле петля. Узел с самого начала был достаточно прочный, чтоб не развязаться, а петля достаточно тугой, чтобы Ивейт не мог высвободиться. У него все еще получалось дышать, но каждое движение раскачивало под ним хлипкую табуретку.

Все, что мог Ивейт, совпадало с тем, что он хотел. Пробовать снова и снова, надеясь, что ему хватит сил устоять и что узел не переломит шею.

Зивилина захрипела. Ее кожа стала совсем уж мертвенно-бледной, веки принялись хаотично смыкаться, будто она вот-вот заснет. Трясущимися руками Зивилина вытащила из кармана брюк пневматический шприц — самый обычный, размером с большой палец. Прислонив шприц к вене на сгибе локтя, Зивилина приняла лекарство. После давным-давно перенесенной болезни ее организм плохо усваивал кислород — сама она говорила о «слабых эритроцитах».

После укола Зивилина все еще оставалась хрупкой, казалось, что она вот-вот и растает как снежная фигура на палящем солнце. Но взгляд ее все же стал яснее, а лицо налилось хоть какими-то цветами, кроме белого, серого и синего.

— Все в порядке?

Ивейт хотел, чтобы вопрос прозвучал как будто он задан из вежливости, но это было не так. Зивилина покачала головой, опустив взгляд.

— Каждый год приходится увеличивать дозу.

Внутри Ивейта что-то сжалось. Он потянулся к Зивилине, взял тонкое запястье и приподнял. Нежданный позыв утешить ее закончился чувством растерянности — он попросту не знал, что делать. Хватило секунды прямого взгляда глаза в глаза, чтобы Ивейт не выдержал столь непривычной для него близости и отвернулся.

— Пора возвращаться к работе! — резко выпалил он, надеясь, что Зивилина уйдет.

Чтобы не оставаться с ней наедине, Ивейт снял режим изоляции, сделав окна снова прозрачными, и увидел, как снаружи приближались ряды военных челноков. Бронированные машины опускались на ближайшую улицу перед главным входом и, едва они касались земли, из них сыпались темные силуэты, почти точки, что бежали к штаб-квартире. Их становилось все больше, новые гравилеты прибывали один за другим.

Ивейт припал к окну, но с высоты этажа тяжело было понять, что происходит. Он прислонил ладони к стеклу и раздвинул их. Изображение между ними увеличилось. Темные силуэты превратились в вооруженных людей, что на бегу сапогами утрамбовывали свежий снег, пока занимали позиции вокруг здания.

Ивейт узнал их униформу.

«Мясники с ножами, — сказал он про себя. — Лакосторий».

— Нет… — прошептал он. Даже Зивилина его не услышала. — Этого не может быть, нет… Проклятый Растен… нет…

Стекло будто оттолкнуло Ивейта. Он, шатаясь, отошел, схватился за голову и принялся бормотать что-то, чего сам не понимал. Отупляющее бессилие сменилось бесполезной яростью, она притянула Ивейта обратно к окну. С размаху он впечатал кулак в стекло.

— НЕТ! — выкрикнул он и повторял в истерике: — НЕТ! НЕТ! НЕТ!

Службисты, прежде снующие на этаже, также наблюдали за происходящим снаружи, но кричащий как сумасшедший лорд-директор перетянул их взгляды на себя. Зивилина бросилась к столу, чтобы вернуть кабинет в режим изоляции, — окна снова накрыла непроницаемая завеса.

Мисс Краас едва смогла оттащить взбесившегося Ивейта. Запутавшийся в собственных ногах, он споткнулся и упал на одно колено. Второе само опустилось, став непомерно тяжелым. Тело налилось слабостью, вялостью. Кабинет уменьшался как сдувающийся воздушный шар. Воздух оседал внутри как свинец.

— Ивейт! Ивейт! — Зивилина развернула начальника к себе, положила руки на плечи, приподняла подбородок. — Дыши! Дыши, понял меня? Дыши, я сказала! Смотри на меня! Это паника, понял? Тебе нужно собраться! Сейчас же! Дыши! Глубже! Вот так! Еще раз. Еще раз. Вот так…

— Им нужен я… это Растены… Сговорились с лакостами…

Слова с трудом, остатками воли выдавливались из горла и растворялись в пустоте. Ивейту удалось зацепиться увядающим сознанием за взгляд Зивилины, как за якорь. Боясь, что он выскользнет из рук, сосредоточившись, он делал все, как она говорит.

— Соберись! Ивейт! Ивейт?

— Да… Дай мне минуту…

— У нас нет минуты!

Кабинет вернулся к прежним размерам. Ивейт попытался подняться, но оступился и снова упал. Ему потребовалась помощь Зивилины. Она поправила края воротников рубашки Ивейта, платком, вытащенным из кармана, протерла его промокшие от пота лоб и шею. Глотавший воздух глубокими размеренными вдохами Ивейт принимал помощь.

— Без приказа они бы не заявились. Неважно, что в нем, в их приказе. Я займусь серверами, — хладнокровно проговорила Зивилина. — Перенесу данные в защищенные области.

Тайной Службе нечего было противопоставить вооруженным до зубов лакостам, которые могли действовать только официально, заручившись поддержкой кого-то очень могущественного. И сложно было представить, к каким последствиям приведет обнародование всего, что знала Тайная Служба. Все наработки по Морх Ораху хранились в домике Ивейта, но он не сможет туда вернуться, если откроется ящик с самыми грязными, самыми гнилыми секретами каждого, из кого состоит Иерархия.

— Тебе нужно отдать приказ, — продолжала Зивилина.

Ивейт вызвал испинт и, создав общий канал связи, надиктовал:

— Всем вооруженным подразделениям, внимание! Выполнить протокол «пять-точка-семь»! Приготовиться к обороне!

Протокол «пять-точка-семь» описывал действия службистов на случай, если штаб-квартира окажется окружена. Между собой все называли этот протокол «осадным». С секунды вступления его в действие штаб-квартира становилась крепостью, а любое агрессивное поведение извне трактовалось как нападение и попытка взять здание под контроль с угрозой для жизни всех, кто внутри.

Стоило кому-то нажать на спусковой крючок или подойти слишком близко к крыльцу штаб-квартиры, и два секторатских министерства окажутся в состоянии войны.

— Я пойду вниз, узнаю, что им нужно, — сказал Ивейт затвердевшим голосом. — В меня стрелять не будут.

— Ты уверен?

— Нет.

Зивилина вздохнула, глядя Ивейту в глаза, и сжала тонкие губы.

— Тогда будь осторожен.

Снова ставшие прозрачными окна показали сотни лакостов вокруг. Несколько грозных машин кружили над ними на разной высоте. Зивилина выскочила из кабинета, Ивейт вышел за ней. На лифте они спустились на несколько этажей. Перед тем, как выйти на нужном, Зивилина обхватила Ивейта, наклонила к себе его голову и быстро поцеловала сухими губами — на прощание или на удачу. Но даже позволив себе эту небольшую слабость, она все еще сохраняла привычную гордость и стойкость.

Службисты, вставшие у окон и выходов, спрятавшиеся за колоннами и уступами как за укрытиями, проводили Ивейта к главному входу. Снаружи его встретили закованные в адаптивные легкие доспехи лакосты. Оперативники заняли всю гостевую парковку. Из вентиляционных тоннелей, как из пасти мифического зверя, валил пар, закрывающий обзор с нескольких точек, но Ивейт все равно чувствовал на себе взоры, пропущенные через окуляры оптических прицелов.

Навстречу Ивейту вышел высокий человек в черном пальто. Несмотря на время года, на нем были солнцезащитные очки. Главного лакоста Сектората, лорда-директора Центрального Лакостория звали Арон Пилкрис. О нем ходили разные слухи, а сам он предпочитал укрываться в их тени — что и роднило его с самим Приатом. К тому же все знали, кому служит Арон Пилкрис. Он, как и многие другие министры, являлся человеком Рендо Ткара — что было еще одной общей чертой между ним и тем же Ивейтом.

Они встали друг напротив друга. Арон поднял правую руку, сжал в кулак. Оружие лакостов опустилось. Ивейт не стал отвечать тем же.

— Ярко сегодня, — сказал Арон, глядя в небо. — Не люблю выходить на свет в полуденное время.

Небо над Мерабелем который день было заволочено тучами, и город освещал себя сам. Лорд-директор Лакостория мог показаться слепым тем, кто его не знал и не говорил с ним. Арон никогда не смотрел собеседнику в глаза, отчего и производил такое впечатление.

— Если ты не прикажешь стрелять своим, я не прикажу своим.

— Откуда мне знать, что это правда?

— Если бы хотели штурмовать, то уже бы начали. Мне не хочется складывать головы своих людей перед порогом твоего министерства. Мы не раз доказывали и друг другу, и Младшему, и Старшему Советам, что можем сотрудничать. Я хочу, чтобы сегодня мы доказали это еще раз.

Чаще всего Тайная Служба передавала информацию о готовящемся теракте, диверсии или покушении именно Лакосторию, а тот отправлял оперативников на зачистку или арест. Службисты делились знаниями, лакосты брали подозреваемых. Слаженная работа министерств хранила мир внутри и снаружи, но сейчас этот союз мог исчезнуть из-за неосторожного слова, недопонимания или даже из-за нервного стрелка с какой-либо стороны.

Ивейту оставалось плыть по течению, грести он не мог. Тонуть, впрочем, тоже не собирался.

— Зачем ты здесь, Пилкрис?

— Ты испортил кое-кому настроение. Растены выдвинули против тебя официальные обвинения.

Ивейт помнил, что Зивилина занята переносом особо важных архивов Тайной Службы на секретные сервера. Пилкрис до них добраться не сможет, если не узнает об их существовании. Нужно было тянуть время столько, сколько потребуется.

— Первый Председатель в курсе, что ты и твои солдатики мешают нам работать?

Вместо ответа Арон достал из пальто ордер и вручил его Ивейту. Разложив документ и увидев печать, Ивейт убедился в его подлинности. Об этом говорила знакомая печать и подпись Рендо Ткара, красовавшаяся в конце. Она придавала ордеру юридическую силу и приоритет.

— Рендо приказал вручить лично, — дополнил Арон все, что указано в ордере. — Иначе, как он сказал, если ты примешь его из рук кого-то, чье положение ниже твоего, ты можешь наделать глупостей.

Он продолжал смотреть в одну и ту же точку позади Ивейта. Снежинки отражались в темных очках лакоста.

— Только обыск? — нахмурился Ивейт, продолжая изучать бумагу. — Что насчет меня?

— Ты помещаешься под арест без права покинуть планету. На время расследования ты отстраняешься от должности лорда-директора Тайной Службы. Ты не имеешь права пользоваться привилегиями и возможностями, что дает тебе твоя должность. Не можешь пребывать на территории, что принадлежит Тайной Службе. В течение суток тебе нужно вернуться в свою мерабельскую квартиру.

Арон снял очки. Его бесцветные, почти сливающиеся с белками зрачки не реагировали ни на свет, ни на кружащиеся рядом хлопья снега, ни на слабый ветер, задувающий ему в лицо.

— Не нужно усложнять, Ивейт. Я выполняю свою работу.

— Я не виновен, пока моя вина не доказана.

— Ты прав, — согласился лакост. — Между нами нет вражды. Я буду одним из немногих, кто пожелает тебе удачи, но сейчас я прошу тебя приказать всем, кто подчиняется твоим приказам, сложить оружие.

Сигнал от Зивилины еще не поступил. Что это будет за сигнал и может ли он спровоцировать лакостов, Ивейт не знал.

— Нет привилегий, нельзя появляться на территории штаб-квартиры. Что-то еще? — развел он руками, стараясь занять еще несколько секунд. — Нельзя умываться по утрам? Чистить зубы?

Арон проигнорировал словесный выпад и надел очки. Они ему шли больше, чем собственные мертвые глаза.

— Мы зайдем медленно и многие погибнут, либо быстро и все останутся живы. Выбирай. Твои сотрудники за тебя переживают.

Ивейт обернулся и увидел на входе Зивилину. Без пальто она стояла на ветру, под снегом, давая понять ему, что все сделано.

— Будь по-твоему, Арон.

Ивейт обратился к испинту. Приказ об отмене протокола «пять-точка-семь» был выполнен незамедлительно. Службисты опустили оружие — сначала один, потом несколько, потом все. Ивейт приказал оказывать содействие Центральному Лакосторию и его главе — лорду-директору Арону Пилкрису, уроженцу Магдарихии.

— Обещаю, что не возьму того, чего не ищу, — сказал напоследок Арон.

Лорд-директор Центрального Лакостория направился к главному входу. Его новый приказ привел лакостов в движение. Рассредоточившись, они облепили гостевую парковку, подбежали к сдавшимся службистам и группами выводили их из здания. Самого Ивейта они не замечали. Им он был более не интересен.

Ивейт отправился по утоптанному снегу к своему гравилету. До Дворца Сотен был час полета.

* * *

Снегоуборочные дроны расчищали взлетно-посадочную площадку. Маленькие, но расторопные работники старательно сгребали навалившийся снег, уворачиваясь от сапог Рендо Ткара и его сопровождающих. Внезапно появившийся ботинок Ивейта настиг один из дронов, когда тот уезжал на заслуженный отдых. Железка только беспомощно пискнула под подошвой.

— РЕНДО!!!

Окрик Ивейта застал Первого Председателя в дверях, готовящимся к вылету гравилета. Под днищем таяли остатки снега, двигатель в передней части корпуса заливался механическим треском. Из отделанного кожей салона показалась Гальяра Хольмет, закутанная в серый шелковый платок. Леди-председатель Научного Сообщества бросила свой цепкий изучающий взгляд из-за плеча Рендо. Сам Первый Председатель развернулся, оставшись на последней ступеньке трапа.

— Ивейт, — произнес Рендо имя сына с непривычной усталостью в голосе, будто оно вдруг стало ему в тягость. — Что бы там ни случилось, я уделю тебе время позже.

— У господина Первого Председателя срочная встреча в Твердыне, — горделиво заявила Гальяра, подавшись грудью вперед и оттого изогнувшись.

— Ты никуда не пойдешь, сукин ты сын!

Мгновение на взлетно-посадочной площадке шумели только гравилет и зимний ветер. Из салона вслед за Гальярой, разинувшей от удивления рот, выглянула с выпученными глазами Рондиния. Их фигуры симметрично облепили вход в гравилет.

— Как вы смеете, Приат! Это недопустимо! — завопила Гальяра дурным голосом. — Немедленно извинитесь перед господином Первым Председателем!

Рондиния молчала, но ее маленькие глазки под набухшим из-за жировой складки лбом бегали от Рендо к Ивейту и обратно, гадая, кто сделает следующий ход.

Гальяра, придержав платок, чтобы ветер его не сдул, шагнула наружу из гравилета. Скрестив руки перед собой, она подошла к повернутому к ней спиной Рендо, и если бы она была выше, то могла бы положить подбородок ему на плечо — так близко она оказалась.

— Мы ждем! — сказала Гальяра, будто бы Ивейт должен был извиниться лично перед ней.

— Я не с тобой разговариваю! — огрызнулся он, да так свирепо, что на секунду ему удалось сбросить ухмылку с лица вице-директора Научного Сообщества.

— Ах… Это… Это неслыханно! Да вы…

— МОЛЧА-А-А-ТЬ! Оба! — взревел Первый Председатель.

Дроны разбежались в стороны, напрочь забыв про снег. Медленно, ступенька за ступенькой, Рендо Ткар спустился к сыну. Приближаясь, Первый Председатель становился больше и шире, как будто раздувался от гнева. Он не моргал, смотрел исподлобья, не сводил взгляд с Ивейта.

Ивейт не хотел и не мог дрогнуть. Усилием воли он заставил ноги врасти в промерзший металл.

— Дамы, оставьте нас наедине. Живо!

Испуганные Гальяра и Рондиния переглянулись, спустились по трапу. Они аккуратно обошли Рендо, боясь задеть плечом, кинуть на него неосторожный взгляд. После себя женщины оставили только устойчивый запах духов, быстро поглощенный морозным воздухом.

Рендо наклонил голову вбок. Его бороду легонько подергивал ветер.

— Еще раз при посторонних оскорбишь мою мать и лишишься языка, — сказал он отчетливо, выводя кистью голоса каждый слог.

— Я видел твою подпись на ордере!

Опустив плечи, Рендо сказал мягче:

— Я не знал, что обыск назначат на сегодня. Ты говорил с Пилкрисом?

— Он мне все доходчиво объяснил и даже сказал, что ты дал ему пару советов о том, как меня лучше арестовать! — Ивейт выдохнул. — Что тебе пообещал Имлер?

— Поддержку в переговорах с карнисийцами, — ответил Рендо. — Это было нужно.

— Ты мог хотя бы предупредить!

— Я не принимаю участия в расследовании, мне не докладывают. Это один из пунктов моего соглашения с Имлером. Он хочет честного суда над тобой за то, что ты учудил на Хтанцхуне. Скажешь, что несправедливо? Что его претензии необоснованны? Ты слишком долго позволял себе вольности в отношении герцогов. Твой враг — Морх Орах, а не Четырнадцать, но ты раз за разом не давал им вдохнуть! Ты настроил всех против себя. Мне нужно было сместить тебя с должности раньше.

— Что ж не сместил?

— Надеялся, что ты возьмешь себя в руки.

— Тебе все равно не склонить Имлера, особенно ценой моей жизни.

— Не выдумывай, — отмахнулся Рендо. — Никто не собирается что-то делать с твоей жизнью. Если повезет, то переговоры состоятся раньше, чем закончится суд. Я попробую замедлить процесс. Но если нет, то Имлеру что, по-твоему, нужна какая-то там кровная месть? Он не из таких. Как глубоко семейный человек, он не станет сеять раздор в чужом доме. А ведь именно на эту болевую точку ты и надавил. Конечно, он уязвлен. Не следовало этого делать, но ладно, уже сделал. Припугнет, потреплет тебе нервы судом, обойдешься увольнением с должности, и Имлер успокоится.

— А если я уязвил его сильнее, чем ты думаешь?

— Тогда я ошибся и Имлер спятил, — быстро ответил Рендо. — Ивейт, государство требует от меня сложного выбора, — самый высокий пик Дворца Сотен отразился в глазах Рендо тенью. — Страна нуждается в будущем, и я поклялся обеспечить его. Имлер нам нужен! Тебя никто не тронет, а Восьмой Сектор перестанет обосабливаться и распахнет ворота. Я не прошу довериться надежде. Я прошу довериться мне.

Рендо положил тяжелые горячие руки Ивейту на плечи и улыбнулся. Его улыбка могла растопить снег и лед, что покрыли улицы Мерабеля бесконечной, искрящейся на свету скатертью, — такой теплой была эта улыбка.

— Уверен, что мы с тобой справимся. Что я всегда тебе говорил?

Ивейт поддался.

— «Работай с тем, что есть», — ответил он.

— Сиди. Не высовывайся. И очень тебя прошу, не связывайся с Пилкрисом. Ни с кем не связывайся. Я к тебе приду, и мы обсудим положение дел.

За годы работы в Тайной Службе, каждый день работая с подозреваемыми, Ивейт многому научился. Он слушал показания и, просеивая через факты или собственное чутье, понимал, где правда, а где ложь, да и сам освоил науку лгать. Человек, бывший всю жизнь отцом Ивейту, говорил искренне. В худшем случае — он сам верил своим словам.

— Мне это не нравится, — произнес Ивейт.

— Мне тоже, — ответил Рендо, — но так нужно.

Приат направился прочь от взлетно-посадочной площадки. Ноги не чувствовали опоры даже на расчищенной трудолюбивыми дронами дороге. Краем глаза он заметил возвращающихся Рондинию и Гальяру. Женщины проводили его осуждающими взглядами, погрузились в гравилет и улетели вместе с Первым Председателем.

По пути Ивейту встретились остатки раздавленного дрона. От Дворца Сотен его тошнило, в этой угрюмой постройке он чувствовал смрад тысяч разложившихся жизней — людей, нелюдей, дронов. Ему казалось, что он вот-вот соскользнет и понесется вниз, где воздух тяжелее земли, а дохнущие растения отчаянно тянутся к свету. И когда это случится, Ивейту никто не поможет подняться. Рендо же останется на вершине, где он и был всегда, даже до своего становления Первым Председателем.

Вдруг Ивейт понял, почему Дворец Сотен носит такое название. Души Первых Председателей ломались в этих стенах. Иссохшими они бросались в фундамент, а их безумные стенания были слышны по ночам. Здесь же оставались и души всех, кого ломало то страшное, что от Первых Председателей оставалось, — раздувшиеся от власти оболочки, только с виду похожие на людей, власть пожирающие и власть источающие.

* * *

След Ташии Кангобен оборвался там же, где Нимрод видел ее в последний раз, — в дверях того ничем не примечательного кафе. Будучи гвардейцем, Ташия должна была уметь скрыться быстро и надолго, в таких местах, где ее и не подумают искать. Нимрод обшарил все реестры и базы данных, до которых смог достучаться, проверил сводки новостей и заметки за последние недели, но никто не слышал о незрячем и немногословном гвардейце.

Нимрод ничего не знал о настоящем Ташии, но ему удалось заглянуть в ее прошлое. Прежде чем поклясться Секторату в верности, она была костью в горле спецслужб. Ташию растили уличные банды, а годы спустя ее впервые заметили в составе преступных картелей, орудовавших в звездных системах, куда рука закона не просто не дотягивается — туда она брезгует тянуться. Ташия сводила счеты своих нанимателей с должниками, информаторами и предателями. Наконец, ее выследили и арестовали. Приговор обещал ей старость и смерть в заключении. Так бы и случилось, если бы не вмешалась политика. В начале своего срока нынешний Первый Председатель провел никем не жданную реформу, которую так и прозвали «рендовской». Рендо Ткар задумал расширить состав действующих гвардейцев, влив в их ряды наиболее способных заключенных, имеющих соответствующие навыки и желание пройти ускоренную переподготовку. Законопроект получил свою долю критики за непродуманность и скоропостижность, но его приняли.

Комиссия Генералитета решила, что Ташия Кангобен, в те годы отбывавшая наказание, пригодна для службы. Личные дела заключенных, ставших гвардейцами, оставались открытыми для общественности, поэтому в подлинности найденных сведений Нимроду сомневаться не приходилось. Сам он слышал, что на этот уступок Первому Председателю пришлось пойти под давлением конкурирующих с Генералитетом министерств — той же Тайной Службы, которая в то время еще не перешла под управление Ивейта Приата. Правда это или нет, Нимрод не знал, но был благодарен подковерным интригам за достоверный источник информации.

Узнанное Нимродом только убедило его в том, что Ташию Кангобен он не найдет, как ни пытайся. Тогда решено было зайти с другого конца истории.

В открытых источниках ему попались несколько Кринов. Среди них только один числился мертвым. В сводках за последние месяцы писали, что Крин Таккреддин действительно погиб при высадке на малоизученную планету. Всю группу завалило снегом при схождении лавины — никто не выжил. Нимрод нашел статью о похоронах перспективного ученого, нашел интервью со скорбящими родителями и словами друзей о том, кем был Крин Таккреддин. О нем отзывались как о чутком человеке, простом, без фальши, который шутил в безнадежных ситуациях, даже если самому невыносимо больно.

С Маршей и Мартагом пришлось сложнее. Крин состоял в Научном Сообществе, был почетным его членом, поэтому Нимрод предположил, что и Марша с Мартагом работали там же. Догадка подтвердилась, но только отчасти. Нимрод нашел упоминания о Марше Дево и Мартаге Орро в статьях и докладах, но ничего об их текущей деятельности. Ни за одним, ни за другим не имелось громких достижений, они не получали наград. Их общая фотография оказалась самой ценной находкой. Марша была юной девушкой, белокурой, с круглым приятным лицом. Ей хотелось доверить какую-нибудь тайну из глубины собственного прошлого, ведь всякий, кто взглянет на Маршу, мог быть уверен, что она выслушает и поймет, не осудит и не посмеется. Мартаг на той фотографии выглядел серьезным мужчиной, состоявшимся ученым. Из-за очков казалось, будто его глаза навыкате, но это не добавляло ему комичности, даже наоборот. Профессор вряд ли мог улыбаться, но рядом с Маршей он позволил себе нечто отдаленно похожее на улыбку — настолько, насколько мог и умел.

На следующий день Нимрод захотел сохранить фотографию — на всякий случай — и не нашел ранее прочитанную заметку. Заново перерыв архивы Научного Сообщества, он обнаружил о Марше и Мартаге еще меньше упоминаний, чем до этого. Создавалось впечатление, что кто-то или что-то планомерно стирает их, вырезает из тела министерства, не оставляя швов.

В одну из ночей, приправленных бессонницей, Нимрод в своих размышлениях дошел до того, что экспедиция на Искру действительно проводилась, но не такая, как в рассказе Первого Председателя. Те события не происходили. Настоящей экспедицией была та, в которой принимала участие Ташия. Где были Марша и Мартаг, которые чем-то заслужили немилость Научного Сообщества, Первого Председателя, а может, и еще кого. Где, по всей видимости, погиб Крин Таккреддин, а история с лавиной, куда его вписали, заметала следы, в буквальном смысле, под снегом.

От мыслей об Искре Нимрода отвлекла Виктория. Продолжая наблюдать сны, она потерлась кончиком носа о его шею. Втянув запах выдохшегося одеколона и мужского пота, она сладко улыбнулась, потерлась бархатной щекой о черные, рассыпанные по груди жесткие волосы и притихла. Нимрод спать не хотел — его накрыло очередным приступом бессонницы, что в последнюю неделю участились. Имена Марши, Мартага, Крина и Ташии, планета Искра с ее желто-зелеными клубящимися облаками накрепко увязли в его голове, как в грязной трясине. Они и сгинуть не могли, и выбираться отказывались — так и стояли по пояс в болоте, глядя на Нимрода из глубины его же сознания.

Заложив одну руку между затылком и подушкой, а второй придерживая тонкое одеяло на плечах Виктории, Нимрод продолжал смотреть в потолок. Его не оставляла мысль, что он где-то ошибся, что-то упустил. Ташия могла выследить и убить кого угодно. Нимрод не обладал схожими талантами. Он знал Секторат как круговорот законодательных актов, постановлений и решений. Мучения в бюрократической преисподней для одних и рабочие будни для других. Секторат представлялся Нимроду великаном, огромным и невообразимым. Такие великаны по натуре ни злые, ни добрые, у них нет воли или собственных желаний. Они слушали и будут слушать только буквы, которые специально для них старательно, аккуратным почерком выведены на бумаге, и никогда не помыслят сделать что-то вопреки этим буквам. Всякое преступление — всего лишь попытка обмануть великана или заставить его пренебречь буквами, которые вместе и составляют закон. Со стороны кажется, что великан не способен себя защитить — слишком уж неповоротлив. Отчасти так и есть. Он беспомощен, но его защищают разумные, что ему присягнули. Сокрушительно мало тех, кто истинно понимал, что справедливость восстанавливает не государство, а его защитники. И их оружием всегда был и будет закон. Так и работали все государства, что были известны в веках. Закон защищал закон, а держали щит и меч такие, как Нимрод.

Маску преступника на сей раз примерил Рендо Ткар. Нимрод же присягнул Секторату, когда выиграл свое первое дело. И он не знал такого закона, который позволял бы Первому Председателю, какому-либо министерству или другому лицу, наделенному властью, по собственному решению отделить людей от их жизни, заставить их исчезнуть. Не знал, а значит, не мог остаться в стороне.

Но Нимроду все еще мало что было известно. Понимал он только, что правда, которую с таким усердием всем продали, — ложь. Возможно, Нимрод был единственным, кто знал об этом и кто не был в ней заинтересован. Один уже погиб, на двоих надвигается забвение, но ложь заставила всех забыть о них. Нимрод задавал себе очень простой вопрос: могут ли слова Рендо Ткара сделать хуже и заставить кого-то страдать сильнее. В отличие от невинных выдумок на Банкете в честь Десяти Тысяч, что рассыпались в небытие, едва закончился тот вечер, ложь Искры жила и укреплялась, создав собственную альтернативную реальность. Как водоворот, она тянула в себя все больше и уже затянула весь Секторат. Увидев Маршу и Мартага, узнав о Крине, Нимрод представлял, куда плыть, но сам находился в водовороте. Его, плывущего в одиночестве против течения, волны отбрасывали назад, а вода была ледяной.

Мысли Нимрода снова обратились к Виктории. О лжи Первого Председателя знал только он, и это казалось ему неправильным. Виктория обладала связями, вокруг нее вились графы и даже герцоги, политики, советники и магнаты — все, кого слышат даже в самой темной глуши. Рассказав обо всем Виктории, Нимрод решит проблему за день.

— Ты спишь? — прошептал он в затылок девушки.

Виктория ответила сопением. Нимрод же вспомнил слова Ироны. В гравилете, когда он делился своими подозрениями, она обрубила его попытку проложить к цели прямую, короткую, но вымощенную бумагой, а оттого ненадежную дорогу. Ирона сказала, что спасает ему жизнь. Виктория могла стать рупором Нимрода, через нее он бы говорил. Действуя за ее спиной, Нимрод останется в тени, но сама Виктория не будет в безопасности. Сюжеты с ней удалят из архивов, а ее имя вымарают. Меньше всего Нимрод хотел увидеть новость о том, что ранее популярную ведущую погребла под собой лавина.

Тихонько, чтобы не разбудить Викторию, Нимрод выскользнул сначала из-под нее, а затем и с кровати. Девушка обняла подушку и зарылась лицом в шелковую наволочку. Ночью, на последнем этаже небоскреба, потревожить чуткий сон мог только врезавшийся в окно ветер. Нимрод старался не шуметь, пока одевался, но когда, набросив пальто, он коснулся двери, Виктория поймала его с поличным.

— Ты из тех мужчин, что бегут от женщин, или просто не можешь уснуть на новом месте?

Виктория покачивалась на носках, скрестив руки перед собой. Мыслекомандой она включила свет в коридоре.

— Не хотел тебя будить, — сказал Нимрод. — Мне… мне нужно закончить одно дело. Это по работе. В общем, надо бежать.

Повернувшись, он зажмурился из-за света, но через пару секунд, привыкнув, увидел Викторию и накинутый на ней полупрозрачный бордовый пеньюар. Две тесемки удерживали невесомые и мудреные кружева на гибком теле. При свете наряд смотрелся не менее эффектно, чем в чарующем вечернем полумраке.

Виктория загадочно, с хитринкой выгнула бровь.

— Вы только посмотрите на него. Нимрод Аристо, известный в узких кругах как самый загадочный человек в мире. Что это за дела такие? — она проскользила вперед. — Твои дела важнее, чем…

Кружева распахнулись, обнажив пылкую страстную натуру. Ее живот был усыпан родинками, собиравшимися в подобия небесных созвездий. Бедренные косточки слегка выпирали под талией.

Виктория ждала, что Нимрод сыграет в ее игру и сделает ход, но он отказался:

— Мне правда пора. Я тебе напишу.

Тряхнув развороченными волосами, Виктория спряталась обратно в кружева, которые и так мало что скрывали.

— Ты не умеешь врать, но пыжишься и пыжишься.

Нимрод опустил руки.

— Все так плохо?

— Ага. Что ж, сладкий, давай вместе с тобой подведем итоги, — сказала она, завязывая тонкий поясок. — Это которое свидание, третье? Сегодня в ресторане ты был очарователен. Случилось чудо, и ты не напялил на себя один из этих дурацких галстуков. Я выглядела, как всегда, шикарно, и, к твоему счастью, ты это вовремя заметил. Опоздай ты на минуту с комплиментами, и мне пришлось бы ткнуть в тебя вилкой. Так вот, мы поужинали и поехали ко мне. Здесь нас ждала моя любимая кроватка. Кстати, в кровати я бы нашла применение твоему галстуку, но не будем об этом. Все прошло отлично. Вкусная еда, приятная беседа. Секс. Логических причин для твоего вероломного побега нет, но есть идиотские. Так что, колись, что случилось?

За Нимродом не было ничего, кроме правды. Но правду он сказать не мог.

— Советую хорошо подумать, — произнесла она, пока Нимрод соображал, как отступить. — Назовешь причину, попадающую в список идиотских, и всю дорогу будешь вытаскивать мои коготки из спины. Я-то новые отращу, а у тебя между лопаток останется решето.

Холодный коридорный свет бил в глаза. Нимрод, запертый между ожидающей ответов девушкой и закрытой дверью, был лишен возможности схитрить или обмануть. Виктория без труда раскусит любую его попытку. Оставалось сказать все как есть, но так, чтобы оставить под прицелом только себя.

— Кое-кому нужна помощь. Если я ничего не сделаю, то… — Нимрод замялся, — то не знаю, что произойдет. Ничего хорошего.

Слова были неловкими, но Виктория потеплела. Нимроду нравилось, когда она не играла с ним и не скрывала настоящую себя — чуткую и ранимую. Хотя, когда играла, ему тоже нравилось.

— Говоришь, по работе? — она ослабила хватку, что выдал ее смягчившийся голос. — Я могу помочь?

— Я справлюсь.

— Почему мне кажется, что это опасно?

Нимрод промолчал. Виктория услышала его ответ.

— Помню, ты говорил, что нашел большое дело, которое тебя повысит. Это оно?

— Нет-нет. Уже нет.

Сперва Искра казалась Нимроду возможностью сделать себе карьеру, но со временем он лучше узнал Мартага, Маршу и Крина — обычных, как и он сам, людей. Пусть он понял немногое, но достаточно, чтобы не сомневаться в наличии у них стремлений и мечтаний, в теплоте их сердец. Он больше не думал о планете, он думал о людях, что там побывали. И думал об этом постоянно.

Виктория взяла расческу с полки, встала перед зеркалом и погрузила гребень в волосы. Нимрод все больше загонял себя в ловушку, сети на него уже летели. Не зная, чего сам ждет, Нимрод замер перед дверью. Он готов был выпрыгнуть из квартиры, но не делал этого. Виктория же, не выпуская расческу, оценивающим взглядом бродила по отражению своего любовника. Ее глаза полнились странным сочетанием ласки и пытливости, будто ими она хотела вскрыть Нимрода, добраться до его сути. Он с удовольствием позволил бы ей это сделать, подчинился бы ее магии, если бы мог.

— Мы сделаем так, — повелительно огласила она. — Сейчас мы прогуляемся, и ты мне все расскажешь.

— А если я не хочу говорить?

— Мне придется тебя пытать, — склонив голову, она состроила устрашающую гримасу. — Шучу. Ты заставил меня переживать. Ой, как я не люблю переживать из-за мужчин, ты бы знал! Вот чтоб ты так и не увидел всю разрушительную, неостановимую мощь моих переживаний, тебе лучше сделать, как я говорю.

Чтобы причесаться, Виктории требовалось гораздо больше времени, но она отложила расческу. Ее волосы все еще выглядели всклокоченными, но все же какой-никакой приличный вид она успела им придать. Нимрод с видом проигравшего, смирившись, ждал. Виктория осмотрела себя с ног до головы и сказала:

— Пожалуй, надену что-нибудь потеплее. Замерзну в пеньюарчике.

Утро в Мерабеле звучало на удивление тихо. Солнце набирало силу на поверхности Эллиона, отражаясь от его густых, песочного цвета облаков. Когда Нимрод завершил свой рассказ, они с Викторией дошли до уютного парка. Он рассказал все. О встрече с Ташией Кангобен, о поисках Марши, Мартага и Крина, о предупреждении Ироны и о том, почему приглашение на Банкет в честь Десяти Тысяч не забылось где-то на книжной полке в его доме. Высотки громоздились за деревьями и укрывали их в тени. В этих тенях блестели глаза Виктории — беспокойные и сосредоточенные.

— Послушай меня внимательно, — она встала у невзрачной скамьи на перекрестке двух тропинок и обхватила ладонь Нимрода. — Что бы ты ни хотел сделать — не делай этого.

Нимрод отодвинулся, шагнув назад. Рука выскользнула из объятий.

— О чем это ты? — с искренним непониманием спросил он. — Я почти добрался до сути. Если я продолжу, то…

Сам не до конца понимая причину, Нимрод замолкнул.

— Ты умрешь. Ты это слово забыл?

— Мне всего-то нужно выйти на Приата, он знает…

— Нет-нет, забудь! Даже не думай!

Виктория отвернулась, с каким-то беспокойным бессилием грохнулась на скамью, затем, будто испугавшись, подскочила, снова обратилась к Нимроду, несколько секунд смотрела ему в глаза. Ее губы подергивались, словно хотели сказать что-то, но не получалось.

— Я серьезно, Ним! Серьезнее некуда! Мы говорим о том, останешься ли ты в живых. Понимаешь? Ты это понимаешь? Посмотри на меня!

— Ты сама попросила тебе рассказать, — невольно, даже случайно упрекнул ее Нимрод. — Я не хотел тебя впутывать, сам понимаю, что могу пострадать из-за него. Мне нравишься ты, мне нравится то, что происходит между нами, но не проси меня забыть.

— Тогда наш с тобой роман будет скоротечным, — резко и агрессивно, на нервах выпалила она. — Ним, ты соображаешь, за кем гонишься? Ты хочешь прижучить Первого Председателя. Это тебе не аферист с бракованными голограторами! Ты придешь к Рендо Ткару и скажешь, что он солгал? Рендо Ткар перед тобой извинится, выйдет к стране и извинится еще раз? Наверно, ты его застыдишь и он сложит с себя полномочия. Ты так это видишь?

— Молчи, если тебе так удобнее, — равнодушно процедил Нимрод. — Я буду говорить, пока могу.

— О чем? — всплеснула руками Виктория в недоумении. — О чем и кому ты собрался говорить? Кого ради? Ты эту девушку, этого профессора не видел никогда!

— Марша Дево, уроженка Кобриды-2. У нее двое братьев и две сестры, она средняя в семье. Отец неизвестен, мать работает проектировщиком навигационных систем на Калидоре. После учебы Марша вошла в Научное Сообщество, там занималась проектами, связанными с литологией. Изучала движение тектонических плит на разных планетах — закономерности, аномалии. Она выросла на космической станции и с детства мечтала быть поближе к земле, к природе. Одним из ее учителей в университете был как раз Мартаг Орро, уроженец Пархии. Женат, детей нет. Потомственный ученый. Мать, Фелиция Орро, одной из первых обнаружила и достоверно описала свойства Пустоты. Отец погиб в Топливных Бунтах, через много лет награжден посмертно, но еще год спустя со скандалом был лишен наград. Мартагу это чуть не стоило поста руководителя проекта в Научном Сообществе, но он удержался. Его работы по сборным гравитационно-компрессионным установкам были высоко оценены в научных кругах.

На себе Нимрод ощутил сочувственный взгляд. Совсем не тот, которого ожидал. Виктория жалела его, что Нимрода только сильнее рассердило.

— Про Крина Таккреддина, уроженца Валарии, сама почитай, — проворчал он и возбужденно выдохнул. — Про него много написано, выискивать не нужно. Вот они все. И, как видишь, они обычные люди, оказались не в том месте и не в то время. Они это заслужили? Рендо Ткар хочет, чтобы ему поверили! Не знаю, почему он не рассказывает, что произошло на самом деле. Может, потому что «девять из десяти слов — ложь?» А может, хочет казаться лучше — кто из нас не пытался преподнести свои достижения в еще более ярком свете, чем на самом деле? Не знаю, чем он руководствуется, но нельзя просто взять и выкинуть двух разумных из их жизней, будто они твоя собственность!

— Ты поэтому стал юристом? — вдруг спросила Виктория. — Хотел помогать, внести свой вклад, думал, что сделаешь мир лучше. Это?

— Это ничуть не хуже, чем зачитывать новости с суфлера!

Блеск больших зеленых глаз исчез, на смену ему пришел неподдельный гнев.

— Ах, извините меня, недостойную! — Виктория тряхнула головой и поклонилась Нимроду. — Ведь ты не кто иной, как Нимрод Аристо — самый правильный человек в мире! Все падают ниц перед твоим благородством! Думаешь, мне их не жалко? Мне наплевать, да? Ошибочка, господин юрист! Да, так мы живем, и другой жизни у нас нет!

Как и многие девушки, с которыми Нимроду довелось общаться, Виктория быстро зажигалась, мгновенно сгорала дотла, зато тлеть могла очень долго.

Пошел снег. Пушистые белые хлопья посыпались незаметно, будто всегда кружились где-то рядом. Нимрод тихо произнес:

— Ты не права.

— В чем?

— Что другой жизни нет. Только помогая друг другу в беде, мы можем жить так, чтобы хотелось жить. Если я не заступлюсь за них, то кто?

— Ох божечки ты мой! — воскликнула Виктория. — Мне правда, правда безумно жаль этих двоих! Троих! Но третий уже мертв и ему не помочь. Ты не знаешь, живы ли остальные! Может, болтаются в космосе, выкинутые за борт! Тебе откуда знать? Ты хочешь рискнуть всем ради двух мертвецов? Двух!

— Если бы таких Марш и Мартагов была сотня, что тогда? Ты бы изменила свое мнение?

Нимрод заметил, что на мгновение Виктория задумалась.

— Я видела в деле тех, с кем ты хочешь выйти на ринг, — встрепенулась она. — Ты им не соперник. Букашка, которая жужжит над ухом и мешает спать, не внушает страх. Она раздражает. Как только букашка совсем надоест, кто-то обязательно встанет и прихлопнет ее. А потом спит как ни в чем не бывало. Мне нужно объяснять, кто в этой нехитрой метафоре ты, а чьему сну ты хочешь помешать?

Нимрод не стал отвечать.

— А знаешь, что самое смешное? — продолжала Виктория. — Что о кончине той букашки никто не вспомнит. Все сделают вид, что ее не было. Только я буду вспоминать ее, но мне придется молчать, чтобы не стать следующей.

— Сделать вид, что ничего не было? Позволить Первому и дальше творить все, что ему вздумается? Одно его решение — и сломано две жизни. Сколько пострадает из-за его слов в следующий раз? А погибнет сколько?

— Что бы ты ни сказал, тебе никто не поверит.

Нимрод знал, что Виктория права. Признаваться в этом было больно, ни его диктофон, ни бумага не стерпели бы этих слов.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала, — сказал он.

Город за пределами парка все еще не проснулся, но здесь, среди припорошенных снегом деревьев, царила неестественная тишина, будто весь мир затаил дыхание. Виктория подошла, приобняла Нимрода.

— Ним, — произнесла она его имя чуть слышно, с нежностью, — время, что мы провели вместе, было действительно потрясающим. Ты так не похож на тех идиотов, с которыми я обычно вожусь. И я не упрекаю тебя в том, что ты хочешь поступить правильно. Я уже поняла, что в этом и есть весь ты, и именно это мне в тебе нравится. Самое главное, что ты не похож на меня. Но если ты пойдешь дальше, то чуда не случится.

— Я не буду. Завтра сотру все, что нашел. Хватит.

Положив голову ему на плечо, Виктория будто бы приняла его решение. Приняла, согласилась с ним и поблагодарила. Нимрод гладил ее по волосам. О пальцы кололись снежинки.

Нимрод чувствовал себя паршиво. Он думал о том, что наконец-то смог обмануть Викторию.

* * *

Ричард плохо знал свадебные обычаи ламиррианцев. Все они прозябали на голых камнях, где ничего не растет. В глубине каждого крупного астероида, на немногочисленных вертикальных фермах местные дельцы выращивали грибы и лишайники. Значительная часть скудного урожая шла на прокорм насекомых, личинок и прочих тварей, что в условиях Ламиррианского Пояса разводить и употреблять в пищу было проще. Неделями и годами взирая на серые скалы и вездесущую пыль, на празднествах, как предположил Ричард, местные ламиррианцы хотели видеть буйство жизни и красок.

На пиршество его не позвали. Все говорили о свадьбе Ривеллы Далоссы, дочери соратника графа Вастгорта, и все могли прийти на церемонию бракосочетания. Все, кроме брата невесты. Граф посчитал, что это неправильно, и разрешил Ричарду наблюдать за торжеством, но издалека — чтобы не нервировать отца.

Среди гостей были и вассалы Дейрана, владеющие астероидами поменьше, и члены правления Морх Ораха, называемые орах’гарами. Пришли и ламиррианские банкиры, крупные промышленники, хозяйствующие над шахтами и фабриками. Ричард не ошибся — в церемонии огромное значение имели растения. Каждый гость принес в знак уважения хотя бы букетик, корзиночку душистой травы или ветвь живого дерева. Принести что-то высушенное или пожухлое считалось сильнейшим оскорблением. Ламиррианцы верили, что брак будет счастливым, если предсвадебная прогулка пройдет по Пути Жизни без происшествий. Она подразумевала, что жених с невестой должны пройти от Святилища святой Тариенны — ее ламиррианцы почитали как богиню плодородия — до Зала Больших Торжеств, где проходили все важные для местных жителей события. Брачующиеся должны были идти без обуви, а их стопы не должны касаться мертвого камня. Для этого на всем пути их следования гости и расстилали все, что принесли, — цветы, травы, ветви, даже фрукты и орехи. Самое красивое, самое пышное оставляли для конечной точки их маршрута.

Ричард не мог наблюдать за сестрой, пока та следовала по Пути Жизни, и увидел ее, только когда она вошла в Зал Больших Торжеств. За церемонией он наблюдал с третьего этажа, из узкого окошка, вырезанного в камне. Рядом с Ричардом толпились бедняки, пришедшие посмотреть на незнакомых им людей и на мероприятие, в котором им самим не доведется поучаствовать. Пятки Ривеллы оставляли на вымощенной зеленью дороге красные следы. Они кровоточили, пострадав от шипов или иголок какого-то растения, но в этом был, как понял Ричард, свой смысл — даже вымощенная цветами дорога в счастье содержала в себе опасности, и нужно стойко их преодолевать и не останавливаться. Ривелла держалась стойко и шла ровно. Ее лицо Ричард увидел, когда она пообещала Шаклейну свое сердце и душу. Оно было овальным и добрым, светящимся счастьем, смуглым, будто загорело под нежным солнцем какой-нибудь безбедной уютной планетки. В последний раз, перед своей отсылкой, Ричард видел ее еще девочкой. Теперь перед ним была женщина, похоже, даже не вспоминавшая о брате.

Ее жених, Шаклейн, также повзрослел и стал мужчиной. Когда-то безволосые щеки такими и остались, но огрубели. Напуганный до дрожи в коленках мальчик за прошедшие годы вырос. Прежде беспомощный, не способный вымолвить ни слова — так сильно им владел страх. Теперь он ничего не боялся. В ответ на клятву Ривеллы Шаклейн пообещал, что всегда будет защищать ее, станет ей опорой. Поцелуй скрепил их слова. Когда клетки открылись, зал наполнился маленькими птичками — торрианами. Их на Ламирру завозили специально для праздников. Живая природа — редкость для мертвого астероида, поэтому всякая живность, что не шла сразу на убой, считалась признаком роскоши. Пернатым вихрем торрианы разлетелись по сторонам под аплодисменты и возгласы гостей.

Один из торрианов, покружив между украшенными сталактитами, сел на подоконник перед Ричардом. Гости тем временем последовали за новоиспеченными супругами на ужин, где Ричарду появляться запретили. Любопытные торговцы и рабочие спустились вниз, чтобы собрать цветы и ветки, а затем перепродать. Торриан глядел на Ричарда, единственного оставшегося в тесной пещере. Его черные глазки с наивным любопытством изучали громадного по сравнению с ним человека, а тоненькие ножки пружинили, подкидывая вверх маленькое тельце. Ричард, потеряв Ривеллу из виду, расправил ладонь и протянул ее вперед, как бы приглашая птицу к себе. Торриан сразу же, без тени сомнений, доверчиво распушив хвостик, вскочил в центр ладони.

Когда пальцы сомкнулись, раздался хруст. Ричард кожей ощутил как ломаются тоненькие косточки, сдавливаются внутренние органы. Оставшееся от птицы месиво Ричард выбросил. Тушка шмякнулась о еще свежую, влажную от соков траву.

* * *

Невеста принимала поздравления. Церемония переместилась в вырезанный в пещере зал, где гостей собирались накормить досыта и напоить так, чтобы никто не остался на ногах. Растянувшиеся под толстыми сталактитами столы ломились от еды, бокалы от вина и нельди, а очередь к Ривелле — от желающих выразить ей свое почтение. Воздух, по обыкновению сухой и с привкусом пыли, пропитался запахом жирного сочного мяса. Мякоть всяческих насекомых, которых употребляли в пищу ламиррианцы, на один вечер уступила бедрам ольховницы, запеченным в травах, и зажаренным на открытом огне шейкам снежного риммата.

К Райкану с поздравлениями подходило разумных не меньше, чем к дочери. Не все знали ее по имени, но все знали имя ее отца или, по крайней мере, что ее отец дружен с графом Вастгортом. Поначалу Райкан слушал комплименты всех, кто хотел их высказать, но, утомившись, стал отмахиваться. Наконец, плеснув в рот рюмку нельди, он и сам добрался до Ривеллы.

— Дочь моя, как я рад, как я рад за тебя! И за тебя, Шак!

Шаклейну доставалось меньше внимания, чем Ривелле. В его жилах текла кровь иного порядка, но о ее происхождении знали единицы. Знали только, что он пленник — часть сделки между Морх Орахом и Ближним Кругом. Кто он на самом деле, кому и кем приходится — нет. Этим Шаклейн напоминал Райкану самого себя. Он тоже много лет не вспоминал, кем родился, откуда пришел и чья кровь в нем течет.

— Я сделаю все, чтобы ваша дочь была счастливой, — юноша подался вперед. — Обещаю, что не подведу вас.

— Я верю тебе. Иди сюда!

Райкан обнял чужого сына так, словно был ему родным отцом. Похлопав его по плечу, он посмотрел в юное вытянутое лицо. Черные глаза под такими же черными бровями внушали доверие, в них было что-то детское и вместе с тем печальное, будто отпечаток когда-то пережитого страха, закалившего его на всю жизнь. С самого начала Райкану понравился мальчуган, которого он принял к себе как залог. Тот всегда был послушным, тихим, скромным. Шаклейн не перечил, но отстаивал собственное мнение, когда чувствовал правоту. Знал свое место, но не соглашался на меньшее. Он всегда защищал Ривеллу и поддерживал ее. Шаклейн был все еще молод, но Райкан не сомневался, что он не даст его дочь в обиду.

— Теперь она с тобой, — шепнул Райкан на ухо новому родственнику. — Ты носишь мою фамилию. Отныне ты Далосса. Помни об этом.

С решением войти в семью жены Шаклейн не спорил. Произойди все наоборот, и о тихой счастливой жизни пришлось бы забыть — те, кто был встроен в Иерархию, как правило, не принадлежали сами себе и уж тем более — тем, кого любят. Шаклейн и сам не видел себя герцогом, о чем часто говорил. Его с Ривеллой дети и без того станут частью Четырнадцати, а фамильное имя было всего лишь набором букв.

Поцеловав дочь в лоб, мокрыми глазами осмотрев молодых, Райкан улыбнулся и кивнул им, одобряя только что заключенный союз. Шаклейн в ответ обнял жену, прижал к себе, а Ривелла податливо прильнула к мужу. Она неслышно пискнула, но только потому, что после прогулки по Пути Жизни ее пятки и пальцы все еще кровоточили. И ее ступни, и ступни Шаклейна были облачены в странные ламиррианские туфли из мягкой толстой ткани. Их шили специально на свадьбы, чтобы ноги молодоженов отдохнули.

— Празднуйте. Сегодняшний день ваш.

Райкан готов был уступить свое место тем, кто еще не успел поздравить виновников торжества, но Ривелла его остановила.

— Пап, я хочу видеть Ричарда. Ликитта сказала, что он вернулся.

— Он не появится здесь. Наверно, сдирает кожу с какой-нибудь зверушки.

От мысли, что Ричард появится на свадьбе и будет своим видом и словами портить всем праздник, Райкана бросило в дрожь. То ли от страха, то ли от злости.

— Пап, — продолжила Ривелла, — Ричарду нужна помощь и забота, а не безразличие. Он должен быть на моей свадьбе. Ты знаешь, нас не будет целый месяц. Я хочу с ним поговорить.

— Я так и не познакомился с ним, — вмешался Шаклейн, — но очень хотел бы. Нас многое связывает.

Романтическое путешествие, о котором мечтала любая пара, было подарком Райкана. Требовалось всего-то продержать Ричарда в отдалении от Ривеллы с мужем хотя бы день, а потом они покинут Ламирру. Позже, когда Ближний Круг заберет Ричарда, проблема должна решиться сама собой и навсегда.

Райкан переживал, что за день может случиться нечто ужасное, ведь там, где Ричард, обязательно происходило подобное. Ривелла, сама того не зная, из побуждений своего чистого и излишне доброго сердца подпускала несчастье к себе.

— Поверь, сынок, ты совсем, совершенно не представляешь, о чем просишь, — серьезно ответил Райкан, помрачнев. — Вы оба понимаете, чего хотите? Сомневаюсь, что сам Ричард был бы рад оказаться здесь. И хорошо! Здесь ему не место!

— Папа! — Ривелла взяла его за локоть. — Он мой брат.

— Может, он с лордом Вастгортом? — предположил Шаклейн, озираясь по сторонам в поисках графа. — Его не видно.

— Точно! Пап, где дядя Дей?

— Понятия не имею. Не ищите его! Попробуйте, я вас очень прошу, насладиться вечером. Отдыхайте и не думайте ни о чем.

Схватив со стола холодную рюмку, он влил ее терпкое и обжигающее содержимое в себя и сам отправился на поиски сына. От него Райкан ждал только новых зверств. Неутолимую жажду отпрыска ему нужно было сдерживать всего лишь день.

Только один день.

* * *

В паутине серых коридоров Ричард заблудился. Не желая того, он забрел на кухню, где была в разгаре готовка блюд для свадебного застолья. Сковородки и кастрюли извергали ароматный дым, повсюду шипело раскаленное масло. Открытый огонь, разожженный для вырезок и грудинок, обжигал изящные руки натиго и хлестал своими языками грубые пятерни хоруков, на которых виднелись черные и затупленные, явно спиленные когти.

Ричард прошелся вдоль рядов плит и чугунных вертелов, на которых запекались до корочки цельные, неразделанные туши шумшак. Глаза слезились от сочетаний грубых запахов и брызг мясных соков. Готовилось все по старому стилю, без пищевых фабрикаторов и кулинарных установок, что стояли в домах каждой более или менее развитой планеты.

Ни одного человека Ричард не увидел. Только нелюдской труд кормил гостей на свадьбе его сестры. Внимания на Ричарда не обращали — все были слишком заняты, все старались без задержек подать очередную тарелку веселящимся наверху гостям.

Перейдя в следующее помещение, Ричард увидел похожую обстановку, но на этот раз на противнях шкворчали овощи, а на шпажки насаживались кусочки фруктов. В глубокие плошки накладывались салаты и фруктовое варенье. Один из хоруков, сутулый, отчего выпирал его подшейный гребень, опрыскивал маслом крошечные блюдца. На них маленькой ложечкой он накладывал желто-оранжевую массу, затем разглаживал ее, придавая форму пирамидки.

Ричард пригляделся. Он остолбенел от злости, когда понял, чем хорук собирается накормить гостей. Растолкав двух натигайцев, что тащили нагруженные подносы к дверям, он обратился к хоруку:

— Что ты делаешь?

Нелюдь посмотрел на него своим вытянутым лицом, поморгал парами высохших век, что-то ему ответил. Его голос, сухой и трескучий, вовсе не был похож на голоса его собратьев, пусть и говорил он на хариосе, точнее, на одном из многочисленных ее диалектов.

— Ты понимаешь, что это? — Ричард схватил блюдце и, растряхивая содержимое, потряс им перед продолговатыми ноздрями хорука. — Это харокайская икра! Это твои дети! Ты предаешь свой вид!

Рот хорука вновь изрыгнул что-то нечленораздельное через респиратор. За происходящим наблюдали пары голубых, черных, зеленых и покрасневших от жара глаз с круглыми и серповидными зрачками. Глаза самого Ричарда сквозили яростью.

— Вот это! — он погрузил руку в плошку с икрой и вынул оттуда горсть. — Твое будущее! Ты скармливаешь его тем, кто тебя поработил!

Неожиданно взгляд хорука наполнился чем-то светлым и осознанным. Он тут же склонил голову, за ним повторили остальные. Работа остановилась. Растерявшись, Ричард подумал, что почтительный поклон предназначался ему, но услышал, как по влажному полу скрипят сапоги.

— Оставь его! Я сказал тебе, что мы поговорим. Идем и поговорим.

Граф Вастгорт возвышался и над хоруками, и над натигайцами. Его лоб мгновенно вспотел от пара коптилен и печей. Пока Дейран Вастгорт был на кухне, никто из работников не смел поднять глаз. Ричард с отвращением посмотрел на них всех, подарив каждому частичку кипучего презрения, но оно осталось незамеченным.

Ричард ожидал, что граф соберет пришедших на свадьбу орах’гаров и даст ему возможность поделиться своими опасениями о будущем Морх Ораха. Среди гостей он видел сурового снаружи, но взрастившего в себе душу поэта Аммера Далона. Корван Травилисоур, тучный и скользкий, оттого опасный, год за годом разжигал вражду между кланами хоруков своим оружием, а на свадьбе был замечен в первых рядах с бокалом вина. Обаятельная Роксанна Марро, тощая, но прекрасная, своими лучистыми глазами притягивала к себе взгляды прочих и даже Ричарда. Ее влияние позволило бы дергать за ниточки тех, кто стоял при власти сразу в нескольких секторах. Пришедшие на свадьбу позже других Виксаран Даас и Древо-Дева стали бы подспорьем в разгроме предстоящих переговоров, ударив флотилиями наемников. Все они входили в число тех, кто определял развитие Морх Ораха, был его сердцем и главное движущей силой.

Но вместо орах’гаров Ричарда встретили мертвецы.

В склепе семьи Вастгорт стояла непробиваемая тишина. Как и все на Ламирре, саркофаги предков графа были выточены из астероидного камня. Отовсюду в склепе, больше похожем на богато отделанную пещеру, взлетала пыль, стоило только чихнуть или покашлять. Дейран с минуту изучающе смотрел на Ричарда. Его толстые надбровные дуги подергивались, будто были отражением его мыслей.

— Здесь нас не станут искать и не подслушают, — объяснил Дейран. — Понимаю, как может выглядеть ситуация с икрой. Но если ты не знал, то харокайские кланы продают икру добровольно, чтобы прокормиться. Не все настолько богаты, что могут похоронить своих дедов в склепах. Большинству приходится бросать тела в море.

— Это ничего не меняет, — ответил Ричард. — Почему ты медлишь? Где орах’гары?

— Я ничего им не скажу и не собираюсь. Это бесполезно. Не они тебе нужны.

— Морх Орах будет разгромлен за считанные дни, если все, чем ты будешь заниматься, — это топтать пыль, — Ричард усмехнулся и сам почувствовал в своем смешке какое-то горькое отчаяние. — Хорошо, граф Вастгорт, с кем мне говорить, чтобы хоть что-то сдвинулось с места?

— Тебе нужен отец.

На лице Дейрана не было ни тени улыбки. Его плоские губы вытянулись в ровную линию.

— Он меня не послушает. На Священных Лугах он соврал, что сведет меня с орах’гарами, а у самого на уме только свадьба. Я не должен был ему верить, — Ричард раздраженно дернул плечами, будто поступок себя прежнего теперь вызывал у него отвращение. — Я понадеялся, что здравый смысл в нем возьмет верх. Оказалось, зря.

— Удивляюсь, почему ты до сих пор не задался очевидным вопросом? Зачем твой отец взял тебя с собой? Чтобы тут же запереть? — граф потряс головой. — Ричард, он тебя ненавидит. Он отдал тебя Ближнему Кругу как мешок сушеного лишайника. После такого ты находишь силы ему верить? Полагаю, ты бы здорово удивился, если бы твой отец тебя послушал, но я дивлюсь таким наивным ожиданиям не меньше.

— Если мы…

— Пойми, Ричард, — перебил граф. — Это может прозвучать жестко, но у тебя нет плана. «Спасти Морх Орах» — это не план. «Собрать всех и ударить» — также не план. Мы на Ламирре знаем о строительстве. Здесь само пространство хочет тебя раздавить. Всегда нужно возводить опоры прежде, чем что-то строить. Ты же предлагаешь сразу действовать.

Мало кто знал, сколько у них оставалось времени. Младший Совет мог уже принять делегацию карнисийцев в Мерабеле. Всего несколько кривых размашистых подписей грозили закончить славную, полную подвигов историю Морх Ораха.

Ричард подошел к Дейрану. Граф не сводил с него серых, как и все, что его окружало, глаз.

— Времени почти не осталось, — произнес Ричард, — поэтому я предлагаю действовать. Вы годами игнорировали проблемы. Если ты не видишь того, что вижу я, значит, мне нечего делать на этом пустом вонючем камне! — прокричал он в лицо графу.

Повсюду в склепе кружили тени. Ричард отправился прочь от них. Оставаться на Ламирре он больше не хотел. Если он что-нибудь не сделает, то тени заберут и его, и всю организацию.

— Я считаю, что ты прав!

Ричард застыл, почти перешагнув порог обиталища мертвых. На той стороне были те, кому только предстояло умереть, а позади те, кто уже умер.

— Секторат возьмется за нас после карнисийцев. Что ему еще делать? Младшему Совету нужно чем-то кормить свою армию и свои спецслужбы, а главное, нужно, чтобы разумным было кого ненавидеть. Не герцогов же. Пока есть карнисийцы, они оттягивают их внимание на себя, но они перестанут быть врагами совсем скоро. Тут-то герцоги и вспомнят про Морх Орах. Старые обиды очень живучи, и они обязательно найдут причину, чтобы направить всю злость на нас. Ты не забыл, что одну из таких обид нанес лично ты, за что и попал к Ближнему Кругу? Ты серьезно подставил Морх Орах восемь лет назад.

Ричард принял упрек как оскорбление.

— Если будет нужно, я отдам жизнь ради Морх Ораха!

— Пусть так. Твое рвение похвально. Я восхищаюсь твоей преданностью, правда, если она, конечно, истинная, но тебе нечего предложить ни орах’гарам, ни Морх Ораху в целом. Тебе нужно это признать. Ты всего лишь беглец. Придет день, когда тебя найдет Ближний Круг, а может, Секторат. Тебя не пощадят, а отец не защитит.

— Я пытаюсь делать хоть что-то! — разозлился Ричард. — Вы все обжираетесь там наверху в то время, как нужно драться! Ты всего лишь…

— Сделай так, чтобы твой отец перестал мешать! — перебил его Дейран. — Твое препятствие — Райкан Далосса, а не слепота орах’гаров.

Ричард оглядел графа. Все его сухощавое тело, спрятанное в праздничный балахон, его тонкая длинная шея, его вытянутая голова застыли в ожидании того, что ответит Ричард. Из всех орах’гаров Дейран всегда казался ему самым мягкотелым, тем, кто вместо любого конфликта предпочтет сесть и поговорить. Поэтому услышанное казалось диким, будто слова Дейрана ему не принадлежали.

— О чем ты говоришь? — прямо спросил Ричард. Он не был уверен, что хочет услышать ответ.

— Я тебе кое-что объясню, если позволишь, — Дейран шагнул навстречу, его балахон взметнул облако пыли позади. — Твой отец, наш бессменный Лидер, слишком полагается на Куратора. Уверен, что и Райкан разделяет твои страхи о том, что Секторат пойдет на нас в наступление, но думает, что Куратор защитит от всего. Ему хватит сил, ведь он — один из Четырнадцати. Но твой отец не понимает главного. Куратор помогает нам только для того, чтобы каждый день ставить в загон и доить ради молока. Так считают многие орах’гары, но, к моему сожалению, не все. Так считаешь и ты, я вижу это. Многие заражены видением твоего отца, а другие заражены им самим. Кто-то верит в доброго защитника в Младшем Совете, а кто-то считает твоего отца Богом. Все они живут в иллюзии, что с Морх Орахом ничего дурного не случится. Говори с любым орах’гаром, да хоть со всеми, по отдельности или сразу. Если твой отец скажет им заткнуть уши, то тебя не услышат.

Тени склепа причудливо играли на сухом лице графа, будто призраки тянули его к себе, хватали за нос и уши, двигали его губами. Полностью завладели им.

— Тебя долго не было. Хочешь я скажу, чем занимался твой отец, когда отдал тебя? Первое, что он сделал, — уничтожил всякую память о тебе. В тебе есть те же способности, что и в Райкане. Удивительный дар — быть невидимкой для гархов. Для тех, кто обеспечил человечеству превосходство. Этим даром обладают всего двое — ты и Райкан. Райкана за это чествуют как бога. Он сделал все, чтобы по тем же причинам не чествовали тебя. В прошлый раз ты увел у него часть его глупой паствы, но больше не получится. Райкан объявил тебя самозванцем и внушил это всем. Тех, кто пошел за тобой или с ним не согласился, казнил. Тебя называют Лжебогом. О том, как он с тобой обращался до этого, ты сам знаешь. Ты этого не забудешь.

— Ты, похоже, не веришь, что мой отец какое-то божество.

Дейран с презрением фыркнул.

— Истории о том, как Райкан подчинил себе Морх Орах, живы до сих пор. Твой отец с удовольствием подпитывает их силу, а значит, и свою. Я — один из немногих, кто видел все как было и выжил. То, что сделал Райкан с Морх Орахом, не сильно-то отличается от того, что позже сделал Куратор. Морх Орах переходит из рук в руки завоеваниями и переговорами, — Дейран наклонился к Ричарду и прошептал: — Я видел женщину. Райкан был не один. Та, что была с ним, — не сон и не мечта. Я видел, как взмах ее руки уничтожил целый флот, — он добавил совсем тихо, чтобы даже покойники его не услышали: — Если кто-то из живущих во вселенной и может называться богом, то это она.

О том, как Райкан Далосса захватил власть в организации, говорили многое, но ни один из рассказов не упоминал некую женщину.

— Твой отец обладает каким-то знанием, но даже с ним он — обычный человек. Если хочешь, чтобы орах’гары тебя услышали, то придется пойти на радикальные меры. Придется заглушить голос того, кого считают богом.

Управляемый тенями Дейран что-то искал в Ричарде, заглядывал в его глаза в поисках ответа. Ричард обдумывал сказанное. Кое-что становилось понятнее.

— За этим ты защитил меня перед отцом? — спросил он. — Я мог бы до сих пор сидеть взаперти, но я здесь. Ты хотел предложить мне это с самого начала? Чтобы я…

Вдруг Дейран встрепенулся, прижал ладонь к губам Ричарда, не позволив закончить.

— Мертвецы все слышат. Помни об этом.

Когда Дейран отпустил Ричарда и направился к лестнице, ведущей из склепа наверх, он бросил напоследок:

— Ты знаешь, что делать. Сделай.

Семейным склепом семейство Далосса так и не обзавелось. По крайней мере, Ричард о таком не знал. Невольно ему на ум пришел вопрос:

«Если умирает Бог, то где его хоронить?»

Мертвецы ему не ответили.

* * *

Подготовка к переговорам шла активно и без задержек. К Границе стягивались дополнительные оборонные флотилии, в срочном порядке модернизировались форты и коммуникации между ними. В Твердыню, штаб-квартиру Научного Сообщества, прибывали лучшие умы Сектората — антропологи, лингвисты, переговорщики и прочие советники из самых разных областей. Каждый был важен, и каждого ждала работа. Секторат уже знал, что делать и при полномасштабном военном вторжении, и если встретится с миролюбивыми послами карнисийского государства. Рендо переполняла гордость за то, что он смог мобилизовать столь непохожие друг на друга силы, организовать их и заставить работать на общее благо, что отдастся эхом в истории.

Первый Председатель хотел один день провести без людей и нелюдей. Без новостей, пусть и хороших. За последние недели он переговорил с бесчисленным множеством разумных, обменялся с ними мнениями, выслушал их, а они выслушали его. Под вечер очередного дня память сливала сказанные слова в единое целое, бессмысленное и безликое. Рендо хотел забрать из своего кабинета некоторые бумаги и улететь в Белогорье, где сможет отдохнуть, чтобы на следующий день вновь поселиться в Дворце Сотен и разрешить работе забрать себя.

Отражающиеся от Эллиона лучи и солнце, что дало им жизнь, наполняли и Мерабель, и кабинет Первого Председателя сумерками. Вопреки ожиданиям Рендо, кабинет не был пуст. Отблески света падали точно на стол, где были приняты важнейшие за последние века решения. За столом стоял Имлер Растен, одетый в черное пальто, и о чем-то беседовал с Рондинией. С его шеи свисал серый шарф. Секретарь протянула лорду чашку на позолоченном блюдце, после чего взглянула на Первого Председателя. Что-то сказав Имлеру, Рондиния подошла к Рендо, бегло поздоровалась с ним и вышла.

— Твоя секретарша предложила мне кофе. Я не стал отказываться.

Рендо обошел стол и предстал перед Имлером в полный рост.

— Не люблю, когда ко мне приходят без предварительной записи. Чем обязан?

Из пальто Имлер вытащил прямоугольный черный футляр, обитый бархатом. Внутри него оказался крохотный, с шершавой поверхностью куб-накопитель.

— Посмотри.

Имлер аккуратно вложил куб в руки Рендо. То был стандартный куб, использующийся повседневно по всему Секторату для хранения информации. В сравнении с кубами памяти, что буквально имитировали мозг, они являлись очень простыми устройствами.

Когда куб соприкоснулся с сенсорной поверхностью стола, его стенки засветились синими угловатыми прожилками. Меньше секунды потребовалось испинту, чтобы считать данные и вывести их в голограмму. Перед Рендо материализовались списки. В некоторых были ксенолингвисты, в других — историки, в третьих — военные тактики. Множество списков, в каждом из которых сотни имен. Ко всем именам прилагалось подробное досье: рекомендации, награды, квалификация, краткая биография и многое другое.

— Все они — высочайшие специалисты моего сектора. Поручи кому-нибудь просмотреть списки и отобрать тех, кто нужен. Они направятся в Центральный Сектор и будут в твоем распоряжении, пока не завершатся переговоры. Столько, сколько нужно.

— Зельдер, Отран, Шилла и Гирианна направили свои делегации.

— Стало быть, Ниранисы, Дианиды, Мекресны и Элдоры прибудут первыми. Добавь туда Растенов.

— Еще Кавакары.

— Стерран тоже подписал? — удивился Имлер.

— Наш сумасшедший друг пришел ко мне двумя днями позже банкета и сказал, что его штаб перепутал даты. Мы с ним побеседовали. Подпись Кавакаров в Договоре.

Рот Имлера тронула усмешка.

— Пускай так. Даже Стерран в предстоящих делах будет полезен.

Рендо еще раз окинул взглядом предоставленный Имлером список и закрыл голограмму.

— Серьезная выборка, — подытожил он. — Давно такая многочисленная группа специалистов от Растенов не посещала Центральный Сектор.

Посмотрев куда-то в сторону, Имлер пожевал губы, скрывающиеся за густой колкой бородой. Затем как будто вспомнил, что все это время держал кофе, залпом выпил содержимое чашки и поставил вместе с блюдцем на стол.

— Все намного сложнее. Я понял это, когда обдумывал ситуацию после подписания Банкетного Договора. Занятное название ему дали, занятное, — Имлер снова усмехнулся и тут же снова стал серьезным. — Когда человечество обрело самостоятельность, первой разумной расой, которую мы встретили, стали хоруки. Они были совсем молоды, и свою волю мы навязали им силой. Этот язык они понимали, но нашими друзьями они так и не стали. Потом были рейнеры. Мы разрешили им летать по Секторату в своих Летучих Городах и вообще дали свободу, которую они, уверен, представить не могли. Но и рейнера сложно назвать другом человека, очень сложно. Это почитание, а не дружба. Чувствуешь разницу? А натиго? Тот, кто запишет натигайца в друзья человеческой цивилизации, обретет славу безумца или юмориста. Приближается время, когда для установления мира нужно приложить больше сил, чем для войны. Сейчас то самое время, Рендо. Человечество никогда не умело дружить. Если ты хочешь сделать из карнисийцев друзей, то придется действовать за рамками привычного. Потребуется все, что у нас есть, потому что права на ошибку нет, — Имлер наклонился и сдвинул светящийся куб ближе к Рендо. — Это моя помощь тебе.

Куб был совсем легким, почти неосязаемым и в руке Рендо выглядел очень хрупким. В нем Председатель видел нечто большее, чем накопитель информации. Куб был знаком вновь обретенной дружбы между двумя семьями, что сделает Секторат еще сильнее.

Глядя на куб, Рендо спросил:

— Ты бы стал помогать, если бы я вступился за Ивейта?

В бороде Имлера показалась грустная улыбка.

— Всего раз за всю жизнь я слышал что-то мудрое от своей бабки. Она сказала: «Можно поступать по правилам, а можно поступать правильно». Этой фразой она подбивала лордов на участие в Топливных Бунтах, но сейчас эта мысль не кажется разрушительной, совсем не кажется. Ты не стал покрывать сына за преступление — ты последовал правилам. Я помогу тебе сделать для Сектората что-то хорошее — я поступлю правильно. Я тоже отец, Рендо, и понимаю, чего тебе это стоило.

Куб вернулся на стол. Рендо вытянул руку.

— Нас ждет работа. Надеюсь, она окажется плодотворной.

Имлер снял шарф, положил его на спинку стула и пожал руку Рендо в ответ.

— Приступим.

Часть седьмая. Без прикрытия

Проснусь поутру, возьму я дубину,

Оставлю семье своей поцелуй.

Не ведая страха, сяду в кабину.

Отправлюсь к Границе. Секторат, не горюй!

А что на Границе? Там орды чудовищ!

Лютуют, насилуют, хают Богов!

Но час их не вечен, их ждет час побоищ!

Я — не один таков!

Отрывок из стихотворения «После войны». Автор неизвестен

Свобода оставалась для Ричарда недосягаемой мечтой. Всякий раз он силился представить ее себе, но не мог вообразить, каково это — быть свободным. Всю жизнь он провел под чьей-то властью, лишенный возможности решать за себя, самостоятельно распоряжаться тем, что у него было. А было у него немного, и всегда рядом оказывался тот, кто хотел отнять эти крохи. Отец отнял у него прошлое. Он же делал все, чтобы уничтожить будущее. Ближний Круг забрал восемь лет жизни. Шаклейн украл сестру, любимую его сердцу Ривеллу — единственную, кто был способен понять его и принять. Пережитые злоключения оставляли шрамы.

Все, что у Ричарда осталось и за что стоило бороться, — Морх Орах. Его прибежище, его дом. Косой, искореженный и почти целиком провалившийся под землю, но все еще пригодный для ремонта, способный воспрянуть.

Ту самую свободу, которую Ричард не знал, он ощутил, когда предложение Дейрана Вастгорта перестало казаться неудачной шуткой. Ричард не помнил себя, не мечтающего увидеть бездыханное тело отца у своих ног. Но пьянящее ощущение легкости быстро сменилось холодным расчетом.

«Чем это обернется для Морх Ораха?»

Убийство Лидера в момент, когда организации необходимо сплотиться и возродить былую славу, неизбежно приведет к катастрофе. Морх Орах выжил лишь благодаря покровительству Куратора, а Райкан Далосса долгие годы служил проводником его воли. Они держали организацию на коленях, но никто не осмелится предположить, что случится, если цепочка «Куратор — Райкан — орах’гары» разорвется. Как бы Ричард ни противился этой мысли, но тандем его отца и Куратора поддерживал хрупкое равновесие — неустойчивый мир между враждующими орах’гарами, готовыми вцепиться друг другу в глотки при малейшем ослаблении контроля. Смерть Райкана вынудит Куратора назначить нового наместника. Это неизбежно вызовет протесты несогласных с новым Лидером — каким бы этот выбор ни оказался — и спровоцирует очередную грызню. Разгневанный Куратор потеряет интерес к своей старой игрушке, и тогда Младшему Совету потребуется не больше года, чтобы раздавить погрязший в раздорах Морх Орах.

Ричард видел свою задачу в том, чтобы направить все силы организации против внешних врагов, а не против самой себя. Райкан Далосса, несмотря на всю свою противоречивость, оставался неотъемлемой частью организации, и его убийство вызвало бы возмущение многих. Такой шаг не мог вдохнуть в Морх Орах новую жизнь.

Свое грядущее Ричард обдумывал весь день. После свадьбы сестры он ни разу не вышел из комнаты, которую ему выделил Дейран. Ему принесли завтрак, к полудню — обед, а под вечер и ужин, но он не смог заставить себя поесть. Вместо этого Ричард исходил комнату вдоль и поперек, глядел в окна — там он видел голограммы освещаемых закатом горных хребтов, что ширмой закрывали голые сталактиты. Повсюду летала серая мягкая пыль. Она ссыпа́лась с отвесных каменных сводов, проникала между пальцами, в питье и еду, облепляла собой любую поверхность, а смешиваясь с водой, превращалась в вязкую клейкую субстанцию. Всего-то за час пыль накрыла рагу и стейк, что принесли Ричарду и к которым он не притронулся. Он чувствовал, как при каждом вдохе его легкие забиваются густым ядом. То же, он видел, происходило и с Морх Орахом. Только свободного места в груди осталось на два-три вдоха, после — смерть.

Когда Ламирра заснула, Ричард все для себя решил. Переодеваясь, он остановился у зеркала. Собственное отражение показалось ему жалким, тщедушным. Низкий рост. Белая как молоко тонкая кожа, сквозь которую выпирали кости и проглядывали синие вены. Топорщащиеся уши. Крючковатый нос, искривленный влево. Черные брюки облегали короткие ноги. На груди, плечах и животе виднелись красноватые безобразные рубцы. Бесформенные ожоги украшали шею как страшное в своей красоте ожерелье. Вместо сосков — два куска зарубцевавшейся кожи в форме кляксы.

«Есть клетки страшнее, чем те, что были у Ближнего Круга, — терзала Ричарда мысль, которую он повторял себе годами. — Биологическая тюрьма».

Не переставая рычать на зеркало, Ричард стянул с себя штаны и начал готовиться ко сну. Утром он навестит отца и расскажет обо всем. Но планам не суждено было свершиться. В комнату ворвалась Ликитта.

Любовница отца вошла не постучавшись. Женщина застала Ричарда уже накрытого одеялом — тонким и колющимся. Закрыв за собой дверь, дала понять, с чем бы она ни пришла, ее намерения крепки. Глаза Ликитты это подтверждали — они искрились решимостью, кричали о том, что просто так она не уйдет. Ричард выбрался из-под одеяла, надел брюки и, не проявляя гостеприимства, безразлично предложил:

— Присядешь?

Ликитта с трудом отвела взгляд от его искромсанного тела, будто сшитого по кусочкам. Закрыв глаза и сглотнув, она набрала в грудь воздуха.

— Я, может, не вовремя, но ты все равно выслушаешь меня, — Ликитта проигнорировала приглашение и осталась, где стояла. — Ты должен бежать. Завтра же, утром. Райкан рассказал Ближнему Кругу о том, что ты здесь. Сейчас он со своим связным или с кем-то вроде того, я точно не знаю. Он договаривается о том, чтобы они забрали тебя.

Ричарду так и не удалось толком узнать свою новую мачеху. Их у Райкана было слишком много, чтобы помнить имена всех, но Ликитта казалась особенной. Для грязной и фанатично преданной луговички она выглядела слишком эффектно. Со своей внешностью Ликитта могла бы искать место рядом с носителями важной крови, отмеченной в Иерархии, но никак не с безродным мошенником. У нее были тонкие черты лица, аккуратные, почти совершенные. Ее глаза могли заворожить и уж точно не казались пустыми, как у тех женщин, что сотнями приходили на поклон к богу Босхи.

— Почему ты решила мне помочь? — спокойно спросил Ричард. Он не был удивлен, скорее разочарован тем, что сам не догадался о подобном поступке со стороны отца.

— Мы тебе не рады, — на выдохе ответила Ликитта. — Я не хочу, не позволю, чтобы ты ошивался рядом с нашей семьей! Ты опасен! Если Ближний Круг вдруг не захочет тебя забрать, то ты останешься с нами. Уходи сам и больше не трогай нас!

Прищурившись, Ричард наблюдал, как на гостье играет свет от голограмм.

— А с чего ты решила, что Ближний Круг откажется?

Что-то показалось ему подозрительным.

— Ты уйдешь, ясно? — видимо, набравшись смелости, Ликитта отошла от двери и прошла вглубь комнаты. — Я сделаю все, чтобы ты исчез как можно быстрее!

— Я останусь, — твердо ответил Ричард и исподлобья посмотрел на женщину. — Это мой дом, и не тебе, двуличной шлюхе, говорить, где мне быть!

Ликитта побагровела. Ее прежде идеальное лицо исказилось до неузнаваемости, в каждую его мышцу будто впрыснули яд.

— Я все расскажу твоему отцу! — погрозила Ликитта. — Он вышвырнет тебя!

— Кто ты?

Внезапный вопрос сбросил с нее прежде незаметную маску. Ричарду показалось, что на секунду он увидел перед собой кого-то другого. Кого-то опасного, питающегося плотью и кровью, ломающего кости, а вовсе не женщину со вшитой в ее естество элегантностью.

— Говори, кто ты такая? — Ричард шагнул к ней. — Когда ты встретилась с моим отцом впервые?

Ликитта молчала.

— Зачем тебе…

— ГОВОРИ, НУ ЖЕ!

— Около полутора лет назад, — вздрогнув, тут же ответила Ликитта и добавила: — Мерзкий маленький гаденыш.

Ричард все понял. Разрозненные детали, накопившиеся за восемь лет, которым не находилось своего места, наконец сложились в единую картину — до того четкую и очевидную, что она не оставляла сомнений. Не теряя мачеху из виду, Ричард нагнулся и сжал в руке край одеяла.

— Ближний Круг долго пытался узнать, каким образом я остаюсь недосягаем для гархов. Они искали ответы у меня, потому что не могли подобраться к отцу. Они ставили опыты. Много опытов, и многие были весьма… изощренными. Я кое-чему у них научился, но они ничего не узнали. Свои попытки они прекратили как раз полтора года назад.

С улицы доносились хриплые голоса. Голограммы освещали комнату. Глаза Ликитты блеснули в полутьме, и она бросилась к выходу. Ричард накинулся сзади, когда она вцепилась в дверь, — открыть ее она не успела, — набросил на ее голову одеяло, обмотал вокруг шеи и затянул настолько сильно, насколько мог. Повалив женщину на пол, он принялся ее душить. Он точно знал, как сдавить ткань так, чтобы не убить.

Ликитта долго сопротивлялась, пыталась отбиться. Когда Ричард закончил, ее левая ступня беспомощно подрагивала. Он запер дверь — замок зловеще щелкнул. Окна тоже закрыл наглухо, чтобы ни единый вопль не вырвался из комнаты. С подноса, где несколько часов стыл ужин, Ричард взял нож.

Ликитта лежала перед ним, без сознания, в полной его власти. Ричард обратился к ней:

— Теперь мы с тобой поговорим…

* * *

Уга проснулась на рассвете, по привычке. Пробившиеся в ее спальню позолоченные лучи обещали спокойный ясный день. Поясница ныла, шея онемела. Широкая двуспальная кровать, застеленная мягкими как облака перинами, не могла сравниться с солдатской лежанкой. После возвращения на Даринатар первые две недели она спала на полу, перед этим до изнеможения изматывая себя физическими нагрузками. Пол казался ей более предпочтительным местом, чтобы провести ночь. По скрипу досок можно было услышать приближение противника, а приятный холодок успокаивал одеревеневшие от усталости мышцы.

Но время шло. Противник не врывался к Уге, чтобы попытаться ее убить. Она все еще просыпалась от любого шороха, прислушивалась к шагам, но каждый раз узнавала в них поступь Амиры, матери, младшенькой Сарды или кого-то из слуг. Остаток ночи Уга досыпала в тоске и без тревожных снов. Отсутствие сновидений ее беспокоило. Она думала, что кошмары не дадут ей спать. Воспоминания с Четвертой Войны должны были крепко взять ее за горло и не дать сомкнуть глаз, но этого не происходило. Уга спала чутко, но спокойно.

Так она и переночевала в кровати впервые за много-много лет. Приняв решение во что бы то ни стало оказаться в худшем своем кошмаре, Уга накрылась самым пушистым одеялом, набрала гору подушек и устроилась в постели, где засыпала еще ребенком. Трели лесных обитателей и завывания оглух какое-то время не давали ей провалиться, но сон все же погрузил в себя. Уга хотела проснуться в ужасе, в крике, со рвущимся от адреналина сердцем, но ее встретила только ломота в теле.

Размяв шею, она вышла на балкон. Раннее утро приветствовало ее щебетанием птиц и прохладным ветерком. Вместо контрастного душа ей захотелось искупаться в озере. Накинув футболку и шорты, она выскочила во двор. Трусцой Уга пробежала сад, пасеку и теплицы. Озеро встретило ее там же, где всегда и было, на окраине владений Растенов.

В детстве Уга часто бывала на этом озере, проводила здесь вечера. Стоило ей повзрослеть, а фигуре округлиться, как рядом с собой она все чаще ощущала чье-то присутствие. Чей-то взор пожирал ее, будто некто наблюдал за ней, незримо, но не особо скрываясь, по-своему желая ее внимания. Уга быстро догадалась, что это был Олиндер. Тогда он только пришел в семью Растенов, еще не стал ее частью и был таким же, как Уга, — юным и любопытным. Подростковую пытливость Уга ощущала собственной кожей, она щекотала ее там, где по бедрам стекала вода. Юный Олиндер не таращился на Угу из кустов, выпучив глаза, а наблюдал издалека — как гархи это умеют. Желая смутить милого и застенчивого почтовика, уже тогда выделяющегося необычным сочетанием громадного роста и худобы, Уга спросила Олиндера о том, не искажают ли Талант реальную картинку и не хочет ли он увидеть ее вживую. Конечно же, Олиндер не ответил, а убежал, весь покрасневший от стыда. Уга только посмеялась.

«Нет, не хочу о нем думать».

Уга скинула одежду и погрузилась в по-утреннему морозную воду. Под ней в спешке прятались в свои илистые норы членистоногие твари и донные змеи. Озеро было невелико, Уга быстро доплыла до середины. Набрав воздуха, она нырнула. Вода была настолько чистая, что ей открылось дно. Встревоженные вторжением озерные обитатели бросали свои дела и разбегались кто куда. Прикоснувшись к вздымающемуся как туман илу, Уга побродила руками по озерному дну, пока не наткнулась на шершавую крохотную ракушку. Она блестела на солнце, пробивающемся сквозь иловую завесу. Вынырнула Уга вместе с находкой.

Чуть просохнув под утренними лучами, она снова накинула на себя свой нехитрый, но уютный наряд и нашла недалеко от воды прочную сухую ветку. Ракушка, легко помещающаяся на ладони, не хотела открываться. Веточка почти переломилась, но в итоге стенки ракушки, скрипнув, поддались. Ракушка отворилась, обнажив то, что защищала. Уга ожидала найти жемчужину, пусть даже крохотную, но внутри был только моллюск. Мертвый. Его желеобразное тельце все еще пахло, но оно не реагировало ни на прикосновение, ни на внезапное разрушение жилища.

— Мисс Растен.

Рядом материализовался Марвин. Сквозь его мерцающую голограмму просвечивало солнце, но через секунду он стал выглядеть как настоящий.

— Вы не забыли, что на сегодня назначена пресс-конференция? — его пышные усы под массивным носом шевелились в такт словам. — Леди Растен попросила меня сходить к вам и напомнить.

— Ты не можешь ходить, — заметила Уга. — Будь у тебя ноги, я бы услышала твои шаги.

— Это оборот речи, — услужливо ответил он.

Уга закрыла ракушку с умершим моллюском. Аккуратно, словно боясь потревожить могилы прочей живности, она закопала ее в песок, оказавшийся на ощупь мягким и податливым.

— Вылет через час, мисс. Ваша одежда в гардеробной. Если будет угодно, то я распоряжусь приготовить что-нибудь на завтрак. Вы ничего не ели.

— Что-то аппетит пропал.

Голограмма присела рядом с Угой на песок. Его иллюзорные волосы и усы колебались, оседлав влажный ветер, а сам Марвин щурился, когда его порывы били по лицу.

— С вами все в порядке?

— Да.

— В меня встроены лучшие алгоритмы по распознаванию человеческих эмоций, мисс Растен. Я владею тысячами программ психологической поддержки и помощи после травмирующих событий.

— Этого достаточно?

Марвин отвел глаза в сторону, словно задумавшись. Его вычислительные мощности позволяли обрабатывать информацию мгновенно, но он намеренно имитировал естественные для разумных существ состояния, чтобы создавать иллюзию живого разговора.

— Я присутствовал при вашем рождении и при рождении всех ваших сестер. Присутствовал при рождении вашего лорда-отца, лорда-деда и лорда-прадеда.

— Кто угодно знает меня лучше, чем я сама. Это повод задуматься.

— Моей главной обязанностью является забота о Растенах. Это моя первичная программа.

— Твоя первичная программа, — медленно повторила Уга, словно пережевывала слова. — Ее можно назвать целью?

— В определенном смысле, да.

Марвин не мог прикоснуться к разумному без крайней необходимости или прямого приказа. К нему прикоснуться не мог никто. Марвин не издавал запахов. Даже то, что он говорит, можно было утверждать лишь с натяжкой. Его голос — лишь группа нанитов, организовано резонирующих с воздухом и создающих колебания. Но несмотря на то, что его даже не существовало в привычном понимании, он все же казался живым.

— Завидую тебе, Марвин.

Поднявшись, Уга отряхнулась от песка, налипшего на влажную одежду. Марвин растворился в солнечных бликах.

Пресс-конференция должна была стать рутинным мероприятием с предсказуемыми вопросами. История вернувшихся из карнисийского плена нашла в жителях Восьмого Сектора отклик сильнее, чем где-либо. Во владениях Растенов жизнь строилась вокруг армии, и лишь тем, кто посвятил себя службе, давалось право брать ответственность за других. Этому следовали и традиции, и закон. Растены, черпавшие власть в крови, опирались на прославленных в битвах офицеров и флотоводцев, а влияние самого рода держалось на том, что каждое поколение подтверждало свои права собственными боевыми заслугами. Любой житель Восьмого Сектора не просто знал, как обращаться с оружием, но и понимал, что делать, когда землю начнут жечь орбитальными лазерами. Небоскребы здесь считались непрактичными и опасными — при атаке они рухнули бы первыми, словно карточные домики, тогда как приземистые здания с массивными куполообразными крышами и подземными этажами внушали жителям чувство защищенности.

Самое главное, что обеспечило мирандовцев вниманием со стороны общественности Восьмого Сектора, — отсутствие культа победы. Взращенные на молоке вдов дети с ранних лет понимали: нет доблести в том, чтобы ради клочка земли погубить роту солдат, а отступление — не позор. Жизнь солдата считалась бесценной. Всех, кто вернулся из карнисийского плена, не только не осудили, но и приняли как героев, способных поделиться бесценным опытом.

К Уге интерес после ее возвращения был не просто повышенный, а колоссальный. Не только Имлер Растен видел в своей дочери будущую герцогиню. Ее кандидатуру поддерживали влиятельные адмиралы и генералы. Она находила одобрение и среди тех, чьи погоны были скромнее. В ее смелости и отваге, в ее волевом характере многие видели причину, почему Восьмой Сектор еще какое-то время не станет очередным придатком Центрального. Недоставало только одного — согласия самой Уги. До тех пор, пока Углианна Растен официально и по всем правилам не примет титул наследницы, важно было поддерживать авторитет семьи. Дочери Имлера Растена мало было просто появиться и ответить на несколько вопросов. От нее ждали иного, а именно заявить о себе и о том, что позиции ее дома, казавшиеся в последние годы ослабленными, по-прежнему крепки.

В назначенный час, гудя и кряхтя, на посадочную площадку пресс-центра спустился с неба громадный пассажирский гравилет, выкрашенный в желтый и красный — цвета дома Растенов. На выходе Угу встретили одетые в одинаковые пиджаки служащие. Они же, извиняясь через слово, сообщили, что пресс-конференция была перенесена из-за задержки некоторых из приглашенных мирандовцев, а ее предупредить попросту не успели. Уга подумала, что только у нее есть возможность прибыть с такой помпой и на таком гравилете, а остальные вынуждены были добираться кто на такси, кто на подземке. Здесь же, на крыше, она решила скоротать время.

От горизонта до горизонта материк покрывал город-столица, управляющий всем Восьмым Сектором, — Караллар. Уга ощущала его дыхание, крепкое, порывистое, вселяющее надежду на будущее и печаль, обращенную в прошлое. Караллар не был похож ни на один другой город, что видела Уга. Выросший на черной от крови земле, он пропитался произошедшими здесь сражениями и помнил каждого убитого на своих улицах. Город был солдатом, как и всякий, кто в нем жил. Он мог веселиться, мог страдать, но всегда был готов к бою, все мгновения проводил в настороженности, ведь века борьбы научили его, что быть другим — смерть. И, самое главное, город был честен с каждым, кто к нему обратится. Про Мерабель Уга слышала, что он развращает, переворачивает саму суть всякого, кто в нем поселится. В отличие от него Караллар выслушивал всех и того, кого считал недостойным, выплевывал.

Впервые Уга почувствовала себя гостьей в городе, что принадлежал ее семье веками, на планете, где правили ее предки. Хребты, вокруг которых выстроились низкие плоские здания, кривые улочки и скопления гравилетов — все казалось чужим, будто не признавало Угу и не узнавало ее лицо.

— Ну и в Пустоту тебя, — сказала Уга ветру. — Я тоже не сильно скучала.

Озлобленная из-за холодного приема, она ушла с крыши, спряталась внутри здания. Как и все в Каралларе, стены пресс-центра могли выдержать прямое попадание из репульсорной пушки, и если так, то презрение города они точно должны были сдержать.

Как оказалось, среди мирандовцев было всего семь уроженцев Даринатара, вместе с Угой — восемь. В этом случайном совпадении многие увидели символизм: столица Восьмого Сектора дала жизнь восьми мирандовцам, что вызвало к ним еще больший интерес. На встречу пришло около двухсот человек и нелюдей — все журналисты, представители различных новостных агентств. Угу посадили в центре стола, остальных мирандовцев разместили по бокам. Внешне они выглядели как обычные люди, и Уга не заметила в них ничего особенного, кроме одной детали — того самого обращенного в прошлое и полного печали взгляда, которым они смотрели на город, а город смотрел на них.

Единственным знакомым лицом стал советник ее герцога-отца, Вильгард. Уга точно не знала, чем он занимается, и редко видела его в обществе других помощников Растенов. Вильгард носил тоненькую бородку от губы до подбородка, имел выдающиеся скулы и прищур, который выдавал в нем человека хитрого, что предпочитал не держать удар, а уклониться от него. Уга могла бы предположить, что тот был кем-то вроде переговорщика и от имени ее отца действовал там, где требовалась не сила, а слово.

Вильгард объяснил Уге и мирандовцам, что произойдет в ближайшие час-полтора, дал несколько советов. Это оказалось очень кстати — даже Уга ни разу не участвовала в подобном, а говорить о простых солдатах и вовсе не приходилось. Вильгард рекомендовал отвечать кратко, не перебивать друг друга и не спорить с тем, кто задает вопрос. Сам он выступал как модератор встречи и пообещал проследить, чтобы все вопросы были корректными и только по теме. Напоследок Вильгард посоветовал быть честным, не преувеличивать и не лгать.

Когда все началось, Вильгард поприветствовал гостей, представил мирандовцев. Уга оказалась права в своих предположениях, и среди присутствующих действительно только ее фамилия упоминалась в Иерархии. Остальные происходили из рабочих семей, о которых никто не слышал. Вступительное слово Вильгарда заняло всего минуту: все и так знали причину, почему они собрались.

— Давайте перейдем непосредственно к вопросам, — предложил Вильгард после небольшой паузы. — Прошу, Замина. Слушаем вас.

— Доброго времени, — девушка поднялась из первого ряда. Смуглая и черноволосая, казалось, она прибыла откуда-то издалека. — Секторальная служба информирования. Мисс Растен, вы один из немногих членов семей Четырнадцати, кто оказался на Четвертой Войне. Это было ваше решение? Расскажите, что вами двигало? Спасибо.

Уга взглянула на Вильгарда. Он одобрительно кивнул.

— Что ж, — неуверенно начала она. — Это было мое решение. Я не боялась, что карнисийцы дойдут до сектора, но хотела защитить страну. Надеюсь, этого достаточно.

— Достаточно, — согласился Вильгард, выбирая следующего. — Во втором ряду, мужчина в белом.

Поднялся грубого вида, как будто вытесанный из камня неумелым мастером, плечистый мужчина, облаченный в белый пиджак и черную рубашку.

— Гарольд Паральд, уроженец Странтога. «Военный вестник», планета Странтог, семья Дорабольд, — говорил он так же грубо, как и выглядел, рубил слова, настойчиво выделял нужные из них скачущей интонацией. — Вопрос к Углианне Растен. Скажите, Углианна…

— Обращайтесь к Углианне Растен «мисс Растен» или по воинскому званию, — вмешался Вильгард.

— Все нормально, — натура бывшего военного выпирала из журналиста, Уга решила его поддержать. — Продолжайте.

— Углианна, — он грозно взглянул на Вильгарда, сделал вид, что поперхнулся, и продолжил: — Вас называют «Королевой наемников». Ходят слухи, что вы со своим отрядом отличились в локальных конфликтах по всему Секторату и действовали под вымышленными именами. Можете ли вы наконец-то подтвердить правдивость этих слухов?

Уга не успела подумать, нужно ли ей отвечать, как вмешался Вильгард:

— Боюсь, этот вопрос не относится к теме встречи, Гарольд. Прошу задавать вопросы только о Четвертой Войне и обстоятельствах возвращения. Следующий вопрос.

Не получив ответа, Паральд сел, что-то записал в гологратор. Выражение лица у него изменилось с недовольного на еще более недовольное. В кругу военных Восьмого Сектора наемников не уважали, считали их проказой, что обращает доблесть в корысть и развращает гордое звание офицера.

Вильгард выбрал следующего журналиста:

— Анисиас, верно? — всматривался он в лица журналистов. — Анисиас, ваш вопрос.

Над всеми вырос натигаец. Опрятный и выглядевший чопорно, прежде он был незаметен за широкой спиной Паральда, но, встав, выглядел как вбитая в поле свая.

— Анисиас Тальян. «История войн и столкновений», корпорация «Креспо Сенсис Зорн». Мисс Растен, насколько всем нам известно, вы до сих пор официально не приняли титул наследницы Восьмого Сектора. Но теперь вы с нами, и мы все благодарим богов за ваше возвращение. Хотелось бы узнать, планируете ли вступить в права наследования сектора и возглавить его, когда боги дадут приют вашему лорду-отцу?

Уга понадеялась на Вильгарда, но модератора ответ на заданный вопрос, кажется, интересовал больше, чем журналиста-натигайца. По залу пробежалась беспокойная тишина.

— Без комментариев.

Краткий ответ взбудоражил собравшихся, но Вильгард призвал их к спокойствию.

— Дадим мисс Растен передохнуть, — предложил он. — Вот вы, задавайте. К кому вопрос?

Следующие минут двадцать зал не говорил с Углианной, но взгляды по-прежнему были обращены только к ней. Единственное, чего хотела сама Уга, — немедля уйти. Полный презрения взгляд снаружи казался ей милее, чем тот, что она ощущала, находясь перед журналистами.

Вильгард указал на щуплого юного парня, почти что мальчика.

— Вопрос к мисс Растен. Могу задать? Спасибо. Роррис Баглон, уроженец Геласкеса, «Светская хроника». Как вы прокомментируете вашу стычку с Ивейтом Приатом в Хтанцхуне?

— Господин Баглон представляет издание из Центрального Сектора, — пояснил модератор. — По согласованию ему позволено задать вопрос об этом неприятном инциденте.

— Без проблем, но вряд ли я знаю больше вашего, — Уга попыталась улыбнуться. — Будет суд. Скоро я отправлюсь в Центральный Сектор, чтобы поучаствовать в нем. Приат сейчас под домашним арестом. Что еще я могу сказать? Надеюсь, что суд будет справедлив и Приат понесет наказание.

Уга сама себе не поверила. От всей этой истории с судом, куда она вписалась только для того, чтобы отец отстал, несло гнилью.

Роррис хотел продолжить расспрос, но Вильгард напомнил, что по регламенту позволено задать только по одному вопросу за раз. Журналист отступил, а Вильгард указал на яркую девушку с высоким лбом. Она поднялась над всеми как затмение, почти как натигаец. Вытянутая и худая, как тростинка, она напомнила Уге об Олиндере.

— Хараисса Орманис, уроженка Ормании, информационное агентство «Взгляд патриота», планета Ормания, семья Орманис, — выдала она скороговоркой. — Рассказываем о службе в армии, новейших видах вооружения и технологиях на флоте. На Четвертую Войну вы попали под вымышленным именем, прикинувшись добровольцем. По возвращению, когда вас нашли в капсуле и установили вашу личность, было раскрыто ваше настоящее имя. Мы уже писали о том, где вы служили и какие боевые задачи выполняли. «Жестяной король» прикрывал тылы, но в начале 594-го вошел в состав основного соединения, сформированного для контрнаступления, приблизился к линии соприкосновения, принял участие в боях, но быстро отступил. Потом ваш линкор был причислен к без вести пропавшим.

— В чем вопрос, мисс Орманис? — вмешался Вильгард.

— Мои читатели хотят знать, что произошло с кораблем после отступления. Может ли мисс Растен поделиться с нами?

Взгляды незнакомцев вновь прилипли к Уге. Она медлила.

— Мисс Растен, — обратился к ней Вильгард. — Ответите на вопрос?

— Да, отвечу. Все в порядке, — произнесла она, убеждая в сказанном саму себя. — «Жестяной король» получил серьезные повреждения. Мы отошли для ремонта и перегруппировки, но поломка сбила навигацию и мы потерялись где-то в районе систем Красной Ткачихи. Выбраться самостоятельно мы не могли, связи тоже не было. Многие были ранены, и в тех условиях не все выжили. Я приняла командование на себя. Пищевые фабрикаторы сломались, фильтры не работали. Я распределяла еду и воду так, чтобы прожить до прибытия помощи. Мы затаились и надеялись, что нас найдут. Тогда мы не знали, что контрнаступление 594-го года закончилось полным разгромом и мы снова оказались за линией фронта.

— Что насчет наемников?

Внезапный выкрик отвлек всех на себя. Посреди зала поднялся журналист. Невзрачный, в застегнутой на все пуговицы рубашке, с растрепанными волосами и в тонких, почти незаметных очках.

— Это не весь рассказ! Признайтесь! — говорил он настолько громко и таким голосом, будто в его горле висел колокол. — Мы все хотим услышать о том, как вы привели за собой банду отморозков!

Согласно протоколу, Вильгард должен был попросить журналиста уйти, но Уга среагировала быстрее, чем модератор открыл рот.

— Что ты хочешь мне сказать? — с вызовом спросила она.

— Ваши наемники, — коротко бросил журналист. — Моя коллега, Хараисса, провела отличную работу, но недостаточную. Важны люди, а не корабли! Я изучил досье экипажа «Жестяного короля». О восьмидесяти восьми разумных почти никакой информации! Будто их и не было перед тем, как они оказались на борту линкора! Наемники, да? Как и себе, вы сделали им фальшивые имена. Скорее всего, на скорую руку. Многие из них обвиняются в тяжких преступлениях, некоторые в межсекторальном розыске!

Голос Уги, до этого сухой и слабый, налился сталью. Она не знала имени того, с кем говорит, но знала, что ему сказать.

— Я не работаю с теми, кому не могу доверять. За тех, кого ты, мелкий засранец, называешь преступниками, я бы не задумываясь отдала жизнь. По разным причинам они не хотели или не могли вступить в армию Восьмого Сектора.

— Значит, не отрицаете? По-вашему, они были храбрецами, а не любителями легкой наживы? Они воевали из чувства долга перед страной? Не потому что им без разницы, в кого и когда стрелять, лишь бы платили?

— Так, довольно, выведите его! — вскочил Вильгард.

— Разве нам нужна такая герцогиня? — продолжал распаляться журналист. — Кто знает, какие преступления совершили лично вы, пока расстреливали тех, на кого вам укажут!

Трое охранников вошли в ряды сидящих и продвигались к возмутителю спокойствия. Прочие журналисты шептались, по залу витало беспокойство.

— Они оскорбили честь всех нас тем, что взошли на борт наших линкоров! — кричал журналист всем. — Я найду их и добьюсь, чтобы их привлекли к ответственности!

Уга сорвалась с места, привстала над столом и взглянула в лицо того, кто осквернил память ее боевых товарищей.

— Ты им ничего не сделаешь! Хочешь что-то им сказать — скажи мне! Подойди и скажи! — крикнула она. — Ты не тронешь их, они все мертвы!

— Откуда вам знать? Откуда?

Охрана, заломив руки журналисту, поволокла его к выходу, но тот не сдавался, как будто впал в какое-то безумство.

— Когда они вернутся в таких же капсулах, их будет ждать…

— Я всех убила! Они не вернутся!

Журналисты затихли. Даже волочащий за охраной ноги журналист, уже успевший потерять где-то очки, замолчал. До самой двери он смотрел на Угу и надеялся, что услышит больше.

Она не встала, а будто вросла в кресло, уставившись в пустоту перед собой и в то же время — в себе. Пальцы судорожно сцепились в замок, выдавая ту борьбу, которую она проигрывала с каждой секундой. Слова полились из Уги нестройным рассказом и болью внутри под звучание дрожащего надломленного голоса:

— Когда мы сбились с курса, все пошло совсем не так. Запри голодных, замерзших и вооруженных разумных в железном коробе без света, скажи, что осталось им несколько месяцев, а пока придется жрать безвкусный паек и пить пропахшую ржавчиной воду. Я не могла улучшить ситуацию. Пыталась, но не смогла! Утро я начинала с того, что считала, сколько погибло ночью. Умирали от холода, болезней, некоторые пускали себе пулю в лоб. Каждый день кто-то умирал. Более предприимчивые стали красть еду. Сначала мы держали их взаперти, но еды становилось меньше, а кражи не прекратились. Мы казнили воров. Я сделала это сама, потому что не осмелилась отдать такой приказ. Тогда казалось, что это правильно. Начался бунт. Корабль охватила бойня. Я потеряла счет друзьям, которых убила, потому что они хотели убить меня. Не знаю, сколько храбрых уроженцев Восьмого Сектора я застрелила, и, как вы говорите, наемников, и обычных солдат! Когда прибыли карнисийцы, на них меня уже не хватило.

На Угу смотрели люди и нелюди, которых она видела впервые. Им она рассказывала о тех, с кем бы пошла в самое пекло, а они пошли бы за ней.

— На Четвертой Войне я убила граждан Сектората больше, чем его врагов. А оказалась я там только потому, что хотела доказать, что могу. Но не смогла. Я облажалась. Всех подвела, — грубо, почти что с яростью стерев с щеки предательскую слезу, она провела влажными глазами по залу, будто искала подтверждение своему приговору, но остановилась на журналисте. Тот явно не ожидал такого ответа на свой вопрос. — Этот парень прав, я не та, кто вам нужен.

Наконец взгляды, кружащие вокруг Уги весь вечер, отпустили ее. Несколько журналистов продолжали смотреть с отвращением или жалостью, но остальные предпочли отвернуться.

Связанная напряженным молчанием и собственными поступками, Уга выбежала прочь. К городу, планете и сектору, что уже никогда ее не примут.

* * *

Ивейт жил под наблюдением. За ним следили сотни глаз, еду ему носили трижды в день, а каждый его вдох и взгляд неустанно записывались чьей-то рукой. Собственная квартира, где прежде он почти не появлялся, превратилась в темницу, которую стерегла армия надежнейших и преданных своей работе лакостов. Последний этаж роскошного небоскреба в центре Мерабеля стал единственным разрешенным Ивейту прибежищем. Связи с внешним миром не было — из руки вырезали гологратор. Холодный свет Эллиона будил Ивейта по утрам, дружелюбное подмигивание звезд убаюкивало его поздней ночью, а днем из огромных окон на него смотрел весь город. Уйти по собственной воле он не мог.

