Рождение Мессии

Введение

Со времен, которые уже не описывают ни притчи, ни легенды, ни иные древние сказания, на бескрайних просторах пустоты плывет колоссальная сфера. И имя ей — Этра́с.

Многие тысячи лет Этрас был одинок, безжизнен, покрыт тьмою, однако однажды, на него снизошли боги. И дали они Этрасу свой свет. В тот же час укрыл он себя деревьями, породил множество монстров и дивных существ. Наблюдая за тем, боги не могли позволить себе остаться в стороне; глупо и наивно было не приложить длань к созданию живого. Сотворили они по образу и подобию своему людей. Небожители вдохнули в них часть своей безграничной энергии, прозванной Люминаром, что породила меж человечеством и пантеоном неразрывные узы. И узами этими не только человек уподобился божественной натуре, но и бог человеческой.

Царствовали средь небес могучий господь Солнце и утонченная дива Луна. Одаренный ярким светом и таинственным ночным полумраком некогда безжизненный Этрас потерял свой старый облик, стал прекрасен и свеж как никогда прежде. И вели боги извечное празднество, а от того были счастливы и люди, и творения Этраса.

Но, как случается в таких историях, идиллия не могла длиться вечно. И помню я отчетливо момент тот, когда человечество возомнило, что рая им мало, когда подняло дарованную богами мощь на братьев своих, окрестив их чудовищами, возжелало поработить. И мотивы неблагочестивые в людских сердцах опорочили не только род человеческий, но и создателей его.

Вслед за тем началась ужасная и кровопролитная тысячелетняя война, где сражались и люди, и монстры, и боги. Каждый против всех. Не видя цели, не имея друзей и алкая крови, они позабыли про совесть и честь. Затронула война эта каждый уголок Этраса, сравняла с землей все построенное за его существование, осквернила обители, истребила виды и отправила в небытие целые цивилизации.

И не закончилась бы та никогда, ежели бы Этрасу не осточертело чувствовать, как земля его впитывала кровь собственных детей, как тела некогда светлых и чистых богов разбивались о его поверхность. В отчаянии и ярости, Этрас раскидал воющих на две стороны, что позднее назовут Льюмом и Даяксом, разделил их непроходимыми горами, окружил необъятным океаном и непроницаемым для всех смертных барьером.

Порывы Этраса остановили людей и монстров, потушили в них бессмысленную жажду крови. Человеческие герои применили свои силы, чтобы обезопасить собратьев и немногочисленные остатки чудовищ от бедствий; уберечь тех от разногласий. Но жители небес, за долгие годы собравшие в себе всю ненависть и боль живущих и почивших, так и не смогли простить друг друга. Для них война заменила жизнь.

В ходе той Луне удалось ранить Солнце, и тот, обессиленный, упал на поверхность. За всё своё существование Этрас не переживал удара сильнее. Вновь он был побужден к действию и запер Луну с ее последователями в Даяксе, а адептов Солнца во Льюме. Но это не смогло их взнуздать. С тех пор, каждые пять десятков лет, израненному Солнцу удается накопить достаточно сил, дабы пройти сквозь барьер, но лишь на день, пока Этрас не заточит того вновь.

Минули миллионы лет. Людских героев уже не осталось в живых, их имена уже не более чем детские сказки, а лица — барельефы древних храмов. Многие монстры исчезли, ушли в глубины Этраса, а некоторые потеряли свой первозданный вид, слились с людским обществом и видом. И только боги каждые пол века начинают очередную битву, что для жителей Даякса оборачивается долгожданным Восходом, а обитатели в тот же час Льюма вновь радуются столь редкому Закату.

Глава первая — Угасший исток

Укутанный туманом утренний лес колыхался в такт человеческих шагов. Лёгкая, почти воздушная поступь прижимала к земле редкие травинки, коим удалось пробиться на старой, почти забытой тропе. Он возвращался в деревню, провожаемый тоскливыми, но безобидными завываниями духов. Едва уловимыми людским ухом, но владеющими человеческим бытием.

Эль-Мурха слышал оные завывания. Далеко, будто всегда вели они его за горизонт, но это уже отличало его от многих. Каждый день, самым ранним утром мужчина приходил в священный лес, в лес духов, в наш лес. А на рассвете исчезал, не оставляя и следа.

Так и тогда, блеща в призрачном свете Эос, голубоватом и до безобразия нежном, он покидал нас. Укрытая под капюшоном черной рясы седина играла с белоснежными красками лунного света, а смуглая кожа наоборот — старалась пуще скрыться в тени одеяния. Эль-Мурха спешил, пробираясь через чащу леса второстепенными, в некоем роде даже эфемерными тропинками. Он прекрасно знал насколько небезопасны его деяния, однако спешка брала верх.

Длинная худощавая рука отодвигала дряхлые ветви. Щепы летели в ответ, запутываясь в длинной шевелюре и крохотной, но выразительно густой бороде. Вприпрыжку Эль-Мурха преодолевал мощные корни и овраги. Наконец сапог его ступил на опушку.

Подле виднелись перепаханные поля, а вдали виноградным наливались деревянные крыши домов. Взойдя на главную дорогу, Эль-Мурха позволил себе расслабиться, слегка приубавить шагу. Шаг за шагом он подходил все ближе, как из небольшого участка, поросшего высокой травой, донесся шорох.

Из-за зелени выступила куриная лапа. Блестящая бронзой, лишь местами, в остальном — довольная грязная, испачкавшаяся птица вышла ему на встречу.

Эль-Мурха на миг остановился, затем приблизился. Животное не боялось и не отступало. Наоборот — весьма умиротворенно и аристократично, насколько позволяли внешние данные, принялось клевать нечто на земле.

— Чья будете, барышня? — мужчина поднял куру, и глянул ей в маленькие очи, будто и вправду дожидаясь ответа, — скоро узнаем.

Только стоило Эль-Мурхе взяться за птицу удобнее, сиречь поместить ту под руку, как ровно из того же места прозвучал похожий шелест, но куда более громкий.

На краю дороги показался еще один зверь — юная овца.

— И что мы будем делать? — пяткой он уже стучал по земле, выпуская наружу негодование, — а, Фариэль?

Эль-Мурха быстро признал её по двум закрученным рожкам, довольно длинным, будто у самца. Один из них был слегка надломан вследствие излишней любви Фариэль к борьбе с забором.

В ответ послышалось лишь глупое, непонимающее блеяние.

— Идём домой, — настаивал хозяин. Тщетно.

С разочарованием взглянув на курицу, затем снова на овцу, Эль-Мурха вознёс ладонь вверх. Прокрутив той в воздухе, он создал под Фариэль небольшой поток воды. Тот спустя секунду разросся и подхватил овцу, поднял над землей.

Животное, как следовало ожидать, истошно завизжало, задергалось, пытаясь освободиться. Мужчина в свою очередь старался не обращать на неё внимания, направляясь далее к деревне, пока водный поток тащил овцу вслед за ним. Эль-Мурха потратил и без того изрядно времени, чтобы пытаться заставить безалаберное животное следовать за ним без помощи колдовства. Только изредка он отвлекался на короткие, большей мерою шутливые фразы, обращенные к питомцу.

