Рождение ночных кошмаров

Глава 1

Поезд мерно покачивался, убаюкивая монотонным стуком колес, отсчитывавшим последние секунды старой, спокойной жизни. Я смотрел в запотевшее стекло, за которым проплывали бескрайние, подернутые осенней дымкой поля, похожие на взъерошенную шерсть какого-то гигантского зверя. Дверь купе с протяжным скрипом открылась, впустив вихрь холодного воздуха и мужчину средних лет в плаще с бархатным воротником. Его лицо было бледным, а глаза — слишком живыми, будто он только что услышал потрясающую новость и едва сдерживал улыбку. Мы разговорились. Попутчик, представившийся мистером Греммори, оказался словоохотливым и поведал, что везет в столицу на аукцион одну «любопытную картину», странно растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Будучи по профессии торговцем антиквариатом, я почувствовал знакомый зуд любопытства под кожей. Это скрасило долгий путь, и к моменту, когда вдали выросли дымные, похожие на погребальные костры силуэты Лондона, мы прощались едва ли не как приятели, хотя его рука в перчатке при рукопожатии была сухой и холодной.

Судьба, казалось, продолжала плести свою причудливую паутину, и нити ее были липкими и прочными. По приезде я остановился в скромной съемной комнате у пожилой леди миссис Грейвз, чье лицо было испещрено морщинами, как старинная карта неизвестных земель. Каково же было мое удивление, когда за чаем с безвкусным печеньем она обмолвилась, что приходится кузиной тому самому мистеру Греммори. «О, Эдгар всегда был странным мальчиком, — сказала она, и ее глаза стали пустыми. — Он коллекционировал… необычные вещи».

Распаковав нехитрые пожитки, я отправился на разведку в этот хаотичный, дышащий историей и угольным дымом город, где тени казались гуще, а свет — искусственнее. Инстинкты коллекционера, словно намагниченная стрелка, привели меня на тихую улочку, спрятавшуюся между двумя готическими соборами. Там мое внимание приковала уютная кофейня «Улыбка фортуны» с витринами, залитыми теплым, медовым светом, который выглядел неестественно ярким в сером сумраке дня. Войдя внутрь, я утонул в густых, почти физически ощутимых ароматах свежемолотых зерен и сладкой, сдобной выпечки. Воздух был сладок и тяжел. Заказав чашку горького, как полынь, эспрессо, я устроился в кожаном угловом диване, который с тихим вздохом принял мою форму, и достал блокнот с черной кожаной обложкой. Погруженный в себя, я выводил на пожелтевших листках безумные гипотезы, пытаясь понять, что за сущности проникли сквозь бреши в этот мир и какая у них вообще может быть цель. Бумага шелестела, отвечая мне на языке, который я еще не до конца понимал.

Оторвавшись от бумаги, я встретился взглядом с девушкой за соседним столиком. Она не читала и не пила кофе, а просто сидела, положив руки на колени, и смотрела прямо на меня. Ее золотистые волосы, уложенные в идеальное каре, и внимательные, пустые зеленые глаза, казалось, видели не меня, а что-то сквозь меня, какой-то силуэт, отбрасываемый моей душой на стену. Поднявшись, я почувствовал, как пол уходит из-под ног. Подойдя, я спросил разрешения, и мой голос прозвучал хрипло. Она представилась Адри Сильвер. Ее рука была легкой и холодной. Узнав, что я новичок в городе и к тому же ценитель старины, она с внезапной, чуть наигранной легкостью, будто заученную роль, произнесла:

— Сегодня вечером я буду на одном аукционе. Мне нужен спутник, чтобы не скучать. Составите компанию?

Я почувствовал легкое беспокойство, тонкий, как лезвие бритвы, холодок под ребрами, но профессиональное любопытство перевесило. Я согласился.

Тем же вечером мы встретились у внушительного здания аукционного дома. Его колонны вздымались к небу. Зал внутри был полон слепящего блеска — от холодного сияния бриллиантов на шеях дам до матового, тусклого золота старинных безделушек. Лоты сменяли друг друга под гипнотизирующий, монотонный голос аукциониста, человека с восковым лицом, который смотрел на толпу пустыми глазами торговца скотом. И вот под номером 42 на торги вынесли ее. Картину в тяжелой, вычурной золоченой раме, казавшейся ей тесной, — пейзаж с бескрайними полями под неестественно ярким небом. Краска на полотне казалась влажной, свежей, будто ее только что нанесли. Адри, сидевшая рядом, внезапно замерла, ее рука поднялась с бархата кресла, и она подняла табличку. После недолгой, но ожесточенной, почти яростной борьбы с другим претендентом — тщедушным мужчиной в темных очках, что сидел на задних рядах, — «Рассвет на полях» кисти некоего Сакрида А. ушел ей. Я мельком заметил и другой лот — потертую кожаную перчатку, будто бы всю покрытую пылью и грязью, которую в итоге сняли с торгов, но мое внимание уже было приковано к полотну. Что-то в нем было… неправильное. Перспектива искажалась, если смотреть под углом, а на мазках, если приглядеться, виднелись едва уловимые символы.

После аукциона Адри пригласила меня в фамильное поместье — «оценить приобретение». Особняк семьи Сильвер был огромным. В гостиной, заполненной мягким светом ламп, она протянула мне картину. Я взял ее в руки. И по спине пробежал ледяной холод. Мое профессиональное чутье молчало, но интуиция кричала, подавая признаки опасности. Это было не произведение искусства. В густых, сочных мазках краски сквозила пульсирующая бездна. Мне показалось, что я чувствую слабый ветерок, исходящий из глубины холста.

Вернувшись рано утром в свою комнату, я нашел на столе свежий номер газеты. Заголовок на главной странице гласил о чем-то феноменальном: «Трагически известная картина "Рассвет на полях" вновь обретает нового владельца». В висках застучало. Сердце забилось с бешеной частотой. «Рассвет на полях»... Почему это название режет слух? С лихорадочной поспешностью я выдернул из чемодана потрепанный дневник Рея. Пожелтевшие, хрупкие страницы шелестели в моих дрожащих руках, пока я не нашел нужную запись, помеченную тканевой закладкой. Выцветшие чернила выводили жутковатый текст: «"Рассвет на полях" — не произведение искусства, а дверь для потустороннего существа. Аркан "Шут". Искатель всегда готов к сбору урожая».

Внезапно тиканье часов на каминной полке прекратилось, оборвавшись на полуслове. Воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым, влажным и сладковатым.

— Так я и думал, — прошептал я себе под нос. — В этом полотне был подвох.

Спрятав дневник во внутренний карман пальто, я вышел на улицу, навстречу лондонскому туману, который уже стелился по мостовой. Я направился в переулок, который еще вчера привлек мое внимание. Теперь он, казалось, за несколько часов превратился в зловонное болото. Тусклый свет газовых фонарей едва пробивался сквозь плотную, почти осязаемую завесу дыма, рисуя на мокрых, покрытых грязью и мхом стенах призрачные фигуры — карикатурные тени, что двигались сами по себе. Воздух пронизывала смесь гнили, сырой земли и дешевого ячменного пива.

Где-то здесь, в самом сердце этого кошмара, должен быть тот самый паб «Акаши». Если, конечно, адрес с корешка не был ложным.