Время Ивейт проводил перед мольбертом. Он подолгу смотрел на чистый холст или мешал краски. Первое прикосновение кисточки к бумаге будоражило, но затем все происходило само собой, полностью забирало Ивейта. Когда спустя часы из разноцветной пучины перед ним проявлялось лицо девушки, которое он видел каждую ночь, Ивейт срывал холст и начинал заново. Ему все еще удавалось передать в рисунке изящество плеч и упругость шеи, красоту теней, отраженных на гладкой коже, но глаза по-прежнему оставались только в воспоминаниях Ивейта, навечно застывшие в предсмертной агонии, полные ужаса и мольбы.

Новый портрет Ивейт почти закончил. От кисточек между его пальцами набухли мозоли. Пучок окунулся в краску, коснулся холста в месте, где должен быть глаз. Рука замерла. Ивейт отчаянно перебирал осколки прошлого, чтобы отыскать недостающий образ, но только резался о собственные сожаления. Пестрая капля сошла с ворса кисточки и сбежала вниз, прошила лицо насквозь. Ивейт снял полотно и отбросил в сторону.

На пустой мольберт он поставил новый холст.

В квартире не было никого, кроме Ивейта и огня, что полыхал в памяти и всюду следовал по пятам, неспособный насытиться. Но его уединение было прервано. Услышав чей-то грузный и стремительный шаг, он выбросил кисточку, медленно прокрался к коридору, готовый встретить незваного гостя. Но из коридора вышел Рендо.

— Надеюсь, в следующий раз ты хотя бы поздороваешься, — сказал он, недоуменно поглядев на сына.

Приемный отец не был похож на себя без одеяний Первого Председателя. Короткий сюртук, который, как иногда казалось, прочно сросся с Рендо Ткаром, впился в его душу, сменился на бесформенный свитер, из-под которого выглядывал воротник рубашки.

— Пришел проведать? — безразлично спросил Ивейт и снова взялся за кисть.

Рендо неторопливо осмотрелся. Нахмурившись, он прошелся по комнате. Встав перед мольбертом, за которым продолжал работать Ивейт, он сказал:

— Ты много лет не брал в руки кисть.

— Я заперт здесь, — ответил Ивейт, не прерываясь, — и напоминаю себе о причинах, которые меня сюда привели. Ты пришел по поводу суда?

Рендо поднял с пола один из подрамников, посмотрел на него. То же он проделал с другим, а затем и с третьим. Наконец Рендо подошел к Ивейту и взглянул на первые мазки нового портрета.

— Перестань, — только и сказал он. — Не могу видеть тебя в таком состоянии.

Ивейт продолжил рисовать. Тогда Рендо поднял мольберт и унес его за диван. Уже начатую картину он снял, аккуратно поставил рядом. Приат молча наблюдал.

— Теперь и рисовать нельзя. Чем прикажешь заниматься?

— Потом себя поистязаешь, — буркнул Рендо. — Нужно поговорить о наших дальнейших действиях. Я привел кое-кого. Не уверен, что ты будешь рад, но она нам поможет.

— Она? — с нетерпеливой раздражительностью переспросил Ивейт. — Что еще за «она»?

Как по команде из коридора выплыла Дарина. Ивейт сразу узнал одного из своих преподавателей. Когда-то давно она старательно вкладывала ему в голову знания о политологии и социологии, учила его истории и объясняла особенности законов Сектората. С годами Дарина сильно располнела, но не потеряла в грации. Ее строгого взгляда Ивейт старался избегать еще подростком, и при новой встрече ему захотелось сделать то же самое.

— Все такой же неряха, — пробормотала Дарина, осматривая жилище бывшего ученика. — Ужасный-ужасный бардак.

— Я попросил Дарину защищать тебя в суде, — пояснил Рендо. — Она будет твоим адвокатом. Я уже ввел ее в курс дела.

— А что, других кандидатур не нашлось? До ее появления у меня были хоть какие-то шансы.

Дарина отреагировала на ерничество Ивейта, как и всегда, — снисходительной улыбкой.

— По-прежнему грубиян, — медленно проговорила она. — Ты что-нибудь слышал о взрослении?

— Попрошу, не ссорьтесь! — призвал их Рендо. — Нам меньше всего нужны склоки. Лучше присядем и все обговорим.

И учителем детей будущего Первого Председателя, и семейным адвокатом семейства Ткаров Дарина стала благодаря крови. Неважно, во главе чего стоял Рендо — сектор, доставшийся ему по праву имени, или Младший Совет с Центральным Сектором в придачу, — он делился властью только с теми, кто проявил преданность. Не всегда эти же разумные способны были проявить еще и профессионализм, и Дарина оказалась редким исключением. Она носила фамилию Ткародан, приходясь Рендо дальней родственницей, но этим ее преимущества не ограничивались: свое дело она знала. В основном Дарина занималась тем, что устраивала браки, выгодные для их с Рендо общей родни, но ее подготовка позволяла сражаться в битвах другого порядка. Как созревший плод, Дарина сорвалась с хилой и слабой ветви генеалогического древа, но не упала на землю, а приросла к той ветви, где был Рендо, и продолжила зреть уже там, придавая силу всему древу, заставляя его расти выше.

Все трое уселись на диваны. Рендо и Дарина расположились на одном, Ивейт — на другом.

— Дарина объяснит, в чем Растены хотят тебя обвинить и что у них есть на руках. Еще у нее будет к тебе несколько вопросов. Если ответишь на них, по возможности честно, то нам это поможет.

— Поможет «нам»? Или мне?

— Поумерь свой пыл, сын, — настойчиво предостерег Рендо. — Дарина, расскажи все, что рассказала мне.

Миссис Ткародан приосанилась, расправила плечи.

— Я тебе не отец, дорогой мой Ивейт, — начала адвокат вовсе не деловым тоном, а с подчеркнутым высокомерием. — Будешь и дальше выводить меня из себя — получишь по уху. Еще одно отрастишь.

— Дарина, — одернул ее от дальнейших подколок Рендо. — Ты-то хоть меня не расстраивай.

— Все, теперь к делу. Пошутили, посмеялись — пора и серьезными побыть, да?

В чем Дарине нельзя было отказать — в умении объяснять сложные вещи простым языком. Это делало ее хорошим преподавателем, чего Ивейт, учась у нее, не ценил. Дарина по-прежнему раздражала своими колкостями, но отрицать ее таланты было бы глупо.

Первое, что отметила Дарина: заседание пройдет в открытом формате. Оказалось, что Имлеру Растену недостаточно было лишить Ивейта всего, что у него было. Он хотел сделать это публично, на глазах у общественности, чтобы расправу над лордом-директором видела вся страна.

О том, что судействовать будут выбранные жребием герцоги, Ивейт догадывался. В Секторате ни один судья не осмелится вынести приговор в деле, где сцепились две семьи из Четырнадцати. Попытки были — Верховный Суд назначил по очереди с десяток судей, но каждый из них тут же брал самоотвод. Оно и понятно: что ни сделай — попадешь в немилость к одной из Семей, а руки герцогов часто бывали длиннее закона. В итоге и был предложен формат судейства со стороны других герцогов. Из уроков все той же Дарины Ивейт помнил, что на Старой Земле конфликты между государствами если и решались миром, то делалось это похожим образом: собирались представители стран, входящих в какую-нибудь организацию, обсуждали проблему и голосовали в защиту того, кого обвиняли, или чтобы его же осудить. Секторат перенял давнюю традицию, только представители стран были их же правителями, а судили они зачастую тех, кого знали с детства, иногда — тех, кто приходится им родственником.

Что насчет обвинений, то здесь Растены попытались выжать максимум из произошедшего инцидента. Подать иск от лица всего Сектората не удалось по формальным причинам. Будь Уга единственной дочерью Имлера, прими она титул наследницы, тогда, если бы все закончилось ее гибелью, то можно было бы сказать, что Ивейт покусился на само государственное устройство, но действительность хоть в чем-то ему подыграла. Впрочем, и без того Растены обвиняли Ивейта сразу по нескольким статьям. Нападение на лицо, принадлежащее к одной из Семей и приходящееся близким родственником текущему герцогу или герцогине. Похищение памяти — само по себе преступление, а если память украли у все того же лица, то тяжесть проступка усиливалась кратно. Хранение такой памяти — отдельное, не менее серьезное преступление.

Чего Ивейт не предполагал, так это последнего пункта обвинения: ему вменяли использование ресурсов министерства в совершении преступления. По версии обвинения Ивейт смог привлечь Шасиллу отнюдь не уговорами — гарх выполняла прямой приказ лорда-директора Тайной Службы.

Использование собственного министерства для нападения и кражи памяти у близкого родственника герцога представлялось совершенно невиданной комбинацией. Дарина не поленилась похвалить Ивейта хотя бы за то, что он обогатил судебную практику новым прецедентом. Законы Сектората писались герцогами, министерства защищали их власть, а дети герцогов были ее продолжением. И вот Ивейт направил все это друг на друга, добился того, что законы, которые могли бы в иной ситуации его защитить, обернулись против.

Когда Дарина закончила, Ивейт понял, что его участь — не увольнение и возвращение в сектор, откуда он когда-то пришел. Теперь он был бы только рад такому исходу. Ивейту грозила смерть. Секторат всегда сурово наказывал тех, кто шел против его основ, а его основой всегда были люди. Правда, не все — только четырнадцать из них.

— Значит, суд состоится… — задумчиво произнес Ивейт.

Дарина округлила глаза в удивлении.

— Не поняла, для кого я сейчас целых полчаса распиналась. Ивейт, все, что выше по тексту, — все очень серьезно! Если ты не прекратишь выпендриваться, то смертельная инъекция тебе обеспечена.

Взгляд Ивейта уперся в Рендо.

— Ты сказал довериться тебе, — бросил он упрек. — Я думал, что ты найдешь другой способ, чтобы так любимый тобой Имлер Растен станцевал под твою дудку. Думал, что суда не будет. Но приходишь ты, весь такой тихий, приводишь моего бывшего преподавателя и говоришь, что меня могут казнить?

— Ивейт, — голос Рендо звучал успокаивающе, но это только больше злило. — Ситуация осложнилась, я понимаю, но это не значит, что произойдет страшное. Я хочу сказать, что…

— Хватит! — оборвал Ивейт. — Ты только говоришь! Говоришь и ничего не делаешь! Хочешь подчинить себе Имлера — заставь его подчиниться.

— Страх, безусловно, открывает все двери, но такой ключ быстро приходит в негодность. А новых не напасешься. Я считал, что ты это понимаешь.

— Я не буду спокойно сидеть и ждать! — снова перебил его Ивейт. — Ищи другое решение. Или я найду его сам!

— И что ты сделаешь? — грозно спросил он. — Если из-за тебя мои планы пойдут прахом, то спрошу я только с тебя и ни с кого больше. Учти, что суд — это единственный способ выйти на наших условиях.

— Твоих условиях, не моих! — вскричал Ивейт и вскочил с дивана. — Хватит говорить «мы».

Рендо поднялся вслед за сыном и мгновенно возвысился над ним, закрыл своей фигурой, отбрасывая на Ивейта неподъемную тень.

— Еще раз спрашиваю. Что ты намерен сделать? — повторил он свой вопрос.

Ивейт молчал. Вид рассерженных отцовских глаз лишил его слов и мыслей, несмотря на то, что внутри себя он готов был рвать и метать.

— Сядь! — повелел Рендо. — Я сказал, сядь!

Опустив руку на плечо Ивейта, приемный отец толчком заставил его плюхнуться на диван. Рука подействовала как катапульта. Приат впечатался в обивку с такой силой, что почувствовал позвоночником деревянный каркас, а мебельные ножки заскрипели по полу.

Рендо, не сводя гневных глаз с сына, сел. Дарина не вмешивалась.

— Кое-что еще, Ивейт, — мягче, чем прежде, сказала она, выждав момент. — Я должна у тебя об этом спросить, так нужно. Очень мутная история приключилась с графом, что занимался вывозом капсул с той планеты. Шиман Ломен. Растены считают, что он был твоим сообщником. Вскоре после возвращения в Одиннадцатый Сектор он был убит, — Дарина обезоруживающе, с несвойственной ее взгляду надеждой посмотрела на него. — Ивейт, сговор — это одно, но убийство сообщника, тем более важной крови — совсем другое. Ты имеешь к этому отношение?

— Растены хотят повесить на меня убийство графа, которого они даже не знали? — с удивленной обреченностью спросил Ивейт. — Почему бы вам самим не подумать о том, насколько это глупо!

— Гирианна не дала разрешения проводить расследование на своих астроториях, — прикрыв рот ладонью, дополнил Рендо. Голос у него изменился, говорил он тихо и медленно. — У Имлера нет оснований обвинять тебя, но если они появятся, то нам нужно быть готовыми.

— Я не убивал Шимана Ломена, — прямо и без увиливаний произнес Ивейт. — Больше мне нечего сказать.

Ему показалось это странным, но слова вызвали у Дарины какую-то особенную улыбку. Будто бы она о чем-то переживала, но услышав ответ, успокоилась.

— Хорошо. Значит, не ты.

— Дарина, полагаю, что на сегодня достаточно, — вздохнув, проговорил Рендо. — Продолжим в другой раз. Не могла бы ты оставить нас наедине?

Дарина кивнула. С подчеркнутой невозмутимостью она поднялась и вышла из гостиной. Из коридора послышалось, как запирается дверь. Рендо сжал пальцами подлокотник так, что кожаная обивка заскрипела.

— Прости меня за мою вспышку, — опустив глаза, произнес он. — Я не могу смотреть на то, как ты страдаешь из-за меня. Я понимаю, что делаю, и понимаю, что ты чувствуешь. Но я устал объяснять, что так нужно. Неужели ты не способен понять мой замысел?

Рендо поднял глаза, наполненные сопереживанием. В них Ивейт разглядел бурления, внутреннюю борьбу, и отец того не скрывал.

— Ненавидишь меня? — не выдержав молчания, спросил Рендо. — Скажи же что-нибудь!

Ивейт знал, что сказать.

— Когда-то ты любил женщину, — начал он. — О ней много плохого говорили, но ты ее полюбил. Разглядел в ней что-то. Она правила маленькой планеткой, которую и на карте сектора не сразу найдешь. Название той планеты — пустой звук в масштабах страны, захолустье. Та женщина умерла. Так бывает, к сожалению. Но перед смертью она родила ребенка. Ты решил, что ребенок твой. Ты помчался к нему, чтобы забрать, как ты считал, своего первенца, но увидев его маленькие ручки, ножки, его глаза, ты понял, что вы не похожи. Ты знал, что твоя интрижка для нее не единственная. Таких, как ты, у нее много было. А еще ты знал, что если улетишь, то на следующий день ребенок умрет. Его тетушки и дядюшки уже разделили планету, как пирог, все оттяпали себе по куску, и внезапно свалившийся ребенок, который должен по всем законам забрать планету себе и целиком, им только мешал. Ты сжалился, забрал ни в чем не виноватого малыша. Приютил в своем доме сына высокородной шлюхи и… не знаю, какого-нибудь кабинетного сидельца со дна Иерархии. Дал совершенно чужому ребенку имя, научил всему, что сам знал. Сделал похожим на себя.

— Зачем ты говоришь мне это? — не выдержал Рендо.

— Хочу, чтобы ты вспомнил эту историю, когда мне вынесут приговор.

Рендо окунул пальцы в окладистую, давным-давно побелевшую бороду, все еще хранящую в себе последние русые волосы. Он как следует разгладил ее. Все это время он смотрел на сына, но Ивейт, который также не сводил с него взгляда, думал, что на него смотрят как на чужого. Что-то изменилось в глазах Рендо Ткара. Они сделались холодными, став двумя снежинками, что не могут растаять.

— Я не намерен больше это слушать, — глухо произнес он.

Встав, Рендо перестал казаться махиной, монументом, который простоит еще не одно поколение. Он странным образом сузился, ссутулился, словно сама реальность со всеми ее природными догматами противилась ему.

— В конечном итоге все будет по-моему. Тебя оправдают. Как я тебе уже говорил, сын, Имлер не хочет тебе навредить. Просто напугать, — сказал он и загадочно добавил напоследок: — Время еще есть.

— За мной придут! — крикнул Ивейт вдогонку уходящему Первому Председателю.

Как только дверь захлопнулась, пленник выбежал в соседнюю комнату. Лакосты следили за ним, смотрели на него мертвыми глазами дронов и живыми глазами гархов. Но даже они не могли нарушать адвокатскую тайну. На время их разговора с Дариной или Рендо, а тем более с ними обоими, все лакосты должны были заткнуть уши и отвернуться.

Их взгляды вновь устремятся к Ивейту, когда Рендо покинет этаж, а значит, оставалось меньше минуты. Он два раза ударил по подоконнику, сорвав его с крепления, приподнял его и вынул из выемки в стене коммуникатор. Старый коммуникатор, действующий на неиспользуемых частотах, потому не отслеживаемый. Дрожащими пальцами он набрал текстограмму:

«Готовь побег».

Зачем-то оглянувшись и потеряв драгоценные мгновения, Ивейт отправил сообщение, вернул коммуникатор в выемку и накрыл все подоконником, будто захлопнул дверцу сундука. С трудом, но конструкция приняла свой изначальный вид, стерев все улики.

Ивейт не спеша вернулся в главную комнату, переставил мольберт, взял чистый холст и принялся писать новый портрет подсохшими красками. Цвета получались бледнее, ворсинки кисточек скрипели на бумаге.

Но он продолжал.

* * *

Такси вынырнуло из тоннеля раньше положенного. Слепящий отблеск уличного фонаря разбудил задремавшего Нимрода. Гравилет застыл над обочиной.

— Поездка отменена. Департамент Городского Транспорта Мерабеля приносит свои извинения.

Виктория свернула голограмму, с которой она читала статью кого-то из своих коллег. В отличие от Нимрода по ночам Виктория засыпала быстро, почти мгновенно, и не имела привычки досматривать сны по пути на работу. Они с Нимродом обменялись тревожными взглядами, девушка обратилась к управляющему интеллекту:

— В чем причина отмены?

— Дальнейшее движение по маршруту невозможно. Покиньте салон.

В своей просьбе управляющий интеллект проявил непривычную настойчивость. Полноценные искусственные интеллекты, осознающие себя и способные на творчество, кратно превосходили по своим возможностям все, что требовалось от обычного автопилота, но для поездки от одной точки на карте до другой они не требовались — этим могли заниматься примитивные интеллекты с набором базовых функций. И порой Нимроду не хватало толики эмпатии в синтетических голосах гравилетов. Хотелось, чтобы они не отвечали заученными фразами и могли внятно объяснить, почему добропорядочные жители города вынуждены идти пешком в морозное утро. Однако Нимрод получил всего лишь шершавый голос, что поскреб по уху пустыми словами и потребовал поскорее убраться.

— Убедительная просьба покинуть транспортное средство. Поездка окончена, — упрямился гравилет.

Все еще не до конца проснувшись, Нимрод вышел из салона и оказался на оживленном тротуаре. Белизна и холод как нельзя лучше взбодрили его. Виктория вышла следом. Нимрод не задумываясь подал ей руку.

— Отказ без объяснения причины является нарушением наших прав.

— Не начинай.

Такси, едва пассажиры оставили его в покое, умчало за переулок. Вдоль короткой ветвящейся дороги разыгрывались сцены наподобие тех, что приключилась с Нимродом и Викторией. Десятки такси тормозили где придется и, выплюнув пассажиров, улетали в одном направлении.

— Может, какой-то сбой? — поделилась предположением Виктория. Она сложила ладони перед лицом и громко дышала в них, чтобы согреться.

Нимрод заметил, что частные гравилеты, грузолеты, что парили в воздухе на несколько уровней выше, также разворачиваются. Они будто утыкались в невидимый купол, скользили по его стенкам, отчего траектория их полета искривлялась. Что бы ни происходило — это касалось всех. Вокруг беспокоились граждане. Все выглядело буднично, как в любой другой день в Мерабеле, за исключением незримого, но хорошо ощутимого напряжения, что отражалось в каждой падающей снежинке.

— Поняла! — воскликнула Виктория, пока Нимрод в непонимании крутился на месте. Перед ней снова висела подгруженная голограмма. — На Площади Свободолюбцев митинг.

— Что еще за митинг? — переспросил Нимрод.

Глаза Виктории скользили по сводкам новостей, бесконечной лентой осыпавшихся на нее с голограммы.

— Собрались недовольные тем, что Секторат будет вести переговоры с карнисийцами. Требуют прекратить и все такое, опять хотят кого-то разбомбить. Что с них взять?

Спор о переговорах как начался в день, когда Первый Председатель выступил со своим заявлением, так и не умолкал ни на минуту. Для многих сама идея мира с историческими врагами звучала как предательство. Общество все еще кровоточило от ран, нанесенных каких-то несколько лет назад, и все связанное с карнисийцами воспринималось в штыки.

— Из-за митинга такси отменяет поездки?

— Подумай логически, — призвала Виктория. — и моя встреча, и твой офис на пути к площади. Видимо, департамент считает, что там могут быть волнения, вот и разворачивает гравилеты. Вдруг кто пострадает, так департамент окажется крайним.

Голограмма схлопнулась и окончательно исчезла в ладони девушки.

— Ну что, отойдем немного и вызовем новое? Поедем в объезд. Чуть опоздаем, но ничего страшного.

— Мне нельзя опаздывать, — возразил Нимрод, вдруг приободрившись. — Ирона сказала, что даст мне в работу новое дело. Похоже, там что-то крупное.

На лице Виктории мелькнула загадочная улыбочка. Не все в этой девушке Нимрод способен был понять и не всегда чувствовал, что стоит пытаться. Значения ее улыбке он не придал, пусть она его и согрела. Нимрод осматривался и прикидывал, куда ему идти. Улочки выглядели знакомо, по ним в несколько потоков шли горожане.

— Я быстрее пешком доберусь, — уверенно заявил он. — Мне недалеко.

— Хорошо, ты только осторожнее.

Пара поцеловалась на прощание. Вечером они вновь должны были увидеться, но, провожая Викторию взглядом, Нимрод все равно ощутил тоску по ее голосу, по странным шуточкам и игривым глазам, вмещавшим в себя больше тайн, чем он способен был разгадать.

Напоследок Виктория обернулась, тряхнув пышной золотистой гривой волос. Она спросила:

— Ты мне потом расскажешь, что за дело тебе такое выдали?

— Обязательно.

Когда скрылась среди спешащих за угол жителей, Нимрод направился в противоположную сторону.

К Площади Свободолюбцев.

Напряжение шло вровень с теми, кто окружал Нимрода. Он видел клерков, рабочих и служащих, что спешили туда, где они нужны. Потухшие неоновые вывески и застывшие голограммы, окна с изморозью, ароматы ресторанов и кондитерских провожали их, угрюмо поглядывая вслед. Мерабель был витриной Сектората, и летом именно эти районы наполнялись туристами. Тогда все и оживало. Приятные бакалеи, увеселительные клубы и заведения, снабжающие гостей столицы легкими наркотиками и экзотическим алкоголем, перекрикивали друг друга в борьбе за очередного клиента. Зима вынуждала их молчать. Но даже в снег и мороз город полнился тысячами гравилетов, что кружили под ним, над ним и в нем самом. Их рев не прекращался, он давно стал дыханием Мерабеля, но несвойственная улицам тишина покорила и их. Сотни людей и нелюдей брели по омертвевшим дорогам, их окружали немые вывески.

Площадь Свободолюбцев приближалась. Группы разумных уплотнялись, сбивались в группы побольше. Откуда-то периодически гремел гул голосов, похожий на агрессивный хор. Как гром, рожденный проливным дождем, он грохотал и исчезал. Только на подступах к площади Нимрод заметил, что с каждым новым шагом становилось больше закрытых дверей, а фонари неумолимо гасли. Огонь покидал эту часть города, отдавая все накопленное тепло стуже.

Немного погодя, уже у самой площади, жизнь вновь забила ключом. Но жизнь иная, не такая, какую Нимрод привык видеть в отражении витрин. Безмолвное беспокойство растворилось, на его месте разрослась нездоровая суматоха. Толпа единым монолитом растянулась повсюду, она волновалась и бурлила, как раздираемое штормом море. Слышались голоса: «Ткар солгал!», «Долой мир!», «Убить их!». Громко, живо, но вразброд. Нимрод протиснулся вперед, направился туда, где, как ему казалось, разбросанные выкрики соединяются в единый рев. Ему встречались разумные всех видов и возрастов. Люди и нелюди, бедняки и обеспеченные граждане, местные и приезжие, старики и молодые. По-разному одетые, они говорили со всеми возможными акцентами, но их объединяли слова, что резко и гулко срывались с губ. Над протестующими висели плакаты и рисованные голограммы. Один из них обратил внимание Нимрода на себя, заставив на секунду забыть о происходящем вокруг хаосе. На том плакате, ярком и броском, податливо колышущемся под порывами ветра, был нарисован Первый Председатель. Знакомый всем глава Младшего и Старшего Советов не был похож сам на себя: болезненно тощий, с гипертрофированными ушами и лишенными искры интеллекта глазами. С аппетитом и совершенно животным восторгом он грыз косточку, что придерживала металлическая, обтянутая кровоточащими волокнами мышц клешня.

Посреди площади возвышалась статуя, которую называли просто — Статуя Дружбы. Изваяние изображало сам Секторат и союзные с ним государства как представителей их титульных видов. Грозный, в боевом облачении и наклонивший вперед копье хорук. Натигаец, что был выше хорука на две головы, но исполненный в том же масштабе, держал перед собой обычные деревянные счеты. Рядом крупный рейнер в причудливом платье о чем-то размышлял. Позади всех — человек. Последняя статуя высилась над остальными, выглядела спокойно и торжественно, оберегаемая хоруком, ожидая вычислений натиго и советов от рейнера. Под взорами титульной четверки митингующие выглядели беспокойными крупицами чего-то разномастного, что мельтешило у каменных ног. На широком и плоском постаменте, мечась от одного края к другому, незнакомый Нимроду человек произносил речь.

— …Вспомните, что говорил Первый! «Если их слова нам понравятся и они вернут тех, кого забрали, то у нас получится. А если их дары окажутся недостойными нас, то мы отомстим!» — так он говорил! Знаете, как это называется? Переговоры с позиции силы. Мы их ждали, мы на них надеялись! Первый обещал, что мы добьемся от карнисийцев своего! Чтобы вернуть пленных на родные планеты, нужны оружие, флот! Но в столицу прибывают не генералы и флотоводцы, не войска и крейсеры! Прибывают дипломаты, послы и прочие трусливые пацифисты! Мы что, уговаривать карнисийцев будем? Упрашивать? Вы хотите стоять перед ними на коленях?

— Не-е-ет, — ответила толпа тысячей разных возгласов.

— Вы хотите быть униженными?

— Не-е-ет, — снова повторила толпа.

— Мы должны встретить их во всеоружии! Должны быть готовы! Мы проиграли войну, но мы не позволим им чувствовать себя победителями! Мы не позволим! Не позволим?

— Не позволим!

— Мы не пойдем за ними, как только они поманят нас! Они что-то замышляют! Я знаю! Я сам там был! Меня вернули в красном гробу! Но я не стану средством их обмана! Я и другие мирандовцы отдали три года! Так, может, об этой жертве стоит вспомнить Рендо Ткару и его прихвостням?

Площадь, казавшаяся живым подвижным организмом, согласилась с человеком на сцене тысячами одобрительных выкриков и вскинутыми к серому небу руками.

— Хватит с нас поражений! Мы, граждане и подданные своей страны, что любят ее как семью, имеем право знать, почему Секторат ложится под врагов! Куда ведет нас Рендо Ткар? Мы должны потребовать, чтобы карнисийцы получили свое, а мы свое! Нас много! Такие встречи проходят на каждой планете, в каждом уголке Сектората! Мы добьемся своего! Нам— будущее! Им — смерть!

Дождавшись, когда площадь заревет в ответ, человек на сцене повторил:

— НАМ — БУДУЩЕЕ! ИМ — СМЕРТЬ!

Нимрода сносило волной ненависти после каждого возгласа, его отталкивало назад, но отходить было некуда. Плотным кольцом его окружили люди и нелюди, желавшие пролить кровь, и подстегивал их жажду всего один человек. Нимрод никогда прежде не видел того, кто говорил со сцены, да и стоял он слишком далеко, так, что его не разглядеть. Но голос этого человека разносился повсюду. Своими словами он расковыривал сердца митингующих, пробуждая их самые низменные стремления. Величие, что он продавал им, — всего лишь незрелые плоды, горькие и твердые, но площадь с благодарностью принимала все, что ей давали, не замечая обмана.

Над Статуей Дружбы, в пустом и бледном небе, показался гравилет. Его тень пробежала по площади, будто его отбрасывала вылетевшая на охоту хищная птица. Гравилет сделал пару кругов над митингующими и пошел на снижение. Выступающий мгновенно уступил в неравной борьбе зависшему над постаментом металлическому гиганту. Нимроду показалось, что, снижаясь, гравилет чуть не задел макушку каменного изваяния человека, но все обошлось — транспорт плавно приземлился сбоку, на несколько секунд заглушив движками все недовольство.

С гравилета сошел Рендо Ткар.

История учила, что короли выходили к подданным, только когда те сами приходили к стенам замка. Чаще всего это приводило к тому, что на следующий день проводилась очередная коронация, а корона, еще несущая на себе запах волос предыдущего владельца, оказывалась на новой голове. И король, и герцог, и Первый Председатель — все они могли отсидеться в безопасности, пока не иссякнет народный гнев. Но Рендо Ткар пришел сам и явно не для того, чтобы сдаться народному суду. Даже будучи для Нимрода размытой фигурой на далекой сцене, он выглядел величественно, но не грозно, а одним своим появлением внушал уважение. Он пришел не как король, снизошедший до нужд крестьян, а как отец, решивший научить отпрысков простым истинам.

Вот только Нимрод как мог сопротивлялся своим же впечатлениям. Приятно было обмануться в очередной раз и поверить в очередную красивую картинку, но с него достаточно. Миг, в который ему захотелось рукоплескать Первому Председателю, оставил на языке привкус пепла.

Пока Первый поднимался на постамент, никто не смел и шелохнуться. Площадь замолкла. Человек на сцене, прежде так легко орудовавший и собственным словом, и вниманием митингующих, постепенно исчезал и постепенно отходил подальше, передавая бразды правления.

Никто не ожидал прилета самого Первого. Нимрод огляделся. Его встретили удивленные, встревоженные, обозленные лица. Громкие крики превратились в осторожный шепот. Где-то сзади послышалось тихое «Приперся, значит» — и ничего больше.

— У вас много вопросов, — обратился Первый Председатель к собравшимся. — Центральный Сектор имеет право знать, что происходит. Я решил, что недостойно прятаться за голограммами. Честнее выйти вперед и объясниться. Люди и нелюди нашей с вами страны это заслужили.

— Нашей страны! — повторил дрогнувший голос. Человек на сцене робко вышел вперед, поравнявшись с Рендо Ткаром. — Мы хотим, чтобы нас слышали! Чтобы нас слушали! Не мешали с дерьмом!

Окрепший в своей уверенности выступающий оглядел толпу, вновь посмотрел на Первого, словно вызывал его на бой, приз в котором — умы и души. Но твердости его словам недоставало, да и визуально в сравнении с оппонентом он смотрелся блекло, как бойцы из разных весовых категорий — и буквально, и метафорически. Но все же от митингующих послышалось осторожное согласие. Выкрики следовали вразнобой, будто каждый соглашался с чем-то своим.

— Мы против того, чтобы карнисийцы были рядом с нами!

— Они были с нами всегда. Как только Секторат в своей экспансии дошел до их звездных систем, с тех пор карнисийцы рядом. Я понимаю, чего вы боитесь. Они вели с нами войны сотни лет. Прислушайтесь к себе. Не пора ли прекратить? Сколько наших соотечественников должно погибнуть, чтобы прекратились смерти? Вот вы, — Первый Председатель обратился к человеку на сцене. — Готовы снова пойти в огонь? Вы только вернулись оттуда, но если завтра все начнется вновь, то готовы?

На сцену посыпались призывы вооружаться, но они быстро стихли. Осуждения сменили их, когда стало понятно, что человек не собирается никуда лететь. На этом раунде бой можно было заканчивать, но умы и души все еще могли попросту не сдаться победителю.

— Я свой долг отдал, — ответил он. С его слов стекал страх.

— А мой долг — защитить вас! Всех вас! — Первый Председатель снова вышел вперед, ближе к митингующим. — Война не может быть защитой, не в этот раз! Я думал так раньше, но это не тот путь. Время требует использовать иные средства, чтобы обезопасить нас и наших детей!

Выкриков становилось больше, каждый из них слышался сильнее. Рендо Ткар успешно овладевал умами слушающих. Нимрод много читал о том, как это делается, чтобы подготовить себя к судебным прениям, где главную роль играют не факты, а то, как они поданы. Рендо Ткар все делал аккуратно, но настойчиво, постепенно выстраивая лесенку, по которой он забирался в голову каждого.

Подтверждением его успеха был все тот же прозвучавший за спиной голос, что пришел от презрительного возмущения к сомнению: «Может, он прав?»

Первый Председатель продолжил после того, как получил свою порцию голосов из толпы:

— Один мой близкий друг как-то сказал мне: «Порой для мира нужно больше сил, чем для войны». Все, что произойдет, станет нелегким испытанием для нас! Но это во сто крат лучше, чем новая бессмысленная бойня где-то в космосе, за сотни и сотни световых лет от дома! На пути к миру еще никто не погиб! И не погибнет! Мы пройдем этот путь с честью!

Нимрод не верил, ни единому слову Первого Председателя. Не верил, потому что знал, чего оно стоит. Но все, кто окружал Нимрода, похоже, были иного мнения. Они смиренно и с какой-то завороженностью встречали все, что говорит Рендо Ткар. Гнев, направленный вовне, уступал раздумьям, направленным, наоборот, внутрь.

— Где гарантии? — спросил кто-то вблизи сцены, громко и с напором.

— Я не могу обещать, что все закончится хорошо.

Толпу снова окатило густой ненавистью. Слышались призывы убивать. На плотно набитой площади было не протолкнуться, но Нимрод пошел вперед, протискиваясь между разумными, чтобы оказаться ближе к сцене. Выражая свое недовольство, они перемалывали Нимрода, но он отказывался останавливаться.

—…Но я могу уверить вас, что мы будем готовы ко всему. Я не солгал ни в одном слове, что произнес, ни сейчас, ни прежде! Карнисийцы всегда были нашими врагами, мы должны помнить об этом! Я помню! Мы попробуем, попытаемся сделать иначе. Но если не получится, то у нас все еще есть наш флот.

Нимрод пробирался вперед сквозь тела, составляющие вместе самые настоящие джунгли, где обитала первобытная ярость. Но Первый Председатель гасил парящую между снежными хлопьями злобу. Нимрод готов был задать вопрос про то, что же случилось на Искре. Ему выпал шанс спросить про это прямо сейчас и при тысячах свидетелей поставить Рендо Ткара в тупик.

Когда голоса подутихли, Первый Председатель снова обратился к человеку на сцене, что не осмеливался сказать что-либо, как будто ждал команды. Со своим поражением он уже смирился.

— Вы заблуждаетесь, когда упрекаете нас, что в Центральный Сектор слетаются только, как вы говорите, «пацифисты». Людей и нелюдей в форме и с оружием предостаточно. Прямо сейчас каждый сектор готовит флот на случай, если карнисийцы ответят агрессией. Мы никогда не повернемся к ним спиной и будем держать оружие наготове.

Нимрода остановили чьи-то аплодисменты, заполнившие собой паузу. Возле него кто-то кричал слова поддержки. Все больше разумных рукоплескали, улыбки распространялись с пугающей скоростью, как взрывная волна. Рядом с собой Нимрод заметил рукоять пистолета. Она выглядывала из-под пальто мужчины, что кричал громче остальных, подначивал всех, будто заражал каким-то вирусом доверия.

— Я прошу у вас, позвольте попробовать. Если получится, то мы узнаем их лучше. Мы поймем их слабые места и приручим. Превратим их в инструмент, сделаем так, чтобы они служили нам и сами этого хотели, — Рендо Ткар сделал вдох и прокричал последние слова как лозунг. — Если нет, то они пожалеют! Горько пожалеют, что пошли против нас!

Нимрод не отрывал глаз от пистолета и того, кто его носил. В мужчине не было ничего примечательного, за что бы мог зацепиться взгляд, но именно из-за отсутствия отличительных черт в нем Нимрод и не позволял себе сдвинуться с места. Такого человека никто не запомнит, если что-то случится, он мог сойти за своего где угодно, влиться в любую толпу.

Мужчина заметил на себе взгляд Нимрода, изучающе посмотрел на него. Безразличие сменилось подозрением. Когда он понял, чем был обязан такому вниманию, он немедленно застегнул пальто и принялся аплодировать еще активнее.

Нимродом овладел страх. Чтобы склонить голову и отойти, ему потребовалось что-то, чего он давно в себе не ощущал и думал, что его это больше не потревожит. На подкашивающихся ногах он направился к краю толпы. Нимрод судорожно вглядывался в лицо каждого, кого встречал, и искал в них такое же отсутствие чего-то примечательного. Эти люди, вооруженные и незаметные, могли быть совсем близко, лавировать между разумными, преследовать его, пока их коллеги продолжали подначивать толпу, направляя вслед за ложью Первого Председателя и создавая видимость поддержки масс.

Выйти к сцене и спросить о Марше, Мартаге и Крине теперь казалось Нимроду самоубийством.

Рендо Ткар не спустился бы из башен Дворца Сотен к жителям Сектората, не охраняй его целая армия. Если по его воле разделались с двумя учеными, частью Научного Сообщества, то Нимрод Аристо, человек без имени и заслуг, будет пережеван, а его кости перемолоты. Об этом предупреждали Ирона и Виктория, но только сейчас, на площади, под взглядами Статуи Дружбы, Нимрод прочувствовал последствия своего выбора.

Разогретый сначала ненавистью, потом обманом воздух успокоил младшего юриста, когда он оказался на соседней с площадью улице. Двери по-прежнему были закрыты, фонари не работали. Нимрод отправился в офис. На встречу с Ироной по поводу нового дела он не успел, но, подойдя к своему столу, обнаружил папку с запиской. Идеальным почерком на ней было написано: «Ознакомься, позже обсудим».

Нимрод убрал записку, открыл папку. На первой же странице его встретили имена истца и ответчика.

«Истец: Углианна Растен, уроженка Даринатара».

«Ответчик: Ивейт Приат, уроженец Теклаппии».

* * *

В порту Ламирры Райкана не знали в лицо. Рабочие принимали его за потерявшегося старика, а андроиды, скрипя подстершимися шарнирами, проходили мимо. Как невидимка Райкан блуждал среди разноцветных контейнеров и громыхающих гравиподъемников. Астероидная пыль слипалась в комки из-за испарений пещерных грибов, напитывающих воздух влагой и запахом гнили. Особенно много ее набивалось между контейнерами. Дроны вакуумными насосами вытягивали излишки, но если пыль успевала утрамбоваться, то превращалась в густую клейкую массу, справиться с которой могли только лазерные резаки. Те контейнеры, что стояли в порту давно, сочились мерзостью, серо-черной и зловонной жижей. Завидев сгустки чавкающей пыли, Райкан брезгливо обходил их. Портовые рабочие, наоборот, шлепали по лужам и разносили смрад за собой. Бывало, что их ботинки пугали грызунов, кормящихся пылевыми ошметками. Живность с аппетитом и рвением пожирала их, издавала странные звуки и разбегалась, едва чьи-то подошвы угрожали ее трапезе.

Райкан нашел указанное в сообщении место встречи. На этот раз Ближний Круг хотел говорить у красного ребристого контейнера. Сверившись с номером на его дверце, Райкан убедился, что не ошибся. Как и все прочее в порту, контейнер выглядел убого. Кривой орнамент из ржавчины покрывал его сверху донизу, колонии грибов и мха облюбовали все до единого углы. Из любопытства Райкан дернул за дверь, но та, протяжно затрещав, не поддалась.

В ожидании связного Райкан пригляделся к тому, что происходило в порту. Без устали работали гравиподъемники, отчего стонали в безответной мольбе их движки. Из шахты, ведущей на поверхность, выплыла самоходная платформа. В громоздкой желтой раме искрило почти незаметное силовое поле, в котором, словно на тонких нитях, болтался новый, еще не успевший истлеть контейнер. Он походил на куб со сточенными ребрами. Рядом с ним выросли две клешни — промышленные погрузчики. Они перехватили груз, выволокли его из поля и перенесли на площадку. Поле рассеялось, после чего пустая платформа отправилась наверх. Куб же примагнитился, издав характерный цокающий звук. Два помятых андроида подкатили к нему громоздкий инжектор, прикрепили его выпускное отверстие к стенке контейнера и включили подачу воздуха. Куб загудел, будто готов был лопнуть.

— Впечатляет?

Усайя всегда появлялся внезапно, будто специально подкрадывался. Первое слово всегда было за ним.

— Что тут может впечатлить?

— Гравитация — фундаментальное свойство вселенной. Разумные цивилизации подчинили и этот закон природы. Тяжелые контейнеры становятся легче песчинки.

При каждом выдохе респиратор Усайи запотевал, каждый вдох делал его снова прозрачным. В отличие от Райкана натигаец пылью не дышал — в его распоряжении была чистая кислородно-азотная смесь, что хранилась в резервуаре на плече.

Усайя прислонился к красному контейнеру.

— Мне поручили договориться с тобой, лорд Далосса, о новой сделке с Ближним Кругом.

— Я сказал свои условия. Вы забираете Ричарда. Он здесь, на Ламирре. Выдам его сегодня, если готовы забрать.

— Ты не понял, — с неясным высокомерием усмехнулся Усайя. Под его бледными губами обнажились белые маленькие зубки. — Ты не услышал меня. Ближний Круг поручил мне договориться о НОВОЙ сделке.

Натигаец протер глаза, что слезились от воздуха, вымоченного в гнили. Здесь респиратор был бессилен.

— Пока Ричард был у вас, между Морх Орахом и Ближним Кругом сохранялся нейтралитет. Это не должно было измениться.

— Но изменилось, — сказал Усайя. — Ричард в бегах около года. Мы всегда знали, где его искать, и наблюдали издалека. Среди людей есть достойные экземпляры. Многие из вашего вида вызывают восхищение, но Ричард скорее любопытен. Поразительное сочетание страхов и неуемного стремления выжить. Мы были уверены, что он не вернется к тебе. Как же мы удивились, когда он появился у твоего порога.

— Почему вы не вернули его?

— Пока ты думал, что Ричард у нас, ты исправно выполнял условия соглашения. Не имеет значения, что на самом деле есть у тебя, если твой конкурент уверен в том, что у тебя есть все. Ты не нарушал договоренностей не потому, что боялся за жизнь сына. Ты не хотел столкновений, — темные, с крупными зрачками глаза Усайи угрожающе стрельнули. — Ричард рассказал нам многое о тебе и о себе. Мы потребовали Ричарда в качестве залога. Вы, люди, особо цените первенцев, и мы посчитали, что для тебя Ричард важен. Но ты оказался другим. Ты сдал нам презираемого ребенка. Зачем нам Ричард, если для тебя его жизнь ничего не значит?

Натигаец выпрямился, расправил плечи под накидкой из тонкой легкой ткани.

— Мы блефовали, делая вид, что Ричард у нас. Ты блефовал, делая вид, что любишь его. Сделки, построенные на обмане, долго не живут, и наши восемь лет – скорее приятное исключение. Раз Ричард вернулся к тебе, самое время договориться о новых условиях. Так хотят кавилоты, значит, так будет.

Усайя говорил медленно, с расстановками. Его скупое на эмоции лицо было неприветливым. Натигаец плел для Райкана сети из слов и планов, в них он должен был угодить и не выбраться. Усайя не нравился Райкану, а Райкан не нравился Усайе, но натигаец — всего лишь связной, что передает волю Ближнего Круга. Его фигура ничего не значила, его поступки и слова — только форма исполнения приказа. Обновить условия сделки предлагали кавилоты, которые, если верить слухам, обладали огромным влиянием повсюду и даже там, где были бессильны герцоги. Если кавилоты знали, что Райкан их обдурил, то новая сделка не обещала ему ничего хорошего, ведь на меньшее кавилоты не пошли бы. Прощая каждого, кто оставил их в дураках, они бы не стали кавилотами.

— Какие условия предлагает Ближний Круг? — быстро проговорил Райкан.

— Твоя дочь, Ривелла, — произнес натигаец имя, которое Райкан надеялся никогда от него не услышать. — Отдай ее нам, и мы будем считать, что договоренности продлены на прежних условиях.

Закаченный воздухом контейнер отворился. Внутри ожидали разгрузки сотни разноцветных ребристых контейнеров поменьше. Столпившиеся рабочие и андроиды по одному извлекали их, помещали на парящие транспортеры и отвозили в другие части порта. Куб постепенно пустел. Райкан отказывался отводить от него взгляд, чтобы не смотреть на натигайца. Все, что он говорил и делал, то, как он двигался и дышал, отравляло Райкана.

— Шаклейн может остаться в Морх Орахе, — продолжил Усайя. — Как и прежде, для вас он гарантия, что мы также будем придерживаться договоренностей.

— Нет, — ответил Райкан. Никогда прежде его голос не был так тверд, он почувствовал прилив сил, что пронесся по его жилам.

— Кавилоты предвидели твой ответ, — натигаец выглядел разочарованным, — и поручили озвучить все варианты. Первый — ты отдаешь нам Ривеллу. Все, что мы хотели знать о тебе и Морх Орахе, мы узнали от Ричарда. Ривелла будет жить в комфортных условиях, под нашей защитой до тех пор, пока Морх Орах держится обозначенных астроторий и пока вы не вторгаетесь в наши дела. Также ты можешь вернуть Шаклейна. Мы будем расценивать это как аннулирование всех договоренностей. В скором времени отношения между нами могут обостриться до нового конфликта, потому что ни нас, ни вас ничего не сдерживает. Как говорят у натиго: «Нет гарантий — нет будущего».

Райкан вспыхнул надеждой. Ноги понесли его к натигайцу, остановили перед его плоским лицом. С вызовом Райкан выплюнул:

— Шаклейн все еще у меня, Усайя. Я убью его, и вам придется разбираться с его семьей.

— Дерзость — инструмент трусов, — губы натигайца искривились. — У кавилотов ты также не вызываешь симпатии. Во всех натигайских культурах семья имеет первое значение, и не потому, что мы нуждаемся в ком-то, кто примет после нашей смерти все нажитое. Мы любим своих детей. Тебя мы терпим только из-за того, что ты не приносишь проблем, но делать тебе поблажки мы не станем.

От глубокого вдоха узкая грудь Усайи раздулась, а от выдоха его респиратор запотел так, что за его стенками на пару секунд исчезла половина лица.

— Мы могли бы силой принудить Морх Орах к повиновению, но кавилоты не варвары. Мы предпочитаем добрососедские отношения. Шаклейн погибнет, мы узнаем об этом. Морх Орах не переживет то, что произойдет дальше.

Взгляд натигайца устремился к рабочим, что разгружали куб. Усайя помахал им. Все грузчики и техники, что усердно работали и не замечали Райкана с Усайей, вдруг побросали все дела и повернулись к ним. Замерли андроиды, контейнеры больше не выплывали из почти пустого куба. Все стихло. Грязные, застывшие в пылевом тумане рабочие не шевелились, будто воля Усайи забрала их жизнь и оставила только затвердевшие оболочки. Их очертания расплывались, они были похожи на призраков, пришедших за Райканом, и ожидали они только очередного сигнала от своего хозяина. Когда Усайя махнул второй раз, порт ожил. Снова закипела работа, все вокруг завертелось, зашумело. Об Усайе и Райкане снова все забыли.

Пораженный увиденным, Райкан не верил собственным глазам.

— За кого ты меня принимаешь? — произнес он, по крупицам выдавливая из себя отвагу. — Меня не впечатляет этот спектакль и твои ряженые актеры.

— Для Ближнего Круга нет ничего невозможного. Но ты прав. То, что ты увидел, — только представление, чтобы создать впечатление и подвести к единственно верной мысли. Мы везде, лорд Далосса. Только представь, сколько «ряженых актеров» готовит тебе еду и застилает постель? Кто расчесывает волосы твоей дочери по утрам? Все они ваши или наши?

На лбу Райкана проступила испарина. Капля предательски пробежала по глубокой морщине и скатилась к виску.

— Что… — искал слова Райкан, — что, если я…

— Не советую угрожать Куратором! — небрежно отмахнулся Усайя.— Куратор до нас не дотянется. Старший Совет, Четырнадцать, любое из министерств — ты только потратишь наше время.

Мимолетная мысль подсказала Райкану убить Усайю прямо сейчас. Свернуть хрупкую шею натигайца мог любой, хватило бы сил это сделать и у Райкана. Но он взглянул на рабочих, что продолжали играть заданную роль. Пусть сила была при нем, но решимость подвела.

— Усайя, — вновь обратился Райкан к натигайцу. Без вызова, без дерзости, — ты сказал, есть три варианта.

— Отказ, — ответил единственным и оттого грозным словом связной. — Последний твой вариант — отказ от всего, что с щедростью предлагают кавилоты. Ничего не делай, и тогда Ближний Круг без промедления заставит тебя пожалеть.

Райкан едва дышал, и причиной тому была не пыль, а затянувшееся вокруг шеи послание Усайи. Сам натигаец шаркнул ногой по смердящей луже, склонил голову и почти прошептал:

— Я вернусь через неделю. Ты отдашь нам дочь или ее мужа. У тебя будет время попрощаться с ними. Третий вариант выбирать не советую, — он наклонился ниже, почти прислонился губами к уху Райкана. — Кавилоты хотели передать еще кое-что. Против тебя готовится заговор среди орах’гаров. Кавилоты считают, что ты более сговорчивый, чем те, кто может прийти тебе на смену, поэтому дарят тебе жизнь. Считай это ложкой сахара к той горькой пилюле, что ты проглотишь.

Усайя исчез. Райкан упустил момент, когда это произошло. Натигаец появился не иначе как из его сна и туда же вернулся. Поддавшись бессильной злобе, Райкан забежал за угол красного контейнера, но натиго там не оказалось. Куда бы Райкан ни посмотрел, он не видел ни единого признака того, что Усайя появлялся на Ламирре. Сама пыль, что была повсюду, казалось, не помнила, что к ней наведывался связной Ближнего Круга.

* * *

К утру Райкан на монорельсе вернулся в поместье. В каждом встреченном ламиррианце ему виделся агент Ближнего Круга. Райкан знал только, что их называют кандидатами, но не представлял, на что они способны. Еще до заключения шаткого перемирия, в эпоху вражды организаций, удары наносились внезапно и отовсюду, но точечно. Влиятельный орах’гар падал с лестницы и ломал шею. Секторские патрули совершенно неожиданно находили важный оружейный склад. Корабль, груженный рабами из Руинных Государств, выходил из строя, сроки поставки срывались. Все это случалось за один день, а следующий сулил новые проблемы. Райкан не верил в удачу и тем более в судьбу. Судьбу он сам однажды переписал, отчего она представлялась ему глупым суеверием. И все же происходящее тогда быстро обрело мистический оттенок, как гнев богов, что карают засухой аборигенов. Когда вражда закончилась, закончились и неприятности. Одним из условий перемирия был вывод всех кандидатов из Морх Ораха.

«Но кто скажет наверняка, выполнил ли Ближний Круг этот пункт? Часть кандидатов могла затаиться».

Ближний Круг мог быть повсюду. Эта мысль не тревожила Райкана несколько лет, но после встречи с Усайей овладела им полностью.

Райкан походил вокруг станции монорельса, понаблюдал за работниками. Почти все из них были хоруками. От них исходил неприятный запах, их чешуйки отслаивались так же, как листья опадают с деревьев осенью.

«Кто из них? Кто угодно может устроить аварию и убить меня, Ривеллу или Ликитту!»

Станция монорельса вела сразу к поместью Вастгортов.

«Дейран? Вдруг это он? Он может быть кандидатом? Усайя сказал про заговор. Может ли Дейран быть заговорщиком? Кто он — заговорщик или кандидат?»

Слова Усайи завязали в Райкане клубок сомнений обо всем, что он знал и понимал. Он медленно поднимался в поместье, не замечая потенциальных заговорщиков и предателей, так как все они выглядели одинаково — как заговорщики и предатели. Райкан обдумывал слова, услышанные от натигайца, хотел найти в них что-то, что ему поможет.

Он почувствовал себя дураком, когда понял.

«Ричард! — вскричал Райкан внутри себя. — Не знаю как, но он готовит заговор против меня. Ему уже приходилось строить козни за моей спиной, он хочет повторить! Из-за него началась война Морх Ораха с Ближним Кругом! Всегда он! Всюду он!»

Райкан словно нашел недостающую деталь, головоломка сложилась. Снова Ричард, снова вокруг него кровь и смерть. Все в очередной раз сошлось на его проклятом сыне.

Прибавив шаг, Райкан пробирался через одинаковые коридоры поместья. Резиденция была пустой, работала только кухня. Райкан думал о Ликитте и о том, что должен защитить ее, а заодно и свою дочь с ее молодым мужем. У всех заговоров есть особенность — они сыпятся, если уничтожить их творца. Теперь Райкан знал, кто за ним охотится, и хотел объявить на него собственную охоту.

Ворвавшись в свои покои, он не обнаружил Ликитты. Встреченный привратник рассказал, что несколько часов назад она ушла к Ричарду. Райкан, предчувствуя трагедию, поспешил к сыну.

Ричарда он нашел в его же спальне. Казалось, сын ждал отца.

— Долго же ты гуляешь!

Мерзавец казался непривычно для себя весел. Его пестрящая кривыми зубами улыбка растянулась от уха до уха, отчего раздулись впалые щеки. У его ног стояла коробка.

— Где Ликитта? — нетерпеливо спросил Райкан. Страсть сына к играм ему была известна, но играть он не собирался, тем более сейчас.

— Присядь, не торопись. Нам нужно поговорить.

Ричард удобно расположился за столиком у окна. Райкан сел рядом. От сына его отделяла круглая плоская деревяшка на тонкой ножке. Снаружи во дворе поместья, накрытого каменным небосводом, было пусто.

— Ты никогда меня не любил, — произнес Ричард не спеша, останавливаясь на каждом слове. — Иногда я думал, что ты меня, родного сына, боишься. И ни разу я не видел, чтобы ты смотрел на меня с гордостью. Я всегда слышал только упреки и проклятия. Когда мне исполнилось четырнадцать, ты избил меня. Мне пришлось заново учиться ходить.

— Ты хотел отрезать палец своей сестре. Я застукал тебя, когда ты стоял перед ней с ножом. Ривелле было два.

— Это причина до смерти бить сына? — спокойно спросил Ричард. — Ты даже не попытался обсудить это со мной.

Озлобленным Ричард не выглядел. Говорил он размеренно и без обиды, скорее проговаривал вслух известные факты.

— Ты отдал меня в Ближний Круг, потому что не знал, как от меня избавиться. Убить тебе не хватило духу.

— Да, — признался Райкан. Скрывать это было бессмысленно.

Ричард снова улыбнулся, шире, чем прежде.

— Сегодня все будет иначе. У меня есть кое-что, что заставит тебя изменить мнение обо мне. Мы укрепим Морх Орах, уничтожим Секторат. Вместе сделаем это, как отец и сын.

Ричард поднял коробку, поставил на стол. В таких обычно хранили всякий домашний хлам, который больше некуда девать: старую одежду, посуду и постельное белье. Сделанная из пластмассы коробка показалась Райкану увесистой, в ней точно что-то было.

— Что внутри? — спросил он.

— А разве Босхи не знает? — ухмыльнулся Ричард. — Ну же, дай насладиться твоим неведением еще немного. Нет? Хочешь узнать? Ладно, так и быть. Вот, смотри!

Он скинул крышку. Из коробки хлынул режущий запах. Ричард медленно погрузил руку внутрь и замер на мгновение. Нарочито медленно он начал вытаскивать содержимое наружу. Сначала показались светлые пряди. Следом появился сизый, испещренный чернеющими порезами лоб. Не успел Райкан осмыслить увиденное, как Ричард резко выдернул предмет наверх.

На Райкана смотрела голова Ликитты.

Ухватившись за слипшуюся от запекшейся крови копну волос, Ричард несколько раз тряхнул ею. Из него очередью вырвались смешки, один за другим.

— Остальное в ванной, — беззаботно добавил он.

Голова Ликитты шлепнулась о столик. Ричард поставил ее на обрубок шеи и повернул к Райкану.

Остекленевшие от ужаса глаза все еще кричали. Рот, в котором недоставало половины зубов, остался полуоткрытым. Когда-то пухлые мягкие губы посинели и покрылись сухой коркой. На столик с контуров шеи спадали кусочки грубо порезанной кожи и мышц, словно орудовал вооруженный каменным рубилом мясник.

Райкан не мог пошевелиться. Тело отказывалось слушать его команды, а мозг — отдавать их. Оцепенение покалывало его изнутри и сдавливало каждый орган.

— Хочешь послушать, что она скажет?

Ричард приложил пальцы к окоченевшим губам Ликитты.

— Я не Ликитта Барнобан, — он раздвигал ее рот и говорил как бы от ее имени, при этом пародируя высокий хрупкий голос. — Я — Агнессия Мун, бывшая спецслужбистка. Мне поручили выведать у тебя все, что ты скрываешь даже от собственного сына. Откуда ты взялся? Как ты в одиночку захватил власть в Морх Орахе? Почему у тебя иммунитет к Таланту? О тебе ничего не известно до Топливных Бунтов, тебя считают богом Босхи, а гархи не «видят» тебя. Как ты это делаешь? Мой наниматель давно интересуется тобой. Если ты еще не догадался, то скажу прямо: меня нанял Ближний Круг. Они подослали меня к тебе.

Взглянув на Райкана, Ричард получил порцию какого-то понятного только ему садистского удовлетворения. Об этом недвусмысленно говорили его глаза, что блеснули по-новому, особенно ярко. Ричард продолжил, исказил голос еще сильнее, превратив его в совершенную в своей мерзости пародию:

— Мне дали новое лицо, сделали фигуру, пересадили волосы и глаза, чтобы я выглядела как девушка из твоих мечтаний, отправили втереться к тебе в доверие под видом наивной луговички. Я никогда не любила тебя. Мне было противно ложиться с тобой, стариком, в постель. Я ненавидела тебя. Ты был моим заданием. Я ждала дня, когда ты все мне расскажешь, чтобы этот кошмар прекратился.

Ричард закончил свое выступление. Он небрежно потрепал голову за волосы, что стали похожи на солому, приосанился, заложил руки за спину.

— Ах да, чуть не забыл, — вздрогнул он. — Еще Дейран уговаривал меня убить тебя. Но орах’гары-предатели не производят такого впечатления, как собранная специально для тебя шпионка, правда?

Райкан молчал, он продолжал смотреть на ту, что любил. Он пытался разглядеть в ней последние искорки жизни, но не находил. Трупный запах вытеснил сладкий аромат ее кожи.

Улыбка нехотя, сопротивляясь, исчезала с Ричарда.

— Что такое? — в нем затухал прежний пыл. — Тебе не понравилась шутка?

* * *

Ричард не узнавал отца. Перед ним будто бы сидел мертвец. Его, раздражающего и невыносимого, сложно было удивить, он предпочитал не замечать вещи, которые заметить стоит, — таким был Райкан Далосса. Но того человека не осталось, его высосали до капли. Глаза сидящей напротив фигуры померкли.

Ричард потупился, отведя собственный взор.

— Ничего не скажешь? — спросил он тихонько. — Может быть, «спасибо»?

Реакцией Райкана стало молчание. Самое раздражающее молчание, что он слышал за всю жизнь. В ярости Ричард ударил кулаками о стол, голова Ликитты чуть подпрыгнула, оставив за собой густой красный след.

— Сколько можно? — закричал он, ослепленный пустым взглядом отца. — Ликитта тебе никто! Дейран хочет тебя убить! Половина орах’гаров хочет тебя убить! Я убил твоего врага и предупредил о новых! Но даже сейчас ты не можешь сказать, что гордишься мной? Ты все корчишься! — Ричард наклонился ближе, повиснув прямо перед отцовским лицом. — Признайся! У тебя есть только я!

Хватило мгновения, чтобы Райкан из бледной копии самого себя превратился в горящего собственной яростью зверя. Он взлетел над столом и повалил сына, впился пальцами в горло. Черты его лица исказились, потеряв все человеческое, а с губ летела слюна и безумное ужасающее рычание.

Ричард беспомощно раскрыл рот, стараясь ухватить воздуха, но отцовские руки только плотнее сдавили горло. Разжать пальцы, что дарили последние в его жизни объятия, Ричард не мог — не хватало сил. Его постепенно окружала темнота. В отчаянной попытке выжить Ричард принялся шарить руками по полу. Схватив первое, что удалось нащупать, он ударил отца в висок. Этого хватило, чтобы выбраться из западни и дать собственной груди немного воздуха.

Оглушенный Райкан скатился набок. Ричард замахнулся и, вложив всю оставшуюся силу, ударил отца еще раз. На правом виске Райкана развесилась багровая вязь из крови и желтых волос. Приятное тепло утопило Ричарда в себе, накатило на него волной. Подкинутый ею, он вскочил и, закричав, принялся бить отца. Он замахивался и бил в лицо, снова и снова.

Руки Райкана стали подрагивать, а под его головой разрасталось темно-красное озеро. После каждого взмаха следовало хлюпанье. Ричард выдохся и почти не дышал, но продолжал. Только сраженное внезапным спазмом горло заставило его остановиться. Ричард будто очнулся ото сна. Покалеченную глотку резанул смешок, когда он увидел, что стало его оружием.

Ричард держал голову Ликитты за нижнюю челюсть, погрузив пальцы в ее полный запекшейся крови рот. Затылок превратился в одну большую кроваво-грязную вмятину, из которой сочился розоватый мозг. Волосы Ликитты стали жесткими, их холод проникал под кожу.

В последний раз Ричард посмотрел в ее глаза и отбросил от себя искалеченный, обтянутый серой кожей череп. Захотев взглянуть и в глаза отцу, Ричард увидел только кашу из раскрошенных костей, рваной кожи и седых волос.

Ричард расхохотался. Он подумал, что теперь в этом взгляде его все устраивает.

Часть восьмая. Вдох после смерти самый глубокий

В монотеистических религиях тема перерождения выделяется как центральная в становлении божества. До своей смерти будущий бог мог быть кем или чем угодно — разумным индивидом, неодушевленным предметом, бестелесным духом или даже природным явлением. Чаще всего ему приписывалась принадлежность к определенной морально-оценочной категории — к добру или злу. Если в прежней жизни бог сеял добродетель, то, возродившись, он обретал мудрость, ранее для него недостижимую. Но если бог был завистлив, жаден и корыстен, то после смерти он становился еще опаснее, чем был при жизни.

Кирк Васселайс, Вирджек Онтигуас VIII, Марьен Дирро, «Как понять Бога. Том II. Паттерны»

Дейран долго смотрел на труп Райкана Далоссы. Безлицый размозженный череп успел подсохнуть, кровь на нем выцвела и посерела из-за налипшей пыли. Остатки податливого и похожего на губку мозга сохли заметно быстрее.

Не выдержав, Дейран прикрыл нос платком. От едкого запаха, что оставил после себя Лидер Морх Ораха, легкие хотели загореться. Сидевший за столом Ричард дышал полной грудью.

— Ликитта была шпионкой Ближнего Круга, — пробормотал Дейран сквозь ткань. — Ты уверен?

— Она мне все рассказала, в подробностях. Ее подослали к отцу, чтобы зачать от него ребенка и передать ему нашу наследственную устойчивость к гархам. В Ближнем Кругу считают, что этот дар наследуется от отца к сыну, — ведь Ривелла обычная. А еще Ликитта должна была выяснить, где он был и чем занимался до того, как Морх Орах впервые столкнулся с ним.

Ричард с удовольствием отметил, как трескаются на его лице корки засохшей крови. Ее вкус был горьким и маслянистым. Пожиная плоды содеянного, он чувствовал, будто рождается заново, освобождается из скорлупы, в которой был заперт всю жизнь.

— Перед смертью не лгут, — добавил он к своему рассказу. — Она была слишком умна для луговички.

Дейран словно только сейчас обратил внимание, что Ричард весь вымазан в отцовской крови. Граф перекосился от отвращения — он и не думал его скрывать.

— Это очень плохо, — снова сказал он в платок, повернувшись обратно к телу. — Очень плохо. Очень плохо…

Дейран продолжал повторять одно и то же, пока Ричард его не прервал:

— Ты сам просил убить его, — напомнил он графу. — Вот, пожалуйста!

— Не так скоро! — вдруг вспылил Дейран. Он убрал платок от лица и встал на ноги. — Я не предполагал, что ты сделаешь это в тот же день! Твой отец повсюду таскает своих культистов. Сейчас на Ламирре их сотни. Знаешь, что делают приученные кормиться с руки животные, когда остаются без хозяина? Они звереют. Я мог бы отдать им тебя, сказать, что ты убил их Бога, но твоя погибель не заполнит пустоту в их сердцах.

Шевельнув носком ботинка, Дейран задел кровь остывающего Лидера Морх Ораха. На обувной коричневой коже забагровело пятнышко. Заметив, что испачкался, граф согнулся и платком принялся натирать обувь, пока та не засверкала, а закончив, брезгливо поморщился, смял платок и выбросил.

— Я полагал, в тебе есть хоть капля человечности и что тебе нужно хотя бы несколько дней, чтобы решиться на убийство собственного отца. Думал о тебе лучше, чем есть. Сейчас я это понял.

Граф Вастгорт смотрел на Ричарда с укором и в то же время с сожалением. Что-то подобное часто мелькало в отцовских глазах, и ему не нравилось, что глаза Дейрана начали на них походить.

— Я защищался. Он на меня напал, а не я на него. Наверно, это потому что я пытал и убил его любимую женщину.

Все, что осталось от головы Ликитты, так и лежало в углу, опрокинутое на ухо. И Ричард, и Дейран повели взглядами и встретились с единственным уцелевшим глазом, где уже с трудом виднелся зрачок. Первый победно раздвинул губы в улыбке, а граф, сдержав рвотный позыв, предпочел отвернуться.

Наконец Дейран вложил руки в балахон и снова стал похож на себя, подрубив все сомнения. Высокий, с гладкой и тусклой кожей, безволосый, с отточенными линиями подбородка и впадинами на щеках — он в большей степени был похож на образ бога, чем Райкан, которому поклонялись тысячи.

Граф решительно произнес:

— Нужно срочно взять под контроль этих безумцев. Ими овладеет бешенство, они учинят бойню на Ламирре. От трагедии нас отделяет несколько часов, — немного подумав, он добавил: — Твою сестру они попытаются выкрасть. Они должны считать ее кем-то вроде… дочери Бога.

— А Шаклейн? Шаклейн им не нужен.

— Он нужен нам, — возразил Дейран. — В мальчике все еще течет герцогская кровь. Рано или поздно он будет полезен.

Ричард в очередной раз нехотя поднял взгляд на графа. Слишком уж вид поверженного отца ему нравился.

— Хватит, — вдруг поднялся он. — Он не был Богом, как видишь. Он — препятствие на пути к выживанию Морх Ораха, и теперь его нет. Нам нужно подумать, что делать дальше.

— «Нам»? — переспросил граф. — Ты сделал свое дело. Не вмешивайся и, может быть, все наладится.

О чем-то размышляя, Дейран кивнул и прикусил тонкую губу, его голые брови нахмурились.

— Ты убил не «препятствие» и не Лидера Морх Ораха, а своего отца, — сказал он, развернувшись к двери. — Я пришлю кого-нибудь, чтобы убрать тела. Советую дождаться их. Культисты не должны знать, что случилось, и лучше бы тебе не попадаться им на глаза.

Когда граф вышел из спальни, Ричард остался наедине с телом отца. О псевдо-Ликитте он не беспокоился — только изуродованная голова в дальней части комнаты напоминала о ее присутствии. К груди Ричарда прилипла рубашка, насквозь пропитанная кровью. Он подошел к телу, склонился над ним. Собрав слюну во рту, плюнул. Но труп не ожил, не вскочил, не напрыгнул на сына с рыком, чтобы задушить.

Райкан Далосса никогда бы не стерпел такой издевки. Ричард еще раз всмотрелся в выпотрошенный череп. Тот, кого называли Босхи, сыном Богов, кому приписывали неестественные способности, кто захватил Морх Орах за пару недель и правил им тридцать с лишним лет, был мертв.

Убит.

* * *

Рендо снова перечитал текст. Съемочная группа, застыв, ждала решения. Больше остальных волновался Нартан Картелло. Его выцветшие, тона яичного белка волосы были бережно уложены и не сочетались с небрежной щетиной на впалых щеках. Нартан точно сидел на углях и не находил себе места. Скрывать свое состояние у него не получалось, что вызывало только насмешку.

— Не волнуйтесь вы так, — снисходительно сказал ему Рендо. Тот почти что вжался в застегнутый на все пуговицы пиджак, когда услышал его голос. — В следующий раз ваша команда напишет речь лучше. Я сам все скажу. Куда мне встать? Сюда? Давайте начнем поскорее, еще много работы.

Нартан принял лист, облегченно выдохнул, словно радовался завершению какой-то только ему известной пытки. Каждый в съемочной группе замельтешил, все разошлись по местам. Рендо встал на свет. Его окружили управляемые оператором съемочные дроны.

— Пишем, господин Первый Председатель, через три… два… один…

— Доброго времени, — улыбнулся Рендо дрону, что снимал по центру. — Меня зовут Рендо Ткар. Решением Младшего и Старшего Советов я имею честь дать первый ответ на ваш, друзья, призыв к мирным переговорам. У нас много вопросов. Почему сейчас? Почему именно десять тысяч? Но мы точно знаем, что война между нашими народами в прошлом. Вы вернули людей, поделились с нами технологией стазисных капсул. Мы приняли ваш дар и готовы к большему. От лица Сектората и дружественных ему государств я говорю вам — спасибо.

Режиссер кивнул в знак одобрения. Рендо и без него знал, что получилось отлично. Он продолжил:

— Мы надеемся, что вы заинтересованы в укреплении отношений между нами. Пусть вражда закончится там же, где впервые зародился наш с вами диалог. Планета Искра. Ровно через сто оборотов вокруг своей оси на ее орбите появится наш гражданский крейсер. Крейсер не будет вооружен, на нем — наша делегация. Они будут ждать столько, сколько нужно. Мы хотим обсудить условия мира и обо всем договориться.

Рендо решил закончить понравившимся ему оборотом из написанной речи. Он добавил:

— Надеюсь, что в полной трагедий истории наших государств случится то, чего никогда не происходит на Искре. Надеюсь, тучи рассеются.

— Снято! — выкрикнул режиссер.

Дроны разлетелись. К Рендо подбежали девушки-гримеры. Щеточки и кисточки в их руках бережно защекотали его лоб, а маленькая расческа заходила вверх-вниз по бороде.

— Снимем еще дубль, господин Первый Председатель? — спросил режиссер.

— Да, пожалуй. Хочу, чтобы все было идеально.

Когда грим обновили, все были готовы к работе. Дроны рассредоточились по позициям. Режиссер за голографической копией Рендо, меняющейся в реальном времени, скомандовал:

— Пишем через три… два… один…

* * *

— Раньше я видел Дом Правосудия только снаружи. Одни его колоннады чего стоят — столпы, на которых держится сам закон. Когда я перебрался в Мерабель, в первый свой день проехал мимо Дома Правосудия. Я запомнил это место, и мне захотелось быть здесь.

Нимрод поставил запись на паузу. Скрип тысяч туфель, шелест документов, оживленные голоса людей и натиго играли симфонией, написанной гением, — так складно, так изящно совершенно разрозненные звуки собирались воедино. Сердце Дома Правосудия билось ей в такт, разгоняя жизнь по этажам, но старый диктофон не мог отличить голос Нимрода от всего прочего, поэтому приходилось четко проговаривать каждое слово, держать микрофон прямо перед губами.

— Сегодня мой первый день работы над делом Приата и Растен. Ивейта будет защищать Дарина Ткародан. Я много читал о ней. Семейный адвокат Ткаров, такой есть у всех герцогов и графов.

Снова пауза. Нимрод почувствовал на языке привкус свежей бумаги — все им пропиталось в Доме Правосудия. Бумага вбирала любое принятое здесь решение, отчего оно и обретало силу, а решений за неполных шесть веков было принято столько, что сосчитать никто бы не смог.

— Мне нужно добраться до Ивейта, — продолжил Нимрод запись, — и то, что именно мне досталось дело, где он главный обвиняемый, кажется мне очень удачным стечением обстоятельств. Только Приат знает, что случилось с Маршей Дево и Мартагом Орро, и как у соадвоката Дарины у меня будет к нему доступ. Я смогу расспросить его и смогу им помочь.

Не прерывая запись, Нимрод замолчал и погрузился в мысли. Диктофон послушно впитывал все, что шепчет Дом Правосудия.

— Виктория не должна знать, — уверенно сказал он, будто предостерегая себя. — Если я расскажу ей, то она попытается меня отговорить. Она так сильно боится Приата, и… я не хочу ее потерять.

Нимрод закончил запись. Внутри Дома Правосудия он чувствовал себя тем самым винтиком в большом и сложном механизме, что питает Секторат истиной. Но прочие юристы, что наполняли Дом Правосудия, казались ему иными. Они больше походили на продажных жрецов. Все в одинаковых одеждах, молились каждый день, выполняли обряды, которые выглядели настоящим колдовством для непосвященных. Стоило местным королям сказать свое слово, как их молитвы переписывались, отменялись ритуалы. В конечном счете, их богом был не закон, а король, что жил ближе и платил больше.

В потоке однолицых фигур проступила женщина с пучком красных волос. Ее голова покачивалась при ходьбе, словно была привязана к плечам на веревочки. Будучи полной, она шла быстро и легко, выглядела как тяжелый камень на двух бревнах, но двигалась как воздушный шарик, почти что летала. Распахнув настежь одну из дверей, она скрылась внутри. Заметивший ее с другого этажа Нимрод схватил свой портфель, нагруженный документами, и последовал за женщиной.

Прежде чем войти к Дарине Ткародан, он остановился. Громко выдохнул, стараясь успокоиться. Потеребил галстук, поправил манжеты. До боли сжав ручку двери и войдя в кабинет, Нимрод начал игру.

Его встретил пристальный взгляд Дарины.

— Ты опоздал.

Ее голос с порога оглушил своей твердостью и непреклонностью. Дарина Ткародан раскладывала бумаги на столе и сверлила его большими глазами.

— У меня есть еще четыре минуты… — едва выговорил Нимрод, взглянув на настенные часы.

— Если я пришла раньше тебя, значит, ты опоздал. Садись.

Нимрод сделал, что велели. Дарина суетилась, бегая вокруг него: просматривала папки с документами, листала голограммы. Стол, за которым расположился Нимрод, ломился из-за бумаг на нем, но сам кабинет казался чрезвычайно пустым. Иногда Дарина пропадала в бумажных джунглях и выныривала с другой стороны. Наконец, не прерываясь, она спросила:

— Ирона объяснила тебе, зачем ты здесь?

— Я ваш соадвокат.

— Мне нужен смышленый и не слишком надоедливый помощник, который возьмет на себя несложную работу, пока я буду делать сложную. Будешь выполнять простые поручения. Если хорошо себя проявишь, то, возможно, я составлю тебе рекомендацию.

— Спасибо, миссис Ткародан.

— Зови меня Дарина. Не люблю формальностей.

— Я учту, Дарина. Спасибо.

Начальница говорила быстро и четко, хлестко, от каждого слова раздавался хлопок, как от удара плетью. Она просмотрела еще несколько папок, затем, сложив их в одну стопку, обошла кабинет и свернула все голограммы. Оказавшись перед столом, она уселась напротив Нимрода и убрала выстроенные между ними баррикады из бумаг. Теперь они оказались один на один. Ничто не прятало его от скачущего по лицу пытливого взгляда живых глаз.

— У тебя есть вопрос? По глазам вижу, что есть.

— Почему я? — спросил Нимрод, подумал, что нужно сформулировать более конкретно, и дополнил себя: — В Мерабеле десятки тысяч адвокатов. Почему вы выбрали меня?

— Я не выбирала, — Дарина потрясла головой, красные завитушки на ее голове заколыхались. — Ты, должно быть, не знаешь, но Правительственная Юридическая Организация имени Карро Брюста, где ты работаешь, принадлежит семье Ткар. Я попросила Ирону выделить мне кого-нибудь в подмогу, и она назвала твое имя. Вопрос в том, оправдаешь ли ты оказанное доверие.

Нимрода поразила такая привилегия. С Ироной у него были здоровые деловые отношения, ни разу не переходившие какую-либо грань. Ирона всегда казалась ему холодным и расчетливым профессионалом, которому не свойственны поблажки и раздача счастливых билетов. Младшего юриста она держала при себе, поручала незначительные задания. И вдруг одним днем все изменилось.

Пока Нимрод обдумывал истинные причины своего появления у Дарины, она спросила:

— Расскажи о себе. Все, что нужно, я о тебе знаю, но меня интересует твоя версия. Давай, смелее.

Миссис Ткародан разлеглась в кресле, предвкушая представление. На сцене, в столбе света, но без знания реплик Нимрод оцепенел. Готовый сбежать, он тем не менее заставил себя говорить:

— Родом я с Факсонии, но с южных широт. В Мерабель перебрался недавно и…

— Я хочу услышать рассказ о тебе, а не о том, где ты родился.

Нимрод, сбитый с толку, замолчал. Дарина закрывала перед ним двери, на выбор были другие, но все одинаковые, и найти правильную оказалось нелегко. Он попытался нащупать в темноте необходимую ему нить и пойти по ней:

— До того, как заняться юриспруденцией, я…

— Ты меня не слышишь, — вновь прервала его Дарина. — Будь внимательнее. Расскажи о себе.

Мысли путались от волнения, из разрозненных вьющихся слов не складывались предложения. Рука предательски потянулась к галстуку, но Нимрод заставил ее остаться на подлокотнике. Дарина без стеснения копалась в его голове, и для этого ей не требовалось быть гархом.

Нимрод вспомнил, почему он попал в Дом Правосудия и сидит перед родственницей Первого Председателя. Мысль стянулась в тугой узел и повела Нимрода:

— В юности я наткнулся на выражение, которое определило меня. «Мораль изменчива, совесть договороспособна. Единственное, что удерживает нас от превращения в дикарей, — закон». Не помню, кто сказал. Закон меняется по запросу общества, а общество меняется под влиянием закона. Это обоюдная связь. Да, муки совести ужасны, но они субъективны и к ним быстро привыкаешь. Баланс, выраженный в том, что за преступлением всегда следует наказание, может быть обеспечен только законом и теми, кто следит за его выполнением. Никак иначе.

Одобрение Нимроду не требовалось, но показалось, что именно его он увидел во взгляде Дарины.

— Каждый заслуживает право на защиту, — продолжил он. — Это базовый принцип, на котором строится любое делопроизводство. Герцог ты или простородец — неважно, должны быть те, кто возьмется тебя защищать и кому за это гарантирована неприкосновенность. А если ты нарушил закон, то тебя должно настигнуть соразмерное наказание — опять же, не имеет значения, кто ты и какая в тебе кровь. В последнее время я чувствую разочарование. Система словно дала сбой, законы стали чем-то иным. Совершается преступление, но преступник остается на свободе — закон на него не распространяется, потому что у него хватает смелости… нет, наглости этот закон игнорировать. И те, кто призван вершить правосудие, оказываются бессильны. Закону запретили быть всеобъемлющим, и это неправильно! Я хочу помочь закону снова стать тем, чем он должен быть. Я попал в нужное место?

По Дарине невозможно было прочитать, о чем она думает. Сколько Нимрод не пытался залезть к ней в голову так, как это делала она, он упирался в стены, которые ни пробить, ни перепрыгнуть. Адвокат Ивейта Приата была способна просверлить своими карими, почти черными глазами насквозь, и он совершенно не понимал, что это значит.

— Я, пожалуй, пойду, — сдался Нимрод, не выдержав волнения. — Спасибо за потраченное время.

— Куда собрался? Ты сказал то, что я хотела от тебя услышать.

Уже поднявшийся над столом, он замер.

— Мне не нужен безмозглый набор конечностей, который будет безропотно выполнять все, что я скажу. Мне нужен тот, кто не побоится сказать мне, что я не права. Кто не проглотит язык при виде председателей, герцогов и прочих шишек из Иерархии. Ивейт Приат — не плохой человек. Прежде всего, он разумный, такой же, как ты или я. Что бы он ни сделал, право на защиту у него есть, в том числе на защиту от тех, кто вертит законами как хочет.

Одним только взглядом Дарина пригласила его сесть обратно.

— Мне нужен тот, у кого достаточно смелости, чтобы отстоять эти простые тезисы.

Нимрод медленно сел. Боялся по неосторожности развязать найденный им узел.

— Значит, я остаюсь? — робко спросил он.

— Ты же еще здесь. Начнем работать.

До позднего вечера Дарина и Нимрод обсуждали стратегию защиты. Дарина наметила несколько вариантов, но не успела определиться, какой из них будет реализован. По ее же словам, сделать так, чтобы с Ивейта сняли все обвинения, было невозможно, но в их силах обеспечить ему смягчение приговора. «По крайней мере, он останется жив», — сказала она.

Помочь им могли свидетели, но когда Нимрод открыл их список, то не обнаружил там ни одного имени. Дарина объяснила, что пока ей не удалось никого привлечь на сторону защиты. Сенаторы рейнерского города отказались участвовать в заседании суда. Гарх Шасилла выступит на стороне обвинения, как и большая часть руководителей Тайной Службы, что помогали Ивейту в поисках Морх Ораха. Первый Председатель оказался единственным подтвержденным вариантом и уже согласился свидетельствовать то, что куб памяти действительно был уничтожен. Но ко всему прочему он же числился и главой судейской коллегии, что удивило Нимрода. По регламенту подобных заседаний Рендо Ткар должен отказаться и в течение двух недель предложить кандидатуру на замену. Дарина же сухо и явно без энтузиазма пояснила, что формулировка, о которой вспомнил Нимрод, говорит о «кровных» родственниках, а Ивейт Приат в отношении Рендо Ткара таковым не является. Приемные дети, воспитанники и прочие подобные взаимоотношения там попросту не учтены, так как в свое время никто об этом, по всей видимости, не подумал и не внес соответствующее уточнение. Дарина назвала всю эту ситуацию очередным «издевательством над здравым смыслом» и предложила больше к ней не возвращаться.

В судейскую коллегию также войдут Ириван Ткар и Имлер Растен — главы семей ответчика и истца соответственно. Их присутствие могло вызвать вопросы, наподобие тех, что можно было задать Первому Председателю, но формально оно объяснялось необходимостью защиты интересов герцогских семей. Ириван Ткар должен проследить, что приговор вынесен справедливый и не является средством давления на его дом и весь сектор. Перед Имлером Растеном была поставлена та же задача, но в отношение своего дома и своего сектора.

В качестве свидетелей Дарина рассматривала еще две кандидатуры: Зивилина Краас и Ватек Гелво. Первую, как они с Нимродом узнали, перехватила команда Растенов. Второй же пропал без следа. Ватек Гелво, как объяснила Дарина, не являлся сотрудником Тайной Службы и был при Ивейте кем-то вроде личного помощника. Кто мог подтвердить истинные намерения Ивейта относительно Углианны Растен, так это Ватек, но Ивейт отказывался помогать в поисках потенциального свидетеля.

— Я поговорю с ним.

— С кем? — не поняла Дарина, уставившись в исписанный бланк.

— С Ивейтом, — пояснил Нимрод. — Я попробую убедить его, что Ватек Гелво будет нам полезен.

— Он ничего тебе не скажет.

— Позвольте не согласиться, — настаивал Нимрод. Это был шанс. — Вы сами сказали, что он человек недоверчивый и считает, что Первый Председатель хочет обвинительного приговора и что вы с ним заодно. Я для него человек новый. Ко мне он может отнестись иначе.

Кабинет обладал прекрасной звукоизоляцией, поэтому удивленное молчание Дарины не рвалось от голосов и топота юристов за дверью.

— Ты правда хочешь встретиться с ним? Он под стражей в Подоблачном Квартале.

— Только Ивейт сможет помочь найти Гелво. У нас и так почти нет свидетелей, поэтому не стоит упускать возможность.

На фотографии потенциального свидетеля был изображен не бандит и не злодей. Лицо человека на снимке светилось добротой, как у тех, кто работает с детьми или с животными. Последнее, в чем можно было заподозрить Гелво, так это в проворачивании всяких темных дел для того, кто хорошо платит.

Дарина приняла решение:

— Будь осторожен, — сказала она, напрочь лишившись прежней твердости в голосе. — Узнай у Ивейта, что сможешь, и уходи. Иди сейчас, чтобы вернуться к ночи.

Нимрод немедля покинул кабинет, чуть не оставив там свой портфель. Река, наполненная косяками шныряющих юристов, журчала даже поздним вечером. Не вливаясь в нее, обходя по берегу, Нимрод выбежал на улицу и поймал первое попавшееся такси.

* * *

Избежать кровопролития не удалось. Несколько дней и ночей в пещерах Ламирры раздавались выстрелы, а в темных проходах то и дело находили бездыханные тела. Шляпники лорда Вастгорта объявили охоту на каждого, кто восхвалял Босхи. Райкан Далосса окружал себя бедняками и прочими несчастными, которых тысячами набирал на Священных Лугах, но все они были не более чем обслугой. В обмен на благословение они служили на его кораблях, заводах и фабриках, трудились на полях и никогда не забывали прославлять его имя. С ними у шляпников не возникло проблем. Но рядом с самоназванным богом жили и кровожадные убийцы, что искали спасение в вере, а попали в сети обманщика. Они скосили десятки защитников Ламирры, и если бы не внезапность нападения, то жертв было бы куда больше.

Всех, кто остался жив, Дейран приказал разместить в тюрьмах на соседних астероидах. Что с ними делать, он понятия не имел. Ричард предложил всех перестрелять, но граф не захотел слушать и сразу пресек любые рассуждения об этом. Весомой части культистов удалось сбежать. Ричард подозревал, что Дейран позволил им скрыться, чтобы не держать в своих владениях фанатиков, которые достаточно скоро смогут организоваться и задать единственный интересующий их вопрос: «Что случилось с нашим Богом?» Ответа, который им понравится, не мог дать ни Дейран, ни Ричард, а услышав правду, они бы не пощадили никого. Но культисты все еще могли вернуться. Ричард поделился соображениями по этой проблеме: предложил Дейрану отправить корабли в погоню, чтобы убить, пока они не собрали силы и не задумали месть. Граф, как и в прошлый раз, ответил жестким отказом. Позже он все же распорядился готовить Пояс и, прежде всего, Ламирру к обороне.

Дейран оповестил орах’гаров и о смерти их Лидера, и о столкновениях на Ламирре, и о том, что оставшиеся культисты теперь неуправляемы. О пропаже Шаклейна граф умолчал. Парень мог словить случайную пулю, оказавшись в центре перестрелки, или, испугавшись, где-то затаиться. Утрата ценного заложника серьезно беспокоила Дейрана, чего нельзя было сказать о Ричарде. Его волновала только Ривелла, а с ней все было в порядке.

После того как ламиррианцы изловили последних привратников, Ричард много гулял по астероиду. Серость каменного неба его не привлекала, но он признавал, что есть время для действий, а есть для раздумий. Ламирра оказалась меньше, чем ему представлялось. За несколько дней он побывал почти везде. Грибные и животноводческие фермы, водонапорные станции, базары и извилистые улицы с нагроможденными друг на друга лачугами — смотреть было не на что. Ламиррианцы передвигались либо на лифтах, либо пешком. Кто мог себе позволить, те путешествовали на монорельсах, но даже они выглядели как скрепленные между собой дребезжащие консервные банки. Гравилетам попросту негде было летать — слишком узкие тоннели, слишком круты их изгибы. Очень многих ламиррианцев кормил тяжелый труд на шахтах, где добывали лед, который использовали для производства воды и кислорода. Ламиррианский Пояс, а значит, и вся семья Вастгортов, безгранично им властвующая, жили за счет поставок льда для космических станций в соседние системы. Найти себя в чем-то еще жители астероидов не сумели.

«Кое-где Ламирра все же добилась успеха, — рассуждал Ричард, думая о том, кто виноват в столь упадочном состоянии астероидов. — она стала перевалочным пунктом для контрабандистов всего Четвертого Сектора».

Куда бы Ричард ни отправился, он повсюду видел почти что рабское положение нелюдей. Их респираторы забивались от пыли, а новых им никто не выдавал. Люди же практически не улыбались, их серые лица были чудовищно пусты. Каждый разумный, независимо от вида, волок собственную жизнь за шкирку до следующего утра, а там все начиналось по новой.

«Без Морх Ораха они бы не добились и этого. Герцогам наплевать, но благодаря нам все эти разумные могут жить».

В один из таких наполненных скукой и пылью дней, когда все более-менее широкие пути были исхожены, Ричард спустился к центру астероида, в глубину его каменного ядра, где располагались гравитационные установки. Проблем у него не возникло — на Ламирре все успели прознать о госте графа. Как и везде, эти установки усиливали естественную силу притяжения до комфортной. За оборудованием присматривали усталые старики, что казались старше самих установок. Их будто отправили в ссылку, где они должны были доживать свои дни в местах, куда не дотягивалось даже слабое искусственное освещение Ламирры. Они бродили по мрачным, покрытым пылью установкам как призраки, иногда переговаривались и отчего-то смеялись. Ричард удивился, когда заметил среди них ребенка лет восьми-девяти. С собой он носил плюшевую игрушку в виде тагрута. Ни тагрутов, ни других вьючных животных Ричард на Ламирре не заметил, поэтому подумал, что, возможно, мальчик и не понимает, кого держит в руках.

Ричарду стало любопытно. Взрослые отправились на смену, и мальчик остался один. Не теряя времени, Ричард нагнал его у лифта.

— Привет, — он присел на корточки, с интересом заглядывая ребенку в глаза. — Твой дедушка здесь работает?

Мальчонка был одет в полосатую рубашку и комбинезон не по размеру, он явно донашивал лохмотья за старшим братом. На Ричарда он смотрел необычайно грустными глазами, в которых плескалась безмерная чистота.

— Что это у тебя? Это же тагрут, да? Знаешь, кто это? Дашь мне посмотреть?

Ричард потянулся к игрушке, но мальчик прижал ее к себе покрепче. Украшенную чернявой шевелюрой голову он опустил, скрыв свои приметные глаза.

— Не бойся. Я не обижу тебя. Меня зовут Ричард, а тебя?

Вокруг никого не было. Только Ричард, мальчик и его любимый тагрут, которого он крепко держал своими хилыми ручонками. В тоннеле стояла тишина, и сквозь нее просачивались тихие всхлипывания.

— Ты понимаешь меня? Я только посмотрю игрушку и верну, обещаю.

Над Ричардом моргнула лампа. И без того темный тоннель заволокло черной пеленой, а ребенок на мгновение превратился в недвижимый силуэт, обрамленный пыльной дымкой. С лица Ричарда стерлась улыбка, она пропала во тьме и не вернулась, когда лампа снова зажглась.

— Дай. Мне. Этого. Тагрута, — проговорил он строже. Уголок его рта дрогнул. — Ну же! Просто дай мне эту проклятую игрушку!

Вдруг молчание тоннеля разорвала загрохотавшая шахта лифта. Мальчик от испуга подпрыгнул, сжался в дрожащий комок и сильнее стиснул своего любимца.

Из лифта вышел шляпник. Ричард видел его прежде, и хоть все, кто окружал Дейрана, казались ему на одно лицо, этот отличался жиденькой, растущей клоками бороденкой. Как шляпника зовут, он не помнил.

— Ричард, — а вот шляпник отлично знал, с кем говорит, — следуй за мной. Тебя хочет видеть граф Вастгорт.

Мальчишка, только услышав голос ламиррианского полицейского, бросился ему за спину и с опаской, спрятавшись, поглядывал из-за нее. Все, что Ричард видел в детских глазах, улетучилось. Шляпник смутился, не понимая, что происходит.

— Зачем я графу?

— Мне поручено сопроводить тебя.

Безымянный шляпник мягко приобнял мальчика и повел за собой. Ребенок, идя за рукой взрослого, доверчиво последовал в лифт, откуда на него смотрел Ричард. Обида его не отпускала. До конца поездки шляпник держал мальчишку за руку. В другой он сжимал любимую игрушку ребенка.

Шляпник довел Ричарда до порта, они поднялись почти на поверхность астероида. Впервые с момента своего прибытия на Ламирру Ричард увидел космическую даль. Потолок смотрел на него десятками черных прямоугольных глаз, через которые астероид принимал и отпускал гостей. Кроме шляпников, в портовом доке никого не было. Полицейские суетились, бегали шеренгами туда-сюда, вооруженные и напряженные.

Отсеки для пролета кораблей по одному стали закрываться стальными листами. Черные глаза исчезали под тяжелыми веками. Сопровождавший Ричарда шляпник ушел и вернулся с Дейраном. Шляпник указал на Ричарда, граф в ответ кивнул и, подойдя, спросил:

— Ближний Круг ищет тебя?

Ричард промолчал, с немым вопросом уставившись на Дейрана.

— К Ламирре приближается корабль, — пояснил граф. — Регистрационных номеров нет, сигнатура неизвестная. На вопрос, кто они такие, отвечают, что хотят говорить с Райканом Далоссой. Это точно не его культисты. Поэтому я спрашиваю еще раз: Ближний Круг тебя ищет?

— Ликитта сказала, что отец хотел встретиться со их связным.

Дейран Вастгорт производил впечатление уравновешенного, уверенного в себе и благородстве своих поступков человека. Бесплодный камень он называл «своей землей» и искренне верил в порученную ему миссию по ее защите. И вот, не успело истечь мгновение, как Ричард увидел ужас и панику, которые Дейран Вастгорт быстро спрятал под маской спокойствия. Но было поздно. Граф сменился варваром.

— Ты говоришь мне об этом только сейчас? — процедил сквозь зубы Дейран, держа маску.

— Это важно? Что бы ни замышлял Ближний Круг, я спутал их карты. Я убил их шпионку.

— Если, конечно, Ликитта была ею, — бросил граф.

Кожа на лице Дейрана, гладкая и тонкая, натянулась, обнажая все то, о чем он думал.

— Мне сказали, что ты приставал к мальчику, — сказал он, задрав безволосую бровь. — Слушай меня внимательно, Ричард. Я не хочу, чтобы ты тревожил моих подданных. Я запрещаю тебе это. Не говори с ними! Не подходи! Не смотри на них! Не смей их трогать! Ты меня понял?

— Куда уж понятнее…

— Не хватало мне, чтобы ты и в ребенке разглядел шпиона.

— Ты все-таки не веришь мне, — произнес Ричард. — Ликитту подослал Ближний Круг, и кто знает, сколько еще шпионов вокруг тебя. На твоем месте я бы никому не доверял. Но я — не один из них.

— Сейчас неважно, кем была эта женщина, — граф покачал головой, упираясь острым подбородком в уголки воротника. — Ближний Круг скоро прибудет, и я страшусь того, что они могут с собой принести. Тебе ли не знать об их коварстве. То, что ты сделал с отцом, было преждевременно. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Ближний Круг узнал правду.

— Ты просишь моей помощи? — переспросил Ричард, повеселев. — Так и скажи, что тебе нужна моя помощь.

Дейран побагровел. Нужда о чем-то просить в своем доме выводила его из себя. Ричард чем больше наблюдал за графом, тем четче видел в очертаниях его утонченного лица обычного человека, что боится теней, таящихся в пыли.

— Останься, — медленно ответил граф. — Держись меня, когда все начнется.

Шурша балахоном, Дейран спрятался среди шляпников. Они окружили его вооруженным кольцом так плотно, что граф в нем пропал.

Не прошло и минуты, как зазвенела сирена. Шляпники рассыпались по доку, облепив собой все, что можно использовать как укрытие. Полицейскими были усыпаны ящики, контейнеры, подъемники, лифтовые шахты. В единственном открытом люке показался астротягач. Пролетев сквозь силовое поле, защищающее порт от смертельного вакуума, он завис и начал снижение. В Ламиррианском Поясе астротягачи встречались повсюду, и тот, что прилетел, ничем от них не отличался.

Стыковочные хваты сжали днище тягача в болезненных объятиях и повели за собой. В порту слышалось только мерное шипение корабля. Пыль и та осела, вела себя смирно, дожидаясь развязки.

С днища корабля спустилась платформа. На ней находился всего один разумный — натигаец. Ричард узнал это лицо, усыпанное ярко-синими крапинками. Его он помнил очень хорошо.

Ступив на Ламирру, натигаец брезгливо отряхнулся, сделав это не иначе как напоказ, чтобы подчеркнуть свое положение.

— Усайя, — произнес Дейран его имя.

— Рад видеть вас в добром здравии, лорд Вастгорт, — огромные по человеческим меркам глаза натигайца обежали весь док. — Благородство не приумножается, если встречать гостя оружием. Это и есть знаменитое гостеприимство Ламирры?

На Усайю через прицелы винтовок и мушки пистолетов смотрела сотня шляпников, но натигаец не взращивал в себе беспокойства. Не сейчас, так позже Дейран мог отдать приказ и незваного гостя изрешетили бы, но Усайя вел себя так, будто точно знал, что ему ничего не угрожает.

— Мы рады только тем, по кому скучали. Зачем вы прибыли? — спросил Дейран.

Взгляд натигайца перескочил на Ричарда. Как и Дейран, он стоял в окружении шляпников, но в безопасности себя не ощущал.

— Вы больше рады ему, чем мне? — спросил Усайя, рассматривая Ричарда и загадочно улыбаясь. — Мы знали, что ты здесь.

— Что вам нужно, Усайя? — повторил Дейран вопрос.

— До нас дошли известия о скоропостижной смерти Райкана Далоссы. Скажите, лорд Вастгорт, он передал вам, о чем мы с ним беседовали в последний раз?

— Я же тебе говорил, тут полно ушей! — Ричард оживился и дернул Дейрана за рукав балахона, но тот всего лишь небрежно отмахнулся.

— Он погиб на прошлой неделе, — граф не стал скрывать очевидное. — Несчастный случай.

— Неужели? — усомнился натигаец. — Мы считаем, что все произошло иначе.

Ричард выскочил вперед, оказавшись с натигайцем один на один.

— Я убил его, ясно? Его и вашу шлюху! Выпотрошил ее, как скотину! Я все знаю о вас!

— О тебе мы знаем больше, — спокойно отбил удар Усайя. — Не знаю, что ты себе вообразил, твой ум примечателен только больными фантазиями, которыми ты убеждаешь себя в том, что чего-то стоишь, — он посмотрел Ричарду за плечо. — Лорд Вастгорт, вы зря привели его. Он нам больше не нужен, и вашему почившему Лидеру я сказал то же самое. Если вы не приняли решение, то мы примем его за вас.

Дейран схватил Ричарда за плечо и вернул в окружение шляпников.

— Я настоятельно рекомендую вам покинуть Ламирру сейчас же, — сказал граф. — У меня нет власти общаться с вами без одобрения орах’гаров. Когда будет выбран новый Лидер, с вами свяжутся. С ним вы и обсудите все, о чем говорили с Райканом.

— Те, кому я служу, не хотят долго ждать.

Усайя поднял правую руку, его пальцы заплясали. Натигаец подавал какой-то знак. Когда рука сжалась в кулак, по всему доку полыхнули голоса. Шляпники навели оружие на тех, с кем только что делили укрытие, а те, ошарашенные, ответили тем же. Док разделился надвое, каждая половина держала на прицеле другую. Даже те шляпники, что стояли рядом с графом и должны были защитить его, теперь угрожали ему смертью.

Стараясь не задеть пистолет у своего виска, Дейран поднял руки. Широкие рукава балахона упали вниз и оголили костлявые запястья, переходящие в узловатые вытянутые ладони. Тот, что держал оружие, сам был под прицелом другого шляпника, сохранившего верность Вастгортам. Ричард спиной, через ткань рубашки ощутил, как в него уткнулось дуло.

— Приведите Шаклейна, лорд. Я заберу его. Всех кандидатов я тоже заберу — в знак доброй воли кавилотов. Выборы нового Лидера могут затянуться, поэтому до тех пор юноша побудет с нами.

Ричард попытался прикинуть, в чью пользу расклад, но заставленный всем на свете док скрывал слишком многое. Рядом с Дейраном было пятнадцать шляпников, и каждый находился под прицелом другого. Перестрелка в этих ржавых джунглях грозила гибелью всем, но Ричард думал только об Усайе. Ему очень хотелось убить натигайца здесь и сейчас. Например, размозжить голову так же, как и отцовскую, но и выстрелить в высокомерного ублюдка из пистолета — тоже сойдет. С первого дня их знакомства Ричард жаждал его крови. Говорили, что натигайская кровь гуще человеческой, а на вкус как медь — такой десерт стал бы для Ричарда настоящим наслаждением.

— Я не отдам Шаклейна, — сказал граф. Только они двое знали, что отдавать некого.

— Ты и его убил? — обратился Усайя к Ричарду. — Ты бы обязательно похвастался этим. Он женился на твоей сестре, которую ты так любишь. Теперь ты его ненавидишь?

На Ричарда смотрел весь док. Усайя попросту издевался. Зная о нем все то же, что знает Ближний Круг, колоть было легко. Самого Ричарда переполняла странная смесь страха и ярости.

— Ты всего лишь их посыльный, — сказал Ричард, стараясь оскорбить, принизить оппонента, но голос сломался.

— За неделю ты рассказал нам все. Как устроен Морх Орах, как и кем он управляется, о себе, об отце, об орах’гарах… Лорд Вастгорт, как, по-вашему, мы заполонили ваши ряды? Мы шли за проводником, и он перед вами. Нет никого более разговорчивого, чем запуганный, брошенный всеми, обиженный на всех…

С воплем Ричард выхватил из кобуры ближайшего полицейского пистолет. Выстрел заставил Усайю замолчать. Началась неразбериха, засвистели пули. С голов полетели шляпы, а полицейского, что стоял совсем рядом, прошило насквозь. Еще живой, подталкиваемый пулями, он навалился на Ричарда.

Шляпник дернулся в последний раз, захрипел и обмяк. Еще несколько пуль, но уже случайных, попали в сначала живой, затем уже в мертвый щит. Ричарда окружили трупы и испачканные окровавленные шляпы, пол горел и стонал от выстрелов. Почти все пули застревали в плоти мертвого мертвеца, но одна, особенно упрямая, все-таки нашла Ричарда. Он глухо вскрикнул, когда она застряла в его правом боку, пройдя шляпника навылет. Из последних сил Ричард держал тело, не давая ему сползти с себя, — только так он мог выжить.

Когда выстрелы прекратились, от потери сознания Ричарда отделял всего шаг, поэтому тишину он сперва принял за помутнение от болевого шока. Повсюду была кровь, вкус которой обжигал ему язык и губы. Цепляясь за жизнь, Ричард выполз из-под трупа. На ноги он встал с трудом и тут же почувствовал, как кровь, но теперь уже его собственная, потекла по ноге. Где-то внутри скребся о кость крошечный, будто отколовшийся от огня кусочек металла.

Смерть настигла ламиррианский док. Немногие живые пытались помочь товарищам. По тому, что в него больше никто не стреляет, Ричард решил, что от Ближнего Круга на Ламирре остался только Усайя. Натигаец был еще жив. Ричард пошел к нему, перешагивая через тела, а по пути подобрал чей-то пистолет.

На верхних уровнях, на помостах, все еще слышались редкие выстрелы. Усайя часто дышал, держась за ритмично вздымающийся и опускающийся живот, из которого струилась синяя, ближе к сиреневому кровь. Она же изнутри наполнила его респиратор. Увидев над собой Ричарда, Усайя прохрипел:

— В жизни… не видел никого более жалкого, чем…

Последний выстрел разорвал лоб натигайца в верхней его части, заставив разлететься головные отростки.

Держась за бок, Ричард нагнулся, погрузил палец в кровь нелюдя. С придыханием он помазал ею свои губы, но, готовый к божественному нектару, получил всего лишь привкус старой монеты и въевшуюся в язык горечь.

Пистолет становился все тяжелее. Так и не разогнувшись, когда ноги подкосились, Ричард выронил его а затем и сам рухнул. Его головой завладела только одна мысль.

Что не стоило дарить Усайе такую быструю смерть.

* * *

Стук в дверь.

В самую обычную дверь, за которой жил самый обычный разумный. Нимрод представлял, что главы министерств живут в особняках за высоким забором и с круглосуточной охраной, каждый день прислуга готовит им деликатесы со всего Сектората, а любого гостя, шагнувшего за их порог, специально обученный человек спрашивает, не угодно ли почистить пальто. Но перед Нимродом была самая обычная дверь, какую он видел множество раз.

Он постучался вновь. Тишина.

Чтобы добраться к Ивейту Приату, Нимроду пришлось пробиваться через лакостов. Спецагенты, что стерегли опального лорда-директора, были не в настроении нежничать. Они обыскивали юриста снова и снова, задавали одни и те же вопросы. При себе у него имелось все, что требовалось, все разрешения хранились в его портфеле, он знал все ответы. Оснований для отказа лакосты не нашли.

Этаж обезлюдел, в окно, как по наковальне, бил ветер. Тусклые звезды и огромный, выглядывающий из-за горизонта черный диск Эллиона убаюкивали город. Весь Мерабель с нетерпением ждал первых лучей света, чтобы проснуться. Желая ускорить приближение восхода, Нимрод постучался в третий раз.

Дверь распахнулась. Шагов он не слышал и в удивлении вздрогнул. Из проема высунулось поросшее щетиной лицо:

— Ты от Дарины?

Складки на лбу лорда-директора, похожие на русла давно пересохших рек, искривились. Над голубыми глазами изогнулись брови.

— Да, меня зовут…

Не дав договорить, лорд-директор втащил гостя в прихожую, приставил к стене и начал обыск. Он вывернул карманы пальто, брюк, проверил подкладку, вытряс все из портфеля. Напоследок Приат снял с Нимрода галстук, развязал его, внимательно осмотрел и вернул как ни в чем не бывало. Улов был невелик — пара ручек и блокнот с умной бумагой. Из диктофона лорд-директор вынул аккумулятор и только после этого протянул Нимроду омертвевший кусок пластмассы.

— В этом не было необходимости, — сказал он, когда решил, что Ивейт удовлетворился результатами досмотра. — Меня уже обыскали.

— Проходи.

Ивейт ушел в гостиную, оставив гостя посреди сугроба из бумаг. Все, что можно было, Нимрод наспех запихал в портфель. Измятый и извивающийся как змея галстук отправился в карман. Наспех приведя себя в порядок, переполошенный Нимрод пошел за Приатом.

Про лорда-директора Тайной Службы говорили всякое, и часть из слухов описывала места, где он днюет и ночует. Воспаленное воображение поклонников небылиц рисовало убежище любителя пыток, с крюками и скульптурами изувеченных тел. Говорили, что Ивейт сексуально возбуждается от криков замученных своими подчиненными жертв, что под такой ужасающий аккомпанемент его дом сотрясают оргии. Однако гостиная Приата была чистой и светлой, просторной. Посередине, перед панорамными окнами с лоджией, стоял уютный диванчик. Нимрод был почти уверен, что если поднимется по лестнице на второй этаж, то также не станет свидетелем ни одного из известных ему непотребств. Квартира выглядела настолько ухоженной, что казалась стерильной. Сложно было что-то сказать о ее владельце, она не была его продолжением, как каждое жилище отражало своего хозяина. Все страхи и сомнения, все переживания и всю боль Ивейт Приат хранил где угодно, но точно не в собственной квартире.

— Что тебе нужно?

Лорд-директор не сводил глаз с гостя, сложил руки перед собой и широко расставил ноги, готовый к нападению или к обороне, но точно не к разговору.

— Меня зовут Нимрод Аристо, лорд-директор.

Он протянул руку, надеясь, что Ивейт Приат ответит рукопожатием, — стандартный прием для создания взаимного доверия между адвокатом и клиентом. Но к такому человеку, как Ивейт Приат, сложно было приблизиться — лорд-директор взращивал вокруг себя кустарники с ядовитыми плодами, регулярно удобрял их подозрительностью и недоверием.

— Миссис Ткародан поручила задать вам несколько вопросов, — Нимрод смущенно убрал руку, — чтобы лучше понять детали дела. Надеюсь, вы не возражаете.

— Не возражаю. Говори.

