Рождение грёзы

Предисловие

Бывает так, что ты никому не нужен.

Что вся твоя жизнь — лишь попытка обрести почву под ногами, стать частью чего-то бо́льшего, найти своё место в этом мире. Просто быть кому-то нужной. Любить и быть любимой. Отдавать себя — и получать взамен.

Но это отчаянное желание рождается из одиночества. Из тоски, из дикого воя, что рвётся из груди в абсолютную тишину. Никто не слышит этот крик. Никто не замечает усилий. Обжигаешься — и снова пробуешь, пока сердце не окаменеет, пока в нём не останется ни капли тепла.

Только камень.

Только мёртвая безжизненная пустыня сожалений.

И тогда плывёшь по течению, уже не пытаясь никого найти. Ждёшь конца, надеясь, что там, за гранью, наконец обретёшь покой.

Мне было двадцать четыре, и я висела в пустоте, скованная и сломленная. Серая, как выцветшая фотография. Мне было комфортно в этой тишине. В незаметности.

Я была девчонкой, которая больше ничего не ждала от жизни. Я была никем. И именно такой он меня и искал.

Идеальный пустой сосуд, который можно превратить в оружие богини Аравейи — и выпустить на Арену Грёз, где сбываются чужие мечты.

Глава 1. Пустота

Глядя на людей, окружавших меня, я никак не могла понять, кто они такие и что им от меня нужно. Моей бабушки не стало всего несколько дней назад. Похороны были скромными, хотя служители церкви позаботились о том, чтобы провести отпевание, и устроили небольшие поминки в обеденном зале. Ко мне подходили с сочувствующими лицами, выражали соболезнования, спрашивали, как я теперь буду совсем одна. А я смотрела на кутью в своей тарелке и не могла к ней притронуться, не зная, что делать дальше.

Последний год выдался трудным. Моя бабушка, никогда не отличавшаяся добрым нравом, из-за болезни совсем сдала, и мне приходилось непросто — совладать нужно было не только с её болезнью, но и с ней самой. Дедушка давно умер, матери я не знала: та подбросила меня новорождённой под дверь дома своих родителей и исчезла, как дым, не оставив даже записки.

Меня назвали Катериной, растили в строгости и без любви, но я не могла не быть благодарной родным за то, что они не отдали меня в детский дом, а вырастили и даже по-своему заботились. И когда бабушка с дедушкой уже не могли позаботиться о себе, я пошла работать, чтобы отплатить им за доброту. Пускай сквернословящую и с тяжёлыми руками, но всё-таки доброту. У меня был дом.

А сегодня эти замечательные люди из церкви говорят, что моя бабушка оставила завещание, по которому дом, в котором я выросла, отходит им. Что через полгода я должна буду его покинуть. Или же мне придётся жить с теми обездоленными, кого они в него поселят. Я не могу пойти в суд — моя деревня небольшая, здесь все друг друга знают, а значит, житья мне не дадут. Мне придётся либо жить с чужими людьми, либо пытаться выбраться отсюда, не имея ни нормального образования, ни навыков.

Мне всего двадцать четыре, и последние годы я потратила на заботу о своих родных. Я меняла пелёнки, мыла и ухаживала за бабушкой. Много работала на местной скотоводческой базе, чтобы заработать на лекарства и оплачивать счета. Я никогда не была на свидании. У меня нет друзей. Школу я бросила после девятого класса. Я ничего не знаю о мире за пределами деревни, кроме того, что ухватила из книг в обширной дедушкиной библиотеке да из тех жалких часов, проведённых за единственным компьютером с интернетом в школе, где подрабатывала уборщицей.

И теперь я понятия не имею, что делать дальше. Как жить, когда нет смысла? Ради чего стараться?..

— Кушай, деточка, помяни бабушку Игнатьеву, — заботливо сказала какая-то сморщенная старушка.

Я автоматически отправила рис в рот — и меня чуть не вырвало от склизкой массы. Вскочила с места и выбежала на улицу. Майская погода не радовала теплом. Того и гляди — выпадет снег. От холода полегчало, но желудок взбунтовался, и я, спрятавшись в тени, простилась с поминальной едой. Бросило в жар, на глаза навернулись слёзы. Вдруг я услышала разговор молодой пары, стоявшей неподалёку. Похоже, они планировали устроить здесь свадьбу.

Как же я им завидовала! У них есть будущее. Они есть друг у друга. А у меня никого нет. И не было никогда — ведь бабушка не могла бы так поступить со мной, если бы любила. Где были все эти божьи люди, когда в забытьи она металась по кровати, ругалась как сапожник и вырывала катетер? Где они были, когда я надрывала спину, чтобы дотащить её до ванны, а потом, когда это стало не под силу, мыла прямо в комнате?

Я просила о помощи — никто не откликнулся. И после всего, через что я прошла, вот так мне отплатила бабушка? Оставила без крыши над головой, вынуждая прогнуться перед церковниками?

В один миг мне захотелось возненавидеть их всех. Гнев сдавил горло, и я будто онемела, когда вернулась в зал. Уже никто не обращал на меня внимания. Люди пили водку, обсуждали свои дела. Будто все забыли о той, чей портрет с чёрной ленточкой стоял в центре стола. Будто им всё равно.

Я схватила со стола первую попавшуюся бутылку с чем-то крепким и вышла в сгущающиеся сумерки. Невыносимо пахло черёмухой. Надрывались скрипучие дрозды. Вглядываясь в проступающие на небе звёзды, я заметила метеор — и по детской привычке загадала желание: «Хочу любить и быть любимой».

Горько усмехнувшись, я побрела вдоль дороги, время от времени прикладываясь к бутылке, надеясь, что хмель заглушит боль. Все мои последние деньги ушли на похороны. Судя по завещанию, бабушка и свои сбережения оставила церкви. Даже словечка мне не сказала — устроила ошеломительный сюрприз.

К чёрту всё. Я выдержу. Справлюсь. Если жизнь бьёт по голове, нужно уметь давать сдачи. У меня есть полгода до того момента, когда церковники придут за своим. За это время я должна придумать, что делать дальше. И я обязательно придумаю!

Цепь моих мыслей затейливо скользила по кругу, выхватывая из подсознания обрывки идей. Я не знала, куда шла, мне было всё равно, да и холод уже почти не чувствовался. Выпивка согревала и придавала сил. Хотя я не предполагала, что идти в темноте вдоль дороги в таком состоянии окажется настолько глупой затеей.

Сосны, вздымавшиеся вдоль обочины, чёрные на фоне сиреневых сумерек, поглощали последние лучи света, превращая дорогу в бледное серое полотно. Я шагала по его краю, отсчитывая шаги в неизвестность. От алкоголя раскалывалась голова, пить уже не хотелось, но я упрямо делала глоток за глотком, надеясь утопить в этой гремучей жидкости все свои печали. И, кажется, мне даже удалось это — когда вдруг раздался звериный рык, а затем то ли птица, то ли ночной кошмар взметнулся прямо перед лицом. Я пошатнулась, сделала два шага назад и увидела вынырнувший из-за поворота грузовик. Я падала прямо под его колёса. Маленькая чёрная тень в ослепительном свете фар.

Было ли у меня время увернуться? Было ли у меня желание это сделать? Или я сознательно поддалась инерции падения, смирившись с неизбежным? Не знаю.

Боль была мгновенной. А после — только тьма.

* * *

Пробуждение показалось слишком приятным. Будто лежу на облаке, сама невесомая, как капелька воды. Тело лёгкое-лёгкое, мысли разнеженные, внутри всё сладко переворачивается в предчувствии чего-то чудесного. Совершенно не хотелось просыпаться и выплывать из этой неги. Это было как застрять между явью и сном, когда реальность ещё не успела обрушиться всей своей грязью, тяжестью и злостью.

Однако неприятные мысли постепенно проникали в сознание, прорываясь воспоминаниями о вчерашнем дне. Тягостные похороны, вереница лиц с фальшивым сочувствием, поминки, слова батюшки о завещании бабушки. Горечь, злость, алкоголь, прогулка вдоль дороги... Неужели всё это было сном, и я всё-таки добралась до дома, забыв об этом в алкогольном угаре?

Я открываю глаза. Первое, что вижу — потолок, украшенный золотым орнаментом из тонких линий. Затем замечаю струящийся, переливающийся балдахин из органзы, и резные столбики, к которым он крепится. Лежу под тонким белым одеялом, на белоснежных простынях, в окружении мягких подушек. Приподнимаясь на локтях, понимаю, что лежу совершенно голая и невероятно... чистая? От меня исходит приятный сладковатый аромат, на теле нет ни единого волоска, а мои розовые волосы рассыпаются по плечам тяжёлыми кудрями. Кто-то ухаживал за мной, пока я спала.

Меня нашли у дороги и принесли сюда? Мозг соображал медленно, но я заставила себя думать быстрее. Если меня нашли, почему не вызвали скорую? Почему принесли в это странное место? Кому вообще пришло в голову мыть, брить и ухаживать за мной? И главное — зачем?..

Я медленно выбираюсь из кровати, и мои босые ноги касаются необычайно тёплого пола. Комната, в которой я оказалась, на первый взгляд кажется скромной женской спальней, но при ближайшем рассмотрении открывает свою истинную роскошь.

У стены стоит изящный дамский столик с трюмо, чья зеркальная поверхность отражает свет тысячами искр. Его мраморная столешница уставлена хрустальными склянками и фарфоровыми баночками, в которых переливаются жидкости всех оттенков — от прозрачного янтарного до густого аметистового.

Рядом выстроились массивные комоды из светлого дерева, их фасады украшены тончайшей резьбой, изображающей виноградные лозы. У изножья кровати притаился старинный сундук с коваными уголками, на его крышке играют блики от шкафа, чьи дверцы покрыты золотым орнаментом — спиралями и завитками, будто застывшими в танце на белоснежном дереве.

Пол, казавшийся сначала керамическим, оказывается удивительно мягким под ногами — словно я ступаю по тёплому бархату.

Я подхожу к небольшому овальному окну, и передо мной открывается дивный сад. Деревья с изогнутыми стволами несут на своих ветвях листву невероятных оттенков — от изумрудного у основания до нежно-сиреневого на кончиках, а некоторые и вовсе переливаются розоватым перламутром. Между ними колышется серебристая трава, а воздух над садом дрожит от тысяч крошечных светящихся частиц.

Небо... оно совсем не похоже на то, что я знала. Облака здесь пушистые и плотные, как взбитые сливки, а их края окаймлены серебристым сиянием. Вдохнув, чувствую, как воздух наполняет лёгкие — он сладковатый, с нотками чего-то незнакомого, но приятного, будто смесь мёда и экзотических цветов.

Меня охватывает странное ощущение — будто я Элли из Канзаса, унесённая ураганом в волшебную страну. Только вместо Изумрудного города меня принесло сюда... что? Случайность? Чья-то воля?

Когда мои пальцы касаются прохладной стены, во мне вспыхивает внезапное озарение. Я понимаю, что это не сон. Не заморский край. Не восточные земли с их пряными ветрами, не западные просторы с туманными долинами. Даже не далёкий юг или северный край нашей необъятной матушки-Земли. Нет... меня вырвало за её пределы, словно осенний лист ураганом. И явно без моего согласия.

Или... неужели это смерть? Но разве может загробный мир быть таким... осязаемым?

Жуткие размышления оборвались, когда за дверью раздались тихие, но чёткие шаги. Сердце бешено заколотилось, когда я метнулась обратно в кровать, лихорадочно обматываясь тончайшей простынёй.

Дверь бесшумно отворилась, и в проёме возникла фигура.

Он был чертовски красив. Чернявый, с короткими вьющимися волосами. Чуть старше тридцати. С сединой у висков. Но больше всего поражали глаза — янтарные, с прожилками расплавленного золота и искорками красного угля в глубине. Длинные, неестественно густые ресницы обрамляли их, создавая впечатление искусной подводки, а на высоких скулах рассыпались мелкие чёрные родинки.

Его одежда переливалась тусклыми полосами, напоминая восточные халаты, но узоры на ткани двигались, словно живые. Широкий золотой пояс сверкал неестественным внутренним светом. Мягкие сапоги с загнутыми носами действительно походили на арабские, но материал... он то ли металлизировался, то ли был соткан из чего-то неведомого.

И хотя его смуглая кожа и черты лица могли принадлежать землянину, что-то в пропорциях, в плавности движений, в том, как свет играл на его коже, выдавало инопланетное происхождение. Или, может, это я здесь стала инопланетянкой? Чужестранкой в этом странном мире?

Мы замерли, изучая друг друга. В его глазах читалось любопытство, но не удивление — словно мое появление здесь было ожидаемым. А может, запланированным?

— Гория, вы проснулись. Я опасался, что переход дастся вам непросто. Как вы себя чувствуете? — Его голос был низким, но плотным. И смотрел он вежливо, но с легкой усмешкой, будто осознавал всю пикантность ситуации.

— Где я? Кто вы? Что произошло? — моментально сориентировалась я, кутаясь в импровизированное платье.

— В первую очередь вам надо поесть, — ответил он. — И одеться. Я отвечу на все ваши вопросы, даже на те, что пока не пришли вам в голову. Поверьте, здесь никто не желает вам зла. Это счастливый случай, за который мы поблагодарим Аравейю, богиню нашего мира и вашу спасительницу. Теперь позвольте мне позаботиться о вас.

Мужчина говорил по-русски чисто, но в его речи ощущался неуловимый акцент. Казалось, что общение идёт через невидимого переводчика, но как это возможно, я не понимала.

Доверяя его благожелательности, я кивнула. По щелчку пальцев в комнату вошли две девушки, а мужчина, представившийся Дармином, сказал, что будет ждать в малой обеденной комнате.

Девушки не знали моего языка, но были добры и веселы. Они быстро подобрали мне платье, похожее на тунику — белое, с голубым поясом и золотыми узорами. По крайней мере, именно так я воспринимала всё, что видела и к чему бы ни прикасалась. Хотя понимала, что всё окружающее лишь отдалённо похоже на земное, являясь при этом совсем иным. Даже служанки были необычными. Их кожа отливала едва уловимым голубоватым сиянием — словно её покрыли лёгким слоем перламутрового крема.

Мои волосы они тщательно расчесали и украсили бусинами, а на лицо нанесли какую-то местную косметику — от этого серые глаза стали ярче, а тонкие губы визуально округлились. Девушки работали молча, но постоянно улыбались, словно пытаясь меня подбодрить.

Закончив, они сбрызнули мои запястья духами с лёгким медовым ароматом, надели на меня сандалии и проводили в обеденную комнату.

Этот странный дворец был по-своему прекрасен. В его архитектуре причудливо смешивались нотки греческой, римской и египетской культур, создавая гипнотизирующий сплав величия и тайны.

По дороге я не могла не обратить внимания на то, как мало мебели стояло в комнатах и залах — вместо неё повсюду возвышались белоснежные мраморные статуи, застывшие в изящных позах. Их полированные поверхности играли в солнечных лучах, словно живые. Стены были расписаны лазурными и охристыми красками — гирлянды цветов, переплетённые с золотыми арабесками, среди которых проступали сцены, напоминавшие древние ритуалы. В нишах стояли глиняные кадки с удивительными цветами, чей аромат — густой и пряный — витал в воздухе, смешиваясь с дымком благовонных палочек. Высокие окна с деревянными ставнями пропускали косые лучи света, ложащиеся на низкие столики с курительницами и вотивными фигурками.

Но самое удивительное было в том, как здесь царил свет. Солнце, отражённое в хитроумной системе зеркал, заливало комнаты, коридоры и бесконечную анфиладу залов тёплым сиянием. За этим чудом следили мальчики-слуги, ловко регулируя позолоченные пластины. Они украдкой поглядывали на меня с любопытством, но тут же отводили взгляд.

Голова у меня кружилась — так много здесь было необычного. Каждый шаг открывал новую деталь: фреску с крылатыми божествами, витраж с переливающимися стеклами, вышитые подушки на каменных лавках. Казалось, я попала не просто во дворец, а в ожившую легенду.

И это ощущение лишь усиливалось, когда я ловила своё отражение в одном из зеркал. Оттуда на меня смотрела бледная уставшая от тягот жизни девушка: хрупкие плечи, резкие ключицы, бледная кожа, сквозь которую угадывались контуры костей. Служанки, конечно, постарались: румяна смягчили впалые щёки, а тёмная подводка придала взгляду выразительность. Но затравленность не скрыть — она глядела со дна зеркала, будто говоря, что эта сказка — не для меня.

Мне сразу захотелось сжаться в комок, стать невидимой, исчезнуть. Я не из тех, с кем случаются чудеса. Моя жизнь — это череда испытаний, где любое усилие заканчивается неудачей, где мои желания выворачиваются наизнанку, превращаясь в проклятие. И если уж я оказалась в таком сказочном месте, стоит задуматься: что оно мне приготовило? Каким кошмаром обернётся происходящее, если я утрачу бдительность?..

Мысли захлестнули жаркой волной, в глазах помутнело. Стоявшая рядом служанка бережно взяла меня под локоть и подвела к дверям, за которыми ждал мой прекрасный спаситель Дармин — тот, от одного присутствия которого у меня немело всё внутри.

Глава 2. Аверсин

Оказавшись в обеденной, я мгновенно забыла о грустных размышлениях, поражённая открывающейся панорамой. Сквозь арочные балконные двери, обрамлённые струящимися шёлковыми занавесями, передо мной разворачивался каменный город, похожий на драгоценную мозаику.

Крыши домов, покрытые глазурованной черепицей всех оттенков — от терракотового до лазурного, образовывали замысловатый узор. Многие из них венчали загадочные конструкции: бронзовые спирали, кристаллические навершия и статуи крылатых существ. Над этим великолепием висело ослепительно белое солнце, окружённое чёрными лучами-спиралями, которые создавали вокруг светила зловещий ореол.

Этот необычный свет — одновременно яркий и приглушённый — заливал городские улицы, придавая им сюрреалистичный вид. Тени лежали слишком чётко, словно нарисованные тушью, а освещённые участки сияли неестественной белизной. Именно такая игра света и тьмы создавала то самое ощущение чуждости, которое я почувствовала, когда я проснулась.

— Гория, вы голодны? — спросил гостеприимный хозяин, сидевший за столом, заставленным десятками разных вазочек с самыми загадочными и диковинными образцами местной кухни. Проследив за моим удивлённым взглядом, мужчина пояснил: — Не зная, что может вам понравиться, предпочёл предоставить вам право выбора. Об одном прошу — не отказывайтесь от еды. Особенно от солнечного напитка велион. Он крайне полезен в вашем положении.

Мужчина указал на розовый напиток, стоявший рядом с моей тарелкой.

Молча оглядываясь по сторонам, я медленно заняла своё место, нервно потирая руки. Мозгов хватало, чтобы понять: я в его власти. Дармин может сделать со мной всё, что захочет.

Это другой мир, другие правила и обычаи. Я здесь — никто. И я понятия не имею, зачем меня сюда доставили и как это произошло. Дальнейшее определится степенью моего доверия к этому человеку. У меня нет возможности проверить его слова — только положиться на собственную интуицию и продолжить наблюдение. Моё поведение должно стать отражением показной доверчивости — чтобы ослабить его бдительность и получить хоть какой-то шанс выбраться отсюда, если всё окажется не тем, чем кажется.

Поэтому я мягко улыбнулась и залпом выпила этот приятный, слегка шипучий напиток, от которого внутри всё запело от наслаждения. Я осторожно приступила к дегустации, и сразу же меня поразил гастрономический парадокс: внешне блюда лишь отдалённо напоминали земные аналоги, но их вкус... Он будто балансировал на грани между абсолютной чуждостью и смутно знакомыми нотами. Каждый кусочек вызывал странное ощущение — словно я одновременно узнаю и не узнаю эти вкусы, как будто пробую что-то принципиально новое, но подсознательно сравниваю с чем-то когда-то испробованным.

Это была настоящая феерия вкусов. Особенно я отметила, с каким почти религиозным пиететом Дармин предложил мне местный хлеб — чёрный снаружи и со светлым мякишем. На вкус он показался немного пресным, но невероятная мягкость искупала простоту.

— Это основа нашей кухни, — пояснил он. — Мы почитаем ройдо, хлебную зерновую культуру, как единственное, что способно расти в песках за пределами спасительных дольменов. Хлеб священен для нас. Ни одна трапеза не обходится без него.

Мне, разумеется, хотелось углубиться в тему, но Дармин покачал головой и, хлопнув в ладоши, призвал слуг прибраться и подать десерт с напитками.

— Не всё сразу, драгоценная гория, — мягко произнёс он, вытирая испачканные соусом руки в воде из специально поданной пиалы, от которой исходил мятный аромат. — Вы обязательно узнаете всё об этом месте. Но позже. Проявите терпение. Сейчас же я расскажу вам вашу историю. Заранее прошу прощения — она может вас расстроить.

Его несколько витиеватая речь действовала на меня успокаивающе. Однако я чувствовала, что он вдумчиво подбирает слова, опасаясь моей бурной реакции.

— Расскажите же, что со мной произошло и как я здесь оказалась, — попросила я, пробуя горячий напиток с плавающими розовыми лепестками.

Развалившись на мягких подушках, расставленных вокруг низкого столика, я откинулась на спинку дивана, стоявшего почти вровень с полом. Дармин, заметив моё состояние, довольно усмехнулся. Он щёлкнул пальцами особым образом, и слуги принесли ему странный инструмент с длинной трубкой, напоминавший кальян. Когда он закурил, по комнате распространился сладковатый аромат. Он предложил и мне, но от первой же затяжки я закашлялась — настолько крепким оказался дым.

— Моя семья испокон веков служит Аравейе, — начал он, — сумеречной представительнице божественного пантеона моего мира, Аверсина. Богиня суровая, жестокая, но справедливая. Порой она доверяет свои желания верным последователям, наделяя их необходимой силой для исполнения. Прошлой ночью она призвала меня в алтарную комнату, даровала способность пересекать миры и велела отправиться на Землю, чтобы забрать несчастного изгоя, предотвратив его скорую кончину.

— Изгоя? — нахмурилась я, с трудом осмысливая его слова.

Мне требовалась вся ясность незамутнённого сомнениями разума, чтобы принять эту информацию и затем тщательно её обдумать.

— Так называют тех, кто с рождения был лишён связи с миром, в котором родился. Чаще всего так происходит, если местная женщина беременеет от странника, но не связывает себя с ним узами брака, которые позволили бы ему закрепиться в этом мире. И если рождённое дитя ей не нужно… Отказываясь от него, она лишает его права на жизнь. Впоследствии ребёнок растёт, окружённый неудачами и лишениями, пока однажды миру не надоест терпеть чужеродный элемент — и он не избавится от него. Я видел, как Земля давит на тебя. Видел, что ты вот-вот умрёшь, раздавленная странным зверем. И я взял тебя, перенёс сюда, исполняя волю своей богини.

Его слова требовали осмысления. Но я чувствовала в них истину. Изгой. Как же это похоже на мою жизнь. Вот только я не верила в судьбу. Нет, я всегда считала, что сама виновата в том, что оказалась ненужной. Верила, что заслуживаю испытаний. И никогда не сдавалась. Признать, что моя жизнь мне не принадлежала и я была обречена, несмотря на все усилия, казалось… уловкой. Слабостью.

Однако я спросила о другом:

— Но зачем ей это? Зачем я здесь?

Дармин улыбнулся, вдохнул дым и выдохнул, окружив нас яркой дымкой, золотившейся в солнечном свете. От её сладости мне и самой стало тепло, и я чуть заёрзала на мягких подушках, почти прижимаясь к их нежной глади, напоминающей шёлк.

— Аверсин — это мир изгоев. Когда-то давно великий бог-изгой Нокторн привёл в этот безжизненный мир таких же брошенных и одиноких людей, как и он сам. Они создали первые поселения. Затем пришли и другие боги-изгнанники — утренняя богиня Лилиар, бог света Буар, золотой бог Атрейс, бог сумерек Асартор и ночная богиня Аравейя. Они помогли превратить пустыню в цветущие оазисы, открыли врата в соседние миры и научили людей обращать магические пески себе во благо. До сих пор наша связь с богами нерушима. Они следят за порядком, направляют нас, дарят силы и особые благословения. А иногда… даже исполняют желания.

Дармин грустно улыбнулся и отложил трубку. Его взгляд, тёплый и чуть задумчивый, скользнул по моему лицу, будто пытаясь угадать, о чём я думаю.

— Вы понимаете, насколько тяжело мне принять ваши слова? — осторожно спросила я. — В моём мире религия — это вопрос веры, а не фактов. Сложно поверить в то, что вы говорите.

— Вера значит для нас не меньше, драгоценная гория, — тихо ответил он, и в его голосе прозвучала какая-то странная нежность. — Просто проявляется она иначе.

Я нахмурилась, пытаясь сохранить хладнокровие, но всё вокруг — каждый звук, каждый отблеск света — казалось, дышало магией. Голова кружилась от осознания, где я оказалась. Как будто я снова стала ребёнком, заблудившимся в огромном, незнакомом мире, где каждое мгновение таило новую загадку. Мои мысли путались, сердце билось чаще, и единственной опорой в этом хаосе был спокойный, уверенный взгляд Дармина.

— Вы остановились на том, как спасли меня… вытащили из-под колёс машины. Я бесконечно благодарна вам и вашей богине. Но что теперь? По-вашему, возвращение домой приведёт к новой трагедии. Но разве здесь всё иначе? — Я замялась, пытаясь понять, что говорить дальше. — Ведь выходит, что я и здесь — изгой?

Мужчина поднялся с места и подошёл ко мне. Протянув руку, он подхватил меня, и едва его пальцы коснулись моей руки — лёгким, почти неуловимым прикосновением, по моей коже пробежали мурашки, а внутри всё вновь будто застыло.

— Нет, — прошептал он, глядя так, будто любуясь мной. — Аверсин обязательно примет тебя, поверь мне.

Дармин мягко улыбнулся и пригласил выйти на открытый балкон, где нас ждали вишнёвые сумерки и вид на прекрасный город. Он не отпускал мою ладонь, лёгким движением пальцев поглаживая ложбинку между большим и указательным пальцем — будто успокаивая испуганного зверька. От него исходил аромат духов: свежий, как морской бриз, но с тёмной терпкой нотой, напоминающей о диких лесах и ночных тропах.

Я смутилась, аккуратно высвобождая руку. Обилие впечатлений окончательно лишило меня опоры. Я не могла успокоиться, а тут ещё этот незнакомец — настолько заботливый, настолько… добрый. Непривычно было слышать комплименты и чувствовать такую теплоту. В моей прежней жизни этого не существовало.

— Я не смогу вернуть вас домой. Земля, хоть и известна нам, слишком далека от врат. Путешествие туда невозможно для неопытных странников. Даже если бы я нашёл средства на проводника… вы правы, думая, что возвращение обернётся новой трагедией.

Он говорил мягко, а его тёплый взгляд грел моё застывшее сердце. Меня завораживали его глаза — светлые, но словно подёрнутые дымкой давней боли. В них читалась история, навсегда укравшая часть его света и оставившая лишь тихую грусть. И почему-то именно это вызывало во мне доверие.

— Так что же мне теперь делать? — осторожно спросила я. — Зачем Аравейе понадобилось спасать меня?

— Боги не всегда считают нужным объяснять свои решения. Но я могу предложить вам свой дом и покровительство. Раз уж богиня впутала меня в вашу судьбу, это накладывает обязательства.

Его губы тронула едва заметная улыбка.

— А ещё… Аверсин принимает таких, как вы. Скоро вы почувствуете, что это место становится вашим домом. Так что тревожиться не о чем.

Пока он говорил, мой взгляд невольно блуждал по городу Сэйм, названному так Дармином, постепенно поддаваясь его магии. Этот город действительно мог мне понравиться. Он поражал воображение — высокие шпили башен переплетались с куполами причудливых форм, а многоэтажные здания, украшенные затейливой резьбой, теснились так близко, будто поддерживая друг друга. Между ними змеились узкие улочки, и лишь изредка встречались по-настоящему широкие проспекты. Всё это утопало в зелени, создавая резкий контраст с разноцветными песками пустыни, простиравшимися до самого горизонта.

— Откуда здесь стены? — неожиданно спросила я. — Я вижу, город делится на две части. Старый, плотно застроенный центр окружён мощными каменными стенами, а новые районы выглядят более свободными. Вы воевали?

Дармин на секунду замер, странно глядя на меня, и я мысленно себя одёрнула. Видимо, не стоило проявлять такую наблюдательность. Лучше бы и дальше сохранять образ наивной и испуганной девочки.

— Песчаные джинны, — наконец ответил он. — Первопредки нашего мира. Всё, что осталось от прежних обитателей Аверсина, когда он ещё был полон жизни. Мы не знаем, что с ними случилось, но теперь они приходят с песчаными бурями, пытаясь уничтожить наши города.

Заметив моё смятение, Дармин снова улыбнулся, слегка покачав головой:

— Я забегаю вперёд, забывая, прекрасная гория, через какой водоворот эмоций вы сейчас проходите. Обещаю, со временем вы узнаете всё. И полюбите Аверсин так же сильно, как мы его любим. Поверьте, наш мир прекрасен и ужасен одновременно. Он покорит ваше сердце.

В его словах звучала искренность, но я вновь уловила странное несоответствие — будто он хотел сказать что-то иное, а переводчик подобрал другие слова. И мне страстно захотелось понять, как это работает.

Мужчина предложил мне расположиться за небольшим столиком на мягких диванчиках и жестом вызвал слуг. Те принесли что-то вроде рахат-лукума, только чёрного цвета с белой сахарной посыпкой. Сладость буквально таяла во рту, и я удивлялась, как мой организм спокойно воспринимает эту пищу без малейших последствий. В голове тут же возник тревожный вопрос: а безопасны ли земные вирусы для аверсинцев? И наоборот? Решив не откладывать, я задала оба вопроса сразу.

— Не волнуйтесь, — успокоил Дармин, не отрывая от меня заинтересованного взгляда. — Розовый напиток, который вы выпили, как раз и нужен для акклиматизации. Хотя будьте готовы — вскоре вас ожидает неприятный период адаптации, когда организм будет перестраиваться под наш мир.

Я могла бы притвориться наивной простушкой, но это приключение увлекало меня всё сильнее, переворачивая привычную картину мира, поэтому я продолжала расспрашивать Дармина. И перешла к вопросу о переводе.

— Насчёт перевода... Вы верно заметили. Я не знаю вашего языка, — ответил он, — но есть… устройство, помогающее нам понимать друг друга. Впрочем, скоро вы и сами заговорите на аверсинском.

Я удивлённо приподняла бровь, требуя объяснений, и в то же время потянулась за очередной сладостью. Они были настолько восхитительны, что я незаметно опустошила всю тарелку. Что ни говори, а местная кухня, хоть и непривычная, оказалась невероятно вкусной.

— Когда-то один юноша влюбился в странницу с бирюзовыми волосами, — начал Дармин, и в его голосе зазвучали тёплые нотки. — Она часто приходила на столичный межмировой рынок, где его родители держали лавку. У него не было денег на переводчик, но он отчаянно хотел объясниться с девушкой. Однажды ночью, возвращаясь домой, он увидел, как на неё напали. Несмотря на численное превосходство насильников, юноша бросился на защиту и был жестоко избит. Странница убежала, но вскоре вернулась со стражей. Юноша был тяжело ранен, лечение стоило целое состояние... И тогда девушка продала свои прекрасные волосы, чтобы оплатить лекарства.

Дармин замолчал, его взгляд скользнул по фиолетовым волнам закатных облаков.

— Она ухаживала за ним, помогала в лавке... Но Аверсин не терпит долгого присутствия иномирцев. Когда пришло время прощаться, они так и не смогли объяснить друг другу свои чувства. В последний день явилась богиня Лилиар в облике старухи. Она возложила руки на их головы — и странница заговорила на нашем языке. С тех пор так и повелось: те, кого принимают аверсинцы, постепенно осваивают наш язык. Сначала это похоже на внутреннего переводчика, который подстраивается под ваш словарный запас, а со временем язык становится почти родным.

— Это красивая легенда или быль? — спросила я, мысленно восхищаясь удивительным даром Лилиар. Если это правда, значит, у меня есть все шансы быстро освоиться в этом мире.

— Одна из многих легенд, — улыбнулся Дармин, ловя мой взгляд. — По другой версии, это была грёза странника, осевшего в нашем мире и победившего в Играх на Арене грёз. — Он лукаво подмигнул, заметив, с каким усердием я расправилась со всеми сладостями на столе. — Но об этом как-нибудь в другой раз, моя прелестная и сладкая гория. Впереди у вас много-много дней, чтобы познать Аверсин. Я буду вашим проводником, наставником... — Он намеренно сделал паузу, его губы растянулись в игривой улыбке, — и кем ещё пожелаете.

Его пальцы, длинные и умелые, неспеша поднесли ко рту маленький красный фрукт. Я завороженно следила, как его губы смыкаются вокруг сочной мякоти, как капля сока скатывается по подбородку, и он, не торопясь, провёл по нему языком. От этого зрелища во рту пересохло, а между бёдер пробежал горячий трепет.

Дармин заметил мою реакцию — янтарные глаза вспыхнули тем самым опасным огнём, что прятался в их глубине. Он медленно облизнул губы, не сводя с меня взгляда, и я почувствовала, как по спине бегут мурашки.

— Впрочем, — его голос стал низким, обволакивающим, — некоторые... уроки можно начать прямо сейчас. Если, конечно, вы не против?

Моё сердце бешено заколотилось, предательски выдавая желание, которое я ещё сама не осмеливалась признать. Нервно сглотнув, я помотала головой, тушуясь. И Дармин тотчас отступил, а затем вызвал служанок, чтобы те сопроводили меня в выделенные покои.

Напоследок он сказал:

— Не бойтесь, прекрасная Катерина. Я не в коей мере не собираюсь вас к чему-то принуждать.

Глава 3. Свадьба

Первые дни в Аверсине напоминали отпуск моей мечты — тот, о котором я даже не смела грезить. Я нежилась в постели до полудня, наслаждалась изысканными яствами и часами плавала в огромном подземном бассейне, где вода благоухала лепестками и целебными травами. Приставленные ко мне служанки ежедневно устраивали настоящие спа-ритуалы: делали ароматные обёртывания, нежные пилинги, наносили чудодейственные маски и доводили меня до блаженства искусными массажами.

После обеда я обычно бродила по закрытому саду, где меня окружали диковинные птицы с сине-жёлтым оперением и роскошными хвостами. Они забавно курлыкали, выпрашивая кусочки местного хлеба, который я всегда приносила с собой.

Но главным моментом дня становился вечер, когда появлялся Дармин. Мы растягивались на низких диванах, утопающих в подушках, и проводили часы за неторопливыми беседами. Под мерцающий свет настенных ламп мы пробовали разнообразные деликатесы, пускали кольца ароматного дыма из изящной трубки и говорили обо всём — от философии до смешных житейских мелочей.

Постепенно я начала понимать, куда попала. Аверсин оказался совсем не похож на Землю — здесь жило куда меньше людей. Почти всё население сосредоточено в шести городах, расположенных в форме звезды. В её центре сиял золотой город Ровейн — сердце этой странной цивилизации. Между городами ютились деревни старателей, фермеров и шахтёров, добывающих руду, редкие минералы и прочие дары Аверсина.

А за пределами Сантуара (так местные называли свои обжитые земли) простирались бескрайние пески — одновременно опасные и полные чудес. Ходили легенды, что где-то там, за горизонтом, бушует необъятный океан, приносящий живительные дожди. Но ни одна экспедиция так и не смогла преодолеть песчаные пустоши, оставив тайны далёких земель неразгаданными.

— Все богатства и технологии, что нас окружают, мы получаем через врата — торговые порталы в соседние миры, — пояснял Дармин во время нашей вечерней прогулки по парку. Его рука бережно поддерживала мою, и я чувствовала себя такой хрупкой рядом с ним. — Наш главный товар – песок с магическими и целебными свойствами. К примеру, в окрестностях Сэйма в основном добывают фиолетово-чёрный песок, дарующий видения и способность предвидеть будущее. Есть ещё голубой песок, с чьей помощью возможно вылечить практически любую болезнь. А серебристый песок насыщен энергетической магией, благодаря которой мы освещаем города и используем разные технологии.

Я кивала, стараясь вникать в его слова, но мысли неумолимо ускользали в другое русло — туда, где просыпалось что-то сладкое и пугающее одновременно. Дармин притягивал меня, как магнит. Его присутствие заставляло забыть о страхах, наполняя душу предвкушением чего-то прекрасного.

Каждый его взгляд, каждое случайное прикосновение говорили больше слов. Он одаривал меня не только комплиментами, но и прекрасными цветами, чей аромат кружил голову. Мои комнаты постепенно наполнялись изящными безделушками — статуэтками, шкатулками, фигурками, которые он подбирал с удивительной чуткостью, словно читая мои желания. Он запоминал каждую мою реакцию, каждое случайное замечание. Его забота была ненавязчивой, но не оставляла сомнений — я стала для него кем-то особенным.

И это пугало. Я, никогда не знавшая такой нежности, терялась в догадках — как ответить на его чувства? Страх зависимости сковывал меня, шепча о возможной опасности. Но разве мне есть что терять? В этом мире я была пустым листом, и только он наполнял мои дни смыслом и теплом.

Внезапно Дармин остановился, повернувшись ко мне. Свет бирюзового а-морвинга, местного аналога Луны, играл в его глазах, превращая янтарные искры в золотые реки. Его пальцы нежно коснулись моей щеки, смахнув непослушную прядь.

— Ты дрожишь, — прошептал он. — Или это я заставляю твоё сердце биться чаще?

Моё дыхание перехватило, когда его ладонь скользнула по моей шее, ощущая пульс. В этом прикосновении была вся вселенная — и обещание, и вопрос, и бесконечная нежность, от которой кружилась голова.

— Это так сложно — быть одной, — проговорила я, и в голосе задрожали давно копившиеся тревоги.

— У меня никогда не было никого, с кем можно было бы разделить и радости, и горести. Бабушка и дедушка... Они были строгими, даже жестокими. Хотя... — я задумалась, — я должна быть благодарна им за кров, за то, что у меня была своя комната, я всегда была накормлена и одета. Дед помогал с уроками, когда я чего-то не понимала. Бабушка следила, чтобы я выглядела опрятно, объясняла основы жизни. Не могу сказать, что они были плохими... Просто... — голос дрогнул, — они словно сами не понимали, почему не могут проявить ко мне тепла. Ни одного объятия, ни ласки, ничего...

Слова лились нескладно, но остановиться уже не получалось. Тёплая ладонь Дармина сжала мою руку, давая силы продолжать.

— Эта холодная изоляция сопровождала меня с рождения. Я будто оледенела внутри, заковала сердце в броню, чтобы никто не мог причинить боль. — Я горько вздохнула, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. — Но я никогда не была слабой. Мы живём с тем, что нам дано. И я боролась. Каждый день. Встречала новые испытания стиснув зубы, веря, что когда-нибудь всё изменится. Но в ту ночь... после похорон... — голос сорвался, — это был тот редкий момент, когда я готова была сдаться.

— Твоя воля к жизни — единственное, что удерживало твой мир от того, чтобы уничтожить тебя, — ответил Дармин. Его глаза, тёмные, как ночное небо Аверсина, светились тихой грустью. — Твои бабушка и дедушка… они и правда хорошие люди. Они попали в ловушку. Тяжело любить изгоя, но они пытались, как могли. Если бы твоя мама была рядом… вся твоя жизнь сложилась бы иначе.

Он протянул руку, и его пальцы, тёплые и осторожные, коснулись моих щёк, сметая слёзы.

— Я не люблю думать так, — прошептала я, чувствуя, как в груди сжимается тяжёлый, колючий узел. — Это горькие фантазии, отравляющие действительность. Если бы… кому какое дело? Я просто… так устала.

Голос дрогнул, и я закрыла глаза, словно так могла спрятаться от собственной боли.

— Я устала быть пустым местом. Ненужной. Незаметной. Как мотылёк, бьющийся о стекло, обжигающий крылья о пламя, но всё равно летящий на свет… Я будто всю жизнь знала, что однажды сгорю дотла, пытаясь дотянуться до своей мечты. И той ночью… я просто сдалась. Позволила этому случиться…

Дармин накрыл пальцем мои губы. Потом наклонился ближе, и его шёпот обволок меня, словно шёлковое покрывало.

— Тише, прекрасная, — прошептал он, и его дыхание смешалось с моим. — Ты не мотылёк. Ты — звёздный свет, пробившийся сквозь тьму. Ты в Аверсине. Со мной. Здесь проклятие изгоя тебя не коснётся. Здесь ты найдёшь своё место, и твоя жизнь будет сиять так ярко, что даже ночь отступит перед тобой.

Его ладонь скользнула по моей щеке, пальцы запутались в прядях волос, и на мгновение мир сузился до этого прикосновения, до его слов, до тишины, в которой слышалось только биение наших сердец.

— Тебя увидят, Катерина. Ты уже сияешь… как утреннее солнце.

Последние слова он произнёс так тихо, что они стали почти поцелуем. Он замер, давая мне время отстраниться, но я не отступила. Наоборот — сама потянулась к нему, поймав его губы в ответ.

Местное вино было сладким, как обещание, но его вкус не шёл ни в какое сравнение с тем, как Дармин целовал меня — медленно, бережно, словно боялся разбить. Его руки обвили мою талию, притягивая ближе, и в тот момент я поняла: больше нет той Катерины, что дрожала в темноте. Есть только этот миг. Только его тепло, разгоняющее холод одиночества.

Он не торопился, не требовал большего — просто дарил мне себя. Каждое прикосновение было исцелением, каждый шёпот — заклинанием, смывающим боль. И когда его губы коснулись моего плеча, а пальцы сплелись с моими, я впервые за долгие годы почувствовала: я не одна.

* * *

Близость изменила всё.

Теперь Дармин приходил ко мне по утрам, и мы завтракали вместе — неторопливо, словно растягивая эти мгновения. Он стал говорить больше, раскрывая страницы своей жизни, которые раньше хранил под замком. Так я узнала, что он не просто богач, а гер Дармин Дэ’Аллерия — отпрыск одного из самых влиятельных аристократических родов Аверсина. Его семья владела крупнейшими месторождениями сеймской руды — редкого металла, добываемого из песков окрестностей Сэйма.

«Сэйм способен поспорить богатством с золотой столицей», — с гордостью говорил он.

Из родни у него осталась лишь сестра — Тисса Дэ’Аллерия, старшая жена преара (так здесь называли правителя города и наместника импеара). Остальное… остальное было болью.

Десять лет назад стальная лихорадка выкосила почти треть Сантуара. Среди погибших были его жена и маленькая дочь.

— Не могу не отметить, что трагедия сказалась не лучшим образом на бизнесе, — сухо заметил Дармин, и его лицо на мгновение посерело. — Но куда хуже было то, что она сделала с моей семьёй. Отец не выдержал — сердце. Мать… сейчас она в лечебном доме. Почти не говорит. Только без конца слушает птиц, будто они связывают её со счастливым прошлым.

— Ох, Дармин… — я не нашла слов, только протянула руку, и он вложил в неё свою — тёплую, сильную, но почему-то беззащитную в этот момент. — Я даже не представляю, как ты через это прошёл.

Тень скользнула по его лицу. Он резко качнул головой, будто отгоняя наваждение, но моей руки не отпустил. Наоборот — накрыл её сверху своей ладонью и крепко сжал, словно боялся, что и я исчезну, растворившись в прошлом.

А потом посмотрел на меня — прямо, без дрожи, без масок — и произнёс так тихо и твёрдо, что каждое слово врезалось в память:

— Ты — первое хорошее, что случилось со мной за эти годы. Аравейя подарила мне чудо. И теперь… теперь во мне снова есть надежда.

Его слова смутили меня. Я машинально заправила прядь волос за ухо, чувствуя, как лёгкий вздох сам вырывается из груди. Всё это напоминало хождение по натянутому канату — один неверный шаг, и острые пики прошлого пронзят насквозь.

Но впереди… впереди будто бы забрезжил свет.

Тепло Дармина медленно оттаивало моё сердце. Его искренность, эта тихая печаль на дне орехово-золотистых глаз — всё это по капле наполняло меня любовью. И всё же довериться было страшно.

— Не думай об этом, — тихо сказал он, поднося мою руку к губам. Его поцелуй на кончиках пальцев был лёгким, как дуновение ветра. — Не время для печалей. Оставь их на сезон дождей.

Позже он рассказал, что хоть стальная лихорадка и опустошила Аверсин, нехватка рабочих рук неожиданно подстегнула прогресс. Изобретатели вышли на авансцену, и теперь даже рудники, где раньше трудились тысячи каторжников, постепенно переходили на механизированную добычу. Это меняло всё — экономику, политику, сам уклад жизни.

— Работа спасла меня, — признался Дармин, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Если бы не дела, я бы просто… потерял себя.

А я тем временем всё не могла отвыкнуть от переводчика — крошечного устройства, похожего на красную таблетку с усиками, которое Дармин каждое утро проглатывал, а вечером слуги аккуратно извлекали щипцами, погружая в специальный раствор.

Этот прибор, созданный в другом мире, был лишь верхушкой айсберга. Аверсин представлял собой причудливый коктейль из магии, технологий и странного застоя. Здесь были светильники, зажигающиеся при приближении человека, — но улицы на ночь погружались во тьму. Водопроводные системы, не уступающие земным, — но доступные лишь элите. Простые же горожане мылись в термах, и это, кстати, было импеарским указом — новый правитель, землянин и врач, ввёл жёсткие санитарные нормы после эпидемии, свергнув прежнего импеара.

И самое удивительное? Аверсинцы чувствовали себя в этом хаосе совершенно комфортно. А я лишь разводила руками, поражаясь этому калейдоскопу контрастов.

Так продолжалось ровно до того дня, когда город накрыла пылевая буря, а меня сразил обещанный приступ акклиматизации. Казалось, сам Аверсин решил испытать меня на прочность. И я была готова позорно провалить это испытание.

Всё началось утром. Я проснулась в багровом свете, заливавшем комнату. Подойдя к окну, замерла: небо пылало алым заревом, сквозь плотные облака не проступало очертаний солнца. Вдали, за городской чертой, на нас неумолимо надвигалась чудовищная туча — тёмно-синяя, с кровавыми всполохами по краям.

В тот же миг раздался пронзительный вой сирены — звук местной воздушной тревоги, от которого кровь застыла в жилах.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Дармин. Он резко хлопнул в ладоши, выкрикнув что-то на своём языке — впопыхах забыв о переводчике. В его сжатых кулаках мелькнули два камня, которые он тут же бросил у порога. Дом содрогнулся, и за его стенами вдоль каменных оград стал подниматься полупрозрачный купол, медленно смыкаясь над нами, как защитный колпак.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, что происходит... как вдруг меня скрутила невыносимая боль. Глянув вниз, я увидела алые капли на полу. Месячные. Они пришли позже обычного, а я, увлечённая хаосом вокруг, совсем позабыла о них — роковая ошибка.

Боль согнула меня пополам. Рука судорожно впилась в живот, а тело моментально покрылось липким потом. Жар волнами накатывал изнутри, парализуя мышцы. Я не могла пошевелиться, лишь беспомощно смотрела на Дармина, застывшего в немом ужасе.

Он стремительно подбежал ко мне, а затем крепко обхватив меня за плечи, резко крикнул что-то служанке, появившейся в дверях. Дармин помог мне добраться до кровати, где осторожно уложил на прохладные простыни, пока я корчилась от боли, неспособная сделать полноценный вдох.

— Гория, гория, — повторял он, словно заклинание, смягчая тревогу единственным словом из местного языка, которое я знала.

Но что происходило со мной? Никогда прежде месячные не наступали так внезапно и не сопровождались такой нечеловеческой болью. Казалось, тысячи раскаленных ножей режут меня изнутри, и этому мучению не будет конца. Когда мне поднесли привычный розовый напиток, тело отвергло его — меня вырвало, и сознание поплыло.

Сквозь пелену перед глазами я видела, как за окнами дома мир погружался в абсолютную тьму, вспыхивающую алыми шаровыми молниями. С каждым их разрядом боль усиливалась. Я впилась ногтями в руку Дармина и закричала, выгибаясь в неестественной судороге, чувствуя, как постель пропитывается кровью. Неужели я... умираю?

Эта мысль мелькнула и исчезла, растворившись в бреду. Я даже не заметила, когда Дармин ненадолго отошел, а служанки принялись накладывать на мой лоб ледяной компресс, пропитанный горьковатым ароматом целебных трав. Они растирали в чаше голубоватый порошок, поднося мне подышать едким, но облегчающим паром. Когда мужчина вернулся, его лицо было напряжено, а голос полон тревоги.

— Как не вовремя, гория... — Его голос дрогнул, когда он опустился рядом, бережно поправляя подушки под моей головой. Его ладонь легла на мою дрожащую руку.

— Я не могу дышать... — выдохнула я, сжимая зубы от новой волны боли. Мир плыл перед глазами, пульсируя в такт ударам в висках. — Что со мной?

Дармин стиснул кулаки, и в его глазах, обычно таких твёрдых, мелькнуло что-то беззащитное.

— Аверсину недостаточно того, что ты живёшь под моей крышей. Я думал, что Аравейя взяла тебя под свою защиту, позволив мне спасти тебя. Но этого оказалось мало.

Новый спазм скрутил с такой силой, что звёздочки затанцевали перед глазами. Я беспомощно сжалась, чувствуя, как его пальцы вплетаются в мои — так крепко, будто он пытался приковать меня к жизни одной силой прикосновения.

— Я не могу позвать доктора, — он наклонился так близко, что его шёпот пробивался сквозь шум в моих ушах. — Нечем облегчить боль... нечем выиграть время. Но...

Его дыхание обожгло щёку.

— Есть один способ. Единственный. И я ненавижу себя за то, что предлагаю это сейчас, когда ты не в себе...

— Что...? — я едва различала его слова. Всё вокруг залилось алым цветом. В голове гремело — барабаны, ветер, чьи-то крики, сливающиеся с моими собственными.

— Я могу назвать тебя женой перед ликами богов.

Его голос прорвался сквозь хаос, чистый и твёрдый, как клинок.

— Если ты согласишься... если они примут наш обет... Аверсин отступит.

Я не видела его лица — только чувствовала, как его рука сжимает мою, будто последнюю нить, связывающую с этим миром.

— Да... — прошептала я, не узнавая собственный голос. — Да, сделай это... прошу.

Меня бережно перенесли в прохладную затенённую комнату, где в полумраке высились шесть загадочных статуй. Сознание плыло, реальность смешивалась с кошмаром. Сквозь пелену боли мне мерещилось, будто изваяния оживают. Юная дева с острыми чертами лица злорадно смеялась, бросая на меня насмешливый взгляд. Женщина постарше с мягкими чертами качала головой, словно жалея меня. Величественный золотоволосый мужчина с горделивой осанкой дразняще подмигивал. Суровый юноша хмурился, явно не одобряя происходящее. А старец взирал безразлично, будто ему было всё равно.

Лишь одна фигура оставалась неподвижной, скрываясь в глубине ниши. Но когда луч света упал на неё, я увидела — его голубые глаза вспыхивали, следя за мной с нечеловеческой внимательностью.

Мои ноги подкосились, когда меня опустили на мягкую подушку перед выставленными фигурами богов. Дармин, не отпуская моей руки, опустился рядом на колени. Его голос, тёплый и твёрдый, зазвучал на непонятном языке, наполняя зал торжественными вибрациями.

— Повторяй за мной... — он перешёл на ломаную земную речь, и я сквозь боль уловила знакомые слова: — Я... беру Дармина... в законные мужья...

Каждый слог давался с трудом. Губы запеклись от крови, но я собрала последние силы:

— Клянусь... любить... и оберегать... в болезни... и здравии... пока... смерть... — голос сорвался на хрип, но мне удалось договорить слова земной клятвы любви.

Когда его губы коснулись моих, я уже почти ничего не чувствовала. Лишь солоноватый вкус крови и слабый отзвук тепла. «Какая нелепость», — мелькнуло в сознании. Брак без цветов, без гостей, без белого платья...

Но в тот миг все шесть пар глаз вспыхнули ослепительным светом, пронзая меня насквозь. Казалось, неведомые силы выворачивают душу наизнанку, проверяя искренность каждого слова.

— Пожалуйста! — закричало моё сердце. — Дайте мне шанс полюбить его! Позвольте жить в этом мире рядом с ним!

И будто в ответ — страшная боль отступила, сменившись странным облегчением. Сознание поплыло, но перед самым падением в бездну я успела почувствовать, как Дармин подхватывает моё обессилившее тело.

Глава 4. Болезненная страсть

Необъяснимое чувство охватывало меня каждый раз, когда я задумывалась о том, как стремительно перевернулась моя жизнь. Ещё вчера я была никем — маленькой невидимой букашкой на задворках вселенной, мышью, бегущей в колесе без цели и смысла. Я так отчаянно мечтала найти себя, стать кем-то значимым... И вот теперь я в другом мире. На моей коже ниже пупка появилась странная, состоящая из множества кругов и точек, татуировка, похожая на причудливое родимое пятно, доходящее прямо до моих интимных мест. Она сладко пульсировала, когда я её касалась и была очень чувствительной, постоянно напоминая о том, что я теперь замужем за Дармином.

Признаться, я до сих пор не понимаю, кто я теперь и чего действительно хочу. Никогда не предполагала, что моё замужество будет таким... неожиданным. Но страх постепенно уходит — я научилась судить Дармина не по словам, а по делам. А он ведёт себя с удивительной чуткостью, будто боится раздавить меня неосторожным движением.

Свободного времени у меня много, поэтому я стала записывать свои наблюдения. Первое, что поразило меня — отношение Дармина ко мне разительно отличается от того, как обращались с женщинами в моём мире. Он никогда не переступает мои границы, говорит со мной как с равной, считается с моим мнением и проявляет трогательную заботу. Это заставляет задуматься: а как вообще здесь относятся к женщинам? Неужели в Аверсине существует настоящее равноправие?

— Мне трудно проследить ход твоих мыслей, гория, — как-то ответила Дармин, когда я задала ему этот вопрос. — В Аверсине женщин почитают. Но наше уважение... оно подчинено особым правилам, которые тебе ещё предстоит узнать.

Так я познакомилась с аверсинской кастовой системой, в которой самыми свободными были гории — люди из знатных родов, потомки первых поселенцев. Женщины гории имеют равные права с мужчинами: могут возглавлять семьи, занимать высокие посты, участвовать в управлении.

Есть ещё низиры — простолюдины. Среди них положение женщин сложнее — многие зависят от мужчин. Хотя есть исключения: воительницы, жрицы, стражи порядка, а также особая каста — пурии, то есть куртизанки.

Полноценное обучение пока откладывалось — мне было необходимо восстановиться, я потеряла слишком много крови и поэтому много спала, ела и отдыхала. Занималась с одной из служанок гимнастикой в специальном зале, а также плавала в бассейне. Меня бесконечно поражала местная культура. Аверсинцы, при всей их любви к пирам и развлечениям, трепетно относились к своему телу. Как объяснил Дармин, эта «мода на здоровье» появилась с приходом нового импеара.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Дармин, когда я лежала на мягкой кушетке на открытой веранде своих покоев, наслаждаясь закатом и записывая свои размышления, удивляя служанок теми каракулями, что выводила на тонкой бумаге острой ручкой с местными чернилами.

— Намного лучше, — улыбнулась я, подставляя лицо под поцелуй.

Некоторые мелочи прочно вошли в нашу жизнь. Я привыкла целовать его, касаться его тела, чувствовать на себе его взгляд, слушать, какими возвышенными словами он превозносит меня, каждый раз восхваляя мою внешность, проницательный ум и стойкость. К такой нежности сложно не привыкнуть. Перед ней сложно устоять.

— Ты прожила в Аверсине целый кориан, можешь себе это представить? — расслабленно сказал Дармин, протягивая мне красный цветок с золотистой пыльцой. — Тебе здесь нравится?

Вдыхая пряный аромат, я приподняла уголки губ. Кориан — это название летнего месяца, состоящего из двадцати четырёх дней. Месяц не делится на недели, а их самих пятнадцать, разделённых на три сезона. Жаркий, следом дождливый, потом холодный. Удивительно было то, что в сумме выходило примерно столько же дней, что и на Земле. А день состоял из двадцати трёх часов, разделённых на шестьдесят минут, что ставило меня в тупик всё той же схожестью с земным течением времени.

— Если бы не та беда, нравилось бы больше, — ответила я с лукавой улыбкой. — Хотя не могу не признать силу чар Аверсина. Здесь даже воздух сладкий.

Дармин присел рядом со мной, его пальцы нежно обвили мою руку, поднеся её к губам. Губы его коснулись моей кожи тёплым, едва ощутимым прикосновением, от которого по спине пробежали мурашки. Я видела, как в наслаждении он прикрыл глаза, его длинные ресницы отбрасывали тени на смуглые щёки, а в уголках губ затаилась усталая улыбка. Он наклонил голову, и в этом жесте читалась утомлённость — день выдался тяжёлым.

С недавних пор он стал делиться со мной тяготами своей высокой должности, рассказывая, как непросто управлять делами великого рода Дэ’Аллерия. Я слушала, затаив дыхание, мысленно восхищаясь его мудростью и силой. Каждое его слово заставляло сердце биться чаще — не только из-за важности сказанного, но и потому, что он доверял мне.

— Хотел бы я, чтобы ты поскорее ощутила наш язык в своих мыслях, — прошептал он, открывая глаза. В их глубине плескалась лёгкая грусть. — Мне хочется, чтобы твои дни наполнились смыслом. Чтобы ты освоилась здесь… — Его пальцы медленно скользнули по моей ладони, вызывая дрожь. — Тогда я смогу выводить тебя в свет. Знакомить с друзьями, показывать тебе город, свозить на рудники, где мы добываем чудеса из-под земли… — Голос его звучал низко и тепло, как шёлк по обнажённой коже. — Я хочу, чтобы ты нашла здесь своё место. Хочу прогнать скуку из твоих глаз и зажечь в них огонь…

Он умолк, но его пальцы продолжали своё тайное путешествие — поглаживали ложбинку между моими пальцами, рисуя невидимые узоры. Каждое прикосновение будто прожигало кожу, пробуждая внутри странное, сладкое томление.

С недавних пор я всё чаще ловила себя на мысли, что при взгляде на Дармина дыхание перехватывает. Грудь тяжелела, между ног возникало тепло, нарастающее с каждой секундой. Я будто превращалась в натянутую струну, готовую лопнуть от напряжения. Мне хотелось бо́льшего — не только этих нежных поцелуев, но и его всего, без остатка. Я отвечала на его ласки всё страстнее, отчего даже голова начинала кружиться…

Но Дармин словно не замечал моей перемены. Он оставался таким же сдержанным, осторожным, будто боялся раздавить меня одним неловким движением. Его деликатность сводила с ума. Почему он не решается? Может, он не рад нашему браку? Или… я не волную его так, как он — меня?

— Расскажи о буре, случившейся во время нашей свадьбы, — я решила сменить тему, понимая, что иначе попросту начну плакать. — Мне же она не привиделась. Всё вокруг окрасилось в кроваво-красный цвет, мир потемнел, и я отчётливо видела шаровые молнии... Они плясали за куполом, будто живые.

Дармин плавно пересел ко мне в ноги. Устроившись на спинке кушетки, он взял мою ступню в свои тёплые ладони, его пальцы сразу нашли напряжённые точки. Сладкая волна расслабления разлилась по телу, но я сжала зубы, пытаясь сосредоточиться на его словах сквозь это головокружительное удовольствие.

— Это буря называется яррох, — его голос зазвучал глубже обычного. Большой палец с лёгким нажимом прошёлся по своду моей стопы, заставив непроизвольно выгнуться. — Она рождается, когда солнце опаляет землю до раскалённого шёпота. Песок на глубине начинает петь, поднимаясь, и тогда буря захватывает города, загоняя всех по домам. — Его пальцы ненадолго остановились, будто давая мне представить эту картину. — Тот, кто останется на улице... умрёт от тысячи порезов, что проникают до самых костей.

Я почувствовала, как его дыхание участилось, когда он продолжил:

— В такие дни защитные кристаллы и дольмены слабеют, и песчаные джинны пробираются на наши улицы. Только стража может противостоять им... — Его руки снова ожили, теперь массируя каждый палец с такой нежностью, будто разминали лепестки. — Девушки с волосами цвета утренней зари, как у тебя... наши защитницы. Они чувствуют Аверсин, умеют забирать его силу и обращать против джиннов.

— В моём мире розовые волосы — всего лишь краска, — я скупо улыбнулась, вспоминая насмешливые взгляды коллег. Кожа под его пальцами вдруг показалась слишком горячей. — Я просто хотела добавить яркости в свою жизнь.

Дармин наклонился ближе, его губы почти касались моей лодыжки, когда он прошептал:

— Здесь этот цвет — у тех, кто пьёт пасту из чёрного песка с голубым оттенком. Она даёт силу... но может свести с ума. — Его палец внезапно с особым нажимом прошёлся по пяточке, и тихий стон вырвался у меня из груди прежде, чем я успела сдержаться.

Он мгновенно замер. Его пальцы всё ещё обнимали мою ступню, но стали совершенно неподвижны.

— Почему... — мой голос дрогнул, — почему ты остановился?

В воздухе повисло напряжение, густое, как предгрозовая тишина. Его глаза, потемневшие и глубокие, изучали моё лицо, будто ища ответа на невысказанный вопрос. Я видела, как его зрачки расширились, как сжались пальцы на моей коже — сильнее, чем нужно, сильнее, чем можно...

И тогда я поняла — он боится. Боится именно этого. Боится той грани, за которой его контроль может рухнуть.

— Прости, гория, — голос его звучал хрипло, словно он с трудом сдерживал себя. В глазах, отражающих тусклый свет заходящих светил, вспыхнули золотистые искры. — Я не хочу давить на тебя. Не хочу, чтобы ты думала, будто я пользуюсь твоей уязвимостью...

Я медленно откинулась на подушки, чувствуя, как шелковая ткань скользит по обнажённой спине. Правую ногу плавно подняла, уперев босую ступню в его грудь. Пальцы ног слегка сжали ткань его туники, оттягивая её вбок, обнажая смуглую кожу. Когда подушечка стопы коснулась его тела, я почувствовала, как учащённо бьётся его сердце — бешено, как у загнанного зверя.

— Я не чувствую себя зависимой, великий горий, — мой голос звучал томно, пока я продолжала водить ступнёй по его торсу, ощущая каждый рельеф мускулов под кожей. — Напротив... Мне кажется, из нас двоих именно ты тяготишься этими обстоятельствами. Навязанной Аравейей иномиркой, свалившейся на твою голову... — Я намеренно провела большим пальцем ноги по его соску, чувствуя, как он тут же затвердел. — С которой ты не знаешь, что делать...

Дармин резко вздрогнул, его глаза потемнели, золотистые искры сменились тлеющим огнём. Внезапно его пальцы сжали мою лодыжку с такой силой, что на коже останутся следы, и поднесли ногу к лицу. Его горячее дыхание обожгло меня, прежде чем губы коснулись пальцев, а язык — влажный и настойчивый — дотронулся до них, заставляя моё тело выгнуться в немом стоне.

Я запрокинула голову, обнажая горло, чувствуя, как волны удовольствия растекаются от каждого прикосновения его рта. Его свободная рука скользнула вдоль моей ноги, пальцы впивались в нежную кожу внутренней поверхности бедра, приближаясь к тому месту, где уже пульсировало влажное тепло. Где-то вдали мерцали звёзды, но мне было не до них — весь мир сузился до его прикосновений, до жара его тела, до низкого рычания, вырвавшегося из его груди, когда мои пальцы вцепились в подушки.

Местные боги наверняка видели, как я жаждала этого мужчину. Как каждый нерв в моём теле кричал о нём. В этот момент мне было всё равно, что будет завтра — лишь бы его губы никогда не переставали исследовать мою кожу, лишь бы его руки не прекращали своё путешествие по моему телу, лишь бы этот ночной танец не заканчивался никогда...

— Не останавливайся... — прошептала я, чувствуя, как его пальцы наконец коснулись раскалённой влажной поверхности между моих бёдер. — О, Дармин... пожалуйста...

И он не остановился.

* * *

На следующий день всё снова изменилось. Я проснулась в постели Дармина, чувствуя его руку на своей груди. В теле была приятная тяжесть, сладкая истома, а внутри — странная наполненность, будто жизнь обрела новые, более чувственные грани. Краем сознания мелькнула мысль, что мы не предохранялись, но думать об этом не хотелось.

Куда интереснее оказалось другое. За завтраком, пока слуги подавали блюда, я впервые поняла аверсинскую речь. Заработал дар рассветной богини Лилиар, о котором говорил Дармин. Моя связь с этим миром окончательно установилась.

Я уловила перешёптывания служанок в углу:

— Не верится, что после смерти жены горий пустил в сердце новую горию. Настоящее чудо, ниспосланное богами! — говорила одна.

— Хоть бы всё так и было, — вздохнула другая. — Горию не хватает тепла. Он суров и жесток. А с ней — мягок и нежен. Может, скоро мы снова услышим смех и топот детских ножек…

Я подавилась соком. Дети? Замужество? Я осознала, что не была готова ни к тому, ни к другому.

Пока девушки обсуждали перемены в Дармине, во мне вновь шевельнулось сомнение. Положив руку на живот — там ещё чувствовалась лёгкая болезненность — я вдруг ясно осознала: всё это ошибка.

Я не знаю этот мир. Я не рождена горией и не понимаю, как ею быть. Жизнь жены властного и богатого мужчины — это не только праздность и роскошь, но и груз обязанностей, о которых я не имею понятия.

Как мне со всем этим справиться? Как найти людей, которые помогут, а не предадут? Ведь хоть это и другой мир, но люди… вряд ли они сильно отличаются от землян.

Охватившая меня двойственность заставила пока умолчать о даре понимания. Но мне так хотелось порадовать Дармина, что жестами я попросила отвести меня на кухню. Используя местные продукты, я решила приготовить что-то, отдалённо напоминающее земную кухню. Выбор пал на фруктовый торт с диковинными ягодами.

С помощью всё тех же жестов мне удалось объяснить прислуге, что мне нужно, и вскоре мы вместе создали воздушный белоснежный десерт, усыпанный зелёными и лиловыми ягодами. Сверху его украсили тончайшей позолотой — я даже захлопала в ладоши от восторга.

Решив лично преподнести угощение, я направилась к Дармину, который уже вернулся домой, но был не один. Не желая ждать, я пошла в зал, где он обычно принимал гостей, и замерла у двери, услышав разговор.

— Она мила. Нежна. Красива и наивна... Идеальный дар Аравейи, — голос Дармина звучал непривычно холодно, будто лезвие, проведённое по коже. — Даже усилий не потребовалось — влюбилась, как дурочка. Скоро Катерина поймёт аверсинский, и связь окончательно закрепится. Думаю, случится это сегодня... или завтра. Как раз к Тёмной Ночи поспеем. Всё рассчитано.

Тишину разрезал серебристый смех.

— Дорогой братец, — прозвучал женский голос, сладкий, как отравленный мёд. — Ты говоришь так, будто это плохо. Твою постель сегодня согревала прелестная влюблённая дурочка. Скоро её кровь прольётся у алтаря Аравейи, и наш план сдвинется с мёртвой точки. Всё идёт безупречно. Чтецы не ошиблись — Игры близко. Скоро начнётся то, о чём мы так мечтаем.

— Я делаю это по необходимости, Тисса, — сдавленно произнёс Дармин, и в его голосе впервые прорвалось что-то человеческое. — Мне... жаль её. Она не заслужила такой участи.

Сердце остановилось.