— Мы и без того опаздываем, — доносилось из уст мужчины, — терпи, милая, терпи.

И только рыжеперая кура держалась под рукой спокойно, лишь временами кудахтая, словно смеясь над обоими. Так, трое случайных встречных дошли до деревни.

Лювенстад приходился отнюдь не большим поселением, истинной периферией, в негативном значении этого слова. Встретил он Эль-Мурху привычным пейзажем. Узкие протоптанные улочки с обеих сторон обросли мягкой травой, кое-где выгоревшей, но преимущественно все такой же яркой, как и в летнюю пору.

Деревня пахла одуванчиками и пылью. Промежутками в нос пробирался малоприятный резкий запах немногочисленного скота, отдыхающего в сажне от главной дороги. Дороги весьма значимой, от того и широкой, в отличие от прочих, ведущей с запада на восток, от далекого Блутвальда и прямиком до Солариона.

Хаотично расставленные деревянные домики с высокими треугольными крышами в большинстве своем еще были заперты. Внутри еще покоились, вернее, спали сладким сном местные жители.

Последняя мельница из вереницы таковых, в некоем смысле особенная, смиренно склонилась прямо посреди деревни. Крылья ее зачастую работали в холостую, и только мешали местным, поднимая пыль и ненужный шум. Ветра, благо, не было, а потому сон у жителей деревни тем утром был особенно сладок.

Прервался он с привкусом не одной только горечи, но и наглости, размешанной в глупости. Фариэль, ведомая водным потоком, неистово визжала, своим воплем доставала жителей из самых дальних закутков тихого царства.

— Свинья ты, Фариэль, а не овца, — ругался на неё Эль-Мурха в пол голоса, как будто надеясь, что так сделает её блеяние хоть чутка тише.

Сохранял он при этом весьма пристойный вид, не размахивал руками и не проронил ни единого ругательного слова. И это вопреки не только каверзному поведению животного, а и собственной преобладающей спешке. Проходя мимо той самой мельницы одной рукою, той, что была не занята курицей, Эль-Мурха уж было приподнял подол рясы, чтобы та не волочилась в ногах.

В ответ на порождённый овцою шум открылись немногочисленные окна. Тотчас из них выглянул с десяток сонных голов. Некоторые спросонья протирали очи. Другие, проигрывая в битве со сном, клали подбородок на подоконник, так и продолжая утренний полудрём. Третьи слегка обескураженно, даже буквально на толику напугано, следили за левитирующей овцой. Четвертые, подобно прошлым, наблюдали за действом, но уже с недовольством и презрением к чародейским проделкам. И только одна дама преклонного возраста уже отворила дверь дома, выходя к дороге.

Звали ту Йеллой. Приходилась она матерью местного кузнеца. И к тому же недолюбливала Эль-Мурху пуще остальных. Встав посреди дороги, Йелла уставилась на него и глазом не поведя на летящую сзади овцу.

— Моя ж к-кура! — на мгновение даже заикнувшись, хрипло, старчески возгласила женщина.

Эль-Мурха остановился напротив. Нахмурив брови, слегка подумал и ответил:

— А право, и ваша будет, — некогда мне спорить, сударыня.

Тогда он опустил курицу на землю. Сразу направился дальше, не сбавляя ходу, обогнув старуху, что и с места не двинулась и, как ему показалось, даже не моргнула за весь их короткий диалог.

Овца полетела вслед, прямо над Йеллой, щедро окропив ту холодной водой. Курица же не сделала ни шагу с того места, где её оставил Эль-Мурха. Стоило Йелле потянуться за той, как птица слегка отпрыгнула, гордо отвернулась. Она бы и хмыкнула недовольно, коли бы могла. Сохраняя присущую надменность, курица потопала в сторону бывших компаньонов, уже порядком удалившихся.

— Боже, — полушепотом говорила Йелла в пустоту, сложив руки то ли в молитве, то ли в случайном жесте, — и вправду околдовал то куру.

Целью Эль-Мурхи был крохотный холм на самом юге деревни. Не сам холм, разумеется, а монастырь, расположенный на оном. Огражденный колючим железным забором, старый храм возвышался над всей деревней. Конкурировал он лишь со странной мельницей, чьи крылья в верхнем своем положении все же располагались слегка выше.

Зайдя на территорию церкви, Эль-Мурха наконец отпустил овцу. Однако та и не думала замолкать: стояла неподвижно и далее жалостно рыдала. Игнорируя животное, мужчина вошел внутрь храма.

С самого порога его встретил чрезмерно сухой воздух, что заполонил обширный главный зал. Потолки в семь аршинов, массивные и толстые каменные стены, высокие тонкие окна с полукруглым верхом — все это было гордостью Эль-Мурхи. Он, как ответственный за монастырь, местный приор, не переставал восхищаться храмом всю свою долгую жизнь. Лишь одна вещь не давала ему покоя — монастырский источник, что уже как три года иссох.

Пришло время готовить храм к новому дню. Обходя помещение, легкими и плавными взмахами ладони Эль-Мурха создавал небольшие искры. Те с завидной скоростью стремились к фитилям свеч, зажигая оные. Колдуя искры одну за другой, невольно мужчина глянул в окно. Там, практически подле самого местного кладбища, резвилось несколько детей. Большинство из них проживало прямиком на территории монастыря. Некоторых родители по своей воле направили в Лювенстад из окрестных сёл и даже городов учиться грамоте, а некоторые приходились простыми сиротами, нашедшими приют в святой обители.

Дети бегали, наматывали круги и поступью рисовали замысловатые узоры. Они то и дело что-то кричали, временами радостно и задорно, а порой довольно грубо, будто спорили. Среди всей юной группы замечательной была лишь одна девочка, сидевшая на большом камне.

Заплетенная коса из длинных зеленых волос то и дел “прыгала”, когда Скедра поворачивала голову. Она осматривала то остальных ребят, то кладбище, то сам храм, но все время молчала, не уподоблялась преобладающему шуму.

Случайно, в который раз поворачивая крохотную головку, Скедра встретилась своим взглядом с Эль-Мурхой, разжигавшим свечи. Посмотрев на него несколько мгновений, слегка склонив голову, она спрыгнула с камня. Сразу после этого, чуть торопясь, девочка ступила к дверям храма.

Проникнув в главный зал, Скедра аккуратно поправила длинный красный ковер, расстеленный ото входа до самого алтаря, что напротив. Удары ее каблуков, совсем небольших, разумеется, эхом отражались от стен святыни. Приблизившись к Эль-Мурхе, девочка, без явного стеснения, заговорила с наставником:

— Отче… вы какой-то грустный. Вас кто-то обидел?

На момент пастырь застыл. После плавно повернулся и, слегка сжав ладонь, перебрав пальцами, ответил:

— Я не грустный, дочь моя. Я серьезный, — он немного просмеялся и дополнил, — начался великий праздник — Помин Звёзд.

— Да, я помню! — почти шепотом говорила Скедра с нескрываемым восторгом. Девочка кивала головой, отчаянно стараясь и не перебить, и не остаться в стороне.

— Множество паломников с запада уже направились к священному Арборуму, а еще больше далее на восток — к Солариону.