— Может, присядем?

— Нет.

— Хм, что ж, — замялся Нимрод из-за резкого отказа. — Скажите, лорд-директор, вам известен человек по имени Ватек Гелво, уроженец Лафонтерии?

— Известен.

Ивейт отвечал коротко и ровно на заданный вопрос. Нимрод не подумал о том, как что-то выведать у человека, который сам всю жизнь занимался допросами. Заставить его говорить про Искру казалось невыполнимой задачей.

— Мне кажется, вам не до конца ясна ситуация. Миссис Ткародан считает, что Ватек Гелво может стать ценным свидетелем, и если бы он согласился дать показания, то нам удалось бы склонить мнение судей на вашу сторону. Скажите, как мне с ним связаться?

— У вас не получится, — уверенно сказал Ивейт. — Только я знаю, как его найти. Ватек не сможет быть на заседании, потому что ему нужно быть в другом месте.

— Но у заседания еще нет точной даты.

— Зато есть приговор.

Говорящий загадками клиент — худшее, с чем может столкнуться адвокат. А от загадок Ивейта веяло кусачим холодом.

— Нам будет сложно оправдать вас в суде, если вы отказываетесь помогать.

— Забудь о Гелво, не будет никакого заседания, — отмахнулся Приат. — Ты поможешь мне бежать.

Слова сковали Нимрода. Он перестал двигаться, перестал дышать. Оставленный наедине с ними, видел, как пляшет на нем взгляд лорда-директора, опьяненный обретенной над обычным юристом властью.

— Я говорил с Ватеком неделю назад. За это время он подготовил для меня все, что нужно. Доведи меня до парковки. Там ждет гравилет. Я не смогу сам туда пройти, один. Но с адвокатом— другое дело.

О побеге из-под стражи Приат говорил буднично, спокойно, но в каждом произнесенном слове слышалась и какая-то едва уловимая угроза. Для всех, кто окажется на пути, не только для Нимрода.

— Я… я… — ему отчаянно захотелось поправить галстук, руки сами потянулись к шее, — я всего лишь соадвокат.

— Ничего страшного, сгодишься.

Нимрод сам запрыгнул в ловушку, по собственной воле забрался в берлогу к зверю. Оставалось только ждать, когда от него начнут отгрызать куски. Было в Ивейте что-то, что пугало само по себе. Нимрод только сейчас обратил внимание, что лорд-директор наклонял голову, когда говорил, отчего казалось, что на мир он взирает только исподлобья, всегда ожидая удара. Каждое слово, что срывалось с его губ, становилось брошенным в темноте ножом. Нимрод ничем ему не угрожал, но даже на него, на своего защитника, Ивейт смотрел как на врага.

Внезапно в нем проснулась жалость к лорду-директору.

— Ты вспотел, — Ивейт приблизился и положил руку ему на плечо, вдавил пальцы в пальто. — Иди в ванную, умойся. Подумай, под каким предлогом ты выведешь меня отсюда. Давай, иди.

Будто бредя по собственному сну, Нимрод добрался до ванной комнаты. Ни окон, ни вентиляции он там не обнаружил. Единственный путь из квартиры лорда-директора пролегал через входную дверь. Если даже Нимрод успеет добежать, закричит и как бешеный заколотит в дверь, то времени у него будет немного. Его пленила власть человека, который потерял надежду на счастливый исход. Легко представить, что он сделает, если Нимрод ослушается и попытается вырваться на волю, куда самому Приату, по его собственному мнению, уже не попасть.

Умыться было просто, но успокоить взбесившееся сердце сложнее. Нимрод призывал себя мыслить рационально, отринув сковывающую разум панику. Стоило страху немного отступить, как Нимрода осенило. Он не мог позвать на помощь, но помощь могли позвать за него. Элементарная пожарная тревога заставит лакостов эвакуировать как Приата, так и Нимрода. Окрыленный приливом веры, он, не выключая журчащий кран, пошарил по полкам в поисках чего-то, что может гореть. Ивейт не курил — не было ни самозажигающихся сигарет, ни старомодного табака. Листы блокнота могли бы гореть, но Нимрод не придумал, чем их поджечь.

Идея с пожаром не превратилась в план спасения. Оставалось немного, прежде чем лорд-директор начнет подозревать свою добычу в стремлении сбежать.

Нимрод вспомнил про гархов. Они должны были круглосуточно следить за обвиняемым, отслеживать его действия. Если им покажется, что происходит что-то подозрительное, гархи должны были незамедлительно сообщить об этом. Но при адвокате они обязаны были прекратить слежку, чтобы не нарушить его право на честный суд. Нимрод понадеялся, что кто-нибудь из гархов проигнорирует протокол, и если так, то его мольбу должны были услышать. Впервые он положился на то, что кто-то совершит преступление.

— Эй! — прошептал Нимрод, глядя в потолок, будто собирался помолиться. — Вы меня слышите? Ответьте. Помогите мне.

Когда кто-то вторгался в разум, могло произойти всякое. Рассказывали о колющих болях в затылке, о странных образах, возникающих прямо в голове. Нимрод прислушался к себе и не заметил ничего необычного. В нем самом и вокруг царствовала глухая невесомая тишина.

Отведенное ему время истекло. Нимрод выключил кран, вытер руки мягким полотенцем и вышел в коридор. У двери ждал Ивейт.

— Ничего не придумал? — спросил он, припав плечом к дверному косяку. Во всех его словах чувствовалась издевка. — Ты мог бы вывезти меня под предлогом обсуждения дела с адвокатом. Скажи, что я не хочу раскрывать детали совершенного преступления тебе, но согласен говорить с Дариной. Лакосты должны подчиниться, если ты надавишь.

Нимрод знал, что такое может сработать, но дать гарантию не осмелился бы.

— Почему я? — вдруг спросил он.

Ивейт ответил быстро и не задумываясь:

— Ты пришел ко мне.

Ответ был исчерпывающий. О том, что все может закончиться вот так, Нимрода предупреждала Виктория, о чем-то подобном предостерегала и Дарина. Но он не послушал тех, кто знал Ивейта Приата, и понадеялся непонятно на что.

— Я могу отказаться?

— Попробуй. Сам посчитай, насколько ужесточится наказание, если меня обвинят еще и в убийстве.

Вспомнив о Виктории, Нимрод посмотрел на город за окном. Весь Мерабель был представлен одним-единственным небоскребом, соседним с тем, в котором находился он сам. В Подоблачном Квартале таких было несколько, и перед ним врезался в черное ничто именно тот, где жила Виктория. Возможно, она прямо сейчас смотрит на него и в свойственной себе манере приговаривает: «Нимрод Аристо, самый наивный человек в мире».

— Если я соглашусь… если помогу вам… я хочу кое-что взамен.

— Что же?

— Марша Дево и Мартаг Орро.

Нимрод осмелился поднять глаза и увидел, как переменился взгляд лорда-директора. Ему на мгновение показалось, что обычный юрист и сын Первого Председателя говорят на равных и неясно, кто на кого охотится.

— Я хочу знать, где они, — добавил Нимрод к своей просьбе, что все больше звучала как требование. — Я помогу вам, а вы скажете, где их искать.

Ивейт холодно ухмыльнулся.

— Ты не так прост, как кажешься, Аристо. Расскажу все, что знаю. Мне-то уже все равно.

* * *

В очередной раз Нимрод поразился, какой эффект может произвести имя человека с вершин Иерархии на тех, кто стоит в его тени. Он только упомянул, что Дарина Ткародан, родственница самого Первого Председателя, потребовала доставить Приата к ней, как лакосты пришли в замешательство. Не существовало ни единого документа, подтверждающего его слова, но лакостам достаточно было имени. Всякий раз, когда кто-нибудь вот-вот грозился сорваться с крючка, Нимрод вынимал из ножен «недовольство Ткаров» и «гнев семьи-из-четырнадцати», после чего как можно активнее размахивал этим воображаемым оружием. Спецагенты неохотно, но велись на трюк, который Нимроду удавался скорее по счастливой случайности — всерьез он им никогда не пользовался. Поговорив со всеми, кто имел хоть какое-то отношение к охране лорда-директора, Нимрод поднялся к Ивейту. Чувствовал он себя грязным и уставшим, будто выбрался из трясины, чудом выкарабкался, но еще долго будет отмываться от вонючей тины.

— Все готово, — он отвел взгляд в сторону. — Они подгонят гравилет, и вас конвоируют.

Приат ждал в прихожей, одетый в черную толстовку из грубой ткани. На себя он перестал быть похож, перед Нимродом стоял совершенно другой человек, не живший в небоскребах и не занимавший государственные должности. Лицо лорда-директора показалось Ивейту побледневшим и нездоровым.

— Сколько лакостов доведут меня до лифта?

— Ч-что? — растерялся Нимрод. — Я не знаю. Это что, это важно?

— Конечно! Мне не добраться до транспорта, если за мной будет толпа, — Ивейт задумчиво потер щеку. — Их должно быть трое. Будем надеяться, что они четко выполняют инструкции. Я справлюсь.

Нимрод предчувствовал худшее.

— Справитесь? — переспросил он.

— Когда я побегу к своему гравилету… — Приат вдруг остановился на полуслове и тяжко выдохнул, — лакостам это может не понравиться.

Глаза лорда-директора блеснули в тусклом свете. Две прозрачные ледышки вели своего носителя туда, куда Нимрод никогда бы не пошел по собственной воле. Только под угрозой своей жизни. Или ради спасения жизни других.

— Если хоть подмигнешь им, попытаешься предупредить или помешаешь мне — я тебя убью — пригрозил Приат. — Мне не хочется, честно тебе говорю, но убью. Это мой последний шанс, и либо все будет по-моему, либо никак.

Чтобы закрепить сказанное, лорд-директор дважды шлепнул Нимрода по щеке. С той секунды, как глупость повела обычного юриста из Дома Правосудия к Ивейту Приату, он будто оказался в плохом голофильме. С нетерпением он ждал, когда декорации испарятся, ждал откровения, что на самом деле никакой он не Нимрод Аристо, а всего лишь исполнительный интеллект, имитирующий вымышленного персонажа. Но все, что происходило, было пугающе реальным.

Как и говорил лорд-директор, за ним пришли трое лакостов. Ему закатали рукава, надели на запястья два стальных широких браслета. Подчинившись мыслекоманде одного из лакостов, браслеты притянулись друг к другу, сковав руки Приата спереди — что точно соответствовало протоколу конвоирования преступников, не представляющих собой явную угрозу, еще и внутри гражданского объекта. Сам лорд-директор все больше становился похож на мумию — он стремительно бледнел, казался ослабевшим, из его глаз текли редкие струйки слез. Ивейт не разговаривал, даже рта не открывал и безукоризненно выполнял все приказы сопровождающих.

Лифт понес их к парковке. Приату становилось хуже.

— Что с ним? — хмуро спросил лакост.

Тот не знал, что ответить. Он понятия не имел, является ли внезапное недомогание лорда-директора частью плана или вдруг его совершенно не вовремя настиг какой-то недуг.

— Съел что-то… за ужином… — промямлил Приат и скрутился от спазма.

— Доедем, и его осмотрит врач.

Двое стояли позади Ивейта, третий — напротив. Все были одеты в гражданское, но у каждого под плащом или накидкой просматривалась кобура. Нимрод держался в стороне, ожидая всего и вместе с тем не готовый ни к чему. Удерживаемые в наручниках руки лорда-директора опустились к брюкам и расстегнули ремень.

— Эй, без фокусов! — дернулся лакост. — Ты что делаешь?

— Ослаблю ремешок… плохо мне.

Человек, который выглядит больным, не вызывает опасений. Кем бы он ни был, ему хочется помочь, это естественная реакция, и даже Нимрод почти купился на представление. Лакосты растерялись и не видели, как над ними в полной темноте сгущаются тучи.

Ремень лорда-директора повис тяжелой бляхой вниз. Приата вновь скрутило, он согнулся, уперев обе руки в одно колено, и все указывало на то, что его вот-вот вырвет. Из последних сил, едва слышно, он попросил лакоста, стоящего перед ним, забрать ремень. В просьбе больного человека, тем более в такой простой, никто не откажет. Но когда лакост подошел слишком близко, Ивейт резко выпрямился, и поток рвотных масс выплеснулся из желудка в лицо спецагента.

Ударом ноги Ивейт оттолкнулся от лакоста к его напарникам и протаранил их как запущенное ядро. Бляха от ремня мелькнула в воздухе, врезавшись в висок — один из спецагентов рухнул без чувств. Следующего Приат повалил в прыжке и стал бить кулаками, а между тем Нимрод припал к стеклянной стенке лифта, надеясь, что просочится насквозь и окажется как можно дальше от всего, что видел перед собой.

Приат закончил с лакостом одновременно с тем, как спецагент, протерев глаза от рвоты, добрался до пистолета.

— СТОЯТЬ! — взревел сопровождающий, держа пушку перед собой и целясь в Приата. — НЕ ШЕВЕЛИСЬ! СУКА…

Лорд-директор замер, посмотрел на Нимрода. На принятие решения отводилось только одно мгновение.

Нимрод разбежался и впечатался в лакоста. Приат бросился вперед, намотал ремень вокруг шеи противника и прижал к стеклу. Лакост хрипел и боролся, но тщетно. Когда его руки повисли вдоль тела, свою хватку ослабил и лорд-директор.

Крыши Мерабеля неумолимо неслись вверх, а лифт уносил Нимрода и Приата вниз. Лорда-директора снова вырвало, с минуту его терзали позывы, он кашлял и стонал. Когда вместо густой рвоты Ивейт стал исторгать желчь, он вытер подбородок и, тяжело дыша, поднялся. Без удовольствия посмотрев на все слезящимися глазами, он оценил обстановку.

Его взгляд царапнул по лицу, остановился на нем.

— Что вы наделали? — выдавил из себя Нимрод.

— Спас свою жизнь.

Ивейт обыскал лакоста и освободил руки, приложив к ним найденную под кобурой ключ-карту. Облегченно растерев запястья, он извлек из пистолета магазин и осмотрел. Прежний цвет лица быстро возвращался к нему.

— Я не космодес, чтобы в одиночку справиться с троими. Нужно было выкручиваться, — заговорил Приат, продолжая рыскать по карманам лакостов. — Пока ты делал из них дураков, я похимичил на кухне. Зная, что смешивать и в каких пропорциях, можно сделать все. Отвлекающий маневр и оружие из подручных средств вытащат из любой ситуации. Работаю с тем, что есть.

Все найденное у лакостов оружие Приат разрядил, себе оставил только два пистолета. Один лорд-директор заложил за пояс, второй держал в руке. Нимрода трясло. Все в нем содрогалось от вида лакостов, которым закон вручил полномочия, но Приат наплевал на их долг. То, что сам Нимрод сделал, не вписывалось в рамки реальности, которыми он очерчивал свою жизнь. Все это казалось выдумкой, чьей-то совершенно безумной фантазией.

— Кстати, спасибо, — глухо сказал лорд-директор. — Без тебя я бы не выбрался. Насчет них не беспокойся, они живы. Просто вырублены.

Если бы Нимрод не испытывал презрения к себе и к Приату, то непременно ответил бы «пожалуйста». Собственный голос вдруг стал ему противен. Обессиленный и окончательно лишенный чувства реальности, он сидел рядом с лужей из рвотных масс, смотрел, как она сохнет и черствеет.

Ивейт взвесил пистолет в руке.

— Все заряжены боевыми. Это хорошо.

Нимрод поднял голову.

— Что же тут хорошего? — спросил он. Слова лорда-директора казались ему безумием.

— Они не выстрелят в меня. Сына Первого Председателя можно убить, но делать этого нельзя. В нашу последнюю с ним встречу я сказал, что за мной придут. Первый считает, что если я и решусь на побег, то позову каких-нибудь головорезов. Они затеют пальбу прямо на улицах, окружат здание и с боем будут прорываться ко мне, чтобы вывезти в безопасное место. Он думает, что это в моем стиле, и я бы не стал говорить, что он ошибается. Поэтому он привлек армию, чтобы стеречь меня. Знаешь, чем армия отличается от тюремщиков, Аристо? Армия отражает угрозы извне, а тюремщики удерживают внутри того, кто уже там. К нападению изнутри они не готовы. Иначе взяли бы с собой парализаторы.

Нимрод взглянул на панель лифта. Она подсказывала, что парковка совсем близко. Снаружи группами летали курьерские дроны. В редких окнах горел свет. Снежные улицы Мерабеля уже не подкрадывались снизу, а неслись на полной скорости.

— Вставай, — приказал лорд-директор. — Побудешь моим заложником.

Ивейт поднял Нимрода, развернул лицом к двери и схватил за воротник пальто. В затылок уперлось холодное дуло пистолета. Их накрыло тьмой. Оказавшись под землей, лифт стал черным непроницаемым футляром, его освещала только слабая лампочка.

Когда лифт принялся отмерять от парковки последние этажи, лорд-директор сказал:

— Им запрещено стрелять в меня, но насчет тебя не уверен. Доверься мне, и все будет хорошо.

Лифт распахнул двери, и внутрь ворвались крики разъяренных лакостов. Каждый наставил на Нимрода пистолет.

— БРОСЬ ОРУЖИЕ! БРОСЬ ОРУЖИЕ И ОТПУСТИ ЗАЛОЖНИКА, ЖИВО!

— Назад! — выкрикнул Ивейт. — Назад, я сказал!

Ставший мишенью для всех сразу, Нимрод следовал перед Ивейтом, повинуясь схватившейся за воротник руке как натянутому поводку. Во власти Нимрода не осталось ничего, он не управлял собственной жизнью, собственноручно поставив ее меж двух огней. Если какой-нибудь лакост выстрелит, то Нимрод умрет. Если выстрелит Приат, то Нимрод тоже умрет. Стрелять готовы были все, кроме самого Нимрода.

— Брось оружие!!!

— Назад!

Лакосты держали Ивейта в кольце, но он не стоял на месте и тащил кольцо за собой. Лорд-директор следовал вдоль узкой парковки, подталкивая перед собой Нимрода, а тот едва перебирал непослушными ногами.

— Ты все равно не уйдешь!

— Еще одно слово, и я вышибу ему мозги!!!

Под крики и ругань они прошли всю парковку и должны были упереться в стену. Как только Нимрод подумал об этом, лорд-директор потянул его влево, к черному гравилету:

— Садись за руль!

Дверь заскользила вверх, открыв салон. Нимрод рухнул на сиденье, двигатель натужно заурчал и приподнял гравилет над землей, сотрясая его вибрациями. На лобовом стекле высветился полупрозрачный интерфейс, спокойный голос управляющего интеллекта поздоровался и отрапортовал о погоде в Мерабеле. Из-за криков Нимрод толком не разобрал, что он говорит. О системах, работающих на мыслекомандах, он знал только то, что они очень сложны. Лакосты тут же окружили гравилет, двое целились в Нимрода. Приат уселся рядом, на пассажирском.

— Гони! — приказал он.

Нимрода оглушил выстрел. Он содрогнулся от волны, что пробежала по каждой клетке его тела. Пуля, застрявшая в лобовом стекле прямо перед лицом, распустила трещины вокруг себя, а из пистолета лакоста, стоящего напротив, струился прозрачный дым. На стекло просочилась надпись: «Зафиксированы незначительные повреждения».

— Гони, ну же!!!

Нимрод со всей силы надавил на руль и сбил лакостов перед собой. Один сразу же сполз и скрылся где-то позади, второй уцепился за капот и держался, но после первого же поворота слетел. Нимрод редко водил, за рулем чувствовал себя неуверенно, но под страхом все получалось само собой. Стальной монстр без малейшего сопротивления ему подчинялся. Когда из-за угла появился полицейский фургон, Нимрод повернул, и гравилет всего лишь зацепил его правым бортом, всколыхнув и водителя, и совершающего побег пассажира.

— Направо! Там вылет на поверхность!

Лавируя между припаркованными на магнитных блоках гравилетами, Нимрод достиг спирального подъема. Как по воронке они поднимались наверх. Сзади их преследовал полицейский гравилет. Ивейт высунулся из окна и несколько раз выстрелил. Куда он стрелял и попал ли, Нимрод не увидел — был сосредоточен на том, что впереди. Выезд перекрывался двумя полицейскими фургонами, повернутыми друг к другу кабинами, а позади как за баррикадами выстроились еще с десяток полицейских.

— Не тормози!

— Но мы разобьемся!

— Не тормози! — Ивейт приставил пистолет к Нимроду. — Давай!

Гравилет резал воздух, двигатель грохотал все громче. На стекле появились красные буквы, складывающиеся в предупреждение: «Возможна аварийная ситуация! Снизьте скорость!» Когда Нимрод вылетел на улицу, полиция открыла огонь — на стекле бутонами разрастались все новые каскады трещин, а управляющий интеллект настойчиво предупреждал о сильных осадках.

Взметнув перед собой белую россыпь снега, Нимрод протаранил фургоны. Кто-то из полицейских успел отпрыгнуть, один перекатился по капоту, крыше и свалился где-то сзади. Гравилет занесло, он накренился и вспахал лед своим боком. Двигатель заглох. Управляющий интеллект оповестил об аварии и порекомендовал вызвать службу спасения. Нимрод был цел, по крайней мере чувствовал себя таковым. От удара о панель управления всего лишь гудела голова, но и она не заглушала озлобленных криков, звучащих позади. Приат потерял сознание. Рассеченная бровь лорда-директора пустила кровь.

— Эй! Очнитесь!

Без мыслекоманды Ивейта двигатель не завести. Нимрод оглянулся — к ним бежал полицейский.

— Очнитесь! Ивейт!

Лорд-директор как ошпаренный вскочил, вскинул дуло пистолета туда, куда был направлен его взгляд. От столкновения, в котором корежится даже металл, рука лорда-директора не разжалась и не выпустила оружие. Затем, сориентировавшись, Ивейт отдал заветную мыслекоманду — Нимрод увидел, как шевелились покрытые кровью губы лорда-директора. Двигатель снова зажужжал.

— Обнаружен раненый. Помощь уже в пути — припаркуйте гравилет и ожидайте! — посоветовал управляющий интеллект. — Жизнь пассажира зависит от вас!

Авария смяла капот, но их транспорт все еще был на лету. Окно со стороны Приата разбилось. Вслед за снегом туда влетел лакост. Нимрод снова надавил на руль и понес гравилет вперед, даже не понимая, куда лететь. Лакост, вцепившись в лорда-директора, смог удержаться от резкого старта и не вывалиться, продолжая оставаться половиной себя в гравилете, а его ноги свесились наружу. Приат боролся и старался вытолкнуть гостя, но тот отчаянно сопротивлялся. Четыре руки вцепились в единственный пистолет, каждый пытался отнять его у другого. Нимрод понял, что лакост хочет выстрелить не в пассажира, а в водителя, но Приат, выкручивая спецагенту запястья, мешал ему прицелиться. Веки лорда-директора залепила кровь, дрался он почти что вслепую, но смог нащупать кнопку поднятия двери. Вместе с собой дверь понесла вверх и лакоста. Приат извернулся, схватил пистолет, погрузил дуло в рот гостю и выстрелил. Кровь с хлопком разорвала затылок, закрасила все темно-красным заревом. Лакост обмяк. Вниз комками валила бурая густая кровь.

Нимрод вдавил руль так, что костяшки побелели. Протерев глаза рукавом, Ивейт закрыл дверь, вытолкнул тело на улицу — оно ударилось о землю, несколько раз перекатилось и застыло вдоль аккуратно уложенных сугробов.

— Обнаружен раненый. Помощь уже в пути — припаркуйте гравилет и ожидайте! Жизнь пассажира зависит от вас!

— Да заткнись ты! — проорал Ивейт и стукнул по приборной панели пистолетной рукоятью. Затем он посмотрел на Нимрода. Кровь полностью закрыла лицо лорда-директора намертво приросшей маской. — Не останавливайся и не переключайся на автопилот! Они перехватят управление. Лети на восток!

Салон очень быстро пропитался сладковатым запахом, приторным, щекочущим ноздри изнутри. Нимрод приковал взгляд к лобовому стеклу, страшась пошевелиться. Ночной Мерабель сомкнул глаза, дожидаясь рассвета. Голографические рекламные панели, неоновые билборды и те не работали. Никто не видел их гравилета, и никто не мог помочь Нимроду. Управляющий интеллект прорисовал путь прямо на потрескавшемся стекле — оставалось только следовать указаниям. Найденное в двери полотенце для рук Ивейт прижал ко лбу, чтобы остановить кровоточащую рану.

На вылете из Подоблачного Квартала Нимрод заметил парящий дрон. Похожий на сложенные друг на друга блюдца, он какое-то время следовал за гравилетом и посматривал на него желтым объективом. Приат быстро заметил сопровождение.

— В воздухе мы будем у них как на ладони, — сказал он, стирая кровь лакоста с лица. — Лети до Дамбы. Как доберешься — сворачивай в тоннель.

Спустя полчаса, проведенных в молчании, когда слышался только пульс сердца, Нимрод и Ивейт долетели до Дамбы. Массивное сооружение, тянущееся от горизонта до горизонта, защищало Мерабель, сдерживая натиск океанических вод. Дамба служила и границей Мерабеля. Дальше — только океан, если не считать несколько портов и заводских зон. Упершаяся в Дамбу дорога разделялась на две полосы, одна из которых вела к туннелям, вторая — к кольцевому пролету.

Нимрод потянул руль на себя — тормозные сопла взрыли снег, гравилет встал на месте. Ивейт не был готов к внезапной остановке, поэтому снова впечатался в приборную панель, а пистолет выронил. Подхвативший его чуть ли не в полете Нимрод ухватился за рукоять и направил на Ивейта. Удивленный лорд-директор, кровь с лица которого нельзя было стереть сухим полотенцем, поначалу дернулся, но тут же замер, прекрасно понимая, у кого инициатива.

— Впервые имеешь дело с оружием? — спокойно поинтересовался он. — Ты держишь его так, как это делают в голофильмах. Тебя накроет отдачей. И ты все равно не выстрелишь.

Нимрода встряхнуло от ярости:

— Думаешь, что я не смогу?

— Сними с предохранителя.

Заминка остудила Нимрода. Стыд всегда гасил всплески гнева, что разгорались в нем так редко. Где находится предохранитель, он знал. Раздался спасительный щелчок.

— Ты убил того лакоста! — прошипел Нимрод, захлебываясь в своих же словах. — Ты убил его!

— Если бы не я, ты был бы мертв.

— Если бы не ты, меня бы здесь вообще не было!

— Неправда, — спокойно возразил Приат. — Ты здесь из-за Марши Дево и Мартага Орро.

Позади послышались полицейские сирены.

— Решайся, Нимрод, — тихо сказал лорд-директор, — Ты столько раз мог от меня избавиться. Ты забрался слишком далеко, чтобы все испортить.

Сирены приближались. Вымазанное в крови лицо лорда-директора было итогом всех решений, что принимал Нимрод, начиная с того разговора о незаконном увольнении гвардейца. У него на глазах погиб человек — был жестоко застрелен. Без раздумий, без колебаний, и, всматриваясь в пучину ледяных глаз Ивейта, Нимрод мог бы добавить, что без сожалений. Нужно было всего лишь выстрелить в человека напротив, чтобы кошмар закончился и он проснулся.

— Где они? Говори, где они, сейчас же!

Приат, несмотря на свое положение, позволил себя улыбку:

— Я удивлен, как много ты знаешь…

Вдруг лорд-директор повернулся на звуки сирен, что становились громче, и Нимрод, боясь, что их настигли, инстинктивно повторил за ним. Тут же Приат выбил пистолет из рук юриста, схватил того за затылок и принялся вбивать его лицо то в руль, то в приборную панель.

После третьего удара в глазах Нимрода все почернело. Он провалился в мерзлую густую пустоту.

* * *

Брызнувший в лицо столб ветра разбудил Нимрода. Взгляд его встретился с несуществующим ничем, как будто он ослеп. Несмотря на отсутствие ориентиров, казалось, что мир вертится, извивается. Ноздри наполнил сырой запах отходов. Сквозь него просачивался тот самый сладковатый аромат, что быстро отрезвил Нимрода.

Он все еще был в гравилете. На пассажирском сидении.

Постепенно окружение проявляло свои очертания, глаза привыкали к мгле. Сперва вблизи замаячили канализационные трубы. Покрытые плесенью, проржавевшие, в темноте они выглядели как кости, изъеденные падальщиками тысячелетия назад. Из этих костей строились мрачные, переходящие один в другой лабиринты. Гравилет недвижно висел над толстенной трубой шириной с двухполосную магистраль.

— Очнулся? Как голова, кружится?

В темноте силуэт Ивейта был похож на призрака, явившегося отомстить за всю ту боль, пособником которой Нимрод стал. Он не был суеверным, но появление такого гостя его бы не удивило.

— Где мы?

Ивейт слился с внутренностями гравилета, что пропахли кровью и помоями, его силуэт почти не двигался. Нимрод видел, только как подрагивают губы лорда-директора.

— Мы под затопленной частью города. Помнится, где-то я читал, что натигайцы, помогавшие строить Мерабель, говорили, что целый квартал в низине — плохая идея. Ты знал, что низина, которая над нами, — это кратер от метеорита? Он упал на Факсонию сколько-то там миллионов лет назад. Потом климат на Факсонии из-за терраформирования стал мягче и уровень океана повысился. Кратер стал островом, его стены удерживали воду снаружи и не давали ей заполнить все, что внутри. Получилось очень живописное место. Когда сотни лет спустя грянули Топливные Бунты, Флотилии Восьмого Сектора осадили Факсонию и, чтобы продемонстрировать силу, уничтожили все, что было в кратере. Сотня тысяч разумных утонули, перед этим еще столько же сгорели. Потом они принялись за остальной город.

Голова Нимрода раскалывалась и отвечала ноющей болью на любое усилие, в том числе и на попытки вспомнить уроки истории, где он слушал о Блокаде Факсонии. Воспоминания перемешались и вмерзли в сточные воды, приходилось отколупывать их по кусочку.

— Я вырос на южном полушарии.

— Южанин? И с обратной стороны, да? — Приат впервые повернулся к нему, но лицо по-прежнему было скрыто тьмой. — Так я и думал, акцент тебя выдает.

— Я избавился от акцента.

— Он все еще при тебе.

Что-то мягкое, тягучее шлепнулось о металл. Нимрод пригляделся — одна из труб протекала. Из ее прогнившей дыры сочилась густая бурая жижа.

— Что мы здесь делаем?

— Канализацию так и не восстановили, бо́льшая часть обвалилась из-за бомбардировки, но кое-что тут все еще работает. Здесь нет патрулей, дронов, а если они сюда залетят, то быстро заблудятся. Толща воды над нами, все эти трубы и стоки защищают от сканирования и поисковых алгоритмов. Гархи тоже не смогут охватить такое разнородное пространство. Здесь мы переждем.

Зрение почти полностью адаптировалось к тому миру, в который его завел Приат. Лорд-директор перестал быть для Нимрода силуэтом и обрел свои узнаваемые черты: щетина с запекшимися капельками крови, покрывшаяся коркой бровь и голубые глаза.

— Ты убил человека, — сказал Нимрод, вглядываясь в пятно над собой.

— И что ты так в него вцепился? Он стоял у меня на пути.

О совершенном убийстве лорд-директор говорил спокойно, на его лице не дрогнул ни один мускул. Об этом он говорил так открыто, как будто полностью принимал все, что с ним случилось. Не жалел и не гордился.

— Нет, скорее он стоял на твоем пути, а не на моем, — исправил себя Приат. — Как я и сказал, меня они не могли тронуть.

— Мне спасибо сказать? — разозлился Нимрод. Его нервы были на пределе. — Ради чего все это? Все это! Побег. Убийство. Вонючая яма. Ради выживания? Только ради выживания, и все? Я всегда жил так, чтобы потом не оборачиваться, но пара часов с тобой, и меня наверняка ищут и обвинят в содействии попытке побега! Я преступник.

— Ты винишь меня за попытку себя спасти. Ты бы поступил иначе? — он развернулся к нему вполоборота. — Если бы тебя хотели убить, ты бы дрался за свою жизнь?

— Да кому вообще нужна моя жизнь… — и, немного подышав, добавил: — Она ничего не стоит.

Нимрод отвернулся в выбитое окно, но куда бы он ни посмотрел, везде видел гниющую плоть столичного города, ощущал ее смрад и вонь. Он переехал в Мерабель, чтобы стать кем-то, стать важнее самого себя, но очутился в низах и медленно срастался с теми частями города, что давным-давно ампутировали.

— Я хочу уйти.

— Иди, я тебя не держу. Но когда будешь тонуть в луже дерьма, постарайся не запачкать пальто.

— Я сообщу о тебе сразу, как выберусь.

— Делай что хочешь. Но ты не расскажешь больше того, что знаешь. А знаешь ты немного.

Нимрод подумал о Виктории. Как и все, она должна была досматривать последний сон под темным покрывалом ночи. О сбежавшем из-под ареста лорде-директоре Тайной Службы и о том, что помог ему никому не известный обычный юрист, она еще не слышала. Когда новость разойдется, Виктория окажется в центре внимания. Нимрод был уверен, что она сделает вид, будто не знает никакого Нимрода Аристо. Встречались они совсем недолго, солгать ей не составит труда, а во лжи она разбиралась лучше многих, поэтому всех убедит.

Если Нимроду и суждено было вновь увидеть свет, то греться о его лучи он будет в одиночестве и совсем недолго. Выбравшись, он навсегда сохранит внутри тьму городских тоннелей.

— Почему ты спросил про Маршу и Мартага? — нарушил тишину Приат. — Кто они тебе?

— Несчастные люди, с которыми обошлись паршиво.

— Не знаю, почему ты о них печешься, но тебе не нужно ничего знать. Ты хороший парень, Аристо, это сразу видно. Те, кто так поступил с Орро и Дево, совсем не такие. Их клыки в крови.

— Клыки? Такие же, как твои?

— Мои не такие длинные. Иначе я не сидел бы здесь.

Вдалеке показался луч света. Крошечная фигура скользила по воздуху. Непонятно было, дрон ли это, одноместный поисковый гравилет или что похуже. Луч света все увереннее резал тьму. Спокойный как мертвец Приат сжал руль, его скулы ездили по лицу, а глаза неестественно сверкали там, где повсюду царил только мрак.

Свет отступил. Постепенно луч становился все тоньше, пока полностью не растворился в темноте и вони.

— Скоро начнет светать, — чуть слышно произнес Ивейт. — Нужно пролететь дальше.

Гравилет покинул туннели через час. Еще неокрепшее молодое утро обняло город и его окрестности. Приат и его заложник добрались до какого-то озера. Настолько далеко за город Нимрод ни разу не выбирался и понятия не имел, где находится, ничего вокруг себя он не узнавал. Те же сугробы, но словно одичавшие, грубые и неотесанные. Озеро пересекал обвалившийся мост, по виду очень старый. На середине мост рвался надвое, его части уходили под воду, а там их медленно пожрали ледяные тиски.

— Выходи, — вздохнув, сказал Ивейт.

Нимрод послушался, ведь пистолет по-прежнему оставался у лорда-директора. Ветер должен был хлопнуть Нимрода по лицу, но этого не случилось. Даже мороз вместо очередного укола скорее освежил его и взбодрил. Все выглядело застывшим в белой пустоте. Мерно покачивались чуть заметные и обрамленные заревом макушки лесной чащи, что раскинулась на другой стороне озера.

Под хруст молодого снега Ивейт прошел вперед. Остановившись у берега, он просто стоял перед лесом. Нимроду подумалось, что лорд-директор наслаждается природой, любуется видами, но такая мысль показалась дикостью. С большей готовностью Нимрод готов был поверить, что Приат прикидывает, где спрятать тело заложника, которого он обязательно убьет. Мерабельская зима скроет труп, и если кто-то его и найдет, то случится это не раньше весны, когда лорд-директор будет очень далеко.

Вернувшись, Приат разрушил ожидания Нимрода.

— Здесь мы попрощаемся. На том берегу меня ждут. Бери гравилет и поезжай.

— Ты пойдешь по льду?

— Лед меня выдержит, — Приат подошел ближе. — Езжай домой, Мерабель в той стороне. Если доберешься до магистрали, то к завтраку приедешь.

В направлении, куда показал лорд-директор, не было ничего, кроме снежных холмов.

— И все? Вот так просто? Я предупреждал, что не буду молчать.

— Что-то мне подсказывает, что ты не станешь распространяться о некоторых деталях, — заметил Приат, пристыдив Нимрода ситуацией с его помощью в лифте. — Скажи всем, что я тебе угрожал и говорил, что убью. Ты поэтому мне и помогал, ведь другой причины нет. Не могло быть, правда? Ты обычный юрист, ты ничего не мог сделать. В это все поверят.

Если бы Нимроду позволили выбрать свою смерть, то он никогда бы не выбрал умереть в снегах. Но возвращение в Мерабель не сулило ничего хорошего. Что бы ни случилось, он вернется сообщником преступника, пособником убийцы. Заступиться за него будет некому. Остаться на берегу безымянного забытого озера, навечно поселиться среди льда и мороза на мгновение показалось ему лучшей судьбой.

— Нужно сделать последнее. Мы с тобой поменяемся одеждой.

— Это еще зачем?

— Здесь открытое пространство, и скоро меня учуют гархи-ищейки. Если я буду одет в чужую одежду, то им будет сложнее.

Просьба звучала абсурдно. Нимрод впал в ступор, не понимая, что ему делать.

— Лучше сделай как говорю, — Приат приподнял свитер, показав заложенный за ремень пистолет. — Я бы не хотел снова угрожать тебе.

Вид оружия, унесшего жизнь как минимум одного человека, подействовал. Пальто, пиджак, галстук — Нимрод все отдал Ивейту. Сам лорд-директор тоже разделся. Когда Приат снимал свитер, Нимрод заметил на его плечах и пояснице жуткие блекло-розовые шрамы, тянувшиеся из-за спины. Спереди они выглядели как оборванные куски чудовищно тяжелого рюкзака, что Ивейт не мог снять. Отметины больше всего напоминали ожоги, успевшие запечься и зажить, но напоминающие о себе каждый раз, когда лорд-директор смотрится в зеркало, и когда-то, вероятно, прожегшие его до костей.

— Мешковато на мой вкус, — произнес Ивейт, все еще пытаясь примериться к пальто. — Но выбирать не приходится.

Свитер Приата насквозь пропитался кровью. В свою очередь пальто Нимрода на лорде-директоре сидело как акваланг на пустынном жителе. Выглядело оно потрепанным и даже в лучшем своем состоянии вряд ли подошло бы новому владельцу.

Гравилет щелкнул, дверь отворилась. Приат направился к озеру.

— Ты просто уйдешь?

— Да, Нимрод, уйду! — ответил лорд-директор через плечо. — В конце концов, я или выживу, или буду еще мертвее, чем сейчас.

Когда Приат ступил на лед и уверенно двинулся вперед, Нимрод крикнул вслед:

— А как же Марша и Мартаг? Что насчет них?

— Ты им не поможешь, — ответил он. — Забудь о них.

Ни клекота птиц, ни завываний стужи Нимрод не слышал. Приат, пройдя озеро, потерялся среди деревьев.

Нимрод сел в потрескивающий гравилет и полетел в указанном направлении. Озеро осталось позади.

* * *

От музыки закладывало уши. Ноты кричали, под ними дребезжали наполненные разноцветными напитками стаканы. Люди и нелюди самозабвенно, с удовольствием отдавались танцам как в последний раз.

Тихрис, пляшущий вместе со всеми, переполненный первобытной страстью, вдруг остановился. Словно провалившись обратно в реальность, он перестал узнавать лица тех, кто извивался рядом с ним в бурном течении ритма. Глаза разболелись от слепящих софитов.

Тихрису захотелось как можно скорее сменить обстановку.

Он поднялся в вип-кабинку. Для него и его друзей там заблаговременно все подготовили: разложили фрукты, нарезали закуски, разлили напитки. Но Тихрис не хотел ни есть, ни пить. Его внимание всецело поглотила неприметная коробочка с пластиковыми флаконами. К каждому была прикручена пробка-капельница. Нехотя, словно недовольный собой, Тихрис поднял флакон, запрокинул голову и залил его содержимым правый глаз. Повторив процедуру с левым, он ощутил эффект. Барабаны в голове затихли, ноги нашли твердость, а в мир вернулись цвета. Мысли стали четче и обрели форму.

Тихрис был пьян, но вечер продолжался. Он снова почувствовал легкость. Подойдя к окну, он вгляделся в оголившийся перед ним космос. Исполинских размеров черный шар и исходившие от него фиолетовые волны, чем-то похожие на протуберанцы, занимали почти все видимое пространство. Волны тянулись далеко и соприкасались со всеми звездными станциями вокруг шара, обволакивали их своим мягким свечением.

— Мой герцог занят? Он позволит прекрасной даме скрасить его одиночество?

Янина, несмотря на высокие каблуки, не издавала мерного цокота при ходьбе. Застать врасплох она могла кого угодно.

— Ты мне не нужна сейчас. Уходи, — ответил Тихрис.

Ослушавшись его воли, Янина прошла в кабинку. Тихрис не смог отказать себе в том, чтобы насладиться ею. Тело Янины едва прикрывало красное платье, чересчур откровенное, вынуждающее кровь кипеть. Пляски и алкоголь нисколько не сказывались на Янине — выглядела она свежо, будто только-только прилетела. Каштановые волосы касались пухлой груди, пышные бедра оголял разрез. Правая рука, металлическая, будто выплавленная из серебра, сегментированная на равные части полосами, в грации не уступала второй. Протез, если бы не его цвет, нельзя было распознать — настолько мастерски он был сделан.

— Ты не веселишься, — прошептала она. — Я хочу, чтобы мой герцог как следует отдохнул. Ты знаешь, на что я способна. Любое желание, только скажи.

Все, кто видел Янину хотя бы раз, были единодушны на ее счет — ею невозможно насытиться. Мужчины утверждали, что нет никого красивее. Даже голос Янины околдовывал, любое ее слово становилось заклинанием. Всякий, кто поддавался ее чарам, не мог, а главное, не хотел снять проклятие.

— Проигрывать больно. Я понимаю, — произнесла она, обняв плечи Тихриса, — но стоять и пялиться на Пустоту — ответ, недостойный тебя.

— Ты ничего не знаешь. Ты бесконечно далека от проблем, с которыми сталкиваюсь я и такие, как я.

Янина будто изучала Тихриса, гуляла по нему. Прикосновения ее рук он чувствовал то на плечах, то на спине.

— Кое-что я знаю, мой герцог, — продолжала нашептывать Янина. — Ты выглядишь жалко. Проигрыш тебе не к лицу. Мне больно видеть тебя таким. Ты правишь самым богатым сектором в стране. Разве ты неудачник? Разве так ведут себя…

Тихрис не осознавал, с какой стороны находится Янина. Ее голос был везде, руки повсюду. Быстро развернувшись, Тихрис ударил ее наотмашь, туда, где, как он думал, она была, но рука только прошила воздух.

Янина оказалась слишком далеко, чтобы до нее дотянуться, почти у самых дверей.

— Не смей называть меня неудачником! — зло бросил Тихрис. — И мне не до твоих фокусов!

— Я уже привыкла, что когда ты не в духе, то срываешься на мне. Это всего лишь иллюзия.

Фигура Янины разрослась, металл ее руки покрылся светлой кожей. Клоками пробилась из подбородка борода, с головы, наоборот, сошли все волосы. Она стала выше раза в полтора. Понадобилось мгновение, чтобы Янина обратилась Первым Председателем Рендо Ткаром.

— Ты злишься из-за меня? — сказал лже-Первый Председатель. — Я переиграл тебя, но это не значит, что нужно сдаться.

Пространство вокруг снова искривилось. Рендо Ткар превратился в Вирджека Онтигуаса.

— Или тебя бесит, что в этот раз я не пошел за тобой? — спросил герцог. — Так разубеди меня, может, я только этого и жду?

Тихрис оторвался от окна, подошел к облаченной в иллюзию Янине. Взглянув в фальшивые глаза, состоящие из обмана, он схватил их обладательницу за шею.

— Прекрати! — приказал он, стягивая пальцы как петлю. — Немедленно!

Вирджек Онтигуас стал Яниной. Колючая щетина на шее исчезла, уступив гладкой мягкой и душистой коже. Девушка покорно приподняла руки, целиком отдаваясь герцогу.

Тихриса устроил такой жест. Он отпустил Янину, налил бокал первого, что попалось на глаза, и выпил, но не ощутил ни вкуса, ни запаха. Все, что сделала девушка, — прикоснулась стальными пальцами к покрасневшей коже и немного ее растерла. Она не показала злости или страха.

— Мне больно смотреть, как герцоги водят хороводы вокруг Рендо! Он их надул! Они и рады! Идиоты! Все они!

— Они заставили его отдать сына под суд…

— Да плевать ему на Ивейта! — крикнул Тихрис. — И на Секторат, и на мирный договор ему плевать! Рендо Ткар любит власть, все это знают. Поэтому он стал Первым Председателем. Рендо тесно в своем Девятом Секторе, ему нужны и другие тоже. Завоевать их он не в состоянии, но ему известна простая истина: власть обретает тот, кто возвысится над остальными. Если Рендо подпишет этот договор, он станет героем. Первым Председателем, что обеспечил мир после сотен лет кровопролития. К нему будут прислушиваться, ему будут подражать. Его мнение будет решающим. Герцоги подчинятся ему. Идеальный государственный переворот.

— Я думала, что моего герцога тоже привлекает власть.

Как бы случайно Янина снова коснулась шеи, успевшей отпечатать на себе красный след от герцогских рук. Тихрис отвел взгляд от девушки, стыдливо опустил глаза.

— Не говори глупостей, — ответил он, разглядывая пустой бокал. — Я удовлетворен тем, что есть. Мой сектор — мой дом. У каждого из нас он есть. Но даже я ограничен Парламентом и Графовой Палатой. Моя кровь дает мне привилегии, но каждый день мне говорят, что есть, что пить и как одеваться те, чья кровь тысячекратно уступает моей! У меня бесконечные возможности, но я не могу свободно ими распоряжаться. Я смирился, потому что так должно быть. Потому что таков порядок, такова Иерархия! Порядок обеспечивает прочность Сектората вот уже шестьсот лет. Государства, где один человек управляет абсолютно всем, долго не живут.

Черный шар за стеклом продолжал исторгать дуги света. Его вид пленил Тихриса не меньше, чем тело Янины. Между ней и шаром существовала незримая связь. Когда их взгляды соприкасались, глаза девушки меняли цвет, а кончики волос приподнимались, словно наэлектризовывались.

— Мне принадлежит Пустота, — сказал Тихрис, любуясь игрой света в космической дали. — Чудо, которое нельзя повторить или подделать. Пустота питает Секторат жизнью. Гравилеты встанут, корабли превратятся в груду металла, если Пустота исчезнет. Это мое и твое сердце, сердце всего Сектората, каждого герцога, всех людей и нелюдей. В моих руках кнопка выключения всего. Только у моей семьи хватает воли держать под контролем такую мощь. Если я пожелаю, я загоню Секторат в докосмическую эпоху. Почему они меня не слушают? Секторат живет благодаря мне! Но они молчат, когда я говорю, и кричат от восторга, когда рот открывает Рендо!

— Гархи знают о Пустоте больше, чем люди, — произнесла Янина, но спорить не желала. Просто напомнила об общепризнанном факте. — Пустоту нельзя «отключить».

— Я могу ограничить поставки энергоносителей. Увеличить пошлины. Сделать так, чтобы прочие секторы встали на колени.

— Их ответом будет твое уничтожение.

— Они не смогут поделить то, что заберут, — заметил Тихрис, усмехнувшись. — Все они жадные и не думают о будущем. Падение моего дома равносильно их гибели, так или иначе.

Тихрис почувствовал приближение Янины, она подошла и взяла его за локоть, притянула к себе его взгляд.

— Покажи им правду. Расскажи, что произойдет, если они не остановятся. Кто, если не ты?

— Я им говорил…

— Нет, довольно слов! — перебила его Янина. — Покажи.

Все в ее лице, в ее словах и фигуре, в ее прекрасном теле казалось симметрически выверенным, правильным, практически идеальным. В Янине не было ни единого изъяна. Тихрис часто тонул в ее глазах. Тонуть в ее словах ему нравилось не меньше.

— Как? — спросил он, ожидая готового ответа на все свои вопросы. — Как мне это сделать?

Янина многозначительно пожала плечами. Даже скрытые под платьем, они казались мягкими и нежными, с чуть выступающими косточками.

— Я гарх, мастер иллюзий, — ответила она. — Я показываю ложь, а правда не по моей части. С другой стороны, кто сказал, что одно живет без другого?

Тихрис поставил бокал, прижал Янину к себе и поцеловал. Поцеловал пылко, жадно, желая отдать весь тот жар, что обжигал его самого. Поглаживая ее руки, он не ощущал разницы. Металлическая рука ощущалась как живая — теплая, с пульсирующими венами, отзывчивая на его ласки. Ею она проскользила по животу Тихриса, затем опустилась ниже. Всю теплоту ее искусственной плоти он чувствовал через ткань брюк.

Разговор подарил ему идею, а поцелуй ее закрепил.

— Спасибо, Янина, — сказал он, с неохотой отрываясь от ее горячих губ и с еще большим нежеланием отстраняясь от блестящей руки.

Открыв глаза, Янина с восторгом посмотрела на своего герцога. Тихрис невольно тлел от такого взгляда. Он выпустил ее из объятий, заложил руки в карманы брюк и направился прочь из вип-кабинки.

— Куда ты? — услышал он вслед.

— Расставлю фигуры на доске и покажу, что из себя представляет наш Первый Председатель.

Часть девятая. На языке чудовищ

…Еще одно событие требует нашего с вами внимания, дорогие друзья. В конце следующей недели состоится суд над Ивейтом Приатом. Напомню, что семья Растен обвиняет лорда-директора Тайной Службы в нападении на их старшую дочь и наследницу Восьмого Сектора. Заседание обещает стать любопытным прецедентом. Мы еще не видели, как сын действующего Первого Председателя отвечает в суде перед дочерью такого же действующего правителя одного из секторов. По договоренности сторон суд пройдет по специальному протоколу — судьями и присяжными выступят лорды-из-четырнадцати. В коллегию войдут Рендо Ткар, Имлер Растен, Ириван Ткар и еще два герцога, выбранных по жребию. Имена последних судей объявили только что. Вы первые, кто узнает об этом, друзья. Так вот, помимо Первого Председателя, глав семей истца и ответчика, в коллегию войдут правители Одиннадцатого и Четырнадцатого Секторов — Гирианна Элдор и Зельдер Ниранис.

…На Факсонии и в некоторых других системах Центрального Сектора продолжаются выступления против запланированных мирных переговоров с карнисийцами. Митингующие требуют от Первого Председателя занять более жесткую позицию: снова заселить Границу и наложить на карнисийское государство ряд санкций экономического и военного характера. Доходит в том числе и до вооруженных столкновений, подавляемых силами местной полиции. Как сообщают источники, многие из митингующих не являются уроженцами Центрального Сектора и при личном общении признаются, что их «убедили выйти на улицы». Что можно здесь сказать, как вы думаете? Ожидаемо, да. Уже не в первый раз алчные правители Руинных Государств вмешиваются во внутренние дела Сектората. Все мы их знаем. Если карнисийцы и Секторат станут союзниками, то кто вообще вспомнит про Руинные Государства с их планетами-свалками?

Виктория Гзани, отрывки из еженедельной передачи «Закулисье с Викторией Гзани»

В каком бы уголке Сектората ни выпала честь оказаться Рендо Ткару, первые лучи любого солнца он встречал одетым и жаждущим свершений. Но подготовка к переговорам сбила режим сна, отчего Рендо полночи лежал, уставившись в потолок, покрытый слабым блеском светильника, и заснул, только когда утро стало брать свое.

Визит Рондинии, сопровождаемый настойчивым стуком в покои Первого Председателя, вырвал Рендо из очередного сна. Ему снилась родная планета. Круглый год покрытая снежным серебром, она слишком долго не видела своего хозяина. Но нетерпеливость секретаря за дверью перенесла Рендо во Дворец Сотен.

Первый Председатель накинул халат, сел на угол кровати и попросил Ронду войти.

— Господин Пер… Ой, извините.

Прикрыв глаза крупной лопатообразной ладонью, что была увешана такими же крупными кольцами, секретарь попыталась выйти, но Рендо ее остановил:

— Все нормально, не беспокойся. Говори, что там случилось.

Позади Рендо, вся укутанная в одеяло, выгнулась в зевке Гальяра.

— Может, я зайду позже? — секретарь чуть опустила руку, рассматривая женщину, с которой провел ночь Первый Председатель. — У меня скверные новости.

— Не тяни, раз уже зашла.

Мягкие, вылитые из молочного шоколада руки обвили Рендо со спины. Подбородок Гальяры Хольмет уложился на его широкое плечо. Одеяло сползло, раскрывшимся коконом опав по бокам.

Секретарь Первого Председателя выпалила на выдохе:

— Ивейт сбежал.

Как и сытный, но тяжелый обед, слова требовали, чтобы их переварили. Они не сразу уложились у Рендо в голове.

— Как так — «сбежал»? — зачем-то переспросила Гальяра, нависая у него над ухом. — Его что, не охраняли? Когда это случилось?

— Ты ее слышала, — спокойно сказал Рендо. — Сбежал — значит, сбежал. Когда — сегодня ночью. В противном случае я бы узнал об этом раньше.

— Конечно, господин Первый Председатель, — кивнула секретарь.

Рендо аккуратно выбрался из чар Гальяры и под сопение не до конца проснувшегося Мерабеля сбросил халат, оставшись перед женщинами совершенно голым. На смену ночному одеянию пришел идеально выглаженный костюм.

— Ронда, будь добра, свяжи меня с Пилкрисом, — сказал Рендо, продевая запонки в петли рукавов. — Скажи, что это срочно. Я поговорю с ним в Плетеной Комнате.

Секретарь беспокойно кивнула, шаркнула по ковру ногами, похожими в своем изяществе на пещерные сталактиты, и отправилась выполнять поручение.

— Похоже, лакосты обосрались. Вот бездари! — прокомментировала Гальяра, не вылезая из-под одеяла. В ее исполнении брань звучала как-то странно, инородно, будто она зачитывала чужую реплику. — Ты не удивлен?

— Чего-то такого я от него ожидал.

Закончив одеваться, Рендо буднично, даже по-протокольному попрощался с Гальярой. Быстрый поцелуй в щеку, такой же блеклый, стал его благодарностью за проведенную ночь.

За почти шестьсот лет Секторат принял больше семидесяти Первых Председателей. Каждый исполнял свои обязанности по-разному. Кто-то преследовал цель обогатиться, кто-то желал возвеличить свой род, кто-то — самые никчемные — упустил все возможности и ушел ни с чем, или, что еще хуже, оставил после себя пепелище. Самые великие, самые умелые старались помочь государству. но что бы ни являлось топливом для каждого из Первых Председателей прошлого, все они оставляли свой след в истории. Некоторые оставляли след и во Дворце Сотен — новые комнаты, свои коридоры. Все оставалось в веках. Говорили, что Дворец Сотен помнит каждого своего обитателя, хранит все их мысли, вбирает личности, становясь чем-то бо́льшим, нежели просто груда камней и металла, по науке уложенных друг на друга. Стены запоминали неудачи, колонны видели промахи и охотно рассказывали обо всем следующим поколениям.

Рендо предпочел бы скрыть от них все то, что творилось на душе. Первые Председатели будущего не должны были узнать о его ошибках.

Плетеная Комната жила своей жизнью — тем и была ценна. Она не разбалтывала рассказанные ей секреты остальному дворцу. Таллин Шарантай, ставший Первым Председателем за две сотни лет до Рендо, построил ее, так как терпеть не мог гархов. Он не доверял им и сторонился, считал гархов ошибкой эволюции, отчего предпочитал отправлять сообщения и вообще поддерживать контакт с отдаленными астроториями только из Плетеной Комнаты. Она собрала все самые передовые технологии того времени. Ее нельзя было прослушать или взломать. Согласившийся посетить ее гарх впредь не захотел бы повторять этот опыт — сама по себе Плетеная Комната представляла из себя огромный чип-блокиратор и действовала на них губительно. Впрочем, так же она поступила и со своим создателем. Таллин настолько увлекся рождаемыми на его глазах иллюзиями, что забыл про собственную жизнь. Он воображал себе друзей и любовниц, наделял их голосами и телами, разыгрывал ситуации, из которых он непременно выходил победителем и не встречал сопротивления. Когда Таллин понадобился стране, его нашли в окружении голограмм нерожденных людей, что говорили ему о событиях, которые никогда не происходили.

Последующие Первые Председатели, помня эту историю, действовали по-разному. Были такие, кто опечатывал Плетеную Комнату до тех пор, пока во Дворец Сотен не въедет их сменщик, а те в свою очередь могли обратиться к стране с вступительной речью именно из нее. Одно оставалось неизменным. Доверенные Плетеной Комнате тайны оставались с ней.

Без голограмм она была обычным кубом с голыми стенами. Рендо щелкнул пальцами, и перед ним появилась панель управления. Вспомнив свой сон, он вызвал программу. Вокруг все покрылось снегом, завыла вьюга. Потолок превратился в небо, от горизонта до горизонта заволоченное густыми облаками.

Из снежинок собрался силуэт Арона Пилкриса. В солнцезащитных черных очках и легком пальто, лорд-директор Центрального Лакостория был одет не по погоде, пусть и иллюзорной.

— Господин Первый Председатель, — Арон привычно смотрел в никуда, когда говорил. — Я готов взять на себя ответственность за побег вашего сына. Мои лучшие лакосты прочесывают местность.

— Что известно, Арон?

— Ивейт сбежал из-под стражи, затем на гравилете добрался до Дамбы и скрылся в старых канализационных тоннелях. Через несколько часов он выбрался у восточной границы города, долетел до Сухого Озера и вошел в Картахарский Заповедник. Там след обрывается. Ему помогли сбежать.

— Кто помог?

— Гражданский, адвокат. Он был задержан на въезде в город. Его допрашивают. Он нам и сообщил, в какой точке Ивейт вылетел из туннелей. Сейчас там работают поисковые команды.

— Что за адвокат? Откуда он взялся?

— Говорит, что прибыл к Ивейту по поручению Дарины Ткародан. Мы связались с ней — она подтвердила.

Рендо выдохнул. Между его губ рванул столб пара.

— Ну так отпустите его! Или вы, Арон, думаете, что адвокат моей семьи помогла Ивейту сбежать?

— Нет, господин Первый Председатель.

— Значит, выполняйте!

— Побег был подготовлен заранее, — настаивал Пилкрис. — Ивейт уехал на гоночном гравилете, настроенном на его мыслекоманды.

— Не кормите меня баснями, Пилкрис! Адвокат, работающий на Дарину, не может быть специалистом по побегам! Сделайте, что нужно, и пусть идет!

Рендо подумал, что кем бы ни был этот соадвокат, он не представляет опасности — будучи частью команды, он должен знать правила и не станет вредить. Пилкрис же недовольно пожевал губами, пока снежинки, гонимые ветром, бились о его бледные гладкие щеки.

— Я распоряжусь, чтобы задержанного отпустили.

— Когда вы найдете Ивейта, Арон? Вы знаете, где он, куда мог направиться?

— Позвольте спросить начистоту, господин Первый Председатель, — его голос внезапно стал тише, будто звучал в обход протокола. — Мне действительно нужно искать Ивейта?

Густые брови Рендо сдвинулись и почти столкнулись над переносицей.

— Не понял вашего вопроса, Арон.

Лорд-директор снял очки, обнажив глаза, украшенные хрустальными зрачками.

— Я возглавляю Лакосторий благодаря вам, — начал он, в его словах слышалась осторожность. — Ивейт — ваш сын. Проверка архивов Тайной Службы выявила достаточно, чтобы обвинить его в десятках серьезных преступлений. Мои лакосты могли бы переправить Ивейта в безопасное место, где он сможет подождать, пока все не уляжется. Только скажите, господин Первый Председатель. Я гарантирую его безопасность.

Становилось холоднее. В отличие от снега, украшенных блестящими шапками гор вдалеке и разросшейся в комнате рощи, мороз был настоящий. Рендо к нему привык. Материализованный нанитами Арон его не ощущал. Он ждал ответа.

— Вот что я вам скажу, Арон. Сейчас не время для самодеятельности. Ивейта необходимо найти и вернуть под охрану, более компетентную, чем предыдущая. Суд должен состояться, — твердость его слов не оставляла сомнений. Они были сказаны не любящим отцом, а ответственным правителем. — Из уважения к вам я сделаю вид, что вы не предлагали мне скрыть преступника от государственного правосудия. Вспомните о своем долге, лорд-директор.

Арон надел очки. Сидели они на нем так, словно это была естественная часть его тела.

— Как прикажете. Я сообщу о результатах.

Невысокая и незаметная фигура Арона Пилкриса растворилась, оставив за собой шлейф из падающих снежинок. Улегшись, они пополнили собой мириады других таких же, как они, кристалликов, и погребли все сказанные только что слова.

Рендо рухнул в сугроб. Мороз холодил тело, проникая в легкие, а оттуда разносился по внутренностям.

Но на сей раз это был не тот холод, к которому он привык. Другой. Мучительный. Тот, что пролезал глубже и превращал в лед все, что еще не отмерло.

* * *

Нимрода схватили на въезде в Мерабель. На пустой, не успевшей набраться дневного тепла магистрали появились бронированные, с узкими стеклами гравилеты. Из них группами повалили лакосты. Они не были похожи на тех спецагентов, что стерегли Приата. Нимрода окружили солдаты, облаченные в сталь: она перетекала по их фигурам как вода, была текучей и меняла структуру, поддаваясь своим хозяевам. Группа захвата действовала слаженно и грозно, выжигая всякую надежду одним своим видом.

Лакосты окружили гравилет, прострелили движки и потребовали от беглеца выйти с поднятыми руками. Как и они, Нимрод так же был облачен в сталь — в груду металлолома, которой после выстрела стал гравилет. Конструкция ненадежная, но по-своему защищала его от всего, что ждало снаружи. Внутри было тепло и комфортно. Алое пятно над головой полностью высохло и стало буро-коричневым. Треснутое стекло проводило прерывистую черту перед неизвестным, но вполне предсказуемым будущим.

Голос повторил требования. Нимрод вздрогнул. Одеревеневшие ноги вынесли его наружу. Он не запомнил, как на него надевали наручники. Запомнил только, как в одно единое нечто смешалось пространство, звуки и запахи, а сам он унесся далеко, достиг промерзшего капота, ударился о него лбом и исчез отовсюду.

Через шесть часов пробелы в памяти Нимрода восстановили. При задержании он упал в обморок. Его перевезли в госпиталь и напичкали препаратами, но просыпаться он отказывался, чем поставил врачей в тупик. После полудня, когда состояние Нимрода признали стабильным, в палату пропустили детективов, и теперь он по кругу повторял одно и то же снова и снова, будто время вокруг него зациклилось.

— Я не знаю, куда он ушел. Ничего не знаю, — повторил Нимрод снова. — Лорд-директор мне не говорил. Ушел.

— Ты понимаешь, что тебе грозит?

— Я осознаю состав вменяемого мне преступления.

— Тогда сам скажи.

— Это уловка, — грустно хмыкнул Нимрод. — Я могу сказать что-то, о чем вы не догадываетесь, и вы дополните выдвигаемые против меня обвинения новыми.

Нимрод никогда не был допрашиваемым, никогда не вел допросов. Ему доводилось находиться в роли подозреваемого только понарошку — на занятиях по уголовному праву, когда он и такие же верящие в силу закона студенты проходили практику. Теория, к большому удивлению, легко всплывала в голове.

— Ты юрист. Умный, да? Ты должен знать, что лучше сотрудничать.

— Я рассказал все как было. Я сотрудничаю.

Рассказ о событиях прошлой ночи в изложении Нимрода был достоверен, но все же некоторые детали он сознательно упустил. Угрозы смертью и поездка на лифте. Пистолет у затылка. Авария и хладнокровное убийство. Едкий запах, с жадностью впитанный обивкой салона. Погоня. Мрак подземных тоннелей. Озеро, не сумевшее сохранить в себе толику тепла. Но ни слова о том, почему Нимрод вообще оказался у Приата на самом деле и почему столько раз отказался спасти себя.

— Предъявляйте обвинения. Закон я знаю.

Сложно было дерзить детективам, находясь в больничной палате. На белоснежной койке Нимрод ощущал себя погребенным под снегом. Не имея элементарной возможности даже отвернуться от детективов, он отвечал так, как следовало. Любой разумный, оказавшись под арестом, да еще и под давлением, с перепугу легко признается в том, чего не совершал. Нимрод же хотел выбраться. Встречу с собственной совестью он уже назначил, но решил провести ее позже, когда его оставят в покое.

Однако детективы не хотели уходить ни с чем. Их было двое. Первый, более говорливый, без умолку запугивал Нимрода, угрожал и обрисовывал всевозможные картины его будущего. Черные усы старили его лицо. Он регулярно что-то трогал и щупал — то прикоснется к приборам, то запустит руку в голограмму и та ожидаемо пройдет насквозь. Его пропитывала деятельная суетливость. Второй все время молчал, создавая впечатление более спокойного человека. Ни залысин, ни усов, ни намека на бороду — гладкое, тронутое не временем, но опытом лицо. Он сидел у окна, посматривал на жизненные показатели Нимрода, но чаще пялился на него глубоко посаженными угрюмыми глазами.

— Послушай меня, Нимрод, — заговорил тот, что помоложе, с усами. — За тобой нет правонарушений. Я бы сказал, что ты образцовый гражданин, на зависть многим. Мы видели таких, как ты. Увязли в дерьме и сами не понимаете, насколько глубоко. С хорошими людьми это происходит. Мы с моим напарником отделяем тех, кто заслужил свое дерьмо, от тех, кто оказался в нем по глупости. Ты сам пригнал гравилет на парковку, или тебе сказали, где он?

— Приат знал, куда идти. Он вел меня, а не я его.

— Как он мог знать, где стоит гравилет, если его держали под стражей без связи?

— Значит, была связь, — возразил Нимрод. — Ватек Гелво организовал его побег.

— Кто такой Ватек Гелво?

Другой детектив, постарше, который все время молчал, поднялся, отошел от окна.

— Отдохни, — сказал он, обратившись к коллеге. — Дальше я сам. Выйди, подожди снаружи.

Молодой посмотрел на напарника, будто его прервали на самом интересном. Усатый сгорбился и, отпуская бессвязные ругательства себе под нос, прямо в густые усы, покинул палату. Второй детектив подошел к койке и поставил на поручни свои сухие цепкие руки.

— Я знал того полицейского, — впервые вслушавшись в его голос, Нимрод ужаснулся — настолько мерзким и вместе с тем пронизывающим он был. — Мы с ним работали вместе.

— Это… это его убил лорд-директор?

— Его убил ты.

Нимрод приподнялся на локтях. Он подумал, ему послышалось. Пронизывающий до костей прогорклый голос мог обмануть его слух. Детектив, воспользовавшись гологратором, вывел изображение каких-то бланков и бумаг.

— Провели экспертизу. Рука, что держала пистолет, когда произвели выстрел, твоя, Аристо.

— Но… но… — мозг Нимрода вскипел, — это невозможно! Я точно помню, что стрелял лорд-директор. Ивейт Приат стрелял, не я!

На кончике языка снова блеснул тот оседающий сладостью запах смерти. Реальность Нимрода вновь начала разрушаться, сыпаться как карточный домик. Он на мгновение засомневался в собственных воспоминаниях.

— Еще ты напал на лакоста в лифте, — детектив снова обратился к голограмме. — Он заявил, что ты отвлек его внимание и обезоружил, когда Приат боролся с его товарищем. Ты задушил его. К счастью, тебе не хватило сил его убить.

— Нет, этого не может быть, — отбрасывал слова Нимрод как только мог. — Нет, все было не так!

Детектив навис сверху, вдавив Нимрода в подушку и заставив замолкнуть.

— Не надейся, что Приата обвинят в убийстве. Ты — никто, а он — родня Первого Председателя. Его обвинят в том, в чем позволят обвинить. За тебя заступаться не станут. Такие, как он, — Секторат. Кем-то придется заткнуть дыры в следствии. Тобой. Мы позовем гарха-мозгопила и вытащим все твои воспоминания, чтобы узнать, куда делся Приат. Я прослежу, чтобы для тебя выписали настоящего мясника. После него твои мозги превратятся в суп. Но, как знать, может, это хорошо? Окажешься не в тюрьме, а в психушке.

Он не наслаждался тем, что делает, не получал удовольствия от собственных слов. Вид запуганного юриста детектива не радовал. Угрозы и шантаж для него были рутиной, он это делал десятки, если не сотни раз. Нимрод столько упражнялся с диктофоном, что научился отличать заученное от выдаваемого экспромтом. Страшно было представить, скольким разумным детектив говорил все то же самое, слово в слово, и сколько из них смогли противостоять его зловещему голосу, заманивающему прямиком в могилу.

— Скажи то, что мы хотим услышать, — детектив не сводил с Нимрода глаз, ища любую слабость. — Это закончится быстро.

— Ничего не говори!

Ирона бесцеремонно ворвалась в палату, чуть не сорвав дверь.

— Вы грубо нарушили процедуру допроса подозреваемого, признанную на астротории Центрального Сектора и всех прилегающих территорий законной! Вы не имели права вести допрос, не дождавшись прибытия адвоката! Мне придется подать жалобу в Мерабельское отделение Центрального Лакостория. Это только начало нашего с вами сотрудничества, а счет уже не в вашу пользу!

— Угомонитесь, дамочка! — детектив не был впечатлен угрозами. Скорее не ожидал такого резкого выхода. — Подозреваемый по своей воле согласился сотрудничать со следствием.

— Вот как? — удивилась Ирона. — Я склонна полагать, что к моему подзащитному применяли физическое или психологическое давление с целью выбить нужные для следствия показания, — Ирона подошла, схватила Нимрода за подбородок и повернула голову сначала в одну сторону, потом в другую. — Откуда у него эти явные следы побоев, не подскажете?

— При задержании он уже был с ними.

— Есть протокол задержания? Могу я на него взглянуть? Есть свидетели задержания не из числа ваших коллег?

— Вы не знаете, куда лезете, дамочка.

— Прекрасно знаю, в отличие от вас. Советую спросить у своего напарника, где вы оба сейчас находитесь. До его сведения уже доводят некоторые распоряжения с самого верха, которые могут повлиять на ход вашего так называемого расследования.

Детектив нахмурился, заглотив наживку и явно чувствуя под собой только выжженную Ироной землю. Он направился прочь из палаты.

— Общайтесь, — бросил он и закрыл за собой дверь.

Ирона выглядела готовой к бою, Нимрод знал этот взгляд. Ему льстила мысль, что начальница примчалась через пол-Мерабеля, чтобы вытащить своего сотрудника из беды, и Нимрод был в шаге от того, чтобы поверить в нее. Но Ироне были чужды привязанности и сентиментальность, за что он ее и уважал. Серьезная, даже невозмутимая, но изящная мисс Маверин — эталон прекрасного сочетания женственности и профессионализма — никогда не позволяла себе лишней эмоции, держалась со своими подчиненными строго, лишь изредка выходила за установленные ею же рамки. Это могло выразиться дружеским советом или понятной только ей одной шуткой.

Нимрод предположил, что, если его начальница здесь, перед ним, значит, она видит в этом свой интерес.

— Я не знал, что у меня есть адвокат. Спасибо, что приехали.

— Подкинула я тебе работы, да?

От Ироны это звучало почти как шутка.

— Этот недоумок поверил, что я не прочитала протокол задержания. Думают, что они везде главные, лакосты. Где их только набирают? — буркнула она желчным голосом, что также на нее было не похоже, и присела рядом с койкой. — Ты молодец. Притвориться обморочным, чтобы оказаться в больничной палате, а не в допросной со всеми вытекающими — это мышление преступника, а не тихони вроде тебя.

От незаслуженной похвалы Нимрод смутился.

— Я не притворялся, — тихо сказал он, будто признался в чем-то постыдном.

— Неважно, — Ирона не придала этому значения. — Твои дела плохи, ты понимаешь?

— На меня хотят повесить убийство, но это неправда.

— Ты помог Приату бежать? На этом все?

— Он приставил к моей голове пистолет и угрожал, что убьет.

Брови Ироны так привычно изогнулись перед очередным броском.

— Когда ты убеждал лакостов в необходимости вывезти Приата, его рядом с тобой не было.

Об этом Нимрод не подумал. Глупо было предполагать, что Ирона не узнала о том вечере все, что могла.

— Я испугался, — соврал он, надеясь, что если Виктория однажды ему поверила, то и Ирону удастся обмануть. — Приат… Я испугался, что он сможет добраться до меня даже из-под ареста. Вы же знаете, что о нем говорят.

Но ее лицо все говорило лучше и яснее, чем любые слова.

— Я не буду копаться в этом, — сказала Ирона, — но я кое с кем поговорила и со мной кое-кто поговорил. У меня сложилось впечатление, что ты им не нужен. Этому детективу не успели сказать, но сам Первый Председатель приказал отпустить тебя.

— Приказал?

Удивление Нимрода было бы сильнее, если бы он не знал, что ранее так же, по приказу, исчезли двое ученых. Раньше он и не подумал бы, что Первый Председатель может отдавать приказы целому министерству и самостоятельно решать, кого им записывать в подозреваемые, а кого нет.

— Его личное распоряжение, — перефразировала Ирона. — Ты не рад? Может, хочешь здесь задержаться?

— Нет. Как мне выбраться?

— Нужно согласиться, что последних четырнадцати часов не было. Ивейт Приат по-прежнему содержится под арестом в своей квартире в Подоблачном Квартале.

— Но…

— Прочти это.

Ирона, не дожидаясь неловких возражений, раскрыла портфель и подобрала из него набор бумаг. Их она передала подчиненному.

— Подпиши, — настойчиво сказала она, оставляя выжженную землю и под ногами своего подчиненного.

Нимрод дрожащими руками пролистал стандартный бланк о неразглашении. С такими он работал множество раз, знал их почти наизусть. Ничего противозаконного — две стороны договариваются о взаимном молчании, чтобы никто, кроме них самих, не владел определенной информацией. Персональные данные, тайна переписки, коммерческая тайна, закрытые патенты — Нимрод и сам не раз составлял такие соглашения для вверенных ему клиентов, тем самым обеспечивая им конфиденциальность.

Согласно документу, вечер и ночь, что Нимрод пережил, стирались из реальности. События, связанные с побегом Ивейта Приата, никогда не происходили, о них никто не знает, а упоминание о них повлечет серьезные последствия.

Нимрод почувствовал себя на месте Марши Дево и Мартага Орро. Вот только он вовсе не был уверен, что им дали возможность подписать такую бумагу.

— Они не хотят, чтобы побег Приата стал сегодня первой новостью.

— Не понимаю, Ирона, — Нимрод зажмурился, открыл глаза, но соглашение все еще было у него в руках. — Группа захвата на магистрали! Лакосты, которые сопровождали Ивейта! Лакосты на парковке! Один убитый! С ним-то что? С ним тоже будут подписывать соглашение? С трупом?!

— Не наше дело, — ответила Ирона на все вопросы сразу. — Подпиши. Все, что было, тебе спишут не глядя. Ты оказался не в том месте не в то время. Если не сделаешь, как они хотят, то обратно не вернешься.

Оторвавшись от букв, Нимрод посмотрел на свою наставницу, что научила его столь многому. Например, отстаивать закон всеми доступными способами.

— Вы тоже подписали? — спросил он, не желая услышать ответ.

— Иначе никак, Нимрод.

Соглашение, выписанное на тонкой бумаге, своими краями то и дело норовило порезать кожу. Нимроду хотелось смять его и выкинуть, пусть он и изрежет пальцы до крови.

— Да уж, — протянул он, закрыв папку. — Семье того полицейского расскажут о лавине. Меня же… странно, что мне оказывают такую честь. Могли бы просто, не знаю, убить, например?

— Скандал не нужен ни нам, ни председательской семье.

Образ стойкой женщины с острым умом, что знала свое дело и всегда шла до конца, исчез. Ироны Маверин больше не было. Перед Нимродом сидел обычный функционер разнородной секторатской Иерархии, один из миллионов безликих и безыдейных чиновников, чья задача — собственной совестью заметать пыль в самый неприметный угол.

— Вы не сами приехали сюда, — озвучил неприятную догадку Нимрод. — Вас, Ирона, вызвали, чтобы уговорить меня подписать что прикажут. Утром вы обо всем узнали и тогда же начали вычищать мое имя из всех баз?

— Ты думаешь о себе слишком много.

Нимрод стоял на краю пропасти. Никто его не толкал и не заставлял, но кроме как шагнуть вперед, идти было некуда. Отвращение ко всему наполнило Нимрода. Вся его работа, его стремления и мечты казались чем-то ничтожным, грязью под ногтями тех, кто дал Ироне соглашение и, хлестнув поводьями, отправил к нему.

Ирона вложила в ладонь Нимрода наперсток.

— Нужно подписать кровью.

Ее наперсток был под стать тонким рукам хозяйки — хрупкий, вытянутый, мастерски исполнен. Нимрод не страдал от загрубевших мозолей, ручным трудом он не занимался, и все же наперсток не налезал на его большой палец. Переложив вещицу в другую руку, он использовал холодный наконечник как обыкновенный нож. Небрежный порез, и капелька крови потекла вниз. В самом конце соглашения было выделено место для подписи — капля попала в цель. По бумаге растеклись ее контуры, красный цвет стал черным, буквы ожили, и проявилась надпись: «Подписано: Нимрод Аристо, уроженец Факсонии».

Нимрод вернул соглашение Ироне.

— Я увольняюсь, — добавил он.

Бывшая начальница не выразила никакого удивления его решению.

* * *

Нимрода отпустили. Подпись кровью простила все его преступления и подарила свободу. Выйдя на улицу, он в бездумье и беспамятстве шел несколько часов и остановился, только когда стер до кровавых мозолей ступни. В одном лишь свитере, еще и с чужого плеча, Нимрод продрог до костей. Куда его занесло, он не знал, но все казалось более чем знакомо.

Мерабель выглядел как ему и пристало. Порой тревожный и язвительный, но в основном спокойный город, музыка которого играла для всех, кто был его частью. Вечер светил необычайно ярко. Помимо вечного Эллиона, ненадолго на небо взгромоздилось и солнце. Радуясь теплу, дети играли в снежки. Они бегали кругами и смеялись, уворачивались от белых размокших комков. Разумные всех известных видов и профессий расходились домой, чтобы поужинать с близкими и отдохнуть в их объятиях. Далекую высь рассекали дроны, а еще выше, под редкими рваными облаками, виднелись колонны гравилетов. Как насекомые, несущие обед своей матке, они строем ползли по дневной синеве. Их полет казался мирным и обыденным, почти идиллическим, лишенным любых тревог и невзгод.

Нимрод видел не хаос и не порядок. Всего лишь различные кусочки мозаики складывались в единый Мерабель, где у всего есть свое время и место, назначение и собственная неповторимая история. Все было частями мозаики. И Нимрод выпал из нее, стал лишним. Все прекрасно складывалось и без него.

Замерзший на солнце, в сырых ботинках, Нимрод зашел в какую-то кафешку. Внутри оказалось непривычно пусто, чего обычно не бывает первым по-настоящему солнечным вечером после тоскливой зимы. Сидящая у стойки девушка-натигайка обернулась, недовольно поморщилась и вернулась к своему чаю, что посасывала через отверстие в своем обсыпанном каким-то блестками респираторе.

Нимрод занял столик у самого входа только потому, что больше не мог сделать ни шагу. Он щелкнул по столу — открылось голографическое меню. Ни голод, ни жажда его не донимали. Нимроду хотелось чего-нибудь, но буквы сливались, мешались друг с другом, и он никак не мог прочитать названия позиций. Бездумно тыкая в них какое-то время, Нимрод что-то заказывал, потом тут же отменял и повторял заново. Подошла натигайка — как оказалось, она работала здесь официанткой.

— Вам помочь с выбором? — недовольно просипела она через респиратор.

— Нет… Да… То есть… — тут же замялся Нимрод. Слова запутались сами в себе. — Я хотел сказать…

Девушка слушала. Это была обычная натигайка, с привычным для всех представителей ее вида несколько надменным взглядом и парой больших и очень внимательных глаз. Свои головные отростки, только издали напоминавшие человеческие волосы, она украсила серебряными цепочками и легонько шелестела ими, когда вертела головой. Ее губы были толще обычного, а крошечный носик с щелевидными ноздрями чуть вздернут, отчего лицо официантки казалось более объемным, чем лица прочих натиго. Но в остальном она была обычной жительницей Мерабеля, каких можно встретить тысячами на его заснеженных улочках.

— Послушайте, — сказал Нимрод, как только в океане мыслей настал штиль. — Я бы хотел… воды. Да, воды. Точно.

— Воды? И все?

— Да, просто воды, спасибо!

Хмыкнув, натигайка развернулась и, покачиваясь, ушла. Когда именно она исчезла где-то на кухне, Нимрод не уследил. В Мерабеле, будь то кафе, рестораны или отели, клиенты предпочитали обслуживание со стороны разумных, а не дронов. Считалось, что если заведение нанимает живых сотрудников, то таким образом оно проявляет уважение к своим клиентам. Нимрод единственный раз в жизни согласился бы, чтобы его заказ принял дрон. Только дрон не почует струящийся от Нимрода запах пота, не заметит ботинки на размер меньше. Пятна крови на черной ткани можно было разглядеть, только если присмотреться, и Нимрод надеялся, что официантке по-прежнему будет плевать на него.

Опустив голову, он уставился в край пожелтевшего стола, пока ждал свою воду. Порой где-то раздавался стук каблуков. В Нимроде проснулось желание привести себя в порядок и хотя бы немного успокоиться. Это был едва ощутимый позыв, призывающий хоть к какому-то действию, и того вполне хватало.

Рука, привычно потянувшись к внутреннему карману, скользнула по свитеру и не обнаружила ни пиджака, ни диктофона, ради которого все затевалось. Впитывавший мысли Нимрода в течение последних лет диктофон сменил хозяина на ненавидимого всем миром лорда-директора. Но Нимрод подписал соглашение о неразглашении. Если Ивейт Приат не бежал, а Нимрод с ним не виделся, значит, и диктофон должен быть при нем.

Но его не было.

Меж тем меню не исчезло, а переключилось в статичный режим. Прозрачное прямоугольное облачко транслировало текстовые сводки, новости — все, чтобы чем-то занять посетителей, пока они ожидают заказ. Разбросанные заголовки и темы выписывались одинаковым шрифтом и цветом. Нимрод хотел было свернуть голограмму, как глаз зацепился за знакомую строку. Имя самой известной ведущей Центрального Сектора подсвечивалось в верхнем углу с примечанием об обновлении.

Нимрод прикоснулся к заголовку, и перед ним раскрылся полный текст заметки, прямиком из свежего выпуска новостей:

«Жителям Подоблачного Квартала вчерашней ночью было не до сна. Нет, это не то, о чем вы подумали. Был повод для беспокойства. Полицейский Департамент Мерабеля принял свыше трех десятков сообщений о выстрелах. Всему виной — та же полиция. Сейчас объясню, но сначала приведу официальную сводку: „Полиция в сотрудничестве с силами Центрального Лакостория провела успешную облаву по нейтрализации криминальной группировки, занимавшейся незаконным сбытом оружия“. Все это ужасный канцелярит, знаю. Они не умеют писать отчеты, но работают как надо. Также мои источники в полиции сообщают, что ситуация вышла из-под контроля и несколько преступников сбежали, но их поймали в ту же ночь. Жителям Подоблачного Квартала, как и всего Мерабеля, нечего бояться».

Скользя глазами по голубоватой панели, Нимрод прокрутил голограмму вниз. Его внимание привлекла еще одна, более короткая заметка, тоже за авторством Виктории:

«Слухи о том, что опальный лорд-директор сбежал из-под стражи, не подтвердились. Ивейт Приат по-прежнему находится под арестом и ожидает суда».

Нимроду вспомнилось, что он услышал, кажется, еще в прошлой жизни: «Девять из десяти слов — ложь». В прочитанной заметке он искал хоть что-то, что было правдой, но даже того самого десятого слова не нашел.

Голограмма была похожа на лист прозрачной бумаги, намотанный на две катушки. Верхний и нижний ее края будто заворачивались, а затем исчезали, растворяясь в воздухе как соль в теплой воде. Ни четкие очертания, ни ее отзывчивость на движения гостя не могли придать ей плотности. Палец Нимрода прошел насквозь, словно голограммы и не было. Бестелесная, неосязаемая, но она существовала, и никто не переубедит Нимрода в обратном.

Реальность раздвоилась: та, в которой жил Нимрод, превратилась в голограмму, а альтернативная — очищенная от зла, но парадоксально более порочная, рожденная из его крови — наоборот, захватила все вокруг. И помогла в ее рождении не кто иная, как Виктория.

Нимрод безошибочно различал обе реальности, и ему не удалось бы забыть, где какая, — он не мог обмануть себя. Вскочив из-за столика, он бросился к выходу.

— Подождите! А ваша вода? — крикнула вслед официантка, держа в руках поднос.

К ночи Нимрод добрался домой. Квартира, в которой он поселился в первый день после своего переезда, до сих пор верно служила ему. Нимрода встретили заставленные цветами подоконники и ломящиеся от книг полки, с которых давно нужно было стереть пыль. Не разуваясь, Нимрод прошел до своей доски. Когда он упоминал, что не пользуется гологратором, все непременно удивлялись. Многие помещали в него свою жизнь, но Нимрод предпочитал обычную доску, которую наполнял только тем, что было по-настоящему важно. Когда-то он вывешивал на ней конспекты и памятки, сейчас там красовались фотографии и сделанные от руки записи, говорящие о разном, — например, рецепты и понравившиеся цитаты из книг. Нимрод убрал все, перед ним осталась только чистая доска.

Нужной фотографии у него не нашлось. На пустом листе, подобранном со стола, он написал имя. Крупными буквами и по несколько раз обвел каждую. Лист он приклеил в самом центре.

«Ивейт Приат» — так теперь гласила доска.

* * *

Ричард прилагал все силы, чтобы не упасть. Стоял он с трудом. Казалось бы, что может быть проще — выпрямился и замри. Но ноги подкашивались, и приходилось держаться за край стола. Шальная пуля разорвала его селезенку. Без селезенки можно жить, но рана затягивалась медленно, гноилась, как будто человеческое тело сопротивлялось, демонстрируя свое несовершенство, и только насмехалось над Ричардом.

В столовую вошла Ривелла. Сестра выглядела прекрасно, несмотря на то, что больше недели, с тех пор, как прислужников начали отлавливать по всей по Ламирре, ее не выпускали из резиденции. Смуглая кожа напоминала Ричарду о солнце, про которое на астероиде давным-давно забыли. Под ее глазами были высечены заметные круги от бессонных ночей. Оделась Ривелла по-простому, не принарядившись к ужину, и излучала почти осязаемую печаль.

Их разделял стол со всем лучшим, чем могла удивить Ламирра. Завезенные овощи и фрукты, салаты из грибов, облепивших стены местных сырых пещер, и, конечно же, мясо — тури, галианский меркерт в травах и пара стейков из бедра оглухи. Со свадьбы кое-что осталось, и граф разрешил Ричарду этим воспользоваться. Ему страшно хотелось удивить сестру, с которой ему до сих пор так и не удалось пообщаться.

— Я думала, что тебя не выпускают, как и меня.

Слова Ривеллы звучали сухо, на брата она и не взглянула. Все, что она делала, — без малейшего интереса рассматривала блюда.

— Все это для тебя, — сказал ей Ричард. — Дейран считает, что от меня много проблем. Когда я пойду на поправку, он запрет меня. Он и те, что были в Ближнем Кругу, — между ними нет разницы, только имена меняются, но он позволил нам поговорить. Мы должны обсудить все, что случилось. Мы семья, Рив. Только мы есть друг у друга.

— Так случилось из-за тебя.

Прямой взгляд Ривеллы уколол Ричарда. Вся красота ее глаз превратилась в холодное оружие, вонзившееся в него своим острым лезвием. На укор сестры Ричарду нечего было возразить.

Он жестом предложил ей присесть за стол. Она согласилась. Следом занял свое место и Ричард. Его колено хрустнуло, перешитый и израненный бок неприятно потянуло, словно полость, где раньше была селезенка, раздулась, но он справился с болью и, стиснув зубы, не издал ни звука.

— Я не любила нашего отца, — Ривелла положила руки на колени, отказываясь даже прикоснуться к пище. — Сейчас это не важно, но мы с Шаклейном хотели сбежать после свадьбы. Думали вернуться к его матери. Она защитила бы нас и от отца, и от Ближнего Круга. Мы очень боялись. Что бы отец ни сделал тебе или со мной, но он был нашим отцом, Ричард.

— Случилось то, что случилось. Я оборонялся. Убил его и его шлюховатую любовницу-шпионку. Разве имеет значение, кто первым занес руку? Лучше давай поедим. Угощайся, пожалуйста. Рядом с тобой, вон там, тушеные ягоды по-турийски. Вон те, красные. Бери.

— Я не голодна, — опустив голову, отказалась Ривелла. — Дядя Дейран сказал, что Шаклейн пропал. Я хочу тебя спросить…

— Нет, я этого не делал, — быстро ответил Ричард и по реакции сестры убедился, что правильно предугадал вопрос. — Думаешь, если отца убил я, то и всех остальных тоже должен убить? Шаклейн — ублюдок, и смотреть на вашу свадьбу было… сложно. И все-таки, послушай, ты правда не понимаешь, почему вы вообще вместе?

— Ты о том, что наш отец подложил меня под Шаклейна, чтобы породниться с семьей-из-четырнадцати?

Ричард не поверил в то, что услышал. Намерения Райкана Далоссы казались прозрачными, но не настолько, чтобы даже его собственная дочь понимала, с какой целью все делалось.

— Я все знаю, — повторила она твердо. — Но это не обесценивает моих чувств к нему. Мне все равно, какие планы были у отца. Я люблю моего мужа. Наверно, и отец любил Шаклейна. Мне так кажется. Знаю, что тебе не понять этого. Мне жаль, что ты никого не любил. Ты бы понял меня.

С досады Ричард как можно скорее уложил в тарелку толстенный стейк, обильно посыпал его морской солью и принялся за трапезу, заталкивая в рот куски побольше. Жесткое мясо он запивал вином, заедал его сыром из синтетического молока. Ривелла за все это время даже вилку в руки не взяла, только смотрела пустыми глазами на такую же пустую тарелку. Нервное клацание вилки с ножом слышалось только от Ричарда.

— Что теперь? Как долго меня будут держать взаперти? — тихо спросила она. Ричард на другом конце стола ее едва услышал.

— Нужно найти Шаклейна, — он ответил после паузы, сопровождающейся усиленным чавканьем. — Похоже, он сбежал без тебя. Как только начали стрелять, сразу же унес ноги. Он не только урод, но еще и трус.

— Зачем ты так?

— Он сбежал, и ты меня слышала. Повторить? Хочешь узнать, почему он тебя «любил»? — последнее слово он произнес, точно выругался. — Потому что пока ты раздвигаешь перед ним ноги, он пользуется благосклонностью своего тюремщика, то есть нашего отца. Вот почему! Это же просто как день. Переспи с дочкой того, кто держит тебя в плену, и твое заточение станет чуть менее тяжелым. Жаль, что я не видел женщин все эти годы, может, и я выторговал бы свободу!

— Ты делаешь мне больно…

— Нет, хватит! — разорался Ричард. Он вскочил из-за стола, но согнулся из-за раны, которую будто снова прострелили. — Прекрати! — кричал он и бил по столу не разгибаясь. С его губ брызгала слюна вместе с волокнами коричневого мяса. — Прекрати! Прекрати, прекрати! Слышать ничего не хочу о Шаклейне! Он бросил тебя, ты ему не нужна! Отец продал тебя как скот, а муженек использовал! Только мне ты небезразлична! И тебе придется это принять!

Ривелла замерла, она не могла или не хотела пошевелиться, а на ее лице отражался страх.

— Когда мы найдем Шаклейна, — взглянул на нее брат, пересиливая боль, — я сделаю все, чтобы он умер самым мучительным образом. Я покажу тебе его голову. Тогда ты его разлюбишь!

Ричард без сил рухнул обратно на стул, дыхание перехватило. Он прикоснулся к боку, где за последние дни побывали десятки хирургических инструментов и медицинских дронов, и почувствовал влагу. Тут же под носом пронесся резкий запах гноя.

— Прости, — голос Ричарда дрожал. — Я не хотел… кричать….

— Пожалуйста… — всхлипнула Ривелла. — Я хочу уйти…

— Тебя проводят, — нехотя ответил он.

Встав из-за стола и чуть не подвернув ногу из-за предательского каблука, Ривелла выбежала из столовой.

— Я оставлю для тебя вырезку! — крикнул Ричард вслед сестре.

Огромный обеденный стол, за которым должна сидеть такая же огромная семья, смотрел на оставшегося в одиночестве Ричарда и как будто пытался что-то ему сказать, но безуспешно. Блюда стыли, на пустых бокалах оседала пыль. Отсутствующая селезенка начала успокаиваться.

— Все будет хорошо, — сказал себе Ричард. — Все обязательно будет хорошо. Со мной, с Ривеллой, с Морх Орахом. Остальное — пусть горит.

* * *

Мерабель не был единственным городом на Факсонии. С тех пор как политические и государственные центры Сектората переместились на непримечательный спутник Эллиона, построенные там города разбухали, вбирая в себя больше и больше разумных. Все они, раньше и до сих пор, искали и продолжают искать лучшей жизни. Пользуясь правом города-столицы галактического государства, Мерабель оставлял при себе тех, кто смог в нем удержаться и доказать свою полезность. Но были миллионы, кого Мерабель отверг. Все эти несчастные возвращались восвояси или улетали пытать удачу в другом месте. Были и те, кто не терял надежды, — такие смельчаки оседали где-то поблизости и, засыпая, видели свое возвращение в Мерабель.

Среди всех факсонийских городов, десятилетиями остававшихся перевалочными пунктами, «предпоследними остановками» перед столицей, выделялась Стрегань. Город далеко в восточном полушарии Факсонии приобрел славу рассадника отбросов и маргиналов, что собирались перед закрытыми дверями Мерабеля и гадили у порога. В Стрегани жизнь текла иначе, а законы писались ради приумножения пороков, а не их сдерживания.

У каждой планеты, сектора или системы был свой Мерабель и была своя Стрегань, всегда находившиеся по соседству, но жившие в разных мирах.

Ивейт вышел из леса в заранее оговоренном месте, там его подобрали приспешники Ватека. Они отвезли его к подножиям Стрегани. Неизвестные люди без имен и прошлого снабдили Ивейта новой одеждой. Старую, износившуюся после прогулки по лесу, он сжег, отобрав у гархов последнюю подсказку. Когда пламя принялось объедать скомканное и вывернутое пальто, диктофон крайне удачно показался из внутреннего кармана. Ивейт, повинуясь неизвестному и внезапному порыву, отобрал его у огня. Пластик обуглился, но диктофон остался цел. Ивейт забрал находку с собой.

В однотонной черной кофте и поношенной куртке Ивейт вошел в Стрегань. Заваленные мусором улицы источали зловоние. Снег стыдливо прикрывал их собой, но не выдерживал натиска глубоких луж в зеленоватых разводах, вокруг которых таял, как в печи. Невзрачные жители, носившие на своих лицах или нарывы, или рытвины, не разговаривали друг с другом. Сосед не здоровался с соседом, а супружеские пары, взявшись за руки, хранили молчание, будто от этого зависела их жизнь. Стрегань звучала выстрелами и внезапными частыми криками. Городской шепот слышался отовсюду и вместе с тем ниоткуда. Жители не отвечали на него. Ивейт выглядел как стреганец и вел себя как стреганец — он опустил голову, прижав подбородок к груди, руки спрятал в карманах и угрюмо шел в назначенное место.

Через час, ближе к вечеру, Ивейт добрался до заброшенного складского кластера. Слухи о нем доносились и до Мерабеля. Говорили, что это место, прозванное местными «Глоткой», было раковой опухолью города, что сам являлся такой же опухолью на теле Факсонии. Окутанная смрадом жаренных на костре птиц и заболоченная разочарованием, Глотка почти полностью состояла из складских помещений. Со временем они опустели, стали домом для бездомных и беженцев, которых отвергла даже Стрегань, но раньше они были полны всем, из чего годы спустя построили Мерабель.

Необходимый Ивейту склад отличался от остальных — его опоясывали две красные, заметные издалека линии. Внутри никого не было, призраки и те в него не заглядывали. Последний свет пронзал окна с выбитыми стеклами, догнивали кое-как держащие сами себя лестницы. Подъемники и лифты не работали.

— Ватек! — крикнул Ивейт и услышал в ответ собственный голос. — Ты здесь?

Ватек вышел из теней, вытянувшихся позади. Если бы Ивейт не знал сообщника в лицо, то подумал бы, что встретил местного бандита — пусть и с очень добрыми глазами.

— Добрался все-таки? — прогундел Ватек, почесывая затылок.

— Были сложности, — Ивейт потянулся, чтобы закрыть дверь, но она оказалась выбита и держалась на одной петле. — В следующий раз назначай встречу поближе.

— Мера предосторожности. У меня все готово.

Ивейт надеялся услышать это. Ватек обладал обширными связями, он мог достать или устроить что угодно. Продажные полицейские и грязные лакосты водились везде, и Ватек знал, как их найти. Тайное пересечение границы сектора, взлом секторатских баз данных, очистка крови от генетических маркеров, связывающих Ивейта с семьей и родом, изменение внешности — Секторат имел глаза повсюду, и за такие услуги назначалась непомерная цена, но плацдарм для побега готовился давно, шаг за шагом в течение нескольких лет. Что-то всегда намекало Ивейту, что его век недолог и когда-нибудь придется, потерпев окончательное поражение, уйти. Единственное, о чем он не думал, — что провожать его будет приемный отец, а не кто-то из герцогов или министров.

— Хочу тебя познакомить кое с кем, — сказал Ватек и встал в луч света, подставив под него квадратную голову. — Поговори с ним, прежде чем приступим.

Предчувствуя западню, Ивейт потянулся за пистолетом.

— Я не люблю сюрпризы, — предупредил Ивейт своего сообщника.

— Спокойнее, ты понял неправильно, — Ватек вновь потянулся к затылку и, потирая его, принялся объяснять. — В общем, я перехватил переговоры патрульных несколько дней назад. Они задержали на границе Четвертого и Центрального Секторов яхту. «Щекотунья» называется. На ней было порядка ста наемников. Они держали взаперти одного парня. Его едва живого нашли, они его целыми днями избивали.

— И что с того? Зачем ты все это рассказываешь?

— Когда патрульные попытались с ним поговорить, он потребовал встречи с тобой. Парень сказал, что у него есть информация о Морх Орахе, но выдаст он ее только тебе.

Встреча с нежданным гостем не входила в план исчезновения, но никто в здравом уме не мог требовать встречи с арестованным, а затем сбежавшим из-под стражи лордом-директором, у которого не осталось ни должности, ни свободы.

Ивейту стало любопытно.

— Он здесь?

— Те же патрульные, что переправят тебя, помогли выкрасть парня. Я им докинул немного за беспокойство. Решил, что тебе интересно будет пообщаться с ним.

Сложно было представить, что Ватек окажется предателем и последним, кто захлопнет перед Ивейтом дверь. Помимо прочих своих достоинств, его помощник обладал удивительной способностью, которую редко встретишь среди тех, кто окружал Ивейта, — способностью привязываться. Ватек сохранял верность до тех пор, пока это не угрожало его жизни, но эти узы простирались намного дальше, чем слепое выполнение сомнительных поручений. Однажды Ватек оказался полезен Ивейту; тот пригласил бывшего связиста к себе на службу и с тех пор ни разу не пожалел.

— Веди, — приказал Ивейт, убрав руку с пистолета.

Ватек привел его в помещение, где стоял запах гнили и сырости. С виду это была подсобка, где когда-то хранились запчасти. Помещение покрыли пятна ржавчины, ботинки шлепали по лужам. Между разграбленных стеллажей сидел прикованный к трубе парень, и по своему виду он едва-едва переступил порог совершеннолетия. Черноволосый, с мягкими усиками над губой. Ватек сказал правду — его избивали долго, без страха, что кто-то увидит побои, желая оставить на нем своеобразную метку. Лицо закрылось в сине-багровых пятнах ушибов и ссадин, а обе брови были рассечены.

Парень то ли дремал, вытянув перебитые ноги вперед, то ли перед появлением Ивейта потерял сознание. Под побоями было трудно разглядеть, кого привел Ватек, но Ивейту казалось, что они с парнем когда-то виделись, будто он знал его ребенком.

— Ему нужен врач, — произнес Ивейт, разглядывая парня. — Не мог его подлатать?

— Пусть сначала поговорит с тобой, — настоял Ватек.

— Дай воды. У него губы потрескались от жажды.

Получив от помощника бутыль, Ивейт осторожно направил струйку воды в раскрытый рот парня. Тот мгновенно очнулся, прокашлялся и с жадностью припал к горлышку. Насытившись, он вытер бледные губы свободной рукой и только потом посмотрел на того, кто его напоил.

— Вы Ивейт Приат? — спросил парень. Судя по тому, что говорил он внятно, его челюсть была цела. — Вы лорд-директор Тайной Службы?

— За новостями ты, похоже, не следишь, — он переглянулся с Ватеком, и сообщник только пожал плечами. — Предположим, что да. Теперь ты знаешь мое имя, но я до сих пор не знаю твоего.

— Меня зовут Шаклейн.

Имя отдалось воспоминаниями. Ивейт медленно произнес его, примеряя к парню, и понял, что видит перед собой одного из тех, кого считали мертвым. День, когда он «погиб», унес многих, но после тех смертей еще никто не восставал из могилы, не выходил из склепа и не собирался из праха. Парень, очевидно, был жив, пусть ему и досталось. За внезапным воскрешением пряталось что-то большее.

Любопытство в Ивейте разожглось пуще прежнего.

— Он говорил о вас, — продолжил Шаклейн, пока Ивейт прокручивал в голове события тех дней. — О том, что вы одержимы Морх Орахом. Я многое знаю о них. Я все расскажу, обещаю, но только если…

— Ставишь мне условия? Ты уверен, что это хорошая идея?

— Прошу! — взмолился парень. — У них осталась моя жена, Ривелла. Верните ее. Я сделаю все, что попросите, сдам всех, кого могу. Только верните ее. Я вас прошу. Умоляю. Пожалуйста.

Шаклейн немного шепелявил из-за отсутствия части зубов, каждое слово приносило ему боль.

— Я умею развязывать языки без встречных условий, — ответил Ивейт на мольбу. — Зачем мне твоя жена?

— Она знает больше меня! Она дочь их Лидера.

— Лидера Морх Ораха?

— Райкана Далоссы.

Ивейту было знакомо и это имя.

— Который называет себя Босхи? — переспросил он. — Священные Луга, паломники? Этот Далосса?

— Да, он.

Ватек, сложив крепкие руки с огромными кулаками, слушал в сторонке. Но, услышав знакомое имя, вмешался в разговор:

— Мы над ним работали. Он один из списка?

— Какое-то время я думал, что он может быть связан с Морх Орахом, возможно, один из орах’гаров, — ответил Ивейт. — Это ничего не дало. Каждый раз все разваливалось из-за недостаточности улик. Отчасти так я и понял, что его защищает кто-то более могущественный, чем он сам. Скажем, кто-то из герцогов.

— Они называют его Куратором. Герцога, что их защищает.

— И ты знаешь, кто он? — нетерпеливо спросил Ивейт.

— Нет.

Годы поисков могли закончиться еще одним именем, коротким ответом на короткий вопрос. Ивейт рискнул еще раз:

— Где сейчас Райкан Далосса?

— Он мертв.

— Значит, ты для меня бесполезен, — раздраженно махнул рукой Ивейт, но на самом деле торгуясь. — Ты ничего не знаешь.

— Ричард может знать!

— Это еще кто?

— Его сын.

На проведение полноценного допроса не было ни времени, ни сил, поэтому Ивейту требовалось, насколько это было возможно, привести в порядок сумбурное повествование Шаклейна.

— Давай по порядку. — сказал он спокойно. — Есть мертвый Лидер, его сын, дочь, а ты ее супруг. Но ты здесь. Где же Ривелла и этот Ричард?

— Я скажу, — активно закивал Шаклейн. — Обещаю. Вы спасете ее?

— Что ты мне предлагаешь, выкрасть их у Морх Ораха? Сейчас я, скажем так, стеснен в средствах. Вряд ли я помогу тебе, даже если бы хотел. Скажи, где они, и, возможно, я что-нибудь смогу сделать.

— Вы… — запнулся он. — Я ничего не скажу, пока вы не пообещаете мне. Потом делайте со мной все, что хотите.

Шаклейн был готов к смерти, на сей раз настоящей. Но в Тайной Службе Ивейт многому научился. Вокруг лежало достаточно утвари, которую можно было превратить в средства для получения информации от кого угодно. Час наедине с Ивейтом, несколько подручных средств и болевых точек — и Шаклейн расскажет все, забыв про любые условия. Но в распоряжении лорда-директора не было часа: его время утекало.

— Хотя бы… хотя бы скажите обо мне моей матери.

Прикованный, избитый и потерявший надежду, Шаклейн расплакался. Сжавшись в комок, он опустил голову между коленями, закрываясь от всего мира. Ивейт мог убить его или допросить, применив все свои таланты. Но между Ивейтом и Шаклейном было что-то общее — их жизни им не принадлежали. Отличало их только то, что Ивейт стремился спасти только свою жизнь, Шаклейн — жизнь той, которую любит.

Ивейт обратился к Ватеку:

— Освободи его.

— Что? — удивился широкоплечий помощник. — Ты уверен?

— Ты же не думаешь, что он что-то сделает? Посмотри на него. Сними наручники, кому говорю!

От мыслекоманды Ватека наручники расстегнулись. Шаклейн изумленно разглядывал покрасневшее влажное запястье. Ивейт сел напротив, поравнявшись с ним взглядами.

— Я спасу твою жену, Шаклейн. Обещаю. Теперь расскажи свою историю. Только с самого начала. Не хочу упустить детали.

* * *

Копыта требситов лениво погружались в сугробы и вырывались на свободу, чтобы снова в них утонуть. Факсонийские требситы, на взгляд Уги, не могли сравниться с их собратьями, родившимися на Даринатаре и впитавшими дух этой планеты так же, как его впитали Растены. Всякий раз, взбираясь на скакуна, Уга вступала в схватку с его нравом, ей нужно было подчинить или заслужить доверие животного, что ее понесет. Единожды установив контакт с хозяином, требсит был верен ему до конца. Но все это относилось только к даринатарским породам, из которых происходили самые благородные и могучие представители этого вида. На Факсонии их воспринимали как веселый аттракцион исключительно для потехи. Факсонийские требситы забывали своих ездоков, стоило тем спрыгнуть с их кривых спин.

В Мерабель Уга прибыла вместе с Амирой. До суда оставалось совсем немного, заняться было нечем, поэтому сестры убивали время. Забавы жителей Центрального Сектора отличались от того, как привыкли отдыхать их соотечественники из Восьмого. Уга и Амира с удовольствием бы отправились в поход или сплавляться по реке, но не нашли лесов, гор и рек, что могли бы бросить им вызов. Вокруг Мерабеля расстелился ровным слоем снег и не сходящие с неба сумерки. Прогулка на требситах где-то в глуши, подальше от изнеженности города — развлечение самое близкое ко всему, что могло вызвать интерес у дочерей Растен.

— Ивейт был таким противным. Не знаю, какой он сейчас, но я его только так запомнила. Я была еще совсем маленькой и многое забыла, но вы всегда играли вместе. Ты, он и его сестра, Ниссандра. Меня в свой кружок вы не принимали.

Амира уверенно держалась в седле и, утомленная бледным факсонийским светилом, предавалась воспоминаниям о визитах Ткаров во владения Растенов. В последний раз Уга каталась вместе с младшей сестрой давно — разница в возрасте давала о себе знать. Когда Вивиен и Имлер Растен спорили из-за имени второго ребенка — прекрасной и пухлой девочки, — Уга уже победила своего первого соперника в дуэли на аррекалах, задев его шею зазубренным лезвием и чуть не убив. За то время, что Уга пропадала в локальных войнушках и в плену после Четвертой Войны, Амира стала взрослой, жаждущей всего нового и не боящейся испытаний — совсем как Уга в ее годы.