Торт в моих руках дрогнул, соскальзывая с края тарелки — ещё мгновение, и он шлёпнулся бы о пол. Но я судорожно сжала пальцы, останавливая падение. Их слова превратились в отдалённый гул, будто я внезапно погрузилась под воду.

Я отступила в тень, швырнула десерт на первый попавшийся стол и рухнула на диван, вжав кулаки в живот. Внутри всё горело. Лёгкие сковал ледяной спазм — я согнулась пополам, беззвучно крича.

Глупая. Доверчивая. Преданная, как собака.

Как я могла поверить? Как могла забыть, что любая доброта имеет свою цену?

Но... ещё не всё потеряно. Я найду способ выбраться из этого дьявольски прекрасного дворца. Украду драгоценности и продам. А потом затеряюсь среди улочек Сэйма или же уйду в Ровейн, а может пересеку границы мира и отправлюсь дальше.

Сейчас я вытру слёзы, наберусь столько сил, сколько у меня есть. И буду улыбаться его жестокости. И сделаю всё, чтобы он ни о чём не догадался. Мне не победить его в открытом бою, но и принести себя в жертву я не дам.

* * *

Торт я вручила спустя час — когда дрожь в руках утихла, а губы научились снова изображать томную улыбку. Притворяться влюблённой дурочкой было невыносимо, но я заставила себя шептать ему ласковые слова, целовать его губы, позволять его рукам скользить по моей коже... И даже легла с ним в постель.

Я закрыла глаза, прикусив губу до крови, когда его пальцы вновь узнавали каждую частичку моего тела. Притворялась, что стону от наслаждения, а не от отвращения. Играла свою роль до конца — пока он, удовлетворённый, не уснул, приковав меня к себе тяжёлой рукой.

Глубокой ночью я выскользнула из его объятий.

В своей комнате наспех натянула короткую тунику, обнажающую бёдра, из шали соорудила нечто вроде сумки, куда запихнула украшения — всё, что могло стать моей свободой. Балкон, сад, тяжёлая ночная духота...

Я изучала этот дом с самого первого дня, запоминая каждый поворот, каждую тень. Знала, что двор охраняют ночные твари — кошкоподобные и голодные. Но они не тронут меня. Я пахла Дармином. Его собственностью.

Каменная стена, увитая синим плющом, в конце сада. Я карабкалась по толстым ветвям вверх, чувствуя, как ткань туники задирается, обнажая кожу, и как жаркий ветер бьёт по оголённым бёдрам...

Когда я перемахнула на ту сторону, удача мне изменила. От напряжения руки разжались — и я полетела вниз, прямо в его объятия.

— А ты смелее, чем я думал, — голос Дармина обжёг шею горячим дыханием. Сильные руки сжали мои бёдра, прижимая к себе так, что я почувствовала его возбуждение сквозь тонкую ткань.

— Я ощутил твоё желание сбежать, когда ты мне вручила этот смешной торт. Ты плохо лжёшь, пташка. Но подготовиться успела — похвально.

Он медленно опустил меня на землю, но не отпустил — его ладонь скользнула под тунику, сжимая голую кожу бедра.

— Я не вернусь! — я дёрнулась, чувствуя, как его пальцы впиваются в плоть. — Ты не сделаешь из меня жертву!

В темноте сверкнули зубы.

— А кто тебя спрашивает? — он резко вдавил пальцы в шею, в ту точку, что знал слишком хорошо.

Тьма показалась мне сладкой и густой, как его поцелуи. Последнее, что я почувствовала — его губы на своём горле, и его руку, поглаживающую татуировку на моей коже.

* * *

Я очнулась в своих покоях. У двери дремала служанка, а за окном яркое солнце заливало комнату светом, обещая невыносимую жару. Но внутри меня всё леденело. Так оно и есть — меня действительно принесут в жертву. И наивно было надеяться, что судьба на этот раз смилостивится. Когда она хоть раз давала мне поблажку?

Кудрявая девушка вздрогнула, почувствовав моё движение, и залепетала, суетливо жестикулируя:

— Гория, не вставайте, вам нужен покой...

— Как будто у меня есть выбор, — прошептала я, безвольно падая на подушки.

Внезапно вся роскошь дворца Дармина предстала передо мной жуткой пародией на фильм «Калигула». Тошнота подкатила к горлу, а в глазах защипало.

— Меня принесут в жертву, да? — спросила я, видя, как её брови дрогнули в сочувственном изгибе. — Бежать бесполезно — Дармин пометил меня татуировкой, он чувствует мои мысли. Остаётся только ждать конца.

Служанка растерянно опустила глаза, не находя слов, и поспешила сообщить, что скоро придут другие девушки для утренних процедур.

Сидя в купели, пока чужие руки совершали привычные ритуалы очищения, я вдруг громко произнесла:

— В чём смысл всех этих церемоний? Какое-то больное удовольствие — так заботиться о том, кого готовят на заклание?

Девушки переглянулись, не понимания, о чём я говорю. Ну да, кто же будет ставить в известность служанок о своих планах. И в этот момент я дошла до точки.

Резким движением я выскочила из купели, с размаху растолкав девушек, и босиком рванула прочь. Они бросились вдогонку, но я была быстрее. Как птица пронеслась через мраморный холл с фонтаном, устремляясь к выходу. Встречные слуги застывали в шоке — не каждый день увидишь обнажённую горию, несущуюся по коридорам, сверкая бледной попой.

Как на зло, у выхода стоял Дармин в компании светловолосого мужчины лет тридцати. Они мирно беседовали, но оба окаменели, увидев меня. Я резко остановилась и вызывающе уперла руки в бока.

— Ну что? Думал, после всего случившегося я буду покорной овечкой? — выкрикнула я, задрав подбородок. Дармин нахмурился.

Сцену прервали запыхавшиеся служанки с голубой шалью в руках. Они попытались набросить её на меня, но я дёрнулась, едва не заехав самой рьяной по лицу.

— Никуда я не пойду! Не буду твоим жертвенным агнцем! Слышишь? Никогда! — мой крик эхом разнёсся по залу.

Муж замер на мгновение — а затем стремительно сократил расстояние между нами. Его пальцы впились в мой локоть, резко дёрнув, заставляя согнуться. Сам он наклонился следом, горячее дыхание обожгло ухо:

— Ты смеешь позорить меня, девчонка? — его голос звучал как шёпот, но от него стыла кровь.

Я зашипела — не столько от боли, сколько от ярости и чего-то ещё… чего-то тёплого и предательского, что пробежало по коже там, где его пальцы касались меня, отзываясь в проклятой татуировке и заставляя меня краснеть и тяжело дышать.

— Дармин. — Раздался спокойный голос от входа. — Ты делаешь ей больно. Разве так должен обращаться муж со своей горией?

Дармин отпустил меня — но не сразу. Сначала его большой палец провёл по внутренней стороне моего запястья, будто случайно… будто намеренно. Я прижала руку к груди, чувствуя, как кожа после его прикосновения всё ещё горит.

Незнакомец приблизился. Его улыбка была слишком белой, слишком осознанной. Он приложил ладонь к плечу — жест почти рыцарский, если бы не то, как его глаза скользнули вниз, к моим обнажённым бёдрам и груди.

— Очарован, гория.

Дармин аж побледнел от ярости.

Служанки набросили на меня лёгкую ткань, но я даже не попыталась прикрыться. Вместо этого выше задрала подбородок, чувствуя, как холодный шёлк скользит по коже, подчёркивая изгибы больше, чем скрывая.

— Жертвоприношение? Дар Аравейи? Ни за что!

Незнакомец расхохотался.

— Как интересно… — его взгляд пробежал по мне, будто раздевая заново. — Иномирка. Уже понимает нашу речь, но ещё не говорит. Дармин… какая рискованная игра.

Он шагнул ближе, и теперь я чувствовала тепло обоих мужчин — один горел, как костёр, другой — как лезвие на солнце.

— Импеар запрещает принимать гостей из иных миров. И уж тем более… жениться на них, — продолжил незнакомец.

Его взгляд прошёлся по моему прикрытому шалью животу, будто он всё ещё видел татуировку, спускающуюся в самую сокровенную часть моего тела.

— Поздравляю, конечно. Но… разве это не странно?

Дармин не ответил. Он взмахнул рукой — и слуги схватили меня, уволакивая прочь. Последнее, что я увидела — как незнакомец наклоняется к Дармину, и что-то шепчет ему на ухо… А потом двери захлопнулись.

Меня заперли в покоях. С окон уже успели ободрать лианы — видимо, предвидя мои намерения. Прыжок с такой высоты был бы безумием, и я, скрепя сердце, отказалась от этой затеи.

Весь день я металась по комнате, как загнанная волчица, разрываясь между яростью и страхом. Слова незнакомца не выходили из головы. Запрещено жениться на иномирках. Что это значит? Что затеял Дармин?

Катастрофически не хватало информации. И времени. Я всё ещё была слепа в этом мире — как новорождённый мышонок, беспомощно тыкающийся носом в стенки надвигающейся мышеловки.

Дармин пришёл на закате. Я уже успела успокоиться, хотя голод туманил сознание. Мне не приносили ни еды, ни воды. Видимо, это было частью моего наказания. Муж вошёл с подносом, уставленным экзотическими фруктами, их аромат мгновенно наполнил комнату. Поставив его на стол, он опустился рядом, его бедра в тонкой ткани почти касались моих.

Когда я потянулась к плоду, напоминающему апельсин, его пальцы вдруг сомкнулись на моём запястье, стальным, но не грубым движением притягивая меня к его ногам. Мраморный пол холодил босые ступни, а сквозь полупрозрачную ткань его туники я видела, как его тело откликается на мою близость.

— Пташка, ты ведёшь себя непочтительно, — его голос был мягок, как шёлк, но когда я попыталась подняться, его ладонь опустилась на моё плечо с отточенным ударом, заставляя вновь опуститься. — И крайне глупо. Ты не в том положении, чтобы испытывать моё терпение.

— Что может быть хуже смерти? — я бросила вызов, чувствуя, как его бедро напрягается под тканью. Мой взгляд самопроизвольно скользнул вниз, и он усмехнулся, заметив это.

— Лингвистическая ошибка, — он взял спелый алый фрукт и поднёс его к моим губам. Когда я попыталась взять его рукой, он отвел ладонь, заставляя принять пищу прямо с его пальцев. — В твоём языке нет слов для того, что я могу тебе дать.

Его голос внезапно изменился, став гуще, и последние слова прозвучали как физическое прикосновение, пробежав горячей волной по моей коже. Я невольно приоткрыла рот, и взрыв вкуса — кисло-сладкий, с непривычными пряными нотками — заставил меня сглотнуть слюну. Он тут же поднёс следующий плод.

— Я хочу твоего доверия, — его пальцы скользнули по моей щеке, оставляя липкий сок. — Чтобы ты приняла не только Аверсин, но и меня. Со временем... ты поймёшь, какое будущее я для тебя приготовил.

Его дыхание стало горячее, когда он наклонился ближе:

— Слишком долго я искал такую, как ты. С нужным... надломом в душе.

Я нахмурилась, отрываясь от вкусной еды, и с сомнением скользнула взглядом по его фигуре. Его голос звучал слишком спокойно, размеренно, без тени фальши или религиозного исступления, столь свойственного фанатикам. Если бы он и вправду собирался принести меня в жертву, вряд ли ему потребовалось бы моё согласие. Но для долгосрочных планов… для чего-то другого — происходящее обретало смысл.

Мужчина протянул очередную ягоду, но на этот раз задержал руку у моих губ. Когда я проглотила сладкую мякоть, его большой палец медленно скользнул мне в рот, прижимаясь к влажной внутренней поверхности, а затем оттянул мою нижнюю губу вниз, обнажая зубы. Он наблюдал за моей реакцией, прежде чем медленно облизать собственный палец, не сводя с меня тёмного, жгучего взгляда.

— Ты успокоилась?

Я лишь кивнула, чувствуя, как по спине пробежал горячий трепет.

— Я ничего не знаю об этом мире… Неизвестность рождает чудовищ в моей голове, — прошептала я, покорно склоняясь к его бедру, ощущая под щекой твёрдую мускулатуру.

Внутри меня всё сжималось и разжималось в такт дыханию. Я не собиралась сдаваться, но позволила огненной волне накрыть себя с головой. Он чувствует мои эмоции… И я лишь надеялась, что эта связь не настолько глубока, чтобы различить, как я маскирую страх под вожделением.

Уловка сработала.

Он наклонился, и его губы коснулись моих волос, вдыхая аромат, а затем — горячее дыхание обожгло кожу за ухом. Его собственный запах окутал меня — терпкий, густой, как выдержанное вино, с острой ноткой, от которой внизу живота заструилось тепло.

— Не тревожься, гория моя сладострастная. Со временем ты впитаешь этот мир… и забудешь о прошлом. Аверсин притягателен. Ты не устоишь перед ним… — Его пальцы впились в мои волосы, резко запрокидывая голову, чтобы я увидела голод в его глазах. — И передо мной.

Мои эмоции обострились до крайности, в голове разлился сплошной белый пульсирующий туман. Я потянулась к нему, покоряясь его желанию, и даже не проклиная себя за слабость. Однако Дармин отпустил меня, и будто заковав себя в непроницаемый панцирь, поднялся, разом утратив всякую игривость и страстность. Его глаза похолодели, а лицо окаменело.

— Не забывай о своих чувствах ко мне, Катерина. Я могу тебя отключить, но ты всегда будешь чувствовать и желать меня. И только мне решать, что будет дальше.

Глава 5. Тёмная ночь

Чувство беспомощности было мне слишком хорошо знакомо. А вот притворство оказалось куда более хлёстким и гадким. Я вновь оказалась в свободном падении. Под ногами не было почвы. Не было надежды. Не было любви. Каждый новый день я встречала со страхом. Тёмная Ночь — сегодня? Сегодня меня принесут в жертву Аравейе? Дармин утаивал от меня, когда наступит тот час. Он сбросил маску нежности, становясь всё более жестоким. Но я знала: он поступал так, чтобы не привязываться. Я видела это в его глазах. Он не хотел причинять мне боль — но причинял.

А я безропотно сносила всё, что он со мной делал. Я была податливой, мягкой и беззащитной. Молчаливой, тихой и запуганной. Изо всех сил я взращивала в себе этот страх, пытаясь за его мощью скрыть другие чувства. Ненависть зрела, как кроваво-красные гранаты. В них таилось столько пороха, что я удивлялась, как ещё не взорвалась и не спалила этот проклятый дворец дотла.

За мной следили так тщательно, что о побеге не могло быть и речи. Дармин верил в мою покорность, но бдительности не терял. Он поставил на кон всё и не собирался отступать. А мне бежать было некуда. Так я и горела изнутри, не зная, как вырваться из клетки.

Моим единственным утешением стала та самая молельная комната, где мы обвенчались. Каждый день я приходила туда, зажигала благовония и наполняла чаши водой перед изваяниями богов, мысленно взывая к ним за помощью и надеждой. Только там мне становилось легче. И только там я по-настоящему узнавала божеств этого мира.

Аравейя — жестокая богиня ночи, покровительница всего подлого, коварного и тех, кто отвергал нормы и правила. Она была ослепительной и дьявольски притягательной. Жестокой, жаждущей крови и ужаса в глазах своих жертв. Настоящая хищница, благоволящая таким же, как она сама.

Её противовесом была Лиллиар — мудрая богиня-мать, заботливая и всепрощающая. К ней шли беременные женщины и юноши, ищущие утешения. Она укрывала всех материнским крылом, и если не могла даровать реальную помощь, то хотя бы дарила покой и забвение.

Других великих богинь в этом мире не существовало. Зато были боги.

Самый яркий из них — Атрейс. Единственный, кто свободно ходил среди людей, сияя своим золотым, солнечным ликом. Он обожал женщин Аверсина, и те рожали от него полубогов. Он мечтал о новой расе, которая возвысится и изменит эту пустынную землю.

Ему противостоял Буар — бог света и полудня, воплощение закона и справедливости. Он отнимал у «детей солнца» их силу или не давал женщинам зачать от Атрейса. Он вершил правосудие на улицах, иногда лично карая мошенников и негодяев.

А ещё был Асартор — старейший из богов, уже почти чуждый этому миру. К нему обращались лишь старики, чувствующие близость конца. Он правил подземным царством, решая, достойны ли умершие покоя или обречены мучиться до нового перерождения.

Мне было странно осознавать, что в этом мире загробная жизнь — не просто часть веры, а неизбежная реальность. Здесь смерть знакома и предопределена. Здесь даже можно поговорить с умершими, если найти достаточно смелого — или безрассудного — чтеца, способного не только предвидеть будущее, но и заглядывать по ту сторону.

Лишь об одном боге я так и не смогла ничего узнать — о Нокторне, боге-изгнаннике, том, кто спас первых аверсинцев. Он был двуликим божеством: одной рукой творил ужас, другой — неземную красоту. О нём никто не говорил. Люди будто вырвали его из своих сердец — и лишь недавно я поняла причину.

В этом мире существует Арена Грёз — игры, которые боги устраивают раз в несколько лет. В прошлый раз они пришлись на эпидемию стальной лихорадки. Победитель, единственный выживший, пожелал избавить Аверсин от болезни. Но Нокторн не исполнил его просьбу. Вместо этого он попросту исчез — больше не являясь ни в молитвах, ни на улицах городов.

Тогда бога предали забвению. Но его изображения всё ещё стоят во всех храмах, алтарях и соборах. Его святилища осквернили, а жрецов, отказавшихся отречься от него, казнили. И всё же он здесь. Сейчас он смотрит на меня из тени — серая статуя сурового мужчины, когда-то самого почитаемого бога. Почему он отверг своих верных? Зачем позволил им страдать?

Я не знала ответа, но продолжала лить воду в его высохшую, потрескавшуюся чашу. Вода в мире песков — драгоценнее жизни. Её добывают из подземных источников, и лишь недавно появились технологии, способные напоить целые города, а не только власть имущих. Раньше капля воды стоила как самоцвет, как слиток руды или горсть иссиня-чёрного песка.

— Забавно, — голос за спиной заставил меня вздрогнуть, — ты воздаёшь почести предателю, зная, что он натворил.

От этого бархатного тембра в животе пробежали мурашки, а между ног предательски заныло. Проклятое влечение, которое я сама же и разожгла, позволив себе влюбиться в собственного палача.

Я медленно обернулась. Дармин стоял в дверном проёме, скрестив мускулистые руки. Его взгляд скользнул по мне с преувеличенной скукой — будто я уже стала для него пустым местом. Скоро он получит всё, чего хочет.

— Когда боги ходят среди смертных, — он сделал шаг вперёд, и тень скользнула по его резким чертам, — их молчание становится соучастием. Они слышали, как во время лихорадки матери рыдали над детскими трупами. Слышали, как молились умирающие. И ничего. Ни один не протянул руку.

Его губы искривились в гримасе отвращения, когда он бросил взгляд на каменные лики богов.

— Но ты же сам собираешься принести меня в жертву одной из них, — мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

Под правым глазом Дармина дёрнулась тонкая жилка. Единственный признак гнева — он застыл, будто превращаясь в статую, только глаза... его почти золотые глаза потемнели, став цветом старой меди.

— Аравейя, — он произнёс имя богини с странной нежностью, — никогда не притворялась святой. Она честна в своей жестокости. Помогает только тем, кто осмеливается брать.

Его пальцы непроизвольно сжались.

— Лжецам. Обманщикам. Тем, кто видит дальше слепых овец. — Внезапно он улыбнулся, и от этой улыбки стало холодно. — Она свела нас. Разве это не дар? Ты в долгу перед ней, маленькая жертва.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как гнев пульсирует в висках.

— Как жертвенного ягнёнка, ей-богу! — мой голос звучит хрипло. — Лучше бы мне сгнить под колёсами той проклятой машины, чем оказаться на её алтаре, служа твоим грязным планам!

Дармин стремительно сокращает расстояние между нами. Его пальцы, холодные как сталь, впиваются в моё запястье. Я пытаюсь вырваться, но он с лёгкостью выкручивает руку, и внезапный укол — маленький нож, появившийся будто из воздуха, рассекает мою ладонь. Он наклоняет мою руку над чашей Аравейи, и капли крови падают на тёмную поверхность, шипя и пузырясь, как кислота. На его губах расцветает та же улыбка, что когда-то заставляла мое сердце биться чаще.

— Тёмная Ночь уже стучится в двери, моя птичка. — Его голос звучит почти нежно. — Ты искала утешения у всех, кроме той, что действительно спасла тебя. Обращалась к тем, кто допустил наш... союз. — Он делает паузу, и его глаза становятся холоднее. — Они чувствовали моё нутро. Знали, на что я способен. И всё равно благословили этот брак. Разве это не истинная жестокость?

— Я не понимаю одного, — голос срывается, слова вырываются, как пауки из тёмной норы, заползая в горло колючей болью. — Как ты мог быть таким нежным? Делиться со мной снами, вытирать мои слёзы... зная, что ведёшь меня на заклание? Как можно быть настолько... — Я задыхаюсь, слёзы оставляют на щеках горячие дорожки.

Мои пальцы дрожат. Я вспоминаю его смех в лунные ночи, его руки, согревавшие меня в лихорадке. Всё это время он вёл меня к алтарю, как ягнёнка на верёвочке.

Вдруг — невероятное! — в его глазах мелькает что-то человеческое. Боль? Сожаление? На мгновение я вижу того Дармина, каким он был... или притворялся.

— Дармин... — Я протягиваю руку, касаюсь его пальцев. — Пожалуйста...

Одним резким движением он отбрасывает мою руку. Его лицо становится непроницаемой маской, золото глаз темнеет.

— Это произойдёт сегодня, гория. — Каждое слово падает, как приговор. — Ничто не изменит того, что должно случиться.

* * *

Мне не у кого было просить помощи. Некуда бежать. Ничего не придумать. Во время приготовлений меня накрыла беспощадная истерика — меня силой напоили каким-то отваром, от которого началась непрекращающаяся икота, а вместе с ней исчезли все чувства. Это спасительное отупение казалось теперь единственной милостью. Я покорно крутилась в руках молчаливых служанок, позволяя превращать себя в идеальный сосуд.

Горячие щипцы завили мои волосы в тяжёлые волны. Лицо покрыли тонким слоем косметики. Тело вновь лишили всех волосков, отшлифовали скрабами до перламутрового блеска. Меня облачили в длинную чёрную тунику. Мелькнула странная мысль — разве жертва не должна быть в белом? Но мысль уплыла, не оставив следа.

Я позволила вывести себя из дворца. Дармин оценивающе окинул меня взглядом и, удовлетворённо кивнув, усадил в крытую повозку, запряжённую кошкообразными созданиями размером с лошадь.

— Единственная ночь в году, когда на небе нет наших лун, — произнёс Дармин, вглядываясь сквозь полупрозрачную занавеску в пустынные улицы. — Горожане заперлись по домам. Не зажигают огней. Не пьют. Не смеются. Сидят тише мышей и молятся. Говорят... — его голос стал шепотом, — в этот самый тёмный час отверженный Нокторн бродит по переулкам, ищет хоть искру света, хоть одну живую душу, что не отвернётся от него. И если найдёт... — пауза, — высосет всю жизнь, пытаясь оживить своё мёртвое сердце. Ведь богу нужны последователи как воздух.

Он обернулся ко мне, но его слова не нашли отклика. Я безучастно смотрела в пустоту, представляя лягушек на кувшинках. Как они квакают, раздувают бока, ловят комаров... Где-то журчит вода. Где-то кричат. Может, это я кричу? Не знаю. Мне всё равно.

Дармин привёз меня на городское кладбище. Аверсинцы предпочитают кремацию — их прах покоится в каменных урнах, погружённых в землю. Прах родственников смешивают в общем семейном сосуде, чтобы они оставались вместе даже после смерти. Горе тому, кто лишён этой участи — говорят, такие души вечно блуждают в поисках своих близких, если живые не упросят Асартора о помощи.

Мы остановились у небольшого храма Лиллиар. Богиня начала, принимающая младенцев в своё тёплое лоно. Ирония не ускользнула от меня — храм жизни среди царства смерти. Дармин усмехнулся, заметив мой взгляд на купель у подножия статуи. Именно под ней скрывался проход в подземное святилище Аравейи.

Внизу нас встретила статуя тёмной богини, окружённая таинственными символами, находящаяся на входе в огромное помещение, куда не проникал ни один луч света. Воздух стоял тяжёлый, насыщенный медным и немного кислым запахами. Где-то в темноте слышался шелест, будто ползали невидимые змеи — хотя я не знала, водятся ли они здесь.

Комната освещалась лишь тусклым красно-золотым сиянием, просачивающимся сквозь причудливые узоры на стенах. Богиня разрушения и гнева словно насмехалась над своей сестрой-покровительницей жизни, принимая кровавые дары у своих ног.

Этот мир — как две стороны одной монеты. Жизнь и смерть. Свет и тьма. Всё существует в неразрывной близости, всё пронизано смыслом — если осмелиться этот смысл искать.

Жрец Аравейи приказывает положить меня на алтарь. Он неожиданно тёплый и мягкий, хотя на вид кажется каменным. Я растекаюсь по нему в блаженной неге, утопая в беспамятстве. Мне становится всё равно, что будет дальше. Я лишь краем глаза замечаю Дармина, встающего рядом со мной, а за его спиной фигуры в кривых дьявольских масках и в красных одеяниях. Старик-жрец что-то объясняет моему мужу и тот согласно кивает головой. К нему наклоняется женщина с длинными чёрными кудрями. Не видно из-за маски её лица, но она так близко подходит к Дармину, что я смутно слышу её голос:

— Не смей отступать. Второго шанса уже не будет, — шепчет она и я узнаю голос Тиссы.

Меня охватывает синестезия. И всё, что я теперь вижу, это ожившую статую Аравейи, которая разминает пальцы, с прищуром глядя на меня. Она голодная. Страстная. Её почти прозрачная туника едва держится на плечиках. Её груди заманчиво колышутся под ней, а её губы алые, как кровь. Богиня вожделеет и с нетерпением смотрит на своих последователей. Она ждёт, когда они начнут.

Жрец отходит в сторону к круглому столу, на котором установлено подобие местной звёздной системы. Я вижу Аверсин и его спутников, вижу местное светило, а вокруг другие планеты. Они медленно-медленно крутятся. Присутствующие застыли в ожидании. Жрец говорит:

— Приготовьтесь. Осталось чуть-чуть.

Мои затуманенные глаза с трудом фокусируются на кроваво-красном серпе в руках Дармина. Он движется как марионетка — механически, безжизненно, будто и сам находится под действием какого-то дурмана. Медленно поднимается надо мной, занося смертоносный изгиб лезвия. На мгновение в его глазах мелькает что-то человеческое — тень сомнения, последний отблеск той лживой любви, из-за которой я и оказалась здесь.

— Дармин... — мой беззвучный шепот теряется в вязкой тишине.

Гневный крик Тиссы действует как удар кнута:

— Сейчас же!

Лезвие стремительно опускается. Но даже теперь, когда смерть уже парит над моей грудью, я остаюсь странно спокойной. Где-то на краю сознания отмечаю, как хор голосов заводит монотонную погребальную песнь. Чувствую, как по моей коже ползут ледяные пальцы, выводя таинственные символы.

Аравейя... Она здесь. Реальнее, чем все эти люди вместе взятые. Её образ дрожит в воздухе, наполняя помещение тяжёлым ароматом тления. Только я вижу, как из её глаз струятся чёрные слёзы, падая на каменные плиты с противным чавканьем.

«Пожалуйста...» — мысленно обращаюсь к ней.

В ответ — её хриплый хохот, от которого кровь стынет в жилах.

Тонкий серебряный звон. Планеты на механизме вспыхивают ядовитым светом. Голоса сливаются в единый кошмарный гул, перекрываемый рёвом барабанов. Что-то скрежещет в темноте. Я успеваю сделать последний вдох — и серп вонзается мне в грудь.

Вот так я умерла во второй раз.

Глава 6. Аравейя

Всё вокруг было слишком ярким, слишком насыщенным — будто я провалилась на самое дно вселенной, где в невесомости мерцали миллиарды звёзд. Они сверкали, как налитые соком яблоки, пульсируя каждый в своём ритме — то маня, то проклиная. Нежно-розовые всполохи сменялись бирюзовыми, затем взрывались кроваво-красными. Казалось, вокруг бушуют песчаные фейерверки, а я лежу посреди чёрных песков, отливающих фиолетовым.

Мне было мирно. Спокойно. Я не могла оторвать взгляда от этих звёзд, похожих на подвески детского ночника.

Лишь краем сознания я почувствовала чужое присутствие. Кто-то страшный бредёт сквозь тьму, чтобы что-то отнять у меня. Моё ли это? Или уже нет?

«Ты можешь уйти вниз», — раздалось рядом. Я приподняла голову и увидела сотню чёрных скорпионов с фасеточными глазами и алыми шипами. Слова прозвучали прямо в моей голове — говорил один из них.

«Аравейя будет недовольна, но это твоё право. Ритуал совершён с ошибками. Люди слишком многое забыли. Ты не должна была умереть полностью. Не должна была быть одурманена, — продолжал говорить самый крупный скорпион, щёлкая клешнями и взбираясь мне на грудь. — Ты можешь просто уйти».

— Вы бог Асартор, да? — Моя догадка повисла в воздухе. — Что ждёт меня там? Вечное скитание среди мёртвых? По полям забвения?..

«Не обязательно. Но да, никто тебя не встретит. Ты будешь одна».

— Я не хочу умирать!

«Тогда жди. Скоро придёт Аравейя и сделает с тобой нечто ужасное, — равнодушно ответил скорпион, царапая мою кожу клешнёй.

Я задумалась. Мне было так легко и спокойно, что трудно было поверить в грядущие перемены. Но звёзды уже начали исчезать с чёрного неба, ускоряя свой бег. Поднялся ветер. На горизонте мелькнула призрачная фигура — стремительная, неумолимая. Она приближалась. Злая из-за ошибок последователей. Жаждущая... но чего?

— Чего она хочет? — прошептала я. Но скорпион не ответил.

Всё произошло мгновенно. Только что скорпионы были здесь — и вот их тела уже пронзают крошечные метеориты, а на мне восседает сама Аравейя. Дыхание перехватило от её ослепительного вида: оливковая кожа сияла, словно полированная бронза, в карих глазах двоились зрачки. Её чёрные бархатные волосы опутали мои руки, сжимая их в невидимых тисках. Из-за пухлых губ проглядывали острые клыки, раздвоенный язык облизывал губы в предвкушении.

— Слишком хорошенькая, — её шёпот обжёг мою кожу. — Чуть не упустила тебя. Эти ничтожества... А ты... такая сладкая! — Её коготь скользнул по моей груди, обводя контуры разбитого сердца. — Хочешь, чтобы твоя боль превратилась в радужный смерч? Чтобы ненависть и страсть стали твоим дыханием? Стать самой желанной, самой яркой — чтобы тебя боялись и жаждали одновременно?

Её рука скользнула ниже, пробуждая забытые желания.

— Помнишь, как горела в его объятиях? Всего один раз... а он выбросил тебя, как использованную тряпку. — Она облизала пальцы. — Выбирай: или уходи со стариком в долину теней... или получишь всё. Станешь всем.

— Зачем вам я? — мой хриплый шёпот растворился в воздухе, пока она пила мою кровь, словно редкое вино.

Вокруг нас мир преобразился: алые сумерки сгустились, чёрный песок трещал от невидимых молний. В небе извивались кровавые протуберанцы, похожие на щупальца спрутов.

— Я тоже жажду мести, — её губы коснулись моего уха. — Но мне нужен сосуд. Ты — идеальна. Слабая, но сильная внутри. Доверчивая мечтательница... Я знала, что ты сгоришь. И вот ты здесь. — Её ногти впились в мою кожу. — Давай отомстим всем? Тем, кто предавал, бросал, обжигал равнодушием? Ты засияешь так ярко, что о тебе заговорят в иных мирах. А я... я буду с тобой. Пока не закончим. И потом ты уже не захочешь отпускать меня.

Я должна была отказаться. Должна была сжаться в комок страха... но вместо этого прошептала:

— Давай.

Аравейя сладко улыбнулась, обнажая острые клыки.

— Только этого я и ждала! — её голос звенел победными нотами. — Приготовься. Будет больно.

Её когтистые руки сомкнулись между моих грудей и... вошли внутрь. Мой крик получился жалким, глупым, детским. Она раздвигала рёбра, сама уменьшаясь в размерах, превращаясь в чешуйчатую кошку с фиалковыми глазами. Когда она нырнула в меня, боль ослепила настолько, что весь мир взорвался калейдоскопом алого, синего и чёрного.

Я вновь открыла глаза — и увидела алтарь, окружённый нетерпеливыми последователями.

— Больно! Боже, как больно! — я закричала, чувствуя, как Аравейя шевелится под моей кожей.

«Знаешь, детка, я немного слукавила, — коварный шёпот эхом отозвался в черепе. — Нам двоим здесь тесновато. Тебе придётся... исчезнуть».

Я забилась в конвульсиях, ощущая, как она копается в моих внутренностях, перебирает органы, ищет что-то — словно я механическая кукла, в которой нужно заменить шестерёнки.

— Помогите! Кто-нибудь! Вытащите её из меня! — мои пальцы впились в края алтаря, тело извивалось в попытке сбежать. Но десятки рук удерживали меня на месте.

— Пожалуйста! — взмолилась я, замечая Дармина. По его лицу прошлась судорога сожаления, а потом он отвернулся и отошёл в сторону.

Видимо, мой крик был слишком отчаянным. Видимо, моя надежда вспыхнула слишком ярко. Или... он просто ждал, когда его позовут в эту проклятую ночь.

Когда мой вопль снова сорвался с губ, магические линии погасли. Комната погрузилась во тьму. И все увидели их — глаза, горящие неземным голубым светом.

Потом криков стало слишком много. И я почувствовала его присутствие.

— Ох, какой аленький цветочек, — игриво прошептал Нокторн. — Слишком хорошенькая для неё. Не стоило Аравейе так поступать... Я не люблю такие игры. — Его пальцы коснулись моего лба. — Будет больно, цветочек. Но ты сама во всём виновата. Теперь потерпи.

Я не видела ничего, кроме этих ледяных глаз. Но отчетливо ощутила, как его руки вонзаются в мою израненную грудь и вырывают оттуда яростно сопротивляющуюся Аравейю. Чешуйчатая кошка выгибалась, рыча и обнажая клыки, царапала руки бога когтями. Но он лишь ухмылялся, крепко удерживая богиню.

— Ну-ну, милашка, — его голос звучал почти ласково. — Ты же знала, что эта ночь принадлежит не только тебе. Думала, я не замечу твой коварный план? — Он крепче сжал кошку. — Наша сила — во тьме. Нарушать равновесие, жаждая власти при свете дня... Другие боги не простят.

— Она моя! — взвизгнула Аравейя. — Я привела её сюда! Она добровольно приняла меня! Верни обратно!

Чёрные жгуты-щупальца вырвались из её тела, обвивая руку Нокторна, пытаясь разжать хватку.

Бог помрачнел, бросив на меня тяжёлый взгляд. Я всё ещё пребывала в странном состоянии между жизнью и смертью. Холод проникал в кости — моя грудь зияла пустотой, сердце было открыто всем ветрам.

— Дилемма, — пробормотал бог, стряхивая щупальца. — Но нет. У меня есть решение.

Он подошёл к звёздной системе, смахнул планеты и прижал к поверхности бьющуюся Аравейю. Его левая рука превратилась в лезвие — одним движением он вскрыл грудь кошки и вырвал её сердце. Богиня не умерла, но обессилела, лишь слабо мяукнув в конце. А бог подошёл ко мне и внимательно осмотрел мои внутренности.

— Цветочек, цветочек... — покачал он головой. — Лучше бы ты выбрала покой в мире мёртвых. Но раз уж связала себя с ней... — Он поместил в мою грудь крошечное сердце богини. — Её дух останется в тени, но сила перейдёт к тебе. Она будет испытывать тебя — не поддавайся. Её желания губительны.

По венам разлился раскалённый металл, клубящийся как ртуть в разбитом термометре, выжигая всё светлое и нежное, что ещё оставалось во мне. Воздух загустел, наполнившись запахом палёной плоти и расплавленного янтаря. Мир вспыхнул алым заревом, будто кто-то поджёг небесный полог. В этом кровавом мареве как наяву я увидела песчаных джиннов — их тела, слепленные из миллиардов раскалённых песчинок, извивались в безумном танце, а вместо глаз пылали угольные воронки, из которых струился чёрный дым, складывающийся в древние проклятия.

Где-то вдали застучали барабаны — то ли это билось моё сердце, то ли первопредки выбивали священный ритм на натянутой коже поверженных титанов прошлого. Звук нарастал, сливаясь с шипением песка и скрежетом моих зубов. Вдруг — тишина.

Я ощутила ледяное прикосновение к своей щеке. Сознание вернулось резко, как удар хлыста. Передо мной, в длинных пальцах Нокторна, покачивались два перламутровых шара — кошачьи глаза Аравейи. В их глубине пульсировали фиолетовые искры, а на поверхности отражалось моё искажённое болью лицо, будто пойманное в ловушку двух зеркал.

От этих глаз тянулись тонкие кровавые нити, словно корни ядовитого растения, всё ещё пытающиеся найти почву для роста. Они шевелились в такт моему прерывистому дыханию, а когда одна из них коснулась моей слезы, воздух наполнился горьким запахом полыни и медного купороса.

— Так ты будешь видеть истину, — прошептал он, и глаза будто впитались в мои собственные.

Мир вокруг растворился, затем размножился и смешался в калейдоскопе образов. Бог наклонился ко мне, его дыхание обожгло кожу:

— Ты умрёшь, но возродишься. Тебя ждёт ужасная участь, но разве это не лучше, чем кануть в небытие? Ты ведь хочешь жить? — Его пальцы впились в мои плечи. — Смерть не коснётся тебя, пока не исполнишь моего повеления.

Вслух я ничего не сказала, но мысленно спросила: «Что ты потребуешь взамен?»

Он услышал.

— Ты станешь моей жрицей. Так я смогу направлять тебя. Так вернусь в пантеон, и люди вновь уверуют в меня, — его губы искривились в подобии улыбки. — Справедливо, не правда ли?

Я лишь кивнула, ощущая, как жгучий огонь разливается за закрытыми веками. Но даже сквозь пелену тьмы я видела — иначе, глубже. Видела оглушённых последователей Аравейи, видела саму богиню — ослабленную, истекающую силой. Видела истинную природу Нокторна — бездонную тьму, породившую свет. Чувствовала дыхание Аверсина, его радость и печаль. Знание обрушилось водопадом, грозя смыть рассудок.

Его прикосновение вернуло меня.

— Скоро это пройдёт. Не обольщайся — великая сила доступна лишь через волю Аравейи. — Голос стал жёстче. — Будь осторожна. Помни — ты смертна. Пока помнишь это — я буду с тобой.

«Что мне делать?» — мысленно спросила я, когда мир вернулся в привычные рамки.

— Беги, мой цветочек, — его смех эхом разнёсся по залу. — Беги как можно дальше отсюда, где тебя не найдут её слуги.

Я лежала, обессиленная, когда он превратился в чёрную грозовую тучу с иглами-молниями. Громовой рёв подбросил меня в воздух — я кубарем скатилась с алтаря и бросилась к выходу, спотыкаясь о тела.

Увидев Дармина, замерла. Без маски он казался беззащитным. Волна ярости поднялась из глубины — он лгал, предал, обрёк на муки. Мир залился багровым, из моих пальцев потянулись кровавые жгуты...

— Остановись! — голос в голове ударил как плетью. — Каждый раз, используя её силу, ты зовёшь Аравейю. Однажды она войдёт в тебя — сначала голосом, потом глазами... и ты исчезнешь. Хочешь убить — сделай это своими руками!

Без осуждения, лишь констатация факта. Ярость тотчас угасла. Я пошатнулась, но устояла — и вновь бросилась бежать. Не было во мне гена убийцы. Эта слабость дорого обойдётся, но иначе — не могу.

— Я призову тебя, когда понадобишься. И не вздумай умирать по глупости, аленький цветочек. Ты нужна мне, — голос бога таял в сознании.

Я очнулась среди могильных стел. В чёрном небе бушевала сухая гроза. Горячий ветер обжигал лицо. Слёз не было — лишь бесконечная дорога под ногами. И я побежала.

Глава 7. Роул

Знай я, что меня ждёт, предпочла бы укрыться в храме. Места там было предостаточно — глядишь, и не нашли бы. Кто же знал, что на кладбище обитают чудовища? Чисто теоретически можно было догадаться, но жизнь всегда подсказывала, что покойники — самые спокойные соседи.

Только не на Аверсине.

Я бежала во весь опор, когда услышала тонкий звук, похожий на собачье поскуливание. Обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть странных существ с головами шакалов, на четырёх лапах и с длинными хвостами. Ветер донёс до меня едкий запах аммиака, следом я разглядела, как пылают чёрным глаза этих тварей. Тут же вспомнились джинны из моего видения.

Чудовища заинтересованно уставились в мою сторону. Раздумывать я не стала — рванула с места так, что сердце забилось в бешеном ритме, а дыхание скоро перехватило. Боль пронзала рёбра, но я упрямо продолжала бежать, спинным мозгом чувствуя погоню. Их подвывания, их вонь и их мускулистые лапы были куда выносливее моей жалкой тушки.

Кругом высились стены колумбария под открытым небом. Настоящий лабиринт без конца и края, с редкими рощицами и склепами богатых семейств. Я и так не знала, откуда пришла, куда уж мне было сообразить, в какую сторону бежать. А гранитных надгробий становилось всё больше, и чем быстрее я мчалась, тем более древними и обветшалыми они казались.

На очередном повороте я запнулась — и самая шустрая тварь настигла меня. Она повалила меня на землю, попыталась вцепиться зубами, но я успела вывернуться и ударить её в живот. Раздался жалобный скулёж.

Но это был конец. Как в насмешку над просьбой Нокторна, меня окружили и прижали к стене. В довершении ко всему оказалось, что у них есть что-то вроде жвал — точно таких же, как у монстров из старого ужастика «Чужой». Ими они пытались достать меня, и пока мне удавалось уворачиваться. Но везение таяло.

Мелькнула мысль: а что, если призвать ту силу, что вложила в меня богиня Аравейя, наплевав на последствия? Вот только сейчас во мне было слишком много страха вместо ярости...

— Держись! — раздался голос сверху.

Я подняла голову и увидела протянутую руку. Не раздумывая, вцепилась в неё и, цепляясь за декоративные выступы колумбария, как за ступени, рванула вверх. Чуть не сорвалась — почувствовала, как слюна бросившихся зверопсов брызнула мне на лодыжку. Но мой спаситель оказался сильным: ухватившись одной рукой за каменный шар, он рывком втянул меня на крышу.

Мы рухнули на узкую кровлю, тяжело дыша. Внизу псы рычали от бессилия, над нами висела глухая беззвёздная ночь. Промелькнула странная мысль: «Как я вообще что-то вижу в этой тьме? И даже различаю цвета?» Но размышлять было некогда.

Рядом лежал парень моих лет — жилистый, рыжеволосый, с собранными в хвост прядями. На нём были светлые шаровары и короткая безрукавка, оставляющая торс голым. У пояса болтался небольшой нож в кожаных ножнах.

— Спасибо! — прошептала я, отдышавшись. — Думала, конец.

Он приподнялся на локтях, пожал плечами.

— Я следил за тобой с самого храма. Как только наткнулась на морлингов — двинулся по крышам следом. Бегаешь быстро. Но они быстрее. Успели цапнуть?

Я осмотрела себя: чёрная туника, несмотря на ритуал, осталась целой, если не считать разреза от удара Дармина. Под тканью проступал шрам, слегка заходящий на грудь. Других ран не было.

Парень хмыкнул, наблюдая за моей проверкой.

— Повезло. Сегодня уже во второй раз. Сбежала от жриц Лиллиар, теперь от морлингов увернулась. Значит, везучая. Меня, кстати, Роул зовут. А тебя?

Я собралась назвать настоящее имя, но заколебалась. Оно слишком выдавало. Нужно было местное. Вспомнила одну из рукописей из библиотеки Дармина.

— Кайя.

Роул довольно хмыкнул.

— Хороший выбор. Пока ещё чувствуется, что ты иномирка — говоришь чу́дно. Но со временем сойдёшь за свою. Странно, правда, что тебя взялись посвящать в жрицы Лиллиар в Тёмную Ночь. Хоть понимаешь, что с тобой случилось? Или держали в каменном мешке до самой церемонии?

Видимо, у него уже сложилась своя версия происходящего. Я не стала его переубеждать.

— Почти ничего не помню. Забрали, бросили в темноту, кормили через раз… Что здесь происходит? Где я?

Его лицо на миг выразило сомнение, но раздумывать было некогда. Морлинги оказались настойчивыми: вцепившись когтями в стену, они уже карабкались на крышу. Первые морды показались над карнизом.

Не сговариваясь, мы бросились вперёд. Роул бежал первым, явно зная дорогу, я — следом. Прыгать по кровлям было легко: пролёты не больше метра. Вот только сами крыши оказались узкими, и каждое приземление грозило падением.

А морлингов становилось всё больше. До края кладбища — ещё далеко.

— Придётся прятаться в склепе! — крикнул Роул и ловко спрыгнул вниз. Я кубарем полетела следом, со всего размаху ударившись о сухую землю.

Воздух вырвался из лёгких с хрипом. Прежде чем я успела вдохнуть, Роул вцепился мне в руку, рывком поднял на ноги и потащил за собой. Времени на раздумья не было — он рванул к ближайшему склепу, едва заметному за зарослями серебристой травы. Замок в виде переплетённых листьев поддался его отмычке за считанные секунды, но ржавые петли скрипели так, будто сопротивлялись до последнего.

— Быстрее! — моё предупреждение слилось с яростным рыком морлингов, уже спрыгивающих с соседних крыш колумбариев.

Роул втянул меня внутрь, с усилием захлопнув дверь. Снаружи раздался оглушительный удар — твари бросились на преграду. Каменные створки даже не дрогнули, но их скрежет визгливой нотой прошёлся по нашим нервам.

Я обернулась — и тут же почувствовала, как рука Роула впивается мне в плечо.

Склеп выглядел так, будто здесь разразился ад. Центральный саркофаг с проломленной крышкой, десятки других круглых ящиков – гробов, разбросанных взрывной волной. Всё вокруг было усыпано странным металлическим песком, мерцавшим в слабом свете, проникающем сквозь щели.

— Проклятье... — голос Роула стал тише шепота. — Не двигайся. Здесь похоронены жертвы стальной лихорадки.

— Что?..

— Их нельзя было сжигать — хоронили в таких ящиках. — Его пальцы сжали мою руку до боли. — Один из них... должен был быть на последней стадии. Видишь? Он взорвался изнутри.

Я вдруг осознала, что стою босыми ногами на этом проклятом песке.

— Мы... заражены? — слова застряли в пересохшем горле.

Роул медленно покачал головой:

— До рассвета не узнаем. Его глаза в полумраке казались совсем чёрными. — Если у кого-то из нас проявится лихорадка...

Он не договорил. Не нужно было.

— Значит, просто стоим и молимся? — мой голос сорвался на хрип.

— Молимся, — он кивнул к потолку, где в резном орнаменте угадывались черты Аравейи. — Пусть ночная богиня сжалится.

Я горько усмехнулась. За этот месяц я успела усвоить: ночью молятся Аравейе, утром — Лиллиар, днём взывают к Буару или Атрейсу, а на закате — к Асартору. Но Нокторну... Нокту не молятся никогда.

Стоять неподвижно, прислушиваясь к яростному вою морлингов за каменной дверью, было невыносимо. Страх перед стальной лихорадкой не трогал меня — я не понимала всей опасности. Зато сухость во рту сводила челюсти, а в груди клубилась тяжелая, как ртуть, тревога. Хуже всего была тоска — та самая, что разъедает душу изнутри, заставляя снова и снова прокручивать в голове последний миг перед предательством.

Я видела, как в глазах Дармина мелькнуло сомнение. Он колебался. Или мне только казалось, что в его взгляде было что-то человеческое?

Любовь не убить. Неважно, сколько раз ты проклинаешь человека, как яростно клянёшься ненавидеть — сердце предательски сжимается при воспоминании о тепле его рук. Даже с гневом богини в груди, даже с разорванной душой... Оно продолжало помнить.

— Как ты оказался на кладбище? — спросила я, чтобы заглушить внутренний голос. — Решил прогуляться в Тёмную Ночь?

Роул нервно переступил с ноги на ногу, его пальцы непроизвольно сжали рукоять ножа.

— Чтица направила, — наконец выдавил он. — Сказала... что та, кто поможет мне, будет здесь этой ночью. Я сомневался — не та ночь для предсказаний... — Его глаза метнулись к двери, за которой скреблись морлинги. — Но в итоге увидел карету... Странно всё это. Видимо, Лиллиар решила взять тёмную жрицу, раз в такую ночь затеяла ритуал. Потом был взрыв... и появилась ты. Я сразу понял — ты та самая.

Его слова повисли в воздухе, оставляя больше вопросов, чем ответов.

— Начни с начала, — потребовала я. — Кто эта Чтица? Почему Лиллиар...

— Чтецы — продажные провидцы, — перебил Роул. — За монеты пророчат удачу или предрекают гибель. Лиллиар... — Он нервно облизал пересохшие губы. — Утренняя богиня-матерь. Её жрицы — девы-утешительницы, обладающие силой успокаивать души. Цена — бесплодие, одиночество и короткая жизнь. Они ищут девушек с искрой... — Его взгляд скользнул по моему лицу. — В Аверсине таких мало, поэтому их выкрадывают из других миров. Большинство не сопротивляется — забирают из ямы отчаяния. Но ты... ты осмелилась сбежать.

— А тёмная жрица? — спросила я, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

— Та, чьё утешение приносит вечный покой, — его голос стал ледяным.

Стало ясно — это убийца. Так вот какие «утешения» предлагают жрицы власть имущим. Какая уж тут богиня-матерь...

— Я думала, жертвоприношение — это когда убивают во имя бога, — пробормотала я, прислушиваясь к затихающему вою за дверью.

— Так делали последователи Аравейи, — Роул резко повернулся ко мне. — Сейчас это под страхом смерти запрещено. — Его глаза впились в меня с внезапным подозрением. — Ты слишком мало спрашиваешь. И не о том.

— Ты тоже видишь в темноте, — парировала я. — Кто ты? Зачем тебе нужна такая, как я?

Роул фыркнул, но напряжение не спало:

— Видеть в темноте легко, если намазать глаза мазью из слепых крыс. — Его пальцы постукивали по ножу. — Но тебе-то ничего не мазали. Ты видишь... иначе.

Ох уж этот Аверсин со своими сюрпризами! Я никак не могла понять эту странную смесь эпох. То вокруг царила атмосфера древнего мира — грубые факелы, одежды из неотбеленного льна, бронзовые светильники. То вдруг мелькали технологии, которых не знала даже Европа XVIII века: стеклянные трубки с мерцающим светом, инструменты из неведомых сплавов, сложные механизмы, работающие без видимого источника энергии. Всё было слишком причудливо перемешано, словно кто-то слепил этот мир из обрывков разных цивилизаций.

Я до сих пор не могла привыкнуть к тому, как здесь всё не так. Воздух пахнет иначе. Звёзды расположены не на своих местах. Даже вкус воды другой — со сладким привкусом, оставляющим ощущение мёда на языке.

— А что, если я скажу, что ты ошибся с богиней, но не с церемонией? — мои пальцы непроизвольно сжали край туники, когда я опустила глаза. — Что, если меня действительно собирались принести в жертву... но не Лиллиар? Под её храмом есть другое святилище. Там... другая богиня. И человек, которому я доверяла, предал меня, едва не став моим палачом.

Роул застыл с приоткрытым ртом, его глаза расширились. Но уже через мгновение его взгляд стал острым, как лезвие.

— Значит, ты здесь не пару дней, — он сделал шаг ближе, понизив голос до опасного шёпота. — Наш язык обрела не через жриц Лиллиар. Тебя хотели убить ради Аравейи... но что-то пошло не так. Что именно помешало?

Я медленно подняла на него взгляд, давая понять — не все карты будут раскрыты сегодня. Мы знакомы всего несколько часов, а я уже один раз обожглась на доверии. И всё же... выбора у меня не было. Мне нужен был кто-то, кто знает этот мир, кто поможет скрыться от последователей Аравейи — ведь они наверняка захотят завершить начатое, позволив богине занять моё тело. В одиночку мне не справиться — даже с Ноктом, который, судя по всему, не собирался делать мне поблажек.

— Понял, — Роул резко кивнул. — Тогда в ответ скажу так: мне нужна девушка с искрой для Игр на Арене грёз. Победитель получает исполнение желания от богов.

Об этих Играх я знала немного, но достаточно, чтобы понять — это смертельно опасно.

— И о чём же ты так отчаянно мечтаешь? — спросила я, ощущая, как по спине пробегает холодок.

Его ответ прозвучал крайне легко:

— О воде. Просто о воде.

Вода. Всего четыре буквы, а какая бездна смысла. Основа жизни — и на Земле, и здесь, в этом выжженном сухом мире. Но если на моей родной планете её хватало на бескрайние океаны и дожди, что неделями барабанили по крышам, то в Аверсине... Здесь каждая капля ценилась дороже самых редких самоцветов.

Да, с помощью этих странных, будто собранных из обломков разных эпох технологий, они научились добывать влагу из глубин. Но этого вечно не хватало, как не хватает воздуха, когда песчаная буря накрывает с головой.

Пески Аверсина... Эти переливающиеся всеми цветами заката чудесные пески, которые на рассвете кажутся розовыми, как лепестки давно исчезнувших цветов. Они открывали врата в другие миры, но какая ирония — их главное богатство стало и проклятием. Соседи уже пытались захватить этот пересохший рай, оставив после себя горы костей в войне тридцать лет назад.

Следом пришла стальная лихорадка... Карантин опустошил склады. Люди умирали не от болезни — от жажды. И никто не протянул аверсинцам руки помощи. Даже их любимые боги.

— Один иномирец рассказывал... — голос Роула дрогнул, его пальцы, покрытые тонкими шрамами от песчаных бурь, бессознательно сжались. Он нервно облизал потрескавшиеся губы. — На его планете... воды так много, что можно плыть днями и не увидеть берега. Он показывал изображения... — Его глаза загорелись странным мечтательным светом. — Огромные массы... Они двигаются... дышат... Он называл это «волнами». Я начал грезить о этом видении. Чтобы среди наших песков текли водяные реки, а не чёрные ветренные. Чтобы озёра искрились под нашим солнцем. Чтобы мы стали свободными от песчаных джиннов. Не будет песков — не будет и нашего проклятия.

Он резко оборвал себя. По Роулу было видно, что он не из тех, кто часто хмурится и грустит, но сейчас речь зашла о его сестре.

— Моя сестра Вилла... она чтица. Ещё не потеряла зрение, но... — Его горло сжалось, словно перехваченное невидимой рукой. Он сделал паузу, перевел дух. — Она говорила, что видит нечто странное, когда обращается внутрь себя с помощью голубого и чёрного песков. Другие на такое не способны, моя сестра слишком талантливая… её заберут в Ровейн и я ничего не могу сделать с этим… — Роул мельком глянул на меня, а заметив сочувствие, развёл плечи, будто показывая, что он со всем может справиться. — Я спрашивал у неё, что она видит, а в ответ услышал — «Мечтай громче, брат». — Его рука непроизвольно потянулась к маленькому медальону на шее, где, как я догадалась, хранилось нечто, напоминающее о ней.

Я медленно кивнула, наблюдая, как первые лиловые полосы зари прорезают ночь, словно раны на теле неба. Ветер принес запах песка и чего-то ещё — может быть, далёкого дождя, а может, он просто обманул моё изголодавшееся по свежести обоняние.

— Прекрасная грёза, — сказала я мягко, случайно вспомнив, как в детстве прыгала по лужам после летнего ливня. — Но почему... — я осторожно подбирала слова, боясь задеть, — почему её не исполнили предыдущие победители?

Роул коротко усмехнулся, и в этой усмешке было что-то презрительное.

— Боги — они ведь как торговцы на базаре, — сказал он, и в его голосе внезапно появились нотки старой шутки. — Дают не то, что просишь, а то, что сам неосознанно жаждешь. Можно просить мира для всех... а получить сундук золота, если именно о нём грезишь по ночам. — Он оглянулся, всматриваясь в узорчатые решётки под потолком. — Рассвет. Тёмная Ночь закончилась. Морлинги скоро исчезнут.

— Пойдём, иномирка Кайя, — продолжил он, и в его голосе прозвучало что-то дружеское. — Посмотрим, насколько благосклонны были к нам боги этой ночью. А потом я покажу тебе, каков мой город на вкус. Мне кажется, он тебе понравится.

Я улыбнулась и впервые за долгое время почувствовав что-то похожее на надежду. Может быть, в этом мире всё-таки есть место не только пескам и чудовищам. Может, в нём есть и люди, и места, где мне будут рады. Может… но только если очень осторожно мечтая… Аверсин подарит мне дом.

Глава 8. Дом Анатора

Двери со скрипом медленно разошлись, выпуская нас навстречу первым лучам солнца. Я зажмурилась от внезапного света — после кромешной тьмы склепа утренние краски казались неестественно яркими. Морлинги, еще минуту назад яростно бросавшиеся на дверь, теперь таяли в золотистой дымке, словно клочья чёрной мглы, подхваченные ветерком. Их тени застыли неподвижными силуэтами, будто кто-то развесил на воздухе вырезанных из бумаги зверей.

Роул осматривал свою одежду, и я заметила, как его хмурое лицо немного посветлело.

— На тебе нет пыли? — спросил он, пристальным взглядом окидывая мою изрядно потрёпанную тунику.

Я иронично приподняла бровь, демонстративно отряхивая изодранный край платья. Он хмыкнул и подошёл ближе, его пальцы бережно прошлись по складкам ткани:

— Это обычная грязь. Пыль стальной лихорадки... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то тревожное, — она переливается на свету, как мелкие металлические опилки. И её невозможно ничем стереть.

Мы тщательно осмотрели друг друга — я изучала его загорелую кожу и лёгкий наряд, а он с профессиональной дотошностью проверял каждую частицу моего одеяния. Его пальцы были тёплыми и шершавыми, как песчаная бумага. Удивительно, но даже на моих босых ногах не нашлось ни песчинки, хотя мне казалось, что я стою прямо на останках несчастных жертв лихорадки.

— Отлично! — воскликнул Роул, и его лицо впервые озарилось настоящей, не сдержанной улыбкой. — Раз мы вышли из этого кошмара без единой царапины, как насчёт завтрака? Я знаю одну таверну, где подают лепёшки с мёдом, которые просто тают во рту!

После ночных ужасов мой желудок нетерпеливо заурчал. Я с готовностью кивнула, внезапно осознав, что не ела уже целую вечность. Додумывать, что есть мёд в этом мире, мне не хотелось. Я уже успела полюбить местную кухню всем своим сердцем.

Роул, к моему удивлению, прекрасно ориентировался в городе мёртвых. Мы быстро вышли к массивным кованым воротам, украшенным замысловатыми узорами из переплетающихся ветвей. Здесь не было стражи — по словам парня, кладбищенские врата открывали только после полного восхода солнца.

— Покажем, на что мы способны, — пошутил он, ловко взобравшись на ограду и протягивая мне руку.

Оказавшись на окраине Сэйма, я замерла от изумления. Город просыпался: первые лучи солнца золотили черепичные крыши, а воздух был наполнен ароматами свежеиспечённого хлеба и каких-то незнакомых мне специй. Несмотря на ранний час, улицы уже оживали — торговцы раскладывали товары, служанки усердно месили пыль и песок метёлками, а по мощёным дорогам тянулись повозки, запряжённые удивительными созданиями, похожими на тех чудовищ, что везли меня вчера на кладбище.

Я не могла оторвать глаз от поразительной опрятности города — каждая улица имела продуманный уклон к каменным желобам, по которым уходила дождевая вода. Даже воздух здесь казался прозрачным и свежим.

— Как вам удаётся поддерживать такую чистоту? — не удержалась я от вопроса.

Роул нахмурился, почесав затылок:

— Жарко ведь, — просто ответил он. — Грязь — вонь — болезни. В бедных кварталах, конечно, не так идеально, но стража строго следит за порядком. — Он усмехнулся, поправляя нож на поясе. — Штрафы, общественные работы... а особо упрямых отправляют на рудники. При импеаре Лейдаре стало строже, но... — он развёл руками, — кому охота жить на помойке?

Мы свернули в узкий переулок, где пахло жареным маслом и чем-то сладким. Где-то впереди звенела посуда и слышался смех — казалось, сама жизнь звала нас навстречу новым приключениям.

Я понимающе кивнула парню, продолжая с восхищением впитывать окружающую обстановку. Передо мной разворачивалась картина, словно сошедшая со страниц исторических романов — но с невероятными современными вкраплениями.

Город бурлил жизнью. Степенно ходили женщины в ярких, развевающихся на ветру одеждах с искусно вышитыми узорами и девушки с лицами, полускрытыми лёгкими шелковыми платками, переливающимися на солнце. Оравы босоногих ребятишек ловко лавировали между взрослыми в надежде стащить что-нибудь вкусное с прилавков. Тучные купцы важно восседали в расшитых золотом паланкинах, которые несли упитанные звери, напоминающие помесь тапира и слона — их кожистые морды украшали круглые узоры из красной краски.

Воздух был наполнен какофонией звуков: крики разносчиков, звон колокольчиков, смех детей. Где-то в переулке музыкант выводил задушевную мелодию на инструменте, напоминающем не то лютню, не то скрипку. Повсюду сновали торговцы с подносами, уставленными экзотическими яствами, источающими пряные ароматы — сладковатый запах жареных орехов смешивался с терпким дымком копчёного мяса и свежей выпечки.

Если бы не твёрдая рука Роула, уверенно ведущая меня сквозь эту разноцветную толчею, и не его спина, надёжно расчищающая путь, я бы непременно потерялась в этом океане красок и звуков.

Но больше всего поражали вещи, не вписывающиеся в привычные исторические декорации. Над головами порхали миниатюрные механические птички из позолоченного металла, их крылья тонко позванивали при каждом взмахе.

— Скоропочта, — пояснил Роул, заметив мой восхищённый взгляд. — Новейшее изобретение мастеров из квартала Часовщиков.

На моих глазах по улице плавно проплыла тележка без всякой упряжки — её деревянные колёса мягко покачивались на неровностях дороги. Заглянув в одну из лавок, я с изумлением увидела на стене... фотографию! Чёткое, детализированное изображение пожилой женщины в резной рамке. Как же такое возможно в этом непонятном мире?..

Над улицами между крышами домов натягивались полупрозрачные полотнища, автоматически разворачивающиеся по мере того, как солнце поднималось выше. Они отбрасывали приятную тень, смягчая палящие лучи. На стенах домов пестрели аккуратно выполненные плакаты с лозунгами: «Чистый город — здоровый дух!», «Посещай термы ежедневно — заботься о себе и других!», «Хочешь изменить мир — начни с себя!»

Меня рассмешил мужичок в синей униформе, который усердно затирал наждачной бумагой похабную надпись, добавленную кем-то под благостным призывом. «Где бы ни жили люди, везде найдутся свои хулиганы», — подумала я.

Наконец мы добрались до небольшого заведения — не то булочной, не то кафе. Аромат свежеиспечённого хлеба буквально манил с порога. Роул купил две пышные булки с хрустящей корочкой и тёмно-фиолетовой подливкой и странные напитки в небольших стаканчиках. Материал ёмкостей поставил меня в тупик — не дерево, не глина, не стекло... что-то лёгкое и прочное, напоминающее рог или особый вид кости.

Напиток оказался восхитительным — тёплый, с богатым вкусом, похожий на кофе, но без привычной горечи, с тонкими нотками специй, которые щекотали нёбо. В сочетании с ещё тёплой булкой, чья мякоть таяла во рту, это был самый лучший завтрак за всё время моего пребывания в этом странном мире.

— Нравится? — ухмыльнулся Роул, с удовольствием наблюдая, как я смакую каждый глоток. — Это кава из корней дрока. Исконно аверсинский напиток.

Я лишь блаженно кивнула, слишком занятая наслаждением этим неожиданным гастрономическим открытием. После вчерашних ужасов этот простой завтрак казался настоящим даром богов.

— Преломили хлеб. Хороший знак, — многозначительно произнёс Роул, стряхивая золотистые крошки с потертых штанов. Его глаза скользнули по другим столикам, где местные жители оживлённо обсуждали утренние новости. — Понимаю, что многое тебя ставит в тупик. Но наш мир — словно песочные часы, где каждая песчинка связана с другими мирами. Мы даём им песок, они делятся технологиями. Да и сами мы не лыком шиты.

— Это всё мелочи, — махнула я рукой, чувствуя, как тёплый хлебный дух ещё витает между нами. — Меня волнует другое. Что теперь?

Роул медленно кивнул, его пальцы выбивали нервный ритм по деревянной столешнице.

— Можем расстаться прямо здесь. Я же вижу твой взгляд затравленного зверька. — Его губы искривились в полуулыбке. — Несмотря на спасение, доверия я не заслужил. А выпрашивать его... — он сделал выразительную паузу, — не в моих правилах. От тебя проблем может быть больше, чем пользы. Но если решишь идти со мной — будет крыша, простая еда, работа. Будешь вносить свою долю в общий котёл, а там... посмотрим, на что ещё способна розововолосая иномирка. Выбор за тобой. Только помни — Сэйм хоть и прекрасен, как утренний цветок дрока, но жесток, как его шипы. Могут одурманить и продать в бордель. Или в другой мир. Или... — его голос оборвался. Недосказанное повисло в воздухе тяжёлым облаком.

В груди заныла знакомая тоска. Снова довериться незнакомцу... Липкое чувство дежавю подступало к горлу кислым комом. Но других вариантов не было — я была как перекати-поле в пустыне этого мира.

— Ладно, — прошептала я, чувствуя, как предательски дрожит подбородок.

Роул провёл меня через лабиринт улочек к невзрачному двухэтажному дому с облупившейся краской. День только начинался, но внутри уже кипела жизнь. Мы вошли через задний двор, где старое серо-зелёное дерево с листьями-кинжалами бросало неровную тень на выщербленные ступени.

Внутри пахло древесной смолой, сушёными травами и чем-то неуловимо домашним. Мой взгляд жадно ловил детали: потертые половики, самодельные полки с глиняной посудой, детские рисунки на стенах. Обитатели — подростки и молодые люди — с любопытством косились на меня, пряча улыбки за ладонями.

На кухне голубокожая девушка в белом чепце ловко орудовала у необычной плиты. Над ней висел стеклянный шар с танцующим внутри голубым пламенем, от которого тянулся к плитному камню блестящий шнур.

— Ещё одна бродяжка, Роул? — её охристые глаза сверкнули, когда она смахивала пот со лба и заправляла чёрные пряди обратно под чепчик. — Да ещё с розовой гривой! Хочешь, чтобы вся стража Сэйма к нам наведалась?

— Это... краска, — робко пробормотала я.

— Иномирка! — девушка аж подпрыгнула, и её голос достиг такой высоты, что Роул инстинктивно заткнул уши. — Роул, ты совсем...

— Спокойно, Систа, — перебил он, — ты же знаешь наш устав — помогаем тем, кого боги послали. А она... — его взгляд скользнул по моим нелепым почти выцветшим прядям, — свалилась как метеорит. Пусть Анатор решит.

Пока Систа, фыркая, раздавала лепёшки набежавшей ребятне, мы поспешили на второй этаж.

— Анатор? — спросила я, переступая через скрипучую ступеньку.

— Наш... ну, как бы отец, — в его зелёных глазах мелькнула толика нежности. — Это его дом. Вернее, бывшее поместье гориев. — Он горько усмехнулся. — Без него мы бы все гнили в подвалах Гильдий. Сиротская доля — подбирать крохи с барского стола.