Эль-Мурха присел, сравняв уровни глаз. Наставник пытался подкрепить каждое свое слово жестом. Движения его плавно разъясняли девочке расположение сторон света, города Солариона и леса Арборум.

— И все они увидят наш храм? — ручки её невольно приподнялись от изумления.

— Не просто увидят, — с улыбкой продолжал Эль-Мурха, — многие остановятся в нашем монастыре. А потому мне нужно привести его в благой вид и поддерживать таковым.

Закончив фразу мужчина тотчас встал и отвернулся, готовился вновь приступить к работе. Эль-Мурха был цельно уверен, что разговор их подошёл к логическому завершению. Однако внезапная фраза Скедры застала его врасплох.

— А можно мне… как-то помочь?

Слова ее звучали невинно и искреннее. В них не таилось ни малейшего подвоха, что насторожило пастыря еще больше. Он не обернулся к ней полностью, лишь глянул на девочку через плечо.

Она смотрела в ответ, широко раскрыв большие глаза. Те блестели в свету монастырских ламп. Блеск их боролся с заревом уходящей Эос, словно он же одолевал её, заставлял скрыться за небосводом, выпустить Аврелиана наружу. И именно в нём Эль-Мурха увидел правдивую, и более — праведную, детскую доброту и наивность.

— Эта работа совсем не из лёгких, дочь моя, понимаешь ли?

— Я хочу помочь! — в который раз Скедра резко, даже разгорячено кивнула.

— В таком разе, — улыбка вновь появилась на его лице, — пойдём. Для начала заметём.

В то же время на улице, практически пред самыми дверьми храма, неспешно совершала последние шаги курица. Наконец она почти добралась до Эль-Мурхи, но на территории монастыря её поджидала еще одна преграда.

Поодаль ото входа расположилось три деревянных бочки. Они давно пустовали; сил, а главное времени у Эль-Мурхи вынести оные куда подальше не оставалось, слишком его отвлекали остальные хлопоты. Уж более того речь не шла, о том, дабы отдать бочки кому-либо из остальной деревни.

Крышка одной из бочек слегка приотворилась, выпуская наружу настоявшийся аромат сухой древесины. Во внутренней тьме блестели два красных глаза. Еще через несколько мгновений детская рука отодвинула крышку целиком, сбросив её с бочки. Вслед показалась златовласая голова Кельрима. Малец осмотрелся по сторонам.

Уже битый час он прятался средь тех бочек, помышляя, что играет в прятки с остальными детьми. На деле это оказался лишь хитро выдуманный, по детским меркам, способ увести Кельрима куда подальше, чтобы не мешал.

Однако мальчик и не думал унывать. Стоило тому заприметить куру, как разум его выдал новую идею для развлечения. И прежде Кельрим пытался ловить разных птиц на хозяйстве у местных, что, очевидно, пресекалось не только недовольными их владельцами, а и пастырем. Тут же “дивное” животное само подступило на опасно близкое расстояние.

Встав с колен, Кельрим без труда перелез чрез стенку бочки. В свои-то восемь лет он уже вполне мог похвастаться весьма солидным ростом в пятнадцать с лишним вершков. Пятнадцать, разумеется, не от двух аршинов, а от одного. Иначе же мальчик не смог бы не то, что залезть в бочку, даже протиснуться в двери храма.

Подступив к куре, Кельрим присел на корточки. Руки его уже выстроились наизготове, так и не терпелось им уловить животное. Осознанной цели в том деянии не было. Только детская забава и безобидное развеивание скуки двигали парнишкой. Быть может, приправлены они были желанием удостовериться в своих способностях великого архиохотника, а возможно справлялись и без оных.

Птица заприметила Кельрима издали, стоило тому лишь показаться из своего “логова”. Повернувшись клювом в сторону кладбища, она пристально следила за действиями мальчишки, преграждающего путь в сердце храма.

Одежда парнишки, тряпочная и дешевая, выглядела необычно ухоженно и опрятно вопреки поведенческим наклонностям мальчика. По размеру она Кельриму не подходила. Из-за роста джубба его предназначалась для детей постарше, а потому, пусть и была почти идеальна по длине, часто волочилась по полу от своей ширины, слегка загрязняя края.

Еще один шаг — и Кельрим прыгнул вперед к курице. В охапку руки его ухватили пыль, а пальцы впились в земляной покров. Кудахтанье удалилось куда-то за спину мальчика. Всего одно рыжее перо плавно ниспадало в круг, очерченный конечностями парнишки. Оно медленно подплыло ближе, упав пред его носом.

Двое рубиновых зрачков с озорством посмотрели на боевой трофей. Не прошло и пол минуты, как Кельрим спохватился, развернулся кругом и вновь приготовился к ожесточенной схватке.

Все повторилось. И еще раз. И вновь.

Не выдержав то ли критического упорства, то ли чрезмерной глупости, птица побежала внутрь храма. Попав внутрь, та, словно панночка, на миг остановилась, поскребла когтями по полу, будто “вытирая ноги”, и оглянулась.

Кельрим и не думал отставать. Не сбавляя темпу, он взобрался по ступеням. Ступив на красный ковёр, мальчик вернул его в прежнее мятое положение небрежным движением ноги. Он уже готовился к очередному выпаду. Вынуждая птицу отступать, Кельрим погнал её вглубь. Та перепрыгивала по спинкам скамей и мимолетно махала крыльями над горящими свечами, подбираясь к алтарю.

Сакральный стол располагался на возвышенности, прямо за тем местом, где обычно стоял пастырь, читая проповедь. Вели к нему две лестницы по правую и левую руку от пастыря. Между ними находился обрамленный камнем круглый монастырский источник. Тот самый, уж три года как высохший. Сводчатый купол над родником был расписан образами светил, чьи отблески сходились в центре оного, превращая его в зеркало религии. Именно оно, освещенное желтым светом свечей с одной стороны и холодным лунным сиянием с другой, являлось угасшим символом Лювенстада.

Минуя исток, курица поднялась вверх по правым ступеням. Прыгнув, взмахнув несколько раз крыльями, она забралась на край алтаря, а через несколько мгновений перелетела оттуда на балюстраду, выходящую к основной части зала.

Примерно тогда же в главный зал церкви вернулись Эль-Мурха и Скедра, давеча уходившие в соседние помещения за принадлежностями для уборки. Почти сразу Эль-Мурха заприметил погоню. Он побежал в сторону алтаря, разразившись одним лишь коротким выражением на весь зал:

— Стоять!

Но реакции у мальчика его крик не вызвал. Кельрим уже добрался к птице, загнал ту на край. Курица наоборот, в тот же миг отреагировала на появление приора. Вынуждена она была спрыгнуть вниз, в надежде заставить Кельрима спуститься по лестнице, что дало бы достаточно времени найти защиту в руках Эль-Мурхи.

Но выпускать “победу” из рук парнишка не намеревался. В последний раз он прыгнул вслед, раздвинув руки. Только в воздухе он услышал останавливающее “Кельрим!” от Скедры. Оно прозвучало куда тише и мягче пастырского крика, но задело куда сильнее. Конечно, виноват в том не столько сам глас девочки, сколько собственное имя, столь редко кем-либо произносимое.