— Он все такой же, — ответила Уга, задумчиво разглядывая вмерзшие в землю древесные корни. — Только кости ломаются с другим хрустом. Звонче, чем раньше.

Расхохотавшись, Амира распугала наблюдающих за ними раскормленных птиц. Ветки с трудом удерживали их раздутые брюшки.

— Ты что, и в детстве побила его? Как это папа допустил?

— Никак, он не знал, — Уга посмеялась, представив лицо отца, если бы Ивейт был достаточно обидчив, чтобы пожаловаться на ее проделки. — И я не била его. Я поспорила с Ивейтом, что он не спрыгнет с Восточного водопада.

— Там же высоко.

— Если правильно войти в воду, то будешь цел. Думаешь, Ивейт послушался, когда я тонко намекнула, что ему лучше сгруппироваться? Я его так раззадорила, что он от злости пыхтел, как зашедший в атмосферу грузолет. Это еще повезло, что он отделался только рукой. Кстати, на Хтанцхуне он сломал ту же руку, что и тогда. А говорят, что дважды в одну и ту же реку не входят.

Каждая улыбка младшей сестры, рожденная рассказами Уги, вызывала умиление. Она готова была часами напролет веселить Амиру, лишь бы почаще слышать ее смех.

— Да, вам скучать не приходилось, — довольно протянула Амира. — А мне только и оставалось, что куклами играться.

— Мы были примерно одного возраста. Ивейт чуть постарше, а мы с Ниссой почти одногодки. Мне нравилось выводить его из себя, но это было слишком легко. Я быстро потеряла интерес к этому. Тем более за него всегда заступалась Нисса. Она была хорошей, я не хотела ее расстраивать. А вот их братец, Ириван, пожалуй, еще более мерзкий тип, чем Ивейт.

— Кого-кого, а его я совсем не помню.

— Ириван и Ивейт не ладили. Один раз чуть не подрались, я отвесила подзатыльников обоим. Потом Нисса отвесила подзатыльников мне.

— С Ивейтом кто-то вообще мог сладить?

— Ну вот Нисса и ладила. Я до сих пор не возьму в толк, как у нее это получалось.

— А Оли? — с живостью спросила Амира. — Оли уже был с нами?

— Был, но ты же знаешь, он боится чужих.

Уга не видела Олиндера с их разговора после имплантации ей нового чипа-блокиратора. Гарх всячески избегал ее, что было на него очень похоже. После их ссор, довольно частых, когда возраст обоих позволял невинные и в то же время страстные подростковые интрижки, Олиндер мог надолго пропасть из ее жизни. Целыми неделями он ходил соседними с Угой тропинками, а сама она ощущала волнообразные покалывания в голове — верный признак того, что Олиндер где-то рядом и думает о ней, но не показывается. Со временем Уга научилась хитрить и выманивала стыдливого гарха из его неуютной берлоги. Эти трюки остались в прошлом, слишком долго она их не практиковала. Теперь Уга беспокоилась из-за того, что узнаваемое покалывание больше не будит ее по ночам так, как это было раньше.

«Наверно, Олиндер слишком занят с отцом и этим сраным судом. Гоняет его по своим поручениям», — подбодрила себя она и мыслями вернулась к сестре.

— Мама рассказывала, что вас с Ивейтом хотели поженить, — продолжала вспоминать былое Амира. — Чья была идея?

— Точно не моя.

— Ты подумай как следует, Уга, — сдерживая хихиканье, поддела она старшую сестру. — Тебе уже за тридцать, вон какая тетя! Пора бы, не думаешь?

— Отвечу тебе то же, что и отцу когда-то. Мою задницу будет мять тот, кто сможет по ней наподдать. Пока таких было немного.

Требситы, изредка фыркая, не спеша несли сестер Растен по старой и разбитой магистрали. Часто на обочинах можно было увидеть, как снег будто проваливался вниз, словно под ним в земле были дыры. Уга быстро догадалась, что в этих местах во время Топливных Бунтов рвались бомбы, а взрывные воронки, когда небо над Факсонией стало чистым, почему-то не стали убирать.

Следы давно минувшей войны нагоняли тоску.

— Очень много изменилось, — сказала она, встретившись лицом с внезапным порывом освежающего ветра. — Ниссандра погибла, Ивейт свихнулся. Я тоже умерла.

— Ты не умерла, а вернулась живой, — беспокойно возразила Амира.

— Да-да, не обращай внимания. Суд совсем скоро, а мне так не хочется там быть.

— Это папа придумал, чтобы ты подала на Ивейта в суд?

— Если Растены что-то делают, то это всегда идея отца, — заметила Уга. — По-другому у нас не принято.

— Мы хотя бы выбрались на Факсонию, — пожала плечами Амира, поглаживая мясистую шею своего требсита. — Тебе нужно развеяться. Дома все равно делать нечего.

— Эй, я что, так плохо выгляжу?

— Знаешь, обычно ты повеселее.

Уга осмотрелась. С одной стороны лес с облысевшими сухими деревьями, выстроенный кривой грядой, не сравнимой с густым и пышным покровом Даринатара. С другой наслаждалось тишиной пустое снежное море, за которым росли такие же пустые холмы. Куда бы Уга ни посмотрела, всюду ее встречали снег и сугробы. Где-то вдалеке ревела вьюга.

— Что ни говори, а загар тут не поправишь, — прокомментировала она распростертый перед ней пейзаж. — Может, хоть выпьем? Тебе пора бы приучиться к давнишней традиции Растенов напиваться вдрызг.

— Да я как бы уже… — неловко и словно извиняясь, ответила Амира.

— Я много пропустила. То же я сказала Ниджайе, когда узнала, что она теперь замужняя.

— Не кори себя. То, что с тобой случилось, было не в твоей власти.

Уга не могла нарадоваться, какой взрослой стала ее сестра. Амира несла в себе то ценное, что редко можно было встретить в представителях дома Растен, — чуткость и эмпатию. Что их отец, что сама Уга, что ее многочисленные дяди и тетки, чьи имена она так быстро забывала, — их семена проросли в суровых землях Восьмого Сектора, где не каждый росток найдет себе место. Традиции и уклад жизни самых милитаризированных астроторий страны вносили свой вклад в мироощущение Растенов, но Амира была исключением из всех правил, которые в Угу вдалбливали с рождения.

Снова взглянув на сестру, она заметила, что Амира внезапно погрустнела.

— В день, когда мы узнали, что ты жива, я тайком пробралась в винный погреб и сперла бутылку. Всю ночь пила со служанками, они еще притащили. Так что ты не очень-то опоздала.

— Так я все-таки причастна к тому, как ты напилась, — подметила Уга.

— Я была на Охоте и провалила ее. Я бы умерла, но папа меня спас.

Растены шли на Охоту или на совершеннолетие, или чтобы утвердить свое право на сектор. Бывало, что охотились просто так, развлечения ради, но Амира вряд ли стала бы веселить себя зрелищем убитого зверья. Версия с совершеннолетием не подходила по датам. Уга рассудила, что на Охоту сестра могла пойти только по одной причине, и почувствовала из-за случившегося вину.

— Мама мне не говорила, и отец промолчал, — она перебирала воспоминания одно за одним, но не добралась до того, где при ней хоть кто-нибудь обмолвился, что сестра чуть не погибла. — Это из-за Охоты твое лицо в боевой раскраске было?

— Меня разукрасил глинник. Старый и крупный.

— Серьезный зверь. Глинники-долгожители еще более свирепые. У них инстинкт самосохранения отказывает, поэтому бросаются на всех подряд.

— Мама с папой просили тебе не говорить. Не хотят, чтоб я позорилась, наверно.

— Перед кем? — с возмущенным удивлением спросила Уга. — Передо мной, что ли?

— Отец не перестает рассказывать, как ты ходила на Охоту каждый день и кормила дичью чуть ли не всю планету. Ну, я немного преувеличиваю.

— Совсем чуть-чуть, — недовольно буркнула Уга. — Подожди, так это отец тебя надоумил?

— Нет-нет, — замахала Амира руками, туго обтянутыми в перчатки. — Я сама ушла, и мама, и папа были против. Я выросла на рассказах о том, как ты станешь герцогиней. Тебе уготовано большое будущее. Пока ты воевала, я слушала, как отец тобой восторгается.

— Ты что-то хотела доказать ему Охотой? Как будто ты не знаешь его. Доказать что-то Имлеру Растену может только один человек.

— Имлер Растен!

Сестры произнесли имя отца почти хором и улыбнулись друг другу.

— Я все еще не наследница. Я не приняла этот титул, — напомнила Уга. — С радостью уступлю вакантное место. Хочешь? Забирай, но, Высший Разум мне свидетель, я тебе этот геморрой не советую.

Амира, дернув за поводья, притормозила своего требсита. Животное встало на месте и недовольно тряхнуло закрученными в спираль рожками.

— Почему ты не хочешь стать герцогиней?

Шедшая чуть впереди Уга развернула скакуна. Требситы сестер встали впритирку, почти соприкасаясь тупыми пастями.

— Ты всю жизнь слушала, какая я хорошая. А я всю жизнь слушала о том, как важно наследие и что я понесу знамя семьи, когда Имлер Растен умрет, — от осознания того, что по прошествии лет у них с родным отцом, казалось, была только одна тема для разговора, Угу всегда накрывала грусть. Так случилось и сейчас. — Наш отец похоронил себя раньше, чем меня, и каждый раз напоминал об этом. Амира, я не хочу до конца дней просидеть за столом и бесконечно разговаривать с людьми, которые мне не нравятся, чтобы решать вопросы, до которых мне нет дела. Чесать языком можно бесконечно, но лучше встать и что-то сделать.

Амира слушала, не перебивая. Она мягко, почти по-детски, попыталась вставить слово отцовской мудрости:

— Отец говорит, что пролитая на бумагу капля крови может спасти жизней в миллион раз больше, чем пролитая на землю кровь целого взвода.

В ответ Уга только фыркнула, но без злобы или насмешки — скорее с недоверием.

— Ты знаешь, что наш отец ни дня не воевал по-настоящему? — ее голос стал резче. — Мнит себя солдатом, как все Растены, а в Топливных Бунтах лишь отсиживался в безопасности да командовал. Играл в политику. Все его шрамы — следы покушений. Он их получил в первые годы, когда стал герцогом. У нас не сектор, а настоящий серпентарий, но после смерти наших деда, прабабки и тетушек у него не было выбора.

Уга вновь посмотрела на снежную даль и на секунду в нее провалилась. Не отводя взгляд, она завершила мысль:

— Думаю, он смирился с этим. С тем, что выбора нет. Я не хочу для себя такой жизни.

Амира лишь молча смотрела на сестру, и в ее широко раскрытых глазах как будто медленно угасала вера в простоту этого мира. Погладив затылок требсита, Амира отчего-то заулыбалась.

— Кажется, я поняла, почему мама называла тебя адреналиновой наркоманкой.

— Что? — удивилась Уга и улыбнулась следом. — Она так говорила?

— Помнишь, как ты убегала из дома? «Если Уга не пришла к завтраку, значит, придет через неделю» — ее слова. И ты приходила — вся в ссадинах, ушибах, грязная, словно спала на помойке.

— Порой так и было, — Уге на ум пришло пару историй, которыми она обязательно поделится с сестрой, но попозже. — Представь, какой я буду герцогиней. Восьмой Сектор сойдет с ума. Герцогиня с шилом в заднице. Нет, пусть кто-нибудь другой этим занимается.

— Значит…. — Амира будто боялась своего же вопроса. — Ты не собираешься принимать титул наследницы?

— Не собираюсь. Но Амира…

Уга хотела что-нибудь сказать младшей сестре, чтобы отговорить от будущего, которое сама Уга давным-давно отвергла, но почему-то остановилась. Очевидно, что все герцогское не шло Амире, — ей было тесно в их одеяниях, а слова, в которых не было ни слова правды, застряли бы в горле, лишив воздуха. В Амире ярким пламенем горела страсть к приключениям, но она не сбегала к ним так же, как Уга когда-то, — все из-за нежного сердца. Но именно ее сердце и могло стать тем самым ключом ко всему, ведь черствому Восьмому Сектору с его закостенелыми традициями всегда недоставало именно этого — немного нежности.

Желая погасить в Амире желание пойти по стопам отца, Уга внезапно чуть не переубедила себя, что сестра может стать лучшей герцогиней для их с ней общего дома. Оставалось лишь гадать, хватит ли у Амиры нежности на весь Восьмой Сектор и не выпьет ли он ее без остатка.

— Отец все равно не позволит, — обреченно произнесла Амира. — Ты всегда была его выбором, а не я.

— Ну, он не всесилен.

Гологратор Уги завибрировал. Закатав рукав куртки, она вывела голограмму наружу. Перед сестрами появилась прозрачная фигура Ниджайи, будто стужа собрала ее из снега и льда.

— Вы как, не замерзли? — спросила она, оглядев и их, и требситов. — Олиндер нашептал мне, что ваш лорд-отец хочет тебя видеть, Уга.

Сестры с тревогой переглянулись. Уге вовсе не хотелось прерывать прогулку.

— Ты могла бы сказать Олиндеру, чтобы он шел нахрен?

— Он, может, и пойдет, но герцогу это не понравится, — Ниджайя с видимым подозрением наклонила голову, одна из ее тонких кос показалась из-за плеча. — Вы с Оли что, поссорились?

Ниджайя осталась на окраинах, дожидаясь возвращения сестер. Перед отправкой она долго и настойчиво предлагала поехать за ними, на расстоянии, чтобы не мешать, но Уга с Амирой отвоевали свое право побыть наедине. Ниджайя не была Растеном, а всего лишь служила при них, но заботилась о каждом и беспокоилась, как о родных.

— Мы скоро вернемся. Нам нужно еще немного времени.

— Жду вас. Нужна будет помощь — дайте знать.

Ниджайя и ее черные как смола, похожие на плети косы растворились, взъерошив снег вокруг себя.

— Наша вылазка закончена, — подытожила Амира, разворачивая требсита. — Пойдем узнаем, чего хочет всемогущий лорд Имлер Растен.

— Оно и понятно, — требсит Уги уже следовал за Амирой. — Он хочет все.

* * *

К пересадочной станции Уга с Амирой примчались галопом. Требситы пыхтели, исторгая из широких ноздрей клубы горячего воздуха, а зимний ветер норовил снести девушек с седел. Они смеялись и подначивали друг друга, дразнились, у кого на что хватало фантазии. Служащие клуба помогли сестрам спешиться с порядком выдохшихся и оттого нервных требситов. Рогатые, с обрубленными хвостами пушистые животные, на мощных боках которых звенели стремена, отправились на чистку и кормежку.

Ниджайя с выражением уютной тихой радости наблюдала за соревнующимися в остроумии сестрами. Когда они подошли, телохранитель привела их в полупустой и до блеска надраенный хлев, где фыркали в стойлах с полдесятка требситов. Имлер Растен подкармливал самого крупного и свирепого на вид скакуна. Принимая пищу с герцогской руки, требсит не выказывал ни единой ноты неповиновения. Щекастая морда с парой маленьких черных глаз беспрекословно следовала за кистью, которая не держала ни поводка, ни хлыста — только нарезанные ломтиками фрукты. Прямоугольные желтые зубы запросто могли отхватить пальцы и особо не отличить мякоть от мяса, но пасть требсита раскрывалась только для угощения, а правителю Восьмого Сектора доставалось лишь умиротворенное дрожание из глубин мощной глотки.

— Как прогулка? — спросил отец у дочерей, не отвлекаясь от кормления.

— Короткая, — отозвалась Уга.

Имлер отложил миску, где осталось всего-то чуть-чуть фруктов. Требсит повел носом за ней, попытался достать остатки сластей языком, похожим на канат, но, потерпев неудачу, сразу же сдался.

— Ниджа, проводи Амиру, — сказал герцог, встав посередине хлева. — Мы с Угой поговорим наедине.

Уга бросила взгляд на сестру и заметила, как та поникла. Ниджайя приобняла Амиру и увела за ворота. Остались Имлер, Уга и несколько молодых требситов — один только что подкрепился и, взвинченный незаконченной трапезой, был чуть активнее остальных. Его собратья в ожидании обеда или стоя дремали, или внимательно слушали, но не догадывались, о чем речь.

— У тебя три дочери, ты помнишь? Кроме меня, есть еще Амира. Это ее ты только что прогнал. А Сарда — это та, что совсем малютка. Я покажу ее фотографию, подожди…

— Мне нужно точно знать, что ты намерена делать. В точности, Углианна.

— Что ты имеешь в виду? — не поняла Уга, но тут же ее озарило ответом. — А, ясно, ты боишься, что я в последний момент сбегу или выкину что-нибудь этакое и твой суд рассыплется. Да, ты раскрыл мой замысел.

— Важно, чтобы ты ничего не учудила, дочь. На карту поставлено слишком много.

— Что, например? Жизнь Ивейта, которого ты за человека не считаешь. Мне он как-то безразличен. Получается, не так уж и много.

Уга потянулась к требситу в стойле рядом, но животное отпрянуло от ее протянутой руки, которая грозила разве что почесыванием по морщинистому подбородку. Она не заметила, что требсит спал, и внезапное появление человека его встревожило.

— Наши цели впервые совпадают, папа, — сказала она, отойдя от стойла. — Ты хочешь наказать Ивейта за то, что он ударил лицом в мой кулак. Я хочу, чтобы ты от меня отстал. Все довольны. Ну, кроме, может быть, Ивейта.

— Ответь мне, Уга, прямо и без шуток. Никаких шуток, — герцог подошел к дочери; требсит, до этого евший с его рук, что-то сердито проворчал на своем. — Я могу надеяться, что ты все сделаешь как до́лжно?

Скрестив руки перед собой, Уга внимательно посмотрела на отца. Она давно не видела его таким сосредоточенным, таким заведенным. Каждый волосок в его бороде, обрамленной двумя неровными седыми полосами, наэлектризовался от какой-то неведомой для Уги страсти, она переполняла всего герцога целиком, даже его глаза исходили жаром не так, как обычно, — они пронзали прямотой своего взгляда.

— Отмени суд, — вдруг попросила Уга, ни на что не надеясь. — Да, я знаю, что ты хочешь поквитаться с ним, но он ничего мне не сделал.

— Ивейт украл твою память.

— Если ему повезет, то он посмотрит, как я гляжусь в зеркало после душа, — сострила она, но без удовольствия. — Сдался он тебе! Ты раздул это дело, как будто он какой-то злодей, а не дурак, который не понял, на кого нарвался. Его же казнят! Он того не стоит.

— Ему ничего не угрожает. Я удивлен, что ты переживаешь за него, но уверяю, с ним ничего не случится. Совсем ничего.

— Да, конечно! — не поверила отцу Уга. — Ты не пойдешь в бой, если не будешь уверен в поражении врага. Ты же понимаешь, почему он на меня напал? Почему-то он думал, что ты связан с террористами. С теми самыми, что убили его сестру. Вспомни его и Ниссандру. Это все видели — как он смотрел на нее. Если прогулка по моим воспоминаниям облегчит его тоску, так и пусть!

— Я еще раз тебе говорю: Ивейт останется жив и, более того, снова повторяю тебе, он не пострадает, — без увиливаний сказал герцог, а затем серьезнее самого себя добавил: — Меня мало заботит его судьба, но если тебе важно, то это мое слово.

Зачем отцу требовалось идти на конфликт с семьей Первого Председателя, Уга никогда и не пыталась понять. Правила игр за высокими столами ей были знакомы, но к самим играм она относилась с презрением. В них можно было проиграть репутацию, жизнь, прошлое, а иногда и будущее. Оттого Уга и считала, что Ивейт — это ставка в совсем непонятной игре, которую Имлер Растен навязал Рендо Ткару.

«Если Ивейт в этой партии не поставлен на кон, то что поставлено? А впрочем, зачем мне это знать?»

— Ладно, это какая-то твоя затея, в которую я не буду вникать. Ты меня втянул, не спросил — как всегда. Разбирайся сам. Я скажу все по бумажке и уйду. Не хочу ничего больше об этом слышать.

Накормленный герцогом требсит зафырчал и, как показалось Уге, — одобрительно. Но, скорее всего, животное отреагировало на то, что голоса пришедших в его дом людей стали громче.

— Раз мы решили все вопросы с одним судом, давай поговорим о другом, — начала она издалека. — Когда начнется расследование в отношении меня? Сразу, когда вернемся на Даринатар?

Герцог ответил мрачным недоумением. Уга знала эту гримасу, она часто видела ее на отце. Его брови смыкались, глаза сощурились, губы утончались.

«Все он понял. Притворяется. Бежит от неудобного разговора».

— Твоя память сегодня очень избирательна и вмещает только то, что касается семейства Ткаров, но не собственных дочерей, — зло бросила Уга. — Я убила почти весь свой отряд и готова рассказать о смерти всех, чтобы семьи обрели покой. Трибунал выслушает мои показания, проверит их достоверность и назначит наказание.

— «Жестяной король» уничтожен вместе со всеми, кто там находился.

— Карнисийцы могли бы отдать тела, если они их сохранили. Если нет, то… Может быть, они могли бы… Да не знаю я! — вскипела Уга. — А что, если я просто так их расстреляла? Захотела и расстреляла! Трибунал должен выдвинуть мне обвинения и разобраться!

— Ты хочешь себя наказать?

— Я не имею на это права?

— Не имеешь, — твердо ответил герцог. — Я не позволю этому случиться. Никогда.

Как и требситы в стойлах, Уга была заперта с самого своего рождения. Имлер Растен решал, куда ей идти и что делать, гневался, если она не соответствовала отцовским надеждам. Близкие герцога ежесекундно ощущали его тяжелый взгляд, будто он смотрит откуда-то сверху, всегда и обо всем знает. Имлер молча перекапывал дороги, что ему не нравились, заваливал их деревьями или выжигал без жалости, оставляя только одну. Все, на кого было направлено его внимание, шли по ней, потому что идти больше некуда, и герцог не интересовался, нравится им это или нет.

Уге захотелось выбить дверь своего стойла с ноги, разнести ее в щепки, вложить в удар все, что в ней накопилось за годы.

— Ради Ивейта ты переполошил пол-Сектората! Но стоит мне убить кучу народа, так ты пальцем не пошевелишь! Конечно, это же другое!

Требсит снова расфырчался, не то требуя новых лакомств, не то ругаясь на Угу, что она так расшумелась, а может, и желая поспорить с неблагодарной дочерью, которая совсем не ценит заботу отца.

— Этот журналист не должен был задавать тебе такой вопрос, — герцог вынес свой вердикт. — Он явно выполняет чей-то приказ. С ним уже работают. Уроженец Восьмого Сектора не проявил бы неуважения к моей семье.

Подозрительность всегда была свойственна Имлеру Растену, но в этот раз, как показалось Уге, это был перебор.

— Мне вот интересно, если ты добьешься своего и я стану герцогиней, то можно ли мне будет вообще с кем-то говорить?! Или одно слово — и сразу в застенки?!

— Не преувеличивай, — отмахнулся он. — Я забочусь о тебе.

— Какая уж там забота! — Уга окончательно вышла из себя и, сама не замечая, подходила к отцу, рассыпая упреки. — Только и делаешь, что раздаешь всем инструкции: «как грустить», «как дышать», «как спать» и «как срать»! Не устал еще? Что молчишь? Новую инструкцию пишешь? Может, напишешь о том, что делать, когда не знаешь, куда просрал последние двадцать лет жизни? Когда теряешь всех своих друзей, а они тебе даже не снятся? Я не справилась, понятно тебе или нет? Ты же это хотел услышать? Ты говорил, что мне суждено править, а я пошла не туда и вот — пришла побитая. Самое время сказать «ну я же говорил»! Давай, скажи, я же жду! Скажи!

Накричав на герцога-отца, Уга с ужасом поняла, что вот-вот, и готова будет разреветься. Оставалось держаться из последних сил, но эмоции неумолимо били через край. Отец не должен был видеть ее слезы.

— А сейчас… — продолжила она тише, буквально приказав себя успокоиться и опустив взгляд. —Я понятия не имею, что делать, не знаю, куда идти. Я просто хочу, чтобы это закончилось. Хочу, чтобы это закончилось…

Герцог молча слушал дочь. Дремавшие требситы проснулись, а те, кто и так не спал, закопошились в наваленной перед ними сухой траве. Когда слов не осталось, Угу наполнила странная легкость, о которой она давным-давно забыла, будто именно этого ей и не хватало — хорошенько прокричаться, выплеснуть весь тот яд, что заставлял гнить ее изнутри и которым она сама себя травила с самого возвращения.

— Ты пережила страшное потрясение, — Имлер взял ее ладонь и сжал между своих. — Но ты должна справиться с ним по-другому. У тебя получится, дочь. Ты сильнее всех, кого я знаю. Намного сильнее меня. Я уверен, что ты поступила правильно. Эта война истощила всех нас, и если тебе пришлось сделать то, что ты сделала, — значит, так было нужно.

— Я была на мемориале погибшим в Четвертой Войне, — произнесла Уга вполголоса. — Я ни слезинки не проронила.

— Ты скорбишь, но не оплакиваешь. Это нормально. Ты знаешь, что сделала все, что могла, и что жалеть не о чем, но не хочешь признаться в этом самой себе. Переверни страницу.

— Переворачивать некуда. Следующая страница пустая.

— Но она там есть, — Имлер подбадривающе потряс ее ладони. — Напиши на ней все, что захочешь.

Уга подняла уже порядком мокрые глаза на отца, с подозрением посмотрела на него.

— Под твою диктовку? — только теперь она позволила себе смахнуть готовую сорваться слезу. — Я угадала?

Их руки разомкнулись. Герцог спокойно и более отстраненно сказал:

— Мы вернемся к вопросу будущего сектора, когда ты сама этого захочешь.

— Ты подготовил эту фразу заранее, — изобличила его Уга. — Я почти поверила, что тебе не все равно. Я сама не своя, и ты пользуешься этим, чтобы навязать мне выполнение своих хотелок. Тебе плевать, чего хочу я.

— А чего ты хочешь, дочь?

Уга не знала. Будет трибунал или нет, обвинят ее или оправдают — ее карьера военного закончена. Начавшаяся так ярко, она оборвалась, завершилась позором и смертью как ее друзей, так и ее самой. Она понятия не имела, куда применить себя, ведь воевать — это все, что она умела.

— Я не знаю, — честно ответила Уга.

Требсит, жадно поглядывающий на последние дольки фруктов, издал пару мерзких звуков, похожих на гогот, — словно насмехался над слабостью Уги, над той пустотой внутри, в которой она только что призналась, невольно обнажив душу. Эта мнимая насмешка неразумного животного заставила все внутри нее снова вспыхнуть.

— Если эта зверюга еще раз что-нибудь булькнет, я ему гриву вырву! — в один момент взвилась Уга, показывая пальцем на глупую волосатую морду.

— Уга, послушай…

— Все, хватит, остановись! — прервала она отца. — Я устала! Если ты не можешь быть отцом для меня, то будь им хотя бы для Амиры! Она места себе не находит, готова даже герцогство принять — все, лишь бы ты обратил на нее внимание!

Полностью опустошенная Уга, выйдя из хлева, ощутила, как из-за холода стянуло щеки. Она не сразу поняла, что слезы все-таки взяли верх. Осколки ее самой, исторгнутые из всех тех переживаний, всех эмоций и воспоминаний, что навалились на нее так внезапно и все сразу.

Нетерпеливо стерев их с лица, Уга пошла искать младшую сестру.

* * *

Благотворительный прием переместился на воздух. Вечерело, солнце сползало в облачную пелену, оставляя вместо себя приятную прохладу. Освещенная сторона Факсонии нравилась Гирианне не больше, чем обратная, что повернута к планете и оттого всегда в тени. Говорили, что разумные там гниют без солнечного света, довольствуются скромными излишками, что отдавал Эллион, и поэтому их души ведомы мраком. Многие считали Мерабель гнездом всех пороков, где ломаются самые прочные и прогибаются самые стойкие. Заглядывая в лица тех, кто посетил прием, Гирианна видела тех же интриганов и предателей, лжецов и манипуляторов, что облюбовали кабинеты, замки и залы на обратной стороне Факсонии.

Гирианна устала от этих лиц. От слов, что изрыгали не закрывающиеся рты, от мутных глаз, в которых не отражался свет. Герцогиня вежливо откланялась от очередной пустой беседы и долго искала место, где сможет отдохнуть. Виды города, что парил на огромной платформе и удерживался над землей каскадом гравитационных полей, ничем не отзывались в Гирианне. Безразличны ей были и сверкающие в густых облаках под ним молнии. Все, что чувствовала герцогиня, — нарастающая из-за разреженного воздуха тяжесть в груди.

В полном одиночестве, сопровождаемая только неумолкающим шепотом, Гирианна пришла к искривленному мосту, что обвивал высотное здание. Из-под моста на нее смотрела необъятная небесная даль. Высота влекла Гирианну. Шепот гнал ее вниз, говорил ей сделать единственно верный шаг. Герцогиня встала на середину моста и в забытье вцепилась в перила. Вокруг — ничего и никого, только ветер заунывно свистел.

— Миледи! — окликнул ее голос секретаря в голограторе. — Извините, что беспокою. Я хотела спросить, понадоблюсь ли вам еще? Извините еще раз.

Гирианна представила, как сбрасывает Камилину с моста. Как перед этим срывает с нее ненавистные толстые очки, обнажив глуповатые и наполненные наивностью глазки. Представила, как секретарь заливисто кричит, несясь вниз, как молнии испепелят ее хрупкое тело, как оно сомнется об океан и как беспокойные волны перемелют все, что осталось. Так Гирианна хотела бы поступить с каждым, кто ее окружал. Все они хотели причинить зло ей и ее дому. Так говорил шепот, но повиноваться ему она не могла, как и не могла ослушаться воли Ближнего Круга.

— Миледи? Вы слышите меня? Вы, должно быть, заняты… Я пока останусь.

— Скажи, пусть отправят за мной гравилет. Прием закончен, я улетаю.

— Конечно, миледи! Слушаюсь, сейчас все сделаю!

Гологратор замолчал, шепот тоже. Высота отпустила Гирианну. Разжались замерзшие руки.

В гравилете герцогиня хотела вздремнуть, но не смогла сомкнуть глаз — вспышки молний срывали с нее сон. В конце дня герцогиня желала лишь одного: убежать от чужих взглядов, стать недосягаемой для воли кандидатов и прочей нечисти из Ближнего Круга.

Краем глаза она заметила, как пилот отпустил штурвал и достал что-то из пиджака.

— Только не кричи, — произнес он. — Если дернешься — застрелю.

Гирианна мгновенно узнала этот приглушенный голос, оставляющий после себя чувство тревоги. На приборной панели загорелся индикатор, оповещающий о том, что гравилет перешел на автопилот, затем кресло повернулось — в нем сидел Ивейт Приат. На сыне Рендо Ткара была униформа службы сопровождения с гербом семьи Элдор на плечах, а на голове — натянутая фуражка. Пистолет в его руке упрямо смотрел на Гирианну.

— Ты разве не должен быть под арестом?

— Решил прогуляться.

— Долгая прогулка, — процедила Гирианна. — Как ты сюда попал?

— Информацию о вас, герцогах, я собирал годами и знаю ваши службы безопасности лучше вас самих.

— Я могу позвать на помощь телепатически, — сказала она твердо.

— Можешь, — быстро согласился Ивейт, будто ожидал подобной угрозы, — но не забывай, что в моей голове такой же чип-блокиратор, что и у тебя. Твои гархи не смогут вырубить меня на расстоянии. Что бы ни сделали твои люди, чтобы тебя спасти, — я окажусь быстрее.

Гирианна никогда не боялась Ивейта Приата и его ледяных глаз. Даже пистолет не внушал ей страха. Об Ивейте много что говорили, но кое-какие слухи о себе он намеренно подпитывал, создавая из репутации броню. В Ивейте Гирианна всегда видела побитого зверя — оскал хищника, но глаза затравленные. Блестели они только при виде крови, которую он искал не ради утоления жажды, а чтобы доказать самому себе, что все еще может укусить. И вот, выбравшись из капкана, он, голодный и замерзший, пробрался к Гирианне и рыскал в поисках крови.

Вот только он не знал, что у Гирианны ее не осталось ни капли.

— Я буду в коллегии судей, — сказала она. — Ты пришел меня шантажировать?

— Нет, — качнул головой Ивейт. — Нам нужно поговорить.

— Ты не один из них?

— Из кого?

За чем бы Ивейт ни пришел, он не был кандидатом. Ближний Круг, если бы хотел вмешаться, прислал бы Усайю с очередным облаченным в просьбу приказом.

— Что тебе нужно?

Не отпуская пистолет, Приат что-то вынул из пиджака — это был диктофон, причем очень старый, какими давно не пользовались. Следом он извлек из одежды пробирку с кровью.

И то и другое он поставил перед Гирианной на полочку, которая автоматически выдвинулась из двери.

Потянувшись к диктофону, Ивейт нажал кнопку воспроизведения.

— Одолжил у случайного попутчика, — пояснил он, прежде чем началась запись.

Слышались только помехи. Вдруг из недр устройства что-то затрещало, затем среди шипения проявился голос:

— Мама?

Глаза Гирианны округлились.

— Мама, это я, Шаклейн. Прости меня. Я долго не давал о себе знать. Я даже не уверен, знаешь ли ты, что я жив. Тебе сказали, что я погиб. Это не так. Сразу после того взрыва на Краснокаменном Мысе я оказался в Ближнем Кругу. Это преступники, у них огромные связи по всему Секторату. Они похитили меня, а потом отдали в Морх Орах как заложника. Я встретил там девушку. Ее зовут Ривелла. Мы с ней поженились. Она особенная, мама. Она тебе понравится. Ривелла осталась там, у Морх Ораха. Господин Приат попросил меня записать это сообщение, чтобы ты помогла. Мама, — несколько секунд диктофон молчал. — Я люблю тебя. Прости, что меня не было рядом.

Запись завершилась. Гирианна едва держалась, была на краю. Она вжалась в кресло, ее пальцы судорожно вцепились в подлокотники. Каждое слово — как удар в сердце. Гирианну переполняло все то, чего она была лишена все эти восемь лет, — любовь, гордость, боль, радость. Ее сын, ее мальчик даже в преисподней строил свою жизнь. Он любил, а кто-то любил его. Голос — такой взрослый, такой зрелый — просил не за себя, а за другого, дорогого ему человека.

Шепот не смел ничего возразить. Молчал.

— Признаюсь, я считал Ближний Круг преувеличением, — сказал Ивейт, убирая диктофон. — Твой сын оказался на одном корабле с группой религиозных фанатиков. Они избивали его снова и снова, думая, что он как-то замешан в смерти их покровителя. А это кровь Шаклейна, — указал он на пробирку. — В Генетическом Банке все еще остались те, кто мне должен. Я попросил сравнить эту кровь с образцами представителей секторатских семей. Там подтвердили, что это кровь Шаклейна Элдора. Можешь убедиться сама.

— Ты пришел ко мне… — слова с трудом собирались в предложения, перестали слушаться Гирианну. — Угрожаешь оружием… Держишь у себя моего сына.

— Сейчас ты скажешь, что мне не уйти от тебя живым? — Ивейт сжал пистолет крепче. — Шаклейн показался мне славным парнем, я не хочу, чтобы он пострадал. Мы с ним долго говорили. Клянусь тебе, что я пальцем его не тронул. Он очень любит свою жену и хочет домой.

— Но он все равно у тебя?

— Только я знаю где, — подтвердил Ивейт. — Если я не выйду на связь вовремя, то мой человек свернет ему шею.

— Все-таки шантаж.

— Подстраховка. Впрочем…

Ивейт схватил Гирианну за руку и вложил в нее пистолет. Дуло он подвел к собственному лбу, а палец герцогини положил на спусковой крючок.

— Стреляй, — спокойно сказал Приат.

Грань, отделяющая мать от ее сына, была тонка. Жизнь никем не любимого человека, которого все ищут и которому жить осталось недолго, — вот единственное препятствие. Но лорд-директор Тайной Службы, сын Рендо Ткара, во всем и всегда держащийся от всех на расстоянии, не подпускающий к себе никого, был перед Гирианной как на ладони.

Шепот вдруг снова обрел силу, велел стрелять, молнии вокруг гравилета хором кричали ей о том же. Гирианна стиснула зубы и закрыла глаза, предчувствуя оглушительный выстрел.

Но дрожащая рука опустилась. И герцогиня, и Ивейт выдохнули.

— Что, не смогла? — издеваясь, спросил он. — Это нормально. Но в следующий раз, когда к тебе придет кто-то и будет тыкать оружием — стреляй без раздумий.

— Зачем ты это сделал?

— У меня нет времени, Гирианна. Если бы я пришел тебя шантажировать, угрожать тебе, разве я отдал бы пистолет? Я в твоей власти, делай со мной все, что хочешь. Мне нечего терять, но прежде чем что-то решить, ты меня выслушаешь.

Гирианна не верила ни единому слову и искала подвох. Недоверие и подозрительность глубоко вросли в ее личность; годами они кормились ее страхами, а Ближний Круг эти страхи успешно сеял.

— Нам не о чем говорить, — отрезала Гирианна. — Отдай мне сына и уйдешь живым.

— Мне некуда идти, разве что за твоей невесткой. Жизнь этой девушки тебя хоть немного волнует? Как думаешь, я увеличу ее ценность, если скажу, что она беременна и носит под сердцем твоего внука?

Сразу несколько молний блеснули в тучах. Их недолговечный свет пробежался по Приату, и в отброшенных тенях Гирианна не увидела ничего, что помогло бы уличить его во лжи.

Ледяные глаза Ивейта впервые не казались ей холодными.

— Это неправда, — произнесла герцогиня, но силы в своих словах не ощущала.

— Не в этот раз. Наследники так и валятся с неба. Не было ни одного, а стало сразу двое, — Ивейт усмехнулся. — Нет, Гирианна, я не лгу. В отличие от тебя.

Ложь — это все, что знала герцогиня много лет. Лгали ей, лгала она. Тем удивительнее звучал упрек — ведь раньше подобная картина мира устраивала всех, кто окружал Гирианну.

— О чем ты? — спросила она в поисках защиты от правды.

— Мать, которая потеряла единственного сына, узнав, что он жив, проявила бы куда больше эмоций. Но ты… ты знала. Я прав? Слушая запись, ты удивилась не тому, что он живой, а тому, что он у меня. Боюсь, я не все понимаю.

Последний, перед кем Гирианна стала бы откровенничать, — Ивейт Приат. Но он не состоял в Ближнем Кругу, что сопровождал ее повсюду и в то же время был невидим. Не он дергал за ниточки, сперва заставляя Гирианну говорить не своим голосом, а потом и вовсе лишив ее речи. Глава Тайной Службы, которого все ненавидели, в свете последних событий был ей ближе, чем все прочие.

Гирианна положила пистолет. Ее тело противилось, но она смогла.

— Это все Ближний Круг, — почти прошептала она, одновременно борясь с другим шепотом в своей голове. — Первый год я думала, что Шаклейн мертв, но потом пришел их посланник. Он сказал, что Шаклейн будет цел, пока я слушаю их. Одиннадцатый сектор — это ширма, за которой они проворачивают такие сделки и решают такие вопросы, которые привлекли бы слишком много внимания где-то еще! Все правительство, все до единого суды, графы и владетели, гражданские организации — ничего не осталось, все связаны! Их щупальца тянутся далеко, но в Одиннадцатом Секторе они обустроили себе логово. От астроторий моей семьи не осталось ничего. Только пепел.

Шепот не мог управлять Гирианной полностью, ее тело было ему неподвластно. В разуме герцогини порой находились бреши, и рядом с Приатом они увеличивались. При взгляде на бывшего лорда-директора ее тянуло к оружию. Она боролась с собой, чтобы не схватить пистолет и не разрядить в Ивейта всю обойму. Все казалось обманом, каждое слово и каждый взгляд — все ложь. В той же пробирке могла оказаться кровь хоть самого Приата, а запись — искусной подделкой.

Но Гирианна слышала голос своего сына, которого она помнила совсем мальчиком. Этот голос был убедительнее, чем шепот.

— Ты работаешь на Ближний Круг? — спросил Приат, переваривая то, что услышал.

— Не по своей воле.

— Тогда почему ты не обратилась за помощью? — снова задался он вопросом. — Я могу понять, почему ты не пришла ко мне, но к Рендо?

— А кто такой Рендо Ткар? — зло прошептала Гирианна, подняв пробирку и сжав ее между пальцами. — Ты кто такой? Откуда я знала, что вы не кандидаты? Если бы я это сделала, то Ближний Круг обязательно бы все узнал. Ты идиот, если считаешь, что они ничего не могут. У них в кармане была я, а сколько еще таких лордов-из-четырнадцати? Планетарные, городские лорды — сколько их? Сколько министров у них в услужении? Они повсюду, Ивейт, — Гирианна закрыла уши, но шепот не становился тише. — Они все знают и все видят! Они шепчут! Ты даже не представляешь, насколько они сильны. Они контролируют все. Весь Секторат в их власти! Я делала ужасные вещи, чтобы Ближний Круг процветал. Иначе…

Живущий внутри герцогини и вокруг нее шепот уже вопил вовсю. Гирианна перестала слышать себя, снова лишившись речи.

— ДА ЗАТКНИТЕСЬ ВЫ!!! — закричала она. — ЗАТКНИТЕСЬ, СУКИНЫ ДЕТИ!!!

Шепот не мог пропасть — только уйти на время. Ивейт распахнул глаза от удивления. С минуту он и герцогиня смотрели друг на друга.

— Мне жаль, Гирианна, — с какой-то несвойственной ему ноткой сочувствия сказал Приат. — Я не знал.

— В Пустоту твою жалость! — огрызнулась в ответ герцогиня. — Я хочу выжечь эту заразу из своего сектора.

Приат осторожно улыбнулся.

— Тогда мы говорим на одном языке, — сказал он. — Найди мне флот, и я все сделаю.

— Флот?

— Достаточный, чтобы он был в состоянии прорвать оборону астероида М-класса. Ривелла сейчас там. Нужна еще группа захвата, чтобы ее выкрасть. Я знаю, где в Центральном Секторе разжиться небольшой флотилией, наемниками и прочим, но со мной никто говорить не станет. Ты — другое дело.

— Ты хочешь участвовать? — не понимала Гирианна. В ее представлении такие, как Ивейт, наблюдают издалека. — Ты не солдат.

— Если бы у меня не отобрали Тайную Службу, то я бы организовал операцию и по-тихому выкрал Ривеллу, — с недовольством и явной претензией ко всем герцогам объяснил Приат. — Я проконтролирую, чтобы с твоей невесткой не случилось ничего плохого. Доставлю ее живой и невредимой. Ее саму и ее ребенка, — он замолчал, затем, словно решившись сказать самое важное, добавил: — К тому же с астероида нужно прихватить еще кое-кого, и только я знаю, кого именно.

— Кого же?

— Брата Ривеллы. Его зовут Ричард, — пояснил Приат. — Шаклейн говорит, что он убил Лидера Морх Ораха, который им с Ривеллой приходится отцом. Без своего Лидера Морх Орах должен ослабеть. Нужно торопиться. Если нападать на их укрепления, то сейчас.

— И зачем тебе этот Ричард?

Ивейт вскинул руку на плечо и нервно зачесался. Нечто в его глазах погасло, будто он перенесся куда-то далеко, пробыл там некоторое время, а вернулся с печалью и скорбью.

— Сын покойного Лидера Морх Ораха — кладезь информации, — сказал он, вновь обретя себя. — Я выбью из него все: имена орах’гаров, дела, что они ведут, каналы поставок, шифры и коды, последние сделки, и главное — кто из Четырнадцати их покрывает. Одним словом, все.

— Рендо говорил о твоих подозрениях.

— Скоро узнаем, подозрения это или нет.

Слухи о недетской связи между детьми Первого Председателя во Дворце Сотен не слышал только тот, кто не хотел слушать. Все об этом знали, но при Приате не упоминали. Среди всего плохого, что о нем говорили, только тему своих взаимоотношений со сводной сестрой он не терпел и использовал все возможности, чтобы пресечь любой подобный разговор.

Все знали, что на самом деле движет Ивейтом Приатом.

— Я знаю, чего ты лишился, — тихо произнесла герцогиня.

— На Краснокаменном Мысе ты потеряла сына, а Рендо потерял дочь. Горе вас объединило. Я предлагаю тебе то же объединение, но не ради слез, а ради чего-то большего, — Ивейт внимательно посмотрел на герцогиню, вкапываясь глубже в ее глаза. — Если ты согласишься на то, что я предлагаю, Шаклейн примет титул герцога после тебя, а твой внук, мальчик или девочка, встанет во главе Одиннадцатого Сектора после него, — он мрачно вздохнул. — Что до моей сестры, то ее не вернуть. Мне хватит и отмщения.

Гирианна могла сделать все, что предлагал Приат, самостоятельно. Собрать флот, пригнать его к астероиду, забрать девушку — все это было в силах герцогини. Но Ближний Круг давно сомкнул вокруг нее клещи и медленно давил кости одну за другой. Она никому не могла верить. Никому, кроме всеми списанного лорда-директора, который восемь лет подпитывал в себе желание пролить кровь тех, кто заставил его страдать.

Впервые нужды Гирианны совпадали с нуждами кого-то другого. Взглянув на содержимое пробирки, кровь в которой пенилась от любого колыхания, Гирианна приняла решение:

— У тебя все будет.

Ивейт пришел к Гирианне как беглец и преступник, но теперь они были заодно. Оба тонули и нуждались в помощи — и вот теперь каждый стал спасением друг для друга. Герцогиня поняла, что Приат испытывает то же, что и она — буквально увидела надежду в его глазах, а его плечи, до этого напряженные в ожидании удара, чуть опустились.

Приат медленно кивнул и сказал:

— Спасибо, — этого было достаточно.

Прежде Гирианна ни разу не слышала от Ивейта слов благодарности — горьких и оттого более ценных. Ей захотелось отплатить ему чем-то схожим.

— Ты должен знать, что Имлер приходил ко мне, — предупредила она. — Он убедил меня голосовать против тебя на суде.

— «Убедил»?

— Не знаю, чем ты ему насолил, но он очень хочет тебя прикончить. Имлер трясется над своими дочерьми, но не думаю, что дело только в этом.

Ивейт гневно ударил кулаком о стекло, за которым исчезла последняя молния.

— Тварь! — вспыхнул Приат. — Если Имлеру выгодно, чтобы я погиб, возможно, выгодно и чтобы Морх Орах жил. Займусь и им, если придется, — он взглянул на Гирианну, окончательно открывшись перед ней. — Все они заплатят нам сполна.

Гирианна верила этому обещанию.

— И, раз мы разоткровенничались. — продолжил Приат, умерив свой гнев и взглянул на пистолет, — то и ты должна знать. — Обойма пустая. Я не мог рисковать, но заинтересовать тебя было необходимо. Где рождается любопытство, там появляется доверие.

Гирианна склонилась к Ивейту:

— Мне хочется верить тебе. Но если Шаклейн пострадает, то тебе лучше не возвращаться. Мне тоже нечего терять.

— Я понял, — спокойно ответил он.

Гравилет вылетел из скопления облаков. Лица обоих озарили последние лучи солнца, но совсем ненадолго.

Их ждала ночь.

* * *

Тихрис Вантойс прибыл в Седьмой Сектор c дипломатическим визитом внезапно. Обычно подобные приемы сугубо официальные и проходят по специальным протоколам, где можно найти деловую встречу в открытом или закрытом формате, некоторую культурную программу, иногда — обмен подарками. Но Тихрис нагрянул на солнечный Кайвал Таурис как снег, которого местные жители не знали, без предупреждения, в обход всех каналов связи, на корабле с закодированной сигнатурой.

Узнав о появлении Тихриса в столице Седьмого Сектора, Дилар тотчас же отправился в резиденцию Пиолисоуров. Герцог прилетел только для разговора с равным, таким же, как и он, герцогом. Других причин не могло быть.

Дилар предчувствовал, что Олиассе понадобится помощь. И жди беды, если в такой час рядом с юной герцогиней окажутся те, кто верен не принципам, а собственной жадности, кто ищет быстрых свершений в попытке забраться вверх по Иерархии. Рядом с Олиассой с самого первого дня вились такие люди — нашептывали ей, заражая разум сомнениями, советовали, но работали не ради ее блага и даже не ради сектора. Служили они только своим министерствам, где рост полномочий, а следовательно, и власти, напрямую зависел от фигуры герцога — чем герцог слабее, тем сильнее министерства, и наоборот. К счастью, Дилар был недалеко, буквально в соседней звездной системе, где подошли к концу демонстрационные учения космических сил Седьмого Сектора. Леди распорядилась о внеплановой проверке сразу после встречи Четырнадцати, но когда Олиасса отказалась поддержать инициативу мира с карнисийцами и Пиолисоуры вернулись в родной сектор, герцогиня сократила и без того сжатые сроки. Несговорчивый секторский аппарат управления, в особенности военная его часть, прислушалась и пообещала, что все будет выполнено. На удивление Дилара, учения действительно прошли хорошо, даже лучше, чем он предполагал. Никаких решений советник не принимал, но даже роль стороннего наблюдателя, замещающего герцогиню, убедила его во мнении, что сектор полностью готов. Дилар все еще сомневался в том, что полномасштабная подготовка нужна, он все еще не понимал, к чему конкретно они готовятся, но приказ герцогини был выполнен.

Тем тревожнее казался визит Тихриса Вантойса. Совершенно точно — происходило что-то плохое, что тянуло в себя юную герцогиню. Дилар намерен был выяснить, с чем имеет дело, для этого и вернулся как можно скорее.

В Пятиречном Замке стояла необычайная тишина, когда Дилар, сойдя с гравилета, ступил на посадочную площадку. Резиденция, перешедшая Пиолисоурам от прежних хозяев, была построена в глубине степей, подальше от любопытных глаз, а в размерах не уступала небольшому городу, изобиловала мостами и подвижными платформами, подземными этажами и башнями. Пятиречный Замок стоял на огромных сваях, между которыми бурлили те самые реки, что со временем превратились в болота.

Дилар всегда ощущал себя невидимкой, бестелесным голосом, разгуливая по огромному замку, а в отсутствии значительной части прислуги, гарнизона и прочих обитателей это чувство вовсе испепеляло.

Выход к Южной Веранде, где Олиасса, а до недавнего времени ее отец, герцог Пиолисоур, принимали высокопоставленных гостей, предварял зал с двумя винтовыми лестницами. Спускаясь, Дилар что-то почувствовал — будто он оказался во сне, мимолетном, но запоминающимся. Он смотрел сам на себя со стороны и не мог понять — явь это или реальность.

Отворив дверь, Дилар снова оказался на винтовой лестнице, где был минуту назад. Пространство играло с ним, загоняя в лабиринт из одного зала. Он стремглав бросился к двери, но, открыв ее и заглянув за порог, вновь очутился на исходной позиции.

— Что происходит? — вместе с испугом вырвалось у Дилара. — Кто это делает?

Туман рассеялся. Что-то сняло сон с его уставших глаз, реальность обрела прежнюю твердость. Перед собой Дилар увидел молодую женщину. Вместо правой руки из плеча рос бионический протез полностью из металла.

— Не удержалась, — с бесконечным удовлетворением произнесла она.

Ощущение реальности возвращалось медленно, по крупицам.

— Напомните ваше…

— Янина. Я не леди.

— Янина, верно… — вспомнил Дилар любовницу Тихриса Вантойса, о которой многие слышали. — Это было крайне бесцеремонно с вашей стороны, юная мисс. Так вы гарх?

— Там, откуда я родом, считается неприличным задавать такой вопрос, — с ее мягких алых губ слетела самодовольная ухмылка. — Везде гархов считают кем-то вроде «недочеловеков». Их чувства не заботят общество. В моем секторе гархи живут, а не служат.

— В «вашем» секторе? — переспросил Дилар. Специалист по ведению переговоров должен подмечать подобные вещи.

— Королевствами правят не короли, а те, кто шепчет им на ухо, разве не так? А ваш голос всегда рядом с ухом Олиассы. Не вам ли следует кланяться?

Про Янину говорили всякое. Дилар предпочитал держаться подальше от сплетен. Девушку часто видели рядом с герцогом Второго Сектора, многие прочили скорую свадьбу, но или Тихрис медлил, или природа их отношений представляла собой нечто иное, о чем сплетники могли только предполагать. Янина вела себя играючи, забавлялась с Диларом как с игрушкой, с которой могла делать что угодно.

— Ваши взгляды весьма отличаются от моих, Янина. Советую вам вернуться к обдумыванию вопросов верности и правления.

Янина заинтересованно оглядела его. От бегающих по Дилару глаз ему стало не по себе, словно гарх забралась внутрь, беспардонно и шутя взламывала набитые тайнами сундуки, которые Дилар предпочел бы сохранить в неприкосновенности.

— Я прошлась только по верхам, — почти нараспев сказала она. — Столько амбиций, но вы их похоронили. Столько любви, но вы ее прячете. Вас так распирает, что собственный чип не может скрыть всего, чему вы не даете свободу. Я не телепат, но даже я это увидела, — Янина протянула стальную руку и дотронулась до груди Дилара, у самого сердца. — Олиасса Пиолисоур весьма и весьма своенравная девица, но вы любите ее. По-настоящему, как родную дочь.

Дилар деликатно убрал протез от себя. Сплошь металл, но в нем чувствовалась мягкость плоти и ее же горячесть, пусть все и являлось обманом.

— Всего доброго, мисс.

Насытившимися карими глазами Янина проводила Дилара до веранды. Когда двери захлопнулись и разрубили взгляд гарха, он почувствовал облегчение.

Герцогиня была наедине с Тихрисом Вантойсом, известным невесомостью своих слов и живучестью хранимых обид. Их разделял низкий стол, на котором прислуга выложила вина из лучших виноделен сектора. От палящего солнца головы герцогов закрывал трепыхающийся на ветру тент.

— Прошу прощения, что опоздал, — вытянулся Дилар у стола и поклонился. — Миледи. Милорд.

— Я ожидал увидеть вас, господин Омариас, — поздоровался взглядом Тихрис, — Хорошо, что вы пришли.

Тихрис не поднимаясь выставил длинную руку перед советником, ожидая, что тот ее пожмет. Традиции гостеприимства находили отражение и в дипломатических протоколах, а говорилось в них примерно об одном, независимо от сектора: приветствие из положения сидя считается неприличным, особенно со стороны гостя. Чтобы не усугублять и без того сложную ситуацию, Дилар принял этот удар — согнулся, что с его ростом и немолодой спиной доставило неудобства, и поприветствовал рыжеволосого герцога. Выглядело это как еще один поклон, но не для герцогини, которой он клялся в верности, а для совершенно чужого лорда, что мог привезти с собой только беду.

По тому, как Олиасса раздраженно закатила глаза, Дилар увидел, что герцогиня разглядела направленный против него жест. Он почувствовал гордость за ученицу.

— Янина вам не докучала, Дилар? — с притворной вежливостью поинтересовался Тихрис, тем нарушив еще одну дипломатическую заповедь — нельзя переходить на другое обращение посреди беседы. — Моя компаньонка может показаться грубоватой, но на самом деле она милейший человек.

— Милейший, это верно, — согласился Дилар, уже позабыв о гархе, — но я бы хотел узнать, почему вы прилетели, не предупредив нас.

— Мы как раз это обсуждали, — вмешалась Олиасса.

— До того, как вы вторглись, Дилар, я приносил свои извинения юной герцогине…

— Соблюдай приличия, Тихрис, — твердо, но без угрозы Олиасса предостерегла гостя от дальнейшего нахальства. — Не называй меня «юной» и будь вежлив с моим советником. Помни, что ты в моем доме.

Олиасса сидела на подушках, поджав ноги под себя. В фиолетовом платье и накидке, сочетанием цветов напоминавших о гербе Пиолисоуров, она выглядела неоспоримой хозяйкой. Тихрис облюбовал широкое кресло, но чувствовал себя в нем неудобно — его тощие ноги никак не могли решить, куда им деться, и то подгибались под сидушку, то съезжались друг к другу. После замечания Олиассы герцог позволил взгляду заостриться.

«Где-то в темном и бездонном ящике Тихриса на одну обиду стало больше», — решил про себя Дилар.

— Приношу свои извинения и за неожиданный визит, и за непредумышленную дерзость, Олиасса. Я не хотел вас оскорбить.

— Вы не оскорбили, — ответила герцогиня, сменив твердость на надменность. — Просто будьте внимательны в том, что говорите.

— Я продолжу, — учтиво улыбнулся Тихрис. — Мы говорили о том, чем на самом деле является Банкетный Договор. За исключением меня, Павенсы и тебя, Олиасса, этот губительный документ подписали все. Не знаю, о чем думает Павенса, она выжила из ума еще до моего рождения. Еще до рождения твоего советника, — прыснул Тихрис. Дилар проигнорировал примитивную подколку. — На старуху нельзя надеяться. Остаемся только мы с тобой.

— Ты против мирных переговоров, Тихрис? Или тебя не устраивает конкретно Банкетный Договор?

— Как он может меня устраивать? — выразил свое удивление лорд, в чем Дилар увидел некоторую наигранность. — Я ничего не имею против мира, но только на наших условиях. Судя по тому, что написано в Банкетном Договоре, Рендо предлагает партнерские отношения, где каждый равен. После всего, что карнисийцы сделали с Секторатом, мы должны учитывать их интересы?

— Это дипломатия, лорд Вантойс, — мягко и четко проговорил Дилар. — Факт того, что они первыми предложили мирную встречу, говорит, что они в этом заинтересованы. Мы можем их ненавидеть, но выслушать, когда они сами об этом просят, будет разумно, хотя бы для того, чтобы лучше их понять.

— Дипломатия неприменима к чудовищам, — категорично заявил Тихрис. — Все просто, уважаемый Дилар. Карнисийцы делают как мы хотим или остаются ни с чем. Рендо предлагает то, чего они не заслуживают.

— Если задуматься над тем, кто и чего заслуживает, то результаты таких измышлений никому не понравятся, — поправив очки, произнес Дилар. — Скажите, милорд, вы не задумывались над тем, что карнисийцы обратились к нам не с просьбой, а с предложением? Вы не допускали мысль, что нам этот мир может быть нужен больше, чем им?

— Что они могут нам предложить такого, в чем мы нуждаемся? Дилар, еще раз, — герцог наклонился к советнику, словно хотел поделиться с ним мудростью, — о вас говорят, что вы умный человек, так постарайтесь меня понять. Мир не должен быть таким, каким его предлагает сотворить Рендо.

— Но большая часть Младшего Совета согласилась…

— Они кретины, — перебил Тихрис. — Рендо изначально не имел права объявлять о переговорах. То сборище, которое вы называете Младшим Советом, Дилар, погрязло в склоках и сводит счеты друг с другом, забыв о Секторате. Олиасса, — обратился он вновь к герцогине, — ты недавно присоединилась к нам и не запятнана в этой грязи. Ты сама видела. Расскажи своему советнику, как все было. Мир с карнисийцами был выменян на жизнь Приата. Герцоги хотят, чтобы Тайная Служба не мешала им править, а что станет с Секторатом, их не особо волнует. Скажешь, что я вру?

Олиасса задумалась. В темных глазах, за которыми жил чистый и не замутненный годами трагедий и неудач ум, крутились мысли. Герцогиня была извилиста в своих суждениях, иногда склонна к усложнению простых истин, но имела привычку приходить к верным выводам.

«Я верю в нее. Всегда верил».

— Мне нечего тебе возразить, — ответила Олиасса. — Имлер заранее всех подговорил. Мирный договор стал предметом торга, а не взвешенным решением.

— Имлер даже не посчитал нужным предупредить тебя о своих намерениях, — Тихрис, намеренно или случайно попав в цель, выделил для герцогини то, что ее действительно волновало. — Может быть, он знал, что их склоки тебе неинтересны, а может, он не считает тебя равной.

Дилар решил подтолкнуть воспитанницу в правильную сторону, откуда ее раз за разом выбивал герцог.

— Меня не было на Банкете, миледи, — осторожно, подбирая слова, начал Дилар, — но я полагаю, что своим ультиматумом герцоги взяли плату с Рендо Ткара за его нетерпеливость. Любая ошибка должна вести к расплате. Первый Председатель пошел против Младшего Совета, не дождавшись их согласия. Совершил ошибку. Но то, что он предлагает, — благо, и это, я убежден, понимают все герцоги. Чтобы поставить Первого Председателя на место и ослабить его позиции, они вынудили его арестовать Ивейта Приата и расследовать деятельность Тайной Службы. Произошедшее с дочерью Имлера Растена в этом случае — всего лишь предлог, а мирный договор — их возможность реализовать требования без риска отказа со стороны Рендо Ткара.

— Они заботятся о собственном благополучии и не думают о миссии, что на них возложена.

— Вы упрощаете, лорд Вантойс.

В Тихрисе Вантойсе, в том, кто правил самым благополучным и развитым сектором, Дилар не видел ни величия, ни рассудительности — только манипуляции и игра низкими чувствами. Все, чего был лишен Тихрис, было у его отца, предыдущего Первого Председателя. Дилар вспомнил, как познакомился с ним и какое впечатление тот о себе оставил. Мысленно он перенесся в самые важные дни своей жизни:

«Я рядом с Кварлоном, все еще чувствую, как жилы переполняет бурлящая кровь. Победа. Я не верил, что война закончена. Прекрасный город Вак, столица Седьмого Сектора, взят без боя. Герцога Шарантая сдали те, кто поклялся его защищать. Я помню его — обрюзгший, он не мог стоять и бормотал чепуху. Его выволокли из дворца и передали сопротивлению. У правителя всего Седьмого Сектора не осталось никого, кто мог бы за него вступиться. Под улюлюканье толпы Курин Шарантай был сопровожден до тюрьмы. Я лично запечатал его камеру. Мы ожидали прибытия кого-то из штаба Первого Председателя, но в назначенный день прибыл он сам. Карил Вантойс, статный и высокий, вел себя крайне дипломатично. Тогда я подумал, что таким и должен быть истинный правитель, так он и должен выглядеть. За Карилом хотелось идти не потому, что его должность это подразумевает, а потому что он был собой. После переговоров об обратном присоединении Седьмого Сектора к астроториям Сектората, Карил сказал, что осталось решить последний вопрос. По его приказу все вышли, но нас он попросил остаться — меня и Кварлона. Первый Председатель сказал, что не доверяет знати, которая еще недавно прислуживала выжившему из ума Курину, поэтому нуждается в новой, сформированной с нуля секторальной власти. Мы знали, к чему вел Первый Председатель, но все еще не верили. Мы боялись. Карил добавил, что окажет любую помощь, если кто-то из нас возглавит Седьмой Сектор. Но кем мы были? Неудавшийся театральный актер и фабричный рабочий. Когда мы переглянулись, я понял, что харизматичный, уверенный Кварлон справится лучше. Мне хватило мгновения, чтобы принять решение. Я ответил Первому Председателю, что лучшей кандидатуры, чем Кварлон Пиолисоур ему не сыскать, на что удивленный тот встал и сказал, что готов служить Секторату. Через несколько недель Кварлон вошел в состав Четырнадцати, а Курин Шарантай встретил свою смерть как сепаратист-изменник».

Снова пережив события тридцатилетней давности, Дилар пропустил часть разговора между своей воспитанницей и герцогом. Он встряхнул головой, чтобы вернуться, и прильнул к голосу Олиассы:

— …Седьмой Сектор — дом для множества разумных видов. Хорук и натиго, келианец и рейнер найдут здесь дом. Мы не признаем нетерпимости и готовы к контактам с инаковостью. Меня это не смущает, Тихрис. Годы вражды между нами и карнисийцами могут стать прошлым и, может быть, именно Седьмой Сектор первым примет карнисийцев как гостей. В остальном же я с тобой согласна. Рендо Ткар принял решение единолично и не выполнил собственного условия дождаться мнения герцогов. Это не должно сойти ему с рук.

— Рендо допускает ошибки, но Младший Совет предпочитает их не замечать. Сдержки и противовесы — в них все дело, но для Рендо они почему-то не работают. Скоро он привыкнет к этому, если уже не привык. Как назвать того, кто делает что угодно и не несет ответственности за промахи? Тиран. Секторат под его властью встретит свой конец.

В целом, Дилар был согласен с тем, что Рендо Ткар поступил опрометчиво. Как советник Кварлона Пиолисоура он регулярно посещал Факсонию и был знаком со всеми лордами-из-четырнадцати. Он хорошо изучил состав Младшего Совета и с некоторыми нынешними герцогами познакомился, когда те были детьми. Рендо действительно стремился к большим свершениям, был жаден до них. Его поступки служили только утолению собственных амбиций, однако жажда величия не всегда идет вразрез с интересами государства. Если Рендо удастся помирить враждующие народы, то он получит очередное свершение, а Секторат войдет в новую эпоху — каждый получит то, в чем нуждается.

Недостатки Тихриса были иными. Помимо прочих, именно Тихриса Дилар помнил еще ребенком. Что рыжеволосый кудрявый мальчик, неизменно вредный и шумный, что сорокалетний, сформировавшийся во взглядах и целях мужчина — Тихрис во всех годах был одинаков. И все же, как ребенок затевает шалости, так и Тихрис хитрил и обманывал, но чем обернется очередная задумка лорда — сломанной игрушкой или загубленными жизнями, — Дилар не знал.

Одно точно: Тихриса не заботит будущее Сектората. Такие заботы выходили за пределы его понимания, не на те ценности был настроен фокус внимания герцога. Он пользовался тем, что Олиасса пока не нашла своего места в Младшем Совете, и предлагал ей поделиться своим.

Резко налетевший ветер заставил тент взбеситься, он едва не опрокинул наполненные пенистым вином бокалы. Дилар успел придержать свой бокал и герцогини, не позволив им разлить ни капли напитка. Тихрис за своим бокалом даже не потянулся.

— Что конкретно вы предлагаете, лорд Вантойс? — напрямую спросил Дилар, отводя руки от стола. — Рендо Ткар предложил Седьмому Сектору подписать Банкетный Договор, и предложение все еще актуально. Вы прилетели инкогнито, потому что не хотите, чтобы о нашей с вами встрече знали на Факсонии. Вы хотите предложить что-то, что помешает Первому Председателю провести переговоры, но все еще не сказали, что именно.

— Все, кто хотел, подписали, — парировал Тихрис. — Подготовка идет, и многое к сегодняшнему дню сделано. Больше никто не подпишется.

— Рендо Ткар каждую неделю отправляет мыслеграммы с просьбами присоединиться к договору, — добавила Олиасса. — Мы можем согласиться в любой момент. Это бы значило смириться с тем, что Рендо волен делать все, что хочет, но такая возможность есть.

Тихрису понадобилось вино, чтобы запить новую обиду. В том, что это была обида, Дилар не сомневался — понял по очередной досадливой гримасе герцога. По его вздернутым от удивления жидким бровям и по склеившимся губам. На его пушистых из-за белесых волосков щеках проступила багровая тень.

— Вам такого предложения не поступало? — предположил Дилар, чтобы и Олиасса услышала ответ.

Пальцами царапая грудь, Тихрис со звоном поставил бокал обратно. К звону добавился рев суховеев у горизонта.

— Блокада, — сказал Тихрис, и все стало понятно. — К месту проведения переговоров отправится боевой флот на случай, если карнисийский мир окажется ловушкой. В Банкетном Договоре прописаны маршруты. Если устроить блокаду магистрали, то флот не двинется дальше. Сил Седьмого и Второго Секторов хватит. Такого человека, как Рендо, проймет только протест. С ним несогласно меньшинство, но если поступить правильно, то его уверенность в том, что он может единолично принимать решения, развалится.

Выбирая между двумя хитрецами, Олиасса могла проиграть обоим, но от слов Тихриса, от его взгляда, когда он говорил о так называемой блокаде, веяло одержимостью. Тихрис отчаянно чего-то желал, и, Дилар был уверен, его помыслы были бесконечно далеки от государственных забот и поиска справедливости.

Дилар взмолился, чтобы Олиасса приняла верное решение.

— Миледи, есть другие способы показать себя и добиться того, чтобы вас воспринимали всерьез, — воззвал Дилар к герцогине. — Блокада — не что иное, как эскалация конфликта до стадии военного столкновения!

— Твои предложения, Дилар? — жестко спросила она, ожидая немедленного ответа.

— Позвольте отправиться на Факсонию. Я поговорю с Первым Председателем и уговорю его повременить. Дайте мне время.

Смахнув прядь черных волос со лба за ухо, Олиасса перевела взгляд на Тихриса, будто оценивала герцога. Если ее голос походил на звук от резьбы сталью по стеклу, то взгляд — невероятно проницательный, немного печальный, но всегда прямой как стрела, не оставлял равнодушным никого. Его боялись или ему поклонялись. Но на Тихриса ее взгляд не производил никакого эффекта, герцог был закрыт своей броней — образом обаятельного и умного мужчины, за которым прятался недовольный всем миром мальчишка.

— Что там с нашим флотом? — спросила Дилара его воспитанница. — Он готов?

— Все приготовления завершатся в срок, — покосившись на Тихриса, уклончиво ответил советник.

— Хорошо. Тихрис, твой флот успеет вовремя?

— Политическое устройство Второго Сектора несколько сложнее твоего, но мы успеем. Будь уверена, мы вернем Рендо долг и он обязательно вспомнит о своем.

О чем-то Тихрис умалчивал. Казалось, что долг, о котором он говорил, и долг, который он в действительности хотел взыскать с Первого Председателя, — два разных долга. Но у Дилара не было четкого представления о том, что двигало герцогом. Олиасса не терпела пространных рассуждений и предпочитала факты, которых у ее советника просто не было.

— Оставь нас, Тихрис, — сказала она, взвесив все, что услышала. — Я хочу побеседовать с Диларом наедине.

Герцог Вантойс все прекрасно понял, поэтому не стал спорить. Он осушил свой бокал в знак создания нового союза, зеленой пеленой своих глаз коснулся сначала Дилара, затем Олиассы и, попрощавшись со всеми, покинул террасу. Тихрис уходил без оваций, под подозрительные взгляды зрителей, что высидели его спектакль. И все же уходил он довольный.

Герцогиня налила себе немного вина. Дилар отказался, когда она предложила подлить и ему.

— Ты не одобряешь? — спросила Олиасса, поставив запотевшую бутылку.

— Как вы знаете, до знакомства с вашим отцом, миледи, я недолго играл в театре. Я не сыскал там славы, но кое-чему научился. По превосходным актерам незаметно, говорят они от сердца или по сценарию. Плохие актеры не могут скрыть эту разницу.

— Тихрис — плохой актер?

— Он говорит о том, что Рендо поступил неправильно, о Секторате. О порядке вещей. Но им движет что-то личное. Я бы предположил, что он чем-то обижен конкретно на Рендо Ткара, но… — Дилар усомнился в своих же словах. — Лорд Вантойс не может быть настолько простым человеком.

— Что я должна выбрать между «чем-то личным» и конкретным предложением? — спросила Олиасса. — Имлер с Рендо решают свои споры и втянули в них других герцогов. Вот это «личное». Тихрис говорит о стране. Может, он не вполне искренен, но его план заставит всех образумиться.

Немногие могли найти к Олиассе подход, и еще меньшие могли найти слова, что смягчили бы трудный, колючий характер девочки. Не всегда получалось и у Дилара, и сегодня был один из многих таких дней.

«Она уже приняла решение».

— Я ваш советник. Моя работа — советовать. Мой совет — не поддавайтесь тому, чему давно сдался Тихрис. Но последнее слово ваше.

— Ты свободен, Дилар. Иди.

Поправив очки так, что носоупоры вдавились в переносицу, Дилар взглянул на Олиассу. Его сердце клевали падальщики, размеренно отрывая волокнистое мясо заостренными изогнутыми клювами. Девочка, на которую он смотрел, испытывая неподдельную любовь, свидетелем рождения которой он был и хранил эти воспоминания в самом теплом уголке своего разума, только что приняла первое серьезное решение на посту правителя целого сектора, обживаясь в мире слишком сложном и опасном, где нет вторых шансов.

«Это ошибка», — сказал себе Дилар.

Часть десятая. Бей, беги!

Ближний Круг? Не смешите меня! Какая-то банда управляет всей страной? Без флота и армии? Высокого же вы мнения о Секторате, коллега! Да какой вы «коллега»! Вы — дилетант! Нет, хуже! Только умственно отсталый человек с шизофренией в терминальной стадии может сказать, что Ближний Круг диктует свою волю Младшему Совету! Все это не более чем конспирологический мусор!

Анкар Сомтанисоур, из дебатов на тему «Ближний Круг — настоящий Младший Совет или вымысел?»

Ламиррианский Пояс праздновал Дни Ясного Неба.

Раз в год все жители Ламиррианского Пояса забывали о невзгодах и проблемах. В течение трех дней на всех астероидах запрещалась любая работа, а для разумных проводились всяческие торжества и мероприятия. Пока стояли заводы, вовсю голосили аттракционы, ярмарки, постановочные бои, музыкальные концерты и театры. К празднеству присоединялись прилетные из соседних систем комедианты и циркачи, стремившиеся нажиться на тех ламиррианцах, кто мог позволить себе увеселения подороже. Подобные праздники были частью множества культур, что зародились в местах, где жизнь всегда балансировала на грани. На Ламирре и астероидах, подобных ей, за кислород, еду и воду, за силу тяготения платили жизнями, в то время как тысячи планет раздавали все эти блага даром. Семьи не видели неба целыми поколениями, они засыпали и просыпались в каменных мешках. Но в Дни Ясного Неба голографические проекторы покрывали Ламирру цветущими садами, населяли их всякой милой и приветливой живностью. Во всех общественных местах такие проекторы работали круглосуточно. Ламиррианцы могли часами любоваться игрой искусственного солнца, убеждая себя в том, что все это взаправду.

Дейран наслаждался праздником. Ранее серьезный мужчина, всегда удерживающий на лице задумчивый взгляд, обладающий низким, убедительным голосом, превратился в ребенка. Граф от души смеялся на выставке экзотической фауны, которую завезли на Ламирру предприимчивые дельцы. Вместе со своими подданными хором пел какие-то странные песни, смысл которых, кажется, был понятен всем, кроме Ричарда. Но, как оказалось, любимым зрелищем Дейрана были гонки на антигравитационных болидах.

Гонки забирали на себя все внимание, поэтому их проводили в последний день, что становилось кульминацией всех праздников. Болиды выписывали головокружительные финты на поворотах, их соперничество впечатляло, превращая гонку в самый зрелищный вид спорта, что можно было встретить в Ламиррианском Поясе.

Ричард смотрел на происходящее вокруг как на декорацию, причем лживую и халтурную. Те, кто еще вчера не мог прокашляться от пресловутой астероидной пыли, сегодня плакал от счастья, наблюдая за откровенной иллюзией. Все знали, когда она вновь растворится в нищенском существовании и тяжелой работе, но продолжали восторгаться обманом.

Выступы скал загораживали почти всю трассу. В графском ложе Дейран и его спутники смеялись, упивались фруктами и жирным мясом, но, когда мимо пролетал болид, все бросались к перилам, свешивались с них и кричали вслед гонщику. Болид скрывался за очередным валуном — владетели и управляющие возвращались к набиванию своих животов.

Ричард не хотел ни есть, ни пить. Захмелевшие правители Ламиррианского Пояса предпочитали делать вид, что его не существует. Граф Вастгорт, не иначе как заскучав в обществе друзей, подошел к Ричарду и протянул крошечную чашу, набитую паштетом, из которого колом торчала серебряная ложечка.

— Мне казалось, что я пленник, — произнес Ричард, смерив чашу безразличным взглядом.

— Даже у заключенных должна быть возможность погреться на свету, — Дейран поднял голову к солнцу, которого не было. — Ламирра должна вселять надежду, а не укреплять отчаяние. Неужели во всем мире нет ничего, что бы тебе нравилось?

Дейран зачерпнул паштет и, поднеся ложечку ко рту, сжал ее тонкими как две ниточки губами. С нескрываемым удовольствием он слизал остатки. Чем больше наслаждался праздником граф и все вокруг, тем громче Ричарду хотелось вопить от бессилия. Последние несколько часов он представлял, как из-за какой-нибудь аварии, несчастного случая все эти разумные погибают и как с их лиц в муках падают улыбки, смех их затихает, а кровь заполняет собой трассу.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — не отрываясь от паштета, сказал Дейран. — Переговоры с карнисийцами вот-вот начнутся. План помешать этому с самого начала был чистой абстракцией. Морх Орах и в былые годы, на пике своего могущества, не мог себе позволить напасть на всех лордов-из-четырнадцати.

— Ты обещал, что поможешь.

— Я сказал, что ты можешь попробовать поговорить с орах’гарами, но они бы ответили тебе то же самое. Многие тебя не любят, они не стали бы тебя слушать, — он наклонился, из-за тощего телосложения став похожим на изогнутый кабель. — Оставь свои тяжелые мысли хотя бы на сегодня. Отдохни.

Ричард, не выдержав, ударил кулаком по перилам.

— Чего ты ждешь? — с вызовом повернулся он к Дейрану. — Хочешь накормить покойника? Убей меня, и все тут! Не строй из себя заботливого графа!

Дейран Вастгорт передал почти пустую чашу слуге-хоруку. Тот поклонился, его сухие жабры вздрогнули, после чего он отправился прислуживать дальше. Граф же, обхватив перила длинными тупыми пальцами, всмотрелся за скалу, из-за которой скоро должен был вылететь лидирующий в гонке болид.

— Мой народ — мирный народ. Посмотри на них, — он провел рукой по подданным, будто погладил их. — Жизнь на Ламирре не сладка, но на каком астероиде жить хорошо, скажи мне? И все-таки Ламирра живет — благодаря стойкости, благодаря трудолюбию своих детей. Ламиррианцы с благодарностью провожают старый день и с надеждой встречают новый, зная, что ими правит тот, кого заботит их счастье. Мне остается только направлять их. Ты, Ричард, принес на мою землю кровь и войну. Я долго был с тобой добр. Больше не буду.

— Облажался ли я? Да, я облажался! — воскликнул Ричард, но его голос частично заглушил рев приближающихся болидов. — Ближний Круг…

— Больше ни слова! — взмахнул рукой Дейран. — Твои поступки лишили тебя права быть услышанным. Наслаждайся праздником, или тебя выпроводят.

Болиды вырулили на видимый виток трассы. Плотная пыльная стена налетела на зрителей, оседала на их волосах, застилала глаза, но они продолжали визжать от восторга. Все приникли к гонке, кричали и радовались. Дейран и Ричард, казалось, молчали единственные на всем астероиде.

Граф продолжил, когда болиды ушли на следующий круг:

— С твоей сестрой все будет хорошо. Она милая девушка и не чужая мне. Если захочет, она сможет остаться на Ламирре. Но тебя здесь скоро не будет.

— Я догадался, — ответил Ричард. — Ты повесишь на меня все, что случилось. Смерть отца, несостоявшуюся сделку с Ближним Кругом. Потерю Шаклейна. Морх Орах и Ближний Круг в состоянии войны. Во всем виноват я.

— Разве ты не повинен хоть в чем-то из того, что перечислил? — спросил Дейран, но ответа не требовалось. Ричард все понимал. — Отца ты убил по моей просьбе. Остальное — последствия твоих необдуманных действий. Орах’гары грызутся за место Лидера, их разум затуманен страхом перед неизбежным столкновением с Ближним Кругом.

— Ты, выходит, не боишься?

— К чему бояться того, чего не знаешь? Ближний Круг многолик. Мы можем только подготовиться к скорому нападению.

Ричард всегда и во всеуслышание говорил, что Ближнего Круга боятся больше, чем стоило бы. Побывав в его темницах, он не сумел изучить организацию. Но многое из того, что Ближнему Кругу приписывали, росло из их репутации всемогущих и вездесущих манипуляторов, что держат за горло каждого графа, герцога и министра в Секторате. Тот же страх парализовывал всех соперников Райкана Далоссы, который ни разу не показал своей силы, но умудрялся ею пугать.

— Ты же с самого начала так и задумывал, — опустив голову, сказал Ричард. — Вы хотели избавиться от моего отца, но никто из вас не хотел этого делать. Вы опасались мести верных ему орах’гаров. И тут появляюсь я — тот, у кого хватит духу убить вашего Лидера. В моих мотивах никто не усомнится, — проговаривая собственные рассуждения, он внезапно пришел к новому выводу, что продолжал предыдущий. — Это не просто недовольство Лидером. Вы с другими орах’гарами планировали переворот? А я так удачно попался вам на глаза! Если бы я убил его позже, когда ты рассчитывал, ты бы с остальными заговорщиками успел обезвредить и культистов, и тех орах’гаров, которым бы не понравились ваши действия. Вот из-за чего ты так злился, — он с упреком посмотрел на возвышающегося над ним графа. — Ты использовал меня.

Полумрак искусственного неба, имитирующий сумерки, покрывал всю трассу. Дейран Вастгорт спрятался в него. В тени стыда он облизал губы от остатков паштета, вытер рот салфеткой.

— Ты помог Морх Ораху и сразу же его подставил, — он посмотрел на пустую трассу и переполненные трибуны. — Я дал тебе больше свободы, чем ты заслуживаешь.

Закончив еще один круг, болиды пошли на финальный. Гонка обещала скоро закончиться, а возгласы зрителей становились нестерпимы.

— Тобой заинтересовался Куратор, — произнес вполголоса граф. — Я передам тебя ему, а дальше — не хочу знать, что с тобой будет.

— Ты же говорил, что недоволен Куратором!

— Многие недовольны, — согласился граф, — но, как ты и сказал, мы на войне с Ближним Кругом. И Куратор не решает абсолютно все. В некоторые дела он не может вмешиваться, но мы сейчас в затруднительном положении, и Куратор нам нужен. До того, как ты убил Усайю, все было проще.

Пока болиды гнались за победой на других частях трассы, ламиррианцы таращились на небо. В отличие от их радости, небо не выглядело живым. Из голограмм проглядывали затупленные сталактиты, а там, где иллюзия заканчивалась, можно было увидеть буро-зеленые островки лишайников. На Ламирре лишайниковые фермы продавали свой урожай беднякам, а те готовили из него отвратные по запаху похлебки, но стоило занавесить этот лишайник красивой картинкой, как бедняки забывали о тяготах никчемной жизни и одаривали своего сюзерена благодарностями.

Их раболепие было сродни этому самому лишайнику — мерзкое на вид, на запах, а уж попробовать его на вкус Ричард никогда бы себе не позволил.

— Вы все трусы… — сказал он, чувствуя, как режется о собственный голос.

— Что ты сказал? — дернулся от неожиданной дерзости граф.

— Вы трусы! — повторил Ричард. — Ты и другие орах’гары. Я доказал, что можно убить Бога. Чем Ближний Круг лучше? Соберитесь с силами, хотя бы раз сделайте что-то! Найдете вы в себе мужество или нет? Вместо того чтобы дать бой, вы идете на поклон к такому же врагу, как и Ближний Круг! Молите о защите, еще и кого — Куратора! Никто из вас не достоин Морх Ораха! Вы забыли, для чего все создавалось! Мне жаль вас. Вы просто кучка беззубых стариков и разжиревших тупиц.

К пиршеству, догоравшему за Дейраном и Ричардом, прибыли свежие блюда. Граф водил выразительными, но лишенными ресниц глазами по Ричарду, а тот смотрел прямо на графа в ожидании развязки.

— Я зря встал между тобой и отцом, — сказал Дейран. — Надо было дать ему избавиться от тебя.

Граф Вастгорт властно махнул рукой, отчего широкие рукава его халата колыхнулись, как флаг от резкого ветра. Подошли двое рослых шляпников, что на протяжении вечера столбами стояли подле веселящейся графовой свиты. Приказ Дейрана был прост — сопроводить Ричарда в его покои. Шляпники только успели послушно кивнуть и уже потянулись исполнять приказ, как всю Ламирру что-то тряхнуло. Бокалы и стаканы попадали со столов, женщины на каблуках, не удержав равновесия, плюхнулись на своих кавалеров. Зрительский гул превратился в испуг, затем в тишину. С неба посыпались камни.

— Что это было? — спросил Дейран непонятно у кого, схватившись за перила.

Ламирра — огромный, гуляющий по орбите валун, и землетрясения ее не тревожили. Сквозь молчание трассы пробился вой лидирующего в заезде болида. Он приближался, но уже никого не интересовал.

Тоннель сотрясся вновь. Будто срезанные саблей, на трассу попадали огромные булыжники. Вслед за ними поднялись клубы пыли и заслонили собой иллюзорное небо. Зрители повскакивали со своих мест под собственные тревожные возгласы.

Пока все озирались по сторонам, в ложе ворвался шляпник:

— Милорд! На нас напали!

Еще один толчок не оставил на ногах последних, кто стоял. Ложе накренилось, стол поехал к краю и сбил гостей, часть тоннеля обвалилась на головы зрителей. Все, кто там был, остался погребенным под слоями камня и пыли.

— Кто напал? — взревел Дейран, пока его друзья убегали.

— Ближний Круг! — вырвалось у Ричарда.

С поверхности астероида послышались взрывы. Они грохотали прямо над тоннелем, в опасной близости от толпы. Снаряды врезались в каменистую плоть Ламирры, разрывали ее, а ударные волны доставали тех, кто прятался на глубине. Дейран кинулся к поручням, чуть ли не свесившись с ложа вниз головой. Зрители, еще минуту назад приветствующие проезжающие мимо болиды, в панике кинулись бежать, но многие из проходов обвалились.

— Первым делом выведите всех из тоннелей! Всех в бомбоубежища!

— Но милорд…

— Выполняй! — выкрикнул Дейран. Его лицо исказилось от злобной, как будто мучившей его самого гримасы. — Пусть часть ополчения Ламирры сдерживает нападение! Остальные займутся выводом всех отовсюду, где возможны обва…

Он не успел договорить. Что-то взорвалось настолько близко, почти над головой, что казалось, еще чуть-чуть — и все любители гонок вылетели бы в открытый космос, схваченные крепкой рукой вакуума. Сталактиты дождем понеслись вниз. Головы ламиррианцев, которым не посчастливилось встретиться с очередным булыжником, лопались как мыльные пузыри, а позвоночники ломались надвое как зубочистки.

— Нет! — в бессилии крикнул Дейран. Но это все, чем он мог помочь своим подданным.

Из-за поворота как взбесившийся вылетел претендент на победу в гонке. Продолговатый, имеющий обтекаемую форму, болид на полном ходу и с раскатистым ревом врезался во всех, кто в попытке спастись выбежал на трассу. Кого-то располовинило, многих размололо в кровавые ошметки, что разлетелись как огни фейерверка. Болид, покрытый частями тел ламиррианцев, завертелся волчком и влетел в ограждение, напоследок полыхнув.

До финиша он так и не добрался.

Ричард истерически захохотал. Зрелище разлетающихся, раздавленных под камнем тел его развеселило.

— Идем! — крикнул откуда-то Дейран. — Идем, говорю!

Незнакомая рука схватила Ричарда за плечо и потащила за собой, вынимая того из пыльной завесы. Загрохотавшие вновь стены вывели его из пьянящей эйфории, и, ничего не видя, почти на ощупь, он побежал.

Шляпники упомянули, что его и Дейрана уведут в резиденцию Вастгортов. Оттуда начиналась сеть разветвленных тоннелей, не известных никому, кроме Дейрана и некоторых его приближенных. В тех тоннелях можно было спрятаться или держать оборону. Они же вели к запасному космопорту, откуда граф мог эвакуироваться с Ламирры. Повсюду слышалась стрельба и крики. Ричард едва поспевал за Дейраном и шляпниками, пока те бежали по тесным коридорам.

Чтобы сесть на монорельс и добраться до резиденции, нужно было пересечь огромную пещеру, вмещающую в себя несколько жилых кварталов. Но улицы заполонили неизвестные налетчики. Ричард видел только мелькающие в пыльном тумане желтые вспышки, непонятные фигуры вырастали где-то поблизости, некоторые падали, поймав телом мимолетный пучок желтых искр.

В дымке Ричард потерял из виду силуэт Дейрана и остался один на один с неизвестным противником, которого не видел и с которым не мог бороться. Что-то позади него снесло мощным взрывом. Ударная волна сровняла с землей дома, а может, и весь переулок. Глаза слезились, уши заложило. Воздух пропитался запахом паленого камня. Ричард не понимал, где он, что вокруг него — все скрыла сотканная из пыли грубая вуаль. Прикрывая глаза, он пытался хоть что-то разглядеть и взбирался вверх по завалу, периодически спотыкаясь о торчащие между булыжниками конечности мертвецов.

Желтая искра скользнула к Ричарду и врезалась в грудь, чуть пониже правого плеча. Его пронзила острая боль, будто в кость вошла раскаленная добела игла. Но боль быстро обернулась сонливостью. Ноги подкосились. Ричард упал на острые камни и скатился по ним. Он перестал чувствовать руки, потом ноги, потом и все тело. Онемели щеки, губы, а изо рта выпал язык.

«Парализатор», — последнее, что пронеслось в мыслях Ричарда, прежде чем он отключился.

* * *

Ивейт решил, что Ричард мертв. Его занесли в камеру избитого, покрытого кровью и серой пылью. Он выглядел как сломанная кукла, которую как следует потрепали и швырнули куда подальше. Долго всматриваясь в тени за силовым полем, Ивейт увидел, как Ричард шевелит губами, — что-то шептал в полузабытьи. Это означало, что он жив, а значит, нападение на Ламирру увенчалось успехом.

Еще долго Ивейт наблюдал за Ричардом, не упускал ни единого его вздоха. Грудь пленника вздымалась с усилием, контуры развалившегося на койке неподвижного тела были едва различимы в свете корабельного карцера. Пленник отказывался просыпаться, словно знал, что его ждет. Ивейт со скуки даже прочитал по губам, что именно Ричард без остановки, неслышно для других и для себя повторял снова и снова.

Он произносил имя своей сестры. Только одно слово. Ивейт счел это любопытным.

«Ривелла думает о нем не так, как он думает о ней».

Ему точно что-то снилось. На исходе второго часа он начал ворочаться, стонать, метаться по койке как бешеный. Когда им окончательно овладели кошмары, Ричард закашлял, перевернулся набок и свалился на железный холодный пол. Его кашель сделал все, чтобы вывернуть легкие наизнанку в попытке исторгнуть из них остатки пыли, но повезло — все органы остались внутри.

Тяжело поднявшись, Ричард осмотрелся. Обернулся к Ивейту. Силовое поле было прозрачным только с одной стороны. Ричард должен был видеть глухую темно-синюю стену, поэтому Ивейт не смог отказать себе в удовольствии еще немного полюбоваться приобретенным на последней раздаче козырем.

Бледное, слегка вытянутое лицо, обильно покрытое порезами и синюшными пятнами, выглядело одновременно и мертвым, и живым, а его хозяин застыл где-то посередине. Особенно выделялись стеклянно-голубые глаза — глубокие, но неподвижные, а левый вдобавок был украшен паутинкой багровых прожилок. На носу виднелось утолщение, в самой его середине, но кончик был прямой и острый, больше напоминавший клюв. Щеки Ричарда не содержали и намека на бороду или хотя бы щетину, зато волосы — черные, слипшиеся от пота и из-за этого похожие на лезвия — густо покрывали голову от виска до виска.

Пока Ивейт исследовал Ричарда, тот осматривал свою камеру. Двигался он медленно, прихрамывая, не переставая прижимать к телу левую руку. Ричард заглянул под каждую из четырех коек и под табурет. Обыскав тумбочку для личных вещей и мусороприемник, он не нашел ничего полезного. На столе и под ним — то же. Бак с водой оказался кстати — Ричард смог умыться и утолить жажду.

Изучив свое обиталище, пленник переключился на новую задачу: он подошел к силовому полю и принялся за его осмотр. Бледно-бурые губы разомкнулись, и Ивейт увидел окровавленные зубы и покрытый причудливой резьбой мясистый язык. Ричард выдохнул прямо в лицо Ивейту — хотя сам этого не осознавал.

«Он проверяет проницаемость поля, — догадался Приат. — Если оно способно пропускать воздух, значит, возможно, может, пропустить и что-то другое. Предметы определенной температуры и структуры. С этого начинается любой побег из таких мест, как это».

Ивейту пришлось признать, что сын Райкана Далоссы неглуп.

Осмотр выводящих излучателей, где поле брало свое начало, ничего не дал Ричарду. В досаде он развернулся и сел на койку. Ивейта все это забавляло — будто он пришел в зоопарк и наблюдал за экзотическим зверем, которого поймал в клетку и собирался перепродать заводчикам. Ричард, по всей видимости, решил разобраться с ранениями, для чего стянул с себя замызганную рубашку.

Ивейт прежде не видел такого многострадального тела.

Торс Ричарда рассказывал множество загадочных и, несомненно, ужасных историй — не считая даже свежих отметин после недавнего боя. Старые, давно зажившие порезы были бы едва заметны на обычном человеке, но на коже, бледной как сахарная пудра, они светились словно фонари. Повсюду виднелись ожоги разных форм и размеров. Ивейт предположил, что некоторые из них были оставлены струей газовой горелки или раскаленным маслом. Соски то ли срезали, то ли стерли чем-то вроде промышленной наждачной бумаги — на их месте красовались две грубые кожаные заплатки. В правом плече Ричарда зияла воронка с желтой каймой. С ее краев сочилась тягучая жидкость, а от нее во все стороны расходились нити того же болезненно-желтого цвета, напоминающие воспаленные вены. Ранение походило на детский рисунок солнца — кружок с лучами разной длины и толщины. Самый длинный из них тянулся до самой груди.

Первым делом Ричард взялся за левое плечо, которое неестественно выпирало шариком, вшитым под кожу. Вывих можно было легко вправить в полевых условиях, что, к удивлению Ивейта, Ричард и сделал — ухватился за спинку койки, поднялся и со всей силы дернул плечом вверх. С хрустом, но шарик исчез где-то внутри. Ричард поднял перед собой руку, пошевелил пальцами. Плечо встало на место, но облегчения на лице пленника не появилось.

Пока он корчился от боли, Ивейт, прикоснувшись к панели, сделал поле прозрачным с двух сторон.

— Впечатляет, — сказал он еще до того, как Ричард его заметил. — Большинство и пластырь налепить не смогут.

Чтобы встретить своего похитителя лицом к лицу, Ричард поднялся с койки, забыв о ранах и боли. Исподлобья он изучающе посмотрел на Ивейта так же, как совсем недавно Ивейт смотрел на него. Друг от друга их все еще защищало лазурного цвета силовое поле.

— Знаешь, кто я? — спросил Ивейт.

Ричард медленно покачал головой. Его глаза по-прежнему отказывались выпускать Ивейта из виду.

— Твое лицо мне как будто смутно знакомо.

— Наверно, это к лучшему.

— Ривелла? — он грозно сощурился. — Она тоже здесь?

— С ней все в порядке. Во всяком случае, пока ты хорошо себя ведешь, — ответил Ивейт. За жизнь герцогской невестки он отвечал головой, но Ричарду об этом знать не обязательно. — Могу только добавить, что в отличие от тебя, она не в клетке. Остальное зависит от того, что ты намерен делать дальше.

— А какие у меня варианты?

— Их немного.

Выдохнув, Ричард сделал несколько шагов по своей камере. Только слабоумный не догадался бы, что находится на корабле, а с Ламирры его увезли. Изменения в гравитации, периодическая вибрация стен и скрежет, расходившийся от них, — подсказок много, нужно было только их увидеть и услышать. Шаклейн достаточно рассказал про Ричарда, и среди сказанных о нем слов не было ничего о том, что он болван.

Зато было немало слов, из-за которых Ивейт держал поле активным.

Ричард повернулся, ладонью прижал гниющую рану на плече.

— Куда мы летим?

— На Факсонию.

— Никогда там не был.

— Это не туристическая прогулка, — слегка улыбнулся Ивейт. — У тебя есть шанс соскочить раньше, чем мы прибудем в столицу. Мне кое-что от тебя нужно, и ты мне это дашь. Советую не планировать побег — все равно не сможешь. Ты знаешь, что означает класс крейсеров «Ф4-1»?

— «Долголеты», — ответил Ричард не задумываясь.

— Так их называют военные. Корабли, рассчитанные на рейсы до полутора лет автономного полета. Здесь есть оранжереи для выращивания органики, есть фабрикаторы, которые делают из органики еду. Вкус у нее отвратный, но солдатам в рейсе много не нужно. Есть топляки для добычи воды изо льда. Есть и корабельный карцер, — Ивейт показал на койки позади Ричарда. — Это для тех, у кого после длительного отсутствия земли под ногами сносит крышу. Сможешь сбежать из карцера? Я сомневаюсь.

Ивейт перевел взгляд на изнывающее плечо Ричарда.

— У тебя странная реакция на транквилизатор. Меня убедили, что они безвредны. Наверняка останется шрам, но тебе, похоже, не привыкать. Откуда взялись остальные? Это Ближний Круг с тобой сделал?

Молчание Ричарда говорило только о том, что сказать ему нечего. Теперь он знал, что Ивейт неплохо осведомлен о том, кто он такой, где был и что делал, а значит, понимает его болевые точки. «Знание — оружие», — первое, что Ивейт усвоил, участвуя в допросах.

— Не отвечай, я попробую догадаться, — прервал он тишину. — Судя по расположению порезов на груди и животе, по их наклону и по тому, что на спине ничего нет, я сделаю предположение, что ты сам их себе нанес. Но зачем? Твоя сестра сказала, что ты псих, но чтобы настолько…

— Она… — замялся Ричард. Ивейт окончательно убедился, что сестра и есть его самое слабое место. — Она не могла такое сказать.

— Еще как могла, — быстро и твердо ответил Ивейт, чтобы закрепить эффект. — Скажи, а ты отрезал себе только соски или… может, еще что-нибудь? Что-нибудь, без чего ты бы быстрее бежал из Ближнего Круга? Скажем так, для облегчения походки…

Ричард бросился на силовое поле с ревом, какого Ивейт еще не слышал. Забыв о синяках, о порезах, о ране на плече, Ричард кричал и бил поле кулаками, пытаясь добраться до Ивейта.

Когда горло осипло, а силы иссякли, Ричард успокоился. Он продолжал держать руки на поле.

— Я убью тебя, — пообещал пленник. Он опустил голову и старался отдышаться.

— Мне нужно имя Куратора. Ты знаешь, кто это. Скажи имя, и останешься жив.

— Пошел ты…

Ивейт дотронулся до панели управления полем, переключил его режим. Поле из небесной глади превратилось в кровавое зарево, а Ричарда откинуло от удара тока. Устоять на ногах после разряда он не смог — рухнул на спину и несколько секунд бился в конвульсиях, пока слюна текла с его подбородка, а глаза норовили выпрыгнуть из орбит.

— Подумай пока, — сказал Ивейт Ричарду, но не был уверен, что его поняли. Однако все, что требовалось, он до Ричарда уже донес. — Через два часа мы войдем в Центральный Сектор. Потом — еще девятнадцать часов полета. Мы летим медленно, не по магистралям. У тебя осталось немного времени, чтобы все обдумать.

* * *

На завтрак Ивейт опоздал. В столовой что скамейки, что столы оказались пусты. Согласно корабельному расписанию, все до единого четыре тысячи наемников приводили в порядок потрепанное на Ламирре снаряжение. Карабины и пистолеты требовали чистки, а доспехи, и без того повидавшие многое, нуждались в починке и отладке боевых систем.

После себя наемники оставили в столовой пот и адреналин. На Ламирре они насытились убийством, насилием и грабежом, затем до отказа набили животы. Оба вида голода они утолили. Между столами все еще отдавались эхом споры о том, кто скольких гражданских подстрелил и кто унес больше барахла с местных базаров.

Меню Ивейт нашел небогатым, но сытным — под стать кухне, где питается набранный со всех уголков Сектората сброд, за умеренное вознаграждение готовый делать все, что им велели. На завтрак пищевой фабрикатор предлагал кашу из бобовых, кусок хлеба, обильно смазанный маслом, и стакан компота, по запаху — ягодного. Ивейт, набрав на поднос всего понемногу, устроился за ближайшим столом и, окруженный приятным одиночеством, принялся за, как бы его назвали сами наемники, прием пищи.

Еда оказалась вполне съедобной. Тарелка пустела от ложки к ложке, ломоть черного хлеба постепенно стачивался под корку. Трапезу прервал Капрал.

Ивейт не знал, является ли «Капрал» прозвищем или настоящим званием предводителя наемников. Гирианна Элдор, возможно, была глубже посвящена в детали его биографии. Герцогиня подозрительно быстро разжилась флотом и войском в демилитаризованном Центральном Секторе, явно зная, где искать, — и справилась она без подсказок Ивейта. Учитывая сроки, выбор был невелик, а об элитном отряде вовсе не велось речи, поэтому оставались только не замеченные в громких налетах искатели наживы. Кем бы ни был Капрал, ни архивы Тайной Службы, ни дела, что Ивейт когда-то вел, не содержали в себе упоминаний об этом человеке. Единственное, что с уверенностью можно было сказать, — он бывший военный, возможно, с позором уволенный и оттого подавшийся в наемники. Слишком хорошо на его плечи ложились погоны, но Капрал не носил их, по всей видимости, много-много лет. До кабинетной должности Капрал вряд ли успел дорасти, иначе там бы и остался продавливать обивку какого-нибудь кресла своей задницей. Будучи ощутимо старше Ивейта, он производил впечатление обычного рядового, что прекрасно научился выполнять приказы, и пока не позабывшего, с какого конца винтовки нужно стрелять.

Собирая жиденькую кашу с краев тарелки, Ивейт жестом пригласил Капрала присесть к нему.

— Это мой корабль, Ивейт, — Капрал говорил волнами, то понижая, то повышая голос. — Не нужно приглашать меня в мою же столовую.

— Чем могу помочь?

— Мне доложили, что вместо одного человека вы забрали с Ламирры двоих. Это так?

Ивейт просто кивнул — рот был набит кашей.

— Уговор с леди Элдор подразумевал только похищение девушки. На нее указал ты, и мы забрали ее.

— Понадобился еще один человек.

Пока Гирианна договаривалась с Капралом, Ивейт скрывался от рыщущих по всей Факсонии лакостов. До вылета он затаился, зато когда все приготовления завершились, покинуть столичную луну удалось без проблем. Перед высадкой на Ламирру Ивейт узнал, что в цели штурмового отряда входит Ривелла и никто больше. Только вовремя обновив договоренности, он смог в придачу получить еще и Ричарда.

— Кого ты затащил на мой крейсер?

— Это не имеет значения.

— Ты похитил человека, потому что тебе захотелось?

— Повезешь его обратно?

Как военный, Капрал совершенно не владел искусством сокрытия эмоций. Его лицо Ивейт читал как открытую книгу, где было всего три-четыре страницы, да и на тех начертаны огромные, видимые издалека буквы. Капрал не пытался ничего скрыть, а если и пытался, то всего лишь до хруста рвал переплет.

— Два условия, — начал Капрал, приподняв подбородок. — Он не должен умереть — это первое. Второе — я не хочу знать, что ты с ним делаешь, и не привлекай к этому никого из моих людей.

— Это три условия.

— Ты их выполнишь?

Капрал сложил мощные руки в замок, ожидая ответа. Толстенные пальцы, все в мозолях, вцепились друг в друга, но готовы были разжаться и без дополнительных приспособлений сдавить до смерти горло любого.

— Для наемника ты слишком печешься о жизни незнакомца.

— Не оскорбляй меня, — на удивление спокойно ответил Капрал. — Мы не дикари. Мои люди разграбили Ламирру только потому, что все должно выглядеть как нападение пиратов. В системах по ту сторону Увгарантской Магистрали всегда неспокойно.

— Вот оно что. Мне показалось, что им это искренне нравится.

Капрал перекинул облаченную в тяжелый сапог ногу через скамейку и сел напротив. Ивейт демонстративно погрузил в рот очередную ложку каши.

— Судить не тебе. Высший Разум велит подчиняться тем, кто наделен властью, ведь всякая власть есть дар. Гирианна Элдор владеет тысячью систем, в ее руках миллиарды жизней. У каждого свой путь, его Высший Разум продумал задолго до начала мира. Я не знаю своего пути, ты не знаешь своего. Все, что остается, — повиноваться. Я иду по уготованному мне пути и точно уверен, что не сойду.

— Боги дают власть? Ты так считаешь?

— Это вопрос не знания, а веры, — твердо ответил Капрал.

— Говорят, неблагодарное это дело — спорить с верующими, — Ивейт поднял глаза с тарелки на Капрала. — Но, в отличие от тебя, я видел реальную власть. Не имел, но видел. Я в этом кое-что понимаю, поэтому позволь не согласиться. Дело в том, что я абсолютно точно знаю: власть не рождается где-то там, она не спускается с небес как дар или что-то в этом роде. Нет, вовсе нет. Не существует никакой власти — вот и весь секрет. Это иллюзия, которую мы сами придумали. Мы своими руками создаем правителей, выбирая, кому кланяться. Это не наша обязанность и тем более не наша судьба — бред все это. Мы дарим наши поклоны, и это наш выбор. Плохо тому, кого убедили, что кланяться — обязанность. Взять хотя бы гархов. Некоторые из них способны в одиночку противостоять всем твоим молодцам, но этого не происходит. Почему? Потому что их убедили, что подчиняться — единственная их задача и единственно правильный путь. Многие люди, да и нелюди тоже, слишком уж похожи на гархов, не находишь?

Слова Ивейта безнадежно отскочили от заскорузлой натуры Капрала. Все, что читалось на его лице, — пренебрежение.

— Ты настолько самоуверен, что считаешь себя вправе наделять кого-то властью? — спросил он.

— Над собой — да, — отрезал Ивейт. — Я здесь, разговариваю с тобой потому, что слишком низко склонил голову. Это тоже стоит помнить: чем ниже кланяешься, тем удобнее рубить голову. Но мне повезло, и я успел выскользнуть из-под топора.

Капрал подобрал с подноса недоеденную корку, принюхался к ней, поморщился и положил обратно.

— Все твои взгляды, которыми ты так гордишься, привели тебя сюда. В грязную столовую на списанный крейсер. Ты жуешь безвкусный хлеб в надежде на спасение. Мне встречались такие, как ты.

— Сомневаюсь. Я один такой.

— Нет, встречались, — он выставил толстый палец вперед и потряс им перед Ивейтом. — Твоя порода мне знакома. Вы не думаете о завтра, не живете сегодня и не помните вчера. Вы закапываете себя каждый день, и всегда вам кажется, что лопату держит кто-то другой. Всегда от кого-то бежите, а тем временем все бегут от вас. Искать спасение нужно в себе — вот чего вы не знаете. Я удивляюсь, что ты прожил так долго.

— Хорошо сказано, — съязвил Ивейт. — Про завтра и сегодня. Мне понравилось.

Капрал потряс головой, окончательно разуверившись, что будет услышан Ивейтом, если вообще надеялся на это. Он встал из-за стола.

— Леди Элдор приказала доставить к ней ту девушку, но не говорила, что нельзя взять кого-то еще. Не думай, что ты что-то решаешь. Тебе этого не дано.

— Я и не представлял, что ты настолько религиозен, а, Капрал? Ничего, что я зову тебя Капралом?

— Называй меня как хочешь, — уклончиво ответил он. — Не попадайся никому на глаза, не доставляй мне проблем. Девушка побудет с тобой. Я доверяю этому кораблю свою жизнь, но не ее. Мы ведь оба понимаем, что она должна долететь до Факсонии невредимой?

— Должна.

Раскрыв утыканный кривыми зубами рот, Капрал хотел что-то добавить, но остановился, сочтя, что и на том достаточно. Поддоспешник на Капрале смотрелся так, как будто он в нем и родился. Каналы для соединения доспеха с нервной и мышечной системой двигались вместе с ним в такт, как партнеры в танце. Перед тем как выйти из столовой, Капрал прихватил кем-то недоеденный хлеб с подноса за соседним столом.

«Поэтому я и ушел из Академии», — подумал Ивейт, глядя на закрывшуюся дверь.

После нехитрого завтрака Приат отправился к Ривелле. Похищенная с Ламирры девушка сидела взаперти в одной из отдаленных кают. На военном крейсере не нашлось места, достойного невестки герцогини, поэтому Ривеллу расположили в капитанской каюте, точнее, в «капральской». Сам же Капрал выбрал для себя место для сна поскромнее.