— Ты... сирота, — в моей груди что-то болезненно сжалось. — Я тоже.

Роул лишь кивнул, проводя меня по узкому коридору, где на стенах ещё сохранились следы былой роскоши — потускневшие золотые узоры под слоем пыли. В конце коридора он остановился перед мощной красной дверью с выщербленным косяком.

— Готовься, — шепнул он, прежде чем постучать. — Встреча с Анатором... это как глоток воды в пустыне. Или удар грома среди ясного неба. Смотря с какой стороны посмотреть.

Дверь скрипнула, впуская нас в полумрак кабинета, где воздух пах старыми книгами и чем-то неуловимо знакомым... как будто домом, которого у меня никогда не было.

Хаос. Это первое, что бросилось в глаза. Нет, когда-то здесь, должно быть, царил порядок — высокие окна пропускали солнечный свет, а стены, вероятно, украшали аккуратные полки. Но сейчас этот кабинет – мастерская напоминал поле битвы после сражения алхимиков.

Каждая горизонтальная поверхность была завалена чертежами, испещрёнными непонятными символами, и странными механизмами, которые тикали, шипели и вращались с непонятной целью. Чаши с разноцветными песками — алебастровым, кобальтовым, малахитовым — стояли вперемешку с чернильницами, их содержимое было подписано неразборчивым почерком. На полу валялись обломки каких-то устройств, металлические детали причудливой формы, издающие то писк, то свист, будто маленькие механические зверьки.

За массивным каменным столом, покрытым паутиной царапин и пятнами от реактивов, сидел мужчина в очках с толстыми линзами. На треноге перед ним плавала в воздухе алая сфера, над которой он колдовал с помощью удлинённого пинцета, вводя в неё сизые частицы. Шар реагировал мгновенно — то раздувался, как медуза, то переливался всеми оттенками заката, то начинал пульсировать неровным светом.

Сам Анатор воплощал в себе стереотипного безумного учёного. Его посеревший махровый халат в сине-белую полоску украшали дыры от кислотных брызг и следы от огня. Седые волосы торчали в разные стороны, будто он только что пережил удар молнии. Его облик, особенно измождённое смуглое лицо, изрезанное глубокими морщинами, смутно напоминал учёного Эйнштейна — будто того причудливо соединили с разъярённым филином.

Он даже не поднял головы при нашем появлении, продолжая бормотать что-то под нос. Когда Роул деликатно кашлянул, Анатор вздрогнул так сильно, что пинцет пронзил светящийся шар. Тот с мягким хлопком растворился в воздухе.

— Аравейская бездна! — взревел учёный, зашвыривая инструмент в дальний угол. — Роул, ты как проклятый демон не вовремя! Теперь опять придётся заказывать билли у этих жуликов из гильдии Часовщиков...

Его длинные пальцы нервно забарабанили по столу, пока не нащупали резную деревянную палочку — очевидно, своеобразный антистресс. Сжав её в кулаке, Анатор наконец перевёл взгляд на меня, и его глаза — один за стеклом очков, другой через зелёную линзу — изучающе пробежались по моей фигуре.

— Я стучался! — оправдывался Роул, прижимая руку к груди с преувеличенной искренностью. — Сам же говорил: «Никогда не врывайся без стука, если не хочешь стать материалом для экспериментов».

Анатор махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, и поднялся во весь свой немалый рост. Он навис надо мной, как грозовая туча, а его дыхание пахло мятой и чем-то металлическим.

— Так-так, что у нас здесь, — пробормотал он, ловко меняя линзу в правом глазу на розовую. Его зрачки расширились, а взгляд стал пронизывающим, будто рентгеновским. — Иномирка. Крашеная... но нет, тут что-то интереснее...

Внезапно он резко повернулся к Роулу:

— Вон отсюда. И если осмелишься подслушивать, следующим подопытным будешь ты.

Роул, обычно такой дерзкий, на этот раз безмолвно кивнул и поспешно ретировался, бросив на прощание многозначительный взгляд. Дверь захлопнулась с подозрительно тихим щелчком.

Анатор отступил к столу, оперся о его каменную поверхность и продолжил изучать меня своим пронзительным взглядом. Его пальцы лихорадочно перебирали какие-то металлические детали на столе, будто пытаясь найти опору в этом потоке откровений.

— Значит, в тебе есть та самая сила, которую мой мальчик так долго искал, — произнес он, и его голос звучал теперь по-отечески мягко, но с оттенком тревоги. — Чужая сила. Божественная, иначе твоя грудь не сияла бы этими черными всполохами, будто ночное небо во время грозы.

Он сделал паузу, поправил очки, и его взгляд стал еще более проницательным.

— Ты связана узами брака с горием. И что удивительнее всего — брак по любви. — Его губы искривились в полуулыбке. — Иномирка с отметинами служения... Какому же богу ты посвятила себя? — Он резко махнул рукой. — Нет, не отвечай. Это не мое дело.

Анатор прошелся по комнате, шурша концами длинного халата по каменному полу. Он ненадолго остановился у окна, прежде чем вновь обратился ко мне:

— По всем правилам я должен выставить тебя за дверь, — заговорил он, и в его голосе зазвучала усталость. — Но два фактора удерживают меня: ты сирота, и ты прошла через настоящий кошмар. Нарушить свои же принципы я не могу. Значит, твое появление здесь не случайно. Вопрос только — что тебе нужно от нас?

Поток его слов, точность, с которой он разглядел все уголки моей души, ошеломили. Я почувствовала, как подкашиваются ноги, и схватилась за край стола.

— Меня зовут Кайя, — начала я, с трудом подбирая слова. — Мне нужен... приют. Укрытие от мужа, который... — Голос предательски дрогнул. — Который попытался принести меня в жертву ночной богини. Подробности даже мне не совсем ясны. Я выжила. Не по своей воле. И теперь... я не знаю, чего хочу.

Одно из устройств на столе внезапно взвизгнуло и вспыхнуло голубым светом, прежде чем погаснуть. Анатор лишь мельком взглянул на него и кивнул, будто это было ожидаемо.

— Ты встретила Роула, — произнес он задумчиво. — И учитывая, что в небе уже появились первые знамения Игр... Скажу так: не вы нашли друг друга, а боги свели вас. — Он подошел ближе. — Ты не знаешь, чего хочешь, поэтому слушай: держись за этого парня. Через него ты найдешь свои истинные желания. Но будь осторожна с тем, что скрывается в тебе. — Его голос понизился до шепота. — Эта тьма... она не исчезнет сама. Она будет расти, пока либо не убьет тебя, либо не поработит. А тот, кому ты служишь... — Он не договорил, но явно дал понять, что знает о Нокторне. И этот бог вызывал у него отвращение.

Анатор осознал, что напугал меня. Его лицо смягчилось, когда он снял очки и протянул их мне.

— Хочешь увидеть себя настоящую? — спросил он.

Мужчина подвел меня к высокому шкафу и открыл дверцу, за которой скрывалось зеленоватое зеркало. Через него я увидела себя.

Изорванная черная туника, покрытая пылью и пятнами крови. Волосы, в которых розовая краска теперь выглядела блеклым воспоминанием о другой жизни. Синяки и ссадины на бледной коже. Усталые глаза с темными кругами под ними.

И черное пятно на груди — оно пульсировало, как живое, а от него расходились узоры, похожие на паутину, покрывая мои запястья и шею.

— Не бойся, — прозвучал голос Анатора за спиной. — Эти очки, как и зеркало, — мои изобретения. Никто больше не увидит тебя такой.

Когда я обернулась, он стоял передо мной — нескладный, уставший, но с тёплой улыбкой.

— Ты как птичка, вырвавшаяся из клетки, — сказал он. — Игры... для тебя это шанс сбросить оковы. Победишь — сможешь потребовать у богов очистить себя от этой тьмы, расторгнуть брак, освободиться от всех обязательств. — Он положил руку мне на плечо. — Вопрос в том, захочешь ли ты этого, когда поймешь, какую силу получила.

Анатор обвел рукой комнату, будто включая в этот жест весь дом.

— Под моей крышей собрались странные, талантливые, любознательные сироты. Все они — мои дети. Я буду рад, если ты присоединишься к ним. И если не только найдёшь здесь приют, но и поможешь нам.

В его глазах светилась надежда — и что-то еще, что я не могла распознать. Что-то, заставляющее поверить, что в этом хаотичном мире возможно обрести семью.

Я мрачно уставилась в зеркало, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу. Так и хотелось забиться в самую дальнюю нору этого странного дома и реветь до тех пор, пока сердце не вздумает остановиться со словами «к чёрту всё, я сваливаю». Но вместо этого я собрала остатки приличия и поблагодарила Анатора:

— Спасибо за кров. Постараюсь не устраивать здесь конец света. Ну, по крайней мере, не намеренно.

Выскользнув в коридор, я обнаружила Роула, который с видом философа жевал соломинку.

— Ну что, выжила? — спросил он, выплюнув её. — Или мне уже бежать за жрицей...

Его слова оборвались, когда меня скрутило от внезапной боли. Ладонь сама прижалась к татуировке ниже живота. В голове раздался тот самый сладковато-ядовитый голос: «Так просто ты от меня не отделаешься, пташка. Вернись сама — или я устрою тебе персональный ад».

— Всё нормально? — нахмурился Роул, заметив, как я побледнела.

— Да просто... — я заставила себя ухмыльнуться, — скрутило после пережитого. Не привыкла я бегать по кладбищам, драпая от морлингов, а до этого сбегать с жертвенного алтаря ночной богини. Вот и накрыло.

Роул фыркнул и неожиданно поддерживающе потрепал меня по плечу:

— Ну, теперь-то всё в порядке. Ты с нами. И поверь, тебе понравится жить в доме старика Анатора.

Глава 9. Храм Нокторна

Приют имени Анатора Коппоалье существовал уже десять лет — с тех самых пор, как стальная лихорадка скосила всю его семью. Гениальный учёный и изобретатель оказался бессилен перед эпидемией: она забрала у него жену, пятерых детей, родителей, брата и сестру — одного за другим. Пощадила лишь его.

Когда он закрыл глаза своей сестры, застывшей в предсмертной судороге, он вышел в Тёмную Ночь — с намерением покончить с жизнью. Не своими руками, нет. Он надеялся, что найдётся кто-то, кто сделает это за него.

Мужчина бродил по самым гиблым переулкам Сэйма — города, застывшего в немом крике от боли. И вдруг в полуразрушенном доме заметил слабый свет, услышал детские голоса, сливающиеся в неуверенную песенку. Внутри, вокруг самодельного очага, теснилась кучка оборвышей. Жечь дерево в городе было запрещено, но у этих детей не осталось иного способа согреться.

Они были чумазыми, голодными, продрогшими — такими же потерянными, как и он. Незнакомца встретили настороженно, но он лишь достал из кармана заводную игрушку — крошечного зверька, — поставил на пол, и та побежала к детям, весело позванивая. А сам сел поодаль и начал рассказывать сказки. Те самые, что когда-то любили его дети. Он проговорил до рассвета. А когда первые лучи солнца пробились сквозь щели, взял сирот за руки и привёл в своё городское поместье.

Так появился Дом Чудес. И среди первых его обитателей был Роул.

Эту историю я узнала в тот же день, когда горделивая Систа отвела меня в подземную купальню, чтобы смыть с меня могильную грязь и запёкшуюся кровь. Я старалась мыться так, чтобы она не увидела моё тело: татуировку никому нельзя было показывать. Потом с благодарностью приняла из её рук простую тунику с широким поясом и завязками на плечах — точь-в-точь как у неё самой.

— Ну и что ты умеешь? — резко спросила девушка, морща аккуратный нос. Когда я растерянно замерла, её тонкие брови дёрнулись в раздражённом порыве. — Здесь нет места бездельникам. Малыши учатся да по хозяйству помогают. Старшие — работают, кто на что способен. Так отвечай, иномирка: какая от тебя может быть польза?

— В моём мире я многое могла, — тихо ответила я, ощущая, как пальцы непроизвольно сжимают складки туники. — Но здесь... Здесь всё иначе. Придётся учиться заново.

Девушка слегка смягчилась, почесав переносицу.

— Ладно. Начнёшь с основ: стирка, глажка, уборка. Потом видно будет. — Она бросила оценивающий взгляд. — Вообще-то мы берём только малышню. Но раз Роул тебя привёл... — Её плечи дёрнулись в красноречивом пожатии.

Как выяснилось, Роул как один из первых воспитанников пользовался непререкаемым авторитетом. Служа в городской страже, он приносил в дом больше всех монет, да и заботился о каждом обитателе приюта куда усерднее самого Анатора. Учёный, хоть и стал для сирот отцом, всё чаще пропадал в мастерской среди дымящихся реторт, а то и в тёмных углах таверн, откуда старшим детям приходилось выуживать его, пока городовые не отправили изобретателя в местный аналог тюрьмы. Лишь статус гория хоть как-то защищал приют от недовольства соседей.

— Что-то ты вся на иголках, — раздался рядом низкий голос.

Роул опустился на скамью напротив. Так уж вышло, что я заняла самое уединённое место подальше от остальных, не чувствуя себя частью этой своеобразной коммуны.

Обеденный зал гудел детскими голосами. Передо мной дымилась простая, но сытная еда: тушёные бобы с кусочками мяса, хрустящие маринованные овощи, кусок хлеба. В глиняной кружке переливался фиолетовый сок, пахнувший местными ягодами. После общей молитвы, которую пробормотал не вполне трезвый Анатор, все оживились — дети наперебой делились новостями, спорили, смеялись.

А я сидела, прислушиваясь к тишине внутри. Услышу ли снова голос Дармина? Что я могу противопоставить ему? Как защититься от уз брака?

— Слишком много всего... — прошептала я, вертя в пальцах вилку с прилипшим кусочком мяса. Впервые за эти бесконечные дни новизна мира не радовала, а давила.

Всё вокруг дышало уютом и покоем — смеющиеся лица, запахи травяных настоев, беззаботные споры об учёбе и вчерашних проделках... От этого становилось только тяжелее. Как будто я смотрела на чужую жизнь через толстое стекло.

Пальцы дрожали, будто от озноба, хотя в душном воздухе висела сухая жара. Перед глазами вперемешку всплывали кадры из прошлого. Жуткие двойные радужки глаз Аравейи. Ледяное прикосновение Дармина, его обманчиво мягкий голос. В груди вновь вспыхивала боль от удара серпом. В ушах стоял вой преследующих меня тварей, их горячее дыхание на спине... А потом — тихий шёпот Дармина, его руки, обнимающие меня в темноте. Крики. Кровь. И голубые, как полярный лёд, глаза Нокторна, его размеренные шаги и обращение «аленький цветочек». И моё согласие на то, чего я не понимала.

Слишком много для одной ночи. Слишком много для одной души. Внутри клокотала буря — одно неосторожное движение, и она вырвется наружу оглушительным криком, от которого лопнут стёкла и хлынет кровь из ушей.

Роул, должно быть, уловил это состояние. Он осторожно наклонился ко мне, и его шёпот прозвучал как брошенный спасательный круг:

— Пойдём, поговорим.

Еда стояла в горле комом. Я молча последовала за ним по винтовой лестнице на крышу, где под полупрозрачным пологом стояли плетёные кресла. Чёрные спутники солнца висели высоко в небе, обрушивая на город волны удушающего зноя. Во дворце Дармина, вспомнила я, были какие-то устройства, смягчающие жару — здесь же приходилось терпеть.

— Анатор сказал, что с тобой... всё сложно, — Роул развалился в кресле, но взгляд его был серьёзен. — Что тебе нужно время. Но деталей не объяснил. Может, расскажешь сама?

Я подошла к парапету, глянула вниз.

Дом Анатора, обнесённый высокой стеной, делился на две части — горийскую и низирскую, а также включал отдельно стоявшую мастерскую. Когда-то здесь кипела работа, но после трагедии мастер покинул гильдию Часовщиков, распустил подмастерьев, а освободившиеся комнаты отдал детям.

Я знала: всё своё состояние он тратил на сирот, хотя после эпидемии лишился не только семьи, но и большей части богатств. Теперь он жил на доходы от новых изобретений — но без протекции ненавистной гильдии продавать их было нелегко. Часовщики не простили ему ухода и вставляли палки в колёса при каждом удобном случае.

— Если расскажу всю правду, ты, возможно, передумаешь со мной общаться, — прошептала я, поворачиваясь к нему.

Роул действительно был симпатичным — с той особой, «спящей» улыбкой, что не сходит с губ даже в серьёзные моменты. У него были глубокие глаза цвета тёмного лесного пруда. Жилистое, подтянутое тело. Его оливковая кожа странно гармонировала с рыжими кудрями. В нём было что-то... располагающее.

— Я поняла, что нужна тебе для этих Игр, — продолжила я. — Но всё ещё не понимаю, что это. Как могу помочь. И... нужно ли мне это.

Он слушал внимательно, не перебивая — редкое качество.

— В Играх чаще побеждают команды, — объяснил парень. — Победители получают исполнение желаний. Я годами изучал архивы — для успеха нам нужна девушка со связью с Аверсином. Как защита от джиннов.

Дармин упоминал о таких девушках, но я попросила объяснить подробнее.

— Это обладательницы магии, — его пальцы вычертили в воздухе сложный знак. — Каждую девочку проверяют в детстве. Если обнаруживают силу, по достижении расцвета она может стать аверийкой, защитницей Сантуара. Работа опасная, но почётная. За такими девушками охотятся. Жрицы Лиллиар. Великие гории. Иномирцы. — Он помрачнел. — Импеар ввёл суровые наказания за похищения, но традиции живучи. Многие аверийки до сих пор носят маски.

— Но какое это имеет ко мне отношение? — нахмурилась я. — Розовые волосы — всего лишь краска. Я не обладаю...

— Анатор уверен — обладаешь, — перебил он. — Можно проверить в храме Лиллиар. Если захочешь. Научишься управлять силой, станешь аверийкой... Сможешь присоединиться к нашей команде. — Он наклонился вперёд. — После всего, что пережила... Разве у тебя нет желания, ради которого стоило бы рискнуть на Арене Грёз?

Его слова попали точно в цель. Желаний было много — ярких, жгучих. Но готова ли я снова бросаться в авантюру, едва оправившись от предыдущей? Я будто иду за другими, сама не принимая решений. Как телок на верёвочке, куда потянут, туда и иду. А чего я хочу? Что я могу сделать для себя? И могу ли?..

* * *

Тонкая простыня прилипла к телу, промокшая от липкого пота. Аверсинская ночь не приносила облегчения — даже перед рассветом воздух оставался раскалённым, и я, изнывая от духоты, тосковала по прохладным залам дворца Дармина. Но уснуть не получалось. Невидимый зов тянул меня вперёд, словно цепь, вплетённая в рёбра. В груди сжималось странное предчувствие — казалось, за мной следит кто-то древний и беспощадно нетерпеливый...

В конце концов зов вынудил меня подняться. Надев тунику и сандалии, я выскользнула из комнаты в коридор. Медленно продвигаясь по нему, невольно задержала дыхание, минуя приоткрытую дверь комнаты Систы — девушка обладала чутким слухом после многих лет присмотра за непослушными детьми.

Она ворочалась во сне, что-то недовольно бормоча. Внизу, у входа, дремал старый зверёк Анатора — Брик, похожий на лысую собаку с кисточками на ушах и длинном хвосте. Его уши дёрнулись, когда я проходила мимо, но он лишь вздохнул и снова закрыл глаза.

Улицы Сэйма в этот час были пустынны, но не безмолвны. Где-то вдали слышался скрип колёс ночного обоза, лязг оружия городской стражи. Я прижалась к стене, когда в конце переулка мелькнул силуэт — высокий, с неестественно плавной походкой. Сердце заколотилось, но фигура скрылась за углом, не обратив на меня внимания.

Ночное зрение раскрылось во всей полноте — мир заиграл изумрудными тенями. Я видела всё: жуков, копошащихся в трещинах мостовой, мотыльков с крыльями, будто покрытыми светящейся пылью, крохотного зверька с ушами-опахалами. Он фыркнул, учуяв мой запах, и шмыгнул в темноту, но вскоре остановился и уставился на меня горящими зелёным пламенем глазами.

«Не только ты наблюдаешь», — прошептал чей-то голос в моей голове.

Город дышал. Издали доносились разговоры мужчин, лениво обсуждавших вчерашнюю попойку. Я уловила колыбельную из открытого окна — женщина пела младенцу, и её голос дрожал от усталости. Но среди этих звуков выделялся один — лёгкий шелест ткани позади. Кто-то шёл за мной, искусно маскируя шаги под шум ночи.

Я резко свернула в узкий проход между домами, прижалась к грязной стене. Шаги приблизились, замедлились... затем стихли. Из-за угла показалась тень — невысокая, сгорбленная. В свете местной луны блеснул металл — в руках незнакомца было что-то острое. Нож? Амулет?

Сердце застучало в висках. Я мысленно представила, как мужчина бросается на меня — и в тот же миг почувствовала, как тело становится легче воздуха. Тени вокруг ожили, обвили меня, словно пелена. Когда незнакомец наконец вошёл в проход, там никого не было — лишь ночной ветерок колыхал мусор под ногами.

— Была же здесь... — прошептал он хриплым голосом, ни мужским, ни женским — каким-то странно двойственным. В лунном свете я разглядела лишь капюшон и длинные костлявые пальцы, сжимающие странный предмет — нечто среднее между флаконом и кинжалом.

Он постоял ещё мгновение, затем резко развернулся и зашагал прочь.

Выдохнув, я отлипла от стены, оставаясь невидимой. В таком виде и последовала за зовом, пока не достигла цели — грязной подворотни на окраине квартала. Здесь тьма сгущалась до плотности чёрной смолы, и я почувствовала, как манок усиливается, превращаясь почти в физическое притяжение.

Шагнув прямо во тьму, я очутилась в разрушенном соборе. Застыв на месте от неожиданного холода и оглядевшись, я внутренне сжалась от жалости. Это было не просто здание — это был скелет былого величия, остов веры, оставленный гнить под равнодушными звёздами. Голубой свет, просачиваясь сквозь дырявый купол, рисовал на полу странные тёмно-радужные узоры. Каждый мой шаг поднимал облачко пыли, которая кружилась в этих бледных лучах.

Высоченные колонны, некогда белоснежные, теперь покрылись паутиной трещин. Между камнями проросли странные цветы — бледные, почти прозрачные, они пульсировали в такт моему учащённому дыханию. Воздух был густым от запаха влажного камня, плесени и чего-то ещё — сладковатого и приторного.

Я провела ладонью по стене, и пыль осыпалась, обнажая фрески, некогда яркие, а теперь выцветшие до тусклых оттенков. Здесь были изображены сцены поклонения — люди в странных одеждах склонялись перед фигурой в чёрном, чьи глаза сверкали настоящими самоцветами. Один сапфировый глаз выпал, оставив пустую чёрную дыру.

Где-то высоко под сводами зашуршали крылья — чёрные серповидные птицы проснулись от моего вторжения. Одна из них сорвалась с балки и бесшумно пролетела надо мной, её перья блестели, как масляные пятна на воде. Я почувствовала, как по спине побежали мурашки — её взгляд был слишком разумным.

Пол был усыпан осколками витражей. Я наступила на один, и он издал тонкий хрустальный звон, от которого по всему собору разошёлся жутковатый перезвон. В ответ где-то в темноте что-то зашевелилось, и я инстинктивно прижалась к колонне, чувствуя, как холодный камень впивается в спину через тонкую ткань туники.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится эхом по всему пространству храма. Во рту пересохло, а в груди поселилось странное чувство — смесь благоговейного ужаса и необъяснимого влечения. Это место было мёртвым, но в его смерти таилась какая-то жуткая, противоестественная жизнь. Тени между колоннами дышали, стены шептались на языке осыпающейся штукатурки, а в воздухе висело ощущение чего-то... наблюдающего.

Наконец я увидела его — Нокторна, принявшего облик той самой птицы. Он сидел на алтаре, вернее, на том, что от него осталось. Мраморная плита была расколота пополам, и бог восседал на этом разрушении, как король на троне из костей. Его перья поглощали свет, создавая вокруг силуэта странную дымку, а голубые глаза горели, как два холодных пламени.

Я поняла, что дрожу — но не от страха. Это было что-то иное, глубже. Как будто я стояла на пороге чего-то огромного, древнего, что вот-вот должно было разверзнуться передо мной и поглотить с головой. И самое странное — часть меня жаждала этого.

— Они все ушли, — раздался печальный голос бога, и я вздрогнула. — Я остался совсем один...

— Ты звал меня — и я пришла, — тихо ответила я, почтительно склоняя голову. — Не знаю, как у меня это получилось, но я будто слилась с тенью и оказалась здесь. А до того блуждала в облике призрака. Кто-то искал меня, но прошёл мимо.

— Любопытно, — отреагировал бог. — Как моя жрица ты теперь обладаешь особыми умениями в ночные часы. Ночное зрение досталось тебе от Аравейи. Умение сливаться с тьмой — от меня. Будь осторожна — если станешь злоупотреблять моими дарами, они превратят тебя в тень.

— Кто мог следить за мной? Кто мог знать, кто я и откуда? — прошептала я, оглядываясь. Мне почудилось, что мы здесь не одни.

Нокторн рассмеялся, словно понял мои страхи. Его карканье разнеслось высоко под своды храма, вспугнув других птиц.

— С чего ты взяла, что преследовали именно тебя, аленький цветочек? Молодая женщина в ночном городе всегда притягивает внимание. Это могли быть жрецы Аравейи, ищущие новую жертву. Шпионы преара. Преступники. Или... — птица взлетела с алтаря и в воздухе трансформировалась в чёрную пантеру с вытянутой шеей, которая приблизилась ко мне, хитро щуря голубые глаза, — ...мои собственные «поклонники». Те, кто считает, что я слишком долго отсутствовал. Они не знают, что значит служить мне, и пытаются воззвать к моей тёмной стороне.

Где-то в глубине храма что-то упало с глухим стуком. Мы оба обернулись на звук. На мгновение в проёме разрушенной стены мелькнула фигура. Но когда Нокторн махнул рукой, посылая туда сгусток тьмы, там уже никого не было. Лишь на каменном полу остался странный след — будто от когтей, обёрнутых в ткань.

— Забавно, — прошипел бог. — Аравейя осмелела, раз подослала шпиона. Забыла о прошлом. Придётся напомнить ей, на что я способен.

Пантера недовольно дёрнула усами, а потом вновь обернулась птицей, которая взлетела надо мной и опустилась на верх полуразрушенной колонны.

— Время у нас есть, но его меньше, чем кажется, — сказал он уже другим голосом — тёплым, почти отеческим. — Если другие боги прознают, чем я занимаюсь, они вмешаются. Слишком многих устраивает моё изгнание. Семья не понимает того, что грядёт. Они больше не видят будущее так, как вижу его я.

— Нокторн, чего ты хочешь от меня? — прошептала я, понимая едва ли половину из его слов.

Птица недовольно каркнула, будто пофыркивая.

— Я что зазря привёл к тебе Роула? Глупый цветочек, моё желание очевидно — я хочу, чтобы ты приняла участие в Играх!

— Всё ведёт меня на эти Игры… — пробормотала я, поёжившись.

— Кстати, у меня есть для тебя подарок, — всё тем же ворчливым голосом продолжил бог, а потом закашлялся, и из его клюва выпал маленький камень, звонко поскакавший по мраморному полу.

Подняв его, я увидела, что он чёрный с голубыми прожилками и от него приятно пахнет сандалом и душистыми цветами.

— Возьми. Это поможет тебе противостоять влиянию Дармина. Попроси кого-нибудь сделать из него кулон. А теперь... — его голос снова изменился, став резким и колючим, — ...проснись!

Я вздрогнула — и открыла глаза в своей кровати. Рассвет только занимался, в комнате было душно. Ладонь судорожно сжалась — и наткнулась на что-то твёрдое. Чёрный камень с голубыми прожилками лежал у меня в руке.

Глава 10. Поиски смысла

Дармин

Мужчина нервно потирал руки, расхаживая из угла в угол по роскошной комнате, залитой мягким светом хрустальных светильников. Его угнетало вынужденное ожидание, хотя он прекрасно понимал его причины. Уже несколько дней прошло с неудачного жертвоприношения, а ясности так и не появилось. Вернее, Дармин знал, что во время ритуала вмешался бог Нокторн, но как он узнал об этом и почему решил вмешаться — оставалось загадкой. Что именно произошло? Куда сбежала Катерина? Вошёл ли в неё дух Аравейи? На эти вопросы ответов не было. Верховный жрец Сатрокс пребывал в отчаянии — его богиня больше не отвечала на зов.

— Горий дэ’Аллария, вас готовы принять, — раздался мелодичный голос служанки.

Девушка с лицом, выкрашенным в матово-серый пигмент, тусклыми волосами цвета пепла и в тёмном закрытом платье провела его в покои сестры. Её движения были бесшумны, будто она и сама была частью теней, всегда окружавших владык Сэйма.

Очаровательная Тисса дэ’Аллария изо всех сил старалась сохранить расположение преара Тиртуса гор’Вэра, оставаясь его возлюбленной наложницей, но не женой. Ей шёл уже двадцать восьмой год, а наследника она так и не родила. Любую другую девушку давно выгнали бы из дворца, но Тисса происходила из древнего рода и была слишком красива, чтобы позволить случиться такому унижению. Однако время работало против неё, и её положение с каждым днём становилось всё более шатким.

Развалившись на мягком диване, обитом тёмно-лиловым бархатом, она отдыхала после утомительных омолаживающих процедур. Двенадцать лет назад она переступила порог этого дворца и сразу заняла самое выгодное положение. Глядя на неё сейчас, никто не сказал бы, что время оставило на ней хоть один след. Она выглядела всё той же юной девушкой — нежной, ухоженной, с фарфоровым личиком и густыми ресницами, оттеняющими тёмные, как безлунная ночь, глаза. Её голос звучал по-девичьи звонко, но в нём всегда сквозила лёгкая насмешка.

Тисса казалась хрупкой птичкой, настолько слабой и покорной, что невозможно было представить, какие тёмные мысли роились в этой прелестной головке. Никто не догадывался, что за двенадцать лет эта красавица с роскошными чёрными волосами и осиной талией извела всех своих соперниц в гареме. Что она мастерски манипулировала самим преаром, подбрасывая ему идеи, выгодные её брату. Что её личное состояние давно позволяло ей жить независимо — но ей было мало денег. Ей хотелось власти.

Она была хищницей в облике нежного цветка.

И сейчас Тисса с холодным недовольством смотрела на брата, откинувшись на подушки.

— Ты её не нашёл, — констатировала она, считывая его настроение по одному лишь взгляду и не тратя время на приветствия. — Девчонка, ничего не знающая о нашем мире, сумела выстоять против морлингов на кладбище, а потом бесследно исчезнуть. А ты, её законный муж и властелин, больше не чувствуешь её.

— Я чувствую её! — резко оборвал сестру Дармин, опускаясь в кресло напротив. В её покоях можно было говорить откровенно — стены здесь были покрыты шёлком, поглощающим даже шёпот. — Она жива и тоскует по мне. Но связь прервана, будто кто-то погасил её сияние. Всё, что мне остаётся, — влиять на чувства Катерины, подталкивая к возвращению.

— После всего случившегося она не захочет возвращаться. — Тисса задумчиво забрала со столика бокал с шипучим золотистым вином. — Знаешь, я мало что запомнила из Тёмной Ночи… Кажется, Аравейя намеревалась уничтожить девчонку, чтобы занять её тело. Вероятно, Катерина теперь понимает, что её ждёт, и сделает всё, чтобы её не нашли.

Дармин сжал кулаки.

— Сатрокс сказал, что повторить жертвоприношение с другой девушкой невозможно. Во-первых, где найти подходящую? Во-вторых, как её привязать в нынешних обстоятельствах? В-третьих, время уходит. Следующая Тёмная Ночь будет только через полтора года, а Игры начнутся раньше.

Тисса медленно выпила вино, наблюдая за ним через край бокала.

— Что ты намерен делать?

— Нанял ищеек. Девушка не могла испариться. С её внешностью и акцентом ей трудно затеряться в Сэйме. Появление иномирки не могло остаться незамеченным. Кто-то да что-то знает. Параллельно буду давить на неё через связь, чтобы она либо сдалась, либо потеряла рассудок и выдала себя.

Тисса поставила бокал и потянулась к гроздьям бирюзового винограда, растущего только в оранжереях дворца. Она начала есть ягоды одну за другой, смакуя их кисло-сладкий вкус, зная, как это действует на брата. Даже в таких мелочах она умела держать контроль.

— Недостаточно, дорогой братец, — наконец проговорила она, хищно блеснув глазами. — Ты сам учил меня всегда иметь запасной план. Если не найдём её для Аравейи, придётся иначе подойти к Играм.

— У меня есть команда. Сильная. Особая. Я делал ставку на них ещё до того, как Сатрокс пришёл со своим предложением.

Тисса внутренне усмехнулась. Дармин не знал, насколько тесно она связана с жрецом. Не подозревал, как давно его любимая сестричка стала истинной последовательницей Аравейи и сколько силы получила от богини в обмен на преданность. Он не ведал, что именно ей открылась Аравейя, пообещав исполнить мечту. Подстроить всё под желание брата было лишь вопросом времени.

— Опасный план, — протянула Тисса. — Как покровитель команды ты рискуешь не пройти божественное испытание. Боги почувствуют тьму в твоих помыслах и будут препятствовать.

Дармин нахмурился, впервые с неудовольствием взглянув на сестру. Он знал о её коварстве, но не мог устоять — она оставалась единственной, кто был рядом после гибели их семьи. О матери он даже не вспоминал.

— У меня есть одно желание, сестра. Какими средствами оно исполнится — неважно.

Тисса поднялась и подошла к нему, опустившись на колени и положив голову ему на ноги. После паузы он коснулся её шёлковых волос — совсем как в детстве, когда она приходила к нему после ночных кошмаров. Девушка закрыла глаза, наслаждаясь редкими мгновениями покоя. Только Дармин дарил ей тепло без требований и жестокости. Её властелин Тиртус был ненасытен, груб и презирал женщин. Но она нашла к нему подход, даже если ради этого пришлось продать душу ночной богине.

— Всё будет так, как ты хочешь, — прошептала она, обнимая его ноги. — А после… ты позаботишься обо мне, любимый братик. Ты же не оставишь свою сестрёнку, Дар?

Мужчина наклонился, целуя её волосы и вдыхая слегка приторный, почти солёный аромат её духов. Он никогда не мог устоять перед ней.

— Я сделаю всё для нашего счастья, Тисси. Обещаю.

* * *

Кайя

Впервые с момента моего появления в Аверсине реальность обрела плотность и вес. Исчезли услужливые служанки, шелковистые платья и сверкающие украшения. Остались в прошлом просторные покои с резными панелями из драгоценного черного дерева, где на стенах мерцали светящиеся фрески, изображающие сцены из жизни богов. Теперь вместо изысканных блюд, подаваемых на фарфоровых тарелках с золотой каймой, были простые глиняные миски с густой похлебкой. Томные вечера в обществе Дармина, когда мы сидели на роскошной веранде в свете заходящего солнца, и он рассказывал мне истории о древних временах, сменились шумными ужинами в большой столовой приюта, где длинные деревянные скамьи скрипели под весом десятков детей.

Дом Анатора, хоть и назывался сиротским приютом, скорее напоминал большой добродушный особняк с историей. В коридорах висели детские рисунки — яркие пятна на фоне потускневших и посеревших каменных стен. По утрам солнечный свет, проникая через оконные витражи в холле, рисовал на полу разноцветные узоры, в которых с удовольствием играли совсем маленькие обитатели дома.

Здесь всё было иным, но в этом была своя правда. Утром — вынос ночных горшков в подвал, где примитивная канализационная система из медных труб распространяла едкий запах, смешанный с ароматом трав, которые старшие дети развешивали для нейтрализации вони. Днём — стирка грубого белья в огромных корытах, стоящих во внутреннем дворике под навесом. Вода нагревалась с помощью странных устройств — медных шаров, наполненных голубым песком, который при контакте с магическими кристаллами начинал отдавать энергию.

Я быстро научилась пользоваться этим приспособлением под терпеливым руководством маленькой Лилло, восьмилетней девочки с косичками, которая с важным видом показывала мне, как правильно размешивать белье длинной деревянной палкой. «Не так быстро, Кайя, — говорила она, морща носик, — а то ткань порвется».

Я не роптала. В этом новом мире было что-то очищающее, настоящее. Каждое утро начиналось с общего завтрака в просторной столовой, где длинные столы ломились от простой, но сытной еды: свежеиспеченного хлеба, дымящихся каш, местных фруктов с их необычными, но приятными вкусами. Анатор, с усталыми от недосыпа глазами, но доброй улыбкой, всегда сидел во главе стола, расспрашивая каждого о планах на день.

Постепенно знакомясь с обитателями дома, я начинала влюбляться в них, искренне сопереживая их непростой судьбе. Десятилетний Мико потерял родителей во время обрушения шахты; близнецы Ара и Оро остались одни после того, как их мать, уличная танцовщица, умерла от стальной лихорадки; маленькая Тали с фиолетовыми глазами (редкий признак горийских кровей) была найдена на ступенях приюта в корзине с серебряной нитью, вплавленной в кожу, — знак того, что её родители знатного рода и когда-нибудь она сможет претендовать на право зваться горией, если они решат её вернуть себе.

В приюте жило около сорока детей разного возраста — от малышей пяти-шести лет до почти взрослых шестнадцатилетних подростков. Ещё десяток молодых людей моего возраста, и несколько бывших воспитанников, вернувшихся помогать Анатору. Они занимались финансами, вели учет припасов, искали новых сирот по всему Сэйму, организовывали их будущее — устраивали учениками к ремесленникам, договаривались о местах в школах и различных училищах.

Некоторые работали в мастерской Анатора — просторном помещении во дворе, где пахло медью, металлом и чем-то электрическим. Там создавались технические и магические инструменты — главный источник дохода приюта. Я иногда заглядывала туда, завороженно наблюдая, как старшие воспитанники под руководством Анатора собирают сложные механизмы, сочетающие в себе шестеренки и кристаллы, испускающие мягкое свечение.

Я же стала исключением в этом отлаженном мире. Обычно сюда принимали детей или подростков, но не двадцатичетырёхлетних иномирок. Возможно, именно это делало моё положение особенным. Да и Роул, один из старших воспитанников, не оставлял своих планов насчёт Игр, о которых говорил с горящими глазами каждый раз, когда мы оставались наедине.

Однажды, после особенно тяжелого дня, когда я целое утро провела, помогая перебирать и сушить травы в кладовой (это оказалось сложнее, чем я думала — нужно было знать, какие растения можно класть рядом, а какие нет), Роул застал меня в компании Систы на кухне, где мы готовили ужин для всей немаленькой семьи.

— Устала? — спросил он, садясь рядом и, заметив моё подавленное состояние, как волшебник выудил из-за уха маленький голубой цветочек. Систа ревниво глянула на нас, и тотчас припахала Роула к делу — чистить корнеплоды с зелёной кожурой.

Я про себя улыбнулась. Всем было известно, что Систа влюблена в Роула, кроме него самого. И также я знала, что его сердце принадлежит незнакомой девушке Кэрмаль, служащей вместе с ним в городской страже. А потому подаренный цветок не значил ничего, кроме желания парня поднять мне настроение.

Поблагодарив, я немного про себя приободрилась, хотя после недавней ночной прогулки в храм Нокторна, моё состояние оставляло желать лучшего. Я понимала — избежать Игр не удастся. Но страх перед ними не уходил.

И будто прочитав мои мысли, Роул поинтересовался, не надумала ли я всё-таки вступить в его команду.

— Роул, всё, что я знаю об этих Играх — там можно умереть, — ответила я, присоединясь к очистке овощей. — Мои мечты того не стоят.

Роул добродушно усмехнулся, устроившись рядом на низкой табуретке. Его сильные руки с мелкими шрамами ловко чистили корнеплоды, выбрасывая очистки в ведро для компоста.

За моей спиной суетилась Систа — её темные косы выбивались из-под чепчика, а лицо покрывалось румянцем всякий раз, когда она бросала взгляд на Роула. Поначалу она смотрела на меня с подозрением, но, убедившись в моём равнодушии к парню, смягчилась.

— Я расскажу основы, а ты подумай, — начал Роул. Закончив с очисткой и сполоснув руки, он получил от Систы тёплую булочку с ароматной начинкой из сладких кореньев.

Хрустящая корочка рассыпалась у него в пальцах, а запах корицы и чего-то еще, незнакомого мне, заполнил кухню. Девушка, довольная, что её выпечку оценили, тут же поставила перед нами кувшин с холодным голубоватым молоком. А Роул взялся объяснять правила.

Игры всегда проходили в несколько этапов. Сначала, когда в небе появлялись символы (он показал пальцем вверх, описывая круг — видимо, так они выглядели), желающие инкогнито подавали заявки в специальных местах во всех городах Сантуара. Затем формировались команды. На всё отводилось восемь дней, после чего начинались испытания — общие или индивидуальные, в зависимости от воли богов.

— Что это за испытания? — спросила я, откладывая последний очищенный клубень в миску. За окном кухни сгущались сумерки, и кто-то из младших детей уже зажигал фонари во дворе — стеклянные шары с мягким голубоватым светом.

Роул загадочно улыбнулся, его зелёные глаза блеснули в свете кухонных ламп — стеклянных колб, заполненных тем же светящимся песком, что использовался в плитах:

— Всё что угодно. Бои на настоящей арене. Сражение с джиннами в призрачных землях. Поиск выхода из лабиринта, чьи стены меняются, когда ты отворачиваешься... Иногда сама реальность становится иллюзией, и нужно осознать это, чтобы выбраться. — Он сделал паузу, обмакивая кусок булочки в молоко. — Главное — показать, из какого теста ты слеплен.

Я хмурилась, слушая его. Мой «волшебный переводчик» в голове превратил аверсинскую поговорку «Верабэ дери мордэ рэ кой» («Песок, ставший камнем») в русский аналог. С каждым днём чужой язык всё глубже проникал в моё сознание. Иногда я ловила себя на том, что думаю фразами на аверсинском, хотя ещё не могла свободно говорить. Во мне оставался родной язык, но скоро это изменится. И я не знала, радоваться или бояться.

— На отборочных уже можно умереть. В прошлый раз из сотни участников девятнадцать человек погибло, — вставила Систа, покусывая губу.

Она забрала миску с очищенными овощами и поставила передо мной плетеную корзину с фруктами — их нужно было освободить от косточек для соуса к ужину. Её руки, сильные и ловкие от постоянной работы, быстро разделывали плод за плодом, выбрасывая крупные черные косточки в отдельную миску.

Большинство этих растений были завезены из других миров и выжили только благодаря магическим технологиям. Анатор как-то объяснял мне, что иномирские растения не прижились бы в аверсинской почве, насыщенной особыми минералами. Только специально выведенные гибриды и те, что росли в изолированных садах с обработанной землей, могли давать урожай.

— Ты не одобряешь затею Роула, — заметила я, чихнув от резкого запаха одного из фруктов, похожего внешне на грушу, но с кожурой, испещренной мелкими шипами.

Внутри оказалась сочная мякоть с вкусом, напоминающим смесь сливы и лука — странно, но после нескольких кусочков становилось даже приятно.

Систа фыркнула. Она бросила взгляд на Роула, и в её глазах мелькнуло что-то теплое, прежде чем она ответила:

— Роул — мечтатель. — Она наклонилась ко мне, будто делилась секретом. — Ему неинтересны простые вещи вроде ремонта крыши или закупки зерна на зиму. Поэтому он ушёл в городскую стражу. Он хочет вписать своё имя в историю, как те древние герои, о которых нам рассказывали в школе.

Роул нахмурился, отложив нож, которым чистил фрукты. Его лицо стало серьезным, каким я видела его редко — обычно он улыбался, шутил, подбадривал младших.

— Ты забыла стальную лихорадку? — спросил он тихо. В его голосе прозвучала боль, заставившая Систу потупить взгляд. — Единственным лекарством была морская вода из другого мира. Её продавали по цене отборного чёрного песка, и гории отказывались делиться с низирами. Если бы у нас было своё море... если бы мы могли сами... — Он сжал кулаки, и я увидела, как Систа нерешительно протянула руку, чтобы коснуться его плеча, но в последний момент передумала.

Я наблюдала за этой немой сценой, понимая, что между ними есть что-то большее, чем просто дружба. Систа, обычно такая уверенная и резкая, рядом с Роулом становилась мягче, а он, в свою очередь, слушал её мнение, даже когда спорил. Первое поколение сирот этого приюта всегда будут неразрывно связаны друг с другом.

— Как часто боги исполняли такие всеобъемлющие мечты? — спросила я, чтобы разрядить обстановку. Вопрос заставил их обоих задуматься.

Роул неуверенно перечислил:

— Дольмены — защитные камни от песчаных джиннов... Изменение уровня подземных вод. Была девушка, пожелавшая, чтобы сезоны дождей стали чаще в нашей области.

— А еще парень, который хотел, чтобы в мире появились птицы, чьё пение уносит печаль, — добавила Систа, и на её лице появилась улыбка. — Теперь их можно услышать в парках по утрам. Говорят, если заплакать под их песню, вскоре на душе станет легко-легко.

— По-настоящему великих желаний не было, — заключила я, откладывая последний очищенный фрукт. — Никто не просил мира для всех или равенства между гориями и низирами.

— Игры бывают раз в несколько лет, — твёрдо сказал Роул, вставая и потягиваясь. — Просто еще не нашлось того, кто смог бы дойти до конца с такой мечтой.

«Или такому человеку не дали это сделать…» — подумала я, вытирая липкие от фруктового сока пальцы о передник. Если несколько членов команды дойдут до финала, каждый получит своё желание...

Коснувшись спрятанного под туникой кулона с камнем Нокторна, я выдохнула. С тех пор, как он на мне, Дармин больше не проникал в мои мысли. Иногда я жалела о том, что наша связь разорвалась. И страстно желала снять кулон, чтобы вновь почувствовать того, кто причинил столько боли. Мучительное желание изводило меня, лишая сна и напоминая о собственной ничтожности. Приходилось стараться, чтобы подавить отчаяние.

Если Нокторн желает моего участия в Играх, так может мне стоит сделать это? В случае победы боги сами поймут, чего я хочу, и исполнят моё желание. Стану ли я счастливой тогда? Уж лучше попробовать достигнуть этого, чем и дальше жить без цели.

Чего я боюсь? Смерти? Но моя жизнь и так висит на волоске из-за Аравейи. А после смерти, как считают аверсинцы, придёт вечный покой среди волшебных садов, разбитых самим Асартором.

Роул, заметив мои раздумья, довольно хмыкнул и встал, чтобы унести очищенные фрукты в кладовую. Систа тяжело вздохнула и позвала меня к плите — учиться готовить местное блюдо из тех самых зелёных клубней, которые мы чистили.

— Сначала обжариваем лук-балок, пока он не станет прозрачным, — объясняла она, ловко орудуя деревянной ложкой в тяжёлой сковороде, напоминавшей вок. Её движения были точными, выверенными годами практики. — Потом добавляем специи — вот эти красные зернышки дают остроту, а эта сушеная трава — аромат.

Я старательно повторяла за ней, чувствуя, как кухня наполняется аппетитными запахами. Роул, вернувшись, неожиданно чмокнул меня в макушку, заставив вздрогнуть:

— Кайя, не морочь себе голову понапрасну! Я уже придумал, куда тебя пристроить. Не вечно же тебе обретаться в помощниках Систы. А там глядишь и поймёшь, чего хочешь.

Систа чуть обиженно замычала, а после шлепнула его полотенцем по спине, однако в её глазах светилась нежность. Я смотрела на них и думала, что в этом странном мире, среди всех испытаний, я нашла нечто ценное — настоящих друзей. И возможно, это стоило того, чтобы рискнуть и попытаться что-то изменить.

Глава 11. История богов

Прошло десять дней с тех пор, как я оказалась в сиротском доме, когда Роул наконец решил, что я достаточно адаптировалась, чтобы вывести меня в город. Каждый день я общалась с местными, помогала по хозяйству, готовила и убирала, удивляя всех своим поведением. Я не роптала, не спорила, не затевала ссор — просто делала своё дело, а по вечерам сидела с малышами и играла с ними в местные игры, тем самым лучше познавая Аверсин. Так я постепенно заслужила их хрупкое доверие.

Особенно дети полюбили, когда я рассказывала сказки перед сном. Маленькая Лина с фиалковыми глазами каждый вечер требовала новую историю, забираясь ко мне на колени. «А сегодня про что?» — спрашивала она, запуская пальчики в мои изрядно посветлевшие пряди. Я адаптировала земные сказки, убирая всё, что могло выдать мое происхождение. «Золушка» превратилась в «Девочку-аверсинку», «Красная Шапочка» — в «Девушку в алом плаще».

— Ты говоришь почти как мы, — как-то заметил Роул, застав меня за очередной сказкой — на этот раз про Шехерезаду. Он стоял в дверях, скрестив руки, а в его глазах читалось неприкрытое любопытство.

Я прикрыла дверь, прислонившись к косяку:

— Я рада. — Мои пальцы нервно затеребили край туники. — Знаешь, этот мир... он так отличается от моего, но в чём-то ужасно похож. Странно, правда? Другие цветы, другие деревья, даже солнце на небе не такое... Воздух пахнет корицей и чем-то металлическим, земля на вкус — как перец с мёдом. Но люди... — Я взглянула в окно, где Систа собирала высохшее бельё с верёвок. — Вы так похожи на нас. Хотя... — Я кивнула в её сторону. — У вас бывают голубые, красноватые, желтоватые оттенки кожи. И глаза... фиалковые, бирюзовые...

Роул откинул голову, рассматривая потолочные балки, где ютились светящиеся насекомые, похожие на светлячков.

— Наши предки пришли сюда путями странников, — задумчиво произнёс он. — Мы — потомки изгоев. — Его голос приобрел туманные нотки. — Кто знает, откуда мы родом? И каким был Аверсин до нашего прихода?..

С моего разрешения, он взял меня за руку и задумчиво принялся разглядывать линии на ладони, а потом подставил свою руку, показывая, насколько они схожи.

— Люди из миров, связанных с нашим, тоже похожи на нас. — Его губы дрогнули в подобии улыбки. — Хотя в одном из них есть существа с третьим глазом во лбу. В другом — те, кто превращается в гигантских птиц. А есть мир тысячи островов, где люди дышат под водой, как рыбы.

Я завороженно слушала, а за дверью слышалось сопение уснувших детей. Роул продолжал:

— В хранилище книг я видел фотографии и даже движущиеся изображения этих миров. Наши соседи ушли далеко вперёд в технологиях. Но мы нагоняем. — В его голосе зазвучала гордость за свой народ.

В этот момент за дверью раздался шорох — маленький Ара, должно быть, снова выбрался из-под одеяла. Я автоматически потянулась к двери, уже зная, что через минуту услышу его обычное: «А можно мне воды?» и увижу его большие золотистые глаза, полные доверия. Именно в такие моменты я понимала — этот странный Дом Чудес стал для меня чем-то большим, чем временным пристанищем.

Слова Роула разрывали мой мозг на части. Я чувствовала, как в голове крутится какая-то невидимая шестерёнка, которая ни за что не хочет встать на своё место. Каждым нервом, каждой клеточкой я понимала — картина не складывается. В этом странном пазле не хватало ключевых фрагментов. Будь на моём месте кто-то поумнее — он бы уже выстроил логичную цепочку и задал правильные вопросы. Но я лишь кивнула.

— Кстати, о цвете кожи, — Роул тяжело вздохнул. — Он может зависеть от рудников, где работали родители. Дети наследуют оттенок той руды, которую добывали мать с отцом. — Чаще всего дети рождаются среди голубых песков... Реже на чёрных рудниках. Женщины там... — он сделал паузу, лицо вдруг стало каменным, — в общем, там плохо с рождаемостью. А после эпидемии...

Губы Роула сжались в тонкую ниточку, в глазах вспыхнуло что-то тёмное и болезненное. Я поспешила утешить его. А в моей голове уже звучали обрывки воспоминаний переживших стальную лихорадку. Эпидемия прошлась по Сантуару, как гигантский молот, вбивающий гвозди в крышку гроба. Ни одной семьи не пощадила. Ни одного дома не обошла стороной. Даже сейчас, спустя годы, страна напоминала раненого зверя — внешне оправившегося, но всё ещё хромающего на одну лапу.

— Так вот, — Роул резко встряхнул головой, словно отгоняя навязчивые мысли. — Завтра пойдём в храм Лиллиар. Там и узнаем, есть ли в тебе задатки аверсинки. — Он чуть помялся, с сомнением поглядывая на меня. — Долго думал, куда тебя пристроить. Это... самый подходящий вариант. Не можешь же ты вечно прятаться в четырёх стенах, перебирая крупу да вытирая пыль. Для этого есть Систа.

Его слова о Систе прозвучали с таким откровенным пренебрежением, что я непроизвольно дёрнула бровью. Отчего он так странно о ней отозвался? Ведь она любит его — всегда самый вкусный кусочек пирога отдаёт, тянется к нему, но не навязывается. Да и весь дом, можно сказать, держится на ней. А ведь она не старше нас с ним. Тем не менее стала настоящей матерью для всей ребятни.

Я сжала губы, сдерживая желание спросить, что он имел в виду. Не в том была положении, чтобы лезть в их дела.

* * *

На следующий день мы рискнули выйти в город. Тончайшая, но плотная ткань скрывала моё лицо, а волосы были тщательно убраны под головной убор. Накануне Роул рассказывал, как во время патрулей не раз сталкивался с ищейками, прочёсывающими улицы в поисках девушки с необычным цветом волос. «Бывшая лиллиарка, сбежавшая со службы», — бормотали они, но эта версия не выдерживала никакой критики.

Внезапная волна воспоминаний обожгла меня, заставив замереть на месте. Дармин. Его образ преследовал меня по ночам, проникая в сны, оставляя после себя сладкий, разъедающий душу яд. Я ненавидела эти воспоминания — его цепкие руки, обжигающие губы, слова, которые липли к коже, как смола. Но больше всего я ненавидела себя за то, как жаждала их, как с нетерпением ждала ночи, чтобы вновь ощутить его прикосновения в своих обманчивых грёзах. «Он предатель», — шептала я себе, сжимая кулаки, но сердце упрямо твердило обратное.

Резко встряхнув головой, я поспешила за Роулом, стараясь не отставать от его широкого шага. Город расцветал передо мной, как механический цветок. Повсюду жужжали, порхали и ползали странные устройства — одни размером с ладонь, другие крупнее кошки. У входа в лавки висели говорящие механизмы, похожие на цветы — их лепестки раскрывались, зазывая покупателей мелодичными голосами. Уличные торговцы управляли сложными аппаратами, которые шипели паром и за минуту создавали идеальные лепёшки со сладкой начинкой. Над дверями висели «сторожа» — шарообразные устройства с торчащими антеннами, которые при нашем приближении издавали щелчки и мягко отворяли створки.

Всё это работало благодаря пульсирующим магическим шарам, вплетённым в механизмы. Они мерцали, как светлячки, переливаясь всеми оттенками серебра. Я невольно застыла, поражённая этим зрелищем — к счастью, моё лицо скрывала ткань, иначе все увидели бы моё немое восхищение.

Никто не должен узнать во мне иномирку. Особенно после скандала с морской водой, который всколыхнул весь Аверсин. Я помню, как Роул, скрипя зубами, рассказывал о тех переговорах — правители соседних миров требовали за несколько бочек воды столько песка, что его пришлось бы добывать десятилетиями. Они нагло выдвигали условия: контроль над налогами, эксклюзивные права на наши изобретения, даже право вето в Совете импеара. Фактически — полное порабощение.

И это после того, как пятьдесят лет назад мир Кольдер устроил кровавую резню на наших границах! Только вмешательство богов Аверсина остановило их вторжение. А теперь, когда эпидемия выкосила треть населения, они решили добить нас экономически.

Губы сами собой искривились в горькой усмешке. Теперь отношение к иномирцам здесь напоминало тонкий лёд на озере — формально допускалось их присутствие, но каждый шаг контролировался. Последователей Лилиар, ворующих девушек из других миров, терпели скрепя сердце. Странников, приходящих по своей воле, встречали с холодной вежливостью и неусыпным наблюдением.

Как объяснил мне Анатор, Сэйм за последние годы претерпел разительные перемены. Если раньше базары ломились от диковинных иномирских безделушек, то теперь их место заняли местные изделия. Да, аверсинские механизмы выглядят грубовато, их шестерни скрипят, а корпуса лишены изящества иномирских аналогов. Да, из лавок исчезли многие деликатесы других миров. Но зато теперь всё это — своё, родное, не обложенное грабительскими пошлинами.

Анатор, как практичный изобретатель, только приветствовал такие изменения. Они открывали перед ним возможности, о которых раньше нельзя было и мечтать — он мог продавать свои творения, минуя строгий контроль гильдии Часовщиков. Рынок жаждал новых механизмов, а консервативная гильдия просто не успевала удовлетворить весь этот спрос. В воздухе витал дух свободы и возможностей, и Анатор, как истинный сын своего времени, ловил этот ветер перемен распахнутыми парусами своей изобретательской мысли.

В этом свете и мечта Роула обретала новый смысл. Представьте: вместо бескрайних песков — моря и реки. Джинны, эти проклятые духи пустыни, исчезнут без следа. Города смогут расширяться, не боясь песчаных бурь... Но в глубине души я сомневалась. Боги исполняют самое заветное желание, которое может кардинальным образом отличаться от того, о чём, как тебе кажется, ты грезишь.

Мы приблизились к величественному храму Лилиар, и по моей спине пробежали мурашки. Теперь я узнавала её святилища по характерному символу — серебристому полумесяцу, с которого свисал на тонкой цепи идеально круглый шар из золотистого металла, мерцающий в лучах солнца.

Переступив порог, я замерла от изумления. Пространство храма представляло собой гигантский зеркальный лабиринт, где тысячи стеклянных панелей отражали и преломляли свет, создавая причудливую игру теней. В этом сверкающем царстве двигались жрицы в дымчато-серых одеяниях, их лица скрывали полупрозрачные вуали, а розовые волосы, заплетённые в сложные узлы, казались единственными яркими пятнами в этом серебристом мире.

Между зеркальных стен застыли просители, шепчущие свои молитвы к отражениям — иногда зеркала отвечали им голосами, в которых звенел холодный металл. Воздух был наполнен лёгкой дымкой благовоний, которая, смешиваясь с солнечными лучами, проникающими сквозь витражный купол, создавала радужные переливы на полированных поверхностях. В конце зала возвышалась величественная статуя богини — пятиметровая фигура из матового серебра с глазами из сапфиров.

К нам скользящей походкой приблизилась жрица. Её лицо скрывала серебряная полумаска, оставляющая видимыми только раскосые глаза, обрамлённые сетью тонких морщинок — свидетельство частых улыбок. Из-под узорчатой шали выбивались светло-розовые пряди волос.

— Благословенны в свете утренней звезды, дети Сэйма, — пропела она, и её голос звенел, как хрустальный колокольчик. — Принесли ли вы просьбу или дар пресветлой Лилиар?

Роул сделал почтительный полупоклон:

— Нам требуется зеркало. Для частного обращения.

Его пальцы непроизвольно сжали край моего плаща, будто опасаясь, что мне могут причинить вред в этом зеркальном царстве.

Лицо жрицы внезапно озарилось пониманием, и её взгляд изменился — в нём появилось что-то пронзительное, изучающее. «Чего она так уставилась? — пронеслось у меня в голове. — Неужели решила, что я пришла записываться в жрицы?»

Видимо, моё недоумение оказалось красноречивым, потому что девушка резко сжала губы и, сделав повелительный жест, повела нас за собой. Мы миновали сверкающую зеркальную галерею и оказались в небольшой комнате с единственным зеркалом посередине. Ничем не примечательное, без украшений и обрамления, оно резко контрастировало с роскошью храма. Сама комната, выдержанная в тёплых оранжевых тонах, была аскетично простой — голые стены, лишь под потолком несколько маленьких оконцев, чьи лучи рисовали на полу световые пятна.

Жрица преградила путь Роулу: «Ты уйдёшь со мной. К зеркалу она подойдёт одна». Когда его фигура исчезла за дверью, девушка повернулась ко мне:

— Не бойся, — её голос внезапно стал мягким, почти материнским. — Все девушки проходят эту проверку. Даже те, кто вдвое младше тебя.

Ловким движением она извлекла из складок платья маленький мешочек и достала оттуда леденец странного чёрно-голубого оттенка, напоминающего ночное небо.

— Попробуй. Если Аверсин одарил тебя способностями — ты сразу почувствуешь. Если нет... возможно, увидишь нечто, что поможет тебе лучше понять себя.

Я нерешительно взяла конфету, перекатывая её пальцами. Роул предупреждал об этом испытании, но моё сознание всё ещё отказывалось полностью принять правила этого странного мира. Леденец оказался на удивление тягучим, с горьковатым привкусом, в котором угадывались ноты хвои, смешанные с чем-то совершенно незнакомым. Это непонятное послевкусие вновь напомнило мне, насколько Аверсин отличается от всего, что я знала раньше. Какая-то часть моего разума всё ещё цеплялась за привычную реальность, отказываясь верить в происходящее.

Девушка совершила в воздухе сложный жест — знак Лилиар — и бесшумно удалилась, оставив меня наедине с зеркалом. Глубоко вдохнув, я принялась осматривать комнату, медленно рассасывая горький леденец. Тишина здесь была особенной — более глубокой, чем даже в покоях Дармина. С крыши дома Анатора, я могла видеть его дворец — величественное сооружение, возвышавшееся над старыми кварталами, в непосредственной близости от помпезной резиденции преара, правителя Сэйма. Вся эта показная роскошь была лишь фасадом, скрывавшим истинную власть — контроль над песками Аверсина. Земли на многие мили вокруг принадлежали потомкам первых поселенцев, и никто не смел ступить на них без дозволения горий.

Подойдя к стене, я заметила едва различимые гравировки — тонкие, как паутина, линии складывались в древний барельеф. Две женские фигуры, окружённые тремя мужскими... Я обошла комнату по кругу, пытаясь разгадать сюжет.

Судя по всему, речь шла о Нокторне, Лиллиар, Аравейе и, кажется, Атрейсе и Буаре.

Бог-изгой Нокторн долгое время в одиночестве заботился об аверсинцах, пока к нему не пришли две богини — разные, как день и ночь. Лиллиар, добрая и светлая, и Аравейя, воплощение страсти и гнева. Они дополнили двойственную природу Нокторна, даровав людям стремление к свету и тьме, подталкивая их к совершенству.

Гармонию нарушил Атрейс — падший с небес, опалённый, сломленный и полный страха. Неизвестно, что с ним случилось, но заботу о нём взяла на себя Лиллиар. Она выходила золотого бога… и полюбила его. Однако Атрейс отверг богиню. Более того, он не признавал главенства Нокторна и вознамерился свергнуть бога-основателя. Ради этого он соблазнил Аравейю, пообещав разделить с ней власть.

Им удалось изгнать Нокторна, обманув и подставив Лиллиар. Уже видя себя единственными владыками мира, они не ожидали, что отвергнутая богиня приведёт из иного мира Буара — бога полудня, чья планета была такой древней, что на ней не осталось живых душ. Вместе они победили Атрейса. Преданный собственной алчностью, золотой бог предал и Аравейю, склонившись перед силой Буара и Лиллиар. С их помощью богиню поймали и наказали: отныне ей запрещалось являться при солнечном свете, что лишило её прежней мощи.

Так установился новый порядок. Нокторн, бог-основатель, властвовал в предрассветные часы. Лиллиар, с разбитым, но не сломленным сердцем, шла за ним на рассвете. Затем являлся Буар в своём ослепительном дневном величии. Атрейсу оставили золотой полуденный час, когда он мог представать в истинном облике, а в остальное время бродил среди смертных, лишённый божественной силы.

Асартор присоединился к пантеону позже, и потому ему достались вечерние сумерки, в свете которых он дарил покой страждущим душам. А Аравейя была обречена на ночь — вечное одиночество, нарушаемое лишь Нокторном, который считал себя виновным в её падении.

Так и повелось.

Когда история сложилась воедино, я осознала, насколько эти верования просты… и как похожи на древние мифы моего мира. В этот момент голова слегка закружилась — леденец начал действовать. Вернувшись к центру комнаты, я упорно избегала смотреть в зеркало, боясь увиденного... Но когда взгляд всё же скользнул по его поверхности, я невольно ахнула.

В зеркале не отразилось и следа силы Аравейи — ничего из того, что я видела у Анатора. Однако вокруг моего отражения витала розоватая дымка, придавая волосам насыщенный розовый оттенок. Глаза приобрели серебристый блеск, а губы будто налились спелой вишней. Я казалась себе взрослее — мудрой, уверенной в себе женщиной. И вдруг... мое отражение подмигнуло мне!

Дымка сгустилась, и в следующий миг мое платье преобразилось в боевой костюм аверсинки. В руках появилось копье с искрящимся наконечником, где мерцал вплавленный энергетический кристалл.

Отражение оскалилось в хищной ухмылке, следом интерьер комнаты растворился, уступив место бурому от пролитой крови полю. Воительница с беззвучным боевым кличем ринулась в бой, искусно отражая посохом атаки джиннов. Розовые энергетические всплески рассекали воздух вокруг нее.

Сердце бешено заколотилось — неужели эта бесстрашная воительница действительно я? Вдруг один из джиннов рванул в мою сторону, словно пытаясь прорваться через зеркало... Я инстинктивно зажмурилась от глухого удара, а когда открыла глаза — видение исчезло.

В задумчивости покинув комнату, я встретилась взглядом с ожидавшей жрицей. Её тело непроизвольно подалось вперёд, а в глазах читалось немое вопрошание.

— Я... стану аверсинкой? — нерешительно выдохнула я.

Плечи девушки дёрнулись, будто от невидимого удара, но голос её оставался ровным:

— Будущее — как песок в песочных часах. Его можно приблизить или отдалить, но нельзя изменить его суть. Вы можете идти к нему — и сбиться с пути. Можете бежать прочь — и нечаянно оказаться у цели. А можете просто ступать тропой своего сердца — и тогда оно приведёт вас к истинному предназначению.

Я молча склонила голову, неожиданно проникшись симпатией к этой девушке. Вежливо, но твёрдо я отказалась от её предложения познакомиться с другими жрицами.

— Низира, — её пальцы вдруг сжали моё запястье, — вы уверены, что понимаете, чего хотите? Стать аверсинкой — благородный путь. Но знайте: выбрав служение другим, вы навсегда отречётесь от себя. Ваша жизнь больше не будет принадлежать вам. Тогда как в служении Лилиар... — её голос стал сладким, как мёд, — вы обретёте свободу. Познаете мир наслаждений, о котором даже не смели мечтать...

— Вы предлагаете мне стать куртизанкой? — холодно перебила я.

Внезапно все кусочки пазла сложились: томные взгляды жриц, тяжёлые ароматы благовоний, приглушённые стоны, доносившиеся из дальних покоев. Храм богини-матери оказался… борделем?..

Лицо жрицы мгновенно стало непроницаемой маской, но в её глазах вспыхнуло понимание — она прочла мои мысли как раскрытую книгу.

— Служение многолико, низира, — её шёпот едва колыхнул воздух между нами. — Далеко не всё лежит на поверхности.

— В таком случае вам следует знать, — мой холодный голос пронёсся по коридору звонкой волной, — я воздаю почести иному божеству.

Что-то в моих чертах изменилось — жрица резко отшатнулась, будто обожглась. Её зрачки расширились до черноты, а пальцы судорожно вывели в воздухе сложный защитный знак. Губы уже раскрылись для ответа, когда...