Может, услышав зов, Кельрим и вправду остановился бы, не прыгнул за курицей, но узнать того не дано. Когда знаменательный звук дошел до мальчика, гравитация Этраса стремительно тянула оного к себе и отпускать не желала. Кельрим ощутил тяжесть собственного тела, распластанного в падении.

Высота расположения алтаря была совсем не смертельной, однако приземление могло оставить значимые ушибы и существенно отразиться на внешнем виде сакрального источника. Эль-Мурха уже был достаточно близко.

Мужчина вскинул руки вперед, раскрыв пальцы веером и направив ладони вверх. Его персты обвил холодный ветерок, спустя миг сорвавшийся вперёд. Едва заметный вихрь подхватил мальчишку. Источая благие завывания, прохладный ветер заботливо опускал мальчика на пол. Под эгидой колдовства падение и не стало совсем безболезненным, однако значительно смягчилось.

Вихрь разошелся в стороны, пропуская Эль-Мурху вперед. Молча приор присел на границе источника перед мальчиком, держащим на руках взъерошенную ветром курицу. Нахмурив брови, мужчина приподнял сначала левую, затем правую руку Кельрима, проверяя, не ушибся ли парнишка. После задрал искомканную джуббу, осматривая бледную кожу Кельрима. Легкими нажатиями ладони Эль-Мурха еще раз прошелся по суставам, плечам и торсу. Весь процесс приор, слегка повернув голову, выставив один глаз вперед, пристально наблюдал за реакцией Кельрима, прослеживая не ли больно тому.

— Ты в порядке? — мужчина отстранился и наконец заговорил.

Кельрим сидел, выпрямив спину. Головой он откликался на каждый жест, каждое движение губ Эль-Мурхи, пристально за ним наблюдая.

— Да… — нерешительно пропищал Кельрим. Он уже ожидал быть отруганным, неприятно зажимаясь и подрагивая от того чувства. Однако оставалась в мальчике и другая эмоция, преобладающая над стеснением — восхищение.

Схваченная в полёте кура в миг потеряла свою ценность, превратившись из желанного трофея в излишнюю декорацию. Не то чтобы парнишка чересчур сконфузился, осознавши своё безрассудство. Скорее вновь он отвлекся, но уже на красоту и выразительность чародейства своего пастыря, что вот-вот выплеснет на него поток ругани.

— В таком разе, взываю к твоей благоразумности. Подобных фокусов больше не устраивай. Хорошо?

Эль-Мурха, ни разу не повысив голос, протянул руку. В одночасье он подталкивал Кельрима к согласию и предлагал помочь выбраться из небольшого углубления, в котором находился источник.

Скедра, весь час пристально наблюдавшая за ними, также приблизилась. Нос девочки слегка сморщился, а верхняя губа заметно приподнялась. Действия Кельрима ей показались уж слишком безалаберными и детскими. И пускай она приходилась всего на год старше, слишком мягкая реакция Эль-Мурхи на произошедшее девочку не просто расстраивала, а даже возмущала. Оспаривать действия приора Скедра, разумеется, не могла, да и вряд ли хотела.

Будучи совсем близко, девочка вытянула перед собой обе руки, намереваясь забрать птицу из рук Кельрима. Курица в момент перескочила в объятия Скедры, а Эль-Мурха достал мальчика, поднял того на ноги.

Уголки губ Кельрима своей волей слегка приподнялись, а настроение улучшилось благодаря благоприятному разрешению им же устроенной ситуации. Встав прямо, Кельрим сперва посмотрел на пастыря, а после глянул и на девочку. Именно угрюмая ухмылка последней подтолкнула мальчика на покаяние:

— Извините, — робко пересчитывая каждую ворсинку ковра сказал он.

Скедра возжелала что-то возразить аль упрекнуть мальца и уже было набрала воздуха. Однако Эль-Мурха, подняв перст пред её лицом остановил девочку.

— Слышите? — настороженно вопрошал он.

Наблюдая за людьми в храме, я давно почувствовал всем нутром необычный гул. Шёл он, коли мне не показалось, из самого сердца Этраса, прорываясь сквозь версты земной тверди.

Эль-Мурха в свою очередь, как весьма опытный чародей, ощутил подземный вопль чуть позднее. Даже после слов приора дети совсем не замечали колебания магического потока. Случилось это лишь мгновениями после, коли пламя свечей задрожало, а очертания теней на стенах и полу задвигались без видимой причины.

Неведомый гул не воздействовал на материальные объекты в полной мере: стены храма нерушимо стояли, ковёр, слегка мятый у входа, все также простирался до алтаря, а люстра под потолком ни чуть не шаталась. От того грохот не становился менее устрашающим, особенно для детей. Они, как один, прижались к пастырю, тревожно заходя за его тощую фигуру.

Эль-Мурха тоже боялся, но не демонстрировал своего ужаса, особенно пред детьми. Повинуясь Эль-Мурхе, воздушный купол окружил присутствующих.

Приор оглядывался по сторонам, пытаясь понять где безопаснее — внутри храма иль снаружи. А рокот все усиливался, нарастал. Давя на людей, тот заставлял их лица корчиться от отвращения и непринятия назойливого звука. Так продолжалось с пол минуты. А по истечению отведенного срока гул неестественно оборвался на наиболее громком завывании.

Храм погрузился в непривычную тишину, еще более волнительную и опасную. Оную пронзил журчащий звук, доносящийся из-под алтаря. Нехотя, переча внутреннему страху, Эль-Мурха развернулся и посмотрел на источник. От увиденного мужчина интуитивно поднес руку к груди, затем к губам и в конце поднял её вверх, раскрыв ладонь, вознеся тем самым молитву.

Прямо у ног приора потоком, выбиваясь вверх на пол метра, сочилась вода, заполняя давно высохшие стенки углубления. Исток забил, как прежде, а трое смертных обернулись свидетелями чуда.

Глава вторая — Помин Звёзд

Луна неспешно проплывала промеж двух башен Лювенстадского монастыря. Она нежно озаряла их легким призрачным сиянием. Приглушенный красный блеск Аврелиана отбивался от двух массивных каменных “атлантов”. Затем проникал сквозь витражи. И, словно играя, скользил по каменным кирпичам башен. Древний религиозный сюжет оконных рисунков воспылал ярче в свете луны.

На левом витраже виднелся сам Аврелиан, заточенный Матерью-Луной за запретную любовь к сестре своей Эос. Полный пылающей ярости, искаженный лик небесного бога направлялся вверх, в сторону ненавистной матери. С другой же стороны, на окнах противоположной башни, издали виднелась Голубая Звезда — разбитая печалью Эос. Сломленная горем прекрасная богиня, навеки обреченная рыдать в образах витража и никогда более не встретиться с возлюбленным на ночном небе.

Внизу башен, у самой земли, еще холодной после ночи, постепенно собирались уставшие путники. Паломники из далеких земель запада преодолели десятки вёрст, дабы добраться до священного Арборума. Тотчас ожидали они открытия дверей храма. Путников было всего трое, трое наиболее сильных духом верующих, готовых не спать всю ночь, лишь бы самым ранним утром, прямиком к началу Помина Звёзд уже прибыть на место.