С Ривеллой Ивейт успел пообщаться сразу после налета на Ламирру. Наемники привели ее с мешком на голове и связанными руками, она дрожала от страха и пищала, пытаясь мольбой пробиться через кляп. Ивейт объяснил ей, откуда он и от кого. Заверил, что с Шаклейном все в порядке, и упомянул, что забрал с астероида и ее брата.

Когда к Ривелле вернулось самообладание, первое, о чем она попросила, — не трогать Ричарда. «Он и так настрадался», — сказала она Ивейту.

Капитанская каюта представляла из себя обычный металлический куб, изнутри обставленный весьма скудно. Шкафчик для одежды, койка не лучше, чем у рядовых, и письменный стол. У входа стояла ваза с живыми цветами. Увядание затронуло их — слегка, но его след был заметен. Ивейт коснулся лепестков, но они оказались сухими и ломкими — несколько из них сразу осыпались.

— Это Капрал приказал поставить цветы? — спросил он у Ривеллы. — Мог бы найти посвежее.

— Они здесь были, когда меня привели.

Девушка лежала лицом к стене, свернулась калачиком на койке, застеленной грубым колючим одеялом. В чем ее нашли, в том Ривелла и осталась: футболка, домашние штаны и теплые вязаные носки с каким-то милым рисунком.

— Я зашел посмотреть, все ли у тебя в порядке. Вижу, что да, все хорошо. Мы полетим без остановок, остановимся только ближе к Факсонии. Тебе лучше не выходить отсюда. Капрал говорил, что на этой палубе только верные ему офицеры, но, знаешь, всякое может случиться.

— Вам нужно оставить мне товарный вид, — безразлично, с полным принятием обстоятельств проговорила девушка.

— Можно и так сказать, но я действительно не хочу, чтобы ты пострадала.

Ивейт по-прежнему стоял в дверном проеме, не решаясь приблизиться к девушке. Одно неверное движение, и она могла бы растаять — такой беспомощной казалась Ривелла.

— Дядя Дейран тоже запер меня и сказал, что это для моей безопасности.

— Скоро все закончится, — ответил Ивейт настолько мягко, насколько мог. — Ты воссоединишься с мужем, познакомишься с его матерью. Заживете дружной семьей, как в каких-нибудь слащавых голофильмах. Пока мы летим, я пообщаюсь с твоим братом. Если захочешь, он пойдет с тобой. Разбежимся и все счастливы. Конец.

— Это никогда не кончится, — не показывая лица, всхлипнула Ривелла. — Мы постоянно переезжали. На отца покушались, на нас нападали. Всегда что-то случалось.

— У леди Элдор вам будет хорошо.

— А какая она? — оживилась девушка. — Она добрая?

— Своеобразная, — Ивейт подумал, что не стоит сейчас говорить о проблемах герцогини с ее головой. — Шаклейн — ее единственный прямой наследник. Ее гвардия будет стеречь вас днем и ночью. Ничего с вами не случится. Ни с тобой, ни с Шаклейном, ни с… твоим братом, если ты возьмешь его с собой.

Ивейт чуть было не упомянул и о ребенке, что ждет Ривелла. «Если Шаклейн не сказал мне о нем напрямую, значит, у них есть причины скрывать это», — решил он и не стал лишний раз заставлять девушку нервничать.

— Я знаю, что вы будете пытать Ричарда. Я читала о вас.

— Это слухи, — отмахнулся Ивейт, но про себя подумал другое. — Не стоит верить всему, что слышишь.

«Но и не все из них в достаточной степени описывают правду», — добавил Ивейт про себя.

Ривелла развернулась, показав до ужаса красные глаза и опухшие от влажности щеки. На подушке под ее лицом красовалось темное мокрое пятно, будто туда выплакали целый океан.

— То есть вы просто с ним поговорите, и все? — с какой-то абсолютной в своей невинности надеждой спросила она.

— Слушай, я не причиню ему вреда, если он будет помогать. Уйдет так, словно ничего не произошло. Ты за него переживаешь? Поговори с ним, убеди рассказать мне все, о чем спрошу.

У Ивейта не было времени толком рассмотреть Ривеллу. В аскетичной капитанской каюте на военном крейсере ее нежной и чувствительной натуре не было места — все могло ее ранить, все норовило причинить ей боль. В Ривелле Ивейт не видел ничего особенного. Ничего, что могло ее выделять среди других девушек ее возраста. Знакомый вздернутый вверх аккуратный носик, слегка треугольное лицо с заостренным подбородком. Ее кожа была смуглой и бархатистой, без заметных изъянов. Глаза отличались от тех, которыми смотрел на мир ее брат, — если глаза Ричарда резали, то свет глаз Ривеллы успокаивал и согревал.

Во всем, от слов до внешности, Ривелла казалась Ивейту ребенком, который мог повзрослеть, только единожды пережив кошмар наяву, неописуемый ужас, что безусловно закаляет, но уничтожает все хорошее в любом разумном существе.

«Маленькая домашняя птичка, выставленная из теплого уголка туда, где ее ждут только хищники».

Приподнявшись над промокшей подушкой, Ривелла осторожно уселась на краешек койки.

— Ричард вам ничего не скажет, — тихо сказала она. — Он не станет с вами говорить не потому, что он такой, каким вы его себе представляете. Ричард много страдал. Наш с ним отец… он был добр ко мне, но злобу вымещал на Ричарде. На нем это отразилось.

— Мы отцов не выбираем, — зачем-то добавил Ивейт, — но вот что я тебе скажу. Сколько ты его не видела, восемь лет? За восемь лет, тем более в неволе, он мог сильно измениться. Не уверен, что там все еще твой брат. Скорее всего, там кто-то гораздо хуже.

Ивейт точно знал, о чем говорил. С самим собой из прошлого, тем угрюмым и недоверчивым юношей, кем он был те же восемь лет назад, нынешний Ивейт не смог бы найти общий язык, пусть и угрюмость, и недоверчивость все еще были при нем.

— Ты мне кое-кого напоминаешь, — задумчиво произнес он. — Одну девушку. Она тоже искала во всех доброе и светлое. Это ее убило.

— Как ее звали?

— Неважно.

Ривелла впервые взглянула на Ивейта.

— Вы любили ее? — спросила она.

На спине, закрытой от посторонних глаз чужим свитером, вновь зашевелились шрамы. Огонь прошелся по ним волной, затронув каждый извилистый рубец. Поежившись, Ивейт отошел от проема.

— Девушка, наверно чуть постарше тебя, которая последняя пыталась залезть мне под кожу, сейчас очень и очень далеко от дома, от друзей и родных. Не делай как она.

— Простите, — залепетала Ривелла. — Я… я не хотела.

Она снова прилегла на койку, свернулась в калачик.

— Я скажу кому-нибудь, чтобы тебя накормили, — сказал Ивейт. — И тебе нужна подходящая одежда и обувь тоже. Надеюсь, получится найти что-нибудь на твою ногу.

* * *

После отбоя Ивейт вновь навестил Ривеллу. По его просьбе девушке выдали подушку помягче и одеяло поприличнее, накормили и одели. Капрал не возражал и со всей ответственностью отнесся к удобству гостьи, раздав своим офицерам соответствующие приказы. Ривелла спокойно спала, спрятавшись во снах от враждебного мира.

Убедившись, что девушка устроена и не сможет прийти на помощь брату, Ивейт отправился в карцер.

Единственный его обитатель не спал, несмотря на ночь по корабельному времени. Вместо отдыха он расковырял желтую воронку, что разверзлась на его плече. Ивейт оставил силовое поле проницаемым, поэтому Ричард увидел его, когда тот появился.

— Чем все-таки в меня выстрелили? — Ричард смахнул немного густой жижицы с краешка воронки, поднес к носу и поморщился. — Какой-то яд?

— Парализующий малый энергозаряд, — пояснил Ивейт. — Такой крохотный шарик с действующим веществом. За счет разгона и капсулы из антиорганойды без труда пробьет боевой доспех, но кожу только поцарапает. Этого достаточно, чтобы все, что внутри шарика, попало на тело, а дальше — чистая химия.

— Нервно-паралитическое отравляющее вещество, — загадочно дополнил Ричард. — Раньше я бы смог определить его, но много чего забыл. Меня интересовала биология человека. Я хотел разобраться, что отличает его от других разумных видов. Хотел понять, что делает человека тем, кто он есть.

— И как? — Ивейт вопросительно вздернул подбородок. — Нашел ответ?

Ричард оставил рану, обтер полотенцем измазанные гноем пальцы и встал перед своим тюремщиком.

— Дело не в физической оболочке.

Оголенный по пояс Ричард беспокойно глядел на Ивейта, пока под его плечом бежала вниз капля зловонной слизи. Приат мог бы выключить поле, зайти в камеру и выбить ответы силой. Раненый Ричард не смог бы оказать ему внятного сопротивления. Но наутро Ривелла обязательно захочет узнать о состоянии брата и найдет в камере его избитого, полуживого.

«Ей и так нелегко».

— Что теперь? — прервал Ричард его раздумья.

Ивейт решил действовать иначе. Он сделал шаг, почти уткнувшись носом в поле.

— Слушай внимательно и не перебивай, — начал он. — Ты мне не нравишься. Я тебе, скорее всего, тоже не нравлюсь. Неудивительно — ведь я выдернул тебя с уютной Ламирры, где дядюшка Дейран вас опекал и защищал, — почему-то на этих словах Ричард то ли злобно оскалился, то ли ехидно улыбнулся. — Мне нужно только имя Куратора, ничего больше. Я знаю, что это кто-то из нынешних Четырнадцати, и это явно не Гирианна Элдор. Сложно представить, что Морх Орах держал бы в заложниках сына своего покровителя, — усмехнулся Ивейт. — Одно имя, Ричард, и ты будешь свободен.

— Ламирра не такая уж и уютная, — прокомментировал Ричард, затем, немного подумав, добавил: — Выходит, тебя послал Шаклейн?

— Мне безразличны что Шаклейн, что ты, что Ривелла. Все вы сейчас у меня. Ты режешь себя, чтобы… развлечься? Допустим, а как насчет твоей сестры? Я буду резать ее на лоскуты здесь, перед тобой, пока ты не скажешь имя. Единственный человек, который тебе дорог. Сколько часов ее воплей ты выдержишь? А сколько выдержит она?

Пленник проглотил наживку — впервые в его взгляде зловещим блеском отразился страх. Ивейт мог надеяться лишь на то, что Ричард не знает всей ситуации. Тот и не подозревал, что Шаклейн и Ривелла — ключ к возвращению Ивейта в прежнюю жизнь, где нет ни надуманных обвинений, ни угрозы смертного приговора. Реакцию Гирианны Элдор на истязания супруги ее единственного сына невозможно было представить, но одно известно точно: после такого она не станет защищать Ивейта в суде. Скормленный Ричарду блеф за доли секунды пустил корни и, звеня цепями, повел его именно туда, куда нужно было Ивейту.

— Ты так предан Куратору, что готов пожертвовать сестрой ради него?

— «Ради нее», — исправил Ричард. — Куратор — это она.

Никогда прежде Ивейт не был так близок к разгадке. Важно было не упустить добычу и продолжать тянуть леску, пока на берегу не окажется все целиком. Те крохи информации, что встречались ему на протяжении лет, указывали, что Морх Ораху помогают извне. По окончании Топливных Бунтов, когда организация была на грани развала, кто-то, обладающий всей полнотой власти и неограниченными ресурсами, заново вдохнул жизнь в почти погибший Морх Орах. Вдохнул жизнь и оберегал, чтобы обрести самого преданного слугу, что всегда скрыт в тени, но придет на помощь по первому зову, потому что у него нет выбора.

И вот, спустя восемь лет лорд-директор все еще не знал, против кого борется, но теперь знал, что это «она». Всего лишь одно местоимение значительно сужало круг поисков.

— Видишь, не так сложно, — возликовал Ивейт. — Продолжай. Назови имя.

Ричард приблизился к прозрачной стене из красноватого силового поля.

— Ты ищешь не Куратора, а Морх Орах, — сказал он в лицо Ивейту. — Через Куратора ты хочешь достать до Морх Ораха, но против Куратора ты никто. Она недосягаема. Я, — ткнул в себя Ричард, — пытался ее убить, сделал все возможное, и у меня не вышло. Живучая тварь. А ты… Я не знаю, кто ты, но тебя она пережует и выплюнет.

Ивейт задумался. Информация о покушении тоже могла оказаться полезной.

— Зачем ты пытался убить ее? — спросил он. — Куратора, я имею в виду.

— Эта сука удерживает Морх Орах от его истинного предназначения.

— Что же это за предназначение?

— Избавление всех разумных видов от власти людей.

История Морх Ораха была хорошо известна в Секторате, ее крайне редко искажали. Реальность без всяческих додумок и толкований взрастила Морх Орах злодеями, и в еще большей «злодеизации» они не нуждались. Свои истоки Морх Орах брал из политики, где нелюди защищали свои права перед растущим влиянием людей. Гархи быстро превратились в оружие, и тот, у кого были гархи, мог диктовать правила. Среди нелюдей гархи не водились до сих пор, и никто не знал, можно ли вообще обучить телепатии хорука или натигайца. Обделенным разумным видам не нравилось, что у людей есть настолько весомое преимущество. Морх Орах не сумел встроиться в новый порядок и вскоре превратился из политической организации в террористическую.

Среди орах’гаров были те, кто хотел встать на прежние рельсы. Ивейт слышал об этом, но внутренние дрязги управителей Морх Ораха его мало интересовали.

— Так ты из этих? — спросил Ивейт.

— Из кого?

— Тех, кто хочет свергнуть людей, переустроить Секторат, — перечислял он то, что слышал, — сделать все виды равными. Ты думал, что после убийства Куратора все наладится?

— Куратор был главной целью, но не единственной, — гордо заявил Ричард. — Иерархия — все дело в ней. Я собрал вокруг себя единомышленников и убедил, что пора действовать. Сложно было провести тот грузолет через заградительные кордоны, под сканерами. Направить его в скалу — легче легкого. Было так приятно смотреть, как сотни высокородных ублюдков падают в огонь, затем в воду, а по пути бьются о скалы! Восемь лет прошло, а воспоминания все так же греют меня. Мы многих забрали тогда. Тех, кто олицетворяет саму суть неуемной жажды власти человечества. Может, и ты из высокородцев? Может, ты сам все видел?

Огонь прожег плоть Ивейта до костей, обуглив их до черноты, до сажи. На его руках вновь оказалось обгоревшее тело, которое он, обгоняя пламя, вынес из горящего рассыпающегося здания. Он выбежал наружу, но было поздно. Запястье, державшее его, разжалось, и рука упала в истоптанную, пропитанную пеплом землю. Он кричал, бессильный, пожираемый отчаянием и злобой, колотил кулаками о камни и лежащие рядом трупы.

Но та, что была ему дорога, не оживала.

— Краснокаменный Мыс… — эти два слова всегда до крови царапали ему горло. — Это… сделал ты?

Ричард молчал. С недоумением он наблюдал за метаморфозами, что происходили с его похитителем.

— Что это с тобой? — спросил он с подозрением.

— Сделка отменяется.

Ивейт, не чувствуя собственного тела, будто его что-то искорежило, снял силовое поле, ворвался в камеру и ударил Ричарда ногой в грудь. Не успевший ничего понять пленник отлетел, шаркнул спиной о край койки. Ивейт продолжал наблюдать за происходящим откуда-то из тумана, собой он больше не владел. Это был кто-то другой. Он ничего не мог сказать — только нечеловечески рычал и хотел одного — отнять жизнь Ричарда здесь и сейчас.

Схватив его за горло, Ивейт сдавил мышцы и пережал вены. Ричард, не успевший продышаться после удара, сразу же стал задыхаться. Инстинктивно он раскрыл рот, чтобы набрать воздуха, но Ивейт ударил его затылком о металлическую раму койки. Ноги заскользили по холодному полу, но не находили опоры.

Из недр застелившего сознание тумана Ивейт почувствовал, как чьи-то руки, нежные и невинные, пытаются его оттащить, но они были слишком слабы, чтобы помешать…

Вдруг он подлетел вверх, ударился головой о потолок. В глазах потемнело. Туман рассеялся в забвении.

* * *

Палуба содрогалась под громовыми раскатами корабельной сирены. Ее дребезжание вытряхнуло Ивейта из небытия, заставив очнуться. В голове в такт сирене играло что-то невнятное. Ивейт коснулся затылка — тот оказался весь в крови.

Мысли нехотя распутывались — Приат начал приходить в себя. Взгляд безуспешно пытался зацепиться за что-то знакомое, но окружение выглядело иначе. У ног светились тусклые плоские лампы, сбоку опрокинулся табурет. Наверху повисли койки, торчали раковина, привинченные стол и тумба с распахнутыми дверцами.

Карцер перевернулся. Ивейт лежал на потолке.

Открытие отрезвило его бесповоротно. Он бросился к консоли и не задумываясь вызвал бортовой испинт:

— Состояние!

— Инверсия гравитационных векторов, — прерывисто ответил исполнительный интеллект, борясь с помехами. — Взлом первичных систем… Посторонние на борту… Угроза захвата… Рекомендация: найти безопасное место или покинуть…

Испинт утонул в шипении, оставив после себя сплошь вопросы. Пошатываясь, Ивейт вышел из камеры, но запнулся о Ривеллу.

Она была без сознания.

Ивейт присел рядом, поднес ухо к ее носу. «Дыхание есть, жива», — заключил он.

— Ривелла! — Ивейт приподнял девушку и слегка потряс. — Очнись! Да очнись, кому говорю!

Раздалась череда выстрелов, предвещающая скорую бурю, и даже сирена ее не перекричала. Настойчивое угрожающее потрескивание оборвалось взрывом.

— Ну же, нет времени! Вставай!

Ривелла распахнула глаза и будто спросонья осмотрелась. Ивейт быстро поднял ее за руки, поставил к стенке как податливую куклу и придержал, чтобы она снова не упала без чувств.

— Что… где…

— Ты пыталась помешать мне убить твоего братца, — не дождался вопроса Ивейт. — Радуйся, его здесь нет. Наверно, убежал. Голова кружится, тошнит?

— Что это за звук?

Ивейт отошел на шаг.

— Нападение, — пояснил он. — Кем бы они ни были, им удалось взломать подсистемы корабля и переключить гравитационные модули. Гравы теперь работают в обратном направлении. Это такая абордажная тактика — обороняющиеся дезориентированы. Еще бы: низ становится верхом, правое — левым, все наоборот, — Ивейт замолк, внезапно осененный догадкой. — Я воспользовался местным испинтом…

— Что это значит? — сонно спросила Ривелла.

— Они наверняка отслеживают вызовы и знают, что здесь кто-то есть. Скоро к нам придут, — Ивейт на секунду замолчал, взвешивая шансы. — Да, так мы поймем, с кем имеем дело. И оружие раздобудем! Если бы Капрал, упрямый он засранец, выдал мне что-то… Идем!

Ивейт схватил ее за руку и потянул обратно в карцер.

— Ты должна делать все в точности как я скажу, поняла? В точности и не задавать вопросов!

— Не задавать…

В ответ на невнятное бормотание все еще не сумевшей оклематься Ривеллы Ивейт повернулся, сжал до боли ее тонкие предплечья и вновь что есть силы тряхнул.

— Поняла? — прокричал он ей в лицо.

— Да, да! Хорошо! — ответила перепугавшаяся, но пришедшая в чувство девушка. — Поняла.

Ивейт подсадил Ривеллу и помог ей залезть на верхние койки, что всего-то час тому назад были нижними. Ножек они не имели и крепились напрямую к стене, что давало больше пространства для каждого, кто задумает спрятаться под койкой. В случае с Ривеллой — над койкой, но все еще под полом, нависающим над Ивейтом. Его голова шла кругом, стоило только попытаться подобрать слова для описания всего, что происходило и произойдет.

Убедившись, что Ривелла надежно спрятана, Ивейт сам взобрался на противоположную сторону. Между ним и бывшим полом оставалось пространство, лишь чтобы согнуть руку в локте и скользнуть ногтями по металлу. Времени оставалось все меньше, и он не знал, сколько именно. В качестве последнего приготовления Ивейт потянулся к умывальнику и на полную открыл кран — вода, болезненно хлюпнув, тонкой струйкой устремилась к потолку.

Ивейт и Ривелла переглянулись. Он приложил палец к губам. «Ни звука» — показал он ей жестом.

Сирена скрыла приближающегося гостя. Привлеченный журчанием, он вошел в камеру. Из неудобного укрытия можно было разглядеть лишь нижнюю часть боевого доспеха — и то в перевернутом виде. Ивейт понял, что к ним зашел кто-то не из числа наемников Капрала — для бездомных дворняг обмундирование выглядело до неприличия технологичным. Тот, кто угрожал ему и Ривелле, был обученным головорезом, состоящим на службе некой влиятельной и обеспеченной силы.

«Бой в условиях разнонаправленных гравитационных векторов», — вспомнил Ивейт какие-то отрывки из лекций по тактике.

Головорез подошел к тумбе, походил от койки к койке, но под них заглянуть не догадался. Ивейт выжидал нужный момент, в своем распоряжении он имел только мгновение — только оно отделяло его и Ривеллу от смерти, а может, чего похуже. «Напасть, лишить преимущества, обезвредить», — повторял он про себя.

Наконец расчет сработал — головорез подошел к умывальнику, чтобы закрыть кран. Ивейт тут же спрыгнул, воспользовавшись своим исчезновением из его поля зрения, и с криком понесся на врага. Искусственная сила притяжения корабля прибивала его к потолку, а головореза удерживала собственная гравитация, и она тянула его к полу. Врезавшись в доспех, Ивейт уткнулся носом в бронированный живот, но этого хватило, чтобы сбить его носителя с толку. Доспех оказался легким, головореза удалось вытолкнуть из камеры и дотянуть почти до противоположного карцера. Град ударов облаченного в сталь кулака разил Ивейта в спину, в ребра, но отступать было некуда. Другой рукой безмолвный налетчик вытянул пистолет — его удалось вовремя выбить.

Оружие упало к ногам Ивейта. Не к ногам головореза.

На этом план заканчивался. Дело оставалось за малым: поднять пистолет, вышедший из индивидуального гравитационного поля, и застрелить неприятеля. Но головорез не уступал. Ивейт последним рискованным рывком толкнул его от себя и подпрыгнул. Пальцем он едва задел панель управления камерой, но мимолетного прикосновения хватило, чтобы, включив поле, закрыть ее.

Силовое поле срезало часть шлема налетчика вместе с лицом, обе руки отсекло по локоть. Остальное медленно сползло наземь.

— Кто-то сэкономил на предохранителях… — пробормотал Ивейт, облегченно выдохнув. Кровь пригвожденного к полу солдата текла вверх.

Сирена прекратилась, выстрелы слышались где-то поблизости. Ивейт помог Ривелле спуститься. Нервная дрожь ее не отпускала, а взгляд скакал от предмета к предмету, но упрямо отказывался останавливаться на мертвеце. Ивейт поднял пистолет, примерил его к руке. С плазменным оружием ему доводилось иметь дело, но опыта недоставало. Заряд плазмы с легкостью прожигал самый прочный доспех, отдача при выстреле отсутствовала, как и баллистический шок у цели.

— Эти ребята настроены серьезно, — сказал Ивейт, проверяя отметку, указывающую на количество плазмы, — и вооружены как убийцы. Готов поспорить, что им приказано ликвидировать всех, кто на корабле.

— «Ликвидировать»? — с испугом переспросила Ривелла. — Их много? Что им нужно?

— Ты, или твой братец, или вы оба.

Глянув на безлицего и безрукого мертвеца, с которого натекло порядочно крови, Ивейт остановился на доспехе.

— Это не секторальный патрульный и не оборона Ламирры.

Ривелла украдкой все-таки взглянула на труп, но хватило ее ненадолго, и она почти сразу закрыла глаза. Ивейт хлопнул по панели управления — силовое поле переключилось на непрозрачный режим. За сплошным энергетическим занавесом скрылась и лужа крови, растекшаяся внизу, и само тело, оставшееся наверху.

— Успокойся, — настойчиво произнес Ивейт и заложил пистолет за пояс. — Он тебе не угрожает, а его дружки — да. Нам нужно найти Капрала. Если где-то и можно держать оборону, то он знает где. Капрал пойдет к нам. Он не меньше моего хочет привезти тебя к Гирианне, поэтому должен прийти сюда. Пойдем ему навстречу!

— Но Капрал не знает, что я здесь, — нерешительно предположила Ривелла. — Он пойдет за мной в свою каюту.

Ивейту не оставалось ничего, кроме как признать ее правоту. Бортовой испинт не мог оповестить Капрала о передвижениях Ривеллы и, следовательно, где она находится, он не знал. Все это вносило правки в план действий, и без того шаткий.

— Срежем путь, чтобы успеть его перехватить, — наспех все перепридумал Ивейт. — Пойдем по техническому этажу.

Любое строение не обходится без потайных коридоров, полузабытых комнат и грязных подвалов. Благополучие всегда возводилось на мраке и сырости. Совсем недавно Ивейт скрывался со случайно попавшимся под руку адвокатом в заваленных помоями тоннелях под Мерабелем. И вот, он снова, но уже с беззащитной, случайно втянутой в боевые действия девушкой бредет по очередным трущобам.

На технические этажи любого корабля с визитом заглядывали только ремонтные служащие. Постоянными их жителями были только призраки тех, кто забрел туда из любопытства. Пространства между жилыми палубами всегда узкие и жаркие, забитые трубами и толстыми кабелями. До спуска удалось добраться быстро, но оказался он сверху. Им с Ривеллой пришлось не спускаться, а подниматься вниз, что усложняло задачу.

Воздух на техническом этаже ощущался очень сухим, глаза от него мгновенно высыхали, а горло беспощадно саднило. Стоял запах гари. «Корабль горит изнутри, — рассуждал Ивейт, но про себя, чтобы не пугать Ривеллу. — Быть может, что и Капрал, и весь экипаж погибли, а Ривеллу все еще ищут и только поэтому не довершают начатое».

Первым шел Приат. На себе он проверял, можно ли сделать следующий шаг. Обходя трубы, по которым тек под высоким давлением кислород, они то и дело натыкались на какие-то подсобные помещения и разбросанные, кем-то давно забытые инструменты. Ноги с завидной регулярностью проваливались между решетками. Часто им с Ривеллой приходилось ползти по очередной трубе, цепляясь за выступы, прыщами выступавшие на внутренностях корабля, или протискиваться между двумя плотно прилегающими друг к другу стенками. Их преследовали выстрелы. Они не прекращались, но могли взять недолгую паузу, и тогда, в секунды затишья, можно было услышать, как крейсер скрипит и стонет от развернувшихся на нем боев.

Ивейт не спускал глаз с Ривеллы. Из-за еще не проступивших синяков и ссадин, оставленных встретившимся им головорезом, он чаще, чем она, спотыкался и бился плечами о выпирающие углы. Ривелле же удавалось преодолевать препятствия с большей ловкостью, двигалась она почти что на автомате, глубоко уйдя в себя и отстранившись от происходящего. Но и до ее нежного лица периодически дотягивались клубы химических паров и ржавые зубья неразличимых в темноте конструкций.

Долго они шли молча, отзвуки сражения и те остались далеко позади. Ивейт держал руки ближе к пистолету — он был готов. Поэтому когда Ривелла заговорила, он чуть не потратил выстрел впустую.

— Мы должны поискать Ричарда.

— Где ты предлагаешь его искать? Здесь? — он заставил себя разжать рукоятку единственного оружия. — Или хочешь погулять по кораблю среди убийц? Я не знаю, какие у них на тебя планы, но ничего хорошего там нет.

— Мне все равно. Нужно его найти.

— Он или мертв, или…

— Он не должен умереть!

Ивейт остановился между скоплением кабелей неясного назначения, развернулся к Ривелле. Она смотрела на него с надеждой.

— Твой братец один против всех. Смирись. Если даже мы наткнемся на него случайно — его убью я.

— Что он вам сделал?

— Нужно спешить.

Они прошли не больше одного пролета, дойдя до следующего свертка кабелей. Ивейт перелез через две поперечные балки и, забравшись повыше, помог забраться и Ривелле. Она остановила его, ухватив за локоть.

— Что он вам сделал? — повторила она.

— Послушай! — одернул Ивейт. — Мы с тобой не друзья. Я приведу тебя к Гирианне — это единственное, что меня сейчас волнует. Будешь мне мешать — я понесу тебя.

Ривелла не отпускала его, приковав взглядом. Было в этом взгляде что-то чистое. В ее глазах никогда не отражалась, как в зеркале, чужая кровь, а помыслы, что за ними прятались, казались первозданными, безукоризненными.

— Хочешь увидеть мужа? — настойчиво спросил он. — Придется тебе принять реальность. Ричард — покойник. Прекращай вести себя как ребенок, у тебя скоро свой будет.

Ивейт пошел вперед. Было тихо, и слышалось только равномерное постукивание где-то наверху. Ивейт предположил, что они под корабельным ядром.

«Мы идем верно».

— Шаклейн вам сказал? — Ривелла вновь заговорила первой. — Про меня.

— Он все ходил вокруг да около, а потом сболтнул, что хочет спасти не «ее», то есть тебя, а «вас». Я переспросил, но он сделал вид, что оговорился. Так я и понял.

— Это вышло случайно. Мы не планировали.

— Так и беременеют, всегда внезапно. Внешнее вынашивание обычно запланировано. Зато у твоего ребенка будет пупок. Я слышал, что мода на них возвращается.

В приличном обществе считалось некультурным выяснять у собеседника, выносили ли его в утробе или весь свой путь из скопления клеток к младенцу он прошел в стерильном инкубаторе. Леди из высокородных домов опасались подделки уникальных генетических маркеров, поэтому предпочитали естественные роды, а девушки из семей вне Иерархии боялись боли и осложнений. Прогресс и уровень медицины давно исключили и то и другое, но понимали это не все. Оттого к беременным относились с особым трепетом и уважением, ведь боль во время родов за века приобрела репутацию едва ли не добровольной пытки во имя чего-то безусловно великого.

— Естественнорожденные дети — плоды любви, — продолжила Ривелла, идя за Ивейтом. — Им сопутствует удача.

— Меня родили, а не вырастили, — ответил он через плечо. — А тебя? Тоже? Посмотри, где мы, и подумай, повезло нам с тобой или нет.

— У вас же нет детей?

— Верно, нет.

— А хотели бы? Представьте, что за вашим ребенком кто-то идет и хочет причинить ему боль. Что бы вы сделали? Отец не говорил о наших с Ричардом матерях, они у нас разные, но про его маму он как-то упомянул, что она жива. Вы не хотите подумать о том, что чувствует родитель, когда убивают его ребенка?

Приемы Ривеллы, которыми она пыталась манипулировать, Ивейт находил весьма неумелыми и наивными.

— Была одна женщина, с которой я готов был… — Ивейт редко об этом думал, но когда воспоминания побеждали, то он ни слова не мог произнести. — Так вот, ее Ричард и убил. Ты не хочешь подумать о том, что чувствует человек, потерявший часть себя из-за психопата? Подумай. Молча.

Что-то очень быстрое пронеслось над Ивейтом и влетело в трубу. Полипластик зашипел, оплавился и, не выдержав, обдал узкий коридор струей охлаждающего раствора.

«Они нас нашли».

— Бежим!

Ивейт схватил Ривеллу, и оба побежали прочь. Только редкие аварийные маячки противостояли неизвестности, куда их гнали выстрелы, они же были единственным ориентиром. Крошечные капли плазмы били по их следам, с гулом пробивали все, с чем сталкивались. Ивейт выстрелил несколько раз вверх, откуда на них неслись плотные раскаленные сгустки, но не видел противника и палил наугад.

Между трубами, прямо перед несущимися по коридору Ивейтом и Ривеллой, выкристаллизовался из мрака головорез. Как и все вокруг, он был перевернут. Наплечники и нагрудные пластины его доспеха двигались, подстраиваясь под хозяина, расширяясь и сужаясь, чтобы прикрыть уязвимые точки.

Он вскинул пистолет. Головореза и Ривеллу отделяло всего-то с десяток шагов.

Время замедлилось. Ивейт явственно ощущал его и мог безошибочно отделить одно мимолетное мгновение от другого. Ничтожные, соскобленные с секунд крохи, что были отведены Ривелле, не позволяли Ивейту ее спасти.

Но несмотря на практически оглашенный приговор, Ивейт выскочил вперед и закрыл девушку собой. Не задумываясь он сжал рукоять пистолета и разрядил во врага все, что осталось в обойме. Инвертированная гравитация бросила прорешеченного головореза снизу вверх, к ногам Ивейта — какое-то из попаданий повредило гравы в его доспехе.

Мысль о том, что они в безопасности, перечеркнул пролетевший мимо снаряд. Ивейт закрыл Ривеллу ровно перед тем, как взрыв и раздувшееся после него огненное облако поглотило все, что было над ними.

Беглецов прибило ударной волной, а пламя разогрело коридор до состояния промышленной печи. Горящие обломки попадали совсем рядом, но ни один их не задел. Поднявшись, они огляделись. Разросшийся над головами огонь стал отличным источником света, и впервые за долгое время среди зарослей из теней Ивейт видел, что впереди.

Под треск пожара к ним двигалась вооруженная группа. Их ноги ступали по потолку, как и ноги Ивейта с Ривеллой. На корабле-ловушке только это могло отделить союзников от врагов.

В спасшем их поисковом отряде Ивейт насчитал двенадцать человек. Из разговоров он услышал, что, продвигаясь к ним, группа потеряла две трети своих наемников. Еще шестерых ранило плазмой в боях. Ривелле дали воды, зарядили пистолет Ивейта. Наспех их осмотрел врач — такой же наемник, только способный обработать свежую рану.

Отряд привел их к Капралу.

— Я не надеялся, что ты догадаешься идти к капитанской рубке. Думал, ты уже мертв, — Капрал пригляделся к Ивейту. — Ранен?

Командир наемников рассказал, что с горсткой выживших он прошел три палубы, отбился от нескольких групп неприятеля. Рассказ подтвердил некоторые выводы Ивейта. Налетчики взломали системы крейсера еще до того, как были обнаружены, поэтому тревога не была поднята вовремя, а экипаж не успел подготовиться к обороне. Получив полный доступ к кораблю, налетчики инвертировали гравитацию и сбросили все настройки связи. Ядро крейсера оказалось перегружено. Исполнительные интеллекты им тоже удалось отключить, но те какое-то время сопротивлялись. Крейсер дрейфовал в космосе, двигаясь по инерции. Состоящий из десятка корветов флот сопровождения бился до конца и смог замедлить наступление, но был уничтожен. Кислородные генераторы на двух из пяти палуб крейсера выведены из строя. Отключались они в таком порядке, чтобы гнать экипаж в одном направлении — к спасательным капсулам, но там, со слов Капрала, налетчики устроили западню. Он сказал, что уже помолился за жизни всех, кто погиб. «Убраться мы не можем, значит, будем сражаться», — так он завершил свой рассказ.

На главный вопрос — с кем же они столкнулись — Капрал затруднился ответить. Он предостерег своих наемников от несвоевременных предположений. Когда Ивейт спросил, как им выбраться, то оказалось, что у Капрала уже был план:

— Раньше этот крейсер был контрабандистским судном, — говорил он, освещенный десятками фонарей. — Любой контрабандист должен уметь вовремя сбросить груз, если ему на хвост сел патруль.

— Ты же сказал, что налетчики отключили все системы крейсера.

— Аварийная система сброса спрятана глубоко в подкорке. К ней нет прямого доступа, — парировал Капрал замечание. — Нужно добраться до нижней палубы. Оттуда можно активировать сброс вручную.

— И что это даст?

— Погрузим в контейнер и отстыкуем. Если положить внутрь аварийный маяк, то его заметят патрули. Кислорода мисс Ривелле хватит на сутки.

— Место только для Ривеллы?

— Ты останешься с нами, — сказал Капрал и пресек интонацией любые споры. — Несколько моих групп все еще держат оборону. Я планирую отбить нападение и если повезет, то вернуть весь корабль. Буду благодарен любой помощи. Ты, похоже, стрелять умеешь. С мисс Ривеллой я тебя не пущу.

Ивейт и Ривелла сидели на толстой трубе и слушали Капрала. Наемники вокруг воспользовались передышкой — залечивали раны, чистили и ремонтировали доспехи. Их обмундирование не выглядело внушительным. В самом Капрале Ивейт, однако, не сомневался. Того тоже ранили — доспех на его плече был проломлен и оттуда сочилась кровь, но Капрал, казалось, даже не замечал этого.

— Я хочу, чтобы Ивейт пошел со мной, — твердо настолько, насколько позволял тонкий голосок, заявила Ривелла.

— Исключено, — коротко и безапелляционно ответил Капрал. — Вы можете задохнуться, если вас будет двое.

Ривелла в отчаянии посмотрела на Ивейта. Мигающий огонек аварийной лампы, едва ли видимый издалека, освещал измазанное в корабельной грязи лицо девичье лицо. Ставшие ломкими из-за сухого воздуха волосы были похожи на копну почерневшей соломы.

— Что? Боишься, что я найду и убью Ричарда, если останусь?

— Он моя семья, — прошептала она так, что ее слышал только Ивейт. — У него никого не осталось, кроме меня.

— Вернись к мужу. Он очень тебя любит. Теперь он твоя семья.

«А мне еще предстоит отомстить за свою».

Повинуясь неясному жесту Капрала, здоровенный наемник вколол Ривелле что-то пневматическим шприцем. Она мгновенно заснула, повиснув на его руках. Без труда он перекинул ее через плечо, как мешок, и унес.

— Спящей она протянет в контейнере дольше, — объяснил Капрал и тут же добавил: — Я не нанимался с ней нянчиться.

— Она должна выжить, должна оказаться на Факсонии, — сказал ему Ивейт. — Это ваше задание, и вы обязаны его выполнить.

— А ты? Поможешь нам?

— Я догоню, если смогу.

— Все не можешь остановиться?

Ивейт узнал у Капрала, как выбраться из технических помещений. Что-то почти забытое, но все еще приходящее к нему по ночам, в кошмарах, без которых он не смог бы жить, вновь его сразило. По спине прошли мурашки, как сотни раскаленных игл, воткнувшихся кожу.

Ивейт зашел за угол и нырнул в темноту.

* * *

Растены с детства натаскивали своих детей в мастерстве охоты, считая это чем-то вроде ритуала посвящения. Но Ивейт не владел навыками следопыта и идти по следу не умел. Рендо Ткар охоту не признавал и называл ее пустой тратой времени, отчего за спиной Имлера часто над ним посмеивался, но, преследуя Ричарда по захваченному кораблю, Ивейт чувствовал себя не кем иным, как охотником.

Охотником, вышедшим на свою последнюю охоту, что обязана стать триумфом.

Вместо обломанных веток и примятой травы Ивейт видел лишь выгоревшие помещения обескровленных палуб. Не раз ему приходилось натыкаться на места ожесточенных схваток и то, что осталось после них: трупы, увязшие в стенах пули и брошенное оружие. Еще не запекшаяся кровь наемников Капрала рваными коврами покрывала палубы понизу, а такая же еще не остывшая кровь налетчиков капала с пола перевернутого корабля, украшая все вокруг жутким багряным серпантином. Над головой Ивейт видел меньше тел, чем под ногами, — хозяева корабля уступали своим врагам как в силе, так и в умениях.

Секторатские крейсеры почти всегда строились по одинаковым чертежам, на однотипных верфях, и были похожи друг на друга, словно размножались почкованием. Инвертированная гравитация вносила свои поправки, но она лишь замедляла движение. Ивейт неплохо ориентировался в пустых и жутких коридорах и в переходах между палубами. Он рассуждал:

«Ричард станет искать способ сбежать. Он должен знать о спасательных капсулах и как туда добраться. Но Капрал сказал, что этот отсек захвачен, — этого Ричард знать не может. Он идет в ловушку».

Встречу с Ричардом Ивейт представлял себе весьма конкретно — он убьет его. Помешать исполнению задуманного могли только налетчики, и важно было найти Ричарда раньше.

Ивейт не сомневался в том, что услышал правду о Краснокаменном Мысе. Никому не взбредет в голову хвастаться организацией самого разрушительного, самого ужасающего теракта последних десятилетий, никто не признается в убийстве сотен разумных, тем более высокородцев. Оттого удивительнее Ивейту казались различия между Ричардом и его сестрой. Если Ричард был воплощением чистого сумасшествия, порожденного фантомами искаженного сознания, то Ривеллой правило сострадание.

«Она переживет утрату. С ней будут близкие. Семья».

Ивейт вернулся к корабельному карцеру тем же путем, каким они с Ривеллой шли от него. Единожды ему встретилась группа бронированных истуканов, что патрулировали палубу, но их удалось обойти. Трезво оценивая свои силы, Ивейт старался держаться как можно дальше от всех, кто еще был жив. Обойдя карцер и прилегающие к нему помещения, он наткнулся на подсобку для надсмотрщиков. Там в неестественной позе лежал раздетый мужчина. В его груди зияла дыра, нанесенная чем-то острым. Ивейт присел около тела:

«Края раны рваные… Выходное отверстие на спине… Возможно, обрезок трубы. Грудь пробили насквозь».

Ивейт предположил, что Ричард переоделся в форму экипажа корабля — так хотя бы одна сторона развернувшейся бойни не захочет его застрелить. Закончив с осмотром тела, он заметил царапины на полу, что тянулись в направлении ближайшего перехода.

«Попался!»

След из царапин не вел Ивейта к какому-то определенному месту. Часто они проделывали круг, возвращались в ранее пройденный коридор. Ивейт искал объяснение тому, что видел, и самым рациональным ему казалось то, что когда гравитационные векторы перевернулись, он сам ударился головой, а Ричард мог получить другую травму — например, повредить ногу. Поэтому при ходьбе он опирался на какую-то арматурину, что вовремя попалась под руку. О том, что за ним тянется след, он мог и не подумать. Его мысли должны быть поглощены единственным желанием — выжить.

Ивейт был готов обеспечить ему обратное.

Царапины привели Ивейта на верхнюю палубу, где бушевал пожар. Не раздумывая, он ринулся вперед, но по следам идти больше не мог — от дыма слезились глаза. За каждой всполохом пламени Ивейт искал силуэт Ричарда, под каждым обломком высматривал его обгоревший труп. Раскаленный воздух жег горло, неприятно щекотал язык, но дышать Ивейт все еще мог. Огонь с ленивым с упорством подчинял своей воле каждую балку и перемычку, он растянулся от пролета до пролета. Пламя не могло покорить металл, но заставляло его плавиться, отчего он слегка светился красноватым, перетекающим в желтый оттенком.

После очередного поворота между двумя огненными столбами Ивейт заметил едва ковыляющую фигуру, опирающуюся на что-то длинное и тонкое. Никогда прежде Ивейт не держал пистолет так крепко, никогда.

Прицел. Выстрел.

Глаза, залитые едкой влагой, помешали ему. Крошечный и невесомый шарик плазмы пролетел над плечом его цели. Ричард с удивительной для его состояния ловкостью рванул в укрытие, чуть не выронив кусок балки, что стала для него тростью.

— РИЧАРД!!!

За ревом последовала череда выстрелов, но ни один даже не ранил беглеца. Когда он окончательно скрылся за языками пламени, Ивейт понесся вслед, невзирая ни на разбросанные под ногами обломки, ни на лужи огня вокруг. Палец не отпускал спусковой крючок.

Из мастерской, где рабочие корабля чинили всякую мелочь, выхода не было. Ричард прятался где-то среди поломанных очистных дронов, съемных панелей и голограторов, среди тонких струек дыма от тлеющего противоударного стекла.

Ричард выпрыгнул из-за навалившихся друг на друга ящиков. Униформа надсмотрщика была Ричарду не по размеру, а в руках он держал выставленный перед собой пистолет.

— Я вспомнил, где видел тебя. Ты Приат, да?

Он был в панике, его взгляд скакал из стороны в сторону, ноги мельтешили. Ивейт стоял на месте и упорно сверлил Ричарда глазами.

— Да, сын Первого Председателя. Ты стал лордом-директором Тайной Службы после Краснокаменного Мыса. Я убил твою сестричку, да? Ты поэтому так взбесился? — он издал нечто отдаленно похожее на нервный смешок, но очень хриплый. — Может, я умру сегодня… Ты такой же, как и они, все они! Вы поставили всех на колени! Я только хотел уравнять шансы вас и тех, у кого вы все отобрали!

— Ты в курсе, что целишься в меня парализатором?

Ричард нахмурился, очевидно, не поверив. В момент его замешательства Ивейт вскинул оружие и нажал на спусковой крючок, но Ричард рефлекторно сделал то же самое. Пучок желтых искр обжег Ивейту грудь, но его врагу пришлось хуже. Плазма вошла в бледную щеку чуть выше правого уголка рта прожгла скулу.

Свалившись в разбитые ящики и увязнув в запчастях, Ричард выронил пистолет. Он кричал и трясущейся рукой поддерживал куски горящей плоти. Ивейт схватил его за плечо и поднял, чтобы добить, но Ричард наотмашь ударил той самой арматуриной, что оказалась обычным стальным прутом — Ивейт слишком поздно заметил его среди дыма. Он успел увернуться, но чуть не отдал себя пламени. Ричард пошел выпадом, замахнулся снова — прут проскользил по стене. Его захватила истерика, он стал похож на злобное неразумное животное, его челюсть висела на оставшейся целой щеке, сквозь лоскуты другой виднелись обугленные зубы.

Ричард замахивался и бил, замахивался и бил, но прут раз за разом проносился мимо. Однако и Ивейт выстрелить не мог — Ричард не давал поднять пистолет. По руке шло странное тепло, из-за которого локоть внезапно отказался сгибаться.

Ивейт выронил пистолет. Плечо словно растворилось, он почувствовал странную легкость, что мгновенно испарилась в огне хлынувшей из глубин сердца ярости.

Уловив момент, Ивейт перехватил прут пока еще рабочей рукой, завернул его и обезоружил визжащего Ричарда. Ивейт вцепился в его горло, на котором успели застыть капли черной крови, и повалил на спину. Кое-как, почти онемевшими пальцами Ивейт схватился за плазменный резак, выпавший из какого-то ящика, и направил на изуродованную часть лица Ричарда.

Затем включил подачу плазмы.

Глаза Ричарда горели жарче огня вокруг них, но он был беспомощен. Ивейт прижал его своим весом, держал, пока плазма превращала остатки щеки в безобразный кусок обугленного мяса. Волосы на виске Ричарда, черные, как его душа, вспыхнули, кожа на подбородке запузырилась. Взглядом Ивейт пожирал собственноручно учиненную казнь.

Усилить поток плазмы он не мог из-за окончательно омертвевшей руки. Парализатор все быстрее захватывал остальное тело. Веки Ивейта больше ему не подчинялись и сомкнулись. Он почувствовал, как стало легче дышать, а все его мышцы окончательно расслабились. Словно растекаясь, он потерял себя в пространстве, в мыслях и чувствах.

Резак вывалился из рук. Струя плазмы из горелки погасла.

Из последних сил Приат смог раскрыть глаза. На него смотрело лицо с разорванным ртом и потекшим из черепа глазом. В нем не осталось ничего человеческого.

Ивейт отключился.

* * *

Ивейт не видел, но перед ним маячили странные образы и силуэты, плясали тени и играл свет. Не слышал, но отзвуки незнакомых голосов барабанили по ушам.

В дымке, где не существовало ни жизни, ни смерти, до него доходили выстрелы.

Один. Другой. Третий. Каждый новый выстрел казался громче предыдущего. Между ними Ивейт различал сожженные обрывки чьих-то слов:

— Скажи леди Элдор, что я сделал все, что мог! Скажи, что я сожалею! Каждый из моих бойцов дрался до последнего, чтобы защитить девчонку! Мы заслужили благословение! Пусть леди помолится Высшему Разуму! Передай ей…

Выстрел прогремел совсем близко. Рядом упал Капрал. Ивейт глядел на него словно через толщу болотной воды, но этого было достаточно, чтобы увидеть связанные за спиной руки и что он стоял на коленях — пока его не настиг заряд плазмы, оставивший в затылке обугленную дыру.

Ивейт осознал, что и сам на коленях, а рук не чувствовал вовсе. Из плеч росли немые мясные отростки, набухшие, как перезревшие плоды, но чем они завершались — он не знал.

Затылком он почувствовал прикосновение чего-то холодного, мороз пробрал его до костей.

— Отставить!

Быстрые шаги и приятный, но строгий голос прервали то, что должно было произойти.

— Нам приказано пощадить его!

— Его? — начал спорить кто-то другой, что был позади Ивейта. — Но почему?

— Не твоего ума дело! Ты здесь закончил!

Неизвестный отступил, металл больше не касался головы.

— Что смотришь? Пошел!

Голос возымел фигуру человека. Он присел на корточки перед Ивейтом. В тумане нетвердого сознания его черты плыли.

— Посмотрите на меня, лорд-директор. Вот так. Поганая штука этот состав, которым в вас выстрелили, я понимаю. Постарайтесь. Следующие несколько часов будут неприятными. Сейчас мне нужно ваше внимание.

Туман набегал на разум Ивейта и отступал — все без предупреждения. Развеять его и наконец вглядеться в лицо незнакомца удалось только с усилием воли.

Человек перед Ивейтом носил белые волосы, хотя сам он был совсем юн — младше Ивейта. Глаза светились красным, а неровные зубы выпирали из-под губ, словно криво вбитые колышки. Тело его было заковано в черную броню — такую же, как у всех встреченных Ивейтом налетчиков.

— Вот, хорошо. Слушайте. Мне приказали передать, что вам сохранят жизнь. Запомните этот день, и мы его запомним. Когда мы придем к вам за ответной услугой, мы не примем отказа. Скажите, что понимаете меня.

Ивейт прикусил язык в попытке ответить. Собственное тело проявляло своеволие всюду, что ему ни прикажи. Кровь потекла с затвердевших губ. Он попытался вновь:

— Ри…Ри…

— Что? Ривелла? Или Ричард? Мы забираем обоих. Вы останетесь, но ненадолго.

— Убью… убью… вас…

— Ваша попытка — ваше право. Помните, что Ближний Круг принимает удар и возвращает больше. Вас ждут на Факсонии, лорд-директор.

Сил, собранных Ивейтом с таким трудом, хватило всего на два слова, а после они иссякли. Все начало растворяться в палитре хаотичных цветов и предметов. За закрытыми глазами его поджидала немая и глухая слепота — из нее он вынырнул так ненадолго, и в нее же его затянуло снова.

* * *

От пламени брызгами разлетались искры. Камин сдерживал его мощь, но и он, каменный, окованный бронзой, не выглядел достаточной силой, чтобы делать это вечно. Гирианна подкинула полено в топку и раскидала раскаленные угли кочергой. От камина по спальне разнеслось приятное тепло, которого на Факсонии всегда не хватало.

В столице у Гирианны не осталось дел, кроме единственного — судейство в деле Ткаров и Растенов. Каждое слово, что она скажет на суде, полностью зависело от Ивейта, но ни от него, ни от Капрала вестей не было. Новости о нападении пиратов на Ламирру успели дойти до Центрального Сектора. Но совершившие нападение на связь не выходили.

Вечерами Гирианна рассматривала семейное древо Элдоров. Ветвистый и могучий ствол брал свое начало в начале второго века, когда Секторат был еще молод. Сотни имен украшали овальные лепестки, многие из них порождали веточки поменьше. Но ветки обрывались на каком-нибудь имени и датой смерти под ним. Центральная, самая толстая ветка, уходила вверх и заканчивались на Гирианне. От нее рос единственный листик, но и у него была своя дата.

Когда Гирианна снова и снова смотрела на ветки, лепестки, имена и даты, ее занимал один и тот же вопрос, вечер за вечером: где Элдоры допустили ошибку?

На протяжении столетий ее семья вымирала. Ветка за веткой семейное древо высыхало. Каждое новое поколение Элдоров умудрялось наследить хуже предыдущего, раз за разом наживая врагов, что им не по зубам. За свои ошибки они расплачивались жизнями или, что еще хуже для выходцев из герцогского рода, — влиянием. Если бы воля богов что-то значила для Гирианны, то она бы посчитала, что ее семья их чем-то прогневала. После всего, что случилось, осталось всего несколько лепестков и всего-то пара листочков.

Гирианне важен был только один — под которым, как она надеялась, исчезнет дата смерти и не вернется по крайней мере до тех пор, пока под ее собственным именем не появится своя дата.

Устроившись в кресле под тенью дерева, под надзором огня, Гирианна готовилась погрузиться в дремоту. Сны обещали ей тревогу.

В дверь постучали.

— Войдите!

— Госпожа, — в покои тихонечко, на цыпочках вошла управляющая резиденцией. — Прошу прощения, мне сказали, что вы не спите.

— Что случилось?

— Из Дворца Сотен пришла посылка.

— Посылка? — переспросила Гирианна. От Рендо она ничего не ждала. — Что за посылка?

— Не знаю, госпожа, — поклонилась управляющая, освещаемая только пламенем. — Посыльный из Мерабеля сказал, что посылку должны открыть вы и что только вы должны увидеть ее содержимое. Охрана пропустила ее.

Невзрачная управляющая, как и все в окружении Гирианны, служила Ближнему Кругу. Пламя предательски освещало обман в ее глазах. Своими всплесками оно меняло управляющую, делая ее то старше своих лет, то младше, меняло очертания ее лица, что размывались в тенях и обнажали истинную сущность. Гирианна давно перестала искать среди своего окружения тех, кто был ей верен.

— Внесите.

— Слушаюсь, госпожа. Сию минуту!

«Они приходят в чужих обличьях, передают чужую волю. Все они. Все».

Посылка из Мерабеля оказалась ящиком. Его крышка доставала Гирианне до пояса, украшали его декоративные вставки из дерева и резьба. От него приятно пахло. Когда Гирианна подумала, что могла бы полностью в нем поместиться, она догадалась, что ей принесли.

На одной из граней ящика блестела стеклянная вставка — генетический замок. Крышка должна была открыться, если на стекло капнет кровь нужного человека. С ужина в спальне остались вареные овощи. Гирианна немедля взяла нож с тарелки и уколола себе палец, затем приложила к стеклу. Ящик запищал, затрещал. Открылись заслонки и верхняя грань ящика чуть приподнялась.

Герцогиня уперлась ослабевшими руками в деревянное ребро и заглянула внутрь. Сердце рвало ее грудь.

— Нет… Нет, нет… нет…

Гирианна упала на колени.

— Нет, нет, нет… — повторяла она, роняя слезы.

Внутри лежал Шаклейн.

Прислонившись лбом к холодной стенке ящика, что оказался обычным гробом, Гирианна заскребла по нему ногтями, будто хотела сделать ему больно, но ящик не реагировал — он не стонал, не умолял его пощадить, не пытался даже защититься.

От бессилия Гирианна разрыдалась, завопила, собственным криком обжигая горло.

— Это сделал Ивейт Приат, — сказал кто-то в ее спальне.

Гирианна не выдержала и упала возле гроба с единственным сыном, а перед ней вырос натигаец. Им оказался не привычный и ненавидимый ею Усайя, а другой. Головные отростки нового натигайца были чуть длиннее, а его кожа — более темной.

— Ивейт Приат спрятал вашего сына и пришел к вам, чтобы получить услугу. Мы знаем о штурме Ламирры, о похищении вашей невестки и ее брата. Мы все знаем, Гирианна. Не стоило доверять Ивейту Приату. Не стоило пренебрегать доверием между нами.

Натигаец подошел и присел напротив герцогини. Его шаги были не слышимы, как будто он плавал по воздуху.

— Зачем вы пошли у него на поводу? — гость сверкнул огромными глазами и двумя рядами точеных белоснежных зубов. — Стоило схватить Ивейта Приата и передать властям Факсонии, но вы наняли ему войско и подарили свое расположение. Встаньте, Гирианна. Не пристало леди-из-четырнадцати лежать на полу.

Натигаец выпрямился, возвысившись над растекающейся от горя Гирианной, и ждал исполнения своей воли. Лежавшая у него в ногах герцогиня поднялась, стряхнула со лба упавшие пряди волос и огляделась. Все вокруг перестало казаться ей реальностью. Ящик, безымянный натигаец, огонь, она сама — все.

— Кавилоты с уважением относятся к многолетнему сотрудничеству с вами и предлагают продлить прежние договоренности. У Ближнего Круга Ривелла Далосса — законная супруга вашего почившего сына, беременная вашим наследником. Ближний Круг обеспечит ей уход. Ребенок родится здоровым и будет расти с матерью. Но вы по-прежнему остаетесь нашим кандидатом в Одиннадцатом Секторе. Чтобы показать свою открытость перед вами, кавилоты преподносят вам в дар тело сына. Наследник достоин упокоения в семейном склепе Элдоров со всеми почестями.

Гирианна его не слышала. Она, взревев, бросилась к камину, чуть не споткнувшись о подол собственного халата. Схватив кочергу, она понеслась на натигайца, замахнулась и ударила ему по голове.

Кочерга прошла насквозь. Фигура связного, от груди до самого верха, распалась на частички размером с песчинку, но, побродив в пространстве, они вернулись на прежнее место. Натигаец собрался воедино, словно был песочной статуей, которая сама по себе восстановилась после шторма.

«Голограмма».

— Я передам ваш ответ кавилотам, — сказал натигаец, когда его лицо приняло прежний облик.

Он растворился как чернила в воде. Кочерга выскользнула из руки. Гирианна выволокла из гроба тело сына и, упав на колени, крепко прижала к себе и снова заплакала. Она давно должна была это сделать, должна была найти его в Краснокаменном Мысе. Но с ней поступили иначе и растянули смерть сына на долгих восемь лет.

— Прости меня, — молила она. — Прости…

Запах волос Шаклейна, черты его лица, кожа, форма ногтей, пальцев — это был ее сын. Повзрослевший, возмужавший, единственный.

Мертвый.

* * *

Уга пила весь вечер. Слоняясь от заведения к заведению, нетвердой походкой она привела себя куда-то на окраину Мерабеля. Ни названия района, ни точного его положения на карте Уга не знала, но в нем она не увидела того лоска, что был присущ центральным кварталам столицы, их слепящего неона и всеобъемлющей выхолощенности. Разумные ходили по улицам, беседовали, улыбались и смеялись — жили. Повсюду Уга наблюдала близкую ей уютную суету.

Погуляв и заметив первые признаки отрезвления, она свернула на одну из улиц, что не освещались фонарями, а от отсветов Эллиона ее закрывали здания повыше. Такие места она знала, поэтому сразу там нашла то, что искала. В баре, куда привела ее ночь, сигаретный дым густо наполнял все, чего касался взгляд, а звон бокалов и плеск крепких напитков заливал уши.

Уга быстро влилась в компанию ветеранов, отмечающих в баре отставку друга. Виновника торжества они звали Старшим, но на деле он оказался почти ровесником самой Уги, а в отставку вышел из-за ранения на учениях. Травма не мешала ему веселиться и вообще быть в центре компании. Друзья несколько часов вместе с Угой травили военные байки, пока душа не потребовала повышения ставок.

— Пила я как-то «сухого крепыша». Слышал о таком? Сахар замешивается с вываренной пряницей, там кое-что еще, все это бродит, потом пьется.

— Нигде не выпьешь столько, как на службе, — протянул Старший с улыбкой, что уже успела напитаться ностальгией. — Про «мозгодер» слышала?

— Какой «дер»?

— «Мозгодер», — деловито повторил Старший. — Башня слетает так, что ты долго будешь ее искать. Попробуешь?

— Давайте на спор!

Прикурив горькую сигарету, Уга пустила в лицо новому товарищу дымное колечко.

— Твой «мозгодер» мне что в доспех из рогатки!

Это был вызов.

— Вот это по-нашему! — завелся один из его друзей. — Покажи ему, Би!

Принадлежность к cемье-из-четырнадцати накладывала на Угу много обязательств. Вымышленные имена и чуть отредактированная биография позволяли ей пожить другой жизнью и расслабиться.

Бармен налил в бокалы по мозгодеру. Что и как там было намешано, Уга не смотрела, но получилось нечто прозрачное и чистое как вода, а пахнущее точь-в-точь как горючка от древних генераторов.

Вокруг Уги с ее новоприобретенными друзьями выросла горстка любопытных зрителей. В таких заведениях привыкли видеть девушек исключительно на коленях у кого-нибудь из гостей и непременно весело взвизгивающих от каждого шлепка по заду. Поэтому дерзость Уги привлекала внимание.

— Просто для уточнения, — Старший поднял полный бокал, — если ты допьешь быстрее меня, то я беру выпивку на всех. Если я выиграю, то…

— Не тяни, давай пить, пока я не обоссалась!

Старший посмеялся, друзья его поддержали, а кто-то из сторонних зрителей даже подавился и раскашлялся, исторгая дым из легких.

— Острый у тебя язык, Би! — добродушно сказал Старший без какого-либо намека. — Ну, поехали!

Компания пилотов играла в карты. Пара гонщиков запивала пивом эмоции от заезда. Болезненно худой парень, забившись в самый дальний и темный угол, закапывал в глаза что-то запрещенное. Повсюду кто-то пил, смеялся или ругался. Уга пыталась отвлечься на что угодно, лишь бы погасить вкус того пойла, что наполняло желудок. Смердящая пакость просилась обратно, но псевдо-Би держала ситуацию под контролем. Со Старшим она шла на равных, мозгодер из обоих бокалов убывал с одинаковой скоростью.

Последние несколько глотков решили исход состязания. Старший не выдержал схватки с мозгодером, и все с трудом проглоченное прорвалось сначала обратно в бокал, а затем на барную стойку. Досталось и ботинкам его друзей. Уга же добралась до дна бокала, перевернула его и поставила прямо поверх того, что выплеснулось из Старшего. Все, кто это видел, взревели от восторга, а победительница старалась не вырубиться.

Пока Старшего умывали, Уга принимала поздравления. Внезапно мозгодер добрался до нее. Разум подпрыгнул в кульбите, картинка перед глазами схлопнулась, чтобы через мгновение снова встать на место. Вдобавок что-то в голове словно выстрелило, пронзив насквозь мозг ото лба до затылка.

Оба эффекта ей были знакомы, но не все они были последствиями мозгодера.

— Что это с тобой? — забеспокоился случайный посетитель. — Если блеванешь, то это не считается!

— Э-э-э, нет, тут другое…

Уга слезла с высокого стула и пошла к выходу на улицу, пробираясь через завсегдатаев и тех, кто совершенно случайно зашел в бар. Ее походка превратилась из нетвердой в шатающуюся.

— Подышу немного! — отмахнулась она от вопросов. — Скоро вернусь!

Снаружи Угу встретил порядком доставший ее снегопад — на Факсонии он не брал пауз и валил почти что круглосуточно. Вместо жужжания гравилетов улицы кричали голосами отдыхающих. В узком переулке воздух кислил, и даже морозная свежесть не могла перебить смрад. Оказалось, что всему виной мусорные мешки — они горой разлеглись между домами и едва не перекрыли улочку.

Когда с другого ее конца появился Олиндер, Уга не удивилась. Она привыкла, что верным признаком внимания от гарха была резкая стрельба в голове. Олиндер был одет в растрепавшееся на ветру мятое пальто, а на лоб он натянул какую-то нелепую шапку.

Он подошел, но не приблизился. Олиндер оглядел Угу с какой-то загадочной, непонятой ею эмоцией.

— Ты пьяна?

Уга прислонилась к стене. Холодный кирпич прожег кожаную куртку, мешковатую кофту и коснулся костей.

— Что, так заметно? — спросила она и едва сдержала отрыжку. — Как ты меня нашел?

— Ниджайя сказала искать самую гнилую дыру в городе.

— Она хорошо знает мои… хм, предпочтения. Жаль, что ты не знаешь, что я не выношу, когда ты стреляешь в меня своими этими… как их… телепатическими стрелами… или как их еще назвать…

— Я могу найти тебя на большом расстоянии, но точности недостаточно. Это как эхолокация, — объяснил Олиндер. — Сигнал отражается от тебя, и так я выясняю, где ты. Мне жаль, если тебе было больно.

Олиндер сутулился и говорил так, будто каждым словом просил прощения. С его ростом и телосложением он напоминал покосившееся после бури дерево, с которого срезали все сучья до единого.

— Ты помнишь, что я с тобой не разговариваю? Зачем ты пришел? Отцу снова что-то нужно?

— Он просил меня разыскать тебя. Гологратор ты отключила, на сообщения не отвечаешь. Твой лорд-отец хочет убедиться, что ты не пропустишь завтрашнее заседание.

— Да-да, великий и ужасный процесс над Приатом! — Я… просто хотела немного расслабиться — всего-то! Ой, да что я перед тобой оправдываюсь! Не знаю, кому больше повезло, мне или Ивейту. Ему придется отбивать идиотские обвинения, а мне притвориться, что я смертельно обижена. Буду утром, ясно? Ну, может, позже. Слушай, к началу точно приду, не… не это… не зуди.

От мыслей о предстоящем суде у Уги разболелась голова. А может, это мозгодер проявлял свое влияние.

— Тебе еще не надоело быть на побегушках? Ладно я, мне суждено, но ты-то?

— Лорд Растен…

— Я не хочу снова слышать эту дурацкую историю! — перебила она его. — «Благородный лорд Растен из сироты сделал своего приближенного»! Не приближенный ты ему, понимаешь? Ты нужен, только пока ты полезен! Разница между мной и тобой… Меня он на улицу не выкинет, потому что я его семья. Я же Растен! У него вообще на семье пунктик, ты же знаешь. Полезность он из меня выдавит по капле, пока я не сдохну. От тебя он откажется и не моргнет!

После возвращения она злилась на Олиндера, хотя он был так же несвободен, как и сама Уга. Единственное отличие заключалось лишь в том, что он подчинялся приказам по собственной воле, а она — потому что не могла ослушаться. Но в конечном счете, независимо от причин, все они находились под властью Имлера Растена.

— Он же так и будет гонять тебя как шавку, а ты и рад! И я туда же…

Взбудораженная чувствами Уга пнула мусорный пакет, что лежал под ногами. Всю злобу, все свое негодование от всего, что навалилось, она вложила в этот удар, но все, чего добилась, — поскользнулась и грохнулась в груду других пакетов.

Оли подбежал и помог Уге подняться. Сама она брыкалась и отказывалась от помощи, но стоять на ногах из-за дошедшего мозгодера попросту не могла. Подошвы разъезжались на снегу, колени не слушались. Она била Олиндера в грудь, повиснув на его тонких руках.

— Не трогай меня! Как вы меня все достали! Когда все это закончится, я улечу, чтоб глаза мои всех вас не видели! Я, Амира, Сарда — мы будем делать только так, как он хочет! Дружно ждем, когда он… только тогда мы спокойно вздохнем! Я перестреляла свой отряд, но мне нельзя ответить за это — он запретил! А ты! Ты! Ты заперт вместе с нами!

Уга посмотрела на Олиндера. Его неловкие объятия согревали.

— Беги прямо сейчас! — повторила она. — От меня он не отстанет, но ты еще можешь пожить своей жизнью!

Вдруг Угу посетила логичная, но вместе с тем и безумная мысль.

— Трахни меня.

Никогда бы она не предложила ничего подобного — тем более настолько прямо, тем более Олиндеру. Но сейчас это казалось единственным выходом.

— Прямо здесь, давай! Где там твой… рыболовный крючок! — она суетливо стала искать бляшку его ремня. — После меня у тебя кто-нибудь был? Ну же, побудь тем прыщавым извращенцем, ты же руки в пыль сдрачивал, когда за мной подсматривал! Отец наверняка знает про нас и строго-настрого запретил смотреть мне под юбку, так что сам выгонит тебя и ты освободишься…

— Прекрати! Стой! Да прекрати же…

Олиндер своей реакцией мог бы рассмешить Угу, если бы она была трезва и если бы не говорила серьезно. Она сама не поняла, каким образом страстные, как ей казалось, объятия переросли в борьбу. Пируэт за пируэтом, их совместный крайне неловкий танец становился все агрессивнее. Все закончилось тем, что Уга снова плюхнулась в кучу мусора, отвергнутая Олиндером.

— Ты не в себе! — закричал на нее опешивший гарх.

— Ну так и ты не во мне! — на автомате ответила Уга шуткой. — Подумать только, я даже потрахаться не могу, пока отец не разрешит! У тебя что, без приказа не стоит?

Самостоятельно выбраться Уга уже не смогла. Олиндер не стал ей помогать.

— Я искал тебя! — снова закричал он. — Когда все думали, что ты погибла, я искал тебя среди звезд! Я делал такое, чтобы найти хоть что-то! Ты не представляешь, что я делал! Я бы хотел быть с тобой! Но не так! Пока твой лорд-отец против, я не могу! Я не могу его ослушаться и… и… и не хочу!

— И что теперь? — спросила Уга в никуда. — Как жить будем?

— Просто… Просто не опоздай на суд.

Постоянно оглядываясь, Олиндер ушел. Завернув за край переулка, он исчез, оставив Угу одну наедине со своим стыдом.

— Ты заслуживаешь большего, Оли, — шепотом проводила она его, — намного большего.

Часть одиннадцатая. Игра в семью

После того как общество осознало и приняло телепатию как реальное явление, судебная система подверглась переосмыслению. Ее неэффективность в сравнении с возможностями гархов стала очевидной, и ей грозил переход в статус анахронизма — как столетия назад произошло с колесным транспортом или трансплантацией донорских органов.

Традиционные методы расследования казались теперь избыточными. Достаточно было привлечь гарха для считывания мыслей подозреваемого и установления его вины или невиновности.

Последствия оказались предсказуемы: система правосудия пришла в упадок. Гархи допускали ошибки при интерпретации мыслей, проявляли излишнее рвение в угоду заинтересованным лицам и поддавались давлению. Стало очевидно, что гархи, подобно людям и прочим видам, обладали главным недостатком всех разумных существ — погрешимостью.

Карро Брюст, из эссе «О критике судебной системы и ценности жизни»

Дом Правосудия стал домом и для Нимрода — там он жил, работал и ночевал. В команде Дарины трудились и другие юристы, но они казались безликими черно-белыми фигурами, чьи имена он забудет сразу после окончания дела. Дарина требовала полной отдачи от каждого без исключения. Нимрод привык, что самые конструктивные предложения рождаются под чавканье наспех разогретой едой, а выходя на улицу, ощущал странную нехватку осевшего на языке бумажного привкуса. И без того изможденный многомесячной бессонницей, он почти перестал спать. Работа продолжалась до утра, и тем же утром он просыпался после короткой дремы прилипшим щекой к бумагам.

Все, что произошло с Нимродом и о чем он должен был забыть, всплыло лишь однажды. Дарина сама подняла эту тему, предложив ему взять самоотвод. Для молодого и перспективного юриста это означало бы безопасный уход без ущерба для репутации. Дарина считала неприемлемым, чтобы заложник защищал в суде своего похитителя. Но ни положительные рекомендации от родственницы Первого Председателя, ни должность в одной из принадлежащих семье Ткаров фирм не поколебали позиции Нимрода. Он убедил Дарину, что выполнит свою работу и проблем не создаст. «Я не жертва», — добавил он тогда, навсегда закрыв этот разговор.

Нимрод вел два процесса параллельно. Судебная защита Ивейта Приата была важной задачей, но не главной. Используя доверенность на применение генетической подписи Дарины, он прослушивал аудиограммы и изучал архивные материалы. Он исследовал Ивейта — его стремления и страхи, мировоззрение и мотивы. Втайне от Дарины Нимрод вел собственное расследование. Он методично плел паутину, предназначенную для одного-единственного человека.

Когда же настал тот самый день, то сложенный из белого камня зал суда заполнился прежде всего журналистами. Все потому, что конфликт Растенов и Ткаров вызвал огромный резонанс и информационные агентства неустанно раздували эту тему, всеми способами выдвигая ее на передний план. Кроме журналистов было достаточно так или иначе заинтересованных в этом деле — они, облаченные в гербы семей с вершин Иерархии, отбрасывали свои тени под позолоченными люстрами.

Нимрод ощущал себя в центре внимания. Скованный узами совести, зажатый между двумя чуждыми мирами, он был словно горстка пепла, существующая лишь до первого порыва ветра. Одно дуновение — и она растворится в очередной альтернативной реальности, где никто не горел и пепла после себя не оставлял.

Заседание должно было начаться незадолго до полудня. Нимрод и Дарина закончили приготовления и ожидали начала.

— Волнуешься? — спросила миссис Ткародан. В ее голосе звучала забота, а не строгость начальницы.

— Немного, — ответил Нимрод. — У меня все готово. Я не подведу.

— Помни, что мы не можем снять все предъявленные обвинения. Наша задача — лишь смягчить приговор. Он будет обвинительным, это неизбежно. Я видела юристов вроде тебя: у них глаза горят, но на первом серьезном испытании они теряют себя. Они ждут безоговорочной победы там, где возможен только компромисс. Они не понимают, что порой компромисс — это тоже победа.

— Я понимаю это, Дарина. Спасибо.

Но про себя он решил, что не допустит компромисса, чего бы это ни стоило.

Нимрод продолжал аккуратно раскладывать бумаги на столе. Свидетельства, даты, протоколы — результаты их совместной с Дариной работы. Все, что там было написано, он мог процитировать без единой запинки.

— Меня кое-что беспокоит, — осторожно сказал Нимрод. — Если Ивейта не окажется в месте содержания, суд отменят? Что тогда?

— Мы, кажется, обсуждали это… — прошептала Дарина.

— Да, но…

— Помолчи, — отрезала она. — Заседание состоится.

— Конечно. Я все понял.

— Что вы поняли, Аристо?

Знакомый голос с размаху выбил из колеи. Нимрод поднял голову и увидел перед собой Викторию.

— Миссис Ткародан, позволите украсть вашего соадвоката на пару слов? — спросила она отстраненно.

— Мы не можем комментировать заседание, мисс Гзани, — ответила Дарина, — вы же знаете.

— Не переживайте, верну господина Аристо в целости и сохранности. Пойдем…

Виктория схватила Нимрода и утащила за собой.

Уединиться в перенаселенном Доме Правосудия было невозможно, особенно во время громких дел — такая затея граничила с безумием. Виктория довела Нимрода до лестничной клетки. Гул тысяч голосов кружился где-то рядом, но там могла возникнуть хотя бы призрачная иллюзия уединения. Девушка зажала ладони между подмышек, словно пытаясь их согреть. Ее плечи и тонкую шею обволакивал цветастый платок. Она окинула Нимрода колким пристальным взглядом — настолько пронзительным, что он не осмелился пошевелиться.

— Ну и что это было? — начала она атаку. — Я до сих пор не ударила тебя только потому, что не хочу в своей статье объяснять, почему соадвокат Дарины Ткародан явился на заседание с фингалом.

— Виктория, послушай…

— Подожди, я не закончила! Я тебе все выскажу, а потом ты извинишься, — девушка была неумолима. — Ты хоть знаешь, сколько аудиограмм я тебе отправила? Я даже к тебе домой приезжала! Дважды! Но тебя там не оказалось — ты где-то пропадал! И я только вчера узнала где. Что это за бойкот такой?

Нимрод схватил ее за руку и увел еще дальше, вниз по лестнице. Виктория почти что пролетела за ним, бросив что-то вслед, но не сопротивляясь.

— Ты знала, что Ивейт похитил меня, а я помог ему сбежать? — спросил он, держа ее за плечи. — Знала, что меня арестовали, но отпустили, заставив подписать соглашение о неразглашении?

— Что? — округлились ее большие зеленые глаза.

— То есть ты хочешь сказать, что не в курсе?

— Не в курсе о чем? Какое еще похищение, какой побег? — она резко дернула плечом и сбросила ладонь Нимрода с себя. — Я всего лишь попросила кое-кого обратить на тебя внимание. Когда я отговорила тебя от той самоубийственной затеи со спасением тех ученых, я подумала, что тебе нужно помочь найти что-то другое. Я и нашептала кому надо, что вот такой хороший мальчик, старательный. Галстуки только не умеет подбирать, но в остальном — золотце. Порекомендовала тебя. Ты думал, тебе за красивые глаза дали эту работу? Я правда не знала, что моя просьба дойдет так далеко и тебя возьмут в защиту Приата! И… — вдруг она замолчала на полуслове. — Что ты говоришь, случилось? Тебя похитили? Приат? Из-за того, что Дарина взяла тебя в соадвокаты?

Нимрод пытался найти ложь в словах Виктории, но не мог. Не потому, что во вранье она превзошла саму себя, а потому что говорила правду. Все это время он был уверен, что Виктория присоединилась к заговору по вычеркиванию из его жизни целой ночи с помощью чернил и капли крови. Нимрод не находил что ей ответить. Не той Виктории, что вещала на весь Секторат о непроизошедших событиях, а той, что стояла перед ним, — той, кого поглотила созданная не без участия Нимрода альтернативная реальность.

— Это что же получается, я виновата? — задалась она вопросом, и лицо ее изменилось. — Почему ты ничего не сказал? Почему не отказался от дела?

— Я думал, что ты все знаешь — и о нем, и обо мне. Знаешь, но говоришь, будто ничего не произошло. На том эфире, на следующее утро. Наверное, я сам себе напридумывал лишнего…

— Слухи о побеге были, — задумчиво произнесла Виктория. — Приат якобы уложил нескольких полицейских и лакостов, но мои информаторы этого не подтвердили.

— У тебя плохие информаторы.

— Так, Нимрод! — не выдержала она собственного непонимания. — Я перестала осознавать происходящее с того самого момента, как ты открыл рот! Что ты пытаешься мне сказать?

— Я извиняюсь, — поторопился Нимрод высказаться, пока еще мог. — Мне не стоило так думать о тебе. Я был зол и… в общем, прости меня.

Он обхватил ее ладони — по обыкновению ледяные, они всегда теплели от прикосновений. Так случилось и сейчас. Виктория раздумывала над решением, и каждая секунда этой заминки волновала Нимрода, возможно, сильнее предстоящих часов.

— Косноязычно и искренне, поэтому сойдет, — вынесла она вердикт. — Но мне все еще не нравятся твои дела с Приатом. Я же тебе говорила, что он…

— Подонок и мерзавец, да. Он знает, где Дево и Орро.

— Ты все-таки пошел к нему с расспросами об этих двоих, — Виктория посмотрела на него с осуждением. — Ты сам к нему сунулся или вынудил Дарину тебя отправить? Значит, это правда, что он сбежал? Похоже, его вернули. Самое время поговорить с ним еще раз, да? Какой же ты дурак, Аристо! Не знаю, что ты себе напридумывал, но договариваться с Приатом опасно! Неужели ты думаешь, что он что-то тебе скажет? Если он выйдет отсюда свободным человеком, он может сделать с тобой что угодно!

— На это я и рассчитываю.

— Это еще что значит? — она кипела от возмущения. — Божечки, ты объяснишь, что происходит, или нет?

— Я сделаю так, чтобы с него сняли обвинения. Или хотя бы заставлю его поверить, что могу это сделать. Надеюсь, получится.

— И что? Он отблагодарит тебя и все расскажет? Ты просто невероятно наивен!

— Возможно. Но я не отступлю.

К пазлу, который задумал собрать Нимрод, не прилагалась инструкция, а успех в этом деле грозил последствиями похуже провала. Объяснить Виктории свой замысел Нимрод не мог — он и сам не до конца представлял, что произойдет дальше. Но картинка, которая должна была сложиться, виделась ему четкой и яркой.

— Мы поговорим после суда, — сказал он, но в действительности не знал, удастся ли. — Сейчас нам обоим нужно работать.

Считанные мгновения они наслаждались друг другом. Нимрод улавливал едва заметное подрагивание губ Виктории, а жар ее рук передавался и ему. Словно в последний раз. Он хотел, чтобы она его отпустила.

— Скажи хотя бы, что ты знаешь, что делаешь.

— Я не могу.

— Зато честно, — ответила она успокаивающим тоном. — Если бы соврал, я бы тебя точно ударила. Сейчас тебе нужно быть в зале.

Нимрод кивнул. Он хотел бы продлить этот момент, запереться с Викторией где-нибудь вдали от всех. Рядом с ним она была искренней — в этом он не сомневался.

Поднимаясь по высоким ступенькам, Нимрод услышал:

— Несмотря на то, что я желаю Приату проиграть, тебе я желаю победы. Нимрод Аристо, самый отчаянный человек в мире.

Это было все, что ему требовалось.

* * *

Рана от парализатора превратилась в уродливый желто-зеленый чирей. Гнойник лопнул, обнажив плоть, высвободилась липкая зловонная слизь. Погруженный в галлюциногенный бред и терзаемый лихорадкой, Ивейт медленно задыхался. На воющем крейсере к тому моменту остались только бестелесные духи — им не нужен был кислород. Краешком сознания, пробивавшегося сквозь стальную и одновременно эфемерную пелену парализатора, Ивейт цеплялся за жизнь, отказываясь умирать.

Тогда-то его и нашли. Свежий воздух, хлынувший в грудь, подарил долгожданное забытье.

Из тела откачали остатки парализатора, а гниющую воронку иссекли — на ее месте остались лишь бледные плоские шрамы. Сквозь сон Ивейт слышал удивленные голоса врачей, обсуждавших необычную реакцию его организма на действующее вещество. Без своевременной медицинской помощи лихорадка могла бы привести к смерти.

На Факсонию Ивейта доставили уже здорового. До суда оставались сутки. Его камера оказалась обустроена лучше той, где сидел Ричард: удобная кровать, письменный стол, раковина, душевая кабина и гигиенические принадлежности. Заполненный книжный шкаф не дал бы ему заскучать, а крепкий сон помог бы окончательно восстановиться. Но Ивейт не хотел ни читать, ни спать. К обеду и ужину он тоже не притронулся. Как только лакосты завели его в камеру, он уселся под маленьким окном, куда едва пробивался солнечный свет, — так и сидел.

С теми, кто приехал за ним в суд, пришел и Первый Председатель. Он попросил лакостов оставить их на пару минут.

— Как ты себя чувствуешь?

Было темно — утро только начиналось. Рендо Ткар ступал по незримым силуэтам, отброшенным тусклым светом ночника. Он хотел подойти к Ивейту, но, сделав шаг навстречу, остановился, будто уперся в изгородь.

— В заседании будут изменения, — предупреждающе произнес Рендо, стоя в окружении теней. — Жребий судить тебя выпал Гирианне и Зельдеру. Зельдер прибыл, но Гирианна два дня назад покинула Факсонию. Она собрала весь свой гарнизон и сопровождение, а потом улетела. Связаться с ней мы не можем. К счастью, в Мерабеле была Шилла. Я поговорил с ней — она согласилась судействовать вместо Гирианны. Ты что-нибудь знаешь о том, что с ней случилось?

«Как же, знаю, — подумал Ивейт. — Гирианна никогда не улетела бы без сына, а его я спрятал. Значит, либо она нашла Шаклейна и улетела с ним, либо он погиб и она узнала об этом. Возможно, она захочет отыскать Ривеллу, но меня это не касается. Без Шаклейна у Гирианны нет причин заступаться за меня».

С губ Ивейта сорвался смешок. За ним последовал следующий. Безобразные, полуосознанные звуки рвались из его груди один за другим, обрушиваясь на удивленного Рендо.

— Я сказал что-то забавное?

Рендо небрежно придвинул стул и сел напротив. Когда Ивейт закончил смеяться, Первый Председатель склонился к нему, мрачный и серьезный:

— Ивейт, тебя нашли при смерти в разбитом крейсере среди трупов. Этот крейсер замешан в контрабанде и числится в составе наемнических флотилий. Недавно точно такой же напал на Ламиррианский пояс в Четвертом Секторе. Некоторые люди из окружения Павенсы Илисар хотят с тобой поговорить, и мне придется со всем этим разбираться. Будет лучше, если ты сам мне все расскажешь.

Ивейт не проронил ни звука, давая Рендо возможность насладиться шумами просыпающегося Мерабеля.

— Конечно, молчи, — он отвел взгляд к крошечному прямоугольному окну. — Я теперь твой враг? Думаешь, я хочу тебе зла? Ты ошибаешься. Все, что я делаю, — только ради Сектората. Мы должны быть сильными и стойкими. Мы должны быть вместе.

Рендо склонил голову в задумчивости. Его пальцы беспокойно растирали кулак размером с булыжник.

— Я не так тебя воспитывал, Ивейт, — продолжил он, — не этому я тебя учил. Безразличие, тупая злоба — все это ты вынес не из моего дома. Пойми ты, наконец: у каждого из нас есть долг. Люди на посту Первого Председателя всегда вели страну за собой. По-твоему, это происходит само собой? По волшебству? Все дело в авторитете. Герцоги не любят, когда кто-то поднимает голову выше них, но долг Первого Председателя — сделать Секторат лучше. Он обязан, иначе его ничто не отличает от тех же герцогов. Герцоги заботятся только о своих секторах, Первый Председатель думает обо всех сразу. Так как же ему исполнить свою миссию, если все хотят кусок пожирнее и страшно оскорбляются, выходя из-за стола голодными? Авторитет, Ивейт. Если они мне доверяют, если принимают мои решения за единственно верные — они не станут мешать тому, что должно произойти.

Ивейт слушал Рендо неподвижно, наблюдая, как свет играет в его глазах.

— Карнисийцы неважны. Важен только Секторат. Десятилетия после Топливных Бунтов мы процветали. Мы развивались, заселяли новые планеты, росла торговля, развивалась наука. Ты задумывался о разнице между мирным временем и временем без войны? Мы видели только мирное время. Каждый понимал, что карнисийцы могут напасть — не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю. Ощущение скорого конфликта не давало нам спокойно спать. Но если все получится, то наступит долгожданное время без войны. Мы исключим карнисийцев из списка. Нет больше соразмерной силы, с которой Секторату нужно считаться. Наступит новая эпоха. Пять, десять, сто лет или тысяча — даже я не посмею представить, каких высот сможет достичь наша страна! Если ради такого будущего нужно умаслить одного несносного герцога — я без колебаний сделаю это. Кроме меня некому, Ивейт. Кому еще этим заниматься? Кто еще способен воплотить в жизнь все, что я описал? Хидей? Стерран? Они шнурки завязать не могут без посторонней помощи! Гирианна и Шилла думают только о себе. Зельдер молод, Найта наивна как ребенок, а Тихрис — и есть ребенок, еще и злобный. Клянусь, Секторат за всю свою историю не видел более жалкого Младшего Совета! Но кто-то должен вести их всех за собой, понимаешь?!

Ивейт только молча просверлил взглядом Рендо, ни словом не удостоив очередную пламенную речь.

— Не понимаю, зачем я объясняю тебе очевидные вещи, — сдался он, отчаявшись добиться ответа. — Ты эгоист, который никого не любит. Ты не хочешь любить! Тебе незнакомы созидание, привязанность, нежность! Ты упорно отвергаешь меня, своего отца! Но что бы ты обо мне ни думал, знай — сегодня ты уснешь в своей кровати.

Рендо поднялся. Его громадная фигура отбрасывала на стену позади лишь крохотную, едва различимую тень.

— Я расскажу, как все будет, — продолжил он. — Мы с Ириваном будем настаивать на мягком приговоре. Ириван — твой брат и мой сын, значит, сделает, как я велю. Имлер, разумеется, будет голосовать иначе. Нужен будет еще один голос. Уверен, что Зельдер проголосует за тебя. Если он поступит по совести, то голос Шиллы не повлияет на приговор. Трех из пяти судей достаточно, и все закончится. Даю тебе слово. Потом, пока все не уляжется, я отправлю тебя на Алларию. Отдохнешь, переведешь дух. Вернешься, когда почувствуешь себя готовым. Мы подберем для тебя что-нибудь в одном из министерств или, возможно, даже снова в Старшем Совете.

Покидая Ивейта, Рендо заложил руки за спину, расправил камзол в плечах, и постучался, чтобы его выпустили.

— Я нашел убийцу, — прохрипел Ивейт.

Его горло саднило — несколько дней он молчал, а последние сутки ничего не пил и не ел. Рендо вновь повернулся к сыну и замер, а на его лице, обращенном к Ивейту, не осталось ни тени Первого Председателя — только обнажившаяся, сырая рана отца. Губы, привыкшие к властному полукругу, приоткрылись. В широко распахнутых глазах не осталось ничего, кроме пустоты.

— Ты убил его?

— Не знаю, — признался Ивейт. — Они сказали, что забирают его. Может, они имели в виду его тело, или… Я не знаю…

— О ком ты говоришь? Что еще за «они»?

Многие не верили в само существование Ближнего Круга. Ивейт и сам мало что о нем знал. Рассказывать Рендо обо всем, что он видел и слышал, показалось глупостью. Вместо ответа он прильнул к стене, согретой утренними лучами.

— Мы еще обсудим это, — задумчиво бросил Рендо, не дождавшись разъяснений, и вышел из камеры.

Тяжелые шаги Первого Председателя еще долго слышались после того, как лакост запер глухую дверь.

— Нечего тут обсуждать, — произнес Ивейт в полной тишине. — Все мы знаем, чем закончится сегодняшний день.

* * *

Облаченный в мантию гарх-пристав принял театральную позу и громогласно объявил:

— Встать! Суд идет!

Все поднялись, отдавая дань уважения суду — формально или искренне, с благоговением или презрением. Это было первое заседание, где Нимрод не чувствовал себя винтиком, знающим свое место и исполняющим возложенные обязанности. На каком-то новом, незнакомом для него уровне механизм отвергал господина Аристо, младшего юриста, словно живой организм отторгает вредоносную бактерию. Даже собственное тело отказывалось от Нимрода. Чтобы не упасть от волнения, он незаметно оперся о край стола, стараясь не привлекать лишнего внимания.

Пока лорды-из-четырнадцати рассаживались, спохватившийся гарх-пристав поспешил объявить судейский состав:

— Слушается дело № 365-7-227-АРС «Углианна Растен, уроженка Даринатара, против Ивейта Приата, уроженца Теклаппии». Ведут достопочтенные судьи: Рендо Ткар, Первый Председатель и Хранитель Государства, сюзерен истца и лорд Восьмого Сектора Имлер Растен…

Он не успел закончить к моменту, как судьи заняли свои места. Герцоги восседали на высоких креслах за изогнутым столом. За их спинами пылали гербы, сплетенные из огня и света, а над Первым Председателем сиял герб Сектората.

К тому времени, как гарх-пристав выбрался из лабиринта титулов и имен к завершающей части, все успели заскучать.

— …дело ведется в соответствии со специальным протоколом, подтвержденным всеми вышеперечисленными судьями. Защиту представляет адвокат Дарина Ткародан, уроженка Аркандии, и соадвокат Нимрод Аристо, уроженец Факсонии. Обвинение представляет адвокат Тавериус Равери.

Об адвокате Растенов Нимрод знал лишь по слухам. Тавериус был человеком-загадкой. Появлялся он редко и только в залах суда, куда его вызывали. Выигрывал дело — и исчезал. Никто доподлинно не знал ни места его рождения, ни где он учился и при каких обстоятельствах потерял руку, отнятую по плечо. Такая секретность была характерна для многих семейных юристов Восьмого Сектора, где до сих пор в ходу были традиции родовой мести, а судебные баталии часто заменялись дуэлями в защиту чести. Если бы каждый знал, где найти Тавериуса, то, учитывая его результативность, он бы долго не протянул. Хоть что-то о нем мог сказать только его характерный акцент, выдававший в нем беженца из Руинных Государств. В его исполнении натиоса, основной язык Сектората, звучал не как упрямая, но певучая горная река, а как жаждущий разрушения оползень.

Нимрод и Дарина обсуждали, с чем может прийти на заседание Тавериус, но даже изучив дела с его участием, не смогли сойтись в том, какой стратегии он будет следовать. Окруженный броней из сплетен и домыслов, он оставался неуязвимым. Проигравшие ему юристы с горечью шутили, что у Тавериуса нет и второй руки — в свой единственный рукав он до отказа набивает козыри, которые потом вытряхивает во время заседания, словно из мешка.

Со своими вступительными словами Первый Председатель справился быстрее, чем гарх-пристав:

— Как старший судья объявляю слушание по делу № 365-7-227-АРС открытым. Прошу садиться.

Гарх-пристав ушел в свой угол и махнул рукой. Другие гархи, расположившиеся в конце зала, синхронно закатили глаза так, что их зрачки исчезли. Нимрод много раз наблюдал, как это происходит, но каждый раз ему становилось не по себе. Зрелище напоминало то ли припадок, то ли странную попытку спать с открытыми глазами. Но все было проще: судебные гархи, погружаясь в своеобразный транс, обретали способность чувствовать ложь и сигнализировать о неправдивых показаниях. Они владели своим искусством в совершенстве — даже самые современные чипы-блокираторы в головах знатных особ не могли их обмануть. Впрочем, их заключения служили лишь поводом для судейских сомнений: принимать слова судебных гархов на веру считалось нарушением процедуры.

Следуя положенному порядку, Тавериус огласил обвинения: «превышение должностных полномочий лицом, занимающим высший государственный пост», «принуждение к даче ментальных показаний путем осуществления одностороннего телепатического контакта в особо насильственной форме», «умышленное нападение и нанесение телесного вреда здоровью лицу, принадлежащему к Четырнадцати Семьям», «хранение незаконно добытых ментальных данных», и, наконец, главное — «покушение на государственный строй». При оглашении каждой статьи Тавериус неизменно подчеркивал, что жертвой злодеяний стала представительница семьи-из-четырнадцати.

Закончив, Тавериус подытожил:

— Посему обвинение просит суд признать подсудимого виновным по всем вышеперечисленным статьям ввиду неоспоримости улик. Отклоняюсь, благодарствую.

Имлер Растен обратился к дочери:

— Мисс Растен, вы согласны с выдвинутыми обвинениями?

Углианна Растен, до этого не привлекавшая к себе внимания, поднялась и неловко поправила съехавший пиджак. В собственной одежде ей явно было неуютно.

— Согласна, — коротко и словно бы неохотно ответила она.

Следующим взять слово должен был представитель семьи подсудимого — Ириван Ткар, брат Ивейта Приата. Сидевший по правую руку от отца Ириван задумчиво поглаживал душку очков. Герцог Девятого Сектора пребывал где-то внутри себя.

— Ириван? — Рендо потеребил его за плечо. — Ты скажешь что-нибудь?

Ириван не шелохнулся — только опустил темные, вязкие как омут, глаза.

— Миссис Ткародан, — проговорил он так тихо, что слова растворялись в тишине, — защита согласна с обвинениями?

— Частично согласна, — отчеканила Дарина подготовленный ответ. — Защита признает факт одностороннего телепатического контакта с целью создания слепка сознания. Все остальные обвинения, по мнению защиты, являются надуманными и не соответствуют действительности. При этом единственное доказанное преступление было совершено без умысла причинить вред мисс Растен.

— Тогда приступим к перекрестному допросу, — объявил Первый Председатель. — Начнем с обвинения. Мисс Растен, прошу.

Углианна прошла за трибуну и поморщилась, поводя плечами, стесненными неудобным пиджаком. К удивлению публики, она внезапно распахнула ставшую для нее кандалами официоза одежду, стянула ее и с блаженным видом размяла затекшие мышцы. Пиджак Углианна закинула на одного из судебных гархов. Тот не вышел из транса и даже не шелохнулся — ткань свесилась на нем, как на вешалке.

— Вы готовы? — поинтересовался Первый Председатель, сдерживая улыбку.

— Да, — буркнула Уга, поправляя воротник блузки. — В следующий раз, когда я потащусь в суд, стукните меня по голове.

Зрители ответили неуверенным смехом.

— Посерьезнее, пожалуйста, мисс Растен. Господин Равери, начинайте.

Тавериус вышел к Углианне. Юриста пронизывала тяжесть, будто несоразмерная его телу гравитация настойчиво напоминала о себе. Несколько шагов до трибуны вызвали у него одышку. Из-за отсутствия правой руки его левое плечо всегда было приподнято, но при ходьбе оба плеча раскачивались, словно чаши весов.

— Мисс Растен, осмелюсь напомнить: вам надлежит говорить только правду. Даже с чипом-блокиратором ложь выдаст вас, если вы допустите ее в свои показания, — Тавериус указал на судебного гарха, невольно укрывшегося за пиджаком, как за шторой. — Ваши одежды не защитят вас от ответственности за лжесвидетельство.

— Я все понимаю.

— Тогда изложите ту версию событий, которую считаете правдивой. Хтанцхуна. Встреча с подсудимым. Детализированно.

Адвокаты обязывались защищать подсудимого всеми доступными способами, в том числе — искать противоречия в показаниях участников суда, особенно истца. Слова оппонента подобны нитям, из которых сплетается обвинение: найди истончившуюся, надорванную нить и потяни как следует — все обвинение разойдется по швам. Но в изложении Углианны Растен события в рейнерском городе не содержали ни ошибок, ни разночтений. Она говорила аккуратно, не позволяла лишнего — не давала повода ухватиться за ослабевшую нить.

Но все же такая нить была — Нимрод чувствовал ее кончиками пальцев. Слишком тонкая, чтобы разглядеть и ухватиться, но ее прикосновение он ощущал отчетливо.

— Ты тоже это заметил? — шепнула Дарина.

— Кажется, да. Но не могу точно сказать, что именно.

— Рендо предупреждал, что в их семье всем заправляет Растен-старший…

Для прояснения деталей Тавериус задавал Углианне вопросы. Периодически он обращался к судьям, прося обратить внимание на определенные моменты и внести те или иные сведения в протокол. Когда он завершил допрос, Дарина попросила слово:

— Мисс Растен, какие чувства вы испытываете к подсудимому в данный момент?

— Я зла и хочу поставить своего обидчика на место.

За ответом последовала тишина. Нимрод, словно болельщик на стадионе, ждал ответного броска, но обе команды бездействовали. Судьи недоуменно переглянулись, затем Рендо спросил:

— Вы можете задать следующий вопрос, миссис Ткародан.

— Я не получила ответ на предыдущий, — ответила Дарина. — Мне не хватает конкретики, о каком именно обидчике говорит мисс Растен.

— Вы же спросили про вашего подзащитного, — вмешался Имлер.

— Мисс Растен подтвердила только то, что она злится. На кого? Мисс Растен, уточните, пожалуйста, кого вы хотите поставить на место?

— Протестую, уважаемые судьи! — вскочил Тавериус. — Вопрос задан корректно и полно, ответ прозвучал! Заседание задерживается из-за миссис Ткародан!

— Из-за кого вы здесь, Углианна?

— Принято! — завершил спор Первый Председатель. — Миссис Ткародан, переходите к следующему вопросу.

Дарина отступила и тут же бросилась в новую атаку:

— Я переформулирую. Скажите, мисс Растен, как бы вы описали ваши отношения с Ивейтом Приатом в детстве?

— Мы не дружили. Наши отцы — да. Мы — нет.

— Почему?

— Мы разные, — пожала она плечами. — Мне были интересны походы, плавание, стрельба. Ивейт в это время рисовал и придумывал новые подлянки для брата.

— Мисс Растен, — поерзав на месте, вмешался Рендо Ткар, — я попросил бы не давать оценку отношениям подсудимого и судей.

— Я не виновата, что тут все друг другу родственники.

Дарина продолжила:

— Дети-одногодки часто соперничают. Мисс Растен, может ли быть так, что Ивейт Приат мстил вам за детские обиды?

Углианна усмехнулась и готова была ответить на вопрос, но ее прервали:

— Протестую, уважаемые судьи! — снова вскочил Тавериус. — Общие годы детства не имеют отношения к делу!

— Принято! — поддержал Рендо Ткар. — Миссис Ткародан, будьте добры, задавайте вопросы по рассматриваемому делу.

— Тогда я закончила. Спасибо.

Нимрод разгадал замысел Дарины. Жертвы преступлений обычно боятся и ненавидят тех, кто причинил им боль. Но Углианна, рассказывая о произошедшем на Хтанцхуне, оставалась предельно спокойной, непробиваемой. Ее не волновало ничего из того, что сделал Приат — а если когда-то и волновало, она давно это переступила. Когда Дарина спросила об их детстве, Углианна лишь едко ухмыльнулась, будто само предположение о том, что Ивейт захочет свести с ней счеты и у него что-то из этого получится, казалось ей смешным. Невольно она выдала свое истинное отношение к Приату — безразличие, может быть, даже жалость или пренебрежение.

На тех, кого жалеешь, в суд не подаешь. Ширма притворства Углианны становилась все прозрачнее, а Дарина выглядела победительницей. Нимрод поспешил сверить полученные ответы.

— Вы были правы насчет ее отца, — протараторил он тихонько, когда Дарина присела. — Процесс диспозитивный, Углианна может распоряжаться своими правами по своему же усмотрению. Она может отозвать заявление в любой момент.

Дарина кивнула.

— Нам нужно еще немного поработать, — сказала она. — Тогда она сделает всю работу за нас.

Осталось только дернуть за нить.

Первый Председатель распорядился привести подсудимого. Нимрод впервые видел Ивейта после его побега. Сладковатый запах, тянувшийся за всей этой ситуацией от черного гравилета, снова напомнил о себе. Ивейт выглядел помятым и отчаявшимся — как человек, не видящий ни малейшего шанса покинуть зал суда свободным или хотя бы живым. В нем не осталось даже раздумий о том, какое зло он причинил другим и причинил ли вообще. Его словно испили досуха против его воли. Лакосты довели Приата до трибуны, и казалось, не удержи они его, он рухнул бы, подкошенный собственной беспомощностью и апатией.

Наручники разомкнулись. Даже привычное растирание затекших запястий не принесло Ивейту облегчения.

— Миссис Ткародан, — обратился к столу защиты Первый Председатель. — Приступайте.

Сперва Дарина уточнила, действительно ли Ивейт воспользовался своим правом не присутствовать на всем судебном процессе и ограничиться только участием в перекрестном допросе. На это Приат ответил, что ему необязательно лицезреть собственные похороны: «Дарина, Аристо, Имлер Растен и Первый Председатель справятся сами», — сказал он. Кроме этого неловкого момента, допрос защиты прошел без сюрпризов. Ивейт кратко рассказал о встрече с Углианной, а Дарина задала уточняющие вопросы. Она обратила внимание судей на то, что Ивейт попросил гарха Шасиллу остановиться, когда понял, что Углианна испытывает боль при копировании памяти. Также она подчеркнула утверждение Ивейта о том, что он до последнего пытался избежать драки и лишь защищался, когда Углианна напала на него.

Отдельно они разобрали мотивы Ивейта. Он рассказал, что ведет расследование, чтобы установить виновника событий на Краснокаменном Мысе, и подозревает в причастности к той трагедии кого-то из Четырнадцати. После этих слов по залу прокатились шепотки и перемолвки. До прямого обвинения судей в теракте — четверых действующих герцогов и Первого Председателя — дело не дошло.

Вопросы Тавериуса тоже не выявили ничего нового. Он продолжал настаивать на том, что Углианна Растен — старшая дочь Имлера Растена, почти герцогиня, поэтому любое нарушение ее прав должно караться соразмерно. Когда Тавериус закончил, Нимрод осознал, что стоит на перепутье. Он мог остаться, завесить окна и жалеть себя. Но мог поступить иначе: выйти на улицу и высказать все, о чем так долго думал. За одно лишь слово он потеряет все честно нажитое, но останется верен идеалам. Их он не выбирал — они выбрали его. Отречься от них можно было, только выколов глаза и залив уши воском.

Нимрод поскреб по столу, впиваясь обгрызенными ногтями в лакированное дерево. Дарина сообщила, что у защиты больше нет вопросов к подсудимому. Лакосты направились к Ивейту, намереваясь увести его.

— Защита хочет продолжить допрос!

Нимрод сделал выбор. Собственный голос показался ему чужим — словно говорил кто-то другой, неотличимый снаружи, но абсолютно чуждый всему, что было ему знакомо.

Дарина потянула его вниз, вцепившись в рукав:

— Ты что делаешь?! — прошипела она.

Он осторожно, будто опасаясь удара током, высвободил руку из ее хватки. Глубоко вдохнув, он повторил — громче и увереннее:

— Защита хочет продолжить допрос! — затем добавил: — Уважаемые судьи!

По залу снова разошлись шепотки. Где-то наверху за Нимродом наблюдала Виктория — он видел отблески ее травяных глаз сквозь пелену воющих до надрыва молний. Поглаживающий закудрявившуюся бороду Имлер Растен придвинулся ближе:

— У соадвоката миссис Ткародан есть вопросы к подсудимому. Пусть задаст.

Лорд Восьмого Сектора заинтересованно рассматривал Нимрода, словно увидел впервые. Зельдер Ниранис дал свою оценку:

— Адвокат не может запретить соадвокату из своей команды проводить работу с участниками судопроизводства. Разумеется, если это происходит в установленных рамках.

Возвышавшийся над залом Первый Председатель будто вдавливал Нимрода в землю. Тот сопротивлялся, а пляшущие языки пламени жадно облизывали его лицо.

— Так и быть, господин Аристо, — произнес Первый Председатель из-за огненной завесы. — Приступайте.

Нимрод шагнул в пламя, откуда нет возврата. От ледяных глаз Приата огонь разгорался яростнее. Внимание нескольких из числа самых могущественных людей галактики было приковано к обычному юристу. Сотни зрителей ловили каждый его вдох, каждый взмах спутанных ресниц вызывал обсуждения.

У трибуны Нимрод остановился и закрыл глаза. Заготовленный текст отпечатался на обратной стороне век:

— Господин Приат, вы лично знакомы со всеми пятью судьями?

— Да.

— Скажите, а в вашем расследовании причин теракта на Краснокаменном Мысе кто-нибудь из них числится подозреваемым?

— Расследование официальное, но действующие герцоги проходят в нем подозреваемыми исключительно по моим личным соображениям.

— И все же, ответьте на вопрос. Кто из них?

Скула Ивейта дрогнула под кожей.

— Когда мы с Углианной встретились, под подозрением были все.

Как по команде зал снова встрепенулся, окатив и Нимрода, и его подзащитного почти осязаемой волной укоров.

— Протестую, уважаемые судьи! — взметнулась Дарина. — Это не имеет отношения к делу!

Имлер Растен загадочно усмехнулся:

— Против своего соадвоката? Предлагаю отклонить. Только из-за этого «расследования» он и совершил нападение.

Судьи обменялись кивками. Последним принял предложение Первый Председатель.

— Я знаю организатора, я видел его, — продолжил Ивейт, — но есть тот, кто приютил Морх Орах, когда тот был слаб. Его называют «Куратором». Кем бы он ни был, именно он в ответе за все, что сделал Морх Орах после Топливных Бунтов. Это мог быть любой из Четырнадцати. Будь среди выводка Мекреснов кто-то без чипа — я бы добыл их память. Имей я возможность добраться до памяти лорда Нираниса — пришел бы к нему, — невозмутимо ответил Ивейт. — Так вышло, что без чипа осталась именно Углианна.

Зал сотрясся от волны возмущения. Дарина поспешила остудить негодование зрителей:

— Я прошу суд не расценивать слова моего подзащитного как угрозу семьям Четырнадцати. Уверена, господин Приат просто неудачно выразился.

— Я вновь обращаю внимание уважаемых судей, что у господина Приата не было мотива вредить Углианне Растен, — добавил Нимрод. — Итак, предположим, что ваша теория верна. Предположим, что за судейским столом действительно сидит виновник тех страшных событий. Он, несомненно, проголосует за обвинительный приговор — ему это выгодно.

— Да, верно.

— К тому же, как заметила мисс Растен, многие участники текущего заседания состоят в родственных связях. Моя коллега миссис Ткародан сама приходится родственницей Первому Председателю. Более того, герцоги часто заключают браки между своими семьями, что делает их всех так или иначе родственниками. Даже если этот Куратор сегодня не присутствует здесь, кто-то из судей может защищать его интересы, зная правду, — Нимрод обвел взглядом зрителей. — Получается, все судьи предвзяты и не способны вынести справедливое решение?

— Довольно! — взревел Первый Председатель, поднявшись из-за стола. — Не вам подвергать сомнению честность назначенных судей! И я настоятельно рекомендую вам прекратить эти беспочвенные рассуждения!

Нимрод посмотрел на балкон. Среди незнакомых людей и нелюдей он искал ту единственную, чей взгляд был ему необходим, чей свет глаз придал бы ему сил. Но увидев лишь бегающие, искаженные страхом лица, Нимрод обратился к ним:

— Это не суд! Ивейта Приата судят за драку с девушкой, которая сидит прямо напротив, целая и невредимая, — не оборачиваясь он указал на Углианну, — а обвинения герцогов в убийстве сотен разумных никто даже рассматривать не станет!