— Катерина? — знакомый голос прозвучал за моей спиной.

Я обернулась и застыла от ужаса.

Глава 12. Испытание Аверсина

Я только увидела его, как внутри всё сжалось в острый узел. Силы покинули меня, и я лишь бессильно наблюдала, как знакомый Дармина приближается ко мне, медленно оглядывая с ног до головы. Ну конечно — в прошлый раз я предстала перед ним совершенно нагой. Что сейчас крутится в его голове? Гадает, как я оказалась в храме Лиллиар без мужа? Воспринимает мой низирский наряд как вызов? Меня вот больше интересует, как он сам проник на женскую половину храма, куда допускают мужчин только в сопровождении жриц? Проклятье… Будь сейчас на мне маска, этого бы не случилось.

— Довольно… пикантная ситуация, — произнёс он, и в его голосе скользнула игривая нотка.

Прожив в этом мире достаточно времени, я научилась распознавать, кто стоит передо мной. Его белоснежная шёлковая туника, отливающая лёгким серебристым сиянием, красный пояс с узорами, оживающими при каждом движении — всё это говорило о богатстве. Его кожа была бледной, почти фарфоровой — значит, он редко выходил под открытое небо. Это указывало на две вещи: он не из первородных гориев (те, как Дармин, были смуглыми), но при этом занимал высокое положение. Отсутствие показных украшений лишь подтверждало — передо мной стоит знатный и родовитый мужчина.

— Горий, — я склонила голову, как подобает низире, всем видом давая понять, что анонимность для меня сейчас важнее всего. — Мы не были представлены…

— Леос. Леос арк Туриан.

Он приложил левую руку к груди, но наклонил голову лишь чуть-чуть — ровно настолько, сколько полагалось при виде гории. Хорошо, что в этом узком коридоре никого не было. Давешняя жрица уже растворилась в тени — умная женщина, поняла, что свидетели здесь лишние.

— Не задавайте вопросов, если желаете мне добра, — прошептала я.

Этот широкоплечий исполин со светлыми, почти белыми волосами, вызывал странное доверие. Его голубые глаза казались добрыми, но в глубине зрачков тлели алые угольки — словно след ядовитой змеи на чистом снегу. «Леос не так прост, как кажется» — промелькнуло у меня в голове.

— Зовите меня Кайей. Катерина осталась в прошлом.

Мужчина замер на мгновение, явно взвешивая мои слова, затем едва заметно кивнул. Его взгляд скользнул по моей фигуре с едва уловимой заинтересованностью, заставив меня непроизвольно выпрямиться. В этом молчаливом осмотре было что-то... оценивающее, но не вульгарное. Скорее, как будто передо мной стоит коллекционер, нашедший редкий артефакт.

— Полагаю, вы здесь, чтобы разузнать истинность розового цвета в ваших волосах, — произнёс он, и его голос звучал мягко, но с оттенком хищной любознательности. — Этот цвет вам к лицу, поэтому думаю, вас стоит поздравить, — его губы искривились в полуулыбке.

Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Роул предупреждал, что не только лиллиаркам нужны девы с даром Аверсина.

— И, судя по разочарованию на лице той жрицы, — продолжал он, делая шаг ближе, — вы отказались от посвящения. Значит, выбрали аверсинок. — Его глаза вспыхнули странным огнём. — Мудрое решение для женщины в вашем... положении.

Он стоял теперь так близко, что я чувствовала лёгкий аромат его духов — что-то холодное, древесное, с едва уловимыми нотами сладких специй. Дорогое удовольствие. Как и всё в этом человеке.

— Приняв присягу, — его голос опустился до шёпота, — вы окажетесь под защитой самого импеара — Дармин более не сможет вас… обуздывать. — Его рука неожиданно поднялась, и я замерла, ожидая прикосновения, но он лишь убрал прядь моих волос за плечо, не касаясь кожи. — Интересно, кто наставил вас на этот путь? Вряд ли вы сами додумались до такого изящного решения.

Я чуть сжала губы, возвращая ему его же сдержанную, почти холодную улыбку. Его близость действовала на меня странным образом — одновременно настораживала и притягивала. Как магнит, который нельзя трогать, но от которого невозможно отвести взгляд.

— Кажется, вы проигнорировали мою просьбу не задавать вопросов, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я не намерена обсуждать ни свои беды, ни планы. Мы с вами — чужие.

Он отступил на шаг, но его улыбка лишь стала шире.

— Прошу прощения, — в его голосе внезапно появилась лёгкая хрипотца. — Я забыл, что имею дело не с испуганной низиркой, а с будущей аверсинкой. — Его взгляд скользнул к моим губам, затем снова встретился с моими глазами. — Я не так близок с Дармином, но... — он сделал паузу, — трудно не заметить, в какой ярости он пребывает последние дни.

Я похолодела.

— Теперь многое встало на свои места, — продолжил он, наблюдая за моей реакцией. — Обещаю, не стану вмешиваться в ваши дела. Но... — он снова приблизился, и на этот раз его пальцы коснулись моей спущенной на шею маски, едва задевая край. — Запомните: пока вы не принесли присягу, вы всё ещё... его собственность, его драгоценная жена. По закону. — Его голос стал опасным шёпотом. — Будьте осторожны.

Глаза мужчины, голубые, как зимний лёд, сузились, когда он заметил, как я сглотнула.

— И всё же... — внезапно его тон смягчился, — я рад, что вам удалось выскользнуть из его когтей. Не знаю, зачем он взял в жёны иномирку, но явно не из-за великой любви. — В его голосе прозвучала неподдельная теплота, заставившая меня на мгновение забыть об осторожности.

Что-то дрогнуло в моём взгляде — и по его лицу скользнула тень понимания.

— Но вы его действительно любите, — тихо произнёс Леос, и в его голосе вдруг прозвучала почти... жалость. — Простите. Я не хотел.

— Вы-то тут при чём? — горько рассмеялась я, чувствуя, как слёзы предательски подступают к глазам. — Я сама была достаточно глупа, чтобы довериться горию. Поверила его клятвам. Его... — голос сорвался, — его обещаниям. И теперь расплачиваюсь. И буду платить ещё долго.

Лицо Леоса неожиданно изменилось. Исчезла вся игривость, осталась только странная, почти болезненная серьёзность.

— С моей стороны вам нечего бояться, — произнёс он твёрдо. — Я знаю цену чести. И я не стану помогать ему найти вас.

С этими словами он приложил руку к груди и склонился так низко, будто перед ним стояла не беглая жена Дармина, а истинная горийка. Когда он поднял голову, в его взгляде проявилось нечто новое — опасное и манящее одновременно.

— Если вам понадобится помощь... — он протянул мне маленький кристалл, мерцающий тусклым синим светом. — Раздавите его. В любом месте города. Я найду вас.

Я колебалась, но его пальцы сомкнулись вокруг моей руки, заставляя принять дар. Его прикосновение было тёплым, неожиданно нежным для таких сильных рук.

— Почему? — прошептала я. — Почему вы...

— Потому что я тоже когда-то верил в клятвы, — ответил он так тихо, что я едва расслышала. Затем бесшумно отступил, растворяясь в полумраке коридора, оставив после себя лишь лёгкий шёлковый шорох и запах невероятно дорогих сладких специй.

Только тогда я смогла перевести дух и резко натянула маску на лицо. Мои пальцы дрожали. Я оплошала. Больше ни шага без неё — пока не принесу присягу.

Леос казался... приятным. Но я уже однажды ошиблась с Дармином. А низиры не зря говорят: «От гория жди удара в спину, даже если он целует твои руки».

Кристалл в моей ладони пульсировал тёплым светом, словно живой. Я сжала его крепче, пряча в складках одежды. На всякий случай.

* * *

Узнав, что во мне пробудилась сила Аверсина, Роул лишь хитро подмигнул: «Я никогда в этом не сомневался!» — и предложил отпраздновать это событие в небольшой таверне. Мы заняли столик в тенистой нише, где падающие с потолка синие светлячки в стеклянных шарах создавали уютную атмосферу.

На обед заказали местный деликатес — ящериц донг-ки, зажаренных в пряном медовом соусе с добавлением красного перца. Гарниром служили золотистые шарики из крупы маат, которые буквально таяли во рту. На десерт — воздушный пудинг с серебристой посыпкой из измельчённых кристаллов соли. Запивали всё это кавой, которую я полюбила за её бодрящую горечь.

Между блюдами Роул развлекал меня историями о своей службе в городской страже, перемежая пояснениями о том, чем занимаются аверсинки.

— Девушки-защитницы, — говорил он, обмакивая кусочек ящерицы в соус, — не просто воины. Они становятся живым щитом между городом и пустыней. Каждое утро аверсинки проверяют дольмены по периметру Сэйма, а в сезон бурь и во время ярроха дежурят на заставах, готовые в любой момент вступить в схватку с песчаными джиннами. Их сила пробуждает землю, создавая защитный барьер против наступающих песков.

Я отложила вилку, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Если чёрные пески так опасны, почему мы продолжаем их добывать?

Роул серьёзно посмотрел на меня.

— Чёрный песок даёт нам то, что ты называешь магией, — поправил он, проводя руками по каменному столу, а потом захватывая бокал с горячим напитком. — Амулеты, что защищают от зноя. Механизмы в доме Анатора, способные работать без человеческих рук. Оружие, выплавленное из алой и чёрной руды — оно может рассекать не только плоть, но и саму тьму.

Он сделал глоток кавы, и я заметила, как его кадык дрогнул, когда напиток обжёг горло.

— Но цена, — Роул поставил бокал с излишней осторожностью, будто боясь собственных слов. — Неподготовленный человек, попавший под влияние сырого песка, либо теряет рассудок, либо превращается в демора. И тогда...

— Тогда за ними охотятся аверсинки, — закончила я за него, содрогаясь. — Тебя послушаешь — так и вовсе передумаешь становиться одной из них, — пробормотала я, вертя в пальцах бокал.

Роул неожиданно улыбнулся:

— Странное дело — я не знаю ни одной аверсинки, которая пожалела бы о своём выборе.

Он встал, бросив на стол несколько монет.

— Пойдём, пора тебе познакомиться с нашими защитницами.

Мы вышли на площадь перед вытянутым полукруглым зданием с высокими обсидиановыми колоннами. Красная плитка под ногами была выложена замысловатыми геометрическими узорами, а в центре возвышалась статуя Буара — бога света, покровителя городской стражи. Его каменный взгляд, казалось, проникал прямо в душу.

— Это здание — преторий городской стражи, — сказал Роул. — Если всё получится, ты переедешь сюда на время обучения, а, может, захочешь остаться и жить среди других аверсинок.

Солнце сегодня пекло нещадно, и я уже успела изрядно вспотеть, чувствуя, как обжигающие лучи буквально прожигают мою неприкрытую кожу. Вечером снова придётся намазываться вонючим кремом из местных трав с добавлением голубой пасты. Лишь иномирцы вроде меня так страдают от здешнего солнца и его чёрных спутников. Местные, кажется, с рождения обладают иммунитетом. Я же мучилась вдвойне — и не сразу поняла причину.

Быть жрицей Нокторна и будучи связанной с Аравейей означало слабеть в полуденный зной. Отсюда и эта дурнота: голова кружилась, перед глазами мелькали звёздочки, а тело наливали свинцовой слабостью. Я еле волочила ноги, пока мы наконец не оказались в спасительной тени здания. Вокруг сновали просители и законники, поодаль кучковались сплетники и сомнительные типы, предлагавшие свои услуги на случай, если стража откажет.

Говорят, в столице с этим строже — всё из-за дотошности импеара, который суёт нос во все дела. Говорят, он непозволительно молод, но компенсирует возраст железной волей и острым умом. Говорят, он намерен укротить власть преаров, централизуя управление страной под своим началом. О нём часто говорят, а шёпотом даже осмеливаются недолюбливать за иномирское происхождение. Хотя многие восхищаются его силой, не забывая напоминать, что все аверсинцы — потомки изгоев, бежавших из других миров.

— Идём? — Роул остановился рядом, заметив, как я замерла перед новой статуей, когда мы зашли в холл претория.

Изваяние изображало императора в позе, повторяющей статую бога Буара у входа — тот же властный жест поднятой руки, та же надменность в линии подбородка. В отличие от божественного Буара, чьи одеяния струились воздушными складками, император был облачён в застывшие ткани земной власти. В его холодном взгляде читался тот же авторитет, что и у бога, но без божественного милосердия. Даже поза — нога выставлена вперёд, голова гордо поднята — говорила о стремлении императора уподобиться божественному прообразу, намекая на свою избранность.

— Почему импеар так ненавидит иномирцев, если сам... — я понизила голос, озираясь.

Я ожидала услышать шум, увидеть толчею, но холл поразил меня гробовой тишиной. Это был парадный вход — сюда не приводили преступников, а ступали лишь просители. И они просили, склоняя головы крайне вежливо, боясь попасть в первую категорию и оказаться в тюрьме за непочтение к закону и его представителям.

— Он убеждён, что стальную лихорадку занесли умышленно, — так же тихо ответил Роул, разглядывая статую.

Лицо импеара на изваянии было лишено черт — просто гладкая маска с едва намеченными глазами. Вся индивидуальность стёрта, остались только символы власти, значение которых объяснил Роул. Скипетр со змеиной головой символизировал мудрость, игла у сердца — жертвенность, венец из перекати-поля — память о первопредках.

— Он думает, что эпидемия может повториться? — мой шёпот оказался громче, чем я рассчитывала.

Неподалёку группа женщин в тёмных масках резко повернула головы в нашу сторону. Роул тут же взял меня за локоть и провёл мимо охраны, демонстрируя свой опознавательный знак — веточку с чёрным камнем, приколотую к груди.

— Кто может знать, что творится в голове у нашего владыки? — Роул лишь развёл руками в ответ.

Мы пересекли здание и вышли на обширный тренировочный плац. Там под бдительным взором суровой наставницы в чёрном кожанообразном обтягивающем костюме, стандартной форме аверсинок, проходили занятия.

Этих женщин я не раз видела в городе. Вокруг них всегда образовывалась невидимая зона отчуждения — смесь восхищения и страха. Сейчас, скрытые масками, оставлявшими открытыми лишь глаза и лоб, они выполняли обычные, на первый взгляд, упражнения: ходили по канату на высоте, отрабатывали удары по манекенам, спарринги, бег. Но в каждом их движении чувствовалась смертельная серьёзность.

Их было около пятидесяти — лишь малая часть из трёх сотен, охранявших город. В столице же, как говорили, служили тысячи аверсинок. Достаточно ли это для защиты — я не знала.

Меня поразило другое. Несмотря на палящее солнце, здесь было на удивление прохладно, и я не видела чаш, полных воды, в которых плавали голубо-алые камни, от которых исходил приятный холод. Такие были во дворце Дармина. Вместо них повсюду серебрилась необычная растительность: светло-зелёные побеги и фиолетовые бутоны, распускавшиеся буквально на глазах там, где только что приземлялись аверсинки после прыжков или падений в тренировочном бою.

В тени круглой колоннады за тренировкой наблюдали стражники-мужчины. Роул, заметив моё внимание к ним, неожиданно фыркнул:

— Аверсинки любят... сбрасывать напряжение после тренировок. — На мой недоумённый взгляд он лишь многозначительно поднял брови. — Стражники об этом знают.

Когда до меня дошло, о чём он говорит, я не смогла сдержать смех. Эти контрасты Аверсина никогда не переставали удивлять. Обычная низирка-посудомойка или крестьянка с дальних полей не могли просто так подойти к мужчине — первые из-за условностей, вторые из-за деревенской морали. Даже горийки, при всей равноправности с гориями, вынуждены были скрывать свою личную жизнь.

Аверсинки же были равны с мужчинами во всём. И совершенно этого не стеснялись.

Заметив нас, наставница резким щелчком пальцев передала руководство тренировкой помощницам и направилась к нам. Приближаясь, она предстала передо мной во всей своей суровой красе.

Ей было лет пятьдесят. Чёрные волосы с первыми серебряными нитями, жёсткие карие глаза, в которых читались годы битв и сражений с песчаными джиннами. Квадратная челюсть, размашистая походка, правая рука привычно лежит на рукояти кинжала — настоящая воительница. Я невольно выпрямила спину.

— Тщедушна, — без предисловий вынесла она приговор, окидывая меня оценивающим взглядом. — Старовата. Поздно учиться. Не потянет. — Её губы искривились. — Роул, сдай-ка её лиллиаркам. Из неё сделают первоклассную куртизанку. С такими глазами и формами далеко пойдёт.

Кровь ударила мне в лицо. Как она смеет?!

— Я спас ей жизнь, авера Людара, — спокойно возразил Роул. — К ней меня привела Вилла. Это не случайность.

Людара фыркнула, скрестив мускулистые руки. Её взгляд снова пробежал по мне, теперь уже с откровенным презрением.

— Характера нет. Ягнёнок под пятой леварда. Первый же демор сожрёт её заживо. А после встречи с песчаным джинном даже песка не останется. — Она резко повернулась к Роулу. — Что я должна с ней делать? Будь подростком — вылепила бы воина. Но она... — женщина развела руками. — А ты ещё потом заберёшь её для участия в Играх. Стоит ли тратить силы на девку, что сгинет на Арене Грёз?

— Вы ничего обо мне не знаете! — сорвалось с моих губ прежде, чем я успела подумать. — Как смеете судить, едва взглянув? Вы понятия не имеете, через что я прошла! Чего стою! На что способна! Как можно так легко говорить о том, чего не знаете?!

— А на что ты вообще способна, худосочная девочка? — с едкой иронией протянула женщина, одним взглядом оборвав Роула, собиравшегося вступиться. — В тебе нет ни капли настоящей силы. Ты и километр не пробежишь под нашим солнцем, не захлебнувшись собственной одышкой. Да, потенциал есть — иначе Роул не притащил бы тебя сюда. Но одного потенциала мало.

Её голос звучал, как скрежет стали по камню, ещё больше распаляя меня, заставляя что-то тёмное змеями виться вокруг сердца.

— Чтобы управляться с силой, нужны годы практики. Нужна выносливость. Сила духа. Умение владеть собой. Ты должна быть зрелой, цельной — либо неогранённым алмазом, из которого можно выковать настоящую аверсинку.

Её глаза, холодные и оценивающие, скользнули по моей фигуре с откровенным пренебрежением.

— А ты? Ты — комок нервов, слабых мышц и не заживших ран. На тебя нельзя положиться. Первая же серьёзная схватка сломает тебя.

— Хорошо, — скрестив руки на груди, я бросила вызов её тону. — Что я должна сделать, чтобы доказать, что вы ошибаетесь?

Людара громко рассмеялась, и её смех эхом разнёсся по плацу, заставив нескольких аверсинок обернуться.

— Ну что ж, гонора у тебя хоть отбавляй. Посмотрим, что скрывается за этой бравадой. — Она перевела взгляд на Роула. — Роул, оставайся здесь. Полюбуйся на наших воительниц — может, одна из них заставит тебя забыть Карму и познать, что такое настоящая женщина.

Парень покачал головой, его лицо оставалось невозмутимым.

— Благодарю за предложение, но нет. Авера Людара, прошу вас — оцените Кайю беспристрастно. Она способна удивить.

Его рука легла мне на плечо, сжимаясь в коротком, ободряющем жесте.

Мы с Людарой двинулись через тренировочный плац, и с каждой секундой я ощущала на себе десятки тяжёлых, изучающих взглядов. Аверсинки, сильные, закалённые, с телами, отточенными годами боёв, смотрели на меня с плохо скрываемым скепсисом. «Слишком старая, — читалось в их глазах. — Слишком хрупкая. Безнадёжная».

Мне было всего двадцать четыре, но в их мире я, видимо, уже считалась перезрелым плодом, негодным для обработки.

— В каком возрасте к вам обычно приходят девушки? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Людара замедлила шаг, её взгляд стал отстранённым, будто она перебирала в памяти десятки лиц.

— Двенадцать-четырнадцать лет, — наконец ответила она. — Бывает, приводят и постарше, но они редко выдерживают больше недели тренировок. — Она резко повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнуло что-то опасное. — Девочка, ты даже не представляешь, во что ввязываешься. А твой Роул, как типичный мужчина, и сам не понимает, на что тебя обрекает.

Мы спускались по узкой винтовой лестнице. Горячий воздух обволакивал кожу, а редкие голубые светильники бросали на стены дрожащие тени. Людара продолжала, и её голос эхом отражался от каменных стен:

— Аверсинки — последний щит между песками и городами Сантуара. Мы слышим шёпот Аверсина в пустынных ветрах. Мы взываем к его светлой сущности, пытаясь сдержать опустошение. Это не игра. Каждый день мы балансируем на грани. Мы гибнем. Мы одиноки. Мы не вечны. И у нас нет права на слабость. — Она резко остановилась на ступеньке. — Поэтому мы безжалостны к новичкам. Одна слабая девочка — и рухнет вся цепь. Мы не можем позволить себе такую роскошь.

Я молча кивнула. Лестница вывела нас в просторное подземное помещение с высокими сводами. Стены из зелёного камня отражали тусклый свет, а в полу были встроены несколько прямоугольных ванн, заполненных чёрной, маслянистой жидкостью. На поверхности воды колыхались радужные разводы, напоминающие бензиновые плёнки.

Несколько женщин в белых одеяниях молча двигались между ваннами. Они подбрасывали в воду горсти чёрного песка, а затем из их ладоней вырывались серебристые молнии, заставляя жидкость пузыриться и клубиться. В двух ваннах лежали обнажённые девушки с тканевыми масками на лицах — их ровное дыхание свидетельствовало о глубоком расслаблении.

— Зачем мы здесь? Что это за место? — спросила я, ощущая, как учащается пульс.

В воздухе витал странный запах — смесь озона, металла и немного сероводорода. Людара не сразу ответила. Она подошла к одной из пустующих ванн и провела рукой над поверхностью чёрной воды.

— У тебя есть дар Аверсина, — сказала она. — Эта ванна поможет ему проявиться. — В её голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Посмотрим, удостоил ли тебя Аверсин настоящей силы, ради которой мы бы захотели отступиться от своих принципов. Ты же иномирка. Обычно он не слишком щедр к таким, как ты.

Я медленно начала раздеваться, складывая одежду на каменную скамью в углу, и оставаясь в лёгком нижнем белье. Кожа покрылась мурашками не столько от прохлады, сколько от предчувствия чего-то необъяснимого.

— Я думала, Аверсин... он же не разумен? Он не принадлежит к пантеону богов, — осторожно проговорила я.

Людара резко повернулась, и в её карих глазах вспыхнули красивые серебристые искры.

— Когда ты впервые соединишься с ним, все твои сомнения развеются, — прошептала она. — Но запомни: после первого слияния обратного пути не будет. Наш мир войдёт в тебя. И останется с тобой навсегда. А теперь раздевайся догола.

Я замерла на краю ванны, глядя на тёмную, мерцающую поверхность. Вода казалась живой — она дышала, слегка колыхаясь, будто в ответ на биение моего сердца. Где-то в глубине мелькали искорки, напоминающие далёкие звёзды в ночном небе.

Стоит мне раздеться — и Людара увидит татуировку. Мои беспокойные взгляды по сторонам вызвали у неё громкий, почти грубый смех.

— О боги! — фыркнула она, скрестив руки на груди. — Ты что, даже собственной наготы стесняешься? В твоём-то возрасте!

Стиснув зубы, я резко стянула бельё через голову и повернулась к ней, готовясь к худшему. Но... ничего не произошло. Опустив глаза, я с изумлением обнаружила — кожа была чистой, никаких следов узора гории.

«Я забочусь о тебе, аленький цветочек...» — прошелестел в голове знакомый голос, и тут же острая боль пронзила виски, напоминая о Нокторне. Рука непроизвольно потянулась к защитному кулону, однако я наткнулась на пристальный взгляд Людары. Пришлось снять и его.

С отвращением я погрузилась в ванну. Тёплая вода обволокла тело маслянистой плёнкой, а резкий запах заставил сморщиться. Как эта зловонная жижа может пробудить связь с божеством?!

— Да хватит тянуть! — рявкнула женщина и внезапно с силой надавила на мои плечи, погружая под воду.

Я не успела вдохнуть. Чёрная жижа хлынула в нос и рот, мерзкий привкус тухлых яиц заполнил всё существо. Паника сжала горло. Я билась, как дикий зверь в капкане, ногти царапали каменные края ванны, брызги летели во все стороны. Но железные руки Людары неумолимо держали меня на глубине.

В ушах зазвучал нарастающий гул. Поле зрения сузилось до кроваво-красного тумана, перемежающегося чёрными вспышками. Мелькнула безумная мысль: «Она хочет меня убить! Сказать потом, что я не выдержала испытания».

Кто-то когда-то говорил мне, что настоящее перерождение подобно маленькой смерти. Старая ты умирает, чтобы родиться новой.

То, что произошло дальше, не было красивым видением или божественным откровением, как позже рассказывали мне о своём перевоплощении другие аверсинки. Это была агония. Мой вопль, искажённый толщей воды, сотряс каменные стены. Женщины вокруг замерли, их лица исказились от изумления.

Аверсин не явился мне в сиянии славы. Он вырвался из глубин моего существа, как ребёнок при рождении — через боль и кровь. Не было красивых картин, только белый взрыв сознания, разрывающий чёрно-красный туман.

И следом меня забрала всепоглощающая боль.

Глава 13. Присяга страсти

Я медленно просыпалась под звуки гневного разговора. Мне было так тепло и уютно в этом полусне, что я не сразу вслушалась в смысл слов, лишь ощущая горячую волну эмоций, которые неслись в рычащих интонациях. Даже мой внутренний переводчик лениво бездействовал, позволяя звукам просто омывать сознание, пока вдруг я не осознала — речь идёт обо мне.

— Она могла погибнуть! Как можно было без подготовки, без инструктажа засовывать её в чёрную пасту? Это же верная смерть для необученной аверсинки! Попробовали бы вы провернуть такое с обычной девчонкой — вас бы свои же растерзали на месте! — бушевал Роул, его голос дрожал от ярости.

— А как иначе было пробудить старую деву? Думаешь, лиллиарки поступили бы мягче? Чем старше девушка — тем больше в её голове песка и земли. Нужен настоящий шок, чтобы она проснулась. Как видишь, метод сработал. И девка жива. Вон, уже приходит в себя, — отрезала Людара, её слова звучали резко, но в тоне сквозило раздражённое оправдание.

Я открыла глаза, медленно оглядываясь. Меня перенесли в больничное крыло — в воздухе витал терпкий запах лечебных мазей, смешанный с лёгким ароматом голубого песка, который использовали во всех медицинских процедурах. За окнами сгущались сумерки, но последние лучи солнца ещё цеплялись за стены, окрашивая их в золотисто-медовые тона. Свет играл на вплавленных в белые поверхности радужных камушках, создавая иллюзию какого-то волшебного мира — будто я лежала не в больничной палате, а в покоях настоящего дворца.

Рядом с моей койкой стояли ещё несколько пустых, а у окна, в лучах закатного света, замерли Роул и Людара. Они по-прежнему бросали друг на друга колючие взгляды, но теперь их внимание переключилось на меня. Я кашлянула, приподнялась на локтях, осматриваясь. Кто-то аккуратно разложил мои вещи — одежду повесили на настенные крючки, у кровати стояли сандалии. Но кулона… кулона нигде не было.

— Где мой кулон? — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло, будто пропущенный через песчаную бурю.

Людара фыркнула, затем медленно подошла ко мне, доставая из потайного кармана своего облегающего мундира знакомый сверкающий камень.

— Он странно пахнет, — заметила она, пристально разглядывая кулон перед тем, как протянуть его мне. — Это не просто безделушка, да?

Я лишь молча кивнула, не желая объясняться. Сейчас меня волновало другое. Стремительно накинув цепочку на шею, я прижала ладонь к прохладной поверхности камня — и тут же почувствовала, как тревога отступает, уступая место привычному умиротворению. Похоже, мучительный ритуал действительно сработал, судя по тому, как пристально изучали меня Людара и Роул. Вот только внутри я не ощущала никаких перемен.

— Ты высосала всю чёрную пасту из ванны, — заявила Людара в тот же момент, когда Роул озабоченно спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Со мной всё в порядке. Но что значит «высосала»? — нахмурившись, я инстинктивно потянула к себе тонкую больничную простыню, словно она могла стать барьером между мной и их странными словами.

— Это значит, что силы в тебе немерено, — прорычала Людара, скрестив руки на груди. — И это плохо.

Роул, напротив, усмехнулся и подмигнул мне, словно мы были заговорщиками.

— Авера Людара считает, что твой возраст в сочетании с такими способностями — гремучая смесь. Обучать тебя будет сложно. И даже опасно.

— Кто бы сомневался, — я устало хохотнула и откинулась на подушку, ощущая, как её прохлада приятно холодит разгорячённую кожу. — Но теперь я официально аверсинка? Или как?..

Людара сжала зубы так сильно, будто напилась перебродившей кавы.

— Аверсин слишком щедро одарил тебя, чтобы я могла вышвырнуть тебя за порог, особенно учитывая твоё… рвение. — Она произнесла последнее слово с явным сарказмом. — Это было бы кощунством, и боги вряд ли простили бы мне такую ошибку. — Она тяжело вздохнула, будто смиряясь с неизбежным. — Так что да, если ты так жаждешь встать под наши знамёна и поставить свою жизнь на кон… Кто я такая, чтобы тебя останавливать?

Роул просиял, словно ему только что вручили золотой перстень с печатью преара. Я же лишь сдержанно кивнула, обдумывая новые перспективы. После того, как я узнала, что аверсинки находятся под прямой защитой импеара, и даже если Дармин выследит меня, то не сможет просто так забрать силой, идея вступить в их ряды стала не просто привлекательной — она казалась единственно верным решением.

Особенно учитывая, что после обучения у меня появятся реальные возможности противостоять таким, как он. Но больше всего меня манили обещанные медитации — возможность наконец обрести внутренний баланс. Пусть сила Аравейи молчит, это не означает, что она исчезла без следа. Мне нужно было быть готовой ко всему.

— Отлично, — спокойно сказала я, наблюдая, как у Людары нервно задёргалось правое веко. — Так когда я смогу принести присягу?

— Завтра на рассвете, — ответила она елейным голосом. — Но учти, это не простая формальность. Обычно девушки годами учатся, оттачивая призыв Аверсина, учась накапливать и контролировать энергию, чтобы в нужный момент суметь её призвать. Но ты... — её взгляд скользнул по мне оценивающе, — ты не девственница. Значит, справишься.

Роул нахмурился, явно не понимая связи. Людара вдруг улыбнулась — настолько сладко и обворожительно, что он невольно отпрянул, будто увидел не женщину, а леварда, готового к прыжку.

— Идём, Роул, — хлопнула в ладоши Людара, резко меняя тему. — Пусть наш новобранец отдыхает и готовится к завтрашнему дню. Кайя, тебе сейчас принесут сытный ужин. Запомни: нужно выспаться и набраться сил. — С этими словами она ухватила Роула за плечо и практически вытолкала его из палаты.

Он лишь успел бросить через плечо:

— Удачи! Я обязательно буду на церемонии!

Дверь захлопнулась, и на секунду мой слух обострился до невероятных пределов. Я чётко услышала, как за стеной Людара шипит:

— Откуда ты её вообще вытащил? Что она из себя представляет?

Она знала, что я иномирка — это было очевидно. Но теперь её интересовали детали: из какого именно мира я попала в Аверсин?

Оглушительная острота слуха так же внезапно исчезла, как и появилась, оставив после себя лёгкий звон в ушах. Я не услышала ответа Роула, зато почувствовала лёгкую тошноту и слабость. Устроившись поудобнее на подушках, я закрыла глаза. Что Людара имела в виду? Какая связь между моей... опытностью и способностью пройти обряд?

И словно в ответ на мои мысли, внутри проснулось знакомое тепло. Оно началось там, в самой сокровенной точке, а затем разлилось по всему телу — томными, сладкими волнами, достигая потаённых уголков сознания. И тогда я услышала его голос — низкий, бархатный, пронизанный насмешливой нежностью:

«Девочка моя... Как же я по тебе скучаю...»

* * *

Страха не было. Как можно бояться того, о чём не имеешь ни малейшего представления? Утро началось с того, что меня разбудила худенькая девочка лет четырнадцати — её бледная, с лёгким голубоватым отливом кожа сливалась с белизной простой льняной туники. Волосы, заплетённые в тугую косу до пояса, казались почти прозрачными в утреннем свете. Молчаливая, как тень, она протянула мне аналогичное платье и лишь односложно бросила: «Пора. Все ждут», — прежде чем застыть у двери в ожидании.

Я наскоро умылась в поданном тазу с ледяной водой, ощущая, как капли стекают по потной коже, и облачилась в предложенную одежду — длинную, до пят, белую тунику из грубоватой ткани, которая странно шелестела при каждом движении. Сандалии, подогнанные под мой размер, мягко шлёпали по каменным плитам, пока я следовала за своей немногословной провожатой через бесконечную галерею с арочными проёмами. Сквозь них виднелось пустынное тренировочное поле, озарённое первыми лучами восходящего солнца.

Наш путь пролегал вниз по винтовой лестнице, где каждый шаг отзывался глухим эхом. Мы миновали ряд странных помещений: залы с разноцветными зеркалами, отражающими свет под неестественными углами; комнаты, где с потолков свисали плотные ткани неведомого назначения; путанные коридоры, стены которых были испещрены непонятными символами. С каждым новым витком спуска воздух становился всё холоднее, пока наконец мы не достигли подземного уровня, где в нос ударил запах сырости и мокрого камня.

Конечной точкой нашего путешествия оказался просторный зал, поражающий своей аскетичной торжественностью. Пол был выложен сложным геометрическим орнаментом из тёмного и светлого камня, напоминающим магический круг. Стены украшали загадочные фрески, изображающие сцены, смысл которых ускользал от моего понимания. В центре возвышалась круглая каменная платформа, вокруг которой в полном боевом облачении — кожаных доспехах, украшенных серебряными узорами, — стояли аверсинки. Их лица были серьёзны, позы — собранны. Вдоль стен, подобно белым теням, выстроились ряды послушниц, к которым беззвучно присоединилась моя провожатая. Роула, как и любых других мужчин или посторонних, в зале не было — только женщины, только этот странный ритуальный круг и я.

Людара шагнула вперёд. Ее пронзительный взгляд скользнул по мне, после чего она резко кивнула и жестом указала на платформу. Сердце бешено колотилось в груди, когда я поднималась по ступеням. Встав в центр золотого круга, я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

По едва заметному сигналу наставницы одна из послушниц взялась за массивный бронзовый рычаг в стене. Раздался оглушительный скрежет, и под потолком с грохотом раздвинулись каменные плиты, открыв круглое окно. Ослепительный солнечный луч ударил мне прямо в лицо, заставив зажмуриться.

В этот момент Людара стремительно приблизилась. Ее пальцы грубо впились в цепочку моего кулона.

— Этому не место в нашем круге, — сурово заявила она, срывая оберег и отбрасывая его в тень.

Когда наставница вернулась в круг, со всех сторон зазвучал единый хор голосов:

— По своей ли воле пришла ты сюда, дева?

— По своей, — ответила я, чувствуя, как пересохло во рту.

— Стремишься ли ты до самой смерти служить Аверсину, защищая род людской против песчаной мглы и запустения?

— Да.

— Готова ли ты стать сестрой нам, дочерью и матерью, чтобы единой силой подавить надвигающийся мрак?

— Готова!

— Готова ли ты слушать голос Аверсина и подчиняться воле его, сущей под землёй, на земле и в небесах?

Я не совсем поняла смысл этих слов, но ответила согласием.

— Коли готова ты, произнеси клятву и прими силу всей душой, сердцем и разумом!

Неожиданно вместо привычного перевода я услышала чистую аверсинскую речь — древнюю, певучую, наполненную странными гортанными звуками. Теперь мне предстояло дословно повторять эти слова, не понимая их, но принимая всей душой, сердцем и разумом. Доверие требовалось абсолютное, пути назад уже не было.

— Астара верде калиос де деморе. Астара правро бердэ иннокиан... — лились священные слова клятвы, и я уверенно повторяла их, ощущая, как что-то переворачивается в глубине моей сущности. Пробуждалось новое, истинное, наполняя меня теплым золотистым светом, который пульсировал в такт произносимым словам.

Когда последний слог клятвы сорвался с моих губ, со всех сторон в меня устремились лучи ослепительного белого света. Они пронзили сердце, подняв мое тело в воздух, и я закричала — но не от боли, а от невыразимого удовольствия. Волны оргазма накатывали одна за другой, сотрясая все мое существо. В этот момент я услышала крик Дармина:

«Катерина? О боги, Катерина! Что ты делаешь, птичка моя? Что ты творишь, радость и печаль моей души?!»

Его слова смешались с жаркими стонами, а моё тело извивалось в экстазе, будто Дармин действительно был здесь, внутри меня, двигаясь с неутолимой страстью. Я не видела, как аверсинки падают на колени, сражённые вырвавшейся наружу энергией. Не замечала, как даже строгая Людара, склонив голову, дрожала в сладких судорогах. Послушницы, чья сила еще не пробудилась, сползали по стенам, прерывисто дыша, не в силах противостоять этому энергетическому шторму.

Только когда волны удовольствия достигли пика, и последний стон Дармина слился с моим собственным, я рухнула обратно в центр круга. Открыв глаза, увидела невероятное — каменный пол был испещрён трещинами, из которых пробивались невиданные цветы всех оттенков радуги. По полу бежали ручейки чистейшей воды, а воздух наполнился сладковатой свежестью.

Мой взгляд встретился с задумчивым взором Людары. Поскорее вскочив на ноги, я в полутьме нашла выброшенный кулон и поспешно надела его, ощущая знакомое успокоение. И тут же оказалась в центре объятий — мои новые сёстры, матери и дочери смеялись, прикасались ко мне, и я улыбалась им в ответ, чувствуя, как между нами возникла невидимая, но прочная связь.

* * *

Позже меня облачили в костюм аверсинки — облегающие кожаные доспехи с серебряной вышивкой, плотно охватывающие тело, но оставляющие свободу движений. По собственной воле я накинула на голову тонкую шаль из чёрного шелка и закрыла лицо, следуя примеру многих сестёр, предпочитавших сохранять анонимность. Хотя в последний год всё больше девушек отказывались от этой традиции, полагаясь на защиту импеара, я не хотела рисковать. К моему удивлению, это решение вызвало одобрение в глазах аверы Людары, старшей среди сестёр.

— О ком ты думала во время присяги? — тихо спросила Джарджа, молодая аверсинка с карими глазами и едва заметными шрамами на смуглых щеках. — Такая мощная энергия... Как, имея такого мужчину, ты выбрала наш путь?

Мои пальцы судорожно сжали кулон, а на губах появилась вымученная улыбка. После недавнего экстаза душевная боль вернулась с новой силой. Воспоминания о его предательстве накрыли волной стыда. Как заставить сердце забыть его тепло? Как вытравить из памяти его лживые обещания? Пусть даже в момент слияния душ его слова звучали так сладко и искренне...

— Это хорошо, что среди нас есть сёстры, готовые принести истинную любовь в жертву Аверсину, — раздался спокойный голос Винеры, опытной аверсинки с седыми прядями в тёмных волосах. Её рука легла мне на плечо. — Такая энергия станет мощным оружием против песчаных джиннов и запустения. Кто знает, может, она даже пробудит подземные воды... — В её глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. — В этом сила зрелых женщин, познавших любовь. Наши послушницы лишены этого дара — их чистота становится их ограничением.

Людара, шагавшая в нескольких шагах впереди, громко фыркнула — она оставалась единственной, кто продолжал сомневаться во мне. И её скепсис был небезоснователен. Я прекрасно понимала: даже пробудившаяся во мне сила не заменит годы тренировок и опыта. Мне предстояло пройти долгий путь, чтобы действительно стать своей среди этих женщин. А времени было в обрез — в городе уже начали делать ставки на то, что Игры официально начнутся в пик сезона дождей, то есть через несколько месяцев.

Мы вошли в малый зал на первом этаже городского управления стражи — просторное помещение с массивными колоннами из светлого мрамора, поддерживающими кессонный потолок. Пол был выложен мозаикой с геометрическим узором, а вдоль стен стояли низкие мраморные скамьи, на которых, вероятно, отдыхали стражи во время дежурства. Свет проникал через высокие узкие окна, защищённые бронзовыми решётками, и ложился на стены золотистыми полосами, подчёркивая благородную простоту этого места. В нишах между колоннами стояли статуи богов-покровителей, вырезанные из тёмного базальта — их строгие лица наблюдали за происходящим с каменным спокойствием.

Здесь уже собрались аверсинки, стражники в лакированных доспехах, начальство в расшитых золотом мундирах и... Роул. Я невольно сделала шаг в его сторону, но Джарджа резко схватила меня за плечо, удерживая на месте.

— Даже если он твой возлюбленный, не выказывай предпочтений, — прошептала она, её горячее дыхание коснулось моего уха сквозь ткань шали. — Иначе зачем тогда скрывать лицо, если сразу раскроешь все свои связи?

Меня повели представлять начальству — суровым мужчинам в красных тогах через плечо и женщинам с холодными, оценивающими взглядами. Их глаза с любопытством скользили по моей фигуре, скрытой плотной тканью костюма, задерживаясь на маске, которая, к моему удивлению, не мешала дыханию. Костюм из странного материала, напоминающего кожу, оказался удивительно лёгким и дышащим, вопреки грозному внешнему виду.

Один за другим передо мной мелькали лица — начальник городской стражи с седыми висками, его заместительница с тонкими, как лезвие, губами, представитель гильдии торговцев... Многие отмечали мой необычный для новобранца возраст, расспрашивали о причинах вступления в Орден Аверсина. Я лишь молча кивала, боясь, что волнение выдаст мой иномирский акцент. Да, став аверсинкой, я получила защиту импеара, но слухи распространяются быстрее песчаной бури. Обычно присягу принимали группы девушек в начале летнего сезона, а тут — под самый конец, да ещё в одиночку, да ещё иномирка! Если Дармин узнает об этом, он сразу поймёт, где меня искать.

— Как же я рад, что в ваших рядах пополнение, авера Людара, — произнёс мужчина, перед которым мы остановились, и я почувствовала, как ноги буквально приросли к каменному полу.

Горий Леос выглядел так же безупречно, как и в день нашей встречи в храме Лиллиар. Его белоснежная туника подчёркивала белую, как мрамор, кожу, а накинутая на правое плечо красная накидка с золотой брошью в виде остроконечного листа придавала образу благородную небрежность. В длинных пальцах он держал серебряный кубок с рубиновым вином, а на его губах играла полуулыбка, когда его взгляд скользил по моей фигуре.

— Горий Леос, мы сами безмерно рады этому пополнению, — ответила Людара, совершив почтительный полупоклон, который я тут же поспешила повторить. — Дева обладает недюжинной силой, хоть и необучена. Именно поэтому в ней так ярко звучит голос Аверсина — дикий и необузданный. Уверена, её присутствие укрепит наши ряды.

— Что вы чувствуете... — Леос намеренно сделал паузу, ожидая, что я назову своё имя.

— Киара, — выпалила я, вспомнив, что уже раскрывала другое имя в его присутствии. Улыбка на его губах стала шире. Он знал. Конечно знал. В храме Лиллиар он моментально раскусил мои намерения, стоило ли удивляться, что теперь он узнал меня даже под маской?

— Мне кажется, вам больше подошло бы имя Кайя, — произнёс он, делая театральный глоток вина, и я увидела, как рубиновая капля задержалась на его нижней губе.

Людара недоумённо перевела взгляд с меня на Леоса:

— Вы... знакомы?

— Не так близко, как мне бы хотелось, — его голос прозвучал томно, и из горла моей начальницы вырвалось нечто среднее между бульканьем и клёкотом разгневанной птицы. — И я не могу не отметить мудрость Кайи, скрывающей свою личность. В последнее время многие аверсинки пренебрегают этой традицией, демонстрируя свою силу и свободу. Как стратор и защитник нашего прекрасного города, — он сделал акцент на титуле, — я вынужден выделять дополнительные патрули для защиты тех, кто сам должен быть защитником. Ирония, не правда ли?

— Эти провокации тоже важны, — сухо ответила Людара. — Так вы сможете наглядно демонстрировать правосудие. Импеар установил высшую меру для тех, кто посмеет поднять руку на аверсинок. Пусть народ видит последствия — желающих повторить станет меньше.

— Ваша правда. А теперь, с вашего позволения, я откланяюсь, — с лёгким поклоном произнёс Леос. Его взгляд скользнул ко мне, и в серых глазах вспыхнуло тёплое понимание. — Киара-Кайя... Безмерно рад, что вам удалось осуществить задуманное. В Аверсине истинные желания — редчайший дар. Если возникнут новые стремления — мои двери всегда открыты. — Ладонь в белой перчатке прижалась к груди, прежде чем он развернулся и удалился.

— Иномирка, знакомая с самим Леосом арк Турианом, — протянула Людара. Её пронзительный взгляд изучал меня, будто пытаясь разгадать новую загадку. — Ты полна сюрпризов, девочка. Но не обольщайся — в обучении это тебе не даст ни малейших поблажек.

— Я на это и не рассчитываю, авера Людара, — твёрдо ответила я, встречая её взгляд без колебаний. — Напротив, я жажду самых суровых испытаний. Только так можно стать достойной защитницей Аверсина.

— Посмотрим, как ты заговоришь через неделю тренировок, — неожиданно рассмеялась Людара, и её обычно строгие черты на мгновение смягчились, обнажив милые ямочки на щеках.

В этот момент ко мне приблизился Роул. Соблюдая видимую дистанцию, он всё же позволил себе быстро обнять меня за плечи, и его шёпот донёсся сквозь ткань маски: «Ты справишься, я в тебя верю». Его пальцы на мгновение сжали мою руку — тёплое, ободряющее прикосновение перед предстоящими испытаниями.

Глава 14. Воля бога

Леос

Леос арк Туриан, всё ещё улыбаясь собственным мыслям, направлялся в свой кабинет, когда его секретарь — миловидный юноша лет двадцати пяти с аккуратно подстриженными каштановыми волосами — вскочил с места с выражением крайнего смущения на лице.

— Простите, горий, — зашептал он, нервно потирая руки, — но вас уже ожидает... горий Дармин Дэ’Аллерия. Я не посмел отказать ему в приёме.

Тень пробежала по обычно невозмутимому лицу Леоса, но он мгновенно овладел собой, кивнув в ответ на извинения. Внутри же он с сожалением подумал, что мог бы задержаться на церемонии — понаблюдать за прекрасной аверсинкой Кайей с её загадочными глазами, обещавшими столько интересных тайн. Однако в кабинете его ждал супруг девушки, и Леос, будучи менее родовитым горием, не имел права отказать в аудиенции. Даже прекрасно понимая, с чем связан этот визит.

Кабинет, несмотря на наличие охлаждающих камней в пиалах, сейчас казался душным. Дармин Дэ’Аллерия, обычно безупречный в своей элегантности, представлял собой жалкое зрелище — его чёрная туника была измята, словно он не снимал её несколько дней. Золотая тога, небрежно переброшенная через плечо, съехала набок. Лицо, обычно гладко выбритое, теперь покрывала густая щетина — явный признак того, что горий давно не подпускал к себе цирюльников.

Увидев Леоса, Дармин вскочил с кресла.

— Пропала моя жена! — вырвалось у него, прежде чем Леос успел произнести приветствие. Голос Дармина, всегда такой бархатистый и уверенный, сейчас звучал хрипло. — Ты должен найти её.

Леос, сохраняя внешнее спокойствие, внутренне удивился. Он никогда не видел всегда сдержанного и расчётливого Дармина в таком состоянии. Хотя, если подумать, исчезновение жены гория — и вправду чрезвычайное происшествие. Особенно когда эта жена — та самая иномирка, которую сейчас так тепло принимают в ряды аверсинок.

Леосу так и не удалось выяснить, зачем Дармин женился на девушке из другого мира и как она вообще сюда попала. Дармин что-то болтал о воле богов, от которой нельзя уклониться, и говорил, что происходящее выше запретов импеара. Но конкретики не давал.

— Дармин, дорогой мой друг! Ты выглядишь просто ужасно! — с прекрасно сыгранной заботой воскликнул Леос, жестом предлагая гостю вернуться в кресло. Не дожидаясь ответа, он повернулся к двери: — Кайрон! Принеси-ка нам тонизирующей кавы, да поживее! — а потом занял место напротив Дармина, складывая пальцы домиком.

— Тебе нужно взять себя в руки и рассказать всё по порядку. Я сделаю всё возможное, чтобы помочь, — продолжил он.

Дармин нервно теребил край золотой накидки. Его рассказ лился сбивчиво: жена исчезла двенадцать дней назад, не взяв ни драгоценностей, ни одежды. Все это время он вёл тайное расследование, наняв лучших ищеек, боясь публичного скандала.

— До меня доходили странные слухи о людях, разыскивающих розововолосую девушку, — протянул Леос, когда в кабинет вошёл Кайрон с подносом. На серебряном блюде дымились две чашки, рядом стоял кувшинчик с тёмной ароматной жидкостью и несколько вазочек с засахаренными фруктами.

— Разве я мог объявить на весь город, что потерял жену? — прошипел Дармин, сжимая подлокотники до побеления костяшек. — Я даже не успел представить её преару!

— Понимаю, понимаю, — Леос сделал глоток душистого напитка, но тут же спохватился, заметив, как сжались губы собеседника. — Так что же изменилось? Неужели ищейки подвели?

— Время утекает, как песок… — Дармин даже не взглянул на угощение, погружаясь в свои мысли. — Сегодня утром я кое-что почувствовал... Мы обвенчались перед всеми богами, и они дали своё благословение, поэтому наша связь крепка. И тем не менее я едва чувствовал её с момента, как она исчезла. А сегодня она сама прорвалась ко мне! Будто плотина рухнула. И вчера что-то было... Может, она наконец осознала, что должна вернуться? Но теперь не может? Кто-то удерживает её?..

Леос, прекрасно знавший все тонкости ритуала посвящения аверсинок, мгновенно понял: этот «прорыв» совпал с моментом присяги. Но вслух он лишь задумчиво постучал пальцами по ручке кресла:

— Интересно... Очень интересно...

— Я не могу без неё, Леос, — устало произнёс Дармин. В его глазах мелькнуло что-то странное, отчего стратору стало неуютно.

— Коли так, я просто обязан помочь, — произнёс Леос, делая многозначительную паузу. — Хоть и не положено мне вмешиваться в семейные дела гориев, но если твоя супруга действительно желает вернуться... Кто я такой, чтобы препятствовать воссоединению любящих сердец?

Дармин мгновенно уловил ядовитую нотку в его голосе. Пальцы сжались в кулаки так, что золотые перстни впились в кожу.

— Я же говорил — она иномирка, — сквозь зубы процедил он. — Ей было непросто принять наши обычаи. Оттого Катерина и вела себя... своеобразно. Но мы всё обсудили. — Его голос внезапно стал твёрже. — Она любит меня. Хочет вернуться. Но даже если бы и нет... — Взгляд Дармина стал ледяным. — Она моя жена. Моя гория. Её место — рядом со мной.

Леос театрально поднял руки в жесте капитуляции, затем ловко подцепил пальцами сушёный мирокс — оранжевый плод, напоминающий абрикос, и бросил в рот. Сочная кислинка разлилась по языку.

— Дармин, будь откровенен, — начал он, тщательно подбирая слова. — Что такого особенного в этой девушке? Розовые волосы — явно краска. Никакой врождённой магии. Почему ты, потомственный горий, женился на иномирке?

Лицо Дармина стало похоже на каменную маску. Он не моргнул ни разу, и Леос невольно почувствовал, как по спине пробежал холодок. Перед ним был не просто разгневанный муж — перед ним стоял представитель рода, о котором шептались в коридорах власти. Леос вспомнил о расследовании трёхлетней давности: была заживо сожжена наложница преара. Все знали, что за этим стоит сестра Дармина, Тисса, но доказательств не было.

— Я просто думаю, — осторожно продолжил Леос, наблюдая, как дёргается жилка под глазом собеседника, — если в ней есть какая-то сила, за которую борются в нашем мире... Она могла попасть к лиллиаркам. Или к жрицам потемнее.

Мысленно он отметил странную реакцию на намёк об Аравейе.

— Возможно, — наконец выдавил из себя Дармин, вставая. Его тень, удлинённая закатным светом, легла на стену, словно отдельная угрожающая сущность. — Разберись. Ты же знаешь — я не забываю долги. А ты... — Губы искривились в подобие улыбки. — Ты всегда любил, когда гории у тебя в должниках.

Стратор медленно кивнул, наслаждаясь моментом. Чужие долги были ступенями, по которым поднимался его род. Особенно сладостной была власть над теми, кто считал себя выше него, — потомственными гориями древних кровей. Его семья возвысилась всего два поколения назад, во время Великой Войны с Кайдросом, когда брат его деда ценой собственной жизни и жизней двенадцати аверсинок с божественной помощью перенастроил древние дольмены, защищая родные пески от кайдросцев.

Леос помнил рассказы отца о том, как ослепительный адский огонь хлынул из некогда спокойных межмирных врат, а его дед — последний оставшийся в живых мужчина их рода — повёл армию навстречу завоевателям. За этот подвиг тогдашний импеар даровал их семье титул страторов — вечных защитников Сэйма.

— Ты прекрасно знаешь, что мне нужно, мой дорогой друг, — произнёс Леос, поднимая чашку. Его голос прозвучал опасно мягко, как шёлк, скользящий по клинку.

Дармин, не сводя с него холодного взгляда, повторил движение. Они синхронно сделали крошечный глоток обжигающей кавы, затем провели указательными пальцами по золотым ободкам чашек и приложили их к губам — древний жест, означающий заключение негласного соглашения между благородными.

В тяжёлом воздухе кабинета повисло молчание, пронизанное взаимной ненавистью и вынужденным уважением. Каждый в глубине души был уверен, что перехитрил другого.

Леос наблюдал, как Дармин отставляет чашку, оставляя на полированной поверхности стола влажное кольцо, и уходит, даже не попрощавшись. В этом читалось столько презрения — будто он намеренно ни во что не ставил стратора Леоса.

«Пусть думает, что держит ситуацию под контролем, — размышлял мужчина, провожая гостя взглядом. — Скоро он узнает, каково это — быть добычей в чужой игре».

За окном закатное солнце окрасило башни Сэйма в кровавые тона, будто предвещая грядущие события. Леос позволил себе широко улыбнуться, обнажая острые клыки. Всё только начиналось, а он уже предчувствовал сладкий вкус грядущего триумфа.

* * *

Кайя

— Нокторн! — мой крик разносится под сводами заброшенного храма. В раздражении я топаю ногой, поднимая клубы пыли с потрескавшихся мраморных плит, покрытых слоем грязи.

На этот раз зов был настолько силён, что я даже не успела покинуть задний двор дома Анатора — тень под серебристым деревом внезапно ожила, обвила мои лодыжки холодными щупальцами и резко дёрнула вниз. Через мгновение я уже стояла на ступенях, ведущих к храму Нокторна, ошеломлённая внезапным перемещением.

Храм втиснулся в узкое ущелье между отвесными скалами, их тёмные силуэты теснились по бокам, словно стражники. Маленькая тропа, ведущая ко входу, местами сужалась настолько, что пришлось бы протискиваться боком. Где находился этот забытый храм? Когда последний раз кто-то переступал его порог?

Я долго ждала Нокторна, скрестив руки на груди, потом начала бродить по пустым залам, вглядываясь в потускневшие фрески, пытаясь разгадать историю этого места. Но кроме слоёв пыли и паутины, свисающей с потолка, ничего не нашла.

Разочарованная, я вышла наружу — и замерла. Над головой раскинулось небо, усыпанное незнакомыми звёздами. Они располагались странными созвездиями, которых я никогда не видела, их холодный свет лился на землю, окрашивая пески в серебристо-синие тона.

Выбраться из скального лабиринта оказалось непросто. Тропа извивалась, раздваивалась, петляла, и я то и дело останавливалась, запоминая повороты, чтобы найти дорогу обратно. Когда наконец вышла на открытое пространство, то увидела прекрасную бескрайнюю пустыню.

Моё зрение постепенно адаптировалось к темноте, и передо мной предстало удивительное зрелище — горячие пески под ногами переливались радужными оттенками, будто кто-то рассыпал по ним миллионы крошечных кристаллов. Я услышала дыхание пустыни — едва уловимый шелест, когда песчинки перекатываются под слабым ночным ветерком. Ощутила, как неохотно земля отдаёт накопленное за день тепло, постепенно остывая.

Только глупец может считать пустыню безжизненной. Вокруг кипела скрытая от невнимательного глаза жизнь: шуршание крошечных лапок ящериц, бегущих по песку, едва слышный стрёкот насекомых, прячущихся под камнями, напряжённое дыхание мелких хищников, выслеживающих добычу. Где-то вдали должны быть оазисы, куда ночные обитатели приходят на водопой.

Над головой пролетела стая странных птиц с прозрачными, словно слюдяными, крыльями и белоснежными тельцами. Их курлыканье звучало почти мелодично. А следом промелькнули чёрные тени — крупные птицы с серповидными клювами, напоминающие воронов, но более изящные. Их появление заставило меня непроизвольно содрогнуться — в местных преданиях такие создания ассоциировались с ночными божествами и считались дурным знаком.

Словом, пустыня жила. И наблюдала за мной.

Я опустилась на песок, ощущая его прохладу сквозь тонкую ткань одежды. Глубокий вдох наполнил лёгкие сухим ночным воздухом, пахнущим полынью и чем-то древним. Закрыв глаза, я почувствовала, как тревоги и тоска постепенно растворяются, уступая место странному умиротворению. Казалось, я становлюсь частью пустыни — её дыхание синхронизировалось с моим, а инстинкты обострились до животной чуткости. Где-то в подсознании всплыли знания, которых у меня не могло быть: как найти воду под слоями песка, как выследить добычу, как пережить дневной зной.

Вдалеке, за горизонтом дюн, бушевали песчаные бури. И сквозь рёв ветра мне почудился душераздирающий вопль — крик джиннов, заточённых в вечном вихре. Их страдания пронзили меня, как электрический разряд. Обрывки видений мелькнули перед внутренним взором: древняя война, предательство, расплата за грехи, совершённые ещё до появления человеческого рода...

Резко открыв глаза, я почувствовала перемену в воздухе. Пустыня затаила дыхание. Что-то невидимое скользило между скал — не физическое, но ощутимое присутствие. Тени шептались, изучая меня с холодным любопытством, их внимание было подобно прикосновению ледяных пальцев к моей душе. Особенно они интересовались гневом, который клокотал во мне, шипя, как встряхнутая газировка.

Сердце бешено заколотилось. Я вскочила на ноги и песок осыпался с колен. В паническом порыве я побежала, как загнанный зверь, ловко петляя между скальными выступами. Взлетев по ступеням, проскользнула сквозь приоткрытые массивные двери. И только оказавшись внутри, осмелилась обернуться. На миг показалось, что тени сгустились у входа... но сейчас там была лишь неподвижная тьма.

Дрожащими руками я опёрлась о полуразрушенный трон Нокторна. Шёпотом позвала его имя, но в ответ лишь каркнули вороны на балках. Их чёрные глаза сверкали в темноте. Отступив назад, я споткнулась о камень и тяжело рухнула на бок. Острая боль пронзила рёбра, а в ушах зазвенело. Где-то высоко над головой с шуршанием осыпалась древняя штукатурка.

Как выбраться отсюда? Нокторн выдернул меня сквозь тени, но обратный путь мне был неизвестен. Другое умение настойчиво звало меня — я поползла к ближайшему скоплению тьмы, кутаясь в неё, как в плотный плащ, постепенно растворяясь в черноте. Вовремя.

В храм начали просачиваться жуткие неестественные существа. Их тела, словно вылепленные из сгущенного мрака, лишь отдаленно напоминали обезьяньи очертания — сгорбленные спины, непропорционально длинные конечности с крючковатыми когтями, бесхвостые. Их мутно-белые глаза, словно гнилушки, светились в темноте. Существа шумно втягивали воздух, издавая стрекочущие звуки, и методично обыскивали огромный зал. Их было не меньше двадцати — целая стая, где каждая тварь достигала размеров крупного пони.

Я затаила дыхание, хотя бешеный стук сердца, казалось, эхом разносился под древними сводами. Плотнее закутавшись в темноту, я забыла все предостережения Нокторна — сейчас мне хотелось лишь одного: исчезнуть, раствориться, перестать существовать. Даже морлинги, ночные хищники, казались безобидными зверушками по сравнению с этим кошмаром.

Внезапно в сознании всплыло знание, происхождение которого я не могла объяснить: эти древние тени не жаждали плоти — они жаждали самой смерти. И теперь, несмотря на защиту тьмы и покровительство бога, они учуяли меня. Их стрекот стал громче, почти истеричным, когда вся стая начала медленно приближаться к колонне, за которой я пряталась.

«Проснись, проснись, проснись!» — навязчивая мысль стучала в висках, но я не могла даже зажмуриться. Ужас застыл в глазных яблоках, прилип к пересохшему языку горьким комом.

«Во мне есть сила Аверсина. Нокторна. Аравейи. Почему я дрожу, вместо того чтобы призвать хоть что-то?» — пронеслось в сознании.

Собрав всю волю, я вырвалась из цепких объятий теней — они тянулись за мной, как черные лианы, пытаясь удержать. Выйдя на лунный свет, услышала довольное рычание вожака стаи — массивной твари с костяным наростом на голове, который мелко вибрировал.

— Пошли прочь! — мой крик сорвался на визг. Я тщетно пыталась через страх пробудить силу, но знала — нужны другие эмоции. Ярость. Страсть. Что-то живое и всепоглощающее.

Когда одна из тварей бросилась вперед, я инстинктивно выставила руку, представив, как вся сила собирается в кончиках пальцев. Выстрел. Но вместо мощного потока — лишь слабый всплеск энергии. Я рухнула на каменный пол, придавленная ледяным телом. Руки дрожали, удерживая от себя морду с горящими белыми глазами. Их свет затягивал, как водоворот, лишая воли.

И тогда, в этой ледяной пустоте, вспыхнула первая ясная мысль: «Я не дам себя убить». Перед глазами поплыли образы: Дармин возносит надо мной серп. Его предательство оглушительно… Но хуже всего — осознание, что я сама позволила этому случиться. Неужели ничего не изменилось? «Он бы обрадовался моей глупой гибели...»

Горячая волна моего стыда прожгла тварь — она взвыла, ослеплённая. Внутри меня разгорался свет, и я цеплялась за это состояние, балансируя на грани между ненавистью и страстью. Воспоминания нахлынули вновь: улыбка Дармина, его гнев, наши страстные объятия — всё смешалось в коктейле эмоций, который выплеснулся наружу ослепительным фонтаном, обжигая тварей.

Но стоило мне обрадоваться успеху — концентрация рухнула. Реальность вернулась резким толчком, а с ней и стая, уже оправившаяся от атаки. Силы покинули меня, оставив лишь горькое послевкусие неудачи.

Твари медленно приходили в себя — обожжённые морды дымились, когтистые лапы отряхивали чёрную сажу с шершавой кожи. Они покашливали, изрыгая клубы тёмной слизи, но уже снова окружали меня, сужая кольцо. А я, прислонившись спиной к холодной колонне, чувствовала, как последние крупицы силы Аверсина ускользают вместе с образом Дармина.

Стая двигалась синхронно, методично, их белёсые глаза гипнотически мерцали, пытаясь поймать мой взгляд. Что-то глубоко внутри — не моё, чужое, — шептало жуткие подробности: «Они не просто убьют. Они будут растягивать удовольствие, смакуя каждый вопль, каждую судорогу. А после... после сделают что-то похуже смерти».

Зубы сжались до хруста в челюсти. Я резко наклонила голову, избегая зрительного контакта, и прошипела сквозь оскал:

— Вы меня не получите!

Это была не только моя ярость. Что-то древнее и тёмное внутри вскипело, возмущённое самой мыслью о таком жалком конце.

— Достаточно, — раздался спокойный голос, и в следующее мгновение твари растворились, будто их и не было.

Я ещё не успела перевести дыхание, когда передо мной материализовался Нокторн — в облике высокого мужчины в серебристой тунике, с глазами, пылающими холодным голубым пламенем. Он легонько дунул мне в лицо, и неконтролируемая ярость схлынула, оставив после себя лишь лёгкое щекотание в носу.

— Апчхи!

— Это был первый урок, — его голос звучал ровно, но в глубине голубых зрачков плясали искры. — У аверсинок тебе потребуются годы обучения. До Игр остались куда меньше времени. Будешь осваивать силу... по-другому.

Я стояла, словно оглушённая, не в силах выдавить ни слова. Осознание того, что всё это было лишь постановкой, приходило постепенно, оставляя во рту привкус горечи и недоумения. Мои чувства спутались в плотный клубок — где гнев, где благодарность, где страх, я не могла разобрать.

Нокторн между тем продолжал, его голос звучал холодно и отстранённо, будто он читал давно заученную проповедь:

— Ты должна научиться вызывать это смешанное состояние по первому требованию. Эпицентр твоей силы — здесь. — Его длинный палец с заострённым ногтем ткнул мне в грудь, оставляя лёгкое жжение. — Со временем ты научишься различать оттенки этой энергии. Наполнять ею оружие. Чувствовать пульс мира вокруг. Изливать не только боль, но и радость. Делиться своей силой с другими. Оживлять мёртвые земли, пробуждая то, что веками спало под песками.

Он сделал паузу, и его голубые глаза вспыхнули ярче.

— Аверсин щедро одарил тебя... в награду за твою несчастную любовь. Но ты должна научиться использовать этот дар, не вспоминая о ней. — Его голос стал резче. — Изгони предателя из своего сердца. Там место только для меня.

— Что? — вырвалось у меня вопреки воле.

Нокторн горделиво выпрямился, его серебристая туника заструилась, словно жидкий металл.

— Ты — моя жрица. Твои помыслы, твои молитвы, твоя сила — всё должно служить мне. Пока ты идёшь моим путём, я буду благосклонен, ибо через тебя я верну своё законное место во главе пантеона богов. — Его голос внезапно стал опасным шёпотом. — Но если осмелишься предать меня... ничто в этом мире не спасёт тебя от моей кары.

В воздухе запахло озоном, а тени вокруг ожили, на миг приняв очертания тех самых чудовищ, что только что нападали на меня. Нокторн — ревнивый бог. Он не потерпит никого рядом со своей единственной жрицей.

Глава 15. Арест

Проснувшись, я ощутила, как ломит всё тело — будто и вправду провела ночь изнурительно бегая, что, впрочем, было близко к истине. Нокторн не унимался: вместо того чтобы оставить меня в покое, он лишь ужесточил свои методы, заставляя снова и снова ловить то неуловимое состояние между злостью, страстью и покоем, подвергая меня всё новым испытаниям.

Он призывал одну из атаковавших меня тварей, которых прозвал нардами — древними существами, одержимыми жаждой кровавых пиршеств. Нард бросался на меня, а я, задыхаясь, металась по залу, стараясь увернуться от его когтей, под мерзкие советы Нокторна, который специально мешал сосредоточиться. Каждый раз, когда мне удавалось ухватить лишь злость, бог резко всё останавливал. Затем мы садились в центре зала, и начиналась медитация для того, чтобы я обрела покой. Но это была лишь передышка перед новым витком мучений.

Он призывал птиц с когтями, острыми как лезвия. Вызывал дикий, пронизывающий шёпот, который пробирал до самых глубин души — и это было страшнее всего. Шёпот обращался против моих же страхов, раскалывая их, углубляя, пока я не рыдала от бессилия и отчаяния. А потом — новая пытка: Нокторн набрасывал на меня полог тьмы, заставляя танцевать среди теней, уворачиваясь от их жгучих, почти осязаемых нитей, манящих в небытие.

