Рожденная мстить

Рожденная мстить. Пролог

Небоскреб «Северный» вздымался над городом, как лезвие, воткнутое в небо. Сорок этажей стекла и стали — холодный, отполированный монолит, в котором отражались облака, солнце и суета улицы. В его блеске было что-то высокомерное, почти оскорбительное. Так смотрят богатые на бедных, не замечая их вовсе. У подножия небоскреба раскинулась открытая парковка — просторная, залитая асфальтом, с ровными рядами машин, блестящих лаком на солнце. Здесь, на этой парковке, каждый автомобиль был как визитная карточка — дорогие иномарки, сверкающие хромом, стояли в ряд, как породистые кони на выставке. И среди них черный «Майбах» Дмитрия Алексеева, хищный, приземистый, готовый в любую секунду сорваться с места.

Ветер гнал по парковке сухие листья, и в этом движении было что-то тревожное, как перед грозой. Солнце уже клонилось к западу, и его лучи, отражаясь от стеклянных стен небоскреба, слепили глаза. Алиса Панова бежала по этой парковке, и ее длинные темные волосы, выбившиеся из хвоста, развевались на ветру, как черное знамя. Она бежала, не разбирая дороги, и в ее движениях была та отчаянная решимость, которая приходит к человеку, когда на кону стоит все.

Люди на парковке: охранники в форме, водители, спешащие к своим машинам, оборачивались ей вслед. Женщина в потрепанной ветровке, с бледным лицом и растрепанными волосами, бегущая по дорогой парковке. Это было странно. Это было неуместно. Это было... отчаянно. Алиса не замечала их взглядов. Она видела только одну машину — черную, хищную, стоящую в конце парковки, как зверь, готовый к прыжку.

«Только бы успеть...» — шептала она, и слова падали в пустоту, не находя отклика. Время стало вязким, как смола. Каждый шаг казался вечностью. Ей чудилось, что она бежит во сне — медленно, тяжело, а цель не приближается, а отдаляется, насмехаясь над ее отчаянием.

Он появился из-за поворота, высокий, прямой, в костюме, который сидел на нем так безупречно, будто был его второй кожей. Дмитрий Алексеев, тридцати пяти лет, шел к своей машине, и в его походке была та отточенная уверенность, которая приходит к людям, привыкшим к власти. Каждый его шаг был отмерен, как удар метронома. Солнце светило ему в спину, и его длинная тень падала на асфальт, как тень хищника. Рядом с ним шел охранник — крупная безликая тень, существо без имени и прошлого, чья единственная функция — быть стеной между хозяином и миром.

Алиса почти вплотную подлетела к Дмитрию, и в этом движении было столько отчаяния, что даже воздух вокруг, казалось, задрожал. Ветер рванул ее волосы, бросил их ей в лицо, и она отбросила их рукой резко и нетерпеливо. Она встала перед ним, как солдат встает перед стеной, не надеясь пробить, но не имея другого выбора.

— Дмитрий! — крик сорвался с ее губ, как сорвавшаяся с цепи собака. Ветер подхватил ее голос и унес куда-то в сторону, но Дмитрий услышал. — Марина в больнице, она беременна!

Дмитрий замер. Его ледяной взгляд, сканирующий, медленно прошелся по ней, от растрепанных волос до стоптанных кроссовок. Так смотрят на насекомое, случайно попавшее на столешницу, с любопытством, смешанным с брезгливостью. В его глазах не было ни удивления, ни гнева, ни даже раздражения. Только стерильная пустота, как в операционной. Солнце освещало его лицо, и в этом свете было видно каждую черту: прямые брови, плотно сжатые губы, гладкую кожу без единой морщины. Лицо человека, который никогда не сомневался.

— Это ее проблемы, — произнес он, и голос его был ровным, как отполированная поверхность. В его голосе было абсолютное, первобытное равнодушие, как у камня.

Охранник грубо схватил Алису за руку. Пальцы его впились в предплечье, как клещи, и в этом прикосновении не было ни злости, ни жестокости, только механическая исполнительность.

— Девушка, отойдите в сторону, не мешайте.