Он развернулся и сквозь огонь встретился взглядом с растерянным Приатом:

— Что ты делаешь? — прошептал Ивейт едва слышно, так, что только Нимрод мог разобрать слова, и получил в ответ такой же шепот:

— Доверься мне!

Окруженный легким гулом, поднялся Первый Председатель:

— Ни у кого не осталось сомнений, что соадвокат миссис Ткародан свихнулся. Не знаю, чего вы добивались этой выходкой, господин Аристо, но как глава судейской коллегии я назначаю вам штраф за неуважение к суду. Пристав, выведите господина Аристо из зала суда.

Гарх-пристав без промедлений направился к Нимроду, как вдруг Ивейт ударил по трибуне:

— Я отказываюсь от услуг Дарины Ткародан как своего адвоката!

Все замерло. Застыл пристав, нахмурился Первый Председатель. Остальные судьи вытянули шеи в ожидании.

— С этой минуты в суде меня будет представлять Нимрод Аристо!

Все снова пришло в движение. И стена огня за Нимродом сомкнулась навсегда.

* * *

— Это что еще за фокусы? — угрожающе прошипел Первый Председатель. — На кого ты работаешь? На Растенов?

Суд ушел на перерыв. Первый Председатель потребовал встречи с командой защиты и обвиняемым. В изоляторе, где держали Ивейта, пленником неожиданно стал Нимрод. Могучая рука вдавилась ему в горло, пальцы сомкнулись вокруг шеи, постепенно выжимая жизнь, — как корни прожорливого дерева высасывают последнюю влагу из иссохшей почвы.

— Быстро отвечай! — Первый Председатель тряхнул захрипевшего Нимрода и прижал к стене. — Ну же!

Рендо Ткар всегда казался Нимроду настоящей глыбой — во время его обращений к стране никто не мог с ним сравниться. Теперь же его разгневанное лицо было совсем близко: раздутые багровые ноздри, полные губы, что растянулись по скрежетавшим зубам, и глаза, пылающие яростью. Первый Председатель был настолько силен, что приподнял Нимрода, взрослого мужчину, над землей, и в нем все еще оставались силы, чтобы одним движением запястья сломать его шею, словно спичку.

— Отпусти его, Рендо! Рендо! — донесся откуда-то голос Дарины.

Перед Нимродом сверкнула пустота. Оказавшись скрюченным на коленях, он рефлекторно вдохнул, но горло словно закупорило. Постепенно, сначала маленьким вдохом, затем большим, ему удалось заставить себя дышать. Живительный воздух наполнял легкие, из глаз лились слезы. Ясность рассудка неумолимо вытесняла страх.

— Ты чуть не задушил моего адвоката, — невозмутимо прокомментировал Ивейт.

— Он не твой адвокат! — взревел кто-то, похожий на Первого Председателя, но более страшный. — Уволь его, Дарина! Уволь немедленно!

Нимрод наконец набрался сил, чтобы поднять голову, хотя в шее что-то едва не порвалось. Ивейт расположился в слабых лучах солнца, в то время как Первый Председатель с Дариной стояли в противоположном конце помещения, окутанные полумраком.

— Уволь этого мозгляка!

— С момента, как Ивейт отказался от меня, я на этом суде никто. Нимрод Аристо — адвокат твоего сына. Меня здесь вообще не должно быть.

Своей спиной Первый Председатель полностью закрывал Дарину.

— Раз ты не можешь уволить его, значит, уволю я!

— У тебя нет оснований.

— Он публично оскорбил судей, усомнился в объективности их решений! Неуважение к суду!

— Надо было делать это сразу! Ты не можешь в одиночку менять состав защиты или обвинения!

— Я МОГУ ДЕЛАТЬ ВСЕ, ЧТО ПОСЧИТАЮ НУЖНЫМ! — голова Первого Председателя исчезла где-то между плечами, словно он, нависнув, пытался сломить Дарину ревом. — Я Первый Председатель, мать твою!

— А я юрист! — закричала Дарина в ответ. — И я не позволю искажать закон, как тебе вздумается!

Первый Председатель отступил. Теперь уже Дарина облачилась в прочную, выкованную яростью броню.

— Сам виноват! Ты и Имлер! Вы сами согласились с регламентом заседания, а там есть пункт про возможность замены адвоката защиты по устному заявлению обвиняемого!

Дарина совсем не была похожа на своего родственника. Гораздо ниже ростом, имевшая оттенок кожи намного темнее и волосы, окрашенные в кричащий красный цвет, она выглядела мягче. В Первом Председателе не было ничего подобного. Даже в своем роскошном камзоле, вышитом золотыми и черными узорами, рядом с Дариной он смотрелся как одичавший в лесах варвар. И все же кое-что в них сходилось — в обоих жила сталь. Оба обладали характером, который, словно дикий зверь на привязи, иногда отправлялся на прогулку. Но Дарина только ослабляла цепь, а Первый Председатель полностью снимал со зверя ошейник, позволяя ему рвать и кусать все, до чего тот сможет добежать.

Рендо Ткар бросился к Нимроду и поставил его на онемевшие ноги. Расправил плечи его пиджака, поправил воротник, наспех натянул на лицо доброжелательную маску.

— Адвокат, значит? — он взглянул Нимроду в глаза. — Слушай меня, адвокат. Дарина Ткародан — твой соадвокат. Будешь слушаться ее и делать так, как она скажет.

Любезность Первого Председателя была колючей. То была уловка охотника, прикармливающего добычу, чтобы проще было целиться.

— Кивни, — продолжал он. — Просто кивни, и все будет хорошо.

— Нет.

Слово отозвалось тупой болью в горле. Напускная доброта Первого Председателя мгновенно испарилась. Зловеще, едва разжимая губы и не отрывая взгляда от Нимрода, Первый Председатель процедил:

— Я еще не встречал такого наглого выскочки, как ты.

— Оставь его!

Ивейт скрестил руки на груди и вскинул подбородок, будто готовясь к атаке:

— Нимрод Аристо — мой адвокат. Я доверяю ему свою защиту на суде.

Первый Председатель отступил на несколько шагов, едва не налетев на Дарину, и окинул Нимрода оценивающим взглядом:

— Он же недоучка! — рявкнул он. — Только вчера, небось, на работу устроился! Ему бы карманников базарных защищать! — Первый Председатель повернулся к Ивейту, щурясь от бьющего в глаза света. — Тебе что, жить надоело?

Нимрод выпрямился и сказал:

— Заверяю… — слово снова чуть не порвало горло изнутри, но он продолжил, — что я буду защищать господина Приата так же, как любого другого подзащитного. Неважно, рыночный вор или сын Первого Председателя — каждый имеет право на защиту.

Рендо Ткар обвел всех присутствующих тяжелым взглядом, способным оставлять шрамы. Наконец он сдался:

— Знаете что! Вы все, — он развел руками, — делайте как хотите! Раз тонущий не хочет выплывать — пусть идет ко дну!

Он вылетел из изолятора, с такой силой хлопнув дверью, что та едва не слетела с петель. Дарина с укором посмотрела на Нимрода, подошла к нему. Ожидая пощечины, он зажмурился, но ее пухлые пальцы лишь сомкнулись на его галстуке:

— Дерзкий ход, — сказала она. — Я считала тебя хлюпиком, но умным. Оказалось — наоборот. Очень жаль, что это твое последнее дело, — петля галстука медленно сдавливала и без того изнывающее горло. — Учти, ни в Мерабеле, ни на Факсонии, да и во всем Центральном Секторе работы для тебя больше нет. Подумай хорошенько, чем будешь заниматься в будущем.

Нимрод собственной шеей обнаружил еще одно сходство между Дариной и Первым Председателем — недюжинная сила. Еще немного, и Дарина разорвала бы галстук, но вовремя остановилась. Дождавшись, когда она выйдет, Нимрод ослабил петлю.

— Итак, мы с тобой друг друга поняли, — произнес Ивейт. — Не мне тебе говорить, что ты нажил очень опасных врагов, но я — не в их числе. Если мне нужно было просто подыграть тебе, то надеюсь, я сделал все правильно. Ты точно уверен в том, что делаешь?

— Я вытащу тебя. Ты расскажешь мне об Искре. На этом все.

Молчание Приата обрамлял танцующий вокруг него потускневший свет.

— Поздравляю, Аристо, — холодно произнес он. — Теперь и ты отрастил клыки.

* * *

Суд продолжился с напоминания о том, что перекрестный допрос завершен. Нимрод, выступая от лица подзащитного, обратился к судейской коллегии с просьбой отозвать прошение Ивейта о неучастии в оставшейся части заседания. Обвинение не высказало возражений, и судьи единогласно удовлетворили запрос.

Дарина переместилась к зрителям. Оставшись без поддержки, наедине с Ивейтом, Нимрод не чувствовал себя в безопасности. Стол защиты превратился для него в окоп, обвинение — в неприятеля, а судьи, хоть и не были противниками, то и дело сбрасывали на его голову бомбы. Ему предстояло метаться между аргументами и законами, словно солдату, обороняющему позиции. Все, чем он был вооружен, — здравый смысл и слово.

За Нимродом числилось немало судебных разбирательств, но баталию между Ткарами и Растенами отличала ставка в жизнь. Стороны сходились в битве не за земли или честь, а чтобы решить судьбу одного человека. При этом истинные преступления этого человека не были причиной конфликта — они остались незамеченными всеми, кроме самого Нимрода. Лишь он понимал, что на кону стоят жизни еще двух невинных людей, зависящих от исхода спора, а его собственная жизнь, казалось, уже безвозвратно утеряна.

Нимрод решил начать с вопроса заявительнице:

— Мисс Растен, напоминаю: согласно правам, предоставленным вам законами Сектората, вы можете отказаться от предъявленных господину Приату претензий. Хотите ли вы воспользоваться этим правом и отозвать заявление?

Тавериус наклонился к Углианне и попытался что-то нашептать, но она его проигнорировала. В зале воцарилась тишина. Нимрод надеялся, что Углианна, как и он, понимает: слово — это оружие. И понимает, что самое мощное оружие сейчас в ее руках.

— Я не хочу отказываться от своих претензий, — наконец произнесла она.

Другого ответа Нимрод не ждал. Он поблагодарил Углианну и предложил судьям продолжить согласно регламенту.

Началось заслушивание свидетельских показаний со стороны обвинения. Свидетели выходили по приглашению гарха-пристава, озвучивали показания и отвечали на вопросы. Через трибуну по очереди прошло почти все руководство Тайной Службы, и обвинения сыпались на Ивейта, словно зерно из дырявого элеватора. Руководители отделов и департаментов характеризовали лорда-директора как человека, сосредоточенного лишь на одной задаче — поиске виновников теракта на Краснокаменном Мысе. Все остальное было передано под ответственность отдельных заместителей и только благодаря почти безграничным полномочиям министерство выполняло свои обязанности перед страной. Руководители Тайной Службы смирились с тем, что их глава занимается собственными проектами, отнимая при этом значительную часть всего, что было в распоряжении. Полномасштабные и незаконные кампании по слежке за министрами, герцогами и их окружением, перехват их телепатической почты, внедрение информаторов, допросы с «применением особых методов воздействия» — иначе говоря, пытки — все это делалось по личному приказу Ивейта Приата. Нимрод настойчиво обращал внимание суда на то, что каждое такое заявление не относится напрямую к рассматриваемому делу, а доказательства могут быть приобщены к материалам лишь как косвенные.

— Протестую, уважаемые судьи! — прервал Нимрод речь очередного заместителя. — Вторжение в память Углианны Растен не нуждается в доказательствах — этот факт неоспорим. Обвинение злоупотребляет однотипными свидетельствами и намеренно создает негативное впечатление о моем подзащитном!

— Обвинение стремится продемонстрировать уважаемым судьям, — подскочил Тавериус, — что подсудимый, одержимый расследованием теракта на Краснокаменном Мысе, должен расценивать воспоминания Углианны Растен как ценную улику! Он мог отказать в их уничтожении, и, вероятно, где-то существует копия!

— Голословное обвинение, уважаемые судьи! — парировал Нимрод. — Лакосторий проверил архивы Тайной Службы, допросил всех причастных, обыскал все адреса моего подзащитного. Копий ментальных материалов мисс Растен не обнаружено.

— Обвинение настаивает на проведении дополнительного множества мероприятий по поиску копий ментальных материалов, принадлежащих мисс Растен!

Судьи признали однотипность свидетельств, но все же решили выслушать последнего свидетеля со стороны обвинения — еще одного сотрудника Тайной Службы. По документам Нимрода список службистов уже исчерпался, однако Ивейт, узнав имя следующего свидетеля, вдруг оживился.

— Для дачи показаний приглашается Зивилина Краас, уроженка Факсонии! — объявил гарх-пристав.

В зал вошла женщина, легкая как перышко. Ее пушистые волосы подпрыгивали на каждом шагу и ложились на плечи мягко и нежно, словно в такт невидимой музыке. Ни один художник, даже самый одаренный, не смог бы передать грацию ее движений. Глядя на нее, никто бы не подумал, что Зивилина Краас работает в Тайной Службе.

Нимрод знал это имя — впервые он услышал его во время подготовки к делу. Увидев тогда же фотографию главы отдела архивирования и обработки информации, он понял, что женщина, вошедшая в зал суда, и Зивилина Краас из материалов дела — разные люди.

— Если бы ты знал, какой она была раньше… — сказал Ивейт со смиренной улыбкой. — Я подозревал, что ее купили, но теперь знаю цену.

Нимрод быстро нашел Зивилину Краас в актуальном составе руководства Тайной Службы и убедился: перед ним действительно другой человек. У прежней Зивилины была молочно-белая кожа, впалые глаза, редкие брови и спутанный клок волос на макушке. Что бы с ней ни произошло, ее словно создали заново — тот же человек, но в совершенно другом обличии.

На протяжении получаса Зивилина рассказывала суду о том, что Ивейт Приат — лжец, манипулятор и подонок. Завязав с ней, своей подчиненной, роман, он годами играл на ее чувствах и пропускал через ее отдел незаконно добытую информацию в обход всех регламентов и норм. Он создал слепок собственных воспоминаний, в которых изучал воспоминания Углианны Растен, и заставил Зивилину исследовать этот слепок, рассматривая одни воспоминания через призму других. Повинуясь чувствам, она шла у него на поводу, о чем теперь горько сожалеет.

После исповеди Зивилины Первый Председатель спросил:

— Есть ли вопросы к свидетельнице?

— Вопросов не имею, уважаемые судьи, — ответил Тавериус.

Нимрод собирался сказать то же самое, но Ивейт наклонился к нему:

— Спроси, как она вылечилась, — вполголоса потребовал он.

— У нас нет доказательств подкупа, — объяснил Нимрод, — это голословное обвинение.

— Тогда я спрошу!

Ивейт поднялся, Нимрод вскочил следом. Жестом попросив подзащитного подождать, он обратился к судьям, ответив на их любопытные взгляды:

— Господин Приат хотел бы сказать пару слов свидетелю, уважаемые судьи.

Судьи не возражали. Зал замер.

— Зивилина…

Нимрод приготовился услышать от Ивейта шквал оскорблений, но их не последовало. Находясь ближе всех к нему, Нимрод все видел. Зивилина прятала глаза, но когда ее взгляд остановился на фигуре Ивейта, тот поймал его и не отпускал.

— Зиви, — начал он заново, — я рад видеть тебя с румянцем. Жаль только, что ты приобрела его вот так. Береги его.

В глухой тишине Ивейт сел на место. Нимрод произнес последнее:

— У защиты нет вопросов, уважаемые судьи.

Не присоединившись к другим допрошенным свидетелям в зале суда, Зивилина Краас покинула заседание. Нимрод был уверен, что ни он, ни его подзащитный больше ее не увидят.

Суд вызвал Шасиллу — последнего свидетеля обвинения. При инициации разбирательства гарх проходила по делу как соучастница, но позже ее статус изменили на свидетеля. Нимрод подозревал, что за этой переменой стоят некие договоренности между министерствами, обеспечившие ей иммунитет от любых посягательств. Дарина запретила Нимроду копать под нее, а сам он смирился с мыслью, что гарх находится под защитой одного или нескольких могущественных покровителей.

— Назовите ваши данные.

— Шасилла, приписана к Центральному Гархорату, идентификационный номер: «13-7А-58-9Л-37», префикс «С9», средний балл по ТРН-шкале — 8,6.

Префикс «С9», вспомнил Нимрод, означал высшую категорию во владении телепатическими способностями. Носители префикса «С9» могли стирать память, внушать любые мысли, подчинять своей воле и создавать ложные воспоминания. Работа с сознанием любого разумного существа была для них не сложнее лепки из пластилина — податливого материала, принимающего любую заданную форму. Возможности таких гархов ограничивались лишь их собственным воображением и представлениями о морали.

В отличие от ее способностей, внешность Шасиллы не вызывала благоговения. Всемогущий телепат оказалась низкой невзрачной девушкой. Ее полные розоватые губы были покрыты коричневыми ранками, а спутанные волосы напоминали увядший кустарник, жаждущий ухода. Довершали картину нос с раздувающимися ноздрями и кривоватые брови, под которыми виднелась раздраженная покрасневшая кожа.

Шасилла поделилась своей версией событий на Хтанцхуне. Ее направили в рейнерский город для извлечения воспоминаний у сенатора, организовавшего подкуп голосов ради переизбрания. Группа действующих сенаторов, вынесшая ему вотум недоверия, инициировала расследование и попросила Центральный Гархорат о содействии. Исторически рейнеры с недоверием относились к Тайной Службе и лакостам, но к гархам их отношение всегда было более благосклонным. Шасилла имела опыт обращения с рейнерскими ментальными данными, поэтому ее и командировали для оказания помощи.

— Я правильно понимаю, что к прибытию господина Приата ваша работа на Хтанцхуне была завершена? — уточнил Нимрод.

— До запланированного отлета оставалось несколько дней. Рейнерские сенаторы хотели отблагодарить меня за помощь и предоставили хорошие апартаменты.

Шасилла говорила словно двумя накладывающимися друг на друга голосами — настолько незаметно, что любой, перекинувшись с ней парой быстрых фраз, не заметил бы ничего странного. Нимрод все отчетливее ощущал в закоулках собственного разума эхо ее слов, будто они создавали там неуничтожимую копию.

— Как вы встретились с господином Приатом?

— Он знал, где я, — без раздумий ответила Шасилла. — Лорд-директор попросил меня о помощи, но сразу предупредил, что это неофициально и может быть опасно.

— Ваше согласие было добровольным?

— Да.

— Почему вы не отказались, когда поняли, что вам предстоит сделать?

Шасилла бросила быстрый взгляд на судебного гарха и тут же отвела глаза. Вряд ли кто-то успел обратить внимание, но Нимрод это заметил.

— Мне повторить вопрос, Шасилла?

— Гархов с детства учат подчиняться, — наконец ответила она.

— Хорошо, можете ли вы сказать, что господин Приат скорее попросил вас об услуге, чем приказал?

— Протестую! — возразил Тавериус. — Подведение свидетеля к конкретному ответу!

— Принято, — постановил Первый Председатель. — Задайте вопрос иначе.

Нимрод помедлил пару секунд, обдумывая формулировку, и попробовал снова:

— Господин Приат сопроводил свою просьбу каким-либо документом или приказом, имеющим юридическую силу?

— Нет, — ответила Шасилла прямо и четко, без витиеватостей, — никакого документа не было.

Позиция обвинения была следующей: Ивейт прибыл к рейнерам, действовал в городе и покинул его в качестве лорда-директора. Тавериус настаивал, что созданный куб памяти следует рассматривать как ресурс Тайной Службы, поскольку при его создании использовались методики дознания, описанные в этом же министерстве. Более того, у Ивейта не было иных причин находиться на Хтанцхуне. По мнению обвинения, это доказывало, что в рейнерском городе Ивейт действовал от лица Тайной Службы, что автоматически означало превышение должностных полномочий при совершении преступления. Нимрод, напротив, утверждал, что для всех совершенных действий Ивейту достаточно было быть сыном Первого Председателя. Отсутствие документальных соглашений между Ивейтом и Шасиллой усиливало эту позицию и подтверждало, что ресурсы Тайной Службы не привлекались для копирования памяти Углианны Растен, а кубы памяти используются и в гражданском секторе. Следовательно, Ивейт Приат действовал как нарушившее внутренние правила города частное лицо, но не как представитель власти.

— Я обращаю ваше внимание, уважаемые судьи, что хотя способности гарха являются ресурсом Гархората, к моменту их использования официальная работа Шасиллы была завершена. Да, это нарушение правил использования дисциплин Таланта, но ответственность за это должна нести свидетель, а не мой подзащитный.

Напоследок Шасилла подтвердила показания Ивейта о том, что процесс копирования был прерван по его приказу из-за мучительной боли, которую испытывала Углианна Растен. Нимрод отметил про себя, что за все заседание это единственное свидетельство человечности Ивейта.

Первый Председатель обратился к защите:

— Господин Аристо, — в его словах сквозило презрение, — вы готовы к допросу свидетелей?

— Готовы, — ответил Нимрод и тут же поправил сам себя. — Готов, уважаемые судьи.

Найти Ватека Гелво так и не удалось. Никто из Тайной Службы не согласился поддержать защиту. В распоряжении Нимрода был только один свидетель.

— Для дачи показаний приглашается Рендо Ткар, уроженец Алларии!

Первый Председатель объявил, что на время его свидетельских показаний обязанности главного судьи будет исполнять лорд Имлер Растен. Когда Первый Председатель встал за трибуну, она оказалась ему не по размеру — за ней он выглядел так, словно надел вытесанный из дерева кухонный фартук.

— Вы знаете господина Ивейта Приата?

— Знаю.

— Господин Ивейт Приат приходится вам приемным сыном?

— Верно.

Нимрод задавал стандартные вопросы, которые обычно используют, чтобы разговорить свидетеля и усыпить его бдительность. Но Первый Председатель был необычным свидетелем.

— Господин Ивейт Приат является лордом-директором Тайной Службы? И на эту должность его назначили вы?

— Верно. Ивейт возглавляет Тайную Службу восьмой год.

— Это вы приняли решение отправить Ивейта Приата на Искру, где произошел инцидент с Десятью Тысячами?

— Какое отношение это имеет к делу? — запротестовал Тавериус. — Какое отношение Десять Тысяч имеют к…

— Я восстанавливаю хронологию событий, — перебил Нимрод. — Преступление совершено на Хтанцхуне, и важно понять, по чьей инициативе он там оказался.

— Протест отклонен! — подвел итог лорд Растен.

— Все в порядке, я отвечу, — произнес Первый Председатель, переступив с ноги на ногу. — Мне нужен был свой человек на «Крангоне Властном», чтобы проконтролировать вывоз пленных с астроторий Границы. Я решил, что им будет Ивейт Приат. Я ему доверяю.

— Согласно показаниям моего подзащитного, вскоре после прибытия он узнал, что на Искре обнаружили мисс Растен. Господин Первый Председатель, причастны ли вы к тому, что господину Приату стала известна эта информация?

— О том, что Углианна Растен числится в списках, я узнал на Факсонии, но сообщить Ивейту не успел.

— Следовательно, вы не давали моему подзащитному никаких распоряжений, касающихся мисс Растен?

— Не давал, — твердо ответил Первый Председатель. — Ивейт действовал без моей поддержки. Я не раз говорил своему приемному сыну, что сначала нужно добыть доказательства.

Беспокойная дробь стучала в висках Нимрода.

— Вы не одобряете следственные действия, тем более в насильственной форме, при отсутствии официально предъявленных обвинений?

— Ни в коем случае.

— Понимаю, — протянул Нимрод. — Никто не заслуживает несправедливого обращения. Ни секторальный лорд, ни лорд-директор. Ни простородец.

Рука потянулась к галстуку, чтобы его поправить, но тот был в порядке. Все происходящее казалось неправильным, неестественным — словно подпись Нимрода действительно что-то нарушила в самом фундаменте мироздания. Где-то далеко, за пределами обозримой реальности, более правильная версия Нимрода тоже участвовала в суде, но лишь как свидетель. Там Ивейта судят за убийство, а не за драку, Первый Председатель смещен со скандалом, преступления не замалчиваются, а двое ученых находятся дома — живые, здоровые, окруженные заботой близких.

— Задавайте вопрос, господин Аристо, не молчите, — вмешался лорд Растен.

Нимрод извинился и последовал указанию герцога:

— Господин Первый Председатель, вы готовы подтвердить, что мой подзащитный уничтожил куб памяти с воспоминаниями Углианны Растен?

— Я лично видел, как куб разбился. Ивейт разбил его при мне. Я готов подтвердить это сейчас или позже.

Повернувшись к герцогам, Нимрод подытожил:

— Свидетельство Первого Председателя подтверждает, что куб памяти не мог быть продан или использован после возвращения Ивейта Приата на Факсонию. Поэтому подозрения в том, что Ивейт Приат до сих пор владеет кубом памяти, наполненным слепком сознания Углианны Растен, и, следовательно, скрывает незаконно добытые ментальные данные, прошу признать необоснованными.

От маленькой победы на душе не потеплело — Нимрод думал о других людях, о других событиях.

— У защиты есть еще вопросы? — спросил лорд Растен.

— Вопросов нет, уважаемые судьи, — Нимрод бросил взгляд на Первого Председателя. — Защите все понятно.

Первый Председатель вернулся на свое место. Кресло под ним протестующе заскрипело, когда он возвращал себе судейские полномочия. Нимрод, воспользовавшись паузой, осмотрел зрителей. Было много знакомых лиц, но ни одного, кого бы он хотел увидеть.

После совещания судьи перешли к финальной части заседания — судебным прениям. Тавериус Равери вышел вперед, чтобы собрать воедино разрозненные свидетельства обвинения и доказательства преступлений Ивейта Приата.

— Уважаемые судьи! — начал Тавериус. — Что нам известно про обсуждаемое преступление? Известно все. Мы знаем время совершения деяния, личность совершившего преступление и его жертвы. Мы располагаем сведениями о том, что использовалось для совершения преступления, и знаем, кто помогал. Фактическая сторона дела полностью ясна. Оправдательный приговор исключен. С этим защитная сторона согласна.

Мы потратили несколько часов на выяснение деталей, и они полно подтверждают вину господина Приата. Получив список найденных на Искре солдат и обнаружив там имя мисс Растен, подсудимый задумал преступление. План был тщательно разработан: он договорился с гархом-телепатом, выяснил передвижения мисс Растен по Хтанцхуне и совершил нападение, результатом которого стала копия ее воспоминаний. Важно отметить, что все эти действия Ивейт Приат мог совершать исключительно благодаря своему положению лорда-директора Тайной Службы: только в этой должности он имел доступ к спискам, мог свободно перемещаться по Хтанцхуне и реализовать свой замысел. Это явно доказывает, что он использовал государственные полномочия для совершения преступления против представителей власти, коими являются семьи из Четырнадцати.

О кубах памяти сказано многое, но суть едина: невозможно установить точное количество созданных копий. Один куб? Пять? Двадцать? Ментальные данные, добытые Ивейтом Приатом, представляют серьезную угрозу как для самой мисс Растен, так и для членов ее семьи. Учитывая, что она не просто старшая дочь действующего герцога, но и кадровый военный, а существование дополнительных копий нельзя полностью исключить, угроза для мисс Растен сохраняется и поныне, и в дальнейшем.

Немаловажны мотивы подсудимого. Защитная сторона утверждает, что его действия продиктовались расследованием трагедии на Краснокаменном Мысе и должны быть расценены как выполнение долга перед государством. Возникает вопрос: не использует ли он расследование как прикрытие, чтобы тайно собирать информацию о Четырнадцати для шантажа или перепродажи? За восемь лет расследования никаких результатов не достигнуто. Добытые подсудимым ментальные данные могут быть использованы для давления как на герцога Растена, так и на других лиц. И все это — с использованием ресурсов и возможностей вверенного господину Приату министерства.

О чем можно говорить наверняка — о статистике. 94% старших детей в герцогских семьях принимали наследный титул. Углианна Растен пока не приняла свой, но это не исключает такого развития в будущем. При этом ментальный материал, находящийся у подсудимого, не имеет срока годности. Следовательно, его можно будет использовать для оказания давления на Углианну Растен, когда она станет герцогиней.

Я призываю вас, уважаемые судьи, расценить риски сохранения жизни Ивейта Приата. Получив значительную власть, он использовал ее способом, противоречащим всем ожиданиям. Подводя итог: Ивейт Приат совершил умышленное, заранее спланированное нападение на наследницу действующего герцога. Данные, добытые в результате этого нападения, представляют угрозу не только для Восьмого Сектора, но и для всего Сектората. Более того, он осуществил это, используя ресурсы Тайной Службы. Ивейт Приат совершил немыслимое: будучи частью Сектората, он напал на Секторат.

Нимрод мысленно оценил речь коллеги. Даже если не брать в расчет то, что Тавериус порой путает слова, от столь прославленного юриста он ожидал большего.

— Уважаемые судьи, — Тавериус поднял единственную руку вверх, подводя итог своей речи, — я прошу признать подсудимого виновным по всем статьям обвинения, включая государственную измену в результате покушения на государственный строй. По совокупности наказаний прошу приговорить господина Ивейта Приата, уроженца Теклаппии, к смертной казни.

На тех астроториях, где действовал закон Сектората, смертная казнь применялась редко. После Красного Приговора, завершившего Топливные Бунты, прошло более тридцати лет, и за это время казнь применили всего трижды. В натигайских судах правосудие принимало изощренные, порой вычурные формы. В клановых судилищах хоруков могли разобраться только эксперты-этнологи. Но ни натиго, ни хоруки не использовали смертную казнь как высшую меру наказания. Нимрод всегда считал, что в этом отношении Секторат был неприятным исключением.

Настала его очередь выйти с финальным словом. Сил почти не осталось, и Нимрод даже снял надоевший галстук, чтобы не отвлекаться. Он точно знал, что нужно сказать:

— Мой подзащитный — жертва, — начал он, мгновенно приковав к себе внимание публики. — Нет, Углианна Растен здесь ни при чем. Хтанцхуна, рейнеры, гархи, похищенные воспоминания и Растены — все это не имеет значения. Защита не оспаривает вину подсудимого, факты, увы, действительно против него, как отметил мой коллега. Ивейт Приат виновен, но все не так просто. Он враг самому себе.

Нимрод посмотрел на герцогов, задержав взгляд на Первом Председателе. Тот сразу заметил это:

— Господин Аристо, это уже не первая ваша выходка за сегодня, — напомнил Первый Председатель. — Вы намекаете, что господин Приат психически нездоров?

— Нет, вовсе нет, уважаемые судьи. Я хочу сказать, что мой подзащитный пережил трагическое событие на Краснокаменном Мысе — смерть сестры. Ее звали Ниссандрой Ткар, вы все должны ее помнить. Сам Первый Председатель называл ее будущим своего дома. На заседании мы много говорили о преступлении, но никто не попытался задуматься о его истоках. Одержимость и жажда мести — вот что управляло моим подзащитным на протяжении последних восьми лет. В таком состоянии невозможно эффективно управлять Тайной Службой. Нельзя защитить население Сектората, если не можешь защитить близкого человека. Моему подзащитному не помогли, когда он в этом нуждался, а потом все удивились тому, что он натворил.

На Хтанцхуне Углианна Растен ушла самостоятельно, тогда как Ивейт Приат оставался без сознания несколько часов. Все участники тех событий присутствуют сегодня здесь. Мисс Растен, к всеобщей радости, здорова — она оправилась после одностороннего телепатического контакта. Все живы. Так почему же Ивейт Приат должен умереть? Лишь потому, что никто не проявил к нему сострадания?

На Нимрода смотрели сотни разумных существ, а еще больше слушали его речь в своих домах и гравилетах, вместе с детьми и родителями. Он поднял глаза и среди людей, натигайцев и хоруков отыскал Викторию. Уловив его взгляд, она робко помахала ему.

— У вас все, господин Аристо?

— Согласно записям из Хтанцхуны, — Нимрод вернулся к судьям, — господин Приат до последнего не отвечал на удары мисс Растен. Он оборонялся, в то время как она нападала. Все нанесенные ею травмы, в том числе и откушенное с особой жестокостью ухо, зафиксированы и описаны по свидетельствам медицинских служб Хтанцхуны. Так можно ли сказать, что это мой подзащитный совершил нападение? Односторонний телепатический контакт, согласно действующему законодательству, не подпадает под определение нападения. Более того, Ивейт Приат приказал прервать процесс копирования памяти, когда убедился в его болезненности, а эксперты сошлись во мнении, что копирование памяти при условии высокого профессионализма гарха не могло нанести мисс Растен ни физического, ни ментального вреда. Поэтому о покушении на государственный строй не может идти речи — ведь господин Приат не нападал и здоровью мисс Растен не угрожал. Что касается куба памяти, то он уничтожен, а тщательные обыски не выявили других. Что еще должен сделать мой подзащитный, чтобы закрыть этот вопрос?

Я прошу признать моего подзащитного невиновным по статьям о государственной измене, незаконном хранении ментальных данных и нападении на лицо, приближенное к высшим уровням Иерархии. По совокупности оставшихся преступлений — осуществление одностороннего телепатического контакта, а также причинение легкого вреда здоровью члену семьи, занимающей высшее положение в Иерархии, — прошу назначить наказание в виде пожизненного запрета на занятие государственных должностей и немедленное освобождение от должности лорда-директора Тайной Службы.

Оставалось еще несколько слов. Сказать их было важно и для Ивейта, и для Нимрода.

— Всякий, кто нуждается в помощи, заслуживает ее, невзирая на вид, пол или возраст. Каждый обязан помочь ближнему в меру своих сил, когда видит нужду. Моему подзащитному отказали в его безусловном праве на помощь. Иногда достаточно обыкновенного сострадания. Поэтому мы все сегодня здесь.

Нимрод вернулся к столу. Ивейт сверлил его ледяными глазами. Все заседание он только рисовал, почти не следя за происходящим. На каждом листе, среди грубых штрихов неровно заточенного карандаша, проступал силуэт девушки. Всякий раз, добравшись до ее шеи, подбородка или щек, Ивейт комкал рисунок и начинал заново.

— Это все, уважаемые судьи, — сказал Нимрод и сел рядом с ним.

Глотнув воздуха, он почти опьянел. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и прохлада накрыла горячую грудь. Нимрода наполнило ощущение завершенности — словно что-то большое и важное подошло к концу. Но вместе с тем его охватил стыд. Ведь каждое слово, каждый вывод и аргумент, прозвучавший в зале суда, принадлежал не ему одному. Это была их совместная с Дариной работа — все, кроме последних нескольких предложений. Так или иначе, все, что он сделал — использовал имеющиеся у него возможности ради цели более значимой, чем спасение одного преступника.

Ивейт отказался от права на последнее слово. Герцоги удалились для принятия решения.

* * *

Время невозможно обратить вспять, но можно замедлить. О двух способах Ивейт знал наверняка. Первый из них — пытки. Невыносимые физические страдания лишают самого ощущения времени. Секунды, минуты, часы исчезают и могут вернуться только по воле дознавателя. Ожидание приговора — второй способ. Стоит сказать преступнику, что он скоро узнает о своей участи, как время превращается в геометрическую фигуру — фантастическую, нарушающую все законы пространства, чьи начало и конец невозможно определить.

Когда разумный теряет контроль над ситуацией, он попадает в ловушку, где время превращается во что-то иное — неизвестное и потому пугающее.

Мерабель накрылся вуалью ночи, расшитой узором рваных облаков и бледных звезд. Свой изолятор Ивейт исходил вдоль и поперек, изучив каждый его закуток. Старания Нимрода ему показались тщетными, поэтому в решении судей он не сомневался, как и было с самого начала. Мгновения тянулись дольше часов.

За дверью послышались голоса. Ивейт сразу почувствовал недоброе — и не ошибся: к нему вошел Ириван. Замерев на пороге, он окинул комнату безразличным холодным взглядом, в котором не отражалось ничего. Совсем ничего.

— Поговорим? — спросил он, не глядя на брата.

— Я не ждал гостей.

— Меня это не волнует.

Ириван неспешно прошелся по изолятору, продолжая осматриваться. Дойдя до письменного стола, он провел по нему пальцем, растер собранную пыль и брезгливо поморщился.

— Не стесняйся, присаживайся! — предложил Ивейт. — Обстановка не под стать герцогу.

— Очень любезно, но я откажусь.

— Почему ты не с остальными так называемыми судьями?

— Я уже озвучил свое решение.

— Какое же оно, поделись? Ты тоже хочешь моей смерти, или братские чувства взяли верх?

— Скоро узнаешь.

Ни мимолетные переживания, ни эмоциональные качели, когда разум тонет в водовороте гормонов, — ничто не находило на лице Иривана своего отражения. Стоило уголкам его рта приподняться, как их будто бы насильно изгоняла неведомая сила, после чего тонкие, розоватые полоски губ вновь безропотно выпрямлялись. Пустые глаза служили ему лишь органом восприятия внешнего мира. Ничто не выдавало в Ириване присутствия души — медлительный истукан, осторожный, измеряющий каждое свое слово и действие, но не испытывающий от них ни радости, ни грусти, он никогда не смеялся и не был способен плакать. Жил как все, но в пределах своего кокона.

— Я хотел поговорить, — произнес Ириван голосом смертельно больного. Последние слоги его слов будто проваливались в пустоту, и Ивейт с трудом их разбирал. — Мы давно не виделись.

— Что ж, говори. Я никуда не денусь.

— Очень жаль, — ответил он, едва шевеля губами.

Ириван наконец-то взглянул на брата. Его глаза за линзами черных очков казались рыбьими — неживыми, неподвижными.

— У тебя хватило бесстыдства рассказать своему адвокату про вас с Ниссой?

— Я ничего ему не говорил.

— Значит, он сам решил прикрывать твои низкие поступки ее честным именем?

— Ты за этим здесь? — не выдержал Ивейт. — Лишний раз меня пожурить?

— От нее и так мало осталось. Она давно не Ниссандра Ткар. Она — погибшая дочь Первого Председателя. Все помнят только ее смерть, — Ириван провел рукой по блестящим в полумраке волосам и устало вздохнул. — Объясни, зачем уничтожать то малое, что осталось от памяти моей сестры?

— «Твоей» сестры?

— Моей, — однозначно ответил Ириван. — Она — моя кровь. По великой глупости отец приютил дворнягу, отпрыска потаскухи — тебя. Что общего у тебя с ней?

— Раздражающий брат.

Оскорбления Иривана нисколько не задевали Ивейта — он слышал их тысячи раз. Впрочем, они его и не веселили.

— Ты так и будешь цитировать свою мать или скажешь что-нибудь новое?

— Когда вы с Ниссой говорили в последний раз?

— Накануне.

Воспоминания, которые Ивейт восемь лет хранил с колющей печалью, снова всколыхнулись. Одно и то же воспоминание преследовало его везде — в снах, в мечтах, в мыслях, когда он ел, пил и работал. Один день навсегда заточил его в тюрьму без решеток, откуда он не надеялся выйти. День, когда огонь вернул ему сестру, но взамен забрал ее жизнь.

— Мы с ней виделись незадолго до ее гибели. Она рассказала мне о том, что между вами происходит, поделилась своими страхами. Я помню ее слова о том, что в тебе живет тьма. Нисса призналась, что пыталась ее выкорчевать — заботой и нежностью. Но ты с каждым разом требовал все больше, питаясь ею, словно зависимый. Со временем она поняла: тебе нужна вся твоя злоба, и ты не готов с ней расставаться. Поэтичный способ сказать, что ты зацикленный на себе эгоист, способный лишь разрушать — в первую очередь самого себя. Я умолял Ниссу забыть о тебе. Она ответила, что слишком поздно, — что-то похожее на печаль промелькнуло на лице Иривана и тут же погасло. — Ответь мне, братец, если бы ты оставил ее в покое, она была бы жива?

Ириван прошелся по изолятору, словно набираясь сил. Беседа, повседневные дела, прогулки — все высасывало из него жизнь. Порой Ивейту казалось, что его брат умер давным-давно, а вместо него ходит призрак — дряхлый и изможденный дух. Там, где Ивейт и Рендо горели, Ириван мог только тлеть — так было всегда.

— Иногда я размышляю о природе вещей, — продолжил Ириван, остановившись у окошка. — О предназначении. О миссии. Сравнить твое предназначение и ее — что получится? Нисса создавала свет везде, где появлялась. Не было разумного, кто бы сказал о ней дурное. Все, чего касаешься ты, обращается в кровь. Это единственное, что ты можешь.

— А в чем твоя миссия? — спросил Ивейт, наблюдая за движением теней на лице брата, что заменяли ему душу. — Ты думал над этим?

— Другие начинают догадываться о том, что ты такое, но я всегда знал. Может, в этом мое предназначение — защитить других от тебя? Ты уничтожил светлейшего и добрейшего человека, ради которого стоило жить остальным. Не Морх Орах ее убил, а ты: сначала ты высосал из нее душу, а теракт лишь довершил дело. В конце своего пути Нисса была лишь тенью себя прежней, тенью того образа, которому когда-то соответствовала. Редко кто является точным воплощением того, что о нем думают другие. Но ты… ты ее осквернил.

— Не забывайся, Ириван! — Ивейт двинулся на брата, но тот не шелохнулся. — Здесь ты не судья! Здесь ты со мной один на один!

— Ответь мне, — в голосе Иривана вдруг прорезалась новая, неузнаваемая эмоция, — ты скучаешь по ней? То, что сказал твой адвокат, правда?

Столько раз представляя, как все могло сложиться, не будь Краснокаменного Мыса, Ивейт давно нашел ответ на этот вопрос:

— Я бы обменял себя на нее, если бы мог.

— Не мог, — отрезал Ириван. — Ты не мог. Только не ты.

Отойдя от брата, словно от чужого, Ириван направился к двери. Постучавшись, чтобы его выпустили, он произнес напоследок:

— Свой голос я отдал в пользу обвинения. Я настоял на самом суровом наказании. Ниссу не вернуть, но впредь ты больше не будешь отравлять мою семью и мой род.

Ириван проклинал брата с привычной леденящей желчью. Знакомой, но на этот раз ранящей как-то по-особенному, словно впервые.

— Передавай привет матери! — крикнул Ивейт вслед брату.

Оставшись наедине с разбуженными воспоминаниями, которые и без Иривана никогда не засыпали надолго, Приат почувствовал, как внутри все сжалось. «Это наш с ним последний разговор, — подумал он. — Станет ли Ириван когда-нибудь сожалеть? В нем не осталось места ни для чего, кроме обиды». Так Ивейт объяснял себе слова брата, с которым вырос бок о бок и который всю жизнь твердил одно и то же.

«Надеюсь, все они будут счастливы, когда меня не станет».

* * *

— Шилла, ты-то за что наказываешь Ивейта? — с нетерпением спросил Рендо. — За все заседание я от тебя ни слова не услышал!

Шилла Мекресн возвела черные брови:

— У меня семь сыновей! И у каждого своя семья! Сегодня Ивейт напал на Углианну, а завтра он нападет на Рована или Ламбера, потом доберется до Гердена, потом похитит Аскарта! Когда поймет, что мои мальчики ни в чем не виноваты, примется за их жен и детей! Послезавтра он придет за мной, а последним, Рендо, станешь ты.

Окруженный Первый Председатель сопротивлялся:

— Никто больше не пострадает! — воскликнул он, отчаянно защищаясь. — Ивейт лишится своего поста и всех полномочий! Он вернется на Алларию и проведет там остаток жизни! В Центральный Сектор ему путь заказан!

— И это его остановит? — возразила Шилла. — Я боюсь его, Рендо, говорю тебе честно! Ивейт сбежал от всего столичного Лакостория и всей полиции! Думаешь, его удержит граница твоего Сектора?

Взгляд Шиллы — прямой, стремительный, невероятно живой — мог ранить, но из ножен это оружие выбиралось редко. И горе тому, кто попадал под его остро заточенное лезвие. Рендо невольно отступил: у него не было щита, способного отразить этот удар.

— Да, я знаю, что случилось! Думаешь, похождения твоего непутевого сына останутся незамеченными? Хватит лгать нам!

Лезвие наперстка рассекло указательный палец. Шилла прикоснулась к документу, оставляя генетическую подпись. Красное пятно мгновенно впиталось в плотную бумагу — решение Шиллы Мекресн отныне считалось окончательным.

Заматывая палец в платок, герцогиня выдохнула. Оружие, с лезвия которого все еще стекала густая кровь, она заложила в ножны.

— Я живу ради защиты моей семьи, — произнесла она голосом, скрипучим, как рассыпающийся песок. — В нее входите и вы все, и ты, Рендо. Все Четырнадцать — вот моя семья. Я понимаю тебя, но поступить иначе я не могу. Прости.

Имлер наблюдал за птицами в дальнем конце совещательной комнаты, с высоты взирая на укрытый снежным одеялом Мерабель. С самого начала обсуждения приговора он занял выжидающую позицию. «Он все решил, но не подписал», — подумал Рендо. Зельдер же, обхватив локти, смотрел то на Председателя, то на Шиллу перебежками зеленых глаз.

— Я не знал, что Ивейт сбежал из-под стражи, — сказал он. — Когда это произошло? Почему об этом нет в материалах дела?

— Потому что! — вырвалось у Рендо криком.

Молодой герцог вздрогнул от неожиданности, но тут же выпрямился, вновь приняв свой привычный сдержанный вид. Рендо понял, что должен извиниться:

— Зельдер, прости меня. Эта история с побегом… она ничего не значит! Ясно? Давай лучше сосредоточимся на решении, хорошо? Что скажешь?

Выцветшие рыжеватые волосы Зельдера играли на свету. Касаясь плеч, они колыхались от малейшего дуновения, чем не были похожи на своего хозяина. Рендо питал глубокое уважение к Зельдеру все одиннадцать лет, с того самого дня, как совсем юный лорд возглавил Четырнадцатый Сектор. Рендо считал его самым благоразумным членом Младшего совета. «Рассудителен и умен, не забывает друзей и не наживает врагов, — такими словами Рендо охарактеризовал бы молодого герцога. — Свою репутацию он заслужил честно, и никто не станет это оспаривать».

Голос Зельдера был решающим. Если он сочтет, что Ивейт заслуживает наказания, все закончится немедленно.

— За Ивейтом нет фактов, которые могли бы оправдать его действия. Боюсь, если его не остановить сейчас, он и правда может совершить что-то худшее, чем похищение памяти. Но остановить — не значит «убить», ведь так?

Зельдер замолчал, размышляя.

— Твое решение? — не выдержал Рендо режущей по ушам тишины.

— Я не стану прикладывать к этому руку, — сказал герцог. — Ивейт переусердствовал, но достаточно будет отлучить его от всего, что может дать ему возможность навредить кому-либо. Его следует уволить из Тайной Службы, ограничить передвижения родным сектором или Алларией, а все его решения как лорда-директора должна пересмотреть независимая комиссия.

— Все сделаем! — отозвался Рендо.

— Еще нужно, чтобы он прошел точечную чистку памяти, — добавил Зельдер. — Нужно удалить все воспоминания, полученные им после изучения слепка сознания Углианны.

— Будет! — крепко ухватившись за надежду, воскликнул Рендо. — Я прослежу, обещаю, что все будет сделано!

Шилла сняла алый платок с гербом своего дома. Ее палец опух и покраснел.

— Я свою подпись оставила, но пересмотр решений, принятых при Ивейте, действительно необходим, — сказала она. — Возможно, подозрения в сторону Четырнадцати — лишь плод фантазий Ивейта из-за всего того горя, что на него свалилось?

Рендо кивнул.

— Это справедливые условия.

Зельдер достал из подкладки пиджака наперсток с крошечным рубином. Надавив на палец, он собрал кровь и капнул на страницу приговора. В стороне от подписей Шиллы и Иривана растеклась толстая и неуклюжая капля, образовав небольшое кровавое озерцо, которое тут же впиталось в бумагу. На корешке приговора проявился герб Ниранисов — раскидистый дуб на зелено-голубом фоне.

— Я этого не забуду, — сказал Рендо.

— Просто так будет правильно, господин Первый Председатель, — отозвался Зельдер.

Взоры трех судей обратились к Имлеру, который не желал отрываться от редкого стрекота птиц. Укрытые в тепле Дома Правосудия, они были защищены от ветра и мокрого снега.

— Имлер! — позвал герцога Рендо. — Остался только ты.

Лорд Восьмого Сектора приблизился к столу, где стояли остальные.

— Ты понимаешь, почему Ириван проголосовал против собственного брата? — спросил он.

— Это внутреннее дело моей семьи, Имлер. Не лезь.

Слова наполнились горечью, которую Рендо с трудом сдерживал. «Много ли отцов, чьи дети желают друг другу смерти?» — спросил он себя. Поверив, что младшему сыну хватит мудрости поступить правильно, Рендо допустил ошибку — и теперь герб его дома красовался на обвинительном приговоре его же сыну.

Имлер сочувственно посмотрел на Рендо. По крайней мере, ему так показалось — что в глазах Имлера Растена появилось сочувствие.

— Он требовал приговорить Ивейта к смерти.

— В твоих руках жизнь моего сына, — тихо произнес Рендо. — Два голоса за и два против. Я уже потерял дочь когда-то. Теперь могу лишиться и сына.

Рендо не мог точно определить, что именно искал во взгляде Имлера. Когда-то они были друзьями, но тот отвернулся и со временем превратился если не во врага, то в соперника. Как политик и правитель, Рендо должен был считаться с влиянием лорда Восьмого Сектора, но как отец он готов был бы придушить Имлера Растена, если бы это спасло Ивейта.

И все же Рендо молчал, отдав решение на волю герцога Восьмого Сектора. Он страшился услышать ответ, который бы навсегда поставил между ними точку, но был готов до конца своих дней радоваться запятой и исполнять любую прихоть Имлера — лишь бы вернуть жизнь сына.

— Шилла, Зельдер, — обратился Растен к лордам, — оставьте нас с Рендо, пожалуйста.

Шилла обхватила руку Зельдера длинными грациозными пальцами и увлекла его за собой. Зельдер последовал за ней без возражений.

Когда они остались наедине, птицы смолкли.

— Предупреждаю, — сказал Имлер, — сейчас я буду говорить с Рендо Ткаром, а не с Первым Председателем.

— Говори.

Рендо приготовился ко всему. «Любые условия, любые сделки, — думал он, — все, что он скажет, — я сделаю». С самого начала он угодил в заложники к лорду Восьмого Сектора, но всякий раз обманывал себя, что является хозяином положения, что за ниточки дергает вовсе не Имлер, а он сам. И только когда между ними остался только приговор, Рендо в полной мере прочувствовал свою беспомощность. Первый Председатель, лицо государства, чьи величие и мощь неизмеримы, кружил на ладони Имлера Растена как букашка, смиренно надеясь, что над ним сжалятся и ладонь не сожмется в кулак.

Имлер потер виски и прижал веки пальцами.

— Ты сам не видишь, что с тобой происходит? — спросил он, пристально глядя Рендо в глаза. — Конечно, не видишь.

— Не вижу чего?

— Как власть Первого Председателя изменила тебя! Где тот Рендо Ткар, мой друг, что заботился об окружающих, что был мудр и добр? Образцовый политик, знавший, когда отступить, а когда атаковать. Я вижу перед собой лишь Первого Председателя, что убивает Рендо Ткара. Сперва ты ведешь Секторат на войну, призываешь с новой силой ненавидеть старых врагов. А теперь, спустя несколько лет, просишь нас забыть обо всем и разделить мир с карнисийцами! Ты наводнил Старший Совет своими людьми! Даже Ивейта туда затащил! Знаешь, что тобой движет? Тщеславие. Владея тысячей звезд, ты жаждешь завладеть тысяча первой. Ты хочешь величия. Тебе безразлично, войдешь ли ты в историю как Рендо Ткар «Погибель Карнисийцев» или Рендо Ткар «Миротворец» — лишь бы на тебя смотрели с восхищением. Что дальше, Рендо? Если переговоры с карнисийцами провалятся, куда ты потащишь Секторат? Если Четырнадцать откажут тебе — все до единого, — что ты сделаешь? Ты ведь не остановишься. В этом вы с Ивейтом схожи. Вы похожи больше, чем ты думаешь.

Стало необычайно тихо. Рендо слышал только голос своего старого друга. Даже его внутренний голос умолк.

Имлер прикоснулся к локтю Председателя — в этом жесте не было угрозы.

— У всех есть предел власти, Рендо, — продолжил он. — Та власть и те рычаги, которые ты получил как Первый Председатель, в конце концов лишат тебя всего. Они истощают тебя уже сейчас! И за собой ты утянешь всю страну.

— Чего ты хочешь? — услышал Рендо свой дрожащий голос.

— Откажись от поста Первого Председателя. История знает прецеденты. Вернись в родной сектор, правь вместо Иривана. Ты и так это делаешь — все это понимают. Возглавь сектор и оставь Секторат.

— Тогда ты отдашь свое слово за оправдательный приговор?

Имлер кивнул:

— Уга откажется от большинства претензий к Ивейту, — подтвердил он. — Я поддержу предложение Зельдера. Клянусь тебе жизнью моих дочерей. Всех дочерей.

— И кто станет новым Первым Председателем? — горькая усмешка обожгла Рендо. — Ты?

— Меня это не интересует. Младший Совет изберет нового Первого Председателя. Свою кандидатуру я выдвигать не стану.

Рендо отошел от стола. Прошелся до распахнутого окна. Холодный воздух скользнул по уставшему лицу, коснулся губ, даря томный поцелуй, напоминающий о родной планете. Раскинувшийся на полконтинента Мерабель прощался с Первым Председателем, город укрывался снегом перед сном. Много лет Рендо видел с Мерабелем общие сны, был частью столицы — откуда мог видеть все разом, влиять на все, знать обо всем.

Вдруг Рендо понял, что морозный поцелуй напомнил ему не о доме, где он родился, а о том, где нашел свое место. И с этим местом он не сможет расстаться. Никогда.

— Нет.

Развернувшись, Первый Председатель увидел опешившего Имлера. Изумление на его лице читалось как признак поражения. Оттого зрелище растерянного Имлера Растена, герцога Восьмого Сектора, оказалось для Первого Председателя слаще любого представления.

— Повтори! — воскликнул Имлер. — Повтори еще раз, чтобы самому лучше расслышать!

— Нет, — сказал Первый Председатель. — Мой ответ — нет.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Птицы вновь огласили воздух звенящими трелями, приветствуя своего правителя. Рендо поспешил окунуться в объятия Мерабеля и всего Сектората. В руке Имлера появился наперсток. Кровь окропила приговор — несколько листов умной бумаги, призванных определить судьбу одного человека, но из-за махинаций герцога вынужденных решать будущее целой страны. Первый Председатель не допустил этого и защитил Секторат. Герб Растенов расцвел рядом с гербами Мекреснов и Ткаров.

Спрятав наперсток в пиджак, Имлер стряхнул кровь с пальца. Капли впечатались в стол рядом с приговором.

— Это всего лишь несколько листов бумаги, — проговорил Первый Председатель. — Не больше и не меньше.

Имлер Растен одарил его таким взглядом, какого Первый Председатель еще не видел, — взглядом совершенно чужого человека: холодным, суровым, отталкивающим и вместе с тем давящим своей тяжестью. Но Первый Председатель не ощутил ничего — за его спиной простирался весь Секторат.

— Я ошибся в тебе. Я говорил с трупом. Рендо Ткара больше нет — есть только Первый Председатель. Так вот, напоминаю вам, господин Первый Председатель, что главная черта правителя — умение нести ответственность за свой выбор. Несите ответственность, если сможете.

Имлер отвесил небрежный кивок и ушел, плавно закрыв за собой двери. Вновь взглянув на Мерабель, Рендо не почувствовал ни осуждения, ни упрека. Город и страна были ему благодарны.

Благодарны.

* * *

Перерыв затянулся. Заседание продолжалось почти весь день, и все это время Нимрода кусочек за кусочком пожирало волнение. Теперь же, насытившись, оно дремало в своей неприглядной берлоге, а сам Нимрод по привычке теребил несчастный галстук. Ивейт, окруженный своими незавершенными портретами, пребывал в абсолютном спокойствии.

Герцоги Растен, Мекресн, Ниранис и Ткар вернулись за судейский стол. Ждали только Первого Председателя. Судебные гархи четырежды ходили за ним, но возвращались ни с чем.

Нимроду казалось, что шансы были. И у него, и у Приата.

Когда появился Первый Председатель, все, кроме Нимрода и Ивейта, облегченно вздохнули. Он был не похож на себя прежнего — некогда высокий, почти гигантского роста человек теперь сморщился и осунулся, а его лицо приобрело болезненный бледный оттенок. Судебные гархи попросили всех присутствующих встать для оглашения приговора.

Впервые Нимрод увидел, как Первый Председатель читает по бумажке. Постоянно сбиваясь и запинаясь, он зачитал описание преступлений подсудимого, которые судейская коллегия посчитала доказанными, упомянул о принятых во внимание уликах и показаниях свидетелей. Все доводы обвинения нашли отражение в приговоре. При этом Нимрод не услышал ни единого слова из того, что говорили они с Дариной, ничего, что могло бы хоть как-то оправдать поступки подсудимого.

Нимрод с Ивейтом обменялись взглядами. «Я же говорил», — безмолвно, лишь глазами, ответил Ивейт на немой вопрос Нимрода.

— Судом принято решение: Признать Ивейта Приата, уроженца Теклаппии…

Вокруг Первого Председателя словно иссяк кислород. Судорожно открывая рот, он пытался выдавить из себя слова, но они ему не подчинялись.

— …решение: признать… — очередная попытка закончилась тягостной паузой.

Зрители начали переглядываться. Судьи повернулись к Первому Председателю, который, казалось, вот-вот свалится в обморок. Внезапный звон разбитого стекла заставил Нимрода вздрогнуть. Повертев головой, он увидел, как Углианна Растен сурово вперилась взглядом в кого-то из судей — в кого конкретно, Нимрод не понял. Стакана с водой, что сиротливо стоял рядом на ее столе, уже не было.

— Я отзываю иск!

Застывший в ожидании приговора зал ожил, зашевелился, прошедшее по нему бурление коснулось каждого. Первым вскочил лорд Растен:

— Ты не можешь! — закричал он на дочь. — Приговор вынесен!

— Могу и сделаю!

До вступления приговора в силу заявитель имел право отозвать все претензии или их часть. Тавериус поспешил к Углианне и попытался что-то объяснить, но она в который раз просто отмахнулась от него.

— Имлер Растен, мой отец, заставил меня выдвинуть обвинения, — не унималась Углианна. — Я сделала это под его давлением!

Трудно было сказать, кто был поражен сильнее — Нимрод или Ивейт. Оба застыли столбом, неспособные предугадать, что произойдет дальше. Перед ними, словно по волшебству, вместо сгорбленной фигуры главного судьи вновь предстал тот самый Первый Председатель, которого Нимрод привык видеть.

— Принимая во внимание новые обстоятельства, в частности, обвинения одного из судей в принуждении к действию, властью, вверенной мне, я объявляю приговор Ивейту Приату, уроженцу Теклаппии, по делу № 365-7-227-АРС невынесенным, а заседание — несостоявшимся! — громогласно объявил Первый Председатель обретенным вновь голосом. — Освободить Ивейта Приата из-под стражи немедленно! Заседание окончено!

Ивейт воспользовался вернувшимися правами мгновенно — он вышел из зала суда еще до того, как поднялись зрители.

Постепенно зал опустел. Первый Председатель и Имлер Растен разошлись по сторонам. Когда ушла Углианна Растен, Нимрод не уследил. Ириван Ткар покинул зал в одиночестве. Шилла Мекресн и Зельдер Ниранис о чем-то поспорили и тоже исчезли.

Нимрод остался один. За последним разумным закрылась дверь, и он, оглядевшись, обнаружил вокруг пустоту. Долго смотрел на стол с разбросанными, теперь бессмысленными бумагами, на галстук, который больше никогда не наденет. Взгляд его блуждал по опустевшему судейскому столу с погасшими гербами. Он смотрел на все это — и не видел ничего.

Хруст битого стекла выдал чье-то присутствие за спиной Нимрода.

— Доброго времени, господин Аристо. Уделите мне минутку?

— Да, — сдавленно ответил Нимрод.

Лорд Зельдер выглядел посвежевшим. Протягивая руку в знак приветствия, герцог едва заметно улыбался. Его светлое открытое лицо дополняли пухлые губы и по-детски румяные щеки. Лучистые глаза выдавали человека, которого никогда не касались ни ярость, ни злость.

Нимрод пожал руку в ответ — растерянно, словно впервые в жизни. Рука Зельдера оказалась теплой и крепкой, но не грубой.

— Зельдер Ниранис, — представился он. — Рад знакомству. Должен сказать, что ваша работа произвела на меня впечатление.

Нимрод молчал, не находя слов для ответа.

— Как вам работалось с госпожой Ткародан? — спросил лорд. — Полагаю, имело место некое недопонимание.

— Больше мне с ней работать не придется.

Герцог Ниранис многозначительно кивнул.

— Понимаю, — произнес он и оживился, словно закрывая тему. — Слушайте, Нимрод — вы не против, если я буду вас так звать?

— Не против.

— Отлично, а вы тогда зовите меня Зельдер, — его улыбка не оставляла иного выбора. — Это неофициальный разговор, поэтому титулы усложнят беседу. Так вот, у меня к вам предложение, Нимрод. Раз ваше деловое партнерство с госпожой Ткародан не будет продолжено, я хотел бы предложить вам работу.

— Какую работу? — спросил Нимрод не без любопытства. От игр герцогов и им подобных его уже мутило, но Зельдер казался не таким, как остальные.

— Важную, — ответил герцог, словно делился секретом. — Я создаю команду специалистов: юристов, историков, политологов. В вас есть то, чего нет во многих других. Уверен, вы можете мне пригодиться.

— Что есть во мне, чего нет в других?

— Отказ от смирения.

Зельдер прищурился, подошел и перешел почти на шепот:

— Давайте начистоту, Нимрод. То, что здесь происходило, — удручающее зрелище. Имлер ссорится с Рендо, а с ним Углианна, и вместо того, чтобы решить свои проблемы в разговоре, они устроили этот суд, где от суда только слово. Проблема в том, что закон это поощряет. Когда двум высокородцам требуется выяснить между собой отношения, закон встает на их сторону, а не на сторону того, кто в наручниках, или того, кто пострадал. Сейчас закон слишком слаб, и эти суды будут продолжаться, пока их не прекратить. Секторат нуждается в реформах, Нимрод, в глобальных реформах. Со своей командой я готовлю проект новой законодательной базы. Наша цель — сделать Секторат местом, где каждый будет защищен законом. Ни титулы, ни родовые имена, ни место в Иерархии не станут гарантией неприкосновенности. Никто больше не сможет подстроить закон под себя.

Воображение цепенело, пытаясь представить все то, что описывал Зельдер. Герцог ненавязчиво предлагал искру, которая должна была вспыхнуть в Нимроде и разжечь пламя. Но гореть было нечему.

— Утопия, — обреченно сказал Нимрод.

— Может быть, очень может быть, — герцог по-свойски положил руку на его плечо, словно они всегда были старыми друзьями. — Все, кто уже работает со мной, сначала говорили то же самое. Из того, что я видел сегодня, мне показалось…

— Вам показалось, — резко прервал его Нимрод. — Вы сами понимаете, о чем говорите? Вы себя слышите? Вы наблюдали из первых рядов, видели все сами! При чем тут вообще закон?

— Я могу понять ваше разочарование…

— Разочарование? — переспросил Нимрод, утопая в бешенстве — именно это им овладело, а не «разочарование». — Вы говорите о реформах, но им удобно, что закона нет, они делают что хотят и не отдадут эту привилегию. Им все можно! Поздно что-то менять. Механизм сломан, великана приучили к командам! Надели на него узды! Вместе с ним и мы. На нас тоже узды. И на мне. На всех нас.

Зельдер терпеливо выслушал Нимрода, сохраняя все ту же вежливую располагающую улыбку, что, казалось, никогда не покидала его губ.

— Я не стану вас переубеждать, но надеюсь, что вы передумаете. Позвольте оставить контакты моего представителя для связи?

— У меня нет гологратора.

— Правда? — искренне удивился Зельдер. — Тогда я сделаю вот так…

Герцог разложил клочок бумаги со стола, но тот оказался занят незаконченным портретом. Зельдер развернул другой листок — и на нем тоже не нашлось свободного места. Присмотревшись, он узнал девушку, чей образ Ивейт столько раз пытался запечатлеть на бумаге. Его улыбка на мгновение исчезла. Свои контакты герцог оставил поверх одного из портретов.

— Мне жаль, что все так сложилось, — сказал он и положил лист на стол.

Прощаться Зельдер не стал. Обойдя Нимрода, он с кем-то поздоровался и, как все остальные, вышел из зала суда. Нимрод повернулся и увидел Викторию. В ее потухших глазах застыла глубокая грусть. Девушка подошла к Нимроду, они обнялись. Виктория положила его голову себе на плечо, а сама уткнулась в его шею. Зарывшись в волосы, он ощутил ее горячее дыхание.

Вокруг не было никого и ничего. Только они двое.

* * *

Имлер Растен шел сквозь ночь к своему гравилету. На мосту между взлетно-посадочными площадками трудились снегоуборочные дроны, утрамбовывая мокрые хлопья в невысокие угловатые бортики. Герцог, не глядя под ноги, мог бы раздавить дроны, но юркие машины всегда успевали удрать из-под ботинка.

Уга наслаждалась первым весенним ветерком. Ночь скрывала ее в тени, и отец не мог ее заметить. Сама она с соседней площадки видела все вокруг. В руках она лениво перебрасывала плотный снежок.

Когда гравилет Имлера Растена, готовясь к взлету, угрожающе зарычал, Уга прицелилась, слегка высунув кончик языка, и запустила снежок в лобовое стекло. Снаряд попал точно в цель, и двигатель затих. Наспех Уга слепила еще один снежок — не такой ровный и круглый. Прежде чем нехитрый снаряд долетел, Имлер вышел наружу, оказавшись в зоне поражения. Герцог успел среагировать и выставил вперед локоть — в неравной схватке комочек снега разлетелся.

Имлер без труда обнаружил укрытие дочери.

— Что это за ребячество? — крикнул он Уге.

Тонкие мостики между взлетно-посадочными площадками торчали из Дома Правосудия словно ребра, растущие из грудины. Они тесно примыкали друг к другу, и Уга спрыгнула вниз, приземлившись там, где дроны уже сложили снег в аккуратный бортик.

— Что это было? — спросил Имлер, дождавшись, когда дочь подойдет ближе.

— Снежок, — Уга пожала плечами. — Два снежка.

— Я о заседании! — рявкнул герцог. — Зачем?

— Я сказала все в точности, как ты хотел. Потом кое-что добавила от себя.

Имлер подался вперед.

— Теперь весь Секторат знает, что в семье Растенов разлад, — с упреком произнес он. — Ты не представляешь, что я делаю для защиты нашей семьи и сектора. Из-за тебя мы стали уязвимее, гораздо уязвимее.

— Дай-ка подумать, чем же занимается всемогущий Имлер Растен, чтобы защитить сектор? — издевательски протянула Уга. — Убивает сына своего друга руками дочери? Да, теперь Восьмой Сектор точно в безопасности. Других-то угроз нет.

— Ты все слишком упрощаешь. Слишком. Ты не знаешь всего.

— Тогда поясни, — потребовала Уга. — Ты обещал, что Ивейта не тронут, но ты солгал. Приговор был обвинительным, и если бы я не…

— Я не лгал! — сорвался Имлер. — Все вышло из-под контроля.

— А ведь ты этого так не любишь.

Герцог захлопнул дверь гравилета и подошел к краю мостика. Он смотрел на Мерабель — на кривоватые столичные высотки, скребущие черное небо, пока последние снега накрывали город. Уга не могла понять, о чем думает отец, в какое противостояние и с кем он ввязался. С самого рождения она участвовала в его сражениях лишь потому, что носила фамилию Растен, но почти никогда не знала, против кого война. Отец не посвящал ее в свои планы, не делился тайнами — от нее требовалось лишь исполнять приказы.

— Значит, все из-за Ивейта? — спросил герцог не оборачиваясь.

— Не совсем, — качнула головой Уга. С ее челки падал липкий снег. — Мне было приятно позлить тебя.

На очевидное ехидство герцог ответил молчанием.

— Я люблю тебя, отец, — продолжила Уга и почувствовала дрожь в горле, — но ты такой, какой есть. Этого не изменить. Ты никогда не спрашивал, как мои дела, потому что тебя это не интересовало. Для тебя я кирпичик, который должен быть уложен на определенное место в стене и не должен задавать вопросы. Возможно, самый любимый кирпичик, старшенький и… — метафора, что пришла ей на ум, сперва показалась удачной, но она не захотела ее развивать. — Я знаю, что и ты меня любишь, но как-то по-своему. Когда я вернулась, мне нужен был отец, а был только герцог. Иногда ты бываешь редкой сволочью.

— Следи за словами, дочь.

— Да, — сдержанно согласилась Уга, — я твоя дочь. Я приму титул наследницы.

Сжатый рот герцога приоткрылся от удивления, а глаза расширились. Уга не раз представляла себе этот разговор — ей казалось, что она увидит ликование от долгожданной победы или удовлетворение от вида побежденного противника, но никак не простое, искреннее человеческое удивление.

— У меня есть условие, — не дожидаясь ответа отца, перехватила его Уга. — Ты освободишь Олиндера. Дай ему возможность уйти.

Удивление Имлера сменилось замешательством.

— Уйти? — переспросил он. — Гархи не могут свободно распоряжаться своей жизнью.

— Сделай так, чтобы он смог. Поговори с кем-нибудь, чтобы ему разрешили выбрать, кому служить. Переведи его в Шестой или Второй сектор, где к гархам относятся по-другому. Мне все равно куда, но дай ему выбор. Мы с сестрами лишены его. Пусть хоть у него будет.

— Это он тебя попросил?

— Нет, — склонив голову, ответила Уга. — Оли ничего не знает.

— А если он не захочет?

Уга много думала об этом. Олиндер провел с Растенами почти всю жизнь, а Имлера считал кем-то большим, чем просто хозяином, и чем-то лучшим, чем человек. Но, как и Уга, он не выбирал автора собственной жизни.

— Если Оли снова выберет тебя, но по своей воле, то пусть так и будет. И учти, — Уга почувствовала, как нахмурился ее лоб, — если ты снова меня обманешь, я сотру свои генетические маркеры, откажусь от имени и сбегу так далеко, что ты меня больше не увидишь, а если увидишь — убегу еще дальше.

Плотная завеса мокрого снега пыталась встать между отцом и дочерью, но ветер срывал ее попытки. Редкие снежинки застревали в бороде Имлера и впивались в лицо Уги, превращаясь в освежающие прохладные капли воды.

Имлер гордо поднял подбородок и выпятил грудь.

— Устроим церемонию титулования, как только вернемся на Даринатар, — сказал он. — Олиндер останется здесь. Я договорюсь, чтобы его отправили туда, куда он сам захочет.

Кивнув, Уга вытянула руку. Имлер ответил тем же. Когда сделка закрепилась рукопожатием, герцог загадочно улыбнулся.

— Что? — спросила Уга, сдвинув мокрые брови.

— Почти двадцать лет скандалов, столько пререканий — и только сейчас мы все решили. Ты всегда со мной спорила. Мы с твоей мамой, когда ты была совсем маленькой, шутили, что твоими первыми словами на мое предложение покормить тебя стали: «нет, я сама себе сварю кашу», — Имлер беззаботно, по-доброму посмеялся. — Во всем, что я говорил тебе и делал для тебя, ты находила то самое зернышко, цеплялась за него и высказывала свое недовольство.

— Ты никогда не рассказывал мне об этом, — задумчиво ответила Уга. — Шутка не смешная, но милая.

— Только сейчас я понял, как мы с тобой похожи.

Губы Уги искривились, она произнесла:

— Мы разные.

Все, что нужно было сказать, Уга посчитала сказанным. Она хотела уйти с мостика, когда герцог ее остановил:

— Ты приняла ту жизнь, что у тебя есть и будет с тобой до конца, — сказал он ей в спину. — Хочешь знать, почему я всегда считал, что ты должна быть герцогиней? Не потому, что ты старшая среди моих детей. Потому что редкий человек способен взять ответственность за триллионы жизней, принять власть, что измеряется световыми годами. Ты справишься, обязательно справишься. Ты в себе не уверена, но я уверен. Только сегодня я говорил с одним человеком о пределах власти, и твой предел — безграничен. Безграничен, дочь.

Несколько капель талого снега скользнуло Уге под воротник. Они оказались холоднее прежних.

— Тебя подвезти? — спросил Имлер.

— Я своим ходом.

Герцог молча вошел в гравилет, тот зарычал и взмыл в воздух. С пронзительным свистом транспорт встал на невидимые рельсы, влетел в ближайшую воздушную магистраль и, обогнув башню, скрылся.

Уга встретила рассвет на той же взлетно-посадочной площадке. Несколько часов ее занимали мысли, что и прежде в ней жили, но под ледяным светом Факсонии обрели новую силу. Спустилась она, лишь когда эти мысли окончательно перевернули ее душу, а тело сковал холод.

Часть двенадцатая. Позади горят мосты

Сердце нужно всякому, кому Создатели подарили власть. Сердце — удобная мишень для ножа, еще не познавшего крови. Лишь единожды умерев в холодной спальне под гнилые ухмылки вставших в круг предателей, правитель обретает бессмертие.

Карил Вантойс (Первый Председатель с 552 до 588), «Пламя Топливных Бунтов»

Ивейт не загадывал наперед, что ему делать после суда. Строить какие-либо планы в его положении было бы верхом оптимизма. Но едва Дом Правосудия остался позади, а сам Ивейт сбросил с себя всепроникающие взоры гархов, он в точности знал каждый свой следующий шаг.

Ранним утром он прибыл в Озерный Край. Бревенчатый домик, впитавший всю безмятежность местной природы, исчез навсегда. На знакомом месте Ивейта встретили следы настоящей бойни. От дома осталось лишь несколько обугленных бревен, уложенных квадратом в основании стен. В берег зарылись обломки, трава была вытоптана и выжжена. Повсюду лежали тела. На их доспехах Ивейт не нашел ни логотипов, ни эмблем, но принесенное ими оружие показалось до боли знакомым — как у тех, с кем он встретился на крейсере Капрала.

Осмотр останков едва ли ответил на вопросы. Почти все нападавшие нашли свою смерть от пули, но трое застрелились сами. Они лежали в траве в неестественных позах, а в руках сжимали пистолеты. На уцелевших клочках земли Ивейт попробовал поискать следы и понять, кто откуда пришел и как передвигался, но весенние дожди потрудились на славу и все смыли. Из-за них же берег накрыл трупный запах. Ивейт сорвал маску с одного из тел, но его встретили только жуки, поселившиеся в глазницах, и извивающийся между посиневшими губами червь.

Ни Ватека, ни Шаклейна он не нашел. Ничто не указывало на то, где они и живы ли. Уединенный домик в глубине Озерного Края казался идеальным местом, чтобы спрятать сына Гирианны и от нее самой, и от всех, кому он может понадобиться. Просчет стоил ему замены судьи, и было трудно сказать, как сложилось бы заседание, если бы, как и оговаривалось, судействовала Гирианна Элдор.

Что-то Ивейту подсказывало, что ничего бы не изменилось. «В конце концов все решила Уга», — подумал он, навсегда похоронив загадку исчезновения герцогского сына и своего сообщника.

Другие дела также требовали завершения.

Ивейт расчистил путь к люку. Ментальный замок был уничтожен, и хотя мыслекоманда для открытия двери больше не требовалась, сама дверь, лишившись способности открываться автоматически, стала неподъемной. С трудом подперев ее куском дерева, который когда-то был частью стены, Ивейт протиснулся внутрь и спустился в потайное помещение. Там все осталось нетронутым. Нападавшие не знали про люк и не добрались до всего, что он скрывал: до разбросанных в беспорядке документов, фотографий Четырнадцати на доске, что обложены заметками и надписями, до прозрачных фигур в голограммах и до недописанного портрета девушки, лишенной лица.

В бутылке нельди играл слабый, отраженный от тусклой лампы свет. Ивейт откупорил бутылку и сделал глоток. Нельдь традиционно пили охлажденной, но даже при комнатной температуре напиток сохранял свой слегка травяной и горьковатый вкус. Тепло мягко впиталось каждой клеткой тела. Выпив еще немного, он плеснул нельдь на стены, на диван, окропил ею бумаги с нацарапанными заметками. Капли пролетали сквозь голограммы и врезались в фотографии герцогов. Пощадил Ивейт только девушку с портрета. Ненаписанными глазами она смотрела на последние приготовления к казни, в которой суждено было погибнуть и ей.

Хватило искры, чтобы все поджечь. Пламя разрослось и жадно поглощало труды нескольких лет. Замерцали и исчезли голограммы, скручиваясь, чернели бумаги и документы. Фотографии вздулись пузырями, искажая лица высокородцев. Перед тем как выйти, Ивейт бросил последний взгляд на девушку с полотна. Языки пламени страстно ласкали ее плечи и шею, покрывая их огненными поцелуями. Ивейт зажмурился, отгоняя нахлынувшие воспоминания. Когда дышать в подвале стало невозможно, он вышел наружу.

Больше его ничего не держало в Озерном Крае. «В пламени история началась, в пламени она и завершилась», — промелькнуло в голове, когда гравилет набрал высоту и он в последний раз окинул взглядом Озерный Край.

Следующей остановкой Ивейта стал Нагорный Приют. Гравилет, пройдя путь от южных равнин до заснеженных горных пиков на севере, пересек несколько часовых и климатических поясов. Здесь царил холод — робкая весна не приближалась к местным хребтам, преклоняясь перед суровой зимой, что держала здешние земли в ледяном кулаке круглый год.

В Нагорном Приюте все знали Ивейта в лицо, но никто не поздравил его со снятием обвинений, не поинтересовался самочувствием. Первый Председатель, как ему сообщили, принимал ванну в Снежном Саду. Рендо любил проводить там время среди гаркаций, онтатиций, циркатинов, астр и сотен других цветов, чьи названия Ивейт даже не пытался запомнить. Обитатели Снежного Сада не просто выживали под морозным дыханием — они могли цвести только в холоде. И где бы ни владели землями Ткары, везде они возводили такие снежные сады, считавшиеся символом их рода. Ивейт молча прошел через стройные цветочные заросли, миновав садовников, что заботливо сметали пригоршни снега с лепестков. От всего этого места веяло стужей.

— Нет, такой не подойдет. Мне нужно что-то сдержанное. Сдержанное, но запоминающееся, понятно? Думай!

Рендо, укрытый от снега беседкой, выбирал костюм. Вырезанное в полу крошечное джакузи едва вмещало громадного Первого Председателя. Его сморщенные ступни выступали за край, устроившись на бортиках. Разговаривая с прислугой, Рендо то разминал пальцы с пожелтевшими ногтями, то постукивал пятками друг о друга.

— И это не подойдет! — рявкнул он. — Ты хочешь, чтобы я выглядел там как клоун? Карнисийцы не станут разговаривать с тем, кто их смешит!

Слуга-келианец, покрытый густым серым мехом, ловко переключал голограммы костюмов. Шаги Приата привлекли внимание Первого Председателя:

— Ивейт, как я тебе рад! — Рендо неуклюже перекатился по дну джакузи, уперся локтями в края и приподнялся. — Проходи, проходи!

— Нам нужно поговорить.

Улыбка Рендо растаяла в паре, сходившем с его лица. Он отослал слугу — келианец свернул голограмму и спустился с беседки к цветам. Первый Председатель выбрался из джакузи, и его тяжелые шаги сотрясли пол. Мгновенно его кожа покрылась красными и белыми пятнами, образующими хаотичную сетку, похожую на мраморный узор. Когда он накинул халат, из горловины вырвался столб пара, который ветер закружил вокруг его головы. На миг показалось, будто над Первым Председателем проявилась корона — мимолетная, едва различимая, растворившаяся так же стремительно, как и возникла, — из ниоткуда в никуда.

— Вижу, ты не в духе. Я понимаю, — сказал он, поправляя халат. — Прежде чем выскажешь свои мысли, позволь кое-что сказать и мне.

Рендо отвел взгляд и заложил руки в широкие карманы халата.

— Все твои проблемы решены, сын. Все, — произнес он со сдержанной радостью. — Растены тебя больше не потревожат, как и Пилкрис, как и Илисары. Я со всеми переговорил и убедил оставить тебя в покое. Давай забудем все, что было между нами в последнее время. Начнем сначала. Ты так быстро покинул зал суда, что я не успел ничего сказать, но я рад, что ты сам пришел.

— Я ухожу в отставку.

Пестрые цветочные ароматы смешивались со стужей и разносились ветром по всему Белогорью. Ивейт, возможно, впервые в жизни ощутил их истинный букет во всей его глубине и яркости.

— Я не приму ее, — сказал Рендо. — Даже не надейся.

— Прошение во Дворце Сотен, к вечеру будет на твоем столе. Оно уже подписано, — Ивейт показал закутанный в платок палец. — Если не примешь отставку, я просто улечу.

— Но послушай… — растерялся Рендо, — тебе вовсе не нужно этого делать, Ивейт. Ты свободен. Никто не принуждает тебя оставлять пост.

— И никто не заставит меня остаться.

Рендо опустил глаза, затем с надеждой снова поднял взгляд:

— А как же Ниссандра? — спросил он настойчивее. — Как же твое расследование, как же Морх Орах? Тайная Служба дает тебе все полномочия — осталось только правильно ими распорядиться.

— Для меня все закончено.

— Но тот парень, о котором ты говорил…

— Ричард, — имя резануло по языку. — Если он выжил, мы с ним обязательно встретимся. Для этого мне не нужно оставаться лордом-директором.

Рендо перебирал варианты — что сказать, как поступить. Ивейт видел, как его мысли рыскают в поисках решения, ведь такие люди, как он, не любили расставаться на плохой ноте — в этом и заключалась их истинная сила. Но все уже было решено, и Рендо не мог этого не чувствовать.

— Ясно, — кивнул он, сдавшись. — Я тебя понимаю и не сержусь. Чем займешься? Вернешься на Алларию?

— Меня тошнит от снега, — Ивейт вгляделся в горные цепи на горизонте, что белели под ярко-голубым небом. — Я подумал, что было бы неплохо проведать родню. Да, они хотели меня убить, но, может, сейчас там будет поспокойнее?

Рядом все еще поднимался пар от горячей воды. Скрестив руки перед собой, Рендо прислонился к перилам беседки.

— Много за мной ошибок, да? — спросил он, словно обращался к самому себе. — Теперь даже не знаю, выполнит ли Имлер свою часть сделки. Похоже, все это было зря. Я виноват, Ивейт, знаю, но я говорил, ради чего делаю то, что делаю.

— Я ни о чем тебя не спрашиваю.

— Значит, все? Конец? Если я чем-то могу помочь тебе, только скажи.

Ивейт подошел ближе, прислонился к перилам так же, как и Рендо.

— В изоляторе меня навестил Ириван…

— Прошу тебя, умоляю, ни слова о нем! — резко всполошился Рендо. — Я в шоке от того, как он поступил с тобой. Братья так себя не ведут!

— Я не об этом хотел сказать, — успокоил его Ивейт. — Понимаешь, Ириван говорил о предназначении, о миссии в этом мире. Он рассуждал о своей миссии, потом о моей, и это заставило меня задуматься: в чем мое предназначение? В чем твое? Что, если твоя миссия — обеспечить мир с карнисийцами и сделать Секторат безопаснее, а моя — стать частью этого плана? Может, мне следовало принять приговор, чтобы у тебя с Имлером не возникло проблем? Ведь любая лестница состоит из ступенек.

— Да ты поменьше бы его слушал! — оборвал Рендо, не утихая. — Ты никакая не ступенька, ты значишь для меня гораздо больше, чем все лестницы. Да и скажу прямо: я против того, чтобы разумных — людей или нелюдей — сравнивали со ступеньками в какой-то там лестнице.

— А как же Марша Дево, Ташия Кангобен и Мартаг Орро? — поинтересовался Ивейт, не сводя глаз с Рендо. — Они же первыми были принесены в жертву, чтобы у тебя все получилось. Они не те самые ступеньки, которые приведут тебя к желаемому?

Голос Рендо был тяжел, но не холоден:

— Сын, я не в восторге от того, что с ними случилось, но сложные решения — часть правления. Хм, наверно, так всегда и оправдываются все Первые Председатели, герцоги и прочие, — заметил он. — Трое против десяти тысяч. Хотя даже двое — Кангобен отправили в отставку еще до Искры, да и ладно.

— Зачем это вообще понадобилось?

— Эта треклятая Ташия, которая застрелила другого гвардейца — имени его уже не помню, — Рендо нахмурил пушистые брови. — Ведь ее взяли в гвардейцы по моей реформе, что я провел в самом начале. Да и того, второго, тоже.

— «Рендовская реформа», — припомнил Ивейт.

— Точно, она самая, будь она неладна! — Председатель раздраженно потряс головой. — В те годы снижение требований к гвардейцам казалось хорошей идеей, но вышло совсем иначе. Видишь ли, сын, чем больше герцоги доверяют мне и уважают меня, тем прочнее держится все вместе. Мы спасли десять тысяч, но гвардеец убил гвардейца и операция едва не сорвалась. Ты и сам знаешь. И все из-за меня, получается! Из-за меня Кангобен там оказалась. До сих пор мне эту реформу припоминают! — продолжал он сокрушаться. — Станут ли герцоги воспринимать меня всерьез и считаться с моим мнением, если даже такое событие, как возвращение десяти тысяч наших соотечественников, омрачено моими старыми промахами?

На взгляд Ивейта, вопрос был риторическим. «Рендовская реформа», или, как ее называли недоброжелатели, «амнистия», успела стать бельмом на репутации новоиспеченного Первого Председателя еще до того, как Ивейт возглавил Тайную Службу. Ни в одном из слов, которыми сыпал Рендо, рассуждая о Марше и Мартаге, не было лжи, но истинные причины большинства его поступков своими прогнившими корнями уходили в совсем другие слабости. Ивейт знал Рендо всю жизнь, поэтому был уверен: он говорит правду, но обманывает сам себя.

— Нравится мне, как их назвали.

— Кого? — не понял Ивейт.

— Десять Тысяч, они же «Мирандовцы». Есть в этом что-то поэтическое. Неужели ты ни разу не слышал?

— Так, значит, все из-за реформы? Ты боялся, что очередной твой промах станет последним?

— Мне не дано править Секторатом, сын, — с досадой в голосе ответил Рендо. — Да и как это сделать? Одна лишь перепись божеств, которым поклоняются разумные в каждом из секторов, займет целую жизнь! Секторат многообразен и прекрасен, и единственный способ управлять этой махиной — удерживать Четырнадцать от очередной грызни. Этим я и занимаюсь, о том же я тебе говорил перед судом. Авторитет — вот что главное, у кого авторитет, в том они и видят вожака. Стоит им почуять его слабость — и все, нет порядка, снова воцаряется хаос. И никогда не угадаешь, что они учуют своими носами и как поведут себя в следующий миг.

— Ты не думал о том, чтобы вернуть их — Дево и Орро? Или они…?

— Нет, что ты, они живы, — усмехнулся Рендо, поглаживая подсохшую бороду. — Гальяра отправила их на Новые Астротории. Терраформинг какой-то планеты, десятилетний контракт. Не знаю, куда конкретно, я не спрашивал, — он серьезно посмотрел на Ивейта. — Гальяра уверила меня, что им не причинили вреда.

— И ты не хочешь сказать ей, чтобы их вернули?

— Зачем? — переспросил Рендо. — Чтобы болтали? Нет-нет, пусть остаются там, где они есть. Как только все закончится, я подумаю, что можно сделать.

Ивейт узнал все, что хотел. Горячая вода в джакузи не остывала, пар поднимался столбом вверх. Над цветами усердно корпели садоводы. Где-то между хребтами подвывали бураны. На какое-то время только шипение воды, щелканье ножницами и голос гор остались между Первым Председателем и его сыном.

Им больше нечего было сказать друг другу.

Рендо отошел от крыльца и протянул Ивейту руку, растопырив толстые, словно силовые кабели, пальцы — прощальный жест, полный надежды.

— Надеюсь, что когда-нибудь ты простишь меня за всю эту историю с судом, — сказал он.

Рукопожатие Рендо обжигало, но надежды не дарило. Когда их руки разомкнулись, он вернулся в джакузи и закрыл глаза. Ивейт направился обратно через Снежный Сад — тогда же келианец поспешил вернуться с голограммами костюмов.

* * *

Нимрод больше не мог находиться в Доме Правосудия. Тяжелые стены давили на него, колонны казались решетками невообразимой тюрьмы, а зал суда превратился в каменный мешок. Вырвавшись из этого заточения, он встретил тихую ночь.

Ему стало легче.

Следующие несколько часов Нимрод и Виктория гуляли по ночному городу. Сначала они отправились в Парк Героев, потом на Карстовом полуострове наблюдали за птицами, а после углубились в спальные районы Мерабеля. Виктория настояла именно на пешей прогулке — Нимроду и правда нужно было проветриться и успокоиться. Они шли в тишине, изредка перебрасываясь случайными мыслями о приятных мелочах.

Когда оба порядком выдохлись, они присели на лавку и задремали. Утро звучало тише ночи и нежно убаюкивало Нимрода. Виктория положила голову ему на плечо. Последнее, о чем он подумал перед тем, как заснуть, — как приятно пахнут ее волосы.

Солнце не спеша выходило из тени Эллиона и озаряло контуры планеты золотым сиянием — словно медный диск, накрывший дикое пламя, но свет и тепло не оставляли попыток прорваться на волю. Мерабель чувствовал это пробуждение и просыпался вместе со светилом. Воздушные магистрали между высоток еще не заполнились потоками гравилетов, но в домах загоралось все больше окон. Суетливые люди и нелюди своим появлением постепенно разгоняли снежную дымку.

Разговоры прохожих разбудили Нимрода.

— Виктория?

Пением откликнулись птицы, хрустом ответили голые ветки на деревьях. Виктория молчала. Не просыпаясь, она притянула Нимрода к себе. Он заправил за ухо ее золотистую прядь, открыв нарумяненную морозом щеку, а сам откинул голову и смотрел на небо.

Все это время Нимрод подводил итоги. Виктория предупреждала его обо всем — об Ивейте, об опасности противостояния высшим слоям Иерархии, о шансах на успех. Дарина прямо сказала, что его ждет, но Первый Председатель навряд ли мог быть столь откровенен с теми, для кого точит нож. Горло все еще помнило его налитую железом руку. Нимрод не знал, как бороться, как защищаться, если положение ухудшится. Все, что он мог вытащить из ножен, — пачку законов, да и в их силе он разуверился.

Виктория очнулась в объятиях Нимрода, пока он нежился в объятиях утреннего Мерабеля.

— Я хочу погреться, — сказала она. — Пригласишь?

До квартиры Нимрода было ближе, чем до Подоблачного Квартала. Такси приехало быстро. Последние сутки вымотали Нимрода: день на нервах, а ночь на ногах. Оказавшись в гравилете, он почувствовал, что все позади.

Многоквартирный дом жил своим ритмом: шум соседей, запах свежей выпечки, бурые влажные пятна на потолке. Длинный коридор отзывался эхом. Нимрод не мог позволить себе жилья, к которому привыкла Виктория, но считал свое вполне сносным. Горизонтальный лифт проплыл вдоль внешней стены, открывая вид на разрушенные тридцать лет назад районы — из пепла и снега там торчали фасады разлагающихся домов. Это угнетающее зрелище Нимрод видел каждый день, но сейчас оно не трогало его. Виктория же заметно нервничала. Она прижалась к Нимроду, будто ища защиты.

— Может, лучше ко мне? — беспокойно спросила она.

— Что не так?

— Мне как-то нехорошо.

Нимрод приобнял ее:

— Все в порядке.

Квартира встретила их привычным уютом: диван посреди тесной комнаты, заставленной книгами, полупрозрачная фигура, мерцающая у головизора. На немногочисленных свободных полках примостились растения — сейчас увядшие, но Нимрод подумывал возродить свой зеленый уголок.

Виктория сняла капюшон с пышной меховой оторочкой и расправила волосы. С них осыпались мокрые снежинки. Разувшись, она взяла Нимрода под руку.

— Подожди, я хочу тебе кое-что сказать, — проговорила она серьезно. — Ты должен понять: не все получается. Ты сделал все, что мог. Никто не сделал бы лучше. Не вышло — это нормально. Забудь о вчерашнем. Ты отличный юрист, и у тебя все впереди. Хорошо?

— Мне нужно немного времени.

— Я буду рядом.

Виктория прошла в комнату и обратила внимание на доску. Начав с имени Приата, со временем юрист облепил ее множеством заметок. Изучая его дело, Нимрод записывал все, что могло пригодиться: от привычек Ивейта до его редких публичных высказываний.

— Что это? — Виктория озадаченно перевела взгляд с Нимрода на доску. — Ты ко всем делам так готовишься?

— Не всегда, — стыдливо признался он.

Виктория, явно встревожившись, пробежала глазами по заметкам и фотографиям.

— Надо все немедленно выкинуть.

Нимрод подошел и перевернул доску — он сам больше не мог на нее смотреть.

— Успеется, — сказал он. — Я заварю нам чай.

— А это что такое? — Виктория протянула руки к его шее и отодвинула воротник. — Что это за синяки? Тебя кто-то душил?

— Кхм-кхм.

До боли знакомый голос отвлек Викторию, и она, испугавшись, отскочила в сторону.

Из кухни вышел Ивейт Приат.

Ноги Нимрода будто вросли в ковер. Виктория, то ли инстинктивно, то ли осознанно, встала перед входом на кухню, закрывая хозяина квартиры собой.

— Что вам нужно? — дрожащим тонким голосом спросила она. — Как вы сюда попали?

Ивейт встал в проходе, сложив руки в замок.

— Доброго времени, Нимрод. Виктория, — он отвесил ей приветственный кивок. — Не знал, что вы вместе. Извиняюсь за вторжение. Кстати, отличная работа, — указал он на перевернутую доску, — очень познавательно. Если вы не против, я присоединюсь к чаепитию. Можно?

Нимрод поставил воду на три кружки. В Мерабеле почти все пили синтетический чай, для которого требовалось совсем немного воды, но уроженцу теплой стороны Факсонии он казался пресным. Когда позволяло время, он ездил на рынок за настоящим листовым чаем и заваривал его по-старому — так, как это делали еще на Старой Земле, если верить когда-то прочитанной им кулинарной книжке. Пока кипятилась вода, краем глаза Нимрод заметил, что Виктория посматривает на стойку с ножами — их и другую кухонную утварь он держал поближе, чтобы всегда были под рукой во время готовки. Нимрод попросил Ивейта достать с полки молоко, а сам, воспользовавшись моментом, убрал ножи подальше. Взглядом он предостерег Викторию от ошибки и увидел то, что с ней происходило.

Виктория до смерти боялась Ивейта.

Заваренный чай наполнил кухню густыми ароматами. Молока Нимрод добавил ровно столько, чтобы остудить, но не перебить вкус. Все трое, глядя друг на друга, одновременно сделали по глотку.

— Вкусно, — заключил Ивейт и поставил кружку.

Нимрод сидел рядом с Викторией. Он понимал, что нужно ее успокоить, но не знал как. Ивейт предложил решение:

— Мисс Гзани, не оставите нас? — спросил он. — Похоже, мое общество вас тяготит.

— Я никуда не пойду, — отозвалась девушка и спрятала свой страх за глотком чая.

— Как угодно, — не стал спорить Ивейт и повернулся к Нимроду. — Мы с тобой заключили сделку, дважды. Ты помогаешь мне, а я рассказываю тебе про Искру.

— У меня не получилось тебе помочь.

— Ты не прав, — серьезно возразил он. Его голубые глаза блеснули. — На суде ты сделал для меня больше, чем кто-либо, и мне плевать, что тобой двигало. Ты все еще хочешь знать?

Нимрод и Виктория переглянулись. Ее взгляд умолял его отказаться.

— Да, — сделал он выбор вопреки безмолвной просьбе. — Расскажи мне все.

Следующий час они слушали рассказ Ивейта. Словно опытный портной, он зашивал дыры в одеяле, под которым так долго и безуспешно пытался согреться Нимрод. Каждая заплатка — новое имя, деталь, место — соединяла разрозненные факты в цельную картину. Кружка Нимрода стремительно пустела. Свою Виктория держала у губ, словно пыталась ею закрыться. Ивейт почти не притрагивался к своему напитку.

— Значит, ты солгал, — подытожил Нимрод. — Ты знал, что Таккреддина убила Марша, а не Ташия. Почему?

— Ты бы видел их, — ответил Ивейт, уголок его рта дрогнул в нерожденной улыбке. — Дево сделала то, что должна была. Ни она, ни Мартаг не заслужили того, что с ними могло произойти. Тогда я еще не знал, что Искрой заинтересуется Рендо. Помню, как сказал Ташии, что их судьба будет общей. Грустно, что все так вышло.

— Грустно? — спросила Виктория и опустила кружку. — Это вы хотите так сказать, что вам жаль? Вам-то?

Рассказ об Искре она слушала молча, но по его завершении, кажется, нашла что сказать.

— Они живы, — ровным голосом ответил Ивейт, будто ожидал этого вопроса. — Их могли обвинить в убийстве гвардейца, но я их вытащил. Никто бы не стал разбираться в обстоятельствах — ведь это гвардейцы. Если бы не Рендо, у этой истории был бы счастливый финал.

Вращая кружку, Нимрод размышлял. Он пытался соединить воедино все альтернативные реальности, созданные Первым Председателем.

— Рендо жаждет обожания, хочет, чтобы его почитали, — продолжил Ивейт. — Ему нравится, когда на него смотрят как на мессию. Союз с карнисийцами важен для него не потому, что он хочет избавить Секторат от врагов, — ему нужна собственная глава в учебнике истории или ребенок, названный в его честь. Им движет только это. Марша и Мартаг — случайные жертвы его тщеславия.

— Почему мы должны вам верить? — не отступала Виктория. — Может, вы давно избавились от Орро и Дево, а теперь просто сбиваете Нимрода с толку?

— Рендо все скажет сам.

Из жилетки Ивейт извлек диктофон — тот самый, с царапинами и заметным сколом над динамиком, который Нимрод оставил в пиджаке после их обмена одеждой у замерзшего озера. С тех пор прибор явно прошел через многое — на корпусе появились новые отметины и следы оплавленности, которых раньше не было. Диктофон буквально побывал в огне.

— Последняя запись, — подсказал он.

Нажатие кнопки впустило на кухню голос Первого Председателя. Запись оказалась короткой, но содержательной: Рендо Ткар сознавался, что отправил неудобных свидетелей в ссылку. Он назвал имена, места и главное — причины своего поступка. На откровения его спровоцировал сам Приат.

Запись закончилась привычным шипением и стихла. Теперь Нимрод знал все.

— У Рендо есть один неоспоримый талант — он мастер делать заметным то, чего нет вовсе. Это похоже на…

— Альтернативную реальность, — закончил за него Нимрод. — Я знаю. В одной из них сейчас Марша и Мартаг, в ней же Таккреддин погиб в горах. В другой я сам побывал — той, где ты не совершал побег и не убивал человека.

Ивейт бросил холодный взгляд на Нимрода:

— Мне извиниться перед ним?

Глядя на Викторию, годами общавшуюся с Сектоpатом, Нимрод размышлял о том, сколько в ее словах таилось осколков бесчисленных реальностей, созданных Первым Председателем и его окружением. Сознательно или нет, она стояла на границе миров, пропуская ложь из фальшивого мира в настоящий — но никогда наоборот.

Нимрод поднял диктофон перед собой и крепко сжал. В маленьком приборчике, который верно служил ему много лет, он видел нечто большее, чем бестелесные голоса. Он спросил напрямую:

— Что будет, если я обнародую запись?

— Скажут, что запись поддельная, — обреченно ответила Виктория.

— Она точно знает, — согласился Ивейт. — Что делать с записью — сам решай. Я свое обещание выполнил.

Приат быстро допил чай, снова похвалил его и прошел в прихожую. Нимрод с Викторией отправились его провожать — но вовсе не из вежливости, а чтобы убедиться, что незваный гость действительно оставит их.

Застегнув пуговицы на пальто, Ивейт на мгновение замялся и неуверенно протянул руку.

— Спасибо за то, что сказал в суде.

Нимрод замер в нерешительности. Ивейт Приат был не просто участником, а главным действующим лицом всех темных событий, выпавших на его долю. В глубине души Нимрод был убежден: рассказав об Искре, Ивейт лишь пытается расплатиться с собственной совестью. Впрочем, и сам Нимрод помогал ему не из благородных побуждений, а потому что чужие проблемы неожиданно стали его собственными.

Когда Нимрод пришел к выводу, что они оба в чем-то достойны друг друга, Ивейт убрал руку, так и не дождавшись ответного жеста.

— При всей моей симпатии, Нимрод, — сказал он, — надеюсь, больше не увидимся.

Ивейт ушел. В прихожей еще витал угасающий чайный аромат. Виктория, сорвавшись с места, помчалась на кухню. Нимрод сразу понял, что она задумала, и бросился следом.

Он застал Викторию с пустой кружкой в руке, занесенной над диктофоном.

— Нужно избавиться от этого! — выкрикнула она. — Нельзя, чтобы эта запись попала к кому-то! Тебя убьют из-за нее!

— Не делай этого, — спокойно ответил Нимрод. — Сделаешь — и все пропало! Все будет напрасно!

— Я не хочу, чтобы ты пострадал! Мне все равно, что с ними станет!

— Если тебе и правда безразлично, — Нимрод осторожно приблизился к ней, — почему ты колеблешься? Я знаю — ты этого не сделаешь, потому что тебе не все равно. Ты не такая. Теперь, пожалуйста, отдай диктофон.

Уголки глаз Виктории намокли.

— Ты все решил? — по ее щеке потянулась слеза. — Не остановишься?

У Нимрода не было ответа, который бы ее устроил. Он сказал то, что устроило бы его самого:

— Девять из десяти слов — ложь. Я скажу десятое.

Виктория беспомощно опустила руку, и кружка, не разбившись, с оглушительным стуком упала на пол. В остервенении она швырнула диктофон по столу — проскользив, он оказался у Нимрода.

— Забудь обо мне, — бросила девушка и метнулась к двери.

Он не посмел ее остановить. Виктория покидала истинную реальность, где будущее туманно, и уходила в место, наводненное ложью, — но там она будет в безопасности. Нимрод решился зайти в прихожую, только когда услышал, как захлопнулась дверь. Духи Виктории уверенно побеждали чайный привкус, которым полнился воздух, — но и они таяли.

* * *

Ниссандра Ткар погибла на Факсонии. После трагедии, когда океанский ветер развеял смрад горелой плоти, ее останки перевезли на Алларию и предали земле со всеми почестями, подобающими ее статусу и заслугам. Обугленное тело Ниссандры навечно упокоилось в мерзлой земле, где северное сияние круглый год освещает путь заблудшим душам.

Алларийские Небесные Сияния должны были указать путь и Ниссандре как уроженке этой промерзшей до самого ядра планеты. Мысль о том, что неупокоенный дух его сестры бродит где-то на Факсонии или, что еще хуже, скитается в бескрайних снегах Алларии, сводила Ивейта с ума.

Ботинки утопали в грязи. На Краснокаменном мысе дождь был частым гостем и задерживался надолго, успокаивая черные камни. Ивейт помнил мыс более печальным местом, но постепенно время брало свое и раны медленно, но затягивались. Кошмары Ивейта, впрочем, оставались. Разросшиеся на спине и левом плече шрамы от пламени напоминали о себе каждый день.

Каждый день.

Восемь лет назад Краснокаменный мыс на несколько часов стал центром всего Сектората. На этом вытянутом, устремленном в море клочке земли возвели музеи и галереи. Сюда свезли шедевры живописи и скульптуры, исторически ценные записи и голограммы с речами деятелей прошлого. С самого зарождения идеи Ниссандра взяла проект под свое крыло, обуяла заботой и теплом, вскормила и напоила. Когда работы закончились, она с тоской в сердце отпустила свое детище на волю.

В пустых скалах Ниссандра видела величие. Она представляла место, где каждый разумный вид мог бы глубже познать свою историю, культуру и наследие. Это должно было стать пространством мира и просвещения, где натиго и люди, хоруки и рейнеры, келы, адабриды и множество других разумных существ могли бы, забыв о горестях, приветствовать друг друга на родных языках и найти взаимопонимание. Ниссандра не могла пропустить открытие. И Ивейт тоже не мог — ведь там была его сестра.

Ивейт помнил вспышку и то, как все рухнуло, словно карточный домик. Камень вспыхнул будто бумага. Музыка оборвалась. Не успев осознать случившееся, он бросился в огонь — туда, где был единственный человек, принимавший его со всеми изъянами. Но из пламени он вынес лишь тело. До самого рассвета Ивейт оставался в этой преисподней, где воздух был пропитан испарившейся кровью, а вокруг не смолкали молящие о помощи сорванные голоса. До рассвета он прижимал к себе почерневшее тело сестры.

И вот спустя годы Ивейт снова оказался тут, стоял в самом центре этой унылой проклятой земли. Перед ним возвышались проржавевшие металлические конструкции, вгрызавшиеся в камень, обгрызенные огнем своды, пустые клумбы и иссохшие фонтаны. Мыс назывался Краснокаменным задолго до прихода Ткаров — сотни миллионов лет ветра обдували слои красного гранита, на которых держался этот выступ, подарив ему простое, но точное название. После трагедии оно обрело новый смысл: говорили, что уже на следующий день камни стали еще краснее, словно сам мыс истекал кровью. Взрыв обрушил часть скалы в море, обнажив огромные куски гранита. Теперь они торчали вверх, как затупленные клыки морского чудовища, которое пронзило плоть мыса, но не смогло утащить его в свою мрачную пещеру.

Значительную часть главного музея уничтожил взрыв, но остатки здания все еще цеплялись за скалу, нависая над беспокойным морем. Ивейт поднялся по ступеням к главному входу. Оглядевшись, он не увидел ни души — ни живых, ни мертвых. Достав из кармана лист бумаги, он бережно развернул его. Дождь, послушный лишь порывам ветра, тут же принялся размывать карандашные линии.

Взглянув на завершенный рисунок, Ивейт разрыдался. Плотина, отстроенная за мгновение, но державшаяся восемь лет, развалилась на куски. Он рухнул на колени.

— Прости меня! Прости! — бормотал он, когда слезы отступали, чтобы снова вернуться. — Прости…

Приат склонился, почти касаясь гранита лбом. Спина, изнываюшая от ощущения огня на ней, успокаивалась под моросящим дождем.

— Я нашел его, — сказал Ивейт полушепотом, не поднимаясь. — Я нашел того, кто сделал это с тобой, — он поднял глаза, представляя перед собой уродливое лицо человека, что сломал его жизнь. — Я не знаю, жив он или мертв, не знаю, где он.

Выпрямившись, Ивейт снова посмотрел на уже промокший насквозь рисунок. Контуры расплылись. Портрет медленно исчезал.

— Я дал клятву, пообещал тебе, что найду и убью, — прошептал он портрету, — но я устал. Я не хочу. Пожалуйста, отпусти меня. Я так больше не могу.

Ветер затихал. Дождь отступал.

Ивейт положил рисунок на камень. Лицо девушки, нежное и грустное, мгновенно пропиталось дождевой водой.

— Прощай, Нисса. Все хорошее, что во мне есть, дала ты. Ты сама знаешь. Я всегда буду благодарен тебе за это. Я всегда буду любить тебя.

В последний раз, когда Ивейт взглянул на портрет, Ниссандра едва была похожа на его сестру, которую он помнил. Прилипший к камню рисунок растянулся, порвался, перестал быть самим собой.

Стал воспоминанием.

Ивейт оставил Краснокаменный Мыс.

* * *

Объединенный Флот достиг окраины Центрального Сектора точно по графику. Корабли разных форм, размеров и цветов двигались слаженно, словно единый организм, готовясь покинуть последнюю систему перед межсекторальной границей. Столь яркое сочетание красок и гербов Рендо видел лишь дважды в жизни: когда провожал флот Девятого Сектора в гущу Топливных Бунтов и когда такой же флот выступил к Границе для участия в Четвертой Войне. Те флоты собирались, чтобы разрушать и сеять смерть. У каждого крейсера, эсминца, линкора и корабля-носителя была единственная задача — уничтожить врага. Растянувшиеся в боевом построении эскадры тех времен оставляли после себя горький привкус благоговения и страха. Но теперь Рендо вел за собой нечто совсем иное — надежду.