«Не забывай об этом», — звучал его голос в моих мыслях. «Если слишком глубоко нырнёшь в тень, сама станешь ею. Превратишься в бесплотного духа, обречённого лишь наблюдать за миром, не в силах ни ожить, ни умереть».

Я цеплялась за его слова, как за последнюю надежду, собирая себя по кусочкам, чтобы не сломаться. Чтобы найти внутри ту самую точку покоя, где сливались все эмоции — и ярость, и страх, и отчаяние.

Неудивительно, что проснулась я в отвратительном настроении. Тем более что сквозь сон уже слышала странные возгласы, чьи-то недовольные окрики и гневный спор, доносившиеся откуда-то с заднего двора.

Не тратя время на умывание, я наспех набросила тунику, натянула сандалии и уже собиралась переступить порог, когда в узком зеркальце, висевшем на шкафу, мелькнуло моё отражение. Корни волос отчётливо проросли насыщенным розовым цветом. Сдавленно выдохнув, я распахнула дверцу шкафа, достала сложенный платок и повязала его, скрывая предательский оттенок.

Мысленно усмехнулась, вспомнив родину. Иные обычаи, иные правила.

Шум, доносившийся со двора, вывел меня из раздумий. Я двинулась на звук и вскоре оказалась у мастерской Анатора. Вокруг толпилась детвора, а внутри, среди разбросанных инструментов и полуготовых механизмов, замерли сам мастер с подмастерьями, городская стража и — что особенно бросилось в глаза — дородный мужчина с кожей медного оттенка, явно подчинявшийся другому: пузатому мужичку в расшитой золотом по красному накидке. Тот стоял, подбоченясь, и с напускным сожалением наблюдал, как стражники перебирают изделия Анатора.

— Нет-нет-нет, уважаемый горий! — качал головой толстяк, растягивая слова с притворной учтивостью. — Вы должны понять — поступили жалобы. Люди пострадали. Мы обязаны удостовериться, что ваши… изобретения… — он презрительно сморщился, — безопасны. — Последнее слово он произнёс особенно звонко, облизнув мясистые губы. — Сами посудите: вы — мастер вольный. Ваши творения не проходят ни аттестации, ни контроля. А если случится беда? Кто ответит? Да вас, конечно, сошлют на рудники, но тень-то ляжет на все новшества! А мы живём в непростые времена. Народ должен доверять властям. Должен верить, что мы желаем лишь добра и облегчения его нелёгкой доле…

Краем глаза я заметила Систу, стоявшую в стороне, и направилась к ней, чувствуя на себе тяжёлый взгляд начальника стражи. Впрочем, Анатор и неизвестный толстячок были слишком поглощены своим «диалогом», чтобы обращать на нас внимание.

— Что здесь происходит? — прошептала я, прижимаясь к Систе.

— Наезд славной гильдии Часовщиков, — мрачно ответила та, фыркнув негромко. — Говорила я ему — надо было с ними дружить, а Анатор всё упирался. Никак не мог простить, как десять лет назад они оставили его без защиты и почти разорили. Теперь они мстят за его отказ делиться изобретениями…

Не успела она договорить, как из глубины мастерской раздался оглушительный треск. В следующий момент по узкому коридору, заставленному причудливыми металлическими конструкциями, пронёсся чёрно-голубой сверкающий шар, сопровождаемый чьим-то отчаянным криком:

— Берегись!

Все инстинктивно пригнулись. Шар пролетел над головами, врезался в стену — и грянул взрыв. Ударная волна швырнула нас на пол, а аккуратные стопки инструментов, механизмов и заготовок разметало в хаотичную груду металла и щепок.

В наступившей оглушительной тишине отчётливо слышалось тик-так какого-то механизма, потом — скрип, позвякивание, нарастающее жужжание... Я открыла глаза и тут же чихнула — воздух был густым от едкой пыли и запаха гари. Оглядевшись, поняла: серьёзных травм, кажется, ни у кого не было. Разве что дорогая туника толстяка теперь была испачкана в грязи и масле, да и остальные выглядели не лучше. Стражи в растерянности переглядывались, а из глубины мастерской, бледный как мел, вышел один из помощников толстяка, дрожащими руками стирая копоть со лба.

— Я всего лишь открыл чёрную шкатулку... и ЭТО вырвалось наружу! — виновато проблеял тщедушный парень, его глаза округлились от ужаса, а руки дрожали.

— С меня хватит! — рявкнул начальник стражи, резко повернувшись к Анатору. — Горий Анатор Коппоалье, вы арестованы за создание запрещённых и опасных механизмов. Содержимое вашей мастерской будет конфисковано и передано гильдии Часовщиков для экспертизы. После разбирательства вас ждёт суд, где решится ваша судьба.

— Но ведь я предупреждал, что ничего трогать нельзя! — взволнованно заговорил Анатор, размахивая руками. — Это же мастерская, здесь всё может быть опасным, если...

— Да вы просто пьяница! — перебил его оправившийся толстяк, трясясь от возмущения. — Не зря о вас такие слухи ходят! Вечерами в тавернах пропадаете, тёмные делишки крутите... Кто знает, чем вы тут на самом деле промышляете? Но ничего — мы во всём разберёмся! — Его голос подрагивал от шока, пока стражники заковывали возмущающегося изобретателя в тяжёлые наручники и выводили во двор.

— Всем немедленно покинуть помещение! — приказал начальник стражи, бросая на меня настороженный взгляд.

С моей головы съехала накидка, обнажая розовый цвет, который и углядел мужчина. Я торопливо натянула её обратно и схватила за руку оглушённую Систу, вытаскивая её на задний двор. Когда девушка пришла в себя, она тут же попыталась помешать аресту, напоминая о многолетних притязаниях Часовщиков на изобретения Анатора. Но начальник стражи, перекрикивая назойливый рёв детворы (мальчишки уже сжимали кулаки, готовые броситься на защиту любимого мастера), резко оборвал её:

— Вы только что сами убедились в опасности этой мастерской! Кто знает, какие из этих устройств могли попасть на рынок, а затем — в дома честных гориев и низиров? Горий Анатор тщательно скрывал свои разработки, а его налоговые отчисления — просто смехотворны! Следующим пунктом обвинения станет уклонение от податей. Как только эксперты гильдии оценят его «творения», сумма ущерба станет очевидной, — холодно заявил он. — А теперь все по домам! Иначе следующим арестованным окажетесь вы — за препятствование правосудию!

Систе не оставалось ничего, кроме как подчиниться. Но прежде чем отступить, она рванулась вслед за конвоем, настигла Анатора и вцепилась в него, будто пыталась вобрать в себя всю его теплоту перед долгой разлукой.

— Мы тебя вызволим! Обязательно! — горячо прошептала она, впиваясь пальцами в грубую ткань его одежды, пока стража её с усилием не оторвала.

Отступив, девушка судорожно сжала испачканный край туники, пытаясь совладать с эмоциями. Губы её подрагивали, но слёзы так и не пролились — не перед этими людьми, не при них. Только когда фигура наставника скрылась за воротами, её плечи сгорбились под незримой тяжестью.

Мы увели детей в дом, где другие старшие помогли организовать для малышей горячую похлёбку и хлеб. Оставшись на кухне вдвоём, мы молча разломили чёрствый каравай, запивая горьковатой кавой, от которой во рту оставался терпкий привкус.

— Что теперь будем делать? — осторожно спросила я, наблюдая, как Систа крутит в пальцах глиняную кружку.

— Как будто специально подгадали, чтобы Роул был на дежурстве, — прошипела она, будто не слыша вопроса. Её ноготь нервно постукивал по ободку. — Он бы не допустил этого. Нашёл бы нужные слова, нужные рычаги. — Голос её сорвался, и она вдруг швырнула чепец на стол, вцепившись в собственные волосы. — Почему у меня никогда ничего не получается, как следует?!

Я подхватила её в объятия как раз в тот момент, когда первая слеза прожгла ей щёку. Она затряслась, а я принялась гладить её по спине, чувствуя, как моё плечо становится мокрым от её слёз.

— Без Анатора нас вышвырнут на улицу, — всхлипывала она. — Этот дом — слишком лакомый кусок...

— Тсс, мы всё обдумаем, — бормотала я, расчёсывая пальцами её спутанные волосы. — Вечером соберёмся, вместе решим...

— Роул опять скажет, что это я во всём виновата! — её голос снова пошёл на надрыв. — Как в прошлый раз, когда...

Я отпустила девушку и поспешила к умывальнику. Холодная вода плескалась в кувшине, когда я набирала её дрожащими руками. Вернувшись, я принялась вытирать лицо подруги грубым полотенцем, надеясь, что это приведёт её в чувство.

— Дыши, — приговаривала я. — Просто дыши.

Пальцы Систы вцепились в мои запястья, но хотя бы дрожь понемногу стихала. Её лицо распухло от слёз, кожа покраснела некрасивыми пятнами, и лишь через долгие минуты мне удалось вывести девушку из этого состояния. Когда рыдания наконец стихли, она продолжала дышать прерывисто — её тонкие всхлипывающие вдохи напоминали стоны астматика. Девушка рассеянно разглядывала свои ладони, перевернув их вверх, будто впервые замечая, как огрубела кожа от бесконечной работы — эти руки знали и кипящие котлы, и ледяную воду, и грубую щётку для полов.

— Моя мать была певицей и той же судьбы желала для меня, — вдруг произнесла Систа. — Мечтала, чтобы я однажды спела перед самим импеаром. Отца... отца я не помню. Мама много гастролировала, потому и заразилась одной из первых. Отправила меня к тётке, ещё не зная, что болезнь неизлечима — ни голубой песок, ни заговоры лиллиарок не помогли. — Она провела языком по потрескавшимся губам. — А тётка выставила меня на улицу в тот же день, когда получила известие о смерти сестры. «Троих своих едва кормлю — куда мне ещё сиротку воспитывать?»

Пальцы её сжались в кулаки, оставляя на ладонях полумесяцы от ногтей.

— Я ночевала в сточных канавах. Один негодяй подкараулил меня и уже тащил в бордель, когда банда Атона наткнулась на нас и, отметелив мерзавца, забрала меня с собой. — В уголках её глаз заплясали жёсткие морщинки. — Роул, Карма, малышка Вилла, братья Сато и Кирас... Все мы были под началом вора Сухара. Старик устраивал испытания — искал, кто из нас станет его преемником.

Она мельком глянула на меня, словно проверяя, внимательно ли я её слушаю.

— Мне было тринадцать. Я мечтала только о тёплом местечке и миске похлёбки. Воровка из меня вышла никудышная — руки дрожали при каждой краже. Зато я могла накормить всех из ничего и содержала нашу конуру в чистоте. — Систа провела рукой по столу, словно стирая невидимую пыль. — Это были... неплохие дни. Мы были очень близки. А Роул... — Голос её сорвался. — Тогда они с Кармой ещё не были вместе, и мне казалось, что его улыбка — только для меня.

Она снова уставилась на свои руки.

— Что между вами произошло? — осторожно спросила я, когда молчание стало давить.

Систа резко вскочила, словно её ударило током. Забегала по кухне — судорожно хватая то ложку, то тряпку, пытаясь найти хоть какое-то занятие для дрожащих рук. Потом вдруг замерла у печи, впиваясь пальцами в грубую каменную кладку, и продолжила голосом, в котором звенели осколки былой боли:

— Роула и Карму схватили на Рыночной площади. Лихорадка уже косила Сантуар, и все считали, что такие оборванцы, как мы, разносят заразу. За кражу кошелька их ждали рудники. — Она резко повернулась, и в её глазах вспыхнул тот давний ужас. — Сухар, пошедший выручать ребят, сказал, что нужны деньги. Большие. А где их взять уличным шавкам?

Систа закусила нижнюю губу, оставив на ней белесый след от зубов.

— Я дружила с Атоном. Ему уже шёл шестнадцатый год, он был нашим старшим. Он сказал, что Чтецы хорошо платят за детей. — Систа передёрнула плечами, а потом пояснила: — Видишь ли, любой ребёнок может стать Чтецом. Не то что получить дар Аверсина. Но кто захочет по собственной воле ослепнуть? Или сойти с ума? Никогда не иметь семьи… — Она резко провела рукой по лицу. — Они хорошо платили. Особенно за малышей. За таких… как Вилла.

Её пальцы впились в собственное горло, будто пытаясь задушить подступающие рыдания. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки — история складывалась в жутковатую картину.

— Вилла... она сама согласилась. Это же её брата отправляли на чёрные рудники, где люди за пару лет теряют рассудок. — Систа говорила теперь монотонно, словно пересказывала собственный приговор. — Я, Атон и малышка пришли к Чтецам. Они осмотрели её. Один из них сказал, что у неё хорошее воображение. — Она передразнила ледяной голос Чтеца.

Её ноги вдруг подкосились, и она осела на пол, как подкошенная. Я тут же опустилась рядом, обхватив её холодные ладони.

— Атон взял деньги, сказал, что идёт к Сухару выручать друзей. И исчез. Я доверилась ему, а он... просто обокрал нас.

Слёзы теперь текли по её лицу беспрерывно, оставляя блестящие дорожки на грязных щеках.

— Сухар никогда не взял бы его в ученики. Атон знал это. Думал, что деньги помогут начать новую жизнь... — Девушка резко вдохнула. — Когда Сухар узнал... боги, как он взбесился! Но всё же выкупил и Роула, и Карму. Ему нужен был Роул — тот подавал блестящие надежды.

Систа подняла на меня мокрое от слёз лицо.

— И теперь Роул готов на всё, лишь бы накопить сумму для выкупа Виллы. А я... я до сих пор виню себя за то, что привела её туда.

Её плечи содрогнулись в последнем судорожном рыдании, после чего наступила тишина.

— А это возможно? — осторожно спросила я.

Систа выругалась сквозь зубы, исказив лицо в горькой усмешке:

— Теоретически — да, пока она не ослепла полностью, её могут отпустить за выкуп. — Она нервно провела рукой по волосам. — Вот только каждый раз, когда приходишь к Чтецам, они называют новую цену. И не то чтобы она росла... Одному родителю они отдали дитя за горсть медяков, у другого запросили стоимость целого дворца. И никогда не угадаешь, какую цифру назовут в этот раз. Роул ходит к ним каждый месяц. И больше не смотрит на меня так, как прежде.

— А Сухар? — спросила я.

— Сгорел за три дня от стальной лихорадки, — равнодушно ответила Систа. — Как и братья Сато и Кирас.

В этот момент за дверью раздались голоса. Мы едва успели подняться с пола, когда на кухню ворвался Роул, а следом — та самая Карма.

— Что случилось? — Роул озирался по сторонам, его обычно спокойные глаза теперь горели тревогой. — Почему Мако и Арно собирают вещи? Где Анатор?

— Его арестовали, — Систа шмыгнула носом, упорно глядя в пол и избегая взгляда Кармы, которая сразу привлекла моё внимание.

Девушка не была красавицей в классическом понимании. Но в ней было что-то... цепляющее. Яркие, будто накрашенные губы, тёмно-каштановые волосы с выбритыми висками и угловатой чёлкой. Серые глаза, искусно подведённые чем-то вроде сажи. Весь её облик кричал о бунтарстве — узкие шаровары, короткая туника, грудь, перетянутая кожаными ремнями вместо обычного лифа. Мускулистые плечи, покрытые замысловатыми татуировками, изображавшими то ли руны, то ли цепи. Настоящая дева-воин — что и неудивительно, учитывая её службу в городской страже.

Карма изучала меня с не меньшим интересом. Я прекрасно представляла, как выгляжу в её глазах: заношенная серая туника, неумытое лицо, стоптанные сандалии, доставшиеся от кого-то другого. Жалкая заморашка на её фоне. Но странное дело — мне не было стыдно. Где-то в глубине души я знала: я сильнее её. И это знание грело изнутри, как глоток крепкого вина.

— Хватит ныть, Систа! — резко прикрикнула Карма, закончив осмотр помещения. — В случившемся никто не виноват, кроме самого Анатора. Завтра с рассветом пойдём к начальству и разберёмся. Будет суд, найдём защитника. — Она чётко расставляла пункты плана, загибая пальцы. — А сейчас займёмся детьми. Нужно решить, куда их определить, если дом конфискуют. И деньги потребуются на новое жильё.

— О боги, ну почему всё случилось именно сейчас?.. — Роул с раздражением провёл рукой по лицу и тяжело опустился на стул. Только теперь его взгляд упал на меня. — Кайя, а ты разве не должна быть среди аверсинок?

— Мне дали несколько дней на устройство дел, — ответила я, затем повернулась к Карме, намеренно протягивая руку в незнакомом для этих мест жесте приветствия. — Я Кайя. Ты, я полагаю, Карма?

Девушка на мгновение замерла, озадаченно глядя на мою ладонь. Здесь было принято лишь прикладывать руку к плечу с лёгким поклоном — знак уважения и признания.

— Верно, — наконец ответила она, демонстративно игнорируя мою руку. — Слышала, ты присоединишься к нам на Играх. Надеюсь, не зря. — Её губы искривились в подобии улыбки. — Это не детские забавы.

— Мне это уже сто раз повторили, — сквозь зубы пробормотала я, опуская руку и бросая взгляд на поникшую Систу. — Пойдём проверим детей? — мягко предложила я, касаясь её плеча. — Не время сдаваться.

На самом деле мне отчаянно хотелось увести её подальше от этого напряжения — от раздражённого Роула и самоуверенной Кармы. Увидев её вблизи, я сразу поняла, что он нашёл в ней. Яркая, сильная, уверенная в каждом движении. Но и заносчивая до тошноты — каждый жест, каждый взгляд пропитан превосходством, будто она уже заранее считает себя победительницей в любом споре.

Систа безвольно позволила увести себя, а я нарочито медленно обернулась в дверях, встречаясь взглядом с Кармой. «Мы не подружимся», — пришла в голову простая мысль.

Ещё раз обсудив детали, мы разошлись каждый по своим делам. Я с Систой осталась с младшими детьми, в то время как Роул и Карма, собрав остальных старших воспитанников, отправились обходить бывших подопечных Анатора — нужно было срочно придумать, куда можно будет пристроить малышей.

С кем бы я ни говорила в тот день — с подмастерьями старика, с более взрослыми воспитанниками, с теми, кто продолжал жить в приюте, — у всех в глазах читалась одна и та же безнадёжность. Всё здесь держалось на Анаторе: на его влиянии, изобретениях, деньгах и связях. Он был стержнем, на котором зиждился этот хрупкий мир. Без него приют рассыпался бы в прах.

— Другого такого дома нам не найти, — мрачно пояснил один из старших. — Аренда здания, где можно разместить столько детей, нам не по карману.

Когда я спросила, куда обычно деваются сироты, ответ поверг в уныние:

— Жрецы забирают. Или Чтецы. Если повезёт — попадут в подмастерья к гильдиям. — Мой собеседник, крупный парень Пол, работавший в пекарне, тяжело вздохнул. — Тех, кто постарше, иногда берёт стража. Совсем редко — усыновляют. Но чаще дети сами отказываются.

— Почему? — не поняла я.

— Потому что стража — это кабала до конца дней, а усыновление... — Он горько усмехнулся. — Кому нужен чужой ребёнок? Разве что для грязной работы.

Так они и влачат жалкое существование на улицах, пополняя ряды воров, попрошаек и тех, кто готов переступить через свою душу ради выживания.

Аверсин — не святое место. На фоне опрятных улиц и набожных горожан, среди ухоженных храмов и добротных лавок, течёт другая жизнь — тёмная и беспощадная. Аверсин показывает одно, а прячет другое: за фасадом благополучия скрывается мир, где выживают сильнейшие. Здесь есть место и подлости, и жестокости, и тому самому отчаянию, что заставляет детей выбирать улицу вместо «спасения».

Глава 16. Чёрный паучок

Роул с Кармой вернулись затемно, и я, отправившись ночью за водой, невольно подслушала их разговор.

— Роул, пора смотреть правде в глаза, — шёпотом, но жёстко говорила Карма. — Если даже бывшие воспитанники отказались помочь, нам не на кого рассчитывать. Десяток детей пристроим, остальных — в гильдии. Дом конфискуют, ты переедешь ко мне. Хватит иллюзий, — её голос стал твёрже. — Сколько мы предупреждали Анатора? Пьянство, наплевательское отношение к деньгам, неумение продавать свои изобретения... Итог закономерен. Хороший защитник стоит целое состояние, и даже это не гарантия успеха. Он слишком насолил Часовщикам.

— Так что, бросить его? На рудники?.. — голос Роула дрогнул.

— Боги, нет! — воскликнула Карма. — Никто его туда не сошлёт. Скорее заставят работать на них. Придумают кнут и пряник, чтобы старался. — В её голосе зазвучала горькая ирония. — Но время-то идёт, Роул. Ты накопил достаточно, чтобы попытаться выкупить Виллу. Если потратишься на старика — её потеряешь. В прошлый раз говорили, она уже начинает слепнуть. Когда ослепнет полностью — станет полноценной Чтицей, и её увезут в столицу. Ты правда готов пожертвовать сестрой ради этого пьяницы?

Я невольно ахнула, прижавшись к холодной стене коридора. Вот оно что!

— После освобождения Анатор обязательно...

— Чёрта с два он что-то выплатит! — вспыхнула Карма. — У него пусто, Роул! Пусто, понимаешь? Ты думаешь, он просто забывал платить налоги? — Она резко выдохнула, понизив голос до зловещего шёпота, но каждое слово било точно в цель. — Он давно на мели. Всё вкладывает в эти проклятые механизмы. Оплачивает обучение каждому встречному сироте, кормит и помогает всем и каждому, будто в силах всех спасти! А ты... — её голос внезапно дрогнул, обнажив давнюю боль, — ты носишься со своими идиотскими Играми. Думаешь, мне нравится мысль рискнуть жизнью ради призрачной грёзы? Подумай хоть раз о нас. Мы уже семь лет вместе, Роул. Семь. Я жду тебя. Но всему есть предел.

За стеной повисла зыбкая, хрупкая тишина, будто воздух между ними вдруг превратился в тонкое стекло. И когда Карма наконец заговорила, её голос звучал так странно — тихо, без привычной стальной уверенности, с какой-то новой, уязвимой ноткой:

— Я хочу... — она сделала едва заметную паузу, и в этом мгновении слышалось что-то важное, — детей. Наш дом. Простую, обычную жизнь. А ты... ты повторяешь путь Анатора, будто забывая, что у тебя есть я.

— Ах вот как, — Роул отстранился, его голос стал холодным. — Знаешь, Карма, из-за того, что все думают только о своей шкуре, мы и живём в этой выжженной мёртвыми богами пустыне. Будь между людьми хоть капля тепла — вокруг цвели бы сады с серебряными листьями, текли бы полноводные реки...

— Чёртова аравейская бездна! — Голос Кармы сорвался на крик. — Эти сказки были милы, когда мы голодали! Но сейчас...

Я услышала, как девушка поднимается со стула, и мгновенно юркнула в тень, буквально вливаясь в шероховатую поверхность стены — как раз прежде чем она вышла из кухни. Её плечи слегка вздрагивали, но слёз не было — только тонко сжатые в белесую полоску губы и упрямо задранный подбородок. Когда она прошла мимо, едва не задев меня плечом, я медленно отлипла от стены, ощущая, как с меня спадают остатки теней, словно липкая паутина.

Бешеная мысль пронзила сознание так внезапно, что я невольно оскалилась в ухмылке. Точно бесёнок уселся на моё плечо, чтобы нашептать одну крайне безумную идею. Переступив порог кухни, я застала Роула, мрачно потягивающего остывшую каву и уставившегося в ночное окно, где отражалось его осунувшееся лицо.

— Ну и отчитала же тебя твоя железная леди, — без церемоний заявила я, заставив Роула вздрогнуть и чуть не расплескать напиток.

— Тебя в детстве не учили, что подслушивать неприлично? — буркнул он, хмуря брови.

Я устроилась напротив, по-хозяйски развалившись на стуле.

— Не подслушай я — так и пребывала бы в неведении о нашем бедственном положении. Но знаешь что? — я кокетливо подмигнула, нагло выхватывая чашку из его рук и делая театральный глоток. — У меня появилась одна интересная мысль. Сегодня я узнала, где ты научился так виртуозно справляться с замками. Что ж, мне известно кое-какие двери, которые просто необходимо вскрыть.

— Я дал клятву больше никогда не брать чужое, — попытался возмутиться Роул, но в его оживившихся глазах уже читался неподдельный интерес.

— Назовём это... компенсацией за причинённые неудобства. Да и вообще, — я игриво подняла указательный палец, — это будет не совсем воровство. — Мои брови плясали, как у театрального зазывалы, и вот уже Роул не мог сдержать зарождающуюся улыбку. — Понадобится время на подготовку, но уверена — у нас всё получится. И тогда хватит и на защитника для Анатора, и на выплату долгов, и... на твою сестру.

— Кого... — Роул приглушил голос до почтительного шёпота, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Кого ты собралась грабить?

— Того, кто притащил меня на Аверсин, — прошептала я, и в кухне стало так тихо, что было слышно, как за окном поют ночные птицы.

* * *

Когда Роул осознал, о ком идёт речь, он буквально взорвался, назвав мой план бредом воспалённого сознания и требуя немедленно отказаться от этой безумной затеи. Но когда я начала раскладывать детали — как хорошо я знаю каждый уголок дворца Дармина, расположение охранных маячков, повадки зверей в его саду, и самое главное — какие именно ценности можно вынести, чтобы потом сбыть на чёрном рынке через старые связи Роула — в его глазах загорелся авантюрный огонёк.

Я усилила натиск:

— Дармин мне должен. И я знаю, как провернуть это так, чтобы нас не поймали. Всё, что нужно от тебя — вскрыть неприметный задний вход для слуг. Его прислуга обленилась до невозможности, спят ночи напролёт. Ведь никто не посмеет напасть на всесильного Дармина Дэ’Аллерия!

Роул задумался, потирая подбородок. Идея, казавшаяся безумием, обретала чёткие контуры. Но времени не было — я знала, что как только окажусь среди аверсинок, любая свобода действий для меня закончится.

В конце концов, он согласился и на следующий же день мы отправились на разведку.

Страшно ли мне было снова оказаться у стен владений Дармина? До дрожи. Боялась ли я, что близость к нему выдаст моё присутствие? Пуще смерти. Но во мне горело нечто сильнее страха — жгучее, всепоглощающее любопытство, смешанное с давней жаждой мести. Я хотела этого. Хотела напомнить ему, что я жива.

Мысли путались: его угрозы звучали в ушах наравне с воспоминаниями о ласках. Тяжесть его тела на моём. Грубые пальцы, впивающиеся в бёдра. Шёпот моего имени между страстными вздохами... Я сжала кулаки. Пора было вырваться из роли пойманной бабочки, трепыхающейся в его ладонях.

Разумеется, когда Роул в полной мере осознал масштаб моего плана, он вновь воспротивился. Его пальцы нервно барабанили по столу, а брови сомкнулись в одну недовольную линию. Но я методично разложила перед ним все аргументы, как игральные карты на столе — этот план был нашей единственной реальной возможностью в сложившихся обстоятельствах.

Объяснить ему все тонкости устройства дворца, каждую охранную деталь, все возможные ловушки — на это потребовались бы недели подготовки. Да и как быть с ночными кошками Дармина? Я не была уверена, что они не нападут на Роула из-за того, что он со мной. Да что уж там — я и за себя не ручалась, хоть и надеялась, что мои новые способности помогут мне справиться с ними. Самое слабое звено в нашем плане, но выбирать не приходилось.

Мы выдвинулись следующей ночью. Я краем сознания ожидала привычного зова Нокторна — ведь он обещал вызывать меня еженощно для обучения. Но на сей раз бог хранил молчание, будто специально давая мне этот шанс.

Лунный свет преобразил дворец Дармина. Его изящные башенки, статуи и те самые золотые шары, что днём медленно вращались по сложной траектории, теперь казались декорациями к волшебной сказке. Я вспомнила, как любила подолгу сидеть на крыше, любуясь раскинувшимся внизу Сэймом.

Этот дворец всегда восхищал меня — в нём чувствовалась и величие, и утончённая красота. Особенно были прекрасны сады, заложенные ещё бабушкой Дармина и доведённые до совершенства его покойной женой.

Застыв в ветвях старого дуба напротив хоть и менее роскошного, но столь же богато украшенного дома, я в сотый раз задавалась вопросом: зачем Дармин решил жениться на мне? Ведь существовали другие способы привязать меня к Аверсину для проведения ритуала. Неужели всё решила та проклятая буря? Неужели нельзя было дождаться её окончания и вызвать лекаря, чтобы купировать приступ?

Ответа не было. Я сделала глубокий вдох, наблюдая, как местная луна медленно скрывается за набежавшими тучами. Улица погрузилась в абсолютную тьму — наш сигнал к действию.

Словно две тени, мы с Роулом бесшумно соскользнули по стволу и стремительно пересекли дорогу, замерев у чёрного хода. Движения Роула были отточены до автоматизма — он провёл рукой сверху вниз, зажав между пальцами крошечный красный камешек, последнюю реликвию его наставника. Замок поддался почти мгновенно.

Дверь открылась беззвучно — я смазала петли, хорошо помня её противный скрип. Роул коснулся моего плеча, и в его глазах читался немой вопрос: «Ты уверена? Может, мне пойти с тобой?»

Моя маска, плотно облегавшая лицо и оставлявшая открытыми лишь глаза, скрыла все эмоции. Я отрицательно покачала головой. Когда он в знак поддержки сжал моё плечо и растворился в темноте, я скользнула внутрь.

В доме царила тишина — все спали, кроме двух охранников, совершавших ежечасный обход. Но их маршрут был мне известен до минуты. Оставшись одна, я легко слилась с тенями, поражаясь, насколько естественно это теперь получалось. Самый полезный из даров Нокторна. И, пожалуй, самый опасный.

Крадучись, я миновала задремавшего у входа слугу и через боковые коридоры вышла в сад — ту самую горийскую часть дворца, где когда-то проводила столько времени. Двигалась медленно, неторопливо, впитывая серебристые очертания деревьев, цветов и кустарников.

Бирюзовый а-морвинг — главный спутник Аверсина — сиял куда ярче, чем привычная мне земная Луна. В особые ночи он плакал кроваво-красными всполохами, превращая небо в фантастическое зрелище. Но сегодня светило хранило молчание. Его меньший брат, бледный си-морвинг, уже скрылся за горизонтом. Редко когда оба спутника соседствовали на небосводе одновременно.

Внезапный шорох заставил меня замереть. Тени сейчас не могли укрыть меня — слишком ярким был ночной свет. Прижавшись спиной к шершавому стволу старого дерева, я затаила дыхание. Из кустов появились две огромные кошки-леварды — их изумрудные глаза светились в темноте, а мощные лапы бесшумно ступали по траве, приближаясь с двух сторон.

Сердце бешено колотилось, но вскоре я поняла — хищницы не собирались нападать. Напротив, их треугольные морды с громким мурлыканьем принялись тереться о мои бёдра, выпрашивая ласку. Я невольно улыбнулась — предусмотрительно захваченные куски мяса сделали своё дело. Пока леварды с наслаждением уплетали угощение, я почёсывала их за ушами, чувствуя под пальцами мягкую шерсть.

Насытившись, игривые хищницы явно хотели продолжить общение, но я мягко оттолкнула их, и они послушно растворились в глубине сада. Вытерев руки о мокрый камень миниатюрного фонтана, я направилась ко дворцу.

Через плечо у меня была перекинута верёвка с надёжным треугольным крюком. С размаху набросив его на колонну второго этажа — ту самую, с которой пыталась бежать месяц назад, — я проверила крепость захвата. Лианы, что тогда помогли мне, ещё не отросли, но целый день тренировок не прошёл даром. Обмотав верёвку вокруг талии и пропустив между ног для страховки, я приготовилась к подъёму. На этот раз падение не входило в мои планы.

Я не была из тех слабых созданий, что задыхаются от малейшего усилия, но понимала — второго шанса у меня не будет. Пальцы впивались в каждый выступ, в каждую неровность резного каменного орнамента, пока я карабкалась вверх. Достигнув балкона, бесшумно перемахнула через перила и замерла, давая сердцу успокоиться, а лёгким — наполниться воздухом. Спешка сейчас была смерти подобна. Достаточно было прислушаться — охрана ещё не начинала ночной обход сада, а значит, у меня есть время.

Когда дыхание выровнялось, я шагнула к распахнутым дверям своих бывших покоев. Комната застыла во времени, будто я покинула её вчера, а не пятнадцать дней назад. То ли сентиментальность, то ли равнодушие удержали Дармина от изменений. Вот брошенная на туалетном столике перламутровая расчёска с застрявшим между зубьями светлым волосом. Бокал с засохшими розовыми разводами на дне — остатки спасительной настойки. Лишь воздух стал другим — тяжёлым и застоявшимся, ведь из покоев вынесли чаши с охлаждающими камнями.

Я вдыхала знакомые ароматы, и воспоминания нахлынули волной. Первые дни в Аверсине. Тогда страх смешивался с восторгом, а всё вокруг казалось волшебным, способным растворить любые тревоги. А Дармин... В его присутствии я расцветала, впервые почувствовав себя желанной и любимой. Помню тот миг, когда поверила, что меня ждёт жизнь, полная чудес, что я особенная, единственная...

Взгляд скользнул по мягкому диванчику у окна, где лежала тончайшая шаль из паутинного шёлка. Под её кружевной тенью я рыдала накануне Тёмной Ночи. Резко встряхнув головой, я направилась к дверям в гардеробную. Раз здесь ничего не поменяли, значит, есть шанс, что драгоценности остались на месте и мне не придётся рыскать по всему дворцу.

В призрачном серебристо-бирюзовом свете а-морвинга лёгкие шёлковые шторы колыхались, словно живые существа, пропуская меня через едва приоткрытую дверь. Сердце бешено заколотилось, когда я увидела на своей бывшей кровати спящего Дармина. Он вздохнул, почувствовав моё присутствие, перевернулся на спину, обнажив мускулистый живот, и закинул руки за голову, продолжая безмятежно спать.

Я застыла, лихорадочно соображая. Одно неверное движение — и он проснётся. Даже если я смогу использовать силу Аверсина, Дармин поднимет шум, сбежится охрана... А я ещё слишком неопытна, чтобы противостоять всем. В панике или ярости могу нечаянно призвать то, что трогать нельзя.

Бежать?..

Мужчина нахмурился во сне, его губы приоткрылись, обнажив белые зубы, затем дыхание вновь стало ровным.

Я могла бы исчезнуть. Но я устала от бегства и собственной слабости.

Собрав волю в кулак, я растворилась в тенях, мысленно взывая к Нокторну. И словно в ответ на мои молитвы, свет а-морвинга угас, наполнив спальню густыми, сладкими как тёмный мёд тенями. Я укуталась в них, став плотью от плоти самой тьмы. Главное теперь — дышать ровно, ступать бесшумно, сдерживать бешеный ритм сердца. Превратиться в лёгкую рябь на водной глади, в случайный ночной ветерок, заблудившийся между стен.

В этом призрачном обличье я скользнула к скрытой за ажурной перламутровой ширмой части спальни, где хранились сокровища: ожерелье из прекрасных жемчужин, парные браслеты с живыми кристаллами, диадема из красного минерала, серьги-хамелеоны с каплями эфирной ртути и пояс из редкой чешуи белой ящерицы. Особенно выделялись среди этого великолепия подвески с изарритами, игравшими всеми цветами радуги при малейшем движении, и кольца с розовыми камнями, добытыми из ныне закрытого для посещений мира Кольдера. И ведь это была лишь малая часть подарков Дармина, отчего я ещё больше нахмурилась, пытаясь понять, зачем он баловал смертницу.

Ещё утром, по пути ко дворцу, Роул привёл меня в ювелирную мастерскую, где за стеклянными витринами сверкали диковинные камни и украшения. Благодаря своему воровскому прошлому и урокам старого наставника, он отлично разбирался в их истинной ценности. Терпеливо объяснял, какие камни стоит брать, а какие лучше обойти стороной. Особенно предостерегал против чёрных камней с золотыми прожилками — если такие вдруг попадутся. «Их не продашь, — шептал он, озираясь, — каждый такой камень, добытый в самом сердце чёрных песков, словно живой, он имеет уникальную огранку и учтён в гильдейских книгах.Они способны навлечь проклятие на недостойных владельцев — не всякий выдержит характер чёрного камня».

Я не призналась Роулу, что именно такой камень Дармин подарил мне вечером следующего после брачной ночи дня. Он преподнёс его в виде изящной подвески: миниатюрная птица с распростёртыми крыльями, подвешенная на тончайшей цепочке. Тогда, не ведая истинной ценности, я сочла её милой безделушкой, сравнивая с украшениями из своего мира. Теперь же, зная правду, я горела желанием забрать её — не ради продажи, а потому что это вдруг стало важным для меня.

Перебирая драгоценности, я методично складывала самые ценные в заплечную сумку, внутренне поражаясь щедрости Дармина. Каждый камень, каждая безделушка заставляли вновь задаваться вопросом: знал ли он о моей будущей участи с самого начала? Или искренне верил, что я обрету силы Аравейи и... что тогда? Какие планы он строил для нас?

Закончив сборы, я задумчиво прикусила внутреннюю сторону щеки — птички нигде не было. Куда могла деться подвеска? Память услужливо воспроизвела тот вечер: я уже знала о готовящемся жертвоприношении, когда Дармин, не подозревающий о моём прозрении, с нежностью надел украшение мне на шею. Я дрожала, маскируя страх под дрожью страсти. Что было потом? Его поцелуй? Моё притворное ответное желание?..

Стиснув зубы, я тяжело выдохнула. Он любил меня той ночью — искренне, страстно. А я... я старалась не разрыдаться от отчаяния и стыда за предательство своего тела. Затем — побег. Птичка точно была среди взятых в спешке украшений, которые после возвратили на свои места.

Обернувшись, я вновь окинула взглядом шкатулки и открытые поверхности, тщательно проверив каждый ящичек, каждую потайную полочку — ничего. Куда же могла подеваться эта проклятая подвеска?

Сознавая, что время утекает сквозь пальцы, я бесшумно вернулась в спальню — и замерла. В сжатой руке Дармина, прижатой к голой груди, поблескивало что-то чёрное. Та самая птичка. Моя подвеска.

Что-то тёмное и липкое шевельнулось в глубине моего существа. Будто тень Нокторна обвила мои мысли, наполняя их жаром и необъяснимой жаждой. С грацией пантеры я приблизилась к кровати, опускаясь на колени так, чтобы наше дыхание смешалось. Мои пальцы скользнули по прохладному шёлку простыни, поднимаясь к сжатой ладони мужчины. Дармин вздохнул глубже, его мышцы расслабились под моим прикосновением, когда я бережно разжимала его пальцы один за другим, освобождая драгоценность.

И в этот миг он открыл глаза.

Наши взгляды встретились в полумраке — два призрака, узнающих друг друга в царстве снов. Я была окутана тенями, лишь мои глаза — два серебристых озера — светились в темноте. В этот момент я почувствовала, как наши роли перевернулись — теперь это я проникала в его сознание, наполняя собой. Медленно, будто в трансе, я приблизилась к его губам.

Первый поцелуй был лёгким, как крыло мотылька, — лишь мимолётное прикосновение. Второй — глубже, слаще, с едва уловимым вкусом корицы и чего-то запретно-терпкого. Мои губы скользили по его, не требуя ответа, лишь оставляя след, как ветер оставляет след на воде. Я вдыхала его запах — древесный, с нотками дорогого вина и чего-то неуловимо-родного.

Когда я отстранилась, его веки уже сомкнулись, а в моей дрожащей ладони лежала птичка. Наваждение спало и я отступила назад, стараясь не думать о том, что сейчас произошло. Я глубже укуталась в тени и бесшумно скользнула к балкону. Тело само знало, что делать — я прыгнула вниз с лёгкостью, которой не помнила за собой прежде, приземлившись на мягко согнутые колени. Мои губы всё ещё горели, когда я растворилась в ночи.

Глава 17. Чтецы

Дармин

Мужчина просыпался тяжело, с мучительным усилием, словно после жестокого похмелья, вырываясь из призрачно-розового угара, в котором вязли и медленно переворачивались его мысли. Во сне он видел её — такую живую, настоящую, только глаза Катерины горели ярко-жёлтым пламенем, а радужка, казалось, раздвоилась, превращаясь в нечто дикое, но невероятно манящее. Её губы коснулись его, он чувствовал её запах — терпкий, с горьковатой нотой, на вкус, словно самый сладкий фрукт. Даже сейчас он ощущал её присутствие рядом, будто она лежала на соседней подушке, и стоит ему открыть глаза — он увидит её, сонную, тёплую от недавнего сна и невыносимо притягательную.

Дармин застонал, разомкнул веки и огляделся. Сознание возвращалось медленно, и он не сразу осознал, что перед ним. Присмотревшись, мужчина приподнялся с постели, слегка пошатываясь, и неспешно подошёл к окну. Волшебный сад, за которым так любила ухаживать его почившая жена Кэрра преобразился до неузнаваемости. В него будто вдохнули новую жизнь: деревья вытянулись ввысь, кусты буйно разрослись, покрываясь сочными лепестками немыслимых оттенков. Цветы распустились так пышно, словно лето не собиралось уходить, а только вступало в свои права. Всё благоухало, опьяняюще и сладко. Срезанный плющ снова обвил колонны, дотянувшись до самой крыши, и даже увядшие букеты в вазах ожили, наполнившись свежими силами.

В это завораживающее зрелище было трудно поверить. Такого не бывает — и Дармин машинально коснулся пальцами губ, а затем резко обернулся, вглядываясь в полумрак спальни. Его взгляд уловил перемену: ширма была отодвинута. Он обошёл её и увидел, что все ящички стола стояли распахнутыми, а большая часть драгоценностей бесследно исчезла. Догадка пронзила его, и он рванулся обратно к кровати, сдёргивая одеяло.

Пусто.

Мужчина ощупал подушки, заглянул под кровать, тщательно осмотрел каждый угол, но нигде не было и следа чёрной птички.

«Она была здесь, — пронзило его. — Мне не приснилось».

Его первой мыслью было вызвать охрану, поднять на ноги стражу во главе с Леосом, чтобы они прочесали окрестности, допросили каждого соседа и слугу, нашли любые зацепки, ведущие к пропавшей Катерине. Но затем он опустился на край кровати, сжал в кулаках одеяло и втянул носом её запах — уже едва уловимый, ускользающий. С каких это пор великий горий, владыка чёрных песков, сидел в женской спальне, словно привязанный пёс, боясь забыть аромат той, что сбежала от него? Наваждение не отпускало. Девушка нашла верный способ дать ему понять — она жива. И у неё хватило духу так нагло сообщить ему об этом.

Уголки его губ дрогнули в лёгкой улыбке.

«Она помнит обо мне. И всё ещё желает меня» — эти мысли ударили в голову, как крепкое вино, наполняя сердце странной, почти безумной радостью. Значит, девушка окрепла в Аверсине. Обустроилась, нашла союзников — и с их помощью провернула эту дерзкую авантюру.

Он рассмеялся, резко отшвырнул одеяло и снова взглянул в распахнутые окна. Следом его потрясло новое озарение.

«Аверсинка. Кто же ещё, как не аверсинка!»

Лиллиарка на такое не решилась бы — во всяком случае, не так быстро. Да и без чужой помощи Катерина вряд ли пробудила бы в себе силу Аверсина. Значит, она примкнула к ним. Значит, Леос ведёт свою игру, прикрывая беглянку. Теперь добраться до неё будет сложнее. Но не невозможно. Нужно лишь потянуть за правильную нить.

Взгляд мужчины скользнул к ширме. У него были связи на чёрном рынке. Когда украшения всплывут, он узнает, кто помогал Катерине. И тогда найдёт её.

Удовлетворённо вздохнув, Дармин спустился на подземный этаж, чтобы освежить лицо прохладной водой. Затем неторопливым шагом направился в дальнюю часть дворца, следуя в небольшую комнату, что примыкала к алтарной, где в вечном сне замерли каменные изваяния богов Аверсина. Он прикрыл веки, ощущая, как усталость тяжёлым покрывалом окутывает его сознание, а в кроваво-алом мареве, затянувшем мысли, вновь проступил вкус губ Катерины, её дурманящий, терпкий аромат. Такая девушка нравилась ему больше той невинной особы, которую он принёс в свой дом.

Пальцы дрогнули на резных дверных ручках, прежде чем он распахнул массивные створки, украшенные изысканными орнаментами, и пересёк порог сумрачного помещения. В центре, залитые призрачным светом, возвышались две статуи — молодой женщины и девочки лет пяти. Они стояли, навеки застывшие в нежном объятии, их идеально выточенные мраморные лица с бездонными пустыми глазницами были обращены прямо к нему. Перед ними красовался искусно выполненный постамент, увенчанный массивной медной чашей с изящными ручками по бокам.

— Я пришёл к вам, мои любимые, — прошептал мужчина, и его голос дрогнул в тишине.

В руках он бережно держал расписной кувшин, из которого медленно наполнил чашу водой, наслаждаясь тем, как глухие переливы меди отдаются эхом в каменных стенах.

Здесь царила особая, почти священная тишина. Совершив этот обряд, Дармин переместился в дальний угол, где зажёг благовонные палочки, а затем лёгким ударом серебряного молоточка привёл в колебание висящий бронзовый диск. Глубокий, вибрирующий звон разлился по помещению, наполняя пространство тёплыми волнами, от которых в груди что-то сжалось и заструилось живым теплом.

Вернувшись к безмолвным статуям, мужчина почтительно склонил голову, привычным движением подавляя подступающую волну давней, неизбывной тоски. Десять долгих лет... В этом самом году его дочь должна была впервые предстать перед двором преара, сияя в серебристой тунике с чёрной накидкой. Но вместо этого её хрупкое тельце — как и тело матери — покоилось в фамильном склепе, запечатанное в массивный цилиндрический саркофаг, чтобы ни единой крупицы того, во что они превратились под воздействием стальной лихорадки, не смогло вырваться на свободу и породить новые очаги заражения.

— Простите меня... — его шёпот едва нарушил тишину, когда последние вибрации бронзового звона сузились до тонкой звуковой нити и окончательно растворились в воздухе. — Я всё ещё не достиг цели.

Подняв голову, он уставился в мраморное, бесстрастное лицо своей жены. При жизни она была воплощением нежности: её ладони всегда излучали тепло, голос звучал мягче шёлка, а глаза светились такой любовью, что казалось — сама Лиллиар ниспослала её ему в дар, осыпав лепестками белоснежных цветов в день их венчания перед ликами богов.

Они были так молоды тогда... Их любовь вспыхнула с такой силой, что даже его железный отец дрогнул, позволив этот брак, хотя у Кэрры уже имелся знатный жених, а его самого прочили в мужья сестре тогдашнего импеара. Те годы стали самым ярким светом в тёмном тоннеле его существования.

— Я встретил другую... — слова сорвались с губ неожиданно даже для него самого.

Впервые он позволил себе признать это. Сколько Дармин ни пытался заглушить свои чувства, они прорвались наружу, хотя когда тело жены заключили в саркофаг, он был уверен, что хоронит вместе с ней и последние остатки собственного сердца.

Внезапно его взгляд изменился. Челюсти сжались до хруста, снова и снова подавляя бурю эмоций. О, как мастерски он овладел этим искусством! Замораживать всё живое внутри, оставляя лишь кристально холодный разум, видящий только цель и не замечающий преград.

— Клянусь вам, мои дорогие, — его голос приобрёл металлическую твёрдость. — Ничто — и никто — не помешает мне отомстить за ваши жизни. Ничто.

«Даже если ради этого придётся...» — неоконченная мысль повисла в воздухе, но была мгновенно раздавлена наступающим ледником, который поглощал без остатка все чувства, желания и всю проснувшуюся любовь. Ледником, который он так тщательно взращивал все эти годы.

* * *

Кайя

Я закончила выводить последние цифры мелом на выщербленной каменной плитке заднего двора, воссоздавая знакомые с детства квадратики игры в классики. Дети, устроившиеся на каменной лавке, с любопытством следили за моими движениями, а когда я начала объяснять правила, их глаза загорелись ещё ярче. Продемонстрировав игру на собственном примере — ловко пропрыгав от начала до конца — я пригласила их присоединиться. Это было куда лучше, чем бесконечно переживать об Анаторе и своём неопределённом будущем. В последние дни малыши выглядели особенно подавленными, и мне так хотелось подарить им хотя бы крупицу радости.

— Забавная игра, — раздался знакомый голос.

Из кухни вышла Систа. Чёрные пряди её волос были припорошены мукой, как и впалые щёки, даже кончик носа украшала маленькая белая точка. Она постояла, наблюдая, как дети с азартом перепрыгивают из квадрата в квадрат, затем глубоко вздохнула, вытирая платком капли пота, стекающие по загорелой шее. — Ты молодец. Понимаешь, нам всем сейчас нелегко. А ты ведь не обязана разделять наши беды. Сколько ты пробыла в нашем доме? Месяца не набралось. И скоро тебе предстоит уйти.

— Это не значит, что я могу оставаться равнодушной к вашей беде, — тихо ответила я, опускаясь на тёплую от солнца лавку.

Систа отряхнула руки, потом подняла голову, щурясь от яркого света. Над двором была натянута поношенная, местами порванная ткань — один её край крепился к карнизам второго этажа, другой обвивал суховатые ветви старого серебристого дерева. Этот импровизированный навес давал тень, но не спасал от удушающей жары, которая висела в воздухе густым маревом. Пылинки медленно кружились в полосах солнечного света, пробивавшихся сквозь дыры в полотне.

— Пойдём в дом, я приготовлю нам что-нибудь освежающее, — предложила Систа, лёгким движением смахивая с одежды остатки муки.

Кухня, давно ставшая моим любимым уголком в этом странном доме-приюте, встретила нас привычным теплом остывающей печи и ароматом свежеиспечённого хлеба. Систа ловко приготовила кувшин прохладной кавы. На стол поставила необычные фрукты — внешне напоминающие яблоки, но с шероховатой розоватой кожурой.

— Попробуй, — улыбнулась девушка, наблюдая, как я осторожно надкусываю плод.

Вкус взорвался во рту сладостью, напоминающей личи, но с неожиданным дополнением — крошечные шарики внутри лопались на языке, оставляя ощущение, будто пьёшь игристое вино. Освежающе, сладко и совершенно необычно.

— Роул... он вытащил меня из непростой передряги, — задумчиво сказала я, вертя в пальцах огрызок фрукта. — А Анатор принял меня, хотя имел полное право отказать. И ты, Систа. Вспомни, как ты поддерживала меня всё это время. Учила ухаживать за другими. Подсказывала, как заботиться о себе самой.

Я выразительно похлопала по низу живота, напоминая о том дне, когда Систа застала меня скрюченной от первой менструальной боли в этом мире. Именно она показала, как использовать голубой песок, чтобы унять спазмы и научила делать прокладки. Столько мелочей, которые кажутся неважными, пока не окажешься один на один с ними в чужом мире.

— Никто из нас не мог поступить иначе после всего, что пережил, — ответила Систа, и на мгновение её плечи расслабились, но почти сразу между бровей пролегла глубокая вертикальная морщинка, а в глазах вспыхнула знакомая тревога. — И того, что ещё предстоит пережить.

Я перегнулась через стол, и мои пальцы осторожно сомкнулись вокруг её руки.

— Мы справимся, — прозвучало твёрже, гораздо твёрже, чем я сама чувствовала в этот момент.

Но эти слова нужно было сказать — и для неё, и для себя самой. Ведь в конечном итоге моя рискованная вылазка во дворец Дармина увенчалась успехом, хотя я до сих пор не могла понять, что за необъяснимый порыв заставил меня поцеловать его. Этот странный импульс, вспыхнувший подобно летней молнии, всё ещё смущал меня своей неожиданностью и силой.

Позже мы занялись готовкой, и в самый разгар приготовлений на кухню ворвался сияющий от счастья Роул. Его выразительный взгляд явно звал меня за собой, и Систа, тяжело вздохнув — но с едва заметной улыбкой в уголках губ — отпустила.

Роул провёл меня в одну из опустевших комнат. Уже второй день детей распределяли по знакомым и друзьям, устраивая во временные семьи на случай, если события примут худший оборот.

— Ну? — нетерпеливо спросила я, когда он с невозмутимым видом прошёлся по комнате и устроился на широком подоконнике, доставая из кармана прихваченное яблоко-беаф и с аппетитом вгрызаясь в его сочную мякоть. — Не томи!

— Всё получилось, — удовлетворённо ответил он. — Пришлось изрядно попотеть, чтобы замести следы. Использовать подставные лица, заплатить грабительские проценты посредникам. Но, сама понимаешь, в нашем деле лишняя предосторожность не помешает. Горий Дармин обязательно начнёт поиски. И мне не всё удалось сбыть сразу — для некоторых украшений нужны особые покупатели. Но... вырученных средств хватит на хорошего защитника.

— А Вилла? — напряжённо выдохнула я.

Роул медленно кивнул.

— Кайя, да этих денег хватит и на то, чтобы тебе уехать из Сэйма подальше от Дармина. Не знаю, какие у вас отношения, но подозреваю, что он причастен к тому, что с тобой случилось. Тебе опасно оставаться в городе, имея такого врага. Даже став аверсинкой, ты всё равно уязвима — его влияние слишком велико.

Я нервно сглотнула, внутренне признавая его правоту.

— Нет, — твёрдо сказала я. — Не беспокойся обо мне. Я хочу отплатить тебе и Анатору за всё, что вы для меня сделали. Если этих денег хватит, чтобы вызволить Виллу, нанять защитника и расплатиться с долгами... я согласна.

Роул сорвался с подоконника и стремительно подошёл ко мне, заключив в невероятно крепкие объятия. Мне захотелось остаться в этом тепле как можно дольше, поэтому, вопреки своей привычке сразу вырываться из объятий, я просто наслаждалась моментом, чувствуя, как тревоги и сомнения постепенно отступают.

— О-о-ой, вот это неожиданность! — дверь распахнулась со скрипом, и появившаяся на пороге Карма застала нас врасплох, заставив в смущении отпрянуть друг от друга, хотя между нами и вправду ничего не происходило. Её острый взгляд скользнул от Роула ко мне и обратно. — Я пропустила что-то... горяченькое?

— Карма! — предупредительно произнёс Роул, и я заметила, как напряглись его плечи. — Не заводись без причины.

— Значит, бывали моменты, когда причина имелась? — ядовито протянула девушка, скрестив руки на груди и бросая в мою сторону враждебный взгляд. — Что мне ещё думать? Заперлись тут вдвоём, обнимаетесь...

— Роул просто благодарил меня за помощь, это всё... — я попыталась было объясниться, но Карма резко перебила меня.

— Замолчи! — хлёстко воскликнула она. — Ты вообще кто такая? Кайя то, Кайя сё! Как голодный зверёк ко всем пристаёшь, но я-то вижу тебя насквозь! — Её пальцы сжались в кулаки. — Роул, очнись! С ней что-то не так. Она же иномирка! А ты носишься с ней…

— Карма! — рявкнул Роул.

Впервые за всё время я увидела его по-настоящему разгневанным. Его обычно спокойное лицо исказила гримаса ярости. Девушка лишь невнятно выругалась под нос, затем развернулась и вылетела из комнаты. Роул, бросив на меня виноватый взгляд, поспешил следом.

Позже, когда мы вдвоём направлялись в храм Чтецов, он был непривычно мрачен и молчалив.

— Она просто ревнует. Вот и всё, — осторожно начала я, пытаясь разрядить обстановку. — Она же тебя любит, это очевидно.

— Карма всегда была собственницей, — сквозь зубы процедил Роул, не глядя на меня. — Я её люблю, но иногда... иногда просто не понимаю.

Роулу явно было не по себе от этого разговора, и мы продолжили путь в тягостном молчании, пробираясь сквозь шумные улицы, пока не вышли на огромную пустынную площадь. В её центре возвышалось здание — тяжёлое, безликое, будто высеченное из самой тьмы. По обе стороны входа в стены были вмурованы две исполинские головы — мужская и женская, каждая высотой с пятиэтажный дом. Их лица, застывшие в немом, вечном крике, с ртами, распахнутыми до боли, и глазами, плотно стянутыми каменными повязками, источали древний, почти первобытный ужас. Взгляд, устремлённый на них, невольно цепенел, а сердце сжималось, будто под гнётом неведомой силы. Площадь, несмотря на свои грандиозные размеры, была мёртвой. Ни шагов, ни голосов — лишь редкие вороны, те самые, что уже встречались мне раньше, нарушали тишину. Они кружили в сером небе или важно ступали по чёрно-белой плитке, выложенной сложными концентрическими узорами.

Меня вдруг пробрала дрожь, и я инстинктивно обхватила себя за плечи, пытаясь согреться. По периметру площади тянулись величественные колоннады, в нишах которых были устроены небольшие каскадные фонтаны, непрерывно извергающие хрустальные струи. Я знала, что эта водная роскошь существовала у Чтецов ещё задолго до изобретения насосов, способных поднимать воду из подземных глубин. Богатство Чтецов могло сравниться разве что с казной самого импеара.

Но в отличие от правителей Аверсина, они копили не деньги, а знания. Их библиотеки, раскиданные по всем городам Сантуара, считались самыми обширными в мире. В этих древних фолиантах хранилась подлинная история аверсинцев. И бесчисленные рассказы о других мирах. Порой Чтецы брали плату за свои предсказания не монетами, а редкими историями. А иногда — особыми услугами.

Чем ближе мы подходили к устрашающим головам, венчающим входные врата, тем заметнее замедлялся шаг Роула.

— Они видят будущее. Знают, что я опять приду. Если они не захотят отдать Виллу... — его голос сорвался на шёпот, — то назовут такую цену, что никаких денег не хватит.

Я молча сжала его запястье, ощущая под пальцами учащённый пульс.

— Успокойся. Ты сам говорил, что Чтецы ничего не делают просто так. Они мыслят иными категориями. Им чужды низменные подлости.

Роул бросил на меня скептический взгляд, в котором читались все его сомнения.

— Виллу считают слишком одарённой. Из-за этого они могут отказаться её отпускать.

У меня не нашлось слов утешения, поэтому я лишь крепче сжала его руку и решительно потянула к массивным дверям. Те неожиданно распахнулись перед нами с неестественно тихим шорохом, будто кто-то невидимый уже ждал нашего прихода. Прежде чем переступить порог, я мельком заметила странную тень, скользнувшую за ближайшую колонну, и поспешила шагнуть внутрь.

Внутри царила почти ледяная прохлада и такая же гнетущая пустота. Огромный зал, выложенный теми же загадочными черно-белыми узорами, что и на площади, поразил меня своим центральным элементом — величественным песчаным вихрем, заключённым в идеальный круг и уходящим ввысь, к самому потолку. Этот гипнотический смерч медленно вращался вокруг своей оси, переливаясь золотыми искрами в лучах солнца, проникающих сквозь сложное витражное окно в куполе. Помимо этого завораживающего зрелища, внимание привлекали многочисленные открытые галереи верхних ярусов, создававшие эффект гигантского каменного колодца, уходящего в неведомую высоту.

Роул резко вздохнул, когда из полумрака бокового прохода к нам приблизился сухощавый лысый мужчина с плотной повязкой на глазах, облачённый в серую, словно припорошённую пеплом, накидку. Его босые ноги бесшумно скользили по холодному полу, а длинные пальцы перебирали необычные чётки с острыми гранёными бусинами, напоминающими осколки горного хрусталя. Несмотря на слепоту, он уверенно остановился прямо перед нами, слегка склонив голову в приветствии.

— Я пришёл выплатить выкуп за свою сестру Виллу, — громко объявил Роул, и его голос странно зазвучал под высокими сводами, отражаясь многоголосым эхом.

— А ваша спутница? — голос Чтеца напомнил мне шелест древних пергаментов, хранящихся в заброшенных архивах — такой же безжизненный, выцветший и покрытый пылью времён.

— Мне нечего просить, — ответила я, невольно понижая голос до почтительного шёпота.

Его тонкие губы дрогнули в едва уловимой полуулыбке, после чего он сделал плавный приглашающий жест рукой с необычайно гибкими пальцами. Мы последовали за ним, проходя в опасной близости от песчаного вихря. Неожиданно лёгкие песчинки, сорвавшиеся с его поверхности, впились мне в глаза, вызывая мгновенное раздражение. Я тут же принялась тереть веки, испытывая нарастающий дискомфорт, и дальше шла почти вслепую, сосредоточив всё внимание на этом неприятном ощущении, лишь смутно различая очертания фигур передо мной.

Когда мы наконец остановились, то оказались в тесном помещении, лишённом каких-либо украшений. В центре стоял массивный каменный стол с единственным деревянным стулом перед ним. На столе в художественном беспорядке лежали развёрнутые свитки, чернильные приборы и перья для письма, а также странная ритуальная чаша, доверху наполненная гладкими чёрными камнями.

Рядом с ней покоились древние весы примитивной конструкции, чьи медные чаши казались неестественно потрескавшимися от времени. Но больше всего моё внимание привлекло то, что находилось за столом — в стене было высечено огромное круглое отверстие, напоминающее абсолютно чёрный овальный портал, от которого исходил леденящий душу холод, словно из открытой могилы.

Моё зрение полностью восстановилось, и я смогла разглядеть, как из этой чёрной бездны медленно сползают вниз тонкие щупальца дыма. Они двигались с любопытством живых существ, осторожно ощупывая пространство вокруг, но не могли удалиться слишком далеко, будто были привязаны невидимыми нитями к своему источнику.

Я с трудом сглотнула ком в горле. Чем дольше мы находились в этом месте, тем сильнее нарастало моё беспокойство. Периферией зрения я улавливала мелькающие тени, ушами — шёпоты на грани слышимости, а кончик языка будто ощущал привкусы давно забытых блюд. Это помещение было переполнено призрачными проявлениями, и я не могла понять их природу и значение.

— Вы знаете правила, — внезапно произнёс Чтец своим безжизненным голосом, указывая на чёрный портал.

Роул молча кивнул, бросив на меня быстрый взгляд, полный невысказанных предостережений. Затем он медленно подошёл к зияющей черноте, наклонил голову вперёд и... исчез в этой тьме прежде, чем я успела вскрикнуть или остановить его. Его фигура застыла на границе миров, будто превратившись в каменное изваяние.

— Не тревожьтесь. Процедура совершенно безопасна, — произнёс Чтец. Его сухие пальцы продолжали перебирать загадочные чётки. — Вы иномирка? Я ощущаю вокруг вас целую бурю возмущений. Вы будоражите саму суть Аверсина. Ваше присутствие словно камень, брошенный в гладь наших вод.

— Я аверсинка, — коротко ответила я, надеясь, что это простое утверждение положит конец его расспросам.

Чтец замер, затем медленно склонил голову под неестественным углом, словно прислушиваясь к чему-то за пределами моего восприятия.

— Всё гораздо сложнее, — наконец сказал он. — Если вы пожелаете узнать своё или чужое будущее — можете заплатить собственной историей. Никто за пределами наших стен не узнает о том, чем вы поделитесь.

Я уже открыла рот, чтобы отказаться, как вдруг Роул вынырнул из портала, рухнув на колени с хриплым кашлем. Из его перекошенного рта выпал небольшой чёрный камешек, который Чтец с неестественной ловкостью подхватил ещё в воздухе и поместил на чашу весов. Перемещая грузики дрожащими пальцами, он бормотал себе под нос какие-то расчёты, затем резко кивнул и нацарапал заострённым пером ряд цифр на пожелтевшем пергаменте.

Роул, тяжело дыша, поднялся на ноги — белки его глаз были испещрены лопнувшими сосудами, придав взгляду болезненную красноту. Шатаясь, он подошёл к столу, чтобы рассмотреть написанное. Я осталась стоять в отдалении, не в силах разобрать цифры — мой внутренний переводчик, хоть и справлялся с чужим языком, отказывался должным образом воспринимать числовые значения. От попыток понять их у меня сразу начинал пульсировать висок.

— Это... всё, что у нас есть, — беспомощно прошептал Роул.

Я горько усмехнулась. Прямо как в тех наивных сказках, где герой должен отдать последнее ради исполнения желания. Чтецы, оказывается, работали по тому же незамысловатому принципу. На одной чаше весов — судьба Анатора и всех обитателей приюта, на другой — свобода Виллы. Казалось, я предчувствовала такой поворот событий, поэтому решительно подошла к каменному столу и положила на его поверхность чёрную птичку.

— Не обязательно же платить именно деньгами, верно? — спросила я ледяным тоном, чувствуя, как сжимается сердце. — Эта птица стоит куда больше, чем вы просите. Но я готова расстаться с ней ради Виллы.

Мой неожиданный ход не произвёл на Чтеца того эффекта, на который я рассчитывала. Он лишь медленно взял птичку в свои длинные пальцы, повертел её перед лицом, изучая каждый изгиб, затем кивнул с видом знатока, удовлетворённого предложенным товаром.

В тот же миг с тихим скрипом открылась массивная дверь, и в комнату вошла юная девушка — скорее даже хрупкий подросток. Её изящная фигура терялась в серой накидке, идентичной одеянию Чтеца. Длинные, слегка вьющиеся волосы были собраны в простую косу, спадавшую на спину. Но больше всего поражали её глаза — лишённые повязки, они оказались почти бесцветными, мутно-белыми, словно покрытыми пеленой.

Роул издал сдавленный звук, похожий на стон, когда увидел её. Девушка в ответ печально улыбнулась, и в этой улыбке читалась вся горечь неизбежного.

— Прости меня, Роул. Я не могла сказать тебе раньше. Я не вернусь.

Глава 18. Философия предсказаний

— Вилла увела потрясённого Роула для приватного разговора, так что я осталась наедине с Чтецом. Внутри меня клубился комок гнева, с каждой секундой становясь всё плотнее. Воздух вокруг словно зарядился статическим электричеством, потрескивая в такт моему раздражению. Я бросала яростные взгляды на невозмутимого Чтеца, который тем временем спокойно устроился за столом и методично вносил пометки в разложенный перед ним пергамент.

— Вы знали, что она не уйдёт, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Зачем тогда этот жестокий спектакль? Для чего мучить Роула?

Мужчина оторвался от письма. Его костлявые пальцы постучали пером по столу, затем он тихо вздохнул и поднялся, направляясь к тому жуткому чёрному порталу. Тьма за ним казалась теперь ещё более плотной, маслянистой, пульсирующей собственной жизнью.

— Он должен был пройти через это испытание, — прозвучал его безэмоциональный ответ, пока Чтец вглядывался в бездну. — А ваше присутствие усложнило ситуацию. Ваше вмешательство исказило узор, нарушив изначальную гармонию. Теперь всё будет сложнее.

— О чём вы говорите?

— Пойдёмте отсюда. Оверонское зеркало проявляет беспокойство в вашем присутствии. — Он повернулся в мою сторону. — В вас слишком много тьмы.

Его слова были столь же загадочны, сколь и бессмысленны для меня, но я молча последовала за мужчиной, и мы оказались в просторной библиотеке. К моему удивлению, она напоминала обычные земные хранилища знаний — те же ряды книг с кожаными корешками, высокие стеллажи, упирающиеся в потолки на высоте метров пятнадцать, а то и больше.

Свет лился сверху через витражные окна, но каждая полка дополнительно освещалась вплавленными в каменные опоры голубыми кристаллами. В отдельных секциях пирамидами были сложены свёрнутые пергаменты. Рядом хранились аккуратные стопки глиняных табличек, испещрённых загадочными узорами из точек и кругов. В дальнем конце располагался читальный зал с массивными столами и уютными кабинетами для уединённой работы — в один из таких мы и вошли.