— Вы обязаны меня выслушать! — Алиса рванулась, пытаясь поймать взгляд Дмитрия, пытаясь заставить его увидеть ее — не как помеху, не как досадное недоразумение, а как человека, который пришел сюда из отчаяния. Ветер снова бросил ее волосы в лицо, и она снова отбросила их — яростно, как отмахиваются от назойливой мухи. — Это ваш ребенок!

Дмитрий сделал шаг вперед, сокращая расстояние до минимума. Теперь она видела его глаза — серые, как осеннее небо, и такие же пустые. В них не было ни тени сомнения, ни проблеска совести. Только абсолютная, непоколебимая уверенность в собственной правоте.

— Каждый месяц кто-то приходит с «моим ребенком», — сказал он тихо, но отчетливо, с легким презрением, которое ранило больнее крика. — Надоело. Будь у меня ребенок — я бы об этом знал.

В отчаянии Алиса вцепилась пальцами в рукав его пиджака — дорогая ткань, наверное, стоила больше, чем ее месячная зарплата, больше, чем все, что она могла собрать за год. Ткань была прохладной и гладкой, как чешуя змеи. Дмитрий с силой сбросил ее руку, и в этом жесте было столько брезгливости, что Алиса пошатнулась. Ей показалось, что ее ударили — не физически, а чем-то более глубоким, более разрушительным.

— Разберись, — бросил он охраннику, и в этом коротком слове было больше приговора, чем в иных приговорах суда.

Охранник оттащил Алису в сторону. Дмитрий, не оглядываясь, сел в машину. Черный «Майбах» качнулся под его весом, едва заметно, как лодка под весом пассажира. Потом окно машины опустилось, и Алиса увидела его лицо — наполовину скрытое тенью, наполовину освещенное закатным солнцем. В этом лице не было ни злости, ни торжества. Только абсолютное равнодушие, бездонное, как космос.

— Чтобы я вас больше не видел. Никогда, — сказал он, и в этом «никогда» было столько окончательности, сколько бывает только в приговорах.

Охранник сел за руль. Машина завелась с рычащим ревом, и этот звук заполнил всю парковку — низкий, утробный, как рычание зверя, которого выпустили на охоту. Алиса в ярости выбежала перед капотом, показывая средний палец уезжающему автомобилю. В этом жесте не было ничего героического, только отчаяние человека, у которого отняли последнюю надежду. Ветер трепал ее волосы, бросал их в лицо, и она стояла так — растрепанная, бледная, с поднятой рукой, пока машина не скрылась из вида. Красные огни стоп-сигналов еще долго светились в сгущающихся сумерках, как два глаза, которые смотрят на тебя и не мигают.

Алиса осталась одна.

Она стояла посреди парковки, тяжело дыша, и слышала только собственное прерывистое дыхание, как у загнанной лошади. В ее глазах гасла ярость — медленно, как гаснет закат, — и загоралась холодная, стальная решимость. Это была не злость. Злость — это огонь, который сжигает и гаснет. Это было нечто иное — холодное, как лезвие, и такое же беспощадное. Решимость человека, которому больше нечего терять.

— Ты ошибаешься, Алексеев, — произнесла она в пустоту, и голос ее окреп, налился новой силой. — Мы с тобой еще увидимся. Это только начало.

В ее глазах крупным планом, как в объективе камеры отразилось обещание войны. И где-то в глубине этого взгляда уже зарождалась та, другая Алиса, которой еще не было, но которая должна была родиться. Родиться из пепла. Родиться из боли. Родиться из ничего — как рождается жемчужина из песчинки, попавшей в раковину.

Она стояла на парковке, и небоскреб смотрел на нее сверху — холодный, блестящий, равнодушный. Где-то там, наверху, в офисах, кипела жизнь — звенели телефоны, щелкали клавиатуры, люди пили кофе и обсуждали планы на выходные. А здесь, внизу, на асфальте, рождалась новая женщина. Женщина, которая больше не будет просить. Женщина, которая будет брать.