Мир вместо войны. Созидание вместо разрушения.

Звезды из белесых точек в беспросветной космической тьме вытягивались в линии. Сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, пока мириады лучей не пронзили пространство, сплетясь в полотно из серебра и света. Рендо заметил, как качнулась вода в стакане, — обычное явление при переходе на сверхсветовую скорость. Скоростные потоки на ведущей от Центрального Сектора межзвездной магистрали шли быстрее, чем прогнозировало Логистическое Ведомство. Флот следовал по направлению их течения, поэтому к Границе они должны были прибыть почти на шесть часов раньше запланированного.

Состав делегации впечатлял. Регулярные части флотилий Дианидов, Ниранисов, Кавакаров и Виртаков покинули Центральный Сектор вместе. Остальные подписанты Банкетного Договора должны были влиться в состав Объединенного Флота по пути, в разных точках — на перекрестках магистралей, пронизывающих Секторат паутиной незримых для человека, но подчиненных человечеству нитей. Все секторские флоты могли постоять за себя — карнисийцы по-прежнему оставались угрозой, и в случае нападения Объединенный Флот был готов дать отпор. Но Рендо не хотел лишний раз провоцировать карнисийцев, поэтому по плану у Границы, в нескольких крайних системах, боеспособные эскадры должны были встать на дежурство, а дальше двинуться только посольские корабли. Если карнисийцы задумали подлость, если делегаты почувствуют неладное, если хоть что-то пойдет не по плану — на карнисийцев обрушится мощь всего Сектората.

Как бы Рендо ни старался всех переубедить, экспертная комиссия признала сценарий «карнисийской ловушки» наиболее вероятным. Никто так и не поверил в миролюбие расы, которую Секторат учился ненавидеть поколениями. Впрочем, «карнисийская ловушка» казалась не худшим вариантом. Комиссия разработала несколько десятков возможных сценариев — Рендо и не упомнил всех. Самый страшный из них — начало новой полномасштабной войны — значился в выводах как «вероятный». На случай такого поворота событий в глубине страны готовы были к мобилизации еще десятки флотов. Сокрушительная армада могла по приказу броситься в бой в любой момент, но по оценке Адмиралтейства и ведущих экспертов ее сила значительно уступала оборонительному и наступательному потенциалу Сектората перед Четвертой Войной.

Для каждого возможного исхода были подготовлены, выверены и утверждены четкие протоколы, обязательные для всех секторов — участников Банкетного Договора. Каждый знал свою роль. Рендо ощущал, что стоит на пороге чего-то грандиозного, но не мог отделаться от тревожного чувства, будто какая-то мелочь ускользнула от его внимания.

Первый Председатель всмотрелся в свое размытое отражение в иллюминаторе. В памяти всплыли слова Имлера, сказанные в кабинете Дворца Сотен на Факсонии: «Приближается время, когда для мира нужно больше сил, чем для войны». На взгляд Рендо, именно так все и вышло — подготовка к Четвертой Войне сожгла куда меньше его нервов и времени.

«Имлер был прав, вот только его самого не видать».

Перед вылетом Рендо пытался связаться с герцогом Восьмого Сектора. Дворцовые гархи отправили столько мыслеграмм, сколько могли, но не получили даже формального ответа. Он знал, что Имлер не покидал Факсонию, поэтому записал несколько сообщений и отправил их напрямую — но в ответ получил лишь тишину.

Рендо сделал несколько кругов по каюте и решил, что пора взглянуть правде в глаза. На его твердую команду испинт отозвался певучим женским голосом:

— Слушаю, господин Первый Председатель.

— Запиши сообщение и отправь на Факсонию, в Шесть Углов, — приказал Рендо и тут же добавил: — Без грифов, без шифрования. Отправь как есть.

— Поняла, я готова. Записываю.

Космическая пыль и газовые облака норовили содрать с флота обшивку, размолоть его в труху. Рендо испытывал схожие чувства к Имлеру. Он начал со слов, которые уже не первый день крутились в голове:

— Я разочарован в тебе, Имлер. Мой старый друг всегда держал свое слово и упрекал других в невыполненных обещаниях. Что случилось с тем человеком? Банкетный Договор подписан кровью Растенов, суд прошел и закончился тем, чем должен был. И где же Растены? Неужели клятвы перестали для тебя что-то значить?!

Потерев глаза, Рендо глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя. Но воздух показался затхлым и густым.

— Может, и к лучшему, что мы шагнем в будущее без тебя. Да, пожалуй, что так! Зачем ты нам, если не умеешь идти на уступки и хочешь только получать? — вспомнив про Ивейта, Рендо рассердился еще сильнее. — Зачем тебе вообще нужно было выдумывать этот трюк с судом? Я считал, что дело в уязвленном самолюбии. Ты ответил войной на пощечину, но таков уж ты. Я искренне считал, что тебе нужно всего-то выместить на Ивейте обиду за «оскорбление рода», «честь семьи»! Когда ты предложил…

Рендо осекся и замолк. Еще чуть-чуть — и он бы сам себя подставил, упомянув о своем отказе сложить полномочия Первого Председателя. Сообщение по его же приказу должно было быть доставлено без шифровок, а значит, его смог бы прочитать любой разумный, кто в окружении герцога имеет доступ к его почте.

Едва не совершенная ошибка усмирила Рендо.

— Нас больше, Имлер, — продолжил он. — Банкетный Договор подписали одиннадцать герцогов. Вычесть тебя — и нас все равно будет много. Если твои планы, какими бы подлыми они ни были, простираются дальше сегодняшнего дня — не надо, прошу. Не предавай нашу — к моему сожалению, истлевшую — дружбу снова.

Тишина, прерываемая дребезжанием хрустального сервиза, раздражала. Рендо мог бы многое высказать. Имлер Растен когда-то стал первым, кто узнал о решении лорда Ткара выдвинуться на пост Первого Председателя. И он же оказался единственным, кто низким шантажом потребовал от этого поста отказаться. Имлер мог бы многое услышать о себе, но Рендо молчал.

Исполнительный интеллект напомнил о себе:

— Желаете остановить запись? — спросил женский голос.

— Нет, — отозвался Рендо. — Отправь все, что я сказал.

— Слушаюсь, господин Первый Председатель. Позвольте заметить, что ваш голос выдает в вас глубокое переживание. Скажите, нужна ли вам помощь?

— Нет, не стоит. Отправь сообщение. На этом мы закончили.

Последние слова Рендо сказал то ли исполнительному интеллекту, то ли другу, оставшемуся в прошлом.

— Конечно, господин Первый Председатель. Слушаюсь.

Испинт тем же приятным голосом доложил, что сообщение успешно отправлено.

Следующую неделю Рендо провел в делах. Слишком многое требовало внимания Первого Председателя, его чуткого и заботливого глаза. Рендо лично встретил Найту Гартол и Вирджека Онтигуаса, представителей Мекреснов и Ниранисов, когда их корабли влились в состав Объединенного Флота. Сами Шилла и Зельдер предпочли наблюдать за переговорами на расстоянии. С каждым лордом, лично или через мыслеграммы, он обсудил переговоры и убедился, что все они понимают важность предстоящих событий. Часами напролет Рендо обсуждал с адмиралами тактику и маневры, вместе они вносили правки в протоколы.

Головной болью стали заготовленные варианты программы переговоров. Карнисийцы представляли собой очень закрытое общество с подобием роевого интеллекта. Немногие слышали их речь, но даже эти крохи информации остались неподтвержденными свидетельствами, быстро обросшими порослью слухов. О культуре карнисийцев, их обычаях и нравах Секторату не было известно практически ничего. Сложно вести войну, если не знаешь врага, но еще сложнее строить мир с тем, кого не понимаешь. Рендо не знал, как карнисийцы приветствуют друг друга, какие формы обращения используют, на каком языке будут с ним говорить. Лингвисты еще на Факсонии сошлись во мнении, что если карнисийцы смогли закодировать сообщение с просьбой о мире на общей натиосе, то на ней они и будут вести диалог. Но Рендо все еще не определился с тем, что им сказать. Каждое слово должно быть выверено, каждая интонация отточена. Первая мирная встреча двух непримиримых врагов — уже историческое событие, и Рендо отвел для себя ключевую роль. Мысль о том, что в нужный момент он не найдет слов, пугала его.

Нерешенной проблемой оставалось и участие Элдоров. Принадлежащий им Одиннадцатый Сектор имел самую протяженную границу с карнисийцами, и, если те поднимут астроториальные вопросы — потребуют отдать им Границу или ее часть, — мнение Гирианны Элдор как правительницы приграничного сектора станет решающим. К тому же Гирианне Рендо доверял больше, чем любому другому из Четырнадцати и ее присутствие придало бы ему уверенности. Но с тех пор как она накануне суда покинула Факсонию, от нее не было вестей. Из ее сектора поступали лишь обрывочные сообщения, зачитанные сбивчивыми голосами помощников, министров и прочих доверенных лиц. В Одиннадцатом Секторе назревало что-то страшное. Рендо чувствовал, что знает слишком мало, и подозревал, что Ивейт знал больше. Флот Элдоров все еще мог присоединиться к Объединенному Флоту — нужный перекресток они пока не миновали. Но чем дольше Рендо ждал хоть какой-то весточки от Гирианны, тем прочнее убеждался, что переговоры ее больше не интересуют.

В конце концов он решил, что после завершения своей миссии отправится с официальным визитом в Одиннадцатый Сектор, чтобы во всем разобраться.

На девятый день пути Объединенный Флот продвигался по магистрали Тетралис-Баулан. Впереди, близ Нианской туманности, располагался перекресток, соединяющий сразу четыре сектора — владения Растенов, Пиолисоуров, Хиватов и родные астротории самого Рендо. На карте эта точка выглядела последним виражом перед финишной прямой. Рендо прибыл на флагманский корабль, чтобы из капитанской рубки своими глазами насладиться красно-желтым заревом Нианских астроторий. Свет был настолько ярким, что пришлось затемнить голограммы, чтобы не слепить экипаж. Рендо чувствовал, как это сияние согревает холодную пучину космоса. Свет, порожденный мириадами частиц газа и пыли, которые могли бы вечно блуждать в бесконечном пространстве, но вместо этого создали одно из чудес Сектората. В этом Рендо находил нечто метафорическое, словно сама природа соглашалась с тем, что он делает.

Объединенный Флот должен был сбросить скорость для прохода через туманность, а затем совершить переход к следующей магистрали. Командовал переходом вице-адмирал Льяантани:

— Доложите обстановку.

— Начинаем снижение скорости, — отрапортовал рулевой. — Движемся с опережением. Ориентировочное время выхода из туманности — полторы минуты.

Интеллигентный натигаец с добрыми глазами и темно-зеленым оттенком кожи, напоминающим высохшую болотную тину. Его головные отростки были заметно тоньше обычного, а острые скулы выступали, словно иглы. Льяантани носил специальные накладки на зубах, скрывающие их естественную заостренность, характерную для натиго. Поговаривали, что таким образом он пытается больше походить на человека.

— Все хорошо, вице-адмирал?

Рендо стоял рядом. Льяантани поднял голову и улыбнулся своими притупленными зубами:

— Здесь плотность газа выше, господин Первый Председатель. Сенсоры сбоят. Это нормально.

Туманность рассеивалась. Рендо видел впереди черные проплешины, разрастающиеся в свету, словно пролитый мазут.

— Вице-адмирал! Регистрирую неопознанные сигнатуры! Множество сигнатур, тысячи, и их количество растет!

— Что это? — Льяантани встал с кресла и подошел к рулевому. — Облако астероидов?

— Нет, вице-адмирал, по построению — флот!

Первым делом Рендо подумал об Имлере и мысленно проклял его. Флот Восьмого Сектора мог легко добраться до здешних астроторий, а в коварстве Имлера после недавних событий Рендо не сомневался.

Льяантани скомандовал:

— Вывести на экран! Долори, определи, кто перед нами!

— Выполняю! — ответил коротышка в углу.

Голограмма разрослась на всю рубку. Несколько десятков крейсеров и дредноутов, словно подвешенные на невидимых нитях, загородили переход. Орудия, направленные на прибывающих, недвусмысленно говорили о намерениях встреченного флота.

Скрывавшийся за голограммой низкорослый Долори, служащий, по всей видимости, офицером по безопасности, подался вперед:

— Вице-адмирал, сигнатура определена!

За мгновение до следующих слов Долори Первый Председатель догадался обо всем сам.

— Флот Седьмого Сектора, — пробормотал Рендо себе под нос. — Пиолисоуры.

* * *

Адмирал Кольтан подскочил, подброшенный ликованием:

— Да! — вскрикнул он. — Сраные центровики, выкусите! Ха-ха! — затем адмирал резко развернулся и вскинул голову, глядя на Олиассу. — Миледи, силы Рендо Ткара успешно блокированы на магистрали Тетралис-Баулан!

Капитанский мостик оглушили овации. Кольтан аплодировал своими изуродованными ручищами, Аманда Армандор отбивала ладони до красноты, Клайанс Скароур стучал по перилам, а связисты и рулевые хлопали что было сил. Даже дежурный у лифта расплылся в широкой улыбке и присоединился к всеобщему празднеству.

Дилар наблюдал за происходящим со стороны и, кажется, оставался единственным, кто не разделял всеобщего торжества.

Олиасса подняла руку — и мостик мгновенно затих.

— Блокада не состоится, пока к нам не присоединится флот Второго Сектора, — проледенила она.

Валль Кольтан горделиво вскинул квадратный подбородок, будто вычерченный по линейке. Шрам, протянувшийся от лба до губ, изогнулся, когда улыбка исчезла с его лица:

— Виноват, миледи! Прошу прощения! Позволил себе лишнего.

Объединенный Флот был виден как на ладони. С флагманского корабля открывался величественный вид на космическую даль, окрашенную туманностью. Дилар чувствовал себя словно в ловушке между флотами: окруженный газопылевым облаком, но ослепленный светом.

Взгляды присутствующих вновь обратились к Олиассе.

— Флот Седьмого Сектора в вашем распоряжении, миледи. Приказывайте!

— Следите за ситуацией, адмирал, — сказала герцогиня. — Докладывайте обо всех изменениях.

— Как будет угодно, миледи, — Кольтан неуклюже, рвано поклонился и обратился к подчиненным: — Вы все слышали, сосунки! Глаз не спускайте с этих ушлепков!

Аманда что-то шепнула на ухо Олиассе, после чего обменялась несколькими фразами с Клайансом. Оба были ставленниками министерств Седьмого Сектора, входили в круг советников герцогини и славились искусством нашептываний. Дилар не мог с ними соперничать в этом и потому держался на краю помоста над капитанским мостиком — совсем близко к Олиассе, но все еще недостаточно.

Дежурный вызвал лифт для герцогини, когда с мостика раздался голос:

— Адмирал, флагман Объединенного Флота «Чонкан» пытается с нами связаться. Принять сигнал?

— Да, переведи в каюту миледи!

Олиасса отвернулась от раскрывшихся с шипением прозрачных дверей лифта:

— Не нужно! — крикнула она во всеуслышание. — Это Рендо Ткар! Я поговорю с ним здесь.

Связист виртуозно пробежался пальцами по голографической панели. Посреди мостика материализовалось прозрачное изваяние Первого Председателя. Олиасса, успев спуститься вниз, встала между голограммой и Кольтаном. Массивная фигура Рендо Ткара казалась особенно внушительной рядом с двадцатилетней Олиассой. То ли в шутку, то ли желая угодить миледи, связист уменьшил голограмму — Рендо Ткар стал в полтора раза меньше. По мостику прокатились смешки.

Олиасса кивнула, показывая, что готова. Дилар заметил ее волнение.

— Леди Пиолисоур, — Первый Председатель приветственно и выдержанно склонил голову. — Прискорбно, что мы с вами встретились в таких обстоятельствах.

— Рендо.

«Неудачное решение, миледи, — подумал Дилар. — Переход на личности недопустим во время официальных переговоров. Не этому я вас учил!» Но, оглядев остальных, Дилар убедился, что дерзость миледи была оценена.

Отказ от формальностей заметил и Рендо. Дилар уловил, как изменилось выражение лица Первого Председателя — оно стало одновременно удивленным и раздраженным.

— Полагаю, доблестный флот Седьмого Сектора не пропустит Объединенный Флот, пока не будут выполнены определенные требования. Предлагаю их обсудить.

— Мой флот заблокировал переход с магистрали Тетралис-Баулан. Пассажирские и коммерческие флоты мы пропустим, но Объединенный Флот дальше не пойдет. Блокада продлится до тех пор, пока ты не созовешь срочное заседание Младшего Совета для повторного обсуждения карнисийского вопроса.

Рендо молчал. Его глаза сузились, уголки рта подрагивали.

— Олиасса, — начал он, умело скрывая гнев, — Объединенный Флот называется «объединенным» именно потому, что я здесь не один. Прямо сейчас за мной семь секторов, еще три присоединятся позже. Всего — десять. Решение принято.

«Тихрис обещал, что Второй Сектор встанет вместе с нами, — начал прикидывать Дилар. — Флот Четвертого Сектора остался с Павенсой, а сама она так и не подписала Банкетный Договор. Седьмой Сектор, то есть мы, также остается за бортом». Дилар слышал о стычке между Рендо и Имлером из-за суда с участием их детей и о том, что Гирианна покинула Факсонию без предупреждения и сейчас находится на своих родных астроториях. О подготовке к вылету флотов Восьмого и Одиннадцатого Секторов Дилар ничего не слышал. Он решил, что Рендо заочно посчитал Элдоров, поскольку их сектор все еще находился впереди и ничто не мешало им присоединиться позже. Между тем магистральный перекресток, удобный для соединения с Растенами, был прямо перед ними.

— Ничего не принято. Ты сам говорил, что ждешь единогласного решения, — его нет. Карнисийский вопрос касается всех нас, Рендо, поэтому согласие большинства не равно согласию всех. Меня не пугает перспектива союза с карнисийским государством. Я против того, чтобы такие вопросы решались одним человеком. Такой подход противоречит основам, на которых стоит Секторат.

— Поэтому ты готова выступить в одиночку против десятерых, девочка?

«Грязный ход, господин Первый Председатель, — мысленно болел за Олиассу Дилар. — Он пытается запугать вас, миледи. Не поддавайтесь!»

— Я не одна. Меня окружают те, кто не станет идти у тебя на поводу. Секторат помнит, к чему привели твои идеи в прошлый раз.

— Четвертая Война была ошибкой, но когда я предлагал выступить против карнисийцев, твой отец меня поддержал.

— Здесь его нет, — резко обрубила Олиасса. — Есть я. Ты ошибся тогда, может, ошибаешься и сейчас?

— Дай мне час, Олиасса. Встретимся на твоем флагмане. Я приду один. Ровно час, и я смогу убедить тебя в том, что ты действуешь против интересов Сектората. Когда ты согласишься с моими доводами, твой флот развернется и полетит вместе с нами. Ты сядешь рядом со мной и будешь представлять перед карнисийцами свой сектор.

Предложение Рендо не прозвучало как угроза — оно выглядело как мирное решение, без оружия, как поступают цивилизованные разумные. Дилар отметил, что Олиасса задумалась. Счастливый исход показался ему вполне возможным.

— Нет. Если мы сделаем по-твоему, то ты добьешься своего. Но по-твоему не будет.

На сердце Дилара похолодело.

— Рендо, если в ходе повторного обсуждения все проголосуют за переговоры, то и я не стану противиться, — добавила Олиасса. — Я не враг Младшему Совету и Секторату. Я хочу, чтобы голоса тех, кто возражает, были услышаны.

Дилар перестал понимать настрой Первого Председателя и не мог предугадать его ответ. Он посчитал это плохим знаком.

— Кто возражает? — спросил Рендо с явным раздражением. — Кто надоумил тебя, Олиасса? Имлер? Думаю, что он. Павенса? Может быть, Тихрис?

— Скоро увидишь, что в меньшинстве ты, а не я.

«Это блеф. Хороший прием, но не в этот раз», — отметил Дилар.

— Время уходит, Рендо. Мы будем стоять столько, сколько нужно. Созывай Младший Совет.

Связной, повинуясь жесту миледи, оборвал связь — голограмма распалась тлеющими в воздухе лоскутами. Оглядев присутствующих, Дилар заметил, как все слушали Олиассу с плохо скрываемым восторгом. Незажившие раны времен Топливных Бунтов питали эти ядовитые настроения. Дилар напомнил себе о причине:

«Когда разразились первые бои, часть секторов объявила о создании нескольких независимых коалиций. Седьмой Сектор присоединился к ядру мятежа — к Восьмому Сектору и возглавлявшим его Растенам. Правительство Курина Шарантая представляло собой сборище беспомощных стариков, увязших в иллюзиях о собственном величии. Поэтому в первый же год сектор потерял весь свой флот и разразилась гражданская война. Мы были брошены гореть, забытые остальными секторами, — им хватало своих проблем. Только когда конфликт завершился и от огня остались лишь искры, Центральный Сектор соизволил помочь. Непобедимые эскадры прибыли туда, где было выжжено все, где союзники сражались не с врагом, а за выживание. Я был там, как и Кварлон. Все мы там были. Седьмой Сектор до сих пор помнит, как вся страна наплевала на граждан, которые с самого начала не согласились с Шарантаями и идеей отделения от страны, которые хотели воссоединения, но их не услышали ни внутри, ни снаружи».

Порой казалось, что весь Седьмой Сектор единым порывом готов был последовать за любым, кто пообещает высыпать пару грузолетов соли в водопровод Дворца Сотен, — настолько сильным было желание поквитаться за былое. Дилар все понимал, но согласиться не мог.

Кольтан, которому невмешательство Центрального Сектора и подарило в свое время его шрамы, первым завопил:

— Миледи! Ура миледи! Ура Олиассе Пиолисоур!

Все подхватили примитивный клич. Нашептывальщики — Аманда Армандор и Клайанс Скароур — и тут возглавили процессию, полную лести и недальновидности. В ответ Олиасса улыбнулась легко, едва заметно — только Дилар мог разглядеть эту улыбку. «Ее улыбка для меня дороже всех прочих, но только не такая, нет», — подумал он.

Когда Олиасса вошла в лифт, Дилар протиснулся между дверьми в последний момент.

— Даже не думай снова меня отговаривать. Я все решила.

Олиасса всегда была холодна, но сейчас — особенно.

— Миледи, я хотел лишь напомнить, что нужно быть готовым ко всему. Как же лорд Вантойс? Вы думали о том, что сделаете, если его флот не появится?

— Он появится. Тихрис обещал, что флот прибудет вовремя.

— Тогда он уже должен быть здесь, — заметил Дилар. — Иначе Объединенный Флот развернется и пойдет по другому маршруту. Первый Председатель потеряет день, а вы — его доверие.

— Тихрис приведет флот. Рендо уступит. У Объединенного Флота не останется выбора.

— Боюсь, что разумные не всегда действуют рационально, миледи.

— О чем ты?

— Если такой человек, как Рендо Ткар, решит, что не может тратить день, то у него будет только один выход.

— Ничего не случится. У Рендо нет выбора, он сделает так, как мы скажем.

Лифт долетел до нужной палубы. Двери, прошипев в тишину что-то неразборчивое, раздвинулись.

— Ты верно служишь моей семье десятки лет, — сказала Олиасса, замерев в дверях. — Но тебе недостает веры в меня.

«Я верю в вас, миледи. И боюсь за вас».

* * *

Каюта Первого Председателя превратилась в щепки.

Резное изголовье кровати с хрустом оторвалось и улетело в стеклянную скульптуру. Декоративный сервиз из клактийского фарфора рассыпался разноцветными черепками. Кресла и диван под нечеловеческий рык перевернулись, лишившись перед этим подлокотников. Хлипкому столику хватило единственного удара ноги, чтобы переломиться пополам.

Ярость опутала Рендо раскаленными добела стальными цепями. Ее звенья стекали с плеч огненными каплями, пока он, крича, разбивал кулаки в кровь и крушил все вокруг. Но даже ярость имела пределы. Когда в каюте не осталось ничего, что бьется, ломается или гнется, Рендо очнулся. Стиснув зубы до скрипа, он огляделся и увидел лишь руины.

Подобно путнику, который день и ночь продирался через колючие заросли и уже видел долгожданный приют, Рендо находился в нескольких днях от цели. И когда он позволил себе поверить, что все испытания позади, произошло немыслимое. Рендо вспомнил первое заседание Четырнадцати о перспективах карнисийского мира:

«Голоса разделились. Времени на долгие убеждения не было. Я нашел в себе силы повести их за собой, и это сработало… Почти. Почти?»

Жители Мерабеля и многих других городов, даже за пределами Центрального Сектора, ополчились против него с самого начала, сразу после своего заявления о переговорах. Рендо помнил все. Помнил фотографии с городских улиц, особенно из трущоб. На стенах бараков и развалин выцветали морозным утром карикатуры на Первого Председателя с надписями «Он продал страну» и «Ткары — наши враги». На рисунках Рендо то болтался в петле, то шел в наручниках в тюрьму, то горел заживо — фантазия невежд била через край. Погромы, забастовки, митинги превратились в ежедневную рутину, с которой теперь начиналось каждое его утро. Для всех этих разумных у Рендо было лишь два слова:

«Глупые идиоты».

И меньше всего он ожидал, что к ним присоединятся герцоги:

«Остаться в стороне — может быть. Но откровенно вредить?»

Рендо пожертвовал сыном и терпел оскорбления от маргиналов, а теперь к этому добавились унижения от двадцатилетней девчонки.

Ясность мысли возвращалась по крупицам. Вызвав испинт, Рендо потребовал привести Керрика. Через минуту гарх уже был в каюте. На его мертвенном лице не мелькнуло и тени удивления при виде разгромленной комнаты.

— Обратись к другим гархам Объединенного Флота, — приказал Рендо. — Установи канал.

— Канал между несколькими гархами?

Первый Председатель кивнул, осматривая развалины.

— Выполняю, — ответил Керрик и закатил глаза.

Потребовалось немало времени, чтобы связаться со всеми гархами, и еще дольше — чтобы убедить герцогов, подписавших Банкетный Договор, начать разговор внутри канала.

Каждая потерянная минута укрепляла позиции Олиассы.

Когда Керрик вернулся из своего телепатического путешествия, его глаза оплела багровая сеть лопнувших капилляров. Рендо поставил сломанное кресло и сел, ожидая открытия канала. Керрик встал за его спиной и приложил пальцы к вискам.

Сознание Рендо слилось с разумом гарха-почтовика, проникнув сквозь его физическую оболочку. Пространство вокруг ощущалось как во сне — нереальное, но наполненное звуками, запахами и вкусами. Кожей Рендо чувствовал перепады температур: его попеременно терзали то обжигающий жар, то пронизывающий холод.

Рендо открыл глаза. В лабиринте без верха и низа его окружали кривые зеркала, отражавшие бесчисленные версии его самого. Фантомы синхронно повторяли каждое его движение, беспрекословно подчиняясь его воле. Зеркала плыли и менялись, то закругляясь, то выпрямляясь, увлекая за собой живущие в них образы.

Мимо Рендо промелькнул силуэт Шиллы Мекресн. Он обернулся, но увидел лишь собственное отражение.

— От этого можно голову потерять.

Шилла возникла над ним. Причудливый зеркальный мир искажал не только пространство, но и гравитацию — герцогиня без всяких приспособлений шла к Первому Председателю по стене, спускаясь откуда-то сверху.

— Шилла, — поприветствовал ее Рендо кивком.

— Подождем остальных.

С прибытием каждого нового герцога реальность, сплетенная почти десятком разумов, стремительно обретала новые очертания. Зеркала и отражения множились, а герцоги свободно перемещались по всем видимым поверхностям, словно для них не существовало верха и низа. Одни зеркала текли подобно воде, перетекая с места на место, и каждый шаг по ним рождал круги, расходившиеся в бесконечности. Другие напоминали массивные недвижимые плиты, но и они подчинялись герцогам.

В этом мире не светило солнце, но рожденный в его закромах свет слепил Джеррака Виртака. Отран Дианид замер по-солдатски и, казалось, не замечал превратностей окружения. Зельдер редко общался через каналы — он то и дело поглядывал на свои руки, словно проверяя, не исчез ли он. Вирджек Онтигуас похлопал его по плечу и посоветовал привыкать. Найта Гартол держалась ближе к Шилле. Стерран с явным любопытством изучал происходящее вокруг — движения зеркал вызывали у него куда больший интерес, чем многое за пределами этой реальности, созданной в том числе и им.

Герцоги стояли каждый на своем зеркале — одни смотрели на Рендо сверху, другие сбоку, кто-то находился под ним или совсем рядом.

— Итак, Рендо, зачем ты нас собрал?

— Ты в иллюминатор давно глядела, Шилла? — съязвил Вирджек. — У нас тут космическая пробка!

— Я хочу, чтобы Первый Председатель сказал все сам.

Рендо вобрал воздух в грудь — несуществующий воздух в несуществующую грудь.

— Благодарю всех за то, что пришли, — начал он, стараясь скрыть волнение. — Я бы не стал собирать вас без крайней необходимости. В канале Олиасса не сможет подслушать. Как верно заметил Вирджек, у нас серьезная проблема. Флот Седьмого Сектора перекрыл переход из магистрали. До встречи с карнисийцами осталось всего ничего, и мы рискуем опоздать. Неизвестно, станут ли они нас ждать. Мы зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

«Я зашел слишком далеко. Я завел их слишком далеко», — подумал он, но тут же вспомнил, что в межсознании мысли материальны и нужно сохранять самообладание.

— Что вы предлагаете, господин Первый Председатель? — спросил Зельдер.

— Председатель ничего не предлагает, потому что ему нечего предложить, — ухмыльнулся Вирджек, разглаживая витые усы, — но у мудрейшего из мудрейших, у лорда Вирджека Онтигуаса — вашего покорного слуги, смею заметить — есть план.

— Любопытно узнать какой, — сказала Шилла.

— Я отправлюсь на переговоры к этой соплячке, — заявил он. — Между Шестым и Седьмым Сектором не один век плодотворного сотрудничества. С ее отцом мы были дружны, а ее саму я знаю с пеленок. Ко мне она прислушается. Если не поможет дипломатия, поможет шантаж. Я пригрожу ей, что сверну все совместные экономические программы, усилю миграционный контроль. Перестану пускать тысячи слоняющихся по ее сектору хоруков — тогда-то она и взвоет. Олиасса упряма как стадо тагрутов, но вредить своему же сектору не станет.

— Такие санкции ударят и по твоему сектору, — заметил Рендо.

— Уверен, мне компенсируют издержки. Не так ли, Председатель? — Вирджек противно улыбнулся.

Герцог Онтигуас принадлежал к тому типу разумных, кто больше говорит, чем делает, но когда все же брался за дело — результаты никогда не разочаровывали. Как и Шилла, Вирджек не питал любви к командным играм, предпочитая им одиночные партии, и в любой общей проблеме прежде всего искал личную выгоду. Рендо мог бы согласиться на предложение Вирджека, хотя и не представлял истинную цену его помощи, но одно лишь собрание всех в канале уже отняло драгоценные часы. По графику они должны были давно миновать переход.

— Не годится, — взвесив все, ответил Рендо. — Сам сказал, что Олиасса упрямая, у нас просто нет столько времени.

— Тогда пойду я! — Найта шагнула вперед, обойдя Шиллу. — Вы все не понимаете! Лорд Вирджек, до нее вы не достучитесь! В Олиассе нет зла. Она боится. Олиасса не знает, что и как ей сказать, чтобы ее услышали, — только этого она хочет. Вы проигнорировали и нас, лорд Рендо, помните? Нам хватило мудрости признать, что ваше предложение — благо, но Олиассе многому предстоит научиться, — Найта по очереди посмотрела на всех, поглаживая косу, перекинутую через плечо. — Я знаю, потому что сама усвоила эти уроки. Порой ради всеобщего блага необходимо усмирить свои страсти — не забыть о них, но обуздать. Я знаю. Меня она примет и поймет.

Найта замерла. Без привычных украшений и драгоценностей она выглядела иначе, но все так же прекрасно.

Первым, кто ей отказал, стал Отран:

— Если Олиасса возьмет тебя в заложники, что прикажешь делать?

— В заложники? — изумилась Найта, словно впервые слышала о такой возможности. — Неужели вы думаете, что…

— Не только думаю, но и уверен, что она так и поступит. Флот не станет стрелять по Олиассе, если рядом с ней будет один из нас.

— Правильно ли я вас поняла, лорд Отран, по одной Олиассе флот, значит, может выстрелить?! — возмутилась Найта. — Я была о вас лучшего мнения!

Шилла притянула ее к себе и что-то принялась шептать на ухо. Отран продолжил:

— Олиасса в истерике. Против любой истерики есть средство.

— Хорошая затрещина? — хмыкнув, предположил Вирджек.

— Замахнуться достаточно, — Отран повернулся к Рендо. — Твой флот должен присоединиться к нам после перехода. Где он сейчас?

— Недалеко, — уклончиво ответил Рендо, не понимая, к чему клонит Отран.

— Я кое-что сделаю. Не знаю, сработает ли это здесь. Ненавижу каналы…

Отран зажмурился. Между герцогами, облепившими близлежащие зеркала, стали собираться крапинки света. Постепенно разрозненные пучки соединились в единый комок. Отран подхватил его и раскрыл, превратив сияние в карту ближайших от Объединенного Флота магистралей. В центре — Тетралис-Баулан, где герцогские флоты отмечались синими точками.

— Карта неточная, но лучше, чем объяснять на пальцах. Твой флот, Рендо, двигается по этой магистрали, — Отран ткнул в кусок вытянутого света, отчего тот засветился ярче. — Если он не опаздывает, то может развернуться и срезать угол здесь. Ему придется сойти с магистрали вот тут. Если ты отдашь приказ сейчас, то к концу дня за Олиассой окажется еще один флот. Она будет окружена, и ей придется отступить.

Рендо ни за что не назвал бы план Отрана надежным. Сход с астромагистрали — все равно что сойти с натоптанной тропинки и на сверхсветовых бежать по глухому лесу, где никто не скажет, есть ли там болота и водятся ли хищники. Корабль с опытной командой выполнит подобный маневр без риска, небольшая колонна столкнется с проблемами, а для военных флотилий, насчитывающих десятки, в лучшем случае пару сотен капитальных кораблей, движение по межмагистральному пространству могло закончиться плачевно. Тем не менее, у плана были шансы, если командованию хватит опыта и осмотрительности. Объединенный Флот продолжит движение и все еще мог успеть вовремя. В иной ситуации Рендо предпочел бы решить возникшие разногласия по-другому, но другого шанса могло не представиться.

— Так мы и сделаем, — решился Рендо. — Я немедленно отдам приказ.

— Стойте, мы станем угрожать Олиассе? — занервничала Найта. — Мы снова избрали путь насилия и страха?

— Я сделаю! — уточнил Рендо. — Твой флот может не участвовать в этом.

Джеррак высказал свое мнение:

— Я не уверен, друзья. Эскалация никогда не приводила к решению проблем. Если все пойдет не так, как мы предполагаем, случится непоправимое. Неужели мы готовы воевать с людьми, чтобы заключить мир с карнисийцами?

Помощь Рендо пришла с неожиданной стороны:

— Боюсь, что у нас нет выбора, — резюмировала Шилла. — Олиасса поставила всех нас в неудобное положение. Остается только надеяться, что девочка отступит.

— Нет! Нет, Шилла! — запротестовала Найта. — Я не верю тебе, ты не можешь так говорить!

— Найта, прекрати! — гаркнул Рендо, отчего девушка вздрогнула. Оставаться вежливым он уже не видел смысла. — Мы все рискуем из-за нее!

Юная герцогиня отстранилась от Шиллы и смотрела на нее так, будто видела впервые. Рендо нужна была поддержка, и он готов был на все, чтобы ее получить.

— Что скажешь? — спросил он у Зельдера. — Сомневаешься?

Герцог Ниранис покачал головой:

— Банкетный договор этого не стоит, господин Первый Председатель.

— Н-накажи д-девчонку, — призвал Стерран, отыскав Рендо среди отражений. — Иначе т-т-технологии карнисийцев нам не п-получить.

Первый Председатель обратился к последнему герцогу, который еще не поделился своими соображениями по вопросу.

— Вирджек? Твое слово?

— Окружить, запугать, настоять, — нахмурился Вирджек, — но дальше не гони. Если девка упрется, значит, вернемся к словам.

— Да как вы можете? — вопрошала Найта. — Лорд Зельдер! Лорд Вирджек! Шилла! Прошу вас! Одумайтесь!

Герцогиня металась от одного к другому, но их опущенные глаза говорили красноречивее любых слов. Рендо подвел итог:

— Когда прибудет мой флот, мы потребуем от Олиассы снять блокаду. Никто из вас не обязан участвовать в этом. Вся ответственность за дальнейшие события ляжет на меня.

Герцоги стали исчезать — бесшумно и незаметно, словно их никогда и не было. Стоило кому-то вернуться в реальный мир, как Рендо начинал сомневаться в том, что эти люди действительно были рядом с ним. Зеркала трескались и рассыпались, обнажая таящуюся за ними черную пустоту.

Найта ушла последней.

— Это ошибка, лорд Рендо, — произнесла она напоследок и растворилась.

Первый Председатель отдал мыслекоманду Керрику и очнулся в своей разрушенной каюте. Когда гарх отвел ладони от его висков, Рендо пронзила чудовищная боль — словно из мозга вырвали часть сознания.

— Мне связаться с командованием вашего флота, господин Первый Председатель?

— Да, Керрик, да. Понадобится еще один канал, — Рендо ломило от усталости, сеанс связи вымотал его до предела. — Дай мне минуту. Потом продолжим.

* * *

Флоты не освещались солнцем и не вращались вокруг звезд. День, ночь или вечер — каждый флот самостоятельно отмерял время для поддержания порядка. Только что позавтракавшие адмиралы атаковали вражеские корабли, чей экипаж готовился ко сну, а на подмогу спешил флот поддержки с разбуженными среди ночи десантными подразделениями, предвкушавшими бой, — привычная картина для космических баталий.

Ночью флагман Пиолисоуров опустел. В коридорах можно было встретить лишь караульных, часовых, автономные дроны да несущих вахту служащих. На капитанском мостике скучал адмирал Кольтан. Только эта искусственная ночь, живущая в холодных стенах корабля, могла обеспечить Дилару прикрытие. Задуманное требовало тишины.

Всю жизнь Дилар воевал, но ни разу не держал оружия. Его полем битвы всегда становился стол переговоров — деревянный или металлический, круглый или угловатый, блестящий или матовый — неважно. Не всегда он одерживал верх, но всегда знал, что совершил невозможное. Пока Кварлон Пиолисоур правил, оставаясь лицом, лидером и душой Седьмого Сектора, Дилар, укрытый занавесом, вел переговоры с теми, кому без крайней нужды не сказал бы и слова. Каждый его день состоял из сражений, где искры летели не от кинжалов, а от речей.

Но еще ни разу Дилар не воевал против собственной герцогини. Узкий пыльный тоннель, способный пропустить лишь малогабаритный транспортник, — именно здесь он собирался совершить измену. Поглядывая на часы, Дилар всматривался в космическую пучину. Среди звезд появился огонек. Мерцание усилилось, затем истончилось и превратилось в серый прямоугольник — приближался челнок. Дилар огляделся: вокруг никого. Когда челнок зашел на посадку и встал на гравитационную полосу, зажегся свет. Стихли движки, и транспорт бесшумно заскользил по воздуху. Из челнока вышла Найта Гартол:

— Доброго времени, Дилар.

— Добро пожаловать на «Тамань», леди Гартол, — он подал руку девушке, помогая сойти с трапа. — Прошу следовать за мной.

Найта Гартол была сама на себя не похожа. Дилар редко пересекался с Бронзовой Звездой, но она всегда окружала себя роскошью — ее тика, усеянная то изумрудами, то рубинами, ослепляла блеском, а вышитые амарильскими красными нитями туники кружили голову. К Пиолисоурам Найта явилась в черном плаще с капюшоном, полностью скрывавшим ее фигуру и лицо. Прибыла она как беглянка, Дилар встретил ее как высокородную леди, а вел по кораблю как пленницу.

Уловками и маневрами он сопроводил Найту к покоям Олиассы. Часовые, вовлеченные в его заговор, пропустили их без вопросов.

Олиасса не спала. Сидя у огромного иллюминатора, она потягивала белое вино из бокала. Заметив отражение внезапно вошедших гостей, она резко поднялась, выронив бокал. Вино плеснуло на стоявшую рядом свечу и затушило ее крохотное пламя, а хрустальный бокал, столкнувшись с краем стола, разбился вдребезги. Отряхивая мелкие осколки с ткани платья, она обратилась к Дилару тем самым властным тоном, который он так хорошо знал:

— Что здесь происходит? Кто это?

Гостья сняла капюшон.

— Найта? — Олиасса перевела взгляд на Дилара. — Не хочешь объясниться?

Не раздумывая, Дилар опустился на колено:

— Прошу меня простить, миледи! — произнес он, склонив голову перед своей госпожой. — Вы бы не позволили, если бы знали. Я вступил в переговоры с леди Найтой Гартол и привел ее к вам, чтобы она убедила вас снять блокаду перехода.

Дилар осторожно поднял глаза. Олиасса выглядела скорее удивленной, чем разгневанной:

— И как тебе удалось привести лидера враждебного сектора в мою каюту?

— Среди командования есть те, кому я доверяю, а они доверяют мне. Многие мне должны, кому-то теперь должен я, — он продолжал смотреть на Олиассу, ее молчание вселяло тревогу. Дилар поспешно добавил: — Но все мы хотим лишь одного — процветания для Седьмого Сектора и семьи Пиолисоуров!

— Встань ты уже!

Оперевшись на согнутое колено, Дилар с кряхтением поднялся. Не так уж часто он удостаивался осуждающего взгляда миледи.

— Найта, приветствую тебя на своем флагмане. Ты знаешь, что всегда будешь для нас желанной гостьей, но время ты выбрала неподходящее.

Тон сказанного не сулил ничего хорошего, хотя Дилар находил слова Олиассы уместными в сложившейся ситуации. «Формальности требуют соблюдения даже при незапланированном ночном визите, граничащем с предательством», — подумал Дилар, испытывая странную смесь гордости за Олиассу и страха перед ней же.

— Олиасса, я рада тебя видеть в добром здравии, — там, где его воспитанница чеканила заученное, Найта говорила от сердца. — Мне бесконечно горько, что мы не находим времени для общения в мирные дни.

— Что до тебя, — Олиасса испепелила Дилара взглядом. — Может, перечислишь поименно всех, кто участвовал в этой самодеятельности? Не люблю, когда меня считают дурой.

— Не вини верного тебе человека, Олиасса! — Найта шагнула вперед. — Я сама связалась с Диларом и предложила встречу.

— Леди Гартол прибыла как переговорщик, представляющий интересы Объединенного Флота, — добавил Дилар. — Пусть вы и не согласны, миледи, но я вижу необходимость разрешить этот кризис, пока не поздно.

— Я вас обманула, Дилар, — после паузы произнесла леди Гартол. — Мой визит не предполагает переговоров. Я заложница. Я добровольно останусь в качестве заложницы на флоте Пиолисоуров, пока конфликт не исчерпает себя.

Поначалу Дилар счел выбор леди Гартол для переговоров неоднозначным решением — среди окружения Первого Председателя было немало лордов с большим дипломатическим опытом. Но, поразмыслив, он понял, что сам предложил бы именно Найту. «Леди Мекресн раздражает Олиассу своим поучительным тоном, Отран Дианид — худший из возможных дипломатов, о Вирджеке Онтигуасе Олиасса не может говорить без ругательств, а Первый Председатель сам — источник нынешнего кризиса. Найта — единственная, кого Олиасса хотя бы выслушает».

Но оказалось, что Дилар придумал объяснение тому, чего никогда не существовало, и переговоры не планировались. Когда леди Гартол в этом призналась, его сердце тревожно заколотилось.

Олиасса отнеслась к признанию Найты более благосклонно, чем Дилар сам к себе:

— И ты привел ее сюда? — ядовито спросила она. — Ты не так умен, как я всегда считала.

Найта дополнила свою задумку последним штрихом:

— Перед отбытием я сообщила лорду Рендо, что если он задумает пробиваться силой, то ему придется стрелять сразу по двум из Четырнадцати.

— Он намеревается это сделать?

— Не уверена, — беспокойно сказала леди Гартол, приложив ладони к груди. — Но уверяю тебя, дорогая Олиасса, я слышала его речи. Лорд Рендо готов действовать решительно, чтобы совершить переход. Его собственный флот развернулся и скоро прибудет. Перейдя на магистраль с другой стороны, он окажется за тобой, и ты будешь окружена.

— Сколько у нас времени? — спросил Дилар, мысленно прикидывая, о каких магистралях шла речь.

— Мы слишком долго договаривались, я долго убеждала советников, что здесь меня не тронут. Все, о чем я рассказала, случилось шесть или семь часов назад. Флот лорда Рендо прибудет совсем скоро.

Найта Гартол обладала чертами лица, достойными романтических поэм. В ее облике не было ничего угрожающего — сама ее натура предназначалась для мира, а не для войны. Тем не менее, ее слова произвели на Дилара пугающее впечатление.

— Нужно сдаться, Олиасса, — взмолилась Найта. — Мне горько об этом просить. Я знаю, чего ты хочешь, и, клянусь тебе, понимаю! Ты достойна быть в Младшем Совете, потому что ты — это ты, и тебе не нужно ничего доказывать.

Брови Олиассы дрогнули под челкой. Дилар знал это движение: «Она понимает, что проиграла».

— Ты все же больше переговорщик, чем заложник, Найта. Для заложника ты слишком многословна.

Когда Олиасса перевела взгляд на Дилара, он внутренне съежился. Ее тяжелый взгляд словно говорил, что он недостоин ее внимания.

— Каков твой совет, мой дважды ошибившийся советник?

— Дважды? — нахмурился Дилар.

— Сегодня ты ошибся, согласившись на этот дурацкий план. А очень давно — когда сказал мне, что я буду великой правительницей.

Дилар бросился к своей воспитаннице и миледи, к девочке, сделавшей при нем первые шаги, к той, чьи первые слова он слышал и которую учил всему, что знал:

— Миледи, я до конца жизни буду стараться вернуть ваше доверие! Не все мои советы были мудры, но в вас я никогда не сомневался! Ошибки — признак тех, кто учится, а умение признавать ошибки — признак того, кто научился. Сегодня в ваших силах доказать, что при вашем правлении Седьмой Сектор преобразится. но в первую очередь вы должны доказать это самой себе.

Глаза Олиассы наполнились слезами. Дилар потянулся смахнуть слезу, но вовремя одернул руку. Немного заботы успокоило бы его воспитанницу, но разгневало бы леди Пиолисоур.

— Как мне поступить, Дилар?

Отступив назад и поравнявшись с Найтой, он сменил маску члена семьи на маску главного советника:

— Миледи, я уверен, что вы уже приняли правильное решение, но отвечу на ваш вопрос. То, что происходит, уже не конфликт между вами и господином Первым Председателем. Пока леди Гартол у нас, мы несем за нее ответственность. Если с ней что-то случится, даже не по вашей вине, вы надолго испортите отношения с Третьим Сектором.

— Вам придется вытолкнуть меня в космос, чтобы избавиться, — добавила леди Гартол. — Лорд Рендо хочет совершить добро, но сам не видит, как его поглощает зло, и если случится худшее, то мы встретим бой вместе. А до тех пор я буду гарантией, что все мы встретим утро живыми.

Олиассе не были свойственны ни ухмылки, ни смешки. Но отчего-то она позволила себе усмешку — на ее лице она смотрелась как нечто чужеродное.

— Проклятье! — ругнулась она. — Почему, когда Рендо плюет кому-то в лицо, виноват тот, кому понадобился платок? — Взглянув на Дилара, она спросила: — Где флот Вантойсов?

— Вантойсы молчат, — ответил он. — Похоже, их флот вообще не покидал родной сектор.

В своих покоях, лишенная общества графов и представителей бесконечных министерств родного сектора, Олиасса могла показаться совсем юной девушкой, неопытной, не знающей ничего и ни о чем. Но Олиасса была герцогиней, властительницей астроторий, тысяч звездных систем. «Как она еще держится, как не сошла с ума от ответственности?» — всегда спрашивал себя Дилар, видя Олиассу в моменты, когда она преодолевала препятствия, невзгоды, а главное — саму себя.

Дилара переполняла уверенность в том, что он не солгал Олиассе, говоря, что не ошибся в ней.

— Решено, — сказала герцогиня и кивнула своим же словам. — Мы возвращаемся домой.

Адмирал Кольтан оставался на мостике. Замершие флоты не давали поводов для беспокойства, поэтому он проводил время за сигарой. Чудачества адмирала были хорошо известны среди военного сословия Седьмого Сектора и никого не удивляли. Густой табачный запах Олиасса и Дилар почувствовали еще в лифте, а Найта и вовсе закашлялась от него.

Когда из лифта вместе с их герцогиней и главным ее советником появилась фигура в мешковатом балахоне, дежурные потянулись к кобурам. Но одного взгляда Олиассы хватило, чтобы все вновь замерли по стойке смирно.

Кольтан гостей не ждал. Увидев поздней ночью Олиассу, он поспешно сунул сигару в стакан с водой, замахал руками, разгоняя дым, и лишь затем произнес приветствие:

— Миледи! — адмирал поклонился, но тут же нахмурился, заметив Найту, стянувшую капюшон. — Мне не докладывали о…

— И не доложат, — оборвала его Олиасса. — Адмирал, свяжите меня с соединениями флота.

Помедлив мгновение, адмирал отдал приказ:

— Давай, Лумис, хватит в носу ковыряться, делай, что говорит миледи!

Пока связной выполнял приказ, Дилар осмотрелся. На мостике присутствовали только два лейтенанта, часовые, сам адмирал и рулевой. «Армандор, Скароур и остальные, должно быть, спят, — подумал он. — И это к лучшему — их лесть не смутит Олиассу». Дилару даже стало любопытно, что они скажут утром, когда увидят в иллюминаторе не цветастую туманность, а бескрайние просторы космоса. «Наверняка заявят, что всегда считали блокаду магистрали рискованной затеей, и восхвалят мудрость Олиассы. Они льстецы, но не провокаторы. И точно не сумасшедшие».

Голограмма в центре мостика перестала мерцать и обрела четкость. Командоры, возглавляющие флотские соединения, ожидали приказа. Олиасса вышла к ним, словно на сцену:

— Командоры, я благодарю вас за службу…

Она не успела закончить фразу — голограммы с их лицами одна за другой растворились в воздухе. Те немногие, что остались, застыли в помехах.

— Что со связью? — загремел Кольтан.

Второй лейтенант оторвался от голограмм:

— Адмирал, неопознанные объекты у перехода! Не меньше сотни, и их число растет!

Прежде чем адмирал успел что-то сказать, вмешалась Олиасса, без всяких приборов осознав ситуацию:

— Флот Девятого Сектора. Ткар привел своих.

Кольтан громко ругнулся и начал сыпать приказами:

— Соединения с седьмого по двенадцатое пусть развернутся и готовятся прикрывать отход флота, — протараторил он губами, разделенными кривым шрамом. — Нам не выдержать бой, навязанный с двух направлений.

Олиасса подбежала к Кольтану и закричала ему в лицо:

— Отставить, адмирал! Мы не убежим, поджав хвост!

— Миледи, извините, но с этой секунды флотом командую я, — адмирал стряхнул вцепившуюся в его рукав Олиассу, отбросив всякую учтивость. — Развернуть экран! Вывести расположение! Поднять щиты! Объявить боевую тревогу, готовность номер один! Подготовиться к отступлению!

Голограмма с командорами сменилась картой. На ней точками и линиями были отмечены позиции кораблей, траектории возможных атак и ближайшие астрономические объекты. Дилар ничего не смыслил в тактике космических сражений, но даже ему было ясно — их небольшой флот оказался в ловушке между огромным Объединенным Флотом, вобравшим в себя мощь почти всего Сектората, и сравнительно малым флотом Ткаров, а переход теперь для них был закрыт. Олиасса растерянно переводила взгляд с голограммы на Дилара. Он подбежал к ней:

— Миледи, надо уходить!

Никогда прежде он не видел свою воспитанницу настолько испуганной. Мостик сотрясался от каскада донесений:

— Адмирал, приборы сошли с ума! По показаниям датчиков мы находимся в полете!

— Фиксирую множественные залпы со стороны перехода!

— Адмирал! — закричал второй лейтенант. — Объединенный флот поднимает щиты! Тепловые скачки части кораблей! Они готовятся открыть огонь!

— Адмирал, фиксирую множественные залпы, но… с нашей стороны!

Кое-что Дилар о космических боях все-таки знал. Оружейные системы боевых кораблей требовали колоссальных энергозатрат, а избыточное тепло сбрасывалось в открытый космос. Обладающий значительным вооружением корабль превращался в гигантский нагреватель, а если речь шла о большом флоте, то такой тепловой след можно было увидеть с другого конца звездной системы.

Между двух огромных тепловых пятен оказались Дилар, две герцогини и пара сотен тысяч разумных существ в металлических коробках.

— Дилар! Омариас, уведи их! — прокричал Кольтан.

Страх парализовал Найту так же, как и Олиассу. Советнику тоже нечем было гордиться — он сам едва мог пошевелиться, ноги и руки словно одеревенели. Реальность ускользала от него, а смысл происходящего просачивался сквозь пальцы, как песок. После мгновения, растянувшегося в вечность, Дилар очнулся, будто пробудившись ото сна, и резко вернулся в реальность, переполненную смятением. Он повел Олиассу к выходу с мостика. Словно из ниоткуда появились часовые. Один из них коротко приказал следовать за ними. Второй уже сопровождал Найту.

Дилар обернулся. На карте одна за другой исчезали точки — это последнее, что он увидел, прежде чем покинуть мостик.

* * *

Битва закончилась быстро. Огни погасли — остались только тлеющие в темноте рваные остовы. После первых залпов флот Пиолисоуров увяз сам в себе. Корабли не могли скоординироваться, контратакуя беспорядочно и разрозненно. Подбитые отступали вглубь построения без прикрытия. Крейсеры бездействовали, превращаясь в стальные гробы для экипажей. Охваченные паникой линкоры таранили своих же. Один из них врезался во флагман Пиолисоуров и, застряв в нем, взорвался. Дрейфующие беспомощные корабли горели, пока уцелевшие покидали поле боя, уходя в межмагистральное пространство.

Пиолисоуры оказали некоторое сопротивление, но нанесенный ими ущерб был ничтожен по сравнению с их собственными колоссальными потерями.

Объединенный Флот и Флот Девятого Сектора расстреляли Пиолисоуров словно на учебном полигоне. Если бы Объединенный Флот действительно выступил единым фронтом, вылазка Пиолисоуров обернулась бы не просто поражением, а настоящей трагедией. Но флоты Дианидов, Ниранисов и Онтигуасов не сделали ни единого выстрела, хотя положения Банкетного Договора четко предписывали действия при обнаружении признаков нападения. Мекресны тоже не дали своим орудиям проявить себя. Несколько их кораблей во главе с флагманом вышли из построения и встали между Объединенным Флотом и отступающими Пиолисоурами — но к тому времени бой уже закончился. Мекресны перегруппировались и развернулись. Ниранисы последовали их примеру. Замкнули цепочку Гартолы: их флот ушел в межмагистральное пространство вслед за Пиолисоурами.

Рендо наблюдал за боем с передовой позиции. Он слышал каждый приказ вице-адмирала, которому следовало бы командовать переходом, а не космическим сражением. Хотя общая оценка ущерба и подсчет погибших еще не закончились, увиденного ему было достаточно. Голограмма в реальном времени показывала, как взрываются оставшиеся корабли, как разгерметизация добивает выживших. Рендо казалось, что он слышит их беззвучные крики — крики, которых не слышали даже сами погибающие.

Капитанский мостик оцепенел. Связной стоял ближе всех к голограмме, но первым нашел в себе силы отвернуться.

— Вице-адмирал! — обратился он к Льяантани. — Представители флота Четырнадцатого Сектора передают текстограмму. Их флот больше не входит в состав Объединенного Флота.

— Ниранисы, — вполголоса произнес Рендо. — Зачитай весь текст.

Связной, совсем молодой лейтенант, растерялся. Льяантани повторил слова Рендо, превратив их в официальный приказ командования. Связной вывел текст на голограмму, и в воздухе из света проступили буквы, складываясь в слова.

— «Флот Четырнадцатого Сектора возвращается домой. Мы не станем участниками военных преступлений, первое из которых случилось только что», — дрожащим голосом зачитал сообщение связной.

— Военные прест… — слова застряли у Первый Председатель в горле.

Рендо вышел к голограмме, принимая брошенный вызов. Световые лучи, служившие строительным материалом изображения, обволокли его, но он не почувствовал ни тепла, ни электрического покалывания. Связной поспешил отключить голограмму. Экипаж мостика по-прежнему держал ступор. Долори опустил глаза. Девушка-дежурный у самого выхода тихонько всхлипывала, но, заметив взгляд Первого Председателя, выпрямилась и рукавом смахнула катящуюся слезу. И только Льяантани щелкал зубными накладками, издавая противный звук, напоминающий трение резиновых покрышек.

— Не мы совершили военное преступление! — крикнул Рендо, словно пытаясь достучаться до тысяч и тысяч. — Они преступники! После появления флота Девятого Сектора мы засекли помехи! Разве это не подготовка к атаке — попытка сбить наши прицелы и обезвредить орудия, чтобы ударить самим? Мы успели атаковать прежде, чем они поразили наши системы и сделали нас беспомощными! Все мы стремимся к миру, но каждый видит этот мир по-своему. Мы прогнали тех, кто хотел навязать нам свой чуждый мир! Ваши дети будут благодарны за подвиг, который вы совершили сегодня.

Экипаж смотрел на Рендо стеклянными глазами, будто сквозь него.

— Сейчас мы должны двигаться вперед. Враги Сектората, — он указал на остатки флота Пиолисоуров, — и все им сочувствующие обречены прозябать позади. Командуйте, вице-адмирал! Курс на Искру!

Изнуренный, Рендо направился к выходу с мостика, но Льяантани остановил его перед лифтом:

— Господин Первый Председатель, — обратился он, — я выделю тридцать кораблей для эвакуации и транспортировки выживших. Кто-то должен остаться и оказать помощь. Под мою личную ответственность, господин Первый Председатель.

— Следите за тем, чтобы боеспособность Объединенного Флота не пострадала, — сухо ответил Рендо, — но действуйте по своему усмотрению.

Он наблюдал за переходом из иллюминатора своей каюты. В составе Объединенного Флота осталось лишь пять из восьми флотов, выдвинувшихся из Центрального Сектора. Он напомнил себе, что вскоре после перехода должны присоединиться Хиваты, но потери они восполнят лишь частично.

Звезды растянулись и сплелись в мириады крошечных узелков. Зрелище было прекрасным, но в сердце Рендо оно не находило отклика.

Не сегодня.

Часть тринадцатая. Ушедшие в цепях

— Люди умудрились пролить кровь на пути к миру. Неужели нам не обойтись без них? Люди конфликтны, ненадежны, опасны. Зачем они нам?

— Когда-то и мы были такими же. Выбора нет — только в союзе с людьми у нас появится шанс выжить. То, что происходит, касается и нас, и их.

— Я все думаю: а если ничего не выйдет? Если люди откажутся, что тогда?

— Мы заберем все, что нам нужно. С их согласия или без.

Карнисийские мыслеграммы. Перехвачены и расшифрованы гархами накануне Переговоров у Искры, 598-ой год

Флот Седьмого Сектора горел. Люди и нелюди гибли тысячами, а корабли, не справляясь с навигацией, терялись в межмагистральном пространстве. Бой завершился, но космос продолжал затягивать жизни в свое безвоздушное, лишенное света царство. Флот Третьего Сектора, державшийся на хвосте, требовал вернуть свою герцогиню — Найту Гартол по прозвищу Бронзовая Звезда, ставшую невольным заложником в этой скоротечной войне. Дилар срочно связался с Конклавом, правившим Третьим Сектором в отсутствие Найты, и заверил сварливых старцев: поиски их «пресвятой дочери» ведутся и являются первоочередной задачей. Сам он не знал, жива ли герцогиня. Несмотря на столь шаткую позицию, где Дилару пришлось использовать блеф и как щит, и как кинжал, переговоры завершились сносно — Седьмому Сектору дали двадцать часов на возвращение Найты.

Олиасса не пострадала. Сила духа защищала ее надежнее, чем Дилар смел надеяться. Он давно заметил: его воспитанница лучше всего действует в стрессовых ситуациях, когда нужно принимать решение здесь и сейчас. Ожидание же ее спутывает и пугает — губит. Пока Дилар занимался поисками Найты, Олиасса собирала собственный флот по кускам. Часть кораблей осталась под выстрелами, раненые нуждались в уходе, уцелевшие суда — в ремонте и оценке нанесенного ущерба. Под началом Олиассы израненный флот Седьмого Сектора отправился домой.

Среди бесчисленных мертвецов вскоре нашлась и Найта Гартол. Ее тело покрылось инеем, горло оказалось частично забито замерзшей кровью, а легкие оледенели изнутри. При столкновении флагмана с потерявшим управление линкором был пробит резервуар с охлаждающими составами, и их содержимое разлилось по главной палубе. Экстремально низкие температуры не убивают мгновенно — многим удалось выжить, хотя их состояние оценивалось как критическое. Найта оказалась в самом эпицентре аварии. Но то ли приписываемая ей святость, то ли простое везение удержали ее на грани жизни и смерти, не позволив космосу забрать еще одну душу.

Обожженную холодом герцогиню немедленно доставили в медотсек. Дилар сообщил о ее состоянии Олиассе, и врачи получили четкий приказ — любыми средствами сохранить жизнь властительнице Третьего Сектора. Повторно связавшись с Конклавом, Дилар рассказал о ситуации. В ходе очередного раунда напряженных переговоров была достигнута договоренность: как только Найта Гартол окрепнет, ее вернут домой. Третий Сектор заявил, что готов ждать свою герцогиню сколько потребуется, но если понадобится — отобьет ее силой.

Мир между двумя секторами держался лишь на честном слове.

По возвращении Флота Седьмого Сектора в родные доки Олиасса незамедлительно потребовала от всех руководящих органов провести тщательный разбор событий, случившихся на магистрали Тетралис-Баулан. Тем временем силы Третьего Сектора окружили столичную планету, установив фактическую блокаду. Несмотря на то что они пропускали коммерческие суда, транспортники и челноки, само присутствие чужого флота на орбите родного мира подрывало авторитет Олиассы как правительницы.

Предварительные результаты были готовы через несколько дней. Хотя это находилось вне компетенции Дилара, тревожные слухи все же долетали до него. Говорили они лишь об одном: к людям в погонах больше нет доверия. Советник, избегая поспешных выводов, терпеливо ждал подробностей.

В один из солнечных дней на Кайвал Таурисе Олиасса вызвала его к себе. В своем кабинете герцогиня листала сухие страницы с результатами анализа проигранного сражения. Рядом, как всегда, горела свеча — Олиасса говорила, что подрагивающий язычок пламени ее успокаивает. За спиной герцогини висел портрет ее отца. Кварлон Пиолисоур словно наблюдал за всем происходящим в своем секторе, читал те же донесения и отчеты, что и его дочь. При жизни он был человеком веселым, настоящим повесой и балагуром, но художник запечатлел его серьезным — будто на вечно улыбающееся лицо надели каменную маску.

— На, почитай, — Олиасса придвинула бумаги Дилару.

Заняв привычное место за деревянным столом, вырезанным буквой «Т», советник погрузился в выводы специальной комиссии.

— Этого не может быть… — произнес он, дойдя только до середины.

— Читай дальше.

Не доверяя собственным глазам, Дилар снял очки, протер их и надел снова, но слова на бумаге не изменили своего значения.

— У нас нет ни флота, ни армии, — не дождалась Олиасса, пока Дилар дочитает до последних страниц.

— Миледи…

— Вся мощь Седьмого Сектора существует только на бумаге, — сказала она. — Только в цифрах, Дилар. Если Третий Сектор объявит войну, хватит и тех кораблей, что сейчас висят над нашими головами.

В отчете говорилось о критической нехватке экипажа и боеприпасов на кораблях. Ремонт проводился от случая к случаю, что привело к сбоям во взаимодействии корабельных систем. К Тетралис-Баулан половина флота прибыла без единого заряда, а те корабли, что могли стрелять, не попадали в цель — устаревшие системы наведения давно требовали обновления. Когда началось сражение, щиты сработали с опозданием и флот понес тяжелейшие потери в первые же минуты боя.

Комиссия не смогла объяснить аномалию, вызвавшую массовые помехи перед атакой. В кулуарах Дилар слышал два основных предположения: первое связывало феномен с устаревшими системами — их уязвимость якобы позволила Объединенному Флоту взломать защитные и управляющие интеллекты кораблей, вызвав сбои. Согласно второму предположению, противник применил некое новое, доселе невиданное оружие.

Дилар положил бумаги на стол. У него не было ни малейшего желания прикасаться к ним снова. Каждое слово, написанное на этих листах, подводило неутешительный итог реформам последних десятилетий — многообещающие начинания заканчивались строчками в предварительном отчете. Отсутствие внешних угроз и должного контроля привели к разложению армии и флота до самого основания. Когда Пиолисоуры пришли к власти после свержения Шарантаев, Кварлон первым делом взялся за преобразования военной сферы, поскольку многие офицеры сражались на стороне прежних правителей. Адмиральский и генеральский составы менялись неоднократно, но Кварлон неизменно назначал на руководящие посты своих друзей и приятелей, а те продвигали по службе уже своих приближенных. По истечении тридцати лет вся военная мощь сектора оказалась построена на дружбе и связях вместо профессионализма и ответственности. В критический момент все рассыпалось, обнажилось все, скрывающееся за фасадом, — ничто.

Должность главного советника по внешней дипломатии в штабе Олиассы Дилар получил по той же причине — благодаря доверию Кварлона. И хотя он не имел отношения ни к армии, ни к флоту, это клеймо тяготило его, а рядом с отчетом и вовсе жгло изнутри.

— Миледи, армия и флот всегда были и будут особенно уязвимы к коррупции. Ваш лорд-отец занимался этой проблемой в первые годы своего правления, — Дилар вгляделся в глаза друга, запечатленного на портрете. — Вероятно, не все ошибки его предшественника удалось исправить.

— Теперь придется исправлять ошибки моего отца, и как можно скорее.

Олиасса встала из-за стола и села рядом с Диларом. Поправив прядь черных волос, она заговорила:

— Я не с того начала — теперь я это осознала. Я так стремилась заслужить уважение Младшего Совета и стать им равной, что забыла о внутренних делах. Ты предостерегал меня, Дилар, и о Тихрисе, и о том, что блокада — не выход. Но с того самого дня, как мы прибыли на Факсонию и Рендо Ткар рассказал о карнисийцах, я перестала прислушиваться к твоим советам.

Она взяла отчет и поднесла к свече. Огонь поднялся к краешку листа и медленно пополз дальше, с пугающим спокойствием пожирая доказательства беззащитности целого сектора. Олиасса свернула отчет в трубочку и вставила в высокий пустой стакан, где бумаги продолжили гореть, уничтожая туманное настоящее.

— Обещаю, что теперь все будет иначе.

— Миледи, сектору не нужна герцогиня, которая следует советам, — мягко сказал Дилар, стараясь, чтобы его слова не звучали как нравоучение. — Сектору нужна герцогиня, которая самостоятельно принимает решения, взвешивает все риски и не забывает о тех, кто ей верен.

— Мне понадобится верность, — ответила Олиасса. В ее взгляде читался не приказ, а просьба. — О состоянии наших сил не должен знать никто посторонний. Наши флот и армия разворованы. Третий Сектор готов стрелять в любой момент. Рендо Ткар обязательно вернется, и с чем он придет, я не знаю. Скажи, Дилар, возможно ли подготовить Седьмой Сектор к угрозам и сделать это в кратчайшие сроки?

— Вы сможете, миледи, — уверенно сказал Дилар, не раздумывая ни секунды. — Несомненно.

Олиасса отвернулась к окну, пряча глаза в свете полуденного солнца.

— Иди, — сказала она надломленным голосом. — Когда придет время действовать, я скажу.

Дилар кивнул, встал из-за стола и направился к выходу. В просторном кабинете путь до двери занимал немало времени.

— Постой! — окликнула его герцогиня. — Дилар!

— Миледи?

Он обернулся, ожидая ее слов. Но Олиасса вдруг метнулась через от стола, бросилась к нему, уткнулась носом в плечо и крепко обхватила его шею руками.

Дилар всегда видел в своей миледи маленькую девочку, на чьи плечи лег непосильный груз ответственности. Сама Олиасса терпеть не могла такого отношения к себе — она ворчала, даже когда при выборе наряда на нее пытались приколоть брошь, говоря, что не желает выглядеть «блестящим чучелом». Она считала себя взрослой, стремилась встать вровень с великовозрастными интриганами, и порой ей это удавалось, но в душе ее все еще жила девичья нежность. В этом и состояло главное преимущество Олиассы, в чем Дилар был убежден и часто повторял — сектор не истребил в ней человека.

По крайней мере, пока этого не случилось.

Дилар обнял Олиассу как родную дочь. Такой он ее всегда считал, такой она для него и осталась.

* * *

Среди всех мест на Факсонии, где бывали Растены, Шесть Углов нравились Олиндеру больше других. Здесь, в их резиденции, он мог отдохнуть от давления чужих эмоций и страхов. В отличие от типичных герцогских дворцов, построенных для демонстрации роскоши и могущества, где толпами ходит и гремит своими переживаниями прислуга, Шесть Углов были неприступной цитаделью — грандиозное сооружение в форме трубы, погруженное в океанские воды и встроенное в скальный массив. Оно строилось с расчетом на выживание при затяжной осаде или ударах с орбиты, а внутри всем заведовали дроны и прочие автоматизированные системы. В почти полном отсутствии людей и нелюдей Олиндер мог беспрепятственно наслаждаться простой красотой океанских пейзажей и общаться с их обитателями. Резвящиеся рыбы и поющие киты, членистоногие, облюбовавшие скалу, — его окружало буйство прекрасной жизни, чистой и не тронутой всем тем, чем осквернен любой разум.

Олиндер ждал окончания срочного совещания Имлера в переговорной, завороженный грацией подводных жителей. Косоушка, словно привлеченная его вниманием, подплыла к стеклу. Похожая на змею рыба, испещренная светящимися полосами, выпучила любопытные глаза и уставилась на Олиндера. Он помахал ей рукой. На мгновение он проник в рыбий мозг и посмотрел на себя со стороны — увидел высокого тощего мужчину, что выглядит как юноша, но с еще детскими глазами. Сам себе он казался кем-то чужим, но действительности это его собственное сознание было не под стать рыбьей физиологии. Примитивный, но оттого и прекрасный разум косоушки не мог передать всю гамму чувств и полноту эмоций, свойственных человеку. Олиндер будто оказался в тесной клетке, где нельзя ни развернуться, ни выпрямиться. В облике косоушки он увидел, как из переговорной вышла вереница советников Имлера Растена. Вернувшись в свое тело, Олиндер пошатнулся — голова закружилась. Сознание с трудом «расходилось» по телу, вновь захватывая контроль над конечностями. Словно воздушный шар, оно раздувалось до прежних привычных размеров.

Рыба встрепенулась и, сверкнув заостренным хвостом, исчезла в мрачной водяной толще.

Герцог Растен позвал своего гарха, в переговорной остался только он. Олиндер уловил витающую поблизости тревожность — слишком густую, чтобы развеяться самостоятельно, но слишком неуловимую для того, чтобы можно было определить ее источник. Эта пелена окутывала и Имлера. Между ними висела голограмма — наниты, собравшиеся в цветные полупрозрачные сгустки, изображали сражение трех космических флотилий: флота Девятого Сектора, Седьмого и Объединенного Флота, превосходившего по размеру два других вместе взятых.

Олиндер вытянулся по стойке смирно:

— Господин, вы звали?

Имлер кивнул на голограмму:

— Рендо и те, кто с ним, устроили маленькую войну. Расстреляли флот Пиолисоуров. Найта Гартол при смерти.

Олиндер знал Найту, хотя и не слишком близко. «Добрая девочка» — вот и все, что он мог о ней сказать. Разве что еще помнил о ее близком родстве с Имлером.

— Найта умрет, — продолжил лорд Растен, — Олиасса Пиолисоур пошла против всех в одиночку, и, готов поклясться, за ней кто-то стоит. Гирианна свихнулась и закрыла границы. Тихрис затаился. Я его знаю: если он притих, значит, что-то замышляет. Что-то знает. Через тридцать шесть часов Рендо встретится с карнисийцами и станет известно, что им нужно от нас.

Беспокойство наполняло переговорную. Олиндер различал его слои и оттенки, но не очень точно — все же он не был обучен соответствующим дисциплинам и знал только основы, которым учат всех.

— Что-то грядет, — снова заговорил Имлер, глядя на голограмму, где флотилии обменивались залпами. — Нужны серьезные приготовления.

— Приготовления? — переспросил Олиндер. — К чему?

— Не знаю, Олиндер. Я не знаю.

Гарх никогда прежде не видел своего господина настолько взволнованным — видимые вибрации определенно принадлежали ему. Восьмой Сектор сталкивался со множеством испытаний, и Имлер Растен всегда знал, когда нужно ломать стены, а когда стоит поискать ключ от дверей. Теперь же неспособность разглядеть врага, в существовании которого он был уверен, истощала силы герцога. Имлер Растен угасал, не понимая, где находится стена, есть ли способ ее обойти и что ждет по ту сторону.

— Мне нужны глаза и уши, чтобы во всем разобраться. Завтра мы с Угой, Амирой и остальными вылетим на Даринатар. Ты останешься на Факсонии.

Олиндер решил, что ослышался.

— Ты останешься на Факсонии, — повторил Имлер, глядя на него сквозь свет голограмм. — Будешь служить во Дворце Сотен у Рендо. Я обо всем договорился.

Слова Имлера Растена раздавили Олиндера, словно давление неприветливых океанических вод. Мощные стены Шести Углов не могли защитить его от того, что причиняло боль.

— Но, господин… господин, — замычал Олиндер, потеряв голос, — что мне там делать?

— Слушай, что говорит Рендо. Докладывай мне. Только мне. Рендо знает тебя и будет подозревать, но пройдет время и он обязательно совершит ошибку. Я должен узнать об этом первым. В этом ты мне поможешь. Ты меня понял?

Олиндер не слышал. Океан тянул его вниз, в неизведанные глубины, и он не знал, что ждет на дне. Та же неизвестность, которая пугала Имлера, вселяла страх и в него самого. Гархи не способны увидеть себя со стороны — разве что рыбьими глазами, — но ему это было и не нужно. Глядя на лорда Растена, он будто смотрелся в зеркало.

Остаться без своего господина в чужом городе, в окружении незнакомых разумных, где он будет сам по себе, — одна мысль об этом вызывала у Олиндера оторопь.

— Прошу… — взмолился он. — Умоляю, могу я полететь с вами?

— Нет, — отказал в помиловании Имлер. — Ты должен…

— Но я всегда вам что-то должен! — громко сказал Олиндер, обжигаясь о собственную злость, и повторил, впервые закричав на своего герцога: — Я всегда что-то вам должен! — и тут же его злость потухла. — За что вы так со мной, я… Из-за… из-за вас я обидел Угу… Я был верен вам и делал все… Мы с Угой… мы… мы могли с ней…

— Замолчи! — рассердился Имлер. Его энергетический след покрылся шипами. — Я не хочу этого знать!

— Я люблю вашу дочь!

Холодный пот заливал глаза гарха. Впервые в жизни он осмелился так говорить со своим господином, которому был обязан всем. В Олиндере все еще жил тот мальчик, которого герцог когда-то взял на службу и научил верности и справедливости. Теперь, когда мальчик вырос, тот же герцог отказал ему и в том, и в другом.

— Любишь? — пробурчал Имлер. — Если это правда, тогда тебе точно стоит остаться на Факсонии.

Герцог свернул голограмму, и его лицо покрыли тени. Помимо них двоих рядом была только водяная толща, убежавшая от солнца, да обитатели, для которых тьма стала домом.

— Я пообещал Уге освободить тебя от службы. Она почему-то не принимает того, что ты рожден служить. Я не могу нарушить свое обещание — взамен она согласится принять титул наследницы. Ты останешься на Факсонии, и для нее это будет выглядеть как свобода, но ты несвободен. Ты служишь мне, ясно? И забудь об Углианне. Для тебя я сделал исключение и повторил дважды. Третьего раза не будет.

Герцог взглянул на Олиндера и оставил его наедине с собой. Гарх смотрел на тянущийся за ним тонкий, почти неразличимый энергетический след, но не узнавал его. Шесть Углов внезапно превратились в клетку, куда его запер тот же человек, что когда-то освободил. Олиндер ощутил острую потребность оказаться рядом с небезразличной ему девушкой. Подумав о ней, он выплыл из черных вод, пронесся мимо морских тварей, чувствуя все их вибрации, но дорога резко оборвалась.

Олиндер крикнул вслед герцогу:

— Уги нет в Мерабеле!

Имлер развернулся и развел руками:

— Что это значит?

— Ее нет в городе, — повторил Олиндер. — Она сбежала.

* * *

Сырость донимала Угу. Открытые участки кожи, выглядывающие из-под плаща, чесались, а под ногтями проступили черные дуги от грибка. Уга ждала транспортник, и все было бы хорошо, если бы в космопорте не отказала система кондиционирования. Толпы людей и нелюдей шлепали по лужам, а с потолков на них капала маслянистая зловонная жидкость.

Когда-то станция «Бенезис-5» была узловой по дороге на Факсонию, но после появления Пустоты и перестройки карты магистралей она превратилась в реликт ушедшей в прошлое астрографии. «Бенезис-5» постепенно сгнила изнутри и снаружи. Если сорок лет назад по ее отсекам в ожидании рейсов прохаживались туристы-богачи и дипломаты из окрестных секторов, то теперь, озираясь по сторонам, сновали контрабандисты и беженцы. Торговые караваны грузолетов, набитые продовольствием и оборудованием, сменились контейнеровозами с оружием и наркотиками.

«Бенезис-5» превратилась в идеальное место, чтобы затеряться.

Вокруг стоял невыносимый шум. В воздухе помимо неприятных запахов смешивались языки: классическая секторатская натиоса переплеталась с ее переусложненной версией из Директората, а говоры Руинных Государств сливались с многочисленными диалектами хариосы. Возле шлюза толпились разъяренные пассажиры — их рейс отложили на два дня по вине Логистического Ведомства. Уга не сводила глаз с информационного табло, ожидая увидеть номер шлюза для своего корабля. Фальшивые документы, которые она носила в кармане брюк, казались артефактом из позапрошлой эры, но другого выхода у нее не было.

На голограмме под потолком мелькали строчки с десятками рейсов. Экран мигнул, погас и снова засветился — расписание обновилось. Пассажиры, заметившие свой рейс, двинулись к шлюзам. Обеспеченные путешественники подозвали адабридов. Костлявые создания, посвистывающие рудиментарными крылышками, быстро погрузили багаж на тележки и покатили их к шлюзам. Рейса Уги все не было видно. Она выругалась, осмотрелась по сторонам и сбросила капюшон. Волосы рвались на свободу, стремясь спастись от прелого воздуха, который под тканью становился совсем невыносимым. Она знала, что в Центральном Секторе ее никто не знает в лицо, и можно было не прятаться.

«В такой дыре меня никто искать не станет», — успокоила себя Уга, когда подумала, что ее могут опознать местные полицейские.

Табло по-прежнему молчало, в отличие от неистовствовавшей толпы. Когда к пассажирам, обреченным еще двое суток гнить в этом сыром куске металла, вышел представитель станции, ругань только усилилась. Слово за слово — и поднялся такой гвалт, что заглушил и стук капель, и гомон остальных пассажиров. Уга решила перебраться в другое крыло, где потише. При ней не было ни сумок, ни чемоданов — долго собираться не пришлось. Но стоило ей отойти от скамьи, как в спину что-то уперлось.

Уга сразу поняла, что ощущает на позвоночнике дуло пистолета.

Молча она двинулась вперед, ощущая и давление оружия, и чужую руку на плече, что ее и направляли. Никаких слов не требовалось — ситуация была предельно ясна.

Ее завели в туалет, который выглядел еще хуже остального космопорта. Затопившая все вода доставала до лодыжек, а на запотевших зеркалах расплывались отражения. Воздух был не просто затхлым — он пропитался тошнотворной вонью нечистот.

— Только ты можешь ко мне подкрасться, Ниджа, — произнесла Уга, глядя на кривой силуэт в зеркале. — Неужели нельзя было выбрать место поприятнее?

Ниджайя толкнула ее и отступила на шаг, приказав повернуться. Телохранительница была в таких же лохмотьях, как и Уга, ее черные глаза смотрели прямо, а палец лежал на спусковом крючке.

— У тебя тридцать секунд, чтобы объяснить, что происходит, — отчеканила она.

— Я должна найти себя. Меня не устраивает просто принимать все, что говорит отец, только потому, что других вариантов нет. Вот и все. Я уложилась? Успеешь записать?

— Да что с тобой?! — в голосе Ниджайи прорвалось отчаяние. — Ты же согласилась на наследнический титул! И ты, и твой лорд-отец дороги мне. Я думала, вы, наконец, помирились, а ты снова убегаешь! Зачем?

— Я все сказала. Герцогиней я не буду.

— Но ты дала слово!

— Ну и что? — Уга пожала плечами. — Это отцовское решение, а не мое, и всегда им было. Но знаешь что? Я лучше проведу остаток жизни в поиске подходящей цели, чем соглашусь на ту, что мне противна.

Ниджайя не опускала оружие.

— И что дальше? Будешь скитаться по Секторату как бродяга?

— Может, по Секторату, может, заберусь подальше. Кто знает, куда меня занесет?

За дверью туалета все еще стоял гвалт разгневанных голосов, слившийся в единую мерзкую и неразборчивую какофонию — без мелодии и ритма. Уга понимала: даже если они с Ниджайей перестреляют друг друга, никто этого не услышит. Их тела обнаружит разве что тот, кто рискнет справить нужду, — но не раньше.

— Как ты поступишь? — спросила Уга. — Отец дал тебе указания?

— Я верну тебя домой любой ценой, даже если придется прострелить тебе ногу и тащить на себе.

— Ладно.

Уга, сместившись вправо, топнула сапогом по воде, окатив Ниджайю брызгами. Воспользовавшись замешательством подруги, она бросилась вперед, вывернула ей руки и выбила пистолет — оружие улетело в кабинку рядом. Ниджайя попыталась ударить, но лишь слегка задела ухо Уги. В следующий момент Углианна, сгруппировавшись, бросила Ниджайю через себя, но сама не удержала равновесие на мокром полу. Обе рухнули в пропахшую тухлятиной кислую воду.

Ниджайя опомнилась быстрее, вскочила на ноги и ударила Угу пяткой в лицо. Рот наполнился знакомым металлическим привкусом, уши заложило от нахлынувшей воды. Рывком Ниджайя подняла Угу, припечатала к стене и дважды ударила в лицо. Третий удар не достиг цели — Уга увернулась и повисла на подруге. Они снова упали в воду. Уга попыталась оглушить Ниджайю ударом локтя, но та легко ушла от атаки — годы совместных спаррингов научили их предугадывать движения друг друга.

Когда они поднялись, обе были мокрые насквозь, с окровавленными лицами. На губах Уги мелькнула странная улыбка, но тут же исчезла — Ниджайя снова атаковала. Углианна перенаправила силу ее прыжка против нее самой, впечатав лицом в зеркало. Полетели осколки, Ниджайя вскрикнула от боли, но удержалась, схватившись за бадью с водой под разбитым зеркалом. Оттолкнувшись, она развернулась и, вложив всю свою мощь, нанесла удар в грудь. Уга не успела среагировать и отлетела в кабинку, проломив дверь спиной.

«Еще ни разу мы не дрались, полностью измазанные в дерьме», — почему-то пронеслось у нее в голове.

Схватив Угу за сапоги, Ниджайя выволокла ее из кабинки. В руке оказался обломок пластиковой двери. Когда Ниджайя уселась на нее, Уга приставила острый край к горлу подруги. Но и Ниджайя не медлила — осколок зеркала прижался к шее Уги.

Они замерли с нацеленными друг на друга импровизированными клинками. Стекло острее пластика, но оба предмета одинаково заставили Угу и Ниджайю замереть.

— Хватит вести себя как эгоистичная сука! — выплюнула Ниджайя вместе с кровью. Ее правая щека была истерзана осколками. — Ты огорчаешь своих родных! Твое место рядом с семьей!

— Я сама решу, где мне быть!

Уга полоснула осколком двери по шее Ниджайи, оставив неглубокий порез. Телохранительница вскрикнула от неожиданности. Если бы Уга хотела убить или серьезно ранить, то одним только порезом дело бы не обошлось. Воспользовавшись моментом замешательства, Уга вырвалась, сбросила с себя Ниджайю и ударом ноги в висок опрокинула ее на пол. Но Ниджайя была слишком опытным бойцом, чтобы надолго остаться в таком положении. Видя, что та приходит в себя, Уга метнулась к стене, где висела тяжелая бадья. Сорвав ее с креплений, она со всей силы обрушила тару на голову поднимающейся Ниджайи. Хрупкая емкость — то ли пластиковая, то ли из дешевой керамики — разлетелась вдребезги.

Ниджайя, захлебнувшись гнилой водой, пыталась глотнуть воздуха, но кашель рвал ее легкие. Уга, чувствуя, как дрожат от усталости ноги, нашла скрывшийся на дне соседней кабинки пистолет. Ниджайя почти оклемалась, и Уга поспешила перевернуть ее на спину. Затем она быстро сняла с себя ремень и перетянула им правое бедро телохранительницы.

— Зачем это? — прохрипела Ниджайя, тяжело дыша.

Уга проверила, достаточно ли туго затянут ремень.

— Чтобы ты за мной не пошла, — сказала она. — Не бойся, кость не задену. Но будет очень больно. На счет три. Раз, два…

Выстрел прогремел раньше, чем она досчитала. Крик Ниджайи перешел в сдавленный стон сквозь стиснутые зубы.

Уга убрала оружие в карман — оно могло еще понадобиться, тем более досмотр остался позади. Вокруг раненой Ниджайи расплывалось красное пятно. Согнувшись над уцелевшей бадьей, Уга наспех умылась, стерев с лица следы схватки. Нужно было торопиться. Перед уходом она склонилась над стонущей подругой:

— Извинись за меня перед моими сестрами и мамой, и сама тоже извини. Передай, что я обязательно вернусь. Я пока не готова. Скажи, что я люблю их.

В зале ожидания Уга остановила первого попавшегося полицейского и сообщила, что нашла в туалете раненую женщину. Спустя десять минут она уже сидела в переполненном транспортнике среди беженцев и бедняков. На «Бенезис-5» никого не волновали ни ее промокшая одежда, ни чем от нее пахнет.

Уга не знала, куда направляется транспортник, но была уверена — именно туда ей и нужно.

* * *

О карнисийцах было известно слишком мало, и любая ошибка в подготовке к переговорам могла иметь серьезные последствия.

Впрочем, одно было ясно: раз карнисийцы сами попросили о мире, значит, он им действительно необходим. Это давало определенное преимущество — они наверняка будут более терпимы к возможным промахам в дипломатическом этикете. Такое обстоятельство давало Рендо своего рода фору, но не карт-бланш.

Для встречи выбрали предельно нейтральную обстановку. Культурологи убедили Рендо, что как бы ни формировалась карнисийская культура, белый цвет в их обществе не должен ассоциироваться с агрессией, поэтому переговорную окрасили в пастельно-белый. Интерьер обустроили максимально просто: убрали украшения, растения и прочие изящества. В переговорной комнате остались только два длинных стола, поставленных друг напротив друга.

Рендо прошелся по переговорной, проверяя готовность помещения. Он пересчитал стулья, проверил таблички с именами делегатов, их гербами и титулами. Для каждого участника приготовили бутылку воды, письменные принадлежности и переводчик — крохотную пластину размером с ноготь. Карнисийский язык представлял собой сложную смесь вербальной и телепатической коммуникации, настолько своеобразную, что ее едва ли можно было назвать языком в привычном понимании. Впрочем, Секторат накопил достаточно знаний для ведения базового диалога — мало, чтобы познать друг друга, но достаточно, чтобы понять. Пластинки с мощным искусственным интеллектом, помещенные в ухо, должны были сгладить острые углы в общении между бывшими врагами. История помнила немало случаев, когда из-за ошибок перевода или неверно истолкованной интонации вспыхивали войны, уносившие миллионы жизней, поэтому Первый Председатель надеялся, что карнисийцы будут говорить на родном для Секторате языке — о чем и говорили эксперты.

Рендо уже пытался решить проблему карнисийцев силой — безуспешно. Теперь в его руках было другое, более мощное оружие — дипломатия. Если и она не сработает, Секторат навсегда потеряет шанс на процветание, и будет вдвойне горько, если причиной краха станет случайная оплошность. Тогда Рендо уйдет в небытие, окруженный позором и презрением. Ни одному из известных истории лидеров, что решались закрыть карнисийский вопрос, судьба не давала второй попытки. Если Рендо не справится, его потомки и все будущие поколения Сектората не смогут — да и не захотят — сказать о нем доброго слова.

«Ошибки недопустимы».

Надев свою пластинку, Рендо убедился, что она ему впору.

Вирджек Онтигуас появился первым среди представителей Сектората. Он неторопливо осмотрел помещение и направился к дальнему концу стола. Рендо вмешался:

— Твое место рядом со мной, — он показал на табличку с именем герцога. — Мы заранее согласовали расположение делегатов, давай придерживаться плана.

В ответ Вирджек смерил Рендо тяжелым взглядом из-под насупленных бровей. Рассеяно поигрывая завитым усом, он демонстративно переставил свою табличку на место Хидея Хивата.

— Мне неприятно находиться рядом с тобой.

— Я ожидал, что ты будешь недоволен.

— «Недоволен»? Это теперь так называется — «недовольство»? — Вирджек уселся на стол, свесил с него ноги. Его узкие плечи поднялись почти до ушей. — Понимаешь, Председатель, власть — такая штука… Ты взбираешься на самую вершину, наслаждаешься видом, что другим недоступен. Но там, наверху, воздуха мало и очень одиноко. Холодно. Как тебе дышится там, Председатель? Полной грудью? Пока ты карабкался, я поинтересовался состоянием Найты. Она чудом выжила и держится только потому, что подключена к каким-то медицинским приблудам. Если умрет — это будет на твоей совести.

— Найта сама приняла такое решение. Седьмой Сектор атаковал первым. У моего флота, у Объединенного Флота было право на ответный огонь, сам знаешь.

— А что с теми помехами перед пальбой? Они накрыли нас, и что-то мне подсказывает, что и Пиолисоуров тоже. И появились они, точно когда прибыл твой флот. Очень удобные помехи — теперь толком непонятно, кто стрелял, а кто отстреливался. Не верю я в такие совпадения, ой не верю.

— Ты в чем-то меня обвиняешь?

Вирджек не проронил ни слова.

— Знаешь, ты мне всегда импонировал своей прямотой, Онтигуас. Ты говоришь, что думаешь, без уверток. Не изменяй себе и сейчас. Повторю вопрос: в чем именно ты меня обвиняешь?

— Всему свое время. Когда будет, что сказать, — тогда и поговорим. Кстати, ты хоть извинился перед Гартолами?

Рендо понимал, что любой его ответ вызовет у Вирджека лишь раздражение. Герцог Онтигуас был противоречивой фигурой — вспыльчивый, острый на язык, падкий на выпивку и женский пол. Для Рендо он всегда оставался загадкой: не враг и не друг, не свой и не чужой, и сейчас Рендо никак не мог понять, что движет Вирджеком в этом разговоре.

— Мы обсудим это после переговоров.

Вирджек нахмурился, предсказуемо недовольный таким ответом.

— Не мне тебя учить, Председатель, но все же попробую изложить одну простую, сука, истину. Что делает человек, когда обосрется? Лучшее, что он может сделать, — найти кусок мыла и сходить в уборную. Ты обосрался жидко. По твоим ногам течет кровь и дерьмо! Но ты пытаешься убедить всех, что обделался кто-то другой, кто угодно, но не ты! Ты-то не мог! Глупее только заталкивать весь твой внутренний мир обратно. Когда всем надоест терпеть эти благоухания, твою задницу отдраят так, что заблестит, но тебя не спросят.

— Прекрасная в своей мерзости метафора, как всегда, — сухо ответил Рендо. Он не принадлежал к числу тех, кому нравились виртуозные ругательства герцога. — Если тебе настолько неприятно быть в моем обществе, можешь уйти, как это сделали другие. Но тогда интересы твоего сектора не будут учтены в переговорах.

— Нет уж, я останусь. Буду паинькой. Кто-то должен за тобой присматривать. Обещаю вести себя прилично — ради Сектората и наших новых союзников. Но только сегодня. Что будет потом — увидим.

Один за другим прибыли остальные делегаты. За очками Джеррака Виртака скрывалось неестественное спокойствие. Стерран же вел себя как пациент специализированной клиники — беспокойно озирался по сторонам, не мог усидеть на месте. Рендо сомневался в целесообразности его присутствия на переговорах, учитывая нездоровый интерес герцога к карнисийцам. Оставалось лишь надеяться, что Стерран будет держать себя в руках. Последним появился Хидей Хиват, который никак не мог сориентироваться. Вирджек с усмешкой наблюдал за толстяком, неуклюже передвигавшимся между столами, словно рыба, дергающаяся на берегу. Обнаружив наконец свою табличку, Хидей попытался замаскировать растерянность под обычную прогулку по залу.

Поступило сообщение о завершении стыковки карнисийского корабля. Делегация приближалась, и само это событие уже тянуло на историческое. Рендо нервничал — чтобы успокоиться, он сцепил пальцы в замок. Вирджек же, если и испытывал волнение, прятал его по-своему, за разговорами:

— Слышал я, что карнисийцы все разные. Мол, они настолько непохожи друг на друга, что двое могут различаться так же сильно, как человек и рейнер или, например, натигаец.

Стерран, хоть его и не спрашивали, поспешил объяснить:

— Они д-достигли б-б-больших успехов в генной и-инженерии и к-кибернетике. Могут изменять свою внешность как п-пожелают.

— Может, к нам заявится желеобразная масса с щупальцами? — усмехнулся Вирджек. — И вот такими сиськами!

Хидей засмеялся, Джеррак смущенно отвел взгляд. Стерран непонимающе моргал:

— Н-нет, они не настолько… н-н-необычные.

Рендо молча схватил бутылку воды и сделал несколько жадных глотков. Капли стекали по бороде.

«Какая ирония — остались только эти герцоги. Все хоть на что-то способные меня покинули, а тут… просто клоуны! — размышлял Рендо и, отставив бутылку, отвернулся от делегатов, чтобы не видеть и не слышать их. — Но эти переговоры — только начало. Предстоит много работы, и нужно будет вернуть тех, кто ушел. Если не удастся убедить — придется усмирить. А если понадобится — подчинить».

Наконец двери переговорной открылись. Вошел человек — совсем юный. Его внешность была настолько совершенной, что казалось, будто он сошел с полотна талантливого художника. На нем был коричневый пиджак фасона, популярного более века назад, а шея оставалась без галстука. Черные волосы были безупречно уложены, а легкий загар придавал коже теплый оттенок. Он не шел, а словно плыл в пространстве-времени, как по тихому пруду. Рендо взглянул на руки: «Тонкие и утонченные, руки человека искусства… Человека ли?»

Незнакомец вызвал еще больше вопросов к себе, когда без единого слова направился к столу, предназначенному для карнисийской делегации.

Стерран резко поднялся со своего места, ошеломленный увиденным.

— Доброго времени, — произнес незнакомец медовым голосом, отзывающимся где-то в сознании. — Я правильно использовал вашу форму приветствия?

— Ч-что это т-такое?

— Стерран, сядь на место!

Герцог неохотно опустился в кресло, не отрывая пристального взгляда от гостя. Тот слегка смутился от такого внимания.

Рендо, покосившись на незнакомца, спросил:

— Вы человек?

Простой вопрос, но прозвучал он настолько неуместно, что Рендо почувствовал, как хрупкое равновесие переговоров начинает рассыпаться.

— Позвольте объяснить, — начал незнакомец. — Моя внешность вызвала у вас недопонимание. Я не человек — я биологическая платформа. Через меня с вами общаются шестьдесят два представителя карнисийского правительства. Они слышат все ваши слова, совещаются между собой и передают мне свои ответы.

— Вам? — сощурился Рендо. — У вас есть самосознание? Вы личность?

— Нет, — мгновенно ответил мальчик. — Я использую местоимения «я» и «мне», только чтобы не смущать вас. Представьте, что вы разговариваете с группой карнисийцев через замочную скважину. Я и есть эта скважина.

— Тогда как к вам обращаться?

— Как я уже сказал, «меня» нет и имени у «меня» быть не может. Наши советники предложили использовать для общения имя «Короем». Это сочетание звуков легко произносится на вашем языке.

«Короем». Странное слово завертелось в голове в поисках какой-нибудь ассоциации, но тщетно. Было похоже, что карнисийцы намеренно выбрали максимально нейтральное имя, ни с чем не связанное. Они явно старались избежать любых провокаций, способных помешать переговорам. Тем временем Стерран, не сдержав любопытства, приблизился к Короему и начал его изучать, словно редкий экспонат в музее, — потрогал щеку, губы, заглянул в уши. Реакция Короема была на удивление человечной — он просто замер, терпеливо ожидая, когда сумасшедший наиграется и проводимый им осмотр закончится сам собой.

— Прекрати немедленно! — возмутился Рендо, заметив, как герцог бесцеремонно осматривает глаза Короема. — Прояви уважение к нашему гостю!

— К-какой удивительный э-экземпляр…

— На место!

Стерран медленно вернулся в кресло, не переставая изучать карнисийского представителя своим жутковатым исследовательским взглядом. Рендо подумал, что дай герцогу Кавакару волю, тот бы превратил дипломатические переговоры в полноценное препарирование.

Рендо решил разрядить неловкую ситуацию.

— Короем, ваша натиоса безупречна, — произнес он, отключая переводчик в ухе. — Это добрый знак, который показывает, как серьезно вы относитесь к нашей встрече.

— Благодарю. Полагаю, вы Рендо Ткар и в текущем отрезке времени занимаете должность Первого Председателя в Младшем и Старшем Советах?

Рендо встал:

— Я Рендо Ткар, уроженец Алларии и законный Первый Председатель Сектората. Справа сидят герцоги Хидей Хиват из Десятого Сектора и Вирджек Онтигуас из Шестого. Слева — герцог Первого Сектора Джеррак Виртак и герцог Тринадцатого Сектора Стерран Кавакар.

Из всех присутствующих только Хидей проявил особую учтивость — неуклюже поднялся, при этом стукнувшись животом о край стола, отвесил глубокий поклон Короему и опустился обратно в кресло. Другие герцоги лишь слегка кивнули в знак приветствия, а Стерран, все еще завороженный необычным гостем, просто застыл с широко раскрытыми глазами.

— К сожалению, не все члены Младшего Совета смогли присутствовать сегодня. Я уполномочен говорить от их имени, — объявил Рендо.

— Вот как? — в голосе Вирджека прозвучал явный скепсис.

— Именно так. Я представляю их интересы.

Вирджек промолчал, хотя было видно, что слова Рендо его не убедили. «Только бы сейчас не устроил сцену», — промелькнула тревожная мысль.

Короем обратился к присутствующим:

— Дорогие делегаты, а где Углианна Растен? Она подойдет позже?

Упоминание дочери Имлера Растена застало всех врасплох. Рендо и Джеррак обменялись озадаченными взглядами.

— Позвольте уточнить, какое отношение она имеет к нашим переговорам? — осторожно поинтересовался Рендо.

— Прямое, — ответил Короем. — Мы ее подождем?

— Боюсь, произошло недоразумение. Углианна — всего лишь дочь герцога Восьмого Сектора Имлера Растена. Ни он, ни она не планировали участвовать в сегодняшней встрече. Имлер занят делами на своих астроториях.

Короем замер неподвижно, уставившись в одну точку. Его глаза не моргали, отчего по щеке скатилась слеза. Рендо понял: там, за Границей, карнисийцы ведут бурное обсуждение, не находя общего решения.

— Короем?

— Да, господин Первый Председатель, — биологическая платформа внезапно ожила, быстро моргнула и вытерла слезу. — Простите за паузу. Позвольте узнать, Углианна Растен жива в текущем отрезке времени?

— Жива, — подтвердил Рендо.

— И она была среди тех, кого мы доставили на планету, которую вы называете Искра?

— Верно. Как и все остальные, она потеряла память. Короем, объясните, что здесь происходит? Мы можем поговорить без представителей семьи Растен?

Короем встал. На мгновение Рендо испугался, что «платформа» просто уйдет к своему кораблю, но вместо этого Короем сложил руки на груди, улыбнулся и произнес:

— Я все объясню.

Он начал неторопливо прохаживаться между столами, собираясь с мыслями. Рендо и герцоги молча наблюдали за ним, пытаясь понять природу этого необычного существа. Внезапно Рендо охватило беспокойство. «Мы ничего не знаем о нем. Что, если он опасен? Откуда мы знаем, что он не прыгнет на нас и не перережет глотки?» Но тревога быстро уступила место другому чувству — отстраненному любопытству. Теперь Короем казался чем-то совершенно нечеловеческим. Каждое его движение было механически точным, словно запрограммированным — от размеренных шагов до ритмичного моргания и дыхания. Даже его зрачки расширялись и сужались с пугающей регулярностью. Он напоминал марионетку в руках невидимых кукловодов, а его речь звучала голосом чревовещателя, а не своим собственным.

Было в нем что-то знакомое, что-то, напоминавшее Рендо кого-то из прошлого, хотя искусственность его движений была очевидна.

— Наши народы находятся в состоянии войны уже двести лет, — начал Короем. — С момента первого контакта между Секторатом и нашими системами мы только воевали. Для вас это были войны, для нас — череда вторжений. Мы, карнисийцы, выбрали путь изоляции. Но шло время, и мы менялись. Последнее столкновение застало нас в финальной стадии трансформации. Мы хотели начать диалог, зная, что Секторат может снова напасть, но не успели. Отбив атаку, мы решили выждать — дать вам время остыть, не позволяя при этом восстановить силы. Сейчас — идеальный момент для диалога.

— Почему так сложно, Короем? — спросил Вирджек, озвучивая общие мысли. — Разве нельзя было отправить дипломатический корабль к одному из наших фортов с предложением переговоров?

— Такой корабль был бы уничтожен немедленно. Мы плохо знакомы с традициями дипломатии государств вроде Сектората. Мы решили, что прямое пересечение Границы вызовет агрессию. Поэтому мы предпочли действовать тоньше — дать вам самим прийти к мысли о переговорах, лишь немного подтолкнув к этому решению.

— И десять тысяч возвращенных людей — это такой дипломатический жест?

Короем кивнул. Рендо подхватил разговор:

— Вы вернули исключительно людей. Значит, вы стремились к диалогу именно с человеческой расой, а не с Секторатом в целом?

— Секторат управляется людьми. Они составляют большинство населения и обладают наибольшими политическими правами. Неужели мы ошиблись в своих выводах?

Рендо собрался с духом, прежде чем задать вопрос, который мог все изменить:

— Сколько наших граждан и подданных сейчас находится у вас?

— Миллионы, — ответил Короем, — но они живут свободно. Те десять тысяч изъявили желание вернуться, потому что все еще считают Секторат своим домом. Большинство оставшихся — потомки пленных со времен прошлых конфликтов. Они знают о Секторате только из рассказов родителей.

— Десять тысяч — слишком круглая цифра, — вмешался Вирджек. — И почему нужно было стирать им память?

— Полегче, Вирджек, — осадил его Рендо. — Давай без лишних эмоций.

— Я буду требовать возвращения всех граждан своего сектора!

— По Банкетному Договору у тебя есть такое право, — согласился Рендо. — Полагаю, карнисийцы не будут возражать? Короем?

— Любой, кто пожелает вернуться, сможет это сделать, — подтвердила «платформа», — но многие, как я и сказал, уже привыкли к жизни среди нас. Мы стерли память тем, кто вернулся, чтобы защитить наши секреты на случай, если текущая встреча не состоится или закончится неудачей. Только Углианна Растен должна была сохранить воспоминания.

— Почему именно она?

— Мы понимаем важность происхождения в вашем обществе. Углианна — самая высокородная из всех, кто оказывался на наших астроториях. Мы решили, что ее слова будут иметь вес и вам будет легче к ним прислушаться. Она обещала рассказать вам о наших намерениях и передать наше предложение по времени и месту встречи.

— Встречу назначили мы сами, и вы нас поняли. Повезло.

— Действительно, повезло, — Короем мягко улыбнулся. — Мы удивились тому, что все происходит немного не так, но посчитали, что не все слова Углианны были приняты к рассмотрению. Нам предстоит выяснить, почему она вернулась без памяти. Она должна была стать важным участником сегодняшней встречи.

Рендо всегда считал Углианну Растен неуправляемой и ненадежной. Она была из тех детей, которых не могли обуздать родители. С возрастом такие личности либо усмиряют свой характер, либо становятся еще более несдержанными — Углианна определенно выбрала второй путь, если принимать во внимание всякое, что Рендо о ней слышал, и то, как она вела себя в суде. Мысль о ней в роли дипломата или советника казалась абсурдной. «Это же как запустить торнадо в посудную лавку, — подумал Рендо. — Даже черепков не останется, все вдребезги».

Первый Председатель хотел бы расспросить обо всем Углианну. Она единственная могла знать правду о карнисийцах, даже если сейчас ничего не помнила. Была вероятность, что память поддастся восстановлению или что она каким-то образом сохранила воспоминания вопреки действиям карнисийцев. Но прямой разговор с ней был невозможен — Имлер ни при каких условиях не допустит их встречи.

— Позвольте подвести итог, уважаемый Короем, — произнес Джеррак, поднимаясь. — Вы предлагаете прекратить все военные действия, заключить мирный договор и даете гарантии свободного возвращения наших граждан и подданных. За такую щедрость вы, несомненно, захотите получить что-то взамен.

— Да, Короем, — подхватил Вирджек. — Сколько стоят эти блага? Нам нужна цена.

Гость медлил с ответом. Его молчание не было похоже на сбой или зависание машины — скорее на раздумья живого существа, которое колеблется перед важным решением. В этот момент он снова стал казаться настолько человечным, что Рендо уже не мог с уверенностью сказать, кто перед ним: искусственная «платформа» или настоящее разумное создание, пусть даже управляемое на расстоянии.

— Я покажу, что нам нужно.

Взмахом руки Короем заставил голограмму разрастись между столами. Он не только взломал исполнительный интеллект, но и сумел загрузить собственные данные. В воздухе появилось изображение Пустоты — темно-фиолетовый силуэт, окруженный странными символами и диаграммами на неизвестном Рендо языке.

— Сразу нет, — отрезал Вирджек. — Выберите что-нибудь другое.

При подготовке к переговорам среди возможных тем обсуждения фигурировала и Пустота. Этот уникальный феномен обеспечивал энергией весь Секторат и позволил Вантойсам достичь небывалого процветания благодаря своему расположению на их астроториях. Но самое главное — появление Пустоты предотвратило окончательный распад Сектората и завершило Топливные Бунты, устранив первопричину конфликта. Тогда угроза коллапса всей страны была как никогда реальна: межзвездные путешествия могли снова стать выдумкой. Пустота без преувеличения дала вторую жизнь всей стране. Именно благодаря ей Секторат не только сохранил единство, но и стал могущественнее прежнего.

Рендо с тревогой размышлял о последствиях передачи такого мощного источника силы карнисийцам.

— Мы не стремимся получить контроль над этим объектом, — уточнил Короем. — Мы хотим его исследовать. Природа Пустоты интересует нас так же, как и вас. Совместными усилиями мы достигнем результатов быстрее.