Мгновенно стало ясно, что это личное пространство моего проводника — с какой-то необъяснимой уверенностью я поняла, что среди этих записных книжек и дневников он чувствует себя полновластным хозяином. Интерьер сохранял аскетичную простоту, что, учитывая слепоту Чтецов, было вполне объяснимо. Но куда более интересным оставался вопрос — каким же образом они умудрялись читать?

— Чтобы прочесть книгу, зрение — не главное, гория, — протянул Чтец, опускаясь на потёртый диван, обитый чем-то, напоминающим кожу неведомого зверя.

— С чего вы взяли...

— След на плоти твоей пылает, будто уголь в пепле, — перебил он, указывая на мой живот. — От глаз простых смертных тайну скрыть возможно, но не от тех, кто видит сквозь пелену миров.

— Выходит, мои тайны не такие уже таинственные… — пробормотала я, вспоминая, как часто они вскрывались. — Так объясните же, в чём моя вина? В том, что хотела помочь другу?

Мужчина молча указал на лежащий перед ним свиток, велев прочесть. Слова на нём были выведены неровными, дрожащими буквами, будто писарь находился в трансе, но постепенно я осознала, что держу в руках нечто бо́льшее, чем просто текст — судьбу, запечатлённую в словах.

«На распутье стоящий, кости свои переломает,

кровь из сердца выпустит,

да не узрит пути истинного.

Муки разорвут душу на клочья,

выбор свершится верный да ложный,

незавершённый, ибо очи девы

отныне слепы, не вернётся душа к душе,

упорхнёт, а он следом не устремится,

отпустит, тем и возвеличится.

Тем и освободится от цепей земных,

пройдя сквозь пламя и ступив на путь,

усыпанный шипами и звёздами.

Сподвижники падут,

но он дойдёт до края,

и никакая тьма не встанет на пути,

не совратит, не обманет,

ибо сердце своё убережёт он.

Выстоит. И, мирское отринув,

возжелает то, что всем во благо обернётся».

Дойдя до последней строки, я ощутила, как по спине пробежали мурашки.

— Я... не понимаю.

— Ведаешь ли ты, как редко благоволят небожители к мольбам смертных? — голос Чтеца звучал так печально, что я почувствовала непонятный стыд. — Нужна не простая душа, а такая, что прошла сквозь горнило страданий. Должен был Роул лишиться крова, потерять возлюбленную, отречься от крови своей. Лишь полностью опустевший сможет вместить в себе свет истины. А ты, тьмой опалённая, смертью пережёванная, должна была стать последней ступенью на его пути. Но нити спутались, дороги разомкнулись. Выбора не осталось — все пути открыты. И душа его будет метаться меж ними, и может не дойти до цели, сгинув в странствиях.

От этих слов в голове моей всё равно не прояснилось. Я вновь пробежала глазами по свитку, пока взгляд не зацепился за роковые слова.

— Я... есть тьма? — прошептала я, и голос мой дрогнул.

Чтец медленно кивнул, затем поднялся и приблизился ко мне. Его тонкие пальцы осторожно взяли мои ладони, начали водить по линиям, будто читая судьбу, записанную невидимыми чернилами на моей коже. Я замерла, ощущая, как воздух вокруг нас начинает вибрировать, сворачиваясь в странные спирали, сжимаясь и разжимаясь в такт его погружению в мою суть. Он копнул глубоко — слишком глубоко — и вдруг пошатнулся, как от невидимого удара. Тонкая струйка крови потекла из его носа, словно незримые стражи преградили ему путь.

— Вот оно как... — прошептал Чтец, отпуская мои руки. Дрожащими пальцами он достал из складок одежды чёрную птичку и протянул мне. — Забери её. Плата не потребовалась, так что не нам держать у себя столь драгоценный дар.

— Что вы увидели? — птичка кольнула меня острым крылышком, не до крови, но ощутимо, будто упрекая за готовность так легко расстаться с ней ради чужого счастья.

— Мне позволили увидеть лишь крупицы. Но если дали взглянуть — значит, дали и право сказать. — Голос Чтеца звучал гулко, будто доносился из глубокого колодца. — Год жизни тебе отмерен. Меньше — если станешь лелеять в себе тьму, оправдываясь высшими целями. Не верь тому, кому присягнула. Он не лучше той, чьи змеиные кольца сжимают твоё сердце. Не забывай любить. Любовь — острая, ядовитая, жестокая. Много слёз принесла она тебе и ещё принесёт. Но будет и другая. И не одна. И ты не останешься одинокой. Не смей отказываться от помощи других. Не смей жалеть себя, утешаясь одиночеством. Иди к людям. Верь. Люби. Только так сможешь выжить.

* * *

Я сидела на холодном каменном бортике фонтана с величественным песчаным смерчем, догадываясь уже, что эти золотистые песчинки ослепляли посетителей, когда Чтецы не желали, чтобы те видели путь. Вопрос лишь в том, сколько из ослеплённых возвращались обратно... Запустив руку в медленный поток, я наслаждалась бархатистым прикосновением песка, слушала глухое рокотание скрытой силы внутри вихря. Мне почти слышалось его размеренное посапывание — будто живое существо дремало в этом искусственном водовороте. В этом странном месте — не то храме, не то дворце, не то святилище, где обитали Чтецы, — царила удивительная, почти звенящая тишина. Давно я не чувствовала такого покоя в своей израненной душе.

Хотя слова Чтеца и висели тяжёлым грузом на моих мыслях, странным образом они же дарили облегчение — будто не проклятие произнесли, а благословение. Дарованную надежду. Пальцы свободной руки нервно касались амулета Нокторна, ощупывая гладкий камешек, в то время как во внутреннем кармане туники другой камень — та самая птичка — слегка покалывал кожу, напоминая о себе.

Что почувствовал Дармин, когда я вторглась в его владения? О чём подумал? Какие отдал приказы? Стоит ли расспрашивать Леоса об этом? Или лучше затаиться, стать невидимой, пока не уляжется поднятая мной буря? Желание снять амулет и проверить его реакцию грызло изнутри, но я помнила наказ Нокторна. Нужно беречь себя. Прошлой бессонной ночью он так и не призвал меня — я вернулась в постель лишь на рассвете. Наверняка завтрашней ночью мне достанется за своеволие. Ну и пусть. Пусть злится.

В зал вошёл Роул в сопровождении незнакомого Чтеца. Плечи парня были ссутулены, а во взгляде читалась неподдельная скорбь. Он тяжело опустился на каменный бортик рядом со мной, и я, желая утешить, осторожно положила руку ему на спину. Чтец молча удалился, оставив нас наедине с нашими мыслями. Роул долго смотрел на замысловатый узор плитки под ногами, будто пытался разгадать в нём ответы на все свои вопросы.

— Ты как? — спросила я почти шёпотом, боясь нарушить хрупкую тишину.

— Никак, — его голос звучал плоским, лишённым эмоций. — Знаешь, я ведь действительно поверил, что теперь всё изменится. Столько денег... Я был уверен, она обязательно вернётся. Моя сестрёнка, которую я так подвёл. Но Вилла отказалась уходить. И не потому, что начала терять зрение. У неё ещё был выбор. Она сказала, что без этого дара её жизнь превратится в бесконечную тоску, которая сожрёт её изнутри. Надо было раньше... — голос Роула прервался, он лишь бессильно покачал головой. — Но это не конец. Мы ещё увидимся. Так она сказала. И велела беречь тебя. Защищать, как родную сестру. — Его взгляд, впервые за этот день, по-настоящему сфокусировался на мне, будто он только сейчас разглядел меня по-настоящему. — Я так зациклился на идее твоего участия в Играх, что даже не подумал, какую цену ты уже платишь за мои грёзы.

— Не терзай себя, Роул, — так же тихо ответила я. — Не взваливай всё на свои плечи. У меня были и другие причины стать аверсинкой. Я сама этого захотела. Так что не переживай. А лучше давай уйдём отсюда. Найдём уютный ресторан с ароматными пирогами. Или вернёмся домой — к Систе и детям. Я верю, что мы вызволим Анатора. И даже отремонтируем наш старый дом — он ведь уже совсем обветшал. Пора вдохнуть в него новую жизнь. — Я дружески ткнула Роула в плечо, затем легко поднялась на ноги и протянула ему руку.

И тогда на его устах расцвела та самая, привычная добрая улыбка — робкая, но искренняя. Всё будет хорошо. Я буду верить в это изо всех сил.

* * *

— Ты была безрассудна, аленький цветочек, — прогрохотал Нокторн, вселяясь в собственную исполинскую статую, лишившуюся рук и части туловища. Я же распласталась на холодном каменном полу, вытянув вперёд руки в немой мольбе, прижавшись лбом к пыли. Едва я переступила порог храма, как неведомая сила швырнула меня наземь и протащила через все залы прямо к его подножию.

— Не могла поступить иначе, — едва слышно выдохнула я, чувствуя, как немеет язык под гнетом его божественной мощи. Бог изволил гневаться не на шутку.

— Ты могла вновь угодить в его сети. А я бы не смог тебе помочь. До Тёмной ночи ещё далеко. Мне нет ходу в города Сантуара. Дольмены не пропустят мою сущность. Я бы бессильно наблюдал за твоими мучениями, пока жрецы Аравейи препарировали бы твою душу, пытаясь открыть путь своей ночной госпоже, — продолжал грохотать Нокторн, и каждый его звук отзывался болью в моих костях. — А ты поставила под угрозу весь мой план ради какого-то мальчишки! Это всё не должно было касаться тебя. Твоя задача — стать сильной и грозной аверсинкой. Освоить скрытую мощь. Достичь пика, чтобы выступить на Арене Грёз и сразить всех соперников — честно или нет. Я разочарован тобой, Кайя.

— Не могу обещать, что впредь не совершу глупостей, — неожиданно твёрдо ответила я, напрягая все силы, чтобы поднять голову и встретиться взглядом с ликом своего бога. — Будь я иной — вы бы не избрали меня своей жрицей. Вам нужен и мой свет, и моя тьма. А по отдельности это не сработает. Только вся целиком.

Нокторн не ответил. Гулкая, всепоглощающая тишина окутала храм, и даже вездесущие чёрные птицы исчезли из вида. Я вновь опустила голову, пока наконец не ощутила, как незримое давление ослабевает и бог отпускает меня. Разом взвыли напряжённые мышцы, и я обмякла на холодном полу. Капли пота медленно скатились вдоль лопаток по рёбрам вниз, неприятно холодя кожу. Собрав волю в кулак, я поднялась на ноги.

— Прости, мой бог, за моё безрассудство, — тихо произнесла я, опуская голову в почтительном поклоне.

— Я почувствовал твою страсть. Рядом с Дармином слабеет твоя воля, и пробуждается сила Аравейи. Будь осторожна, — ответил Нокторн, покидая статую и обретая облик птицы. — Что ж, раз ты осознала свою неразумность, значит, будешь мудрее впредь. Вы, смертные, не любите учиться на чужих ошибках. Вам подавай лишь собственный горький опыт. Надеюсь, ты достойно пройдёшь его, и мне не придётся жалеть о своём выборе. Мы с тобой связаны. Твоё падение отсрочит моё возвращение на трон божественного пантеона. А это недопустимо.

Сотни вопросов вертелись у меня на языке, особенно ярко вспоминались слова Чтеца. «Не доверяй предрассветному богу. Он ведёт опасную игру».

— Я не понимаю одного. Почему вы — бог? Мне всегда казалось, что бог — это тот, кто создал всё сущее на земле, под землёй и в небесах. Как аверсинки поклоняются Аверсину, этой планете. Но вы не похожи на творца мироздания. Вас одолевают вполне понятные страсти. Я читала легенды о прошлом божественного пантеона. Вы влюблялись, гневались, желали вполне человеческих вещей. А мне казалось, что сущность, способная творить миры, должна быть абсолютно непознаваемой. Я даже не смогла бы говорить с ней, смотреть на неё — настолько мы находимся в разных измерениях. Так кто же вы? Магическое существо? Древний дух?

Нокторн удивлённо каркнул, и звук этот эхом разнёсся по залу.

— Хм, любопытный вопрос. Но жрицу без пытливого ума я бы и не избрал. Аленький цветочек, ты воспринимаешь меня так, потому что таково моё желание. Ты веришь, что всё было создано божественной рукой? Правда? Нет. Это наивная вера смертных. Всё вокруг зародилось иным, недоступным твоему пониманию способом. А мы — воплотились в разум на последней стадии космической эволюции. Когда-то давно я был таким же, как и Аверсин — всего лишь бьющимся сердцем планеты, её сокровенным ядром. Что было до — мне неизвестно. Я не могу видеть прошлое до момента своего пробуждения. Но могу созерцать мириады вариаций будущего. Мой разум столь же непостижим для тебя, сколь ты непознаваема для букашки, ползущей по краю листа. Однако я не всесилен. И нет такой сущности во всём мироздании, что могла бы стирать звёзды и творить новые миры по одному лишь велению мысли за семь дней, — Нокторн взлетел и устроился на голове своей же статуи. — Тем не менее, я являюсь тебе в этой форме с одной целью — я следую правилам, установленным не мной. Аверсин — это мир, в котором ещё не пробудился его истинный создатель. А может, уже и не пробудится, учитывая нынешнее состояние этого места. Не в моих силах объяснить тебе всё — ты лишь малый винтик в сложнейшем механизме вселенной. Но от тебя зависит часть великого замысла. Не обольщайся — часть крайне малая. Другие составляющие столь сложны, что ты не способна даже представить, чем мы, так называемые боги, на самом деле занимаемся. И да, мы — боги. Ибо обладаем силами, недоступными смертному пониманию. Мы — не творцы, но хранители. Не создатели, но управители. И в этой роли нам отведено вечно балансировать на грани между порядком и хаосом.

Он говорил, а я всё не могла отвести взгляда от его сияющих голубых глаз. Что-то необъяснимое затягивало меня внутрь этого мерцания, и вот я уже парила среди бесчисленных звёзд, видя воочию те изображения вселенной, что передавали наши мощнейшие телескопы. Но лишь в монохромной, чёрно-белой гамме. Галактики и туманности проносились передо мной с невообразимой скоростью, отчего закружилась голова и подступила тошнота.

Я согнулась пополам, инстинктивно прижимая ладони к животу, и в этот невероятно крошечный миг — миг между вдохом и выдохом — я вдруг поняла. Поняла всё, о чём он говорил. Осознала весь грандиозный замысел мироздания, прониклась его устрашающим величием и будто обрела абсолютное знание. Плохое и хорошее, доброе и злое, свет и тьму — всё это слилось в единое целое. Я увидела, как порядок рождается из хаоса, а хаос — из порядка. Вся эта бездна знания хлынула в меня единым мгновением — и так же мгновенно исчезла. Осталось лишь смутное чувство, будто я прикоснулась к чему-то такому, до чего не имела права дотрагиваться. Но мне позволили. Просто позволили. И это наполнило меня одновременно безграничным счастьем и невыносимой тоской. Так это было прекрасно. И дико, и хаотично, и упорядоченно, и аккуратно. Явно и понятно. И абсолютно непостижимо. Дуально.

— Спасибо, — выдохнула я, более не смея поднять глаза на своего бога.

— Да, показать оказалось куда проще, чем пытаться объяснить словами. А теперь, когда ты действительно всё поняла, — с лёгкой насмешкой протянул Нокторн, — приступим к тренировкам. Тебе придётся несладко. Нужно наверстать пропущенную ночь и подготовиться к тому, что ждёт тебя впереди.

Глава 19. Суд

Наступила та самая гремучая осенняя пора. Я ожидала, что с концом лета придёт долгожданная прохлада, но не тут-то было. Изнуряющий зной просто сменился внезапными, яростными ливнями, что обрушивались на несколько часов, затопляя улицы, а затем бесследно исчезали, будто их и не было.

Я уже успела перебраться в казарму для молодых аверсинок и теперь спала в просторной, но неуютной комнате на шесть девушек, с которыми пока не сложилось ни дружбы, ни даже простого понимания. Прошло всего двадцать дней с тех пор, как я проникла во дворец Дармина, а затем побывала у Чтецов, — но казалось, будто минула целая вечность. Сегодня должен состояться суд над Анатором. Нанятый защитник обещал, что сумеет вытащить нашего изобретателя из тюрьмы, и уж точно никто не отправит его на рудники. Придётся уплатить все налоги, выплатить солидную компенсацию гильдии Часовщиков и, наверное, вступить в неё, чтобы избежать проблем в будущем.

Дети постарше регулярно навещали старика в тюрьме: передавали ему тёплый хлеб и прохладительные напитки со льдом, поддерживали его и терпеливо ждали, когда же он наконец вернётся домой.

Дом Анатора опустел и притих. Маленьких разместили у друзей и знакомых, тех, кто постарше, — определили в подмастерья к хорошим мастерам. Остались лишь те, кто уже имел работу и был готов, в случае чего, съехать. Но никто не верил в худшее.

Я проходила невыносимую программу обучения на аверсинку. В первую очередь тренировали моё тело, говоря, что без хорошей физической подготовки использовать силу Аверсина опасно. Поэтому поднималась я затемно, быстро умывалась ледяной водой и завтракала специальной липкой зелёной кашей вместе с хлебом. После с другими аверсинками выходила на плац, и начинались изнурительные тренировки. Бег по кругу до головокружения, хождение по качающимся брёвнам на высоте, прыжки через барьеры, подтягивания до боли в суставах, отжимания до дрожи в руках. Настоящий курс молодого бойца, практически ничем не отличающийся от земной физкультуры для новобранцев.

Только жёстче. Здесь не жалели девушек, а потому нужно было всегда быть начеку и быть готовой к тому, что в любой момент в тебя прилетит песчаный мешок или горсть гравия. Или кто-то нападёт сзади, пока делаешь стойку. Или бросят в руки шест и возьмутся бить длинной палкой, а ты — попробуй отбейся!

Такие «развлечения» продолжались до самого обеда. После которого наступал период медитаций в специальной затемнённой комнате со струящимися шёлковыми тканями и под заунывную музыку поющих чаш, призванную ввести тебя в глубокий транс. После — обязательная ванна с чёрной, пахнущей озоном глиной, призванной восстановить наше тело и дух. А далее — обучение кулачному бою, метанию заточенных ножей, изощрённой работе со шестом. К ночи мы переходили в местный сад, где должны были что-то вырастить, используя энергию, идущую из самого сердца. Ужин полагался лишь тем, у кого что-то получалось.

Нетрудно догадаться, что после впечатляющей присяги я будто закрылась. И у меня ничего не получалось. Хотя даже Людара отметила, насколько яростно и успешно я справляюсь с остальными тренировками. Только девчонки по казарме знали, что сплю я весьма беспокойно. Мой дух каждую ночь перемещался в храм Нокторна, где наступали совсем другие, кошмарные тренировки с призванными им тварями. Поэтому спала я суматошно, нервно, с криками и метанием, просыпалась разбитой и опустошённой, однако тело моё менялось на глазах. Всего три недели по земному исчислению, а я будто высохла, лишившись всякой мягкости и округлости. Проступили рельефные мышцы, кожа на ладонях огрубела и покрылась мозолями, но это только помогало мне в ежедневных занятиях.

— Поразительно, — ворчала Людара, окидывая меня оценивающим взглядом. — Я думала, ты в истерику свалишься в первую же десятку дней, будешь к мамочке проситься, умолять, чтобы мы прекратили. А ты вон как изменилась. И не скажешь, что всего двадцать дней среди нас провела. Осталось силу твою пробудить. Может, мужика тебе подыскать? Посмазливее, да в постели поискуснее? Он тебя разогреет.

— Нет у меня мамы, — сухо парировала я, отряхивая пыль с рукавов тренировочного костюма. — А на мужика — ну где тут время-то найти? Сплошные тренировки. Хочется только лечь и лежать.

— Так ты и будешь лежать. На спинке, а он над тобой поработает, — многообещающе протянула Людара, подмигивая другим аверсинкам, которые в это время тренировались отрабатывать удары на кожаных манекенах.

Я вежливо, но твёрдо отказалась от её «щедрого» предложения. Впереди меня ждала увольнительная. Я планировала присутствовать на суде над Анатором, а потому не хотела, чтобы пребывающая в игривом расположении духа Людара из чистой вредности меня не пустила.

Выйдя из претория через потайную дверь, я сладко потянулась, чувствуя, как ноют мышцы. Выход был неприметный, замаскированный под ветхую кладовую, о нём никто, кроме доверенных лиц, не знал — чтобы не раскрыть инкогнито аверсинок. Я была одета в простую тёмную тунику, лицо почти полностью обмотала плотной шалью, чтобы скрыть свою внешность и яркие волосы. Дойдя до знакомой таверны, увидела всю компанию в сборе. Роул с Кармой, Систа, а также несколько ребят из первых сирот Анатора. Они уже давно покинули родное гнездо, обзавелись своими делами, но о том, кто когда-то спас их от улицы, не забывали.

— Мы младших брать не стали, так что пошли, — заявил Роул, когда мы наскоро перекусили лепёшками с сыром и обсудили последние детали плана.

Карма делала вид, что всё в полном порядке, но пальцы её то и дело беспокойно теребили край плаща. Я не видела её с того самого дня, как она накричала на Роула, но, судя по их сдержанным взглядам и тому, как они невольно искали друг друга в толпе, пара помирилась.

Все заметно нервничали. До здания суда, расположившегося на главной возвышенности города, пришлось добираться пешком и довольно долго идти по оживлённым улицам. По пути нам встретилась пара аверсинок, совершавших свой привычный обход города. Конкретной угрозы не было, но бдительность необходимо соблюдать всегда.

Заметив меня в толпе, девушки едва заметно кивнули, почтительно признавая «свою». Даже в маске и под плотной шалью я была для них горящим угольком, как и они — для меня. С недавних пор я научилась чувствовать других, отмеченных тем же проснувшимся даром Аверсина. В нашей компании, кроме Систы, Роула и Кармы, никто не знал, чем я на самом деле занимаюсь. Это было необходимо в целях предосторожности.

Роул по дороге успел поведать на ухо, что ограбление дворца Дармина не прошло совсем без последствий. Ищут. Но тайно, так что, не зная, о чём конкретно речь, и не подумаешь, что дворец самого гория ограбили. Дармин прекрасно понимал, что такая огласка ему ни к чему, а то другие воры пожалуют в гости.

Наконец, мы оказались на месте.

Перед нами расстилалась огромная площадь, вымощенная светлым песчаным камнем и обрамлённая величественной галереей из отполированного мрамора, где стояли статуи, изображавшие импеаров и героев прошлого. В её центре бил роскошный многоуровневый фонтан с хрустально-чистой водой, искрящейся под неярким осенним солнцем. К монументальному зданию суда с массивными колоннами и треугольным фронтоном, увенчанным бронзовой хищной птицей, вела широкая лестница из полированного тёмного гранита. Всё вокруг гудело от голосов собравшейся толпы — горожан в пёстрых туниках и тогах, торговцев, гориев и низиров.

На ступенях нас уже ожидал защитник, невысокий мужичок с аккуратной лысиной, оливковой кожей и в неудобных кожаных сандалиях, сквозь ремни которых проступали выпирающие косточки. Он держал в руках кипу бумаг, что-то просматривая, хмуря свои кустистые брови и пожёвывая тонкие, почти бескровные губы. Заметив нас, мужчина сощурился, а потом решительно заявил:

— Опаздываете, низиры!

— До заседания ещё целый час! — возмутился Роул. — Мы с запасом пришли.

— Вам было бы полезно послушать, да посмотреть, что и как здесь делается, — покачав указательным пальцем, воскликнул защитник, представившийся как Деметрус, — идёмте же, не время медлить.

Поднявшись по ступеням к величественным бронзовым дверям, по бокам от которых застыли стражники в латах и с забавными гребнями из пушистых красных перьев на шлемах, мы оказались в прохладном, затемнённом вестибюле напротив огромного, выложенного разноцветными камушками мозаичного портрета импеара. Я невольно присвистнула от впечатления, и была одёрнута нервной Систой.

— Прекрати! — девушка явно испытывала неловкость, находясь в таком представительном месте среди всей этой мраморной красоты.

Она не знала, куда деть руки, чтобы машинально не тащить их в рот и не обгрызть до крови ногти, и всё посматривала на невозмутимую Карму, которая пришла сюда, кажется, только ради Роула.

Девушка уже успела не раз высказаться по поводу Анатора. Она считала, что он сам во всём виноват, а значит, должен сам себя и вытаскивать, а не сбрасывать это дело на нас. Однако Роул, напомнив ей, из какой голодной и беспросветной дыры их когда-то вытащил старик, усмирил её раздражение, но не подавил до конца. Вот и сейчас она морщилась, с неодобрением оглядывая мраморные своды. А остальные просто робели перед помпезностью и холодным величием здания.

Мы миновали просторный атриум, перешли через очередную галерею с мозаичными портретами выдающихся судий, защитников и обвинителей, послушали короткую, но содержательную лекцию о любопытных судебных делах от нашего защитника и, наконец, оказались в большом, заполненном людьми зале, где уже шло очередное слушание. Отошедший ненадолго Деметрус вернулся с неприятной новостью — из-за бюрократических накладок всё сдвигается на два часа, да к тому же судья, который должен был вести наше заседание, внезапно приболел, а вместо него будет судья Берат, про которого в городе ходили нехорошие слухи. Деметрус, однако, бодро пообещал, что собранные им доказательства неопровержимы, а значит, беспокоиться не о чем. Роул мрачно нахмурился, а Карма, скрестив руки на груди, вслух заявила:

— За этой подменой явно стоит гильдия Часовщиков.

Перед нашим заседанием судья разбирал дело о нарушении общественного порядка. Некий торговец винами устроил потасовку со своими конкурентами прямо на рыночной площади, громогласно обвиняя их в порче его товара. Свидетели, вызванные в суд, показывали совершенно противоречивые показания: одни утверждали, что торговец сам спровоцировал конфликт, размахивая кувшином, другие — что его действительно пытались очернить и разорить нечистые на руку конкуренты. Судья Берат, устало потирая переносицу, выслушивал обе стороны, время от времени задавая резкие, уточняющие вопросы. В итоге он постановил взыскать с виновной стороны компенсацию за испорченный товар, а за нарушение общественного порядка приговорил самого торговца к месяцу общественных работ.

Я застыла на месте, когда в толпе зрителей, в самом отдалённом ряду, заметила высокую и строгую фигуру Леоса. На мой осторожный вопрос Деметрус пояснил, что в некоторых особенно важных делах требуется личное участие стратора — либо для дачи показаний, либо чтобы передать ключевые сведения непосредственно в Совет города. Нечасто он снисходит до обычных заседаний, видимо, сегодня будет разбираться что-то действительно значимое для Сэйма.

Я пониже натянула на лицо шаль, чтобы ни единой волосинки не выскользнуло наружу, и повыше задрала маску, оставив снаружи лишь полоску глаз. В Сантуаре многие девушки скрывали свою внешность — ведь так традиционно поступали последовательницы Лиллиар, а это была одна из самых почитаемых богинь. Поэтому я не особо выделялась, но всё равно нервничала.

Спустя несколько часов наступил наш черёд.

Появившийся в зале в сопровождении стражи Анатор совсем не изменился, разве только на его исхудавших руках появились тяжёлые кандалы, да одежда была не вполне свежей, хоть Систа и передавала ему хорошую добротную тунику специально для заседания. Он побрился, помыл голову и выглядел вполне себе представительно.

Обвинитель от гильдии Часовщиков представил вещественные доказательства и схемы, утверждая, что ряд изобретений и инструментов в мастерской Анатора представляют реальную опасность. Далее были вызваны двое потерпевших, которые под присягой подтвердили, что пострадали от импровизированных летающих вентиляторов. Ещё один человек с дрожью в голосе заявил, что музыкальное устройство для успокоения, наоборот, приводит его в неконтролируемое бешенство, а другой утверждал, что когда он пытался установить автоматический полог над своей рыночной палаткой с продуктами, тот внезапно резко свернулся, и вся еда оказалась на земле.

Следующим пунктом обвинения стал длинный перечень устройств, проданных Анатором за смешную, почти символическую стоимость, как указано в налоговой декларации, что, по словам обвинителя, косвенно свидетельствует о том, что мастер намеренно занижал её ради уклонения от полной уплаты налогов.

В финале обвинитель выдал целую гневную речь о том, что мастер, прикрываясь благородной помощью сиротам, внаглую использует их в своей мастерской и заставляет работать по дому, а также приносить ему деньги, если они устраиваются работать где-то ещё. Мастер, по его словам, слишком стар, чтобы изобретать что-то хорошее, оттого его несовершенные изобретения вредят людям, чему нашлись свидетели и потерпевшие. Тех, кто мог бы за ним приглядывать, помогать и направлять, а именно гильдию Часовщиков, он к себе не подпускает, зная, что они могут и вовсе наложить запрет на его опасную деятельность. А то, что он годами уклоняется от уплаты налогов, что по предварительным оценкам казначейства вылилось в триста аверсов, ясно показывает его пренебрежительное отношение к закону и обществу.

Обвинитель торжественно сел. Настал черёд защитника.

Деметрус начал бодро и уверенно. Он тепло и почтительно поздоровался с обвинителем, судьями и всеми присутствующими в зале зрителями. А потом начал рассказывать трогательную историю про доброго, седого старика, лишившегося всей своей семьи во время жестокой стальной лихорадки, но пожелавшего помогать самым беззащитным — брошенным детям. И, не откладывая в долгий ящик, с конкретными цифрами и документальными выкладками начал подробно объяснять, сколько на самом деле стоит содержать большой дом для разорившегося гория, когда-то потратившего почти всё, что у него было, на тщетные попытки вылечить родных.

Сколько стоит кормить, обувать, одевать, учить и пристраивать в ученики каждого ребёнка. Деметрус один за другим приглашал свидетелей — бывших учеников, соседей, мелких торговцев, — которые под присягой рассказывали, как изобретения мастера на самом деле продавались за бесценок из-за систематического давления той самой гильдии. Мастер не мог продавать свои изделия на обычных рынках — ему намеренно завышали цену за аренду места, а когда он пытался продавать через частных покупателей, те, зная о его трудном положении, занижали цену до смехотворного уровня, вынуждая его продавать почти даром.

Следом Деметрус методично прошёлся по каждому из представленных обвинением «потерпевших», где в каждом случае оказывалось грубейшее нарушение техники безопасности и правил использования того или иного прибора. В заключении Деметрус даже не постеснялся прямо и громко обвинить саму гильдию в том, что они всеми силами стремятся присвоить себе изобретения гениального, но беззащитного учёного, а его самого посадить в долговую яму или отправить на рудники.

В конце его речи даже скептически настроенные зрители не выдержали и взялись постукивать специальными маленькими, но удивительно звонкими медными цилиндрами по скамейкам в знак одобрения и солидарности.

Однако ничего из сказанного защитником не убедило уверенного в себе обвинителя. Он разразился длинной, язвительной речью, в которой категорически утверждал, что не существует никаких документальных доказательств того, что горий Анатор был действительно разорён. А представленные Деметрусом цифры так и вовсе не выдерживают никакой критики, так как не являются официальными бухгалтерскими расчётами, и вообще могли быть нарисованы из воздуха за одну ночь. То, что гильдия якобы пыталась изжить с рынка Анатора — наглый поклёп и плод зависти неудачливого, озлобленного мастера. То, что на центральном рынке изобретений его не пропускали, а давали завышенную стоимость аренды места, также является наглой профанацией и вымыслом. Да, для не состоявших в гильдии мастеров стоимость действительно выше — в этом-то и заключается главное преимущество быть её частью. Но открытых препятствий или прямых запретов быть не могло. Просто мастер бездарный и абсолютно лишённый таланта, а потому стремится всех вокруг обвинить в собственных неудачах.

Деметрус, покраснев от напряжения, попытался опротестовать заявления обвинителя, горячо жестикулируя, однако судья Берат резко постучал своим массивным цилиндром по столу и объявил перерыв на полчаса. В зале мгновенно зашумели, поднялся гул голосов.

А я невольно поймала на себе холодный, оценивающий взгляд Леоса, который мне тотчас подмигнул с едва заметной усмешкой. Это непрошеное внимание заставило меня внутренне насторожиться и отвести глаза.

— Всё будет хорошо, — прошептала Систа, сжимая мою руку в своей холодной ладони. — На нашей стороне симпатии зрителей. Говорят же, их поддержка всегда на стороне правды. Судья обязан к ним прислушаться.

Карма с молчаливым сочувствием посмотрела на наивную девушку, а Деметрус, с которого за время напряжённого выступления семь потов сошли, лишь печально и устало улыбнулся в ответ. Мы все видели, что этот маленький, но упрямый человек в нелепых сандалиях сделал всё, что мог, однако дела наши обстояли скверно, и атмосфера в зале сгущалась.

Когда судья вернулся и занял своё место, худшие опасения подтвердились. Он сухим, бесстрастным голосом заявил, что все представленные доказательства защиты носят лишь косвенный характер, и он может принять к сведению только то, что Анатор напрямую и умышленно не вредил людям. Тем не менее, учитывая официальную оценку его изобретений со стороны гильдии Часовщиков, и то, что они подтвердили их потенциальную опасность при неправильном использовании, это говорит о том, что лишь вопрос времени, когда кто-нибудь серьёзно пострадает. В итоге судья торжественно постановил, что Анатор должен выплатить городу все неуплаченные налоги на сумму триста аверсов плюс накопившиеся проценты и штраф, и в итоге набегает тысяча двадцать аверсов.

На этих словах даже сдержанные зрители ошеломлённо и громко охнули. Эта астрономическая стоимость в двадцать раз превышала средний заработок обычного горожанина за целый год. И тех денег, что нам удалось выручить за проданные украшения из дворца Дармина, теперь не хватит, чтобы её выплатить.

Следом судья, мерзко ухмыльнувшись, холодно добавил, что Анатору дозволяется заниматься и дальше своими изобретениями, однако отныне он должен работать исключительно под строгим надзором гильдии и в соответствии с их техническими запросами, и если он не сможет сразу выплатить свои долги, то всю выручку за исключением небольшой суммы на проживание, необходимо будет направлять в городскую казну, плюс отчислять процент за труды в саму гильдию. А дом Анатора будет немедленно отчуждён и выставлен на продажу с той же целью — погашения долга. Если же Анатор не пожелает работать мастером на таких условиях, то дом всё равно будет продан, чтобы погасить долги, а сам он будет волен жить далее, как ему нравится, но уже без права заниматься изобретательской деятельностью.

Наша небольшая, подавленная группа отошла подальше к прохладным мраморным стенам, пытаясь переварить услышанный приговор.

— Честно говоря, — неожиданно, с холодной рассудительностью заявила Карма, — не к чему особо придраться. Это же не долговое рабство. За дом можно выручить и больше, если найти богатого покупателя, так что Анатору хватит подыскать себе что-то попроще, и ещё останется на безбедный остаток жизни. Ему не придётся больше надрываться в мастерской.

— Ты слышишь, что сама говоришь? — тихо, с надрывом протянул Роул, хмурясь. — Без дома Анатора не будет приюта. А ведь он — единственное место во всём городе для таких, как мы. Что бы было с нами, если бы не он? И без своих изобретений… старик просто сопьётся и умрёт от тоски.

Девушка выразительно, с пренебрежением изогнула тонкую бровь.

— Отчасти он сам виноват в этой ситуации. Гильдия давно с ним пыталась подружиться, загладить свои прошлые ошибки, но дед упёрся и пошёл на принцип. И вот, к чему это в итоге привело. Ты что, забыл, в каком городе мы живём? Здесь нужно быть или по-настоящему сильным, и брать, что хочешь, или научиться склонять голову перед теми, кто сильнее.

Систа тихо всхлипнула, а потом резко отвернулась и отошла в сторону, чтобы скрыть слёзы. Остальные просто пристыженно стояли, опустив головы и не находя слов.

— Ты не права, Карма, — тихо, но очень твёрдо заявила я. — Анатор не святой, но он правильно делал, что не доверял гильдии. Посмотри, на какую подлость они пошли, чтобы добиться своего. Что бы было, попади он раньше в их лапы? Ничего хорошего. И этот суд… он только доказывает, что система здесь давно прогнила насквозь.

— Подождите, там что-то происходит, — взволнованно воскликнул Роул, внезапно вытянув шею и всматриваясь в центр зала.

За спинами стоявших и громко возмущавшихся зрителей ничего толком нельзя было рассмотреть, так что пришлось активно протискиваться поближе к эпицентру событий. А там воистину происходило нечто невообразимое. На наших глазах был задержан и закован в кандалы сам судья Берат, а вперёд торжественно выступил Леос в компании нескольких суровых стражников в полном вооружении. Также были арестованы обвинитель и главный представитель гильдии, который, заикаясь и бледнея на глазах, пытался возражать. На судейский стол была водружена небольшая сероватая сфера с алым углублением в центре, на которую нажал Леос — и по залу громко, звеняще пронёсся записанный голос судьи и обвинителя, детально обсуждавших получение крупных взяток за то, чтобы повернуть дело Анатора так, как было удобно гильдии.

После чего Леос чётко объявил, что именем импеара эти люди будут немедленно арестованы и преданы честному, открытому суду за свои преступления. Судья, естественно, начал истошно верещать, обвиняя во всём своих советников, гильдию и начальство, но зрители, уже не стесняясь, орали в голос, требуя его немедленной казни. Появилось ещё больше стражников, часть из которых жёстко оттеснила бушевавшую толпу, чтобы та не учинила самосуд, а другая группа быстро выпроводила арестованных из зала.

Дождавшись, когда народ немного успокоится, Леос повернулся к двум ошеломлённым младшим судьям.

— Не будем затягивать дела. Каков ваш вердикт по существу дела «город Сэйм против гория Анатора Коппоалье»?

Ответ был закономерен. Хотя худощавый, педантичный судья из младших всё равно потребовал выплатить часть штрафа за фактическую неуплату налогов, но снизил его до ста пятидесяти аверсов — суммы, которая уже была нам по силам.

Тотчас же Анатор был освобождён из кандалов, а следом буквально атакован своими подопечными. Систа рыдала в голос от счастья, обнимая старика, Роул просто улыбался во всё лицо, не скрывая облегчения. И только Карма осталась стоять рядом со мной, наблюдая за этой сценой со сложным выражением лица. Мне же было искренне неловко врываться в их семейный круг.

— Интересное совпадение, — задумчиво протянула девушка.

Мы успели услышать, что все дела, которые вёл судья Берат, будут пересмотрены и по ним вынесут новые заключения.

— Да уж, своевременное, — кивнула я, щуря глаза на освещённую солнцем фигуру стратора. — Я отойду, — пробормотала следом, когда Леос поймал мой взгляд, и еле заметным кивком головы предложил покинуть зал, чтобы поговорить.

Глава 20. Планы на будущее

Выйдя из душного зала, я повсюду натыкалась на небольшие группы людей, с жаром обсуждавших произошедшее. Настоящее театральное представление с неожиданным и таким замечательным поворотом в финале! К вечеру о случившемся будет знать уже весь город.

А я всё дальше забиралась вглубь здания, нутром чуя, что за мной идут. И вот я оказалась в уютном маленьком саду колодезного типа, со всех сторон окружённом открытыми балконами здания суда. Прохладный воздух, густой и влажный от запаха мха и цветущего жасмина, поймал меня в каменную ловушку. Сердце бешено стучало в такт моим шагам, отдаваясь эхом от высоких стен, увитых плющом. Именно там, в этом тихом уединении, где каждый шорох отзывался тревогой, я и была настигнута Леосом.

— Вы сделали это специально? — поздоровавшись, сходу спросила я. — Как вы узнали, что я связана с Анатором?

Мужчина улыбнулся, вежливо склоняя голову.

— Роул был весьма благосклонен к вам во время празднования вашей присяги. Он так и крутился подле вас, что натолкнуло меня на определённые мысли, — ответил он.

— Забавно, — процедила я. — Пытались отыскать моё слабое место? За что можно подвесить на крючок? Тогда стоило обратиться ко мне до того, как вы спасли Анатора от долговой ямы. Или вы измените своё решение?

— Вас здорово потрепала жизнь, раз вы во всех видите одних лишь врагов, — оценивающе оглядев меня, заявил он в ответ. — Кайя, моя помощь горию с вами никак не связана. Однако я бы не узнал о подоплёке происходящего, если бы не интересовался вами. Узнав, что творится, я получил шанс немного умерить аппетиты зарвавшейся гильдии. Последние годы они изрядно обогатились на своих изобретениях, заменяющих людской труд. Это нарушает устоявшуюся систему управления городами, что не по нраву ни нашему городскому Совету, ни… — Леос поднял палец вверх, как бы указывая на саму верхушку власти, то есть импеара. — К тому же горий Анатор оказался весьма разумным мужчиной. Мы заключили с ним несколько соглашений, от которых обе стороны лишь выиграют. Как видите, я уже извлёк пользу. И не собираюсь вас ни к чему принуждать. Или же давить.

Мне резко стало трудно дышать, и я стянула опостылевшую маску. Да, она защищала меня, но временами невыносимо давила, мешая ясно мыслить. И сейчас, глядя на такого невозмутимого, но в то же время явно довольного Леоса, мне нужно было быть собранной, как воину перед решающей битвой.

— Благодарю за откровенность, — сухо поблагодарила я. — Тогда чего вы от меня хотите? Зачем устроили слежку?

— К примеру, мне стало интересно, откуда у молодого Роула взялось столько денег, чтобы не только нанять защитника для Анатора, но и попытаться выкупить сестру у Чтецов. Жалование городского стражника неплохое, но не настолько. И у меня возникла мысль, что вы как-то к этому причастны. К тому же небезызвестный нам обоим горий пару десятков дней назад вновь обращался ко мне, но уже по другому поводу. И его действия крутились вокруг теневого рынка краденного. Вот я и подумал… — Леос многозначительно умолк, взглядом договорив остальное. Не дождавшись ответной реакции, мужчина вздохнул. — Кайя, вам стоит поостеречься в своих авантюрах. Да, вы обрели защиту, став аверсинкой, но сами понимаете, если Дармин прознает, где вы и кто ваши друзья, он найдёт способ надавить на вас. Как вы сейчас подозревали меня, он вполне может так и поступить. У него гораздо больше власти, ведь его сестра — любимая наложница преара.

— Что это значит? — нахмурилась я, а в памяти всплыл голос Тиссы.

Холодный, как змеиное шипение, и такой же ядовитый. Я была уверена, что во многом именно она ответственна за то, что со мной случилось. Хотя тихий злобный голосок внутри и утверждал, что так я пытаюсь оправдать Дармина…

— Говорят, традиция иметь несколько жён или наложниц у гориев возникла в те времена, когда женщин было значительно больше, чем мужчин. Но правда ли это — неизвестно. Сейчас такое редко практикуется, однако преар Сэйма отличается… излишними аппетитами, — Леос голосом не выдал своего неодобрения, но его лицо едва заметно скривилось.

Я лишь хмыкнула. В моём мире и не такое встречалось… да и встречается до сих пор в восточных странах.

— Я благодарю вас за заботу и бдительность. И почти бескорыстную помощь Анатору, — по моим губам проскользнула ехидная улыбка. — В таком случае, откланяюсь…

— Погодите! — остановил меня Леос, когда я уже собиралась уйти. — Я хочу пригласить вас на ужин. Обещаю, что за этим ничего не стоит и не последует. Просто ужин. Мне искренне интересно узнать вас и тот мир, откуда вы прибыли.

Я нахмурила брови, оценивающе глядя на него. Так ли это? Не кроется ли за этим очередная ловушка?

— Кайя, вы сами видите, в моей власти было надавить на вас, коли я узнал, в какой беде оказались ваши друзья. Но я и помыслить об этом не мог. Клянусь самим Аверсином, мои помыслы чисты.

Я нахмурилась ещё сильнее, на что Леос рассмеялся.

— Вам говорили, что когда вы хмуритесь, то становитесь похожи на грозовую тучку? Того и гляди — молнии полетят из глаз!

«Если я заручусь поддержкой самого стратора Сэйма, это может помочь мне в будущем», — промелькнуло у меня в голове. И после недолгих раздумий я согласилась.

* * *

Приятно было вернуться в дом Анатора после долгого отсутствия. Празднество уже закатили, большой стол вынесли во двор, вся детвора вернулась в дом, а вместе с ними пришли бывшие воспитанники и их друзья. Хорошей новостью стало то, что не все сироты вернутся в приют. Некоторые останутся в приёмных семьях — не захотели новые родители расставаться с детьми.

За длинным, обильно уставленным яствами столом шло бурное обсуждение грядущих перемен. Ремонт затевался нешуточный, да и мастерскую пора перестраивать, чтобы в будущем не возникло проблем. Анатор много думал, пока сидел в тюрьме, понял, где был неправ. Да и пришёл к неожиданному для себя выводу.

Гильдия так просто не отступит, а значит, обойти её — единственный путь. И тогда он принял решение: основать собственную гильдию изобретателей.

Часовщики — так называли себя члены старой гильдии, ещё со времён создания первых механических часов, самого грандиозного изобретения этого мира. Но с тех пор прошло много времени, и теперь мастерам стало тесно в рамках чисто механических технологий. Мир изменился: на смену шестерёнкам и пружинам пришли новые силы, смешанные пески, новые типы энергии.

Анатор, опираясь на старые связи и с поддержкой статора Леоса, готовился представить преару новую гильдию — не просто продолжение старой традиции, а её эволюцию. Гильдию, где изобретения будут рождаться на пересечении древних знаний и передовых технологий, где механика соединится с магией песков.

Это будет гильдия будущего.

Забавно то, что тюрьма, кажется, пошла старику на пользу. Он весь оживился, строил множество новых планов, подумывая и бывших учеников привлечь, и подходящее здание в городе арендовать. Да и импеарскую ссуду можно было получить — ведь речь шла об исконно аверсинских творениях, чему активно способствовал импеар, не желавший, чтобы Аверсин оставался исключительно сырьевым миром, закупающим всякие поделки и технологии у других миров.

Я сидела в отдалённом уголке, почти никого не зная, но мне было удивительно приятно находиться тёплой и семейной атмосфере. Дети с их звонкими голосами и искренней радостью не давали заскучать, а Систа, как настоящая хозяйка дома, успевала повсюду — пообщаться с каждым, всё проконтролировать и поддержать нуждающихся в участии.

Присевший рядом со мной Роул, замечая, как нежно обнимает Анатор девушку, тихо улыбнулся.

— Анатор собирается передать приют на попечение Систе, — тихо произнёс он. — Сильно задели его слова обвинителя в суде. Считает, что Систа справится лучше. А сам он с головой уйдёт в то, что умеет делать лучше всего. — Роул перевёл взгляд на меня и взял за руку, тепло сжимая её в своей. — Спасибо, Кайя. Без твоей помощи…

— Горий Леос всё равно планировал прищучить того судью. Это просто счастливый случай, что арест произошёл прямо во время суда над Анатором. Говорят, сейчас многие судебные дела будут пересматривать. Думаю, Анатора бы всё равно освободили. Не сразу, но…

— Нет. Горий Леос выступил против Часовщиков, только имея поддержку гория Дэ’Аллерия, — тихо, но твёрдо заявил Роул, внимательно наблюдая за моей реакцией. — Гориям не нравится, что гильдии набирают вес, ведь гории — это в первую очередь владельцы месторождений, но не технологий. Понимаешь?

— Значит, гильдия Анатора будет спонсироваться ими, — кивнула я, мысленно вращая в голове причудливую спираль интриги, что так искусно сплёл вокруг меня Леос. Позже вечером мы должны были встретиться с ним на красной площади — под величественным памятником трём аверсинкам, великим заклинательницам рорруха.

Взглянув на свои огрубевшие от бесконечных тренировок руки, покрытые сетью заживающих царапин и с обрезанными под корень ногтями, я с горькой усмешкой вспомнила, как ещё утром стояла перед зеркалом, разглядывая свои волосы с насыщенным розовым цветом у корней, постепенно переходящим в светлые кончики. Я привыкла заплетать их в тугую тяжёлую косу, обматывая её вокруг головы наподобие венца, чтобы волосы не мешались во время изнурительных тренировок и жёстких спаррингов.

Моё лицо заметно обветрилось под воздействием сухого климата Аверсина, кожа приобрела смуглый оттенок, чётче проступили мышцы, ушёл лёгкий жирок, придававший некогда мягкость очертаниям. Я стала подтянутой, но измотанной, с постоянной усталостью в глубине глаз. И мне было особенно неуютно от мысли, что именно в таком виде мне предстоит идти на первое настоящее свидание. Хотя Леос и не говорил об этом прямо, но я прекрасно понимала — это именно оно.

А надеть мне было решительно нечего. Не идти же в простой серой тунике или в официальном боевом облачении аверсинки? Покинув дом Дармина, я перестала уделять внимание своей внешности, а рядом не оказалось умелых служанок, которые могли бы превратить меня если не в красавицу, то хотя бы в ухоженную женщину. Никакой косметики, нарядов и украшений, за исключением амулета Нокторна и маленькой чёрной птички.

Какие же глупые, наивные мысли меня посещают, когда через Леоса Дармин наверняка выйдет на Анатора! А там — всего один шаг, и я окажусь как на ладони, беззащитная перед его влиянием и могуществом.

— Роул, видимо, пока всё не разрешится, мне больше не стоит посещать дом Анатора. Мало ли что, — внезапно сказала я, хмуря брови и делая небольшой глоток прохладного сока. — Я не имею права объяснять, что и как, но сам понимаешь…

— Да, разумеется, — с заметным облегчением выдал Роул. Судя по всему, его самого посещали похожие мысли, но он не знал, как с ними ко мне подступиться. — Однако этот вечер — целиком и полностью наш!

Я глубоко вздохнула, чувствуя тяжесть на сердце.

— У меня сегодня встреча со стратором Леосом, — заметив, как мгновенно скривился Роул, я поспешно добавила: — После его помощи я просто не могла отказать. Не волнуйся так. Если бы Леос действительно хотел навредить мне, он бы уже сделал это.

— Что вас связывает — взять в толк не могу. И Людара тоже спрашивала, откуда вы знакомы, — протянул Роул едва слышно, почти шёпотом.

Хоть мы и сидели в уединённом уголке, но оба подсознательно боялись, что кто-нибудь может случайно расслышать наши слова. Карма то и дело посматривала на нас с любопытством, а в уголках её глаз поблёскивали тревожные красные огоньки, и она часто прикладывалась к своему бокалу с горячительным.

— Всё оттуда же, — мрачно ответила я, а потом быстро, почти срываясь, добавила: — С ней он не связан, клянусь!

Роул странно поводил челюстью, а потом резко откинулся на спинку стула, закинув руки за голову и уставившись в потолок. Он почти целиком ушёл в свои мысли, что меня серьёзно напрягло, поэтому я решила сменить тему:

— Слушай, вот ты говоришь, что мы будем участвовать в Играх. Я знаю, что будешь ты и Карма. А кто ещё? И как мы будем тренироваться? Ведь надо же как-то подготовиться. Я многих расспрашивала, но всё равно не улавливаю ни то, как проходят отборочные Игры, ни как основные.

Роул тихонько присвистнул, а потом резко вернулся в нормальное положение и скрестил руки на столе, его пальцы нервно застучали по деревянной поверхности.

— Во-первых, Карма выбывает. Мы всё обсудили прошлой ночью и пришли к обоюдному выводу, что ей это не нужно. Учитывая прочие обстоятельства, её участие может даже навредить. Итого остаётся шесть человек, включая тебя и меня. С остальными ты познакомишься, когда мы официально заявим о своём участии. Как уже говорил, я много читал о том, как проходили Игры в прошлом, — Роул печально хохотнул, и в его глазах мелькнула тень усталости. — Странно, что никто до меня не занимался этими исследованиями, иначе давно уже поняли бы, что сплочённая группа наоборот вредит. Это первое, по чему бьют боги. Проверяют внутренние связи. Оттого так важно, чтобы не было сильных привязанностей.

— Однако… — я сделала паузу, обдумывая его слова. — А как же мы? Ведь мы тоже своего рода команда.

— Ну, ты явно не испытываешь ко мне романтичных чувств, — Роул усмехнулся, заговорщически подмигивая. — Даже Карме пришлось признать, что твоё сердце занято другим мужчиной. Так что в этом плане мы в безопасности.

Мне было дико интересно узнать, как она до этого додумалась, но я промолчала, только слегка бросило в жар, и я взяла со стола стакан с соком, чтобы освежить разгорячённые мысли.

— Всех связываю я. Поверь, ребята тебе понравятся. Я искал особенных. Таких, которых любят боги, — Роул чуть нахмурился, и мне показалось, что за его словами скрывается нечто бо́льшее, чем он сказал. Какой-то тайный смысл, но выпытывать я не стала. Всё равно не скажет.

— Значит, мы даже не будем тренироваться вместе? — удивлённо протянула я, чувствуя лёгкое разочарование.

— Какой в этом смысл? Каждый тренируется по-своему. Твоя задача — освоить дар Аверсина. Людара говорит, ты делаешь поразительные успехи. Это действительно вдохновляет, — Роул дружески постучал меня по плечу, и в его глазах мелькнуло одобрение. — Остальные тоже подтягивают свои сильные стороны. Но это всё лирика. По факту на отборочных Играх чаще всего устраивают простые испытания. Убить какую-нибудь тварь, может, сразиться с другими участниками, чтобы получить какой-то приз. Или пройти логическое испытание. Был даже случай, когда устроили побоище внутри каждой команды. Должен был остаться только один, — Роул прерывисто вздохнул, и его взгляд стал отрешённым. — Самый скверный вариант. Но в основном ничего особенного. Испытывается сила духа, разум, чувства, человечность и желание достичь цели любой ценой. Могут устроить призрачный мир, из которого нужно выбраться. Или же даже умереть, что в итоге обернётся победой. Как к такому подготовиться?

Я задумчиво повертела в руках стакан, вспоминая книгу «Голодные игры». От них в своё время веяло такой безысходной тоской, что я не смогла дочитать. Участие героини вместе с героем и другими близкими персонажами, и постоянное понимание, что кто-то из них может умереть… Мне такое было невыносимо представлять. Не думала, что когда-нибудь придётся участвовать в чём-то похожем.

«Но, как и там, не совсем по своей воле…» — пронеслось в голове, и настроение мгновенно испортилось.

— Видимо, никак. Интересно, сколько ещё их ждать? — задумчиво протянула я, глядя на играющие блики в своём стакане.

— Скоро. Есть нечто такое в воздухе, что намекает — Игры близко, — ответил Роул, его взгляд стал ещё более пустым, будто он прислушивался к чему-то незримому. — Может, месяц остался. Не думаю, что больше. Знаешь, что самое паршивое? Мы можем в своей Игре победить, но победят и другие команды. И тогда боги решат, кто оказался лучше. Не обязательно всем умирать, чтобы осталась одна группа победителей.

— Победители снимают маски и отправляются в столицу с победителями из других городов? — спросила я, чуть сутулясь, под тяжестью внезапно нахлынувших мыслей.

До меня наконец дошло, что именно в этот момент мой муж узнает, куда я пропала. Узнает и кто такой Роул, поймёт, где я обитала, и дом Анатора окажется под прицелом. Он захочет отомстить мне через них.

— Роул. Если я сниму маску…

— Свои розовые волосы покажи — этого будет достаточно. Ты сможешь оставить маску на себе, ведь никто не прикажет аверсинке, что она обязана или не обязана делать, — видимо, Роулу тоже не раз приходила эта мысль в голову, и он уже нашёл ответ. — Не переживай. Он не узнает, кто ты. А если узнает, то поверь, мы найдём способ, как не дать ему тебя обидеть. В конце концов, победив, мы сможем пожертвовать желанием одного из участников ради покровителя. А недостатка в них не будет.

— Кто такие покровители? — спросила я.

— Люди, которые в обмен на желание одного из участников помогают команде, не участвуя в Играх. Помощь может быть любой — информация, ресурсы, защита. И редкая команда обходится без них. А желание… некоторые желания не требуют божественного вмешательства, чтобы быть исполненными. Так что это будет равноценная замена.

Глава 21. Вечерний Сэйм

Я сильно нервничала, приближаясь к красной площади, хотя моё волнение и не достигало той острой тревоги, что охватывала меня во время застолья. Поделившись своими страхами с Систой, я получила неожиданную помощь: девушка обратилась к одной из бывших воспитанниц Анатора — Лире, искусной швее, которая проживала неподалёку у своей хозяйки-наставницы. Именно там для меня подобрали восхитительный, не слишком дорогой наряд из струящейся нежно-голубой ткани, мягко ниспадающей складками и переливающейся при свете.

Мне надели на запястья и предплечья изящные золотые браслеты с тонкой чеканкой, а руки украсили замысловатыми узорами, напоминающими хну, — тёмно-коричневые орнаменты причудливо извивались от пальцев до локтей. На лицо и волосы аккуратно накинули полупрозрачную небесно-голубую ткань, в тон воздушной туники, а на плечо живописно набросили белоснежную тогу, мягко драпирующую фигуру. Глаза подвели густой чёрной тушью, отчего взгляд стал глубоким и выразительным, а одежду сбрызнули цветочно-древесными духами с лёгким, едва уловимым шлейфом. Светло-серые сандалии из мягчайшей кожи, украшенные серебристыми застёжками, чудесно завершили этот романтичный образ, как и лёгкие браслеты на щиколотках, мелодично позвякивающие при каждом движении.

— Ну просто красавица! — воскликнула Систа, а Лира согласно захлопала в ладоши, любуясь результатом.

Мне было приятно слышать эти комплименты. Теперь я выглядела точно восточная женщина. И здесь на Аверсине подобное облачение имело сходный смысл с тем, что существовал у нас, но без какого-либо религиозного подтекста. Местные люди были прямолинейны и практичны: аверсинки и прочие женщины одевались так в первую очередь для собственной безопасности. Да и в прошлом, когда ещё не существовало современных систем защиты от песчаных бурь, такие наряды неплохо спасали от стихии, хотя тогда ткани, конечно, были гораздо грубее и плотнее.

Остановившись неподалёку от оживлённой площади, я сразу углядела Леоса — он сидел на уличной веранде небольшого ресторана, непринуждённо откинувшись на спинке стула. Он неспешно потягивал какой-то напиток из высокого бокала и задумчиво поглядывал на массивную статую в центре площади, вокруг которой собралась шумная толпа зрителей. Судя по всему, там проходило какое-то литературное сборище или поэтическое представление — подобное времяпрепровождение было популярно среди жителей Сэйма.

— Боги оставили нас! — разорялся седовласый мужчина, взобравшись на импровизированный подиум из старого ящика. Его голос, хриплый от волнения, нёсся над притихшей площадью. — Наши желания, наши мечты, наша жизнь — ничто больше не трогает очерствевшие сердца небожителей! Сколько горестей выпадало на наши души, сколько бед и печалей, сколько тягостей пришлось нам вынести. Голод, мор, болезни, песчаные бури, идущие одна за другой, словно наказание за несовершённые преступления. И где же наши боги? Где те, кому мы еженощно возносим свои мольбы, со смирением ожидая ответа? Нет их! Грядут Игры, и мы мечтаем о переменах, но вспомните, когда в последний раз боги выполняли истинные грёзы своих последователей? Когда грёза обращалась чудом общим, а не мечтателя, забравшего драгоценный приз? Неужто боги сознательно выбирают смельчаков, отринувших общие мечты в угоду своим мелким желаниям и помыслам?..

Обходя собравшуюся плотным кольцом толпу, я с растущим удивлением прислушивалась к пламенной речи старика. Мне казалось кощунственным то, что он говорил, и дело было не в моих личных убеждениях, а в том, насколько иначе в этом мире было принято относиться к богам. Люди здесь искренне, почти физически ощутимо верили в них, безраздельно доверяя свои жизни и судьбы. И я всегда думала, что этот диалог выстроен взаимно — ведь именно так же люди когда-то отвернулись от Нокторна, когда он не смог помочь им во время стальной лихорадки. Но теперь проблема оказалась гораздо глубже, и особенно явно это подчёркивало то, как много горожан собралось вокруг старика, и какие понимающие, почти согласные лица были у этих людей.

«Глубокий кризис веры. Как это знакомо на стыке времён», — пронеслось у меня в голове, пока я вспоминала, как через похожие этапы сомнений и отчаяния много раз проходила и моя далёкая родина.

Я приблизилась к уличной веранде, где сидел Леос, внимательно слушавший пламенную речь оратора. Он тотчас заметил моё приближение — его взгляд встретился с моим, и он поднялся, изящным жестом приложив руку к груди. В его глазах вспыхнула тёплая искорка признательности, смешанной с лёгким любопытством.

— Авера Кайра, — почтительно воскликнул он, и я благодарно кивнула, чувствуя, как по спине пробегают тёплые мурашки.

Авера Кайра. Именно так теперь именовали меня среди аверсинок, и это имя звучало как изящная маска, надёжно отсекающая меня как от Катерины, так и от Кайи. Кайра — имя распространённое, подходящее под мой тип лица, и даже не такое уж редкое среди иномирок, но в его устах оно обретало особую мелодичность.

— Горий Леос, — я немного наклонила голову, намеренно не называя его полное имя, тем самым устанавливая между нами более тесную, почти интимную связь.

В уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка — он понял мой намёк. Мужчина перевёл взгляд за мою спину, к бурлящей толпе, и чуть сощурился, а затем его глаза вновь вернулись ко мне, задерживаясь на миг дольше, чем требовала простая вежливость.

— Вам странно слышать такие свободные речи в нашем городе? — он предложил мне присесть, и я опустилась на соседнее плетёное кресло, сделанное из странного, упругого материала, напоминающего ротанг. Оно оказалось неожиданно мягким и удобным, несмотря на то, что казалось сплетённым из жёстких деревянных прутьев.

— Не так странно, как вам кажется, — пожала я плечами, чувствуя, как его внимание полностью сосредоточено на мне, несмотря на шумную толпу вокруг.

Я поглядывала на выступающего, который перешёл уже к активным обвинениям, прохаживаясь и по Лиллиар, которую теперь всё чаще ассоциируют с распутницами, и по Буару, который перестал так пристально следить за законом, отчего недавно был арестован очередной судья. Старик, подогреваемый горячими восклицаниями толпы, яростно потрясал сжатыми кулаками, возводя их к небу, где уже зажигались первые звёзды:

— Бог Атрейс, совращающий наших женщин, силой принуждающий их к близости, его дети, что ленивы и жадны, разве это наш золотоликий бог, что одолел в бою мерзких порождений тьмы с Кольдера… похоть, зависть, он требует почитаний, но разве достои…

Раздался невообразимый треск, будто разом в небе вспыхнули тысячи молний. Вечерние сумерки запылали алым заревом, а потом перешедший на фальцет старик внезапно умолк, тщетно пытаясь открыть рот. Вены на его висках и лбу вздулись, словно толстые шнуры, лицо покраснело до багрового оттенка, глаза широко распахнулись, готовые выпасть из глазниц. Он пялился перед собой в немом ужасе, пошатнулся и рухнул с помоста, падая в расступившуюся толпу. И в тот же миг вспыхнул, как живой факел, вызвав пронзительные крики испуганных людей.

— Уходим, — резко воскликнул помрачневший Леос, — сейчас здесь будет очень неприятно.

Я не стала задавать лишних вопросов, а безропотно последовала за ним, и мы, как многие другие горожане, поспешно покинули площадь. До меня ещё долго доносился тошнотворный запах палёной плоти. И к нему примешивались странные ароматы — настолько насыщенные и густые, будто я оказалась на переполненной восточной кухне, вот такая мощная, острая и одновременно приторно-сладкая смесь, которую я невольно осознала как чистый гнев. Если бы он имел воплощение в запахах, то был бы именно таким — обжигающим, плотным, пронизывающим. Гнев и даже горькая обида, витающие в воздухе, как дым после пожара.

— Это сделал Атрейс, да? — прошептала я, когда мы оказались достаточно далеко от площади и Леос наконец замедлил шаг, позволив мне перевести дух.

Горий выразительно кивнул, его пальцы на мгновение коснулись моей руки — лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали тёплые мурашки.

— Не стоит бросаться обвинениями в богов. Они могут услышать. И ответить, — мягко произнёс он. Его глаза в сгустившихся сумерках казались глубокими и невероятно тёмными.

— И часто такое происходит?

— Нет. О таком явном эффекте прежде не доводилось слышать. Однако перед Играми люди нередко сходят с ума. Не многие готовы рискнуть всем ради своей грёзы, оттого они и недовольны, что желания исполняют только избранным, прошедшим через лабиринт испытаний. Ведь люди думают, что богам ничего не стоит исполнять их мечты. Не думают они о том, какую цену наши защитники платят за это.

Я медленно кивнула, понимая, о чём он говорит.

— Этот вечер начался не так, как я планировал, — перевёл тему Леос, оглядываясь вокруг. Тень лёгкой улыбки тронула его губы. — Я хотел показать тебе, как в сумерках оживают статуи аверсинок. Как над ними пролетают песчаные джинны, и каменные девы повторяют свой завораживающий подвиг. Такое зрелище происходит не часто, но сегодня годовщина. И если бы не этот безумец, ты бы увидела поистине уникальное представление.

— Этот мир не перестаёт меня удивлять, — я улыбнулась, хоть и знала, что за маской он не увидит моей улыбки.

Но я чувствовала, как теплеет его взгляд на мне — он видел, как собираются в улыбке морщинки вокруг моих глаз, как светятся они в полумраке. Мужчина расслабился и подмигнул мне с такой лёгкостью, будто мы делили какую-то милую, интимную шутку, понятную только нам двоим.

— Есть одно место, где тебе должно понравиться. Я уверен, ты найдёшь его невероятно привлекательным, — сказал Леос, и в его голосе звучала тихая уверенность, будто он делился сокровенным местом, где хотел бы быть только со мной.

Леос оказался чудесным сопровождающим — внимательным, предупредительным, но без намёка на навязчивость. Он стал моим проводником по вечернему Сэйму, и, догадываясь, что прежде мне не приходилось просто так, беззаботно гулять по этому диковинному городу, решил показать его во всей притягательной, почти магической красоте. До этого вечера мне и в голову не приходило, насколько насыщенной, яркой и многогранной является жизнь на Аверсине. Всё же я была подвержена собственным искажённым представлениям об этом мире, сложившимся из чужих рассказов и отрывочных впечатлений. И его яркие, оглушительные отличия ошеломили меня, заставив по-новому ощутить каждый миг.

Мы миновали шумные ярмарочные площади, на которых люди в пёстрых, лоскутных одеяниях показывали замысловатые фокусы и дышали цветастым огнём, выплёвывая в темноту радужные всполохи. Затем смотрели завораживающее представление в Лиловом переулке, на котором мастера демонстрировали чудеса техники — летающих металлических птиц, исполняющих тягучие, мелодичные трели, от которых замирало сердце. Мы заходили в уличные галереи, где на стенах висели самые разные изображения других миров — на привычной мне бумаге, голографические, объёмные, а оттого имеющие небольшое углубление, из-за которого казалось, будто проваливаешься в представший пейзаж; видела и снимки с 3D-эффектом, от которых наружу будто вылетали дивные, переливающиеся птицы. И даже маленький экран из мира Вираскус — в нём показывали дымящиеся зелёные кратеры вулкана, над которыми пролетали величественные фиолетовые ящеры, будто настоящие драконы из сказок.

Я не могла оторваться от этих видений, настолько красочно и необычно выглядели другие миры. Но дольше всего задержалась у маленькой, чуть потёртой по краям открытки, одиноко висевшей отдельно от остальных — с изображением Фудзиямы. Земля. Родная, далёкая, почти забытая… И в этот момент Леос мягко коснулся моей руки, словно чувствуя моё внезапное волнение.

— Это с вашей родины, верно? — тихо уточнил Леос, заметив мою внезапно нахлынувшую тоску. Его пальцы слегка коснулись моей руки.