Она подняла голову и посмотрела на небоскреб, на его стеклянные стены, на его холодный блеск, на его высокомерие. Где-то там, на одном из сорока этажей, был его кабинет. Его мир. Мир, в котором такие, как он, могли отмахнуться от чужой боли, как от назойливой мухи. Мир, в котором ее сестра лежала в больнице, опутанная трубками, а он садился в свою черную машину и уезжал, не оглядываясь.

Этот мир нужно было изменить. И она знала, с чего начать.

Она достала из кармана телефон — не свой, а сестры. Экран загорелся, и на нем появилась фотография: Марина и Дмитрий, счастливые, улыбающиеся. На фотографии он обнимал ее за плечи, и в его глазах было что-то, чего Алиса никогда не видела в реальности, — тепло, нежность, обещание. Эта фотография была ложью. Или правдой — той правдой, которую он отказывался признавать.

Она еще не знала, что будет делать. Но она знала, что не остановится. Ни перед чем.

Алиса повернулась и медленно пошла к выходу с парковки. Небоскреб за спиной гасил последние отблески заката, и в его стеклянной слепоте было что-то почти оскорбительное, так смотрит сытый на голодного, не видя в нем ничего, кроме помехи. Пусть смотрит. Алиса знала: она еще вернется. Не с пустыми руками — со счетом, который рано или поздно оплатит он – Дмитрий Алексеев.

Рожденная мстить.Глава 1

Больница пахла хлоркой и страхом. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу и не выветривался даже после душа. Алиса шла по коридору. На стенах висели плакаты о здоровом образе жизни, яркие, оптимистичные, с улыбающимися людьми и бодрыми лозунгами. Эти плакаты казались насмешкой над всем, что происходило за дверями палат. Здесь, в этом здании, жизнь и смерть шли рука об руку, и никто не знал, кто из них окажется сильнее.

Линолеум уже был слегка потерт. Тысячи шагов, миллионы шагов, шаги медсестер, врачей, родственников, шаги тех, кто спешил спасти, и тех, кто уже опоздал. Алиса шла мимо дверей с табличками, мимо каталок, стоящих у стен, мимо людей в белых халатах, чьи лица были непроницаемы, как маски. Она искала кабинет Власова.

Врач Власов был человеком с усталыми глазами и мягкими руками. Он сидел за столом и что-то печатал на компьютере. Он был профессионалом. И в этом слове было и спасение, и проклятие. Профессионал не плачет над каждым снимком. Профессионал делает свою работу. Алиса вошла в кабинет.

— Присаживайтесь, — сказал он, и в его голосе не было ни тепла, ни холода, только ровная, отточенная вежливость.

Алиса села на стул, на самый край, словно хотела сбежать из этих давящих стен. Она боялась услышать приговор.

— Я по поводу Марины Пановой.

Власов быстро пробежался пальцами по клавиатуре, а потом повернул к Алисе монитор. Черно-белые разводы МРТ ей ни о чем не говорили. Она смотрела на снимок и видела не свою сестру, а абстрактную схему: линии, пятна, зоны поражения. И от этого становилось еще страшнее.

— Черепно-мозговая травма, переломы... — голос Власова был ровным, профессиональным, но в нем слышалась та особая осторожность, с которой врачи говорят о плохом. Он делал паузы между словами, как будто давал ей время подготовиться к следующему удару. — Беременность серьезно осложняет ситуацию.

— Вы сможете ее вылечить? — голос Алисы дрожал, как натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. Она сама услышала, как жалко это прозвучало — как просьба, как мольба, как крик утопающего.

Власов помолчал. В его молчании было больше правды, чем в любых словах. Он смотрел на Алису, и в его глазах она видела отражение собственного страха — увеличенного, искаженного, как в кривом зеркале. Он видел таких, как она, каждый день. И каждый день он должен был говорить им то, что они не хотели слышать.

— Нужна срочная операция в частной клинике. У профессора Жукова. — Он произнес это имя с уважением, как произносят имена богов, к которым нет прямого доступа. — Но это обойдется очень дорого.