И вряд ли был собравшийся там люд праведным, коли вспоминать об истинном значении этого слова. Однако в священную поминальную неделю именно их души блестели ярче остальных. И боль утраты в них лишь разжигала пламя.

Двери отворились — две массивные деревянные створки разошлись в стороны, выпуская наружу яркую натуру храма. В самом центре проема, спустившись одною ногою на ступень пониже, стоял Эль-Мурха. Лицо его колебалось между спокойствием и легкой непринужденной улыбкой, именно такой, какова должна быть у встречающего гостей хозяина.

— Добро пожаловать, милые люди.

Пастырь остался на ступенях, ожидая, когда трое паломников взойдут к нему.

По левой стороне от дверей, отстав от железного ограждения, двинулся худощавый мужчина средних лет. Множество заплетенных спереди небольших кос, сформированных из редких ярко-рыжих, почти что алых волос, спадали на его бесцветные щеки. Медленными и плавными движениями с претензией на грациозность Сальвиан пробирался вперёд. Из-под его пожелтевшего от времени колета, одетого поверх тёмного дублета, едва ли проглядывалась серая кожа, укрытая различными рунами. Неспешно Сальвиан приблизился к дверям. После приветственно кивнул, а зайдя внутрь, остановился за спиной Эль-Мурхи.

Чуть дальше от входа в храм с земли подымался весьма толстый мужчина. Звали того Талакрис. Встав, он тут же развернулся и, с трудом наклонившись, подобрал черного желтоглазого кота. Грубые волосатые пальцы, украшенные золотыми перстами, бережно, по-детски нежно прижимали питомца к дорогому купеческому костюму.

Глядя вперёд уставшими голубыми глазами, Талакрис прошёл весь двор наискось, не выпуская кота из рук. Будучи близь Эль-Мурхи, мужчина несколько жалобно поднял взгляд на пастыря, безмолвно вопрошая разрешение на вход с животным. Долгое время святой отец не понимал желаний Талакриса, не давая ответа. Отчего по минованию нескольких секунд тот уже помышлял, что получил молчаливый отказ. Наклонив голову, мужчина, впиваясь густой лохматой бородой в не менее густую шерсть, поцеловал кота и приготовился его отпустить, оставить у лестницы.

— Входите, — послышалось тогда же.

Талакрис поднял голову, уж было не поверив. А через миг со спокойным, даже немного хмурым лицом вошёл внутрь вместе с питомцем. Внутри его распирало восхищение и счастье, но мужчина весьма удачно их укрывал, не желая заставлять окружающих переживать его эмоции.

Третий паломник, в свою очередь, стоял далее всех. Приблизившись, он совершил пред пастырем поклон в пояс. Доспех мужчины, кольчужный хауберк, зазвенел. Латные наплечники, наручи, перчатки и поножи слегка заблестели, как бы подчеркивая непринужденную напыщенность Эпомма. Вопреки своему весу они не мешали движениям мужчины оставаться столь же грациозными, даже театральными.

На груди его, укрытой блеклой желтой накидкой, виднелся герб — черное яблоко. За спиной слегка колыхался такой же плащ, а массивный меч, нарочито выставленный на показ, покоился на поясе. Мужчина поднял голову, а затем выпрямился. Каштановые волосы средней длины подпрыгнули на плечах, а за ними последовали и закрученные вверх кончики длинных усов. Зеленые глаза, украшенные протяжным вертикальным шрамом, глянули на Эль-Мурху сквозь длинные ресницы.

Пастырь улыбнулся, дланью приглашая последнего гостя внутрь.

Неподалеку от того действа, укрываясь за вереницей деревьев, пристально наблюдали за прибывшими гостями Кельрим и Скедра. Прежде, закончив уборку, по настоянию пастыря дети покинули храм, чтобы не мешать уставшим паломникам. Проигрывая в борьбе с естественным интересом, они всё же не могли отказать себе в удовольствии увидеть гостей монастыря. Еще пуще подогревало их желание возможность лицезреть паломников первыми, даже раньше Эль-Мурхи.

Осторожно выглядывая из-за широкого ствола, златогривая головушка Кельрима с наивысшим интересом осматривала Талакриса и его кота. Происходило то еще перед открытием дверей храма, когда мужчина сидел спиной к детям. Его положение не мешало блеску злата и драгоценных камней отсвечивать в направлении Кельрима. Украшения были весомой причиной обратить внимание на состоятельного купца, но куда более привлекательным оказался его питомец. Периодически расхаживая вокруг хозяина, кот оглядывался на деревья, смотрел прямо в глаза Кельриму, чем недурно дразнил парнишку.

Скедра в тот же час заинтересованно наблюдала за стоящим поодаль Эпоммом. Плавные жесты, блестящие металлические одеяния и некая самодостаточная отстраненность, может, заставляли его фигуру выглядеть излишне вычурной, даже напыщенной. Однако в глазах девочки, не познавшей скверность высшего общества, Эпомм выглядел благородно. В его безмолвном ожидании, как думала Скедра, скрывался дух великой добродетели. Но, вопреки всем стараниям, она не смогла в достаточной мере подробно разглядеть незнакомца.

Отбросив надежды утолить жажду любопытства, Скедра аккуратно спустилась вниз, стараясь не повредить молодые побеги. Стоило ей только коснуться земли и недовольно выдохнуть, как Кельрим заговорил:

— Не понимаю, почему ты не захотела подойти посмотреть со стороны кладбища… Могли бы так не мучаться!

Парнишка опёрся спиной о столб дерева и немного съехал вниз, пока не остановился, упираясь ногой о могучий корень. Он посмотрел на Скедру, надувая щеки.

— А не очевидно? — спрашивала та, подпирая голову пальцем, подобно тому, как делал Эль-Мурха во время занятий с детьми.

Кельрим отвечал недопонимающими кивками головы из стороны в сторону. Лицо Скедры исказилось в односторонней, недовольной ухмылке: — Кладбище — священное место, — упрямо возразила Скедра, — там души спят. Нельзя нам их беспокоить.

— Пффф, — скрестив руки на груди, парнишка отвернулся, демонстрируя недовольство — глупость! И кто её только…

— Глупость не гвюпость, а святой отец точно знает лучше нас! — в порыве возмущения девочка громко вскрикнула. Вместе с тем, на фоне поверхностного раздражения, проявились её остаточные проблемы с выговариванием некоторых звуков, в частности “Л”.

Повисла тишина. Кельрим не отвечал, но на лице его читалось недоумение. Авторитет Эль-Мурхи естественным образом перевернул его представление о кладбище, как об обыкновенной локации на просторах монастыря.

Утверждать, что парнишка изменил своё отношение к погребенным подле храма лишь по велению оного авторитета, невозможно. Каждая могильная плита, каждое изображение луны, возвышающееся над землей так и оставались для мальчика не более, чем каменными и деревянными структурами сомнительного эмоционального предназначения. Однако само по себе кладбище стало сакральным. И с тех пор Кельрим даже слегка его побаивался. Не из-за мёртвых, а из-за простого страха разозлить Эль-Мурху, или даже просто не угодить наставлению своего пастыря.

— Пойдем, посмотрим в окна, — Скедра вытянула Кельрим из раздумий, видя, что паломники зашли внутрь.