— Всё так. Открытка из маленькой страны Япония, — ответила я голосом, в котором звенела лёгкая грусть. — Я знаю, что мой мир отверг меня, также, как и моя мать. Но не думала, что буду так по нему скучать. Вернее… даже не знаю. Моя жизнь не была сказкой, наоборот, будущее представлялось туманным и печальным, а ведь я даже не знала всех факторов того, что меня ожидало. Но я скучаю по тому, какой она была простой и понятной в сравнении с жизнью на Аверсине. Здесь я будто хожу по натянутому канату над бездной, кипящей тысячью обозлённых змей.

Я сама удивилась выбранной мной аналогии и машинально приложила руку к груди, будто почувствовав, как одна из тех обозлённых змеек — сила Аравейи — чуть плотнее сжала моё сердце своим невидимым, но ощутимым кольцом.

— Вы бы предпочли вернуться? — спокойно, без намёка на осуждение, поинтересовался Леос. Его глаза не отрывались от моего лица, и в их глубине читалось не просто любопытство, а подлинное участие, смешанное с лёгкой тревогой.

Я отрицательно мотнула головой, и в этот момент его пальцы мягко сомкнулись вокруг моей руки, словно пытаясь передать мне часть своего спокойствия и уверенности.

— Мои слова — это всего лишь тоска по утерянной невинности. Ничего более, — прошептала я, чувствуя, как его близость согревает меня, пробуждая желание тепла.

Он не стал ничего отвечать, лишь чуть заметнее сжал мою руку, и в этом молчаливом жесте было больше понимания и поддержки, чем в самых красноречивых словах. Его пальцы обвились вокруг моих, создавая невидимую связь, которая казалась прочнее любых клятв.

Мужчина медленно наклонился ко мне, замирая в нескольких сантиметрах от моих губ. Я застыла с широко открытыми глазами, глядя на его лицо, которое вблизи казалось слишком большим, ярким, невероятно настоящим. Его запах — смесь тёплого песка, кожи и чего-то неуловимо древесного — укутал меня, как горячее одеяло, от которого перехватило дыхание. Я чувствовала, как он нежно водит пальцами по моему запястью, рисуя круги на нежной коже, отчего внутри меня будто ящерка какая-то проснулась, забегавшая чуть ниже живота и реагирующая на каждое движение Леоса трепетным ожиданием.

Я прерывисто вздохнула, мои глаза закрылись, и я непроизвольно подалась вперёд, желая поцеловать его, ощущая магнетическую силу этого момента. Но в самый последний миг в мыслях встало гневное, искажённое яростью лицо Нокторна. «Ты — моя жрица. Твои помыслы, твои молитвы, твоя сила — всё должно служить мне…» — пронеслись в памяти его слова. И я резко отпрянула, разрывая зарождающуюся близость.

Леос, ощутив мою перемену, мягко отстранился, делая вид, что ничего не случилось, но в его глазах мелькнула тень грусти. Он провёл рукой по моей щеке, словно пытаясь стереть следы внутренней борьбы.

— Прости, — прошептала я, чувствуя, как предательская дрожь пробегает по моему телу. — Я не могу…

— Не извиняйся, — его голос прозвучал тихо, но с той твёрдой нежностью, что заставляет сердце биться чаще. — Нам некуда торопиться. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то глубокое, задумчивое. — Мне бы хотелось, чтобы ты начала по-настоящему доверять мне… Кайра. Я никогда не обижу тебя. Ты кажешься мне прекрасной и хрупкой, тронутой грубой безжалостной рукой. Хотел бы я стереть с твоих удивительно красивых глаз эту печаль.

— Ты не знаешь меня, — я покачала головой, прикусывая губу и непроизвольно отступая назад. Тотчас мне стало холодно, и я зябко поёжилась, обхватывая себя за плечи, ощущая внезапную дрожь. – Я только кажусь нежной. Внутри меня расцветает сила Аверсина, требующая быть жёсткой и сильной. Умеющей постоять за себя. Именно такой я и стану. Мне не нужна защита.

Леос внимательно выслушал меня, не перебивая. В его глазах мелькнула не просто искра понимания, а целая буря эмоций — восхищение, боль, желание оберегать. Но вслух он сказал другое:

— Как бы то ни было, прекрасная дева Аверсина, я хотел бы быть рядом с тобой. Почему-то я чувствую, что тебе это нужно. Как знать, возможно, боги направляют меня, — и он улыбнулся, но в этой улыбке была не только лёгкость, но и глубокая убеждённость.

А я вздрогнула, вновь вспомнив о предостережении Нокторна. И сразу же мой взгляд зацепился за фигуру, стоявшую в отдалении от выставки картин других миров. Что-то в ней меня напрягло — она была укутана во всё чёрное, стояла на самой границе света и тени, и нельзя было понять, куда направлен её взгляд, но я интуитивно знала — этот незнакомец следит за мной. Его поза была неестественно неподвижной, словно он был не человеком, а тенью, отлитой из ночного мрака. Когда я собиралась сказать о нём Леосу, неподалёку затрещали миниатюрные вспышки от представления уличных магов — ослепительные искры синего и золотого цвета рассыпались в воздухе, создавая мимолётные узоры. Это отвлекло меня на мгновение, и когда я вновь посмотрела в ту сторону, фигуры уже не было видно, словно её и вовсе не существовало.

Глава 22. Нежная песня

Мы продолжили наше путешествие, которое с каждой минутой ощущалось всё менее как простая прогулка и всё более как нечто сокровенное, разделённое между нами двоими. Ещё много чудес открылось мне в вечернем Сэйме. Удивительные театральные представления под открытым небом, где актёры в сверкающих костюмах разыгрывали древние саги; поющие барды, чьи голоса переплетались с мелодичным звоном невидимых струн; мимы в серебристых одеждах, застывавшие в причудливых позах, и волшебники, использующие магию красного песка — они создавали из него призрачное оружие и усиливали другие цветные пески, заставляя их пылать в воздухе диковинными узорами.

Мы полакомились спелыми чёрными ориввами, чей вкус напомнил мне о земной клубнике, но был насыщеннее и слаще, а после Леос завёл меня в маленький, непримечательный ресторанчик, находившийся в отдалении от шумных и популярных улиц города. Мы поднялись по узкой винтовой лестнице на второй этаж, откуда открывался прекрасный вид на небольшую сцену первого этажа.

Наш столик был скрыт за ажурной ширмой и чуть утоплен в нишу, так что, сняв маску, я оставалась в тени даже для услужливого официанта, но всё равно могла наблюдать за сценой, на которой пока никого не было. Леос сделал заказ на свой выбор — я не стала возражать, доверившись его вкусу.

— Я никак не могу до конца познать ваш мир, — неожиданно произнесла я, когда нам принесли прохладительные напитки.

Летний сезон уже завершился, первые дожди успели обрушиться на иссохшую землю, однако пока ещё держалась душная, жаркая погода. И я уже успела понять, что истинных, привычных мне холодов здесь не бывает.

— Он такой пёстрый. Неоднородный. И грустный. Хоть и пытающийся казаться ярким и живым.

Я даже провела рукой по воздуху, словно пытаясь уловить то, что почувствовала, когда ходила по ярким улицам, наслаждаясь различными представлениями, но успевая замечать и бедняков, которые не могли к ним в полной мере прикоснуться. Они выглядели тенями в переулках — серыми, уставшими, почти невидимыми. А с другой стороны — яркие прожигатели жизни проносились мимо на скоростных колесницах, не заботясь о том, что могут кого-то сбить. Я видела этот контраст, но не он впечатлил меня. А то, что во многих домах жизнь была, как в настоящем прошлом моего мира, времён средневековья или даже раньше. А с другой стороны — дом Дармина, который теперь казался чудесным сном.

Леос внимательно слушал меня, его пальцы лениво обводили край бокала, а взгляд не отрывался от моего лица, будто он читал по моим губам каждое недосказанное слово.

— Это связано с тем, что мы слишком многое берём из других миров, а сами застряли в своём развитии, — мягко ответил он. — Только в последние годы что-то начало меняться. До того все новшества были доступны лишь тем, кто продавал наше сырьё в другие миры. Обычные люди не имели такой роскоши, как лишние деньги. Они опирались на свои силы. А теперь, когда чаша весов из-за стальной лихорадки качнулась, и благодаря стараниям нового импеара, всё постепенно меняется. Скоро даже в самом бедном доме станут доступными и охлаждение, и мойка посуды, и полноценная водосистема. И так далее.

Он произнёс это с твёрдой уверенностью, и в его глазах читалась не только надежда, но и какая-то глубокая, личная вовлечённость. В этот момент его рука невольно коснулась моей — лёгкое, почти случайное прикосновение, от которого по коже побежали тёплые волны. Мы сидели так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и едва уловимый аромат песка и чего-то ещё — древесного и пряного.

— Сколько лет импеару? — от смущения вырвалось у меня, и я убрала свои руки под стол.

Леоса удивил мой вопрос, но виду он не подал — лишь чуть приподнял бровь, прежде чем ответить.

— Не больше тридцати пяти, я думаю. Он был совсем молодым, когда очутился здесь. Кажется, в вашем мире он был доктором. Оказавшись на Аверсине, первым делом он взялся изучать лечебные свойства голубого песка. И преуспел в этом, заняв пост личного лекаря тогдашнего импеара.

— Любопытно, — я нахмурилась, чувствуя, как в голове складываются странные пазлы. — Десять лет назад закончилась стальная лихорадка. Ему было двадцать пять, а в моём мире доктора в этом возрасте только оканчивают высшее медицинское заведение. И могу предположить, что сюда он попал ещё раньше. Так откуда у него столько знаний?

Леос пожал плечами, но в его глазах мелькнула искорка заинтересованности — мои размышления явно его заинтриговали. Видимо, он и сам поразмыслит над ними позднее, когда останется наедине со своими мыслями.

В это время нам принесли ужин — изысканные блюда, окутанные сизым дымком, от аромата которого сладко забурчал живот. К ним подали гарнир из сочных овощей с приятной кислинкой, а также драгоценное фиалкового цвета вино, источающее голубую дымку. А на десерт подали нечто и вовсе поразившее моё сердце — настоящий земной молочный шоколад, тающий во рту и напоминающий о далёкой родине.

Видя, в каком восторге я пребываю, Леос непрестанно рассказывал о своём мире. Он делился воспоминаниями о том, какие технологии появляются здесь, как сам он впервые взглянул на ночь через серебристые капли, позволяющие видеть даже в кромешной тьме. Говорил и о своей работе стратором — управителем городской стражи и защитником города от всяческих напастей.

Мы сидели так близко, что я могла различать лёгкие морщинки у его глаз, появлявшиеся, когда он улыбался, и чувствовать исходящее от него тепло.

После ужина по просьбе Леоса нам принесли изящную деревянную доску с разноцветными камушками — гладкими, отполированными до зеркального блеска. Это была местная игра, одновременно похожая на японское го, шахматы и нарды. Правила заключались в том, чтобы выстраивать цепи из камней своего цвета, захватывая территории противника, но при этом нужно было бросать кости, определяющие возможные ходы, что добавляло элемент случайности. Мы успели сыграть несколько партий, когда на сцену вышла певица, и весь мир будто застыл.

Она пела на незнакомом гортанном языке, очень тягуче и пронзительно-завораживающе. Её лицо было прикрыто чёрной вуалью, сквозь которую угадывались лишь черты певицы, по телу струилась тёмно-синяя переливающаяся туника, а на плечи была наброшена газовая тюль, колышущаяся от каждого её движения. Её пальцы были увешаны золотыми кольцами с драгоценными камнями, и её руки находились в непрестанном движении, рисующем в воздухе сложные узоры, при этом сама певица оставалась совершенно неподвижной, и даже не было возможности понять, что она чувствует, извлекая из себя настолько яркую, трагичную песню под звуки инструмента, отдалённо похожего на скрипку, но способного также звучать, как флейта — то пронзительно высоко, то глубоко и вибрирующе.

Пока она пела, я неподвижно сидела в кресле, сжав его подлокотники так, что костяшки пальцев побелели, и неотрывно смотрела на певицу. Внутри меня будто разгоралась маленькая вселенная боли и тоски, каждая нота прожигала душу. Сердце билось быстро-быстро, я почти перестала дышать, задыхаясь от переполнявших меня чувств. Леос пододвинув кресло к моему для лучшего обзора и теперь его плечо почти касалось моего. Я чувствовала, как он замер, поглощённый завораживающим пением. А когда певица закончила, по моим щекам потекли горячие слёзы, которые я даже не сразу осознала.

— Это было… убийственно, — прошептала я, пытаясь понять, что чувствую, отчего мне, не знавшей слов этой песни, стало так тоскливо, будто пауки спеленали моё сердце самой прочной паутиной. — О чём она пела?

Леос, выглядевший не менее трагично, чем я, покачал головой. Его обычно спокойные глаза были полны неподдельной тревоги. Мужчина взял со стола бокал вина и допил его в два глотка, словно пытаясь смыть ком в горле.

— Я не знаю, о чём была песня. И мне не хочется этого знать. Достаточно тех чувств, что она вызвала, — тихо ответил он, и его рука невольно легла поверх моей, сжимавшей подлокотник. — Это была Гийона. Певица из мира Сартрарар. Одна из немногих дорогих гостей Аверсина. Я не ожидал, что она будет петь здесь. Гийона сама выбирает, где и когда исполнит свою песню. Посмотри, видишь — от неё остался лишь дым.

Глянув вниз, я в этом убедилась. Там, где только что стояла таинственная девушка, медленно расходился голубоватый дымок, закручиваясь в причудливые спирали и постепенно растворяясь в воздухе. А посетители ресторана, всё ещё находясь под впечатлением, тихо постукивали кулаками по столам в знак признательности перед гениальной певицей. Все и каждый был потрясены выпавшей удачей услышать её — в зале царила атмосфера благоговейной тишины, нарушаемой лишь этими сдержанными, почти ритуальными ударами.

— Это магия? — тихо спросила я, но, видимо, мой вопрос оказался слишком сложен для переводчика, так как Леос меня не понял, поэтому я уточнила: — Как она это сделала?

— Сартрарар — мир иллюзий и дыма, — так же тихо ответил Леос, его пальцы нежно переплелись с моими, словно пытаясь передать часть своего спокойствия. — Местные обитатели способны исчезать и ходить между призрачными измерениями, видеть наши сны и будущее. Слышать тени, чувствовать знаки, предсказывать события и понимать реальность лучше, чем кто бы то ни был. У нас они закупают чёрный песок. Забавно, что в нашем мире его используют, чтобы приблизиться к способностям сартраров, а они с его помощью наоборот облегчают своё пребывание в реальности, — Леос покачал головой, и в его глазах мелькнула тень какой-то глубокой, личной мысли. — Мне кажется, она пела о любви. О проклятой любви, которую невозможно выбросить из головы. Которая является тебе каждый миг, о которой ты думаешь, прокручивая в голове всё, что случилось и что не случилось. Это страдание сводит с ума, пока ты не сжигаешь себя до конца, оставаясь выжженной пустой оболочкой. В конце концов, ты больше не сможешь полюбить. И дальше жизнь будет тленной.

Я прерывисто вздохнула, ощущая, как похолодели кончики моих пальцев, но его ладонь, тёплая и уверенная, согревала их. Невозможно проводить такую аналогию, не испытывая что-то из сказанного на самом деле. И я по-новому взглянула на своего компаньона — его профиль, освещённый мягким светом, казался теперь более задумчивым, уязвимым. Леос оказался глубже, чем я думала, и в этой глубине таилось что-то болезненно-прекрасное.

— Ты говоришь так, словно знаешь это чувство, — прошептала я.

Он медленно повернулся ко мне, и в его взгляде было столько незащищённости, что моё сердце сжалось.

— Разве не каждый, кто жил достаточно долго, знает вкус несбывшейся мечты? — его голос прозвучал тихо, почти интимно, и в этот момент расстояние между нами казалось таким ничтожным, что я чувствовала тепло его дыхания на своей коже.

— Не знала, что так много можно услышать в песне, — негромко ответила я, когда к нам подошла официантка и принесла новые бокалы с вином, в которых играли рубиновые блики, и чашу с экзотическими фруктами, источающими сладкий, почти пьянящий аромат. — Я почувствовала не просто тоску. А нечто всепоглощающее, такую сильную боль, что мне стало физически дурно.

Леос мягко улыбнулся, поднимая свой бокал. Его пальцы мягко коснулись моих, когда мы чокнулись, и это мимолётное прикосновение вызвало лёгкую дрожь по коже.

— Гийона не поёт просто так. Видимо, сегодня в этом маленьком ресторане собрались люди, которые испытали такую глубокую боль, что она притянула певицу, и та воплотила её в песне, превратив страдание в искусство.

Это было странное, почти сюрреалистичное свидание. Переплетённое таким количеством удивительных, противоречивых эмоций, что я действительно отключилась от реальности и забыла о прошлом и настоящем, полностью погрузившись в общество Леоса. Мы долго говорили потом о чувствах, о всепоглощающей силе любви и разрушительных страстях.

Я рассказала несколько известных трагических историй любви моего мира — о Ромео и Джульетте, о Тристане и Изольде, а Леос поделился сказками своего народа, его голос звучал то задумчиво-грустно, то страстно-вдохновенно, когда речь заходила о вечных ценностях и жертвах во имя чувств. Мы сыграли несколько партий в кай-то — так называлась эта гипнотическая игра с разноцветными фишками, а потом покинули ресторан и вышли в тёплую, освещённую бирюзовым светом а-морвинга ночь. И долго гуляли по медленно затихавшим улицам, приближаясь к массивному зданию городской стражи. С каждым шагом между нами нарастало напряжение — тонкое, трепетное, будто воздух перед грозой, насыщенный искрами невысказанных чувств. Оно вибрировало в тишине, сжимало грудь и заставляло сердце биться в такт невидимой музыки. Казалось, ещё мгновение — и вспыхнет молния.

Выйдя в узкий переулок, за которым начиналась просторная площадь претория, мы остановились. Леос, не встретив возражений, медленно, почти с благоговением, снял с меня маску. Его пальцы трепетно коснулись моих щёк, и я почувствовала, как дрожь пробежала по моей коже. Он приблизился ко мне, и его губы коснулись моих — сначала нежно, почти робко, а затем со всё нарастающей страстью. Его поцелуй будто освободил туго сжатую пружину внутри меня, и я ответила ему, расслабляясь и чувствуя, как погружаюсь в то самое волшебное состояние, которое так трудно было уловить во время тренировок с богом Нокторном и на занятиях среди других аверсинок. Сила затопила мои вены тёплой волной, и я невольно застонала от наслаждения, что вызвало в Леосе ещё более яркую, почти животную реакцию.

Он прижал меня к прохладной каменной стене, покрытой резьбой, ощутимой даже сквозь ткань одежды. Мои руки оказались над головой, зажатые в его сильной, но бережной хватке. Его губы жарко накрыли мои, и мир сузился до этого переулка, до его прикосновения, до нашего учащённого дыхания. Стало душно и сладко, особенно когда его правая рука скользнула под мою тунику и оказалась между моих ног, лаская нежно, но с уверенностью, которая заставляла меня трепетать.

Я будто парила на облаке, позволяя ему вести, ускользая в сладкую негу, пока он покрывал моё лицо, шею, плечи поцелуями, то нежными, то страстными, прикусывал мочку уха, заставляя меня вздрагивать, скользил языком по чувствительной коже шеи, не позволяя мне проявлять активность, а лишь полностью довериться его опыту и воле.

Я бы полностью уплыла в это море наслаждения, но в самый сладкий миг, на пике приближающейся разрядки, перед моими глазами возникло лицо Дармина — холодное, насмешливое, пронзительное. Меня будто ударили пыльным мешком по голове — грубо возвращая в реальность. Я напряглась, и это мгновенно почувствовал Леос. Он застыл, его дыхание прервалось, а затем он медленно отстранился от меня, с беспокойством вглядываясь в мои глаза, пытаясь прочитать, что же пошло не так. И, кажется, он понял.

— Ты не можешь выкинуть его из головы, да? Гийона пела именно про тебя, — тихо произнёс он, отпуская мои руки, и в его голосе звучала не обида, а скорее горькое понимание. — Даже не верится, что кто-то может так сильно полюбить такого, как Дармин. Он ужасный человек. Из ужасной семьи. Я бы мог рассказать тебе, что дэ’Аллерии творили на протяжении веков. Но ты просто сочтёшь меня лгуном, пытающимся опорочить твою великую любовь.

— Леос, ты не знаешь, что он сделал со мной. Я могу поверить в то, что ты хочешь рассказать, — потупив взор, ответила я, чувствуя, как предательские слёзы подступают к глазам. — Но я не могу переделать себя. Не могу заставить себя перестать думать о нём. И я не знаю, что будет дальше. Не знаю, сколько времени потребуется, чтобы забыть его. Если это вообще возможно.

— А ты правда этого хочешь? — он печально улыбнулся, а я смешалась, не находя нужных слов, потому что в глубине души боялась признаться даже себе, что истинный ответ — нет.

И будто само небо решило прийти мне на помощь, внезапно засияв ослепительными розовыми и золотыми всполохами. Они переливались и танцевали, а затем по тёмному куполу прошёлся настоящий парад падающих звёзд, оставляющих за собой длинные серебристые шлейфы, и тихо, словно из другого измерения, прозвучала прекрасная, лёгкая мелодия, от которой внутри стало щекотно и сладко, и сердце забилось чаще.

— Что это? — удивлённо прошептала я, наблюдая, как небесные всполохи медленно гаснут, растворяясь в глубокой ночной бирюзе.

— Последнее предупреждение перед Играми. Осталось не больше месяца, — с непонятной мне горечью ответил Леос, и его рука снова нашла мою, сжимая её с тихой нежностью, словно пытаясь сказать то, что он так и не решался произнести вслух.

Глава 23. Ток Аверсина

Прошло уже пятнадцать дней с того странного свидания. Время текло незаметно, торопливо и как-то горьковато, точно подёрнутая дымкой осенняя река. Поцелуи с Леосом будто переключили что-то во мне самой — я словно перескочила через несколько ступеней своего обучения, ощутив внезапную и оглушительную ясность. Однако Нокторн никак не отреагировал на мою стремительную перемену. Он словно погрузился в себя, стал отстранённым и рассеянным. Всё чаще бог неподвижно сидел на вершине полуразрушенной мраморной колонны в облике чёрной птицы, не отвечая на мои вопросы. Он лишь создавал всё новых монстров и призраков, безжалостно усложняя испытания, явно стараясь меня задеть, вывести из себя, вынудить разозлиться и совершить опрометчивый поступок. Я их и совершала, снова и снова, но при этом продолжала учиться управлять своей силой, теперь уже в полной мере осознав — она является моей единственной защитой от враждебного мира.

Не менее успешно — и куда более спокойно — проходили мои дневные занятия среди аверсинок. Людара всё чаще смотрела на меня довольным, но тяжёлым взглядом, в котором читалось нескрываемое одобрение, перемешанное с живой подозрительностью. Слишком уж усердно и слишком хорошо у меня всё получалось. Мой стремительный прогресс ломал все устоявшиеся воззрения о том, что лучшие аверсинки получаются лишь из юных девушек. Я не должна была ни получить от Аверсина такую неистовую силу, ни суметь так быстро ею овладеть.

В конце концов, она решила устроить мне проверку и отправила в мой первый патруль по городу. Дней десять назад пронеслась буря яррох, и вчера на одной из узких улочек был обнаружен измождённый труп мужчины. Стало ясно, что несчастный попал в самую гущу бури и был захвачен навязчивыми мыслями и вечно голодным зовом песчаных джиннов, с которым не сумел совладать. Значит где-то в городе могут прятаться и другие деморы. Так называли одержимых. Поэтому дозоры усилили, поставив перед нами чёткую задачу найти его.

Я отправилась в патруль вместе с Драджей и Лойо, а в поддержку нам выделили Роула с Кармой. Я была несказанно довольна таким поворотом событий. Наконец-то появилась возможность отвлечься от изнурительных тренировок, как следует размять ноги и пройтись по городу в полном, отливающем сталью облачении аверсинки, ловя на себе почтительные взгляды обычных горожан — это было не просто приятно, это окрыляло. Мне безумно нравилось чувствовать себя важной частью сплочённой общины аверсинок. Это ощущение делало меня цельной, завершённой. Я чувствовала себя под надёжной защитой сестёр, и мне страстно хотелось проявить себя, доказать свою пользу.

Впервые с того момента, как я оказалась на Аверсине, я по-настоящему радовалась погоде. Этим утром было в меру прохладно, а небо затянули серебристые, слабо светящиеся изнутри облака, создававшие почти что чёрно-белый контраст между глубокими тенями и размытым светом. Мы двигались по намеченному маршруту неспешным, прогулочным шагом. Чуть впереди, задавая ритм, шла Драджа как наша старшая, а мы с Лойо следовали за ней, крепко держась за руки — этот контакт помогал нам усиливать друг друга, — и внимательно прислушивались к эфемерным потокам, что подобно паутине охватывают весь Аверсин.

Эти невидимые глазу токи обычно пребывают в хрупкой гармонии, но они рассыпаются от присутствия иномирцев, начинают сильно вибрировать от их чужеродных технологий и прочих предметов, попавших к нам оттуда, а также бурно и хаотично реагируют на проявления песчаных джиннов и одержимых деморов.

Вслед за нами, тихо переговариваясь о чём-то своём, шли Карма с Роулом. После вечеринки в доме Анатора мы почти не разговаривали. У каждого были свои заботы и дела, но связь мы всё же поддерживали, благо работали в одном претории.

— Как будет выглядеть нарушение тока от присутствия демора? — поинтересовалась я, чуть сбавляя концентрацию и чувствуя, как от напряжения слегка ноет висок. — Я чувствую слишком много вибраций от иномирских предметов, они сливаются в один сплошной гул. Не могу понять, что есть что, где просто шум, а где реальная угроза.

Джарджа, шедшая впереди, тихо хмыкнула, не оборачиваясь.

— Не надейся, что мы сегодня что-то найдём, — бесстрастно произнесла она. — Город слишком большой, а молодой демор — тварь мелкая и юркая. На поиски уйдёт не один день. Тут нужна более тонко чувствующая аверсинка. Кто-то постарше, поопытнее, чтобы разобраться во всей этой какофонии и вычленить нужную, порванную нить. Но если уж так хочешь знать, то ощущается это как полная дисгармония. Даже вкус во рту появится — противный, приторный. Навроде тухлого мяса. Или сгнившего, забродившего фрукта. Что-то такое, отчего сразу потянет блевать. Главное — не перепутай с настоящей тухлятиной, а то опозоришься.

Джарджа кивком головы указала на шумный базар, где как раз проходила плановая инспекция на соответствие жёстким санитарным нормам импеара. Оттуда доносились возмущённые крики торговцев, и правда немного веяло тяжёлым духом несвежего мяса и подпорченных овощей.

— Всего каких-то двадцать дней осталось до Игр, — протянула Лойо, выныривая из глубокой концентрации, чтобы чуть передохнуть и смахнуть со лба выступившие капельки пота. — Знаешь, я иногда подумываю о том, чтобы подать заявку на участие.

— А что останавливает? — тут же спросил идущий следом Роул, и в его голосе прозвучала неподдельное любопытство.

Девушка медленно обернулась к нему, её лицо стало крайне серьёзным.

— Ответственность перед общиной. Моя гибель ослабит нас всех — ведь мы связаны. А с участившимися роррухами и повышенной агрессией джиннов смерть любой из нас — это не просто потеря, это настоящая трагедия для всех оставшихся, — холодным, почти металлическим голосом произнесла она, мельком, но очень выразительно глянув на меня.

Я успела перехватить встревоженный взгляд Роула. Впервые ему показалось, что моя присяга Аверсину может нарушить его планы.

— Я не передумаю, — заявила я как можно более спокойным и твёрдым тоном, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Даже если поступит прямой приказ от Людары отказаться от этой безумной мысли? — как-то по-новому, едко и зло спросила Драджа, внезапно останавливаясь и разворачиваясь ко мне всем корпусом. Её почти чёрные, глубокие глаза сощурились, а в уголках губ залегла горькая складка. — Ты сильна, Кайя. Пожалуй, я не припомню такой сильной аверсинки за много лет. Ты ведь прекрасно знаешь, чем мы занимаемся. Знаешь, насколько мы необходимы Аверсину. И после всего этого, после присяги, ты собираешься пойти на такой бессмысленный риск?

— Но победа на Играх обернётся исполнением любого желания, — мягко, но настойчиво напомнила я. — Как знать, возможно, именно желание одного из нас станет окончательным спасением для всего Аверсина. Представь: больше никаких песков, никаких джиннов… Каким прекрасным и спокойным станет тогда наш мир?

— Глупые, наивные фантазии, — Драджа скривила губы, словно почувствовала во рту кислоту, и многозначительно поглядела на Роула. — Уже и не вспомнишь, когда в последний раз победитель загадывал желание такой немыслимой силы. В последний раз боги и вовсе отказались от такого, выдав нам какую-то нелепую сказку про кривой нос. Все эти Игры — лишь крошки хлеба, с которыми нас водят за нос, не давая нам прозреть и наконец понять, что же на самом деле происходит.

— Осторожнее в выражениях, Джарджа, — чуть ехидно, почти напевая, протянула Карма, лениво улыбаясь. — Или ты забыла, что случилось с последним хулителем наших великих богов? От него даже пепла не осталось — лишь дымка да горькое воспоминание.

Драджа резким движением повела плечами, и тень скользнула по её лицу.

— Что-то мы разболтались здесь попусту. Кайра, Лойо — сосредоточьтесь. Нам ещё к самым окраинам выходить, а там всегда неспокойно и небезопасно.

Непривычно и даже странно было слышать своё имя аверсинки, но я понимала, что поступила абсолютно правильно, придумав его. Ничто не должно было связывать меня с домом Анатора, с той жизнью, что осталась позади. Я должна была оставаться скрытой, настоящей тайной за семью печатями.

Взявшись с Лойо за руки, мы погрузились в нашу общую связь, усиливая друг друга, словно цепь из множества зеркал, бесконечно отражающих один и тот же яркий свет. Лёгкая рябь расходилась от нас во все стороны, и мы внимательно прислушивались к невидимым токам Аверсина, пытаясь уловить среди их гармоничного гула ту самую, чужеродную дисгармонию, но пока лишь планомерно зарабатывали себе надоедливую мигрень.

Позади нас вновь заговорили Роул и Карма, явно о чём-то негромко споря, а впереди Джарджа насвистывала задумчивую песенку, ритм которой сливался с шумом города. Кругом стояла приятная, обволакивающая прохлада, которая, однако, уже начала быстро ускользать, готовясь вновь обернуться жарким, удушающим зноем, к которому я всё никак не могла привыкнуть.

Я позволила себе полностью расслабиться, сосредоточившись только на том, чтобы переставлять ноги, автоматически следуя за уверенной спиной Джарджи, и лишь лениво, поверхностно вслушивалась в бесконечные токи Аверсина. Мне не нужно было слишком напрягаться — было ещё слишком рано для полного погружения. Всё-таки патрулирование было скорее ознакомительным. Просто возможность осознать свои силы и потихоньку начать применять их на практике.

Я совсем не ожидала, что смогу что-то по-настоящему почувствовать. Поэтому, когда моё тело вдруг резко, помимо воли остановилось, Лойо выронила мою руку и по инерции сделала несколько шагов вперёд. Обернувшись, она смерила меня недоумённым взглядом, в котором читалась лёгкая тревога.

— Что такое, Кайра? Что-то не так?

Подняв руку, словно призывая к тишине, я нахмурилась, мои глаза сощурились, а сознание погрузилось глубже, чем я планировала, уходя в самые глубины восприятия. Я явственно чувствовала голодное, ненасытное напряжение. Мне почти физически виделась густая, кроваво-красная дымка, поднимающаяся с холмистой части города.

— Туда! — резко выдохнула я, указывая рукой в направлении этого видения. — Там что-то не так. Что-то… грязное, маслянистое, похожее на сточную воду. Боги, какая отвратительная гадость! — Я непроизвольно вытащила язык, пытаясь нёбом смыть образовавшийся мерзкий, сладковато-трупный привкус, от которого уже начинало подташнивать и кружиться голова. — Что это за дрянь?..

Остановившаяся Джарджа смерила меня тяжёлым, подозрительным взглядом. Мне не раз говорили, что молодые, неопытные аверсинки частенько путаются в своих ощущениях, выдавая желаемое за действительное, принимая обычный дискомфорт за угрозу. Видимо, Джарджа решила, что именно это со мной и происходит.

Она нехотя подошла ко мне, взяла мою руку в свою прохладную ладонь и сама попыталась уловить то, от чего меня так сильно выворачивало. Минуту, показавшуюся вечностью, женщина молча прислушивалась к моим ощущениям, её лицо было сосредоточенным и непроницаемым. Но потом она резко мотнула головой, разрывая контакт.

— Это слишком далеко, чтобы можно было что-то чувствовать так явственно, — произнесла она с лёгким раздражением в голосе. — Наверное, ты просто съела что-то не то на завтрак, вот от жары и помутнело сознание. Не обманывайся фантазиями. И не расстраивайся — с каждым бывало. Роул, принеси-ка воды, Кайре нужно немного освежиться и прийти в себя.

Я упрямо поджала губы, чувствуя, как по щекам разливается горячая краска обиды, и смерила женщину горящим взглядом.

— Нет. Я совершенно точно чувствую, что там что-то есть, — с нажимом, подчёркивая каждое слово, произнесла я. — Это не обман чувств. Надо обязательно проверить это место.

— Я — старшая в этой связке, и потому мне решать, что делать дальше, — уже откровенно раздражённо, сводя брови, сказала Джарджа. — Ты ещё слишком молода и неопытна. Я ничего не почувствовала через тебя. Так что хватит пререкаться и спорить. Мы пойдём строго по намеченному маршруту, а не бросимся на поиски твоих иллюзий.

— К тому же, — Роул сделал шаг вперёд, и его голос прозвучал тихо, но очень чётко, — ты указываешь на ту часть города, что традиционно принадлежит гориям, — со значением, понятным только нам двоим, указал он, тонко намекая, будто я под предлогом поисков демора хочу вернуться во дворец Дармина.

Даже отсюда, сквозь дымку городского воздуха, был отлично виден огромный, медленно вращающийся золотой шар, венчающий главный купол дворца моего мужа. Неприятно и тревожно засосало под ложечкой, а на душу налетела тень сомнения. Я ещё раз внутренне прислушалась к своим ощущениям, к той отвратительной вибрации, что исходила издалека, и устало, почти безнадёжно вздохнула, чувствуя тяжесть непонимания на своих плечах.

— Нет. Я точно знаю, что чувствую. Демор именно там. Верите вы мне или нет, но я права в этом, — я с вызовом уставилась на Джарджу, и женщина, поморщившись, недовольно пробормотала себе под нос какое-то местное ругательство, смысл которого мне был пока не совсем ясен.

— Что ж, я тогда пойду с тобой, — с едкой ноткой в голосе неожиданно заявила Карма, вызвав удивлённый вздох у Роула. — Нельзя же, чтобы такая молодая и пылкая аверсинка в одиночестве разгуливала по городу. В конце концов, у нас всего лишь прогулочный маршрут. Не думаю, что Людара сильно обидится, если мы слегка отклонимся и проверим «чутьё» Кайры. Как знать, а вдруг она и вправду что-то почуяла своим неопытным носиком? — она игриво подмигнула насупившейся Джардже. — А может, это послужит для неё отличным уроком, и тогда наставница придумает для непослушной аверсинки подходящее, но справедливое наказание.

Хоть Карма и говорила с едва скрываемой, прозрачной издёвкой, в которой ясно показывала своё полное недоверие к моему предчувствию, я всё же была благодарна ей за эту неожиданную поддержку. В конце концов, под её напором даже непреклонная Джарджа нехотя согласилась, что проверить всё же стоит — просто чтобы развеять все сомнения. Правда, женщина тоже не преминула намекнуть на возможные серьёзные последствия моего упрямства, пытаясь вызвать во мне хоть крупицу сомнения или страха. Однако тот мерзкий привкус на языке всё ещё держался, отдаваясь горечью где-то глубоко в горле, так что я оставалась непоколебимо уверена в том, что чувствовала. И, высоко подняв голову, уверенно повела нашу небольшую группу за собой.

Нам предстоял нелёгкий путь в крутую горку. Подниматься по мощёным булыжником улицам, припорошённым свежим песком и мелкой дорожной пылью, было весьма тяжко, ноги наливались свинцовой усталостью, и мне отчаянно хотелось передохнуть, сделать остановку в одной из уютных кофеин за чашкой ледяной, прохладительной кавы, ведь мы с самого утра не отдыхали толком. Однако моё упрямство, подогретое внутренней уверенностью, решительно перевешивало робкие желания остальных, и я, словно на невидимой привязи, неуклонно шла вперёд.

В конце концов мы действительно оказались на самой возвышенности города, где домов было заметно меньше; они горделиво скрывались за высокими каменными стенами, увитыми пышными лозами, а между ними петляли узкие, почти щелевидные улочки, без единого магазинчика или ресторана. Здесь было непривычно пусто даже в обеденный час, лишь изредка эхо нарушало тишину далёкими голосами. Периодически мы натыкались на спешащих по своим делам слуг в скромных одеждах. Почтительно уступали дорогу разукрашенным повозкам, роскошным каретам и даже странному скоростному транспорту без привычных животных, передвигавшемуся на непонятных современных технологиях, отчего от них во все стороны расходился едкий, маслянистый дым, щипавший глаза и горло.

Я завела нашу группу в самую старую часть города, где веками жили древние родовитые гории, пусть и не столь богатые и влиятельные, как дэ’Аллерия. Его ослепительный дворец остался в другой стороне. Наконец я резко остановилась перед массивными, покрытыми патиной, высокими воротами с замысловатыми фамильными вензелями. Застыв на месте, я закрыла глаза, ещё раз прислушалась к своим внутренним ощущениям, пытаясь отделить правду от воображения.

— Так и знала, что всё закончится именно этим, — с горькой усмешкой пробурчала себе под нос Джарджа, с неодобрением оглядывая ворота. — Я до сих пор абсолютно ничего не чувствую, хотя уже давно должна была хоть что-то уловить. — Женщина приложила ладонь сложенную козырьком ко лбу, вглядываясь вверх, в попытке разглядеть герб или знак. — И не могу даже прочесть, какому именно знатному горию принадлежит этот дом. В любом случае, мы не станем беспокоить почтенное семейство, доверяя одному лишь сомнительному предчувствию молодой аверсинки.

— Но я и правда чувствую, здесь что-то есть! — с искренним возмущением выдохнула я, а Лойо с жалостливым взглядом попыталась снова взять меня за руку, чтобы успокоить.

Однако я резко отстранилась, и, пошатываясь от внезапной слабости, отошла к прохладной каменной стене, где меня наконец-то вырвало — настолько сильным и невыносимым сделался мерзкий привкус.

Это внезапное происшествие удивило Джарджу. Женщина ещё раз медленно и подозрительно окинула взглядом высокие стены вокруг особняка, который мрачно выступал из-за чахлых деревьев. Она с силой втянула в себя воздух, словно пробуя его на вкус, и глубоко сощурилась, видимо, вспомнив те разговоры, что ходили обо мне среди аверсинок.

— С другой стороны… здесь и правда как-то зябко, — нехотя протянула она. — Ладно, вот что, Роул — сбегай-ка в ближайшее здание городской стражи. Пусть пришлют кого-нибудь повлиятельнее, с официальным запросом. Нас, простых патрульных, так просто сюда не пустят. Это же всё-таки гории, у них свои правила.

Парень кивнул, на мгновение переглянувшись с Кармой, — в его глазах читалась готовность действовать. Девушка, почувствовав наше напряжённое настроение, тоже насторожилась и инстинктивно положила руку на эфес оружия у бедра.

— Что-то меняется в воздухе, — с трудом выдохнула я, прислоняясь спиной к шершавой, прохладной стене и утирая взмокший от слабости лоб. — Что-то воет на краю слуха…

Роул не успел сделать и десяти шагов, как внезапно, разрывая тишину, над городом раздался протяжный вой сирены, предупреждавший о приближении рорруха.

Тотчас Джарджа принялась яростно молотить кулаками в ворота, отчаянно нажимая на все видимые колокольчики и ручки, а Лойо и Карма вместе с Роулом побежали к немногочисленным ближайшим домам, стуча в каждую дверь. По древнему закону Аверсина любой горожанин был обязан впустить людей под свой кров во время бури, вне зависимости от их положения в обществе. Это был вопрос выживания, и за нарушение этого правила карали исключительно сурово. Правда знатные гории частенько пренебрегали этим законом, выдумывая самые изощрённые оправдания, чтобы никого постороннего к себе не впускать. Оттого остальные члены нашего патруля так отчаянно и стучались во все дома подряд — мы попросту не успевали покинуть возвышенную часть города и оказаться в более безопасных и лояльных кварталах.

Я приблизилась к взволнованной Джардже и тоже принялась изо всех сил стучать, крича что есть мочи, но так и не добилась никакого успеха — за воротами царила мёртвая тишина. Тогда к нам подбежал запыхавшийся Роул и, плюнув на все предосторожности, вытащил из складок одежды красноватый камушек-отмычку, намереваясь силой взломать замок и оказаться внутри. Ровно в тот момент, когда он поднёс мерцающий инструмент к замочной скважине, неприметная боковая калитка внезапно отворилась, и на нас уставилась сгорбленная пожилая женщина в платье служанки.

— Ну, заходите уже, хватит ломиться! Ну же? Чего застыли, как изваяния? Я не собираюсь вечность ждать вас, пока эти проклятые джинны не сожрали наши душонки! — проорала она визгливым, пронзительным голосом, судорожно жестикулируя.

Мы устремились к ней, толкаясь в узком проёме, а я на мгновение задержалась и успела обернуться, чтобы увидеть, как небо стремительно наливается густой, багровой краснотой, и вновь услышать тот печальный, тоскливый и полный бесконечной ярости шёпот, что доносился из самой толщи надвигающейся бури — тихий крик заточённых в ней ненасытных джиннов.

Глава 24. Демор

Старуха передвигалась очень медленно, будто нехотя, с какой-то глубокой, всепоглощающей усталостью в каждом движении. Небо совсем потемнело, приобретя зловещий красный оттенок, пока мы, пробежав через запущенный внутренний дворик, наконец добрались до массивных входных дверей и оказались внутри холодного, сумрачного дома.

— Давайте же скорее! — взмолилась Лойо, острее других чувствовавшая приближение рорруха и его леденящую душу песню.

Старуха, ещё недавно такая визгливая и энергичная, теперь подслеповато уставилась на неё мутными глазами, а потом медленно подошла к небольшому резному пьедесталу с маленькими, потемневшими от времени фигурками богов, перед которыми лежала россыпь сверкающих камней. Взяв пригоршню, она обернулась к дверям и с неожиданной силой бросила камни на пол, совсем как это делал Дармин в навсегда врезавшийся в память день.

Тотчас невидимая волна прошлась по всему дому, старые стены натужно заскрипели, принимая и впитывая специфическую энергию, с помощью которой активировалась защита. Как раз вовремя — лишь только защитный полог целиком накрыл здание, как обезумевший ветер с рёвом набросился на ставни и витражные окна, яростно пытаясь прорваться внутрь, и с тем же бессильным напором отхлынул назад. Всё вокруг мгновенно утонуло в густой, кроваво-красной дымке. Стало невыносимо душно и тяжело дышать.

Оглядываясь по сторонам, я не могла не обратить внимание на всепроникающее запустение. Здесь явно давно не убирались — повсюду лежал толстый слой пыли.

— Гории отбыли в столицу на совет вместе со всеми слугами, — скрипуче ответила старуха, отвечая на наши невысказанные вопросы. — Оставайтесь здесь, ничего не трогайте, я вас впустила только из-за уважения к городской страже. Есть слабая надежда, что вы не окажетесь обычными разбойниками и ничего не сломаете и не украдёте.

Она говорила ворчливо, чуть горбясь и покачиваясь, смотрела сквозь нас, будто не видя вовсе. Но было в ней нечто неуловимо странное, совершенно не вяжущееся с её немощным образом. Что-то ускользающе-иное скрывалось за тем, как она двигалась — слишком плавно для её лет. И чем пристальнее я вглядывалась в её морщинистое лицо, чем дольше изучала богатую, но покрытую пылью обстановку дома, тем сильнее сжималось сердце — здесь что-то было не так.

Видимо, и остальные чувствовали себя так же, поскольку не разбрелись по углам, а инстинктивно собрались в центре просторного входного зала. И будто сам воздух, затхлый и спёртый, давил на непрошеных гостей странного дома. Старуха меж тем присела на высокий резной стульчик в углу и, кажется, тут же задремала, её голова бессильно склонилась на грудь.

— Вы чувствуете что-нибудь особенное? — приглушённо, почти шёпотом спросила я у Джарджи, стараясь не привлекать внимания служанки. — Демор может быть где-то совсем поблизости.

— Во время рорруха токи Аверсина сходят с ума, будто в припадке, — отрицательно мотнула головой Джарджа, настороженно прислушиваясь к яростным звукам бури за пределами дома. — Сейчас мы слепы и глухи, как новорождённые котята. Ничего не разобрать.

Я осторожно подошла к ближайшему запылённому окну и отодвинула тончайшую, почти невесомую тюль, но снаружи ничего не было видно — лишь сплошная стена из миллиардов кроваво-красных с ядовито-жёлтым отливом песчинок, бешено танцующих в воздухе. Буря уже крепко взялась за город и не собиралась утихать в ближайшие несколько часов. Говорят, её сила такая жуткая именно потому, что в ней смешивается песок, поднятый со всех месторождений цветных жил Аверсина. Если собрать все эти виды песка воедино, то рождается всепоглощающий крик, способный поглотить самую суть жизни. Этот древний крик когда-то и свёл с ума тех, кто жил здесь до первых поселенцев из других миров.

Где-то в глубине дома что-то тихо, но отчётливо звякнуло, будто упал металлический предмет. Я резко обернулась на звук, но, судя по отсутствующему выражению лиц остальных, никто его не услышал.

— В доме ещё кто-нибудь есть? — громко спросила я у прикорнувшей старухи, стараясь скрыть нарастающую тревогу.

Та медленно приоткрыла один глаз и недовольно сморщила нос, покрытый сеточкой морщин.

— Я же уже сказала — я здесь совершенно одна. Меня оставили присматривать за домом, пока гории в отъезде. Тут больше никого нет и быть не может. Наверное, это от ветра что-то упало…

— Вы точно закрыли все окна и чёрные ходы? — тихо, но настойчиво уточнила Карма, машинально прикладывая руку к эфесу ножа на боку. — Если где-то есть незапертая щель, то защита не будет работать полноценно. И песчаные джинны смогут просочиться внутрь.

Старуха злобно, по-кошачьи зыркнула на неё своими мутными глазами.

— Все окна на запорах, все двери заперты! Я о таких вещах не забываю. Сидите тут тихо и не двигайтесь. Я не позволю вам шастать по чужому дому, как вам вздумается!

— Роул и Карма — официальные представители городской стражи, бабушка, — попыталась мирно и уважительно вмешаться Лойо, делая шаг вперёд. — А мы — три аверсинки. Уж кому можно верить в эти смутные дни, так это нам.

— Какая я тебе бабушка? — неожиданно ощерилась старуха, с трудом поднимаясь с места. Её голос стал визгливым и угрожающим. — Я и так сделала для вас больше, чем должна была, рискуя своим положением, а ты меня ещё и оскорбляешь! А ну как выставлю вас всех за порог сию же минуту, будете сами с роррухом разбираться!

Мы переглянулись, и в глазах каждого читалось беспокойство. Кажется, до остальных наконец начало доходить то, что я чувствовала с самого момента, как мы оказались у порога этого зловещего дома. Тут что-то было не так. Не могли состоятельные, до мозга костей прагматичные гории взять и уехать в столицу, оставив присматривать за своим родовым гнездом явно выжившую из ума старуху, да ещё и в полном одиночестве, без какой-либо поддержки.

— По закону о чрезвычайных ситуациях мы имеем полное право осмотреть весь дом, — твёрдо и решительно заявил Роул, выпрямившись во весь рост. — Особенно в таких экстраординарных обстоятельствах, когда под угрозой жизни граждан. Если вы будете пытаться остановить нас, я буду вынужден применить силу и задержать вас за препятствование страже. Гарантирую, мы просто осмотримся. И если всё окажется в порядке, мы немедленно вернёмся сюда.

Поток отборной, многоэтажной брани, какой я никогда не слышала, полился из рта старухи, будто из опрокинутого кувшина. А когда Джарджа и Роул попытались выйти из зала вглубь дома, она с неожиданной яростью бросилась на них, словно разъярённая фурия, но была мгновенно остановлена ловкими движениями Лойо.

— Да успокойтесь же, ради всего святого! — почти расстроенно взмолила та, но старуха, несмотря на свой малый рост и тщедушный вес, оказалась на удивление крепкой и невероятно бойкой, так что пришлось мне и Карме немедленно присоединиться к её удержанию.

Вместе нам удалось связать её руки сорванными ближайшими тяжёлыми занавесками и запереть в одной из маленьких кладовых, подперев дверь массивным стулом.

— Что-то мне всё это категорически не нравится, — мрачно пробормотала Джарджа, прислушиваясь к доносящимся из-под двери приглушённым воплям и скрежету, а потом собралась с мыслями, оглядела нас суровым взглядом и отдала приказ: — Ни в коем случае не разделяемся. Я иду первой, за мной плотно двигаются Лойо и Кайра, Роул и Карма замыкают шествие. Если кто-то из вас что-то почувствует — малейшее движение, звук, изменение в энергии — говорите сразу, даже если это ощущение будет смазанным и покажется глупым. Деморы способны влиять на наши чувства и сознание. Если здесь действительно притаился такой, он уже знает о нашем приходе и обязательно попытается навредить. Будьте настороже.

Этот дом совсем не походил на роскошный дворец Дармина, хоть и был богато, даже вычурно обставлен. На стенах висели пасторальные гобелены с идиллическими пейзажами, явно созданными по мотивам образов других миров. Было видно, что хозяева — большие поклонники всего иномирного, так как повсюду встречались странные, диковинные предметы, несущие чисто украшательскую цель. Я даже углядела на небольшом мраморном постаменте, на бархатной подушечке, настоящий смартфон из моего мира, лежащий как музейный экспонат.

Мы оказались в просторной гостевой комнате, когда Джарджа внезапно остановилась и нахмурилась. Поводив носом, словно улавливая неуловимый запах, она внимательно осмотрелась, а потом медленно обошла широкий дубовый стол и уставилась на пол. Я приблизилась к ней, сразу заметив у её ног огромное, расплывчатое высохшее пятно бурого, почти чёрного цвета. Мы молча переглянулись. Понять, что именно здесь произошло, пока было невозможно, но теперь сомнений ни у кого не оставалось. Я была права. Демор где-то здесь, совсем рядом.

Внезапно задрожали стёкла в высоких окнах от резкого порыва ветра, застонавшего такой лютой, неестественной переголосицей, что мы все вздрогнули, инстинктивно глядя на витражи. Джарджа сощурилась, с тихим присвистом втягивая воздух.

— Защитный полог давно не заряжали должным образом. Он слаб и истощён, — холодно, без эмоций констатировала она. — Может не выдержать следующего напора, и тогда нам придётся туго. Ни на секунду не расслабляемся. В этом доме что-то есть, и оно наблюдает за нами прямо сейчас. Чувствуете?

Джарджа не хотела показывать свои истинные эмоции, но я успела уловить мелькнувшую в её глазах тень страха. Она явно не рассчитывала на такой итог, когда утром отправлялась с нами на обычное тренировочное патрулирование. Лойо уже приходилось выходить в город, но она была так же молода и неопытна, как и я. И девушка ещё не сталкивалась с деморами, чего уж говорить о более хитрых и злобных песчаных джиннах.

— Мы справимся, — твёрдо заявила я, и словно в насмешку через арочный проём, ведущий к закрытому внутреннему дворику под стеклянным куполом, в комнату ворвался клубящийся красный ветер. Он живой змеёй схватил за талию Карму и будто всосал её в себя, стремительно утягивая куда-то вглубь дома, в сгущающуюся темноту.

Не сговариваясь, мы бросились следом, замечая лишь мелькающие тени, и слыша отчаянные, прерывающиеся крики девушки.

— Стойте! Назад! — отчаянно крикнула вслед Джарджа, но мы уже не могли остановиться и ринулись за остатками красного тумана вниз по крутой каменной лестнице, ведущей на подвальный этаж. И женщине пришлось последовать за нами.

Там мы оказались в просторном зале с небольшим, но глубоким бассейном и отдельными купелями, между которыми возвышались высокие колонны из зелёного мрамора, источающие лёгкий желтоватый свет, текущий по искусным впадинам и прожилкам. Должно быть, раньше это было прекрасное, умиротворённое место, где благородные гории с удовольствием принимали ароматические ванны, отдыхали в личных парилках, скрытых за полупрозрачными дверями из матового стекла, нежились в кипящих подогретых чанах с лечебными травами или неспешно плавали в прохладной воде бассейна.

Ныне же здесь всё было залито засохшей и свежей, липкой кровью, размазанной по стенам и полу. В воздухе стоял тошнотворный, чудовищный запах разложения и мертвечины, от которого слезились глаза и сводило желудок. А в пересохшем, растрескавшемся бассейне возвышалась огромная, толстая туша, казавшаяся размером со слона, но сохранявшая уродливо-человеческую форму. Вокруг неё в беспорядке валялись искажённые людские тела, высохшие до состояния мумий, с распахнутыми в ужасе глазами. Меня почти сбила с ног эта невыносимая вонь, я отшатнулась, прислонившись к косяку, пытаясь не потерять сознание.

И на первый план решительно выскочила Джарджа, ухватившая Лойо за руку. Вместе они будто засияли ослепительным золотисто-белым светом, пытаясь подавить клубящееся красное марево, плавающее вокруг обжорливого демора, который в этот самый момент сжимал в своих массивных руках обмякшее тело Кармы и неестественно длинным языком облизывал её лицо.

В тварь ударило сконцентрированное сияние, и та взвизгнула, а затем красным, плотным ветром стеганула по девушкам, сметая их прочь, как пушинки. Тогда на него с яростным рёвом устремился Роул, вытаскивая длинный боевой кинжал, но и его перехватил алый щупальцеобразный отросток, поднявший парня в воздух.

— Тебя я отведаю попозже, мальчишка, — неожиданно писклявым, скрипучим голосом заявил демор, поворачивая к нему свою безликую голову. — Ты пахнешь вкусненько. А они — мерзкие, противные. Не люблю таких гадин. Вечно мешаются, — тварь захихикала. — Но ничего, ничего, скоро никого не останется. Скоро повсюду разольётся великое запустение. Скоро джиархи явятся в города, зальют их жидким песком, погребут под землёй, сожрав всё и вся. Склонятся головы избранных, покорённых, извращённых, жалких, жадных. Мы все встанем на колени перед нашей ночной госпожой. Она спасёт лишь верных. Наделит властью и богатством, силой и бессмертием. В её тень завернётся мир, и мы будем жить в чёрном саване её могущества… — бессвязно бормотала тварь, покачивая своей лысой, покрытой буграми головой с чёрными провалами вместо глаз.

Я двигалась в тени, стараясь не попасть в её поле зрения. Речь демора будто закольцевалась — она порыкивала, побулькивала, испуская мерзкое амбре. А затем внезапно умолкла, вспомнив, что в руках у неё зажата жертва. Чудовище разжало пасть, выпуская длинный язык. Именно в тот миг я увидела, как из Кармы тоненькой, едва заметной струйкой потекло нечто серебристое. Оно перетекало в демора, отчего тот довольно заурчал, насыщаясь чужой силой.

Это зрелище дико разозлило меня. Я резко выскочила вперёд, концентрируя всю свою внутреннюю силу для мощного удара. И в отвратительную тварь полетел новый, ослепительно золотистый свет. Он достиг цели, и монстр заревел от боли и бешенства.

— Как ты посмела! — завизжал демор, и его багрово-красные щупальца, извиваясь слову змеи, устремились ко мне.

Я же затанцевала между ними, ловко уворачиваясь от яростных хлёстких ударов. Мой тело двигалось на автомате, будто я вновь оказалась в храме Нокторна на очередной изнурительной тренировке. В голове молнией возникла странная, навязчивая мысль — атаковала я неверно. Не золотом нужно было бить, а серебром, да ещё и с шестом в руках. Длинным жезлом со сверкающим наконечником, идеально концентрирующим мою силу. Однако такое оружия у меня было лишь в видении в храме Лиллиар…

Предаваться мечтам и сожалениям было некогда. Я вновь собралась, и из раскрытых ладоней вырвалось очередное сияние. Вместе с ним я попыталась уловить самое сердце демора, ведь было куда важнее влезть в его голову, почуять, где именно засел тот самый песок, собравшийся в чёрный камень, чтобы вытащить его, начисто лишая чудовище сил.

Будь я чуть опытнее, у меня непременно получилось бы. Но в решающий миг я поскользнулась на мокрой от крови плитке, пошатнулась и полетела вниз. Успела вовремя перекувырнуться в воздухе, и скользкое щупальце пронеслось в сантиметре от лица. Затем я свалилась в пустую ванну, утопленную в полу, но мгновенно вылетела из неё, оттолкнувшись от дна, и прыгнула на пустые постаменты, продолжая двигаться легко и бесшумно, точно кошка.

— Долго бегать ты не сможешь! — всё тем же визгливым голоском воскликнула тварь, даже не пытаясь следить за моими движениями. Она была удивительно неповоротливой, в отличие от своих щупалец, и просто сидела на месте, упиваясь поглощённой силой. — Всё равно я тебя сожру! Я всех сожру!

И словно в ответ на её угрозу, моё везение закончилось. Я не успела среагировать — сразу три щупальца окружили меня со всех сторон, преградив путь. Я споткнулась о что-то мягкое, потеряла равновесие и в следующий миг была уже подхвачена обжигающими щупальцами. Они впились в мои ноги и руки, словно раскалённые удавы, и потащили меня к демору, прямо к его отвратительной морде, распиная в воздухе. Тварь отбросила от себя бесчувственную Карму, чтобы лучше разглядеть меня.

— Прыткая, как левард, — недовольно буркнул демор, разглядывая меня. — Невкусная. Но ничего… Сейчас я тебя… — Его речь прервал внезапный приступ кашля. По рыхлому толстому лицу и тройному подбородку прошла судорожная рябь, и из его пасти высыпались на пол маленькие драгоценные камушки. — Я голоден! — взревел монстр, и его глаза стали будто ещё чернее, бездоннее. — Ночь близка. Наша госпожа будет довольна нашими усилиями, сейчас-сейчас я соберу ещё немного, немного сладенького…

Эта тварь была настолько омерзительна, так невыносимо смердела мертвечиной, падалью, чем-то до невозможности гнилым и склизким, что даже пребывать рядом с ней было тошно. Горечь подкатывала к горлу, норовя вырваться наружу, и как бы я ни отстранялась, демор своим сгущённым багровым дымом притягивал меня всё ближе к себе, высовывая длинный, покрытый блестящей слизью язык. Едва я представила, что эта пакость может коснуться меня, меня обуял такой всепоглощающий гнев, что я полностью растворилась в нём. На поверхность сознания выплеснулись совершенно чуждые мне мысли.

«Как смеет он меня касаться? Как смеет не падать ниц, не стремиться раствориться, не превратиться в трепещущее желе перед моим величием? Моим могуществом! Моей властью! Мерзость!» — этот вихрь чужого негодования окутал моё сознание, и я затряслась от праведного гнева. И тотчас будто дно внутри меня перевернулось, выпуская наружу ослепительную ясность.

Под этим неумолимым давлением растворился багровый ветер, что питал тучное туловище демора, причиняя ему необъяснимые, мучительные страдания. Тварь судорожно проглотила свой собственный язык, издав тоненький, жалкий визг, а я так и осталась висеть в воздухе, всё ещё охваченная странной силой. Не знаю, что именно демор увидел в моих глазах, что почувствовал, что ощутил, но по его телу пробежала судорожная рябь, а по мерзостному лицу прокатилась волна самого что ни на есть первобытного ужаса и — одновременно — безмолвного благоговения.

Из его перекошенной глотки донеслась непередаваемая, гортанная череда звуков, так и не сумевшая сложиться в членораздельные слова. Я же, продолжая гневаться, — но гневаться уже не душой, а сердцем, превратившимся в маленькую колючую подушечку, набитую острыми иголками, — высокомерно взглянула на него и изрекла всего одно слово:

— Умри.

Мне даже не пришлось ничего делать. В мареве нахлынувших эмоций проявилась ещё более яркая вспышка — чувство глубочайшего удовлетворения и почти что сладостного наслаждения. И на моих глазах демор стал скукоживаться, съёживаться, сжиматься, превращаясь в крошечную, ничтожную букашку. Он всё ещё отчаянно и жалобно визжал, пытаясь воззвать к моему отсутствующему милосердию, но его голос становился всё тоньше и тише. А потом раздался небольшой, но звучный хлопок, и он исчез, оставив после себя лишь небольшое облачко едкого красного дымка, которое вскоре бесследно растворилось в воздухе.

Глава 25. Песчаные джинны

Только тогда я мягко опустилась на пол, с отвращением отряхивая руки, будто снимая с них невидимую грязь. Меня переполняла упоительная гордость и самодовольство. Я будто перестала воспринимать всё вокруг как реальность, настолько эти новые эмоции оказались яркими и всепоглощающими. Всё с тем же холодным высокомерием я оглядела лежащие вокруг трупы, вскользь осознав, что они не вызывают во мне ни жалости, ни отвращения. Они казались манекенами. Мой взгляд равнодушно прошёлся по лежащим без сознания Джардже и Лойо, задержался чуть на Роуле, а потом переместился на неподвижную Карму.

Я медленно подошла к девушке и склонилась над ней. Её тело ещё хранило остатки тепла, а моё собственное отсутствие эмпатии в тот момент казалось поистине безграничным. Передо мной лежала всего лишь сломанная кукла с остекленевшим, ничего не видящим взглядом. Я почти безразлично дотронулась до её холодного лица, затем провела рукой вниз, к груди, касаясь обнажённой кожи. Мне будто бы и впрямь было всё равно на то, что демор успел почти что выпить из неё жизнь.

Не знаю, сколько времени я так просидела, молча и безучастно глядя на Карму. А потом будто искра внезапно зажглась в глубине моего остывшего сердца, придя откуда-то извне. И тогда я, почти не отдавая себе отчёта в действиях, приложила ладони к её груди. Под ними вспыхнул и засиял тёплый красный свет, который тут же стал расходиться в разные стороны.

Когда я закончила, ничего вокруг видимым образом не поменялось, лишь я сама немного устало вздохнула, ощущая, будто влезаю в старую, давно не носимую и немного тесную одёжку. И в тот самый миг, когда Карма резко выгнулась в неестественной судороге, громко и прерывисто задышав, в меня ударила волна всех вытесненных эмоций. Я буквально осела под их воистину прекрасной и всесокрушающей силой. В тот миг я снова обрела себя.

И будто по невидимому щелчку начали просыпаться остальные. Роул с заметной тяжестью поднялся на руках, с трудом оглядываясь по сторонам помутневшим взглядом, явно пытаясь сообразить, где он находится. Его взгляд почти сразу сфокусировался на Карме, которая медленно приходила в себя.

— Как ты? — тихо спросила я у девушки, инстинктивно желая помочь ей подняться, но она порывисто и резко дёрнулась в сторону, словно от прокажённой, и уставилась на меня широко раскрытыми глазами, полными немого напряжения и страха.

— Кто ты? — едва слышно прошептала она, и затем её тело обмякло, снова погружаясь в беспамятство.

Подбежавший Роул тут же попытался растормошить девушку, но Джарджа, уже успевшая прийти в себя, остановила его, сказав:

— Из неё чуть душу не высосали. Сейчас ей нужен покой.

Сама женщина выглядела растерянной. Аверсинка беспомощно оглядывалась по сторонам, было видно, что она сама соображает с большим трудом, пытаясь понять, что же именно произошло и как мы остались живы.

— Куда делся демор? — спросила она у меня, и я спокойно ответила, что уничтожила его.

— Так не бывает, — тут же вступила в разговор Лойо, её голос прозвучал почти обиженно, будто ей лично нанесли оскорбление. — В одиночку ты бы не смогла этого сделать! Это невозможно!

— Что ж, тогда просто поищите его сами. Вот именно на этом месте он превратился в едкий красный дымок и исчез, — я уверенно указала пальцем на дно пустого бассейна.

Никто, впрочем, не изъявил желания лезть вниз и проверять мои слова, хотя Джарджа на несколько мгновений задумчиво замерла на самом краю. От неё исходили лёгкие, почти невидимые потоки силы — аверсинка активно сканировала пространство, пытаясь отыскать малейший след демора. Но его остатки упорно вели вниз, в чашу бассейна, что заставляло её хмуриться и скептически сжимать губы.

— Ладно, нужно подниматься наверх. Нечего нам здесь больше делать. Когда роррух угомонится, вызовем стражу и старших. Пусть они разбираются в том, что тут произошло, — Джарджа бросила на меня полный подозрения взгляд, но я совершенно спокойно выдержала его. Она не могла слышать, что перед тем как отключиться, Карма спросила у меня.

Роул бережно взял на руки подругу и молча пошёл вслед за нами наверх. Я же, вот удивительно, чувствовала себя невероятно бодрой и полной сил. Со стороны никто бы не сказал, что я только что выложилась на все сто процентов в схватке с демором. Мой мозг оказался поразительно пластичным. Перед моими глазами то и дело мелькали яркие кадры-вспышки из того, что произошло, но я воспринимала их как сквозь толстую плёнку — размыто и отстранённо, будто всё случившееся произошло не со мной. Что, впрочем, возможно, было не так уж далеко от истины.

Однако погрузиться в глубокие раздумья я не успела. Джарджа велела мне с Лойо проверить служанку и выдала мне свой шест для защиты. Когда же мы подошли к каморке, то увидели, что дверь распахнута настежь, стул разломан на куски, а внутри никого нет.

— Как она вообще смогла выбить дверь? В ней же весу — чуть! — удивлённо протянула Лойо, растерянно оглядываясь.

У неё отчаянно пульсировала голова после сильного удара о стену, но девушка стоически держалась, не показывая ни малейшей слабости.

Я прерывисто вздохнула, чувствуя странное внутреннее напряжение. Мне говорили, что аверсинки способны чувствовать присутствие и состояние друг друга. Это, безусловно, позволяет лучше работать в команде, но я не думала, что начну ощущать своих напарниц так скоро и так явственно. Ведь если я могу чувствовать их, то и они, выходит, могут почувствовать меня. И я не могла себе представить, что именно они смогут во мне ощутить.

— Она не просто странная. Эта старуха явно была в сговоре с демором, — тихо проговорила я. — Полагаю, что некоторых жертв он получал через неё. Возможно, она сама притаскивала их ему, надеясь таким образом сохранить собственную жизнь. Или же добровольно примкнула к демору, рассчитывая в обмен на службу получить какие-то тёмные дары. — Я пожала плечами. — Её нужно найти.

Едва мы вышли из каморки, как сразу же наткнулись на старуху. Она выглядела поистине жутко — её скромная туника была порвана в клочья. Нижняя губа была до крови прокушена, а седые волосы беспорядочно торчали во все стороны, как у обезумевшей ведьмы. Глаза навыкате светились лихорадочным огнём. Она медленно и ритмично раскачивалась из стороны в сторону, судорожно сжимая в дрожащих руках несколько маленьких кроваво-красных камешков.