Он протянул ей лист с расчетами. Бумага была тонкой, почти прозрачной, и цифры на ней казались выжженными, как клеймо. Алиса смотрела на них, и цифры расплывались, превращаясь в бессмысленный узор. Она моргнула, потом еще раз — но цифра не исчезла. Она стояла, как приговор, как стена, как непреодолимая преграда между жизнью и смертью. В этой цифре было все — стоимость оборудования, работа хирургов, наркоз, послеоперационный уход, реабилитация. В этой цифре была жизнь ее сестры. И Алиса понимала, что у нее нет таких денег. Ни сейчас, ни через месяц, ни через год.

— Это... огромная сумма... — голос ее сорвался, и она замолчала, не в силах продолжать. — Я постараюсь найти деньги, — сказала она наконец, и голос ее прозвучал чужим.

Она сама не верила в то, что говорила. Но что еще она могла сказать? Что сдается? Что ее сестра станет инвалидом или умрет, потому что у нее, Алисы, нет денег? Нет. Она будет бороться. Даже если это бессмысленно. Даже если это невозможно.

Власов смотрел на нее с той особой жалостью, которую врачи прячут за профессиональной отстраненностью. Он видел много таких, как она, людей, которые обещают найти деньги, которые продают квартиры, машины, драгоценности, которые занимают у всех, у кого можно, и у всех, у кого нельзя. Иногда им это удавалось. Чаще — нет.

— Если бы не беременность, мы бы смогли провести операцию у нас, — добавил он, и в его голосе послышалось сожаление. — Но вчера, когда привезли вашу сестру, она умоляла сохранить ребенка.

Алиса закрыла глаза. Перед ней возникло лицо Марины с тем упрямым огнем в глазах, который был у нее с детства. Марина всегда была упрямой. Она часами могла стоять на своем, добиваясь своего, будь то новая кукла, поход в кино или право не есть кашу. Теперь это упрямство стало ее проклятием и ее спасением. Она хотела жить. И она хотела, чтобы жил ее ребенок. Даже ценой собственной жизни.

— Можно ее навестить? — спросила Алиса, и в этом вопросе было все — надежда, страх, любовь.

Власов помялся. На его лице отразилось сомнение. Он знал, что такие визиты редко приносят пользу. Но он также знал, что иногда они нужны не больному, а тому, кто приходит.

— Хорошо, но только на пару минут.

Палата была маленькой, тесной, с одним окном, выходящим на серую стену соседнего корпуса. Свет здесь был приглушенным, искусственным, и от этого лица людей казались еще более бледными, чем были на самом деле. Аппаратура пищала — монотонно, ритмично, как метроном, отсчитывающий секунды чужой жизни. Этот писк был как приговор, он отмерял время, которое не принадлежало никому.

Марина лежала неподвижно. Кислородная маска делала ее лицо похожим на лицо спящей красавицы из страшной сказки, только принц не спешил. Принц уехал на черной иномарке, оставив после себя только запах бензина. На руке Марины был синяк от неудачного укола, а также торчал катетер от капельницы, заклеенный пластырем. Ее волосы, обычно густые и блестящие, теперь были тусклыми и спутанными. Она была похожа на красивую спящую куклу.

Алиса села рядом, сжала руку сестры — холодную, безвольную. В этой руке когда-то была жизнь. Она держала чашку кофе, листала книги, заплетала косички, гладила по голове. Алиса чувствовала, как тепло ее собственной руки уходит в эту холодную ладонь, и ей казалось, что она отдает сестре часть себя, часть своей жизни, своей силы, своей решимости.

— Держись, сестренка... — прошептала Алиса, и голос ее сорвался. — Все будет хорошо. Я все улажу. Обещаю.

Она говорила эти слова, и сама не верила в них. Но она должна была их сказать — для Марины, для себя, для той тишины, которая стояла вокруг. В этой тишине было что-то от вечности — холодное, равнодушное, безжалостное. И Алиса чувствовала, что, если она замолчит, эта тишина поглотит ее.

Перед уходом Алиса обернулась около двери и тихо прошептала:

— Я вернусь. Я обязательно найду деньги.

Алиса вышла из палаты, и она не знала, что в этот момент по щеке Марины скатилась медленная слеза, как капля дождя по стеклу.