«Я поссорился с Тихрисом и Имлером, а теперь мне нужно то, что есть у них, — Пустота и Углианна. Что дальше?» — Рендо сцепил пальцы и опустил руки на стол. Массивные кулаки ударили по поверхности, опрокинув стоявшую рядом бутылку. В приступе отчаяния он провел рукой по щетине, царапая кожу. Хотелось содрать ее до крови — настолько горькой была досада за свои просчеты. «Нужно было приложить больше усилий, чтобы сохранить и Имлера, и Тихриса на своей стороне. Я не справился. И теперь все осложнилось».

Рендо рискнул прощупать почву. Он спросил:

— Что, если мы откажемся?

— Последствия вам не понравятся.

— Вы нападете на нас? — резко спросил Вирджек.

— Нет, — в голосе Короема звучала неподдельная грусть. — Война не понадобится. Если мы вместе не раскроем секреты Пустоты, нас всех ждет участь куда хуже.

Рендо медленно поднялся, опираясь кулаками о стол. Глядя на Короема сверху вниз, он не позволил себе подумать о нем как о чем-то незначительном. «Передо мной — целая цивилизация. Больше нельзя терять союзников, что бы ни случилось».

— Короем, — произнес Рендо с дипломатической улыбкой. — Я обещаю рассмотреть вашу просьбу о доступе к Пустоте. Однако такое серьезное решение требует времени и тщательного обдумывания. Хидей, пожалуйста, свяжись с Отраном — дежурство боевой части Объединенного Флота больше не требуется. Я уверен, в этом нет необходимости.

Встретившись взглядом с Короемом, Рендо увидел в его глазах искренность. Все сказанное этим необычным существом было правдой — угрозы войны действительно нет. Хидей с раздувшимися как воздушные шары щеками покинул помещение.

— Давайте начнем с более простого вопроса — возвращения граждан и подданных Сектората…

* * *

События на Искре лишили Ташию зрения. Приат в своем рассказе упомянул, что перед тем, как отпустить ее с форта «Крангон Властный», посоветовал ей обратиться в программу помощи для раненных при исполнении. Учитывая то, что при знакомстве Нимрода с Ташией она пользовалась дешевой визуальной дугой, эта затея оказалась безуспешной — к тому времени гвардейца уже разжаловали и исключили из секторатской гвардии. Бюрократия, призванная защищать и упорядочивать хаос, при виде Ташии ощетинилась, зарычала и наглухо захлопнула двери.

Нимрод как никто другой понимал повадки секторатской бюрократии. Он часто заглядывал ей в пасть, изучал ее оскал. Словно дрессировщик, он исправно вычесывал это чудовище, подкармливал и порой даже укрощал — насколько хватало сил. Неповоротливую махину не удалось научить трюкам: она не прыгала через кольцо и не вставала на задние лапы по его команде. Но Нимрод точно знал, где заканчивается власть ее когтистых, испачканных в чернилах лап и в каких местах об этом звере даже не слышали.

Одним из таких мест был подпольный рынок имплантов. Для Центрального Сектора и Мерабеля в частности такие услуги не были ни кровоточащей раной, ни надоевшей мозолью, поэтому на них смотрели сквозь пальцы. Молчаливый, умеющий вовремя спрятаться — этот рынок существовал всегда. Полиция вспоминала о проблеме, только когда у очередного разумного после операции взрывалось искусственное сердце или легкие раздувались так, что ребра ломались изнутри. За этим следовали показательные рейды и аресты, но на месте закрытого салона тут же открывался новый — если только там не успевал обосноваться бордель. Для полномасштабной войны с подобными, поражающими своей живучестью сорняками Секторату требовалось огромное количество честных садовников, а их всегда не хватало.

Равнодушие закона сыграло Нимроду на руку. Ташия нуждалась в новых глазах, при этом она не хотела быть замеченной. Единственным способом вернуть зрение быстро и без шума оставались подпольные салоны. Они прятались у всех на виду — за неоновыми вывесками и рекламными голограммами. Раз уж Нимрод сумел их отыскать, значит, могла и Ташия.

День за днем он методично обходил салоны в поисках следов ослепшей женщины. На него смотрели с подозрением: кто-то принимал за полицейского под прикрытием, кто-то за шпиона конкурентов, были и те, кто считал его просто городским чудаком. Добиться информации удавалось разными способами — иногда помогала элементарная учтивость, порой приходилось прибегать ко лжи или взяткам. Последнее Нимрод научился воспринимать по-своему — в его списке нарушений закона небольшая взятка казалась сущим пустяком по сравнению с содействием побегу подозреваемого из-под стражи, нападением на лакоста или сокрытием тяжкого преступления.

В одном из салонов на улице Кин-Паджира неподалеку от Дамбы Нимроду наконец улыбнулась удача. Местный хирург подтвердил, что недавно оперировал женщину, подходящую под описание. Из-за отсутствия имплантов нужного диаметра пришлось установить чуть меньшие, которые теперь требовали подгонки под глазницы. Это означало, что Ташия должна вернуться. За дополнительное вознаграждение хирург охотно назвал дату следующего визита.

Вернувшись в салон, Нимрод застал хирурга за работой — тот корпел над голосовыми связками совсем юной пациентки. Ташии не было. Дым от самокрутки, зажатой в зубах хирурга, клубился над открытой раной в горле девушки. Несмотря на серьезность процедуры, пациентка оставалась в сознании и держалась спокойно — моргала широко распахнутыми глазами, отбивала ногами ритм и лишь изредка, когда погруженные в плоть инструменты начинали жужжать, стискивала подлокотники кресла своими металлическими пальцами, украшенными подсветкой.

Нимрод деликатно прочистил горло, привлекая внимание, но хирург не отреагировал. Тогда он обратился напрямую:

— Добрый день, доктор.

— Я услышал еще в первый раз, — огрызнулся хирург, не отрываясь от работы. — Подождите, скоро освобожусь…

Не найдя, куда можно присесть, Нимрод остался стоять. Он наблюдал за процедурой: около минуты инструменты дребезжали в горле пациентки, пока работа внезапно не прервалась. Было очевидно, что операция не закончена, — шея все еще зияла, словно открытая шкатулка, обнажая связки и гортань. Передняя стенка горла, обернутая защитной пленкой, была отогнута вниз, а в открытой ране среди красного месива виднелись провода. Торчащие из разреза инструменты и зажимы напоминали спицы, воткнутые в пряжу.

Хирург встал и вытер руки полотенцем, не переставая пожевывать дымящуюся самокрутку. Он казался прямым продолжением своего же заведения — а может, наоборот, заведение со временем приобрело черты владельца. Его худощавая фигура в грязноватой белой майке с красными пятнами и штанах не по размеру идеально вписывалась в интерьер с небрежно расставленными на пыльных полках инструментами. Помещение представляло собой тесную комнатушку без нормального освещения и вентиляции, где обстановку составляли лишь драное кресло, сутулый хирург да сомнительного вида медицинское оборудование.

— Я приходил недавно, спрашивал о пациентке с глазными имплантами.

Хирург медленно выдохнул дым, собираясь с мыслями.

— А, точно. Тот самый, — кивнул он и повернулся к пациентке. — Орри, милая, придется сделать перерыв.

— Перерыв? — раздался синтетический голос. — А вдруг начнется воспаление? Что, если анестезия закончится?

— Все будет в порядке, я ненадолго. Ты пока определись с тональностью. У тебя сейчас альт, слышишь? Скажи потом, хочешь выше или ниже, — подстрою как надо.

Нимрод только теперь разглядел тонкий проводок, идущий от бритого виска девушки к небольшому устройству на подлокотнике кресла, похожему на его собственный диктофон. Пока хирург работал над ее связками, она могла общаться через этот прибор, который преобразовывал ее мысли в слова. Бросив быстрый взгляд на Нимрода, хирург жестом пригласил его пройти за занавес в соседнюю комнату.

Но едва Нимрод оказался за занавеской, как мощный удар отбросил его к стене, выбив воздух из груди. Проморгавшись, он увидел Ташию, прижавшую его локтем к кирпичной кладке. Ее пистолет упирался ему в бок.

— Вот этот тип про тебя спрашивал.

— Спасибо, Лики. Я разберусь.

— Только без шума, — проворчал хирург, направляясь обратно к пациентке. — И ради всех богов не испачкай кровью оборудование! Оно, между прочим, дорогое…

Хирург вернулся в операционную, откуда вскоре снова донеслось жужжание инструментов. Нимрод ощущал горячее дыхание Ташии на своем лице. Ее резкие черты притягивали взгляд — острые скулы, тонкие шрамы, танцующие над едва заметными носогубными складками, но ее глаза внушали страх — два обсидиановых шара без намека на зрачки или белки. Черные импланты двигались неестественно, жутко, будто управлялись из глубины глазниц невидимыми нитями.

— Кто ты?

— Меня зовут… — он попытался говорить, но локоть военного, упиравшийся в горло, мешал. — Нимрод Аристо. Вы обращались ко мне насчет увольнения из Гвардии.

Черные импланты глаз сузились, кожа век натянулась:

— Вспомнила. Голос узнала.

Она сделала шаг назад, все еще держа Нимрода на прицеле. Он поправил смятый воротник и сказал:

— Мне нужно найти Маршу Дево и Мартага Орро. Вы тоже их искали.

— Зачем они тебе?

— С нашей последней встречи многое изменилось, — Нимрод замялся, не зная, как коротко описать ситуацию, и перешел сразу к сути: — Я выяснил, что их принудительно включили в программу терраформинга.

— И что?

— У меня есть доказательства причастности Первого Председателя.

Нимрод хотел достать диктофон, но вовремя одумался — он все еще находился под прицелом, и любое резкое движение могло стоить ему жизни.

— Поедешь со мной, — отрезала она. — В Мерабеле мне нельзя светиться. Только без глупостей, иначе застрелю.

Ташия схватила его за воротник и потащила к выходу, не обращая внимания на все попытки Нимрода объяснить, что можно обойтись без грубости. В ответ она приказала заткнуться. Выйдя через черный ход, она толкнула его к припаркованному гравилету, заставила сесть на пассажирское сиденье, а сама устроилась за рулем.

Ситуация представлялась Нимроду пугающе знакомой. Снова он оказался на пассажирском сиденье и не имеет представления, куда его везут, а за рулем — беглец с сомнительным душевным состоянием, готовый, вероятно, убить разумного без всяких колебаний.

Через полтора часа они выехали из Мерабеля. Все это время Ташия петляла по городским улицам, пытаясь сбросить возможный хвост — тот, что, по ее мнению, привел за собой Нимрод. Преследователи могли существовать лишь в ее воображении, хотя, возможно, за бывшим гвардейцем действительно следили.

Гравилет пересек границу города и выехал на магистраль, ведущую к Стрегани. Ташия заговорила первой:

— Прости, что напала в салоне, — сказала она, не отвлекаясь от дороги.

— Я понимаю. Спасибо, что не застрелили… что не застрелила.

— Как ты меня нашел?

— Пришлось постараться, — уклончиво ответил Нимрод, не решаясь пока быть откровенным с Ташией.

— Если нашел ты, найдут и другие. Полиция. Лакосты. Гвардейцы.

— Ты скрываешься, но ты уверена, что есть от чего? Может, тебя никто не ищет?

— Или они не успели обойти все салоны. После заявления Первого Председателя я поняла, что знаю слишком много. С Факсонии я не улетела только из-за этого, — Ташия коснулась правого глаза, слегка вдавив его в глазницу. — Они постоянно сбоят. Скоро у меня будут новые импланты.

— Может, стоило найти хирурга получше?

— Я доверяю этому. Он предупредил меня о тебе.

Вечерело. По магистрали гулял посвистывающий весенний ветер и лишь изредка пролетали гравилеты. Вдоль дороги поблескивали в лучах заходящего солнца первые лужи с окаймляющими их снежными контурами, а хвойные леса уже полностью сбросили свои пушистые белые наросты. Впереди на горизонте проступали очертания Стрегани — по сравнению с Мерабелем город казался глухой деревней рядом с галактической столицей.

— Ты симпатичный, — вдруг произнесла Ташия после длительного молчания. — Только сейчас заметила. Особенно когда улыбаешься.

Внезапный комплимент в сочетании со взглядом ее неестественно мертвых глаз смутил Нимрода. Остаток пути они провели в еще более напряженном молчании.

* * *

Район, куда Ташия привезла Нимрода, даже на теле Стрегани выглядел гнойным нарывом. Жители кутались от мокрого снега в различную рвань, а над их головами громоздились мусорные кучи. У подступов к домам собирались нищие, взывающие то к богам, то к милосердию, а в тени переулков виднелись брошенные остовы сгоревших гравилетов. Воздух то и дело разрывали звуки выстрелов, перемежаясь криками и бранью на всех мыслимых и немыслимых языках. Ташия осторожно вела гравилет между жителями, провожавшими их любопытными взглядами. Пятиэтажки из грязно-желтого кирпича смотрели пустыми глазницами выбитых окон — в них давно погас свет.

Нимрод не увидел в Стрегани ни одного дерева. Ни одного.

Ташия оставила гравилет — наверняка угнанный — в затхлом дворике между домами. Выпрыгнув из салона, Нимрод угодил ботинками в зеленоватую лужу, и ноздри обожгло едким химическим запахом.

— Смотри, куда ступаешь, — бросила Ташия, возясь с дверцей гравилета.

— Что ты делаешь?

— Если не запру, через десять минут угонят.

В Мерабеле угоны случались редко — патрульные дроны мгновенно вычисляли злоумышленников. Нимрод поднял взгляд к небу. Вместо привычных верениц гравилетов, заполнявших воздушные магистрали, и парящих будто в невесомости дронов он увидел только редкие облака. Пустая синева, протянутая до самого космоса, казалась чужой и неуютной.

— Ты идешь? — Ташия успела зайти за угол дома. Нимрод, снова неосторожно шлепнув по луже, поспешил за ней.

В костюме с галстуком и строгом пальто он при всем желании не смог бы сойти за местного. Если в Мерабеле такой внешний вид превращал его в невидимку, то жители Стрегани смотрели на бывшего юриста как на диковинку — или как на жертву. Парни с извивающимися татуировками на лицах ухмылялись, а женщины в мини-юбках и с металлическими кольцами в губах бесстыдно подмигивали. Нимрод попытался было спрятаться в воротнике пальто, но тот был слишком мал и едва прикрывал подбородок.

Дом, куда привела его Ташия, оказался концентрированной версией всего, что было снаружи. По пути на нужный этаж они миновали трех женщин весьма фривольного поведения, предлагавших свои услуги, и двух парней с дымящимися свертками. Возле квартиры их попытался остановить натигаец с воспаленными, посиневшими глазами — протянул какой-то спрей, предлагая «закинуться». Ташия спустила его с лестницы, и, похоже, такое поведение ни у кого не вызвало вопросов.

— Он тут залетный, — объяснила Ташия, но смысл этих слов остался для Нимрода неясен.

Жилище бывшего гвардейца показалось уютным и напоминало его собственную квартирку — только более захламленную, с заколоченными досками окнами. Здесь была всего одна комната — гостиная с диваном. От предложенного чая Нимрод вежливо отказался, догадываясь, что в таком месте едва ли найдется что-то лучше чайного порошка.

Они приступили к делу. Нимрод рассказал Ташии о разговоре с Приатом, а после она прослушала признание Первого Председателя. Бывшая гвардеец не слишком интересовалась новостями, поэтому ни о суде, ни об аресте Приата она не знала — Нимрод посвятил ее и в это, заодно рассказав о своем похищении. Время от времени Ташия поправляла глазные импланты, которые то и дело норовили выскользнуть из глазниц.

— И ты хочешь пойти с этим в суд? — недоверчиво спросила она.

— В Лакосторий, в суд — куда угодно. Я обойду все необходимые инстанции. Твои показания будут полезны.

— Ты считаешь, из этого что-то выйдет?

— Надо попытаться, — упрямо сказал Нимрод. — Нельзя сидеть сложа руки!

— Даже если у тебя получится, разве это не займет годы? Марша и Мартаг могут не дожить.

— Я знаю, знаю. Послушай, я понимаю все, что ты хочешь сказать, но разве есть другой выход? Мы знаем направление и путь, но не знаем конечной точки. Мы же не будем дожидаться, когда название планеты, куда их отправили, вдруг пришлют нам в текстограмме? Если удастся доказать, что экспедицию им навязали силой, все закончится в тот же день.

— Есть другие способы решения проблем. Я верю в них больше, чем в твои.

Не требовалось пояснять, о чем говорила Ташия. Нимрод лишь смутно представлял ее планы, но был почти уверен — в них нет места закону и процедурам. Зато есть место всему тому, чего он так старательно избегал всю жизнь, но во что неизбежно вляпывался с того самого дня, когда Первый Председатель объявил о грядущем мире.

— К кому ты еще ходил с таким предложением?

— Ни к кому, — замялся Нимрод. — Ты первая.

— Есть еще Филонис. Он видел тела.

— Он знает, что произошло?

— Не думаю, — ответила она, болезненно зажмурившись из-за донимавших ее имплантов. — Мы запросили эвакуацию. Он прилетел на челноке. Видел мертвых Нактерниса и Таккреддина. Знает, что они погибли, но не знает, почему и как.

Нимрод пытался найти «Героя Десяти Тысяч». В первые недели Филониса показывали во всех шоу, брали у него интервью и снимали сюжеты. Всю славу за историю с Искрой получил именно Танимир Филонис — народный герой, бесстрашный и отважный, спустившийся на неизвестную планету и спасший тех, кого позже назвали мирандовцами. Но вскоре все забыли и о нем, и о мирандовцах — их затмили Первый Председатель и неразрывно связанный с ним вопрос карнисийцев.

Подобно тому, как Первый Председатель не откажется добровольно от своих приобретений, так и Филонис не станет свидетельствовать, рискуя потерять все полученное. Поэтому Нимрод не возлагал надежд на этот вариант.

— Он не станет говорить, — согласилась с его мыслями Ташия.

— Да, мне тоже так кажется. Ему есть что терять.

— А тебе?

Снаружи раздался выстрел. Ташия лишь небрежно махнула рукой, показывая, что для этого района такое в порядке вещей. Однако когда прогремела автоматная очередь, за которой последовал пронзительный крик, заставивший Нимрода вздрогнуть, Ташия быстро подошла к заколоченному окну и отодвинула одну из досок, чтобы оценить ситуацию:

— Банды что-то не поделили. Совсем близко.

Она резко отстранилась от окна, схватила куртку и направилась к двери:

— Буду через час. Сиди тихо. Никому не открывай.

Покидая квартиру, она невольно выдала себя — под курткой Нимрод разглядел силуэт пистолета. Усталость перевесила тревогу, поэтому он рухнул на заляпанный диван.

Вопрос Ташии поставил его в тупик, и вряд ли он ответил бы честно, если бы перестрелка их не прервала. Два года стараний построить карьеру в Центральном Секторе оказались перечеркнуты одним лишь словом Дарины Ткародан. Других навыков у него не было, он ничего больше не умел. Что бы Нимрод ни предпринимал, возвращение Марши и Мартага он не приблизил, зато сам оказался втянут в череду неприятностей, превративших его если не в преступника, то в соучастника. Идти ему было некуда, кроме тесной квартиры, которая хоть и была ему по-своему дорога, но так и не стала домом. Да и не было смысла туда возвращаться, раз Мерабель так решительно его отвергает.

Тяжелые мысли быстро усыпили Нимрода. Разбудил его шум воды в душе. Открыв глаза, он заметил куртку у входа и пистолет на столике — не тот, что он видел у Ташии.

Нимрод подобрал оружие. Легкое, компактное — оно удобно легло в руку. На рукояти виднелось свежее пятнышко крови. От пистолета разило смертью, и в то же время он внушал трепет. Было трудно принять, что одна вспышка — и разогнанный до предельной скорости снаряд пронзал плоть, разрывал внутренние органы и, как итог, забирал жизнь. Только для этого оно было создано и ни для чего больше. Когда-то Нимрод читал, что еще на Старой Земле существовали почти идентичные виды оружия, только те «работали на порохе» — что бы это ни значило. С самого зарождения истории человечества, а возможно, и всех разумных видов, всегда существовало нечто, созданное исключительно для убийства.

Подобные выводы казались дикими. Нелегко принять, что люди и нелюди развязывали войны, убивали друг друга толпами, стирали в пыль города, страны и культуры, и все это делалось приспособлениями, которые легко можно было спрятать в кармане.

Душ затих. Нимрод не заметил, как Ташия вернулась в комнату. На ней не было ничего, кроме мокрого нижнего белья, что откровенно облепило татуированное старыми шрамами подтянутое тело. С неровно подстриженных волос по груди и плечам стекала вода.

— Здесь никто не ходит без пушки, — сказала она, разглядывая Нимрода и пистолет в его руке. — Я одолжила ее у кое-кого. Стрелять умеешь?

— Нет.

— Где предохранитель знаешь?

— Да.

— Научись быстро его снимать и жать на спусковой крючок.

Ташия пересекла комнату и порылась в шкафу. Закинув что-то в кулинарную установку, она через плечо поглядывала на Нимрода. Сам он не столько любовался женскими формами, что несколько неуклюже были выставлены напоказ, сколько изучал карту боевых ранений на спине, пояснице и ногах бывшего гвардейца. Ее кололи, резали, в нее стреляли и, судя по всему, даже жгли.

Вскоре выяснилось, что ужин готовился на двоих. Ташия принесла две тарелки с холодными бутербродами и поставила на столик. Что находилось между ломтями хлеба, Нимрод не знал — пахло не особо аппетитно.

— Поешь, — устроившись напротив, сказала Ташия и пододвинула к нему бутерброд поменьше.

Как ни в чем не бывало она принялась за еду. Жуя бутерброд всухомятку, без всякого удовольствия, Ташия вытерла руку о подлокотник кресла, а затем поправила съехавшую чашечку лифа, приоткрывшую грудь. В ее движениях читалась не женская грация, а чистая практичность.

Нимрод отложил пистолет в сторону. О нем он больше не думал.

— Ташия?

— Да?

— Может быть, ты оденешься?

Она неторопливо дожевала, прежде чем ответить.

— Что тебе не нравится? — спросила она, вытирая рот. — Это временное жилье, но мне приятно ощущение, что я дома.

— Признаться, мне неловко, когда ты расхаживаешь передо мной почти голая.

В непроницаемых глазах Ташии не читалось ни тоски, ни радости. Пустые, словно выточенные из угля, они создавали нерушимый барьер между ее сердцем и внешним миром. Когда она смотрела на Нимрода, ему хотелось скрыться от этого взгляда, а ее полуобнаженное тело только усиливало неудобность ситуации.

— Учитывая район, где мы находимся, и твое положение, вряд ли ты стала бы долго оставаться без одежды. Вдруг на тебя нападут или бандиты выбьют дверь? Ты должна быть наготове, и, уверен, ты сама это понимаешь. Оттого твое хождение почти в неглиже кажется мне странным. Выходит, ты пытаешься меня… соблазнить?

Ташия резко выхватила тарелку из-под рук Нимрода, взяла свою и понесла все к раковине. Сбросив туда и еду, и посуду, она включила кран и склонилась над потоком журчащей воды.

Сперва Нимрод не понял ее реакцию, но, поразмыслив, осторожно подошел к Ташии:

— Я не хотел тебя задеть. Извини.

— Я… я никогда не была с мужчиной, — призналась девушка, и ее щеки под черными глазами порозовели. — Не знаю, как это правильно делать.

— Ты про флирт и прочее? Я тоже в этом профан. Тебе одиноко. Мне знакомо это чувство.

— У тебя есть кто-то?

Нимрод вспомнил последний разговор с Викторией. Было ясно как день, что надежды на будущее с ней нет.

— Сложно сказать, — ответил он, прислонившись к стене. — Наверное, этот путь для меня закрыт.

— Раз сомневаешься, значит, есть куда вернуться. Иди к ней. Я сама найду их — так, как умею. Через твои суды ничего не добиться. Они умеют избавляться от проблем. Пойдешь за Маршей и Мартагом, и тебя остановят. Ты придешь в суд, а на следующий день тебя найдут мертвым.

— Думаешь, так все и будет?

— Останься я в гвардии, возможно, именно мне поручили бы тебя убрать.

Ташия закрыла кран. На дне раковины размокший мякиш смешался с зеленым соусом и порубленными фиолетовыми листьями, похожими на салатные. Только полтора заветренных куска мяса остались целыми.

— Я знаю, что шансов нет, — произнес Нимрод, — но отступить уже не могу. Окажись я сам в беде, я бы хотел, чтобы кто-то боролся за меня. Поэтому я и стал юристом — чтобы те, кто не может защитить себя сам, знали: их защитит кто-то другой. Тот, кому не все равно. Мы все должны защищать друг друга. Сильный должен оберегать слабого, а не использовать его в борьбе с другими сильными. Да, я не умею стрелять, не умею драться. На моих глазах убили человека, и я до сих пор просыпаюсь по ночам из-за этого. Я знал, что мир несовершенен, и хотел сделать его лучше, но, кажется, я совсем не понимал, как все устроено. Возможно, так было всегда — законом не победить беззаконие.

Нимрод опустил руку на край раковины. Ташия медленно, словно опасаясь спугнуть птицу, накрыла его пальцы своей ладонью. От прикосновения ее теплой, чуть влажной кожи по телу Нимрода пробежала дрожь. Через мгновение она отдернула руку, и ее щеки ярче прежнего залил румянец.

— На улицах опасно, ночью тем более, — тихо сказала она. — Переночуй здесь. Завтра я отвезу тебя обратно.

* * *

Нимрод так и не смог уснуть. Наутро Ташия предложила ему уже знакомые бутерброды — на этот раз он не стал отказываться — и они отправились к Мерабелю. Стрегань проводила их безмолвием. Добропорядочные горожане еще спали, а остальные, истерзав ночь, разбрелись по своим норам. Покинув окрестности города, они въехали в утро, где бледный свет едва освещал одинокую пустую магистраль. Поездка прошла в угрюмом молчании.

Ташия не стала заезжать в сам Мерабель, сославшись на прежнее — что ее ищут и рисковать она не хочет. На магистрали, где виднелись только хвойные леса от горизонта до горизонта, Нимроду нужно было выйти, но он медлил:

— Я могу отправиться с тобой?

— Тебе не понравится это путешествие.

— А что, если… — Нимрод искал решение. — Например…

Ташия положила руку на его плечо.

— Это не твой бой. Ты хороший человек. Обещаю тебе, что я найду их и верну.

— В чем твой интерес? — с каким-то необоснованным подозрением спросил Нимрод.

Черные глаза Ташии впервые выразили что-то большее, чем ничего.

— Во тьме бредет только слепой, — ответила она.

— Это из Книги Сущего?

С религиозными текстами Нимрод был знаком лишь из любопытства и ради расширения кругозора, но эту цитату он почему-то запомнил.

— Да, из нее. На Искре я потеряла зрение, но взамен прозрела. Это моя миссия. Цена моей жизни — жизни Марши и Мартага. Кроме них, у меня ничего нет.

Всмотревшись в покрытые снежными шапками деревья, Нимрод вполголоса, будто самому себе, произнес:

— Пожалуй, у меня тоже.

Он вышел из гравилета и оказался на холодной, продуваемой всеми ветрами магистрали. Ранняя весна, словно по перенятой от зимы привычке, разила морозом.

— Когда все закончится, я дам тебе знать, Нимрод, — сказала Ташия, высунувшись из окна.

Гравилет развернулся и ринулся обратно к Стрегани. Нимрод дождался, когда бывшая гвардеец исчезнет за поворотом, и побрел к Мерабелю.

Город был не рад его возвращению. Словно инородное тело, Мерабель пытался вытолкнуть Нимрода из своего нутра. Прохожие отворачивались от уставшего, изможденного и безработного юриста, стены домов нависали над ним тенями неодобрения, а знакомые улицы превратились в лабиринт. Взглянув на свое отражение в случайной витрине, Нимрод не узнал себя — это был уже не тот идеалист, что впервые прибыл в Мерабель; не тот пылкий юрист, что брался за свое первое дело; и даже не тот познавший поражения и победы правдолюбец, что внимал роковой речи Первого Председателя. Новый Нимрод в витрине был всего лишь отражением — только оно и осталось.

Но даже у отражения были незавершенные дела.

Нимрод отыскал ближайшее почтовое отделение. Ставший ему родным диктофон обещал послужить в последний раз. В невзрачном здании он оформил посылку. Спецрейс должен был доставить ее уже в конце дня на орбиту — сначала в сортировочный центр, а затем к получателю. Выбор адресата вызывал сомнения, но других вариантов он не видел.

Там же он записал аудиограмму для Виктории. В ней прозвучало все, что он хотел и мог ей сказать.

Сделав все, что было нужно, Нимрод зашел в небольшое кафе возле почты. Заведение пустовало, и он устроился за столиком в середине зала. Молодая официантка в фартучке хлопотала у соседних столов, расставляя свежесрезанные цветы.

— Чего желаете? Впервые у нас? — приветливо спросила она, одарив его милой простой улыбкой. — Обычно здесь работают дроны-официанты, но сегодня вот я.

— Доброго времени. Принесите, пожалуйста, кофе.

— Только кофе? — заиграла она бровями. — Может быть, что-то еще?

— Благодарю, нет.

Девушка кивнула и упорхнула на кухню. Лилась спокойная музыка, создавая иллюзию мирного утра.

— Ваш кофе готов, — вскоре вернулась она с дымящейся чашкой. — Может, все-таки что-нибудь еще?

Нимрод сделал глоток и задумался:

— Вы знаете, сегодня я хочу сладкий кофе.

Официантка достала из фартука коробочку с подсластителем и бросила таблетку в чашку. Кофе зашипел, покрываясь пузырьками. Нимрод размешал напиток и отпил снова:

— Вот теперь идеально. Спасибо.

Девушка одарила его еще одной теплой улыбкой и вернулась к своим делам. А Нимрод медленно пил кофе и думал о том, что это, возможно, лучшая чашка в его жизни.

Все это время пальцы крепко сжимали рукоять пистолета. В нем утих тот первобытный страх перед властью над жизнью и смертью.

Он расплатился и собрался уходить. Официантка, протиравшая последний столик, подняла на него глаза:

— Надеюсь, вы к нам еще вернетесь.

— Хотелось бы, но вряд ли получится.

— Кофе не понравился?

— Нет, что вы, кофе чудесный, — Нимрод грустно улыбнулся. — Просто… я уезжаю.

— Жаль, — официантка надула губки. — Мы всегда рады гостям. Приходите, если найдете время.

Выйдя наружу, Нимрод оказался лицом к лицу с Мерабелем — а вместе с ним и со всем Секторатом, с каждым его жителем. Глаза вдруг ослепило солнце, показавшееся из-за Эллиона и клонящееся к горизонту. В таких местах, как Мерабель, солнце являло себя всего лишь на пару часов, после чего все снова растворялось в сумерках. Все привыкли к этому — но Нимрод так и не сумел. Впитывая каждый луч, он развязал галстук, который так долго душил его. Ненавистный кусок ткани беззвучно выскользнул из рук и улегся в горстке подтаявшего снега. Нимрод на себе прочувствовал, как трудно солнцу пробиться в этот мир — мир, где закон не имел значения ни для зла, ни для добра, где обе противоборствующие стороны отвыкли от света, а жизнь разумного была инструментом для решения собственных проблем.

Кто-то из жителей торопился по делам, кто-то просто наслаждался свежестью весеннего утра. Никто не замечал обычного юриста, застывшего перед дорогой.

— Я сделал все, что мог, — тихо произнес Нимрод.

Рука скользнула под пальто. Холодная сталь коснулась виска. Раздался выстрел.

Часть четырнадцатая. Пусть кукла танцует!

ПРОИСШЕСТВИЕ: Утром на Рассветной улице обнаружено тело местного уроженца Нимрода Аристо. По свидетельствам очевидцев — самоубийство. Напомним, что именно господину Аристо в последнее время приписывали роман с известной журналисткой Викторией Гзани.

Новостное издание «Утро Мерабеля», рубрика «Новости одной строкой» от 30-го числа месяца Салора

Слепящее утро разбудило Викторию. Солнечные лучи резвились на смятом одеяле, прыгали по спальне, отражаясь от зеркала, и бликовали на двух пустых винных бутылках. Раздраженная этим светопреставлением, Виктория подалась вперед, смахнула бутылки с комода и зарылась лицом в подушку. Тело ответило болью, шальной оркестр сотряс голову глухой нотой.

Шаткой походкой она добралась до ванной. Заснуть уже не получилось бы, а дела, как известно, ждать не умеют. В зеркале отразилась незнакомка с отекшими глазами и впалыми щеками. Глядя на чужое отражение, Виктория решила вернуть себя к жизни — проверенными способами.

Долгая горячая ванна с морской солью. Много минеральной воды. Пара медикаментозных фокусов, запомнившихся еще с молодых лет. Пробежка — не слишком быстрая, но и не прогулка. Незаметно для себя Виктория обогнула весь район. Пот вымыл из нее все неприятные ощущения. Остановившись перевести дух, она сняла натянутую по уши шапку. Длинные волосы водопадом разлились до пояса, заботливо укрыв плечи. Изо рта вырвался клуб пара, глубокий и густой, развернувшийся на затухающем утреннем солнце, словно моток тончайших нитей. Промокшая насквозь, она побрела домой, слушая скрип подтаявшего снега под ногами и гудение пролетающих над головой гравилетов.

Контрастный душ и подбор одежды завершили процесс оживания. Разбирая гардероб, Виктория прослушивала накопившуюся почту. В основном рабочие аудиограммы: новые проекты, текущие дела и другая рутина. Что-то требовало ответа, что-то нет. Все сообщения были от коллег и подчиненных, за исключением одного — отправленного «Нимродом Аристо, уроженцем Факсонии». Когда исполнительный интеллект, заведующий ее делами, предложил прослушать запись, Виктория отказалась. Но и на предложение удалить ее она ответила таким же отказом.

Теперь мисс Гзани была готова действовать. Первым пунктом в расписании значилось обновление мерок в студии. Утомительная процедура грозила растянуться до вечера, после чего ее ждал еженедельный выпуск.

Мерабель встретил Викторию привычной суетой. Город, где она родилась и выросла, став его неотъемлемой частью, даже в зимнюю стужу согревался от кипящих в нем интриг и желаний. По дороге в студию Виктория, как обычно, слушала новости. Ей, публичной персоне, важно было оставаться в курсе происходящего — знать, что творится вокруг и в световых годах от нее. Случившееся именно там событие обсуждали почти всю неделю — Кризис на Тетралис-Баулан, в ходе которого был расстрелян флот Седьмого Сектора, а Найта Гартол оказалась при смерти. Такой инфоповод затмил даже последующие переговоры о мире с карнисийцами, которые и без того с каждым днем теряли интерес аудитории — и это несмотря на месяцы усиленного продвижения в заголовках. Даже сейчас новостным агентствам Центрального Сектора было поручено говорить о Тетралис-Баулан как бы вскользь — как о прологе перед теми самыми переговорами. Виктория слышала о тысячах жертв, но об этом не упоминало ни одного издание.

Помимо этих двух главных тем в сводках не было ничего примечательного. Мелькали привычные имена: политиков, генералов и адмиралов, министров, лордов и прочих деятелей, занявших места в секторатской Иерархии.

Имя обычного юриста в новостях Виктория услышала впервые.

Она заставила исполнительный интеллект повторить заметку. Виктория вслушивалась в каждое слово, пытаясь отыскать обман, подвох. Казалось, найди она его — и все снова станет как прежде. Но все было правдой. Нимрод Аристо покончил с собой на глазах у целого города, удостоившись пятистрочной заметки в утренних новостях.

Вновь разбитая, раскрошившаяся на тысячи осколков, Виктория приказала гравилету остановиться. Свернув на ближайшую выступающую из небоскреба площадку, притянутый тормозным полем, транспорт затих. Виктория держалась какое-то время, но нечто внутри нее было сильнее. Проиграв себе, она закричала, заколошматила по стеклу, вбивать себя в спинку сиденья. Металась из стороны в сторону, пытаясь выбраться из кокона собственного отчаяния, но его пульсирующие каменные стенки не пускали наружу.

Когда агония закончилась, Виктория согнулась, уткнувшись носом в колени, и заплакала.

— Мисс Гзани, с вами все в порядке? Стоит ли поменять маршрут?

Броня из волос, что всегда защищала девушку, окружила ее и сейчас. Спадавшие до пола, они полностью закрывали ее от внешнего мира. Выглянув из них, как из дремучего леса, Виктория едва слышно ответила:

— Никакой студии, — сломанный голос царапал слух. — Давай просто постоим здесь немного, хорошо?

— Разумеется, мисс Гзани. Как пожелаете.

Вспомнив о последней не прослушанной аудиограмме, Виктория попросила включить ее.

«Дорогая Виктория.

Не знаю, захочешь ли ты меня слышать. Но я должен сказать тебе… извиниться, снова. Я поступил нечестно по отношению к тебе. Ты такого не заслужила. И я не жду, что ты меня простишь. Я бы хотел вернуться, если ты, конечно, позволишь, но этого не будет. Я не вернусь.

Что бы ты ни услышала обо мне — не вмешивайся. Сделай вид, что ты меня не знаешь. Забудь меня и никогда не вспоминай.

Прощай, Виктория».

Аудиограмма отметилась как прослушанная. Исполнительный интеллект предложил записать ответ, но Виктория вместо этого попросила удалить сообщение, отменить все встречи и отвезти ее в ближайшую клинику.

По дороге то и дело что-то мерещилось. Каждый гравилет, каждое отражение в окнах казались предвестниками опасности.

«Они его убили и подделали сообщение. А теперь придут за мной. Я знаю то же, что и он, значит, точно придут!»

Виктория оказалась в гонке, где победитель награждался жизнью. Чтобы выиграть или хотя бы уцелеть, ей требовалось избавиться от всего, что могло ее убить.

Клиника, куда она направлялась, занималась не обычным лечением болезней и травм — ее специализация была куда глубже. Государство выдавало лицензии на редактирование памяти только после изнурительных проверок, и далеко не каждое учреждение могло пройти через сито чиновников и бюрократов. Воспоминания не менялись по одной лишь прихоти, процедуры были трудоемкими и всегда сопряженными с массой рисков. Во всем Мерабеле такие клиники можно было пересчитать по пальцам.

На ресепшене ее встретили как вип-клиента, окружив вниманием и заботой. Конечно же, ее узнали. Хотя Виктория никогда раньше не имела дела с мнемонистами, сейчас она видела в них свое спасение. Персонал, обращаясь с ней максимально деликатно, подробно объяснил все детали предстоящей процедуры.

Кабинет встретил Викторию мягким освещением, успокаивающей музыкой и приятным ароматом. Мнемонист предложил ей устроиться на кушетке. Несмотря на нервную дрожь, Виктория попыталась расслабиться. Как ей объяснили, перед началом нужно пройти опрос:

— Сколько времени длится воспоминание?

— Час примерно.

— Это воспоминание связано с трагедией, физической болью или иными событиями, которые вам было бы сложно пережить заново?

— Нет.

Она солгала. Мнемонист этого не заметил.

— Хотите полностью стереть или просто сделать его менее ярким?

— Полное удаление. Чтобы не осталось следов.

— Вы желаете внедрить вместо удаленного воспоминания другое, чтобы не было «провала»?

— Это какая-то заплатка?

Мнемонист кивнул.

— Нет. Я буду помнить причину удаления.

— Бывает, что к нам приходят клиенты, у которых просыпается навязчивое желание вспомнить то, что они забыли.

— Со мной такого не будет.

Карандаш тихо шуршал по бумаге, пока мнемонист записывал ответы. Он задал последний вопрос:

— У вас есть чип?

— Да. Это проблема?

— Понадобится более чувствительное оборудование.

Отложив заметки, он приклеил к вискам Виктории по два датчика. Каждый был не больше монетки и ощущался на коже как кусочек льда.

— Мисс Гзани, позвольте объяснить, что произойдет дальше, — сказал мнемонист, активируя голографическую панель. Кушетка начала раскладываться. — Вам нужно будет вспомнить все от начала до конца, со всеми деталями. Представьте, что смотрите голофильм. Я зафиксирую границы воспоминания и удалю его.

— Получается, вы увидите это воспоминание?

— Нет, — улыбнулся он. — Мы гарантируем конфиденциальность. Я увижу только размытые образы и, разумеется, ничего не услышу.

Мнемонист предложил расслабиться. Датчики завибрировали. Виктории объяснили, что их излучение поможет сконцентрироваться и сделает воспоминание четче. Музыка стихла, воздух стал безвкусным. Окна затемнились.

— Так будет легче сосредоточиться, — пояснил он. — Лучше, если вас ничего не будет отвлекать.

— Я останусь в сознании?

— Конечно. Можете остановиться в любой момент. Начинаем…

Виктория закрыла глаза. Все началось заново. Время перевернулось, обратилось вспять, словно в колесе. Она оказалась в том дне, когда в квартире Нимрода они встретили Ивейта Приата. Каждое слово звучало как наяву. Запись с диктофона казалась живой — Виктория не просто слышала ее, она видела текст и чувствовала каждое слово всем своим существом. После ухода Ивейта она пыталась уничтожить диктофон, но Нимрод остановил ее. И сказал те самые слова — что девять из десяти будут ложью, а его слово станет десятым.

Она увидела и прочувствовала все.

— Нимрод.

Имя вырвалось само собой. Виктория открыла глаза и наугад бросила руку в пустоту, не вставая с кушетки.

Ощущения были похожи на пробуждение от глубокого сна. Датчики все еще работали, и когда мир воспоминаний сменился реальностью, все вокруг приобрело необычные формы. Тело наполнилось новыми ощущениями, став своеобразным биологическим радаром. Виктория готова была поклясться, что видела происходящее позади и за дверью, в коридоре.

— Хотите прекратить?

— Нет, не удаляйте, — ее изменившийся голос звучал странно. По щеке скатилась обжигающая слеза. — Сделайте копию!

— Слепок памяти? Я отметил границы, — мнемонист мягко освободил локоть от ее хватки. — Сделаем, как скажете, но… есть сложность…

— Какая?

— Придется сбрить волосы. Копирование сложнее удаления. Нужно будет разместить датчик по-другому, а волосы будут мешать. Давайте назначим другой прием…

— У вас есть ножницы?

— Есть, — неуверенно ответил он. — Сзади вас, в ящичке.

Виктория отлепила датчики. Мир снова стал понятен и прост — даже более понятным, чем раньше.

Схватив ножницы, она бросилась в уборную. Встав перед зеркалом и в последний раз взглянув на себя прежнюю, Виктория начала срезать волосы локон за локоном. Охваченная злобой, стыдом и омерзением к себе, своей трусости, малодушию, она действовала грубо — острые лезвия часто задевали кожу.

Крохотная красная капля скатилась по лбу и растаяла в брови, оставив за собой только тоненький след. Боязнь и собственной крови, и чужой заставляла Викторию цепенеть, лишала речи, часто она просто падала в обморок, не успев опомниться. С ножницами, занесенными над волосами, она так и простояла минуту или дольше, не шевелясь, но затем поняла — не кровь вселяет в нее первобытный страх, а те, кто способен ее пролить, не считаясь с последствиями и не считая жертв. Никогда раньше она не задумывалась о том, что ни в детстве, ни в юности ничего такого за собой не замечала и только когда соприкоснулась с миром, живущим на вершине Иерархии, самая обычная кровь стала ее ночным кошмаром. Внезапное осознание вызвало грустную усмешку. Режущие кромки ножниц щелкнули вновь, срезав очередную прядь. Виктория продолжила терзать себя.

Закончив, она увидела на себе лишь несколько криво срезанных пучков, торчащих, словно короткие прутья. Окровавленные ножницы упали к ее ногам, заворошенным золотистыми прядями, частично окрашенными в красный. Если бы могла, она бы их сожгла — постыдное напоминание о прошлой жизни. Возвращаясь в кабинет, Виктория прошлась по коридору. Ее окружили взволнованные вздохи, но приблизиться никто не осмелился. Ей не нужна была ничья помощь.

Мнемонист ахнул, когда она вернулась. Виктория молча легла на кушетку.

— Продолжим? — предложила она.

Он только кивнул, глядя на нее расширенными от изумления глазами, и прикрепил новые датчики.

Через час Виктория вышла из клиники. Раны на голове обработали. Карман пальто согревал свежий, только что наполненный куб памяти.

* * *

Раньше Дилар зачитывался книгами, привезенными со Старой Земли. Хотя ему были доступны только копии, среди множества бессовестных подделок он умел находить те, что бережно передавали дух, а порой и букву оригинала. Особенно советника привлекали мифы и легенды народов прародины человечества. В этих историях могучих и храбрых героев чаще всего губили золото и женщины. С женщинами у Дилара отношения складывались непросто, и он всегда был уверен, что именно любовь его погубит. Золото же не имело над ним власти, и он не мог понять, как можно отдать жизнь за металл.

Дилар и Олиасса приступили к проверке активов носителей важной крови из Седьмого Сектора. Начали с верхушки — тех, кто забрался на самые высокие ступени политической власти. Уже на следующий день стало ясно — масштабы хищений поражали воображение. Расследуя деятельность высокопоставленных министров, присягавших на верность Пиолисоурам, удалось обнаружить склад. Огромное помещение размером со стадион, затерянное в промышленном районе Кайвал Тауриса, оказалось доверху забито золотом. Золотые слитки громоздились повсюду — в коробах, ящиках, мешках и на поддонах. Казнокрады стыдливо накрыли все тентами, надеясь скрыть свои преступления. Стеллажи стояли так тесно, что между ними и двоим было не разминуться. Дилар, прибывший туда от лица Олиассы, не нашел ни единой пустой полки.

Все то, чего не хватило у Тетралис-Баулан, скрывалось здесь, под промышленными трубами, за завесой черных выхлопов. Жизненные силы армии и флота годами методично выкачивались из тела Седьмого Сектора. Поражение в бою стало симптомом, позволившим обнаружить болезнь, но до полного выздоровления предстояло пройти долгий путь. Дилар и представить не мог, какие открытия их ждут впереди, и боялся, что недуг окажется неизлечимым.

Пока службы, которым удалось сохранить доверие герцогини, занимались описью найденного, советник искал нечто более ценное. В дальнем углу склада он обнаружил неприметную каморку. Порывшись в ней, он нашел все необходимое — документы, подробно описывающие движение наворованного золота языком чисел и дат. Поскольку склад официально не существовал, никто не побеспокоился о сокрытии улик. Толстая папка с документами лежала на виду, придавленная первопричиной происходящего — золотым слитком.

Дилар убрал бумаги в наплечную сумку, с которой не планировал расставаться до следующей встречи с Олиассой. Похлопав по сумке, он собрался уезжать со склада, как вдруг в импровизированный кабинет вплыл гарх.

— Господин Омариас!

— Цонхарод.

Гарх-почтовик Пиолисоуров был необычайно толст и неповоротлив. Цонхарод не ходил, а гремел ботинками, не дышал, а сотрясал округу громовыми очередями вдохов и выдохов. Его вид казался многим забавным — круглое детское лицо в обрамлении шевелюры из пышных кудрей. Однако гарх обладал острым умом, пусть ему и была свойственна некоторая та же детская наивность. Гархи до сих пор оставались непознанной загадкой, и такие простые человеческие черты делали Цонхарода чуточку понятнее.

— У меня важные новости.

Гарх плавным движением руки активировал головизор. Перед Диларом и Цонхародом возникло изображение. В Седьмом Секторе немногие смотрели трансляции из Центрального, но у Виктории Гзани имелась своя аудитория. Большинство соотечественников Дилара считали ее воплощением пропаганды, автором лживых расследований, нередко порочащих репутацию секторов, исторически противостоявших столице, — прежде всего Седьмого. Виктория зачитывала очередной текст, на первый взгляд ничем не отличающийся от всех предыдущих.

— Не понимаю, к чему это, Цон…

— Послушайте. Послушайте это, Дилар.

Гарх заметно нервничал. Дилар, заинтригованный его волнением, решил выполнить просьбу. То, что он услышал, действительно стоило внимания.

— …произошедшее у Тетралис-Баулан ужасает. Кто понесет ответственность за тысячи убитых в бессмысленной, никому не нужной войнушке? Наверное, тот, кто ее устроил. Но кто? Я не люблю домыслы — вы меня знаете. И не могу не сдержаться и не задать вам вот какой вопрос: почему там, где появляется Рендо Ткар, всегда происходит что-то подобное?

В Девятом Секторе процветал настоящий культ личности нынешнего Первого Председателя, который он пытался насадить и в столице. Однако жители Центрального Сектора не спешили ему поклоняться. Хотя его не критиковали и восхваляли каждое его действие, до слепого преклонения дело все же не доходило.

Тем более дерзкими Дилару казались слова, сказанные придворной ведущей.

— Немедленно свяжись с Олиассой. Ей нужно это увидеть.

Цонхарод моргнул и начал странно подергивать головой. Когда его глаза закрылись, Дилар почувствовал легкое покалывание в затылке.

— В чем дело, Дилар?

Рядом появилась Олиасса. Это была лишь искусно созданная проекция герцогини. Другой гарх, находившийся с Олиассой, фиксировал ее образ, действия и слова, передавал через световые годы телепатический сигнал Цонхароду, а тот проецировал информацию в сознание Дилара, выступая живым проектором.

Олиасса-иллюзия осмотрела помещение и поморщилась:

— Здесь очень грязно.

— Миледи, — Дилар показал на головизор. — Вы должны на это взглянуть.

— …Задайте себе еще один вопрос: сколько погибло разумных из Центрального Сектора? А из других секторов, согласившихся с Рендо? Сколько их всего? Все они стали жертвами его авантюры. Знаете, что я думаю, друзья? Такой человек не должен, не имеет права представлять нашу страну, наш Секторат перед другими цивилизациями. Чьи интересы он отстаивает? Ваши? Сомневаюсь. Интересы Четырнадцати? Теперь он их убивает. Найта Гартол, леди Третьего Сектора, может не выжить.

— Тетралис-Баулан — это просто повод? — осторожно спросила Олиасса.

— И повод, и причина, миледи, — ответил Дилар, не отрываясь от трансляции. — Четырнадцать могут враждовать, но они — одна большая семья. Найта приходится племянницей Имлеру Растену, а дочери Шиллы Мекресн породнились с Онтигуасами и Дианидами. Их семьи переплетены теснее, чем кажется. Когда кто-то бьет по своим, остальные не прощают. Видимо, для одного из них Тетралис-Баулан стал последней каплей.

Олиасса задумалась. Пропагандистка из головизора продолжала поливать грязью текущего Председателя — еще вчера подобное казалось немыслимым.

— Кто-то дал команду публично втаптывать имя Рендо Ткара в грязь.

— Кто-то с самого верха, миледи, — подтвердил Дилар. — Это война, миледи. Информационная, но война.

Когда ведущая перешла к предполагаемым причинам военных преступлений Рендо Ткара, Олиасса попросила выключить головизор. Изображение погасло. Проекция Олиассы метнула яростный взгляд туда, где только что вещала Виктория:

— Пусть бьют друг друга. У нас есть дела поважнее.

— Возможно, миледи, сейчас удачный момент завести друзей? Наличие общего врага часто становится началом крепкого союза.

— Позже, — проскрежетала металлическим голосом Олиасса. — У нас достаточно забот в собственном доме. Я потратила слишком много времени, пытаясь войти в их круг. Когда они пустят друг другу кровь и ослабнут, я вернусь и потребую ответа за каждого погибшего у Тетралис-Баулан. — она повернулась к Дилару. — Ты собрал все документы?

— Да, миледи. И… позвольте сказать.

— Говори.

Дилар почувствовал, как его сердце наполняется теплом.

— Вы рассуждаете как истинно мудрый правитель.

Голографическая проекция в точности передавала черты ее юного лица и выразительные карие глаза, вызывающие невольное почтение. Даже через проекцию было заметно, как настоящая Олиасса, находящаяся на другой планете, смутилась от похвалы и попыталась скрыть улыбку, отвернувшись от Дилара. Но он все видел.

— Жду тебя с документами.

Проекция растаяла. Цонхарод открыл глаза и снова стал похож на живого человека. Дилар подумал о том, что миледи права во всем:

«Грядут непростые времена. Но если Седьмой Сектор не станет ввязываться в распри Четырнадцати, то сумеет подготовиться к любым испытаниям. Возможно, только наш сектор уцелеет в предстоящей буре».

* * *

Сквозь огромное стекло струился мерцающий свет Пустоты с его характерными фиолетовыми переливами. Говорили, что Пустота светится, только когда на нее смотрит кто-то живой, а то и вовсе — что каждый видит ее по-своему, словно она изменчива и подчиняется воле других. Зайдя в резиденцию Тихриса, Имлер отметил простоту интерьера, что вполне соответствовало духу герцога Второго Сектора — человека, которого при всех его недостатках никогда не интересовала показная роскошь. Силуэт самого Тихриса вырисовывался на фоне гигантских фиолетовых протуберанцев, изгибавшихся плавными дугами в бескрайнем пространстве Пустоты.

Тихрис всецело в нее погрузился, но он был не один. Подле герцога темнел силуэт женщины, что также застыла у окна. Взгляд обоих следил за завораживающим танцем тьмы и света под беззвучную космическую симфонию.

«Небось воображает, что Пустота устраивает это представление только для него».

Первой к Имлеру повернулась девушка. «Янина», — вспомнил Имлер ее имя.

— Доброго времени, лорд Растен, — она поклонилась, не отводя взгляда.

— Оставь нас с герцогом, дорогая, — повелел Тихрис не оборачиваясь.

Янина, выстукивая каблуками и по-прежнему не сводя глаз с Имлера, направилась к дверям. На пороге она отправила ему воздушный поцелуй и исчезла. После нее в воздухе остался лишь аромат духов и ощущение бурлящей в жилах крови.

Имлер встал рядом с Тихрисом:

— Мне сказали, что я найду тебя здесь.

— Нашел, как видишь, — в глазах Тихриса отражалась космическая красота и упоение ею. — Ты знал, что Пустота обладает целебными свойствами? Я стараюсь проводить на этой станции хотя бы по месяцу в год.

— Всегда считал, что это глупые заблуждения.

— Сердце Сектората никогда не обманывает.

Отойдя к столику, Тихрис наполнил пару бокалов нельдью — ровно на два пальца. Графин он поставил на тонкую папку, которую будто специально положили именно сюда. Вернувшись, он протянул один Имлеру. Крепкий напиток обжег губы. Сделав глоток и шумно выдохнув, Тихрис спросил:

— Зачем пожаловал, Имлер?

— Углианна, моя старшая дочь. Она в твоем секторе, — герцог не привык о чем-то просить, но обстоятельства требовали от него иного подхода. — Мои службы ее выследили, но их задержали на нашей с тобой общей границе.

— Наверное, они выглядели подозрительно.

— Она на твоей астротории.

— И ты хочешь, чтобы я ее нашел? Мне-то что с этого?

Имлер и Тихрис не ладили. Откровенной вражды между ними не было, но оба старательно избегали друг друга. Тихрис был непредсказуем, чем заслужил недоверие не только от Имлера, но и от остальных герцогов. Мало кто по-настоящему знал, что он из себя представляет. Герцог Вантойс мог быть приветливым, когда хотел расположить к себе, раздражающим, когда стремился разозлить, и требовательным, когда ему что-то было нужно. Он умело манипулировал любой ситуацией себе в угоду и был настолько скользким, что даже самая крепкая рука не могла взять его за жабры.

Когда дела все-таки сводили их вместе, Имлер вел себя сдержанно. Тихрис же, в зависимости от ситуации, мог позволить и грубость, и колкость — особенно когда преимущество было за ним.

— Не советую тебе шантажировать меня, Тихрис. Будь осторожен.

— Ради продолжения разговора я сделаю вид, что услышал в твоих словах не угрозу, а дружеское предостережение, — Тихрис сверкнул белыми, как молоко, зубами. — Я не люблю играть в одолжения. Сделки и договоренности — вот на чем стоит любая цивилизация. Это значит, что я окажу тебе услугу, но ожидаю, что когда-нибудь ты окажешь равноценную услугу и мне.

Тихрис вернулся к столику, вытащил папку из-под графина и передал ее Имлеру:

— Открой, ознакомься.

Внутри Имлер обнаружил фотографии Уги. Она, одетая в какое-то тряпье, пробиралась через толпу беженцев. Было очевидно, что за ней вели целенаправленное наблюдение.

— О твоих следопытах мне доложили в тот же день. Кстати, отдам должное тому, как в Восьмом Секторе подбирают персонал, — на допросе они ничего не сказали. Можешь их забрать. Что до твоей наследницы — она действительно пересекла границу. Использовала поддельные документы, но разве дочери Имлера Растена позволено меньшее? — Тихрис сделал паузу. — Я знаю, где она. Хочешь ее вернуть — получишь.

Имлер швырнул папку на стол. Фотографии разлетелись, словно пытаясь повторить побег той, кто был на них изображен. Залпом допив обжигающую нельдь, он придавил папку пустым стаканом.

— Верни мне дочь, Тихрис. Остальное обсудим позже.

Имлер решил, что на этом разговор окончен, но Вантойс был иного мнения.

— Что тебе было нужно от Рендо, Имлер? — донеслось ему вслед.

Лорд Растен развернулся, чувствуя, что угодил в ловушку, которую так искусно и незаметно мог подготовить только Тихрис.

— Ты ведь не просто так вцепился в его любимого Ивейта? Хитрый ход — вынудить Рендо судить собственного сына. Не думаю, что тебе не угодил именно Приат. Про их встречу с Угой знаю, но ты не такой мелочный. О нет, думаю, ты замахнулся на сына, но целился в отца. Так чего ты хотел добиться? К чему бы ты ни шел, у тебя ничего не получилось. Я прав? Что Рендо, что его выкормыш спокойно живут, ничего с ними не сталось. Значит, ты промахнулся.

— Хватит ходить вокруг да около! — рявкнул Имлер. — Что тебе нужно?

Тихрис смерил его разочарованным взглядом — будто ждал, что Имлер сам все поймет. И тот понял, но не собирался давать Тихрису повода для словесных игр.

— Рендо тебе поперек горла. Мне, признаться, тоже, — рыжеволосый герцог отхлебнул из бокала, словно пытался утопить клокочущую злость. — И мы с тобой в этом не одиноки. Ты его дольше знаешь — скажи, он всегда так подло поступал с друзьями? События на Тетралис-Баулан наконец-то показали всем, чего стоит Рендо Ткар.

Вокруг Тихриса клубилась фиолетовая дымка, но Имлер не мог понять: действительно ли он ее видит, это игра воображения или Пустота — по своей воле или нет — подыгрывает герцогу.

— Как ты связан с этим? — спросил Имлер, не зная, какого ответа ждет. — Ты имеешь отношение к тому, что там произошло?

Тихрис попытался изобразить оскорбленное лицо, но получилось лишь обиженное.

— Позволь напомнить — моего флота там не было, — сухо ответил он.

Имлер знал, что верить Тихрису — себе дороже. И все же его слова звучали убедительно. Что-то подсказывало Имлеру, что он только что сделал первый ход в игре, правила которой были известны одному лишь Тихрису.

Герцог Второго Сектора вернулся к окну и коснулся стекла рядом с мерцающей тенью Пустоты:

— Карнисийцы хотят Пустоту. И еще им зачем-то нужна твоя Углианна. Видимо, она замешана во всем этом куда глубже, чем мы думали. За Пустотой Рендо придет ко мне, а за твоей дочерью — к тебе. Он настолько одержим этим союзом, что уже перемолол Олиассу и Найту. Как считаешь, когда он окажется у наших границ, он будет просить или требовать?

— Кто докладывает тебе о переговорах? Вирджек?

— Уверен, у тебя тоже есть свои источники рядом с Рендо, — ушел от ответа Тихрис. — Что скажешь? Рендо придет во всеоружии. Раз мы с тобой окажемся в одинаковом положении, зачем действовать порознь?

— Ты предлагаешь мятеж?

Тихрис рассмеялся над его предположением.

— Война — это пережиток прошлого, — сказал он. — Я знаю о Топливных Бунтах только из книг и рассказов таких, как ты, кто в них участвовал. Ты командовал флотом сектора, когда тебе не было и двадцати пяти. Но даже ты отказался бы от прямого столкновения с Рендо. Война слишком неэффективна. Нет, я предлагаю кое-что получше войны.

Допив нельдь, Тихрис взмахнул рукой, и космическую тишину кабинета разорвала голограмма. Светящиеся наниты мгновенно собрались в лицо девушки с длинными волосами — той, чье имя знал каждый житель Сектората.

— …Рендо Ткар стал военным преступником. Я не призываю к ненависти. Каждый сам решит, как к нему относиться. Знаете, друзья, существует мнение, что настоящий правитель способен перешагнуть через смерть ради государства. Я так не считаю. Правитель властвует не над руинами, а над разумными. Но мы стали свидетелями того, как одни наши соотечественники убивают других. Настоящий правитель сплачивает, а не разъединяет. И точно не убивает. Я отказываюсь в это верить. А вы?

Виктория Гзани вела свою передачу словно в последний раз, вкладывая душу в каждое слово.

— Это показывают в Центральном Секторе? — изумился Имлер.

В своей манере Тихрис ответил вопросом на вопрос:

— Зачем воевать с тем, кого можно сломать?

Голограмма погасла, подчинившись очередному жесту Тихриса, и рассыпалась мириадами светящихся точек. Оставшись в их мерцающем ореоле, он спросил:

— Итак, каково твое решение?

Имлер ответил без колебаний:

— Верни мне дочь.

Тихрису ответ не понравился. Редкая рыжая поросль на его подбородке пришла в движение, выдавая тень недовольства.

— Подумай, если хочешь. Плохого не предлагаю, все останутся в выигрыше. Я свяжусь с тобой, когда твоя дочь будет у меня.

Имлер, провожаемый неприятным фиолетовым сиянием, оставил Тихриса. Было предчувствие, что совсем скоро они встретятся вновь.

«Лишь бы потом не пришлось жалеть об этом разговоре».

* * *

Уга продолжала скрытно преодолевать световые годы по Секторату. Она часто меняла рейсы, нигде не задерживалась и не лезла не в свое дело. Очередной полет привел ее в крупный транспортник — скорее даже лайнер, — битком заполненный беднейшими жителями позолоченного Второго Сектора. Пассажиры ютились в тесных металлических ячейках без дверей, где едва помещались койка и простая поклажа. Многим не хватило места, и им приходилось лететь стоя, а спать на тюках, которые спекулянты возили с точки на точку. За импровизированные лежанки они, разумеется, брали с ночующих плату.

В своей ячейке, подпирая шеей потолок, Уга зашивала пальто. На втором ярусе невозможно было разогнуться — приходилось либо лежать, либо выходить наружу. Внизу храпел сосед, но его храп тонул в общем гуле голосов. Заметив, что у самого большого пригорка из мешков собирается народ, она отложила иглу и спустилась посмотреть, что происходит. Разумные столпились вокруг черноволосого парня с гологратором.

— …Найта Гартол — жертва Рендо Ткара. Если она выживет, то должна стать символом борьбы против таких, как он. В отличие от Ткара, леди Гартол пыталась предотвратить конфликт и рискнула собственной жизнью. Думаю, она надеялась, что Рендо Ткар не станет стрелять, но нет, она ошиблась, друзья. Такие, как Рендо Ткар, не знают жалости…

Пока пропагандистка поливала грязью Первого Председателя, слушатели тихонько переговаривались. Бородатый мужчина в очках — владелец большей части мешков — фыркнул:

— Думает, нам их жалко? Пусть хоть все друг друга перебьют — так воздух чище станет!

— Не все они плохие, — возразил худощавый мужчина.

— Да? А ты сам откуда?

— Из Третьего Сектора, — с гордостью ответил тот. — Найта Гартол — великий человек, как и вся ее семья.

Владелец мешков скептически хмыкнул, но вдруг голограмма погасла. Парень в отчаянии воскликнул, что батарея села, и обратился к толпе с просьбой поделиться запасной. Кто-то отозвался и побежал за батареей. Спекулянт заметил Угу:

— А вы откуда, мисс? Что-то я вас раньше не видел…

Взгляды обратились к ней. Уга поняла, что попала впросак, — лайнер годами курсировал по одному маршруту, и постоянные пассажиры знали друг друга в лицо.

— Я из Первого Сектора, — соврала Уга.

— А, Виртаки, значит? Как вам там живется? Вы подданная или гражданка?

— Я — никто, — ответила она и не почувствовала, что лжет. — Поэтому я здесь.

— Многие на этом рейсе вас поймут.

Окружающие согласно загудели, но вдруг парень с гологратором встревоженно указал на Угу:

— У вас кровь из носа.

Уга коснулась верхней губы — действительно, из ноздрей сочилась кровь. Она поспешила в свою ячейку, с трудом забралась на койку. Голова кружилась, мысли иссыхали. Уга знала, чьих это рук дело.

— Олиндер! — гневно прошептала она, собрав остатки воли. — Прекрати!

Он не отвечал, хотя явно слышал. Казалось, гарх пытается установить телепатический контакт, но что-то ему мешает.

— Нет! Я сама по себе! Оставь меня! Забудь!

Сцедив еще немного воли ситом своего разума, Уга прогнала Олиндера. Заслон между ними захлопнулся, не оставив зазора. Лежа на койке и приходя в себя, она твердила как мантру:

«Я сама по себе. Мне никто не нужен. Я сама по себе».

* * *

Голоса преследовали Олиндера повсюду. Бессонными ночами он лежал, не в силах уснуть — чужие мысли терзали его разум без устали. Их было слишком много, они звучали громче, чем он привык. Мерабель переполняли темные желания и несбывшиеся мечты. Каждый выход на улицу превращался для Олиндера в пытку — поток чужих мыслей захлестывал его волной беспорядочной информации, рожденной в других разумах.

Транспортник нес Олиндера сквозь пустынные улицы. Летящее в ночной темноте стальное чудище гнал стандартный управляющий интеллект. Он был единственным спутником Олиндера, и его бездушное присутствие дарило редкие минуты тишины в голове.

Гарх достал заветную таблетку. Ему пришлось потрудиться, чтобы раздобыть этот препарат в незнакомом городе. Проглотив пилюлю, он замер в ожидании. Сначала ничего не происходило, сколько бы он ни пытался развернуть свое восприятие.

И вдруг это случилось — он будто слился с транспортником. Металлическое тело машины стало и его телом, он чувствовал каждый винтик, каждое изменение направления гравидвижков. Детали обрели осязание, ощущали запахи и передавали все это Олиндеру.

Закрыв глаза, он сосредоточился. Где-то там была Уга. Их связь, формируемая с детства, его чувства к ней и усиленные препаратом способности должны были помочь найти ее среди бескрайних просторов космоса.

Его разум рыскал между планетами, перескакивая от сознания к сознанию. Тепло подсказывало ему направление — чем теплее, тем ближе. Своего тела у него больше не было: его плоть стала вакуумом, его глаза — звездами, его разумом оказалась сама вселенная. Время исчезло, осталась только бесконечность.

Для Олиндера, не являвшегося ни гархом-поисковиком, ни телепатом, такие эксперименты были крайне опасны. Во время обучения менторы предупреждали об ужасных последствиях подобных практик, особенно при использовании препаратов — неосторожные гархи могли застрять в межсознании или раствориться в нем, что было страшнее смерти. Но Олиндер уже ставил себя на кон — когда искал Угу после вестей о ее смерти. Ему было все равно тогда, все равно было и сейчас. Оба раза он шел на риск ради одной и той же девушки.

Все, на что он мог надеяться, — крепкая ментальная связь между ними, которая возникает только у очень близких разумных существ. Он хотел верить, что эта связь все еще сильна.

Жар стал нестерпимым, мысли начали плавиться — цель была близко. Он нашел Угу на огромном космическом транспортнике. Среди сотен чужих разумов, кружившихся в непостижимых танцах, он отыскал нужный.

Уга его отвергла.

Успев задать лишь один вопрос: «Почему ты заставила своего лорда-отца отречься от меня?», он получил короткий ответ:

«Оставь меня! Забудь!»

Связь оборвалась. Олиндер вернулся в уличный мерабельский транспортник. Звучала унылая музыка, а под нее вещал головизор. Девушка-блондинка артистично зачитывала текст:

— У Тетралис-Баулан погибло шестнадцать тысяч человек. Подчеркну: это предварительные данные. Число жертв может возрасти и, наверняка, так и будет. Подумайте об их семьях, о детях, оставшихся без родителей. Рендо Ткар обещал предотвратить будущие войны — но какой ценой? Потеря близкого сегодня ощущается больнее, чем его же спасение завтра. И были бы эти войны вообще? Ответа нет ни у меня, ни у самого Рендо Ткара.

Слова о потерях отозвались в Олиндере. Ушли и его господин, и Уга, и госпожа Вивиен, и даже Амира с Сардой.

«Я остался один».

* * *

В полукруглой каюте корабля пахло морем. За панорамными окнами расстилался спокойный, но манящий горизонт. Волны едва дотягивались до парящего над ними корпуса, оставляя на месте своего поцелуя привкус морской соли. Сквозь голограмму Виктории Гзани Ивейт наблюдал за океаном.

— …Оставим дела высокородных. В таких ситуациях говорят, что важная кровь сама разберется. Может быть. Только это не значит, что Рендо Ткар до вас не дотянется, мои друзья. Если позволите, я продемонстрирую кое-что…

Виктория показала куб памяти и положила его перед собой. Куб засветился, над ним появилось изображение диктофона. Зазвучали голоса — Первого Председателя и самого Ивейта:

«— Ты не думал о том, чтобы вернуть их — Дево и Орро? Или они…?

— Нет, что ты, они живы. Гальяра отправила их на Новые Астротории. Терраформинг какой-то планеты, десятилетний контракт. Не знаю, куда конкретно, я не спрашивал. Гальяра уверила меня, что им не причинили вреда.

— И ты не хочешь сказать ей, чтобы их вернули?

— Зачем? Чтобы болтали? Нет-нет, пусть остаются там, где они есть. Как только все закончится, я подумаю, что можно сделать».

Запись прервалась. Виктория продолжила:

— Вы не знаете, кто такие эти Орро и Дево. Об этом я расскажу. Но вы должны были узнать голоса Рендо Ткара и его сына, Ивейта Приата. Видите ли, таким, как они, все равно, чьи жизни ломать. Жизни тех, кто равен им по крови или не равен, — плевать. Рендо Ткар не остановится, и те, кто с ним, тоже.

Один мой друг знал правду. Правду, что неудобна Рендо Ткару. И мой друг поплатился за свое знание. Теперь я рассказываю эту правду вам. Я докажу вам, что Рендо Ткар опасен для всех вас без исключения. Каждый может стать его жертвой, как стали Марша Дево и Мартаг Орро. Почему я это делаю? Как говорил мой друг: «Девять из десяти слов — ложь, но я скажу десятое».

Ивейт выключил передачу. События на Факсонии больше его не касались. Прочный корабельный металл должен защитить его от взволнованного моря — и не только от него.

У горизонта показались водорослевые фермы. Их зеленые силуэты вздымались над водой острыми пиками, врезаясь в безоблачное небо.

В каюту вошел служащий:

— Лорд Приат, пора. Мы почти прибыли. Они хотят видеть своего нового правителя.

— Я не граф и не могу быть их правителем. Пока что не могу, — взглянув через плечо, ответил Ивейт.

Низкорослый, с заплетенной в две косички бородкой и проступающими залысинами на смуглой коже, служащий выглядел как типичный житель здешних широт. Все вокруг были такими же, вели себя как он.

— Все в порядке? — спросил служащий с беспокойством.

— Умер мой друг.

Служащий удивленно открыл рот, но быстро взял себя в руки — все же перед ним был законный наследник всей планеты. Фамилия и кровь делали его — пусть и формально — претендентом на правление.

— Сожалею, лорд Приат. Вы были близки?

— Нет, — ответил Ивейт. — Я его убил.

Служащий попереминался с ноги на ногу, нервно сглотнул и произнес дрожащим голосом:

— Я подожду у лифта. Зовите, если что-то понадобится.

Кивок Ивейта освободил служащего от беседы. Ему захотелось еще раз увидеть планету целиком. Он активировал корабельный испинт, и она собралась перед ним из света и теней. Поля и сады покрывали всю сушу, а в океанах виднелись вереницы зеленых точек.

Ивейт с трепетом смотрел на послушную голограмму. Она подчинялась каждому его жесту, вращаясь и меняя масштаб по его воле.

Свернув голограмму, он подумал:

«Может быть, здесь я наконец обрету свой дом?»

* * *

Виктория рассказала об Искре: о подготовке к экспедиции, об участниках, о Марше Дево и Мартаге Орро — тех, кого Секторат, послушав Первого Председателя, предпочел забыть. Это была не обычная передача с заученным текстом. Виктория говорила от сердца, вкладывая себя в каждое слово, впервые по-настоящему открываясь аудитории.

Зельдер всегда считал ее очередным рупором пропаганды, возвеличивающим Рендо Ткара, одной из тех, кто создавал образ идеального лидера. Даже первая часть передачи о событиях на Тетралис-Баулан выглядела очередным сочинением — просто от другого автора.

Все оказалось иначе. История об Искре противоречила каждому слову Рендо. Многие осуждали Первого Председателя за присвоение чужих заслуг и поспешные переговоры с карнисийцами, но никто не усомнился в самой высадке. Зельдер, изучивший все отчеты об операции на Искре, только сейчас осознал значение тех расплывчатых формулировок, которые прежде не привлекли его внимания.

Теперь картинка сложилась полностью.

— …Танимир Филонис не герой. Он просто оказался в нужном месте в нужное время. Ткару требовались лицо и голос для подвига, и он позаимствовал их у Филониса. Настоящие герои — Марша Дево и Мартаг Орро, спасители Десяти Тысяч — теперь где-то далеко. По вине Рендо Ткара. Человека, которого я сама в этой студии называла «величайшим гуманистом» и «истинным патриотом». Разве так поступил бы патриот? Избавился бы от двух честных граждан своей страны, чтобы «не болтали»? Я прошу вас всех задуматься об этом, друзья. Мне бы этого хотелось.

Раскаты грома и шум ливня заглушали передачу. Такие ночи всегда наводили Зельдера на размышления. Свернув голограмму, он прислушался к стихии.

Пока в голове складывались образы грядущего, Зельдер вертел в руках диктофон. Нажав кнопку, он услышал голос:

«Станут ли герцоги воспринимать меня всерьез, если даже возвращение десяти тысяч соотечественников омрачено моими прошлыми ошибками?»

Зельдер остановил запись. Диктофон, пришедший в обычной коробочке, мог стать грозным оружием в нужных руках — оружием, которое накажет лжеца, посмевшего обмануть всех: от простородцев до герцогов. И все ради самовозвеличивания, губительного желания казаться лучше и сильнее, чем есть на самом деле.

На коробочке был указан отправитель. Аккуратным почерком на свету играли буквы: «Нимрод Аристо, уроженец Факсонии».

Сжимая диктофон, Зельдер услышал новый раскат грома.

«Отличная работа, Аристо».

* * *

— …Ткар убил тысячи. Еще двоих он заставил исчезнуть. Никто не знает, где Марша Дево и Мартаг Орро — простые ученые, которые верили в добро и служили своей стране как могли. Возможно, они уже мертвы. И все эти жертвы лишь для того, чтобы сочинить историю, которая вам понравится. Скольких еще Ткар убьет, от скольких избавится? Я призываю Научное Сообщество не потакать низменным желаниям нашего так называемого Первого Председателя и вернуть Маршу Дево и Мартага Орро домой.

Ткар говорит, что ведет Секторат к процветанию и благополучию, обещает положить конец войне. Возможно, мир — неплохая идея. Но кто ведет нас к нему? Убийца. Беспринципный мерзавец. Такой человек не может построить прочный мир и уж точно не приведет нас ни в какое светлое будущее. Я могу ошибаться, друзья. Но, как и всегда, призываю вас — задумайтесь! Стоит ли оно того? Не знаю. Но нельзя построить благополучие на лжи. Это я знаю наверняка.

В своих передачах мисс Гзани всегда была яркой и эффектной, привлекая зрителей выразительностью тела и остротой слова. Но это оставалось лишь имитацией, игрой по сценарию. Теперь же Виктория впервые позволила увидеть свою настоящую, уязвимую — истинную сторону. И оттого ее магия стала еще более завораживающей.

Рендо отсмотрел выпуск от начала до конца. Вместо привычного грациозного ухода Виктория застыла в кадре. Ее взгляд, полный тяжести и боли, родившейся там, где раньше был только страх, пронзал пространство. Она коснулась своих волос — и роскошные золотые локоны растаяли, оказавшись лишь голограммой, скрывавшей порезы, оставленные неаккуратной рукой или затупленной бритвой.

Распахнув перед всеми душу не только словом, но и телом, она молча покинула кадр.

Корабль нес Рендо сквозь космос, покорно расступавшийся перед Объединенным Флотом. За информационной атакой на Первого Председателя мог стоять любой из герцогов, повернувших назад после событий на Тетралис-Баулан, или кто-то из немногих действительно независимых министров. Рендо не мог всецело доверять даже тем, кто остался рядом.

Визит Короема оторвал его от составления списка потенциальных предателей.

— Доброго времени, господин Первый Председатель, — карнисиец был безупречно вежлив и говорил подчеркнуто формально. — Надеюсь, я не помешал вашему отдыху.

— Что вам нужно, Короем?

— Я хотел выразить благодарность за то, что вы позволили присоединиться к вам по пути в Секторат. Вы удивитесь, когда узнаете, сколько карнисийцев хотели бы побывать в Секторате и узнать его изнутри. Мой народ проявляет к Секторату большой интерес.

— Это приятно слышать.

Короем держался на расстоянии, теряясь среди роскошной обстановки каюты.

— Надеюсь, что мы скоро достигнем Пустоты, — произнес он очередной протокольной интонацией. — Это чудо природы поистине уникально. Я был бы признателен за возможность хотя бы взглянуть на нее.

— Придется задержаться в столице. Возникли неотложные дела на Факсонии.

— Очень жаль, — его искусственное, но такое живое лицо выразило искреннее разочарование. — Надолго ли вы задержитесь?

— Нет, — Рендо покачал головой, рассеянно почесав щеку. — Нужно решить некоторые проблемы в Центральном Секторе. Устранить помехи. Потом вернемся к нашим планам.

Подойдя к Короему, Первый Председатель положил руку ему на плечо. Хрупкая фигура слегка прогнулась под тяжестью ладони, но тут же гордо выпрямилась. Их взгляды встретились, и Рендо увидел в глазах юноши именно то, что хотел.

— Обещаю, Короем, наши народы ждет общее будущее. Я лично приведу к нему Секторат, чего бы это ни стоило. От вас я жду не меньше.

Короем накрыл огромную ладонь Рендо своей маленькой ручкой.

— Надеюсь на плодотворное сотрудничество. Доброй ночи, господин Первый Председатель.

Вывернувшись из-под руки Рендо, карнисиец направился к выходу.

— Короем!

— Да?

— Когда мы встретились, вы кого-то мне напомнили. Теперь я понял кого. Моего сына в юности. Ивейта. Вы с ним очень похожи. Ведь вас создали искусственно… Такую внешность вам дали намеренно? Чтобы манипулировать мной? Похоже, карнисийцы знают о внутренних делах Сектората больше, чем я предполагал.

Короем промолчал.

— Доброй ночи, господин Первый Председатель, — повторил он и вышел.

«Карнисийцы — не главная проблема, — размышлял Рендо, оставшись в одиночестве. — Те, кто выступил против меня. Против Сектората. Против всех его жителей. Они пожалеют об этом».

* * *

С Ричарда сдернули пропахший землей мешок. Вспышка света ударила в его единственный уцелевший в стычке с Приатом глаз, заставив зажмуриться. После длительного пребывания в темноте даже обычное освещение казалось нестерпимым. Он дернул руками, но за спиной только издевательски звякнули наручники.

Когда глаз привык к свету, мир вокруг обрел четкость. По бокам стояли безликие солдаты в черных доспехах. Их холодные руки крепко держали Ричарда, не давая упасть перед женщиной, которая рассматривала его как диковинную зверюшку.

Ричард всегда знал, что их встреча неизбежна.

На тонкой, иссохшей с возрастом шее покачивалось лицо с аккуратно прорезанными бороздами морщин. Но морщины покрывали его не полностью — лишь там, где придавали своему носителю оттенок благородства и властности, где становились символом не старости, но приобретенного опыта и мудрости. Ее глубокие пронзительные глаза изучали Ричарда с явным интересом, а уголки губ то приподнимались в усмешке, то опускались в задумчивости.

«Куратор».

Ричард зарычал, затем, извернувшись, на мгновение выскользнул из металлических лап и бросился вперед. Его зубы клацнули у самого носа Куратора, но она успела отскочить. Отступив на безопасное расстояние, Куратор прижала руку к груди, а Ричард получил удар шершавой перчаткой по лицу. Когда его силой поставили на колени, он собрал быстро скопившуюся во рту кровь и плюнул в Куратора. Вмешанная в слюну, она выстрелила как дробь, но из-за наполовину спекшихся друг с другом губ дробины улетели куда-то в сторону, а их часть повисла на подбородке.

— Проучите его! — потребовала Куратор.

— Но леди Мекресн…

— Я приказала проучить его!

Удары посыпались на Ричарда, но все, что было в его силах, — терпеть и попытаться выжить. К счастью, он умел делать и то, и другое.

Куратор — именно так Ричард предпочитал звать ту, кто отдал приказ. Но все, кто служил ей, знали эту женщину как Шиллу Мекресн, одну из Четырнадцати и герцогиню Пятого Сектора. Секторат знал ее как негласного матриарха Младшего Совета, что не хуже Первого Председателя примиряла враждующих лордов и предотвращала войны еще до того, как все расчехлят оружие. Но настоящий Секторат, тот, что таился под столичным лоском, за драгоценными камнями и золотом, знал Шиллу Мекресн как истинного лидера Морх Ораха. Организация досталась ей от Райкана Далоссы, который сперва захватил контроль над разваливающимся Морх Орахом, а после передал его Шилле. Тогда она и стала Куратором. Райкан же довольствовался ролью наместника и главного управляющего, решающего проблемы на местах. Все в Морх Орахе знали, кто носит корону, но не все знали имя ее владельца.

Замурованные в доспехи истуканы прекратили избиение и вздернули Ричарда на колени. Куратор склонилась к нему, обдав сладковатым ароматом духов, в котором угадывались нотки чего-то съестного. Шипящая на языке кровь мешала различить запах полностью.

— Значит, это ты Ричард? — произнесла она. — Ты доставил мне много хлопот. Мне рассказывали о тебе как о чудовище без принципов, уродливом телом и душой, — по ее безмолвному приказу солдат повернул обожженную сторону лица Ричарда на свет. — Это Приат постарался? Я знаю о вашей встрече. И теракт на Краснокаменном Мысе — тоже твоих рук дело? Райкан тебя не выдал, хотя я ясно приказала наказать всех виновных. Он говорил о тебе только раз и назвал тебя расплатой за свои ошибки. Я не поинтересовалась, почему он так думает. У меня самой есть дети, и они не подарок, но я никогда не опустилась бы до того, чтобы их оскорблять.

Даже на коленях Ричард с трудом удерживал равновесие. Куратор нависала над ним подобно божеству, достающему до небес.

Превозмогая скручивающую внутренности боль, он прохрипел:

— Я… убью… тебя…

Куратор его не услышала.

— Приведите его в порядок, — распорядилась она. — Не хочу, чтобы он пугал гостей своим видом.

Ричард балансировал на грани сознания, отказываясь поддаться тьме, что всегда была его союзником, но не в этот раз. У операционного стола его ждал хирург, который намеревался «привести его в порядок», как приказала Куратор. Лазерным скальпелем хирург удалил обожженную плоть, разрезал спаянные огнем рот и веко. Годы, проведенные бок о бок с болью, закалили Ричарда — никто не услышал от него ни звука.

О своем положении пленник не питал иллюзий — он был уже мертв. Мертва была и Ривелла. Ожидать счастливой развязки значило надеяться на невозможное, но кое-что он все еще мог сделать. Когда нить стянула очередные куски его лица друг с другом, он поклялся, что Куратор не переживет этот день. За то, что извратила суть Морх Ораха, превратив идейную организацию в шайку наемников. За то, что научила других превращать принципы в разменную монету.

За все.

И пусть даже Морх Орах исчезнет навсегда — главное, что его погубительница разделит его участь.

После операции обессиленного, едва поспевающего за своими конвоирами Ричарда доставили к лифту. По дороге он дважды терял сознание и его тащили под руки, но когда оно удерживалось от падения в бездну, он замечал, что сопровождающие его солдаты заметно нервничают. Лицо нестерпимо зудело — настолько сильно, что Ричард готов был содрать его с себя, но руки все еще сковывал туго обхвативший запястья металл.

Лифт известил о прибытии гудком, и за дверями Ричарда встретил человек с желтыми глазами. Конвоиры, вспомнил он, упоминали некоего Желтоглазого — Ричард щипцами извлекал из памяти события последних минут. Его втолкнули внутрь, прямо к Желтоглазому, после чего конвоиры умчались прочь. Двери захлопнулись, и кабина устремилась вверх.

Ричард не мог стоять без помощи, но что-то его поддерживало. Что-то извне, словно невидимый корсет или экзоскелет. Вдруг его ноги выпрямились, как две палки, спина воспрянула, плечи расправились. Это делал Желтоглазый. Удовлетворенно оглядев свою работу, он обошел Ричарда по кругу. Очевидно, он был гархом-телепатом, но о том, что обладатели Таланта могут вытворять такое, сам Ричард знал лишь по слухам. Каким-то неведомым образом гарх взял под контроль его опорно-двигательный аппарат, а может, и всю нервную систему. Ричард не мог ни шагнуть, ни повернуть голову без дозволения своего нового мучителя. Сам Желтоглазый походил на живую выставку кибернетических модификаций. Его ядовито-яркие глаза были имплантами, а из лица местами прорезался металл, натягивавший кожу, словно струны, и придававший чертам заостренный вид. Аккуратная бородка, едва заметные бакенбарды, подведенные тушью брови и ресницы — казалось, что Желтоглазый собрал на своем лице все, что только могло его украсить, но этим лишь создал безвкусную мешанину.

Упиваясь своей властью, он вдруг приблизился к шее Ричарда, глубоко вдыхая его запах.

— Правду говорят, — прошептал он Ричарду на ухо, — твои мысли действительно непроницаемы. И что, твой папаша таким же был? — что-то влажное проникло Ричарду в ухо, поерзало там, после чего раздалось мерзкое чавканье. — Ух, как хочется вскрыть твой череп и хорошенько там порыться. Я попрошу, чтобы после того, как с тобой закончат, тебя отдали мне.

Кабина лифта начала сбавлять скорость и плавно остановилась. Перед выходом Желтоглазый произнес:

— Будь послушным, сладкий, а не то сам вырвешь единственный оставшийся глаз.

Управляя Ричардом как куклой, Желтоглазый провел его вдоль помоста к висящей в воздухе платформе. В ее центре располагался длинный стол, а окружал все прозрачный купол, за которым простирался космос, готовый заключить всех в свои холодные объятия.

За столом сидела Куратор. Рядом с ней — Дейран Вастгорт. От прежнего лорда Ламиррианского Пояса мало что осталось. Когда-то высокий, с благородным лицом и внушающим уважение взглядом, он превратился в сгорбленного старика. Безволосая голова вжалась в плечи от страха, руки Дейран держал сложенными перед собой, боясь пошевелиться или вздохнуть без позволения, страшась даже поднять взгляд.

Рядом с Дейраном был натигаец, которого Ричард не знал. Цвет его кожи переливался иссиня-черным, выдавая почтенный возраст. Тонкие отростки на голове казались омертвевшими, а губы едва шевелились при разговоре. Но старый натигаец казался на удивление бодрым — его взгляд искрился жизнью.

— Вот он, Тьям.

Между натигайцем, которого Куратор назвала Тьямом, и остальными мелькало что-то вроде барьера. Его стенки были почти невидимы, проявляясь лишь при внимательном взгляде или особом освещении. Когда Тьям приблизился к Ричарду, часть барьера последовала за ним — вокруг натигайца образовался мерцающий мыльный пузырь, который полностью его обволок.

Ричард поздно заметил, что Тьям обходился без респиратора. Пригодный для дыхания натигайцев воздух следовал за ним, словно невидимое облако.

Тьям был высок даже для своего вида. Натигайцы продолжали расти всю жизнь, и старейшие из них не могли ходить, так как ноги не выдерживали веса тела, но Тьям двигался легко, вероятно, благодаря имплантам. Приблизившись к Ричарду, он наклонился, чтобы лучше его рассмотреть.

— Как ты смог учинить такой хаос? — спросил он через мерцающий барьер. — У тебя были сообщники? Может, граф Вастгорт?

Тьям говорил без акцента, на чистой упрощенной натиосе.

— Отвечай.

Рука Ричарда против его воли потянулась к глазу. Он ощущал на себе липкий насмешливый взгляд Желтоглазого.

— Нет… — пробормотал он, борясь со страхом. — Я был один…

Натигаец взглянул на Желтоглазого и одобрительно кивнул. Рука Ричарда опустилась.

Вернувшись к столу, Тьям оказался за барьером, и защитная оболочка вокруг него исчезла. Куратор внимательно следила за ним.

— Ричард убил своего отца Райкана, он же был вторым лицом в Морх Орахе. Ричард убил и доверенное лицо Ближнего Круга…

— Усайя — не «доверенное лицо», — возразил Тьям. — Он был кавилотом, равным мне и другим.

— Значит, потери понесли обе стороны. Я не знала, что Усайя был кавилотом. Он всегда представлялся как связной.

— Усайя имел привычку делать все сам, — натигаец щелкнул зубами, выражая негодование, — но инцидент произошел на вашей территории, Шилла. Это ваша ответственность и ваш провал. Подобная небрежность вредит нашим отношениям. Я не понимаю, почему вы защищаете графа Вастгорта. Он позволил этому уродцу ходить по его территории, не предпринял вовремя мер. Он должен понести наказание.

— Граф Дейран Вастгорт всегда был одним из самых преданных орах’гаров. Все случилось в его владениях, но я абсолютно уверена в его непричастности к действиям сына Райкана.

Дейран встал, но это не придало ему достоинства перед натигайцем. Он не смел взглянуть ни на Тьяма, ни на Куратора — только буравил стеклянным от страха взглядом поверхность стола.

— Прошу простить меня за все, что произошло на моей земле, — произнес он дрожащим голосом. — Я признаю свою вину и готов искупить ее любым способом, который госпожа Мекресн сочтет нужным.

В его словах чувствовалась заученность, будто этот огрызок речи был подготовлен заранее. Тьям, казалось, либо не обратил на это внимания, либо сознательно этого не заметил.

— Одних извинений мало, — сказал он, — но раз леди Мекресн за вас поручилась, я их принимаю.

Дейран бесшумно опустился обратно в кресло, по-прежнему стараясь не издавать ни звука.

— Нам всем хочется вернуться к прежней жизни, — дипломатично подытожила Куратор. — Нужно заключить новое соглашение между нашими организациями.

— И что вы предлагаете, Шилла? — спросил Тьям. — Только не говорите про обмен заложниками. Мы с другими кавилотами считаем эту практику устаревшей. К тому же кого менять? Сын Далоссы теперь бесполезен для Ближнего Круга. Разве что вы согласитесь отдать кого-то из своих детей?

Куратор побагровела:

— Даже не думайте об этом, Тьям, — отрезала она. — Это не обсуждается.

— Ладно, — хмыкнул он. — Какие еще варианты?

— Рендо Ткар обречен, по крайней мере, политически. События на Тетралис-Баулан настроили против него весь Младший Совет — одни хотят его смерти, другие требуют немедленной отставки. Через месяц-два все решится и герцогам придется выбирать нового Первого Председателя.

— Понимаю, куда вы ведете…

— Ближний Круг может поспособствовать тому, чтобы Первым Председателем стал удобный ему кандидат. Кавилоты получат поддержку самых верхов Иерархии. Государство будет на вашей стороне, — в глазах Куратора появился зловещий блеск. — Сделайте меня Первым Председателем, и я дам Ближнему Кругу все, что он пожелает.

Тьям улыбался, но едва заметно — настолько, что это могла быть просто игра света, порожденная атмосферным барьером.

— Повлиять на всех герцогов будет трудно. Что конкретно вы готовы предложить?

— Я слышала, у Ближнего Круга проблемы в Одиннадцатом Секторе. Вы вернули Гирианне тело ее сына. Скажите честно, Тьям, на что вы рассчитывали? На какую реакцию Гирианны? Что она скажет вам спасибо?

Натигаец помедлил, тяжело вздохнул и согласно качнул головой:

— Мы быстро нашли, где лорд-директор Приат спрятал Шаклейна Элдора, и выслали группу захвата, чтобы вернуть мальчишку. Задача не была выполнена, что разочаровывает, — Тьям покосился на Желтоглазого, снова щелкнул зубами и вернулся взглядом к Куратору. — Кавилоты посчитали, что Гирианна оценит как знак примирения тело погибшего сына, — помолчав, он добавил: — Я был против этого.

Куратор снисходительно покачала головой:

— Натигайцы воспитывают детей большими семьями, где редко бывает меньше десяти матерей и отцов. Вам не понять чувств последней оставшейся в роду женщины, потерявшей единственного ребенка.

— Мы с вами и дышим разным воздухом, — напомнил об общеизвестном факте Тьям. — Понимание не требуется. Нужен только договор.

— Я верну вам контроль над Одиннадцатым Сектором. Вы нашли дочь Райкана Далоссы вместе с его же сыном. Не отпирайтесь, Тьям, я знаю, что это так. Ривелла Далосса носит ребенка Шаклейна Элдора, и после смерти Гирианны — а случится это совсем скоро — дитя станет единственным законным наследником сектора. Конечно, найдутся те, кто оспорит права младенца и сам брак. Вассалы вряд ли примут безродную девушку как регента. Но, став Первым Председателем, я смогу уладить все вопросы. Ближний Круг будет управлять сектором через Ривеллу. В отличие от строптивой Гирианны, эта девочка будет послушна. Впрочем, я обещаю оказать всевозможную поддержку, если что-то пойдет не так.

Предложение Куратора для Ричарда означало одно — Ривелла жива. Он попробовал что-то сказать, но Желтоглазый мгновенно пресек эту попытку. Несмотря на острую боль, пронзившую все тело от сопротивления невидимым оковам, Ричард сумел повернуть голову к своему тюремщику. Суставы шеи протестующе захрустели. Желтоглазый лишь приложил палец к губам, его улыбка была одновременно сладкой и угрожающей.

В отчаянии Ричард бросил взгляд на Дейрана. Хотя старый орах’гар относился к Ривелле почти как к родной племяннице, он никак не отреагировал на планы Куратора в отношении девушки. Он продолжал сидеть, опустив глаза.

— Шилла, должен признать, ваше предложение интригует, — проговорил Тьям, рассеянно поглаживая свои бледные губы. — Однако вы предлагаете слишком мало. Первый Председатель Сектората может дать нам куда больше, чем девчонка, которую обрюхатил мертвый наследник. Что еще вы готовы отдать, чтобы стать самым влиятельным человеком в галактике?..

Платформа содрогнулась. Зависшая в космосе станция пришла в движение, затряслась всем своим стальным телом. Стекла в каркасе купола задребезжали, как натянутые мембраны. По всей станции, возвышавшейся над куполом, лопались целые отсеки, словно нарывы, а их содержимое поглощал голодный вакуум.

Ричард не мог пошевелиться — его телом все еще распоряжался Желтоглазый. Но оковы рассказывали о тюремщике больше, чем тот хотел бы раскрыть: то, что удерживало Ричарда, истончилось, стало податливее. Металл превратился в резину — все еще тугую, но резину.

Куратор, Тьям и Дейран беспокойно кружили по платформе, глядя вверх. Тьям, клацнув зубами, подбежал к Шилле и грубо схватил ее за руку:

— Это вы?! Немедленно прикажите отступить!

Шилла стряхнула огромную и тонкую руку Тьяма легко, как упавшую на плечо лиану:

— Это не Морх Орах!

Желтоглазый обратился к кому-то по коммуникатору:

— Шестая команда, пятая, прием! Прием!

Станция разваливалась на куски под действием неведомых сил. Что-то разрывало ее изнутри, выбрасывая наружу целые отсеки. Все замерли, ожидая слов Желтоглазого:

— Никто не отвечает! — он подошел к Тьяму, таща за собой покорного Ричарда. — Я вызвал вторую команду сюда. Будем обороняться.

— Нужно эвакуироваться! — запротестовала Куратор. — Далеко до кораблей?

— Их больше нет.

Тьям снова посмотрел наверх, где обломки станции закрыли собой звезды:

— Кто напал? — спросил он. — Чей флот?

— Это не флот. Это человек.

Страх Желтоглазого бил и по Ричарду, словно электрический ток. Платформа оказалась для них тупиком: один вход, он же выход, а над ними — стеклянный купол, за которым враг. Единственным укрытием стал стол. Желтоглазый уронил его, чтобы за ним можно было спрятаться. Ричарда он принудил зайти за столешницу и отпустил с поводка.

Рядом с Ричардом пыхтел, тяжело дыша, Тьям. Его грудь слишком быстро вздымалась и опадала. Вокруг натигайца больше не было привычного мыльного пузыря. Раньше его дыхательный кокон выглядел полным и округлым, но разрушение станции должно было повлиять и на системы жизнеобеспечения. Пузырь истончился, плотно облегая контуры натигайца — его стенки едва отставали на два-три пальца. Станция больше не вырабатывала пригодный для Тьяма воздух, и он жил на том, что осталось.

Дейран и Куратор спрятались с той же стороны столешницы. Дейран склонил голову — теперь уже не формально, пресмыкаясь перед Куратором, а по необходимости. Сама же Куратор, герцогиня-из-четырнадцати, теневой лидер Морх Ораха, одна из влиятельнейших женщин в Секторате, оцепенев от страха, вжималась в самый край.

Куратор была к Ричарду ближе, чем когда бы то ни было, и он кипел от предвкушения. Смерть обещала устроить их встречу. Ричард прильнул спиной к столу и, осторожно выглядывая из-за него, наблюдал, выжидая удобный момент.

Как и сказал Желтоглазый, на помост вбежали солдаты в черных боевых доспехах, а дверь за ними закрылась. Взрывы над куполом не прекращались, их становилось все больше, будто станция разрушалась сама, подыгрывая противнику. Желтоглазый рассредоточил солдат по платформе и приготовился.

На минуту все затихло. Солдаты во главе с Желтоглазым готовились встретиться лицом к лицу с чем-то, чего они явно не понимали. Через несколько зловещих минут за дверью, откуда выходил помост к платформе, смолкли крики и выстрелы. Все вздрогнули, когда извне ударило что-то неостановимое — такой силы, что едва не выбило тяжелые металлические створки. Но нападавшему не требовалось ничего выбивать — нечто начало проникать сквозь металл, буквально просачиваться через него. В беспорядочных линиях и прыгающих бликах света проступила человеческая фигура. Она прошла сквозь запертые двери, оставив после себя обожженную дыру, с краев которой стекал расплавленный металл. Силуэт светился, словно живущий в огне призрак, — языки пламени были его кожей, а жар — его воздухом.

Ричард никогда не видел ничего подобного. Даже самые могущественные гархи меркли перед той силой, что предстала перед ним.

Желтоглазый приказал стрелять. Солдаты открыли огонь по призраку, но тот, казалось, даже не замечал выстрелов. Он шел по помосту, ванты на его пути раскалялись докрасна. Пули либо проходили сквозь светящийся силуэт, либо не долетали до цели — призрак неумолимо шел вперед.

Патроны в магазинах закончились, хором защелкали затворы. Солдаты спешили перезарядить оружие — призрак почти дошел до них, и никто не знал, что произойдет дальше. Внезапно он вытянул руки вперед, и ванты сорвались с креплений. В его власти они превратились в хлысты. Со свистом рассекая воздух, ванты настигали солдат: двоих разрубило, еще одному отсекло голову, но кто-то находил в себе смелость увернуться.

Оставшиеся солдаты перезарядились, и шквал огня снова обрушился на призрака. Помост был почти пройден, и Желтоглазый с солдатами оказались лицом к лицу с противником. Вокруг призрака вились языки пламени — он был закован в огонь, как солдаты в броню. Над Ричардом что-то хрустнуло, и часть металлоконструкции полетела вперед. Такой же хруст раздался над Куратором. Что бы ни делал призрак, он превратил весь купол в оружие, разбирая его на части и используя их как снаряды. Он не различал деталей станции и защищавших ее солдат. Ближайшего к Ричарду солдата разорвало пополам, и обе части — верх и низ — сбили с ног другого. Все по ту сторону стола превратилось в смертоносный вихрь из тел, вырванных кусков металла и обрезков вант, кромсающих последних живых солдат.

Затем что-то пробило столешницу насквозь, разметав щепки. Одна из них, заостренная, пронзила щеку Куратора. Когда та от боли, неожиданности и накопившегося страха истошно закричала, Ричард увидел покрытый кровью конец щепки, торчавший у нее изо рта.

Дейран бросился на помощь Куратору, но был убит: едва он привстал, как металлическая рама снесла ему голову. Обезглавленное тело графа, покачнувшись, рухнуло перед Куратором, забрызгав ее туфли свежей кровью.

Тьям единственный не замечал бойни за спиной — его проблемой был воздух, которого совсем не осталось. Натиго мог прожить в человеческой атмосфере недолго, и без респиратора его последние минуты обещали стать мучительными. Тьям был уже на грани, он держался за горло, все сильнее задыхаясь.

Пока Куратор дрожащими руками ощупывала кусок дерева в щеке, Ричард рискнул выглянуть наружу. Вихрь исчез, выстрелы прекратились — их сменили хруст костей и стоны. Это был Желтоглазый. Его руки сложились вчетверо, колени выгнулись назад, голова неестественно запрокинулась, почти касаясь затылком спины. Призрак одной лишь мыслью вжимал Желтоглазого в самого себя. Последний хруст пришелся на шею, голова под давлением лопнула — металлические вставки разлетелись шрапнелью. Желтые глаза гарха вылетели из черепа мгновением раньше и, ударившись о пол, покатились к Ричарду.

Когда тело Желтоглазого сжалось до красного шара размером с кулак, призрак отбросил его, как надоевшую игрушку. Все, что осталось от Желтоглазого, хлюпнуло, врезавшись в купол, и потекло вниз.

Стол сорвался с платформы и взлетел вверх. Тьям, у которого совсем не осталось сил и который держался за ножку стола, взмыл вместе с ним. Его вытянутая фигура, раскинув руки и ноги звездой, кувыркнулась в воздухе и врезалась в купол. После такого сильного удара сомнений не оставалось — Тьям погиб. Его трепещущие конечности были тому доказательством.

Ричард и Куратор предстали перед призраком и исходящим от него могуществом. Куратор бросила вниз окровавленный осколок столешницы, ладонью прикрывая щеку. Ее широкие рукава покрылись багровыми пятнами.

По спине Ричарда пробежал холодный осколок страха — возможно, впервые в жизни он испытывал такой ужас. Ни гархи, ни тем более фальшивые боги не могли сотворить все то, что он видел. Телепатия — да, предвидение будущего — да, но не способность менять реальность силой мысли. Таких гархов попросту не существовало. Ни отца, ни смотрителей из Ближнего Круга он не боялся так, как этого существа, которому были нипочем пули и другие гархи, которому не подчинялись ни пространство, ни законы природы.

Существо казалось самим Богом, самым настоящим, чьи планы и мотивы невозможно было даже вообразить.

— По… послушай… — корчась от боли, проговорила Куратор. С пробитой щекой слова превращались в мешанину звуков и бульканья. — Хочешь поговори… поговорить? Я слушаю.

Призрак внезапно стал человеком. Женщиной. Огонь, гулявший вокруг нее, погас, оставив самую обычную женщину лет пятидесяти. Бог оказался человеком, ничем не отличающимся от миллиардов других, населяющих Секторат — от столиц секторов до деревень на забытых всеми лунах.

— Вот так… — выдохнула Куратор, приняв метаморфозу призрака за хороший знак. С ее губ срывались капли крови. — Вот так… Спокойно… Чего ты хочешь? Скажи, прошу тебя.

Ричард понял, что другого шанса не будет. С воплем он бросился вперед, вложив в ноги последние силы. Этого хватило, чтобы намертво вцепиться в Куратора, перевалиться вместе с ним за поручень и полететь вниз.

Он не надеялся выжить. Под платформой ждали разорванные тела в остатках черной брони и осколки купола.

Платформа парила на высоте нескольких этажей. Столкновения Ричард не помнил. Куратор лежала рядом с вывернутой шеей и выпученными глазами, но Ричард выжил — снова, наперекор всему и всем. Под накрывшей его эйфорией от убийства самого Куратора Ричард даже ненадолго забыл о полученных травмах. Но боль рвала его изнутри. Дышать было трудно, а ног он не чувствовал вовсе.

Сквозь размывающую все пелену боли Ричард разглядел огненного призрака. Тот спускался плавно и без рывков, словно по невидимым тросам — летел. Ричард перевернулся на живот и, упершись правым локтем, пополз вперед. Левая рука волочилась за ним, как и ноги.

Он не успел далеко уползти, когда сквозь шум в пульсирующих висках услышал позади шаги. Ему удалось немногое, да и казалось, что кость вот-вот с щелчком вылетит из плеча. Вдруг его опутали невидимые канаты, они же приподняли его вверх, заставив зависнуть в воздухе. Призрак словно позволил рассмотреть себя. Ее грубое лицо было очень человеческим, даже слишком обычным. Под глазами и на щеках красовались почти милые веснушки.

Женщина-призрак подняла руку, и пространство вокруг задрожало. Тела солдат, превращаясь в какой-то органический песок, рассыпались, и потоки частиц устремились к Ричарду. Красные и бежевые струи врезались в него и… насыщали. Чем больше Ричард поглощал принесенного ими материала, тем меньше оставалось от солдат. Биологическим веществом других он словно выстраивал себя заново — чувствовал, как срастаются кости, как жилы наполняются свежей кровью, как обретают прежнюю форму раздавленные после падения внутренние органы.

Когда призрак закончила, она просто отпустила Ричарда. Приземлившись на ноги и не почувствовав боли, он не поверил себе. Призрак кирпичик за кирпичиком, клетка за клеткой, создала ему новое тело на основе жалких остатков старого. На своих костях он буквально ощущал новую плоть — она горела, будто в нее вплавлен раскаленный металл.

Еще немного, и Ричард упал бы на колени перед призраком, но ноги держали его слишком крепко.

— Кто ты такая? — измученный изумлением, спросил он женщину.

— Райкан не упоминал обо мне? Это так на него похоже, — покачала она головой, отчего кудри на ней пришли в движение. — Когда-то я помогла ему забрать Морх Орах. Несколько месяцев назад он отправил мне текстограмму и попросил вернуться, хотя я и так летела обратно.

Ошеломленный Ричард повторил свой вопрос:

— Кто ты такая? Ответь!

— Мне нужно срочно поговорить с ним, предупредить о катастрофе. Обратный отсчет уже начался.

— О какой катастрофе?

— Которая ничего после себя не оставит, — по ней пробежала тень страха, что было удивительно, ведь для такой, как она, не могло существовать угрозы. — Секторат, карнисийцы, Четырнадцать — все исчезнет и очень скоро.

Женщина повернулась к нему, и в ее глазах Ричард увидел отражение звезд — тех самых, которые она могла бы, если пожелает, заставить погаснуть и вспыхнуть вновь. Учитывая ее способности, он не стал бы исключать и такую возможность. Ричард сжал кулаки, чувствуя, как новая кожа натягивается на костяшках — чересчур гладкая, совершенно чужая.

— Ты говоришь как сумасшедшая.

Женщина подняла руку, и воздух перед ней задрожал. Пространство разорвалось как бумага, и Ричард увидел, как гаснут звезды. Не взрываются, а стираются — будто кто-то проводит ластиком по карте галактики. Он увидел тень над Вторым Сектором и трещину в Пустоте, отбрасывающую ее. Увидел бесчисленные смерти — жизни обрывались одновременно, в единый миг.

Но когда женщина опустила руку, Ричард снова оказался в полуразрушенной станции перед телом мертвого Куратора. У его ног катался окровавленный глазной имплант с ядовито-желтым зрачком.

Ричард не знал, что видел, — фантазию или реальность, прошлое или будущее, но увиденное его заворожило.

— Вот что нас ждет, — проговорила женщина. — Ты поможешь мне остановить апокалипсис?