— Вы убили его! — внезапно завыла она. — Мой любимый, мой прекрасный, мой драгоценный…

Я снова прерывисто вздохнула, и в тот же миг моё сознание прояснилось, а перед внутренним взором возникла чёткая, как наяву, картинка. Старуха… когда-то она была молодой и красивой служанкой, безнадёжно влюблённой в своего хозяина-гория. Когда же тот обратился в отвратительную тварь, она продолжала верно служить ему, а он в голодные минуты подсасывал у неё по капле жизненной энергии, пока она постепенно не превратилась в дряхлую старуху. Это свело её с ума, но не смогло уничтожить её слепую и безумную верность господину.

— Положи астории, — прошептала Лойо, медленно придвигаясь к обезумевшей служанке. — Всё кончено, демор мёртв, он больше не тронет тебя…

От её слов старуха только громче, пронзительнее взвыла, словно раненый зверь, потом её тело пошатнулось, а глаза вспыхнули нездоровым блеском. Она растянула губы в улыбке, полной чистого, безудержного безумия, и медленно облизнулась, обнажив на мгновение неестественно острые зубы.

— Он мёртв. А значит, и вы все будете мертвы. Аравейя идёт! Она заберёт весь свет, и только самые истовые верующие будут сиять в ночи, как звёзды из кровавого песка! — с маниакальными, вибрирующими нотами в голосе проскрежетала служанка, а потом судорожно сжала камни в кулаке и швырнула их на пол с такой силой, что казалось — вот-вот посыплются искры.

Лойо не успела их перехватить. Она бросилась вперёд, но камни уже разбились о каменные плиты, рассыпавшись в мелкую пыль. В тот же миг весь дом будто громко-громко вздохнул, содрогнувшись от основания до крыши, а потом по его стенам пробежала густая волна, смывая с себя невидимую защитную плёнку. Служанка, воспользовавшись моментом, рванула к входным дверям. Я попыталась отправить ей вслед тонкий жгутик моей силы, но промахнулась от неожиданности, и та успела распахнуть тяжёлый вход, за которым ревел и бушевал безумный роррух.

Тотчас же ослепляющая песчаная буря ворвалась внутрь, и последнее, что я успела увидеть, — как взвившийся песок, словно бритва, режет кожу служанки, стирая её лицо в кровавую массу. Но она всё ещё продолжала улыбаться своей жуткой улыбкой. А потом её фигура окончательно исчезла в клубах кружащей пыли, и на её месте возникла крупная, расплывчатая тень.

Лойо медленно поднялась на ноги, не отрывая взгляда от входа, и ловким движением вытащила из-за спины сложенный компактный шест. Резким, отточенным рывком она развернула его — и по краю вспыхнули злобные искры электричества. Мы инстинктивно сблизились спинами, ощущая напряжение, когда вместе с песчаным вихрем в распахнутые двери ворвался джинн.

Не было ни секунды, чтобы позвать Джарджу или предупредить Роула о новой нависшей опасности. Здесь и сейчас мы вдвоём должны были не дать джиннам проникнуть глубже в дом. Защита, что держала их снаружи, пала, но сами стены, с чёрными вкраплениями, замешанными в правильных пропорциях с красным песком, всё ещё могли укрывать от ярости рорруха. И если нам удастся отбросить эту нечисть и захлопнуть дверь — у нас есть шанс выжить.

А для этого придётся биться. До конца.

Я натянула маску до самых глаз, оставляя лишь узкую щель для обзора. Песок больно царапал веки, глаза покраснели и слезились, но я знала — скоро они привыкнут к этой жгучей пыли. Я была готова, и кровь в моих венах пела от яростного предвкушения боя. Внезапно, глядя на чёрную фигуру, будто состоящую из клубящегося дыма и колючего песка, которая медленно вползала в дом, принося с собой затаённый, многоголосый шёпот, временами срывавшийся на тонкий, пронзительный визг, полный боли и всепоглощающего гнева, я с абсолютной ясностью осознала: это именно то, для чего я рождена. Я создана, чтобы сражаться с ними. Поэтому Аверсин и выбрал меня. Я — как лейкоцит, защищающий тело народа от смертоносного вируса этой планеты, от песчаных джиннов. В этом моё истинное предназначение.

Мысли пронеслись в одну секунду, а в следующую мы с Лойо, не сговариваясь, с единым воинственным кличем аверсинок, бросились вперёд навстречу тьме.

Всё вокруг смешалось в ослепительном калейдоскопе красно-чёрных вспышек с вкраплениями нашего золота. Воздух затрещал от разрядов, когда наши шесты сошлись с телом первого джинна. Из расплывчатой тени вырвались когтистые щупальца из спрессованного песка, но мой шест, описывая молниеносную дугу, встретил их снопом искр. Песок взорвался и осыпался на пол, но тварь лишь громче завизжала от ярости, тут же наращивая новые щупальца.

— Бей в основание! — крикнула Лойо.

Её собственный шест вонзился в клубящееся ядро существа, и электрический разряд озарил помещение сине-белым светом. Джинн взвыл, отбрасывая её ударом сконцентрированного песчаного вихря, но я уже была рядом. Воспользовавшись моментом, я скользнула под щупальцем, пронесшимся над моей головой, и с силой вогнала заряженный наконечник своего оружия прямо в то место, где у него должна быть голова.

Раздался оглушительный хлопок, и джинн рассыпался на миллионы песчинок, которые на мгновение повисли в воздухе, а затем рухнули на пол безжизненной грудой. Но на его месте из бушующего за дверью вихря уже вползали две новые тени, их шёпот сливался в угрожающий хор.

Мы отступили на шаг, снова встав спиной к спине. Сердце бешено колотилось в груди, но в нём не было страха — лишь холодная, отточенная решимость. Нужно продержать столько, сколько получится до прихода Джарджи и Роула. Мы с Лойо переглянулись, и в её взгляде я увидела то же самое — готовность стоять до конца.

Воздух в зале гудел, наполненный электризующимися песчинками и пронзительным, сводящим с ума визгом джиннов. Каждый наш вдох сквозь плотную ткань маски был горьким и колючим, нам отчаянно не хватало свежести.

— Слева! — крикнула я, едва успев заметить мелькнувшую тень сбоку.

Лойо отреагировала мгновенно. Её шест описал в воздухе дугу и вонзился в клубящуюся форму. Раздался оглушительный треск, и помещение на миг озарилось синевой. Второй джинн ринулся на меня, как огромная шарообразная тень из тысячи колючек. Я сделала стремительный выпад вперёд, поднырнув под смертоносные иглы, и с силой всадила наконечник своего шеста прямо в место, где у существа должно было быть сердце. Золотисто-серебристая энергия вырвалась наружу, пронзив тварь насквозь. Она замерла, её форма задрожала и рассыпалась.

Но на смену погибшим из песчаного вихря уже выплывали новые фигуры. Их было трое. Они двигались не спеша, словно зная, что время работает на них. Их шёпот стал громче, теперь в нём слышались не только боль и гнев, но и насмешка, обещание неминуемой гибели… и вопрос?

Я помотала головой, даже не пытаясь понять, что именно пытаются спросить у меня джинны… или же джиархи?.. Кто же они?..

— Их слишком много! — сквозь стиснутые зубы процедила Лойо, отбиваясь от щупалец из песка, которые то и дело вырастали из пола, словно ядовитые ростки. — Надо отступать назад!

— Нет! — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Если отступим, твари захватят весь дом, и мы попросту не продержимся до конца бури.

В этот момент из бокового коридора появились Джарджа и Роул. Наша главная, не задумываясь с ходу выпустила сгусток багрово-алой энергии, который влетел в джиннов и разорвался яркой вспышкой. Песчаные твари взревели от неожиданной боли, теряя форму и рассыпаясь.

— Что вы тут устроили?! — закричал Роул.

— Защита на входе пала, — парировала я, не отводя глаз от джиннов, которые, оправившись от удара Джарджи, снова начали обретать прежнюю форму. — Безумная служанка разбила астории.

Больше я не успела ничего сказать — джинны с новой силой обрушились на нас. Теперь их атаки стали более скоординированными. Один из них, самый крупный, ринулся на Джарджу, отвлекая её. Двое других разделились: один обрушил на нас с Лойо целый ливень из острейших песчаных игл, а второй попытался обойти с фланга, его форма расплылась и потекла вдоль стены, словно тень, целясь в Роул.

— Сзади! — предупредила я.

Но Лойо уже действовала. Она прыгнула, отталкиваясь от стены, и, пролетев над головой Роула, встретила текучего джинна полным зарядом своего шеста. Удар был точен. Существо, застигнутое врасплох, взвыло и отпрянуло назад.

— Джарджа, прикрой нас! — скомандовала я. — Мы должны закрыть вход!

Джарджа, успевшая разобраться со своим противником, вышла вперёд. Из её рук вырвался не сгусток, а целая стена багрового пламени, которая на несколько драгоценных секунд отсекла джиннов, заставив их отступить к самому порогу. Этого мгновения нам хватило. Я и Лойо, работая шестами как рычагами, начали сдвигать массивные двери.

Они скрипели и сопротивлялись под напором ветра. Песок бил в нас с силой пуль, даже сквозь одежду оставляя мелкие синяки. Джинны, разгадав наш замысел, пришли в ярость. Они слились в одну большую, бесформенную массу тьмы и песка и с рёвом ринулись на нас, пытаясь просочиться в последнюю щель.

— Все вместе! — закричала Джарджа, присоединяясь к нам.

Мы втроём налегли на двери. Шёпот и рёв джиннов оглушал, песок слепил глаза. Последнее, что я увидела перед тем, как створки с грохотом сошлись, — это вспышка чистейшего серебра, вырвавшаяся невесть откуда и на миг ослепившая тварь. Раздался хлопок. И тотчас Роул бросил под дверь астории, вновь накрывая дом защитным пологом.

Тишина, наступившая следом, была оглушительной. Мы, тяжело дыша, прислонились к дверям, прислушиваясь к бессильным ударам снаружи. Стены, замешанные с красным песком, снова работали. Мы были в безопасности. На полу вокруг нас лежали груды простого, ничем не опасного песка — всё, что осталось от наших непрошеных гостей.

Глава 26. Паутина интриг

Дармин

Величественный парадный зал претория был украшен с поистине импеарской роскошью. Высокие потолки, поддерживаемые белоснежными колоннами, утопали в полумраке, откуда свисали гирлянды из зелёных листьев, перевитые тончайшими шёлковыми тканями пурпурного и золотого цветов. Сотни ажурных бронзовых фигурок, изображавших грозных левардов, отражали пламя тысяч светильников, установленных в нишах стен. Повсюду стояли огромные вазы с экзотическими цветами, чей аромат смешивался с запахом дорогих благовоний. В галереях, на мраморных возвышениях, застыли музыканты, чьи музыкальные инструменты наполняли пространство торжественными и плавными мелодиями.

В честь победы над прошедшим серьёзным роррухом собралась вся элита Сэйма: представители стражи в начищенных до блеска доспехах, прекрасные аверсинки в своих кроваво-красных парадных облачениях и изнеженное высшее общество, гории, разодетые в самые дорогие наряды. Праздник был посвящён отважным воительницам, проявившим невероятную доблесть во время последней песчаной бури, когда на город вместе с вихрем обрушились полчища песчаных джиннов.

Прогуливаясь вдоль колоннады, Дармин откровенно скучал и испытывал глухое раздражение. Его грызла досада от необходимости тратить драгоценное время на эти пустые увеселения, в то время как его собственная жизнь погрузилась в полную неразбериху. Всё вокруг — смех, музыка, блеск — лишь сильнее подчёркивало внутренний хаос. Он злился на сложившиеся обстоятельства, но ещё больше — на самого себя, и ничего не мог поделать с этой едкой, разъедающей злостью.

Его взгляд скользнул в сторону и выхватил из толпы безмятежную фигуру Леоса, который непринуждённо беседовал с несколькими аверсинками. Столкнувшись с ним глазами, Дармин едва заметно кивнул, затем поднял свой бокал с вином. Леос ответил тем же, и они, разделённые шумной толпой, одновременно отпили, будто скрепляя этим жестом невидимый союз, демонстрируя, что, несмотря на внешнюю разобщённость, действуют заодно. Что, разумеется, было неправдой.

— Тебе не кажется, что Леос ведёт свою собственную игру? — раздался рядом бархатистый голосок Тиссы. — Хотя… он всегда был сам себе на уме.

Сестра Дармина позволила себе нарядиться с вызывающей роскошью: на ней была струящаяся золотая туника, а поверх наброшена тога из уникальной ткани, добываемой в одном редком мире. Говорили, что один метр такого полотна стоил трёх годовых жалований всей городской стражи. Поэтому других украшений на девушке не было — они были бы попросту неуместны, и все присутствующие в зале горийки, не скрывая зависти, провожали Тиссу взглядами. Их шёпот, словно рой раздражённых ос, тонул в общем гуле празднества. Но никто не посмеет прямо высказать любимой наложнице преара своё непочтение.

И только её брат видел то, что было скрыто от посторонних глаз: едва заметные, несмотря на искусный грим, тонкие следы усталости на её нежной коже. Его сердце внезапно сжалось от холода. Взгляд метнулся через толпу и отыскал преара, который с самодовольной ухмылкой полулежал в уединённой части зала. Там, за ажурными витражными декорациями и пышными растениями, члены Совета гориев отведывали изысканные яства, наблюдая за праздником словно из безопасного убежища.

— Не переживай так, братик, я со всем справлюсь, — улыбаясь, мелодично протянула Тисса, по-своему понимая взгляд брата. — Лучше скажи, как продвигаются наши дела с командой. Они уже готовы к предстоящим испытаниям?

— Нам отчаянно нужна аверсинка, — чуть слышно, сквозь зубы, произнёс Дармин, его глаза снова затуманились тревогой. — Без силы Аверсина ввязываться в Игры на Арене Грёз — это чистое самоубийство. Команда формально сформирована, но я планирую ещё присмотреться к тем немногим игрокам, кому посчастливится выжить после отборочных испытаний. Возможно, нам придётся иметь дело только с теми, кого изберут сами боги.

— Чувствуется, что сама судьба идёт за нами по пятам. Боги устанавливают правила, придумывают эти Игры, но я всегда считала, что всё это — не просто их прихоть, а нечто большее, — задумчиво протянула Тисса, медленно оглядывая сияющий зал. — Что существует нечто выше даже богов. Ведь ты прекрасно знаешь, как реагируют простые смертные, когда кто-то другой получает то, о чём они сами лишь мечтают.

— Я слышал о странных актах спонтанных возгораний в городе в последнее время. Кажется, могущественному Атрейсу не нравится, когда смертные позволяют себе возводить хулу на него и его божественных детей.

Тисса непроизвольно перевела взгляд на преара. Казалось невероятным, что в его жилах тела кровь самого Атрейса, ибо он ни капельки не напоминал своего великого и грозного отца. Лишь ярость, дремавшая в глубине его сознания и изредка прорывавшаяся наружу требованием жестокости и крови, была несомненным наследием бога. Всё остальное — слабость взгляда, вульгарность манер — казалось досадной ошибкой, насмешкой судьбы.

— Подобное бывало и перед другими Играми. В этом нет ничего удивительного. Люди волнуются, а страх ищет выхода в суевериях и злобе, — пожала она хрупкими плечами, привычным движением скрывая за маской безмятежности все свои истинные чувства.

Она медленно оглядывала зал, будто сканируя своё личное поле боя. Как и её брат, гория знала здесь каждого: с кем-то из этих людей её связывала лёгкая дружба, с кем-то — многолетняя вражда, кого-то она откровенно презирала, а кого-то попросту игнорировала, не удостаивая вниманием.

Заметив скользнувший в их сторону оценивающий взгляд красавца Леоса, она чуть наклонила голову в едва уловимом приветствии, а потом, приглушив голос до шёпота, спросила у брата:

— Она так и не найдена?

Помрачнев, Дармин поджал губы и отрицательно мотнул головой.

— Словно Леос и не желает её искать. Пропала, будто сквозь зыбучие пески провалилась. Либо же он отлично знает, кто она, и намеренно покрывает её, ведя свою собственную игру.

— Но ты же сам говорил, что она может быть среди аверсинок. И что тебе отчаянно нужна одна из них. Стоит тогда попробовать переманить к себе сильную воительницу прямо сейчас, пользуясь тем, как много их здесь среди нас. Я слышала, что во время последнего рорруха три аверсинки, две из которых были совсем новобранцами, вместе с парой стражников сумели уничтожить опытного демора. А потом и вовсе вступили в схватку с песчаными джиннами, прорвавшимися в город, и чудом остались в живых. Кажется, одна из них сейчас как раз беседует с Людарой у фонтана. Если сумеешь привлечь девицу на свою сторону, сможешь выведать у неё информацию о других аверсинках. Как знать, что из этого может выйти.

Видя, что эта идея не вызывает у брата ни малейшего энтузиазма, Тисса недовольно сморщила свой изящный носик и чуть сощурилась, в её глазах мелькнула укоризна.

— Что-то я не вижу в тебе прежнего огня, Дармин. Ты что, передумал? Если так, то ты больше не годишься на роль покровителя нашей команды. Ведь боги, как ты знаешь, благоволят лишь к тем, чьи желания пылают искренне. А другой путь, увы, благодаря твоим же прошлым решениям, для нас теперь окончательно закрыт.

Дармин сумрачно глянул на сестру, внутренне раздражаясь от её привычного напора, но, увидев в её бездонных глазах блеск едва сдерживаемых слёз, невольно проследил за направлением её взгляда — девушка вновь смотрела на своего властелина. И в тот же миг в груди мужчины вспыхнула знакомая, беспомощная ярость. Он не мог освободить сестру из цепких лап этого мерзавца — владелец города был слишком влиятелен. Да и всё семейство дэ’Аллериев было опутано долгами и обязательствами, слишком плотно связавшими их с преаром невидимыми, но прочными узами. Открыто ссориться с ним сейчас было равносильно самоубийству.

— Если бы я родила ему сына, — горько прошептала Тисса, так сильно сжав пальцы на бокале, что костяшки побелели, и нервно прикусила нижнюю губу. — Но, видимо, моё собственное тело оказалось куда умнее меня — оно наотрез отказывается рожать от него.

Дармин взял сестру за тонкое предплечье, ощутив под пальцами дрожь, пробежавшую по её телу, и деликатно, с братской нежностью, поцеловал её в прохладную щёку, наклонившись чтобы прошептать прямо в ухо:

— Не переживай так, моя дорогая сестрёнка. Я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы наши общие грёзы наконец исполнились. Ты можешь рассчитывать на меня.

Он не видел, как в тот же миг по её губам, скрытым за краем бокала, скользнула быстрая, едва уловимая, но безмерно довольная ухмылка. Не видел он и того, как из-за спин гостей в дальнем углу зала ей был подан условный знак, которого она так долго и терпеливо ждала весь вечер.

* * *

Кайя

Безусловно, мне было невероятно интересно оказаться на настоящем балу в другом мире. Это чувство было похоже на сладкое головокружение, смешанное с лёгкой тревогой, и я совершенно не знала, чего ожидать от этого волнующего, почти сказочного мероприятия. Поскольку событие было официальным и весьма важным, пришлось облачиться в полную парадную форму аверсинки. Чёрно-красный сплошной костюм, сшитый из особого материала, напоминавшего удивительно мягкую, но прочную кожу, идеально сидел по фигуре, подчёркивая каждую линию. Через плечо была живописно перекинута накидка из чёрного бархата, расшитая замысловатыми золотыми узорами, у плеча она скреплялась с корсетом особыми знаками отличия.

Сегодня к одинокому символу новобранца присоединилась новая, особенно ценная награда — алая брошь в виде колючей ветви сенгриала, самого прочного дерева на этой планете. Эти удивительные растения, растущие в самых суровых пустынях, способны отбрасывать корни и, подхваченные ветром, путешествовать по бескрайним дюнам в поисках более удачного места для жизни. Брошь была символом невероятной стойкости.

Эту почётную награду я вместе с Лойо и Джарджей получила сегодня утром — в знак признания наших заслуг в уничтожении демора и отражении атаки песчаных джиннов. Я мысленно порадовалась тому, что Джарджа оказалась в меру тщеславной и благоразумной, чтобы умолчать о том, что она была без сознания в тот решающий миг, когда мне пришлось в одиночку противостоять чудовищу. Таким образом, лавры героизма разделили на троих, и ни у кого из начальства не возникло лишних вопросов о том, как такая молодая аверсинка, как я, могла одолеть столь могущественного и налитого тёмной кровью половозрелого демора.

Однако меня беспокоило другое — никого, судя по всему, не заинтересовало то, что я услышала от существа перед его гибелью. Мои намёки на возможную связь между тёмной богиней Аравейей и песчаными джиннами были восприняты как нелепая фантазия. Все знают, что джинны не обладают разумом, лишь слепыми инстинктами и ненасытным голодом. А Аравейя, хоть и является тёмной богиней, по мнению жрецов, не настолько безумна, чтобы стремиться к полному уничтожению аверсинцев, чего, казалось, жаждут джинны. Поэтому мои слова пропали впустую, их просто не захотели услышать.

Я надеялась, что смогу обсудить случившееся с Нокторном. Однако, оказавшись ночью в его безмолвном храме, не застала своего бога. Лишь эхо, предназначенное специально для меня, прокатилось под сводами, предупреждая об его отсутствии. Но программа изнурительных тренировок никуда не делась. И я вновь, без единой минуты отдыха, сражалась с порождениями тьмы, мечтая об одном — чтобы когда-нибудь наступил день, когда я смогу лечь спать и просто видеть сны всю ночь напролёт, а не дремать урывками на холодном полу храма перед самым рассветом, дожидаясь момента, когда меня перенесёт обратно в мою кровать в общине аверсинок.

Глядя на своё отражение в зеркале, я отчётливо видела, как преобразилось моё лицо, как оно утратило былую женскую мягкость, затвердев от постоянного напряжения и пережитых испытаний. Другие молодые аверсинки, принявшие присягу всего на год раньше меня, выглядели куда более беззаботно и невинно, чем я. В их глазах ещё не было этой глубины и той скрытой боли, что поселилась в моём взгляде. А я всё никак не могла понять и принять то, что со мной происходило здесь. Жизнь на Земле теперь казалась чудовищно далёкой.

— Не могу взять в толк, как тебе удаётся так быстро всему учиться, — задумчиво протянула Лойо, застыв в дверях нашей общей спальни, где к этому часу, кроме меня, уже никого не осталось.

В этот момент я как раз расплетала ранее заплетённые косы, чтобы волосы красивыми волнами легли на спину, и примеряла разложенные на столе маски, раздумывая, какую же выбрать. Мне страстно хотелось надеть что-то лёгкое, полупрозрачное, почти невесомое, но разум сурово подсказывал, что даже такая малость может меня выдать, если на балу окажется... Нет, даже думать о нём не стоит! Я лучше буду молчать весь вечер или говорить глухим, натянутым голосом сквозь плотный, непроницаемый барьер ткани, чем подвергну себя быть узнанной им.

— Мне даже во сне являются наши тренировки, — равнодушно, почти отстранённо ответила я, продолжая своё занятие.

Лойо мягко подошла ко мне, её внимательный взгляд скользнул по разложенным на столе маскам, а затем она неожиданно вытащила из складки своего парадного костюма небольшую, но удивительную вещицу — маску насыщенного бордового цвета, сделанную из необычного тягучего материала, переливавшегося на свету, словно чешуя редкой радужной ящерицы.

— Джарджа, конечно, та ещё хитрюга. Побоялась признаться начальству, что это ты спасла нас всех в тот день, — тихо сказала Лойо, и на её губах промелькнула хитрая улыбка.

Парадный костюм аверсинки сидел на ней безупречно, подчёркивая стройную фигуру. Казалось невероятным, что она уже полностью оправилась после тех многочисленных порезов и ран, что получила в схватке с песчаными джиннами.

— Однако я не могла не отблагодарить тебя. Ведь я видела, какой ты стала в самом пылу боя. Ты — прирождённый воин, Кайра. Прошёл всего месяц, как ты попала к нам, а ты будто переродилась. Исчезли прежняя мягкость и неуверенность, что сквозили в тебе за завесой напускной дерзости. Теперь ты — словно отточенная стрела, неуклонно летящая к своей цели.

Я хладнокровно слушала её слова, а в голове тем временем лихорадочно анализировала каждый намёк, каждый оттенок интонации. Лойо не обладала такой же силой Аверсина, как я, но была невероятно умна и наблюдательна. Она вполне могла что-то заподозрить, не зря же наши кровати стоят рядом. Возможно, всё это — лишь тонкая игра, попытка прощупать почву, найти слабое место, чтобы докопаться до истины и выяснить, кто же я на самом деле.

— Ты никогда не выходишь без маски. Скрываешь своё лицо даже от нас, своих сестёр по оружию, взяв второе имя и храня молчание о своём прошлом. Даже Роул, которого ты называешь другом, не знает тебя по-настоящему. Но это не моё дело, пока твоё прошлое не начнёт вмешиваться в дела нашей общины, — голос Лойо прозвучал твёрдо, но без упрёка. — Поэтому я дарю тебе эту маску. Она особенная — с ней ты сможешь нормально дышать и разговаривать, не боясь быть узнанной, — немного торжественно заключила она.

Затем, с моего молчаливого разрешения, она собственноручно надела маску мне на лицо. Её пальцы вызвали мурашки по моей коже, когда она тщательно зафиксировала маленькие замочки сзади, искусно скрыв их под густой массой моих волос. Сделав это, Лойо наклонилась ко мне совсем близко, и её шёпот стал едва слышным:

— Как бы там ни было, помни — ты можешь рассчитывать на нас, Кайра. Мы вместе прошли через бездну рорруха и чудом остались в живых. Я видела огонь, что горит в твоих глазах. Слышала твой боевой клич. Как и ты слышала мой. После такого мы связаны навсегда.

— Я этого не забуду, — искренне, с глубокой благодарностью ответила я, и впервые за долгое время в моём голосе не было и тени притворства.

Глава 27. Опасный танец

Торжественное мероприятие поначалу казалось невероятно интересным и погружающим в свою атмосферу. Несколько пышных залов, соединённых высокими арочными проходами, были украшены роскошными алыми и угольно-чёрными струящимися тканями, которые ниспадали с колонн и стен. Повсюду, в высоких хрустальных вазах, стояли экзотические цветы, чьи ароматы смешивались в сложный, пьянящий букет. В воздухе висела негромкая, тягучая музыка, напоминающая завораживающие арабские мотивы — мелодии флейт и струнных инструментов.

В одном из залов выступали артисты и гибкие танцоры, в другом можно было отведать необычных, изысканных блюд, развалившись на низких диванах. Всё это, разумеется, отдельно от благословенных гориев, чьи покои располагались в самом сердце празднества — у них и еда была на порядок вкуснее, и комфорта несравнимо больше.

Преар, наместник импеара, несмотря на свой высокий статус, не произвёл на меня ни малейшего впечатления. Этот массивный, чернобровый мужчина, чьё тело заплыло жиром от праздной жизни, смотрел на мир карими глазами, в которых с неприятной узнаваемостью читалось нечто, напоминавшее мне Дармина. Было в них то же самое злое, хищное начало, которое он, однако, тщательно скрывал за маской пресыщенности и скуки. Будучи, судя по всему, когда-то красивым, сейчас он выглядел обрюзгшим, вечно недовольным мужчиной, привыкшим, что все его прихоти исполняются по первому же требованию.

Общаясь с аверсинками, я сознательно избегала Роула и Карму, чтобы лишний раз не привлекать к себе ненужного внимания. Я хорошо запомнила слова Леоса: не стоит протягивать между мной и домом Анатора даже тончайшую ниточку связи. Мало ли кто за неё потянет, и к каким последствиям это может привести.

Поэтому я проводила время исключительно в кругу сестёр по оружию, потягивала лёгкое золотистое вино с терпким послевкусием, пробовала сочные местные фрукты и просто наслаждалась редкой возможностью провести вечер без изнурительных тренировок и долгих часов обучения в комнатах медитации. Без необходимости потом часами лежать в ванной с чёрным песком, после которого кожу приходилось чуть ли не до красноты тереть жёсткой мочалкой, пытаясь смыть въедливые чёрные разводы.

Оказавшись в просторном зале, отведённом для танцев, я с неподдельным интересом наблюдала, как местные жители движутся в такт музыке. Про себя я думала, что некоторые универсальные особенности человеческой природы свойственны всем разумным существам, вне зависимости от того, в каком мире они обитают. Вот и здесь танцы, при всей своей экзотичности, удивительным образом походили на земные. Со своими уникальными оборотами, сложным ритмом и неписаными правилами, но всё же схожие в главном. И в сердце любого танца находилась пара — женщина и мужчина, заворожённо кружащие друг вокруг друга в немом диалоге тел и взглядов.

Наблюдая за парочками, я с лёгкостью угадывала, кто танцует по велению сердца, кто лишь пытается притянуть к себе заинтересовавшего партнёра, а кто просто бездумно развлекается или отдыхает душой. Я настолько расслабилась и погрузилась в созерцание, что даже не сразу осознала, что происходит, когда мою линию обзора на танцующих внезапно заслонила высокая мужская фигура. А когда подняла глаза и увидела его лицо — то от неожиданности попросту выронила бокал. Хрустальный сосуд, к счастью, не разбился, но с глухим звоном покатился по полированному полу, оставляя за собой золотистый винный след.

Напротив меня стоял Дармин.

— Ох, тысяча извинений за столь внезапное и бесцеремонное появление, — бархатистым, сладковато-извиняющимся тоном произнёс он, с неожиданной ловкостью перехватывая мою похолодевшую ладонь и с почтительным поклоном прикладываясь к ней губами. Его прикосновение было лёгким, но от него по коже побежали мурашки. — Вы так одиноко и отстранённо стояли в стороне от всеобщего веселья, что я решил — просто необходимо пригласить вас на танец и скрасить ваш вечер. Вы, безусловно, заслужили немного отдыха и внимания.

— Я не танцую, — прозвучало резче, чем хотела, но я старалась взять под контроль дрожь, пробивавшуюся сквозь голос. Он не узнал меня. Не мог узнать. Я бы мгновенно прочла это узнавание в малейшей искорке его глаз. — А вы, кстати, своим внезапным появлением заставили меня выронить бокал с прекрасным вином.

Мужчина с лёгкой, почти театральной ухмылкой щёлкнул пальцами, и возле нас тут же, словно из-под земли, вырос официант с серебряным подносом, заставленным высокими бокалами с изумрудным вином, в глубине которого мерцали и переливались золотистые блёстки.

— Позвольте предложить вам этот сорт. Вино поистине изумительное, с тонким травянистым послевкусием, — ничуть не смутившись моей резкости, с лёгкой, манящей хрипотцой в голосе заявил Дармин, протягивая мне новый, наполненный до краёв бокал.

«Конечно же оно изумительное, я ведь пила его в твоём же доме. Такое вино подают только избранным, только гориям», — с внутренним раздражением пронеслось в голове, но бокал я всё же молча приняла. Вино и правда было божественным, с обволакивающим сладко-горьким вкусом. Но я не собиралась говорить ему об этом, не желая потакать его неизвестным целям. «Что, чёрт возьми, ему от меня нужно?»

— А вы, я замечаю, необычайно немногословны, — протянул он, с нескрываемым интересом оглядывая меня с ног до головы и делая неспешный глоток из своего бокала. — Это общая черта всех аверсинок, или же это исключительно ваша особенность?..

«Отвяжись от меня. Ну пожалуйста, просто отстань!» — пронеслось в голове вихрем, но вслух я произнесла с подчёркнутым спокойствием:

— Я предпочитаю проводить время в одиночестве или в кругу своих сестёр. Скажите прямо, что вам от меня нужно? — уже с оттенком нетерпения продолжила я.

— Мне просто стало любопытно побеседовать с аверсинкой, удостоившейся символа доблести в столь юном возрасте, — Дармин сделал изящный кивок в сторону двух брошей, приколотых к складкам моей тоги у плеча. — Подобное достижение вызывает уважение и… интерес.

— Я не желаю обсуждать это, — спокойно, но с явным вызовом в глазах ответила я, прямо глядя на него.

— Вы определённо не упрощаете мне задачу, — теперь в глазах Дармина проступили знакомые до боли искры веселья и азарта. Кажется, моя резкость сделала только хуже. Теперь он не отступит, пока не удовлетворит своё любопытство или не получит желаемого. Остаётся лишь гадать, чего же он на самом деле желает.

— А как иначе мне донести до вас, что я не желаю ни танцевать, ни вести светские беседы? Я просто хочу дождаться окончания этого мероприятия и тихо уйти.

— Вы разрушаете все мои представления об аверсинках, — притворно сокрушаясь и вздыхая, ответил Дармин. — Девы-воительницы всегда славились тем, что живут на полную катушку. В сражениях, на изнурительных тренировках, в безумных танцах и… в пылу любовных утех. Аверсинки ненасытны до жизни, как пламя до масла. И чем сильнее воительница, тем неукротимее её страсть. Я ожидал увидеть в вас, отмеченной столь высокой наградой, именно эту пламенную сущность, но вы холодны, будто лёд. Словно в вас не течёт огненная сила Аверсина, а сами вы — ледяная царевна, забредшая к нам из какого-то иного мира, — к концу фразы Дармин уже говорил задумчиво, чуть хмурясь, и в его взгляде читалось неподдельное любопытство.

— Как видите, я решительно не соответствую вашим представлениям. Может, стоит вам поискать другую деву-воина, которая больше подойдёт под ваши… желания? — почти злорадно протянула я, с такой силой сживая тонкую ножку бокала, что хрусталь чуть не треснул. «Неужели он пытается меня банально соблазнить? Мерзавец! После всего, что было между нами, неужели он и правда собирается закрутить с другой девушкой?..» — мне до боли хотелось плеснуть ему в лицо этим изумрудным вином и гордо удалиться, но я с трудом сдерживала себя. — А я, пожалуй, оставлю вас, здесь стало невыносимо душно.

— Наоборот — атмосфера становится только слаще и гуще, — Дармин будто не услышал моего ядовитого выпада и лёгким кивком головы указал на стоящие неподалёку массивные вазы.

Цветы в них невероятно пышно распустились, буквально на глазах выталкивая наружу всё новые и новые переливчатые бутоны. Бирюзово-сиреневые лепестки испускали такой насыщенный, сладкий аромат, что многие гости уже начали с любопытством посматривать в нашу сторону, привлечённые необъяснимым явлением.

— Что ж, вы меня уговорили. Один танец. Но только один! И после вы оставите меня в покое? — я не желала привлекать к себе ещё больше внимания, поэтому, не дожидаясь его согласия, решительно выхватила из его руки бокал, поставила оба сосуда на ближайший мраморный выступ в стене и, схватив Дармина за край одежды, потащила его в центр танцевального зала.

— Вы резки, грубы и при этом жутко, до головокружения, привлекательны, — отойдя от моего первоначального резкого порыва, заметил Дармин, с лёгкой, почти невесомой силой ведя меня в такт музыке. — Как же досадно, что вы — аверсинка. Ваша преданность долгу лишает вас многих удовольствий.

— Не поверю, что такой статный и, без сомнения, красивый горий, как вы, до сих пор не женат, — холодно, почти механически отреагировала я, стараясь смотреть куда угодно — на сверкающие люстры, на другие пары, на узоры на полу, — только не на его лицо, оказавшееся в опасной, дурманящей близости от моего.

Я изо всех сил пыталась не чувствовать его ладоней на моих руках, того почти осязаемого жара, что исходил от его тела, знакомого, но теперь чужого запаха — смеси дорогого вина, кожи и чего-то неуловимого, чисто его. Я должна была держаться. Только бы не утонуть в этом, ведь я же видела краем глаза, как сквозь щели между мраморными плитами проступают свежие, ярко-зелёные побеги растений. С каким диким пылом распускались все цветы в зале! Попытка увести Дармина подальше от тех вазонов оказалась глупой и наивной. Рядом с ним я сама начинала пылать — и вслед за мной оживало всё вокруг.

— Женат, — неожиданно серьёзно, без тени привычной насмешки ответил он, и его взгляд стал тяжёлым.

— Меня абсолютно не интересуют адюльтеры, — со злобой выдохнула я, чувствуя, как изнутри закипает горький гнев.

Дармин внезапно, с силой развернул меня в танце, отчего я потеряла равновесие и каблук предательски скользнул по гладкому полу. Но в следующее мгновение он уже ловко удержал меня, притянув к себе так близко, что я почти почувствовала тепло его дыхания на своей коже. Ореховый цвет его глаз, казалось, стал ярче и глубже, от этого знакомого взгляда у меня на мгновение закружилась голова.

Я резко высвободилась из его объятий, делая шаг назад, готовясь разорвать этот опасный круг.

— А я не предлагаю вам стать моей любовницей, — с внезапной прохладцей в голосе заявил он, его лицо вновь стало непроницаемым. — Видите ли, дело в том, что моя жена… пропала. У меня есть основания полагать, что она могла бросить меня ради того, чтобы примкнуть к вашей общине. Стать одной из вас, аверсинкой. Закон, как вы знаете, позволяет женщине сделать такой выбор, и я не вправе стоять у неё на пути, если её сердце услышало зов долга. Мне бы всего лишь поговорить с ней. И я решил обратиться к вам в надежде, что, возможно, вы, как её сестра по оружию, сможете подсказать, как мне её отыскать. Я всё ещё люблю её и желаю ей только счастья. Я хочу, чтобы она это знала.

Вокруг нас вихрем кружились танцующие пары, их разноцветные одежды сливались в единый движущийся поток, а мы стояли посреди этого бала, словно неподвижный островок. Мне казалось, что он уже всё знает. Что смотрит прямо в мою душу и говорит эти слова любви, обращаясь ко мне, к той, кем я была когда-то. Что он всё прочёл, всё понял, и сейчас, в следующее мгновение, произнесёт моё имя… От нахлынувшего жара у меня взмокла спина под плотной тканью парадного костюма, а щёки пылали так, будто я стояла у раскалённой печи.

— Странный способ вы выбрали для расспросов — флиртовать с аверсинкой, чтобы выведать у неё всё, что ей известно о новобранцах, — прозвучало сухо и отстранённо, хотя внутри всё сжималось от напряжения.

Но Дармин вместо ожидаемой мной сдержанности неожиданно рассмеялся — тихим, бархатным смехом, который я помнила так хорошо.

— Вы невольно толкаете меня на вынужденную искренность, — улыбнулся он, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Что ж, признаюсь: изначально я действительно намеревался расположить вас к себе, чтобы в конечном счёте предложить вам стать частью моей команды для участия в предстоящих Играх. Но вы были настолько прямы и честны, что я не смог удержаться и не сказать, чего же желаю на самом деле. Меня ничего не волнует так сильно, как моя пропавшая жена.

Он протянул руку, приглашая продолжить танец, и я, совершенно сбитая с толку этой неожиданной откровенностью, машинально взяла её, позволяя ему снова вести себя. Мы вновь закружились в такт музыке, словно между нами не промелькнула эта опасная беседа, хотя каждый шаг давался мне с трудом, будто я шла по осколкам битого стекла. Я совершенно не понимала, что происходит в его голове, и от этой неизвестности внутри всё сильнее закипала ярость.

— Ни одна уважающая себя аверсинка не согласится принять участие в Играх, — сухо констатировала я, а затем почти дословно повторила доводы, которые сама же недавно слышала от Лойо. И даже не удивилась, когда Дармин ввернул в ответ почти те же слова, что я тогда использовала, оправдывая своё будущее участие.

— Вы можете, конечно, поискать удачи с другой аверсинкой. Но могу вас заверить — вряд ли кто-то согласится. И уж точно никто не станет рассказывать вам о новобранцах, — свободной рукой я нервно поправила маску на лице, подчёркивая этим жестом главный принцип нашей общины — сохранность анонимности.

— У Чтецов хранится список имён аверсинок, принимавших участие в Играх прошлых лет, — лениво отреагировал Дармин, будто это было общеизвестным фактом. — Так что подобные случаи — не такая уж и большая редкость, как вам хотелось бы думать.

Мне показалось, что он внезапно и полностью утратил всякий интерес — как ко мне, так и к своему первоначальному намерению вовлечь аверсинку в свои планы с помощью обещаний участия в Играх. Его мысли явно витали где-то далеко. Рассеянным, более чем задумчивым взглядом он оглядывался по сторонам, будто впервые замечая, как волшебным образом преобразился весь зал, наполнившийся до краёв густыми, опьяняющими ароматами бесчисленных распустившихся цветов.

Музыка между тем всё не прекращалась. Она жила своей собственной жизнью, плавно меняясь, перестраиваясь от нежных, почти воздушных тонов до страстных, ярких и сочных, подобно вспышкам пламени. Наш танец начал казаться бесконечным. И в каком-то смысле таким он и был. Музыканты, невидимо сменяя друг друга, искусно вплетали одну мелодию в другую, создавая едва уловимые, гладкие переходы в звучании, чтобы дать возможность танцующим парам аккуратно закончить движение и выйти из центра зала, уступая место другим.

Но желающие могли и вовсе не покидать танцевальное поле, ведь мелодии, рождаемые оркестром, не могли наскучить — настолько разными, сложными и завораживающими они были. Вот и сейчас лёгкий, мелодичный напев, будто поддаваясь той жаркой, томной неге, что разлилась в воздухе из-за смешения тысяч цветочных ароматов, начал медленно трансформироваться, сменяясь на более тягучий, напряжённый и откровенно жаркий мотив, который требовал от партнёров почти интимной близости, полного доверия и синхронности движений.

— Пожалуй, пора заканчивать, — твёрдо заметила я, с внутренней борьбой подавляя в себе желание поддаться магии этой музыки и гипнотическому влиянию моего мужа. — Мы всё равно не придём к какому-либо консенсусу.

— Хм, — задумчиво хмыкнул Дармин, и в его взгляде, устремившемся на меня, промелькнула новая, оценивающая искорка. — Вы иногда изъясняетесь так чудно. Адюльтер, консенсус… Забавный, я бы даже сказал, неожиданный подбор слов для аверсинки.

От необходимости придумывать новые объяснения меня неожиданно спас Леос. Он возник будто из ниоткуда, материализовавшись рядом с нами и галантно протянув руку в мою сторону, с лёгким, игривым укором во взгляде.

— Кайра! Я вас обыскался. Вы же обещали мне танец, а сами столь коварно сбежали — и что же я вижу? Танцуете с другим кавалером. Вы прямо-таки вынуждаете меня ревновать, — с напускной, театральной обидой в голосе протянул Леос, с почтительным, но не лишённым иронии кивком обращаясь к Дармину. — Впрочем, могу вас понять. Немудрено увлечься — сложно устоять перед обаянием самого гория Дармина дэ’Аллерия.

— Мы, кажется, даже не были должным образом представлены друг другу. Стратор, простите мою забывчивость. Я сейчас же исправлюсь, тем более что с горием мы успели натанцеваться вдоволь, чтобы мирно разойтись, — я постаралась, чтобы мой голос прозвучал максимально лёгким, дружелюбным и даже чуть кокетливым, а затем обернулась к Дармину: — Вы ведь со мной согласны?

Пользуясь его кратковременным замешательством, я плавно, но настойчиво высвободила свою руку из его цепкой хватки и буквально перетекла в ожидающие объятия Леоса.

— Искренне желаю вам удачи в ваших… поисках, уважаемый горий, — как можно более вежливо и нейтрально добавила я на прощание, уже отворачиваясь.

Дармин лишь глубже нахмурился, с нескрываемым подозрением окинув взглядом Леоса, но, соблюдая приличия, всё же отступил, сделав шаг назад и растворившись в толпе. И стоило нам с Леосом сделать лишь несколько первых шагов в такт новой, более оживлённой мелодии, как я мельком заметила Дармина в другом конце зала — он уже танцевал с высокой аверсинкой с огненно-рыжими волосами. Однако та задумчивая отрешённость, что была на его лице во время нашего разговора, никуда не делась. И пока мы кружились, я принялась лихорадочно, снова и снова, перебирать в памяти каждую фразу, каждый взгляд, пытаясь понять, где же могла допустить роковую ошибку и выдать себя. Или же он так и не понял, что танцевал со своей пропавшей женой?..

Глава 28. Винная горечь

Леос танцевал совершенно иначе, чем Дармин. Мой муж предпочитал вести себя нахраписто, с подчёркнутой уверенностью, даже с некоторой жёсткостью, безраздельно контролируя каждое движение и бесцеремонно подстраивая партнёршу под себя. Леос же вёл себя спокойно и чутко, его руки были мягкими, а движения — плавными, без резких рывков и неожиданных поворотов, он не тянул за собой, а словно приглашал разделить танец на двоих.

— Я просто не мог не вмешаться, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Когда я увидел вас двоих вместе и то, что начало твориться вокруг из-за буйства цветов… это настоящее чудо, что он до сих пор ни о чём не догадался. Сила твоих чувств проявляется слишком явно.

— Но как ты сам понял, кто я? — негромко поинтересовалась я.

Мой взгляд скользнул в сторону, где Дармин продолжал танец с высокой, уверенной в себе аверсинкой, которая даже не считала нужным скрывать своё лицо под маской. Как знать, возможно, именно эта раскованная девушка в итоге согласится стать членом его команды для Игр. Самое неприятное в этом то, что в таком случае нам придётся соревноваться друг против друга. Выходит, задуманное Дармином претерпело некоторые изменения, но он всё же не отошёл от своих первоначальных планов.

Главный вопрос теперь — чего именно он добивается? Какой была его истинная цель, когда он стремился к тому, чтобы тёмная богиня Аравейя обрела плоть? И каким образом всё это связано с нашествием песчаных джиннов, этих слепых существ, повинующихся лишь инстинктам? Слишком много разрозненных, не связанных друг с другом вводных данных, а я, к своему отчаянию, до сих пор не обладаю полезной информацией, которая сложила бы пазл. Да и Нокторн, мой божественный покровитель, лишь отмалчивался, а затем и вовсе бесследно исчез. Что же на самом деле происходит в сердце Аверсина, и какую роль во всём этом хаосе предначертано играть мне?

— Я узнаю вас в любом обличии, прекрасная авера Кайра, — со скрытым значением протянул Леос, его пальцы чуть крепче сжали мою ладонь. — О чём вы так напряжённо размышляете? Ваши мысли витают где-то далеко. Если вам наскучили танцы, мы можем отойти в сторону и найти более уединённое место.

— Я всё пытаюсь понять, зачем Дармин привёз меня на Аверсин и сделал своей женой. Какое место во всём этом занимает тёмная богиня Аравейя. И как в это уравнение вписываются деморы и песчаные джинны. Тебе же передавали наш рапорт? Ты прочёл те слова, что произнесла тварь, прежде чем я её убила?

— В одиночку? — негромко, с лёгким намёком протянул Леос, и в уголках его губ заплясала хитрая улыбка.

Я мысленно чертыхнулась, проклиная свою неосторожность.

— Разумеется, вместе с Лойо и Джарджей, — поспешно добавила я, благодаря бога за маску, скрывавшую моё внезапно вспыхнувшее лицо. Но по едва уловимому изменению в его взгляде я поняла — оговорка была замечена, тщательно взвешена и отложена в памяти.

— Аравейя… она одна из самых загадочных и тёмных богинь в нашем пантеоне, — Леос мягко, почти незаметно притянул меня ближе к себе, подчиняясь томной, тягучей мелодии, и теперь мы танцевали вплотную, в почти интимном объятии.

Дармина и его новой партнёрши не было видно, и я почувствовала, как напряжение начало понемногу отпускать. Теперь Леос говорил тише, его слова были предназначены только для меня, а его губы почти касались моего уха:

— Существует множество легенд о том, как она появилась на Аверсине. Одна из самых романтичных и печальных связывает её судьбу с Нокторном и Лиллиар. Это сказка о несчастной любви, о горьком предательстве и о неутолимой жажде власти на небесном троне. Но есть и другая, менее известная история. Согласно ей, Аравейя была вовсе не богиней, а обычной иномиркой, случайно попавшей на нашу планету во времена первых поселенцев. В тех сказаниях утверждается, что она была существом невероятной, почти неестественной красоты. Высокая, худая, с пепельно-седыми волосами, ниспадавшими до самых колен, и с огромными, гипнотическими глазами цвета расплавленного золота. Этот юный, хрупкий цветочек привлёк внимание правителя первого города Аверсина. Девушка стала не только его фавориткой, но и главной советчицей, ибо была наделена не по годам острым умом и изощрённой хитростью. Никто не знал, откуда она явилась, но в легенде говорится, что девушка от кого-то бежала. И больше всего на свете эта загадочная незнакомка желала обрести абсолютную власть и бессмертие. Говорят, она участвовала в самых первых Играх на Арене Грёз. И что она безжалостно убила всех других участников, чтобы дойти до финала. И там иномирка загадала своё сокровенное желание, которое обернулось против неё самой.

— В каком это смысле? — не смогла скрыть удивления я. — Разве Аравейя не является одной из сильнейших богинь? Насколько я знаю, её мощь сравнима с силой самого Нокторна или Атрейса.

— Её безжалостный характер, неукротимая жажда насилия и безраздельной власти действительно сделали её тёмной богиней, но при этом навечно приковали к ночной стороне Аверсина. Она не может покинуть этот мир, не утратив при этом своих сил. Не может и властвовать полноценно, вынужденная довольствоваться лишь тёмным временем суток. Более того, обретя божественный статус, она навеки связала свою судьбу с теми, кто в неё верит. Она принадлежит своим последователям не меньше, чем они принадлежат ей. Не слишком похоже на ту безграничную свободу и могущество, о которых, если верить легенде, мечтала юная дева?

— Наверное, ты прав, — задумчиво протянула я. — Однако с другой стороны, Аравейя жива и продолжает царствовать. И, судя по всему, богиня что-то замышляет. Интересно, сколько столетий или даже тысячелетий минуло с тех пор, как она перестала быть смертной?

Леос в ответ лишь прикоснулся губами к моей шее — лёгкое, почти эфемерное прикосновение, от которого по коже побежали предательские мурашки. Я замерла, словно загипнотизированная птичка.

— Это всего лишь одна из многих легенд, моя прекрасная аверсинка. Но в этой конкретной истории кроется другой, куда более важный вопрос — а была ли Аравейя изначально человеком? — его голос стал тише. Я невольно наклонилась ближе, чтобы расслышать каждое слово. Со стороны мы, наверное, выглядели как влюблённая пара, охваченная внезапным пылом. — Что, если она с самого начала была совершенно иным существом, носившим странное имя… Туула. Говорят, если произнести его вслух в ночной тиши, она явится за тобой и поглотит твою душу без остатка.

Колдовство момента рассеялось, и я резко отстранилась, игриво шлёпая его по плечу, пытаясь скрыть, как от одного лишь звучания этого имени невидимые змеи, обвившие моё сердце, судорожно сжались, выдавив на моей коже порцию испарины. Или же эта дрожь и волна жара рождены тем, как Леос касается меня, и теми смутными, тёплыми чувствами, что его прикосновения пробуждают во мне самой?..

— И это всё? Вздумали напугать меня, как какую-то несмышлёную девицу, страшными сказками на ночь? — с нарочитой, игривой иронией в голосе спросила я, поднимая бровь.

Леос тотчас же пошёл на попятную, его поза стала менее напряжённой, а взгляд — мягче, извиняющимся.

— Я лишь хотел сказать, что с богами никогда нельзя быть уверенным ни в чём до конца. Мы, смертные, не имеем ни малейшего понятия, что они из себя представляют на самом деле и кем являются в истинной своей сути. Мы тщетно пытаемся осмыслить их замыслы и действия нашим ограниченным человеческим разумом, безнадёжно примеряя их поступки к привычной нам призме человеческой психологии, что в корне неверно и обречено на провал. Более того, твои попытки привлечь всеобщее внимание к словам демора об Аравейе, увы, почти бессмысленны в нашем кругу. Впрочем, я уже направил депешу в столицу, возможно, этим сообщением заинтересуются сторонники Буара. Не исключено, что последуют какие-то события или даже действия с его стороны. Но всё это — дела богов, а не людей. Так что, прошу тебя, не думай об этом слишком много и не взваливай на свои плечи неподъёмную ношу.

Леос мягко улыбнулся, а затем увёл меня из шумного зала для танцев в соседний, более камерный. Здесь царила атмосфера спокойствия и уединения: приглушённый свет окутывал комнату мягким сиянием, тихая, мелодичная музыка витала в воздухе, а низкие мягкие диванчики, скрытые в полумраке альковов, манили к отдыху и неспешной беседе. Первая, самая бурная волна праздника уже схлынула, гости разбрелись по разным уголкам претория, и даже звуки, доносившиеся из других залов, казались смазанными, приглушёнными, лишёнными резких визгливых нот и всеобщего гомона.

— Дармин планирует стать покровителем одной из команд на предстоящих Играх, — внезапно выпалила я, отпивая маленький глоток из бокала с тем самым изумрудным вином, в глубине которого мерцали золотистые блёстки. — Ему нужна аверсинка, и он уже предложил мне место в своей команде. Более того, он пытался выведать у меня сведения о других молодых аверсинках, признавшись по секрету, что подозревает, где может укрываться его пропавшая жена, — последнее слово я произнесла с особой интонацией, чтобы Леос безошибочно уловил скрытый смысл моей игры.

Мне не хотелось говорить открыто в этих стенах, даже в таком уединённом уголке, где кроме нас, в полумраке дальней части комнаты, сидели всего несколько человек — это было слишком опасно.

— Слухи переполнили город. Дармин и не думает скрывать, что взял в жёны иномирку, следуя воле самой Аравейи. Очень смелый, я бы даже сказал, отчаянный ход. И крайне дальновидный, если его истинная цель — удержать эту женщину рядом с собой в будущем. Сейчас он искусно играет роль потерянного, убитого горем мужа, пытающегося хоть что-то разузнать о судьбе пропавшей супруги. Это, конечно, бьёт по его репутации как главы рода дэ’Аллерия, но он явно готов идти на такой риск. Главный вопрос — ради чего? — Леос легко поддержал направление моих размышлений, его взгляд стал сосредоточенным. — Возможно, он взялся за покровительство команды в Играх как раз ради того, чтобы отыскать её.

Я поджала губы, снова делая маленький глоток. Показалось, что вино внезапно отдало горечью, или же это я с непривычки слишком быстро охмелела. Но на душе было странно — и неприятно, и сладко одновременно. Перед моим внутренним взором стояло лицо Дармина, его выражение, когда он говорил обо мне. Зачем ему всё это, если он сам принёс меня в жертву Аравейе, чтобы та могла занять моё тело? Или… или он не знал о последствиях? И если бы знал, то ни за что не допустил бы случившегося?

— Мы вряд ли когда-нибудь узнаем, что на самом деле произошло между ними. Дармин хранит молчание на этот счёт. Но как знать, — продолжил свои размышления Леос, задумчиво водя кончиками пальцев по узорчатой спинке дивана и поглядывая на меня странным, тяжёлым, пронизывающим взглядом, — возможно, она всё ещё любит его и в глубине души мечтает к нему вернуться.

— Если он так упорно молчит о сути случившегося, кто знает, как серьёзно он провинился перед ней? — грустно протянула я, чувствуя, как сжимается сердце. — Как знать, может, он совершил нечто поистине непростительное, и она, несмотря на свои чувства, просто не может вернуться к нему после этого?

— Как знать… — тихо, почти эхом поддержал Леос, а затем плавно наклонился ко мне, мягко, но настойчиво забирая бокал из моих рук и поправляя маску на моём лице, вновь закрывая мои губы. — Больше не стоит пить это вино, Кайра. Оно сладкое и волшебное лишь в первые несколько минут. Оно наполняет сердце этими золотистыми пузырьками мнимого счастья, что так красиво плавают в бокале, соблазняя своим сиюминутным блеском. А потом… потом неизбежно приходит горечь. И стойкое послевкусие кислоты, что медленно разъедает всё внутри. Такова плата за несколько украденных мгновений иллюзорной радости. Самое настоящее коварство в чистом, ничем не разбавленном виде.

— И что же, по-вашему, следует делать, чтобы исправить эту невыносимую горечь? — с неподдельной печалью в голосе спросила я, чувствуя, как его пальцы слегка сжимают мою руку.

— Найти другой напиток, — без колебаний ответил он, и в глубине его голубых глаз вспыхнули загадочные искры. — Такой, что сможет перебить вкус отравы, наполнив душу истинным, спокойным удовольствием и наслаждением от каждого глотка. — Леос медленно провёл рукой по своим губам, не отрывая от меня пронзительного взгляда — слишком прямого, даже требовательного, будто одной его воли было достаточно, чтобы развеять все мои сомнения и выжечь из памяти всё, что связывало меня с Дармином.

Моя рука непроизвольно потянулась к шее, где под складками костюма скрывались два талисмана — кулон Нокторна и подвеска в виде чёрной птички от Дармина. Две противоположности: один призван был разорвать связь между мной и мужем, а другая — навечно запечатлеть её в моём сердце.

— Мне кажется, не стоит так поспешно менять один напиток на другой, — наконец выдохнула я, чуть отодвигаясь от него. — Следует до конца вытерпеть последствия своего изначального выбора, чтобы потом по-настоящему оценить вкус чего-то нового. Не стоит их смешивать — иначе изумрудная отрава может навсегда испортить чистый вкус будущего нектара счастья.

— Я рад, что вы мыслите именно так. Нектар счастья… мне нравится, как это звучит, — Леос улыбнулся с непонятным мне облегчением.

— А сейчас я вас покину, уважаемый стратор прекрасного и опасного Сэйма. Иначе окружающие могут подумать, что между вами и молодой аверсинкой разгорается настоящий роман. А мне бы не хотелось давать пищу для подобных пересудов.

— Ох, Кайра! — Леос рассмеялся, но в его смехе прозвучала лёгкая нота разочарования. — Разумеется, я не смею вас более задерживать. Однако позвольте заметить — вам не стоит чрезмерно беспокоиться о своей репутации. Аверсинки — единственные женщины во всём Аверсине, чьи поступки почти никогда не подвергаются осуждению. Вы можете сделать своим любовником хоть самого импеара, хоть последнего уличного нищего — ваша доблесть в битвах с песчаными джиннами возносит вас так высоко, что делает почти что святыми в глазах общества. Ваша воля — единственный закон, которому вы подчиняетесь.

* * *

После иносказательного, наполненного скрытыми намёками разговора с Леосом, моё настроение безнадёжно упало и куда-то провалилось. А возможно, свою роль сыграло и то самое изумрудное вино — я не могла понять наверняка. Праздник, на котором я так надеялась расслабиться и отдохнуть от изнурительных тренировок, оказался куда тяжелее, чем самая сложная проходка по канату с грузиками на плечах под градом тычков палками от бдительных наставниц.

Я чувствовала себя совершенно вымотанной, выжатой досуха, как лимон, и испытывала дикую, всепоглощающую усталость, граничащую с желанием просто рухнуть и заснуть, и уже всерьёз намеревалась покинуть это бесконечное мероприятие, но тут моё внимание привлекло неожиданное зрелище.

Я вышла на прохладный ночной балкон, чтобы немного освежить голову. В осенний период он был куда приятнее и живее, чем удушливый зной летней поры. Подойдя к резному каменному парапету, я машинально наклонилась через него — и совершенно случайно заметила внизу Тиссу. Девушка стояла в густой тени серебристой рощи, разбитой в парке позади претория. На закате тени ложились особенно глубоко и густо, и если бы мой взгляд не зацепился за её дорогую, переливающуюся накидку, я бы никогда не догадалась, что там, внизу, кто-то есть. И, как выяснилось, не одна.

Повинуясь внезапному порыву, я нырнула в уже наливавшиеся силой вечерние сумерки и бесшумно скользнула вниз, ловко перемещаясь между сгустками темноты, чтобы подобраться поближе к месту их встречи. Слишком близко подойти не удалось — ночные тени ещё не набрали полной мощи, — но даже с того расстояния, где я замерла в укрытии, было отлично слышно, о чём девушка так оживлённо беседовала со старым мужчиной, чьё лицо было мне знакомо по храму Аравейи.

— Камни у меня. Ещё несколько благословенных бурь — и всё будет окончательно готово к её возвращению, — глухим голосом произнёс жрец Аравейи.

— Меня интересует исключительно её сила, старик, — презрительно, сквозь зубы вымолвила Тисса, с силой прижимая тонкие пальцы к своим вискам. — Ты же обещал, что всё пройдёт чётко, как по нотам. Богиня должна была поглотить ту девицу, воплотиться в её оболочке, а её божественная сила перешла бы ко мне.

— План нарушил Нокторн… такого поворота никто не мог предвидеть, —оправдывающимся тоном заговорил жрец, суетливо потирая руки. — Но мы уже придумали, как всё исправить. Даже не зная, где сейчас та девчонка, с помощью сакральных камней мы вернём богиню, и она непременно одарит вас…

— Мне нужна сама девчонка, старик! — резко процедила Тисса, с раздражением отдёргивая пальцы от побледневшего лица. — Чтецы дали чёткие указания! Если бы не мой бестолковый брат со своими вечными сомнениями и глупыми эмоциями…

— Мы всё исправим, великая гория, — старик робко потянулся, чтобы покровительственно положить руку на плечо девушки, но та грубо оттолкнула его.

— Как смеешь ты прикасаться ко мне? Забыл, с кем разговариваешь? Иди и выполни наконец то, что ты обязан был сделать! Я больше не могу терпеть. Мне нужна её сила, ты слышишь меня? — рявкнула Тисса, и старик, заёрзав на месте, с униженными поклонами пятясь удалился вглубь сада.

Оставшись в одиночестве, девушка бессильно застонала и рухнула на ближайшую скамью, вцепившись в холодный камень ладонями и до боли сжав бледные губы. Так она и сидела, сгорбившись, и я уже собиралась бесшумно скрыться, как в тишине сада внезапно появился преар. Мужчина явно был пьян, он шёл, пошатываясь, и его хриплый голос назойливо повторял:

— Тисса… Тиссааа… — растягивая гласные, он с трудом вглядывался в темноту, разыскивая свою любимую наложницу. Заметив её, его лицо тут же просияло глупой улыбкой, и он буквально рухнул к ногам любовницы. — Почему ты оставила меня? Я же не могу… не могу без тебя ни минуты!

В сгущающихся сумерках трудно было разглядеть черты лица, но моего обострённого зрения хватило, чтобы заметить, как по лицу девушки скользнула быстрая, брезгливая гримаса. Однако в следующее мгновение она исчезла, уступив место сладкой, почти материнской нежности. Она ласково провела рукой по его растрёпанным волосам, позволяя ему уткнуться головой в её колени.

— Я здесь, мой дорогой горий, мой великий повелитель. Мне просто нужно было немного отдышаться, вдохнуть свежего ночного воздуха. Но разве я не всегда возвращаюсь к тебе, мой любимый?

Эта сцена фальшивой нежности почти тронула моё сердце. Но в следующее мгновение всё переменилось — мужчина грузно поднялся на ноги, с силой опираясь ладонями о каменную скамью по обе стороны от Тиссы. А потом, почти падая и теряя равновесие, с размаху залепил ей пощёчину — да такую звонкую, что хлопок эхом разнёсся по ночному саду. Сама девушка от неожиданности чуть не слетела на землю. Её глаза тотчас наполнились обильными слезами, а он грубо схватил её за подбородок, некрасиво сдавливая её губы своими толстыми пальцами.

— Ублажала кого-то здесь, в темноте? Знаю я тебя, мелкая потаскушка! Ни на что большее ты не способна, кроме как ноги раздвигать! Под всеми гориями легла, но ведь более ничего в тебе и нет, не так ли? Лоно твоё пусто. Словно лихорадкой переболела —дитя понести не можешь! Сгнило всё внутри. И зачем я тебя только держу?! — гневно и пьяно орал преар, с силой потряхивая её.

А она, с неожиданной лёгкостью вывернулась, сбросила его цепкие руки с себя, поднялась во весь рост и толкнула его с такой силой, что он тяжело рухнул на землю.

— Ложусь в постель лишь с теми, на кого ты сам свой перст указываешь, господин мой, — ледяным шёпотом процедила она, ставя ногу прямо на его промежность. — А отказаться от моих услуг не можешь, потому что где ещё найдёшь такую, как я? Кто ещё будет тебя так любить, так ненавидеть и так желать одновременно? Я тебе и дочь, и мать, и возлюбленная, и сестра. Ты же надышаться мной не можешь. И никакая гордая лиллиарка не способна подарить то, что я дарю тебе каждую ночь. — Она с явным удовольствием надавила на него, и он взвизгнул от пронзительной боли. — Так как же смеешь ты так скверно и подло со мной обращаться? Стоит мне только пожелать — и я брошу тебя, и никакие твои деньги и власть меня не остановят. Ты останешься в полном одиночестве. Никто тебя тогда не пожалеет, не полюбит, не приласкает и уж точно не сделает тебе вот так… — она с вызовом покрутила ногой, и мужчина странно, прерывисто застонал, а затем совсем сник и заканючил, униженно извиняясь и бормоча что-то невнятное.

Мне стало до тошноты противно наблюдать за этой унизительной сценой. Решив не задерживаться дольше, я растворилась в тенях, которых с уходом солнца стало предостаточно. Я ещё долго слышала, как преар униженно молит свою наложницу о прощении, и думала о том, какой же странной, изломанной и непредсказуемой может быть жизнь.

Вернувшись на балкон, я запрокинула голову и уставилась в небо, разглядывая чужие, незнакомые созвездия. На секунду мне вспомнилась моя прошлая жизнь — та, что была до этого мира. Какой же призрачной, блёклой и ненастоящей она мне кажется теперь, после всего, что я пережила и через что прошла. Мои ладони покрылись грубыми мозолями, а тело стало подтянутым, сильным и выносливым. Я стала грубее, жёстче и, возможно, злее. Но также — несравненно увереннее в себе. Я познала лихорадочный жар страсти и леденящий душу страх боя. Горькую чашу предательства и всепоглощающую силу любви. Тёплое дыхание дружбы и крепкие узы сестринства. Я пережила за эти несколько месяцев столько, что этих чувств и событий с лихвой хватило бы на целую человеческую жизнь.

Мне по-прежнему многое было непонятно. Я многого не знала и не имела ни малейшего понятия, чем в конечном счёте всё это закончится. Но, как ни странно, мне нравилась эта новая жизнь. Со всеми её невыносимыми сложностями, постоянными страхами и запутанными интригами. Со всей этой безумной кутерьмой и вечным, обжигающим жаром песчаного города. Я по-настоящему влюбилась в этот мир. В такой, какой он есть — жестокий и прекрасный одновременно. В его кричащую яркость, резкую контрастность, сочную палитру и болезненную спелость. Я полюбила его. Всем своим израненным, но всё ещё живым сердцем.

И единственное, что осталось во мне неизменным, — это глухое, ноющее чувство одиночества. Оно никуда не делось, а лишь усилилось, ведь я не была здесь своей с самого начала. Хоть я и стала аверсинкой, избранной самой планетой, чтобы защищать её людей от песчаных джиннов.

Прижав ладонь к груди, я явственно ощутила внутри сгусток тёмной, пульсирующей силы Аравейи. Теперь мне было легко призывать её — слишком легко. Она всегда была рядом, на самой грани сознания. Я понимала, что это дурной знак, но что я могла поделать? У меня оставалось не так уж много времени, прежде чем Аравейя придёт, как и обещал тот старик-жрец Тиссе. Но я сделаю всё возможное и невозможное, чтобы не позволить ей воплотиться в моём теле. Ведь теперь я — аверсинка. Я — защитница. В этом заключаются мой долг и моё предназначение.

Чувство глубокого удовлетворения накрыло меня с головой, и я не смогла сдержать лёгкой улыбки. Да, это именно то, чего мне всегда не хватало в прошлом. Причастности к чему-то большему, великому, стоящему того, чтобы за него бороться и ради чего дышать. Я сделаю всё, чтобы не потерять это чувство.

И словно в насмешку над моими возвышенными мыслями, ночное небо внезапно вспыхнуло ослепительными зарницами и кроваво-красными молниями, прочертившими горизонт. Боги торжественно объявили о начале Игр.