Дома Алиса первым делом подключила телефон Марины к зарядке. Экран загорелся — и на нем опять появилась фотография: Марина и Дмитрий, счастливые, улыбающиеся. Алиса смотрела на экран, и чувствовала, как гнев выплескивается наружу, как лава из жерла вулкана.

Она сжала телефон.

— Вот они... Доказательства, — прошептала она, и голос ее был твердым, как сталь. — Ты заплатишь за все, Алексеев.

Она подняла глаза от экрана. В комнате было темно — только свет уличных фонарей проникал сквозь занавески, рисуя на стенах длинные тени. Эти тени были похожи на призраков. Алиса смотрела на них, и ей казалось, что она видит среди них себя. Ту, другую себя, которая должна была родиться. Ту, которая будет бороться.

Она еще не знала, что будет делать. Но она знала, что не остановится. Ни перед чем.

В салоне красоты пахло лаком, амбициями и чужими переменами. Здесь, среди зеркал и запаха химии, люди приходили, чтобы стать кем-то другим — моложе, красивее, смелее. Женщины в креслах листали глянцевые журналы, разглядывая лица с обложек, и в их глазах было одно и то же выражение — надежда. Надежда, что с новой стрижкой, с новым цветом, с новой укладкой изменится не только прическа, но и жизнь. Алиса знала, что это иллюзия. Но сегодня ей нужна была именно иллюзия. Маска, под которой можно было спрятать лицо, ставшее слишком узнаваемым для одного конкретного человека.

Парикмахерша, лет пятидесяти держала ножницы наготове. Ее звали Ирина, и в ее движениях была та отточенная уверенность, которая приходит с годами. Она знала свое дело и не тратила времени на лишние разговоры. Ее руки были сухими и теплыми, и в них чувствовалась сила, как у хирурга. Она смотрела на Алису с профессиональным интересом, как скульптор смотрит на глыбу мрамора, прикидывая, что можно из нее высечь.

— Решиться на такое — это смело, — сказала Ирина, перебирая в пальцах длинную темную прядь. — Особенно с вашим естественным цветом. Такой цвет — это редкость. Его обычно берегут.

Алиса смотрела в зеркало, но видела там не себя, а ту, кем должна была стать. Мир не любит тех, кто просит. Мир любит тех, кто берет.

— Мне нужна... перезагрузка, — сказала Алиса, и в этом слове было больше смысла, чем в иных проповедях. Перезагрузка. Как у компьютера, когда система зависает, когда все программы перестают работать, когда остается только одно — выключить и включить заново. Она хотела выключить себя прежнюю. И включить новую.

Ирина кивнула. В ее глазах было понимание. Она видела много женщин, которые приходили сюда с таким же выражением лица. Они не хотели быть красивее. Они хотели быть другими.

Ножницы защелкали. Темные пряди падали на пол. Алиса смотрела на них и чувствовала, как вместе с волосами уходит ее слабость. Та слабость, которая заставляла ее плакать в подушку, которая заставляла ее просить, которая заставляла ее надеяться на чудо. Чудес не было. Сейчас была только она и ее решимость.

Осветляющий состав щипал кожу, но Алиса не морщилась. Она закрыла глаза и представила, как вместе с волосами уходит прошлое. Она представляла, как смывает с себя старую кожу, как змея, которая меняет обличье, чтобы выжить. И в этой боли, жжении, пощипывании, дискомфорте была своя логика. Чтобы родиться заново, нужно было сначала умереть. Чтобы стать сильной, нужно было сначала перестать быть слабой. Чтобы мстить, нужно было сначала перестать быть жертвой.

В зеркале отражалась женщина с мокрыми волосами и лицом, на котором застыло выражение решимости. Эта женщина была похожа на красивую, холодную статую. Алиса понимала, что это только начало.

Час спустя Алиса открыла глаза. В зеркале на нее смотрела незнакомка с короткой стрижкой платинового блонда, с лицом, в котором появилась уверенность. Глаза были те же, серо-зеленые, но в них появилось что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Что-то, что заставило Ирину на секунду отступить на шаг.

— Вас теперь не узнать! — восхищенно сказала парикмахерша, и в ее голосе была искренняя радость мастера, увидевшего результат своей работы. — Этот цвет вам очень идет.