Дети подобрались ближе к стене храма. Они встали на небольшой возвышенности под одним из окон. Кельрим, только слегка высовывая глаза, посмотрел внутрь. Там Эль-Мурха проводил паломников к алтарю. Все трое расселись по ближайшим лавам. Сальвиан невольно сел в первом ряду. Позади него упал и Талакрис. Тому, правда, пришлось переместиться немного в сторону, дабы голова Сальвиана не загораживала вид.

Эпомм встал рядом со свободным местом подле Талакриса и заговорил:

— Monsieur не против, если я? — он указал пальцем на место, намереваясь сесть.

Бархатистый звонкий голос раскинулся на весь зал. Увулярное протяжное “Р” вибрируя растянулось. Громкий вопрос Эпомма неприлично разрушил храмовую тихую атмосферу. Тем не менее, Талакрис не смутился и кивнул, позволяя сесть рядом.

Эль-Мурха начал свою речь, взойдя на положенное место. Она выдалась крайне длинной. Множество раз высказывал он благодарность троим прибывшим, восхваляя их поступок, столь ранее прибытие в монастырь. В остальные же моменты, Эль-Мурха предпочтительно описывал сам праздник.

— Ныне мы совершаем Помин Звёзд, дабы в молчании лунного света вспомнить и восславить тех, кто растворился в нём же, обрел покой в высотах, — говорил он, непривычно надрывая голос, — и в эти священные дни позволено нам обнажить гнев свой и излить печаль свою. Ибо только в этот час мы, смертные, подобно богам, подобно Аврелиан и Эос, вольны без стыда погрузиться в свои чувства и переживания. И все ради того, чтобы оставить их в минувшем, и все грядущие годы провести праведно.

Собравшийся люд слушал пастыря восторженно. Даже дети, прежде множество раз столкнувшиеся с проповедями подобного рода, завороженно внимали словам Эль-Мурхи.

Кельрим следил за движениями пастыря внимательнее, чем за своими. Мальчик то и дело постукивал ногой по земле, смотря, как Эль-Мурха в очередной раз возносит руку на какой-либо пафосной религиозной фразе. Каждый жест казался ему значимым, мерещился примером для подражания и возносил Эль-Мурху над остальными. Все “боги” о которых пастырь рассказывал из раза в раз казались Кельриму слишком абстрактными и вызывали разве что только призрачное уважение.

Но в то же время красивые, длинные речи пастыря, сказанное как-нибудь вычурное словцо или размашистый молитвенный жест привлекали детский разум. За неимением других реальных, видимых глазу фигур, Кельрим постепенно переносил все церковное торжество на образ Эль-Мурхи. К восьмилетию мальчика образ пастыря укоренился в воображении яко синоним величества, силы и праведности.

Иногда все же юнца привлекали и другие вещи. Чаще всего до абсурда простые и земные, как вот горделивая курица, или, например, очень внимательный кот. Так и тем утром взгляд Кельрима оторвался от Эль-Мурхи и перешел на кота, ползающего по коленям Талакриса.

В то же время Скедра больше вслушивалась в суть проповеди. Она вникала в знакомые религиозные текста. Вместе с тем девочка сосредоточила взгляд на Эль-Мурхе, на его рясе, неприметной, но хорошо знакомой, а от того почитаемой. Периодически и она отвлекалась. Скедру интересовала реакция паломников на проповедь; ей хотелось узнать насколько они внимательны.

Наиболее резкая реакция наблюдалась у Сальвиана. Сидя в первом ряду, он постоянно корежился и опускал взгляд. Скедра отчетливо прослеживала его тяжелое дыхание. Видела, как на лбу, укрытом косами, проступал липкий пот, а пальцы неспокойно отстукивали сбивчивый ритм по коленной чашечке.

В какой-то момент, после очередного упоминания “почивших” со стороны Эль-Мурхи, нечто странное произошло с Сальвианом. Одна из рун, выбитых на его руках, засветилась. Бледный красный оттенок проступал чрез рукав, отсвечивая тревогу.

Крайне скоро мужчина заметил сияние на своем теле. Сальвиан спохватился. Почти вскочил со скамьи. Зрачки его сузились, а кадык неестественно поднялся. Ладонь его, стараясь скрыть позор, прижала узор.

— Чего это он так, — Скедра шевелила губами, почти не издавая звуков, — не человека же убил.

Сальвиан оглянулся по сторонам, посмотрел на Эль-Мурху, на других паломников и, не уловив на себе детского взгляда, слегка успокоился. Он откинулся на спинку и, не убирая ладонь от руны, слушал проповедь.

Так прошло еще несколько десятков минут. Длинная речь пастыря все продолжалась, пока в храме собиралось все больше людей. Пришли и новые паломники, и жители деревни. Последних было заметно больше. Они окружали паломников, садясь рядом. Загораживали обзор, не давая детям, в частности Скедре, в полноте оценить поведение интересных гостей.

По мере прихода паствы, нарастал нетактичный гул. Он отбивался от стен, создавал эхо и становился лишь громче. Громче становились и слова Эль-Мурхи, что пытался усмирить шум, возвыситься над ним.

— Смерти… — одно слово пастыря прозвучало громче остальных.

Подъем громкости голоса произошел совершенно неожиданно, даже для самого Эль-Мурхи. Особого влияния на толпу это не оказало, за исключением единственного человека.

Сальвиану хватило одного лишь громкого неприятного слова, выбивающегося из перманентного гула и грохота паствы. Грудь его сжалась. Еще две секунды и внутри что-то взорвалось, ломая хрупкие серебряные кости. Боль испепеляла легкие, вызывая удушье. Преодолевая муки, Сальвиан сорвался с места, неуклюже повернул в проход между скамьями. Еще одна рука, в этот раз на его спине, засияла.

Сальвиан рванул к выходу. Он протиснулся между одного селянина, меж второго и третьего. Когда до дверей оставалось с пятнадцать шагов, толстый неизвестный мужчина загородил весь проход. Он стоял спиной к алтарю, наклонившись к своей жене, сидевшей у прохода. Со смешком и гоготом мужчина ей что-то рассказывал.

— Простите…

Хриплый голос Сальвиана не был способен обратить на себя внимание, когда это потребовалось.

— Пропустите, прошу, пожалу-у-йста, пу-тсите, — он начал утопать в едва слышных словах. Глаза его мокрели, а голос становился все тише и жалостливее. Все больше рун загоралось. Целые полосы на его теле начинали светиться, заполоняя храм.

В одном моменте весь храм умолк. Только слова пастыря разносились по нему, выходя на улицу чрез открытые окна. Каждый сосредоточил свой взгляд на Сальвиане, а мужчина, что преграждал дорогу, обернулся на сияние. Лицезрев пред собой ослепляющее сияние десятков магических рисунков, он попятился назад и упал на ближайшее место. Сальвиан побежал вперед, пуще толкая мужчину. Сразу он выбежал через двери, унося за собой алый свет.

Люди снова заговорили, обсуждая увиденное. Кто-то смеялся, кто-то дивился, кто-то молился. Но никто не умолкал. Витражи задрожали от шума. Эль-Мурха сжал кулаки и, не будучи способным перекричать несколько десятков человек, выпустил в обе стороны поток воздуха. Тот пронесся через весь зал, резко закрывая окна. После подлетел к дверям и с хлопком затворил и их.

И тогда вмешался Я: подхватил порыв воздуха и развернул его обратно. Проведя магией пастыря по свечам, затушил их. Скамьи, вход, баши — все окунулось в темноту. Только алтарь и место, где стоял Эль-Мурха, остались не тронутыми.

Этого было достаточно. Люди невольно повернулись на пастыря, стоявшего в свету, а тот, сам не ожидавший подобного исхода, на мгновение застыл.

— Довольно, — собравшись с мыслями громко выговорил Эль-Мурха, — вы в священном храме. Проявите почтение к святым.

С минуту зал молчал, не зная, как положено отреагировать.

— Сядьте! — прозвучало в указательном тоне.

Даже Кельрим, отринувший от окна, когда свечи погасли, невольно согнулся в коленях, повинуясь. Мальчик сразу упал, прокатившись немного от стены храма.

— Идем! — Скедра тут же отозвалась.

— Куда?

— Тот! Красноволосый! Я видела, куда он побежал!

Девочка подбежала ближе к Кельриму и схватила того за запястье. Скедра потащила его за здание храма, а мальчик, не поспевая, следовал за ней, согнувшись почти вдвое. Дети завернули за храм.

Там, разрушая своим светом отбрасываемую стеной тень, сидел Сальвиан. Скомкавшись на траве, обхватив колени, он продолжал светиться. За неровным, сбитым дыханием слышался призрачный плач. Глухие всхлипывания поджигали новые руны и насыщали свет старых.

Кельрим застыл на углу, не зная, как реагировать на плач. Странной ему показалась фигура рыдающего человека, что был втрое, а то и вчетверо старше его самого. Более того, плач сам по себе, в особенности детский, для Кельрима был явлением необычным и во многом болезненным. Пускай мальчик уже был не в том возрасте, чтобы лить слезы попросту за компанию с кем-либо, лицезреть чужую боль, слушать стенания и всхлипывания ему было не просто.

Обычно, если какой-то младшенький ребенок из тех, что живут при монастыре, поднимался навзрыд, Эль-Мурха совсем не подпускал к нему других детей. А если же пастыря не было рядом другие дети с еще большей неохотой допускали Кельрима к хнычущему чаду. Его высокий и худощавый образ никогда не внушал доверия, а большие руки могли только сильнее напугать и без того растроганное дитя. Ко всему прочему дети всегда ощущали в Кельриме нечто дивное, в негативном окрасе, и соответствующе реагировали.

Красные руны мало смущали мальчика. Скорее наоборот, вызывали естественное и столь близкое Кельриму чувство интереса. Именно оно боролось со страхом и внутренним колебаниям, все больше побуждая мальчика подойти к Сальвиану и попытаться того успокоить. Почти решившись, Кельрим на минутку взглянул на Скедру.

И тут же он отстранился, попятился назад. Взгляд девочки показался ему ужасающе довольным. Скедра смотрела на хнычущего мужчину змеиными глазами, будто уже проглотила и вкусила добычу. В золоте её очей отблескивала страсть алых рун. Этот свет вообразился мальчику подобным демону и палачу.

Любопытство Скедры действительно было ужасающим и стояло для нее превыше всего. Даже человеческие страдания не могли уберечь совсем еще маленькую девочку от желания обозреть реакцию незнакомца на Слово Божие. Нельзя утверждать, что Скедра наслаждалась страданиями Сальвиана, но и отрицать, что она их не замечала, — тоже глупо.

Кельрим застыл. Лишь на мгновение он успел испугаться, пока очередное всхлипывание Сальвиана не отвлекло мальчика. Он снова посмотрел на Сальвиана, но все также не решался сдвинуться с места. Никакой команды свыше от пастыря ли, от Скедры ли, поступить не могло. Никто не позволял безалаберному, внешне пугающему Кельриму приблизиться к плачущему.

Но в то же время… Никто не мешал ему этого сделать. Кельрим совершил неуверенный шаг вперед. Трава под ногами тихо вздрогнула. И в то же мгновение он почувствовал, как Скедра схватила его за руку, не пуская вперед.

Мальчик вырвался. Он не мог более терпеть осточертевшей, давящей тишины. Кельрим почти уже приблизился ко скрючившемуся Сальвиану, не зная, что сказать. Он боялся и колебался прикоснуться, но совсем скоро дотронулся плеча Сальвиана.

Мужчина поднял голову. В красноватом отблеске рун лицо его казалось страшным, почти безжизненным. И только глаза Сальвиана были живыми, человеческими. В них Кельрим впервые увидел две вещи — настоящий ужас и чистосердечную мольбу.

Тогда мальчик, подобно своему пастырю, наклонился. Он попытался что-то сказать, но губы не слушались, а из горла выходили исключительно бесшумные, призрачные потоки воздуха. Ему не оставалось ничего, кроме как просто обнять Сальвиана.

Поначалу тело мужчины напряглось, будто от удара, но вскоре дрожь его ослабла. Гул рун стих. Слёзы перестали течь. Он обнял Кельрима в ответ. Крепко, не желая отпускать.

Они не двигались несколько минут, почти не дыша. За этот час Скедра, стоявшая поодаль, покинула их и вернулась к окну храма. Пущай уходила она все с тем же холодным, корыстным взглядом, что исказил её лицо прежде, мысли её заполонило странное ощущение. Не могла более девочка со спокойным интересом наблюдать за паломниками, жителями и пастырем. Она думала единственно о неприятном зуде, возникшем внутри, теряясь между гневом и стыдом.

Глава третья — Неопалимая Купина

Близился вечер. Уже подошла к завершению последняя служба и двери храма выпустили наружу десятки людей — воодушевленных, взволнованных, встревоженных или безразличных. Скедра покинула проповедь еще раньше, полно потеряв рвение за ней наблюдать. Сальвиан и Кельрим так и остались за храмом, завязав долгий разговор.

Внутри святыни остался лишь Эль-Мурха.

Устало волоча конечностями он тушил свет, заменял посудины с застывшим воском на новые свечи и готовился закрывать монастырь. После Эль-Мурха, по обычаю, намеревался направиться в священный лес, дабы вновь навестить духов.

Заканчивая уборку, пастырь на мгновение присел на ближайшую скамью. Преодолевая старческую боль в костях он опустился и откинулся на спинку, скрестив на груди длинные рукава рясы. Эль-Мурха не собирался спать, но длительная утомительная служба и недосып последних дней, вызванный тщательной подготовкой к Помину, брали свое. Веки его потяжелели и сомкнулись.

Уснув в священном месте, в считанных метрах от источника, повидавшего чуда, окутанный магической натурой места, пастырь не мог не увидеть сон.

Я приблизился ближе, не боясь быть почувствованным. Эль-Мурха тяжело и прерывисто дышал. Сквозь его веки я видел, как глазные яблоки обеспокоенно метались из стороны в сторону, дрожа в напряжении. Поддавшись интересу, я прикоснулся к Эль-Мурхе, заглянул в его грёзы.