Алиса медленно прикоснулась к новым волосам. Они были мягкими, легкими, чужими. Они пахли химией и новой жизнью. В углу рта появилась едва заметная улыбка предвкушения. Предвкушения охоты.

— Именно то, что нужно, — сказала Алиса тихо.

В приемной компании «Алексеев Групп» пахло деньгами и властью. Это был запах дорогой мебели, свежесваренного кофе и лёгкого аромата изысканного парфюма. Здесь, в этом здании, деньги были воздухом, которым дышали люди. Они были в блеске мраморных полов, в мягком свете ламп, в кожаных креслах, в которых сидели посетители. Здесь все говорило о том, что сюда приходят не для того, чтобы просить, а для того, чтобы решать и договариваться.

Алиса шла по коридору, и в ее походке появилась та уверенность, которой не было раньше. Она больше не бежала. Она шла. И в этом была вся разница между жертвой и охотником. Она чувствовала на себе оценивающие, любопытные взгляды. Люди в коридоре смотрели на нее и видели женщину в строгом деловом костюме, с платиновыми волосами и лицом, на котором была уверенность. Они не знали, кто она. Они не знали, зачем она здесь. И это было хорошо. Потому что, если бы они знали правду, они бы не поверили.

Секретарь, молодая девушка, с лицом, не выражающим ничего, кроме служебного рвения, холодно кивнула.

— Алиса Панова? Вас ждут. Проходите в третий кабинет.

Третий кабинет был кабинетом менеджера по персоналу. Алиса шла к нему, и в ее движениях была та собранность, которая приходит к людям, которые знают, что у них нет права на ошибку. Она не оглядывалась. Она не сомневалась. Она шла вперед.

Менеджер по персоналу Сергей, сорока лет, просматривал документы. Он был человеком, который видел слишком много резюме, и в его глазах уже не было ни любопытства, ни интереса. Он привык к людям, которые приходили с горящими глазами и уходили с потухшими. Он привык к обещаниям, которые не сбывались. Он привык к надеждам, которые разбивались о реальность.

— Образование подходит, но опыт... — он перелистнул страницу, и в его голосе послышалось сомнение. — Небольшие компании. Почему решили к нам?

— Хочу работать с лучшими. Готова учиться и много работать, — уверенно сказала Алиса, и в ее голосе была та спокойная решимость, которая не требует подтверждения.

Сергей поднял на нее глаза и посмотрел оценивающе. Он видел перед собой женщину, которая не просила, а предлагала. И это было необычно. Это было... свежо.

Дверь открылась, и в проеме появился Дмитрий. Он был, как всегда, безупречен и идеален. Но сейчас Алиса смотрела на него глазами хищника, оценивающего добычу. Она видела не человека, а цель. Не мужчину, а крепость, которую нужно взять.

— Сергей, почему до сих пор не нашел Захаровой человека в помощь? — голос Дмитрия был резким, деловым, не терпящим возражений. — Может, взять кого-то из ее отдела?

— Хорошо. Сегодня же все сделаю.

Взгляд Дмитрия упал на Алису. Задержался на секунду дольше необходимого — на одну, две, три секунды, которых было достаточно, чтобы что-то шевельнулось в его памяти. Алиса сохранила невозмутимое выражение лица, хотя внутри все сжалось, как пружина. Она чувствовала его взгляд. Он смотрел на нее так, как смотрят на знакомое лицо, которое не можешь вспомнить.

Он ушел. Алиса незаметно выдохнула. И в этом выдохе было облегчение. Он не узнал.

— Что ж... — Сергей отложил резюме и посмотрел на Алису. — Добро пожаловать в команду.

На лице Алисы появилась легкая улыбка. Это была улыбка шахматиста, который только что сделал первый ход. Пешка идет на два поля вперед, — но в этом ходе заложена целая стратегия. Будущее сражение. Алиса вышла из кабинета, так же легко, как и несколькими минутами входила в это помещение. Она будет сражаться чего бы ей ни стоило, ведь на кону стоит жизнь ее сестры и ее нерожденного ребенка.