Там, в глубине своего сознания пастырь видел Лювенстад, видел храм на горе, и дивный родник. Всё знакомое окружение — от чудаковатой мельницы посреди деревни, до рядов могил в монастыре, — было объято пламенем. Яркий оранжевый огонь превращал дома в угли. Крылья мельницы издали последний горький скрип и отвалились, обрушившись на землю.

Эль-Мурха в спешке бежал к монастырю. Он спотыкался и задыхался, но не останавливался. Там, за разрушенным ограждением, на фоне величественных стен храма, превратившись в пустые и безжизненные каменные монументы, на фоне треснутых и разбитых витражей, пред самым горящим входом стоял человек.

Высокий и широкоплечий мужчина медленно обернулся. Латный доспех его блестел, отражая языки полымя, а на голове красовалась корона, украшенная рубином, сапфиром и изумрудом. Склоненная на бок, она только больше подчеркивала собственное величие в костре святой обители.

Пастырь застыл, не смея сделать ни шагу ближе. Долго он всматривался в корону, чувствуя, что в ней что-то не так. И ужаснулся лишь больше, когда понял. На голове Герострата-поджигателя была не простая корона, не королевская. Это была тиара, подобная тем, что носил глава собора Неугасимого Светоча, которому подчинялись все священники Зеорна, в частности и Эль-Мурха. Десятки лет назад именно человек в такой тиаре — Квадранскар третий, передал Эль-Мурхе этот храм в награду за его набожность и чистоту.

Но Квадранскар погиб пятью годами ранее. Тогда, беспокойный взгляд Эль-Мурхи переметнулся на лицо поджигателя. И встретился лишь с широкой и искренней ухмылкой.

Этот человек казался пастырю слишком знакомым, но при этом невероятно чужим. Будто он когда-то уже видел эту ухмылку, эти длинные светлые волосы. Однако Эль-Мурха не мог вспомнить, чтобы хотя бы раз за свою долгую жизнь встречал такие горящими алым, полные ненависти глаза.

В момент осознания ноги пастыря подкосились. Перед ним стоял Кельрим. Выросший, возмужавший, изменившийся до неузнаваемости, но всё тот же Кельрим. Эль-Мурха открыл рот. Из него уж было мог вырваться поток вопросов, выкриков, злости, гнева и отчаяния, но… Так не вышло и не слово. Только небольшой всплеск воздуха, беззвучный и бессмысленный.

Кельрим тоже молчал. Только вознес руку, закованную в латную перчатку. Из ладони сочился странный свет. Абсолютно белый и чистый, он ощущался злым и порочным. Тогда он направил этот свет на Эль-Мурху.

Вскоре белое сияние поглотило все, а тело, вернее даже душу, совсем беззащитную душу пастыря пронзила кошмарная боль. Спустя время в пучине страданий послышался искаженный мужской голос:

— Святой отец.

Затем еще и еще: — Святой отец!

С каждым выкриком он становился все более детским, и более родным. Спустя еще минуту Эль-Мурха проснулся. Вся его боль отступила. Только в сознании оставалось незаполненное пространство, оставленное после тревоги.

Прямо перед лицом Эль-Мурхи стоял Кельрим. Юный, невинный Кельрим. Малец обеспокоенно смотрел в пастыря, невинным взглядом, казалось, проникая в самые потаенные комнаты души. Эль-Мурха не испугался, и более — даже не дрогнул при виде Кельрима.

— Что стряслось? — почти прошептал он, еще будучи на грани сна и реальности.

Кельрим отпрянул и, подождав, неуверенно ответил: — Время… почти время утренней службы. Нужно же к ней готовиться?

— Да… верно… можешь идти.

Эль-Мурха говорил медленно и прерывисто. В памяти его отрывками всплывали болезненные фрагменты грёз. В одночасье он видел перед собой и безвредного, наивного мальчика, и поджигателя, разрушившего все самое дорогое.

— Спасибо, — прозвучало вслед уходящему мальчику.

Когда Кельрим исчез за поворотом дверного проема, пастырь поднялся со скамьи. Опрокинувшись назад, он размял спину и вышел к источнику. Не дойдя несколько шагов, Эль-Мурха остановился, с великой резкостью обернувшись.

Он посмотрел прямо на меня. Еще порядком сонные пурпурные очи сузились в гневном и подозрительном прищуре. И снова в них мне не довелось увидеть ни капли страха

— Покажись, нечистый! — пастырь поднял руки, готовясь не спуская взгляда, — я знаю, что ты здесь!

Тогда я замер. И пускай ведомо было мне, что Эль-Мурха — опытный и умелый чародей, но поверить в то, что он меня видит, было невозможно.

Я переместился на несколько метров в сторону, желая уйти из-под его созерцания. Пастырь остался смотреть все в ту же точку, не замечая моего перемещения. И едва я успел мысленно посмеяться над удачей Эль-Мурхи, что наугад произнес свою фразу прямо мне в лицо, как случилось неожиданное. В тот же миг в мою сторону направился собранный поток воздуха. Вероятно, способный пронзить плоть, но бессильно растворившийся в моем теле.

— Уходи прочь!

В тот день пастырю опять удалось меня удивить, только возвысив интерес. Рассекая воздух, я плавно проплыл за его противоположное плечо. Не прикасаясь к Эль-Мурхе, испуская голос из бездны, я прошептал: — Неужто ты думаешь, что Я — первопричина твоих кошмаров?

Он отпрыгнул в сторону, но не пытался атаковать во второй раз.

— И не пытайся уверить меня в обратном! — пастырь дышал неспокойно.

Его реакция, его опаска и его самоуверенность изрядно меня позабавили.

— Почему же? Не твой ли это храм? Не ты ли половину жизни читал здесь молитвы? Так с чего ты не думаешь, что это твой… ха… ха-ха-ха! — я громко рассмеялся посреди речи. От каждого издаваемого громкого хохота содрогалась вода храмового источника, — прости… твой Бог. Может он послал тебе вещий сон?

Эль-Мурха отступил. Пальцы его расслабились, а руки опустились.

— Ха-ха-ха! Вижу, тебе есть над чем подумать.

— И что тогда ты делаешь в моем храме? — пусть телом он и покинул неравную битву, в голосе пастыря оставалась вся злость и уверенность.

— Это не так важно, святой отец. Не волнуйся, я не вмешиваюсь в дела людей… по крайней мере живых…

Голос Эль-Мурхи расслабился и остыл: — Но…

— Можешь считать, что я пришел поблагодарить тебя.

— За что этакое?

— А ты не помнишь? Не помнишь как воспел моё имя во всеуслышание прямо посреди своей проповеди.

— Я даже не знаю кто ты! — пастырь закачал головой. Мне даже мимолетно показалось, что он прекратил воспринимать меня зловещим, позабыл мое кощунство и воспринял за простого прихожанина.

— Но это не помешало тебе воскликнуть “Смерти” прямиком на проповеди. Очень польщен этим, святой отец, редко кто отваживается с такой страстью, к тому же прилюдно, упоминать меня.

— Неужели ты?

Зрачки Эль-Мурхи сузились, а сам он застыл в том же положении и месте, что был секунду назад. Я не ответил. Токмо покинул храм, позволяя ему прийти в себя и окунуться в одну из моих извечных слуг — рутину.